Нечистый Екб

Екатеринбург не любит, когда его считают обычным.

Здесь есть дом, который не простит, если вы не сможете назвать его хозяина. И лес, который выводит то к Синюшкиному колодцу, то к следам снежных людей. Здесь оживают рисунки на стенах и показывают то, что вы предпочли бы скрыть даже от себя. Телебашня – недостроенная и уже снесенная – и та позаботилась, чтобы о ней не забыли.

Девять мистических рассказов современных авторов о городе, где прошлое не уходит, легенды не молчат, а знакомые места знают о вас слишком много.

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака.

Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Алымова И., Гридин А., Аксенова М., Грин Ф., Русинова А., Вайс А., Маркелова М., Золотова Д., Ронжина М., 2027

© Оформление. ООО «МИФ», 2027

* * *

Ирина Алымова. Особый поминок

Данила спал плохо. Придя домой, он полностью, сердито и внахлест, закрыл тяжелые шторы в спальне, выключил лампы и даже выдернул шнур плазмы из розетки. Телефон поставил на зарядку в гостиной, хоть и выкрутил громкость рингтона на максимум, чтобы не пропустить звонок. В доме было тихо; даже соседи, словно сделавшись понятливее, договорились не включать музыку, не таскать стулья и не шаркать тапками.

И все же не спалось.

Даже в полной темноте через плотно сомкнутые веки Данила видел тревожное мерцание датчиков и бегущие змейки сердечной активности на сенсорной панели возле кровати Лизы. Слышал отвратительное, но все же обнадеживающее ритмичное попискивание и ощущал запахи хлорки, спирта и медикаментов.

Не спалось. Какого черта он послушался родителей и главврача – и уехал отдохнуть! Надо было остаться дежурить у Лизы: все равно все мысли только с ней, с любимой женой, которая по-прежнему оставалась в цепких лапах палаты реанимации Уральского института кардиологии. Забавно (но нет), институт находится на улице 8 Марта, а Лиза родилась именно в эту дату. Когда-то им казалось, что это отличный знак, знак удачи и скорого выздоровления. К сожалению, Лизу уже не выпускали из стен института. Черт, за что им это все?!

Видимо, Данила все же провалился в сон, потому что вдруг услышал тихий вкрадчивый голос.

– Слушай меня, внучок.

Сердце застучало, парень сглотнул слюну, но глаза не открыл.

– И правильно, – вздохнул голос, – так поговорим, не открывай.

Данила сразу узнал: это голос бабы Катерины. Прабабки по материнской линии, у которой он проводил в детстве почти каждое лето. И которая в завещании забыла про него.

Ну как забыла? Каждому из семьи что-то записала: кому дом с участком, кому шкатулку с драгоценностями, кому ценные бумаги (боже, откуда у баб Кати такое?), кому швейную машинку. Только «любимому внучку» ничего не завещала. Почти ничего.

«Данилке оставляю особый поминок: памятный брелок с тремя каменными перышками, свой любимый».

Даня вспомнил, как среди общего траура при чтении завещания неожиданно и неприлично хихикнули двоюродные сестры, за что получили от брата подзатыльники.

– Ведаю, что обиделся, – снова вздохнула бабка Катерина. – Только вот знала я, что сгожусь тебе, внучок любимый. Не только заговоренный брелок оставила я тебе в дар, мой особый поминок – посмертная встреча в случае беды или болезни.

Даниле стало очень холодно, но голос бабушки был таким родным, теплым, словно принадлежал живой, привычной, любимой бабуле. Парень хотел открыть глаза.

– Не надо, родимый, испужа́ешься. Так поговорим. Простил меня, чую? Вот и хорошо, спасибо. Значит, доверишься. А теперь слушай очень внимательно, внучок!

Данила поежился и мысленно кивнул.

– Недолго твоей Лизавете осталось. Уже не раз душа ее уходила. В следующий раз уйдет – не воро́тите. Уйдет твоя Лизонька в бездонный синий колодец – и поминай как звали.

Данила почувствовал, как тело забилось в мелкой дрожи. Тут же словно кто-то погладил по темечку – и стало легче.

– Не бойся, страх мешает. Слушай! Есть спасение – да только непросто до него добраться! Но коли любишь, смогёшь! Есть привратница у Синего колодца – бабка Синюшка. Раньше люди знали, что да как, – нынче всё в сказку обернули. Есть в наших уральских лесах место, где открывается вход в Синюшкин колодец. Надо место знать да подарок бабке принести! А еще ничего не бояться. Только помни: есть у тебя только пара дней!

– А как ту Синюшку найти, баб Катя? – снова сглотнув слюну пересохшим горлом, прошептал Данила.

– Как рассветет, едь к деду Михаилу на Малышева, 51. Захвати с собой мой подарок, брелочек с каменными перышками. Скажи, что от бабки Катерины пришел за особым поминком. Он поможет. А сейчас прощай, внучок, силы мои на Земле почти закончились. Спаси свою Лизоньку да ничего не бойся!

– Спасибо, баб Катя, спасибо... – шептал Данила. Подушка стала мокрой, но озноб прошел.

На удивление парень отключился и проспал до самого утра глубоким крепким сном без сновидений. Впервые за долгое время. Едва открыв глаза, Данила вспомнил ночной разговор – как есть вспомнил, до каждого слова, до прикосновения невидимой руки к голове.

Хоть обиду на бабку и держал многие годы, но брелочек памятный никому не передаривал, с собой носил, ключи на него нанизывал. Сунул руку в карман куртки и вытащил бабкин поминок. Залюбовался, будто впервые увидел.

Одно беленькое перышко, одно черненькое, одно рыженькое. Искусно из камня вырезаны: подуй – и разлетятся, как настоящие птичьи перья! Данила носил брелок местному мастеру и после профессиональной оценки уже знал, где какой камень. Молочно-белый – нефрит. Черный – самоцвет флогопи́т. Оранжево-желтый – гелиодо́р.

– Продашь, парень? – вцепился в каменные перья умелец. – Уж больно работа тонкая, выкупил бы для себя и учеников. Отдай, а?

Хоть и держал на баб Катю обиду, а не расстался тогда Данила с ее памятным подарком.

Проверил телефон: звонков из больницы не было. Значит, пока все в порядке. Дай бог, чтобы Лиза продержалась! Парень почистил зубы, сварил черный кофе, переоделся. Запрыгнул в машину и забил в навигатор адрес: Малышева, 51.

– Э-э-э?

Навигатор показывал здание высоченного бизнес-центра «Высоцкий», открытого в 2011-м. Почти 200 метров высоты и 54 этажа, башня-великан с панорамными голубоватыми окнами, которая при ночном освещении напоминала фантастическую космостанцию.

– Дед Михаил, говоришь? – Данила почесал затылок. – И как мне его искать в этой громадине?

Тем не менее машину завел сразу, нажал «начать поездку» и вырулил из двора.

Парковка у «Высоцкого» была открыта, с раннего утра места были: выбирай, где хочешь. Оставив «мазду» почти у центрального входа, парень неуверенно подошел к стеклянным дверям. Потоптался. «Открыто с 11:00 до 22:00». Хоть Данила прекрасно помнил время, он еще раз всмотрелся в экран мобильного – 07:17. Но баб Катя ведь велела с самого утра ехать! Парень упрямо топтался у входа в закрытый «Высоцкий».

Примерно через четверть часа из бизнес-центра вышел мужчина, открыв служебную дверь ключом.

– Молодой человек, чего нужно? Мы закрыты. Видели табличку?

Данила вгляделся в незнакомца. Черные брюки и пиджак, черный галстук, воротничок белой рубашки. Ухоженная черная борода, а брови – кустистые и полностью седые. С ходу не поймешь, сколько лет такому.

– Понимаете, мне нужно... – замялся Данила.

И тут его взгляд зацепился за бейджик с логотипом «Высоцкого»: «Служба охраны. Михаил Дедов». Так это же...

– Чего вперился? – подозрительно сощурился бородатый.

– Так это вы – дед Михаил? – Данила сделал маленький шаг вперед.

– Чего-о-о? – удивился охранник. Еще пронзительнее всмотрелся в парня, словно решая для себя, морок ли перед ним или реальный человек. И коротко кинул. – Откуда правильное имя знаешь?

– Баба Катя сказала. И что поможешь. С особым поминком.

Бородатый изменился в лице. Даниле даже показалось, по нему прошла какая-то рябь, как по объектам дополненной реальности, если соединение сбоит.

– Иди за мной, – собрался мужчина, – сейчас же. – И распахнул перед Данилой дверь.

Заперев запасной вход ключом, дед Михаил отвел гостя в комнату охраны. Не спрашивая, заварил крепкий черный чай, открыл коробку сахара-рафинада. Грохнул по столу чашками.

– Рассказывай.

Данила рассказал все. Про любимую жену, про нежданную-негаданную страшную болезнь. Про реанимацию и сердце Лизы. Про обиду на баб Катю и ее визит прошлой ночью. Про бабку Синюшку тоже рассказал.

Глубокие морщины ожили на лбу деда Михаила. Прямо на глазах Данилы борода собеседника поседела, а брови, напротив, налились черным соком.

– А? Извини, не пугайся, – спохватился Дед. – Вернуть назад? Или так могу до открытия побыть?

Данила кивнул: так нормально.

– Показывай подарок бабки, – скомандовал Михаил.

Парень выудил из кармана три каменных перышка. Протянул деду.

– Жив ключ, жив! – улыбнулся тот, словно увидел давнего друга.

– Кто жив? – придвинулся ближе Данила.

– Ключ, ключ жив!

Под удивленным пристальным взглядом парня бородач открепил перышки от общего кольца брелока, покрутил. Мелькнуло белое, рыжее, черное – и через несколько секунд дед Михаил протянул Даниле диковинный предмет. Несмотря на замысловатую форму, не было сомнений – это действительно ключ.

– Послушай, – вдруг вздохнул дед и сжал трехцветный ключ в ладони. – Дело-то непростое, страшное, может, даже безвозвратное. Женку твою жалко, очень жалко, но если она уже побывала одной ногой в Синем колодце, а ты еще молодой да здоровый... Грешно так говорить-то, да только сто́ит ли тебе к бабке Синюшке ходить...

Данила думал было оскорбиться, обидеться, но неожиданно для самого себя спокойно, без патетики, ответил бородатому:

– Сто́ит, дед. Сто́ит. Люблю жену больше всего на этом свете!

– Уважаю, парень! – кивнул Михаил. – Хоть и сам ту бабку Синюшку побаиваюсь. Даром что из похожего мы с ней теста скроены да выпечены.

Охранник бережно скинул, словно ягоды пересыпал, диковинный ключ в раскрытую ладонь Данилы.

– Знаешь, Данила. Я вот тут давно заседаю, еще задолго до того, как город построили, и уж о-о-очень задолго до открытия вашего «Высоцкого». И до усадьбы Фальковского, и до дома Ярутина – тех, что снесли при строительстве небоскреба. Целую вечность, парень! Так тоскливо порой становится, хоть серым волком вой! А вот выйду на крышу, посмотрю на город с высоты – и на то, что от прошлых времен осталось, и на купола храмов, и на ваши сумасшедшие магистрали... И все кажется, что жизнь идет, что не зря живу столько лет, маюсь, жду... Тебя я, видимо, ждал, Данила! Да чтобы слово, твоей бабке данное, выполнить. А теперь слушай меня внимательно!

Выслушав деда Михаила и по-сыновьи коротко и крепко обняв его на прощание, Данила уже спешил по новому адресу. «Мазду» оставил на парковке, до Воеводина, 5 идти было меньше десяти минут. Позже за ней вернется.

Музей искусств Уральского края открывался тоже в 11 утра. Для всех двери были закрыты. Но бородач сделал короткий звонок – и Данилу встретила маленькая юркая женщина, почти целиком замотанная в большой платок, расписанный под гжель.

– Данила? От Михаила? – цепко всмотрелась в парня женщина. – Заходи!

Поднявшись от гардероба по ступеням, пройдя мимо красивого павильона с беседкой и удивительной красоты фигурами из чугуна, они направились к лестнице на второй этаж.

– Что? – беззлобно усмехнулась юркая смотрительница музея. – Глаз не оторвать от павильона? То-то же! Это знаменитый Каслинский чугунный павильон! Только сильно-то не вглядывайся, ты сейчас на магическом пути, многие двери могут открыться! А эта дверь, что у нас тут, ой не по тебе!

Взбежав по ступенькам, Данила прочитал на стене: «Камнерезное и ювелирное искусство Урала». Смотрительница подмигнула Даниле, едва заметно облизнув губы острым язычком и живо напомнив парню ящерку, – и распахнула дверь на этаж экспозиции.

– Глаза-то не разувай. Говорю же, сейчас магические двери тебе открыты, не всматривайся! – чуть рассердилась женщина, заметив, как Данила разинул рот, смотря на ряды прозрачных шкафчиков и витрин с диковинными уральскими самоцветами и искусными изделиями из них. – Вот твоя доля-то, вот!

На отдельной маленькой витрине посреди небольших камушков, разложенных по кругу, напомнившему Даниле прорубь, стояла зеленая чаша. «Ящерка» метнулась и включила подсветку витрины – зеленый камень заиграл! Теперь парень разглядел: перед ним была даже не чаша, а скорее черпачок. Небольшой, ладный. Смотришь на него – и уже чувствуешь гладкую рукоятку черпачка, даже не прикоснувшись.

Смотрительница музея подобрала ключ к витрине и открыла дверцу.

– Ну, бери, коль сможешь! – хихикнула она.

Данила пожал плечами и протянул руку к малахитовому ковшику.

Опа! Руку тут же отбросило обратно. Словно бы током ударило. Парень упрямо сунулся снова – и тот же результат, только теперь уж и его самого чуть отодвинуло от витрины.

– Хи-хи-хи! – закатывалась «ящерка». – Человек, что с тебя взять! – Отсмеявшись, женщина смилостивилась. – Доставай бабкин ключ, Данила, хватит веселиться, время дорого!

Вытянув из кармана скрученный дедом Михаилом «перышковый» ключ, парень протянул его к малахиту. Тут же, словно прямо из воздуха, образовалась хрустальная скважина. А ключ будто бы сам притянулся к ней. Данила лишь повернул его по часовой стрелке – раздался хрустальный звон, и появилась полупрозрачная дверца.

– Открывай, не робей! – подбодрила «ящерка».

Данила потянул на себя дверцу и подался к малахитовой диковинке. Рукоятка черпачка, как влитая, впрыгнула в ладонь. Кожу чуть защипало, чуть защекотало, чуть подморозило.

– Убирай черпачок-то, прячь! Долго так в руке-то не продержишь, онемеет напрочь!

Женщина протягивала парню холщовый серый мешочек с вышитой изумрудной ниткой ящеркой.

– Спасибо вам большое! – поблагодарил Данила и по наитию коротко поклонился.

– Ишь какой, ученый! – порадовалась смотрительница. – В добрый путь, Данила! Да поторопись!

Как баба Катерина и обещала, дед Михаил дал парню все инструкции. Доехав домой и созвонившись с главврачом Института кардиологии, в котором боролась за жизнь Лиза, Данила уже гуглил информацию.

«Уральский скаловед». Частная компания, которая обещала «мгновенный тур в любую горную точку Урала». Не тратя время на письмо или чат с оператором, Данила позвонил по горячей линии.

– Белый камень. Да, возле Полевского. Снаряжение ваше. Завтра с утра. Чем раньше, тем лучше. Да, понимаю, за срочность и снаряжение доплачу.

Рано утром возле дома уже ждала «нива».

– Доброе утро, я ваш гид, Кузьма. Да-да, знаю, так себе имя в современном мире. Но как назвали, так назвали, че.

Парень докурил сигаретку, «нива» выехала на улицу и сразу набрала скорость: в это время трафика почти не было. Меньше чем через полтора часа путешественники почти добрались до Зюзельского карьера.

Кузьма припарковал машину на обочине.

– Дальше идти пешком пять километров, надевай эти штаны и ботинки!

По дороге парни разговорились. Кузя рассказал, что давно работает гидом и возит туристов со всей страны на все известные и даже безымянные скалы Урала. Поделился, что Даниле повезло, что зима еще не перевалила в последнюю треть, – значит, получится с легкостью пересечь речку Гремиху. Дальше по просеке «восток – запад», там – налево и вверх. Кузьма часто водит к Белой горе туристов.

– Еще тебе повезло, что увидишь Белый камень по-настоящему белым, – хохотнул проводник, – а то летом попробуй объясни людям, откуда такое название! Сейчас и вопросов нет: скала вся в снегу!

Неожиданно для самого себя Данила вдруг поделился с проводником горем: болезнью любимой жены и причиной экстренной вылазки к Белой. И тут же прикусил язык: велел же дед Михаил ни с кем не обсуждать бабкину подсказку да колдовские предметы. А нет же, язык Данилкин без костей! Да что уж теперь.

Проводник парня вдруг сделался молчаливым, задумчивым.

«Видать, сочувствует», – решил Данила и проникся к Кузьме еще большей симпатией и благодарностью.

– Думаешь, найдешь Синюшкин колодец из легенды? – поднял бровь Кузьма.

– Надеюсь!

– Знаешь, что, по сказу, в том колодце несметные сокровища скрыты?

Совсем недавно Данила бы высмеял взрослого парня, который в сказки верит. Но за последние дни его взгляд на мир изменился.

– Да какая разница, не за этим же иду, – отмахнулся он от провожатого.

Вскоре парни ступили на первую гряду Белых скал. Данила остановился, вспоминая напутствие бородатого друга прабабушки.

«Пройдешь по Белой горе до маленькой пещерки. Недалеко будет сквозная каменная арка. По форме одна сторона похожа на покорного зайца, а вторая – на разинувшего пасть бурого медведя. Выгляни в эту арку со стороны своего ходу – и увидишь, как блеснет округлое синее. Это и есть Синюшкин колодец. Туда иди – да, главное, не забудь, о чем оговорено!»

– Знаешь такую арку? – Данила объяснил приметное место проводнику.

– А то! – передернул тот плечами. – Идем.

Пока шли, Кузьма еще историей поделился. Несколько лет назад был за Белым камнем домик. То охотники в нем ночевали, то туристы. А потом поселился там мужик. Все самоцветы неразведанные искал. В последний раз как его видели, повеселел – твердил, что тайну раскрыл и скоро придет богатством хвастаться. Да вот только чуть погодя пришли люди в ту избушку – а от нее одно пожарище осталось. Да странное такое, все угли да головешки словно бы синей изморозью подернуты.

– Жесть! – согласился Данила. – А мужик что рассказал?

– А не стало мужика-то, не нашли! Даже костей в пожарище не было. Вот такая дичь!

Данила даже пожалел, что Кузьма о том случае рассказал: сами ведь не на веселый дружеский пикник направляются. А тут уже и пещерка, и арка с «зайцем» и «медведем».

С замиранием сердца развязал Данила холщовый мешок с изумрудной ящеркой, прикоснулся к рукояти малахитового черпачка и выглянул через арку.

Среди сосен, елок, берез да присыпанных снегом болот вдруг блеснуло что-то. Пригляделся: словно бы болото глаз навстречу гостям открыло. А глаз такой синий-синий! Пронзительно смотрит, холодно. Чужеродно.

Как спустились парни вниз и дошли до «синеглазого» места, Данила попросил гида:

– Что бы ни было, не вмешивайся, пожалуйста. И не мешай. Лучше отойди подальше, спрячься.

Кузьма передернул плечами: очень надо ему!

Данила оглянулся: попутчик и правда ушел. Все к лучшему! Достал он зеленый ковшик из мешка, рукоятку плотно обхватил, поближе к маленькому прудику в синей пленочке подошел. Сглотнул слюну и сказал, как дед Михаил научил, проскрежетав от волнения:

– С ковшом пришел, да с пустым!

Резко стало холодно. От синего колодчика голубой туман пошел, все шире и шире расползается. Кажется Даниле, что и колодец расширяется, все ближе к нему край «полыньи». Вдруг видит, из-под тумана руки показались. Не человеческие руки, без кожи, без костей, без ногтей даже. А явно руки! Растут, тянутся к Даниле!

Страшно стало парню. Но помнит и бородатого, и баб Катю, и Лизу. Стоит. Смотрит. Про себя повторяет:

– С пустым ковшом пришел, ничего и не заберу! Только любимую отдай!

Тут синие руки расти перестали, туман чуть назад подался. Смотрит Данила – выходит из синей дымки старушка. Маленькая, сморщенная, низехонькая. Платье синее, волосы синие – да и кожа словно в синьке выстирана. Морщины по всему лицу, волосы тонкие, лохматые.

Глянула на него – и оскалилась. Снова руки тянет. А на руках-то уже и когти появились! Черные, колкие! Открыла рот, а в нем зубы тонкие, острые. Расплылась в хищной усмешке и как зашипит:

– От отца – руки да плечи, от матери – зубы да речи, от деда Игната – кайла да лопата, от бабки Катерины – особый поминок.

Чувствует парень: холод по всему телу ползет, сдавливает, сковывает, того и гляди до самого сердца доберется. Собрался Данила с силами и снова шепчет:

– С пустым ковшом пришел, ничего и не заберу! Только любимую отдай!

Захохотала старуха, платье когтями разрывает, а под ним – синяя-синяя плоть и кровь синяя из царапин сочится.

– Опоздал ты! Опоздал! Лизка твоя уже дважды в мой колодец ножкой ступала! Не вернуть ее, не вернуть! А сегодня уж жену твою ожидаю навсегда!

Данила видит: край синюшного колодца уже к ногам подходит, вода стальным темно-синим омутом гипнотизирует – ступай в меня, ступай!

Выдохнул парень и дальше, как бородатый учил, поступил. Встал на колени, бабушку Катерину в помощники призвал и окунул малахитовый черпачок прямо в синий омут!

Закричала бабка Синюшка, завопила! Данила дрогнул, но черпачок пустым не выдернул, только с синей водой вынул. Спрашивает снова:

– Отдашь Лизу?

– Не отдам!

Данила выдохнул и вылил синюю воду чуть поодаль. Зашипела земля, волдырями покрылась.

– Перестань, дурак! Перестань! Почто миры перемешиваешь, зачем мой колодец вычерпываешь?

– Отдай мне Лизу, прошу! – только и твердит Данила. И снова малахитовый черпачок в омут окунает.

– Стой, парень! Стой! Погляди-ка!

Поднял Данила глаза от синей воды и обомлел.

Вместо страшной старухи стоит перед ним женщина средних лет, в длинное парчовое платье черничного цвета одетая, в короне из синих камней и в синих же сапожках. Помолодела бабка Синюшка, ласковее уже разговаривает, рукой в омут указывает:

– Глянь-ка, Данила! Сколько сокровищ в моем омуте томится. Черпай не воду, черпай самоцветы! Сколько угодно, столько и бери!

Загляделся парень: самоцветы, самородки среди золотого песка сияют, и кажется, что весь колодец ими заполнен! Окуни черпачок – тут же полным вытянешь. Самым богатым человеком в мире станешь! Да не за этим он пришел.

Поднял Данила глаза на Синюшку, рот открыл, чтобы ответить...

И тут кто-то как закричит!

Обернулся Данила – а к нему Кузьма, проводник из агентства, бежит.

– Стой! Нельзя!

Да только оттолкнул парня Кузьма, бухнулся на колени у края колодца и запустил обе руки в сокровища.

– Мое! Мое!

Данила тащит дурака из омута, а тот лягается.

– Отвали! Не мешай! Мое!

И тут как заверещит! Тянет руки обратно, а не может вытянуть! Залипли, увязли в колодце!

– Отпусти! – кричит.

– Отпусти, – просит Данила.

– Не могу, – вздыхает Синюшка, – таков закон.

Хлопнула в ладони – и стали руки Кузьмы сверкать, переливаться каменьями. Раздался хруст – и вот распался человек на золотой песок, на разноцветные камушки. Только и послышался шелест и стук: новые сокровища осыпались прямо в Синюшкин колодец.

– А ты что же не решился? – всматривается Синюшка в лицо Даниле.

Боязно тому, но свое твердит:

– Как и сказал, по любви я пришел. Не за камнями, а за женой своей, Лизой! Отдай мне ее, пусть поправится, пусть полную жизнь свою проживет!

Замерла бабка Синюшка, задумалась.

Обернулась вокруг себя – видит Данила: это же его Лиза стоит! Только та, давняя: веселая, смешливая, совсем юная, еще до болезни! Красивая такая! Родная.

– А так не ладно, Данила? – улыбается Лиза. – Наградить тебя за смелость и верность прежней женой, любимой, юной красавицей, что болезни и боли не знает, что всегда смешит и сама смеется? Ладно ли так будет?

Греет руку малахитовый черпачок. Раньше вон холодил, а сейчас, как огонь, жжется.

«Я и так правильный выбор сделаю, баб Катя», – с благодарностью подумал Данила. Поднялся с колен и улыбнулся.

– Спасибо, бабушка Синюшка, но мне моя Лиза нужна. Настоящая, та, что на Земле родилась и росла. Что все помнит и тем мне дороже.

Подмигнула Лиза Даниле. Обернулась – и другой девицей стала. Совсем-совсем юной. То же синее платье, вместо платочка – ленты синие в синих косах, глазищи синим сапфиром сияют, губы улыбаются.

Только вдруг замерла Синюшка, насторожилась.

– Вовремя ты ко мне добрался, Данила, ох, вовремя!

Тут же мобильный в кармане у парня затрезвонил, закричал.

«Это из клиники!» – сразу кольнуло в сердце.

– Стой и смотри! – сурово приказала Синюшка.

Смотрит Данила: стелется по припорошенному снегом болоту синеватый туман, прямо к бабке Синюшке стекается. И колодец снова будто уменьшился, снова водой вместо самоцветов наполнился. Сияет, как и не было сокровищ в нем!

Глядит парень – из тумана возле Синюшки словно бы его Лиза поднялась. Полупрозрачная, волосы распущены, платье тонкое, долгое. Грустно глядит.

Посмотрела на Данилу, чуть кивнула, словно бы прощаясь, – и шаг в колодец делает.

– Стой! – приказала Синюшка.

Наклонилась дева и прямо из-под снега достает ягодку. Сочную чернику! Подошла Синюшка к Лизе и вложила ей ягодку в рот.

– Не приходи сюда больше! – Прямо в глаза Лизе глядит. – Ешь земную еду, живи, люби и радуйся! Придет время, тогда увидимся!

Исчезла Лиза. И телефон перестал трезвонить. А потом снова зазвонил.

– Возьми уж, – улыбается Синюшка.

– Алло! Да, я! Что? Это правда?! Спасибо вам, огромное спасибо! Чудо? Я перезвоню!

Смотрит Данила, а Синюшка ему подмигивает.

– Если малахитов черпачок мне отдашь, то парня того верну. Должен же кто-то тебя до дома довести... Только учти: ничего помнить не будет! Разве что как дошли сюда, как ждал тебя за пригорком. Даже, что слышал, забудет!

– Идет! И спасибо тебе, ба... бабушка!

– Не благодари больше. – На глазах стала таять Синюшка. – Не обрадуешься ты мне, как снова свидимся. Да будет то не скоро, совсем не скоро, Данила.

Исчезла и Синюшка, и ее колодец. Тихо-тихо стало. И будто даже теплее.

– Ну что? Ничего не углядел? – Данила вздрогнул от смешка за спиной.

Оглянулся: Кузьма выходит, улыбается.

– Ну да, ничего! – виновато улыбнулся парень в ответ.

– Но душу-то отвел, как хотелось?

– Что есть, то есть! Побывал, посмотрел, наполнился, – согласился Данила.

– Сколько же еще причудливых гостей мне свозить в Уральские горы придется! – почесал затылок Кузьма. – Ну да не забесплатно же!

– Все как договаривались! – подтвердил Данила.

– А теперь обратно, до темноты!

Данила кивнул, обвел взглядом заснеженное болото, Белые скалы, сосны и березы. Снова достал телефон и прочел сообщение от главного врача клиники.

«Данила, это и правда чудо! Ваша Лиза улыбается, сияет, просит ее покормить и требует телефон – вам позвонить. Мы еще немного просканируем ее состояние, но долго такой напор сдерживать не станем. Не сможем:) Держите телефон рядом, Данила!»

Алексей Гридин. Знаете ли вы, чей это дом?

Матвей не любил центр.

Да, красиво. Да, широкие улицы. Да, история на каждом шагу. Но почему-то все это его подавляло.

И вычурные старинные дома, которым, по мнению Матвея, не хватало скромности – они бесстыдно выставляли себя напоказ: вот я какой, фотографируйте меня, фотографируйте! И холодные, строгие, безжалостно прямоугольные и бездушно лаконичные современные здания – этим даже показать нечего.

Работать здесь – сомнительное удовольствие. Охранники смотрят на курьеров в лучшем случае брезгливо, а в худшем – как на врагов народа, на прокаженных.

А еще есть знатоки, которые не умеют нормально говорить по-русски. У них через слово – ротонда и бельведер, готика и барокко. Матвей всегда неловко чувствовал себя рядом с такими людьми.

Но заказ есть заказ. Нужно срочно отвезти документы в резиденцию губернатора. А это значит, что придется пройти мимо того самого дома, который невозможно не заметить и который постоянно фотографируют туристы. Как его там? Дом Северинова? Дом Севрюкова? Хотя... Дом Севастьянова, конечно. Впрочем, Матвею, если честно, было на это плевать.

Напарник Коля, который работал в той же курьерской службе уже третий год и считал себя настоящим гуру, предупредил его еще утром: «Тебя не пустят, там охрана как в банковском хранилище. Звони сразу, пусть встречают».

Матвей, конечно же, не позвонил. Он вообще не привык пользоваться чужими советами. Зачем? Какие-то проблемы? Опять же, плевать.

Такая у него была жизненная философия. Простая. Плевать, куда поступать после школы. Плевать, кем работать. Плевать, что о нем думают люди. Иногда это «плевать» служило броней, а иногда становилось камнем, который тянул ко дну, но даже на это Матвею было плевать.

Он слез с велосипеда, пристегнул двухколесного друга тросиком с замком к фонарному столбу и быстрым шагом направился к зданию.

Здание окружала решетчатая ограда. У ворот стоял широкоплечий лысый охранник. Судя по мрачному лицу, он с самого рождения не испытывал ни удовольствия, ни радости и всем на свете был недоволен. В том числе и тем, что ему нужно было общаться с Матвеем.

– Пропуск?

Матвей помотал головой.

– У меня документы. Их передать надо. Светлане Юрьевне. Можно?

– Нельзя. Жди.

Охранник достал из кармана телефон, что-то негромко сказал в него, выслушал ответ. Снова посмотрел на Матвея.

– Жди.

Пришлось ждать. Матвей прислонился к ограде в паре метров от ворот и принялся рассматривать дом Севастьянова.

Здание напоминало нарядный праздничный пряник или торт с глазурью. Красивый торт, тут не поспоришь. Яркий, красочный – кондитеры, вернее строители, постарались. Фотографироваться на его фоне, наверное, и правда стоило. Но что-то знать о нем? Матвей пожал плечами.

Семнадцать лет. Следующий класс – выпускной. Впереди ЕГЭ, поступление в институт, взрослая жизнь – любое из этих слов казалось ему набором звуков, не имеющих смысла. Он жил как-то по инерции: школа, сериалы, игры на телефоне, редкие встречи с приятелями. Сейчас вот каникулы, подработка курьером. Какое ему дело до домов, пусть даже очень красивых и трижды исторических?

– Знаете ли вы, чей это дом?

За мгновение до того, как Матвей услышал вопрос, он почувствовал легкий холодок. Наверное, ветер.

Он повернулся. В паре шагов от него стоял старик, но не из тех, каких можно встретить на улице Екатеринбурга в обычный день. На нем была старомодная одежда из темного сукна. Сюртук – вспомнил Матвей. Кажется, это так называется. На голове – цилиндр. В руке – трость с серебряным набалдашником. Усы старика, пышные и седые, были аккуратно подкручены так, что кончики смотрели вверх, а лицо казалось вырезанным из старой фотографии – гладкое, бледное, с глазами, которые глядели не на Матвея, а сквозь него.

Парень на секунду растерялся, но потом решил, что это какой-то ряженый, аниматор. Плотинка в двух шагах, а там и туристы, и местные, приехавшие погулять в центр. И те и другие с удовольствием фотографируются с Гарри Поттером, Железным Человеком или розовым единорогом, ловко передвигающимся на задних ногах.

Вот только аниматоры обычно не появляются из ниоткуда. Матвей услышал бы, как кто-то подходит. Но ни прохожих, ни машин, ни охранника, с которым он разговаривал несколько минут назад, ни даже привычного городского шума. Улица обезлюдела, замерла, как на фотографии, сделанной рано утром, и в этой тишине голос старика прозвучал особенно отчетливо.

– Чей дом? – переспросил Матвей, разглядывая странного незнакомца. – А мне-то какое дело?

Старик не сдвинулся с места и даже не моргнул. Казалось, он вообще не дышит.

– Я спрашиваю, – повторил он, – знаете ли вы, сударь, чей это дом?

Матвей пожал плечами.

– Плевать, – ответил он честно. – Для какого-то богача его построили, наверное. Но он все равно уже умер. Какая сейчас-то разница?

И тут случилось нечто, что заставило сердце Матвея пропустить удар. Старик улыбнулся – медленно, широко, радостно, будто услышал не дерзкий ответ подростка, а долгожданное известие о выигрыше в лотерее. Он кивнул, приподнял цилиндр в шутливом жесте, и Матвею вдруг показалось, что странный собеседник начал исчезать. Его сюртук стал бледнеть, приобретая сероватый оттенок...

– Эй, парень!

От ворот ему махал охранник. Он никуда не пропадал. Стоял там же, где Матвей его оставил. Улица снова наполнилась звуками, людьми: где-то сигналила машина, женщина с коляской переходила дорогу, усатый мужичок в кепке прошел мимо, громко разговаривая по телефону.

– Парень, – недовольно повторил охранник. – Не тормози. Проходи, Светлана Юрьевна ждет.

Матвей кивнул, прошел в ворота, а потом обернулся, чтобы посмотреть на старика.

Вот только никакого старика не было. Сизый голубь важно вышагивал по ограде там, где недавно Матвей говорил с человеком, интересовавшимся, знает ли он, чей это дом.

– Да ладно, – пробормотал он. – Показалось. Конечно, показалось. Мало сплю. Волнуюсь из-за работы. Пью много кофе. А впрочем... Плевать.

На следующий день работа снова привела его на проспект Ленина. Опять срочный заказ, опять документы в резиденцию губернатора, опять пришлось немного подождать, пока охранник созвонится с кем-то, кто решает, пропускать Матвея или нет.

Сегодня все было быстрее. Он отдал бумаги, попрощался, вышел через ворота и уже направился к велосипеду, который, как и вчера, остался у фонарного столба, как вдруг почувствовал странное давление в горле. Будто кто-то невидимый сжал его голосовые связки, а потом резко отпустил, заставив рот открыться.

– Простите, вы не знаете, чей это дом? – услышал Матвей свой голос, произносящий слова, которые он не собирался говорить.

Он обращался к прохожему – парню лет двадцати в сером худи и наушниках-капельках. На плече тот небрежно держал небольшой рюкзак с брелоком в виде веселой капибары в жилетке и покачивал головой под музыку, которую Матвей не слышал.

– Чего? – Парень остановился, снял один наушник и уставился на Матвея с легким раздражением.

– Я спрашиваю, – продолжал Матвей, и ужас медленно поднимался от живота к горлу, потому что он не мог закрыть рот, он не мог остановиться, он не контролировал собственный язык, – вы знаете, чей это дом? Вот этот, с ротондой на углу?

Откуда он знает, что это называется ротондой? Может, он еще знает, что это ротонда дорического ордера, украшенная лепным фризом?! Господи, он и правда это знает!

Парень мельком глянул на здание, пожал плечами, словно Матвей спросил его о погоде на Марсе, и равнодушно бросил:

– Да пофиг, честно говоря. Не мой – и ладно.

Он вставил наушник обратно и пошел дальше.

Через секунду-другую Матвей почувствовал, как мышцы горла расслабились.

Чувствуя себя полным идиотом, он негромко сказал:

– Раз. Раз-раз. Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять.

Никаких проблем. Он говорил то, что хотел. Когда не хотел говорить – молчал.

«Просто нервное, – убеждал он себя, идя к велосипеду. – Стресс, сериалы далеко за полночь, опять много кофе с утра».

И тут его окликнул тонкий, чуть дребезжащий голос. Он обернулся и увидел пожилую женщину в серой куртке, которая, похоже, помнила еще девяностые. В одной руке женщина держала авоську, из которой выглядывала буханка черного хлеба.

– Молодой человек, вам помочь? Что-то ищете? Вы спрашивали что-то у того парня. Я, к сожалению, не расслышала, у меня слух уже не тот, – произнесла она, щурясь на солнце.

Матвей открыл рот, чтобы сказать: «Спасибо, но не обращайте внимания, все в порядке». Однако сказал он совсем другое. И опять услышал свои слова будто со стороны:

– Бабушка, а вы не знаете, чей это дом?

