gadezz

Вампиры из книжного клуба по пятницам

Книга не пропагандирует употребление алкоголя.

Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© gadezz, 2027

© Оформление. ООО «МИФ», 2027

* * *

Глава 1. Вафли с кровью

В Мунридже живут вампиры. Да-да, монстры из жутких легенд, которые якобы обращаются в летучих мышей, клацают клыками и прячутся в пыльных склепах. Надеюсь, вы прочли верно – вампиры. Вам-пи-ры. Всего лишь хочу убедиться, что мы пришли к пониманию.

А теперь давайте я – скромная свидетельница тех событий – расскажу вам историю, всколыхнувшую этот городок одним осенним днем. Но сперва нам придется отмотать время на двадцать лет назад.

Представьте: обычный будний вечер, вы ждете начала любимого ток-шоу, но вместо него в эфир выходит экстренное обращение главы вампирского сообщества: «Мы существуем». И понеслось... Бесконечные интервью, кричащие заголовки, встречи с политиками и подписание этических соглашений – «во благо социума», разумеется. Мир по крупицам узнавал не слишком уютную правду: вампиры питались нашей кровью столетиями.

Выяснилось, что богатейшие из них тайно спонсировали легальные банки крови, а львиная доля прибыли уходила на благотворительные программы. Так людей стали спасать гораздо чаще, чем во времена охоты – в те темные годы, когда мертвых девушек находили в оврагах со следами клыков на шее. Согласитесь, кровь – скромная плата в обмен на безопасность и щедрое меценатство?

Впрочем, соглашались далеко не все.

Общество раскололось: одни вампиров боялись, как и всего чуждого, другие пытались понять. На улицах вспыхивали стихийные митинги. «Они – монстры!» – выкрикивали лозунги протестующие. «Они такие же, как мы», – поднимали в воздух плакаты несогласные. И с тех пор всякий, кто делал пальцами знак «виктория», рисковал либо нарваться на скандал, либо собрать многотысячную поддержку.

Вскоре молодежь подхватила тренд: черные флаги с алыми клыками мелькали на концертах, футболках и на аватарках в Сети. Страх превратился в стиль, а стиль – в новую норму. До поры до времени...

Страну встряхнула информационная бомба: в лесу Мунриджа – тогда еще никому толком не известного городка – нашли тело обескровленной девушки. Полиция пыталась скрыть детали, надеясь унять панику, но добилась обратного эффекта. Горожане собирали ночные патрули, шептались в очередях за хлебом и делились списками подозрительных лиц. Замки тщательно перепроверялись перед сном, а косые взгляды между соседями стали обыденностью.

Со стороны все выглядело как жестокое нападение – ожившая страшилка из старых легенд. Газеты пестрели заголовками: «Они лгали!», «Никто не в безопасности!» Многие из тех, кто еще недавно поддерживал вампиров, поспешно отвернулись от них, примкнув к лагерю антивампов.

Антивампы появились почти сразу, как только мир узнал о существовании «сумеречного фенотипа». Никаких сект и мистики – обычные люди, которым идея пить человеческую кровь казалась отвратительной, а близость с «иными» – пугающей.

Представители радикального движения настаивали, что вампирам уделяют слишком много внимания и дают слишком много поблажек. Ведь ради них, меньшинства, переписывали донорские правила и перекраивали программы здравоохранения. В одних антивампах сидела брезгливость, в других – страх, в остальных – обида, что их никто не спросил, хотят ли они такого сожительства. А тут еще убийство...

Когда за дело взялся местный частный детектив, истина оказалась куда прозаичнее и одновременно страшнее любой легенды. Маленькая радикальная группа решила, что обществу пора проснуться. Они обескровили невинную девушку, имитировали укус и бросили тело в чаще.

Им не нужны были деньги.

Им нужна была провокация.

Преступников поймали. Дело закрыли. Справедливость восторжествовала. Новостные телеканалы еще долго не умолкали: «Жители могут спать спокойно». Желтая пресса, переобувшись на ходу, вторила им: «Вампиры стали жертвами клеветы». Общество выдохнуло. Так новые соседи получили второй шанс, и вот тогда начался настоящий бум.

Кинотеатры возвращали на экраны «Интервью с вампиром». Кондитерские пекли «кровавые» кексы. Модные бренды выпускали капсульные коллекции «Из гроба – в гардероб». Магазины на каждом углу рекламировали помады из линейки «Смертельный поцелуй» и патчи «После рассвета». Кофейни добавляли в меню напитки по группам крови, а на витринах книжных красовались полки «клыколитературы».

События набирали обороты... Города проводили ярмарки с лекциями и концертами. Университеты объявляли стипендии для самых активных доноров. Даже маникюрные студии подхватили волну: в моду вошли фирменные «коготки» – с такими и перцовый баллончик не нужен, и в склепе показаться не стыдно.

Ах да, тем детективом была Лиззи Харт.

К девятнадцати годам Пеппер, дочь Лиззи, уже привыкла: сначала в комнату входит тень маминой славы, а следом – сама Пеппер, «та самая дочка той самой» Харт. Имя ей досталось тоже запоминающееся. Кого-то называют в честь великих женщин, а «Пеппер» звучит как реклама дешевой закусочной. Все потому, что во время беременности Лиззи уничтожала острые крылышки в таких количествах, будто завтра жареную курицу объявят вне закона. Папа до сих пор считает ее аппетит очаровательным. Пеппер же с ним категорически не согласна. Она уверена: отец сумеет романтизировать даже убийство, если труп присыпать достаточным количеством сахарной пудры.

Мистер Харт держит на центральной улице Мунриджа кофейню «Клыки & Вафли». Здесь пекут самые популярные в городе кексы с ежевичным бисквитом, а еще подают невероятные венские вафли с джемом на любой вкус и укус – малиновым, вишневым или черничным. В туристический сезон у дверей выстраивается очередь, и уже к полудню на прилавке остаются лишь ценники.

Миссис Харт пишет книги, ходит по подкастам, снимается в документалках и дает интервью даже спустя столько лет после резонансного дела в лесу. Ее цитаты печатают на кружках, открытках и блокнотах. А Пеппер... Пеппер мастерски научилась исчезать, когда вокруг дома толпятся журналисты, а «Передай привет маме» идет бонусом к любому купону на скидку.

Пеппер не жалуется. Почти. Когда фамилию твоей матери знает вся страна, а жизнь семьи рассматривают под лупой, любой промах превращается в катастрофу, а случайная фраза – в повод для пересудов. Чтобы никому не мешать, Пеппер выбрала идеальную стратегию: стать невидимкой.

Она носит неброскую одежду, занимает место в заднем ряду и никогда не оставляет комментариев в соцсетях – даже если авторы постов отчаянно напрашиваются на грубость. На городских праздниках ей куда уютнее залезть в душный костюм совы и раздавать листовки, чем важно стоять на сцене.

Если туристы ловят ее на улице, Пеппер вежливо улыбается и старается проскользнуть мимо, будто спешит по важным делам. Иногда это избегание похоже на суперспособность, а порой – на привычку прятать сердце в кармане пальто, убеждая себя, что так ему гораздо теплее.

У Пеппер нормальная семья, нормальные друзья, нормальная прическа (поправка: если в Мунридже не повышена влажность). Никаких не сданных вовремя в библиотеку книг. Никаких штрафов за парковку. Она улыбается правильной улыбкой, пишет правильные статьи в местную газету и всегда возвращается домой в правильное время.

Если бы у бренда «Нормальность» было лицо, это наверняка было бы лицо Пеппер Харт. Но жизнь не чек-лист. Она любит преподносить сюрпризы, и если ты не открываешь дверь, когда в нее стучится шанс, то так ли это «правильно»? Пеппер усвоила: важные решения кусаются куда больнее, чем вампиры, а последствия одного «неправильного» шага способны разрушить ее уютную крепость до основания.

Школа закончилась этим летом, и с тех пор Пеппер подрабатывает в папином кафе, изредка публикуясь в «Вестнике Мунриджа» на правах стажера. Все учителя хором пророчили ей поступление в лучший университет страны, а дальше – ученую степень, не меньше.

Пеппер Харт разрушила их ожидания, не приняв ни одно из предложений, стопкой осевших в почтовом ящике. Этим она, кажется, подвела и себя, и родителей. Однако в глубине души Пеппер знает, что не создана для науки. Разве плохо выйти из автобуса, когда понимаешь, что он везет не туда? Жаль, что установки, накопленные годами, следуют за тобой по пятам.

Ее бывшие одноклассники выкладывают в соцсетях фотографии из готических кампусов, а личный кабинет Пеппер в системе подачи заявок давно покрылся виртуальной пылью. Кнопка «Отправить» манит и пугает одновременно. Пока другие примеряют мантии будущих адвокатов и врачей, Пеппер застряла в амплуа, надетом на нее жителями родного города. Она не может заставить себя сделать шаг в будущее, сшитое по чужим лекалам.

Вообще-то Пеппер с юных лет тяготела к знаниям. Если ей выпадала свободная минутка, то она непременно тратила ее на познавательный подкаст или внеклассную лабораторную работу. И все же так уж вышло, что сильнее всего ее манили местные сплетни.

Она могла часами просиживать в отцовской кофейне, впитывая разговоры за соседними столиками. Если появлялась возможность сходить на рынок, то Пеппер непременно задерживалась у каждой лавки подольше. Конечно же, чтобы узнать последние новости: нашли ли воришку тыкв с крыльца миссис Твиддл или их утащил енот; кто разбил чайный сервиз на дне рождения миссис Ханиуэлл; куда пропала газонокосилка семейства Пенниуорт, пока их не было в городе; и почему мистер Тислвуд отрастил усы и зачастил в цветочную лавку у дома.

– Совать нос в чужие дела – дурная привычка, – поучала мама, обсуждая с подругой за чашкой кофе несуразные клумбы соседки.

– Ужасная черта, – поддакивал отец, подслушивая у витрины, как спорят две пожилые леди, не поделившие одного джентльмена – того самого, что отрастил усы и зачастил в цветочную лавку.

Пеппер знает все и обо всех. От скуки и безделья она выяснила, что тыквы на крыльце миссис Твиддл случайно раздавил почтальон. Будучи человеком порядочным, он оставил взамен извинительный купон в кафе «Клыки & Вафли», но его – будь же проклят! – утащил помойный енот. Соседка с причудами, гулявшая с пуделем неподалеку, утверждала, что все видела.

У Пеппер иная версия: купон взяла миссис Ханиуэлл – присвоила то, что плохо лежало. В этот момент ее заметила из окна миссис Твиддл, владелица тыкв. А миссис Твиддл – бывшая актриса театра. Она из тех леди, кто никогда не выскажет претензию в лицо, зато разыграет такое кино, что вы до финальных титров не поймете, где была правда, а где – сценарий. Если вы еще не догадались, разбитый сервиз миссис Ханиуэлл – ее рук дело. Пускай месть и подают холодной, чай в том очаровательном чайнике остыл навсегда.

Что касается газонокосилки, тут все оказалось еще проще: весьма состоятельное семейство Пенниуорт вернуло ее в магазин. И вовсе не из-за поломки. Причина крылась в банальной жадности. Пеппер разнюхала, что они проворачивают хитрую схему: то сдадут якобы испорченный надувной бассейн в конце сезона, то внезапно разочаруются в шуруповерте сразу после сборки шкафа. Об этом ей по секрету поведал мистер Тислвуд – владелец магазина, где найдется все.

За какие же заслуги он поделился столь щепетильной информацией? Элементарно: Пеппер и ее подруга Рут помогли добряку сменить имидж, и сотрудница цветочной лавки наконец-то разглядела в нем завидного жениха. Хотя и разозлила этим двух пожилых леди, которые любят наведываться в «Клыки & Вафли» и запивать последние сплетни горячим какао.

Сейчас Пеппер сидит за двухместным столиком на своем любимом месте – в укромном углу зала, у витрины с широким подоконником, заставленным цветочными горшками. Стул напротив отодвинут, словно в ожидании гостя. Рядом со штруделем стоит кружка имбирного чая, а на блюдце разложены подсохшие дольки лимона.

После марафона из пяти смен подряд ясно мыслить удается с натяжкой. Нет, это не внезапный приступ трудоголизма или жажда лишних фунтов – просто ее сменщица уже третий раз за месяц обнаружила у себя экстренную необходимость в «детоксе» именно в те часы, когда Пеппер планировала выспаться. А услужливое «конечно, я подменю» часто вылетает раньше, чем мозг успевает оценить масштаб катастрофы.

Пеппер делает глоток, ощущая согревающую остроту имбиря, и ставит кружку обратно на стол – прямо на глянцевый буклет «Горной экотропы Мунриджа». Его слоган гласит: «Погрузитесь в тайны Зеркальных гротов!» От чая бумага тут же идет волнами, но Пеппер не спешит ее спасать. По правде говоря, сейчас этот буклет только на роль подставки и годится.

Несколько лет назад мэр, полный энтузиазма и веры в туризм, уговорил папу разместить их рекламную кампанию в «Клыках & Вафлях». Проекту удалось привлечь пару столичных спонсоров, но дело заглохло так же быстро, как и началось, – тропа осталась набором стрелок на карте, ведущих в никуда. Теперь выцветший на солнце плакат напоминает: в Мунридже даже грандиозные планы имеют свойство растворяться в тумане.

Вот и планы Пеппер на новую статью идут прахом: она уже битый час не может заставить себя закрыть вкладку официального сайта «Вестника Мунриджа». Прямо над забавной заметкой о енотах, которые по ночам устраивают у местной автомастерской такой грохот, будто пытаются перебрать двигатель, висит кричащий заголовок:

Пеппер сжимает крышку ноутбука и, не выдержав напряжения, захлопывает ее. План прост: глоток чая, кусочек штруделя – и это ясное утро она проведет за безмятежным написанием резюме на вакансию журналиста, а потом...

Звенит дверной колокольчик, и Пеппер окатывает холодом, как ледяной водой из пожарного гидранта. Она судорожно хватает со столика меню и поднимает его до переносицы, словно щит. Затем аккуратно сползает со стула и, пригибаясь, тянется к вешалке за пальто.

Разумеется, в это расчудесное, ни в чем не повинное утро в «Клыки & Вафли» решает зайти он – Роуэн Кэллоуэй. Заклятый враг детства, лучший друг до третьего класса и ходячее напоминание, что жизнь обожает преподносить сюрпризы, о которых ты ее не просила.

Кэллоуэй подходит к кассе, обменивается с мистером Хартом парой теплых фраз и дурацкой шуткой про вафли дня. Папа же смеется так, будто не слышит ее ежедневно. Пеппер приближается к пальто – аккуратно, точно сапер. Пальцы цепляются за рукав, тянут с крючка вниз.

Она мысленно дает Вселенной несколько срочных обещаний: никогда больше она не будет уверять мисс Брамбл, что миссис Крамбл «совсем-совсем» не распускает о ней сплетни; перестанет подслушивать за фикусом стол номер четыре и исправлять маркером опечатки на городских афишах – даже если «донорская ярмарка» снова станет «дурорской»; впредь не будет переименовывать гостевой интернет в «АнтиКолья_Зона», заставляя папу краснеть; и станет образцовой гражданкой Мунриджа – только бы Кэллоуэй не повернулся.

И он поворачивается. С ослепительной улыбкой, которой позавидовала бы даже модель с рекламного плаката стоматологии. К счастью для Пеппер, эта улыбочка мгновенно меркнет при виде нее и того, как треклятая вешалка с шапкой-енотом ударяет ее по затылку – одним точным «бабах!».

– Ты цела, Перчик? – выкрикивает он дурацкое детское прозвище.

Пеппер вытаскивает руку из-под завала и показывает палец вверх. По залу разносится глубокий смех – самый раздражающий смех на свете.

– Полный порядок. – Она выбирается из-под груды одежды и понимает, что все редкие посетители в этот час смотрят прямо на нее. Щеки вспыхивают, и Пеппер «Неудачница» Харт уверена: она покраснела, как малиновая глазурь на ванильных кексах, и все – абсолютно все! – это видят.

Из-за прилавка обеспокоенно выглядывает папа:

– Тебе помочь, милая?

– Давайте я, – вызывается рыцарь сэр Кэллоуэй и важной походкой направляется к ней.

– Себе помоги, – тихонько бормочет она.

Роуэн ухмыляется, явно расслышав, но все равно уточняет:

– Ты что-то сказала, Перчик?

– Я сказала, – Пеппер сдувает упавшую на лоб рыжую прядь, – большое спасибо, что не оставил даму в беде.

Роуэн поднимает вешалку и подает Пеппер руку ладонью вверх – слишком театрально, чтобы это было просто случайностью. Он чуть склоняет голову, как на старых гравюрах, и приторно произносит:

– Миледи.

Посетители дружно вздыхают, и по залу проносятся восхищенные возгласы:

– Ох, каков джентльмен...

– Надо же, не перевелись еще!

Пеппер позволяет Кэллоуэю помочь ей подняться. Они оказываются так близко, что она не упускает шанса прошептать – так, чтобы слышал только он:

– Показушник.

– Зануда, – отвечает он ей в тон. Но пальцы отпускает бережно, словно сдает библиотечную книгу без единой помарки и невероятно горд этим фактом.

– Смотрите, как он ее касается – будто хрупкого фарфора, – вновь шепчутся в зале.

– Тс-с, миссис Ханиуэлл, забудьте вы про фарфор...

На секунду Пеппер вспоминает: двое детей на школьном дворе – игрушечные мечи из палок и бумажные короны. «Рыцарь Ро» и «леди Пеппа» спасают картонный замок от воображаемого дракона (роль дракона исполнял мусорный бак). Тогда это было игрой. Сейчас сцена выглядит почти так же, только обстоятельства и декорации поменялись.

Пеппер откашливается, смахивает с плеча шапку-енота и машинально подтягивает воротник свитера до самого подбородка.

– Спасибо. Дальше я сама.

– Разумеется. – Роуэн отступает на шаг и уже громко, нарочито официально, добавляет: – Миледи ничего не угрожает.

Кофейня ему аплодирует, и только мистер Грабб – местный фермер – с брезгливым видом потирает усы, испачканные в сырной пенке. В том году он потерял пару овец, и сколько бы ему ни объясняли, что вампиры не пьют кровь животных, ему все равно. Для него любой клыкастый – монстр. Что, впрочем, совершенно не мешает мистеру Граббу каждое утро сидеть в «Клыках & Вафлях» и с удовольствием уплетать их фирменный кекс «Укус Дракулы». Похоже, принципы заканчиваются там, где начинается хорошая скидка для пенсионеров.

Пеппер проходит мимо Роуэна и гостей, стараясь сохранять доброжелательную улыбку. Она приближается к кассе и ловит тот самый сочувствующий взгляд отца, который говорит громче слов.

– Еще чаю, милая?

– Нет, пап. Я, пожалуй, пойду.

– Уверена? Вот-вот достану из духовки лимонный пирог.

Пеппер неловко приглаживает свитер, стараясь не смотреть по сторонам.

– Да. Нужно поставить тесто для пиццы и прибраться.

– Точно! – восклицает папа. – Сегодня же пятница!

За спиной возникает Роуэн, и по коже бегут мурашки – такие же противные, как и он сам.

– А что особенного в пятнице? Кроме того, что вот-вот выходные.

– Кстати, – у папы появляется блеск в глазах, – вам ведь не хватало одного вампира в книжный клуб?

Пеппер тут же смекает, куда он клонит. Первая мысль: схватить с витрины кекс и заткнуть папе рот. Вторая: придется юлить до последнего. Пока она соображает, папа уже расправляет листовку:

– Тут совместная акция книжного магазина и кинотеатра: соберите клуб, где минимум три участника – вампиры, проведите четыре встречи и получите сертификаты в кино. Спонсирует вампирская ассоциация. Для налаживания отношений, так сказать. Здорово, правда?

Пеппер поворачивается к Кэллоуэю – тот приподнимает бровь. Потом оглядывает зал: посетители застывают в ожидании продолжения спектакля.

– Пап, не думаю, что Роуэну интересно, – буднично произносит она.

Кэллоуэй хмурится – раздражение вспыхивает и гаснет так быстро, что Пеппер не уверена, а не показалось ли ей.

– Вообще-то, я обожаю читать, – заносчиво говорит он. – И с радостью вступлю в ваш клуб.

Пеппер заторможенно моргает. Раз. Два.

– Ты... серьезно? – Из ее уст это звучит чересчур грубо, поэтому ей приходится поправить себя: – Ты ведь только вернулся в город. А тут мы с дурацким клубом...

– Мне не помешает отвлечься. Во сколько начало? – Он принимает у папы пакеты с заказом: в одном – банки крови, в другом – багет, сырные палочки и картонные упаковки с пирожными.

Вопрос напрашивается сам: зачем ему клуб? Очередной пиар-ход, чтобы задобрить местных? Она уже набирает в грудь воздуха для отказа, но вдруг ловит настороженные и выжидающие взгляды гостей. Даже мимолетное представление не дает им забыть, кто стоит перед ними.

Вампир.

В памяти ясно всплывает еще один эпизод из детства: им с Роуэном по восемь, и они тайком забрались в чужой сад – святая вера в то, что соседские яблоки всегда вкуснее. Когда из-за кустов неожиданно выросла миссис Твиддл с садовым шлангом, испуганный Роуэн заслонил Пеппер собой. Он по-звериному зашипел, обнажив молочные зубы, – обычный инстинкт загнанного в угол мальчишки.

Вместо того чтобы отругать их, миссис Твиддл поджала губы и процедила: «Чего еще ожидать от избалованного ребенка с дурной кровью?» В тот день Пеппер впервые осознала: как бы Роуэн ни старался быть хорошим, для многих в Мунридже он всегда будет бомбой замедленного действия. Но так ли плохо довериться ему вновь?

– В пять часов, – поддавшись ностальгии, говорит Пеппер. – Мы обсуждаем «Город без солнца» Мэйбл Андервуд.

– Замечательно. Я буду. – Он подмигивает и – как ни в чем не бывало – выходит из кофейни, звякнув дверным колокольчиком на прощание.

Папа счастлив. Посетители довольны. А Пеппер уверена, что, придя домой, обнаружит на голове еще один седой волос...

16:59. Стрелка настенных часов в гостиной отщелкивает секунды так громко, будто специально подчеркивает тишину. На столе – ажурные стаканы с лимонадом, фарфоровые тарелки и пицца с румяными бортиками. В духовке запекается тыквенный пирог, а на комоде потрескивают свечи.

Пеппер сидит на диване, поджав под себя ноги, нервно барабанит пальцами по коленке и косится на циферблат. Под рукой лежит выбранная книга. Мнения о ней, как обычно, разделились. Одни любят ее за враждующие вампирские кланы и любовь вопреки. Вторые нахваливают динамичные погони по крышам. Третьи в восторге от сильной героини, которая умело расправляется с обидчиками. А четвертые занижают рейтинг за «слишком много поцелуев / слишком мало поцелуев» и за то, что автор «не предупредил о сцене на двести пятнадцатой странице». Двести пятнадцатую страницу все в книжном клубе (каждый из участников которого теперь занял свое место в гостиной) дружно пропустили.

Ноа Синклер валяется в углу дивана, лениво листая ленту. Он широко зевает, потягивается и делает короткий глоток из бутылки с «томатным соком». Волосы у него черные, как мазут, и вечно взъерошенные, будто их только что трепал ветер у пристани. Тяжелый взгляд ясно дает понять: я здесь не по собственной воле.

Ноа живет в караван-парке^[1] у съезда из города, в гуще леса. Там круглый год горят гирлянды, по вечерам пахнет жареными сосисками и моторным маслом, а утренний кофе разливают по термокружкам.

В Мунридже к Ноа относятся настороженно – не из-за отсутствия дома с белым забором и клумбами, а по более... щепетильной причине. Его биологический отец, тоже вампир, успел «прославиться» дурными делами, а у маленьких городов – всем известно – цепкая память. Ноа же, упрямый баран, нередко делает ровно то, чего от него и ждут: вляпывается в неприятности.

Неделю назад на вечеринке один парень полез на рожон – и Ноа сорвался, прикусив его за плечо. Парень протрезвел и заявление забрал, но полиция прозрачно намекнула: пора что-то менять.

Дядя Ноа, частый гость кофейни, попросил отца Пеппер об услуге, чтобы «племянник не слонялся без дела». Так Ноа оказался в книжном клубе: официально – отрабатывает общественные часы, неофициально – чтобы ему не приходилось бесцельно слоняться по улицам. Спорное заявление о парне, который подрабатывает с двенадцати лет.

Пеппер он знает шапочно – по кофе навынос и редким «спасибо» у стойки. И теперь она изо всех сил старается с ним поладить. Даже рассадила их с Эзрой по разные стороны друг от друга – на случай, если Вселенная сегодня настроена на полную аннигиляцию.

Эзра Уитлок – человек и по совместительству близкий друг Пеппер. Когда он подкопит денег, то обязательно уедет покорять кафедру ботаники в одном из лучших университетов страны, где его давно ждут, а пока присматривает за своей забывчивой бабушкой и ее цветочной верандой.

Пирог еще не допекся, а Эзра уже успел идеально разложить салфетки, подровнять корешки книг на полках и приклеить на «Город без солнца» шесть новых стикеров – ими он всегда помечает сюжетные несостыковки. Сейчас Эзра беспокойно наворачивает круги по гостиной, словно пытается убежать от тревоги.

Сблизились они в средней школе, когда Пеппер отдалилась от Роуэна, а родительский брак разладился настолько, что домой возвращаться совсем не хотелось. В одном из кружков она познакомилась с Эзрой. И теперь между ними закрепилось негласное правило: если Пеппер нужно опереться на факты, она зовет Эзру; если Эзре нужны крепкие объятия и порция свежих сплетен – он идет к Пеппер. А вот к Рут добровольно никто, кроме Эзры и Пеппер, не ходит. Побаиваются.

Рут Эббот – еще один человек в их компании – подходит к камину, поправляет фигурную заколку-череп и подкрашивает губы темной помадой, ловя отражение в отполированной до блеска урне с прахом дедушки. Потом опускается в кресло, закидывает тяжелые ботинки на пуф и щелкает кнопкой шариковой ручки – снова и снова.

Рут – слабослышащая с детства. Благодаря железному упорству ее отца и бесконечным занятиям с логопедом и сурдопедагогом ее речь практически неотличима от речи большинства людей. С тех пор как ее мама уехала покорять Голливуд, они видятся редко. И кажется, Рут решила: если говорить громче, ее услышат даже на другом конце света. Так появился подкаст «Чашечка чая и революция» – горячая кружка, микрофон и немного бунта в каждом выпуске.

Еще со школы Рут знают как девчонку, которой палец в рот не клади – откусит. Их дружба с Пеппер «Городской отличницей» Харт началась, когда Рут позвала ее рассказать об учебе без выгорания. С того дня они незаметно сдружились. По правде говоря, единственные, кто терпит ее, помимо Пеппер и Эзры, – странная компашка любителей винтажных барахолок. Зато недоброжелателей у Рут немерено. Взять хотя бы Кита...

Кит Меррик увлеченно смотрит прямой эфир футбольного матча на экране телефона, устроившись на подлокотнике дивана. Он – вампир ростом под метр девяносто (если перестанет сутулиться), его мягкие пшеничные волосы напоминают шерсть золотого ретривера.

Кит – погасшая звезда (так он о себе говорит). В городе он известен как бывший капитан футбольной команды, который перенес несколько операций на бедре и теперь работает в школе ассистентом тренера.

Психолог из реабилитационного центра настоятельно посоветовал Киту «сменить фокус внимания» и найти занятие, далекое от спорта. Такой подход должен помочь мозгу перестать прокручивать момент роковой травмы. Кит послушно согласился, хотя на встречи он приходит с таким видом, будто обсуждение молодежной прозы – сложнейшая тренировка в его жизни.

Рут бы добавила, что Кит заносчив и не блещет умом, но Пеппер с ней не согласна.

Когда Пеппер было одиннадцать, парикмахер испортил ей челку (трудный период в жизни любого подростка). На переменах она слышала смешки в свою сторону, а рыжие «как морковка» волосы, россыпь веснушек и большие очки не добавляли баллов. Пока однажды Кит «Подающий надежды» Меррик не попросил ее помочь с физикой. Потом, по его наводке, к Пеппер вплоть до выпуска обращалась вся футбольная команда. На деньги с репетиторства Пеппер купила новый велосипед и даже скромно отложила на будущее.

Теперь, сидя в кресле, Пеппер делает вид, что в сотый раз изучает аннотацию на обороте, но мысли крутятся совсем о другом. Свечи – горят. Пирог – запекается. Пицца – остывает. Нервные клетки – отмирают. Роуэн Кэллоуэй – не приходит.

Первой сдается Рут:

– Сколько еще мы будем хранить гробовое молчание? Может, уже начнем?

– Он п-придет, – мямлит Эзра, суетливо проверяя закладки между страниц. – В-видел, как он шел к к-кассе с книгой в руках.

– Уверен? – удивленно спрашивает Пеппер, словно не готова услышать правду.

– Ув-веренно шел, – Эзра улыбается своей странной шутке, но никто не смеется.

Эзра заикается с детства – сильнее всего, когда нервничает. Вот как сейчас.

– Вряд ли наш звездный мальчик придет вовремя. – Ноа громко лопает пузырь от жвачки. – Знаменитости вечно опаздывают на сцену.

Кит на секунду отлипает от телефона:

– Роуэн вылетел из высшей лиги. Теперь он один из нас.

Часы пробивают ровно семнадцать ноль-ноль, и в дверь стучат.

Пеппер закрывает глаза на вдохе, открывает на выдохе и поднимается. Внутри все сжимается. Она проходит мимо стола, поправляет нож для пиццы и, уже взявшись за ручку, успевает помечтать: «В идеальном мире сейчас бы пришло оповещение с просьбой срочно эвакуироваться по причине нашествия ежиков. В идеальном мире».

Дверь открывается. На пороге стоит Роуэн Кэллоуэй – с взъерошенными, точно после сна, волосами и выражением лица «я же говорил, что приду, Перчик». Он отряхивает зонт от капель дождя и оставляет его на крыльце, подвесив на крючок.

– Если ты думаешь, что я воспламенюсь под твоим взглядом, то придется разочаровать: я знаю, где у вас огнетушитель.

Пеппер вспоминает ту нелепую историю, когда им было по семь и оба твердо решили самостоятельно испечь кексы. Хорошо, что родители прибежали на запах гари. Плохо, что потом ее еще несколько лет не подпускали к плите.

Роуэн переступает порог, придерживая на плече набитый рюкзак.

Пеппер поднимает руку, словно регулировщик на дороге:

– Не заступай за линию коврика, иначе мама всадит в тебя кол.

– Серьезно?

– Нет, конечно. – Кашлянув в кулак, она добавляет чуть тише: – А жаль.

Роуэн хмыкает. Его взгляд невольно опускается на обувь, выставленную вдоль стены: возле тяжелых ботинок Рут и привычно потертых кроссовок Кита жмутся грязные от глины кеды Ноа и испачканные в садовом грунте резиновые сапоги Эзры. Роуэн аккуратно ставит обувь чуть в стороне – безупречно начищенную.

– Вы... поменяли обои. Миленько. – Роуэн оглядывает прихожую, затем касается мочки уха – жест, который сразу выдает его. Пеппер с удивлением отмечает: «Вы поглядите-ка... Сэр рыцарь Кэллоуэй волнуется».

Роуэн проходит в гостиную, и все замолкают. Лишь Эзра методично разрезает пиццу на идеально ровные куски. Пеппер выходит вперед.

– Ребята, вы уже знаете Роуэна, но...

Она мнется, и Роуэн приходит на помощь, делая шаг в круг света от лампы:

– Но сегодня я не «тот парень из телевизора». Давайте знакомиться. Вижу новые лица.

– Верно. Пока Роуэн... – Пеппер обрывает фразу и мягко уводит тему в сторону от музыкального шоу: – Пока Роуэн отсутствовал, многое поменялось.

Она указывает на край дивана, где, развалившись, скучает смуглый вампир.

– Это Ноа. Он переехал пару лет назад и живет в караван-парке. Работает механиком в автомастерской и...

– И успел нарушить пару правил вашего чудного городка, нарвавшись на копов, – заканчивает он с кривоватой ухмылкой. – Так что я здесь не по доброй воле. Для протокола.

Роуэн сдержанно кивает, но Рут, до того сидевшая неподвижно, вдруг подается вперед. Ее взгляд, привыкший подмечать малейшее движение губ, останавливается на лице Ноа.

– Синклер, вытри под ухом. Ты испачкался. Выглядишь как дворняжка.

Ноа недоуменно моргает и машинально трет кожу ладонью.

– Так лучше?

– Нет, буррито. – Рут прищуривается. – Три сильнее.

Ноа фыркает на прозвище, перехватив со стола салфетку, и несколько раз с силой проводит у скулы. На белой бумаге – ни следа.

– Dios mio^[2], Эббот, да это же краска!

– Откуда?

– Да утром обновлял покрытие на одной колымаге и брызнул в лицо.

Он отбрасывает грязную салфетку, вытягивает из подставки свежую и привычным движением принимается складывать оригами. Пеппер помнит, что этому фокусу его научил отец. В школе она натыкалась на птиц, брошенных на задних партах, и коротала время между кружками, рассматривая причудливые фигуры. Разумеется, самому Ноа она ни за что на свете в таком не признается.

Отогнав ностальгию, она плавно переводит тему:

– С Китом вы знакомы, но, наверное, ты не слышал про...

Кит блокирует телефон и убирает его в карман спортивной куртки.

– Про травму бедра. Как завершу реабилитацию и курсы при Федерации футбола, смогу полноценно стать тренером.

– Как нога? – неловко спрашивает Роуэн.

– Да как сказать? Врачи пожимают плечами. Прогноз – так себе.

Эзра поднимает в воздух нож с тянущимся сыром на лезвии, едва не задев Ноа. Тот даже не дергается.

– Согласно м-мировой статистике, после т-такой травмы в профессиональный спорт возвращаются единицы, – бесстрастно выдает Эзра, сосредоточенно изучая, как сырная нить натягивается и рвется. – И это п-при условии идеальной реабилитации и отсутствия рецидивов. В остальных случаях люди учатся ходить, не т-таская за собой конечность.

В воздухе повисает давящая тишина. Как в ситкомах, когда сообщают страшную весть: камера наезжает на лицо героя, а зритель в ужасе проносит попкорн мимо рта.

– А это Эзра. – Пеппер скрещивает руки на груди. – Ты его знаешь. Он работает в книжной лавке.

– Ах да, – ехидно усмехается Роуэн. – Моя замена?

– Нет, мое спасение от самовлюбленного придурка, – ровно парирует Пеппер.

Обстановка накаляется, и Рут присвистывает:

– Так его, подружка!

Роуэн с напускным безразличием пожимает плечами, но Пеппер успевает подметить, как напрягается его челюсть. Решив не развивать опасную тему, она показывает в сторону кресла, где сидит Рут:

– Рут ты знаешь. Сейчас она ведет подкаст и соцсети.

– О, привет, чокнутая!

– Зато без проплешины. – Рут прикладывает руку к затылку, как бы демонстрируя, откуда вырвала ему клок волос еще в средней школе. – Добро пожаловать обратно на дно.

Роуэн озадаченно поворачивается к Пеппер и обводит овал лица пальцем:

– Видишь, Перчик?

– Что именно?

Он прижимает ладонь к сердцу и театрально вздыхает:

– Лицо глубоко раненного вампира.

Рут морщится, не отрываясь от перелистывания страниц:

– Фу, не напоминай о том, кто ты.

Все широко улыбаются, понимая, что она шутит; даже зажатый Эзра расслабляется и перестает вжимать голову в плечи. Рут ловит взгляд Пеппер и подмигивает ей. Пеппер одними губами шепчет слова благодарности, и все рассаживаются вокруг столика с едой и напитками.

Кажется, вечер еще можно спасти...

Так думает Пеппер, пока Роуэн не опускается рядом с ней на тот же диван. Не то чтобы она ожидала, что он сядет на пол, но почему хотя бы не рядом с Эзрой, который оказался бы между ними глухой стеной?

Почти смирившись с неловким положением, Пеппер берет кусок пиццы и тянется за салфеткой – одновременно с Роуэном. Их пальцы встречаются на середине стопки. Щелк – крошечная искра перепрыгивает с кожи на кожу. Оба отдергивают руки, округлив глаза.

– Ауч! В твой свитер вшит электрошокер, Перчик?

– Это физика, Кэллоуэй, – бурчит Пеппер. Кончики пальцев все еще покалывает. Она хватает салфетку и утыкается взглядом в тарелку, молясь, чтобы никто не заметил, как запылали ее уши.

Вот так всегда: стоит ей перенервничать, и кожа заливается красным.

– Я принес углеводы. – Роуэн расстегивает рюкзак и, откашлявшись, выставляет на стол пакеты с чипсами. – И еще я успел урвать последний том.

Он вытаскивает свой экземпляр «Города без солнца», который топорщится от закладок.

– Ты правда ее прочел? – Пеппер не скрывает удивления.

– Примерно до середины, но я уже нашел парочку несостыковок. – Он задумчиво постукивает пальцем по корешку. – Но в целом – очень даже.

– Несостыковки! Именно! – откликается Эзра, демонстрируя веер стикеров. – Я все пометил.

– Ага. – Роуэн открывает книгу, показывая исписанные маркером поля. – Пришлось пожертвовать дневным сном, но я не жалею.

Вампиры вроде Кэллоуэя изо всех сил имитируют человеческий график, чтобы стать частью социума (одно из условий первого соглашения), но физиология – штука упрямая. Пускай они не рассыпаются в прах под прямыми лучами, солнце действует на них как снотворное. Зато с наступлением сумерек, когда уровень ультрафиолета падает, организм дает гормональный реванш.

– Гони двадцатку, Кэп. – Ноа показывает пальцами «Деньги».

Пеппер видит, как Кит едва заметно морщится – не от физической боли в бедре, а от короткого, как выстрел, прозвища. «Кэп». Капитан. Титул из прошлой жизни, который теперь звучит как эхо на пустом стадионе.

Кит медленно, почти грациозно для человека с его массивной фигурой, достает купюру.

– Твоя победа – статистическая погрешность, Ноа. На, купи себе расческу. А лучше – приличный шампунь, а то от тебя вечно несет машинным маслом.

– Gracias amigo!^[3] – Ноа скалится, ловко выхватывая деньги. – Пахнет маслом – значит, можно свалить куда хочешь. Тебе, в твоем стерильном мире, не понять.

Пеппер наблюдает за ними. Она давно заметила, что Ноа использует «Кэп» как острый стилет, напоминая Киту, что тот больше не на пьедестале. Без скидок на хромоту. Кит, кажется, ценит его сарказм больше, чем все сочувствующие улыбки горожан вместе взятые, но иногда, как сейчас, это вызывает в нем раздражение.

Ноа же виртуозно прячется за показным равнодушием и фразами на испанском. Окружающие уверены, что они нужны ему лишь с одной целью – вписаться в образ «плохого парня» с окраины. Но Пеппер видит иначе.

Она не раз обращала внимание, как по вечерам Ноа занимает дальний столик в кафе, сосредоточенно листая потрепанный испано-английский словарь. Так он пытается нащупать связь с биологическим отцом, собрать по кусочкам ту часть себя, которую у него отобрали. И стоит признать, оно работает: гортанные словечки и едва уловимый акцент добавляют ему харизмы, от которой даже Рут порой теряет дар речи. Но только не сейчас.

Рут щелкает ручкой.

– На что это вы спорили, придурки?

Ноа и Кит переглядываются, и их сдает Эзра:

– Умеет ли Кэллоуэй читать.

– Серьезно? – Роуэн закидывает руку на спинку дивана за головой Пеппер.

Кит непринужденно ведет плечом:

– «Вампилы», помнишь?

– Мне было восемь!

Пеппер закусывает губу, чтобы не рассмеяться, а Рут закидывает в рот попкорн:

– А помните, как миссис Темпл заставила его читать вслух, а мы незаметно подсунули сцену, где герои признаются друг другу в любви? «О да, Роуэн, я стану твоей женой!»

Гостиная взрывается хохотом. Смех плавно перетекает в «а помнишь, как...», и напряжение окончательно рассасывается.

– Итак, – Рут приподнимает книгу, – начнем обсуждение или сперва поедим?

– Поедим! – хором отвечают остальные.

Рут с Китом уже пререкаются из-за куска пиццы. Ноа допивает «томатный сок» и вступает в битву. Эзра, все стратегически просчитавший заранее, успевает ухватить свою долю, измазавшись в кетчупе. Через пару минут в коробке не останется ничего, кроме крошек, кусочков прилипшего сыра и пары обкусанных корочек.

Пеппер довольно улыбается и встает с дивана.

– Пойду проверю пирог.

– Тебе помочь? – Рут пытается выбраться из кресла, одновременно дожевывая корку от пиццы.

– Давай я. – Рыцарь Кэллоуэй поднимается с мягкого трона и уходит под пристальными взглядами своих подданных.

На кухне Пеппер надевает передник, берет прихватки и достает противень. Из духовки вырывается жар, а вместе с ним – ароматы сладкой тыквы, корицы и мускатного ореха.

– Мое самолюбие вновь задето. – Роуэн опирается локтями на столешницу, наблюдая за Пеппер. – Ты превзошла меня даже в готовке. А ведь мы начинали одинаково.

– С поджога кухни, – подхватывает она.

Роуэн касается мочки уха.

– Слушай, Перчик...

– Обязательно звать меня так?

Он улыбается, обнажая клыки.

– Перестану, когда ты наконец повзрослеешь и не будешь прятаться за меню. – На щеках Роуэна появляются две еще более отвратительные ямочки, и Пеппер отворачивается.

– Забудем этот постыдный эпизод моей жизни, Кэллоуэй.

– Как скажешь, Харт.

Из гостиной доносится голос Ноа:

– Пеппер, кончай его лечить, мы тут с голоду умираем!

– Десять к одному, что он пытается стащить лишний кусок, – выкрикивает Кит.

Роуэн усмехается, не сводя с Пеппер озорного взгляда.

– Должен признаться. – Он прислоняется спиной к гарнитуру и прячет руки в карманы толстовки. – Мне нравится тебя бесить.

– Не может быть, – театрально вздыхает Пеппер.

– Но я рад, что я здесь. – Он наклоняется, заглянув ей в глаза. – Спасибо за терпение и... понимание.

Пеппер принимается резать пирог на ровные части, словно от точности зависит порядок ее мыслей.

– Как ты? – спрашивает она невзначай.

– После шоу? – уточняет Роуэн, словно за время его отсутствия случилось что-то еще, помимо скандала. – Терпимо. Следишь за мной?

– Знаешь, слухи расходятся быстрее, чем поднимается тесто.

– Да уж. – Роуэн пожимает плечами. – Отец делает вид, что не сильно расстроен, но вчера я опять слышал, как он остановился у моей двери, так и не постучав. Тяжело быть известным продюсером, чей сын неудачник.

Роуэн растягивает губы в улыбке, но она тут же гаснет.

– Я не жалуюсь. У славы есть плюсы. Но, кажется, это не мое. Хочу закончить школу, а там видно будет... – Он накручивает на пальцы кожаный ремешок камеры, торчащий из кармана толстовки.

Пеппер перекладывает кусок пирога на тарелку, дует и только потом пробует, подцепив ложкой.

– Насчет отца... – мягко отвечает она с набитым ртом. – Ему нужно время. Как и тебе.

Роуэн кивает после заминки:

– Наверное, ты права.

– Я всегда права, Кэллоуэй.

– Неужели, Харт?

– Абсолютно.

Он фыркает:

– Перчик, посмотри на меня.

Пеппер оборачивается. Щелк – срабатывает затвор фотоаппарата. Сердце ухает в груди, а к щекам приливает кровь.

– Ты чего!

– Прости, не удержался. Хороший кадр получится. – Роуэн поспешно прячет камеру обратно в карман и тянет к Пеппер руку. – У тебя тут крошка.

Он легко, почти невесомо касается ее лица – и Пеппер вспыхивает еще сильнее.

– Какой же ты придурок, Кэллоуэй! – Она решительно подхватывает форму с пирогом, уворачиваясь от прикосновения. – Личное пространство. Слышал о таком?

Пеппер раздраженно шагает в гостиную, а за спиной раздается низкий смех – такой, от которого сильнее всего тянет стукнуть.

В комнате все привычно. Рут слушает музыку, которая транслируется прямо в ее аппараты, и щелкает ручкой в такт ритму. Ноа лениво перекидывается бумажными самолетиками с Китом – один из них как раз застревает в волосах Эзры. Эзра уже клюет носом, уткнувшись лбом в книгу.

