Name: Детективы с кладбища на 13-й Аллее
Author: Арабелла Грим
ISBN: 9785002813230

Арабелла Грим
Детективы с кладбища на 13-й Аллее

Пока Париж готовится к Рождеству, на 13-й Аллее не до праздника – 1 декабря находят тело известной в округе пожилой женщины, которая всю жизнь помогала нуждающимся. Полиция не спешит искать виновных, поэтому молодая смотрительница кладбища Элоиза, ее заботливый однокурсник Саша, невозмутимая танатопрактичка Романа и уставшая журналистка районной газеты Андреа собираются в мавзолее и решают начать собственное расследование. У них есть 24 дня до Рождества, чтобы докопаться до правды. Но чем ближе праздник, тем больше тайн открывает заснеженное кладбище и тем опаснее становится расследование. Успеют ли они раскрыть дело, пока убийца не нанесет новый удар?

Original title:

LES DÉTECTIVES DE L’ALLÉE 13: NOËL AU BALCON, MORT À L’HORIZON

Arabella Grìm

На русском языке публикуется впервые

В тексте неоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя.

Употребление алкоголя вредит вашему здоровью.

* * *

Посвящается матерям и бабушкам, которые ушли слишком рано

Пролог

Я сошла со сцены первого ноября, в День всех усопших – словно напоследок подмигнула судьбе. Но скажу по секрету, никакого гениального плана у меня не было. Все произошло неожиданно. Врач, человек практичный, недолго думая, заключил: инфаркт. Случился он как раз в тот момент, когда я пыталась выпрямить покосившееся надгробие, которое, вероятно, задела похоронная процессия. А надгробные камни, знаете ли, весят как мертвый осел... И тут – бах! – сердце не выдержало.

Видимо, я переоценила свои силы. Как и время, которое мне еще оставалось. Если бы я знала, что все случится так быстро, то подготовила бы Элоизу. Успела бы шепнуть ей несколько тайн перед уходом. Показала бы ключ, спрятанный в старой детской считалке. Объяснила бы смысл рисунка, который она вытатуировала на плече в память обо мне.

Вместо этого мне оставалось лишь бессильно наблюдать за ее горем из того странного промежутка между мирами, где задерживаются души, которые еще не готовы отправиться в последнее путешествие.

Боже мой, как же внучка любила меня!

Сначала она замкнулась в себе. Почти позволила себе увянуть, как те цветы, что люди засушивают между страницами книги: они навсегда остаются бледными и сухими, уже не чувствуют ни ласки солнца, ни поцелуев жадных до нектара пчел.

Однако женщины рода Грим обладают такой жаждой жизни, которую не способно погасить ни одно испытание. Выплакав все, что могла, уничтожив неприличное количество мороженого и заслушав мои старые виниловые пластинки до последней царапины, Элоиза наконец взяла себя в руки. Приняла долгий душ, более чем необходимый, и вернулась в университет.

С тревогой и нежностью я наблюдала, как она выходит из корпуса факультета психологии, прижимая к груди толстую тетрадь. В отличие от большинства однокурсников, она отказывалась конспектировать лекции на ноутбуке и по старинке исписывала двойные листы аккуратным округлым почерком.

Рядом с ней шагал молодой человек лет двадцати. Светловолосый и, надо признать, весьма привлекательный. Он смотрел на нее с мягкой теплотой и старательно подстраивался под ее шаг, чтобы не отстать.

Элоиза слушала его вполуха и время от времени кивала. Скорее всего, в этот момент она размышляла, как бы избавиться от него, не показавшись при этом ужасно невежливой.

Она ускорила шаг, чтобы успеть на метро. Всю дорогу молча смотрела на свои туфли. Выйдя со станции, почти побежала. Но парень не отставал.

А ведь он выглядел неглупым, этот высокий красавец! Как можно было не замечать столь очевидных сигналов?

Он все говорил и говорил, то и дело оглядываясь через плечо. Заинтригованная, я посмотрела в ту же сторону и с ужасом поняла причину его настойчивости.

Кто-то следил за ними еще от университета и теперь, притаившись за газетным киоском, сверлил их недобрым взглядом.

Арабелла Грим

1 декабря

Элоиза Грим на сегодня уже исчерпала свой запас социальных взаимодействий: плотный ритм лекций и семинаров, бесконечный гул аудиторий с сомнительной акустикой, а теперь еще и вынужденная теснота в метро среди пассажиров, от которых пахло то едой, то по́том, – все это вызывало у нее легкую тошноту. Ей хотелось одного: вернуться в свой уютный кокон и спрятаться от предрождественского безумия, охватившего Париж.

Город уже нарядился в тысячи мигающих украшений и вздрагивал от оживления, слегка агрессивного. Из витрин лилась рождественская музыка, перевозбужденные дети носились зигзагами между взрослыми, а улицы наполнял запах глинтвейна. Выйдя из метро, Элоиза поежилась и запахнула полы пальто на узкой груди. За ней почти вплотную шел Саша, однокурсник. Она попыталась пробраться сквозь толпу, но не успела увернуться от мужчины, который несся прямо на нее, прижав телефон к уху.

Длинное пальто поверх элегантного костюма, туфли, стоившие, наверное, как семестр в университете, и выражение лица – сосредоточенное и самодовольное одновременно, как у людей, которые считают себя незаменимыми для нормального течения мироздания. Он шел напролом, не дрогнув перед волной прохожих, вынужденных расталкивать друг друга плечами, чтобы его обойти. Элоиза как раз сдвинулась вправо, пропуская на тротуар стайку шумных школьников, и избежать столкновения уже не смогла. Мужчина, словно лайнер на полном ходу в море пешеходов, врезался в нее всем корпусом.

– Смотреть надо! – бросил он зло.

– Он это серьезно?

Возмущенная, она резко обернулась, готовая вступить в бой.

– Забей, он просто придурок, – сказал Саша и потянул Элоизу за руку.

– Это точно. Тут даже не наглость, это уже следующий уровень...

– Перед праздниками люди сходят с ума. Не обращай внимания, – добавил Саша мягким, почти нежным голосом.

Вообще-то, он говорил мало. Кроме случаев, когда рядом была она. Тогда слова у него сыпались, путались, спотыкались друг о друга. Саша Джордано совсем не походил на классический образ студента-психолога. Высокий, крепкий, с волосами цвета венецианского блонда, он излучал ту надежность, которую обычно приписывают пожарным, старшим братьям или друзьям, способным прийти и повесить полку без лишних просьб. Одевался он сдержанно и пользовался пудровым парфюмом, который Элоиза успела окрестить «пыткой для обоняния».

– Да, странно, что нам об этом на занятиях не рассказывают. Дурацкие песенки, телефильмы, полностью оторванные от реальности, семейные сборища – унизительные и травматичные, компульсивные покупки, после которых все остаются без гроша, – перечислила она звонким резковатым голосом. – Я уже вижу, какой диагноз можно поставить согласно DSM^[1]. Назвали бы это синдромом Санты. Что-то вроде разновидности стокгольмского синдрома.

У Элоизы Грим была такая манера говорить, будто слова срывались с ее губ быстрее, чем она успевала их обдумать: стремительно, очередями, без всякого фильтра. Воодушевленная идеей, она заговорила еще быстрее обычного, так что даже TGV^[2] с трудом поспел бы за ней. Ее покрасневшие от холода руки, длинные и тонкие, двигались в воздухе, энергично дирижируя голосом-флейтой.

Предложение явно позабавило Сашу. К тому же ему было приятно видеть, что хотя бы на время она оставила попытки от него отделаться. Он рассмеялся от души.

– А что, вполне можешь сделать это темой своей магистерской, – заметил он, взъерошив волосы. – Кто знает, может, прославишься этим открытием.

– Ага, давай, издевайся!

– Нет, правда. Я прямо вижу, как ты разъезжаешь по всему миру с лекциями и предупреждаешь семьи об этом мерзавце Санте. Уверен, когда-нибудь тебе поставят памятник.

Элоиза тоже рассмеялась – звонко, чисто. Саша впервые слышал ее смех, невероятно женственный и в то же время сохранивший детскую непосредственность. Очарованный, он почувствовал, как щеки заливает румянец, и опустил голову, молясь, чтобы она ничего не заметила. В семье Джордано показывать эмоции считалось слабостью.

– Похоже, ты не очень любишь Рождество, – сказал он, чтобы сменить тему.

– Раньше было иначе... – уклончиво ответила она и ускорила шаг.

Элоиза хотела бы сказать, что этот шумный период ярких огней и раздражающих песен действовал ей на нервы всегда. Но все было наоборот. Долгое время Рождество оставалось для нее волшебной паузой, надежным убежищем в мире, который часто звучал слишком громко.

С бабушкой декабрь превращался в настоящую сказку. С того самого дня, когда Арабелла, словно добрая фея, приняла пятилетнюю Элоизу в своем уютном доме, она не переставала высекать искры счастья из обычных будней. С первого дня адвента мавзолей наполнялся запахом еловых ветвей, тихим сиянием свечей в сумерках и радостным звоном елочных игрушек, которые доставали из старого деревянного сундука. У каждого подвесного ангелочка была своя история, у каждой ленты – воспоминание. Их Рождество было гимном свету, щедрости и Селле – маме Элоизы, чье отсутствие смягчали нежные истории Арабеллы.

Но даже феи однажды уходят.

Именно Элоиза нашла ее тело, все еще окутанное тем восточным ароматом, который бабушка так любила. С тех пор мир словно потерял цвет. Рождество без Арабеллы было как елка без гирлянд или камин без огня. Элоиза отогнала воспоминание, резко качнув головой, и глубоко вдохнула.

– Ладно, – сказала она, внезапно остановившись. – Здесь мы расходимся.

Это был не вопрос. Однако в голове у Саши немедленно выстроилась целая очередь из вопросов.

– Разве ты не говорила, что идешь прямо домой?

– Я уже дома.

Он недоверчиво отступил на шаг, чтобы лучше рассмотреть место. Они стояли перед входом на знаменитое кладбище Сен-Пер в самом сердце Парижа. Она что, неудачно пошутила? Надеялась напугать его и отбить желание провожать ее в будущем?

– Ну конечно, – с иронией сказал он. – Ты, значит, живешь на кладбище...

– Между прочим, такое случается с очень приличными людьми.

– И как же это случилось с тобой?

– Я унаследовала бабушкин договор аренды. Взамен взяла на себя ее работу смотрительницы. У меня остается время на учебу и есть небольшой доход.

– Серьезно?

– А ты думал, такому кладбищу не нужен присмотр?

– Н-нет, – пробормотал он. – Просто... мрачновато жить в таком месте одной.

– Я никогда не бываю совсем одна. Управляющая весь день здесь, и ты даже не представляешь, сколько людей проходит через кладбище: родственники умерших, туристы, похоронные службы...

– А ночью?

– Ночью соседи у меня спокойные, – улыбнулась она. – И потом, за мной присматривает Гонзаг.

– А... Гонзаг. Понятно.

А он-то по глупости решил, что эта бледная красавица с меланхоличным взглядом – такая же одинокая душа, как он сам. Вот идиот. Конечно, у нее должен быть парень. И с таким именем это наверняка какой-нибудь романтический страдалец – поэт или художник, выгуливающий свою тоску среди кладбищенских склепов. Перед мысленным взором Саши возникла Элоиза под руку с загадочным брюнетом, который одним взглядом сумел разгадать все тайны ее души... И мужчина этот был полной противоположностью ему самому. Юноша покраснел, мысленно оценивая свою слишком мускулистую фигуру, которую не втиснуть в элегантный пиджак, свои руки-лопаты и лицо мальчика из церковного хора, которого слишком хорошо кормили. Даже в собственной семье чистокровных итальянцев он выглядел чужим. А уж среди многочисленных поклонников Элоизы Грим... Он внезапно сник и чуть было не повернул назад, но передумал. В конце концов, он проводил ее не просто так.

– Теперь понимаю, почему ты столько знаешь о горе, – сказал он тоном, который надеялся сделать непринужденным. – Ты сегодня заткнула Эльзу. Ей не понравилось.

Эльза, главная змея курса, получила по заслугам, подумала Элоиза и сдержала насмешливую улыбку.

– Не заметила, – беззастенчиво солгала она, пожав плечами. – Но да, горе мне знакомо...

– А я больше по части преступного поведения. Мой отец комиссар, и...

– Да ладно? Круто! – Элоиза вдруг оживилась. – Я обожаю тру-крайм^[3], представляешь? Потом хочу стать криминологом.

Саша не мог упустить этот шанс. Он так долго искал способ установить с ней хоть какую-то связь! Наконец-то удалось.

– Если хочешь, я помогу тебе получить стажировку. Дашь номер? – сказал он, протягивая телефон.

Элоизу не пришлось просить дважды. Она внесла свои данные и тепло поблагодарила его, глядя прямо в глаза.

Через секунду она ушла, но Саша понял это не сразу. Ее миндалевидные глаза, подчеркнутые черной подводкой, будто отпечатались у него на сетчатке. Какого цвета была радужка? Карего? Хаки? Янтарного? Оттенки, о которых обычно никто не мечтает, но ему они казались самыми прекрасными в мире.

Когда он пришел в себя, Элоиза уже подходила к пожилой женщине, которая раздавала суп беднякам в нескольких метрах от входа. Он попытался помахать ей, но она не увидела.

Смирившись, Саша повернул назад. По дороге бросил взгляд на киоск, на другой стороне улицы. Человек, который следил за ними от университета, все еще был там. Саша принял беспечный вид, даже начал насвистывать, переходя дорогу, чтобы не выдать себя, а затем резко двинулся к цели – потребовать объяснений.

Элиз была весьма колоритной особой. Никто не знал ни ее возраста, ни ее прошлого, а смельчаки, пытавшиеся выведать хоть что-нибудь, надолго запоминали полученную отповедь. Элоиза радостно поздоровалась:

– Привет, Элиз!

Но старушка не обернулась. Элоиза повторила имя трижды, каждый раз все громче, пока та наконец не отозвалась. Неужели она совсем теряет слух?

– Привет, красавица! Сегодня курица с кукурузой, будешь? Тебе не помешало бы подкрепиться, а то одна кожа да кости.

– Нет, все нормально, я не голодна, – соврала Элоиза.

С каждым годом Элиз все щедрее лила на себя духи – дешевую жидкость с рынка, – убежденная, что покупает остатки из чана великого парфюмера. Химический шлейф плохо сочетался с ароматом, который поднимался из котла.

– Оставь свои блюда для подопечных, – сказала Элоиза, – и для птиц.

– О, моя сладкая, птицам я теперь почти ничего не даю! Колени уже не сгибаются так, чтобы перешагнуть порог балконной двери и наполнить кормушку. Но я вполне могу накормить одного воробушка. – Она настойчиво протянула девушке дымящуюся миску.

Элоиза с опаской попробовала суп.

– Надо же, а ведь вкусно!

– Конечно, вкусно. Иначе зачем бы они приходили каждую неделю столько лет? – ответила старуха, указав на очередь бездомных.

Элоиза улыбнулась и съела еще ложку. Сколько она себя помнила, Элиз всегда была частью пейзажа – как вековые надгробия, которые не сдвинет с места даже самая страшная буря. Каждый четверг ровно в пять вечера, невзирая на снег или жару, она вставала рядом со входом на кладбище, раскладывала пластмассовый столик для кемпинга, ставила на него стопку разномастных плошек, разжигала старую горелку прямо на земле и варила суп в сосуде, больше похожем на ведьмин котел, чем на обычную кастрюлю. Летом она ограничивалась гаспачо.

С годами вся эта процедура, с бесконечными походами туда-обратно из дома напротив, где была ее квартира, давалась все тяжелее. Элиз в конце концов согласилась, чтобы ей помогал социальный работник – мужчина лет сорока, всегда готовый прийти на выручку. Но он обязан был исчезнуть, как только ставил на землю таз для грязной посуды.

– Если хочешь, могу тебе помочь, когда закончишь, – рискнула Элоиза.

– Еще чего! Тебе не платят за помощь старухам из квартала. Тем более у тебя уже есть работа, моя милая, и домашние задания, наверное, тоже, да? – мягко отчитала ее Элиз.

– Да, но...

– Никаких «но». Пустую кастрюлю до дома я донесу. У меня, напомню, есть лифт.

Элиз считала делом чести самой все убрать после раздачи. Выполнив свою миссию, она наносила голубые тени на морщинистые веки, подводила глаза черным карандашом, густо красила губы ярко-розовым и окутывала себя тем, что называла облаком духов. После этого она считала себя готовой навестить любовь всей своей жизни.

– Вы еще долго болтать будете? Тут, между прочим, люди мерзнут! – вмешался голос, настолько хриплый, будто тонул в потоках мокроты.

Элиз покраснела и так высоко подняла брови, что Элоизе показалось, они вот-вот доберутся до корней платиновых волос. Старушка взмахнула рукой с половником в сторону грубияна; на внутренней стороне ее запястья мелькнула татуировка в виде двух переплетенных сердец.

– Будем болтать столько, сколько захотим, мой милый! И не вздумай учить меня работать, а то свой суп получишь прямо в морду, с размаху. Понял?

Пристыженный мужчина, который прекрасно знал, что она способна исполнить угрозу, еще немного поворчал для вида, чтобы не потерять лицо перед развеселившимися товарищами, но потом опустил голову и признал поражение.

– Ладно, Мама Но, я не хотел тебя злить.

– То-то же, – смягчилась Элиз.

Мама Но^[4]. Каждый раз, когда Элоиза слышала это прозвище, сокращение от «Мать Ноэль», она не могла не улыбнуться. Местные бездомные наградили Элиз этим прозвищем за щедрое сердце и, вполне вероятно, за не менее щедрые формы. Сама Элоиза в детстве любила думать, что Мама Но имеет связи на Северном полюсе. Надо сказать, с короткой стрижкой, бровями, нарисованными карандашом, и полудюжиной ожерелий Элиз не походила ни на кого. Каждый год Элоиза тайком засовывала маленькое письмо в один из ее карманов, надеясь, что та уговорит Деда Мороза исполнить ее желания. Но если игрушки из списка она получала часто, самая заветная мечта – вернуть родителей – так и не сбылась.

При мысли о трагедии, которая стала переломным моментом ее детства, горло сжалось. Теперь, лишившись и бабушки, она чувствовала себя одинокой как никогда. Словно прочитав эти мысли, Элиз тихо сжала ее плечо.

– Держишься, моя милая?

Элоиза грустно улыбнулась.

– Не очень, если честно. Когда Арабелла умерла, у меня было чувство, будто от меня что-то оторвали, как пластырь с кожи. И с тех пор... нет, глупости! – оборвала она себя.

– С тех пор? – подбодрила ее Элиз и погладила по щеке.

– Не знаю... Я уже не такая, как раньше. Эти мурашки, когда я хожу по кладбищу, та считалка, которую она постоянно пела мне в детстве и которая вспоминается урывками... У меня ощущение, будто я должна что-то сделать, что-то продолжить, только не понимаю что.

Элиз отступила на шаг. Элоизе показалось, что ее прекрасные зеленые глаза подернулись пеленой, приглушившей их блеск. Девушка тут же упрекнула себя за неловкость: Мама Но тоже потеряла Арабеллу, а она ведет себя так, будто страдает одна.

– Прости, – сказала она, нервно прикусив губу. – Я знаю, она была твоей подругой... Просто я злюсь на себя: мало разговаривала с ней, мало спрашивала о ее жизни, о прошлом.

– Оставь прошлое там, где оно есть. Оно принадлежит только ей. Я храню лишь хорошие воспоминания: наши ежемесячные встречи за чаем и чудесным песочным печеньем, ее юмор... Твоя бабушка была чертовски смешной. Сколько мы с ней хохотали!

– Да, она была смешной, – признала Элоиза.

Она попыталась улыбнуться, но по щеке скатилась слеза. Она отвернулась, чтобы спрятать боль, но старуха все заметила.

– Я ужасно злюсь на нее за то, что она вот так тебя оставила, – сказала Элиз твердо. – Поверь, когда придет мой час, я переверну весь рай, чтобы ее найти, а когда найду, выскажу все, что думаю!

– Скажи ей лучше, что я скучаю и люблю ее. И главное – скажи как можно позже, ладно? Ты теперь почти единственная семья, которая у меня осталась.

У Элиз тоже заблестели глаза. Она крепко обняла Элоизу. Девушка позволила себе раствориться в этом объятии, забыв и холод первого декабрьского вечера, и тяжелые духи, которыми Элиз щедро облилась.

– Рождество проведем вместе, да? – спросила старуха. – Я принесу шампанское.

– Да, конечно. Она бы хотела, чтобы мы сохранили традицию. И Лена уже на старте, как и каждый год, – ответила Элоиза с улыбкой. – Только не разоряйся на шампанское. Игристого вполне достаточно.

– За меня не волнуйся. У меня хватит на бутылку. И даже на ящик, если захочу!

– Купишь на свою маленькую пенсию?

– На мое спрятанное сокровище, – сказала Элиз и подмигнула. – Ладно... если я хочу успеть к любимому до закрытия, надо включать турборежим!

В подтверждение своих слов она взяла тарелку и налила туда половник дымящегося супа. Элоиза поставила свою миску в таз для грязной посуды и отошла, послав старушке воздушный поцелуй.

– Если будет закрыто, когда придешь, просто позвони. Для любви я всегда сделаю исключение! – крикнула она театральным тоном.

Элиз благодарно улыбнулась, но Элоиза прекрасно знала: та не опоздает. За сорок лет она ни разу не пропустила четверговый визит к мужчине своей жизни, погибшему в самом расцвете лет.

И вот – тишина. Покой. Мир.

Стоило ей переступить границу кладбища, как Элоиза почувствовала, что оживает. Долой уличный гам, несмолкаемый хор моторов и автомобильных гудков, рождественскую истерию, из-за которой парижане становятся еще более несносными, чем обычно, и, конечно, вечную песню Мэрайи Кэри, которую каждый декабрь снова и снова изрыгают уставшие динамики бара напротив! Теперь – только приглушенный шорох ее подошв по гравию, крики ворон, уносимые ветром, и сдержанная поступь скорбящих, которые ищут дорогу к выходу из лабиринта могил.

Элоиза замедлила шаг. Атмосфера Сен-Пер действовала на нее умиротворяюще. Она прислушалась к своим ощущениям, вдохнула слегка терпкий аромат декабрьского воздуха и окинула взглядом могилы, по большей части еще ничем не украшенные. Совсем скоро на них появятся цветы, веточки остролиста и омелы и другие трогательные знаки памяти и любви.

В отличие от большинства людей, особенно ее возраста, Элоиза нигде не чувствовала себя так хорошо, как на кладбище. Может, потому, что была стара душой. Может, потому, что это место всегда было частью ее жизни. А может, потому, что любимая бабушка умела снять с этой работы налет страха.

«Наши жильцы вполне приятные, вот увидишь! Нетребовательные. А все, что ты им дашь, они вернут сторицей».

Арабелла всегда говорила о них так, будто они все еще пребывали среди живых.

Но где теперь была она сама?

Низкий голос директрисы кладбища внезапно выдернул Элоизу из воспоминаний.

– Хей, Эло! – крикнула Лена Якобссон и махнула ей рукой.

С прямой, почти военной осанкой и идеально скроенными костюмами Лена Якобссон напоминала скандинавского генерала в разгар военной кампании. С той лишь разницей, что костюмы ее были ярких цветов – винного, мшисто-зеленого или ослепительно-синего, а ногти на крупных широких руках сияли безупречным лаком. В шестьдесят один год шведка выглядела на десять лет моложе. По субботам она занималась скалолазанием, каждое утро молилась и никогда не отказывалась от очередного «укола красоты». Еще она обожала водружать свои метр девяносто два на головокружительные каблуки, отчего становилась еще внушительнее.

Элоизе хотелось одного: забаррикадироваться дома, спокойно почитать и ни с кем больше не общаться до конца дня. И все же она безропотно свернула к начальнице, которая оживленно беседовала с Андреа Силвой и Романой Левек.

– У вас есть все, что нужно? – Лена обращалась к обеим женщинам.

Ей ответила Андреа Силва, внештатная журналистка районной газеты.

– Да, спасибо. Честно говоря, я даже рада, что с похоронами придется подождать. У меня будет больше времени написать некролог.

В свои тридцать шесть эта красивая мулатка отличалась обезоруживающей прямотой, порой даже резкой. Она не носила ни украшений, ни косметики и предпочитала городской стиль – простой и удобный. Закутавшись в пальто оверсайз, она записывала в потрепанный ежедневник даты предстоящих похорон, мысленно прикидывая, сколько времени у нее осталось, чтобы написать достойный материал до последнего прощания. Работала она быстро, качественно и без лишних сантиментов. Вероятно, сказывались годы, проведенные в профессии репортера.

– В высокий сезон всегда очередь, дорогая! Грипп уже забрал первых жертв, и до середины января все пойдет по нарастающей.

– Потом будет передышка до весны, – добавила Романа Левек глубоким теплым голосом.

Андреа повернулась к молодой женщине-танатопрактику и, прежде чем задать вопрос, который давно вертелся у нее на языке, на мгновение замялась. Может быть, всему виной была внешность Романы, немного пугающая окружающих? Элоиза с улыбкой рассмотрела ее наряд.

Полноватая, она придерживалась сдержанного готического стиля: платиновое каре с прямой челкой, тщательно отглаженные темные платья, винтажные очки, как у секретарши. Она постоянно поправляла их средним пальцем и водружала на место. Ее тело украшали десятка два татуировок и с полдюжины пирсингов, а еще она обожала окутывать себя густым сладким ароматом духов Angel – единственных, по ее мнению, способных перебить запах смерти. Элоиза всегда восхищалась смелостью Романы и сама бы с радостью оделась во все черное и кружевное. Но ее единственная оригинальность заключалась в длинных юбках до пола и привычке надевать несколько слоев одежды, будто защищаясь от мира.

– Люди чаще умирают весной? – Андреа наконец задала свой вопрос.

– Многие старики и больные ждут, что теплые дни принесут обновление или исцеление, – ответила Романа, убирая светлую прядь за ухо. – Держатся любой ценой, может, чтобы еще раз увидеть солнце... а потом – бах, организм сдает, и они уходят. Поэтому весной работы у нас хоть отбавляй.

– Понимаю, – устало сказала Андреа. – Красиво и печально одновременно.

– Ладно, – вмешалась Лена. – Не хочу вас прогонять, Андреа, но вам ведь надо забрать девочек из школы?

– Вы правы. Похоже, я не очень спешу выслушать нотации их учительницы, – сказала та, проверяя время на телефоне.

– Написать вам объяснительную? – поддразнила Лена.

– Только если будете выдавать их пачками по десять штук! – бросила журналистка на ходу.

Мать-одиночка, Андреа Силва разрывалась между работой и воспитанием двух гиперактивных восьмилетних девочек, которые никогда не упускали случая свести ее с ума. Она любила их яростно, но они изматывали ее почти так же, как военные репортажи в прошлом. Каждый день ей приходилось справляться с заказами, уроками, вшами и капризами детей, не говоря о постоянном чувстве вины за то, что она делает недостаточно. Мужчины? Отсутствуют. Дружба? Роскошь. По вечерам она падала без сил и засыпала, прижимая к щеке еще теплый телефон. Она не была несчастна – просто все ее силы уходили на то, чтобы выживать.

Вскоре ушла и Романа Левек. Глядя ей вслед, Элоиза спросила Лену, зачем та приходила.

– Семья мадам Кейрес опустила фотографии покойной в наш почтовый ящик, вместо того чтобы отдать похоронному бюро. Романе срочно нужны снимки для подготовки лица.

Романа была настоящим мастером своего дела: ей удавалось уловить и передать ту самую искру души, которая делает каждого человека особенным. С Арабеллой она справилась великолепно и бережно сохранила легендарное кокетство старой дамы. Все было сделано настолько искусно, что Элоизе казалось: бабушка просто спит и вот-вот откроет глаза. Увы, мрачный Морфей не разжал объятий.

– Сегодня мне снова подали жалобу, – продолжила Лена, доставая из кармана брючного костюма пакетик «Драгибус»^[5]. – На этот раз с могилы сперли ангелочка. Семья в ярости. Хочешь?

– Никогда не отказываюсь, – улыбнулась Элоиза и взяла конфету. – Сколько уже, три кражи за три недели?

– Да, – ответила Лена, проглотив сразу с полдюжины цветных шариков. – Нам надо во что бы то ни стало поймать виновного.

– Легко сказать... Я удвоила обходы и не заметила ничего странного. Несколько случайных посетителей и постоянные, которых я с трудом представляю грабителями могил.

– Кстати, о постоянных... А вон тот тип часом не высматривает что-нибудь?

Лена обвинительно указала на мужчину лет пятидесяти. Темные вьющиеся волосы с проседью, маленькие круглые очки, твидовый костюм. Он больше походил на бухгалтера или состоятельного фермера, чем на коллекционера позолоченных безделушек.

– Он приходит сюда месяцев десять, и с ним никогда не было проблем, – ответила Элоиза. – Насколько я знаю, он бывший архитектор, увлекается кладбищами.

– Бывший архитектор? – повторила Лена. – Для пенсионера он вроде слишком молод.

– Может, сменил профессию. Или пережил выгорание. Представители интеллектуальных профессий часто оказываются в группе риска, – возразила Элоиза, включив свою внутреннюю студентку-психолога.

Мужчина, видимо, почувствовал на себе взгляды двух женщин, поднял голову и смущенно помахал им рукой, затем достал блокнот и начал что-то записывать.

– Он полностью в своем мире, – заметила Элоиза. – Не уверена, что он вообще заметил первые рождественские украшения на могилах.

– Жаль, идеальный подозреваемый! Ладно, могу я рассчитывать, что ты будешь особенно внимательна?

– Обещаю! – сказала Элоиза, прощаясь с Леной. – Я еще попрошу завсегдатаев смотреть в оба. Никуда не денется твой кладбищенский клептоман, рано или поздно мы его прижмем!

Наконец-то одна! Элоиза была довольна, что смогла быстро свернуть беседу с начальницей. Учебный день и все неизбежные разговоры после него буквально выжали ее, как лимон, и теперь ей хотелось лишь одного – отгородиться от всего мира и провести вечер в компании хорошей книги. Почитать детектив. А может, даже любовный роман – чтобы хоть ненадолго отвлечься. Но сначала нужно было перечитать конспекты, а потом сделать последний обход: проверить, не остался ли кто-нибудь запертым на кладбище до утра. При мысли о том, сколько еще дел впереди, она устало вздохнула, но, как дисциплинированный солдатик, направилась к мавзолею в конце 13-й Аллеи.

– Привет, Гонзаг! – крикнула она, открывая дверь. – Если бы ты знал, как я по тебе скучала...

Она вошла в усыпальницу, переделанную под служебное жилье, быстро сбросила на стол стопку конспектов и поспешила к Гонзагу. Неаполитанский мастиф великолепного свинцово-серого окраса лениво потянулся на потертом диване и зевнул так широко, что, казалось, вот-вот вывихнет челюсть.

– Иди сюда, красавчик ты мой!

Пес издал низкий, раскатистый лай, выражая свой восторг, и, яростно виляя хвостом, двинулся ей навстречу. В следующую секунду он уже налетел на девушку и едва не сбил с ног, выпрашивая ласку. Он наверняка весил килограммов на двадцать больше нее.

– Тише! Я тоже рада тебя видеть. Но прогулка подождет, у меня работа.

Гонзаг понял, что в ближайшее время ему не светит пометить аллеи кладбища, и недовольно заворчал. Он тряхнул головой в знак протеста и забрызгал стены и потолок длинными нитями слюны. Не обращая внимания на дурное настроение своего четвероногого спутника, Элоиза положила конспект на стол и принялась изучать разные стадии горевания. Теория казалась ей слишком примитивной, чтобы описать всю сложность чувств после потери близкого человека, но, если она хочет перейти на третий курс, нужно все вызубрить и отбарабанить на экзамене.

Она так увлеклась поисками в интернете, пытаясь дополнить лекции, что потеряла счет времени. В чувство ее привел желудок: серия громких урчаний вывела из оцепенения и Гонзага.

– Черт, уже совсем поздно! – воскликнула Элоиза, посмотрев на часы.

Она вскочила со стула, натянула пальто и митенки, наспех нахлобучила шапку и обмоталась длинным шарфом. Затем схватила парку Гонзага – ярко-оранжевую, со светоотражающими вставками, чтобы во время ночного обхода его было видно издалека. Пес послушно подошел и позволил себя одеть. Элоиза с бабушкой со щенячьего возраста приучали его терпеть самые разные наряды – от умилительных до совершенно безумных. Они прекрасно понимали, что совсем скоро щенок превратится в огромного пса, чье массивное тело, бесчисленные складки кожи и отвисшие веки, прикрывавшие розовую слизистую глаз, способны напугать кого угодно. Поэтому было решено компенсировать его грозную внешность самым безобидным способом – наряжать в эксцентричные костюмчики. Элоиза закрепила на его голове панаму в тон парке и открыла дверь. Пес схватил любимую игрушку – большую кость для жевания – и выскочил в прохладную ночь вслед за хозяйкой.

Элоиза любила ночные обходы – и летом, и зимой. Умиротворение кладбища разливалось далеко за его пределы, захватывая соседние улицы. Девушка высматривала признаки дикой жизни с тем же восторгом, что и в пять лет. Кто-то тоненько тявкает в кустах – значит, там семейство лис. Пара глаз вспыхнула в темноте – бродячий кот. Над головой шелест крыльев и уханье – сова отправилась на охоту.

Элоиза привыкла отпускать свои мысли в свободный полет и позволять им теряться среди темных аллей, которые знала наизусть. Она словно становилась частью этого пейзажа, так не похожего на мир, поглощенный заботами живых. Несмотря на холод, девушка с удовольствием присела бы на скамейку и помечтала, но нужно было торопиться: пора запирать входные ворота. Она подавила дрожь от ледяного сквозняка и стала тихонько напевать любимую бабушкину считалку – точных слов она не помнила и заменяла их бессмысленным бормотанием, – чтобы немного согреться.

Вдруг совсем рядом, меньше чем в двух метрах, раздался пронзительный крик. Элоиза застыла в ужасе и стала искать глазами источник вопля. Нашла быстро. Слева от нее в лунном свете стояла молодая женщина чуть старше ее самой. Увидев ее, незнакомка тоже оцепенела. Затем, словно опомнившись, она быстро перекрестилась и поцеловала висевший на шее кулон. Камень на нем блеснул под звездами.

– Вы... вы настоящая? – хрипло пробормотала она.

– Я похожа на призрака? – съязвила Элоиза.

– Ну да, еще как. Ты себя видела? Одежда из другого века и этот адский пес рядом. Он, кстати, жрет чьи-то останки или что?

Смутившись, молодая смотрительница нервно сжала пальцами складки длинной юбки и посмотрела на Гонзага. С костью в пасти он действительно походил на расхитителя могил и сводил на нет все ее попытки сделать его менее пугающим. Элоиза наклонилась к псу и ласково похлопала его по боку.

– Это резина. Ему нужно что-нибудь грызть, а иначе он возьмется за мои туфли. Но я тебя уверяю, он кроткий как ягненок, – ответила она, тоже переходя на «ты». – Правда, Гонзаг?

Пес понял, что пора произвести лучшее впечатление. Он сел и аккуратно положил игрушку перед собой, изобразив самую милую морду, на какую был способен.

– Ну ладно, а ты что здесь делаешь после одиннадцати? – продолжила Элоиза. – Кладбище закрыто.

– Да? Ворота были открыты, и я подумала, что проще прийти сейчас, чтобы ни с кем не столкнуться...

Голос ее сорвался на всхлип. Она явно смутилась, глубоко вдохнула и постаралась взять себя в руки. Элоиза отвернулась, чтобы дать ей время вытереть слезы.

– Это недавняя потеря? – спросила она.

– Да... Мой парень.

– Мне очень жаль.

– Спасибо. Мне тоже жаль, что я нарушила правило.

– Не переживай, я понимаю. Но мне все равно придется проводить тебя к выходу, – сказала Элоиза и двинулась вперед. – А если в следующий раз тебе что-то понадобится, постучи в дверь мавзолея в конце 13-й Аллеи. Я там живу.

– Не хочу тебя беспокоить, – ответила девушка виновато.

– Я для этого и здесь, не волнуйся. Кстати, меня зовут Элоиза, я смотрительница кладбища, – добавила она, когда они дошли до ворот.

– А я Бетти. Спасибо за доброту, Элоиза.

Бетти грустно улыбнулась. Казалось, она медлит переступить порог, словно боится оставить любимого. Теперь, при свете уличных фонарей, Элоиза смогла рассмотреть ее лучше. Высокая, спортивная, из тех уверенных в себе и помешанных на здоровом образе жизни девушек, которым Элоиза всегда немного завидовала. В темноте она не могла разглядеть цвет ее волос, но готова была поспорить, что они огненно-рыжие и идеально дополняют ее образ в стиле фолк-рок. Элоиза уже шагнула вперед, собираясь деликатно направить Бетти к выходу, как вдруг Гонзаг заметил кота и с оглушительным лаем ринулся в погоню.

– Черт, он сейчас весь квартал разбудит! – выругалась Элоиза и рванула следом.

Поймать Гонзага удалось не сразу. Она отчитала его и пристегнула кожаный поводок к кольцу на ошейнике. Когда они вернулись к воротам, там уже никого не было. Девушка тщательно заперла их.

– Ну ты и молодец! Только начал производить на нее приятное впечатление...

Но Элоиза не стала задумываться ни о проделках своего четвероногого спутника, ни о поспешном уходе Бетти. Ей хотелось скорее оказаться в тепле и открыть хороший роман. Она взглянула на тонкие золотые часы, доставшиеся от бабушки: в полночь она уже будет в объятиях Морфея. По дороге к мавзолею пришлось все же несколько раз остановиться, чтобы Гонзаг успел облегчиться и обменяться новостями с другими собаками.

Вернувшись, Элоиза сняла верхнюю одежду и проглотила чертовски сбалансированный ужин: несколько сухих печенек, которые она макала во фруктовый йогурт. Затем с блаженным вздохом юркнула под одеяло с детективом о реальном преступлении. Она едва успела прочитать первые строки и тем более не успела понять, убила женщина из книги пятого мужа или уже шестого, как вступила в соревнование по храпу с Гонзагом, который был счастлив наконец прижаться к ней.

Но сны оказались вовсе не такими сладкими, как она надеялась. В них смешались лекция о горевании, лицо бабушки и кладбище, населенное мертвыми возлюбленными. Поэтому, когда в дверь забарабанили с учтивостью пьяного тролля, она восприняла этот громкий подъем почти с облегчением.

– Элоиза! Просыпайся! – кричала Лена, теперь уже колотя по стеклам мавзолея.

Шведский акцент звучал сильнее обычного, и за ним чувствовалось глубокое волнение. Элоиза посмотрела на часы: шесть утра. Что-то было не так. Встревоженная, она поспешила открыть.

– Что случилось?

В голове пронеслась тысяча предположений. Воришка безделушек снова нанес удар? Или его поймали с поличным? Бетти не ушла с кладбища – и разрисовала могилы? Последний покойный оказался не совсем мертв и выбрался из гроба? На самом деле Элоиза нарочно выдумывала все более нелепые версии, лишь бы не представлять худшее.

– Это Мама Но, – еле выговорила Лена со слезами на глазах. – Идем.

Холод вцепился в Элоизу, едва она высунула нос наружу. Девушка подняла воротник, поежилась и молча пошла за Леной. Они перешли улицу в тяжелой, почти нереальной тишине, как две фарфоровые куклы – хрупкие и безмолвные. Мигающие гирлянды «Джингл-бара» заливали тротуар слишком ярким, почти наглым светом, и бесстыдно соперничали с маячками машин экстренных служб, которые окрашивали небо электрической синевой.

Женщины обогнули внушительное кладбищенское здание, молча шагая по промерзшей земле, и вскоре вышли в переулок к дому Элиз. Там уже собралась толпа любопытных. Красно-белая лента оцепления удерживала людей на расстоянии и едва заметно колыхалась на ветру. Атмосфера была странной – словно на замершей во времени ярмарке. Только шепотки и тяжелые вздохи зевак нарушали эту неподвижную картину.

Пробравшись сквозь толпу к самому оцеплению, Лена и Элоиза застыли. От увиденного перехватило дыхание. Полицейские деловито и почти бесшумно выполняли свою работу, а судебный медик, закутавшийся в слишком просторную парку, с серьезным видом что-то записывал в блокнот.

Тело Элиз лежало на земле. Ноги поджаты, как у младенца в утробе, голова повернута к кладбищу – словно даже после смерти она продолжала искать взглядом человека, которого навещала накануне, – свою единственную любовь, того, кого ей так не хватало.

2 декабря

Утром 2 декабря Элоиза и Лена зашли в «Джингл-бар», как и многие из тех, кто видел бездыханное тело Элиз. Они устроились за круглым столиком. Вскоре к ним присоединились Романа и Андреа, а затем Мария – еще одна постоянная посетительница кладбища, которая после смерти бабушки стала для Элоизы огромной поддержкой благодаря своей доброте и отзывчивости.

Было так странно находиться здесь сегодня.

Кафе было полностью украшено к Рождеству, и на площади в шестьдесят квадратных метров царила праздничная атмосфера. За стойкой, над большим зеркалом, украшенным веточками остролиста, возвышался улыбающийся бюст Санта-Клауса. По обе стороны зеркала стояли полки с бутылками и рождественской посудой, мерцающие в свете разноцветных гирлянд. Стены были сплошь увешаны картинами и безделушками с изображением Санты и его помощников. А одна стена – та, что вела к туалетам, – и вовсе скрывалась за красно-зеленым светящимся занавесом.

Все вокруг кричало о веселье и празднике. Музыка не смолкала ни на минуту. Праздничные мелодии со всего света бодро неслись на улицу через колонки, висящие над витриной, покрытой трафаретными рисунками снежинок.

И так было всегда. Рождество здесь праздновали круглый год.

Для одних «Джингл-бар» служил убежищем от одиночества. Для других – невероятно фотогеничной достопримечательностью, созданной для соцсетей. Третьи считали его воплощением безвкусного китча и морщились при одном упоминании о баре.

Равнодушным это место не оставляло никого.

Для Элоизы оно было чем-то вроде пасхалки Пруста. Слишком много воспоминаний связывало его с любимой бабушкой. Каждую субботу зимы Арабелла приводила ее сюда выпить...

– Какао! – объявил хозяин заведения и поставил перед ней любимую кружку – тираннозавра в красно-белом колпаке.

Жоэль Бонфуа неизменно носил рождественские свитера – уродливые, но чистые, а порой даже выглаженные. К ним прилагались вельветовые брюки и домашние туфли с потертыми подошвами. От него пахло корицей и гвоздикой, а говорил он так же, как подавал горячие напитки: мягко, внимательно и с бесконечным терпением.

В свои шестьдесят два года Жоэль оставался сердцем «Джингл-бара». И это сердце произносило «хо-хо-хо» даже в июне.

Элоиза взяла фарфорового динозавра и поднесла горячий напиток к губам.

– Сегодня я добавил побольше корицы. Так будет немного легче пережить случившееся. Это ужасно... – тихо сказал он, прежде чем разнести напитки остальным. – До сих пор не могу поверить, что Элиз больше нет.

– Присядьте с нами, Жоэль, – предложила Лена. – Пожалуй, вы знали Элиз даже лучше нас...

Это была чистая правда. Хозяин бара, с бархатным голосом и походкой старого плюшевого медведя, обладал поразительной способностью: он помнил имена всех своих клиентов, их любимые напитки и даже возраст их собак.

– С тех пор как она поселилась в нашем квартале, в восемьдесят шестом, – подтвердил он, подтягивая стул. – Мне тогда было двадцать три. Я только получил бар в наследство и понятия не имел, что с ним делать. Именно с нее все началось: она заказала мой самый первый коктейль – «Бонни и Клайд»...

Он осекся и украдкой смахнул слезу с круглой щеки. Казалось, сама мысль о том, что Элиз больше никогда не попросит свой любимый напиток, была для него невыносимой.

Лена накрыла его руку своей.

– Это ведь вы нашли ее?

– Да. Сегодня утром. Но, по предварительным выводам полиции, она упала с балкона еще вечером. Я был в баре, однако ничего не слышал. До сих пор не могу себе этого простить.

Для Жоэля, который относился к постоянным гостям почти как к родственникам, случившееся в нескольких шагах от заведения стало настоящим ударом.

– Вы бы уже ничем не смогли помочь... И чего ее понесло кормить этих проклятых птиц! – с досадой бросила Лена.

– Каких птиц? – удивилась Элоиза.

– Вокруг тела нашли множество крошек, – пояснила Андреа Силва. – Полицейские решили, что она сорвалась вниз, когда пыталась задать корм своим пернатым.

Журналистка неловко кашлянула. Ей было немного стыдно располагать сведениями, которых еще не знали близкие Элиз. Однако работа над некрологами и природное любопытство заставляли ее держаться рядом со следствием.

– Кстати, а где ваши девочки? – спросила Лена. – Для школы еще слишком рано.

– Соседка выручила меня этим утром. Я...

– Подождите, – перебила Элоиза, сама пораженная тем, как громко прозвучал ее голос. – Вы хотите сказать, что полиция считает это несчастным случаем? Это невозможно!

Все взгляды тут же устремились на нее, и Элоиза почувствовала, что краснеет до кончиков ушей. Но это ее не остановило. Поняв, что сумела завладеть вниманием собравшихся, она уже собиралась продолжить, но тут в бар вошли двое новых посетителей: Арман, загадочный архитектор, и Бетти, та самая девушка, которую Элоиза встретила ночью на кладбище. Мужчина быстро оглядел помещение, заметил компанию и уверенно направился к их столику.

– Можно?

– Вообще-то... здесь собрались люди, которые знали Элиз, – осторожно заметила Лена.

– Я как раз из их числа, – спокойно ответил он. – До сих пор не верится, что ее больше нет. Она была невероятно жизнелюбивой женщиной.

Не дожидаясь приглашения, Арман отодвинул стул и сел рядом с Романой, оставив за собой легкий шлейф табака и ветивера. Романа слегка отодвинулась и прикусила заусенец на большом пальце.

Неловкость повисла в воздухе. Жоэль решил немедленно ее развеять.

– Кажется, я еще не видел вас здесь. Дайте угадаю: вам колы и кружочек апельсина?

– Признаюсь, у меня настоящая зависимость от кока-колы, – подтвердил загадочный архитектор. – Но апельсин, пожалуй, будет лишним.

Говорил он почти так же быстро, как Элоиза, удивительным образом сочетая уверенность в себе с подчеркнутой вежливостью. А его безукоризненный французский только усиливал впечатление. Помимо воли очарованная его голосом, Элоиза слегка наклонилась к нему.

– У Жоэля есть особый дар. Уверена, вам понравится, – доверительно прошептала она.

– Что ж, тогда попробуем и апельсин. Господин?..

– Бонфуа, – ответил тот. – Но все зовут меня Жоэль.

– А я Арман Дюфрен.

Пользуясь моментом, Элоиза поискала взглядом Бетти и увидела, что та устроилась за соседним столиком, который только что освободил другой посетитель. Элоиза улыбнулась ей и уже собиралась пригласить присоединиться, когда чья-то рука легла ей на предплечье.

– Подожди-ка, моя дорогая. О чем ты говорила до того, как этот господин нас прервал?

Мария Флорес, жизнерадостная португалка слегка за сорок, никогда не оставалась незамеченной. Да и как не обратить на нее внимание? Сережки в форме сердечек, цветастые платья, кружившиеся вокруг бедер при каждом шаге, мужской парфюм, предупреждавший о ней за три секунды до ее появления, и этот смех – громкий, заразительный, на который люди оборачивались и даже самые угрюмые невольно начинали улыбаться. Она врывалась в любую комнату, словно латиноамериканская песня, включенная на полную громкость в старом радиоприемнике: яркая, теплая и совершенно не склонная спрашивать разрешения занять собой все пространство. Но за украшениями и кокетливыми шутками скрывалась куда более печальная история, которой она делилась редко – только с теми, кому действительно нужно было ее услышать. История женщины, однажды сказавшей: «Больше никогда».

Помимо временной работы кассиром в супермаркете, Мариа иногда пела в барах и состояла в организации, помогающей жертвам домашнего насилия. Феминистка до кончиков ногтей, она при этом оставалась обаятельной сердцеедкой, перед которой многим было трудно устоять.

– Простите, – смущенно пробормотал Арман. – Я не хотел мешать.

– Охотно верю, – ответила Мария, пристально глядя ему в глаза.

Между ними мгновенно началась безмолвная дуэль. Обычно Элоизу подобные сцены забавляли – она любила наблюдать за людьми, – но сегодня у нее не осталось сил на чужие конфликты.

– Это не может быть несчастным случаем, – повторила она, стараясь вернуть разговор в нужное русло. – Мама Но сама сказала мне вчера: она больше не кормит птиц. Она физически не смогла бы выйти на балкон. Ей даже ногу нормально согнуть было трудно!

Неужели только она помнила, как тяжело приходилось Маме Но? Ее непослушное колено, боли, которые она неизменно преуменьшала... Ведь именно поэтому она и согласилась на помощь социального работника.

Элоиза обвела взглядом зал. Наконец ее внимание остановилось на невысоком мужчине с растрепанными каштановыми волосами, который, ссутулившись, прислонился к стойке бара. Кажется, она видела его совсем недавно? Или ей показалось?

Жан-Люк Клермон обладал удивительной способностью оставаться незамеченным. И все же в нем было что-то такое – простое, доброе, чуть неуклюжее, – что располагало с первой минуты. Хотелось сразу же либо доверить ему все свои секреты, либо угостить чашкой горячего кофе. Его манеры напоминали скаута старой закалки, а в речи то и дело проскакивали старомодные словечки и выражения, которые он охотно подхватывал у своих подопечных.

Элоиза помахала ему, но он не заметил, полностью погруженный в собственную боль. Тогда она пересела поближе к нему на высокий табурет и мягко коснулась его руки.

– Кажется, вы были близки с Элиз?

Он поднял на нее глаза.

– Пять лет. Почти каждый день заходил к ней. Да, мы стали очень близки. Она называла меня своим «мальчишкой», хотя я давно уже не мальчик.

На его губах мелькнула грустная улыбка.

– Она никогда не упускала случая сделать что-нибудь приятное. Всегда находила доброе слово, не забывала про праздники и мой день рождения...

Он достал тканевый платок и громко высморкался.

Элоиза дала ему немного времени собраться с мыслями, а затем тихо спросила:

– Вы видели ее вчера вечером?

Он кивнул, не скрывая слез.

– Да. После раздачи супа.

– Ничего необычного не заметили?

– Нет. Как всегда, предложил помощь. Хотя бы чтобы убедиться, что она крепко заперла дверь. Но Элиз меня отчитала, и я не стал настаивать. Я тогда спешил...

Он замолчал и потер переносицу.

– Мне еще нужно было занести продукты мадам Готье. А она, сами понимаете, если уж заведет свою шарманку, так просто не отпустит. Ну и потом у меня было свидание... которое обернулось полной катастрофой.

Он произнес это почти шепотом, словно упрекая себя за минутную слабость.

Элоиза мягко кивнула. Она чувствовала: Жан-Люк рассказал еще не все. Стоило копнуть глубже.

– Почему вам было так важно убедиться, что она заперла дверь?

Он опустил глаза и тяжело вздохнул.

– В последнее время она сильно уставала...

– Настолько, что могла забыть?

Жан-Люк заерзал на стуле. Ему явно не хотелось выдавать чужие тайны. Он глубоко вдохнул, и этот вдох больше напоминал всхлип.

– У нее случались провалы в памяти... И говорила она порой странные вещи. То о спрятанных сокровищах, то о пиратах. Покупала шампанское, хотя едва сводила концы с концами. Я думал, это пройдет. Советовал ей поменьше возиться с четверговыми раздачами супа, но вы же ее знаете... Упрямее осла.

Он попытался улыбнуться, однако улыбка тут же превратилась в болезненную гримасу.

Элоиза вспомнила их с Элиз вчерашний разговор о шампанском. Тогда ей показалось, что это всего лишь шутка. Ни на секунду не пришло в голову, что за этим может скрываться потеря связи с реальностью. Неужели она пропустила очевидное? Неужели пожилая женщина начала терять рассудок, а она, студентка факультета психологии, ничего не заметила?

В этот момент Жоэль обошел стойку с большим подносом и принялся расставлять напитки.

– Не верю ни единому слову, – заявил он. – Итак... кола с апельсином для Армана, венский горячий шоколад для Марии, грейпфрутовый сок для Лены, двойной эспрессо для Андреа, молоко с сиропом гренадин для Романы, второй какао для Элоизы. Жан-Люк, вам, как обычно, воды?

– Пожалуй, возьму то же, что и Элоиза, – ответил тот, с завистью глядя на ее чашку. – Что-то захотелось... Похоже, мне сейчас не помешает немного утешения.

– Подожди, Жоэль, – нетерпеливо перебила Лена. – Сначала объясни, почему ты уверен, что Элиз не теряла рассудок. В ее возрасте это вовсе не удивительно.

– Ей было семьдесят пять. Не такой уж преклонный возраст. Всего на четырнадцать лет больше, чем тебе. Ты вот чувствуешь, что впадаешь в старческий маразм?

– Нет. Но я за собой слежу.

Лена говорила редко, но каждое ее слово звучало как окончательный вердикт. В ее сухом и твердом тоне не оставалось места для споров.

Жоэль понял намек и отправился принимать новый заказ.

– А Элиз о себе не заботилась, – сказал Жан-Люк.

– По ней было незаметно, – возразил Арман.

Жан-Люк резко выпрямился.

– Я не о косметике и украшениях. Я о том, что она плохо питалась и совершенно не слушала врачей.

– Я тоже не слушаю врачей, – заметил Арман, снимая тонкие очки. – Но если вернуться к главному... я так же мало верю в версию несчастного случая, как и... мадемуазель.

Он повернулся к Элоизе.

– По-моему, Элиз стала жертвой преступления с корыстным мотивом.

Все взгляды обратились к нему.

Он произнес это на своем безупречном французском, тщательно выговаривая каждое слово, словно давал урок фонетики неисправимым неучам. Затем неторопливо протер стекла очков и оглядел собравшихся.

На их лицах читались недоверие и возмущение.

Арман удовлетворенно надел очки и стал ждать реакции.

Первой атаковала Андреа:

– Почему это вы так решили? – спросила она. – Что тут вообще можно было украсть? Ее сумочку? Но Элиз ведь выпала из собственной квартиры.

– Когда я увидел тело, – ответил Арман, – мне сразу бросилась в глаза одна деталь: на ней не было изумруда.

– Точно! – воскликнула Романа. – Я тоже его не заметила.

– Да, конечно... изумруд... – тихо произнесла Элоиза.

Горло сдавило. К глазам подступили слезы. Чтобы взять себя в руки, она перевела взгляд на Бетти. Казалось, чужое горе отозвалось и в ней самой. Рыжеволосая девушка смотрела на стоявший перед ней эспрессо так, словно мечтала утонуть в этой маленькой чашке.

Почувствовав взгляд Элоизы, она устало улыбнулась.

– Она все время теребила это ожерелье, – негромко сказала Бетти. – Оно было ей очень дорого. Я увере...

Закончить она не успела.

В зал ворвался Саша.

Элоиза предупредила его о своем отсутствии и попросила извиниться за нее перед преподавателями. Сейчас он выглядел настолько встревоженным, что даже не заметил остальных.

– Элоиза, как ты?

– Если честно, и до этого было тяжело, – поморщилась она. – А теперь мы тут обсуждаем, что Маму Но, возможно, убили...

– Что? – Саша придвинул стул, который недавно освободил Жоэль. – Кому могла помешать такая добрая женщина?

– У нее был дорогой кулон. И его не нашли... на ней.

Слово «тело» Элоиза так и не смогла произнести. Как будто, избегая этого слова, можно было отменить случившееся и вернуть Маму Но к жизни.

– Полегче, – вмешалась Лена, отправляя в рот несколько клубничных конфет, появившихся у нее словно из воздуха. – Отсутствие кулона еще не означает убийство. Может, она просто сняла его перед сном. Готова поспорить, украшение лежит дома в полной сохранности.

– Нет, – возразила Романа. – Мы с ней это обсуждали. Она никогда с ним не расставалась. Более того, хотела, чтобы ее похоронили с ним.

– Ну ладно, – сказала Андреа. – Допустим, кто-то мог снять его уже после смерти. Напоминаю, она пролежала на улице всю ночь.

– Не верю, – покачала головой Романа. – Чтобы расстегнуть цепочку, пришлось бы переворачивать тело, и судмедэксперт это сразу заметил бы. Либо...

– Либо кулон просто сорвали, – закончила Элоиза. – И тогда на коже остались бы следы. Так?

– Именно, – подтвердила Романа.

Романа Левек всегда мечтала стать судебным патологоанатомом. Не ради славы и не потому, что насмотрелась сериалов. Ей хотелось понимать. Читать тела, словно книги, ощущать их историю под пальцами в латексных перчатках и раскрывать тайны, которые покойники уносили с собой. Не имея возможности получить долгое образование, она некоторое время служила в армии – о которой вспоминала неохотно, сквозь стиснутые зубы, – а затем сменила несколько профессий: сначала работала в сфере красоты, а потом пришла в странный мир танатопраксии.

Официально ее задача заключалась в том, чтобы подготовить умерших к прощанию. Но сама Романа предпочитала думать иначе: она помогала им заговорить. Шрам, царапина, едва заметный след – от ее внимательного взгляда ничего не ускользало. И этот взгляд редко ошибался, когда речь заходила об обстоятельствах смерти.

– Нужно сообщить полиции! – воскликнула Элоиза с энтузиазмом, не слишком уместным в данной ситуации. – Это наверняка убийство.

– Так это не работает, – возразил Саша. – Для начала расследования нужны доказательства, а не одни подозрения. Даже если кулон исчез, это еще не означает, что ее убили из-за него.

– Тем более что кто-то вполне мог «одолжить» его раньше, – мрачно заметил Жан-Люк. – Например, Манон.

Он покачал головой так, словно давно чувствовал приближение беды, но не смог ее предотвратить.

– Манон? – переспросила Элоиза.

– Девушка, которую Элиз приютила несколько недель назад. У нее были серьезные проблемы, и она жила у нее на диване. Мне это не нравилось... у Элиз и без того забот хватало.

– То, на что вы намекаете, очень серьезно! – возмутилась Мария. – Если человек оказался в трудной ситуации, это еще не делает его вором.

– Он вовсе не это сказал, – спокойно заметил Арман.

– А вас, господин зануда, никто не спрашивал! – вспыхнула Мария. – Может, эта Манон сама в опасности. Так что свои идиотские предрассудки можете засунуть куда подальше!

Потрясенный столь выразительной речью, Арман выпрямился и метнул в нее холодный взгляд. Мария ответила ему с нескрываемым удовольствием.

Не обращая внимания на их очередную перепалку, Элоиза сосредоточилась на загадочной Манон.

– Как она выглядит? Вы ее видели?

– Один или два раза. Среднего роста, обычного телосложения... Лет двадцать с небольшим, наверное.

Лет двадцать. Примерно столько же, сколько ей самой. И Бетти.

Бетти!

Увлеченная разговором, Элоиза совсем о ней забыла. Между тем смерть Элиз явно задела девушку не меньше остальных. Насколько близко они были знакомы? Элоиза резко обернулась к столику, за которым Бетти сидела еще несколько минут назад.

Стул пустовал.

На столе стояла керамическая кружка с улыбающимся пряничным человечком. Кофе все еще дымился.

Бетти ушла. Не попрощавшись и не сказав ни слова.

Разочарованная, Элоиза скользнула взглядом по праздничному интерьеру, почти не замечая деталей. Красное и зеленое, мигающие гирлянды, смешные рождественские кружки – все сливалось в пестрый вихрь. Внутри нее бушевала буря. Горе смешалось с досадой. Никаких улик. Никакого мотива. Лишь догадки, тревожные паузы в разговорах и детали, которые никак не складывались в цельную картину.

И все же...

Где-то глубоко внутри разгоралось странное возбуждение. Воображение уже строило версию за версией, рисовало расследование, которое ей почему-то необходимо было провести, словно какая-то сила подталкивала ее искать правду. Словно она обязана была добиться справедливости для Мамы Но, чтобы та наконец обрела покой.

Нет.

Это нелепо.

Элоиза раздраженно одернула себя.

Она просто не хотела мириться с мыслью, что две любимые женщины – Элиз и бабушка – погибли из-за банального несчастного случая. Обычная защитная реакция. Как студентка-психолог она прекрасно понимала механизм происходящего. Нужно выбросить эти фантазии из головы. Жить дальше. Учиться. Сосредоточиться на настоящем. Смириться. Плакать, злиться, сожалеть – сколько угодно. Но не искать скрытый смысл там, где его нет.

– Эло? С тобой все в порядке? – обеспокоенно спросила Лена.

Возвращение в реальность заняло несколько секунд.

– Да. А что?

– Ты будто отключилась. И все время чесала плечо. Аллергия?

– А, это? – смутилась Элоиза. – Нет. Просто татуировка. Из-за холода кожа пересохла, вот и тянет.

Лицо Лены внезапно стало серьезным.

– Какая татуировка?

Элоиза слегка оттянула ворот свитера и открыла левое плечо. На коже виднелся странный символ. Лена ахнула и прижала руку к груди.

– Такой же знак, что был у Арабеллы!

– Откуда ты знаешь? Она ведь никогда его не показывала.

– Зачем ты это сделала? – дрогнувшим голосом спросила Лена. В глазах блеснули слезы. – Она знала?

– Нет... Я набила его уже после ее смерти. В память о ней.