Женщина остановилась, приставила ладонь к глазам козырьком, всматриваясь в фасад дома Севастьянова, сиявший на солнце зелено-белой отделкой.

«И терракота, – подумал Матвей. – В отделке еще терракотовый цвет. Откуда я это знаю?»

– Ой, голубчик, не помню я, – сказала она наконец с легкой грустью в голосе. – Раньше там что-то было, магазины какие-то вроде и офисы, а потом переделали. Он государственный, наверное. Или не государственный. Кто ж теперь разберет?

Она улыбнулась ему теплой, чуть виноватой улыбкой, кивнула и побрела дальше, слегка припадая на левую ногу. Авоська мерно раскачивалась в такт ее шагам.

Матвей проводил ее взглядом и почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он дошел до велосипеда, отстегнул замок, закинул ногу, поставив ступню на педаль. Сильно сжал руль – даже костяшки побелели. Простоял так несколько минут, пытаясь унять дрожь.

Но день только начинался, а работа есть работа.

К вечеру маршрут снова привел его в центр. Клиент забыл телефон в квартире у театра оперы и балета и хотел, чтобы Матвей забрал его и привез в башню «Исеть».

Парень надеялся как можно быстрее проскочить мимо дома Севастьянова, но судьба распорядилась иначе.

Девушка, чуть старше него, стояла у ограды, уткнувшись в телефон, и не заметила, как Матвей приблизился. Она была в длинном платье бежевого цвета и кедах. Волосы собраны в небрежный пучок, на шее – ярко-красный шелковый шарфик.

Матвей не собирался останавливаться. Но остановился, хоть с велосипеда и не слез. Услышал голос – собственный, но в то же время чужой, предательский:

– Извините, вы не знаете, чей это дом?

Девушка подняла голову, и в ее больших серых глазах мелькнуло удивление. Она не испугалась, не насторожилась, просто не поняла, почему незнакомый парень обращается к ней с таким странным вопросом.

– Простите, что? – переспросила она.

– Я спрашиваю, – сказал Матвей, и внутри у него все оборвалось, потому что он снова не мог замолчать, – вы знаете, чей это дом? Вот этот, красивый, с ротондой на углу?

Девушка оглянулась на здание, пожала плечами и ответила легко, почти беззаботно, словно речь шла о погоде или пробках:

– Не знаю, если честно. Я вообще не местная, приехала в Екатеринбург к родственникам в гости. А что, это какой-то знаменитый дом?

Она ждала ответа, но Матвей молчал. Похоже, задав вопрос один раз, он совершенно не обязан был повторять его, и можно было, пружинисто оттолкнувшись ногой от асфальта, крутить педали и ехать дальше.

В ту ночь Матвей плохо спал. Иногда ему удавалось забыться коротким сном, и тогда он видел старика в сюртуке. Знаете ли вы, чей это дом?.. чей это дом?.. чей это дом?.. знаете ли вы... чей, чей, чей... Вопрос звучал и звучал, словно сошедшее с ума эхо, гуляющее от края до края зелено-бело-терракотовой пещеры, стены которой подозрительно напоминали стены того самого дома.

К утру он кое-как убедил себя, что все это совпадение, просто воображение шутит шутки, и вообще – наплевать.

На следующий день Матвей специально выбрал маршрут мимо дома Севастьянова, хотя мог объехать. Ему нужно было проверить: вдруг вчерашнее было случайностью, галлюцинацией, которая пройдет сам собой.

У ограды неподалеку от угловой ротонды курил мужчина в синем рабочем жилете с нашивкой какой-то строительной фирмы. Он был невысоким, коренастым, а его красное лицо выдавало в нем человека, не понаслышке знакомого со вкусом дешевого табака и утренним похмельем.

– Доброе утро! – окликнул мужчину Матвей, и слова снова вылетели помимо его воли: – Вы не знаете, чей это дом?

Мужчина медленно повернулся, выпустил струю дыма в сторону и равнодушно бросил:

– Больше ничего не интересует? Точно не мой. А чей – меня не касается. Может, городской, может, частный.

Он затушил сигарету о край урны, сплюнул и зашагал прочь, насвистывая какую-то незамысловатую мелодию.

Через час Матвей опять оказался у этого проклятого здания – другой заказ, другой адрес, но центр есть центр, и так просто его не избежишь. Неподалеку на скамейке расположилась женщина с коляской. Она кормила ребенка из бутылочки и не обращала на прохожих никакого внимания.

Матвей хотел пройти мимо, честно хотел, даже ускорил шаг, но – да что за чертовщина! – он снова услышал свой голос, задающий все тот же вопрос:

– Извините, а вы не знаете, чей это дом?

Женщина подняла голову, улыбнулась – молодая, уставшая, с темными кругами под глазами, но, несмотря на это, очень красивая.

– Хороший дом, – сказала она. – Яркий. А чей – не знаю. Но явно для какого-нибудь богатого человека его построили. Не для нас с вами.

Она отвернулась к ребенку, поправила одеяльце, и Матвей понял, что разговор окончен.

За три дня – пятеро. Парень в наушниках. Старушка с авоськой. Девушка в платье. Мужик в синем жилете. Женщина с коляской. Что происходит? Кто заставляет его произносить эти слова?!

«Может, это вообще не имеет значения, – подумал он, пытаясь обмануть самого себя. – Может, я просто схожу с ума и никакой связи нет. И если подумать, что страшного-то? Ну задаю я вопрос, который не собирался задавать. Кому от этого хуже? Так что – плевать. Попробую расслабиться и забыть».

Вечером он решил лечь пораньше и спал, не видя снов.

Матвей проснулся с твердым решением: никакого центра, никакого дома Севастьянова, никаких странных вопросов. Он ловко перестраивал маршрут так, чтобы объехать проспект Ленина стороной, напоминал себе, что для бешеной собаки семь верст не крюк, сумел справиться со всеми заданиями, ни разу не приблизившись к проклятому зданию. Язык слушался его, как полагалось. Видимо, необоримое желание задавать этот дурацкий вопрос просыпалось, лишь когда он находился рядом с домом, видел его собственными глазами.

День прошел на удивление спокойно. Он развозил заказы, пообедал в бистро у вокзала, даже пошутил с Колей про странного старика в цилиндре. Коля посмеялся и сказал, что Матвею пора взять отпуск, потому что «ну, чувак, да у тебя уже глюки от работы». Матвей посмеялся в ответ, хотя знал, что никакой отпуск не полагается тому, кто устроился на работу пару недель назад.

Вечером он заказал пиццу с ананасами, устроился на продавленном диване и включил телевизор. Шли местные новости, и он оставил их фоном, листая ленту в телефоне.

А потом ведущая сказала то, от чего телефон выпал из рук, а пицца встала комом в горле.

– За последние двое суток в Екатеринбурге заметно увеличилось количество людей, которые уходят из дома и не возвращаются, – читала женщина с идеальной укладкой и серьезным лицом. – По данным полиции, только за вчерашний день поступило двенадцать заявлений о пропавших. Вот, например, двадцатилетний студент Егор Попов. Утром поехал на занятия, но так и не вернулся. Егор не отвечает на звонки, друзья и однокурсники не знают, где он может быть.

На экране появилась фотография. Матвей узнал мгновенно: парень в сером худи, наушники-капельки, рюкзак с брелоком-капибарой. Тот самый, который сказал «да пофиг».

Матвей вздрогнул.

– Также разыскивается Семенова Елена Михайловна, пенсионерка, семьдесят два года, – продолжала ведущая, и на экране сменилась картинка. Женщина на фото была в той же серой куртке, что и в тот день, когда с ней разговаривал Матвей. – Она пошла в магазин за продуктами, и больше родные ее не видели. Пропала восемнадцатилетняя Екатерина Тоцкая, приехавшая в Екатеринбург из Белоярского района в гости к старшей сестре. – И снова фотография: бежевое платье, красный шарфик, удивленные серые глаза. – И Мария Александровна Грац с шестимесячным сыном Володей. По словам мужа, она каждое утро брала коляску и отправлялась с ребенком на прогулку. Но в этот раз она не пришла домой. – На снимке – веселая девушка, в улыбке не чувствуется усталости, под глазами нет темных кругов, но это она, она, никаких сомнений.

Матвей вскочил с дивана, чуть не опрокинув тарелку с пиццей. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало.

– Одного из пропавших удалось найти. – Голос стал чуть более оживленным. – Сергей, разнорабочий, пятьдесят один год, был обнаружен сотрудниками полиции на скамейке у одного из домов на улице Высоцкого, неподалеку от Шарташского лесопарка. Он жив, невредим, но не помнит, что с ним происходило в последние десять-двенадцать часов, и не знает, как здесь оказался.

На экране показали больничную палату с казенными белыми стенами, и на койке сидел тот самый мужчина – коренастый, краснолицый, с пустыми, ничего не выражающими глазами.

Матвей нажал кнопку на пульте. Экран телевизора послушно погас.

В комнате стало тихо – так тихо, что он слышал собственное дыхание, собственный пульс, собственный страх, который расползался по телу, как ледяная вода.

Он закрыл лицо руками и долго сидел не двигаясь.

«Это я, – повторял он про себя, и каждое слово врезалось в сознание раскаленным клеймом. – Я подходил к ним. Я задавал им этот дурацкий вопрос. И они не ответили. Не сказали, что это дом Севастьянова. И теперь они пропали. Один нашелся, но с ним, похоже, не все в порядке. Остальные – кто знает, где они?»

Он не спал всю ночь, ворочаясь с бока на бок, прокручивая в голове лица тех пятерых. Привычное «плевать» не помогало. Неожиданно Матвей почувствовал ответственность за случившееся. А под утро, когда небо за окном стало светло-серым, выпил две чашки крепкого кофе и принял решение.

Матвей сидел за ноутбуком и лихорадочно искал в интернете хоть какую-то зацепку. Он перерыл городские форумы, паблики во «ВКонтакте», даже залез на какие-то сомнительные сайты про экстрасенсов и аномальные зоны. И везде всплывало одно и то же имя – тетя Галя, смотрительница Музея истории Екатеринбурга.

«Если что-то странное случилось – идите к тете Гале, она все знает», – писали в комментариях. «Настоящая хранительница городских тайн», – вторили другие. «Бабка старая, но если она говорит – слушай».

Матвей нашел адрес музея, торопливо оделся и вышел из дома, даже не позавтракав.

Музей истории Екатеринбурга располагался в старом особняке недалеко от Плотинки – небольшое здание, выглядевшее так, словно ребенок построил его из кубиков. Это совсем недалеко от дома Севастьянова, но Матвей подъехал с другой стороны, чтобы даже краешком глаза не зацепить зелено-белые стены. «И терракотовый цвет», – мрачно подумал он.

В музее пахло деревом, пылью, старыми документами. В этот час посетителей почти не было, и Матвей сразу заметил единственную живую душу в зале – невысокую сухонькую женщину лет шестидесяти, может старше, в темном платье и больших очках в металлической оправе. Она протирала витрины медленными, почти ритуальными движениями и, когда Матвей вошел, даже не обернулась.

– Вы тетя Галя? – спросил он.

Женщина подняла голову и посмотрела на него поверх очков.

– Кто спрашивает? – Голос у нее оказался низким, с легкой хрипотцой.

– Меня зовут Матвей. И у меня проблема.

– А почему вы обратились ко мне, молодой человек?

– Мне нужна помощь... – Матвей неожиданно смутился. Он не знал, как объяснить то, что произошло. – Дом Севастьянова. Понимаете...

Тетя Галя отложила тряпку и кивнула на старый деревянный стул у окна.

– Садитесь, Матвей, – сказала она. – Рассказывайте. Только не торопитесь и ничего не пропускайте.

Матвей сел и начал рассказывать. Сначала про работу, про случайную встречу у скамейки, потом про старика в цилиндре, который появился буквально из ниоткуда. Потом про вопрос, который вылетал из его рта сам собой, про людей, которые не могли ответить на него, и про новости, от которых у него до сих пор трясутся руки.

Тетя Галя слушала молча, не перебивая. Иногда она кивала, иногда закрывала глаза, иногда смотрела в окно, но Матвей чувствовал: она слушает очень внимательно, каждое слово ложится куда-то в глубину ее памяти, сопоставляется с чем-то, что известно только ей.

Когда он закончил, в зале повисла тишина. Где-то за стеной тикали часы, и этот звук казался оглушительным.

– Севастьянов... – наконец произнесла тетя Галя, и ее голос звучал так, будто она говорила сама с собой. – Когда-то он был большим человеком. Купец. Важный чиновник. Но любил привлекать к себе внимание. Знаете же, что про него рассказывают?

Она посмотрела на Матвея строгим взглядом, и тому показалось, будто он на экзамене.

– Э-э-э... Нет, не знаю, – честно признался он.

– Николай Иванович – так его звали – любил сидеть на скамейке у своего дома. И задавать вопрос прохожим. И как вы думаете какой?

Матвей догадался мгновенно.

– «Знаете ли вы, чей это дом?»

– Совершенно верно. Все, все должны были знать, что это дом Севастьянова. Но вот он умер. Стал призраком...

– Простите. – Матвей растерялся. – Как призраком? Их же не бывает.

Тетя Галя усмехнулась:

– И с кем же, по-вашему, вы, молодой человек, беседовали?

Матвей вспомнил. Одежда – совсем не из нашего времени. Странное ощущение, будто бы старик начинает бледнеть, исчезать прямо у него на глазах. Что за чертовщина?! А ведь действительно чертовщина. Трудно в такое поверить. Но и во все прочее, что произошло с ним за последние несколько дней, поверить непросто.

– Думаю, – продолжила тетя Галя, – он все еще не хочет, чтобы забыли и о нем, и о его доме. Поэтому он искал того, кто будет напоминать горожанам.

– И он выбрал меня, – тихо сказал Матвей.

– Выбрал, – подтвердила тетя Галя. – Вы, Матвей, теперь его голос. Даже не голос, вы – вопрос, который он задает. Вы спрашиваете, а те, кто не могут ответить, платят за это. И хорошо, если только своей памятью.

– Но я не хочу! – Матвей вскочил со стула. – Я не просил! Я вообще ни о чем не просил! Я не виноват! Я не знал, что так получится! Я даже в призраков не верю!

– Это не имеет значения. – Тетя Галя покачала головой, и в ее глазах мелькнула тень сочувствия. – Знаете, как говорят: оказался не в том месте не в то время? Это теперь про вас, молодой человек.

Матвей снова сел, обхватил голову руками и просидел так несколько секунд, пытаясь унять дрожь.

– И что теперь делать? Это же что-то вроде проклятия? Как его снять? – спросил он, поднимая голову. В его голосе звучала такая отчаянная надежда, что тетя Галя отвела взгляд.

– Честно говоря, не знаю.

– Говорят, вы все знаете! Ну про наш город, про его историю, легенды.

– Всего никто не знает. – Тетя Галя нахмурилась. – И это не кино, где нужно просто пойти в специальное место, что-то там сделать.

– Но, говорят, вы можете помочь.

– И такое бывает, – пожала плечами женщина. – Но случается так, что не могу. Хотя...

– Что? – насторожился Матвей.

– Почему бы вам просто не поговорить с самим Севастьяновым?

– Как?!

– Один раз вы с ним уже говорили. И дали неправильный ответ. Может, у вас получится как-то переиграть ситуацию.

– Просто найти призрака и сказать ему, что это его дом? – Матвей покачал головой. – Звучит неубедительно.

– Я не провожу ритуалы, не изгоняю духов и не говорю с мертвыми. – Тень улыбки появилась на лице тети Гали. – Иногда я даю советы. Иногда от этого бывает польза. Севастьянов хотел, чтобы его помнили. Для этого он задает вопрос. Попробуйте задать вопрос ему.

Матвей вышел из музея. В голове у него смешались страх, надежда, отчаяние и еще какое-то странное спокойствие человека, который еще не понял, что нужно делать, но был уже готов сделать первый шаг.

Призрак? Проклятие? Ну что ж, попробуем. Хуже не будет.

Так убеждал себя Матвей, направляясь к дому Севастьянова. По пути он позвонил на работу, сказал, что приболел, и пообещал, что отработает смену в другой день.

Он принялся вышагивать вдоль ограды, стараясь лишний раз не привлекать внимания охраны.

Люди шли мимо – кто-то с кофе, кто-то с портфелем, кто-то с собакой. Матвей чувствовал, как в горле поднимается знакомая волна, как язык пытается вытолкнуть проклятый вопрос, но он сжимал зубы, кусал губы до боли, до крови, до соленого вкуса во рту – и держался. Оказалось, если очень сильно сосредоточиться, если думать о чем-то другом, если повторять про себя таблицу умножения или текст любимой песни, можно с этим справиться. Да, приходится напрягаться. Да, окровавленные губы – это неприятно. Но...

Плевать.

«Я – твой голос? – подумал Матвей и почувствовал, как в нем закипает злость. – Я – твой вопрос, который ты задаешь людям? Ну нет! Я Матвей, мне семнадцать лет, я еще не окончил школу, но обязательно окончу. Я еще не выбрал институт, в который буду поступать, но выберу и поступлю. И не буду ничьим голосом, ничьим вопросом. Буду самим собой».

Он злился, и это помогало.

Время шло. Он ждал. Боролся. Злился. Хотелось есть, но парень твердо решил, что не уйдет, пока вновь не увидит призрака. Не может же Севастьянов проигнорировать того, кого считает своим голосом. Тем более что этот голос нашел в себе силы замолчать.

И когда уже стемнело, когда зажглись желтые фонари, старик появился.

Он вышел прямо из стены дома, который когда-то построили для него, – медленно, как проступает фотография в проявителе. Сначала обозначился контур, потом сюртук, потом шляпа, а потом и сам Севастьянов – бледный, бестелесный, но вполне отчетливый.

– Упрямый, – сказал он. – Долго ждал. Старался, боролся.

В голосе призрака Матвей расслышал нотку уважения. Но недовольства было больше. Еще бы! Какой-то смертный, которого он избрал на роль своего голоса, имеет наглость бросить ему вызов.

– И вам добрый вечер, – ответил парень.

– Знаешь ли ты, чей это дом? – спросил призрак. Его голос разнесся по улице, хотя губы почти не шевелились. Но его никто не слышал – как и при их первой встрече, улица неожиданно опустела. Кажется, Матвей оказался в каком-то странном времени, когда прошлое уже прошло, будущее еще только будет, но и настоящее пока что не успело стать самим собой.

– Возможно. – Парень пожал плечами. – Но мне нужно поговорить с вами.

Севастьянов удивленно приподнял бровь. Если он, уже став призраком, когда-либо и обращался к другим прохожим с тем же вопросом, похоже, никто не пробовал рискнуть прервать ритуал и потребовать разговора.

Старик тяжело оперся на трость и бросил на Матвея взгляд.

Этот взгляд был словно удар. Как будто силы для него призрак копил годами. Десятилетиями. Или целый век.

Матвей отшатнулся.

Севастьянов грозно смотрел на него, и темная жгучая ярость пылала в его глазах.

– Я буду говорить лишь об одном! Знаешь ли ты! Чей! Это! Дом?!

Голос обрушился на Матвея, стремясь сбить с ног. На мгновение парню показалось, что все кончено. Что призрак просто сомнет его, снесет, раздавит, не заметив. И пойдет искать новую жертву. Еще одного человека, которого сможет превратить в вопрос, чтобы каждый день задавать его миру.

– Знаешь ли ты, чей это дом? – спросил призрачный Севастьянов еще раз.

Он шагнул вперед, словно думая, что победил.

Плевать, что он думал. Матвей собрался с духом. Он вспомнил лица пропавших, младенца в коляске, пустые глаза мужчины в больничной палате, фотографию девушки с красным шарфом, которая приехала в гости к старшей сестре и исчезла. Вспомнил тетю Галю.

И вдруг он понял.

– А вы сами-то знаете? – спросил Матвей.

Призрак опешил. Его бледное лицо исказилось – сначала в недоумении, потом в гневе.

– Конечно, знаю! – В голосе старика звенел битый лед. – Это мой дом! Я его построил, я в нем жил, я вложил в него душу! Хотел, чтобы он был еще лучше, но даже в таком виде... Это мой, мой, мой дом! Люди забывают меня? Ну что ж! Я их наказываю! Пусть забудут не только меня, но и что-нибудь еще!

– Нет, – твердо сказал Матвей.

Призрак замер, и в этой неподвижности было что-то жуткое, будто остановилось время, будто сам воздух превратился в камень.

– Как это – нет? – Голос старика дрогнул, и в нем впервые послышалась не гордость, а боль.

– Вы умерли. – Матвей сделал шаг вперед, навстречу призраку. – Вы умерли, Николай Иванович. Давно. Больше ста лет прошло. Этот дом принадлежит городу, государству, истории – кому угодно. Но только не вам.

Призрак начал меняться на глазах. Его очертания поплыли, словно он был всего лишь рисунком на мокрой бумаге. Края тела начали светиться, стали прозрачными.

– Ваше тщеславие не дает вам оторваться от этого дома, – продолжал Матвей, чувствуя, как страх перед Севастьяновым отступает и на его место приходит что-то похожее на жалость. – Я не знаю, почему вы стали призраком. Не знаю, что там после смерти, есть ли рай или ад. Но вы умерли. А дом не может принадлежать мертвому.

Призрак затрясся, как лист на ветру, и его тело начало рассыпаться – не на куски, а на песок, на золотую пыль, которая кружилась в воздухе и медленно оседала на тротуар.

– Ты... Ты... Неправда... Я... Мой...

Он снова шагнул к Матвею, внезапно превратился в нависающую над парнем тень. Но на большее он уже не был способен. Тень задрожала, стала стремительно бледнеть и уменьшаться.

– Я так боюсь, что меня забудут... – Это прозвучало тихо-тихо.

– Подождите! – крикнул Матвей. – Не исчезайте!

Золотая пыль замерла в воздухе. Призрак, уже почти невидимый, все еще держался – слабая тень, отражение отражения.

– Вы не обязаны быть привязанным к этому дому навсегда, – сказал Матвей. Слова давались ему тяжело, ведь он, похоже, больно ранил призрака – если призраки могут чувствовать боль. И наверное, он сейчас мог бы добить его, раз за разом называя мертвецом, – но не хотел. Парню действительно стало жалко старика.

– Да? – еле слышно прошелестел голос призрака.

– Если дом так важен для вас, вы можете быть не владельцем, а гостем. Навещайте его, когда захотите. Просто приходите и смотрите. Никто вас не выгонит. Охрана даже не заметит. Вы же привидение.

Полууничтоженный призрак долго молчал. А потом его губы тронула улыбка – не прежняя, радостная и тщеславная, а легкая, почти благодарная.

– Спасибо, юноша, – прошептал он, и голос его звучал как шорох осенних листьев. – Возможно, ты прав. Я подумаю над этим.

– Постойте! – торопливо продолжил Матвей. – А те люди... Ну которые исчезли?

– А, эти... Возможно, я погорячился. Скоро их найдут, и все с ними будет в порядке. Сначала будут небольшие провалы в памяти, но потом воспоминания вернутся.

– Обещаете?

– Юноша. – В голосе призрачного Севастьянова опять зарокотал гром. – Если я что-то говорю, то выполняю. Не скажу вам «прощайте», скажу «до свиданья» – мало ли, вдруг еще увидимся.

Он исчез. И в тот же миг Матвей увидел охранника, хмуро смотревшего на него с той стороны решетчатой ограды.

– Отойдите, пожалуйста!

Он сделал пару шагов назад. Посмотрел направо-налево, чтобы убедиться, что призрака действительно нет поблизости. И понял, что совершенно не желает спрашивать у охранника, чей это дом.

– У вас все в порядке? – поинтересовался охранник.

– Все! – сказал Матвей. – Все в порядке!

И это было правдой. И плевать, что автобусы уже не ходят и придется вызывать такси, чтобы вернуться домой.

Утром Матвей первым делом потянулся к телефону, чтобы проверить новости. И в первом же выпуске – то, чего он ждал. «Пропавшая мать и ее шестимесячный ребенок найдены», «Возвращение пенсионерки», «Девушка пропала, но нашлась», «Студент, которого искали в Екатеринбурге, снова дома» – все четверо были в заголовках.

Севастьянов сдержал свое слово. Исчезнувшие вернулись, и, если верить новостям, с ними все было в порядке, за исключением небольших проблем с воспоминаниями. Оставалось надеяться, что, как обещал призрачный старик, провалы в памяти затянутся.

Матвей встал, умылся, оделся, позавтракал и вышел на улицу. Поехал в центр. Прошел мимо дома Севастьянова – и ничего не случилось. Горло не сжималось, язык слушался, и его не тянуло спрашивать незнакомых людей, знают ли они, чей это дом. Он просто шел себе – и все.

Через несколько дней он снова оказался в центре – заказ, работа, рутина. И когда проходил вдоль ограды, окружавшей зелено-белое здание, его вдруг окликнули:

– Извините!

Молодой и звонкий голос.

Матвей остановился.

– Простите, пожалуйста! – К нему торопливо подошла девушка, его ровесница, с камерой-зеркалкой на груди. Наверное, приезжая, туристка.

– Вы местный?

Он кивнул.

– А что это за здание? Такое красивое, – спросила девушка, показывая на дом Севастьянова.

– Когда-то оно принадлежало купцу по фамилии Севастьянов, – ответил Матвей. – Он... Впрочем, все это можно в интернете найти.

Парень снова кивнул: мол, ответил – и довольно этого. Девушка, может быть, хотела услышать от него больше – да и плевать, если честно. Он зашагал дальше. Мимо дома Севастьянова, мимо нарядно-пряничных стен, зеленых с белым, мимо того места, где несколько дней назад его жизнь разделилась на до и после.

И в тот самый момент, когда он поравнялся с углом здания, повеяло холодком. Из стены выступила знакомая фигура.

Матвей замер. Сердце ухнуло куда-то вниз, в пятки, в асфальт, еще глубже.

Призрак – в сюртуке, в цилиндре, с тростью – шел прямо на него, неспешно, плавно, как по паркету. Матвей приготовился к худшему. Вдруг Севастьянов не вынес из этой истории никаких уроков? Вдруг все начнется заново: «Чей это дом?» Он-то ответит, а кто-нибудь другой? И опять: пропавшие люди, больницы, пустые глаза.

Но старик просто прошел мимо.

Улыбнулся – уголками губ, чуть заметно.

Приподнял шляпу в приветственном жесте.

И ничего не сказал.

Матвей стоял и смотрел ему вслед, пока призрак не растворился в воздухе – медленно, спокойно, без спешки. Наверное, в гости приходил.

И тогда он пошел к девушке с камерой, все еще разглядывавшей причудливые узоры на стене дома Севастьянова.

Она вопросительно посмотрела на него.

– Простите. – Матвей улыбнулся. – Как-то я некрасиво... Невежливо... В общем, слушайте. Севастьянов. Когда-то он был большим человеком. Купец. Важный чиновник. Но любил привлекать к себе внимание. Вы, наверно, не знаете, что про него рассказывают? Николай Иванович – так его звали – любил сидеть на скамейке у своего дома и задавать прохожим один и тот же вопрос.

Мария Аксенова. Проклятый сад

– Отвлеки ее ненадолго, а я стащу экспонат, – прошептала Инга, наклоняясь к уху подруги.

Саша закатила глаза, нервно выдохнула и процедила сквозь зубы:

– Ладно. Только давай не как в прошлый раз...

Инга злорадно хмыкнула, вспоминая последнее приключение – так она называла свои набеги на музеи города. Посмотрев однажды в детстве фильм об археологах, изучающих древние гробницы, Инга поклялась себе, что, когда вырастет, тоже станет путешествовать по миру, искать артефакты древних цивилизаций, писать о них статьи и разгадывать их тайны. В фильме, правда, ученым пришлось спасаться от ожившей мумии, но эта часть истории была выдуманной, и потому Инга не сомневалась в выбранной цели. Когда школа закончилась и сверстники рванули выбирать институт, Саша, по совету родных, удачно поступила в педагогический, а вот Инга ничьих советов не слушала. Она трижды пыталась поступить в УрФУ по программе «Археология и этнология», трижды ее попытка заканчивалась провалом, но Инга не сдавалась: она подрабатывала в общепите и продолжала готовиться к экзаменам, чтобы попытать удачу в будущем году.

Сходя с ума от нереализованности и ожиданий, Инга придумала для себя уникальную забаву: завела канал «Музейный археолог» и гонялась за экспонатами екатеринбургских музеев. О себе она любопытным подписчикам ничего не рассказывала – ее истории о краже музейных ценностей были им куда интереснее. В домашней коллекции Инга хранила уже тридцать девять разнообразных по духу, внешнему виду и размеру исторических ценностей, которые тайком уносила с выставок, экскурсий, прогулок по музеям.

Чаще Инга справлялась сама, но в тесных галереях ей нужна была помощь подруги: в маленьком пространстве ты и сам как музейный экспонат – легко притягиваешь внимание и пристальные взгляды, только не посетителей, а научных сотрудников и экскурсоводов. «Прошлый раз», о котором упомянула Саша, был случаем в Музее истории и археологии Урала. Инга долго следила за его деятельностью и подгадала момент, когда в музее оборудовали новый зал и меняли лампы в витринах. Саша изображала эпилептический припадок, а Инга в этот момент стащила костяную пластину скифов. Пластина по форме напоминала кинжал, а ее ветхое тело было изукрашено узором из животных: жертвенных у рукояти и хищных снизу. Мифологический сюжет, изображенный на костяном кинжале, ученые так и не разгадали, а вот Инга в своем канале придумала массу возможных историй, объясняющих загадочный рисунок. В тот день, пока Саша корчилась на ледяном каменном полу музея, Инга, смешавшись с обеспокоенной толпой, проскользнула незамеченной и вернулась домой с трофеем. А бедной Саше предстояла поездка на скорой и долгие объяснения в приемном покое...

Инга обещала, что в этот раз все пройдет легко: новое место, по ее словам, было никому не интересно и гибло среди городской застройки. Старинный домик с мезонином, дом первого уральского садовода-селекционера Дмитрия Ивановича Казанцева, давно затерялся в бетонных джунглях. Новый огромный торговый центр, возводимый у его ветхого заборчика, теснил историческое здание и пожирал своим масштабом. Редкие посетители понимали: музей сгинет в каменных застройках. Инга заранее изучила место и сотрудников – старенькие душевные экскурсоводы, которые ухаживали за усадьбой и чудесным многолетним садом Казанцева, были настолько открыты, доверчивы и добры, что и мысли не допускали о посетителях вроде Инги.

– В доме сохранены интерьер и личные вещи семьи Казанцевых, фотографии, письма, дневники, – рассказывала Марина Владиславовна, пожилая сотрудница музея. – Кстати, вот эта удивительная вещица – чернильница необычной формы!

Марина Владиславовна протянула девушкам черную резиновую емкость, напоминающую кукольную колыбель без опор. Подруги с интересом переглянулись, а экскурсовод продолжала:

– Мы случайно обнаружили ее на участке во время сезонных посадок. На чернильнице есть трещина, но мы бережно храним ее и надеемся, что экспонат проживет еще долгие годы. Бывает, вещам, которые хранят память, не везет: они попадают не в те руки. Видите эту статуэтку? Лет пять назад это было... Женщина случайно задела ее рукавом, и статуэтка раскололась. Склеить нам не удалось, поэтому храним ее хрупкие половины так.

– Зачем хранить разбитую статуэтку? – поинтересовалась Саша. – Неужели в ней есть какая-то ценность?

– О, безусловно. – Марина Владиславовна коснулась ладонью фарфоровых половин, будто жалея их. – Музейные экспонаты – особенные вещи. Они хранят воспоминания, рассказывают историю мест и людей, с которыми их связала судьба. Тот, кто умеет слушать и слышать, обязательно почувствует необыкновенное касание тайны. Мы верим, что каждый предмет, который живет на этих полках, как осколок, пазл большой истории. Если частица полотна пострадала, ее положено беречь усердней, но ни в коем случае не выбрасывать. Нельзя уносить воспоминания из музея – это все равно что вырвать строку из четверостишия. Тогда и добрый стих превратится в проклятие, а песня – в плач.

Она загадочно улыбнулась, а Саша поежилась, осознавая смысл сказанного, будто ответ касался и ее проделок.

– Я выбрала. Отвлекай, – Инга шептала так тихо, что Саша еле разобрала.

Марина Владиславовна продолжала рассказывать об уголке, где жена Казанцева прихорашивалась, показывала ее украшения, гребни и коробочки от косметики, а после широким жестом предложила пройти через задний ход в сад:

– Ну а теперь пройдемте в сад. Это удивительное место – гордость музея. Дмитрий Иванович заложил его в 1914 году. Казанцев выращивал морозостойкие сорта яблок, груш, слив. На участке плодоносит удивительная яблоня, на ветвях которой растет десять сортов яблок. Пойдемте, покажу вам наши растения и угощу желтой малиной и сладкой смородиной.

Саша последовала за экскурсоводом, а Инга так и стояла, задрав голову и изображая, будто задумчиво рассматривает статуэтки на верхней полке стеллажа. Как только голос Марины Владиславовны радостным эхом заструился в саду, Инга немедля схватила чернильницу, сунула ее в карман ветровки и с невозмутимым видом прошагала к заднему выходу.

Для таких случаев в кармане охотницы за экспонатами имелось второе дно. Она сама разработала обманку, и предметы, которые помещались в ее кармане, тут же падали в невидимую прорезь и сдвигались за спину. Если бы кто-то и заподозрил воровство и решил проверить карманы посетителей, у Инги бы ничего не нашли.

С ликующим видом она спустилась с деревянных ступеней и поспешила на голос экскурсовода и Саши, которая скромно спрашивала о возрасте абрикосов и просила черенок розового патио-пиона.

Инга засеменила вглубь сада. Кусты вплотную прижались к ней, создавая длинный темно-зеленый коридор, конец которого трудно было разглядеть. Девушка ускорила шаг, но цветущий лабиринт вилял, изгибался, длился. Оказавшись на развилке, Инга решила пойти наугад, ожидая скорое окончание пути. Голоса Саши и Марины Владиславовны доносились глухо, тускло, будто она слышала их, находясь под водой. За новым поворотом оказалась очередная развилка. Инга остановилась, чувствуя, что ее охватывают волнение и тревога.

– Саша! – позвала она, в панике оборачиваясь и кружась на месте. – Саша? Где ты?!

Ответа не последовало, но разговор подруги и экскурсовода все еще звучал где-то рядом, совсем близко. Инга различала непринужденный смех и Сашины похвалы – она, кажется, пробовала землянику.

– Са-а-ша-а! – сильнее закричала Инга.

За тяжестью преклонившихся и спутавшихся над ее головой ветвей послышалось тревожное хлопанье крыльев: напуганные криком птицы взлетели с насиженных мест. Знакомые голоса стихли. Девушка вдруг почувствовала дикий холод, окутавший ее тело. Она застегнула ветровку и прижала ладони к лицу, пытаясь отогреть их теплым дыханием. В зеленый коридор и без того не попадали солнечные лучи, а теперь солнце стремительно садилось – Инга оказалась во мраке. Она достала телефон и включила фонарик. Вокруг было темно и холодно, будто неожиданно наступила ночь. Под ногами стелились клубы промозглого тумана. Инга набрала Сашу, но сети не было, и звонок оборвался.

– Странно, снаружи участок казался совсем крохотным, – прошептала Инга, вглядываясь в черноту перед собой.

Она посветила назад, подумывая вернуться, но, запустив руку в карман и нащупав чернильницу, вспомнила, что не привыкла отступать, и пошла дальше. Телефон пиликнул, оповещая, что батарея садится.

– Черт! Не может быть! – шепотом выругалась Инга, пытаясь воскресить мобильник, но тот погас и не собирался включаться.

Инга вытянула руку и медленно двинулась вперед.

– Ничего не понимаю! Что за чертовщина тут творится? – Голос ее дрожал, и она продолжала кутаться в тонкую ткань летней курточки. – Может, это шутка? И Саша договорилась разыграть меня в честь сорокового, юбилейного экспоната? Да нет, бред какой-то!

Она потеряла счет времени. Казалось, путь длится уже долгие часы и близится рассвет. Инга чувствовала, как ее кеды промокли то ли от тумана, то ли от выпавшей росы. Но холод не спадал, и солнце не озаряло небосвод.

«Боже, я так устала идти. Ноги отваливаются. Может, попробовать пробраться сквозь зеленую изгородь или перелезть сверху?» – подумала Инга и коснулась зелени.

Она истошно завопила и отдернула ладонь. Тут же прижала ладонь к груди и старательно дула на нее, чтобы охладить ожог или укус – она до конца не поняла, что произошло, но кожу ранила жгучая боль. Инга едва сдержала слезы и закричала:

– Саша! Черт тебя дери! Где ты! Что за идиотские шутки?! Это не смешно!