Пеппер ставит угощение на стол, раздает тарелки – и тыквенный пирог исчезает на глазах.

– Не пойму, у нас книжный клуб или клуб по набору лишних калорий? – ворчит Рут, доедая второй кусок. – Так-то я не против. Для справки.

Кит смотрит на нее, приоткрыв рот:

– Как в тебя столько помещается, злючка?

– У меня еще и рука тяжелая, – скалится Рут и демонстративно показывает ему средний палец с кольцом в виде змеи.

– Понял. Учту.

Пеппер тянется за стаканом лимонада – и у всех по очереди пиликают телефоны. Первым сообщение читает Кит. Над его переносицей залегает морщинка.

– Что там? – Рут вытягивает шею.

– Тут сказано, – он сглатывает, – что братья Андервуды пропали. Объявлен экстренный сбор волонтеров у школы.

Все синхронно поворачиваются к окну, за которым сгущаются сумерки.

– Скоро стемнеет, – говорит Пеппер.

– И гроза надвигается, – добавляет Роуэн.

Повисает неуютная тишина. И все, будто по команде, переводят взгляд на стопку книг Мэйбл Андервуд – так, словно это не подростковый роман, а тикающая бомба в подарочной упаковке.

Глава 2. День со вкусом пряной вишни

В Мунридже живут вампиры. С этим мы определились. Живут они с одна тысяча... сложно сказать какого года. А еще в уютном тихом городке среди холмов не случалось убийств вот уже семнадцать лет. Для местных это повод для гордости: здесь настолько безопасно, что двери можно не запирать. Но там, где долго не происходит ничего волнующего, всегда начинают бродить байки. И одна из таких крепко засела в умах людей.

Откуда же взялись вампиры?

Раньше все удобно объясняла «ламийская теория». Удобно, но в корне неверно. Согласно легенде, в древние времена существовала Ламия – царица, чудовище, женщина, имя которой пронеслось сквозь века. Ей приписывали происхождение «сумеречного фенотипа», считая ее его первой носительницей и, следовательно, прародительницей всех вампиров.

Наука, к счастью, прислушивается не к слухам, блуждающим от калитки к калитке, а к фактам. Однако даже старые суеверия способны плотно застрять в умах людей. Первые статьи о вампиризме писали мужчины, и они сочли остроумным назвать этот фенотип – а потом и ген – в честь Ламии. С намеком на времена, когда люди верили, что в появлении детей-вампиров виноваты исключительно матери. Позже, конечно, ученые разобрались, что к чему, но название прижилось – как дурацкое прозвище, которое вроде и не к лицу, а все привыкли.

В реальности причина мутации кроется в редком гене «Лами», который активируется только в мужском организме. Поэтому девочки могут скрыто носить этот ген, даже не подозревая о нем. А еще передавать мутацию дальше, как патрон, который не выстрелит без оружия.

Наследуется «Лами» от обоих родителей: если мама – носитель, а папа – вампир, то в среднем один ребенок из тысячи получает обе копии гена. Не путайте с ламами и лучше не набирайте в поисковике «древнегреческая царица Ламия»: сон после такого чтения обещает быть беспокойным.

А вот и главное разочарование для любителей страшилок: реальность куда скромнее. Удлиненные клыки у вампиров действительно есть. Только заметит их разве что стоматолог или особо наблюдательный фанат.

Давным-давно их зубы и правда выглядели точь-в-точь как на жутких кинопостерах, но за тысячи лет эволюция расставила все по местам. Все-таки, если изо рта торчат две вязальные спицы, далеко с таким набором признаков не сбежишь. Поэтому ученые сходятся во мнении, что вампиры существовали задолго до появления античных легенд.

Если верить греческим мифам, «сумеречному фенотипу» всего три тысячи лет, но давайте будем честны: для эволюции это время обеденного перерыва. Вы не можете отрастить клыки и перестроить метаболизм по взмаху волшебной палочки.

На самом деле ген «Лами» древний, как сам мир. Скорее всего, он закрепился еще в эпоху, когда наши предки делили пещеры с медведями, а клыки – это тот рудимент, который медленно уходил в десну на протяжении последних сорока тысяч лет. Однако, вопреки научной логике, Ламия по-прежнему остается символом вампиризма. Ничего удивительного – слухи прилипчивы, как сырое тесто. И все же вернемся к стереотипам...

У части вампиров встречается чувствительность к аллицину (тому чесночному пахучему соединению), поэтому иногда он вызывает покраснение глаз и першение в горле. Впрочем, кому вообще понравится, если на него дыхнут чесноком?

С кольями все еще проще. Да, если всадить осиновый кол вампиру в грудь – он умрет. Проверено опытным путем. Правда, тут есть нюанс, о котором редко упоминают в брошюрах для встревоженных граждан: если всадить осиновый кол в грудь любого человека, результат будет тем же.

С ультрафиолетом похожая история: темные очки, солнцезащитный крем, прогулка по тенистой стороне улицы – и жить можно. К великому разочарованию обывателей, вампиры не превращаются в летучих мышей и не спят в склепах. А еще они едят человеческую пищу. Одним словом: ску-ка.

Где скукой и не пахнет, так это у здания школы Мунриджа. Перед полицейской лентой собрались обеспокоенные жители города. Сквозь толпу пытаются протиснуться корреспондентка, Вездесущая Мисти, и оператор «Вестника». Мисти использует микрофон как штык, а папку – в качестве щита. Шаг за шагом Мисти пробирается к возвышению у памятника жене основателя города.

Мраморная женщина смотрит поверх школьных крыш на холмы, прижимая к груди стопку книг. В другой руке – фонарь, поднятый над головой, словно он освещает путь тем, кто идет за ней следом. На лбу памятника проступает свежий знак антивампов – перечеркнутые клыки, выведенные по трафарету из баллончика. Метку стирают, но она неизменно возвращается.

Этот монумент – часть ДНК Мунриджа. Город возник в начале восемнадцатого века. Земли принадлежали старому роду, и его единственная наследница, Элеонор Хартвик, сочла туманные холмы подходящим местом для жизни – убежищем для тех, кому больше некуда было идти.

Формально делами поселения заведовал ее муж – в прошлом сельский врач. Но именно Элеонор умела говорить с людьми на равных. В ней видели свет. И до сих пор, если в пабе местные назовут ее истинной основательницей, наплевав на официальные бумаги, с ними лучше не спорить: такие дискуссии в Мунридже затягиваются до рассвета.

Пока Пеппер прислушивается к разговорам в толпе, к ней подходит Кит. Он потирает бедро, шурша дождевиком, и вертит на шее свисток, как пропуск на территорию школы, которого у нее никогда не будет.

– Разузнаю, что там случилось, а ты, – Кит грозит ей пальцем, – не вздумай лезть в окно.

Пеппер закатывает глаза.

Окно? И за кого он ее принимает?

Кит пытается обойти людей по краю, но его оттесняют к памятнику. Одно громогласное и волшебное «Разойдитесь!» – и толпа расступается перед ним, следуя команде. Даже бобби^[4] его не останавливают. Мисти радостно тянет к Киту микрофон, но он проходит мимо, проигнорировав ее.

«Да, бросать капитана футбольной команды, узнав о его травме, – думает про себя Пеппер, – плохая затея, Мисти».

Мисти из тех девушек, которые идут по головам. И если для статуса нужна рыбка покрупнее, то она ее обязательно выловит – мир не подаст тебе удочку. Для нее люди – не более чем ключи от нужных дверей. Только Пеппер всегда казалось, что это несправедливо упрощает картину.

Поразительно: пока Пеппер стеснялась поднять в классе руку, Мисти отвечала, гордо вздернув подбородок. Эта смелость всегда впечатляла, как и умение сделать шаг вперед в тот момент, когда остальные колеблются.

В старшей школе Мисти написала эссе – «Как страх общества влияет на ход расследования». Она разобрала все промахи следствия семнадцатилетней давности и подчеркнула давление, оказанное на прессу. Зачитала эссе публично, не скрывая, что дело вел ее отец.

Наверное, тогда Пеппер и зауважала Мисти Уинтерс. Правда, Мисти ее недолюбливает. Началось это, когда Ронни «Килт-по-праздникам» Маккалистер пригласил Пеппер на свидание. Мисти он приглянулся – он или его родители, владеющие сетью типографий, включая типографию «Вестника». История умалчивает.

Впрочем, неважно. Свидание закончилось слюнявой попыткой Ронни поцеловать ее, а когда Пеппер улизнула – его хрупкое эго не выдержало. Разрушилось настолько, что он не нашел ничего лучше, чем распустить о ней грязные слухи. К счастью, в них мало кто поверил, и вскоре все переключились на обсуждение новых сплетен.

– Мистер Хукер! – рокот голосов наполняет улицу.

Пеппер поднимает голову и видит, как на крыльцо выходит широкоплечий директор, которого все в округе зовут Хуком. За его коронный удар левой.

Хук работает в школе уже пятый год. Раньше он был звездой ринга. Теперь слеп на один глаз, а темно-оливковое лицо напоминает помятую после сна подушку. Дети его любят – за доброе сердце и за долгие душевные разговоры, после которых даже отъявленный хулиган встает на путь исправления.

Ноа Синклера это не касается. Ноа Синклер стоит под деревом, наблюдая за хаосом издалека, как за чем-то естественным. Ноа Синклер упрям настолько, что даже Хук не может вытрясти из него дурь. И Пеппер совсем непонятно, как это под силу ее книжному клубу по пятницам.

В памяти всплывает статья из «Вестника», которая еще долго будоражила город. Она об отце Ноа. Для местных он стал легендой иного толка – мастером угона. Профессиональный вор, который крал машины в соседних графствах и разбирал на запчасти. А однажды в сердцах цапнул местного фермера, с которым повздорил. За свои прегрешения он получил срок и вышел досрочно, но город навсегда закрыл перед ним свои двери.

– Дамы и господа. – Хук прокашливается, и галдеж прекращается. – Я понимаю, что новость о пропаже подростков всполошила нас...

– Всполошила? – возмущенно выкрикивает мистер Грабб, потрясая в воздухе зажатой в руке кепкой. – Да мы все прекрасно знаем, чьих это клыков дело! Сперва мои овцы, а теперь наши дети!

– И очень подозрительно, что этот звездный мальчишка Кэллоуэй приполз обратно в город как раз накануне их исчезновения! – визгливо поддакивает женский голос из средних рядов. – Совпадение ли?

Толпа одобрительно гудит, и над головами внезапно взмывает кусок картона, на котором маркером, будто наспех, нарисован перечеркнутый символ антивампов. Вездесущая Мисти тут же оживляется. Почуяв запах скандала, она небрежно щелкает пальцами, отдавая безмолвный приказ своему оператору, и тяжелый объектив камеры наезжает на протестующих с плакатом, жадно фиксируя зарождающуюся истерию.

Пеппер устало выдыхает и закатывает глаза.

– Тихо! А ну, тихо! – рявкает Хук, прерывая балаган.

Толпа вновь пытается подать голос, точно непослушный пес, но Хук сжимает руку в кулак, заставляя всех замолчать – не угрожающе, но властно. Когда волна шепота стихает, Хук продолжает:

– Знаю, все встревожены, как и я. Предлагаю вам без паники и суеты пройти в школу, как только доблестные сотрудники правопорядка сделают свою работу. – Он указывает себе за спину. – Там мы распределим волонтеров по группам. Одни будут прочесывать город, а другие – обзванивать соседей и учреждения. Работы много. Работа найдется для всех, кроме...

Хук обводит толпу взглядом и цепляет первую жертву:

– Кроме Ноа Синклера. У тебя выговор, приятель. Иди домой!

Ноа фыркает, надевает наушники и демонстративно уходит в направлении пристани, напоследок пнув кучку опавших листьев. На минуточку, караван-парк совсем в другой стороне...

Хук громко хохочет, будто нашел клад, и Пеппер понимает: это по ее душу.

– Мисс Харт! – проносится его громогласный голос поверх голов. – Вашему любопытству вход в школу тоже закрыт. Полиция уж как-нибудь без вас да справится.

Пеппер открывает рот, чтобы возразить, но директор уже грозит Мисти:

– И никаких журналюг. Кыш!

Мисти раздраженно кивает оператору, и он опускает камеру.

За спиной Пеппер слышатся шаркающие шаги.

– Если оцепили территорию, – Роуэн останавливается рядом, – значит, дело серьезное.

– Говоришь так, будто это уже место преступления. – Пеппер вытягивает шею, высматривая, как ей лучше пробраться и остаться незамеченной. – Андервудов найдут. Видимо, задержались в кинотеатре или потеряли счет времени, пока гуляли в парке.

– И потому ты так стремишься проникнуть в школу? – усмехается Роуэн. – Хочешь убедиться, что нет состава преступления?

Мимо проходит обеспокоенная пожилая пара. Они косятся на Роуэна, перешептываясь, и Пеппер шипит, дергая его за рукав:

– Ш-ш-ш! Всех перепугаешь. Я всего лишь хочу написать статью для газеты. У нас за последние пару лет пропадали разве что садовые гномы и... – Она оглядывает его с ног до головы. – И случались особо опасные вспышки фанатизма по одной суперзвезде.

Роуэн мрачнеет, и Пеппер теряется. Впрочем, уже через секунду он пускает в ход обаяние, подталкивая ее вперед.

– Пошли. Знаю один путь.

– С чего ты взял, что мне настолько интересно?

– Когда пришло сообщение о пропаже, на твоем лице заиграла та самая улыбка.

– «Та самая»?

– Да, та самая: «Я докопаюсь до правды, чего бы мне это ни стоило».

– Соглашусь с ним, подруга. – Рут возникает из ниоткуда и загибает пальцы: – Ты делаешь такое выражение только в двух случаях: или почуяв свежую сплетню, или закрыв список ежедневных дел на все сто.

Роуэн подзывает Пеппер взмахом руки:

– Я ведь могу и передумать, Перчик. Чего встала?

Он уходит вперед, и Пеппер без раздумий – а подумать бы следовало – топает за ним, поджав губы. Обернувшись, она машет Рут:

– Созвонимся перед сном?

Рут показывает большие пальцы вверх:

– Брошу клич в соцсетях. Вдруг поможет.

Пеппер кивает и следует за Роуэном сквозь толпу, представляя, как заголовок ее статьи будет красоваться на первой полосе. В «Вестнике Мунриджа» она подрабатывает еще со школы. Увы, пока похвастаться ей нечем. Ее работы скромно оседают на последних страницах, которые почти никто не дочитывает, сразу перелистывая к сканворду.

Сколько бы усилий она ни прикладывала, Бо – бессменный глава редакции – лишь хмуро сводит брови и, натянуто улыбаясь, убирает ее черновики в стол со словами: «Посмотрю на досуге, Харт». Кажется, они по сей день пылятся там среди отживших скрепок и просроченных счетов. Иначе как объяснить, что ящик открывается с таким трудом? Очевидно, в нем умирают буквы.

Пеппер достается безопасная работа: редактировать чужие объявления и писать тексты, которые никто не воспринимает всерьез. Как посадить тыкву в октябре. Десять рецептов для сохранения молодости. Дерзкое похищение тачки с удобрением. Пряный латте в домашних условиях и бла-бла-бла. Такие статьи не вызывают эмоций, потому что изначально не претендуют на серьезную реакцию.

Но этой осенью Пеппер твердо решила, что хочет заниматься журналистикой по-настоящему, а не прятаться между объявлениями о продаже семян и гаражных барахолках. Уже больше месяца она корпит над резюме: вычеркивает лишнее и снова возвращает. Руки дрожат от одной мысли о хрупком будущем. Ведь если она все-таки отправит письмо, пути назад может и не быть.

В голове, как назло, всплывает тот день, когда Пеппер решилась зайти в редакцию, уверенная: ее талант ладить с людьми – билет в большую прессу. Бо долго молчал, листая свежие наброски ее статей. Слишком долго. Пеппер успела мысленно разобрать и собрать принтер в углу, трижды сменить пароль от почты и сто раз пожалеть о своем решении.

– Пеппер, – наконец сказал Бо, устало вздыхая. – Мне правда жаль.

Она тогда выпрямилась, чувствуя, как немеют пальцы.

– Жаль?

Бо мялся, явно стараясь сгладить углы, но в итоге произнес то, что Пеппер меньше всего ожидала услышать:

– Твои тексты... Они беззубые.

Слово упало на стол, как корка лимона в чашку с чаем, мгновенно наполнив все вокруг горьким послевкусием.

– Ты все время пишешь так, будто боишься, что тебя услышат. А журналистика – это риск. В твоих словах нет остроты. Даже описывая разбитый сервиз, ты не называешь имен, а прячешься за формулировками вроде «некоторые жители полагают».

Бо убрал распечатки в стол и захлопнул ящик.

– Ты так отчаянно пытаешься никого не задеть, что твоя правда превращается в безвкусную овсянку на воде. Нельзя написать сенсацию, если твоя главная цель – остаться для всех удобной.

«Удобной». С того разговора в редакции это описание прилипло к ней, как жвачка к подошве, мешающая сделать шаг. Пеппер не до конца понимает, что именно имел в виду Бо. Должна ли она начать хамить постоянным клиентам в кофейне или писать статьи капсом, брызжа ядом в каждой строке? Или взбунтоваться и заменить все длинные тире на огрызки прямо перед печатью? Вряд ли. Но одно Пеппер Харт понимает отчетливо: быть «удобной» она больше не хочет.

Она расправляет плечи и, пока очередь в школу перешептывается, успешно проскальзывает мимо, не привлекая лишнего внимания. Из роя разговоров она успевает вырвать обрывки фраз:

– А ведь бедняжек мог поймать обезумевший фанат их матери!

– Что, если их похитили пришельцы?

– Брось, Глэдис, для них сегодня слишком облачно...

Логану и Бэрри Андервудам, сыновьям писательницы Мэйбл Андервуд, по четырнадцать лет. Они регулярно приходят в «Клыки & Вафли», чтобы посидеть над учебниками или позависать в телефонах, всегда говорят «спасибо» и вовремя сдают книги в городскую библиотеку. И их пропажа не дает Пеппер покоя. Вцепившись в ремешок сумки-портфеля, она выглядывает из-за угла вместе с Роуэном, изучая обстановку на заднем дворе.

– Чисто. – Он прикладывает два пальца к уху, разыгрывая из себя шпиона.

– Ты как ребенок. – Пеппер проходит мимо, важно задрав подбородок.

Роуэн поспешно нагоняет ее.

– Да брось. Просто пытаюсь снять напряжение.

– Тогда тут не обойтись без резисторов. – Пеппер хихикает своей искрометной шутке. Эзра бы непременно оценил, но Роуэн только косо смотрит на нее. – Закон Ома, Кэллоуэй. Физика.

На его губах появляется загадочная ухмылка.

– А ты ничуть не изменилась, Харт.

– Из твоих уст звучит как оскорбление, Кэллоуэй.

Они подходят к двери подсобки. Роуэн останавливается у кирпичной стены, густо заросшей плющом. Он уверенно запускает руку в хитросплетение стеблей и вытягивает из тайника круглую жестяную коробочку. Она проржавела по краям, а краска на крышке местами облупилась, но Пеппер сразу узнаёт знакомый логотип.

– Это что... Леденцы со вкусом пряной вишни?

Роуэн вертит жестянку, не глядя на Пеппер, но она видит, как он снова касается мочки уха.

– Ага. Лимитированная серия. Помнишь?

Пеппер помнит. И особенно то, как она простояла два часа в очереди торгового центра. На улице выл рождественский ветер, родители ругались в отделе декора, выбирая «правильную» гирлянду, а упрямая семилетняя Пеппер, сжав кулаки, ждала их у касс. Она знала, что Роуэн расстроился, когда леденцы раскупили. В тот день каток пришлось отменить, но воспоминания о радостном лице Роуэна до сих пор согревают.

– Думала, что ты ее выбросил, – говорит Пеппер, чувствуя, как внутри болезненно екает.

– В ней удобно хранить всякий хлам, Харт. – Роуэн надевает привычную маску безразличия и открывает крышку жестянки. – Скажем, ключ.

Внутри действительно лежит ключ, а под ним – медиатор. Роуэн вытряхивает содержимое на ладонь и прячет коробочку обратно в тайник, задвигая заросли. Медиатор убирает в карман.

– Вуаля, Перчик! – Он демонстрирует ключ.

– И часто ты нарушаешь закон? – Пеппер старается вернуть голосу непринужденность, но взгляд то и дело возвращается к плющу, за которым спрятано их общее прошлое.

– Со времен сбора группы. Мы пробирались сюда по ночам, чтобы порепетировать в актовом зале. – При воспоминаниях о бывших друзьях Роуэн сникает. – Беззаботное время.

Пеппер волей-неволей наслышана про так называемых «друзей»: барабанщик кинул его на крупную сумму денег и свалил в закат. Бас-гитарист заключил контракт с музыкальным лейблом, присвоив себе часть песен. А клавишник слил их переписку, чтобы продвинуться вверх по рейтинговой таблице в музыкальном шоу, где они участвовали, к слову, вдвоем. Как бы Пеппер ни относилась к занозе Кэллоуэю, она искренне ему сочувствует.

– Не смотри ты так. – Роуэн оттягивает ей щеку, как в детстве, и от неожиданности она отшатывается. – Я заслужил. Так что...

Роуэн взъерошивает непослушные волосы на затылке, улыбаясь как полный придурок, и Пеппер теряется. Ей не часто везет на людей, которые открыто признают свои ошибки, и тем более на тех, кто не принимает защитную позу. Кто этот парень? Она задирает голову к небу, затянутому облаками. Нет, совершенно точно его подменили пришельцы, но когда?

Главное, что Кит ошибся на ее счет: смотри-ка, Меррик, я вхожу не через окно, поэтому технически ничего не нарушаю. Или почти ничего.

– А вот теперь мне страшно. – Роуэн отводит взгляд от ее пылающих азартом глаз, отпирает металлическую дверь и склоняется в галантном поклоне. – Прошу, миледи.

Пеппер нервно переступает с ноги на ногу, не решаясь зайти. Весь задор резко испаряется. Одно дело – уверенно строить из себя журналиста в песочнице, и совсем другое – играть по-настоящему. Внутри тревожно завывает сигнализация «хорошей девочки», и с губ слетает неуверенное:

– Если Хук нас поймает, нам конец.

– Брось. Куда исчез твой авантюризм? Порой ты такая... правильная. – Он говорит это без издевки, но его слова задевают ее.

– Вовсе нет! – Пеппер с вызовом скрещивает на груди руки. – Мысли вслух.

– Даже когда мы воровали яблоки в саду миссис Твиддл, – припоминает Роуэн, – ты вытирала их о футболку и бубнила: «Воровать плохо».

Пеппер обиженно надувает щеки.

– Это называется гигиена, Кэллоуэй.

– Это называется «ты не умеешь расслабляться», Харт.

– Ладно-ладно. – Она переступает порог и, без изящества споткнувшись о выступ, с грохотом роняет ведро, швабру и садовый инвентарь.

Роуэн не сдерживает улыбки, но молчит, прикусив язык. Похоже, настал день икс, когда Пеппер Харт верит – пускай и всего на секунду – в существование НЛО или, на худой конец, в сбои во Вселенной. Ровно до момента, пока заноза Кэллоуэй не портит момент.

– Знаешь, я уж надеялся, ты научилась смотреть под ноги.

В ответ ему прилетает смачный тычок в ребра, вызывающий сдавленный смех.

Наивно верить, что гнусная жаба способна превратиться в принца. В лягушку – еще возможно. Хотя под силу ли это Кэллоуэю, вопрос открытый. Тем удивительнее осознавать, что раньше два столь разных человека могли находиться в одной комнате без желания откусить друг другу лицо.

Дружба между ними завязалась в начальной школе. Роуэн Кэллоуэй переехал с семьей на окраину города – в огромный стеклянный коттедж посреди леса, подальше от суеты. Да, это звучит как заявка на иск о плагиате от Стефани Майер, но на этом схожести заканчиваются. Честное слово!

Их матери однажды столкнулись в кафе – так завязалось теплое соседство. Обе были из маленького городка. Обе попытались уехать. Обе вернулись – не с поражением в багаже, а по велению сердца. И дружба их детей стала неизбежной...

В прошлом отец Роуэна вращался в высших кругах шоу-бизнеса, а мать блистала на сцене. С переездом в Мунридж слава померкла, но амбиции мистера Кэллоуэя никуда не делись. Не найдя выхода, они всей своей тяжестью легли на плечи сына. Проще говоря, давление обстоятельств с раннего детства подталкивало Роуэна к музыке.

Все в один голос твердили: «У него талант». Город с радостью закреплял эту идею: то бурными аплодисментами на ярмарках, то одобрительными похлопываниями по плечу всякий раз, когда Роуэн брал первое место в очередном песенном конкурсе. Пеппер знала: ее лучший друг – будущая суперзвезда. Он родился, чтобы сиять.

Она помнила, как после удачного спуска с ледяной горки он улыбался и махал родителям, будто все взгляды и правда устремлялись только на него. Как держал спину прямо, исполняя сольную партию в церковном хоре. Как замирал в удачной позе, стоило появиться камере – а камеры преследовали его по пятам...

Впрочем, Роуэн охотно тянулся к объективу. Полароид, купленный на его одиннадцатилетие, обещал дать их дружбе еще один шанс. Вместо этого все обернулось катастрофой. Но об этом – чуть позже. Вернемся к трещине, которая разрослась до непреодолимой пропасти.

Когда Пеппер исполнилось десять, дом затрясло: хлопали двери, билась посуда, а родители либо переходили на крик, либо шипели, точно рассерженные кобры. Ее имя в баталиях звучало чаще любого другого слова, превратившись в универсальное оружие:

«Оценки Пеппер хуже и хуже. Тебя это совсем не заботит?»; «На Пеппер снова жаловалась соседка. Поговори с дочерью – ее любопытство до добра не доведет»; «Ты опять забыла собрать Пеппер завтрак! И не смей винить меня!»

Пеппер. Пеппер. Пеппер.

Взрослые, когда ссорятся, редко говорят о том, что болит на самом деле. Если истина и проскальзывала между обвинениями, то в общем шуме ее было не услышать. Родители по-своему переживали за Пеппер, но в пылу войны они невольно превратили ее имя в мяч, который с ожесточением перекидывали друг другу, ища новый повод для ссоры.

Пеппер же решила – по-детски наивно, – что проблема кроется в ней. Поверила с той искренностью, с какой раньше строила замки из песка, – всерьез. И пришла к пугающе простому выводу: если стать прилежной, то ссоры прекратятся.

Так началось ее маленькое, никем не объявленное дежурство.

Пеппер добровольно записывалась на дополнительные занятия, набирала больше кружков, чем могла унести в школьном рюкзаке, и сидела над домашними заданиями до упора. Для маленькой девочки она была педантично собранной, а взрослые одобрительно кивали.

«Какая активная», – восхищались учителя.

«Какая самостоятельная», – поддакивали знакомые.

Никому не приходило в голову, что за прилежностью стоял детский страх. Он, как монстр, каждую ночь прятался под кровать и выглядывал, стоило оступиться. Страх шептал Пеппер на ухо: «Старайся лучше, иначе наступит день, когда мама и папа разойдутся по комнатам, хлопнув дверьми, и больше не посмотрят друг на друга с любовью».

Вечерами Пеппер вслушивалась в звуки дома, и ей мерещилось нечто куда пострашнее чудовищ – грядущий развод. Она видела те семьи. Каждый раз родители говорят своим детям, что ничего не изменится, но всегда меняется все.

Когда назревал скандал, Пеппер пыталась построить убежище: она зарывалась в гору подушек, накрывалась тяжелым шерстяным одеялом и изо всех сил прижимала ладони к ушам, пока в голове не начинало звенеть. Но резкие голоса прошивали этот кокон острыми иглами, не оставляя ей ни единого шанса.

А однажды две дамы в церкви бросили – небрежно, между делом: «Счастье любит тишину. Незачем стирать свое грязное белье на людях». Пеппер уже тогда не нужно было повторять дважды. Она четко уяснила: если выносить ссоры наружу – кто-то обязательно пострадает. Мама. Папа. Или она сама.

Поворотным моментом стал один на первый взгляд незначительный эпизод. Мама согласилась сопроводить класс Пеппер на школьную экскурсию. Ничего из того, что не делают другие родители. Но за день до отъезда мама виновато призналась, что придется попросить папу ее подменить. Важное интервью внезапно перенесли, и отказаться означало бы подвести всю команду.

– Папа расстроится, – тихо сказала мама, с тоской уставившись на входную дверь, которая вот-вот должна была распахнуться под тяжестью отцовской руки.

В ее словах не было манипуляций. Скорее глухая мольба, порожденная затяжной усталостью от бесконечных разборок. И Пеппер находчиво нашла выход: на следующий день притворилась больной – и от поездки пришлось отказаться.

Папа не расстроился – он был слишком занят заботой о «простуженной» дочери. Мама выдохнула с таким облегчением, будто с ее плеч наконец сняли груз. И тогда, лежа в полумраке комнаты, Пеппер осознала горькую истину: ее работа – стать невидимым клеем, без которого не собрать ни одну разбитую вазу. Проблема заключалась в том, что клей не живет своей жизнью. Он подстраивается под сколы, заполняет собой трещины и застывает в одной роли раз и навсегда.

С тех пор Пеппер втайне взяла на себя важную роль и справлялась с ней виртуозно: составляла для папы подробные списки подарков, которые гарантированно бы вызвали у мамы улыбку; ненавязчиво напоминала маме о важных для отца мелочах; профессионально переводила с материнского на отцовский.

Тогда же они с Роуэном и начали отдаляться. Не сразу – постепенно. У него появились новые друзья, новые интересы, новая жизнь. Из угловатого мальчишки он вдруг превратился в объект всеобщего внимания половины девчонок в школе. Его стали чаще приглашать в компании популярных ребят, чаще звать на праздники и чаще выбирать – от лабораторных занятий в группе до выступлений в школьном театре.

Между ними не произошло громкой ссоры. Скорее залегла неловкая пауза, растянувшаяся на годы. Роуэн не ждал ее на крыльце после уроков. Не просил помочь с заданиями. Не оставлял записки в шкафчике. Он дал понять – без слов, но достаточно ясно: теперь она где-то сбоку.

Пеппер привыкла быть удобной, и когда она оказалась неудобна Роуэну, то молча приняла, что больше ему не нужна...

В тесной подсобке, где даже не горит свет, об удобстве можно забыть. Пеппер тянется к ручке, чтобы приоткрыть дверь в общий коридор, и неожиданно ладонь Роуэна накрывает ее руку. Пеппер вздрагивает, едва не вскрикнув, но Роуэн уже стоит за ее спиной.

– Подожди, – шепчет он ей в макушку. – Слышишь?

Пеппер не двигается, боясь даже вздохнуть. В голове всплывает воспоминание о рыцарях и бумажных коронах, но сейчас все по-другому. Сейчас она чувствует, как бешено колотится ее сердце.

За дверью в такт раздается размеренный стук каблуков. Цок. Цок. Цок. Звук приближается, затихает прямо напротив их укрытия, а затем медленно отдаляется, уходя в сторону административного блока.

Роуэн убирает руку, но Пеппер еще пару секунд не может пошевелиться.

– Почти попались, – выдыхает она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Секретарь, – говорит Роуэн. – У нее походка как у надзирателя. Везде узнаю. Идем, пока она не вернулась.

Дверь поддается с протяжным стоном. В ночной тишине скрежет кажется громче церковного колокола, но пути назад нет. Они продвигаются дальше, прислушиваясь к каждому шороху. Школа будто вывернута наизнанку: знакомые коридоры, которые днем залиты солнцем, превратились в лабиринт из теней и страха быть пойманными.

Впереди, в главном холле, горит дежурный свет. Пеппер уверенно делает шаг в рекреацию, но Роуэн хватает ее за запястье, утаскивая назад в темноту. В его взгляде отчетливо читается: «С ума сошла?»

Из приоткрытого кабинета директора доносится голос – Хук эмоционально спорит по телефону, обсуждая исчезновение подростков. Его стол находится прямо напротив двери, а сам Хук наверняка сидит вполоборота, разглядывая любимую коллекцию фарфоровых кошек.

Пеппер высвобождает руку и указывает пальцем на свой глаз.

– Он не увидит, – шепчет она. – Забыл?

До Роуэна доходит, и он кивает. Если двигаться быстро, то все получится. Так они проскальзывают мимо, вжимаясь в стену, и выдыхают, когда оказываются у металлических шкафчиков.

– Что ты ищешь? – Роуэн прислоняется рядом.

– Это мой старый шкафчик, а теперь Бэрри Андервуда.

– Ты знаешь код?

– Догадываюсь.

Пеппер прокручивает пальцами комбинацию на замке – все ту же дату основания Мунриджа, которую администрация ставит по умолчанию. Ученики редко меняют код, если не случается краж.

– Откуда такая уверенность? – Роуэн опасливо озирается, услышав шаги вдалеке.

– Однажды Эзру наказали за инцидент в лаборатории, и мне пришлось проверять домашку младшеклассников всю неделю. У Бэрри одна тетрадь для всего.

– Тебе?

Пеппер с надеждой выбирает последнюю цифру.

– Взяла вину на себя. Мне все равно не хотелось возвращаться домой.

Замок щелкает, и Пеппер распахивает дверцу.

– К тому же раз Бэрри не стал избавляться от моих стикеров с котом Салемом, то вряд ли усложнил бы себе жизнь новой комбинацией цифр. Меньше хлопот – это про него.

Роуэн едва слышно хмыкает:

– Я впечатлен.

Внутри – типичный подростковый хаос. Пеппер быстро перебирает учебники и тетради. На дне шкафчика лежат грязные кеды, сложенные в прозрачный пакет, и садовые перчатки с лиловыми пятнами. Среди прочего они находят брошюру об экотропе – листовки раздавали так активно, что теперь жители города натыкаются на них повсюду, как на лут в игре. Пеппер отодвигает ее и брезгливо морщится, пытаясь отлепить от полки размытые чеки, намертво посаженные на старую жвачку.

Роуэн фотографирует каждую деталь, а Пеппер подсвечивает фонариком на телефоне.

– Снял?

– Да. Куда дальше?

– В столовую. – Она аккуратно закрывает дверцу. – Я видела полицейские фуражки.

Они проскальзывают по коридору, стараясь не шуметь. Каждый скрип под подошвами заставляет оборачиваться, а воображение то и дело рисует суровую фигуру директора Хука, вырастающую прямо из темноты.

Пара пролетов – и они на месте. В столовой горит свет. Яркое свечение флуоресцентных ламп напоминает безжалостные прожектора, готовые в любую секунду выхватить их из спасительной тени и выставить напоказ. Роуэн толкает дверь, осторожно вглядываясь, и подзывает Пеппер. Она следует за ним, присев на корточки, и машинально вжимает голову в плечи.

– Сюда, – Пеппер указывает на автомат с батончиками.

Оба ныряют за укрытие. Автомат гудит и вибрирует, скрывая их сбившееся дыхание. Убедившись, что опасности нет, Пеппер пробирается вперед, огибая столики, и подкрадывается к буфету. За стеклянными вставками двойных дверей расхаживают полицейские.

– Видишь что-нибудь? – Роуэн присаживается рядом, едва касаясь ее плечом.

Пеппер вытягивает шею, пытаясь рассмотреть кухню.

Там, где обычно пахнет ванильными булочками и жареным картофелем, сейчас развернулась сцена из триллера. На белом кафеле, будто из баллончика, выведен алый символ антивампов – перечеркнутые клыки.

Роуэн принюхивается и сглатывает:

– Пахнет железом, Пеппер.

В Мунридже для каждого ученика-вампира предусмотрена строгая система выдачи крови, чтобы подростки не теряли концентрацию во время уроков. Ее разливают в бутыли из стекла и так развозят по государственным учреждениям, донорским центрам и изредка по кафе с магазинами, если те получили сертификат доверия, как «Клыки & Вафли». На каждой упаковке обязательно напечатан штрихкод с номером партии.

Сейчас десятки бутылей разбиты, под тяжелыми ботинками офицеров хрустят осколки. Роуэн приподнимается с фотоаппаратом в руках. Это риск – в проеме появляется сержант Миллер, и Пеппер тянет Роуэна за рукав.

– ...снова эти фанатики, – доносится голос Миллера. Он брезгливо обходит лужу, стараясь не запачкать форменные брюки. – Не думал, что они зайдут так далеко.

– А может, проделки детей? – откликается второй полицейский, присаживаясь на корточки, и его фигура пропадает из поля зрения.

– Намекаешь на братьев Андервудов?

– Кто ж их знает. Окно-то открыто. Но если они решили, что разгром столовой – эффектный способ заявить о себе, то у них получилось. Весь город на ушах стоит.

– Возможно, ты и прав. – Миллер хмурится. – Хитро свалить все на антивампов. Подростковый бунт?

Внезапно за спиной Пеппер и Роуэна раздаются тяжелые шаги. Пеппер не успевает обернуться, как чья-то рука цепко хватает ее за шиворот и, точно провинившегося котенка, рывком подтягивает вверх.

– Я кому сказал не лезть? – шипит Кит.

В ту же секунду дверь кухни распахивается. Кит успевает спрятать Пеппер за стойку, надавив ей на макушку ладонью. Сердце бешено стучит в висках.

– Эй, Меррик? – выкрикивает Миллер. – Ты чего расшумелся? Напугал.

Кит невозмутимо улыбается:

– Да решил предупредить, что в городском чате пришло сообщение. Миссис Андервуд пишет, что братья нашлись. Оказывается, они поехали к бабушке в Тихий Лис. Так что волонтеры уже расходятся.

Миллер облегченно выдыхает:

– Серьезно? Слава богу. Осталось разобраться с погромом на кухне.

– Может, шутники? – Кит пожимает плечами.

– Если так, Меррик, то с меня сливовое пиво на ярмарке.

– По рукам. А я домой.

– Давай!

Миллер хлопает дверью, возвращаясь к напарнику, и Кит тут же опускает на Пеппер и Роуэна уставший взгляд. Затем хватает их под руки и почти волоком тащит в темный коридор, подальше от столовой. Роуэн и Пеппер только и остается, что стыдливо притихнуть. Когда они оказываются на безопасном расстоянии, Кит наконец разжимает пальцы и сводит брови к переносице.

– Харт, ты хоть понимаешь, что творишь? Если Хук узнает, чем ты тут промышляешь...

Пеппер вскидывает голову и невинно смотрит на Кита. Если бы в Мунридже ставили «Бэмби», ее бы взяли на главную роль без кастинга. По крайней мере, Пеппер очень хочется в себя верить.

– А Хук узнает?

– Нет, – ворчит Кит, разминая виски. – С тебя купон на скидку в кофейне. Идет?

– Договорились! – Пеппер радостно протягивает ему ладонь.

Они скрепляют уговор коротким рукопожатием. Опустив руку, Пеппер достает телефон и пролистывает сообщения в городском чате. Снова и снова вчитывается в сообщения миссис Андервуд.

– Кит? – Пеппер хмурится. – Ты же тренировал Логана в футбольной секции? И ты помогал ему с программой реабилитации, когда он потянул связки?

– Да... – Кит затихает. – А что?

– Набери ему.

Кит приподнимает бровь:

– Зачем?

– Хочу убедиться.

Кит вздыхает, всем своим видом показывая абсурдность затеи, но нехотя тянется за телефоном. Он листает список контактов, нажимает на вызов и включает громкую связь. Вместо гудков в повисшей тишине коридора раздается лишь короткий писк, а после – холодный, безжизненный голос автоответчика:

– Вызываемый абонент в данный момент недоступен.

Кит сбрасывает звонок и прячет смартфон обратно в карман.

– Наверное, отключили, как только связались с родителями, – непринужденно пожимает он плечами. – Или батарея села.

Пеппер пишет Рут.

В ответ прилетает единственный эмодзи в виде могилы, а за ним – большой палец вверх. Пеппер печатает «Спасибо!» и довольно улыбается.

– В чем дело? – Роуэн скрещивает руки на груди.

– Есть подозрения. – Пеппер убирает телефон в карман и обращается к Киту: – У тебя ведь машина за углом? Отвези нас на вокзал. Срочно.

Роуэн и Кит смотрят на нее так, будто она только что предложила заварить чай в микроволновке, но Пеппер уже решительно топает в направлении выхода. Им ничего не остается, как молча следовать за ней.

Все трое выходят из машины и быстрым шагом направляются к вокзалу. Пеппер заставляет себя сбавить темп, борясь с желанием рвануть вперед: Кит заметно прихрамывает, и ей приходится под него подстраиваться.

Вокзал вырастает за поворотом – старое здание из светлого камня с высокой часовой башней, пережившее не одно поколение местных жителей. Шиферная крыша выделяется на фоне вечернего неба. Фонари освещают пустую площадь, вырисовывая контуры мокрой брусчатки. Вдоль железной дороги покачиваются золотистые деревья, и ветер, гуляющий между ними, приносит запах сырой листвы и влажной прохлады.

Они пересекают пустую велопарковку.

– Слушай, Харт, – подает голос Кит, потирая бедро. – Тебе не кажется, что мы перегибаем?

– Кит, ты читал чат? – Пеппер оборачивается, едва не спотыкаясь о бордюр. – Мать сказала, что они у бабушки, но знаешь, сколько раз они у нее «гостили»? Весьма удобное прикрытие.

Пеппер не унимается:

– Два месяца назад братья «гостили» у нее, пока я не наткнулась на них в кинотеатре с тремя ведрами попкорна. А на прошлой неделе они обсуждали «идеальное прикрытие». – Она отмахивается. – Знаю, подслушивать нехорошо, но, если они обманули родителей по-крупному, лучше нам поскорее в этом разобраться.

– У тебя сейчас такой вид, будто ты мысленно прикидываешь статью в «Вестник», – замечает Роуэн, шагающий чуть поодаль. – Или некролог.

Пеппер ни за что не признается вслух, что Бо не доверил бы ей эту работу, когда есть Вездесущая Мисти. Особенно после разговора в его кабинете. И да, Роуэн отчасти прав: материал о загадочном исчезновении двух подростков может стать отличным подспорьем в карьере. Конечно, если Пеппер решится отправить резюме на должность штатного журналиста и проявит себя как следует.

– У меня предчувствие, – отрезает она, поднимаясь по лестнице.

– О-о, началось! – Кит хмыкает, толкая плечом деревянную дверь. – «Великое чутье Харт». Помнится, в восьмом классе оно подсказало тебе, что наш учитель химии – маньяк, потому что у него в багажнике лежали «подозрительные» мешки. А они оказались удобрением для роз.

– Но вел-то он себя странно! – Пеппер вспыхивает. – И ты же видел его очки в толстой оправе? Жуткое зрелище.

– А как насчет дела о пропавших посылках? – не унимается Кит, проходя в зал ожидания. – Ты три дня следила за почтальоном, выстроила целую теорию заговора, а в итоге выяснилось, что коробки утаскивал пес.

– У почтальона был список с пометками: «Никого нет дома». Любой бы на моем месте... – Она осекается, заметив у касс знакомую фигуру. – Всё, замолчи. Я поняла. Просто доверьтесь мне еще раз.

Рут подпирает стену у закрытого окошка билетной кассы, скучающе водя пальцем по экрану смартфона. На ней кожаная куртка, из-под которой выглядывают фланелевые пижамные штаны в черепах, а на голову до бровей натянута шапка-бини.

Для Рут жизнь рядом с путями – обыденность. Когда твой отец – машинист во втором поколении, шансов вырасти в тишине нет никаких, даже если природа распорядилась иначе.

Ее слух снижался постепенно. И до того как мир окончательно приглушил громкость, Рут успела запомнить каждый лязг сцепки и скрип тормозов. Кит беззлобно шутит, что ее глухота – это благословение свыше: легальный способ выключить Вселенную одним нажатием кнопки, когда очередной грузовой состав решает прогрохотать под окнами в три часа ночи.

Однажды отец на полном серьезе вручил Рут фуражку машиниста, надеясь, что династия Эбботов продолжится. Но подруга предпочла поездам микрофон и подкаст, потому что искренне недолюбливает железную дорогу за вечную пыль и сорванный сон. Зато она выучила расписание рейсов лучше, чем таблицу умножения, понимает язык семафоров по едва уловимой вибрации пола и может отличить тяжелый товарный поезд от пассажирского экспресса.

А еще Рут – тот человек, который знает, как выбить ответы у дежурного по вокзалу, даже когда любая другая строгая сотрудница билетной кассы отказалась бы предоставлять столь щепетильную информацию.

Завидев троицу, Рут приподнимает шапку, открывая слуховые аппараты. Ее уши смешно топорщатся, как у эльфа, а волосы взъерошены.

– Какие новости? – Пеппер подлетает к ней, забыв о хромающем Ките.