– А что он означает?

– Не знаю. Я просто хотела, чтобы частичка бабушки всегда была рядом.

В этот момент Жоэль поставил перед Сашей латте с тыквенными специями. Тот удивленно поднял брови.

– Ничего себе! Как вы угадали мой любимый напиток?

– Это моя суперспособность, – подмигнул Жоэль.

Он обвел взглядом сидящих за столом и сразу почувствовал: что-то не так. У всех был такой вид, словно они только что вернулись с похорон. Ничего удивительного, учитывая обстоятельства. Но было что-то еще. Его взгляд остановился на Элоизе. Пусть она сама ничего не знала ни о своем происхождении, ни о наследии, которое ей досталось, Жоэль был уверен: она продолжит дело Арабеллы. От судьбы не уйдешь.

– Мы думаем, что Маму Но убили, – сказала Элоиза.

– И ты в это веришь?

– Да, – прошептала она.

Жоэль бросил на Лену Якобссон взгляд, полный невысказанных намеков. Лена едва заметно ответила ему. Она тоже была посвящена в тайну...

– Тогда тебе придется разобраться в этом деле, девочка, – сказал бармен.

– Проблема в том, что мне нужно осмотреть квартиру Элиз. Хотя бы для начала. Но у меня нет ключей.

– Пока нет.

– Что значит – пока?

Жоэль указал подбородком на мужчину у барной стойки. Потягивая бабл-ти, тот говорил по телефону. Разговор, похоже, довел его до белого каления – он яростно жестикулировал, не скрывая раздражения.

– Что за тип? Выглядит не слишком дружелюбно.

– Хозяин квартиры Элиз. Этот великий благодетель сейчас пытается выбить у мэрии помощь в уборке жилья, чтобы поскорее сдать его новым постояльцам. Только зря старается: такими вопросами занимаются частные фирмы, и стоят их услуги дорого. А вот если бы вдруг появилась «племянница» Элиз и предложила самостоятельно разобрать вещи покойной... я уверен, он бы отдал ключ без колебаний.

На лице Элоизы отобразилось понимание. Если разгадка смерти Мамы Но требует такой маленькой лжи, она готова. Девушка решительно поднялась со стула и посмотрела прямо в глаза Жоэлю Бонфуа.

– Представишь меня хозяину квартиры моей покойной тетушки?

3 декабря

Элоиза подавила дрожь и закрыла за собой дверь мавзолея. Она шла так быстро, как позволял ледяной дождь, хлеставший по лицу. Каблучки ботинок мягко постукивали по мокрой брусчатке, а мысли снова и снова возвращались к Александру Делетру – типичному парижскому домовладельцу, каких сейчас почти не встретишь, и человеку, чье сердце, казалось, давно заменил кассовый аппарат.

Стоило ей упомянуть Элиз, как он перебил ее с изяществом тарана. Ни слезинки. Ни вздоха по умершей. Лишь недовольная гримаса из-за слишком низкой, по его мнению, арендной платы и почти неприличная поспешность, с которой он собирался снова выставить квартиру на рынок.

Что ж, Элоизе пришлось ломать комедию. Эта роль удавалась ей почти так же хорошо, как роль образцовой студентки. Она раздавала дежурные улыбки и отрепетированные реплики, мастерски подыгрывая его самолюбию, ведь подобные типы так нуждаются в лести, чтобы ощущать собственную важность.

«Да, господин Делетр, это огромная потеря, но я прекрасно понимаю вашу точку зрения. Вы ведь не обязаны нести на себе все беды мира».

«Разумеется, господин Делетр, к концу месяца я освобожу квартиру своей тети».

«Спасибо, что доверили мне ключи, господин Делетр. Вы очень благородный человек».

От одного воспоминания о собственном приторном голосе ей стало противно. Элоиза ускорила шаг, словно пытаясь оставить позади и эту сцену, и самого Делетра.

Вдалеке пробило девять часов. К церковным колоколам примешался мелодичный перезвон рождественских украшений с какого-то соседнего балкона.

До первой пары, которая начиналась в одиннадцать, еще оставалось время, но медлить не стоило. Элоиза пересекла улицу с деревьями, сплошь увитыми нарядными гирляндами, кивком ответила на жизнерадостное приветствие Жоэля – тот как раз расставлял на мокром тротуаре фигурки пряничных человечков – и вошла в дом Элиз.

Она не успела даже снять перчатки, как встретилась с пестрой массой шарфов, ярких пальто, шапок с помпонами и знакомых лиц. Подняв голову, Элоиза увидела небольшую компанию, словно сошедшую со страниц рождественского романа. Мария, Андреа, Романа, Арман и даже Саша.

– Вы все-таки пришли, – сказала она, снимая капюшон.

– Не могли же мы оставить тебя одну со всем этим, – ответила Мария и расцеловала ее в обе щеки.

– Я говорила, что справлюсь сама...

– Мы знаем, – подхватила Андреа, в свою очередь целуя ее. – Но мы тоже любили Элиз.

Не слишком жаловавшая подобные проявления чувств, Элоиза отступила на шаг, давая понять остальным, что обниматься не стоит.

– И всем нам хочется узнать, что с ней произошло, – серьезно добавила Романа.

– Ладно. Ну а ты что здесь делаешь? – спросила Элоиза у Саши. – Ты ведь ее не знал.

– Это правда. Но я подумал, что опыт сына полицейского может пригодиться, – сказал он, смутившись.

Когда Саша волновался, он машинально проводил рукой по волосам. Этот незаметный, немного детский жест выдавал то, что он надеялся скрыть от окружающих.

– Понятно. А вы? – повернулась она к Арману. – Надеетесь, что архитектура здания подскажет нам разгадку?

Уязвленный, тот поправил очки. Под твидовым пальто виднелся дорогой костюм, а на руках были черные кожаные перчатки. Такие вещи стоили немало. Элоиза невольно задумалась, чем он зарабатывает на жизнь, если может позволить себе подобный гардероб.

– Я пришел, чтобы уберечь вас от ошибок и неприятностей, – безапелляционно заявил он.

– Потому что без вас мы никак не справимся? – тут же вскинулась Мария. – Великий белый мужчина – воплощение разума, а мы тут все пустоголовые?

– Я такого не говорил. Поверьте, мадам, я и сам предпочел бы не присоединяться к вашему хаотичному отряду. Но раз уж вы решили поддержать эту молодую особу в ее затее, мне ничего не оставалось, кроме как присмотреть за вами. И нравится вам это или нет, присутствие взрослого мужчины наверняка успокоит соседей, если мы кого-нибудь встретим.

– Что?! – Мария задохнулась от возмущения. – Нет, вы слышали? Этот тип будто из каменного века!

– Вообще-то, он прав, – вмешался Саша. – Если что-то пойдет не так, лучше, чтобы нас было хотя бы двое.

– А почему что-то должно пойти не так? – раздраженно спросила Романа. – У нас есть ключи. Мы не вламываемся в квартиру.

– Потому что все жильцы прекрасно знают, что у Элиз не было племянницы. И когда после ее смерти в квартиру зайдет целая компания, это вызовет вопросы, – ответил Арман, закатив глаза.

– Именно поэтому мы пришли утром, когда все на работе. Лично мне подозрительным кажетесь вы, – парировала Мария.

– Может, хватит уже спорить? – вмешалась Андреа. – Через полтора часа я должна быть в редакции.

– А мы с Сашей – на занятиях, – добавила Элоиза, подталкивая всех к лифту.

Она мысленно застонала.

Неужели они не замолчат даже в этой смехотворно тесной кабине? Впрочем, она прекрасно понимала: надежды на это нет. Каждый упрямо стоял на своем и горел желанием быть услышанным. Не дожидаясь, пока двери закроются, Элоиза выскочила из лифта. Да, она поднимется пешком, зато в тишине! Преодолевая лестничные пролеты, она тысячу раз пожалела, что вчера в кафе рассказала о своих планах, и поклялась придумать способ избавиться от этой самодеятельной команды. Если уж ей суждено разгадать тайну смерти Мамы Но, она сделает это одна.

Однако, когда она добралась до седьмого этажа – запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками, – ее спутники встретили ее непривычным, почти благоговейным молчанием. С облегчением отметив это долгожданное затишье, Элоиза вставила ключ в замочную скважину.

– Ну что ж, идем.

Дверь распахнулась. Компания вошла в квартиру Элиз – и сразу ощутила что-то странное. Словно, переступив порог, они покинули холодный серый мир и оказались внутри пространства, неподвластного времени.

Вопреки образу, который создавала хозяйка – кокетливому, но неизменно скромному, – квартира Элиз больше напоминала жилище состоятельной дамы, чем «каморку под крышей», как она любила ее называть.

Гостиная утопала в мягком свете, который едва пробивался сквозь тяжелые кремовые шторы. Стены были оклеены нежно-зелеными обоями с белыми арабесками и тонкими золотыми линиями, поблескивавшими в полумраке, словно гирлянды. В центре стоял безупречно чистый диван, обитый светлым бархатом, а вокруг него – темная деревянная мебель, отполированная временем и, похоже, привезенная из каких-то далеких стран.

На одной из стен висели тайские марионетки, застывшие в последнем театральном жесте. Африканские маски с неуловимыми выражениями лиц казались слишком живыми, чтобы служить просто украшением, а картины с пышными экзотическими пейзажами словно сошли со страниц рассказов о путешествиях. В воздухе витал тонкий аромат специй, воска и эвкалипта. Квартира хранила память о своей хозяйке. Здесь чувствовались вкус, любознательность, утонченность. И что-то еще. Нечто трудноуловимое. Будто Элиз оставила после себя гораздо более сложную версию собственной личности – загадку, искусно спрятанную среди подушек, рам и позолоченных деталей.

По обмену взглядами было ясно: каждый понял одно и то же. Они попали в место куда более таинственное, чем ожидали.

– Потрясающе, – выдохнул Арман. – Здесь целое состояние.

– Вы уверены? – удивилась Элоиза. – Она ведь никогда не была богачкой.

– Абсолютно. Я сам коллекционер.

Коллекционер? Элоиза тут же вспомнила подозрения Лены. А что, если именно он и крадет украшения с могил? Для человека его положения это выглядело бы довольно жалко. Но человеческая натура умеет удивлять. Элоиза хотела что-то сказать, но он знаком остановил ее и указал на закрытую дверь.

– Там кто-то есть, – одними губами произнес он.

Элоиза нахмурилась, подошла к двери и резко распахнула ее. В ванной стояла растерянная девушка. В руках она держала ершик для унитаза и размахивала им так, будто собиралась отбиваться от захватчиков. Несмотря на комичность ситуации, Элоиза сумела сохранить серьезный вид.

Она сделала шаг вперед.

– Манон?

Девушка застыла, как кролик в свете автомобильных фар. Глаза ее расширились. Несколько секунд она продолжала сжимать свое нелепое оружие, а потом внезапно сорвалась с места и бросилась к выходу.

Так быстро, что никто не успел ее остановить.

– Как думаете, что она здесь делала? – спросила Андреа.

– Возможно, пришла забрать свои вещи, – предположила Мария. – Наверное, уже нашла новое жилье.

– Почему ты так решила? – удивилась Элоиза.

– Я заметила у нее пластиковый браслет с логотипом центра, который хорошо знаю. Внутри встроен чип, с помощью которого жильцы могут безопасно попадать в здание...

– Значит, ты сможешь найти и центр, и Манон! – воскликнула Элоиза с облегчением.

– Конечно, – подтвердила Мария.

Они возобновили поиски знаменитого изумруда. Прошел час, но никто не нашел ни одного украшения. Единственное, что выбивалось из этого роскошного, безупречно упорядоченного пространства, – шкафы. На полках царил невообразимый хаос, ящики едва закрывались: вещи были свалены как попало, словно кто-то в спешке вытащил все наружу, а потом вернул без малейшей системы. Повсюду виднелись следы лихорадочного, грубого, почти панического обыска. Здесь – фотоальбом с выцветшей обложкой, из восьмидесятых, с Фидо Дидо^[6] и переплетенными сердечками, нарисованными шариковой ручкой. Там – разноцветные кнопки, рассыпавшиеся на дне шкафа: часть впилась в смятые платки, остальные затерялись среди впечатляющей коллекции солнечных очков. Коробки без крышек открывали абсурдный хлам: старые чернильные картриджи, ключи неизвестно от чего, серьги без пары, разрезанные диапозитивы, значки давно забытых избирательных кампаний.

– Думаете, это Манон устроила? – спросила Элоиза.

– Скажем так, побег говорит не в ее пользу, – ответил Саша. – Она, возможно, что-то украла.

– Не уверен, – вмешался Арман. – Не похоже, чтобы она кусала руку, которая ее кормила.

– Вы умеете распознавать людей, посмотрев на них четверть секунды? Впечатляет, – не без иронии сказала Мария.

– Удивительно, правда? – невозмутимо парировал он.

Эти двое определенно были как кошка с собакой.

Раздосадованная Элоиза решила, что пора уходить. Возможно, она еще вернется – одна, – но сейчас ее ждали занятия.

Она открыла входную дверь и вздрогнула.

Перед ней стоял мужчина, который вполне мог сбежать из воскресного телефильма на забытом кабельном канале. Лет семидесяти, может, чуть больше, угрюмый, будто он давно копил обиду на весь мир. Бесформенные джинсы, заношенные до последней нитки, висели на худых бедрах. Белая майка – разумеется, в пятнах и совершенно неуместная для сезона – болталась на волосатом торсе. А ковбойские сапоги, судя по всему, пережили свои лучшие дни лет сорок назад.

Но окончательно девушку пригвоздила к месту его растительность. Густые усы, достойные ковбоя из старого сериала, седеющий хвост совершенно безумной длины и целая поросль волос, выбивавшаяся из выреза майки. Дешевый лосьон после бритья смешивался с запахом застарелого табака, образуя столь стойкий ароматический шлейф, что Элоиза невольно предположила: либо он, как и Элиз, давно утратил способность различать запахи, либо, что еще хуже, давно к ним привык.

– Вы кто такие? – спросил он басом.

– Я племянница Элиз. Должна освободить ее квартиру. Друзья пришли помочь, – ответила она, чувствуя себя не слишком уверенно из-за лжи.

– Да ну? Нечасто же вы навещали свою тетку, – бросил мужчина, положив руку на дверной косяк.

Поднятая рука открыла пышный куст подмышечных волос прямо перед глазами Элоизы. Она, как завороженная, с трудом отвела взгляд.

– С чего вы это взяли? – спросила она, стараясь не замечать объемную поросль, которую легкий сквозняк будто в насмешку колыхал у нее перед лицом.

– С того, что я-то ее хорошо знал. Живу в конце коридора, слева.

– А... Вы не заметили ничего необычного в вечер ее смерти?

– Нет.

– Шум?

– Нет.

– Подозрительного человека?

– Вы про странную компанию, которая роется в ее вещах? Нет.

– А вы сами что делали в тот вечер? – спросил Саша, уже втягиваясь в игру.

– А ты, малец, что, из полиции?

– Может, мой отец оттуда.

– Тогда позови папашу, пусть он меня и допрашивает, – ответил мужчина и внезапно развернулся, будто разговор вмиг перестал его интересовать.

Мутный тип.

Озадаченная Элоиза пообещала себе заняться им при первой возможности.

После событий в квартире Элиз лекции в тот день показались ей на редкость пресными. Изысканная обстановка, разговор с жутковатым соседом, встреча с Манон – все это обрушило на нее настоящий шквал эмоций и адреналина. Ни одна книга о реальных преступлениях не действовала на нее так сильно.

Она часто уверяла себя, что предпочитает общество книг людям, но теперь пришлось признать: ничто не сравнится с настоящей жизнью и ее сюрпризами. Даже если начало им положила смерть дорогого человека.

Это было невероятное открытие.

Почти откровение.

Пока преподаватель психопатологии перечислял факультативы, на которые еще можно было записаться в этом году, мозг Элоизы кипел. Мысли перескакивали от тайны оскверненных могил к убийству Элиз. Неужели это психологическая защита? И она так отчаянно цепляется за эти загадки лишь для того, чтобы не думать о любимой бабушке?

– Эй, – прошептал Саша и легонько толкнул ее локтем. – Тебе нужно выбрать факультатив.

Вернувшись к реальности, она подняла руку, даже не успев подумать.

– О! – обрадовался преподаватель. – Приятно видеть интерес. На этот факультатив у нас обычно не так много желающих.

Элоиза вопросительно посмотрела на Сашу. Тот тоже поднял руку.

– Ну вот, хотя бы вдвоем будем изучать психологию пожилого возраста, – сказал он с улыбкой.

Черт. Из-за неспособности сосредоточиться она пропустила все самые интересные предметы. С третьего ряда позади раздался знакомый до боли смешок.

Эльза Харрис. Главная стерва курса. Ледяное чудовище под маской диснеевской принцессы. Каждая деталь ее внешности, каждый жест – все было выверено, рассчитано, отточено до миллиметра. Вечно окруженная свитой, богатая девочка с фигурой модели всегда получала желаемое: дополнительные курсы, куда она ходила, чтобы понравиться преподавателям, с которыми беззастенчиво флиртовала; кабриолет от родителей, хотя жила в пяти минутах от факультета; уверенность, что все парни у ее ног.

Элоиза никак не могла понять, почему Эльза ее невзлюбила. Будто она могла соперничать с ней хоть в чем-то! Элоиза была слишком застенчива, чтобы заигрывать с преподавателями или однокурсниками, слишком занята работой смотрительницы кладбища, чтобы просить дополнительные задания, и слишком бедна, чтобы мечтать о машине до окончания учебы.

Нет, все это было нелепо.

– Ну что, Грим, заинтересовалась старичками? Правильный выбор карьеры. Будешь петь считалочки с альцгеймерами, – съязвила Эльза.

Эта дрянь не упускала ни одного повода поиздеваться. Сначала Элоиза хотела просто проглотить выпад. Но ощущение, что она наконец возвращает себе собственную жизнь, придало смелости. Она обернулась, готовая дать отпор. Увы, как часто случалось во время конфликтов, голос отказал. Ни звука.

Эльза улыбнулась еще шире, победно оглядела ее и снова перевела внимание на преподавателя.

– Не переживай, – тихо сказал Саша. – Она того не стоит. Я тоже теряюсь в конфликтных ситуациях.

– Нет, дело не в этом. То есть... не в этот раз, – ответила Элоиза. – Это... из-за того, что она сказала.

– В каком смысле?

– Когда она упомянула считалку, у меня появилось странное чувство. Будто пытаешься вспомнить слово или название фильма: оно где-то совсем рядом, но никак не приходит. Понимаешь?

– Да. А ты знаешь, к чему это?

– Нет, не совсем. Просто в последнее время я часто думаю о песенке, которую бабушка пела мне в детстве. Никак не могу вспомнить слова, и это сводит меня с ума. Забыть ее – все равно что потерять Арабеллу во второй раз.

– А ты пробовала медитацию? Иногда она помогает всплыть таким воспоминаниям.

– Нет, даже не думала об этом. Надо попробовать.

Замечание преподавателя прервало разговор, но Элоиза твердо решила вечером заняться этой загадочной считалкой.

Увы, она и представить не могла, что ждет ее после занятий. Возвращаясь в мавзолей с покупками, Элоиза еще издали почувствовала неладное. Едва ключ повернулся в замке, как она поняла: что-то не так. Свет, который она точно выключала утром, горел.

Насторожившись, девушка тихо приоткрыла дверь и позвала пса, уже рисуя в воображении грабителей, которые могли проникнуть внутрь и причинить ему вред.

– Гонзаг?

Мастиф радостно гавкнул и помчался к хозяйке, бешено виляя хвостом.

– Так вот кто такой Гонзаг?! – раздался знакомый голос.

Навстречу ей шел Саша.

Элоиза подпрыгнула от неожиданности.

– Что ты делаешь у меня дома?

– Лена впустила нас, – ответил он и потрепал пса по голове. А он-то думал, что Гонзаг – парень Элоизы!

– Нас?

Саша посторонился, и Элоиза увидела остальных.

Романа. Андреа. И даже Арман. Все они спокойно расположились в ее гостиной, словно были здесь желанными гостями.

Потрясенная, она резко сорвала шарф с шеи.

– Можно узнать, что у вас всех в голове? Вы вообще понимаете, что это незаконное проникновение в жилище? Лена у меня еще услышит!

– Я уже слышу! – крикнула шведка из кухонного уголка, где готовила сэндвичи. – Хочешь перекусить? – добавила она, протягивая треугольный бутерброд.

– Не сердись на нас, – раздался голос за спиной.

Элоиза резко обернулась. Бетти смотрела на нее с тревогой и нервно грызла ногти. При ярком свете она показалась старше, чем во время их предыдущих встреч. Возможно, ей было ближе к тридцати, чем к двадцати.

Что касается внешности, это была отдельная история: пестрая рубашка, распахнутая до неприличия глубоко, расклешенные джинсы из секонд-хенда и ярко-красные лаковые сапоги. От нее исходил тонкий, но настойчивый аромат ванили, странно сочетавшийся с медлительным, почти бесплотным голосом.

– Мы просто хотели немного помочь тебе с расследованием...

– А мне помощь не нужна! – резко ответила Элоиза, скрестив руки на груди.

Она была на пределе.

– Не очень-то любезно, – заметила Лена, нахмурившись. – Но сначала выслушай, что хочет сказать тебе наша банда Спуки.

– Какая еще банда?

– Спуки-банда, – пояснила Романа. – Так называется наш чат в ватсап^◊^[7].

– У вас есть чат в ватсап^◊? – ошеломленно переспросила Элоиза. – С каких это пор?

Она не верила своим ушам. Чат? Да еще и с названием? Два дня назад эти люди едва были знакомы, а теперь уже обменялись номерами и вмешиваются в ее расследование!

– Сегодня утром сделали, – признался Саша, немного смущенный. – Пока ждали тебя, обменялись контактами. Потом решили встретиться здесь после посещения квартиры.

– А я случайно оказалась рядом, когда они пришли, – добавила Бетти с таким же виноватым видом. – Вот и увязалась за ними.

Элоиза окончательно перестала что-либо понимать. Они и Бетти с собой притащили? Все это выглядело совершенно безумно. С другой стороны, Бетти была вчера в «Джингл-баре». Возможно, они тоже догадались, что она знала Элиз.

– Кстати, название придумала Романа, – вставила Андреа, стараясь говорить непринужденно. – По-моему, довольно забавно.

– Это отсылка к «Скуби-Ду», – пояснила Романа, явно гордясь своей шуткой. – У них там Скуби-банда, а у нас – Спуки-банда^[8]. С поправкой на то, что наше кладбище выглядит куда более зловеще!

Элоиза переводила взгляд с одного лица на другое, не веря происходящему.

– Подождите. То есть вы все вломились ко мне домой без предупреждения только для того, чтобы рассказать про свой нелепый чат?

– Вовсе нет, – вмешалась Мария с сияющей улыбкой. – Мы пришли сообщить тебе хорошую новость.

Она выдержала театральную паузу.

– Я нашла Манон.

4 декабря

Чтобы попасть в приют «Морозник», где временно жила Манон, нужно было сначала пройти строгую проверку и доказать свою благонадежность. Без Марии у Элоизы не было бы ни единого шанса. Ее это совсем не радовало: она по-прежнему мечтала отделаться от самопровозглашенных помощников, но пока приходилось мириться с их обществом. Впрочем, когда Мария не тратила силы на бесконечные перепалки с Арманом, она была совершенно очаровательна: жизнерадостная, энергичная и неизменно настроенная на лучшее.

Мария была вольной птицей. На чужое мнение ей было наплевать с высокой колокольни, а после нескольких тяжелых романов она окончательно разочаровалась в любви и решила порхать по жизни до конца своих дней, ни к кому больше не привязываясь. В ее сердце давно не осталось места для мужчины, зато в постели, как она сама любила повторять с улыбкой, гости еще не перевелись.

Впрочем, она намеренно слегка перегибала палку. Люди считали ее легкомысленной – и Мария не спешила их разубеждать. Тем лучше. Так окружающие теряли бдительность. На самом деле Мария была отличным стратегом, искусно скрывавшимся под маской души компании.

Прислонившись к фасаду приюта, Элоиза наблюдала, как Мария быстрым шагом направляется к ней. В кожаной куртке и узких джинсах та скорее походила на женщину чуть за тридцать, чем на сорокасемилетнюю.

– Привет, красавица! – воскликнула Мария и поцеловала ее в обе щеки.

От нее пахло перцем и сандалом – мужским парфюмом, который делал ее еще более притягательной. Элоиза смотрела на нее со смешанным чувством восхищения и зависти. Когда-нибудь ей тоже хотелось стать такой уверенной в себе, независимой и сильной. Но пока это казалось недостижимым: слишком уж противоречил подобным качествам ее замкнутый характер.

– Ты уверена, что Манон здесь?

– Конечно. Не переживай, – ответила Мария и нажала кнопку домофона.

На встроенной камере загорелся индикатор, после чего сухой женский голос потребовал представиться.

– Мария Флорес из ассоциации «Цветы кладбища». Директор предупреждена о нашем визите.

Через несколько секунд дверь открылась.

– Женщинам здесь тоже не открывают двери без проверки, – пояснила Мария, когда они вошли внутрь. – Иногда мужчины отправляют мать или сестру разыскать и вернуть домой жену, которая от них сбежала.

Элоиза никогда раньше не бывала в приюте для пострадавших от домашнего насилия. Она ожидала увидеть тяжелую атмосферу, подавленные лица, тревожное молчание. Реальность оказалась совсем другой. Две женщины, стоя на шаткой стремянке, со смехом пытались закрепить мигающую гирлянду. Та упрямо своевольничала и доставляла им немало хлопот. Неподалеку несколько постоялиц сидели за столом с дымящимися кружками и оживленно беседовали. В воздухе витал аромат пряников. Это место совсем не напоминало печальное убежище – скорее уютный кокон, созданный для того, чтобы залечивать невидимые раны и постепенно возвращать людям желание жить. Здесь учились снова верить в будущее. И немного – в рождественское чудо.

– Здесь и с детьми принимают? – спросила Элоиза.

– Конечно. Для работающих мам есть детская комната. Пойдем, Манон разместили на втором этаже.

Поднимаясь по лестнице вслед за Марией, Элоиза чувствовала, как сильно бьется сердце. Она заранее подготовила десяток вопросов, собираясь допросить Манон так же ловко, как это делали знаменитые сыщики из любимых детективов. Но сейчас все вопросы вылетели из головы. Остался только один: если Манон действительно убила Элиз, как удержать ее до приезда полиции?

Они остановились возле двери с номером пять. Мария постучала так непринужденно, словно сама жила здесь. Манон сразу узнала обеих.

Темноволосая, бледная, худенькая, она больше напоминала голодного котенка, чем человека, способного столкнуть через балкон женщину весом в девяносто килограммов.

– Что вам нужно?

– Просто поговорить, – мягко ответила Мария. – Клянусь, ничего больше.

– Мы дружили с Элиз, – добавила Элоиза. – И хотим понять, что произошло.

– Я ничего ей не сделала! – выпалила Манон дрожащим голосом.

Она отступила и тяжело опустилась на край кровати.

Вид у нее был совершенно подавленный. Женщины закрыли дверь и тоже сели: Мария – рядом с ней, Элоиза – на единственный стул в комнате.

Комнатка была совсем крошечной, от силы метров девять. Однако пространство организовали с умом. Односпальная кровать соседствовала со шкафом и полками. В углу находилась мини-кухня с плиткой и раковиной. Возле стены стоял маленький письменный стол. Обстановка выглядела скромной, но несколько плюшевых игрушек на покрывале и горстка безделушек делали ее заметно уютнее.

– Почему ты вчера убежала? – спросила Мария.

– Запаниковала. Не ожидала, что в квартиру Элиз нагрянет столько людей. Испугалась, что меня обвинят в краже.

– Но ты ведь действительно пришла за чем-то, – заметила Элоиза тоном, который, как ей хотелось думать, звучал достаточно грозно.

– Да.

Манон поднялась, достала из тканевой сумки конверт и протянула его Элоизе.

– Я устраиваюсь уборщицей. Мама Но написала для меня рекомендательное письмо. Она умерла раньше, чем успела отдать его, а мне этот документ был очень нужен.

– Но ведь у нее уже был помощник по дому. Как она могла дать тебе рекомендацию?

– Жан-Люк в основном занимался покупками и мелким ремонтом. Ну и еще снабжал ее свежими сплетнями со всего квартала... Она это просто обожала!

– И где же было это письмо? – не отступала Элоиза.

– В секретере. Там она хранила всю переписку. А что?

– Потому что кто-то перерыл все шкафы. Ты уверена, что искала только письмо? Например, не драгоценности?

Манон вскочила на ноги.

– Вы с ума сошли? Я бы никогда ничего не взяла у Мамы Но!

Голос ее задрожал от возмущения.

– Я обязана ей всем! Именно она приютила меня, когда этот гад вышвырнул меня за дверь. Он сломал мне ребро и разбил губу, на улице дождь лил как из ведра, а я даже куртку не успела надеть! Никто не помог. Только она!

Манон тяжело перевела дыхание.

– Она лечила меня. Кормила. Объяснила, как оформить документы и взять фамилию матери, чтобы начать новую жизнь и чтобы он меня не нашел. Это она устроила меня в этот приют!

Глаза девушки наполнились слезами.

– Я любила ее, черт возьми! Когда узнала, что она умерла, я...

Она разрыдалась. Ее плечи сотрясали судороги, сквозь всхлипывания прорывались бессвязные слова. Мария притянула девушку к себе. Глаза ее блестели от слез.

– Мы тоже ее любили...

Возможно, дело было в том, что у Марии было пятеро детей. А может, она просто обладала тем редким материнским даром, которого, как порой с тревогой думала Элоиза, не хватало ей самой. Как бы то ни было, Мария умела одним объятием унять чужую боль.

Элоиза сама испытала это на себе на похоронах Арабеллы. Тогда она плакала у Марии на плече и испытывала странное, но удивительно знакомое чувство – словно ее утешала мать. С тех пор Мария ее не оставляла. Заходила регулярно и приносила контейнеры, доверху наполненными домашней едой. Заодно развлекала Элоизу бесконечными историями – то язвительными, то смешными, но почти всегда увлекательными.

Да и неудивительно.

Днем Мария работала кассиром, по вечерам пела, а в свободное время занималась волонтерством в организации «Цветы кладбища» – жизненного материала ей хватало с избытком.

– Вы должны мне поверить, – всхлипывала Манон. – Я бы никогда не причинила ей вреда. И шкафы тоже не я перевернула. Клянусь.

Элоиза вздохнула. Она почти не сомневалась в искренности девушки. Оставался последний вопрос.

– Где ты была вечером, когда она погибла?

– На встрече группы поддержки. Мы закончили около половины девятого. Потом ужинали все вместе, а около одиннадцати легли спать. Все могут подтвердить!

– Мы тебе верим, – сказала Мария с явным облегчением.

Манон вытерла слезы рукавом и внимательно посмотрела на Элоизу своими прозрачными голубыми глазами.

– Вы правда считаете, что ее убили?

– Да. Хотя полиция так не думает.

Манон неловко заерзала на кровати. Элоиза еще не слишком хорошо разбиралась в анализе микродвижений, но все же заметила, как едва заметно дрогнули и сжались губы девушки, словно та никак не решалась что-то сказать.

– У тебя есть подозрения?

Манон еще сильнее сжала губы. Мария ободряюще коснулась ее плеча, и та наконец, пробормотала:

– Скажем так... ее любили не все.

Она помедлила.

– Был один сосед. Старый тип, немного не в себе. Он постоянно следил за ней из своего окна...

– С хвостом и огромными усами?

– Да... Иногда за ней увязывались и бездомные. Надеялись, что она пригласит их к себе, но она всегда отказывала. Некоторые уходили очень злыми...

Манон снова заерзала и на этот раз заметно прикусила губу.

– Кто еще? – спросила Элоиза. – О ком ты думаешь?

– О Мартене, – едва слышно ответила девушка.

– Это твой парень?

– Бывший. Если он все-таки вышел на мой след, то вполне способен на такое... Когда он злится, он... В общем, шкафы мог перевернуть именно он.

– И выбросить с балкона женщину, которая помогла тебе и отказалась выдать твое местонахождение? – уточнила Мария.

– И это тоже, – прошептала Манон, смертельно побледнев.

Вернувшись в университет, Элоиза едва не решила, что у нее галлюцинации: Эльза сидела рядом с Сашей. Впрочем, «рядом» – это еще мягко сказано. Она буквально прилипла к нему, так что они напоминали сиамских близнецов.

Эльза жеманничала, не сводя с губ кокетливой улыбки, и соблазнительно водила пальцем по груди студента, который краснел прямо на глазах. Хуже того – он еще и хлопал глазами!

И что только этой расфуфыренной красотке понадобилось от такого хорошего парня, как Саша? В нем было что-то удивительно надежное и спокойное, хотя порой он казался почти незаметным. Он относился к тем людям, которых все искренне любят... но почему-то никогда не выбирают. Не приглашают танцевать. Не зовут на свидания. Не посвящают в самые сокровенные тайны.

Поэтому внезапный интерес Эльзы показался ей подозрительным. Заинтригованная, Элоиза начала спускаться по ступеням амфитеатра с самым безразличным видом и попыталась уловить обрывки их разговора.

К ее удивлению, Саша вовсе не выглядел смущенным или растерянным.

– ...Оставь ее в покое, ясно? – говорил он жестко. – Иначе я расскажу, что ты сделала.

– Да неужели? И кому же ты собираешься рассказывать? У тебя нет никаких доказательств.

– Это верно. Зато слухи очень вредят репутации.

– Ты мне угрожаешь? Как нехорошо... – промурлыкала блондинка, проводя рукой по его шее.

Саша отскочил так резко, словно его ударило током. Несколько листов бумаги слетели со стола. Элоиза подняла их и подошла ближе. На бумаге были изображены студенты первого ряда и преподавательница. Линии были тонкими и уверенными, а в каждом рисунке чувствовался настоящий талант.

– Чье это? – спросила она. – Потрясающие наброски!

– Отдай, – рявкнула Эльза, выхватывая листы из ее рук.

– Не знала, что ты умеешь рисовать. Ты настоящая художница!

– Никакая я не художница, ясно? – отрезала Эльза. – Не собираюсь потом голодать.

– С дипломом психолога тоже миллионершей не станешь, – заметил Саша.

– Еще как стану. В рекламе я горы сверну. Управлять чужими желаниями – прибыльное дело, а хорошие психологи в этой сфере нарасхват. Конечно, если у них хватает мозгов.

– Как у тебя?

– Именно как у меня.

Эльза повела плечами и отвернулась от них обоих. Оставшиеся занятия прошли спокойно, но подслушанный разговор продолжал крутиться в голове Элоизы. Что такого знал Саша, если угрожал все раскрыть?

Когда вечером она вернулась на кладбище, ответа у нее по-прежнему не было. Как и понимания, куда двигаться дальше в расследовании. Стоило ли копать в сторону бывшего парня Манон? Недовольных бездомных? Или соседа с волосатыми подмышками? Элоиза окончательно запуталась и начала терять уверенность. Но каждому дню – свои заботы. Хотя бы сегодня она решила отвлечься. Любовный роман, горячая ванна, макароны с сыром и вечерний обход с Гонзагом – вот все, чего ей хотелось. Именно так она собиралась провести остаток дня. Ей ужасно не хватало привычного порядка.

Оставшись сиротой слишком рано, она цеплялась за распорядок, как утопающий за спасательный круг. Подъем в половине седьмого. Хрустики для Гонзага – самого уродливого, но зато самого модно одетого пса на свете. Лекции по психологии. Треугольный сэндвич на обед. Возвращение на кладбище. Любое отклонение выбивало ее из колеи. Ей были необходимы четкие ориентиры и предсказуемость.

Увы, в последнее время против нее будто ополчилась сама вселенная. Не успела Элоиза подойти к воротам кладбища, как столкнулась с Арманом и Марией. Невероятно, но они, кажется, на время объявили перемирие.

– У меня украли браслет во время экскурсии! – воскликнула Мария.

У Марии Флорес была своя миссия – помогать женщинам становиться сильнее и свободнее. Раз в неделю она устраивала прогулки по кладбищу, рассказывая своим подопечным о знаменитых женщинах, похороненных здесь. Так она вдохновляла их и возвращала веру в себя. Именно во время одной из таких экскурсий Арабелла и Элоиза когда-то познакомились с ней.

– Браслет был довольно тяжелым, – продолжила Мария. – Я сняла его и положила на надгробие, пока искала записи в сумке. А когда обернулась – его уже и след простыл. Никто ничего не видел. Но теперь ясно: вор действительно существует.

– Андреа предположила, что это могла быть детская шалость, – заметил Арман. И к удивлению Элоизы, выглядел он искренне обеспокоенным.

– Возможно, – согласилась Мария. – Сегодня на аллеях было полно детей. Будто школьную экскурсию привезли.

– Такое чувство, что краж становится все больше, – вздохнула Элоиза.

– Подтверждаю, – сказал Арман. – Я уже знаю это кладбище как свои пять пальцев. За последние недели исчезло немало украшений.

– Вы смогли бы составить список?

– У меня фотографическая память, – кивнул он.

– Это уже хоть что-то, – заметила Элоиза, почувствовав облегчение. – Я сообщу Лене. Можно вас оставить наедине и не опасаться убийства?

– Разумеется! – возмутилась Мария. – Ты нас за детей принимаешь?

Элоиза благоразумно воздержалась от комментариев и поспешила прочь. Она не стала оборачиваться, даже когда за спиной зазвенели знакомые возмущенные голоса. Эти двое были совершенно несовместимы.

Она постучала в кабинет Лены, но ответа не последовало: музыка внутри играла слишком громко. Элоиза приоткрыла дверь, и у нее тут же закружилась голова. Взгляд метнулся от опустевших стен к коробкам, в которые были сложены личные вещи начальницы. Осознание пришло мгновенно, жестокое и совершенно неожиданное.

Лена Якобссон собиралась уехать.

5 декабря

Когда Самайн ткет свой покров объятий,

Когда Йоль зажигает золото сквозь скорбь,

Имболк??? спящим почкам,

А Остара??? сокрытые сны.

Белтейн разжигает???

Лита??? ликованием,

Лугнасад пожинает??? надежды,

А Мабон??? рождающееся равновесие.

Элоиза вполголоса бормотала считалочку, спотыкаясь на словах, которые никак не хотели приходить на ум. Она помнила лишь один куплет, да и то не целиком. Это раздражало. Ведь Арабелла напевала эту песенку сотни раз – особенно долгими зимними вечерами, когда они сидели, прижавшись друг к другу под мягким пледом. Так почему же память ее так подводит?

Последний плакат Элоиза прикрепила к дереву с куда большей силой, чем требовалось. Изображение было предельно понятным: схематичный человечек с вазой в руках, перечеркнутый ярко-красным запрещающим знаком. Ниже крупными буквами:

«ЛЮБОЕ ЛИЦО, УЛИЧЕННОЕ В ОСКВЕРНЕНИИ МОГИЛ, БУДЕТ ПРИВЛЕЧЕНО К ОТВЕТСТВЕННОСТИ». Макет она создала на одном из онлайн-сервисов и вполне могла гордиться результатом. Для начала так. Может, это заставит злоумышленников хотя бы лишний раз подумать, прежде чем соваться на кладбище.

Удовлетворенно оглядев главные аллеи, Элоиза задержала взгляд на участке с усыпальницами знаменитостей. Арман сосредоточенно осматривал надгробия с таким видом, словно выполнял особо секретное задание. Будто почувствовав ее взгляд – а такой талант у него, кажется, действительно был, – он поднял голову и коротко ей кивнул. Элоиза ответила усталой улыбкой.

Она подняла воротник пальто, чтобы защититься от пронизывающего ветра, и направилась к 5-й Аллее. Там безукоризненно одетый церемониймейстер приглашал родственников положить по розе на крышку гроба. Пожилая женщина украдкой смахнула слезу, а подросток в слишком просторной куртке неловко бросил свой цветок. Чуть поодаль, за аккуратно подстриженной живой изгородью, стояли Романа и Бетти. Обе молчали, погруженные в свои мысли. В воздухе разлилось что-то трудноуловимое – странное сочетание скорби и умиротворения, тайны и благоговейной тишины. Казалось, даже могилы, припорошенные тонким слоем инея, терпеливо ждут того дня, когда их секреты наконец будут раскрыты.

– Привет! Ты снова отлично поработала, – сказала Элоиза Романе. – Покойный выглядит замечательно.

– Спасибо, – устало отозвалась танатопрактик. – Хоть это у меня получается хорошо.

– Почему ты так говоришь?

– Да так... Просто надоело, что мужчины постоянно смотрят на меня свысока. Сегодня я столкнулась с полицейским, который расследует смерть Элиз. Хотя «расследование» – это громко сказано. Для него все очевидно: несчастный случай, и точка. Я пыталась намекнуть, что ее смерть выглядит подозрительно, что пропал изумруд... А он только посмеялся мне в лицо. Честное слово, хорошо, что мой парень не такой, иначе я бы окончательно разуверилась в мужчинах!

– Да, похоже, он у тебя и правда золотой человек, – согласилась Элоиза.

– Как и мой, – добавила Бетти с грустной улыбкой. – На людях он строил из себя крутого, а дома был настоящим плюшевым медведем...

– Надеюсь, однажды и мне встретится такой мужчина, – вздохнула Элоиза. – А то пока остается влюбляться только в героев романов.

– А вдруг он уже давно у тебя перед глазами? – заметила Бетти.

– Знаешь, иногда достаточно просто оторваться от книжек и посмотреть по сторонам, – с улыбкой сказала Романа. – Кстати, как ты думаешь, в чем Элиз хотела бы отправиться в свой последний путь? Я закончила подготовку тела, осталось только выбрать одежду.

– По-моему, ей нравились свободные и яркие наряды, – предположила Бетти.

– Это точно, – кивнула Элоиза. – Я бы взяла ее любимое красно-белое платье и добавила побольше украшений. Именно такой мы все и знали Маму Но – даже те, кто видел ее всего раз или два.

Она обменялась с Бетти понимающим взглядом.

– Если хочешь, я могу завтра зайти к ней домой, собрать все необходимое и принести тебе.

– Было бы здорово, – обрадовалась Романа.

– А главное, это отличный предлог снова отправиться туда одной! – пошутила Бетти.

Вот и попалась!

Элоиза тихо рассмеялась и подмигнула Романе, но та почему-то выглядела недовольной. Неужели ей самой хотелось пойти вместе с ней? Элоиза уже собиралась спросить об этом, но в последний момент передумала, боясь услышать утвердительный ответ.

Впрочем, мысли танатопрактика уже были заняты другим. Проследив за ее взглядом, Элоиза увидела Лену, которая неслась к ним с целеустремленностью охотящегося ястреба.

– Элоиза! – крикнула Лена.

Не испытывая ни малейшего желания разговаривать с предательницей, Элоиза тут же развернулась и зашагала в противоположную сторону.

– Это просто смешно! Нам все равно придется поговорить! – крикнула директор. Ее сильный акцент выдавал волнение.

Элоиза ускорила шаг, твердо решив укрыться в мавзолее, прежде чем Лена ее догонит. Но она недооценила спортивную шведку, которая не только занималась скалолазанием, но и регулярно бегала марафоны. Она приближалась с пугающей скоростью и настигла Элоизу в тот самый момент, когда та вставляла ключ в замочную скважину. Лена схватила ее за плечо.

– Напоминаю, что ты все еще работаешь у меня и обязана передо мной отчитываться, – резко бросила она.

Элоиза резко обернулась, готовая дать отпор, но тут заметила, насколько осунулось лицо Лены. Ее поразили усталый взгляд, покрасневшие и припухшие от слез глаза, дрожащий уголок губ – казалось, еще немного, и она не выдержит.

На Лене был ярко-розовый брючный костюм, но этот жизнерадостный наряд совсем не сочетался с ее состоянием.

Растерявшись, Элоиза молча кивнула и пригласила ее войти.

– Нет, – покачала головой Лена. – Лучше пойдем ко мне в кабинет.

Элоизу внезапно охватила страшная тревога. Неужели Лена собирается сказать, что вместе с ней исчезнет и должность смотрительницы? Что придется искать новое жилье и другую работу, чтобы оплачивать учебу? Нет, только не это! Кладбище было ее миром. Мавзолей – домом, где прошло детство. Здесь хранились все ее воспоминания об Арабелле.

– Входи, – сказала Лена, открывая дверь небольшого здания, где располагался ее кабинет.

Элоиза подчинилась. Ноги налились свинцом, во рту пересохло. Страх всегда действовал на нее одинаково – словно американские горки. В животе возникало щекочущее ощущение пустоты, будто из нее разом вытянули все силы.

– Расследование краж продвигается, – выпалила Элоиза с той пулеметной скоростью, которая всегда выдавала ее смущение. – Арман этим занимается, составляет список пропавших вещей, а я сегодня развесила около тридцати объявлений. Пожалуйста, не увольняй меня!

Последние слова утонули в жалобном всхлипе. Она почувствовала, как взгляд заметался по комнате, не в силах ни на чем задержаться. В минуты сильного волнения глаза будто начинали жить собственной жизнью и беспорядочно метались из стороны в сторону.

– Но с чего бы мне тебя увольнять? – мягко спросила Лена, указывая на стул.

– Ну... раз ты уходишь, значит, я больше не нужна.

– Я никуда не ухожу, Элоиза.

– Что?

– Посмотри вокруг. Я никуда не ухожу, – повторила Лена.

Только теперь Элоиза поняла, что с самого порога почти не дышала. Она заставила себя сделать глубокий вдох и огляделась по сторонам. И тут с изумлением обнаружила, что коробки исчезли, а снятые со стен фотографии и картины снова висят на своих местах.

– Ничего не понимаю.

Лена тоже села и выдвинула ящик стола. Достав оттуда потертую коробку из-под обуви и пакет зефирно-шоколадных мишек, она положила их перед собой.

– Сейчас объясню, – сказала она, разрывая пакет со сладостями.

Потом отправила в рот целую горсть шоколадных зефирок и долго жевала, словно оттягивая разговор, который сама же и затеяла. Пальцы с безупречным маникюром нервно постукивали по крышке старой обувной коробки.

– Я слушаю, – подбодрила ее Элоиза сдавленным голосом.

Она чувствовала: Лена собирается рассказать что-то важное. Возможно, даже страшное. От волнения Элоиза тоже сунула руку в пакет и положила на язык конфету. Сахар и шоколад подействовали быстро. Она немного успокоилась и закрыла глаза, наслаждаясь этим детским, почти запретным вкусом.

Лена подвинула коробку по столу в ее сторону, но руку не убрала.

– Да, – призналась она. – Я собиралась вернуться в Швецию... Я больше не могла здесь оставаться.

– А что, по-твоему, должна чувствовать я? – вспыхнула Элоиза, не сдержавшись. – Вообще-то, это была моя бабушка!

Лена немного помолчала, потом подняла на Элоизу глаза цвета льда. Ее лицо, удивительно подвижное, способное за секунду перейти от гнева к почти клоунской веселости, исказилось от боли. Она сжала кулаки, глубоко вдохнула и сказала.

– Я вижу ее везде. Во всех аллеях, в своем кабинете... Ее отсутствие выжигает меня изнутри. Мне не хватает ее смеха, ее любви к абсурдному юмору, ее расследований...

– Расследований?

– ...ее мистических озарений, страсти к любовным романам, которую ты унаследовала, ее восхитительной выпечки, ума, безграничной доброты... всего, что делало ее такой исключительной.

– Я очень ее любила.

– Я знаю. Но она была мне как сестра, как семья.

Мысли кружили в голове Элоизы, как снежинка в шаре, который слишком сильно встряхнули.

И вдруг нахлынули воспоминания. Рождественские праздники прошлых лет, наряженные с любовью елки, долгие зимние вечера, когда две женщины сидели за кухонным столом и о чем-то тихо переговаривались. Их приглушенный смех, долетавший из кухни до ее спальни, служил ей в детстве самой уютной колыбельной.

А эти шуточные прозвища, которыми они обменивались: «старушка», «звезда»... Теперь Элоиза поняла: не просто дружба. Родство.

– Ты действительно считала ее сестрой?.. – выдохнула Элоиза.

На лице Лены появилась трогательная улыбка. На короткий миг все будто остановилось.

– Больше пятнадцати лет.

В тот самый год Лена начала работать на кладбище. Ее появление здесь было счастливой случайностью. После карьеры в управлении домами престарелых – где она быстро поняла, что больше туда ни ногой, – Лена переключилась на мертвых. «Они не жалуются и никого не бьют», – объясняла она всем любопытствующим.

Слезы, которые Лена сдерживала до этого, наконец потекли по щекам. Она уже не пыталась их прятать. Наоборот, позволила себе быть беззащитной, полной горя женщиной.

Тронутая до глубины души, Элоиза встала и неловко обняла ее. Она никогда не умела выражать нежность, но сейчас ей хотелось прижать Лену к себе, ощутить, как их сердца бьются рядом, в безумной надежде призвать к ним сердце их дорогой Арабеллы.

– Почему ты решила остаться?

– Из-за твоего желания выяснить правду о смерти Элиз. В тот день в «Джингл-баре» мне показалось, что я снова вижу Арабеллу.

– Как это? Ах да... Ты сказала, что она вела расследования?

– Да. Ты даже представить не можешь, скольким людям она помогла добиться справедливости, не выходя за пределы нашего прекрасного кладбища. Она обожала искать правду, и чутье у нее было невероятное. Благодаря ей многие виновные оказались за решеткой.

– Поверить не могу! Почему я ничего не знала? Я ведь обожаю всякие загадки.

– Она собиралась передать тебе эстафету, когда придет время. Но, думаю, переоценила свое здоровье и просто не успела рассказать тебе о своей тайной деятельности. А когда я увидела, что ты уже приняла наследие, поняла: теперь моя очередь дать тебе ключи.

Лена открыла загадочную коробку.

– Арабелла часто повторяла: эту миссию нельзя выполнять в одиночку. Поэтому она собрала небольшой кружок сыщиков, которые ей помогали. Она называла нас детективами с кладбища на 13-й Аллее, потому что мы всегда собирались у нее. Увы, сегодня из всей команды в живых осталась только я.

– Детективы с кладбища на 13-й Аллее, – повторила Элоиза. – Звучит красиво.

Она вспомнила ту необычную компанию друзей, с которой Арабелла была особенно близка. В некоторые месяцы они ужинали в мавзолее каждый вечер, подолгу не расходились и обсуждали какие-то таинственные «экспедиции», куда ее никогда не брали.

Так вот, значит, в чем дело! Выходит, бабушка создала что-то вроде клуба сыщиков.

– Наверное, здесь у нее всегда хватало загадок для расследования, – заметила Элоиза. В ее голосе смешались удивление и невольная улыбка.

– Это точно. Кладбище – настоящие охотничьи угодья для людей... вроде нее.

Вроде нее?

Элоиза подняла бровь. В этих словах явно крылся второй смысл. Все становилось еще загадочнее.

Не выдержав, она осторожно приподняла крышку коробки, которую Лена подвинула к ней. Внутри, аккуратно разложенные, как маленькие талисманы прошлого, лежали золотой медальон со старинным орнаментом, флакон из граненого стекла и алая кожаная записная книжка, перетянутая старой резинкой. В медальоне были два миниатюрных черно-белых портрета, слегка выцветших от времени: Селла и Вадим, ее родители. Флакон все еще хранил густой аромат – тот самый, по которому всегда можно было узнать Арабеллу. Не раздумывая, Элоиза надела медальон на шею и распылила на себя легкое облако духов. Тепло тут же разлилось по телу, словно она снова оказалась в объятиях бабушки. На губах появилась мягкая улыбка. Затем она взяла записную книжку. Пальцы ее дрожали от нетерпения, смешанного с почти благоговейным трепетом.

– Тебе стоит прочитать ее в одиночестве, – тихо сказала Лена. – Как совершают паломничество.

Совет показался Элоизе странным, даже чудаковатым. Она всегда считала себя убежденной рационалисткой, агностиком и человеком практического склада. Ни капли мистики. Ни капли духовности.

Но спорить она не стала и отправилась домой со своим драгоценным трофеем. Шла быстро, опьяненная ароматом Арабеллы, покачиванием кулона на груди и ослепительным светом полной луны, заливавшей кладбище призрачным сиянием.

Дома она даже не сняла пальто. Села на диван, положила перед собой книжку, как только что обретенное сокровище, и бросила Гонзагу печенье. Она сгорала от нетерпения прочитать записи бабушки, пусть даже это окажутся ежедневные списки покупок. Любимчику придется немного подождать прогулки.

Элоиза провела пальцами по гладкой обложке и поднесла ее к лицу в безумной надежде уловить запах рук Арабеллы. Но нос защекотало только от запаха потертого кожаного переплета.

Она открыла книжку, и сердце подпрыгнуло. Тонкий, наклонный, изящный почерк на пожелтевших страницах. Почерк бабушки.

На первой странице черной тушью был нарисован тот же знак, который Элоиза вытатуировала на плече – три фазы Луны и Солнце.

Что хранила эта книжка? Ее сны? Личный дневник? Крупицы их повседневного счастья?

На самом деле это был журнал расследований.

Страница за страницей, тайна за тайной, Арабелла записывала подозрительные смерти. Сомнительные несчастные случаи, необъяснимые исчезновения, самоубийства при туманных обстоятельствах... Одни произошли недавно, другие – несколько десятилетий назад. Каждое досье было оформлено с почти маниакальной тщательностью.

Арабелла не просто читала детективы у камина. Она сама стала настоящим сыщиком – мисс Марпл в свитерах ручной вязки и с острым, как лезвие, умом. И похоже, чутье ее не подводило: имена, даты, приговоры. Некоторые преступники оказались осуждены благодаря собранным ею доказательствам.

Элоиза замерла. Она бы рассмеялась, если бы все это не выглядело так... серьезно. Неужели бабушка вела настоящие расследования вместе со своими тайными помощниками – детективами с кладбища на 13-й Аллее? Было ли это похоже на их Спуки-банду?

В голове роились тысячи вопросов. Но один казался важнее остальных и заставил ее перелистнуть записи до последней исписанной страницы. Что Арабелла расследовала перед смертью?

Ответ заставил ее похолодеть вдвойне.

Своим каллиграфическим почерком из прошлого века Арабелла вывела фразу, которая показалась Элоизе странно знакомой:

Но искательница и ее преданные соратники

Вступят в бой с ночью и ее коварным сообщником

Эта строка была из той самой считалки, которую бабушка пела ей в детстве. Слово «сообщник» было обведено. Рядом стояло знакомое имя.

Арман?

6 декабря

Гонзаг недоверчиво покосился на свое отражение в зеркале ванной, всем видом показывая, что Элоиза явно перестаралась. Он обнюхал стекло и возмущенно гавкнул.

– Да брось, уверяю тебя, ты выглядишь великолепно! – сказала девушка, похлопав его по боку. – Пойдем. Переодевать тебя уже некогда, Андреа ждет.

Пес понял, что спорить бесполезно. Подхватив любимую резиновую кость, он подошел к хозяйке и позволил пристегнуть поводок к шлейке.

Удовлетворенная результатом, Элоиза поправила красно-белое пальтишко, чтобы оно не сползало с шерсти, и убедилась, что бело-золотая шапочка сидит как надо. Для полного сходства со Святым Николаем не хватало только посоха, но любимая игрушка вполне могла его заменить.

Быстрым шагом они направились через кладбище Сен-Пер. По дороге Элоиза поздоровалась с компанией вдов, которые за долгие годы успели подружиться, постоянно встречаясь у могил своих мужей. В первую субботу каждого месяца они неизменно приходили вместе, чтобы принести цветы.

Элоиза с раннего детства знала, что кладбище – это место ритуалов. Не только похоронных, разумеется, но и человеческих: социальных, любовных. Многие посетители приходили строго по расписанию: в день рождения усопшего, годовщину смерти, на День Всех Святых или в рождественские праздники.

Сегодня в северо-восточной Франции отмечали День святого Николая, поэтому девушку ничуть не удивили небольшие подношения на могилах эльзасских семей: сладости для святого, морковь и кусочки сахара для его ослика. Подобные дары, разумеется, не могли оставить равнодушным четвероногого спутника Элоизы.

– Даже не думай, – строго предупредила она.

Гонзаг замер с раскрытой пастью над особенно аппетитной морковкой. Недовольно заворчав, он схватил с земли свою неизменную кость, которую перед этим выплюнул в надежде полакомиться.

Из автобуса Элоиза выбралась не без труда. Почти все пассажиры – от подростков до пенсионеров – хотели напоследок погладить Гонзага. Такое происходило постоянно. Огромные размеры пса в сочетании с нелепыми костюмами неизменно вызывали умиление. Он безраздельно владел вниманием окружающих, что вполне устраивало Элоизу: сама она предпочитала оставаться в тени.

– Сюда! – девушка услышала знакомый голос.

На другой стороне улицы Андреа подпрыгивала на месте и отчаянно махала руками. При своем росте метр пятьдесят семь и типичном облике вечно занятой мамы она часто опасалась, что ее не заметят.

Однако узнать ее можно было издалека: по торопливой походке, тугим кудряшкам, по привычке держать спину прямо, как солдат, давно утративший иллюзии, но все еще несущий службу – скорее из чувства долга, чем по убеждению.

Легкий аромат жасмина, которым она пользовалась, странно выбивался из этого образа – словно весть из другой жизни, которую она оставила позади.

Элоиза помахала в ответ и быстро подошла.

Она сразу отметила, что сегодня Андреа выглядела не как обычно. Из-под просторного бежевого пальто виднелся кремовый вязаный свитер, бордовые вельветовые брюки и широкий ремень с пряжкой в форме цветка. Даже привычные кроссовки исчезли, уступив место ботильонам на каблуке.

Заинтригованная, Элоиза решила позже спросить, не собирается ли та на свидание.

– Поторопимся, – сказала Андреа. – Будет обидно упустить нашего клиента.

Заведение оказалось очень парижским: уютным, наполненным ароматом крепкого кофе, теплых круассанов и полированного дерева.

Главный зал располагался под впечатляющей стеклянной крышей, которую поддерживали черные металлические балки. Между ними мерцали гирлянды, разливавшие мягкий золотистый свет. Гул разговоров и звон посуды складывались в привычную городскую симфонию.

Не колеблясь, женщины пересекли помещение, обогнули официанта, жонглировавшего нагруженным подносом, и заняли места напротив мужчины, ради которого пришли сюда. Старые зеленые кожаные кресла выглядели слегка потертыми, зато были удивительно удобными.

– Господин Томас Питон? – почти хором спросили девушки.

– Он самый, – ответил мужчина, выпрямляясь. – А вы, значит, журналистки?

– Совершенно верно, – подтвердила Андреа, показывая удостоверение. – Благодарим, что нашли время для встречи.

– Не думал, что вы еще и псину с собой притащите, – проворчал он, указывая на Гонзага.

– Он очень добрый и не кусается, – поспешила заверить Элоиза.

– Ну-ну. Хотя выглядит он как редкостное страшилище. А этот нелепый костюм...

Если существовало что-то, чего Элоиза не терпела, так это дурные слова о ее собаке. Она уже открыла рот, чтобы возразить, но Гонзаг ее опередил, огласив округу раскатистым пуком. Обладая суперспособностью сочетать силу звука с убойностью запаха, он заставил мужчину на несколько секунд потерять дар речи.

– Это колледж дал вам мои контакты? – наконец спросил Томас, придя в себя.

– Именно так, – соврала Андреа.

На самом деле его телефон дала Манон во время их встречи в приюте. Томас Питон был ее бывшим парнем – тем самым, кто избивал девушку до тех пор, пока она не нашла убежище у Элиз. Манон заставила Элоизу пообещать, что ее имя не прозвучит ни при каких обстоятельствах, поэтому пришлось придумать легенду.

Самое поразительное заключалось в том, что Томас совершенно не соответствовал образу домашнего тирана. Ему еще не исполнилось тридцати. Симпатичное лицо идеального зятя, почти подростковая худоба, дорогой костюм без единой складки, безупречные манеры и обеспеченная среда, в которой он вращался, никак не вязались с привычными представлениями о насилии.

– Мы готовим серию материалов о молодых профессионалах с большим будущим, – продолжила Андреа с улыбкой. – Ваше имя всплыло одним из первых. Сразу после получения диплома вас приняли в крупную компанию по подбору персонала, причем вы стали самым молодым сотрудником. Наверное, такая ответственность создает серьезное напряжение?

Для Андреа это был настоящий подвиг. Она никогда не умела подлизываться к людям – особенно к тем, кто жаловался на нехватку времени, тогда как она сама буквально выкраивала каждую минуту. Польщенный потоком комплиментов, Томас приосанился, поднял руку и щелкнул пальцами, подзывая официанта.

– Что желаете? – спросил тот.

– Кофе, пожалуйста, – ответила Андреа.

– Два кофе, – добавила Элоиза.

– Тогда три, – подхватил Томас. – Разумеется, за мой счет.

Официант исчез за серой мраморной стойкой и вскоре вернулся с заказом.

– Да, ответственность огромная, – самодовольно произнес Томас Питон. – Но меня это не пугает. Через три года я планирую стать партнером фирмы. Самым молодым за всю ее историю.

Нет, этот тип не просто был от себя без ума – он еще и ни на секунду не сомневался в собственной неотразимости. Пораженная масштабами его самомнения, Элоиза невольно присвистнула. Он, разумеется, принял это за очередное проявление восхищения и, довольный произведенным эффектом, подмигнул ей. По всей видимости, жест должен был выглядеть обольстительно, но Элоизе он показался настолько пошлым, что ей захотелось немедленно сбежать. Она, привыкшая восхищаться благородными мужчинами старой закалки – теми самыми, что встречались ей на страницах любовных романов, – окончательно растерялась и залилась краской смущения.