Тишина сковала сонный сад. Инга дрожала. Она прислушивалась к шорохам и редкому шелесту листвы. Никто не отзывался. Девушка вытянула ладонь и шагнула вперед на ощупь. Что-то хлестнуло ее по руке, и запястье обожгло ядовитой болью. Инга вскрикнула и припала к земле. Невидимые во мраке плети, напоминающие лианы или высокие колосья трав, хлестали ее по спине, плечам и ногам. Она сжалась в комок, пытаясь защититься от обжигающих ударов, и в ужасе кричала, пока не обессилела и пока не закончилось дыхание и сознание не оставило ее...

* * *

В дверь усердно колотили, будто она снова заливала соседей снизу. А может, то пришла разъяренная хозяйка – она не любила, когда оплату квартиры задерживали, и считала своим долгом провести с утра пораньше нравоучительную беседу с нерадивыми квартирантами.

– Иду я, иду, – прохрипела Инга, пытаясь разлепить глаза.

Кое-как передвигая ноги, она доползла до прихожей и отперла замок.

– Так и знала, что ты еще дрыхнешь! – затараторила Сашка. – Выручай, подруга, мне нужна твоя помощь, и я знаю, что у тебя недельный отпуск. И кстати, после вчерашнего ты мне должна! Куда ты пропала? Я замучилась развлекать вопросами эту говорливую тетушку, а потом выяснилось, что ты домой свинтила! Мы так не договаривались. Я тебе весь вечер звонила, ты не в сети... Что за дела?

Инга щурилась и пыталась вспомнить, как оказалась дома. Свет тусклой лампы больно бил по глазам. Тело ныло и не слушалось, как от длительной физической работы.

– Да я... сама себя потеряла, – растерянно прошептала Инга, чувствуя першение в горле, будто она и правда прокричала всю ночь. – Какой странный сон...

Инга рухнула на пуфик в прихожей и уставилась в пол: она никак не могла прийти в себя после тяжелых и странных сновидений.

– Ты что, одетая спала? Боже, подруга, ты совсем чокнулась с этими музейными приключениями, – отчитала ее Саша, которая ловко выкладывала из сумки вещи, пару раскрасок и игрушки. В дверях топтался мальчик лет шести – Инга узнала его: Илья, Сашин сводный брат.

– Когда ты вышла в сад, что потом случилось? – Инга заискивающе посмотрела в Сашино лицо.

– Ничего, – без намеков на тайны и мистику ответила подруга. – Мы поболтали. Я попробовала ягоды и унесла домой ростки цветов. Марина Владиславовна оказалась приятной и доброжелательной женщиной. Мы удивились, что ты ушла. Хоть заглянула бы в сад – он изумительный...

Взгляд у Инги был рассеянный и туманный. Она судорожно пыталась вспомнить детали вчерашнего дня, понять, что произошло и как она очутилась дома.

– Разве ты не слышала, как я тебя звала? – Инга, не двигаясь, наблюдала за суетой Саши.

– Ты шутишь? – Саша улыбнулась. – Ладно, подруга, мне некогда. Сегодня в универе презентуем наши проекты – ты же помнишь? Лучшего отправят вожатым в один из всероссийских детских центров, а я так давно мечтаю отдохнуть в Крыму или в Краснодарском крае, – Саша тараторила, но в ее интонации считывалась надежда. – Ясно, что мы туда не отдыхать едем, но все же... В общем, пригляди за Ильей, я заберу его вечером. Все, пока, детишки. Целую каждого.

Она радостно помахала, вверяя брата Инге, и умчалась в университет.

– Ты завтракал? – вымученно произнесла Инга.

Илья настороженно кивнул.

– Молоко с печеньем будешь? Или хлопья? – все равно спросила она.

Илья снова кивнул и принялся расшнуровывать кеды.

Инга поплелась в ванную, чтобы умыться, пока Илья разбирался с вещами и игрушками. Редко, но он оставался с Ингой – летом и осенью родители Саши и Ильи уходили в длительные походы. Ребята были привычные и хорошо справлялись сами. Сестра отводила Илью в сад и успевала на занятия, а когда он простывал или Саша просыпала, то за Ильей приглядывала Инга или пожилая соседка Саши.

Илья подождал и, когда Инга вышла из ванны, отправился вымыть руки и переодеться в домашние шорты и футболку. Инга достала хлопья, и они уселись за стол. Завтракали молча. Илья странно посматривал на Ингу и прятал взгляд в тарелке. Инга почувствовала, как зудит шея, и попыталась почесать, но касание оказалось болезненным. Она почесала запястье, потом щеку, ухо и снова шею. Странный зуд начинал раздражать и докучать – Инга опомнилась и задрала рукав водолазки.

– Это еще что за дрянь? – На нее будто вылили ведро ледяной воды, сон схлынул, а тело прошиб разряд. – Извини, мелкий. Тебе такие слова повторять нельзя, – все тем же ошарашенным тоном проговорила она и поспешила к зеркалу.

На коже, в местах, которые не были прикрыты одеждой, воспалились мелкие волдыри. Они чесались и болезненно ныли.

– Тебя искусали комары? – Илья выглянул в прихожую.

– Комары? – растерянно переспросила Инга и одернула водолазку – живот был чистым, а вот поясницу располосовали длинные ряды волдырей.

– Ну да, комары. Меня однажды в парке так покусали, я три дня чесался и такие же красные блямбы на лице были! Мама мне таблетки давала и мазью мазала.

– Точно. – Инга бросилась в кухню.

В ее скудной аптечке завалялась начатая пачка антигистаминных – Инга проглотила таблетку и успокоилась. Наверное, Илья прав: на нее напали насекомые в саду и волдыри лишь последствия укусов. Инга задумалась, напрягая мозг и пытаясь вспомнить, что там все-таки произошло. В памяти отпечаталось, как она спустилась в сад, но потом... Девушка не помнила, что видела и как вернулась домой. Всю ночь ее мучили кошмары...

Инга вспомнила о чернильнице и поспешила в спальню. Ветровка лежала на полу у кровати. Инга ощупала подол и вытащила добытое накануне.

– Твой новый трофей? – Илья всюду следовал за Ингой. Выглядывая из-за спины, он с интересом изучал черную резиновую чашу с трещиной посередине.

– Да, это старинная чернильница, – объяснила Инга, не скрывая находку и протягивая ее Илье.

Тот попятился и покачал головой.

– Не хочешь потрогать? – Инга застыла, протягивая ему артефакт.

– Нет. – Он испуганно тряс головой.

– Почему?

– Я боюсь насекомых.

После признания Ильи у Инги перехватило дыхание, она взглянула на чернильницу, вскрикнула и выронила ее из рук. Мерзкая многоножка зашипела и успела впиться Инге в ладонь. Инга запищала, со всей силы смахнула существо на пол и отчаянно придавила его кроссовкой.

«Повезло, что спала обутой», – подумала она и застонала, рассматривая черную вязкую лужицу под подошвой. «Кровь» многоножки напоминала чернила.

– Мерзость, – скривившись, процедила Инга.

– Оно тебя укусило? – Илья указал на новый, фиолетовый волдырь, вздувшийся между большим и указательным пальцами Инги.

Она тоже посмотрела на жуткое увечье, но попыталась скрыть приступ паники и ужаса, чтобы не пугать мальчика.

– Ничего, сейчас и это полечим. – Ее улыбка больше напоминала отвращение.

Инга наскоро нанесла мазь с антибиотиком и перебинтовала руку. Илья помог завязать узел. Инга унесла чернильницу, стерла с пола черное пятно и попыталась найти в интернете информацию о жуткой многоножке, чтобы понять, стоит ли бить тревогу. Они уселись в зале на диване, и мальчик придвинулся к ней ближе, будто боялся, что очередная зловещая тварь спряталась где-нибудь в слоях одежды или пледа и ждет момента, чтобы напасть.

– Похожей картинки я не нашла, – она легко посвящала Илью в свои заботы, потому что не знала, как полагается развлекать детей, а тухнуть в молчании ей не хотелось. – Но если это многоножка, то они не опасны для человека. Пишут, что ядовитые особи встречаются на Урале и их укус похож на укус осы, но большой угрозы жизни или здоровью нет. Я все правильно сделала, что приложила антибиотик. К утру должно пройти. И кстати, многоножки не насекомые.

Она многозначительно посмотрела на мальчика.

– С тобой творится что-то странное и страшное, – прошептал Илья, озираясь, будто боялся, что их услышит кто-то еще.

– Брось, – отмахнулась Инга. – С чего ты взял?

Она потрепала Илью по волосам и тут же упрекнула себя за лишние движения – руку обожгла боль.

– Помнишь, мы смотрели твой любимый фильм про расхитителей гробниц? – Илья произносил слова медленно и тихо, взглядом блуждая по комнате.

– И что?

– Они все были прокляты...

Инга помолчала, продолжая картонно улыбаться.

– Это сказки, Илья. Проклятий не существует.

– А вдруг ты ошибаешься и сотрудники музея прокляли тебя за воровство музейных экспонатов? – Илья отчаянно вцепился в локоть Инги и затряс ее.

– Это вряд ли, – протянула она как можно уверенней, высвобождаясь из его цепких рук. – Они все милые и простодушные. И интуиция мне подсказывает, что никто не заметил пропажи.

Илья недоверчиво смотрел на Ингу – его взгляд то касался ее лица, то падал на забинтованную ладонь.

– Ладно, раз мы разобрались с насекомыми и проклятиями, я схожу в душ и переоденусь. Включить тебе мультики?

– Нет, не уходи. – Илья снова схватил ее за руку. – Мне страшно оставаться тут одному.

– Ты не один, я уйду в ванную от силы на двадцать минут, ладно? – Инга отстранилась и встала с дивана.

– Я не рассказывал тебе, – испуганно затараторил Илья, озираясь на стеллаж с экспонатами, – но с твоими артефактами что-то не так... Мне кажется, они все прокляты...

Инга снова подсела к нему и, наклонившись, тоже теперь говорила еле слышно:

– С чего ты взял? Сестра подсказала? Она решила разыграть меня? Или напугать?

Мальчик помотал головой. На его бледном лице читались страх и тревога – вряд ли он шутил.

– Помнишь, когда ты вернулась из Мемориального дома-музея Павла Бажова? Ты принесла оттуда черный кувшинчик...

Инга кивнула, вспомнив красивый граненый кувшин из непрозрачного стекла.

– Ты сказала, что стеклянную пробку невозможно открыть. И мне сильнее захотелось попробовать... Когда ты ушла с Сашей на кухню, я взял его и попытался открутить крышку. Но кувшин вдруг задрожал, стал горячим, и я бросил его на пол. Я посмотрел на свои руки – они были красными, будто их облили кипятком. Правда, боль сразу же исчезла, но странное не в этом – кувшин разбился...

– Разбился? – перебила Инга, ища глазами кувшин на полке с артефактами. – Ты не путаешь? Он все еще там, вон, в углу справа.

– Нет, честно! Поверь мне! Он разбился, и из него вырвался черный вихрь. Это произошло так быстро, что я даже закричать не успел. Вихрь впитался в мебель и стены, и больше ничего не произошло. Я убежал к вам на кухню и побоялся рассказать, а когда мы вместе вернулись в комнату, кувшин стоял на полке – целый, будто ничего не случилось.

– Ты ведь не придумываешь, Илья? – Инга странно покосилась на мальчика, а потом на стеллаж. Ей стало не по себе. К тому же она вспомнила, что на следующий день после празднования по поводу добычи кувшина сломала ногу.

– Я поэтому не люблю приходить к тебе, – признался мальчик, опустив голову. – Я знаю, эти украденные вещи злятся на тебя. И я очень боюсь оставаться с ними в одной комнате.

Инга вдруг услышала, как колотится ее сердце, как тяжело она дышит и как давит на нее атмосфера комнаты. Будто что-то рядом с ней тоже слушало и слышало этот разговор и ожидало чего-то. Вот только чего? Инга нервно перебирала в голове догадки. Если Илья не соврал и не ошибся, то украденные предметы действительно имели душу или обладали неведомой силой, которая вредила Инге за их кражу. Тогда, чтобы избежать очередного музейного «наказания», экспонаты нужно было вернуть. А если дело в другом? Что, если дело и правда в проклятии: часть экспонатов таила в себе черную магию, которая обрушивалась несчастьем, стоило коснуться проклятого предмета? Как поступить с кувшином Бажова и чернильницей Казанцева, чтобы защититься от темных сил? Наверняка возвращение экспонатов не поможет, когда дело касается магии...

За окнами резко громыхнуло. Во дворе запиликали сигнализации автомобилей. Новый раскатистый рык грома будто ворвался прямо в квартиру. Инга вздрогнула. Молния вспыхнула рядом с окном. Ливень захлестнул город, своим шумом заглушая суетливые звуки жизни.

– Не волнуйся, – прошептала она Илье. – Сейчас включу фонарик.

Илья не ответил. Инга шарила руками по дивану, но телефон все не находился. Через секунду она осознала, что ее пальцы ласкают тонкие травинки полевицы. Резко похолодало и запахло сырой землей. Инга съежилась, обняла себя за плечи и попыталась вглядеться во мрак. Шум дождя стих. Она слышала редкие, едва ощутимые шорохи листвы и трав. Инга поднялась, протянула ладонь, но резко отдернула ее, прижав к груди, – новый ожог оставил на коже болящий волдырь.

– Илья! Илья! Где ты? – По щекам Инги текли горячие слезы. Она стиснула зубы, чтобы стерпеть боль и страх, но тело ее предательски трясло...

Инга медленно двинулась вперед. Она ступала аккуратно, чтобы не нарушать тишину резкими звуками, но разглядеть в темноте сухую ветку или камень ей не удавалось, поэтому присутствие ее в мрачном и тесном лабиринте было обозначено сразу же. Неловкое движение и хруст под ногами... Инга замерла. Прислушалась. Далеко над головой мерзко каркнула ворона. Инга сделала еще один шаг, второй – и вдруг побежала сломя голову. Порой она упиралась в тупик, обжигаясь о мокрые и холодные стены лабиринта. Кричала, плакала, металась и бросалась в другую сторону. Но выхода не было. Инга запнулась о невидимое препятствие и рухнула на землю, перепачкав колени и локти. Сидя на земле, она отряхнула с одежды налипшую грязь и попыталась нащупать камень или ветку, о которую запнулась. Препятствием оказалась тонкая и жгучая лиана. Касания Инги спугнули дьявольскую ветвь, и лиана поползла обратно, соединяясь с ядовитыми стенами лабиринта.

– Хватит! Хватит! Прекратите! – закричала Инга, и рыдания захлестнули ее. – Зачем вы это делаете?!

Она смолкла, почуяв, что шепот трав стал ощутимее, громче. Живая изгородь, пленившая ее, будто пришла в движение. Инга подняла лицо и попыталась присмотреться, но мрак проклятого сада был плотнее и гуще, чем обычная ночная темень. Инга сощурилась, напрягая зрение, и жгучий стебель неожиданно хлестнул ее по щеке. Девушка вскрикнула, схватившись за ужаленное место, закрыла голову локтями, съежилась, но одежда плохо спасала от ударов. Это была трава – теперь Инга понимала, ощущала это кожей. Жгучие стебли нещадно хлестали ее по всему телу, расползались вокруг нее, обвивая, точно змеи, лодыжки и запястья, чтобы Инга не могла сдвинуться или прикрыться...

* * *

Инга проснулась от собственного крика. Тяжело дыша, яростно сжимая пальцами простыню, она не сразу поняла, где находится.

Дождь по-прежнему бился в окно. Инга оглядела комнату. Света не было, и на улице все еще царил мрак – наверное, она уснула, а Саша не стала ее будить, когда забирала Илью. Это странно, ведь обычно, когда Саша возвращалась за братом, они коротали вечер на кухне и пили чай. Да и сама Инга никогда так не отключалась, даже после ночных вылазок с друзьями.

Инга с трудом поднялась с кровати. Тело ныло, словно она всю ночь занималась в спортзале. Кожа чесалась и болела. Инга подошла к зеркалу и не узнала себя – все лицо было в царапинах и волдырях. Она коснулась его и застонала – волдырь на щеке лопнул, а воспалившаяся рана кровила. Инга сбросила с себя потную и перепачканную землей одежду и осмотрела свое тело – мелкие волдыри, ссадины, воспалившиеся ранки покрывали ее белую кожу. Инга едва сдержалась, чтобы снова не заплакать.

Она бросилась в ванную. Стиснув зубы, приняла прохладный душ, а потом побежала на кухню за аптечкой, чтобы обработать раны. Клеить пластыри себе, да еще в таком количестве, оказалось неудобно и мучительно, но Инга справилась. Наклеив финальную липучку с лекарством на щеку, Инга выдохнула – меры приняты, следующим шагом она постарается выяснить, как побороть мистические сновидения. Инге не верилось, что лабиринт из жгучих трав существовал наяву. Она думала, что с ней что-то не так: стресс или она подхватила странную болезнь в саду и теперь ее мучит аллергия. А сны лишь еще один из мучительных симптомов.

Инга вытащила из шкафа футболку попросторнее и осторожно натянула ее на зудящее больное тело. Она прошлась по комнатам, заглянула в прихожую – одежды и игрушек Ильи не было. Инга решила позвонить Саше.

– Черт! Телефон сдох, – выругалась она, найдя мобильник на диване.

Инга сразу воткнула его в зарядку. Пока она копалась с проводами и пыталась включить телефон, тишина в комнате снова расширилась, сдавила пространство и холодным дыханием коснулась спины Инги. Девушка резко обернулась. Позади никого не было, на нее безо всякой мистики смотрел стеллаж с музейными экспонатами.

Инга подошла ближе, прислушиваясь к своему тяжелому дыханию и ожидая страшного. Но ничего не происходило. Она коснулась темно-зеленого камня с таинственными вкраплениями белых и черных узоров – это был сросток кристаллов с апатитами, прекрасный изумруд, который Инга принесла из Уральского геологического музея. Он по-прежнему был холодным и безжизненным. Она потянулась дальше – к стопке ярких открыток. Их Инга добыла в галерее «Арт-Птица» и не считала экспонатом. Такие безделицы для Инги были скромным напоминанием о месте, которое она посетила. А вот винил от фирмы «Мелодия» очень даже засчитывался и входил в список сорока посещенных музеев – эту пластинку Инга урвала в Музее радио имени Попова. Тогда в Екатеринбурге проходила образовательная акция «Ночь искусства», и в музее Попова было не протолкнуться – любители истории и музыки спешили на лекцию о джазе в СССР. Выкрасть экспонат в толпе зевак оказалось легко и интересно. Взгляд Инги скользнул дальше – она качнула тонкими пальцами массивное пресс-папье с золотой ручкой, которое принесла из дома-музея Мамина-Сибиряка. Атмосфера, тишина и полумрак того места, душевная простота экскурсоводов напомнили ей об усадьбе Казанцева... Инга посмотрела на чернильницу, а потом подняла глаза на кувшин из дома Павла Бажова.

Инга взяла кувшин и повертела в руках. Она собиралась поставить его на место, но вдруг крепко сжала в пальцах, а потом со всей силы хватила об стену. Осколки разлетелись по углам. Инга прижала ладони к лицу и сползла на пол. Она неслышно всхлипывала, жалея себя: ей казалось, что судьба несправедлива к ней. За что на нее свалилось жестокое наказание? В университет она не поступила, хотя мечтала об этом больше, чем те, кому улыбнулась удача, – она была уверена. Разве плохо, что она придумала себе такую охоту на экспонаты? Да благодаря ее постам столько екатеринбуржцев узнали о музеях, о которых никто нигде не рассказывает! Разве взбредет в голову человеку просто взять и начать искать какой-то музей? А Инга рассказывала о таких местах ежедневно, ее истории были лучшей познавательной рекламой – она была в этом уверена: в комментариях к ее постам нередко писали благодарности, оставляли фотографии экспонатов из посещенных музеев и воодушевляющие фразы о том, что ждут свежих интересных историй.

Инга вытерла слезы и сопли и поплелась на кухню. Она собиралась позавтракать и, наверное, съездить к Саше – обсудить с подругой странную ситуацию. Инга поставила чайник и достала сковороду. В холодильнике оставалась пара яиц и сыр – сойдет для быстрого завтрака.

Инга поглощала еду, не глядя в тарелку и не чувствуя вкуса, – мысли роились в ее голове, разрывали на части. Она готова была сорваться с места и начать борьбу, если ее полагалось начать. Но что, если происходящее просто глупое совпадение и никакого проклятия нет? Тогда ей, наверное, пора обратиться к врачу – за хорошими препаратами от аллергии и от стресса. Инга почесала воспалившееся запястье и зашипела, закатив от боли глаза. Она посмотрела на руку, повертела ею, потом посмотрела на вторую и наклонилась к ногам. Во сне жгучие травы будто связали ее, обвили конечности, чтобы Инга не могла двигаться и сбежать; раны на ее теле имели четкий рисунок, будто она и правда была плененной. Разве так выглядят следы аллергии? Инга распрямила спину, задумчиво вгляделась в пространство перед собой, нахмурилась. Затем пихнула тарелку и поспешила в комнату. Вилка звякнула ей вслед и, соскользнув со стеклянного края, полетела на пол.

Инга попыталась включить телефон, но он не реагировал. Взгляд ее снова привлек злосчастный стеллаж. Инге становилось не по себе, когда она поворачивалась к экспонатам спиной – будто каждая из добытых вещей пристально наблюдала за ней, безмолвно следила, готовилась атаковать. Инга скривилась в попытке понять или вспомнить – она точно знала, что разбила кувшин, но теперь он стоял на прежнем месте без единого скола и трещины. Инга медленно подступила к стеллажу. Ничего не изменилось. Она взяла кувшин – на его стеклянном боку собрался тонкий слой пыли, будто экспонат давно не держали в руках.

– Как странно, – прошептала Инга и поставила кувшин обратно.

Она посмотрела на стену и на пол – следы удара и осколки исчезли. Будто все это ей почудилось. Инга потерла висок: от лишней тревоги и новой порции переживаний начинала болеть голова.

Инга вернулась на кухню за таблетками от мигрени. Дрожащими руками она едва удерживала стакан с водой. Происходило что-то мучительно странное с ней и с пространством вокруг. Она до конца не понимала, только ли с ее комнатой или со всеми местами, куда бы она ни пошла. Наскоро одевшись, Инга схватила рюкзак и подошла к стеллажу. Она решила захватить чернильницу с собой, но стоило лишь протянуть руку, как омерзительная многоножка размером с приличного тритона вырвалась откуда-то из-под экспоната и вцепилась в кожу. Инга дернулась, пытаясь сбросить существо, но многоножка резво устремилась под рукав ветровки, оставляя на теле Инги щекотливые касания и мурашки. Ингу передернуло, она вскрикнула и затрясла рукой, а второй захлопала по одежде, пытаясь скинуть или выбить омерзительную гадость.

– Господи! Убирайся! Отстань от меня! А-а-а...

Многоножка наконец свалилась на пол и юркнула под стеллаж. Инга еще минуту дергалась и стряхивала с себя то ли мурашки, то ли невидимых насекомых, которых она продолжала чувствовать на теле.

– Гадость-гадость-гадость, – тараторила Инга, переходя на писк.

Наконец она выдохнула, заставила себя успокоиться, и ее искривленное раздражением и страхом лицо в момент приобрело привычные черты. Инга замерла, прислушалась к тишине, которую по-прежнему ощущала как нечто живое. Она медленно и аккуратно наклонилась и припала к полу, чтобы заглянуть под стеллаж, куда юркнула мерзкая тварь. Инга боялась снова увидеть ее, но мысленно уверяла себя, что существо давно спряталось в щелях половиц или под плинтусом, скрылось, убежало дальше, опасаясь за свою жизнь. Но многоножка не спряталась – Инга истошно запищала, увидев кишащее облако мерзких существ, бросившееся врассыпную, едва не касаясь ее лица. Инга отпрянула и вскочила, отбежала от стеллажа. Не раздумывая больше ни минуты, она бросилась к выходу. Но, распахнув дверь, Инга увидела, что за порогом ничего нет! Точнее, там ее уже ожидал темный лабиринт из жгучих трав. Она не успела спрятаться или отшагнуть – жгучие стебли скользнули к ней, оплели тело и утащили в проклятый сад. Инга сопротивлялась, кричала, пыталась прикрыть лицо, но ядовитые растения не жалели ее. Они крепко удерживали ее за запястья и лодыжки и хлестали по лицу и телу жгучими ветвями. Инга силилась сомкнуть локти, но травы были сильнее. Когда боль и страх окончательно поглотили ее, сознание Инги погрузилось во тьму...

* * *

Инга не знала, который час и сколько она провалялась у порога. Она с трудом поднялась и поплелась в комнату. Хотелось пить, голова раскалывалась, кожа болела и чесалась, но Инга решила сначала позвонить Саше. Пройдя в комнату, она остановилась посреди зала и настороженно вгляделась в полки стеллажа. Экспонаты, уныло освещаемые светодиодными лампами, мирно стояли на своих местах. Но Инга знала: они наблюдают за ней. Она открыла рот, и ее дыхание резко замерло: Инга хотела произнести, что собирается исправить свои ошибки, но не стала. Она подумала, что музейные экспонаты и так знают, о чем она думает.

Инга взяла телефон и только теперь заметила, что на ее запястье остался стебель крапивы. Она распутала его и скинула на пол. Ее пальцы онемели и почти не чувствовали новых ожогов. Озираясь на музейных стражей, Инга разблокировала экран. Телефон наконец включился, и она без промедления набрала подругу.

Длинные монотонные гудки затягивали незримые тугие путы на шее Инги. Воздух в комнате заканчивался. Страх напирал и опустошал. Если Саша не ответит, она навсегда останется в проклятой западне, из которой ей не выбраться в одиночку.

– Алло! Привет! Ты куда пропала? Три недели от тебя ни слуху ни духу, – звонкий и доброжелательный голос подруги едва маскировал нотки обиды.

– Три недели? – растерянно прошептала Инга. – А разве не позавчера ты оставляла у меня Илью?

– Что? Инга, ты совсем спятила со своими музеями? – Саша выдавила презрительный смешок. – Я звонила и приходила к тебе, но ты не открываешь. Я думала, ты разозлилась, что я снова скинула на тебя брата. Думала, ты прячешься от меня, не хочешь больше общаться. Так что на самом деле с тобой случилось? Звонишь неожиданно как ни в чем не бывало средь бела дня...

– Средь бела дня? – переспросила Инга, покосившись на окно, за которым царил ночной мрак. – Саша, послушай меня и, пожалуйста, не перебивай. – Голос Инги вдруг стал напористей и уверенней. – Илья был прав...

– В чем прав? Ты о чем?

– Музейные артефакты наказывают меня. Я должна вернуть их в места памяти, откуда украла. Должна отнести их обратно и попросить прощения. Но я не знаю, как провернуть такое в одиночку, – проклятие преследует меня, не выпускает из дома. Как только я собираюсь выйти, я оказываюсь в этом чертовом саду...

– Стой-стой, Инга! Что ты говоришь? Ты в порядке? Похоже на бред... Ты издеваешься надо мной? Решила подшутить? Опять что-то задумала для своего канала о музейном воровстве?

– Нет, клянусь, – Инга почти кричала в трубку. – Пожалуйста, поверь! Если бы ты приехала, ты бы увидела: мое тело покрылось волдырями. Каждую ночь в проклятом саду меня пленяет лабиринт из ядовитых растений... Вот стебель крапивы, который я сняла со своей руки, когда проснулась!..

– Мне кажется, ты не в себе. Не знаю, что с тобой происходит, но тебе нужно успокоиться и рассказать мне правду, а не этот бред.

Голос Саши звучал жестоко, и Инга чувствовала, что не достучится до подруги. Немного помолчав, она спросила как можно спокойнее, чтобы окончательно не отпугнуть Сашу.

– Можно мне поговорить с Ильей?

– Ты серьезно?! – в голосе Саши слышалось удивление и осуждение.

– На пару слов... – выдохнула Инга, до боли прикусив губу и приготовившись к отказу.

– Ладно, – нервно буркнула Саша и позвала брата.

Инга мгновение слушала тишину, потом – легкую возню, затем подруга быстро объяснила брату, что тетя Инга не в себе и, что бы она ни сказала, не надо воспринимать это всерьез.

– Алло? – Голос Ильи звучал настороженно.

– Привет, дружок, – пересилив волнение и тревогу, Инга заговорила как можно спокойнее и веселее.

– Привет... Ты звонишь из-за... – он намеренно протянул последнее слово и смолк.

– Угу. Ты так быстро догадался. Сестра слушает наш разговор?

– Угу.

– Илья, ты был прав. Насчет проклятия и насчет того, что экспонаты злятся на меня.

Мальчик молчал, но Инга слышала его сопение в трубке и продолжала:

– Я должна все исправить, но не знаю как. Мне нужна помощь. Подсказки... Поддержка... Я даже не понимаю, как выбраться из дома... – Она поддалась эмоциям, и ее голос сорвался. Инга всхлипнула: – Извини, Илюш. Просто, похоже, ты оказался умнее всех нас. Скажи: что мне делать?

– Ты стоишь рядом со стеллажом?

– Что? – Инга хорошо расслышала его вопрос, но отчего-то переспросила, покосившись на музейные экспонаты.

– Если ты рядом с ним, то лучше выйди из комнаты...

Илья почти шипел в трубку, и Ингу сковал страх.

– Почему? – спросила она, спиной пятясь в сторону спальни и запирая за собой дверь.

– Они все слышат. – От медленного шепота Ильи у Инги замирало сердце. – Думаешь, они так просто разрешат тебе что-то с собой делать?

– Но я же собираюсь вернуть их на место...

– Что тебе снилось?

Инга помолчала, обескураженная пытливостью мальчика, и вернулась к разговору:

– Я была в проклятом саду. Меня жалила крапива, будто в наказание...

– Ты стала частью пазла, – догадался Илья и почти выкрикнул: – Ты украла деталь истории, и музей пытается забрать тебя взамен артефакта. Ты ведь была в музее с садом, Саша мне рассказала.

– Но если я верну экспонаты, все закончится? Правда?

– Я не знаю, – растерянно протянул Илья.

– Ладно, – выдохнула Инга после долгой паузы. – Не переживай. Я что-нибудь придумаю. Обязательно придумаю. Спасибо.

Он хмыкнул и, вероятно, вернул телефон сестре. Инга на секунду услышала ее голос в трубке, но Саша поспешила нажать отбой. Перезванивать Инга не стала, сунула телефон в карман джинсов и рванула за рюкзаком. Достала из шкафа рулон упаковочной бумаги и принялась аккуратно заворачивать в нее трофеи. Вымученный смешок вырвался из ее груди, когда она закончила работу и оглядела приличную кучку скомканных «подарков» в мятой крафтовой бумаге с нарисованными елочками и снежинками. Повезло, что тогда на Новый год она купила ее с запасом. Теперь бумага должна была защитить музейные ценности, пока Инга таскает их в рюкзаке по всему городу.

Она сложила мелкие трофеи в большой отсек. Рюкзак вспучило, верхний клапан пришлось оставить незастегнутым, но Инга стянула шнурок, насколько было возможно. Экспонаты покрупнее пришлось нести в пакете. Инга остановилась у порога, вцепилась в дверную ручку и, помедлив, дернула ее, готовая к новой атаке ядовитых трав. Но картинка за дверью оказалась привычной: в окнах подъезда отражался солнечный свет, хотя в ее квартире за окнами затаилась тьма. Инга выдохнула и поспешила на остановку.

Дожидаясь автобуса, она просматривала сайты музеев, изучала их расписание, чтобы определиться, куда отправиться сначала. Раньше остальных закрывался Музей советского времени, где Инга добыла редкий значок и удостоверение о награждении нагрудным знаком «За отличное вождение боевых машин». Она вспомнила, как засматривалась на желтую пластмассовую уточку на колесах, но та была слишком большой, чтобы унести ее незаметно, а вот значок послушно спрятался в ладони.

Вернуть первые экспонаты оказалось нетрудно. Инга просто оставила их на полке с другими значками, пока экскурсовод отвлеклась и вышла из зала. Сотрудница музея удивилась и расстроилась, что Инга не заинтересовалась лекцией и покинула музей, не успев войти. Сама Инга немного выдохнула, свершив первый пункт задачи. Еще с парой-тройкой музеев дело выгорело быстро и без трудностей. А вот Музей святости, исповедничества и подвижничества на Урале оказался закрытым.

– Санитарный день у них, что ли. – Инга с досадой пнула дверь и присела на крыльце.

Она сжимала в руке фарфоровое яйцо, которое должна была вернуть, и злилась на обстоятельства: она никак не думала, что именно в такой момент двери музея для нее окажутся закрытыми. Яйцо, которое она унесла из Музея святости, отражало солнечный свет. Инга крутила его в ладони. На нем не было ни узоров, ни надписей, но в тот день именно своей белизной оно и притянуло Ингу. «Какой же ужасной я была! – вдруг осознала она. – Хуже увлечения и придумать нельзя! Такие, как я, заслуживают проклятия. Логично, что украденное положено вернуть. И неважно, избавит ли это меня от наказания, но экспонаты должны отправиться на свои места».

Инга поднялась, отряхнула джинсы от налипшего песка и затарабанила в металлическую дверь. Гул ударов разнесся внутри здания. Через минуту женщина, покрытая черным платком, распахнула перед Ингой дверь.

– Здравствуйте. Извините, пожалуйста, мне очень нужно войти. Всего на одну минуту. Пустите меня, – затараторила Инга, пытаясь протиснуться мимо полной непоколебимой фигуры.

Женщина отступила, смерив Ингу недоуменным взглядом, а когда та рванула вглубь музея, ахнула и заторопилась следом. Инга оставила яйцо и помчалась к выходу, напоследок выкрикнув: «Извините», теперь уже радостнее.

Рюкзак постепенно пустел.

Усадьба Лебедева в центре города тоже была музеем, но на деле за ней никто не присматривал. Инга любила такие места: здесь каждый сантиметр сквозил мистикой. Дом пустовал и разрушался с восьмидесятых годов. Когда Инга ступила во мрак и сырость гибнущей усадьбы, она впервые чувствовала себя хозяйкой и могла спокойно и без спешки осмотреть и оценить любую вещицу. Что с того, что это исторические ценности? Они никому не нужны, и никто не оберегал их.

– Лучше бы я придумала, как возродить подобные места, а не грабила их, – пробормотала Инга, и ее слова затерялись в свисте сквозняка, струящегося из щелей дырявых деревянных рам.

Инга поставила фарфоровую статуэтку танцующей девушки на гнилой деревянный столик. На отсыревшее убранство кровати вернула вязаную салфетку и достала телефон.

– Черт! «Малая Герценка закрыта на ремонт», – с досадой прочла Инга.

Она не успела толком расстроиться, как на экране высветился звонок от Саши. Инга ответила:

– Алло?

– Снова привет. Где ты?

– Планировала ехать в Герценку, но интернет говорит, что там ремонт.

– Это та библиотека, где творится разная мистическая ерунда? – зачем-то уточнила Саша, хотя по интонации Инга понимала, что она просто пытается поддержать разговор. – Скрипят половицы, из кранов неожиданно льется ржавчина, а на стенах появляются бордовые пятна, похожие на следы крови?

– Угу. – Инга кивнула, будто Саша могла видеть. – Библиотекари говорят, что пятна порой исчезают, но ненадолго... Я забрала у них дурацкую статуэтку оборотня. Не уверена, что она имеет какую-то историческую ценность. Мне кажется, это обычная фигурка и она никому не нужна. Но я должна вернуть ее на место.

– Илья сказал, что мы можем помочь тебе.

– Честно, одной мне не справиться, – призналась Инга. – Боюсь, что не успею до темноты и проклятие обрушится на меня с новой силой.

– Значит, встретимся у Герценки?

– Давай. – Инга не спешила нажать отбой и, помолчав, добавила: – Почему ты решила мне помочь?

– А почему ты решила вернуть экспонаты?

– Я должна исправить ошибки. Исправить ситуацию...

– Нет, не так, Инга, – уверенно заявила подруга. – Эта ситуация дана тебе не для того, чтобы ты пыталась ее изменить. Все случилось, чтобы ты изменилась сама.

Инга с трудом проглотила смысл Сашиных слов, смутно подмечая их правоту. Они скомканно попрощались и через полчаса встретились у Герценки.

– Ого! – обескураженно выпалила Саша, рассматривая волдыри на лице подруги. – Это то самое проклятие?

Инга кивнула и с энтузиазмом городской сумасшедшей тарабанила в окно, пока сторож не выбежал на крыльцо и не облаял ее смачным матом с ног до головы. Инга всучила ему фигурку оборотня, извиняясь и умоляя поставить ее на полку. Саша стояла рядом, закрывая спиной Илью, и спокойно заверяла пожилого сторожа, что Инга не сумасшедшая, а просто решила вернуть то, что случайно унесла домой. Сторож смерил их гневным взглядом, но сдался. Он плюнул в сторону и, выхватив статуэтку, вернулся в библиотеку, захлопнув дверь с такой силой, что с крыши посыпались крошки трухлявой черепицы.

Девушки приняли решение разойтись и поделили оставшиеся экспонаты. Инга переживала, что они не успеют до вечера. Повезло, что большинство музеев работали до восьми. Саша и Илья оказались проворнее, Инга не успевала читать от них радостные сообщения. Сама же она всюду запиналась, попадалась на глаза экскурсоводам или посетителям музея и подолгу объясняла им свои странные дары на полках.