Рут салютует двумя пальцами от виска.

– Братья и правда купили билеты до Тихого Лиса. Поезд ушел в восемнадцать десять. Так что переживать не о чем.

Пеппер поднимает взгляд на табло.

Время – 19:01. Следующий поезд вот-вот прибудет.

– Я кое-что проверю и вернусь. – Не дожидаясь ответа, она ныряет в двери, ведущие на платформу.

Снаружи темно. Осенний вечер в Мунридже пахнет хвойным лесом и прелой листвой. Фонари отбрасывают на перрон островки света, а редкие клумбы, в которых еще недавно цвели петунии, теперь заросли пожухлой травой. Ветер гуляет между скамейками, заставляя Пеппер плотнее кутаться в пальто. Единственное живое пятно – газетный киоск с гирляндами.

На одной из скамеек, у начала платформы, Пеппер замечает знакомый силуэт. Миссис Гейбл в свои семьдесят пять бессменная «дежурная». Каждый вечер она ждет мужа и всегда приходит пораньше, чтобы скоротать время. Садится под фонарем и вяжет, внимательно наблюдая за пассажирами.

Пеппер подходит к ней и осторожно подсаживается.

– Добрый вечер. Снова ждете профессора?

Миссис Гейбл отрывается от спиц.

– Ох, Пеппер. Добрый вечер. Да, сегодня его задержали на педсовете.

– Вы, случаем, не видели Логана и Бэрри Андервудов? Весь город их обыскался.

– Ох, деточка, как страшно... – Миссис Гейбл прижимает ладонь к груди. – Но можешь успокоить родителей. Видела их. Они зашли в первый вагон. Бэрри мне и рукой помахал.

Пеппер заставляет себя улыбнуться.

– Спасибо. Какое облегчение...

Издалека доносится нарастающий гул. Рельсы вибрируют – экспресс приближается к станции. Рут и Кит наблюдают за Пеппер под фонарем. Рут терпеть не может шум прибывающего состава, поэтому тут же отключает аппараты. В свете прожектора поезда их взгляды наполнены жалостью. «Твое чутье снова тебя подвело», – читается в них.

Миссис Гейбл похлопывает Пеппер по коленке, встает и идет встречать мужа. На ее место тут же опускается Роуэн. Он молча снимает шарф и обматывает им Пеппер. От ткани пахнет свежим хлопком, будто ее только что сняли с сушилки на морозном воздухе.

– Замерзнешь. – Роуэн отворачивается, убрав руки в карманы.

Пеппер отстраненно смотрит перед собой.

– Кажется, я снова облажалась. Я рада, что братья в безопасности, но...

Она замолкает. В голове крутится одна несостыковка.

«Бэрри мне и рукой помахал».

Пеппер поджимает губы. Бэрри Андервуд – застенчивый подросток, который даже спустя столько лет краснеет, делая заказ в кофейне. Чтобы он добровольно и приветливо помахал миссис Гейбл? Немыслимо. Такой демонстративный, дружелюбный жест имеет смысл только в одном случае: если тебе важно запомниться.

«Они создали себе алиби?» – предполагает Пеппер и осекается.

С другого конца перрона, откуда она только пришла, задувает ветер. Дом Андервудов расположен у парковой зоны, от которой до озера – рукой подать. Вокзал находится на противоположной стороне города. Значит, братья точно приехали на велосипедах, но парковка пуста...

– Роуэн? – Она дергает его за рукав. – Зачем идти через весь перрон, чтобы зайти в первый вагон? Логичнее припарковать велосипеды, как и всегда, купить билеты и сесть в хвост состава. Ради чего тащиться прямо к миссис Гейбл? Что, если они хотели привлечь к себе внимание? Хорошее алиби.

– Да, но... – Роуэн продолжает говорить, но Пеппер уже не слушает. Она потирает ладони в предвкушении новой разгадки. Ее внимание привлекает массивный газетный киоск. За ним, в самом хвосте, платформа тонет во мраке.

Пеппер садится на край скамейки и выглядывает за киоск. Потом резво вскакивает, подхватывает Рут за локоть и тащит ее к дверям вагона. Рут ошарашенно смотрит на губы подруги, пытаясь понять, что происходит. Пеппер старается говорить четче:

– Садись на поезд. Доезжай до Тихого Лиса и убедись, что братья действительно вышли у бабушки.

К ним, прихрамывая, подходит Кит.

– Харт, я понимаю, ты хотела сенсации, но это уже слишком. Брось.

– Я объясню позже! – Пеппер снова обращается к Рут. – Пожалуйста! Сделаю все, что захочешь. Отдам любую виниловую пластинку, какую выберешь. И даже томик «Грозового перевала» в кожаном переплете.

Рут включает аппараты, морщась от резких звуков.

– Ты так тараторишь... Но я правильно поняла, что ты подаришь мне издание «Грозового перевала» с ляссе?

– Да! Только садись в вагон!

– Ладно, – Рут сдается, – но я не поеду одна. Ты едешь со мной.

Пеппер тут же толкает Кита в спину:

– Он составит тебе компанию! А мне нужно остаться здесь.

– Чего-чего? – Кит едва удерживает равновесие между платформой и вагоном.

– Прошу тебя, Кит! Пять купонов на скидку и большая пепперони от меня. Напишите, как приедете. Умоляю!

Рут и Кит исчезают в дверях вагона, но перед этим Рут бросает на Пеппер взволнованный взгляд. Обычно так смотрят на друга, который только что достал фольгу, чтобы смастерить себе шапочку от влияния космического излучения. Пеппер отступает, тяжело дыша, и к ней подходит Роуэн. Он склоняет к ней голову, словно ища ответы.

– И что это было?

– Я думаю, что братья остались в городе. – Пеппер тащит Роуэна обратно к скамейке. Затем силой сажает на место миссис Гейбл. – Взгляни направо. Что ты видишь?

– Поезд.

– А последний вагон? – она теряет терпение.

Роуэн прищуривается, старательно всматриваясь.

– Нет, – признаёт он. – Мешает газетный киоск.

– Вот именно! – Пеппер торжествующе вскидывает палец. – Миссис Гейбл не могла заметить, как братья прошли вагоны насквозь и вышли в слепой зоне. В сумерках, Роуэн! Она выскользнули обратно на перрон и ушли.

Поезд дергается и отъезжает, набирая скорость.

– Подожди, Харт. Если и так, то что?

– А то, что сегодня разгромили школу. Это подозрительное совпадение, не находишь?

Роуэн говорит уверенно:

– Совпадения случаются.

Пеппер закатывает глаза и решительно направляется к концу перрона – туда, где заканчивается освещенная зона.

– Идем за мной.

– Что ты опять удумала? – Роуэн послушно следует за ней, хотя в его голосе сквозит скепсис. – Если ты собралась гулять по шпалам, то я пас.

– Доверься мне, – бросает она через плечо.

– Обычно после таких фраз люди приходят в себя в багажнике или в полицейском участке. – Он ворчит, но все же прыгает за ней прямо с края платформы на насыпь.

Здесь, за бетонным основанием, начинается полоса дикого кустарника, которая переходит в лес.

– Смотри. – Пеппер включает фонарик на телефоне и направляет луч на тропу.

В свете отчетливо видны глубокие борозды от двух пар велосипедных шин. Роуэн приседает рядом, разглядывая отпечатки.

– Харт, в Мунридже байк есть у каждого второго.

Пеппер устало потирает переносицу. Она знает, что со стороны ее уверенность выглядит как одержимость, но тревога не отступает.

– Но где тогда их велосипеды? Парковка пуста.

– Пришли пешком, – нудит Роуэн.

– От озера до вокзала? Подростки?

Роуэн молчит. Он долго смотрит на расплывчатые следы, а потом переводит взгляд на Пеппер. Его лицо кажется непривычно серьезным.

– Харт, послушай. Не обижайся, но... Это чересчур. Даже если и так, то что с того? Сама сказала: они часто «гостили» у бабушки, а потом шли в кинотеатр. Найдутся.

Пеппер приоткрывает рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле. А ведь Роуэн прав. Звучит до обидного логично. Без фактов ее теория лишь карточный домик, который разваливается от первого же дуновения ветра. Если бы не одна деталь – погром в школе.

Вдруг со стороны чащи доносится хруст ветки. Пеппер направляет луч фонарика в гущу деревьев. Вдалеке, между стволами старых сосен, мелькает грузный силуэт в дождевике с накинутым на голову капюшоном. Он замирает, будто заметив их, и исчезает во мраке подобно видению.

– Ты... ты это видел? – шепчет Пеппер.

Роуэн сглатывает, не сводя глаз с того места, где только что исчезла фигура.

– Видел. Наверное, местный.

– Вечером в лесу?

– Там тропа, Харт.

Телефон в ее руке дрожит, а раздражение зудит под кожей.

– Ты думаешь, я... спятила? – Она пытается сказать иронично, но голос подводит, срываясь на середине фразы.

– Я думаю, что ты очень хочешь выдать желаемое за действительное. – Роуэн делает к ней шаг, но останавливается, снова спрятав руки в карманы пальто. – Тебе по-прежнему сложно принять, что порой мир простой и скучный.

По-прежнему?

Его слова цепляются за нее и, как ни противься, проникают глубоко в сердце. Пеппер чувствует, как возведенная ею хрупкая стена начинает разрушаться, обнажая то, что она так долго прятала даже от себя.

Пеппер живет в мире, разукрашенном всеми цветами радуги. В мире, который она дорисовывала с детства. Особенно когда родители ссорились и их крики не заглушали даже наушники.

Так, в семь лет таинственная пропажа вязаных варежек превращалась в попытку отбиться от Ледяной Королевы и Пеппер часами строила снежную крепость, чтобы защитить дом от вторжения. В восемь – внезапное отключение электричества оборачивалось выслеживанием пронырливых троллей, а поломка стиральной машины с пеной на полу становилась поводом для игр в пиратов.

Разве это не естественно для ребенка – витать в облаках?

Повзрослев, она придумывала истории про туристов, забегающих к ним в кафе. Накладывала на них невидимый фильтр из абсурда, чтобы скоротать время на смене или спастись от скуки, когда посетителей становилось мало. Одни превращались в шпионов, а другие – в супергероев, уставших от шума большого города. Порой Пеппер увлекалась настолько, что становилась рассеянной. Впрочем, тогда это все казалось безобидным весельем.

Она привыкла перекрашивать реальность. «Выдавать желаемое за действительное», – как и сказал Роуэн. Это и ее щит, и проклятие одновременно. На одном из приемов психолог, поправляя очки, вынес вердикт: у нее «дезадаптивная мечтательность». Доктор объяснил, что, пока некоторые люди фантазируют о выигрыше в лотерею, Пеппер проворачивает фокусы с окружающими.

Естественно, выйдя из кабинета, она провела полдня, лихорадочно пролистывая форумы в поисках подтверждения, что это конец. Википедия была беспощадна. Статьи в интернете услужливо подсказывали: ее жизнь официально закончена, она – сертифицированная чудачка, и, возможно, ей стоит начать коллекционировать фарфоровых кошек прямо сейчас. Или лучше обратиться к вязанию и судоку?

«Пеппер, вы используете воображение как механизм избегания реальности», – вещал доктор.

И вот сейчас реальность в лице Роуэна Кэллоуэя больно щелкает Пеппер по носу. Он прав: она снова взялась за старое. Только на сей раз она превратила в персонажей жуткого триллера двух обычных подростков. И какой она после этого человек?

И все же гораздо тяжелее осознавать, что без брони и щита вся ее жизнь – безвкусная овсянка. И кто тогда Пеппер? Девятнадцатилетняя выдумщица, которая прячется в лесу с бывшим другом вместо того, чтобы двигаться дальше. «Год на раздумья»^[5] тикает все громче, а Пеппер так и не знает, кем хочет стать, когда вырастет.

Стоя под шапками деревьев, высасывающая силы усталость ощущается особенно остро. Факт дня: Пеппер запуталась. И до дрожи боится момента, когда ей придется показать миру свое настоящее лицо. Еще понять бы, какое оно, «настоящее».

Пеппер делает глубокий вдох и с шумом выдыхает.

– Прости, – шепчет она, глядя в чащу. – Прости, что втянула тебя, Роуэн.

Она пинает комок серой глины, не желая больше развивать тему. Разговоры по душам между ними остались в прошлом, а ворошить его – последнее, чего Пеппер хочется.

– Давай я посажу тебя на автобус, – мягко произносит Роуэн.

Пеппер кивает, и они возвращаются обратно к вокзалу. Роуэн помогает ей подняться на платформу. Пеппер плетется следом, вжав голову в плечи. Перрон пуст – лишь пара теней в ожидании последнего поезда застыли в желтых кругах света. Ветер гоняет по бетонным плитам сухие листья, а небо затягивают тяжелые грозовые облака.

Роуэн не видит, как она смахивает со щеки жгучую слезу. Или ей хочется в это верить. Он не пытается подобрать слова утешения или отвлечь Пеппер пустой болтовней. Всего на мгновение он замирает у выхода из здания вокзала – плечи напряжены, пальцы судорожно вцепляются в дверную ручку. Но уже через секунду Роуэн толкает дверь и молча уходит к автобусной остановке, ни разу не обернувшись. Внутри у Пеппер нарастает давящая тишина, которая с каждой минутой становится более осязаемой.

Глава 3. Саблезубая белка, или Как вычислить нарцисса на первом свидании

В Мунридже живут оборотни. Те самые из... Боже, простите! Конечно же, это шутка. Оборотней не существует. Да и кто в здравом уме захочет превращаться в собаку, когда есть коты? Как не самая надежная рассказчица, я всего лишь пытаюсь держать вас в напряжении. Взбодритесь!

Итак, на чем мы остановились?

Пеппер Харт просыпается по будильнику с такой головной болью, словно мозг провернули в блендере. Половину ночи она ворочалась, проваливаясь в липкий сон и снова выныривая в реальность. Сквозь дрему она помнит, как скрипела и прогибалась кровать. Видимо, заходила мама и гладила Пеппер по голове. Мама не делала так с детства. Значит, случилась беда.

Первым делом Пеппер выпутывается из одеяльного кокона и тянется к телефону. Она привычно ожидает увидеть в топе новостей: «Енот-рецидивист снова перевернул бак у дома миссис Твиддл» или скандал из-за соли, перепутанной с сахаром в местной кофейне. Но количество уведомлений в городском чате мгновенно отрезвляет – Пеппер вскакивает и начинает кружить по комнате.

Она выхватывает обрывки фраз из бесконечной ленты и открывает чат книжного клуба, где вовсю идут обсуждения. На нее обрушивается поток сознания Рут. Сперва идут фотографии: забавно уснувший в кресле вагона Кит; селфи Рут с выражением лица «За что мне все это?»; пушистый рыжий кот в плетеной корзине и размытые огни ночной платформы Тихого Лиса. Затем – длинные рассуждения, что Рут продешевила с книгой и теперь Пеппер должна ей как минимум пожизненную компенсацию (она пока не придумала, какую именно).

Наконец Пеппер доходит до самого важного...

Пеппер поднимает взгляд к потолку, прикидывая, сколько чаевых придется отдать на покрытие расходов. Цифра выходит неутешительная.

Пеппер неотрывно смотрит на экран телефона. Голова гудит. Эмоциональные качели Мунриджа снова переворачивают ее мир вверх дном: еще вчера вечером, посреди леса, она была готова признать себя сумасшедшей и добровольно сдаться санитарам на милость. Она почти поверила, что ее чутье лишь плод воображения, попытка раскрасить серые будни. Но буквы не лгут. Андервуды пропали. И если они сошли с поезда добровольно (а все на это указывает), то почему не появились в школе? И как с этим связан погром в столовой?

Ее отвлекает пиликанье уведомлений из городского чата: одни горожане выражают сочувствие родителям мальчиков, другие обвиняют полицию в бездействии. Дамы из «Клуба вязания» уже вовсю обсуждают график ночных патрулей, а мистер Грабб строчит гневные теории о клыкастых. Представитель мэрии вяло призывает к спокойствию. Ему в поддержку в переписку врывается сержант Миллер с требованием «прекратить балаган и не мешать следствию», но люди взрываются от возмущения, припоминая дело семнадцатилетней давности. Сообщения летят с такой скоростью, что Пеппер не успевает их читать.

Она устало откладывает телефон и переводит взгляд на ноутбук на столе. Перед тем как лечь спать, она в сотый раз открыла страницу университетского портала. Палец долго дрожал над кнопкой «Отправить», но чуда не случилось.

В списке приоритетов – престижные факультеты генетики и биохимии. Безопасный выбор. Путь, который одобрят все: от учителей до родителей. И пускай Пеппер до конца не уверена, чего хочет, но она знает одно: карьера ученой – чужая дорога.

В скрытой вкладке браузера у нее открыт совсем другой факультет. Но она не решается перенести его в основной список заявок, словно ее выбор запустит цепную реакцию. Сделать ставку на журналистику и провалиться – значит окончательно расписаться в собственной беспомощности. Так решает Пеппер. Слова Бо вновь находят лазейку в сознание: «Нельзя написать сенсацию, если твоя главная цель – остаться для всех удобной».

Настоящему журналисту нужно настоящее расследование. Ему необходимы зубы, чтобы выгрызать правду. А Пеппер... Пеппер всю жизнь только и делает, что полирует углы, лишь бы никто о них не поранился. Мастер компромиссов и тень великой Лиззи Харт.

«Удобная», – повторяет про себя Пеппер, стиснув кулаки.

Раньше это слово было ее броней, как острый ум – мечом. Пеппер всегда смотрела на мир из-за воображаемых стен, жадно впитывая детали и сплетни. Теперь же ей хочется выйти наружу, проявить себя, задавать неудобные вопросы и писать колючие тексты. Но ее парализует страх.

Что будет, если она покажет характер? Что случится, если «милая Пеппер Харт» вдруг оскалится и перестанет подстраиваться под ожидания окружающих? Жители, которые всегда хвалят ее за тактичность, наверняка отвернутся. Стоит ей стать неудобной – и она превратится в гостя, которого никто не ждет.

Так произошло с Мисти, и так бывает с теми, кто выбирает... быть громким. В глазах города Мисти совершила ужасное преступление: она перестала подстраиваться. Пеппер до дрожи боится, что «клыки» сделают изгоя и из нее. В Мунридже сплетни легальны лишь до тех пор, пока никто не напечатал их с пометкой: «Скандал».

Еще свежи воспоминания, как в кондитерской миссис Брамбл, поджав губы, обсуждала Мисти с миссис Крамбл.

– У этой девицы скверный характер, – шипела старушка, посыпая булочку сахарной пудрой так хладнокровно, будто засыпала могилу своего обидчика. – Замуж ее никто не возьмет.

А затем она перевела взгляд на Пеппер, широко улыбаясь:

– Вот наша мисс Харт – другое дело.

И тогда Пеппер поняла, что их любовь – хрупкий фарфор. Стоит ей стать громкой, заявить о своих границах или, не дай бог, заговорить о том, что ей действительно важно, как одобрение миссис Брамбл сменится на укор. Но сейчас, глядя на темные верхушки сосен за окном, Пеппер снова задумывается: если тебя любят лишь за твое молчание, то любят ли на самом деле?

В стекло с глухим стуком прилетает то ли орех от разгневанной белки (папа опять забыл наполнить кормушку), то ли нерасторопная птица. Мертвая птица. Так ведь и начинаются жуткие истории в маленьких городах: сначала находят тела, а потом...

Снаружи раздается подозрительная возня. Пеппер подхватывает со стола фен, чуть не выдернув его из розетки, и принимает боевую стойку. Выражение ее лица, как она искренне надеется, устрашающее. Ни один грабитель не уйдет без ожога. Или как минимум без укладки.

За стеклом появляется раскрасневшееся лицо. Первым делом хочется взвизгнуть «Извращенец!», но Пеппер вовремя узнаёт Кэллоуэя. Впрочем, желание завизжать не пропадает.

Он отчаянно машет рукой, пытаясь удержаться на ветке старого дерева. Пеппер соображает поднять створку, и в комнату врывается ветер с опавшими листьями.

– Давненько я не забирался к тебе. – Запыхавшийся Роуэн сдувает со лба челку. Он перемахивает через подоконник и эффектно цепляется длинным пальто за раму, теряя равновесие.

Пеппер сдерживает смешок и находит в себе остатки благородства, чтобы подхватить рыцаря за секунду до того, как он впечатается в ковер.

– А я уже приняла тебя за саблезубую белку.

– Саблезубую? – Роуэн небрежно смахивает желтый лист с плеча.

– Да. Уверена, Стивен Кинг о таком писал. А если нет, то он многое теряет.

Пеппер машинально тянется к волосам Роуэна, и он вздрагивает, отстраняясь.

– Ты чего?

– У тебя ветка застряла...

Он поворачивается к напольному зеркалу у шкафа и ловко вынимает мусор из прически самостоятельно. Пеппер пораженно открывает рот, наблюдая за его движениями.

– Как ты это сделал?

– Что?

– Быстро нашел свое отражение. – На ее губах расплывается ехидная улыбочка. – Особая нарциссическая фишка?

Роуэн хмурится, не оценив юмора.

– Я не...

Раздается стук, и дверь тут же распахивается. Так поступает только один человек в доме. Лиззи Харт останавливается на пороге и прищуривается, изучая обстановку.

– Пеппер, у тебя... гости?

– Здравствуйте, миссис Харт. – Роуэн торопливо приглаживает всклокоченные волосы и расправляет складки на одежде. – Наверное, вы меня уже не помните...

Не успевает он договорить, как мама заключает его в крепкие объятия.

– Да как я тебя забуду? Ох, прости. Чуть не раздавила. – Мама отстраняется, оглядывая его с ног до головы. – Ты так вырос. Жених! Девушка-то у тебя есть?

– Мам! – взвывает Пеппер, чувствуя, как краснеют щеки и уши.

– Не мамкай! Уже и спросить нельзя. Чаю вам принести?

– Не нужно, – ворчит Пеппер, загоняя под кровать грязные носки.

– Не откажусь, – в один голос с ней откликается Роуэн.

Они переглядываются, на мгновение схлестнувшись в безмолвном поединке.

– В холодильнике вчерашняя лазанья, – мама заговорщицки подмигивает. – Мешать вам не буду. Спуститесь, как проголодаетесь.

– Да-да, спасибо за заботу. – Пеппер практически выталкивает ее из спальни, но мама лишь шире улыбается, закрывая за собой дверь.

Роуэн оставляет пальто на спинке стула и без тени стеснения прохаживается по комнате, как полноправный хозяин. Пеппер с мимолетным облегчением выдыхает, радуясь, что убрала постиранное белье в шкаф. Внезапно Роуэн замирает у книжного стеллажа. Его взгляд цепляется за корпус полароидного фотоаппарата, притаившегося возле тяжелых томов энциклопедий.

– Ого! – Роуэн бережно снимает его с полки, поворачивая в руках. – Не знал, что ты тоже увлекаешься фотографией.

Пеппер подрывается и бросается к нему, надеясь перехватить камеру.

– Отдай!

Роуэн, пользуясь преимуществом в росте, поднимает руку вверх.

– Эй, полегче, Харт! Ты чего...

Пеппер делает отчаянный прыжок, пытаясь дотянуться до его ладони, но спотыкается. Инерция бросает ее вперед, и Пеппер оказывается вплотную прижата к Роуэну, почти касаясь кончиком носа его подбородка.

В комнате становится так тихо, что слышно, как мама гремит посудой на первом этаже. Пеппер перестает дышать, глядя прямо в расширившиеся зрачки Роуэна. Ее сердце выбивает в ребрах сумасшедший ритм, и она в ужасе отступает, едва не снося по пути вешалку. Пальцы машинально тянутся к крохотному шраму на ключице, но Пеппер себя одергивает.

– Поставь на место. – Она старается, чтобы голос звучал строго, хотя внутри все дрожит. – И больше не трогай мои вещи без разрешения.

Роуэн возвращает полароид на полку, аккуратно выравнивая его по краю.

– Ладно, – озадаченно произносит он. – Прости.

Роуэн подходит к письменному столу, где поверх стопки учебников лежит книга с кричащим заголовком: «Как распознать нарцисса на первом свидании?» Пеппер с шумом втягивает воздух, но поздно. Роуэн уже демонстративно морщит нос, будто почуял запах резус-отрицательной крови (и почему она помнит его гастрономические привычки?).

– Не нарцисс я! – Он упирает руки в бока.

Пеппер выпаливает первое, что приходит на ум:

– Так и у нас не свидание!

Щеки вспыхивают еще сильнее, и Пеппер – глупо и совершенно по-детски – бьет Роуэна в плечо.

– Ай! – Роуэн потирает ушибленное место, картинно страдая. – Это еще за что?

– Не беси меня, Кэллоуэй!

Он вздыхает, но тут же становится серьезным, словно лишние шутки сейчас как вчерашний чай: остыли и больше не радуют. Затем он сбрасывает рюкзак на кровать, достает из внутреннего кармана плотный конверт и жестом приглашает Пеппер подойти ближе.

– Ладно, Харт. Взгляни.

Роуэн аккуратно раскладывает снимки на лоскутном одеяле. Пеппер склоняется над кроватью, рассматривая их: кеды Бэрри Андервуда, размытые чеки, садовые перчатки, брошюра, спортивная форма, учебники и дверца с открытками.

– Думаю, мы можем начать с зацепок, пока полиция и волонтеры заняты поисками. – Роуэн пододвигает кресло на колесиках. – Есть мысли?

Пеппер поднимает бровь:

– «Мы»? Тебя летучие мыши покусали? Проверься на бешенство.

Роуэн вновь касается мочки уха и тут же отдергивает пальцы.

– Да, я хотел извиниться за вчерашнее. – Он смотрит прямо на нее. – Прости, что не поверил.

– Брось. – Она смущенно пожимает плечами, стараясь выглядеть равнодушной. – Я и правда порой... додумываю лишнего.

– Я бы мог подобрать слова получше или... – Он насмешливо кривит лицо. – Обнять?

– Не вздумай лезть ко мне с объятиями. Никогда. – Пеппер потирает шею, и улыбка Роуэна меркнет. – Я серьезно. И все в порядке. Правда. Мы же не друзья. С чего бы тебе утешать меня?

Роуэн выдыхает с досадой и раздражением.

– Ты так и будешь меня оправдывать? – Его нога начинает нервно постукивать по полу. – Я думал, ты решишь, что я тебя жалею. Но... Знаешь, я бы не хотел, чтобы жалели меня.

Пеппер несколько секунд молча переваривает его признание.

– И ты решил спроецировать свой страх на меня?

– Чего? – Роуэн удивленно смотрит на Пеппер, словно она произнесла заклинание.

– Так говорит мой психолог, но, кажется, она считает меня пропащей.

Роуэн моргает, явно сбитый с толку:

– «Пропащей»?

– Да как сказать... – Она отводит взгляд к окну. – Я забиваю на дневники самопомощи, не пишу письма родителям и вместо того, чтобы «экологично проживать эмоции», опрокинула мусорный бак у дома миссис Твиддл. – Пеппер вскидывает руки, отмахиваясь. – Но это было всего раз. Смена не задалась...

– Ты пнула бак?

– Угу, и сказала, что виноват енот...

– Что?

– Не смей никому рассказать! – Уголки ее губ непроизвольно дергаются. – И не лыбься!

– Слово рыцаря. – Роуэн протягивает ей мизинец, как делал это в детстве, когда им нужно было заключить пакт.

– Зачем ты мне помогаешь? – Пеппер кивает на снимки, игнорируя его палец. Она выбирает не подыгрывать – по крайней мере, не сейчас. Роуэн разочарованно прячет руки в карманы брюк и несколько раз прокручивается в кресле, разглядывая потолок.

– Сам не уверен. Всяко лучше, чем сидеть дома и смотреть, как отец делает вид, что меня не существует.

При словах об отце Роуэн, будто неосознанно, выпрямляет спину и стряхивает с брюк невидимую пыль. Пеппер обдумывает его слова, не сводя глаз с разложенных фотографий. Она совсем не привыкла работать в команде. С другой стороны, вместе их шансы удваиваются. Даже такая заноза, как Кэллоуэй, может оказаться полезен.

Ее внимание цепляет фотографии с чеками. Пеппер поднимает их и рассматривает ближе.

– Бумага размыта, будто Бэрри попал под ливень. – Она щурится, вчитываясь в уцелевшие буквы. – Видно общую сумму, а тут... С трудом – дату и время.

– Ага, тоже заметил. – Роуэн наклоняется ближе. – Прошлый вторник, 16:35 – это первый чек. На втором не сохранилось почти ничего, кроме суммы, но он точно из пиццерии.

– Откуда такая уверенность?

– Присмотрись еще раз, – Роуэн указывает на нижний край снимка.

Пеппер вглядывается в серые разводы. Среди пятен жира и поплывших чернил она замечает цифру.

– Тут написано «11».

– Верно. Я забежал в пиццерию, чтобы проверить догадку. Это номер столика для компаний. Один посетитель обычно садится за стойку у окна.

– Могло быть мало народу, и Бэрри сел, куда захотел.

– В «Счастливый вторник» после занятий? Это вряд ли.

Пеппер поджимает губы.

– Ты прав.

– Так вот. Я проверил меню, и сумма соответствует большой пицце с ананасами. То есть обе покупки с высокой вероятностью совершили в один день.

– Фу, ананасы!

– Согласен. Но слушай дальше. – Он упирается подбородком в сомкнутые кулаки. – Если мы прикинем маршруты от школы и пиццерии, то сможем вычислить, в какой магазин они зашли в 16:35. Кафе можно отмести. Вряд ли бы они осилили добавку.

– Есть идея. Подай, пожалуйста. – Пеппер показывает на стол, и Роуэн протягивает ей увесистый серебристый ноутбук, задержав взгляд на заклеенной шторке камеры. Его губы растягиваются в улыбке.

Верхняя панель ноутбука – краткая биография внутреннего кризиса Пеппер Харт. Прямо по центру красуется маленькая летучая мышь с добрыми глазами-пуговками. Это Пип из «Полуночных крошек» – серии игрушек, на которых в Мунридже выросло целое поколение.

Пеппер помнит, как называла ее «Пу-Пи», когда в пять лет посмотрела научно-популярную программу по телевизору. Родители не сразу поняли, что под сокращением она имела в виду «Пурины и Пиримидины» – азотистые основания, из которых строится ДНК. Конечно, тогда Пеппер понятия не имела, что это, и по-детски повторяла, как могла.

Рядом с Пипом – выцветший стикер с молекулой кофеина, под которым виднеется стертый ацетоном автограф ее бывшего кумира, который она выцепила на его лекции в Лондоне. Стереть въевшиеся закорючки было ее личным тихим манифестом.

А все потому, что светило современной генетики на очередном симпозиуме выдало, что женщины генетически менее приспособлены к глубокому анализу. Мир Пеппер пошатнулся. Видеть, как вчерашний кумир превращается в заносчивого сексиста, прикрывающего предрассудки псевдонаукой, было тошно. Она решила, что лучше будет смотреть на уродливое пятно, чем носить знак одобрения от человека, который высказал антинаучную глупость.

– Вижу, Пип все еще с тобой, – без издевки произносит Роуэн.

– Он следит, чтобы я не скачивала подозрительные файлы, Кэллоуэй. – Пеппер перехватывает ноутбук и по-хозяйски кладет его на колени. – Итак.

Свет экрана заливает ее лицо, придавая ему, как Пеппер надеется, вид сурового аналитика. Образ портит лишь одна досадная деталь: сложно сохранять ауру профессионализма, когда на тебе растянутая футболка в пятнах от карри и помятые фланелевые штаны. Кажется, великие дела редко вершатся в пижаме.

Пальцы Пеппер быстро порхают по клавиатуре. Она заходит на официальный сайт школы, привычным движением открывает форум и пролистывает до раздела средних классов. Несколько секунд на поиск – и она разворачивает ноутбук к Роуэну.

– Смотри. Во вторник занятия у братьев закончились в 15:05. Дадим им минут десять на сборы у шкафчиков и дорогу до пиццерии. А теперь давай прикинем: сколько времени нужно голодным подросткам, чтобы уничтожить одну большую пиццу? – Пеппер задумчиво стучит ногтем по столу. – Возьмем полчаса.

– Значит, из пиццерии они вышли около 16:00, – подхватывает Роуэн, следуя за ее мыслью.

Она вводит запрос и переходит по ссылке в архив метеосводок.

– В тот день лил дождь. Я сама промокла до нитки, пока добежала от кофейни до дома.

– И? – Роуэн придвигается ближе, заглядывая в график осадков.

– И это значит, что они вряд ли поехали на велосипедах. Скорее всего, сели на автобус. Это расширяет радиус поисков, но ограничивает их маршрут. Автобусы ходят каждые пятнадцать минут. С учетом всех переменных... – Она открывает карту города. – Роуэн, взгляни.

Роуэн встает с кресла и, помедлив секунду, опускается на край кровати рядом с ней. Пеппер невольно отодвигается, освобождая место; от него все еще веет уличной прохладой.

– Если опираться на твою логику, – Роуэн указывает пальцем на область карты, – у нас есть две точки. Первая – магазин мистера Тислвуда. Он прямо у остановки.

– А вторая, – подхватывает Пеппер, – «Зеленая жизнь» для веганов. Но он далековато. Чтобы дойти туда в ливень, им пришлось бы месить грязь добрых десять минут.

– Получается, магазин мистера Тислвуда, – кивает Роуэн. – Давай съездим и разузнаем. Только не понимаю, зачем сохранять чеки, да еще в таком состоянии. И почему только два...

– Тебя давненько не было в городе. C прошлой недели вновь запустили акцию: при покупке в магазинах-участниках начисляются бонусы, которые можно потратить в книжном или кинотеатре.

Роуэн со скепсисом поджимает губы.

– По размытым чекам вряд ли что получишь.

Пеппер тычет фотографией ему в нос:

– Если знать сумму и дату, то найти чек – не проблема.

Роуэн мрачнеет, и Пеппер испуганно спрашивает:

– В чем дело?

– Да я не знал про акцию. – Он поднимается и с досадой запрокидывает голову. – Выкинул сегодня свой.

Пеппер закатывает глаза:

– Разве ты не получил приличный гонорар за участие в шоу?

Роуэн озадаченно чешет затылок, переводя взгляд на стену над рабочим столом Пеппер. Там, на потухшей гирлянде с прищепками, развешена вся ее жизнь в миниатюрах: вырезки из газеты, билеты из кино и полароидные снимки. Среди всего хаоса он цепляет одну-единственную карточку, края которой уже начали желтеть от времени: на снимке два рыцаря, только что победивших мусорный бак вместо дракона и совершенно довольных своим бумажным величием. Они еще не знают, что один из них станет «звездой в изгнании», а другая – «удобной».

– Компания оштрафовала меня за упущенную выгоду, и я ничего не получил. – Роуэн надевает пальто, будто закрыв тему, и направляется к окну. – Встретимся через час у магазина?

– Договорились. – Пеппер закусывает щеку, гася вспыхнувшее любопытство. – А дверь тебе чем не по нраву?

Роуэн подхватывает со стола книгу «Как распознать нарцисса на первом свидании?» и с презрительным выражением лица выбрасывает ее в урну для макулатуры. После чего поднимает створку окна, впуская в спальню осенний ветер, и элегантно перекидывает одну ногу на улицу.

– Предпочитаю уходить эффектно.

Пеппер вскидывает брови и смотрит на представление.

– Ну-ну.

Сперва Роуэн ударяется затылком о раму, затем цепляется носком ботинка за подоконник. Попытка лучезарно улыбнуться не меняет его положения, даже когда он неуклюже цепляется за дерево. Тем более не помогает выправиться брошенная уже с земли фраза: «Я в полном порядке, Перчик!» Наверное, потому, что звучит она после того, как Роуэн с криком и треском веток валится вниз.

Магазин Тислвуда «Найдется все» – не бездушный минимаркет, а образ жизни. Стеллажи здесь уходят под самый потолок, образуя узкие, похожие на каньоны проходы. Чтобы дотянуться до верхних ярусов, мистер Тислвуд использует старую деревянную лестницу на колесиках, которая каждый раз скрипит так, будто молит об отставке. Несмотря на налет старины в обстановке, хозяин старается идти в ногу с прогрессом, поэтому ассортимент обновляется быстрее, чем местные сплетни. Внутри всегда пахнет смесью всего на свете, поэтому, едва переступив порог, никогда не знаешь наверняка, на что именно у тебя начнется аллергия.

Здесь можно купить все: от набора булавок до велосипедного насоса. На одной полке соседствуют рыболовные крючки, эмалированные чайники, семена настурции и – по велению времени – современные гаджеты: пароварки, аэрогрили и модные чайники из керамики.

А поскольку сам мистер Тислвуд – добродушный вампир, он держит отдельный стеллаж специально для клыкастой части Мунриджа и ее преданных поклонников. На нем теснятся забавные брелоки в виде летучих мышей, термочехлы для бутылок с донорской кровью, солнцезащитные кремы и значки с надписью: «Я не кусаюсь (без разрешения)».

Но главное – мистер Тислвуд знает каждого покупателя в лицо. А после того как Пеппер и Рут помогли ему подобрать правильный воск для усов и рубашку под цвет глаз, он стал их пожизненным должником.

Пеппер останавливается у витрины, заметив взгляд Роуэна, скользящий по ее фигуре. Она сжимает лямку сумки-портфеля и заправляет рыжий локон за ухо.

– Чего уставился?

– Ничего. – Роуэн пытается скрыть улыбку, но ямочка на щеке его выдает. – Не думал, что ты планируешь штурмовать магазин прямо в пижаме. Уверен, мистер Тислвуд оценит.

Пеппер смотрит на фланелевые штаны, которые выглядывают из-под пол длинного пальто, и с досадой шаркает ботинком по асфальту.

– Сегодня день стирки. Я забыла. И вообще, про «домашний уют» слышал? В бутиках Лондона за такое платят огромные деньги.

– Ах так! Что ж, раз мы теперь законодатели моды... – Роуэн галантно распахивает перед ней деревянную дверь. – Прошу вперед, миледи.

Пеппер, вздернув подбородок, заходит внутрь под звон колокольчика.

Из-за прилавка, медленно опустив свежий номер «Вестника», выглядывает мистер Тислвуд. Очки в роговой оправе съехали на кончик носа, на столе кружка исходит паром. В воздухе стоит густой аромат свежемолотого кофе и шоколадных кексов, но, судя по крошкам на рубашке мистера Тислвуда, кексы уже давно пали жертвой его аппетита. На крючке рядом висит дождевик и пиджак с заплатками на локтях.

С тех пор как он сошелся с очаровательной мисс Блум, его магазин преобразился. Рядом с тяжелыми молотками и банками с краской теперь ютятся горшки. Лавка стала напоминать маленькие джунгли, что вызывает у Пеппер легкий укол совести – в средней школе она умудрилась загубить даже кактус.

– Роуэн! – вскакивает мистер Тислвуд. – Сколько лет, сколько зим! Ну и вымахал же ты, парень. Давно тебя не видел!

Роуэн неловко кивает, стараясь держаться в тени высокого фикуса. Тислвуд на секунду замолкает, явно пытаясь подобрать слова. Его пальцы судорожно перебирают шелковый платок с вышитыми инициалами с вышитыми инициалами – подарок мисс Блум.

– Слышал... – Он запинается, но тут же отмахивается. – Ай, неважно. Ты как, Роуэн? Держишься? Как отец, как мама?

– Спасибо, сэр. – Роуэн теребит кожаный ремешок на шее, который удерживает в чехле фотоаппарат. – Все хорошо. Справляемся.

– Вот и славно! Дела у отца идут в гору, да? Весь город гудел, когда его бывшие подопечные выиграли музыкальную премию в прошлом году. Считай, «Грэмми». Большая гордость для Мунриджа!

Пока Роуэн отбивается от дежурных любезностей, Пеппер решает взять инициативу в свои руки.

– Мистер Тислвуд, – она делает шаг к прилавку, – мы к вам с вопросом. Насчет Андервудов.

Хозяин лавки становится серьезным и горестно вздыхает:

– Ох, конечно, слыхал. Кошмар. Я бы помог с поисками, да магазин не на кого оставить. Надеюсь, ребятишки найдутся целыми и невредимыми.

– Мы тоже, – мягко говорит Пеппер. – Нам известно, что Логан и Бэрри заходили к вам в прошлый вторник, около половины пятого вечера. Вы не помните, что именно они покупали? Знаю, это конфиденциально, но нам очень нужна зацепка.

Мистер Тислвуд прищуривается, глядя на нее поверх очков. На его губах появляется добрая, понимающая улыбка.

– Пеппер Харт! Опять ты почуяла след? Вся в мать. Дай-ка подумать...

Он трет подбородок.

– Да, зашли с компанией. Взяли садовый секатор.

– Правда? – Роуэн переглядывается с Пеппер. – Зачем он им?

– Да кто ж их знает, но вот друзья их, – Тислвуд хмурится, – меня расстроили. Линдон и Квентин. Все пытались зажигалку у меня выклянчить, «Зиппо» с гравировкой. Но я-то старый лис, сразу понял, зачем она им. Сказал как отрезал: моими руками дорога к вредным привычкам вымощена не будет. Так и ушли, поднадув губы.

Роуэн недоуменно поворачивается к Пеппер:

– Линдон и Квентин? Не припоминаю таких. Это кто?

Пеппер усмехается, поправляя лямку сумки-портфеля.

– С тех пор как ты уехал, Кэллоуэй, подрастающее поколение успело наступить нам на пятки. Наш Мунридж хоть и законсервирован, но жизнь все же не стоит на месте. Линдон – дерзкая солистка школьной группы, а Квентин – ее барабанщик. Им по четырнадцать, и они считают себя новыми звездами протестного рока.

– Значит, Андервуды были не одни. – Роуэн снова касается мочки уха. – Все интересней и интересней.

– Ах да, чуть не забыл, – спохватывается мистер Тислвуд, указывая на большую плетеную корзину возле кассового аппарата. – Они еще прихватили пару мелочей. На сдачу.

– А не помните, что именно забрали? – Роуэн вытягивает шею.

– Да я даже внимания не обратил. – Мистер Тислвуд пожимает плечами. – Пробил и закинул в пакет. Мог бы проверить по базе, но мелочи эти идут в чеке под одним товарным артикулом. – Он подтягивает штаны за ремень. – Я не особо дотошный владелец.

Пеппер наклоняется к корзине с товарами за фунт, просматривая содержимое. В хаотичную кучу свалено все подряд: суперклей, нейлоновые стяжки, батарейки и даже пластыри. Если братья что и взяли, яснее не стало.

Выдохнув, Пеппер опускает взгляд на прилавок, где рядом с кассовым аппаратом веером разложены глянцевые листовки. Яркая фиолетовая гамма и изображение черного кота на фоне полной луны приковывают внимание.

– «Ежегодная осенняя ярмарка Мунриджа», – читает она вслух. – Посмотри, Роуэн. Сегодня концерт в парке у озера, как раз там, где поставили колесо обозрения.

Она тычет пальцем в нижнюю часть флаера: «Музыкальное сопровождение вечера – группа “Комендантский час”. Начало в 19:00».

– Группа Линдон и Квентина, – поясняет Пеппер. – Если кто-то в городе и знает, куда могли деться братья, то только они.

Роуэн забирает одну из листовок. Его брови ползут вверх.

– Тут написано, что ярмарка проходит в формате «Ожившие кошмары». Вход на территорию парка строго в карнавальных костюмах.

Он смотрит на Пеппер, и его губы кривятся в многозначительной ухмылке.

– Если предъявить флаер, то в лавке «Ледяной котел» дают скидку на черничное мороженое. Но есть проблема, Харт. Если я еще сойду за бледного графа, то ты...

– Не смей это произносить, Кэллоуэй, – Пеппер угрожающе сужает глаза.

– ...то ты, – он оглядывает ее сумбурный наряд из пижамных штанов и бегло накинутого пальто, – похожа на жертву пожара.

Мистер Тислвуд, все это время внимательно прислушивавшийся к их перепалке, вдруг оживляется и хлопает ладонью по столешнице.

– О, не переживай, Пеппер! – Он ободряюще подмигивает, поправляя усы. – Что может быть кошмарнее, чем сбитый режим? Добавь пару темных кругов под глазами – и вуаля!

Пеппер вздыхает, глядя на свое отражение в витрине с инструментами. Рыжие волосы распушились от влажности, а лицо после бессонной ночи и впрямь не нуждается в гриме. Рядом, словно изощренная издевка, прилеплен рекламный плакат. С него ослепительно улыбается девушка с идеальными, волосок к волоску, глянцевыми локонами-пружинками. Надпись гласит: «Открой для себя магию кудрявого метода!»