– Вы настоящий пример для студентов, которые только начинают свой путь, – продолжила Андреа. – Думаю, многим было бы интересно узнать, как выглядит ваш обычный день. Не могли бы вы показать электронный календарь? Мы бы сделали пару снимков расписания за последние недели.

– Есть вариант получше, – ответил Томас, не подозревая о ее истинных намерениях, и достал из портфеля ежедневник. – Я по старинке все записываю на бумаге. Так удобнее подтверждать командировочные расходы.

С этими словами он протянул блокнот. Андреа принялась фотографировать исписанные страницы. Сначала открыла неделю с первого декабря, затем пролистала еще несколько дней назад, стараясь не вызвать подозрений. Все остальное было лишь прикрытием. Следующие полчаса она добросовестно изображала интервью: записывала ответы в блокнот, серьезно кивала и время от времени восхищалась карьерными достижениями собеседника.

Наконец встреча завершилась.

– Когда выйдет статья? – поинтересовался Томас.

Андреа заверила, что публикация появится уже на следующей неделе и что она обязательно предупредит его заранее. Девушки попрощались с ним, а Гонзаг, в свою очередь, наградил его еще одним ароматным залпом.

– Не могу поверить, что он вот так просто отдал нам свое расписание! – обрадовалась Элоиза, когда они вышли на улицу.

– Честно говоря, не очень похоже на поведение человека, которому есть что скрывать, – заметила Андреа, просматривая фотографии в телефоне.

– Или наоборот. Он настолько уверен в собственной неуязвимости, что даже не считает нужным соблюдать осторожность.

– Как бы там ни было, в вечер убийства он должен был находиться в Дижоне. Сейчас проверим, – сказала Андреа и набрала номер гостиницы.

Через несколько секунд она уже говорила с администратором:

– Добрый день. Это госпожа Леру из бухгалтерии компании «СРДМ и Партнеры». Звоню по поводу нашего консультанта, господина Питона. Он останавливался у вас в ночь с первого на второе декабря, но копия счета, которую он предоставил, плохо читается. Не могли бы вы уточнить стоимость дополнительных услуг?

Так Элоиза и Андреа получили подтверждение: в день убийства их подозреваемый действительно находился в Дижоне.

– Более того, – сказала Андреа после окончания разговора, и в ее голосе прозвучало явное презрение, – он опрокинул три стакана виски перед сном и пытался затащить барменшу к себе в номер.

Она убрала телефон.

– Значит, Маму Но убил не он.

– Было бы слишком просто, – вздохнула Элоиза. – Ну... ты понимаешь, что я имею в виду.

– Найдем другие версии. Не переживай. Тебя подвезти обратно на кладбище? У меня еще есть время до встречи.

Элоиза согласилась без колебаний. Она устроила Гонзага на заднем сиденье потрепанного «Рено Кангу» и села рядом с водителем.

– У тебя свидание? – поинтересовалась она.

– Ничего подобного. На мужчин у меня сейчас времени нет. Зато появился шанс получить работу мечты – место специального корреспондента! Представляешь, наводку дал мой бывший муж. В его редакции как раз открылась вакансия.

Андреа Силва получила блестящее образование и уже успела сделать себе имя в журналистике, когда забеременела. Увы, ее спутник не захотел жертвовать работой ради семейной жизни. Они расстались, и Андреа пришлось умерить свои профессиональные амбиции, чтобы заниматься дочерями – близняшками с неиссякаемой энергией и поистине безграничной фантазией, когда дело касалось шалостей. С тех пор она прозябала в местной газете: освещала мелкие происшествия, вела рубрику некрологов и все ждала нового шанса, который никак не подворачивался.

– Здорово! – воскликнула Элоиза, сияя от радости за подругу. – Наконец-то! Твои способности давно пора оценить по достоинству.

– Я тоже так считаю, – ответила Андреа с широкой улыбкой. – Во всяком случае, я выложусь на все сто. Видела? Я даже сделала пучок и надела каблуки!

– Я скорее заметила, что ты совершенно не умеешь на них ходить! – рассмеялась Элоиза. – Но если серьезно, с этим образом или без него – твое резюме и характер просто не могут не произвести впечатление. Я уверена, работа у тебя уже в кармане.

– Спасибо, – сказала Андреа и, воспользовавшись красным сигналом светофора, звонко чмокнула Элоизу в щеку.

– Я так рада, что мой мозг снова будет работать по-настоящему!

– Кстати, о твоем блестящем уме, – подхватила Элоиза. – Что ты думаешь об Армане?

– Это тот архитектор, который постоянно ругается с Марией? По-моему, для своего возраста он очень даже ничего. Не дурак, образованный. А что?

Элоиза замялась. Стоит ли рассказывать о бабушкином увлечении и о существовании ее следственного дневника? Но раз даже Арабелла, у которой опыта в расследованиях было куда больше, чем у нее самой, решила, что ей нужна помощь, значит, на то были причины. Элоиза достала из кармана записную книжку и показала страницу с именем Армана.

– Арабелла что-то подозревала насчет него.

– Может, просто потому, что он вдруг начал постоянно бродить по кладбищу?

– Она написала его имя рядом со словом «сообщник».

Андреа скривила губы и внимательно посмотрела на нее своими карими глазами.

– И поставила после этого вопросительный знак! Причем задолго до смерти Мамы Но. И вообще, напомню тебе: он одним из первых заявил, что ее падение – вовсе не несчастный случай. Если бы это он ее убил, то не стал бы подталкивать нас к расследованию. Он слишком умен для такого.

– В этом есть логика, но...

– Но что? Ты думаешь, он сообщник кладбищенского вора? С его-то костюмами? Неужели ты считаешь, что человек с такими деньгами станет воровать украшения с могил?

– Может, он клептоман.

– Нет, не верю.

– Конечно, – рассмеялась Элоиза. – Ты не хочешь в это верить, потому что считаешь его красавчиком!

– Для старика – да! – подтвердила Андреа.

– Старика? Да брось! Ему всего-то за пятьдесят. В твоем возрасте это уже вполне подходящий вариант, нет?

– Ну, вообще-то, ему пятьдесят шесть. Между нами ровно двадцать лет разницы. Это все-таки много.

– Ого! – театрально ахнула Элоиза. – Ты даже его возраст знаешь! Точно уверена, что он тебе не нравится?

Явно раздраженная ее намеками, Андреа остановила машину метрах в ста от кладбища и с силой дернула ручник.

– Все, дальше пойдешь пешком!

– Ты серьезно?

– У меня встреча через час, а если я проеду этот перекресток, потеряю пятнадцать минут. Так что я тебя очень люблю, но опаздывать не собираюсь. Давай, выметайся!

– Ладно, ладно, – ответила Элоиза, открывая дверь. – Буду держать кулачки за твою новую работу!

Как только Элоиза выпустила Гонзага, старенький «Кангу» сорвался с места.

Девушка быстрым шагом направилась к воротам кладбища, немного раздосадованная. Доводы Андреа были вполне разумными, а значит, у нее оставались два вопроса без ответа: кто убил Элиз и почему Арабелла подозревала Армана?

Она уже свернула на 1-ю Аллею, как вдруг Гонзаг радостно гавкнул и бросился в объятия Саши.

– А ты что здесь делаешь? – удивленно спросила Элоиза.

– Пришел узнать, не нужна ли тебе помощь. С расследованием или с учебой, – ответил он, краснея. – Но я уже собирался уходить.

– А, понятно, – сказала она, не подхватив предложенную тему.

– Я... встретил сегодня Армана и предложил ему вместе патрулировать кладбище, следить за могилами, – продолжил Саша еще более смущенно.

– Правда? Отличная идея.

– Ну так и передай ему. Он меня практически послал. Сказал, что мы не кладбищенская полиция, что самодеятельные дружины плохо кончают и все такое. В общем, усыпил меня своими стариковскими рассуждениями.

– А ведь сам уверял, что хочет помочь. Подозрительно, тебе не кажется? – сказала Элоиза, которая все еще относилась к Арману с недоверием.

– Я думаю, он просто не хочет, чтобы кто-то нарушал его привычный уклад. Насколько я понял, это кладбище стало для него вторым домом.

– И всего за несколько месяцев...

– Ладно, но я все-таки повторю свое предложение, – Саша не хотел сдаваться. – Может, позанимаемся вместе?

– Нет, спасибо, – автоматически ответила она.

Определенно с Арманом было что-то не так. Но что именно? Не в силах думать ни о чем другом, Элоиза снова и снова возвращалась к этой мысли.

– Тогда давай хотя бы поговорим об Элиз. Андреа написала в ватсап^◊, что вы сегодня встречаетесь с бывшим парнем Манон. Я мог бы пойти с вами. В допросах я кое-что понимаю! – сказал он, слегка выпятив грудь.

– Нет, забудь. Это точно не он. Мы уже виделись с ним утром.

– Правда? – разочарованно протянул Саша. – Жаль. Я бы с удовольствием пошел. У тебя есть другая версия?

– Пока нет. Слушай... только не обижайся, но сегодня мне хочется побыть одной. Ты понимаешь?

– Э-э-э... да, – растерянно ответил он.

– Спасибо. Тогда до понедельника.

Она развернулась и ушла. Саша еще несколько секунд стоял на месте, не зная, что делать дальше.

– Черт, – пробормотал он. – Ну и идиот же я.

Не стоило так настаивать, но он ничего не мог с собой поделать. С самой первой минуты знакомства с ней в октябре у него появилось почти болезненное желание ее защищать. Она так напоминала ему сестру! Не внешне. Скорее, характером. Любовью к одиночеству. Полной непохожестью на девушек ее возраста. Все эти признаки когда-то предвещали беду. Он мог бы предотвратить трагедию, если бы оказался внимательнее. Теперь жизнь Джоанны была разрушена. Но если он сумеет уберечь Элоизу от той же участи, то сделает все возможное – даже если в ее глазах будет жалким приставалой. Потому что, вопреки тому, как это выглядело со стороны, им двигала вовсе не любовь.

По крайней мере, он очень старался себя в этом убедить.

7 декабря

Элоиза повязала вокруг шеи розовый шелковый платок и нервным движением разгладила длинное пурпурное платье. Бархатное, расшитое кружевом, оно плотно обтягивало грудь и мягко расширялось от талии до самых щиколоток красивыми складками. Наряд дополняли очаровательные ботинки на шнуровке в старинном стиле. Она подняла подбородок и внимательно посмотрела на свое отражение. Затем, поддавшись внезапному порыву, который даже не пыталась себе объяснить, поставила под каждым глазом тонкую точку подводкой – ровно по центру нижнего века, словно крошечные черные слезинки.

Она грустно улыбнулась своему отражению, и на мгновение стала заметна небольшая щербинка между передними зубами. Некоторые называли такие зубы «зубами счастья», но Элоизе все чаще казалось, что в этом названии есть какая-то жестокая насмешка. До сих пор ее жизнь трудно было назвать счастливой. Сначала она потеряла родителей. Потом бабушку. Теперь – Элиз.

Ей хотелось быть беззаботной, веселиться и не думать о завтрашнем дне, зная, что она не одна в этом мире. Но в свои двадцать лет она сомневалась, что когда-нибудь сможет преодолеть огромную печаль, которая грызла ее изнутри и отделяла от сверстников – слишком шумных, слишком обычных. Она часто говорила, что является старой душой в слишком молодом теле. Люди, рядом с которыми она чувствовала себя по-настоящему свободно, были либо старше пятидесяти, либо всерьез увлекались психологией и нераскрытыми преступлениями. Но если быть честной, единственными спутниками, на которых она всегда могла рассчитывать, оставались ее пес и герои любовных романов. Эта мысль показалась ей настолько забавной, что она неожиданно рассмеялась и отвернулась от зеркала.

– На сегодня хватит себя жалеть, – строго сказала она, надевая длинное белое пальто. – Идем, Гонзаг?

Огромный пес, облаченный в пуховик и розовую пачку, радостно завилял хвостом и последовал за хозяйкой, зажав в зубах любимую кость.

Дождь лил как из ведра, поэтому Элоиза поспешно накинула капюшон – себе и собаке – и бегом направилась к похоронному бюро. Стараясь по возможности обходить лужи, она то и дело досадливо поглядывала на брызги грязи, уже запачкавшие подол ее красивого платья.

Бюро, недавно сменившее владельца, находилось всего в пятистах метрах от кладбища. Однако после смерти Арабеллы Элоиза там больше не бывала и не знала, изменилось ли что-то за это время. Она толкнула тяжелую стеклянную дверь и, ни с кем не поздоровавшись, сразу направилась в небольшой траурный зал. Стены в нем оказались перекрашены в спокойные нейтральные тона, приглушенное освещение создавало уютную атмосферу, а зеленые растения тут и там придавали помещению менее мрачный вид.

В центре зала стоял открытый гроб. В нем покоилась Элиз в своем красно-белом платье. Рядом с гробом уже стояли Романа, Андреа с дочерями и Бетти. Элоиза тепло улыбнулась Бетти и одобрительно посмотрела на Роману, которая великолепно справилась с работой.

– Она выглядит именно такой, какой я всегда ее помнила, – благодарно сказала Элоиза.

– Я все еще не могу поверить, что ее больше нет, – тихо произнесла Бетти, не отрывая взгляда от Мамы Но.

– Спасибо, – коротко ответила Романа.

Дочери Андреа, немного смущенные происходящим, широко раскрыли глаза и повернулись к Романе. Их платья принцессы закружились вокруг них.

– Это ты ее накрасила? – спросили они одновременно.

– Да, – мягко ответила Романа. – Ведь она должна быть красивой в своем последнем путешествии.

Она присела на корточки, чтобы оказаться с девочками на одном уровне, и сделала вид, будто красит их невидимой кисточкой.

– Немного пудры сюда, – сказала она и провела рукой перед носиком одной из близняшек. – Немного румян сюда, – она легонько коснулась щек другой. – И щедрый слой помады! – Наконец, она театрально взмахнула рукой перед обеими девочками, заканчивая свой мастер-класс.

Те звонко расхохотались, мгновенно забыв о торжественности момента. Именно этого Романа и добивалась. Она подмигнула Андреа. Та благодарно кивнула и вывела дочерей из зала.

– Ты отлично ладишь с детьми, – заметила Элоиза. – Хотела бы иметь своих?

Она тут же прикусила губу. Для такого разговора место было совершенно неподходящее, да и вопрос получился слишком личным.

– Хотела бы, – призналась Романа почти шепотом. – Но у меня проблема... эндометриоз.

Она помолчала.

– Я никому об этом не рассказываю. Так что сохранишь секрет?

– Конечно, – ответила Элоиза, чувствуя себя еще более неловко.

Чтобы сменить тему, она поспешно добавила:

– Кстати, мне очень нравится твой наряд!

Обычно Романа носила одежду черного цвета, на стыке эстетики пятидесятых и готики, но сегодня на ней была футболка с винтажным черно-белым Микки Маусом, темная плиссированная юбка до колен и бордовые «мартинсы», из которых выглядывали высокие полосатые гольфы.

– Спасибо! – улыбнулась Романа, тряхнув головой так, что серьги в форме вишенок весело закачались.

Таково было последнее пожелание Элиз. Для своих похорон она установила особый дресс-код: каждый мог прийти в чем угодно – лишь бы это не было скучным и банальным.

– Черт, а я даже не заметила, во что одета Андреа! – расстроилась Элоиза.

– Леопардовые легинсы и ярко-розовый свитер, – со смехом сообщила Бетти. – Такое трудно не заметить.

– Вот досада! Мой взгляд зацепился только на ее бежевом пальто...

– Поверь, тебе стоит радоваться этому, – успокоила ее Романа.

В дверь трижды постучали. На пороге появился мужчина лет сорока в черном костюме. Единственной яркой деталью был его галстук с Марсупилами^[9].

– Надеюсь, я не помешаю?

– Нет, входите. Вы друг Элиз? – спросила Элоиза, зная, что родственников у старушки не осталось.

– Я был ее банкиром. Жюль Тран. – И он вежливо поприветствовал женщин.

– Не каждый день увидишь банкира на похоронах своей клиентки, – заметила Бетти.

– Я очень любил эту даму, – ответил он. – Она мечтала о грандиозных похоронах, которые были ей совершенно не по карману. А я не смог одобрить ей кредит – не хватало гарантий.

– Браво, банковская тайна соблюдена безупречно, – пробормотала Бетти.

– Я давно пообещал себе, что обязательно отдам ей последний долг уважения, – смущенно сказал Жюль Тран. – По крайней мере, это в моих силах.

– Но ведь она жила в квартире, для которой требовался хороший доход! – удивилась Элоиза.

– Она въехала туда еще в 1986 году по старому жилищному закону 1948 года. Он предусматривал фиксированную арендную плату и невозможность выселения.

Романа усмехнулась:

– Представляю, как этому радовался хозяин квартиры.

– Теперь я лучше понимаю его поведение, – задумчиво пробормотала Элоиза.

– Он постоянно осложнял ей жизнь, – подтвердил Жюль Тран. – Хотя его тоже можно понять. Такую квартиру можно было бы сдать за полторы тысячи евро в месяц, а он получал в шесть раз меньше.

– Когда вы говорите, что он осложнял ей жизнь... что именно вы имеете в виду? – заинтересовалась Элоиза.

– Он отказывался делать даже самый необходимый ремонт. Зимой месяцами затягивал починку водонагревателя, а летом устраивал ремонт фасада. Делал все возможное, чтобы ей надоело там жить и она сама съехала.

Дверь снова открылась. На этот раз вошла Лена Якобссон в брючном костюме насыщенно-зеленого цвета и ярко-розовых туфлях на каблуке. С ушей свисали маленькие зеркальные шарики, рассыпающие по комнате радужные блики света.

Лена объявила:

– Сейчас закроют гроб, и мы направимся на кладбище. Пойдемте за мной?

Дождь усилился и теперь ледяными струями хлестал разношерстную компанию из трех десятков человек: в основном жителей квартала и бездомных, которые после смерти своей доброй феи словно осиротели. Все постарались исполнить последнее желание Элиз. Кто-то воткнул цветок в спутанную бороду, кто-то повязал гирлянду вместо шарфа, другие надели самодельные колпаки эльфов. Во главе процессии шел трубач. Совсем как в Новом Орлеане. Его веселая мелодия соперничала со стуком тяжелых дождевых капель, разбивавшихся о надгробия.

Могила в конце 6-й Аллеи уже была открыта.

Элоиза, Романа и Бетти встали чуть поодаль, чтобы наблюдать за присутствующими и, если повезет, заметить подозрительное поведение. Вскоре к ним присоединились Андреа с дочерьми и остальная Спуки-банда. Все без исключения постарались принарядиться. Мария появилась в роскошном платье-футляре, расшитом пайетками, Арман дополнил смокинг запонками в форме черепов, а на Саше красовался рождественский свитер, почти такой же китчевый, как у Жоэля Бонфуа.

– Теперь она наконец будет рядом со своим Шарлем, – сказала Лена, показывая на соседнюю стелу. На ней были выбиты только имя и дата рождения.

– А это нормально, что вместо фамилии пустота? – удивился Саша.

– Мы так и не узнали, что случилось, – вздохнула Лена. – Думаем, дети играли рядом с могилой и бросили камень. А регистры, где все было записано, сгорели при пожаре. Так он и остался просто Шарлем.

– Элиз не могла назвать его фамилию?

– Нужен был официальный документ, а у нее его не было. Зато она продолжала платить за участок, чтобы однажды лечь рядом с любовью всей своей жизни. И ее можно понять... – К концу речи Лена уже всхлипывала.

– Я тоже хочу, чтобы меня похоронили рядом с моей любовью, – сказала Бетти сдавленным голосом.

– У тебя впереди еще много времени, – мягко ответила Элоиза. – Ты можешь встретить кого-то...

– Стоп! – резко оборвала Лена. – Мы здесь не для того, чтобы обсуждать личные драмы, а чтобы проститься с Элиз.

После этих слов она направилась к носильщикам шагом, слишком быстрым даже для нее.

Элоиза погрузилась в свои мысли. В каком-то смысле она была даже рада, что у нее нет любимого человека. По крайней мере, ей не приходилось жить в страхе потерять кого-то и не довелось испытать боль того, кто остается жить после смерти любимого. Она всматривалась в лица, изучала позы собравшихся.

Жан-Люк, с осунувшимся лицом и темными кругами под глазами, как будто постарел за те дни, что прошли после смерти Элиз. Он поддерживал под руку пожилую даму, чья прическа цвета лаванды резко контрастировала с мертвенной бледностью. Женщина казалась такой хрупкой и так неуверенно держалась на ногах, что Элоиза невольно испугалась: как бы она не угодила в могилу раньше Мамы Но. Картина, нарисованная воображением, одновременно ужаснула и развеселила ее. Чтобы не расхохотаться в самый неподходящий момент, Элоиза поспешно отошла еще на несколько шагов от процессии.

Так проявлялось ее горе – странно и порой совершенно непредсказуемо. Большинство людей в такие моменты либо плакали навзрыд, либо хранили скорбное и достойное молчание, но некоторые чудаки, вроде нее самой, сталкивались с приступами нервного смеха и ничего не могли с собой поделать. Это говорило не о бессердечии и не об отсутствии боли, а лишь о другом способе переживать чувства. Увы, такая реакция могла ранить окружающих. Гонзаг чинно сел рядом и принялся грызть свою кость, довольно поскуливая.

– Ты как? – к ней подошла Бетти.

– Будет лучше, когда найду ее убийцу, – ответила Элоиза.

Наконец гроб опустили в могилу.

Церемониймейстер – самопровозглашенный поэт с видом слегка чокнутого бродяги, всклокоченной бородой и шарфом неопределенно-лилового оттенка – прочистил горло. Затем, чуть разведя руки, словно не слишком уверенный в себе дирижер, он начал речь – удивительную смесь слэма^[10] и посмертного признания в любви. Да, местами она была нескладной. И все же... удивительно точной. Он говорил о бойком языке Мамы Но, о ее вспышках гнева, таких же легендарных, как и готовность прийти на помощь, о верности возлюбленному с кладбища – наверняка такому же чудаку, как и она сама.

Потом он предложил всем присутствующим сказать ей последнее слово.

Андреа поблагодарила покойную за то, что та верила в нее, когда она сама уже почти перестала. Мария дрожащим голосом сравнила Элиз с феей из сказки – ворчливой, конечно, но все равно волшебной. Романа тихо призналась, что долгие годы Элиз была единственным человеком, которому она доверяла свои тайны, кто слушал и никогда не осуждал.

Один за другим люди произносили свои речи. Их голоса растворялись в прохладном утреннем воздухе, сплетаясь в хрупкий хор – порой нестройный, но удивительно искренний. Именно тогда, глядя на влажные от слез лица и руки, сжимавшие измятые носовые платки, Элоиза вдруг поняла: эта маленькая женщина с громким голосом и израненным сердцем была не просто колоритной фигурой их квартала. Она была опорой. Пусть немного потускневшей падающей звездой, но все равно – светом. И сегодня этот свет угасал, оставляя после себя странную ночь.

Когда пришло время торжественно прощаться с Элиз, Жан-Люк и пожилая дама с лавандовой прической двинулись вперед, каждый с цветком в руке, сдержанные и печальные, готовые исполнить ритуал с подобающей скромностью.

Но дойти до гроба они не успели. Словно из ниоткуда – а точнее, с центральной аллеи – выскочил сосед Элиз и перегородил им путь с грацией козла под веществами. Над собой он явно поработал. Даже очень. Волосы зализаны, усы начищены до блеска новой дверной ручки, а блестящий синий костюм словно сбежал из забытого ночного клуба семидесятых.

Он толкнул Жан-Люка, даже не извинившись, поцеловал розу с пафосом тенора в финале спектакля и театральным жестом бросил ее в могилу.

– В конце концов ты получила то, что заслужила! – крикнул он. Голос его звенел от напряжения, словно натянутая струна.

Не дожидаясь ответа, он резко развернулся на каблуках, перемахнул через могилу, торпедой промчался через маленькую толпу прямиком к Элоизе и Бетти. Он шел напролом – с каменным лицом и застывшим взглядом. Девушкам пришлось отступить, чтобы избежать столкновения.

Но Элоиза по неосторожности встретилась с ним взглядом. Лишь на миг – и она увидела вспышку темной, едва сдерживаемой ярости. Этого оказалось достаточно. Она поняла: перед ней не просто очередной чудак. Он что-то скрывает.

– Он совсем ненормальный! – воскликнула Бетти, прижимая руку к груди.

– За ним нужно следить, – прошептала Элоиза, все еще не в силах отделаться от вызванного им страха.

Она пыталась себя урезонить, убедить, что это всего лишь сумасшедший старик, но сердце колотилось бешено, желудок словно наполнился кислотой, а по затылку побежали странные мурашки. Спуки-банда, не пропустившая ни секунды этой сцены, поспешила к ней.

– Не нравится мне этот тип, – процедил Саша, едва удерживаясь, чтобы не броситься следом.

Будь его воля, сосед Элиз уже получил бы по заслугам, несмотря на возраст. Но внутренний голос подсказывал Саше, что подобное поведение вряд ли поможет завоевать расположение Элоизы. Каждый день, каждый час вдали от нее казались ему пустыми и бессмысленными. И мысль о том, что она может окончательно от него отвернуться лишь потому, что он не сумел совладать с собой, была невыносима.

– Ему это с рук не сойдет, – сказала Элоиза настолько ровно, насколько смогла. – С этого момента он наш главный подозреваемый.

Но ей по-прежнему было плохо. Мурашки не проходили, наоборот – теперь они расползались по голове, рукам, животу, ногам. Слабость накатила внезапно, и она почувствовала, что летит в бездну...

– Элоиза! – вскрикнула Мария. – Она сейчас потеряет сознание!

Голос Марии звучал издалека, словно сквозь вату. Кто потеряет сознание? Элоиза едва успела понять, что речь о ней, как крепкие руки подхватили ее и не дали рухнуть. Она открыла глаза – и увидела его.

Он был... Боже мой. Он был красив. Не обаятелен, не хорош собой – именно красив. Настолько, что Элоиза на мгновение едва не забыла, зачем вообще сюда пришла. Ростом под метр девяносто. Глаза – невероятного голубого оттенка, одновременно спокойные и обжигающие. Скулы и подбородок словно высечены рукой древнегреческого скульптора. Темные волосы уложены с безупречной элегантностью. Казалось, каждый его мускул под идеально выглаженной рубашкой был создан специально для того, чтобы впечатлительные девушки теряли рядом с ним голову. А этот аромат... Теплый. Сладковатый. До боли знакомый. Она прикрыла глаза на мгновение, словно пытаясь отыскать этот запах среди самых уютных и дорогих сердцу воспоминаний.

– Печенье, – прошептала она, восхищенная и растерянная одновременно. – От вас пахнет печеньем.

Тонкая, почти ироничная улыбка тронула губы незнакомца.

– А у вас... аромат истинной леди, – ответил он низким, чуть хриплым голосом, который невозможно было отнести ни к баритону оперного певца, ни к шепоту британского шпиона.

Она почувствовала, как щеки загорелись, и с сожалением выпрямилась. Он не попытался ее удержать и лишь остался стоять на месте – высокий, невозмутимый, прямой как дуб в своем безупречном костюме-тройке.

Ему не было и тридцати, но в нем чувствовалось какое-то старомодное обаяние, словно он вырос не в современном мире, а под шум дождя, барабанящего по окнам старинного английского поместья. Элоиза, которую обычно невозможно было впечатлить мужчиной в элегантном костюме, вдруг ощутила легкую дрожь.

Она понятия не имела, кто он такой и откуда взялся. Но почти сразу поняла одно: если больше никогда его не увидит, это станет настоящей трагедией.

– Кто вы? – еле выговорила она.

На самом деле фраза, которую ей хотелось произнести целиком, звучала так:

«Кто ты, о прекрасный незнакомец, словно сошедший со страниц моих любимых романов, за которого я уже готова выйти замуж, родить троих детей и жить долго и счастливо?»

– Меня зовут Адриен Враннек. Я новый владелец похоронного бюро. Именно я занимался организацией похорон госпожи Бомон.

– Очень приятно. Элоиза Грим, – она протянула ему руку.

– Вы член семьи? – спросил он, пожимая ее.

Мягкая, уверенная, теплая ладонь... На мгновение Элоиза вообразила, как эти руки обнимают ее и нежно скользят по телу, а сам он шепчет признания в вечной любви.

– Скорее, семья по выбору сердца...

– Понимаю.

Он обвел взглядом всех членов Спуки-банды и приветственно кивнул каждому.

– Господин Враннек, – поздоровался Арман, слегка поклонившись и едва заметно улыбнувшись.

Затем Адриен посмотрел на Бетти и сказал:

– Этот странный тип, похоже, здорово вас напугал.

– Я решила, что он собирается нас ударить, – подтвердила Бетти. – Но сильнее всех испугалась Элоиза.

– Да, сама не понимаю, что на меня нашло. Обычно меня не так легко вывести из равновесия, – призналась та.

Покалывание в кончиках пальцев никак не проходило. Она чувствовала себя странно – словно грезила наяву. Но пора было взять себя в руки. Элоиза сделала несколько шагов назад, с явным сожалением отдаляясь от прекрасного незнакомца.

– А где Гонзаг? – встревоженно спросила она.

– Здесь, – ответил Саша, похлопывая собаку по боку.

– Какая великолепная собака! – восхитился Адриен и хлопнул себя по коленям, подзывая пса.

Гонзаг, счастливый познакомиться с новым человеком, тут же подбежал и принялся тщательно его обнюхивать, энергично виляя хвостом. Адриен дружески шлепнул его по крупу, чем привел пса в состояние полного блаженства. Огромный мастиф тут же плюхнулся прямо в грязь и подставил живот для чесания.

– Похоже, я только что обзавелся другом, – рассмеялся Адриен, поглаживая его.

Бетти заметила эмоции, которые Саша пытался скрыть за маской безразличия. Несмотря на свою нелюбовь к полицейским и их родственникам, она подошла к нему поближе.

– Он тебя уже обошел и спас ее первым, – прошептала она ему на ухо. – Если не будешь настороже, он ее уведет. Ты видел, как она на него смотрит?

По спине Саши пробежал ледяной холод. Он шагнул к Адриену Враннеку, стиснув челюсти, и протянул руку.

– Саша Джордано. Мы с Элоизой учимся в одном университете.

– Очень приятно, Саша, – ответил Адриен, улыбнувшись так, словно они были лучшими друзьями на свете.

Судя по всему, он даже не догадывался о неприязни студента.

8 декабря

Романа и Мария торопливо шли сквозь хлеставший дождь. Их зонты мотало из стороны в сторону под порывами ветра, который словно вознамерился во что бы то ни стало вывернуть их наизнанку.

Каблуки глухо стучали по мокрой дорожке, пока женщины, почти перекрикивая рев непогоды, пытались продолжить разговор.

Мария, как всегда нарядная вопреки любым капризам погоды, была в ярко-красном тренче, резко выделявшемся на окружающем сером фоне. Она ворчала на свои слишком тонкие для такой погоды ботильоны, которые, впрочем, были так красивы, что она не могла от них отказаться.

Она хохотала во весь голос, сопровождая свои истории широкими жестами и театральными вздохами по поводу дождя, зимы и мужчин, которые никогда не перезванивают.

– Ты ни за что не угадаешь, что вчера вечером выдал мне тот фотограф, весь в татуировках! – прокричала она, бросив заговорщический взгляд на спутницу. – Честно, Романа, ты даже не представляешь, как тебе повезло! Спокойная жизнь, мужчина, который умеет складывать носки!

Романа, закутанная в элегантное черное пальто и с идеально собранным пучком, который даже влажность не смогла испортить, подняла бровь.

– Между прочим, он еще и рубашки умеет складывать. И, в отличие от некоторых, не сбегает сразу после ужина. Но я думала, ты не хочешь серьезных отношений?

– Брр... Нет, конечно. Но было бы приятно, если бы они их хотели! – с улыбкой ответила Мария. – И все-таки однажды ты должна рассказать, как тебе удается не скучать.

– Я перебираю шкафчики в ванной. И смотрю документальные фильмы о тибетских погребальных обрядах. Это очень интересно.

Мария закатила глаза.

– Ты жутковатая.

И все же, несмотря на все различия, между ними постепенно возникала какая-то особая теплота.

Марии нравилось спокойствие, которое исходило от Романы, ее умение воспринимать жизнь как череду маленьких утешительных ритуалов. Романа же, в свою очередь, ценила живость Марии и ее способность смеяться над чем угодно – даже когда за окном бушевала стихия. Увлеченные разговором, они прошли всего в нескольких метрах от Бетти, но не заметили ее.

Бетти проводила их взглядом, в котором мелькнула легкая зависть, но в то же время испытала облегчение: не придется объяснять, почему она бродит здесь в такую рань.

– Надеюсь, мы ее не разбудим. Может быть, она допоздна занималась? – обеспокоенно сказала Романа.

– Да брось! Если она мало спала, то совсем по другой причине. Могу поспорить, ты знаешь, кто занимал все ее мысли...

Мария, конечно же, говорила о прекрасном Адриене Враннеке.

Никто из участников Спуки-банды не мог не заметить, что он произвел на Элоизу сильнейшее впечатление. Со вчерашнего дня их чат в ватсап^◊ буквально лопался от комментариев.

– Это была настоящая любовь с первого взгляда, – сказала Романа. – Кстати, мне показалось или в тот момент, когда они посмотрели друг на друга, грянул гром?

– Мне тоже так показалось. Но в декабре гроза – это маловероятно. Скорее всего, самолет пролетел.

В этот момент над их головами оглушительно каркнула ворона.

Обе женщины вздрогнули, замерли на секунду, а потом расхохотались.

– Какие же мы трусихи! – сказала Романа, прислоняясь к ближайшему могильному камню. – По крайней мере, это дает нам возможность почтить память... Саломеи Вотрен, – прочитала она сквозь завесу дождя.

Табличка на скромном надгробии прославляла покойную как любящую жену и мать, а само оно было украшено небольшой позолоченной фигуркой птицы. Рядом с пожелтевшей фотографией усопшей в пыльной рамке мерцала электрическая свеча с дрожащим огоньком.

– Сегодня я видела много таких свечей, – сказала Мария.

– Да, это из-за Праздника огней. Это традиция из Лиона и его окрестностей. Зажигают свечи в честь Девы Марии и выставляют на подоконники, но иногда несут и на кладбища.

Шорох за спиной заставил их насторожиться. Казалось, кто-то идет по гравию. Значит, кладбище было не таким уж тихим и умиротворенным местом, каким его обычно представляли. Это ветер шумел или рядом действительно кто-то был?

Женщины озадаченно переглянулись и несколько минут внимательно осматривали окрестности, но так никого и не заметили.

Когда же они вновь повернулись к могиле, свеча погасла, а позолоченная птичка исчезла.

Вздрогнув от неожиданности, обе отступили на шаг назад.

– Посмотри! Все свечи погасли, – прошептала Романа дрожащим голосом.

– Я, конечно, не суеверна, но мне было бы спокойнее убраться отсюда как можно скорее.

– Тогда не будем задерживаться, – ответила Романа, потянув Марию за руку.

Низко опустив зонты под порывами ветра, они почти бегом направились к мавзолею.

– Да вы насквозь промокли! – воскликнула Элоиза, открывая им дверь. – Разве мы не собирались встретиться у Жоэля?

– Мы пришли раньше времени, – объяснила Романа. – И решили, что будет приятно зайти за тобой.

– Погода сегодня такая, что даже Гонзага на улицу выпускать жалко, – сказала Элоиза, разглядывая их слипшиеся от дождя волосы и мокрую одежду. – Спасибо, что не побоялись ливня ради меня!

Услышав свое имя, Гонзаг, развалившийся на диване, лениво приоткрыл один глаз и, словно полностью разделяя мнение хозяйки, опять погрузился в глубокий сон.

– Вообще-то, нам пришлось бороться не только с дождем, но и с кладбищенскими духами, – сказала Романа и рассказала о том, что с ними произошло. – Честно говоря, когда все свечи погасли, нам стало не по себе.

– Думаю, у них просто разом закончились батарейки, – Элоиза попыталась найти происходящему здравое объяснение.

– Хорошо, а исчезновение фигурки ты как объяснишь? Мы ведь никого не видели и даже не слышали!

– Шум дождя наверняка заглушил шаги вора.

Но даже для Элоизы с ее рациональным умом исчезновение статуэтки и одновременно погасшие свечи выглядели загадочно и тревожно. Разум настойчиво твердил, что на кладбище орудует обычный расхититель могил, однако она никак не могла отделаться от мысли, что здесь замешан какой-то злобный призрак.

По спине пробежал холодок.

В памяти всплыли еще две строки старой считалки:

Там, где длится ночь, трепещут тени,

Неприкаянные души ищут сияющий свет.

А что, если это предупреждение?

Что, если смерть бабушки открыла какой-то портал между мирами?

Нет. Все это было нелепо.

Элоиза выросла здесь и ни разу не сталкивалась ни с чем сверхъестественным. Истории о привидениях предназначались для детей и любителей страшилок. Только слабые духом люди способны всерьез верить в подобные сказки.

Конечно, в последнее время границы привычного мира казались ей менее четкими. Но разве это удивительно? За короткий срок она потеряла сразу двух дорогих людей.

Она все еще переживала траур. И как бы ни возмущались ее преподаватели психологии, ее горевание, вероятно, приняло форму своеобразного мистического кризиса. Люди всегда стремятся найти смысл в том, что не могут объяснить. Именно это сейчас и происходило в ее душе. Элоиза тряхнула головой и тихонько усмехнулась самой себе, пытаясь прогнать страхи. Потом надела длинное пальто и вместе с двумя подругами покинула мавзолей.

А слова старой считалки все крутились у нее в голове.

Лена, Саша, Андреа, Арман и Жан-Люк уже сидели за столом в баре, который, похоже, стал постоянной штаб-квартирой их Спуки-банды.

Элоиза поздоровалась с Жоэлем и Бетти, предпочитавшей стоять, и опустилась на один из стульев, украшенных красно-белыми колпаками. Романа и Мария тут же последовали ее примеру.

– Спасибо, что согласились собраться с утра пораньше, – сказала Элоиза. – Сегодня у нас важные занятия, так что прогуливать я не могу.

Все понимающе закивали.

Лишь Мария выбивалась из общего настроения. Еще минуту назад она буквально светилась жизнелюбием, а теперь вдруг ушла в свои мысли. И, судя по ее хмурому лицу, мысли эти были далеко не радостные.

– У тебя все в порядке? – спросила Элоиза.

Мария заметно колебалась. Она тревожно оглядела остальных и особенно Армана, словно боялась осуждения с его стороны.

– Это правда, – сказал Арман. – Вы сегодня какая-то сама не своя. Что случилось?

Услышав непривычно мягкий тон, Мария немного расслабилась и кивнула.

– Наверное, это ерунда... Но на прошлой неделе через мою кассу проходила одна семейная пара. У женщины были явные следы побоев. Я попросила ее отойти со мной под предлогом скидочного купона и дала контакты организации помощи пострадавшим. А муж обо всем догадался. Он пришел в бешенство и пригрозил добиться моего увольнения...

– Бедная ты моя, – ахнула Романа. – Мы можем что-нибудь сделать?

– Я могу прямо сейчас отвезти тебя в полицию и помочь подать заявление, – предложил Саша, покраснев так, словно только что проглотил костюм Санта-Клауса вместе с его содержимым.

– Это еще не самое страшное, – продолжила Мария. – Я решила, что история закончилась. Я только надеялась еще раз встретить ту женщину, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Но сегодня, когда я выходила с кладбища, увидела ее мужа. Я понимаю, что, скорее всего, это просто попытка запугать меня, но... мне стало по-настоящему страшно.

Саша и Арман тут же вскочили со своих мест и отправились проверить, не ошивается ли этот тип поблизости. Однако вернулись ни с чем – тот уже успел скрыться.

С трудом сдерживая гнев, Арман повернулся к Марии.

– По вечерам мы с Сашей будем провожать вас домой. По очереди.

– Мне очень приятно, – ответила Мария. – Но я откажусь. Если я начну бояться выходить одна, значит, он победил.

Она улыбнулась и достала из кармана маленький баллончик.

– К тому же я умею за себя постоять.

– Перцовые баллончики запрещены, – напомнил Саша.

– Это обычный дезодорант со спиртом, – ответила она, лукаво улыбнувшись. – Если брызнуть в глаза, то можно выиграть время и успеть унести ноги.

– Простите, что перебиваю, – робко подал голос Жан-Люк. – Но мне скоро на работу. Вы ведь хотели о чем-то спросить?

– Точно! – спохватилась Элоиза, которая уже успела забыть о его присутствии. – Вчера на похоронах мы заметили одного довольно угрожающего типа. Кажется, это был сосед Элиз?

– Да, – подтвердил Жан-Люк. – Он живет на том же этаже, только в другом крыле дома.

– Они хорошо знали друг друга?

– Насколько мне известно, Элиз его избегала. Перед тем как выйти из квартиры, всегда проверяла, нет ли его на лестничной площадке. По-моему, она его боялась.

Члены Спуки-банды многозначительно переглянулись. Жан-Люк уже натягивал парку.

– Как его зовут? – спросила Элоиза.

– Ришар Барро, – ответил он на ходу. – Но будьте осторожны. Он очень странный человек.

– Спасибо за предупреждение. А то мы бы сами не догадались, – рассмеялась Бетти.

Заинтересовавшись разговором, к ним подошел Жоэль с большим подносом напитков.

– А что вам понадобилось от Ришара?

– Это наш главный подозреваемый, – ответила Элоиза, жадно отпивая горячий шоколад. – А круассанов, случайно, не осталось? Есть хочется просто ужасно.

– Любовь, дорогая моя, любовь, – усмехнулась Мария. – У меня от нее тоже всегда просыпался волчий аппетит.

Элоиза невольно улыбнулась. Арабелла не раз предупреждала ее насчет слишком влюбчивого сердца, которое уже не раз подбрасывало ей сюрпризы.

Надо признать, она и правда имела привычку увлекаться красивыми мужчинами, особенно если те выглядели так, будто только что сошли со страниц книг, которые вызывали трепет в ее душе.

Впрочем, чаще всего ей недоставало смелости выяснить, взаимно ли это чувство. Поэтому она просто продолжала тайно мечтать о своем избраннике, словно героиня любовного романа с непростой судьбой.

Но на этот раз какой-то внутренний голос подсказывал ей, что все будет иначе...

– Не путай голод с желанием, – проворчал Саша. – Обычно, если поддашься соблазну съесть лишний круассан, потом жалеешь.

– Молодой человек совершенно прав, – поддержал его Арман, отставляя свой апельсиновый лимонад. – Вам лучше сосредоточиться на учебе.

Услышав советы двух зануд, Элоиза почувствовала, как улыбка медленно сползает с лица.

– Простите, а вас вообще кто спрашивал? – возмутилась Мария, тут же бросаясь ей на выручку.

– Не слушай их, – поддержал ее Жоэль, закатывая глаза. – Сейчас принесу тебе круассаны. А если хочешь поговорить с Папой Но, то он появится буквально через секунду.

Элоиза проследила за его взглядом и увидела старика с длинным хвостом, который, пошатываясь, брел к входной двери. С заметным трудом он толкнул ее и ввалился внутрь.

Но удивило ее совсем другое.

– Подожди, как ты его назвал? Папа Но? Как Элиз?

– И да, и нет, – усмехнулся Жоэль. – Его прозвище, Папа Но, связано с его любимым напитком – перно^[11]. Хотя теперь мне кажется, что...

Договорить он не успел.

Мертвецки пьяный Ришар Барро уже завладел микрофоном караоке и принялся выбирать песню. Жоэль попытался его остановить, но семидесятилетний буян резко оттолкнул его – как ковбой в старом спагетти-вестерне.

– Отстань от меня! Спою свою песню и уйду. Обещаю! – Он ткнул пальцем в экран.

В репертуаре были только рождественские композиции. Выбор пал на Last Christmas группы Wham!.

И началось представление.

Он запел неожиданно хрупким голосом, который срывался на каждой высокой ноте.

Last Christmas I gave you my heart,

But the very next day you gave it away.

This year,

To save me from tears,

I’ll give it to someone special^[12].

Любители расследований ошеломленно переглянулись. Они никак не могли решить, чего им хочется больше: подозревать этого человека или расхохотаться.

В ноты он не попадал совершенно, но при этом расхаживал по залу с таким видом, будто он сам Элвис.

Он воздел палец к потолку и, пошатываясь, направился к их столику, после чего вывел следующий куплет...

Now I know what a fool I’ve been,

But if you kissed me now,

I know you’d fool me again^[13].

...а затем выдал хореографический номер, в котором движения из «Танца маленьких утят» причудливо смешались с развязными покачиваниями бедрами, как у актера из дешевого фильма для взрослых.

Снова грянул припев:

Last Christmas I gave you my heart,

But the very next day you gave it away.

Теперь он буквально выкрикивал слова, вкладывая в них ярость, явно адресованную одному конкретному человеку.

This year,

To save me from tears,

I’ll give it to someone special... Élise!^[14]

– Элиз!

Он рванул на себе жилет и остался в одной майке.

Затем он начал демонстрировать публике свои мышцы. С явным удовольствием напрягал бицепсы. Поглаживал грудь. Засовывал руку под потертую майку. И при этом продолжал двигать бедрами с поистине эпическим вдохновением.

Подобравшись опасно близко к Марии, он подмигнул ей несколько раз подряд и сопроводил это весьма недвусмысленным движением языка.

Арман выставил ногу, чтобы его придержать, но старик чудом увернулся и, бурча что-то про страну, где «уже ничего нельзя ни сказать, ни сделать», отправился в другой конец зала.

Следующий куплет он буквально выплюнул в пространство:

A crowded room, friends with tired eyes.

Hiding from you and your soul of ice, bitch!^[15]

Еще несколько секунд собравшимся пришлось любоваться его выразительными телодвижениями. А потом он вдруг рухнул на колени, прижал микрофон к подбородку и завел последний куплет.

My God, I thought you were someone to rely on.

Me? I guess I was a shoulder to cry on.

Face on another with a fire in his heart.

A man under cover

But you tore me apart^[16].

Теперь он уже не пел. Он орал. Между строчками сыпались ругательства. И чем дальше, тем сильнее песня превращалась в крик боли, а в конце концов крики сменились протяжным жалобным воем.

Старик разрыдался.

Last Christmas I èyoumaya...

Ba ze veri èdè you guèvideouai...

Слова превратились в бессвязную кашу. Он покатился по полу, перевернулся на спину и замер.

9 декабря

Элоиза долгое время была уверена, что создана для одиночества. Иногда, слегка драматизируя, она называла себя одинокой волчицей и пожимала плечами. Но в этом была правда: ей всегда больше нравились тихие тени кладбищ, чем бессвязный шум живых людей.

И все же, неизвестно почему, она успела привязаться к этой странной компании – к Спуки-банде. А команда подобралась та еще – нескладная, разношерстная, совершенно невозможная.

Люди с израненными душами, но не сломленные. Слишком чувствительные. Слишком непохожие на других. Слишком искренние, чтобы остаться незамеченными в обществе, которое терпит чудачества только тогда, когда ими можно любоваться через витрину.

Но именно в этом заключалась их сила.

В этой непохожести на остальных.

Мария, например, с ее алыми ногтями и слишком звонким смехом, прятала за показной женственностью едва затянувшиеся душевные раны.

Бетти словно застряла на обочине собственной жизни, запертая в настоящем склепе воспоминаний и несбывшихся чувств.

Сашей помыкали все, кто принимал его доброту за слабость.

Арман цеплялся за свою бывшую профессию, как утопающий за спасательный круг: признать, что он больше не архитектор, означало бы признать, что он теперь никто.

Лена, строгая и собранная, словно кадровый офицер, бросалась на сладости всякий раз, когда в ее броне появлялась трещина.

Романа заботилась о мертвых с нежностью матери, которой она еще не была и неизвестно, станет ли когда-нибудь.

А Андреа – бесстрашная, неутомимая Андреа – пыталась собрать себя заново по кусочкам, убежденная, что перестала быть собой в тот день, когда сдала журналистское удостоверение.

Элоизе так хотелось, чтобы Андреа получила работу корреспондента!

Но новости были плохими.

Девушки как раз встретились у Жоэля, чтобы спокойно все обсудить.

– Ты уверена, что все кончено? – спросила Элоиза, размешивая горячий шоколад.

– Настолько же кончено, насколько мертвы твои покойники, – усмехнулась Андреа. – У меня все равно не было шансов.

– Но тогда зачем они вообще пригласили тебя на собеседование?

– Потому что мой бывший настоял. Думаю, так он пытался загладить вину за то, что когда-то бросил меня одну с девочками. Но главный редактор изначально не был заинтересован в моей кандидатуре.

Она изобразила в воздухе кавычки.

– По его мнению, я слишком давно «ничего не добивалась».

Элоиза нахмурилась.

– Он так и сказал?

– Нет. Но я это поняла сама. И, честно говоря, он прав. Я уже не та, что раньше. Начала оправдываться по пустякам, запиналась каждый раз, когда он ставил меня в тупик... Я даже попыталась использовать смерть Мамы Но, чтобы показать свою журналистскую хватку. Так стыдно...

– Что именно ты сделала?

Андреа одним глотком осушила чашку эспрессо, словно собираясь с духом, и рассказала, что преподнесла расследование смерти Элиз как собственную инициативу, чтобы продемонстрировать свою наблюдательность и настойчивость.

– Звучит глупо, правда? Я даже намекнула, что в нашем районе может орудовать серийный убийца.

– Что?!

Элоиза едва не подавилась шоколадом. Часть напитка выплеснулась обратно в ее кружку в форме динозавра. Она расхохоталась.

– И чем же ты подкрепила такую версию?

– Я вспомнила, что за последние полгода бесследно исчезли еще две пожилые женщины примерно того же возраста, что и Элиз. Их так и не нашли.

– Скорее всего, они просто умерли.

– Возможно.

– И еще вероятнее – естественной смертью. Тем более, если бы их всех убил один и тот же серийный убийца, он бы избавился и от тела Элиз. Такие люди редко меняют почерк.

– Может быть... если только его не спугнули до того, как он успел спрятать тело?

– Послушай, я бы с удовольствием поверила в серийного убийцу, – улыбнулась Элоиза. – Криминальная психология – моя мечта. Но, согласись, доказательств пока маловато.

– Именно это мне и сказал главный редактор. Думаю, в этот момент он окончательно потерял интерес ко мне.

Андреа тяжело вздохнула.

– Я все испортила.

– Ты найдешь что-нибудь другое. И даже лучше.

Андреа улыбнулась, но улыбка вышла грустной. В глубине души она уже смирилась, что жизнь большого репортера больше не для нее. Но тогда для чего она сама? Неужели ей до конца жизни писать некрологи и брать интервью у председателей районных ассоциаций?

– Ладно. Хватит грузить тебя своими проблемами, – она поднялась из-за стола и натянула пальто. – У нас ведь есть подозреваемый для допроса, верно?

Элоизе пришлось нажать на дверной звонок раз шесть, прежде чем дверь приоткрылась.

За защитной цепочкой показался мутный глаз хозяина квартиры.

– Чего вам надо? – рявкнул он.

– Вчера после своего выступления вы потеряли проездной, – сказала Элоиза, демонстрируя карту Navigo.

– А, это ты...

Он узнал ее.

Не слишком расположенный к любезностям, Ришар Барро хмуро протянул руку за картой, но Элоиза проигнорировала этот жест.

– Я племянница Элиз. Тетя много рассказывала о вас.

– Правда? И что же именно?

– Может, обсудим это за стаканом воды?

– У меня похмелье. Гони карту и проваливай.

– Ну ладно. Тогда и не подумаю ее отдавать.

Она развернулась к Андреа.

– Пошли.

– Ну и наглая же ты девчонка... – пробурчал старик, распахивая дверь.

Блеф сработал.

Элоиза победно улыбнулась и направилась за ним.

Ришар Барро скрылся в глубине квартиры, великодушно предоставив гостьям самим закрыть за собой дверь, – классический прием из серии «это вы напросились, а не я пригласил».

Стоило им переступить порог, как на них обрушился запах: затхлый воздух, выдохшееся пиво и грязные носки сливались в поистине убойный букет.

Гостиная больше напоминала поле боя после конца света – по крайней мере, если апокалипсис случился в квартире холостяка, окончательно махнувшего на себя рукой. На журнальном столике громоздилась целая армия пивных банок и пустых коробок из-под пиццы, образуя жирную башню, которая грозила рухнуть от малейшего движения воздуха. Кресла были завалены грудой мятой одежды – судя по виду, ее много носили, но никогда не стирали и уж тем более не убирали на место. А в раковине одинокая зубная щетка возвышалась на вершине горы грязной посуды, словно правила этим королевством, которому в самом скором времени предстояло перейти во власть тараканов.

Но сильнее всего поражал не беспорядок, а свет. Вернее, его отсутствие.

Плотно закрытые ставни погружали квартиру в густой полумрак – душный, тревожный, словно это место наотрез отказывалось поддерживать какую-либо связь с внешним миром.

Казалось, время здесь остановилось... Где-то сразу после очень тяжелого похмелья.

– У меня клаустрофобия, – заявила Элоиза и распахнула окна.

– Эй! Там же холодрыга! – возмутился хозяин.

– Может, если бы вы не ходили по дому почти голым... – парировала она, открывая ставни.

– Живу как хочу. И катись ты к черту, девчонка! Так что тебе сказала Элиз?

Элоиза уже собиралась отпустить в ответ какую-нибудь колкость, но тут ее взгляд зацепился за странную конструкцию у стены. Микрофон на штативе, а за ним – аккуратно натянутое зеленое полотно, тщательно прикрепленное кнопками так, чтобы на ткани не осталось ни единой складки. Идеальный фон для съемок видео.

Элиза мгновенно поняла, как продолжить разговор.

– Она рассказывала про ваши песни.

– Да? И ей нравилось?

– И да, и нет, – осторожно ответила она наугад.

– У вас есть аккаунты в соцсетях? – вмешалась Андреа.

Старик сразу оживился.

– Больше пятидесяти тысяч подписчиков в социальных сетях. Все фанатеют от моих выступлений.

Он гордо исполнил фирменное движение бедрами.

– Начал во время локдауна. Мой ник – Папа Но 75.

– Это как-то связано с Элиз?

– А вот это спросите у ее так называемой племянницы.

Он довольно ухмыльнулся. Оказывается, обмануть его не удалось.

– Что значит «так называемой»? – возмутилась Элоиза.

– У нее не было родственников. Она сама мне сказала.

Он прищурился.

– Так что вы делали у нее дома в тот день? Ты и твои дружки?

Ореховые глаза впились в Элоизу. Почесывая подмышку, он ждал ответа. Он явно начал собственную игру, и теперь ей следовало быть очень осторожной. Она медленно прошлась по комнате, внимательно осматривая все вокруг в поисках улик, затем прислонилась к зеленому экрану.

– Она была моей близкой подругой. Почти родственницей, тетушкой по сердцу. И я хочу узнать, что с ней произошло.

– Что произошло?

Он шумно втянул воздух и понюхал собственные пальцы.

– А вот что: эта старая карга еще раз покормила своих идиотских голубей и в итоге сиганула вниз. Вот что произошло.

– Мы не верим в несчастный случай, – спокойно сказала Андреа, продолжая оглядывать квартиру.

– Вам нравится экскурсия? – возмутился он. – В каком смысле вы не верите, что это был несчастный случай?

– Мы считаем, что кто-то столкнул ее вниз.

– Чушь собачья! Все ее обожали! Это даже раздражало...

– Все, кроме вас, – сказала Элоиза.

– Да с чего вы взяли?! – вспыхнул он гневно.

– А с того! Вы ее не любили. Она настолько вас боялась, что не выходила из квартиры, если видела вас на лестничной площадке.

– Да вы совсем сдурели! Откуда вы вообще набрались такой ерунды? – заорал он и направился к холодильнику за пивом.

Он ловко открыл бутылку о край стола, сделал длинный глоток и оглушительно рыгнул. Затем, покачиваясь, подошел к Элоизе. Его шатало, словно пьяную мачту посреди шторма. Одного взгляда на эту зигзагообразную траекторию было достаточно, чтобы понять: со вчерашнего дня он так и не протрезвел.

– Значит, по-вашему, все те нежности, которые вы наговорили на похоронах, и оскорбления, которые распевали вчера, – это проявление симпатии? – спросила Элоиза, не отводя взгляда.

Старик остановился буквально в нескольких сантиметрах от нее. Она чувствовала запах перегара, смешанный с потом и удушливым ароматом дешевого парфюма. Подавив гримасу отвращения, Элоиза заставила себя невозмутимо выдержать его мутный взгляд.

– Конечно, я ее любил! И я ей тоже нравился. Неправда, что она меня боялась. Я не раз бывал у нее дома.

– Это только ваши слова.

– Хотите, я опишу вам ее квартиру?

– Легко, – вмешалась Андреа, – когда у себя дома держишь такую игрушку...

Последние несколько минут Андреа внимательно изучала спальню хозяина. Теперь она решительно подошла к окну и резким движением раздвинула шторы. За ними обнаружился внушительный телескоп. Наблюдательность ее не подвела. Она присвистнула и посмотрела, куда он был направлен. Как и следовало ожидать, из окна отлично просматривался тупик, где нашли тело Мамы Но, и не только он. Благодаря Г-образной форме здания телескоп открывал прекрасный обзор прямо в гостиную Элиз.

– С такой штукой вы могли бы даже сказать нам, какие макароны она покупала!

– Все совсем не так, как вы думаете! – запротестовал старик.

– Правда? Вы не подглядывали за ней?

– Ну ладно, иногда поглядывал. Но как настоящий джентльмен, – он поднял руки в знак невиновности, – я никогда не смотрел, как она раздевалась.

– Ага, как же, – фыркнула Элоиза.

– Если одним глазком – это считается? – пошутил он и допил остатки пива.

– Вы были одержимы ею, не так ли?

– «Одержим» – слишком громкое слово. Но если бы она согласилась, я бы точно не отказался.

Он достал из холодильника новую банку.

– Но она вам отказывала.

– Ей хотелось, я это знаю. Я был ее Папой Но. Когда я так говорил, она улыбалась... Несколько раз она была почти готова сдаться. Но ее преследовал призрак покойного любовника. Ей казалось, что она предаст его.

Он ухмыльнулся.

– А я ей все объяснял: он бы сам хотел, чтобы она устроила свою жизнь заново. Особенно с таким красавцем, как я.

Он напряг бицепсы и самодовольно продемонстрировал их. Потом открыл новую банку и шумно осушил ее. Вытер усы тыльной стороной ладони и снова рыгнул. Глаза его стали еще мутнее, чем в тот момент, когда он открыл дверь. Пошатываясь, он добрался до дивана и рухнул на него, совершенно не заботясь о том, как выглядит со стороны. Несмотря на все еще крепкую фигуру, морщинистая кожа и одутловатое от алкоголя лицо выдавали возраст. Он провел рукой по спутанным волосам и пустился в длинный монолог, словно забыв о присутствии Элоизы и Андреа. Речь его стала невнятной и бессвязной, но некоторые слова женщины расслышали отчетливо.

И от них у обеих по спине пробежал холодок.

– Знала бы она, что не была у меня единственной... – выплюнул он со злым смешком.

– Не она одна вам нравилась? – осторожно переспросила Элоиза.

– И не она одна меня отвергала, – с горечью ответил он. – Но с такими красотками я всегда знал, что делать...

Подруги тревожно переглянулись и незаметно придвинулись друг к другу. Элоиза вдруг пожалела, что оставила Гонзага дома. В эту минуту теория Андреа о возможном серийном убийце уже не казалась такой нелепой. Девушка крепко сжала руку подруги, и обе медленно начали отступать к выходу.

– И что же вы с ними делаете? – все-таки спросила Андреа, чувствуя, как пересыхает горло.

– Я их стираю.

10 декабря

Свернувшись клубочком под одеялом, Элоиза дремала и слушала, как дождь мягко барабанит по окнам мавзолея, словно напевая грустную колыбельную. Она с удовольствием провела бы так весь день. Плавая в сладкой полудреме, она предалась мечтам.

Сначала она с наслаждением позавтракала бы свежими круассанами, которые так приятно макать в густой горячий шоколад. Потом будет прогулка с верным псом среди могил, прыжки по лужам и бодрящее ощущение прохладного воздуха на щеках. После этого – ароматная ванна, в которой к ней присоединился бы Адриен...

Но вместо романтических поцелуев, о которых она мечтала, Элоиза ощутила на щеках влажный язык Гонзага, и он быстро вернул ее к действительности.

Конец фантазиям. Здравствуй, дождливое утро.

Недовольно бурча, девушка выбралась из уютного кокона, доплелась до кухни и сварила крепкий кофе, раздумывая над теорией Андреа о том, что на улицах Парижа орудует серийный убийца.

Накануне вечером Андреа поделилась своими подозрениями в чате Спуки-банды в ватсап^◊, куда Элоиза наконец согласилась вступить.

Она снова открыла переписку в телефоне.

Андреа (19:15). Честно, Ришар Барро выглядел жутковато, когда говорил, что «стирает» женщин, которые его отвергают.

Элоиза (19:15). Я не очень разбираюсь в серийных убийцах, но мне кажется, он вполне подходит под профиль.

Арман (19:15). Правда? И какой же профиль у серийного убийцы?

Мария (19:15). А что? Ты сам один из них?

Арман (19:16). Просто считаю эту гипотезу нелепой. Мы уже на «ты» перешли?