День близился к вечеру, начинало темнеть. Инга запустила руку в рюкзак и с облегчением обнаружила, что осталась только чернильница.

«Встретимся у дома Казанцева», – отправила она подруге и убрала телефон в карман рюкзака.

Окруженный стройкой дворик заметно изменился. Каменные колонны вокруг ветхого забора стали выше и крепче. Инга с трудом перелезла через новое ограждение и приблизилась к забору.

– Эй! Тебе чего там надо? – Мужчина в потрепанной и грязной одежде рабочего подбежал к металлическому ограждению, размахивая руками.

– Я в музей! – крикнула Инга без капли страха, потому что их разделял длинный проволочный забор.

– Какой музей?! Сумасшедшая! Уходи оттуда, – мужчина кричал и продолжал размахивать руками. Голос его заглушали громкие звуки рабочей техники. – Музей лет сорок назад закрыли!

– Как сорок лет?.. Я же два дня назад там была... – растерянно произнесла Инга, понимая, что история этого места изменилась из-за ее поступков.

– Ты чокнутая? Этот сарай скоро снесут! Не видишь, стройка повсюду! Останешься там, тебя спецтехника утром с землей сравняет! Уходи оттуда!

– Ладно! Поняла! – крикнула Инга и тут же добавила еле слышно: – Без тебя знаю, куда мне идти...

Она сдвинула одну из гнилых досок и оказалась в саду усадьбы. Здесь и правда все изменилось: растения погибли, дом почернел и покрылся мхом, сквозь грязные окна видны были изъеденные молью черные шторы. Инга, озираясь, поплелась к крыльцу. Дверь качалась на одной петле, жалобным и жутким скрипом зазывая внутрь. Инга шагнула в дом, крепко сжимая пальцами заранее заготовленную чернильницу.

– Кто-нибудь есть? – зачем-то позвала она в пустоту.

Половица под ногами скрипнула и провалилась. Острые щепки вонзились Инге в лодыжку. Девушка стиснула зубы и выдернула ногу. Быстро поставила чернильницу на полку и рванула вон. На крыльце споткнулась и полетела кубарем, больно ударившись затылком о каменный выступ. В голове зашумело, отзываясь на попытки встать. Инга оперлась локтями о сырую холодную землю, но от резких движений накатил приступ тошноты, и в глазах потемнело. Она потеряла связь с телом, погружаясь в новый мрачный сон...

* * *

Инга с трудом разлепила глаза. Ожидая новой неприятности, она медленно поднялась, осмотрелась и прислушалась. Она очнулась в зале на диване. Перед ней, подсвечиваемый лампами, пустовал стеллаж. Девушка потянулась за рюкзаком, который лежал на полу у дивана, и вдруг заметила, что кожа ее рук чиста и на них нет ни царапинки. Она подскочила и направилась к зеркалу. Стянула с себя футболку и закатала края джинсов – волдыри, воспаления и шрамы исчезли. Инга вернулась к рюкзаку, достала телефон и напечатала сообщение Саше: «Получилось. Мы вернули кусочки истории на место. Теперь судьба музеев в безопасности. И моя тоже».

Она открыла приложение и нашла свой канал.

– Удалить, – четко и громко произнесла Инга.

Выдохнув, нажала на красный значок в углу приложения и подняла глаза на стеллаж, будто ожидала какого-то ответа или реакции от опустевших полок. В комнате было тихо и спокойно – прежняя уютная тишина вернулась в эти стены.

Телефон завибрировал, и Инга открыла новое письмо. Не вчитываясь в официальную часть, она дрожащим голосом нашептывала важные строчки, как самое счастливое и долгожданное заклинание: «...учитывая набранное количество баллов... комиссия рассмотрела вашу заявку на поступление и приняла решение о зачислении вас на программу “Археология и этнология”...»

Фауст Грин. Не забыть

Семнадцать лет. Три месяца. Одиннадцать дней. Ровно столько. Ни больше ни меньше требуется месту, чтобы из него ушла вся жизнь. Книги пропитались черной плесенью. Последняя пылинка осела на узорах ковров. Теплый запах пустоты остановился вместе со временем, а из пары тапочек, в которых раньше жили домовой и домовушечка, сбежали даже надоедливые тараканы.

Когда Олег Викторович уезжал из Катера[1], двухэтажная панелька, что стояла в районе Ботаники, провожала его запахом ежевики и яблок и мигала вслед разноцветными вечерними окнами. В каждом из этих окон была жизнь, местами весьма публичная, о чем свидетельствовали наскальные надписи обшарпанного подъезда. Теперь же к надписям добавилось воплощение детских кошмаров: сломанные проемы лестницы и заваленные, забитые картоном и фанерой входные двери квартир.

За каждой этой дверью когда-то жили монстры и герои... Хотя по прошествии лет жители панельки оказались не такими уж монстрами. Если присмотреться в разбитое зеркало, то и сам Олег Викторович сейчас напоминал монстра из детства. Суровый большой дядька-незнакомец. Именно про таких предупреждали родители да домовые, что следует держаться подальше.

Баба Клава, которую они в детстве называли бабой Калой за скверный характер, никуда не уехала. Так и умерла в своей квартире среди груды мусора и заготовок. Олег Викторович просто чувствовал это. В отличие от его квартиры, воздух в соседской пах не пустотой отъезда, а был наполнен присутствием. В этой квартире еще не прошли свои семнадцать лет, три месяца и одиннадцать дней.

В квартире бабы Клавы Олег Викторович дальше коридора не пошел и вернулся в подъезд. Теперь его путь лежал в квартиру, в которой он часто играл в детстве с подругой Ленкой. Все, что осталось от детства, – уже не модные, но все еще блестящие обои и наклейки-звездочки на потолке в Ленкиной комнате. Гость помнил, каких трудов стоило дотянуться до потолка и наклеить редкие светонакопительные наклейки, как Ленка все-таки упала с вершины баррикад из столов и стульев и выбила кусок переднего зуба. Как отчаянно они пытались приклеить этот зуб клеем ПВА. И как бабушка Лены отшлепала их обоих и заставила сидеть в углу.

Улыбаясь воспоминаниям, Олег Викторович сел в тот самый угол. И казалось ему, что стены начали обрастать девчачьими плакатами со звездами MTV, что на шкафу, от которого остался только продавленный линолеум, спряталась игровая приставка, что из соседней комнаты пахнет щавелевым супом, который сварила Ленкина мама. А в другом углу появился призрак Ленкиного кота, который, как и домовые, охранял их с Ленкой во время дворовых приключений, о которых нельзя было рассказывать взрослым.

Скрипнула дверь. Перестали блестеть обои. На миг проявился и пропал аромат духов, которые Ленка сперла у сестры и случайно пролила на ковер во время их первого приключения. Запахло пустотой.

И Олег Викторович почувствовал, как и из этой квартиры только что испарилась жизнь, точно из настоящего живого человека. Прошли семнадцать лет. Три месяца. Одиннадцать дней. И он опять не успел.

Такое на его работе случалось. Олег Викторович работал консервировщиком. Но не тем, который стоит где-то на заводе и закатывает банки с огурцами, килькой или компоты. Нет. Олег Викторович ездил по городам и сохранял воспоминания о местах. Консервировал память. Если память о каком-то месте вовремя не запаковать в специальную колбочку из горного хрусталя и не отправить в Архив исчезнувших мест, воспоминания попросту исчезнут. И люди, что жили в этом месте, не смогут вспомнить дорогу домой. А вот это уже было настоящей проблемой: ладно живые – погорюют, что место изменилось, да махнут рукой. А призраки? Очень часто призрак перед тем, как уйти на ту сторону, возвращается в место, где был счастлив при жизни, чтобы напоследок пережить снова эти моменты. Но если этого места больше нет, если о нем стерлась даже память... Куда идти? Так и будет неприкаянный призрак бродить в поисках того самого места, так и не сможет его найти. А если место законсервировали, призрак сразу идет в Архив исчезнувших мест, что находится на границе мира живых и мира мертвых, берет нужную колбу с воспоминанием, откупоривает ее и на целый день возвращается в свое счастливое прошлое и проживает счастливый миг перед окончательной смертью.

По мнению Олега Викторовича, Свердловск вообще был какой-то черной дырой, в которой сплошь и рядом были стертые места и толпы призраков. Почему никто из консервировщиков не приезжал в его родной город и не сохранял воспоминания – то было загадкой. Так или иначе, мужчина пытался это исправить.

После прогулки по дому, где он вырос, консервировщик отправился к главной цели своего приезда. К месту, где когда-то стояла екатеринбургская телебашня. Грандиозный недострой десятилетиями привлекал к себе внимание экстремалов, неформалов и любителей мистики всех мастей. Все искали в самом высоком здании Еката острых ощущений. И совершенно неудивительно, что находили. Что же до самого Олега Викторовича – он нашел в том месте свою странную работу.

* * *

Еще в детстве Олег и его подруга Ленка решили без ведома родителей сбежать в центр. Таинственная недостроенная башня, на которую ходили мальчишки и девчонки постарше, так и манила их. Про это место говорили разное: дети считали, что там живут призраки самоубийц; старшие братья и сестры утверждали, что нет там никаких самоубийц, а место это предназначено только для ребят, которым есть хотя бы четырнадцать. Но даже четырнадцатилетним было сложно пробраться в башню, ведь им приходилось отбиваться от «злых ментов с собаками», охранников, которые «стреляли в них», и самых настоящих бандитов. Взрослые же хмурили брови и говорили, что нечего там делать, в этом недострое, – ничего, кроме наркоманов, алкашей и гопников, там нет.

В общем, судя по рассказам, место было опасным и загадочным и просто требовало, чтобы Олег и Ленка его посетили. Поэтому дети несколько недель готовились к своему походу. Запасались сухарями и водой в долгий путь, чтобы не проголодаться; рогатками, чтобы отбиваться от собак, гопников и наркоманов; фонариком, чтобы проникнуть в самые сокровенные места... Договаривались с другими детьми, чтобы те сказали, что Олег и Ленка были у них в гостях и ушли в другие гости; делали уроки, чтобы в назначенный день и час у родителей не было повода не выпустить их на улицу. В общем, делали все, чтобы прикрыть себя.

Вопреки страхам, путь до самой башни оказался довольно простым. Никто из прохожих не остановил детей ни по дороге, ни в метро. Саму башню не охраняли ни злые милиционеры с собаками, ни охранники с ружьями. Вся легендарность и опасность места таяла для детей на глазах. Да что там, даже злых гопников и наркоманов, которыми пугали родители, возле башни не оказалось. Огромный серый недострой возвышался над головами детей.

– Полезли? – спросила Ленка у входа, брезгливо пиная бутылку из-под пива.

– Наверх? – спросил Олег. – На самый?

– Ну раз внизу ничего нет, кроме сортира и битого стекла... – Девочка говорила так, будто само собой разумеющимся было искать что-то необычное и таинственное на других уровнях башни, если на первом этаже ничего такого не было.

– А почему ты думаешь, что выше будет? – спросил Олег.

– Потому что то, что мы видим, – это все обман. Специально так задумано. Заходит человек сюда, видит, что здесь нет ни призраков, ни чего-то страшного, и уходит. А тот, кто призраков ищет, – ему надо выше лезть. Они там обитают, точно тебе говорю.

Олег пожал плечами и вошел внутрь таинственного здания. Эхо встретило детей: изнутри башня гудела, в ней отзывались звуки проезжающих машин. Воздух был отвратительно затхлым, с примесью нечистот и бетонной пыли. Ленка чихнула. Башня ответила страшным гулом.

– Это она так пугает, – сказала девочка, достала фонарик и посветила. – Нам нужно найти лестницу. И идти на следующие этажи.

Однако ничего даже отдаленно похожего на лестницу внутри башни не было. Посреди башни, упираясь в самые черные бетонные небеса, стояла железная конструкция. Недостроенная шахта лифта. Олег вышел на улицу и оббежал башню снаружи, но какое-то подобие лестницы начиналось на высоте третьего этажа, и с земли туда было никак не добраться. Внутри башни его ждала разочарованная Ленка.

– Ну лестницы здесь нет, – сказал мальчик.

– Да, я заметила, – вздохнула девочка и указала на железные конструкции. – Бросай вещи, полезем здесь.

Олег хотел что-то возразить, но Ленка все равно его не слушала. Она подошла к железным конструкциям и попробовала их потрясти. Детская рука не могла сдвинуть их с места. Ленка поставила ногу на одну перекладину, затем подтянулась, поставила ногу на следующую перекладину – шажочек за шажочком девочка уверенно карабкалась наверх.

– Ну, чего застрял? – спросила Ленка, свесившись над Олегом на высоте нескольких метров. – Боишься?

Олег боялся. Но показывать не стал. Он подошел к конструкции и сделал первый шаг. Железные перекладины казались ему не только мертвенно ледяными, но еще и скользкими и мокрыми. Ругаясь, Олег полез наверх.

Показалось первое окно. Солнце пробивалось через него, отражаясь на бетоне причудливыми узорчатыми тенями.

– Смотри, как красиво! – удерживаясь за балку, сказала девочка и указала на тени.

Но Олег был слишком сосредоточен на том, чтобы крепко держаться и не оступиться. Первые двадцать пять метров телебашни дались детям практически играючи. Ленка продолжала рассказывать другу какие-то истории (на деле же тот ничего из Ленкиных разговоров не слышал). Олег старался смотреть только наверх. Он откуда-то знал, что альпинисты никогда не смотрят вниз, чтобы не испугаться. И мальчик чувствовал, что если он переведет взгляд с Ленкиных ног на свои, то испугается. И тут же упадет.

На высоте сорока метров девочка недовольно застонала и остановилась, чтобы перевести дух.

– Я думала, тут есть какие-то балконы или что-то вроде того, где можно было бы передохнуть, – пожаловалась она.

– Что? Не сдохнем! – отозвался Олег. Слова Ленки до него долетали обрывками.

Девочка посмотрела вниз, земля все еще была близко. В разы ближе, чем потолок. На руках Ленки появились первые мозоли. Постояв на конструкции несколько минут, Ленка вновь начала карабкаться вверх... Олег чувствовал свою ответственность за подругу и тоже продолжил нелегкое восхождение, хотя все внутри него кричало немедленно вернуться.

На высоте шестидесяти метров у Ленки заболели руки, девочка почувствовала подкатывающую усталость, но не стала придавать значения. Вместо этого стала карабкаться вверх еще злее и остервенелее. На высоте семидесяти метров земля постепенно отдалялась – правда, потолок все еще виднелся чудовищно далеко. Ленка уже ничего не говорила, а только тяжело дышала и кряхтела, переставляя ноги и подтягиваясь.

– Лен, может, вернемся, тут ничего нет, – простонал Олег. – Мы до конца и до завтрашнего утра не долезем. И что там в конце? Нужны ли так эти твои привидения? Может, мы их там не встретим!

– Встретим привидений, – отозвалась девочка. – Встретим. Они показываются только тем, кто на самый верх поднимается.

Любой ребенок на месте Ленки давно бы сдался. Но только не она. Ленка была из тех детей, кто отчаянно верил, что мир полон непознанного и волшебного, нужно просто найти – и скучная серая жизнь навсегда изменится. А где искать эти чудеса – за городом, где обитает Хозяйка Медной горы, под городом, где сокрылись сокровища расстрелянной царской семьи, или в самом городе, где стояла таинственная башня, в которой исчезали люди, – то было дело десятое. Сокровища Ленку мало интересовали, а вот возможность исчезнуть, пропасть в этом мире и объявиться где-то еще – эта перспектива всегда привлекала. Девочка рассуждала, что в другом мире точно не будет злых одноклассниц, которые, как крысы, нападали толпой. Родителей, которых интересовали только плохие оценки и совсем не интересовали Ленкины проблемы. Мальчишек, которые нравились Ленке и которым совсем не нравилась она сама.

На высоте восьмидесяти метров девочка почувствовала неприятный зуд на ладонях. Она посмотрела на правую руку – мозоль прорвалась, оставляя на железных балках мокрый след лимфы и крови.

– Черт, – выругалась девочка. – Черт!

– Что там? – спросил выдохшийся Олег.

– Ничего, прорвемся, – прикусив губу, ответила девочка и продолжила карабкаться.

Руки болели все сильнее, теперь мозоль стерлась на левой ладони и начала мазать холодные балки. Каждый следующий метр давался как сущая пытка. Лена посмотрела вниз, на Олега, затем вверх. Снова посмотрела вниз – земля действительно была далеко. Но теперь в нескольких метрах от ее головы возникла площадка, которую девочка до этого не замечала. Наличие этой площадки открыло второе дыхание. Лена выглянула из-за железной конструкции и увидела площадку шириной метра в два. Пол на этой площадке был выложен разноцветной мозаикой. Лена завизжала от восторга.

– Олег, давай сюда, скорее! Смотри, как тут красиво! – Девочка перелезла на площадку и легла на спину.

Мальчик через несколько минут тоже взобрался и теперь лежал рядом, тяжело дыша от усталости.

– А почему мы раньше не видели этой площадки? – спросил он.

– Да кто его знает! Но мы уже почти победили. Мы почти взобрались на самый верх.

– Тут до верха, кажется, еще полпути. Пить хочу. И есть, – прошептал мальчик.

Лена перевернулась на бок и заметила на другой стороне площадки старый туристический рюкзак. Девочка подошла к рюкзаку и увидела, что тот покрыт толстым слоем пыли.

– Эй, тут есть кто-нибудь? – крикнула Лена, но ей не ответили.

– Как странно. Посмотрим, что внутри? – спросил Олег и, не дожидаясь ответа, открыл большой карман. К удивлению друзей, внутри лежали горячие пирожки и бутылка газировки. – Тут точно кто-то еще есть в этой башне.

– Да ну, мы тут уже так долго карабкаемся. Если бы наверху кто-то был, мы бы услышали. Да и зачем бросать еду на полпути? – спросила Ленка.

– Как-то это все странно, – нахмурился юный приключенец.

– Ничего странного не вижу, – ответила его сообщница и надкусила один из пирожков. – М-м-м, с картошкой. Бери, попробуй.

– Нельзя же чужое есть! – засомневался Олег.

– Это не чужое. Это нам башня дала за старания, – обыденно ответила Лена. – Доберемся на самый верх – там, может, вообще портал в параллельный мир найдем.

– Что-то мне как-то не хочется в параллельный мир. И пирогов этих ничейных тоже не хочется. Вообще мне хочется как можно скорее либо спуститься, либо подняться и спуститься. Мы лезем уже целый день, наверное!

Лена не ответила, лишь пусто посмотрела на бесконечную конструкцию и прислонилась к стене.

На высоте ста одиннадцати метров гулял ветер, здесь почти не слышно было гула машин, зато был слышен свист внутри железных труб, монотонный стук конструкций, одинокое шарканье железок о бетон.

– Блин, спать охота, – сказала девочка. – Как думаешь, если здесь заснуть, не упадешь же вниз?

– Думаю, нет, но я бы предпочел спать на диване. Лен, может, давай спустимся, мы же и так уже вон как высоко залезли?

Девочка не ответила – она дремала. Олег потряс ее за плечо, но та не ответила.

– Лена! Лена! – кричал Олег.

– Ле-е-е-ена! Ле-е-е-ена! – передразнивала башня.

– Лена, очнись! – не унимался мальчуган, но девочка просто сползла по стене на разноцветный пол и так и не открыла глаза. Не открыла, когда друг ущипнул ее, не открыла, когда тот начал хлестать ее по щекам.

Олег остался наедине со звенящей пустотой башни, словно это был жуткий бетонный монстр, который библейским Левиафаном поглотил несчастных, и теперь они находились в его желудке без возможности выбраться.

В одном из проемов алым сверкнуло солнце. Закат. Дети совсем не следили за временем. Лена все не просыпалась. Олег понимал, что, с одной стороны, ему нужно спуститься вниз за помощью, с другой – он не мог оставить Лену одну. А с каждой минутой на башне становилось все холоднее и темнее. Олег подошел к краю площадки и посмотрел вниз. Сквозь металлическую конструкцию проглядывала страшная черная бездна. Мальчик закричал. Эхо передразнило его. Девочка не проснулась от этого звука. Кое-как Олег положил Лену головой на проклятый рюкзак и сел рядом. Оставалось дожидаться утра и только тогда спускаться за помощью. Живот мальчика предательски заурчал, но он не решился притронуться к еде из рюкзака после того, что случилось с Ленкой. Не взял он из рюкзака и фонарик, не накрылся пледом, который тоже притаился в большом кармане. Все с этим рюкзаком было не так, как и с этим местом.

Всю ночь мальчик старался не смыкать глаз. Он боялся, что если уснет, то больше никогда не проснется. Он боялся, что из тьмы вылезет какое-то чудовище, которое оставило рюкзак с отравленной едой, и сожрет их или что случится что-то совсем обыденное и страшное: кто-нибудь из них просто скатится с площадки вниз и разобьется.

Иногда во тьме на стенах мелькали разноцветные огоньки. Иногда Олегу казалось, что он видит какие-то надписи и граффити, которых раньше не было. Из последних сил под утро он боролся со сном, а затем – неясно, на какое время, – мальчик закрыл глаза.

Проснулся Олег от того, что Лена трясла его за плечи. Позади девочки на стене красовалась надпись, сделанная, кажется, губной помадой: «Ты меня не забудешь».

– Что такое?.. Ты очнулась! – воскликнул мальчик.

– Очнулась и хочу поскорее убраться из этого места. Надеюсь, мы еще живы и можем вернуться домой.

Олег потянулся.

– Долго я спал?

– Может быть, час или больше. Я проснулась, а ты тут храпишь. Хорошо хоть, мы не скатились куда-нибудь.

– Я не помню этой надписи. Кажется, вчера ее не было. – Мальчик указал на стену.

– Не было, – кивнула Лена. – И я не хочу знать, кто эту надпись оставил, но этот кто-то прав. Я это место точно не забуду.

– И что же, ты вот так просто откажешься от идеи попасть в другой мир или пообщаться с призраками?

Лена нахмурилась. Ей снился город с серыми домами и заводами, с деревьями, на которых не было листьев, и улицами, на которых не было машин. Город этот был Екатеринбургом. Вот только совсем не люди казались в нем живыми, а здания. Дома разговаривали друг с другом о ремонте, заводы делились историями своих обитателей, парки смеялись языками зверей и птиц. А в самом центре города, как сердце, стояла недостроенная башня и величественно, с какой-то материнской любовью, смотрела на всех обитателей. А затем башня замерцала, словно плохое изображение на телеэкране, и исчезла вовсе. И город погрузился в абсолютную пугающую тишину.

– А я уже побывала в другом мире. И мне там не понравилось, – ответила девочка. После чего взяла с пола кусочек железки и выцарапала на стене надпись: «Лена и Олег не забудут».

Спускались молча. Дети прекрасно понимали, что дома придется объясняться с родителями и что обычной постановкой в угол они не отделаются. Как минимум их ждет «демократизатор» (так взрослые называли ремень), а как максимум – домашний арест до самой старости.

Стал виднеться бетонный пол, пропала из виду таинственная площадка. Донеслись снизу людские голоса и лай собак. Все было гораздо хуже, чем дети предполагали. Их поисками занялась милиция. И конечно же, поиски начинали с этого таинственного и привлекательного для всех беглецов места.

По правде сказать, искать детей в этом месте предложил один молодой капитан милиции Алексей Б. Днем этот гражданин занимался своими обычными служебными делами. Ночью же помогал жителям другой, незримой части города. Телебашня была для него настоящей головной болью. Недостроенное здание так сильно боялось, что его снесут, что заманивало в свое лоно людей. Кого-то забавного, как Лену и Олега, башня пугала и отпускала. С кем-то, кто смог добраться до вершины, как сам Алексей, заключала договор и помогала. Ну а некоторых башня забирала себе. Как только чувствовала, что про нее перестают говорить или забывают, сразу же устраивала горожанам несчастный случай. В общем, в отличие от обычных мест, телебашня позаботилась, чтобы ее запомнили надолго.

* * *

Олег Викторович мотнул головой, словно отбрасывая нахлынувшие воспоминания. Он много лет обещал себе вернуться в Екат, побродить по его улочкам, навестить дом, в котором вырос, дворы, в которых помогал привидениям и домовым, телебашню, где, по сути, прошел некую волшебную инициацию. Ведь именно здесь он познакомился со своим учителем Алексеем Евгеньевичем Б., который впоследствии привел его работать в Архив исчезнувших мест. Именно после путешествия к этой башне он и Ленка стали видеть других обитателей города и их жизнь по-настоящему наполнилась чудесами и приключениями.

Сейчас он стоял посреди пустой перекопанной строительной площадки. Телебашня уже много лет как была разрушена. Лишь призраки возвращались сюда толпами – каждый за своим каким-то добрым воспоминанием. Краем глаза Олег Викторович увидел рядом женский силуэт. Женщина в длинном сером плаще закурила.

– За этим сюда пришел? – спокойно спросила Елена и кинула Олегу колбу из горного хрусталя.

Мужчина открыл ее и вдохнул холодный воздух. Мир перед ним изменялся. Растворялась строительная площадка, призраки обретали свои тела. И прямо перед ним возвысилась серая бетонная башня.

– Полезли? – кивнул мужчина подруге детства.

Он был счастлив.

Алиса Русинова. Фантомный сигнал

Фантом тушит окурок в обрезанной консервной банке. В ночной полутьме кухни этот единственный звук наводит на мысль о скребущейся мыши.

Из коридора доносится истошная птичья трель дверного звонка. Фантом вздрагивает и спешит к двери. Щелкает замком.

Там, в обшарпанной тьме, мнется на пороге Софья. Свободные джинсы, серо-голубая штормовка и короткие, выкрашенные в синий цвет волосы. Даже сейчас, ночью, глаза Софьи подведены зеленым. Макияж у нее всегда вызывающе яркий. Фантом подозревает, что за ним, как за щитом, скрывается забитая девочка, которая только вырвалась из-под родительской опеки и наслаждается свободой.

Софья оглядывается и шепчет:

– Фантом, у меня получилось!.. Я достала ключ!

Дыхание перехватывает. Фантом делает шаг назад, поворачивает голову, упирается взглядом в громоздкий белый силуэт, который возвышается за кухонным окном.

Белая башня смотрит в предгрозовое хмурое небо. Мощная прямоугольная опора удерживает на себе молочно-белый цилиндр накопительного бака, похожий на гигантскую тяжелую пулю. Тонкие ноги-подпорки кажутся слишком хрупкими для такой массы. А ряд мелких иллюминаторов под самой крышей делает конструкцию похожей на шаттл, который стремится к звездам, но никогда их не увидит.

Фантом поспешно отступает от двери. Он чувствует, как пальцы чуть заметно покалывают иголочки нетерпения. Подчинившись порыву, парень бросается на кухню. Едва не опрокинув пепельницу, хватает со стола моток проводов, принимается лихорадочно их распутывать. Сверлит взглядом заляпанное оконное стекло, старается унять бешено колотящееся сердце.

Башню воздвигли в тридцатых, чтобы снабдить водой соцгородок. Теперь она лишилась своей главной функции и застыла пустой раковиной, в которой до сих пор живет гул океана.

В дверях кухни появляется Софья. Ее штормовка чуть слышно шуршит: вш-вш, вш-вш.

Софья как-то раз попала на концерт музыкального проекта Фантома – «Щит–82». Фантом ее запомнил, потому что обычно ко второму треку толпа уставала от урбанистических звуков и расползалась пить пиво. Но Софья, хмуря бледные брови, внимательно прослушала весь сет. Потом подошла к Фантому, который пытался засунуть микшер в чехол.

– А еще музыка у тебя есть?

У Фантома музыка была. С тех пор их с Софьей связывали странные отношения кумира и фаната, которые вызывали у Фантома одновременно гордость и испуг.

Но был в этой странной связи и один большой плюс. Софья волонтерила на Белой башне и была готова на все ради внимания Фантома. Поэтому сегодня всего после одного звонка она стащила у архитекторов-энтузиастов ключ.

Вш-вш, вш-вш.

Софья наблюдает за метаниями Фантома, который, оставив в покое провода, гремит створками настенных шкафов.

– Тебе помочь? – чуть слышно шелестит она, переминаясь с ноги на ногу.

«Не мешай», – хочет сказать Фантом, но сдерживается. Во-первых, Софья не виновата в том, что вызывает в нем глухие приступы раздражения. Во-вторых, она теперь обладательница ключа от Башни. Открывая один из ящиков, Фантом задевает локтем чайник, стоящий на плите. Металл отзывается дребезжащим си-бемолем. Софья вздрагивает.

– Во сколько идем? – почему-то шепотом спрашивает она.

– Чем скорее, тем лучше. – Фантом наконец нащупывает в пыльной темноте верхней полки фонарик. Вытаскивает его. Уняв дрожь в голосе, сообщает: – Пойду аппаратуру соберу.

Фантом, прижимая одной рукой провода к груди, а в другой удерживая фонарик, почти бежит по коридору. Слышит, как Софья шуршит следом. Толкает плечом дверь в свою комнату.

В темном обиталище Фантома единственный источник света – это экран ноутбука с открытым «Фрути Лупсом»[2]. Парень роняет на захламленную кровать кухонные находки. Затем клацает по пробелу и принимается копаться в горе аппаратуры, сваленной на подоконнике.

В качестве ритм-секции в новом треке – зацикленный глухой лязг ковша экскаватора.

Фантом открывает рюкзак, кладет туда шумоуловитель. Его собственное изобретение специально для таких вот вылазок: похожий на диктофон, напичканный электроникой аппарат с круглым набалдашником акустической головки по центру.

На пороге неслышной тенью вырастает Софья.

Подложка – гул стали. Фантом записал его в цехе, где работал.

Диктофон, усиленный сверхчувствительным микрофоном, тоже отправляется в рюкзак. Батарейки идут следом.

Мягкий ритмичный шорох – соседка достает газету из почтового ящика.

Трек обрывается.

– Мне очень нравится, – тихо отзывается Софья.

Фантом только молча качает головой.

Что-то в этой работе не клеится. Не хватает того, что связало бы воедино все звуки. И недостающий ингредиент он надеется получить сегодня ночью.

Фантом бросает в рюкзак фонарик, перчатки и наушники. А следом и замолчавший ноутбук.

Софья все еще стоит в дверях, не решаясь переступить порог его берлоги.

– Нам точно хватит батареек? – тихо спрашивает она.

Фантом замирает, прижимая коленями раздувшийся рюкзак. Бросает взгляд на Софью.

Нет никакого «нам». Фантому батареек точно хватит. Ему вообще не понадобится свет.

– Взял два комплекта, – все-таки бурчит он, застегивая замок. – И пауэрбанк.

Фантом резко выпрямляется. Пошатывается из-за оттока крови. Перед глазами легкий туман. Кажется, он не ел с самого утра, перебиваясь кофе и сигаретами.

– Ты бледный. – Софья наконец заходит в комнату, нарушая негласно проведенную границу. – Фантом, если ты там упадешь, я тебя не вытащу.

Прозвище прилипло к нему еще в школе, когда он пугал учителей. Мальчик замирал над партой и монотонно скреб ногтями по дереву – искал идеальный звук. Но русичка этого не знала, вздрагивала и крестилась каждый раз.

Когда он начал заниматься музыкой, стал называться Фантомом, потому что это казалось прикольнее простецкого «Стас». Сейчас он и правда чувствует себя призраком. Духом Уралмаша, который превратился в антенну. Кажется, Софья – единственная, кто еще видит в нем что-то человеческое.

Девушка протягивает ему зажатый в кулаке шоколадный батончик. Он помят и явно пролежал в кармане штормовки не один день.

– Съешь. Сейчас. Иначе я тебя никуда не поведу.

Фантом пробегает взглядом по ее тонким пальцам, смотрит в лицо. В бледно-голубых, густо подведенных глазах нет прежней робости. Никогда еще Софья не была такой решительной.

– Я жду.

Фантом выхватывает подтаявший батончик и чувствует глухой укол раздражения, смешанный с благодарностью. Быстро разрывает обертку и заталкивает шоколад в рот. Приторная сладость бьет по рецепторам, бодрит затуманенный разум.

– Довольна? – невнятно спрашивает он, хватая рюкзак.

Софья молча кивает и отступает к стене. Вся ее решимость вновь испарилась, и Фантому кажется, что это было какое-то секундное помутнение. Голодная галлюцинация. Перед ним снова прежняя Софья, которая готова идти за ним куда угодно.

– Выходим, – сухо роняет Фантом и шагает к дверному проему.

Проверяет, взял ли штатив, – тот надежно закреплен сбоку. Софья торопливо топочет позади.

Гулкий хлопок двери перекрывает путь к отступлению. Башня ждет.

* * *

Помимо школьного погоняла, у него было множество других: «Псих», «Электро», «Тандерхантер»[3]. Потому что уже семь лет Фантом охотился за стихией.

Локации, что он посещал, люди из осторожности обходили стороной. А Фантом расставлял там сети-ловушки, привлекающие разряд небесного электричества. Всё для того, чтобы зафиксировать Голос молнии.

В первый раз никакой Голос Фантом, конечно, записывать не собирался. Просто хотел поймать на диктофон мощный громовой раскат, чтобы потом вплести его в семпл. Для этой цели он забрался на крышу родной девятиэтажки. Молния ударила в антенну рядом, и Фантома чуть не скинуло. Диктофон чудом не расплавился, но на записи был слышен лишь гулкий стук и разговор какого-то Борисова с каким-то Колесниковым. Фантом отложил ту запись и почти о ней забыл. А потом кто-то из одногруппников в универе включил во время перерыва подкаст о гибели подводной лодки в водах Баренцева моря. Фантом чуть вилку не выронил, когда услышал запись стука по обшивке. Один в один как на аудио с крыши.

«Хорошо, – подумал тогда Фантом, – наверняка произошел какой-то сбой, и я случайно записал кусок документалки с телика».

А потом ведущий подкаста назвал фамилии некоторых погибших подводников. После этого у Фантома осталось две версии про сделанную им запись. Либо это был чей-то странный, пугающий спектакль. Либо молния передала ему нечто такое, о чем он боялся даже подумать.

Фантому необходимо было проверить. Именно за этим он полез ловить молнию во второй раз. Тогда диктофон записал звонок из одной обрушенной в Штатах высотки. Фантом потом сверял его с сотней документальных передач. Но ни в одной из них запись не приводили без купюр. Только на стареньком диктофоне Фантома она сохранилась от первого до последнего вздоха.

С тех пор в его архивах уже осело эхо разорванной стали непотопляемого корабля, шепот погибших туристов с перевала и хриплое дыхание бывшего учителя из Ростова-на-Дону. Фантом ловко вплетал Голос молнии в сеты урбанистических звуков. Вот только никто, кроме него и, возможно, Софьи, не понимал ценности этих треков. Люди слушали первый, зевали и расходились кто куда. Им было невдомек, из чего состоит семпл, они хотели веселья.

Но сегодня все должно было измениться.

Над городом разворачивался образцовый фронт из книжек по метеорологии: плотный, иссиня-черный массив. Чем он мог быть заряжен, Фантом боялся даже предположить. А Белая башня должна была замкнуть на себе решающий удар.

В былые годы Фантом забрался бы на заброшенную телебашню в центре, но ту уже несколько лет как снесли. Поэтому оставалось уповать на то, что водонапорная конструкция из тридцатых тоже выступит идеальным приемником.

* * *

Во время недолгой дороги Софья молчит. Фантома это вполне устраивает. Он смотрит на хмурое небо, улавливая далекий шум машин по проспекту и шелест ветра в ветвях. Софья шагает не в такт аккомпанементу, но Фантом готов ее простить. Сейчас он готов простить всех и вся, лишь бы попасть на Башню.

Софья поднимает голову.

– Гроза собирается, – тихо сообщает она.

– Знаю.

Тучи так густо синеют, что их видно даже на фоне ночной черноты. Небесные гиганты собираются тяжелыми горами, громоздятся друг на друге. Силуэт Белой башни сияет на их фоне забытым возле доски кусочком мела.

Фантом ускоряет шаг. Софья, чуть отстав поначалу, спешит следом. Они подходят к мощному прямоугольному основанию. Здесь, посреди бетонной глади, бывшей когда-то огромным авторынком, для пронизывающего ветра нет никаких препятствий. Софья ежится, поднимает плечи так, что ворот штормовки упирается ей в подбородок. Робко улыбается.

– Ну вот, пришли.

Фантом растягивает губы в ответ.

– Пришли, – вторит он ей, с трудом удерживая себя на месте.

Время уходит. Он должен попасть в накопительный бак до того, как молния ударит.

– Так что, – бросает Фантом, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно, – сможешь камеры и сигнализацию отключить?

– Да-да, конечно. – Софья сворачивает к неприметной железной двери у основания Башни.

Тучи разрешаются первыми каплями дождя. Сытые, большие, они глухо разбиваются об асфальт, шлепают по плечам, вплетаются в палитру звуков ночного города. Софья вкладывает ключ в скважину. Но после сухого скрежета не раздается щелчок отпираемого замка.