Пеппер мысленно фыркает. Магию, ага. Всего-то и нужно, что продать душу дьяволу и скупить половину ассортимента косметического магазина. Сначала в ход идет бессульфатный шампунь, потом – увлажняющая маска или кондиционер. Затем, не дыша, важно нанести пенку-гель-спрей (подчеркните нужное) для бетонной фиксации и текстуры.

Ах да, не забыть бы про полотенце из микрофибры, шелковую наволочку и специальную насадку на фен, чтобы ритмично придавать прядям нужную форму. И все великолепие сводится на нет, когда ты приоткрываешь дверь на улицу – и Мунридж радостно превращает тебя в пуделя, сунувшего лапу в розетку.

Роуэн наклоняется слишком близко. Его дыхание щекочет ей ухо.

– Мистер Тислвуд, конечно, отличный мужик, но в музыке он совсем не смыслит.

Пеппер оборачивается, от испуга схватившись за шею:

– О чем ты?

Он бросает взгляд на ее пальцы, прикрывающие горло, и хмурится.

– О зажигалке. Скорее всего, они хотели купить ее для гитары.

– Для гитары?

– Ага. Это старый сценический фокус. – Роэун изображает, как скользит по невидимому грифу. – Если водить металлическим корпусом прямо по струнам, получается крутой тягучий звук^[6].

Пеппер замечает, что мистер Тислвуд уже отложил газету и теперь ласково поглаживает широкие листья фикуса в глиняном горшке у кассы.

– Получается, он ошибся насчет Линдон и Квентина.

– Именно. Взрослые часто так делают. – Роуэн прячет руки в карманы. – Берут факт и дорисовывают к нему историю, в которую им проще поверить.

Пеппер не спрашивает: «Это случилось и с тобой?»

Она знает ответ. С Роуэном это происходило всю его жизнь. Сначала окружающие цеплялись за его вампиризм, а после шоу – ухватились за слитый чат, тут же наклеив ярлык «зазнавшейся фальшивки». Никого не волновало, какой Роуэн Кэллоуэй на самом деле. Заглянуть за кричащий заголовок или тем более за клыки – труд, на который способен не каждый. Людям нужен простой и понятный образ, который удобнее любить... или с наслаждением ненавидеть.

И Пеппер не спешит их осуждать: она и сама до сих пор отчаянно путается в собственных чувствах. Если бы людей можно было сортировать на «плохих» и «хороших», лепя на лоб понятные этикетки, она бы первой обзавелась карманным принтером.

Но Роуэн никогда не укладывался в удобные рамки. Он был живым, стихийным и пугающе непредсказуемым – той переменной, которую Пеппер, привыкшая маниакально контролировать все вокруг, не могла удержать в узде. Опыт подсказывал ей: когда твой мир рушится, приближаться к тому, кто не поддается контролю, – значит рискнуть получить очередной болезненный шрам.

– Хорошего дня, мистер Тислвуд, и спасибо за помощь! – Пеппер идет к выходу. В памяти всплывает утреннее уведомление в чате книжного клуба, куда она из вредности – или надежды – не добавила Кэллоуэя. И посмотрите-ка, к чему это привело...

Пеппер останавливается, и Роуэн едва не врезается в нее сзади.

– Точно! В два часа мы собираемся у Эзры, а уже... – Она поднимает руку и смотрит на свои часы. – Надо поторопиться.

– Харт, думаешь, сейчас подходящее время для книжного клуба?

– Думаю, это самый подходящий момент.

Пеппер толкает дверь, и колокольчик прощально звенит.

– В моем доме сейчас не собраться. День стирки, помнишь? – Она поправляет очки. – И нам не помешают дополнительные мозги. Так что не ворчи, Кэллоуэй. Считай это оперативным совещанием, замаскированным под чаепитие.

Роуэн опускает плечи и молча плетется за ней.

Коттедж бабушки Эзры стоит на окраине Мунриджа. Дальше – лишь пара таких же сонных коттеджей и стена векового леса. Это место, где цивилизация вежливо уступает природе, а по утрам туман с озера заглядывает прямо в окна.

Снаружи дом походит на фотографию из каталога: белый забор, утопающий в зарослях гортензий, и раскидистые яблони, ветви которых клонятся к земле под тяжестью плодов. Но, присмотревшись, всюду можно заметить следы времени: на наличниках облупилась краска, а входная дверь давно просела, предупреждая о гостях протяжным, тоскливым скрипом.

Эзра живет с мамой и бабушкой, но мамины смены в городской больнице превратили ее в призрака – она либо отсыпается после дежурств, либо лихорадочно пытается навести порядок в те редкие часы, когда не валится с ног от усталости. Что до отца семейства, однажды он вышел за горячими булочками. Видимо, так и не выбрал идеальную глазурь: в Мунридже его не видели последние лет десять.

Несмотря на отсутствие глянцевой картинки, внутри дома Пеппер всегда чувствует себя так, будто ее завернули в теплое облако. Здесь неизменно пахнет домашними блинчиками и свежим малиновым вареньем, а на плите ворчит закипающий чайник.

– Только не шуми, – шепчет Пеппер, стягивая ботинки в прихожей, залитой ярким полуденным светом. – Бабушка, скорее всего, прилегла отдохнуть.

Роуэн послушно кивает и старается ступать как можно тише.

Гостиная встречает их запахом старой бумаги и согретого солнцем дерева. Высокие книжные шкафы забиты до отказа. На окнах развешан тюль, а на подоконниках стоят пухлые горшки с растениями.

Бабушка Эзры – страстный садовод, но в последние годы ее память стала похожа на сито. Теперь она забывает названия тех цветов, которые выращивала десятилетиями, и может часами искать садовые ножницы, которые бережно убрала в хлебницу. Чтобы облегчить ей жизнь, Эзра превратил дом в систему навигации – на кухонных шкафчиках появились аккуратные надписи: «Чай», «Сахар», «Ложки».

По вечерам он терпеливо сверяет с ней настенный календарь, зачеркивая прошедший день. В такие минуты она смотрит на внука с кроткой, чуть растерянной благодарностью, словно он – единственный якорь, удерживающий ее лодку у берега, пока туман поглощает все остальное.

Пеппер проскальзывает взглядом по аккуратным табличкам, которыми утыкан каждый горшок. На них почерк Эзры. Он терпеливо подписывает названия и обучает бабушку заново, зная, что завтра утром им, скорее всего, придется начинать сначала. Забота не тяготит его. По крайней мере, он никогда не жалуется. Эзра просто берет бабушку за руку и шепчет ей: «Это петуния, а тут растет твоя любимая примула».

В центре гостиной уже собралась остальная часть их «команды спасения».

Ноа развалился в глубоком кресле, полностью сосредоточившись на листке бумаги. Его пальцы, привыкшие к тяжелым ключам и мазуту, сейчас на удивление ловко складывают бумагу, превращая ее в журавля.

– Hola^[7], неудачники, – бросает он, не поднимая головы, и тут же возвращается к оригами.

На диване, уткнувшись в телефоны, сидят Рут и Кит. Пеппер растерянно застывает, заметив странную деталь: они находятся настолько близко, что их ступни соприкасаются. И что поразительнее всего – Рут не против. Она скучающе листает ленту, иногда задевая лодыжку Кита, а Кит не вздрагивает, словно их касания – самая естественная вещь в мире.

Кажется, за те часы, что они провели в поезде до Тихого Лиса и в доме у бабушки Андервудов, они поладили. Впрочем, в следующую секунду Рут шипит на Кита, кинув в него подушку, и все возвращается на круги своя.

На кухне гремит посуда – мама Эзры торопливо собирает обед на ночную смену. Из полуоткрытой двери доносится свист чайника и запах поджаренных тостов.

– Мама скоро уйдет, – шепчет Эзра, бросая взгляд на коридор. – Д-давайте сделаем вид, что мы обсуждаем книгу, а не планируем лезть в п-полицейское расследование.

Все согласно кивают. Пеппер вместе с Роуэном устраивается на полу в подушках, поближе к журнальному столику, на котором возвышается стопка горячих блинчиков.

– Итак... – Эзра раскладывает свои записи. С блокнотом в руках он выглядит как молодой профессор на лекции. – П-приступим. Рут, ты сегодня ведущая?

Рут откладывает телефон, с которого только что меняла настройки слуховых аппаратов. Матово-черные корпуса устройств едва заметны в ее волосах, но, когда она поворачивает голову к окну, они ловят яркий блик солнца.

– Да, я. И мой первый вопрос к Кэллоуэю, раз уж он приглашенная звезда. Роуэн, ты прочитал «Город без солнца». Как тебе?

Роуэн устраивается поудобнее, и Пеппер плечом чувствует исходящее от него тепло.

– Честно говоря, у меня возникло стойкое ощущение, что Мэйбл Андервуд списала «Забытый квартал» с караван-парка. Вдохновилась, так сказать.

Ноа замирает, не донеся бутылку с газировкой до рта.

– Серьезно? Думаешь, нас сравнили с вампирским гетто?

– Там место описано довольно... романтично, – вставляет Кит, потирая поврежденное бедро. – Опасные парни в кожанках, мотоциклы, костры в бочках. В реальности, Ноа, у тебя костер пахнет жженым пластиком, а в книге – свободой и мятежом. Есть разница.

– В книге есть кое-что поважнее, – включается в разговор Пеппер. – Конфликт главной героини с ее отцом. Он хочет, чтобы она возглавила клан и жила по его правилам, а она мечтает распоряжаться собственной жизнью. Это я уже додумала, конечно, но в финале явный намек на вторую часть.

– Maldita sea!^[8] – воет Ноа. – Только не это! Терпеть не могу книжные серии. Тягомотина!

– Мне не п-понравилось, – вклинивается Эзра, отпивая из кружки остывающий чай, – что вампиризм в книге передается через поцелуй. Это т-так... примитивно.

– Это метафора, Эзра! – Рут энергично взмахивает руками, звеня кольцами. – Образ того, что любовь – это вирус. Она переписывает твою ДНК. Один поцелуй – и ты больше не принадлежишь себе. История про близость, которая граничит с саморазрушением.

Эзра морщится, явно собираясь возразить, но Кит его опережает:

– Да ладно тебе душнить, Уитлок. В одиннадцатой главе герой прижимает героиню к кирпичной стене, и про логику забываешь в ту же секунду.

Рут фыркает и театрально стреляет себе в висок двумя пальцами. Пеппер пожимает плечами, старательно изучая крошки на тарелке:

– Та сцена была неуместна. У них только что пропал лучший друг, полиция дышит в затылок, а они целуются за мусорным баком. Где здравый смысл?

– Иногда, – Роуэн поворачивает к ней голову, – когда вокруг все рушится, поцелуй – единственный способ почувствовать, что ты все еще жив. Логика тут ни при чем, Перчик.

Пеппер заторможенно хлопает ресницами, лихорадочно подыскивая колкий ответ, но прежде чем она успевает открыть рот, из прихожей доносится голос матери Эзры:

– Я ушла! Буду утром.

– Хорошо, мам! – выкрикивает Эзра.

Как только входная дверь захлопывается, он меняется в лице. Сонное занудство слетает с него, уступая место азарту исследователя. Он решительно отставляет кружку и подается вперед, упираясь локтями в колени.

– Все, спектакль окончен. Показывайте, что у вас есть.

Роуэн не заставляет себя ждать. Он тянется к рюкзаку и достает оттуда плотный конверт. Подойдя к журнальному столику, он веером раскладывает снимки.

– Мы с Пеппер выяснили, что на прошлой неделе братья Андервуды заходили в «Найдется все». – Роуэн указывает на фотографию размытых чеков. – И купили там садовый секатор.

– Секатор? – Эзра насупливается. – Почему не взять из дома родителей? Их мама обожает растения, как моя бабушка.

Ноа, не отрываясь от оригами, бросает:

– Если брать из дома, то пропажа обнаружится быстро.

– Логично, – кивает Эзра. – Но на кой он им сдался? И перчатки.

– Ты тут умник, Уитлок. Вот и скажи.

На лице Рут появляется зловещее, заговорщицкое выражение.

– Похоже, они решили совершить по-настоящему жуткое преступление... – Она выдерживает драматичную паузу, а затем невозмутимо выдает: – Сговорились подстричь кусты. Готова поспорить, напали на редкий сорт гортензии миссис Твиддл.

Кит фыркает, едва не подавившись газировкой, а Эзра серьезно поправляет воротничок рубашки.

– Г-гортензия не оставляет таких въедливых пятен. Как и с-сирень, – занудно поясняет он. – Судя по пигменту, это ягоды.

– А если перчатки старые и взяты из дома, то смысла гадать нет, – говорит Пеппер и пододвигает остальные фотографии поближе к компании.

– Посмотрите внимательнее. Может, вы заметите то, что упустили мы?

Ребята склоняются над снимками.

– Интересно... – Эзра берет фотографию с кедами Бэрри. – Роуэн, у тебя остались исходники в камере? Можешь увеличить фрагмент подошвы?

Роуэн достает фотоаппарат, находит нужный кадр и показывает экран. Эзра всматривается в пиксели, и его брови ползут вверх.

– Взгляните сюда. Видите эту грязь, забившуюся в рельеф подошвы? Похоже на примесь серой глины. Два года назад я работал над проектом «Геологическое картирование почв округа». Из-за постоянного застоя воды и отсутствия кислорода глина приобретает серый оттенок. – Он задумчиво потирает подбородок. – Я пока не готов дать стопроцентную гарантию без образца, но грунт такого состава в Мунридже встречается только в двух местах.

– Вдоль озера и у Серой заводи, – выдыхает Пеппер. – И такие же следы остались на тропе у вокзала. От велосипедных шин.

Эзра снова поправляет съехавшие очки.

– Интересное совпадение.

Кит хмурится:

– Сомнительная зацепка. У Серой заводи такие топи, что даже собаки след теряют.

– До Грей-Марш дойти не проблема, – вклинивается Рут. – Старшеклассники до сих пор там тусуются. Нужно всего лишь знать местность.

Пеппер задумывается. Грей-Марш построили в конце девятнадцатого века, чтобы выкачивать воду из озера и подавать ее в городские резервуары, но местность начала заболачиваться, поэтому станцию вскоре забросили. Не рановато ли для таких вечеринок в четырнадцать лет?

– Кстати, – Пеппер выпрямляется на подушке, – мистер Тислвуд сказал, что в магазине вместе с братьями были Линдон и Квентин из группы «Комендантский час». Их надо поспрашивать на сегодняшней ярмарке.

Раздается стук в дверь. Пеппер вздрагивает, едва не выронив чашку, а Рут выпрямляется, будто считывая тревогу по лицам друзей. Эзра нехотя поднимается и выходит в прихожую. Все в гостиной прислушиваются, боясь издать лишний звук. Слышен скрип просевшей двери, а затем – приглушенный, низкий рокот мужского голоса, от которого по спине Пеппер пробегает холодок.

Тяжелый, размеренный топот ботинок по паркету приближается к гостиной. В дверном проеме появляется массивная фигура сержанта Миллера. Он не снимает фуражку, и тень от козырька скрывает его глаза. Сержант останавливается, широко расставив ноги, и привычным жестом хватается за пояс брюк, близко к кобуре.

Его взгляд сканирует комнату: задерживается на Пеппер, мазком проходит по Роуэну и мертвой хваткой вцепляется в Ноа. Тот даже не шевелится. Только пальцы, мгновение назад собиравшие бумажную птичку, сжимаются, превращая оригами в бесформенный комок.

– Так-так, – тянет Миллер, и в нем нет ни капли добродушия. – А я тебя по всему городу ищу, приятель.

Ноа вскидывает голову, и с его губ уже готово сорваться хлесткое испанское ругательство, но он сдерживается.

– Собирайся, Синклер, – отрезает сержант, делая приглашающий жест в сторону выхода. – За мной. Тебя вызывают на допрос в участок. И советую не тратить время на пререкания.

В комнате становится настолько тихо, что слышно, как на втором этаже похрапывает бабушка Эзры. Пеппер смотрит то на Ноа, то на сержанта. Тревога нарастает. Все в комнате знают, что для полиции Мунриджа парень из караван-парка с дурной кровью – удобная мишень в расследовании.

Или... ему есть что скрывать?

В городской чат приходит уведомление:

Глава 4. Звезда, которая не хотела сиять

В Мунридже каждый ребенок знает историю о том, как врач Томас Хартвик основал город. Но немногие слышали, что его жена, Элеонор, была наследницей состоятельного, но проклятого рода. Поговаривают, она бежала из особняка, не захватив с собой ничего, кроме латунного фонаря и полупустого чемодана. Ее путь лежал через туманные холмы, пока на перепутье дорог она не увидела огни поселения.

Одни шепчутся, что влюбленные нашли друг друга во сне еще до того, как встретились наяву. Другие верят, что молодой врач стал первым из «ночного народа», кто отрекся от кровопролития ради спасения жизней.

Мунридж вырос как убежище для тех, кто устал прятаться. Каждую ночь Элеонор поднималась на высокий холм и зажигала фонарь. Он сиял, как полярная звезда, для тех, кто нуждался в укрытии, и оставался невидимым для ожесточенных сердцем людей. Город превратился в безопасную гавань для отверженных с большой земли. Так две потерянные души создали тихое место, где кровь перестала литься рекой.

Жители города обожают эту сказку. Она – идеальный повод, чтобы заварить чай, завернуться в шерстяной плед или устроить костюмированную ярмарку с печеными яблоками и сливовым пивом.

В Мунридже легко поверить, что за каждым окном прячется тайна, а туман над озером – это дыхание заблудших призраков. Однако Пеппер уверена, что все куда прозаичнее. В ее мире фактов история основания города лишь повод скептически поправить очки и выйти из комнаты, не распыляясь на болтовню.

Скорее всего, Элеонор была расчетливой вдовой, которая решила выгодно вложить наследство в землю подальше от лондонских кредиторов и сплетен. А фонарь? Обычный навигационный сигнал для торговых караванов. Никакой мистики – только логика, экономическая целесообразность и, возможно, капелька везения. Так проще жить: когда ты раскладываешь магию на молекулы, она перестает тебя пугать. По крайней мере, так считает Пеппер Харт.

Рядом с монументом Томаса Хартвика, который так же поднимает фонарь в воздух, как и его жена у школы, Пеппер изнывает от тесных полуботинок на каблуке. Идти от дома до парка пешком – глупая затея. Особенно когда на тебе бархатное черное платье с вырезом на бедре и длинными рукавами, сковывающее движения.

Нарядилась ли Пеппер под пытками? Точно нет.

Будет ли она все отрицать, когда ей скажут: «Сама виновата»? Определенно да.

Мимо проходит компания леди из местной секты, которую все в городе упорно называют «Клубом вязания». Миссис Твиддл смотрит на нее так, будто Пеппер не просто опрокинула ее мусорный бак, а смоталась в прошлое и лично помогла Гаю Фоксу^[9] протаскивать пороховые бочки под здание Парламента. Если бы она узнала о шалости Пеппер, то уже вовсю бы читала нотации.

Ее спасают вовремя подоспевшие Роуэн, Рут и Кит.

Рут нарядилась Джой из «Бегущего по лезвию». Короткий синий парик и полупрозрачный желтый дождевик поверх футуристичного платья превращают ее в ожившую голограмму.

Кит выбрал образ Хана Соло из «Звездных войн». На нем простая белая рубашка с расстегнутым воротником, коричневый жилет и кожаная кобура на боку. Наряд эффектно маскирует хромоту под вальяжную походку космического контрабандиста, сбежавшего из лап Джаббы Хатта.

На Роуэне – черный фрак с длинным плащом, который эффектно развевается на ветру, точь-в-точь как у Такседо Маска. Пеппер невольно вспоминает, что в детстве ее фавориткой из ремейка «Сейлор Мун» никогда не была Усаги. Наверное, потому, что тогда в ее глазах только Рэй выглядела той единственной героиней, способной в лицо назвать Такседо Маска позером за его привычку пафосно бросаться розами на фоне луны.

И сейчас, когда Роуэн застывает у подножия памятника на фоне гигантской картонной декорации, сходство становится до смешного очевидным. Роуэн молчит, внимательно изучая костюм Пеппер. Его взгляд скользит по бархату, задерживаясь на обнаженной линии ее шеи и бледной полоске кожи, мелькающей в разрезе платья.

– Тебе идет. – Он прокашливается, поправляя высокий белый воротник, и задирает подбородок, заметив ее недоверие. – И не надо так смотреть, Харт. Я не Дракула. Мой образ – оммаж театральной постановке Гамильтона Дина. Между прочим, позже его украл Голливуд.

Пеппер приподнимает брови:

– Ты настолько серьезно подошел к делу?

Роуэн драматично вздыхает, будто признавая поражение.

– Поймала. На самом деле я заглянул в лавку к Эбби. У нее целый склад барахла, но из-за ярмарки все приличное выгребли еще в среду. Это, – он картинно крутится, позволяя плащу взметнуться, – был единственный костюм напрокат моего размера, который не превращал меня в гигантскую тыкву.

– К тому же я прикупил реквизит. – Он зажигает латунный фонарь. – Решил, если уж наряжаться, то с размахом. Похож я на Томаса Хартвика, а?

Вместо ответа Пеппер медленно поднимает с земли изящную копию его фонаря. В свете двух огней они замирают, и Кит, стоящий чуть в стороне, выразительно присвистывает.

Важная часть легенды гласит, что даже после смерти супруги Хартвик не обрели покоя, обреченные вечно скитаться во тьме. Каждую ночь они выходят на холмы, надеясь отыскать друг друга в тумане.

Жители Мунриджа верят: если ты увидел в ночи блик, похожий на светлячка, значит, Элеонор снова подняла латунный маяк, высматривая силуэт мужа на лесной тропе. Добрая сказка для тех, кому не хватает тепла в холодные вечера.

– Какое... интересное совпадение, – выдавливает Пеппер, чувствуя, как нарастает неловкость. – А я нарядилась Элеонор Хартвик.

Оба, не моргая, уставились друг на друга. До Пеппер доходит первой: они, не сговариваясь, выбрали костюмы супругов, чья история любви стала главной городской легендой. В глазах Роуэна тоже вспыхивает озарение, и он начинает крутить колесико фонаря, пытаясь поскорее его погасить.

– Знаете, – Кит переносит вес на здоровую ногу, – в статистике нет такого понятия, как «совпадение».

Рут бьет его в плечо:

– Эй! Да здесь каждый второй – Хартвик.

Роуэн настойчивее прокручивает колесико – и механизм издает противный металлический скрежет. Огонек внутри даже не вздрагивает, продолжая упрямо светить, выхватывая из темноты смущенные лица.

– Не гаснет! – Роуэн упрямо сражается с фонарем. – Кажется, Томас твердо решил, что этой ночью свет нам не помешает.

Пеппер меняет тему, пытаясь спасти положение:

– Ноа еще в участке. Сказали, что продержат до прибытия адвоката.

– У нашего города сейчас ушки на макушке. – Рут поправляет съехавший синий парик. – Не хватало еще охоты на ведьм.

– А никому не интересно, почему его потащили в участок? – бросает Роуэн будто невзначай, и свет его фонаря выхватывает складку между бровями. – Я так понял, Синклер не из тех, кто дружит с законом. А полиция обычно не церемонится с теми, у кого есть... история.

Рут сжимает губы в тонкую линию.

– Если у парня нет папочки-продюсера, то любая его ошибка автоматически превращается в криминальную наклонность? Тебе удобно так думать, Кэллоуэй?

Пеппер видит, как у нее белеют костяшки. Она знает, что в Рут говорит старая обида. С потертыми отцовскими куртками на три размера больше она так же не вписывается в глянцевую картинку туристического города, как бумажный стаканчик – в сервант с фарфором. И так было всегда.

Когда ее мать отправилась за голливудской мечтой, жители вынесли Рут приговор: «Яблоко от яблони». Сплетни летали над улицами, как стервятники. С тех пор Рут отрастила шипы, и стоит поднять тему «бракованного человека», она переходит в агрессивное наступление.

– Так, не перегибаем, ребят. – Кит шагает вперед. – Ноа выпустят – и мы все выясним. Никто же из нас всерьез не верит, что Синклер мог расправиться с двумя подростками?

Пеппер и Рут синхронно кивают. Один лишь Роуэн медлит, переводя взгляд с памятника на темную гладь озера вдалеке. Его молчание затягивается, и Рут, не выдержав, вспыхивает вновь:

– В чем твоя проблема, Кэллоуэй? Ты правда считаешь, что раз живешь на холме, в стеклянном особняке, то имеешь право смотреть на всех свысока?

– Эй, постой, я лишь смотрю на факты. – Роуэн отступает. – Если его оставили в участке, то, вероятно, на то есть веская причина. Я не обвинял Синклера, а... выразил сомнения. Это запрещено?

Пеппер обхватывает сжатый кулак Рут, умоляя ослабить напор. Рут успокаивается, и их пальцы переплетаются.

– Нет, Кэллоуэй. Просто выбирай выражения.

Он поднимает ладони вверх.

– Клянусь, я не такой козлина, как мой папочка-продюсер. Разве что за настолками. Там я готов идти по головам. – Роуэн театрально отбрасывает челку. – Особенно в «Монополии». Имейте в виду.

– Подтверждаю, – хихикает Пеппер, радуясь, что напряжение спадает. – Он не умеет проигрывать. Совсем.

Все будто разом выдыхают. Из-за линз хочется почесать глаза, но Пеппер отвлекается на проклюнувшиеся в темном небе звезды. Со стороны сцены доносится резкий скрежет – проверяют звук. Значит, надо поскорее найти Линдон и Квентина.

– Разделимся, – говорит Пеппер.

– Я с тобой, – Роуэн тут же выходит вперед.

Кит и Рут переглядываются и молча уходят вместе в сторону тележки с сахарной ватой неподалеку. Пеппер делает осторожный шаг к палаткам с едой и чувствует жжение в области пятки. Роуэн наблюдает, как она балансирует на каменной кладке, и протягивает ей руку.

– Похоже, тебе не слишком удобно, Харт.

– Вовсе нет! – Она отмахивается от его ладони.

Роуэн пожимает плечами и останавливается у края дорожки – там, где гирлянды отбрасывают на лужу золотистые блики, и достает камеру. Он смотрит в объектив секунду, другую. Но когда мимо проходит шумная компания, отворачивается, будто его поймали с поличным.

Пеппер открывает рот, но Роуэн опережает ее:

– Пошли. Здесь... людно.

– Уверен? – Она заглядывает ему в лицо, пытаясь уловить за маской того мальчишку, который не боялся ничего на свете и тем более – быть собой.

– Да. – Роуэн сжимает ремешок от фотоаппарата. – Уверен.

Пеппер не спорит. Она наступает на брусчатку – и коварный каблук попадает в стык между камнями. Она нелепо взмахивает руками, превращаясь в неуклюжую птицу, и уже готовится к встрече с землей, но Роуэн оказывается рядом, подхватив за талию.

– Ладно. – Она сдается, когда он помогает ей обрести опору. – Твоя взяла. Каблуки придумал личный враг Исаака Ньютона. Честное слово! Кто-то явно хотел поиздеваться над центром тяжести.

– Тогда зачем ты их надела? – Роуэн отпускает ее, но остается в опасной близости, готовый подстраховать в любую секунду.

Пеппер закусывает щеку. И правда, зачем? Чтобы хоть раз не выглядеть как «та девчонка в растянутой футболке с гнездом на голове». Чтобы вписаться в атмосферу ярмарки. Чтобы...

– Все девушки носят каблуки, Кэллоуэй.

Роуэн иронично разводит руками, показывая на прохожих. Мимо них как раз проходит группа школьниц в кедах и пара пожилых леди в добротных фермерских сапогах.

– И кто же эти «все»? – уточняет он.

Пеппер смотрит в сторону ярко освещенной сцены, где Мисти поправляет прическу: она стоит на шпильках так уверенно, будто в них родилась. Роуэн все понимает.

– А-а. Популярные девушки.

– Эй, Пепп, хватит мучиться! – Рут появляется с сахарной ватой, быстро оценивая ситуацию: покрасневшее лицо Пеппер и дрожащие ноги. Затем садится на корточки прямо посреди дороги и расшнуровывает свои тяжелые ботинки.

– Ты чего? – шепчет Пеппер, озираясь по сторонам.

– Спасаю твою репутацию, – ворчит Рут.

Кит подставляет Пеппер плечо, пока та, сгорая от стыда и благодарности, переобувается. Когда ступни наконец погружаются в свободные ботинки, она чувствует себя так, словно у нее выросли крылья. Рут надевает ее пыточные полусапоги и упирает руки в бока.

– Так-то лучше.

– Спасибо. Я твоя вечная должница.

Роуэн неожиданно опускается на одно колено и принимается помогать со шнурками, как верный рыцарь. Рут вскидывает одну бровь, а Кит тут же его передразнивает. Он выпячивает грудь, прижимает ладонь к сердцу и изображает галантного, до нелепости расфуфыренного принца. Пеппер и Рут тихо хихикают.

И вдруг их компанию ослепляют вспышки. Стайка старшеклассниц неподалеку, оживленно перешептываясь, снимает происходящее на телефоны. Пеппер смущенно прячет лицо, искренне жалея, что не распустила волосы, чтобы привычно отгородиться.

– Не обращайте внимания. – Роуэн выпрямляется, отряхивая брюки. – Не привыкать.

Но от Пеппер не утаить правду: Кэллоуэй лжет. Он не привык, а научился стискивать зубы. Одно дело – быть золотым мальчиком под светом софитов, когда каждое твое движение вызывает восторг, и совсем другое – превратиться в мишень для насмешек. Как бы он ни пытался сохранить лицо, пока его мир трещит по швам, его фальшивая броня кажется Пеппер тоньше дешевой газетной бумаги.

– Наверняка люди вскоре забудут. – Пеппер сжимает ткань платья.

– Неужели? Скажи это тем, кто завалил мою личку пожеланиями скорейшей смерти. Путь от кумира до изгоя короче длины одного слитого чата.

Пеппер заправляет выпавшую из прически прядь за ухо, но не успевает подобрать слов поддержки (да и нужна ли она ему?), как Роуэн перехватывает инициативу:

– Ты не обязана соответствовать чужим ожиданиям, Харт. – Он говорит небрежно, но Пеппер понимает: в его фразе куда больше боли, чем ему хотелось бы признать вслух. Он словно дает совет самому себе, стоя посреди города, который еще вчера носил его на руках.

Подоспевшие бобби просят всех разойтись, и старшеклассницы мгновенно ретируются, растворяясь в толпе. Вот только тревога после их ухода никуда не девается, оставляя в душе едкую горечь.

– Ладно, хватит о моей «блестящей» карьере. – Роуэн поправляет плащ, и снова надевает маску безразличия. – Пойдемте уже искать Линдон и Квентина.

Ребята пробираются сквозь плотный поток ряженых. Вскоре Рут и Кит отделяются и уходят вперед. Пеппер наблюдает за ними и ловит себя на странном ощущении...

В любой другой день Рут – ее лучшая подруга – шла бы с ней плечом к плечу. Но вот сюрприз: она оживленно спорит с Китом, активно жестикулируя, а тот наклоняет голову, чтобы лучше ее слышать. Он обгоняет ее, развернувшись к ней лицом. Старательно проговаривает слова, чтобы Рут смогла прочитать по губам, пока ярмарка вокруг шумит точно улей.

Ревнует ли Пеппер? Возможно. Ей страшно, что у лучшей подруги появится тот, с кем она захочет проводить все свободное время, и для Пеппер его совсем не останется. Она вновь окажется где-то сбоку, как однажды случилось с Роуэном.

Стараясь отвлечься, Пеппер осматривается.

На первый взгляд Мунридж в свойственной ему манере ведет себя как избалованная дебютантка: капризничает, требует внимания и противоречит сам себе. Пеппер выхватывает из толпы обрывки разговоров. Горожане возмущаются, что ярмарку не отменили, пока двое подростков так и не найдены, однако никто не спешит уходить домой. Они с упоением едят яблоки в карамели, покупают детям шарики и стоят в очередях на колесо обозрения. Черничное мороженое тает. Праздник продолжается.

Но Пеппер замечает, что под яркой оберткой скрывается больше. Обычно Мунридж держится на паутине из слухов, где люди с удовольствием перемывают друг другу косточки. Сегодня же привычное любопытство сменилось страхом. Сосед больше не доверяет соседу. Женщины настороженно оглядываются и прижимают сумочки плотнее к груди, будто в толпе затесался воришка. Отцы крепко сжимают ладони своих детей, не позволяя им отойти ни на шаг. Даже патрульные офицеры выглядят взвинченными и то и дело опускают руки на кобуру. Вся атмосфера напоминает жутковатый тир, где, куда ни посмотришь, везде скрыты мишени.

– Вон они, – воодушевляется Пеппер, когда видит Линдон и Квентина. Не задумываясь, она перехватывает Роуэна за рукав фрака и тянет за собой.

Линдон, выряженная в костюм Харли Квинн, замечает их приближение первой. Ее короткие черные волосы растрепаны, а фиолетовая помада выглядит так, будто она только что отпила чернил прямо из флакона. Линдон дергается, явно надеясь сбежать, но путается в реквизите и едва не сносит стойку с колонками.

– Привет. – Пеппер демонстрирует ей «удобную» улыбку, за которой скрывается стальной капкан. – Есть разговор.

Из палатки-гримерки выходит Квентин – бессменный барабанщик и тень Линдон.

– Эй, Лин, скоро выход, ты... – При виде Пеппер он разворачивается на пятках и прибавляет шагу в противоположном направлении. Ровно до тех пор, пока не утыкается носом в грудь Роуэна.

– Куда-то спешишь, приятель?

Квентин задирает голову и тут же пятится.

– Да так. Отлить нужно. Нервное, знаете ли.

Линдон теребит маленькое серебряное колечко в носу, покусывая губы.

– Вы же понимаете, что выглядите крайне подозрительно, – говорит Пеппер, зажимая ее. – Когда пытаетесь сбежать от нас.

Роуэн понижает голос:

– Мы знаем, что в прошлый вторник вы были вместе с братьями Андервудами.

– Да мы уже все рассказали полиции! – огрызается Квентин, пытаясь спрятать дрожащие руки в карманы.

Линдон оборачивается к нему:

– Заткнись, Квен! Ты совсем дурак? Они нас на понты берут.

Ее лицо, густо припудренное белым гримом, напоминает маску разгневанного мима. Она переводит колючий взгляд на Пеппер и сводит брови.

– Мы не будем вам ничего рассказывать. С чего вы вообще решили, что мы замешаны? Пропали и пропали.

– Разве они вам не друзья?

Линдон мнется, словно репетируя ответ.

– Дружба – это социальный конструкт, – надменно выдает она. – В этом пластиковом мире нет ничего настоящего.

Роуэн закатывает глаза:

– Я понимаю, подростковый максимализм требует драмы, но посмотри вокруг: у нас тут светящиеся шарики, сахарная вата, а вон там, в тире, можно выбить огромного плюшевого медведя. Не слишком ли пафосно для Мунриджа?

Линдон обнажает ровные зубы.

– Весь сахар – пудра. Тебе ли не знать, что под ней.

Пеппер видит, как Роуэн напрягается, но быстро берет себя в руки.

– Хорошая попытка, Линдон, – отрезает она. – А теперь к делу. Что вам известно про Андервудов? И не говори, что ты не в курсе.

Линдон проводит ладонью по коротким волосам, и на ее губах появляется ехидная, почти торжествующая улыбка. Она поняла: у нее в руках козырь.

– Допустим, мы кое-что знаем. Но у нас есть условие.

– Ваши друзья исчезли, а ты выдвигаешь требования? – Роуэн шагает вперед, возвышаясь над ней. – Ты понимаешь, что сейчас не время для бартера? Мне сдать тебя бобби?

Линдон фыркает, ничуть не испугавшись.

– Это капитализм в чистом виде, Кэллоуэй. Чего ты хотел? Все просто: ты выходишь с нами на сцену и поешь одну песню. Мы получаем охваты, а вы – информацию. Бартер.

Лицо Роуэна каменеет. Он молчит, а его пальцы судорожно вцепляются в ручку от фонаря.

– Я не... Я не выступаю.

– Тогда никакой информации. – Линдон отворачивается к гитаре, лениво перебирая струны.

Пеппер смотрит на Роуэна. Под безупречным фраком его плечи напряжены.

– Роуэн? – тихо спрашивает она. – Ты в порядке? Для тебя это... слишком?

– Я давно не пел, Пеппер, – роняет он, не глядя на нее. – Тем более здесь.

– Ой, да не парься ты так, чувак. – Квентин машет палочкой. – Это же ярмарка. Всем плевать.

– Есть план получше, – раздается звонкий, уверенный голос со стороны сцены.

Все оборачиваются. Из-за штабелей ящиков, изящно балансируя на одной ноге и пытаясь вытащить застрявший в мягкой земле каблук, появляется Мисти. В руке она сжимает включенный диктофон.

– Ты что тут делаешь? – Пеппер инстинктивно отступает на шаг. – Вынюхиваешь?

– Работаю, дорогая. – Мисти освобождает туфлю и торжественно выпрямляется. – Итак, детишки. У меня есть два варианта. Первый: вы сейчас рассказываете все, что вам известно.

Она делает паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Квентин бледнеет.

– Второй. – Мисти хищно ухмыляется. – Вы играете в молчанку – и в свежем выпуске «Вестника» ваши лица будут на первой полосе под заголовком «Маленькие лжецы».

Линдон с силой пинает ножку стола – и бутафорский реквизит на нем вздрагивает, точно испуганное желе.

– Какие же вы... взрослые. Аж скулы сводит.

– Ох, я та-а-ак оскорблена. – Мисти небрежно сбрасывает с плеча волну золотистых волос.

– Мы согласны на сделку, – Линдон выпрямляет спину и вызывающе упирает руки в бока, – но на наших условиях. Кэллоуэй споет одну песню. Подумай сама, Мисти: тебе – эксклюзивный репортаж, нам – дополнительные просмотры. К чему шантаж?

Мисти задумчиво накручивает прядь на указательный палец. В ее глазах лихорадочно прокручиваются цифры будущих рейтингов.

– Согласна, – наконец говорит она.

– Эй, погодите! – Пеппер взмахивает рукой. – Вообще-то мы здесь.

– Разве не этого вы добивались? – Мисти ведет плечом. – Вам – сведения, мне – выступление, которое Мунридж будет обсуждать еще месяц. Все честно.

Пеппер помалкивает, что они договорились и без ее вездесущности. Не время для ссор. Она поворачивается к Роуэну. Он кажется неестественно бледным даже для вампира, а его пальцы мелко подрагивают.

– Ты готов... спеть? – спрашивает Пеппер, пытаясь уловить малейший признак вранья.

Роуэн изучает край сцены так внимательно, словно там зашифровано послание от инопланетян. Его плечи сгорблены, но голос звучит удивительно ровно.

– Почему бы и нет? Отец будет доволен. Он весь вечер уговаривал выступить. Я отказался, но, видимо, от судьбы не убежишь.

Мисти радостно хлопает в ладоши:

– Замечательно! Тогда за работу.

Когда все расходятся, готовясь к выступлению, Пеппер продолжает рассматривать профиль Роуэна. Она видит, как он сглатывает, желая раствориться в воздухе. И внутри нее разворачивается мучительная борьба. Чаши весов в голове никак не могут прийти в равновесие: на одной – долгожданная зацепка в деле Андервудов, на другой – переживания Роуэна. Пеппер колеблется.

– Роуэн. – Она подходит ближе, но все же старается сохранять дистанцию. – Ты уверен, что все в порядке? Мы можем найти другой способ, я...

– Все хорошо, Харт. – Он улыбается, но в ту же секунду тянется к мочке уха. Пеппер застывает. Для нее это случайное движение срабатывает как сигнальная ракета.

Роуэн лжет.

Ему не хочется выступать. Но он уже сделал выбор, и Пеппер, к своему ужасу, осознаёт, что принимает его жертву. Она молча кивает, закрепляя их негласный договор, хотя совесть уже предательски грызет изнутри.

Пеппер находит Эзру у лотка с сахарной ватой. В костюме Майло Тетча из «Атлантиды» он выглядит так органично, будто и вовсе не переодевался. На нем рубашка, заправленная в бежевые брюки, и пиджак цвета хаки. Эзра поправляет сползающие на переносицу очки, точь-в-точь как ученый, обнаруживший следы древней цивилизации прямо посреди Мунриджа.

– О, Пеппер! – Он машет ей, и в его глазах за толстыми линзами читается облегчение. – Т-ты вовремя. Роуэн должен скоро выйти, а я уже трижды п-пересчитал количество персонала у сцены. Не знаю, чем еще себя занять.

Он восхищенно оглядывает ее с ног до головы:

– Тебе идет. Нарядилась ведьмой?

Пеппер вздыхает, демонстративно поднимая фонарь:

– Элеонор Хартвик. Неужели я так плохо справилась?

– П-прости. – На его щеках появляется румянец. – Думал, ты не любишь местные легенды.

Пеппер переступает с ноги на ногу:

– Я в них не верю, но как часть истории города? Почему бы и нет...

Кондитер превращает ложку сахара в розовое облако, и Эзра завороженно наблюдает. Пеппер отвлекается на «Тыквенные Гроты» – ярко подсвеченную конструкцию из фальшивых камней, изображающую вход в пещеру. Возле гротов бегают дети в масках гоблинов, а аниматоры раздают конфеты из котелков.

Телефон вибрирует, и Пеппер отключает звук. Затем лениво листает городской чат, где градус недовольства уже давно перешел к встревоженным сообщениям с точкой в конце. Родители готовы штурмовать мэрию, призывая к более решительным действиям, но Пеппер, выросшая в семье детектива, видит ситуацию насквозь. В Мунридже все, что касается безопасности, всегда с двойным дном.

Казалось бы, пропажа подростков – веский повод отменить праздник. Но администрация Мунриджа рассудила иначе: перспектива потерять туристов и спонсорские деньги напугала их куда сильнее, чем недовольство горожан.

Мэр Хиггинс находится в плачевном для политика положении – в состоянии предвыборной гонки. Для него Мунридж – не просто место на карте, а бренд «Безопасного города». Признать, что под носом у полиции могут исчезнуть двое детей, – значит собственноручно перечеркнуть главный лозунг. Поэтому официально власти «делают все возможное». Мэрия отчаянно пытается сохранить фасад, притворяясь, что это не чрезвычайное происшествие, а досадное недоразумение, которое вот-вот разрешится.

Пеппер переводит взгляд на предвыборный стенд, установленный прямо за тележкой с сахарной ватой. По слухам, мэр потратил три часа только на то, чтобы утвердить ретушь своих усов. Теперь с глянцевого полотна на гостей ярмарки взирает Хиггинс, и его улыбка такая же приторная, как розовый краситель в чане с сахаром.

– Давай п-поторопимся. – Эзра забирает две палочки с пушистыми облаками ваты и кивает в сторону сцены. – Не хочу, чтобы Кэллоуэй решил, что мы п-променяли его триумфальное возвращение на порцию глюкозы.

Они протискиваются сквозь толпу в центр, подняв сахарную вату к небу. Гул колонок становится ощутимо громче, а зрители впереди толпятся, превращаясь в единую массу. Запахи жженого сахара, сливового пива и пороха от петард разлетаются по воздуху. На сцене, среди хитросплетений кабелей, суетятся музыканты «Комендантского часа». Роуэн то мелькает в просвете между кулисами, то снова исчезает, а оператор и Мисти уже ждут наготове.

Напряжение нарастает – так ведет себя лимонадная шипучка перед тем, как сорвать крышку. Линдон выходит к микрофону и дает сигнал оператору.

– А теперь, Мунридж, у нас для тебя сюрприз! – Ее голос, усиленный колонками, разносится по всему парку. – Сегодня с нами специальный гость, которого вы все хорошо знаете. Встречайте – Роуэн Кэллоуэй!

Она эффектно взмахивает рукой в сторону кулис, но Роуэн не выходит. Пауза затягивается. Зал погружается в молчание, и только несколько жителей преждевременно хлопают, разнося чувство неловкости. Линдон, не теряя самообладания, повторяет приглашение, но громче и настойчивее.

Становится тихо. Даже ветряные вертушки, расставленные на ограде, замирают, словно весь мир затаил дыхание. Наконец Роуэн появляется на сцене. Он натянуто улыбается и машет толпе – настолько нелепо, что Пеппер хочется покрепче зажмуриться.

Люди реагируют неоднозначно: пара восторженных выкриков тонет в резком, колючем свисте. Кто-то неодобрительно шикает на свистящих, завязывается перебранка. Роуэн останавливается у микрофонной стойки, глядя поверх толпы. Раздаются сдержанные аплодисменты. Пеппер сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Ее захлестывает волна раскаяния: нельзя было позволять ему петь.