Элоиза (19:17). Он импульсивный, мораль его не волнует. И сам признался, что женщины постоянно его отшивают. (Да, на «ты» проще.)

Лена (19:17). Но, кстати, он еще признался, что у него любовница в каждом округе Парижа.

Саша (19:20). Ну и сказочник!

Элоиза (19:20). Признайся, ты просто завидуешь.

Саша (19:20). Скорее умру, чем стану таким придурком.

Андреа (19:20). Я нашла статьи о двух пропавших женщинах. Кристиана Мартен, 68 лет, и Кароль Тузак, 54 года. Обе жили в районе Монпарнас. Обе исчезли без следа. Незамужние, с непростым характером.

Арман (19:22). Слишком мало фактов. Серийный убийца... Вы явно пересмотрели Netflix.

Элоиза (19:22). Пока это все, что у нас есть. Нужно выяснить:

Способен ли Барро физически перебросить такую женщину, как Элиз, через ограждение.

Где он был в тот вечер.

Есть ли у него судимости.

Романа (19:22). Я хорошо знаю анатомию человека и уже могу ответить на первый вопрос: да, способен. Хорошо бы проверить, есть ли у него синяки на руках или груди – они могли бы указывать на борьбу.

Андреа (19:23). Это несложно. Он все время полураздетый ходит. Но, к сожалению, никаких следов я не заметила.

Элоиза (19:23). Я тоже. Но это еще ничего не доказывает. Я спрошу у Жоэля, видел ли он его в тот вечер. Саша, может твой отец проверить, есть ли на него что-то?

Саша (19:23). Уже знаю его ответ. Нет.

Элоиза (19:24). А если посмотреть тайком?

Арман (19:24). Это незаконно.

Саша (19:25). Арман прав.

Элоиза (19:25). И что тебе будет? Максимум папа отругает.

Арман (19:25). Может, лучше сосредоточимся на разграблении могил? Я насчитал еще пять новых краж.

Мария (19:25). Мне кажется, убийство женщины все-таки серьезнее, нет?

Саша (19:25). Что мне будет? Если меня поймает другой полицейский – могу и в тюрьму попасть.

Романа (19:25). Ладно, Спуки, простите, но любимый приготовил мне романтический ужин при свечах. Я вас покидаю.

Элоиза (19:26). Везет же!

Андреа (19:26). Я тоже ухожу. Надо заниматься девочками. Всем хорошего вечера!

Лена (19:27). Думаю, нам всем пора отключаться. Элоиза, у тебя ведь обход и еще учеба, если не ошибаюсь?

Саша (19:27). Кстати, завтра после занятий нам нужно встретиться и поработать над общим проектом. Ты согласна?

Элоиза (19:27). Да. Пойду делать обход. Всем спокойной ночи.

Элоиза, разочарованная тем, что Саша отказался проверить данные на Ришара Барро, быстро свернула разговор и больше не заходила в чат до конца вечера. Собственное бессилие раздражало ее; чтобы переключиться, она решила подумать о чем-то более приятном, открыла романтическое фэнтези и вскоре попала в объятия Морфея.

Ночь, однако, выдалась беспокойной. Ей снились мрачные сны. Все ее умершие близкие пели песенку Арабеллы и водили хоровод вокруг свечи с дрожащим огоньком. Элоизе казалось, что перед ней зашифрованное послание, ключ к которому она никак не может найти. Иногда во сне появлялся Адриен. Он протягивал ей руку и звал:

– Идем. Иди к свету вместе со мной...

Она проснулась за мгновение до того, как успела коснуться его ладони.

Теперь она стояла перед сипло покашливающей кофеваркой, словно на распутье – на границе двух миров и двух возможных будущих. Вот только решиться никак не могла.

Стоило ли довериться интуиции и с головой окунуться в поиски загадочного убийцы, попутно делая первые шаги на поприще криминологии?

Или, наоборот, прислушаться к сердцу и последовать за своим женским желанием снова увидеть мужчину, который с первой встречи лишил ее покоя? То есть выбрать любовь и жизнь?

В поисках знака, который помог бы ей принять решение, она принялась напевать знакомую мелодию, слова которой помнила лишь отчасти, и вдруг первый куплет считалки всплыл в памяти целиком.

Когда Самайн ткет свой покров объятий,

Когда Йоль зажигает золото сквозь скорбь,

Имболк шепчет спящим почкам,

А Остара освобождает сокрытые сны.

Белтейн разжигает огни обещаний,

Лита золотит воздух ликованием,

Лугнасад пожинает урожай искрящейся надежды,

И Мабон скрепляет рождающееся равновесие.

По комнате вдруг пробежал сквозняк и пошевелил волосы у лица. Элоиза поежилась, машинально подтянула ворот свитера и бросила взгляд на окна. Закрыты. И все же странное ощущение не исчезало, будто сам воздух хотел передать ей какое-то древнее послание.

Она вновь вспомнила загадочные строки считалки. Восемь кельтских праздников... Нет, это не могло быть случайностью. Арабелла, любившая напоминать о своих ирландских корнях, не раз рассказывала ей о древних шабашах, о Колесе года, в котором свет и тьма сходятся в вечном противостоянии, словно два брата-врага.

Теперь Элоиза была уверена: она сама находится между Самайном – порогом мира мертвых – и Йолем, обещанием возвращения света.

Песня говорила о равновесии, о возрождении. О том, что нужно идти к свету.

Послание было яснее ясного.

– Вот он, мой знак! – воскликнула Элоиза.

Поддавшись почти лихорадочному порыву, она схватила телефон и, не давая себе времени передумать, набрала номер похоронного бюро.

Лишь когда в трубке послышались гудки, она осознала, что именно делает.

– Да?

Этот голос она узнала бы даже после единственной встречи. Низкий, мягкий, завораживающий.

Это был он. Адриен.

Пробежавшая по затылку дрожь лишь подтвердила то, что ее сердце уже давно знало: на похоронах Элизы ее так взволновали вовсе не горе и не выходка Папы Но.

Причиной был он.

– Алло? – напомнил о себе собеседник.

– Да... э-э-э... здравствуйте... Это... Я Элоиза Грим. Мы виделись на похоронах...

– Да, я помню. Чем могу вам помочь?

«Увезти меня на выходные на райский остров, жениться на мне и подарить троих детей», – едва не выпалила она.

От этой мысли Элоиза невольно хихикнула и тут же залилась краской, в ужасе представив, что он мог услышать этот девичий смешок.

Нет. Нужно держаться спокойно и уверенно. Выглядеть взрослой, серьезной женщиной – одной из тех, за кем красиво ухаживают.

Она глубоко вдохнула и попыталась справиться с волнением.

– Э-э-э... Я... Ничего... То есть да. Я подумала, раз нам, наверное, еще придется часто видеться, было бы неплохо... познакомиться поближе?

Она прикусила губу и так сильно сжала пальцы, что костяшки побелели. И все же не могла сдержать улыбку. Их встреча не могла оставить его равнодушным. Она видела в его взгляде живой интерес, чувствовала, как его теплые руки удерживали ее чуть дольше, чем требовалось, и, как и она, он наверняка слышал тот невероятный раскат грома, прозвучавший, словно горн судьбы.

– Адриен? Вы еще здесь?

– Мы уже познакомились, мадемуазель. А сейчас, с этой эпидемией гриппа, у меня совершенно нет времени на светские беседы. Хорошего дня.

Адриен Враннек повесил трубку.

Ошеломленная, Элоиза почувствовала, как к глазам подступают слезы.

– Какая же я дура! – простонала она и бессильно опустилась на стул. – О чем я вообще думала? Что такой мужчина может мной заинтересоваться? Ох, Гонзаг... Я совсем никчемная. Неудивительно, что никому не нужна.

Она разрыдалась, сгорая от стыда. Пес сочувственно заворчал и тут же прижался к ней всем телом. Элоиза долго обнимала его, а он ласково лизал ей руки, терпеливо ожидая, пока хозяйка успокоится, и лишь после этого напомнил о своей законной утренней прогулке.

Остаток дня Элоиза прожила как в дурном сне, из которого никак не удается выбраться.

Все казалось серым, тусклым, нереальным. На лекциях она слушала вполуха и изо всех сил старалась скрыть слезы от однокурсников. Но обмануть никого не удалось. Покрасневшие глаза кричали о ее печали и одиночестве так громко, что даже Эльза оставила ее в покое.

Вернувшись домой, Элоиза закрыла все ставни и поклялась больше никогда не выходить наружу.

Увы.

Не прошло и часа, как в дверь постучали. Три уверенных удара – судя по всему, мужской рукой.

Поскольку она никого не ждала, первой мыслью было затаиться и сделать вид, что ее нет дома. Но вдруг ее охватила совершенно безумная надежда: а что, если это Адриен понял, как больно он ее ранил, и теперь стоит за дверью с роскошным букетом алых роз?

Да чего уж там, даже похоронный венок, наспех прихваченный в его бюро, вполне сгодился бы.

Элоиза кинулась к двери, дрожащей рукой поправляя волосы, мельком взглянула в маленькое зеркало в прихожей и распахнула дверь с самой очаровательной улыбкой.

Улыбка сползла, едва она узнала гостя.

– Саша... Что ты здесь делаешь?

– Нам же надо поработать над заданием по геронтологии. Ты забыла?

– А-а-а. Да... Слушай, я сегодня не в лучшей форме, – сказала она, прикрывая дверь и кутаясь в плед.

– Я догадался, – ответил Саша и торжественно поднял холщовую сумку. – А прежде чем ты скажешь, что не голодна, напомню: я итальянец по происхождению. Готовлю как бог, и этого не отнять.

– Правда? – Элоиза невольно улыбнулась.

– В моих венах течет не кровь, а оливковое масло.

Его театральная уверенность рассмешила ее, и она посторонилась, впуская его в мавзолей.

– Вообще-то... да, – призналась она. – Я голодна. Что у нас в меню, маэстро?

– Лингвини аль лимоне. И хорошо охлажденное ламбруско, – объявил он и поставил бутылку в маленький винтажный холодильник рядом с открытой банкой варенья и двумя одинокими йогуртами.

– Я могу помочь?

Вместо ответа Саша бросил ей лимон. Элоиза поймала его на лету, улыбаясь так, будто этот внезапный жест был древней кухонной тайной.

Они устроились рядом за деревянным столом, вооружившись овощечистками. Лимонная цедра легко слетала тонкими завитками, а в воздухе разливался аромат сушеных трав.

Эта сцена была почти мирной. Почти идеальной. Пока не раздались два удара.

Тук. Тук.

– Что это было? – прошептала Элоиза, замерев над салатницей.

– Что? Бульон кипит?

– Кто-то постучал.

Саша прищурился и покачал головой.

– Я ничего не слышал.

С колотящимся сердцем Элоиза пересекла комнату и осторожно открыла тяжелую дверь. Она надеялась увидеть Адриена и одновременно боялась, что он неправильно поймет присутствие Саши.

Она посмотрела направо, налево, насколько ночь позволяла видеть, но за дверью никого не было. Только могилы и деревья, чуть покачивающиеся под тихим дыханием ветра.

– Ты прав, – пробормотала она, закрывая дверь. – Там никого нет.

– Что с тобой сегодня? – обеспокоенно спросил Саша. – Я же вижу, что ты сама не своя.

Больше всего на свете Саша боялся не заметить чужую боль. Ему хотелось спасти всех. Возможно, это желание отчасти шло из потребности искупить свою вину перед Джоанной, ведь, даже несмотря на то, что он шел по жизни прямо, не сворачивая и не впадая в притворную скромность, какая-то его часть навсегда осталась в больничной палате сестры. Он, конечно, об этом не говорил, но это слышалось даже в его молчании.

– Просто сейчас тяжелое время, – ответила Элоиза. – Сначала бабушка, потом Элиз. Слишком много потерь подряд. Единственное, что помогает мне держаться, – это расследование. Мне кажется, оно приближает меня к Арабелле, она ведь тоже обожала раскрывать тайны. Проблема в том, что я всего лишь обычный человек с очень ограниченными возможностями.

– Ты совсем не обычный человек, – мягко сказал Саша. – Ты потрясающая. Просто сама этого не понимаешь.

– Это мило, но неправда, – грустно ответила она, думая об отказе Адриена. – Я застенчивая, странная, бледная как привидение, и одеваюсь так, будто умерла в девятнадцатом веке. Поверь, люди скорее бегут от меня, чем тянутся ко мне.

– Те, кто бегут, – идиоты. Меня ты не пугаешь.

– Это пока!

Паста была готова. Саша щедро наполнил две тарелки, разлил по бокалам игристое вино и сел рядом с ней на диван.

– Это просто убийственно вкусно! – воскликнула она, проглотив огромную порцию. – Ты не врал: ты бог кухни!

Саша улыбнулся, польщенный и немного смущенный. Его светлые глаза встретились с ее взглядом. Он чокнулся с ней бокалом.

– За учебу... – сказал он и сделал глоток, чтобы прочистить горло и скрыть легкое волнение.

Между ними воцарилась уютная тишина, которую нарушал только стук вилок о тарелки. Вино слегка согревало щеки, а мягкая, приглушенная атмосфера приятно контрастировала с холодом за дверью.

– Знаешь, – продолжил он, подцепив вилкой последний кусочек, – я пришел не только для того, чтобы тебя накормить.

Элоиза вопросительно приподняла бровь, явно заинтригованная.

– Правда? А для чего еще? У тебя тайная миссия?

– Вроде того... Я волновался. И хотел быть рядом на случай, если тебе захочется поговорить.

Она посмотрела на него и почувствовала, как внутри что-то смягчилось. Этот неловкий парень, вечно остававшийся в тени тех, кто говорил громче, оказался куда тоньше и чувствительнее большинства своих ровесников.

– Спасибо, Саша. Правда. Приятно знать, что рядом есть тот, кто готов поддержать.

Он скромно пожал плечами.

– Ну... мы же команда, нет? Даже если ты постоянно пытаешься справиться со всем одна.

Она тихо рассмеялась, и на сердце стало легче, будто этот вечер на время остановил хаос в ее голове.

– Ты напоминаешь мне сестру, – мягко сказал он. – Она тоже была одиночкой, уверенной, что никому не интересна.

– Была? – спросила Элоиза и накрыла его руку своей.

Он вздрогнул, но не отстранился.

– У нас дома отец занимает все пространство. Он прямо карикатура на итальянского мачо: шумный, яркий, громогласный. Мы с Джоанной, как и мама, научились быть незаметными.

Мы с сестрой были очень близки. Может, потому, что оба – белые вороны: двое светловолосых, светлоглазых детей, слишком чувствительных для семьи, где мужественность возведена в культ.

Мне было пятнадцать, ей семнадцать, когда всё случилось. Старший брат как раз поступил в полицию, и это сблизило его с отцом, который гордился им, как павлин – своим хвостом. Я чувствовал себя лишним, а мне так хотелось быть похожим на них, чувствовать себя настоящим мужиком. Поэтому я все чаще крутился рядом с ними, совсем перестал замечать сестру и даже немного презирал ее просто за то, что она девчонка... Я не видел, как ей плохо. Не понимал, почему она прогуливает занятия, почему у нее больше не осталось друзей.

– А потом однажды вечером, – продолжил он дрогнувшим голосом, – мы отправились гулять чисто мужской компанией. Мама уже легла спать... Джоанна обмотала простыню вокруг шеи и...

– Боже мой! – ахнула Элоиза. – Она...

– Нет. Мама успела вовремя. Но мозг слишком долго оставался без кислорода. Она уже никогда не будет прежней. Сейчас Джоанна живет в специализированном учреждении.

– Ты часто ее навещаешь? – спросила Элоиза, еле сдерживая слезы.

– Да, – тихо ответил он. – Мы с мамой единственные, кто туда ходит. Для отца и брата она будто умерла.

– Мне так жаль вас...

– Спасибо. Поэтому я и начал с тобой разговаривать. Ты напоминаешь мне ее. Умная, чувствительная, не похожая на остальных студентов. Это меня и привлекало, и тревожило.

– Не волнуйся, я не тороплюсь присоединиться к своим соседям.

– Но это правда мне нравится, – настойчиво повторил он, надеясь вызвать хоть какую-то реакцию.

Однако Элоиза пропустила комплимент мимо ушей. Вместо ответа она снова наполнила бокал ламбруско. Саша принял ее жест за смущение, и от этого она показалась ему еще прекраснее. Он молча наблюдал, как она потягивает вино, от которого ее глаза стали блестеть ярче обычного. Ему хотелось придвинуться ближе, коснуться ее руки, обнять, утешить, сказать, что все обязательно наладится.

Но он не решился.

Чтобы скрыть волнение, стиснувшее горло, он поспешил сменить тему. Кивнув на бабушкины разномастные стаканы, сказал с усмешкой:

– Такое впечатление, что они пережили три войны и один срочный переезд.

Элоиза расхохоталась.

И постепенно тяжесть разговора уступила место мягкой иронии, тому невидимому чувству близости, которое рождается из взглядов, уютного молчания и случайных разговоров обо всем и ни о чем.

Саша ушел около десяти вечера, сытый и с потеплевшим сердцем. На прощание он подмигнул ей, сунул руки в карманы и растворился среди могил. Погруженный в свои мысли, он не заметил силуэт, который бесшумно двигался в противоположном направлении, прямо к 13-й Аллее, туда, где в окне мавзолея слабо горел свет.

Внутри Элоиза, укутавшись в плед, допивала вино. Этот вечер согрел ее и принес душе покой. Когда в дверь постучали – два четких удара, – она даже не вздрогнула, а только улыбнулась.

– Забыл полотенце или решил попросить десерт? – пошутила она, открывая дверь, уверенная, что это Саша вернулся.

Но улыбка тут же исчезла.

На пороге стояла Бетти, продрогшая, с красными от слез глазами. Ее плечи дрожали от сдерживаемых рыданий, а в руках она сжимала маленький золотой предмет, словно талисман.

11 декабря

Элоиза бросила взгляд на тонкий серп луны, все еще сиявший в бледном утреннем небе, и вошла в «Джингл-бар», прижимая к груди конспекты. Она пообещала Саше продвинуться с их совместной работой и к концу дня отправить ему черновик. Взамен он должен был поделиться сегодняшними записями с лекций.

– Привет, красавица! – жизнерадостно окликнул ее Жоэль. – Боюсь тебя огорчить, но твое место уже занято.

Заинтригованная, Элоиза обернулась и увидела одну из тех маленьких сценок, на которые Жоэль был большой мастак.

На ее столике разгулялась целая компания крошечных эльфов. Одни оседлали пустые бутылки, словно боевых коней, другие валялись под горлышками, раскрасневшиеся и совершенно пьяные на вид, будто только что опустошили весь винный погреб. Сцена вполне могла бы называться «Рождество у Анонимных Алкоголиков» – если бы ее ставили сказочные существа.

– Я использую столики как адвент-календарь, – подмигнув, объяснил Жоэль. – А твой – одиннадцатое число!

Элоиза улыбнулась. Забавно было видеть, как взрослый человек с таким энтузиазмом поддерживает традицию, обычно предназначенную для детей. Она осторожно устроилась за столиком, стараясь не потревожить подвыпивших эльфов, и положила тетрадь рядом.

– А ведь раньше я их даже не замечала, – призналась она немного смущенно, пока Жоэль наливал ей горячий шоколад.

– Это нормально. Тебе было не до того. Честно говоря, после смерти Элиз я даже думал все прекратить. Но бар должен работать, а мой адвент-календарь уже стал местной достопримечательностью.

– Она бы точно не захотела, чтобы ты лишал людей маленькой радости. Ты все сделал правильно.

Жоэль неловко отвел взгляд.

– Слушай... Ты вообще бываешь в университете? Ты ведь не собираешься все бросить? Арабелла очень хотела, чтобы ты получила диплом.

– Конечно не собираюсь! Просто у нас сейчас не так много занятий, на втором курсе сплошная теория. А вот со следующего года начнется практика и стажировки.

– И ты по-прежнему хочешь стать криминологом?

– Больше, чем когда-либо!

– И правильно делаете, что не сдаетесь, – раздался голос Жан-Люка Клермона, которой стоял, облокотившись на барную стойку.

Он взял свою кружку горячего шоколада и подсел к Элоизе. Она пригляделась к нему повнимательней, пока он задумчиво размешивал напиток. Жан-Люк был из тех, кого обычно не замечают. Ниже среднего роста, с каштановыми вьющимися волосами и совершенно обычным лицом – не красивым, но и не уродливым, он смотрел на мир с грустью и немым вопросом в глазах. Одевался он просто, но добротно, и питал особую слабость к брендовым кроссовкам. Тихий, доброжелательный человек без громких историй за плечами, именно благодаря своей отзывчивости он стал практически незаменимым для всего района.

Впрочем, Арабелла была исключением. Она неизменно отказывалась от его помощи, считая, что у него и так хватает забот.

– А меня родители никогда ни к чему не подталкивали, – сказал он после паузы. – Я мечтал стать врачом. Или хотя бы медбратом. Но был слишком мечтательным подростком и не понимал, что ради мечты нужно пахать. В итоге ничего особенного в жизни не добился.

– Не говорите так! – возмутилась Элоиза. – Вы нужны очень многим людям. Да вы вообще любимец местных дам!

Жан-Люк рассмеялся.

– Это правда. И я их тоже очень люблю. Хотя, если честно, был бы не против, если бы они перестали бесконечно угощать меня сладостями.

Он похлопал себя по округлившемуся животу.

– Совсем не умею отказываться. Надо бы сесть на диету, но...

– Вы и так в отличной форме!

Он тут же выпрямился, втянул живот и расправил плечи под полосатой тельняшкой.

– Правда? – спросил он с такой надеждой, что у него даже заблестели глаза.

На мгновение Элоиза задумалась о его жизни. Она знала, что он одинок, но понятия не имела, чем он занимается вне работы. Последние несколько дней на его лице проступила щетина, подчеркивая темные круги под глазами. Он выглядел уставшим и подавленным. Словно заметив то же самое, Жоэль вернулся от стойки с диснеевским снежным шаром и протянул его Жан-Люку.

Внутри стояли Красавица и Чудовище на фоне замка.

– Это вам.

– Иногда я и сам чувствую себя Чудовищем, – задумчиво произнес Жан-Люк. – Только без Красавицы и без замка. Очень мило, спасибо, но почему именно мне?

– Потому что я видел, как вы на него смотрели, – ответил Жоэль, не отводя взгляда от Элоизы. – Если не ошибаюсь, сегодня нотариус будет оглашать завещание Элиз?

Элоиза удивленно подняла брови. Завещание? Значит, скоро у кого-то появится законное право войти в квартиру Мамы Но? Тревожная мысль, что она могла что-то упустить, заставила ее мгновенно вскочить со стула. Девушка быстро попрощалась и выбежала из бара.

Нужно было еще раз все проверить.

Добравшись до последнего этажа, Элоиза услышала пронзительный гнусавый голос, который резал слух, словно ноготь, скребущий по школьной доске. Она пошла по коридору, невольно следуя за скрипучими руладами Ришара Барро. На приоткрытой двери висело грозное объявление:

«Не стучать. Не звонить. Идет прямой эфир в ТикТок».

Элоиза толкнула дверь кончиками пальцев и застыла. Гостиная, которую она еще недавно видела в состоянии, достойном передачи про самых безнадежных нерях, преобразилась до неузнаваемости. Ни одной подозрительно грязной вещи, ни одной пустой банки. Все сияло так, словно среди бела дня сюда нагрянула целая армия фей домашнего хозяйства.

Посреди этого бытового чуда стоял Ришар – тоже почти неузнаваемый – и с вдохновенным усердием терзал очередной хит Джонни Холлидея. Чисто вымытые и уложенные волосы, черный костюм, который сидел почти как надо, живой взгляд без малейшего алкогольного тумана... выглядел он как совершенно другой человек. Или, по крайней мере, как человек, временно протрезвевший. Но, увы, от своего непристойного виляния бедрами он так и не избавился. С видом, будто он выступает на сцене «Олимпии», Ришар завершил номер наглым подмигиванием в камеру.

– Ты что здесь делаешь? – рявкнул он, едва закончив трансляцию.

– Я услышала музыку и...

– Ты была на лестничной площадке. Зачем? К Элиз приходила?

Элоиза невольно попятилась к двери, внезапно вспомнив, что перед ней, вполне возможно, стоит серийный убийца.

– Я узнала, что сегодня будут оглашать ее завещание...

– И решила напоследок все обыскать, пока тебе не запретили туда входить, – закончил он за нее, словно прочитав мысли.

Когда Папа Но был трезв, соображал он удивительно быстро. Элоиза поморщилась и нехотя кивнула. Он шагнул к ней. Она отступила. Он сделал три шага вперед. Через мгновение она уже стояла, прижатая к стене.

– Ты сейчас похожа на кролика, ослепленного фарами, – заметил он. – Почему ты меня так боишься, девочка?

С пересохшим горлом Элоиза ощупала рукой стену за спиной, надеясь найти хоть что-нибудь для защиты. Но ничего подходящего не подвернулось.

– Имена Кристины Мартен и Кароль Тузак вам ни о чем не говорят? – резко спросила она.

– Никогда о таких не слышал. Кто это?

Он даже не моргнул. Ни малейшей заминки.

– Женщины, которых вы... «стерли», возможно?

– Которых я что? – поперхнулся он под своими усами.

Элоиза попыталась выскользнуть в сторону, но Ришар уже загородил ей путь. Его ладони упирались в стену по обе стороны от ее головы. Загнанная в ловушку, она решила рискнуть. Если повезет, эффект неожиданности позволит ей сбежать.

– На днях вы сами признались, что «стираете» женщин, которые вас отвергают. Так вы поступили и с Элиз? Вы ее тоже... стерли?

Ришар уставился на нее так, словно услышал величайшую нелепость в своей жизни. Его зрачки сузились до крошечных точек.

Время словно остановилось.

Элоиза задержала дыхание, лихорадочно пытаясь придумать хоть что-нибудь, чтобы разрядить ситуацию. И вдруг Папа Но разразился таким оглушительным хохотом, что даже оттолкнулся от стены. Он согнулся пополам, хлопая себя по бедрам, и снова и снова повторял слово «стер», будто никогда не слышал ничего смешнее.

– Господи, ну нельзя же быть такой дурочкой! – наконец выдавил он, тыча в нее пальцем.

Обиженная Элоиза уже не думала о побеге. Ей хотелось только заткнуть этого мерзавца.

Но он не дал ей такой возможности.

– Да я стираю их из памяти, вот и все! – заявил он. – Будто в море больше рыбы нет! Ты серьезно думаешь, что если бы я убивал женщин, то вот так спокойно рассказал бы вам об этом?

– Вы тогда были пьяны.

– Не настолько. И вообще, что вы за сыщицы такие? Даже не удосужились проверить, было ли у меня алиби в ночь ее смерти?

– Мы этим занимаемся, – вспыхнула Элоиза.

Ришар тяжело вздохнул, торопливо набрал что-то на смартфоне и протянул его девушке. Это была запись прямого эфира ТикТок. Трансляция длилась почти весь вечер и всю ночь. На видео он занимался обычными бытовыми делами: ел, читал, а потом и вовсе уснул перед камерой.

– Невероятно захватывающе, – съязвила Элоиза. – Какая насыщенная жизнь.

– На дату посмотри, умница.

Трансляция велась именно в ту ночь, когда погибла Мама Но. Осознав это, Элоиза застыла, не в силах произнести ни слова. Она чувствовала одновременно облегчение и разочарование: облегчение – потому что он оказался не убийцей, разочарование – по той же причине.

Ришар снял с вешалки пальто, не сводя с нее взгляда.

– Я же говорил тебе: мы с Элиз были друзьями. И я даже говорил, что она ко мне неровно дышала. Почему ты никак не хочешь в это поверить? Думаешь, семидесятилетний старик уже не способен нравиться женщинам? Очень даже способен.

– Сейчас легко такое говорить. Она умерла и уже не может вам возразить.

Он застегнул пальто, загадочно улыбнулся, водрузил на свою густую шевелюру фетровую шляпу и пригладил усы кончиками пальцев.

Потом распахнул дверь и кивнул ей:

– Если хочешь доказательств – поехали со мной к нотариусу.

К нотариусу? Его тоже пригласили? Элоиза и представить не могла, что Ришар Барро занимал настолько важное место в жизни Элиз, чтобы фигурировать в ее завещании. Любопытство быстро победило осторожность.

Почти километр она шла следом за Ришаром, подстраиваясь под его неторопливую, чуть покачивающуюся походку – словно у кота, который прекрасно знает, что весь район принадлежит ему. Он двигался по улице как хищник на прогулке, щедро раздавая комплименты, подмигивания и игривые покачивания бедрами всем встречным женщинам. Ни одна прохожая в возрасте от пятидесяти до девяноста лет не ускользала от его внимания. Кто-то смотрел на него с улыбкой, кто-то – с откровенным раздражением, но все явно его знали.

Элоиза, убежденная феминистка, едва сдерживалась. Этот уличный ловелас действовал ей на нервы. Но язвительные замечания она все-таки проглотила – слишком уж торопилась попасть на оглашение загадочного завещания.

Мэтр Габриэль Мериндоль, элегантный мужчина лет пятидесяти с седеющей бородой, встретил их сдержанным кивком и пригласил пройти в кабинет. Там уже был Жан-Люк – хмурый, осунувшийся, с явными следами усталости на лице. Элоиза ободряюще улыбнулась ему, села рядом, и все умолкли, прислушиваясь к спокойному голосу нотариуса.

Контора была небольшой, но изысканной. На стенах висели репродукции Моне, а аромадиффузор наполнял помещение мягким успокаивающим запахом эфирных масел. Ришар сидел с идеально прямой спиной, словно проглотил аршин, сохраняя почти театральное достоинство.

И пока нотариус разворачивал бумаги с завещанием, Элоиза вдруг поняла: вопреки ожиданиям, день готовит ей куда больше сюрпризов, чем она могла предположить.

– «Настоящим я отменяю все ранее составленные завещания.

Я, нижеподписавшаяся Элиз Бомон, на случай своей смерти распоряжаюсь следующим.

Прежде всего я хочу обратиться к тебе, дорогой Ришар. К тебе – моему давнему другу, который умел рассмешить меня тогда, когда хотелось плакать; заставлял петь, когда я была готова кричать; заставлял танцевать так, как никто другой никогда бы не осмелился. За все эти прекрасные годы рядом с тобой я узнала тебя гораздо лучше, чем ты думаешь. Да-да, я знаю про телескоп. Ты удивился, правда?

Я научилась любить тебя. Твой ум, твое чувство юмора, твою неизменную способность смеяться над самим собой, этот лукавый прищур, из-за которого дрогнуло не одно женское сердце... Мне нравится все это. Честно, нравится. Но недостаточно, чтобы я забыла Шарля. И вовсе не потому, что тебе не хватило бы места в моем сердце. Просто я сама превратилась в камень, застыла в образе верной и безутешной вдовы и со временем стала пленницей собственной роли.

Для одних – Мама Но.

Для других – женщина, которая так и не оправилась после утраты любимого.

Слишком давно я перестала быть просто собой – цельной женщиной, сумевшей примирить все части своей души. Я помню ту свободную, бунтарскую девушку, которой когда-то была, и часто жалею, что медленно, день за днем, душила ее в себе. Если бы мне дали прожить жизнь заново, я бы заставила это горе замолчать. Я бы боролась с той маской, за которой спряталась. И, возможно, позволила бы себе снова быть любимой.

Но прошлое не изменить. Можно изменить только настоящее. Поэтому, мой красавец, мой Папа Но с забавно подрагивающими усами, отбрось и ты те маски, которые запирают тебя в образе, совершенно тебе не подходящем. Осмелься быть самим собой. Тем добрым, ранимым Ришаром с огромным сердцем, которого я видела за этой горой надушенных волос.

Откройся людям. Откройся жизни. Выйди за пределы этого экрана, который уже не по возрасту такому старому ворчуну, как ты!

И главное – не слишком по мне горюй. Просто думай о том, что я отправилась к Шарлю – единственному хранителю моего сокровища. Я горжусь тем, что его настоящее имя так и не открылось миру – ни при жизни, ни после смерти. Я уберегла его и ударами зубила, и огнем.

О да! Никто не подозревал Маму Но. Если бы люди узнали, кем я была на самом деле... Они бы лишились дара речи. И ты тоже!

Ну что ж. Меня уже ждут. Пора встретиться с тем, кого я так долго искала.

А тебе я желаю обрести семью по сердцу – людей, которые примут тебя таким, какой ты есть. Потому что ты настоящее сокровище. Ужасно волосатое сокровище, но все-таки сокровище!

И с твоего согласия – ведь мы не раз подробно это обсуждали, – я назначаю тебя, Ришар Барро, своим единственным наследником. Распоряжайся моим имуществом так, как сочтешь нужным. При этом прошу исполнить следующее особое распоряжение.

Жан-Люк, ты озарил последние дни моей жизни. Спасибо за твою отзывчивость, за доброту, которая никогда не знала усталости. Спасибо, что доверял мне свои сожаления и свои мечты. Мне хотелось бы сделать для тебя больше. Но я всего лишь старая женщина без состояния. Однако есть одна вещь, которая, как я знаю, тебя порадует.

Итак, господину Жан-Люку Клермону я завещаю свою чугунную вафельницу, которая столько лет доставляла ему удовольствие. Пользуйся ею на здоровье, мой Жан-Люк. И обещай, что не станешь слишком долго по мне плакать...»

Далее следовали стандартные юридические формулировки, окончательно поставившие точку в деле Элиз Бомон.

Оба наследника, сидевшие рядом с Элоизой, уже не могли сдерживать слез.

– Она завещала мне свою вафельницу... – выдавил Жан-Люк между всхлипами. – Свою вафельницу...

– Похоже, диету придется отложить, – мягко поддразнила его Элоиза.

Затем она повернулась к Папе Но. Уголки его губ дрожали под усами, выдавая волнение. Он посмотрел на нее покрасневшими глазами и улыбнулся.

– Теперь веришь мне?

– Да, – тихо ответила Элоиза, сжимая его руку. – Верю.

Это письмо, такое трогательное и искреннее, вкупе с записью ночной трансляции, полностью снимало с него подозрения.

Приступы ярости, которые многим показались неуместными на похоронах Элиз или во время его нелепого караоке, теперь выглядели иначе. Это были не вспышки злобы. Это были крики боли человека, потерявшего женщину, которую любил.

И все же тайна смерти Мамы Но оставалась неразгаданной. Хуже того – чем дальше продвигалось расследование, тем гуще становился туман вокруг нее. Сама Элиз призналась в завещании, что была вовсе не той, за кого себя выдавала.

Так кем же она была на самом деле?

12 декабря

Все было у нее прямо перед глазами, но Элоиза никак не могла связать все детали в единую картину. Как дать ей понять – оттуда, где я теперь нахожусь, – что нужно снова перечитать записную книжку? Что нужно вспомнить считалочку?

Как же мне хотелось дотянуться до нее во сне, предупредить, закричать:

– Кто-то не тот, кем кажется!

– Кто-то не тот, за кого ты его принимаешь!

– Кто-то совсем не таков, каким ты его себе представляешь!

Но сколько бы я ни пыталась, она меня не слышала.

Арабелла Грим

Аудитория, где проходил курс геронтологии, больше напоминала кладовку для швабр: двадцать разномастных стульев, унылые серые стены без единого окна – ни малейшего шанса впустить сюда солнечный луч. Несколько студентов теснились в первом ряду, словно надеялись таким образом победить скуку.

Элоиза и Саша, напротив, по молчаливому соглашению устроились в самом конце аудитории, возле двери – вероятно, чтобы при первых признаках всеобщей дремоты иметь возможность быстро сбежать.

Госпожа Деларош, преподавательница, выглядела совершенно вымотанной. Без особого энтузиазма она перечисляла ранние симптомы болезни Альцгеймера, а ее взгляд то и дело блуждал по унылым стенам.

Однако Элоиза и Саша ловили каждое ее слово! Их интересовала вовсе не лекция сама по себе – они искали ключ к загадке, которая не давала им покоя.

1. Потеря памяти, которая мешает повседневной жизни. Человек часто забывает недавние события или с трудом усваивает новую информацию.

2. Трудности при выполнении привычных действий, таких как приготовление еды или одевание.

3. Нарушения речи: человек забывает слова или заменяет их совершенно неподходящими.

4. Дезориентация во времени и пространстве. Больной может забыть день недели или заблудиться в знакомом месте.

5. Потеря способности трезво оценивать ситуацию. Например, человек игнорирует проблемы со здоровьем или выходит зимой без теплой одежды.

6. Трудности с абстрактным мышлением и простыми вычислениями.

7. Потеря вещей или складирование их в неподходящих местах.

8. Резкие перепады настроения или изменение поведения без видимой причины.

9. Изменения личности.

10. Утрата интереса к семье, друзьям и любимым занятиям.

После каждого нового пункта Элоиза едва заметно качала головой. С каждым симптомом ей становилось все спокойнее. Для нее было совершенно очевидно: у Мамы Но не было ни одного из этих признаков.

– Потеря вещей или складирование их в неподходящих местах, – прошептал Саша, обводя в конспекте седьмой пункт. – А что, если она просто потеряла то самое ожерелье?

Элоиза резко выпрямилась.

– Невозможно! В день смерти оно было на ней. И мы перевернули всю ее квартиру вверх дном.

Вокруг продолжал шуметь университетский мир: шелестели страницы, кто-то вздыхал, кто-то переговаривался. Студентка с внешностью отличницы из престижного колледжа бросила на них раздраженный взгляд, явно считая, что их оживленный разговор мешает ей учиться.

– Она могла потерять его позже, – не сдавался Саша, понизив голос. – И потом, есть еще изменение личности. Ты сама говорила: она перестала отзываться на собственное имя.

– Она просто плохо слышала, – вздохнула Элоиза, раздраженная тем, что считала натяжками. – Вот и все.

Саша задумчиво постучал пальцем по полю тетради.

– Но вся эта история с тайной личностью... Тебе не кажется это странным? Хоть немного?

– Завещание она написала больше года назад, – возразила Элоиза резче, чем собиралась. – Если бы это был Альцгеймер, разве не появились бы другие симптомы?

Он пожал плечами.

– Она была очень умной. Ты ведь сама знаешь: блестящие люди способны скрывать болезнь гораздо дольше остальных.

Элоиза поджала губы. Убедить ее было непросто.

– Не верю, – наконец сказала она, пристально глядя ему в глаза.

– Жан-Люк тоже считает, что она начала терять связь с реальностью. Вспомни историю с сокровищем.

Девушка закатила глаза. Терпение ее было на исходе.

– А кто сказал, что это неправда? Может, она говорила чистую правду, а ее просто никто не захотел слушать! – выпалила она громче, чем собиралась.

Демонстративно долгий кашель заставил их обоих вздрогнуть. Преподавательница смотрела на них с явным неодобрением.

Два не в меру разговорчивых студента мгновенно притихли. Когда через несколько минут прозвенел звонок, они первыми выскочили в коридор, чтобы продолжить спор.

– Проводишь меня до мавзолея? По дороге договорим, – предложила Элоиза.

– Я бы с удовольствием, но обещал отцу сходить с ним в спортзал.

– Ну и что нового поведала вам несравненная госпожа Деларош? – раздался знакомый голос.

Из соседней аудитории вышла Эльза Харрис.

– Сегодня была лекция о том, как менять подгузники? Или о том, как искать очки в холодильнике?

– У тебя какие-то нездоровые отношения с пожилыми людьми, – возмутилась Элоиза. – Серьезно, это уже похоже на патологию.

– Если это и правда патология, – усмехнулась Эльза, – то ты будешь последним человеком, к которому я обращусь за лечением.

Элоиза лишь пожала плечами. Лучше уйти, чем дать себя втянуть в бессмысленную перепалку. Она предпочитала сохранить достоинство, чем соревноваться в колкостях с человеком, который явно только и ждал, чтобы вывести ее из себя. Развернувшись, она направилась прочь по коридору.

За ее спиной повисло напряженное молчание. Оставшись наедине с Эльзой, Саша мгновенно лишился своей обычной улыбки. Он окинул ее жестким взглядом.

– Зачем ты к ней цепляешься? Что она тебе сделала? Такое чувство, будто мы снова в школьном дворе.

– Просто она мне не нравится. Странная какая-то.

– «Странная» ничего не значит. Особенно из уст такой девушки, как ты.

– Да? И что же это за девушка такая – я?

Саша отступил на шаг и внимательно посмотрел на Эльзу, удивленный этим вопросом.

Эльза Харрис была очень красивой девушкой и прекрасно это знала. Высокая – около метра семидесяти, светловолосая, с ясными глазами, она смотрела на мир с уверенной улыбкой победительницы, словно ничто и никогда не могло выбить ее из колеи. Она привыкла, что окружающие уступают ее малейшей прихоти, и тщательно следила за тем, какое впечатление производит. Идеально ровные зубы. Идеально гладкая прическа. Идеально подобранная одежда. Она была воплощением вкуса и нормы.

– Девушка, которой повезло соответствовать стандартам нашего времени, – ответил он. – Элоиза тебе не соперница. Вы живете в разных мирах. И все равно такое чувство, будто она не выходит у тебя из головы.

– Какая чушь! – резко бросила Эльза. – Мне плевать на эту девчонку.

– Тогда зачем ты за ней следишь?

– Ты мне теперь всю жизнь будешь это припоминать? – Она закатила глаза. – Это было один раз.

Саша действительно застал ее за слежкой. Эльза хотела бы придумать достойное оправдание, рациональное объяснение своему поступку, но ничего не находилось. Потому что правда, какой бы нелепой она ни казалась, была в другом: ее словно толкнуло что-то изнутри. Порыв. Очарованность. Нет, конечно, она не была одержима. Просто... заворожена.

Элоиза, темноволосая девушка с прозрачной кожей, будто сошедшая со страниц романа сестер Бронте, глубоко ее интриговала. Казалось, все соскальзывает с нее, как дождь с древнего камня. Для Эльзы, помешанной на контроле, Элоиза была загадкой. Почти личной немезидой.

– Я же сказала, что больше так не сделаю, – добавила она, метнув в него мрачный взгляд.

– Очень на это надеюсь, – ответил Саша. – Элоизе сейчас совсем не до твоих выходок.

– Почему? Что с ней сейчас?

– Не твое дело.

– Я так и знала, что она что-то скрывает! – обрадовалась Эльза, и щеки ее порозовели от нездорового азарта. – Что именно?

Лучше бы Саша промолчал. Вместо того чтобы отбить у нее охоту совать нос в чужие дела, он только разжег ее любопытство. Он понял, что вразумлять Эльзу бесполезно, и предпочел прервать разговор.

Элоиза вышла из метро, плотнее укуталась в шерстяное пальто и полной грудью вдохнула холодный, сладковатый декабрьский воздух. Она сразу направилась к Сен-Пер. Ботинки тихо постукивали по брусчатке, еще влажной после недавнего дождя.

Фасады парижских домов так сияли гирляндами, словно пытались соперничать со звездами. Уже зажженные фонари разливали золотистый свет, будто заимствованный из рождественской сказки. Погруженная в мысли, Элоиза легко лавировала между прохожими, которых к вечеру становилось все больше. То тут, то там встречались Санта-Клаусы с криво приклеенными бородами и возбужденные дети с липкими конфетами в руках.

Близость крупных универмагов превращала каждый тротуар в сцену оживленного праздничного спектакля. Повсюду сновали рождественские эльфы – временные сотрудники в красных комбинезонах. Они образовали целую маленькую армию, преданную главной декабрьской миссии: собирать желания, улыбки и тщательно составленные списки подарков от детей, которые с нетерпением ждали праздника.

– Привет, девочка!

Знакомый голос вырвал Элоизу из раздумий. Она глубоко вдохнула и повернулась к его владельцу, а тот заговорщически ей подмигнул.

– Здравствуйте, Папа Но. Что вы здесь делаете?

– Опять на «вы»? – спросил он и снова подмигнул.

– У тебя соринка в глазу? – рассмеялась она.

– Спасибо, что добавила меня в ваш чат! – заявил он. – А ты, оказывается, славная девчонка.

– Оказывается?

– Ага. Нравишься ты мне, – улыбнулся он.

Улыбка вышла скорее помятой, чем обольстительной. Хоть Папа Но и следил за собой, годы курения оставили свой след, особенно на зубах: они были цвета снега, по которому уже прошлась толпа.

– Ладно, идем? – только и ответила Элоиза, не поддаваясь его попыткам расположить ее к себе.

Он зашагал следом за ней на кладбище и успел рассказать не меньше трех совершенно невероятных историй, прежде чем они добрались до мавзолея.

– Класс!

Папа Но восхищенно присвистнул, когда понял, что перед ним не просто склеп, а настоящее жилье, и, не дожидаясь приглашения, проскользнул внутрь вслед за Элоизой.

Их встретили участники Спуки-банды.

– Это теперь наш штаб, – объяснила ему Элоиза, здороваясь с остальными. – Познакомьтесь: Ришар Барро, он же Папа Но.

– Всем привет, – сказал семидесятилетний ловелас, внезапно оробев.

– Это Лена, директор кладбища, Арман, Мария и Андреа. Обычно нас больше...

– Романа сейчас занята подготовкой тела, поэтому не смогла прийти, – уточнила Лена. – Добро пожаловать в веселую компанию нашей дорогой Элоизы.

Она протянула Папе Но руку. Плененный северной красотой Лены, он наклонился и вместо рукопожатия почтительно поцеловал ей кисть. Когда он выпрямился, его пунцовые щеки красноречиво свидетельствовали о произведенном на него впечатлении, которое он, впрочем, и не думал скрывать.

– Если бы я знал, мадам, что кладбище хранит такое чудо, я бы оправдал подозрения Элоизы и стал серийным убийцей только ради удовольствия приходить на похороны своих жертв и встречать там вас.

Искусство комплимента дано не каждому. Элоиза подумала, что фея, отвечавшая за этот дар, в день рождения Ришара Барро явно была навеселе.

Она взяла подушку, устроилась на полу и прижала ее к животу. Папа Но предпочел сесть на подлокотник дивана, задев костлявым задом руку шведки. Элоиза едва сдержала улыбку. Она бы дорого заплатила за возможность присутствовать при моменте, когда он поймет, что шансов у него нет. Арман налил дымящийся чай в фарфоровую чашку и протянул Элоизе, затем предложил напиток новому участнику Спуки-банды.

– Что побудило вас присоединиться к нам? – спросил он с присущей ему учтивостью.

Любой разговор между этими двумя мужчинами обещал быть по меньшей мере занимательным и крайне познавательным: уж слишком разными они казались. Но пока Папа Но объяснял, что связывало его с Элиз и почему он хочет разобраться в обстоятельствах ее гибели, мысли Элоизы начали блуждать. Она рассеянно накручивала на палец темную прядь и размышляла. Ей стало легче, когда она поняла, что Бетти сегодня нет: их последняя встреча оставила странный осадок, от которого никак не удавалось избавиться.

Девушка вспомнила тот ночной разговор после ужина с Сашей.

– Прости, что явилась так поздно, – извинилась тогда Бетти. – Я просто не знала, куда идти...

Рыжеволосая красавица стояла на пороге с маленьким золотым предметом в ладони. Ее била дрожь, но она, казалось, не обращала внимания на холод.

Элоиза пригласила ее войти и налила горячего травяного настоя.

– Это ты стучала раньше?

– Да, – призналась Бетти. – Но я увидела Сашу в окно и струсила. Побоялась вам помешать... Решила пройтись и подождать, пока он уйдет.

– Понятно, – сказала Элоиза. – Но я ведь уже говорила: по ночам здесь гулять нельзя. Даже если ворота открыты, это не значит, что можно входить.

Бетти явно стало неловко. Она уставилась в дымящийся напиток с таким видом, будто запах был ей неприятен. Испугавшись, что задела ее, Элоиза терпеливо ждала, пока гостья снова заговорит.

– На самом деле, – начала Бетти, прикусив губу, – я сегодня так и не ушла с кладбища. Не могла заставить себя покинуть его могилу...

– Знаешь, тебе нельзя приходить так часто. Ты только поддерживаешь свою боль, кормишь ее.

– А что мне делать? Он был для меня всем.

– У тебя есть родители?

– Мы давно не разговариваем. Я всегда была гадким утенком в семье, – выдохнула Бетти, нервно перебирая золотую цепочку и пропуская ее между тонкими пальцами из одной руки в другую.

Заинтригованная, Элоиза наклонилась, чтобы рассмотреть украшение поближе. На цепочке висел крошечный медальон. Судя по оттенку металла, старую застежку недавно заменили.

Элоиза не могла отвести взгляд. Ее будто загипнотизировали. Она начала слегка раскачиваться вперед-назад, полностью сосредоточившись на этом кусочке металла, который казался ей странно знакомым. Рука ее машинально почесывала плечо.

– Что с тобой? – встревожилась Бетти.

– Ничего... Просто... Твой кулон. Мне кажется, я его уже...

Она резко осеклась.

Вспомнила, где видела. На шее Мамы Но. Потрясенная, Элоиза сделала почти нечеловеческое усилие, чтобы сохранить невозмутимое лицо и продолжить как можно спокойнее:

– Откуда он у тебя?

– Это долгая история, – ответила тогда Бетти с улыбкой. – Но если коротко, я нашла его на земле.

– Правда? Когда?

– А что, ты теперь в полиции работаешь? – парировала Бетти, насторожившись. – Общение с сыном полицейского явно не идет тебе на пользу.

Выражение ее лица изменилось в одно мгновение. Еще секунду назад по раскрасневшимся от волнения щекам катились крупные слезы, а теперь на смену горю пришла тревога, сделавшая ее лицо непроницаемым.

Ошеломленная такой резкой переменой, Элоиза растерялась.

– Я... Просто он похож на один из кулонов Мамы Но.

– Правда? Забавно, – сказала Бетти и спрятала медальон в карман джинсов. – Кстати, как продвигается расследование? Все еще копаете под того старого сумасшедшего?

– Да, – ответила тогда Элоиза. – Пока других зацепок у нас нет.

После ухода Бетти она тщательно прибрала кухню, вытерла чашки с цветочным рисунком, аккуратно сложила льняное полотенце и выпила вербеновый настой, к которому гостья так и не притронулась.

Мавзолей вновь погрузился в привычное спокойствие. Тишину нарушал лишь негромкий стук дождя по стеклам да умиротворенное дыхание Гонзага, свернувшегося клубком на ковре.

Покончив с посудой, Элоиза забралась в постель и с облегчением нырнула под одеяло. Пес устроился рядом и прижался к ней теплым боком. Вскоре она провалилась в глубокий сон, населенный странными, путаными видениями, где могилы кружились в танце, а тени выводили загадочные песни.

Но той ночью в дальнем уголке ее сознания поселилась навязчивая мысль – словно ледяной сквозняк, просачивающийся под дверь. Гипотеза, которую она всеми силами старалась отогнать, настолько нелепой та казалась.

И все же...

С того вечера, когда Бетти появилась почти сразу после смерти Элиз, вопросов становилось все больше.

Кем на самом деле была эта загадочная девушка? Почему она целыми днями пропадала на кладбище, ни разу не упомянув про работу или какие-то дела? И откуда такой интерес к Элиз, которую, по ее собственным словам, она встречала всего пару раз?

Элоиза пыталась прогнать эти мысли, но они неизменно возвращались, цепляясь за сознание, словно плющ за старую каменную стену, и постепенно в ее голове оформился тревожный вывод.

А что, если Бетти вовсе не безутешная возлюбленная?

Что, если именно она оскверняет могилы?

Хуже того...

Что, если она имеет отношение к смерти Элиз?

От этой мысли кровь стыла в жилах.

Но еще страшнее было другое: а вдруг Бетти сблизилась с ней вовсе не из дружеских побуждений? Вдруг она просто следила за их расследованием?

– Алло, Луна? Земля вызывает. Прием!

Лена легонько встряхнула Элоизу, возвращая к действительности.

Та вздрогнула, словно ее застали на месте преступления.

– Прости. Я задумалась.

– Мы заметили, – хмыкнула Мария. – Тебе никогда не говорили, что в такие моменты ты выглядишь жутковато?

– Нет. Почему?

– Ты раскачивалась вперед-назад.

– И опять чесала эту несчастную татуировку, – проворчала Лена.

– Тебе стоит показаться врачу. Ненормально, что она так зудит, – сказал Арман.

– Могу посмотреть, если хочешь. В татуировках я разбираюсь, – лукаво вставил Папа Но.

– Да вы просто невыносимы! – возмутилась Андреа.

– Всегда рад услужить, – ответил тот, выразительно поводя бровями.

– Ладно, а теперь самое интересное, – сказала журналистка, беря небольшой чемоданчик, который оставила у двери. – Мне удалось достать эту камеру. Все официально, с разрешением. Будем наблюдать за кладбищем.

Арман резко вскочил, на мгновение забыв о своих безупречных манерах.

– Скоро и шагу нельзя будет ступить без тотальной слежки!

– На этот раз, – вмешалась Мария, – я согласна с Арманом. Это посягательство на личную свободу.

– Спасибо! – воскликнул тот. – Хоть один здравомыслящий человек в этой комнате.

– Мы собираемся снимать вход на кладбище, а не сами аллеи, – пояснила Андреа.

– И главное, отпугнуть тех, кто продолжает грабить могилы, – добавила Лена.

– А мертвым-то какая разница? Лично я такие методы не поддерживаю.

– Что ж, переживем и без вашей поддержки. Пока что директор здесь я.

Уязвленный, Арман смерил ее ледяным взглядом. Потом направился к выходу, надел кашемировое пальто, поправил темно-зеленую кепку, натянул кожаные перчатки и уже у двери бросил через плечо:

– И между прочим, госпожа директор, у вас расстегнута ширинка. Всего доброго.

Все взгляды мгновенно устремились к Лене. Этого оказалось достаточно, чтобы подтвердить: Арман не соврал.

С усмешкой она застегнула молнию.

– Завтра на встрече мне лучше не забыть сделать это заранее.

– На встрече? – спросила Элоиза, и сердце у нее почему-то забилось чаще. – С кем?

– С новым владельцем похоронного бюро. А что?

13 декабря

Элоиза не сомкнула глаз всю ночь.

Ей хотелось убедить себя, что всему виной буря, которая обрушилась на город. Порывы ветра так яростно раскачивали деревья, что треск ветвей напоминал хруст ломающихся костей, а град с такой силой барабанил по стеклам, будто собирался выбить окна мавзолея. Где-то вдали ей даже почудились душераздирающие стенания безутешной Льороны^[17].

Но все это была бы ложь: ни разбушевавшаяся стихия, ни бесконечные вопросы вокруг загадочной смерти Мамы Но не имели отношения к ее бессоннице.

Нет.

На самом деле – хотя ей самой было трудно это признать – не спала она лишь по одной причине: странная смесь тревоги и возбуждения охватывала ее при мысли о новой встрече с Адриеном.

Несмотря на холодный прием, который он ей оказал.

Несмотря на то что самолюбие настойчиво советовало вычеркнуть его из памяти.

В конце концов, возможно, он вовсе не был таким ослепительно красивым, как ей запомнилось. Воспоминания наверняка исказились после обморока. Скорее всего, это просто самодовольный педант с интеллектом как у стога сена. И наверняка у него ужасно пахнут ноги...

Но это не сработало. Элоиза была не в силах думать ни о чем, кроме него. Сердце бешено стучало, барабаня в груди так, словно собиралось выскочить наружу.

Итог был плачевным: синяки под глазами глубиной с братскую могилу и цвет лица замороженного покойника.

Закутавшись в уютный плед, который она носила на манер супергеройского плаща, Элоиза встала перед зеркалом в ванной и мрачно оценила масштаб катастрофы.

– Ужас какой, – пробормотала она своему бледному отражению.

Однако жаловаться было бесполезно.

Она открыла кран душа и дождалась, пока из лейки хлынет горячая вода. Скинула плед и надолго замерла под обжигающими струями, прикрыв глаза. Шум воды и приятное тепло почти убаюкали ее. Возможно, она даже слегка задремала... Наконец встряхнулась и принялась намыливаться, испытывая легкие угрызения совести из-за расхода воды – бедная планета!.. Потом завернулась в старый бледно-розовый халат, заношенный, но невероятно мягкий. С влажными волосами и разрумянившимися щеками она уже чувствовала себя немного более живой.

Чтобы окончательно воскреснуть из мертвых, Элоиза приготовила себе большую чашку рождественского кофе с корицей и гвоздикой, который она купила на местном рынке под влиянием внезапного порыва.

Потягивая ароматный напиток, она щедро насыпала корм в миску Гонзага. Пес с восторгом набросился на еду и справился с ней быстрее, чем можно было произнести его имя.

– Ну и обжора ты, – рассмеялась Элоиза, допивая кофе.

В это утро она не собиралась надевать первое, что попадется под руку. Она прекрасно понимала: Адриен со своим обликом загадочного денди поднял планку элегантности очень высоко.

И нет – она вовсе не отказалась от идеи его покорить. Наоборот. Сложности только подогревали интерес. В конце концов, разве любимые романы были бы столь захватывающими без пары-тройки препятствий на пути героев?

Сначала она примерила черный брючный костюм, который Лена подарила ей на прошлое Рождество.

Стильно, элегантно. И слишком тесно.

С тяжелым вздохом она сняла его. Затем надела свое знаменитое сливовое платье – то самое, в котором была в день их первой встречи.

Но Адриен уже видел ее в нем.

Следом настала очередь клетчатой юбки-миди, кашемирового свитера, блузки с бантом у воротника...

Каждый раз она смотрела на себя в зеркало и качала головой. Слишком взрослая. Слишком нарядная. Слишком...

Это не она.

В конце концов Элоиза расхохоталась. Легко, искренне, от души. Ей сразу полегчало.

– Кажется, лучше просто остаться собой, – сказала она вслух, словно Гонзагу жизненно необходимо было услышать это откровение.

В итоге она выбрала свои любимые вещи – те, в которых чувствовала себя красивой и свободной одновременно: просторное нежно-голубое платье из мягкой ткани, белые шерстяные колготки, пушистые, словно свежевыпавший снег, кремовый джемпер с круглым воротом. А сверху – объемный бледно-розовый кардиган, который связала подруга Лены. Неровные петли придавали ему особое очарование.

– Может, собрать волосы в хвост? – спросила она у Гонзага, поднимая густые пряди на затылок.

Пес радостно гавкнул. Правда, скорее он напоминал о прогулке, чем оценивал прическу. Элоиза опустила руки, и темные локоны каскадом рассыпались по плечам.

– Так круги под глазами еще заметнее, – вздохнула она.

Но сдаваться она не собиралась и нанесла немного консилера, чтобы скрыть следы бессонной ночи, затем добавила легкие штрихи румянца на веки, щеки и губы. Результатом осталась вполне довольна.

– Надеюсь, ты готов к очень долгой прогулке, – сказала она наконец старому другу. – Понятия не имею, когда он приедет. Возможно, нам придется намотать не один круг.

Элоиза нарядила Гонзага чуть скромнее, чем на похороны Элиз, чтобы и он произвел как можно более благоприятное впечатление, так что в то утро пес отправился покорять густой туман в жемчужно-сером свитшоте. Фонари заливали кладбище мягким золотистым светом. Чем ближе была встреча с Адриеном, тем сильнее она нервничала. Чтобы хоть немного успокоиться – а может, и отвести дурные предчувствия, – Элоиза начала тихонько напевать. Она мурлыкала себе под нос бабушкину считалку, но на этот раз даже не пыталась вспомнить слова.

В памяти всплыл вчерашний урок геронтологии.

Как бы яростно она ни спорила с Сашей, какая-то часть ее все же допускала мысль, что у Мамы Но действительно могла обостриться болезнь Альцгеймера. А если так, то, возможно, никто ее не толкал. Возможно, она просто сорвалась с балкона сама. Но эта версия, какой бы разумной она ни казалась, не могла вытеснить из ее сознания другую. Ту, что настойчиво шептала: одинокая и беззащитная пожилая женщина могла стать идеальной добычей для человека со злыми намерениями.

Элоиза вспомнила оглашение завещания.

Там Элиз почти призналась, что сама испортила надгробие любимого мужчины, чтобы никто не узнал, кем он был, и намекнула, что скрывала собственную личность. Старческое слабоумие в конце жизни ничуть не противоречило романтическому прошлому.

Элоиза с удовольствием вообразила, что Элиз с Шарлем были роковой парой, обреченной судьбой на несчастье.

Почему она стерла его фамилию с могильной плиты?

Может, он был влиятельным человеком? Богатым наследником, обещанным другой женщине? Они сбежали вместе ради любви? Или Элиз смирилась с ролью тайной возлюбленной, бросившись в запретный роман так же безоглядно, как другие уходят в монастырь?

В воображении Элоизы возникли тайные письма, свидания под дождем, разлуки на Рождество... А вдруг именно эта старая история любви и стала причиной смерти Мамы Но?

Ей обязательно нужно докопаться до правды!

Элоиза достала телефон и написала в чат Спуки-банды: «Иду посмотреть дату рождения Шарля на надгробии. Нужно выяснить, кто он такой».

Ответ Андреа пришел почти мгновенно.

«Я уже тут. Он родился 5 марта 1950 года – всего на десять дней раньше Элиз».

Заинтригованная присутствием журналистки на кладбище в столь ранний час, Элоиза свернула к 6-й Аллее и вскоре увидела ее рядом с Леной. Обе склонились над цветочницей у могилы Шарля.

Небольшая гранитная ваза, украшенная переплетенными сердцами, выглядела довольно скромно. Когда-то Арабелла посадила туда молодило – неприхотливое растение, способное выжить даже без ухода и в самых суровых условиях.

Но сегодня утром цветы были вырваны с корнем. Они валялись на камне, разбросанные в беспорядке, словно после чьего-то варварского налета.

– Кто мог такое сделать? – раздался знакомый голос за их спинами.

Элоиза вздрогнула, узнав Бетти.

– Тот, кто это устроил, наверняка слышал о завещании, – ответила она и сжала зубы.

В своем последнем послании Элиз назвала Шарля единственным хранителем своего сокровища. Достаточно немного воображения, чтобы предположить: загадочный клад спрятан именно в этой цветочнице.

– Об этом знали только мы, члены Спуки-банды, – тихо заметила Андреа.

– Но Жан-Люк и Ришар не отличаются особой скрытностью, – добавила Лена. – Думаете, там действительно что-то было?

Элоиза повернулась к Бетти и бросила на нее взгляд, твердый, как мрамор окружающих надгробий. Бетти выдержала этот взгляд, не пытаясь оправдываться, и лишь грустно улыбнулась.

– Нет, – сказала Элоиза. – Почему-то мне кажется, что этот человек ничего не нашел.

Смущенная ее холодностью, Бетти отступила на несколько шагов и осталась поодаль, внимательно прислушиваясь к разговору. Похоже, она поняла: теперь каждое ее слово, каждый жест и даже молчание будут замечены и как-то истолкованы. Элоиза же не собиралась ослаблять хватку. Она продолжала смотреть на девушку с плохо скрываемым подозрением, словно предупреждая: одной печальной улыбки и скорбного молчания уже недостаточно, чтобы вернуть утраченное доверие.

Но вскоре появление нового человека захватило внимание всех присутствующих.

Эльза Харрис решила разобраться во всем сама. Ей хотелось понять, как девушка ее возраста может жить и работать в таком мрачном месте, а заодно выяснить, что именно так притягивает к Элоизе Сашу Джордано. Не то чтобы Эльза действительно была в нем заинтересована, но врожденная тяга к соперничеству не позволяла ей уступать кому-то место в центре внимания.

Поэтому она поднялась ни свет ни заря. Впрочем, это оказалось несложно: буря не давала ей уснуть почти всю ночь.

Она выбрала для прогулки элегантное бежевое шерстяное платье, сверху надела дизайнерскую парку и подходящую по стилю шапку, а каблуки сменила на ботинки с мягкой подошвой. В таком виде Эльза напоминала очаровательного и совершенно безобидного рождественского эльфа.

Оказавшись за воротами кладбища, она долго бродила по аллеям, не представляя, где искать свою загадочную соперницу, и стараясь при этом не попадаться никому на глаза.

Время тянулось мучительно медленно. Прогулка среди могил даже днем мало походила на приятное времяпрепровождение. Все это было бесконечно далеко от уютной роскоши баров в дорогих отелях, которые Эльза так любила. Она невольно поморщилась, вспомнив восхитительные круассаны из «Ритца», и подумала, что с радостью променяла бы эту нелепую вылазку на завтрак там.

Девушка в очередной раз прокляла декабрь, из-за которого выглядела, по ее собственному мнению, как бледный кролик, заболевший миксоматозом. Впрочем, мысль о зимних каникулах быстро подняла настроение. Все уже было забронировано, и совсем скоро она будет загорать у бирюзового бассейна с коктейлем в руке – далеко от этой сырой серости.

Она шла почти наугад. Чем гуще становился туман, тем осторожнее делались ее шаги. Городские шумы постепенно растворялись, поглощенные безмолвием кладбища. Их место занимали другие звуки, более тревожные. Где-то резко каркнул ворон. Справа неожиданно зашуршал куст. А затем позади послышались шаги. Тихие. Слишком близкие. Слишком отчетливые, чтобы оказаться случайностью.

– Глупости какие, – пробормотала она, пытаясь себя успокоить.

Но слова не помогли. За безупречной внешностью Эльзы обычно скрывался настоящий внутренний хаос. Ее стремление все контролировать опасно соседствовало с паранойей, а высокомерная улыбка маскировала тревогу, которая медленно разъедала ее изнутри.

Обычно спасало рисование, но сейчас под рукой не было ни блокнота, ни карандаша. Она осталась наедине со своими тревогами, лицом к лицу с самой собой – живым воплощением противоречия. Избалованная папина дочка, которая подавляет других в надежде заслужить их любовь. Одержимая соперничеством девушка, которая мечтает о настоящей подруге. Амбициозная карьеристка, которая чувствует себя по-настоящему счастливой лишь после удачного эскиза.

Позади снова что-то хрустнуло. Эльза резко обернулась, изображая уверенность.

– Кто здесь?

Тишина.

Она пошла дальше, уже готовая посмеяться над собственной впечатлительностью, но звук повторился. Нахмурившись, она ускорила шаг, то ли желая убедиться, что ей не почудилось, то ли пытаясь оторваться от преследователя. Шаги за спиной тоже ускорились. Эльза застыла на месте и крикнула, не решаясь обернуться:

– Это не смешно! Мне страшно!

Но на этот раз шаги не замерли. Наоборот – они становились все ближе. Паника мгновенно захлестнула ее. Не успев даже понять, что происходит, она сорвалась с места и бросилась бежать куда глаза глядят. Она мчалась изо всех сил и остановилась только тогда, когда заметила Элоизу и ее подруг у одной из могил.

Эльза спряталась за склепом и несколько минут приходила в себя, пока сердце не перестало колотиться как бешеное. Убедившись, что шагов больше не слышно, она наконец нашла в себе силы обернуться. Туман уже начал рассеиваться. Никого.

Определенно такие места были не для нее. Настолько, что она была готова сама сочинить фильм ужасов, лишь бы доказать себе собственную правоту. Она невольно нервно рассмеялась, и этого оказалось достаточно, чтобы Элоиза и ее подруги обернулись. Пришлось выйти из укрытия и подойти к ним, стараясь выглядеть непринужденно.

– Эльза? – воскликнула Элоиза изумленно. – Что ты здесь делаешь?

– Э-э-э... осматриваю достопримечательности, – ответила та. – Говорят, это очень красивое кладбище, и здесь похоронено немало знаменитостей.

Она поспешно показала телефон в качестве оправдания.

– А ты? – спросила вдруг Элоиза, обращаясь к кому-то за ее спиной.

Там преследователь? Эльза резко развернулась. К группе спокойно приближался Саша. Неужели это он шел за ней и специально ее пугал? Нет. Это было бы нелепо. Саша мог чрезмерно опекать Элоизу, но подобные выходки были совершенно не в его характере: он был слишком честным и слишком порядочным для таких игр.

– Я принес тебе круассаны, – сказал он, помахав жирным бумажным пакетом. – Говорят, сейчас это твоя главная слабость...

Он подошел ближе к могиле, бросив по пути вопросительный взгляд на Эльзу. Толпа возле надгробия его удивила, но, если честно, новый инцидент оказался весьма кстати. Он не был уверен, что его ложь продержится долго. Да, круассаны он действительно купил, но настоящая причина его появления была в другом: Саша знал о встрече Лены с Адриеном и совершенно не собирался оставлять Элоизу наедине с этим красавчиком из похоронного бюро, который, похоже, запал ей в душу. Этот тип ему не нравился: слишком вежливый, слишком обольстительный, слишком безупречный.

Справа послышался насмешливый голос:

– Редкая дрянь, между прочим. Вы что, решили ее угробить?

Адриен Враннек стоял, прислонившись к надгробию, с нарочито ленивым видом, и лишь едва заметная улыбка в уголке губ выдавала его настроение.

– Нет, хочу ее немного утешить. А вы что, никогда не едите выпечку? – парировал Саша.

– Никогда.

И это была чистая правда.

Адриен достаточно насмотрелся на последствия современного образа жизни, щедро поставляющего людям диабет и болезни сердца, чтобы поддаться соблазнам лени и чревоугодия.

Его распорядок был выверен с почти швейцарской педантичностью. На рассвете – спорт, главным образом калистеника^[18]. Затем белковый перекус под звуки классической музыки. Утром – прием семей, потерявших близких. Затем легкий обед с хорошей книгой. После полудня – административные дела и организация похорон. Вечером – пробежка, чтобы размяться после сидячей работы. Наконец, сбалансированный ужин в одиночестве и видеоигры в голубоватом свете гостиной. Результат налицо: подтянутое тело и острый ум.

– Ну и веселенькая у вас жизнь, – рассмеялся Саша.

– Поговорим лет через двадцать, – спокойно ответил Адриен, смерив его взглядом.

Саша обернулся к девушкам, надеясь найти поддержку своему раздражению, но никто не отреагировал. Все как завороженные смотрели на Адриена. Элоиза тоже. Она шагнула к нему и, совершенно забыв о надгробии на пути, больно ударилась голенью о холодный гранит. С ее губ сорвалось ругательство. Но сдаваться она не собиралась и, подхватив юбку, обошла препятствие.

Этой короткой заминки Эльзе оказалось достаточно: она мгновенно заняла место рядом с красивым брюнетом. Очарованная его магнетизмом, она протянула руку для знакомства и в безупречно рассчитанном жесте поправила выбившуюся прядь у виска. На губах играла обольстительная улыбка.

– Эльза Харрис, – представилась она, не скрывая восхищенного взгляда. – Я подруга Элоизы.

Элоиза едва не поперхнулась от возмущения. Мало того что эта стерва влезла в ее долгожданную сцену встречи. Она еще и заявила, будто они близки! На миг Элоизе безумно захотелось наброситься на нее, повалить в грязь и размазать эту идеальную красоту по кладбищенской жиже. А потом, победоносно поднявшись, укрыться в объятиях загадочного Адриена и подарить ему страстный поцелуй.

Поглощенная фантазиями, она не сразу заметила, что друзья из Спуки-банды как-то странно уставились на нее. Неужели она сказала это вслух? От этой мысли Элоиза слегка покраснела, но тут же решила не придавать этому значения. В конце концов, она имеет право немного помечтать... Даже если сейчас для этого не самое подходящее время и место.

Гораздо сильнее ее смутил взгляд Адриена.

Он смотрел так пристально, что у нее перехватило дыхание, его ясные голубые глаза как будто пытались проникнуть в самую глубину ее мыслей. Она выдержала его взгляд, не моргнув. Изумленная и как будто потерявшая способность двигаться, Элоиза застыла посреди этого странного молчаливого разговора.

Именно тогда, не отрывая от нее глаз, словно угадав то, что она сама не решалась произнести, он ответил Эльзе, которая все еще держала его за руку:

– Подруга? Правда?

– Мы просто учимся на одном курсе, – побелевшими губами пояснила Элоиза.

– Подруга или нет, – продолжил он, мягко высвобождая руку, – я совершенно невосприимчив к жеманству. Будьте добры, отпустите меня.

Это прозвучало как пощечина. Эльза на мгновение застыла, широко распахнув глаза и не в силах осознать, что только что произошло. Ее лицо стало мертвенно-бледным. Она повернулась к остальным, а во взгляде читались отчаяние, растерянность и глухая обида. Казалось, она искала поддержки или хотя бы возможности избежать унижения.

Элоизу же захлестнул целый вихрь чувств. Ей было искренне жаль Эльзу, но где-то глубоко внутри теплилось и другое, гораздо менее благородное чувство: злорадное удовольствие. Идеальная, уверенная в себе, всегда безупречная Эльза только что получила сокрушительный отказ. И не радоваться этому хотя бы чуть-чуть было трудно.

В этот момент ни Элоиза, ни ее подруги не заметили, как изменилось лицо Саши. А между тем на него обрушились сразу две истины – безжалостные, как удар гильотины. Две истины, от которых уже невозможно было отвертеться.

Элоиза никогда не смотрела на него так, как смотрела сейчас на Адриена.

А он сам, дурак несчастный, пропал. Он любил ее.

Безнадежно.

14 декабря

Одного лишь взгляда, который задержался дольше обычного, едва заметной улыбки, тронувшей губы, и этого удивительного ощущения, будто весь мир на мгновение замер, чтобы не спугнуть волшебство происходящего, оказалось достаточно, чтобы настроение Элоизы тут же переменилось.

Будь Арабелла жива, она наверняка предупредила бы внучку о ее слишком влюбчивом сердце и привычке видеть в людях именно то, что ей хотелось увидеть. И все же вчера поведение Адриена, как казалось Элоизе, ясно говорило о том, что ее чувства взаимны.

Она снова и снова вспоминала, как он осадил бедную Эльзу. Та была настолько выбита из колеи его холодностью, что тут же поспешила уйти, на ходу придумав какое-то романтическое свидание, лишь бы сохранить лицо.

Вспоминала Элоиза и то непреодолимое физическое притяжение между ними. Сантиметр за сантиметром оно сокращало расстояние, словно они были двумя магнитами, не способными держаться вдали друг от друга.

А то, как он пожал ей руку! Как удержал ее ладонь в своей чуть дольше, чем требовали приличия. Совсем как в первый раз.

Их встреча длилась всего несколько минут – от силы четверть часа, прежде чем Лена предложила предпринимателю продолжить разговор у себя в кабинете. Но этих минут хватило, чтобы перевернуть всю жизнь Элоизы.

По крайней мере, девушка была в этом уверена. Никогда прежде она не чувствовала себя такой легкой и такой уверенной в будущем. Остаток дня она словно парила на розовом облаке, не в силах сдержать счастливую улыбку.

Утром она уже не могла вспомнить ни когда рассталась с Андреа, Бетти и Сашей, ни чем вообще занималась во второй половине субботы. Сидя за столом перед большой чашкой кофе, Элоиза без особого энтузиазма разглядывала бутерброд. Любовь отбивает аппетит – это она знала. Все дело в окситоцине, серотонине и дофамине – мощных гормонах, естественным образом подавляющих чувство голода. Тем не менее она заставила себя съесть несколько кусочков.

Во-первых, потому что клубничное варенье, ее любимое, Арабелла приготовила своими руками и с огромной любовью. Выбрасывать его было бы настоящим кощунством, а вкушать его означало сохранять связь с бабушкой. Во-вторых, потому что Элоиза и так казалась себе слишком худой, а организму нужно топливо. И наконец, потому что сладкое вредно для собак, а Гонзаг был способен распотрошить мусорное ведро ради малейшего лакомства.

– Я доедаю это исключительно ради твоей безопасности! – объявила она псу, который смотрел на нее точь-в-точь как Кот из «Шрека».

Поняв, что добиться своего не удастся, Гонзаг нахмурился и тяжело вздохнул, затем энергично тряхнул головой, разбрызгав вокруг добрых пол-литра слюны, после чего отправился обратно на лежанку. Несколько минут он еще ворчал, выражая свое разочарование, а затем уснул.

Под размеренный храп собаки Элоиза закончила завтрак и воспользовалась редкой минутой покоя, чтобы снова открыть следственный блокнот Арабеллы. Записи охватывали почти десять лет.

Если бы Смерть не пришла за бабушкой раньше времени, она наверняка исписала бы этот блокнот лишь к концу 2025 года. Но где же остальные тетради? Элоиза решила обязательно спросить об этом Лену.

Чем дальше она листала страницы, тем больше узнавала о тайной стороне жизни своей бабушки. Постепенно ей начал открываться своеобразный шифр, которым пользовалась Арабелла, хотя многое по-прежнему оставалось непонятным. Особенно часто встречалось выражение «путник на стоянке», и каждый раз рядом стояли имя и дата. Это словосочетание настолько зацепило ее, что она больше не могла думать ни о чем другом. Пришлось даже отложить блокнот.

Эти слова вертелись в голове, когда она стояла под душем. Стучались о стены сознания, пока она одевала Гонзага. Звучали снова и снова, когда она шла по кладбищу. Они заполнили все ее существо.

Высокая, ростом метр семьдесят пять, стройная, в длинном платье нежно-розового цвета, Элоиза словно плыла между могилами. Можно было подумать, что это сама Персефона вернулась из царства мертвых в сопровождении странного одноглавого Цербера, который с удовольствием грыз кость, подозрительно похожую на человеческое бедро. Не обращая внимания на тревожные перешептывания любопытных туристов, Элоиза без конца повторяла про себя загадочную фразу, вслушиваясь в ее звучание, в ее... музыку.

И вдруг ее осенило.

Ну конечно!

Не случайно это выражение показалось ей знакомым – оно было частью бабушкиной считалки! Воодушевленная открытием, Элоиза тихонько запела. Обрывки песенки кружились у нее в голове, словно недостающие слова готовы были вот-вот выплыть из тумана памяти.

Но стоило ей перейти к следующему куплету, как она заметила фигуру, неподвижно стоявшую у кладбищенских ворот.

Руки скрещены на груди, взгляд мрачный. Бетти. Рыжеволосая девушка явно поджидала ее: подбородок чуть приподнят, как у боксера перед выходом на ринг.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Элоиза, стараясь говорить спокойно и равнодушно, хотя внутри уже завязывался тяжелый узел тревоги.

– Ты прекрасно знаешь, – резко ответила Бетти. – Не держи меня за идиотку.

Элоиза остановилась. Она сразу почувствовала: разговор будет неприятным.

– Это ты вчера рылась в цветочнице? – спросила она чуть резче, чем собиралась.

– Нет. И я не воровала ничего на кладбище. И Маму Но не убивала, хотя, судя по всему, ты считаешь меня виноватой во всех смертных грехах!

Голос Бетти стал громче, но сама она не шелохнулась: стояла прямо, смотрела в глаза, готовая либо защищаться, либо нападать.

Элоиза растерялась. Она всегда представляла, что однажды соберет достаточно доказательств и сама устроит Бетти настоящий допрос. Но сейчас, столкнувшись с ее яростью лицом к лицу, вдруг почувствовала, как уверенность покидает ее. Она неловко прислонилась к надгробию. Сердце колотилось о ребра, словно молот, а в животе металась целая стая бабочек. Только на этот раз причина была совсем не романтической.

Она боялась.

И как это часто бывает, организм не видел разницы. Адреналин снова изгнал кровь из желудка – точно так же, как на крутых американских горках.

– Я очень хочу тебе поверить, – неуверенно произнесла она. – Но разграбления начались примерно тогда же, когда ты появилась на этом кладбище.

– Я появилась здесь потому, что мой любимый умер! – взорвалась Бетти. – Умер, понимаешь?!

Ее голос разорвал тишину. С кипариса вспорхнула стая ворон, шумно захлопав крыльями над их головами.

– Это только с твоих слов. Я даже не знаю, где находится его могила...

– То есть ты считаешь, что я какая-то патологическая лгунья, которая ради развлечения выдумала себе траур?

– Ради развлечения – нет. Но чтобы создать себе алиби.

Бетти широко распахнула глаза, словно ей только что плюнули в лицо.

– Алиби от чего, черт возьми? Ты серьезно думаешь, что я целыми днями роюсь в склепах в поисках старых побрякушек? Правда? Меня это все пугает до дрожи, вот что! Вы тут готовы умиляться ржавым распятиям и потускневшим камеям... А меня от этого воротит.

– И все же ты постоянно здесь. Ты не работаешь. Денег у тебя, похоже, немного. На что-то ведь нужно жить.

– У меня есть сбережения, – уклончиво ответила Бетти.

– А Элиз?

Бетти отвела взгляд. Слишком поздно. Элоиза успела заметить какую-то эмоцию в ее глазах. Удивление? Боль? Или чувство вины?

– Что – Элиз?

– Я видела тебя в ночь ее смерти.

– Совпадение. И ничего больше.

– Ну да, конечно! Ты хочешь, чтобы я поверила, будто ты оказалась там случайно в тот самый вечер, когда одна пожилая женщина упала с балкона?

Бетти открыла рот. И снова закрыла. Маска ярости дала трещину.

– Ты и правда можешь представить, что я убила старушку из-за ожерелья? – тихо спросила она. В ее голосе звучала уже не обида, а глубокая печаль.

– Не знаю. В этом и проблема. Я тебя не знаю, Бетти. Совсем. Не знаю, где ты живешь, с кем общаешься. Возможно, даже твоего настоящего имени не знаю. Поэтому да – я насторожена. Ты что-то скрываешь. Это очевидно.

Ошеломленная, Бетти смотрела на нее пустым взглядом. Руки безвольно опустились вдоль тела. Казалось, она разрывается между желанием сбежать и потребностью хоть кому-то довериться. Наконец ее плечи поникли, словно она капитулировала.

Она опустилась прямо на надгробие.

– Я сбежала из дома, Элоиза. И оборвала все связи, – прошептала она. – Я выросла в богатой буржуазной семье, где материальным вещам придают слишком большое значение. А я не такая, как мои родители. Я свободный человек. Вещи для меня ничего не значат. Мне нравится жить так, как хочется, встречать людей вроде тебя. Поэтому да – я не до конца откровенна... Но это еще не делает меня убийцей! Просто я не хочу, чтобы кто-то знал, откуда я родом, не хочу снова оказаться в клетке. Я защищаю себя и память о человеке, которого любила, потому что наша история принадлежит только нам.

На этих словах голос Бетти оборвался. Его задушило рыдание, которое она уже не смогла сдержать. Дрожащей рукой девушка прикрыла лицо. Слишком поздно. Тело сотрясали тяжелые всхлипы, ее буквально ломало от горя. В одно мгновение она стала совсем маленькой и беззащитной.

Элоиза протянула руку, чтобы утешить ее, но Бетти резко отшатнулась, словно раненый зверек, свернулась клубком в углу могилы, подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом.

– Ты должна мне поверить... – хрипло выдавила она между судорожными вдохами. – Я... Я не убивала Элиз.

Повисла тяжелая тишина, которую нарушало лишь прерывистое дыхание Бетти. У Элоизы болезненно сжалось горло: что-то в этой неприкрытой, настоящей скорби переворачивало ей душу. Это не было спектаклем, не было манипуляцией. Перед ней зияла открытая рана. Живая. Кровоточащая.

– Я тебе верю, – прошептала Элоиза, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

Она произнесла это просто, без пафоса, но за этими словами стояло что-то большее, чем простое согласие. Это было решение, внутренний выбор. У нее по-прежнему не было ни единого доказательства, но какая-то часть ее существа умела отличать настоящее горе от притворства. Бетти не лгала.

Медленно подняв голову, рыжеволосая девушка встретилась взглядом с Элоизой. Впервые за весь разговор в ее глазах не осталось вызова, только бесконечная усталость.

– И поверь еще в это, – тихо сказала она. – Я искренна с тобой. Ты мне очень дорога. Правда. Ты словно маяк в ночи – освещаешь путь. Замечаешь то, чего другие не видят, может быть, из-за учебы на психолога, а может, просто потому, что такова твоя природа. Рядом с тобой я чувствую себя менее потерянной. И к остальным из Спуки-банды я тоже привязалась. Например, к Арману. Если бы не он, я, наверное, до сих пор сидела бы одна в своем углу. Глупо звучит, но это правда.

Арман? Элоиза на мгновение задумалась, потом вспомнила день, когда Бетти впервые появилась в их компании. Это было после того, как они нашли тело Элиз. Она пришла в «Джингл-бар» одновременно с Арманом и устроилась рядом с ними так естественно, будто всегда была частью компании. От этого воспоминания захотелось одновременно улыбнуться и заплакать. Наверное, сейчас она выглядела совершенно сумасшедшей.

– Так что нет, – закончила Бетти. – Я ничего не крала. И никого не убивала. Это кладбище для меня не охотничьи угодья. Оно стало... моим домом. В каком-то смысле.

Элоиза осторожно подошла ближе, на этот раз без резких движений.

Они сидели рядом на старой могиле, связанные чем-то, что было выше подозрений и неловкости. Возможно, правдой, или просто тем фактом, что они люди. Раненые люди.

Мимо проходил мужчина лет шестидесяти. Элоиза вдруг подумала, что они с Бетти представляют довольно странное зрелище – две плачущие женщины в позах скорбящей Богоматери.

В одной руке мужчина держал букет, в другой – трость. Казалось, он тоже нес на плечах всю тяжесть мира. Элоиза робко кивнула ему.

– С вами все в порядке, мадемуазель? Вам помочь?

– Нет, все хорошо, – пробормотала она. – Спасибо. А вы сами... как?

– Ох, я...

Он покачал головой, сочувственно улыбнулся и пошел дальше. Да и что тут было сказать? У каждого своя боль, и чаще всего она остается недоступной для других.

Элоиза вытерла слезы.

Пообещав Бетти никому не раскрывать ее тайну, она направилась к рождественскому рынку квартала. Закутавшись в длинное пальто, девушка неторопливо бродила между рядами деревянных павильонов, наслаждаясь мягкой, искрящейся атмосферой декабря. От маленьких домиков тянуло корицей – запахом детства, который, казалось, умеет возвращать потерянные воспоминания. Она остановилась возле лавки с пряниками ручной работы. Одни были расписаны белоснежной сахарной глазурью, другие украшены цукатами из апельсиновой цедры. Элоиза выбрала пряник с шоколадными каплями, а продавщица завернула его в крафтовую бумагу и украсила сверток веточкой ели. Чуть дальше ей попалась палатка со смесями для глинтвейна: корица, звездчатый анис, гвоздика, сушеные цитрусовые корки, – все это было расфасовано в очаровательные льняные мешочки.

– Достаточно прогреть это в красном вине, добавить немного сахара и каплю рома, – заговорщически шепнул продавец.

Элоиза купила два пакетика к обеду, который собиралась устроить для Спуки-банды, потом не удержалась и прихватила коробку шоколадных конфет: хрустящее пралине, соленую карамель и вишневый ганаш.

Гонзагу ничего не достанется. А вот ей – о да!

Она уже собиралась уходить, когда услышала знакомый голос – протяжный, с нарочито ленивыми интонациями, которые теперь узнала бы где угодно. Она обернулась и, как и ожидала, застала Папу Но за очередным неловким подкатом.

Плотнее запахнувшись в потертый бушлат, он проявлял подозрительно живой интерес к работе одной керамистки. Та, из вежливости поддерживая разговор, но прекрасно понимая, к чему он клонит, показывала ему чайный сервиз с глазурованной росписью, пока он вставлял между вопросами плохо замаскированные комплименты.

– И вы все это лепите вручную? – восхищенно спрашивал он. – Знаете... в этом есть что-то невероятно чувственное. Как в фильме «Привидение» с Деми Мур, – он улыбнулся той самой улыбкой, которую, вероятно, считал наиболее неотразимой.

Элоиза закатила глаза, невольно усмехнувшись. Ришар стоял к ней спиной, кокетничал с усердием старшеклассника, и она несколько секунд забавлялась этой сценой, прежде чем вмешаться.

– Привет, Папа Но. Ты теперь увлекся керамикой? – наконец насмешливо спросила она.

Ришар резко обернулся, застигнутый врасплох, но быстро взял себя в руки.

– А, Элоиза! Как хорошо, что ты пришла. Мы как раз обсуждали с... э-э-э...

– Клеманс, – подсказала мастерица, скрестив руки на груди.

В ее голосе уже звучала усталость.

– Точно. С Клеманс. Она рассказывала мне о значении центра тяжести при изготовлении пиалы для чая матча. Невероятно увлекательно.

Элоиза едва удержалась от смеха и бросила на Клеманс понимающий взгляд. Та благодарно улыбнулась и тут же воспользовалась поводом переключиться на других покупателей.

– Поможешь донести все это до мавзолея? – спросила Элоиза и без церемоний сгрузила свои покупки в руки пожилому ловеласу.

К полудню заметно похолодало, и воздух наполнился тем особым запахом, который всегда предвещает первый снег. Элоиза ничего так не любила, как этот миг ожидания, тихое время перед снегопадом, когда каждый звук будто замирает в предчувствии еще более глубокого покоя. Она уже представляла кладбище под белым покрывалом: аллеи исчезнут из виду, а надгробия скроются под мягким снежным пухом. Она обожала эту тишину: не тишину скорби или недосказанности, а ту, что медленно опускается в мир вместе со снегом, стирает границы и приносит покой сердцам. Тишину воспоминаний, которые больше не причиняют боли.

Ровно в четыре часа дня Спуки-банда шумной гурьбой ввалилась в мавзолей. Открывая дверь друзьям, Элоиза почувствовала почти детскую радость. От мороза у всех раскраснелись носы и щеки, и каждый напоминал озорного рождественского эльфа. Когда все собрались, она закрыла дверь, отрезав их от внешнего мира.

В гостиной сразу воцарился веселый хаос. По комнате плыл аромат глинтвейна и пряников, теплый, уютный. И несмотря на расследование, несмотря на скрытое напряжение, которое иногда возникало между ними, несмотря на собственную настороженность в первые дни знакомства, Элоиза уже не променяла бы эту компанию ни на что на свете. Лена, чей лоб наверняка пересекла бы глубокая тревожная складка, если бы она не была преданной поклонницей бога ботокса, прервала общий шум.

– Вчера произошло еще одно ограбление.

– Камера наблюдения что-нибудь засняла? – спросила Романа, наливая себе вторую кружку глинтвейна.

– Она записала всех посетителей, – ответила Элоиза. – По крайней мере, список подозреваемых стал короче.

У них с Леной был доступ к записям через приложение на телефонах. Обе уже просмотрели видео вдоль и поперек, но личность вора так и осталась загадкой.

– Это все равно ничего не доказывает, – возразил Арман.

Он по-прежнему считал камеры вопиющим нарушением права на частную жизнь.

– Позже мы сможем сопоставить данные, когда накопим достаточно материала, – объяснил Саша, но его прервал раздражающий цокот.

Мария машинально постукивала ногтями по кружке с отсутствующим видом. Все взгляды постепенно обратились к ней, хотя сама она этого как будто не замечала. Было очевидно: ее что-то мучило. На лице застыла печаль, совсем не похожая на светлую улыбку, которой она обычно одаривала друзей. Даже одежда сегодня выглядела непривычно скромно – широкие джинсы и бесформенный свитшот словно кричали о ее подавленности.

– Ты выглядишь неважно, – мягко сказала Элоиза и коснулась ее руки. – Что-то случилось?

– Нет-нет, все хорошо, – поспешно ответила Мария. – Простите. Просто задумалась.

– Хочешь поговорить?

– Правда, все в порядке. Продолжайте.

Поняв, что большего от нее не добиться, Элоиза перевела взгляд на Андреа. Та буквально сияла от самодовольства, а за ним читалось нетерпение. Она тяжело вздыхала всякий раз, когда кто-то начинал говорить, и то и дело грызла колпачок ручки, чтобы не перебить собеседника.

– У тебя есть новости? – спросила Элоиза.

– Еще какие! – выпалила журналистка. – Вы сейчас со стульев попадаете! Готовы?

– Да! Мы все внимание, – подбодрила ее Лена, устраиваясь поудобнее на диване.

– Мне нравится, когда ты говоришь «да», принцесса, – немедленно вставил Папа Но.

Как всегда, сама изысканность. По крайней мере, по его собственному мнению. Лена сделала вид, что ничего не слышала, и отправила в рот шоколадную конфету с начинкой.

Андреа, наслаждаясь моментом, достала из сумки блокнот и глубоко вдохнула.

– Я покопалась в архивах и... Я нашла Шарля.

В комнате воцарилась тишина. Андреа выдержала паузу, позволяя окружающим осознать значение этих слов, а себе – вдоволь насладиться восхищенными возгласами. Убедившись, что эффект достигнут, продолжила:

– На самом деле все оказалось довольно просто. Сначала я просмотрела записи о рождениях за дату, указанную на надгробии, чтобы узнать фамилию. Потом начала искать ее в газетных архивах. И нашла.

Она гордо улыбнулась:

– Шарль Петерс. Предполагаемый участник примерно двадцати вооруженных ограблений. Погиб двадцатого апреля тысяча девятьсот восьмидесятого года во время налета на ювелирный магазин. Его застрелила полиция.

Элоиза замерла.

Вот почему Элиз так яростно оберегала его тайну! Она хотела сохранить анонимность Шарля и не позволить никому осквернить ни его имя, ни могилу. Но если ей были известны его преступления... Тогда, возможно, она сама была его сообщницей?

– В газетах упоминается Элиз? – спросила девушка.

– Нет. Ни одной женщины в материалах нет. Возможно, полиция допрашивала ее как свидетеля, но к их архивам у меня доступа нет.

– Этим займусь я, – твердо произнес Саша.

Элоиза удивленно посмотрела на него. Разве не он совсем недавно уверял, что не станет нарушать закон даже ради расследования?

– Мужчина должен понимать, чего хочет от жизни, – сухо произнес он. – И добиваться этого всеми доступными средствами.

Что-то в нем изменилось, но Элоиза никак не могла понять, что именно. Он сидел прямее обычного. Говорил увереннее. Его голос звучал глубже и тверже. А взгляд... Взгляд, который он бросил на нее, она вообще не могла расшифровать.

Что произошло? И почему перемена оказалась такой стремительной?

Еще недавно Саша рассказывал, насколько ему чужда показная брутальность мужчин его семьи, и вдруг сам начал перенимать их манеру поведения. Это не укладывалось в голове.

Судя по всему, перемены заметила не только она. Когда встреча закончилась и компания начала расходиться, в воздухе будто повисло негласное решение: теперь очередь Саши вести расследование.

Никто не возражал. Наоборот: кто-то дружески хлопнул его по плечу, кто-то подмигнул. Даже Арман, обычно скупой на похвалу, одобрительно кивнул, словно признавая за ним новое место в команде. Однако Элоизу это почему-то не успокаивало. В происходящем ощущалась какая-то фальшивая нота, что-то едва уловимо неправильное; она не могла отделаться от ощущения, что с того самого утра, когда они вместе ели круассаны, Саша начал отдаляться, а она так и не поняла почему.

После ухода друзей Элоиза еще долго не могла избавиться от тревожных мыслей.

Стоит ли беспокоиться о Саше? Или она просто все выдумывает?

Вечером, когда она уже собиралась запереть кладбищенские ворота после последнего обхода, ее внимание привлек бегун, который быстро направлялся в ее сторону. Когда расстояние между ними сократилось настолько, что она смогла различить лицо, все мысли о Саше мгновенно исчезли.

– Адриен?

15 декабря

Враннек, Враннек, Враннек... Как ни искала Элоиза, в интернете не находилось ни единого упоминания этой странной фамилии. Неужели бывает настолько редкая фамилия, что ее невозможно отыскать вообще нигде? Откуда она могла происходить? По звучанию в ней чувствовалось что-то бретонское, и потому Элоизе хотелось верить в ее кельтские корни, хотя уверенности не было никакой. Впрочем, учитывая его проклятую привычку то обдавать холодом, то внезапно согревать, возможно, в роду у него затесались и шотландцы – как у знаменитого контрастного душа?

– Что ты там смотришь?

Саша наклонился, пытаясь заглянуть в ее телефон. Элоиза тут же перевернула телефон экраном вниз.

– Ничего.

Она убрала смартфон и попыталась сосредоточиться на лекции по социальной психологии. Лекцию читал аспирант, напрочь лишенный харизмы. Его кожа приобрела тот сероватый оттенок, который бывает у людей, слишком рано и слишком усердно подружившихся с сигаретами. Он бубнил материал монотонным голосом, словно из него выкачали все живое: интерес, энергию, связь с реальностью. Интонации были настолько предсказуемыми, что Элоиза начинала угадывать паузы еще до того, как он их делал. Ни взгляда в сторону аудитории, ни улыбки, ни малейшей попытки установить контакт со студентами. Казалось, ничто на свете не способно нарушить этот бесконечный речитатив. Преподаватель процитировал теорию Московичи^[19], тщательно выговаривая каждое слово, словно намекал: если воспроизвести эту фразу на экзамене дословно, можно заработать лишние полбалла. Саша и Элоиза послушно записали цитату и тут же вернулись к своему разговору.

Эльза, которая обычно не упускала случая обернуться и отпустить очередную колкость, сегодня сидела неподвижно, демонстративно повернувшись к ним спиной.

Либо решила их игнорировать, либо ее скрутил такой прострел в шее, что повернуть голову она уже не могла.

– Похоже, тот визит пошел ей на пользу, – усмехнулась Элоиза.

– Да уж. Враннек тогда перегнул палку.

– Ты так говоришь только потому, что не знаешь всей истории.

Саша вопросительно посмотрел на нее. Для него ничто не могло оправдать публичного унижения человека.

Элоиза придвинулась ближе и понизила голос. Юноша изо всех сил старался сосредоточиться на ее словах, но безуспешно. Его внимание предательски ускользало. От нее исходил тонкий аромат – сладковатый ровно настолько, насколько нужно, мягкий и удивительно женственный. Он попытался взять себя в руки, но тут их взгляды встретились. Ее глаза цвета чистого янтаря словно пили солнечный свет. А эта привычка слегка прикусывать нижнюю губу во время раздумий... Элоиза даже не подозревала, какое действие это оказывает на Сашу. И вдобавок, словно всего этого было недостаточно, прядь ее волос коснулась его руки – легко, почти невесомо. Саша почувствовал, как пересохло в горле, а сердце забилось чаще. Он глубоко вдохнул, отвел взгляд и, спасаясь, положил сумку себе на колени, чтобы скрыть последствия этой опасной близости.

Но Элоиза ничего не заметила. Именно в этот момент она произнесла имя, мгновенно вернувшее его в реальность.

Адриен.

– Адриен видел, как она шпионит на кладбище, – прошептала Элоиза. – Похоже, Эльза приходила туда вовсе не ради фотографий. Она следила за мной.

– И когда он тебе это рассказал?

Под воздействием сразу двух факторов – эмоций и гормонов – голос Саши прозвучал хрипло. Он откашлялся.

– Вчера вечером. Я встретила его во время пробежки, когда закрывала ворота. Мы немного поговорили...

Они разговаривали минут десять. Целых десять минут! Только вдвоем. О снеге, который начинал падать. О ее учебе на психфаке. Об Эльзе.

– Вы с ней действительно подруги? – спросил Адриен.

Элоиза пожала плечами.

– Подруги – слишком громко сказано.

Эльза была такой же раздражающей, как камешек в ботинке, но она хотя бы оживляла слишком инертный курс. Большинство студентов были намертво приклеены к телефонам, и любые настоящие человеческие взаимодействия становились бесценными. На самом деле Элоиза находила их перепалки даже... увлекательными.

– Думаю, мне бы ее не хватало, если бы она исчезла, – призналась она. – Нам нравится друг друга недолюбливать. Это наша фишка.

На мгновение в голубых глазах Адриена вспыхнул свет. Даже в темноте, освещенной лишь тусклым фонарем, она заметила этот взгляд, такой прозрачный, что в нем хотелось раствориться.

– Почему ты спрашиваешь? – поинтересовалась она.

Тогда он и рассказал, что Эльза пряталась за надгробием и наблюдала за ней.

О том, чем закончился их разговор, Элоиза решила умолчать. Она не сказала Саше, что после этого лицо Адриена внезапно закрылось, словно книга, которую резко захлопнули, а взгляд стал настолько ледяным, что у нее перехватило дыхание. Но больнее всего оказалось другое. Он отступил. Да, в буквальном смысле сделал шаг назад, как будто она перешла невидимую черту, а когда она осмелилась сделать шаг навстречу, он остановил ее сухим, почти презрительным тоном:

– Все это детские игры.

Эти слова ударили сильнее пощечины. Детские. Вот кем он ее видел. Неинтересной девчонкой. Капризным ребенком, сбежавшем со школьного двора и неспособным самостоятельно разобраться со своими проблемами.

Ей казалось, что ее просто раздавили на месте, разнесли на кусочки. Она не показала своих чувств, лишь улыбнулась – той механической улыбкой, за которой прячут настоящую боль. Потом попрощалась и ушла, сохранив столько достоинства, сколько смогла. Однако внутри что-то надломилось, и даже сейчас одного воспоминания о слове «детские» было достаточно, чтобы на глаза навернулись слезы.

Поэтому Саше она ничего рассказывать не собиралась. Зачем? Чтобы признаться, насколько униженной себя почувствовала? Чтобы показать, какой маленькой и жалкой казалась самой себе? Нет. Больше всего ей не хотелось увидеть в глазах Саши то же самое, что она прочла во взгляде Адриена: презрение.

– В общем, он просто хотел меня защитить, – закончила она, моргая, чтобы сдержать слезы.

Для Саши это стало последней каплей. Смотреть, как Элоиза говорит об этом дешевом псевдовампире с таким сияющим взглядом, было выше его сил. Теперь, когда он наконец разобрался в своих чувствах, ему хотелось нравиться ей. Если понадобится – он научится играть на пианино. Будет петь ей Il mio rifugio^[20] на итальянском, может, фальшиво, но от всей души, пусть даже голос сорвется от волнения или от такого количества сигарет, что их преподаватель социальной психологии позеленеет от зависти. Да, у него нет ни голоса Рикардо Коччанте, ни его львиной гривы. И если уж завоевывать Элоизу – то по-своему: без плаща, без острых клыков, но с полной отдачей.

И у него уже есть план. Практичный и гораздо менее опасный для голосовых связок и самолюбия. План, который возник накануне во время собрания Спуки-банды: он раздобудет досье Шарля Петерса.

С максимально уверенным видом Саша толкнул дверь небольшого полицейского участка района Сен-Пер. Вслед за ним внутрь ворвался ледяной ветер, стряхивая с его пальто последние снежинки. Вестибюль участка, украшенный мигающей гирляндой над стойкой дежурного, пах подогретым кофе и пластиком муниципальной елки.

Саша непринужденно поздоровался с полицейскими – как человек, который здесь свой. Так оно и было: большинство сотрудников хоть раз поднимали бокал с его отцом на барбекю или за рождественским пирогом. Вскоре он заметил комиссара Патрика Вивье, склонившегося над компьютером с бумажным стаканчиком чая в руке.

– Привет, Саша! Что тебя сюда привело?

– Задание для университета, – не моргнув глазом ответил он. – Работа о достоверности свидетельских показаний. Хотел посмотреть, как все происходит на практике.

Вивье одобрительно кивнул. Ему явно польстило внимание к его профессии. Он похлопал по соседнему стулу:

– Садись. Заодно расскажу кое-что полезное.

Саша едва удержался от гримасы. Он надеялся спокойно порыться в базах данных и незаметно проверить досье, но, разумеется, никто не собирался позволять сыну Джордано играть в частного детектива. Он покраснел от досады. Получить эту информацию означало доказать Элоизе, что ради нее он способен рискнуть, что ему не страшны ни отец, ни закон. И хотя последнее было неправдой, отступать было уже поздно.

В этот момент из соседнего кабинета донесся женский голос. Хрипловатый, с типичным парижским акцентом, он показался Саше смутно знакомым. Женщина грозилась разнести все вокруг, если ее жалобу не примут. Вивье тяжело вздохнул и поднялся.

– Опять кто-то решил, что мы обязаны разбирать соседские склоки. Пойду посмотрю.

Саша кивнул с видом послушного ученика. Когда дверь закрылась, приглушив голоса, он быстро взглянул в стекло, выходившее в коридор – никого. Тогда он глубоко вдохнул и наклонился к компьютеру. Доступ к файлам был открыт.

На мгновение он даже растерялся: как-то все слишком просто. Он-то уже представлял, что придется хитрить, взламывать пароли, искать флешки в ящиках стола... А тут база данных буквально лежала перед ним. Пальцы сами ловко заскользили по клавиатуре. Он ввел имя. Руки слегка дрожали, он работал слишком быстро, но времени на осторожность не было. Открыл одну папку, потом другую. Голоса из соседнего кабинета звучали все громче, но он, сосредоточившись на своем деле, слышал их словно через вату.

И вдруг появились результаты.

Саша моргнул. Прочитал еще раз. Нет, ему не показалось.

Он уже собирался распечатать документы или хотя бы сделать снимок экрана, – что угодно, лишь бы сохранить информацию, но в коридоре раздались быстрые шаги. Слишком поздно.

В дверях возник Вивье.

– Надеюсь, ты тут не взламываешь мой аккаунт?

Саша успел только закрыть окно поиска. Он невозмутимо покачал головой, стараясь не выдать себя, хотя чувствовал, как по лбу стекают капли пота. Покидая участок, он прошел по коридору, увешанному ориентировками и слегка потрепанными бумажными гирляндами. Возле приоткрытой двери одного из кабинетов он невольно замедлил шаг. Женский голос звучал уже тихо и устало. Саша заглянул внутрь и оторопел от неожиданности.

Мария.

Она сидела очень прямо и что-то напряженным шепотом объясняла полицейскому, который выглядел совершенно растерянным. В ее голосе слышалась тревога. Когда Мария повернула голову, их взгляды встретились, и на мгновение в ее глазах мелькнуло смущение. Она явно не хотела, чтобы кто-то увидел ее здесь. Саша едва заметно кивнул: мол, не переживай, твоя тайна останется при мне. Мария ответила благодарной улыбкой.

Тем временем в нескольких кварталах отсюда Элоиза вошла в «Джингл-бар». Теплый воздух ударил ей в лицо так резко, что уши защипало. Старый музыкальный автомат играл джазовую версию White Christmas на саксофоне, а на пятнадцатом столике рождественские эльфы участвовали в гонках на игрушечных оленях.

Но Элоиза ничего этого не заметила.

Она сразу же подошла к стойке и поздоровалась с Александром Делетром – владельцем квартиры Элиз.

– Вы уже освободили помещение? – вместо приветствия спросил он.

Элоиза приложила немалое усилие, чтобы не швырнуть ему стакан в лицо, и заказала горячий шоколад у Жоэля, который, будто угадав ее мысли, весело улыбнулся.

– Работаем над этим, – соврала она.

Ее взгляд остановился на зубочистках, аккуратно расставленных в керамическом сапожке Санта-Клауса. Маленькие деревянные пики выглядели как оружие для крошечной дуэли. Интересно, с какой силой нужно ткнуть такой штукой человеку в глаз, чтобы?.. Отогнав эту мысль и спрятав хищную улыбку, она подняла голову.

– Вы нашли договор аренды моей тети?

– Там всего одна страница! – раздраженно фыркнул Делетр. – Вам еще повезло, что у меня была встреча неподалеку. Иначе я бы ни за что не поехал сюда из-за такой ерунды.

Презрение, с которым он произнес последнее слово, говорило само за себя. Какой же отвратительный тип! Настоящий гнойный нарыв, который хотелось вскрыть.

На нее это было совсем не похоже. Обычно Элоиза предпочитала не обращать внимания на неприятных людей, но со вчерашнего дня нервы почему-то были натянуты до предела. Хм, почему-то? Нет. Она прекрасно знала, что именно послужило тому причиной. А вернее, кто.

Делетр протянул пожелтевший листок так, словно вручал использованную туалетную бумагу. Она взяла документ и попыталась разобрать выцветший почерк. Миссия оказалась невыполнима.

Внезапно хозяин квартиры проявил крупицу доброй воли и решил пересказать содержание сам.

– Это договор аренды мадам Бомон. Она поселилась здесь в 1985 году, без поручителей и без рекомендаций.

– В те времена это было обычным делом?

Элоиза с горечью вспомнила современные требования арендодателей: доход в несколько раз выше аренды, бессрочный контракт, армия поручителей... Пожалуй, перед ней был редкий случай, когда фраза «раньше было лучше» действительно соответствовала действительности.

– Ничего подобного, – отрезал Делетр. – Мой отец сделал исключение, потому что она вернулась из-за границы. А теперь я расплачиваюсь за его доброту! В общем, я не зануда, но вам уже пора освободить квартиру, иначе я просто вывезу все на свалку. Всего доброго.

Он развернулся на каблуках и исчез, даже не попрощавшись.

За спиной Элоизы раздались приглушенные голоса. Сквозь разговор прорывалось раздражение, и она невольно обернулась. Мужчина лет пятидесяти сердито тыкал указательным пальцем кому-то в лицо. Этим «кем-то» оказался Жан-Люк. Съежившись на стуле, он без особого успеха пытался оправдаться.

– Да говорю же вам, я не знал, что это ваша любимая марка!

– Не в этом дело! – отрезал мужчина. – Мне надоели ваши маленькие хитрости, господин Клермон. Я не настолько наивен. И не только я. Не смейте больше приходить к ней, иначе я сообщу вашему работодателю. А еще оплатите обе кружки пива, вы у меня в долгу.

Он направился к выходу, не дожидаясь ответа, лишь кивнул хозяину бара на прощание.

Элоиза вопросительно посмотрела на Жан-Люка. Тот побледнел, расплатился за напитки и тихо объяснил:

– Я ухаживал за его матерью, мадам Бланден. На праздники она купила мне коробку шоколадных конфет в знак благодарности. А когда ее сын увидел подарок, то захотел забрать его себе. Мать запретила. И тогда он буквально взбесился. Начал кричать про злоупотребление доверием, про то, что меня надо посадить в тюрьму...

– Из-за коробки конфет? Да это же безумие!

– Вот и я о том же. Но вы даже не представляете, сколько таких случаев. Люди не заботятся о своих родителях, навещают их от силы три раза в год – просто чтобы успокоить совесть, а потом хотят, чтобы старики ни к кому другому не привязывались. На самом деле они боятся, что часть наследства уйдет кому-то еще. Это отвратительно, честное слово. И при всем этом уверяю вас: меня никогда не включали ни в одно завещание. Никогда. Ну, если не считать завещания Мамы Но!

Усталый и подавленный, он вышел из бара, волоча ноги. Элоиза проводила его сочувственным взглядом.

Вернувшись в мавзолей, Элоиза бросила на стол конспекты и договор аренды Элиз, а затем сразу направилась в кладовую за мешком соли. Промерзшая земля сделала дорожки коварными, словно мокрый кафель. Вооружившись лопатой, девушка принялась посыпать самые опасные участки, а заодно поприветствовала постоянных посетителей кладбища: мадам Руайе в шляпе, похожей на колокол, и господина Дельма с кривой тростью... Для людей с хрупкими костями скользкие дорожки были настоящим кошмаром, поэтому все искренне благодарили ее за заботу.

Она уже завершала обход, чувствуя, что пальцы успели онеметь от холода даже сквозь вязаные перчатки, как вдруг в кармане завибрировал телефон.

В группе ватсап^◊ Спуки-банды появилось новое сообщение от Саши: «У меня есть доказательство, что Мама Но была сообщницей Шарля».

16 декабря

Вот уже шесть часов Элоиза то и дело поглядывала на дверь. Каждый скрип, каждый вздох опоздавшего студента заставлял ее сердце тревожно вздрагивать... напрасно. Саша так и не появился. Ни на лекции по психопатологии, ни на практическом занятии по нейрофизиологии, ни даже во время обеденного перерыва. И что самое странное: ни одно из ее сообщений не дошло до адресата, словно он исчез где-то в мертвой зоне без связи и утратил всякую возможность контактировать с внешним миром. Элоизу грызла тревога. А что, если открытия, которые он сделал накануне, подвергли его опасности? Что, если убийца Элиз каким-то образом заставил его замолчать?

Она еле продержалась до последней пары, а когда прозвенел звонок, возвещая окончание занятий, поспешно собрала вещи, пересекла залитый дождем университетский двор и буквально влетела в административный корпус, будто от этого зависела чья-то жизнь.

Секретарша с нарочитой медлительностью подняла глаза поверх ярко-красной оправы очков.

– Что случилось? – недовольно спросила она.

– Я хочу узнать о Саше Джордано. Он не пришел на занятия сегодня.

– И что? Он не первый студент, кто прогуливает.

Элоиза глубоко вдохнула. План разговора у нее был готов: половина правды, немного тревоги в голосе и капля обаяния.

– Завтра нам сдавать совместную работу, а он не отвечает на сообщения. Это совсем на него не похоже, и я беспокоюсь. На прошлой неделе он рассказывал о семейных проблемах. Он был... каким-то странным.

Секретарша прищурилась. Тревога Элоизы была неподдельной, а голос дрожал ровно настолько, насколько требовалось. Женщина тяжело вздохнула и покачала головой. Лакированное каре осталось совершенно неподвижным – оно больше напоминало шлем, чем прическу. Затем она украдкой огляделась по сторонам, словно собиралась выдать государственную тайну.

– Держите. Но только не говорите, что получили это от меня.

Она быстро нацарапала что-то на розовом стикере и протянула его Элоизе.

Ночь опустилась тяжелой свинцовой плитой. Когда Элоиза вышла из поезда, ее встретил ледяной дождь. Холодные капли били по платформе, цеплялись за одежду, хлестали по щекам. Она пошла по главной улице небольшого пригорода. Повсюду сияли тысячи рождественских гирлянд. Люди, нагруженные пакетами и коробками, спешили домой. Какая-то женщина кричала в телефон из-за забытого жаркого. Ребенок рыдал перед витриной, где плясали пряничные человечки. Предпраздничная суета достигла нового накала.

Но Элоиза старалась смотреть на другое: на золотые звезды над цветочной лавкой, на теплый пар, затянувший окно кафе, на восторженные улыбки малышей, зачарованных приближением Рождества. И все же на сердце было тяжело.

Она ужасно скучала по бабушке. Порой ей казалось, что стоит только внимательнее всмотреться, и она увидит Арабеллу. Протяни руку – и коснешься ее. Словно та все еще пребывала в этом мире, рядом с живыми.

Наконец Элоиза остановилась перед солидным домом с темно-серыми ставнями. Ни гирлянд, ни елки, лишь холодный свет фонаря и идеально подстриженный сад. Она нажала кнопку домофона.

Тишина.

Затем динамик зашипел, и входная дверь распахнулась. На пороге стоял отец Саши. Представляться ему не требовалось – высокий, широкоплечий, с такой же густой шевелюрой, как у сына, только, в отличие от него, темноволосый. Он смотрел на нее жестко, стиснув челюсти.

– Мадемуазель?

– Добрый вечер... Меня зовут Элоиза. Я подруга Саши. Хотела узнать, все ли у него в порядке.

Он посмотрел на нее так, словно перед ним была грязь на коврике.

– С ним все прекрасно. И он наказан.

– Простите?

– А вы что думали? Что можно копаться в полицейских архивах и остаться безнаказанным? Он был в шаге от задержания. К счастью, комиссар участка Сен-Пер – мой давний друг... Но теперь вы прекратите заниматься этой ерундой, иначе запру вас обоих за решетку! Ясно?

Привыкший к беспрекословному повиновению, Джордано захлопнул дверь, не дожидаясь ответа. Элоиза осталась стоять под дождем, ошеломленная и трясущаяся от холода. В этот момент сверху донесся легкий шорох.

Она подняла голову.

У окна стоял Саша. Их взгляды встретились. Он не шелохнулся и не произнес ни слова, но через секунду в воздухе мелькнул какой-то предмет. Скомканный бумажный шарик упал почти к ее ногам. Элоиза наклонилась, подняла его окоченевшими пальцами и развернула. Саша написал несколько слов, но бумага размокла под дождем и чернила расплывались прямо на глазах, однако она успела прочитать главное:

«Сообщницу Шарля ранили в колено во время их последнего ограбления».

Элоиза крепко сжала записку в ладони, отступила на шаг и вновь подняла глаза к окну. Саша уже исчез.

Ей не терпелось поделиться этой новостью с остальными. Едва устроившись в поезде, который вез ее обратно в Париж, она подробно рассказала о визите в чате Спуки-банды. Почти сразу пришел ответ от Романы: «Мы будем ждать тебя у Северного вокзала».

Мы?

Элоиза не успела узнать подробности. Наверняка Романа уже прыгнула в машину сразу после отправки сообщения. Заинтригованная девушка посмотрела на часы.

17:26. Потом 17:27. Потом еще раз 17:27 – на всякий случай: вдруг время пойдет быстрее, если на него как следует надавить?

Наконец поезд со скрежетом затормозил, двери распахнулись, и Элоиза выскочила на платформу. На улице ей пришлось пробираться сквозь встречный поток людей. Вокруг мелькали зонты, с которых ручьями стекала вода; прохожие, закутавшись в пальто и шарфы, спешили к метро, а тяжелые пакеты с покупками били их по ногам. Дождь хлестал, обжигая ледяным холодом. Лавируя между людьми, она ускорила шаг.

Желтый «мини-купер» Романы стоял прямо перед вокзалом на аварийке. Фары рисовали золотые круги на мокром асфальте, а дворники яростно сметали потоки воды с лобового стекла. Прикрывая глаза от тяжелых холодных капель, которые били прямо в лицо, Элоиза распахнула переднюю пассажирскую дверь и увидела Армана.

– Садись назад! – крикнул он, перекрывая шум дождя.

Повторять дважды не пришлось. Она обошла машину, едва не поскользнувшись на мокрой брусчатке, и рухнула на заднее сиденье с облегченным вздохом. Ее сразу окутало тепло салона. В воздухе витал сладкий аромат духов Романы, смешанный с другими нотами – более древесными, сухими. Странное сочетание, но на удивление гармоничное.

– Куда мы едем? – спросила она, когда машина тронулась.

Романа взглянула на нее в зеркало заднего вида. За очками-бабочками ее глаза, подведенные тонким карандашом, лукаво сверкнули.

– В девятый округ. Между Гран-Бульвар и Каде. У нас встреча с братом Шарля Петерса.

И она тут же расхохоталась, увидев ошеломленное лицо Элоизы. Та смотрела на нее, словно подруга только что объявила, что вступила в Иностранный легион или собирается переехать жить в юрту где-нибудь в Монголии.

Несмотря на эксцентричную внешность Романы, все, кто хорошо ее знал, воспринимали ее как человека, отчаянно нуждающегося в покое и размеренности. У нее всё всегда находилось под контролем. Простыни были заправлены по-армейски – наследие военного прошлого. Носки аккуратно сложены и рассортированы по цветам. Холодильник выглядел как витрина образцового магазина.

Каждая привычка превращалась в ритуал: ежемесячный визит к косметологу, бывшей сослуживице, рядом с которой она могла по-настоящему расслабиться, кусочек горького шоколада вечером под хороший сериал... и, конечно же, священная настольная игра по воскресеньям с Матье, ее спутником жизни, помощником ветеринара с мягким взглядом и мечтательным характером, который мог наизусть цитировать диалоги из «Звездных войн», одновременно раскладывая по стопкам карточки «Magic: The Gathering».

Поэтому Элоизу действительно удивило, что именно Романа взяла на себя труд разыскать брата Шарля, да еще и повезла их к нему.

– Одна моя знакомая из мэрии была мне должна услугу, – объяснила Романа. – Я попросила ее проверить, остался ли у Шарля кто-то из родственников в живых. И вот! Джекпот!

– Джекпот, – с улыбкой повторил Арман.

– А ты-то здесь как оказался? – спросила Элоиза.

– Мы курили вместе, когда мне позвонили, – призналась Романа с виноватым видом.

За время их знакомства Романа бросала курить раз тридцать. В последнее время Элоиза надеялась, что намерения подруги серьезны, особенно после ее доверительного признания о мечте родить ребенка. И в то же время Элоиза понимала, что победить зависимость непросто, тем более в стрессовый период. А уж если рядом постоянно находится такой заядлый курильщик, как Арман... Хотя у нее дома он старался не дымить, Элоиза безошибочно улавливала запах табака сквозь благородные ноты ветивера его дорогого парфюма. Несколькими днями ранее она случайно увидела его с сигаретой. Он курил медленно, сосредоточенно.

– Только не рассказывай Матье, ладно? – встревожилась Романа.

– Такие вещи не стоит скрывать от человека, с которым делишь жизнь, – заметил Арман. – Быть вместе – значит показывать друг другу и свои слабости.

В его голосе прозвучала серьезность, за которой угадывалась тень грусти. Элоиза вдруг осознала, как мало знает об Армане. На его пальце не было обручального кольца, и он казался одиноким. Но был ли он когда-нибудь женат? Чем наполнена его жизнь? И почему он проводит столько времени на кладбище?

Элоизе захотелось спросить, но она сдержалась. Она чувствовала: ему не понравится, если она начнет задавать вопросы и вторгаться в его личное пространство. Он принадлежал к тем мужчинам, которые превращают свою сдержанность в щит, ревностно оберегая собственное достоинство, как самое ценное сокровище.

«Мини-купер» остановился на Сите-де-Тревиз под проливным дождем, который, казалось, и не думал прекращаться. Небо, черное как сажа, нависло над крышами домов, и лишь золотистые круги света под фонарями делали ночь чуть приветливей.

Они бегом добрались до подъезда внушительного османовского дома^[21].

Романа набрала код домофона, и они юркнули внутрь.

В просторном вестибюле холодный мрамор пола резко контрастировал с теплом, исходившим от старой чугунной батареи. Акустика была такой, что даже шепот разносился по всему помещению.

С площадки второго этажа их окликнул мужской голос, дрожащий от нетерпения.

– Сюда!

Доктор Николя Петерс, одетый с иголочки в темно-серый кардиган, застегнутый на все пуговицы, поприветствовал гостей и поочередно пожал всем руки. Из-за тонких очков в черепаховой оправе его взгляд внимательно скользил по их лицам, словно он стремился разгадать их еще до того, как они успеют произнести хоть слово.

– Проходите, проходите. Вы, наверное, совсем продрогли.

Гости вошли в квартиру. Здесь царила спокойная, уютная атмосфера. Обстановка была подобрана со вкусом – элегантная, но без крикливой роскоши. На стенах цвета небеленого льна висели черно-белые фотографии и несколько абстрактных полотен в старинных рамах – изящный компромисс между буржуазной традицией и современностью. Одну из стен гостиной целиком занимал книжный шкаф из массива дуба, рядом с которым стояла деревянная лестница с потемневшими от времени ступенями.

В этот момент ноздри гостей защекотал восхитительный аромат выпечки. Все невольно улыбнулись.

– Моя жена Мари приготовила гужеры^[22], – объявил хозяин с почти детской гордостью, помогая им снять промокшие пальто. – И я открыл бутылочку Пино де Шарант^[23]. По бокалу, чтобы согреться?

В этот момент появилась Мари Петерс. Она вплыла в комнату почти бесшумно, словно хозяйка дома из старинного романа. Джемпер цвета слоновой кости дополняло длинное ожерелье из старинного жемчуга. От нее исходила та спокойная уверенность красивых женщин, которые давно перестали искать одобрения у зеркала, но продолжают покорять сердца, даже не задумываясь об этом. Из небрежного пучка выбилось несколько серебристых прядей, а взгляд зеленых глаз задержался на каждом из гостей.

– Надеюсь, вы голодны, – сказала она с мягкой, почти материнской улыбкой.

Немного смутившись, Элоиза кивнула и опустилась в кресло «честерфилд»^[24]. Мягкая кожа едва слышно скрипнула под ее весом. Даже Романа, которая инициировала этот визит, казалась растерянной перед этой роскошью и таким искренним гостеприимством. Она машинально разгладила юбку и закинула ногу на ногу, не говоря ни слова.

Неловкое молчание нарушил Арман – в подобных кругах он чувствовал себя как рыба в воде, а природная учтивость помогла растопить лед. Он окинул взглядом комнату с таким вниманием, словно рассматривал произведение искусства. Глаза за очками в тонкой металлической оправе слегка прищурились. Спокойная уверенность, сдержанные жесты, безупречные манеры – все в нем говорило о врожденной элегантности. Тонкие губы тронула легкая улыбка, а в ореховых глазах вспыхнул искренний интерес, почти восхищение.

– Ваш архитектор проделал великолепную работу. Пространство, линии, свет... И то, как ему удалось сохранить душу этого места, при этом ненавязчиво добавить современности... Снимаю шляпу.

Его глубокий, теплый голос прозвучал почти театрально, но без тени напыщенности. Другой на его месте показался бы высокомерным, однако Арман удивительным образом сочетал иронию и искренность, и именно это придавало ему особое обаяние.

Элоиза украдкой наблюдала за ним. Ее всегда восхищала его способность чувствовать себя своим в любой среде, оставаясь при этом самим собой: образованным человеком, немного циничным, немного израненным жизнью, но бесконечно преданным тем, кто ему дорог.

Николя Петерс расправил плечи, явно польщенный. Мари улыбнулась, не скрывая удовольствия. Словно цветы, неожиданно согретые лучом солнца, супруги Петерс наконец расслабились и открылись гостям.

– Шарль погиб, когда мне было десять лет, – грустно сказал Николя, наполняя бокалы. – Между нами двадцать лет разницы, поэтому мы никогда не жили под одной крышей. Я почти его не знал... Чего именно вы ждете от меня?

– Недавно мы потеряли дорогого нам человека, – ответил Арман. – И полагаем, что она была близка с Шарлем.

– Правда? Это замечательно! Она рассказывала о нем?

Глаза Николя вспыхнули. При жизни он мало общался со старшим братом, но всегда восхищался им. После смерти Шарля родители, раздавленные не только горем, но и стыдом, решили сделать из младшего сына полную противоположность погибшему.

Уроки фортепиано. Языковые курсы. Спортивные соревнования. Ни одной свободной минуты. «Безделье – удобрение для преступности», – любил повторять отец, и Николя старательно следовал его заветам, пока не превратился в идеального сына. В полную противоположность брату, в анти-Шарля.

Он безупречно прошел все ступени, которые общество считает признаками успеха: прилежный ученик, блестящий студент, уважаемый врач, заботливый отец, надежный муж. Его жена Мари пользовалась всеобщим уважением в районе, а двое детей были гордостью семьи.

На первый взгляд жизнь выглядела идеальной.

И все же в пятьдесят пять лет Николя смертельно скучал. Втайне он завидовал брату, чья жизнь оказалась короткой, но по-настоящему яркой и свободной.

Мысль о том, что ему удастся узнать о Шарле больше, вызывала странное чувство – словно после долгих лет сна он наконец начал просыпаться.

Он осушил бокал залпом и сразу налил себе еще.

Теперь все его внимание принадлежало Арману.

– Элиз ничего не рассказывала о нем, – продолжил Арман. – Мы надеялись, что вы сможете рассказать нам о ней.

– Элиз?

Николя вдруг закашлялся так сильно, что едва не задохнулся. Романа и Элоиза обменялись взглядами.

– Вам что-то говорит это имя? – осторожно спросила Элоиза.

– Не знаю... Возможно.

Он поднялся, все еще покашливая, подошел к комоду и достал из ящика конверт.

– После окончания расследования полиция вернула нам его личные вещи. Их было немного... Часы – теперь я ношу их сам, наконец-то ремешок подходит по размеру.

Он показал запястье.

– Еще фетровая шляпа, которую постоянно забирает моя дочь. И вот это письмо...

С почти религиозной торжественностью он протянул конверт Элоизе. Она осторожно, испытывая сердечный трепет, взяла его. Бумага пожелтела от времени, на ней виднелись бурые пятна с подсохшими краями – словно старые слезы, навсегда впитавшиеся в волокна. Элоиза вопросительно подняла бровь, и Николя понял ее без слов.

– Оно было при нем, когда его нашли. Это кровь.

По спине Элоизы пробежал холодок. Она медленно достала письмо из конверта, будто боялась потревожить призрак. Романа и Арман молча подошли ближе и стали позади. Строчки ложились на бумагу легко и плавно, а округлые буквы будто нашептывали что-то сокровенное прямо на ухо.

«Мой Шарль,

Пока я пишу тебе это письмо, ты мирно спишь в той самой постели, где мы в последний раз любили друг друга, а я прижимаю к сердцу этот чудесный изумруд, который ты подарил мне на день рождения.

Какое безумие! Ты безумен, раз решился на такое. Я безумна, раз иду за тобой. Мы оба безумны, потому что любим друг друга.

Но разве любовь – не самое прекрасное безумие?

Завтра нас ждет последнее дело перед кругосветным путешествием, о котором мы так мечтали. А потом, надеюсь, появятся дети. Счастливые дети, похожие на тебя, любимый мой.

Как всегда, я буду ждать тебя с заведенным мотором, готовая тронуться в путь.

Готовая увезти нас в новую жизнь.

В нашу жизнь мечты.

Вместе!

Я люблю тебя.

Э.».

Элоиза аккуратно сложила письмо и убрала его обратно в конверт. Горло сдавило. Перед глазами возникла картина: двигатель уже урчит, дверь машины распахнута навстречу будущему.

В этом письме было все: и жажда жизни, и наивная уверенность, что любовь защитит от любых бед.

Но жизнь распорядилась иначе.

Одна пуля перечеркнула их планы. Стерла еще не рожденных детей. Разбила вдребезги их будущее.

Шарль так и не сел в ту машину.

От них остались лишь эти строки, пропитанные любовью, надеждой и страстной верой в счастье, и горький привкус слова «мы», которое загадочная «Э.» не произнесет больше никогда.

17 декабря

Последние двадцать четыре часа растянулись для Элоизы чуть ли не на целую неделю. Неделю тумана, неясности и головной боли.

Накануне, едва они дочитали письмо, Николя и Мари Петерс предложили – нет, настояли – продолжить вечер за ужином.

– Обещаем, все будет очень просто! – объявила Мари, завязывая на талии фартук с вышивкой «Лучшая хозяйка».

Им стоило насторожиться. К трем бокалам пино незаметно добавилась целая вереница вин с такими изысканными этикетками, что Элоиза начала фотографировать их «на память». Позже она удалила все снимки – из уважения к собственному достоинству. Но хуже всего были обрывки воспоминаний – разрозненные, мучительно стыдные.

Ну почему, почему она вдруг запела песенку Арабеллы – ту самую странную считалочку, которую бабушка напевала ей в детстве, – перед двумя почти незнакомыми людьми? И зачем требовала, чтобы все помогали ей восстановить забытые куплеты? Причем весьма настойчиво. Она с леденящей ясностью вспомнила, как щелкала пальцами, «стимулируя коллективную память».

И это было еще не все. Она фальшивила! Громко и без малейшего смущения. Даже Романа, всегда готовая поддержать друзей, несколько раз отвела взгляд и неловко улыбнулась.

Все трое настолько перебрали, что были вынуждены оставить машину в девятом округе. Домой они возвращались на такси, покачиваясь в такт размытым рождественским огням за запотевшими окнами и не в состоянии связать между собой больше двух внятных мыслей.

Таинственная возлюбленная Шарля могла подождать до завтра. Или даже до послезавтра.

Как истинный джентльмен, Арман проводил девушек домой, чтобы убедиться, что они добрались без приключений.

Но, по крайней мере, Элоиза выяснила три вещи.

Во-первых, за спокойной внешностью Романы скрывалась поистине выдающаяся устойчивость к алкоголю.

Во-вторых, у Армана оказалось невероятно черное чувство юмора. Он умудрялся произносить совершенно чудовищные вещи с таким видом, словно сообщал прогноз погоды.

И в-третьих... Она сама совершенно не умела пить. Вообще.

Несмотря на барабанную дробь в висках и ощущение, будто всю ночь она спала с шерстяным шарфом во рту, Элоиза все-таки заставила себя выбраться из постели и отправилась на занятия с героизмом солдата интеллектуального фронта. Главным образом она пошла в университет в надежде увидеть Сашу, от которого до сих пор не было ни единой весточки. Но он так и не появился, и Элоиза осталась наедине с тревогой и похмельем. Когда наконец прозвенел звонок, она нарочито медленно собрала вещи.

Рюкзак весил тонну. Голова – примерно столько же.

Она уже собиралась выйти из аудитории, когда ее окликнул неожиданно мягкий голос:

– Саша больше не приходит?

Элоиза удивленно обернулась.

Это была Эльза – только без привычных интонаций надтреснутого фарфора. Никакого жеманства, никаких тщательно рассчитанных вздохов. Прямой вопрос, заданный без обиняков.

Как всегда, Эльза выглядела безупречно. Гладкие светлые волосы идеальными волнами спадали на плечи светло-бежевого пальто, по всей видимости, баснословно дорогого. Помада естественного оттенка подчеркивала красивый рисунок губ, а тушь не оставила без внимания ни одной ресницы. Но в голосе, обычно приторно-сладком, теперь звучала неожиданная искренность. Неужели всему причиной стала встреча с Адриеном?

Стоило Элоизе вспомнить его, как сердце на миг замерло, пропустив удар. Она и сама до сих пор не могла забыть его жестокие слова. Несправедливые слова, после которых она почувствовала себя жалкой и ничтожной. Наверное, примерно то же самое испытала и Эльза.

Элоизе стало стыдно за то, что она радовалась ее унижению. Не слишком-то по-сестрински.

– Ничего не знаю, – тихо ответила она. – По-моему, у него сейчас серьезные проблемы с отцом.

– Черт... Мы можем чем-то помочь?

На лице Эльзы появилось искреннее беспокойство. Элоиза тепло улыбнулась ей. Она всегда подозревала, что под ледяной оболочкой скрывается живой человек, а после того, как узнала о ее художественном таланте, уверилась в этом окончательно. У Эльзы Харрис было сердце, и сейчас это сердце переживало за их друга.

– Я вчера заходила к нему домой, – призналась Элоиза. – Но отец выставил меня за дверь.

– Да уж, совсем неудивительно, что он тебя прогнал. Ты выглядишь пугающе.

Элоиза чуть не подавилась от возмущения.

– Прости, что?!

– Извиняться нужно перед зеркалом, – рассмеялась Эльза. – Консилер все-таки не для собак предназначен.

Выпустив яд, она как ни в чем не бывало пошла дальше и вскоре растворилась в потоке студентов. Пораженная этой ничем не оправданной грубостью – или это был ее способ сохранить лицо? – Элоиза молча проглотила обиду и недовольно пробурчала себе под нос:

– Ну и Гринч^[25] же ты!

Но Эльза была уже далеко. Да и услышь она эти слова, ей бы не стало от них ни жарко, ни холодно.

Элоиза быстрым шагом направилась домой, по самые глаза закутавшись в поднятый воротник пальто и старательно избегая витрин – а вдруг они подтвердят правоту Эльзы?

Однако мысленно она снова и снова возвращалась к их короткому разговору, придумывая ответы, которые следовало произнести вовремя.

«Не моя вина, что тебе дали от ворот поворот!»

Или:

«Мне достаточно немного консилера, а вот пластырь от стервозности, кажется, еще не изобрели».

Она тяжело вздохнула и проводила взглядом облачко пара, вырвавшееся изо рта в холодный воздух. Элоиза принадлежала к той несчастной породе людей, кому судьба отпускает находчивые ответы с досадной задержкой. Ее остроумие пробуждалось даже не на лестнице, а и вовсе в грузовом лифте, застрявшем между этажами. Подходящая реплика всегда приходила слишком поздно: когда дверь уже захлопнулась, страсти улеглись, а поединок давно завершился.

Она свернула на кладбищенскую аллею и чуть ускорила шаг. Подмерзший гравий похрустывал под ногами, словно напоминая, что ей еще предстоит обойти с собакой кладбище, разобрать несколько папок с документами и, главное, принять гостей: утром, поддавшись приливу бодрого оптимизма после нескольких чашек чая, она пригласила друзей заглянуть к ней, чтобы обсудить ход расследования.

Толкнув знакомую калитку, Элоиза сразу почувствовала облегчение. Спокойствие старых могил, воспоминания, хранящиеся в камне, безмятежность усопших – все это мгновенно вернуло ей душевное равновесие.

По крайней мере, здесь никто не осуждал за неудачно сказанную фразу.

Возвращаясь после прогулки с Гонзагом, она столкнулась с Бетти, и та явно смутилась при встрече.

– Мне кажется, после нашего разговора ты меня избегаешь, – сказала Элоиза, не скрывая огорчения.

– Конечно нет, – поспешила возразить Бетти. – Просто я стараюсь бывать здесь пореже. Ты сама говорила, что приходить каждый день – не слишком полезная привычка.

Она тепло улыбнулась и присела на корточки рядом с Гонзагом, который выглядел как рэпер-дальтоник в своей ярко-розовой куртке и массивном ошейнике с золотистыми звеньями.

– Ну до чего же ты стильный парень, – прошептала она ему на ухо.

– Ты придешь сегодня на нашу встречу? – спросила Элоиза. – Мы собираемся через пятнадцать минут.

– Конечно. Пойдем вместе.

Они направились к мавзолею.

Перед дверью уже собралась почти вся веселая компания детективов с кладбища на 13-й Аллее. Не хватало только Романы и Лены. Все переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться. Элоиза окинула взглядом собравшихся и удивленно нахмурилась.

– Лена не могла вас впустить?

– Она разговаривает по телефону. Сказала, что присоединится, как только освободится, – ответил Папа Но и вздохнул так, словно весь мир рухнул.

Неужели он до сих пор не понял, что Лену не интересуют мужчины? Элоиза пожала плечами. В конце концов, это не ее дело.

Она открыла дверь и пригласила всех внутрь. Каждый без слов занял свое привычное место, будто невидимый режиссер заранее расставил участников этой сцены.

Андреа плюхнулась в зеленое бархатное кресло, когда-то роскошное, а теперь украшенное длинными царапинами, оставшимися со времен бурной молодости Гонзага. Арман устроился на деревянном стуле, который считал «полезным для осанки и ясности мысли». Мария с облегчением опустилась на мягкий диван, оставив рядом место для Лены. Папа Но занял соседний подлокотник. А сама Элоиза уселась по-турецки прямо на потертый ковер рядом с Бетти.

Небольшая компания образовала круг, и глядя на них – таких разных, но объединенных желанием узнать правду о смерти своей подруги, – Элоиза вдруг ощутила прилив нежности. Под влиянием этого чувства, неожиданного даже для нее самой, она решилась предложить нечто необычное.

– Если кто-то из вас останется в одиночестве двадцать четвертого декабря... мы могли бы встретить Рождество вместе, – сказала она немного хриплым голосом.

Она опустила взгляд и машинально провела пальцем по потертой поверхности журнального столика, рисуя невидимый узор.

– Я собиралась праздновать с Элиз, Леной... и, конечно, с Арабеллой. Но теперь нас осталось только двое, – тихо добавила она, стараясь скрыть боль за нарочито небрежным тоном.

На ее приглашение ответила неловкая тишина – одна из тех, что полны невысказанных намеков, когда каждый лихорадочно перебирает в голове подходящее оправдание или слова утешения.

– Прости, моя хорошая, – мягко сказала Мария, накрывая ее руку своей. – В этот вечер я дежурю в приюте. Для наших подопечных это очень важно. Ты ведь понимаешь?

Элоиза кивнула с застывшей улыбкой на губах.

– Я вообще не праздную Рождество. Для меня это обычный день, – спокойно произнес Арман.

По комнате прокатился удивленный ропот.

– А я буду с девочками, – сказала Андреа. – Пообещала, что в этом году мы проведем праздник только втроем.

– А у меня свидание с одной цыпочкой, – заявил Папа Но. – Надо же кому-то поместить младенца Иисуса в...

– Понятно, – перебила его Элоиза.

Да, она понимала. Но все равно почувствовала легкий укол разочарования, маленькую трещину в той стене спокойствия, которую так старательно возводила вокруг себя.

– Если честно, я тоже не собираюсь отмечать Рождество в этом году, – вздохнула Бетти. – Не хочется. И сил нет.

Вот и все. Ее робкое, полное надежды предложение не произвело никакого впечатления. Полный провал. Аккуратно перевязанный подарочной ленточкой.

Элоиза выпрямилась и заставила себя заговорить бодрее.

– Уверена, у Романы тоже уже полно планов. Ну, ничего страшного. Значит, нам с Леной достанется больше тостов с авокадо.

Словно услышав свое имя через стену, Лена постучала в дверь – коротко и решительно – и тут же вошла, не дожидаясь приглашения. Как всегда, когда речь шла о еде, ее чутье работало безошибочно.

Она появилась на пороге мавзолея с коробкой шоколадных конфет в руках, поставила добычу на столик рядом с ароматической свечой с запахом корицы, которую Элоиза зажгла чуть раньше, и устроилась на диване.

– Ну и вид у тебя! – обеспокоенно воскликнула она, взглянув на Элоизу.

– Спасибо. Мне уже сообщили.

– Ты заболела?

Вместо ответа Элоиза запустила руку в пакет и одну за другой отправила в рот три конфеты.

На помощь пришла Андреа, которая днем успела поговорить с Романой.

– Насколько я поняла, Петерсы вчера вам здорово помогли, но слегка перестарались с алкоголем. Романе тоже было нехорошо, поэтому она ушла домой. А вот ты, – повернулась она к Арману, – держишься на удивление бодро.

Тот чуть заметно улыбнулся и провел рукой по кудрявым волосам, в которых под светом абажура серебром блеснули отдельные пряди. Затем медленно, почти торжественно снял очки в металлической оправе и принялся тщательно протирать их безупречно белым носовым платком, извлеченным из внутреннего кармана пиджака. Казалось, этот человек только что сошел со страниц романа столетней давности.

– Скажем так, я умею делать вид, что пью, – наконец произнес он загадочно.

Голос звучал спокойно и мягко.

– Мне не нравится терять контроль над собой. Поэтому я защищаюсь от опьянения.

После его слов повисла короткая пауза, будто присутствующие переваривали это слегка театральное признание.

– Тебе стоит научить меня этому искусству, – простонала Элоиза, опираясь лбом на ладони.

– Ладно, а что такого сенсационного вы выяснили вчера? – спросила Бетти.

Ее глаза сияли от любопытства. Она сидела, подтянув колени к подбородку, словно ребенок, который ждет страшную историю у костра.

После ее вопроса атмосфера стала еще напряженнее. Взгляды пересеклись, затем все устремились к Элоизе.

– Вчера, – начала она, – мы обнаружили одну очень важную деталь. Деталь, которая может перевернуть все расследование.

Она выдержала эффектную паузу. Арман насмешливо приподнял бровь, забавляясь ее любовью к драматическим эффектам. Мария крепче прижала к себе подушку. Даже Гонзаг поднял голову со своей лежанки и приоткрыл один глаз.

– Мы почти уверены, что Элиз была сообщницей Шарля.

По кругу пронесся едва заметный ветерок и невидимое дуновение словно коснулось затылка каждого.

– Почему «почти уверены»? – спросила Лена, не переставая жевать шоколад.

– Какой замечательный аппетит! Обожаю женщин, которые любят вкусно поесть, – немедленно заявил Ришар, готовый отпустить двусмысленную шутку при первой возможности.

– И при этом я остаюсь убежденной вегетарианкой, – раздраженно парировала Лена.

– Вегетарианкой? – переспросил он, не уловив намека.

Она выразительно скользнула взглядом вниз, в сторону его ширинки.

– Я не люблю... мясо, – произнесла она с предельной ясностью.

– Вот как? Значит, вам больше по вкусу...

– Инжир. Дыни. Абрикосы, – отчетливо перечислила Лена.

Наконец до Папы Но дошел смысл сказанного. Он вспыхнул таким ярким румянцем, что вполне мог соперничать с рождественской гирляндой. Смущенно поерзав, он даже немного отодвинулся по подлокотнику, увеличивая расстояние между ними.

– Вы мне совершенно не мешаете, – успокоила его Лена. – Просто ваши... фирменные блюда я никогда не попробую.

– Я понял, прекрасная дама, – пробормотал он и пригладил усы под насмешливыми взглядами остальных. – Понял.

Совсем приуныв, он втянул голову в плечи и даже накинул свитер – что само по себе было почти подвигом, – словно решил до конца вечера стать как можно незаметнее.

– Ну, раз тут все понятно, – продолжила Лена, – я повторю свой вопрос: почему вы почти уверены, что Элиз была сообщницей Шарля?

– Саша выяснил, что сообщнице Шарля прострелили колено, – ответила Элоиза.

– Но это еще не доказывает, что хромота Элиз связана именно с тем ранением, – возразила Андреа. – Возможно, это просто совпадение.

Мария, до сих пор необычно молчаливая, вдруг выпрямилась на диване.

– Это была не просто хромота, – нахмурившись, заметила она. – Элиз почти не могла сгибать ногу.

Ее макияж сегодня был ярче обычного и безжалостно подчеркивал тонкие морщинки вокруг глаз и губ. Посторонний человек мог бы принять это за желание выглядеть эффектнее, но Элоиза знала Марию много лет и сразу поняла: что-то не так. Этот макияж был доспехами. Боевым раскрасом.

– Допустим, – не сдавалась Андреа, – но мы все равно не можем утверждать, что причиной стала пулевая рана. Точно так же нельзя быть уверенными, что это она написала то любовное письмо. Буква «Э» может означать Элеонору, Элиану, Эмили...

– Да поняли мы уже! – нетерпеливо перебил Папа Но. – Но она также может означать Элиз.

– Или Элизабет! – с улыбкой добавила Андреа.

Она поднялась и достала из заднего кармана джинсов сложенный листок.

– Поскольку следов Элиз Бомон нигде не обнаружилось, я подумала, что мы, возможно, ищем не там. В конце концов, она ведь уже давно не откликалась на свое имя...

– Точно, – пораженно выдохнула Элоиза. – И Манон рассказала нам...

– ...что Мама Но подробно объясняла ей всю процедуру смены фамилии! – подхватила Мария.

– А еще благодаря очаровательному господину Делетру мы знаем, что перед тем, как поселиться здесь, она только что вернулась из-за границы. То есть на несколько лет просто исчезла. Пшик – и нет человека!

– Может быть, она действительно отправилась в то самое кругосветное путешествие, о котором рассказывала... – пробормотала Элоиза скорее себе, чем остальным.

– Так вот, – продолжила журналистка, – я подняла архивы и стала искать сведения о женщинах, пропавших в Париже между 20 апреля 1980 года – датой смерти Шарля – и 1985 годом, когда она вернулась во Францию.

– И? – хором воскликнули все и затаили дыхание.

Андреа стиснула челюсти – этот нервный жест всегда выдавал ее сильное возбуждение. Она снова устроилась на диване, закинув ногу на ногу.

Ее кожа цвета теплого меда ловила свет уличного фонаря, который подчеркивал тонкий рисунок скул и спокойную глубину взгляда. Безупречная прическа и гордая посадка головы придавали ей сходство с героиней графического романа – воплощением силы и изящества одновременно.

Она выдержала небольшую паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Впервые за долгое время Андреа чувствовала себя на своем месте. Не случайной гостьей и не статисткой на заднем плане, а именно там, где должна была быть – в центре этой странной компании: рядом с любознательной студенткой, яркой начальницей кладбища, язвительным архитектором и даже собакой, страдающей метеоризмом. Впервые в жизни она ощущала, что значит быть частью команды. Настоящей команды. Умной, доброй и совершенно сумасшедшей. Ей нравилась эта игра в расследование – тонкий танец догадок, интуиции и человеческих взаимоотношений. А еще ей хотелось верить, что их открытия имеют значение, что они действительно могут что-то изменить, кому-то помочь.

Она потянулась к столу, взяла шоколадную конфету и позволила ей медленно растаять во рту, улыбаясь.

– Мне удалось найти трех исчезнувших женщин, которые могут нам подойти.

Она подняла палец.

– Элизабет Фрашон – девушка из простой семьи с весьма... сомнительными знакомствами.

Второй палец.

– Элизабет Дюпюи д’Анжеак – благополучная барышня из хорошего общества, бесследно пропавшая по дороге на урок музыки.

Третий палец.

– И Элизабет Смит – франко-британка, исчезнувшая во время морского круиза в Соединенные Штаты.

– И как нам понять, которая из них настоящая? – спросил Арман, не отрывая взгляда от телефона.

– Будем копать дальше, – ответила Андреа. – И если повезет, рано или поздно доберемся до истины.

– Это было бы замечательно, – с воодушевлением сказала Мария.

Арман поднялся с нарочитой неторопливостью. Накинул кашемировое пальто – темно-серый бушлат с поднятым воротником, пригладил растрепанные волосы и принялся искать в карманах кожаные перчатки. Затем бросил на остальных мягкий, чуть лукавый взгляд. Все были настолько увлечены новыми поворотами расследования, что не обратили на него внимания.

Он негромко откашлялся и учтиво произнес:

– Мне пора. У меня встреча.

– В такое время? – удивилась Мария, недоверчиво поджав губы.

В ответ он лишь улыбнулся.

– Ревнуешь?

Мария закатила глаза, хотя в них мелькнул озорной огонек.

– Один мой друг попросил о помощи, – продолжил Арман, плотнее обматывая шею шарфом. – А значит, я обязан прийти на выручку. Честь и долг, сама понимаешь.

Он слегка склонил голову в безупречно вежливом поклоне.

– Желаю всем приятного вечера. И обязательно держите меня в курсе.

Когда дверь открылась, в комнату ворвался ледяной ветер, заставив членов Спуки-банды дружно поежиться. Гонзаг, свернувшийся клубком в своей лежанке, недовольно поднял голову, тяжело вздохнул и снова заснул.

– Кажется, я ошибалась насчет Армана, – призналась Лена, когда дверь закрылась. – Он замечательный человек. За безупречными костюмами и ворчливым видом скрывается настоящий добряк.

Собравшиеся вокруг журнального столика, заставленного кружками с остывающим чаем, открытыми коробками с заваркой и остатками шоколада, дружно закивали. Каждый вспомнил что-нибудь о пятидесятилетнем архитекторе с суровым видом: его почти военную пунктуальность, невозмутимое чувство юмора или удивительное умение слушать, никогда не перебивая.

Даже Мария, обычно скупая на похвалу, нехотя признала:

– И не такой уж он и мачо, как многие мужчины его поколения, – она поправила браслеты на запястье. – Но, мои хорошие, мне пора. Не хочу возвращаться слишком поздно. Возьму такси. Потом обменяемся новостями в чате?

Она поднялась и рассеянно подхватила сумочку. Слегка стершаяся помада уже не скрывала усталость, проступавшую сквозь привычную внешнюю безупречность.

Элоиза понимающе кивнула.

– Я пришлю всем краткий отчет, – пообещала она.

– Я тоже пойду, – тихо сказала Бетти, подходя к Марии. – Сегодня я совершенно без сил...

Элоиза невольно отметила, насколько это соответствовало действительности. Лицо Бетти побледнело, под глазами залегли тени.

Женщины попрощались со всеми и вскоре исчезли за закрывшейся дверью. Несколько секунд в комнате царила тишина. Ее нарушило сопение Папы Но.

– Какие же вы все трогательные со своим «Арман – настоящий джентльмен», – усмехнулся он. – Хотите знать мое мнение?

Он хмыкнул.

– Мария вовсе не поехала на такси. Готов поспорить, она отправилась вслед за ним.

– Да брось, – вздохнула Лена. – Они же едва терпят друг друга.

– Вот именно! – театрально всплеснул руками Папа Но. – Кошка с собакой – первый признак большой страсти. Уверен, они давно спят вместе.

– Вообще-то, в этом есть логика, – заметила Элоиза, заправляя за ухо выбившуюся прядь. – В романах, которые я читаю, сюжет «от ненависти до любви» встречается очень часто.

– Что-что? – переспросила Лена, которая предпочитала ледяную атмосферу романов Камиллы Лэкберг^[26] современным любовным историям.

– Это такой сюжетный прием, – терпеливо пояснила Элоиза. – Два человека терпеть друг друга не могут, а потом влюбляются. Хотя в жизни все обычно происходит не так красиво, как в книгах.

И действительно, отчужденность Марии, ее тревожный, почти мученический вид в последние дни плохо сочетались с образом счастливой любовной истории. Элоизу кольнула неприятная мысль: а вдруг между Марией и Арманом что-то идет не так?.. Если, конечно, между ними вообще есть какие-то отношения.

Но развить эту мысль она не успела. Тишину ночи внезапно вспорол пронзительный крик. За ним последовал странный звук – металлический, дрожащий, отозвавшийся эхом в стенах мавзолея.

Все замерли. Испуганные взгляды одновременно метнулись к двери.

– Это там! – выдохнула Андреа и вскочила с места.

Мгновение – и все были на ногах.

Дверь распахнули одним рывком, и в комнату хлынул холод. Не обращая внимания на ледяной ветер, хлеставший по лицу, они бросились наружу. Следом раздался глухой лай Гонзага. Из тумана выскочила Бетти. Перепуганная насмерть, она мчалась вперед что есть духу.

– Скорее! Это Мария!

Не дожидаясь объяснений, Элоиза кинулась за ней. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. За ней бежали Лена, Андреа, Папа Но и даже Гонзаг, который несся сквозь темноту с грацией зомби-пони.

Они обогнули небольшую кладбищенскую часовню и выскочили между двумя рядами могил. Сцена, которая открылась им в мертвенно-бледном свете дрожащего фонаря, заставила их замереть.

Мария съежилась у черного гранитного надгробия. Обхватив руками колени, она едва заметно раскачивалась из стороны в сторону, как потерявшийся ребенок, и, не мигая, смотрела в пустоту. Вокруг валялись сосновые иголки и смятый букет алых роз.

Всего в метре от нее на земле лежал Арман. Его длинное пальто перепачкалось в земле и прелой листве.

Под ним извивался какой-то мужчина, чье лицо невозможно было разглядеть. Мускулистая рука Армана железной хваткой сжимала его горло.

Дыхание обоих вырывалось в холодный воздух беспорядочными клубами пара – немыми свидетелями ожесточенной борьбы.

Арман выглядел пугающе. В глазах сверкала ярость.

Сквозь стиснутые зубы он процедил:

– Вызывайте полицию. Немедленно. Иначе я его убью.

18 декабря

Было уже за полночь, и Элоиза отчаянно боролась со сном. Она запрокинула голову и посмотрела на небо – безлунное и темное, как разлившиеся чернила. Закрыв глаза, она мысленно молила лишь об одном – чтобы все наконец закончилось. Этот хаос, потрясение, адреналин. И чтобы кладбище, где всегда царили покой и тишина, снова стало прежним. Больше не в силах это терпеть, она быстрым шагом ушла подальше от аллеи, предоставив полицейским заниматься своим делом.

Они добирались целую вечность. Точнее, тридцать долгих минут.

Арман все это время удерживал противника, прижимая его шею к сгибу своего локтя. Его обычно мягкое и располагающее лицо исказилось до неузнаваемости, застыв в ледяной маске с жестоким выражением. На виске ритмично пульсировала вздувшаяся вена – размеренно, словно зловещий метроном. Шея напряглась от усилия, под тусклым светом кладбищенских фонарей на ней проступали резкие тени.

Мужчина отчаянно пытался вырваться. Он беспорядочно размахивал руками, старался поцарапать Армана, но пальцы лишь скользили по мягкому кашемиру рукавов. А потом все закончилось. Напряжение исчезло, тело вдруг обмякло и безвольно повисло, словно тряпичная кукла, у которой перерезали нити: он потерял сознание. Больше никакого сопротивления. Лишь едва различимый вздох – и темнота.

Арман ослабил хватку. Еще несколько секунд он внимательно разглядывал своего противника с сосредоточенностью мастера, который оценивает безупречно выполненную работу. Затем поднялся, вполне удовлетворенный увиденным.

– До приезда полиции он точно будет лежать спокойно.

После драки его бросило в пот. Он снял пальто, затем жилет и аккуратно сложил вещи на надгробие. Расстегнул ворот рубашки почти до середины груди и подвернул рукава до локтей. Только теперь стало видно, какая мощная, крепкая мускулатура скрывалась под элегантными костюмами благовоспитанного джентльмена. Никто из присутствующих даже не подозревал, что он так сложен.

Все невольно уставились на него – одновременно восхищенно и настороженно. Первой нарушила молчание Лена.

– Где ты этому научился?

– В молодости занимался борьбой, навыки сохранились, – сказал он, словно речь шла о самой заурядной вещи на свете.

Он снял очки, тщательно протер стекла, затем тем же носовым платком промокнул влажный лоб, аккуратно сложил платок и убрал его в карман. Понимая, что все взгляды прикованы к нему, Арман поспешил вернуть привычное выражение лица, и его губы растянулись в успокаивающей улыбке.

Он протянул руку Марии и помог подняться.

– Ты в порядке?

Она кивнула.

Сжимая губы, она отчаянно старалась справиться с дрожью, однако, продержалась недолго. Черты лица внезапно исказились, и Мария громко разрыдалась. Арман хотел обнять ее, успокоить, сказать, что кошмар закончился, но, все еще находясь под впечатлением от увиденной драки, она отшатнулась.

– Что произошло? – спросила Андреа.

– Не знаю... Все случилось так быстро... – прошептала Мария. – Это тот самый человек, о котором я вам рассказывала. Мужчина, который избивал жену. Уже несколько дней он меня преследовал. В полиции сказали, что это, скорее всего, только угрозы и до дела не дойдет. Но мне было тревожно, поэтому я и ушла раньше остальных... Если бы я знала!

Ее голос сорвался.

– Он набросился на меня, оскорблял, прижал к склепу... приставил нож к горлу... А потом появился Арман.

Элоиза попыталась представить происходившее, но затуманенный усталостью разум с трудом складывал отдельные движения в цельную картину. Заметив ее растерянность, Бетти подошла ближе.

– Когда все началось, меня рядом не было, – объяснила она. – Мария пошла самой короткой дорогой, а я решила сделать крюк и заглянуть к могиле любимого... Вдруг услышала крики и бросилась сюда. Они были вот там.

Она указала на склеп.

– Этот тип вытащил нож и угрожал ей. Тогда Мария закричала, и появился Арман.

– Но где был ты? – спросила Элоиза, оборачиваясь к архитектору. – Разве ты уже не ушел?

– Я почти дошел до ворот, когда услышал ее голос, – ответил он. – И сразу побежал обратно. Нашел их почти мгновенно. Схватил этого мерзавца за воротник, и нож выпал у него из руки. Он попытался меня ударить, но нападать на беззащитную женщину куда проще, чем на мужчину вроде меня.

На губах Армана мелькнула холодная усмешка.

– А дальше... признаюсь, мне даже доставило удовольствие поставить его на место.

– Это точно! – восхищенно воскликнула Бетти.

– Он задал ему такую трепку! – поддержала Мария, вытирая слезы тыльной стороной ладони.

Постепенно она приходила в себя. Осознание того, что этот кошмар преследований наконец закончился, возвращало ей силы. На щеках вновь появился румянец, а в уголках губ даже мелькнула улыбка. Элоизу всегда поражала стойкость этой женщины, но только сегодня она поняла, насколько быстро Мария умеет оправляться после ударов судьбы.

– Полиция! – крикнула Андреа, показывая на мигающие огни у входа на кладбище.

Все обернулись.

Лена включила фонарик на телефоне и поспешила навстречу прибывшим, размахивая светящимся экраном, чтобы ее заметили.

Из машины вышли полицейские. Двое сразу занялись задержанным, который все еще не до конца пришел в себя, а третья сотрудница попросила Марию подробно рассказать о нападении, но, когда речь зашла о своевременном появлении Армана, всех ожидал неприятный сюрприз: пока внимание окружающих было приковано к полиции, он бесследно исчез. Растворился в ночи. Это было крайне некстати, ведь именно Арман оставался главным свидетелем произошедшего.

– На входе установлена камера наблюдения, – сообщила Лена. – Возможно, запись подтвердит, что этот человек следил за Марией.

– Совершенно верно, – подтвердила полицейская, блондинка с высоким конским хвостом, едва ли старше двадцати лет. – Покажете записи?

Лена тут же открыла приложение на телефоне. Увы. Вместо ожидаемых кадров на экране появился лишь черный фон с редкими цветными пикселями.

– Элоиза, включи свою камеру, пожалуйста, – попросила Лена.

Но экран Элоизы оказался таким же бесполезным. Полицейская взяла телефон из ее рук и раздраженно вздохнула.

– Вашу камеру повредили. Вы в курсе?

Элоиза виновато покачала головой, а полицейская продолжила:

– Какая последняя запись еще читается?

Дрожащим пальцем Элоиза начала пролистывать архив. Это заняло несколько долгих минут, и за это время она успела тысячу раз себя проклясть. Надо было проверять записи раньше, но последние дни ее полностью поглотили расследование, учеба и исчезновение Саши. Она забыла о своих обязанностях смотрительницы и совершила непростительную ошибку. Со слезами на глазах она нажала кнопку воспроизведения.

– Воскресенье, – призналась она, сгорая от стыда.

На экране появилась она сама у ворот кладбища. Напротив стоял Адриен Враннек. Это был тот самый вечер, когда она встретила его во время пробежки. Тот самый вечер, когда он рассказал ей об Эльзе. Тот самый вечер, когда назвал ее девчонкой.

Но сейчас, на беззвучной записи, Элоиза видела совсем другое. Два человека постепенно сближаются. Два тела притягиваются друг к другу невидимой, но вполне ощутимой силой.

Нет. Ей не показалось. Адриен тоже испытывал к ней непреодолимое влечение.

А затем все исчезло. Экран поглотила чернота, размытая умирающими пикселями.

Кто-то испортил камеру и сделал это намеренно, именно в тот момент, когда ее внимание отвлекли.

По затылку Элоизы пробежал холодок. Это не могло быть случайностью. Кто-то наблюдал за ней. Кто-то выжидал подходящий момент, скрываясь в тени кладбищенской аллеи. Кто-то прекрасно знал ее привычки и каждый ее шаг.

Она посмотрела на Лену, не в силах скрыть захлестнувшее ее чувство вины, но та лишь ободряюще улыбнулась и положила руку ей на плечо.

– Ты все равно ничего не смогла бы сделать, – тихо сказала она.

Вернувшись в мавзолей, Элоиза рухнула на кровать. Сон настиг ее мгновенно, будто кто-то резко опустил тяжелый занавес. Накопившиеся эмоции и усталость оказались сильнее всех переживаний. Она спала без сновидений, без тревожных пробуждений, словно провалилась в пустую паузу между двумя бурями.

Когда следующим утром Элоиза открыла глаза, ее комнату уже заливал яркий зимний солнечный свет. Одного взгляда на тонкие часы, доставшиеся от бабушки, хватило, чтобы понять: уже далеко за одиннадцать. Последний семинар в этом семестре она безнадежно проспала. Укол совести мелькнул и тут же исчез, уступив место радости: каникулы официально начались.

Она сладко потянулась и на мгновение задержалась под теплым одеялом. Затем нащупала рукой Гонзага. Он был тут как тут. Едва ее пальцы коснулись густой шерсти, пес яростно застучал хвостом по постели, перевернулся на спину и выставил круглый живот, требуя порцию почесываний. Элоиза рассмеялась и послушно принялась чесать его между лапами.

Сегодня, решила она, будет день только для себя: никаких занятий, никаких забот. Только хороший завтрак, горячая ванна и прогулка по кладбищу. А потом кино. Просто отдых, впервые за многие недели.

Она оделась потеплее, обмотала шею широким шарфом и натянула меховые ботинки. В один карман отправилась горсть собачьего корма для Гонзага, в другой – плитка горького шоколада.

Закрыв за собой дверь домика, Элоиза вышла на аллею.

Гонзаг важно трусил впереди. За спиной у него покачивались драконьи крылья – аксессуар, купленный когда-то в магазине для кошек и затем переделанный под его размеры. Крылья смешно подпрыгивали в такт каждому шагу.

Прогулка выдалась удивительно приятной. Наконец-то установилась хорошая погода. Иней, покрывавший надгробия кружевной белой сеткой, начал таять. Тут и там на могилах виднелись веточки падуба и зимние розы, придавая кладбищу почти праздничный вид.

Элоиза никуда не спешила. Подняла упавшую фотографию. Поставила на место опрокинутый дождем горшок с хризантемами.

Гонзаг тем временем вызывал у прохожих самые разные чувства. Дети, пришедшие с бабушками и дедушками, заливались смехом при виде собаки с драконьими крыльями. А одна пожилая женщина испуганно вздрогнула, столкнувшись с ним возле склепа. Похоже, на секунду ей почудился какой-то рождественский демон.

Интересно, существуют ли вообще рождественские демоны?

Закончив обход, Элоиза оставила Гонзага в мавзолее и отправилась в город, кутаясь в свое длинное белое пальто. Автобус довез ее до маленького независимого кинотеатра, где она любила время от времени скрываться от мира.

Сегодня показывали британский рождественский ромком – с дурацкими свитерами и бесконечной чередой любовных недоразумений. Идеально.

Элоиза устроилась поудобнее в мягком кресле, обитом красным бархатом. Можно начинать сеанс.

Под вечер Элоиза заглянула в «Джингл-бар», чтобы выпить лучший горячий шоколад во всем городе.

Мысли ее лениво блуждали где-то далеко. Она воображала другую жизнь, где самые откровенные сцены из фильма переплетались с образами Адриена и ее самой... Фантазии становились все более чувственными, и внезапно Элоизу охватил совершенно иррациональный страх: а вдруг кто-нибудь из посетителей – или, что еще хуже, Жоэль – догадается, о чем она мечтает среди бела дня?

Покраснев, она подняла глаза. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. С облегчением выдохнув, Элоиза заметила Жан-Люка в новеньком пуховике и с элегантной сумкой через плечо. Она удивленно приподняла бровь: это совсем не в его стиле. Наверняка познакомился с кем-то через приложение для знакомств и решил принарядиться к первому свиданию.

Элоиза невольно улыбнулась. Несмотря на все потрясения последних недель, жизнь постепенно возвращалась в привычное русло.

Она едва успела подумать об этом, как дверь бара звякнула колокольчиком, впуская шумную компанию.

Первой вошла Лена, сияя красотой в брючном костюме цвета еловой хвои и длинном шерстяном пальто. Мороз раскрасил ее щеки нежным румянцем.

Следом появились остальные девушки из Спуки-банды. Элоиза с улыбкой оглядела их одну за другой: Андреа, Мария, Романа, Бетти.

Пожалуй, трудно было найти пять женщин, настолько не похожих друг на друга.

– Мы так и знали, что ты здесь! – радостно воскликнула Мария. Яркая помада и шубка из искусственного меха делали ее еще эффектнее.

Несколько минут ушло на оживленную суету: каждая устраивалась за столом, делала заказ Жоэлю, перебрасывалась репликами с подругами, но очень скоро разговор вернулся к тому, что занимало их больше всего.

– Наконец-то я узнала историю Элиз, – объявила Андреа, и лицо ее осветилось торжествующей улыбкой.

Она поудобнее устроилась на стуле, украшенном красно-белым рождественским колпаком, и продолжила:

– Я весь день носилась по Парижу. Адрес за адресом. Свидетель за свидетелем. Собирала воспоминания почти полувековой давности. Нашла квартал, где она выросла, и поговорила с дальним родственником, который до сих пор живет рядом с ее родительским домом. Разыскала бывшую подругу по пансиону – сейчас она на пенсии и живет в седьмом округе. У каждого оказался свой маленький кусочек головоломки. Здесь – пожелтевшая фотография, забытая в ящике стола. Там – история, рассказанная вполголоса за чашкой кофе. Мне даже удалось найти бывшую служанку семьи Дюпюи д’Анжеак! Сначала она не хотела говорить, но потом поняла, что часть истории мне уже известна, и все-таки разоткровенничалась.

– Удивительно, – мечтательно добавила Андреа, – все были уверены, что эта тайна навсегда останется похороненной. А оказалось, достаточно слегка копнуть – и правда сама вышла наружу, нужно было только собрать все эти обрывки воспоминаний.

Она сделала паузу и начала рассказ.

– Элизабет Франсуаза Дюпюи д’Анжеак, родившаяся пятнадцатого марта 1950 года, была дочерью уважаемого нотариуса, наследника старинного состояния, и женщины столь же набожной, как свечи, которые она каждое воскресенье зажигала в церкви. Пансион, уроки фортепиано, уроки хороших манер – все было устроено так, чтобы из девушки выросла послушная жена и образцовая мать, согласно правилам приличного общества. Но потом пришли семидесятые и перевернули все с ног на голову. В университете она сменила ободки на яркие платки, а длинные платья с рюшами – на джинсы, открывающие живот. Она ходила на студенческие собрания, читала Арагона^[27] и куда охотнее говорила о Марксе, чем об Иисусе.

Именно тогда она встретила Шарля. Он носил кожаные куртки, на подбородке у него красовался шрам, а мечтой о справедливом мире он размахивал как знаменем.

Бандит? Возможно. Но для Элизабет он был воплощением свободы, полной противоположностью тому тесному и душному миру, который ей уготовили. Как настоящий современный Робин Гуд, часть денег после ограблений он раздавал бедным семьям и жителям неблагополучных районов. Около 1975 года Элизабет добровольно вошла в его маленькую преступную команду. Отчасти из любви, отчасти из убеждений.

Именно она сидела за рулем во время налетов. Но это вы уже знаете.

Так продолжалось до апреля 1980 года, до того самого ограбления, которое стало последним. Ювелир оказался вооружен. Он выхватил револьвер из-под прилавка и бросился за ними в погоню. Первая пуля попала Шарлю в живот. Он рухнул на землю и остался лежать в луже собственной крови.

Элизабет выскочила из машины, чтобы помочь ему, и тут... Вторая пуля раздробила ей колено. Хромая, она все же добралась до автомобиля и исчезла еще до прибытия полиции. С этого момента о ней больше никто ничего не слышал. Родители организовали негласные поиски, одновременно сделав все возможное, чтобы имя дочери никогда не всплыло рядом с такой скандальной историей. Официально Элизабет просто исчезла, а много лет спустя в Париже появилась некая Элиз Бомон. Бомон – девичья фамилия ее матери. Элиз поселилась в доме напротив кладбища и больше никогда его не покидала. Вероятно, потому, что хотела быть рядом с могилой Шарля.

На несколько секунд воцарилась тишина. Каждая из женщин по-своему переваривала трагическую историю этой несчастной любви. Первой молчание нарушила Лена. Она присвистнула и восхищенно подняла бровь.

– Я всегда знала, что у нашей дорогой Мамы Но есть крутая сторона, но это уже высший пилотаж!

– Жизнь у нее была по-тря-са-ю-щая, – произнесла Андреа, нарочно чеканя каждый слог. – Честно говоря, я ей почти завидую. Побег, поддельные документы, роковая любовь... Из этого получился бы отличный сериал.

– Теперь понятно, почему она называла мою жизнь «пресной», – заметила Романа, изобразив в воздухе кавычки.

Только Бетти и Элоиза молчали. Бетти – потому что история любви, оборвавшейся на самом взлете, болезненно отзывалась в ее собственной судьбе. Мама Но прожила всю жизнь, оплакивая потерянного любимого и так и не сумев отпустить прошлое. Теперь Бетти наконец поняла, о чем предупреждала ее Элоиза: если она и дальше будет превращать свое горе в красивую легенду лишь затем, чтобы не пережить его по-настоящему, то тоже навсегда останется пленницей собственной боли.

– Я... не могу, – тихо произнесла она, поднимаясь из-за стола. – Увидимся позже. Но сейчас... это слишком.

Элоиза понимающе кивнула: она прекрасно представляла, что сейчас чувствует Бетти, да и сама ощущала себя не лучше. В этой истории любви и смерти было все, чем обычно заполняют любовные романы: страсть, тайна, жертва, верность до конца. Вот только Элизабет и Шарль были не вымышленными героями. Они существовали на самом деле, и их жизни действительно были разрушены.

В то же время Элоиза не могла запретить себе мечтать однажды испытать столь же сильное чувство... Ей тоже захотелось уйти и спрятаться в своем мавзолее. Она уже начала собирать вещи, когда Андреа мягко коснулась ее руки.

– Значит, – пристально глядя ей в глаза, произнесла журналистка, – возможно, у Элиз и правда было сокровище?

– Невозможно, – возразила Элоиза. – Банкир сказал нам, что денег у нее почти не осталось.

Андреа недовольно поджала губы. Подобные тупики сводили ее с ума.

Романа уже давно наблюдала за разговором, подперев подбородок ладонью. Она колебалась: сказать или промолчать? Пальцы нервно крутили черную бусину в пирсинге на ухе. Ей совсем не хотелось поднимать эту тему, но что-то внутри настойчиво подталкивало ее нарушить молчание. Возможно, это была зацепка. Совсем крошечная, покрытая ржавчиной, но способная пролить новый свет на последние дни Мамы Но.

Она кашлянула.

– Возможно, мне есть что вам рассказать, – начала она непривычно хриплым голосом, не отрывая взгляда от своего стакана. – Но говорить об этом нелегко. Совсем нелегко.

Все сразу замолчали. Андреа удивленно вскинула брови. Элоиза осторожно поставила чашку на стол. Мария выпрямилась. Даже Лена отложила телефон.

– До сих пор я ничего не рассказывала из уважения к покойной, – продолжила Романа. – Но у меня есть одна версия. И я знаю, что тебе она не понравится, Элоиза... однако мне кажется, что Элиз действительно начала понемногу терять рассудок.

В комнате повисло напряженное молчание.

– Почему ты так думаешь? – спросила Элоиза, чувствуя, как пересыхает горло.

Романа глубоко вдохнула и выпрямилась. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль.

– Когда я готовила тело к похоронам, мне пришлось ее раздеть. Это обычная процедура, часть работы, – пояснила она, мельком взглянув на Лену. – Я всегда делаю это бережно и уважительно. Для меня это сакральный момент.

Она ненадолго замолчала.

– Но тогда меня кое-что поразило.

Слова давались ей с трудом.

– Левая туфля была надета на правую ногу, а правая – на левую. Такие вещи сразу бросаются в глаза, когда работаешь с телами.

Романа сглотнула.

– И еще... на ней было несколько трусов.

– Несколько? – переспросила Мария.

– Три пары. Одни поверх других. Будто она забыла, что уже надела первые.

Элоиза закрыла глаза. Спорить больше не получалось.

– Значит, ты права, – тихо произнесла она. – Наша Мама Но действительно начала... терять связь с реальностью.

– Тогда вполне возможно, что она перепутала настоящее с тем временем, когда у нее еще оставалась добыча после налетов, – заметила Романа.

– И стала рассказывать о ней всем подряд, – мрачно добавила Андреа.

– В том числе тому человеку, которому рассказывать не следовало, – закончила Элоиза.

На этой невеселой ноте компания разошлась. Лена заметила, насколько подавлена Элоиза, и проводила ее до кладбищенских ворот.

– Но ведь мы все равно многое выяснили, разве нет?

– Ну да... – вздохнула Элоиза. – Только теперь выходит, что Элиз могла упомянуть про этот клад кому угодно. А тот человек – рассказать еще кому-то. В итоге список подозреваемых растянулся до бесконечности.

Она устало провела рукой по лицу.

– Найти убийцу – все равно что искать иголку в стоге сена. Я совершенно запуталась. Такое чувство, будто хожу кругами.

Лена улыбнулась.

– У тебя отличный компас. Такой же, как был у твоей бабушки.

– Только мой компас почему-то молчит.

– Ничего подобного, – мягко возразила Лена. – Он постоянно с тобой разговаривает. Просто ты пока не понимаешь его язык.

Увидев недоумение на лице Элоизы, она обняла ее, звонко расцеловала в обе щеки и направилась к парковке.

Элоиза почти дошла до дома, когда воздух внезапно прорезал резкий крик.

Она вскинула голову. В небе тяжело хлопала крыльями ворона, пытаясь набрать высоту. В когтях птицы поблескивал какой-то предмет.

– Только не говори, что это именно то, о чем я думаю... – пробормотала Элоиза.

– Боюсь, это как раз то, о чем ты думаешь, – раздался за спиной насмешливый голос.

Она вздрогнула и резко обернулась.

– Саша! Ты откуда здесь взялся?

Парень стоял, засунув руки в карманы, и улыбался.

– Охочусь на особо опасных преступников. Чем же еще заниматься?

Они одновременно подняли головы, наблюдая за птицей, которая криво петляла по небу.

– А ведь мы подозревали половину района... – покачала головой Элоиза.

– Хотя настоящий преступник все это время был почти у нас под носом, – серьезно заявил Саша. – Corvus cambriolus.

– Что?

– Ворона-воришка. Почти научное название.

Элоиза расхохоталась. Ситуация была настолько нелепой, что удержаться было невозможно.

– Думаешь, нужно сообщить в полицию?

– Предлагаю сначала составить фоторобот, – ответил он с самым серьезным видом. – Чтобы они случайно не арестовали не ту ворону.

Смех снова вырвался у нее сам собой, а потом, не раздумывая, она бросилась ему на шею. Слишком уж невероятной оказалась развязка этой истории. И она так рада была снова видеть друга! Саша явно не ожидал такого приема, но объятие его тронуло.

– Да где ты вообще пропадал? – воскликнула Элоиза, отстраняясь. – Все нормально? И что с твоим отцом? Он тебя наконец отпустил?

Саша смущенно усмехнулся. Похоже, в подробности вдаваться ему не хотелось, и он просто указал на спортивную сумку, битком набитую вещами.

– Скажем так... я решил обрести самостоятельность немного раньше запланированного срока. Не приютишь бездомного на пару дней, пока я не разберусь с делами?

Элоиза посмотрела сначала на сумку, потом ему прямо в лицо. За привычной улыбкой пряталась тревога. Еще несколько дней назад ее раздражала его навязчивость, неспособность вовремя уйти или промолчать. Но теперь что-то изменилось: то, что прежде выводило ее из себя, неожиданно стало казаться теплым и даже успокаивающим. Она скрестила руки на груди и изобразила трагическую серьезность.

– Ну конечно. Ты ведь прекрасно знаешь, что я питаю слабость к безнадежным случаям.

Саша облегченно рассмеялся и тут же подхватил сумку. Элоиза взяла его за руку и потянула к мавзолею.

– Пойдем. Гонзаг будет просто счастлив тебя видеть.

19 декабря

С приходом Саши мавзолей наполнился густым ароматом вяленых томатов, орегано и запеченного чеснока. Юноша надел старенький фартук с выцветшими цветами и сразу занял место у плиты. Он собственноручно слепил ньокки, прокатывая каждый кусочек теста по зубцам старинной вилки, а затем обжарил их в бархатистом соусе с итальянскими нотками.

Сначала разговор крутился вокруг всяких мелочей, потом Элоиза осторожно спросила, как дела дома и не сердится ли по-прежнему его отец. Саша в ответ лишь пожал плечами, явно не желая развивать эту тему.

Постепенно разговор свернул к недавним событиям – тем самым, что потрясли кладбище в его отсутствие.

Элоизе и самой хотелось разобраться во всем происходящем, поэтому она воспользовалась редкой передышкой и решила еще раз разложить по полочкам все, что им удалось выяснить, а также то, что по-прежнему оставалось загадкой.

Она рассказала ему тайну Элиз, а точнее, Элизабет Франсуазы Дюпюи д’Анжеак: ее забытое прошлое, ее молодость, достойную страниц криминального романа. Затем Элоиза подробно описала нападение на Марию, и после небольшой паузы заговорила о том, что тревожило ее сильнее всего: о поведении Армана той ночью.

Она слишком хорошо помнила его лицо – жесткое, почти чужое, – когда он с холодной уверенностью обездвижил нападавшего. Это совершенно не вязалось с образом добродушного архитектора, которого они все знали.

– Это был не он, Саша. То есть не тот Арман, которого мы видим каждый день, – тихо призналась она.

– Но до вывода, что именно он убил Элиз, отсюда все-таки далековато, тебе не кажется?

Элоиза неуверенно пожала плечами.

– Не знаю. Но подумай сам. Он появляется на кладбище и утверждает, что был знаком с Элиз. Однако никто не смог подтвердить, что они действительно встречались раньше.

Она нахмурилась.

– Пока что мы ходим по кругу. Папу Но мы вычеркнули из списка подозреваемых. У Манон есть алиби. Наш список все меньше, а прошлое Элиз открывает совершенно новую линию расследования. Кто знает, может быть, Арман как-то связан с той историей?

– Но именно он навел нас на след изумруда, – напомнил Саша.

– А если это был способ пустить нас по ложному следу и завоевать доверие? Нет, серьезно. Он буквально возник в нашей жизни из ниоткуда за несколько месяцев до смерти Элиз. Почему именно здесь? Почему именно сейчас?

Саша нахмурился. Мысль о том, что их могли так легко обмануть, явно не давала ему покоя.

– Думаешь, он следит за нами, чтобы понять, не подозреваем ли мы его?

– Именно. И вспомни историю с камерой наблюдения. Это едва ли не единственный раз, когда он по-настоящему вышел из себя. Он чуть ли не кричал, что это нарушение частной жизни. Хотя речь идет о кладбище, а не о джакузи, – язвительно заметила Элоиза.

Саша поставил на маленький круглый стол две дымящиеся тарелки и сел напротив девушки. Серьезно кивнул.

– И еще кое-что, – продолжала Элоиза. – Во время нападения на Марию он вроде бы уже ушел. Но каким-то чудом все же оказался неподалеку. И повторяю: когда он прижал того типа к земле... он выглядел как настоящий психопат, Саша.

Саша поднял ладонь, словно пытаясь ее успокоить.

– Это слово слишком часто используют в американских сериалах. Ты же сама знаешь. «Психопат» – это почти ничего не значит.

– Может быть. Но он что-то скрывает. В этом я уверена.

На мгновение их окутала тишина. Лишь в камине мирно потрескивали поленья. Потом Элоиза почти неслышно произнесла:

– Мы должны узнать правду. Завтра с утра проследим за ним. Нужно понять, кто он такой на самом деле.

И Саша, хотя терпеть не мог вставать рано, без колебаний согласился. Решение было серьезным, но казалось единственно возможным.

Как и каждое воскресенье, Арман Дюфрен с самого утра пришел на кладбище Сен-Пер. Высокий, крепко сложенный, широкоплечий, он держался с той неброской уверенностью, которая свойственна людям, знавшим другую жизнь.

Когда-то Арман работал архитектором. Он старался делать свое дело хорошо, никому не мешая и не привлекая к себе лишнего внимания. Его ценили за добросовестность и надежность, но серьезных наград он не получал, и имя его не попадало в светские журналы. Он не был лидером – и никогда не обманывался на этот счет.

Его жена предпочла другой путь: шумный, честолюбивый, полный карьерных амбиций. Когда Арману исполнилось сорок два, она ушла к своему начальнику. Депрессия, последовавшая за этим, протекала тихо, без драм и громких сцен. Арман распродал все, что имел, исчез из прежней жизни и укрылся в добровольном затворничестве подальше от людской суеты. Он никогда не называл себя несчастным, лишь говорил, что «устал от людей». Лошадей он любил больше. Еще цветы. Утреннюю тишину. И камень.

Здесь, в этом новом районе – если кладбище вообще можно назвать районом, – он обрел хрупкий покой и берег его как драгоценную тайну.

Ничто не должно было нарушить этот покой. Ничто. Или... почти ничто.

Мороз пощипывал щеки, пока Элоиза и Саша бесшумно пробирались между могилами. Зимнее небо вновь затянуло тяжелыми тучами, словно над миром нависла огромная свинцовая крышка.

Впереди размеренно шагал Арман, полностью погруженный в свою странную воскресную рутину.

– Ты уверен, что мы не слишком близко? – прошептала Элоиза.

– Не переживай. В слежке я профессионал, – ответил Саша, и тут же зацепился ногой за горшок с пожухлыми хризантемами. Тот с грохотом опрокинулся, рассыпав землю.

– Тсс! – шикнула Элоиза, прижимаясь к надгробию.

Сердце бешено колотилось. Но произошло чудо – Арман даже не обернулся. Он продолжал двигаться вперед с той же неторопливой сосредоточенностью, словно совершал паломничество. Методично переходил из одной аллеи в другую, иногда останавливался и кончиками пальцев касался надгробных плит, порой доставал телефон и делал снимки, а затем вынимал из внутреннего кармана пальто маленький черный блокнот и что-то туда записывал.

– Похоже, он считает шаги, – пробормотал Саша, помимо воли зачарованный увиденным.

– Он что-то ищет, это очевидно, – возразила Элоиза. – Напоминаю, моя бабушка ему не доверяла. И я уверена: на то была серьезная причина.

Они осторожно продвигались вперед, прячась за самыми массивными надгробиями и стараясь не попадаться на глаза постоянным посетителям кладбища, но те то и дело приветствовали Элоизу:

– Доброе утро, красавица!

Она отвечала рассеянно и натянуто, не сводя взгляда с Армана. Внезапно над ними каркнула ворона. И тут Саша громко чихнул.

– Извини, – шепотом пробормотал он.

Элоиза метнула в него убийственный взгляд, в ответ он обезоруживающе улыбнулся. Но когда они снова посмотрели вперед, Арман исчез. Они прочесали аллеи, вернулись, обошли часовню и даже старый узловатый кедр у входа. Никого. Словно сквозь землю провалился.

– Он только что был здесь! Как мы умудрились его упустить? – раздраженно пробормотала Элоиза.

– Может, он понял, что мы за ним следим...

Позади них прозвучал ледяной голос:

– Скажите-ка... вы меня за идиота держите?

Оба вздрогнули и резко обернулись. Арман стоял совсем рядом: руки скрещены на груди, лицо замкнуто, холодный взгляд прикован к Элоизе.

– Что дальше? Подложите жучки мне в ботинки?

Но Элоиза и не подумала смутиться. Она вскинула подбородок.

– А почему бы и нет, если это поможет понять, чем ты здесь занимаешься каждый день?

– Меня увлекает кладбищенская архитектура. Я пишу об этом исследование. Устраивает?

Он вызывающе посмотрел на обоих студентов. Элоиза растерялась и бросила тревожный взгляд на Сашу. Отговорка казалась ей слишком удобной, но Арман по-прежнему оставался человеком-загадкой, и его истинные мотивы вполне могли не укладываться в привычную логику. Саша решил надавить.

– Почему в тот вечер ты скрылся до приезда полиции?

– Я не скрывался, – устало вздохнул Арман. – Я говорил, что должен встретиться с другом.

– А первого декабря? – твердо спросил Саша. – Где ты был в тот вечер?

На этот раз Арман побледнел. По его лицу скользнула тень. Несколько секунд он словно подбирал слова, потом взгляд затуманился печалью... И снова стал жестким.

– Значит, вот до чего дошло, – тихо произнес он.

Арман достал телефон и набрал номер. Подождал несколько секунд.

– Здравствуйте, месье. Арман Дюфрен. Простите за странную просьбу, но передо мной сейчас стоят два человека, которые во что бы то ни стало хотят узнать, где я находился вечером первого декабря... Да, именно так... Буду чрезвычайно признателен, если вы сможете... Именно. Передаю трубку.

Он протянул телефон Элоизе. Удивленная, она машинально взяла его дрожащей рукой. Как только в трубке прозвучал голос, сердце едва не остановилось. Низкий, хрипловатый, с металлическими нотками и до боли знакомый. Голос, который преследовал ее мысли и сны.

Адриен.

Разговор оказался коротким. Элоиза молча завершила вызов и застыла, глядя в пустоту.

– Кто это был? Ты белая как смерть, – спросил Саша, сам побледнев.

– Адриен Враннек. Владелец похоронного бюро...

– Я знаю, кто такой Адриен Враннек, – перебил он резче, чем собирался. – Что он сказал?

Поняв, что все еще сжимает телефон Армана, Элоиза поспешно вернула его владельцу, выигрывая несколько секунд. Глубоко вдохнула, потом медленно выдохнула.

В голове снова и снова звучали слова Адриена.

«Месье Дюфрен, серьезно? Вы идете по ложному следу, Шерлок, – насмешливо произнес он. – Приходите в «Джингл-бар» через десять минут, и я с удовольствием развею ваши сомнения. Ах да... и очень прошу – избавьте меня от общества остальных ваших сообщников... За исключением месье Дюфрена, разумеется».

Этот издевательский тон ей совсем не понравился. Не говоря уже о том, что Адриен явно был прекрасно осведомлен об их расследовании и существовании Спуки-банды. Неужели это Арман ему рассказал? Что вообще связывает этих двоих?

Ее захлестнул вихрь противоречивых чувств. Казалось, тело уже не понимало, где заканчивается тревога и начинается желание. Тяжелый комок застыл где-то под ребрами. Она чувствовала себя загнанной в ловушку и в то же время с нетерпением ждала новой встречи с Адриеном.

– Он хочет меня видеть. Сейчас.

– Отлично, – сказал Саша. – Идем.

– Одну, – тихо поправила Элоиза. – Он специально уточнил, что я должна прийти одна.

– И почему же?

– Не знаю. Думаю, ему не очень нравится наша маленькая компания.

Она посмотрела на Армана, но тот ничего не ответил. Похоже, вся эта ситуация ему порядком надоела.

– Все будет нормально, Саша, не переживай, – бодро добавила она. – Мы же встретимся в баре. Что со мной может случиться?

Если быть до конца честной с собой, ее вполне устраивало, что придется идти одной, даже если шансы на то, что такого мужчину, как Андриен, может заинтересовать такая девчонка, как она, стремились к нулю. Элоизе совсем не хотелось, чтобы Адриен сделал неверные выводы, ведь последнее время они с Сашей были почти неразлучны. Их дружба, вполне невинная, со стороны могла выглядеть двусмысленно. Адриену совсем ни к чему думать, что у нее кто-то есть.

Тем более Саша.

Итак, Элоиза отправилась в «Джингл-бар» в компании одного Армана, который всю дорогу молчал больше обычного.

Внутри бара царил мягкий полумрак, а в воздухе смешались запахи кофе и теплого пряничного теста.

Адриен уже ждал. Он сидел за столиком, который в первый день выбрала Бетти. При их появлении он не поднялся, не кивнул и даже не улыбнулся, но взгляд его был прикован к Элоизе: пристальный, напряженный.

По ее телу пробежала дрожь смущения. Она подошла и молча села напротив, инстинктивно выбрав место спиной к двери, словно желая отгородиться от всего мира. Арман поставил стул справа от нее и опустился на него.

– Месье, – почтительно произнес он.

Адриен едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от Элоизы. Она нервно перебирала пальцами на коленях и украдкой поднимала на него глаза, пытаясь уловить хоть какой-то знак – теплоту, раздражение, злость, что угодно. Но он был словно каменная стена: красивая, элегантная и совершенно непроницаемая.

Несмотря на серьезность момента, Элоиза не могла отвести глаз: она любовалась его идеальным профилем, изучала каждую черту лица, представляла сильное гибкое тело под безупречно сидящим костюмом. Разглядывала мощные руки с безукоризненным маникюром и невольно воображала, как эти руки касаются ее.

Она крепче сжала кулаки на коленях, борясь с почти непреодолимым желанием прикоснуться к нему самой, хотя бы кончиками пальцев, разрушить разделявшее их пространство и хоть на мгновение почувствовать его тепло.

Она медленно вдохнула.

Адриен оставался неподвижным. Он не улыбался и ничего не говорил, но его глаза следили за каждым ее движением, словно он читал ее как открытую книгу и при этом не выдавал ни единой мысли о ней.

– Я большой любитель классической музыки, – наконец произнес он спокойным голосом.

Начало разговора оказалось настолько неожиданным, что Элоиза на мгновение потеряла дар речи.

– Да? – только и смогла выдавить она.

И тут же мысленно захотела провалиться сквозь землю. «Гениальный ответ», – язвительно подумала она.

– Эта музыка сопровождает меня всю жизнь, – продолжил Адриен после короткой паузы. – Мне нравится ее строгость. Равновесие. Классическая музыка – это... порядок, превращенный в эмоцию.

– Правда? – растерянно пробормотала Элоиза. – Никогда не смотрела на это с такой стороны.

И главное – какое это вообще имеет отношение к делу? Он что, издевается над ней? В панике она подняла руку, призывая хозяина бара прийти на помощь. Этот жест явно позабавил Адриена: его зрачки расширились почти по-кошачьи.

– Горячий шоколад, красавица? – тепло спросил Жоэль.

Его дружелюбный голос мгновенно вернул Элоизу в реальность. Она кивнула и перевела взгляд на Армана, который заказал колу с апельсином.

– Вы меня переубедили, – улыбнулся архитектор, хотя вся его поза говорила об обратном.

– А вам?..

Жоэль повернулся к Адриену, пытаясь угадать его любимый напиток. Тот сидел неподвижно, с вызывающим выражением лица, словно предлагал бармену пройти испытание не только на профессионализм, а на что-то большее.

– Жасминовый чай? – рискнул Жоэль.

Голос его слегка дрогнул.

– Нет.

– Томатный сок?

– Тоже нет.

Жоэлю становилось все неуютнее. Обычно подобная игра проходила по-детски весело, но сейчас в ней появилось что-то тяжелое и странное.

– Со мной такое впервые... – пробормотал он, заметно побледнев.

Он вытер ладони о фартук, снова поднял глаза на Адриена, чье лицо оставалось совершенно непроницаемым, и предпринял последнюю попытку:

– Портвейн?

– Вы меня разочаровываете, – устало и резко ответил Адриен. – Ирландский виски.

Он закончил фразу едва заметной улыбкой, отражающей скорее чопорную любезность, чем доброжелательность. В ней не было жестокости, но и тепла тоже не было.

Жоэль молча кивнул, признавая поражение, и направился к стойке. Вернувшись с бокалами, он старательно избегал встречаться взглядом с Адриеном.

Элоиза почувствовала, как за столом повеяло холодком.

Адриен же оставался самим собой – безукоризненно вежливым, отстраненным, неизменно сдержанным. Казалось, он смотрит на мир свысока и ничто не может вывести его из равновесия – ни люди, ни их неловкость, и уж тем более ни их попытки сблизиться с ним.

– На чем я остановился? – продолжил он. – Ах да, музыка. Классическую музыку я люблю еще и потому, что у меня абсолютный слух. Вы знаете, что это такое?

– Я, может, и девчонка, но вовсе не дура, – огрызнулась Элоиза.

Поняв, что несколько дней назад он задел ее своими словами и она помнит их до сих пор, Адриен чуть заметно усмехнулся.

Его кошачья походка, тревожащий взгляд и манера играть ее чувствами, как кот играет с мышью перед тем, как прикончить, окончательно убедили Элоизу: собак она любит гораздо больше.

– Абсолютный слух означает, что я замечаю малейший диссонанс, малейшую фальшивую ноту... и малейшую ложь в словах собеседника, – отчеканил он, растягивая губы в хищной улыбке.

Элоиза почувствовала, как кровь прилила к щекам. Хватит. Да кем он себя возомнил? Он дважды ее отверг, дважды унизил, вызвал сюда без всяких объяснений, а теперь сидит и вещает, словно читает лекцию. С нее довольно.

Она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза.

– И какое мне до этого дело? – раздраженно спросила она. – Можно узнать, зачем мы вообще здесь? И почему я должна была прийти одна?

Адриен спокойно выдержал этот шквал вопросов. Похоже, ее нервозность его только забавляла.

– Я попросил вас прийти одну, потому что не люблю групповую какофонию, – невозмутимо ответил он. – А рассказываю все это потому, что уверен: у вас тоже есть способность видеть ложь сквозь ее покров. Загляните в свое сердце и скажите мне честно, вы действительно думаете, что месье Дюфрен убил Элиз Бомон?

Он повернулся к Арману, который, в свою очередь, посмотрел прямо в глаза Элоизе и спокойно сказал:

– Я ее не убивал.

– Это уже какой-то абсурд! – резко вскричала она и вскочила так стремительно, что ножки стула скрипнули по полу.

С нее хватит. Она уже развернулась, чтобы уйти, но в этот момент Адриен уверенно и властно взял ее за руку, не позволяя ей поддаться порыву эмоций. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь. Его горячая ладонь обжигала кожу, будто пыталась сообщить что-то, для чего не существовало слов. Элоиза тут же опустилась обратно на стул, как во сне. Мысли затуманились, губы дрогнули, а желание сбежать исчезло без следа.

Как такое возможно?

Почему человек, чье поведение казалось ей отвратительным и даже пугающим, по-прежнему действовал на нее так сильно?

Адриен едва заметно кивнул в сторону Армана.

– Посмотрите на него. Послушайте его. И ответьте мне. Этот человек убил Элиз Бомон?

На этот раз Элоиза не отвела взгляд. Она внимательно всматривалась в лицо Армана. Ловила малейшее движение: подозрительное моргание, едва заметную дрожь. Но он смотрел прямо и спокойно, даже немного печально.

– Нет, – наконец сказала она. – Думаю, нет.

Потом повернулась к Арману:

– Но зачем ты обратился к нему?

За него ответил Адриен.

– Вечером первого декабря господин Дюфрен ужинал у меня. Он рассказал о своем замысле написать эссе, и я пригласил его обсудить проект за хорошим ужином. Как видите, у него есть алиби.

– И заодно ты рассказал ему о нашей компании и обо всем расследовании? – вспыхнула Элоиза, обращаясь к Арману.

Тот промолчал. Лишь посмотрел на Адриена с теплотой, которая ясно показывала: их связывает нечто большее, чем профессиональное сотрудничество. Неужели они стали друзьями?

– Господин Дюфрен лишь сообщил мне о вашем желании добиться справедливости для Элиз Бомон, – спокойно сказал Адриен. – И ничего больше.

Гнев снова вспыхнул в душе Элоизы. Она резко выпрямилась, сжав зубы.

– Все это просто нелепо! Вы могли сообщить мне его алиби по телефону. Зачем было устраивать весь этот спектакль и тащить меня сюда?

Адриен поднялся, даже не пытаясь оправдываться. Для него разговор явно был окончен. Элоиза уже открыла рот, чтобы настоять на ответе, но он наклонился к ней с легкой усмешкой.

– Ради удовольствия увидеть вас, – тихо ответил он. – Потому что вы еще красивее, когда сердитесь, Элоиза.

Он выдержал короткую паузу.

– На этом я остановлюсь. Ибо ваш... поклонник уже давно готов испепелить меня.

Удивленная, Элоиза проследила взглядом в указанном направлении. Саша, скрестив руки на груди и мрачно глядя в их сторону, даже не пытался скрыть неприязнь.

– Он не мой поклонник, – поспешно возразила она, вновь оборачиваясь к Адриену.

Но тот уже уходил, безразличный к ее словам, оставив ее наедине с мыслью, что Арман окончательно вычеркнут из списка подозреваемых.

Разумеется, это был важный результат. У нее не было причин не верить Адриену, каким бы невыносимым он порой ни казался, и все же ее не отпускало навязчивое ощущение, будто кто-то все это время искусно водил ее за нос.

И от этого на душе остался горький осадок.

20 декабря

Длинное бордовое пальто Лены развевалось за ее спиной, словно плащ Чудо-женщины, а из-под шапки с помпоном того же цвета выбивались светлые кудри. Она подошла к Элоизе и Ришару, которые повесили золотой кулон на ветку старого дерева в надежде приманить ворону-воровку, а теперь прятались в нескольких метрах от приманки. В руках Лена несла дымящиеся стаканчики с логотипом «Джингл-бар», на каждом из которых блестящим маркером было написано имя и нарисована маленькая звездочка.

– Горячий шоколад для Элоизы, кофе с фундуком для Ришара... простите, для «Папы Но». И крепкий эспрессо для меня, потому что он мне жизненно необходим.

Она уселась прямо на надгробную плиту, будто это была обычная парковая скамейка.

– Заставить меня тащиться сюда, – театрально вздохнула она. – В субботу утром!

Несмотря на показное недовольство, она выглядела менее напряженной, менее зажатой. В ней что-то изменилось: впервые после смерти Арабеллы в ее серых глазах появилась безмятежность.

– Тебе это даже идет, – заметил Папа Но, дуя на кофе. – В кроссовках ты похожа на школьницу.

– В школе у меня был скорее панковский стиль. Половина головы выбрита, остальное выкрашено в красный, одежда – чем потрепаннее, тем лучше.

Ришар едва не поперхнулся кофе и принялся внимательно разглядывать Лену, пытаясь найти следы той бунтарки, которую она только что описала.

– Ты меня разыгрываешь?

– Ни капли, – ответила она, лукаво подмигнув. – Если хочешь, покажу фотографии.

– Еще бы! Госпожа директор в образе панка с ирокезом и булавками – я не могу умереть, пока этого не увижу.

Элоиза молча наблюдала за ними, удивляясь тому, как прекрасно эти двое ладят друг с другом. Они обменивались колкостями так же естественно, как другие – комплиментами. И что самое странное, это работало. Более того – в холодном зимнем воздухе между ними словно проскакивали искры.

– Ну так что, где наша ворона? – спросила Элоиза. – Мы собираемся ее выслеживать или будем ждать, пока она сама доставит нам добычу, как дрон?

– Эй, полегче с командирскими замашками! – проворчал Папа Но. – Мне за это не доплачивают.

– Тебя бесплатно угостили кофе, – заметила Лена. – Этого мало?

– Вы можете хоть немного помолчать? – вздохнула Элоиза. – Вы же спугнете птицу.

Оба мгновенно изобразили раскаяние.

– Она теперь здесь главная? – шепотом спросил Папа Но у Лены.

– Молодежь всегда считает себя самой сообразительной, – вздохнула та, с трудом сдерживая смех.

– Между прочим, я все слышу, – отрезала Элоиза.

Парочка синхронно закатила глаза и снова заняла свои позиции за статуей ангела.

– Честное слово, – пробормотал Папа Но, вглядываясь в аллеи, – я до сих пор не понимаю, что этот Дюфрен вообще делает в нашей компании. Он едва знал Элиз, а потом вдруг появился как ни в чем не бывало. Ему что, заняться нечем?

– Не уверена, что после вчерашнего мы его еще увидим, – призналась Элоиза с ноткой стыда.

– И слава богу! – обрадовался Папа Но. – Не нравится он мне.

– Ты так говоришь только потому, что он твоя полная противоположность, – заметила Лена. – Вежливый, отзывчивый, спортивный и безупречно одетый.

– Простите? – возмутился тот. – По-моему, ты сейчас описала меня.

Лена расхохоталась.

– Тебя? Да ты выглядишь как йети, который решил сделать модное преображение, а его стилист явно не в себе!

– Ну и что? – буркнул Ришар. – Хоть в лохмотьях, хоть при полном параде – этому прилипале Джо я бы с удовольствием отвесил пинка под зад!

– Чья бы корова мычала, – заметила Элоиза, отхлебывая шоколад.

– Вот именно! – подхватила Лена. – Кто ворвался на похороны с воплями над открытой могилой и с тех пор никуда не делся?

Ришар уже открыл рот для ответа, когда воздух разрезал хриплый крик. Все трое подняли головы. Ворона камнем падала с сосны, вытягивая лапы к золотому кулону на ветке.

– Вот она! – крикнула Лена и рванула через надгробную плиту. Элоиза и Ришар бросились следом.

Ловкую птицу не задерживало ни одно препятствие, а ее преследователям приходилось лавировать между могилами и заснеженными крестами. Они поскальзывались, спотыкались, ударялись о каменные углы, опрокидывали хрупкие вазоны и сквозь зубы сдерживали ругательства, совершенно неуместные в столь тихом месте.

– Если меня сейчас хватит инфаркт, – задыхаясь, выкрикнул Папа Но, – пусть на надгробии напишут: «Умер как идиот, гоняясь за голубем».

– Это не голубь! – возразила Лена, ничуть не запыхавшись. – Это пернатый демон!

Внезапно птица опустилась на крышу маленького мавзолея. Кулон был крепко зажат в клюве. Она смотрела на них круглыми нахальными глазами так, будто специально ждала, когда они подойдут поближе. Все трое замерли.

– Она что, издевается над нами? – прошептала Элоиза.

Они осторожно двинулись вперед. Ворона моргнула. И в следующую секунду снова взмыла в воздух, громко хлопая крыльями. Они преследовали ее до самой дальней, дикой части кладбища, где кустарник отвоевывал место у старого орешника, который вырос, казалось, сам по себе.

Птица опустилась на землю, несколько раз подпрыгнула среди переплетенных ветвей и спустя мгновение появилась снова, но уже без кулона.

Заинтригованные, трое сыщиков осторожно раздвинули живую изгородь. И обнаружили...Забытую могилу, заваленную сверкающими трофеями, которые ворона собирала долгие годы.

– Не верю своим глазам! – выдохнул Ришар сквозь зубы.

На потрескавшемся надгробии сохранилась надпись. Лена наклонилась, чтобы ее прочитать.

– Огюст Басс-Тер. Умер 22 декабря 2010 года в возрасте девяноста восьми лет. Судя по состоянию могилы, сюда уже лет пятнадцать никто не приходил.

– Почему эта ворона прячет все свои сокровища именно здесь? – задумалась Элоиза.

– Понятия не имею, – ответила Лена. – Но еще меньше я понимаю, как Арабелла могла оставить могилу в таком состоянии.

С этими словами она достала телефон и начала искать архивы кладбища, которые хранила в локальном облаке.

Элоиза поежилась и плотнее запахнула пальто. Ей казалось, будто ледяной ветер проходит сквозь нее насквозь. Если Арабелла забросила эту могилу, значит, на то была серьезная причина. Машинально напевая бабушкину считалочку, она опустилась на колени перед могилой и провела рукой под кучей блестящих безделушек.

– Смотрите, что я нашла!

Она подняла фотографию в ржавой металлической рамке и торопливо стряхнула с нее пыль шерстяной перчаткой. На выцветшем снимке был запечатлен старик с беззубой улыбкой, гордым взглядом и сияющим от счастья лицом. На его плече сидела ручная ворона и щекотала ему ухо черным клювом.

– Его последней волей было посадить перед могилой орешник, – сказала Лена, просматривая документы. – Он хотел по-своему питать землю, продолжать жить через это дерево – тихо, вдали от суеты. Быть полезным, не вызывая жалости.

Она ненадолго замолчала, а потом с легкой грустью добавила:

– И все же, если верить записям твоей бабушки, она приходила сюда каждый год на День Всех Святых и подрезала кусты. Как ни странно, мы не всегда можем выбрать, как именно нас будут оплакивать.

– А когда Арабелла умерла, ворона... то есть его ворона решила, что ее бросили, – тихо произнесла Элоиза, показывая на птицу, которая только что уселась на ветку орешника. – Уже пятнадцать лет она продолжает его охранять!

Птица хрипло каркнула и захлопала крыльями, словно подтверждая ее слова.

– Сколько же тогда тебе лет? – спросила Элоиза у вороны.

– Такие создания могут доживать до двадцати, – заметил Папа Но. – Умнее и преданнее птицы еще поискать.

– Во всяком случае, теперь мы сможем вернуть вещи их владельцам, – удовлетворенно сказала Лена.

– Не думаю, что она будет этому рада, – возразила Элоиза, указав на птицу. – Если мы полностью опустошим могилу Огюста, она начнет собирать все заново.

– Хорошо. И что ты предлагаешь?

– Узнаете в следующей серии! – улыбнулась Элоиза.

Ей пришла в голову одна идея, но для ее воплощения требовалась серьезная подготовка. Девушка подмигнула Лене и бросила взгляд на телефон, который только что пикнул новым сообщением. «Вы нашли. Браво!»

Она подняла голову и увидела Сашу, стоявшего в нескольких метрах от них. Рядом с ним топтался Гонзаг – наспех наряженный в горчичную шерстяную шапку, надетую набекрень, и желтый дождевик, совершенно не сочетавшийся с ней.

– Никогда тебе не стать собачьим стилистом! – расхохоталась она, разглядывая наряд неаполитанского мастифа.

Элоиза обещала угостить Сашу чемпионским завтраком в «Джингл-бар», как только он проснется, поэтому она помахала рукой Лене и Ришару и оставила их вдвоем, позволив им продолжать препираться, как будто они снимались в не слишком удачном ситкоме.

Они с Сашей шли по тихим кладбищенским аллеям. Под ногами мягко похрустывал гравий. Сперва разговор крутился вокруг университета.

– Признаюсь, я счастлива, что две недели не увижу эту гадюку Эльзу, – сказала Элоиза. – Понимаю, что не должна позволять ей так влиять на себя, но ничего не могу поделать. Каждый раз ее яд достигает цели.

Саша не ответил.

Он смотрел себе под ноги так сосредоточенно, словно искал между гранитными плитами потерянный язык. Наморщенный лоб, плотно сжатые губы – все в его лице кричало: «Мне нужно кое-что сказать», но слова никак не находились.

Элоиза великодушно дала ему время. Может быть, он заговорит. А может, и нет.

– Иди вперед, я догоню, – сказала она.

Она свернула на 4-ю Аллею, собрала бумажные стаканчики, разлетевшиеся после их погони за вороной, и выбросила их в урну. Когда она нагнала Сашу, он уже почти дошел до ворот.

– Ты права, – наконец произнес он. – Нельзя позволять людям обращаться с тобой так, будто ты ничего не стоишь. Потому что ты совсем не такая.

Он вдруг остановился, наклонился к ней и посмотрел прямо в глаза. В холодном утреннем свете этого декабрьского дня он предстал перед ней таким, какой он есть: с покрасневшими глазами, бледным лицом и чуть ссутуленными плечами. Саша никогда не притворялся, не играл в жестокие игры, не пытался никем манипулировать. От него исходила какая-то удивительная внутренняя чистота, и она поразила Элоизу до глубины души.

– С-спасибо... – пробормотала она.

– Я еще не закончил, – перебил он. – Эльза всего лишь эпизод. С ней ты разберешься позже. Забудь пока о ней. Она не может по-настоящему тебя ранить, потому что ты ничего на нее не проецируешь. Ты ее не идеализировала. В отличие от...

– Адриена?

– Адриена. Я понимаю, почему такой человек может понравиться девушке вроде тебя. Он красивый, элегантный, обаятельный... Но я знаю таких людей. То, что ты принимаешь за уверенность, на самом деле высокомерие. То, что кажется загадочностью, – скрытность. А знаки внимания, которые ты видишь, – манипуляция. Судя по тому, что я наблюдал в баре, он то приближает тебя, то отталкивает, чтобы держать про запас. И смотрит на тебя так, будто ты уже принадлежишь ему.

Потрясенная словами Саши, Элоиза одновременно хотела согласиться с ним и послать его куда подальше.

Словно угадав ее мысли, он взял ее за руки.

– Задай себе один вопрос, Элоиза. Что ты чувствуешь после встречи с ним? Счастье? Понимание? Уверенность в себе? Или все наоборот?

Она никогда бы не подумала, что окажется в подобном разговоре, и уж тем более – с Сашей Джордано. Как ему удалось так точно угадать все ее чувства? Как будто он наблюдал за ней с первого дня учебы и за это время успел выучить ее наизусть. Он станет отличным психологом!

– Все наоборот, – призналась она, разумеется, умолчав о том, как учащалось ее сердцебиение и какие далекие от невинности мысли посещали ее при каждой встрече с Адрианом.

Но Саша был прав: на одних фантазиях ничего не построишь, а страсть рано или поздно проходит. Если убрать из уравнения «Адриан + Элоиза» физическое влечение, останутся лишь тревога и ощущение собственной несостоятельности.

– Да, – решительно сказала она. – Ты прав. Пора как следует вымести из жизни все токсичные отношения. Отныне я буду общаться с ним исключительно по делу.

Благодаря вселенную за такого друга, она обняла его за талию и пошла дальше чуть бодрее.

Они пересекли улицу, ведущую к «Джингл-бару», плечом к плечу.

– Знаешь, из тебя вышел бы классный психотерапевт.

– Для начала мне надо продолжить учебу, – мрачно усмехнулся Саша. – Я хлопнул дверью и теперь остался без гроша.

– Можешь пожить у меня до конца учебного года.

– Нет. Не могу навязываться. Это нечестно. И потом, я тебя знаю. С твоей любовью к одиночеству ты выставишь меня через неделю.

– Возможно, – признала она с улыбкой. – Но ты мог бы найти подработку. Как я, например, на кладбище.

– Хотелось бы. Только такие вакансии на дороге не валяются.

Иногда судьба, случай... или просто Жоэль умеет очень вовремя вмешаться. Когда они подошли к кафе, хозяин как раз прикреплял к витрине объявление:

«Требуется официант. Неполная занятость».

Собеседование длилось не больше пяти минут. Жоэль завершил его простым рукопожатием.

– Ты именно тот человек, которого я искал. Приступаешь второго января. И если хочешь, наверху есть комната. Она немного странной формы, но зато с отоплением и видом на крыши. Бесплатно, пока работаешь здесь. Так сказать, подарок от заведения.

Это было настоящее спасение. Настолько неожиданная и невероятная удача, что Саша на мгновение решил: его разыгрывают. Он внимательно посмотрел на добродушное лицо Жоэля, на его мягкий взгляд и открытую улыбку – и все сомнения тут же исчезли.

– Вы что, Санта-Клаус? – спросил он полушутя, полусерьезно.

Жоэль расхохотался так заразительно и громко, что зазвенели бубенчики на его рождественском свитере.

– Кто знает, – ответил он, театральным жестом обводя бар. – Оглянись вокруг, парень. Если на свете и существует место, где возможны чудеса, то это именно оно.

В честь начала сотрудничества он угостил их бесплатными напитками, а потом присоединился за столиком, чтобы выпить с ними и узнать новости расследования.

Элоиза посвятила его во все подробности, но без особого энтузиазма: подозреваемых больше не осталось, а загадка становилась лишь запутаннее.

– Меня это ужасно расстраивает, – призналась она. – И вдобавок я так и не начала разбирать квартиру Мамы Но, хотя обещала хозяину.

– Не переживай из-за этого, – успокоил ее Жоэль. – В крайнем случае после Рождества сложим все в моем подвале.

Этот человек определенно был ангелом, спустившимся с небес. У него всегда находилось решение любой проблемы – порой еще до того, как проблема успевала возникнуть. Жоэль все слышал, все запоминал, умел разговорить кого угодно... И при этом калитка в его собственный внутренний сад была крепко заперта. Люди шутили, что он либо сам Бог, либо вышедший на пенсию Санта-Клаус, но правда заключалась в том, что никто не знал о нем ровным счетом ничего, и это всех вполне устраивало.

– Проблема в том, – вздохнул Саша, – что Мама Но действительно начала понемногу терять ясность ума. Она вполне могла рассказать про свой клад кому угодно...

– Мне все еще трудно поверить, что она была настолько не в себе, – скептически заметил Жоэль. – Но допустим. И на чем вы сейчас остановились?

– Ну, хорошая новость в том, что с разграблением могил все ясно, – ответила Элоиза. – Представляешь, виновницей оказалась скорбящая ворона...

Жоэль недоверчиво приподнял бровь, но промолчал, предлагая ей продолжать.

– А вот с Мамой Но все гораздо сложнее. Мы выяснили, что в молодости у нее была весьма бурная жизнь. Вместе с Шарлем она грабила ювелирные магазины. Возможно, у нее до сих пор оставались какие-то драгоценности из тех времен.

– Теперь понятно, почему ее любимым коктейлем был «Бонни и Клайд», – улыбнулся Жоэль.

– Загвоздка в том, – подхватил Саша, – что она могла рассказать об этом кому угодно и даже не осознавать опасности. А те подозреваемые, которые у нас были – Папа Но, Манон, Арман, – либо имеют железное алиби, либо полностью оправданы.

– Элиз знала в квартале буквально всех, – задумчиво произнес Жоэль. – Получается, слишком много людей могли быть в курсе. Но почему бы не начать с ее ближайшего окружения, а потом можно постепенно расширять круг? Я читаю немало детективов, и одна вещь в них неизменна: у убийцы всегда есть мотив, средства...

– ...и возможность! – закончила за него Элоиза, оживившись. – Обожаю тру-крайм, – призналась она и слегка покраснела.

Жоэль скрестил руки на груди и лукаво посмотрел на нее.

– Подведем итог: ты помешана на нераскрытых делах, ты внучка Арабеллы и при этом хочешь убедить меня, что эта история тебе не по зубам? Ну уж нет. Давайте рассуждать серьезно. Итак, что у нас есть: пожилая женщина, которая всем подряд рассказывала о своем кладе, хотя бо́льшую часть времени носила дешевую бижутерию.

– Это правда, – признала Элоиза. – Но ее изумруд был настоящим. И убийца его украл.

– Значит, – продолжил Саша, – мы ищем человека, который был достаточно близок к ней, чтобы отличить настоящие драгоценности от подделок и поверить ее рассказам.

– Человека, который не смог устоять перед искушением, – добавил Жоэль. – Достаточно жадного, чтобы захотеть завладеть этим сокровищем, и достаточно осторожного, чтобы не вызвать подозрений. Тихого. Умного. Способного подкрасться незаметно... и исчезнуть с драгоценностью, не оставив следов.

Он медленно обвел взглядом зал, словно вдруг увидел вокруг себя целую коллекцию возможных преступников.

– Но если этот человек так хорошо умеет сливаться с толпой, как его разоблачить? – спросила Элоиза.

Жоэль вытер руки о красное полотенце со снежинками.

– Напомни, что ты изучаешь? Криминологию или вязание? Соберись, юная мисс Марпл. Истина чаще всего лежит прямо перед глазами – в мелочах, которые никому не приходит в голову проверить.

Словно в подтверждение его слов, над дверью звякнул колокольчик.

В бар вместе с порывом прохладного воздуха вошел Жан-Люк – безупречно причесанный, с неизменной улыбкой на губах. Элоиза заметила, что при нем все та же новая сумка. На клапане отчетливо виднелся логотип YSL.

21 декабря

Солнце робко пробивалось сквозь облака над безмолвным кладбищем, заливая его бледно-охристым светом, который просачивался через ставни мавзолея. В гостиной, временно ставшей спальней Саши, Элоиза тихонько напевала себе под нос, старательно разворачивая гирлянду из сушеных яблок, палочек корицы и маленьких фетровых звездочек.

– Можно узнать, почему у меня прямо под носом лежит апельсин, утыканный гвоздикой? – проворчал Саша, приподнимаясь на диване.

Закутавшись в плед, взъерошенный после сна, он посмотрел на Элоизу еще сонными глазами.

– Это помандер^[28] для Йоля! – ответила она, не отвлекаясь от своего занятия, словно он должен был это знать.

– Для Йоля?

– Для зимнего солнцестояния. Для возвращения света. Это был любимый языческий праздник моей бабушки. В этот день дом символически очищают от теней уходящего года и зажигают новый огонь. Благодарят за то, что уже есть, и просят о том, на что надеются.

– Но почему именно гвоздика? – скривился Саша.

– Привыкнешь.

Она взяла старый блокнот Арабеллы, лежавший на журнальном столике.

– Смотри, – сказала она, показывая ему запись. – Утром возле окна оставляют хлеб и молоко для уставших духов. Вечером зажигают свечу за каждого, кого любят, даже если этого человека уже нет рядом. А между этим загадывают желание, держа в руках веточку падуба.

– А желание может касаться раскрытия убийства?

– Если оно искреннее – можно все.

Саша сладко потянулся и выбрался из мягкого дивана, позволив пледу соскользнуть на пол.

– Ладно. Меня устраивает.

– Отлично. Ну, идем?

– В смысле – идем?

Саша совсем забыл о специальной миссии Спуки-банды и пообещал присоединиться к Элоизе после горячего душа. Она погладила Гонзага, который уже давно ждал законную утреннюю прогулку, и направилась к хозяйственному складу. Мир снаружи застывал под ледяным дыханием мороза. Директор кладбища ждала ее, вертя между пальцами кулон, который использовали как приманку для сороки.

Она протянула его Элоизе.

– Похоже, птице он очень нравился, так что...

– Это благородно с твоей стороны. Ты придешь к нам?

Тревога Элоизы ощущалась почти физически. Лена растянула пухлые губы в успокаивающей улыбке и положила руку ей на плечо.

– Нет, к сожалению. Мне нужно на соревнования по скалолазанию. Но я знаю, что ты будешь не одна. Ты ведь будешь осторожна?

Элоиза кивнула.

– В Йоль со мной ничего не случится. Арабелла меня бережет.

– Правда? Она приходила к тебе во сне?

– Один раз. Она танцевала вокруг едва горящей свечи вместе с мамой и Элиз...

– Она что-нибудь сказала?

– Даже слова не произнесла, – пожала плечами Элоиза. – Сейчас меня связывает с ней только эта проклятая считалочка. Я забыла половину слов, но она не выходит у меня из головы.

Она подняла взгляд на Лену. Та вдруг с невероятным интересом принялась изучать... в общем-то, ничего. Разве что дверь в кладовую, на которую смотрела с таким видом, будто от нее зависело, успеет ли она на последний поезд.

– Кстати, – как бы между прочим продолжила Элоиза, – ты, случайно, не нашла другие блокноты Арабеллы? Тот, что ты мне дала, охватывает всего несколько лет...

Лена, которую обычно невозможно было застать врасплох, старательно избегала ее взгляда.

– Я... поищу, – слишком поспешно ответила она. – Обещаю.

Затем, заметив, что Элоиза по-прежнему стоит перед дверью, скрестив руки на груди, словно вышибала в ночном клубе, добавила:

– Только не говори, что уже дочитала этот блокнот до конца!

– Нет, но...

– Тогда дочитай. А потом посмотрим.

Слова прозвучали резко и отрывисто. Элоиза почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

– Эти блокноты принадлежат тебе не больше, чем мне. Ты ведь сама это знаешь. Почему ты разговариваешь со мной так, будто отчитываешь?

– Я тебя не отчитываю, – ответила Лена, стиснув челюсти. – Я просто предлагаю подождать, пока найду остальные. А пока – прочитать тот, который у тебя есть. По-настоящему прочитать.

– По-настоящему? – обиделась Элоиза. – Будто я использовала его вместо подставки под горячее!

– Возможно, ты найдешь там что-то новое, – продолжила Лена, пропустив колкость мимо ушей. – Что-то важное.

Она замолчала, явно подбирая слова – само по себе почти невероятное событие.

– Например?

– Помнишь наш разговор о твоем внутреннем компасе? О том, который, по твоему мнению, слегка сбился с курса? Так вот, этот блокнот может подсказать, как его настроить заново.

Элоиза уставилась на нее в полном недоумении.

С каких это пор Лена заговорила как прорицательница?

– Какие еще подсказки? И почему ты все время говоришь загадками? Записалась на ускоренные курсы криптографии?

Лена тяжело вздохнула – почти зарычала. А потом внезапно вспылила:

– Проблема в том, Элоиза, что ты ко всему относишься слишком легкомысленно! Как ты думаешь, зачем я вообще отдала тебе этот блокнот? Там твое наследство, черт возьми! Все твое наследство! А ты листаешь его между делом, как какую-то старую безделушку. Хотя там есть все. Абсолютно все.

– Но что именно? Что там такого?

– ВСЁ! – заорала Лена.

Вне себя от ярости, она схватилась за голову обеими руками и издала долгий, почти звериный вопль. Ее злость и раздражение были почти осязаемы. Да что на нее нашло?

– Твоя татуировка! – взорвалась шведка, ткнув пальцем ей в плечо. – Ты набила ее, даже не выяснив, что она означает! Не понимая, к чему это приведет! Ты настолько отрезана от собственных чувств, что даже не заметила, как она изменила твое тело... и твою жизнь. Ты меня... ты меня... А-а-а-а! Да ты просто выводишь меня из себя!

На пределе терпения Лена оттолкнула Элоизу локтем и выскочила из кладовой. Шагая прочь размашистым шагом, она ругалась так, что любой викинг-извозчик мог бы позавидовать ее словарному запасу.

Черт!

Она и без того сказала слишком много.

Но позволить Элоизе самой пройти этот путь познания, как того хотела Арабелла, оказалось выше ее сил.

Все еще ошеломленная этой сценой, достойной северной оперы, Элоиза все же взяла большой зеленый холщовый мешок, прихватила лопату и несколько ржавых секаторов, после чего направилась к могиле Огюста Басс-Тера.

У нее была миссия.

На месте ее уже ждали остальные члены Спуки-банды. Или почти все.

Романа восседала на низкой ограде. Мария разминала запястья так, словно собиралась прорубаться сквозь джунгли. Андреа изучала самодельную памятку по борьбе с сорняками. Что касается Саши, он, судя по всему, все-таки успел принять душ – пусть и в ускоренном режиме. Вид у него по-прежнему был слегка растрепанный, но зато теперь он хотя бы выглядел чистым.

Их бодрость больше походила на браваду. Все улыбались той неуверенной улыбкой людей, которые уже начинают жалеть, что вообще сюда пришли.

Лишь Папа Но отсутствовал. Он прислал в чат короткое сообщение: «Слишком устал. Ночь любви. Я труп».

Элоиза раздала девушкам секаторы, а лопату вручила Саше, и они набросились на заросли с энтузиазмом начинающих скаутов. Однако запал быстро угас. Никто не догадался взять садовые перчатки, а природа, в свою очередь, не разучилась больно кусаться. Ежевичные плети оборонялись слаженно и яростно, словно организованная банда: цеплялись за рукава, царапали запястья, впивались в пальцы. По кладбищу разносились болезненные вскрики и приглушенные ругательства. Тонкие шерстяные варежки одна за другой капитулировали перед колючими ветками.

– Ну нельзя же быть такими неумехами! – проворчал за их спинами знакомый голос.

Все дружно подпрыгнули и резко обернулись. В их взглядах смешались испуг, смущение... и искренняя радость от встречи.

Арман выглядел так, словно сошел со страниц английского романа пятидесятых годов: идеально отглаженный вельветовый костюм, длинное пальто песочного цвета, небрежно наброшенное на плечи, безупречные кожаные перчатки.

Он наблюдал за ними с легкой насмешкой, едва заметно улыбаясь.

Все невольно затаили дыхание, будто одно неосторожное слово могло спугнуть величественного оленя. Оленя, которого они имели дерзость заподозрить в убийстве.

Не говоря ни слова, Арман подошел, забрал секатор у Марии – слишком счастливой его видеть, чтобы возражать, – и принялся обрезать колючие заросли с почти хирургической точностью.

Каждое движение было выверенным, изящным, можно сказать, хореографическим.

Не прошло и десяти минут, как могила была полностью очищена. Затем он взял лопату, опустился на колени и начал по одному извлекать корни из земли с такой тщательностью, что это уже выглядело слегка подозрительно.

– Эти мерзавцы только и ждут удобного случая, чтобы снова разрастись, – спокойно заметил он. – За землей придется ухаживать постоянно.

– Спасибо, – ответила Элоиза голосом, в котором извинения слышались куда отчетливее благодарности.

Арман кивнул – словно принимая ее раскаяние.

Почувствовав облегчение, она рассказала ему историю Огюста и вороны, одновременно убирая с могилы драгоценные трофеи, собранные птицей. К ее удивлению, Арман несколько раз моргнул. На его лице на миг промелькнуло искреннее, почти детское волнение, но он тут же отвел взгляд и принялся сосредоточенно разрыхлять землю.

Неужели его задели несправедливые подозрения? Или внутри жила такая глубокая боль, что даже простая история о дружбе человека и птицы отзывалась в сердце?

– Мы должны вернуть украденные вещи родственникам, – продолжила Элоиза, – но оставлять могилу совсем пустой не хотелось бы. Поэтому... мы решили подарить ему что-нибудь свое. Что-нибудь золотое.

Она повесила на скромное надгробие кулон Лены. Один за другим все остальные последовали ее примеру. Мария сняла с общей кучи найденных сокровищ свой браслет с подвесками и положила его на гранитную плиту. Андреа поставила рядом с фотографией крошечного Будду. Саша пожертвовал брелок с надписью Viva Italia. Романа оставила пустую пудреницу, украшенную узором в стиле ар-деко. Наконец Элоиза положила маленькую изящную чайную ложечку, до сих пор хранившуюся в сахарнице – память об Арабелле. Дар был одновременно скромным и бесценным. Совсем как сам Огюст.

Арман отступил на шаг. А затем, будто поддавшись редкому для себя порыву, совершенно не свойственному его обычно сдержанной натуре, достал из внутреннего кармана пальто золотую перьевую ручку.

В тот же миг раздалось хриплое карканье. Большая черная птица с переливающимся оперением закружила в бледном зимнем небе идеальными кругами, словно благодарила их.

Щелк.

Сухой щелчок фотоаппарата нарушил это мгновение. Андреа смущенно пробормотала извинения, покраснев так, будто ее поймали на месте преступления.

– В последнее время ты постоянно что-то фотографируешь, – заметила Романа, приподняв бровь. – Тайком готовишь репортаж? Или собираешь личную коллекцию надгробий?

– Ну... – нерешительно начала Андреа. – Не уверена, что сейчас самый подходящий момент об этом говорить, но...

Она обвела всех виноватым взглядом.

– Ладно, скажу. Мне надоело ждать, пока какой-нибудь журнал предложит действительно интересную работу. Поэтому, помимо своих статей, я решила создать аккаунт в соцсетях...

– Как у Папы Но? – язвительно вставил Арман.

– Только без соблазнительных виляний бедрами! – рассмеялась Андреа и немного расслабилась. – Если серьезно, это будет аккаунт о тайнах кладбищ. Я хочу рассказывать о загадках, старых делах, городских легендах... обо всем, что связано с такими местами. Вроде того, что происходит здесь.

Друзья слушали ее внимательно, не перебивая, и, воодушевившись, она продолжила:

– Если Элоиза не против, я хочу назвать проект «Детективы с кладбища на 13-й Аллее» – в память об Арабелле. Буду рассказывать про скорбящую ворону, про расследование смерти Мамы Но... и, возможно, про свою теорию о парижском серийном убийце.

Последние темы были деликатными, и она это прекрасно понимала.

Но Андреа считала себя достаточно профессиональной, чтобы не переходить опасную черту: никаких поспешных обвинений, никакого вмешательства в работу полиции. Только факты, версии, зацепки и максимум осторожности.

К ее удивлению, идею встретили с восторгом.

– Это же гениально! – воскликнула Элоиза, и глаза ее засверкали. – Мы даже можем сделать подкаст!

Она уже представляла себя ведущей собственного шоу о загадочных преступлениях.

Все рассмеялись. Все, кроме Армана. Он держался чуть в стороне и выглядел более сдержанным. Подняв руку, он почти смущенно произнес:

– Хорошо. Но без моих фотографий. Никогда. А вот если вы примете меня обратно в клуб... для меня это будет большой честью. Мне вас не хватало, – признался он, украдкой взглянув на Марию.

Несколько часов спустя Спуки-банда встретилась с Элоизой в четырнадцатом округе Парижа, чтобы проверить новую версию. Версию, которая, признаться, не давала ей покоя, потому что она должна была задуматься об этом гораздо раньше.

Но, если быть честной... эта мысль ни разу не приходила ей в голову.

Жан-Люк.

После разговора с Жоэлем что-то сдвинулось в ее сознании, то, что долгое время лежало на поверхности, но чего она упорно не хотела замечать.

Теперь ей было стыдно. Дело в том, что Жан-Люк своим видом слегка растрепанного золотистого ретривера внушал доверие. Он казался воплощением доброты, верности и надежности. Именно в этом заключалась проблема.

Теперь, оглядываясь назад, она ясно видела то, что раньше ускользало от внимания: Жан-Люк неизменно хотел иметь то, что принадлежало другим. Он хотел этого не напоказ, не грубо и не навязчиво. Нет. Гораздо тоньше. Он почти всегда заказывал тот же напиток, что и собеседник, восхищался чужими вещами – до тех пор, пока ему их не дарили. Как, например, тот снежный шар, который Жоэль в конце концов отдал ему, растроганный его многозначительными взглядами. Это была не зависть. По крайней мере, не в прямом смысле. Скорее, особая манера желать чужое, пробуждать щедрость окружающих и постепенно присваивать то, что принадлежало им.

И потом – она ведь ни разу не проверила его алиби. Ни единого раза.

В день трагедии он с таким смущением и такой убедительной искренностью рассказывал о сорвавшемся свидании, что она безоговорочно поверила ему, как и все остальные. Но теперь Элоиза уже не была уверена. Возможно, никакого свидания вообще не существовало. Возможно, это была всего лишь удачно придуманная история, которая позволила отвести от себя подозрения. Не говоря уже о том, что последние месяцы именно Жан-Люк, вероятно, был самым близким человеком для Элиз. Ему она доверяла покупки, жаловалась на боли, делилась воспоминаниями... а может быть, и своими тайнами.

Элоиза чувствовала себя глупо из-за того, что так долго не обращала на него внимания. Но теперь, когда глаза наконец открылись, она не собиралась снова их закрывать. Мягкий, незаметный, всегда готовый помочь Жан-Люк Клермон стремительно поднялся на первое место в списке подозреваемых. Оставалось только найти доказательства.

Не пришли лишь Лена, Папа Но и Бетти.

Последнюю Элоиза не видела уже три дня. Ей хотелось верить, что правда об Элиз помогла девушке отпустить прошлое и начать жить дальше, но в глубине души она все еще надеялась встретить ее хотя бы на минуту – чтобы попрощаться и убедиться, что с ней действительно все в порядке.

Элоиза позвонила в дверь нового свидетеля.

Жюльен Бланден – тот самый мужчина, который поссорился с Жан-Люком в «Джингл-баре» и запретил ему связываться со своей матерью. Официально – из-за коробки шоколадных конфет. Теперь эта история казалась ей до смешного неправдоподобной, и она намеревалась докопаться до истины.

– Вы опоздали, – проворчал хозяин квартиры, открывая дверь.

Жюльен Бланден жил один в доме из красного кирпича неподалеку от Порт-де-Ванв. Его небольшая однокомнатная квартира была обставлена в деревенском стиле, который выглядел безнадежно устаревшим для пятидесятилетнего мужчины.

В воздухе стоял запах затхлости, воскресного жареного цыпленка, купленного уже готовым на рынке, и нафталина, которым были пропитаны все полки огромных шкафов. Романа невольно поморщилась: этот препарат давно был запрещен во Франции.

Хозяин предложил гостям присесть, лишь немного убавил звук телевизора и тяжело опустился в потертое кресло с выпуклыми бархатными подушками – из тех, что сохраняют отпечаток своего владельца даже после того, как он встал.

– Так что именно вы хотите узнать о Жан-Люке Клермоне? – спросил он.

– Мы видели, как вы спорили с ним в «Джингл-баре», – сказала Элоиза. – Речь шла о вашей матери. Вы предполагали, что он злоупотребляет ее доверием.

– Ничего подобного, – устало вздохнул мужчина. – Я не предполагал. Я в этом уверен. Но вы кто вообще такие? Его адвокаты? Вид у вас, надо сказать, довольно странный для адвокатов.

– Нет, – мягко ответила Романа своим успокаивающим голосом, который так хорошо действовал на скорбящих людей. – Мы здесь потому, что верим вам, и хотим понять, что произошло с вашей мамой.

Жюльен заметно расслабился. Наконец-то перед ним оказались люди, готовые слушать. В уголках его губ залегла горькая складка.

Он начал рассказывать о том, как действовал помощник по уходу.

– Особенность Жан-Люка в том, что он умеет обращаться с пожилыми людьми, – сказал он. – Он буквально окружает их заботой. Предлагает сходить за покупками даже вне рабочего времени, выслушивает их, приносит сладости... Поначалу я тоже считал его замечательным человеком. С тех пор как он стал помогать моей матери, она заметно повеселела и перестала бесконечно уговаривать меня приезжать почаще. Не подумайте, я не бессердечный сын. Просто работаю на заводе и к вечеру валюсь с ног от усталости. Обычно мы виделись через воскресенье. Во всяком случае, старались. Она даже говорила, что стала лучше спать, хотя много лет страдала бессонницей.

– Прямо идеальный помощник, – заметила Мария, скрестив руки на груди.

– Вот именно.

Он постучал пальцами по столу, словно приводя мысли в порядок.

– Разумеется, мама к нему очень привязалась. В последнее время только о нем и говорила. Жан-Люк то, Жан-Люк это... Я перестал узнавать собственную мать.

– Она настолько изменилась? – удивился Саша.

– Еще как. Но меня это не насторожило, пока я не увидел, что она выписала ему чек, якобы в счет покупок, которые он для нее сделал. Только сумма там была почти как месячная арендная плата за квартиру.

Он тяжело сглотнул. Было видно, насколько ему противна сама мысль об этом.

– Тогда я решил поговорить с ним начистоту, – продолжил он. – Спокойно, без скандалов. Он поклялся, что произошла ошибка и лишние деньги вернет. Но уже через неделю щеголял в ботинках, которые стоили половину моей зарплаты.

– По-вашему, он подчинил ее своему влиянию? – спросила Мария, которая умела распознавать манипуляторов лучше многих.

За годы работы в социальной сфере ей довелось повидать немало людей с нечистыми намерениями. Такова уж участь всех профессий, связанных с заботой о других: дети, люди с инвалидностью, старики – те, кому трудно защитить себя, – нередко становятся легкой добычей для нечистоплотных людей.

Жюльен покачал головой, а на губах мелькнула невеселая усмешка.

– Честно говоря, сначала я решил, что мама просто теряет рассудок. Даже подумал об Альцгеймере и настоял на госпитализации.

Он поднялся, порылся в ящике комода и вернулся с папкой документов. Положил ее перед собравшимися, не обращая внимания на телевизор, который по-прежнему пестрел кричащими цветами на заднем плане.

– Когда ее привезли в больницу, результаты обследований были ужасными. Провалы в памяти, спутанность сознания, бессвязная речь. Она была уверена, что сейчас девяностый год... Но спустя пятнадцать дней все исчезло. Полностью! Ни единого симптома.

Он замолчал. В темных глазах вспыхнул гнев.

– Знаете почему?

Ответил Арман, вопросительно подняв брови:

– Ее чем-то опаивали?

Жюльен медленно кивнул.

– Две недели без Жан-Люка – и она чувствовала себя превосходно. Я настоял на анализе крови, но было уже поздно. Результаты ничего не показали, и доказать свои слова я не могу.

По комнате пробежал холодок. Все переглянулись. Каждому пришла в голову одна и та же мысль.

А что, если Маму Но тоже чем-то опаивали, а они этого не заметили? Что, если именно здесь скрывается ответ, который они искали с самого начала?

Если так, то Элиз они спасти не сумели. Но, возможно, еще смогут пролить свет на правду там, где потерпел неудачу Бланден.

В гостиной повисла тишина.

Даже телевизор будто умолк.

22 декабря

Элоиза почти не спала этой ночью.

Свернувшись калачиком под мягким одеялом, она бесконечно ворочалась в своей маленькой белой кровати. Мысли кипели и не давали покоя ни на минуту, кружась в голове без остановки. Под утро, окончательно проиграв битву с бессонницей, она резко села и сердито отбросила одеяло с цветочным рисунком.

Со старой фотографии на комоде на нее смотрела бабушка. В ее взгляде было одновременно столько нежности и лукавства, словно она заранее знала, что именно Элоизе предстоит сегодня открыть.

Наспех накинув длинный шерстяной кардиган, уже слегка потертый от времени, и натянув пару разноцветных носков, девушка на цыпочках выбралась из комнаты, стараясь не разбудить Сашу. Тот спал на диване, а Гонзаг уютно свернулся клубком у него на животе. Несмотря на легкий укол ревности, Элоиза невольно улыбнулась: картина была удивительно трогательной.

На кухне она поставила вариться кофе. Кофемашина закашлялась, жалобно заскрипела, а затем недовольно загудела, выплевывая в чашку горячий напиток.

Гонзаг лениво приоткрыл один глаз, тяжело вздохнул и снова погрузился в сон.

Потянувшись за чашкой, Элоиза заметила свое отражение в блестящей металлической поверхности кофейника и поморщилась.

Волосы торчали во все стороны, образуя вокруг бледного лица нечто вроде растрепанной короны. Под глазами залегли синеватые тени – верный признак бессонной ночи. Она выглядела как простуженный зомби.

Девушка открыла ноутбук. Горло перехватило от волнения, сердце стучало все быстрее. В голове настойчиво звучало одно слово: скополамин.

Пальцы нервно застучали по клавиатуре, и очень скоро появились первые результаты поиска. От прочитанного кровь стыла в жилах. Элоиза переходила с одного медицинского сайта на другой, просматривала специализированные форумы и даже открыла фрагмент научной диссертации.

Все сходилось.

Скополамин называли еще «дыханием дьявола». Первоначально этот препарат назначали при тошноте и спазмах желудка, однако у пожилых людей он мог вызывать крайне опасные побочные эффекты: дезориентацию, спутанность сознания, расщепление восприятия, потерю способности самостоятельно принимать решения.

По спине Элоизы пробежал холодок. Она сделала глоток обжигающего кофе и невольно посмотрела в окно на спящее кладбище, скрытое за запотевшим стеклом.

Даже у молодых людей, читала она дальше, последствия могли быть схожими: расстройство памяти, диссоциация, пассивное подчинение чужой воле.

Она медленно закрыла ноутбук. Дышать стало трудно. Вот оно, недостающее звено, игла, которую они так долго искали в стоге сена.

Ей нужен был воздух, чтобы привести мысли в порядок, собрать все свое мужество и придумать, как остановить этого монстра.

Свидетельство Жюльена Бландена раскололо Спуки-банду на два лагеря. Лена, Андреа и Романа настаивали на немедленном обращении в полицию. Остальные были категорически против. Мария и Папа Но, неисправимые противники полиции, заявили, что правоохранители и пальцем не пошевелят из-за мошенничества в отношении пожилых людей. Саша и Арман добавили, что у них нет ни одного весомого доказательства – только догадки и подозрения, которых явно недостаточно для начала расследования.

Следовательно, вину Жан-Люка предстояло доказать так, чтобы не осталось ни малейших сомнений.

Повинуясь внезапному порыву, Элоиза натянула длинную юбку поверх хлопковой ночной рубашки с вышивкой, надела еще один свитер поверх старого кардигана и закуталась в белое пальто, плотно обмотав шею шерстяным шарфом крупной вязки.

Уже у двери она собрала растрепанные волосы в хвост, зажгла красную свечу с ароматом корицы и едва слышно прошептала несколько слов, прося, чтобы правда наконец осветила самые темные дни.

Она уже взялась за ручку двери, когда ее остановил знакомый цокот когтей по деревянному полу.

– Хочешь со мной? – тихо спросила она.

Старый пес жалобно заворчал, шевельнул носом и несколько раз неуверенно вильнул хвостом.

Элоиза надела на него ярко-оранжевую куртку, в которой Гонзага можно было заметить за километр, и они вместе вышли в ледяной туман этого последнего понедельника перед Рождеством.

Она открыла ворота кладбища и поздоровалась с одним из постоянных посетителей – пожилым вдовцом. Тот с явным удовольствием поспешил внутрь.

После этого Элоиза начала обход. Она шла молча, будто на грани между сном и явью, и часть ее сознания была в покое, а часть – в тревоге. Издалека она наблюдала за Гонзагом – маленьким ярким пятном, мелькавшим среди белесой пелены, которая превращала кладбище в почти сказочный мир. В такой ранний час посетителей почти не было, поэтому пес бегал без поводка.

Она уже собиралась свернуть на 6-ю Аллею, к могиле Мамы Но, как вдруг из глубины кладбища донесся тревожный лай.

Гонзаг.

Что-то случилось. Испугавшись, что старый друг поранился, Элоиза бросилась на звук. Пес стоял перед могилой Огюста Басс-Терра, широко расставив лапы и опустив хвост.

– Что такое, мой хороший?

Когда она подошла, лай смолк, превратившись в глухое, почти жалобное рычание, и пес отступил.

Среди золотистых безделушек, разложенных на могиле, лежала мертвая черная птица. Крылья были сложены. Голова покоилась на груди.

У Элоизы перехватило дыхание. Она даже не заметила, как опустилась на колени прямо на мерзлую землю. Слезы хлынули сами собой – обильные, горячие, неудержимые. Ворона Огюста Басс-Терра умерла. Закончив свое дело, она легла среди золотых сокровищ, выстроенных на граните, и принесла в дар самое ценное, что у нее было, – собственную жизнь. Ее крошечное и одновременно огромное сердце перестало биться здесь, рядом с человеком, который ждал ее пятнадцать долгих зим.

Долгое время Элоиза не могла отвести взгляд от неподвижного тельца. Неподалеку стояла наполовину пустая каменная цветочница, заросшая мхом. Она подняла ее окоченевшими от холода руками и поставила на могилу. Затем осторожно взяла птицу. Та весила не больше горсти сухих листьев. Элоиза на мгновение прижала ее к груди, коснулась лбом холодных перьев, словно пытаясь подарить тепло, которое птица уже никогда не почувствует, потом уложила ее в каменную чашу и засыпала холодной землей.

Сверху она аккуратно разложила крупные камни, один за другим, с той бережностью, с какой укрывают ребенка перед сном, и поставила эту маленькую могилку рядом с фотографией Огюста. Затем сломала пополам ореховый прутик, с помощью резинки для волос сделала маленький крест и воткнула его между камнями.

Коснулась губами замерзших пальцев и очень нежно приложила их к самодельному кресту.

– Счастливого пути, – прошептала она дрогнувшим голосом.

С тяжелым сердцем Элоиза поднялась и направилась к могиле Мамы Но. На 6-й Аллее, затянутой зимним туманом, стояла знакомая фигура.

Элоиза резко остановилась. Сердце забилось так сильно, что отдавалось в ушах.

– Бетти!

Молодая женщина медленно обернулась. На ее губах играла мягкая улыбка.

– Привет, Элоиза.

Бетти провела рукой по рыжим волосам и посмотрела девушке прямо в глаза. Несмотря на густой туман, размывавший очертания мира, Элоиза сразу заметила перемену. Бетти выглядела... умиротворенной. Черты ее лица больше не были так напряжены, в глазах стало меньше тени, а едва заметная морщинка у губ выдавала спокойную, почти нежную улыбку, словно горе, наконец начавшее отпускать, сделало ее сильнее, взрослее. И свободнее.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Элоиза дрогнувшим голосом.

– Пришла поблагодарить Элиз, – просто ответила Бетти, глядя на холодный надгробный камень. – Благодаря ей я поняла, что нельзя жить, приходя сюда каждый день... Поэтому я решила уехать.

– Уехать? – Элоиза почувствовала, как сжалось горло. – Когда?

– На Рождество. Такой вот подарок самой себе.

– Останься хотя бы до двадцать четвертого! Мы с Леной будем очень рады, если ты встретишь сочельник с нами.

Бетти отвернулась и украдкой смахнула слезу.

– Спасибо... В любом случае я не уехала бы, не попрощавшись с тобой. Ты стала для меня настоящим другом. Ты слушала меня, когда я была на самом дне, и никогда не осуждала. Без тебя я, наверное, до сих пор оставалась бы там.

Она глубоко вдохнула, стараясь справиться с подступившими рыданиями. Затем посмотрела на могилу Шарля и продолжила уже тише:

– Ты снова поставила цветы в вазон...

– Не могла же я оставить его в таком виде, наполовину разгромленным, – ответила Элоиза. – Это было бы неправильно.

– Ты знаешь, кто это сделал?

– Есть у меня одна догадка. Думаю, убийца Мамы Но решил, что внутри спрятано сокровище. Если честно, я и сама сначала так подумала – из-за сердечек, высеченных на камне.

– Таких же, как на твоей татуировке?

Элоиза медленно кивнула и рассеянно коснулась левого плеча. На днях Лена упрекала ее за то, что она даже не попыталась разобраться в значении своей татуировки и не заметила, как та повлияла на ее жизнь.

Но о чем вообще могла идти речь? Это всего лишь красивый рисунок, связанный с дорогими воспоминаниями. И ничего больше.

– Татуировка почти всегда несет в себе символический смысл, – тихо сказала Бетти. – Такие вещи редко выбирают случайно.

– Да... – пробормотала Элоиза, погруженная в собственные мысли.

– А этот знак на вазоне... Мне кажется, он тоже что-то означает.

– Внутри ничего не было, – возразила Элоиза. – Иначе Жан-Люк давно бы сбежал.

При этих словах Бетти побледнела и отступила на шаг.

– Жан-Люк? Ты хочешь сказать... Жан-Люк и есть?..

Она не договорила.

Краска мгновенно схлынула с ее лица, и черты словно обмякли под ударом невидимой силы. Бетти покачнулась и прижала ладонь ко лбу.

– Ты уверена?

– Да. И я собираюсь это доказать. Но для этого мне нужна приманка. Что угодно...

– Например, то самое сокровище?

– Именно. То самое сокровище, – подтвердила Элоиза, снова взглянув на вазон.

– А этот знак... Ты точно нигде больше его не видела? На кладбище? У Элиз дома?

– Нет, я... Подожди...

Элоиза внезапно осеклась и застыла.

Ну конечно! Она уже видела этот символ почти три недели назад. На предмете, который тогда показался ей совершенно обычным и даже немного старомодным.

Неужели?..

– Точно! – вскрикнула она. – Я вспомнила! Я знаю, где его видела!

От радости ей едва не захотелось обнять Бетти.

– Бетти, ты гений! Мне надо бежать!

Не говоря больше ни слова, она сорвалась с места и помчалась по туманным аллеям кладбища. Гонзаг с радостным лаем припустил следом.

Элоиза нашла свою приманку.

Охота началась.

Сначала она заглянула в «Джингл-бар», где завсегдатаи утренней смены уже наслаждались своими фирменными напитками. С начала декабря заведение и без того было празднично украшено, а теперь и вовсе напоминало рождественский взрыв.

На столике номер двадцать два теснилась целая армия пластиковых эльфов-проказников. Каждый застыл в какой-нибудь нелепой позе: один сидел со спущенными штанами, другой засунул в уши ангельские локоны, третий валялся в сахарной пудре.

Светящиеся гирлянды мигали в такт рождественским песням, а запах корицы, имбиря и горячего молока висел в воздухе сладковатым облаком, пропитывая одежду посетителей.

Жоэль, которого приближение любимого праздника приводило в такое возбуждение, будто блоху запустили на ковровую фабрику, носился между столиками в костюме Санта-Клауса, расшитом колокольчиками. Он раздавал бесплатные имбирные печенья так же щедро, как другие – рождественские пожелания. И каждый раз, когда он смеялся – а случалось это примерно каждые полминуты, – его живот весело подпрыгивал под красным фартуком.

Несмотря на тревожные мысли, Элоиза невольно поддалась очарованию этого места. Как и остальные утренние посетители, она почувствовала себя человеком, который тосковал по забытым чудесам своего детства и которого ненадолго перенесли в своеобразный Диснейленд для взрослых.

Элоиза устроилась за своим привычным столиком, а Гонзаг растянулся у ее ног. Затем она отправила сообщение в чат «Спуки-банды», подробно изложив друзьям свои последние догадки – о скополамине и сокровище Мамы Но. Однако отклик оказался не таким единодушным, как ей хотелось бы. Почти все советовали держаться как можно дальше от мест, где мог появиться Жан-Люк, пока рядом не окажется кто-нибудь из них. Арман и Саша пообещали в нужный момент стать ее личной охраной. Мария настоятельно рекомендовала купить газовый баллончик, Андреа – не выключать диктофон ни на минуту. Романа прислала несколько видеоуроков по самообороне, а Лена предложила переночевать у нее, но Элоиза отказалась.

Эта лавина заботы согрела ее гораздо сильнее, чем она могла бы выразить словами, и все же какой-то внутренний голос нашептывал, что с этим ей придется справиться самой.

Элоиза достала из кармана пальто блокнот Арабеллы и открыла его на первой странице – там, где чернилами был нарисован символ: три фазы луны, вписанные в солнечный диск. Некоторое время она смотрела на него, а потом принялась искать значение в телефоне.

Это оказался знак Тройственной Лунной Богини – духовного образа, встречающегося во многих языческих традициях. Первый серп символизировал Деву: невинность, надежду, начало пути. Полная луна означала Мать: плодородие, расцвет, зрелость. Последний серп воплощал Старуху: мудрость, передачу знаний, связь с невидимым миром. Три лика одной женщины, три возраста, заключенные в лунном цикле. Течение времени. Мистерия того, что остается, и того, что исчезает.

Тот же символ был вытатуирован у нее на плече – в память об Арабелле, хотя до сих пор она никогда по-настоящему не задумывалась над его смыслом. Луна отсылала к ночи, а маленькое солнце позади нее возвращало ко дню. Снова и снова она сталкивалась с той же темой: противостоянием света и тьмы, о котором говорилось в бабушкиной песенке.

Элоиза поежилась, то ли от холода, просачивавшегося сквозь стекло, то ли от внезапного озарения.

Она подняла взгляд. Рождественские украшения «Джингл-бара» весело мигали. И вдруг их мерцание совпало с ритмом мелодии, звучавшей у нее в голове. Одна строка закружилась в памяти, словно давно забытый припев:

«На пергаменте знак Тройственной Лунной Богини,

Серп, полнолуние, убывающий серп в мимолетном круге,

Солнце в кресте хранит их древнюю клятву...»

Элоиза резко выпрямилась.

Песенка! Это были слова считалки! Рождественская музыка, лившаяся из колонок бара, – безобидная Let It Snow – вдруг словно замедлилась, а потом начала искажаться. Звуки стали металлическими и растянутыми, будто старая пластинка крутилась на неправильной скорости. Смех посетителя у стойки захлебнулся в пронзительном треске.

Виски болезненно сжало, и на мгновение перед глазами поплыло. Все пространство «Джингл-бара» задрожало, словно мираж, яркие стены утратили краски, гирлянды замигали беспорядочно, а потом вдруг начали вспыхивать... в такт песенке.

Элоиза попыталась подняться и что-то сказать, но локтем задела чашку.

ХРЯСЬ!

Фарфор разлетелся по полу. Звук ударил как выстрел, и в тот же миг все вернулось на свои места. Жоэль обеспокоенно глянул на нее из-за стойки, замерев с крышкой для подноса с маффинами в руках.

– Элоиза, с тобой все в порядке? Может, принести что-нибудь еще?

Она моргнула. На глаза неожиданно навернулись слезы.

– Да... извини. Просто... голова закружилась.

Она наклонилась собрать осколки, сама не замечая, как дрожит. Вдруг рядом появилась мужская рука – ловкая, предупредительная. Она тут же узнала кожаный браслет, обгрызенные ногти, блестящие часы.

Жан-Люк.

Он промокнул разлитый напиток бумажной салфеткой, сохраняя свой безупречно приветливый вид, но сердце Элоизы заколотилось так сильно, словно пыталось вырваться из груди.

– Элоиза, ты в порядке? – спросил он мягким, почти приторным голосом.

Ей хотелось отшатнуться, вскочить и броситься прочь. Но нельзя. Не сейчас.

Жан-Люк сидел перед ней на корточках с ангельским выражением лица и той фальшивой улыбкой, которая когда-то казалась ей такой надежной.

Теперь она знала, кто скрывается за этой маской: манипулятор. А возможно, и убийца. Он не был тем человеком, за которого себя выдавал.

Новый приступ головокружения заставил ее стиснуть зубы. Под столом Гонзаг тихо заскулил, спрятал морду между лапами и прижал уши. Элоиза глубоко вдохнула. Нужно держаться, не выдавать себя. Использовать шанс, а не бежать от него. Она расправила плечи, несколько раз моргнула и подарила Жан-Люку свою самую очаровательную улыбку.

– О да, – сказала она. – Мне еще никогда не было так хорошо.

– Правда? Получили хорошие новости?

Он уселся за ее столик с таким воодушевлением, будто был способен хотя бы на крупицу сочувствия. На миг Элоизе захотелось выплеснуть ему в лицо графин воды, но она подавила этот порыв и сохранила беззаботный тон.

– Скажем так, я только что разгадала тайну, которая уже несколько недель не дает нам покоя.

Жан-Люк отпрянул. Движение было таким коротким, что другой человек, возможно, ничего бы не заметил. Уголки его губ дрогнули, улыбка на мгновение застыла...Но уже через долю секунды на лице снова появилось привычное добродушное выражение.

– Да? – спросил он, неожиданно переходя на «ты». – Поделишься? Мне сейчас очень не хватает хороших новостей.

– Вот как? – сочувственно отозвалась Элоиза и дружески накрыла его руку своей, хотя от этого прикосновения ее едва не замутило. – У вас... то есть у тебя проблемы?

– Ну, ты же знаешь, моя жизнь не особенно веселая, – вздохнул он с нарочитой драматичностью.

Все та же роль несчастной, никем не понятой жертвы. Элоиза едва удержалась, чтобы не закатить глаза, и вместо этого лукаво улыбнулась.

– Тогда у меня есть новость, которая может поднять тебе настроение.

– Я слушаю.

Она слегка наклонилась вперед и понизила голос, будто собиралась доверить ему редчайшую тайну.

– Я знаю, где Мама Но спрятала свое сокровище.

– Неужели?

– Именно! – с подчеркнутым восторгом подтвердила она.

Жан-Люк мгновенно оживился, выпрямился и широко улыбнулся.

– И где же оно было?

– Ага! – рассмеялась Элоиза. – Хочешь узнать раньше остальных?

Она заговорщически подмигнула.

– Терпение. Завтра расскажу все. Когда заберу его.

– Почему завтра? – спросил он, уже не скрывая нетерпения.

Она заметила, как напряглось все его тело: плечи окаменели, пальцы нервно ковыряли кожу вокруг ногтей, а в глазах вспыхнул нездоровый, жадный блеск.

– Потому что сегодня я проведу весь день с Сашей, а вечером буду помогать ему с переездом.

– Правда? Значит, ваша совместная жизнь закончилась? – спросил он с деланым безразличием.

– Да. Он переезжает в квартиру над баром, Жоэль взял его официантом.

– Супер! Просто замечательно, – произнес Жан-Люк без особой убедительности. – И во сколько ты пойдешь за сокровищем?

– Даже не знаю... Наверное, около полудня.

– В полдень, – повторил он таким тоном, словно заносил время в невидимый ежедневник.

Он опустил взгляд на руки, затем снова посмотрел на нее. На лице по-прежнему сияла ангельская улыбка.

– Что ж, знай: мысленно я буду рядом с тобой.

23 декабря

Сначала до нее донесся глухой звук издалека, сквозь сон. Три удара в дверь. Потом послышалось ворчание – уже совсем рядом, знакомое до боли: Гонзаг. Его лай раскатился по тишине раннего утра, и именно он, вероятно, окончательно вырвал Элоизу из сна. Она открыла глаза, не сразу сообразив, где находится. Комната казалась погруженной в густой полумрак. Тонкие часы на запястье показывали восемь утра, но за окном все еще царила ночь.

Элоиза медленно приподнялась, словно часть ее существа осталась по ту сторону сна – в том неясном мире, где лица расплываются, а мысли движутся сквозь вязкую пелену. Она несколько раз моргнула в синеватой темноте, на ощупь нашла кардиган и, поеживаясь, поднялась с постели.

Гонзаг уже ждал ее в прихожей: уши настороженно подняты, а хвост, напротив, опущен. Он больше не рычал, однако в его глазах читалась тревога.

Элоиза положила ладонь на дверную ручку, и сердце болезненно сжалось. Предчувствие? Или просто отголосок сна, не желавшего отпускать ее?

Она медленно открыла дверь, задержав дыхание. Ледяной воздух ударил в лицо. Небольшое кладбище, поблескивающее в ленивом рассвете, раскинулось перед ней словно забытая всем миром рождественская открытка. Надгробия, побелевшие от инея, застыли в неподвижном сне. Утренний туман еще не рассеялся, голые деревья возвышались над пустыми аллеями молчаливыми стражами. Вокруг царила почти священная тишина – такая чистая, что, казалось, можно было услышать полет снежинки.

За дверью никого не было. Только покой. Огромный, замерший.

Элоиза уже собиралась закрыть дверь, когда заметила предмет, оставленный прямо на пороге – бумажный стаканчик, от которого шел ароматный пар с нотками горячего шоколада и пряностей. Она взяла стаканчик в руки и невольно улыбнулась, ощутив тепло. На картонной стенке была нацарапана записка: «Спасибо, что приютила меня. Саша».

– Спасибо! – крикнула она тому, кто уже давно скрылся из виду.

Сделав глоток, Элоиза аккуратно прикрыла дверь.

Минут двадцать спустя она сидела, уставившись в экран телефона и почти не понимая, что там написано. Пустой стаканчик, все еще сохранявший остатки тепла, безвольно покачивался между пальцами.

Она вязла в мягком тумане, в той приятной сонливости, которая обволакивает перед погружением в глубокий сон. Когда в дверь снова постучали, Элоиза медленно моргнула, несколько секунд сидела неподвижно, потом глубоко вдохнула – слишком глубоко, почти демонстративно, будто собираясь с силами перед чем-то важным.

И без колебаний пошла открывать.

– О! Это ты?

На пороге стоял Жан-Люк. Невинная улыбка фальшиво приклеилась к его губам, как слишком белое облако к слишком черному небу.

Оттенки его жемчужно-серого спортивного костюма и коричневой парки словно специально подбирали под выцветшую палитру кладбища. Даже шапка почти сливалась с охристыми крестами среди могил.

– Как ты прошел через ворота?

Вместо ответа он опустил взгляд и указал на пояс. На ремне висела тяжелая связка ключей, позвякивающая при каждом движении. Их было не меньше двух десятков: маленькие и длинные, ржавые и блестящие, старинные и современные. Один ключ, чуть длиннее остальных, сразу бросился Элоизе в глаза. Она узнала его мгновенно – он открывал кладбищенские ворота.

У Жан-Люка были дубликаты.

– Надеюсь, ты еще не завтракала? – спросил он таким тоном, словно зашел занести круассаны старой приятельнице. В руке он держал бумажный пакет, пропитанный жирными пятнами, и размахивал им как трофеем.

– Я выпила горячий шоколад, – ответила Элоиза, прикусив губу.

Улыбка Жан-Люка стала чуть шире, а в глазах мелькнуло удовлетворение.

– Но ты же впустишь меня?

Это был не вопрос: незваный гость уже переступил через порог. Элоиза посторонилась. Тело действовало будто само по себе.

Она быстро кивнула и тихо произнесла:

– Конечно... заходи.

– Прошу, присаживайся, – бросил он с такой бесцеремонной непринужденностью, словно хозяином здесь был именно он.

Элоиза подчинилась. Сердце гулко билось о ребра. Жан-Люк медленно расхаживал по гостиной, засунув руки в карманы, и изучал все вокруг взглядом коллекционера. Полки, безделушки, стопки книг, небольшой блокнот Арабеллы, забытый возле дивана, – ничто не ускользало от его внимания. Он осматривал комнату с жадностью человека, искренне уверенного, что весь мир должен принадлежать ему.

– Ты ведь живешь здесь одна? – заметил он. – Наверное, здорово. Так тихо... так уединенно.

Он обернулся к ней.

Улыбка по-прежнему оставалась на месте, а вот взгляд стал ледяным. По спине Элоизы пробежал холодок.

– Ну так где оно?

– Что именно?

– Сокровище, Элоиза. Сокровище Мамы Но.

– Сокровище?

– Не пытайся тянуть время. Сейчас ты не в том положении, чтобы мне сопротивляться.

Она глубоко вдохнула. На мгновение ей показалось, что сознание уплывает, но она удержалась.

– Это был ты... с горячим шоколадом?

Собственный голос прозвучал глухо и как будто издалека.

– Ты меня опоил? – выговорила она.

Жан-Люк тяжело вздохнул, словно разговаривал с капризным ребенком.

– Где сокровище?

– У Элиз, – покорно ответила Элоиза. – Это ведь ты столкнул ее с балкона, да?

Жан-Люк пожал плечами.

– Иногда, знаешь ли, достаточно просто вежливо попросить. Она сама прыгнула, совершенно добровольно. Хотя, должен признать, с ее больным коленом это далось ей нелегко.

– Вежливо попросить – это значит накачать ее скополамином? – спросила Элоиза, прищурившись.

Он присвистнул с искренним восхищением.

– Браво. А ты не такая безнадежная, как казалась.

Элоиза сглотнула и медленно произнесла заплетающимся языком:

– Где ты его достал?

– Да проще простого. Его выписывают от тошноты, морской болезни... при болезни Паркинсона. Старики глотают такие таблетки горстями. Надо только знать, где искать.

Он замолчал. Улыбка исчезла в один миг, лицо стало жестче. Он сделал шаг вперед.

– Но хватит болтать. Где со...

Он оборвал фразу на полуслове: его взгляд остановился на маленькой лужице шоколадного молока в раковине. Глаза сузились. Он застыл.

Она не выпила какао.

Очень медленно Жан-Люк обернулся. Элоиза стояла позади него, прямая как струна.

– Саша любит поспать. Он ни за что не появился бы в такую рань, – сказала она с легкой улыбкой.

– Ах вот оно что!

Внезапно, без предупреждения, без крика, Жан-Люк резко поднял руку и ударил ее по лицу с такой силой, что Элоиза рухнула на пол, ударившись головой о плитку с глухим стуком.

Гонзаг залаял, из его горла вырвалось глухое рычание.

– Уйми свою псину, или я ее прикончу!

Ошеломленная, Элоиза протянула дрожащую руку к собаке и погладила ее, успокаивая. Попыталась подняться, но приступ головокружения снова прижал ее к полу. Она с ужасом посмотрела на Жан-Люка, и вдруг за его спиной, в маленьком кухонном окне, заметила движение.

Чей-то силуэт. Лицо, прижавшееся к стеклу.

Бетти!

Наверное, она воспользовалась открытыми воротами и тайком проследила за Жан-Люком. Элоиза мгновенно ухватилась за этот шанс.

– Бетти! Беги за помощью! Быстро!

Пока Жан-Люк оборачивался, Бетти уже исчезла. За окном осталось лишь его собственное размытое отражение.

Он снова повернулся к Элоизе, а на губах застыла холодная усмешка.

– Бедняжка, у тебя галлюцинации. Никого там нет.

Он сделал еще шаг вперед.

– А теперь ты скажешь мне, где сокровище.

Один шаг. Потом второй. Каждый был тяжелее предыдущего. Медленнее. Он словно нарочно растягивал мгновение, наслаждаясь ее страхом.

– Раз ты отказалась от мирного варианта, придется действовать иначе.

Элоиза замерла.

Дыхание стало частым и поверхностным.

– Не нужно этого делать!

Он пожал плечами, и на лице появилось почти печальное выражение.

– Вот тут ты ошибаешься. Если я не хочу до конца жизни ползать перед другими на коленях, выбора у меня нет. Меня тошнит от этой паршивой жизни. Я хочу исчезнуть. Уеду. Куда-нибудь далеко. Очень далеко. И наконец получу судьбу, которую заслуживаю.

– Ты ведь не убьешь меня? – прошептала она, дрожа.

Он подошел еще ближе.

Голос стал почти ласковым.

– Какая жалость, что у тебя газовая плита, правда? – сказал он, кивнув на кухню. – Бытовые несчастные случаи случаются каждый день. Один погибший каждые два часа. Знала об этом? На самом деле это такая обыденность...

От его дыхания пахло перечной мятой и застарелой ненавистью.

Но угрозе не суждено было сбыться.

В мавзолей ворвался Папа Но – словно таран, словно пушечное ядро, с пылающим от ярости взглядом. Дверь едва не слетела с петель.

– Еще раз ее тронешь – и я тебя уничтожу, мразь!

Он бросился на Жан-Люка с такой яростью, что сомнений не оставалось: он хотел убить его. Оба мужчины врезались в низкий столик, и посуда, стоявшая на нем, разлетелась вдребезги. Жан-Люк был молод и находился в расцвете сил, но против Папы Но у него не было ни единого шанса. Тот был ослеплен чистой, всепоглощающей ненавистью к человеку, убившему женщину, которую он любил.

Он не собирался давать ему ни секунды передышки и очень быстро взял верх. Оседлав противника, Папа Но наносил удар за ударом, без остановки и без жалости. Его намерения были совершенно очевидны: он хотел вершить правосудие собственными руками.

Элоиза должна была это остановить во что бы то ни стало. Он разрушит себе жизнь!

Она попыталась подняться, но все вокруг качалось и плыло, перед глазами разливалась чернота, а в голове стучало так, словно внутри взорвался праздничный фейерверк.

Где-то далеко слышались голоса, топот бегущих ног, крики.

Саша? Арман?

А потом – ничего. Тишина.

Словно дверь захлопнулась, и Элоиза провалилась во тьму. Провалилась, но сознание осталось ясным и вдруг оказалось где-то между мирами – не совсем среди живых и еще не среди мертвых.

Пространство вокруг изменилось: ни стен, ни мебели, только густой белесый туман колыхался лениво, словно простыня на ветру. И в этом тумане, прямо перед ней, возвышалась могила ее бабушки.

Гладкий гранит вдруг начал мерцать изнутри, а высеченные буквы задрожали, потом отделились от поверхности и поднялись в воздух, будто пустились в танец среди холодного утреннего тумана.

И тогда прозвучал голос, мягкий и успокаивающий, чуть искаженный, словно старая виниловая пластинка с потрескивающей дорожкой.

– Когда Самайн ткет покров объятий...

Элоиза медленно обернулась, как во сне. Сердце бухнуло. Это была считалочка. Ее считалочка. А голос...

Она его знала.

– Бабушка? – едва слышно выдохнула она.

Слова застряли в горле.

Силуэт Арабеллы Грим проступил в тумане, не совсем реальный, но и не призрачный.

– Я умерла?

Арабелла Грим покачала головой.

– У нас мало времени. Вспоминай, – сказала она. – Вспоминай слова...

Буквы закружились еще быстрее, словно их подхватил невидимый ветер. Они перестраивались, раздваивались, к ним присоединялись новые, пока наконец не сложились в полный текст считалочки, которую Элоиза считала давно забытой.

Когда Самайн ткет покров объятий,

А Йоль зажигает золото сквозь плач,

Имболк шепчет спящим почкам,

А Остара освобождает укрытые сны.

Белтейн разжигает костры обещаний,

Лита золотит воздух ликованием,

Лугнасад собирает урожай искрящейся надежды,

А Мабон утверждает рождающееся равновесие.

Там, где длится ночь, трепещут тени,

Неприкаянные души ищут сияющий свет.

В сердце дубрав танцует древний род —

Друидессы с янтарными глазами и душой, полной тайн.

На пергаменте знак Тройственной Лунной Богини,

Серп, полнолуние, убывающий серп в мимолетном круге.

Солнце в кресте хранит их древнюю клятву.

Они скользят во тьме, ведут усопших —

Путников на привале – к вечному свету.

Владычица не может нести это бремя одна.

Ей нужны апостолы с чистым сердцем, преданные делу,

Чтобы нести пламя туда, где царит пустота,

Смыкая разлом между страдающими мирами.

Их голоса, чистые, как сама невинность, ткут свет,

Чтобы древние страхи уже никогда не возродились.

А в тени притаился Безликий Король.

Он шепчет туману о своей гибельной участи.

Он жаждет поглотить рассвет, задушить утро,

Низвергнуть мир в бездонную пропасть.

Но Искательница и ее преданные соратники

Вступят в бой с ночью и ее коварным сообщником

Чтобы вернуть миру новый рассвет

И навеки изгнать поверженного владыку.

Арабелла слегка наклонила голову, и ее улыбка стала еще мягче.

– Ты нанесла знак на свою кожу. Это значит, что теперь ты такая же, как я. Как все те, кто до нас принял эту миссию...

– Миссию? Какую миссию? Я ничего не понимаю.

– И все же ты уже начала ее выполнять...

Она подняла руку, будто хотела коснуться щеки внучки, но Элоиза почувствовала лишь легкий холодок. Образ Арабеллы уже начинал растворяться в тумане.

Буквы, кружившие в воздухе, одна за другой опускались на надгробие, и через мгновенье гранит вновь стал просто камнем.

Сияние погасло. Голос растаял в последнем вздохе.

– Открой глаза и посмотри.

Она открыла глаза.

24 декабря

Когда Элоиза вновь открыла глаза, ее комнату уже заливал тот особенный голубоватый свет, который предвещает наступление сумерек.

Она взглянула на часы. Пять вечера. Выходило, что она проспала больше тридцати часов.

Несколько секунд она лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине. Ни криков, ни ударов, ни страха. Только покой и странное ощущение возвращения в мир живых.

Она медленно поднялась. Голова больше не кружилась, а мигрень исчезла без следа. Напоминанием о случившемся осталась лишь огромная шишка на затылке. Элоиза осторожно ощупала ее и поморщилась, проходя через маленькую гостиную.

На кухне она обнаружила записку, нацарапанную торопливым нервным почерком:

«Элоиза!

Тебя осмотрел врач. С тобой все в порядке... ну, насколько это вообще возможно после такого удара головой.

Позвони мне, когда окончательно придешь в себя. Я все объясню.

Но главное – не волнуйся: Жан-Люк за решеткой, а изумруд действительно нашли у него дома.

Лена сказала, что возьмет на себя подготовку рождественского ужина. Она уехала за покупками вместе с Гонзагом и должна вернуться около семи вечера.

Целую.

Саша».

Убийца Элиз наконец ответит за содеянное. Лучшего рождественского подарка Элоиза и пожелать не могла.

Она улыбнулась с облегчением. Однако прежде, чем Лена вернется домой, ей нужно было сделать еще кое-что. Элоиза отправила Саше сообщение, объяснив свои намерения, потом быстро приняла душ, надела самое удобное платье, набросила сверху несколько легких шерстяных вещей и любимое белое пальто и вышла из дома.

Кладбище раскинулось перед ней – знакомое, тихое, укутанное сумерками, почти умиротворенное. Вечерний ветер слегка покусывал щеки. Над могилами поднималась тонкая дымка, словно сама земля продолжала вздыхать.

И тут она увидела его.

Вдалеке, на пересечении двух аллей, стояла фигура. Прямая и исполненная достоинства, несмотря на трость в руке. Старомодное пальто, потертый шарф, и... Черная птица на плече.

Элоиза застыла и прищурилась. Невозможно! И все же...

Старик поднял руку в ее сторону. Ворона хрипло каркнула, словно здороваясь. Огюст Басс-Тер и его птица, умершая в тот же день, с разницей в пятнадцать лет.

Кем они были? Живыми? Вернувшимися из-за черты? Или всего лишь отголосками сна?

Она ответила на приветствие, хотя руки у нее слегка дрожали.

– Похоже, МРТ мне бы точно не помешала, – пробормотала она себе под нос, потирая ушибленную голову.

Но фигура уже растворялась в тумане, оставляя после себя лишь едва уловимое колебание воздуха.

Элоиза пошла дальше. Ей встречались последние посетители: семьи пришли поставить свечи и помолиться, пожилой мужчина стоял у могилы, утопавшей в цветах, и вполголоса напевал церковный гимн.

Наконец она вышла за ворота.

По ту сторону ограды мир оказался совсем другим. Там царило Рождество.

Улицу заливал теплый свет праздничных гирлянд, витрины мягко мерцали, а предрождественская суета с ее бесконечными покупками уже уступила место радостному ожиданию встречи с близкими. На мгновение все это показалось ей почти нереальным.

– Элоиза? Я как раз шла к тебе, – раздался женский голос.

У кладбищенских ворот стояла Бетти.

– Хотела убедиться, что тебе лучше, – добавила рыжеволосая девушка. – Ты уверена, что тебе можно гулять одной? А если снова станет плохо?

Элоиза благодарно улыбнулась.

– Все хорошо, честно. Я просто направлялась к Маме Но. Помнишь? После нашего последнего разговора я вспомнила, где видела переплетенные сердечки. У нее дома. И кажется, теперь я понимаю, что представляет собой то самое сокровище.

– Можно, я пойду с тобой? – спросила Бетти. – Так мне будет спокойнее.

Элоиза тихо рассмеялась. Наверное, это было излишне – но так трогательно! Эта немного неуклюжая забота согрела ей душу. Бетти собиралась уехать. Совсем скоро она покинет город, кладбище и всю компанию Спуки-банды, так почему бы не пройти этот последний отрезок пути вместе? Пусть это будет их последняя миссия, одна на двоих.

– Конечно. Пойдем.

Они молча пересекли улицу и вошли в лифт. По мере подъема воздух как будто становился тяжелее. Обе понимали: за той дверью их ждет разгадка большой тайны.

Элоиза медленно повернула ключ в замке. Бетти вошла внутрь и скромно устроилась на узком стуле у секретера. Сама Элоиза сразу направилась к старинному буфету из темного дерева, украшенному резьбой с растительными мотивами.

Она опустилась на колени и принялась выдвигать ящики, один за другим. В первом лежали кружевные салфетки, во втором – коробочки с чаем и книги по садоводству. Ничего.

Телефон завибрировал. Саша. Не прекращая поисков, она включила громкую связь и положила телефон рядом.

– Алло?

– Элоиза! Ты как? Надеюсь, сообщение ты не всерьез написала? Только не говори, что решила копаться там одна, в таком состоянии!

– Со мной все хорошо. То есть уже гораздо лучше. И если честно, я уже здесь. Но рассказывай скорее! Последнее, что я помню, – как Папа Но избивает Жан-Люка.

Она выдвинула следующий ящик. Там оказались счета, газетные вырезки и старая упаковка бумажных платков. Опять мимо.

Она стиснула зубы.

– Да, – подтвердил Саша. – Он страшно испугался за тебя. Хорошо, что оказался рядом.

– Кстати, а почему он вообще там оказался? – спросила она, открывая четвертый ящик.

Внутри лежали марки. Сотни марок.

– Он возвращался с одной из своих безумных ночных прогулок под утро и увидел, как Жан-Люк идет на кладбище со стаканом в руках. Ему это показалось подозрительным. Он хотел вмешаться раньше, но его задержал ревнивый муж. Пока он от него отделался, Жан-Люк уже начал действовать.

– Во всяком случае, ловушка сработала, – довольно заметила Элоиза. – Хотя по плану он должен был проследить за мной до квартиры Элиз, а не накачивать меня лекарственным препаратом дома.

– Хорошо, что ты сразу позвонила и уточнила, действительно ли шоколад принес я, – сказал Саша. – И молодец, что догадалась все записывать. Благодаря этому его надолго отправят за решетку.

– Это Андреа посоветовала мне включить запись! – ответила Элоиза, вытаскивая из нижнего ящика очередную пыльную папку. – А вот мне, похоже, понадобится еще куча обучающих роликов по самообороне.

– Не переживай. Романа уже взялась за дело. Как только окончательно поправишься, тебя ждут индивидуальные занятия.

Она уже собиралась сдаться, когда кончики пальцев коснулись мягкого переплета, спрятанного под стопкой пожелтевших бумаг. Элоиза торопливо раздвинула документы и наконец увидела его.

Альбом «Фидо Дидо».

Она осторожно вытащила находку.

Выцветшая обложка с изображением знаменитого человечка, а вокруг него – нарисованные шариковой ручкой переплетенные сердца, такие же, как на татуировке Элиз и на цветочнице Шарля.

Альбом был заперт на кодовый замок.

– Нашла? – спросил Саша, заметив затянувшуюся паузу.

– Да... Кажется, да, – прошептала она почти неслышно.

Не раздумывая, Элоиза повернула колесики.

Ноль. Пять. Ноль. Три. Дата рождения Шарля.

Щелк. Замок открылся.

– Элоиза?

– Да-да... Извини. Продолжай, я слушаю.

– Да рассказывать уже почти нечего. Когда мы с Арманом прибежали, Жан-Люк уже был в отключке. Арман успокоил Папу Но, а я вызвал полицию. Кстати, отец теперь страшно гордится тем, что я помог задержать этого мерзавца, даже предложил мне вернуться домой. Пусть не мечтает.

– Забавно, если вспомнить, что раньше он категорически запрещал тебе вмешиваться, – усмехнулась она, открывая первую страницу альбома.

Наверху от руки было выведено:

«Мое сокровище».

Элоиза бережно раскрыла альбом.

– Это оно...

На пожелтевшем листке тянулась фраза, выведенная косым, неуверенным почерком: «Я совершила все путешествия, о которых мы мечтали вместе. И каждую секунду ты был рядом со мной...»

Сердце болезненно сжалось, и на миг Элоиза закрыла глаза: к векам подступили слезы – теплые, светлые. Следующие страницы оказались настоящим признанием в любви. К Шарлю. К жизни.

Пейзажи сменяли друг друга: небо, солнце, дождь. Шумные улицы Токио. Ржавый дорожный знак с надписью Route 66^[29]. Залитые золотистым светом американские равнины. Карибский рынок с пестрыми рядами лавок. Гренландия, застывшая в своей ослепительной белизне. И где-то среди этих снимков – северное сияние, которое Элиз наверняка наблюдала в одиночестве, кутаясь в теплую одежду и чувствуя, как сердце бьется за двоих.

Иногда на фотографиях появлялась сама Элиз – точнее, Элизабет, но всегда где-то на краю кадра: отражение в витрине, размытый силуэт у борта парома, рука, сжимающая раковину, босые ноги на пляже, тень, скользнувшая по светлой стене. Каждый снимок дышал одновременно любовью и утратой, восхищением и одиночеством.

У Элоизы перехватило горло.

– Ну что там? – тихо спросил Саша.

– Она сдержала обещание, – прошептала Элоиза. – Она прожила жизнь за двоих. Это... прекрасно. Невероятно прекрасно...

Пальцы у нее слегка дрожали. Она перевернула еще несколько страниц. На каждой – новый город, новое воспоминание. Приклеенная открытка, засушенный листок, билет на метро. Каждое мгновение было бережно сохранено, чтобы тот, кто не смог быть рядом, все равно стал частью этих воспоминаний.

Элоиза тихонько рассмеялась, наткнувшись на снимок, сделанный где-то в Шотландии. Овца забралась Элизабет на колени, от самой девушки были видны лишь руки, утонувшие в густой шерсти животного.

Чем дальше Элоиза листала альбом, тем сильнее росло внутри странное чувство, словно на этот светлый мир легла чья-то тень. Она чувствовала что-то неуловимое, тяжелую вибрацию под всей этой красотой.

Она решила, что всему виной последствия пережитого, усталость и до сих пор ноющая шишка на голове, и перевернула последнюю страницу.

И тут ее пронзило насквозь. Сердце пропустило удар.

Фотография, сделанная в 1979 году, была обведена от руки переплетенными сердечками.

– Элоиза? Ты в порядке? Почему молчишь?

Она застыла.

– Просто... немного кружится голова, – выдохнула она. – Ничего страшного.

– Ты уверена? Меня беспокоит, что ты там совсем одна.

Почти не задумываясь, она ответила:

– Нет, я не одна. Я с Бетти.

Повисла пауза.

– С кем?

– С Бетти!

– Элоиза... Клянусь, я понятия не имею, о ком ты говоришь. Кто такая Бетти?

Она не ответила.

Ее взгляд был прикован к пожелтевшей фотографии. Двое молодых людей шли под руку. Он – улыбчивый, с густыми волосами, обаятельный. Шарль. А рядом с ним – сияющая, жизнерадостная девушка в брюках клеш и рубашке с цветочным узором. Бетти.

Правда обрушилась на нее с сокрушительной силой, безжалостная, неоспоримая.

Бетти, появившаяся словно из ниоткуда на кладбище в тот самый вечер, когда умерла Мама Но. Бетти, чьи слезы были такими искренними и глубокими, когда она оплакивала потерянную любовь. Бетти, которая никогда не притрагивалась к напиткам, которыми ее угощали. Бетти, неизменно возникавшая рядом всякий раз, когда звучала старая считалочка. Все вдруг обрело смысл. И одновременно рухнуло. Бетти не существовала. Вернее, больше не существовала. Бетти и Элиз были одной и той же женщиной.

Элоиза завершила звонок, не сказав ни слова. Несколько секунд она сидела неподвижно. Одна рука лежала на альбоме, другая судорожно сжимала колено. Ей было трудно дышать. Потом она обернулась.

Что-то изменилось.

Бетти уже не была той девушкой, которую Элоиза встретила ночью первого декабря. С каждой секундой ее облик незаметно менялся, словно время наконец настигло ее. Черты лица стали жестче, скулы округлились, у внешнего уголка глаза появилась первая морщинка, потом еще одна – на лбу.

– Когда ты раскрыла настоящую личность Мамы Но, я впервые начала задаваться вопросами, – тихо сказала Бетти, с трудом сдерживая волнение. – Эта история была моей историей. Мой любимый Шарль тоже ушел слишком рано. Моя семья тоже пыталась задавить меня грузом традиций...

Она медленно прошлась по комнате. И уже выглядела лет на десять старше: огненно-рыжие волосы начали тускнеть у корней, словно годы постепенно стирали их яркость.

– Я каждый день приходила на это кладбище почти против собственной воли. Я не понимала, как здесь оказываюсь. Не знала, что делала до этого и что буду делать потом. Просто... была здесь.

Она опустила голову.

Потом снова подняла лицо, словно воспоминания наконец всплыли из глубины.

– А потом память стала возвращаться, обрывками, вспышками прожитой жизни. Ограбления... Путешествия... Возвращение во Францию после всего, что я увидела. Нищета. Красота. И это безумное желание помогать людям, исправлять хоть что-то в мире. Так, как умела. По-своему.

Она тяжело вздохнула и на мгновение закрыла глаза, а когда снова открыла их, казалось, что ей уже около сорока.

Руки округлились. На ней было простое шерстяное платье, какие носили в девяностые. Волосы были подстрижены в мягкое каре. На кистях проступили первые следы возраста.

– Постепенно все стало вставать на свои места. Я сложила воедино части головоломки благодаря тебе, Элоиза. Благодаря твоему свету, твоему упорству. Я поняла, что ушла из жизни в измененном состоянии сознания – словно отделившись от самой себя, застыв между мирами. Я не узнавала себя в Маме Но, потому что эта женщина была мной... но в другом времени, в другой жизни. А я... я так и осталась там, в том мгновении, когда перестало биться ее сердце.

– Да, – тихо сказала Элоиза, чувствуя, как сжимается горло. – Это была диссоциация, расщепление личности из-за лекарственного препарата... Но тогда твое имя? Почему Бетти?

Бетти грустно улыбнулась.

Теперь ей можно было дать лет пятьдесят. Волосы стали короче, под глазами залегли глубокие тени. На ней была немного старомодная блузка, расшитая бусинами, шелковый платок на шее и тонкие часы на запястье с татуировкой. Говорила она спокойно, но каждое слово словно причиняло боль.

Она оперлась дрожащей рукой о край секретера.

– Элиз и Бетти – это две стороны Элизабет. Когда Шарль истекал кровью на той улице, он прошептал мне: «Беги. Живи за нас двоих...» Он хотел в последний раз произнести мое имя, но не успел. С его губ сорвалось только: «Элиз...» Всего лишь «Элиз». И в тот самый миг я стала Элиз. А Бет... Бетти умерла вместе с ним.

Теперь ей было уже семьдесят. Короткие платиновые волосы сияли серебристыми отблесками. Лицо испещряли морщины, но оно светилось внутренним светом. На шее теснились нитки жемчуга, ожерелья из ракушек и десятки безделушек, привезенных из путешествий.

Перед Элоизой стояла Мама Но.

– Если бы ты знала, как Элизабет мечтает снова встретить его... – всхлипнула она, опираясь на секретер. – До сих пор я не могла уйти. Но теперь... теперь, кажется, могу.

Она указала на альбом.

– Ты сохранишь мое сокровище? На память обо мне?

Элоиза больше не могла сдерживать слез. Они текли беззвучно – горячие, соленые. Девушка посмотрела на фотографию Шарля и Элизабет, ласково провела пальцами по пожелтевшей бумаге, а затем подняла глаза.

– Обещаю, – прошептала она дрогнувшим голосом.

Но комната уже опустела. В воздухе осталось лишь мягкое тепло – такое, какое бывает после спокойного прощания. Мама Но исчезла, и на этот раз Элоиза знала наверняка: она больше не вернется.

Девушка вышла на улицу, крепко прижимая к груди свое сокровище. Наверху она совсем потеряла счет времени, а между тем на город уже опустилась ночь. Мелкий снег, почти нереальный, ложился на плечи прохожих. Издалека доносились звуки расстроенной скрипки, детский смех и отголоски рождественского хора. Морозный воздух был пропитан сладким ароматом жареных каштанов.

И все же, несмотря на пронизывающий холод, внутри нее разливалось тихое тепло. Оно исходило из сердца, поднималось из глубины души... и отзывалось в татуировке на плече – загадочном символе, который она когда-то считала просто украшением и только теперь начинала понимать его истинный смысл.

Будучи убежденной рационалисткой до мозга костей, Элоиза раньше лишь посмеялась бы над мыслью, что можно увидеть призрака. Само это слово казалось ей вытащенным из дешевого романа.

И все же...

Она не могла закрыть глаза на то, что только что произошло. Мама Но обрела покой после того, как была раскрыта тайна ее гибели.

По спине Элоизы пробежала дрожь. Неужели именно в этом ее миссия, о которой говорила Лена? Может быть, «путники на привале», которых Арабелла так часто вспоминала в своем блокноте, на самом деле были умершими, которым она помогала добиться справедливости? И ей, Элоизе, передался этот странный дар?

Кто же она теперь? Медиум? Друидесса? Проводница душ? Или просто мечтательница с богатым воображением?

А Безликий Король из старой считалочки? Это часть ее сознания или он существует на самом деле?

Поглощенная вихрем мыслей, она не заметила мужчину, стоявшего у фонаря на краю тротуара. Теплый желтый свет окутывал его мягким сиянием, словно небесным ореолом. Он смотрел на нее с легкой усмешкой и любопытством, ожидая, когда она его заметит. Когда узнает. Когда поднимет голову.

Но вместо этого она буквально врезалась в него.

– Похоже, вы просто не можете удержаться от того, чтобы падать в мои объятия, – произнес он с лукавой улыбкой.

Адриен.

Сердце Элоизы подпрыгнуло и заколотилось где-то у самого горла. Что он здесь делает? Почему именно сейчас? Почему стоит перед ней в тот момент, когда она еще не пришла в себя после всего пережитого?

Улица была переполнена людьми, спешившими на рождественский ужин, так почему же ее тело выбрало рвануться именно к нему, будто притянутое невидимой нитью? Она уже собиралась пробормотать извинение, но вовремя остановилась, вспомнив обещание, данное Саше и самой себе. Этот человек не принесет ей ничего хорошего, от него нужно держаться подальше.

И все же...

Что-то в его глазах... Что-то притягательное и непостижимое не позволило ей просто развернуться и уйти.

– Все совсем наоборот, – тихо ответила она, и в этих словах тлел сдерживаемый огонь.

– Не верю вам, – так же тихо произнес он и кончиками пальцев коснулся ее щеки. – Вы плакали, Элоиза? Что случилось?

Ей хотелось отшатнуться, закричать, оборвать это прикосновение. Но она не шелохнулась. Вместо этого под веками снова защипало от слез.

– Я... получила наследство, – сказала она. – И не уверена, что хочу его принять.

Почему ей так легко говорить об этом именно ему? От собственной откровенности хотелось дать себе пощечину.

– Вот как? И почему же?

– Потому что я боюсь, что оно отдалит меня от людей... или заставит окружающих думать, что я сошла с ума.

Приходилось признать очевидное: все эти недели Бетти видела только она одна и даже не обратила внимания, что никто из друзей ни разу не заговорил с Бетти напрямую и не ответил ни на одно ее замечание.

А сколько раз она сама беседовала с ней при посторонних!

Элоиза вспомнила, например, тот день, когда они выясняли отношения, сидя на надгробии. Тогда к ним подошел мужчина с букетом, но разговаривал он только с ней одной... Наверное, решил, что у нее не все дома.

– От кого вы получили этот... подарок? – спросил Адриен.

– От бабушки.

– Люди считали ее сумасшедшей?

– Нет.

– Тогда в чем проблема?

– Я не уверена, что хочу обладать этим даром. Я даже не подозревала, что такое вообще возможно...

Он мягко улыбнулся.

– Если она доверила это вам, загадочная Элоиза, значит, вы способны нести эту ношу. Я в этом уверен.

Элоиза внимательно посмотрела на него, сбитая с толку.

– Почему вы сегодня такой добрый? Вы ведь меня терпеть не можете. Я знаю.

– Я вас не ненавижу.

Он помолчал.

– И именно это я и ненавижу больше всего, – добавил он едва слышно.

Она замерла, ловя каждое его слово. Мгновение тишины между ними зазвенело, как натянутая тетива, затем Элоиза прошептала:

– Я вас тоже не ненавижу.

И вдруг, сама не понимая ни как, ни почему, поднялась на цыпочки и коснулась губами его губ.

Адриен не отстранился. Ей даже показалось, что он ответил на поцелуй. Сдержанно, скрывая волнение. И тогда ее накрыла паника, а затем – стыд.

Она отшатнулась, потрясенная собственной смелостью. Щеки горели. Чтобы не выдать себя еще сильнее, она резко развернулась и быстрым шагом, не оглядываясь, пошла прочь. Она не видела, как Адриен остался стоять под снегом, касаясь пальцами того места, где только что были ее губы.

Элоиза все еще пылала от смущения, когда толкнула дверь мавзолея. Гонзаг бросился к ней со всем достоинством старого астматичного льва. Его лай напоминал звуки автомобильного клаксона, – раздражающие и одновременно совершенно неотразимые, но она была так счастлива снова его видеть, что присела и крепко его обняла.

– Красавец мой! Как же я по тебе скучала!

Внутри витал восхитительный аромат. По запаху было ясно: ужин, приготовленный Леной, удался на славу. Элоиза даже не успела положить на полку сокровище Мамы Но, как со всех сторон раздался дружный крик:

– Сюрприз!

Все были здесь. Все детективы с кладбища на 13-й Аллее.

– А я думала, вы не сможете прийти! – воскликнула Элоиза.

– Я поменялась дежурствами: двадцать четвертое отдала, а тридцать первое взяла себе, – объявила Мария, величественная, как королева, в изумрудном платье, усыпанном пайетками. В туфлях на головокружительно высоких каблуках, с бокалом шампанского в руке и искрами в глазах, она стояла подозрительно близко к Арману. Он же, безукоризненно элегантный в сшитом на заказ смокинге, казался воплощением светского лоска.

– А я понял, что вел себя как старый идиот, когда отказался от твоего приглашения, – признался он, поднимая бокал. – Так что решил заняться самовоспитанием.

Романа выглядела великолепно в черном комбинезоне с серебряной вышивкой, выгодно подчеркивавшем ее пышные формы. Привычные ботинки она сменила на лакированные туфли.

– Небольшое отступление от привычного порядка никому не повредит! – подмигнула она Элоизе.

– А твой парень?

– Он бы с удовольствием пришел, но сегодня дежурит.

Она с нежностью посмотрела на дочерей Андреа. В золотистых платьях, таких же, как у матери, девочки напоминали маленьких ангелов.

– А мы ужасно рады, что здесь! – закричали они и запрыгали от восторга.

Саша...

Саша.

В темном костюме, подчеркивавшем спортивную фигуру и светлые волосы, он сиял ярче всех гирлянд, которые как раз развешивал на елке, словно по волшебству появившейся в гостиной. Он улыбнулся той самой улыбкой, которая обещала, что с Элоизой никогда не случится ничего плохого, и подмигнул, а она ответила смехом и таким же заговорщическим взглядом.

И наконец...

Папа Но. Неподражаемый. Впрочем, вряд ли кто-то захотел бы ему подражать. Кожаные брюки, светлая джинсовая рубашка, американский галстук, который он поправлял каждые две минуты, попутно демонстрируя распухшие костяшки пальцев, словно боевые трофеи, и куртка из крокодиловой кожи. Он тщательно расчесал свой хвост и ради праздника украсил усы крошечными елочными шариками. Выглядел он как щеголеватый ковбой. Он был великолепен! А главное – он был здесь, у нее дома, с умиротворенным лицом человека, который наконец нашел убийцу любимой женщины.

И вдруг Элоизу осенило.

Она больше не одна. Все эти люди – странные, раненные жизнью, ни на кого не похожие – заняли особое место в ее сердце. И она – в их сердцах тоже. Это была уже не просто команда, это была семья.

Поэтому сегодня, несмотря на оставшиеся вопросы – особенно касавшиеся Армана, которого бабушка все-таки связывала со считалочкой в своих записях, – Элоиза решила оставить загадки на потом.

Сегодня был Рождественский вечер, и она собиралась отпраздновать его так, как учила Арабелла: с теплом, любовью и открытым сердцем.

Лена, ослепительная в облегающем красном платье, достойном кинозвезды, подошла к ней и протянула бокал шампанского.

– С Рождеством, – тихо сказала она.

Элоиза взяла бокал, наклонилась к ней и прошептала несколько слов. Ее глаза сияли.

– Это уже началось, – сказала она. – Просто я не понимала. Но теперь поняла, бабушка все мне объяснила.

Лена побледнела. При упоминании Арабеллы ее взгляд затуманился. По лицу скользнула волна чувств: внезапное облегчение, тревога... и тоска. Но она улыбнулась. Искренне. Глубоко. Всем существом. А потом крепко обняла Элоизу и долго не отпускала. В этих объятиях Элоиза наконец почувствовала, как внутри что-то оттаивает, словно снег, который много месяцев беззвучно шел в ее сердце, наконец перестал падать.

Эпилог

Признаюсь честно: скажи мне кто-нибудь, что я проведу рождественский вечер, слоняясь призраком по мавзолею и наблюдая, как компания чудаков играет в детективов и попутно уплетает тосты с авокадо, – я бы, наверное, попросила сменить мне лекарство!

И все же это было прекрасно. Была музыка – слишком громкая. Было шампанское – недостаточно охлажденное. Запах раклета^[30] стоял такой, что можно было поднять на ноги всех покойников кладбища. А еще был старый пес – шумный, нелепый и совершенно очаровательный.

И черт побери, как же это было хорошо!

Не раз у меня щемило сердце. Я смотрела, как Элоиза смеется, плачет... живет! Я видела, как у нее на глазах рождается новая семья. Настоящая. Не та, которая достается по крови, привычке или обязанности, нет. А семья, выбранная сердцем. Объединенная тайнами, стремлением к справедливости, чувством юмора... и, надо признать, легкой склонностью нарушать правила.

А я стояла рядом, между двумя мирами, словно старая сплетница, слушала каждое слово, но не могла присоединиться к празднику. Настоящая пытка. Но какая прекрасная пытка!

Мне хотелось подсесть к ним за стол, нести всякую чепуху вместе с Папой Но, подшучивать над платьем Лены – великолепным, но совершенно неподходящим для поедания раклета, – и взъерошить волосы Саше, этому мальчику с таким добрым сердцем, что оно способно растопить снеговика даже в морозильной камере.

Словом, мне ужасно хотелось стать частью этой веселой компании и узнать каждого получше. Но больше всего мне хотелось обнять Элоизу и прошептать ей на ухо:

«Ты не одна. И никогда не была одна».

Кажется, она уже начала это понимать.

Она пока даже не представляет, что ее ждет впереди. И это к лучшему.

Элоиза думает, что ее дар – видеть нас, мертвых. Но это лишь закуска перед главным блюдом. Ее настоящий дар совсем в другом – в том взгляде, который видит людей насквозь, словно они сделаны из стекла, даже если всю жизнь прятали правду за масками. В ее способности любить страстно и без остатка. В привычке сомневаться сильнее других. В умении задавать неудобный вопрос именно тогда, когда разумнее было бы промолчать. И в том, что ее не так-то просто обвести вокруг пальца.

Ну, разве что этому несносному Адриену иногда удается...

Но это мы пока опустим. Рано или поздно она заставит его поплатиться за эти прекрасные голубые глаза. Терпение ей досталось от меня. А терпение – оружие весьма серьезное.

Конечно, одной ей не справиться, тем более что в тени уже притаилась опасность – хитрая, злобная. Следующая глава ее жизни легкой не будет. Я это знаю. Я уже успела заглянуть в нее одним глазком.

Мне остается лишь надеяться, что Элоиза не забудет открывать свое сердце живым, что позволит себе влюбляться, когда любовь того стоит, что продолжит прислушиваться к мертвым, даже к тем, кто говорит совсем тихо. Ошибки она совершит обязательно, ведь без этого никто ничему не учится. Но пусть всегда остается настороже, особенно с новыми друзьями. Не все из них союзники, и не все останутся рядом до конца.

Ах, а вот и Жоэль идет к мавзолею... Руки заняты подарками, на губах играет лукавая улыбка, вид небрежный, словно ничего особенного не происходит. Элоиза пока не знает, но этот человек перевернет не одно ее представление о мире и еще не раз придет ей на помощь, так же как когда-то помогал мне. У него свой особый взгляд на жизнь, своя манера читать между строк, и я сейчас говорю не только о детективных романах. Моей внучке потребуется время, чтобы понять, что делает его таким... необычным, но рано или поздно она разберется. Такова ее природа.

Что касается меня... Мне пора идти.

Меня ждет старая подруга. Рыжеволосая, щедрая душой, бунтарка до мозга костей. Она пользуется духами с той же деликатностью, с какой универмаг украшает себя накануне праздников. Она уже пообещала как следует отчитать меня за то, что я ушла слишком рано, а еще познакомить с любовью всей своей жизни за бокалом горячего глинтвейна.

Как и я, она терпеть не может прощания. Поэтому давайте скажем друг другу не «прощайте», а... До скорой встречи.

И счастливого Рождества, мои дорогие!

Арабелла Грим

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Сиваева

Шеф-редактор Виталина Гущина

Ответственный редактор Александра Кашканова

Литературный редактор Мария Самохина

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Александра Смирнова

Иллюстрация на обложке, оформление блока Анна Полторыхина

Корректор Дарья Журавлёва

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Notes

DSM – это сокращение от Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders («Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам»). Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

TGV – Train à Grande Vitesse, суперскоростной поезд.

Тру-крайм – жанр документальных книг, подкастов, сериалов и передач о реальных преступлениях. Прим. ред.

Игра слов. По-французски «Дед Мороз» – Père Noël (Отец Ноэль, Папа Ноэль), сокращенно Папа Но. Соответственно, Mère Noël можно перевести как Мама Но или Мать Но. Русским аналогом прозвища была бы Бабушка Мороз.

«Драгибус» (Dragibus) – жевательный мармелад известного немецкого бренда Haribo. Прим. ред.

Фидо Дидо – популярный мультипликационный персонаж, был создан в 1985 году художницами Джоанной Ферроне и Сью Роуз.

^◊ Здесь и далее: название социальной сети, принадлежащей Meta Platforms Inc., признанной экстремистской организацией на территории РФ.

Spooky (англ.) – жуткий, зловещий, пугающий. Spooky-gang – выдуманное название, можно перевести как «жуткая команда».

Marsupilami – персонаж франко-бельгийских комиксов: желтый зверек с черными пятнами и невероятно длинным хвостом. Во Франции очень узнаваемый и немного детский образ.

Слэм – форма публичного исполнения современной поэзии, отличающаяся эмоциональной и экспрессивной манерой подачи. Прим. ред.

Перно по-французски произносится так же, как Père No (Папа Но), намек на Père Noël (Дед Мороз).

На прошлое Рождество

Я подарил тебе свое сердце.

Но на следующий день ты его вернула.

В этом году,

Чтобы оградить себя от переживаний,

Я подарю его кому-нибудь особенному.

Теперь я понимаю, каким дураком был.

Но если бы ты меня сейчас поцеловала,

Я знаю, ты бы опять свела меня с ума.

В этом году,

Чтобы оградить себя от переживаний,

Я подарю его кому-нибудь особенному... Элиз!

Переполненная комната, уставшие глаза друзей.

Я прячусь от тебя, у тебя душа изо льда, сучка!

Боже, я думал, что на тебя можно положиться.

А я? Думаю, я был просто другом в трудные времена.

Я скрывал под маской пламя сердца.

Я никого не пускал в свою душу,

Но ты порвала ее в клочья...

Льорона (La Llorona, «Плачущая женщина») – один из самых известных призраков в латиноамериканском фольклоре. Самая распространенная версия легенды такова: молодая женщина по имени Мария была безумно влюблена в красивого мужчину. Он женился на ней, у них родились дети. Но потом муж ушел к другой. В отчаянии и приступе безумия Мария утопила своих детей в реке. Осознав, что натворила, она покончила с собой или умерла от горя. После смерти ее душа не обрела покоя и стала скитаться вдоль рек и озер, оплакивая детей и выкрикивая: «¡Ay, mis hijos!» – «О, дети мои!» Считается, что тот, кто услышит ее плач ночью, может столкнуться с несчастьем или даже смертью.

Калистеника – это система упражнений и силовых тренировок на все группы мышц с использованием собственного веса тела в качестве сопротивления. Название происходит от древнегреческих слов «калос» (красота) и «стенос» (сила). Прим. ред.

Теория социальных представлений французского социального психолога Сержа Московичи. Согласно ей, люди в группах не просто пассивно усваивают знания, а активно конструируют общую картину мира. Социальные представления – это система понятий, убеждений, ценностей и практик, которые возникают в повседневной жизни, в общении между людьми. Они помогают осмысливать происходящее, общаться и действовать. Важно: это не сумма индивидуальных мнений, а динамическая, социально сконструированная реальность. Прим. ред.

Il mio rifugio (итал. «Мое убежище») – песня 1987 года итальянского певца и композитора Рикардо Коччанте. Прим. ред.

«Османовский дом» (фр. immeuble haussmannien) – многоквартирное здание, построенное в Париже в 1853–1870 годах, в период масштабной реконструкции города, под руководством префекта департамента Сена барона Жоржа Эжена Османа.

Гужеры (фр. gougères) – несладкая выпечка из заварного теста с добавлением сыра. Традиционно родом из Бургундии, где их часто подавали при дегустации вин.

Pineau des Charentes (Пино де Шарант) – традиционный французский крепленый напиток.

Стиль мягкой мебели, зародившийся в Англии XVIII века. Одна из ключевых особенностей стиля – каретная стяжка (капитоне), т. е. глубокая ромбовидная прострочка спинки и сиденья с декоративными пуговицами. Прим. ред.

Гринч (англ. The Grinch) – антропоморфный зеленый персонаж, созданный Доктором Сьюзом, и главный герой его детской книги «Как Гринч украл Рождество» 1957 года, а также нескольких ее экранизаций, двух отдельных мультфильмов и игр.

Камилла Лэкберг (Camilla Läckberg) – шведская писательница, один из ведущих авторов в жанре скандинавского детектива. Ее часто называют «шведской Агатой Кристи». Прим. ред.

Луи Арагон (настоящее имя – Луи-Мари Андриё) – французский писатель и общественный деятель конца XIX – XX века. В начале карьеры был связан с дадаизмом и сюрреализмом, но позже склонился к социалистическому реализму. Прим. ред.

Помандер (от фр. pomme d’ambre – «душистое яблоко») – исторический вид украшения-аксессуара, контейнер, как правило, шарообразной формы, куда помещаются ароматические вещества. В современном мире помандер чаще всего представляет собой апельсин или яблоко, утыканные высушенными почками гвоздичного дерева. Такие помандеры используют как традиционное рождественское и новогоднее украшение – их раскладывают на столе, подвешивают на крючки и ленты или вешают на елку в качестве елочной игрушки. Прим. ред.

Route 66 (официально – U. S. Route 66, также известна как Will Rogers Highway, «Главная улица Америки» или «Мать Дорог») – легендарная автомагистраль в США, которая стала одним из самых узнаваемых символов американской культуры и истории. Прим. ред.

Раклет – швейцарское национальное блюдо, которое готовится из расплавленного жирного сыра. Название происходит от французского слова racler – «скоблить», «скрести». Прим. ред.

Арабелла ГримДетективы с кладбища на 13-й Аллее

* * *

Пролог

1 декабря

2 декабря

3 декабря

4 декабря

5 декабря

6 декабря

7 декабря

8 декабря

9 декабря

10 декабря

11 декабря

12 декабря

13 декабря

14 декабря

15 декабря

16 декабря

17 декабря

18 декабря

19 декабря

20 декабря

21 декабря

22 декабря

23 декабря

24 декабря

Эпилог

Над книгой работали

Notes

Арабелла Грим
Детективы с кладбища на 13-й Аллее