– Черт, – бормочет Софья, налегая плечом на железо. – Заело.

Она дергает ключ вправо и влево, пальцы дрожат.

– Ай!

Металлический край скважины оставляет на подушечке порез. Софья несколько секунд смотрит на взбухающую капельку крови. Потом машинально засовывает палец в рот.

Фантом вздыхает и принимается копаться в боковом кармане рюкзака. Выуживает спиртовую салфетку, не глядя сует Софье. Ритмичный танец капель становится все более частым, драгоценные секунды уходят.

– Дай я попробую. – Фантом отодвигает девушку в сторону, берется за теплый от пальцев ключ.

Софья испуганно, прерывисто дышит рядом. От нее пахнет молоком и яблочным шампунем. Резкое амбре спиртовой салфетки и ржавчины совершенно не вяжется с этими ароматами.

«Зачем же ты согласилась достать ключ, Софья? Читала бы вместо этого сейчас книгу, пила теплое молоко».

Фантом резко выдыхает, отгоняя от себя любые отвлекающие мысли. Налегает на ключ.

Тонкий, мучительный стон металла наконец завершается тихим испуганным лязгом механизма. Фантом мельком думает, что Белая башня впустила их, приняв маленькую Софьину жертву.

Фантом распахивает дверь, и девушка, сделав упреждающий жест, первой скрывается в жадной тьме. Оттуда доносятся несколько тихих рваных щелчков. После этого Софья снова возникает на пороге.

– У нас есть минут двадцать, пока не заметили, что камеры не работают.

Фантом кивает, шагает в темное нутро Башни, включает фонарик. Он выхватывает из мрака голые кирпичные стены, местами исписанные ядовито-яркими граффити: следами тех лет, когда Башня была призраком на карте района.

Несколько лет волонтеры выгребали залежи мусора, заваривали опасные проемы и расставляли информационные стенды. Колоссальными стараниями они превратили бетонного колосса в музей. Но ночью, без экскурсионных групп, Белая башня снова кажется заброшенной и одинокой.

Фантом водит лучом по стенам. Его взгляд натыкается на тяжелую металлическую сетку-рабицу, натянутую прямо поверх старой кладки. На ней, как на скелете, держатся архивные фотографии и чертежи. Вспыхивают под светом фонаря глянцевые лица инженеров и строителей тридцатых годов. Суровые, выцветшие, застывшие в вечности. Фантом задерживает на них луч. Они когда-то выстроили эту конструкцию. Выверили возможный резонанс, в который Башня вступит, ударь в нее молния. Замерили громкость Голоса, который Стас собирается забрать.

Софья шагает к стене и манит его рукой. Но Фантом и без нее знает, что там скрывается узкая лестница.

Они двигаются вверх. Перила холодят руку Фантома предвкушением, ступеньки отзываются еле слышным, таинственным шелестом. Софья идет впереди, шурша штормовкой.

Лестница становится круче. Софья начинает сдавать. Ее дыхание, тяжелое, свистящее, зажатое в узком прямоугольнике лестничной клетки, звучит как работа старых кузнечных мехов. Она не сбавляет шаг. Видимо, боится его, Фантома, разочаровать. Меха звучат все натужнее.

На очередном марше Софья спотыкается. Ноги в серых от пыли кроссовках скользят по бетону. Она летит на Фантома, и тому приходится поймать ее, схватив под мышки.

– С-спасибо, – выдыхает Софья.

Под тонким материалом куртки быстро, испуганно колотится сердце. Этот трепещущий бит заставляет Фантома поспешно сглотнуть. Ему на мгновение становится пронзительно жалко Софью. Вряд ли она планировала красть ключ, выключать сигнализацию, карабкаться по узким ступенькам. Но этого хотел Фантом, и Софья безоговорочно ему доверилась.

Он аккуратно устраивает девушку на верхней площадке. Буркает:

– Осторожно.

– Здесь так... темно, – шепчет Софья. Ее голос гулко отражается, прерываясь на тяжелое дыхание. – Может... вернемся?

Фантом поднимается на последнюю ступеньку, мягко, но решительно отодвигает Софью и первым шагает в накопительный бак.

Пространство внутри огромное, пугающе белое. Стены уходят вверх, к высокому потолку, вдоль которого тянется полоса закрытых досками окон.

Под ногами – крутой, выпуклый купол железного дна, напоминающий спину гигантской черепахи. Идти по нему неудобно, подошвы скользят по жести, покрытой слоями старой пыли и рисунков. При свете фонаря из темноты проступают хаотичные силуэты. Черепа, ломаные надписи, чьи-то имена – все это кажется шрамами на теле Башни. Многорукое существо в синем смотрит на Фантома пустыми глазами, будто приветствуя нового безумца в своих владениях.

– Ночью я еще не бывала здесь... – доносится сзади приглушенный голос Софьи.

Ее «здес-сь» резонирует, превращаясь в длинное змеиное шипение, которое еще несколько секунд кружит над водосборником.

Фантом замирает в самом центре бетонного чрева. Снаружи слышатся первые раскаты грома.

В наушниках, которые он накидывает на шею, трещит статическое электричество. Фантом торопливо ставит рюкзак возле двери, кладет рядом фонарь и начинает доставать датчики.

Первый он крепит у самого основания металлического дна. Присоска влажно чавкает, прилипая к жести. Руки дрожат. Фантом слышит, как воздух над Белой башней трещит от напряжения. Он должен успеть.

Второй – на бетонную стену. Устройство подмигивает зеленым огоньком, но Фантом уже этого не видит. Руки проворно раскладывают штатив, закрепляют на нем рекордер. Их Фантом устанавливает на самом центре выпуклого дна. Глубоко вздыхает, старается унять внутреннюю дрожь. Слышит, как сзади что-то с неприятным звуком падает. Оборачивается.

Испуганная Софья застыла возле рюкзака. У ее ног лежит сверхчувствительный шумоуловитель.

– Я... я просто хотела помочь, – торопливо лепечет она и испуганно выдыхает.

Слишком громко. Своими дурацкими шумами она заполняет пространство, которое должно принадлежать только Голосу молнии. Фантом чувствует, как где-то в грудной клетке вибрирует натянутая струна раздражения, готовая лопнуть в любое мгновение.

– Выйди, – глухо говорит Фантом.

– Что? – Софья отступает. Подошвы ее кроссовок неприятно скребут прямо по мозгу Фантома. – Я просто хотела...

– Выйди! Вон! – Струна лопается. Фантом срывается на крик. Он отражается от бетонных стен и возвращается к нему стократно усиленным. – Ты мешаешь. Ты все мне сейчас собьешь!

– Но как же... – Софья беспомощно оглядывается, делает еще шаг назад.

В голове у Фантома мелькает: «Она, должно быть, воображала, что это будет свидание. Представляла, как мы останемся в Башне ночью вдвоем».

Но только Фантому некогда потакать глупым мечтам девчонки с синими волосами. Он должен поймать Голос.

– Вон! – Фантом почти выталкивает Софью за порог, и его обжигает ее растерянный взгляд.

Фантом поспешно захлопывает дверь, чтобы больше с ним не встречаться. Хватает стоящий у стены раскладной стул и с силой втискивает его спинку под дверную ручку, блокируя дверь изнутри. Из-за нее больше не доносится ни звука.

Теперь – всё. Назад пути нет.

Он возвращается к стульям, где на штативе, как алтарь неведомого бога, возвышается рекордер. Фантом надевает наушники, и мир снаружи окончательно перестает существовать.

В левом ухе рассыпаются электромагнитные помехи – гроза приближается. Тучи идут со стороны Шувакиша[4], несут с собой тонны накопленной ярости. В правом ухе Белая башня поет свою гулкую песню. Низкие, утробные частоты железобетона, колеблющегося под порывами ветра. Это похоже на дыхание гигантского кита, по какой-то нелепой случайности выброшенного на берег озерца возле Серовского тракта.

Фантом разматывает непослушные провода. Мечется, как загнанный зверь, прилаживая датчики к стенам. Расставляет по периметру звуковые ловушки. Их частота должна привлечь непокорную стихию. Все хорошо. Он успеет.

Фантом подбирает шумоуловитель, цепляет его на пояс. Обессиленно опускается на верхушку куполообразного пола накопительной чаши. Дотягивается до ноутбука и открывает его.

Зеленые дорожки ритмично вздрагивают. Десять каналов записи. Десять потоков информации, которые через несколько минут должны слиться в Голос.

«Ну же, – умоляет он, глядя в темноту над головой. – Ударь».

Время здесь течет иначе. Каждая секунда растягивается, как расплавленный металл на заводе, где работает Фантом. Он слышит, как внутри рекордера вращаются шестерни, слышит собственное сердцебиение. Чувствует, как воздух в резервуаре становится густым и липким. От статического электричества начинает щипать в носу.

Волоски на руках встают дыбом. Башня начинает мелко дрожать, будто сама боится того, что сейчас произойдет. Холодный корпус шумоуловителя на поясе оттягивает ремень.

Вдруг все затихает. Даже помехи в наушниках умолкают.

Фантом знает: такая тишина бывает только перед ударом. Он закрывает глаза. Задерживает дыхание.

Небо раскалывает мощный разряд.

Молния бьет с такой силой, что жестяные стены бака дрожат. Датчики взрываются встревоженным писком, беспорядочно мерцают красными огнями. Удар настолько мощный, что Фантома трясет, подбрасывает, вытряхивает из собственного тела. Он размежает веки, с удивлением смотрит на собственные руки.

Это не его руки. Это не нутро Белой башни. Вокруг темный, завешенный фотографиями подвал. Фантом раньше никогда здесь не был. Робкие лучи света еле проникают в маленькое оконце под самым потолком.

Длинные, мозолистые от струн пальцы сжимают тонкую девичью шею. Он слышит собственные испуганные всхлипы. Чувствует, как под большим пальцем трепещет жилка. Девушка – коротко стриженная блондинка – отчаянно ловит ртом воздух. Ее жизнь уходит. Он кладет ее на алтарь новой, идеальной песни. Песни мертвеца. Он слышит, как предсмертный хрип становится финальным аккордом могучей мелодии.

Сейчас ему страшно. Но это только сейчас. Совсем скоро он напишет гениальное, всеобъемлющее творение.

Черты блондинки выцветают, искажаются, как на засвеченном фотоснимке. И сквозь них проступают черты Софьи. Теперь это ее жилка на тонкой шее пульсирует в такт идеальному звуку.

Они внутри водосборника Белой башни. Софья одета точно так же, как сегодня. На ее плече еще остались хрустальные капли дождя. Софья смотрит на него преданно, задумчиво, как в день их первой встречи. Он чувствует, что жизнь Софьи даст жизнь Голосу. Этот Голос сделает его музыку великой. Во время сетов все будут слушать так же внимательно, как Софья. На эту первородную, гениальную, но вместе с тем простую основу ляжет первый кирпичик в фундаменте его музыкального величия.

Он сжимает пальцы сильнее, и крик Софьи разбивает видение на осколки.

– Фантом!

Он скатился в боковую ложбину пола-панциря. Датчики дымятся. В наушниках трещат помехи. Перед глазами пляшут бело-красные мушки. Потоки воды со всего размаха врезаются снаружи в стены водосборника. В заблокированную дверь барабанят ладони.

– Фантом! Ты жив? – Софья захлебывается от тревоги.

Фантом трясет головой. Такого с ним еще не было. До этого он только подслушивал, но чтобы подглядывать... Ощущение ужасное.

С той стороны доносятся глухие удары. Молча, сосредоточенно Софья пытается своим костлявым детским плечом выбить дверь, по толщине превосходящую ее ногу. Фантома колет мимолетным щемящим чувством вины.

На неверных ногах он доходит до двери. Отшвыривает в сторону стул. Ворвавшаяся Софья бросается ему на шею.

– Я думала, – она начинает заикаться, – д-думала, ч-что...

Не договорив, она отстраняется и смотрит ему в лицо. На ее штормовке блестят хрустальные капли дождя.

Догадка приходит к Фантому мгновенно, на уровне инстинкта.

Это все сила молнии. На сей раз он попытался ухватить слишком много, поймать чересчур сильный разряд. Раньше он наблюдал за Голосом, а теперь он, Голос, наблюдает за ним. И ждет платы. Теперь, чтобы Голос зазвучал так, как Фантом хочет, ему необходимо дать что-то взамен. Одно короткое усилие, и приборы поймают нужную частоту.

Голосу нужен передатчик, а не приемник.

Одно движение – и идеальный звук будет в его распоряжении. Такой же безупречный, как породил тот, кто душил девушку в темном подвале. Что бы Фантом ни сделал с Голосом позже, какие бы звуки ни наслоил поверх, он будет совершенен.

Совершенный. Выверенный. Всепоглощающий. Мертвый.

Сквозь белый шум в наушниках проступают тысячи вдохов, выдохов, стонов. Они смеются, шепчут, обещают.

Фантом проводит ладонью по плечу Софьи, стирая прозрачные капли. Софья нервно выдыхает, закусывает губу. Фантом кладет ладонь ей на шею.

Одно маленькое усилие. Голоса обещают, что это будет быстро. Фантом обвивает шею девушки второй ладонью. Софья, кажется, задерживает дыхание. Дурочка. Думает, наверное, что это все-таки свидание.

Он уже готов сжать ладони, когда его слух безошибочно выцепляет что-то из инфернального многоголосья в наушниках.

Всхлип. Мальчишеский, захлебывающийся, бесконечно усталый. Так мгновение назад всхлипывал сам Стас в теле неизвестного убийцы. Тот, второй, тоже был там. Обреченный вечно всхлипывать от страха.

Фантом получит Голос, но всему есть цена. Что он будет транслировать городу, отняв жизнь Софьи? Что ему предлагают в качестве разменной монеты? Место в этой бесконечной очереди из зацикленных хрипящих теней? Фантом станет еще одной дорожкой в мешанине помех, как тот, второй, что всхлипывал сейчас в наушниках?

Между ними не было разницы. Оба – фантомы, питающиеся живыми.

– Стас, все хорошо? – встревоженно спрашивает Софья.

Настоящее имя бьет Фантома, как звонкая пощечина. И ему становится страшно. Он готов отдать многое за идеальный трек. Но убить ради звука, который рано или поздно запрет его в наушниках вместе с тем, другим? Нет. Нет!

– Нет! – почти кричит Стас, и голос гулко отражается от бетонных стен.

Софья испуганно вздрагивает и отступает на полшага.

Его последние слова перекрывает еще один грохочущий удар.

Стас чувствует, как тело сопротивляется, но все же снимает наушники. Отцепляет от пояса шумоуловитель. Преодолевая вопли каждой клеточки тела, шагает к штативу. Роняет конструкцию на гулко отозвавшийся нотой «до» пол. Придавливает пластмассу тяжелым сапогом. Она жалобно хрустит, и голова взрывается на мгновение тысячей голосов. Стас полностью переносит вес тела на ногу. Громовые раскаты и голоса замолкают.

Стас замирает, тяжело дыша. В носу все еще стоит запах горелой изоляции, но трупный страх того, второго, отступил. Осталась только пустота. Без примеси предсмертного ужаса.

Софья стоит напротив, сжавшись, как испуганный зверек. Переводит взгляд с обломков дорогой аппаратуры на лицо Стаса, которое, должно быть, сейчас выглядит не лучше, чем у того маньяка.

– Стас?.. – шепчет она. Ее голос дрожит.

Стас медленно убирает ногу. Он чувствует себя так, словно разряд прошил его напрямую. Будто из него ушла вся жизнь. Он не поймал молнию. Не записал Голос.

Но он не сжал пальцы.

– Ничего не получилось, – Стас пытается звучать безразлично. – Все сгорело.

Софья останавливает взгляд на его лице. Делает осторожный шаг вперед и касается его рукава.

– Ничего... – Она шмыгает носом, проводит пальцами по толстовке Стаса. – Главное, что с тобой все в порядке. Мы... мы придумаем что-нибудь другое. Опять будет молния, и мы снова...

Стас едва заметно усмехается. Опять это ее наивное «мы».

– Нет. Больше никаких молний.

Он подхватывает рюкзак, в котором сиротливо перекатываются оставшиеся батарейки. Печально щелкая, начинает остывать железобетон. Тучи уходят в сторону центра, раскаты затихают, превращаются в чуть слышное ворчание.

– Пойдем отсюда. – Стас подталкивает Софью к выходу. – Двадцать минут наверняка уже прошли.

Они спускаются по крутым ступенькам в молчании. Перила больше не холодят предвкушением. Теперь это просто лестница в ветхом техническом строении.

Уже снаружи Стас оборачивается и в последний раз смотрит на белый силуэт Башни, застывший в ночи. Теперь она не кажется ему ракетой. Скорее – огромным надгробием. Стас вдыхает влажный свежий воздух. Находит взглядом окно собственной квартиры на Донбасской.

– Ст... Фантом, – подает голос Софья, которая остановилась чуть позади. Она уже включила камеры и только что закончила возиться с замком. В руке она держит красно-белую пачку пельменей. – Я их с вечера за витрину с сувениркой бросила и забыла. Может, возьмешь себе? Я пока домой доеду, они в кашу превратятся. Наверное, и без этого уже слиплись.

Стас вдыхает полной грудью запах мокрого асфальта.

– Слипшиеся ведь лучшие, – отвечает он. – Пошли жарить.

Он берет шуршащую упаковку из рук Софьи, закидывает в рюкзак. Поворачивается спиной к Белой башне.

Стас и Софья идут по пустынной улице, и шарканье подошв по асфальту наконец-то кажется Стасу просто звуком шагов.

Адриана Вайс. Холодное золото Полоза

Золото для меня всегда пахло одинаково. Старым железом, чужой жадностью и почему-то – запекшейся кровью.

Я сидела за прилавком нашей скупочной лавки на Вайнера, до боли сжимая в пальцах дешевую печатку якобы 585-й пробы. На самом деле это была обычная рыжая медяшка с тонким напылением. Какой-то студент принес ее полчаса назад, трясущимися руками выложил на бархат, а я смотрела и видела не украшение, а просто мягкую породу. Бесполезную.

В Горном университете нас учили, что металл – это структура, кристаллическая решетка, характер. Но мой отец видел в нем что-то другое. Видимо, то же самое, что и этот студент.

Сначала из дома исчезли мамины серьги, потом мой ноутбук, а месяц назад исчез и сам отец, оставив нас с мамой один на один с карточным долгом в два миллиона. Перед людьми, которые не терпят, когда долги не возвращаются.

Если до конца недели я не отдам хотя бы часть, квартиру на Уралмаше – нашу с мамой старенькую, обшарпанную, но единственную двушку – заберут. А саму меня... об этом лучше не думать.

За мутным окном лавки шумел вечерний Екатеринбург. Люди бежали по мокрой брусчатке, смеялись, пили кофе в «Жизньмарте» напротив, а я чувствовала себя заживо погребенной в этом подвале среди нафталина и старой бумаги.

Колокольчик над дверью звякнул, заставив меня вздрогнуть.

Я инстинктивно сунула руку под прилавок. Там, рядом с засаленным учебником по минералогии, лежал мой верный геологический молоток. Пальцы привычно обхватили холодную рукоять.

В лавку ввалился Ребров – местный «коллектор», похожий на раздобревшего бульдога в кожаной куртке.

– Ну что, студентка? – От него разило дешевым табаком и сыростью. Он навалился на витрину, и крепления жалобно скрипнули под его весом. – Время вышло. Папаша твой, видать, окончательно слинял. Так что завтра придут люди, будем оформлять квартиру. Подпишешь все добровольно, если хочешь, чтобы мордашка осталась целой. И не вздумай дурить.

Внутри все сжалось в тугой болезненный узел.

Страх липкими щупальцами пополз по позвоночнику. Но вместо того чтобы заплакать, как сделал бы любой нормальный человек на моем месте, я почувствовала обжигающую вспышку ярости. Это была та самая уральская злость, которая заставляла меня выживать.

Я вскинула подбородок, глядя прямо в мутные глаза Реброва, и мои пальцы крепче сжали молоток под прилавком.

– Я сказала, что отдам деньги в пятницу. Пошел вон, пока я не вызвала полицию.

Ребров расхохотался – хрипло, с издевкой.

– Полицию? Ты, видимо, не поняла, девочка...

Но договорить не успел.

Колокольчик звякнул во второй раз – резко, коротко, словно по нему ударили геологическим молоточком.

Температура в подвале упала так стремительно, что у меня изо рта вырвалось облачко пара. Ребров осекся и медленно обернулся.

Я тоже замерла, непроизвольно втягивая носом воздух. Исчез запах нафталина и табака. Пространство заполнил густой тревожный аромат: так пахнет озон за секунду до того, как молния разорвет небо.

И сквозь этот первобытный электрический запах пробивались тонкие, дорогие ноты древесного парфюма и горького апельсина.

В дверях стоял мужчина.

Высокий, в безупречном, сшитом на заказ темном костюме. Темные волосы, резкие скулы, словно высеченные из базальта. Но больше всего пугало его спокойствие – абсолютное, тяжелое, как гранитная плита.

Холодное. Хищное.

– Документы, – бросил он. Голос был низким, бархатистым, но от него по коже побежали мурашки.

Ребров, секунду назад изображавший хозяина жизни, вдруг сдулся, побледнел и попятился. Он дрожащими руками полез во внутренний карман куртки, достал сложенные вдвое расписки отца и, даже не глядя на вошедшего мужчину, положил их на край витрины.

– Всё... всё здесь. Как договаривались, – пробормотал бандит и, боком обогнув незнакомца, пулей вылетел на улицу.

Я стояла ни жива ни мертва, не выпуская из рук геологический молоток. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах.

Кто это такой, если даже отмороженные вышибалы бегут от него, как крысы?

Мужчина медленно, неслышной походкой хищника подошел к прилавку. Бросил на стекло толстый кожаный бумажник, брезгливо сдвинул в сторону дешевую печатку. И только тогда поднял взгляд на меня.

Я задохнулась. Его глаза были неестественного цвета – не карие, не зеленые, а пронзительно-янтарные.

Цвет чистого расплавленного золота.

В них не было человеческого тепла – только холодный, оценивающий блеск, от которого хотелось провалиться сквозь землю.

Мужчина положил ладонь на расписки отца. Его пальцы были длинными, бледными, с идеальным маникюром.

– Яна, – он произнес мое имя так, будто пробовал на вкус. – Девятнадцать лет. Студентка Горного университета. Долг отца – два миллиона триста тысяч рублей.

– Кто вы? – Я заставила свой голос звучать ровно, хотя коленки тряслись. – Если вы думаете, что я буду вам благодарна за избавление от Реброва, то ошибаетесь. У меня все равно нет этих денег. Но квартиру вы не получите.

Я хотела казаться сильной, но в конце фразы голос все-таки дрогнул. Эта квартира – моя крепость, мое последнее воспоминание о нормальной семье. Отдать ее – значит сдаться окончательно.

В янтарных глазах незнакомца мелькнуло что-то похожее на интерес. Он медленно взял расписки, аккуратно разорвал их пополам, потом еще раз и бросил обрывки на грязный пол.

Я ошарашенно моргнула.

Что?!

– Мне не нужна твоя квартира на Уралмаше, – спокойно произнес мужчина. Воздух вокруг него казался наэлектризованным, волосы у меня на руках встали дыбом. – И твоя благодарность мне тоже не нужна. Меня зовут Златан. Я выкупил твой долг, потому что мне нужен специалист, который ненавидит золото так же сильно, как ты.

Он наклонился ближе. Озоновый запах стал невыносимо концентрированным. Златан смотрел на меня не как мужчина на женщину, а как коллекционер – на редкий, необходимый ему инструмент.

– Долг аннулирован. Но с этой минуты, Яна, ты работаешь на меня. И я хочу, чтобы ты прямо сейчас пошла со мной.

* * *

Внутри черного «Роллс-Ройса» Златана пахло дорогой кожей, холодом и тем самым озоном.

Я вжалась в мягкое сиденье, не отпуская рукоять своего геологического молотка.

Глупо, конечно. Если он решит прикончить меня, сталь против такой силы не поможет. Но холод дерева успокаивал – это была единственная реальная вещь в моем мире, который только что треснул по швам.

– Тебе не обязательно так сильно стискивать молоток. Я не причиню тебе вреда, если ты будешь соблюдать правила, – не оборачиваясь с водительского места, произнес он. Его голос вибрировал низким гулом, от которого закладывало уши, как при взлете.

– Правила обычно озвучивают до подписания соглашения, – огрызнулась я, хотя голос предательски дрогнул. – Куда мы едем?

– Домой.

Домом оказался небоскреб «Высоцкий».

Мы пронеслись через подземный паркинг, а затем, выйдя из машины, зашли в персональный лифт. Когда на табло замелькали цифры этажей, у меня заложило уши. Пятидесятый, пятьдесят первый, пятьдесят четвертый...

На вершине Екатеринбурга воздух казался другим – разреженным и колючим.

Двери бесшумно разъехались, и я замерла.

Пентхаус Златана не был похож на жилье. Это была галерея, высеченная из стекла и черного мрамора. Огромные панорамные окна открывали вид на ночной город: Плотинка светилась тонкой нитью, Исеть казалась черным разлитым маслом, а огни машин на Малышева сливались в бесконечные золотые капилляры.

Здесь было все: антикварные вазы, мебель странных ломаных форм и золото. Много золота. В окантовке зеркал, в прожилках камня, в тяжелых инкрустациях на стенах.

Но это золото не сияло. Оно выглядело... тусклым, с каким-то странным матовым налетом, похожим на плесень.

– Красиво, – выдавила я, проходя в центр зала. Мои перепачканные кроссовки оставляли позорные следы на безупречном полу. – Только здесь дышать нечем. Как в морге.

– Ты чувствуешь это? – Златан остановился у окна, глядя вниз на город.

Он снял пиджак, оставшись в белоснежной рубашке, и я заметила, как под тонкой тканью на его спине перекатываются мышцы. Слишком тяжелые, слишком мощные для обычного человека.

– Я чувствую, что у меня завтра зачет по петрографии, к которому я не готова, потому что мой отец – идиот, а мой новый босс – маньяк с золотыми глазами. – Я выплеснула это, потому что внутри все клокотало от несправедливости. – Зачем я здесь? Каким «специалистом» вы меня назвали? Я только второй курс закончила!

Златан медленно повернулся. В тусклом свете ламп его глаза вспыхнули расплавленным янтарем.

– Ты геолог, Яна. Ты должна знать, что золото – один из самых инертных металлов. Оно не вступает в реакции. Оно вечно. Но то золото, которое ты видишь вокруг, – это уже не просто металл. Это память о жадности тех, кто им владел.

Он подошел ближе.

Я хотела отступить, но спина уперлась в ледяную мраморную колонну. Златан протянул руку и коснулся золотой рамы зеркала. Под его пальцами металл потемнел, пошел рябью, издав звук, похожий на тихий предсмертный хрип.

– Люди называют меня Великим Полозом. Древним духом, хранителем недр, – его голос стал тише, в нем послышалось шипение песка. – Но город разросся. Современный Екатеринбург вгрызается в меня сваями метро и фундаментами торговых центров. Люди обезумели от желания обладать. Золото впитывает эту скверну. Оно «болеет», и эта болезнь убивает меня.

Я смотрела на него, боясь моргнуть.

Это не могло быть правдой.

Полоз – это сказки Бажова, это детские книжки, а не мужчина в итальянских туфлях. Но воздух вокруг него вибрировал от мощи, и мои внутренности скручивало в узел.

– Если я сам коснусь древних артефактов, чтобы очистить их, я впитаю всю эту гниль разом. И тогда я потеряю этот облик, Яна. Я стану тем, кем меня боятся увидеть, – бездумным чудовищем, которое поглотит этот город вместе с твоим Уралмашем и твоей матерью.

– А я тут при чем?

В горле пересохло.

– Твоя кровь. – Он коснулся моей руки, и я вскрикнула. Не от боли – от ощущения, что по моим венам пустили жидкий азот. – В тебе течет медная кровь. Твои предки были рудознатцами, которые любили землю, которым не было дела до богатств в своих карманах. Ты равнодушна к золоту. Его гниль не может тебя отравить.

Златан взял мою ладонь. Его кожа была твердой, почти как чешуя, и невыносимо холодной.

– Ты будешь моими руками, Яна. Ты будешь перебирать сокровища, накопленные веками, и счищать с них людскую грязь. Это станет твоей работой. Твоим долгом. А для меня – возможно, единственным способом остаться... собой.

Я посмотрела на наши руки. Моя – теплая, живая, с парой царапин от камней. И его – монументальная, мертвенно-прекрасная, скованная золотым проклятием.

– А если откажусь? – Я заставила себя посмотреть ему прямо в глаза, хотя внутри все кричало: «Беги!»

Златан чуть заметно улыбнулся. Это была самая грустная и опасная улыбка, которую я видела.

– Тогда ты вернешься на Вайнера. И к утру у тебя не будет ни дома, ни будущего. Но ты не откажешься. Потому что ты и сама чувствуешь, как этот город задыхается под слоем фальшивого блеска. Тебе ведь тоже хочется его изменить?

Я промолчала, но в глубине души знала: он прав. Моя сила – если это можно было так назвать – всегда была в том, что я могла разглядеть суть вещей под их оболочкой. И сейчас я видела перед собой не монстра и не олигарха.

Я видела одинокое, бесконечно уставшее существо, запертое в золотой клетке на вершине самого высокого здания города.

И к своему ужасу, я почувствовала, как в груди шевельнулось что-то похожее на жалость.

– С чего начинаем... босс? – выдохнула я, надеясь, что мой голос звучит достаточно дерзко для рабыни древнего змея.

– С работы в поле, – отрезал он, и в его голосе снова лязгнул металл. – Хранилище внизу. Можешь начинать. Все, что понадобится, тебе привезут.

* * *

Следующая неделя превратилась в сюрреалистичный кошмар, замешенный на запахе озона и пыли веков.

Маме я наврала про «срочную оплачиваемую стажировку в крупном холдинге» – в принципе я не соврала, просто не уточнила, что холдинг принадлежит древнему змею, а стажировка больше напоминает каторгу.

Хранилище Златана находилось глубоко под фундаментом «Высоцкого». Чтобы попасть туда, мы спускались на техническом лифте, который, казалось, уходил в самое сердце земной коры. Там не было хай-тека и панорамных окон – только голые бетонные стены, переходящие в естественную скальную породу, и ряды тяжелых стальных сейфов.

Златан оказался невыносимым начальником. Он не просто наблюдал – он надзирал. Стоял за спиной, пока я, вооружившись своими геологическими щетками и какими-то странными растворами, которые он выдавал, сантиметр за сантиметром счищала с артефактов ту самую золотую гниль.

– Ты слишком сильно давишь, Яна. Это скифская гривна[5], а не кусок щебня на Уралмаше, – его голос раздался прямо над моим ухом. Я кожей чувствовала исходящий от него холод, похожий на дыхание ледника.

– Если вам что-то не нравится, возьмите щетку сами! – Я резко обернулась, едва не задев его локтем. – У меня завтра пересдача, я сплю по четыре часа в сутки и второй день не видела солнца. И честно говоря, ваша «гривна» выглядит как обычный кусок тусклой меди!

Златан даже не моргнул. Его янтарные глаза в полумраке хранилища светились пугающе ярко.

– Медь честнее золота, – холодно заметил он. – Продолжай. Ты еще не закончила с самородком из Березовского месторождения. На нем осела злоба рабочего, который его украл сто лет назад. Счищай, пока металл не перестанет вибрировать.

– Вибрировать? Да я сама уже вибрирую от этого места! – прошипела я, но снова склонилась над столом.

В этом и была магия – или мое проклятие. Когда я касалась «больного» золота, кончики пальцев начинало покалывать, как от слабого тока.

Под слоем налета я видела не просто металл, а обрывки чужих эмоций: чью-то зависть, алчность, предсмертный хрип. Моя медная кровь действовала как фильтр. Я забирала на себя эту черноту, и она исчезала, не оставляя следа, растворяясь в моем равнодушии к блеску.

К вечеру четвертого дня я была на грани.

В сумке вибрировал телефон – мама звонила в пятый раз, наверняка опять давление или просто хочет спросить, ела ли я. В голове путались формулы и мысли о том, что Златан никогда меня не отпустит.

– Готово, – выдохнула я, откладывая щетку. – Смотрите. Оно... чистое.

На столе лежал крупный самородок, напоминающий по форме кулак. Еще час назад он был покрыт угольно-черной коркой, а теперь сиял мягким ровным светом. Он больше не бился током. Он был просто камнем. Красивым, но мертвым.

Златан подошел вплотную.

Его присутствие всегда вызывало у меня странный зуд между лопатками – смесь страха и необъяснимого тягучего любопытства.

– Дай его мне, – приказал он.

Я подхватила тяжелый самородок. Рука дрогнула от усталости, и, когда я протягивала ему золото, наши пальцы соприкоснулись.

Вскрик застрял у меня в горле.

Я ожидала холода, но не такого. Это был самый настоящий мороз, прошивающий насквозь. Мои пальцы дотронулись до его ладони и части запястья, которое выглядывало из-под рукава идеально накрахмаленной рубашки.

Но там была не кожа, а... чешуя. Твердая, ребристая, расположенная идеальными рядами, как на панцире мифического существа. Она ощущалась как ледяной безжизненный металл.

Я замерла, не в силах отдернуть руку, ощущая, как мои теплые пальцы контрастируют с этой жуткой золотисто-черной броней.

И тут произошло невозможное.

В месте, где моя кожа касалась его, ледяная чешуя начала... плавиться. Она медленно, со свистом, напоминающим испарение воды на раскаленном камне, исчезала.

Ребристая твердость под подушечками моих пальцев вдруг сменилась мягкостью человеческой плоти. На мгновение я почувствовала тепло его крови и легкую пульсацию вены на запястье.

Златан издал странный звук – не то стон, не то резкий выдох.

Он отдернул руку так быстро, что самородок с грохотом упал на пол.

Златан прижал правую руку к груди, судорожно закрывая запястье рукавом. Его лицо, всегда напоминавшее маску из застывшего воска, исказилось от чего-то подозрительно похожего на испуг.

– Хватит на сегодня, – прохрипел он. Его голос больше не был бархатным – в нем слышался отчетливый змеиный свист. – Уходи, Яна. Живо!

– Но я... я видела... – Я сделала шаг к нему, движимая не разумом, а тем самым тактильным голодом, который он, кажется, скрывал веками. – Златан, вам... больно?

– Уходи! – рявкнул он, и свет в хранилище мигнул, на мгновение погрузив нас в темноту.

В этой вспышке тьмы я увидела, как за его спиной качнулся исполинский силуэт – что-то длинное, кольчатое, заполняющее собой все пространство до потолка.

Я не стала ждать.

Схватив сумку, я бросилась к лифту, а в ушах все еще стоял этот звук: шелест чешуи по бетону и тяжелое, хриплое дыхание существа, которое на секунду перестало быть монстром.

И самое страшное было в том, что мои пальцы до сих пор горели от того мимолетного тепла, которое я ему подарила.

* * *

Я не спала всю ночь.

Перед глазами, как на повторе, прокручивался один и тот же кадр: моя рука на его запястье, ледяная чешуя, тающая под моими пальцами, и этот его вздох – надломленный, почти человеческий.

Утром, в универе, я пыталась сосредоточиться на лекции по кристаллографии, но буквы в конспекте расплывались. В раскрытой сумке вибрировал телефон – мама присылала сообщения: «Яна, у тебя все в порядке?», «Почему не берешь трубку?», «Твой отец звонил, просил денег...»

Я заблокировала экран, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость вперемешку с отчаянием. Золото Полоза выкупило наши долги, но оно не могло выкупить мою жизнь.

Златан появился за мной прямо у ворот университета. Черный «Роллс-Ройс» на фоне обшарпанных стен Горного смотрелся как инопланетный корабль.

– Садись, – бросил он, когда я подошла к машине.

Он снова был в своем безупречном образе: глухая черная водолазка, скрывающая шею и руки, холодный взгляд, запах дорогого парфюма и надвигающейся бури.

– У меня не закончились пары, – буркнула я, но все равно села. – Что случилось?

– Город начал умирать быстрее, чем я рассчитывал. – Златан со скрежетом переключил передачу. – Слышала новости?

Я кивнула. С утра об этом все одногруппники говорили: в районе Плотинки трое подростков нашли в иле Исети старинные монеты – екатеринбургские пятаки восемнадцатого века. К вечеру двое из них впали в кому, а третий кидался на прохожих с обломком ржавой арматуры, выкрикивая что-то о «хозяине подземелий».

– Это золотая гниль, Яна. Оскверненный клад, который прорвал мои заслоны. Если мы не найдем источник, к утру полгорода начнет убивать друг друга за горсть монет.

Мы приехали к Плотинке.

Вечерний город задыхался в пробках, но здесь, у воды, было поразительно тихо. Пахло речной тиной, старым мокрым камнем и чем-то сладковато-тошнотворным – запахом разложения, который не чувствовал никто, кроме нас.