– Покажи им всем, Кэллоуэй! – кричит Кит.

Рут, которая стоит рядом с ним, присвистывает:

– Задай им жару!

Бьют барабаны. Квентин задает ритм, гитары подхватывают агрессивный мотив песни. Роуэн подходит ближе к стойке и берет микрофон, прикрыв глаза. Наступает время первого куплета, но Роуэн... не поет.

Группа заходит на второй круг, гитаристы растерянно переглядываются, не понимая, что происходит. Роуэн стоит неподвижно, его грудь часто вздымается. На лице Мисти расцветает довольная улыбка.

Группа проигрывает вступление еще раз. Раз, два, три – Квентин бьет по тарелкам.

– Пой или вали со сцены, кровосос! – выкрикивает из толпы мужчина: кажется, он уже еле ворочает языком.

Ему вторит кто-то еще:

– Что, клыки петь мешают? Вали со сцены!

Сахарная вата выпадает у Пеппер из рук, но она продолжает завороженно смотреть на сцену. В сторону Роуэна летит пластиковый стакан. Остатки напитка задевают его – и пятна мгновенно расплываются по рубашке.

– Простите, я... – едва слышно произносит Роуэн в микрофон хриплым голосом. Затем разворачивается и почти бегом уходит за кулисы.

Пеппер бросается за ним. Она пробивается сквозь толпу, работая локтями, не обращая внимания на возмущенные возгласы. Приходится поднять фонарь в воздух, превращая себя в маяк в разбушевавшемся море. В ушах гудят голоса, но сейчас Пеппер не видит ничего, кроме узкого прохода у лестницы, рядом со сценой. Она ныряет в темноту, пробирается дальше, лихорадочно ища знакомый силуэт.

Она находит его не сразу. Роуэн сидит на земле в дальнем углу, за ящиками: прячет лицо в коленях и закрывает уши руками, словно пытается отгородиться от шума. Пеппер осторожно опускается рядом, прислонившись к шершавым доскам. Фонарь оставляет рядом, и свет расстилается по высохшей траве, подобно ковру. Она не пытается коснуться Роуэна или заставить его поднять голову – просто сидит рядом, позволяя их плечам соприкасаться.

За их спинами приглушенно рокочет музыка, но здесь, за сценой, рождается хрупкий кокон – убежище, сотканное из густых теней и застывшего времени. Граница праздника обрывается, уступая место дикой природе.

Прямо перед ними лес взбирается по склону – все выше в гору, будто пытаясь дотянуться верхушками до яркой луны, а по чернильному небу небрежно рассыпана мерцающая звездная пыль.

Проходит вечность, прежде чем Роуэн опускает руки, сцепляя перед собой пальцы.

– Думаю, скоро можно раздавать позорные интервью. – Он с горечью усмехается. – И извинения.

– Да брось. – Пеппер мягко толкает его в бок. – Если толпа готова сожрать тебя ради поста в соцсетях, плюнь на нее.

Роуэн молчит. Пауза затягивается, становясь давящей, как узкое горло колючего свитера. Пеппер уже хочет разбавить неловкость, но Роуэн вдруг заговаривает, глядя на свои подрагивающие пальцы:

– Не ожидал, что Рут поддержит меня.

– Рут – стихийное бедствие, Кэллоуэй. – Пеппер улыбается. – Она кусает только тех, кто может дать сдачи. Но если видит, что нападают несправедливо, – превращается в цепного пса.

Роуэн издает сдержанный смешок, и Пеппер неожиданно для себя спрашивает:

– А ты смотрел ремейк «Сейлор Мун»?

Он кивает, всматриваясь в полосу леса:

– Да. Хотя мама постоянно ворчала, что он не сравнится с оригиналом.

Пеппер хмыкает:

– Моя говорила то же самое. Мне нравилась Рэй.

– Сейлор Марс? – Роуэн чуть оживляется.

– Ага. Рут на нее похожа. Она тоже храбрая, и я ей завидую. – Пеппер обхватывает колени. – Хотела бы и я говорить, что думаю. Иногда откровенность... не совсем уместна. А порой создает кучу проблем. Но так лучше, чем чувствовать, как внутри тебя все медленно превращается в безвкусную овсянку.

Роуэн поворачивает к Пеппер голову. В лунном свете его зрачки кажутся огромными, почти стирающими радужку.

– Молчание тоже броня. Но под ней тяжело дышать. – Он как-то очень по-детски чешет затылок. – Прости, пафосно вышло.

– Вовсе нет, – отвечает Пеппер, тоже смутившись. – Вышло... искренне.

Роуэн смотрит прямо на нее, и под его прямым взглядом осыпается ее последняя защита. Скрывать правду кажется так же бессмысленно, как и пытаться погасить упрямый фонарь.

– Я удобная, – она выдыхает признание, и оно ощущается как сорванный пластырь. – Бо сказал. И он прав. Я так долго подстраивалась под окружающих, что теперь не пойму, где настоящая я. Глупо, знаю.

– Вовсе нет, – возвращает он ее же слова. – Это ловушка. На шоу зрители дорисовали мой образ, а мне лишь оставалось ему соответствовать. И честно? Я пытался. Но штука в том, что рано или поздно ты лажаешь – и тебя сбрасывают с пьедестала, на который сами и поставили.

Он прислоняется затылком к ящику, разглядывая звезды.

– Я так долго старался угодить всем вокруг, а в итоге разочаровал сам себя.

Пеппер удивленно распахивает глаза, и Роуэн осторожно толкает ее плечом.

– Хорошо было в детстве, да? Мы оставались собой. Куда все делось? – На его щеке появляется ямочка. – Как странно, Харт. Я так много кричал, а сейчас мечтаю о тишине. А ты так много молчала и теперь мечтаешь, чтобы тебя услышали. И вот мы оба здесь.

Пеппер смотрит на профиль Роуэна и впервые за долгое время чувствует, что ей не нужно подстраиваться.

– Мне не стоило... – Она закусывает губу, подбирая слова. – Мне не стоило отпускать тебя на сцену. Зря я не прислушалась к себе.

Роуэн заглядывает ей в лицо. Так неожиданно, что Пеппер не успевает отодвинуться.

– Прислушалась?

– Ага. Ты до сих пор трогаешь мочку уха, когда нервничаешь или врешь, Кэллоуэй.

– Я не... – Он поднимает руку и тут же одергивает себя. – И правда. А ты все такая же наблюдательная, Харт.

Роуэн замолкает, и тишина между ними меняется. Она заполняется смущением. Такое бывает только между людьми, которые одновременно близко и так далеко друг от друга. Жар подступает к щекам Пеппер, и она первой отводит взгляд, уставившись перед собой. Затем неловко упирается ладонями в землю, чтобы чуть отодвинуться, и вздрагивает, когда ее пальцы натыкаются на руку Роуэна. Роуэн не отстраняется – помедлив секунду, он осторожно перехватывает ее ладонь и поворачивает тыльной стороной вверх. Он проводит большим пальцем по внутренней стороне ее среднего пальца, нащупывает знакомую вмятинку – и у Пеппер перехватывает дыхание

– Все еще много пишешь от руки? Мило.

Пеппер замирает, боясь шевельнуться. Крошечная мозоль – ее личное клеймо. Изъян, который хочется стереть ластиком. Но под его пальцами эта деталь кажется... важной. Пеппер и не подозревала, что он помнит о ней такие мелочи.

– А как насчет меня? – Роуэн протягивает ей левую руку, раскрывая ладонь. – Я все прежний, правда?

Пеппер несмело притрагивается к подушечкам его пальцев. На ощупь они огрубевшие и шершавые – из-за многочасовых репетиций и гитарных струн. Боевые шрамы музыканта, который показывает, что больше не хочет сиять, но чье тело все еще хранит память о каждой сыгранной ноте.

– Надеюсь, это от струн, а не от одиночества, – отшучивается Пеппер и тут же жалеет о сказанном, сгорая от стыда.

К счастью, Роуэн заразительно смеется – а потом подается чуть ближе, так что она чувствует запах лосьона после бритья.

– Не знал, что ты такого высокого мнения о моей... работоспособности, Харт. – В его голосе проскальзывает насмешливость, от которой мозг превращается в желе.

Роуэн внимательно наблюдает, как она отчаянно пытается не смотреть ему в глаза, и, кажется, это раззадоривает его еще сильнее.

– Увы, я все еще храню верность гитаре. – Он усмехается и с нежностью проводит большим пальцем по ее запястью, стирая остатки шутливого настроения. А затем добавляет: – Мы можем сколько угодно притворяться, но для тех, кого мы подпускаем ближе, все становится очевидным.

Пеппер не успевает ответить. Слова застревают в горле. Ей мерещится, как среди густого леса в холмах вспыхивает крошечная, точно искра, точка. Миг – и она исчезает, оставляя после себя лишь неуютное чувство, что рациональный мир Пеппер Харт только что дал новую трещину. Вдруг свет возвращается. И он... движется.

– Роуэн, смотри! – Пеппер вскакивает на ноги, позабыв о платье, и указывает на деревья. – Там, вдалеке!

Роуэн поднимается следом и аккуратно поправляет ее задравшуюся юбку, но Пеппер настолько взбудоражена, что даже не краснеет.

– Похоже на... – Она прищуривается.

– Грей-Марш, – договаривает Роуэн. – Свет спускается с холма к старой станции.

– Думаешь, Андервуды? – Пеппер уже достает телефон. Пальцы не слушаются, промахиваясь по нужным буквам.

– Вряд ли это Элеонор ищет Томаса. Нам стоит позвонить в участок.

– Я напишу Рут. – Пеппер наконец набирает сообщение в общий чат, а потом поднимает латунный фонарь и делает решительный шаг в сторону леса. Роуэн преграждает ей путь, глядя сверху вниз с плохо скрываемым сомнением.

– Ты серьезно? Хочешь нарушить комендантский час и провалиться в трясину?

– До станции минут двадцать по старой рыбацкой тропе. – Пеппер упрямо вскидывает подбородок. – Пока приедет патруль, пройдет время. А если ребятам нужна помощь?

Роуэн смотрит на нее, и Пеппер видит, как в его глазах борьба между здравым смыслом и азартом из детства заканчивается поражением первого.

– Веди, Харт. – Он пропускает ее вперед. – Только если я испорчу фрак в болоте, ты лично будешь объяснять Эбби, почему костюм пахнет тиной.

Глава 5. Беги, маленькая овечка

Ах да, важный факт для тех, кто пересмотрел классики: вопреки легендам, кровь для вампиров – не основное блюдо, а скорее биологическая добавка. Калории они получают из обычной пищи. Их организм умеет избавляться от лишнего железа так же эффективно, как и усваивать. Иначе любая вампирская диета закончилась бы банальным отравлением.

А еще большинство из них – веганы, хотя правильнее сказать «гематофаги». Обычное мясо они не едят. Совсем. Для Роуэна и ему подобных попытка съесть сочный бифштекс закончится многочасовым свиданием с кафелем в ванной. Пока человеческая пищеварительная система эволюционировала как универсальная мясорубка, ветвь подвида Homo sapiens haematotrophus (как называют их генетики) пошла по пути минимализма.

Как и у далеких кузенов – летучих мышей-вампиров, их организм превратился в скоростной фильтр. Вместо долгого переваривания они быстро вытягивают из крови воду и белки, а все лишнее сбрасывают. Чистая биохимия.

Кстати, на вопрос, почему нельзя пить кровь животных, любой вампир ответит долгой тирадой о несовместимости и невежестве. Их организм приспособлен к человеческой крови и реагирует на чужую так же бурно, как на агрессивный аллерген. Отеки, сыпь, температура – полный набор. Это как попытаться залить в новенькую «Теслу» ракетное топливо: теоретически жидкость, а практически – очень плохая затея.

И забудьте про суперспособности из комиксов. У них нет регенерации уровня Росомахи, но легенды, как известно, не рождаются из ничего. Из-за особенностей метаболизма клеточное обновление у вампиров и правда идет чуть бодрее. Там, где обычному человеку на заживление царапины нужна неделя, вампир справится за пять дней. Полезно? Безусловно. Можно ли прыгать под поезд? Категорически нет.

К слову, Мунридж обожает мистифицировать любые физиологические сбои. Фан-факт: современная наука допускает, что легенда о кровавых слезах графа Дракулы имеет вполне земное объяснение. У реального Влада Цепеша, скорее всего, была гемолакрия – редкое нарушение, при котором кровь смешивается с жидкостью в слезных протоках. Так что он всего лишь страдал от редкого диагноза и, скорее всего, жутко нуждался в хорошем офтальмологе.

Но вернемся в реальность – в лес, по которому бодро шагают друзья детства. Пеппер освещает путь фонарем, и Роуэн молча следует за ней. Стоило адреналину схлынуть, и теперь в голове снова крутится одна и та же фраза, брошенная за сценой: «Мы можем сколько угодно притворяться, но для тех, кого мы подпускаем ближе, все становится очевидным».

Согласна ли Пеппер?

Прямо сейчас, переступая по мху через коряги, она думает лишь об одном: это что вообще было? Неужели Роуэн «Заноза» Кэллоуэй флиртовал?

Пеппер трясет головой, пытаясь избавиться от дурных мыслей, но они настырно возвращаются, как брошенный бумеранг. Да, ей нужно спросить прямо: «Эй, Кэллоуэй, ты флиртовал?»

П-ф-ф! Кто так вообще делает – говорит прямо? На это нужна смелость и уверенность, что честный ответ тебя не заденет. Во всех других случаях додумывать – самый эффективный и безболезненный вариант. Да и что ей делать, если вместо ответа Роуэн прижмет ее к дереву, а его ладони упрутся по обе стороны от ее плеч? Он наклонится так близко, что Пеппер почувствует запах лосьона после бритья и дурацкой вишни.

– Скажи, – прошепчет он, и на фоне заиграет «хао-хао» из культовой саги. – Скажи громко. Кто я?

Пеппер, естественно, с выпученными глазами прилипнет лопатками к стволу дуба. А затем посмотрит прямо в расширенные зрачки и, стараясь, чтобы голос не дрожал, выдаст:

– Ты – придурок, Кэллоуэй?

Он потеряет бдительность всего на секунду, но этого хватит, чтобы Пеппер пнула его в пах и сорвалась бежать со всех ног. А вслед ей непременно прилетит: «Беги, маленькая овечка, беги!»

Далеко ли она убежит в платье? Вряд ли.

Еще со средней школы Пеппер прогуливала физкультуру так находчиво, что Хук, кажется, давно смирился с существованием ее уникального заболевания. Согласно анамнезу, ноги Пеппер категорически отказывались двигаться в любую сторону, кроме как в направлении библиотеки. Хук лишь сокрушенно качал головой, встречая ее в коридорах – бледную, точно привидение, зато успешно избежавшую кросса на пять миль.

Конечно, директор прекрасно понимал, что она филонит. Глядя на ее тогдашний боевой раскрас – толстый слой белой пудры, тональный крем, не совпадающий с цветом шеи, и кривые стрелки, – он просто смирился. Сражаться с ее упрямством так же бесполезно, как пытаться сохранить достоинство в узком платье, которое при каждом шаге норовит задраться до пояса.

В итоге из выдающихся атлетических навыков у Пеппер в арсенале всего один – умение проваливаться в глубочайший экзистенциальный кризис без помощи каната и подручных средств.

Роуэн убирает ветку от ее лица, и Пеппер слышит, как урчит в животе. Впрочем, точно не у нее. Она опасливо озирается в надежде, что саблезубых белок все-таки не существует. Затем косится на Роуэна.

– Забыл выпить крови. – Он растягивает губы в привычной улыбке, но Пеппер мерещится, что его клыки превратились в две вязальные спицы. – У тебя такое лицо, Перчик, будто я хочу тебя съесть. Ты ведь не думаешь, что я наброшусь на тебя?

Пеппер нервно хихикает, осознав, что добровольно отправилась в лес с парнем-вампиром, которого не видела около двух лет. С голодным парнем-вампиром. Ночью.

– Если ты решишь перекусить мной, я обязана предупредить: я съела очень много чесночных гренок. – Это вранье, но Пеппер выпаливает его так уверенно, что сама начинает в это верить.

Роуэн лишь фыркает, прокладывая им путь сквозь густой малинник, и забирает фонарь из ее рук. Его пальцы на мгновение касаются ее ладони, и Пеппер съеживается.

– Давай-ка лучше я пойду впереди, Перчик. Дальше небезопасно.

Она кивает, окончательно смирившись с дурацким прозвищем. В конце концов, это отличная страховка от несчастного случая. Ни один уважающий себя маньяк не станет гнаться за девушкой с таким именем.

Пеппер искренне верит: убийцы, как в классических ужастиках, нарочно выбирают жертв со звонкими именами. «Сара», «Саманта» и «Эшли» можно эффектно выкрикивать в пустоту под тревожное завывание фоновой музыки. А «Перчик» звучит либо как название приправы в кулинарном шоу, либо как кличка терьера, вечно виляющего хвостом.

Она лихорадочно перебирает в памяти триллеры, пытаясь вспомнить хоть одну жертву с нелепым именем. И к своему облегчению – не находит. Попытка отвлечься на ерунду – привычный способ завернуть страх в обертку из иронии, которая приносит иллюзорное, но такое необходимое сейчас чувство спокойствия. Пока Пеппер отвлекается, корявые ветки деревьев кажутся ей всего лишь плохими декорациями, а не костлявыми руками лесных монстров.

Они пробираются все глубже в чащу. Пеппер вглядывается в просветы между стволами, надеясь снова поймать тот огонек, но впереди – только беспросветная тьма. Аромат выпечки и жженого сахара сменяется запахом влажной коры и прелой листвы, а огни ярмарки остаются позади, превращаясь в размытое золотистое марево. Шорохи леса плотно обступают их, заставляя вздрагивать от треска веток или уханья птиц. Под подошвами хрустит сухая трава, но с каждым шагом земля становится все более податливой, а под тяжелыми ботинками начинает хлюпать мох.

– Мы почти у заводи, – шепчет Роуэн.

Чем дальше они идут, тем сильнее привычный запах озерной тины уступает место мазуту и ржавчине. Насосная станция, скрытая за плотной стеной камыша и тумана, дышит совсем рядом.

Роуэн пригибается под низкой веткой и, не оборачиваясь, добавляет:

– Аккуратнее, маленькая овечка.

Пеппер спотыкается, едва не выпустив подол платья.

– Что? – Встряхивается она. – Что ты сейчас сказал?

Роуэн останавливается и поворачивается к ней. Свет от фонаря выхватывает его вздернутые брови.

– Я сказал: «Скользкая кочка». – Он указывает ей под ноги. – А тебе что послышалось?

– Ничего. – Пеппер потирает плечи, отведя взгляд. – Не бери в голову.

На губах Роуэна расплывается ухмылка, которую хочется стереть ластиком.

– Не будь таким... Кэллоуэем, Кэллоуэй, – бурчит она, осторожно обходя препятствие.

– Погоди. – Роуэн снимает фрак и протягивает ей. – У тебя губы посинели.

Пеппер хочет возразить, напомнить, что тогда он останется в одной тонкой рубашке, но зубы уже выбивают чечетку. Она принимает все еще теплый фрак и тонет в нем, чувствуя, как ее окутывает вишневый шлейф. Жаль, что вампирский плащ остался за сценой. Вот бы завернуться в него, как в плед...

Роуэн поправляет ей воротник, задерживая пальцы у шеи, и Пеппер кажется, что холод отступает, вытесненный почти невесомым касанием. Она втягивает голову, стараясь спрятаться. В голове всплывают его слова: «У тебя губы посинели».

Если он заметил синеву, значит, смотрел ей на губы? Или он изучал лицо в целом? Но чтобы оценить оттенок, нужно смотреть пристально. И тут до нее доходит.

Боже мой!

Роуэн Кэллоуэй. Пялился. На. Ее. Губы.

– О чем задумалась? – спрашивает он – все еще непозволительно близко.

Пеппер выпаливает прежде, чем успевает подумать:

– О губах. То есть о кустах! – Она лихорадочно взмахивает рукой в сторону ближайших зарослей. – Да, о кустах. Посмотри, какие они... ветвистые. И очень колючие. И наверное, у них сложная корневая система. Эзра бы оценил. Ой, ну все, Кэллоуэй, хватит уже болтать!

Не дожидаясь ответа, она бодро разворачивается и уверенно топает вперед, не разбирая дороги. За ее спиной слышится короткий, сдавленный смешок. Пеппер старается чеканить шаг, демонстрируя предельную собранность, но ботинки то и дело вязнут в земле. Роуэн нагоняет ее, лыбясь как придурок, и дальше они бредут в абсолютном молчании, нарушаемом лишь ритмичным хлюпаньем грязи.

Почва становится совсем ненадежной, заставляя Пеппер балансировать и принять ладонь Роуэна. Он уверенно прокладывает путь, придерживая ветки елей, и вдруг останавливается так резко, что Пеппер врезается в его спину носом.

Он поднимает фонарь – и луч света выхватывает из темноты здание. Впереди, за плотной стеной камыша, в тумане проступают очертания старой насосной станции. Красный кирпич в лунном свете кажется почти черным, а пустые оконные проемы напоминают глазницы черепа.

Раздается странный звук, от которого Пеппер столбенеет и покрывается колючими мурашками с головы до пят.

– Ты слышал?

– Да. – Роуэн оттесняет ее в сторону, прикрыв собой, и освещает пространство вокруг. – Ветка треснула.

– Думаешь, дикий кабан?

– Думаю, нужно возвращаться, Харт.

– Но мы ведь почти на месте! – Она тянет его за складку рубашки, понизив голос до шепота: – Мы не можем развернуться и уйти. Что, если...

Пеппер не успевает договорить. Вдалеке, из густого тумана, окутывающего подножие холма, медленно выходит незнакомец в дождевике. Из-за капюшона лица не разглядеть. Незнакомец вскидывает руку – и в ночном лесу вспыхивает свет.

Ослепительный луч прорезает туман белой полосой. Пеппер закрывается от яркой вспышки ладонями, и сердце, только что екнувшее в груди, падает к пяткам. Но не успевает она даже вскрикнуть, как свет дергается и тут же гаснет. Темнота вновь поглощает лес. Слышится влажный хруст веток и быстрые шаги – незнакомец бросился наутек.

Роуэн подается вперед, готовый сорваться в погоню. Пеппер мертвой хваткой вцепляется в его рукав – от напряжения сводит пальцы.

– Сдурел? – выпаливает она и тянет его на себя. – Не вздумай!

– Я могу догнать его.

У Пеппер дрожат губы. Признаваться в слабости стыдно, но куда хуже – остаться в топях совершенно одной.

– Мне страшно, – шепчет она.

Роуэн поворачивается и всматривается в ее лицо. Его ноздри расширены, а зрачки превратились в разлитый мазут. Рот приоткрыт так, что видны маленькие клыки. Пеппер сглатывает и отступает на шаг, выпуская его рубашку. Роуэн моргает, сбрасывая наваждение, и плотно сжимает челюсти. Тяжело дыша, он переводит взгляд туда, где фигура в дождевике уже окончательно растворилась за пеленой тумана.

– Кто это был? – едва слышно выдыхает Пеппер.

– Понятия не имею. – Роуэн поднимает фонарь повыше. – Но он испугался нас не меньше, чем мы его.

Пеппер передергивает от холода и дурных мыслей.

– Думаешь... он мог навредить Андервудам?

Роуэн закусывает щеку.

– Нужно позвонить Миллеру. Пусть полиция прочесывает округу.

Пеппер лезет в карман куртки и достает телефон.

– Сеть не ловит. Но я успела написать Рут, прежде чем мы ушли с ярмарки.

Завывает ветер. Они одновременно поднимают головы на застывший в тумане силуэт насосной станции. Громада из потемневшего кирпича возвышается над заболоченным берегом, напоминая замок с привидениями.

– А если братья там, внутри? – Пеппер теребит заусенец, взвешивая риски. – Вдруг им нужна наша помощь?

– Вряд ли наш незнакомец сунется обратно так скоро, но надо быть начеку.

Пеппер потирает замерзшие пальцы. Здравый смысл требует развернуться и бежать в город, но журналистский инстинкт берет верх.

– Проверим и сразу назад.

– Только быстро, – взмахивает фонарем Роуэн. – Мы и так задержались.

Они проскальзывают сквозь густые заросли. Лес сгущается, превращаясь в лабиринт из переплетенных веток и цепкого кустарника, а туман выползает из камышей, принося с собой чувство тревоги. Роуэн уверенно идет первым.

– Наступай осторожно, – предупреждает он, не оборачиваясь. – Здесь почва зыбкая, шаг в сторону – и встрянем.

Старая насосная станция вырастает перед ними, как огромный спящий зверь. Красный кирпич стен потемнел от вечной сырости и густо зарос сизым лишайником. Здание окружено высоким сетчатым забором, который давно проиграл битву со ржавчиной и ползучим плющом. На покосившейся калитке все еще болтается жестяная табличка с облупившейся краской: «Территория под охраной».

– Сюда. – Роуэн сворачивает к углу, где нижний край сетки вырван из бетонного основания и грубо отогнут вверх.

За высокой крапивой прячется узкий лаз. Роуэн приподнимает край ограждения, пропуская Пеппер. Им приходится нагибаться, чтобы не оставить на зубьях сетки клочья праздничных нарядов.

Когда они попадают на территорию, тишина становится почти осязаемой. Роуэн толкает дверь, и она со скрипом поддается. Внутри станции царит полумрак. Лунный свет стелется по бетонному полу, засыпанному занесенной ветром листвой, а сквозь окна, лишенные стекол, доносится тяжелое дыхание озера и едва уловимый металлический гул. Кажется, если потревожить здание, оно проснется и поглотит их целиком.

Пеппер останавливается у бетонной лестницы, освещая огромные ржавые маховики и переплетения труб, уходящие в глубину фундамента.

– Эй, есть тут кто? – Ее голос гулко разносится под сводчатым потолком.

Роуэн снимает с ее плеча паутину.

– Похоже, мы здесь одни.

Пеппер озирается, замечая куски старой полицейской ленты, свисающие с перил. Повсюду следы прошлых вечеринок: перевернутые пустые ящики, затоптанные одноразовые стаканчики из-под газировки и тяжелый запах веселья, еще не успевший толком выветриться.

– Я пойду первым. – Роуэн поднимается на второй этаж.

Пеппер идет за ним, подсвечивая каждую следующую комнату фонариком от телефона.

Пусто. Пусто. Пусто.

Пахнет дешевым табаком и ощущением безнадеги. В одном из помещений, занавешенном лоскутом тепличной пленки, Пеппер, ведомая предчувствием, отодвигает картонную коробку. На полу запеклось буро-красное пятно.

– Кровь, – шепчет она, ощущая прилив адреналина.

За спиной тут же вырастает Роуэн.

– Не понимаю. Ты напугана или воодушевлена?

– Конечно, напугана! – Она тыкает его локтем в ребра. – Что, если на них напал медведь? Или...

– ...дикая капибара, – с серьезным видом предлагает Роуэн.

– Дикая капибара, да, – автоматически соглашается Пеппер и тут же морщит лоб. – Подожди, капибары не едят людей. И вообще здесь не водятся. А если тот незнакомец...

На секунду оба замолкают: на улице свистит ветер, шуршат кроны сосен, а вдалеке ухает сова. Пеппер шмыгает носом и отступает. Роуэн, наоборот, наклоняется ближе. Он принюхивается, как настоящий следопыт, и выносит вердикт:

– Похоже на место преступления.

Пульс подскакивает.

– Ты уверен?

– Абсолютно, я же хищник, – драматично заявляет он и раздвигает хлам рядом носком ботинка. Под грудой мусора обнаруживается помятая тетрапак-упаковка от гранатового сока. – Не сдавать мусор на переработку – преступление, Харт.

– Придурок. – Пеппер прячет дрожь за ровной осанкой и с гордым видом шагает прочь.

– Не сердись, мисс «У меня для всего есть список». – Роуэн нагоняет ее, разворачивается и улыбается. – Видела бы ты свое лицо.

Закатив глаза, Пеппер возвращается в коридор и заворачивает в полупустую комнату. Роуэн освещает ее и вдруг замирает.

– Погоди-ка.

Луч света от фонаря останавливается на отсыревших картонных коробках – и скомканном свертке на полу. Роуэн подходит к нему и разворачивает мыском ботинка.

– Спальник. Но всего один. А это еще что? – Он просовывает руку за коробки.

Звенит стекло. Пеппер охает. Там, в пыли, валяется несколько пустых бутылок. Даже в полутьме она безошибочно узнаёт этикетки и штрихкоды.

Роуэн, прищурившись, вертит в руке одну из бутылок.

– Партия свежая.

Пеппер заглядывает ему через плечо.

– Пропажа из школьного холодильника!

– Давай мыслить логически, Харт. – Роуэн поднимается, оставив улики на месте. – Если Андервуды прятались здесь, то где второй спальник? И зачем им вообще ночевать в такой глуши?

Ответ напрашивается сам собой.

– Значит, спальник принадлежит незнакомцу в дождевике.

– И он вампир, – подхватывает Роуэн, делая пару снимков. – Так себе новости.

Порыв ветра из окна приносит с собой шум камышей и размеренный плеск воды. Пеппер страшно даже смотреть в темноту – вдруг незнакомец вернулся? От ужасов, которые сами собой всплывают в голове, ее отвлекает одна деталь. Пеппер протягивает руку к подоконнику и берет с него бумажную птицу – не поделку, сделанную от скуки, а сложенную с поразительным мастерством фигурку.

Роуэн хмурится, разглядывая оригами.

– Ноа?

На глянцевом крыле виднеются въевшиеся темные отпечатки, от которых пахнет машинным маслом. Пеппер видит рекламный слоган и крупный логотип местной автомастерской.

– Странно... – тянет Пеппер, не сводя глаз с флаера.

Их отвлекает звук с первого этажа.

– Что это? – Роуэн подсвечивает темный коридор.

Пеппер убирает оригами в карман фрака.

– Взмах крыльев?

Они переглядываются и молча выходят к лестнице, прислушиваясь к каждому шороху. Ритм собственных шагов вниз по ступенькам отдает в виски ударами сердца. Ладони потеют. На губах оседает зависшая в воздухе пыль.

Пеппер опускает фонарик к входу в дренажный тоннель – это подземный кирпичный коридор, по которому излишки воды уходят обратно в озеро, чтобы здание не затопило грунтовыми водами. Она заглядывает вниз, вытянув шею.

С потолка сыплется штукатурка, и Пеппер вздрагивает, потревоженная шумом. Мозг, воспитанный на триллерах, тут же рисует картину нападения – позабыв о равновесии, она отшатывается, и нога предательски соскальзывает по глине. Пеппер с визгом летит в бетонную чашу, заполненную затхлой дождевой водой. Падать невысоко, но от неожиданности дыхание перехватывает: все же это падение в ледяную жижу, да и удариться копчиком о пол – ощущение не из приятных.

– Проклятие... – Она пытается нащупать опору, но под пальцами – скользкий мох и лучше не знать, что еще.

Пеппер уже готова заверещать во все горло, когда над ее ухом раздается пронзительный, яростный писк. Сверху, точно крошечный ястреб, пикирует темный комок – и с мягким шлепком и недовольным фырчаньем приземляется Пеппер прямо в ладони.

Пеппер с визгом отбрасывает существо в сторону и вытирает руки о мокрое платье. представляя все известные науке болезни, которые переносят рукокрылые. Мышь, оказавшись на бетонном выступе, возмущенно расправляет маленькие крылья.

Роуэн тут же спрыгивает в яму вслед за ней.

– Ты цела? – Он подхватывает ее под локоть, помогая встать.

– Да, просто испугалась.

Роуэн кивает на проржавевшую лестницу, и они по очереди взбираются обратно наверх. Винты предостерегающе скрипят, но, к счастью, ступеньки выдерживают. Зубы выстукивают дробь, а мокрое платье липнет к коже. Пеппер брезгливо отряхивается и переводит взгляд на летучую мышку. Та сидит неподалеку, сложив крылья, и выглядит удивительно... пухлой.

У нее округлое тельце, покрытое густым пушистым мехом, и крошечные глаза-бусинки. Крылья кажутся слишком маленькими для ее веса, и Пеппер совершенно не понимает, как это существо умудряется держаться в воздухе. Возможно, оно умеет только пикировать...

– Эй, – выдавливает Пеппер. – Эта летучая мышь больно... упитанная, чтобы летать. Откуда она взялась?

Мышь издает короткий оскорбленный писк и демонстративно отворачивается, поджимая лапки. Она выглядит как обиженный котенок, которому забыли налить молока.

– Прости. – Пеппер разводит руками. – Но это ты на меня напала.

Мышка фыркает, словно понимает каждое слово, и Роуэн улыбается.

– Кажется, она с тобой не согласна.

Снаружи, за стенами станции, внезапно вспыхивают сине-красные огни. Лес разрывается от воя сирен и лая собак. Треск веток сменяется топотом по бетону. Свет от фонариков рыщет по разбитым окнам станции, и Роуэн закрывает Пеппер собой.

– Всем оставаться на местах! – Громовой голос сержанта Миллера, усиленный мегафоном, бьет по барабанным перепонкам. – Полиция Мунриджа! Выходите с поднятыми руками!

От поездки в участок Пеппер спасает только переохлаждение. Сержант Миллер, хоть и выглядит как человек, готовый арестовать даже садового гнома, все же не решается пытать вопросами девушку, с которой ручьями стекает зловонная жижа. Ну или, возможно, попросту брезгует...

Впрочем, это не мешает ему зачитывать лекцию о нарушении комендантского часа. Пока Пеппер, завернутая в плед, стучит зубами, сержант расхаживает перед ней, грозно засунув большие пальцы за пояс. Он сыплет обвинениями, поминая последними словами ее излишнее любопытство.

До дома Роуэна гораздо ближе, чем ехать на другой конец города. Полиция позволяет ему забрать Пеппер к себе под честное слово, что завтра оба явятся в участок для дачи показаний. Младший сержант услужливо отвозит их до «стеклянного замка».

Звонок родителям у ворот становится отдельным испытанием. В трубке озабоченные причитания отца переходят в многозначительное молчание матери. Пеппер слишком хорошо знает эту фирменную манеру Лиззи Харт – она всегда предвещает скорую бурю, от которой не спрячешься.

Пеппер чувствует их любовь, но сейчас она колет, как куст крапивы. Ее ранит, что для них она все еще ребенок, нуждающийся в надзоре. И возможно, в глубине души Пеппер понимает: они правы. Она так и не доказала свою самостоятельность: живет в старой детской и, вместо штурма университетских библиотек, протирает столики в папином кафе.

Иногда ей кажется, что год перерыва – легальный способ оставаться в тени. Ей не нужно платить за аренду или впадать в панику при виде счетов за электричество. Она выполняет обязанности идеальной дочери, а в ответ получает безопасность. Но каждый раз, когда папа осторожно заводит разговор о будущем, а мама – о настоящем, Пеппер привычно закрывается, отшучиваясь или уводя тему в сторону.

Она понимает: родители желают ей лучшего. Но в их словаре «лучшее» – синоним предсказуемого и скучного. А еще за ним часто стоит чужая, заранее отрепетированная жизнь.

Хуже всего ощущать противоречия: часть Пеппер мечтает, чтобы с неба свалилась инструкция, а другая... Другая хочет в клочья разорвать любые бумажные правила. Либо это раздвоение личности, либо именно так и начинается выбор собственного пути.

Щелчок дверной ручки отвлекает ее от мрачных мыслей.

Пеппер вздрагивает и поправляет полотенце на плечах. Она стоит посреди спальни Роуэна, и это ощущается довольно неловко. После горячего душа, который смыл запах тины, но не смыл тревогу, Пеппер надела сухую одежду, которую Роуэн сумел отыскать, – безразмерную футболку, пахнущую кондиционером для белья и едва уловимо – вишней.

В руках у Роуэна – две кружки, над которыми поднимается пар. На нем только домашние брюки, мягкие тапочки и больше ничего. Совсем.

Взгляд Пеппер предательски соскальзывает на его плечи и обнаженную грудь. В мягком свете ночника рельеф мышц очерчен густыми тенями, а кожа кажется еще бледнее.

– Согрелась? – Он подходит ближе и протягивает ей кружку.

Пеппер принимает ее, и тепло керамики приятно греет пальцы. Теперь покалывание – единственный якорь, который не дает ей улететь в стратосферу от смущения. Она кивает на его торс, изо всех сил стараясь, чтобы прозвучало иронично.

– Я что, забрала твою единственную футболку, Кэллоуэй?

Роуэн лениво переводит взгляд со своей груди на нее и расплывается в улыбке самодовольного придурка. Он даже не пытается прикрыться или хотя бы сделать вид, что ему так же неуютно, как и ей. Напротив, он шагает вперед, оказываясь слишком близко – вплотную, будто забирая весь воздух себе.

– Ах, это... – Роуэн ведет плечом, и Пеппер против воли замечает, как под кожей перекатываются мышцы. – Да, прости. Не хотел тебя смущать.

Лжец.

Она отворачивается.

Дом Роуэна всегда называли «Стеклянным замком» – панорамные окна во всю стену, холодный мрамор, дорогая техника и блестящие, лакированные поверхности. Сейчас за стеклом виден ночной Мунридж, мерцающий огнями ярмарки, которая кажется отсюда бесконечно далекой.

– Ты в порядке? – вдруг спрашивает Роуэн.

Пеппер пожимает плечами:

– Пытаюсь понять, в какой момент наш книжный клуб превратился в криминальную хронику. – Она делает глоток, и сладкий шоколад притупляет горечь внутри. – Мы пьем горячее какао, пока Андервуды, возможно, мерзнут в канаве. Как я?

Роуэн садится в кресло напротив, не сводя с нее глаз.

– Мы сделали все, что могли.

– Мы не нашли их. – Пеппер опускает взгляд, рассматривая край футболки. – Что, если тот незнакомец в плаще действительно их...

Она не находит в себе сил договорить.

– Лес прочесывали с собаками, Харт. Волонтеры прошли мили вокруг. – Роуэн отставляет чашку на пол. – Их бы нашли. Живыми или мертвыми.

– В том-то и дело, Роуэн, что их нигде нет. – Пеппер оборачивается: без линз его силуэт кажется размытым. – Они не раз обманывали родителей, но все зашло слишком далеко...

Чтобы отвлечься от пугающих мыслей, она принимается рассматривать комнату. Здесь нет золотых дисков или плакатов знаменитостей – вместо них все завешено фотографиями. Снимки повсюду: прикреплены прищепками к бечевке, разложены на комоде, выглядывают из-под кип старой пленки. На тумбе теснятся объективы и старые фотокамеры.

– Красиво. – Она задерживается у кадра, где Мунридж утопает в утреннем тумане. – У тебя талант. Всегда был.

Затем Пеппер переходит к следующему ряду снимков и удивленно моргает. С глянцевой бумаги на нее смотрит... она сама. Случайный кадр в кафе: Пеппер сосредоточенно сидит над ноутбуком, закусив кончик ручки, а на ее щеку падает мягкий свет от витрины.

– О, я тут совсем юная.

Роуэн подскакивает с кресла, неловко снимает фотографию со стены и прячет ее за спину. Выглядит он так, будто его только что поймали на краже яблок в саду миссис Твиддл.

– Извини. Я люблю снимать людей, когда они... когда они не позируют. Если хочешь, можешь забрать снимок себе или... или я могу его сжечь в камине. Прямо сейчас.

Пеппер видит, как он снова тянется к уху.

– Эй, все в порядке. Это малость странно, но я не против. Правда. Снимок хороший.

Роуэн с облегчением выдыхает:

– Спасибо. За то, что не сочла сталкером.

– Пожалуйста. – Пеппер облизывает губы и крепче сжимает кружку с какао. Ее взгляд лихорадочно мечется по комнате – что угодно, лишь бы не останавливаться на Роуэне. Она замечает черный кофр на стеклянном столе. Откинутая крышка обнажает бархатистую подкладку и изящные изгибы акустической гитары.

– Ты снова играешь? – спрашивает Пеппер, радуясь возможности заполнить неловкую тишину. – Выглядит здорово, дерево такое... темное. Это ведь вишня?

Она протягивает руку, чтобы коснуться корпуса, но Роуэн перехватывает ее запястье. Улыбка исчезает с его лица, уступая место болезненному напряжению. Пеппер тут же прикусывает язык, коря себя за то, что вообще открыла рот.

Роуэн поджимает губы и плотно застегивает молнию чехла так, будто вместе с гитарой прячется сам. Резкий звук бегунка отрезвляет, но Роуэн не уходит. Он опирается ладонями о столешницу, прикрыв веки.

– Прости, – сухо произносит он, и в его голосе слышится давняя усталость. – Наверное, отец снова принес из гаража. Надеется, что вернусь к музыке.

Пеппер медлит, а потом осторожно кладет ладонь ему на плечо. Роуэн вздрагивает, но не отстраняется.

– А ты... хочешь?

Его мышцы постепенно расслабляются под ее поглаживающими движениями. Он открывает глаза и рассматривает края снимков, торчащие из-под чехла. Видимо, мистер Кэллоуэй положил гитару сверху, не позаботившись аккуратно освободить место.

– Возможно, однажды... – Роуэн поворачивается к Пеппер. – Иногда возвращаться к прошлому больно, но я не хочу от него отказываться.

Его взгляд падает на ее губы. Пеппер отдергивает руку, пряча сжатую в кулак ладонь за спину, словно прикосновение обожгло. Она инстинктивно пятится, стараясь увеличить дистанцию, но Роуэн выпрямляется и снова оказывается рядом. Он изучает ее с любопытством, прекрасно понимая, какой эффект производит.

Сейчас ее щеки наверняка могут конкурировать по яркости с аварийными огнями полицейских машин. Не выдержав, она сжимает кружку покрепче. Изучает стены, пол и даже странную люстру, которая напоминает ей бумажного осьминога, но стоит наверняка дороже, чем весь ее гардероб.

В тишине снова нарастает напряжение.

– Тебе нужно поспать. – Роуэн переводит взгляд от ее влажных волос все ниже и ниже – к открытым ключицам и краю футболки, едва прикрывающей бедра.

Пеппер закусывает щеку, чтобы собраться с мыслями.

– Да, ты прав...

В его голосе появляется хрипотца.

– Я лягу в комнате для гостей. Если что-то понадобится...

Слова обрываются. Роуэн оказывается вплотную – так быстро, что Пеппер видит лишь смазанное движение тени. Его пальцы накрывают ее руку.

– Осторожно! – Дыхание щекочет ей щеку. – Чуть не вылила на себя.

Пеппер испуганно охает, выпуская кружку. Роуэн ловко ее перехватывает и ставит на край стола за ее спиной, но не отстраняется. Напротив, он напирает, лишая Пеппер возможности отстраниться. Она видит каждую пору на его коже. Видит крошечную родинку под левым глазом. Видит, как напряжены скулы и расширены зрачки.

Его руки упираются в столешницу по обе стороны от ее талии, и Роуэн шепчет:

– Ты вся дрожишь.

– От... от холода, – лжет она.

В голове – настоящий хаос. Пеппер отчаянно ищет причину, почему ее сердце готово проломить ребра. Почему вся та броня из невысказанных обид и горького одиночества, которую она старательно выстраивала всю среднюю и старшую школу, вдруг дает трещину?

Тогда он был ослепительной звездой, а она – подающей надежды отличницей с первой парты. Между ними пролегла пропасть. Так в какой же момент возник мост?

Может, в кофейне, когда он подал руку, будто она – леди в беде? Или на ярмарке, когда он выбрал тот дурацкий костюм, не сговариваясь с ней? Или позднее, когда он согласился вместе отправиться в лес?

Нет.

Все дело в том, что Роуэн Кэллоуэй не пытается запереть ее в безопасной башне. Наоборот. Он позволяет вести себя в чащу, где подстерегают опасности пострашнее драконов.

И все же здравый смысл берет верх.

Ему нельзя доверять.

– Ты... – Она облизывает губы. – Ты слишком близко.

– Правда? – Он наклоняет голову к плечу, изучая реакцию. – А мне кажется, что недостаточно.

Пеппер замечает, как он смотрит на нее, будто сквозь гущу тумана. На висках проступила испарина, а лицо приобрело пугающе призрачный оттенок, какой бывает у дорогого фарфора, который слишком долго держали в печи: он все еще кажется безупречным, но в любую секунду готов пойти трещинами.

– Роуэн? – Забыв о смущении, она прикладывает ладонь к его лбу. – Ты... горячий!

Он прикрывает глаза, словно наслаждаясь прохладным касанием, и спустя миг, явно нехотя, поднимает отяжелевшие веки.

– Отличный комплимент, Харт. Но, зная тебя, вижу, ты решила меня отшить. – Роуэн издает короткий горький смешок. – Все в порядке. Видимо, приболел.

– Ничего не «в порядке», Кэллоуэй! – Пеппер упрямо скрещивает руки на груди, пытаясь создать между ними препятствие. – Тебе нужны лекарства и... порция крови?

– Крови? – Роуэн не двигается, и их окутывает запах какао. – Да, я бы не отказался.

Пеппер чувствует, как Роуэн заводит пальцы под ткань футболки и касается бедра. По коже бегут мурашки, коленки дрожат. Он осторожно наклоняется к ее щеке, проводит по ней кончиком носа до мочки уха. Затем опускается чуть ниже – к шее. Вдыхает запах и убирает ее волосы назад.

– Ты так приятно пахнешь, – шепчет он, царапая кожу клыками.

Вместо того чтобы поддаться моменту, ее сознание услужливо подкидывает пугающий факт.

«Одиннадцать секунд», – всплывает в памяти.

Именно столько времени нужно, чтобы перед глазами все поплыло, а ноги стали подкашиваться. Чтобы тело перестало ей подчиняться.

Пеппер с шумом втягивает воздух, и Роуэн отстраняется.

– Мне перестать? – Его взгляд опускается к губам, а затем снова возвращается к глазам, будто спрашивая разрешения. – Я пугаю тебя?

Мгновение тянется вечно. Пеппер понимает, что может быть громкой. Ей не нужно ничье разрешение. Ей всего-навсего необходимо перестать бояться себя и сказать, чего она хочет по-настоящему. А хочет она...

Бам!

Глухой удар о стекло заставляет обоих отпрянуть. Роуэн отступает, а она хватается за сердце, которое вот-вот разорвется от страха.

– Только не говори, – Роуэн нервно хмыкает, – что это саблезубая белка?

Они смотрят на темное стекло, затаив дыхание. В свете ночника видно, как по стеклу с той стороны, нелепо впечатавшись пухлой мордочкой, сползает летучая мышь. Она движется рывками, как персонаж в старом комическом мультфильме, пока окончательно не исчезает.

– Похоже, у меня появился настоящий преследователь, – выдавливает Пеппер, поправляя футболку. – Преследователь из мира рукокрылых.

Роуэн проводит ладонью по лицу, стирая остатки напряжения, которым их накрыло секунду назад. После чего выдыхает – тяжело и разочарованно.

Момент упущен.

В Мунридже верят в подменышей. Старики до сих пор рассказывают истории о фейри, которые живут под холмом и только и ждут, когда зазевавшаяся мать оставит колыбель без присмотра, чтобы заменить человеческого младенца на капризное существо. Здесь любят классические страшилки: про блуждающие огни, про шепот в заброшенных колодцах и, конечно же, про ведьм.

Одни говорят, что рыжие хозяйки лесов вымерли сотни лет назад, другие – что их и вовсе никогда не существовало, а все легенды лишь удобное оправдание для неурожая или внезапной смерти в стаде. Но есть одна примета, за которую жители Мунриджа держатся крепче, чем плющ за кирпичную кладку.

Говорят, если дикий зверь выбрал тебя – ты отмечена. А на языке города это означает одно: твоя кровь помнит ритм древней магии, пульсирующей в венах.

Ведьма.

Обычно Пеппер закатывает глаза, слыша подобные бредни от местных. Но сейчас, глядя на глаза-бусинки летучей мыши, завернутой в пушистое полотенце, она ощущает странное покалывание под лопаткой.

Наверное, инфаркт.

Пип сидит на столе и сосредоточенно вычищает мех, игнорируя присутствие двуногих (да, Пеппер уже успела дать мышонку имя, окончательно капитулировав перед его пухлым обаянием). Он выглядит слишком домашним для существа, которое десять минут назад пыталось пробить стекло.

– Раньше бы меня потащили на костер за такое. – Пеппер протягивает палец, чтобы осторожно коснуться бархатистого ушка. – Или, по крайней мере, заставили варить приворотные зелья для «Клуба вязания».

Роуэн внимательно изучает ее – без насмешки, только с привычной серьезностью. Пеппер понимает: в последнее время в ее жизни стало многовато нежданных сказок. Они дышат в затылок, заставляя ее оборачиваться...

– Сколько тебя знаю, – Роуэн присаживается у Пипа на корточки, внимательно разглядывая пушистый комок, – ты никогда не верила в местные байки. Помнишь, как ты искала батарейки в волшебной палочке?

Пеппер опускается на колени напротив матраса и заботливо подтыкает край полотенца под бока Пипа.

– Ничего не изменилось. Я и сейчас ищу логическое объяснение. Например, я вполне допускаю, что у мышонка бешенство, поэтому он и не боится людей. Как объяснить его желание меня преследовать, я еще не придумала, но обязательно найду ответ в справочнике по эпизоотологии.

Роуэн округляет глаза:

– Б-бешенство?

– Ага. Вирус передается через слюну. Если нас укусят, придется ставить уколы. На всякий случай.

– Ты ведь не серьезно? – Роуэн нервно косится на мышь. – Он сидит на моей кровати, Харт! На моих простынях!

Пеппер напускает на себя безразличный вид.

– Я выгляжу как человек, который шутит о смертельных болезнях?

Роуэн осекается и осматривает себя – нет ли укусов. Пеппер выдерживает паузу в пару секунд и только потом позволяет уголкам губ дрогнуть.

– Расслабься, Кэллоуэй. Бешеные животные весьма агрессивны и пускают пену, а не самозабвенно чистят шкурку. Скорее всего, он всего лишь городской нахлебник, который привык к людям. Или... – Она задумывается, глядя, как Пип доверчиво прикрыл глаза-бусинки под ее пальцами. – Или вирус еще в инкубационном периоде.

Роуэн судорожно сглатывает, и Пеппер хихикает, радуясь, что абсурдность ситуации помогает разогнать остатки недавнего напряжения.

– Прости, не хотела нагнетать. Давай понаблюдаем за ним.

Они одновременно поднимаются с пола, выпрямляя затекшие спины. Роуэн бросает взгляд на часы.

– Уже совсем поздно, Харт. – Его голос звучит тихо, но умудряется целиком заполнить пространство спальни. – Мне забрать мехового преследователя или оставить здесь?

– Пускай останется. – Пеппер осторожно поправляет край полотенца, в которое завернут Пип.

– Уверена? Вдруг он набросится на тебя посреди ночи?

Пеппер выдает слабую улыбку.

– Думаю, в доме, где живут сразу два вампира, маленькая летучая мышь – это самое безобидное, что может со мной случиться.

Шутка зависает в воздухе. Роуэн не смеется. Между его бровями залегает морщинка.

– Пеппер. – Он тянется к ее запястью. – Ты ведь понимаешь, что я никогда не причиню тебе вреда? Никогда.

Пеппер поражает, как внезапно его тон сменяется с ироничного на серьезный. Его слова звучат пугающе искренне, и глубоко внутри ей отчаянно хочется в них поверить. Но для Пеппер вампирская угроза – это пустяк по сравнению с той дырой, которую он оставил в ее жизни, когда просто... ушел.

В памяти, будто в старом фотоальбоме, мелькают кадры из прошлого.

Она вспоминает, как Роуэн все чаще стал выбирать столик в дальнем конце столовой – там, где сидели популярные ребята. Он чаще записывался на факультативы, в списках которых не было ее фамилии, и чаще в школьном автобусе подсаживался к другим, делая вид, что Пеппер не существует. Или так для него и было?

А потом начались «реже».

Он реже забирался к ней в комнату по дереву за окном и реже присылал дурацкие шутки посреди ночи. Все реже замечал ее, когда они пересекались в коридоре. Пока «реже» окончательно не превратилось в «никогда».

Пеппер не хочет винить Роуэна. Она понимает: люди не статуи. Они сближаются, отдаляются и меняют орбиты, как планеты, которые однажды столкнулись, а потом разлетелись в разные стороны. Она давно убедила себя, что причина их расставания ее не волнует. Что она перестала искать момент, когда все сломалось.

Но это ложь. Сотни раз Пеппер порывалась подойти к нему и спросить прямо: «Что между нами случилось, Роуэн?» Но каждый раз ее что-то, да останавливало. Она видела, как он улыбался в окружении ослепительных чирлидерш. Слышала звонкий смех, когда его обступала толпа поклонников после очередного выступления, превращая в недосягаемое светило. И Пеппер отходила в тень, где ей было привычно и безопасно.

А еще она прекрасно осознаёт, что умение говорить прямо – часть взросления. Произносить вслух то, что скребется под маской хорошей девочки. Только так можно двигаться дальше, даже если ответ окажется тяжелым ударом под дых. Сейчас же, в притихшей спальне, Пеппер чувствует, что молчать гораздо мучительнее. И все же она продолжает это делать – продолжает держать все в себе.

Потому что Пеппер Харт, при всей своей хваленой наблюдательности, обыкновенная трусиха. И признаться Роуэну Кэллоуэю куда болезненнее, чем подставить шею под его клыки.

– Да, – шепчет она, находя в себе силы ответить. – Я знаю.

– Ладно. – Он отступает, нащупывая дверную ручку. – Я тогда пойду.

– Да, спасибо... Спокойной ночи.

– Спокойной.

Он выходит в коридор, растерянно почесывая затылок, и аккуратно прикрывает за собой дверь. Пеппер остается стоять посреди комнаты, не в силах пошевелиться, будто ступни намертво вросли в ворс ковра. Она прислушивается, ожидая звука удаляющихся шагов, но его нет. Кажется, Роуэн замер по ту сторону точно так же, как и она.

Пеппер заставляет себя переложить Пипа на стул, забраться в кокон из одеяла и прикрыть веки. Ее окутывает аромат чистого хлопка, создающий хрупкое ощущение безопасности.

Ночник она так и не выключает.

Глава 6. Свет, который не греет

В Мунридже у каждого жителя есть свой страх. Маленький, который легко спрятать в шкатулке с пуговицами, или огромный, который не помещается даже в подвал. И нет, речь не о том, что полиция обнаружит на вашем заднем дворе тайник с пропавшими садовыми гномами. Речь о вещах куда более приземленных – и болезненных.

Свой страх Пеппер Харт не прячет под замком, а носит в себе, точно старую занозу, к которой со временем привыкаешь настолько, что перестаешь замечать постоянную ноющую боль. Пеппер боится, что как только перестанет быть удобной, она тут же будет всеми отвергнута. Это мы с вами выяснили.

В ее мире ценность личности всегда равняется ее полезности: Пеппер – та, кто поможет перенести старый диван из гаража; та, кто безропотно выйдет на пятую смену в кафе; и та, кто выслушает жалобы, задвинув свои чувства в дальний угол.

Раньше слово «нет» казалось ей не защитой, а занесенным над головой мечом. Она верила, что отказом глубоко ранит другого человека. И теперь, когда ее жизнь выходит на первый план, Пеппер начинает осознавать: личные границы – не оружие, а щит, который крепко держишь перед собой, чтобы твердо стоять на ногах.

Оставаясь удобной, Пеппер годами вручала окружающим инструкцию с вредными советами. Ведь когда ты раз за разом соглашаешься на то, что тебе не нравится, ты буквально учишь людей: «Со мной так можно. Я стерплю. Мое время и мои желания стоят меньше ваших». Теперь она понимает, что быть собой – значит не отгородиться от окружающих, а, наоборот, дать им важнейшую информацию о себе. О том, кто Пеппер Харт есть на самом деле.

Так кто же она?

Пеппер соврет, если скажет, что знает наверняка. Но одно ей известно точно: она хочет, чтобы ее услышали. Разумеется, Пеппер не превратилась в нового человека по щелчку пальцев. Старая броня «удобной девочки» тяжела, ее не скинуть одним рывком. Это долгий, изматывающий путь в гору.

Сперва ты отстегиваешь наплечники, затем снимаешь стальные рукавицы и только потом, когда металл перестает сдавливать ребра, решаешься сделать первый глубокий вдох, будто до этого и не дышала вовсе. И пускай Пеппер лишь в начале пути, она не собирается сдаваться, ведь поворачивать назад означает предать себя.

Она просыпается оттого, что первые лучи солнца бесцеремонно врываются в спальню. За окнами виднеются верхушки старых сосен. Они размеренно покачиваются на ветру, точно стражи, охраняющие покой стеклянного дома. Пеппер щурится, потирая глаза, и первым делом переводит взгляд на стул.

Пип все еще там. Крошечный комок меха уютно посапывает в гнезде из полотенца. Стараясь не шуметь, Пеппер выбирается из-под одеяла и аккуратно заправляет постель. Затем ускользает в ванную, принимает душ и переодевается в свою одежду. За ночь она успела высохнуть и пахнет вишневым кондиционером – так, что хочется зарыться в ткань носом и дышать, дышать, дышать...

Она вспоминает темные глаза Роуэна, внимательно изучающие ее из-под густых ресниц. Вспоминает, как близко он стоял. И как его пальцы осторожно, почти невесомо касались кожи...

Бам!

Резкий, бесцеремонный хлопок ящика этажом ниже – и вчерашний вечер у Пеппер перед глазами разбивается вдребезги. Стараясь сохранять невозмутимость, она торопливо спускается по лестнице. Из дальней части дома доносится бренчание посуды и шум льющейся воды. Решив, что Роуэн уже вовсю хозяйничает у плиты, Пеппер залетает в дверной проем кухни с заготовленным приветствием, но слова застревают в горле.

У плиты вовсе не Роуэн.

Высокий мужчина с безупречной укладкой и в идеально выглаженной белой рубашке насвистывает под нос знакомый мотив. Мистер Кэллоуэй выглядит так, будто он только что сошел с обложки бизнес-журнала: классические брюки, дорогие часы, золотые запонки. Единственная деталь, которая безжалостно рушит образ, – нелепый принт с желудями и осенними листьями на переднике.

Пеппер решает уйти, пока ее не заметили. Она пятится, но пол, начищенный до блеска, предательски скрипит. Мистер Кэллоуэй оборачивается, и его глаза – точь-в-точь как у сына.

– О, Пеппер! – Он широко улыбается, сверкнув маленькими клыками. – Проходи, не стесняйся. Роуэн еще спит, а я как раз готовлю завтрак. Разобью для тебя пару яиц с тофу. Или хочешь овсянку?

– Доброе утро, сэр. – Пеппер делает шаг вглубь кухни, чувствуя себя микробом, случайно попавшим в стерильную чашку Петри. – Спасибо за гостеприимство, мистер Кэллоуэй.

– Ерунда. – Он небрежно машет рукой. – Роуэн нечасто приводит гостей. Я уже и отвык.

На плите уже шкворчит масло, и мистер Кэллоуэй разбивает яйца в сковородку, морща нос. Затем добавляет к ним тофу и зелень. Солит он все с таким видом, будто посыпает костер порохом.

– Я уже собиралась уходить. Хочу успеть в кофейню до открытия.

– Не переживай. Позавтракаем, и я тебя отвезу.

– Ой, да я бы дошла...

– Пустяки, Пеппер, мне все равно по пути в офис, – отрезает он тоном, не терпящим возражений. – И ты ведь не собиралась идти пешком через лес? В городе сейчас неспокойно. Ищут подозреваемого. Садись, поешь.

– Спасибо. – Она пододвигает к себе стакан сока, вцепившись в него намертво. Перед глазами возникает размытый силуэт в дождевике. Чтобы отогнать образ, Пеппер поспешно отвлекается на кухню, которая, к слову, пугает ничуть не меньше.

Глянцевые фасады блестят – ни единого отпечатка пальца. В таком интерьере запах жареного тофу кажется почти неприличным. На кухонном острове стоит высокий стакан с ярко-зеленым смузи – судя по цвету, в нем собрались польза брокколи и все уныние мира. Пеппер уже начинает скучать по папиным блинчикам.

Мистер Кэллоуэй перекладывает овсянку себе в тарелку, а ей – яичницу с зеленым горошком и тофу. Пеппер сосредоточенно разделяет желток и белок вилкой, стараясь не поднимать головы. Последний раз они разговаривали вечность назад, еще в средней школе, и уже тогда отец Роуэна выглядел как пришелец. И даже сейчас, когда он присаживается напротив, от него веет уверенностью, которая заставляет ее выпрямить спину, словно на приеме у королевы.

Но тут ее взгляд цепляется за крошечный коричневый осколок, застрявший в плотном крае яичницы. Обычная скорлупа. Пеппер осторожно, не привлекая внимания, подцепляет ее кончиком вилки и перемещает на край тарелки. Эта маленькая деталь действует лучше любого успокоительного. Идеальный образ мистера Кэллоуэя мгновенно дает трещину, обнажая обычную бытовую реальность.

– Как успехи, Пеппер? Слышал, ты взяла перерыв на год. Куда решила поступать?

Пеппер застывает, так и не донеся кусочек до рта.

– Я... пока не определилась, сэр. Рассматриваю разные варианты.

Ей неловко признаваться, что она понятия не имеет, как строить свое будущее. Пеппер лишь уверена: мистер Кэллоуэй из тех людей, которые знают, чего хотят от жизни, еще до того, как у них выпадают молочные зубы. И клыки, конечно. Спорим, он не прятал их под подушку, а продавал зубной фее по выгодной цене?

– Похвально. – Он кивает, посыпая овсянку ягодами. – Спешка ни к чему. Кстати, я рад, что вы снова общаетесь. Чем мой сын старше, тем меньше ко мне прислушивается.

– О... – Пеппер заторможенно моргает. – Вы с ним говорили... обо мне?

– Скорее дал отцовский совет. Ты девушка серьезная. В его положении правильное окружение ему только на пользу. Однако...

Дальше она не слушает.

Слова мистера Кэллоуэя ложатся на сердце тяжестью, а фраза про «правильное окружение» звучит почти как «полезный актив». Приятное тепло от какао и ночного разговора мгновенно испаряется. Так вот оно что. Она – удобный инструмент для исправления имиджа.

– Пеппер, все в порядке? – Мистер Кэллоуэй подается вперед, и его голос становится доверительным, почти отеческим.

– А? Да, простите. Что вы сказали?

– Я сказал, что искренне рад вашей дружбе. Но, признаться, я меньше всего ожидал, что все закончится визитом в полицейский участок. Понимаешь, – он продолжает, не замечая ее оцепенения, – для репутации Роуэна это... лишнее. Ему не нужен новый скандал в прессе.

Он делает паузу, многозначительно глядя на Пеппер.

– Разве что... такое можно было бы исправить статьей в вашем издании. Я разговаривал с Бо из «Вестника». Он упомянул, что ты стажируешься у него. Хочешь стать журналисткой?

– Ох, я бы хотела попробовать, – Пеппер поддакивает, привычно уходя в глухую оборону. – Но вряд ли у меня выйдет.

Фраза вылетает на автопилоте, как отработанный годами защитный рефлекс, и Пеппер тут же ругает себя, прикусив язык. Дело даже не в том, что мистер Кэллоуэй – воплощение успеха и его присутствие давит, как многотонный пресс. Просто Пеппер до смерти боится признаться вслух, насколько сильно она мечтает стать журналисткой.

Ей легче заранее расписаться в собственной бездарности, чем рискнуть и столкнуться с поражением в реальной жизни. Это ее безопасная зона: если ты не строишь больших ожиданий, тебе не придется собирать осколки сердца, когда мечты разобьются.

– Зря ты так. – Мистер Кэллоуэй снисходительно улыбается, и в его улыбке Пеппер видит профессиональную уверенность человека, который привык лепить людей под свои нужды. – Может быть, ты даже напишешь статью про Роуэна? Ему не помешает выправить репутацию, а «Вестнику» нужны позитивные сюжеты вместо трагедий с пропажей подростков. Согласна?

Пеппер смотрит на остывающий тофу и понимает: ее просят стать личным пиарщиком. Внутри зарождается раздражение, а завтрак становится безвкусным.

– По правде говоря, сэр, меня пока не допускают к серьезным материалам, – отвечает она, стараясь скрыть дрожь в руках.

Наступает неловкая пауза. Мистер Кэллоуэй теребит край салфетки – жест, так похожий на привычку Роуэна трогать мочку уха.

– Пеппер, я хотел спросить... Ты не знаешь, как мой сын себя чувствует? Звучит странно, но с тех пор, как он вернулся после шоу, из него слова не вытащить. Я подхожу к его комнате, хочу постучать, но... боюсь сделать хуже.

Пеппер пересчитывает горошинки в тарелке, не поднимая взгляда. Маска спадает, и она видит настоящего мистера Кэллоуэя – не холодного продюсера, а испуганного отца, который потерял ключ к сыну.

– Мне кажется, сэр, Роуэн будет рад, если вы все-таки постучитесь. А разговор... Разговор завяжется сам.

Мистер Кэллоуэй мягко улыбается, и в его глазах вспыхивает надежда.

– Да, наверное, ты права. Нужно обсудить его будущее.

Пеппер закусывает щеку, скрывая разочарование. Она-то имела в виду настоящее – страхи Роуэна и его разбитые мечты. Но мистер Кэллоуэй уже переключился: на контракты и планы, которые вряд ли волнуют его сына, с детства привыкшего чувствовать себя выгодным вложением.

Пеппер машинально порывается собрать тарелки, но мистер Кэллоуэй останавливает ее легким жестом руки.

– Все в порядке. Оставь. Через пару часов придет домработница.

Он небрежно убирает грязную посуду в гранитную раковину, развязывает тесемки передника и вешает его на крючок.

– Что ж, поехали? Я высажу тебя у дома, и... – Мистер Кэллоуэй накидывает пиджак. – Думаю, будет лучше, если вы сократите общение. Пока все не уляжется. Хорошо?

Пеппер судорожно сжимает край платья и с огромным трудом заставляет себя кивнуть. Мистер Кэллоуэй ослепительно улыбается:

– Я всегда знал, что ты не из тех, кто доставляет проблемы.

В этом вся суть стеклянного дома: здесь все, от панорамных окон до человеческих отношений, выстроено по правилам мистера Кэллоуэя и работает исключительно на картинку. Для него жизнь – это бесконечный прямой эфир, где даже чужая искренность должна быть отыграна по нотам. Пеппер ничуть не удивится, если окажется, что отец Роуэна даже мусор выносит только после тщательной проверки в зеркале: идеально ли сидит галстук и нет ли на лице следов зубной пасты. А вдруг из кустов уже готовы выпрыгнуть репортеры?

На выходе из кухни Пеппер едва не врезается в Роуэна – заспанного, с копной взъерошенных черных волос и в помятой футболке. Он ошарашенно отступает. Его взгляд мечется между ней и отцом. Пеппер втягивает голову в шею. Смесь чувств завязывается в груди в тугой узел.

«Будет лучше, если вы сократите общение...»

Обида колючей проволокой впивается в сердце. Пеппер больно осознавать, что как только она попыталась перестать быть удобной, то сразу оказалась неудобной для Роуэна. Вот он, главный парадокс.

Получается, когда ты наконец-то решаешься отрастить клыки, то первым делом кусаешь того, кто находится рядом. Пеппер так не поступит. Она не помешает Роуэну вернуть его нормальную жизнь.

– Пеппер, постой, – окликает Роуэн.

До боли закусив щеку, Пеппер ускоряет шаг, почти бегом направляясь к высоким стеклянным дверям. Кажется, задержись она хоть на секунду, то непременно задохнется – и от синтетического запаха богатства, и от пугающей стерильности, в которой для нее не осталось места.

Иногда так бывает, что страх сидит настолько глубоко, что куда проще выработать безупречный механизм защиты: оттолкнуть человека самой, сыграв на опережение, нежели с замиранием сердца ждать, когда отвергнут ее.

Роуэн растерянно зовет Пеппер по имени, и от звука его голоса у нее сжимается сердце. Но Пеппер не оборачивается. Она толкает дверь и выходит на холодный утренний воздух. В этом доме ничего не меняется: свет яркий, но он никогда не греет.

Пеппер возвращается домой, когда небо над Мунриджем окрашивается в цвет кленового сиропа. Она едва находит в себе силы, чтобы стянуть обувь, и проходит вглубь коридора, сверкая протертыми носками.

Из гостиной доносится мерный стук клавиш: мама уже за работой, разбирает почту, пока город спит. На кухне суетится отец. В воздухе плывет густой аромат крепкого кофе, а виниловый проигрыватель на подоконнике с тихим треском крутит пластинку. Играет песня «Ты – мое сердце, ты – моя душа»^[10].

Пеппер прижимается плечом к косяку. На серванте пляшут солнечные блики. На сушилке у раковины в хаотичном порядке теснятся кружки – ни одна не похожа на другую. И как бы сильно мама ни старалась подобрать фартук в тон кухонным полотенцам, они не сочетаются. В их доме порядок всегда проигрывает жизни, и этот несовершенный уют дарит Пеппер то чувство безопасности, которое не купишь ни за какие фунты.

Шлейф холодного дома Роуэна – дорогого диффузора с нотами сандала и одиночества – окончательно развеивается, уступая место запахам родных стен. В «Стеклянном замке» все как из мебельного каталога: идеально чистые плинтуса, брендовое мыло в гостевой ванной, фальшиво пахнущее диким лесом, и шторка в душе – белоснежная, будто ею боятся пользоваться.

Пеппер невольно вспоминает ванную в своем доме. Пластик местами пожелтел. Цветастая занавеска давно провисла с одного края, вынырнув из пары колец, а ее нижний угол сжевал наглый соседский кот. Кран протекает, потому что папа снова забыл зайти к мистеру Тислвуду, завернув в лавку пряностей ради свежего кардамона. Кафель потрескался, но мама наотрез отказывается заменять горчичную плитку – ведь именно ее они с папой со смехом выбирали в первый год брака.

Но в этой нескладности и заключается их семья. Мама всегда ворчит из-за колючей щетины на лице папы, а папа всегда натыкается на ее упрямый характер, как на острый меч. И всегда они держатся друг за друга, как части одного сложного, но надежного механизма.

Пеппер привыкла считать себя клеем. В детстве она суетилась и сглаживала углы, потому что искренне верила: семейный покой – хрупкая конструкция, которую нужно поддерживать двадцать четыре часа в сутки.

Но за последние несколько дней, пока все ее мысли были заняты пропавшими подростками, Пеппер впервые забыла о своей вахте. У нее напрочь вылетело из головы, что маме должны прислать контракт на новую книгу. Однако на столе уже стоит роскошный свежий букет, а мама улыбается так, словно с договором все решено.

Пеппер забыла напомнить папе, что к открытию туристического сезона ему нужно заказать свежие рекламные листовки. Казалось, без ее чуткого посредничества все непременно развалится. И вот они, листовки. Лежат стопкой в прихожей – пускай не того формата, какой выбрала бы Пеппер, и с парой досадных опечаток, но они есть.

С одной стороны, тяжелый груз ответственности, который Пеппер тащит на себе годами, впервые соскальзывает с плеч, оставляя после себя непривычную легкость. С другой – приходит горьковатое осознание: ее родители больше не нуждаются в ней так, как она привыкла думать. Механизм прекрасно справляется без нее, и, кажется, «удобной Пеппер» пора искать для себя новую роль. Или они никогда не нуждались в клее?

– Пап? – Пеппер подходит к плите.

– Ох, дочка! Напугала. – Папа убавляет песню и обнимает Пеппер, крепко прижав к себе. Его руки испачканы в муке для блинчиков, но ей все равно. – Заставила же ты нас понервничать.

В дверном проеме появляется мама: ее взгляд привычно проникает прямо под кожу, будто она смотрит через микроскоп.

– Я зайду к вам в кофейню. – Она щурится. – Сегодня на открытии наверняка будет шумно. Мне уже звонили из нескольких газет, просили дать комментарий. Журналисты никак не могут смириться, что я давно оставила расследования позади.

Пеппер видит, как мама изо всех сил сдерживает порыв попросить не лезть в дело о пропавших подростках. Она достаточно хорошо знает дочь, чтобы понимать – запреты здесь не помогут. Вместо наставлений мама нежно гладит Пеппер по щеке и заговорщицки толкает мужа бедром.

– Посмотри на нее. Кажется, фамилия Харт скоро снова замелькает в полицейских отчетах.

Папа ловит ее взгляд, прижимая лопатку к сковороде. В воздухе появляется аромат пережаренного теста.

– Время быстро летит. – Он перекладывает блинчик на тарелку и поворачивается к Пеппер. – Мы бы хотели оградить тебя от всего мира, но...

Он замолкает, мягко улыбаясь, и в его улыбке Пеппер читает самое важное: они принимают ее право на ошибки. Даже если ошибки пахнут тиной и приводят в полицейский участок.

После плотного завтрака Пеппер возвращается в свою комнату и, стянув узкое платье, падает на кровать. Какое же это счастье – снова задышать полной грудью! В запасе всего пара часов до смены в кафе. Она смотрит в потолок, раскинув руки, и снова прокручивает в голове события последних дней.

В столовой кто-то устроил погром, а потом бутылки из холодильника всплывают на насосной станции Грей-Марш. Пеппер переводит взгляд на письменный стол. На краю лежит бумажная птица, которую она забрала оттуда – вместе с тревогой. Мысли вертятся вокруг Ноа, но снова упираются в стену. Зачем ему ночевать в Серой заводи, когда под боком – постель в теплом трейлере? И почему его забрали в участок, если он ни при чем?

А еще ей не дает покоя вопрос: если обман Андервудов начался с поездки в Тихий Лис, то где заканчивается их ложь?

Заблудиться в здешних лесах, если не забираться в глушь, практически невозможно. Каждый местный ребенок проводит детство, превращая чащу в бесконечную игровую комнату. А когда игры заканчиваются, Мунридж зовет их обратно: далеким гудком поезда или вечерним звоном колокола, который разносится на мили вокруг. Лес представал для Пеппер огромным, но безопасным задним двором. По крайней мере, до того, как она увидела жуткую фигуру в дождевике.

Кто был тот вампир? Почему он убегал? Если он навредил братьям, то должны были остаться следы. Где же они? Ответ крутится совсем рядом.

– Дождь, – говорит Пеппер, шлепнув себя по лбу.

В памяти всплывают и зонт Роуэна, и фиолетовые тучи, которые начали стягиваться над городом в вечер пропажи. Для обычного человека паршивая погода – повод остаться дома и заварить крепкий чай. Но для поисковых отрядов – целая катастрофа.

Пеппер приподнимается, подминая под себя ногу, и хватает телефон. Пальцы лихорадочно набирают номер Рут.

– Пеппер Харт! – Голос Рут в трубке звучит так громко, что приходится отодвинуться. – Ты в своем уме? Я чуть не поседела после твоего СМС про станцию! Ты хоть понимаешь, как я...

– Рут, мне сейчас очень нужно знать, – перебивает Пеппер, нервно покусывая щеку, – ты разговаривала с Линдон и Квентином после моего сообщения?

Рут на том конце провода тяжело вздыхает, переключаясь в деловой режим.

– Можно сказать и так. Слушай, они те еще проныры. Их охваты в соцсетях взлетели до небес, но... раз Роуэн не спел, ваши договоренности не выполнены.

Пеппер стискивает пальцы на телефоне, борясь с желанием кинуть подушку в стену. Рут продолжает:

– Погоди расстраиваться. Зато я подслушала разговор Мисти. Знаешь с кем? – Рут делает многозначительную паузу. – С ее отцом! И, судя по ее довольному лицу, он явно что-то знает. Так что, подруга, ноги в руки и дуй в «Вестник».

Губы Пеппер растягиваются в улыбке. Пускай отец Мисти давно бросил службу в полиции, связи у него по-прежнему есть. И лишними они не будут...

– Поняла. Буду держать тебя в курсе. Я твоя должница!

– Погоди! Ты не хочешь рассказать, что вы нашли на станции?

– Прости, надо бежать!

Пи-и-ип. Пеппер нажимает отбой. Вскоре экран вспыхивает от гневного сообщения: «Ты что, только что меня сбросила? Харт, тебе конец!» Пеппер взволнованно набирает Кита. Он отвечает после первого же гудка.

– Кит, привет. У меня вопрос. Ты ведь часто ходил в походы?

– Бывало. – Он настораживается. – А что?

– Сколько можно продержаться в нашем лесу в такую погоду?

– Ночи сейчас холодные, Харт. Без подготовки – сутки от силы. Потом переохлаждение. А если промокнут, то и того быстрее.

Она сползает с кровати.

– Кит, а сможешь выведать у родителей Андервудов, не пропало ли у них что? Если братья купили садовый секатор, они вполне могли стащить из дома что-нибудь, чего не хватятся сразу.

– Пепп, – Кит укоризненно, почти по-учительски, вздыхает. – Им не до того. Это будет выглядеть как минимум странно.

– Пожалуйста, Кит. Если что-то выяснишь, сразу сообщи полиции.

– Дай угадаю, но сначала – тебе?

Она хмыкает. Кит слишком хорошо ее знает.

– Что ты задумала, Харт?

Пеппер слышит, как мяч ударяется о стену, а потом еще и еще.

– Я пока не уверена, но обязательно выясню. Спасибо! Мне пора.

Не дожидаясь расспросов, она нажимает «отбой». Пи-и-ип. Затем отбрасывает телефон на одеяло и прикрывает тяжелые веки, стараясь успокоиться. В книжный чат приходит сообщение от Кита: «Она и меня сбросила!» Они с Рут тут же начинают придумывать изощренную расправу. Но Пеппер уже думает о своем, подхватив со стола оригами. Если ответ и есть, то путь к нему лежит через автомастерскую. Впрочем, сперва ее ждет босс покрупнее.

Офис «Вестника Мунриджа» – это трехэтажное здание, на котором отпечаталось время: кирпич пошел глубокими трещинами, а густой плющ оплетает стены так плотно, будто пытается остановить разрушение. Буквы на вывеске давно выцвели, но исправлять их никто не спешит – в городе и так все знают, куда нести объявления о пропаже садовых гномов и нападении помойных енотов.

Редакция – чернильное сердце города, которое бьется в рваном ритме старой печатной машины. Здесь пахнет свежими новостями: густой смесью из типографской краски, растворимого кофе, дешевой бумаги и клея.

Коридоры петляют, сужаясь до ширины плеч, а половицы скрипят, безошибочно выдавая каждого, кто пытается прокрасться незамеченным. Планировка настолько запутанная, что среди темных коридоров легко потеряться как в лабиринте. Однотипные двери, ведущие в кабинеты, снабжены латунными ручками, которые за десятилетия отполировали сотни ладоней, и теперь металл сияет ярче, чем репутация некоторых местных политиков.

На стенах, под слоями прошлого, можно разглядеть следы от фотографий и бумажных вырезок. Теперь же опорой для здания служат не столько стены, сколько бесконечные стопки старых номеров, подпирающие потолок по углам. Кажется, если вытащить один пожелтевший выпуск – и все здание сложится, словно карточный домик.

По атмосфере холла каждый местный житель безошибочно определит, кипит ли работа над новой сенсацией, или Мунридж погружен в привычную спячку. Сегодня в офисе тихо. За стойкой никого нет. Одинокая кружка с остывшим чаем – верный признак того, что администратор, как и всегда, ушла в соседний отдел «буквально на минутку» обсудить последние сплетни.

Пеппер привычно берет мятную конфетку из стеклянной вазы: вообще-то конфеты предназначены для детей, но обычно их уничтожают стажеры. Закинув леденец в рот, она поднимается по крутой лестнице на второй этаж, лихорадочно репетируя в голове приветственную речь. С каждым шагом варианты становятся все более абсурдными.

«Привет, Мисти! Знаю, наше общение ограничивается вежливыми кивками, но не хочешь ли ты поделиться информацией про Андервудов в знак... э-э... журналистской солидарности?»

Нет, слишком жалко. Она раздавит меня каблуком.

«Привет, Мисти! Это я, Пеппер. Помнишь, в средней школе я случайно наступила тебе на пятку в коридоре? Ты тогда едва не проехалась носом по кафелю на глазах у всей футбольной команды. Так вот, я готова официально извиниться, если ты выложишь все, что узнала».

Боже, нет! Кому нужно признание столетней давности?

«Слушай, Мисти, давай по делу. Десятый класс. Химия. У тебя сломался карандаш, и я одолжила тебе свою любимую точилку с контейнером. Ты ее так и не вернула. Отдашь мне эксклюзив про Андервудов – и мы в расчете. Идет?»

Точилка... Серьезно, Пеппер? Уровень начальной школы.

Здесь нужен вариант позубастее.

«Мисти Уинтерс. У тебя есть то, что мне нужно. А у меня есть... э-эм... у меня есть почти диагноз от психотерапевта. Если ты не выложишь мне все как есть, то я могу перестать быть удобной. Прямо сейчас».

Нет. Это фиаско.

Пеппер завывает в пустоту, притопнув ногами, и признаётся себе, что план безнадежен. Проходя мимо кабинета Бо, она замечает, что дверь приоткрыта. Из глубины доносится размеренное, почти уютное похрапывание – работа главного редактора, очевидно, идет полным ходом.

Бо, или Борис, если заглянуть в его документы, – человек советской закалки. Переехав в Англию, он привез с собой строгий нрав и железную дисциплину, поэтому порой работа в редакции напоминает воинскую часть, где каждый ходит по струнке.

Пеппер машинально выпрямляет спину и направляется в конец коридора. Там, за невзрачной дверью, скрывается каморка, официально именуемая «кладовой», а неофициально – кабинетом Мисти Уинтерс.

А вот у Пеппер своего угла нет. Ее кабинет располагается везде, где удается приткнуть ноутбук. О своем месте, пусть и размером с платяной шкаф, ей остается только мечтать.

Пеппер останавливается перед кладовой и дважды стучит. За дверью слышится возня и шорох бумаги. Мятная конфета встает поперек горла.

– Нет, я не передумала, пап! – доносится приглушенный голос Мисти.

Восприняв выкрик как приглашение, Пеппер заходит внутрь.

Мисти, как и всегда, не сидит на месте. В зубах она держит металлическую невидимку, пытаясь одной рукой собрать волосы в тугой пучок, а другой – судорожно засыпает сахар в стаканчик. Она умудряется задвинуть сломанный ящик стола ногой в изящной туфле и одновременно зажать плечом телефон, разрывающийся от тирады.

В бумажном стаканчике – кофе на растительном молоке, потому что у Мисти по графику сеанс в маникюрном салоне «Блеск и сплетни». Пеппер уже давно составила в голове подробную карту кофейных пристрастий своей коллеги. Когда у Мисти все идет по плану, она выбирает соевое. Если на горизонте сгущаются тучи, то в ход идет кокосовое или банановое – ради иллюзии тропического отпуска посреди дождливого Мунриджа. Но если Мисти по-настоящему в ярости, она берет двойной эспрессо без сахара, и в такие моменты к ее каморке без бронежилета лучше не приближаться.

Пеппер ловит себя на мысли, что знать такие подробности почти о каждом жителе города – странновато. Ее мозг напоминает огромную базу данных, где хранятся расписания маникюра, виды аллергий и списки покупок половины округа. Ей определенно стоит заканчивать с просмотром документалок про сталкеров.

Мисти поднимает палец вверх, намекая, что у нее важные переговоры. Пеппер сдержанно кивает, хотя отчетливо слышит на том конце провода ее отца, причитающего о растерзанной соседским псом газете.

Пеппер оглядывает уже привычный интерьер, не скрывая удивления. В тесной каморке стало подозрительно просторно. Раньше здесь было не протолкнуться от коробок, старых папок и личных вещей, но сейчас комната выглядит так, будто в нее вломилась группа захвата и вынесла все подчистую.

На полках все еще стоит несколько горшков с цветами. Пеппер недоумевает, как они выживают в этом офисном склепе. Рядом с ними лежит запечатанная пачка вафель. Но самое необычное – это пробковая доска. Еще недавно она была густо залеплена фотографиями, заметками и вырезками, а теперь на ней только следы скотча и шапки от канцелярских гвоздиков.

Мисти наконец втыкает последнюю невидимку в прическу, сбрасывает звонок и, не глядя на Пеппер, произносит:

– Итак, Харт. Ты здесь, потому что твоя подружка-партизанка уже все доложила?

– Как ты... – Пеппер улыбается, принимая капитуляцию. – Впрочем, неважно.

Мисти победно смахивает с плеча волосы. Выглядит она безупречно. На ней розовая клетчатая юбка и блузка с таким количеством рюшей и бантов, что она вполне могла бы сойти за куклу из ограниченной серии.

Пеппер давно поняла: весь ее девичий, воздушный образ лишь отвлекающий маневр. Пока ты любуешься, Мисти Уинтерс уже вытащила из твоего кармана все ключи и узнала пароль от почты давно почившей бабули.

– Надо отдать должное, Рут пыталась. – Мисти кивает на стул, приглашая Пеппер присесть. – Но раз ты пришла, значит, из кустов слышно не очень.

Мисти опускается в кресло.

– У меня есть предложение, Харт.

Пеппер вскидывает бровь, садясь на край стула.

– И почему я не удивлена?

Идеально белые зубы Мисти хищно блестят в свете лампы.

– Мы с тобой похожи. Не делай такое лицо, это комплимент. Итак, ближе к делу. – Она продолжает упаковывать вещи в коробку, методично заклеивая ее скотчем. – Мне нужно интервью Роуэна Кэллоуэя. И я знаю, что вы с ним снова сблизились.

– Мы не... – возражает Пеппер, но Мисти прерывает ее властным жестом, щелкнув длинными ногтями.

– Мне плевать на ваши отношения. Я не собираюсь вынюхивать, распиваете ли вместе какао. – Пеппер давится воздухом, и Мисти ухмыляется, будто читая мысли. – Хочу записать громкое интервью. Про закулисье шоу, про предательство друзей, про то, как больно падать с олимпа прямо в грязь Мунриджа. Устроишь встречу – и я расскажу, что мне известно о деле. Авансом.

Пеппер облокачивается на спинку стула, с шумом выпустив воздух через нос. Вот она, Мисти Уинтерс: ничего не делает просто так. Но если она предлагает достать информацию через своего отца, то лучшего шанса не предвидится.

– Невозможно. Мы... не друзья. И он не согласится. Поверь мне.

Отчасти так и есть, но, по правде сказать, Пеппер больше не хочет использовать Роуэна для расследования, как это случилось на ярмарке. Если музыка причиняет ему боль, то Пеппер не станет ее проводником. Ей нужно держаться подальше.

Мисти фыркает, возвращаясь к коробкам. Резкий, раздражающий звук разматывающегося скотча на мгновение заполняет комнату.

– Тогда удачи в расследовании.

Пеппер ерзает на стуле, пытаясь придумать, что предложить взамен.

– А как насчет... информации о пропавших подростках?

– Я похожа на человека, который будет рыскать по болотам? Делать мне больше нечего, Харт. К тому же, – она обводит рукой пустую комнату, – как могла заметить, я отсюда уезжаю.

– Ты серьезно? – Пеппер чувствует, как внутри все клокочет.

– Мне предложили место в одной... известной газете в Лондоне, – заговорщицки шепчет Мисти. – И я подумываю получить высшее образование. Новая жизнь, амбиции и никаких статей о енотах.

Так вот почему в редакции пошли слухи о новой вакансии!

– Я тебя поздравляю, Мисти... Невероятно, – искренне говорит Пеппер. В ней нет ни капли зависти, только чистое восхищение чужой смелостью.

Мисти откладывает скотч и внимательно смотрит на Пеппер. Ее цепкий взгляд на секунду смягчается.

– Спасибо, Харт. – Она сдержанно кивает, принимая поздравление.

Пеппер подается вперед:

– Слушай, я понимаю, что это не твой профиль, но что насчет поделить эксклюзив поровну? Как тебе такая сделка?

Мисти задумчиво поднимает взгляд к облупившемуся потолку и говорит:

– Договорились, но мое имя стоит первым. По рукам?

Пеппер вздыхает:

– По рукам.

Мисти берет со стола диктофон и подбрасывает его на ладони.

– Я скину тебе информацию на почту, как достану. Устроит?

– Спасибо, но... – Пеппер мнется, неловко сжимая коленки руками. – Честно говоря, я не ожидала, что ты так легко мне поможешь. Зачем тебе делиться сведениями, если ты не планировала браться за дело?

Мисти ведет плечом, а в ее взгляде мелькает самодовольное «ай да я».

И тут до Пеппер начинает доходить.

– Постой-ка. Ты знала, что я приду к тебе.

– Бинго! – Она ослепительно улыбается, явно довольная, что ее план раскусили. – Приятно иметь дело с человеком, который умеет пользоваться серым веществом. Ты всегда мне нравилась, Харт.

Пеппер растерянно хлопает ресницами. В ее личном хит-параде заблуждений этот пункт годами занимал первое место, обведенное красным маркером. От королевы репортажей она ожидала колкости, покровительственного тона или, в крайнем случае, сухого делового кивка, но никак не симпатии.