– Спускаемся. – Златан отодвинул тяжелую чугунную решетку ливневки в тени моста.

Подземелья под Исетью встретили нас сыростью и гулким эхом.

Здесь, в кирпичных коллекторах, построенных еще при царе, воздух был таким густым, что его хотелось раздвигать руками. Фонарь Златана выхватывал из темноты скользкие стены, покрытые бурым налетом ржавчины и плесени.

– Я чувствую ее, – прошептала я. Кончики пальцев начало покалывать. – Она вибрирует. Справа, за той стеной.

Мы шли по щиколотку в ледяной жиже.

Златан был напряжен, как струна. Он шагал впереди, закрывая меня своей широкой спиной, и я невольно поймала себя на мысли, что рядом с этим монстром чувствую себя в большей безопасности, чем в собственной квартире.

– Остановись, – резко скомандовал он.

Из темноты впереди начало проступать свечение. Но оно не было золотым. Оно было грязно-серым, липким.

Прямо из стен коллектора начали выплывать тени – бесформенные, сутулые фигуры с длинными костлявыми руками. Духи жадных старателей, которые когда-то погибли в этих шахтах и чьи души навечно вросли в оскверненный металл.

Они завыли: звук был похож на скрежет металла по стеклу, и от него все переворачивалось внутри.

– Золото... – прохрипела одна из теней, двигаясь на нас. – Отдай... наше...

– Назад! – Златан толкнул меня в стену.

Я даже не успела испугаться.

В следующую секунду реальность в тесном туннеле взорвалась. Тело Златана начало меняться так быстро, что я не сразу осознала увиденное.

Раздался оглушительный треск раздробленного бетона. Там, где мгновение назад стоял человек в черной водолазке, развернулись кольца исполинского тела.

Это было золото. Настоящее, первобытное золото Урала, но покрытое чешуей и острыми как бритва шипами. Огромное тело Великого Полоза заполнило коллектор, сминая кирпичную кладку, как бумагу. В темноте вспыхнули два янтарных солнца – его глаза.

Златан-змей накрыл меня своим туловищем, создавая живой щит из чешуи. Тени впивались в него, их призрачные когти оставляли на металле дымящиеся черные борозды. Он глухо зарычал – этот звук прошел сквозь меня, и кровь застыла в жилах.

– Яна! – его голос прозвучал прямо в моей голове. – Артефакт! Под плитой!

Я высунулась из-под его защитного кольца.

Там, среди груды мусора и костей, под плитой перекрытия, лежал старый окованный сундук, из которого сочилась черная жижа. Я бросилась к нему, не обращая внимания на ледяную воду.

– Уходи прочь! – взревел Златан.

Одна из теней, самая крупная, метнулась к моему лицу, но Златан перехватил ее, подставив свое тело. Раздался шипящий звук, как будто раскаленное железо опустили в холодную воду. Черный призрачный клинок, порожденный золотой гнилью, вошел глубоко между золотыми чешуйками на его боку.

Златан взвыл от боли. Тяжелое кольцо его тела дернулось, обрушивая часть свода.

– Златан! – закричала я, вцепляясь в крышку сундука.

Из раны на его теле не потекла кровь – посыпалась черная пыль. Я видела, как чешуя вокруг раны начинает тускнеть и осыпаться ржавчиной. Оскверненный металл травил его, выжигал его суть.

Я рванула крышку сундука. Внутри лежала корона – тяжелая, древняя, покрытая слоем липкой, вонючей черноты. Она пульсировала ненавистью.

– Ну уж нет! – прошипела я, чувствуя, как моя медная кровь откликается на этот вызов. – В моем городе этой дряни не место.

Я схватила корону голыми руками.

Боль была такой, будто я опустила ладони в кислоту, но я лишь сильнее сжала пальцы. Тянула на себя эту черноту, впитывая ее, растворяя в своем равнодушии к ее ложному блеску.

– Яна, нет! – донесся до меня хриплый голос Златана, который уже начал терять свою исполинскую форму.

Мир вокруг нас вспыхнул и погас.

Когда я открыла глаза, тени исчезли.

Туннель был завален обломками кирпича. Златан лежал на грязном бетоне, снова в человеческом обличье, но его водолазка на боку была пропитана чем-то черным и едким. Он тяжело дышал, а лицо было белее мрамора.

Я подползла к нему, отбрасывая в сторону теперь уже чистое, невинно блестящее золото короны. Мои руки дрожали, ладони горели, но я могла думать лишь о том, что этот монстр только что чуть не погиб, закрывая собой девчонку с Уралмаша.

– Ты... ты ранен. – Я прикоснулась к его лицу. Оно было ледяным. – Златан, посмотри на меня!

Он приоткрыл глаза. В них больше не было золотого блеска – только бесконечная вековая боль.

– Ты спасла... город... – прошептал он, и его рука слабо коснулась моей щеки. – Но гниль... проникла в меня.

Я посмотрела на его рану. Чернота ползла по его коже, превращая ее в мертвый серый камень. Меня сковал ужас.

Я не помню, как мы добрались до «Высоцкого». Память сохранила лишь обрывки: как я чуть ли не на себе тащила Златана до холодного салона «Роллс-Ройса», как бормотала что-то обнадеживающее в духе «все будет хорошо, все будет замечательно» (скорее для себя, нежели для него), как опустилась на водительское сиденье и дрожащими руками завела машину.

Я настаивала на том, чтобы позвонить и вызвать скорую, но Златан наотрез отказался. Как и ехать в больницу.

– Домой... – выдохнул он. – Больше мне ничего не поможет...

– Ну, знаешь... – Меня колотила дрожь от вида слабеющего Златана, от всей этой ситуации. – Так-то у меня даже прав нет. Последний раз я сидела за рулем пять лет назад в деревне, когда отец показывал мне, как водить. И то, сразу после этого я пробила стену сарая!

– Вот видишь, ты уже все знаешь, – выдохнул Златан.

«Ага, если бы все было так просто...» – пронеслось у меня в голове, но я снова подчинилась.

Каким-то чудом довезла его до «Высоцкого», постоянно бросая на Златана панические взгляды. Златан все это время сидел рядом с закрытыми глазами, под его кожей перекатывалось что-то чужеродное, заставляя его челюсти сжиматься до скрипа.

Я кое-как втащила его в лифт, пачкая зеркальные стены и дорогой ворс ковров речной тиной и той самой черной гнилью.

Златан был тяжелым, как литая статуя. Его дыхание прерывалось свистом, а кожа под моими ладонями становилась все тверже, превращаясь в холодный ребристый монолит.

Когда двери пентхауса разъехались, он рухнул на колени прямо в центре зала, среди холодного мрамора и бездушного стекла.

– Уходи... – прохрипел он. Его голос больше не был бархатным. Это был скрежет плит, от которого зубы ныли, как от кислой ягоды. – Уходи, Яна! Живо!

– Златан, я могу помочь... – Я сделала шаг к нему, но он вскинул голову, и я отшатнулась.

Его глаза больше не были янтарными. Они стали мертвыми слитками золота без зрачков.

– Уходи! – его голос был подобен грохоту камнепада в горах. – Я теряю... контроль. Гниль разбудила во мне хозяина. Я чувствую... все золото этого города. Каждое кольцо, каждую коронку, каждый проклятый грамм. И я хочу... забрать его себе.

Рубашка на его спине лопнула с треском, обнажая не человеческие мышцы, а стремительно разворачивающиеся кольца змеиного тела.

– Если ты останешься... – Его пальцы, уже покрытые золотой чешуей, впились в мрамор, вырывая из него куски. – Ты станешь... частью моей коллекции. Навсегда. Поэтому убирайся, пока я еще помню, как звучит твое имя!

Он ударил хвостом по полу, и мраморные плиты разлетелись в крошку. Один из осколков оцарапал мне щеку.

Я смотрела на него – на это величественное и страшное чудовище, которое медленно пожирало мужчину, спасшего меня от коллекторов.

У меня был шанс. Дверь лифта еще не закрылась. Я могла сбежать, вернуться на свой Уралмаш, забыть этот золотой кошмар и жить своей маленькой, серой, безопасной жизнью.

Но я стояла на месте, и внутри меня что-то обрывалось.

Я вдруг вспомнила отца.

Его вечную лихорадку, его бегающие глаза, когда он в очередной раз закладывал мамины серьги. Он бросил нас, потому что золото любить было проще.

Златан сейчас делал ровно обратное. Он выгонял меня, потому что боялся стать как мой отец. Боялся превратить меня в красивую вещь. Этот древний хтонический монстр, который держал в страхе весь город, прямо сейчас сражался с самим собой, чтобы я – простая непутевая девчонка из горного – осталась свободной.

– Выкуси! Так просто ты от меня не избавишься! – выдохнула я, чувствуя, как по венам разливается густое, горячее упрямство. – Хватит с меня мужчин, которые бегут от ответственности!

Я не бросилась к лифту. Я кинулась к нему, прямо в эпицентр этого золотого безумия.

– Яна, нет! Назад! – взревел он, и огромный хвост взметнулся над моей головой, готовый приковать меня к полу.

Я проскользнула под золотыми кольцами, игнорируя скрежет чешуи по камню, и упала перед ним на колени. Его руки, уже почти полностью превратившиеся в когтистые лапы, судорожно сжимались.

Я схватила его за лицо. Мои ладони, еще хранившие тепло речной тины и тяжесть короны, коснулись его щек – там, где еще оставалась живая кожа.

– Посмотри на меня, Златан! – закричала я, перекрывая гул магии. – Ты не мой отец. И я не твое сокровище! Я не вещь, которую можно спрятать в сейфе на пятьдесят четвертом этаже!

Он замер. Исполинское тело Полоза задрожало, чешуя начала вибрировать с таким звуком, будто тысячи монет посыпались на мостовую Вайнера.

– Мне не нужно твое золото! Слышишь? – Я прижалась своим лбом к его лбу, чувствуя, как от него исходит невыносимый холод. – Мне плевать на твои счета, на этот пентхаус и на все самородки Урала. Мне нужен ты. Вредина в дорогом костюме, который заставляет меня работать до трех ночи. Живой. Настоящий.

Я обняла его. Крепко, так, как обнимают в последний раз перед концом света. Я прижалась всем телом к его ледяной металлической груди, отдавая ему все свое тепло.

Тепло утренних блинчиков, запах маминого лака для волос, пыль университетских аудиторий – всю свою обычную, неидеальную человеческую жизнь.

– У меня медная кровь, помнишь? – прошептала я ему в шею, чувствуя, как острые края чешуек режут мне кожу на руках. – Я не отрава. Я – спасение.

На мгновение мне показалось, что я сейчас сгорю. Или замерзну. Или просто рассыплюсь золотой пылью.

А потом... ритм изменился.

Тяжелый рваный гул в его груди начал замедляться. Я почувствовала под своими пальцами, как чешуя на его плечах начинает размягчаться, таять, превращаясь обратно в ткань поло и теплое человеческое тело. Золотой морок в воздухе начал оседать серой пылью.

Златан судорожно вздохнул и обхватил меня руками – на этот раз осторожно, будто боясь раздавить. Его пальцы, все еще ледяные, запутались в моих волосах.

– Глупая... – прошептал он, и в этом слове было столько боли и нежности, что у меня защипало в глазах. – Ты должна была уйти.

– Я плохо усваиваю материал с первого раза. – Я шмыгнула носом, не выпуская его из объятий. – Забыл? У меня же полно «хвостов» по учебе.

Мы сидели на обломках дорогого мрамора посреди разгромленного пентхауса. За окном над Екатеринбургом начинался обычный серый уральский рассвет.

И в этом слабом свете я видела, что глаза Златана снова стали янтарными. Живыми.

Трансформация остановилась. Монстр отступил, побежденный не мечом, а простым человеческим объятием, за которым не стояло ничего, кроме желания быть рядом.

– Ты ранена. – Он осторожно коснулся царапины на моей щеке, и на этот раз его рука была теплой. – Прости.

– Один – один, босс. – Я слабо улыбнулась, чувствуя, как наваливается дикая усталость. – Ты спас меня от Реброва, я спасла тебя от... тебя. Будем считать, что мы в расчете.

Но Златан покачал головой. В его глазах отразился тусклый болезненный свет, который заливал разгромленный пентхаус.

– Мы не закончили, Яна. Я остановил трансформацию, но яд все еще в венах города.

Я проследила за его взглядом и похолодела.

Там, где хвост Полоза проломил черный мрамор пола, зияла глубокая трещина. Она уходила вниз. Из разлома сочился густой тошнотворно-желтый свет, пахнущий серой, гниющей водой Исети и запекшейся кровью.

Это была открытая рана на теле уральской земли – обнаженное сердце подземной жилы, из которой золотая гниль продолжала расползаться по городу.

Даже отсюда, с высоты птичьего полета, я буквально слышала, как город внизу стонет. Гудели провода, дребезжали стекла, а в воздухе висело то самое давящее напряжение, от которого становится не по себе.

– Жилу нужно запечатать, – глухо произнес Златан. Он попытался подняться, но покачнулся, опираясь рукой о стену. – Иначе к восходу город захлебнется в собственной алчности. Чтобы закрыть разлом, в него нужно бросить откуп. Самое ценное, что у тебя есть. То, за что ты держишься крепче всего.

Он протянул мне ту самую скифскую гривну, которую я часами очищала в хранилище. Древнее бесценное золото, стоившее как половина Уралмаша.

– Отдай это жиле. Твое самое первое задание, над которым ты билась дольше всего. Оно должно насытить пустоту.

Я посмотрела на тяжелый кусок металла на его ладони. А затем перевела взгляд на пульсирующий гноем разлом.

Сработает ли это? Моя медная кровь чувствовала ложь. Золото – это просто металл. Для меня эта монета не стоила ничего, кроме мозолей на пальцах и потраченных нервов.

Бросить его туда – значит попытаться обмануть древнюю магию. Жиле нужна была настоящая жертва. То, что тянуло меня на дно сильнее любого проклятия.

Я отвела его руку с гривной и сунула дрожащие пальцы в карман своих джинсов.

– Ты не прав, Златан, – мой голос прозвучал неожиданно твердо. – Самое ценное для человека – это не золото. Это его боль. Мы носимся с ней, как с величайшим сокровищем, боимся отпустить, потому что без нее придется учиться жить заново.

Я вытащила из кармана сложенный вчетверо, потертый на сгибах листок бумаги. Тот самый вексель. Расписка отца с его кривой подписью, склеенная скотчем после того, как Златан разорвал ее в лавке на Вайнера.

Я подобрала обрывки и носила их с собой каждый день. Этот кусок бумаги был моим щитом, моим оправданием. Почему я злая? Да потому, что меня предали! Почему я боюсь кому-то доверять? Да потому, что родной отец променял меня с мамой на карточный долг!

Этот долг определял сейчас мою жизнь. И я держалась за эту обиду мертвой хваткой.

– Яна, что ты делаешь? – Златан напрягся, глядя, как я подхожу к краю зияющей трещины. Желтый свет выхватил из полумрака мое лицо.

– Плачу по счетам, – шепнула я.

Я закрыла глаза и представила лицо отца. Не пьяного и прячущего взгляд, а того, из детства. Который учил меня водить, который учил отличать кварц от полевого шпата. Который смеялся, подбрасывая меня к небу.

«Я прощаю тебя, пап, – по моим щекам катились горячие, злые слезы. – Я больше не буду нести твой груз. Я отпускаю тебя».

Пальцы разжались, и смятый склеенный листок бумаги полетел вниз, в пульсирующую бездну подземной жилы.

Златан замер.

Секунду ничего не происходило. Бумажка казалась такой ничтожной на фоне хтонической мощи Урала.

А затем раздался звук.

Не взрыв и не грохот. Это было похоже на глубокий судорожный вдох человека, который только что вынырнул из-под толщи ледяной воды.

Желтый болезненный свет в разломе вспыхнул ослепительно-белым – и осыпался с оглушительным хрустом.

Гниль, ползущая по стенам пентхауса, превратилась в сухую безвредную пыль, пахнущую снегом и мелом. Трещина в полу с глухим гулом сомкнулась, не оставив даже шва. Идеально гладкий мрамор.

Мы стояли в абсолютной тишине.

Я вдруг поняла, что в ушах больше не звенит от напряжения. Воздух стал легким и свежим. В открытое окно ворвался утренний ветер, принеся с собой запах кофе из пекарен на Малышева, гудки первых трамваев и свежесть просыпающейся Исети.

Город выдохнул. Золотая лихорадка отступила, растаяв, как дурной сон.

Я осела на пол, прижавшись спиной к чудом уцелевшему дивану. Плечи, на которых, казалось, раньше висело по паре пудовых камней, вдруг стали легкими-легкими.

Я рассмеялась – хрипло, нервно, размазывая по лицу слезы и пыль.

У меня не было отца, я заваливала сессию, и я сидела на полу разгромленного пентхауса в компании древнего духа.

Но впервые за многие годы я была абсолютно счастлива и свободна.

Златан медленно подошел к панорамному окну, прижался лбом к холодному стеклу. Без своего безупречного пиджака он больше не выглядел хозяином города. В утренних сумерках я видела, что его кожа стала обычной – пористой, живой, со следами усталости. Теперь он, как никогда раньше, походил на обычного человека.

– Ты свободна, Яна, – произнес он не оборачиваясь. Его голос больше не вибрировал медью и звучал как-то... обычно. – Долга больше нет. Твой отец... где бы он ни был, больше не тянет тебя на дно. Иди. Ты же сама говорила, у тебя сегодня пересдача.

Я посмотрела на свои руки.

На ладонях остались серые пятна от золотой пыли, а кончики пальцев все еще покалывало. Я могла уйти. Вернуться в общагу, вызубрить билеты, забыть все как страшный сон, замутить с каким-нибудь аспирантом-геодезистом и наслаждаться каждым новым днем.

Но теперь все было иначе. Теперь я чувствовала город. Я слышала, как под фундаментами «Высоцкого» ворочается земля, как течет Исеть, как вздыхает металл в трамвайных депо.

Я больше не была собой – той беспечной Яной с Уралмаша.

Я подошла к нему и встала рядом. Город внизу казался макетом, который мы вместе вытащили из огня.

– Ты думаешь, я смогу так просто исследовать камешки в универе после того, что сегодня произошло? – Я горько усмехнулась. – Ты же без меня снова начнешь обрастать чешуей при первой же крупной сделке или найденном сокровище.

Он наконец повернулся ко мне. В его взгляде не было властности – только невыносимая надежда, которую он пытался скрыть за маской равнодушия.

– Я монстр, Яна. Даже если сейчас выгляжу как человек. Моя природа – забирать. Твоя – отдавать. Это плохой союз. Ты быстро иссякнешь.

– Тогда научи меня не только отдавать. – Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до предела. – Медь не так проста, как кажется. Она гибкая, но она же и один из лучших проводников.

Златан медленно потянулся к столику, где лежали остатки его инструментов. Но вместо бриллиантов он взял тонкий моток медной проволоки, которую я использовала для чистки мелких пазов.

Его пальцы, все еще немного дрожащие, быстро и ловко скрутили простое, почти грубое кольцо.

Он не надел его мне на палец. Он вложил его в мою раскрытую ладонь.

– Это не обещание брака, – тихо сказал он. – Это оберег. Если кольцо начнет темнеть – значит, город снова болен. Если оно станет горячим – значит, я теряю себя. Это... ключ от моих дверей, Яна. Но пользоваться им или выбросить в Исеть – решать только тебе.

Я сжала проволоку в кулаке.

Металл мгновенно согрелся, признавая во мне свою. Я посмотрела на «Высоцкий», на Вайнера, на серые крыши Уралмаша вдали.

Моя жизнь не стала сказкой. Она стала сложной, опасной и чертовски интересной чертежной схемой, которую мне предстояло воплотить в жизнь.

– Я не выброшу, – ответила я, глядя прямо в его янтарные глаза. – Но зачет по геодезии ты мне сдать поможешь. Это мое условие.

Златан впервые за все время рассмеялся – простым человеческим смехом.

Мы стояли на вершине города – два странных существа с медной и золотой кровью, а внизу начинался обычный екатеринбургский вторник.

Город жил, и в его пульсе теперь слышался наш общий ритм.

Марина Маркелова. Снеси меня

Экскаватор-разрушитель замер у бетонной стены здания, медленно превращавшегося в руины. Медлил, словно раздумывал. А может быть, взирал невидимым оком и читал оставленную невесть когда и невесть кем надпись?

Конечно, Рома понимал, что бездушная машина не умеет ни читать, ни мыслить. И что пауза связана с переключением водителем кнопок на пульте управления для более точного направления разящего удара. Еще секунда, две – и клешня на длинной стреле дрогнет, раскроется, ухватит торчащую плиту и потянет в сторону или вниз. Стены выдохнут облака пыли и рухнут, грохоча на всю округу. Неохотно, ведь здание возводилось в те годы, когда строили на славу и на века.

Рома стоял близко, преступно заступив за красно-белую ленту ограждения. Его никто не прогнал пока – строители были слишком заняты работой. Рома наблюдал. Сам не знал зачем, ведь в последний раз отсюда еле ноги унес. Стоило бы порадоваться, но отчего-то на сердце тянуло и саднило.

«Снеси меня...»

Клешня разрушителя немного приподнялась, но вместо того, чтобы уничтожить стену с надписью, обрушилась на площадку под нею – остатки потолка третьего этажа и ободранные столбы, бывшие некогда колоннами. Ожидания оправдались – под аккомпанемент разбитых конструкций поднялся грязный плотный туман и скрыл буквы. Ненадолго. Скоро Рома снова увидел их. И опять вспомнил...

– Эй, ты что здесь делаешь?! – раздалось наконец со стороны запоздалое негодование.

Рома оглянулся. Через посеревшие, ноздреватые, но уже утрамбованные сугробы, мимо спиленных стволов, сучьев и веток, сваленных в кучи, к нему торопился один из строителей. Еще молодой мужчина в рабочем жилете и защитной каске, недовольный до такой степени, когда выражать свое негодование цензурно уже невозможно.

– Ты что, слепой, ограждения не видишь? Или в детстве не объясняли, что на стройке посторонним делать нечего?

Это было, пожалуй, самое вежливое, что Рома услышал из уст строителя. Но не обиделся, не оскорбился, понимая, что правда не на его стороне. Да и мысли были заняты другим.

– Иди отсюда, пока полицию не вызвал! – не унимался строитель, пытаясь найти хоть какие-то рычаги влияния на бесцеремонного нарушителя, и даже не понимал, что едва ли сотрудники правопорядка явятся из-за такой мелочи.

– Они не приедут, – спокойно ответил на это Рома, отвернувшись от работы разрушителя, – никто ведь не погиб, никого ведь не убили.

– Будем ждать, пока это случится? – почти выплюнул строитель. – Тебе сейчас обломком каким по башке саданет – вот и будет несчастный случай со смертельным исходом. А кто отвечать будет? Я? У меня вообще-то жена и дети. Давай, лучше иди отсюда, пока по-хорошему прошу.

Рома не хотел уходить, но и плохого дожидаться тоже. Он знал, что ничего ему по башке не прилетит. Просто знал – и все, но едва ли это получилось бы объяснить раздраженному мужчине. Поэтому он бросил последний взгляд на разрушаемое строение, на все еще виднеющуюся надпись, а затем повернулся к ним спиной, собираясь уходить.

– Не надо бояться, – сказал напоследок строителю, – никто тут не погибнет от здания, если оно само не захочет. А оно не захочет.

– Чего? – Лицо строителя вытянулось в недовольном удивлении, но Рома пояснять не стал.

Мужчина все равно не поверил бы рассказу. Никто бы не поверил, даже сам Рома, не будь он непосредственным участником событий четырехлетней давности. Тогда здание уже забросили, но ни заборов вокруг, ни охраны не было, в пустых помещениях ночевали бомжи, прятались преступники, орудовали сектанты и шаталась безмозглая молодежь. Рома и сам оказался из их числа – не интереса или жажды экстрима ради, а по необходимости. Иначе бы не пошел. Что ему, делать больше нечего, чем лазить по этажам места, обросшего призрачными легендами, как ствол трутовиками? Иначе описать бывшую Городскую клиническую больницу скорой помощи в Зеленой роще не получалось...

Вероника Азова взяла себе творческий псевдоним Ники-Вики. Роме не нравилось, казалось примитивно-глупым, но мнение свое он держал при себе. Девушка была достаточно популярной блогершей: ее видео, может, и не набирали миллионы просмотров, но аудиторией в не одну тысячу она похвастаться могла. И поработать с ней означало рассказать о себе, ведь на рекламу своих помощников Ники-Вики не скупилась. Рома же заявлял о себе как о подающем надежды операторе, нуждался в клиентах и, как следствие, в деньгах. Отказывать Ники-Вики в такой ситуации было бы крайне глупо, поэтому Рома плюнул на свои предпочтения, настроил смартфоновскую камеру, установил ее на штатив и отправился работать.

В своем блоге Ники-Вики болтала об их родном городе – Екатеринбурге. Рома надеялся, что объектом съемок станет какой-нибудь сквер, ресторан, памятник или музей. В итоге оказалась больница. Не просто старая, а разваливающаяся едва ли не на глазах.

Попасть туда Рома хотел меньше всего на свете. Больница в Зеленой роще гремела на весь город и даже область своей зловещей репутацией. Чего только о ней не рассказывали и криминального, и паранормального. Первого Рома вполне обоснованно опасался, во второе не верил, а лезть в строение, внутри которого от каждого чиха может что-то на голову свалиться, было просто самоубийственно глупо.

Он пытался переубедить Ники-Вики, но девушка осталась непреклонна. Бесстрашно она заявляла, что если они найдут и заснимут настоящего призрака, то она мгновенно окажется в рейтинге самых-самых блогеров страны. А если нет, то и просто материал будет «убойным», ведь кто знает, сколько больнице еще осталось стоять, а тут она сохранит реальную память о ней на века.

Так Рома и согласился, хотя до самого последнего момента испытывал острое желание отказаться от странной затеи. Больница его даже не пугала. Скорее угнетала. Пока Ники-Вики готовилась к съемке, Рома внимательно смотрел на некогда величественное, монументальное здание. Из-за зарослей зеленых деревьев на него взирали пустые окна, словно десятки глазниц монстра, павшего много веков назад и теперь превратившегося в скелет. Вот только неправильно было называть больницу монстром. В советское время она была одной из самых знаменитых не только в городе, но и вообще во всей стране. Врачи считали за честь трудиться в ее кабинетах и лечили больных старательно и самоотверженно. И строили ее в те годы, когда не считали, что простота и удобство – это все, что нужно рядовому человеку. Что ни говори, история у больницы была богатая и насыщенная, но коварные девяностые если не уничтожили ее, то спрятали глубоко, заменив своей – более пугающей, мрачной, порочащей. Все началось с самоубийства доктора – реального трагического случая, а затем потянулось. Его неупокоенный дух, призраки больных и несчастных, над которыми ставили опыты, комната, где время меняет свой ход... А если прибавить к этому пристанище бездомных и место для сокрытия трупов, то можно уже было не удивляться, как вполне себе благополучное место превратилось во что-то абсолютно противоположное.

– Где тут окно кабинета гемодиализа? Говорят, что надо в него посмотреть, чтобы увидеть призрак врача.

Беспечности и смелости Ники-Вики можно было только позавидовать, но Рома не хотел. Даже учитывая его отношение ко всему потустороннему, искать место, где человек свел счеты с жизнью, ему казалось как минимум аморальным.

– Понятия не имею, – буркнул он и поднял камеру, – пойдем уже. Надо будет – полтергейст сам нас найдет.

Первый сюжет они сняли прямо возле главного входа, второй внутри – в холле. Представшая перед взглядом и объективом картина оставила бы равнодушным только самого непреклонного циника. Наверное, раньше здесь было просторно и светло, был гардероб, окно для выдачи пропусков и справок. Сновали люди в белых халатах и простые посетители. Приемное отделение, опять же, скорее всего, располагалось где-то поблизости. Рома понятия не имел о старой архитектуре больницы, опирался только на свое воображение и небольшой жизненный опыт по другим лечебным заведениям. Теперь он видел, что с его представлениями здесь совпадало только «просторно». Света было мало, потому что снаружи его заслоняли разросшиеся деревья. Выбитые окна опасно скалились осколками из оставшихся кое-где рам. Некоторые стены, благо не несущие, осыпались и растрескались. Штукатурки уже давно не было: грудой строительного сора она валялась на полу и неприятно хрустела под ногами. А те стены, что были покрепче и побольше, покрывали граффити. Ладно бы красивые или со смыслом... По большей части это были черные надписи и кривые, асимметричные, уродливые рисунки, не вызывающие даже намека на приятное впечатление. Боль, злоба, ненависть, агрессия, бунтарское противное неповиновение окружало Рому плотным кольцом и давило, даже мешало дышать.

Чтобы отвлечься, он сосредоточился на своем деле. А вот Ники-Вики как будто ничего не беспокоило. В своей привычной манере доброжелательной болтовни с легким налетом наигранных бурных эмоций, где это было необходимо, она рассказывала своим подписчикам историю больницы, поражаясь тому, во что та превратилась теперь. А когда эпизод досняли, потерла довольно руки и заявила:

– Пошли кабинет гемодиализа искать. Обязательно там отметиться нужно. Он вроде был на первом этаже.

– И как ты его искать собралась? – недовольно уточнил Рома, расстроенный, что эта идея все никак не оставляла спутницу. – Если табличка и была, то давно уже превратилась в труху. Да что там табличка, тут и дверей-то нет.

И действительно, везде, где когда-то могли располагаться двери, тоскливо зияли лишь пустые проемы. Мрачные и холодные. Роме вдруг представилось, что из одного вот-вот выйдет кто-то. Но кто бы это мог быть? Ничего хорошего на ум не шло, лишь страсть одна, достойная фильмов ужасов. Он поспешно отвернулся в сторону окон, вот только ощущение, что за ними кто-то следит, не исчезло. Ноздри защекотал едва уловимый запах лекарств. Обманчивый, конечно, – откуда они здесь могли взяться?

– Да, задачка, – не унималась никак Ники-Вики. – А жаль. Классно было бы.

– Что классного? – не выдержал Рома. – Все равно что с могилы эфир вести.

– А что такого? Это место никто же осквернять не собирается. И сколько таких репортажей уже велось? Ох, Рома-Роман, с такими заскоками никогда ты не станешь известным, даже со своими талантами. – И, смирившись, продолжила: – Ладно, уговорил. Искать – только время терять, а оно у нас не резиновое. Пойдем наверх, выберем локацию покруче, пока нас не поймали с поличным.

Только ловить их было некому. Рома тихонько радовался этому, ведь столкнуться с мрачными обитателями заброшенной больницы ему совсем не хотелось. С сотрудниками правопорядка тоже. Может, когда-то здесь и искали приют обездоленные, но сейчас жить в больнице было не только невозможно, но и опасно. По этой же причине количество любителей погулять по заброшкам значительно уменьшилось. Конечно, всегда могли попасться такие же отчаянные безумцы, как Ники-Вики, но вероятность была крайне мала. К тому же, сколько они уже находились внутри, ничто не ставило их одиночество под сомнение.

И все же Роме было не по себе. Когда они поднимались по лестнице, некогда украшенной балюстрадой с балясинами в виде пузатых кувшинов, если судить по старым фотографиям, а теперь голой и обшарпанной, состоящей из одних лишь ступеней, он никак не мог отделаться от ощущения чьего-то пристального внимания. Чувствовал затылком, даже оглядывался несколько раз. Но видел лишь разруху, приукрашенную нескончаемыми граффити. Смотреть на них было тошно, но Рома постарался не обращать на это внимания. Были у него задачи и поважнее: например, не кувыркнуться с лестницы или не провалиться сквозь дряхлый пол и не свернуть себе шею. А это было более чем возможно: деревянные перекрытия где-то сгнили, где-то сгорели, потолки местами обвалились, а их остатки зияли рваными прорехами. Рома даже поймал себя на мысли, что всякий раз вздыхает с облегчением, когда самые опасные участки остаются позади.

Ники-Вики не разделяла его опасений. Она, конечно, не спешила оголтело вперед, позабыв о самосохранении, но и не тратила лишнего времени на осторожность. У шахты лифта – еще одного места в больнице, окутанного саваном легенды о погибшем ребенке, – она не просто остановилась, а подошла к самому краю и наклонилась над черной пропастью. Крикнула, прислушалась к эху. А затем настояла, чтобы Рома заснял ее в этом месте, в очередной раз доказав, насколько чужды ей страхи.

Он снимал, а сам думал, почему на крик Ники-Вики «Привет!» усталый, затухающий голос из шахты ответил четкое: «Нет».

Следующей их остановкой стала крыша. В арочных окнах давно не осталось рам, скошенные своды обвалились почти полностью, а на чудом уцелевших полах и перекладинах росли молодые деревца и кустики. Здесь Ники-Вики посокрушалась о виде, открывающемся сверху, но недоступном из-за действительно серьезной угрозы провалиться, ведь некогда крышу серьезно подточил пожар. И, проявив наконец благоразумие, не полезла дальше, что Рома даже похвалил.

Правда, его радость длилась недолго. Блогерша не захотела мириться с подобной неудачей и заявила, что четвертый этаж располагается на достаточно большой высоте, состояние его значительно лучше и где-нибудь в палате или кабинете – уже и не поймешь, что было где, – можно снять последний для этого эфира сюжет. Слово «последний» настолько обнадежило Рому, что он не стал перечить, а то Ники-Вики, чего доброго, потащила бы его в подвалы больницы. Лучше было уж здесь отмучиться, а затем, с чистой совестью, незапятнанной репутацией и весомой прибылью, больше никогда не думать о больнице.

Четвертый этаж действительно не подвел, но помещение для съемки пришлось поискать. То свет падал не так, то расписанные стены отталкивали, то попасть внутрь не представлялось возможности, то просто, без каких-либо причин, не нравилось. Не меньше получаса они блуждали по этажу, заглядывая чуть ли не в каждую дыру – иначе назвать то, что осталось от помещений, не получалось, и Рома был готов уже снимать в первой попавшейся, когда Ники-Вики наконец определилась.

– Сюда, – позвала она замешкавшегося спутника из ничем не примечательного и не отличимого от других дверного проема.

Рома стоял в узком коридоре, типичном больничном. С одной стороны тянулись ослепленные окна, с другой – палаты. Чуть дальше было что-то вроде холла, достаточно просторного и светлого. Рома бы остановил свой выбор на нем, но главная затейница оказалась против. Поэтому он, приготовив камеру, направился к Ники-Вики.

Внутри не сохранилось ничего, что помогло бы определить, каким это место было прежде и что где стояло. Голые стены, словно кожа сильно обожженного, – местами серо-черные от копоти, местами обсыпавшиеся, – почти пробитый потолок, мусор, щепки, осколки штукатурки и большое окно, у которого каким-то чудом сохранился неширокий подоконник. И снова сладкий и одновременно горький запах лекарств из разбитой ампулы...

– Ты чувствуешь? – не понимая, спросил Рома. – Запах...

– Конечно, чувствую, – ответила Ники-Вики, подходя к окну, – тут чем только не воняет! Я бы сказала – горелой пылью. Хотя на самом деле сложно определить. Ну мы будем снимать или продолжим про запахи болтать?

На этот раз, стоя у окна, Ники-Вики с пронзительной трагичностью, но, как обычно, тараторя, рассказала про главврача отделения гемодиализа – человека, оборвавшего свою жизнь прямо в своем кабинете, когда дело, которому он был бесконечно предан, у него бесцеремонно отняли. Закончив, вздохнула с легкостью, достала смартфон и заявила о своем намерении сделать несколько селфи в разных местах.

– Делай, – равнодушно махнул рукой Рома, – я тебя здесь подожду. Только давай недолго.

Ники-Вики и не собиралась бродить часами: несмотря на свою целеустремленность, она тоже устала. Поэтому торопливо вышла, пообещав сделать не больше пары-тройки фото чисто ради привлечения внимания к будущему эфиру. А Рома в ожидании решил посмотреть хотя бы часть отснятого, чтобы определиться с будущим монтажом.

Он остался довольным своей работой – уже с первых кадров было понятно, что свой будущий хлеб он съест не даром. Свет, композиция, фокус – все создавало картинку, пробирающую до дрожи. Вот только до конца досмотреть все же не получилось – за спиной Ромы что-то зашелестело, вынудив его оторваться от экрана и обернуться.

Он не понял, чего в нем оказалось больше – удивления или испуга. «Я, наверное, надышался этой вонью, вот меня и глючит», – пришло неуверенное объяснение. Другого не было. На подоконнике, возле которого несколько минут назад стояла Ники-Вики, теперь сидела женщина. Или даже девушка, если судить по хрупкой фигурке. Лица видно не было: неизвестная опустила голову и длинные распущенные волосы цвета золотой пшеницы повисли плотным занавесом. К тому же девушка закрыла ладонями глаза, словно беззвучно плача. Одета она была в медицинский халат бесформенного фасона, какие носили, если судить по старым фильмам, в советское время. Белым он был, видимо, тогда же, потому что сейчас пестрел желто-серыми пятнами.

Рома попятился к выходу: разговаривать с миражом у него не было никакого желания, а хотелось выскочить из комнаты, найти Ники-Вики и поскорее убраться вон. Только вскрикнуть ему все же пришлось – коротко, сдавленно, словно подавившись. Выхода не было – вместо пустого прохода перед ним стояла сплошная ободранная стена.

В один момент все поплыло перед глазами. Рома, то и дело оглядываясь на призрака, принялся шарить ладонями по поверхности, пытаясь найти проход, но чувствовал только шершавый бетон. Дверной проем исчез, а плечи девушки вдруг дрогнули, руки слабо опустились до уровня груди, оставшись повернутыми ладонями к лицу, а голова слегка приподнялась. И тогда Рома увидел то, что заставило его забыть про свои поиски и вжаться в стену, немо перебирая губами. У девушки не было глаз. Вместо них зияли пустые круглые глазницы, с нижних краев которых сочилась густая вишневая кровь.

– Больница... боль... обитель боли, – раздался в тишине тихий, с хрипотцой, полный отчаяния безутешный голос.

Рома задрожал, зубы пустились в пляс, но двинуться он не мог. Да и некуда было. Единственным выходом было окно, но от него его отделяла девушка, да и прыгать с четвертого этажа было плохой идеей.

Девушка двинулась к нему, но почти сразу остановилась. Будь она просто человеком, а не внушающим ужас видением, Рома назвал бы ее растерянной. Что-то было неловкое и неуверенное в ее движениях. И, несмотря на устрашающее лицо и суть, она как будто не собиралась нападать или как-то еще вредить.

– За что? – снова услышал он ее голос. – Почему? Так не должно было быть. Меня должны были любить... Я должна была помогать... Так и было... А потом... Что случилось потом? Почему они так со мной поступили? За что меня возненавидели?

– Не знаю, – само собой сорвалось с трясущихся губ Ромы. – Что ты такое? Что тебе надо?

Девушка неопределенно качнула головой, а затем, негодуя на такую несознательность, полная горечи, повторила:

– Больница... боль... обитель боли.

– Чтоб меня, – прошептал Рома, чувствуя, как холод ужаса подкатывает к голове, лишая последней возможности соображать.

– Боишься, – продолжила между тем девушка, и было видно, как кровавые слезы стали гуще, а уголки губ опустились под тяжестью разочарования. – Почему? Меня не должны были бояться. Но они заставили. Они сделали меня такой!

– Кто?!

– Люди, – ответила, выдержав паузу. – Главные. Это они превратили меня из спасения в погибель. Это они обманули, пообещав вернуть былое, а сбросив в небытие. Я боролась вместе с теми, кто еще верил. Но где они? Куда пропали? С ними сделали то же, что и со мной?

Она подняла руку к ужасным глазам.

– Больницу не любят. Больницу боятся и обходят стороной. А когда ее закрывают, превращают в место зла, безумия, безразличия. Место жизни становится местом смерти... Я не хотела такого. Меня не для того возводили... Я прогоняла тех, кто чернил мои стены еще больше. Я пугала их призраками и легендами. Я жгла сама себя, лишь бы они не приходили. Я просто хотела вернуться... Но одни не понимали, другие шли и идут до сих пор...

Девушка замолчала. Окровавленные дыры уставились на Рому в ожидании. Но ужас мешал ему до конца понять сказанное, не давал сочувствию, что зародилось внутри, подняться и разлиться. Он ошалело смотрел на духа больницы, а губы роняли неосознанные слова:

– Я-то при чем?

– Я вижу, я слышу, я чувствую всех вас, – ответила на это призрачная девушка. – Всех, кто приходит ко мне до сих пор. Я знаю, чего вы хотите. Таких, как ты, тоже было немало. Я не трогала тех, кто был без злого умысла. И тебя не трону. Помоги мне, пожалуйста. Я устала. Я больше не хочу быть тем, для чего не создана.

– Помочь? Как? Я не главный, чтобы что-то решать.

– Вы пришли, чтобы привлечь к себе внимание, – пояснила девушка, – привлеките и ко мне.

Она резко вскинула руку. Рома вздрогнул и инстинктивно прикрылся, защищаясь и отгораживаясь. Но жест призрака был направлен не на него, а к боковой стене. Девушка выставила указательный палец и принялась выводить им в воздухе фигуры. Рома понял, что это буквы, когда они отпечатались на штукатурке: достаточно ровные, угловатые, венозно-синего цвета. Словно татуировка на старческой коже.

– Снимай, – мягко приказала девушка. – Распространяй.

Повинуясь, Рома поднял камеру, хотя ему это далось непросто. Руки тряслись не хуже, чем у запойного пьяницы, и в итоге кадры вышли дрожащими, но достаточно четкими. Призрака разве что на них не было, хотя дух никуда не пропадал. Видимо, цифровые объективы не в состоянии видеть человеческими глазами. Или просто больница этого не хотела.

Девушка растаяла, не прощаясь, когда Рома опустил камеру. Просто исчезла так же мгновенно и неожиданно, как и появилась, оставив за собой шлейф больничного аромата. Впрочем, и он развеялся за секунды, уступив место тому, о котором говорила Ники-Вики, – пыльному и прогорклому. Одновременно с этим вернулся и дверной проем. Рома просто повернул голову и увидел его рядом, в полуметре от собственного плеча. И не задумываясь вскочил, выбежал вон, чуть не сбив с ног подходившую к кабинету Ники-Вики.

– Ты где был?! – гневно воскликнула она. – Я обыскалась. Вернулась, тебя нет, а ты на самом деле тут. Что за глупые прятки?

Рома не стал объяснять и разбираться в пространственных провалах. Он схватил Ники-Вики за руку и потащил бегом за собой: по коридору, вниз по лестнице, не смотря под ноги, не боясь уже никаких обвалов. Знал, что ничего с ними не случится. Больница не допустит, ведь иначе кто покажет всему миру ее волю?

Он показал... Смонтировал видео для Ники-Вики, начав как раз с надписи. Поначалу оно вызывало интерес, даже принесло блогерше несколько сотен новых подписчиков, а Роме – работу, ведь Ники-Вики сдержала слово и рассказала о молодом талантливом операторе где только было можно. Но потом, как это часто бывает, эфир затерялся в массе других, просмотры упали, и постепенно о нем забыли.

Только Рома помнил. Он ни разу с тех пор даже мимо больницы не проходил, но тщательно и даже с фанатизмом следил за новостями, все надеясь прочитать или увидеть ролик о решении снести старое здание. На это понадобилось четыре года. Сначала власти упорно не желали это делать, удерживая больницу в реестре объектов культурного наследия, но потом, когда надежд на ремонт не осталось, наконец решились. Рома порадовался, хоть и не верил, что его видео могло сыграть здесь какую-то роль. Ведь это был конец... и его терзаниям, и мучениям старой больницы. Так он думал...

Очередной грохот обваливающихся плит заставил Рому обернуться. Клешня разрушителя врезалась в стену, исполняя написанную на ней волю.

«Снеси меня...»

Сносят. Наконец-то. И Роме бы радоваться, но вместо этого в груди неприятно скрежетало. Больница получала свободу, но ведь дело было не в этом. По прогнозам, на месте старого, непригодного, заимевшего самую нехорошую славу здания собирались построить новый современный медицинский центр с самым лучшим оборудованием для лечения больных. Хорошо? Пожалуй, что же тут могло быть плохого? Вот только эту больницу раньше тоже строили как передовую. И, глядя на рассыпающийся в прах бетон, Рома думал с тоской и печалью, поселится ли старый дух в новых стенах или явится другой? И как скоро душа медцентра выплачет глаза до крови?

Дарья Золотова. Сказка с хорошим концом

1

Сегодня суббота, а суббота – это день таза. Я с детства привыкла никогда ничего не планировать на субботу: что ни спланируй, все накроется тазом. Не медным, правда, – обычным пластиковым, достоевского желтого цвета. В таз наливают воду, в воду бахают мыло, в мыле купают длинную изгибистую бритву, притупившуюся от времени. Бритва бреет тело. Тело – это я.

У тела короткие светлые волоски, разглядеть их не так просто, но я навострилась – еще бы, за столько-то лет. Есть столько мест, которые нужно побрить. Ноги и подмышки – это минимум только для самых ленивых, так мне говорила мама, а маме говорила бабушка, а бабушке, наверное, прабабушка, но этого мы не узнаем, потому что прабабушка давно уже ничего не говорит, а бабушка не говорит о ней. (Я хочу быть самой ленивой, можно, я буду самой ленивой? – Нельзя.)

Вот что мне нужно брить помимо подмышек и ног: руки, конечно же, пальцы, все, и на ногах, и на руках. Под подбородком, и над, и сам подбородок. Еще над губой, где у мужчин растут усы, а у меня ничего расти не должно, но все равно почему-то пробивается – светлое, белое, едва заметное, из раза в раз. И немного надо лбом, под ровными линиями прически, но это уже необязательно. Иногда я этого не делаю, и мне даже не попадает.

Для каждой части тела есть своя бритва: розовая – для лица, голубая – для рук, синяя – для ног. Я никогда их не путаю, и порядок их использования тоже. Сначала верх, потом низ. Еще перед бритьем обязательно надо помыться. После – тоже, во второй раз.

В общем, понятно, почему это занимает весь день. А ведь нас еще и трое: бабушка, мама и я, – и нужно ждать своей очереди, пока ванная не освободится. Раньше я была самой последней, но теперь последней идет бабушка. Это уже года два так – она говорит, что стала все медленнее делать, поэтому не хочет нас задерживать.

Я вываливаюсь из двери вместе с паром, пропускаю бабушку внутрь. Слышу, как доносятся с кухни бормотание телевизора и мерное постукивание ножа то по дереву, то по некой субстанции, состоящей из склизкой плоти, – видимо, мама готовит печенку. Все за запертыми дверями, в нежилых комнатах, так что я как будто одна в квартире. Можно ненадолго ощутить себя почти свободной.

И раз уж никто не услышит, я начинаю свистеть.

Сложно понять, почему мне всегда запрещали это делать, – но, значит, была причина. Неженственно. Неправильно. «Ты разве знаешь какую-нибудь девочку, чтобы она свистела?» Я и мальчиков-то не знаю, если честно. В моем окружении никогда никто не свистел, кроме Волка в первой серии «Ну, погоди!» и Нюши в «Смешариках». Нюша так и не смогла отучиться свистеть. Я тоже.

Мне нравится этот звук – насыщенный, дрожащий. Тесные стены быстро поглощают его, и я, смелея, испускаю следующий: подлинней, повыше... А потом вдруг слышу, как сквозь толщу двери, стены, трофейной шкурой распластанного по стене советского ковра доносится до меня едва различимый ответный звук.

Прабабушка. Наверное, нужно сходить проверить, что с ней, не просто же так она там стонет, или хрипит, или что это было вообще. Не могла же она вправду свистеть?..

Прабабушка живет в комнате для старых ненужных вещей. Когда-то эта комната называлась гостиной, но к нам уже давным-давно не приходили гости, а если б и приходили, они бы, скорее всего, сидели на кухне. В нашей квартире гораздо больше вещей, чем людей, поэтому логично, что самое обширное пространство досталось в итоге вещам, а не людям. Ну, и еще теперь прабабушке – но тут скорее бы стоило сказать, что это прабабушка досталась ему.

У прабабушки маленькое сморщенное лицо, и сама она вся тоже маленькая и сморщенная, с кожей, похожей на мятую газетную бумагу. На лице – седые усы, заметные, прямо-таки моржовые. Она уже не бреется, ей ни к чему. Ей уже ничего ни к чему, и она сидит здесь целыми днями, и ест здесь, и даже туалет у нее здесь. Ухаживает за ней обычно только бабушка – ей за выслугу лет положено быть главной страдалицей.

Я впервые за последний месяц, а может, и год, переступаю порог прабабушкиной комнаты. Запах тут спертый, свет не проникает через тяжелые шторы. Прабабушка полулежит в постели, откинув одеяло, тонкие ноги широко расставлены.

– Ты... вы... в порядке?

Ответ выходит тяжелым выдохом у нее из груди.

– Это ты?

Даже и не знаю, что мне на это ответить. Кого она имеет в виду под «ты»? Хочется почему-то сказать: нет, не я, потому что меня нет.

– Таня, – говорю я наконец. Так меня зовут, пусть я и не чувствую с этим именем почти никакой связи. – Я Таня.

– Я знаю, – отвечает прабабушка с укоризненной какой-то интонацией, как бы негодуя на предположение о том, что она может меня не помнить. – Ты свистела?

А, вот она о чем. У меня мгновенно начинает крутить живот, я едва дышу, как будто меня по грудь закопали в землю. Я физически не могу ответить, даже если бы хотела. Я нарушила правила. Меня накажут. Хорошо хотя бы, что у прабабушки сейчас нет такой власти, как в мои детские годы.

По правде говоря, сейчас у нее вообще нет никакой власти. Дышать становится чуть легче.

К счастью, прабабушка, кажется, от меня ответа не ждет. Вместо этого она пытается растянуть губы в гримасу, непостижимым образом напоминающую улыбку. А потом из ее раззявленного рта вдруг выходит слабый неверный звук, тот самый, что я слышала только что в коридоре. И я с оцепенением понимаю – это свист. Прабабушка свистит мне в ответ.

Потом она кивает в сторону одного из многочисленных шкафов, заваленных хламом.

– Матери... – бормочет она надсадным голосом. – Возьми, в ящике папка там, зеленая папка... Матери...

Не совсем понимаю, о какой матери идет речь. Моей матери? Ее матери – бабушке? Прабабушкиной матери – прапрабабушке? Или чертовой матери, к которой она посылает нас всех вместе с загадочной папкой? Так или иначе, я подчиняюсь: подхожу к шкафу, открываю один из ящиков, потом другой... Зеленая папка обнаруживается в третьем, предпоследнем.

– Я заслужила, ты не так живи, – продолжает тем временем доноситься сиплый хрип с дивана. – Ты не так... Я виновата второй раз, с ними все сделала, с тобой сделала... – Потом прабабушка, видимо, замечает, что папка у меня в руках. – Спрячь, чтоб не видели, отнимут. Знаешь, где спрятать? Надо спрятать, отнимут...

– Кто отнимет? – беспомощно спрашиваю я.

– Так они, Тонька, Сонька...

Это про маму с бабушкой, и от этого становится особенно странно.

– Спрячь, пока не видят, спрячь, – не успокаивается прабабушка, и я, чтобы она не волновалась, обещаю, что прямо сейчас пойду и спрячу.

Выхожу из комнаты, неслышно затворяю дверь. Мама все еще на кухне. Бабушка все еще в ванной. Меня никто не видит. Я потихоньку иду в нашу с мамой спальню, расстегиваю рюкзак, с которым езжу в универ. Прикидываю, что можно сунуть папку между дорогущим учебником по английскому продвинутого уровня и длинным прямоугольным пеналом, так будет вообще незаметно. Но все же сначала приоткрываю папку, хоть меня и мучит предчувствие, что там я обнаружу нечто ужасное, нечто, что разделит жизнь на до и после. Что я приемный ребенок из семьи алкоголиков, например, поэтому и такая неправильная. Или что у меня с детства шизофрения или умственная отсталость и это уже никак не скомпенсировать, так что мне не назначили лечения. Руки дрожат, живот тоже. Папку открываю не с первого раза, потом мучительно долго заставляю мозг сконцентрироваться на напечатанном.

На самом верхнем листе в папке написано: «ШЕСТЬ ВСТРЕЧ СО СНЕЖНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ НА УРАЛЕ».

Я хочу с облегчением посмеяться, но вместо смешка непроизвольно издаю свист. Тут же хлопаю себя по губам, запихиваю листок обратно в папку, тщательно прячу ее между учебником и пеналом. Хоть и дурь, но прабабушка права: попадет, если выяснится, что вынесла чужие вещи из кладовки. Потому что почти все вещи в квартире не мои, чужие, – мне всегда так говорят. И потому что мне всегда попадает.

2

Поскольку на неделе я получила хорошую оценку за реферат, в воскресенье мне разрешают погулять с Мариш.

Мариш – моя подруга. Наверное, лучшая за неимением прочих. Мариш говорит, что всегда звала себя Мариш, потому что к ней так обращались в детстве и она не понимала, что это образовано от «Мариша», а «Мариша» – от «Марина». А раз она звала, то и все ее звали, и зовут, и я зову. Только бабушка один раз спросила недовольно: «Что за имя такое, не как у людей? Она француженка, что ли?» – так что при бабушке и маме я с тех пор всегда называю Мариш Мариной.

Мы с Мариш почти соседки, только у нас квартира в рыжей пятиэтажке, которая тут стоит с начала времен, а у семьи Мариш – в новостройке, которую лет десять назад приляпали рядом. Тогда Мариш перевели в мою школу, в один класс со мной, и мы стали общаться, а потом вроде как дружить. До сих пор не знаю, почему Мариш выбрала именно меня – вроде с ней самой все в порядке, и в классе к ней всегда относились хорошо. Может, ей специально нужна была страшная глупая подружка.

Мама, как и каждое утро шесть раз в неделю, кроме субботы, заплетает мне косу. Она плетет какие-то сложные косы, фигурные, я такие делать не умею – я бы вообще ходила с распущенными волосами, но знаю, что нельзя. Маму и бабушку это ужасает почти столь же сильно, как и свист.

– Какие прекрасные волосы, ни у кого нет таких волос, и у Марины у этой нет таких волос, – приговаривает бабушка, когда смотрит на движения маминых рук, то порхающих над моей головой, то расческой вбуривающихся в гущу волос. – Это ведь, Сонька, наши с тобой волосы, мы их растили, мы за ними ухаживали... Сонь, дак она что-то плохо промыла-то их вчера. Перемоешь ей на неделе.

«Она» – это я. «Она» молчит и терпит, выжидая момент, когда сможет наконец вырваться на улицу, к Мариш. Ничего, помимо молчания и терпения, «ей» не положено.

Наконец плетение косы окончено, приподнимаюсь со стула, покорно говорю: «Спасибо». Обещаю ежечасно писать эсэмэски, рассказывать, где мы, и вернуться не позже семи, а лучше раньше. Надеваю куртку, на куртку – рюкзак. Вперед!

Мариш уже ждет меня у подъезда – она гораздо легче одета, в одну толстовку. Толстовка розовая, волосы у Мариш – тоже. Обстриженные на нервяке после ЕГЭ волосы неровно отрастают, и, наверное, дома никто не ругает Мариш за эту неровность, если уж даже не ругали, что она в тот раз просто так взяла и подстриглась.

– Если хочешь, – говорит Мариш, – пойдем опять в лес.

Я знаю, что Мариш куда больше бы хотелось не в лес, а в «Парк-хаус», или в какую-нибудь бургерную, или в кофейню. На худой конец, просто погулять по району. Мариш любит наш район, Пионерский поселок, – так он называется, хотя это давно уже никакой не поселок, а часть города, и пионеров уже тоже давно никаких нет. Она даже ходит на специальные встречи для жителей района, это называется «Клуб друзей Пионерки». Говорит, что там много людей и очень весело, – я рада за нее, но для меня это лишний повод никогда туда не ходить. Среди людей мне не бывает весело.

Пионерский кажется мне жутковатым, будто бы застывшим во времени, прямо как наша квартира. Рыжие пятиэтажки, серые пятиэтажки, серые девятиэтажки. И тут же между ними – обнесенные заборами гигантские новые дома нежилого белого цвета. Как будто порвалась ткань реальности и они своими боками выпирают сквозь нее. Конечно, я знаю от Мариш и про другую сторону Пионерки – про зелень парков, про просторные солнечные дворы, про домики на деревьях, оставшиеся еще с советских времен, и про таинственные башни, одну из которых превратили в жилой трехэтажный дом, а вторая, очень красивая, теперь находится на частной территории, куда почти нереально попасть... Но все же душа неизменно зовет меня в лес и только в лес – даже из тех районов, которые нравятся мне больше, из центра и из Втузгородка, района, где стоит универ. Только в лесу я всегда точно знаю, что я – есть.

Чтобы порадовать Мариш, идем длинной дорогой, почти через весь район. Знаю, что гораздо лучше было бы сказать ей, что я не хочу в лес, а хочу туда, куда хочет она, но так поступил бы хороший человек и друг, а я, к сожалению, не такая: мама и бабушка еще в детстве мне говорили, что у меня ни стыда ни совести.

Мариш показывает мне свой любимый стрит-арт: мне не очень интересно, но я вежливо киваю, уж это я за восемнадцать лет своей жизни освоила в совершенстве. Доходим даже до статуи Волка из «Ну, погоди!» на улице Советской: в голубом спортивном костюме из серии про стадион он стоит на зеленом пятачке посреди автомобильных трасс. Он изначально был один и сейчас снова один, хотя я помню времена, когда рядом с ним стоял еще и Заяц – но совершенно на себя непохожий, в какой-то дурацкой красной футболке, которой не было в мультике, так что я была рада, когда его убрали. С детства не люблю, когда придумывают то, чего не было.

Мариш предлагает подойти к Волку вплотную и посмотреть на него вблизи; мне, конечно, приходится согласиться. Сзади у него вид уже совсем не такой презентабельный – кто-то что-то понаписал черным маркером у него на попе. Вглядываюсь в слова: «СМЕРТЬ СНЕЖНЫМ ЛЮДЯМ». Погодите, что?.. Мне кажется, мой голос дрожит, когда я читаю это вслух.

– Не, там не так написано, – замечает Мариш.

Я встряхиваю головой, бодрюсь и читаю снова. И правда, слова на самом деле гласят: «СМЕРТЬ НЕЖИВЫМ ЛЮДЯМ». Смысла фразе, впрочем, правильное прочтение не прибавило. Неживые – они же и так уже мертвые, зачем им смерти желать еще раз?

А подсознание почему-то мне снежных людей подкинуло... Я думаю о папке, которая лежит сейчас у меня в рюкзаке. Надо будет как-нибудь все-таки почитать эти распечатки, вдруг и правда там что-то забавное. Тогда я смогу поделиться этим с Мариш. Она часто рассказывает мне что-нибудь смешное, в основном про своего дедушку и других родственников, и тогда мне становится стыдно, что со мной ничего смешного не происходит. А про родственников лучше вообще ничего не рассказывать: им это не понравится. Одно из главных правил того, как не только быть нормальным человеком, но и казаться им для других, заученное мной с детства: не выносить сор из избы.

– Шизоуклад един... – комментирует Мариш, пока делает фотку на свой айфон. – Мне кажется, я знаю, кто это писал. Есть такая известная городская сумасшедшая, у нее узнаваемый стиль. Она думает, что стрит-арт распространяют бесы. Ну, Екатеринбург – это и столица стрит-арта, и город бесов, так что, в принципе, все логично...

Она смеется, я никогда не умела так задорно смеяться. Мне вообще редко хочется смеяться, и сейчас тоже не хочется, потому что, мне кажется, я слишком хорошо представляю себе, каково это – быть городской сумасшедшей.

3

В лесу уже прохладно – Мариш ежится в своей тоненькой толстовочке, а я рада, что было кому заставить меня надеть куртку: если меня не заставлять ничего делать, я вообще не смогу жить, наверное. Хочется надеяться, что все клещи уже повымерзли, ведь если я притащу на себе клеща, мне запретят гулять с Мариш. А еще клещей больно отдирать, был у меня случай.

Лес всегда разный и всегда удивительный – и я в нем тоже становлюсь удивительной, одновременно очень неправильной и очень на своем месте. В лесу мне хочется бегать, кричать, свистеть, лазить по деревьям, кататься по земле, подслушивать разговоры случайных прохожих и передразнивать их голоса. Не знаю, откуда это во мне, но это то, что было всегда. Еще когда я была дошкольницей, мама и бабушка сказали воспитательнице в садике, чтобы, когда других детей поведут в лес, меня оставляли сидеть с нянечкой. И в школе они неизменно сообщали, что мне вместе с остальными в лес нельзя: сначала учительнице в началке, потом классручке. И я сама им потом обещала, что в лес никогда ни за что не пойду... Это обещание я нарушаю вот уже четыре года, с четырнадцати лет. Мне за это стыдно, но и бросить ходить в лес я не могу. Это, как и свист, самая плохая моя привычка, ради которой я готова врать и изворачиваться до последнего.

– Давай рассказывать страшные истории, – предлагает Мариш, которая за эти годы успела немного понять, что в лесу я становлюсь какой-то другой, действительно, пожалуй, способной не только молча слушать, но и что-то рассказать, да притом что-то страшное. – Только не крипипасты из интернета, а что-то свое или то, что в реальной жизни слышали. Я первая, ладно?

Я киваю и думаю про себя, что, вообще-то, насколько мне известно, пересказ страшилок – это не самый распространенный досуг студенток-первокурсниц. Из этого вроде как обычно вырастают уже классу самое большее к девятому. Получается, Мариш тоже не как нормальные люди? Поэтому она со мной и дружит?

А если Мариш – не как нормальные люди, то кто такие тогда вообще «нормальные люди»?.. Хорошо бы знать их более точные признаки, а то сведения мамы и бабушки, видимо, успели устареть. Мне даже начинает казаться, что никто никогда и не верил, что я могу быть нормальной, несмотря на все их старания.

– Эту историю, – начинает тем временем Мариш специальным, зловеще приглушенным голосом, – мне рассказывал дед. Это случилось, когда он только приехал в Екатеринбург – ну, тогда Свердловск – из какой-то сибирской деревни, забыла название. Годы – ну, шестидесятые, наверно. Приехал он учиться; естественно, дали общагу, но там он с кем-то поссорился и начал искать, у кого бы снять угол, – это тогда вроде было незаконно, но на практике люди все равно и сдавали, и снимали, просто сильно все это дело старались не светить. Нашел какую-то квартиру, вот тут, на Пионерке, в старом доме, чуть ли не в твоем, но он уже точно не помнит, столько лет прошло. Ну, где-то там, в общем. Живут в квартире мать, отец, дочка-подросток, вроде все окей. И жить ему нормально было там, но только ему сразу поставили условие, что в одну комнату ходить нельзя. Дед у меня вспыльчивый до сих пор, вот недавно воров на даче караулил с топором, мы его еле домой увезли: больно распереживался, что у него вечно зимой и по осени инструменты воруют... Ну, и тогда тоже, конечно, взбесился: вот, мол, жмоты, могли бы мне целую комнату сдать, раз она у вас без дела стоит, живу у вас тут в уголке за шкафом... А может, они преступники, спекулянты, шпионы и какие-то важные улики там прячут! В общем, решил дед вывести их на чистую воду и как-то раз, когда никого не было дома, он в эту комнату зашел.

Мариш выдерживает паузу. Я слушаю тишину – а впрочем, нет, не тишину. Лес всегда звучит, это понимаешь, когда замолкают люди.

– Дальше он все помнит очень смутно. Комната была темная, с опущенными шторами, и посреди нее на полу лежало нечто человеческой формы. Оно было, говорит дед, все мохнатое, как собака, а глаза посреди лица были человечьи, так он это в темноте увидел. А потом оно сказало, с акцентом каким-то, как будто ему трудно по-человечески слова выговаривать: «Петя, дай пить». Вот это он навсегда запомнил: «Петя, дай пить». А потому запомнил, что это хозяина квартиры Петром звали... А дальше уже идут обрывки: вроде бы он орал, потом из квартиры выбежал, даже дверь не закрыл, и долго еще того квартала избегал. И с тем однокурсником, который ему эту квартиру посоветовал – вроде родственником он приходился хозяевам, – тоже дед больше никогда не общался, и тот с ним не общался.

Мариш опять некоторое время молчит. Я тоже молчу и почему-то думаю о том, что Петром звали прадеда, прабабушкиного мужа: я это знаю, потому что бабушку зовут Антонина Петровна. Он недолго вроде прожил. У нас в семье мужчины почему-то долго не живут: либо развод, как у бабушки и потом у мамы, либо вот так...

– И что ты думаешь? – Я, хоть это для меня и нехарактерно, нарушаю молчание первой.

– Я думаю, – прыскает Мариш, забыв про свой внушительный тон, – что дед был выпить не дурак... Как бабушка говорит, с юности – и вот почти, считай, до наших дней. Так что дело о йети на Пионерке раскрыто! Ладно, давай теперь ты.

– Жила одна девушка, – говорю я почти на автомате, даже не обдумывая слова, – которую тянуло в лес, а точнее, лес звал ее к себе... Однажды она ушла туда и уже не вышла. Ее недолго искали, потому что она была никому не нужна. Но зато после нее люди в этом лесу больше никогда не терялись – точнее, блуждали, конечно, но не пропадали без вести. Некоторые из них рассказывали потом, что их выводила из леса девушка с волосами до земли, и она не могла говорить, а только аукала и свистела. Они шли на ее свист и выходили к людям, но сама она никогда вслед за ними не шла. Ей было хорошо там, где она обрела свой вечный дом.

Несколько мучительных минут я слышу только лес и шарканье наших шагов по опавшей листве.

– Это ты сама придумала? – говорит наконец Мариш. – Красиво. Нет, правда, очень круто! Только, мне кажется, получилась не страшилка, а какая-то, не знаю, сказка с хорошим концом...

Должен же быть хотя бы где-то хороший конец, думаю я. Или просто – какой-то конец.

Я, конечно, не говорю этого вслух и вообще ничего не говорю. Вместо этого я кричу во все горло и несусь вперед, пока не начинаю задыхаться, бегу по пружинящей листве, перепрыгивая через коряги и оставленные кем-то бутылки и все кричу, кричу от радости из-за того, что вдруг обнаружила себя живой.

Когда я останавливаюсь, понимаю, что Мариш рядом нет. Она не успела за мной угнаться. Я жду ее, примостившись на поваленном стволе, и читаю статьи, найденные в папке. Там говорится о том, что снежные люди умеют общаться свистом и свистят они очень красиво.

4

Еще тогда, в воскресенье, мне становится ясно, что в понедельник мне абсолютно точно нужно будет еще раз поговорить с прабабушкой.

Я прочитываю все, что нашла в папке, – часть еще тогда, в лесу, а оставшуюся часть потом, когда мы уже выходим обратно, я прощаюсь с Мариш и впервые в жизни иду одна в кофейню. Мне стыдно за то, что я пошла туда без нее, и еще за то, что я так странно повела себя в лесу и бросила ее одну, а она ведь там могла заблудиться, но мне просто ужасно нужно прочитать содержимое, пока мама и бабушка не видят, а Мариш я про папку рассказывать не хочу.

В самом начале идут вырезки и распечатки статей с рассказами очевидцев, столкнувшихся со снежным человеком на Урале и конкретно в Свердловской области, а также вырванный из старого-престарого номера журнала «Уральский следопыт» рассказ, где герой заводит роман со снежной женщиной и видит сон о том, как гуляет с ней по Свердловску (этот фрагмент на страничке жирно подчеркнут карандашом)... Почти все это я успела просмотреть, еще сидя в лесу. Дальше – интереснее.

Вот дневник моей мамы, который она вела, когда была еще подростком, младше, чем я сейчас.

Решила записывать все события, потому что некоторые из них в последнее время кажутся слишком странными. Гаврилова и Гаврикова всегда меня обзывали, в этом ничего нового нет. Но мама как-то услышала из окна, что они называют меня «йети», был какой-то фильм про них по телевизору, они и запомнили. Я маму никогда такой не видела! Она стала прямо из окна орать им, что найдет управу на этих дегенераток, что она на них в суд подаст за клевету... Господи, я чуть со стыда не сгорела! А этим что – стоят, ржут, им, считай, бесплатный цирк, и до центра ехать не надо. А что будет, когда они расскажут про все это в школе... Боюсь и думать. Хорошо, что меня хотя бы не бьют, а то вот Мироновой как-то устроили темную. Может, правда, мамы моей боятся? Дома мама сильно ругала меня и сказала, что я сама виновата, потому что нормальную девочку бы так не называли. Бабушка тоже переживала, замахивалась на меня ремнем и пила валидол. Не знаю, почему именно это слово их так разозлило. Они что, думают, это что-то неприличное? Но за такие вопросы на меня только снова орут. Очень все странно, как будто они коллективно с ума сошли, так что я решила это записать, чтобы мне потом не показалось, что я все придумала.

Дальше мама, судя по всему, пыталась раскапывать что-то сама и наткнулась на некоторые из тех вырезок, что видела я до этого, – те, что взяты из советских журналов. Более современные она, видимо, добавила сама, причем, судя по датировкам некоторых статей, пополняла свое хранилище даже в те времена, когда я уже родилась и даже когда ходила в школу. Тем не менее последняя ее собственноручная запись сделана гораздо раньше, в середине девяностых, и выглядит она очень решительной.

Дневник этот я больше вести не буду. Лучше мне было оставаться в незнании. Ну почему мне не суждено быть нормальной, как все другие девочки? Жалко, что я, кажется, уже не забуду того, что узнала. Еще жалко, что я не слушалась маму и бабушку, хотя они сделали все, чтобы дать мне нормальную жизнь. Постараюсь больше не стремиться к самостоятельности, для такой, как я, она таит много опасности. Буду лучше хорошо учиться и постараюсь поскорее освоить профессию продавца.

У меня щемит сердце, когда я это читаю. Какой же хорошей, заботливой дочерью и внучкой была моя мама, хоть и ругала себя за недостаток послушания! Мне такой никогда не стать... Но разве я завидую ей? Нет, мне ее жаль, мучительно жаль.

На самом дне папки я нахожу машинописную исповедь бабушки.

На случай, если я уйду в лес. Дорогой Костя и милая моя Сонечка, пожалуйста, не бойтесь и не ищите меня. Если я так сделала, значит, я счастлива. Чем больше становится наш город, тем сильнее он меня тяготит и в силу моей природы меня тянет на природу (вы уж простите за кривизну выражения). Пожалуйста, не бойтесь, что я сошла с ума, а расспросите хорошенько бабушку Таню, и она вам в итоге расскажет всю правду. Я не умирать ухожу, а жить! И хоть бесконечно больно мне будет бросать вас, моих родненьких, но если я так сделала, значит, иначе не могла. Примите и простите, если сможете, а я всегда вас буду вспоминать в своем сердце. Жена и мама.

И ее мне тоже становится жаль – так жаль, что я начинаю плакать, хотя последний раз я плакала десять лет назад и нарочно тогда отучала себя от этого, чтобы меня не ругали. Нормальные девочки не плачут.

Но я никогда не была нормальной девочкой, и мама не была, и бабушка, и прабабушка. Да и существуют ли они на самом деле в природе, эти нормальные девочки и нормальные люди? Вот снежные точно существуют, как я убедилась теперь. А нормальность в таком контексте – понятие очень расплывчатое. Приходит вдруг на ум из школьной программы, которую я поздней весной повторяла к ЕГЭ: «Я странен? А не странен кто ж? Тот, кто на всех глупцов похож...»

В общем, мне очень нужно в понедельник выкроить момент и поговорить с прабабушкой – а потом, с неожиданной остротой чувствую я, настанет и для меня, как когда-то настало для бабушки и для мамы, время решить, кем мне быть отныне и навек – нормальным человеком или снежным.

Понедельник – самый удобный день (как, вообще-то, и пятница, просто до пятницы я терпеть не хочу). С утра мама уходит на работу, бабушка к двенадцати – на свои занятия по физкультуре для активных пенсионеров, которые у нее бывают два раза в неделю. Я в это время должна быть на парах в универе, но в этот раз я прогуливаю, и мне почти не стыдно за то, что я совершаю такие неправильные вещи.

В двенадцать часов ноль-пять минут я захожу обратно в опустевшую квартиру. Хорошо бы только, думаю я, переобуваясь из уличных ботинок в тапочки, прабабушка сейчас не спала, а то мне бы не хотелось ее будить... И почему вообще я так говорю, «прабабушка»? В детстве я звала ее баба Таня. Меня назвали в честь нее, она Таня, и я Таня, а бабушка, ее дочь, – баба Тоня, как будто перепутали ради смеха одну букву...

Нет, не спит.

– Баба Таня, – говорю я, опускаясь к ней на постель, беру ее морщинистую руку в свою. – Я все прочитала... Спасибо.

Чувствую, как она тянется ко мне, точнее, силится потянуться, но сильный приступ кашля сразу опрокидывает ее обратно на подушку.

– Расскажи, если можешь... как так вообще вышло... – прошу я, а потом сама же стыжусь своей просьбы: она же такая старенькая, и так еле говорит! – Нет, не надо, прости.

– Я расскажу, – выкашливает она с трудом. – Отец в горы ходил, в походы. Там встретил ее, мать. Не знаю, как ее звали, у ней и документов не было, как-то она жила с нами без прописки, непонятно как. Ну понятно, какая ей прописка... – Новый приступ кашля, голос становится еще тише. – Я грех совершила, за то сейчас сама терплю, заслужила... Грех сотворила с матерью. Было время, жили с Петей, мужем, Тонька девочка была. Петя-то про нее сам знал, любила она его тоже... Как сын ей тоже... И мы ее заперли в комнате, так и зверье не запирают, как мы ее заперли. И денег нетрудовых хотели – грех, и я еще хотела, чтобы Тонька росла и ее забыла, мы ей все говорили: не было лохматой бабушки, это тебе в голову взбрело... А вот сама я теперь стара, и меня дочь, как я мать... чтоб не мешала...

Так долго говорить ей явно трудно, кашель учащается, слезы брызжут из глаз на мохнатые усы. Я держу ее за руку и глажу по маленькой седой голове.

– А ты живи, Танюша... не как я живи, не как мы все... Живи, чтоб не стало в конце жизни понятно, что не было жизни...

Кашель перемежается со всхлипываниями. Я сижу с ней, пока она не успокаивается и не засыпает. Потом я целую ее в лоб и выхожу из комнаты – и вижу, что в коридоре меня уже дожидается бабушка.

– Это что еще такое? – сразу напускается она, отчитывает злым шепотом. – Ты как посмела прогуливать? Мы для этого, что ли, образование тебе даем? Ой, дожила я...

– Бабушка, – говорю я совсем спокойно, потому что во мне сейчас много любви и совсем нет стыда. – Бабушка, я ухожу в лес.

5

На самом деле в лес я не ушла – это для меня чересчур радикально. Я хочу продолжать учиться и найти работу, на которую берут без опыта, чтобы купить себе хотя бы самый старый и плохой, но собственный маленький домик возле леса. Можно даже не домик, а просто пустой участок, я буду там жить в палатке, и это будет на самом деле даже лучше, чем с домиком.

Пока что у меня работа незамысловатая – я стерегу дачу семьи Мариш и за это бесплатно там живу.

На пары я езжу на электричке, и с них – тоже, но в универе бываю не каждый день, а только когда есть силы и нет других дел. Я собираю яблоки, валяюсь в кучах осенних листьев, пишу на желтой газетной бумаге письма маме, бабушке и бабе Тане, которые раз в неделю опускаю в почтовый ящик в городе. Много гуляю по лесу и иногда ночую там, а по вечерам пеку картошку, смотрю на звезды и долго задумчиво свищу – и как-то раз с другого конца леса вдруг слышу ответный свист.

Маргарита Ронжина. Слои

Земля под ее ногами пахла кожей, навозом и свежепримятой травой. Земля хотела пить, рождать и рождаться, а лошадиные копыта бесконечно перемешивали ее, оставляли свои отпечатки.

Лиза втянула в себя росистый, влажный воздух, посмотрела вдаль на выровненную дорожку, на переход – деревянный настил, а потом вниз, и зашла в конюшню.

Много месяцев подряд она радовалась этим терпким, сильным ароматам. Асфальт запирал все сладкие, прелые, природные запахи на замок, прятал куда-то внутрь ее головы, там они и оставались, как будто запечатывались в ожидании лучшего. «Лучшего – чего? – думала Лиза. – Одного лучшего дня этим летом, лучшей старости, когда уже ничего не будет хотеться?»

Нет, она не хотела драматизировать. В ее памяти о городе сохранились и ранние пробежки по аллее, и сверкающий от дождя асфальт по дороге на работу, и оранжевый отсвет сезонных тима-радявских фонарей[6] на Ленина в зимний период. «А чтобы любить большой город, – посмеивалась она раньше, – нужно было иметь множество ритуалов и любимых мест, где ты сможешь спрятаться от людей, работы, от мира».

Сейчас каждое утро Лиза шла сразу в денник к своей любимице – молодой лошади Карамельке, надолго прижималась щекой к щеке, головой к голове, здоровалась после ночной разлуки. Потом уже начиналась работа с другими вверенными ей животными: чистка, кормление, уход. Но замыкался этот утренний круг всегда на «своей».

Когда она закончила с остальными и занялась Карамелькой, уже начали подходить другие девушки – тренеры и девочки-подростки «на подхвате». Лиза смеялась и болтала со всеми. К ней относились хорошо: она не подпускала близко, держась приветливо, но на расстоянии, при этом всегда была готова помочь и подменить, не боялась физического труда.

«Екб, детка! Что нас сегодня ждет!»

Лиза на секунду вздрогнула, а потом увидела, что это сообщение от ее Олеськи. Последние месяцы подруга долго и настойчиво пыталась найти время на встречу: сначала в своем рабочем графике старшего дизайнера в типографии, потом в расписании тренировок в спортзале, которые «заряжали на свершения», но на самом деле «попросту помогали сдюжить эту жизнь». Однажды она отменила прогулку после сорокаминутной уборки квартиры, потому что не была в «достаточном эмоциональном ресурсе».

Тогда Лиза, полдня ухаживающая за лошадьми, порадовалась – она не хотела ехать в город, окрашенный слезами, потому что там ходил за кофе, бегал по утрам он, «тот, с которым все сложно». Копыта и перестук, ржание, дыхание, щетки и губки, корм, уборка стойла, тренировки и выездки – она жила как жилось. Пока не готова была ни с кем делиться.

– Хочу показать кое-что необычное. Ну ты что, теперь тебя уговаривать? Чем старше, тем сложнее будет встречаться, ты и так в пикуля́ свои укатила и в городе почти не появляешься. Я к тебе, между прочим, уже ездила, один – ноль!

И Лиза согласилась. Она помнила, как радовалась ненапряжному весеннему свиданию с подругой, попросила у девчонок свободную белую Красотку (как ей рассказала хозяйка, в честь героини фильма, который уже почти никто не вспоминал, не воспринимал), дала Олесе свой костюм – особенно той понравились высокие стройнящие сапоги, – научила вставать в стремена, эффектно перекидывать ногу, удобно и правильно устраиваться в седле. Сама в чем была – в спортивном костюме – села на Карамельку.

– Будто ты так с ней и родилась, – удивилась Олеська и с горящими глазами стала слушать про деревенский Лизин быт. За это подругу можно было любить вечно.

Пока Лиза гладила лошадь, продвигаясь полумесяцем, от затылка через гриву и гребень шеи до яремного желоба, пора уже было готовить Карамельку к выезду. Она отыскала рукой косичку с белой резинкой-кисточкой, кокетливо спущенную на морду с левой стороны от глаза. В моде асимметрия – шутила она, когда расчесывала, а потом и заплетала жестковатые, пахнущие стойлом, деревенским духом волосы. Пропустила подпругу, сняла недоуздок, чтобы поменять на уздечку, надела повод на шею, пальцем нажала на беззубый край челюсти, Карамелька открыла рот, Лиза подвела железный трензель.

– Ну, ну, моя девочка.

Она посмотрела на смарт-часы и несколько раз коснулась экрана, чтобы смахнуть новое, теперь уже неудобное, пугающее уведомление. И снова эта нервная тряска. Нет, не сейчас. Сейчас надо работать.

– Скоро увидим лошадок! – раздалось с улицы, и Лиза поспешила встретить клиенток – двух молодых мам с дочками.

– Лошади готовы, – искренне улыбаясь, нагнулась она к уже подпрыгивающим от нетерпения девочкам. – Пойдем знакомиться?

– Ур-ра!

– Моя поджаренная Карамелька, а это бука Росток, он еще совсем малыш, – нежничала Лиза, и дети с удовольствием подхватили ее игру.

Всю полуторачасовую прогулку они придумывали клички, хихикали, касаясь гривы: сначала аккуратно одной рукой, сверху, так что лошади даже не чувствовали, а потом все больше смелея. Скоро девочки гладили лошадь везде, куда могли дотянуться, и не переставали улыбаться. И Лиза им – тоже.

Иногда гости говорили, что волосы у копытных как струны, иглы или длинные тонкие прутики; что они маслянистые и как будто грязные, хотя за «питомцами» Лиза и другие девочки ухаживали лучше, чем за собой. А дети любили искренне, не оценивая, не придавая значения мелочам.

В тени похолодало. Лиза подняла глаза к небесной бело-голубой дорожке, образованной ровным рядом высоких сосен. Карамелька шла спокойно, размеренно, а Росток хотел было ускорить шаг до рыси, но Лиза успела его остановить и показала маме девочки, как натянуть поводья. Вторая мама неожиданно слишком сильно дернула на себя, Карамелька встала, но в ее умных глазах Лизе на секунду почудилось удивление, смешанное с обидой или болью. Она осмотрела лошадь, быстро, проверяющим движением схватилась за свою шею, вздохнула и улыбнулась детям.

Привидится же.

– Все хорошо, идем дальше.

На полянке стало потеплее. Шерсть ее любимицы на солнце отливала золотисто-коричневым, словно обожженным на солнце, глазурированным объемом. У юного коня, еще с яблочными пятнами, под седлом ярко выделялся хлопковый вальтрап – зеленый, со сложным паттерном, напоминающим что-то растительное. «Прищуришься, – подумала Лиза, – прослезишься, чтобы зрение заиграло, и соберешь в одну картинку: граненый стакан, в котором плещется ее любимый чай со свежесорванными листьями малины».

– Такую свободу чувствую, когда смотрю на лошадей, – поделилась одна мама с другой, – да и в лесу совсем другой воздух, так сразу дышать хочется! Волшебство! И так близко от города.

Лиза понимающе кивнула. Когда она приехала сюда впервые, поволонтерить и пожить у одной из девочек, управляющих конным клубом, которая и научила ее обращаться с лошадьми, то помнила лишь испуг, смешанный с растерянностью и дикой жаждой перемен. Да и после того, что случилось, иначе быть не могло. Ей нужно было побыть подальше от города.

А сейчас... Сейчас ей не хотелось обратно. Магия места, не иначе.

Тепло попрощавшись с детьми, Лиза приняла душ и переоделась. Запах чего-то настоящего пропадал по мере того, как она отдалялась от лошадиного дома и приближалась к станции. Гудок электрички, железный, даже какой-то чугунный аромат от поручней, море асфальта, склады, бетонные заборы и ромбики, ржавчина, серость окраин при подъезде к городу, приправленная летней зеленью. Поезд приближался к Екатеринбургу.

А ведь она могла остаться в конюшне и пить любимый чай.

Олеся встретила ее у вокзала и, пока они ехали в кафе, все время болтала в такси:

– Покушаем, посидим, а как стемнеет, кое-куда пойдем. – И пока Лиза не начала спрашивать куда или сразу отказываться, хотя у той не было ни на что сил, протараторила: – Тебе понравится, это ночная экскурсия по уличному искусству. Тайному! Там что-то такое достают из тебя... Не демонов, ха-ха! Или демонов... Мне одна девочка посоветовала. Она видела маму как живую, из детства, а та давно умерла. Рыдала говорит, у-у-у... Не знаю, как они это делают... Да ладно тебе, Лиз, посмотрим на город с другой стороны, может, откроем немного его магии, ха-ха.

Олеська приподняла одну бровь, как будто последнее имело особенное значение, как будто она знала что-то стыдное, нехорошее. Знала?

– Хочется визуальной культуры в себя пустить, раз больше некого, – пошутила она, но Лиза понимала, что одиночество было для Олеськи больной темой. – А потом ты у меня заночуешь, если хочешь, или у него.

Лиза поежилась, успокаивающе улыбнулась подруге и отвернулась. Смотрела в окно на широкую улицу Свердлова, на реставрируемый музей Метенкова, на густо заросшую аллею по левую сторону от Оперного театра. Места, которые она раньше безумно любила, особенно летом, когда трава и деревья прикрывали очевидные несовершенства.

– Знаешь, я бы лучше в парке посидела, – призналась Лиза в кофейне, но все равно взяла вафли с бананом и мороженым и черный, плотный кофе. – Ты как? Я скучаю... Ты не думай, что пропала. Просто там, там...

– Ой, про работу что рассказывать, люди бесят, но заказы-то классные. На свидания не хожу: иногда с такими пообщаешься, что телефон хочется выбросить. Ага, спасибо. – Олеся поблагодарила официанта и придвинула поближе свою пасту с креветками. – Лучше давай про лошадей, а я поем, голодная жуть.

– Я тут про Карамельку думаю, смогу ли купить... – призналась Лиза, и по тому, как непонимающе на нее уставилась подруга с кусочком кинзы на губе, поспешила пояснить: – Буду ухаживать, с детьми на ней заниматься. Иппотерапия сейчас популярна.

– Это, наверное, дорого.

Лиза кивнула, но не сказала, что гораздо дороже – содержать лошадь. Она отпила кофе, терпко причмокнула, улыбнулась. Сладкое мороженое расслоилось, подтаяло на языке. Но внутри почти сразу стало горько.

Олеська заказала медовик на десерт, заговорила о работе и о том, какой симпатичный, но, увы-увы, женатый – «а вдруг разведется, но, конечно, пусть проживут сто лет» – парень устроился к ним сисадмином.

– Так, я еще вспомнила про один магазинчик недалеко, давай забежим?

– Давай, конечно.

Сидеть больше не хотелось, ходить бы ходить, поигрывать льдинками в лимонаде, впитывать запахи после дневного зноя, улыбки, да даже – махнула внутри себя Лиза, – даже городскую дрянь. Они зашли не в один, а в три магазина по Олеськиному непринужденному «дак рядом же», но потом двинулись вперед, через светофоры и кварталы, поворачивая, как заведенные энергией встречи солдатики.

Восточная, Фурманова, Московская, Челюскинцев – они будто обозначили квадрат из улиц (не квадрат – шестиугольник) и постепенно его закрашивали. «А есть ли для меня в этом городе магия?» – размышляла Лиза, жмурясь на теплый свет.

Солнце провожали на набережной, у «корабля» Динамо: смотрели, как подсвечиваются здания и новый мост.

– Все, пора. – Как только совсем стемнело, Олеська посмотрела на часы, отряхнула руки от чипсов, смяла упаковку. – Я, если честно, Лиз, боюсь немного. Спасибо, что согласилась. И эмоций новых хочется, но вдруг меня совсем унесет. Ты подхватишь.

«А меня кто?» – хотела сказать Лиза и вспомнила Карамельку, а потом перед глазами заходили тени того, болезненного, опасного.

Группа собралась разномастная, и Лиза, даже если бы захотела, не смогла бы найти между этими людьми что-то общее. Может, только то, что старичка с шикарной белой шевелюрой, трех тетушек средних лет, большого вширь и ввысь молодого нагловатого парня, двух подруг моложе ее и Олеськи, пары в очках, худощавых, щуплых, все время держащихся за руки, – всех привлекла ночная экскурсия по Екатеринбургу.

Ждать долго не пришлось.

– Вот все и в сборе, – сзади раздался густой, обволакивающий голос, и все обернулись к экскурсоводу. – Меня зовут Гена, кто-то уже бывал на моих экскурсиях, и даже не по одному разу. – Он кивнул в сторону тщедушной пары и чуть не подмигнул, но удержался, и быстро, но цепко, как Лизе показалось, посмотрел в ее сторону. – Сегодня через душу художников, через их уличное искусство вы попробуете столкнуться с чем-то важным в себе. Не забывайте про безопасность, всю ответственность, в том числе за психическое состояние, вы берете на себя.

Вокруг закивали. Гена явно располагал к себе, хотя Лиза в его словах чувствовала попытку отстраниться. А может, это тень так наслаивалась на половину его лица. Или она озябла: ближе к полуночи температура сильно упала.

– Екатеринбург вечно пытается решить, чем быть: столицей Урала, конструктивизма или стрит-арта. И все это, конечно, хорошо, но звучит как «столица майонеза». – Гена сделал паузу. Большинство, как и было предусмотрено, засмеялись. – У нас проходят фестивали, официальные и не слишком, и, конечно, в некоторых городах закрашивают все, за исключением выделенных, разрешенных зон. Но в нашем любимом Екатеринбурге больше свободы. Стрит-арт – важная часть визуального облика города. Поэтому я приветствую вас на прогулке «Тайны Городка чекистов», с завершением в особом, не побоюсь этого слова, волшебном месте.

Лиза повернулась к подруге с выражением «ты серьезно?».

– Не включай зануду, – шикнула Олеська и быстро сжала ее руку.

Лиза вздохнула и, рассеянно слушая, разглядывала подсвеченные от гостиницы «Исеть» бетонные шестигранники мостовой, через которые пробивались мох и невысокая трава. Ее умилило, как один крохотный цветочек отчаянно хотел вырасти, выжить.

– Сейчас я раздам вам очки. Закрепите хорошо, поправьте ремешок, от плотности прилегания зависит эффект присутствия. Не снимайте, если хотите полного погружения.

Когда Гена подошел, Лиза разглядела его поближе: лет тридцати, коренастый, пружинисто-сбалансированный, позвоночник прямой, голову держит ровно, перенос веса точный, уверенный, такие не шарахаются от хлыста; хвост... нет, не туда. Разный цвет глаз, один светло–, другой темно-зеленый, ближе к черному, коротко стриженные светлые волосы, дорогой аромат какого-то мыла.

«Ага, – подумала Лиза, – сам про город, про город, а мне закрасил запах городского лета».

– Все готовы? Идем на первый объект.

Пока группа медленно разворачивалась и двигалась за экскурсоводом, Лиза, стараясь не ворчать по поводу своего глупого вида, шепотом объясняла:

– Не помню, говорила ли тебе, Карамелька не клубная, а принадлежит одной богатой семье. Купили девочке игрушку, а она выбирается кататься раз в месяц, а то и в два. Родители платят за уход и содержание, разрешают на ней катать своих знакомых. Хочу поговорить с ними насчет покупки за полцены, взамен буду их катать бесплатно.

– Почему именно купить? – хмурилась, не понимая Олеська, обходя рытвину и заходя во двор. – Ты же можешь работать с ней и так же быть рядом, а когда все изменится и ты вернешься, не будешь думать, куда и как ее пристроить. Ты видела вообще, что в мире происходит? А ты: лошадь!

Олеська могла щебетать, сколько ей вздумается, а потом вмиг стать расчетливой и гипертревожной. Этим она, коренная екатеринбурженка, отличалась от подруги. Лизе всегда нужно было быть настороже. Да и за себя одну она научилась отвечать очень давно. Поздним подростком уехала учиться и осваиваться в Екатеринбурге, убежала из села, из дома с хорошим, громким и суетным родительским хозяйством. Училась, работала в магазине, красилась и одевалась как все городские, тусовалась, а когда гостила, немного, как принято, стеснялась того дома. Приезжала все реже, набегами, и только недавно поняла, как любила свою настоящую, деревенскую семью.

Лиза склонила голову набок, зависла и пропустила первый арт, нанесенный на маленькое одноэтажное техническое здание. На втором объекте – огромном насекомом, не нарисованном, а сделанном из материала, под тусклым светом фонаря – включилась в объяснения Гены.

– Мотылек! По задумке работает лучше всего в темноте, даже без очков люди могут увидеть этот подсвеченный угол. И здесь художница отлично работает с пространством. Потому что мотыльки что? Конечно – летят на свет. Но это лишь финальный этап, последний слой, долгое время личинки живут в состоянии куколки.

– Красиво! – зашуршала пара в унисон.

– Интересно, – защебетали между собой тетушки.

– Попробуйте расслабиться, посмотреть, чем это будет для вас, – завершил Гена и отошел немного в сторону.

Лиза не шелохнулась, старалась не выдать скептицизма. Она видела только одно насекомое.

– О, прикол, крылышки двигаются в разные стороны. Офигеть, его разорвало, кровища, у-у-у, – гоготал наглый парень, тыкая пальцем наверх.

– Улетели мотыльки на небо, – не согласилась Олеська. – А они вернутся?

Лиза двигала головой, но у нее ничего не менялось.

– У меня очки бракованные или ты прикалываешься?

– Каждый видит свое, – голос Гены очутился прямо рядом с ее ухом. – Может, надо чуть больше открыться миру?

Лиза хотела фыркнуть, словно горделивая лошадь, но, как культурный человек, сдержалась. Она почувствовала легкий укол. Стыд?

На другой стороне здания Гена продолжил рассказ:

– Шигирский идол. Для тех, кто не знает: он в два раза старше египетских пирамид и Стоунхенджа. Изначальная высота была больше пяти метров, но нижняя часть утеряна. На плоскостях вырезаны личины.

Модные широкие зеленые штаны экскурсовода сливались с кустами, и Лизе казалось, что говорит только его верхняя половинка, а нижней просто нет. Такое ли имеют в виду, когда не рассматривают одного человека цельным, горизонтально он должен быть разрезан или вертикально?

– Современная художница в своих масках соединила Идола и эмоции, их несколько, разбросаны по всему городу. Хотя настоящий Идол сделан из сибирской лиственницы, а скульптуры из керамики, но структура дерева передана очень точно. Здесь у нас грустный Идол, а вот на тех воротах – сейчас подойдем – удивленный. Дальше по маршруту еще будет разломанный, половинчатый.

Все снова что-то говорили, перебивали, доказывали. Кто-то видел мать из детства, которая выговаривала за ошибки и горестно вздыхала, кто-то – собственные внутренности.

Лиза заскучала. Да, лицо, да, эмоции, но и только. Может, она плохо старалась, а может, увидеть что-либо вообще было не суждено.

Пока группа перемещалась вглубь двора, она попыталась продолжить важный для себя разговор:

– По Карамельке... Да, на все будет уходить половина моих денег. Но знаешь, это любовь. К тому же лошади лечат, такая и физическая, и психологическая иппотерапия. Не знаю, это половинка, это новый слой, который ты в себе открываешь. Как... как тот же твой медовик в кафе.

Олеська скривила лицо, в котором читалось: «Не заговаривай мне зубы примитивными метафорами», и замолчала, вся обратилась в следующий рисунок.

– А как часто что-то закрашивают? – Она подбежала к Гене, Лиза инстинктивно ускорила шаг.

– Не могу сказать, от чего это зависит. Что-то яркое, свободное висит. А например, надпись «Майонез – наша скрепа» исчезла быстро. Тяжело предугадать, что закрасят, а что нет. И неизвестно, кто принимает решение: ЖКХ или сам город.

Гена сверкнул глазами и кивнул на объект:

– Вот как раз пример игры – закрашивания с переменой смыслов. Есть официальный фестиваль уличного искусства «Стенограффия», а есть острый и провокационный «Карт-бланш». Здесь когда-то давно художник разместил надпись «Хочу быть автоматом», следующий закрасил фрагмент, и получилось «Хочу быть томатом», потом кто-то пририсовал семью томатов в стилистике наскальной живописи, и уже позже на соседней стене прилетела ответочка – отдельный арт «Хочу быть человеком».

Лиза отошла от группы, которая буквально упивалась чем-то спроецированным на стену. Ей стало некомфортно находиться даже внутри собственной головы.

«Надо же, – с грустью, даже с сожалением подумала она, – автомат, томат, человек – вот и весь магический эффект».

– Город живет, стены говорят с вами, нужно лишь увидеть, услышать. – Голос экскурсовода отражался от окон, витражей, всех стеклянных поверхностей двора и попадал в каждого ночного исследователя.

Пусть Лиза и не видела того, что якобы видели остальные, зеркало в виде замочной скважины привлекло ее внимание, она долго смотрела, как собраны его части.

– Да-да, обратите внимание на эту работу. Тайны, которые мы подглядываем в зеркалах! В разбитом и склеенном из осколков зеркале издалека вы себя не увидите, и оно покажется вам цельным, зато, приближаясь, распадетесь, расколитесь вместе с ним на мелкие кусочки, – раздался то ли шепот, то ли свист Гены. И почти без паузы он объявил: – Теперь, дорогие открыватели душ, закрашиватели совести, стиратели воспоминаний, нам пора дойти до Главной стены.

«Ура», – не без сарказма подумала Лиза. Она все-таки старалась что-то увидеть, но теперь слишком устала и хотела скорее уехать. И уехала бы, но не могла оставить Олеську – то задумчивую, то хрюкающую от восторга – одну ночью с безумными незнакомцами.

Экскурсовод закружил по темным дворам, вдоль проржавевших построек, мимо дурнопахнущей, но кем-то раскрашенной мусорки, почему-то освещаемой даже ночью. «А может, особенно ночью», – пришло на ум Лизе. Они спугнули несколько стаек птиц, обогнули детскую площадку, по виду – столетней давности, и вышли на Ленина. Взгляду открылась болезненно знакомая аллея, в глазах у Лизы стало двоиться. Она хотела сдернуть очки, но Олеська зачем-то придержала ее руку:

– Сейчас все поймешь.

Олеська остановилась рядом с Геной, за тетушками, послушно подняла глаза, и почти сразу на ее лице проступило нечто новое, сложное, отталкивающее.

Стена выглядела как стена, ничего странного, необычного, но люди в группе с одного только взгляда теряли равновесие, падали на колени, утыкали лица в ладони. Лиза закатила глаза.

– Чувствуйте, проживайте на полную! – торжественно разгонял энергию группы Гена. – Вы отдаете усталость, стыд, вину, боль, несчастья, если захотите, даже любовь, все остается на этой стене. Город закрашивает эмоции, постепенно вы все забудете.

– Я виноват, я виноват! – хныкал наглый парень.

Странная пара держалась за руки, одеревенев прямо напротив еле видимой двери, окрашенной в тот же цвет, что и стена, и не мигая смотрела вперед. Серебристоволосый старик, до этого тихий, плакал навзрыд по собственной дочери. Тетушки держали у глаз платочки, вытаскивая из себя прожитое и давно выдохшееся.

– Я по-другому не могла, не могла! – оправдывалась Олеська, по ее щекам катились подсвеченные фонарями слезы.

– Мама, мама, за что? – плакала одна девушка, а вторая держалась за живот, пытаясь что-то (или кого-то?) спасти.

Лиза больше не могла это выносить, сняла очки, отвернулась, отошла в сторону на несколько шагов. Вакханалия ее уже не удивляла, убежать бы, убежать скорей. Она так вздохнула, что еле смогла набрать воздух на следующий вдох, положила пальцы на брови, помассировала, похлопала легонько по векам. Услышала, как девушка со слезами по маме крикнула подруге:

– Ах ты, а я думала, с кем это он...

– Лиза, – зашелестел голос Гены, – все в порядке?

– Ваши очки так и не сработали, – повернулась она, хотела посмотреть, где Олеська, но наткнулась прямо на экскурсовода.

– Может быть, наоборот.

– Ну правда вам, хвати...

– Стрит-арт – это нервная система города, это новые слои, которые люди формируют своими эмоциями. Город что-то оставляет, что-то закрашивает, а что-то мы можем выбрать сами.

Гена сделал шаг в сторону и назад, встал ближе к стене. И тут Лиза распахнула глаза.

– Что?! – ахнула она.

Над слоем штукатурки и краски светящимся лайн-артом замелькали плоские рыбы, кораллы, аммониты, ах – и огромные древние существа поплыли по поверхности, скрываясь наверху, за крышей.

Они плыли и плыли нескончаемым потоком, завораживали и светом, и формой, ни разу не повторяясь. Лизе хотелось уплыть с ними. В бесконечность.

– Уральский океан. А теперь – Уральские горы! – комментировал (или управлял?) Гена.

Морские водоросли плавно перетекали в изображение гор, широких и остроконечных, низких и высоких.

Лиза на секунду обернулась: может, это проецируемое на здание световое шоу? Гена вернул ее назад, воскликнул:

– Предуральское море!

Вновь по поверхностям неслась морская флора и фауна, она перекинулась на небо, на пружинистые облака, на деревья, на скамейки, поползла по лицам и телам, затопила весь город светом. Да и город – не музей, не декорация, а огромное слоистое нечто, которое движется по асфальту, стенам, всему живому.

«И океан сотни миллионов лет назад был, и море, – рассеянно, по-детски подумала Лиза, – а я говорила, как в Екб не хватает большой воды».

– Да это просто как в «Любовь, смерть и роботы»! Или в «Поньо»! – вырвалось у нее. – Но ведь я без очков...

– Ты не отдаешь, не открываешься. – Скользнул по ней взглядом Гена.

Буквально на секунду возникло изображение, оно двоилось, троилось, множилось, пряталось, но через пелену Лиза все равно узнала свое: тьма и сила, удушение, грубые касания, запахи страха и ненависти, холодок хлыста.

– Нет, не хочу!

Главная стена показывала все меньше, меньше, замелькала облаками, как заставкой, а потом погасла.

– Ну все, город взял ваше и закрасил. Поздравляю, вы дошли до конца.

Раздались аплодисменты, восклицания, Лиза слышала все, словно на замедленной скорости.

– А где вы еще проводите? – спросил нагловатый парень, у которого дрожали руки.

– На ВИЗе, заезжаем на муралы, смотрим Индустриального младенца, на Уралмаше и Эльмаше сочетаем с исследованием архитектуры того периода.

– А ночью этот Младенец ну... то самое... движется? Хотя бы крутится? Брейк-данс хотя бы.

Гена засверкал глазами, блеск оттенял его отглаженную черную футболку и рубашку.

– Приходите и узнаете.

– Обязательно идите, – посоветовала тщедушная пара, подошедшая попрощаться.

Лиза медленно подумала, что лишь они одни выглядят после экскурсии лучше, чем до, прямо как вампиры.

Плачущий старик с шевелюрой, довольно спокойные бывалые тетеньки и рассорившиеся девушки уже ушли.

Такси подъехало за минуту, и подруги уже расположились на заднем сиденье. Лизу трясло. Олеська довольно вытирала последние слезы. На их лицах отпечатывались мигающие подсвеченные краски города.

– Так освобождает! Сразу легко-легко. Жаль, тебе не зашло.

«Опустошает», – подумала Лиза. Да, подруга больше не интересовалась другими, она очистилась, на время опустела. Что лучше: забыть или помнить, но пережить?

Когда случилось то ужасное, она сбежала за город, быстро научилась управляться с лошадьми, возможно, потому, что тратила на них все свое свободное время. Вечером, доползая до кровати, Лиза не открывала видео, не залипала в телефон, не читала и не смотрела сериалы – обнимала пуховый сон.

«Почему же так получается, – думала она, пока машина стояла на светофоре, – что одной проще и быстрее освоить новый навык, чем в отношениях, пусть даже тянущих на дно? Хотя до ее привязанности к Карамельке Лизе было так одиноко, что хотелось обняться с любым живым существом, ощутить хоть чье-то телесное тепло.

Это потом ей начали платить, а еще пришлось несколько дней подрабатывать в пункте выдачи, чтобы обеспечивать свои минимальные потребности и откладывать, пока есть возможность. Взрослая взрослость, как говорил Лизин папа, научиться отвечать сначала за себя – это она умела, – а потом еще за одного-двух человек в этом мире. Или за животное. Или за собственный дом.

Как она вообще могла оказаться в этой точке, паузе боли? И почему не может посмотреть прямо в проблему, хоть на что-то решиться? Слезы незаметно застилали глаза, и Лиза поморгала, встряхнулась.

– Я дальше поеду. Пока, дорогая, позвоню! – Она сжала руку Олеськи, та лишь механически, легко поцеловала в щеку и вышла из машины. – Давайте назад, туда же, откуда приехали, – попросила Лиза водителя, и он без вопросов тронулся с места.

Гена уже ждал ее. Не зря тело Лизы вибрировало – что-то предчувствовало, предвкушало.

Пока она выходила из машины, ощущала, словно распадалась на колюще-режущие кусочки, без надежды, что кто-то их когда-то подберет, а потом и соберет воедино. А когда подошла к месту, разом успокоилась, словно древний Уральский океан смыл все волнения.

Экскурсовод, не медля, дотронулся до ее плеча, и по стене, по Гене, который встал как часть общего рисунка, понеслись картинки Лизиной боли. Размытой и в то же время четкой. «Чертова память мозга, чертова память тела», – успела она подумать, а потом провалилась во тьму.

Мужчина и женщина.

Кто-то кого-то душит. Пытается приручить. Его руки на шее. Или ее? А вдруг ее? Мурашки, от которых холодит кожу, или наоборот... Лошадь, будто бы запертая в клетке, и лошадь эта размером с мотылька. А мотыльков разрывает, а мотыльки улетают в небо, а лошадь ранена, а лошадь рвется на волю.

А дальше «уи-уи», скрип, а еще цепи, падающие на асфальт. В темной конюшне-клетке пересыпается земля, земля. Земля... Под ее ногами? Или над головой?

Лиза зашаталась.

– Три часа тьмы я здесь. Решайся.

Она не поняла, но не стала переспрашивать. Вдруг все показалось глупым, она приехала, чтобы что-то в себе проверить, осознать. Но завоняло навозом.

Гена пристально на нее смотрел, не торопил, не наставлял. Лиза обернулась в сторону аллеи. Асфальт и слои земли – все тянули ее в разные стороны, дразнили ароматами, удивлением, печалью. А ведь можно было не печалиться, а радоваться, что было плохо и вот закончилось. Закончилось, а она, Лиза, продолжает жить.

– Была боль, было горе. Оставь его здесь, если хочешь. Это не легкий путь, ты закрасишь негатив, и тебе станет легче. Город не плохой и не хороший, только ты выбираешь, куда смотреть, что стирать, закрашивать, а что оставлять в виде шрамов и рисовать жизнерадостные цветочки на рубцах.

Лиза чувствовала здесь какой-то подвох. Для себя, конечно, для себя, не для Олеськи, не для других.

– Все, что случилось, останется на нижнем слое, а со временем истает, растворится.

– Но я уже буду не я, – возразила Лиза из последних моральных сил.

Ей так хотелось согласиться, протянуть руку, пойти светом по стене, оставить горе, дать городу сделать свое дело. Она ощутила покалывание на коже, стянутость, будто от краски, но в то же время беззаботную веселость, свободу от той ночи, когда она, когда он, когда они...

Три часа тьмы...

«Вот, – взбудоражилась Лиза, и эти мысли вдохнули в нее новые силы, – в городе летом всего лишь три часа относительной тьмы, а все, что до и после, – осколки света, которые я могу собрать во что-то свое».

Гена подошел совсем близко, и его энергия человека и нечеловека одновременно почти поглотила ее, но в то же время помогла собраться с духом. Ни за что она не повторит прошлый опыт, не даст себя в обиду. Раньше она часто думала: ну почему она не может быть статной, вольной лошадью?

А она может, может!

– Нет!

Она сжала протянутую кисть, которая тоже стремилась ее приручить, как будто перехватила повод, чуть толкнула Гену вперед, смотрела, как стены касается сначала спина, потом его руки.

«Не хочу, – почти кричала она внутри, – просто быть потребителем красивых смыслов, не хочу закрашивать стыд, страх и ту боль, пусть она будет частью меня».

По стене прошла рябь, вздыбилась неоседланная, неприрученная лошадь, засверкал свет под копытами, раздалось яркое, насыщенное внутренним достоинством ржание. Мускулистое животное утянуло Гену, превратившегося в подпругу, оставило Лизу одну, живую, на проспекте.

Это была она, Карамелька.

Рядом с такой статью и характером Лиза не могла быть примитивным кусочком жженого сахара, не могла быть одним-единственным слоем, который кто угодно – мужчина, город, усталость – мог бы закрасить. Ей надо как-то противостоять грусти, неправильной любви, работать, искать то, что не может быть никогда найдено.

– Пора на что-то решаться, – сказала Лиза вслух, в прохладу летнего рассвета. – И таки купить Карамельку.

Она прогулялась до ночного кафе и взяла хрустящий пакет, круглосуточно пышущую жаром шаурму, принюхиваясь к послойно уложенному мясу и овощам гриль, дошла до Метеогорки[7]. Поднялась наверх, когда утренняя серость постепенно уступала светло-голубому, оранжево-красному, как клементинки, цвету.

Перед Лизой предстал ее город, и она больше не боялась. Пусть самобытная и дурная, но свободная. Она расправила плечи, как будто говорила тост, и подняла слоистый факел к предрассветному огню.

Сама своя.

Благодарю Алексея Шахова, экскурсовода, исследователя уличной культуры в Екатеринбурге за вдохновляющее путешествие по Городку чекистов.

В рассказе были упомянуты работы авторов:

1. «Мотылек» – Юлия Антонова.

2. Личины по мотивам Шигирского идола – Олеся Фрич, проект «Смотритель».

3. «Хочу быть автоматом» – Никита Кузнецов (Никита Nomerz), летом 2026 года автомат перекрыл огромный синтезатор художника Янчи: «Я хочу быть синтезатором».

4. Зеркало в форме замочной скважины, «У каждого своя тайна» – София Грекова-Прохоренко.

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Ответственный редактор Дарья Облинова

Литературные редакторы Александра Лютая, Надежда Сергеева

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке Екатерина Чистякова

Иллюстрация на форзаце и нахзаце Patrisiya

Оформление блока Ольга Неходова

Леттеринг Алена Десяткина (alen.desy)

Корректоры Елена Сухова, Дарья Журавлёва, Мелания Быкова

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Notes

1

Так екатеринбуржцы называют Екатеринбург. Здесь и далее прим. авт.

2

FL Studio (ранее – FruityLoops) – программа для создания музыки.

3

В переводе с англ. «охотник за громом» (thunder – гром, hunter – охотник).

4

Озеро на северо-востоке Екатеринбурга, находящееся между чертой города и одноименным поселком.

5

Шейное украшение в виде жесткого обруча.

6

Уличный арт-проект екатеринбургского художника Тимы (Тимофея) Ради. Художник превращает обычные фонари в яркие оранжевые «торшеры».

7

Историческая местность в Екатеринбурге, которая служит городской смотровой площадкой.