– Знаешь, – говорит Пеппер, – я думала, что бешу тебя. Ты ведь слышала, как Бо шутил, что в редакции слишком мало места для нас двоих? Но угнаться за тобой – все равно что бежать за поездом. Мне оставалось только пытаться.

Мисти выставляет ладонь вперед:

– Притормози, Харт. Не принижай себя, особенно на работе. Иначе выстроится очередь из желающих вытереть о тебя ноги.

Пеппер видит, что Мисти с кряхтением поднимает коробку, и привстает:

– Давай помогу?

– Справлюсь, – пыхтит Мисти, опуская коробку.

Пеппер замолкает на полуслове, чувствуя себя так, будто ее ударили по рукам. Мисти показывает на чернильные следы на стене, похожие на кляксу из теста Роршаха.

– Узнаёшь?

– Да, – кивает Пеппер. Она слишком хорошо знает, что это. Полгода назад старый принтер в бухгалтерии выплюнул картридж, и именно Пеппер, проходившая мимо, вызвалась все исправить, потому что миссис Гринч из отдела кадров так жалобно вздыхала.

Мисти поправляет бант у горла блузки и говорит уже серьезнее:

– Стоит тебе пару раз помочь с невинной просьбой коллеги, как через пять минут ты обнаруживаешь себя в роли штатной заправщицы для всей редакции, перемазанная с ног до головы. И все потому, что ты безотказная. Но пока ты стоишь по локоть в чернилах, кто-то другой забирает твою колонку или едет на интервью.

Пеппер невольно прячет руки в карманы. Она вспоминает, сколько часов потратила на ремонт кофемашины Бо и разбор завалов в архиве, пока ее собственные дела покрывались слоем пыли.

– И насчет шуточек Бо, – продолжает Мисти. – Послушай меня внимательно: в нашей профессии достаточно тех, кто готов поставить нам подножку. Не трать силы зря. Я делаю свою работу. Ты делаешь свою. Рано или поздно Мунридж станет для тебя слишком тесным, как и для меня. Считай мое напутствие инвестицией в твое будущее.

– Прости, – машинально вырывается у Пеппер.

– Опять? – Мисти пристукивает каблуком. – За что ты извиняешься? Брось. И, Пеппер... – Она делает паузу, уже толкая дверь бедром, чтобы вынести первую коробку. – Когда ты найдешь подростков, – а я знаю, что ты их найдешь, – сделай все возможное, чтобы Бо тебя заметил. Отрасти клыки, они тебе пойдут.

Слова Мисти, лишенные привычного сарказма, разливаются теплом в груди.

– Я... Я ценю это. Спасибо тебе.

– Избавь меня от благодарностей. – Мисти закатывает глаза, подхватывая безупречный тренч. – И проваливай. Я опаздываю на маникюр.

Пеппер отодвигает скрипучий стул и выходит в коридор, мечтательно представляя, как однажды эта каморка станет ее...

Утро пахнет не только свежезаваренным кофе и поджаренными тостами. В воздухе Мунриджа завис тяжелый, липкий запах страха. Пеппер подходит к папиной кофейне, запахивая пальто, и удивленно рассматривает витрину «Клыки & Вафли». На стекле, прямо поверх изображения пышной вафли, красуется свежая надпись, выведенная красным маркером: «Берегитесь клыков!»

Пеппер раздраженно толкает дверь. Колокольчик звякает, как обычно, но в зале тишина. Никто не обсуждает новый сорт чая или новую серию детектива. За столиками сидят люди с лицами как у присяжных перед вынесением приговора. В углу миссис Твиддл перешептывается с соседками, и Пеппер ловит на себе их подозрительные взгляды.

Отец протирает и без того чистую поверхность стойки с таким усердием, будто пытается стереть последние события. Увидев дочь, он на мгновение останавливается, и в его глазах проскальзывает облегчение, тут же сменяющееся тревогой.

– Эй, Харт, – подает голос мистер Грабб и вытирает усы, глядя на Пеппер с жадным любопытством. – Скажи-ка нам, деточка, это правда? В лесу бродит вампир, который пьет кровь наших детей?

Так в Мунридже и рождаются сплетни. Стоит одному услышать обрывок разговора на вокзале или увидеть отблеск мигалок у озера, как к утру история обрастает подробностями, достойными третьесортного триллера.

Горожане уже все решили: они поймали в воздухе обрывки информации, приправили ее старыми страхами и вынесли вердикт. Для фермера детали не имеют значения, когда речь зашла о вампирах. В его мире клыки превратились в клеймо, а остальное – досадные нюансы.

Внутри все сжимается. Пеппер хочется стать невидимой, провалиться сквозь пол. Она прикусывает щеку. Дверь кухни открывается, и в зал выходит Лиззи Харт. На ней нет формы. Только вязаный кардиган, передник и джинсы, заправленные в резиновые сапоги. Осанка – ровная, а походка – уверенная. Лиззи Харт давно завязала с расследованиями, но ее уши все еще настроены на нужную частоту.

– Мистер Грабб, – она говорит, и в зале повисает гробовое молчание. – Если у полиции будут новости, вы узнаете о них из «Вестника». А пока – пейте свой тыквенный латте и дайте моей дочери работать.

Мистер Грабб теряет дар речи и отворачивается, недовольно бурча себе под нос. Пеппер с благодарностью улыбается маме и под гул перешептываний проскальзывает на кухню. Добравшись до подсобки, она прислоняется к стене и выдыхает, пытаясь унять дрожь в коленях.

Быть в центре внимания – та еще пытка. Пеппер – как реагент, который должен храниться в защищенном от солнца месте, иначе случится непредсказуемая и, скорее всего, взрывоопасная реакция. И все же теперь избежать внимания вряд ли получится.

Пеппер торопливо переодевается и бросает взгляд на часы. Восемь утра. Она так надеялась, что утренняя смена станет ее спасательным кругом, что запах свежих зерен и звон посуды вытеснят из головы лишний шум. Но Мунридж не дает ей забыть ни об Андервудах, ни о вампире в дождевике, ни о том, что днем ей придется переступить порог полицейского участка.

Она делает глубокий вдох, расправляет плечи и толкает дверь.

Проходит пара часов. В «Клыках & Вафлях» сегодня людно, но для Пеппер все окружающее превращаются в бесконечный калейдоскоп и череду из «Спасибо за покупку», «Хорошего вам дня» и «Приходите к нам завтра».

В коротких перерывах между заказами она незаметно тянется к телефону, спрятанному в кармане передника: проверяет входящие сообщения, надеясь увидеть там имя Роуэна, но экран остается чист. Каждый раз, когда дверной колокольчик звякает, Пеппер непроизвольно вскидывает голову, ощущая укол разочарования.

«Какая глупость, Харт, – одергивает она себя, с силой закручивая крышку на банке с корицей. – Просто признай: без тебя ему будет лучше».

Но в глубине души – куда она боится даже заглядывать – скрывается дурацкая надежда. Что, если Пеппер ошиблась? Поступила так же нелепо, как и героини ее любимых ромкомов?

Нет. Глупости!

Пытаясь заглушить тревогу, Пеппер ненароком заглядывает в соцсети и тут же жалеет. Весь интернет гремит. Поток комментариев под последними новостями о Роуэне и концерте пугающе ядовит. Она лихорадочно листает ленту, и ее бросает в холодный пот, а руки начинают трястись. Хештеги с его фамилией соседствуют со словами «провал», «фальшивка» и «позор Мунриджа».

Увиденное лишь подкрепляет ее правоту: Роуэну не нужен скандал, не нужны проблемы и не нужна та, кто их создает.

Среди цифрового шторма изредка мелькают редкие слова поддержки от преданных фанатов, но они тут же тонут в массе обидных постов, подобно бумажным корабликам в эпицентре бури. Глядя на то, как виртуальная толпа с упоением распинает того, с кем еще вчера она распивала какао, Пеппер с трудом сдерживает слезы.

Обычно она избегает комментариев, но сейчас открывает первый попавшийся и гневно строчит в ответ, а затем лайкает все хорошее, что попадается на глаза. Убирает телефон, с ухмылкой возвращаясь к работе. Папа осторожно ставит заказ для первого столика. На подносе – веганский штрудель и черничный кекс с высокой шапкой из взбитых сливок.

– Милая? – Папа мягко касается ее плеча. – Посетители ждут.

Она кивает и, словно в тумане, бредет в зал. Руки действуют на автопилоте, но слух внезапно вылавливает чужой разговор. За столиком номер четыре трое подростков – пара парней в спортивных куртках и девушка, чей смех напоминает скрип несмазанных амбарных петель.

– Да брось, – фыркает один из парней, показывая остальным видео. – Кэллоуэй получил это место только из-за отца. Без папочки он бы даже караоке в пабе не потянул.

Другой ехидно добавляет:

– Слышал, они подкупили жюри на отборе. Удобно, когда конкурс спонсирует вампирская ассоциация.

– Точно, – подхватывает девушка, помешивая сахар в чашке. – А теперь Кэллоуэй вернулся и строит из себя жертву. Жалкое зрелище.

Пеппер – удивляя саму себя – разворачивается, меняя маршрут.

– Ой! – Она нарочно спотыкается, и поднос совершает грациозный пируэт. Черничный кекс летит прямо в центр четвертого столика. Брызги сырного крема разлетаются веером, отпечатываясь на троице белыми крапинками, точно заразная сыпь.

– Ох, простите! – Пеппер прижимает ладони к щекам, изображая олененка Бэмби. – Пожалуйста, простите меня! Я сейчас же все уберу. Не переживайте, ваш заказ будет за счет заведения!

Она суетится, тыча в них салфетками и рассыпаясь в извинениях, пока компания пытается оттереть сливки с перекошенных лиц. Пеппер отступает, продолжая виновато улыбаться, и быстро уходит в сторону кухни.

– Как думаешь, она специально? – прилетает в спину растерянный шепот парня.

– Вряд ли, – отвечает девушка. – Это же Пеппер Харт.

Пеппер ставит поднос на стойку с тяжелым стуком, который отзывается в ее ушах как удар гонга. Папа красноречиво поднимает одну бровь – он слишком хорошо ее знает, чтобы поверить в случайность.

Пеппер встречается с ним взглядом.

– Упс, – произносит она шепотом.

– Упс? – уточняет отец.

– Упс, – подтверждает Пеппер, и на ее губах на долю секунды мелькает улыбка, в которой впервые за долгое время проступают воображаемые клыки.

Папа многозначительно цокает, но тему не развивает.

Наплыв людей в «Клыки & Вафли» становится все заметнее. Гул голосов, звон посуды и запах перегретого молока заполняют все пространство, не оставляя места для мыслей. Но отвлекает вибрация – на почту упало письмо от Мисти.

Папа, заметив отсутствующий взгляд дочери, указывает в сторону двери:

– Иди, сделай передышку.

Она благодарно улыбается, сбрасывает фартук и выскальзывает на задний двор. Здесь, среди увядающих клумб и пустых ящиков из-под овощей, прохладно и пахнет влажной землей – ее привычное убежище. Пеппер садится на старую скамейку, утопающую в зарослях плюща, и просматривает телефон. Затем достает наушники и переходит по ссылке, присланной Мисти.

Открывается приложение популярной соцсети с короткими вертикальными роликами. Аккаунт называется @Лунные_Сталкеры. На аватарке – белая простыня с криво вырезанными глазами, которую набросили на знак у дороги: «Добро пожаловать в Мунридж». Всего двенадцать подписчиков, триста сорок просмотров и четыре опубликованных видео. Пеппер открывает первое.

Картинка дергается. Лиц не видно – камера снимает ноги в кроссовках, шагающие по осенней листве. Но голоса она узнаёт сразу.

– Слышишь вой? У-у-у! – замогильно растягивает Логан, явно играя на публику.

– Да это трактор мистера Грабба заводится! – фыркает Бэрри, и оба гогочут.

Пеппер улыбается, смахивая экран вверх.

Второй ролик снят у Серой заводи.

– Зацени, какой мутант! – радостно кричит Бэрри.

В объектив тычут длинной палкой, на конце которой извивается дождевой червь.

– Фу, убери эту дрянь! – Логан со смехом отбивается от брата, и картинка превращается в хаос из смазанных деревьев и неба.

Обычные дурачащиеся подростки.

В следующем видео локация другая: теперь братья идут вдоль кромки городского озера. Туман стелется над водой, а на фоне слышен стрекот сверчков.

– Именно здесь обитает Зеленозубая Дженни, – таинственно шепчет Логан в микрофон. – Она поджидает у берега тех, кто рискнет подойти слишком близко, и утаскивает их на самое дно...

Внезапно атмосферу прерывает вибрация – прямо во время записи звонит телефон.

– Мама, – виновато говорит Бэрри.

– Сбрось. – Логан тянется к брату, в кадре снова мешанина.

Пеппер открывает последний, четвертый ролик. Экран почти черный. Слышно сопение и хруст сухих веток. Луч фонарика выхватывает из темноты корявые стволы деревьев и поросль мха.

– Я замерз, – жалуется Бэрри. – Лучше бы мы в кино пошли.

– Не ной, – шипит Логан, хотя слышно, что он тоже устал. – Нам нужен крутой контент. Мы докажем всем, что в этом лесу...

Логан замолкает на полуслове.

– Что там? – Голос Бэрри срывается на писк.

– Смотри... – Логан приближает изображение. Вдалеке, сквозь густую пелену тумана пробивается тусклый, подрагивающий огонек. Он медленно движется и замирает.

– Призрачный Фонарщик. – Бэрри шмыгает носом.

– Валим отсюда, пока он нас не увидел!

Шуршит одежда, картинка трясется, а тяжелое дыхание создает в микрофоне помехи.

Пеппер вытаскивает наушники, и ее сердце колотится так, будто она сама только что бежала по лесу. Дата на видео: три дня до пропажи. Похоже, братья Андервуд всерьез решили стать знаменитыми. Да так, что про их блог прознала только полиция. И, судя по всему, они столкнулись с тем же, что Пеппер и Роуэн, – с вампиром в дождевике. Но приняли его за монстра из городских баек, Призрачного Фонарщика.

Мог ли тот вампир навредить братьям? Пеппер старается об этом не думать, но мысли к ней так и липнут. Будь она четырнадцатилетним подростком, то с легкостью поверила бы, что сказки реальны. Настолько, что могут тебя укусить. Однако Пеппер живет в рациональном мире. И если опираться на факты, то Андервуды могли попасть в серьезные неприятности.

Пеппер выключает запись и возвращается в зал. Она надевает передник, затягивая завязки чуть туже, чем обычно. Улыбается клиентам, принимает оплату и отдает сдачу, но мысли жужжат, как рой пчел, не давая сосредоточиться на заказах.

Она снова смотрит на настенные часы – стрелки ползут к полудню. Лампочка под потолком начинает мерцать. Раз, другой, третий – старая проводка в очередной раз напоминает о необходимости ремонта. Никакой мистики, только бытовая рутина, но прерывистый свет отвлекает.

Телефон вибрирует. Пеппер открывает книжный чат и видит сообщение.

Поток посетителей в «Клыках & Вафлях» редеет. Шум кофемашины и звон посуды отступают на задний план. До перерыва осталось всего ничего. Пеппер на автомате маневрирует между столиками, пока ее мозг находится в режиме высокоскоростного процессора, отфильтровывая тонны информационного мусора. Сегодня каждый второй пришел в кафе со своей «единственно верной» версией случившегося.

– Говорят, они сбежали! – приглушенно доносится от окна.

Вторая леди бесцеремонно перебивает собеседницу:

– Говорю тебе, это пришельцы. Они похищают детей каждые сорок лет, я читала в интернете статью...

Когда часы наконец бьют полдень, Пеппер рывком снимает передник, бросает его на стойку и подхватывает пальто с вешалки.

– Пап! Я отойду на пару часов, – выкрикивает она уже на бегу и вылетает из кафе. В кармане лежит аккуратно сложенное оригами с запахом машинного масла, а в голове снова и снова прокручиваются слова Бэрри о Призрачном Фонарщике.

Поездка на автобусе до окраины Мунриджа выматывает Пеппер больше, чем чистка рожковой кофемашины. Всю дорогу салон гудит, как растревоженный улей. Пассажиры перебрасываются свежими сплетнями, пережевывают последние новости о вампирах и до хрипоты спорят о пропавших подростках. Градус паранойи в замкнутом пространстве зашкаливает. Поэтому, когда двери с шипением разъезжаются, Пеппер выскакивает на улицу, с наслаждением вдыхая осенний воздух.

На противоположной стороне улицы виднеется знакомый фасад. Над широкими воротами гаража светится вывеска «У Булла» с погасшей буквой «У», а чуть ниже иронично висит выцветший плакат: «Починим всё».

Пеппер переходит дорогу и проскальзывает мимо внушительной деревянной будки. На ней красуется грозная табличка «Осторожно: злая собака!», но из будки доносится лишь раскатистый храп старого бультерьера, которому, судя по всему, снятся косточки и молочные берега.

Автомастерская – идеальное отражение ее хозяина, старого друга дяди Ноа. Мистер Булл полностью оправдывает свое прозвище суровым нравом и повадками бывалого пса. Его визитка – густая щетина и легкий запах вчерашнего перегара, смешанного с машинным маслом. А еще ему абсолютно плевать, что о нем подумают чопорные леди из «Клуба вязания». Пеппер, зажатая в тиски своей правильности, во многом ему завидует.

Мистер Булл – свободный человек. Несмотря на то что ему по карману дом с белым забором, он принципиально остается в трейлерном парке. Он из тех, чья жизнь не посыпана сахарной пудрой, а потому его гараж всегда открыт для потерянных душ. Так здесь и оказался Ноа Синклер...

Из-под наполовину опущенной металлической роллеты на улицу вырываются басы тяжелого рока. Пеппер заглядывает в образовавшуюся щель и кричит:

– Эй! Есть кто? – Голос тонет в реве гитарных риффов.

Поняв, что ее никто не услышит, Пеппер хватается за нижний край роллеты и с грохотом толкает ее вверх. Металл недовольно скрежещет. Она подныривает под ворота и оказывается внутри.

Здесь первобытный уют пахнет бензином и нагретой резиной. Вдоль кирпичных стен тянутся стеллажи с инструментами, а по углам громоздятся шины. В самом центре гаража, под тусклым светом подвесных ламп, припаркован старый «Мустанг» с открытым капотом.

А прямо над двигателем, по локоть в мазуте, колдует Ноа: он стоит к Пеппер спиной, ритмично покачивая бедрами и пританцовывая в такт ревущей из колонок музыке. На нем перепачканные темными пятнами джинсы и растянутая майка. Клетчатая рубашка небрежно завязана узлом на поясе, а смуглая кожа на его плечах и руках влажно поблескивает от пота.

Он, полностью погруженный в процесс, увлеченно крутит гаечный ключ. Кажется, прямо сейчас для него не существует ни полиции, ни обезумевшего от страха города – только гараж, музыка и холодный металл под пальцами.

Пеппер прокашливается. А затем еще раз, но уже громче. Ноа оборачивается и приглушает старый проигрыватель, прокручивая колесико регулировки звука.

– Hola, Пеппер! Не ожидал тебя здесь увидеть. Велик сломался?

– Нет. Я по делу. – Пеппер вертит головой. – А где мистер Булл?

– Да в баре случилась потасовка с фермерами. Поехал разбираться.

– Мистер Грабб учудил?

Ноа кивает, поправляет бандану тыльной стороной руки.

– Да, старик все не уймется. Так зачем пришла?

Пеппер достает из кармана оригами и кладет прямо на двигатель.

– Ничего не хочешь рассказать?

Улыбка сползает с его лица. Он стягивает замасленные перчатки и проводит языком по пирсингу на нижней губе.

– Где нашла?

– А сам как думаешь? – Пеппер складывает руки на груди.

Ноа берет грязную ветошь и нервно вытирает ладони.

– Слышал, вы с Кэллоуэем были у Серой заводи.

– Ага, – подтверждает Пеппер, расхаживая по мастерской. – И сперва я никак не могла сложить пазл воедино. Твои кеды были перепачканы в серой глине. И тут нет ничего удивительного, ты ведь часто гуляешь по набережной вдоль озера. Но потом я вспомнила вечер книжного клуба. У тебя на щеке осталось пятно.

– Я, – Ноа запинается, – красил машину.

Она останавливается и смотрит на него в упор.

– Удобная отговорка. Вот только знак антивампов в столовой был выведен из баллончика такого же цвета. Совпадение? Возможно.

Ноа замирает. Его костяшки белеют от того, с какой силой он сжимает тряпку.

– Я все думала: зачем тебе это? – продолжает Пеппер. – Ради чего устраивать вандализм, если ты и так легально получаешь кровь? А ночью мы увидели свет в лесу. Решили, что это пропавшие братья, пошли за ними и наткнулись на насосную станцию. Где я и нашла вот это.

Она указывает на бумажную фигурку.

– Рекламный флаер твоей мастерской. Слишком очевидная улика. Но знаешь, что меня смутило больше всего? Я все разглядывала птицу и не могла понять... – Голос Пеппер смягчается. – У тебя получаются красивые фигуры, Ноа. Но я ни разу не видела, чтобы ты делал их настолько детальными. Зато я знаю, кто учил тебя этому в детстве.

Ноа почти благоговейно берет фигурку в руки, и его пальцы сжимаются. Он с такой силой стискивает птицу в кулаке, что бумага жалобно хрустит, превращаясь в бесформенный комок. Синклер с раздражением швыряет его в стену, выругавшись на испанском.

– Он всегда меня подводит, – Ноа выплевывает слова в пустоту. Затем делает глубокий вдох, поднимает голову и через силу улыбается Пеппер. В свете фонаря его улыбка выглядит как плохо наложенный грим.

– Твой отец снова в городе, верно?

Ноа заторможенно кивает:

– Я велел ему не высовывать носа.

Рядом громыхает мусоровоз. Пеппер вспоминает статью свежего выпуска «Вестника», в которой жители жалуются, что с заходом солнца в мастерской еноты устраивают такой шум, будто пересобирают лапками двигатель.

– Он работал здесь по ночам?

– Ага. – Ноа смущенно потирает шею. – Мистер Булл дал смены по старой дружбе, если папаша будет вести себя тихо.

– Почему он вообще вернулся? С его-то послужным списком.

– Хотел начать новую жизнь, но проел все сбережения и сел на мель. – Ноа горько усмехается. – Жизнь на воле стоит дороже, чем этот mentecato^[11] рассчитывал. Он пришел ко мне, потому что я – единственный, кто не послал бы его сразу.

– И где он сейчас? – спрашивает Пеппер.

Ноа мнется. Он переводит взгляд на свои перепачканные мазутом ботинки.

– Не знаю. Надеюсь, уже далеко. Его вот-вот объявят в розыск.

– Из-за пропажи Андервудов?

– Да. Миллер боится, что, если новость просочится на улицы, все закончится самосудом.

– А твой отец... – Пеппер облизывает обветренные губы. – Он мог...

Ноа не успевает ответить. Снаружи, перекрывая рев гитар из колонок, раздается оглушительный визг тормозов. У распахнутых ворот гаража резко останавливается старый, побитый ржавчиной фургон. Из открытого окна водительской двери высовывается мистер Булл.

– Ноа! Живо запрыгивай! – орет он так, что на шее вздуваются вены.

– Что случилось? – Ноа идет к выходу.

– Город слетел с катушек! Толпа прет в караван-парк!

Ноа бледнеет. И, словно в подтверждение слов мистера Булла, штатная магнитола «Мустанга» оживает: радиоэфир прерывается, и сквозь короткое шипение помех из динамиков машины пробивается напряженный голос местного ведущего:

– Внимание всем жителям Мунриджа! Экстренное сообщение полиции. Просим граждан сохранять спокойствие, не поддаваться панике и по возможности не покидать свои дома. Мы делаем все возможное для обеспечения безопасности...

Ноа в ужасе оборачивается к Пеппер:

– Прости, Харт. Мне нужно бежать.

Он на ходу запрыгивает на пассажирское сиденье. Дверца фургона с лязгом захлопывается, и машина с пробуксовкой срывается с места. Пеппер остается стоять посреди пустого гаража, глотая едкий запах жженой резины и пыли.

«Вот и всё?» – проносится у нее в голове.

Отца Ноа поймают, допросят и выяснят, что произошло с братьями Андервуд. Пеппер выпадет из уравнения вместе с амбициями на статью в «Вестнике» и попыткой перестать быть удобной.

Получается, зря она все затеяла. Зря отдалилась от Роуэна и зря понадеялась, что способна на большее, чем заправлять принтер. От бессилия она садится на сложенные шины и закрывает лицо руками.

Вдох-выдох.

Она достает телефон и едва не роняет его: экран забит уведомлениями. От Эзры висит целая вереница пропущенных вызовов и поток сообщений вперемежку с голосовыми.

Пеппер тут же ему перезванивает.

– Эзра, что случилось?

– П-привет, Пепп. – Его голос звучит взбудораженно, он заикается сильнее обычного. – Слушай, я тут п-перечитывал «Город без солнца». Знаю, наш клуб т-только в пятницу, но я решил заранее поискать несостыковки в пятнадцатой главе и... П-подожди, я сейчас на громкую связь поставлю, мне нужно освободить руки.

Шуршит бумага.

– Мы с бабушкой п-пересаживали ее любимые герани, – продолжает Эзра, и Пеппер практически видит, как он вытирает лоб испачканными в земле перчатками. – Я возился с субстратом, слушал дурацкую программу про морские п-пещеры и вдруг поймал себя на странной ассоциации. Знаешь, как сорняк, который внезапно п-прорастает на идеальной клумбе. Я бросил мешок с торфом, достал «Город без солнца» и начал искать.

– К чему ты клонишь, Эз? – Пеппер нервно барабанит пальцами по коленке.

– П-помнишь, мы обсуждали, что наш караван-парк стал прототипом для «Забытого квартала» в книге? – Его тон становится все более сбивчивым. – Я подумал: если Мэйбл была так точна в одном, почему должна врать в другом? В середине романа герои ищут зараженную вирусом летучую мышь в гротах.

В трубке снова слышится шелест страниц.

– Слушай, что она пишет: «Вход преграждала кованая пасть, чей замок давно сдался перед властью ржавчины, но истинный путь лежал глубже – там, где бетонные артерии встречаются с камнем». Пеппер, в Мунридже есть только одно место, подходящее под это описание. Зеркальные гроты.

Пеппер чувствует, как волосы на затылке встают дыбом. Перед глазами, точно проявленный снимок, всплывает открытый шкафчик Бэрри Андервуда.

– Листовка, – шепчет она.

– Именно! – Эзра на том конце провода, кажется, даже подпрыгивает.

В ушах шумит. Пеппер слышит, как Эзра продолжает тараторить, рассуждая о геологической достоверности романа и о том, что полиция вряд ли полезла бы за ограждение, потому что территория официально считается опасной из-за обвалов. Но слова друга превращаются в белый шум.

– Эзра, спасибо! У меня вторая линия.

Она переключается на другой звонок, даже не успев выдохнуть.

– Кит?

– Я только что от Андервудов. – В трубке свистит ветер, проглатывая отдельные буквы. – Из дома ничего не пропало, зато миссис Андервуд упомянула, что за день до исчезновения детей ей звонили из городской библиотеки. Бэрри забыл сдать книгу.

Пеппер закатывает глаза: «Вот так зацепка». Но уже через секунду c любопытством спрашивает:

– Что за книга?

– Кажется, «Очерки Мунриджа» Томаса Хартвика. И, Харт... Я встретил Миллера.

– Дай угадаю, он прозрачно намекнул мне не лезть.

– В точку. Просил передать тебе персонально, чтобы «дочь Харт не вздумала играть в героя». Они заняты поимкой отца Ноа, слышала? И к караван-парку идет толпа разгневанных людей. Я бы так не переживал, не будь среди них леди из «Клуба Вязания» с их... – Кит нервно смеется. – С их острыми спицами.

Пеппер не реагирует на шутку, теребя прядь волос.

– Кит, спасибо! Я тебе перезвоню.

Она сбрасывает звонок и заходит на сайт местной библиотеки. Пальцы лихорадочно выбивают пароль от личного кабинета. Набрав в поиск название, она тут же находит нужную страницу. Саму книгу так не достать, но содержание посмотреть можно.

Пеппер понимает, что слов Эзры ей недостаточно. Да, Мэйбл Андервуд могла взять Зеркальные гроты прототипом в роман, но это не доказывает ровным счетом ничего. А вот «Очерки Мунриджа» – другое дело.

– Зачем подросткам с тягой к приключениям понадобились дневники врача? – бормочет Пеппер, прокручивая страницы оглавления.

Глава о лекарственных растениях сменяется разделом с особенностями климата и ландшафта. Пеппер пропускает часть про туманы в низинах и останавливается. Взгляд упирается в заголовок: «Исследование Зеркальных гротов».

Сердце начинает биться быстрее.

Если братья планировали пробраться в пещеры ради контента, то они все еще могут быть там. Вера в то, что подростки до сих пор живы, висит на волоске, и все же Пеппер отчаянно цепляется за малейшую надежду. А что, если, следуя старым записям Хартвика, они забрались так глубоко, что заблудились во тьме? Тогда счет идет уже на минуты.

Пеппер набирает номер полицейского участка. Раздаются короткие гудки, и звонок сбрасывается – линия перегружена.

Разумеется! Наверняка каждая уважающая себя старушка в Мунридже обрывает телефон дежурного, докладывая о подозрительном копошении на заднем дворе. Напуганным горожанам все равно, что отец Ноа вряд ли станет рыться в мусорных баках в поисках вчерашнего пудинга. У страха глаза велики, и теперь дозвониться до сержанта Миллера – задача со звездочкой.

Что есть у Пеппер Харт? Пара туристических ботинок, латунный фонарь и упрямство, которое никогда не доводило до добра. Лезть в пещеры – чистое безрассудство. В любое другое время она бы послушно отступила, выбрав безопасный путь «хорошей девочки». Но когда на кону стоит жизнь подростков и мечты о карьере, Пеппер понимает: если она промедлит, то навсегда останется пресной овсянкой.

Журналистика – риск.

Решено.

Палец тянется к имени на экране телефона. К контакту с номером, который владелец не менял годами, и Пеппер помнит цифры наизусть, как старую считалку из детства.

Позвонить Рут?

Рут пошла бы за ней на край света – без сомнений. Она бы яростно ворвалась в пещеры, сметая все на своем пути. Но Пеппер и так в долгу перед ней, и наверняка у нее идет запись подкаста. Еще чуть-чуть, и коллекционным изданием «Грозового перевала» уже не отделаешься.

Позвонить Эзре?

В те годы, когда ее дом содрогался от родительских ссор, а Роуэн медленно отдалялся, превращаясь в недосягаемую звезду, именно Эзра оставался рядом. Без лишних вопросов и требований он стал ее безопасным местом. Но пещеры? Если Эзра подвернет ногу, то кто позаботится о его бабушке? Нет, Эзре звонить нельзя.

Позвонить Киту?

С тех пор как его карьера на поле разлетелась вдребезги вместе с суставом, он стал болезненно осторожным. Кит примерил на себя роль старшего брата, который всегда играет по правилам и знает, как минимизировать риски. Он защищает других, потому что усвоил тяжелый урок: одна случайность способна разрушить жизнь навсегда. А Пеппер нужен не телохранитель с нравоучениями. Ей нужен сообщник.

Позвонить... Роуэну?

Ему знакомо, когда от тебя ждут одного, а ты отчаянно хочешь другого. Он пойдет за ней в темноту не из чувства долга, а потому, что так же отчаянно хочет доказать городу и себе, что он чего-то да стоит. Роуэн не станет ее спасать. Он встанет с ней плечом к плечу, разделяя риск на двоих.

Пеппер делает вдох и, вопреки колючему страху, набирает номер. В трубке раздается протяжный гудок...

Глава 7. В темноте я вижу тебя

В Мунридже три вида правды.

Первая – околоисторическая. Она пыльная, как учебник в школьной библиотеке, и вы ее уже знаете: Томас и Элеонор Хартвик основали город, и жили они после долго и счастливо. Скукотища, да?

Вторая – романтическая. Ее обожают пересказывать взбудораженные девушки и юноши, кутаясь в пледы и высматривая в ночных холмах светлячков. Она гласит, что супруги Хартвик до сих пор бродят в тумане с фонарями в руках, пытаясь отыскать друг друга. Красиво. Сопливо. Идеально для продаж сувениров.

Жители верят: если свет фонарей сольется в единое пламя – проклятие падет, а небо над Мунриджем окрасится в перламутровый цвет. Звучит как бред сумасшедшего, не находите? Метеорологи тоже пожимают плечами, ведь ничего волшебного в явлении полярных стратосферных облаков нет.

Но есть и третья правда. Та, которую не принято обсуждать при свете солнца. Ее произносят шепотом, зарывшись с головой под одеяло. Когда стрелки часов переваливают за полночь. Когда огонь в камине затухает. Когда деревья за окном отбрасывают на стены спальни жутковатые тени, а на улице подвывает ветер.

По легенде, в лесу Мунриджа скрывается безликая фигура. Призрачный Фонарщик – человекоподобный монстр, который никогда не зажигает свет, но видит чужой за милю вокруг. Он крадет голоса, заманивая жертву в капкан. И стоит Призрачному Фонарщику настигнуть одного из супругов, как заветный огонек гаснет – и запускается новый цикл кошмара.

Что, взбодрились? Мы на финишной прямой. Готовы? Тогда заваривайте чай и присаживайтесь. Потому что история не ждет. Пеппер Харт, разумеется, знает все эти жуткие байки наизусть, но сегодня она твердо решила не бояться. Расправив плечи, она направляется навстречу ответам...

Лес переговаривается протяжным скрипом. Под ботинками проваливается мох и хрустят еловые шишки. Солнце пробивается сквозь поредевшие шапки деревьев, и его лучи покрывают землю одеялом из теплого золотистого света. Пеппер подбирается к сетке забора, преграждающего вход в пещеры, и вспоминает занозу Кэллоуэя, который – точно ей назло – не взял трубку.

Наверняка он сидит в своем «Стеклянном замке» и разглядывает себя в отражении глянцевых фасадов на кухне. В перерывах изящно попивает эспрессо из крохотной фарфоровой чашки, картинно оттопырив мизинец, а затем с маниакальной сосредоточенностью снимает катышки с любимого пальто. Одним словом – занят.

Как бы ей ни было сложно признать, но не только резкие замечания главреда Бо всколыхнули в ней страхи. Своим внезапным появлением Роуэн бесцеремонно вскрыл ее прошлое – ту его часть, что Пеппер годами отодвигала на дальнюю полку сознания. Как книгу, которую не хочется перечитывать, но она слишком дорога, чтобы выбросить.

Роуэн заставил ее вспомнить и ссоры родителей, и бесконечное дежурство, в котором она добровольно заперла себя, пытаясь спасти семью. И даже его падение – как Роуэн рухнул с пьедестала на глазах у всей страны, но все равно нашел в себе силы вернуться – придало ей храбрости и веры в себя. Но признается в таком вслух она только под пыткой. Той, когда тебя запирают в комнате и заставляют съесть огромную банку «Мармайта»^[12].

Пеппер обходит сетчатый забор по периметру, и обида на иронию судьбы продолжает зудеть. Стоило ей решиться перестать быть «удобной», как выяснилось, что ее смелость может пойти ко дну вместе с репутацией Роуэна. Слова его отца не оставили выбора: хочешь помочь ему вернуть нормальную жизнь – отойди в сторону. И Пеппер сделала то, что умеет лучше всего, – отступила, чтобы не доставлять проблем. Она пожертвовала их наспех склеенной дружбой – но как же горько, что он даже не соизволил ответить на звонок!

Но все же нельзя отрицать: направляясь в лес, она проигнорировала все остальные контакты в телефоне и выбрала его номер. Как бы ловко она ни лгала окружающим и себе, что «прошлое осталось позади», недосказанность в их отношениях ранила не меньше, чем разрыв.

Будучи «правильной девочкой», Пеппер всю школу задавалась вопросом: «Что я сделала не так?» Ей стало бы в тысячу раз легче, если бы они подрались на игрушечных мечах, выплеснув все обиды и страхи. Вместо этого каждый вырыл вокруг себя глубокий ров и возвел стены.

Возможно, так было проще.

Возможно, все даже к лучшему...

Пеппер поправляет сумку на плече и внимательно ищет брешь в металлической сетке. Желтые знаки, предупреждающие об обвалах, – не более, чем страшилка для местных. Полиция всегда знала, что подростки Мунриджа тяготеют к Серой заводи, а от ее илистых берегов до пещер – всего полчаса бодрым шагом. Угроза погребения под камнями работает идеально, но Пеппер слишком сильно любит подслушивать лишнее. Особенно мамины разговоры.

Настоящая причина, по которой строительство экотропы заглохло, кроется в другом. С инвесторами из больших городов часто происходит одна и та же беда: либо их денег слишком мало, чтобы осуществить задуманное, либо слишком много, чтобы делиться. В итоге городские власти предпочли обнести территорию, пока юристы разбираются с последствиями в суде.

Пеппер делает глубокий вдох. Перед тем как прийти сюда, она успела заскочить домой. Действовать пришлось быстро. Она схватила латунный фонарь – громоздкий, но надежный. Затем сменила одежду и достала с верхней полки шкафа походные ботинки, оторвав от них бирку.

Туризм – хобби для энергичных приезжих. Ее лимит выносливости заканчивается на маршруте от дома до центральной библиотеки, желательно с остановкой на кофе и без риска встретить на пути саблезубую белку – ту, что наверняка переносит бешенство.

Пеппер не выжила из ума – по крайней мере, не совсем. Перед тем как войти в лес, она успела отправить в книжный чат отложенное сообщение. Если она не отменит его через три часа, друзья и полиция получат ее сигнал бедствия, которое начинается примерно так: «Знаю, я облажалась...»

Здравый смысл все еще протестует, умоляя вернуться домой, но Пеппер решительно идет вдоль сетки, ведя рукой по холодным металлическим ячейкам. В памяти всплывает образ сварливого барсука, который в прошлом году стал звездой «Вестника».

Бедное животное застряло головой в банке и влетело в деревянную изгородь в попытках освободиться. Его спасали всем Мунриджем, а мэр лично давал указания, куда тянуть. После передержки барсука отпустили на волю, засняв героический репортаж.

Пеппер до сих пор помнит картинку: Мисти, по щиколотку в грязи и в облаке из мошкары, раздает указания оператору и крепко держит микрофон. Вот и Пеппер старается держаться. Если не за микрофон, то хотя бы за проржавевший столб ограждения, когда едва не поскальзывается на мху.

Центральные ворота заперты. Массивный замок, на котором наверняка еще сохранились отпечатки сержанта Миллера, цел. Пеппер старается не думать о плохом. Ей проще хвататься за веру, что братья Андервуды живы, а не высосаны досуха в тенистом овраге. Но как же они пробрались в гроты? Пеппер догадывается: ответ на поверхности, нужно только перестать мыслить как непутевый детектив и начать думать как человек, у которого отобрали приставку.

Пеппер сворачивает к старой иве. Ее ветви свисают за ограду, создавая тенистый ковер. Открыли ли они замок ключом? Разве что совершили дерзкое ограбление мэрии. Пролезли сверху? Зазор слишком мал. И тут она вспоминает про садовый секатор. Конечно же, им можно перерезать прутья, да только забор выглядит целым.

Еще чуть-чуть, и Пеппер в отчаянии станет трясти треклятую сетку, как Кинг-Конг – здания. Сдавшись, она достает телефон. Ей жизненно необходима помощь человека, чей коэффициент интеллекта на порядок выше ее. Она набирает Эзру и тут же переключается на видеосвязь.

Из трубки раздается настороженное «П-привет?». Судя по тому, как выпучены глаза друга, он уже выстроил в голове логическую цепочку: обеденный перерыв, Пеппер должна находиться в участке и давать показания, но звонит из кустов. В мире Эзры это означает только одно: она официально стала беглой преступницей.

– Если т-ты сбежала из участка через окно т-туалета, то я обязан п-предупредить: я не умею врать под п-присягой, и у меня нет одежды, п-подходящей для жизни в б-бегах. – Его лицо в маленьком окошке экрана выглядит так, будто он ждет штурма спецназа. – Скажи, что ты не на-т-творила глупостей, иначе я п-п-прямо сейчас начну удалять историю п-поисков в браузере.

– Эзра, пожалуйста, я не сбежала, а полиции не до меня. Мне нужна твоя помощь. Легальная. – Пеппер переключает камеру. – Смотри внимательно. Если бы тебе нужно было пробраться за забор, не оставив явных следов, как бы ты поступил? Из подручных средств – садовый секатор.

Она медленно ведет камерой вдоль сетки, выхватывая траву и переплетения плюща.

– П-пеппер? Подожди, ты у пещер? – Эзра вглядывается в изображение, поправляя очки. – Ты с-сошла с ума? Там же...

– Эзра, не отвлекайся. Смотри внимательно.

– Ладно, ладно. П-проведи левее... Еще немного. Стой! Вернись к тому дереву. Видишь?

– Вижу плющ.

– Да-да. – Голос Эзры в динамике звучит взволнованно. – П-посмотри, он не обвивает сетку, а лежит п-поверх нее. Его срезали, а п-потом закрепили обратно, как ширму.

Старая лоза здесь густо переплетается с дикой ежевикой – длинные шипы угрожающе торчат во все стороны. Если бы не Эзра, Пеппер и не подумала бы соваться в гнездо из иголок.

Взгляд цепляется за раздавленные фиолетовые ягоды, и в голове тут же вспыхивает догадка: так вот почему в шкафчике Бэрри лежали рабочие перчатки с лиловыми пятнами! Если здесь и проходили поисковые отряды, совершенно неудивительно, что они ничего не заметили.

Спустив рукав куртки, чтобы не изодрать кожу в кровь, Пеппер осторожно приподнимает колючую шапку листьев и замечает, что сетка соединена пластиковыми хомутами там, где ее все-таки срезали. Похоже, именно их братья купили в корзине «Все за фунт». Только затянуты наспех, будто они торопились поскорее укрыться...

Эзра внезапно меняет тон:

– Кстати, м-мне тут Роуэн звонил. Кажется, он готов объявить в городе в-военное положение. Спрашивал, где ты. Что мне ему ответить?

– Наплети ему... – Она на секунду задумывается и ехидно улыбается. – Наплети, что я случайно набрала его номер, когда неудачно села на телефон.

– В к-каком смысле? – Эзра смущенно моргает. – Ты хочешь, чтобы я сказал Роуэну Кэллоуэю, что ты п-позвонила ему своей... э-э... п-пятой точкой?

– Именно так и скажи, Эз. И спасибо за помощь. Я перезвоню!

Она нажимает «отбой» прежде, чем Эзра успевает закончить подсчет статистической вероятности ее гибели в темных пещерах. Сдув со лба прядь волос, Пеппер тянет за нижний край сетки, и тот с трудом поддается, приподнимаясь, как тяжелый театральный занавес. Если потянуть еще, то внутрь легко проскользнет даже велосипед, но мешают стяжки.

Пеппер мысленно фыркает, продираясь сквозь колючие ветки. В викторианскую эпоху дамы наряжались в пышные юбки, которые – о, какое же совпадение! – цеплялись за кусты ежевики. А джентльмены тут же бросались на помощь: галантно присаживались на колено, распутывая подолы, а потом невзначай придерживали за талию.

Чем не романтика?

Пеппер снова думает о Роуэне. Интересно, он бы тоже примчался ее спасать? Осторожно опустился бы на одно колено, а потом посмотрел бы на нее своими темными глазами...

Так, стоп.

Пеппер яростно трясет головой, едва не насадив нос на иголку. О чем она вообще думает? Об уединении с Роуэном Кэллоуэем? Да ни за что на свете! Уж лучше пускай ее покусает саблезубая белка.

Кое-как, ползком, Пеппер протискивается за ограждение, попутно взвизгнув от налипшего слизняка. Затем зажигает латунный фонарь, поднимает над головой и делает первый шаг. Свет от фитиля подрагивает, выхватывая из темноты предупреждающие знаки и поросший мхом камень. Она плотнее запахивает ворот куртки, застегивая молнию до подбородка, и решительно подтягивает лямки рюкзака, проверяя, плотно ли тот сидит.

Зеркальные гроты встречают запахом сырости и липким холодом, мурашками забирающимся под одежду. Перед ней – запутанная сеть ветвистых туннелей, уходящих вглубь на несколько уровней. По стенам разбросаны кристаллы слюды. Они превращают мрачный коридор в подобие ночного неба. Если остановиться и затаить дыхание, можно услышать, как вдалеке мерно и тяжело капает вода.

Под ногами скрипят прогнившие доски – остатки брошенного настила. Через несколько минут он внезапно заканчивается, уступая место песку и камню. Видимо, именно тут энтузиазм строителей экотропы иссяк окончательно, столкнувшись с реальностью и нехваткой бюджета.

Пеппер старается бодриться. Она убеждает себя, что в пещерах есть только один вход, а значит, вероятность встретить здесь крупного хищника стремится к нулю. И вдруг по стене проскальзывает силуэт – сердце в груди делает кувырок. Пеппер оборачивается, вздрогнув от неожиданности: всего лишь ее тень, отброшенная фонарем, но какое-то мгновение она выглядит, как притаившийся в ночи монстр.

Пеппер выдыхает, поправив съехавшие на нос очки, и идет дальше. До тех пор, пока перед ней не возникает первая развилка. Левый коридор уходит круто вниз, и оттуда тянет запахом застоявшейся воды и мокрого ила. Пеппер брезгливо морщит нос. В детстве она чуть не утонула в бассейне, где вода едва доходила ей до пупка. Повторять сомнительный опыт совершенно не хочется, поэтому выбор очевиден – направо.

Пеппер поднимает фонарь, и ореол света, не дотянувшийся до конца, съедает темнота. Прежде чем продолжить путь, она присаживается на корточки и проводит рукой по земле. Здесь, на развилке, где песок уступает глинистой почве, отчетливо виден длинный ровный след от велосипедных шин. Хороший знак. По крайней мере, братья и правда здесь были. Она набирает в легкие воздуха и решается подать голос. Он звучит сдавленно и совсем не так уверенно, как ей хотелось бы.

– Бэрри? Логан? Вы здесь?

Пещера отвечает гулким эхом.

Бэрри... Бэрри... Бэрри... Логан... Логан... Логан...

Голоса множатся, переплетаясь между собой, пока окончательно не тонут в дальних коридорах. Ответа нет. Пеппер делает еще шаг и замирает. Внезапно тишину заброшенного туннеля разрезает свистящий взмах крыльев. Пеппер не успевает даже вскрикнуть, как нечто увесистое с разгона влетает ей прямо в макушку, запутываясь в волосах.

– А-а-а-а! – От взвизга закладывает уши. Если в этих пещерах спал йети, то прямо сейчас он в панике пакует чемоданы, решив, что столкнулся с куда более пугающим явлением: с девятнадцатилетней стажеркой в состоянии терминальной истерики.

Она отчаянно машет латунным фонарем, пытаясь стряхнуть с себя монстра. Фонарь с металлическим звоном ударяется о выступ скалы, вылетает из рук и гаснет. Мир погружается в пробирающую до мурашек тьму.

Пеппер пытается выпутаться из лап монстра, но ее нога цепляется за препятствие. Она теряет равновесие и с воплем валится на землю, охая от боли. Первая мысль, которая накатывает волной: «Вот и все». Кажется, Пеппер повторяет сцену из фильма ужасов, когда героиня в панике спотыкается о... мертвеца.

Пеппер дрожит, боясь даже пошевелиться. Ей мерещится, что если она обернется, то наткнется на тело с остекленевшим взглядом и посиневшей кожей. Она тянется за спину, пытаясь достать телефон из бокового кармана, но в последний момент передумывает.

В голове всплывает цифра «32%». Именно столько заряда оставалось, и включать фонарик сейчас – плохая затея. В лабиринте телефон – ее единственная связь с внешним миром, поэтому, стиснув зубы, она шарит руками по холодной земле, пока ладонь не натыкается на латунный корпус.

Она лихорадочно обхлопывает себя по карманам.

– Да где же...

Наконец пальцы нащупывают зажигалку. Пеппер чиркает колесиком. Раз. Другой. В сыром воздухе пещеры раздается пустой щелчок – и искра гаснет. На третий раз язычок пламени все-таки оживает. В слабом свете ее руки выглядят мертвенно-бледными.

В голове уже услужливо всплывают заголовки «Вестника», и Пеппер почти физически чувствует запах типографской краски на своем некрологе. Наверняка он вышел бы таким же беззубым и пресным, как те статьи, за которые ее ругал Бо.

Пеппер судорожно поднимает заслонку фонаря и подносит огонь к фитилю. Маслянистый желтый свет нехотя расползается по камням, возвращая пещере ее причудливые пугающие очертания.

Зажмурившись, Пеппер медленно, дюйм за дюймом, переводит фонарь ближе к неизвестному препятствию. Сердце стучит в висках, ладони потеют. Она открывает один глаз, уже готовая закричать, но... «Мертвец» оказывается выступом, по форме отдаленно напоминающим человеческую фигуру. Безобидный камень.

Пеппер с шумом выдыхает, приложив руку к груди.

– Ну и дура же ты, Харт, – шепчет она, чувствуя, как лицо заливает стыд.

Прямо ей на ноги приземляется пушистый комок и начинает возмущенно фырчать, широко разевая крошечный рот с клыками. Пеппер подскакивает на месте, уже готовая отбиваться, но узнает в монстре ее рукокрылого преследователя.

– Пип?

Мышь важно растопыривает крылья и пищит в ответ – так требовательно, будто отчитывает ее на самом понятном языке в мире: «Да это же я, дура! Ты мне чуть голову не снесла своей железкой!»

После пронзительной тирады Пип демонстративно отворачивается. Затем принимается чистить мех, показывая, что его преданность небезгранична и Пеппер только что добралась до ее края.

– Ты как здесь оказался? – Она оглядывается, размахивая фонарем. – Роуэн с тобой?

Пип издает короткий, пренебрежительный писк, который при большом желании можно перевести как «нет». Пеппер вовремя прикусывает язык. Она осознаёт: если сейчас вступить в полемику с млекопитающим размером с лимон, то следующее «нет» ей придется выкрикивать уже санитарам, пытающимся завязать на ее спине рукава тесной смирительной рубахи.

Пеппер с трудом поднимается на ноги. Колени дрожат, а ладони саднят от падения, но она заставляет себя сделать глубокий вдох и продолжить искать. Коридор петляет, сужаясь и расширяясь, точно живой. Проходит пять минут, и перед Пеппер снова вырастает развилка – три одинаковых темных зева, как три глаза спящего зверя. Чтобы не запутаться, она решает придерживаться тактики «крайнего правого».

Она бредет по первому туннелю, пока не упирается в глухую стену. Возвращается, тяжело дыша, и ныряет во второй. Периодически зовет подростков по имени, но ее голос, ударяясь о своды, возвращается к ней искаженным эхом, в котором все отчетливее слышатся насмешливые нотки. В ответ – лишь мерное «кап-кап» и под ногами шорох каменной крошки.

Когда она в очередной раз сворачивает за угол, внутри все обрывается. Россыпь руды, сползающая по стене, подозрительно напоминает ту, что встретилась еще минут десять назад. А значит, она ходит кругами.

Нужна карта.

Пеппер нащупывает боковой карман рюкзака, где должен лежать телефон, но там – пусто. Пульс подскакивает, закладывая уши. Она рывком сбрасывает рюкзак с плеч. Пип в капюшоне ее куртки возмущенно попискивает. Не обращая внимания на его протест, Пеппер обыскивает все отделения, надеясь на чудо, но реальность неумолима.

Телефон исчез. Скорее всего, выскользнул во время падения.

Как же нелепо...

Паника, которую Пеппер так старательно сдерживала, нарастает с каждым прерывистым вдохом. Стены пещеры сдвигаются, смыкаясь в капкан. Она пытается воскресить в памяти карту, которую изучала весь путь до пещер, но вместо четких линий и ориентиров в голове стоит плотный туман.

– Спокойно, Харт, – шепчет Пеппер, чувствуя, как немеют кончики пальцев. – Ты не заблудилась. Не заблудилась...

Она закрывает глаза и пытается вспомнить дурацкую дыхательную гимнастику от психотерапевта. Ту, над которой она иронично подшучивала в чате с друзьями.

«Вдох-выдох, – проносится в мозгу. – Ты не в ловушке. Ты всего лишь в помещении с плохой вентиляцией без вайфая».

Пеппер понимает: выбор невелик. Либо она останется здесь и в полной темноте будет ждать приезда полиции во главе с разъяренной матерью. Либо попробует выбраться самостоятельно, рискуя забрести непонятно куда. А еще неизвестно, сколько вылилось масла из фонаря, когда она его уронила. Надолго ли хватит?

Куда ни глянь – перспектива так себе.

Пеппер сглатывает и выше поднимает фонарь, разгоняя тени. Она старается запомнить повороты и отмечает в голове ориентиры. Но гроты словно издеваются: новые ходы возникают из ниоткуда, а развилки множатся. Иногда мерещится, как темнота зловеще зовет ее по имени.

Облокотившись на выступ скалы, Пеппер осознает всю безрассудность ситуации. Она не детектив, как ее мама, и даже не журналист, как Мисти. Пеппер – девятнадцатилетняя стажерка, которая возомнила, что может переиграть профессионалов. В мыслях уже проносится издевательский внутренний голос: «Посмотрите-ка, хотела перестать быть удобной. Какая ирония: пошла искать сенсацию, а создала проблемы спасателям».

Из горла вырывается горький смешок. Эхо подхватывает его, искажает и возвращает в виде жуткого многоголосого хихиканья, которое пробирает до костей. Когда звуки стихают, раздается сухой, отчетливый хруст.

– Кто здесь? – Она оборачивается, взмахнув фонарем.

Сердце колотится так сильно, что кажется, его слышно на мили вокруг. Когда с конца туннеля доносятся шаги, Пеппер застывает как вкопанная. Ноги не слушаются, а звук все приближается.

Шаг. Еще один. Воображение, подпитанное паникой, навевает жуткие вещи: это он. Призрачный Фонарщик из легенд увидел свет и теперь идет за своей добычей. Пеппер хочется рассмеяться – громко и истерично, но вместо этого она прижимается спиной к скале, прячась за выступ.

Она не гасит фонарь, но держит пальцы на колесике, как на курке. Несмотря на парализующий страх, вероятность остаться в полной темноте пугает ее сильнее, чем возможность встретить монстра лицом к лицу. В конце концов, здравый смысл все еще побеждает... наверное.

Вдруг за поворотом мерцает слабый ореол света. Он движется, покачиваясь в такт чужим шагам. И прежде чем Пеппер успевает осознать, тишину пещеры прорезает голос, который она узнала бы из тысячи:

– Пеппер!

Ее имя разлетается, множится и возвращается к ней со всех сторон, будто обнимая. Оцепенение спадает, и ноги сами собой несут ее к свету. Пеппер срывается на бег, и из-за угла появляется Роуэн. Увидев ее, он останавливается с приоткрытым ртом. Его глаза расширяются, лицо, и без того бледное, кажется совсем измотанным.

Пеппер врезается Роуэну в грудь, практически сбивая его с ног. Он шаркает пяткой назад, едва сохранив равновесие. Ее руки проскальзывают под расстегнутое пальто, щека прижимается к мягкому свитеру, а свободная ладонь обхватывают поясницу.

Она проклинает и свои дурацкие очки, мешающие оказаться ближе, и стук чужого сердца, который отчаянно хочется слышать, как доказательство того, что Пеппер больше не одна.

– Ты нашел меня, – бормочет она, уткнувшись носом в свитер.

Запах вишневого кондиционера окутывает ее. Роуэн же, явно ошарашенный, даже не двигается. Его рука с латунным фонарем все еще поднята над головой. Но пару секунд спустя он с облегчением выдыхает в ее макушку и свободной рукой крепко прижимает к себе за талию.

– Я бы нашел тебя даже в темноте, – шепчет он ей в волосы, и по спине тут же пробегают мурашки.

– Позер, – хихикает она.

Роуэн хмыкает:

– Не порти момент, зануда.

Когда рассудок возвращается, капюшон шевелится. Роуэн резко выпускает Пеппер из рук, испуганно выставив перед собой фонарь.

– Это еще что? Ты слышала?

Пеппер тянется за спину и достает Пипа, который выглядит так, будто его только что прокрутили в центрифуге. Мышь сердито попискивает, взмахивая крыльями.

– Ах, это... – Пеппер показывает пушистый комок. – Я думала, вы вместе.

Роуэн почесывает затылок.

– Нет. Утром, когда ты ушла, я его отпустил. Видимо, здесь его дом.

Пеппер неловко отводит взгляд, делая осторожный шаг назад. Ощущение чужого тепла все еще путает мысли, и если она не переведет тему прямо сейчас, то окончательно утонет в смущении из-за близости.

– Да... Прости. – Пеппер изучает носки своих ботинок. – Я тут малость... заблудилась. И честно говоря, испугалась до смерти. – Она поднимает голову. – Знаю, безрассудный поступок.

Уголок его губ дергается.

– Факт. Но ради мечты я делал и более безумные вещи.

Пеппер опускает фонарь на землю и приглаживает волосы.

– Кстати, как ты меня нашел?

– Эзра все выложил. – Роуэн прячет свободную руку в карман пальто. – Я сразу отправился за тобой.

– Вот как. – Пеппер убирает Пипа обратно в капюшон и принимается нервно теребить ремешок от часов на запястье.

Оба молчат, пока Роуэн не прокашливается.

– Ты сказала, что заблудилась... – Он широко улыбается. – Кажется, я тоже.

– Погоди. – Пеппер упирает руки в бока. – Ты шел вслепую?

Он обиженно выпячивает нижнюю губу, будто щенок, которого не потрепали по голове.

– Когда тебе звонят и говорят, что твоя безбашенная подруга детства отправилась в пещеры в одиночку, то, знаешь ли, не до сборов. Подхватил что мог. – Роуэн бренчит фонарем, и свет дрожит на стенах пещеры.

– Ты не взял трубку.

– Прости. Простыл и проспал до обеда. – В подтверждение своих слов он шмыгает носом, и совесть кусает ее сильнее, чем прежде.

– Ох, не стоило тебе приходить. – Она вспоминает хлесткие слова мистера Кэллоуэя. – Теперь твой отец... – Она замолкает, прикусив язык.

Роуэн приподнимает бровь:

– Мой отец?

– Да неважно.

– Пеппер, – Роуэн скрещивает руки, притопнув ногой, – рассказывай.

Пеппер издает звук, похожий на фырканье лошади. Затем выпрямляет спину, натягивая фальшивую улыбку, и меняет голос на покровительственный баритон:

– Напиши хвалебную статью о моем сыне. Отказываешься? Тогда держись от него подальше, пока скандал не уляжется. Я всегда знал, что ты не из тех, кто доставляет проблемы. – Она сбрасывает маску и устало добавляет: – Если переводить с продюсерского на человеческий: раз я не готова работать твоим личным пиарщиком, то мне лучше не путаться под ногами.

– Пеппер, мне так жаль... – пытается вклиниться Роуэн, но она продолжает тараторить:

– ...и я почти не злюсь. Честно! Я даже восхищена его прямотой. Как просто манипулировать подругой-тихоней. Добавим щепотку ностальгии, и – вуаля! – заноза Кэллоуэй снова суперзвезда.

– Пеппер!

– Поверить не могу, что он подтолкнул тебя в книжный клуб для спасения твоей репутации...

– Пеппер! – Его голос становится громче, но она уже вошла в раж и теперь грозит ему пальцем.

– Нет, не перебивай! Знаешь, что Бо сказал про мои статьи? Что они беззубые. Так вот, кажется, я наконец-то отрастила клыки, и...

Роуэн оставляет фонарь на каменном выступе и вдруг оказывается рядом. Пеппер не успевает договорить. Его ладони ложатся ей на щеки, прерывая поток слов. Он наклоняется и накрывает ее губы своими.

Пеппер не отвечает. От шока она сжимает кулаки, путаясь в мыслях, но уже через секунду ее пальцы находят его плечи, шею, лопатки. Роуэн выдыхает носом в ответ на прикосновения и прижимается еще ближе, заставляя выгнуться ему навстречу.

Поцелуй получается совсем не таким, как представляла себе Пеппер. Сперва их губы двигаются так, будто один из них торопится, а второй отстает. Воздуха не хватает, и она делает прерывистый вдох, отстраняясь всего на миг – только для того, чтобы потянуться к нему вновь.

Постепенно они находят общий ритм, становятся смелее, настойчивее, одержимее. Одна рука Роуэна скользит по затылку, а вторая удерживает ее за талию. Пеппер приоткрывает рот, и сердце ускоряет ритм, впуская новые ощущения. Когда Роуэн медленно отстраняется, тяжело дыша, его большие пальцы осторожно поглаживают ее скулы, стирая следы обиды.

– Ты закончила? – шепчет он, облизывая свои губы. – Потому что, если нет, мне придется повторить, Харт.

Пеппер моргает, пытаясь прийти в себя. Лицо горит.

– Ты... ты такой Кэллоуэй, – выдыхает она, но в ее голосе больше нет злости.

– Знаю. – Он слабо улыбается, и на его щеке появляется ямочка. – А теперь я могу извиниться?

Она кивает. Роуэн отпускает ее, давая им обоим пространство.

– Отец и правда предложил мне найти правильную компанию для восстановления имиджа, но в «Клыки & Вафли» я зашел за заказом. А когда твой папа заговорил о клубе, я согласился по двум причинам.

Роуэн делает вдох, будто собираясь с духом.

– Во-первых, я хотел тебя позлить. – Он криво усмехается, и усмешка больше походит на признание вины. – Во-вторых, я вдруг понял, что мне это нужно. Глупо, конечно. План выглядел как отчаянный побег, но ничего лучше я тогда не придумал.

Он уводит взгляд с Пеппер в тени пещеры.

– Почта ломилась от писем стервятников-репортеров. В соцсетях ненавидели. И в то утро, когда я увидел тебя, показалось, что нет ничего правильнее, чем отмотать все назад.

Пеппер засовывает руки в карманы куртки, зеркаля его жест.

– Ради чего?

Он задумывается, всматриваясь в ее лицо.

– Наверное, чтобы понять, куда двигаться дальше. Я пытался вспомнить, кем был до славы и скандала. Пытался вернуться к тому ребенку в бумажной короне, который умел мечтать и не знал, что такое сдаваться.

– И как успехи? – Слова звучат резче, чем ей бы хотелось.

Роуэн почесывает затылок, взъерошивая волосы.

– Ты помогла мне. Все, что я делал или говорил после того, как вошел в кофейню, было по-настоящему. Кроме той дурацкой шутки про вафли. – Он негромко смеется. – Ее я ляпнул от стресса.

Он добавляет с горечью в голосе:

– Жаль, что все так вышло.

Пеппер поджимает губы, чувствуя, как в груди вновь завязывается узел из детской обиды. Она догадывается, что Роуэн говорит и о своем отце, и о разрушенной дружбе.

– Давай будем честны, – выпаливает она, – ты всю среднюю и старшую школу только и делал, что отдалялся от меня.

– Это я-то отдалялся? – Роуэн взмахивает руками. – Да ты набрала себе столько дополнительных, что без секретаря к тебе было не подступиться. Новые кружки, новые увлечения и новые друзья! Ты не оставила для меня места!

Пеппер дрожит, как бы ей ни хотелось сохранить самообладание.

– Я должна была хорошо учиться, чтобы поступить в лучший университет.

Роуэн закатывает глаза:

– В десять лет, Харт? Серьезно?

Она закусывает щеку.

– Родители постоянно ссорились. Я не хотела приходить домой, поэтому записалась на все подряд. Даже на ту дурацкую гимнастику, где я сразу потянула лодыжку.

– Почему ты не рассказала? – Роуэн разочарованно качает головой. – Разве мы не делились всем?

Слова вертятся на языке и с трудом складываются в признание:

– У тебя появилась популярная компания, и я решила, что больше не нужна. – Пеппер набирает полную грудь воздуха и на выдохе произносит: – Как и родителям.

Становится так тихо, что слышно, как по туннелям гуляет ветер. Роуэн запускает пальцы в волосы и на мгновение болезненно прикрывает веки.

– Пеппер, я ведь думал точно так же. И я... – Он теребит мочку уха. – Я не смог смотреть тебе в глаза после того случая.

Шрам на ключице покалывает, и Пеппер прикладывает к нему пальцы, ощущая фантомную боль даже сквозь ткань. Она видит, как его губы шевелятся, но слов уже не разобрать. Ее затягивает в тот злополучный день...

Очередной дополнительный урок подошел к концу, и Пеппер брела по пустым коридорам школы. Роуэн стоял в одиночестве у доски объявлений – задумчивый и поникший.

Пеппер и сама не знала, зачем тогда подошла. Наверное, пройти мимо сошло бы за грубость. Она остановилась рядом и, борясь с неловкостью, принялась невнятно лепетать о том, что ему обязательно нужно записаться в кружок любителей фотографии. Ведь именно объявление о наборе он и рассматривал.

Внезапно его кулаки крепко сжались, а когда Роуэн к ней повернулся, Пеппер отшатнулась. Расширенные зрачки и блеск клыков напугали ее. Роуэн тяжело дышал, а его взгляд был намертво прикован к пульсирующей жилке на ее шее.

– Замолчи, – прохрипел он, будто чужим голосом.

Но вместо того, чтобы вовремя прикусить язык, Пеппер затараторила. И Роуэн сорвался...

Рывок. Обжигающая вспышка боли. Привкус железа во рту. Потеря контроля. Одиннадцать секунд – ровно столько прошло, прежде чем из горла вырвался ее сдавленный всхлип. Роуэн отскочил, напоследок полоснув по ключице зубами, и бросился прочь. Пеппер сползла по металлическим шкафчикам, пытаясь прийти в себя. Коридор расплывался перед глазами.

Забавно осознавать, что даже в мыслях Пеппер запрятала травмирующий эпизод в темноту, где никто его не отыщет, включая ее саму. Но он прорывался: всплеском тревоги или через свитер с высоким воротником, который хотелось натянуть до самого подбородка.

Никто не узнал: ни родители, ни учителя, ни Рут, хранившая все ее секреты. И хотя дружба с Роуэном дала трещину задолго до инцидента, именно он поставил окончательную точку в их отношениях. Контроль всегда был спасительной крепостью Пеппер, и ради того, чтобы его сохранить, она стала выстраивать стены все выше. У Роуэна не осталось и шанса.

Пеппер пытается собраться с мыслями, возвращаясь в реальность.

– Ты меня укусил. – Слезы, которые она так долго сдерживала, обжигают глаза. – Что я сделала не так?

Роуэн сглатывает, став бледнее прежнего.

– Ты ни в чем не виновата. И не хочу, чтобы мои слова звучали как оправдание, но я должен сказать. – Он набирает полную грудь воздуха, словно готовясь нырнуть на глубину, и продолжает: – Я сутками пропадал на репетициях, потому что этого хотел мой отец. Я ходил на уроки сольфеджио, потому что этого хотел мой отец. И я бросил фотографию... – во взгляде Роуэна мелькает застарелая горечь, – потому что этого хотел мой отец.

Он замолкает, а потом осторожно спрашивает:

– Почему ты не рассказала взрослым?

– Рыцарский кодекс, – отшучивается Пеппер, но никто из них не улыбается. – Узнай весь город – тебе бы сломали жизнь.

– Ты выбрала молчать даже после того, как я чуть тебя не убил?

– Ты бы не... – Она повторяет его же слова: – Ты бы никогда не причинил мне вреда. Никогда. И поэтому ты вовремя остановился. И я все равно тебя простила.

– Правда? Ты не пришла на мой день рождения, – говорит Роуэн, и в его голосе слышится боль, которую он годами носил в себе.

– Потому что ты не пригласил меня! – бросает она громче и ядовитее, чем следовало.

– Что... – Он запинается. – Постой. Я подкинул бумажку в твой портфель. С приглашением и извинениями. На биологии, когда ты чуть не сожгла волосы Эзры тем реактивом.

Пеппер лихорадочно вспоминает урок и загибает пальцы по очереди:

– Во-первых, это Эзра ошибся в пропорциях. Во-вторых... Ох.

– Что? В чем дело?

Она уже не слышит, погрузившись в воспоминания...

В ее детстве, когда родители считали соцсети порождением зла, а карманные деньги на счету таяли быстрее, чем мороженое летом, Роуэн и Пеппер изобрели свой способ общения – послания.

Пеппер находила их повсюду: в кармане спортивной формы, между страниц учебника по естествознанию или в шкафчике (дверцу которого она специально не захлопывала до конца). В ответ она прятала свои записки в чехле для гитары или оставляла в пенале.

– В тот день, – Пеппер пытается собраться с мыслями, – мама не успела забрать меня из школы. Автобус уехал прямо передо мной, и я пошла пешком. Лил дождь. Я вся промокла. Насквозь. Вместе с портфелем.

Роуэн потирает переносицу.

– Теперь понимаю.

– Ага. – Пеппер осознаёт, насколько нелепо они рассорились, и нервно хихикает. – Вышло... по-дурацки. И я решила, что лучше мне держаться от тебя подальше.

– А я решил, что держаться подальше надо мне.

Вдали гремит гром, заставляя их обоих вздрогнуть. Пеппер замолкает, глядя перед собой. Она думает, сколько раз проходила мимо Роуэна в школьном коридоре. Сколько раз могла спросить – и не спросила. Одно цеплялось за другое, превращаясь в снежный ком. А потом между ними глухой стеной встал страх: Роуэн боялся потери контроля, а Пеппер не могла подпустить к себе того, кто отнял его однажды.

– Мы такие глупые, Кэллоуэй.

– Если кто тут и глупый, то только я, Харт. Ты всегда была настолько раздражающе умной... – Он смотрит так пристально, что сердце Пеппер клокочет в груди. – Мне казалось, что ты как звезда, до которой я никогда не смогу дотянуться. Особенно после случившегося.

– Когда ты уехал из Мунриджа, я думала так же и о тебе.

– И посмотри, где я. – Он смазанно улыбается. – Вспыхнул и погас.

Пеппер терзается сомнениями, но стоит сделать шаг навстречу – и все встает на свои места. Роуэн растерянно моргает. Она встает на цыпочки и целует его – не так, как в прошлый раз, а едва касаясь губ, словно крылом бабочки. Миг – и Пеппер смущенно отступает.

– Это в качестве доказательства. И прощения.

– Неужели? – Он нахально улыбается. – Кажется, я начинаю любить науку.

Пеппер фыркает, и Роуэн машинально касается ремня фотоаппарата на своей шее.

– Постой. – В его взгляде вспыхивает осознание. – Тот полароид на твоей книжной полке...

– Ага. – Пеппер пожимает плечами. – Купила его для тебя. Копила весь год, даже пришлось заняться репетиторством. Но раз все так вышло, оставила его себе.

– Рад, что мои рекомендации сработали.

– Рекомендации?

Роуэн закусывает губу, явно жалея о сказанном.

– Помнишь, как Кит попросил подтянуть его, а за ним пришла и вся футбольная команда? Я их надоумил. Сказал, что лучше тебя репетитора нет. Не соврал же.

– Ох, только не говори, что... – Пеппер осекается. – Ты сломал нос Ронни «Килт-по-праздникам» Маккалистеру? После того как он распустил обо мне слухи.

– Знаю, гордиться тут нечем. – Роуэн неловко ведет плечом. – Но он заслужил, Харт. Я не жалею, но если продолжишь так смотреть, то мне станет стыдно.

– Наверное... Спасибо. – Пеппер смотрит на него, и в свете фонарей он больше не кажется ей заносчивым Такседо Маском. Перед ней стоит ее рыцарь Ро – все тот же мальчишка в бумажной короне, который стал чуточку старше.

Оба молчат, все еще улыбаясь друг другу. И вдруг тишину пещер вдребезги разбивает гул. Стены подрагивают, и звук – пережатый и пережеванный – просачивается сквозь толщу камня.

– Пеппер Харт! – Голос матери, пропущенный через громкоговоритель, звучит как приговор. – Я знаю, что ты там! Если через десять минут ты не выйдешь ко мне, клянусь всей папиной коллекцией виниловых пластинок – я отправлюсь за тобой. И поверь, юная леди, тебе такой расклад не понравится!

Тирада стихает, оставляя после себя лишь дрожь в коленях. Роуэн и Пеппер испуганно переглядываются. Десять минут. Мама не шутит: ради спасения Пеппер она готова пожертвовать даже первым изданием Дэвида Боуи.

– Слышал? – Она вздрагивает, почти переставая дышать.

Роуэн уже открывает рот, чтобы ответить, но Пеппер вскидывает руку, останавливая его. Из самой глубины пещер доносится скомканный, как лист бумаги, крик. Голос тонет во тьме, но Пеппер уверена: ей не показалось.

Андервуды?

– Это ветер, – хмурится Роуэн, будто читая ее мысли. – Идем отсюда. Даже я не рискну злить твою маму.

Пеппер не двигается, все еще всматриваясь в темноту на другой стороне пещеры.

– Только не говори, – Роуэн поворачивается, нахмурив брови, – что ты собираешься пойти и проверить?

– Мы ведь все равно заблудились. – Пеппер заговорщицки улыбается и осторожно тянет его за рукав.

Роуэн страдальчески вздыхает, но послушно следует за ней. Тьма впереди больше не кажется Пеппер пугающей. Теперь она выглядит как чистая страница, на которой «удобная девочка» наконец-то решается написать собственную историю.

Два латунных фонаря, качнувшись в такт шагам, сливаются в единый островок света. В конце концов, настоящие приключения всегда начинаются именно так: когда ты перестаешь бояться темноты и берешь за руку того, кто наконец рядом.

Пеппер зовет братьев по имени – раз за разом. Голос тонет в глубине и возвращается искаженным до неузнаваемости эхом. Они идут дальше. За очередным поворотом, в узком боковом лазе, она замечает слабый дрожащий свет и очертания двух силуэтов...

У забора, преграждающего вход в Зеркальные гроты, людно, как вечером у колеса обозрения. В свете солнца мешаются фигуры спасателей, полицейских и до смерти напуганных родителей. Вездесущая Мисти Уинтерс, примчавшаяся по первому зову Пеппер (как и договаривались), снует между группами людей, выискивая очевидцев для комментариев. Ее оператор едва поспевает за ней, на ходу меняя уже второй аккумулятор в камере.

Когда Пеппер и Роуэн вместе с поисковым отрядом вывели на свет двух перепуганных подростков, Пеппер – пускай на короткий, ослепительный миг – почувствовала себя по-настоящему громкой. Мисти в надежде протянула Роуэну микрофон, но Роуэн, лишь смущенно улыбнувшись, мягко подтолкнул Пеппер вперед. Его слова до сих пор согревают ее сильнее, чем кружка от термоса.

– Это заслуга Пеппер Харт, – сказал тогда Роуэн, и в его голосе слышалась гордость.

Пеппер сидит на поваленном стволе старого ясеня, плотно закутавшись в шерстяной плед. От чашки поднимается густой пар, пахнущий облепихой и жгучим имбирем. Роуэн уселся рядом, обнимая ее за плечи и мерно поглаживая по руке.

Мама суетится поблизости, работая громоотводом для папиной паники. Она уже в пятый раз объясняет в трубку, что все позади, но, судя по ее настойчивому тону, отец готов бросить в духовке даже лимонные кексы, лишь бы лично убедиться в безопасности дочери. А в семье Хартов оставить выпечку приравнивается к госизмене.

Так что же произошло с братьями Андервуд?

Все началось с завтрака. В обычный день, делая сложный выбор между хлопьями и овсянкой, Логан и Бэрри выбрали стать полярными видеоблогерами. Их родители постоянно скандалили, и слово «развод» раз за разом выгоняло подростков на улицу. Сперва они слонялись по городу, травя друг другу местные байки, а потом сунулись в лес.

Вдохновившись маминой книгой, братья сообразили: если снять крутой ролик в гротах, да еще и поймать в кадр летучую мышь – история разорвет книжный мир. И тогда на них подпишется добрая половина школы. А может, если цитировать юных гениев, «даже сама Тейлор Свифт».

Кратчайший путь к пещерам лежал через насосную станцию в Серой заводи. И так уж совпало, что в это время в город тайно вернулся старший Синклер – вампир и в прошлом преступник.

Однажды, бродя по холмам, братья увидели блуждающий огонек. И, как любые впечатлительные подростки, выросшие в Мунридже, унеслись прочь. Но желание прославиться было сильнее. Так зародился план...

Сперва они отправились в магазин мистера Тислвуда, где купили стяжки и садовый секатор (иначе мама-садовод тут же хватилась бы пропажи). Перчатки забрали из дома. Благо их был целый мешок. В качестве алиби использовали поездку в Тихий Лис к бабушке – божьему одуванчику, которая легко соглашалась на любые их авантюры, лишь бы внуки приезжали почаще. Дело оставалось за малым – добраться до гротов и заснять материал. Но идеальный план дал сбой.

Именно в тот вечер на станции отсиживался старший Синклер в обнимку с бутылками крови, которые его сын, Ноа, вынес из разгромленной кухни. Вскрывать магазин или донорский центр – риск из-за сигнализации, а вот родная школа выглядела легкой добычей: Ноа прекрасно знал, какую створку окна на первом этаже держат открытой.

Казалось бы, возьми пару бутылок и уходи. Но Ноа рассудил стратегически: кража моментально навлекла бы подозрения на местных вампиров, ведь кровь подотчетна. А вот разгромленный холодильник и нарисованные баллончиком знаки антивампов убили сразу двух зайцев. Во-первых, они заставили полицию искать мифических хулиганов среди людей. А во-вторых, в таком месиве сложно понять, что три бутылки все-таки бесследно исчезли.

Итак, что же случилось дальше?

Когда братья проезжали мимо, старший Синклер шел на смену в гараж. В сумерках подросткам привиделось (на этом моменте Пеппер и Роуэн кивают в знак подтверждения), что Призрачный Фонарщик нашел их. В панике погасив фары, они рванули прочь, не разбирая дороги.

Пещеры показались им самым близким и надежным укрытием. А там, в темноте, им прямо на головы спикировала летучая мышь (очевидно, то дело лапок Пипа). Перепуганные Логан и Бэрри умчали в самую глубь. Да так, что боялись высунуть нос. Но когда Пеппер звала их, раздирая горло, братья примолкли. Ведь любой ребенок в Мунридже знает: Призрачный Фонарщик умеет имитировать голоса.

К счастью, юные блогеры легко отделались. А вот Пеппер Харт, кажется, приобрела парочку седых волос. Узнав всю историю, сержант Миллер сокрушенно закатил глаза к небу. А следом рявкнул на Пеппер, которая бесстыдно подслушивала их разговор, спрятавшись за кустом.

Пока доктор осматривает Бэрри, мистер и миссис Андервуд стоят рядом с Логаном, крепко обнявшись. В их глазах нет злости – только безмерное облегчение. Похоже, эта встряска заставила их о многом задуматься. Сплотит ли случившееся двух отдалившихся друг от друга родителей? Время покажет. Иногда оно, словно искусная вязальщица, сплетает узор, который удивляет даже самых заядлых скептиков.

Пеппер делает глоток чая и чувствует, как ее застарелая тревога растворяется в осеннем тумане. Ей больше не нужно быть клеем. Ей достаточно быть собой.

– Мы справились, – шепчет она, прислоняясь головой к плечу Роуэна.

– Нет, Харт. – Он целует ее в висок, и его дыхание щекочет кожу. – Это ты справилась, а я всего лишь поверил в тебя.

Пеппер замечает, как пальцы Роуэна нервно отстукивают рваный ритм по кофру фотоаппарата. Он смотрит на суету вокруг, но медлит, будто привязанный старыми страхами к месту.

– Эй, – Пеппер мягко привлекает его внимание. – Бо наверняка обрадуется хорошим снимкам.

– Думаешь?

– Уверена.

Роуэн задерживает взгляд на ее одежде, опускается на одно колено и осторожно извлекает пару иголок из ткани – длинные ежевичные шипы. Пеппер косится на куст у забора и тихонько хихикает. Роуэн поднимается, отряхивая колени.

– Ты чего? – спрашивает он, хмурясь.

– Не перевелись еще джентльмены, – качает головой она. – Ступай.

Набравшись смелости, Роуэн достает фотоаппарат.

Сперва в его движениях сквозит неуверенность, а взгляд мечется в поисках кадра. Но стоит ему прильнуть к объективу, как реальность вокруг перестраивается под него. Щелчок затвора гармонично вплетается в гул голосов, шорох листвы и треск полицейских раций.

Пеппер наблюдает за ним, чувствуя, как ее сердце бьется в такт каждому новому снимку. Когда Роуэн ловит в кадр счастливую улыбку Логана и, не отрываясь от видоискателя, сам начинает улыбаться, Пеппер вдруг понимает: он сияет для нее ярче, чем когда-либо прежде.

Сквозь небо, залитое чернилами, проглядывают редкие звезды, словно их прикрепили невидимыми булавками. Пеппер и Роуэн сидят в машине Кита, одолженной им на вечер. Перед ними вырос огромный проектор, на котором кадры леса сменяются видами маленького городка.

С заднего сиденья доносится едва слышное посапывание: Пип уютно устроился в свернутом шерстяном шарфе и, судя по всему, совершенно не собирается покидать своего «добытого в бою» убежища. Пеппер смирилась: меховой комок выбрал ее, и спорить с ним – занятие бесполезное.

Рядом с Пипом лежит свежий выпуск «Вестника». На первой полосе – громкий заголовок о пропавших подростках и фотография, сделанная Роуэном. На ней запечатлены мистер и миссис Андервуд, обнимающие своих сыновей. Ракурс взят так, что зев страшной пещеры остался позади и поляну заливает солнце, пробивающееся сквозь плотные тучи.

Если перелистнуть страницу, то за сводкой от Мисти следует первая и самая важная для Пеппер статья. Она о том, как девушка-стажер докопалась до правды – без срезания углов и беззубых формулировок. Прочитав финальную редактуру, Бо улыбнулся – по-отечески с теплотой – и протянул Пеппер заветные ключи. Те самые, что открывают двери маленькой кладовой и дорогу в будущее, которое она выбрала без чужой помощи.

Разглядывая на экране виды леса, Пеппер рассеянно думает о Синклере-старшем. Узнав, что сына подозревают в соучастии в преступлении, он добровольно явился с повинной. И ему крупно повезло. И тем, что фермеры не продырявили его вилами, и потому, что братья подтвердили его невиновность. Вскоре он уехал из города в неизвестном направлении. Ноа молчит, а Пеппер не спрашивает – некоторые вещи не нуждаются в словах.

Хук проявил неожиданное милосердие, но выдвинул Ноа условия: возместить ущерб за разгром и отработать штрафные часы в библиотеке. Хуже участи для Ноа не придумать. Но Пеппер уверена: он справится.

Визит Роуэна на подкаст Рут «Чашка чая и революция» стал для Мунриджа цифровым взрывом. Эфир не только обеспечил подруге рекордный приток аудитории, но и дал Роуэну возможность впервые заговорить без сценария, написанного отцом. Откровенный рассказ о закулисье шоу, о праве на тишину и о том, что скрывается за глянцевой картинкой успеха, всколыхнул соцсети: поклонники создают добрые мемы, где Роуэн в вампирском плаще выступает в роли супергероя, а вчерашние недоброжелатели, еще недавно требовавшие его изгнания, переключились на осуждение индустрии.

Кит официально завершает курс реабилитации. Кажется, он почти перестал бороться с собой и принимает реальность. Хромота никуда не делась, но теперь она выглядит не как клеймо неудачника, а как боевой шрам, который он носит с достоинством. В книжном клубе Кит появляется все реже: работа ассистентом тренера отнимает почти все свободное время. Поэтому место на диване пустует: клубу снова не хватает участника. Так что Пеппер уже вовсю присматривается к кандидатам. И кто знает, у кого еще в этом городе может обнаружиться любовь к клыколитературе?

Что касается Пеппер, то заявка в университет отправлена. Впереди окончание стажировки и сбор чемоданов, но на сердце по-прежнему беспокойно. Пеппер отвлекается от экрана и смотрит сперва на приборную панель, где лежит жестяная банка из-под леденцов, а затем переводит взгляд на приоткрытый бардачок, откуда торчат документы.

У Пеппер и Роуэна есть меньше года, прежде чем жизнь разбросает их на сотни миль друг от друга. Она уже в курсе, что Роуэн решил остаться – закончить обучение в школе, которое ему пришлось прервать ради шоу. А еще – вопреки воле отца – он принял предложение Бо и теперь работает штатным фотографом в «Вестнике».

Пеппер переплетает свои пальцы с его и всматривается в лес, который молчаливо изучает ее с вершин холмов. На мгновение ей кажется, что там, в непроглядной гуще сосен, мелькают два крошечных огонька. Она моргает, и видение исчезает, оставляя за собой щемящее чувство.

– Эй. – Роуэн мягко сжимает ее ладонь, возвращая в реальность. – Все хорошо?

– А? Да, задумалась... – Пеппер заставляет себя отвернуться от окна. В салоне машины уютно пахнет старой кожей и мятным освежителем. Она усаживается поудобнее, чтобы смотреть прямо на Роуэна. – Послушай... Мы ведь справимся? С учебой в разных городах и странной штукой под названием «взрослая жизнь»?

Роуэн отвечает, не раздумывая ни секунды:

– Уверен. Тебе от меня так легко не отделаться. В крайнем случае я всегда могу тебя шантажировать миссис Твиддл. Знаешь, что будет, узнай она, что ты опрокинула ее мусорный бак?

Пеппер поджимает губы, пытаясь скрыть улыбку, и шутливо шлепает его по руке.

– Зря я тебе призналась. И что же, по-твоему, будет?

– Боюсь, «Клуб вязания» объявит вашей кофейне пожизненный бойкот. И это в лучшем случае. У них есть острые спицы, помнишь?

– Коварный ты тип, Кэллоуэй. Значит, не отпустишь меня?

Он ласково касается ее щеки, проведя большим пальцем под оправой очков.

– Нет, Харт. Я тебя никогда не отпущу.

– Обещаешь? – Она протягивает ему мизинец, как в детстве, и рыцарь Ро крепко сцепляет его со своим.

– Обещаю.

На экране проектора под музыку плывут финальные титры, а Пеппер думает, что в Мунридже родилась новая история – история о двух потерянных огоньках, которые смогли отыскать путь друг к другу.

* * *

Дорогой читатель! История Роуэна и Пеппер подошла к концу. Впереди – новое приключение и новая пара. Если вы любите, когда книга заканчивается логической точкой, то смело останавливайтесь прямо здесь. Кофейня «Клыки & Вафли» вешает табличку «Закрыто», последний поезд отбывает с платформы, и город мирно засыпает под размеренный стук капель дождя.

Но если вы из тех, кому не терпится заглянуть в продолжение... Что ж, я вас предупредила. Но помните: в Мунридже секреты имеют скверную привычку стучаться в двери, когда гаснут последние огни.

Эпилог

Итак, дело закрыто. Подростки найдены и возвращены в родной дом, миссис Андервуд наверняка уже прикидывает черновик новой книги, вампиры из книжного клуба получили заветные сертификаты в кино, а Пеппер Харт – признание жителей. Но я обещала поведать вам чуточку больше.

Готова поспорить, некоторые из вас малость разочарованы. Уверена, вы ждали, что в тенях пещер скрывается древнее зло или хотя бы волшебный портал. Скучная реальность всегда проигрывает воображению, верно? Но не спешите с выводами.

Возможно, легенды куда глубже уходят в истоки, чем корни старых деревьев, которые защищают город плотной стеной. Одна из легенд рассказывает о «Дочерях Ламии» – женщинах, что веками носят змеиный знак как символ равновесия. Кто же они?

Мунридж – калейдоскоп из тайн, которые только и ждут, чтобы их выставили на витрину вместе с вампирскими кексами. И пока вы дочитываете строки, разворачивается новая драма.

Выпуск «Вестника» еще не успел устареть, а в магазинчике, где «Найдется все», остывает тело. Из груди мистера Тислвуда торчит металлический кол. Старое доброе средневековье бродит по улицам, напоминая, что для кого-то вампиры – по-прежнему живые мишени, ожидающие своего часа.

И пока полиция оцепляет место преступления, а жители запираются в предчувствии кровавой беды, на перрон вокзала сходит пассажирка утреннего рейса. На ней тяжелые ботинки, в руках – чемодан и потертая книга, а во взгляде – холодная решимость человека, который приехал заканчивать дела, начатые еще столетия назад.

На Мунридж надвигается шторм. И у него есть имя. Кто же ты такая, Аврора Хоторн? И сколько смертоносных загадок припрятано в твоем багаже? Известно одно: на любого хищника всегда найдется зверь покрупнее.

Тик-так.

Тик-так.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Елизавета Миняйло

Литературный редактор Анастасия Иванова

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке Чаки Чаки

Оформление блока A. Smirny, Чаки Чаки

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректоры Татьяна Чубуркова, Надежда Лин

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru