Елена Станиславская

Любомор. Книга 1. Академия ядов

Данное издание является художественным произведением и не пропагандирует совершение противоправных и антиобщественных действий, употребление алкогольных напитков. Алкоголь вредит вашему здоровью. Описания и/или изображения противоправных и антиобщественных действий обусловлены жанром и/или сюжетом, художественным, образным и творческим замыслом и не являются призывом к действию.

© Елена Станиславская, текст, 2026

© ООО «РОСМЭН», 2026

Глава 1. Академия Старика

Руки вцепились в поручень.

– Я та, за кого себя выдаю, – прошептала Тьяна. – Та, за кого выдаю.

Паром не спеша тащил ее к острову. Из-под днища, вздымаясь седыми гребнями, выбегали волны. От утренней дымки все казалось зыбким и нереальным: даже собственные пальцы выглядели чужими.

Ветер всколыхнул шарф и набросил его на глаза – серый мир тут же потонул в кровавой пелене. Вздрогнув, Тьяна откинула алую ткань и затолкала шелковые концы за лацканы пиджака. Дотронулась до шляпки: не унесет ли в океан? Нет, с ней ветер ничего поделать не мог – шпильки крепко держали круглую «таблетку».

Впереди, насколько хватало взгляда, была лишь вода. Тьяна, единственная из пассажиров, встала у левого борта. Другие, человек пять или шесть, предпочли правый – оттуда, во всем его блистательном нагромождении, виднелся Вельград. Столица, выросшая на месте другой. Город-падальщик, пирующий на разбитом сердце Мистерии. Тьяна не желала смотреть на него: навидалась, нажилась. И наживилась, как рыба на крючок. По плечам пробежал озноб.

Убедившись, что рядом по-прежнему никого нет, Тьяна навалилась на поручень и яростно зашептала в темную зелень залива:

– Я та, за кого себя выдаю.

Шум ветра, рокот волн и рев двигателя жадно глотали ее слова.

– Я – Тьяна Островски, еду в академию Старика, чтобы изучать мистерианский и заниматься переводами. Я хочу быть хорошей студенткой. Может быть, даже лучшей. Для меня важна только учеба. Учеба. Больше ничего.

Выпрямившись, Тьяна с облегчением вздохнула. Как же приятно выпустить скопившуюся ложь. Если долго держать что-то в себе, оно неизбежно начинает гнить. А то, что гниет, мерзко пахнет и привлекает внимание.

Не все сказанное было неправдой. Тьяна Островски действительно была Тьяной Островски. Она любила мертвый язык так же, как иные любят магазины одежды. От вида старинных книг у нее сбивалось дыхание, а сердце наполнялось светом. И ей хотелось, как же ей хотелось учиться в Старике – по крайней мере, раньше. Совсем недавно и бесконечно давно, до того, как город вонзил в нее свой клык. А теперь голову занимало совсем другое.

Тьяна поморщилась и щелкнула крышечкой карманных часов. Без малого семь утра. Среда. Получается, у нее осталось примерно девять-десять дней. Тьяна сжала поручень до боли в пальцах, подавив желание перемахнуть за борт. Глупости. Кончать с собой она не собиралась. Даже тогда, в Центральной библиотеке. После того, как заглянула в старый мистерианский словарь.

В тот день сердце Тьяны едва не остановилось от ужаса, и, возможно, это был бы не самый плохой исход: умереть в единственном месте Вельграда, которое ей по-настоящему нравилось. Пасть под расписным куполом, на мраморном полу с золотыми звездами, в окружении молчаливых свидетелей – бесконечных картотечных рядов.

Пронзительный холод сковывал плечи. Тьяне вдруг представилось, что сам мистерианский бог смерти – Хозяин последнего пира – возложил на них когтистые пальцы. Она невольно прислушалась: не звучит ли музыка? Хозяин всегда начинал с танца.

Ударил колокол. Тьяна резко обернулась на звук и увидела, как из дымки выступил причал, а за ним – желто-багряно-зеленый холм, точно воплощение теплого октября. Пальцы снова коснулись шляпки, а затем скользнули в сумочку. Там лежала бумага о переводе, подписанная настоятельницей, старшей мастерицей и другими важными дамами из академии Девы, а также настоятелем, старшим мастером и другими серьезными господами из академии Старика. Тьяна позволила себе горькую усмешку. Она грезила о переводе с первого дня учебы. Представляла, как сдаст все экзамены на высшие баллы и отправится на «остров гениев». Спала и видела это, и даже предстоящая разлука с Властой почти не отравляла мечту. Кто бы мог подумать, что ее отравит кое-что другое.

Подхватив чемодан, Тьяна сошла на берег. Она была единственной пассажиркой, покинувшей паром на этой остановке. Из-за туманно-безлюдного пейзажа складывалось впечатление, будто остров существует отдельно от мира – сюда не приезжают и отсюда не уезжают. От причала вверх вела грунтовая дорога, больше похожая на широкую тропу. Вдоль нее покачивались бледно-желтые сухие травы, увенчанные пушистыми кистями с белыми улиточными ракушками. Кое-где земля подмокла и превратилась в месиво. После асфальтово-булыжного Верха, где располагалась академия Девы, шагать по грязи было непривычно. Конечно, Тьяна могла бы обойти ее, пролезть через заросли, да не хотелось зацепить чулки. Она рассудила, что отмыть землю с туфель проще, чем заштопать тонкую ткань, и продолжила путь.

Взобравшись на холм, Тьяна увидела большие деревянные кресла, повернутые к воде. На одном, укутавшись в зеленый форменный китель и прикрыв лицо широкополой шляпой, дремал студент. Его длинные ноги были закинуты на соседнее кресло. Голые тонкие щиколотки торчали из штанин. Тьяна тихо прошла мимо.

Тропа закончилась, и грязные каблуки ударили по багряному камню. Десятки дорожек разбегались в стороны, ведя к невысоким корпусам из красного кирпича, а затем сходились вместе на круглой площади с серой стелой посредине. В отдалении виднелись несколько башен и прозрачный купол, перехваченный металлическими скобами, – должно быть, оранжерея. Стены домов увивали то плющ, то виноград. Их листва почти не отличалась по форме и оттенку, но кое-где из зелени выглядывали гроздья темно-лиловых ягод.

Сердце Тьяны затрепетало. Вот оно, место, куда она так стремилась попасть. Однако стоило благоговению прорасти в душе, как его тотчас сбрил острый ужас. Вытянув шею, Тьяна внимательно и напряженно огляделась: не мелькнет ли в толпе знакомое шахматное кепи?

Всюду бурлила жизнь: спешили студенты, вальяжно вышагивали мастера, распахивались двери и окна, а на большой лужайке играли в хлопту – биты гулко ударяли по мячу, раздавались крики: «Самосал! Самосал!» – и судья мучил свисток. Тьяна с удивлением обнаружила, что команды тут смешанные: в каждой играли и девушки и юноши. Те, на ком была фиолетовая спортивная форма, представляли отделение переводчиков. Студенты в зеленой играли за ядовщиков. Тьяна знала, что скоро тоже облачится в фиолетовое. Впрочем, мир рецептов и зелий казался ей не менее привлекательным. Будь ее воля, она сама бы сшила себе форму, распоров и соединив два кителя и две юбки разных цветов. Правда, такой наряд смотрелся бы комично.

Задумавшись, Тьяна едва не получила мячом по голове. Он просвистел над ухом, обдав стремительным потоком воздуха. Высокий смуглый парень с двумя косами, лежащими на плечах, запоздало крикнул: «Берегись!» Взглянув на него, Тьяна подивилась, сколько в юноше мистерианской крови, а затем развернулась и поспешила на площадь. Черно-белое кепи, слава всем ликам, ни разу не промелькнуло в толпе. Тьяна не была готова встретиться с Велимиром.

Возле стелы, пробиваясь прямо через плитку и вспучивая ее корнями, росла кривая яблоня. Вероятно, дерево появилось здесь случайно, но садовник отчего-то пожалел самосевницу. Скользнув взглядом по мелким красным плодам, Тьяна повернулась к стеле.

Она надеялась обнаружить на камне полезные подсказки, что-то вроде: налево – дом настоятеля, направо – пансион. В Деве ей не выдали никакого путеводителя, а потом никто не встретил с парома, поэтому, очевидно, здесь должен был находиться хотя бы один указатель. Однако на сером камне оказалось высечено совсем другое.

Тьяна почувствовала легкое волнение и знакомый азарт, – так происходило каждый раз, когда она сталкивалась с мистерианским. Не в учебниках и словарях – в жизни. Если не знать, как строятся мистерианские идиомы, приписка в конце будет казаться бессмысленным набором слогов. Но Тьяна честно заработала свой высший балл в Деве. Покрутив в голове варианты перевода, она нащупала наиболее точный: «Мертвые знают ответы, да живые у них не спрашивают».

Удовольствие, полученное от расшифровки, на миг затмило все остальное. Тьяна улыбнулась. Рядом с ногой прошуршал гонимый ветром крупный сухой лист. Поддавшись порыву, Тьяна бросилась за ним. Настигла, наступила. Лист вкусно хрустнул под подошвой.

– Красный башмачок растоптал красный листок на красной брусчатке, – прозвучало за спиной.

Тьяна обернулась и вздрогнула, увидев собственное лицо. Исполосованное, раздробленное, точно у разбитой фарфоровой куклы. Один глаз выше другого, алые губы изрезаны трещинами. Тьяне понадобилась пара секунд, чтобы понять: это отражение. Всего лишь кривое отражение.

Перед ней стоял юноша с большим разбитым зеркалом в руках.

Оторвав взгляд от собственного искореженного лица, Тьяна отчеканила:

– Здравствуйте. Я ищу настоятеля. Не подскажете...

Молодой человек тряхнул медно-горчичными кудрями, указывая направо:

– Вон тот дом, из красного кирпича. Как и все остальные. Здесь действительно много красного. Кроваво-красного. – Он окинул Тьяну взглядом. – Вы впишетесь.

Тьяна присмотрелась к собеседнику, и сердце неожиданно подало сигнал: будь с ним осторожнее. Как с любым, кому неровня. Пронзительные зеленые глаза, рыжие волосы и надменное выражение лица – всегда надменное, какие бы эмоции ни мелькали на нем, – громко заявляли о происхождении юноши. Тьяна не знала его, но догадывалась, кто перед ней. Один из Медовичей – рода, что древнее самого княжества.

Она буркнула: «Спасибо» – и повернулась, чтобы уйти.

– Не желаете взять один?

– Что? – Тьяна оглянулась через плечо и, снова напоровшись на свое отражение, поморщилась.

– Осколок. – Длинные черные ресницы чуть смежились, приглушив зелень радужек. – Не хотите?

– Это шутка?

Юноша холодно улыбнулся и, пожав одним плечом, понес зеркало дальше. Тьяна проводила его взглядом. То ли у Медовича помутнение рассудка (ох уж эти древние роды, что на заре веков баловались кровосмешением), то ли... Тьяна нервно поправила шляпку. В сердце закралось неприятное подозрение. Возможно, это была какая-то проверка. Тест на свой-чужой. Если так, то она его провалила.

Выкинув Медовича из головы, Тьяна поспешила к дому настоятеля. Сухие листья, гонимые ветром, шуршали по камням. Упоительно пахло увяданием, растворенным в пряности теплого осеннего утра. На всем вокруг лежала патина запустения. Тут виднелась трещина на кирпичах, там от стены, словно кусок обоев, отвалился плющ. В Деве такого не допускали – как бы ни было старо здание академии, снаружи и внутри поддерживался порядок: работницы, присылаемые с Низа, вечно что-то штукатурили и подкрашивали, скрывая изъяны. А здесь время словно выставляли напоказ. Лучшие годы Старика минули, но он по-прежнему пользовался популярностью у знатных семейств княжества и, конечно, манил провинциальных умников.

Настоятель не вышел к новой ученице, но его помощница любезно предложила лавандовый отвар и внимательно изучила протянутые листы. Отказавшись от напитка, Тьяна подписала необходимые бумаги и отправилась на поиски пансиона. Благо помощница указала направление.

Чемодан, хоть и не был особенно тяжел, оттягивал руку. Хотелось поскорее избавиться от вещей. А еще поплакать, но Тьяна пока не знала, сможет ли позволить себе такую роскошь. Она не слишком обнадеживалась: комнаты в пансионе, должно быть, рассчитаны на нескольких студенток. В Деве обычно жили по трое, хотя Тьяне повезло: одна из соседок покинула академию сразу после поступления, а со второй, Властой Шоршах, удалось подружиться.

Мимо, едва не столкнув Тьяну с узкой дорожки, промчался зеленый китель. Заметив аршинные ноги, она сразу же вспомнила студента, разлегшегося в деревянном кресле. Проспался, значит. Тьяну кольнуло странное предчувствие, и она замедлила шаг. Почему-то ей не хотелось привлекать внимание длинноногого, словно его интерес грозил неприятностями.

А он все-таки обернулся – и оказался не им, а ею. Тьяна уставилась на студентку. Узкое лицо с прямым носом. Губы цвета охры, создающие впечатление, будто девица целовалась с одним из кирпичных домов. Нарочито изогнутая, какая-то изломанная, но, несомненно, женская фигура.

Брюки, стоило признать, незнакомке очень шли, хотя в целом Тьяне не нравилась новая мода. Она бы и волосы не обстригла на современный «кружной» манер, если бы не дурное воспоминание, которое хотелось срезать и забыть.

Девица поправила галстук, отчего он скособочился еще сильнее, и окинула Тьяну любопытно-насмешливым взглядом. Студентка-ядовщица, очевидно, относилась к шлепкам – новой группе молодых горожанок, любящих вечеринки на крышах небоскребов и быструю, с ревом, езду по ночным проспектам. Шлепки стягивались в Вельград со всех концов княжества, подобно тому как дождевые потоки стекают в яму и бурлят там. Откуда взялось это прозвище, Тьяна не знала, но слышала от Власты пару версий: то ли из-за звука, с которым туфли с расстегнутыми ремешками шлепали по пяткам («Ах, я живу на таких скоростях, что мне просто некогда застегнуть обувь!»), то ли оно было смягченным вариантом ругательства «шлендры».

Тьяна не считала себя ханжой, но искренне не понимала, в чем смысл такой жизни. Ее куда больше привлекал настой бешеницы в колбе, чем игристое в бокале.

– Хм! – Засунув руки в карманы, девица пошла рядом. – Я тебя тут раньше не видала. Перевелась из Девы?

– Как вы догадались? – Тьяна попыталась не выдать любопытства.

– Говори мне «ты», ненавижу выканье.

Выдержав паузу – может, ядовщица все-таки ответит? – Тьяна повторила вопрос:

– Как ты поняла, что я из Девы?

– Если кто-то выглядит как Дева и говорит как Дева... – Не закончив, незнакомка приподняла углы широкого рта и спросила: – Ну и где же зарыта кость?

– Что, прости?

– Чего перевелась-то?

– Причина перевода – в переводах. – Тьяна тоже позволила себе легкую улыбку. – В Деве недостаточно хорошо преподают мистерианский.

Впрочем, это она еще мягко выразилась.

– Паф, хцорвету зарин.

«Что ж, знания освещают».

Глаза Тьяны широко распахнулись, а дыхание сбилось. Каждый раз, услышав безупречный мистерианский – а у ядовщицы было идеальное произношение, – Тьяна чувствовала странную смесь эмоций: ревности, раздражения и радости. Древний язык шел новой знакомой, словно сшитое по фигуре платье из драгоценной ткани, и она позволяла любоваться им. Любоваться собой. Тьяне, по ее собственным ощущениям, мистерианский то жал в самых непредсказуемых местах, то становился необъятно-утопляющим.

А еще она снова почувствовала это: как слова завибрировали в воздухе и будто расчистили его – до звона, до прозрачности. Поначалу они казались неуместными тут, среди краснокирпичных корпусов и современных одежек. А потом становилось ясно: это корпуса и одежки неуместны, когда звучит исконный язык. И мерещилось: позвени он подольше – и сдерет тут все, как шелуху.

Тьяна ответила:

– Аль окхелова.

«Или отравляют».

Сразу поняла: не дотянула ударный слог – зажевала, не пропела. Но ядовщица и виду не подала. Дотронувшись до полей шляпы, она отвесила милостивый поклон. Охряные губы по-прежнему гнулись в улыбке – чуть насмешливой, но в целом дружелюбной.

Возможно, она хотела подловить Тьяну? Не вышло. В Деве действительно не делали ставку на мертвый язык, но читательский билет, точно магнит, каждый раз притягивал Тьяну в район Средни – к главной библиотеке города, чье величие начиналось с лестницы, усеянной юнцами-интеллектуалами, а заканчивалось... нет, оно не заканчивалось. Там-то, в одном из сводчатых залов, залитом светом золотых настольных ламп, Тьяна по-настоящему открыла для себя мистерианский. Его неземную красоту, обманчивую легкость и страшную тайну.

– Как тебя звать? – поинтересовалась девица.

– Тьяна. Тьяна Островски. А...

– Очаровательно! – хрипло хохотнула она. – Будем дружить. В моем алфавите как раз не хватало Тэ.

– Что, прости?

Ядовщица отмахнулась и сунула руку для пожатия.

– Гневлида. – Стиснула пальцы, встряхнула, выпустила. – Можно просто Гнев.

– Необычное имя.

– Батюшка крупно проигрался в день моего рождения. Был пьян, сердит, вот и ляпнул, не подумавши. Ты в пансион? Нам налево.

Они достигли стелы, и Гнев потянула Тьяну за собой. Той пришлось упереться каблуками в брусчатку.

– Помощница настоятеля сказала, что направо.

– А! – с досадой бросила Гнев. – Значит, ты виноград.

– Виноград?

– Да, виноград. А я – плющ. Увы, нам не суждено быть вместе.

«Не очень-то и хотелось», – подумала Тьяна, но внутри все-таки кольнуло.

Неприятно оказаться отвергнутой. К тому же ей не мешало завести друзей, пусть и фальшивых. Ведь если у нее все получится, то на кого первым падут подозрения? На новичков, одиночек и низкосословных, разве не так? А она – яркий представитель и тех, и других, и третьих. Только приехала, никто ее не знает, да к тому же еще и родом из южной глуши.

Поймав себя на том, что понурила плечи и опустила голову, Тьяна резко выпрямилась.

– До свидания, Гнев. – Каблуки застучали по дорожке.

– Эй, Тэ! – окликнула новая знакомая. – А ты тут вообще знаешь кого-нибудь?

Вопрос застал врасплох: Гнев словно прочла мысли Тьяны. С губ сорвалось: «Да», и она тотчас пожалела об этом.

– И кого же?

«Велимира», – прозвучало в голове, но Тьяна вовремя остановила себя, чтобы во второй раз не выдать правду.

Пауза затянулась.

– Так кого же? – повысила голос Гнев, и несколько студентов оглянулись на них.

Как уйти от ответа? Молчание могло вызвать подозрение. Тьяна представила, как новая знакомая дает показания сыскарям и упоминает этот разговор: «Я просто спросила, кого она тут знает, а новенькая так зыркнула на меня, так зыркнула...»

– Медовича, – бросила Тьяна.

Гнев двумя шагами настигла ее и заглянула в лицо.

– Ты про Мару́?

– Мм, да. – Отступать было поздно.

Охра ядовщицы расплылась в ухмылке, а брови сдвинулись. Она будто не могла решить: то ли упоминание Медовича насмешило ее, то ли насторожило.

– И где ж вы познакомились?

– В Вельграде.

– Это понятно, но где именно?

– Что за допрос, Гнев? – Тьяна отчаянно старалась, чтобы в голосе прозвучала насмешка. – Ревнуешь?

Ухмылка стала шире и нахальнее.

– О, ревновать Мару – так себе затея. Это как ревновать океан к другим купальщицам. К тому же те времена, – глаза по-кошачьи сверкнули из-под шляпы, – давно прошли. Туда им и дорога.

– Какие – те? – уточнила Тьяна.

Любопытство взяло верх.

– Когда Медовичи спали друг с другом.

– Медовичи? – с недоумением повторила Тьяна. – Получается, ты...

Гнев сорвала шляпу, и фонтан медно-горчичных кудрей, подхваченный ветром, хлестнул Тьяну по лицу. Она отшатнулась. К губам, побрал бы Гневлиду Хозяин последнего пира, прилип волос. Отклеив его, Тьяна поморщилась с показной гадливостью и сурово взглянула на новую знакомую. Та, проведя ладонью по кудрям, нахлобучила шляпу обратно и подмигнула из-под полей.

Говорок и манеры сбили Тьяну с толку. Она решила, что встретила низкосословную, но не тут-то было. Гнев, должно быть, не в первый раз обводила вокруг пальца захолустную простушку. Зачем? Чтобы посмеяться? Или унизить: мол, с тобой можно говорить и вести себя только так? Если это была игра, Тьяна не понимала ее правил. И не желала учить.

– Ты чего скисла, Тэ? – Гнев вдруг хлопнула ее по плечу, да так, что Тьяна пошатнулась. – Не любишь нашу семейку? Полностью разделяю, сама не в восторге. Надеюсь, ты тут все-таки ради мистерианского языка, а не из-за языка и других частей тела моего двоюродного братца. – Ее взгляд стал пристальным и пронизывающим до костей.

Быстро выкинув из головы похабную шуточку, Тьяна призналась:

– Я сказала неправду. – Голос звучал тихо, прохладно и, как она надеялась, с достоинством. – Твой вопрос сбил меня с толку. Прости. Я видела Мару всего раз, утром. Впрочем, не уверена, что это был он. – И следом изо рта выскочила очередная ложь: – Я никого здесь не знаю.

– Нас, Медовичей, тут всего двое, а значит, ты точно видела Мару. Он на первом круге, как и ты, хотя должен быть на третьем, как я. Долгая история. – Гнев отмахнулась. – А про знакомства я спросила не для того, чтоб тебя уязвить. Подумала: может, тебе понадобится поводырь. Показать, куда можно ходить, а куда лучше не совать нос. Если что, я могу.

– Благодарю. – Тьяна растерялась на мгновение, но быстро собралась с мыслями. Да, ей пригодится такая знакомая: из знати, с третьего круга и явно немного не в себе. – Это было бы чудесно. Увидимся на обеде? – Она вопросительно взглянула на Гнев.

– А, тысяча ликов! – Закатив глаза, та подхватила Тьяну под руку. – Так и быть, провожу тебя в Погреб.

– Куда?

– В дом, где живут виноградные.

Тьянин взгляд зацепился за фиолетовые кители студентов, пробегавших мимо, и она наконец поняла, что Гнев имела в виду. «Виноград» – переводчики, а «плющ» – ядовщики. У первых фиолетовая форма, у вторых – зеленая.

Свет догадки, похоже, озарил лицо Тьяны – Гнев, взглянув на нее из-под шляпы, опять усмехнулась:

– Ты что, совсем ничего не знаешь об этом месте?

– Я знаю главное. – Снисходительный тон задел Тьяну за живое. – Здесь превосходно преподают язык, а именно это мне и нужно. Остальное...

– О, поверь, учеба даже не входит в тройку того, что на самом деле важно в Старике.

– А что же, по-твоему, входит? – не скрывая раздражения, спросила Тьяна. – Вечеринки, знакомства...

– Паф. – Гнев, видно, была из тех, кто любил вставлять в речь мистерианские словечки. – Запоминай. Вот что нужно делать, чтобы выжить здесь. Первое: не иметь ничего общего с моим братом. Второе: не соваться в часовню после наступления тьмы. И третье: не бродить у причала около трех утра.

Она сделала весомую паузу, и Тьяна подумала, что речь идет о каких-нибудь патрулях, блюдущих нравственность, – тех, кто ловит подвыпивших гуляк, влюбленные парочки или мрачных ночных одиночек. Но Гнев имела в виду другое.

– Иначе призрак Старика сожрет твою душу, – с удовольствием закончила она.

Глава 2. Часовня после наступления тьмы

Виноградная лоза так плотно увивала стены пансиона, что некоторые окна скрывались в густой зелени, а ягоды прижимались к стеклам, словно подглядывая за постояльцами. Вытерев подошвы о металлический скребок, прикрученный к крыльцу, Тьяна постучала в дверь.

Гнев хмыкнула:

– Просто входи, и все. – И добавила: – Это теперь твой дом.

Повернув ручку, Тьяна шагнула через порог. Ее тотчас обступили сумрак, прохлада и тишина – возможно, из-за них пансион и прозвали Погребом, а не только из-за ассоциации с вином. Даже пахло тут чем-то вроде тишины, прохлады и сумрака – конечно, если бы из них сделали отдушку и распылили в воздухе.

Тьяна поискала глазами ключницу. В Деве эту должность занимала безымянная старуха, вечно торчавшая у входа, точно забытая кем-то метла. Но в прихожей Погреба никого не было.

Взгляд зацепился за длинный лакированный стол, на котором лежала большая книга, а также два ключа с фиолетовыми лентами и деревянными номерками: «7» и «13». Неужели здесь все так просто: выбираешь комнату, заселяешься и не нужно никого предупреждать? А живут тут, получается, поодиночке? Тьяна потянулась к семерке, но Гнев опередила: цапнув другой ключ, она помчалась вверх по лестнице. Каждый шаг захватывал две, а то и три ступени.

– Лучше жить повыше, – бросила она. – Если кто-то ворвется в дом с бадьей «Кровобега», ну или по старинке с топором, то начнет с нижних этажей. А ты успеешь спастись. Возможно.

– Это шутка? – Тьяна поежилась от упоминания знакомого яда.

Гнев, свесившись через перила, сверкнула зубами:

– А ты как думаешь?

Тьяна не ответила. Настигнув новую знакомую в коридоре третьего этажа, у двери с номером 13, она спросила:

– Если у виноградных Погреб, то как называется пансион ядовщиков?

Гнев привалилась к косяку и, покрутив ключ на пальце, бросила его Тьяне:

– У нас Склеп, что же еще.

В названии, очевидно, скрывался намек – мрачная насмешка над тем, что творилось на отделении ядовщиков. Тьяна слышала об этом от Велимира: смерти в стенах академии волновали его достаточно, чтобы упомянуть пару раз. В целом он неохотно делился историями об учебе и жизни в Старике, даже когда они оставались наедине. Особенно когда оставались наедине. В такие моменты Вэла словно подменяли, и вторая версия нравилась Тьяне еще меньше первой.

– В этом году уже... – пробормотала она, и ключ щелкнул в замке, – кто-то умер?

– Круг только начался. – Ввалившись в комнату вслед за Тьяной, Гнев запрыгнула в кресло у окна и закинула ноги на стол. – Хотя, если подумать, в первый месяц всегда кто-нибудь да умирает. Да-да. – Она покивала самой себе. – Так что ждем со дня на день.

Гнев даже не представляла, насколько близка к истине.

Глубоко вздохнув, Тьяна пристроила чемодан у изножья кровати и огляделась. Комната, не кокетничая, сразу выставила напоказ все свои изъяны: потертый коврик у постели, комод с побитыми углами, устало привалившийся к стене шкаф с кривой приоткрытой дверцей. Узкое окно почти затянула, наподобие внешней шторы, виноградная листва. В надколотую раковину капала из крана вода, а на потолке желтел след протечки: вот тебе и «лучше жить повыше».

Но, несмотря на недостатки, здесь чувствовалось главное: студенческая свобода, невиданная и не ощущаемая в Деве. Ее можно было разглядеть в пустоте книжных полок, и сквозь прутья одинокой кровати, и даже в этой раковине – кремовой, с золотым растительным узором и совершенно новой лет сто назад. Комната словно говорила: сними маску, отдохни, здесь ты можешь быть собой. Злой, потерянной, разбитой и готовой сразиться за свою жизнь. Неидеальной девушкой в неидеальном месте. Тьяна подумала, что могла бы устроиться тут и прожить все пять лет – пройти все пять кругов. Лишь бы дело выгорело.

На кровати, поверх покрывала, лежала форма. Пока еще не своя, но уже и не чужая – пустая оболочка, в которую предстояло влезть. Пиджак, жилет, юбка и изящная змейка галстука. Все отутюженное и, кроме белой рубашки, фиолетовое. Виноградное. Рядом, на прикроватной тумбочке, лежала круглая шляпная коробка – небольшая, как раз под «таблетку», любимый Тьянин фасон. Еще один ежедневный комплект, а также вечернее платье и спортивная форма висели в шкафу: из-за дверцы выглядывали рукава одежды.

Тьяна знала, что так будет: за пару месяцев до переезда она посетила швейную мастерскую «Однажды и навсегда», которая на протяжении долгих лет изготавливала форму для студентов Старика. В Деве не шили на заказ. Платья из плотной серой ткани выдавались мастерицей «на глазок» и не обменивались ни при каких условиях, а вместо шляп носили косынки. Служение в храме науки предполагало скромность.

В тот день полная и подвижная дама с прической, похожей на взбитые сливки, ловко сняла с Тьяны мерки и протянула анкету с двадцатью вопросами. Они выглядели примерно так: любите ли вы крой поуже или пошире, не желаете ли брюки вместо юбки, какой вид шляпок предпочитаете, – а рядом было оконце для зарисовки, чтобы клиенты могли изобразить понравившийся фасон, если не знали его названия. Пока Тьяна заполняла опросник, ей принесли бокал с мутным желтоватым напитком. К ободку крепилось соцветие бузины. Убрав украшение – попав в кишечник, оно выделит синильную кислоту^[1], – Тьяна сделала пару глотков. Легкая, свежая сладость растеклась по нутру, а вместе с ней появилась и уверенность: все теперь будет иначе.

Предчувствие не обмануло. Только тогда, попивая бузинный напиток, Тьяна и представить не могла, насколько все изменится.

Разглядывая форму, лежащую на кровати, она снова ощутила темную тоску. Все вокруг будто лишилось красок, превратившись в карандашный набросок: черно-белый мир и царапины грифеля. Вот бы закружиться по комнате и попрыгать на матрасе, а затем начать фантазировать вслух: какие свечи купить, чтобы разогнать виноградный сумрак, и какими книгами заставить полки – и все это сделать прямо сейчас, в присутствии Гнев. Почему бы и нет? Тьяна хотела почувствовать все то, ради чего усердно трудилась целый год, но не могла.

«Любомор» не позволял.

Накатила тошнота, словно от забродивших внутри неиспытанных эмоций, и Тьяна метнулась к раковине. Подавив позыв, она крутанула вентили и склонилась над хилой струей. Притворилась, что решила умыться.

За спиной простучали шаги и скрипнула дверца. Обернувшись, Тьяна увидела полотенце с мистерианским геометрическим узором, любезно протянутое Гнев. Взяла, промокнула лицо. От прохладной воды и мягкой ткани, пахнущей стиральным порошком, стало немного легче.

– А это правда, что говорят про юг? – спросила Гнев.

Глаз у нее был наметанный: сразу поняла и про Деву, и про малую родину. Тьяна успела пожалеть, что вовремя не отвязалась от Медович. Заводить знакомство, пожалуй, следовало с какой-нибудь тихой мышью. Не такой любопытной и уж точно не настолько сообразительной. Хотя тут, на красных дорожках, вряд ли встретишь серую посредственность. Да и не угадаешь, кого можно подпустить поближе, а от кого стоит держаться подальше: мыши ведь тоже кусаются. А эта Гневлида хотя бы интересная.

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Тьяна.

О ее крае ходило немало слухов, правдивых и не очень. Как, впрочем, о любой части княжества. Северяне подозревали южан в извращенности, южане обвиняли северян в жестокости, и вместе они считали, что на востоке и западе живут отчаянные хитрецы всех мастей.

– Договорные браки. – В зеленых, типично медовичевских глазах блеснул интерес.

Тьяна вздрогнула, за что тут же мысленно обругала собственное тело. Следовало быть осторожнее, спокойнее. Если сейчас она дернулась от обычного вопроса, то как поведет себя, когда сыскари возьмут в оборот? Затрясется всеми жилками и рухнет на пол при первой же попытке соврать? Как некрепко сидела ее маска! Злость закипела внутри, и Тьяна незаметно ущипнула себя за бедро.

– Правда, что вас, южан, обручают родители? – напирала Гнев. – А договоры заключают, когда жених и невеста еще бултыхаются в утробах матерей?

– Такое бывает, но редко, – уклончиво ответила Тьяна и попыталась повернуть разговор в другое русло. – Что не так с часовней? Почему...

– А ты? Ты обручена?

Загнанная на развилку – солгать или сказать правду, – Тьяна впала в оцепенение. Как просчитать, какой путь верный? Можно ли предугадать, чем отзовется сказанное? Долгое молчание точно вызвало бы подозрения.

Пока пауза не затянулась, словно петля на шее, Тьяна рискнула:

– Да. Мне было четырнадцать, а ему шестнадцать, когда нас пообещали друг другу.

Набросив полотенце на крючок, она отошла от раковины, а затем добавила:

– Мы, в общем-то, не против. Мой жених, он...

Какой? Тьяна замешкалась.

– ...симпатичный, неглупый и любит меня. – Голос не дрогнул.

– Паф. Звучит так, будто тебе плевать на него. Иначе ты бы сказала: «Красивый, умный, и я люблю его».

Натянув улыбку, Тьяна пожала плечами и спросила:

– А ты?

Нужно было срочно уводить беседу в другую сторону, пока Гнев не поинтересовалась, как зовут жениха и где он сейчас.

– В твоей жизни есть кто-то особенный?

– Ага. – Хмыкнув, Гнев указала на себя большими пальцами. – Это я.

Улыбка Тьяны перестала быть натянутой, и с губ сорвался искренний смешок. Возможно, новая знакомая валяла дурочку или играла какую-то роль, но с ней по крайней мере было нескучно. Ужимки Гнев, само ее присутствие возвращали миру краски.

И все же пора бы распрощаться.

– Мне надо... – Тьяна выразительно посмотрела на чемодан.

– В семь. – Гнев уже переступала порог, стремительная, как ветер с залива. – В столовке.

– Спасибо, что проводила. – Слова заглушил хлопок двери.

Задвинув засов, Тьяна несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Затем прошлась по комнате, обдумывая, что делать дальше. Пока, несмотря на небольшие отклонения, все шло по плану. Она здесь, в Старике. Все бумаги подписаны, заведено одно знакомство, и Велимир, слава ликам, не встретился по пути. А то, что Тьяна выглядела немного растерянной и напряженной, вполне логично. Чего еще ожидать от новенькой?

Проверив, заперта ли дверь, она разобрала чемодан, переоделась в форму и разложила на кровати свои сокровища. На покрывало легли три деревянные продолговатые коробочки и – тут пришлось залезть в потайной карман – флакон с густой малиновой жидкостью. Захотелось еще раз удостовериться, что засов закрыт, но Тьяна сдержалась. Нечего дергаться.

Опустившись на колени перед постелью, она сдвинула крышку первой коробочки и склонилась над высохшим растением. Безжизненную трубочку стебля покрывали цветы, почти утратившие сочную розовость. Это была наперстянка^[2], или, как называли ее на юге, ведьмина перчатка. В холодные, дождливые ночи ее колокольцы служили укрытием для насекомых, но к людям она не была столь приветлива: стоило попробовать цветок на вкус – и глаза тут же застилала желто-зеленая пелена, а сердце разгонялось до предела и ухало в пропасть.

Отодвинулась вторая крышка, обнажив сероватый засушенный гриб. Бледная поганка^[3], она же – шляпа смерти. Одаренный сразу двумя ядами, гриб проявлял коварство: действие первого проходило, вселяя ложную надежду на спасение, но второй подхватывал эстафету и доводил дело до конца. Дедушка говорил про отравление поганкой: «Человек уже умер, но еще не знает об этом».

В третьей коробочке лежал бледно-синий борец^[4], он же – волчий корень. Символ родного края. Кто не слышал про южных искусниц, что мазали губы экстрактом борца и до смерти зацеловывали неугодных? Это происходило еще на заре истории, когда никто не знал про мистерианские яды.

Губительные растения и грибы, точно слабые первенцы, были важны и любимы, но миром правили не они, а магические отравы. Заговоренные зелья. Живые яды, созданные с помощью мертвого языка.

Растения и сегодня играли определенную роль: служили основой, как холст для художника, но только слова превращали отравы в произведения искусства. Такие, как «Кровобег», что лежал сейчас на покрывале. Или «Любомор», что тек в Тьяниных венах.

Какое-то время она завороженно разглядывала содержимое коробочек. Если бы не оно, Тьяна, вероятно, уже умерла бы. Тяга к ядам привела ее к опытам над собой, и малые дозы постепенно закалили тело. По Тьяниным подсчетам, у нее оставалось еще несколько дней.

Спрятав коробочки в шкафу, под вторым комплектом постельного белья, Тьяна сжала в руке «Кровобег» и повалилась на матрас. Яд лениво качнулся в пузырьке, украсив стеклянные стенки малиновыми разводами. Оставалось надеяться, что она правильно заговорила самодельное зелье. А еще, что ей хватит черной, страшной смелости, чтобы спасти себя. Тьяну опять замутило, но вставать не хотелось. Смежив веки и подтянув колени к животу, она не заметила, как провалилась в сон.

Шурх-шурх. Легкий бумажный шорох заставил Тьяну пробормотать: «Власта, чем ты там шуршишь?» В следующую секунду она поняла, что соседки тут нет и быть не может. Распахнув глаза, Тьяна с ужасом уставилась на собственную ладонь, в которой больше не было флакона, – и выдохнула, обнаружив его рядом на покрывале. Какая неосмотрительность! А если бы разбился? Поднявшись, Тьяна спрятала яд в сумочку и, озадаченная густым полумраком в комнате, взглянула на часы. Без четверти шесть. Она проспала весь день. Виной тому был не «Любомор», а банальная усталость. И еще страх. Споткнувшись о него, так легко упасть в забытье.

Что же разбудило ее? Повернувшись к двери, Тьяна обнаружила лист бумаги, подсунутый в щель. Подошла, перевернула – и сразу поняла, кто автор послания. Гнев писала так же размашисто, как и шагала.

Ниже изящно вилась приписка:

Хорошо, что Гнев отменила встречу. Тьяна поняла, что пока не готова к посещению столовой – слишком высока вероятность столкнуться с Велимиром. Да и хватит общения на сегодня, так что ни на какие маревские чаи она не пойдет. Остаток вечера Тьяна решила провести в комнате – за мысленной подготовкой. А поужинать, если придет аппетит, можно орехами и сушеными фруктами, навязанными в дорогу Властой.

Тьяна слышала, как по коридору ходили люди, хлопали двери, один раз кто-то уронил тяжелое – судя по звуку, книги – и выругался на мистерианском. Но нарочно ее никто не беспокоил. Перебрав десяток вариантов развития событий и отрепетировав пять вероятных сцен допроса, Тьяна поняла: надо остудить голову, иначе мозг превратится в рагу. Стрелки часов незаметно подобрались к полуночи. Пансион затих, но выходить по-прежнему не хотелось. Тьяна открыла окно, и виноградные кисти хлынули навстречу, словно предлагая угоститься ягодами. Раздвинув заросли, она глубоко вдохнула – и чуть не поперхнулась ночным воздухом.

По дороге мимо пансиона шел Велимир. Мелькало черно-белое кепи, совершенно неподходящее к зеленой форме. Топорщились локти – Вэл, как обычно, держал руки в карманах. Треугольная фигура, чуть покачивая широкой линией плеч, быстро отдалялась.

Щеки Тьяны вспыхнули, и в груди запекло. Давненько она не видела жениха.

Тьяна бросилась к тумбочке и выхватила из ящика маленький складной бинокль. Открыв линзы с помощью специального рычажка, она приставила окуляры к глазам и направила на двор академии. Деревья, кусты, фонари. Какая-то фиолетово-зеленая парочка целуется за беседкой. А, вот и Вэл! Руки задрожали, когда Тьяна увидела его лицо в газовом свете – близко-близко. Губы жениха поджаты, брови сведены к переносице, а в глазах беспокойство. Что это с ним? И куда он спешит? Настороженно оглядевшись, Велимир повернул к часовне. Взбежал по ступеням, толкнул дверь и пропал внутри. Тьяна опустила бинокль.

Второе правило Гнев гласило: «Не соваться в часовню после наступления тьмы». Следовал ли ему хоть кто-то, Тьяна не знала, но Велимир – явно нет. Какова была вероятность, что жених находился там один? И что он вообще забыл в ликовом доме? Может, как в Деве: нес провинность, подготавливая зал к утренней службе?

«Это твоя возможность, – шепнул внутренний голос. – Ночь. Вэл еще не знает о твоем приезде, а в часовне наверняка нет ни души. Вдруг такая удача больше не выпадет?» Тьяна сама не заметила, как зашнуровала ботинки из мягкой кожи, подхватила сумочку и надела старую дедушкину шляпу: широкие поля бросали тень на лицо.

Замерев в коридоре, Тьяна напрягла зрение и слух. Из-под пары соседних дверей лился свет, но ни единого звука не вылетало наружу: студенты либо учились, либо читали, либо дремали под лампами. Скользнув к лестнице, Тьяна немного постояла на верхней ступени и устремилась вниз. Она то и дело оборачивалась и замирала, присматривалась к теням и прислушивалась к скрипам, но пансион без помех отпустил ее. Держась поближе к деревьям, Тьяна запетляла по дорожкам. Путь до часовни, совсем недалекий и простой, показался ей запутанным лабиринтом. Наконец ноги донесли ее до каменных ступеней. Запрокинув голову, Тьяна посмотрела вверх. Серая, узкая и высокая, часовня мечом нависла над ней, обещая возмездие. По телу прокатилась волна мурашек.

Оглядевшись по сторонам, Тьяна приоткрыла тяжелую дверь и нырнула во тьму. Сердце быстро сжималось и разжималось, гоня отравленную кровь. От внутреннего напряжения дергалось веко.

Велимир, слава ликам, был здесь один.

Он сидел на скамейке – поникший, словно единственный старик в академии Старика. Голова в кепи склонилась на грудь, широкая спина сгорбилась. Можно было подумать, что он тихо молится, но Тьяна знала: жених не верил ни в одного из богов.

Она встала на цыпочки и бесшумно подошла.

Велимир не двигался, не крутил головой, а лишь вздрагивал плечами. Да что с ним? Не плачет ли? Нет, точно нет. В его случае слезы были еще менее вероятны, чем молитвы.

Рука змеей сползла к сумочке, щелкнула застежкой и скользнула внутрь. Пальцы впились в пузырек.

«Пэстра, пэстра», – ободряюще прозвучало в голове, что в переводе значило: «Все получится, если не спешить». Тьяна зажмурилась и, чтобы не передумать, ускорила шаг. Дыхание рокотало далеким громом. Флакон, над содержимым которого она корпела без перерывов на сон, быстро нагревался в руке. Корчилась, сгорая на медленном огне, совесть.

Не сводя глаз с шахматного кепи, Тьяна вплотную подошла к Велимиру. Ледяная капля пота проторила дорожку от правого виска к подбородку, и над верхней губой бисером рассыпалась испарина. Смахнув ее рукавом, Тьяна опустила ладонь на плечо Велимира. Сейчас он обернется – и все будет кончено. Правая рука выхватила флакон, готовая свернуть пробку одним движением, как дедушка сворачивал шеи цыплятам под посвист южного пыльняка.

Велимир обернулся, и Тьяна шарахнулась в сторону. Пузырек, так и не открытый, выпал из пальцев и покатился по полу.

На бледных щеках жениха извивались алые ручьи – живые черви на иссушенной земле. Из носа тоже текло, окрашивая губы и подбородок. Тьяна зажала рот руками, и Велимир, точно из духа противоречия, распахнул свой – широко-широко. Хрустнула челюсть. Наружу хлынула кровавая рвота, заливая грудь и пол. Тьяна закричала сквозь придавленные к губам ладони.

Жених не мог выдавить ни слова. Глаза, опутанные сетями разорванных сосудов, закатились. Тело конвульсивно дернулось, завалилось на бок и сползло со скамьи. Кровь стремительно покидала его, заливая мрамор. В багровой луже, растущей слишком быстро, играли блики.

«Кровобег!»

Осознание происходящего камнем влетело в Тьянину голову и заставило действовать.

Забыв, что собиралась напоить жениха тем же ядом, она рухнула на колени и вывернула сумочку. Носовой платок, перчатки, зеркальце, шпильки, помада, духи – все полетело в кровавую лужу. Взгляд заметался по вещам: где же он, где мешочек? А, зацепился и повис на застежке. Скорее, скорее! Пальцы дернули холщовую ткань, затрещали нитки, и из надорванного бока посыпалась земля. Не тратя времени на узел, Тьяна расширила дыру и поднесла мешочек ко рту Велимира. Пара черных комков упала на губы, выкрашенные кровью, – и Тьяна остановилась. Одного взгляда хватило, чтобы понять: поздно. Жених не дышал, в глазах больше не теплилась жизнь. Теперь и родная земля не поможет: не загасит яд, не остановит кровь. Хозяин последнего пира пригласил Вэла на танец.

Тяжело дыша, Тьяна затолкнула рваный мешочек в сумку, подняла помаду, но сразу отбросила. С нее капала кровь.

– Кажется, я не вовремя, – прозвучало за спиной.

Глава 3. Отравленная «Любомором»

Тьяна рывком обернулась.

Из тени выступила высокая, стройная фигура. Зеленая форма, медно-горчичные кудри. Тьма съела оттенки, но цвета успели отпечататься в памяти. Тьяна узнала: перед ней стоял Мару Медович.

К сожалению, самого главного – его выражения лица – было не разобрать.

Тьяна понимала, как все выглядело со стороны. Кровь подступала к ее коленям, разливалась повсюду, так что было неясно, осталась ли в Велимире хотя бы капля. Помада наверняка смазалась, и теперь в полумраке Медович мог решить, что Тьянин рот тоже испачкан кровью. А может, так и было? Руки-то уж точно замазаны – по самый локоть.

Тьяна вытянула дрожащие пальцы, и с указательного сорвалась тяжелая капля.

Не в силах издать крик или произнести хоть слово, она по-совиному ухнула. В этом звуке смешалось все: и ужас, и потрясение, и попытка оправдаться. Тьяна же не травила жениха. Хоть и собиралась.

– Не бойтесь, я никому не скажу, что вы убили Велимира. – Голос Мару звучал спокойно и немного насмешливо. – По правде сказать, он меня жутко раздражал.

Медович повернулся к двери, намереваясь уйти.

– Я? – Тьяна резко вдохнула: от кислорода у нее, похоже, прояснилось в голове, и в груди затлела решимость. – Я не убивала. Может, это ты? Ты убил!

Мару остановился. Бросил взгляд через плечо.

– Я вошла, а он... – Цепляясь за скамейку, она поднялась с колен. – А ты...

– То же самое могу сказать о вас, только более внятно: когда я переступил порог часовни, все было кончено. Велимир лежал в луже собственной крови, а вы склонились над ним, сжимая что-то в руке. – Мару скользнул взглядом по полу. – А там, под скамьей, случайно, не флакон с ядом? – Прищурился. – Судя по консистенции, «Кровобег».

Тьяна почувствовала, как бледнеет лицо и леденеет тело, под стать обескровленному жениху.

– Вэл умер у меня на руках, – твердо, насколько позволяли дрожащие нервы, произнесла она. – Я пыталась помочь ему, накормить родной землей. Ты же ядовщик, должен знать, что она помогает от «Кровобега». – Уверенность разгоралась все сильнее, но и тревога не думала угасать. – Странно, что ты не вмешался. Стоял и смотрел, как Вэл умирает. Что ты вообще тут делаешь?

– А вы?

Простой вопрос, произнесенный невозмутимым тоном, заставил Тьяну смешаться. Тревога полыхнула ярче, а уверенность, напротив, поблекла. Пальцы потянулись к шляпке – привычный, успокаивающий жест, – но вовремя отдернулись. Вместо «таблетки» на голове была дедушкина шляпа, и Тьяна меньше всего хотела испачкать ее кровью.

– Я собиралась... – Взгляд так и тянулся к пузырьку «Кровобега». – Собиралась поговорить с ним.

– Вы волнуетесь, – заметил Медович. – Убийцы обычно волнуются.

– Ты явно знаешь об убийцах больше, чем я, – бессильно огрызнулась Тьяна. – И хватит выкать, сейчас не до любезностей. – Что-то подобное она слышала сегодня от Гнев.

Мару скользнул по ней взглядом:

– Мы виделись утром, не так ли? Как тебя зовут?

– Тьяна. Тьяна Островски.

Был ли смысл скрывать имя?

– А меня...

– Знаю, – буркнула Тьяна.

– Прекрасно. – Он отвесил поклон. – Что ты делаешь завтра вечером, Островски?

– Что? – Тьяна дернулась, будто кто-то взял ее за плечи и хорошенько встряхнул.

– Встретимся на шестичасовом пароме. – Мару словно назначал свидание девице, которая сама навязалась. – Мне надо в город, и тебе лучше поехать со мной. Там и обсудим, что делать дальше. – Он оценивающе посмотрел на Тьяну, и она догадалась: ему что-то нужно взамен за молчание. – И для твоего успокоения: я не убивал Велимира. Хотя не могу сказать, что не хотел.

«Я тоже».

Проглотив подступившее признание, Тьяна ответила:

– Хорошо, я поеду с тобой. А что мне делать сейчас? С этим.

Окинув взглядом утонувшие в крови вещи, она почувствовала, как ледяные когти заскребли на душе.

Вряд ли Медович был хорош в заметании следов, но Тьяна нуждалась хоть в ком-то. В человеке, способном дать совет. В соучастнике.

Она старалась не задумываться, как сильно навредила себе. Зачем осталась, когда нужно было бежать со всех ног. Почему разбросала содержимое сумочки, хотя сто раз говорила себе: не наследи. Наконец, с какой стати решила остановить действие яда, если собиралась убить. Тьяна все сделала не так. Вероятно, виной тому было потрясение. Она слишком рано увидела умирающего жениха – до того, как сама откупорила яд. Всего пара секунд – и история пошла бы по другому руслу.

Всего пара секунд – и Мару стал бы свидетелем того, как она убивает Вэла. Увидел бы преступницу, а не жертву обстоятельств.

Он молчал. Тьяна уже решила, что Медович сейчас злобно ухмыльнется и пошлет ее к Хозяину последнего пира, а может, и к лесному чудовищу Хитвику, но он произнес:

– Собери свои вещи. У тебя есть сумка? Да, вижу. Положи все туда. Нестрашно, что подкладка будет в крови. Потом отдашь в «Однажды и навсегда», чтобы заменили. Они ничего не скажут. И не с таким сталкивались.

Мару выжидательно уставился на нее, и Тьяна кивнула. Тогда он продолжил:

– Сейчас я уйду, а ты выжди какое-то время, но не задерживайся слишком долго. Когда выйдешь, поверни за часовню. Иди до заброшенного цуньгского павильона. За ним будет пруд, следуй вдоль него до моста. Дальше налево. Это самый темный и безлюдный путь до Погреба. И довольно короткий, если идти быстро.

Тьяна повторила про себя: за часовню, цуньгский павильон, пруд, мост, а там – пансион. Ей представилась раковина с подтекающим краном – в этом образе было что-то утешительное, житейское и нормальное. Тьяне вдруг ужасно захотелось помыться, аж все тело зачесалось, будто снова, как в детстве, покусали куриные блохи.

Оглядев напоследок кровавый пол, труп Велимира и Тьяну, Мару сказал:

– Я же говорил, что ты впишешься.

И направился к двери.

«Здесь много красного. Кроваво-красного», – прозвучал в голове его голос, и Тьяна принялась собирать вещи.

Вэл так и лез на глаза, но она приказала себе сосредоточиться на разбросанных предметах. Начала с носового платка, пропитавшегося насквозь, а закончила флаконом с ядом.

После отравления Велимира Тьяна собиралась принести пустой пузырек в комнату, тщательно промыть под проточной водой и, наполнив маслом душицы, поставить в ряд таких же флаконов. Прятать, как известно, нужно на видном месте. Она знала: стоит зашвырнуть пузырек в ближайшие кусты или, засыпав каменной крошкой, утопить в пруду – и сыскари непременно найдут его, зацепятся и начнут рыть в правильном направлении. Пойдут по магазинам, торгующим стеклянной тарой, и в одном из них, чего доброго, продавцы вспомнят взволнованную покупательницу. Тьяна, увы, неосмотрительно повела себя в лавке. Вспылила, когда спросили, зачем ей понадобился новый флакон.

Вот и сейчас, рассудила Тьяна, избавляться от улики нельзя. Надо принести «Кровобег» в комнату, вылить в сток, а дальше действовать по плану: проточная вода, душица и компания других флаконов. Если начнутся обыски, сыскари, разумеется, обнаружат Тьянины сокровища: волчий корень, шляпу смерти и ведьмину перчатку, но это ничего им не даст. Для «Кровобега» нужны совсем другие ингредиенты. Да и откуда первокружнице, только-только прибывшей из Девы, знать тот самый рецепт и те самые слова, способные превратить обычное зелье – в магическое? Неоткуда.

Приоткрыв дверь, Тьяна затаила дыхание и осмотрела площадку у часовни. Покачивались еще не облетевшие кроны, и их тени бродили по дорожкам и стриженой траве. Людей не было. Или Тьяна хотела так думать? Сердце постукивало то в пятках, то в горле. Одна мысль о выходе под газовый свет, под чьи-то скрытые взоры, внушала ужас. Но Мару сказал, что нельзя задерживаться. Тьяна и сама понимала это.

Стиснув зубы, она заставила себя выйти наружу, повернула за часовню и быстро-быстро зашагала по неприметной дорожке. Вскоре показалась черепичная крыша, похожая на выгнутую ветром шляпу. Обогнув павильон, Тьяна вышла к пруду. Квакнула лягушка, булькнула вода, и по черной поверхности побежали круги.

Природа, похоже, отвоевала себе этот участок академии целиком. Деревья и кустарники цеплялись друг за дружку, образуя плотную стену с редкими прорехами. Трава кое-где доходила до икр, и черные валуны, один больше другого, неожиданно вырастали на пути. С каждым шагом заросли все густели, а тропа истончалась и норовила исчезнуть. Кто-то шуршал во тьме.

Тьяне вдруг подумалось: уж не прячется ли тут Хитвик – повелитель чащоб и само воплощение дикости. Говорили, он мстит людям за излишнюю тягу к знаниям. Так почему бы ему не обосноваться на окраине академии? Боковое зрение тотчас выхватило из тьмы лицо, будто покрытое корой, и нечеловечьи глаза. Тьяна вздрогнула, повернула голову: никого. Просто ночь. Просто нервы. Не нужно ей, пожалуйста, никаких оживших божков – хватит и мертвого жениха. Чтобы отвлечься, Тьяна глубоко вдохнула сладковатый воздух и позволила себе подумать о «Любоморе».

Получается, все кончено? Она свободна? Яд больше не имеет власти над ней? По всему выходило, что так, и Тьяне следовало думать об этом как о законченной истории, причем законченной хорошо, но вопросы, словно крюки, впивались в мозг.

Почему она не чувствовала облегчения?

Вспомнилось, как «Любомор» попал ей в кровь. Тогда что-то кольнуло кожу. Почти не больно, мимолетно, в толпе, что наводняла Средню, и незнакомый надтреснутый голос отчетливо произнес: «Ахокташ». Ощутив укол, Тьяна ойкнула и уставилась на сгиб локтя. Крохотная точка краснела на коже: то ли укусило насекомое, то ли напоролась на что-то острое – немудрено в такой-то толкотне. Промелькнула мысль: не вернуться ли в Деву, чтобы зайти к врачевательнице, но толпа понесла дальше – и Тьяна подчинилась ее движению. Возможно, когда ты – кто-то знатный и важный, точка на коже способна вызвать опасения. Но если ты – простая студентка из пыльной глуши, тайный укол яда кажется городской легендой. Или, по крайней мере, чем-то, что происходит с другими. Не с тобой.

С каждым, как оказалось, может случиться что угодно.

Слово, выловленное в толпе, не давало Тьяне покоя. Она слышала его впервые, не знала перевода, и азарт, как часто бывало, полностью захватил ее. Придя в библиотеку, Тьяна отправилась за мистерианско-осским словарем. Никакого «ахокташа» там не обнаружилось, но она не привыкла отступать, когда дело касалось переводов. Редкие и устаревшие слова стоило искать в более ранних изданиях, и Тьяна сходила за «речником», собранным еще при князьях-первооткрывателях. В разделе «А» нужное слово не нашлось. Тогда она, подгоняемая азартом, перешла на «Б» и отыскала «бесун» – так мистерианцы называли свои зелья. В самом низу страницы шел краткий перечень магических ядов, с которыми довелось познакомиться первооткрывателям. Среди прочего Тьяна увидела:

Тьяну замутило. Не поверив глазам, она медленно поднялась со стула, дошла до шкафа с энциклопедиями и достала «Магические яды, том 2». Открыла на «Л».

Тьяна не помнила, как вернула книгу на место и вышла из зала. Все терялось в ядовитом, щиплющем глаза тумане: и библиотека, и вся ее оставшаяся жизнь. В голове, с нарастающей безнадежностью, крутилась одинокая мысль. Зажмурившись, Тьяна прошептала: «Не со мной. Это происходит не со мной. Пожалуйста, только не со мной». Она уже знала, что отравлена. Чувствовала ток «Любомора» в крови. Проверка, тайно проведенная тем же вечером, не открыла ничего нового.

В зарослях ухнула ночная птица, и Тьяна смахнула слезы, вызванные воспоминанием. Во рту пересохло до горечи, и недоброе предчувствие подтолкнуло к признанию: она не верила, что все закончилось. Не думала, что «Любомор» отпустил ее. Жизнь почти не умела ставить точки. Рука судьбы вечно соскальзывала, из-за чего выходила очередная запятая. Вдруг подобное произойдет и сейчас?

Вэл умер, точно умер, и, если яд продолжал действовать, это могло значить только одно.

Тьяне вспомнилась вечеринка в честь помолвки – вернее, ее финал.

Гости, наполненные сытными угощениями и свежими сплетнями, разъехались лишь на второй день, после позднего обеда. Пока мама и пара нанятых работниц освобождали столы от грязной посуды, Тьяна и Велимир вышли на веранду.

Машины караваном следовали по дороге, с двух сторон засаженной кипарисами. Прямоугольники «Дюз-и-Берговичей» вальяжно покачивались на рессорах, а низкие рокочущие «Еллинеки» рвались вперед, норовя растолкать медлительных соседей своими удлиненными капотами. Семейные автомобили загораживали путь холостяцким, точно в назидание: «Охолони, молодежь, куда спешишь? Не иначе на обочину или в дерево!» Желтая пыль стояла стеной.

– Я люблю тебя, Тьян, – обыденным тоном произнес Вэл, будто говорил о курятине по-староосски, поданной на обед.

Тьяна повернулась к нему. Лучи заходящего солнца озаряли жениха, и в алом свете его блекло-серые, всегда утомленные глаза казались ярче и выразительнее. Велимир смотрел на вереницу машин, мимо Тьяны, и ей вдруг подумалось, что это вполне возможно – полюбить его. Сердце ускорило ход, но тотчас споткнулось.

Вэл, не сводя глаз с дороги, положил руку ей на поясницу. Опустил ниже. Сгреб пальцами подол. Тьяна хотела отстраниться, но почему-то замерла. Пока Велимир подбирался к ее белью и всему, что было скрыто под ним, она пыталась нащупать в себе хоть какое-то чувство, отличное от раздражения. Не любовь – так симпатию. Не симпатию – так смирение. Они все равно поженятся, так какая разница?

Наклонившись к ней, Вэл жарко зашептал в ухо: «Люблю, люблю». Колючий, жесткий подбородок уперся в шею. В ноздри забился плотный запах мужского крема и пота. У Тьяны закипела кровь, но не от страсти. Перехватив руку Велимира, она с силой отвела ее в сторону. Он застыл и, помедлив, отстранился. Закатный свет схлынул с лица жениха, и теперь его глаза казались темными пустотами, выбитыми в голове каменного истукана.

– Какая недотрога, кто бы мог подумать. – Засунув руки в карманы брюк, Вэл отошел и привалился к перилам. – Ничего, я не обижаюсь. Понимаю, тебе нужно время.

Вроде бы он говорил правильные вещи, но таким тоном, словно сам с собой не соглашался.

Одернув юбку, Тьяна исподлобья взглянула на жениха. Она не понимала, на что тут обижаться. Все то, к чему Велимир так упорно подбирался, когда-нибудь неизбежно достанется ему. Так почему же это должно произойти прямо сейчас?

– Вэл, а ты... – Говорить было трудно, но Тьяне действительно хотелось разобраться и в своих чувствах, и в его. – Ты всерьез сказал это?

– Что?

– Про любовь.

– Раз сказал, значит, всерьез. Ты же ценишь слова, да? Иначе не метила бы в переводчицы. – Губы скривились, и в этом насмешливом изгибе Тьяна прочла: «Придурь, да и только».

– Я ценю не слова, а их смысл, – пробормотала она себе под нос.

Воспоминание пролетело за долю секунды, и сердце, как и тогда, на веранде, споткнулось. Даже сильнее – так, что заныли вены. Мог ли Вэл соврать? Сказать, что любит, а сам... Был действенный способ проверить это.

Повернув налево от моста, Тьяна вышла к разлапистым кустам орешника. За ними уже просматривался задний фасад Погреба. В нескольких окнах горел свет, но темные силуэты не маячили за стеклами. Не сводя глаз с желтых окошек, Тьяна выбралась из кустов и побежала вдоль торца. Вот и дверь пансиона, а за ней – лестница и номер 13. Заперев засов, Тьяна привалилась к косяку. Легкие, словно кузнечные мехи, быстро-быстро втягивали и выпускали воздух. Спина и ноги горели от напряжения, а пальцы, напротив, будто сковало льдом. Оторвавшись от двери, Тьяна с опаской взглянула на руки: кровь Велимира превратилась в коричневую заскорузлую грязь. Оттереть ее, затем вылить зелье, после спрятать сумку... Нет, вначале нужно узнать, действует ли яд. Чтобы не питать ни ложной надежды, ни обманчивой безнадеги.

Обрушив на пол гору постельного белья, Тьяна вытащила из шкафа коробку с поганкой. Ногти подцепили шляпку, отщипнули кусочек и осторожно опустили на край стола. Выдвинув ящик, Тьяна достала маленький нож для заточки карандашей. Вдохнула, стиснула зубы и – р-раз – чиркнула по предплечью. Лезвие вспороло кожу, и Тьяна быстро подцепила каплю крови. Сбросила ее на кусок гриба и задержала дыхание. Секунда, другая. Серая сухая плоть неожиданно шевельнулась и зашипела, как от воздействия кислоты. Тьяна понимала, что происходит: сильнейший яд, словно хищник, поглощал слабого собрата.

Велимир обманул ее.

Она отшвырнула нож и завыла сквозь сомкнутые губы. Ужас захлестнул, ледяной волной потянув на дно. Ноги подкосились, и Тьяна уперлась ладонями в стол, чтобы не упасть. Из глаз текли слезы, а из пореза – кровь. Сейчас Тьяна чувствовала себя так, будто ее травили два яда одновременно: «Любомор» и умирающая надежда. Лучше бы она не допускала и мысли о спасении.

Казалось, хуже и быть не могло, но тут за спиной металлически скрежетнула задвижка. Содрогнувшись, Тьяна повернулась на звук.

На пороге стояло чудовище. Ветвистые рога доставали до дверного наличника, тело походило на кучу палой листвы, из которой выглядывало лицо, обросшее корой и побегами.

Хитвик пришел, чтобы покарать Тьяну.

Глава 4. Ночь с чудовищем, утро с мертвецом

Пальцы, дрожа каждым суставом, пробежались по столу. Сейчас они напоминали паука: прихлопнутого, но недобитого. Тьяна кое-как нащупала нож – повезло, что он не скатился на пол. Сжав рукоятку, она повернулась к чудовищу и выставила вперед короткое лезвие. Оно ходило ходуном, и было очевидно: нож для карандашей ничем не поможет ей. Скорее, наоборот, он больше бы подсобил Хитвику: стоит подточить им деревянный рог, и будет легче вспороть живот.

Тьяна знала, что ей не выиграть в схватке, но продолжала грозить чудовищу. Глаза, казалось, утратили способность моргать. Губы криво расползлись в стороны, как у ощерившейся собаки. В голове крутилось: наброситься первой, закричать во все горло, прыгнуть в окно... Прыгнуть в окно! Несмотря на высоту, вариант был не так уж плох. Конечно, если не брать в расчет виноград, льнущий к стеклу: не успеешь продраться сквозь заросли, как чудовище поднимет на рога.

Хитвик тяжело шагнул через порог. Ветви, растущие из головы, шкрябнули по наличнику. Пахнуло подсохшей осенней листвой, почему-то шерстью и, что совсем уж странно, шоколадом. Запах нес обманчивое умиротворение.

Может, вдруг подумала Тьяна, Хитвик сделает это не больно? Без муки, без злобы, быстро и тихо – так, как приходит осень.

А впрочем, до чего же глупо быть убитой фольклорным персонажем, в которого никогда не верила.

Чудовище глубоко вдохнуло, зашуршав лиственным телом, и прогудело:

– Готов ли твой дар, дева?

Дрожь в руке пошла на убыль, и нож перестал вываливаться из пальцев. Раз Хитвик заговорил – значит, не собирался нападать. По крайней мере, не сразу. Когда хищник заводит разговор, он лишается своего преимущества.

Божество ждало ответа. Ему нужен был какой-то дар, а это означало одно: его вопрос – ключ к спасению. Лишь бы понять, о чем речь. Что чудовищу от нее надо? Тьяна надеялась, что не кишки для украшения рогов.

По краю сознания пробежала искра удивления: почему местный божок говорил не на мистерианском, а на осском? Да и голос, пусть и звучал глубоко и мощно, не вселял первозданного ужаса.

– Твой дар, дева, – повторил Хитвик, шагнув вперед.

Тьяна решила рискнуть:

– Бери все, что хочешь. Кроме моей жизни. – Сглотнула. – И частей тела.

С таким условием она, пожалуй, погорячилась – можно было предложить ухо, но южное воспитание подсказывало: торг лучше начинать с заниженной ставки.

– Мне не нужны части твоего тела, – фыркнул Хитвик. Или показалось? – Лишь часть твоего мира.

«Моего мира, моего мира», – мысленно повторила Тьяна, пытаясь понять слова чудовища. Из чего, в самом деле, состоял ее мир? Из заклинаний и ядов, из мертвого жениха и оставленной семьи, из невразумительного прошлого и короткого будущего. Похоже, ей нечего было ему предложить.

Или Хитвик имел в виду не Тьяну, а все человечество? Мир людей, отделенный от мира чудовищ?

В голове волчком завертелось воспоминание. В детстве ей, как и многим, мама почитывала перед сном мистерианские сказки. Они были написаны для других детей и принадлежали иному народу, но каждое новое поколение оссов-переселенцев вырастало на них – так чужие легенды становились роднее.

Легкое покрывало липло к коже. Мотыльки, воскресшие после дневного зноя, хаотично бились в окно. Шуршали книжные страницы, и мамин голос, подобный теплому ночному ветру, подхватывал истории и нес Тьяне в уши. Слушать про Хитвика и других мелких божков было скучно, куда интереснее – про магические яды. И неважно, что Тьяна помнила эти главы наизусть, она снова и снова просила прочитать их. Мама закатывала глаза и спрашивала: «Что, опять про бесуны?» – и сборник с легкостью открывался на нужной части. Книга помнила, что нравилось Тьяне.

Кажется, в легенде о лесном чудовище упоминалось, как его обмануть, отпугнуть или откупиться. В Тьяниной голове все крутился волчок, мелькал нужный ответ, но его было не поймать. Она помнила ощущение летней ночи, и мамин голос, и каждое слово про магические отравы, но ни одного – про Хитвика.

– Бери, что тебе нужно. – Тьяна предприняла вторую попытку.

– А что мне нужно? – не поддался Хитвик.

«Часть твоего мира». Нет, она никак не могла понять, чего хочет чудовище. Придумать бы какую-то хитрость, но фантазия словно оцепенела. Все, что случилось с ней за последние пару часов, казалось сном – выдумкой подсознания. Вначале смерть Велимира, потом неисчезнувший «Любомор», а теперь еще и это. Тьяна почувствовала, как резко иссяк адреналин и навалилась усталость. Мышцы превратились в кисель. Чтобы не опустить нож, она подперла правую руку левой.

– Не знаю, – сорвалось с губ. – Могу дать поганку.

– У тебя нет того, что мне нужно, – удовлетворенно качнул рогами Хитвик. – Ну пеняй на себя, дева, – совершенно по-человечески, с неожиданной озорной нотой добавил он – и бросился вперед.

Шорох листвы наполнил комнату. Сдавленно вскрикнув, Тьяна слепо, отчаянно махнула ножом. Потом еще раз и еще. Лезвие скользнуло по лапе чудовища, и оно ойкнуло. Этот звук отрезвил Тьяну. Опустив руку, она пригляделась, и из груди вырвался тихий злой рык.

Ну какой Хитвик, ко всем ликам! На теле «божка» – шерстяная туника с пришитыми сухими листьями, на лице – деревянная маска, а рога – простые ветки, прикрепленные к капюшону. Фантазия Тьяны вовсе не оцепенела, как ей казалось. Напротив, воображению стоило поумерить пыл.

– Ну ты дикарка! – Из-под маски вырвался хохоток. – Думал, ножик тебе так, для острастки. Даже предположить не мог, что пустишь его в ход.

– Кто ты такой? – пробормотала Тьяна.

– Обычно девчонки визжат, пихаются и пытаются убежать, – продолжил Лже-Хитвик. – А чтоб пыряли – такое у меня впервые. Наконечник, надеюсь, ничем не смазан? Ты что-то говорила про поганку.

– Кто ты? – повторила Тьяна, чувствуя, как от болтовни начинает трещать в висках.

– Твой несостоявшийся убийца. – Рога качнулись в воздухе, отвешивая поклон. – В том смысле, что сегодня я чуть не прибил тебя мячом.

– Е-что-то-там. – Тьяна наморщила лоб.

– Еникай. – Крупная ладонь, затянутая в перчатку, накрыла маску. Сдвинув в сторону, обнажила черные глаза, орлиный нос и белозубую улыбку. Запах шоколада усилился. – Так лучше? – спросил Еникай.

Тут-то, когда это стало не нужно, волчок в Тьяниной голове докрутился, и она вспомнила легенду о Хитвике.

Чудовище искало зеркало, целое или фрагмент. Вот почему Мару, трехкратный первокружник в академии Старика, предложил ей осколок. Он-то знал, как тут подшучивают над новичками, и подготовился заранее.

– Часть твоего мира. Часть цивилизации. – Отложив нож, Тьяна кивнула самой себе. – Дурацкий розыгрыш.

– Может, и дурацкий, но ты-то купилась. – Смуглое лицо Еникая светилось от удовольствия. – Не подумай, что я испугался, но, когда ты стала размахивать ножичком, у меня перед глазами прямо пронеслась новость из «Вельградских времен»: «В старинной академии убили студента». – Он провел рукой по воздуху, изобразив заголовок.

А ведь и вправду – убили. Только не Еникая. Холодок прошелся по Тьяниным плечам, но она сдержалась – не дернулась. А может, тело слишком устало, чтобы делать резкие движения.

– Хотя не, лучше в стилистике газеты «Желтая птица»: «Красавица и чудовище: студентка заколола шутника ножом для заточки карандашей».

– Тебе пора. – Тьяна шагнула вперед в надежде, что Еникай попятится, но он не сдвинулся с места. – Другие новички ждут не дождутся, чтобы ты разыграл их.

– Нет, дикарка. – Чернющие глаза уставились сверху вниз. – Ты последняя из первокружников, кто удостоился чести узреть Хитвика в моем исполнении в этом году. – Он снова раскланялся. – Я уж думал, не придешь. Заглядывал пару раз, но тут никого не было.

Тьяну словно кипятком ошпарило. Она почувствовала, что изменилась в лице, и это, очевидно, не ускользнуло от внимания Еникая. Пришлось сделать вид, что вторжение в комнату оскорбило ее, хотя в мыслях закрутилось совсем другое: «Что скажет Еникай, когда в академию заявятся сыскари?»

С возмущением фыркнув, Тьяна спросила:

– По-твоему, это нормально – вот так врываться к девушке? Как ты вообще попал сюда?

Взгляд Еникая вдруг изменился: веселье ушло на дно, и из тьмы блеснула обеспокоенность.

– У тебя кровь! – Он охнул. – Ты что, напоролась на свой ножик?

– Да, случайно, – быстро ответила Тьяна. – Поэтому... знаешь, тебе лучше уйти. Мне надо обработать порез. – Она попыталась-таки оттеснить Лже-Хитвика к двери, но лишь понапрасну ткнулась плечом в широкую грудину.

– Да ты неслабо поранилась, все руки в крови, – присвистнул Еникай, разглядывая ее пальцы. – Давай помогу. А заодно глянем, не нужно ли и меня прижечь живокамнем^[5].

Тьяне сегодня решительно не везло на чутких людей, зато нагловатых и странных в окружении становилось все больше. Сил, чтобы выдворить Еникая, не было – ни физических, ни моральных. К тому же не лучше ли успокоиться и вести себя так, будто ничего страшного не случилось. Проскользнув мимо Еникая, она выкрутила вентили и принялась тереть руки мылом. Над раковиной поплыл хвойный пар.

– У меня всегда так, – небрежно бросила Тьяна. – Чуть-чуть порежусь, а крови – целое море. Как ты там, Хитвик? – Она нарочито громко фыркнула.

Закатав рукав туники, Еникай осмотрел розовую царапину и отмахнулся:

– Ерунда. Достану аптечку? – Он кивнул на нижний ящик шкафа.

– Она тут есть? – Тьяна как бы невзначай подцепила с пола сумочку и повесила на дальний столбик кровати. Не хватало еще, чтобы Еникай сунул в нее нос.

– Не такая богатая, как у плющей, но все же.

– Бери все, что нужно. – Она усмехнулась уголками губ, вспомнив, что говорила лесному чудовищу те же слова.

Наклонившись, Еникай вначале подобрал, отряхнул и уложил на место постельное белье и только потом вытащил из ящика небольшую круглую жестянку. Достав пузырек с прозрачной жидкостью, он смочил кусок марли и шагнул к Тьяне.

«Будь милой», – приказала она себе и вытянула руку. Влажная ткань коснулась пореза, и кожу мгновенно защипало. Еникай, по-доброму улыбнувшись, наклонился и подул на рану. От этого движения рог чуть не ткнул Тьяну в глаз – она едва успела увернуться.

– Ох, прости, – буркнул Еникай и стянул капюшон: показались две смоляные косы, концы которых скрывались за воротом.

– Не думала, что мой первый день в академии закончится вот так, – заметила Тьяна. – Лесное чудовище будет обрабатывать мне рану.

– Я не лесное чудовище, а всего лишь третьекружник, чтущий обычаи. Скажу по секрету, – он понизил голос, – когда ко мне в первую ночь в Погребе заявился Хитвик, я визжал громче поросенка. Обычно новички знают, что их ждет: у кого-то тут учились родители, у других – старшие братья и сестры. Вся моя семья выпустилась из Старика, но ни один из этих подлых людей не удосужился рассказать мне про местную традицию. Когда мы встретились на праздниках, они хохотали как сумасшедшие. Негодяи. – В голосе Еникая, когда он ругал семью, слышалась неподдельная нежность. – Тебя, значит, тоже не предупредили?

– Никто из моих не учился в Старике.

– Ого, так ты из этих.

Приподняв брови, Тьяна с прохладцей уточнила:

– Из низкосословных? Да.

– Не-ет. – Смущение удивительно шло Еникаю, разбавляя и смягчая мужественные черты. – Я имел в виду, из тех, за кого платит Вельград. А он, вне всякого сомнения, не бросает деньги на ветер. Только вкладывает, чтобы приумножить. – Воздев палец, он хохотнул. – Так говорит мой отец. Он управляет крупнейшей компанией княжества, но когда-то тоже бегал тут весь в листьях. На роль Хитвика выбирают парней покрупнее. Уф. – Еникай провел ладонью по лбу и бросил на Тьяну кроткий взгляд. – Что-то я упарился в этом костюме. Не возражаешь, если сниму? Не беспокойся, – он приложил ладонь к груди, – я под ним не голый.

Еще утром, ожидая паром, Тьяна думала, что у нее на сегодня всего три задачи: не выглядеть подозрительно, не столкнуться с Велимиром и хорошенько выспаться перед первым учебным днем. План прогорел по полной, и ей оставалось лишь растоптать угли.

«Возможно, – решила Тьяна, – если Еникай задержится подольше, и если время смерти Велимира не будет установлено с точностью, и если Мару ничего не расскажет сыскарям, у меня появится неплохое прикрытие».

В конце концов, редкая девушка, отравив жениха «Кровобегом», проведет ночь за непринужденными разговорами. Тьяна, хоть и не убивала Велимира, наверняка попадет под подозрение: ее будут проверять, к ней станут присматриваться. Если она расположит к себе Еникая, возможно, он встанет на ее сторону, выступит защитником и забудет, как долго пустовала комната.

А еще Тьяна подумала, что ей стоит не только втереться в доверие к Еникаю, но и пойти дальше. Гораздо дальше. Совсем далеко. Туда, где над выжженным полем морали встает черное солнце спасения. Она ведь, кажется, приглянулась Еникаю.

Тьяна сразу отогнала мерзкую мысль, но ее грязные, вязкие следы остались.

– Можешь снять, – чинно кивнула она. – Только должна предупредить: у меня есть жених, так что... – Тьяна вовремя прервалась, не позволив голосу дрогнуть, и выразительно посмотрела на Еникая.

– А я должен предупредить, что мое сердце отдано... – он сделал паузу, чтобы стянуть тунику: мелькнул поджарый темно-золотистый живот, – госпоже литературе. – Листья и рога повисли на спинке стула. – И я не про переводы. Хочу стать писателем. Нести людям утешение, давать возможность отдохнуть и посмеяться, ну и рассказывать о важном.

– А что для тебя – важное? – спросила Тьяна.

Еникай посмотрел на костюм лесного чудовища.

– Вот это. – Он улыбнулся, с теплотой и печалью. – Сказания, предания. Корни. Они забываются. Некоторые, как оказалось, даже не знают, как отвадить Хитвика. – Еникай изогнул бровь, и его улыбка стала озорной, совсем мальчишеской. – Вот ты помнишь, почему он собирает зеркала?

– Да. То есть нет. Там что-то про цивилизацию. Хитвик не любит ее плоды.

– Направление мысли верное, как говорит мастер Крабух, до того как влепить низший балл, – усмехнулся Еникай. – Хитвик собирает зеркала, потому что они – верх человеческого самолюбования. Нам недостаточно рек и озер, мы не хотим расставаться со своим отражением. Зависим от него. Водная гладь не принадлежит нам, не подчиняется, а вот зеркало – да. Человечество научилось полировать олово, бронзу и сталь, но металлические отражатели быстро мутнели и покрывались ржавчиной. Тогда люди начали выдувать огромные стеклянные шары, вливать в них амальгаму и, разбив на куски, обтесывать, но в таких зеркалах невозможно было поместиться полностью. И мы пошли дальше: создали технологию литья, при которой тридцать часов зеркало шлифовалось, а потом еще семьдесят – полировалось. Сто часов жизни, а все для чего? Чтобы давить прыщи. – Он всплеснул руками. – Ты знаешь, что первые зеркала в Мистерию завезли оссы? Местным они были не нужны.

– Ты мистерианец? – прямо спросила Тьяна, одновременно и сбитая с толку, и завороженная пламенной речью Еникая.

– Вот на столечко. – Он показал четверть фаланги. – А еще эраклей, марев и осс. В моей крови намешано много всякого.

«А в моей только „Любомор“», – мрачно подумала Тьяна.

– Значит, – она заставила себя улыбнуться, следуя собственному приказу «Будь милой!», – ты собираешься написать книгу о Хитвике?

– О нем и о других. Думаю, писательская работенка идеально подходит для таких, как я. Бездельников из богатых семей. – Еникай закатил глаза: мол, повезло, что поделать. – Говорят, пером не заработаешь ни золотника. Ну что, как насчет маревского чая?

Тьяна кивнула. Действительно, не мешало бы попить теплого и заставить себя что-нибудь съесть. Перед глазами еще стоял образ окровавленного жениха, но ей требовались заряд сил и самая обыкновенная передышка.

Тьяна достала кулек с орехами и сухофруктами, а Еникай принес чайник, заварку, горелку и бумажный пакет, наполовину наполненный конфетами: так и раскрылось, почему от Лже-Хитвика пахло шоколадом. По вензелю на упаковке Тьяна поняла, что сладости были куплены в знаменитой вельградской лавке, очередь в которую всегда растягивалась на версту. Власта рассказывала, что однажды простояла час, но так и не перешагнула порог. Для знатных гостей, разумеется, существовал отдельный вход.

Осторожно положив в рот шоколадку в форме ракушки, Тьяна сразу поняла, почему люди так стремились в ту кондитерскую. У конфеты был вкус идеального детства.

Еникай достал из комода две фарфоровые чашки, о существовании которых Тьяна и не догадывалась, и разлил чай. По цвету он напоминал форму переводчиков, только немного уходил в синеву. Особый окрас, как и кисловато-сладкий вкус, маревскому чаю придавал горох-бабочка.

– Обязательно купи себе горелку, дикарка. Это незаменимая вещь в Погребе. Ты еще вспомнишь мои слова, когда придет настоящая осень, с туманами и затяжными дождями. – Нерешительно потоптавшись у кровати, Еникай устроился на полу, и Тьяна присоединилась к нему. – Хотя нет, не покупай. Оставлю тебе свою, а заодно и заварку. Серьезно, неделя-другая, и без чая тут будет никак. – Он закинул в рот две конфеты, а сверху засыпал арахис.

Беседа потекла быстро и свободно. Еникай много болтал, но спрашивал и слушал тоже охотно. Они говорили о мистерианских идиомах и старых легендах, о подтекающих кранах и трещинах на фасадах, о чае и шоколаде, обо всем и ни о чем.

Успокоенная теплым питьем и разговором, Тьяна мысленно пожалела, что не могла быть откровенна с Еникаем. Конечно, она не рассказала бы ему о «Любоморе», но как же хотелось повернуть беседу к ядам. Спросить, заговаривал ли он зелья? Бывал ли в ядотеке? И правда ли, что основатель академии, Остор Ястребог, испытывал на себе некоторые бесуны? Тьяна сдерживалась как могла: ей не стоило демонстрировать интерес к отравам. Поэтому она спрашивала о банальном: строги ли мастера и вкусно ли кормят в столовой, а сама рассказывала об учебе в Деве и жизни на юге.

Когда речь зашла о семье, Еникай спросил:

– А кто твой жених? Он учится, работает или так, прожигает молодость?

– Все понемногу. – Тьяна напустила на себя смущенный вид, прикидывая, в какую сторону направить разговор.

Рассказать про Вэла, солгать или увильнуть от ответа? Гневлиде она сказала, что никого тут не знает, но теперь такой ход казался ошибочным. Не пора ли подлить правды, чтобы ложь лучше усвоилась?

– На самом деле, – Тьяна вздохнула и отставила пустую чашку, – мой жених – студент в Старике. Ядовщик. Мы еще не виделись. Он даже не знает, что я перевелась. Хотела устроить сюрприз.

– Ничего себе! – Оживившись, Еникай откинул на спину косы. – Так-так. Кто у нас с юга? Мирн!

– Не он.

– Э-э... Гдан!

– Снова мимо.

Еникай скривился, словно хлебнул горькой заварки.

– Только не говори, что Велимир.

Тьяна нахмурилась. Похоже, у мертвого жениха в академии была не самая лучшая репутация. Вот и Мару он не нравился. «Жутко раздражал» – кажется, так о Вэле отозвался Медович.

– Точно. Он, – присвистнул Еникай, взяв какую-то грустно-сочувствующую ноту. – Жаль, конечно. Ну может, появление невесты приведет его в чувство.

Ничто на свете не могло привести Велимира в чувство, но Еникаю пока не стоило знать об этом. Тьяна потупила взгляд и повела плечами, показывая, что разговор утратил легкость и теплоту.

– Не понимаю, о чем ты, – сухо сказала она.

Широкая грудь Еникая раздулась от вздоха.

– Знаешь, – он качнул головой, – я не имею права лезть в ваши отношения, но дам дружеский совет: поговори с Младой Требух – ядовщицей со второго круга. А потом – с самим Велимиром.

– Хочешь сказать, он мне изменяет? – Тьяна постаралась, чтобы вопрос прозвучал без наигранного надрыва, но и не равнодушно. Получилось что-то среднее между скрипом калитки и мяуканьем голодной кошки. – С этой Младой?

– Нет, не совсем, – смешался Еникай. – Просто поговори с ней, ладно?

Тьяна кивнула. Может, Велимир променял ее на ядовщицу-второкружницу – и поэтому действие яда продолжилось? Хотя, вероятно, Вэл никогда и не испытывал к Тьяне нежных чувств: просто притворялся, чтобы залезть под юбку. Вспомнилось, как он вел себя всякий раз, когда они оставались наедине, и внутри прокатилось протяжное «брр». Кто знает, не проделывал ли жених то же самое с Младой – и не угостила ли она его за это «Кровобегом»?

В комнате повисла тишина. Тьма за виноградной завесой, достигнув пика, начала таять, подобно шоколаду во рту. Еникай поднялся и взял со стула свой костюм. Отвалившись от туники, один из багряных листьев спорхнул на пол.

– Я пойду. Надо хоть часок поспать перед занятиями, да и тебе тоже. Извини, если, – Еникай замешкался у двери, – сболтнул лишнего и испортил настроение.

– Ничего, все в порядке. Спасибо за чай. И за разговор. И за... дружеский совет. – Тьяна положила ладонь на засов. – А как ты все-таки попал в мою комнату?

– Крючок из проволоки. Просовываешь в щель, подцепляешь задвижку. Старый трюк. – Он улыбнулся напоследок, но уже не так открыто и лучезарно. – Не беспокойся, это не повторится.

Заперев дверь, Тьяна какое-то время разглядывала опустевшую комнату. Капли, срываясь с крана, бились о раковину. В воздухе стоял запах шоколада, горошка-бабочки и Лже-Хитвика. Горькая усмешка коснулась губ: как она могла поверить, что лесное чудовище явилось наказать ее? Это все нервы, нервы. Бесконечный день, сплетенный из тревог и провалов. Покачав головой, Тьяна достала бинокль и подошла к окну. Направила окуляры на часовню. Застыла в ожидании. Небо залиловело, засеребрилось, подернулось золотым налетом, и вскоре по каменным ступеням взошел священнослужитель в белой ритуальной накидке. Он неспешно отворил дверь, сонно вгляделся внутрь – и шарахнулся. Лицо мужчины исказила гримаса ужаса. Каблук соскользнул со ступени, и священник снежным комом покатился вниз. Тьяна искренне понадеялась, что он ничего себе не сломал.

Время словно ускорилось, стремясь к неминуемой развязке. Поднявшись, служитель убежал – и вернулся с двумя врачевателями в серых робах и с носилками в руках. Через несколько минут из часовни вынесли мертвеца. Тело, прикрытое простыней, показалось Тьяне удивительно миниатюрным. Неужели Велимир так иссох из-за потери крови? Совесть, все еще живая, заставила сердце сбиться с ритма.

Врачеватели запнулись на ступенях, но удержали труп – лишь рука свесилась с носилок. Промелькнули зеленая манжета и тонкие бледные пальцы. Тьяна скользнула по ним взглядом, и бинокль задрожал. Пришлось стиснуть зубы, чтобы не закричать.

Из часовни вынесли не Велимира. Под покрывалом лежала девушка.

Глава 5. Имена

Тьяне захотелось поднести кулаки к глазам и хорошенько протереть их. Вдруг бессонная ночь и крепкий маревский чай затуманили взгляд? Хотя тут, скорее, стоило протереть мозги – их точно затянуло мутью из-за всего происходящего.

Нет, глупости. Ошибки быть не могло. Тьяна слишком хорошо знала руки Велимира, чтобы перепутать их с девичьими. Тонкая кисть с длинными пальцами, что свесилась с носилок, не имела ничего общего с широкими ладонями почившего жениха – предназначенными, казалось, только для того, чтобы хватать и удерживать. Тьяна помнила, как крепкие пальцы Вэла однажды накрыли ей пол-лица и сдавили с такой силой, что у нее выпятились губы и заныли челюсти.

Да и ногти мертвеца, слюдяно-блестящие, выдавали девушку. Кем же была она, эта незнакомка под простыней? И куда пропал Велимир?

А может, он по-прежнему в часовне?

Тьяна вновь поднесла бинокль к глазам – и догадка подтвердилась. Появилась еще пара врачевателей с носилками. Те, что забрали девушку, были достаточно худощавыми немолодыми людьми, а эти, вторые, могли бы составить конкуренцию Еникаю. По-спортивному вбежав по ступеням, врачеватели исчезли в часовне и спустя минуту-другую вынесли Вэла. Он тоже был прикрыт простыней. На белой ткани быстро и хаотично проступали алые пятна, словно кто-то рисовал причудливую карту иных земель: тут континент, там остров. Крови из жениха натекло так много, что она не успела высохнуть.

Священник, бездвижным снеговиком стоявший у стены, слегка подтаял при виде запятнанной простыни. Его колени подогнулись, плечи обвисли, и тело привалилось к серокаменной кладке. Шевельнув губами, он провел ладонью перед своим лицом и сжал кулак – осенил знамением осских богов.

– Слава ликам, – устало прошептала Тьяна.

Она предпочла бы, чтобы труп был всего один, Велимиров, но что уж теперь поделаешь. Лучше два мертвеца, включая жениха, чем вовсе без него. Если бы Вэл исчез из часовни, Тьяна утратила бы последний контроль, а с ним и жалкие остатки осмотрительности.

«Кстати, – напомнила она себе, – пора заняться сокрытием улик».

Появление Еникая спутало планы: сумочка с окровавленным содержимым так и провисела всю ночь на столбике кровати. Тьяна потянулась к ней, но неясное предчувствие заставило снова, в последний раз, направить окуляры на часовню. Вэла унесли, обмякший священник по-прежнему подпирал стену, а рядом с ним стоял и что-то говорил мужчина в длинном черном пальто: из левого рукава выглядывала серая перчатка, а правый пустовал. Волосы, стриженные в кружок и расчесанные на прямой пробор, лунно сияли сединой, однако на лице было не так уж много морщин. Кто он? Один из мастеров? В эту секунду мужчина, повернувшись, уставился на Тьянино окно. Прямо на нее.

Беззвучно охнув, Тьяна отпрянула. Нет, он не мог заметить ее: она не открывала створку, подглядывая через прореху в зарослях винограда. Вероятно, мужчина просто обернулся, проверяя, не подслушивает ли кто-нибудь разговор. Тьяна пожалела, что не умеет читать по губам. Сейчас священник выглядел еще бледнее и несчастнее, чем когда обнаружил труп, из чего она сделала вывод: беседа с одноруким мужчиной давалась служителю нелегко.

– Пэстра, – ободрила себя Тьяна.

Отойдя от окна и спрятав бинокль, она принялась за дело. Для начала удостоверилась, что подкладка не протекла, после чего вывалила вещи в раковину. Перчатки и платок, вконец испорченные, тотчас вернулись в сумочку. Взяв испачканную бурым помаду, Тьяна содрогнулась и тут же отправила любимую «Розу юга» на выброс: прикоснуться к губам воском, искупавшимся в крови жениха, казалось немыслимым. А вот зеркальце, шпильки и духи Тьяна решила спасти: отмыть и забыть, где они побывали. Нестоличная, низкосословная бережливость давала о себе знать: вещи-то были хорошими. Особенно флакончик с ароматом дурмана, подаренный Властой.

Подруга не интересовалась ядами, но знала вкусы Тьяны. Сокружницы нередко проводили вечера за чаем и разговорами. Чаще всего обсуждали других, но иногда переходили на личные темы: Тьяна рассказывала о дедушке, детстве на ферме и любимых растениях, а Власта – о младшем брате, теплом бревенчатом доме на севере и художниках, которыми восхищалась. Брат Власты должен был вот-вот переехать в столицу, она очень ждала его, но потом отчего-то перестала упоминать. Тьяна решила, что юноше не удалось покорить Вельград.

Когда ее пузырек мечты об академии Старика наполнился маняще-сладкой реальностью, Власта всплакнула, пропала на полдня, а затем вернулась с перламутровым флаконом, перевязанным фиолетовой лентой. Тьяна знала, что это. Еще бы! Духи с дурманом. Дорогие и куда более недоступные, чем конфеты-ракушки. Она не стала отказываться от подарка, который был подруге не по карману. Напротив – выхватила, прижала к себе, сверкнула глазами, и Власта расхохоталась сквозь слезы. Тьяна тотчас нанесла аромат на кожу и, потянув носом, почувствовала теплую летнюю полночь. Пьянящую, цветущую, толкающую на безумства. О, дурман пользовался славой под стать своему имени. На юге ходила запущенная искусницами легенда: всякий мужчина, заснувший от запаха дурмана, влюбится в первую женщину, встреченную после пробуждения.

Видят лики, Тьяне пригодилась бы такая способность, но она знала: этот цветок дарит вовсе не любовь, а спутанность сознания, галлюцинации и нередко смерть.

Щелкнув застежкой, Тьяна повесила сумку на тот же кроватный столбик: вроде на виду, но в глаза не бросается. Вечером, когда они с Медовичем (что ж ему надо?) отправятся в город, она обязательно избавится от последних улик. Отдавать сумочку в мастерскую Тьяна, разумеется, не собиралась. Лучше уж утопить ее в глубине залива, подальше от берега, или бросить в костер какого-нибудь бродяги под мостом. Мару, может, и доверял швеям из «Однажды и навсегда», но Тьяна – нет.

Тщательно смыв кровь с перламутрового флакона, она переложила его в другую сумку – вторую и последнюю, с обтрепанными краями и штопаной подкладкой. Туда же отправились очищенные шпильки и зеркальце. Пузырек с «Кровобегом», после опустошения и промывки, наполнился золотистым маслом душицы. Оглядевшись, Тьяна выдохнула: на этом все.

А что же дальше? Как ей провести последние дни? Чем заняться, стоя на самом краю пропасти?

Сполоснув раковину и поплескав водой в лицо, она взглянула на часы. До первого занятия оставалось всего ничего. Интересно, не отменят ли учебу из-за гибели Вэла и незнакомой девушки? Внутри, заглушая робкий шепоток совести, сострадания и ужаса, зазвенело желание: сесть на скамью, разложить перед собой пустые листы, а дальше слушать, запоминать и записывать. Впитывать знания. Отравляться тайнами. Хцорвету зарин, аль окхелова. Хоть бы мастера в Старике оказались не настолько жалостливыми и участливыми к студентам, чтобы отменять занятия из-за смерти двух ядовщиков.

Тьяна горько усмехнулась. Что еще оставалось ей, кроме исполнения заветной мечты: хоть немного, насколько хватит сопротивляемости «Любомору», поучиться в лучшей академии княжества? Наверное, после отравления ей надо было пойти к сыскарям, написать заявление, лечь во врачевальню и тихо скончаться там. Тьяна ошиблась, понадеявшись, что смерть Вэла подарит ей жизнь. А другого антидота от «Любомора» не существовало.

Тьяна медленно открыла шкаф. Сменив форму и пришпилив к голове шляпку-таблетку, она оглядела себя в зеркале, прикрепленном изнутри к дверце. Вид – приличный, опрятный, а большего и не надо. Легкие следы утомления тоже не портили картину: тени под глазами – естественные спутники студента, на каком бы круге он ни учился. Главное, на лице не читалось страха. Он сидел глубоко внутри, запертый в реберной клетке.

Тем временем Погреб пробуждался. Из коридора доносился шум суеты: скрипели дверные петли, отбивали дробь шаги, насвистывались песенки. Перекинув через плечо ремень портфеля, а следом – сумки, Тьяна глубоко вдохнула и вышла из комнаты.

Вот и он – ее первый день в Старике. По-настоящему первый, не как вчера. Мимо, расплескивая кофе из чашки и ругаясь на чем свет стоит, пробежал всклокоченный коротышка-блондин. Окинув Тьяну рыбьим взглядом, к лестнице проскользила медноволосая эраклейка – все они ходили так, словно стояли в плывущей лодке, а не передвигали ногами. Тьяна подумала, что неплохо было бы встретить Еникая, но он так и не попался на глаза, а стучаться к нему она посчитала неуместным.

Ветер, свежий и прозрачный, подходил новому дню, точно фата невесте. Шуршала листва, и в этом звуке Тьяне чудилось что-то праздничное. Прижимая к боку портфель и сумку, она уверенно шла вперед. Волнения почти не ощущалось – по крайней мере, не больше, чем у обычной первокружницы. Тьяна чувствовала: маска сейчас сидела крепко, приклеенная усталостью, принятием своей судьбы и, главное, чувством ответственности. Ответственности за себя-прошлую, так мечтавшую учиться здесь.

Всего несколько занятий, каких-то пять-шесть часов – она не так много просила у собственной головы, вечно забитой «Любомором». Вот же он, Старик. Она в Старике! Никто и ничто не отнимет у нее этот день. Ничто и никто не заткнет уши, не завяжет глаза. Сейчас Тьяна жива и даже не сидит в тюрьме за убийство, которого не совершала, так почему бы не заняться мистерианским? Хцорвету зарин. Ноги бодрее зашагали по дорожке.

Хорошо, что вчера Тьяна додумалась расспросить помощницу настоятеля, где пройдет первое занятие, а иначе бы точно заблудилась. В Старике не подписывали корпуса и пренебрегали номерами домов. Попадая сюда, студент должен был просто знать, где что находится. Быть своим, сразу, с порога, – или притворяться, пока не станет.

Путь Тьяны лежал мимо часовни. Сердце сдержалось, не ускорило ход, и ноги тоже – только взгляд быстро скользнул по двери. Сейчас та наверняка заперта, чтобы верующие студенты и мастера ненароком не заглянули за ликовым благословением: тут нынче нужны не боголюбы, а уборщики с крепкими нервами. Стоило оставить часовню позади, как за спиной ударил колокол. Раз, второй и, помедлив, третий. Тьяна обернулась. Ученики и преподаватели, идущие к разным корпусам, как по команде замерли и напряженно прислушались к гулкому послезвучию. А затем, точно уловив приказ, все разом сменили направление и пошли в одну сторону. Тьяна настороженно огляделась – и последовала за остальными. Похоже, занятий все-таки не будет. Она не сомневалась: три удара, если перевести с колокольного на человеческий, означали «случилась беда».

Взгляд выхватил из толпы приземистую девчушку в фиолетовой форме. Судя по растерянному виду, тоже новенькая. Коренастой фигурой и бело-розовым лицом, словно вылепленным из зефира, она напоминала Власту. Значит, северянка.

Приблизившись, Тьяна тихо спросила:

– Первый круг?

Девчушка закивала, и шляпа-колокол, крупноватая для ее головы, съехала на глаза. Пиджак у нее, как заметила Тьяна, тоже был на размер-другой больше, что придавало телу кубическую форму. Вот тебе и хваленые «Однажды и навсегда»: изуродовали девчушку.

– Думаю, нам лучше пойти вместе со всеми, – сказала Тьяна. – Я тоже с первого. Тьяна Островски.

– А ты переводчица или... – начала однокружница, и бледное северное лицо залилось румянцем. – Ой. Форма же.

– Ничего, каждый мог растеряться, мы же здесь новенькие, – со снисходительной любезностью заметила Тьяна.

– Я – Лика. Матушка в честь ликов назвала, чтобы они меня защищали, всегда-всегда. А то я с рождения много болела: то краснуха, то золотуха... Ой, тебе это совсем неинтересно. – Она сделала паузу, в надежде на возражения, но Тьяна промолчала. – А ты не знаешь, что случилось? Прозвенел колокол, все куда-то пошли, а мне и спросить некого. Верней, есть, но... нет. – Лика поправила шляпу, снова съехавшую на глаза. – Меня должна была забрать сестра, но, наверное, не успела. Вряд ли она решила подшутить надо мной. Про Хитвика-то предупредила и осколок дала, а у могилы не встретила.

– У могилы?

– Да. Тут есть обычай: если назначают встречу, но не говорят место, надо идти к могиле основателя. А ты не знала? – В Ликином голосе прозвучала неприкрытая, наивная радость: она все-таки могла рассказать кое-что интересное и неизвестное сокружнице.

– Отвечая на твои вопросы: нет. Я не знаю, почему звенел колокол, куда мы идем и про обычай тоже. У меня здесь не учится никто из близких.

Со вчерашней ночи это было правдой.

– Скоро у меня тут тоже никого не будет, – с досадой пробормотала Лика и, громко ойкнув, зажала рот ладонями. – Я имела в виду... нет, я ничего не имела в виду.

Тьяна не стала любопытничать и сделала вид, что пропустила слова новой знакомой мимо ушей. Ее сестра, очевидно, собиралась бросить учебу – и что же с того? Тьяне не было никакого дела до чужих секретиков. Девица наверняка задумала побег с возлюбленным. Лишь бы потом не оказалась на юге, среди прислужниц Искусного дома, раздвигающих ноги за четвертак.

– Значит, Хитвик не напугал тебя? – Тьяна перевела тему. – Меня, если честно, он застал врасплох.

– Напугал, еще как напугал, – робко улыбнулась Лика. – Он такой громадный, рогатый... Это же был студент, да? Ряженый? – с надеждой уточнила она.

– Конечно. Его зовут Еникай. Если хочешь, познакомлю.

– Ты что, успела подружиться с мальчиш... молодым мужчиной? – Лика зарделась пуще прежнего.

– Не то чтобы подружиться, но мы выпили чаю и немного поболтали о том о сем.

Слова Тьяны настолько поразили Лику, будто она никогда не разговаривала с юношами.

Приоткрыв рот, однокружница с ног до головы оглядела Тьяну и протяжно выдохнула:

– О-о...

Толпа, миновав лужайку для игры в хлопту, потекла к золотому куполу библиотеки. Похоже, тут, в главном хранилище знаний, проводились собрания по чрезвычайным случаям. Тьяна не думала, что впервые посетит библиотеку Старика при таких обстоятельствах, но выбора не было, и она невольно ускорила шаг. Лика засеменила рядом.

Стоило войти внутрь, как дух захватило от простора. Перед ними предстали высокие арочные потолки, украшенные мозаикой, широкий мраморный вестибюль и глубокое подземелье – пол из плотного стекла, обнажая наслоения веков, позволял буквально заглянуть в прошлое. По бокам от входа высились черные кованые светильники, увитые золотыми, искусно выполненными побегами плюща и винограда. По центру, высоко над головами, висело фиолетово-зеленое полотно с гербом академии – бумажным цветком олеандра, лепестки которого покрывал мистерианский алфавит.

Под полотнищем на возвышении располагалась кафедра. За ней стоял настоятель академии: Тьяна еще не видела его лично, только на фотографиях в прессе. В газетных черно-белых оттенках он выглядел свежее, а в цвете походил на ощипанную сову. Круглые очки едва держались на приплюснутом носе, бакенбарды торчали редкими перьями.

Толпа, напирая, сдвинула Тьяну и Лику к витражному окну. Свет еще не пришел, чтобы поиграть с цветными стеклышками, из-за чего витраж выглядел мрачно. Да и запечатленный на нем сюжет не отличался весельем, изображая предательство и казнь последнего мистерианского правителя. Когда Тьяна размышляла об этом историческом событии, слово «предательство» неизменно бралось в мысленные кавычки.

– Полагаю, все в сборе, – оглядев собравшихся, натужно произнес настоятель. – Вы слышали колокол, а значит, понимаете, что случилось. – Разумеется, он не брал в расчет новичков. – В воздухе висит лишь один вопрос: «Кто отправился к ликам?» И я, как настоятель академии Остора Ястребога, обязан дать ответ. Назвать имя. – Он выдержал паузу. – Имена.

По вестибюлю пролетел тревожный шепоток. Все понимали, что речь идет о смерти, но лишь немногие знали, сколько студентов умерло. Тьяна пробежала взглядом по толпе. Заметила смоляную макушку Еникая, а у выхода – медно-горчичные кудри Мару. Поискала глазами Гнев, но не нашла. Вдруг вспомнилась рука, соскользнувшая с носилок. Зеленая манжета, тонкие пальцы. Тьяна еще раз внимательно огляделась вокруг, выискивая изогнутую фигуру, медовичевские локоны или широкополую шляпу, но так и не встретила никого похожего. Поймав себя на том, что волнуется, Тьяна поморщилась. Вот еще не хватало. У нее и своих проблем полно. А Гнев ей даже не подружка. Что с того, если ее, а не какую-нибудь другую девушку вынесли из часовни? В груди натянулась и протестующе задрожала невидимая струна.

– С прискорбием сообщаю вам, – продолжил настоятель, – что сегодня мы лишились двух студентов. Две души отлетели к ликам и да будут приняты в сонм.

– Да будут приняты, – тихо повторили несколько голосов.

– Как и год назад, нас покинули студенты с отделения ядов, но на этот раз виною была не губительная рассеянность и не чрезмерная увлеченность препаратами. – Совиные перья дрогнули. – Юноша и девушка расстались с жизнью по собственной воле.

Одни заахали, другие забормотали. Тьяна почувствовала, как округлились ее глаза и похолодели руки. Вэл покончил с собой? Немыслимо, невозможно! Ни один человек, мало-мальски сведущий в ядах, не вольет себе в глотку «Кровобег». Для этого надо быть настоящим безумцем. Тьяна попыталась поймать взгляд Мару, но он неотрывно глядел на кафедру. Да, правильно, им незачем смотреть друг на друга. Тронув шляпку, она отвела глаза.

Гул голосов все нарастал, нарастал – и мигом схлынул, когда настоятель вновь открыл рот. Все ждали имена, и они прозвучали:

– Сегодня мы прощаемся с Велимиром Горски и Младой Требух.

«Не Гнев», – успела подумать Тьяна.

Сбоку, совсем близко, кто-то завыл на одной ноте. Повернувшись на звук, Тьяна увидела, как Лика тяжело оседает на пол. Глаза сокружницы закатились и тотчас скрылись под шляпой. Губы словно запорошило пеплом. Еще одно отравление? В голове у Тьяны зашуршали карточки с ядами и антидотами: на что похоже, чем помочь? Она потянулась к Лике, но кто-то стиснул плечо и рванул назад. Обернувшись, Тьяна напоролась на пронзительный взгляд. Перед ней стоял однорукий мужчина – тот самый, кто разговаривал со священником.

– Островски, – голос подошел бы судье, оглашающему смертный приговор, – вы пойдете со мной.

Глава 6. Старший мастер

Железная хватка, сталь в глазах и серебро седины – мужчина казался вылитым из металла. Тьяна дернула плечом в попытке освободиться: какой бы властью он ни обладал в академии, сейчас ее волновало другое – жизнь Лики.

Вырваться не получилось, и Тьяна волчицей глянула на незнакомца. До чего же цепко он ее держал! Наверняка тренировал левую руку до седьмого пота, чтобы компенсировать отсутствие правой.

– Пустите! – бросила Тьяна. – Вы что, не видите, ей нужна помощь.

Однорукий холодно смотрел на нее, словно перед ним стояла проблемная студентка, которую следует отчитать.

Кинув взгляд на Лику, он процедил в сторону:

– Принесите аммиачной воды.

Несколько человек разом сорвались с места и, расталкивая толпу, устремились к выходу. Тишина спала, словно кто-то сдернул с вестибюля тяжелый балдахин: зажужжали голоса, застучали шаги. Снова посмотрев на Лику, Тьяна поняла: да он, этот однорукий, прав. Неудовольствие смешалось с облегчением. Сокружница не отравлена и не умирает – она всего лишь в обмороке. Хорошо, что так. Плохо, что Тьяна не догадалась об этом сама. Мысленная картотека с ядами и антидотами захлопнулась, прищемив гордыню.

– Идемте, – почти не разжимая губ, произнес однорукий.

Упираться не имело смысла. Чуть обмякнув, чтобы чужие пальцы не давили на плечо слишком сильно, Тьяна молча пошла рядом с мужчиной. Студенты расступались перед ними, перебрасываясь шепотками и взглядами.

Страх за жизнь Лики сменился волнением за свою судьбу. Однорукий точно что-то знал – чем еще можно было объяснить интерес к новенькой? Как далеко простиралась его осведомленность – вот что волновало Тьяну.

Когда они пробрались сквозь толпу, мужчина наконец убрал руку с ее плеча. Он ускорился, и Тьяна подстроилась под широкий шаг. Разрезая стоячий воздух библиотечных коридоров, они уходили все дальше. Деревянные полы блестели от утреннего света, проникающего сквозь окна. Слева и справа мелькали каменные скамьи с острыми краями, будто созданные для того, чтобы никто и никогда не присаживался на них. Из углов выглядывали бюсты писателей и переводчиков, ученых и ядовщиков. Тьяна знала всех, кого вылавливал ее взгляд.

Влево, вправо, снова влево – и вот они оказались у неприметной двери. Сунув руку в карман, мужчина достал ключ и вставил его в скважину. Скрипнули петли, однорукий переступил порог и бросил через плечо:

– Входите.

В небольшой квадратной комнате головокружительно пахло сладостью старых книг, древесиной и воском для полировки мебели. У занавешенного окна темнел дубовый стол, обитый изумрудным сукном, за ним и напротив стояли два стула с высокими спинками, а вдоль стен тянулись застекленные шкафы с книгами. Тьяне хватило одного взгляда на потертые бархатные и кожаные корешки, чтобы определить, насколько редкие экземпляры хранились здесь.

Внутри поднялась дрожь. Не счесть, сколько раз Тьяна подавала заявку в Центральную библиотеку, чтобы получить возможность подержать в руках хоть один томик из раритетной коллекции, однако ей неизменно отказывали. Она знала, как выглядят корешки, но ни разу не видела их вживую.

Однорукий прошел мимо шкафов, даже не взглянув на них – похоже, он был так же холоден к книгам, как и к студентам. Тьяна мысленно обозвала его чурбаном, но потом подумала: «Должно быть, он видел эти издания тысячи раз. И прикасался к ним. И, – сердце дрогнуло, – читал». Она стиснула зубы, испытав неуместный приступ зависти.

Мужчина занял место за столом и молча указал Тьяне на соседний стул. Сев, она положила ладони на колени и с немым вопросом уставилась на однорукого. Его лицо было непроницаемо, точно железная маска.

«Где-то у него на затылке, – вдруг подумалось Тьяне, – спрятаны крохотные скважинки для таких же крохотных ключиков». Стоит отпереть все – и заслон спадет, обнажая истинное лицо. Вот только скважинок там немерено, а ключики попрятаны.

– С чего вы решили, что Лика Требух отравлена? – спросил однорукий.

«Лика Требух», – мысленно отметила Тьяна. В голове мигом прояснилось. Вот, значит, кто умер сегодня за компанию с Велимиром: старшая сестра однокружницы. Тьяна мрачно подумала, что следующая встреча сестер Требух, как и загадывалось, произойдет на могиле – только не основателя академии, а самой Млады. Что же ее связывало с Вэлом и почему Еникай считал, что Тьяне следует побеседовать с ней?

Не позволив паузе слишком затянуться, Тьяна расправила плечи и произнесла с прохладной вежливостью:

– Представьтесь, пожалуйста. Я не знаю, как к вам обращаться.

– Старший мастер. – Похоже, должность значила для него больше, чем собственное имя, раз однорукий начал с нее. Помедлив, он добавил: – Можете называть меня мастер Зорич.

– Мастер Зорич, я подумала, что Лика отравлена, по нескольким причинам, – начала Тьяна. – Настоятель объявил, что погибло двое студентов, а следом моя однокружница закричала и лишилась чувств. Люди редко просто так падают на пол. Я должна была...

– Судя по всему, вы должны были упасть рядом, – перебил Зорич.

– Что, простите? – Тьяна приподняла брови.

Рука в серой перчатке нырнула в ящик стола и опустила на сукно желтоватый лист. Тьяна тотчас узнала фирменный бланк академии Девы с плохо пропечатанным гербом в правом верхнем углу: так сразу и не поймешь, башня там с закругленной крышей или кое-что неприличное. Почерк тоже был знаком: ровные ряды мелких буковок принадлежали руке настоятельницы. Что эта курица Устия накорябала старшему мастеру? Тьяна потянулась к бланку, взгляд выхватил два имени: «Тьяна Островски» и «Велимир Горски», а затем Зорич согнул бумагу пополам.

Впрочем, письмо можно было и не читать. Тьяна и так все поняла: настоятельница посчитала своим долгом предупредить, что жених и невеста будут учиться под одной крышей. Преисполненная благочестием, курица распереживалась, как бы престижная академия не превратилась в гнездо греха и разврата. Наверное, много думала про них с Вэлом после того случая... Тьяна едва сдержалась, чтобы не скрипнуть зубами.

– Соболезную вашей утрате, Островски, – без доли сочувствия произнес старший мастер.

– Благодарю, – сухо отозвалась Тьяна. – При всем уважении, каждый по-своему переживает потерю. Я не из тех, кто падает в обмороки. К тому же мне все еще не верится, что Велимир... – Она на миг опустила взгляд, и пальцы сжали ткань юбки. – Что его больше нет. Я почти не знала жениха, нас помолвили родители, но его смерть, без сомнения, стала ударом для меня и наших семей. – Вроде звучало складно.

– Почти не знали, – повторил Зорич; он то ли случайно сосредоточился на этих словах, то ли уловил нотку лжи. – Скажите, Островски, вам не кажется подозрительным, что ваш будущий муж умер, как только вы прибыли в академию?

– Подозрительным? Нет. Скорее ужасным. – Сглотнув сушь, Тьяна повторила: – Да, это ужасное совпадение.

– А то обстоятельство, что вместе с Горски умерла девушка, с которой его связывали тайные отношения, – тоже ужасное совпадение? – Стальные глаза, не мигая, ловили каждый жест Тьяны.

– Тайные отношения? – переспросила она, тронув шляпку кончиками пальцев. – Мне ничего не известно об этом.

– Как и о том, что Млада Требух ждала ребенка?

Вопрос старшего мастера пригвоздил Тьяну к стулу. Да, она подозревала, что у Вэла с Младой была связь, – Еникай намекнул на это, хотя на прямой вопрос об измене ответил: «Нет, не совсем». Возможно, он имел в виду, что Велимир собирался разорвать помолвку и жениться на беременной подружке, поэтому их связь нельзя было назвать изменой? Тьяна и подумать не могла, что у Вэла и Млады все зашло настолько далеко.

Судьба наносила удар за ударом, не давая времени на передышку. Жених не любил Тьяну, его смерть не спасла ее от «Любомора», а тут еще оказалось, что Вэл, наплевав на помолвку, строил другие отношения. «Тайные», как выразился Зорич. Вот только жених, похоже, не особо скрывал их. А самое плохое, что теперь у Тьяны был явный мотив для убийства. Для двойного... нет, для тройного убийства. Она глубоко вдохнула, стараясь унять жар и трепет, но эмоции, точно огонь под воздействием кислорода, лишь усиливались. Под кожей заметались подожженные мотыльки.

Зорич внимательно наблюдал за ней.

– Я ничего не знала. – Наконец выдавила Тьяна. – Ни о Младе, ни о ребенке.

– Да, вы точно не из тех, кто падает в обмороки, – заключил старший мастер. – Вы свободны, Островски.

Стоило ей встать, как он добавил:

– Должен уведомить вас, что вашу комнату обыщут. Каждый угол. Каждую пядь. – Зорич дважды прихлопнул ладонью по столу. – А теперь, Островски, ступайте на вводное занятие для студентов первого круга. Вы уже опаздываете.

В памяти всплыла сумка, висящая на столбике кровати, и у Тьяны дрогнули колени. Пытаясь сохранить лицо, она кивнула старшему мастеру и вышла за дверь. Захотелось привалиться к стене и медленно сползти на пол, но Тьяна заставила себя пойти по коридору. Каждый шаг давался с трудом, казалось, на ногах появились невидимые кандалы. В мыслях, набирая обороты, крутилось: «Все кончено, все кончено».

Тьяна не сомневалась: если она ринется в пансион, чтобы избавиться от улик, старший мастер узнает об этом. Неспроста он сказал о вводном занятии: пока все первокружники будут сидеть на скамейках и слушать мастера переводов, кто-то из подручных Зорича войдет в комнату Тьяны, откроет сумку и увидит запекшуюся кровь.

Ох, лики, что же делать?

А если и правда изобразить обморок? Прямо здесь, под дверью кабинета старшего мастера? Он выйдет, наткнется на нее, попытается оказать помощь – и тогда...

«Что тогда? – мрачно спросила себя Тьяна. – Удушишь его галстуком?»

Она до боли сжала кулаки и приказала ногам шевелиться живее. Не явиться на вводное занятие – как расписаться в собственной виновности. Тьяне нужно было что-то придумать, как-то выкрутиться – и сделать это до того, как дойдет до учебного зала. Иначе на ее щиколотках защелкнутся уже реальные кандалы.

Какую чудовищную неосмотрительность Тьяна проявила, решив, что у нее есть время до вечера. А все курица Устия с ее треклятым письмом! Если бы настоятельница не влезла, возможно, никто бы не узнал, что у Тьяны здесь учился жених. Все едва не решилось само собой: настоятель объявил, что Вэл и Млада умерли «по собственной воле», а значит, никто не собирался проводить расследование. Вот только старший мастер оказался не так глуп, чтобы поверить в добровольное отравление «Кровобегом».

Не верила в это и Тьяна. Им бы с Зоричем объединиться, да невозможно: в его глазах она – главная подозреваемая, а не союзник. Не могла же Тьяна прийти к старшему мастеру и сказать: «Вэла и его подружку точно отравили, и по моим венам, кстати, тоже течет яд. Давайте вместе подумаем, что с этим делать».

Тьяна горько, мучительно усмехнулась, а затем ее будто пронзила молния: по телу побежало электричество, мысли залило светом. Остановившись посредине опустевшего вестибюля, она невидящим взглядом уставилась во мрак подземелья, разверзнувшегося у нее под ногами. В голове у Тьяны все сложилось. Это была не просто догадка, а настоящее озарение.

Ночное убийство и ее отравление связаны. Не случайная рука вонзила ей в кожу намазанную ядом иглу. Не шалый безумец прошептал на ухо: «Ахокташ». Тьяну не просто так угостили «Любомором».

Ее отравили, чтобы она убила Вэла.

Глава 7. Тайное стремление к свободе

Кто решил, что может использовать ее как оружие? В голове мелькали лица и имена, старые связи и новые люди – воспоминания распирали череп, и Тьяна почти слышала его треск. Никто из знакомых, казалось, не годился на роль коварного кукловода. Впрочем, он мог входить в круг Велимира, оставаясь посторонним для его невесты. Тот, кто подстроил все это, знал о помолвке. Возможно, был в курсе измены. Вот только как он мог предугадать, что Тьяна решится убить Вэла, чтобы спасти себя?

Нет, этого он не знал, а потому подстраховался. Выбрал еще кого-то на роль убийцы. И тот, второй, не сплоховал.

А вот наказание за него, скорее всего, понесет Тьяна. Как же она подставила себя, бросившись выручать Вэла! Пришла, чтобы отравить, а в итоге попыталась накормить противоядием. Ей стоило бы разобраться в собственных мотивах, но уж больно не хотелось возвращаться к вчерашней ночи. Ошибка совершена, время не отмотать, а потому надо искать решение не в прошлом, а в настоящем. Думать о кукловоде рано, пока в воздухе висит вопрос с сумкой.

Побрал бы ее Хитвик!

Толкнув дубовую дверь библиотеки, почти черную от времени, Тьяна вдохнула осенний воздух. Будь все иначе, она приостановилась бы, чтобы рассмотреть растительные орнаменты на створках, и наполированные бронзовые медальоны с гербом академии, и изящные ручки, которых касались пальцы великих переводчиков и ядовщиков – выпускников и преподавателей Старика. Нет, она не могла. Как бы Тьяна ни хотела побыть студенткой хоть один день, у нее отобрали эту возможность.

– Эй.

Сердце подпрыгнуло в груди, но мозг тотчас успокоил: все в порядке. Из ниши, мерцая чернотой глаз, шагнул Еникай. Его губы чуть подрагивали: он слишком привык улыбаться и сейчас явно сдерживал себя.

– Как ты, дикарка? – Тьяна не ответила, и Еникай продолжил: – Слышал про Велимира. Это жуть! Сочувствую, но... – Он замялся. – Если честно, не от всей души. Думаю, ты заслуживаешь другого – достойного, хорошего человека. Твой жених был козлом.

– Ты не очень хорош в соболезнованиях, да?

– Просто ужасен, – признался Еникай. – Тосты у меня получаются гораздо лучше.

Сбежав со ступеней, Тьяна устремилась к часовне – корпус, где проходило первое занятие, располагался прямо за местом смерти Вэла и его любовницы. Еникай пошел рядом.

– Ну так что, – в умении молчать он тоже не преуспел, – как ты себя чувствуешь?

– Не знаю. Еще не осознала.

Еникай внимательно посмотрел на нее сверху вниз.

– У вас, надеюсь, было не по любви, а по договору? – Поймав Тьянин кивок, он с облегчением выдохнул и перестал сдерживать улыбку. – Я так и думал. Значит, мне можно не делать скорбную мину.

– Да, но постарайся обойтись без тостов, – тихо хмыкнула Тьяна. – Так ты ждал меня, чтобы выразить свое ужасное соболезнование?

– Нет, вообще-то я хотел сделать комплимент. Ты так восхитительно нарычала на Зорича! – Еникай взмахнул руками. – Никогда не видел ничего подобного. Удивлен, что ты до сих пор жива.

– Я тоже, – буркнула Тьяна.

– Что наш Зорька хотел от тебя?

– А ты что, подрабатываешь в «Желтой птице»? Собираешь материал?

– Фу-у! – Еникай помахал ладонью, словно отгоняя зловонное облако. – Я спрашиваю исключительно как друг.

– Как друг. – Резко остановившись, Тьяна повернулась к нему. – А можешь сделать кое-что для меня? – И она повторила: – Как друг?

– Ну... – Еникай снова замялся, – наверное.

Исподтишка оглядевшись по сторонам, Тьяна сжала его руку и утянула за часовню, под тень золоченых вязов. Еникай, едва не стукнувшись макушкой о низкую ветку, привалился к стене. На его губах играла озадаченная и озорная улыбка. Зыбкий свет, прорываясь сквозь листву, бликами танцевал на лице.

– Используй свою проволоку еще раз. – Тьяна смотрела на Еникая так, словно пыталась загипнотизировать. – Мне нужно, чтобы ты зашел в мою комнату, забрал сумочку и надежно спрятал ее. Только есть одно условие: не заглядывай внутрь. Нет, два: еще никому не говори о моей просьбе.

Глаза Еникая все округлялись и округлялись, пока он не стал похож на удивленную птицу. Казалось, юноша вот-вот заклокочет, точно возмущенный орлан, чья добыча зарылась в песок, и улетит.

– Нет, так дело не пойдет. – Он покачал головой. – Либо ты все рассказываешь, либо...

– Ты у меня в долгу, – заявила Тьяна в надежде, что ей не почудились доброта и отзывчивость Еникая: лишь в этом случае ее жалкая манипуляция могла сработать. – Твой розыгрыш чуть не стоил мне жизни.

– Тебе? Забыла, как набросилась на меня с ножом? – Еникай усмехнулся, но, поймав суровый взгляд собеседницы, посерьезнел. – Ладно-ладно, не смотри так, я заберу твою сумку. Но потом ты все объяснишь, уговор?

Кивнув, Тьяна добавила:

– Она висит на кровати.

Еникай, одарив ее очередной улыбкой, шлепнул ладонью по ветке и сорвался с места. Мелькнули косы, зашуршала листва. Тьяна еще немного постояла под деревьями, стараясь не думать, что будет, если его поймают, и поспешила к учебному корпусу.

Невысокое, в два этажа, здание словно жалось к земле под тяжестью веков. Брошенный вскользь незаинтересованный взгляд мог бы принять корпус за хозяйственную пристройку, но стоило приглядеться, и суть выходила на первый план. Еще до того, как Остор Ястребог скупил эти земли, отстроил поместье, а следом превратил его в академию, оссы-переселенцы основали тут маленькую деревню. Жилые дома, построенные из дерева, не уцелели в вихре времени, выстояла лишь плинфяная школа. Ее-то впоследствии и переделали в корпус для новичков.

Тонкие кирпичи выпирали из толстых слоев раствора, отчего здание выглядело полосатым, а на уступах ютились воробьи и голуби. Над входом висела табличка:

Тьяна не могла не отметить, что это звучало достаточно остроумно. Язык как система знаков и язык-орган в мистерианском обозначались одним словом, а «ложь» образовывалась от «правды» с помощью приставки «зе». «Язык говорит правду. Язык лжет», – сообщала табличка, и каждый мог решить для себя, какое значение поставить в начало, а какое в конец. Для Тьяны все было очевидно: обманывал орган, а языковая система несла истину.

Поблизости не мелькало ни одного виноградного кителя, и Тьяна не сомневалась: она катастрофически опоздала. Что скажет мастер переводов? Казалось, в сердце невозможно было найти места для большего волнения, но оно будто расширилось и впустило еще. Одно дело, когда арестовывают блистательную студентку, и совсем другое – когда какую-то разгильдяйку. Тьяне не хотелось запомниться лишь двумя вещами: ложью о том, что она убила Вэла, и правдой о том, что опоздала на первое занятие.

Добежав до учебного зала № 1, Тьяна резко остановилась и глубоко вдохнула. Ладони вспотели – пришлось вытереть их о подол. Поправив шляпку, она тихо отворила дверь и скользнула внутрь.

Мастер стоял в прямоугольнике оконного света, словно под софитом на сцене. Поза тоже отсылала к представлению: одна рука вытянута, вторая драматически прикрывает лицо. Эффект театра поддерживали и учебные ряды, полукругом уходящие к потолку, – в бывшей школе, похоже, объединили оба этажа, чтобы сделать залы более просторными. Окна шли в два ряда, и каждую пару обрамляли необычайно длинные фиолетовые шторы. Пахло старым и новым: древними стенами и свежей формой первокружников.

Стоило Тьяне войти, как все студенты, человек десять или чуть больше, повернули к ней головы. Один лишь мастер остался в прежней позе: возможно, он действительно разыгрывал какую-то сценку. Тем лучше. Не сводя с него глаз, Тьяна прижала лопатки к стене и поползла вверх по ступеням. Может, преподаватель не заметит ее? Крайнее место в первом ряду оказалось занято, так что ей нужно было добраться до второго, сесть и принять невинный вид. Осталось совсем чуть-чуть. Шаг, полшага, вот и стул... Резко раздвинув пальцы, мастер сверкнул глазом в сторону Тьяны.

– Ах, госпожа Островски. – Он отвел руку от лица, и подкрученные соломенные усы приподнялись в улыбке. – Не стоит так вжиматься в стену, я все равно вас вижу. Как славно, что старший мастер не задержал вас надолго. Пожалуйста, присаживайтесь, и мы продолжим. Вы пропустили совсем немного. Самая неинтересная, но нужная информация – на доске. – И он указал себе за спину.

Там, белым мелом по черной эмали, были выведены два слова: «Мастер Крабух».

Тьяна опустилась на стул, пораженная теплым приемом. Какое-то время она ждала подвоха: вот сейчас преподаватель снимет маску благодушия, окатит ледяным взором и скажет, что учиться в Старике – это честь, которой она, госпожа Островски, недостойна. Однако ничего такого не произошло.

Крабух, снова прикрыв лицо, пробормотал:

– Ну что же, есть мысли? Смелее.

– Я – Кора, – наклонившись к Тьяне, сказала однокружница; от нее пахло теплыми солеными рогаликами. – Мы играем в шарады. Мастер Крабух загадывает мистерианские идиомы.

– Тьяна. – Она пожала протянутую руку.

Глаза так и впились в мастера. Надо же, он и вправду разыгрывал сценку. Невероятно. Тьяна на мгновение представила, как мастерица-переводчица в Деве изображает присказку «От дурных помыслов изо рта змеи выползают, а от похоти жабы из всех отверстий сыплются», и злой восторг заклокотал у нее в груди. Язык мастерица знала неважно, увлечение мистерианской культурой считала зловредным, а бо́льшую часть занятия посвящала молитвам.

– Слепой указывает путь, – прошептала Тьяна, глядя на мастера.

Крабух опустил обе руки.

– Кто сказал?

Тьяна уже открыла рот, чтобы повторить, но тут сзади пропищали:

– Слепой указывает путь.

Украла ли другая студентка ее ответ или пришла к нему сама – гадать не имело смысла.

«В следующий раз, – решила Тьяна, – надо говорить громче и быстрее». И тотчас одернула себя: если он вообще случится, этот «следующий раз».

– Прекрасно, будем считать, что мы размялись. Три из пяти – неплохой результат, – в улыбке мастера появилась остринка, – но к концу года, чтобы успешно сдать экзамен, вы должны знать пятьсот идиом. – Он показал пятерню, а следом, соединив большие и указательные пальцы, два нуля. – Понятно?

По залу пролетело короткое «ох».

– О нет. Не надо междометий. – Покачал головой Крабух. – Ах, ого и ой-ой-ой оставьте для задачек посложнее, чем зубрежка пословиц.

Он повернулся к доске, взял мел и стремительно начертил несколько мистерианских символов. Выведенные уверенной рукой, они ловко цеплялись друг за дружку, и вся фраза напоминала кружево.

– Ядовщики, разумеется, полагают, что главное в бесуне – выбор травок и цветочков, а заговор – побочное действие. «Нет зелья-основы – нет и магического яда» – так они рассуждают. Не будем разубеждать наших сотоварищей, помешанных на растениях. – Крабух хмыкнул, а вслед за ним и несколько студентов. – Мы-то знаем, в чем кехел. – Он указал на доску. – Слово. Только слово превращает малополезную смесь ингредиентов в божественную субстанцию. Мистерианский – не просто язык. Это код, оставленный нам не другим народом, а высшими силами. Это ключ к пониманию и управлению магией, а следовательно – миром.

Крабух внимательно всмотрелся в лица студентов, и Тьяне показалось: он видит ее насквозь. Видит трепещущее сердце, захваченное не только «Любомором», но и мертвым языком. Причем мистерианским – раньше, намного раньше, чем бесуном. Когда мастер остановил на ней взгляд, Тьяна невольно кивнула, будто он нуждался в одобрении – хотя, разумеется, Крабуху было плевать на мнение какой-то первокружницы. Ее поразило, как легко и свободно он говорил о божественной сути мистерианского, хотя такой подход порицался как в научных журналах, так и в религиозных кругах. Да и в целом считался чем-то неприличным и наивным, вроде веры в Хитвика.

Ведь если признаешь божественное происхождение языка, значит, признаешь и существование богов. Не осских ликов, а совсем других...

Крабух медленно кивнул, словно ответив на десяток незаданных вопросов, и продолжил:

– Первое, что вам необходимо усвоить: вы – пустые страницы. Я, другие мастера, все прочитанные книги – мы будем вас заполнять, а вы, разумеется, станете сопротивляться. Любой чистый лист сопротивляется – такова уж вечная борьба незамутненного ничто и загрязняющего нечто. – Мастер развел руками. – И второе, что вам нужно пошис рехабано иэ...

«Зарубить на носу», – мысленно адаптировала Тьяна, хотя на самом деле мастер сказал: «Запомнить мозгом кошки».

– ...Наша задача не переводить с мистерианского на осский, как можно было бы подумать вначале. Наоборот: мы должны научиться перекладывать осский на мистерианский. Заталкивать наше мышление в их язык. Воплощать наши цели их средствами. Не питайте иллюзий: вы не будете заниматься с мистерианским любовью, вы будете его насиловать. И вам должно это нравиться.

Последняя мягкость покинула лицо Крабуха, как и свет, льющийся из окна. Повернувшись к доске, он снова указал на кружево слов:

– Что здесь написано?

Тьяне показалось, что мастер смотрит прямо на нее, но в следующий миг она поняла: каждый в зале подумал так же. Взгляд Крабуха горячим воском растекался по рядам, охватывая всех, и Тьяна почти чувствовала на себе его липкий жар – это было и приятно, и противно одновременно.

Послушав тишину, мастер добавил:

– Смелее. Любые мысли лучше, чем их отсутствие.

Тьяна не знала, что написано на доске, и, судя по робкому молчанию сокружников, была не одинока в своем «незамутненном ничто».

Усвоив урок с похищенным ответом, она рискнула:

– Думаю, это идиома. Какая-то из пятисот.

Кора тихо хихикнула, а Крабух приподнял уголки рта.

– Будьте еще смелее, госпожа Островски. Посмотрите на эти символы. Что вы видите? Полагаю, не снежные узоры на стекле и не бабушкину салфетку?

– Вижу слово «крылья». – Тьяна вычленила из вязи один из символов, но приказала себе не радоваться раньше времени. Сосредоточившись на произношении, она озвучила: – Люнгоне.

– Здесь нет люнгоне, – возразил пищащий голосок.

– Нет, – согласилась Тьяна.

Ей хотелось обернуться: выяснить, кому принадлежит этот писк, а заодно проверить, пришла ли на занятие Лика, но она сдержалась. И то и другое можно узнать позже.

– Мистерианцы часто сокращали слова, когда использовали их в идиомах, – продолжила она. – Здесь есть лю.

– Как вы поняли, что это крылья? – уточнил Крабух.

– Предположила, – призналась Тьяна. – В мистерианском не так много слов на «лю», и они в основном относятся к быту: мука́, горение... – Память подставила языку подножку, и Тьяна пресеклась.

– Я бы перефразировал: в мистерианском не так много слов на «лю», которые вы знаете, – поддел мастер и улыбнулся – снова не тепло, а остренько. – Вы все. Не только госпожа Островски, – уточнил он. – Например, чудное время до первого снега называется лювень. Один старый мистерианец уверял меня, что это тоже идиома, только сращенная. Он расшифровывал ее как «время, когда хочется только спать и жрать». – Повернувшись к доске, мастер обвел «лю» ровным кружком. – Вы совершенно правы, госпожа Островски. Это крылья.

– Я вижу яку – от якухан, – подхватила Кора. – Растущий.

– Растущие, – поправил Крабух. – Итак, что получается? Крылья, растущие...

Он сделал паузу, позволяя студентам самим подыскать ответ, но никто не откликнулся. Тьяна едва сдержалась, чтобы не опустить взгляд. Она была уверена: большинство однокружников сейчас прячут глаза от мастера. Кора, например, с нелепой внимательностью разглядывала тонкие колечки на собственных пальцах.

– Господа, вы что же, никогда не слышали о «Теневике»? – Крабух обвел нижнюю часть узора. – К слову, я считаю малополезными адаптированные переводы названий ядов. Ну что это такое – «Теневик»? Намного лучше «Ксемокве хен» – «Тень приходящая». Или «Любомор»? Куда это годится? Звучит как имя, а должно – как когтем по сердцу: «Ахокташ».

Тьяна вздрогнула, обхватила себя руками и тотчас мысленно выругалась. Глупое тело! Ну ничего, ничего. Если кто-то заметил, можно списать на впечатлительность первокружницы.

– Теперь вы видите ксе? – Мастер указал на обведенную часть. – Госпожа Рогоз, озвучьте, что у нас получилось.

– Крылья, растущие в тени? – неуверенно пропищало сзади.

– Совершенно верно. А теперь главный вопрос: что это значит? Говорите все, что приходит на ум.

– Опасность? – предположил какой-то парень.

Крабух отрицательно качнул головой.

– Наоборот: подготовка к нападению, – возразил другой.

Не размыкая губ, мастер с сомнением протянул: «Хм-м».

– Что-то про птиц? – пропищала Рогоз.

Крабух поднял брови. В морщинке на его лбу так и читалось: «Как же вы далеки от кехел». После этого никто больше не решился выдвинуть версию.

Подождав немного, мастер коротко вздохнул и сказал:

– Перевод – это не просто замена слов, а искусство передачи смысла. Схватывание духа оригинала. Что есть тень, кроме собственно тени? Нечто связанное с укрыванием. Тайна.

Тьяна вдруг вспомнила, как отвела Еникая за часовню – туда, где их было не видно с дороги, – чтобы попросить о помощи. Там, в тени деревьев, она доверила ему свою тайну, пусть не всю целиком, а лишь малую часть. В конце концов, секрет был слишком велик, чтобы поделиться им сразу.

Как там Еникай? Справился ли? Сердце будто свело судорогой.

– Что есть рост? – продолжил Крабух. – Некое движение, преодоление, стремление. – Он изобразил руками, как росток пробивается сквозь землю. – И наконец крылья...

– Свобода, – вырвалось у Тьяны, и перевод сложился. – Крылья, растущие в тени, – это тайное стремление к свободе.

– Верно, госпожа Островски. – Лицо мастера вновь смягчилось и потеплело. – Будем считать, что ваш белый лист уже не белый. По нему растекается восхитительная клякса. А это лучше, чем ничего. – Он обвел ряды взглядом и, остановившись на Тьяне, одобрительно кивнул. – На сегодня достаточно. – Вытерев о тряпицу пальцы, испачканные мелом, Крабух стремительным шагом покинул зал.

– У тебя здорово получилось, – похвалила Кора, сгребая не тронутые пером листы. – Как ты догадалась?

– Не знаю. Повезло. – Тьяна не стала уточнять, что Крабух будто подобрал идиому нарочно для нее: тайное стремление к свободе – именно это она чувствовала каждый день.

Писчие принадлежности по-прежнему лежали в сумке, так что собираться было не нужно, и Тьяна быстро осмотрелась. Пищащий голосок принадлежал эраклейке, виденной утром в Погребе; Лики в зале не было. Выяснив все, что хотела, Тьяна устремилась к двери.

После занятия она ощущала легкий душевный подъем: хотя бы об одном теперь можно не волноваться – если ее арестуют или «Любомор» подействует раньше, Тьяна запомнится как толковая студентка. Большинству в столь плачевном положении было бы плевать на учебную репутацию, но она продолжала хвататься за старую мечту, и это помогало держаться. Мысли все еще витали вокруг идиомы и слов Крабуха, когда Тьяна вышла из здания и увидела Еникая. Он стоял, привалившись к плинфяной стене. Рукава его были закатаны, а снятый пиджак перекинут через плечо – само воплощение юношеской беззаботности. Кора и другие первокружницы окинули Еникая заинтересованными взглядами. Кто-то шепнул: «Это же Хитвик», и девушки захихикали.

Подойдя к нему, Тьяна с надеждой заглянула в блестящие черные глаза.

– Прости, дикарка, не вышло. Сумки не было в комнате, – прошептал Еникай. – Похоже, кто-то еще умеет проделывать трюк с проволокой.

Глава 8. Паром

Весь день Тьяна ждала: вот сейчас откроется дверь учебного зала, в проем шагнет старший мастер и при всех объявит «госпожу Островски» убийцей. При мысли о появлении Зорича лоб и виски холодил пот, а в желудке завязывались морские узлы.

Тьяна не сомневалась: Еникай ошибся в своем выводе. Никто не проникал в ее комнату с помощью самодельной отмычки. У старшего мастера имелись ключи от всех дверей.

Надежда на спасение в лице Лже-Хитвика позволила Тьяне не пропустить мимо глаз и ушей свое первое занятие, но дальше все пошло по наклонной. Она словно во сне перемещалась из корпуса в корпус, невпопад отвечала на вопросы Коры и других однокружников, с трудом могла сосредоточиться на словах мастеров – и постоянно ловила на себе любопытные взгляды. Душу тяготило ожидание неизбежного.

«Он придет за мной», – повторяла Тьяна про себя, но часы тянулись, а старший мастер не появлялся. Ждать – вот что было хуже всего: духота густела и застывала в воздухе, а гроза все не начиналась.

Во время обеденного перерыва, так и не притронувшись к индюшачьей грудке и картофельному пюре, Тьяна вышла из столовой и столкнулась с Гнев.

– Хозяин последнего пира оказал тебе услугу, – криво ухмыльнулась она.

– О чем ты?

– Ох, Тэ, почему ты мне ничего не рассказала? – Гнев, взяв Тьяну под руку, повела ее прочь от столовой. – Если бы ты только обмолвилась, что твой жених – Горски, я немедленно бы сунула твою башку под струю ледяной воды, а потом отхлестала по щекам.

– Может, поэтому я ничего не сказала? – Тьяне вдруг стало легче, и в безжизненном голосе вновь зазвучали ироничные нотки.

– Резонно, – сипло хохотнула Гнев.

– Я уже поняла, что Вэла тут многие не любили.

– Как и ты, Тэ. Как и ты. Скажешь, нет?

Вместо ответа Тьяна, понизив голос, задала встречный вопрос:

– А Млада? – Она пристально поглядела в зеленые медовичевские глаза. – Млада Требух любила его?

– Вот уж вряд ли. – Гнев крепче прижала Тьяну к себе. Между охряными губами просочился злой шепот: – Он ее изнасиловал. И ему ничего. За это. Не было.

На Тьянины ноги словно повесили пудовые гири. Она остановилась, не в силах оторвать туфли от брусчатки. Горло пересохло.

– Как это – изнасиловал? – прохрипела Тьяна.

– А ты не знаешь, как это бывает? – Брови Гнев, взметнувшись, исчезли за полями шляпы.

– Знаю. – Голос сел еще на полтона, и взгляд скользнул в сторону. – Я просто не думала, что он... – Нет, в этом она как раз не сомневалась: Велимир мог. – Не думала, что здесь такое возможно.

– В пансионах случаются вечеринки, девчонки теряют бдительность, и такие, как Горски, пользуются этим. Насколько знаю, Млада была из чудаковатой семьи. Слишком религиозной. С парнями вообще не общалась, пока в Старика не поступила. Дожила спокойно до своих двадцати, а потом напоролась на козла, и все.

– Утром я говорила с ее сестрой – Ликой. Она сказала кое-что странное. – Тьяна наморщила лоб, вспоминая фразу. – «Скоро у меня тут никого не будет». Видимо, Млада поделилась с ней своим планом: подготовить яд и...

– Угостить Горски? – понимающе кивнула Гнев. – Не удивлюсь, если так и было. Тем более твоего жениха отравили «Кровобегом», что довольно жестко. А сама Млада умерла от млечной воды^[6]. Думаю, она не собиралась отправляться вслед за Горски и хотела сбежать. Просто приняла обезболивающее, но от волнения ошиблась с дозировкой...

– Откуда ты знаешь про млечку?

– Врачеватели много болтают, – хмыкнула Гнев.

Тьяну поразила внезапная мысль: почему она не сделала для Вэла какой-нибудь простой яд? Не выбрала менее жестокий способ? Не применила ту же млечную воду? Конечно, Тьяна хотела, чтобы отравление выглядело естественным для ядовщика: экспериментировал с бесуном – и поплатился. В стенах академии это не редкость. Как там говорил настоятель? «Губительная рассеянность» или «чрезмерная увлеченность препаратами» – вот что влечет смерть студентов. И все же: Тьяна могла выбрать более милосердный способ.

А следом она подумала, что магические яды и милосердие – вещи, невероятно далекие друг от друга. Бесуны создавались, чтобы вызывать страдания, и «Кровобег» был не самым страшным из списка. Он приносил физическую боль, но убивал быстро. «Любомор», «Бешегон», «Неворот» действовали иначе. Они сводили с ума, лишали человечности и в конце концов выпивали жизнь, смакуя каждый глоток и терзая душу.

Тьяна чувствовала это. Мир периодически серел, мертвел, съеживался до размеров отравленного сердца, и голову посещали черные мысли. Например, такая: «Не влюбить ли в себя Еникая?» Тьяна ему вроде приглянулась.

Показалось, что сзади прозвучал голос Зорича, и кожу обдало жаром, будто Тьяна попала в вихрь раскаленного песка. Мало того что Хозяин последнего пира дышал ей в спину, так теперь к нему присоединился еще и старший мастер. Бросив взгляд через плечо, Тьяна, к своему облегчению, не обнаружила седую голову и пустой рукав. По дорожкам вышагивали старшекружники, суетливо носились туда-сюда новички и шествовали мастера, но Зорича не было.

Искра надежды пробежала внутри: конечно, хмарь, скопившуюся там, не отогнала, но придала немного энергии. Когда к Тьяне придут с неопровержимыми доказательствами, она может просто рассказать правду. Или полуправду.

Да, она посещала часовню ночью. Видела умирающего Велимира. И пыталась его спасти. Почему не позвала на помощь? Испугалась, растерялась. Она здесь новенькая и никого не знает, да и «Кровобег» подействовал слишком быстро... Теперь все будет зависеть от ее актерской игры. Если получится изобразить шок – а люди переживают его по-разному, – у нее появится крохотная возможность выпутаться.

После нескольких часов, проведенных в душном ожидании ареста, Тьяна наконец почувствовала, что может вдохнуть – еще не полной грудью, но хотя бы четвертью.

– О чем задумалась? – полюбопытничала Гнев.

– О часовне. – Тьяна, как и намеревалась, выдала полуправду. – Почему ты сказала, что нельзя ходить туда после наступления тьмы? Это как-то связано с Младой и Велимиром?

– Раньше я ответила бы «да», – уклончиво отозвалась Гнев, – но сейчас склонна поверить твоей версии. Млада просто не выдержала и траванула поганца.

«Интересно, она знает о беременности? – подумала Тьяна. – А Еникай? А другие? Наверное, лучше не упоминать об этом. Зорич мог нарочно сказать мне о ребенке, чтобы вызвать эмоции. Если это тайна – пусть так и останется».

– Мне налево, тебе направо. – Гнев отстранилась и напутствовала: – Не грусти, Тэ. Давай лучше закатим вечеринку. Завтра в десять. Идет?

– Не думаю, что...

Гнев цыкнула, рубанула воздух рукой и, резко развернувшись, понеслась прочь. Проводив ее взглядом, Тьяна отправилась на занятие по произношению.

Вторая половина дня тянулась, как долгие гласные в мистерианском. Мастера и учебные залы сменяли друг друга, а Тьяна думала лишь о том, как лучше подать свою полуправду. Все силы, все вдохновение ушло на первое занятие. Лишь один раз, на истории мистерианской культуры, Тьяна забылась и увлеклась рассказом о живых тенях, но тут ей померещилось, что в оконце над дверью мелькнула седая голова, – и страх загасил огонек интереса. К концу учебного дня Тьяна почти не помнила, что они изучали. На плечах лежала усталость от скопившихся тревог.

Зорич так и не явился за ней, но это был лишь вопрос времени. Вероятно, он отправил письмо в Вельград, вызвал сыскарей, и все решится завтра. Размышляя о своей судьбе, Тьяна направилась к Погребу, но неожиданно застыла у могилы Старика. В голове промелькнуло: «Мару, пристань, шесть вечера». Взглянув на часы, Тьяна сорвалась с места и побежала к заливу. До отбытия парома оставалось шесть минут.

Она не знала, чего ждать от встречи с Мару и совместной поездки в Вельград, но строить догадки было выше ее сил. Спускаясь с холма, Тьяна ни о чем не думала. Не оступиться, не поскользнуться, не полететь кубарем и успеть вовремя – вот все, что занимало ее. Это было приятно, почти спасительно: сосредоточиться на теле, на ногах, на чем-то простом и понятном.

Паром был готов отправиться в путь. Дым из трубы поднимался в небо, разбавляя спелый свет предвечернего солнца. Матрос, сплюнув в воду, лениво взялся за цепь, чтобы оградить проход. Тьяна махнула ему, крикнула, но он и бровью не повел. Пробежав последние сажени, она приподняла юбку, перепрыгнула цепь и метнула в матроса сердито-победный взгляд. Развернувшись, увидела Мару.

Он стоял, привалившись к перилам, и наблюдал за ней. Зеленую форму Медович сменил на костюм-тройку цвета жженой карамели, а кудри скрыл под светло-коричневым кепи. В руке он держал небольшой кожаный портфель, потертый ровно настолько, чтобы выглядеть щегольски.

Наладив дыхание, Тьяна направилась к Мару.

– Любишь ходить по краю, Островски? – спросил он.

– О чем ты?

– Все твои действия говорят об этом. Не взяла осколок, чтобы защититься от Хитвика. Оказалась в часовне, когда не стоило. Едва не опоздала на паром.

– А ты, смотрю, даже переодеться успел, – пробормотала Тьяна.

– Ездить в Вельград в форме – безвкусное позерство. – Он пожал плечами.

– Твой костюм стоит как год обучения. По-моему, это позерство.

– Но не безвкусное, – с легкой усмешкой заметил Медович. – И все же тебе следовало переодеться.

– Последнее занятие закончилось десять минут назад. Я бы не успела.

– Открою тебе секрет, – он подался вперед и понизил голос, – уроки можно пропускать.

– Открою тебе секрет: в отличие от некоторых, я поступила в Старика, чтобы учиться.

Помедлив, Мару сказал:

– Ты права: я в академии не для этого. Не для учебы.

Сперва Тьяна подумала о вечеринках и наивных первокружницах, готовых утонуть в зелени медовичевских глаз, но Мару вряд ли имел в виду разгульную студенческую жизнь. На его лице застыло серьезное выражение.

– А для чего? – прямо спросила Тьяна.

Медович, чуть смежив веки, скользнул взглядом по ее лицу. Пронзительно, остро, словно в попытке вскрыть голову, заглянуть внутрь и понять: можно ли положить туда секрет? Не такой, какими они обменялись несколько секунд назад, а настоящий. Стоящий. Сердце Тьяны забилось быстрее, а следом, словно в попытке догнать его, участилось дыхание.

– Надеюсь, – произнес Мару, – сегодня мы это узнаем.

И без паузы, без перехода добавил:

– Тебе понадобится платье. Зайдем к кое-кому, чтобы одолжить. У тебя с ней, – он окинул Тьяну взглядом, уже не пронзительным, а невесомым, – похожая фигура.

Тьяна хотела сказать, что вполне способна купить себе одежду и не намерена наряжаться в чьи-то обноски, но вспомнила, что не взяла с собой денег. Ничего не поделать: придется натянуть чужое платье и пойти с Медовичем неизвестно куда, а иначе...

А иначе – что?

Тьяна насупилась, поняв, что даже не попробовала возразить. Ни разу. Мару не шантажировал ее, не угрожал, не произносил ничего двусмысленного. Он просто диктовал свои правила, и она почему-то слушалась. Тьяна уже собиралась сказать, что не сойдет с парома, пока Мару не объяснится, но он сбил ее с мысли.

– Думаю, пора. – Расстегнув портфель, Медович вынул из него Тьянину сумочку. – Кажется, мы достаточно далеко от берега. Или подождем еще? – Он выразительно посмотрел за борт.

– Как? – только и смогла выдохнуть Тьяна.

Мару пожал плечами:

– Ты заинтересовала Зорича. Было очевидно, что он устроит обыск в твоей комнате и найдет сумку. Возможно, ее следовало зарыть в саду под покровом ночи, но вчера я не додумался дать тебе такой совет.

Тьяна схватила сумочку. Она оказалась непривычно тяжелой: похоже, Мару позаботился о том, чтобы улики не всплыли.

– Ты... – Нет, говорить «спас меня» было слишком опрометчиво, и Тьяна сказала: – Очень предусмотрителен. Спасибо.

Она тронула его за рукав и тотчас отвела пальцы. Мару приподнял уголки губ.

Повернувшись к воде, Тьяна вдохнула солоноватую свежесть залива, и та растеклась прохладой под кожей. Взбодрила, очистила. Убедившись, что рядом нет посторонних, Тьяна бросила сумку в бурлящую пену и сразу почувствовала облегчение.

Кончено. Хотя бы это – кончено. Вместе с сумкой за борт будто улетела усталость. Распрямились плечи, шире распахнулись глаза, и Тьяна снова ощутила себя живой. Пусть отравленной, но живой.

В чистом небе мелькали чайки. Палуба приподнималась и опускалась, словно сорочка на груди океана. Ровно и тихо ревел двигатель. Вода, разрезаемая паромом, билась о борта и шипела.

Впереди блестящим монолитом из камня и металла восставал Вельград. Силуэты небоскребов, казалось, складывались в какую-то мелодию – наверное, модный жас. Тьяна подумала: «Даже тут не обошлось без ядовитого, пусть и частично, растения», и губ коснулась улыбка.

Название нового жанра было сокращением от слова «жасмин». Лет пять назад, когда жас только заявлял о себе, масло жасмина пользовалось большой популярностью – считалось, оно придает бодрость и вдохновение, граничащее с дерзновенностью. Выражение «давайте добавим капельку жасмина» сначала обрело переносное значение, затем превратилось в «кап жас», а после подарило название музыкальному направлению. Оно славилось тем же, чем и жасминовое масло. Заряженные энергией жаса, шлепки танцевали под него в вельградских клубах ночи напролет.

Задумавшись о токсине в корне жасмина^[7], Тьяна не заметила, как приблизился город. Береговая линия, засаженная портовыми кранами, грузовыми судами и пароходами, казалась затуманенной из-за дыма и влажного морского воздуха. На причалах бурлила жизнь: матросы, торговцы, грузчики и пассажиры текли двумя пестрыми потоками – к заливу и от него. Гудки кораблей, шум портового люда и крики чаек сливались с далеким, но настойчивым гулом города. Вельград звал.

Тьяна испытала странное чувство: словно одна реальность сменилась другой. Остров с академией остался позади, сумочка с уликами утонула, и Вельград вдруг показался иным, чем раньше, не таким отталкивающим. Сердце наполнилось предвкушением чего-то нового. Тьяна вскинула голову, ловя взгляд Мару.

Он сказал:

– А теперь обсудим условия нашей сделки, Островски.

Глава 9. Дом на верху

Это должно было случиться. Тьяна внутренне подобралась и исподлобья взглянула на Мару. Она знала, что сделки не избежать, и оставалось лишь надеяться, что плата за его молчание и помощь с уликами не окажется слишком велика. Колючие мурашки пронеслись по спине, будто кто-то провел по ней букетом осыпавшихся роз. Мысли заметались, пытаясь предугадать, какую цену потребует неожиданный союзник. Поняв, что не может скрыть волнение, Тьяна поспешила перейти к делу.

– Чего ты хочешь? – Голос звучал неважно.

– Для начала совсем немного. – Мару подал ей руку и помог сойти на берег. – Буквально пустяк.

– Для начала? – переспросила Тьяна, встраиваясь в толпу вслед за Медовичем.

Проигнорировав вопрос, он сказал:

– Тебе придется стать моей девушкой. Не волнуйся, это всего на одну ночь.

Тьяна замерла, ошеломленная словами Мару. Мурашки, устав кусать кожу, перекинулись на внутренности. Сузив глаза, она вгляделась в лицо Медовича, но не прочла в нем ответа. Что это значит – «стать девушкой»? И как понимать «на одну ночь»? Мозг зацепился за последнее слово, а затем накатила удушливая волна, и голос Вэла вдруг прозвучал в голове: «Не притворяйся наивной овечкой, Тьяна».

– Что ты имеешь в виду? – Щеки запекло от стыда и гнева. – Если решил, что можешь воспользоваться мной... – Она сжала кулаки.

– Нет. – В глазах Мару вспыхнуло удивление. – Разумеется, я не это имел в виду. Тебе надо всего лишь изобразить мою девушку. Сыграть роль. Мне нужно посетить кое-какой клуб, но если приду один – ничего не получится.

Из жара Тьяну бросило в холод, а затем снова в жар. Захотелось ударить себя по лбу за дурную мысль. За то, что мерила других мужчин по Вэлу, хотя обещала так не делать. За то, что все еще помнила навалившееся тело и отвратительно-горячую простынь, боль и пустоту, щелчки ножниц и падающие в раковину пряди – после их с Велимиром «ночи».

Ночи, на которую она не давала согласия.

Как и Млада.

Должно быть, печаль и злость отразились на лице Тьяны, потому что Мару сказал:

– В рамках наших ролей ты сможешь влепить мне пощечину. – Он оставался серьезным, но в глубине глаз искрили смешинки: словно снег мелькал на фоне летней зелени. – Почему-то мне кажется, что тебе придется по душе эта идея.

Тьяна фыркнула, медленно разжала кулаки и устремила взгляд на окна небоскребов, выкрашенные закатным солнцем. Ютившиеся под ними трехэтажные дома напоминали нарядных детей у ног взрослых: одетые в красные кирпичные платья, отороченные барельефами и ажурными пожарными лестницами, они ждали своего часа, чтобы вырасти. Тьяна не раз видела, как к невысоким – по нынешним меркам – зданиям пристраивали один, два, а то и три этажа. Город рос и вширь и ввысь. Иногда этот процесс казался ей враждебным и захватническим, а порой – естественным, как сама жизнь.

– Нам надо изобразить несчастную пару? – уточнила она.

– Да. Я буду негодяем, а ты жертвой. Что скажешь, Островски?

– Думаю, у меня получится. – Тьяна прикоснулась к шляпке и отвела глаза.

Они свернули с Водной улицы на Жемчужную, где разномастный люд отдыхал от морской качки.

Из кофейни потянуло жареным зерном и выпечкой, из газетного киоска – типографской краской. Издали прозвенел трамвай, и до слуха долетел окрик торговца калачами.

– Знаешь, почему эту улицу назвали Жемчужной? – неожиданно спросил Мару, глядя то ли на вывески, то ли сквозь них.

– У нас урок истории?

– Да, – невозмутимо кивнул Медович. – Вся жизнь в Вельграде – один нескончаемый урок истории. Ты не заметила?

– Были бы все вопросы настолько простыми, как этот. – Покачав головой, Тьяна ответила: – Здесь мистерианцы добывали жемчуг.

– Нет. Здесь мистерианцы добывали моллюсков. А жемчуг они выбрасывали. Когда оссы впервые прибыли сюда, тут везде, – он обвел пространство рукой, – валялись драгоценные перлы. Бери не хочу.

– Ты это к чему? – Тьяна наморщила лоб.

– Иногда сокровище – не то, что кажется.

– Да, мистерианцы ошибались, выбрасывая жемчуг, но...

– Думаю, ошибались как раз другие.

– Урок истории превратился в урок философии? – Легкая усмешка коснулась Тьяниных губ, и Мару ответил тем же. Успокоившись и осмелев, она спросила: – Зачем нам изображать пару?

– Нужно привлечь внимание одной особы, но ее не интересуют ни деньги, ни связи, ни симпатичные юноши.

Тьяна мысленно отметила, что ее спутник поскромничал, не использовав слово «красивый», хотя явно намекал на себя.

– А если я ударю тебя, это ее заинтересует? – Она подняла брови.

– Если ударишь, заплачешь и сделаешь вид, что ужасно расстроена, – надеюсь, да. – В задумчивости Медович вскинул руку, и к тротуару тотчас вильнул таксомотор. – План банальный и ненадежный, как эраклейские часы, но другого нет.

Пропустив Тьяну, Мару сел рядом, назвал адрес, и угловатый «Дюз-и-Бергович», потолкавшись у обочины, встроился в поток. В машине пахло старой кожей сидений, бензином и настойкой валерианы, точь-в-точь как в дедушкином «Дюзе», ныне гниющем в сарае у родителей. Дед, сколько помнила Тьяна, мечтал о серебряном покатом «Еллинеке», но деньги в семье тратились на другое: когда есть долги – тут уж не до желаний. Чтобы случайно не загрустить, Тьяна задумалась: куда они едут? К загадочной особе, чье внимание хочет привлечь Мару? Нет, клубы еще не открылись, да и Медович что-то говорил про платье. Значит, за ним.

По улице, названной ее спутником, Тьяна догадалась: таксомотор направлялся на Верх, но не на запад, где возвышалась башня Девы, а на восток – к музейному кварталу, носящему прозвище Семь Верст. Тьяна не слишком интересовалась искусством, если не считать ядоварения и переводов. Всеми своими познаниями в картинах и скульптурах она была обязана Власте – та писала маслом, лепила из глины и, по мнению Тьяны, подавала надежды. Сама подруга так не считала и частенько жаловалась, хлюпая носом: «Никогда мне не висеть на Семи Верстах!» Все знаковые произведения искусства, созданные признанными творцами княжества или купленные за границей на деньги от продаж магических ядов, выставлялись в музейном квартале. Многие художники мечтали оказаться там, но зачастую начинали и оканчивали свои карьеры в Низу – в крохотных галереях «не для всех», в школах живописи, а то и в парках, рисуя за медяки портреты детишек. Верх был для богатых, успешных, высокосословных. А Низ – для тех, кто стремился на Верх.

Таксомотор, пробившись сквозь загруженную Средню, покатил по верхнему Вельграду. Закат догорал, зажигались фонари, и лиловая дымка опускалась на город. Однако настоящие сумерки были еще впереди. Тьяна прильнула к окошку. Она редко бывала в этом районе: в музеи не ходила, богатыми друзьями не обзавелась. За стеклом плыли чистые и чинные улицы. Ни небоскребов, ни развалюх – лишь стройные ряды ухоженных кирпичных зданий. У одного – колонны в виде пшеничных снопов, у другого – клыкастые и рогатые мистерианские маски, у третьего – башенка точно из сказки, у четвертого – лепнина в виде головы Хитвика и дубовых ветвей. Если приглядеться – каждый хорош по-своему. Если не приглядываться – хороши все вместе.

«Дюз-и-Бергович» плавно остановился у трехэтажного дома, будто сложенного из песочного печенья. Тьяна окинула его заинтересованным взглядом: желтый кирпич при строительстве использовали нечасто. А зря. Здание выглядело не броско, не вульгарно, а напротив – благородно. За счет хитроумной подсветки и больших арочных окон дом казался легким, почти полупрозрачным, а еще – слегка заинтригованным. Выпуклые элементы над окнами походили на вскинутые брови. «Ну, чем удивлять будете?» – будто спрашивал он.

Мару заплатил вдвое больше необходимого, и они с Тьяной покинули машину. Достав из кармана ключ, он отпер входную дверь и сделал приглашающий жест. Перешагнув порог, Тьяна словно оказалась в цветочном царстве: всюду стояли пышные букеты, деревянные панели покрывали выпуклые растительные узоры, а светильники были выполнены в форме закрытых бутонов лилий. Обстановка показалась Тьяне изящной, хоть и слегка устаревшей по меркам столицы: от Власты она знала, что природные мотивы в оформлении уступили место геометрическим орнаментам. Впрочем, и то и другое было вдохновлено Мистерией.

Вельград оставался падальщиком, но при этом – птицей высокого полета. Подпитываясь чужой историей, он взмывал ввысь и гордо глядел на другие части княжества. И еще надменнее – на иноземные страны.

– Гардеробная на втором этаже. Третья комната слева. Выбирай на свой вкус. – Медович указал на лестницу и скрылся за двустворчатой дверью.

– Это твой дом?

Ответа не последовало.

Тьяна, положив руку на гладкие перила, пошла вверх по ступеням. На втором этаже, следуя указаниям Мару, она направилась к третьей комнате слева, но невольно остановилась. Первая дверь оказалась открытой настежь, и взгляд зацепился за находившиеся внутри картины. Их было так много, что и не сосчитать. Большие, средние и маленькие полотна стояли на мольбертах, хотя выглядели законченными. Некоторые были расставлены на полу и диванах, будто для них не нашлось более достойных мест. Света, льющегося из окна и коридора, хватило, чтобы понять: все эти картины написал не один художник – стили слишком различались. Тьяна проскользила взглядом по пейзажам, абстракциям и портретам, подняла ногу, чтобы пойти дальше – и застыла. Брови взметнулись, дыхание пресеклось. На одном из полотен она узнала себя.

Нарисованная Тьяна сидела у окна, в три четверти, в серой девьей косынке. Опущенный взгляд, скучающе-надменное выражение лица, в руках – дважды прочитанный учебник по произношению мистерианского языка.

Тьяне не нравился этот портрет – казался лживым. Она не раз просила Власту использовать холст повторно, но та упиралась.

Как же картина очутилась здесь? Неужели у подруги получилось проникнуть в высшие слои? Или она просто удачно продала одну из работ на ярмарке? Обида кольнула за ребрами: Власта могла бы спросить разрешения или хотя бы поделиться новостью. А впрочем... Она наверняка беспокоилась, что Тьяна будет возражать и ругаться. Это же не фрукты в вазе, не улочка Вельграда на рассвете, а ее портрет – тем более такой неудачный.

Да, Тьяна точно бы стала возражать и ругаться.

Может, зайти и как-нибудь испортить картину? Или попросить Мару выбросить ее? Поразмыслив, Тьяна махнула рукой и пошла дальше. В конце концов, в комнате было так много полотен, что работа подруги просто терялась на общем фоне. Да и узнать человека на портрете невозможно: у Власты слишком широкие мазки.

Успокоив себя, Тьяна открыла дверь третьей комнаты, вдохнула аромат тканей, пудры и лаванды, включила свет – и тихо ахнула.

Просторная гардеробная, отделанная темным деревом, выглядела одновременно и старинной, и новой. На полу лежал ковер кремового цвета. Одна из стен была полностью зеркальной, вдоль других высились шкафы с витражными стеклами. Тьяна распахнула один – навстречу пеной хлынули пышные юбки. Заглянув во второй, она сразу захлопнула дверцы – внутри висели купальные костюмы, до того короткие, что Тьяна почувствовала неловкость. Снизу, на полках, стояла обувь: от лаковых туфель с каблуками-рюмочками до немыслимых высоких сапог, состоящих, казалось, из одной шнуровки. Скинув свои сумки на пол, Тьяна растерянно огляделась. Она не то чтобы не любила наряды – просто с детства приучила себя относиться к ним спокойно. Модничать было некогда и негде: Тьяна росла на ферме, ухаживала за курицами и садом. Да и денег лишних не водилось: семья выплачивала долги отца, прогоревшего на нескольких сделках. Свадьба с Велимиром должна была поправить дело. Интересно, что скажут родители, когда узнают о его смерти? Дедушка бы точно воскликнул: «Слава Хозяину!» Тьяна усмехнулась и, глянув в зеркало, поправила галстук. Будь ее воля, она пошла бы в клуб в форме. В ней Тьяна, по крайней мере, чувствовала себя собой. Открыв третий шкаф, она достала черное платье с заниженной талией, приложила к груди и кивнула: неплохо. Теперь надо было подобрать аксессуары.

Центральное место в гардеробной занимал массивный комод из красного дерева, заставленный шкатулками и флаконами. Среди них выделялся один, выполненный в виде перламутрово-белого цветка. Тьяна тотчас узнала свои любимые духи. Ее пузырек, оставленный в Погребе, был простым, а этот – коллекционным. Тьяна видела рекламу в «Вельградских временах»: парфюмерный дом выпустил всего пятьсот таких флаконов – для постоянных клиенток. Положив платье на бархатный пуф, Тьяна шагнула к комоду, и тут в комнату легкой походкой вошла женщина. Серебристые волосы, постриженные короче, чем у Тьяны, придавали лицу юный и чуть взбалмошный вид. Багряное платье струилось до пола, перехваченное крупным металлическим поясом, а к бедру, словно диковинное дополнение, был прижат золотой револьвер. Дуло смотрело вверх.

– Подними руки, – произнесла женщина, – иначе я продырявлю тебе плечо.

– Я пришла с Мару, – поспешила сообщить Тьяна. – Он сейчас...

– Что ж, тогда я буду стрелять прямо в лоб, – прозвучало в ответ.

Глава 10. Вечерний Вельград с ароматом дурмана

Сухой комок встал в горле. Сглотнув, Тьяна медленно подняла ладони. Она старалась смотреть не в черноту дула, а на женщину. Безупречная осанка и твердая рука с револьвером, серебро волос и багрянец платья – в незнакомке сочетались сила и изящество. Неужели и правда выстрелит? Напряжение доставало до потолка и распирало стены. Сердце у Тьяны стучало так громко, что казалось, его биение разносится на всю гардеробную.

– Истово ненавижу, когда прикрываются именем моего сына, – продолжила женщина; оглядев Тьяну с ног до головы, она вдруг беззлобно усмехнулась. – Можешь взять что-то из безделушек. Тебе подойдут рубиновые серьги с фиолетовым подтоном. Редкий оттенок. Его называют «голубиная кровь».

– Мне не нужны ваши драгоценности, – ответила Тьяна. – Я пришла с Мару, он сказал...

– Марувий сейчас в академии, – прервала женщина. – Весьма хитро притвориться студенткой, надеть форму и заявиться сюда. Я ценю смекалку. Поэтому, повторюсь, ты можешь получить серьги. Или пулю. Выбор за тобой.

– Не знала, что его полное имя – Марувий. – Тьяна приподняла подбородок и прямо посмотрела женщине в глаза. – Он внизу. Вы можете окликнуть его. А если не ответит, просто заприте меня тут, гардеробная наверняка закрывается на ключ, и спуститесь на первый этаж. Тогда вы убедитесь, что я не лгу.

«Если, конечно, Медович не подставил меня и не ушел», – мелькнуло в голове.

Женщина изогнула серебристую бровь.

– Кто ты? – Она повнимательнее пригляделась к Тьяне. – Твое лицо почему-то кажется мне знакомым.

«Возможно, потому, что мой портрет хранится в соседней комнате», – подумала Тьяна, а вслух сказала:

– Меня зовут Тьяна Островски, я студентка академии Старика. – Она старалась говорить уверенно, не обращая внимания на дикий бег сердца. – Ваш сын, Мару Медович, пригласил меня сюда. Он сказал, что я могу взять одно из ваших платьев. Мы идем в клуб, но у меня нет подходящей одежды.

Мать Мару на мгновение задумалась, оценивая правдивость произнесенных слов. Наконец ее лицо смягчилось, и напряжение схлынуло.

Вздохнув, женщина опустила револьвер:

– Однажды сюда заявилась аферистка, которая представилась возлюбленной Марувия. Он совсем не рассказывает мне о своей личной жизни. – Она досадливо качнула дулом. – Из-за незнания нахалка чуть не обвела меня вокруг пальца. С тех пор я начеку. Знаешь, что ее выдало?

Тьяна изобразила заинтересованность, исподтишка наблюдая за рукой с револьвером.

– Та девица называла моего сына полным именем, хотя он никогда не представляется Марувием. А еще она выглядела как девушка из нашего круга – тоже подозрительно, учитывая, что сын ненавидит высокое сословие.

Тьяна натянуто улыбнулась.

– Меня зовут Осслава Медович. – Женщина сделала пару шагов и положила револьвер на комод.

Это явно была уловка: стоило гостье метнуться к оружию или хотя бы задержать на нем взгляд, и Осслава, не мешкая, воплотила бы свою угрозу в жизнь. Тьяна сфокусировалась на лице женщины.

– Как ты уже поняла, – продолжила Осслава, – я хозяйка этого дома, мать Марувия и единственная, кому он позволяет так себя называть.

Тьяна кивнула и, в попытке растопить лед, поинтересовалась:

– Любите духи с дурманом?

– О да, обожаю их. Они звучат, как... – Осслава задумалась.

– Как летняя ночь, – тихо произнесла Тьяна.

– Да. И как женщина, которой все восхищаются, – подхватила мать Мару.

– И как оберег от плохих людей.

– И как любовь.

В гардеробной на миг повисла тишина.

– Значит, тебе нужно платье? Только не говори, что хочешь надеть это. – Мать Мару кивнула на пуф. – Оно слишком простое. Давай-ка посмотрим...

Распахнув один из шкафов, она пробежала пальцами по висящим нарядам, будто по клавишам, и извлекла самый звучный аккорд – роскошнейшее платье. Стоило Тьяне увидеть его, как годы уговоров – «меня совсем не интересуют наряды» – канули к Хозяину последнего пира.

Невесомая ткань сияла и струилась в руках Осславы, точно живое золото. На вырезе переливался узор из металлизированных нитей и стекляруса, напоминающий звездопад. Подол украшала легчайшая бахрома: Тьяна уже видела, как она разлетается при каждом шаге, приоткрывая колени – кокетливо, но не вульгарно.

– Примерь. – Протянув платье Тьяне, мать Мару подошла к комоду. – И не забудь выбрать туфли, аксессуары, а главное – аромат. – Она указала на духи с дурманом. – Иначе образ будет неполным.

Прижав к себе платье, Тьяна дотронулась до флакона кончиками пальцев – и ощутила прохладу, легкую шероховатость и хрупкость материала. Он и правда напоминал на ощупь цветок – только застывший, остекленевший, словно заколдованный. Она вспомнила свой крохотный пузырек, добытый Властой, и отчетливо осознала: вот она, разница между ее миром и миром Медовичей.

– Возьми их, – сказала Осслава, наблюдая за ней.

Тьяна хотела отказаться, но мать Мару подняла руку:

– Возражения не принимаются. Это подарок. Должна же я как-то искупить то, что угрожала гостье моего сына.

Озарив Тьяну улыбкой, Осслава подхватила револьвер, вышла из гардеробной и прикрыла дверь.

Из коридора донеслось:

– Марувий, ты дома?

Тьяниных губ коснулась усмешка: верь, но проверяй. Если Мару не отзовется, в замке наверняка щелкнет ключ. Расстегивая пуговицы на кителе, Тьяна подкралась к створке и прислушалась.

– Мама? – Приглушенно донеслось снизу; по лестнице застучали торопливые шаги. – Почему ты не на благотворительном ужине?

– Я оттуда сбежала. Скука была смертная.

– Зачем тебе револьвер? – В голосе Мару зазвенело напряжение.

Тьяна скинула китель, стянула галстук и принялась за жилетку.

– Я защищаю дом, – гордо ответила Осслава. – Защищаю нас.

Шаги стремительно приблизились к гардеробной, и Тьяна попятилась. Пальцы вцепились в края расстегнутой рубашки, пытаясь запахнуть ее. Загорелись щеки, в животе запекло: будет совсем, совсем некстати, если Медович зайдет сюда и застанет ее в таком виде.

Тьяна хотела крикнуть: «Не входи!» – но Осслава опередила:

– Нет-нет, туда нельзя, Тьяна переодевается. – Судя по отдаляющемуся стуку каблуков, она повела Мару прочь.

– С ней точно все в порядке? – осведомился он.

– Если не считать того, что вначале наша гостья выбрала самое скромное платье, то да, все в полном порядке. Я присмотрела для нее достойный наряд. Оправа должна подходить камню – особенно если он так хорош.

Тьяна снова зарделась. Комплимент был приятен, но от слуха не ускользнули насмешливые нотки в голосе Осславы. Они намекали: как бы ни был красив камень, его чистота под вопросом. Тьяна не ровня им. Не ровня Мару. И пусть между ними ничего нет – и быть не может, – Осслава этого не знала. Она наверняка решила, что сын притащил в дом очередную подружку.

Настроение испортилось. Быстро скинув юбку, Тьяна без удовольствия натянула предложенное платье, повернулась к зеркалу – и застыла.

Ткань облегала как вторая кожа, превращая тело в сияющую статуэтку. Золото благородно мерцало в теплом свете ламп, струилась бахрома, и вспыхивал узор на груди – так, что глаз не отвести. Тьяна провела ладонями по бокам и невольно качнула влево-вправо бедрами. В таком наряде хотелось танцевать.

В том же шкафу, откуда явилось лучезарное платье, она нашла подходящие туфли с металлическими пряжками. Там же обнаружила сумочку – небольшую, но довольно вместительную, с геометрическим орнаментом и кистями. Заглянув в комод, Тьяна подобрала для себя золотой комплект из браслета и обруча для головы. Полюбовавшись на серьги с «голубиной кровью», она решила обойтись без них – иначе вышел бы перебор.

Аккуратно сложив форму, Тьяна оставила ее на пуфе, опустила духи в сумочку, добавила несколько личных вещиц и покинула гардеробную. Снизу доносились голоса. Спускаясь по лестнице, Тьяна подумала, что сейчас чувствует себя огоньком свечи – красивым, немного опасным и, увы, недолговечным. Скоро ее сдует, и останется только дым. Она горько усмехнулась. Снова захотелось танцевать – как пламя на ветру в ожидании самого сильного порыва.

Мелькнула мысль: «А почему бы не развлечься сегодня? Раз в жизни».

Тьяна спустилась на первый этаж и, влекомая голосами Медовичей, остановилась у приоткрытой двери. Стукнув пару раз и получив приглашение, она вошла.

Гостиная в доме Осславы была олицетворением роскоши старого Галинского княжества. Высокие потолки, украшенные лепниной, создавали ощущение простора и величия. Стены покрывали темные тканевые обои, почти невидимые за обилием картин в золоченых массивных рамах: Тьяна узнала несколько известных полотен – о них рассказывала Власта и упоминали на «Истории изящных искусств» в Деве. В углах, у камина и возле книжных шкафов стояли мраморные статуи благородных дам и мужей, не иначе поколения Медовичей.

Мару и его мать сидели на диване напротив незажженного камина. Когда Тьяна вошла, Осслава повернулась к ней и просияла довольной, немного лукавой улыбкой. Мару перелистнул страницу книги, лежавшей у него на коленях, и только потом посмотрел на Тьяну. Его глаза сверкнули. Уставившись на мать, он с недовольным вздохом сказал:

– Ты перестаралась.

– Я выбрала только платье. – Осслава подняла руки, словно оказавшись под дулом револьвера. – К тому же выглядеть великолепно – не преступление.

– Могу переодеться, – сухо сказала Тьяна.

Она вовсе не собиралась производить впечатление на Мару, даже не думала об этом, но почему-то сейчас почувствовала разочарование.

– Не надо. Только не это! – хором ответили Мару и его мать.

Поднявшись с дивана, Осслава добавила:

– Я схожу выберу для тебя накидку. Не для того, чтобы прикрыть платье. Ты выглядишь просто восхитительно! – Она бросила на сына осуждающий взгляд. – Осень выдалась теплая, но ночью температура упадет, и ты можешь замерзнуть.

Ободряюще тронув Тьяну за плечо, Осслава вышла из гостиной.

Мару уткнулся в книгу, но по глазам было видно: он не читает.

– Нет, правда, я могу переодеться, – повторила Тьяна, не скрывая раздражения. – Не знаю, как одеваются в клубы.

– Не надо, – процедил Медович.

Захлопнув книгу, он снова посмотрел на нее. В его глазах не читалось ничего, кроме холодной оценки. Мару словно мысленно вписывал Тьяну и ее золотое платье в обстановку клуба. По легкому кивку она поняла: результат его более-менее устроил.

– Напомни, когда мне можно тебя ударить?

Мару приподнял угол рта, и Тьяна прочитала на его лице: «Не терпится?»

– Хороший вопрос, Островски. Вначале немного повеселись: закажи что-нибудь, послушай жас, поразглядывай публику. Ты поймешь, когда бить. – Он задумался на мгновение и, склонив голову набок, спросил: – Ты умеешь плакать?

– Представь себе, у меня есть чувства. – Тьяна окатила его ледяным взглядом.

– Я имел в виду, умеешь ли ты вызывать слезы, когда это нужно.

– Не знаю. Не пробовала.

– Постарайся заплакать в клубе. Тогда, думаю, на тебя точно обратит внимание та, кто мне нужен.

– А если не обратит?

– Просто уходи, лови таксомотор и приезжай сюда.

– А если обратит? – Тьяна подняла брови.

– Жалуйся на меня, всячески обзывай и не бойся сгустить краски. А затем внимательно слушай, что тебе скажут.

– Хорошо. – Тьяна опустилась на край кресла; взгляд скользнул по картинам, и она вспомнила о своем портрете. – Мм, думала, «Независимость княжества» висит в каком-то из музеев. – Начав издалека, Тьяна кивнула на знаменитое полотно: деву в кольчуге, с факелом в одной руке и коротким древнеосским мечом в другой.

– Да, иногда висит, – равнодушно ответил Мару.

– У твоей матери много картин. Наверху – целая комната, – осторожно продолжила Тьяна. – Откуда они?

– Ты интересуешься искусством? – Мару изогнул бровь.

– Да, – соврала Тьяна. – Немного.

– А я думал, у тебя одни яды на уме, как тот «Кровобег» в часовне.

Метнув в него взгляд-молнию, Тьяна поджала губы. Медович, хмыкнув, ответил:

– Картины на втором этаже – работы начинающих художников.

– Твоя мать поддерживает молодые таланты?

– Скорее, тех, у кого есть покровители. Попасть в ту комнату совсем непросто, и таланта тут недостаточно.

– Нужны деньги, – мрачно заключила Тьяна.

– Нужны связи, – поправил Мару.

«У Власты их нет. Или она мне не рассказывала?»

– А вот и накидка. – В гостиную вплыла Осслава. – Черная, с агатовыми вставками, отороченная перьями. И, – сверкнула подкладка, – с золотом внутри. Что, скажешь, я опять перестаралась? – Она с вызовом воззрилась на сына.

Мару лишь усмехнулся и покачал головой.

– Нам пора. – Поднявшись, он мимолетно обнял Осславу, перехватил накидку и перебросил ее через согнутую руку. – Спасибо, мама.

– Как? Вы не останетесь на ужин? Слишком рано для клубов.

При слове «ужин» у Тьяны крутануло желудок. Перед глазами встали толчонка и индюшатина, отправленные в мусорку, и рот наполнился слюной.

– Мы не голодны. К тому же не хотим опаздывать. А твои ужины – дело не быстрое. – По пути к двери Мару зачем-то подцепил покрывало, изящными волнами ниспадающее с кресла, и повесил его поверх накидки.

– Тогда в следующий раз. Тьяна, я тебя приглашаю, – с напором произнесла Осслава. – Можешь прийти без Марувия, раз он ничего не смыслит в удовольствиях.

Подавив чувство голода, Тьяна улыбнулась и кивнула.

– Благодарю. За приглашение и за платье. – Вспомнив про духи, комплименты и теплый прием, не считая револьвера, она тихо добавила: – За все.

На улице сгустились сумерки, зажглись фонари, и дома окрасились уютом горящих окон. Прохлада опустилась на город, но Тьяне не хотелось кутаться в накидку. Мимо неспешно проплыл таксомотор – явно надеясь на вскинутую руку. Не решившись остановить его, Тьяна посмотрела на Медовича. Он щурился и зевал, прикрывая рот кулаком.

– Поймаем машину?

– Слишком рано для клубов. – Мару повторил слова матери. – Прогуляемся. Через парк. Тут недалеко.

– Тебе не кажется, что я слишком разряжена для прогулок? – возразила Тьяна.

– Нет, ты чувствуешь себя разряженной. Это видно. Тебе надо привыкнуть к одежде. – Взгляд Мару медленно скользнул по Тьяне сверху вниз: он походил на свет фонаря в руке человека, который что-то ищет. – Для нашего плана было бы лучше, если бы ты выглядела попроще, а не... – Медович замял какое-то слово и, хмыкнув, уставился в небо. – Вы с мамой усложнили мне задачу.

– Понимаю, – бросила Тьяна: в голосе прозвучало раздражение, хотя ей не хотелось этого – возможно, в недовольной интонации следовало винить голод. – Ты думаешь, в таком виде сложнее изображать несчастную девушку. Я так не считаю. Дело не в платьях, даже не в происхождении. Каждая может стать жертвой.

Мару снова посмотрел на нее, внимательно и долго.

– Я не говорил, что сложнее будет тебе. – Он устремился вперед, туда, где высился окруженный деревьями кусок скалы. И добавил через плечо: – Хотя мне нравится ход твоих мыслей, Островски.

Пустое раздражение схлынуло, и Тьяна почувствовала себя лучше. Нагнав Мару, она прямо сказала:

– Мы успеем зайти куда-то на ужин? Я голодна.

– Разумеется. И не «куда-то», а в лучшее место во всем Вельграде.

Тьяна заметила, как дрогнул край медовического рта. Когда она впервые увидела Мару, то решила, что его лицо всегда сохраняет надменное выражение – и ошиблась. Пусть Медович не сверкал зубами, как Еникай, иногда на его губах появлялся намек на улыбку – искреннюю, идущую от сердца. В такие моменты его черты преображались: словно пустые ложбинки в камне заполняла мерцающая вода. Тьяна внезапно подумала, что хотела бы увидеть, как Мару смеется. Запрокидывает ли он голову? Прикрывает ли рот рукой? А может, в этот момент Медович с изумлением и восторгом смотрит на собеседника: надо же, ты сумел меня насмешить.

Отогнав странные мысли, Тьяна решила поговорить о насущном.

– Только я... – Она замялась: как бы лучше преподнести свое невежество? – Я не разбираюсь в приборах.

– В каких приборах? – Мару бросил на нее озадаченный взгляд.

– В вилках, ложках и ножах. Слышала, в дорогих ресторанах все блюда едят разными приборами. Разве это не так?

– Там, куда мы идем, тебе понадобятся только два. – Он показал кисти рук. – Вот эти.

Мару не обманул и не пошутил. У входа в парк стоял лоток уличной еды – к нему-то они и направились.

Торговка готовила на раскаленной плите драники. Стоило Тьяне почувствовать запах, как желудок заворочался внутри, словно медведь в берлоге. Кроме аромата жареного картофеля, в воздухе витали нотки бекона и сыра. Рядом дымил большой медный самовар, привлекая любителей горячего чая. Им заведовал мальчонка лет восьми – уменьшенная копия торговки: такой же круглолицый, русый и шустрый. Вряд ли сын, скорее внук. Разливая напиток в плоские пиалы, он ловко цеплял к краям полупрозрачные ломтики лимона и спрашивал, класть ли сахар или мед.

Около лотка толпилась очередь – верный признак того, что здесь можно найти нечто особенное. Готовые драники торговка оборачивала бумагой до середины, следом обмахивала веером и с довольной улыбкой протягивала покупателю: работой своей она явно гордилась.

– Медовый-ягодный! – завидев Мару, воскликнула торговка, но обслужить вне очереди не предложила.

Тут, похоже, царило удивительное равенство между высо́ко и низкосословными. Тьяна заметила несколько человек, одетых не менее нарядно, чем они с Мару, хотя простого люда было намного больше. Все стояли бок о бок и ждали свою порцию.

Вскоре Тьяна убедилась, что Медович кое-что понимал в еде, а торговка не напрасно гордилась своей работой. Драник, покрытый сверху золотистой сырной корочкой, аппетитно хрустел на зубах и наполнял рот вихрем вкусов. Каждый кусок был словно пропитан чем-то добрым, домашним и родным. К дранику полагался стаканчик со сметаной и петрушкой, но Тьяна мигом забыла о нем: так хорош был жареный картофель с привкусом сливочного масла, запеченного сыра и чеснока. Как проглотила – сама не заметила.

Мару с легкой улыбкой протянул ей салфетку.

– А теперь – в клуб? – спросила она, промокнув губы.

Он взглянул на часы и подавил зевок.

– Нет, рано. После драника тетушки Ласки будет кощунством не посмотреть фокусы дядюшки Рукокрюка.

– Только не говори, что вместо руки у него...

– Сама увидишь. Ты не замерзла, Островски?

Тьяна не чувствовала холода, но почему-то кивнула. Мару накрыл ее плечи накидкой и повлек за собой – сумрачными неосвещенными тропами, петляющими между кусками старых скал. Несмотря на сгустившуюся тьму, Центральный парк и не думал засыпать. В листве шуршали невидимые звери, над головой проносились птицы и летучие мыши, да и люди не спешили покидать городской оазис. Иногда Тьяна и Мару выныривали из фиолетовой тьмы на освещенные дорожки – и видели тех, кто не торопился домой. Музыкант под дубом наигрывал на гитаре старинные осские мелодии, уличные художники медленно собирали свои холсты, кое-где на просторных лужайках светлели расстеленные одеяла и слышался звон бокалов – жители Вельграда устраивали поздние пикники.

Больше всего, конечно, было парочек. Те держались подальше от молочного света фонарей. На отдаленных скамейках, под деревьями, в каждом укромном закутке кто-то шептался, целовался, а иногда тихо стонал. Тьяна не осуждала их – лишь надеялась, что все по согласию. По звукам казалось, что именно так.

Покрывало в руках Медовича немного нервировало ее, но Тьяна решила не задавать вопросов. Если Мару задумал недоброе – что ж, она ударит его раньше, чем договаривались. В голове зазвучал голос Вэла, но Тьяна велела ему заткнуться.

Одна из дорожек привела их под мост. Там на табурете сидел человек, по виду – явный бродяга, проходимец, уличный артист, городской сумасшедший или все вместе. Его нос походил на грушу, на голове была нахлобучена шляпа с высокой тульей, украшенная десятками разноцветных перьев, а вместо правой кисти торчал крюк. Свет одинокого фонаря, прикрученного к своду моста, бликовал на металлическом протезе.

– Здравствуй, любимый сон мой, – прогудел дядюшка Рукокрюк трубным голосом, когда Мару подошел к нему; глаза у фокусника были прикрыты.

– Сон? – шепотом поинтересовалась Тьяна.

– Все люди, звери, рыбы и насекомые – лишь сны, которые я зрю, – заявил Рукокрюк.

– Здравствуй, дядюшка. Какой фокус покажешь? – Мару бросил монету в банку, стоящую у табурета.

– Сегодня два по цене одного. – Рукокрюк обнажил коричневые зубы. – Оба фокуса – о том, что все наоборот. – Прокашлявшись, он нараспев произнес: – Звезды будут на земле – фокус раз. Доброе придет во зле – фокус двас.

– Благодарю, дядюшка. Славных тебе снов.

Рукокрюк с важностью кивнул, и Мару повел Тьяну дальше.

– Думала, он хотя бы достанет голубя из шляпы. Рукой, – уточнила она, – не крюком. Это было бы слишком жестоко.

– Нет, фокусы Рукокрюка другие.

– Несуществующие? – фыркнула Тьяна.

Вынырнув из-под моста, они вышли к пологому холму с кедрами на вершине. Медович огляделся и вдруг, положив руки Тьяне на плечи, развернул ее влево – к лужайке у подножия холма.

– Смотри, Островски, – шепнул он.

Тьяна настолько опешила, что даже не скинула его ладони, – впрочем, Мару тут же убрал их. Ее взгляд, привлеченный короткой вспышкой, заскользил по траве. Всполох повторился. Потом еще раз и еще. Неоново-желтые огоньки мерцали на темной лужайке: загорались, гасли, поднимались и оседали. Тьяна знала, на что смотрит: светлячки, обыкновенные светлячки. Вот только их сезон уже прошел. Все они должны были умереть.

– Вот и звезды на земле, – сказал Мару.

Тьяне внезапно стало не по себе. Она словно раздвоилась: одной части хотелось остаться и узнать про второй фокус, а другой – сорваться с места и убежать без оглядки. Неясное предчувствие охватило ее.

– Скоро сядет роса, ее тоже можно выдать за звезды. – Тьяна старалась, чтобы голос звучал насмешливо, но все портила странная хрипотца. – Нам не пора в клуб?

– Рано. Пойдем, покажу тебе свой любимый вид на город.

Медович, бесцеремонно взяв ее за руку, помог подняться на холм и расстелил покрывало под высоким кедром. Тьяна села. Мару устроился рядом. Его тело, словно магнит, притягивало своим теплом. Тьяна повела плечами, но не отстранилась. Застыла. Посмотрела на город.

Силуэты колоколен, башен и куполов казались расплывчатыми, иномирными, точно фантомы. Горящие окна небоскребов, выглядывая из-за скал, мерцали и плыли перед глазами – и парковые светлячки мерцали и плыли вместе с ними. Неживое смешивалось с живым, сверкая во тьме, и Тьяна вдруг подумала, что у всего, абсолютно у всего есть душа. Вон дома – у них есть. Вот дерево – и у него тоже. И у покрывала, сотканного мастерицей из пряжи. И у пряжи, созданной из шерсти. И у шерсти, взятой у овцы. И у той овцы... Тьяна провела ладонью по мягко-шершавой ткани, случайно задев пальцы Мару. Повернулась к нему.

Пока она смотрела на огни и размышляла, Медович уже успел растянуться на покрывале и смежить веки. Его лицо стало расслабленным, почти нежным, а дыхание – глубоким и мирным. Тени от длинных ресниц, словно потеки туши, застыли на щеках. В кудрях вспыхнул светлячок – и улетел.

– Ты не мог поспать дома? – мягко усмехнулась Тьяна, разглядывая Мару.

– Дом моей матери – для долгих ужинов и продолжительных снов, а мне надо всего полчаса, – пробормотал Медович. – Последи за временем, Островски.

Тьяна молча кивнула. Она чувствовала себя очень странно и не могла понять: нравится ей это или нет. Плыли-пылали огни. Покачивались, словно мачты, далекие шпили. Согревающе пахло хвоей. У Тьяны немного кружилась голова, а тело превращалось в воздушную ярмарочную вату. Медович что-то сделал с ней... Заворожил вечерним городом. Пробудил новые чувства. Одурманил.

Тьяна сама не заметила, как достала флакон. Парфюмерное облачко вырвалось из стеклянного цветка и медленно осело на них с Мару. Аромат дурмана разлился в воздухе.

Глава 11. Свинское поведение под звуки жаса

«Что я делаю?» – с ужасом подумала она. Флакон выскользнул из пальцев и упал на дно сумочки. Тьяна мотнула головой, словно пытаясь отогнать недоброе видение. От ее поступка тянуло холодом, тьмой, ночной канавой, куда падают и больше не выбираются. Неужели она действительно решила влюбить в себя Медовича – и убить его? Или влюбить – и не убивать? Даже под дулом револьвера Тьяна не ответила бы на эти вопросы. Она редко действовала по наитию, стараясь думать наперед, но сегодня был необычный день. Впрочем, каждый день теперь, после укола иглы с «Любомором», был необычным. Все обыденное, нормальное и предсказуемое ушло из Тьяниной жизни.

Мару не проснулся, когда она распылила духи – лишь глубже вдохнул, двинул туда-сюда глазными яблоками и протянул сквозь сомкнутые губы: «Мм». Возможно, он узнал аромат. В конце концов, дурманным парфюмом пользовалась его мать. Интересно, слышала ли она легенду про искусниц? Верила ли в нее? Тьяна – нет. Что не помешало ей применить духи, когда она на секунду, всего на секунду допустила мысль, что Медович может стать ее спасением.

Тьяна уже думала в подобном ключе – только о Еникае. Увы, он оказался слишком мил, добр и простодушен, так что она отбросила темные мысли: видят лики, «Любомор» еще не прикончил ее совесть. С Мару все было не так однозначно, хотя убивать его Тьяна, разумеется, не желала. Просто он не был милым. Добрым, вероятно, тоже. И уж точно не отличался простодушием. А еще Медович слегка раздражал Тьяну. При виде его она чувствовала, как внутри что-то ворочается с боку на бок и никак не может улечься. Ей было неспокойно с Мару, но не убивать же его за это?

Возможно, Тьяне действительно следовало поискать кого-то на роль жертвы. Человека, способного влюбиться в нее. Да еще такого, чтобы совесть молчала, когда он умрет.

Получалось, что ей нужен был очередной подлец, но тут крылась загвоздка. Хорошего парня досадно убивать, зато проще влюбить. А вот всякие негодяи редко способны на нежные чувства, зато и приносить их в жертву не так стыдно. Тьяна глубоко задумалась.

Минут через пятнадцать, когда Мару потянулся и сел, она спросила:

– У тебя, случайно, нет смертельно больных друзей?

– Ответ зависит от того, зачем ты спрашиваешь.

– Хочу поправить материальное положение. – Она полоснула по нему взглядом. – Свое и семьи. Брак с Велимиром должен был помочь нам избавиться от долгов.

– Мм. – Медович сделал паузу. – А зачем тебе смертельно больной? В моем круге есть здоровые кандидаты, которые не прочь... – он задумался на мгновение, – познакомиться с девушкой вроде тебя.

– Вроде меня?

– Красивой и неглупой.

– Думаю, ты хотел сказать «красивой и умной». В любом случае, как я уже говорила, сейчас мне хочется учиться, а уже потом рожать наследников.

– Не все высокосословные помешаны на потомках. Есть и такие, кто уважает стремление девушек к знаниям.

– И все же я предпочла бы, кхм, – она приглушенно кашлянула, – скрасить чьи-то последние дни и остаться вдовой.

– Не все смертельно больные умирают быстро.

«О, поверь, я ускорю процесс», – мрачно подумала Тьяна, а вслух сказала:

– На все воля ликов.

Мару поднялся и потянул за покрывало, принуждая ее встать.

– Нам пора. – Внимательно посмотрев на Тьяну, он добавил: – Помни свою роль.

– Я жертва, – кивнула она и не сдержала ядовитой усмешки.

Клуб находился в двух шагах от парка. Скользнув под вывеску «Аромат ночи», Мару и Тьяна спустились по лестнице, оставили в гардеробе покрывало и накидку, а затем прошли в зал. Боковым зрением Тьяна заметила, что Медович тщательно заправил волосы под кепи и надвинул козырек на глаза. Костюм, помятый после сна, придавал ему вид завзятого гуляки. В этом, впрочем, было свое очарование.

Стоило войти в зал, как жар толпы, полумрак, сотни звуков и запахов окружили Тьяну. Вдохнув пары́ парфюмов, смешанные с потом, и стойкий дух старого истоптанного паркета, она едва не закашлялась. Впрочем, Тьяна быстро привыкла к здешнему воздуху. Куда больше ее поразил звук.

На маленькой сцене, декорированной черными и золотыми тканями, играли музыканты. Стонали духовые, убегали куда-то клавишные, истомно вибрировал контрабас. Голоса инструментов не пребывали в гармонии. Они вламывались в пространство и, не помня себя, оголтело и оголенно носились под низким потолком. Музыка, словно смятая в порыве страсти постель, вызывала чувство неловкости, интереса и возбуждения. Сердце Тьяны разогналось и неровно забилось в ритме жаса.

Мару, цепко ухватив ее за локоть, повел к бару. Мерцали и множились, отражаясь в зеркалах за стойкой, цветные бутылки. Два барщика выхватывали то одну, то другую и наполняли разномастные бокалы. Иногда первый начинал готовить напиток, а второй подхватывал – и это тоже напоминало жас. Мару, навалившись на стойку, шепнул что-то подскочившему барщику – и тот кивнул. Пока мужчина смешивал коктейли, Тьяна оглядывала публику.

Люди здесь словно стремились обогнать моду. Кто-то – за счет вложенных в образ денег, но большинство – с помощью фантазии. В стиле главенствовала творческая непринужденность. Мужчины предпочитали узкие брюки и бабочки, из-под расстегнутых пиджаков мелькали яркие подтяжки, а на плечах лежали небрежно накинутые шарфы. Женщины дополняли платья шалями, крупными ожерельями, а главное – своими движениями, свободными и лишенными всякой робости. Они качали длинными серьгами, взмахивали перьями на ободах, поводили обнаженными плечами. Их руки и ноги, запястья и щиколотки мелькали в танце.

Были здесь и те, кто не относился к шлепкам, не задавал моду, а жил по своим правилам. Одевался – причудливо, вел себя – сумасбродно. Тьяна заметила девушку в длинном платье-балахоне с мистерианскими узорами. Распущенные белые волосы, легкими волнами стекая по плечам и груди, доставали до бедер. Девушка кружилась на одном месте, воздев руки с десятками золотых, серебряных и деревянных браслетов. В ее сторону бросали заинтригованные взгляды, но никто не глазел на девушку, как на сумасшедшую.

Устия, окажись она тут, схватилась бы за сердце и побледнела, точно поганка. Представив настоятельницу в клубе, Тьяна громко фыркнула.

Мару резко повернулся к ней, прошил взглядом и спросил:

– Что смешного?

– Ничего, – опешила Тьяна, – я просто вспомнила кое-кого.

– Кое-кого, – с непонятной злобой повторил Медович и бросил: – Пей.

Он сунул ей бокал – перевернутую пирамидку на длинной ножке, – и напиток плеснул через край. Ледяная, липкая жидкость попала Тьяне на руку, заставив охнуть от неожиданности.

– Пей, – повторил Мару, тяжело уставившись на нее.

Тьяна сделала глоток, и пойло, отдающее морозным металлом, пронеслось по горлу, словно гиря трубочиста по забитому дымоходу. Обрушившись в желудок, напиток вызвал неприятную дрожь во всем теле. Тьяна поморщилась.

– Вот, значит, как, – повысил голос Медович. – Пьешь за мой счет, а вспоминаешь кого-то другого!

Тьяна и моргнуть не успела, как его рука стиснула ее запястье, и бокал выпал из пальцев. Не разбился – лишь звякнул о стойку и откатился в сторону. Пойло разлилось озерцом. Люди вокруг отпрянули и недоуменно переглянулись. Скандалы в клубе, похоже, случались редко.

Мару резко подтянул Тьяну к себе. Его лицо оказалось так близко, что она даже сквозь полумрак заметила легкую россыпь веснушек на высокородно-приподнятых скулах.

– Сейчас, Островски, я буду вести себя по-свински, – быстрый шепот пощекотал ухо. – Потерпи.

Тьяна с досадой поняла: она сплоховала. Не догадалась, что представление уже началось, и приняла странные нападки Медовича за чистую монету. Правда, он вошел в роль раньше, чем обещал. Скорее всего, особа, чье внимание хотел привлечь Мару, находилась где-то поблизости. Не та ли это девушка в платье-балахоне? Размышлять было некогда – настала пора включаться в игру. Мару, слегка отстранившись, что-то злобно выговаривал ей в лицо. Тьяна страдальчески наморщилась и попыталась высвободить руку.

– Пусти! – Голос звучал яростно и жалко: то что надо. – Я не твоя собственность. Могу думать, о ком пожелаю!

– О ком пожелаешь? – протянул Мару. – Не раньше, чем заплатишь мне. За все, что я на тебя потратил!

Тьяна отметила, что у Медовича неплохо получалось изображать мелочного, заносчивого и гадкого мальчишку, а следом все мысли выскочили у нее из головы. Мару предупредил, что будет вести себя по-свински – и не обманул. Одним рывком он повалил Тьяну на стойку. Лопатки стукнули о полированное дерево, спина вмиг намокла от разлитого напитка и холодного пота. Полетели бокалы, отхлынули посетители. Барщик сурово окликнул Медовича: «Эй, парень! Убери руки!» Не обращая на него внимания, Мару придавил Тьяну к стойке и бросил в лицо:

– Дрянь!

По коже пронеслись колкие мурашки, словно ругательство разбилось над Тьяной и осыпало осколками. Кровь ударила в голову, в горле пересохло. Тьяне пришлось напомнить себе, что нужно отыграть свою роль.

Взвизгнув, она заметалась под Медовичем. Он нарочно ослабил хватку, и Тьяна не упустила момент: резким движением впечатала ладонь в щеку Мару. Его голова дернулась в сторону, на лице остался пылающий след. Кожа на руке Тьяны тоже вспыхнула, будто она снова, как в детстве, на спор коснулась раскаленного песка. Тогда Тьяна победила и получила медяк. А сейчас что? Вероятно, свободу. Благодаря этому маленькому спектаклю Мару не сдаст ее сыскарям.

Впрочем, представление еще не было окончено.

Барщик, выскочив из-за стойки, схватил Медовича за плечи и поволок к выходу. Тот и не думал сопротивляться, лишь сыпал ругательствами и угрозами в адрес Тьяны. Вяло огрызнувшись в ответ, она сползла со стойки и оправила платье. Что делать дальше? Прикрыв лицо ладонью, Тьяна медленно отошла в угол за баром, куда едва дотягивался свет ламп. Останься она у стойки, «особе» проще было бы отыскать ее, но какая девушка будет торчать у всех на виду после такого? Обхватив себя руками, Тьяна вжалась в потертое кожаное кресло и застыла в ожидании.

Музыканты продолжали играть, а посетители – танцевать и перекрикивать друг дружку. Тьяна стеклянным взглядом смотрела в пол, теребила бахрому на подоле и считала минуты. На десятой закралось сомнение: подойдет ли «особа»? На пятнадцатой в поле зрения возникли остроносые туфли.

– Ты как? – Голос напоминал перезвон колокольчиков на ветру.

Как Тьяна и предполагала, перед ней стояла девушка в балахоне.

– А ты как думаешь? – огрызнулась Тьяна и тотчас, изобразив раскаяние, пробормотала: – Простите, я не хотела. Это все нервы. – Она тяжело вздохнула, потупила взгляд и мысленно похвалила себя.

– Меня зовут Лука. – Девушка присела на корточки; от нее пахло спелыми грушами. – А тебя?

– Власта, – выскочило у Тьяны. Пожалуй, стоило заранее выдумать имя.

– Ты не похожа на Власту, – тонко улыбнулась Лука, – девушки с таким именем обычно, несмотря на корень «власт», слабы и податливы. Ты не такая. Надломленная, несчастная, но я чувствую в тебе силу. Стержень. Скажи мне, что случилось?

– Он. – Тьяна кивнула в сторону выхода и сокрушенно помотала головой. – Тот парень считает, что я его вещь. Считает, что все девушки – вещи.

– Это не редкость, и все же тут, в «Аромате ночи», нечасто встретишь таких мужчин. Здесь безопасно. И поверь, его больше сюда не пустят. – Лука вгляделась Тьяне в лицо, взяла за руки и проникновенно добавила: – Я вижу, что ты лжешь мне. В чем-то, в мелочах. Но в главном – нет. Тебя действительно ранили.

Сглотнув вставший в горле ком, Тьяна заставила себя посмотреть на Луку.

– Я привыкла не доверять людям. Особенно если они добры. Он, – Тьяна зажмурилась на мгновение, словно от вспышки боли, – тоже поначалу был добр...

– Нет, не был. Всего лишь изображал. Они всегда притворяются. Не только мужчины, женщины тоже. Все, кто отравлен гордыней и считает себя лучше других.

Лука выпустила Тьянины руки и выпрямилась. Высокая, грозная, она напоминала неведомую богиню. От сумасбродки, кружащейся под жас, не осталось и следа.

– Я помогу тебе. Мы поможем. Просто скажи, чего ты хочешь? – Ее глаза сверкнули сверху, точно молнии из-за туч. – Отомстить?

Тьяна моргнула и почувствовала, как по щеке скользнула слеза. Это вышло само собой – без подготовки и желания. Смахнув одинокую каплю, она уставилась на сгиб локтя: след от иглы давно исчез, но Тьяна помнила, где он был. Чуть выше родинки, на полупрозрачной дуге вены.

– Начать жить заново. Вот что я хочу. – Ответ выпорхнул бабочкой, которой уготована скорая смерть: легкий и безнадежный.

– Посильная задача, – кивнула Лука и, перехватив Тьянин взгляд, тихо рассмеялась. – Не смотри так. Это правда. Я и сама в каком-то смысле проживаю не первую жизнь.

– Тоже из-за мужчины? – поинтересовалась Тьяна.

– Можно сказать и так, только романтика тут ни при чем. Сейчас мне портит кровь мужчина, раньше была женщина, а до нее другой мужчина. Не спрашивай. Эта история уходит корнями к Хозяину последнего пира. – Лука задумчиво поглядела вдаль и, наклонившись, прошептала то, ради чего затевался весь спектакль. – Дойди до северного конца парка, отыщи калитку в частоколе, позвони в колокольчик ровно три раза и скажи, что пришла от Луки. Тебе помогут.

Тьяна кивнула, и новая знакомая добавила:

– Никому не рассказывай об этом. Ни единой душе. Поняла меня? Если узнаю, что ты выдала секрет, найду и перережу горло. Вместо второй жизни у тебя не будет и первой.

Лицо собеседницы вдруг изменилось. Всего на секунду, но этого хватило, чтобы Тьяна вцепилась пальцами в подлокотники и перестала дышать. Сквозь светлые глаза Луки проступили другие – темные; плавные линии лица стали резкими, а белые локоны превратились в черные патлы.

Тьяна зажмурилась, не понимая, что происходит. Сердце рвануло вверх и заколотилось в горле. С трудом протолкнув его обратно, она открыла глаза. Лука вновь стала Лукой. Мягко улыбнувшись, она развернулась, бряцнула браслетами и сказала через плечо:

– Ты же не упустишь свой шанс, правда, Тьяна?

Глава 12. Откровенность за откровенность

– Ты же не будешь мне врать, правда, Островски?

Тьяна вздрогнула, уловив странную схожесть вопросов Луки и Мару. Та спрашивала про шанс, этот про ложь, и оба хотели, чтобы Тьяна играла по их правилам.

Медович шагнул из-за угла и, приподняв козырек кепи, вгляделся ей в лицо. На секунду Тьяне показалось, что он продолжает изображать мерзавца: настолько вошел в роль, что забыл, где выход. Волоски на коже встали дыбом, между лопатками пробежал озноб. Или это от ночного ветра? Тьяна поняла, что вышла из клуба без накидки, да и покрывало осталось в гардеробе. Остывший воздух бесцеремонно забирался в вырез на спине. Тьяна обхватила себя руками, и в ту же секунду плечи накрыл пиджак Мару. От ткани тянуло апельсиновой корочкой и дубовой корой, подкладка бархатисто касалась кожи, и Тьяна не стала отказываться. Поглядев на Медовича снизу вверх, она быстро прикинула: что говорить и о чем умолчать.

Могла ли Лука действительно помочь ей? Подарить вторую жизнь? Избавить от «Любомора»? Тьяна не верила в это. Не верила в чудо.

Да, она видела нечто невероятное – одно лицо наслоилось на другое, – но разве оптический фокус мог освободить от оков яда? Да, Лука откуда-то узнала ее настоящее имя, но это тоже ничем не могло помочь. И да, новая знакомая грозила убить Тьяну, вот только она и так умирала. Как-то недостойно бояться обыкновенного ножа, когда отравлена магическим ядом.

Тьяна решила, что не будет врать Медовичу, и привычно подбодрила себя: «Пэстра».

– Я все расскажу, – произнесла она, – но вначале обновим условия сделки.

– Ты не забыла, кто чей должник? – В голосе Мару звучала насмешка.

Они перешли дорогу и направились к парку.

– Ставки повысились.

– Не вижу для этого причин.

– Мне обещали перерезать горло – как тебе такая причина? – Плотнее запахнув пиджак, Тьяна сурово глянула на Мару.

– Мм, вот как. – Угроза, видимо, заинтриговала его. – И чего же ты хочешь, Островски?

– Вернемся к прошлому разговору. – Она коротко вздохнула. – Что там у тебя по смертельно больным друзьям? Точно нет никого на примете?

– Ты меня пугаешь. Что за зацикленность на больных людях? Тебе нравятся мужчины с шатким здоровьем?

– Нет. – Тьяна остановилась на дорожке и уставилась на куст падуба, будто собиралась доверить тайну именно ему, а не своему спутнику. – Я отравлена «Любомором». Ты понимаешь, что это означает?

Мару, даром что в третий раз проходил первый круг обучения, все-таки неспроста носил зеленую форму.

– А говорила, что не собиралась убивать Велимира, – произнес он.

Тон был непонятный, но по крайней мере не насмешливый. Нотки сомнения, отвращения или испуга тоже не слышались.

– Собиралась, – призналась Тьяна, – но не убивала.

– Я понял. Значит, нужен тот, кто влюбится в тебя? Влюбится – и умрет.

Она кивнула, не отрывая взгляда от острых глянцевых листьев. Какой-то зверек суетился в корнях, должно быть крыса, и сердце Тьяны так же не находило себе места. Она не знала, что скажет Медович. Примет ли ее условия? Найдет другую компаньонку? Или, вернувшись к роли негодяя, вытрясет все, что сказала Лука?

Тьяна заставила себя посмотреть на него. На первого человека, кому открыла свою тайну.

Сверху полыхнула молния, высветив сосредоточенное лицо Мару, и гром прокатился над головами.

– Как это случилось? – спросил он, чуть подавшись вперед.

Тьяна рассказала про иглу, библиотеку и проверку крови, а после добавила:

– Раньше я думала, что это случайное нападение. Выходка какого-то сумасшедшего. Но после смерти Вэла и Млады... – Не договорив, она покачала головой.

– Считаешь, кто-то отравил тебя, чтобы ты убила Велимира? Если так, придумано тонко. Ты избавляешься от него, а поскольку эта сволочь любила только себя, вскоре сама отправляешься к Хозяину последнего пира. Никаких свидетелей, никаких подозреваемых. Разыграно как по нотам. – Он задумчиво покивал. – Думаю, мы сможем это проверить. Тебе кто-нибудь говорил, что не стоит заходить в часовню после наступления тьмы?

– Да. Твоя сестра.

– Гневлида? – Тьяне показалось, что Мару удивился этому факту чуть больше, чем новости об отравлении. – Она включила тебя в свой алфавит?

– Да.

По маске спокойствия, приклеенной к лицу Медовича, пробежала тонкая трещинка. Он на секунду прикрыл глаза и сдавил переносицу, словно получил неприятное известие, а следом уточнил:

– Называет О?

– Нет, Тэ. Это что-то значит? – насторожилась Тьяна. – Я думала, твоя сестра просто... – она замялась, – чудачка. Не в плохом смысле.

– Так и есть. – Не вдаваясь в подробности, Мару сменил тему. – Значит, твое условие таково: мне нужно найти для тебя мужчину.

Это могло бы прозвучать смешно, но оба собеседника знали подтекст и не улыбнулись. Не сговариваясь, они пошли дальше.

Тьяна, не разобравшись с внутренним компасом, бросила подсказку:

– На север. То место, которое ты ищешь, находится в парке.

– Я так и думал, – сказал Медович. – Иначе она выбрала бы другой клуб, более модный, в Низу. Но ей надо держаться поближе.

– Ты про Луку?

– Про ту, что подходила к тебе. Я не знаю имени.

«Зато она знала мое», – подумала Тьяна. В памяти промелькнули черные патлы, проступившие сквозь белые локоны, и сомнение ущипнуло за сердце. А если он был – второй шанс – и Тьяна упустила его?

Нет, нет. Невозможно. В мире не существует иного волшебства, кроме магии ядов, – такова уж мистерианская земля.

А Лука явно имела в виду нечто небывалое. Может, у нее какая-то секта? Мышеловка без сыра, в которую заманивают отчаявшихся? Фокусы Луки, стоило признать, впечатляли больше, чем дядюшки Рукокрюка.

И все-таки, решила Тьяна, это были лишь трюки.

– Я принимаю условие сделки, – продолжил Мару, – но, как ты понимаешь, ничего не могу обещать. – И вдруг осведомился невинным тоном: – Кстати, как тебе Еникай? В качестве претендента.

Тьяна чуть не споткнулась на ровном месте. Задрав подбородок, она пронзила Мару взглядом. В небе, будто уловив ее настрой, грянул гром и сверкнули молнии.

– В качестве претендента – никак, – отрезала Тьяна.

– Я просто видел вас вместе, – добавил Мару.

«Какой глазастый».

– Вот и подумал, что ты взяла Еникая на заметку.

– Он мой друг, – с нажимом произнесла Тьяна.

– Тогда, возможно, тебе лучше держаться от него подальше.

– Что? Медович, ты в своем...

– Если он в тебя влюбится, а другого претендента не будет, как ты поступишь?

Кровь прилила к Тьяниному лицу.

– Это не повод для шуток.

– А это не шутка. Срежем тут.

С легкостью балетного танцора Мару запрыгнул на валун и, протянув Тьяне руки, помог забраться следом. Ладони у него были теплыми, не влажными и не сухими, а пальцы – крепкими, хоть и костлявыми.

– Весьма благородно с твоей стороны беспокоиться за Еникая. – Тьяна скривила губы. – А за себя не боишься? – И ей тотчас захотелось прикусить себе язык.

Ладони Тьяны все еще лежали в руках Медовича. Отстранившись, она залилась краской. Благо тут, среди камней и зарослей, стояла тьма.

– Не думаю, что смогу влюбиться в тебя. – Мару первым пошел по узкой тропе; под его ногами зашуршала палая хвоя. – После того, что видел сегодня.

– О чем ты? – Несмотря на ночную прохладу, у Тьяны на висках выступил пот.

– Ты ужасно, просто ужасно, – он выдержал короткую паузу, – ешь драники. Хрустишь так, будто жуешь кирпичную крошку.

Тьяна нахмурилась – и ничего не ответила. Вся ее выдержка сейчас уходила на то, чтобы не рубануть с плеча: не развернуться и не уйти прочь. Сверху загрохотало, в лицо дыхнуло грозовой свежестью, и на щеки, словно пытаясь остудить, упали прохладные капли.

– А вот это была шутка. – Мару глянул через плечо; ветер колыхал его кудри. – Как еще я должен был ответить на твой вопрос, Островски? Могу сказать одно: я действительно постараюсь тебе помочь. Сильно постараюсь. Уже думаю над этим.

Тьяна проглотила сухой комок со вкусом обиды и раздражения, вставший в горле. Шутка Мару была несмешной, неприятной, но стоило признать: в чем-то он был прав. На какой ответ, в самом деле, она рассчитывала? На секунду Тьяна представила, как он говорит: «Боюсь», и снова мысленно порадовалась, что ее окружает тьма.

Дождь убыстрился, усилился, и стало невозможно поддерживать разговор.

«Вот и прекрасно, – подумала Тьяна, – пусть ливень сотрет следы неловкой беседы».

Натянув пиджак на голову, она продолжила шагать по тропе. Ткань постепенно тяжелела, хвоинки липли к влажным икрам. Дождь заглушал все звуки, маячил перед глазами мутной стеной. Не потеряться бы. Тьяна ускорила шаг. Не заметив, что Медович остановился, она врезалась ему в спину – и мгновение спустя, охнув, оказалась в его объятиях.

Нет, не в объятиях. Он просто схватил ее и поволок в сторону.

– Попробуем переждать, – долетело сквозь шум ливня. – Тут есть грот.

Тьяна позволила затащить себя под каменный свод. Мимо, вспугнутая незваными гостями, с верещанием пронеслась пара летучих мышей. Когда они вылетели, в гроте повисла тишина. Лишь слышался шорох дождя у входа.

Тьянины мысли топтались на неровной, небезопасной почве. Она думала, что за сегодняшний день Мару слишком часто прикасался к ней. Брал за руки, наваливался сверху, обхватывал за плечи. Крылось ли за этим что-то?

«Лучше спроси, что крылось за духами, разбрызганными над спящим Медовичем», – съехидничал внутренний голос.

Тьяна медленно стянула пиджак с макушки, поправила волосы и строго приказала себе выкинуть из головы все лишнее. Место освободилось, и его тотчас занял обрывок более раннего разговора.

Глядя сквозь Мару, Тьяна уточнила:

– Почему ты сказал про смерть Вэла: «Мы сможем это проверить»? А еще спросил о часовне.

– Я сказал так, потому что мы действительно можем проверить. Для этого надо посетить часовню. Желательно завтра ночью, чтобы не затягивать. Хотя туда в самом деле не стоит ходить после наступления тьмы.

Чувствуя, как холодеет кожа под влажным пиджаком, Тьяна повела плечами и выдохнула:

– Почему?

– Потому что по ночам там поклоняются совсем другим богам. – Мару снял промокшее насквозь кепи и взъерошил влажные кудри.

– Не осским? Мистерианским? Или... – она нахмурилась, – ну не южным же?

– Я и забыл, что ты южанка.

Глаза привыкли к темноте, и Тьяна заметила, как у Мару дрогнули уголки рта.

– Ваш великий князь сделал оригинальный ход. Переженить всех осских богов на мистерианских и поклоняться их потомству – лучше, чем проливать кровь в религиозных войнах.

– Южане умеют договариваться. Особенно если речь идет о выгодных браках. – Фыркнула она. – А вы, восточники, славитесь тем, что вечно юлите и утаиваете. Кому поклоняются в часовне?

– Мастер Крабух как-то выделил тебя на первом занятии? – ни с того ни с сего спросил Мару.

Тьяна почувствовала, как накатывает раздражение, а следом – надежда, что не все летучие мыши вылетели из грота и одна из них сейчас нагадит Медовичу на голову.

– Похоже, про юлить и утаивать – это не слухи, – заявила Тьяна. – Почему ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?

– Не всегда. Сейчас я просто хочу быстрее добраться до сути. Так что же, ты как-то отличилась на уроке? – Он склонил голову набок. – Не скромничай. Уверен, ты запомнилась Крабуху.

– С чего ты взял?

– В академию не берут с улицы. – Пожал плечами Мару. – Ты, очевидно, не платишь за обучение. Значит, тебя взяли за ум.

– Я всего лишь ответила на один вопрос. – Тьяна повторила его движение. – Разгадала смысл идиомы.

– Так и думал, что ты отличилась, Островски. Завтра постарайся сделать это снова, а после занятия подойди к Крабуху и спроси что-нибудь о ядах. Не о переводах, а именно о ядах, это важно. Только вопрос должен быть не просто умным или тонким, а по-настоящему впечатляющим.

– Зачем мне это делать? – Тьяна исподлобья посмотрела на Медовича.

– Чтобы Крабух пригласил тебя в часовню.

– В ночь, когда умер Вэл, я вошла туда без всяких приглашений.

– Только в одну дверь. – На губах Мару появилась тонкая улыбка. – Не в самую главную.

– А ты? Тебе не нужно приглашение от Крабуха?

– У меня оно есть. Еще с позапрошлого года.

Тьяна скользнула взглядом по его лицу и, не рассчитывая на ответ, спросила:

– Почему ты вылетел из академии? Дважды.

– Потому что делал то же, что и сейчас, только менее осторожно.

– Делал – что? – Она уставилась ему в глаза, пытаясь передать мысль: «Я не отстану, пока не расскажешь хоть что-то».

Мару, будто не выдержав сверлящего взгляда, повернулся к выходу. Тьяна тоже глянула наружу. Ливень и не думал заканчиваться. Хлесткие струи шипели и молотили по земле, образуя лужи. За границами грота ничего не было видно – мир словно смыло.

– Что ж, откровенность за откровенность, – заговорил Мару. – Ты доверила мне свою тайну, а я скажу, какую преследую цель. Не главную, промежуточную, но тоже важную. Мне надо найти кое-что. – Помедлив, он добавил: – Кое-где.

Тьяна глубоко вдохнула и сосчитала до трех: иначе ее просто разорвало бы от негодования. Запах мокрой почвы и дождя подействовал успокаивающе. Подняв брови, она спросила:

– Это ты называешь откровенностью, Медович?

– Я не знаю, что точно ищу, – признался Мару. – И могу только догадываться, где это находится.

– Там, куда мы идем? На севере парка?

– Нет. В академии.

– Академии Старика? – уточнила Тьяна.

Мару поглядел на нее так, словно никакой другой академии в мире не существовало, и Тьяна на миг закатила глаза: ох уж эти стариковские снобы.

– Да, там, – кивнул он, – но я не знаю, где именно.

– Хорошо, с местом определились, хоть и примерно. – Тьяна велела себе быть терпеливее. – А что насчет объекта поиска? Это предмет? Или, может, человек?

Медович опять отвернулся и уставился на ливень. Тьяне бросилось в глаза, что кончик носа у Мару забавно и мило вздернут, а спутанные мокрые кудри глянцево поблескивают и напоминают переплетенья каких-то невиданных растений.

– Я бы сказал, что это идея, – задумчиво произнес он, не глядя на Тьяну.

– Идея чего? – не отступила она.

Повернувшись, Мару ответил:

– Того, как спасти наш мир, разумеется.

Глава 13. Фотография в хижине

– Разве нашему миру что-то угрожает? – прищурилась Тьяна, стараясь то ли скрыть, то ли, напротив, подчеркнуть свой скепсис.

– А ты как думаешь, Островски?

– Опять отвечаешь вопросом на вопрос.

– Мне кажется, если кому и оценивать угрозу, так тебе. – Медович окинул ее пытливым взглядом. – Отравленной девушке, ничем не заслужившей такую судьбу. Все ли в порядке с миром, где человека могут уколоть иглой, смазанной «Любомором»? Не имеет значения, было это частью хитроумного плана или выходкой безумца. Важен сам факт.

– Нет, с миром определенно не все в порядке, но, – Тьяна сделала паузу, чтобы сдержать сомнение в голосе, – этот непорядок и есть порядок. Понимаешь, о чем я? Справедливость – сказка, а ты не похож на маленького мальчика.

– Считаешь это ребячеством: верить в то, что мир можно изменить к лучшему? – Мару приподнял брови.

Это было еще не удивление и даже не заинтересованность, но нечто похожее, и Тьяна почувствовала удовлетворение. После того как она раскрыла Медовичу свою тайну, в его взгляде что-то изменилось: он перестал смотреть на Тьяну как на средство достижения своих, по-прежнему неясных, целей. В глазах Мару появилось сочувствие, а сейчас – еще одна, новая эмоция. Он постепенно подпускал Тьяну ближе.

– Да, считаю, – ответила она. – Даже один-единственный человек не может измениться к лучшему. Что уж говорить о мире, состоящем из сотен тысяч людей.

Он нахмурился, и Тьяна подумала, что гроза сейчас разразится в гроте. Медович начнет грохотать, доказывая свою правоту, и метать молнии взглядов. Разве он, высокородный, может проиграть в споре какой-то южанке?

Предчувствие подвело ее. Морщинка между бровями Мару разгладилась, он беззлобно усмехнулся и провел ладонью по кудрям.

– Это вызов, Островски, и я его принимаю. Постараюсь доказать тебе, что не «все есть яд», вопреки заявлению Парца. – И добавил: – Не суди всех по Велимиру и ему подобным.

Тьяна промолчала: а что тут скажешь? Она прекрасно знала, что в мире есть хорошие люди. Возможно, их даже больше, чем плохих, но негодяи всегда громче, деятельней и успешней. Они обводят других вокруг пальца, заговаривают им зубы, вытягивают все соки. Пользуются и выбрасывают. Тьяне на надо было далеко ходить за примером: один хороший человек до конца жизни платил долги своего сына, не имея возможности купить не то что «Еллинек», а даже новые штаны, и умер от бесконечных переработок. «Любомор» помог осознать ей: она не хочет быть хорошей. Только живой.

Повернувшись к дождю, Мару недовольно качнул головой: стихия не унималась. От входа тянуло пряностью осенней листвы, заваренной в холодной воде, словно чай. Тьяна почувствовала беспокойство: а что, если предложение Луки ограничено по времени? Может, она отправляет девушек к таинственной калитке в определенные часы, а не успела – твои проблемы?

– Далеко до конца парка?

– Если бегом, – Медович глянул через плечо, – то минут десять.

– Тогда побежали.

Кивнув, он первым выскочил наружу. Тьяна – следом. Стоило сдвинуться с места, как тело тут же задубело от холода. Каждый шаг давался с трудом, и Тьяна не согревалась от бега – лишь мерзла сильнее. Зуб не попадал на зуб, платье липло к бедрам, а в туфли набилась грязь. Одно радовало: дождь все-таки поутих и больше не лил стеной. Он почти не ощущался под ветвями вековых платанов, мимо которых пролегал путь Тьяны и Мару.

Когда они спустились в низину, между деревьями проступил серый частокол. Длинный, высокий и ощеренный заточенными жердинами. Тьяна поежилась, но на этот раз не от холода. Забор словно цедил сквозь сжатые зубы: «Не приближайтесь».

– Надо найти калитку, – тихо сказала она, и Мару кивнул.

Полчаса, не меньше, они месили мокрую землю у частокола. Проход, похоже, был искусно замаскирован от чужаков. Тьяна не допускала мысли, что Лука обманула ее – белоголовая просто не уточнила, как найти калитку. До рези напрягая глаза, Тьяна вглядывалась в постылую серую преграду. Медович методично ощупывал швы между жердинами. Кривил рот, качал головой. Входа не было.

Тьяна двигалась все медленнее, принуждая себя искать калитку, хотя на языке крутился вопрос: «Может, хватит?» В груди вяло колыхались раздражение и разочарование, но больше всего – усталость. Хотелось в Погреб, под одеяло. Тьяна настолько продрогла, что уже не чувствовала холода – точно превратилась в одно из бревен в частоколе. Жаль только, никто не подпирал ее с двух сторон. Она покачивалась, едва не валясь с ног.

Может, постучать? Вдруг там, с другой стороны, тоже кто-то ходит? Приложив ухо к бревнам, Тьяна прислушалась. Из-за глухой стены не доносилось ни звука. Отпрянув, она ощутила, что к цветку на ободе прицепилось что-то длинное – не то гибкая ветка, не то проволока, – и тут же отрывисто звякнул колокольчик. Тьяна дернулась – снова раздался звон. Мару бросился к ней, чтобы помочь, но было уже не нужно. Нащупав тонкую леску, Тьяна осторожно отцепила ее от цветка и потянула на себя. Колокольчик опять подал голос. Она застыла, прислушиваясь, и показала Медовичу три пальца: столько раз нужно позвонить – так сказала Лука. Мару кивнул и тоже замер в ожидании.

Не прошло и минуты, как часть забора беззвучно сдвинулась в сторону. В образовавшуюся щель могла бы проскочить кошка, но не человек: приоткрытая калитка не подразумевала, что гостей приглашают войти. От щели тянуло настороженностью. Тьяна почувствовала на себе чей-то взгляд и засомневалась: сразу говорить про Луку или дождаться, пока спросят?

Вместо вопроса сиплый голос пробормотал:

– Тут природный заповедник, а не гостиница для парочек. Идите куда шли.

– Я от Луки, – решительно произнесла Тьяна.

– Ты-ы? – с сомнением протянул голос. – Может, и так. А он?

– Он со мной.

– Знаешь, что бывает с теми, кто врет нам? – В голосе, и так не радушном, зазвучали угрожающие нотки. – Врет, стоя у нашего порога?

– Лука сказала, им перерезают горло.

Из щели раздался сухой смешок, точно ветка хрустнула, и калитка отворилась пошире.

Мару шагнул вперед, но голос остановил его:

– Вначале девчушка. Это же ты с ней, а не она с тобой.

Медович взглянул на Тьяну. Отметив, что он напряжен, словно лис перед схваткой с охотничьим псом, она глубоко вдохнула и скользнула в проход. Мару сразу шагнул следом, почти прижавшись грудью к ее спине.

За частоколом Тьяна ожидала увидеть старика, но там стояла женщина – рослая, лет сорока, с потрепанным жизнью лицом. На ее плечах, к Тьяниной зависти, лежало стеганое одеяло – сухое и явно теплое. В левой руке уютно мерцала керосиновая лампа, а правая сжимала биту для хлопты. Да не простую – с торчащими вкривь и вкось гвоздями. На остриях что-то темнело – не то ржавчина, не то кровь. Тьянино сердце забилось быстрее, разгоняя хмарь усталости. Мару, на секунду прижав спутницу к себе, ловко сдвинул ее в сторону – подальше от биты.

– Дайте пройти, рычаг загородили, – проворчала женщина. – Эту дверь надо держать закрытой, как и ваши рты.

Толкнув Мару плечом, она шагнула к забору, дернула за торчащую из земли рукоять, и калитка бесшумно затворилась. Если это была ловушка, то она только что захлопнулась. Тьяна вновь посмотрела на гвозди, пытаясь понять, куда ее завела судьба.

Обернувшись, женщина поднесла лампу прямо к носу Медовича. Он не отстранился, не зажмурился, только глаза сверкнули из-под козырька. Тьяна и не заметила, когда Мару успел спрятать приметные кудри под кепи – всю дорогу он нес промокшую восьмиклинку в руке.

Лампа также осветила лицо женщины, позволяя Тьяне лучше разглядеть ее. С левой стороны от виска к подбородку тянулся извилистый шрам, а нос был не единожды сломан. Застарелая боль читалась в чертах незнакомки. А вот жестокости, заставляющей втыкать гвозди в чужие головы, Тьяна не заметила.

– Ты вроде ничего, – просипела женщина, разглядывая Мару. – И я не про мордашку. Про внутрянку. Не дерьмо собачье, это уж я чую. – Ухмылка обнажила желтые зубы и темные дыры на месте выпавших; повернувшись к Тьяне, незнакомка качнула битой: – Если б привела сюда сукино отродье, я б с тобой тетешкаться не стала. – И тут же, смягчившись, добавила: – Иззябли до синих губ, пошли в тепло.

Бита осталась у забора, а свет лампы поплыл прочь. Следуя за ним, Тьяна осторожно озиралась по сторонам и не сомневалась: Мару делает то же самое. Здесь не было фонарей, но из мрака мягко помигивали огни, и Тьяна догадалась, что это окна. Приглядевшись к гуще деревьев и скоплениям валунов, она заметила приземистые хижины. Поселение? Прямо здесь, в главном парке столицы? А может, это какой-то лагерь – археологический или ботанический? Женщина назвала место заповедником, и Тьяна задумалась: возможно, здесь занимались сохранением редких и важных видов растений. Сквозь усталость пробился интерес. Редкие и важные – значит, ядовитые. Для княжества, построенного на бесунах, иначе и быть не могло.

Слева от тропы зашуршало, и кто-то шагнул из тьмы. Тьяна вздрогнула, шатнулась к Мару, но тотчас поняла: угрозы нет. Юноша, подошедший к ним, выглядел затравленным и настолько худым, что при желании его мог бы унести орлан.

Женщина, замедлив шаг, строго спросила:

– Чего не спишь, Феврон?

– Слышал колокольчик, – пролепетал юноша.

– Иди в дом. Шляются в одних сорочках, а потом сопли на кулак наматывают. – Она покачала головой. – Иди. Не бойся. Эти люди – свои. Такие же, как мы.

Произнося последнюю фразу, она пронзительно посмотрела на Тьяну, и той стало не по себе. Кто они – обитатели парка, и чего от них хочет Мару? Она не знала ни женщину с битой, ни тощего Феврона, но видела: жизнь изрядно их потрепала. Не хотелось, чтобы Медович навлек на этих людей еще больше неприятностей.

Феврон исчез во тьме, а незнакомка повела Тьяну и Мару к одной из хижин. Из-за полукруглой формы и единственного оконца та напоминала традиционное жилище мистерианцев, только возведена была явно руками оссов и древней совсем не выглядела.

Остановившись у входа, женщина просипела через плечо:

– Зовите ее Яблонька. Ей так нравится.

Внутри пахло сушеными растениями, но Тьяна, бегло оглядевшись, не заметила ни одного пучка. Переднюю часть хижины отделяло полотно, расшитое яркими зигзагами. Возможно, растения скрывались за ним.

Провожатая, отогнув край занавеси, сунула в проем голову и сказала кому-то – должно быть, той самой Яблоньке:

– Двое пришли. Пускать?

Тьяна услышала приглушенный ответ, но не разобрала слов. Женщина приподняла занавесь и приглашающе качнула головой. Из-за ткани тотчас полез запах – плотный, густой и многозвучный. Кем бы ни была Яблонька, она разбиралась в цветах и травах. Тьяна приказала себе не дрожать – чтобы озноб не приняли за страх – и нырнула под полотно. Мару последовал за ней.

Запах обволок, заполнил легкие и голову, осел на кончике языка. Всюду висели и лежали сушеные стебли, соцветия, корни и гроздья ягод, а на многочисленных полках, прибитых к вогнутым стенам, мерцали склянки и теснились мешочки. Тьянины ноздри затрепетали, выхватывая знакомые нотки из хаоса ароматов. Взгляд заскользил по сухим пучкам и гирляндам. Вот ветви волчьего лыка^[8], скрученные в две связки: одна – с пожухшими лиловыми бутонами, другая – с красными плодами. Рядом листья красавки^[9], а в стеклянной банке на полке – ее чернющие ягоды. Сбоку от входа крупные зонтики болиголова^[10]. На сушильных сетках, подвешенных к потолку, какие-то темные глянцевые листья. Их Тьяна не узнала.

На низкой лежанке, поджав под себя ноги, сидела старуха. Длинные пальцы медленно перебирали веточки тиса^[11] с алыми бусинами ягод. Тьяна отметила, что на хозяйке такой же балахон с узорами, какой был на Луке. Да и внешность, если омолодить лет на пятьдесят, один в один. Тьяна пригляделась к старухе: не проступит ли иная личина? Резкие линии, смуглая кожа и волосы точно смоль. Мистерианские, как она теперь понимала, черты.

– Нельзя так, – раздалось с лежанки.

Тьяна и Мару обменялись быстрыми взглядами – и оба не проронили ни слова, ожидая, что дальше скажет хозяйка хижины.

– Нельзя в мокром ходить, – продолжила она, не глядя на гостей. – Послушайте старую Яблоньку. В углу корзина, а в ней одежда. Чистая, сухая. Возьмите, а свое на сушилку повесьте. Ты, мальчик, за шторой переоденься. А ты, девочка, меня не стесняйся. Я почти слепая, да и отвернусь.

«И как же она поняла, что мы промокли, если не видит?» – с сомнением подумала Тьяна, вытягивая из корзины два хлопковых балахона.

– А если удивились, как я про одежду догадалась, так это обоняние подсказало: от вас сыростью пахнет.

Взяв балахон из рук Тьяны, Мару на секунду сжал ее запястье. Посмотрел – вроде как ободряюще – и нырнул за полотно.

Тьяна осталась у корзины, решив, что укроется за ней, если кто-то войдет не вовремя. Да и переодеваться удобнее, если повесить балахон на плетеный край. Пиджак Медовича тотчас рухнул на пол, застеленный соломенными ковриками, а вот избавиться от платья оказалось не так-то просто – ткань прилипла к коже. Медленно, пядь за пядью, Тьяна стягивала наряд. Пальцы Мару тронули край занавеси.

– Можно?

– Нельзя! – выпалила Тьяна.

Старуха хихикнула.

Платье застряло на бедрах: ни вниз, ни вверх. Намертво. Тьяна скрипнула зубами: ну что за глупая ситуация! Изо всех сил потянув за ткань, она не удержала равновесие и качнулась к стене. Ухватилась за висящую тряпку, вышитую цветами – живокостью^[12], чемерицей^[13], ландышем^[14], – и нечаянно сдвинула ее. Показалась еще одна полка, заложенная сухими букетами и заставленная оплывшими свечами. Между ними стояла фотография в металлической рамке.

Заинтригованная, Тьяна взглянула на снимок и чуть не ахнула.

На нем был изображен мужчина лет сорока, сидящий на камне возле хижины. Человек выглядел так, словно его с рождения растягивали: длинная шея, длинные ноги, длинные руки. Ладони лежали на коленях, на высокий лоб упала прядь. Глаза улыбались, а губы – нет. Сзади мужчину обнимала черноволосая девушка.

Тьяна знала, кто он. И знала, кто она.

Мужчина – Остор Ястребог, основавший академию. Девушка – Лука, грозившая перерезать Тьяне горло. Только не «белая» Лука, а «черная». Та, что скрывалась под маской. Лука-мистерианка.

Хотя нет, все-таки не она. Точно не она. То же лицо, но время не сходится. Лука молода, а основатель академии умер очень давно.

Тьяна нахмурилась и, прикрыв обнаженную грудь руками, посмотрела на хозяйку хижины. Та, как и обещала, отвернулась, но лишь на четверть. Задержав дыхание, Тьяна вгляделась в профиль старухи. Сквозь мягкие черты на миг проступила мистерианская резкость, а в белых волосах промелькнула смоль.

Тьяна вспомнила яблоню, растущую у могилы Старика, а следом – надпись на стеле. Рье мо не. «Мертвые знают ответы, да живые у них не спрашивают». Мысли завертелись с бешеной скоростью, и Тьяна вдруг поняла, что улыбается. Внутри, распирая грудную клетку, росла и крепла уверенность. Мару сказал: то, что он ищет, находится в академии Старика. Теперь Тьяна знала, где именно.

Глава 14. Невеста Мару Медовича

Тьяна бесшумно задвинула занавеску, прикрыв фотографию. Старуха не очень-то надежно прятала ее. Или не прятала вовсе? В конце концов, каков был шанс, что кто-то отдернет вышитую ткань, увидит снимок и узнает Остора Ястребога? Его помнили как Старика: на всех портретах и фотографиях основатель академии выглядел пожилым – таким же он представал в памяти большинства.

А на снимке в хижине был изображен статный мужчина с лицом, едва тронутым временем. Тьяна никогда не узнала бы его, если бы не проводила часы в архивах Центральной библиотеки, где по крупицам собирала историю академии. Почти все было засекречено, но кое-что удавалось найти. Она вчитывалась в каждую строчку и всматривалась в каждую фотографию, жадно изучая свою мечту. На одной из газетных вырезок Тьяна увидела Остора Ястребога возле плинфяной школы: в новости сообщалось, что достопочтенный князь, представитель древнего рода, купил земли на острове и собирается возвести там свое поместье. До основания академии оставалось еще полсотни лет.

Кем Яблонька приходилась Остору Ястребогу? Почему обнимала его, как близкого? Что их связывало? Тьяне хотелось засыпать старуху вопросами и посмотреть на ее реакцию, но нужно было сохранять терпение.

Поделив веточки тиса на равные пучки, Яблонька принялась обматывать их красной тесьмой. Мистерианские черты больше не проступали: лицо оставалось округлым и светлым. Будто бы настоящим. И все же Тьяна не сомневалась, что является маской, а что – истинным обликом.

За полотно вновь проникла рука Медовича и нетерпеливо покачалась из стороны в сторону.

– Все еще нельзя?

– Все еще нельзя.

Тьяна быстро нырнула в балахон, чтобы не стоять с голым торсом, и наконец избавилась от платья. А следом и от тонких шелковых панталон: гадкий дождь добрался и до них. Повесив все на сушилку, полную застрявших семян и растительного крошева, она наконец позвала Мару.

Когда он вышел из-за шторы, неся ком мокрой одежды, Тьяна едва сдержала удивленный возглас. В белом вышитом балахоне, так похожем на платье, Медович выглядел одновременно нелепо и очаровательно. Из-под подола торчали тонкие щиколотки и поджарые икры. Вырез на груди визуально вытягивал шею, придавая фигуре еще больше изящества. Влажные кудри растрепались, но в этом хаосе была своя прелесть. Кепку Мару снял, не боясь, что слепая старуха распознает его по цвету волос.

Поняв, что неприкрыто разглядывает его, Тьяна уставилась поверх вихрастой макушки, протянула руки и небрежно бросила:

– Давай одежду, развешу.

– Я сам.

Сообразив, что в мокром ворохе, кроме брюк, сорочки и жилетки, прячется медовичевское нижнее белье, Тьяна сдавленно кашлянула и уступила место у сушилки. Мару принялся развешивать одежду – весьма умело, что трудно было ожидать от высокородного юноши. Тьяна исподтишка наблюдала за ним.

Ей определенно не нравилось, что в компании Медовича она постоянно попадала в нелепые, непонятные, а то и опасные ситуации. Но с другой стороны: в чехарде событий Тьяна почти не вспоминала о «Любоморе». Да и с женихом Мару обещал помочь...

Медович замер над сушилкой, и Тьяна заметила, куда направлен его взгляд. Прямо на ее панталоны! Сосредоточившись на том, чтобы не сгореть от стыда, она села на коврик напротив Яблоньки и уставилась на стол. Тьяна не заметила его при первом осмотре хижины – все ее внимание тогда захватили растения. А тут было на что поглядеть.

Длинную деревянную столешницу покрывали книги в затертых кожаных переплетах, без названий на обложках, с желто-коричневыми от времени срезами. Между ними покоились стопки листов, исписанных мистерианскими символами. А на краях стояли ступки с пестиками и десятки склянок из темного стекла – Тьяна предположила, что с магическими ядами, хотя о содержимом можно было только догадываться. Одно она видела ясно: плотно закупоренные, а порой и залитые воском пузырьки не пустовали.

Мару опустился рядом, оправил подол, и Яблонька сказала:

– Ну что ж, дети, – узловатые пальцы продолжали связывать пучки тиса, – поведайте мне свою печаль. Как я понимаю, она у вас одна на двоих.

Тьяна сглотнула сушь, надеясь, что у Медовича есть план и заготовлена речь.

– Да, так и есть, – заговорил он серьезным тоном и неожиданно накрыл руки Тьяны своими, – моя невеста отравлена «Любомором».

Дрожь прокатилась по спине. Тьяна покосилась на Мару, стараясь взглядом передать все свое недоумение. Похоже, ни плана, ни речи у него не было: Медович ориентировался на ходу. Еще пару часов назад он ничего не знал о «Любоморе», а теперь прикрывался им, словно давно придуманной легендой.

– Бывший ухажер отравил ее из ревности, – продолжил Мару; казалось, он с трудом сдерживает ярость, – и теперь мы не знаем, что делать. Я готов пожертвовать собой ради нее, но... – Не закончив, он сдавил Тьянины пальцы.

Она одарила Медовича гримасой, но возражать было бессмысленно. Включаясь в его новый спектакль, Тьяна глухо произнесла:

– Ни за что. Я не позволю!

– Вы – наш последний шанс. – Голос Медовича звучал так искренне, что Тьяна не могла не отметить, какой он хороший лжец. – Мы узнали, что вы... помогаете. Таким, как мы. Тем, кто потерял надежду на спасение.

Старуха отложила веточки и нить. Подняла глаза, покрытые инеем слепоты. Пожевала морщинистыми губами. Тьяна хотела бы знать, что творилось у нее в голове. Сухая одежда, тепло обжитой хижины, любимый запах растений, спокойная доброжелательность Яблоньки и само ее имя – все это убаюкивало тревогу, но она не спешила смыкать зоркие глаза. Настороженность ворочалась у Тьяны за ребрами.

У старухи были секреты. Само это место, очевидно, представляло собой один большой секрет. А там, где что-то скрывают, надо оставаться начеку.

– Не думаю, что вам нужна моя помощь. – На морщинистом лице отразилось сомнение. – Вы учитесь в академии Остора... – Тьяна уловила легчайшее колебание голоса, – Ястребога?

– Да, – подтвердил Мару.

– Все, что вам нужно, есть там. Подобное бьют подобным. Ядовитая змея опаснее, когда прячется в тени, и вам стоит поучиться у нее. Разве что... – Яблонька воздела руки и наставила на Мару заиндевелые глаза. – Наклонись, мальчик, дай моим пальцам поглядеть на тебя. Надо понять, выдержишь ли ты.

– Выдержу – что? – Он нахмурился, но покорно подался вперед.

Старуха не ответила. Пальцы, искривленные временем и трудом, коснулись Мару: прошлись по подбородку, скользнули вверх по щекам, ощупали скулы и прихватили влажную прядь. Покрутили, потерли, словно оценивая ткань, и выпустили. Отстранившись, Яблонька качнула поникшей головой.

– Древний. – Сморщенные губы едва шевельнулись; Тьяна не была уверена, что точно расслышала слово. – Все-таки нашел нас.

– О чем вы? – Между бровями Мару пролегла складка. – Мы пришли за помощью...

– Он и тебя обманул, девочка? – Старуха повернулась к Тьяне. – Ты из простых, я слышу. Из несведущих. Из тех, кого обокрали с рождения.

Глаза Тьяны широко распахнулись. Она уставилась на Медовича, взглядом требуя объяснений, но он неотрывно смотрел на старуху. Привычная невозмутимость покинула его лицо, уступив место смятению, тревоге и напряжению. Тьяна тоже чувствовала их.

– Я не понимаю, о чем вы, – повторил Мару.

– О лжи. О лжи, предательстве и воровстве, – грозно произнесла Яблонька. – То, что вы сотворили с моим народом, – непростительно, но понятно. То, что сделали со своим, – просто подло.

От слов старухи тянуло горечью болотного паслена^[15].

– Вы говорите о древних родах? – Мару впился в нее взглядом. – Что такого они... мы сделали? Я не знаю. Скажите мне.

Покачав головой, Яблонька вскинула руку и указала на выход.

– Уходите. Пока я не передумала, – приказала она громовым голосом. – Пока не позвала тех, кто не позволит вам уйти.

Мару, рыкнув сквозь зубы, ударил кулаком по столу. Звякнули склянки, с края сорвалась одна из книг и глухо бахнула об пол. Тьяна вздрогнула.

– Скажите! – повелительные ноты в голосе Медовича перемежались с отчаянием.

Резко вдохнув, Тьяна опустила ладонь на его плечо. Сдавила, потянула к себе. Кто-то из них должен был сохранять самообладание. Она хуже понимала, что происходит, а потому ее кровь не бурлила столь сильно. Слова про перерезанное горло, покачивание биты с гвоздями и угрозы Яблоньки – чутье подсказывало: все опасные обещания могут исполниться.

– Мару, нам лучше уйти, – твердо произнесла Тьяна.

Он обернулся, сверкнул глазами – и тут снаружи поднялся шум. Оглушительный звук удара, треск дерева, лай и вой собак. Крики людей. Яблонька беспокойно закрутила головой, словно пытаясь уловить все звуки разом. По ее лицу было видно: в поселении происходило что-то плохое. Непоправимое.

Черты старухи исказились от боли и гнева. Прижав руки к груди, она повернулась к Мару и протянула:

– Ты-ы.

Обычное слово прозвучало как самое страшное обвинение. Краски покинули лицо Медовича. Мотнув головой, он прошептал:

– Это невозможно. Я ничего не...

Снаружи кто-то взревел:

– Выйти всем! Сложить оружие!

Следом раздались выстрелы.

Мару вскочил и, обхватив Тьяну за плечи, рывком поднял на ноги. Его лицо на миг оказалось так близко, что она увидела, как зрачки поглощают зеленую радужку. В их тьме колыхнулся ужас, но тотчас сменился решимостью.

– Будь здесь. – Устремившись к выходу, он бросил Яблоньке через плечо: – Я остановлю их!

– Поздно.

Старуха вытянула из-за ворота два крохотных пузырька. Глотнула из одного, потом из второго. Приоткрыв иссохший рот, она запрокинула голову и выдохнула струю огня. Жар хлестнул Тьяну по щекам – вскрикнув, она шарахнулась в сторону, но там уже горели зонтики болиголова. Запылали стены, одна за другой, и рыжий язык метнулся к потолку. Вторая струя окатила стол: сжались листы с записями, закорчились книги и замерцало накаливаемое стекло. Хижину заволокло удушливым дымом.

Схватив пиджак, Мару накрыл Тьяну влажной тканью и повел к выходу. Она дернулась к фотографии, но шторка с вышивкой вовсю полыхала. Обернувшись к лежанке, Тьяна не поверила глазам: Яблонька исчезла. Дым не был таким уж густым, чтобы скрыть старуху, да и спрятаться ей было негде. Та просто растворилась в воздухе, оставив после себя лишь перевязанные веточки тиса.

Босые, в балахонах, Тьяна и Мару выскочили из хижины – и поняли, что не только Яблонька подожгла свой дом. Огонь бушевал повсюду. Рыжее пламя вихрилось, точно медовичевские кудри, и Тьяна невольно подумала, что это он стал виновником пожара. Старуха решила, что Мару пришел к ней со злым умыслом. Возможно, так и было.

«Что произошло?» – бился в голове вопрос, но Тьяна не пускала его на язык. Не время для разговоров, надо убираться отсюда. Держась за руки, они с Мару обогнули хижину и побежали прочь от огня – во тьму. Выходить на тропу, по которой их привели сюда, не следовало – оба понимали это. Здесь все были для них врагами. И поселенцы, и те, кто вломился к ним среди ночи.

Хвоя, желуди, шишки и палые ветки кололи подошвы – так, что хотелось взвыть. Тьяна чувствовала облегчение, когда ноги по щиколотку погружались в грязь, но затем снова начиналась пытка. Уж лучше пройтись по раскаленному южному песку! И все-таки, закусив нижнюю губу, она продолжала бежать рядом с Мару. Вслед им доносился треск пожара, окрики мужчин и псовый лай.

Достигнув частокола, Тьяна и Мару остановились, немного отдышались и понеслись вдоль серой глухой стены. Издали забили колокола пожарных машин, и Тьяна мельком отметила, что бригаде не удастся сюда пробиться: ни насосный, ни рукавный автомобили не смогут проехать сквозь заросли и камни. Тушить придется вручную, а значит, все поселение успеет сгореть. А может, не только оно. Благо сегодня был ливень, и парк укрыло промокшей мантией.

Забор не кончался, не прерывался, и вскоре Тьяна поняла, что выбивается из сил. Заплетались ноги, тяжелые от налипшей грязи и тянущей боли. Воздух горел в груди, прожигая легкие с каждым вдохом. Кололо в боку.

Мару, будто уловив состояние спутницы, остановился и прошептал:

– Думал, найду пробоину, но ее нет. Попробуем перелезть.

Тьяна мотнула головой: не выйдет. Забор высокий, с кольями – как его одолеть? Сдернув с нее пиджак, Мару ловко забросил его на острия частокола. Затем, согнувшись пополам и приподняв подол своего балахона, зубами вцепился в ткань. Рванул влево, вправо. Раздался треск.

– Сделаю веревку, чтобы взобраться, – пояснил Медович.

Тьяна округлившимися глазами наблюдала, как ползет вверх надорванный хлопок. Оголились медовичевские колени, следом нижняя часть бедер. Не выдержав странного зрелища, Тьяна схватила Мару за плечо. Если он пустит на веревку весь балахон, это все усложнит: с голым человеком не так-то просто перемещаться по городу. Таксомотор не остановится, а вот ночной патруль – легко. Их балахоны, даже непорванные, могли привлечь ненужное внимание, что уж говорить о голых ягодицах и всем остальном. Тьяна не считала себя особо стеснительной, но сейчас неожиданно вспыхнула как маков цвет. Благо тьма скрыла румянец.

– Возьми мой. – Она указала на подол. – Он длиннее.

Медович взглянул на нее. В его глазах сначала промелькнуло удивление, следом смятение и, наконец, благодарность. Опустившись на колени, прямо в грязь, он осторожно надорвал ткань. Хлопок, довольно прочный, постепенно поддавался усилиям. Тьяна наблюдала за процессом, ощущая, как холод ползет от ступней вверх. И жар тоже.

Мару закончил, когда подол поднялся к бедрам. Оборвав длинный лоскут, он забросил его на плечо – и замер. Взгляд скользнул по ногам Тьяны, и два больших пальца, словно утратив контроль, повторили его путь: от мягкой кожи над коленями, через выемки голеней, до косточек на лодыжках. Тьяна тяжело втянула влажный и пряный воздух. Она решила ничего не говорить, но мурашки все сказали за нее: остановить их, побежавших от прикосновений Мару, было невозможно. Посмотрев на Тьяну снизу вверх – без доли смущения или самодовольства, – он поднялся и как ни в чем не бывало принялся связывать два куска ткани. Сделав на одном конце петлю, Мару набросил ее на ближайшее острие и затянул. Дернул изо всех сил, проверяя прочность. Ткань натянулась, задрожала, но не порвалась.

– Ты первая. Я подстрахую.

Где-то совсем близко раздался собачий лай. Тьяна, вцепившись в край веревки, подтянулась. Ткань врезалась в ладони, и кожа тотчас заныла. Сердце забилось наподобие военного барабана, призванного поддерживать дух бойцов. Прислонившись к холодным и влажным жердинам, Тьяна поползла вверх. Медленно, очень медленно. Мышцы в руках и плечах гудели от напряжения, пальцы сводило от боли. Каждая пядь ощущалась верстой, но Тьяна упорно продолжала взбираться. Когда показалось, что сил совсем нет, она бросила взгляд вниз. Мару стоял подняв руки, готовый ловить ее, если понадобится. Он что-то шептал, глядя на нее, и Тьяна почувствовала поддержку. Она продолжила подъем, царапая колени о бревна, и сама не заметила, как достигла вершины. Взявшись за колья, прикрытые пиджаком, Тьяна осторожно перекинула ногу через забор. Вдохнула, выдохнула и ухнула вниз.

Колени подогнулись, но кости выдержали. Тело рухнуло в грязь, подняв сноп брызг. Встав, Тьяна отошла в сторону, чтобы Мару не обрушился ей на голову. Не прошло и минуты, как он приземлился рядом. Тяжело дыша, они обменялись взглядами, взялись за руки и побежали прочь от частокола.

Месяц, пробиваясь сквозь облака, освещал путь тусклым сиянием: словно зачерненное серебро глядело с неба. Подошвы вспыхивали от каждого шага, осенняя ночь хватала холодными пальцами, но Тьяна фокусировалась на тепле, идущем от ладони Медовича, и ей становилось легче.

Наконец впереди забрезжил газовый свет. Мелькнула белая голова фонаря, за ней еще одна и еще. Черные столбцы протянулись вдоль дорожки, освещая ее с двух сторон. Взглядам открылась привычная прогулочная, не дикая часть парка – и потянула к себе. На пути возникла, будто последняя преграда, большая лужа. Что-то лежало в ней – темное, встопорщенное и непонятное. То ли тряпка, то ли мертвое животное. Медович, выпустив Тьянину руку, запросто перемахнул бурую жижу. Тьяна прыгнула следом и, поскользнувшись, повалилась спиной в грязь. Взметнулись брызги, запах сырой земли ударил в нос, и воображение тотчас нарисовало, что рядом лежит гниющий енот. Тьяна вскочила и посмотрела под ноги.

Топорщились мокрые перья, поблескивали черные камни, и сквозь грязь пробивалось золото подкладки. В луже лежала накидка, забытая Тьяной в «Аромате ночи».

Глава 15. Теплая ванна и страшная правда

Таксомотор вильнул к обочине и остановился. Выглянув из окна, водитель поморщился:

– Эхма, а я-то думал, беглянки из Девы.

Мужчина хотел тронуться, но Тьяна встала перед капотом, а Мару вцепился в край опущенного стекла. За поворотом их вряд ли поджидал десяток других машин: час был поздний, да и они, одетые в рваные грязные балахоны, не выглядели привлекательными пассажирами. Оба понимали: водителя надо задержать и убедить подобрать их.

– Мы лучше, чем беглянки из Девы, – сказал Мару. – Они бы не заплатили так щедро.

– Даже боюсь предположить, где ты прячешь деньги, парень, – хрюкнул мужчина.

– Деньги – дома, – спокойно ответил Медович и тотчас продиктовал адрес, рассчитывая на догадливость водителя: в названном районе жили далеко не бедные люди.

Его надежды оправдались: почесав лоб, мужчина залихватски махнул рукой, словно решившись на рискованную сделку.

– За такой видок возьму двойную плату, – предупредил он. – Всю машину обляпаете. Да и...

– Заплачу четверную, если перестанешь болтать, – перебил Мару.

Открыв дверь, он пропустил Тьяну и сел рядом. Внутри «Дюза» приятно пахло новой тканью – похоже, водитель недавно заменил обивку и неспроста беспокоился за салон. Скорее всего, после поездки ему снова придется перетягивать кресла или, по крайней мере, тщательно их чистить. С балахонов, особенно Тьяниного, капала грязь. С ног осыпались веточки, хвоя и листья. К уютному аромату велюра примешивался запах мокрого пепелища. «Дюз» тронулся.

Тьяна все еще не знала, что произошло в поселении. Пока они с Мару пробирались к дороге, было не до разговоров, а вскоре остановился таксомотор. Десятки вопросов подступали ко рту, жгли язык, но Тьяна сдерживалась. Мару, очевидно, не собирался обсуждать случившееся при постороннем. Захочет ли он потом обсудить это с Тьяной – тоже оставалось под вопросом. Ее голову распирало от догадок, но они не имели ни логичного начала, ни убедительного конца, а следовательно, и смысла. Все терялось в тумане. Чтобы хоть немного отогнать его, Тьяна перебрала факты, которые успела узнать.

Яблонька жила в парке, скрывая мистерианскую внешность и каким-то образом «помогая» отчаявшимся людям. В прошлом ее что-то связывало с Остором Ястребогом, о чем Тьяна узнала, случайно увидев их совместную фотографию. А еще старуха опознала в Мару отпрыска древнего рода и явно не обрадовалась этому.

Затем на поселение кто-то напал. Яблонька выпила «Огнетвор» и еще одно зелье, способное растворить человека в воздухе; Тьяна слышала о первом, но ничего не знала о втором. Остальные люди в поселении – если не все, то большинство – последовали примеру старухи.

А значит, сейчас они были мертвы.

Тьяна читала, что «Огнетвор» используют в войнах, но прибегают к нему в крайних случаях. Для него нужен доброволец, готовый пожертвовать жизнью. Выпив яд, солдат ненадолго обретает огненное дыхание, а потом сгорает изнутри. Противоядия от «Огнетвора» не существует.

С какой целью все эти люди пожертвовали собой? Чего от них хотел Мару? Почему старуха, раскусив его, заговорила о воровстве, лжи и предательстве?

И как, Хитвик побери, накидка Осславы оказалась рядом с поселением?

Вопросы прокручивались в голове, словно карандаши в точилке, и становились все острее. Тьяна вся издергалась, мысленно подгоняя таксомотор. Наконец «Дюз» подъехал к знакомому дому из желтого кирпича.

Окинув его взглядом, водитель крякнул, повернулся к Мару и сказал:

– Ничего, если барышня посидит в машине, пока вы ходите за деньгами? Надеюсь на ваше понимание. Я еще не возил столь, кхм, необычных пассажиров.

Слушая его, Тьяна отметила, что мужчина перешел на «вы». Посмотрев на свою спутницу, Мару сказал:

– Нет. Останусь я, а девушка...

– Иди, – возразила Тьяна. – Мать узнает тебя в любом виде, а меня вряд ли. Ты же не хочешь, чтобы она вызвала патруль, приняв меня за вора? Ну или сразу застрелила? – Она иронично скривила губы, вспомнив, как познакомилась с Осславой.

На лице Мару читалось сомнение: он не хотел оставлять Тьяну одну в машине. После пожара и побега у него, похоже, обострилась подозрительность. Или ответственность за ту, кого он втянул в свою авантюру. Или еще какое-то чувство... Тьяна не забыла, как он провел пальцами по ее ногам. Так невовремя, так неправильно, но эта неуместность придавала прикосновению особую остроту. По коже пронеслись мурашки.

– Я быстро. – Мару выскочил из «Дюза».

Откинувшись на спинку сиденья, Тьяна прикрыла глаза. Вопросы мгновенно атаковали сознание. Проблемы перекидывались со дня на день и разрастались, словно ползущий по сушняку огонь. Отравление, смерть Велимира и Млады, пожар в поселении. А между ними – тайна часовни, прошлое Старика и Яблоньки, ее слова о древних...

– Вы все ж таки беглецы, да? Из Арки? – Водитель вырвал Тьяну из вихря мыслей. – Не боись. Не осуждаю и не сдам. У меня там тетка лежит, то еще местечко. – И он поглядел на нее со странным сочувствующе-настороженным выражением.

Тьяна не сразу поняла, о чем речь, а когда вспомнила – нахмурилась и помотала головой. Аркой звалась врачевальня для душевнобольных, расположенная за Верхом, на лесистых холмах у Китовой скалы. Тьяна узнала об этом месте, когда поступила в Деву и сообщила соседке по комнате, что не задержится тут – переведется в Старика. Тогда Власта, хихикнув, сказала: «В эту самую академию, куда берут одних богачей? Да по тебе Арка плачет, Тьяна Островски!» Это была шутливая пугалка, но вскоре оказалось, что Арка – не повод для смеха.

В конце первого круга одну из учениц, Пашню Норов, забрали туда на лечение. Год для Пашни начался неплохо, но к лету она вдруг сильно увлеклась насекомыми: ловила, отрывала им лапки, крылья и хоботки, а после складывала маленьких мертвецов в карманы. Когда там не оставалось места, дохлые мухи и жучки переваливались через край: то в столовой кучка обнаружится, то по библиотеке растянется хитиновый след. Это пугало некоторых учениц, и настоятельница приняла меры. Приехали три женщины в белом, крепкие и мрачные, схватили Пашню, проволокли по коридору и затолкали в машину с решетками на окнах. Пока ее тащили, Норов вертелась и кричала – дико, будто теперь у нее самой отрывали конечности. Кто-то из учениц пропищал: «А ее вылечат?» – и мастерица-переводчица, осенив себя знамением ликов, ответила: «Из Арки, говорят, самый короткий путь в сонм». Что в итоге стало с Пашней – Тьяна не знала. В ее сердце и голове было не так много места для сокружниц: все занимали яды, переводы и академия Старика.

– Как договаривались. – Медович, вручив водителю горстку золотников, протянул руку Тьяне. – Идем. Мать в ужасе, но ждет нас.

Осслава, запахнувшись в струящийся изумрудный халат, стояла на пороге. Глаза в пол-лица, руки прижаты к груди. Увидев Тьяну, женщина ахнула, мягко обхватила ее за талию и повела в дом. Мару объятий не досталось – лишь строгий взгляд через плечо.

Перешагнув через порог, Тьяна вдохнула аромат свежих цветов, старого дерева, духов, теплых булочек и маревского чая. Запах уютного дома. Тело, наконец оказавшись в безопасности, превратилось в медузье желе, и Тьяна едва устояла на ногах.

– Всемогущие лики! – воскликнула Осслава. – Во что ты втянул бедную девочку, Марувий?

– Я...

– Ни слова, – тотчас оборвала хозяйка дома. – Сначала нужно привести вас в порядок. Это что, кровь? – Она уставилась на пол, где появились черно-алые следы. – Надо вас отмыть и обработать живокамнем. Архар, помоги Марувию. Яришка, набери воду в нижней ванной.

Только теперь Тьяна заметила, что за спиной Осславы стояли слуги – пять или шесть человек. Где они прятались в прошлый раз? Получив команды, двое из них кинулись в разные стороны: белобрысая девушка-тростинка юркнула под лестницу, а приземистый бородач шагнул к Мару. Третий слуга, полный юноша лет двадцати, поймав мимолетный взгляд хозяйки, устремился на второй этаж. Посмотрев ему вслед, Медович отмахнулся от бородача:

– Не надо, Архар, я сам.

Тьяна, покосившись на Мару, позволила Осславе увести себя. Идти далеко не пришлось: под лестницей обнаружилась дверца, а за ней – ванная комната. В доме Медовичей она, должно быть, считалась маленькой, однако у Тьяниных родителей была вполовину меньше.

Осслава тотчас усадила гостью на мягкую скамью и опустилась рядом, дожидаясь, пока Яришка наберет ванну. Массивная чаша, стоящая на львиных лапах, была отделана под бронзу. На полках слева лежали стопки белых полотенец, столь пушистых, что напоминали облака. Справа поблескивали хрустальные флаконы с маслами и шампунями. Пахло можжевельником.

Закрутив вентили, Яришка подняла взгляд на хозяйку.

– Принеси гостье сорочку, халат, белье и домашние туфли.

Когда служанка вышла, Осслава потрогала воду и удовлетворенно кивнула. Тьяна заметила, что на халате женщины, прямо на искусно вышитых листьях мяты, появились безобразные пятна. Накатил стыд, но у Тьяны получилось отогнать его: если она начнет извиняться за вещи, то не скоро доберется до ванны. В конце концов, халат-то еще можно было спасти, а вот золотое платье, сумочка и накидка канули к Хозяину последнего пира.

Накидка. Как же она оказалась в той луже? Тьяна нахмурилась, поймав смутную догадку.

– Только скажи, – мягко заговорила мать Мару, – и я останусь с тобой. Не хочу смущать, но если нужна помощь...

– Я справлюсь. Благодарю.

Понимающе кивнув, Осслава изумрудной змейкой скользнула к выходу.

– Если спрошу, что случилось, – она замерла на пороге и обернулась, – могу рассчитывать на честность?

Тьяна, посмотрев ей в глаза, медленно покачала головой из стороны в сторону. Мать Мару заслуживала хотя бы такую правду. Осслава грустно улыбнулась и вздохнула, принимая ответ гостьи.

– Скорее снимай эти лохмотья и погружайся в воду. Живокамень для обработки ран ты найдешь на полке с шампунями.

Дверь беззвучно закрылась.

Тьяна немедля последовала совету Осславы. Ноги защипало, как только они опустились в ванну, но это была исцеляющая, почти приятная боль. Вода обхватила тело и прогрела его до костей. Мыло, покусав ссадины, оставило на коже тонкий аромат герани и ощущение свежести.

Робко окликнув из-за двери, в ванную вошла Яришка: сложила одежду на скамейку, поклонилась не глядя и убежала. Тьяна была рада, что ни Осслава, ни ее слуги не навязывали заботу. Выбравшись из воды, она растерлась полотенцем и осмотрела себя: кожа на коленях содрана, подошвы исцарапаны и исколоты. Взяв с полки живокамень, Тьяна быстро прижгла ранки. Она бы с удовольствием еще понежилась в теплой ванне, но куда больше ей хотелось поговорить с Мару. Дом Осславы велик, а значит, тут наверняка найдется укромное место для беседы.

Завязав халат, Тьяна распахнула дверь. Охнула и отпрянула.

За порогом, чуть не прижимаясь к створке, стоял Мару. Приложив палец к губам, он протянул стопку одежды, в которой Тьяна узнала свою форму. Туфли и сумки Медович тоже прихватил, а сам облачился в новый костюм, ботинки и шляпу. Судя по всему, он не собирался задерживаться в доме матери. Тьяна предпочла бы – разумеется, после разговора – подремать пару часов на пуховой перине, но молчаливое предложение Мару ее устроило. Она кивнула, взяла свои вещи и скрылась в ванной, чтобы переодеться.

От лестницы до входной двери было всего каких-то двадцать шагов, но Тьяне и Мару не удалось преодолеть их. Осслава опередила беглецов: выпорхнула из гостиной и встала, расставив руки. Рядом возникли Архар и другой слуга – широкий, как шкаф.

– Мама, – холодно сказал Мару, – нам с Тьяной пора.

– С моей стороны будет очень негостеприимно отпустить вас, не напоив чаем и не накормив булочками, – произнесла Осслава, не сдвинувшись с места. – А с вашей стороны будет очень неосмотрительно уйти, пока Венес, – она указала глазами вверх, – не выяснит, что случилось в городе и не угрожает ли вам опасность.

«Венес – тот слуга, который убежал на второй этаж, – догадалась Тьяна. – У Медовичей наверняка есть телефон. И уж точно у них достаточно связей, чтобы узнать про пожар. Раньше, чем из газет».

– Если ты забыла, мы студенты академии, – сказал Мару. – Утром нам нужно быть на занятиях.

– Первый паром отправляется в семь утра, а сейчас половина пятого. У вас есть время на булочку с чаем, а у Венеса на пару важных звонков. Либо, – Осслава выдержала паузу, – вы можете сами все рассказать.

– Твой «домашний арест» – просто фарс, – фыркнул Мару и, взяв Тьяну за руку, пошел вперед. – Мы уходим. Если хочешь, чтобы Егрон и Архар схватили нас, – самое время отдать им приказ. – Яд, вмерзший в лед, – так звучал его голос.

Осслава не обратилась к слугам. Пристально посмотрев Тьяне в лицо, она опустила руки и спросила с какой-то новой, жесткой интонацией:

– Дорогая, мой сын поведал тебе, почему дважды не доучивался в академии? Не переходил на следующий круг.

Мару остановился. Поглядев на Осславу из-за его плеча, Тьяна покачала головой. Она подозревала, что в вопросе кроется какой-то подвох, но не понимала, куда клонит хозяйка дома. Медович молчал, не пытаясь остановить мать, но Тьяна чувствовала, как напряглась его рука.

– Думаю, тебе стоит знать. Для твоей же безопасности, – сказала Осслава, глядя Тьяне в глаза. – Марувий дважды покидал академию из-за болезни. Из-за душевной болезни. Такова страшная правда нашей семьи.

Рука Медовича дрогнула, но всего раз. Тьяна подняла на него взгляд, пытаясь понять, что делать с новым неожиданным знанием. Если Мару болен, как это повлияет на нее? На их дела? И на вынужденное партнерство? Ни в твердой линии подбородка, ни в отточенном профиле Медовича не читалось ответов. Он чуть расслабил пальцы, словно ожидая, что Тьяна отстранится. Она же, напротив, крепче сжала его руку.

Получалось, водитель не так уж ошибся, упомянув Арку.

– Раз начала – продолжай. – Мару равнодушно смотрел на мать.

Та, нахмурив серебристые брови, сказала:

– Моему сыну, к сожалению, всюду мерещатся заговоры и опасности. Он такой с детства. Всему виной слишком живой ум, душа искателя приключений и, безусловно, мое воспитание. Я рассказываю все это, чтобы ты понимала: Марувий не всегда разделяет реальность и вымысел. – Осслава перевела взгляд на сына. – Я не хочу, чтобы Тьяна пострадала из-за твоих видений. Она мне нравится.

Медович тихо хмыкнул.

Понимая, что нужно сказать хоть слово, Тьяна глубоко вдохнула и спросила:

– Раз Мару снова вернулся в академию, значит, его состояние улучшилось, ведь так? – И быстро продолжила, не дожидаясь ответа: – Я могу поручиться за него. То, что произошло сегодня...

Медович сдавил ее пальцы.

– ...просто несчастный случай. Он не имеет отношения ни к заговорам, ни к видениям. Мы оказались в ненужном месте в ненужное время. Так бывает после клубных вечеринок. – Тьяна приподняла уголки губ.

То, что случилось, не было галлюцинацией – если, конечно, сумасшествие Мару не передавалось по воздуху. Тьяна не верила в это, а следовательно, болезнь никак не повлияла на события сегодняшней ночи. И Лука, и Яблонька, и хижина в огне – все было реальностью.

В глазах Осславы читалось сомнение. Тут позади скрипнула ступенька, и Тьяна с Мару обернулись на звук. На лестнице стоял Венес: судя по нетерпению на лице, он добыл какие-то сведения. Тьяна задержала дыхание.

– Говори, – велела Осслава.

– Три пожара за ночь. На вечеринке в Низу, в подвале обувной мастерской в трех кварталах отсюда и в парке. Патрульные говорят, все случаи – неумышленные. Господина Марувия никто не ищет. Имя Медовичей нигде не упоминается.

Глубоко вдохнув, Тьяна позволила себе осторожно погладить ребро медовичевской ладони. Мару, все это время стоявший неподвижно, твердым шагом направился к двери. Осслава посторонилась. Бросив на хозяйку дома прощальный взгляд, Тьяна заметила, что она нервно теребит цепочку на шее.

– До свидания, мама, – ровным голосом произнес Медович. – Спасибо за помощь.

– До свидания, – эхом повторила Тьяна.

– Не держи на меня зла, Марувий, – сдавленно произнесла Осслава. – Я защищаю семью. Ты знаешь.

Она уже говорила это, но тогда слова звучали иначе. Несколько часов назад мать Мару защищала семью от посторонних, а сейчас – от своих. От собственного сына. Тьяне вспомнились многочисленные статуи в гостиной, и она подумала: не их ли хозяйка дома в первую очередь считает своей семьей? Великий древний род, чью репутацию надо стеречь пуще драгоценностей. Пуще всего.

Спустившись с каменных ступенек, Тьяна и Мару медленно побрели по улице. За руки они больше не держались, но шли близко и иногда соприкасались рукавами. Мокрый асфальт отражал фонари – две пары ног шагали по их искаженному свету. Ночь казалась бесконечной, и все-таки глубокая небесная тьма постепенно покрывалась предрассветной патиной.

– Надо было соглашаться на булочки и чай. – Тьяна скривила губы в усмешке.

– Как ты? – спросил Мару.

– Устала, и ноги болят.

– Я не об этом.

– Хочешь понять, не боюсь ли я тебя? После того, что узнала? – Она пожала одним плечом и ответила: – Не боюсь. Я видела парочку сумасшедших, они были не такие, как ты.

– Тогда, – он глубоко вдохнул, – продолжим.

– Спасать мир? – насмешливо уточнила Тьяна.

– Мир и тебя. Только в обратном порядке. Думаю, я понял, что имела в виду Яблонька. Когда говорила про змею в тени. Про то, что избавит тебя от «Любомора».

Тьяна застыла, и Медовичу тоже пришлось остановиться. Окинув его взглядом, она медленно произнесла:

– А я, кажется, знаю, где спрятано то, что ты ищешь. То, что спасет мир.

– И где же оно?

Они смотрели друг другу в глаза. Неотрывно и с вызовом: кто первый заговорит?

– Ну, – Тьяна загадочно улыбнулась, – чтобы найти это, тебе понадобится лопата. А что нужно, чтобы избавить меня от «Любомора»?

– Совсем немного. – Мару склонил голову набок. – Мне надо влюбиться в тебя, Островски. Вот и все.

Глава 16. А и Б

Тьяне показалось, что мокрый сияющий асфальт поплыл под ногами, но она заставила его остановиться – придавила тяжелым взглядом, нахмурилась и медленно подняла глаза на Мару.

– Глупая шутка.

– Была бы глупой, если б я шутил.

Голос Медовича звучал раздражающе спокойно. Тьяна тронула шляпку, дернула головой и скрестила руки на груди. Ее мысли превратились в муравьев: они пытались выстроиться в стройную цепочку, но в их рядах царил хаос. В словах Мару не было смысла – или Тьяна не видела его.

– Значит, твоя мать права. Ты сумасшедший, – жестко произнесла она. – Решил пожертвовать своей жизнью? С чего вдруг? – Тьяна резко вдохнула от негодования. – А, понимаю! У вас, богатеньких мальчиков, такое бывает. Настолько хорошо живете, что аж скучно становится. А тут – превосходный повод. – Ее затрясло. Подавшись вперед, Тьяна наставила на Мару указательный палец: – Так и знай, Медович, я не позволю. Не дам в меня влюбиться. Буду вести себя мерзко и подло, перестану тебе помогать и...

Мару мягко сжал ее запястье – и Тьяна потеряла финал гневной речи. Горло перехватило, к щекам хлынул жар. Взгляд убежал в сторону. Опустив ее руку, Медович с насмешливой укоризной сказал:

– Ты же пробовала драники тетушки Ласки. Я готов жить ради этих драников до ста лет.

– Тогда – как? – выдохнула Тьяна, снова подняв на Мару глаза. – Что это за план такой: влюбиться в меня и не умереть?

– Не самый плохой, – на губах Медовича мелькнула улыбка. – А что насчет лопаты?

– Это лишь догадка, – призналась она и пошла вперед, стараясь не смотреть на Мару. Но ее взгляд так и тянулся к нему. Все еще улыбается или уже нет? Притворяется или говорит всерьез? У него действительно есть план или Медович бредит? – В хижине я увидела фотографию. На ней были Яблонька и Ястребог.

Боковым зрением Тьяна уловила замешательство на лице Мару и почувствовала, как приятное тепло растекается за ребрами: у нее получилось удивить его.

– Они были знакомы. – Вспомнив, как юная Яблонька льнула к основателю академии, Тьяна уточнила: – Близко знакомы. А если учесть, какое дерево растет на могиле Остора Ястребога и что высечено на его стеле... – Она подняла брови и многозначительно посмотрела вдаль.

– Молодец, Островски.

За ребрами потеплело еще сильнее, но Тьяна приказала себе сосредоточиться на делах и целях. Она и так слишком поддалась эмоциям. Все эти переглядки, касания и тепло в груди. Лишнее, совершенно лишнее. В конце концов, кто в кого тут должен влюбиться? Тьяна невесело усмехнулась.

– Остается понять, как раскопать могилу у всех на виду, – произнесла она.

– По принципу фокусника. Сделать так, чтобы зрители смотрели в другую сторону.

Тьяна задумалась. Прохладный ветер, остудив щеки, залез за воротник сорочки и начал пересчитывать ребра. Обхватив себя, она сказала:

– Твоя сестра хочет устроить вечеринку. Сегодня в десять. Как думаешь, получится созвать на нее студентов? Если не всех, то большинство?

– Поверь, там будут все. Когда Медовичи приглашают, им не отказывают.

– Ну да, даже бесполезные таланты иногда пригождаются, – хмыкнула Тьяна.

Проходя мимо булочной, она замедлила шаг и потянула носом: у входа плавал аромат выпечки. Пекарь, ранняя пташка, уже принялся за дело. Мару тотчас повернул к двери, постучал согнутым пальцем по табличке «Закрыто» и показал сквозь стекло золотник. Створка отворилась, и теплая душистая волна окружила Тьяну: свежая опара, корица, сахарная пудра и ежевичное варенье. Пекарь сурово посмотрел из-под черно-седых бровей – вот ведь, отвлекают от работы! – но ругаться не стал. Глянув ему за плечо, Тьяна увидела стол с раскатанным блином теста и печи, заполненные буханками. Одной рукой пекарь взял монету, а другой протянул бумажный кулек с парой пончиков. От них несло живым жаром. С румяных боков сыпалась белая пыльца. У Тьяны рот наполнился слюной.

– Вечно вы, гуляки, ко мне стучитесь, – пробурчал пекарь, закрывая дверь: в его голосе звучали и недовольство, и гордость.

Мару разделил добычу, и они с Тьяной пошли дальше. Не заметив, как проглотила половину пончика, она продолжила прерванный разговор:

– Значит, студентов мы отвлечем с помощью вечеринки. А что делать с мастерами?

– Мастеров тоже.

Тьяна представила, как Зорич деревянно пританцовывает под жас, и фыркнула, подняв облачко сахарной пудры.

– Как ты себе это представляешь? Мастера и студенты развлекаются вместе? Помню: когда Медовичи приглашают, никто не отказывается, но...

– Я имел в виду другое. Если на вечеринке что-то случится, Зоричу и остальным придется вмешаться.

– Пожар? – предположила Тьяна.

– На сегодня с нас хватит огня. Придумаем что-нибудь другое.

– Надо бы устроить вечеринку подальше от могилы.

– Цуньгский павильон вполне подойдет. Предложи его Гнев, а я займусь остальным.

Они обменялись взглядами и кивнули друг другу. Помолчав, Тьяна сказала:

– Со спасением мира более-менее разобрались. Теперь, если не возражаешь, обсудим мое. – Она кашлянула, стараясь скрыть неловкость. – Как ты... что ты собираешься делать, чтобы...

– Влюбиться в тебя?

– Нет. Выжить, – отрезала Тьяна и сурово уставилась на Мару.

– Предпочитаю двигаться от пункта А к пункту Б, а не наоборот. Вначале мне все-таки нужно влюбиться.

– Хватит это повторять, – пробормотала она, отворачиваясь.

– Как скажешь, Островски.

И они замолчали.

Шаги гулко отдавались в пустоте улиц. Небо еще не посветлело, но ночная тьма стала зыбкой и рассеянной. Мимо проезжали редкие автомобили, подсвечивая влажный сумрак, висящий над городом. Листва и газеты, прибитые к асфальту ночным дождем, подчеркивали сонную неподвижность благополучного Верха. Достигнув границы со Средней – тоже спящей, но вполглаза, – Мару взглянул на столб с часами, поднял руку и поймал таксомотор. Пора было отправляться в порт. Проскочив театральный и биржевой районы, потрепанный «Еллинек» завилял по старым торговым улицам. Здесь просыпались до рассвета: грузчики и продавцы уже вовсю трудились, растаскивая товары и возясь с витринами. За одним стеклом раскладывали драгоценности, спрятанные на ночь, а за другим выставляли подержанную обувь. Жизнь кипела и на рыбном рынке: десятки рук быстро выкладывали на лед сверкающие тушки, раковины с моллюсками и креветок. С прилавков тонкими струйками стекала вода, разбегаясь по тротуару. Даже сквозь окна машины просачивался запах соли и водорослей.

Таксомотор резко свернул, уходя от скопления телег, и остановился у нужного причала. Паром, окутанный дымкой, уже ждал первых пассажиров.

Взойдя на борт, Мару поставил локти на перила, окинул взглядом линию небоскребов вдали и спросил:

– Ты помнишь о Крабухе? – В голосе слышалась усталость, и Тьяна вдруг поняла, что у нее тоже не осталось сил, будто они с Медовичем за эту бесконечную ночь стали сообщающимися сосудами.

– Помню. Мне нужно задать ему вопрос о ядах. Впечатляющий вопрос. – Она подавила зевок. Теперь самое главное – не уснуть прямо на занятии. Вот это точно не впечатлит мастера переводов. – Я, пожалуй, вздремну. Если не возражаешь.

Мару кивнул.

Отойдя от перил, Тьяна опустилась на скамейку. Привалилась к спинке, нахохлилась и смежила веки. Сон пришел сразу. Навалился – тяжело, но не грубо – и согрел.

– Островски, – тихо позвал Мару.

– Да? – Сердце у Тьяны отчего-то екнуло.

Открыв глаза, она поняла, что паром рассекает волны, а на ее плечах лежит стеганое, пропахшее океаном и топливом одеяло: вероятно, Медович позаимствовал его у моряков. Выпрямившись, Тьяна посмотрела на Мару. В первый миг ей показалось, что его лицо светится. Кожа приобрела чарующий оттенок розового золота, только без мертвого металлического блеска. На ресницах и бровях танцевали едва заметные искры. Разумеется, сияние шло не изнутри, а снаружи: просто солнце взошло и залило Мару своими лучами. Тьяна глубоко потянула носом, словно в попытке вдохнуть свет.

Медович молчал, и она спросила:

– Ты что-то хотел?

– Скоро прибудем, – сказал он и, помедлив, добавил: – Ты заметила, что за нами следил Венес?

– Нет. – Тьяна качнула головой.

– Шел до самой Средни. Я увидел его отражение в окне булочной.

– Мы, наверное, сильно напугали твою мать. Пришли ночью, грязные, в рваных балахонах...

– Не доверяй ей, – бросил Мару.

– После того укола, – Тьяна стянула с плеч одеяло и расправила китель, – я никому не доверяю. Даже себе.

«Может быть, только Власте, – мысленно добавила она. – Хотя и у нее оказались секреты. Тайные покровители. Связи в высокородных кругах. Когда она успела ими обзавестись?»

Вздохнув, Тьяна потянулась до хруста в позвонках и спросила:

– А ты вообще умеешь обращаться с лопатой? Я-то южанка, низкосословная, и не раз вскапывала огород. А ты, наверное, в жизни не держал ничего тяжелее пирожного.

– Держал. – Мару наклонился к ней и, перейдя на фальшиво-доверительный тон, прошептал: – Два пирожных.

– Выкапывать за тебя труп основателя я не буду, так и знай.

– Какое твое любимое ядовитое растение, Островски? – вдруг поинтересовался Медович.

– Пытаешься подготовить меня к разговору с Крабухом?

– Нет, просто хочу узнать получше.

– Ах да. Твой гениальный план. Думаешь, это поможет влюбиться в меня? – Тьяна старалась, чтобы голос звучал насмешливо.

Мару ничего не сказал – лишь выжидающе посмотрел ей в глаза, – и ответ сам соскочил с губ:

– Дурман^[16]. Трудно выбрать, но пусть будет он.

– Тебе нравится запах, – кивнул Медович, проводив взглядом гребень волны. – Моей матери тоже.

– Не только. Сам цветок очень красивый и нежный, почти прозрачный, а его плод покрыт острыми шипами. Интересное сочетание. Когда ты ядовитый, да к тому же колючий, это помогает выжить. А еще... – она хотела рассказать легенду южных искусниц, но передумала, – дурман помог оссам-галинцам получить независимость. Ты же помнишь историю? Первые переселенцы во главе с князем Ладом высадились у берегов нового континента. Решив, что здесь никто не живет, они устроили поселение и назвали его Девиным острогом, или просто Девой.

– Поэтому та, вторая академия, – в голосе Мару сквозил снобизм, – называется Девой? В честь первого поселения?

– Это одна из версий. Есть и другая: по аналогии с академией Старика ту, вторую, – Тьяна изобразила пренебрежительный тон Медовича, – назвали в честь основательницы. Она была известна своей непорочностью – отсюда и прозвище Дева. Сейчас ее дальняя родственница – настоятельница академии. – Тьяна поморщилась, вспомнив Устию.

– А эта Дева-основательница – она ведь училась в Старике?

Тьяна кивнула:

– Первая женщина, принятая в академию Остора Ястребога.

С неба крикнула чайка.

– А что там с переселенцами и дурманом? – напомнил Мару.

– В твоей школе для богатых мальчиков этого не рассказывали? – Тьяна подняла бровь.

– Я просто хочу послушать тебя, – ответил Медович и, усевшись рядом, накинул на себя часть одеяла.

– Ах вот как. Ну что ж. – Она потянула за стеганый край, чтобы Мару досталось чуть больше тепла и не задувало в бок. – В том месте, где высадились переселенцы, не было ни дичи, ни знакомых съедобных растений. Зато по берегам росли прекрасные белые и лиловые цветы – в большом количестве. Кое-кто от безысходности решил употребить их в пищу. Рассказ о том, что было дальше, передавался из уст в уста, пока не дошел до учебников истории. Дурман выкосил половину острога. Большинство умерло мучительной смертью, которой предшествовали галлюцинации и конвульсии. Еще часть сошла с ума. Но те, кто выжили, усвоили урок. Когда Галинское княжество захотело получить независимость от Оссы, к берегам Девы причалили корабли. Бывшая родина поспешила заявить о своих правах на новые земли и подавить зачатки восстания. Бесуны тут еще не делали, но дурман был под рукой. Ни один корабль в Оссу не вернулся.

Снова крикнула чайка. Порхнув над палубой, она бросила на пол краба. Панцирь, приглушенно цокнув, разбился. Сделав круг, чайка приземлилась и набросилась на добычу.

– Там Зорич, – сказал Мару.

Тьяна, прищурившись, посмотрела на берег. На причале действительно стоял старший мастер – на самом краю, будто собираясь с духом, чтобы броситься в пучину. Ветер колыхал пустой рукав черного пальто, и седина мерцала на солнце. Что Зорька, как называл его Еникай, забыл на причале? Неужели поджидает ее, Тьяну?

Нервно коснувшись шляпки, она перевела взгляд на Мару и отчеканила:

– Самое время рассказать, в чем твой план. Про пункт А я знаю, что по пункту Б?

Медович и так сидел рядом, а тут наклонился и оказался слишком близко. Тьяна опустила ресницы, и в голове отбило: «Нет-нет-нет. Или да?» Податься вперед? Приоткрыть губы? Тьяна вцепилась пальцами в край одеяла, сдерживая порыв. В носу защипало, как от обиды. Если бы не «Любомор», может, у них с Мару все было бы иначе?

Да. Совсем иначе. Если бы не яд, их пути даже не пересеклись бы. Медович нашел бы другую помощницу или занимался бы своими делами в одиночку, а Тьяна – просто училась. Без оглядки, без приключений, без Вэла. Без никого. Она бы стала лучшей студенткой. Стала бы – точно! Начала бы с безупречных заговоров ядовитых основ, затем стала бы варить, а потом создала бы собственный бесун. Свою уникальную рецептуру.

Тьяна стиснула зубы – крепко, зло, до боли. К Хитвику эти «бы»! Жизнь уже не будет прежней. Если будет вообще.

– Говори! – рыкнула она в лицо Медовичу. – Ты вообще понимаешь, что пообещал? Понимаешь, чем я рискую? Понимаешь, что у меня на кону? Не давай мне ложных надежд. Говори!

Мару двинул желваками и вздохнул.

– Я сделаю все возможное. – Голос звучал вполне искренне и твердо, хоть это и не утешало Тьяну. – Но, если ты будешь знать, ничего не получится. Твое неведение – часть плана. Помню: ты никому не доверяешь, даже себе, но придется. Тебе придется довериться мне.

Тьяна отпрянула и отвернулась. «Довериться» – это было так соблазнительно и так недопустимо.

Решив, что попробует поискать другой путь, она пробормотала:

– Если обманешь, сделаю для тебя «Кровобег».

– Да, знаю, – спокойно отозвался Мару.

Причал приближался, а с ним и Зорич, но Тьяна уже не боялась ареста – все улики канули в воду. Впрочем, ей все-таки не хотелось пересекаться со старшим мастером. Может, он просто вышел, чтобы подышать живительным бризом? Верилось с трудом. Тьяна снова глянула на Зорича. Удивленно моргнула, нахмурилась. Позади старшего мастера, ближе к берегу, возвышалась фигура. Вытянутая, зыбкая. То ли высокий мужчина в старом удлиненном сюртуке, то ли оптическая иллюзия, порожденная светом и остатками тумана.

Медный голос колокола оповестил, что паром вот-вот причалит, и фигура развеялась. Тьяна коротко глянула на Медовича – не видел ли? – но тот сохранял привычную невозмутимость. Похоже, мираж ускользнул от его взгляда.

Как только Тьяна и Мару сошли с парома, Зорич чеканным шагом устремился к ним. Его моложавое лицо с черными бровями, скованное вечной безэмоциональной маской, вызывало у Тьяны только одно желание: постучать пальцем – и услышать металлический звук.

– Вам придется пойти со мной, – опустив приветствие, произнес старший мастер.

Смотрел он куда-то в сторону, не на Тьяну, и это ей тоже не понравилось. Раз имеет совесть снова к ней лезть с расспросами – имел бы и мужество глядеть в глаза. Возмущение, подпитанное усталостью, попросилось наружу – и Тьяна не стала сдерживать его.

– Мастер Зорич, – ледяным тоном начала она. – При всем уважении...

– Можете идти, Островски. – Старший мастер посмотрел на нее в упор. – Я обращался не к вам, а к вашему спутнику. Медович, следуйте за мной.

Глава 17. Настоятельница Устия

В первое мгновение Тьяна не поверила ушам. Как это – «можете идти»? Зорич, что же, явился не за ней? Волна облегчения лизнула душу и откатилась, обнажив острые камни тревоги. Зачем старшему мастеру понадобился Медович? Репутация Мару точно не внушала Зоричу доверия: дважды отчисленный, дважды вернувшийся, одним словом – ненадежный. Что будет, если старший мастер захочет вышвырнуть его из академии? Тьяне не хотелось, чтобы очередной план спасения пошел прахом. Впрочем, что она могла сделать? Спрашивай не спрашивай Зорича, все равно не скажет, зачем ему нужен Мару. А будешь настаивать – навлечешь на себя неприятности. Лучше действовать по плану: поговорить с Гнев о вечеринке, впечатлить Крабуха вопросом о ядах и, возможно, озаботиться поиском лопат.

Тьяна бросила взгляд на Медовича, поймала легкий кивок в свою сторону и тронула шляпку:

– До свидания, господа.

Поднявшись на холм со всей стремительностью, на какую были способны ноги, она коротко оглянулась. Внизу Тьяна ожидала увидеть Зорича и Мару, но их не было ни у подножия, ни на тропе среди иссохших палевых трав, ни на причале. Как сквозь землю провалились или канули в океан. Под узлом галстука, прямо в яремной впадине, завязался другой. Тугой, давящий. Тьяна сглотнула, прокашлялась – и затянутая внутри петля чуть ослабла.

Напрягая глаза, она оглядела пространство под холмом, но так и не увидела ни старшего мастера, ни Медовича. Сомнение подталкивало ее: может, вернуться к причалу?

– Тьяна! – окликнул сзади знакомый голос.

Обернувшись, она увидела Кору. Однокружница вприпрыжку шла между деревянными креслами. Ее русые волосы топорщились от утренней влажности, а на многочисленных колечках и браслетах играли блики солнца. Кора пришла на холм не одна: позади плелась, путаясь в длинной юбке, Лика. Она беспрестанно поправляла шляпу, сползающую на глаза, и что-то бормотала себе под нос: должно быть, молитву. Тьяна впилась взглядом в младшую, и теперь единственную, из сестер Требух. Было бы неплохо выяснить, что ей известно о смерти Млады и Вэла. Напоследок посмотрев на причал – пусто! – Тьяна затолкнула поглубже тревогу, нацепила улыбку и махнула Коре.

– Ты знакома с Ликой? – сокружница указала за спину. – Мы встретились вчера в Погребе. Стучались к тебе, но ты, видно, провела ночь в Вельграде. – Она улыбнулась и с любопытством заглянула Тьяне в лицо.

– Навещала подругу в Деве. – Ложь легко слетела с языка. Повернувшись к Лике, Тьяна произнесла: – Прими мои соболезнования по поводу сестры. Как ты себя чувствуешь?

– Плохо. – Младшая Требух будто вытолкнула из легких камень: настолько тяжело прозвучало сказанное. – Меня только одно утешает: Млада теперь в сонме, в окружении ликов. Они позаботятся о ней.

Тьяна тотчас поняла, как вывести Лику на нужный разговор. Совесть подняла голову, раскрыла рот, но не успела подать голос.

Изобразив замешательство, Тьяна спросила:

– А ты разве не северянка?

– По батюшке, – ответила Лика и, озадаченно похлопав глазами, добавила: – И по вере.

То что надо. Тьяна окончательно придушила совесть и, почувствовав прилив азарта, простодушно отметила:

– Думала, у вас с этим строго. Я-то южанка, у нас по-другому и... – Она сделала вид, что замялась. – Ну, в целом я не сведуща в религии.

– Я, кстати, тоже, – включилась Кора. – А что ты имеешь в виду? С чем строго?

Лика растерянно переводила взгляд с одной сокружницы на другую.

– Я о... – Тьяна понизила голос, – самоубийствах.

Младшая Требух, громко ахнув, зажала рот руками.

– Все равно не понимаю, – помотала головой Кора.

– Млада не делала этого! – выпалила Лика. – Она никогда бы так не поступила. Это же... это... – Она едва могла совладать с чувствами и почти задыхалась. – Предательство. Хуже, чем предательство! Таких людей не берут в сонм!

– А почему это – «хуже, чем предательство»? – Кора, пригладив волосы, с недоумением уставилась на нее.

– Если сотворишь такое, не станешь покровителем для живых и не встретишься с родными, когда они покинут земную юдоль. Просто исчезнешь!

– Ой, у меня такие родственнички, что я предпочла бы на том свете с ними не встречаться. – Кора закатила глаза и фыркнула.

Лика посмотрела на нее так, словно сокружница голой ворвалась в церковь.

– Не хотела тебя расстраивать, – вкрадчиво продолжила Тьяна, – но я слышала, что Млада умерла от млечной воды, и настоятель говорил про добровольный уход.

Лика открыла, закрыла и снова открыла рот, ее щеки заполыхали, а пальцы сжали края кителя. Чуть не плача, она простонала:

– Млада не делала этого!

– Что же, по-твоему, случилось?

– Я не знаю! Она хотела сбежать в Оссу. Говорила, там помогают матерям-одиночкам... Ой! – Лика опять зажала рот руками.

– Твоя сестра была беременна? – Кора понизила голос и подалась вперед, не в силах скрыть любопытство. – От этого? Который умер вместе с ней?

– Велимира Горски, – подсказала Тьяна: ей понравилось, что голос прозвучал сухо, а на лице не дрогнул ни мускул.

– Неважно от кого! – выпалила Лика, раскрасневшись пуще прежнего: она явно знала, что произошло между Вэлом и Младой. – Каждое дитя – дар ликов.

– Похоже, кто-то решил забрать этот дар, – задумчиво произнесла Тьяна.

Вряд ли Млада врала сестре. Похоже, она действительно решила сесть на корабль и отплыть в Оссу: несмотря на холодные отношения двух стран, морское сообщение между ними было восстановлено еще лет десять назад. Да и осские пропагандисты работали неплохо: представляли государство как потерянную мать, жаждущую воссоединиться с детьми. Некоторые галинцы уезжали, привлеченные громкими речами, и, как знать, может, находили свое счастье на бывшей родине. Младе не дали попробовать.

Теперь Тьяна почти не сомневалась: Требух не убивала себя и, похоже, не угощала Вэла «Кровобегом». Млада была такой же наивной душой, как и Лика; будущая мать мечтала о новой жизни, а не о смерти.

– Что же получается? – Кора от волнения сцепила пальцы – звонко цокнули кольца. – Если настоятель ошибся, значит, кто-то насильно напоил твою сестру млечной водой?

Лика закивала с таким пылом, что шляпа немедля сползла на глаза. Потянув вверх за поля, она прошептала:

– Я всю ночь думала об этом. У Млады не было врагов. Она никого не обижала, ни с кем не ругалась. Сестра была доброй!

– Чтобы тебя отравили, необязательно быть злой. – Тьяна не сдержала горькую нотку в голосе. – А что насчет вашей родни?

– Родни?

– Я знаю, что вы из религиозной семьи. Не мог кто-то из ваших родственников, узнав о беременности вне брака и планах на побег, – Тьяна замялась на мгновение, чтобы смягчить вопрос, – принять меры?

Лика, моргнув обоими глазами, отшатнулась:

– Матушка? Нет, не может быть!

– Почему ты сразу подумала на мать? – спросила Кора.

– Ничего такого я не думала! – Лика протестующе замахала ладонями. – Просто у нас больше никого нет. Матушка, Млада и я... А теперь и того меньше. – Она хлюпнула носом.

– У вас совсем нет родни? – уточнила Тьяна.

– Есть, но мы с ними не дружим. Матушка говорит, они погрязли в грехе.

Тьяна и Кора переглянулись.

– А отец?

– Батюшка умер вскоре после моего рождения.

На холме повисла тишина, прерываемая лишь всхлипами Лики, посвистом ветра, шумом волн и редкими чаячьими криками. Тьяна, поглядев вниз, вновь подумала о Мару. По предплечьям пробежали мурашки.

– Слушай, прости за этот разговор. – Кора повернулась к Лике. – Вообще-то я привела тебя сюда, чтобы развеяться, а получилось по-другому. – Она криво улыбнулась. – Никогда бы не подумала, что тут, в академии, такое творится! Жуть.

– Вы же не думаете на мою матушку? – переводя взгляд с Коры на Тьяну, спросила Лика. – Она строгая, но никогда бы не сделала плохого Младе или мне. Никогда! Кому-то другому – могла бы. Честно говорю. Да, могла бы. – Она потупилась. – У матушки непростой характер и тяжелая работа. Много ответственности. За всем надо следить: за порядком, дисциплиной, учебными планами, благочестием студенток...

– Студенток? – насторожилась Тьяна.

– Ой! – Ладони сокружницы метнулись ко рту.

– Лика, твоя мама преподает в Деве?

– Нет. Она... я не должна говорить.

– Почему? – невинно спросила Тьяна. – Я вот не скрываю, что мои родители – простые южные фермеры. Звезд с неба не хватают. А твои, Кора?

– Отец судья. Мать раньше была секретаршей, а теперь алкоголичка. – Она развела руками.

Пораженная искренностью ответа, Лика приоткрыла рот и протянула:

– О-о. – А следом добавила: – Матушка велела никому не говорить, кем работает. Она считает, это плохо скажется на моей жизни тут. Будут завидовать, издеваться и все такое.

– Мы точно не будем, – пообещала Тьяна. – И никому не скажем.

В голове крутились варианты, кем могла быть мать Млады и Лики. Мастерицу с фамилией Требух Тьяна не знала, да и сокружница ответила «нет» на вопрос о работе преподавателем. Кто же еще мог заниматься учебными планами и следить за порядком?

Понимание влетело в голову, и Тьяна чуть не поперхнулась воздухом. Лика тотчас подтвердила догадку:

– Матушка – настоятельница в Деве.

Устия. Конечно, Устия. Тьяна знала, что настоятельница была вдовой, но ничего не слышала о ее детях. Похоже, Устия скрывала дочерей, чтобы потом не судачили: вот тебе на, сама Девой заведует, а кровиночек в Старика отдает.

Настоятельница, наверное, десять раз пожалела, что пристроила дочек в элитную академию. Если, конечно, сама не замешана в смерти Млады. Тьяна вспомнила куриную фигуру Устии: широкие бока, тонкие ножки, сложенные за спиной руки – словно крылья, неспособные к полету. И вечно поджатые губы. И жидкий пучок волос. И взгляд, тяжелый и прямой, точно палка, готовая обрушиться на голову.

Или Устия смотрела так только на Тьяну? Немудрено: она видела, как Вэл ночью покидал Деву, и легко выяснила, к кому он наведывался. Вместо того, чтобы наказать подкупленного Велимиром охранника, настоятельница сделала строгий выговор «распущенной студентке Островски», а затем каждый день испепеляла ее взглядом. Будто Тьяна была виновата, что Вэл вдруг забрался к ней в окно, выставил в коридор Власту и сделал все, что хотел.

Как странно сложилась судьба: теперь Велимир мертв, а вместе с ним и дочь настоятельницы, а Тьяна из последних сил цепляется за жизнь. Словно та ночь обрушилась на всех проклятием и все сломала.

Кора хотела что-то сказать, но тут на холм с гиканьем вбежали юноши – Тьяна узнала пару однокружников. Поглядывая на девушек, парни принялись в шутку бороться за кресло с лучшим видом на океан. Они напомнили щенков, которых хозяева, шутки ради, нарядили в костюмы. Лика, ойкнув и зардевшись, спряталась за спиной Коры.

– Если кто-то будет приставать, – произнесла Тьяна и глянула через плечо, – сразу говори мне.

– Приставать? – сипло переспросила Лика. – Да что ты! Никто и не подумает.

– Вспомни сестру. Не хочу, чтобы с тобой случилось что-то похожее. – Тьяна удивилась не столько своим словам, сколько чувствам: она действительно этого не хотела. – Ну, я в Погреб.

– А завтрак? – спросила Лика.

– Мы собирались в столовую после прогулки, – добавила Кора. – Пойдешь с нами?

– Я съела лучший пончик на свете. – Тьяниных губ коснулась улыбка. – Не хочу, чтобы овсянка перебила его вкус.

Простившись с однокружницами, Тьяна бросила очередной взгляд на пустой причал и устремилась к корпусам академии. Нужно умыться, почистить зубы и собраться с мыслями – пока на это есть время. А еще неплохо бы посмотреть расписание. Тьяна забыла, какое занятие стояло первым: произношение, история или художественный перевод. Может быть, если урок Крабуха второй или третий, она успеет поискать Мару.

Стоило войти в комнату, как Тьяна поняла: тут побывали посторонние. Шкаф и комод стояли нараспашку, выдавая вмешательство, а в воздухе висел чужой запах. Зорич, как и обещал, устроил обыск.

Она распахнула окно, а следом заглянула под стопку белья, чтобы проверить свои сокровища: наперстянку, поганку и борец. Их, слава ликам, не тронули. Тьяна с облегчением вздохнула и вдруг почувствовала головокружение. Опустившись на край кровати, она прислушалась к себе. Что происходит? Легкие будто не хотели вбирать воздух до конца, перед глазами плыли круги, пол и стены покачивались. Тьяна прижала руки к груди и ощутила, как неистово колотится сердце: казалось, оно вот-вот разобьет ребра и вывалится на ладони. Да что с ней такое? Взгляд панически заметался по комнате, но пространство не давало подсказок. Страх, разрастаясь внутри, оплетал позвоночник и тянул корни вдоль вен. Тьяна вдохнула вполсилы и повалилась на бок. В глазах быстро сгустилась тьма, но ей было мало одного зрения. Мрак проник в разум, забился в уши, окружил все тело. Тьяна словно оказалась в нижней чаше песочных часов – сверху удушающими волнами сыпалось небытие.

«Любомор». Это был он. Его действие.

Яд показывал Тьяне, что ее время на исходе.

Она читала, что признаки отравления у всех проявлялись по-разному. Порой «Любомор» насылал кратковременные корчи и видения, а иногда вовсе не заявлял о себе – просто ждал своего часа. Неподготовленных уничтожал меньше чем за неделю, а тем, кто закалял организм, давал отсрочку. Тьяна получила ее – и слишком увлеклась. Забылась. Заигралась. Не думала о «Любоморе» несколько часов, а он оказался ревнивцем. Как злой двойник Мару, прижимавший ее к стойке. «Пьешь за мой счет, а вспоминаешь кого-то другого!»

– Не сейчас, – просипела Тьяна сквозь стиснутые зубы.

Пытаясь вернуть себе ускользающее чувство контроля, она сжала кулаки и изо всех сил втянула воздух. В комнате больше не пахло посторонними: нос уловил слабые нотки дурмана, исходящие от подушки, а еще виноград и осенние листья. Запахи чуть укрепили Тьяну, и она решила отвоевать у небытия слух: напряглась, потянулась к звукам жизни за окном и уловила удар биты по мячу. Затем – трель свистка, всплеск хохота, шорох крон. И стук.

Громкий, уверенный стук в дверь.

Приподнявшись на локте, Тьяна уставилась на створку. Мрак отступил, но его грязные следы еще мелькали на сетчатке. Комната плавала в темно-сером клочковатом тумане.

Стук повторился. Тьяна хотела сказать что-нибудь, но изо рта вырвалось лишь жалкое сипение. Часть мозга, до одури любящая учиться, отметила: надо записать все симптомы.

Дверь приоткрылась, и в проеме возникло лицо. Сквозь дымку Тьяна разглядела щегольски подкрученные усы и внимательные синие глаза. Крабух.

Она прищурилась, пытаясь понять: видение или нет?

– Что с вами, Островски?

Взгляд мастера упал на приоткрытые коробки с сокровищами, оставленные на полу возле шкафа. Стремительно преодолев расстояние от двери до кровати, Крабух опустился перед Тьяной на колени.

– Вы что-то приняли? – Он оттянул ей веки, надавил на щеки, заставив открыть рот, а следом начал считать пульс.

– Нет. Это, – она сглотнула и вяло отстранилась, – нервный срыв.

В глазах мастера вспыхнуло недоверие.

– Из-за гибели Велимира Горски, – нашлась Тьяна; удивительно, но после смерти Вэл приносил ей куда больше пользы, чем при жизни. – Он был моим женихом. Вы, наверное, слышали, что он умер. – Она с трудом села и оправила юбку.

Крабух поднялся с колен и, отвесив сдержанный поклон, произнес несколько формальных слов соболезнования. Затем, с интересом оглядевшись, сказал:

– Давно не был в Погребе, но, как смотрю, ничего не меняется. Ничегошеньки. Капающие краны и пятна на потолке. Переводчиков сразу приучают к мысли, что мы здесь не элита. А в Склепе у ядовщиков, между прочим, свежий ремонт.

– Простите, что спрашиваю, но... – Голос окреп, однако сознание по-прежнему сомневалось: не причудился ли Тьяне мастер переводов? – Что вы тут делаете? В моей комнате.

– О, госпожа Островски, мухштапани стогакхе нес. – Это значило «боги послали меня». – Я ни много ни мало пришел вас спасти. – И Крабух улыбнулся так, будто знал все Тьянины секреты.

Глава 18. Ядотека

– Спасти? – повторила Тьяна.

Разряд надежды прошел сквозь сердце, но не зацепил разум. Недавно она уже получила одно предложение о спасении и не рассчитывала, что второе окажется правдой. К первому, впрочем, тоже были вопросы. Особенно учитывая, что Мару растворился в воздухе. Тьяна пригладила волосы и поправила шляпку – в жалкой попытке унять раздражение и тревогу.

– О да, я пришел избавить вас от мучений. – Усы Крабуха приподнялись. – Первой в расписании стояла история Галинского княжества, но госпожа Набельчик попросила подменить ее. Преклонный возраст дает о себе знать, сами понимаете. Так что сегодня у вас будет два занятия по переводам. Думаю, звучит довольно соблазнительно. Для человека, которому действительно интересен мистерианский.

– Да, звучит хорошо, – чуть замявшись, подтвердила Тьяна.

– Вы ожидали другого ответа. – Слух Крабуха, похоже, уловил легкую досаду в ее голосе. – Если вам нужна врачебная помощь...

Тьяна встала и покачала головой:

– Все в порядке, мастер Крабух. Я просто удивилась, что вы сами решили оповестить каждого ученика.

– О нет, не каждого, только вас. – Взгляд мастера снова скользнул по комнате, задержался на коробочках и замер на Тьяне. – Дело в том, что на прошлом занятии я не успел назначить старосту. Так вот, госпожа Островски, эта должность, лишенная всяческих привилегий, но накладывающая дополнительные обязанности, теперь ваша.

Тьяна открыла было рот, чтобы вежливо отказаться, но тут же остановила себя. А почему, собственно, она не может быть старостой? Из-за того, что умирает? Паф! Это не повод. Тьяна почувствовала, как расправились плечи, и придушенное желание – стать лучшей ученицей академии – подало признаки жизни.

Мастер переводов выбрал ее. Не Кору, не Лику и не заносчивую эраклейку, как-там-ее, ворующую чужие ответы. Тьяна вдохнула и позволила себе насладиться этой секундой – несмотря ни на что.

А заодно решила, что будет нелишним втереться к Крабуху в доверие.

– Хотел, чтобы вы обошли Погреб и предупредили студентов, но ваше самочувствие...

– Легкое недомогание. Все уже прошло.

– Вы сказали «нервный срыв», – напомнил Крабух. – Даже не представляю, каково вам. Потерять жениха. Я мало знал Горски, но он производил впечатление умного, амбициозного и уверенного в себе юноши. Из тех, кто берет от жизни все.

«Так и было. Он брал. Без спроса», – промелькнуло в голове Тьяны.

– Вы тоже думаете, что он сделал это... сам? – Она потупила взгляд и изобразила судорожный вздох.

– О нет, я в это не верю.

Тьяна обратилась в слух.

– Скажу прямо: настоятелю выгоднее представить все как самоубийство. Очередная смерть по неосторожности, да еще в начале учебного года, может подпортить репутацию академии. Горски явно экспериментировал с препаратами. Все ядовщики так или иначе этим занимаются. И не только ядовщики. – Мастер бросил взгляд на коробки.

Сделав вид, что не поняла намека, Тьяна осторожно продолжила:

– Так странно, что Велимира нашли в часовне.

Крабух замешкался – на долю секунды, не больше – и ответил с какой-то непонятной смиренно-ироничной нотой:

– Как по мне, нет места более подходящего, чтобы отойти к ликам. – Вынув из кармашка часы, он качнул головой. – Что ж, госпожа Островски, мне пора, иначе не успею предупредить студентов. Прошу извинить за вторжение. – Мастер повернулся к двери.

– Я сделаю это. – Шагнув вперед, Тьяна коснулась его локтя. – Не беспокойтесь. Я в норме. Правда. Тем более не все ученики сейчас в Погребе. Некоторые гуляют, другие на завтраке, а у вас нет с собой писчих принадлежностей, чтобы оставить записки.

Глаза Крабуха блеснули, и Тьяна прочитала в их синеве: «Я в вас не ошибся».

– Если вы уверены, госпожа Островски, то кабо шаба.

– Так тому и быть, – машинально перевела Тьяна.

Поощрив ее улыбкой, мастер шагнул за порог и добавил:

– Чуть не забыл. Занятие пройдет не в корпусе.

Тьяна вопросительно посмотрела на него.

– Встретимся у дверей ядотеки.

Получив то, на что и рассчитывал, – изумленный взгляд новоявленной старосты, – Крабух хмыкнул и растворился в пыльно-сером коридорном свете.

Закрыв дверь, Тьяна привалилась к косяку и позволила себе еще одну секунду ученического восторга. Сколько раз она представляла себе ядотеку – не перечесть. Тьяна помнила, что в Старике собрана самая обширная коллекция магических ядов, но одно дело – знать или представлять их, а другое – увидеть собственными глазами. Сколько там комнат? Шкафов? Пузырьков? Подробности негде было узнать. Ни перечня бесунов, ни изображений ядотеки не встречалось ни в одной книге или газетной вырезке. Над местом витал дух тайны, и это еще больше подогревало интерес.

В первую ночь, за чаем, Еникай обмолвился, что переводчиков-первокружников не допускают в ядотеку одних – исключительно с мастером и лишь тогда, когда он решит. «Нас Крабух отвел только к концу года, но ожидание того стоило», – поделился Еникай. А когда Тьяна жадно спросила, какая она, ядотека, усмехнулся: «Ну нет, дикарка. Не хочу испортить тебе впечатление!» Тогда она едва не ляпнула, что не доживет до конца года и Лже-Хитвику стоит утолить любопытство умирающей.

Убрав коробки с сокровищами, Тьяна наспех умылась, подготовила несколько записок и отправилась исполнять обязанности старосты. Для начала она спустилась на первый этаж: заглянула в книгу учета проживающих, выписала в блокнот комнаты сокружников и оставила одну записку на общем столе. Следом начала обход. Как Тьяна и предполагала, Погреб не кишел студентами. Кора и Лика еще не вернулись с завтрака, юноши, встреченные на холме, тоже отсутствовали, но писклявая эраклейка, как назло, оказалась на месте.

Выслушав Тьяну, сокружница раздула ноздри и скривила медную бровь.

– Не пытайся.

– Не пытаться – что?

– Пудрить мне мозги, – пропищала эраклейка: она старалась звучать надменно, но тембр не позволял.

– Было бы что пудрить, – буркнула Тьяна.

Ноздри сокружницы раздулись еще шире, но она быстро взяла эмоции под контроль. Окатив Тьяну холодным взглядом, эраклейка произнесла:

– Знаю, чего ты добиваешься, но твои потуги бесплодны. Первое занятие – история, и я собираюсь отправиться на нее. А фантазии о том, что мастер Крабух назначил тебя старостой, оставь при себе, девка из Девы.

Тьяне оставалось лишь пожать плечами, развернуться и уйти. То, что казалось сокружнице оскорблением, для нее самой звучало почти как комплимент. Да, она целый год проучилась в другой академии, но выбралась оттуда, перевелась, прыгнула вверх через десять ступеней. Без Девы поступление в Старика не было бы таким сладостным.

А у эраклейки, похоже, действительно проблемы с головой.

Обойдя все комнаты сокружников, Тьяна взглянула на часы и застыла на лестнице. До занятия оставалось полчаса, минус десятиминутная дорога до ядотеки. К пирсу никак не успеть, а она ведь хотела вернуться и поискать Мару. В груди вновь зашевелилось волнение, но его спугнул хлопок входной двери. Громко хохоча, в пансион ввалилась ватага юношей. Тьяна, мысленно обозвав их беспечными щенками, побежала вверх. Чтобы не погрязнуть в мыслях о Мару и «Любоморе», она постучалась к Еникаю.

Из-за двери раздался грохот, следом ругательство и шуршание бумаги – кто-то словно пробирался сквозь залежи листов. Так и оказалось: когда Еникай открыл, Тьяна увидела, что пол в его комнате устлан газетами, журналами и машинописными страницами.

– Ты занят?

– Нет, проходи. – Сдвинув ногой ворох бумаг, Еникай сделал приглашающий жест.

– Если громишь комнату, могу помочь.

– Не сомневаюсь, – он фыркнул, – но нет. Тут у меня произошло, так сказать, сражение писателя и музы.

– Кто выиграл?

– Сон. – Развел руками Еникай.

Он, похоже, печатал всю ночь и заснул за работой. Из блестящей черной машинки «Дровек и K°» торчал лист, а рядом высились горные хребты, сложенные из словарей, блокнотов и страниц с напечатанным текстом. Еникай выглядел сонным: под глазами пролегли тени, на брюках и жилетке появились заломы. Косы распушились, из-за чего казалось, что его голову окружает облако мыслей.

– Сделать тебе чай? – предложила Тьяна. – Могу сходить за горелкой.

– Мне вчера доставили новую, но, если я выпью еще хоть чашку, меня стошнит. – Плюхнувшись в кресло, Еникай закинул ноги на стопку книг. – Завтра последний день, когда можно податься на стажировку в «Вельградские времена». Надо отправить свою лучшую работу, а я вдруг понял, что все мои тексты – полное дерьмо. Никуда не годятся. Нужно что-то острое, новое, чтобы зацепить редакторов. А у меня... вот послушай. – Подхватив один из листов, он начал читать: – «На выставке „Старь и новь“ можно будет не просто увидеть впечатляющие экспонаты, но и почувствовать, как рождается современное искусство. Куратор выставки Осслава Медович подготовила для публики павильон-сюрприз, где каждому желающему предоставится возможность пообщаться с художниками». Нет, не могу. Какая гадость! – Еникай скомкал лист и бросил его под стол.

«Думаю, тебе надо знать. Для твоей же безопасности. Марувий дважды покидал академию из-за болезни. Из-за душевной болезни», – прозвучало в голове Тьяны. Отогнав воспоминание, она сказала:

– По-моему, совсем неплохо. О выставках так и пишут.

– Вот именно. Так и пишут. А чтобы тебя заметили, надо делать иначе!

– Возьми другую тему. Что-то более, мм, эмоциональное.

– Например?

– Смерть Велимира и Млады, – неожиданно вырвалось у Тьяны.

Еникай округлил глаза.

– Двойное самоубийство студентов? В целом интересно, но...

– Копни глубже. Мастер Крабух думает, что Велимир экспериментировал с ядами.

– А ты? – Еникай подался вперед.

– А я думаю, их убили, – призналась Тьяна. – И его, и ее.

– Удивляешь, дикарка. Это самая невыгодная для тебя версия. Тень подозрения сразу... – Он пресекся, еще больше округлил глаза и произнес: – Твоя сумка. Почему ты просила забрать ее? Это как-то связано...

Тьяна тяжело вздохнула.

– Ты же не делала этого? – понизив голос, спросил Еникай; черные глаза впились ей в лицо.

– Нет. Честное слово.

– Верю. – Он с облегчением выдохнул. – Конечно, статья с чистосердечным признанием убийцы обеспечила бы мне попадание во «Времена», но я рад, что ты тут ни при чем. А тема и впрямь хорошая. Только ты не обидишься, если я напишу о Горски правду?

– Он это заслужил.

Еникай медленно кивнул.

– Ответишь на пару вопросов о нем?

– Мне пора, но можем встретиться вечером. Гнев устраивает вечеринку. В десять, в цуньгском павильоне. Приходи и поговорим.

– Прекрасно! – Следы усталости мигом слетели с лица Еникая. – Тогда на обеде побеседую с сестрой Млады, а вечером с тобой. Заодно узнаю, хорошо ли ты танцуешь.

– Будь с Требух-младшей полюбезнее, но не перестарайся, чтобы она в тебя не влюбилась. – Тьяна погрозила ему пальцем и, когда Еникай расплылся в очаровательной улыбке, добавила: – Я серьезно.

– Понял, понял. Спасибо за идею, дикарка. Кстати, у меня для тебя хорошая новость. Птичка на хвосте принесла, что Зорьки весь день не будет в академии. У вас с ним вроде не заладилось. Сегодня можешь не ждать, что он выскочит из-за угла и потащит тебя в свою каморку.

– Вам бы тщательнее проверять источники, господин журналист. Я столкнулась с Зоричем пару часов назад.

– Да ладно! Где?

– На причале.

– Так он как раз отбывал.

– В Вельград? На пароме?

– Ну да, не пешком же по воде, – фыркнул Еникай.

Еще не спокойствие, но что-то похожее растеклось по телу: подугасло напряжение в плечах, чуть расслабились ноги. Да и в голове посветлело. Как Тьяне не пришло на ум, что Зорич и Мару поднялись на борт? Старший мастер просто-напросто решил убить двух зайцев: совместить поездку в Вельград и разговор с «проблемным» студентом. Вероятно, Медович вернется уже на следующем пароме.

Приободрившись, Тьяна попрощалась с Еникаем и отправилась на занятие. Она хотела прийти первой, но на каменных ступенях ядотеки уже топтались щенки. Тьяна окинула взглядом здание – четыре этажа, декоративные колонны, узкие окна в каменных наличниках – и встала слева у лестницы, не слишком близко, но и не далеко от сокружников. Юноши взбудораженно обсуждали самые опасные магические яды, и речь то и дело заходила о «Любоморе». Что-то в их разговоре раздражало Тьяну, и вскоре она поняла: в рассуждениях и даже в шутках парней звучал страх. Негромко, но отчетливо. Они боялись бесунов, и чем дольше Тьяна слушала их, тем сильнее ощущала презрение. Юнцы не понимали: страшны не отравы, а те, кто их применяет. Магические яды были искусством, не хуже любого другого: изящным мраморным бюстом тоже можно проломить голову. «Любомор» тек по венам Тьяны, но она не боялась его. Ненавидела – да, но к этой ненависти примешивалась изрядная доля благоговения. «Любомор» был тонкой работой. Настоящим шедевром, сотканным из красавки, полыни и мистерианских слов. Щенки не понимали этого. Тьяна едва не ввязалась с ними в спор, но тут подошли Кора с Ликой и отвлекли ее рассказом о завтраке.

Первокружники все прибывали, заполняя лестницу, и другим студентам приходилось расталкивать их локтями – им-то не требовалось сопровождение мастера. Тьяна то и дело ловила на себе насмешливые взгляды старшекружников и не сомневалась: она также смотрела бы на новичков, если бы перешла на второй круг. Если бы.

Крабух возник на горизонте за минуту до урока. Уверенная неспешная походка и грива волос, золоченных солнцем, придавали мастеру сходство со львом. Ему не нужно было гнаться за добычей – она сама явилась на трапезу и уже топталась в нетерпении. По Тьяниным прикидкам, на урок пришли все, кроме эраклейки. Это доставило крохотное удовольствие.

– Если кто-то из вас умрет в ядотеке, – мастер обвел студентов сияющим взглядом, – так и знайте, я не понесу никакой ответственности. За этим порогом, – он толкнул величественную дверь, украшенную чугунными узорами, – перестают действовать привычные правила. Если вы разобьете какой-либо флакон и вдохнете пары или случайно выльете на себя один из ядов – жалеть вас никто не будет. Вы уничтожите ценное имущество Галинского княжества и будете признаны преступниками – посмертно, разумеется. Ну как, все еще хотите зайти?

Лика вжала голову в плечи и попятилась, но остальные хлынули к двери. Подхваченная волной однокружников, младшая Требух послушно засеменила вперед.

– Не бойся, – шепнула ей Тьяна. – Крабух шутит. – Она не была уверена в этом, но голос прозвучал достаточно убедительно, и Лика слабо улыбнулась в ответ.

Вслед за остальными они вошли в ядотеку, и у Тьяны перехватило дыхание. Она словно попала в сокровищницу сказочного трехглавого змея.

Нет, лучше.

Взгляду предстали бесконечные ряды стеллажей, на которых, озаренные светом ламп, сверкали пузырьки. В одном курилась тьма, в другом помигивали розовые искры, в третьем тяжело лежала густая зеленая масса, в четвертом плавали маслянистые алые пузыри, а в пятый, казалось, по ошибке налили обычную воду. Тьяна не могла оторвать глаз от флаконов. Впрочем, в ядотеке нечего было разглядывать, кроме стеллажей. Ни книг, ни бюстов ученых, ни каких-либо украшений. Только яды, студенты и лестницы, связывающие одних с другими.

Пузырьки стояли не впритык, у каждого имелась своя ячейка, а под ней – выдвижной ящик, похожий на библиотечный. Изящные медные ручки были выполнены в форме разных растений – очевидно, тех, что входили в состав бесунов. У сапфирно-синего «Сномара», к которому подошел Крабух, она выглядела как веточка карвинскии^[17] с ягодами. Растение вызывало паралич, а магический яд обездвиживал и погружал в бесконечный сон, полный кошмаров.

Выдвинув узкий, длинный ящик, разделенный на секции с карточками, мастер сказал:

– Здесь все, что известно о «Сномаре» на данный момент. В первом отсеке – общее описание, действие, растительный состав и заговор. Заметьте, с транскрипцией. Далее – научные статьи с упоминаниями этого яда. И под конец – реальные случаи применения. Вот, например, – он вытянул одну из карточек и прочел: – «Использован в экспериментальных целях студентом третьего круга Олахием Кавичем в попытке вызвать подавленное воспоминание о детской травме. Результат эксперимента: неизвестен».

– Почему «неизвестен»? – удивился один из щенков.

– Очевидно же, тупица, – проворчал другой, – этот Олохий так и не проснулся.

– Совершенно верно, господин Воржак. А теперь назовите противоядие от «Сномара».

– Слезы, – не растерялся Воржак.

– Какие? – уточнил Крабух.

– Ну, его. Олохия.

– Слезы Олахия Кавича? – В голосе Крабуха зазвучала знакомая остренькая интонация. – Как же вы их добудете, если он умер?

– Ну, нет, не его. В смысле слезы Олахия – для него самого. Для меня – мои, а для вас – ваши.

– Это все?

– Да, – неуверенно кивнул Воржак.

– Если бы мы были на экзамене, я отпустил бы вас с миром и неудом. – Крабух сверкнул глазами, и они на секунду приобрели оттенок «Сномара». – Повторяю вопрос: какие слезы?

Часть студентов принялась изучать пол, другие недоуменными взглядами заскользили по лицам сокружников. Если бы мысли вдруг обрели звучание, по залу пронесся бы ропот: «Откуда нам знать, мы переводчики, а не ядовщики!» Тьяна и Кора, посмотрев друг на друга, одновременно пожали плечами. Воржак ответил правильно. Что не устроило Крабуха?

– Жаль, что госпожа Рогоз не почтила нас вниманием. Возможно, она дала бы ответ.

В тоне мастера Тьяна уловила ироничную нотку и подумала: не ей ли адресована подначка? Память подсказала: Рогоз – так зовут писклявую эраклейку. Запомнить было непросто: внешность не сочеталась с фамилией – первое, вероятно, досталось девушке от матери, а второе – от отца. Фамилии эраклеев звучали иначе и обычно заканчивались на «-иго», «-ани» или «-ци».

Тьяна, не желая прятать глаза, прямо посмотрела на мастера – и тут заметила за его плечом Гнев. Она стояла у стеллажа, чуть поодаль, и с интересом наблюдала за первокружниками. Перехватив взгляд Тьяны, Гнев ухмыльнулась и показала сценку: закрыла глаза, скрестила руки на груди и беззвучно всхлипнула.

– Слезы спящего, – догадалась Тьяна. – Противоядие появляется, когда яд уже действует.

Крабух вернул карточку на место, задвинул ящик и только тогда сказал:

– Верно, госпожа Островски.

Тьяна посмотрела ему за спину, чтобы хотя бы взглядом поблагодарить Гнев, но та уже переключила внимание на яды. Конечно, Тьяна предпочла бы справиться без подсказок, но с другой стороны: не каждый студент разгадал бы сценку Гневлиды.

– Представьте, каково это: ты принимаешь «Сномар», отправляешься в мир кошмаров, а твое возвращение зависит сразу от двух ненадежных факторов. От того, сможешь ли ты заплакать во сне, и от человека, который должен собрать твои слезы и напоить тебя. Господина Кавича подвел второй фактор. Он договорился с приятелем, но тот то ли струсил, то ли сглупил. Когда студента обнаружили, его лицо было мокрым от слез, но сердце уже не билось. – Крабух сделал выразительную паузу и улыбнулся. – А теперь мы с вами расстанемся. Вы пройдетесь вдоль стеллажей, выберете любой яд и прочитаете, как его применяли. Одну-две истории, больше не нужно. Как будущим переводчикам и заговорщикам зелий, вам надо понимать, какую ответственность вы несете. Что происходит дальше: когда слово сказано и яд готов. – Он обвел рукой пространство. – Прошу. Выбирайте на свой вкус. А я подожду вас там. – И мастер указал на ряд столов у дальней стены, где студенты переписывали содержимое карточек в свои тетради.

Тьяна сделала вид, что размышляет, к какому яду подойти, и не спеша отправилась на поиски «Любомора». Бесуны располагались в алфавитном порядке, но начиная с конца. На первых стеллажах темнела буква «Т», далее шла «С». Окинув ядотеку взглядом, Тьяна предположила, что «Л» находится на втором этаже.

Боковая лестница привела к нужному стеллажу, но пузырек с «Любомором» оказался под самым потолком. Подтащив тяжелую деревянную стремянку, Тьяна полезла наверх. Ступени уютно поскрипывали под ногами, мимо глаз проплывали разноцветные пузырьки. Достигнув «Любомора», Тьяна посмотрела на него и тоскливо усмехнулась: «Так вот ты какой». Ярко-красный и густой, точно сладкий ягодный взвар на Дне урожая. Во время праздника часто делали предложения руки и сердца, а потому взвар в шутку называли любовным зельем. Какая насмешка, что «Любомор» оказался похож на него. Раньше Тьяна видела бесун только на картинках – вживую он производил иное впечатление.

Она протянула руку к ящику и вдруг испытала приступ нерешительности. Что она почувствует, когда прочитает истории отравленных? Как поведет себя, если не обнаружит ни одного счастливого финала? Возможно, стоило выбрать другой яд? Замешкавшись, Тьяна глянула вниз. Как там остальные? Кора, Лика? Наверное, вовсю шуршат карточками.

Сверху отлично просматривался первый этаж. Тьяна увидела мастера переводов, исподтишка наблюдающего за студентами, обнаружила Кору возле «Праховея», а следом нашла и Лику. Та стояла у самого выхода и безуспешно пыталась выдвинуть ящик. Тьяна не видела, какой яд заинтересовал младшую Требух, но дела у нее шли неважно. Лика с отчаянием дергала за ручку, вцепившись в нее всеми пальцами, но ящик не поддавался. Шляпа сползла ей на глаза, а щеки раскраснелись. Рядом, как назло, пристроился Воржак. Делая вид, что листает карточки, он глумливо ухмылялся и наверняка отпускал колкости.

Тьяна нахмурилась. Она уже решила, что спустится, поможет Требух и приструнит Воржака, но тут раздался треск. Выскочив из стеллажа, ящик грохнул о мраморный пол. Лика вскрикнула и в ту же секунду скрылась за серым облаком. Единственное, что поняла Тьяна, – это не пыль. Нечто другое. Гуще и страшнее.

Глава 19. «Праховей» и «Теневик»

Тьяна так и не узнала, кто и как применял «Любомор». Сбежав по ступеням – сначала одна лестница, потом другая, – она устремилась к Лике. По пути сняла китель и прижала к носу: мало ли что за дрянь вылетела из ящика.

Серое облако осело, покрыв пол и младшую Требух, из-за чего ее одежда и кожа приобрели оттенок праха. Неподвижно сидя на полу, точно сломанная кукла, Лика хрипло всхлипывала и даже не пыталась подняться.

Воржак, отбежав в сторону, истерически повизгивал, тер лицо и кашлял. Он так старался избавиться от крупиц, попавших в рот и горло, что его вывернуло.

– Не приближайтесь! – Крабух, прикрываясь рукавом, уже подбежал к Лике и теперь отгонял студентов-смельчаков, готовых броситься на помощь. – Держитесь подальше.

Откуда-то возникли смотрители ядотеки – Тьяна не замечала их прежде. Один юркнул за дверь, трое других тотчас перегородили выход. Похоже, на случай массового отравления у них была единственная инструкция: никого не выпускать, помимо гонца, и ждать распоряжений сверху.

Тьяна обогнула Кору, в сомнении застывшую на полпути, и подошла к мастеру переводов. Склонившись над Ликой, он изучал серые частицы на ее плечах. Тьяна встала рядом.

– Я что сказал, Островски? – прорычал Крабух из-под рукава.

– Я староста, – не растерялась Тьяна, – и в чрезвычайных случаях должна содействовать мастеру.

– Это прописано в каком-то тайном кодексе старост? – Крабух и тут не удержался от иронии. Мазанув взглядом по Тьяне, он спросил: – Что это, как думаете?

– Лика, как ты себя чувствуешь? – оставив вопрос без ответа, она обратилась к сокружнице: если кто-то и мог внести ясность, так это сама пострадавшая.

Младшая Требух медленно подняла руки и поправила шляпу – легкие серые крупицы посыпалась на юбку и мрамор. В том, как они летели и оседали, было что-то знакомое. В самом движении, и в текстуре, и в цвете – во всем.

Посмотрев на Тьяну, Лика растерянно пробормотала:

– Как будто в печку упала.

– В печку, – повторила Тьяна и, сдвинув брови, взглянула на Крабуха. – Пепел?

Достав платок, мастер провел им по полу и растер по ткани серый след. Приглядевшись, кивнул.

– Какой-то шутник капнул в ящик «Праховеем». – Он отвел руку от лица и, выпрямившись, объявил на всю ядотеку: – Все в порядке. Здесь нужно не противоядие, а метла и совок. Господин Воржак, – мастер покривился, – возьмите уже себя в руки. А вы, госпожа Островски, долго не проживете, если будете вот так «содействовать в чрезвычайных случаях». Раз вы такая ответственная, назначаю вас главной по уборке. Вместе с Требух. Разбирайтесь с пеплом, пока остальные выполняют задание, и пошис рехабано иэ: это, разумеется, скажется на ваших отметках.

Тьяна кивнула. Она ждала от Крабуха чего-то подобного – условного наказания за самонадеянность. Однако, несмотря на замечание, в глазах мастера читались интерес и одобрение. Как знать, возможно, он пригласит ее в часовню и без «впечатляющего» вопроса.

Протянув руки, Тьяна помогла Лике встать. Та чуть пошатывалась и, посыпанная пеплом, выглядела еще более нелепо, чем обычно. Тьяну обожгла жалость с примесью раздражения. Вот уж чего она не планировала, так это становиться нянькой для дочери настоятельницы Устии.

Один из смотрителей, исполняя наказ Крабуха, повел Тьяну и Лику в подсобное помещение. Выдав им метлы, совки, швабры и три пустых ведра, он сварливо объяснил: «В два нальете воду для мятья пола, а в третье высыпете пепел. И чтоб все блестело!» Наведавшись в уборную, сокружницы вернулись в зал. К ним сразу же подлетел Воржак. Процедив ругательство, он попытался пнуть Тьянино ведро, но она увернулась, полоснула мальчишку взглядом, и тот отступил. Щенок и есть щенок.

– Давайте помогу. – Нарочно толкнув Воржака плечом, к Лике и Тьяне подбежала Кора. В том, как она отводила взгляд и покусывала губы, читалось: стыдится, что смалодушничала и не подошла раньше.

– Хватит и двух провинившихся, – сказала Тьяна. – Лучше не пренебрегай заданием. Мы справимся.

– Один пример я уже прочитала, а второй – вот, прямо у меня под ногами. – Кора указала на пепел. – Я же выбрала «Праховей». Необычное, однако, ему нашли применение. Вылить в ящик! Кто до такого додумался?

– Наверное, кто-то вроде Воржака, – пробормотала Лика, неловко орудуя метлой.

– Не задирай помело так высоко, – посоветовала ей Тьяна.

– Какая бестолковая трата яда. – Сняв многочисленные кольца, Кора рассовала их по карманам и окунула тряпку в ведро. – Откуда этот шутник вообще взял «Праховей»?

– Сделал сам. – Тьяна пожала плечами. – Или украл. Или купил на подпольном рынке. Вариантов уйма.

Вывод, что «Праховей» использовали для хулиганской выходки, казался ей преждевременным, но она не стала делиться своими соображениями с Корой и Ликой. Подметая, Тьяна подошла к ящику с пеплом. Присела, взглянула на ручку. Кистевидное соцветие, шесть лепестков – зигаденус^[18], он же черный змеиный корень, он же звездная лилия. Тьяне не нужно было смотреть на пузырек, чтобы понять, знания о каком яде обратились в прах. Зигаденус входил в состав только одного бесуна – «Теневика». Непредсказуемого, странного и потому редко применяемого. Если применяемого вообще.

Яд не умертвлял, а напротив – оживлял. Только не человека, а его тень, после чего она принималась изводить бывшего хозяина. Что конкретно происходило и чем все заканчивалось, Тьяна не знала: сведений почти не было. Теперь их стало еще меньше.

Из-за своего действия «Теневик» обладал репутацией несерьезного яда, созданного в качестве разминки для ума: вот, смотрите, можно сделать и такое. Пересыпая пепел из ящика в ведро, Тьяна подумала: «Слишком много дурных шуток. Яд, созданный для глумления. Данные, уничтоженные ради глупой забавы. А может быть, все не то, чем кажется?»

Закончив уборку, трое сокружниц отнесли инвентарь в подсобку. Остальные новички к этому времени покинули ядотеку, но мастер переводов остался.

– Идите. – Тьяна потерла живот и поморщилась. – Мне надо зайти кое-куда.

– Можем тебя подождать, – предложила Лика, преданно заглянув ей в глаза.

– Если будете стоять тут, Крабух точно пристанет с расспросами.

– А я не против. – Кора хихикнула. – Он красавчик. И есть в нем что-то, – она лукаво и мечтательно улыбнулась, – притягательное. Я бы даже сказала, властное.

– Ой! Кора, ты что такое говоришь?!

– Да, Кора, ты что такое говоришь? – шутливо подхватила Тьяна. – Хочешь, чтобы Лика сгорела от стыда? Идите, я догоню.

Изображая спешку, она устремилась к уборной. На полпути обернулась, чтобы убедиться, что сокружницы ушли. И повернула к Крабуху.

– Ну как там, – поинтересовался мастер, вставая навстречу, – ничего не осталось? Ни одной карточки?

– Ни одной.

– Тогда идемте. Из-за вас, госпожа Островски, я опаздываю на собственное занятие.

Он усмехнулся, и Тьяна вдруг отметила: «А и правда, что-то в нем есть».

Крабух, уверенно обходя старшекружников, направился к выходу, и она пристроилась рядом. Одни студенты спешили скрыться с глаз мастера, другие, напротив, старались быть замеченными. Некоторым он кивал, но далеко не всем.

– Вы же нарочно сказали про шутника? – вполголоса спросила Тьяна.

– Что-что?

– Вы сказали: «Какой-то шутник капнул в ящик „Праховеем“».

– А вы не согласны? – уточнил он, бросив на Тьяну короткий взгляд.

– Не согласна. Думаю, сведения о «Теневике» уничтожили намеренно. В Центральной библиотеке о нем почти нет упоминаний, а теперь их нет и здесь.

– Решили поиграть в сыскарницу?

– Решила спросить своего мастера, – с нажимом произнесла Тьяна. – Может быть, вы знаете что-то о «Теневике»? Такое, из-за чего материалы о нем могли посчитать опасными. Настолько, чтобы испепелить.

– Когда вы штудировали в библиотеке книги о ядах, не попадалось ли вам истинное название «Праховея»?

– Нет, – нахмурилась Тьяна, не понимая, к чему клонит Крабух.

– Как я уже говорил, адаптированные переводы несут мало пользы, а зачастую и вовсе сбивают с толку. «Хакет» – так на самом деле называется «Праховей», и это значит...

– Чистота, – перевела Тьяна.

– Да. С помощью этого яда мистерианцы уничтожали мусор. Трупы тоже. Впрочем, мертвецы в их понимании ничем не отличались от ненужного хлама. Дух-то уже отправился на последний пир. Так вот, в данном случае «Хакет», можно сказать, был применен по назначению. Не существует более бестолкового яда, чем «Ксемокве хен», и хорош он только своим поэтичным названием.

«Тень приходящая».

Мастер толкнул дверь и пропустил Тьяну вперед. Выйдя следом, он с видимым наслаждением втянул осенний воздух и добавил:

– Иногда нехватка данных указывает не на тайну, а на отсутствие интереса. А вот что действительно любопытно: слово «ксемокве» крайне редко встречается в мистерианских идиомах. Их всего две, и обе редкие. Первая – «крылья, растущие в тени», что означает, как вы знаете, «тайное стремление к свободе». И вторая – «тот, кто лишается тени, сам становится тенью». О ее смысле ученые до сих спорят, хотя лично я склоняюсь... Хм, что-то я разговорился. Ступайте к однокружницам. – Крабух кивнул на Кору и Лику, ждущих Тьяну у ярко-алого цуньгского клена. – Увидимся в корпусе.

Проводив мастера взглядом, Кора с любопытством уставилась на Тьяну.

– Я же говорила, что привяжется с расспросами. – Она нацепила кислую улыбку. – Ну что, пошли? И так опаздываем.

Где-то в легких, подпитываемое кислородом, разгоралось негодование. Тьяна поделилась с мастером своими подозрениями, изящно польстила и задала отличный вопрос – нет, превосходный вопрос! – а Крабух все равно не пригласил ее в часовню.

Может, ей лишь почудилась его симпатия? Что, если он из тех мастеров, кто назначает старостами прилежных учениц, а сам благоволит бунтарям? Тогда у эраклейки-прогульщицы есть шанс получить приглашение... Тьяна поправила шляпку и еле сдержалась, чтобы не метнуть в спину мастеру острый взгляд. Кора наверняка бы перехватила его и сделала неверные выводы. Если еще не успела.

Войдя в зал, Тьяна тотчас увидела Рогоз: та сидела в первом ряду и выделялась среди студентов, точно красная ягода ландыша среди белых цветков. Лицо эраклейки пылало от подбородка до корней волос, и Тьяна не сомневалась: виной тому был Крабух. Он наверняка отпустил зубастую шуточку по поводу прогула.

Заметив Тьяну, Рогоз вскинула подбородок и пропищала:

– Скажи мастеру, как все было. – Ее голосу совершенно не подходил повелительный тон. – Ты не донесла до меня всю важность...

– Если «донести» в твоем понимании означает «умолять прийти на урок», то да, не донесла, – огрызнулась Тьяна, поднимаясь вслед за Корой и Ликой на третий ряд.

– Это она виновата, – не унималась эраклейка. – Мастер Крабух! Она нарочно говорила таким тоном, чтобы я приняла слова за розыгрыш. А когда госпожа Набельчик не пришла, я сразу направилась к ядотеке, но меня не пустили!

– Сегодня какой-то день нервных срывов. – Крабух возвел глаза к потолку. – Успокойтесь, госпожа Рогоз, иначе мне придется направить вас во врачевальню. Что вы выберете: одно пропущенное занятие или два?

– Одно, – жалобно пискнула эраклейка.

– Вот и славно. – Мастер приложил руку к груди, будто выражая благодарность. Однако в его тоне чувствовался яд. – Первым занятием у вас должна была быть история, а вместо нее случилась история. – Он покривился, как бы показывая, что понимает: каламбур вышел так себе. – Паф, госпожа Набельчик, думаю, не обидится, если я немного поиграю на ее поле и поведаю кое-что из жизни предков. О, – его усы поползли вверх, – вижу легкое замешательство на ваших лицах. Вы-то думали, что сейчас будете пересказывать мне примеры, вычитанные в ядотеке. О нет. Я спрошу об этом на экзамене.

В зале взволнованно заскрипели стулья. Некоторые студенты потянулись за тетрадями, чтобы записать прочитанное, пока оно свежо в памяти. Всем было ясно: сведения с карточек, заваленные другими знаниями, могут не дотянуть до экзамена. Тьяна тронула шляпку и подумала, что один пример у нее все-таки есть, пусть она и не прочитала ни слова. Если выживет – расскажет Крабуху о своем отравлении.

– Отложите перья. Записывать примеры нельзя. Я все вижу, господин Петрош. – Крабух погрозил пальцем. – Знаю-знаю, вы нарушите мой запрет, но, по крайней мере, не сейчас. У переводчика должна быть, как я это называю, липкая память. Как насекомоядная жирянка^[19]. Чтобы любое знание, ползучее или летучее, приклеивалось и впитывалось. А теперь займемся историей. Хотя на самом деле, конечно, языком. Потому что чем бы мы ни занимались, в какую область бы ни заглядывали, нам важен только мистерианский. Словесная вязь не людей, но богов.

Подойдя к доске, Крабух стремительно вывел:

– Существует любопытная теория, согласно которой нам с вами, господа, предначертано заниматься мистерианским. Итак. Ни один другой народ, кроме оссов, не продвинулся столь далеко в изучении магического языка. Есть ли у вас догадки, почему?

– Мы живем тут, – осторожно предположил Петрош, поправив круглые очки. – Наверное, поэтому. У нас есть доступ к источникам: первым разговорникам, фольклору...

– Раньше эти земли населяло множество народов, и все они занимались мистерианским. Разумеется, до того, как наше великое княжество ужесточило режим и выпроводило всех эраклеев, цуньгцев, маревов и прочих. Но разве кто-то из них до скоропалительного отправления восвояси достиг значительного успеха в языке?

Стулья больше не скрипели. Зал притих и замер, пораженный откровенностью Крабуха. О «Программе истинного наследия» было не принято говорить в таком тоне. Внедренная десятилетия назад, она обеспечила оссам-галинцам единоличное владение мистерианскими ресурсами. Новая политика оставила шрамы на обществе, осложнила международные отношения, но в то же время привела к росту благосостояния княжества. Страна, измученная войнами за независимость и внутренними конфликтами, окрепла и обрела могущество. Теперь ее не любили, зато торговля шла хорошо.

– Мы были первыми, – подал голос Воржак. – Мы открыли Мистерию. Поэтому язык подчиняется нам.

Тьяна поморщилась. Дедушка повторял: «Только болваны считают, что оссы что-то открыли. Ох и воротит, когда так говорят. Открыли! Захватили, завоевали, прибрали к рукам – вот как правильно. Болваны, какие болваны!»

Он нередко ворчал, когда в одиночку возился в саду под палящим солнцем, но Тьяна знала, как поднять ему настроение. Подкравшись, она принималась насвистывать простенькую «Пыль да соль» на самодельной дудочке. Дедушка оборачивался, их взгляды встречались, и его лицо светлело. Он улыбался и забывал о болванах – обо всех болванах на свете. Мать с отцом думали, что дело в старинной мелодии, напоминавшей дедушке о детстве. Наивная ерунда. Дудочка – вот что согревало его сердце и вызывало улыбку. Уверенную, теплую и гордую. Если бы родители узнали, на чем играет их дочь, поседели бы. А дедушка знал, и Тьяна знала. Это был их большой секрет. Их общая страсть. Их убеждение: яды не всегда отбирают жизнь, иногда они помогают сохранить ее.

Дудочка была сделана из полого стебля веха^[20]. Любой другой ребенок, обхватив ее губами, вскоре почувствовал бы себя дурно. На него накатили бы тошнота и головокружение, затем начались бы судороги, а изо рта пошла пена. Да, любой другой бы не выжил, а Тьяна спокойно насвистывала «Пыль да соль». К тому моменту, когда дедушка познакомил ее с вехом, или кошачьей петрушкой, тело Тьяны уже познало не один яд.

Вероятно, она могла умереть в детстве, если бы дедушка хоть немного ошибся в дозировках. Не менее вероятно, что «Любомор» убил бы Тьяну гораздо быстрее, если бы никто не закалял ее. Дед будто предвидел: такую, как внучка, обязательно когда-нибудь отравят.

– Кто первый, тот снимает сливки, – добавил Воржак.

– Значение первенства сильно преувеличено. – Крабух качнул головой. – Если вы, господин Воржак, первым проведете ночь с девушкой, это еще не значит, что вы будете с ней счастливы, а она с вами. Надо быть не первым. Надо быть лучшим.

По залу пролетели приглушенные смешки, и Тьяна в очередной раз подумала, как же юны ее сокружники. Впрочем, дело было не в возрасте. Власта, погодка Тьяны, тоже бы захихикала.

– Значит, мы просто лучше, – заявил другой щенок. – Лучше эраклеев и других.

Рогоз, обернувшись, пронзила его взглядом. Видимо, эраклейская кровь сказалась не только на внешности, но и на нраве. Утонченная красота и болезненная гордость – так отзывались о ее народе. Формула, как это часто и бывает, прикладывалась не ко всем, но Рогоз отвечала стереотипному представлению.

Крабух неодобрительно поцокал языком:

– Ваши слова, господин Окреш, являются угрозой для вас самих. Ваш дедушка – марев, насколько я помню. Те, кто отстаивает идею превосходства одного народа над другим, неизбежно начинают охоту за «грязной кровью». Им хватит и четверти маревской, чтобы посчитать вас чужаком и, мягко говоря, отвергнуть.

Наклонившись к Тьяне, Кора шепнула:

– Как же он хорош.

– Не влюбляйся в мастера, это пошло, – уголком рта ответила Тьяна, и сокружница тихо фыркнула.

– Еще предположения. Нет? Тогда дам подсказку. – Губ Крабуха коснулась снисходительная улыбка. – Икуб.

– Поплавски, – выскочило у Тьяны.

Несмотря на то что Икуб Поплавски не был ни ядовщиком, ни переводчиком, ни каким-либо другим ученым, его бюст стоял в библиотечном коридоре, по которому она совсем недавно шла вслед за Зоричем. Поплавски прославился как писатель. Также он был выпускником Старика, а еще южанином, и потому все библиотеки в родном краю Тьяны носили его имя.

– Госпожа Островски. – Мастер протянул руку, будто приглашая на танец.

Все повернулись к ней. Рогоз прожгла взглядом, а в глазах Коры замерцали восторженные огоньки.

Кивнув Крабуху, Тьяна начала:

– Икуб Поплавски утверждал, что когда-то у нас с мистерианцами была общая земля. А может, и общие корни, но в этом он не был уверен.

– Как такое возможно? – У Петроша от удивления подпрыгнули очки.

– Мистерианцы – дикари, и всегда были дикарями, – проворчал Воржак, – а мы...

Тьяна, не дав ему высказаться, продолжила:

– Первые люди заселили Мистерию тысячи лет назад. Основываясь на раскопках, Поплавски предположил, что их родиной была Сивирь – часть Оссы. Предки мистерианцев перешли по узкому перешейку, на месте которого впоследствии образовался пролив, и остались жить на новой земле. Вот почему, согласно Поплавски, мы хороши в мистерианском. Мы уже знали его когда-то и теперь не учим, а вспоминаем. Красивая теория. – Она перевела взгляд на Крабуха. – И все же теория. Не более.

– Я так и сказал, – с тонкой улыбкой напомнил мастер.

«Ну если после этого он не пригласит меня в часовню, я не знаю, что сделаю», – подумала Тьяна.

– Тут мы, пожалуй, закончим с историей и обратимся к языку. – Крабух повернулся к доске: мел бодро застучал по эмали. – Поговорим о закономерностях построения речевых отрезков...

Занятие пошло по плану: учебник, лекция, конспекты. Шуршание страниц, отточенная речь Крабуха, вязь мистерианского на доске. Слова ловко вылетали из-под руки мастера и захватывали пространство с такой скоростью, что казалось, вот-вот перекинутся на стену. Тьяна кружилась в бурлящем потоке знаний, но порой билась о камни – мысли о Мару, часовне, «Любоморе». Пытаясь удержать в голове все и сразу, к финалу занятия она почувствовала себя вконец измотанной. Сознание заволакивало илом. Пухлое пособие, раскрытое на середине, манило точно подушка. Тьяна едва держалась, чтобы не опустить на него голову и не прикрыть глаза. Сколько она не спала?

Выдав домашнее задание – настолько объемное, что по залу пролетел тяжкий вздох, – Крабух повернулся к Тьяне:

– Островски, останьтесь.

Сонливость мигом схлынула. Тьяна подняла подбородок, расправила плечи. Вот и оно! Когда все выйдут, мастер пригласит ее...

– Вы сегодня хорошо проявили себя в ядотеке. – У мастера дрогнули кончики усов. – В плане уборки. Протрите доску и выровняйте стулья.

Сказав это, Крабух вышел вместе со всеми. Рогоз на прощание бросила на Тьяну насмешливый взгляд, Воржак тоже не удержался от гримасы, но Кора и Лика тотчас предложили помочь. Она отказалась. Тьяна чувствовала, как от усталости и разочарования закипают слезы, и не хотела, чтобы сокружницы заметили ее состояние. Яма, разверзшаяся под ногами, – так ощущался разрыв между ожиданиями и действительностью. Не обойти, не перепрыгнуть. Крабух не просто ударил ее по самолюбию, он отказал ей в самом главном: возможности приблизиться к разгадке. Еле волоча ноги, Тьяна подошла к доске. С отвращением, точно плешивую крысиную шкуру, взяла старую тряпку. Подняла взгляд на меловые узоры. Присмотрелась – и ветошь выпала из рук.

Глава 20. Ядоварня

В голове вспыхнул свет, перехватило дыхание. Тьяна будто перенеслась в свое южное детство, на обкатанную доску, летящую вниз по песчаному склону. Обдало жаром, захлестнуло ликованием. Тьяна уставилась на меловые строки во все глаза – аж закололо, будто под веки забились песчинки.

На эмали белели слова, никем не замеченные, оставленные для Тьяны, спрятанные среди примеров и цитат. Это была проверка – финальная и самая точная. Если не сможет понять – значит, недостойна.

Тьяна усмехнулась и перечитала послание.

Снова стало трудно дышать – от восторга и гордости. Крабух, вероятно, полагал, что надежно скрыл приглашение и «госпожа Островски» не заметит его. Тьяне приятнее было думать, что мастер не рассчитывал на ее успех. Не приправленный чужой верой, он казался еще слаще.

Оставалось только понять, как все успеть за одну короткую ночь: и на вечеринке помелькать, и могилу раскопать, и попасть к Крабуху. Подняв тряпицу, Тьяна в задумчивости протерла доску и отправилась на следующее занятие. Третьим в расписании стояло произношение, но Тьяна не ждала от него ничего интересного: вчера мастер Зойчек начал со скучных азов и, на ее вкус, слишком часто обращался к учебнику. «Прочтите вступление», «теперь ознакомьтесь с оглавлением», «перейдите на страницу три» и прочее и прочее. Да и сам мастер показался Тьяне слишком типичным: высокий старик в старомодном костюме, с нелепо зачесанными на лысину волосами, занудным голосом и, разумеется, фирменным обращением к студентам – «мои щебечущие пташки». Ну хоть с листа не читал, и на том спасибо, а то в Деве и такие водились.

Куда сильнее, чем урок произношения, Тьяну влек обеденный перерыв: в столовой должно было собраться большинство студентов, так что Гнев тоже наверняка будет там, и у них наконец получится обсудить вечеринку. Тьяна понятия не имела, как их обычно устраивают, и ее слегка нервировало отсутствие продуманного плана.

А еще она надеялась увидеть в столовой Мару, и это желание ощущалось как сжатая пружина: вроде много места не занимало, но внутри все дрожало от напряжения. Чтобы безопасно распрямить ее, достаточно было выловить из толпы рыжие вихры и спокойный взгляд. Необязательно разговаривать, просто увидеть Медовича. Убедиться, что с ним все в порядке и он действительно был в городе.

В учебный зал Тьяна влетела последней. Поймав недовольный взгляд Зойчека, устроилась на первом ряду. Слева пустел стул, справа тянулась стена. Лезть наверх, к Коре и Лике, показалось неуместным. Не прошло и пары секунд, как Тьяна поняла, что жестоко ошиблась с выбором места. Стол дрогнул, и из-под него показалась медная эраклейская макушка. В руке Рогоз сжимала карандаш – должно быть, за ним-то она и лазила. Пропищав мастеру: «Прошу прощения», эраклейка глянула вправо и явно не поверила глазам. В карих радужках вспыхнуло электричество, рот превратился в кривую линию. Тьяна мельком подумала, не отсесть ли, но остановила себя: вот еще! Неприязнь Рогоз родилась на пустом месте, вот пусть эраклейка сама и разбирается со своими эмоциями. Главное, не получить отточенным карандашом в бок.

Понаблюдав, как студенты раскладывают тетради и писчие принадлежности, мастер заложил руки за спину, размашисто прошелся вдоль доски и вдруг заявил:

– А теперь, мои щебечущие пташки, собирайте все взад.

– Куда? – прыснул Воржак, и его приятели захихикали.

– Вы, Воржак, можете положить все именно в то место, о котором подумали. – Несмотря на почтенный возраст, у мастера был острый слух. – Собирайтесь, собирайтесь, не мешкайте. Что, думаете, только ваш ненаглядный Крабух умеет удивлять? Он учился там, где я преподавал. В прямом смысле. Сидел вот прямо тут, – Зойчек указал на Тьяну длинным кривым пальцем, – и впитывал, впитывал: и мистерианский, и мои преподавательские приемчики. А что, я не против. – Он рубанул воздух рукой-оглоблей, из-за чего Тьяну обдало порывом. – Если все будут вести занятия, как я, быть может, из вас выйдет какой-то прок. Быть может. – И мастер, прижав к боку потертый портфель, шагнул за порог.

Похоже, он узнал, что Крабух провел урок вне учебного зала, и тоже захотел «добавить капельку жасмина». Тьяна почувствовала, как внутри разжигается интерес. Напрасно она думала, что Зойчеку нечем удивить. Тут, в стенах академии Старика, собрались мастера, готовые выходить за рамки обыденности. В отличие от Девы.

– Только попробуй сесть со мной рядом еще хоть раз, – приглушенно пропищала Рогоз, и карандаш вдруг с хрустом надломился в изящных пальцах.

– Да что с тобой не так? – Тьяна закатила глаза.

– Я вижу, что ты делаешь. – Писк превратился в шипение. – Вижу тебя насквозь!

– Яда на тебя не хватает. – Подхватив сумку, Тьяна вышла вслед за Зойчеком.

Когда все покинули корпус, мастер залихватски свистнул, задал направление взмахом руки и стремительно зашагал по дорожке. Большинство студентов, едва приноравливаясь под широкий шаг Зойчека, засеменили рядом – всем не терпелось выяснить, куда они направляются. Тьяна, Кора и Лика тоже вырвались вперед. Вернее, Тьяна вырвалась, а сокружницы догнали.

– Мастер, мы снова идем в ядотеку? – спросил Петрош.

– Наверное, в библиотеку? – предположила Тьяна.

– Да! В какую-нибудь секретную секцию, – мечтательно добавила Кора.

Храня загадочное молчание, мастер повернул влево, затем вправо, и кого-то из студентов осенило.

– Ядоварня! Мы идем в ядоварню.

Воздев руки над головой, Зойчек пару раз хлопнул: версия оказалась верной и, если вдуматься, самой логичной. Куда еще мог повести их мастер произношения? Конечно, туда, где заговаривают бесуны.

Все разом принялись перешептываться, переглядываться, и воздух словно загустел над головами. Ядоварня влекла Тьяну, да и остальных, не меньше ядотеки. Увидеть, как варятся бесуны. Услышать заговоры. Подышать воздухом, пропитанным ароматом олеандра^[21] и волчеягодника, ландыша и горного лавра^[22], и побегов, и корней, и грибов. У Тьяны сладко сжалось сердце.

Она не знала, в каком здании находится ядоварня, и немало удивилась, когда Зойчек сошел с мощеной дорожки и по утоптанной траве направился к каменному гроту. Вход был прикрыт решеткой, за которой клубилась тьма. Мастер достал из кармана ключ, отпер замок и вновь призывно махнул рукой, но уже не так бойко, а с осторожностью и уважением к месту. Бесшумно отворилась калитка, и Зойчек, пропустив студентов вперед, запер ее изнутри.

Тьяна огляделась. По неровным стенам из потемневшего камня расплывались кляксы лишайников, из щелей вырывались тонкие вены вьющихся растений – природа словно заявляла свои права на грот. Вглубь вел узкий коридор, в котором могли разойтись лишь два человека. Не было ни ламп, ни каких-нибудь факелов, только слабый солнечный свет разгонял мрак.

Зойчек пояснил:

– Новорожденные бесуны любят прохладу и тьму. Пока их несут наружу в бутылях, они крепнут и настаиваются. Так что пару минут нам предстоит двигаться во тьме на ощупь. Держитесь правой стороны. Вперед, вперед, мои щебечущие пташки.

Тьяна оказалась первой: что ж, кому, как не старосте, вести однокружников за собой? Кора, хихикнув, дружески подтолкнула ее в спину, и Тьяна сделала шаг вперед. Потом еще один и еще. Смелее, быстрее. Пока лучи солнца дотягивались из-за решетки, идти было несложно, но постепенно свет тускнел, а коридор все никак не заканчивался. Тьяна замедлилась. Осторожно пробуя ногой неровный пол и ощупывая руками влажные стены, она вглядывалась в темное марево. Путь казался бесконечным, тем более что Тьяна не знала, куда он должен привести. Наверное, в освещенный зал? Не могут же ядовщики и переводчики работать в полной темноте? За спиной гулко раздавались шаги и метались шепотки, в затылок дышали Кора и Лика, но Тьяна не оборачивалась к ним, чтобы не тратить время.

И тут под сводом раздался новый звук.

Скыр-дзинь, скыр-дзинь.

Скрип и позвякивание.

Шум долетал из густой тьмы. Повторялся, приближался. Тьяна остановилась, изо всех сил напрягая слух и зрение. Что за скрип? Похож на несмазанное колесо. Что за звон? Похож на перестук бутылок. Что там, во тьме? Навстречу Тьяне выплыл слабый сапфировый огонек, а следом возник расплывчатый силуэт.

Крупный парень в форме переводчика толкал перед собой деревянную тележку, груженную бутылями. Их толстые стеклянные стенки бились друг о дружку, а содержимое источало неяркое сияние.

– Уйди с дороги, – пробурчал парень, не глядя на Тьяну.

Голос у него был хриплым и уставшим. Скрипящее колесо тележки угодило в рытвину, бутыли звякнули громче, и студент выругался себе под нос. Тьяна шагнула в сторону, прижавшись к влажной стене.

– Вправо, вправо! – скомандовал Зойчек. – Сдвиньтесь, пташки. Пропустите коллегу.

– Мастер Зойчек, это же... это... – пролепетал кто-то.

Тьяна усмехнулась. Беззлобно, с пониманием. Такое бывало, что название яда застревало в глотке.

– «Сномар», – с почтением произнес мастер. – Вечный сон, вечная мука.

Снова заскрипело-зазвякало – и смолкло.

– К стене, к стене. Дайте дорогу. – Голос Зойчека зазвучал сурово и внушительно. – Проходи, Купав.

– Благодарю, мастер, – отозвался парень с тележкой.

– Это не шутки. Бесуны нельзя долго держать здесь. Как я и говорил, в коридоре они крепнут и настаиваются, но если замешкаться – перезреют.

– И что случится? – спросил Петрош.

– О, щебечущие пташки, – суровость покинула голос, но внушительность осталась, – вы даже не представляете, что сможете сотворить. Сможете, если будете внимательно меня слушать. Заточить в жалкой стекляшке смерть, власть или время. Создать живое из мертвого, точно боги. Вам будет по силам все это, если не сдуетесь. А теперь – вперед, вперед. Ведите, Островски, у вас недурственно получалось.

Тьяна заметила, что Зойчек ушел от ответа. Впрочем, его речь ей понравилась. Воодушевленная и привыкшая к темноте, она быстрее зашагала по коридору. Рука скользила по стене, и вскоре Тьяна почувствовала, что ход начинает загибаться вправо. Нос тоже уловил изменения: потянуло дровяным дымком, горько-сладким паром, покрошенной зеленью, толчеными корешками и чем-то неведомым. До слуха долетел монотонный гул. Тьяна ускорилась, повернула за угол, и глазам открылась потрясающая картина.

Коридор вывел в просторную пещеру с высоким сводом. Вместо сталактитов с потолка свешивались светильники, а дальнюю стену занимал водопад. Он-то и был источником гула. Шум не мешал, напротив – помогал сосредоточиться. По крайней мере, так казалось по старшекружникам, собравшимся в зале.

Переводчики и ядовщики слаженно работали над бесунами. Одни наполняли котлы водой, другие разливали яды по бутылям, третьи занимались подготовкой – к варке или заговору. Студенты уверенно и стремительно перемещались от левой стены к правой, вдоль обеих тянулись ряды стеклянных шкафов, заполненных колбами, банками, мешками, ступками, весами, ножами и книгами всех времен и размеров – от крошечных до настолько огромных, что их можно было унести только вдвоем. По углам громоздились коробки, пустые котлы и связки дров. Казалось, все пребывало в беспорядке, но никто не путался. Взяв нужное, студенты подходили к массивным каменным столам, советовались между собой и разделялись: ядовщики направлялись в правый зал, а переводчики – в левый. Тьяна догадалась: в одном варили зелья, а в другом их заговаривали. Котлы тоже бесконечно перемещались то туда, то сюда. Иногда в них что-то булькало и парило. Клубы поднимались вверх, к светильникам, а затем утягивались в трубы. Тьяна кивнула себе: действительно, без вытяжки тут бы давно все задохнулись. Впрочем, система вентиляции не справлялась до конца: в воздухе висел сложный и тяжелый аромат. У Тьяны слегка закружилась голова – то ли от запаха, то ли от восторга.

Приглядываясь к тому, что делают старшекружники, она заметила Гнев. Махнула ей, но та не увидела. Ссутулившись над столом, ядовщица через лупу изучала пучки каких-то трав и делала пометки в толстой тетради. Рядом с ней стояли весы и ступка с пестиком. Гнев, как и все здесь, была погружена в работу.

– Пойдемте, пойдемте. – Зойчек поманил студентов рукой. – Посмотрим, как работают коллеги. Только тихо. Не щебечите, пташки, а не то испортите зелья.

Если в центральной пещере гудел водопад, велись разговоры и порой раздавался смех, то в левой царили совсем другие звуки. Тьяне на ум пришло слово «бубнеж», но она отогнала его как недостойное.

Склонившись над котлами, расставленными в паре саженей друг от друга, переводчики заговаривали яды. Над каждым зельем трудились по шесть человек, и никто из них не обратил внимания на толпу первокружников во главе с Зойчеком. Не поднялись взгляды, не сбилась речь. Мистерианский смешивался с паром, но не поднимался к потолку, а опускался в котел: Тьяна почти видела словесную вязь, что слетала с губ и проникала в зелья. Хотелось подойти, заглянуть в один из котлов и поймать момент, когда обычный яд обретет магические свойства. Когда он зажжется синим огнем, или окрасится в цвет праздничного ягодного взвара, или наполнится тьмой. Когда станет собой: «Сномаром», «Любомором» или «Теневиком». Тьяна невольно подалась вперед – и застыла, заметив неладное.

Одну из старшекружниц затрясло. Дрожащие руки обхватили голову, тело зашаталось из стороны в сторону, а вместо мистерианского с губ сорвался мучительный стон. Ее напарники разом захлопнули рты и повернулись к девушке. В первую секунду Тьяна подумала, что студентка надышалась паров и ей нужна помощь, но все оказалось проще: ее сотрясали рыдания.

Парень, стоявший рядом, окинул напарницу злым взглядом и неожиданно отвесил ей пощечину. Звонкий хлопок разнесся по залу, но и он не отвлек переводчиков. Никто не вступился за девушку, да и она сама приняла удар как должное. Всхлипнула, кивнула и пробормотала: «Прости. Простите». Тьяна нахмурилась.

– Месяц работы впустую, – еле слышно процедил парень. – Уносим.

Взявшись за края котла, все шестеро повезли его к выходу.

Тьяну обдало холодом, когда она поняла, что случилось. Старшекружница, получившая пощечину, просто оговорилась. Не тот звук, неправильное ударение, неточное слово – и бесун, не родившись, умер.

Проводив взглядом шестерку студентов, Зойчек дал отмашку: уходим.

– Интересно, часто тут девушек бьют по лицу? – пробормотала Кора.

– Юношей тоже бьют, тут царит полнейшее равноправие, – сказал мастер. – Когда один портит трудоемкое зелье, у других портится настроение. Олана, бедная пташка, с детства картавила. Родители нанимали лучших врачей и вкладывали немалые суммы, лишь бы дочь стала переводчицей, но вот результат: ее мягкое «рʾ» вылезло в самый неподходящий момент. – Не без удовольствия оглядев притихших подопечных, мастер похвалил себя: – Прекрасный урок. Просто прекрасный. И без всяких происшествий, попрошу заметить, в отличие от вашего первого занятия...

Стоило ему сказать это, как Рогоз заверещала и осела на пол.

Глава 21. «Детский яд»

Мастер со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы. В звуке, помимо тревожной ноты, отчетливо слышалась досада: «прекрасный урок» оказался испорчен. Студенты и другие преподаватели волной хлынули в центр зала. Обступили Рогоз и Зойчека, загудели в тон водопаду. Тьяна выхватила слова «отравление», «помощь» и «унести».

Впрочем, далеко не все побросали свои дела. Некоторые студенты и мастера как ни в чем не бывало продолжали работать над бесунами.

Склонившись над эраклейкой, Зойчек оттянул ей веко и пощупал пульс.

– Что с вами? Вы слышите? Можете говорить?

Рогоз, бледная до синевы, приоткрыла рот, но наружу полезли не слова, а белая пена. Найдя взглядом Тьяну, она с трудом подняла руку и вытянула дрожащий палец. Жест не подлежал сомнению: Рогоз обвиняла. Тьяна невольно отшатнулась и врезалась спиной в чью-то грудь. Все обернулись к ней: с недоумением, осуждением, опаской. Кольцо людей сомкнулось плотнее. Тьяне захотелось вырваться из него и скрыться в коридорной тьме, но она напомнила себе: глупо бежать, если ни в чем не виновата.

– Островски? – Зойчек сурово поглядел на нее исподлобья. – Вы что-то дали Рогоз?

– Нет, – твердо произнесла Тьяна. – Я к ней даже не приближалась.

– Вы сидели рядом в учебном зале, – напомнил мастер.

Что тут возразить? Тьяна нахмурилась, подбирая слова, но ее опередили:

– Да не волнуйтесь вы так. – Гнев, растолкав других студентов, опустилась на корточки перед Рогоз, наклонилась близко-близко к ее лицу и присмотрелась к пене на губах. – Ну да, так и думала. Это всего лишь «Выворот-на-шиворот». Причем доза микроскопическая. Не возражаете, если я приведу ее в чувство? – Она глянула на Зойчека.

– Вы уверены? – уточнил мастер.

– Эм, Эл, что скажете? – Гнев повернулась к юношам-ядовщикам с одинаковыми прилизанными волосами, такими черными, словно их облили «Теневиком».

Похоже, они были братьями и сокружниками Гнев.

– Да «Выворот» это, зуб даю, я столько раз подсыпал его Ладоху...

– Хорош заливать, Милох, это ты у меня жрал «Выворот» каждое воскресенье!

Эм и Эл, даром что им перевалило за двадцать, принялись пихаться и обмениваться гримасами. Тут уж все сомнения отпали: точно братья.

– Похоже, это действительно «Детский яд», – произнесла мастерица в черном платье и шляпке с вуалью. – Кто-то подшутил над бедняжкой.

– Вот видите. – Гнев выразительно посмотрела на Зойчека.

– Действуйте, – кивнул мастер.

Гневлида приподняла голову Рогоз и, наклонив вниз, сунула ей в рот два пальца. Несколько первокружников не сдержали брезгливого «бе-е». Остальные, наоборот, притихли. Раздались булькающие звуки.

– Итого: две рвоты за одно утро, – объявила Кора. – Воржак, вам с Рогоз следует присмотреться друг к другу.

– Заткнись, – буркнул тот. – Гляди, чтоб Островски и тебя не угостила «Выворотом».

– Я даже не знаю, что это, – холодно ответила Тьяна.

– «Детский яд» не распространен среди низкосословных. – Дама в вуали повернулась к ней. – Его компоненты по карману лишь отпрыскам из богатых семей.

Тьяна кивнула, принимая слова мастерицы к сведению. Ни на лице, ни внутри ничего не дрогнуло: в сказанном не было издевки. Просто очередной факт из жизни расслоенного общества, где одни веками имели все, а другие зубами выгрызали хоть что-то.

Кашляя и хватая воздух, Рогоз приподнялась на локтях, а затем села. Достав платок из кармана, она принялась тереть губы.

– Как ты? Очухалась? – Гнев вгляделась ей в лицо.

В глазах эраклейки отразилось что-то непонятное: то ли надежда, то ли просьба. Чувство, не распознанное Тьяной, скользнуло по карим радужкам и утонуло в извечном высокомерии.

– Спасибо, Гневлида, – выдавила Рогоз.

– Не за что, Ясена.

«Знают друг друга, но Гнев не включила ее в свой алфавит», – отметила Тьяна, и в груди отчего-то потеплело.

– Нет. Есть за что. – Эраклейка выпрямила спину и снова по-странному взглянула на Гнев. – У меня аллергия на «Выворот». Я могла умереть. Из-за нее. – Палец опять наставился на Тьяну.

Жест, подкрепленный словами, взбодрил толпу. Все зашушукались, заозирались. Лишь дама в вуали с сомнением покачала головой, а на лице Гнев появилось выражение «что за чушь».

– Сколько раз повторить, что я тут ни при чем? – Тьяна окатила Рогоз ледяным взглядом.

Выпрямившись, Зойчек потер поясницу, поморщился и уточнил у эраклейки:

– Как все произошло?

– Мне кто-нибудь поможет встать? – В ее голосе звучало ущемленное достоинство.

Несколько студентов сорвались с мест, но мастер первым подал руку Рогоз. Поднявшись, она разгладила юбку, драматично посмотрела поверх голов и только тогда ответила:

– Я просто поправила воротник кителя, а с него вдруг посыпался белый порошок. Знаю, надо было зажать нос, но я растерялась и вдохнула. А потом... потом мне стало плохо.

– Значит, вы не видели, кто высыпал «Выворот» на вашу одежду?

– Это могла сделать только Островски. Вы сами сказали, мастер, – Рогоз широко распахнула глаза, пытаясь придать себе вид олененка, нуждающегося в защите, – она нарочно подсела ко мне на уроке.

– Ты была под столом, а я не умею смотреть сквозь предметы, – отрезала Тьяна, изо всех сил стараясь сохранить спокойный тон. В этот момент она представляла, как выливает в глотку Рогоз бутыль «Сномара».

– Меня не заметила, «Выворот» не знаешь, как удобно, – с надрывом пропищала эраклейка.

– Так, пташки, кто-нибудь из вас что-то видел? Есть тут очевидцы? – Зойчек чуть повысил голос и, послушав тишину, заключил: – Островски, Рогоз, вам придется отправиться к настоятелю для выяснения обстоятельств.

– Вы хотели сказать: «К старшему мастеру»? – уточнила эраклейка и нахмурилась: похоже, она откуда-то знала, что Зорич невзлюбил Тьяну.

– Старший мастер отбыл по важному делу, – сообщил Зойчек. – К слову, пташки, – он обвел взглядом первокружников, – если вы хоть раз перепутаете наши фамилии, назовете меня Зоричем, а старшего мастера Зойчеком, я не допущу вас до экзамена. У переводчиков должна быть превосходная слуховая память. А теперь – все на выход. Вы не могли бы, – обратился он к Гнев, – сопроводить наших юных студенток к дому настоятеля?

– Паф, зэ шастеку окут.

«Что ж, это не составит мне труда», – перевела Тьяна.

– Так-так. – Зойчек приподнял уголки губ и с интересом пригляделся к Гнев. – Позвольте спросить, почему вы не в стае певчих пташек, а в клубке, кхм, травяных змей? С таким-то произношением.

– Мне не к лицу фиолетовый. – Гневлида стряхнула невидимую пылинку с зеленого кителя.

– Очень жаль.

Кивнув на прощание, мастер повел первокружников прочь из ядоварни. Кора и Лика, уходя, обернулись к Тьяне. В их взглядах читалось сочувствие: у одной – с примесью негодования, у другой – растерянности. Ответив им уверенной улыбкой, Тьяна вдруг подумала: «А неплохо быть в стае».

– Мне надо умыться и прополоскать рот, – пропищала Рогоз, обращаясь к Гнев. – Где это можно сделать?

– Воды тут хоть отбавляй. – Та кивнула на водопад.

– А здесь есть уборная?

– Туалет вечно занят. Сама понимаешь: люди тут постоянно травятся.

Эраклейка поджала губы, но все-таки направилась к водопаду, и Тьяна подумала, что Гнев имеет над ней какую-то неясную власть. Что за взгляды Рогоз бросала на ядовщицу? Откуда они знали друг друга? А что, если это Гнев насыпала ей на воротник «Детский яд»?

Нет, вряд ли.

И все-таки, что их связывало?

Рогоз, поморщившись, опустилась на влажный валун и потянулась к воде.

– Думаешь, не подойти ли и не столкнуть ее? – хмыкнула Гнев.

– Да, но я не подсыпала ей «Выворот».

– Знаю, Тэ. – Гнев пихнула ее плечом и подмигнула. – Ты бы использовала что-нибудь поинтереснее. Я бы тоже.

– Мне показалось или вы с Рогоз знаете друг друга? – прямо спросила Тьяна.

– Вельград – маленький город. Для тех, у кого много денег.

Почувствовав, что наседать бессмысленно, Тьяна перевела тему:

– Гнев, я хотела поговорить про вечеринку...

– О, да, я тоже, – перебила та. – Мне не успели привезти вермут, только можжевеловку, а какая вечеринка без вермута? – Она закатила глаза. – Так что все переносится на завтра.

«Так даже лучше, – отметила Тьяна. – Спокойно схожу в часовню».

– Хорошо. А я хотела сказать, что у меня появилась мысль насчет места проведения.

– Мм? – Звук у Гнев получился точь-в-точь как у Мару, и Тьяна вдруг впервые отметила сходство сестры и брата: помимо горчично-медных кудрей, у обоих была звездная россыпь веснушек, загнутые вверх темные ресницы и тонкие черты лица. И что-то еще. Неуловимое. Исключительно медовичевское.

– Мм? – повторила Гнев.

– Да, – спохватилась Тьяна. – Место. В общем, я предлагаю цуньгский павильон.

– Не поверишь, Тэ, я тоже про него думала! – Снова последовал толчок плечом, но за мгновение до него в зеленых глазах мелькнуло странное смятение. – Хи нэ беш ут беш, хекк шаа.

– Что это значит? – нахмурилась Тьяна; она поняла лишь одно слово: «хекк» – «мысли».

Гнев четко, но при этом мягко и естественно произнесла финальную «к», с помощью которой мистерианцы в некоторых случаях показывали множественное число. Вот только остальные слова она сократила до неузнаваемости.

– Скажи как-нибудь вашему Не-Зоричу, он оценит, – ухмыльнулась Гнев. – Это значит: «Когда ты дурак и я дурак, наши мысли гуляют вместе».

Заметив, что к ним приближается Рогоз, Тьяна одарила Гневлиду улыбкой: пусть эраклейка видит, что им тут без нее весело. Впрочем, идиома действительно понравилась Тьяне. Если не для Зойчека, то для Крабуха точно пригодится.

– Можем идти.

Рогоз, заправив за уши влажные пряди, снова бросила на Гнев непонятный, слегка заискивающий взгляд.

– А вам точно к нему надо? Ну, к настоятелю? Не призываю вас мириться, но вы могли бы просто пойти погулять. В разных частях Старика. – Гнев развела руки, показывая, насколько далеко им стоит держаться друг до друга. – Ясена, это точно сделала не Тэ.

Рогоз вздрогнула, и Тьяна ощутила прилив злой радости. От эраклейского слуха не ускользнуло, что кое-кто включен в алфавит, а кто-то – нет.

– Гневлида, мне кажется, ты несколько предвзята. Из-за... ну, ты понимаешь.

– Нет, не понимаю, но если хочешь к настоятелю – кабо шаба. Пошли.

– Юж-жанка, – продребезжала Рогоз, скользнув вперед Тьяны.

Гнев почему-то неодобрительно поглядела на эраклейку, но ничего не сказала. А Тьяна только фыркнула. Ну да, южанка, и что? С каких пор факты стали ругательствами? Похоже, Рогоз из-за воспитания в высокосословных кругах не знала нормальных бранных слов. Тьяна бы поделилась, но для эраклейки ей было жаль даже скабрезностей.

По пути к дому настоятеля все трое не проронили ни слова, если не считать коротких приветствий, которыми Гнев обменивалась с другими студентами и мастерами. Введя помощницу настоятеля в суть дела, ядовщица напутствовала Тьяну и Рогоз: «Смотрите не поубивайте друг друга. Верина у нас тонкая натура и не переносит кровь». Помощница кивнула, не отрывая глаз от печатной машинки.

С уходом Гнев в воздухе сгустилось напряжение. Рогоз ерзала на соседнем стуле, так сильно отвернувшись от Тьяны, что было удивительно, как она не свернула шею. Рычажки «Дровека и K°», казалось, били прямо по мозгу. По дальней стене, огибая портреты прошлых настоятелей и старинные карты, полз крупный паук. Слева, у шкафа с какими-то папками, висел телефон. Тьяне все казалось, что он вот-вот затрезвонит на весь дом, но аппарат молчал.

Вынув страницу из машинки, Верина положила ее на высоченную стопку, окинула первокружниц взглядом и наконец отправилась к начальнику. Не прошло и минуты, как она вернулась и кивнула Рогоз:

– Настоятель Брог ждет вас.

Полоснув по Тьяне победно-уничижительным взглядом, эраклейка скрылась за дверью. Вновь застучали клавиши. Паук, достигнув потолка, развернулся и пошел обратно. Телефон все так же молчал.

Тронув шляпку кончиками пальцев, Тьяна задумалась. Она не знала, чего ждать от настоятеля. В тот единственный раз, когда Тьяна видела его, Брог объявлял о смерти ее жениха и беременной от него студентки. Очки на приплюснутом носе, жиденькие бакенбарды да слова: «Юноша и девушка расстались с жизнью по собственной воле» – вот и все, чем располагала Тьяна.

Что настоятель сделает, если поверит Рогоз?

Ну не исключит же «отравительницу»!

Не исключит же?

Тьяна снова дотронулась до шляпки.

Покинув кабинет, эраклейка сразу направилась к выходу. Ни слова, ни взгляда. По ее лицу ничего нельзя было прочитать, но Тьяна подумала, что это добрый знак. Если бы Брог встал на сторону обвинительницы, та бы сейчас в открытую ликовала.

– Теперь вы. – Верина кивнула на дверь кабинета.

«Пэстра, пэстра». Поднявшись, Тьяна собралась с мыслями, прочистила горло и коротко постучалась. В ответ что-то промычали. Приняв это за приглашение, она вошла.

Первое, что Тьяна заметила, был большой портрет основателя. Остор Ястребог строго взирал со стены. Из-за наклоненной рамы казалось, что он нависает над кабинетом. Над всей академией. Вспомнив, как предложила Мару раскопать могилу основателя, Тьяна отвела взгляд от портрета и осмотрелась.

Кабинет был выдержан в серо-бежевой гамме и обставлен со всей возможной безликостью, но кое-какие детали здесь все же присутствовали. Миниатюрная статуэтка собаки на полке в углу, конфетница с последним леденцом, старая бита для хлопты на подставках, подписанная каким-то игроком. Все остальное выглядело казенным: обычные кресла, стол, шкафы с книгами. Тьяна посмотрела на корешки: ничего интересного и редкого. Не то что у старшего мастера.

Из-за стола блеснули круглые очки и раздался невыразительный голос:

– Садитесь, госпожа... эм...

– Островски.

– Да, точно. – Брог вздохнул и потер пальцем висок. – Госпожа Рогоз указала на вас как на виновницу ее отравления. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Рогоз обозналась, – отрезала Тьяна. – И, при всем уважении, «отравление» – слишком сильное слово для того, что там произошло.

Настоятель побарабанил пальцами по столу и кинул взгляд на газету, лежащую перед ним. Она была открыта на спортивном разделе, и Тьяна впервые в жизни пожалела, что не разбирается в хлопте. Возможно, если бы у них с настоятелем нашлись общие темы и интересы, она бы сумела склонить его на свою сторону.

– Да, пожалуй, – медленно произнес Брог. – Хотя госпожа Рогоз упомянула аллергию на «Детский яд», так что он представлял для нее определенную опасность.

– Возможно. Сегодня я впервые услышала о его существовании. На юге он не распространен.

Настоятель поправил очки.

– Госпожа Рогоз утверждает, что вы испытываете к ней неприязнь и стараетесь выставить в дурном свете. Это так?

– Разумеется, нет.

– Как вы относитесь к госпоже Рогоз?

– После ложного обвинения – неприязненно, – честно ответила Тьяна, – а до этого – никак. Я ее совсем не знаю.

– Вы хотите сказать, что у вас нет мотива?

– Именно это я и хочу сказать.

– Но у вас была возможность. Вы сидели рядом с Рогоз на занятии мастера Зойчека и могли высыпать порошок.

– Ее слово против моего. Скорее всего, порошок высыпали в коридоре ядоварни. Там темно и довольно тесно. Подходящее место. Я шла первой, это может подтвердить даже мастер Зойчек, и не приближалась к Рогоз.

– Ее слово против вашего, – повторил Брог и снова глянул в газету.

– Думаю, если вы поговорите с другими студентами, это поможет снять с меня подозрения. А еще, возможно, стоит напомнить всем, что безопасность – это ответственность.

– Что вы имеете в виду? – Взгляд настоятеля снова сосредоточился на Тьяне.

– Мы работаем с ядами, и нам надо быть начеку. Как можно не заметить порошок, высыпанный на воротник? А главное, как можно его вдохнуть? Ответов у Рогоз нет, только осуждения. Сегодня она все взваливает на меня, а завтра? Завтра обвинит в халатности кого-то из мастеров. – Тьяна едва не добавила: «А послезавтра – вас», но дала Брогу самому прийти к нужному выводу.

Настоятель поправил очки, и линзы блеснули, будто демонстрируя решимость владельца. Слова про обвинения достигли цели. Брог явно устал разгребать проблемы, связанные со смертями студентов, а тут еще и мелкие происшествия насыпались. Ему бы отдохнуть, посидеть спокойненько, почитать спортивную хронику, а не разбираться в интригах уровня «Детского яда».

– Хорошо, госпожа Островски, я вас услышал и приму меры. Проведем урок основ безопасности. Можете идти, но впредь, пожалуйста, избегайте конфликтов.

– Буду стараться всеми силами.

Настоятель кивнул и пододвинул к себе газету.

Выйдя наружу – благо Рогоз не поджидала за дверью, – Тьяна глотнула октябрьский воздух. Он был пряный, прохладный и сладковатый, словно настоянный на осеннем солнце и дурмане. С кленов падали листья, кружась в медленном танце увядания. Повсюду, на газоне и дорожках, расползались золотистые и багряные пятна – все больше и больше. Садовники, вооруженные лопатками, высаживали луковицы тюльпанов. Из корпуса в корпус перебегали студенты.

Все это почему-то напомнило Тьяне о Мару. Она вдруг представила, как они идут по дорожке, обсуждают книги и яды, смотрят друг на друга и соприкасаются рукавами. Без «Любомора». Без Велимира. Без того, от чего Мару хотел спасти этот мир. Только он, она, академия и осень. У Тьяны загорелись щеки, и она прижала к ним ладони.

Может, будет лучше, если Медович не вернется?

А иначе им придется что-то решать. Что-то делать со всем этим.

Тьяна нахмурилась и скривила губы. Со всем этим – чем? Ну, договаривай, внутренний голос!

С чувствами.

В груди закипела злость. Тьяна дернула застежку сумки, достала тетрадь с расписанием на год и принялась быстро перелистывать страницы, не замечая, как сминает и надрывает их. Что там дальше? Куда идти? Где прятаться?

Слова расплывались перед глазами. Захлопнув тетрадь, Тьяна зашла за один из корпусов, привалилась к стене и сползла вниз. Посидела на корточках, вытерла пару выползших слез и снова открыла расписание. «Обед». Точно, как она могла забыть! Подскочив, Тьяна побежала к столовой. Время, отведенное на еду, почти вышло. В зале уже крутились уборщицы, а среди припозднившихся студентов не было никого знакомого.

Мару не вернулся.

Затолкав в себя пирожок и попив воды, Тьяна отправилась на следующее занятие – религиоведение. Она не боялась встречи с Рогоз, но все же с облегчением вздохнула, не увидев ту в учебном зале. Вероятно, эраклейка сказалась больной.

– Что, перерезала Рогоз горло? – хмыкнул Воржак.

Тьяна не ответила.

– Я вообще-то не думаю, что это ты, – громко, чтобы все слышали, заявил он.

«Не могу сказать, что мне не плевать», – подумала Тьяна, но все-таки удостоила Воржака взглядом и вопросом:

– Знаешь кто?

На этот раз он промолчал – лишь ухмыльнулся. Пожав одним плечом, Тьяна пошла на четвертый ряд, к Коре и Лике, хотя раньше села бы впереди. Однокружницы были взбудоражены, шушукались и хихикали, склонив друг к дружке головы. Тьяна нахмурилась, решив, что они обсуждают ее. Быстро отогнав глупую мысль, она опустилась на стул, и Кора с Ликой подняли порозовевшие лица.

– На обеде к нам подходил твой друг, – с лукавой улыбкой произнесла Кора.

«Еникай. Статья», – вспомнила Тьяна.

– Да! Мы познакомились с Хитвиком. – Лика осипла от восторга и смущения. – Он пишет про Младу. Спрашивал всякое. И он такой... – Она сбилась.

– У вас с ним что-то есть? – Кора во все глаза уставилась на Тьяну.

– Нет. Только смотрите, девочки, – она усмехнулась, – не растерзайте его, как рыбы-пираньи.

– Ой! Тьяна, ты что такое говоришь?

– Да, Тьяна, ты что такое говоришь? – насмешливо повторила Кора. – Пираньи вовсе не так опасны, как о них думают. Однажды папа взял отпуск, и мы отправились в путешествие в Заматеричье. Катались на лодках по Амазии, но мама слишком много выпила с утра и упала за борт. И что вы думаете? Все эти хищные рыбы, которыми славится Заматеричье, удрали от нее со всех плавников. Хотя, может, дело в плохой можжевеловке? Неважно. Я хотела сказать, что если мы и будем делить Еникая, то только поровну. По пояс. Мне низ, Лике верх. Хотя там же пресс... – Кора закусила нижнюю губу.

– И голова, – заметила Тьяна.

– Головы сильно переоценены.

– Дамы на четвертом ряду, потише, занятие уже началось. – Мастерица, высокая женщина с каштановой косой до пояса, сурово посмотрела на них.

Все трое притихли, лишь напоследок обменявшись смеющимися взглядами. Даже у Лики, несмотря на рдяные от стыда щеки, в глазах прыгали озорные искорки.

Занятие прошло, началось другое, затем третье. Перемещаясь из зала в зал, Тьяна, Кора и Лика обсуждали все на свете: детство, родителей, Вельград, форму, искусство, занятия и мастеров. Тон задавала Кора. От некоторых ее вопросов Лика заливалась краской, да и Тьяна терялась от излишней откровенности, но огонек разговора не затухал. Находились и общие любимые книги, и схожие моменты из прошлого. Под конец учебного дня Кора пригласила сокружниц на вечерний чай с конфетами в свою комнату. Тьяна хотела пойти, но отказалась. Она сослалась на бессонную ночь, и это было полуправдой: стоило хоть немного поспать перед визитом в часовню. Лика тоже отвергла предложение. Ей предстоял тяжелый вечер – разговор с матерью. Устия условилась с Брогом, что позвонит ему домой, чтобы поговорить с дочерью. Лике надлежало прибыть к настоятелю в семь вечера, и она подозревала, что общение с матерью затянется. Они еще не обсуждали смерть Млады.

Какое-то время Кора уговаривала сокружниц отказаться от планов и строила обиженные рожицы, но в конце концов махнула рукой со словами: «Вы могли бы провести вечер куда интереснее!»

Попрощавшись в коридоре Погреба, троица разошлась по своим комнатам.

Тьяна умылась и, потушив свет, забралась в постель. Голова отказывалась думать, руки-ноги ломило. Не было сил даже на то, чтобы переодеться в ночную рубашку. Телу действительно требовалась передышка.

Ветер колыхал раму, наполняя комнату приятной прохладой. Тьяна совсем забыла, что утром открыла окно, да так и оставила его незапертым. Паф, пускай. Лицо опустилось на подушку, ноги вытянулись, и сознание провалилось в сон. Там было тихо и спокойно, пока до слуха не долетело: «Вместо второй жизни у тебя не будет и первой».

Тьяна распахнула глаза, повернулась на бок и увидела на подоконнике темный силуэт. У него была кривая стальная улыбка, сверкающая в ночном свете. Холодный блеск мигом проник под кожу и заставил тело покрыться испариной. Понадобилась долгая секунда, чтобы Тьяна поняла: это не улыбка. Это нож, зажатый в зубах.

Глава 22. Трое на одного

Прыгнув с подоконника на кровать, человек с ножом придавил Тьяну к матрасу. Одна рука зажала ей рот, а вторая потянулась к стальной улыбке. Сейчас выхватит лезвие из зубов – и обрушит на Тьяну. Она задергалась, судорожно вдохнула носом, и запах спелых слив всколыхнул память.

Лука обещала, что придет и перережет обманщице горло. Ее слова не были пустым звуком.

Белые пряди, выбившись из-под капюшона, закачались у Тьяны перед глазами. Утробно взвыв, она вцепилась в руку, что тянулась к ножу. Ногти впились в ткань, дернули на себя. Тьяне надо было сдержать соперницу. Во что бы то ни стало. Не дать выхватить оружие! Ноги, согнувшись в коленях, принялись бить Луку по спине. Тьяна почти не понимала, что делает. Не думая, не разбирая, она дико выла, металась по постели и била, била, била. Коленями – в поясницу, свободной рукой – по шее. Лука, рыча, кое-как уворачивалась и все пыталась вынуть нож. Еще немного – и достанет. Резанет. Победит.

Из тьмы со стола призывно блеснуло, и Тьяна поняла: вот он – шанс. Сжав кулак, она двинула прямо по лезвию, торчавшему изо рта Луки. Сталь обожгла руку, но и соперница получила свое: обух был достаточно острым, чтобы причинить боль. Оттолкнув худое, но крепкое тело, Тьяна нырнула вперед и схватила со стола чайник Еникая. Взмах – и серебристый бок, чуть покрытый копотью, врезался Луке в висок. Раздался короткий вскрик. Голова в капюшоне, мотнувшись в сторону, впечаталась в стену.

Скатившись с кровати, Тьяна на четвереньках побежала к двери. Тело полыхало, словно от «Огнетвора». Изо рта рвался зов о помощи, но стук в ушах заглушал собственный голос.

А вот слова Луки, несмотря на грохот пульса, Тьяна разобрала:

– Ты. За все. Заплатишь.

В ту же секунду соперница прижала ее к полу. Грудь ударилась о доски, волосы оказались во власти чужой руки. Лука дернула их назад, запрокинув голову Тьяны. Горло выгнулось, податливое и беззащитное. Колючая волна боли пробежала по телу, с губ сорвался хрип. Тьяна попыталась перевернуться – не вышло. Попробовала ударить – никак. Оставалось только по-змеиному извиваться да шипеть.

Наружу кое-как вытолкнулись слова:

– Я. Все. Объясню.

Лука наклонилась, но не для того, чтобы лучше расслышать. Ей явно хотелось, чтобы Тьяна прочитала в ее глазах: разговоры не помогут. Как и тогда, в клубе, сквозь маску с осской внешностью проступила мистерианка: почернели волосы, заострились черты, и радужки заволокла тьма. Лишь одно осталось неизменным: свежая кровь вокруг губ. Казалось, Лука только что загрызла кого-то и не прочь повторить.

Над головой Тьяны вознесся изогнутый нож, и она приказала себе не зажмуриваться. Днем раньше, днем позже. Не «Любомор», так мистерианка. Тьяна попыталась усмехнуться.

Послышался скрежет, кожу лизнул сквозняк, а следом хлопнула рама. Вспоров воздух, в руку с ножом врезалось что-то круглое и упругое. Предмет отлетел в одну сторону, оружие в другую. Вскрикнув, Лука вскочила и тенью метнулась назад. Перед Тьяниными глазами промелькнули ноги в зеленых брюках, а следом другие – в фиолетовых. Не теряя времени, она быстро поползла к ножу. Схватила, села. Выставила лезвие перед собой.

Впрочем, теперь ей ничего не угрожало. Тьяна была не одна. В комнате откуда-то появились Мару и Еникай.

Лука прыгнула на лозу, но Медович, навалившись на подоконник, двумя руками схватил ее за воротник. Мистерианка забрыкалась и завертелась, норовя утянуть его за собой. У нее почти получилось, но тут подоспел Еникай. Обхватив Мару за талию, он втащил его обратно, а заодно и Луку. Хрипло зарычав, она принялась колошматить по воздуху кулаками в попытке угодить противникам в глаза или челюсти. Ноги тоже не отставали, и Еникай едва успевал уворачиваться от ударов. Прижав Луку к себе, Мару вместе с ней рухнул на пол, придавил к доскам, но удержать хрупкую на вид девушку оказалось непросто: она выкручивалась, плевалась и клацала зубами.

– Хитвик побери! – Еникай опустился на корточки и, скинув пиджак, сунул рукав противнице в рот.

Держа нож, Тьяна подползла к кровати и стянула простыню. Сил, чтобы подняться, не было, но она знала, как помочь. Надрез, рывок, треск рвущейся ткани. Мару и Еникай одновременно повернулись на звук.

– Свяжем ее, – выдавила Тьяна.

Оба кивнули.

Отрезав несколько полос, она бросила их Еникаю. Он подхватил самодельные путы и окинул Луку неуверенным взглядом. Та продолжала дергаться и приглушенно рычать сквозь рукав.

– Надо перевернуть. – Мару едва сдерживал натиск. – Помоги.

Обхватив мистерианку, юноши опрокинули ее на живот и заломили руки за спину. Судя по перекошенному лицу Еникая, ему сильно не нравилось все происходящее, но пути назад не было. Коротко глянув на Тьяну, он ловко скрутил одну из полос в тугой жгут. Пока Мару прижимал Луку к полу, Еникай обматывал ее запястья. Затем переместился к коленям, а после – к щиколоткам. Когда последний узел был затянут, Еникай выпрямился, вытер пот со лба и посмотрел на Тьяну.

– Готово. – Он нервно и невесело усмехнулся. – Теперь я не смогу называть тебя дикаркой, потому что увидел кое-кого более дикого. Расскажешь, почему эта девчонка пыталась убить тебя?

Лука промычала через рукав какое-то слово, затем еще раз, и Тьяна разобрала: «Мис-тери-анец». Похоже, она обращалась к Еникаю, но все его внимание было сосредоточено на Тьяне. Она открыла рот, чтобы объясниться, но из головы вылетели все мысли. С чего начать?

– Это из-за меня, – ответил Мару.

Поднявшись, он поправил пиджак, осмотрелся и подошел к приоткрытой двери. Выглянул наружу, занес в комнату биту для хлопты и запер задвижку. То же самое проделал с окном.

– Да, да, не спеши, – проворчал Еникай, следуя за ним взглядом.

– Как вы тут оказались? – Тьяна решила: если у тебя нет ответов, начни с вопросов.

– Я шел с тренировки, – Еникай кивнул на биту, – решил заглянуть и сказать, что вечеринка, на которую ты меня позвала, будет не сегодня, а завтра. Ну, вдруг ты не знала?

Тьяна кивнула самой себе, поняв, что выбило нож из руки Луки. Мяч для хлопты. Еникай, похоже, был хорошим подающим.

– А у твоей двери, – продолжил он, – я увидел Медовича. С отмычкой. И не из проволоки, а профессиональной. Такие используют банды из Низа. Представь мое удивление. – Еникай развел руками. – А потом мы услышали шум и твой крик.

Тьяна вопросительно взглянула на Мару:

– Отмычка?

– Тебя не должно было быть в комнате, – сказал он.

– Это еще почему?

– Потому что Кора пригласила тебя в гости.

Тьяна нахмурилась, но решила пока не погружаться в детали.

– А зачем ты... Ну, что ты собирался тут делать? Без меня.

Мару приподнял брови:

– Тебе знакомо такое понятие, как сюрприз?

– А тебе-то оно знакомо? – Еникай скрестил руки на груди. – Тайно пробираться в чужие комнаты – это ненормально. Особенно если речь о девушке. О нет, – он округлил глаза, – надеюсь, ты не собирался голым залезть к ней в постель?

Тьянина голова, будто ей нечем было заняться, немедленно нарисовала картинку. К щекам хлынула кровь.

– Откуда такие фантазии? – спросил Мару.

– Даже не знаю. Потому что ты...

– Психопат?

– Нет.

Возмущение и неловкость смешались на лице Еникая; похоже, он знал, что Мару побывал в Арке.

– Так делают всякие придурки со старших кругов. Я писал об этом в «Стариковском листке».

– Эту чушь еще выпускают?

– Это не чушь, а сводка студенческих новостей.

Лука, после короткой передышки, зарычала и забилась на полу. Все трое повернулись к ней.

– Значит, она хотела убить тебя, – Еникай посмотрел на Тьяну, а затем указал на Мару, – из-за него?

– Не совсем так. Тебе лучше сесть.

Медович прищурился и предостерегающе качнул головой, но Тьяна решила: Еникай достоин правды. Да и Луке нужно услышать, как все было на самом деле. Они с Мару не собирались никому вредить и не приводили с собой вооруженные отряды с собаками. Возможно, в том, что поселение сгорело, была доля их вины, но они точно не желали этого.

Еникай опустился рядом, Мару сел напротив. Глубоко вдохнув, Тьяна начала рассказ. Затрагивать тему с отравлением не стала – сразу перешла к клубу, Яблоньке и пожару. Чем дольше Тьяна говорила, тем тише становилась Лука. Она не возилась, не издавала ни звука. Слушала.

Медович изредка дополнял историю. Каждое уточнение он предварял коротким тяжелым вздохом, показывая, что недоволен откровенностью Тьяны. И все-таки он не мешал ей и не уходил. Порой их взгляды встречались, и Тьяна читала в глазах Мару: «Я с тобой не согласен, но доверяю тебе».

Когда они закончили рассказ, Еникай потер лоб и выдал разрозненный набор слов:

– Так. Да. Не знаю. Хорошо. – Голос звучал ниже, чем обычно. – То есть... Вы хотите сказать, что древние роды, к которым относятся и Медовичи, что-то скрывают. Эту тайну знали люди, жившие в парке, во главе со старухой по имени Яблонька. И, судя по всему, разгадку можно найти в могиле Старика.

Тьяна и Мару одновременно кивнули.

– Звучит как бред, понимаю... – устало произнес Медович, но Еникай перебил его:

– Вот именно. Мне нужно написать об этом. – В глазах вспыхнули огоньки. – Большое серьезное журналистское расследование, о котором я мечтал. Вот же оно!

Тьяна вопросительно посмотрела на Мару. Не будет ли он против, если история утечет в газеты?

– Огласка. – Медович кивнул. – Да. Это то, что нам нужно. Если найдем... когда найдем разгадку, надо будет донести до людей правду.

– А может, ответ ближе, чем кажется? – Тьяна выразительно покосилась на Луку.

Поднявшись, Мару шагнул к мистерианке. Склонился, уперев руки в колени. Пригляделся. Лука замычала и затрепыхалась. Дикая злость в голосе подугасла, но глаза по-прежнему метали шаровые молнии.

– Если не будешь кричать, мы допросим тебя и, – он выдержал паузу, – отпустим. Кивни, если согласна.

Лука застыла, подождала немного и медленно покачала головой вверх-вниз.

– Сразу предупреждаю: развязывать не будем, даже не проси. Отпустим только после того, как все расскажешь. – Мару аккуратно вынул рукав изо рта пленницы.

Глубоко вдохнув, она облизнула окровавленные уголки губ.

– Помоги сесть, рыжий.

Мару посмотрел на Еникая, призывая быть начеку, если Лука решит напасть. От нее не укрылись их переглядки. Усмехнувшись, она покривилась от боли и сказала:

– Я могла бы навешать вам даже с веревками на руках и ногах, но не буду. После того, что услышала.

Подхватив Луку под мышки, Медович оттащил ее к стене и помог сесть. Тьяна, почувствовав прилив сил, встала и зажгла свет. Все одновременно зажмурились: глаза привыкли к темноте.

– Значит, это не он. – Мистерианка смерила Мару взглядом, хмыкнула и повернулась к Тьяне. – Не тот мерзавец, о котором ты говорила в «Аромате ночи». – Она прищурилась. – Но мерзавец все-таки есть, ты не врала, точно знаю.

– Мерзавец был. – Тьяна подошла к столу и спрятала нож в ящик. – Так что да, я не врала.

– Цух кехел ан охерош зекехел, – прошипела Лука, скривив рот.

– Капля правды в котле лжи, – кивнула Тьяна. – Кто бы говорил. Ты тоже врешь. В том числе о том, кто ты на самом деле. – Она подождала, не покажет ли девушка истинное лицо, и добавила: – Мистерианка.

Еникай с недоумением фыркнул:

– Ты что, посмотри на ее белые волосы, таких не бывает у...

Лука качнула головой, и ее незримая маска слетела. Поперхнувшись словом, Еникай широко распахнул глаза и присвистнул. Мару, тоже впервые увидевший преображение Луки, озадаченно нахмурился. Та свысока поглядела на парней. Легкое движение – и все стало как прежде.

– Так привычнее, – бросила она.

– Что это было? – выдавил Еникай.

– Мы помогаем менять внешность. Тем, кому нужно скрыться от каких-нибудь негодяев. Вернее, помогали. Пока наше поселение не сгорело дотла. – Лука прожгла Тьяну взглядом.

– Ясно, но... Что это было? – повторил Еникай; в его тоне слышались изумление и восторг. – Это же не трюк? Это какое-то волшебство! – Он взмахнул руками.

На лице Луки появилось насмешливое выражение.

– Да уж. Думала, вы враги. А вы просто идиоты.

– Связана ты, а идиоты мы? – хмыкнул Мару.

– У вас мозги связаны, а это хуже, чем руки и ноги.

– Ну так развяжи, если знаешь как.

– А ты – меня.

– Хорошо, только по очереди. Ты первая. Рассказывай все, что знаешь.

– На это, рыжий, не хватит ни ночи, ни двух, ни трех.

– Тогда выбери самое главное, – подключилась Тьяна. – Почему у Яблоньки была фотография Остора Ястребога и что тебе известно о древних родах?

– Я, кажется, забыла представиться полным именем. – Лука задрала подбородок. – Будем знакомы. Лукарья Ястребог. Теперь понятно, почему та фотография была в хижине?

Еникай с шумом глотнул воздух и снова пробормотал: «Хитвик побери». Его будущая статья все больше обрастала сенсационными подробностями.

– Ты – дочь основателя академии? – уточнила Тьяна.

– Считать не умеешь? Это Яблонька – его дочь. На снимке, который ты видела, была не она, а моя прабабушка. Даже мы не способны жить вечно.

– Кто «мы»?

– Те, в ком течет кровь исконного народа. Как в нем. – Лука кивнула на Еникая.

– А мы... – у него внезапно сел голос, – особенные, да? Я всегда это чувствовал. – Он подался вперед. – Мы умеем колдовать? Без ядов? Как в сказках?

– Нравишься ты мне, – заявила Лука. – Я падка на дурачков.

Еникай сел столбиком и насупился, точно обиженный ребенок.

– Ты считаешь себя самой умной, – сказал Мару, – но пока этого не видно. Рассказывай, не отвлекайся. Что не так с древними родами? О чем они лгут, кого предали и что украли?

Тьяна вспомнила: именно в этом Яблонька обвиняла знатных оссов, ведущих свои родословные от самого «открытия» Мистерии. Во лжи, предательстве и воровстве.

– Тебе не следует отделять себя от них, – надменно произнесла Лука. – Говори «мы», а не «они», Медович.

– Да, знаю, просто иногда бывает трудно, – с подкупающей искренностью отозвался Мару.

Тьяна коротко глянула на него. Все это время она не замечала, как близко он стоял. Если наклонить голову, висок коснется его плеча.

Отогнав странное желание, Тьяна посмотрела на Луку. Захотелось сказать что-то важное и честное, без яда или двойного дна.

– Извинения никак не помогут, не вернут твоих близких, но я...

Изо рта мистерианки вылетел смешок.

– Если бы они умерли, я бы не вела тут с вами светские беседы. Да, мы лишились убежища, но сможем создать новое. Дом – это люди, а они целы.

– Все спаслись? – Тьяна опешила. – Я видела, как Яблонька приняла «Огнетвор». И остальные.

Лука склонила голову набок и сощурила глаза, будто пытаясь разглядеть что-то мелкое на лице Тьяны.

– Мир не такой, как тебе кажется. Совсем другой.

– Ты еще долго будешь уходить от ответа? – произнес Мару. – У нас есть время, но неужели у тебя не болят запястья и щиколотки?

– Бабушка все сказала, только ты не услышал. Вы лжете, предаете и обкрадываете самих себя.

– Это связано с «Огнетвором»? – Тьяна впилась глазами в Луку. – Вы как-то изменили рецептуру? Усовершенствовали его, чтобы не сжигал изнутри?

Лука усмехнулась, открыла рот, но тут на дверь обрушились тяжелые удары. Тьяна вздрогнула. Все повернулись на грохот.

– Островски! – из коридора раздался голос Зорича. – Немедленно откройте!

Тьяна посмотрела на Луку. Та, сдвинув брови, мотнула головой. Выдавать свое присутствие она не собиралась.

«Старшему мастеру, – решила Тьяна, – и вправду лучше не знать о Луке». В конце концов, Зорич тоже принадлежал к древнему роду. Даже если он не был ни в чем замешан, вряд ли бы принял связанную девушку как должное. Очередная проблема, созданная Островски, могла превратиться в отличный повод для отчисления.

– Уведи ее, – прошептал Еникаю Мару. – Только постарайся не упустить.

Дважды повторять не пришлось. Решительно вздохнув, Еникай двумя шагами пересек комнату, забросил Луку на плечо и понес к окошку.

– Островски! – раздалось из-за двери. Снова последовал град ударов, да такой частый, будто у старшего мастера выросла вторая рука. – Через минуту мне принесут ключ. Я все равно войду, но, впустив меня добровольно, вы получите маленькую возможность остаться в академии.

– Развяжи мне хотя бы руки, – тихо прорычала Лука. – Мы упадем.

– Да, придется сделать это. – Еникай прислонил ее к подоконнику, подергал лозу и обернулся к Медовичу. – Двоих не выдержит, надо лезть по очереди. Я пойду первым. Если что, поймаю ее. – И он скрылся в зарослях винограда.

Мару, выхватив нож из ящика, принялся резать путы на запястьях мистерианки. Тьяна встала рядом, на всякий случай вооружившись битой Еникая. Как только веревки упали, Лука сверкнула глазами, хлестнула Медовича по лицу и рыбкой нырнула в окно.

– Немедленно откройте! Островски, я слышу, что вы там.

– Больно? – отбросив биту, Тьяна коснулась плеча Мару.

– Не очень. – Он потер щеку и зачем-то снял пиджак. – Она просто выпустила пар. Открой дверь.

– Что мы скажем?

Мару не ответил, но Тьяна уже научилась читать по его лицу. Сейчас там было написано: «Просто доверься мне». Потянув задвижку, она едва успела отскочить назад – Зорич с силой толкнул дверь и перешагнул порог. Седые волосы, всегда лежавшие аккуратной шапочкой, теперь были встрепаны. Под глазами пролегли тени, сделав взгляд еще более пронзительным и хищным. Коротко посмотрев на Тьяну, старший мастер уставился ей за спину. Дрогнула гладко выбритая щека, выдавая какую-то непонятную эмоцию.

Обернувшись, Тьяна приоткрыла рот. Мару, голый по пояс, лежал на постели. Пиджак, жилет и рубашка валялись в разных концах комнаты. Длинные ноги Медовича были закинуты на спинку кровати и непринужденно скрещены.

– Вы, наверное, искали меня, мастер Зорич? – Мару сел. – Я бы открыл вам сам, но Тьяна оделась быстрее.

Глава 23. Кровь наследника древнего рода

У старшего мастера, несомненно, были заготовлены вопросы к Тьяне. Почему она долго не открывала? Отчего в комнате такой беспорядок? Что здесь произошло? Сейчас все шаблоны превратились в пар – и он готов был пойти у Зорича из ушей. Ожидания и реальность разошлись настолько, что старший мастер просто не знал, как себя вести. Тьяна бы оценила блики растерянности и неловкости на его лице, если бы сама не была шокирована выходкой Мару.

– Я искал не вас, Медович, – проскрипел старший мастер. – До меня дошли сведения, – он повернулся к Тьяне, но избегал смотреть ей в глаза, – что вас обвинили в отравлении.

– А мне не рассказывала. – В голосе Мару прозвучали удивление и интерес.

– Помолчите, Медович. – Зорич с трудом сохранял лицо. – Прошу вас.

Мару поднял руки, показывая, что больше не будет мешать, а затем встал, поднял сорочку и принялся неспешно одеваться.

– При всем уважении, настоятель Брог уже разобрался с этим недоразумением.

– Есть проблемы, которые требуют более тщательного рассмотрения. Покушение на Ясену Рогоз – одна из таких.

Тьяна не то чтобы наблюдала, как Медович одевается, – просто не мешала боковому зрению выполнять свою работу. А потому заметила, что Мару, услышав имя ее однокружницы, на мгновение застыл и бросил взгляд через плечо.

– Завтра, за час до занятий, жду вас в моем кабинете. – Заложив руку за спину, старший мастер развернулся, ногой подцепил приоткрытую дверь и вышел.

Очевидно, ему не терпелось покинуть гнездо студенческого разврата.

Заперев задвижку, Тьяна повернулась к Мару. Жилет на нем был застегнут наполовину, развязанный галстук свешивался с шеи, а пиджак по-прежнему лежал на полу.

– Благодарю, ты только что разрушил мою репутацию. – На плечи надавила усталость, и Тьяна привалилась к створке.

– А было что разрушать, Островски? – Медович невозмутимо посмотрел на нее. – Зорич никому не расскажет, что видел. Он не такой человек. Так что слухи не поползут, можешь об этом не беспокоиться. А главное, старший мастер теперь не будет слишком тебе докучать. Одно дело: студентка первого круга, которая доставляет проблемы. Другое: студентка первого круга, которая доставляет проблемы, но находится под защитой наследника древнего рода.

– Спать с девушкой – еще не значит защищать ее. Мог бы придумать что-то другое. – Тьяна понимала, что лучшего варианта не было, но не спешила признавать это.

– Во-первых, меня вдохновил твой друг-журналист, – заявил Мару и вставил пуговицу в петельку, – своим рассказом о голых студентах. Во-вторых, я действовал, исходя из обстановки. Здесь либо дрались, либо... – Он обвел комнату рукой и остановился на постели.

– Если бы Зорич пригляделся, он понял бы, что это обман. Слишком большой беспорядок. Чайник на полу, бита для хлопты. Тут явно занимались не тем, на что ты намекаешь.

– Ну почему же. Мне несложно представить, как мы могли бы все это использовать.

Больше, чем слова, Тьяну смутил тон Медовича. Он был абсолютно спокойным, ровным, без намека на игривость или шутку. Мару словно говорил о чем-то естественном и нормальном, но в Тьянину картину мира это не вписывалось. Жар обжег щеки, и она поняла: надо срочно менять тему.

– Откуда ты узнал про Кору? Что она позвала меня к себе? Следишь за мной?

– Нет. – Мару наклонился за пиджаком. – Ну, немного. Это я попросил ее.

– Пригласить меня в гости?

– Да. И в целом, – он задумался на мгновение, подбирая слова, – присмотреть за тобой. И за Ликой Требух тоже. Мы с Корой давно знакомы, наши матери в одном попечительском совете. Она славная.

Тьяна сжала кулаки и зашагала по комнате. Внутри горячим пылевым вихрем крутилось раздражение. Почему Мару решил, что может вот так вмешиваться в ее жизнь? Подсовывать друзей, открывать дверь в ее комнату с помощью отмычки, укладываться в постель? Тьяна злилась на него, но куда больше – на себя. Не она ли сама допустила все это? Не предстала ли беспомощной и никчемной?

– Может, ты и Рогоз подговорил? – В голосе зазвучали обвинительные ноты. – Чтобы изводила меня? А то скучно будет.

– Нет. Я даже не знал, что она поступила в академию. Ты действительно отравила Ясену? – Между бровями Медовича пролегла складка.

– Конечно нет! Кто-то обсыпал ее «Детским ядом», а она указала на меня. – Тьяна почувствовала, как ногти впиваются в кожу. – Откуда вы знаете друг друга? Ты, Гнев, Рогоз.

Развернув к себе стул, Мару сел и принялся завязывать галстук.

– Ясена определенным образом повлияла на мою жизнь.

Фраза прозвучала странно, будто Медович хотел сказать одно, но получилось другое. Пытался быть откровенным, но помешали внутренние заслонки. В любом случае Тьяна уловила в голосе скрытый надлом. Остановившись напротив Мару, она разжала пальцы. Злость неожиданно схлынула, оставив пустое сквозящее место. Его хотелось скорее заткнуть, и Тьяна спросила:

– Что конкретно она сделала?

Так и не закончив с галстуком, Мару положил руки на подлокотники. Его взгляд, направленный снизу вверх, выражал сомнение, но под ним крылось что-то еще. Тоска? Боль? Тьяна то ли чувствовала, то ли пыталась убедить себя, что дело не в любви и разбитом сердце. Медович и Рогоз? Немыслимо – и плевать Тьяна хотела на то, что у них много общего: оба красивы, богаты и высокородны. Нет, здесь должно быть что-то другое. Точно другое. Тьяна еще не до конца научилась разгадывать эмоции Мару, и все-таки после разговора в гроте он больше не казался ей книгой из раритетной библиотечной коллекции. Вернее, Тьяна чувствовала, что наконец-то получила доступ к одной из них.

– Тебе длинную версию или короткую? – уточнил Медович, откидывая голову назад.

– Длинную, – не задумываясь ответила Тьяна.

– Как скажешь, Островски. Мы с Ясеной познакомились в прошлом году. Знатные семьи иногда устраивают так называемые балы, вот на одном из них мы и встретились. Затем пересеклись на другом, на третьем. Мы танцевали и разговаривали, преимущественно о ерунде. А потом как-то так получилось...

Тьяна не собиралась перебивать его, но все же изо рта вырвалось:

– Если там будет что-то о телесном, избавь меня от подробностей. – И она добавила, совсем уж напрасно, но хотя бы шепотом: – Хцорвету окхелова.

Мару все равно услышал.

– Да, знания отравляют, Островски. Только в данном случае звук «кх» правильно произносить ближе к «ц». Оцелова. Мне всегда нравилось это слово. Похоже на «поцелуи».

– Благодарю за наставление, – процедила Тьяна.

– Кстати, о поцелуях. Между мной и Ясеной ничего не было. Как я и сказал, только танцы и разговоры. В какой-то момент мне показалось, что она может заинтересоваться моими идеями – как представительница выселенного, а следовательно, угнетенного народа. Ты же поняла, что мать Ясены – эраклейка? Трудно не догадаться. В свое время ее чуть было не выслали из княжества.

– Так ты, значит, поделился с Рогоз идеей о спасении мира и заговоре древних родов?

– По верхам.

– Что было дальше? – Место, где недавно кипела злость, начало стремительно заполняться жалостью.

– Разве ты еще не поняла? – У Медовича дрогнул уголок рта.

– Рогоз пошла к твоей матери, все ей рассказала, и тебя положили в Арку.

Мару кивнул.

– Наверное, поэтому Ясена испытывает к тебе неприязнь. Увидела нас вместе и приревновала. Как я понял, у нее были чувства ко мне, но она облекла их в странную форму. Учти на будущее, Островски, в отношениях мне не нравится установка «ради твоего же блага».

– Я бы никогда так не сделала.

– Знаю.

Жалость, подобно свету, целиком наполнила Тьяну и расщепилась на множество искрящихся чувств. Приблизившись к Мару, она положила руки ему на плечи. Пальцы скользнули по галстуку, ловко завязали узел и разгладили ткань. Вначале Медович следил за движениями Тьяны, а потом поднял глаза, и их взгляды встретились. Из сонма чувств выделились два самых ярких: одно было нежностью, а как называется второе, Тьяна не знала. Но именно оно заставило тело податься вперед, когда Мару провел ладонью по ее бедру.

Вначале левой – по правому, медленно и будто вопросительно. Затем правой – по левому, тоже медленно, но уже без вопросов. Когда обе руки легли на талию Тьяны, она ощутила, как замедлилось дыхание и ускорилось сердце. От ладоней Мару, раскатываясь по телу волнами, шло тепло. Оно обволакивало, отгоняло боль после схватки с Лукой и растапливало колючий лед. Мягко потянув вниз, Медович усадил Тьяну к себе на колени. Несмотря на разгоравшийся внутри жар, ее охватило чувство спокойной уверенности. Она будто смотрела на тихую гладь океана, собираясь нырнуть и плыть так долго, как только сможет. А когда устанет, ляжет на спину, раскинет руки и ноги, а он пусть держит. Пусть качает и гладит.

Мару подался вперед, и Тьяна потянулась к нему, готовая раствориться в сиянии его глаз, в теплом дыхании, в запахе залива, улиц Вельграда, всей медовичевской жизни. Обвив руками его шею, Тьяна смежила веки и позволила себе забыть обо всем. Обо всем, кроме него. Кроме человека, так крепко и нежно держащего ее сейчас. Грудь прижалась к груди, губы соединились с губами, и все завертелось.

Поцелуй, второй, третий. А может, все еще первый? Тьяна не понимала, где завершается один и начинается другой. Они с Мару делали передышки, глотали воздух, терлись щеками, улыбались и смотрели друг на друга, но ничего не заканчивалось. В какой-то момент Тьяна запустила руки ему в волосы и неожиданно поняла, как давно хотела это сделать. Почувствовать плотность и мягкость кудрей, намотать их на пальцы, зарыться лицом. А еще она осознала, что не хочет молчать и сдерживать себя. Она будет говорить, и стонать, и громко дышать, и нашептывать глупости, и шутить.

Не боясь быть непонятой, Тьяна сказала первое, что пришло на ум:

– Только давай обойдемся без чайника и биты.

Медович запрокинул голову и засмеялся.

Она впервые услышала его смех, но тотчас решила, что это – лучшее в Мару. Ей нравились и его глаза, и волосы, и руки, и умение выкручиваться из сложных ситуаций, и идеи о спасении мира, и поцелуи, но этот мальчишеский беззаботный звон был прекраснее всего. Сердце сладко сжалось.

А потом еще раз, но болезненно и резко.

Охнув, Тьяна отстранилась от Мару.

– Нет, – прошептала она, чувствуя, как шатается и плывет комната. – Пожалуйста. Не сейчас.

«Любомор» не собирался давать поблажку. С углов набежала тьма, краски померкли, и лицо Мару начало затягиваться серой дымкой.

– Что с тобой? – Не дожидаясь ответа, он подхватил Тьяну на руки. – Я отнесу тебя во вречевальню.

– Нет. Не помогут. – Каждое слово давалось с трудом. – Это он. Ахокташ.

«Как когтем по сердцу». Крабух точно выразил то, что чувствовала Тьяна. Яд царапал грудь изнутри, будто был пленником, пытающимся выбраться наружу. Тело вздрагивало от его ударов. Казалось, если вдохнуть поглубже, станет легче, но грудную клетку словно забило чем-то.

Теперь «Любомор» был ее океаном, и она захлебывалась в нем.

– Что сделать? Как помочь? – Мару опустил Тьяну на кровать, а сам встал на колени. – Зорич? Может, он?

– Оно само. – Она с хрипом втянула немного воздуха. – Пройдет.

– А если нет?

Повернувшись к Медовичу, Тьяна увидела, как изменилось его лицо. Дело было не во мраке, подступающем со всех сторон, а в глазах. В них появилась тяжесть – тяжесть какого-то сложного решения. Поднявшись, Мару растворился в сером тумане. Тьяна хотела позвать его, но не смогла. Впрочем, он быстро вернулся. В руке поблескивал изогнутый нож.

– Ты же этого хочешь, да? – прошептал Медович. – Отпусти ее.

Тьяна не сразу поняла, что он обращается вовсе не к ней, а к яду. «Любомор» ответил новым ударом: тело выгнулось электрической дугой, изо рта вырвался сдавленный стон. Боль затуманила разум, но какая-то его часть продолжала хвататься за реальность. Что Мару имел в виду и почему взял нож? Ответ резанул, как новая вспышка боли.

– Нет! – Тьяна впилась ногтями в одеяло, попыталась подняться, но бессильно рухнула обратно. – Не надо.

Быстро закатав рукав, Медович вонзил нож в свою руку.

Лука хорошо заточила лезвие: оно легко вспороло кожу и выпустило кровь. Мару надавил сильнее. Алые струйки обвили запястье, капли забили об пол. Тьяна ясно видела их цвет, хотя все остальное тонуло в безжизненно-серых красках. От крови Медовича словно исходил свет, отгоняющий мрак. Тьма отползала, забивалась в углы, а вместе с ней уходила и боль. Тьяна попробовала вдохнуть – поглубже, по-настоящему, – и легкие наполнились.

Весь полученный воздух она вложила в крик:

– Хватит!

Мару застыл и посмотрел на нее. Сейчас было легко поверить, что он побывал в Арке, и не раз. На бледном лице безумно сверкали глаза. Топорщились растрепанные кудри. Из груди рвалось тяжелое дыхание. Всюду алели следы крови: на руке, на лезвии, на полу, на одежде.

– Мало, – сказал он. – Надо еще.

– Убери нож. – У Тьяны дрожал голос. – Мне лучше. Убери. Прошу!

Помедлив, Мару разжал пальцы, и сталь с лязгом упала на пол. Руки Медовича точно окаменели, но кровь продолжала бежать от запястья к локтю и собираться в рубиновые капли. Срываясь, они разбивались о доски. С каждым «кап» Тьяна чувствовала, как «Любомор» отступает, но ждать, пока из Мару вытечет вся кровь, не собиралась. Она села, чтобы доказать ему: с ней действительно все в порядке. Отголоски боли еще звучали в сердце, но Тьяна приказала себе не морщиться, не сжиматься и ровно дышать. Пусть Мару видит: яд больше не мучает ее.

– Достань аптечку из шкафа, – медленно произнесла она, – там есть живокамень и бинт, принеси их, я перевяжу рану.

Медович не стал возражать. Протянув ей круглую жестяную коробку, он сел рядом и позволил заняться порезом. Вероятно, его нужно было зашить, но Тьяна не умела. Отправить бы Мару к врачевателям, да разве он пойдет? Если кто-то узнает, что наследник древнего рода вспорол себе руку, новость наверняка долетит до Осславы. Тьяна догадывалась, что будет дальше: госпожа Медович снова разыграет партию под названием «ради твоего же блага».

– Не надо было так делать, – прошептала она, непослушными пальцами бинтуя рану.

– Я же сказал, что ты под моей защитой. Не только от Зорича.

– Это и есть твой план? Каждый раз резать руки, когда «Любомор» дает о себе знать? Ты же говорил, что не собираешься рисковать. Говорил, что готов жить до ста лет ради драников тетушки Ласки. Да, ты шутил, но я думала... – Поняв, что горячится, Тьяна сделала паузу и глубоко вдохнула.

– Нет, это, – произнес Медович и кивнул на перевязанное запястье, – не было частью плана. Я снова действовал по вдохновению, как с Зоричем. Уверяю, Островски, мой изначальный замысел куда более изящный.

– Действовать по вдохновению – не твое. – Тьяна провела пальцами по его лбу, убирая упавшие пряди. – Кстати, ты так и не рассказал, в чем заключается твой план. Помню-помню, я должна оставаться в неведении. – Она закатила глаза. – Но разве с тех пор ничего не изменилось?

Мару с сомнением посмотрел на нее – и ушел от ответа.

– Главное, что план уже начал осуществляться. Думал, понадобится больше времени. Но нет. – Его ладонь скользнула по ноге Тьяны: от бедра к колену. – Знаешь, я все вспоминаю, как рвал на тебе тот балахон...

В дверь постучали.

– Сиди, я открою.

Спрятав повязку под рукавом, Мару поднялся с кровати.

– Это наверняка наш журналист. Даю руку на отсечение, – с легкой усмешкой заметил Медович, – он упустил правнучку Ястребога.

Еникай, тяжело дыша, ввалился в комнату.

– Знаю, знаю. – Он склонился над раковиной, крутанул вентиль и жадно припал к крану. – Лука сбежала. Хитвик меня побери!

– Мы на острове, – напомнил Мару, – она не могла далеко уйти и тем более уплыть.

– Зато могла поменять внешность, – сказала Тьяна. – Налей мне воды, пожалуйста.

Еникай шагнул к шкафу, но Мару опередил: достал чашку и подставил ее под струю.

– Что у вас тут было? – Заметив окровавленный нож и алую лужицу на полу, Еникай нахмурился. – Надеюсь, под кроватью не лежит труп Зорьки? Нет, конечно, убийство старшего мастера – тоже отличная тема для статьи, но хотелось бы закончить с предыдущей.

– Под кроватью лежит только твой пиджак, я его туда спрятал, чтобы у Зорича не возникло лишних вопросов, – ответил Медович и протянул чашку Тьяне.

– Старший мастер приходил, чтобы вызвать меня на допрос, – добавила она, глотнув воды. – Утром в ядоварне произошел несчастный случай. Буду завтра доказывать, что я ни при чем.

– Странно, что наш Зорька сразу не утащил тебя в свое логово, а дал отсрочку. Как у вас получилось его выдворить?

Мару, приподняв брови, посмотрел на Тьяну. Чувствуя, как румянец заливает щеки, она кашлянула и поспешно сказала:

– Это все Медович. Старший мастер не ожидал увидеть его тут. Удивился и... ушел.

– А кровь?

– Кровь не имеет отношения к нашему делу, – отрезал Мару.

– Тьяна? – Еникай вопросительно и встревоженно уставился на нее.

– Это правда. Не волнуйся, все в порядке. – Она наклонилась и, вытащив из-под кровати измятый фиолетовый пиджак, бросила его Еникаю. – Раз Лука ушла, а мы так и не получили ответы, придется копать могилу основателя. Ты как, с нами?

– Даже не обсуждается, – отрезал Еникай.

– Три лопаты лучше, чем две, – кивнул Мару.

– А они у тебя есть?

– У меня есть отмычки. Позаимствуем лопаты в сарае садовников.

– Кстати, где ты раздобыл такой набор? – не без зависти поинтересовался Еникай.

– Моя мать покровительствует искусствам, а у лучших художников почему-то всегда темное прошлое.

– Будто талант требует плату. – Еникай задумчиво покачал головой. – Заставляет переступать мораль. Отдавать часть души.

– Талант – не знаю. Известность – точно.

Тьяна, согретая их разговором, посмотрела в окно и встрепенулась. Сколько времени? Бросив взгляд на часы, она выпалила:

– Вам пора. Обоим.

– Хм, ну ладно. – Еникай усмехнулся и пожал плечами. – Мне и правда не помешало бы принять душ и поспать.

Мару лишь кивнул, и Тьяна прочла в этом легком движении: «Я в тебе не сомневался». Разумеется, он догадался, что она получила приглашение от Крабуха.

Когда юноши ушли, Тьяна умылась, причесалась, переоделась во второй комплект формы и быстро прокрутила в памяти все, что знала о часовне. Гнев говорила, что туда лучше не соваться с наступлением тьмы. Мару утверждал, что там поклоняются каким-то богам. А еще в обители ликов умерли Велимир и Млада. Связь между фактами не нащупывалась, логика ускользала, и Тьяна решила: раз она не знает, к чему готовиться, то не стоит забивать себе голову. Будь что будет. В конце концов, она идет не на занятие, так что никто не спросит у нее домашнее задание.

За стенами Погреба стояла влажная ночь. Пахло намокшей палой листвой и свежим дыханием залива. Сверху летела морось, хотя небо казалось чистым. Луна еще не набрала полную силу, но заметно округлилась и напоминала плод снежноягодника^[23].

Где-то вдали раздался тихий меланхоличный скрип. Тьяна прислушалась, но звук больше не повторился. Взгляд уловил движение в тени – возможно, птица мелькнула среди деревьев. Или просто разыгралось воображение. Тьяна пошла быстрее.

Она не собиралась думать о Мару – обо всем, что было и чего не было между ними, – но сознание тянулось к нему, как стрелка компаса к магниту. Вначале мысли поблескивали светлячками, но вскоре на охоту вылетели летучие мыши. Тьяне вспомнилось кое-что.

«А вдруг это все дурман? Духи, которые ты рассеяла над ним, пока он спал. Морок и обман», – зашептал гадкий голосок в ее сознании. Захотелось стукнуть по виску, чтобы он заткнулся. Остановившись на секунду, Тьяна сказала себе: «Нет. Это по-настоящему. Иначе кровь бы не сработала. Мару влюбился в меня. Действительно влюбился... Или кровь была ни при чем и приступ прошел сам собой? Неважно! Мару влюбился в меня, – повторила она снова, будто заклинание над зельем, и наконец добавила: – А я в него».

Снежную ягоду затянула туча.

Бесшумно вбежав по ступеням часовни, Тьяна приоткрыла дверь и скользнула внутрь.

Глава 24. Тайное место

Глаза непроизвольно зажмурились, и воздух застрял в груди. Тьяне вдруг показалось, что она сейчас увидит на скамье Велимира. Он повернется, живой, неотравленный, и время потечет по другому руслу.

В часовне никого не было. Ни души. Даже спрятаться было негде – разве что за занавесом с вышитыми ликами, но там наверняка находилась стена. По крайней мере, так было в других часовнях. Тьяна немало повидала их в детстве. Родители, ввергнутые в пучину неудач, много молились.

Что же ей делать? Окликнуть Крабуха? Сесть на скамью и подождать?

Обведя взглядом пространство, тускло освещенное настенными лампами, Тьяна пошла вперед. В пустоте гулко раздавались одинокие шаги. Если мастер тут, хоть это трудно представить, он услышит ее.

Миновав чашу с водой, Тьяна остановилась возле другой – та была наполнена камнями, походившими на каштаны. Обычно верующие, расходясь после службы, вспоминали предков, запускали руку в одну из чаш, брали камень и погружали его в воду. Это был своего рода звонок по телефону в иной мир, без возможности поговорить, но с надеждой быть услышанным. Считалось, если камень не утонет, с душой предка приключилась беда, тяжесть грехов не дала ей вознестись к сонму и потомкам следует отмолить ее. Однако камни, как им и положено, всегда шли ко дну. Это означало, что предок в сонме, среди других ликов, и приглядывает оттуда за продолжателями своего рода. Тьяна провела руками по прохладным камням, обкатанным океаном. Выбрав один, она подняла его, подержала в руке и опустила обратно. Дедушка не верил ни в лики, ни в южных скрещенцев. Ему были по душе мистерианские боги. Особенно Хозяин. «Помирать, так с танцами», – это были последние дедушкины слова.

– Госпожа Островски.

Тьяна обернулась. Отогнув край занавеса, на нее смотрел Крабух.

Значит, стены там все-таки нет.

– Ровно полночь. Думал, вы придете раньше. Похоже, я переоценил вашу любознательность. Или бесстрашие.

– Не юге говорят: «Не приходи слишком рано, чтобы ждущий мог отдохнуть в тени».

Тьяна надеялась, что Крабуху понравится идиома, пусть и не мистерианская, – и не прогадала. Он тихо хмыкнул и сказал:

– Надо же, никогда не слышал. А у нас на севере говорят так: «Ранней птахе и солнце радо». Один народ, а какие разные смыслы. Проходите. Все в сборе.

Мастер отступил в тень, оставив на свету лишь пальцы, придерживающие ткань. Они лежали на одном из ликов, будто Крабух прикрывал ему схематические глаза и рот. Изображения на занавесе разнились: у особо чтимых святых угадывались человеческие черты и характерные для них атрибуты, остальные напоминали россыпь лепестков. И в Оссе, и в Галинском княжестве почитали предков, но не всех одинаково. Несмотря на единый свод, люди в городах и поселках всегда решали по-своему: где-то поклонялись Светлой Олони, совершившей не один подвиг во время войны за независимость, в другом месте выше прочих ставили мудрую Старую Роду, а в третьем и вовсе любили Кривого Дакулу – за то, что при жизни не убил ни одно живое существо и утонул в бочке, спасая муху.

Глубоко вдохнув, Тьяна подошла к занавесу. За ним все же просматривалась стена, но ее часть была разобрана. Камни грудой лежали рядом. Пригнувшись, Тьяна шагнула в проем и оказалась в небольшой комнате.

Тут пахло иначе и было куда шумнее – вероятно, плотная ткань хорошо отсекала и запахи, и звуки. В воздухе тянулся густой травянисто-цветочный аромат с незнакомыми острыми вкраплениями, словно мед с перцем. Запах эксперимента, риска и тайны. Так Тьяна определила его.

Пространство, открывшееся взгляду, было набито предметами и людьми. Вокруг черного блестящего стола, выполненного в форме пчелиных сот, стояли глубокие бархатные кресла с истертыми подлокотниками. В пяти из них сидели девушки и юноши в черных мантиях, а два пустовали. На стенах, создавая пестрый хаос, висели картины, вырезки из газет, фотографии, плакаты, схемы и таблицы. В углу возвышался стул, похожий на те, что использовали судьи на состязаниях по хлопте.

Скользнув взглядом по лицам – сплошь незнакомым, – Тьяна уставилась на стол. В его центре стояли два флакона. Снова, как за мгновение до поцелуя с Мару, у Тьяны разогналось сердце и замедлилось дыхание.

Первый флакон был тонким, с травленым белым узором и узкой горловиной, увенчанной сверкающим шаром. За стеклом мерцала темно-фиолетовая жидкость, навевая мысли о ночном небе, заточенном в пузырек.

Второй флакон, напротив, был пузат и украшен с княжеской роскошью: сотни крошечных драгоценных камней покрывали его бока и переливались всеми цветами. За стенками колыхалось нечто похожее на густой туман.

Тьяна не сомневалась, что во флаконах – яды, хотя никогда не видела подобных. Фиолетовый чуть походил на «Греховод», пробуждавший в людях все самое низменное, но был темнее. Что это? Смесь «Греховода» и «Теневика»? Или «Сномара» и... Тьяна не успела додумать.

– Присаживайтесь. – Крабух неожиданно надавил ей на плечи.

Ноги подкосились, и Тьяна рухнула в кресло. Она хотела оглянуться и полоснуть мастера возмущенным взглядом, но люди, сидевшие вокруг стола, разом повернулись к ней. «Пэстра, пэстра». Выпрямив спину и расправив плечи, Тьяна по очереди посмотрела на каждого. Первая – со смуглой кожей и по-маревски приподнятыми уголками глаз. Второй – с крысиными чертами, бело-серой жиденькой челкой и очками на кончике носа. Третий – крупный, чернявый, с пухлыми губами. Четвертая – сплошные глаза, большие и карие, на крохотном треугольном лице. Пятый – с выбеленной кожей, подведенными глазами и зализанными назад волосами. Когда он поправил мантию, Тьяна заметила зеленую манжету, выглянувшую из-под широкого рукава. Студент-ядовщик. Остальные, вероятно, тоже учились в академии. Все были старше, четвертые-пятые круги, не меньше. Возможно, Тьяна видела кого-то из них, но не запомнила.

– Здрава, – представилась девушка с маревской кровью.

Покосившись на нее, юноша-крыс скрипнул:

– Некос.

Остальные последовали их примеру:

– Полок.

– Морша.

– А я – Огний, золотце.

Бросив на зализанного холодный взгляд, Тьяна тоже назвалась. Фамилию, как и другие, произносить не стала.

– А я – Корний, – прозвучал за спиной голос Крабуха. – Здесь, перед нашими богами, мы все равны и обращаемся друг к другу по именам.

– Богами? – Тьяна уловила подвох в голосе мастера.

Огний издал смешок. Здрава, чьи глаза неустанно следовали за Крабухом, спросила:

– Корний, можно я?

– Кабо шаба, – разрешил мастер.

Подавшись вперед, Здрава кивнула на флаконы:

– Что ты видишь перед собой, Тьяна?

– Яды.

Огний снова хихикнул, и Тьяна с досадой подумала, что ошиблась. Почему решила, что во флаконах – бесуны? Зачем поспешила с ответом? Наверное, это какая-то проверка на дурака: мол, можешь ли отличить магический яд от ежевичного варенья, смешанного с дегтем и блестками. Стиснув зубы, Тьяна посмотрела на маревку.

– Слово «яд» – это перевод, – поморщилась Здрава, – а мы здесь предпочитаем оригиналы.

– Довольно странно слышать такое от переводчицы. – Под широким воротом ее мантии Тьяна заметила уголок фиолетового галстука.

Здрава тонко улыбнулась.

– А еще здесь не делят людей на ядовщиков и переводчиков. Само собой, мы перекладываем смыслы, но исключительно с осского на мистерианский, не наоборот.

В памяти у Тьяны прозвучали слова Крабуха – о том, какова задача переводчиков: «Заталкивать наше мышление в их язык. Воплощать наши цели их средствами. Не питайте иллюзий: вы не будете заниматься с мистерианским любовью, вы будете его насиловать. И вам должно это нравиться». Тогда, в учебном зале, выступление мастера казалось блестящим и острым, точно нож Луки, но сейчас у Тьяны по плечам пробежал холодок. Не слишком ли много насилия?

– Я вижу... – она едва не сказала «бесуны», но это было бы не по-мистериански, – бесунк.

Судя по лицам, ответ никого не впечатлил. Но и не разочаровал тоже.

– Назовешь состав? – Некос сверкнул узкими стеклышками очков.

– Я никогда не видела ничего подобного, – призналась Тьяна, стараясь не выпускать эмоции наружу.

– А ты все-таки попробуй, – подбодрила Морша.

– Можно? – спросила Тьяна, указав на узкий флакон.

Здрава кивнула.

Когда пузырек оказался в руке, Тьяна почувствовала легкий прилив эйфории. В голове прояснилось, и сознание сосредоточилось на текущем моменте. Обвинение Рогоз, нападение Луки, поцелуи Мару – все события разложились в мысленной картотеке, ящики задвинулись, и Тьяна потянулась к другому – самому большому. Наполненному всем, что она знала о ядах.

Слегка встряхнув флакон, она поднесла его близко-близко к глазам. Осмотрела следы, оставленные жидкостью на стенках. Пригляделась к тяжелому темному осадку. Заметила, как переливается неоднородный оттенок.

– Карвинския и горечавка^[24].

Тьяна посмотрела на Некоса поверх флакона.

– Это «Сномар», но в него добавлено что-то красное. – Она приказала голосу звучать спокойно и чуть отрешенно, в стиле Мару. – «Любомор»?

– Хе-хе, я бы посмотрел на действие такой смеси. – Огний сполз в кресле и закинул ноги на подлокотник. Обычное движение далось ему с трудом: правая легла сама, но левую пришлось поднять и положить.

– Испытал бы? – прогудел Полок.

– Вызываешь на поединок?

Полок ухмыльнулся и пожал могучими плечами: мол, как знать.

– Я согласен. Мне не повредит избавиться от одной из любовниц, больно докучают, а Морша точно не откажется собрать мои слезы. Правда, золотце? – Он подмигнул большеглазой, и она ответила устало-покорным вздохом. – Только взамен, Полок, я выставлю кое-что равноценное. Как раз работаю над этим.

– Напомнить, чем закончился наш последний поединок?

– Он как раз таки закончился тем, что у меня резко увеличилось число любовниц! – воскликнул Огний и театрально всплеснул руками.

«Жалко, что при разговоре в воздухе не возникают сноски, как в книгах», – подумала Тьяна. Она не до конца понимала, о чем говорят юноши, а единственная промелькнувшая догадка была настолько неправдоподобной, что не стоила и внимания.

– Я же теперь не только красивый, умный и богатый, – продолжил Огний. – Меня еще и пожалеть можно. А жалостью, словно лепестками роз, выстлана дорога к сердцам самых неприступных дам. – Он выразительно покосился на свою левую ногу, а затем повернулся к Тьяне: – Вот золотце меня понимает.

Ящик мысленной картотеки, куда Тьяна спрятала поцелуи с Мару, немного выдвинулся. Щеки тронул румянец. В словах Огния была доля правды. Тьяна заметила, что ее особенно тянуло к Медовичу, когда поднималась тема с его заточением в Арке.

Захлопнув воображаемый ящик, Тьяна повернулась и посмотрела на Крабуха. Он стоял за ее креслом, положив руки на спинку, и наблюдал за студентами.

– Что это? – прямо спросила она, приподняв флакон с фиолетовой жидкостью.

– Что тебе известно о верованиях нашего княжества, Тьяна?

Она, конечно, не рассчитывала, что мастер сразу даст ответ, но он превзошел себя. Чего Крабух добивался, переводя разговор с ядов на богов? Конечно, Тьяна могла бы сейчас перечислить основные религии галинцев, но она слишком устала за этот день, чтобы играть роль прилежной ученицы и отчеканивать ответы. К тому же что-то подсказывало ей, что Крабуху это не нужно. То, что было уместным в учебном зале, не подходило для тайного места в часовне, где под покровом ночи творились странные дела.

– При всем уважении, я не вижу связи между моим вопросом и вашим, – сказала Тьяна и добавила с легким нажимом: – Корний.

Огний снова издал смешок. Остальные молчали.

– Ты южанка, там верят в богов-скрещенцев. – Крабух наклонился к ней, и Тьяна уловила ноты парфюма: копайский бальзам, ладан и какие-то цветы, возможно, ирисы, разбавляющие терпкую смолистость. – Ты тоже им поклоняешься?

Очевидно, мастер продолжал гнуть свою линию. А значит, задавать встречные вопросы – бессмысленно. Чтобы сдвинуть разговор с мертвой точки, придется давать ответы.

Все это, похоже, было какой-то проверкой.

– Нет, – сухо бросила Тьяна.

– Твой выбор – лики?

– Выбор моих родителей.

– Они переехали откуда-то?

– Коренные южане.

– Тогда почему лики, а не потомки святых и мистерианских богов?

– Когда твои кредиторы ходят в ту же церковь, что и ты, лучше сменить вероисповедание.

Кто-то присвистнул – Тьяна не видела кто, но решила, что это Полок.

– А как тебе Хитвик, Хозяин последнего пира, Плодовитая Иташа и другие мистерианские боги?

– Я отношусь к ним как героям легенд.

– Получается, ты ни во что не веришь. – У Крабуха приподнялись кончики усов: он, похоже, был доволен собственным выводом.

– Я бы так не сказала. – Тьяна слегка нахмурилась.

Возможно, высшие силы существовали. Вероятно, именно они уберегли Яблоньку, позволили Луке менять внешность и, как знать, свели Тьяну и Мару. Неотвратимость судьбы, воля богов, зависимость от их милости или гнева – все это могло существовать, почему бы и нет, но оно не занимало Тьяну. Ей было настолько интересно в границах реальности, что совсем не тянуло смотреть за ее пределы.

Тьяна вспомнила дудочку из веха, «Пыль да соль», улыбку дедушки.

Вспомнила, как впервые услышала мистерианский и расплакалась, подумав, что перестала понимать человеческий язык. А потом, узнав, что ошиблась, попросила у мамы детский алфавит мертвого языка.

Вспомнила, как дед завел ее в курятник, показал мертвых птиц и сказал: «В зерно попал куколь^[25]. Знаешь, что это?» Слово напоминало о куклах, неподвижные куры тоже походили на разбросанные игрушки – возможно, поэтому Тьяна не испугалась, впервые увидев смерть. Она помотала головой, и дедушка, взяв ее за руку, отвел на поле. «Вот он, куколь, гляди. Хорош, да?»

Темно-розовые цветы колыхались на пыльном ветру. Лепестки трепетали, точно крылья насекомых. Тонкие волоски, покрывающие стебли, придавали растениям беззащитный и трогательный вид. Их хотелось выкопать, пересадить в горшок, поставить на подоконник и любоваться ими. Трудно было поверить, что они убили кур. Тьяна тайком сорвала пару соцветий и, словно желая оправдать их, съела на обратном пути. Ничего дурного не случилось. На следующий день, довольная собой, она прибежала к дедушке в сарай и заявила, что тот ошибся: куколь не убивал кур. Дедушка спросил, почему Тьяна так решила. Он никогда не ругался на нее и не наказывал, поэтому признание далось легко. «Ядовиты лишь семена, – ответил дедушка и, поколебавшись, подошел к железному шкафу. – Гляди». Покопавшись в ящиках, он вынул коробок. Внутри оказались не спички, а черные шипастые кругляши. «Хочешь убедиться?» – спросил дедушка. Погладив семечко пальцем, Тьяна кивнула. «Я приготовлю его для тебя. Так, чтобы ты почувствовала яд, но не последовала за курами. Точно уверена?» Она снова кивнула. Настойчиво, без сомнений. Тьяна чувствовала: ей не будет покоя, пока не разберется, как из красивого цветка получилось колючее семечко и как колючее семечко убило кур. Она отчего-то не могла поверить дедушке на слово, хотя он никогда не обманывал ее прежде. В этот момент внутри будто что-то надломилось или, напротив, срослось. Еще не осознавая этого, Тьяна выбрала свой путь. Свою веру.

– Я верю в знание, – сказала она Крабуху.

Подумалось, что в затылок сейчас прилетит смешок, но студенты сохраняли молчание.

– Значит, у нас с тобой один бог, – произнес мастер. – К нему мы сейчас и отправимся.

Сзади скрипнуло кресло, и на Тьяну обрушилась шелестящая тьма.

Глава 25. Культ ядоглотателей

Тьяна схватилась за голову – пальцы скользнули по холодному шелку. Мелькнула мысль: на нее надели мешок. Значит, сейчас поведут в другое, еще более тайное место. Может быть, прямиком к богу, которого упомянул Крабух. По телу прокатилась дрожь.

Все оказалось проще: соскользнув с головы, черная ткань легла на плечи и прикрыла фиолетовый китель. Кто-то из студентов, подкравшись сзади, накинул на Тьяну мантию. Фантазия разыгралась напрасно.

– Полок, друг мой, ты напугал нашу гостью, – хихикнул Огний. – Она так вздрогнула, будто ее ножом ткнули.

– Когда на тебя набросили мантию, ты визжал как поросенок, – сказала Здрава.

– Это был визг радости!

Тихо выдохнув, Тьяна поправила мантию. Похоже, допрос Крабуха прошел успешно, ответы ему понравились, и ее приняли в круг. Осталось понять, во что она вообще ввязалась.

Славно, конечно, что ей не накинули на голову мешок, не отвели в какой-нибудь подвал и не принесли в жертву неведомому богу, но ситуация не становилась яснее. Это раздражало.

Пока Тьяна размышляла, комната погрузилась в безмолвие. Остальные студенты неотрывно и жадно смотрели на мастера – точь-в-точь как цыплята в ожидании корма. Тогда Тьяна тоже повернулась к Крабуху и с удивлением отметила, что сейчас он – подходящее слово подвернулось не сразу – кажется ей привлекательным. То ли ракурс сыграл роль, то ли общая атмосфера тайны. Тьяна впервые заметила ямочку на мужественном подбородке и продуманно-небрежную волну золотистых волос. Усы, вышедшие из моды в прошлом десятилетии, добавляли моложавому лицу нотку старомодной основательности. В теплом свете ламп казалось, что синий огонь в глазах мастера горел ярче, чем прежде.

«Есть в нем что-то притягательное, – прозвучали в голове слова Коры. – Я бы даже сказала, властное».

– Не беспокойся, Тьяна, – произнес Крабух, – мантия ни к чему тебя не обязывает. Она просто демонстрирует, что ты здесь не чужая, но это еще не значит, что своя. Если поймешь, что не готова разделить наши идеалы, ты вольна будешь уйти. Так поступил один твой друг. Он не рассказывал?

«Мару?»

Тьяна покачала головой, а заодно ухватила краем глаза, что Морша сжала ткань на коленях и потупила взгляд. Неужели еще одна поклонница Медовича? Откровенно говоря, Тьяне хватало и Рогоз.

– Мы здесь тоже верим в знания. Как и ты. – Крабух пошел по кругу, заставляя студентов поворачивать головы ему вслед. – Не в теоретические выкладки на пыльных страницах, а в плоды умов и ручного труда. В то, что можно вкусить. – Он остановился и посмотрел на стол, где по-прежнему стояли флаконы. – Что может быть лучше, чем соединиться со своим богом? Сделать его частью себя? Познать по-настоящему?

– Ничего, – едва слышно выдохнул Некос; вряд ли он понял, что произнес это вслух.

Мысли о Мару и его поклонницах мигом истлели, будто их полили «Праховеем». У Тьяны пересохло во рту. Если она верно определила состав одного из бесунов, от его «вкушения» действительно можно было отправиться к богам. Не на это ли намекал Крабух? Вот только мастер и его подопечные не напоминали ни глупцов, ни безумцев. Тем не менее сомнений не было: здесь поклонялись ядам, считали их богами, а встречи сопровождались «вкушением».

Неспроста мастер на первом же занятии назвал бесуны «божественной субстанцией». Никаких переносных смыслов, никакого приукрашивания. Крабух верил в то, что говорил, и Тьяна сразу почувствовала это. Она вспомнила, как ненароком кивнула ему тогда и он задержал на ней взгляд. Возможно ли, что все решилось в ту самую секунду? Не нужен был ни впечатляющий вопрос, ни другие усилия. Она здесь не из-за того, что знает и умеет чуть больше остальных первокружников. Только ее отношение к ядам – вот что привлекло мастера.

Несмотря на язык, приставший к небу, Тьяна чувствовала необходимость что-то сказать. Дать знать, что догадалась о главном и ждет подробностей.

Сдавленно кашлянув, она произнесла с ироничной нотой:

– Если я все правильно поняла, состав вашего клуба часто обновляется.

– Клуба? – Здрава вскинула бровь.

– Не кипятись, золотце, – усмехнулся Огний. – Словечко вполне подходящее.

– Для тебя – возможно. – Маревка смерила его взглядом. – А в моем понимании, у нас культ. Мы служим, а не развлекаемся.

– Культ бесунк, – кивнула Тьяна: серьезность Здравы была ей ближе, чем вальяжная беззаботность Огния. – Я знала, что он существует. Не ваш конкретно, – уточнила она, поймав подозрительный взгляд Полока. – Просто появление культа логично, учитывая божественную суть мистерианского. То, как он превращает обычную отраву в... – она замялась на миг, – чудо. Пусть и недоброе.

Студенты разом повернулись к Крабуху, словно призывая его вмешаться, пока первокружница не сморозила очередную глупость. Здрава, нахмурившись, процедила что-то сквозь зубы. Некос нервно откинул челку со лба. Полок покачал головой. Со стороны Морши донесся грустно-понимающий вздох, а Огний несколько раз причмокнул, точно смакуя каждое слово Тьяны.

– Лики злы? А мистерианские боги? А южные скрещенцы? – Мастер тонко улыбнулся. – Не отказывай в благодеянии нашим богам, Тьяна, пока не познакомилась с ними. Не называй чудо недобрым, если не видела его.

«О, я видела. В действии», – промелькнуло в Тьяниной голове, но вслух она сказала:

– Я не понимаю вас, хоть и стараюсь. Бесунк созданы, чтобы убивать, калечить и мучить. В этом их сила.

Она говорила резко и уверенно, пытаясь спровоцировать Крабуха на прямой диалог. А мастер просто отвернулся, будто утратив к ней интерес. Во второй раз обойдя вокруг кресел, он встал подле высокого судейского стула и положил руку на спинку.

– Как поступим сегодня? – обратился мастер к своим подопечным. – Желание или жребий?

Тьяна хотела призвать Крабуха к ответу, вновь обратить на себя его внимание, но чутье подсказывало: не надо. Сиди, молчи, наблюдай. А тут было на что посмотреть. Слова мастера пролетели по комнате подобно ветру. Не теплому и не ледяному, а свежему и бодрящему. Они всколыхнули культистов. Заставили переглядываться и совершать непроизвольные движения. Тьяна заметила, что Моршу охватила дрожь, а Здрава вскинула подбородок и подалась вперед. Чувствуя, как внутри поднимается странное волнение, Тьяна прикусила нижнюю губу. Ей отчаянно хотелось спросить, что все это значит, но она сдерживала себя.

– Сегодня дары принесли Огний и Некос, – заговорила Здрава. – Думаю, первый надо распределить по жребию, а второй – по желанию.

– Неужели никто не хочет вкусить мой дар? – фальшиво возмутился Огний. – Какие же вы трусы, аж тошно.

– Кабо шаба, – согласился Крабух и кивнул Здраве. – Кто примет дар Огния, определит судьба. А теперь поднимите руки, кто желал бы вкусить дар Некоса?

Воздух молниеносно рассекла рука Здравы. К ней присоединились Полок и Огний, а следом, чуть менее уверенно, Морша. Тьяна с изумлением наблюдала за происходящим. Все хотели попробовать яд – и их поведение не укладывалось в голове. Даже для той, кто с детства знал вкус поганки и борца, это было слишком.

Значит, все-таки безумцы? Верилось с трудом.

Мастер, задержав взгляд на каждой поднятой руке, объявил:

– Огний.

Усмехнувшись, юноша опустил правую ногу с подлокотника, затем руками скинул левую. Выпрямив спину, он обвел остальных насмешливо-победным взглядом.

Здрава, не сдержав тяжелого вздоха, пробормотала:

– Повезло мерзавцу.

– Не завидуй, золотце. – У Огния лихорадочно блестели глаза. – Наш с тобой счет пять-пять, минус моя нога, так что ты по-прежнему лидируешь.

– Морша, подготовь все необходимое для жеребьевки, – велел Крабух.

Девушка поднялась и медленно подошла к узкому столу у стены. Помимо мерцающих кристаллов, сосудов с заспиртованными змеями и скорпионами, сухих веток и корней, там лежала стопка сероватой бумаги, ножницы и перьевые ручки. На мгновение сжав кулаки, Морша принялась за дело: аккуратно нарезав ровные прямоугольники, она один за другим сложила их в замысловатые бутоны. Комната заполнилась тихими звуками – шорохом бумаги и легкими вздохами культистов. Все молча наблюдали за работой студентки, и в их безмолвии таилось напряжение. Тьяна тоже чувствовала его – словно липкий бесун разливался под кожей.

На последнем листке Морша стремительно вывела какой-то знак и, придав бумаге форму цветка, положила к остальным. Склонив голову набок, она внимательно оглядела бутоны, будто проверяя, достаточно ли они равны и не выдает ли себя «меченый». Тьяна не видела лица культистки, но заметила мимолетное движение руки – она смахнула пот со лба.

Встав на цыпочки, Морша открыла дверцу старого аптечного шкафчика, висящего над столом, и извлекла оттуда человеческий череп. Судя по темным трещинам, почти стертым надглазничным дугам и срезанной верхушке, посмертие у него выдалось напряженным. Морша опустила внутрь черепа бумажные бутоны и, несколько раз встряхнув, вернулась к остальным.

– Жребии готовы, Корний, – проговорила она, почтительно водрузив ношу в центр стола.

Крабух кивнул и поблагодарил девушку. Чуть помешкав, она направилась к своему креслу, но споткнулась и чуть не свалилась на Тьяну. Та выставила руки, чтобы не дать Морше упасть, и их глаза на секунду встретились. В голове у Тьяны мелькнуло подозрение, что культистка неспроста оступилась на ровном месте. Однако лицо Морши выражало лишь смущение и растерянность.

Когда она опустилась в кресло, взгляд мастера прошелся по всем подопечным. Он не был легким или скользящим. Глаза Крабуха задержались на каждом: пронзили, подцепили, взвесили и дали оценку. Мастер словно проверял решимость студентов.

И только Тьяну обошел стороной.

Облегчение смешалось со злостью и разочарованием. Ей не хотелось участвовать в том, чего она не понимала, и в то же время изнутри покусывало желание быть замеченной. Да, Крабух уже выделил ее, назначив старостой, но тут, в часовне, это не играло никакой роли. Здесь Тьяна была самой несведущей и недостойной. Ответов от Крабуха она уже не ждала, но своим равнодушием он словно лишал ее возможности задавать вопросы.

В попытке угомонить эмоции Тьяна непроизвольно поправила шляпку. А когда опустила руку на колено, увидела, что безымянный палец обвил рыжий волос. Наверное, прицепился во время поцелуя с Мару.

Сразу, из ниоткуда, накатило спокойствие, и Тьяне пришлось сделать над собой усилие, чтобы не улыбнуться. Впрочем, никто бы не заметил – всеобщее внимание было приковано к черепу. Скидывать волос на пол показалось неправильным, и Тьяна осторожно подсунула его под шляпку. Может, частица Медовича принесет ей дельные мысли?

Мастер подошел к столу, отбросив тень на пару флаконов. Его движения и мимика оставались невозмутимыми, но в глазах посверкивали искры.

– Начнем. – Крабух оглушительно хлопнул в ладоши. Когда звон рассеялся, мастер с легкой улыбкой добавил: – Не спешите. Дайте господину Черепу подумать, кому он благоволит.

Здрава, выдержав пару секунд, обхватила костяную чашу ладонями, пробормотала что-то на маревском и вытянула бумажный бутон. Не развернув, откинулась на спинку кресла.

Следующими руки в череп запустили Полок и Некос. Чуть не столкнувшись лбами, они выловили по листку. Как и Здрава, юноши не стали проверять, пусты ли их жребии. Обменявшись ухмылками, оба положили бутоны на стол.

Когда очередь дошла до Морши, она склонилась над черепом и застыла. Только глаза метались по чаше, словно выискивая там единственное зерно среди плевел. Наконец рука зависла над бутонами. Пальцы заметно дрожали, на лощеных ноготках играли блики. Вытянув жребий, Морша прижала его к груди и прикрыла веки.

Крабух, обведя культистов взглядом, произнес:

– Что ж, настало время узнать...

Морша резко распахнула глаза и ахнула.

– П-простите, Корний, – пробормотала она. – В черепе остался еще один цветок. Я случайно сделала лишний. Посчитала Огния.

Заскрипели кресла – культисты одновременно повернулись к мастеру. Сердце Тьяны сжалось от тревожного предчувствия.

– Это по меньшей мере интересно. – Загадочно улыбнувшись, Крабух не спеша поднялся на высокий стул, сел и оглядел всех сверху. – В нашем деле просчет зачастую губителен. Ты перетираешь три ягоды ландыша вместо двух, произносишь «кхе» вместо «це», и все заканчивается. Но бывают случаи, один на миллион, когда ошибка помогает создать что-то новое. Как думаешь, Тьяна, – Крабух наконец посмотрел на нее, – может быть, это тот самый момент?

– Вы хотите, чтобы я... – Не закончив, она кивнула на череп.

– Я лишь говорю, что, возможно, ошибка Морши – вовсе не ошибка. Это знак. А где, если не здесь, – он обвел пространство рукой, – стоит доверять знакам.

– Корний, мы никогда раньше не включали новичков в жеребьевку, – быстро и взволнованно произнесла Здрава.

– На первых службах мы не обменивались дарами и не устраивали поединки. Развитие – в переменах. – Голос мастера обернулся в бархат. – Что скажешь, Тьяна? Хочешь ли ты испытать судьбу?

Теперь все взгляды обратились к ней. Нервные окончания Тьяны словно превратились в запаленные фитили, сердце ускорило бег, а мозг принялся быстро перебирать варианты: девять разумных «нет» и одно оголтелое «да». Она вдохнула, собираясь вежливо отказаться, но взгляд упал на пузырьки. Тьяна замешкалась.

– Ах да, ты же не знаешь условий, – произнес Крабух и покивал сам себе. – Тот, кто вытянет жребий, должен будет вкусить дар. Поскольку сегодня их два, что бывает нечасто, вкушение пройдет в формате поединка. Создатели против вкушающих. Все делают ставки, по-настоящему высокие, и мы приступаем к состязанию умов и тел. Если дар приносит вред или попросту не работает, выигрывает вкусивший. Если же дар действует, так скажем, незаурядно – победа достается создателю.

Тьяна чуть придвинулась к столу и заглянула в череп. Одинокий бутон лежал внизу и манил, как в детстве – последний кусок сладкого кукурузного хлеба. Оставить другому или взять самой? Маленькая Тьяна никогда не задавалась этим вопросом. Она брала.

– Что значит «незаурядно»? – Осипший голос выдавал волнение.

– То и значит. Аш аро, аш заро.

«Не увидишь, не поймешь».

– А что значит «по-настоящему высокие ставки»?

Здрава нетерпеливо промычала что-то, не разжимая губ.

– Соперник решает, что ты ставишь. Проигравший обязан сделать то, что попросит выигравший. Без сомнений, без споров и с полной готовностью принять последствия.

– И без разглашения, – глухо добавил Полок.

– То, что здесь происходит, здесь же и остается, – кивнул мастер.

Тьяна вновь опустила взгляд на череп, и грудная клетка чуть не треснула от глубокого вдоха. Темные глазницы смотрели в ответ – в них читались подсказки, а может, подначки: бери, бери. Страх смешивался с возбуждением, а ярче всего горело предчувствие, одновременно тревожное и подстегивающее.

«Проигравший обязан сделать то, что попросит выигравший».

Тьяна знала, что надо просить.

Вэл умер в часовне, был отравлен «Кровобегом», а в этих стенах поклонялись ядам. Все тропки вели сюда, все стрелки указывали на культ, и Тьяна не сомневалась: подопечные Крабуха и сам мастер знали о смерти Велимира гораздо больше, чем кто-либо. Что, если она выиграет поединок и потребует, чтобы ей сказали правду?

«Без сомнений, без споров и с полной готовностью принять последствия».

Скорее всего, жребий пуст. Но если «господин Череп» выберет ее, шанс на победу будет велик, ведь у Тьяны есть тайный помощник. Есть козырь, о котором не знают остальные. Есть «Любомор».

Она знала: бесун вступится за нее, чтобы убить самому. Растворит другой яд, попавший в кровь, как растворял кусочек поганки. Не отдаст жертву собрату, каким бы незаурядным тот ни был.

Пальцы легли на прохладный край черепа, и тут же голос Морши, тонкий и дрожащий, разрезал тишину:

– Ты уверена?

«Уверена ли я?» – мысленно повторила Тьяна. Решение не казалось правильным, но и ошибочным тоже не выглядело. Помедлив, рука опустилась в чашу.

Плотный, чуть шершавый бутон лег на ладонь, и Тьяна угадала в бумажной поделке цветок олеандра.

Сверху прозвучал голос Крабуха:

– Выбор сделан. Кому же сегодня улыбнется господин Череп?

Все разом потянули за бумажные лепестки, и лишь Тьяна чуть отстала от остальных. Раскрывая бутон, каждый заглядывал внутрь и поворачивал листок к другим участникам жеребьевки. Подняв взгляд, Тьяна увидела ряд пустых измятых бумажек и только затем посмотрела в свою.

Там было начертано «хо». То ли смешок, то ли мистерианское «ты». Только перевернув листок, Тьяна догадалась: это черепок с перекрещенными костями. Ей показалось, что в комнате стало темнее и душнее. Сглотнув сушь, Тьяна показала бумагу остальным.

Похоже, Крабух был прав: ошибка Морши оказалась знаком свыше.

Глава 26. Поединок

– Как это банально, когда новичкам везет, – высказался Огний. – Что ж, я готов сразиться с тобой, золотце, как создатель. И с тобой, дундук, как вкушающий. – Фыркнул он и метнул в Некоса острую улыбку.

– Кто начнет? – Здрава даже не пыталась скрыть досаду в лице и голосе.

– Некос и Огний, – решил мастер.

Тихо выдохнув, Тьяна выпустила из рук измятый листок и расслабила плечи. Ей нужна была отсрочка, чтобы собраться с силами и мыслями. Да и посмотреть, как обычно проходят поединки, не лишнее.

Крабух кивнул Огнию. Подхватив флакон с туманной жидкостью, юноша поднес его к глазам, прищурился и сквозь стекло поглядел на Некоса.

– Твоя ставка: тот милый домик на озере, который завещал тебе прадед, – сказал и поспешно добавил: – Со всем содержимым.

У Некоса вытянулось лицо, но он быстро совладал с эмоциями.

– Это две ставки вместо одной. Либо дом, либо содержимое.

– Напомнить, как звучит наша заповедь? – Огний ухмыльнулся и три раза подряд щелкнул пальцами: – Без сомнений. Без споров. Принимая последствия. Думал, я не узнаю, где твоя семейка хранит редкие бесуны, украденные... ах, простите, добытые у мистерианцев? Не на того напал, друг мой. Твои яды – мои яды.

– В этом поединке тебе не выиграть, – отрезал Некос, окончательно взяв себя в руки. – Уверен, что в следующем тоже. – Он посмотрел на Тьяну из-под челки: во взгляде промелькнуло сочувствие. – Твоя ставка, Огний: уход из академии.

– Некос! – возмутилась Здрава.

– Без сомнений. Без споров, – напомнил он. – Меня порядком утомили выходки и ужимки нашего неприятного приятеля. Для него все это – не больше чем клуб по интересам. Возможность пощекотать нервы и развеять скуку. Нам пора подниматься выше, а для этого надо скинуть балласт.

– Ставки приняты, – объявил Крабух. – Морша.

Она, похоже, была у мастера на побегушках. Девушка снова поднялась с кресла и подошла к небольшому граммофону, стоящему в углу. Теперь в ее движениях появились плавность и легкость. Культистка успокоилась, узнав, что господин Череп не выбрал ее. Она явно не была такой же истовой ядоглотательницей, как остальные.

Наклонившись, Морша достала с полки под граммофоном пластинку в темно-красном конверте. С осторожностью, чтобы пальцы не коснулись поверхности, она извлекла черный диск, установила его и опустила иглу. Пластинка зашипела, а следом комнату наполнила медленная и тяжелая мелодия. Это был жас, но не танцевальный. Мрачный, гипнотический, он звучал как голос судьбы. Доносились вскрики труб, кого-то оплакивали клавишные, а из глубин восставал контрабас. На Тьяну навалилась духота, и жалкую кроху спокойствия, полученную от отсрочки, проглотила тревога.

Когда Морша села, все повернулись к Огнию и замерли в ожидании.

Откупорив пузатый флакон, он обхватил губами горлышко и проглотил жидкий туман. Одним махом, без остатка. Кашлянув, юноша выпустил между губами струйку – и она развеялась в воздухе подобно дыму.

«Он выпил. Выпил яд. Сам», – прозвучало в голове Тьяны. Напряжение резко выросло – казалось, оно уперлось в потолок и вот-вот пробьет его. Впрочем, она была не против: может, в дыру просочится хоть немного свежего воздуха.

Некос нервным движением откинул челку со лба, нарушив общую неподвижность, и каждый позволил себе какой-нибудь жест: Тьяна тронула шляпку, Полок скрестил руки, Здрава глубоко вдохнула, а Морша на миг зажмурилась.

Огний, покачнувшись в кресле, прижал ладонь к груди, смял мантию и отрывисто хохотнул. Зрачки у него расширились, к лицу хлынула кровь.

– Что ты чувствуешь, Огний? – донесся сверху приглушенный голос Крабуха.

– Чувствую? Что я чувствую?

Не ответив, он вскочил на ноги. Пошатнулся, боком завалился на подлокотник, но тотчас выпрямился. Хромая, пошел по кругу за креслами. Шаг убыстрялся с каждой секундой, и Огний все меньше припадал на левую ногу. У Тьяны, наблюдавшей за ним, закружилась голова.

– Никчемные! Пустышки! – воскликнул он, а затем воздел руки, затряс ими и выдал бессмысленную тираду.

– «Бешегон»? – Здрава взглянула на Некоса.

– «Бешегон», – подтвердил тот.

Тьяну пробрала дрожь. То, что она читала об этом яде, внушало трепет и уважение. Человек, отравленный «Бешегоном», чувствовал невероятную мощь и ярость. Он мог выкосить целое поселение, но приступ бешенства неизменно сменялся осознанием вины. Жгучая и мучительная, она не зависела ни от нрава, ни от ценностей, ни от опыта отравленного. Из-за раскаяния – такого же рьяного, как и бесчинство, – человек сводил себя в могилу.

Некос добавил:

– Я разбавил его капелькой «Греховода», положил недозрелый снежноягодник и заговорил заклинанием, которое сам составил. Изменил так сильно, как только мог. Хотел целиком подавить агрессию, но...

Тут Огний, зарычав, вцепился в стол.

– ...видимо, не получилось.

– Каким задумывалось действие? – спросил Крабух.

– Бесстрашие. – Некос усмехнулся. – Крайне вредный бесун для такого труса, как наш неприятный приятель.

– Что?! Кто?! – взревел Огний и, смахнув пузырек с собственным ядом, полез на столешницу. – Я покажу! Вам! Всем!

Наклонившись, Тьяна подняла с ковра флакон. Когда она выпрямилась, в глаз чуть не угодила начищенная остроносая туфля. Огний, забравшись на стол, решил пробежаться по его краю.

– Он себе что-нибудь повредит, – заявила Здрава.

– Да ничего с ним не будет, – возразил Полок.

– Огний, слезай!

Он не слушал. Музыка набирала обороты, и культист взмахивал в такт ногами, будто исполняя воинственный ритуальный танец. Каждый раз, наступая на левую, он чуть не валился вниз, но Полок и Некос поддерживали его с двух сторон.

– Я! Вас! Всех! – кричал Огний, неприлично двигая тазом и пытаясь стянуть с себя мантию. – Пустышки!

Вены раздувались на шее юноши, по лицу тек пот, но нападать на остальных он, похоже, не собирался. Ему вполне хватало угроз и танцев. Не справившись с мантией, Огний принялся кружиться и выкрикивать непристойности. Тьяне досталась «южная потаскуха» – и это было еще не самым дурным из услышанного. Впрочем, ее мало волновали вопли культиста. Куда больше Тьяну интересовало его поведение. В голове крутился единственный вопрос: «Как такое возможно?»

Вначале измененный «Огнетвор», сохранивший жизни Яблоньке и другим жителям поселения. Теперь преображенный «Бешегон», не дающий отравленному наброситься на окружающих. Что дальше – милосердный «Любомор»? Тьяна подалась вперед, наблюдая за дикой пляской хромоногого Огния.

– Подавитесь! Подавитесь! – По комнате пролетел очередной крик, но было видно: злая энергия пошла на убыль.

Когда Огний окончательно выдохся и полез прочь со стола, Крабух спросил:

– Как ты теперь себя чувствуешь? Можешь ответить?

– Пре-вос-ход-но, – вытолкнул юноша, тяжело дыша. – Хочу еще.

– Морша.

Подскочив, она подбежала к графину, налила в стакан воды и протянула Огнию. Приподнявшись, он резко махнул рукой – и стекло, сверкая гранями, полетело в стену. Раздался звон, осыпался дождь осколков. На сером камне осталось мокрое пятно.

– Нет! Я хочу еще этой дряни, которую сварганил дундук! Еще! Хочу! – Огний то ли захихикал, то ли захныкал.

– Победа за тобой, Некос, – объявил мастер. – Действие дара очевидно, вредных последствий не наблюдается.

– Особой пользы тоже, – заметила Здрава.

– Не соглашусь, – сказал Полок. – После того как мой дар повредил его кости, Огний ни разу не танцевал. Он даже ходил с трудом. Врачеватели говорили, что нога требует разработки, но Огний слишком берег ее. А сейчас устроил целое представление.

– А еще он наконец-то высказал все, что о нас думает, – добавил Некос.

Огний снова разразился ругательствами вперемешку с хохотками.

– Сколько продлится действие? – спросила Здрава.

Некос пожал плечами:

– Как и у обычного «Бешегона». Часов пять-шесть. Хотя это неточно.

– Думаю, нам лучше отложить второй поединок. – Здрава взглянула на Крабуха. – Вряд ли Огний сможет сделать ставку в таком состоянии.

– Я смогу! Все смогу! – С пола поднялась рука с вытянутым указательным пальцем.

– Вы слышите? Он двух слов связать не способен.

– Это временно, скоро пройдет, – твердо произнес Некос.

– Ему уже лучше, – поддержал Полок.

– Не будем прерываться, – решил мастер. – Некос, Полок, поднимите и посадите его. Тьяна, ты готова?

С губ едва не слетело «нет», но она заставила себя кивнуть. Разжав кулак, Тьяна уставилась на фиолетовую жидкость. Все боролись за право попробовать бесун Некоса, но никто не изъявил желания вкусить дар Огния. С ним явно было что-то не так, и Тьяне оставалось надеяться только на «Любомор».

Когда Огния усадили в кресло, он устремил на Тьяну воспаленный взгляд и прохрипел:

– Давай, делай за меня ставку, золотце.

– Первым всегда ставит вкушающий? – Ей хотелось немного потянуть время.

– Да, – ответил Полок. – Кто рискует, тот и начинает.

– А я уже определился! – Огний взмахнул руками. – Возьму натурой. Если, конечно, ты выживешь после моей бешеной смеси. – Его язык заплетался, но речь больше не была бессвязной.

– Огний, подумай хорошенько. – Здрава, нахмурившись, тяжело посмотрела на юношу.

– О, поверь, от нее не убудет. – Его рот расплылся в ухмылке. – Горски рассказывал о своих похождениях. Ты – одна из его девчонок, да? Я сразу узнал. Он говорил о южаночке. Описывал тебя. Со всеми подробностями.

Пластинка доиграла, кашлянув напоследок, и в комнате повисла тишина. Глухая и нехорошая. Похоже, под действием яда Огний проболтался о том, о чем не следовало. Он знал Вэла. Видимо, все здесь знали Вэла. Тьяна сглотнула осклизлый комок, состоящий из ненависти, обиды и дурного предчувствия, и ответила:

– Нет. Я не была одной из его, как ты выразился, девчонок. Я была его невестой. Впрочем, это неважно. И со мной, и с другими он вел себя одинаково. Как последний урод. – Тьяна выпрямила спину и подняла подбородок. – Хорошо, что ты сам заговорил о Велимире. Твоя ставка: правда. Вся правда о событиях ночи, когда он умер от «Кровобега».

Закончив, она подумала: «Уйду ли я отсюда живой?» Дело было даже не в бесуне, который ей предстояло выпить, а в сказанных словах. Стоило заговорить о Вэле, как тишина превратилась в тяжелое покрывало и придавила культистов к креслам. Так глубоко и напряженно могли молчать лишь люди, связанные темной тайной.

– Ставки приняты. – Крабух был достаточно смел, чтобы прервать затянувшуюся паузу. – Морша, еще раз.

В комнате зазвучал жас, и все устремили взгляды на Тьяну. Длинная прозрачная пробка легла на стол, и прохладный край сосуда коснулся губ. Глоток, второй. Тьяна выпила густую, морозно-свежую жидкость с тонким ягодным привкусом и выронила флакон.

Комната изогнулась, как если бы Тьяна взглянула на нее сквозь стеклянный шарик. Тело потянуло вниз – внутрь кресла, ставшего мягким и вязким. Схватившись за подлокотники, она попыталась встать, но пальцы утонули в обивке. По ногам стремительно поползло онемение: ступни, голени, колени, бедра. Скоро, как знала Тьяна, оно доберется до органов дыхания. Так действовала карвинския.

Легкие напоследок наполнились воздухом, и тело окончательно перестало слушаться. Ужас вцепился в сердце: неужели она просчиталась? Огний действительно сварил какую-то бешеную смесь, и «Любомор» не заступится за свою жертву. Вместе с последней мыслью на голову обрушилась тьма. Трясина беспрепятственно поглотила Тьяну, и сразу стало легче. Вернее – стало никак.

Издалека ее окликнул Крабух, ничего не вызвав в душе, но тотчас раздался другой голос. Равнодушие схлынуло, и Тьяна распахнула глаза. Ее звал Мару.

Взгляд уперся в непроглядный мрак, но она изо всех сил потянулась к знакомому баритону, и чернота расступилась. Рука с россыпью золотых веснушек вынырнула навстречу и протянула нож. Странное черное лезвие было словно выковано из окружающей тьмы.

– Ты должна убить меня. Это единственный выход. – Лицо Мару оказалось близко-близко. – Я ошибся, нет никакого другого решения, только это. Убей меня, чтобы выжить. Я готов.

Тьяна вскинула руку и зажала ему рот. Если Медович – ее предсмертное видение, то она не позволит своему сознанию испортить его. Не позволит в последний миг думать о том, взяла бы нож или отказалась. Нет уж. К Хозяину тебя, мозг! Пусть в финале правит тело, а не разум.

– Заткнись и целуй, – велела она.

Ладони легли на плечи Мару, Тьяна потянула его к себе, но в ту же секунду он развеялся зелено-медной пыльцой. Схватив пару горстей, Тьяна с досадой уставилась на пустые ладони: ничего. От Медовича ничего не осталось.

Откуда-то сзади донеслись хриплые стоны. Их мучительность и безнадежность проникли под кожу, заставив Тьяну содрогнуться. Почти не сомневаясь, что сейчас увидит истекающего кровью Мару, она обернулась. В отдалении, скорчившись, лежал Огний.

Тьяна бросилась к нему. Опустившись на колени, она тотчас заметила лопнувшие сосуды в глазах культиста и розовую пену, вместе со стонами выходящую изо рта.

Понимая, что это бесполезно, Тьяна все же спросила:

– Кто тебя отравил?

Булькнув, Огний протянул:

– Я-я-я.

Чего еще стоило ожидать от бессмысленного видения? Ни поцелуев от любимого, ни истин от придурка – так и время истечет. Не зная, что предпринять, Тьяна сунула руки в карманы мантии: вдруг там найдется противоядие? Пальцы наткнулись на бумажный уголок. Она потянула за него, но листок не поддался. Рывок, еще рывок – и ее вышвырнуло на свет.

– Тьяна! – По ушам ударил оклик Крабуха.

Она зажмурилась. Мягкое свечение ламп теперь казалось нестерпимо ярким. Приподнявшись на локте, Тьяна поняла, что лежит на полу. Неподалеку устроился и Огний. Живой, невредимый и, судя по сверканию глаз, все еще под действием бесуна. Мастер тоже сидел на ковре, остальные столпились рядом.

– Я в шоке! – заявил Огний. – Она выжила. Нет, вы видите? Видите? Выжила! А значит... это значит... – Он вцепился в волосы. – Я гений!

– Каким задумывалось действие? – проверяя у Тьяны пульс, спросил Крабух.

– Она должна была уснуть, – неуверенно произнес Огний. – Как от «Сномара». Надолго. А уснув, увидеть провидческий сон. Чтобы добиться этого, я использовал разные сочетания звуков... А нет, ничего я вам не скажу! Слетелись, как коршуны! – Он обвел всех хищным взглядом. – Пустышки!

– Как видишь, я не уснула, а просто потеряла сознание, – прохрипела Тьяна, надеясь, что недолго пробыла в мире видений. – Дайте воды.

Морша тотчас поднесла ей стакан. Сделав пару глотков, Тьяна провела рукой по лицу. Щеки были влажными и липкими, в уголках губ образовались комочки.

– Тьяна, как бы ты описала свое состояние после вкушения дара?

Вытерев рот, она ответила:

– Паралич. Тьма. И... возвращение. Больше ничего.

– Ты лжешь! – воскликнул Огний. – Ты спала. Спала и что-то видела!

– Со стороны это было похоже на кратковременную смерть, – отметил Полок.

– Когда люди спят, у них изо рта не идет кровавая пена, – подхватил Некос.

– Пустышки! – Огний бессильно ударил кулаками по ковру. – Вы просто завидуете!

– Ты видела, – мастер неотрывно смотрел Тьяне в глаза, – что-либо? Ты должна быть откровенна с нами, Тьяна. Забудь о ставке и прости Огнию его манеры. – Кончики усов приподнялись. – Это не игра и не спор. Каждый наш поединок – попытка установить контакт с богом, а через него познать истину. Это важно. Важнее всего. Ты видела что-либо? – повторил он.

– Нет.

Тьяна крепко стояла на своей лжи и не собиралась никуда сдвигаться. Она была согласна с мастером: истина важнее всего. Только Крабух искал одну, а Тьяна совсем другую.

– Вздор! Вы что, не видите? У южной потаскухи – ни совести, ни чести. – Огний перешел на визг.

Крабух, повернувшись к нему, выставил вперед ладонь – в жесте читались и призыв успокоиться, и скрытая угроза. Казалось, выдай Огний еще хоть одно оскорбление – и пальцы мастера сомкнутся на его горле. Юноша отполз подальше и притих, хотя глаза продолжали метать в Тьяну шаровые молнии.

– Надеюсь, ты понимаешь, Огний: потом у тебя не получится списать все на действие дара Некоса, – спокойно произнес Крабух. – Каким бы сильным ни был состав, ты способен контролировать себя. Тьяна сказала, что ничего не видела. Я склонен ей верить.

«В любом случае то, что мне померещилось, не было пророчеством, – подумала Тьяна. – Я увидела Мару, потому что лю... – она мысленно осеклась, – неравнодушна к нему. И Огния, потому что приняла яд, сделанный им. Все просто».

Она почти не сомневалась, что бесун сработал не так, как задумывалось. Полок неспроста упомянул о кратковременной смерти: дар Огния отравил Тьяну, но «Любомор» вовремя растворил яд и помог ей вернуться с того света.

Эта версия казалась Тьяне наиболее вероятной.

– Я докажу, – выдавил Огний и, выхватив из кармана пузырек, снова сорвался на крик: – Докажу! Всем вам!

Флакон был таким же, как тот, что по жребию достался Тьяне. Сверкнула пробка, колыхнулась фиолетовая жидкость. Никто не успел и слова сказать, как Огний припал к сосуду. Дернулся острый кадык.

– Нет, – вырвалось у Тьяны.

Несмотря на слабость, она оттолкнула Крабуха и нырнула вперед. Рука потянулась к пузырьку – выхватить, выбить, не дать проглотить яд. Огний, будто ожидая чего-то подобного, хлестнул по Тьяниным пальцам. Метнувшись в сторону, он жадно допил бесун и отбросил флакон.

– Видели, а? – вскричал юноша. – Теперь ясно? Ясно, что эта сука... эта сука... – Он растерянно хлопнул глазами и уставился на свои ступни. – Я не чувствую ног. Так и должно быть, да? – Взгляд заметался по комнате.

Крабух устремился к шкафу.

– Действие дара Некоса еще не прошло, – бросил он на ходу. – Два состава могут вступить в конфликт. Огний, дыши ровно и по возможности сохраняй спокойствие. На всякий случай я дам тебе противоядие от «Бешегона». – Мастер зазвенел склянками и металлическими коробками.

– Что? Что происходит? Что... – Руки Огния повисли плетьми, и тело безвольно завалилось на бок.

– Скорее! – вскрикнула Здрава.

Единственная из культистов, она бросилась на пол и склонилась над юношей. Несмотря на его взбалмошный характер, маревка, похоже, питала к нему симпатию.

– Золотце, – пробормотал он и, с сипом втянув воздух, выпустил изо рта розовую пену.

Белки глаз залились кровью, и трепещущие веки прикрыли их. Огний мучительно застонал, и Тьяну бросило в холодный пот. Тот же звук. Как в видении. Один в один. Она попыталась вспомнить, не подкидывала ли предсмертная фантазия каких-то подсказок, но в голову ничего не шло. Не в силах отыскать решение, Тьяна продолжала ошарашенно наблюдать, как тело Огния покидает жизнь. Вначале оно вытянулось в струну, конвульсивно дернулось, а следом обмякло. Его лицо и поза были точь-в-точь как в видении, вот только Тьяна не задала Огнию вопрос об отравлении. Она уже знала ответ.

Крабух отодвинул Здраву и затолкнул в ноздри отравленного толченый звездный камень, помогающий от «Бешегона». Веки Огния на секунду приподнялись, мутный взгляд нашел Тьяну, и вместе с пеной изо рта вырвалось:

– По... мо...

– Мы пытаемся. – Здрава сжала его руку. – Пытаемся помочь тебе!

Огний хватанул воздух, но внутри для него будто не нашлось места. Стихли стоны, снова опустились веки, и лицо налилось синевой. Юноша перестал дышать.

Подняв на Тьяну мокрые глаза, Здрава металлическим голосом спросила:

– Как это вышло? Почему он умер, а ты нет?

– Не знаю. – Тьяна, держась за кресло, поднялась на ноги. – По вашим разговорам я поняла, что Огний не был хорош в ядоварении. Наверное, он сделал два разных препарата. Или повлиял измененный «Бешегон», как сказал мастер... Корний. – Закончила она и тяжело опустилась на подлокотник.

– Ты выиграла, Тьяна. – Крабух тоже встал с пола. – К сожалению, как ты понимаешь, в этот раз победа останется без приза.

– Кто-то другой может ответить за Огния.

– Кто-то другой ответит, – кивнул мастер. – Когда ты вступишь с ним в поединок и победишь. А теперь тебе лучше уйти. Нам предстоит поработать, – он принялся закатывать рукава, – чтобы завтра настоятель объявил о еще одном добровольном уходе из жизни.

Препираться было бессмысленно. Тьяна сползла с подлокотника и на негнущихся ногах направилась к пролому в стене. Обернувшись напоследок, она увидела, как Полок и Крабух поднимают Огния, Здрава тайком утирает слезы, а Некос изучает пустые флаконы из-под переделанного «Сномара». И только Морша смотрела Тьяне вслед. Когда их взгляды встретились, культистка поспешно отвернулась и отошла к граммофону.

За стенами часовни моросил дождь, мелкий, но затяжной. Ветер косил его в сторону, прямо Тьяне в лицо: каждое дуновение обдавало мерзко-влажным холодом. Втянув голову в плечи, она поспешила к Погребу, и тут поняла: на ней по-прежнему надета мантия. Что ж, хоть какая-то защита от непогожей октябрьской ночи. В попытке немного согреться Тьяна сунула руки в карманы – и замерла. Пальцы наткнулись на бумажный уголок. На секунду показалось, что она вернулась в видение: сейчас дернет за листок – и снова очнется в тайной комнате.

Глубоко вдохнув, Тьяна отошла под деревья и медленно вытянула бумажный квадратик. Ничего не произошло: с неба продолжал брызгать дождь, ветер бесцеремонно трепал мантию и кроны. Прижавшись к вязу, Тьяна развернула листок. По бумаге вразмашку скакали буквы. Взгляд пробежал по записке, а следом дрожащие пальцы изорвали ее и спрятали клочки обратно в карман.

Кто-то все же решил ответить за Огния.

Глава 27. Глупый мальчишка

Текст послания крепко отпечатался в памяти. Кто написал и подкинул его? Возможность была у каждого, исключая разве что Некоса – только он не приближался к Тьяне. Оставалось надеяться, что записку подложил не Огний.

– Что там было, Островски?

Она вздрогнула от неожиданности, но тут же по телу прокатилась волна согревающего спокойствия. С плеч словно свалились две ледяные глыбы, и Тьяна повернулась к Мару.

– Тебя кто-то пригласил на свидание? – Приподняв уголки губ, он кивнул на карман.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответила Тьяна и не без удовольствия заметила, как намек улыбки исчез с медовического лица. – Что ты тут делаешь?

– Думала, я оставлю тебя одну? Я шел за тобой от Погреба и ждал на углу часовни. – Мару пригляделся к ней. – Судя по всему, ты опять ходила по краю.

– Нет. То есть да, но случайно.

– У тебя по-другому и не бывает. – Он притянул Тьяну к себе, обнял, и они, не сговариваясь, побежали к пансиону. – Что там случилось?

– Ох, с чего бы начать? Я узнала, что Крабух и несколько студентов поклоняются ядам. Потом выяснила, что они умеют менять рецептуры бесунов. А затем поучаствовала в поединке...

– Что? – В коротком вопросе уместилось так много тревоги, что Тьяна растерялась: она и не подозревала, что Медович умеет волноваться. – Крабух сошел с ума? Новички не участвуют в поединках.

– Это вышло случайно, – подчеркнула Тьяна. – Ты сам сказал, у меня...

– Нет. Тут другое. У Крабуха не бывает случайностей. Он создает хаос, но контролирует его. Если он допустил твое участие, значит, хотел этого. Записка – от него?

Тьяна почувствовала, что Мару пристально смотрит на нее сверху вниз.

Ей хотелось спросить: «Ты что, Медович, ревнуешь?» – но она остановила себя. Видят лики, сейчас не время для игривых вопросов. Только что умер Огний, да и сама Тьяна едва избежала смерти. А вокруг клубилось все больше тайн, и в этом тумане можно было легко потеряться. Или потерять друг друга.

Тьяна прижалась к Мару и сказала:

– Я не знаю, кто автор записки. – Она быстро пересказала ему текст, а затем спросила: – Что думаешь?

– Это мог быть кто угодно. – Медович покачал головой. – Я останусь в Склепе утром, чтобы подстраховать тебя. Если понадобится, вмешаюсь. Возможно, встречу назначила Здрава, она самая толковая из них. А может, Огний, но у него только одно на уме. – Мару поморщился. – Если это он, мне точно придется вмешаться. Завтра увидим.

– Это не Огний. – Тьяна поняла, что не успела рассказать о главном. – Он умер. – Сердце кольнула жалость: да, хромоногий культист был заносчив и глуп, но она точно не желала ему смерти.

– Поединок? – Мару сразу догадался о причине. – С кем?

– Со мной.

– Как это случилось? – Его взгляд потяжелел.

– Огний сделал яд на основе «Сномара». Я выпила, потеряла сознание...

– Островски, ты...

– Только не надо меня отчитывать, – произнесла Тьяна.

Мару втянул воздух сквозь зубы и процедил:

– Что было дальше?

– Оказалось, Огний принес второй флакон с ядом. Он решил, что я солгала о действии. Выпил, чтобы проверить, и умер.

– А ты солгала?

– Да, – выдохнула Тьяна. – Хотела узнать правду о смерти Велимира, а для этого нужно было выиграть.

– Как подействовал яд?

– Мне привиделось... – Она замялась.

– Что?

«Ты, нож и то, что у нас нет другого выхода». Тьяна поняла, что не может озвучить это, и выбрала привычный путь полуправды.

– Смерть Огния. То, как он умирает от яда. – Она содрогнулась, вспомнив оба раза: и в видении, и в реальности. – Он утверждал, что его бесун вызывает пророческие сны, но я не уверена в этом. Да, я что-то видела, но все можно объяснить совпадением или игрой разума. Единственное, что точно, – Огний не смог избавить состав от действия карвинскии. Он ошибся. При варке или заговоре – уже неважно.

– А тебя его бесун не отравил из-за «Любомора», – кивнул Медович. – Яд считает тебя своей.

– Я ему не принадлежу, – отрезала Тьяна.

– Знаю. И он тебя не получит.

«Ты должна убить меня. Это единственный выход», – эхом прозвучало в голове. Тьяна едва удержалась от того, чтобы скрипнуть зубами. Она не могла допустить и мысли, что первая часть видения была пророческой.

Забежав в Погреб, Мару и Тьяна остановились в прихожей и посмотрели друг на друга. Она осторожно тронула его за предплечье:

– Как рука?

– Ты зря рисковала. – Медович ушел от ответа. – Огний в их секте был пятым колесом. Или мешком для отработки ударов. Возможно, он что-то знал, но меньше остальных.

– Как твоя рука? – настойчиво повторила Тьяна.

– Мм. – Капли дождя блестели на меди волос. – Если скажу правду, ты на меня накинешься, а нам надо поспать.

– Что ты имеешь в виду? – Тьяна наморщила лоб.

– Когда я рассказал историю о Ясене, – у Мару дрогнули уголки губ, – ты от жалости бросилась меня целовать.

Тьянины щеки вспыхнули. Она с притворным возмущением пихнула Медовича в грудь, но он не отступил ни на пядь.

– Боюсь, – продолжил Мару, – если я признаюсь, что рука болит, ты опять не сдержишься. – Он качнул головой и наклонился к Тьяне. – А она болит.

– Я не буду тебя целовать. – Она фыркнула и закатила глаза, пытаясь скрыть смущение и трепет. – А еще я совершенно точно на тебя не бросалась. Ты вообще первый начал. Сказал, что собираешься влюбиться в меня. Потом разделся и лег ко мне в постель. И я уж молчу о том, что ты сделал, когда мы сбежали из поселения.

– А что я сделал?

– Не притворяйся.

– Кажется, было как-то так?

Глядя Тьяне в глаза, он опустился на одно колено, приподнял край мантии и провел пальцами по ее ногам – как тогда, в парке. Порывисто вдохнув, Тьяна замотала головой и прошептала:

– Нас могут увидеть.

Она старалась звучать сердито, но не получалось.

– Сейчас три часа ночи. Это – во-первых. А во-вторых, если увидят – что с того? Я не собираюсь скрывать наши отношения. Да, это может быть не вполне безопасно для тебя, – он чуть нахмурил брови, – но я не могу иначе. Не могу и не хочу.

«Отношения. Он не собирается скрывать наши отношения», – мысленно повторила Тьяна, чтобы как-то уложить сказанное в голове. Слова Медовича звучали искренне и отзывались теплом в душе, но в то же время выдавали его недальновидность. Он не брал в расчет, что Тьяна – девушка, у которой совсем недавно умер жених. К тому же на ее имени уже лежала тень: Вэл, похоже, многим успел рассказать о той злосчастной ночи.

Если допустить, что они с Мару благополучно разберутся с «Любомором», как дальше сложится их жизнь? Никто не знал. Они могли расстаться, и тогда он будет просто «свободным юношей», а она – «той, кто встречалась сначала с Горски, а потом с Медовичем». Тьяна почувствовала, как по лицу пробежала тень.

– Просто скажи, если я перехожу границы. – Мару убрал руки от ее ног. – Ты не хочешь огласки? Если что, я не намерен вредить твоей репутации, хоть и не верю в ее существование. Не твоей конкретно, – уточнил он. – В целом.

Конечно, он не верил в репутацию: чего еще ждать от красивого, богатого и юного наследника древнего рода? Даже то, что Мару лежал в Арке, не могло очернить его в глазах общества.

Тьяна почувствовала что-то вроде насмешливого умиления. Захотелось обозвать Медовича «глупым мальчишкой», но она не стала. Тихо вздохнув, Тьяна провела пальцами по его подбородку, сомкнула их на мокром воротнике кителя и потянула вверх. Мару поднялся и сжал ее руки. В запястьях дико запульсировала кровь. Пальцы, разомлев, выпустили ткань. Поцеловав вначале правую ладонь, затем левую, Мару освободил их, и Тьяна мягко обхватила его. Он наклонился ближе – и тогда, сорвавшись с кудрей, на ее щеку упала холодная капля дождя. Тьяна вздрогнула, но тотчас с облегчением улыбнулась: всего лишь вода. Медович провел большим пальцем по ее скуле, стирая влажный след, и их губы соединились. Тьяна почувствовала глубокое, чуть торопливое биение сердца и не поняла – это ее или его. Все стало общим и нераздельным. Дыхание, запах кожи, движения. Мару начинал, и Тьяна подхватывала. Она предлагала, и он соглашался.

В какой-то момент ее взгляд упал на продолговатый стол, где лежала книга учета проживающих. По форме он немного напоминал стойку в клубе, и Тьяна вдруг почувствовала, как наэлектризовалась кожа. Вместе с мурашками ее посетило дерзкое желание – повторить ту сцену, когда Мару изображал мерзавца. Разыграть маленький личный спектакль – с ненастоящей борьбой, но настоящей страстью. Чтобы все плохое было вымышленным, а хорошее настоящим.

Проследив за ее взглядом, Мару приподнял брови и улыбнулся. Заинтересованно, чуть лукаво и понимающе.

Пораженная, что не надо ничего объяснять, Тьяна выдохнула с сожалением:

– Ну не здесь же.

– А если тихо?

– Тихо не получится.

– Мм. Это правда, – согласился Мару и, коснувшись губами ее шеи, прошептал: – Тогда я куплю для нас бар, Островски.

Тьяна рассмеялась, приняв обещание за шутку. Обняв ладонями ее лицо, Медович заглянул ей в глаза и потянулся, чтобы снова поцеловать. Тьянины руки скользнули по его предплечьям, порывисто сжали, и Мару зашипел сквозь зубы.

– Рана! – Тьяна отдернула ладони, будто прикоснулась к чему-то горячему. – Прости. Как я могла забыть...

– Пустяки. – Медович успокаивающе погладил ее по щеке.

Тьяна отстранилась и помотала головой. Она словно очнулась от наваждения. Какие поцелуи, какие прикосновения и какие, к Хозяину, барные стойки? Пока «Любомор» бежит в ее крови, им с Мару нельзя приближаться друг к другу. Еще немного, и ее вновь может свалить приступ. И что тогда сделает Медович? Порежет правую руку? Воткнет нож себе в бок? Это немыслимо. Так не должно быть.

Тьяна задрожала.

– Островски, это пустяки, – повторил Мару, подтягивая ее к себе.

– Стой. Подожди. – С трудом выдавила Тьяна, наперекор всему телу, кричащему: «Продолжай!»

Медович нахмурился. На мгновение Тьяне показалось, что он рассердился из-за отказа, но в его глазах не было злобы. Только тревога. Глубоко вздохнув, он кивнул и отступил на полшага.

– С тобой все в порядке? – Мару внимательно пригляделся к ней.

– Да. Просто я знаю, что он здесь. – Нахмурившись, Тьяна прижала ладонь к груди. – Как будто смотрит на нас и выжидает.

– Ты что-то чувствуешь? Чувствуешь приближение приступа? – В голосе Мару усилилась тревога.

– Нет, но... – Тьяна повела плечами, – он не предупреждает, понимаешь? Не подает сигналов. Нападает – и все.

– Думаешь, мы его провоцируем?

Тьяна кивнула.

– Какой же я, – Мару невесело усмехнулся и покачал головой, – болван. Не подумал об этом. Я не хочу, чтобы он мучил тебя. – Его взгляд потяжелел. – Ни секунды.

– А я не хочу, чтобы ты себя резал.

Протянув руку, Медович коротко коснулся Тьяниной щеки.

– Иди спать, Островски. Завтра у тебя Зорич и встреча в Склепе.

– Да. Зорич. – Она совершенно забыла о старшем мастере. – Кстати, зачем он забирал тебя в Вельград?

– Мать позвонила ему и попросила поговорить со мной. – Поморщился Мару. – Они с Зоричем давние знакомые. Правда, не могу сказать, что он преуспел в нравоучениях, – голова у него была занята другим. Он ездил на встречу с семьями Млады и... – он сделал короткую паузу, – Велимира.

Тьяна коротко кивнула. Несмотря на помолвку с их сыном, она плохо знала господина и госпожу Горски. Зажиточные, молчаливые, верующие – вот, пожалуй, и все, что ей было известно. Семьи познакомились в церкви – и Островски, и Горски поклонялись ликам, а не скрещенцам. На юге это было редкостью, и общая вера постепенно привела их к идее породниться. Отец с матерью нудно и мучительно обсуждали, стоит ли рассказывать Горски о долгах. Дочь к «взрослым беседам» не допускали, а дедушка лишь качал головой. Он видел людей насквозь и сразу невзлюбил Велимира, хотя родители пытались убедить Тьяну, что так проявляется дедова ревность. Мол, привык, что внучка всегда рядом: и старческие бредни выслушает, и в огороде поможет. Рассказывать о долгах родители в итоге не стали, решив, что Горски и так все понимают: когда люди много работают, а ходят в обносках, что-то тут наверняка неладно.

Отогнав воспоминание, Тьяна спросила:

– Кстати, ты знаешь, кто мать Млады и Лики Требух?

– Понятия не имею.

– Настоятельница Девы. Ее зовут Устия.

– Никогда не слышал. – Мару пожал одним плечом.

Тьяна тихо фыркнула: ох уж это пренебрежение к Деве. Она и сама не питала теплых чувств к бывшей академии, но считала, что имеет на это право: все-таки училась там и видела многие процессы изнутри.

У Тьяны мелькнула смутная мысль о настоятельнице, что-то беспокойное и неуловимое, но Мару коснулся ее руки, и внимание переключилось. Неожиданно Тьяна поняла, что они опять стоят близко-близко друг к другу, хотя пару минут назад он был у двери, а она – у лестницы. Как так получилось? Медович, похоже, поймал себя на той же мысли.

– Иди спать, – мягко, но настойчиво повторил он.

– А ты? Пойдешь? – Голос звучал неправильно, призывно, и Тьяна спешно уточнила: – Я имею в виду к себе. В Склеп.

– Нет, Островски. – Мару не стал раскрывать, куда направляется, и лишь добавил с легкой улыбкой: – Посплю, когда разберемся с твоим ядом.

– А с заговором? – еле слышно спросила Тьяна.

– Это может подождать. «Любомор», бар, сон, потом заговор. Порядок такой. – Окинув ее взглядом, он вышел под дождь.

Постояв в прихожей какое-то время, Тьяна повернула к лестнице. Мару прав: ей действительно надо поспать. Наверху скрипнула ступенька и раздались торопливые шаги. Собрав последние силы, Тьяна метнулась на второй этаж – и увидела Рогоз. Та почти нырнула за дверь комнаты, но не тут-то было. Тьяна стиснула ее запястье и дернула на себя. К чести эраклейки, та не закричала. Лишь по-змеиному зашипела.

Как долго она стояла на лестнице? Как много видела и, главное, слышала?

Вырвав руку из Тьяниной хватки, Рогоз прожгла ее взглядом.

– Так и знала. Я читала о вас, юж-жанках. – Слово прозвучало как оскорбление. – Вы там все такие. Похотливые, бесстыжие.

– Скучно же ты живешь, раз веришь слухам, – скривилась Тьяна. – Все искусницы – южанки, но не все южанки – искусницы.

– А самое гадкое, – продолжила Рогоз, – что вы лезете не только в постель и кошелек, но и в голову. Ты потакаешь галлюцинациям Марувия, делаешь ему хуже. – В глазах заблестели слезы, и эраклейка отчеканила: – Я все расскажу госпоже Медович.

Тьяна почувствовала, как внутри поднимается и глухо рычит злость. Сжались кулаки, тело напружинилось и качнулось вперед. Ударить. Нет, врезать. Со всей силы, не думая о последствиях, прямо в идеальный эраклейский нос. Чтобы усвоила: попробует сдать Мару – напьется собственной крови. Желание жгло и толкало, но Тьяне удалось взять его под контроль.

Бить следовало словами.

– Расскажешь – что? – насмешливо спросила она, разжимая кулаки. – Как мы целовались? Осслава и так знает о наших отношениях.

Имя матери Мару подействовало на Рогоз, словно пощечина. Эраклейка пошатнулась, выкатила глаза, и Тьяна тихо добавила:

– Только попробуй опять навредить ему. Я не травила тебя «Детским ядом», но могу пустить в ход другой. После него ты уже не сможешь никому пожаловаться.

– Не успеешь! Я сделаю так, чтобы тебя вышвырнули!

Бросившись в приоткрытую дверь, Рогоз захлопнула ее, скрипнула задвижкой и разразилась рыданиями. Деревянная створка была не способна заглушить звук горького отчаяния.

«К Хитвику эту эраклейку».

Тьяна устало потерла лоб, вздохнула, мысленно повторила только что услышанную угрозу – и изо рта выскочил короткий сухой смешок. Измученный мозг озарила догадка.

Все подсказки были у Тьяны в руках, и ответ лежал на поверхности. О «Детском яде» знали только высокосословные, он не представлял особой опасности, но был неплохим средством привлечения внимания. Рогоз нужно было обратить на себя все взгляды и предстать в образе несчастной жертвы. Все указывало на то, что она сама осыпала себя порошком, чтобы подставить Тьяну.

Если бы Зорич не уехал в город, эраклейка от души нажаловалась бы ему на «отравительницу», а старший мастер выслушал бы и принял меры. Он и так видел в Тьяне «проблемную студентку». Еще одна капля могла переполнить стакан, и все закончилось бы исключением из академии.

Пожурив себя за позднее озарение, Тьяна пошла вверх по ступеням. Она чувствовала легкое удовлетворение оттого, что хоть одна загадка, пусть и самая пустяковая, разъяснилась. Оставалось решить сотню других.

Комната встретила беспорядком. Бита и чайник, лежащие на полу, напомнили и о драке с Лукой, и о поцелуях с Мару. Тьяна подошла к стулу, на котором они сидели, и провела по спинке. Казалось, дерево еще хранило тепло их тел. В воздухе висел солоновато-металлический запах с яркой терпкой нотой: пот, кровь и желание.

Наскоро прибравшись, Тьяна достала из шкафа полотенце, сходила в душевую на этаже, а когда вернулась, дважды проверила, заперты ли окно и дверь. Постелив новую простынь, она переоделась в ночную рубашку и рухнула в кровать.

Протрещал будильник. Поворочавшись, Тьяна откинула одеяло и мысленно поблагодарила сознание, что ночь прошла без снов и видений. Она чувствовала себя отдохнувшей, и мозг сразу включился в работу: принялся анализировать события минувшего дня и строить планы на грядущий.

За чисткой зубов Тьяна прикинула, что говорить Зоричу. Пожалуй, не стоило сразу заявлять: Рогоз сама себя отравила. Надо было действовать хитрее и осторожнее: дать старшему мастеру факты, а он пусть сам составит картину.

Быстро собравшись, Тьяна отправилась на встречу с Зоричем. Небесная синева мелькала в лужах, солнце играло на золотом куполе библиотеки. Воздух, прозрачный и свежий, пах размокшей листвой, влажным кирпичом и новым днем. Повсюду раздавался звук капель, падающих с карнизов. Первокружники еще отсыпались, но старшие студенты уже вовсю рассекали двор академии: бежали куда-то с тяжеленными словарями, толкали в сторону ядоварни тележки с пустыми бутылями и ловко перепрыгивали кусочки неба, отраженные в лужах. Тьяна на секунду застыла, испытав приступ зависти, а затем ускорила шаг.

Она не помнила точно, где находился кабинет Зорича, поэтому спросила у первого встречного библиотекаря. В этот раз коридоры не пустовали, студенты не только сновали туда-сюда, но и восседали на скамьях с острыми краями. Тьяна заметила юношу-переводчика, несущего настолько внушительную стопку книг, что та закрывала ему обзор. Наткнувшись на бюст Икуба Поплавски, студент покачнулся, но не уронил ни один томик и продолжил путь. Тьяна тихонько фыркнула, повернула за угол и увидела две одинаковые прилизанные макушки. Эл и Эм – Ладох и Милох. Приятели Гнев.

– Да когда уже она познакомит нас с призраком?

– Он не призрак. И хватит трепаться об этом, олух.

– Ой, не будь занудой. Ты все еще думаешь, что он...

– Заткнись! Тут и у стен есть уши.

– Они давно оглохли и отсохли, братиша. Ну ладно, ладно, молчу!

Поймав обрывок разговора, Тьяна едва удержалась от повторного фырканья. В любой уважающей себя академии, конечно, была своя легенда о призраке, а то и не одна. Даже в Деве из уст в уста передавалась печальная история Зори Усопки, что сбросилась с главной башни. Говорили, она продала душу злым силам, чтобы преуспеть в учебе, но в итоге тронулась умом.

Власта однажды нарисовала Усопку: крохотную черную фигурку, летящую вниз головой. Вышло недурно. Тьяна похвалила рисунок, и подруга повесила его над кроватью. Однако со временем Власта поменяла отношение к своему произведению. Это случилось за пару недель до Тьяниного отъезда: стоило подруге взглянуть на Усопку, как ее брови сходились на переносице. В конце концов рисунок был изорван и засунут в мусорку. Наверное, так Власта выражала молчаливый протест: не хотела, чтобы Тьяна уезжала в Старика.

Надо бы навестить подругу. Вот только некогда.

Эл и Эм ушли вперед, а Тьяна остановилась у двери в кабинет старшего мастера. Стукнула пару раз, услышала: «Войдите!» – и толкнула створку. В нос ударил пленительно-сладкий запах книжных шкафов, набитых раритетами, но Тьяна велела себе не терять голову. Пройдя вперед, она опустилась на стул напротив Зорича.

Старший мастер сидел за столом и мерно постукивал пальцами по зеленому сукну. Металлический взгляд то булавкой цеплялся за Тьяну, то ускользал в сторону. Похоже, Зорич все еще ощущал неловкость из-за вчерашней сцены.

– Вы хотели поговорить о Ясене Рогоз. – Тьяна первой прервала молчание.

– Да, Островски, именно так. Рогоз выдвинула против вас серьезное обвинение. Вы, очевидно, думаете, что отравление «Детским ядом» можно приравнять к шутке, но...

По сердцу будто царапнули когтем. Резко, без предупреждения. Хватанув воздух ртом, Тьяна вцепилась пальцами в подлокотники и настороженно огляделась. В углах кабинета скапливалась клочковатая тьма – ее становилось все больше и больше.

Неужели? Сейчас?

Вжавшись в спинку, Тьяна зажмурилась. Она больше не слушала старшего мастера, сосредоточившись на том, что происходило внутри. Кружилась голова, сжималось сердце, и краски кабинета таяли в мертвенно-серой дымке.

«Любомор» мстил ей за вчерашнее. Он ничего не забывал и не прощал.

Захрипев, Тьяна выгнулась дугой и свалилась со стула.

Глава 28. Склеп

На грудь падали камни. Бесконечно долго и часто, пока сердце не подхватило их ритм. Бум, бум, бум. Воздух раскаленным винтом вкрутился в легкие, вызвав жжение и злость. Тьяна захрипела, зашлась кашлем и только потом смогла кое-как вдохнуть. Веки были тяжелыми и не желали подниматься. Она с трудом приоткрыла глаза, но тотчас зажмурилась. Вокруг крутилась серая дымка и метались искры, словно Тьяна оказалась в горящем здании, но жара она не чувствовала – напротив, тело трясло от холода. Сознание еще не прояснилось до конца, Тьяна не понимала, где находится и что случилось, но ощущала рядом чье-то присутствие: слышала шорох ткани, улавливала чужое дыхание и вбирала травяной запах. Облизнув губы, она почувствовала привкус – тоже травяной, горьковатый и пряный. Собравшись с духом, Тьяна снова открыла глаза и приказала им не закрываться. Следом велела легким дышать, а сердцу биться. Они послушались, пусть и нехотя: ленивому телу было проще оставаться в небытии.

Когда искры угасли и туман улетел, Тьяна разглядела склонившегося над ней Зорича. Его лицо выражало сосредоточенность. Поняв, что она пришла в себя, старший мастер отстранился и поспешно поднялся с пола.

– Посылать за врачевателем, как я понимаю, нет смысла. – Он оценивающе поглядел на нее сверху вниз. – Какой срок, Островски?

– Я не беременна, – с недоумением прохрипела Тьяна.

– Знаю. Вы носите под сердцем нечто иное. Как давно вы отравлены?

Дав себе пару секунд на раздумья, Тьяна решила: отпираться бессмысленно. Старший мастер достаточно умен и опытен, чтобы понять, что с ней происходит. Крабух, конечно, тоже далеко не дурак, но он видел только финал приступа – поэтому Тьяна смогла его обмануть. А тут и пытаться не стоило.

– Семь дней, – ответила она.

– «Любомор»?

Помедлив, Тьяна кивнула. Зорич отошел к столу, поправил календарь-домик с многочисленными пометками и снова посмотрел на нее.

– Я долго думал, в чем ваш мотив, Островски, – произнес он. – Неужели банальная месть соперницам? А все оказалось гораздо серьезнее.

– О чем вы говорите? – Тьяна села и потянула юбку за край, прикрывая колени. Хотелось встать, но ноги дрожали.

– Об убийствах, – спокойным тоном ответил старший мастер. – Я говорю об убийствах Велимира Горски и Млады Требух. А также о вашем покушении на Ясену Рогоз.

– Раз вы думаете, что я преступница, зачем спасли? – Тьяна с вызовом посмотрела на Зорича. – Вы запустили мое сердце, да? Только я не поняла как.

Грудь сильно болела: похоже, старший мастер бил по ней кулаком, но Тьяна никогда не слышала о таком методе врачевания.

– С чего вы взяли, Островски, что мне и академии выгодна ваша смерть? Нужна не она, а правосудие, и оно свершится.

Тьяна кое-как встала и, сделав пару шагов, бессильно опустилась на стул. Потерла переносицу, потянулась к шляпке, но отвела руку. Зорич, с его наблюдательностью, мог приметить: этот жест выдает волнение. Тьяна не собиралась подпитывать его уверенность своей тревогой.

– Как вы оживили меня? – спросила она. – Может, у вас есть секретное противоядие от «Любомора»? – Линия губ скривилась, скрывая за иронией слабую надежду. – Я чувствую травяной привкус.

– От «Любомора» есть только одно средство, и вы его применили, хоть и неуспешно. Раз вы настаиваете, я расскажу, как привел вас в чувство. Способ новый и ненадежный, но вам помог. Я просто бил по вашей грудной клетке и дышал рот в рот. Отсюда и привкус. Это настойка, которую мне приходится принимать после ампутации. – Старший мастер уставился в окно. – Полагаю, я удовлетворил ваше любопытство.

Не сдержавшись, Тьяна тыльной стороной ладони вытерла губы.

– Удовлетворили. Может, заодно расскажете, что с вашей рукой?

– Думал, вы будете доказывать свою невиновность и просить о милости. – Зорич опять наставил на нее стальные глаза. – А вы дерзите.

– Насколько я знаю законы Галинского княжества, это вам надо доказывать мою виновность, а не наоборот. – Тьяна выпрямилась и поморщилась от боли в груди: старший мастер, однако, не пожалел сил. – Если же вы захотите пустить в ход довод «кому скорее поверят: мне или вам?», я тоже найду подходящее оружие. Расскажу такое, от чего пострадает и академия, и весь Вельград.

Она и сама не понимала, что конкретно имела в виду, блефовала или нет, но голос звучал уверенно. Тьяна многое узнала за последние дни и чувствовала: все это – неимоверно важно. В ее руках словно оказалось разорванное письмо с ответами на все вопросы. Оставалось лишь слепить из разрозненных букв единый текст.

Зорич обошел стол и сел. Теперь их взгляды сровнялись. Тьяне больше не нужно было смотреть на него снизу вверх, и она посчитала это хорошим знаком.

Похлопав ладонью по столу, старший мастер с расстановкой спросил:

– Кто, где и как вас отравил?

Тьяна прищурилась и склонила голову набок, будто пытаясь заглянуть под вечную маску Зорича. Ничего, как и прежде, не читалось на его лице. Лишь глаза блестели чуть живее, чем обычно. Уж не от дыхания ли рот в рот? Тьяна сдержала усмешку и мысленно взвесила: ответить или послать к Хозяину? Зорич уже решил, что она виновна, даже нашел мотив, – зачем ему выяснять обстоятельства ее отравления? Неужели сомневался? Набрав воздуха, Тьяна заговорила: начала с укола и закончила смертью Велимира. Она утаила, что была в часовне в момент его гибели, но поделилась догадкой о связи двух отравлений.

Зорич внимательно слушал и тихо постукивал ладонью по столешнице. Когда Тьяна замолчала, он поднялся и отошел к тумбе в дальнем углу, на которой посверкивали графин с водой и стаканы. Наполнив один, старший мастер подал его Тьяне. Во рту у нее и правда уже раскинулись южные пустыни, а горло точно занесло песком.

– Если допустить, что вы не лжете, – голос Зорича звучал однозначно: «Лично я сильно сомневаюсь», – возникает слишком много вопросов. Версия, где вы – убийца, выглядит куда стройнее и правдоподобнее.

– Вы учились здесь? – отставив пустой стакан, спросила Тьяна. – В Старике?

– Это не имеет отношения к теме.

– Имеет. Непосредственное.

Зорич помолчал пару секунд.

– Учился.

– Ядовщик?

– Да.

– Значит, вы вряд ли читали «Низкое искусство» Некоса Корнейчика. – Тьяна кивнула на книжный шкаф, где еще в прошлый раз заметила знакомый красный корешок. – О мастерстве перевода.

– Я читал все книги, стоящие на этих полках. – Теперь в голосе Зорича слышалось: «Как велико мое терпение».

– Тогда вы должны понимать, чем сейчас занимаетесь. Вы делаете дословный перевод и теряете смысл. Корнейчик так и писал: «Верный путь состоит из вопросов», а вы их отметаете.

– Сейчас мы занимаемся не переводами, – возразил старший мастер.

– Перевод – поиск истины. Разве мы сейчас занимаемся не этим?

– Не замечал за вами прежде такого красноречия, – сказал Зорич и слегка покривился.

– Просто я устала, и у меня мало времени, – честно ответила Тьяна.

– Поэтому вы пытаетесь влюбить в себя Медовича и устранить соперницу в лице Рогоз?

Тьяна откинулась на спинку стула и улыбнулась.

– При всем уважении, Корнейчик не одобрил бы ваш вопрос. Потому что он уже содержит ответ. Тот, который вы себе придумали. Лучше спросите вот о чем: станет ли убийца, ловко отравивший двух студентов и не оставивший никаких улик, пользоваться детской травилкой на глазах у целой толпы? Если вы считаете, что я убила Велимира и Младу, зачем мне устраивать представление с Рогоз и «Детским ядом»? – Тьяна еле сдержалась, чтобы не взглянуть на часы: не пора ли в Склеп? – А что касается Мару... – Голос, не подведи! – По-вашему, отравленная девушка не имеет права хорошо провести время? Мои дни сочтены, надо же как-то их скрасить. Между нами с Медовичем нет никакой любви. Нет и быть не может. – Голос не подвел, но от собственных слов по телу пробежали ледяные мурашки.

– Надеюсь, вам не надо объяснять: если с головы Марувия Медовича упадет хоть волос, вы тотчас окажетесь в камере смертника. Попытаетесь выжить за его счет – приблизите свою кончину.

Сквозь сознание пронеслось: «Так вот почему он прибежал в Погреб и ломился в мою комнату. Не из-за Рогоз. Из-за Мару. Зорич сразу подумал, что я подбираюсь к нему. А может, Осслава рассказала своему «давнему приятелю» о низкосословной южанке, которую сын притащил в дом? Интересно, что за отношения между ними и почему Зорич так старается для госпожи Медович?»

Старший мастер явно ждал оправданий и заверений, но в ответ получил лишь сдержанный кивок. Тьяна уже поняла: Зорич начинает прислушиваться к ней только тогда, когда она разрушает его ожидания. Чуть не умереть, рассказать об отравлении, втянуть в разговор о переводах – у Тьяны, похоже, получилось удивить старшего мастера. Более того: теперь он, кажется, воспринимал ее всерьез. Возможно, искра жалости подтопила лед вокруг сердца Зорича. Или искра уважения.

– Я могу идти? – Тьяна, не дожидаясь ответа, поднялась; пошатнувшись, схватилась за край стола. – Не хочу опоздать на занятия. Они тоже скрашивают мои последние дни.

– Даю вам двое суток. – Зорич встал. – За это время я проведу дополнительное расследование и проверю, – он коротко вздохнул, – другую версию. Затем мы с вами отправимся в Вельград, в Сыскное управление, и дадим показания. Возможно, вам следовало бы съездить домой и попрощаться с близкими. – В тоне старшего мастера прозвучала нежданная нотка человечности. – Если решите, я добавлю одни сутки.

– Академия – больше мой дом, чем любое другое место. Пусть я и провела здесь совсем мало времени.

Зорич медленно кивнул, принимая ее ответ. С трудом передвигая ватные ноги, Тьяна подошла к двери, и он произнес вдогонку:

– Вы спрашивали про руку. Это был бесун.

Тьяна обернулась, окинула взглядом пустой рукав и вышла. Что же еще могло лишить Зорича конечности и в то же время закалить характер? Здесь – в академии, в Вельграде, в Галинском княжестве – «все есть яд».

Выйдя из библиотеки, Тьяна остановилась на верхней ступени лестницы и обвела взглядом двор Старика. На окнах и в лужах играл свет. Студенты, на ходу стряхивая остатки сна, спешили на занятия. Мелькали фиолетовые и зеленые кители: виноград и плющ, певчие пташки и ядовитые змеи, жители Погреба и обитатели Склепа. Мимо трусцой пробежал строй спортсменов, а слева выстроились студенты, одетые для работы в оранжерее: на них были длинные халаты, перчатки и фартуки с вышитыми гербовыми олеандрами. Несмотря на прохладу, лишь пара-тройка старшекружников облачились в форменные плащи, а новички и вовсе не спешили утепляться.

Заметив Кору и Лику – они шли медленно и озирались по сторонам, – Тьяна укрылась за колонной. Ей не хотелось придумывать новую ложь, но и сказать правду она не могла. К тому же Тьяна немного сердилась на Кору за ее подставную дружбу.

Когда поток студентов схлынул, Тьяна направилась к Склепу. Издали пансион ядовщиков выглядел так же, как Погреб, но вблизи обнаружились отличия. Стены увивал плющ, а не виноград, а напротив был разбит маленький сад ядовитых растений. Вокруг чернела чугунная витая ограда, а по периметру стояли серокаменные вазы с пожухшими гортензиями. В распоряжении ядовщиков была целая оранжерея, но кто-то посчитал ее недостаточной и высадил все самое необходимое прямо у входа. Из-за решетки выглядывали красно-фиолетовые плоды клещевины^[26], а понизу стелился рыжий ковер из бархатцев^[27].

Осторожно поднявшись по влажным каменным ступеням, Тьяна толкнула дверь. Пансион встретил тишиной и запахом растительных вытяжек, пропитавших стены. Прихожая почти не отличалась от той, что была в Погребе, но выглядела посвежее: на потолке не было трещин, а новый стол блестел полиролью. Тьянин взгляд упал на книгу учета проживающих, и в голове вспыхнула идея. Пальцы принялись быстро перелистывать страницы, глаза забегали по строчкам и наконец замерли. Вот оно. Оставалось лишь мысленно похвалить себя, закрыть книгу и дождаться того, кто подложил записку.

За спиной скрипнула половица. Обернувшись, Тьяна увидела Моршу и не сдержала гримасу удивления.

– Думала, придет кто-то другой? – Культистка приблизилась.

Она говорила тихо и поглядывала на Тьяну из-под пушка ресниц. В форме, без широкой мантии, Морша походила на хрупкое и чуть нескладное насекомое. Только было неясно: ядовитое или полезное.

– Нет, – ответила Тьяна, приказав себе сохранять спокойствие. – Я не знала, кто назначил встречу.

Морша поправила манжеты на тонких кистях и опустила руки в карманы кителя.

– Ты хорошо впишешься в наше... – она прошла еще немного вперед и остановилась у стола, – сообщество. Если захочешь.

Тьяна кивнула. Она сама думала об этом. Понимала, что, не будь отравлена «Любомором», подпала бы под влияние Крабуха и примкнула к его культу. Легко, без сомнений.

– Вчера ты ярко заявила о себе. Вытянула жребий, приняла участие в поединке, выиграла, увидела смерть. – Перечисляя, Морша избегала смотреть на Тьяну, но неожиданно остановила на ней взгляд. – И задала вопрос, который может все разрушить.

– Тогда почему ты решила ответить на него?

Культистка судорожно сглотнула и покачала головой. В ее глазах блестели слезы. Было видно, что Моршу раздирали эмоции, будто перед ней стоял сложный моральный выбор. Тьяна поежилась от нехорошего предчувствия, будто Хозяин последнего пира обдал ее стылым дыханием.

На лестнице, за спиной Морши, появился Мару. Прижав указательный палец к губам, он с бесшумной грацией пошел вниз по ступеням. Тьяна быстро отвела взгляд и сдержала вздох облегчения. Тревога чуть рассосалась, свободное место заняла уверенность, а следом кольнул азарт.

– Давай так. Правда за правду, – предложила Тьяна, внимательно наблюдая за Моршей. – Я знаю, что записку оставила не ты. А еще у тебя в кармане, видимо, флакон с каким-то ядом. Не думаю, что ты хочешь применить его. Это и не нужно. Кто бы ни убил Велимира, он сделал мне одолжение.

Ресницы у Морши задрожали. Взгляд, которым она одарила Тьяну, был полон недоверия.

– Это правда. Как и то, что я сама собиралась убить его, – призналась Тьяна и уточнила: – Его одного, не Младу. Пойми: мне нужно знать, кто отравил их и по какой причине. Ты можешь доверять мне, я...

– Не могу, – оборвала Морша. – Если узнаешь, расскажешь другим, и это все разрушит, – повторила она.

– Ты говоришь загадками, а я их уже наслушалась. Разрушит – что? Ваш культ?

На щеку Морши выкатилась слеза. Тьяна все еще не понимала, что культистка задумала и почему пришла вместо того, кто подбросил записку, но решила не останавливаться.

Мысленно отметив, что Мару пересек середину лестницы, Тьяна спросила:

– Велимира и Младу убил один человек?

– Нет. То есть... – начала было Морша и зажмурилась.

– Что с Полоком? – Тьяна и не думала отступать. – Это он оставил записку. Я запомнила почерк и нашла его в книге учета.

Слезы одна за другой побежали по лицу культистки.

– Что с Полоком? – повторила Тьяна.

– Я позабочусь о нем, – пробормотала Морша и добавила что-то еще, но совсем неразборчиво.

Непроизвольно подавшись вперед, Тьяна спросила:

– Что ты сказала?

– И о тебе позабочусь, – повторила Морша и выхватила из кармана флакон: между пальцами сверкнула магическая синева.

Тотчас в лицо Тьяне полетели брызги «Сномара». Пить его было необязательно, хватило бы и капли, попавшей в глаза или на язык. Прикрывшись согнутой рукой, Тьяна поднырнула под мерцающие частицы. Не смотреть. Не вдыхать. Не открывать рот.

Раздался глухой удар: Мару спрыгнул с лестницы и приземлился на пол. Укрывшись за столом, Тьяна выглянула из-за ножки. Медович метнулся к Морше.

– Осторожно! – не сдержавшись, крикнула Тьяна и тотчас испугалась: вдруг отвлечет и помешает?

Однако у культистки не было ни единого шанса. Мару запросто выбил пузырек из ее руки и, когда тот упал, оттолкнул ногой в дальний угол. Морша жалобно заскулила, скорчилась и вдруг рухнула на колени. Скользнув взглядом по полу, Тьяна заметила несколько мерцающих брызг. В голове вспыхнуло понимание, что будет дальше, но Тьяна успела лишь выкрикнуть: «Нет!»

Мару бросился к Морше, чтобы поднять, но она взвыла и припала губами к доскам. Синие капли исчезли, и девушка завалилась на бок. Ее глаза закрылись, белки задвигались под веками, а дыхание сделалось прерывистым и хриплым. Морша отправилась в мир кошмаров.

Покинув укрытие, Тьяна встала рядом с Медовичем и прочла на его лице отражение собственной мысли: «Что дальше?»

– Эй, братец! – раздался сверху грозный оклик. – Ну-ка, отошел от Тэ!

Глава 29. Крючки для мозга

Тьяна и Мару одновременно подняли головы. С лестницы вихрем слетела Гнев. Держа руки в карманах, она прошагала по коридору вперед, окинула взглядом Моршу, скорчила гримасу Мару и остановилась на Тьяне.

– Тэ, ты забыла о правилах?

– Хорошего тона? – Тьяна не совсем понимала, о чем речь. – Здравствуй, Гнев.

– Нет. О правилах, которые помогают выжить здесь. Всего три пункта.

– Что за правила? – заинтересовался Мару.

– Тебе достаточно знать, что одно из них Тэ уже нарушила. – Гнев смерила его красноречивым взглядом.

«Там было что-то такое: не ходи в часовню после наступления тьмы, не гуляй у причала ближе к рассвету и не общайся с моим братом», – пролетело в Тьяниной голове, и она зачем-то призналась:

– Я нарушила не одно, а два правила.

И брови, и губы Гневлиды превратились в кривые линии – графики, выражающие недовольство чужой глупостью. Бросив хриплый смешок, в котором Тьяна расслышала удивление и негодование, она спросила:

– Ну, кто-нибудь объяснит мне, почему моя однокружница валяется на полу, а в Склепе воняет «Сномаром»?

– Помоги отнести ее. – Мару нагнулся и, двумя пальцами подцепив пустой флакон, опустил его в карман. – После поговорим.

Тьяна кивнула в поддержку. Медович верно рассудил: не одна Гневлида могла прогулять первое занятие и остаться в пансионе. Лишние свидетели были ни к чему.

– Куда отнести? – Гнев исподлобья посмотрела на брата и, не дожидаясь ответа, с нажимом добавила: – Надеюсь, во врачевальню?

– Нет. Ко мне в комнату.

Представив, что Морша лежит на постели Мару, вся такая хрупкая и несчастная, Тьяна почувствовала странное недовольство.

Глянув на нее, Гнев раздула щеки и сказала:

– Лучше ко мне. Хватит с тебя неприятностей, братец.

– Что за великодушие?

– Захлопни рот и возьми Моршу под мышки.

Так Мару и сделал. Подхватив верхнюю часть тела культистки, он дождался, пока Тьяна и Гнев поднимут ее за ноги, а затем попятился к лестнице.

Подъем дался нелегко: Медовичу приходилось идти спиной вперед, да и Морша отчаянно мешала нести себя, взбрыкивая во сне. Когда все четверо добрались до верхнего этажа, Мару споткнулся о край последней ступеньки, но кое-как удержал равновесие.

Отдав левую ногу Морши Тьяне, Гнев открыла дверь в свою комнату и пропустила гостей вперед.

Внутри висел густой запах растений, а все пространство напоминало маленькую оранжерею. Каждую свободную пядь занимали горшки и кадки, а с потолка свешивались плетеные корзины, из которых бурно лез вьюнок полевой^[28]. Его стебли покачивались перед лицом подобно зачарованным змеям. Башни из книг, сложенные на полу, также имели навершия в виде комнатных растений. Не все из них были ядовитыми, зато здесь водились и хищники – в углу багровыми трубами красовался непентес^[29] – известный любитель мух и кузнечиков, а на шкафу обитали жирянки, издали похожие на фиалки.

На столе в хаотичном порядке лежали тетради, энциклопедии, букеты сухого чертополоха^[30] и пучки трав, перевязанные разноцветными нитками. В центре, среди колб и флаконов, возвышалась странная конструкция из склеенных пробирок, напоминающая маленькое стеклянное дерево. В некоторых «ветвях» пестрели жидкости, другие пустовали.

Огибая лианы и перешагивая горшки, Мару и Тьяна достигли кровати. Морша, взбрыкнув напоследок, оказалась на зеленом покрывале. Медович тотчас отошел к раковине: тщательно промыл пузырек, а затем намылил руки. Достав из кармана носовой платок, Гнев оттеснила брата от крана, смочила ткань и села рядом с культисткой. Бережно провела платком по лицу, испачканному «Сномаром». Сурово глянула на Мару через плечо.

– Из-за тебя наглоталась?

– Нет.

– Вообще-то из-за меня, – сказала Тьяна.

Суровый взгляд мигом переместился на нее. Прищурившись, Гнев внезапно перевела тему:

– Значит, Ясена не просто так тебя обвинила. – Поднявшись, она подошла к мусорному ведру, выбросила платок и закончила: – Приревновала.

– Она не только обвинила, но и...

– Да, да. – Гнев отмахнулась, и Тьяна легко разгадала значение жеста: «Без тебя знаю, что Рогоз сама себя траванула». – Смотри, братец, – она повернулась к Мару, – втянешь Тэ в неприятности, угощу чем-нибудь из своих запасов. – Поля ее шляпы качнулись в сторону склянок на столе.

– Не втяну.

– Брешешь. Мало тебе было Ясены, а до нее Браны, а до этого – Купавы.

– До этого? – безотчетно повторила Тьяна, покосившись на Мару.

Он сделал жест рукой: мол, не обращай внимания.

– Главное, что нужно знать о моем брате, – Гнев принялась закатывать рукава, – он неосторожен. А неосторожные люди мало того что первыми валятся в пропасть, так еще и утягивают за собой тех, кто идет рядом. – Она склонилась над столом. – Ну так что же случилось с Моршей?

– Уснула, выпив «Сномар», – ответила Тьяна.

– Тэ, я вижу это собственными глазами. Рассказывай предпосылки.

Гнев разогнулась, и Тьяна прикусила изнутри щеки, чтобы изо рта не выскочил удивленный смешок. Теперь на носу ядовщицы сидели большие круглые очки, увеличивающие глаза в два раза, а в руках была зажата пара пузырьков с прозрачной жидкостью.

– Тьяна пытается узнать, – заговорил Мару, – кто убил Велимира...

– Дался тебе этот Горски, – перебила Гнев.

– ...и Младу, – закончил он. – Мы уверены, что к обеим смертям причастен культ Крабуха. Хотя на уверенности все не заканчивается, зацепки тоже есть.

Это «мы» приятно согрело Тьяну, и она подхватила:

– Один из культистов, Полок, хотел мне все рассказать, но вместо него пришла Морша. Она призналась, что Велимира и Младу убили. А еще Морша проболталась, что это сделали разные люди.

– Поэтому очень важно, чтобы она пришла в себя и все рассказала. Полок, скорее всего, тоже отравлен «Сномаром» и где-то спрятан, – добавил Мару.

– Наверняка, – кивнула Тьяна. – Морша говорила, что позаботится о нем. И обо мне. Она не собиралась принимать «Сномар», а хотела напоить меня.

Гнев окинула их странным взглядом и хмыкнула.

– Я послежу за Моршей, а вы идите на занятия, – сказал Мару. – Кстати, почему ты все еще в пансионе? – Он посмотрел на Гнев.

– Решил поиграть в заботливого старшего брата? – Она скривила губы. – Уволь.

– Нет, правда, почему ты прогуливаешь? – присоединилась Тьяна.

– Я собиралась в Вельград, – нехотя ответила Гнев. – Мне так и не доставили вермут. Ты вообще помнишь, что у нас сегодня вечеринка, на которую приглашена вся академия?

– Цуньгский павильон, десять вечера, – кивнула Тьяна.

Гневлида, чуть оттаяв, направилась к постели.

– Я попробую разбудить Моршу, – сказала она с той уверенностью, с какой скалолазы сообщают: «Я собираюсь покорить этот пик». – Вы, конечно, знаете, как устроен механизм плача: слезные железы вырабатывают жидкость, которая омывает глазное яблоко и через небольшие каналы выходит наружу. Появление слез обусловлено двумя защитными реакциями – психоэмоциональной и рефлекторной. Проще говоря, процесс либо идет изнутри, либо вызывается внешним раздражителем. – Она потрясла в воздухе двумя пузырьками. – Я давно хотела провести кое-какой эксперимент. Вот и случай подвернулся.

– Гнев, ты гений, – спокойно, как о доказанном и неоспоримом факте, заявил Мару.

Он сразу понял, к чему ведет сестра, а следом догадалась и Тьяна.

– Ты заставишь Моршу заплакать? С помощью каких-то ядов?

– Паф, на ядах свет клином не сошелся. Тут у нас чистый жидкий ментол. – Гнев подняла левый флакон. – С помощью него актеры вызывают слезы. А здесь, – теперь она воздела правую руку с пузырьком, – моя личная рецептура: сок ячменя, клевера, алоэ, крапивы, петрушки... ну, перечислять все компоненты не имеет смысла. Ментол нанесу на переносицу, а свой состав закапаю в глаза. Как только Морша заплачет, соберу слезы и дам ей.

– Почему этот метод не пробовали раньше, а просто ждали: заплачет или нет? – спросила Тьяна, впечатленная новым подходом. – Гнев, ты и правда гений.

– Мм, я знаю. В общем, попробую привести Моршу в чувство, но кому-то из вас придется съездить в Вельград и забрать мой заказ.

Идея вначале показалась Тьяне сомнительной. Глупо покидать академию, когда подцепила узелок тайны и вот-вот развяжешь его – если, конечно, случайно не затянешь еще туже. Она лучше бы поискала Полока. Или осталась с Гнев и понаблюдала, как та пытается вызвать слезы у отравленной Морши.

А следом пришла другая мысль и затмила предыдущие: если поехать не одной, а вместе с Мару, можно неплохо так поднатореть в поцелуях. Тьяна почувствовала, как скулы охватывает пожар и расползается по всему телу.

Медович, будто прочитав ее мысли, сказал:

– Мы можем съездить вдвоем.

– Да как угодно. – Гнев закатила глаза: похоже, она потихоньку смирялась с тем, что Тьяна нарушила запрет на общение с Мару.

– Ты точно с ней справишься, когда проснется? – спросил он.

Гневлида вздохнула и покачала головой, показывая, что братец напрасно сомневается в ней. Поднявшись, она вернулась к столу и достала из ящика маленький золотой револьвер – точную копию того, что был у Осславы.

Мару скривился:

– Подражаешь моей матери?

– Нет, просто бережно храню подарки от своей тетки. Ты разве не знал, что она положила мне под елку на Зимний день?

– Надеюсь, в будущем ты не станешь дарить ничего подобного своим племянникам.

Взгляды Гневлиды и Тьяны на мгновение пересеклись. Первая фыркнула, а вторая отвела глаза и строго приказала себе не краснеть пуще прежнего: вероятно, Медович вовсе не намекал на их совместных детей. Говорить о таком было рано, даже думать – преждевременно, и Тьяна чуть-чуть рассердилась на себя за то, что мысли повернули в эту сторону.

– Что ты, братец, – Гнев ухмыльнулась и снова скользнула взглядом по Тьяне, – я буду дарить им исключительно наборы «Юный ядовар».

– Такие существуют? – Интерес у Тьяны мгновенно победил смущение.

– Нет, я только что их выдумала, надо будет запатентовать. Золотая жила! – Глаза Гнев, увеличенные стеклами, безумно сверкнули. – В общем, я разбужу и допрошу Моршу, а вы езжайте. Только сначала переоденьтесь, мой поставщик ничего не продает студентам. – Сказав это, она положила револьвер на стол, стремительно написала что-то на листке и протянула брату. – Вот адрес.

– Встретимся возле Склепа? – Тьяна посмотрела на Мару. – Отсюда ближе к причалу. Я переоденусь и подойду.

– Я тебя провожу.

– Не надо.

В голове промелькнуло: «Если он пойдет со мной и поднимется в комнату, это может затянуться. Точно затянется. А нам все-таки надо съездить в город, раз обещали. Чем скорее отправимся – тем быстрее вернемся».

Сомнение затемнило медовичевские глаза.

– Если Моршу подослал Крабух...

– Тогда он думает, что я сплю, а потому спокойно ведет занятие, – сказала Тьяна. – К тому же Морша вполне могла действовать в одиночку. Полок хотел рассказать правду, а она решила ему помешать. – Тьяна не знала, кого пытается убедить: Мару или себя. Откровенно говоря, ей совсем не хотелось, чтобы мастер оказался причастен к покушению.

– Паром через двадцать минут, – сообщила Гнев.

– Все, я побежала. – Тьяна невольно потянулась, чтобы чмокнуть Мару, но вовремя вспомнила о лишней паре глаз.

Однако Медовича не остановило присутствие сестры. Наклонившись, он нежно коснулся Тьяниных губ и прошептал:

– Через пятнадцать минут. У входа в Склеп.

– Я управлюсь за пять.

Гнев проворчала что-то. Не глядя на нее, Тьяна выбежала из комнаты.

Двор был пуст, если не считать редких садовников и парочку мастеров. Утренний воздух еще хранил прохладу, но солнце топило ее, точно сливочное масло. Яркий свет все делал желтоватым: и лужи, и окна, и палые листья, облепившие дорожки и газон. Тьяна быстро шла в сторону Погреба, ощущая, как влажная стылость и ласковое тепло борются за ее тело: то проберет, то припечет. Каждый раз, заходя в тень, она обхватывала себя руками и ежилась.

Путь лежал мимо часовни, но Тьяна решила держаться как можно дальше от нее. А вот не взглянуть не получилось. В глаза бросилась приоткрытая дверь, и в голове промелькнуло: «Полок в тайной комнате, где же еще». Морша усыпила его вчера ночью прямо там, в их секретном месте. Нет, конечно, она могла заявиться в комнату к Полоку, но предчувствие настаивало: он в часовне. Прямо сейчас. Один. Поглощенный кошмарами. Тьяна приостановилась, но тотчас ускорила шаг. Она слишком благоразумна, чтобы соваться туда в одиночку. Лучше дождаться показаний Морши.

Лучше дождаться...

Засмотревшись на приоткрытую дверь, Тьяна не заметила, как в кого-то врезалась.

– Это ты! Слава ликам!

На дорожке стояла Здрава. Волосы, прежде уложенные в аккуратную прическу, тонкими пружинками торчали в стороны. На лице лежали тени усталости, а глаза переливались лихорадочным блеском. Увидев Тьяну, маревка явно испытала облегчение.

– Ты не встречала Моршу? – быстро заговорила она. – Не хочу тебя пугать, но у нее, кажется, – Здрава помотала головой, будто сопротивляясь тому, что хочет сказать: – помутился рассудок.

– С чего ты взяла? – Тьяна решила пока не раскрывать карты.

– Вчера, после твоего ухода, она повела себя очень странно. Морша всегда была, ну, немного не от мира сего. Она считает себя правой рукой Корния, хотя по сути – девочка на побегушках. После того как мы... – маревка сглотнула, – убрались, Морша вдруг заявила, что ты хочешь разрушить культ и убить нас всех. Как Огния.

– Я не убивала Огния. – Тьяна нахмурилась.

– Знаю, я там была, как и Морша. Не понимаю, почему она так сказала. Может, увидела в тебе конкурентку? Из-за Корния. Он явно благоволит тебе. – Не дав Тьяне возразить, Здрава продолжила: – А потом Моршу совсем понесло. Она начала кричать, что среди нас есть предатель. Тот, кто поможет тебе уничтожить культ. После этого Полок вдруг сказал, что хочет поговорить с Моршей наедине, и мы оставили их вдвоем. – Речь маревки окончательно превратилась в скороговорку. – А сегодня они оба пропустили завтрак и не пришли на первое занятие. Мы с Полоком учимся на четвертом круге, а Морша – на третьем. У них сейчас религиоведение, но ее нет в учебном зале – я только что проверила. Когда Полок не появился в столовой, я сбегала в Склеп, постучалась к нему, но в комнате его тоже не оказалось. – Глаза Здравы засверкали еще ярче из-за навернувшихся слез.

– Думаю, он в часовне, – помешкав, сказала Тьяна.

– Жив? – Маревка подняла руку к губам.

– Да. Наверное. Морша отравила его «Сномаром» и меня тоже пыталась, – призналась Тьяна. – Мне пора, а ты...

– Прошу! – Задрожав, Здрава схватила ее за руки. – Не оставляй меня. Нам надо помочь Полоку! Сходи со мной в часовню.

– Я спешу. – Тьяна вырвалась: хватка оказалась совсем некрепкой.

– Если он там, я сразу побегу к Зоричу и все ему расскажу, – с отчаянием произнесла маревка. – Гори этот культ, лишь бы никто больше не умер!

Тьяна вспомнила, как Здрава тихо оплакивала Огния, и росток жалости пробился через слой сомнения. Покачнулся, расправил листья и повернулся к солнцу.

Тяжело вздохнув, Тьяна взглянула на часы и сказала:

– Только быстро.

Зал часовни встретил их гулкой тишиной. Не было ни священника, ни прихожан – лишь голые ребра скамеек да холод камня. Тьяна повела плечами. Бросив взгляд на Здраву, она подумала: «Уж не поплачусь ли я за свою отзывчивость?» Маревка дрожала и озиралась по сторонам, но кроме тревоги на ее лице читалась еще и решимость. Она, похоже, и правда хотела спасти Полока. Наверное, чувствовала себя кем-то вроде старшей сестры для остальных культистов: оберегала и несла ответственность.

Стремительно прошагав мимо ритуальных чаш, Здрава и Тьяна откинули занавес. За ним оказалась глухая стена.

– Как? Тут же был проход. – Тьяна прикоснулась к камням.

– Мы закладываем его, когда уходим. – Маревка, ловко подцепив один из кирпичей, вытащила его и отбросила в сторону. – У нас все-таки тайный культ.

– Кажется, о нем многие знают. – Тьяна тоже принялась разбирать стену.

– Многие? Ты о Медовичах? Мы приглашали обоих – за подходящий склад ума и успехи в ядоварении. Марувий пришел один раз, а Гневлида сразу отказалась.

– Я имела в виду другое. Дверь в часовню всегда открыта, тут бывают люди, священник...

– Священник не живет на острове и приезжает три раза в неделю. В эти дни мы не проводим службы. А желающих просто так зайти в часовню и помолиться ликам не так уж много. За три года я не встретила ни одного.

– А Млада? – спросила Тьяна, вспомнив о религиозности сестер Требух. – Тоже не заходила?

Здрава заглянула в проем.

– Он там! – воскликнула она. – Я вижу Полока. Скорее!

Откинув еще пять или шесть камней, маревка приподняла подол и прыгнула в проход. Тьяна последовала за ней и, только оказавшись в тайной комнате, сообразила: ей стоило развернуться и уйти. Таков был уговор: она помогает найти Полока, Здрава бежит к старшему мастеру, а Тьяна отправляется по своим делам.

А теперь – поздно.

В тайной комнате висел густой серо-синий сумрак, но как только Тьяна сделала пару шагов, вокруг вспыхнули лампы. Ее глаза рефлекторно зажмурились. Впрочем, Тьяна успела заметить всех, кто был в комнате. Сердце забило тревогу.

Полок, свесив голову на грудь, полулежал в одном из кресел. В левом углу стоял Некос. В правом, у судейского стула, Крабух.

Здрава, оказавшись у Тьяны за спиной, произнесла:

– Это было проще, чем я думала. – В голосе больше не слышалось волнения.

Обернувшись, Тьяна убедилась: в лице маревки его тоже не осталось. Ни слез, ни дрожащих губ. Черты словно сковало льдом, а в него накрепко вмерзли надменность и неприязнь.

Здрава, загородив проход, добавила:

– Правильно говорят: южанки распущенны, но наивны.

Мозг Тьяны начал работать быстрее – видимо, от огорчения – и моментально нашел все крючки, на которые насадился. Упоминание святых – ведь ее семья была верующей и восклицание «Слава ликам!» могло подспудно повлиять на сознание. Фальшивое волнение за Полока и саму Тьяну, а также критика Морши – тут Здрава хотела показать, на чьей она стороне. Наконец, ложное обвинение в убийстве Огния – чтобы сбить с толку и заронить крупицы вины.

Сыграно было славно.

– Врунья, – пренебрежительно бросила Тьяна. – Пропусти меня.

Боковым зрением она следила за Крабухом и Некосом: не бросятся ли?

– Я не врала. Вернее, не во всем. Морша на самом деле рассказала нам о предателе. – Маревка кивнула на Полока. – И предположила, что ты можешь стать источником проблем. Разница лишь в том, что мы все встали на ее сторону.

– Морша не одолела бы нашего здоровяка в одиночку, – добавил Некос.

– Даже с тобой не справилась, – со вздохом сказала Здрава. – Где она сейчас?

Тьяна задала встречный вопрос:

– Полок – предатель, потому что хотел рассказать правду? Только поэтому? Быстро же вы назначаете врагов.

– Кехел бывает разным, – заговорил Крабух, и Тьяна повернулась к нему. – Один ничего не стоит, другой обходится слишком дорого. Один спасителен, другой смертоносен. Наш друг собирался выдать тебе весьма ценный, а кроме того, непростой кехел.

– Непростой? – Тьяна прожгла мастера взглядом. – Это вы о том, что Велимира и Младу убили разные люди, да? Два человека, и оба – из вашего культа?

Здрава пробормотала что-то на маревском – наверняка оскорбление в адрес Морши. Тьяне неоткуда было узнать такую подробность, кроме как от большеглазой культистки.

Крабух, не отрывая взгляда от Тьяны, взмахнул рукой и приказал:

– Здрава, Некос, оставьте нас.

– Корний. – Голос маревки дрогнул.

– Не беспокойся. Я не Морша и сумею справиться с нашей гостьей. Если понадобится. К тому же будет нелишним, если вы с Некосом последите за входом. Возможно, Тьяне кто-то помог. Если ее ищут – нужно, чтобы не нашли. – Крабух тонко улыбнулся, и по Тьяниным предплечьям прокатились острые мурашки.

Она не только позволила загнать себя в ловушку, но и подставила Мару. Если Здрава и Некос заметят его у часовни, без колебаний нападут. Кто знает, какие яды спрятаны у них в карманах?

Надеясь застать маревку врасплох, Тьяна рванула к проходу.

Глава 30. Когда валят дуб, желуди тоже падают

Здрава умела бить. Кулак быстро и точно врезался Тьяне в челюсть. Боль прокатилась от зубов к макушке, и комната качнулась перед глазами. Во рту возник привкус крови. Удержавшись на ногах, Тьяна замахнулась в ответ. Ни попасть, ни напугать не рассчитывала. Лишь показать: так просто она не сдастся. Здрава, изящно скользнув в сторону, приняла боевую стойку. Ее поза обещала боль: топорщились, точно шипы, острые костяшки пальцев, а напружиненное тело демонстрировало готовность и умение драться. Тьяна почувствовала, как разжижаются мышцы, но все-таки сжала кулаки и подняла их к лицу.

– Хочешь добавки? – Маревка шагнула вперед.

– Довольно. – Голос Крабуха прозвучал негромко, но внушительно.

Здрава тотчас послушалась и отступила. Проведя ладонью по волосам, она будто сбросила лишнюю агрессию и вновь превратилась в уравновешенную и гордую маревку.

– Ступайте, – добавил мастер.

– Пойдем, Некос. – Здрава поманила приятеля рукой.

Он проскочил мимо Тьяны, взглянув из-под жидкой мышиной челки, и вслед за маревкой покинул комнату. Закладывать проход они не стали. Слишком торопились и беспокоились: не бросится ли кто-нибудь на поиски исчезнувшей первокружницы.

Тьяна не сомневалась: кое-кто бросится. Мару не пожмет плечами, когда она не придет к пансиону, и не уедет в город один. Он будет искать ее и неизбежно придет к часовне. Что будет тогда?

Тьяна оглянулась на разлом в стене, чувствуя нарастающую злую беспомощность. Тихо и стремительно подойдя сзади, Крабух с силой надавил ей на плечи. Он уже делал так раньше, но в этот раз в движении ощущалось беспощадное превосходство. Ноги подкосились, и Тьяна рухнула в кресло рядом с Полоком. Будто уловив чье-то присутствие, тот захрипел и забился в конвульсиях. Не получив помощи, быстро стих.

Мастер встал перед Тьяной и окинул ее взглядом, значение которого было трудно понять. Она тронула раскаленную челюсть, слизнула кровь с лопнувшей губы и исподлобья уставилась на Крабуха.

– Болит? – с участием спросил он, и Тьяна не к месту вспомнила, как мастер стоял перед ней на коленях и пытался привести в чувство. – Приложи что-нибудь холодное. Один из кристаллов.

– Обойдусь.

– Кабо шаба.

– Что теперь? Обольете «Сномаром» и оставите тут, по соседству с Полоком?

Мастер не ответил. Где-то глухо и напряженно тикали часы, пародируя Тьянин пульс. Крабух, не двигаясь, стоял перед ней – не слишком близко, но и не настолько далеко, чтобы она могла почувствовать себя в безопасности. Его правая рука не покидала карман пиджака, наверняка сжимая склянку с каким-то опасным составом.

– У каждого есть своя сильная сторона, – наконец заговорил мастер. – У Полока, например, усидчивость. У Морши преданность. А у тебя, пожалуй, самая главная. Любовь.

Тьяна с недоумением посмотрела на него. Услышь она такое от другого человека, в другом месте и в другое время, то несомненно бы фыркнула и отнесла сказанное к разряду пошлых глупостей. Главное – любовь. Ну конечно.

– О нет, ты не о том подумала. Любовь к ядам и языку, – пояснил Крабух. – Настоящая, идущая не от головы, а из нутра. – Он приложил ладонь к солнечному сплетению и приподнял уголки губ. – Меня это, признаюсь, подкупает. Поэтому я хочу поговорить с тобой. Объяснить, что происходит. К тому же я знаю, как ты трудилась, чтобы выбраться из захудалой Девы и оказаться в загнивающем Старике. Загнивающем, но все еще прекрасном. Это тоже подкупает.

Второй недоуменный взгляд полетел в Крабуха: кто мог рассказать ему, каким был ее путь из Девы в Старика? Решение о переводе принимали настоятель, настоятельница, старший мастер и старшая мастерица – только они знали обо всех дополнительных заданиях, тестах и проверках, которые изо дня в день проходила Тьяна. А о ночах, проведенных над книгами под светом тусклой лампы, было известно лишь Власте.

– Настоятель Брог не слишком внимательно следит за личными делами студентов, – сказал Крабух, – а я люблю на досуге их почитывать. Все ищу алмазы, чтобы превращать их в бриллианты. – Он выразительно посмотрел на Тьяну.

– Если вы хотели что-то объяснить, самое время начать. – Не позволив комплименту закрасться в сердце, она скрестила руки на груди.

– Друд хесшо, друдида люнга. Как бы ты перевела это, Тьяна?

Крабух не был бы Крабухом, если бы сразу перешел к сути. Тьяна знала мастера совсем недолго, но уже усвоила: он не обходится без мистерианского. А следовательно, без загадок.

Полок задергал ногами, пытаясь сбежать из кошмара, и застонал сквозь зубы. Его бы к Гнев, да поскорее. Она поможет – Тьяна в этом не сомневалась. Гневлида была так убедительна, когда рассказывала, как вызвать слезы. У нее точно получится разбудить Моршу, а затем и Полока.

Им бы только выбраться отсюда.

Тяжело вздохнув, Тьяна перевела:

– «Когда валят дуб, желуди тоже падают».

– Заметь, я не сократил ни одного слова. Сделал тебе послабление. – Крабух тонко улыбнулся. – Что означает эта идиома?

– В осском есть похожая: «Лес рубят, щепки летят». – Тьяна наморщила лоб. – Когда делаешь что-то большое, неизбежны жертвы.

– Направление мысли верное.

«Направление мысли верное, как говорит мастер Крабух, до того, как влепить низший балл», – в памяти эхом прозвучали слова Еникая, и Тьяна поежилась от странного чувства: это было совсем недавно – и невозможно давно.

– Желуди – не щепки. – Мастер покачал головой. – В осском жертвы будто нарочно принижаются. Мистерианцы иначе смотрели на мир. Ты рубишь дуб, но он продолжает жить в своих семенах. – Крабух поднял указательный палец. – Кто знает, возможно, на месте одного дерева вырастут два или три. Все станет лучше, чем было.

– Смерть Велимира и Млады сделала все лучше, чем было? – Тьяна вздернула подбородок.

– Да, – спокойно и без раздумий ответил Крабух.

Подсев к столу, он посмотрел на Полока, а затем снова на Тьяну.

– Твой жених был способным молодым человеком, но я ошибся, пригласив его в культ.

– Вэл? – с недоверием уточнила Тьяна. – Способным?

– Не удивлен, что Горски не рассказывал тебе об учебе. С его-то отношением к женщинам, – поморщился мастер. – Он вступил в культ, когда был на втором круге. А в этом году, в первый учебный день, выиграл поединок с Полоком. Бесун Горски был действительно хорош и почти не опасен. В отличие от ставки. – Крабух на мгновение опустил глаза, а когда поднял их снова, Тьяна вдруг поняла, к чему он ведет.

Поняла, но не поверила. В горле и груди нехорошо запекло, как случалось от полуденного южного воздуха. Тьяна кашлянула, губу резанула боль, и на кончике языка появился железный привкус.

Нет, Вэл, конечно, был подлецом. Но не настолько же.

– Он попросил, – Тьяна сглотнула: каждое слово давалось с трудом, – что-то сделать с Младой?

– Да. Полок проиграл и обязан был выполнить условие.

– Какое? – уточнила она и посмотрела на культиста, мокрого от пота и бледного до синевы. На этот раз Тьяна не чувствовала жалости. – Убить Младу? Или избавиться от ребенка?

– Требух была беременна? – В голосе мастера прозвучало неподдельное изумление. – Паф. Это многое объясняет. Горски утверждал, что она не оставляет его в покое, преследует и шантажирует. В перспективе это могло сказаться не только на его обучении, но и на культе.

– Ложь! – бросила Тьяна. – Млада ничего такого не делала. Она хотела уехать в Оссу.

– Вполне вероятно. Наш общий знакомый, видимо, судил людей по себе. Могу предположить, что он велел Требух избавиться от ребенка, та воспротивилась, сказала, что уедет, родит и воспитает сама. Горски просто ей не поверил. Он ведь собирался жениться и заводить детишек кое с кем другим, внебрачный ребенок стал бы для него обузой.

Тьяне захотелось спрятать лицо в ладонях, а следом – влепить Крабуху пощечину, но она сдержалась. Руки обледенелым замком лежали на груди.

– Как вы могли допустить это? – Дрожь прокатилась по ее телу: от щиколоток до самого горла. – Можно было отказать ему. Остановить. Сказать, что так нельзя!

– Без сомнений. Без споров. Принимая последствия, – напомнил Крабух. – Наша заповедь.

– У всего должны быть границы, – прорычала Тьяна.

– Строить можно только что-то одно: либо новый мир, либо заборы. Друд хесшо, друдида люнга.

Тьяна поперхнулась бессильным гневом и, помолчав, выдавила:

– Что стало с Велимиром?

Крабух тронул узел галстука, явно раздумывая, не ослабить ли его.

– Исправлять ошибки – работа учителя, – возвестил он и слегка наклонил голову.

– Вы? – выдохнула Тьяна, и в этом коротком слове уместилось слишком много эмоций: от первичного изумления до понимания, что только так и могло быть.

– Смерть Требух стала нам всем уроком. Не думай, что ставка Горски никак не повлияла на моих подопечных и на меня лично. Наша заповедь нерушима, она – единственный гвоздь, на котором все держится, так устроены культы. Так устроена жизнь. Если отринуть эту догму, смерть Требух утратит последний смысл. Млада станет щепкой, а не желудем. – Крабух сделал паузу, чтобы сказанное улеглось в Тьяниной голове. – Тем не менее после случившегося я понял: нужно что-то менять. Тщательнее отбирать людей. Смотреть не только на способности, но и на человеческие качества. Да, смерть Требух повлияла на всех нас. Полока и вовсе замучила совесть.

Уловив свое имя, юноша замер на мгновение, с трудом втянул воздух и проскулил: «Мамочка».

– Младу убили здесь?

– Да. Горски пригласил ее в часовню, чтобы поговорить, но Требух встретил Полок. Привел сюда, дал стакан воды, но не простой – млечной. Ты знаешь. Выпив, Млада уснула. Все случилось быстро и без боли. Велимира не было, он пришел позже. К этому моменту я уже знал, как следует с ним поступить. Все остальные тоже. Подливать «Кровобег» в напиток не имело смысла, он слишком влияет на вкус. Полок, как самый сильный из нас, схватил Горски, а я сделал то, что следовало.

Замок, висящий на груди, раскрылся и обрушился на колени. Взгляд скользнул по стенам, своду потолка, мебели и вещицам, что наполняли пространство и придавали ему особый дух. Здесь умерла Млада – и все-таки эта тайная каморка оставалась притягательно-прекрасной в глазах Тьяны. Как комната из подростковой мечты. Как место, где она могла бы стать своей.

Таблицы взаимодействия компонентов соседствовали с потемневшими от времени натюрмортами – на каждом были либо флаконы с бесунами, либо букеты ядовитых растений. Рядом с мерцающими кристаллами желтели колбы с заспиртованными гремучниками^[31]. За стеклянными дверцами шкафа угадывались пузырьки разных форм и оттенков, а с нижних полок манили потертые корешки книг.

Тьяна поймала себя на мысли, что при других обстоятельствах неизбежно примкнула бы к культу. Разделила его ценности. Приняла участь. И если бы ей повезло выжить в их опасных играх, открыла бы новый яд.

Тьяне было близко и понятно все в этой комнате. Кроме убийства, которое здесь произошло.

Теперь она желала только одного: чтобы этого места больше не существовало. Тьяна попала сюда не случайно. Она пришла, чтобы все разрушить.

Крабух недоговаривал. Смерти Млады и Велимира были нужны и полезны ему. На чем, как не на крови, держатся секты? Убийство схватывает лучше клея и крепче цемента. Измарай руки вместе с товарищем, и вы станете ближе, чем родственники. Мастер не говорил ничего такого, но Тьянино чутье кричало: Крабух всегда действовал в своих интересах.

– Вы меняли рецептуры бесунов, чтобы они становились менее смертоносными, но человек опаснее любого яда, – произнесла Тьяна и, кивнув самой себе, тяжело уставилась на мастера. Впрочем, она почти не видела его. Не желала видеть. – Если бы вы знали, что Млада беременна, все равно позволили бы ее убить?

– Сослагательное наклонение – единственная глагольная форма, которая есть во всех языках мира, – заметил Крабух, и они надолго замолчали.

Все должно было чем-то закончиться. Как-то разрешиться. Тьяна мысленно взвешивала варианты. Что ей нужно сделать? Наброситься на мастера, попытаться сбежать, прыгнуть к шкафу – в надежде, что под руку подвернется опасный бесун? Глупости.

Однако надо было что-то предпринять. Если она не нарушит тишину, Крабух неизбежно спросит: «Ты с нами, Тьяна, или против нас?» Не этими словами, так другими. А самое главное – у нее не получится обмануть его.

Молчание все сильнее давило на диафрагму – и Тьяна решилась. Она открыла рот, чтобы вывалить на мастера новость о своем отравлении и повернуть разговор в другое русло, но неожиданно из зала часовни донесся шум. Кто-то крикнул, послышался треск дерева, а следом поднялся разноголосый гвалт. Там были люди. Много людей.

Крабух настороженно прислушался. Его черты заострились, зрачки расширились. Сейчас он напоминал песчаного лиса – хитроумного южного зверя, что всегда просчитывал риски, а потому был почти неуловим и ненавистен фермерам.

– Похоже, преимущество теперь на другой стороне, – задумчиво проговорил мастер. – Нас скоро найдут.

Тьяна тоже прислушалась и отчетливо уловила голос Еникая. Он что-то громко требовал, но слов было не разобрать. Легкие расперло от глубокого и резкого вдоха.

А как же Мару? Он с Еникаем? Или...

Мысль оборвалась, когда Тьяна заметила: мастер сжал что-то в кармане пиджака. Пузырек, наверняка пузырек! Крабух взглянул на Тьяну и резко поднялся. Вдавив лопатки в спинку кресла, она уставилась на него снизу вверх. Дыхание сбилось. Пальцы до боли вцепились в обивку. Кулаком не дотянуться, да и смысла нет, а вот ногой можно попробовать.

Рука мастера вынырнула наружу – и оказалась пуста.

– Ты поймешь, – сказал он и, наклонившись, зачем-то обхватил столешницу. – Когда это случится, найди меня. Алмазы должны становиться бриллиантами.

Тьяна не сразу поняла, что делает Крабух. Его пальцы крепко сжали черный шестигранник и повернули его. Натужный скрежет ударил по ушам, пол вздрогнул под ногами. Тьяна заозиралась по сторонам и заметила, что ковер, лежавший подле стола, просел под собственным весом. Крабух откинул его, обнажив круглый лаз. Из подземелья пополз запах влажных камней, плесени и векового запустения.

Встряхнув пальцами, мастер шагнул к проходу. Вниз вели проржавелые ступени-скобы, привинченные к стене, – они тут же заскрипели под его ногами.

Опустившись по грудь, Крабух поднял взгляд на Тьяну, и она выпалила:

– Я вас никогда не пойму. Мне казалось, что можно убить человека ради своего спасения, но это не так. – Она вспомнила, как бросилась к Велимиру с противоядием, и горько усмехнулась. – Знаете, я сама собиралась отравить Вэла, но не смогла бы. И это не слабость. Наоборот.

В глазах мастера сверкнул интерес: возможно, в этот миг он сложил вместе кусочки мозаики и догадался, что Тьяна отравлена «Любомором». Однако у Крабуха совсем не осталось времени на разговоры. Гул голосов становился все громче, и Тьяна слышала торопливые шаги.

– Мы убивали не ради себя, – сказал Крабух. – Только для высшего блага.

– Это еще хуже.

Мастер вдруг улыбнулся, беспечно и молодо, как человек, у которого все впереди – и исчез во тьме. Стол-механизм оглушительно щелкнул, и на лаз наползла каменная плита. Поддавшись порыву, Тьяна бросилась на пол, попыталась подцепить ее ногтями, но бесполезно – панель встала как влитая. Ударив по ней ладонью, а затем кулаком, Тьяна уселась на ковер и обхватила колени руками.

Конечно, бежать за Крабухом было бессмысленно. Единственный шанс поймать его: дождаться подмоги, затем распределиться вдоль побережья и попытаться перехватить мастера, когда он попытается покинуть остров. Получится? Тьяна почти не сомневалась: Крабух сумеет скрыться. Развеется, как мираж, оставив после себя славу таинственного, умного и привлекательно-опасного мастера.

«Алмазы должны становиться бриллиантами», – прозвучало в ее голове.

Тьяна сглотнула и, оторвав взгляд от плиты, увидела Мару.

Его лицо было в крови.

Глава 31. Чувство предельной ясности

– Что с тобой?

Тьяна вскочила, метнулась к Мару, и он бросился ей навстречу. Вцепившись друг в друга, они принялись осматривать раны: Медович наклонился к Тьяниным губам, а она осторожно смахнула алую каплю с его щеки. На скулах и возле глаз Мару кровоточили царапины. Глубокие, набухшие борозды. Такие мог оставить только зверь. Или человек.

– Что с тобой случилось? – повторила Тьяна.

– Просто наткнулся на ногти одной четверокружницы. Они оказались острыми. – Мару повел плечом – мол, не придавай значения – и невесомо коснулся ее подбородка. – А с тобой?

Догадавшись, что Медович говорил о Здраве, Тьяна хмыкнула.

– То же самое. Только в моем случае были не ногти, а кулак.

– Мы с тобой идеальная пара, – признал Мару, и уголки его губ приподнялись.

Тьяна улыбнулась в ответ, и по уставшему от напряжения телу прокатилась расслабляющая теплая волна.

– Что это за место? – В проем ввалился Еникай. – Оу. Вы что... – Его тон изменился. – Когда вы успели?

Тьяна повернулась к нему. На точеном мистерианском лице читались растерянность, смущение и любопытство.

– Успели что?

– Неважно, – отмахнувшись, Еникай пробормотал: – Я вон жалкую статейку закончить не могу, а кто-то и в неприятности влипает, и отношения заводит... Хитвик побери! – воскликнул он и уставился мимо Тьяны. – Это же Полок!

– Надо отнести его к Гнев, она...

– Не трогайте его.

Голос старшего мастера стальным клинком рассек воздух. Ворвавшись в комнату, Зорич метнулся к отравленному, стремительно осмотрел его, а затем обратился к Тьяне:

– Где мастер Крабух?

Она указала на пол:

– Ушел через тайный ход. Чтобы открыть, надо использовать столешницу как руль.

– Еллинек и Медович. – Старший мастер повернулся к Еникаю и Мару.

Тьяна вначале не поняла, почему Зорич назвал марку автомобилей, но быстро догадалась: похоже, Еникай был наследником главного машиностроительного предприятия во всем княжестве. Он что-то говорил об отце – владельце крупной компании. Удивляться тут в целом было нечему: каждый второй в Старике мог похвастаться семейным состоянием.

– Ступайте в ваши учебные залы, – продолжил Зорич.

– Что?! – успел возмутиться Еникай, но старший мастер взглядом заставил его прикусить язык.

– Не переживайте, Еллинек, я не призываю вас учиться, – проскрипел Зорич. – Объя́вите вашим сокружникам и преподавателям, что произошел несчастный случай: мастер Крабух отравился «Бешегоном» и пытается покинуть остров.

«Умно», – отметила Тьяна.

– Затем соберете добровольцев, разобьетесь по трое и обследуете береговую линию. Помните, что мастер Крабух, – ноздри Зорича на миг раздулись, – вероятно, опасен.

Мару вопросительно посмотрел на Тьяну, и она кивнула: иди.

Пропустив Еникая вперед, Медович обернулся напоследок, остановил взгляд на старшем мастере и покинул тайную комнату. Тьяна хотела продолжить разговор с Зоричем, но тут боковым зрением уловила движение в проходе. Она подумала, что Мару вернулся, но из полумрака выглянули два девичьих лица. Увидев Лику с Корой, Тьяна вздернула брови. Если появление Медовича не было неожиданностью, то с каждым новым человеком ее удивление росло все больше и больше.

Зорич, не растерявшись, тотчас придумал для сокружниц поручение:

– Требух и Речик, отправляйтесь за врачевателями.

– Ты цела, Тьяна? – прохрипела Лика; из-под шляпы беспокойно мерцали глаза.

– Остаться с тобой? – предложила Кора.

– За врачевателями, – тоном, не терпящим возражений, повторил старший мастер. – Быстро.

Тьяна кивнула сокружницам так же, как Мару, и они скрылись из виду. Врачеватели – это хорошо, рассудила она, у них есть носилки, на которые можно положить здоровяка Полока. А потом Тьяна попробует убедить Зорича, что его лучше отнести к Гнев.

– Это Крабух отравил Велимира. – Она повернулась к старшему мастеру, чувствуя странное облегчение оттого, что они остались наедине.

– А кто убил Требух? – не выказав ни малейшего удивления, спросил Зорич.

Тьяна снова посмотрела в проход, где недавно стояла Лика, а затем на Полока. Его кожа отливала синевой, будто теперь вместо крови по венам тек «Сномар». Губы юноши дрожали и кривились, а глаза под веками пробегали круг за кругом. Яд терзал его – и Тьяна, несмотря на страшный поступок Полока, вновь испытала к нему жалость.

– Велимир, – произнесла она. – Велимир Горски убил Младу Требух.

Тьяна не знала, правильно поступает или нет. Заслуживал ли Полок второго шанса? Не лишала ли она Лику правды, а Младу – справедливого отмщения?

«Полока замучила совесть», – прозвучал в голове голос Крабуха.

Подойдя к столу, Зорич ухватился за край и попытался повернуть его. Шестигранник не сдвинулся ни на пядь – лишь перчатка от усилий чуть сползла с руки мастера. Окинув конструкцию оценивающим взглядом, он заключил:

– Единоразовый механизм. Возможно, заработает снова, но через некоторое время.

– Вы знали? – Тьяна уставилась ему в лицо. – О Крабухе? О культе?

– Я знал, что у него есть круг приближенных студентов. Подозревал, что они экспериментируют с ядами. Больше ничего.

– Почему вы их не остановили? Не разогнали этот «круг»?

– Все экспериментируют с ядами, – ответил он, покосившись на свой пустой рукав. – Что конкретно они делали?

Не решив, можно ли безоговорочно доверять Зоричу, Тьяна покачала головой и обвела рукой пространство.

– Может быть, ответ где-то здесь.

Старший мастер поднес запястье ко рту и, подцепив зубами край сползшей ткани, ловко подтянул ее. Тьяна думала, что он не способен надеть перчатку без чьей-либо помощи, но ошиблась: Зорич справлялся сам.

– Вы ошиблись, – произнес он, будто озвучив ее мысли.

Тьяна поежилась и сдвинула брови.

– Убийства Горски и Требух, – продолжил старший мастер, – не связаны с вашим отравлением.

– Да, – кивнула Тьяна, – но вы тоже заблуждались.

Зорич слегка наклонил голову, признавая, что напрасно записал студентку Островски в главные подозреваемые. Вряд ли он просто поверил ее словам. Вероятно, Мару успел рассказать старшему мастеру о культе и, возможно, о покушении Морши.

– Как вы меня нашли?

Зорич опустился в кресло и по своему обыкновению побарабанил пальцами по столешнице.

– Увидел, как студенты дерутся у часовни, и не смог пройти мимо. – В его голосе прозвучала живая ироничная нотка, придавшая старшему мастеру больше человечности.

– Кто там был?

– Вначале Марувий Медович, Здрава Шада и Некос Бур. Медович пытался пройти в часовню, а Шада и Бур сдерживали его. Пока я шел к ним, к драке присоединились Еникай Еллинек, Лика Требух и Кора Речик. С их появлением сопротивление Шады и Бура было быстро сломлено. Все вошли в часовню, и Медович коротко изложил мне суть проблемы. Оказалось, что вы в ней – ключевая фигура, – рассказал старший мастер, и сталь вернулась к нему: и в голос, и во взгляд. – Впрочем, в этом я не сомневался.

– Где сейчас Здрава и Некос?

– Лежат связанные на полу часовни.

– Вы носите с собой моток веревки, чтобы усмирять буйных студентов?

– Нет, только небольшой нож. Им я порезал полотно с ликами.

Тьяна подняла брови.

– Священнослужитель Драгомир будет весьма опечален, но я не видел иного выхода.

– Да вы бунтарь. – Тьяна наградила старшего мастера кривой улыбкой.

– Что вы пытаетесь скрыть под этими шутками? Страх смерти?

Она вдруг почувствовала себя так, словно оказалась под лупой.

Показывая, что на самом деле не нуждается в ответе и видит ее насквозь, Зорич продолжил:

– Как часто у вас происходят приступы?

– По-разному. Это зависит от обстоятельств, – сухо, но правдиво ответила Тьяна.

– В таком случае, – глаза Зорича были неподвижны и холодны, – я рекомендую вам избегать того, что провоцирует яд. Или того, кто его провоцирует.

– Премного благодарна, – процедила Тьяна.

Из зала часовни донеслись торопливые шаги, и она поспешно спросила:

– Что будет дальше? С культистами и Крабухом, если его поймают?

– Студенты будут исключены, а мастер переводов пойдет под суд.

– Только его ведь не найдут, да? – Она беспокоилась, что в голосе прозвучит надежда, но обошлось; хотя где-то за ребрами, глубоко, трепетал ее обжигающий огонек.

Несмотря на все, что сотворил Крабух, Тьяна не хотела, чтобы ему ввели смертельную инъекцию. Пусть лучше он скроется в Оссе, где запрещено исследование и воспроизведение магических ядов, и до конца дней вспоминает, что потерял.

Зорич не ответил.

Шаги приблизились, и вскоре в проеме возникли врачеватели. Их было двое: жилистый мужчина с узким лицом и крепко сбитая высокая женщина. С собой они принесли носилки и, зайдя в тайную комнату, сразу принялись за дело: подняли Полока, уложили и пристегнули мягкими ремнями. Юноша заметался и застонал, борясь с невидимым ужасом в собственной голове.

За врачевателями в комнату вошли Лика и Кора. Встали в сторонке, прижавшись друг к другу, и осмотрелись: первый взгляд – на Полока, второй – на Зорича, третий, самый долгий и пронзительный, – на Тьяну.

– Действительно «Сномар», – отметил врачеватель.

– Мы же говорили. – Кора закатила глаза.

– Полока надо отнести к Гнев. – Тьяна встала, уперлась руками в стол и посмотрела на старшего мастера. – К Гневлиде Медович. Она знает, как помочь.

– Нет, – отрезал Зорич и тоже поднялся. – Паровея доставят во врачевальню. Осух, которая, как я знаю, находится у Медович в комнате, тоже.

«Фамилии Полока и Морши», – догадалась Тьяна.

– Вы не понимаете, – она решила не отступать, – у Гнев есть метод...

– Гневлида Медович будет допущена к отравленным и под моим наблюдением попробует реализовать свою идею, – произнес старший мастер.

Тьяна, уже набравшая воздуха в грудь, чтобы спорить, медленно выдохнула и кивнула.

Полока аккуратно подняли и понесли к выходу. Когда врачеватели полезли в разлом, юноша вздрогнул всем телом, и стон превратился в приглушенный крик – Полок будто споткнулся и глубже провалился в кошмар. Лика осенила себя знамением и сочувственно выдохнула: «Ой-ей». Посмотрев на нее, Тьяна поймала странное ощущение: стены и потолок словно придвинулись ближе. Младшая Требух, сама не ведая, переживала за убийцу сестры, а Тьяна все знала, но держала язык за зубами. Скрывала правду. От подруги. Пальцы коснулись шляпки, а следом соскользнули к воротнику и немного оттянули его. Зорич метнул на нее стальной взгляд: ни один нервный жест не ускользнул от него.

– Я скоро приду к вам, – сообщил он врачевателям. – А вы, Требух, Речик и Островски, ступайте в пансион. Надеюсь, не нужно объяснять, что вам следует молчать об увиденном.

Кора воровато огляделась по сторонам, надеясь запомнить побольше деталей, а Лика порывисто шагнула к Тьяне. Шляпа-недоразумение снова упала на глаза младшей Требух. Сокружница потянулась, чтобы поправить ее, но Тьяна опередила. Их руки встретились. Сжав Ликины пальцы, Тьяна заставила себя прямо посмотреть ей в лицо.

– Мне так жаль, – выдавила она, чувствуя, как перехватило горло.

– Здесь? – выдохнула Лика; ее глаза вмиг наполнились слезами, а нос покраснел. – Это с-случилось здесь?

Тьяна кивнула.

– Островски, Требух и Речик, – повторил старший мастер и указал на выход.

Не разъединяя рук, Тьяна и Лика устремились к проему. Кора поспешила за ними. Последним вышел Зорич.

Тьяна догадывалась, как много суеты ждет старшего мастера: из-за Крабуха академия окажется в сложном положении, и мягкотелый Брог точно не сможет уладить все проблемы. В душе у Тьяны внезапно проклюнулось семечко симпатии к Зоричу. Возможно, определенную роль сыграло то, что он запустил ее сердце. И их разговоры, напряженные и неприятные, но никогда не пустые. И какая-то крохотная часть его характера: желание докопаться до истины и добиться раскрытия тайны.

Если бы он поддержал версию настоятеля о двойном самоубийстве и не вызвал Тьяну на допрос, кто знает, возможно, правда о смерти Млады и Велимира так и не всплыла бы.

Проходя мимо Здравы и Некоса, Тьяна мысленно похвалила Зорича еще и за то, как он обошелся с ними. Это было тонко. Крепко связанные по рукам и ногам, с кляпами во ртах, культисты лежали на холодном полу часовни лицами вниз – и старший мастер явно не спешил облегчить их положение. Он давал им время подумать над своим поведением, при этом лишая возможности посовещаться и сговориться.

Выйдя наружу, Тьяна выпустила руку Лики, глотнула пряно-свежий воздух и подставила лицо солнцу. Зорич, не проронив больше ни слова, снял с пояса связку ключей, выбрал один, запер часовню и направился в сторону Склепа. Проводив его глазами, трое однокружниц переглянулись между собой. Лика украдкой смахнула слезы.

– Сейчас бы хлопнуть что-нибудь для успокоения нервов, – сказала Кора.

– В этом могла бы помочь Гневлида Медович, но именно к ней пошел старший мастер, – отозвалась Тьяна.

– Вы же не про алкоголь, надеюсь? Тебе, Кора, наверное, лучше не пить, – взволнованно заговорила Лика, хлюпая носом, – ну, из-за мамы. – Она потупила взгляд.

– А вот от нравоучений я начинаю нервничать еще больше. Тьяна, скажи ей, чтобы...

– Я тут вспомнила, – холодно перебила та, – что вообще-то не разговариваю с тобой.

Фальшивая дружба, организованная Мару, была мелочью, пустяком, но Тьяне хотелось выпустить пар. Она не собиралась долго сердиться на сокружницу, но отчего бы не кольнуть ее пару раз – чтобы неповадно было обманывать.

Лика ойкнула, а Кора нахмурилась:

– Это еще почему?

– Потому что мне не нужны подставные подруги.

Лика снова ойкнула.

– Мару иногда не понимает, что надо говорить, а о чем лучше молчать, – проворчала Кора, сразу догадавшись, кто открыл Тьяне правду. – Думаешь, я бы выполнила его просьбу, если бы мне самой не хотелось?

– Кора, Тьяна, о чем вы?

– Это Мару Медович попросил Кору подружиться с нами, – пояснила Тьяна.

Младшая Требух захлопала глазами и шепотом уточнила:

– А это плохо?

– Ты сама села рядом со мной, – не дав Тьяне ответить, продолжила Кора, – и сразу удивила своим знанием мистерианского. Я не стала бы общаться с тобой, окажись ты пустышкой по типу Рогоз.

Стоило признать: однокружница умела подбирать слова.

– Девочки, не ссорьтесь, пожалуйста. – Голос Лики превратился в слабого мотылька с облетевшими чешуйками. – Вы единственные, кто заботится тут обо мне. Я без вас не смогу... Ой, это звучит ужасно эгоистично! – воскликнула она и, спрятав лицо в ладонях, задрожала.

Тьяна и Кора, переглянувшись, обняли сокружницу с двух сторон и повели к Погребу.

– Это она всех переполошила. – Кора кивнула на Лику. – Увидела утром, как ты прячешься за колонной библиотеки. Сказала, что у тебя нездоровый вид. Потом всю фольклористику просидела как на иголках, а когда ты не пришла на литературу, решила, что надо тебя спасать. И не ошиблась. – Она крепче прижала Лику и с теплотой посмотрела на нее.

– Без Коры мы бы не справились, – всхлипнув, добавила младшая Требух. – Это она предложила позвать на помощь Еникая.

«Конечно, исключительно из благородных побуждений, а не чтобы заигрывать с ним во время моих поисков», – подумала Тьяна.

– Та девушка-маревка – просто сумасшедшая. Ты бы видела, как она вцепилась в Медовича! Только Еникай смог ее оттащить, а Кора в это время бросилась на того юношу в очках.

– Теперь в них разбиты стекла. – Кора подняла кулаки, и Тьяна заметила царапины на унизанных колечками пальцах. – Что скажешь? Я бы стала так напрягаться ради фальшивой дружбы?

Тьяна хмыкнула и бросила на сокружницу взгляд, говорящий: «Ладно, твоя взяла».

– Это они? – прошептала Лика. – Они убили Младу?

– Нет. – ответила Тьяна; совесть ныла, но тихо. – Это Велимир. Он был в культе Крабуха, но когда Вэл отравил Младу, от него избавились. Посчитали слишком опасным и неуправляемым.

Лика споткнулась о ступеньку пансиона и, охнув, покачнулась. Сокружница упала бы, если бы ее не поддерживали с двух сторон. Поправив ей шляпу, Тьяна вытолкнула из пересохшего горла:

– Он поплатился за это.

Она хотела сказать нечто большее. Важное, доброе и сострадательное. Но не могла.

Да, Вэл поплатился, и Тьяна действительно считала его убийцей. Вот только млечную воду Младе дал не он. Тот, кто сделал это, сейчас маялся на койке во врачевальне. Он был помилован Тьяной, и она не сомневалась: Здрава, Некос и Морша тоже не выдадут Полока. Никто больше не узнает, как все произошло на самом деле.

Правильно ли она поступила? Внутри гудела натянутая струна, но в ее напряженном звуке не было прямого ответа.

– А что за культ создал мастер Крабух? – У Коры сверкнули глаза. – Чем они занимались? Там, в часовне?

– Изучали яды. Читали о них. Одним словом – поклонялись.

– И все? А оргии?

– Ко-ора... – Лика задохнулась от смущения, но Тьяна знала, что она собиралась сказать, и с легкой улыбкой продолжила:

– Ты что такое говоришь?

В Кориных глазах запрыгали искорки, предвещающие соленую шутку, но она скользнула взглядом поверх Тьяниной головы и произнесла совершенно другое:

– Потом расскажешь подробности. – На ее лице появилось лукавое выражение. – А мы с Ликой пойдем отдыхать. – И она потянула младшую Требух в Погреб.

– Ой, да, – только и успела выдавить та.

Обернувшись, Тьяна увидела Мару. Он быстро шел по лужайке. Ветер перебирал его волосы, и только теперь Тьяна заметила: Медович одет не в форму, а в щегольский, пусть и немного потрепанный после схватки со Здравой, костюм цвета какао.

«Ездить в Вельград в форме – безвкусное позерство», – прозвучало в памяти, и Тьяна улыбнулась. То маленькое путешествие все изменило: с него началось их сближение, которое теперь уже невозможно было остановить.

Даже помятые, с пятнами земли, пиджак и брюки сидели отменно. Тьяна не могла отвести от Мару взгляда. Она всегда думала, что не любит небрежность, но растрепанные кудри, испорченный костюм и царапины на лице Медовича вызывали у нее приятное беспокойство.

Струна, натянутая внутри, перешла с напряженного гудения на какие-то удивительные вибрирующие звуки. По коже прокатилась горячая волна, и Тьяна почувствовала: стоит лишь поддаться чувствам, и они с Медовичем окажутся в ее комнате. Голова пойдет кругом от поцелуев. Одежда полетит во все стороны. Тьяна толкнет Мару в грудь, и он рухнет лопатками на кровать. От понимания, что он весь – ее, Тьяна вмиг утратит контроль, и утонет, и забудется, но наутро совсем не почувствует стыда.

Она протянула руки Медовичу – и он сорвался на бег, чтобы скорее взять их.

Пальцы переплелись.

– Мм.

Тьяна готова была увлечь Мару за собой, но тут, совершенно неожиданно, в памяти возникло лицо Зорича. В голову ударило: «Я рекомендую вам избегать того, что провоцирует яд. Или того, кто его провоцирует».

Ноги будто опустились на землю, и желание жить – выжить – оттеснило другое. Если Тьяна позволит себе лишнее, «Любомор» отомстит ей. Он ревнивец, каких поискать, и сегодня уже доказал это.

– Крабуха нашли? – Ее голос был хриплым, но твердым.

– Нет, – ответил Мару, тонко улыбнувшись. – Хочешь спросить, почему я здесь, а не бегаю вдоль берега в поисках мастера переводов?

– Потому что это бессмысленно и Крабуха не поймают?

– Во-первых, это бессмысленно и Крабуха не поймают. А во-вторых, тебя ни на минуту нельзя оставить одну, Островски. Я прикинул, сколько займет ваш разговор с Зоричем, после чего под благовидным предлогом покинул твоего друга-журналиста и толпу охотников за головой мастера, которую нам удалось собрать.

– Я думала, Крабух более-менее популярен у студентов и никто не пойдет его искать.

– Он крайне популярен, поэтому его пошли искать все. Даже мастер Зойчек. – И Мару без перехода спросил: – Зорич отговаривал тебя встречаться со мной?

– Немного. Впрочем, он не первый, – усмехнулась Тьяна.

– Гнев?

– Гнев.

– Я докажу ей, что она не права, – заявил Мару и, наклонившись к Тьяниному уху, прошептал: – Поехали в Вельград, пока с этого острова еще выпускают.

– Когда следующий паром?

– У тебя двенадцать минут, чтобы переодеться.

– А ты поедешь в грязном костюме? – уточнила она, подняв брови.

Мару картинно стряхнул с рукава невидимую пылинку и сказал:

– Главное, что не в форме.

– Да-да, это же безвкусное позерство. Помню. Стой здесь, Медович. – Тьяна слегка надавила ему на плечи, словно пытаясь зафиксировать на месте. – Никуда не пропадай. И не влипай в неприятности, ты тоже это умеешь. Я быстро.

Развернувшись, она влетела в дверь Погреба и в такт сердцу застучала каблуками по лестнице.

Шкаф не ломился от нарядов, и Тьяне не пришлось долго выбирать. Переодевшись в алую юбку и такой же пиджак, она наспех умылась, пригладила волосы и, вместо привычной таблетки, надела широкополую дедушкину шляпу – свидетельницу смерти Вэла и знакомства с Медовичем.

Паром уже стоял у причала. Поднявшись по трапу, Тьяна и Мару сразу отправились к правому борту – оттуда открывался вид на Вельград. Медович привалился к поручню и подтянул к себе Тьяну. Она скользнула рукой по его волосам, щеке и точеной линии подбородка – осторожно, чтобы не задеть царапины. Посмотрела на губы. Потянулась к ним. Или Мару потянул ее. Это было неважно.

В голове, заставив вздрогнуть, прокаркало старушечьим голосом: «Он и тебя обманул, девочка?»

Тьяна отпрянула от Медовича. В мозгу закрутились, наподобие калейдоскопа, все факты и один за другим встали на места: разговор с Лукой в клубе, поселение в парке, слова Яблоньки, покушение и, наконец, культ Крабуха. Внезапно на Тьяну снизошло чувство предельной ясности – так бывало, когда она переводила текст или создавала яд. Картинка сложилась.

Тьяна вгляделась в глаза Мару и выдохнула:

– Как?

Глава 32. «Совет» и «исконники»

Лучи солнца скользнули по лицу Медовича, заставив ресницы и брови вспыхнуть накаленной медью. Его взгляд оторвался от Тьяниных губ, взлетел к глазам и застыл в ожидании. Глотнув запах водорослей с привкусом старой пристани, Тьяна продолжила:

– Как ты узнал о заговоре древних родов? – Она старалась не выдать голосом волнение.

– Что ты имеешь в виду? – Мару склонил голову набок.

– Когда мы были у Яблоньки, ты утверждал, что ничего не знаешь, и уговаривал ее рассказать правду. Но ты сам привел нас в поселение, значит...

– Это ты привела нас туда, – мягко перебил Медович.

– Да, но не я узнала про клуб и Луку. И тем более – про заговор, – заметила Тьяна и подалась назад, отчего его руки соскользнули с ее талии. – Откуда у тебя информация?

Ударил колокол, оповещая об отбытии, и паром ступил на волны. Палубу качнуло, еще больше отдалив Тьяну от Мару.

– Помнишь, что рассказывала моя мать? – Между его бровями появилась морщина, похожая на акут^[32]. – Обо мне.

– Ты про Арку? Она говорила, что тебя положили туда из-за навязчивых мыслей.

– А еще она сказала, что я такой с детства, – добавил Мару. – Это правда. И кстати, я не лежал в Арке. По крайней мере, не так, как это обычно представляют. У меня был небольшой дом на территории врачевальни, отгороженный от корпусов с другими пациентами.

Тьяна представила Мару, глядящего из окна с решетками, и почувствовала, что начинает злиться. На Осславу – за то, что упекла сына в психушку. И на себя – за то, что кренится под порывом жалости и отклоняется от темы.

– Тебя там... – она не могла не спросить, – не мучили?

– Нет, ничего такого. Было почти неплохо, не считая одной прогулки в день, необходимости глотать таблетки, бесконечных рыбных супов и изоляции. А, да, еще книги. Читать можно было только литературу, не наводящую на лишние мысли. Зато меня избавили от занятий у мастера Трутника. Он ведет ядовитую ботанику, так что, к твоему счастью, вы с ним не пересечетесь.

Медович не взывал к сочувствию, наоборот, старался подчеркнуть, что на его долю выпало не так уж много тягот, но Тьяна понимала: он жил там, как птица в золотой клетке.

– Пока ты не решила, что я увожу разговор в другую сторону, поясню: я заговорил о матери не просто так. В Арке меня не покидала мысль: почему только сейчас? Почему она не отправила меня на лечение раньше, если всегда считала душевнобольным? Может быть, мать жалела меня, потому что я был ребенком. А может, я тогда не представлял опасности.

– Думаешь, Осслава – одна из заговорщиков?

Мару прищурил глаза и неуверенно качнул головой. Его подбородок окаменел, выдавая стиснутые зубы, и тело утратило былую расслабленность: собралось, напряглось, точно заковалось в невидимый панцирь. Тьяна видела: Медовича терзают сомнения. Он годами носил их внутри, а те грызли его душу. Иногда пресыщались и засыпали, но потом набрасывались с новой силой. Как сейчас.

– Может быть, – произнес он. – Или отец.

– А он...

– Умер. Давно. – Медович перевел взгляд на океан. – Ты спросила, как я узнал о заговоре, но дело в том, что мне действительно ничего не известно. Есть лишь набор фраз и событий из моей памяти, которыми можно жонглировать как угодно. Чтобы объяснить, придется начать издалека. – Он сделал короткую паузу. – Мне было семь, я катался на коньках в парке, а когда подъехал к ограждению, кто-то схватил меня за руку. Это был мужчина средних лет, хотя тогда он показался мне стариком. Внешность – осская, вроде бы ничего примечательного, но что-то в нем было странное. Неправильное. Его лицо... на него будто натянули чулок. Казалось, если сдернешь – увидишь другое.

Тьяне тотчас вспомнились Лука и Яблонька – их мистерианские облики, скрытые под масками типичных оссок. Она до сих пор не знала, как у нее получилось увидеть их истинные лица. Возможно, помог проницательный взгляд отличницы. А может, повлиял «Любомор» – отогнул для умирающей краешек реальности. В любом случае Тьяна была уверена: маски на мистерианках сидели крепко и мало кому удавалось сдвинуть их в сторону.

– Тот мужчина сжал мою руку, не давая сбежать, – продолжил Мару, – и сказал: «Ну здравствуй, звереныш. Мать кормит тебя молоком, но скоро научит охотиться. Если бы я мог растопить лед под тобой, то сделал бы это и наступил на головенку, не позволяя всплыть». Каждое слово отпечаталось у меня в памяти. А в конце он добавил: «Я рад, что не могу».

Тончайшие иглы пронеслись по Тьяниной коже. Воображению не составило труда нарисовать маленького Мару с широко распахнутыми глазами и вихрами, выбившимися из-под шапки. Представить его страх, непонимание и судорожные попытки вырваться. Слова незнакомца звучали по-настоящему зловеще.

– Я кое-как вывернулся и унес ноги. А потом заболел. Не знаю, было ли это связано с его прикосновением или с тем, что я бежал до дома в распахнутом пальто и одних носках. Коньки-то я снял, но с перепугу забыл обуться. А наутро проснулся с ломотой в теле...

Он продолжал рассказывать, глядя на океан, а в голове Тьяны писались картины – словно там завелась крохотная Власта с кисточками и холстами. Постепенно рисунки начали оживать, наполняться звуками, запахами и ощущениями. Тьяна словно проживала болезнь вместе с Мару.

...Казалось, за ночь кто-то открутил ему голову, а вместо нее приделал свинцовый шар. Тяжеленный – не оторвать от подушки. Мальчик пытался открыть глаза, но веки поднимались слишком медленно, и он бросил эту затею. Во рту и горле стояла сушь, а тело было мокрым. Ночная рубашка липла к груди и бедрам, от наволочки несло влагой. Кровать покачивалась, и с каждым ее движением Мару все больше увязал в матрасе, точно в иле.

Веки все-таки послушались, и через тонкую замутненную щель мальчик увидел маму. Склонившись над ним, она коснулась губами мокрого лба и с ужасом выдохнула:

– Ты весь горишь!

Мару мысленно возразил: «Нет, мама, я тону».

Лихорадка накатывала волнами и утаскивала его все дальше от берега. Мальчик то погружался в беспокойный сон, то просыпался от дрожи и удушья. Его вылавливали, обтирали, переодевали, поили горькими отварами, но он вновь ускользал.

В одно из пробуждений Мару услышал отца – тогда он еще был жив, но редко посещал жену и сына, предпочитая уединение в загородном доме. Мальчик не скучал по нему, ведь их встречи всегда носили печать отчужденности, и все-таки голос отца подцепил сознание на крючок, заставив задержаться на поверхности. Прислушавшись, Мару понял, что в комнате находится кто-то еще. Не мама. Второй мужчина.

Незнакомец произнес:

– ...жест доброй воли. – Начало фразы ускользнуло от Мару.

– Это неопасно? – спросил отец.

– Вы не доверяете нам?

– Он мой наследник. Единственный.

– В том-то и дело. – Что-то скрипнуло, вероятно кресло. – Подумайте, сколько детей умирает каждый день. Смертей могло быть гораздо меньше, если бы не мы. Весь мир мог быть куда более приятным местом, если бы опять-таки не мы. – В голосе звучала фальшивая вкрадчивость, смысл сказанного ускользал от Мару, но сами слова оседали в памяти. – Вам придется принять это бремя. Наше соглашение – привилегия, но также и тяжкий груз. Если у вас есть хоть доля сомнения...

– Нет, – ответил отец, ни секунды не мешкая. – Я сделаю все, чтобы мой сын выжил.

– Мальчик не спит, – вдруг бросил незнакомец.

Мару не понял, что его выдало. Обессиленный, он лежал неподвижно, с закрытыми глазами и не издавал ни звука, если не считать хриплого дыхания.

Чувствуя, что нельзя дальше притворяться, мальчик слабо протянул:

– Мама?

Он нарочно позвал ее, хотя прекрасно знал, что матери нет в комнате.

– Сын, – отец тенью надвинулся на Мару. – Когда ты очнулся?

– Сейчас.

– Тут врачеватель. Ты скоро поправишься. А пока спи.

– Я увидел все, что нужно, – произнес незнакомец; снова скрипнуло кресло, а следом половица. – Продолжим в вашем кабинете.

Мужчины покинули детскую, и Мару снова нырнул в сон. Ему привиделось, что его охватывает ледяная вода и со всех сторон через темную толщу к нему тянутся детские руки. В голове бесконечно крутились два голоса. Один говорил: «Если бы я мог растопить лед под тобой, то сделал бы это и наступил на головенку, не позволяя всплыть», а второй повторял: «Подумайте, сколько детей умирает каждый день. Смертей могло быть гораздо меньше, если бы не мы».

Лихорадка прошла через три дня...

Мару замолчал, и Тьяна прерывисто вдохнула.

– Ты не знаешь, как тебя вылечили?

– Я даже не знаю, состоялся ли тот разговор на самом деле. Всю жизнь меня убеждали, что его не было.

– Убеждали? Значит, ты рассказал о нем матери?

– Не сразу. Вначале я спросил о врачевателе, который приходил к нам вместе с отцом. Она удивилась. Или сделала вид. А потом сказала: «Папа тоже заболел и давно не приезжал в город». Я поверил, но во снах продолжал слышать голоса тех мужчин и видеть мертвых детей. Спустя пару недель я не выдержал и снова попытался поговорить с матерью. Она ушла от ответа. Незаметно это стало нашей маленькой традицией: я старался вывести ее на диалог, а она – увести меня в сторону.

– А как же отец? С ним ты не говорил?

– Он умер вскоре после того, как я выздоровел. Можно сказать, подтвердил слова матери о плохом самочувствии.

Тьяна кивнула: она и не сомневалась, что эта нить оборвется.

– Спустя какое-то время кошмары прекратились, – продолжил Медович, – но покой не вернулся. Ничего не добившись от матери, я стал спрашивать других людей. Искать следы. Собирать подсказки. Делать выводы. Как ты знаешь, этот путь привел меня не к истине, а в Арку. Дважды. Когда меня выпустили во второй раз, я не сел в «Еллинек», присланный матерью, а поймал таксомотор и поехал в Низ. Хотелось забыться, но получилось иначе. В одном баре я услышал историю, сильно напомнившую мою собственную. У таксиста заболел сын, врачеватели ничего не могли сделать, но нашлись люди, которые посоветовали ему посетить жас-клуб «Аромат ночи». Через три дня мальчик выздоровел. Я начал наводить справки и узнал, что есть некая группа, которая помогает людям – в основном женщинам и детям. Так у меня появилась зацепка. А потом я встретил тебя. – Он провел пальцами по запястью Тьяны. – Что скажешь, Островски? Может, мне все привиделось?

Она прямо посмотрела Мару в глаза и, покачав головой, сказала:

– Твоя история все расставила по местам. У меня есть предположение. Я не сомневаюсь в его правильности, но...

– Еще бы, – хмыкнул Медович.

– Ты знаешь, чем занимались Крабух и его культисты?

– Экспериментировали с ядами.

– Да, но что конкретно они делали?

Мару пожал одним плечом и не стал строить догадок. Он видел: Тьяне они не нужны. Ей надо было выговориться. Поделиться своим озарением.

– Культисты пытались усовершенствовать бесуны. Сделать их менее ядовитыми, а в идеале – полезными для тех, кто их принимает. – Она позволила себе краткий вздох и быструю мысль: «Крабух – Хитвиков гений». – Мастер переводов интуитивно пришел к тому, что существовало задолго до него. Существовало, но скрывалось. Почему Яблонька выжила после «Огнетвора»? Да потому, что это был другой «Огнетвор». Правильный. С помощью него можно дышать огнем и не умирать. – Тьяну охватила дрожь возбуждения, как перед самыми интересными экзаменами. – Мы из поколения в поколение воспроизводили неверные рецептуры – и это не могло произойти случайно. Кто-то устроил все таким образом, чтобы общим достоянием стали только опасные бесуны, а другие, полезные, остались в тени. Вернее, сосредоточились в руках небольшой группы избранных.

– Древние роды, – кивнул Медович. – Думаешь, меня спас один из таких бесунов? А сына таксиста?

– Тоже. Только ему помогли другие люди. – Тьяна потерла лоб, подгоняя мысли. – Откуда древние роды узнали о бесунах? От мистерианцев. Думаю, какие-то осколки исконного народа сохранили знание о полезных магических ядах. Вот так и получилось, что, с одной стороны, о них сейчас знают древние осские роды, а с другой – мистерианцы, выжившие после столкновения с нашими предками.

– Выходит, тот мужчина, посетивший отца, был представителем условного «совета» древних родов. А другой, схвативший меня на катке, принадлежал к кругу «исконников». Он был мистерианцем, замаскированным под осса. Как Лука.

– Так и будем их называть, чтобы не запутаться. «Совет» и «исконники».

– Остор Ястребог, похоже, примкнул ко вторым, – заметил Мару, бросив на Тьяну вопросительный взгляд.

– Видимо, так. А значит...

И они вместе закончили:

– В его могиле лежат доказательства.

У Тьяны больше не осталось ни сил, ни смысла сдерживаться, и она шагнула к Мару. Он провел щекой по ее щеке, носом коснулся носа, но оставил губы без внимания. Оба знали: сейчас разговор важнее поцелуев.

– Ты права. Ты абсолютно права, – произнес Медович.

«То, что вы сотворили с моим народом, – непростительно, но понятно. То, что сделали со своим, – просто подло», – вспомнились Тьяне слова Яблоньки. Древние роды обворовали других оссов-переселенцев, на века создав опору для своего благосостояния. Так ли она нерушима, эта опора, – вот что им предстояло выяснить. Отыскать улики в могиле основателя, изучить их и обо всем рассказать Еникаю. Пусть напишет статью и отнесет в «Вельградские времена». Что будет дальше? Мысли о будущем отзывались страхом. Одно было ясно: мир перевернется.

Палуба закачалась под ногами – и Тьяна не поняла, виновато ли в этом волнение океана или ее собственное.

Вцепившись в Мару, она сказала:

– Меня с детства мучил вопрос, почему бесуны несут только смерть и разрушение? Почему они созданы для войн, политических переворотов, мести и мучений? Вот у нас есть яд – предположим, смесь красавки и мухомора. Почему заговор не превращает его во что-то фундаментально иное? Какой смысл делать смертельное еще более смертельным? Куда интереснее превратить его в нечто противоположное. – Она почувствовала, как полыхнули глаза.

– Люблю твой мозг, Островски, – признался Мару, глядя на нее как завороженный.

– Да я сама его люблю, – отмахнулась Тьяна. – Значит, тот человек из «совета» предложил твоему отцу какой-то лечебный бесун. А взамен, видимо, потребовал хранить все в секрете и подчиняться указам сверху. Интересно, какими еще рецептурами обладает «совет»?

Фантазия собиралась сорваться вскачь, но Тьяна усилием воли остановила ее.

– А что, если отец умер не от лихорадки? – задумчиво произнес Медович и прищурил глаза, то ли от бриза, то ли пытаясь скрыть эмоции. – Мои расспросы могли навлечь на него неприятности?

Именно так Тьяна и думала, но решила оставить мысли при себе. Вся эта история неслабо потрепала Мару нервы. Ему было всего семь, когда огромная темная тайна задела его крылом, и Тьяна не собиралась отдавать ей Медовича на растерзание.

– Неважно, что было в прошлом, – сказала она. – Нам надо исправить настоящее.

– Сегодня мы сделаем это. По крайней мере, положим начало, – пообещал Мару и притянул ее к себе. – Раскопаем могилу Старика и узнаем правду.

– Похоже, мы нарушили твой план, – с улыбкой заметила Тьяна. – «Любомор», бар, сон, потом заговор. Помнишь?

– Да, покупка бара, к сожалению, откладывается. Как и сон. А вот разобраться с заговором и твоим отравлением, думаю, получится параллельно.

– Может, все-таки расскажешь, как ты собираешься меня спасать? Мой мозг, которому ты, между прочим, признался в любви, мог бы помочь в этом.

– Нет. Он будет только мешать. – Мару невесомо поцеловал Тьяну в висок и прошептал: – Ты мне веришь, Островски?

Заглянув внутрь себя, она увидела неразумный, нелогичный, но честный ответ и выдохнула:

– Да, Медович.

Прозвонил колокол, оповещая о прибытии в порт Вельграда.

Сойдя на берег, Тьяна и Мару условились какое-то время не обсуждать заговор. Столичные улицы обладали чутким слухом и цепкой памятью. К тому же тайна была настолько большой и тяжелой, что ее обсуждение походило на перебрасывание мраморного шара. В любую секунду он мог выскользнуть из слабых рук и покатиться, разрушая и подминая под себя все вокруг. И Тьяна, и Мару понимали: им нужно быть осторожными с новым знанием.

Лавка торговца, куда Гнев отправила их, находилась на границе между Низом и Средней – в районе Перешеек, где успешно уживалось неуживаемое. Богемно-рабочая суета, свойственная Низу, встречалась с деловитостью и амбициями Средни. Над узкими зданиями из темно-красного кирпича, что приваливались другу к другу наподобие закадычных друзей, воспаряли каменно-металлические небоскребы. По сравнению с Низом, здесь было больше кофеен, чем баров, а клубы предпочитали именоваться театрами.

Именно в Перешейке, как Тьяна слышала от Власты, рождались самые непостижимые заведения – например, ресторан, где не подавали мяса, или спортивный зал для владельцев собак, куда стоило приходить только вместе с питомцами. Новое место появлялось, гремело три-четыре месяца и незаметно исчезало, уступая дорогу чему-то еще более причудливому.

Власте нравились местные галереи. Сокровенной мечтой подруги было выставляться на Верху, на Семи Верстах, но Перешеек, по ее словам, неплохо подходил для старта художественной карьеры. На здешние выставки, конечно, почти не захаживали почтенные представители древних родов, но зато забегали их молодые наследники.

Вспомнив о Власте, Тьяна ощутила укол совести. Она снова приехала в Вельград, но даже не подумала навестить подругу. Оставалось лишь пообещать себе, что они обязательно встретятся, когда все закончится.

– Пришли, – сказал Мару и толкнул дверь под вывеской «Специи и травы».

В нос ударила смесь запахов. Кардамон, ваниль, корица, анис и – что было неожиданно – жареный цыпленок. Неуместная нотка быстро нашла объяснение: торговец обедал. Он стоял за прилавком и, склонившись над замасленным бумажным пакетом, выуживал оттуда кусочки курятины. Волосы лавочника лоснились так же, как пальцы, и Тьяна надеялась, что он не пользовался головой как салфеткой. Мужчина выглядел небрежно: плохо выбрит, на переднике – пятна, а у рубашки – истрепанные желтые манжеты. Да и лавка была под стать торговцу. На полках, без всякого порядка, громоздились пыльные керамические кувшины, горшки с отбитыми ручками и мутные банки. На полу валялись латаные мешки с орехами и сушеными травами. Вдоль стен висели связки чеснока, корни имбиря и гирлянды острого перца, а между ними поблескивали паучьи канатные дороги.

– Закрыто, – бросил мужчина, не отрываясь от еды.

– Мы вас не задержим, – сказал Мару.

– Все так говорят, – произнес торговец и принялся обсасывать косточку.

– Мы за заказом Гневлиды Медович.

– Пха! Пусть тогда сама и приходит, – мужчина смерил Мару взглядом. – И вообще, студентишкам я ничего не продаю, ненадежный вы народец.

– С чего вы взяли, что мы студенты? – Тьяна старалась, чтобы это прозвучало как: «Что за нелепое предположение».

– Кого ты пытаешься обдурить, девчуля? – Торговец шутливо погрозил ей косточкой. – От тебя за версту разит книжульками.

Тьяна сомневалась, что он мог унюхать хоть что-то в своей лавке, где от запахов буквально не было продыху. Она уже собиралась озвучить свою мысль, но тут лавочник пригляделся к ней, странно ухнул и добавил:

– К тому же я тебя знаю. Ты из Девы.

Тьяна не сдержала удивления на лице.

– Ишь как мордашка-то вытянулась. – Торговец хохотнул. – Я тебя уже третий день вижу, девчуля. В косыночке, с книжулькой. Все чин чинарем.

Тьяна посмотрела на Мару: может, он что-нибудь понял? На медовичевском лице в равных пропорциях смешались озадаченность и интерес.

– Уверена, мы никогда не встречались, – произнесла Тьяна. – Тем более я уже не учусь в Деве.

– А, так ты бросила? – уточнил мужчина, и в его голосе послышалось одобрение. – Вот и правильно. От академишек этих только мозги набекрень. – Покрутив косточкой у виска, он швырнул ее обратно в пакет. – Подработку не ищешь? А то я уже привык видеть тебя каждый день.

– Мы с вами никогда не встречались, – с раздражением повторила Тьяна.

Торговец хмыкнул и большим пальцем указал себе за спину.

– Пошли в подсобку, сама все увидишь.

Мару шагнул вперед:

– Она с вами никуда не пойдет.

– Ишь защитник, – фыркнул мужчина, а затем качнул головой и как-то по-теплому усмехнулся. – А вообще молодец, правильно, девчуль надо беречь. Пошли вместе, заодно, так уж и быть, Гневлидин ящик возьмете. Я сегодня добрый.

Лавочник вытер пальцы о передник – на нем и так было достаточно пятен, так что пара новых не изменила картины – и откинул панель прилавка. Мару зашел первым, Тьяна – следом. Толкнув низенькую дверь между стеллажами, торговец скрылся в подсобке.

Небольшое помещение встретило полумраком и застоялым теплом. В воздухе висел плотный дух прелой древесины и сушеного укропа. Вдоль стен стояли ящики, прикрытые мешковиной, и разномастные бочонки. Тьяна огляделась, но не заметила ни одной подсказки: что мужчина имел в виду, говоря о встречах, которых не было? Может, он сумасшедший? Почему-то ей так не казалось. Тьяна с удвоенным вниманием принялась осматривать каморку.

– Вот ваш ящик. – Торговец легонько пнул по деревянному коробу. – А вот тут второй выход, – продолжил он, и Тьяна услышала, как за спиной скрипнули петли. – Ну, что я говорил?

– Там действительно ты, – странным голосом произнес Мару.

– Что? – выдохнула Тьяна и обернулась к нему.

Медович стоял в проеме, охваченный светом, и смотрел вперед.

– Там ты.

Нахмурившись, она шагнула к двери и выглянула наружу. Второй выход вел на соседнюю улицу. Снаружи ездили машины, катились телеги и спешили по своим делам прохожие. Ничего необычного. Тьяна проводила пару девушек взглядом и почувствовала нарастающее раздражение: она что, взаправду пыталась заметить в толпе саму себя?

Посмотрев на Медовича, Тьяна решила высказать все, что думает о его шутке. А он, мягко взяв ее за плечи, развернул лицом к улице и сказал:

– Наверху. Слева.

Тогда Тьяна увидела. И не поверила глазам.

Глава 33. Старь и новь

На серой косынке лежал косой солнечный луч. Взгляд был устремлен вниз, на книгу в руках – закрытую, но не до конца: палец служил закладкой. Тьяна помнила, на какой главе остановилась: «Слова с ударением на последний слог». В тот момент, стоя у окна главного корпуса Девы, она с досадой думала: «Почему я здесь? Я же лучше. Лучше их всех». Мысль ясно читалась на лице, но Тьяна не знала об этом. Как и о том, что подруга незаметно набрасывала ее в тетради.

Власта прекрасно ухватила момент, но не учла главного: моменты часто преувеличивают и быстро проходят. Тьяне не нравился портрет, поскольку он не отражал ее настоящую. Только одну злую мысль, вырванную из потока обычных.

По крайней мере, Тьяна надеялась, что ее лицо не так уж часто излучало скуку и надменность. Она даже считала, что догадаться, кто изображен на портрете, практически невозможно.

Хотя торговец узнал ее. И Мару тоже.

Большой плакат с изображением Тьяны и подписью «Выставка „Старь и новь“ открыта для посетителей!» висел на торце здания. Каждый, кто проходил по улице или глядел из домов в округе, мог видеть ее.

– Хитвик побери, – пробормотала Тьяна.

В памяти всплыла комната в доме Медовичей, заставленная картинами, а следом статья Еникая о современном искусстве. Все сложилось: куратором «Стари и нови» выступала мать Мару, а Власте каким-то образом удалось заявить о себе в высших кругах – так изображение оказалось на афише.

Тьяну, разумеется, никто не спросил. Нахмурившись, она захлопнула дверь.

– Я так скажу, девчуля. То, что академишку бросила, пошло тебе на пользу, – заявил торговец. – Лицо как-то добрее стало. Приятнее. Хотя нарисовано все ж славно.

Мару дал мужчине пару золотников и поднял ящик, прикрытый мешковиной. Пропущенная вперед, Тьяна направилась к выходу.

– Ты все ж подумай о моем предложении. Мне б помощница не помешала! – добавил торговец в спину.

– Что это за картина? – спросил Медович, когда они оказались на улице.

– У меня есть подруга. Власта Шоршах. Она художница. Мы делили одну комнату в Деве, – рассказала Тьяна и, чуть замявшись, спросила: – Я похожа на нее? На ту, с портрета?

– Не думал, что когда-либо скажу такое, но... – произнес он и, вглядевшись ей в лицо, улыбнулся, – я полностью согласен с мужчиной, который отвратительно ест курицу и не умеет пользоваться салфетками.

– Ты тоже думаешь, что мне стоит бросить академию и устроиться к нему на работу? – невинно осведомилась Тьяна. – Наверное, хочешь скидку на корицу?

– Ты видишь меня насквозь, Островски. – Улыбка Мару стала еще теплее и задорнее. – Давай поймаем таксомотор, съездим в парк и поедим драников. Думаю, у нас есть на это время.

– Да, давай. Только, – портрет все еще стоял перед ее глазами, – я хотела бы зайти на ту выставку. На минутку.

Тьяне вдруг вспомнились слова из статьи Еникая: «Каждому желающему предоставится возможность пообщаться с художниками».

– Ты же не собираешься резать картину? Судя по тону, она тебе не очень-то нравится.

– А если и собираюсь, что с того? – фыркнула Тьяна.

– Тогда нам надо подготовиться. Достать одну из бутылок и разбить ее, чтобы ты могла использовать горлышко как оружие.

– Держи ящик крепче, Медович.

– Что?

Запустив руки в волосы Мару, Тьяна стремительно притянула его к себе и впилась губами. Растерявшись на мгновение, он ответил на поцелуй. Ноша в руках Медовича зазвенела.

– Можешь подождать меня в кафе или у входа, – отстранившись, сказала Тьяна.

– Мм. – Он встряхнул головой, все еще огорошенный поцелуем. – Нет, я иду с тобой.

Завернув за угол, они перебежали оживленную улицу и остановились у бывшей фабрики. Кирпичное здание с арочными окнами когда-то принадлежало текстильному производству, а с недавних пор здесь поселилось искусство.

У входа Тьяну и Мару встретила девушка в белой рубахе, фривольно завязанной над юбкой – так, что между верхом и низом виднелась розовая полоска кожи. Выдав две программки, сотрудница галереи томным голосом поведала, что «Старь и новь» – выставка, объединяющая работы признанных мастеров прошлого и молодых творцов, за которыми будущее. Тьяна перебила ее на полуслове, бросив: «Мы все знаем, благодарю», и, взяв Мару под руку, повела в основной зал. Вслед им полетел вопрос: «Ой, а что у вас в ящике?» – но Тьяна не обернулась, Медович тоже, и девушка не стала их догонять.

Просторный цех, освобожденный от оборудования, хранил следы промышленного прошлого. Под высоким потолком с массивными деревянными балками, казалось, висело эхо ткацких станков. Из стен торчали ржавые крепления. Кое-где на полу проступали пятна красителей и вечные тени громоздких механизмов.

Осслава, как организатор выставки, умело поработала с пространством. Старые фабричные поддоны превратились в подиумы для скульптур, а картины были повешены на передвижные панели, обтянутые батистом, ситцем, фланелью и другими тканями. Приглядевшись, Тьяна заметила, что узоры на материалах продолжали мотивы картин: яркие полосы, словно лучи фар и светофоров, сопровождали городские пейзажи, а фруктовые и цветочные паттерны ловко заигрывали с натюрмортами. Чтобы лучше рассмотреть детали, каждый посетитель мог повернуть панель с полотном на себя или к большому окну – внизу были колесики.

В дальнем конце зала, возле непонятной скульптуры из переплетенных нитей и металлических деталей, мелькнул серебристый стриженый затылок.

Осслава.

Сжав предплечье Мару, Тьяна взглядом указала ему на мать. Он покачал головой, явно не собираясь выдавать свое присутствие. Тьяна понимающе кивнула: ей и самой не хотелось пересекаться с Осславой. Как вести себя с этой женщиной после выводов, к которым они с Медовичем пришли на пароме? В «совете» Осслава или нет? Почему она все-таки отправила собственного сына в Арку – чтобы защитить древние роды от Мару или, возможно, защитить Мару от древних родов? Сомнения распирали голову.

– Отыщем Власту и сразу уйдем, – сказала Тьяна. – Не будем привлекать к себе внимания.

Укрывшись за одной из панелей, она открыла программку.

– Не то, не то. – Зашуршали страницы. – А, вот. Встречи с художниками в следующем зале. Тут расписание. Где же Власта? Так, надо искать на Ш – Шоршах... О, она будет в павильоне через десять минут. – Тьяна тонко улыбнулась: удача была на ее стороне. – Может, ты все-таки подождешь снаружи?

Мару не успел ответить.

– Вы – она? – К ним подлетел корпулентный мужчина в модной соломенной шляпе. – Не отпирайтесь, госпожа, это точно вы! Невероятно. Ожившее полотно!

Тьяна сразу догадалась, что незнакомец – уже третий, немыслимо! – опознал ее по портрету.

Кисло улыбнувшись, она пробормотала:

– Да, ту картину написала моя подруга.

– Неловко и странно говорить об этом, но я моментально влюбился, как только увидел ваш портрет! – воскликнул мужчина и прижал руки к груди. – У вас лицо богини. Карающей, но справедливой. Сильной, но нежной. – Из-под шляпы на Тьяну благоговейно глядели круглые карие глаза. – Истинно говорю: богиня!

Из Тьяниного рта неожиданно выскочил смешок – скорее поощрительный, чем ироничный. В конце концов, не каждый день услышишь такие комплименты.

– Я только что приобрел ваш портрет для своей коллекции, – продолжил мужчина. – До сих пор не могу поверить, что встретил вас здесь. Вживую. Немыслимо! Позвольте узнать ваше имя?

– Тьяна Островски.

– А я...

– А я Мару Медович. Не хочу расстраивать вас, но портрет госпожи Островски не продается. Произошла ошибка. Вам вернут деньги.

Тьяна с недоумением посмотрела на Мару. Его лицо, как и голос, выражало холодную и спокойную вежливость – хотя вел себя Медович совершенно бестактно. Перебил, не дал человеку представиться, да еще и наврал о картине.

– Как же... я же... – Мужчина растерянно затоптался на месте. – Девушка! Будьте любезны, подойдите сюда. – Он замахал кому-то.

– У меня появилась к тебе пара вопросов, – обратилась к Мару Тьяна, выразительно подняв брови.

– А у меня появился новый план твоего спасения, – прошептал он недобро-насмешливым тоном. – Давай я заведу твоего нового поклонника в подворотню и...

– Чем могу помочь? – Рядом возникла девушка с программками.

– Этот господин утверждает, что портрет, который я приобрел, не продается, – голос у мужчины подрагивал от волнения. – Судя по всему, господин – сын Осславы Медович, куратора выставки. Я, конечно, все понимаю, но должны же быть какие-то границы! Я заплатил.

– Нельзя заплатить за то, что не продается, – отрезал Мару.

Сотрудница галереи посмотрела на него. Ее взгляд задержался на медно-горчичных кудрях, и в глазах вспыхнуло понимание. На губах заиграла улыбка. Рубашка с юбкой невообразимым образом расползлись еще сильнее, оголив больше кожи.

– Господин Марувий Медович, не так ли? – проворковала девушка. – Простите, не узнала вас сразу. – Повернувшись к мужчине, она с прохладцей произнесла: – Совершенно уверена, что господин Медович просил отложить для себя ту картину. Прошу прощения за путаницу. Давайте подойдем к кассе, чтобы сделать возврат.

– Но я не хочу возврат. Я хочу портрет! – возмутился мужчина и беспомощно заозирался по сторонам. – Мне... – Наткнувшись на тяжелый взгляд Мару, он проглотил следующую фразу.

Чувство несправедливости охватило Тьяну. Древние роды всегда получали, что хотели. Стоило щелкнуть пальцами – и вот у твоих ног хоть картина, хоть целая галерея. В крови Медовича, как бы он ни сопротивлялся этому, текла наследственная уверенность: все будет по-моему, все будет моим, достаточно лишь упомянуть фамилию.

А вот и нет.

Тьяна выпрямила спину.

– Совершенно уверена, что господин Медович не просил отложить для себя ту картину, – сказала она и, сдавив предплечье Мару, посмотрела на мужчину. – Портрет принадлежит вам.

– Что здесь происходит? – Голос Осславы прокатился над головами. – Марувий, Тьяна. Какой прекрасный сюрприз.

– Госпожа Медович, – начала сотрудница, – произошло небольшое недоразумение...

– Картина ваша. – Мару повернулся к мужчине. – Прошу извинить за грубость с моей стороны. – Его рука вдруг легла Тьяне на талию. – Когда кто-то говорит, что влюбился в мою девушку, я теряю чувство такта.

Сотрудница сникла, а мужчина покраснел до полей шляпы.

– О. О-о. Простите, не хотел оскорбить вас, господин Медович! – проговорил он и попятился. – Любви вам и всего самого лучшего. У вас будут невероятно красивые дети!

Не сдержавшись, Тьяна закатила глаза.

– Новые гости пришли. – Осслава метнула взгляд на сотрудницу, и та тут же исчезла. – Марувий, что с твоим лицом? И костюмом.

От материнских глаз не ускользнули ни царапины, ни грязь.

– Маленькое происшествие. Думаю, твой друг, – Мару, очевидно, намекал на Зорича, – скоро все тебе расскажет.

– Надеюсь, это не твоя девушка так тебя отделала?

Мару фыркнул, а Тьяна на всякий случай отрицательно покачала головой.

– А что в руках? Не зажигательная смесь? – тонко улыбнулась госпожа Медович. – Мне стоит волноваться за выставку?

– Нет. Мы зашли навестить подругу Тьяны и скоро уйдем.

– Власту Шоршах? Я была поражена, когда увидела в «комнате дарований» в собственном доме твой портрет. – Осслава с интересом вгляделась в лицо Тьяны, словно пытаясь уловить новые черты. – Шоршах весьма талантлива. А еще в ней чувствуется эдакий надлом. Боль истинного творца. Если ее психика выдержит, твою подругу ждет блестящее будущее.

Тьяна нахмурилась. В той Власте, которую она знала, не было ни надлома, ни боли. Или, как далекий от мира художников человек, Тьяна просто не замечала этого?

Стоило признать, ее взгляд на подругу был несколько высокомерным. Тьяна думала, что видит Власту насквозь, и не сомневалась: та решила стать художницей только потому, что сама напоминала белый лист. Уничтожая пустоту на холсте, подруга заполняла саму себя. Она не любила учебу, не принимала ни в чем деятельного участия и, несмотря на тягу к искусству, не пыталась попасть на какую-либо выставку со своими картинами. Власта мечтала об известности и изредка жаловалась, как трудно пробиться начинающей художнице из низов, но никогда ничего не делала. Она была наблюдателем. Не игроком.

А стоило Тьяне покинуть Деву, как в характере Власты случились перемены. Она вдруг оказалась в гуще культурных событий, получила признание, выбралась из тени. Может, Тьянино поступление в Старика вдохновило подругу? Или кое-кто деливший с Властой комнату серьезно недооценивал, а возможно, и подавлял «истинного творца с блестящим будущим»?

Тьяне вспомнилось, как она подговорила подругу на ночной визит в библиотеку – в первый раз идти одной было боязно. Власта поупиралась немного, но пошла. Вдвоем они крались по узким коридорам Девы. Ночью академия казалась еще более чопорной и холодной, напоминая женщину, спящую в чепце и с поджатыми губами. Почтенную даму, у которой точно имелись темные тайны, спрятанные за семью замками. Высокие стрельчатые окна пропускали лунный свет и тени деревьев. Мертвенной тишиной веяло от массивных дубовых дверей, за которыми пустовали учебные залы. На потолочных фресках, тонущих во тьме, больше не угадывались сценки о работе в саду, штопке одежды и молитвах – теперь казалось, что они рассказывают куда более мрачные истории. Потянув засов, Тьяна открыла двустворчатую дверь в библиотеку, и они с Властой проскользнули внутрь. Подруга взяла альбом с анатомическими зарисовками, а Тьяна – трактат о ядовитых растениях. Включив лампу, они подвинули ее на середину, сели друг против друга и пару часов шуршали страницами. Спустя несколько дней Власта написала натюрморт с двумя книгами на библиотечном столе.

Следом Тьяне вспомнилось, как они с подругой трудились в саду академии. Из-за опоздания им не досталось перчаток – пришлось работать без них. Кожу быстро сковал земляной панцирь. Поддавшись порыву, Тьяна поднесла руки к лицу и вдохнула. Почва пахла иначе, чем на юге, но ее аромат все равно напомнил о дедушке. Закончив с прополкой кошачьей травы^[33] и любистока^[34], Тьяна незаметно для мастерицы-ботанички переместилась к ядовитым растениям. Сегодня их кругу выделили другие грядки, но как было устоять? Склонившись над болиголовом, Тьяна улыбнулась ему, как старому знакомому. «Здравствуй, петрушка мертвецов и морковка покойников», – пробормотала она. Так болиголов называл дедушка. Сзади раздался шорох крадущихся ног. Обернувшись, Тьяна увидела Власту. Подруга застыла и пробормотала: «Ты похожа на художника, когда возишься с растениями». Вскоре она написала первый Тьянин портрет – со спины, на коленях перед болиголовом, с коричнево-черными руками.

Наконец, в голову Тьяне вползло самое нелюбимое воспоминание: как Власта смотрела на нее, забившись в дальний угол кровати, пока волосы летели в раковину. Щелкали ножницы, и пряди, срезанные Тьяной, укладывались на фарфоре темными змейками. Вместо чешуек на них невидимо блестели отпечатки пальцев Велимира. Глаза чесались, но Тьяна не плакала. Обернувшись, она напоролась на Властин взгляд – изучающий, запоминающий, жадный – и прошипела: «Только попробуй это нарисовать».

Голос Осславы выдернул Тьяну из воспоминаний:

– Как тебе выставка? Марувия не спрашиваю, ему никогда ничего не нравится, если я приложила к этому руку.

Тьяна кашлянула в кулак, обвела зал взглядом и произнесла:

– Вы проделали большую работу. – Она старалась, чтобы в голосе не звучало ни подозрения, ни напряжения. – Выставка впечатляет. Если честно, я не разбираюсь в искусстве, но даже мне ясно: тут есть мысль и глубина.

– Спасибо, Тьяна. Я сразу поняла, что у тебя прекрасный вкус. – Осслава мельком взглянула на сына.

– Десять минут прошли, – напомнил Мару. – Нам пора, мама.

– До свидания, – попрощалась Тьяна и, замешкавшись, спросила: – Скажите, я правильно поняла идею выставки? Будущее – в объединении старого и нового. Надо сохранять лучшее, но нельзя отрицать перемены. Это так?

Осслава внимательно посмотрела на нее.

– Все меняется – таков закон жизни. Главный вопрос – как? Старую фабрику можно разрушить, а можно превратить в выставочное пространство.

– Хорошо, что у вас есть деньги и связи для этого.

– В первую очередь у меня есть желание.

Тьяна кивнула и позволила Мару увести себя.

– Тебе действительно нравится выставка? – сухо поинтересовался он.

– Да. А тебе разве нет?

– Не знаю, – ответил Мару и нахмурился. – Возможно, я слишком привык критически относиться ко всему, что связано с Медовичами. А к чему были эти расспросы? О смысле выставки? О видении будущего?

– Просто подумала: если ни о чем не спрашивать, ничего и не узнаешь. А нам надо понять, – Тьяна понизила голос, – в «совете» твоя мать или нет.

– Она тебе нравится, – отметил Медович. – Уверен, ее ответы вселили в тебя надежду. Только не забывай: у кого-то есть талант обманывать, а у кого-то – обманываться, но страдают только вторые.

– Глубочайшая мысль, – фыркнула Тьяна, – как бы не утонуть.

И они зашли во второй зал.

Окна были задрапированы темной тканью с нарисованными луной и звездами. Из углов доносились звуки природы, записанные на пластинки: шум воды и пение птиц, искаженные типичным граммофонным хрипом. Посредине цеха стояли два дома, слившиеся друг с другом, словно срощенные в утробе близнецы. Впрочем, постройки разительно отличались друг от друга.

Дом слева – тяжелый, основательный, срубленный из бревен. Типичное жилище первых оссов-переселенцев, пахнущее смолой и древесиной. Его окна были крошечными, а дверь массивной: то ли приглашала войти, то ли пыталась удержать на пороге.

Справа примостилась низкая полукруглая хижина. Глиняный остов покрывали шкуры и плотные связки камыша. У Тьяны побежали мурашки: вспомнилось поселение в парке, охваченное пламенем.

Власта, судя по всему, ждала посетителей внутри объединенного дома. Войти туда можно было с двух сторон – толкнуть дверь осса или поднять полог мистерианца. Других желающих встретиться с художницей не наблюдалось, лишь пара любителей искусства обсуждала философский подтекст причудливой постройки. Взглянув на Мару, Тьяна шагнула к хижине.

Внутри по кругу стояли кресла на золотых ножках – центральное занимала Власта. Она, похоже, была глубоко погружена в свои мысли и даже не заметила посетителей. В тусклом свете ламп лицо подруги казалось желтушно-белым и нечетким, словно подтаявшая восковая маска. На коленях у Власты лежала папка с рисунками, и она машинально перебирала листы. Несколько эскизов также были развешаны по стенам: Тьяна сначала увидела натюрморт с книгами, следом – портрет с грязными руками, а затем в глаза бросилась изломанная фигура над раковиной.

Воздух превратился в осколки и рассыпался по легким. Подумав, что зрение подводит ее, Тьяна подошла ближе. Под каблуком скрипнул пол, и Власта наконец оторвалась от папки. Затуманенный взгляд скользнул по Тьяне и замер. Зрачки затопили серо-голубую радужку.

– Как ты могла? – вырвалось у Тьяны вместо приветствия.

На эскизе действительно была она. В ту ночь. Гадкую, липкую ночь, которую хотелось забыть, а не сохранять на бумаге и показывать каждому желающему.

Судорожно вдохнув, Власта дернулась, выпустила листы из рук, и они хлынули на пол. Ее губы растянулись, будто подруга попыталась улыбнуться, но забыла, как это делается. Дрожащие пальцы метнулись к горлу и принялись царапать кожу. Изо рта вырвался хрип.

– Власта?

Тьяна бросилась к ней.

Подруга затряслась и сползла с кресла. Ее глаза закатились, тело обмякло, и голова опустилась на один из листов – на нем была нарисована красавка.

Глава 34. Жизнь, смерть и страшная тайна Власты Ш

Приподняв Власту, Тьяна обернулась к Мару. Она хотела крикнуть: «Беги за помощью!» – но он опередил:

– Тут должен быть врачеватель, я быстро.

Поставив ящик на пол, Медович опрометью бросился за полог.

Тьяна склонилась над подругой. Ее лицо стало еще бледнее, под глазами пролегли глубокие тени, похожие на разводы угля на бумаге, – им явно был не один день. Тело осунулось и иссохло, распрощавшись с типичной округлостью северянок. Тьяну поразило, как стремительно изменилась бывшая соседка: словно не ела и не спала после их разлуки.

– Помощь близко, – прошептала Тьяна. – Держись!

Оттянув веко Власты, она рассмотрела белок: розоват, мутноват, выдает пару бессонных ночей и общую усталость, но не более. Затем Тьяна пальцами приоткрыла рот подруги, чтобы убедиться, что там не лежит какой-нибудь ядовитый лепесток, а язык не окрашен одним из бесунов. От «Сномара» он бы слегка посинел, от «Неворота» приобрел желтоватый налет, а от «Кровобега» сделался бы воспаленно-красным. Впрочем, каждый из них мгновенно распознавался по действию. Следов отравления не наблюдалось, но не все яды заявляли о себе в открытую, так что Тьяна не спешила с выводами.

Грудь подруги тяжело вздымалась, подрагивали ресницы, а лицо выражало страх и покорность перед чем-то неизбежным. У Тьяны защипало в носу и глазах. К Хитвику нелюбимый портрет с книгой! К Хозяину треклятый эскиз с раковиной! Выкинуть их из памяти. Успокоиться. Простить. В конце концов, кто знает, может картины Власты Шоршах – единственное, благодаря чему будут помнить Тьяну Островски.

Будут помнить, что она не плакала после изнасилования, а яростно кромсала волосы.

Тьяна ошеломленно моргнула, впервые, пусть и мысленно, дав той ночи верное определение. Внутри словно отперся ржавый замок. Рухнул под ноги, позволив ветру распахнуть створки, и сразу стало легче дышать.

Тьяна пальцами провела по лицу Власты, освобождая его от налипших волос, и произнесла:

– Живи. Слышишь? Живи!

Она верила в силу слов, не только мистерианских, любых. Знала: язык – магический инструмент, способный исцелять и убивать, соединять и разрывать, смотря как им пользоваться. И все-таки Тьяна не ожидала, что Власта очнется. А подруга, резко втянув воздух, вдруг распахнула глаза.

– Я. Всего каплю. Одну! – Ее взгляд метался, а мелодичный голос превратился в отчаянный хрип. – Думала, ничего не будет. Думала... ничего... ничего не думала.

– Власта. Что ты приняла?

– Я?!

Глаза бывшей соседки застыли и наполнились слезами, а вместе с ними – ужасом и отчаянием.

– Ты сказала: «Всего каплю». Что это было?

– Нет. Нет! – закричала Власта и замотала головой.

Хлопнул полог, и пространство наполнилось шорохом шагов и ропотом голосов. Тьяна увидела Мару, какого-то седого господина в черном костюме, Осславу и полноватого юношу – не сразу, но она вспомнила: его звали Венес и он был слугой в доме Медовичей. Перестав кричать, Власта зажмурилась и захныкала – точь-в-точь больной ребенок, не понимающий, что с ним происходит.

– Позвольте.

Мужчина опустился на корточки и мягко, но решительно перехватил Власту из рук Тьяны.

– Как вы, госпожа? – Не дожидаясь ответа, он принялся за осмотр.

По отточенным движениям было заметно: настоящий врачеватель, а не любитель или шарлатан. Тревога и страх, лихо отплясывающие у Тьяны внутри, сбавили темп.

Мару подал ей руку и помог подняться.

В коленных чашечках, казалось, плескалась холодная вода, ноги подгибались и дрожали. Руки не находили себе места: то взлетали к шляпе, то одергивали пиджак. Обхватив Тьяну, Медович прижал ее к себе, и тело наконец угомонилось. Глубоко вдохнув запах кожи Мару, Тьяна почувствовала себя лучше, словно глотнула успокаивающего отвара.

– Нервное истощение, – заключил врачеватель.

– Власта что-то приняла, – возразила Тьяна. – Она сама сказала.

– Нет, – просипела подруга. – Я переволновалась. Из-за выставки. Простите. – Она смотрела на Осславу.

– Бедное талантливое дитя. – Госпожа Медович всплеснула руками. – Венес.

Слуга тотчас бросился к Власте. Вместе с врачевателем они помогли ей сесть в кресло. Венес принялся собирать разбросанные рисунки.

– Власта, с тобой точно все в порядке? – Тьяна, выскользнув из объятий Мару, внимательно посмотрела на подругу. – Ты говорила про яд. Я не ослышалась.

– Нет, я говорила про успокоительное. – Голос Власты звучал отрешенно, а опущенный взгляд следил за Венесом. – Приняла, чтобы не нервничать, но оно не помогло.

Тьяна медленно подняла брови, без слов пытаясь спросить: «Что происходит?» Подруга врала – в этом сомнений не было. Зачем? Что с ней случилось? О какой капле шла речь? Тьяна твердо решила, что не покинет павильон, пока во всем не разберется.

– Мне нужно вернуться к гостям, чтобы разъяснить ситуацию и успокоить, – сказала Осслава. – Венес, господин Рович, останьтесь здесь...

– Уверен, это лишнее, – вмешался Мару. – Мы с Тьяной сами присмотрим за госпожой Шоршах. Повесьте на вход табличку, чтобы посетители пока не беспокоили художницу. Думаю, общение с близкой подругой – именно то, что нужно при нервном истощении.

Тьяна почувствовала благодарность: уловив ее напряжение, Медович взялся за решение проблемы. Ему не нужно было намекать, пихать в бок, наступать на ногу – он моментально встал на сторону Тьяны и попытался что-то сделать. В носу снова защипало: похоже, не у одной Власты за последнее время истощились нервы.

Осслава, прищурившись, посмотрела на сына, медленно кивнула и прошествовала к осской двери. Рович и Венес последовали за ней. Вжавшись в спинку кресла, Власта проводила их непонятным взглядом.

– Воды? – спросил у нее Мару, подбородком указав в угол.

Проследив за его движением, Тьяна заметила круглый стеклянный стол с графином, стаканами и блюдом, наполненным сухофруктами, сыром и орехами.

Власта, посмотрев на Мару, отрицательно покачала головой. В ее позе, жестах и взгляде читалась настороженность, граничащая с затравленностью. Тьяна не понимала, что происходит с подругой. Не Осслава ли запугала ее?

– Может быть, вы все-таки передумаете, Власта? – Медович вдруг обворожительно улыбнулся, превратившись в живое воплощение теплого осеннего дня. – От воды должно стать легче.

Тьяна непроизвольно поджала губы: ей он так не улыбался. По крайней мере, при знакомстве.

Потеребив край юбки, Власта кивнула. Она смотрела то на Мару, то в пол, старательно избегая Тьяниного взгляда. На углу стола, собранные Венесом, лежали рисунки. Эскиз красавки исчез в стопке других работ, и теперь сверху лежал портрет Властиного брата, однако ядовитый цветок все еще стоял перед Тьяниным взором. Рисунок получился выразительным и страшным: влажные бутоны отворачивали головы, а черные ягоды казались объемными, выпирали из бумаги и жадно глазели на зрителя. Красавка знала, кто кого жрет на самом деле. Проглотишь такую ягодку и окажешься съеден сам.

Не проронив ни слова, Тьяна подошла к стеклянному столику, взяла графин и наполнила два стакана: себе и Власте. Вернувшись к креслам, она протянула воду подруге и, когда та взяла, села рядом.

– Я не злюсь, – сразу обозначила Тьяна. – Вначале сердилась, но теперь нет.

Власта бросила на нее взгляд. Испуганный, вопросительный и полный неясной надежды. Подруга не поняла, о чем речь? Ее эмоции оставались для Тьяны загадкой, как и то, что случилось.

– Раковина, – пояснила Тьяна и кивнула на эскиз, висящий на стене. – Я просила не рисовать меня тогда. Помнишь?

Мару тотчас скользнул к рисунку. Тьяна не хотела, чтобы он видел тот портрет, но одергивать не стала. У нее были проблемы понасущнее.

Подруга, стукнув зубами о край стакана, сделала большой глоток.

– Что с тобой, Власта? – Тьяна понизила голос. – Ты можешь мне доверять. – Быстрый взгляд на Мару. – Нам доверять.

– Я никому не могу доверять. Даже себе, – прошептала подруга. – Особенно себе.

Сказала и снова припала к стакану.

Тьяна сжала стекло – так, что грани впились в ладони. Те же слова она сказала Медовичу, когда они возвращались в Старика после ночных приключений. Власта не могла их слышать. И не должна была произносить. Жизнь подруги складывалась совсем иначе, шла в гору – так почему же она потеряла доверие к миру и себе?

– У вас сильные работы, – сказал Мару, оторвавшись от созерцания Тьяниного портрета. – Вот здесь отчетливо чувствуются боль и гнев. – В его глазах мерцала какая-то сложная эмоция. – А кто изображен на том рисунке? – Он указал на стопку.

Подруга посмотрела на лист, лежащий сверху, и ее руки задрожали. Немного воды попало на пальцы, но она не обратила на это внимания. Схватив портрет, Власта перевернула его. На бумаге остались влажные следы.

Каждая ее реакция все больше сбивала Тьяну с толку. Бывшая соседка явно была не в себе, и вряд ли объяснение крылось в истрепанных нервах. Да и отчего они могли истрепаться?

– С твоим братом все в порядке? – Тьяна попробовала зайти с другой стороны: может, у родных Власты какие-то проблемы?

– В порядке! – выпалила подруга и, клацнув зубами о стакан, забормотала: – Вам лучше уйти. Посетители... мне надо...

– Если тут что-то личное, – продолжала давить Тьяна, – Мару может подождать снаружи.

– Нет! – Власта дернулась, к ее лицу прилила кровь, а голос сделался жалобным: – Пожалуйста, уходи.

Тьяна поставила стакан на стол.

– Нет. Пока не разберусь, что с тобой происходит, не уйду.

Подруга с мольбой посмотрела на Медовича.

– Прошу вас. Мне надо поговорить с посетителями. Представить свои работы, – пролепетала она. – Мы можем встретиться позже.

Обещание было неприкрытой ложью: Власта сама не верила в то, что говорила.

– Боюсь, так не получится. – В тоне Мару удивительным образом сочетались жесткость и сочувствие. – Ответьте на вопросы, и тогда, уверяю, у вас будет еще не одна выставка, а также множество встреч с поклонниками вашего творчества.

Он замолчал, но Тьяна услышала неозвученное: «А если не ответите, то не будет». Медович успешно подавлял в себе властность богатого мальчика, но иногда она прорывалась наружу. Да, сейчас его родовитость и возможность повлиять на карьеру подруги были полезны Тьяне, но все это не нравилось ей само по себе.

Власта скорчилась в кресле и спрятала лицо в сгибе локтя. Стакан выпал из руки, звякнул об пол, но не разбился. Проливаться тоже было нечему – подруга выпила все до последней капли.

– Ничего уже не будет, – пробормотала Власта. – Ничего. Я сама так решила. Одна выставка – и все... Вначале думала, что это не повлияет. – Она всхлипнула. – На меня не повлияет. А про тебя я вообще не думала. Не думала. Не думала! – Сжав кулак, она обрушила его себе на голову. Остервенело, без жалости. И еще раз.

Тьяна схватила подругу за руки. Они были холодными и влажными – то ли от воды, то ли от пота.

– Все мечтала: буду жить долго. Мои картины увидят люди. Я принесу им вдохновение. Покажу настоящую красоту. – Власта задыхалась, но не останавливалась и говорила все быстрее. – Я буду расти над собой. Упорно работать. И стану той, о ком говорят на уроках искусства. Той, кого ставят в пример. А в старости, перед смертью, позову какого-нибудь журналиста, – сквозь слезы прорвался смешок, – и расскажу, с чего все началось. Он будет так шокирован, что напишет не статью, а целую книгу. С каким-нибудь пошлым названием вроде «Жизнь, смерть и страшная тайна Власты Ш.». – Она подняла взгляд на Тьяну, и голос стал безжизненным. – Думала, будет так. Но так не будет. Отпусти меня. Отпусти.

Тьяна медленно разжала пальцы. Она по-прежнему не понимала, что происходит, но остро ощущала боль подруги. Ее слова сочились ядом – только не наружу, а внутрь. Власта ненавидела себя.

«Ничего уже не будет. Я сама так решила. Одна выставка – и все».

У Тьяны перехватило дыхание. Неужели Власта надумала свести счеты с жизнью? Видимых причин у нее не было, но у творческих особ все устроено по-другому. Подруга могла решить, что смерть после первой выставки – именно то, что нужно художнице, чтобы остаться в веках. Или вообразила, что никогда не достигнет чего-то большего. Или кто-то просто раскритиковал ее рисунки.

Хотя при чем тут страшная тайна и шок воображаемого журналиста?

– Власта, ты все-таки что-то приняла? – Тьяна старалась говорить мягко, но настойчиво. – Ты сказала про одну каплю. Что это значит? Пожалуйста, не молчи. И не ври про успокоительное. Я хочу помочь!

Подруга лишь всхлипывала в ответ. Из остекленевших глаз, глядящих в пустоту, нескончаемо текли слезы. Казалось, вместе с ними Власту покидала жизнь. С лица схлынул румянец, иссяк поток слов, и вся она сжалась в попытке исчезнуть. Вот доплачет Власта – и ее не станет.

– Тьяна. Иди сюда. – В голосе Мару прозвучало странное напряжение.

– Что? Подожди...

– Отойди от нее.

Недоуменно нахмурившись, она повернулась к Медовичу. Он шагнул вперед и, обхватив Тьяну за плечи, выдернул из кресла. Она возмущенно охнула, уставилась на Мару и тут заметила, как потемнели его глаза. Они неотрывно наблюдали за Властой, и все медовичевское лицо выражало настороженную сосредоточенность, словно подруга превратилась в дикого зверя, готового напасть в любой момент.

Тьяна запуталась еще сильнее. К тревожащему поведению Власты прибавилось не менее тревожащее поведение Мару.

Позволив ему отвести себя в угол к стеклянному столику, Тьяна потребовала:

– Объясни, что происходит.

– Думаю, что она...

Снаружи раздался шум, кто-то воскликнул: «Пустите!» – а следом в павильон ворвался коренастый юноша с неприметным, словно размытым лицом. Тьяна не знала его, но догадалась: это был Властин брат. Вживую она никогда его не встречала, лишь видела на нескольких зарисовках. Да и слышала о нем немного. Даже имени не помнила – настолько редко Власта упоминала о брате.

– Мне сказали, ты упала в обморок! – воскликнул он, взмахнув руками. – Не хотели пускать!

Голос, надтреснутый и высоковатый, показался Тьяне знакомым. Мозг вцепился в него, словно в подсказку, и начал поиск. Она определенно слышала его раньше. Где, когда?

Власта уставилась на брата так, будто взглядом приказывала провалиться к Хозяину последнего пира. Страдальчески сморщившись, она выдавила: «Уйди» – и схватила Тьянин стакан. Жадно глотнула. С уголков губ потекло на воротник.

– Ты чего такая... О, здрасте. – Юноша наконец заметил Тьяну, и его глаза округлились. – Вы же та самая подружка! Сильно разозлились на нее из-за розыгрыша?

– Какого еще розыгрыша? – Тьяне на мгновение показалось, что она сошла с ума или очутилась во сне.

– Ну как же. Когда я кольнул вас булавкой и сказал это слово... это, как его... забыл! – Он широко улыбнулся. – А я говорил Властюше, что это совсем не смешно.

Из комнаты словно выкачали весь воздух. Тьяна потянула ртом, но легкие так и не наполнились. Пол размягчился, прогнулся под ногами, и, если бы Мару не прижимал ее к себе, она наверняка бы упала. Все стало ясно, но это знание несло лишь боль. После долгого блуждания во тьме Тьяна наконец вышла на свет – и он обжег ей роговицу. Глаза заволокло мутью и защипало.

Власта. Власта. Это сделала Власта.

«Я. Всего каплю. Одну!»

Иногда по вечерам она приносила из столовой две чашки чая, и они с Тьяной выпивали их за пустой болтовней о сокружницах и мастерицах. Вероятно, в один из таких дней подруга добавила в Тьянину чашку «Любомор». Всего каплю. Одну.

Затем, чтобы отвести от себя подозрение, Власта попросила брата разыграть маленькую сценку. Подбежать к подружке в толпе, кольнуть безобидной булавкой и сказать...

– Ахокташ, – выдавила Тьяна.

– О, это оно! – по-щенячьи обрадовался Властин брат. – То самое слово.

Закричав на одной ноте, Власта швырнула стакан на пол и рухнула следом. При падении она толкнула стол – рисунки снова полетели во все стороны. Звякнуло стекло, глухо ударилось о доски тело, и Тьяна с ужасом поняла, что подруга угодила лицом прямо в битое стекло. Осколки вонзились ей в щеки и даже попали в раскрытый перекошенный рот. Боль исказила каждую черту Власты: выкатила глаза, раздула ноздри и выступила по́том на лбу. С углов губ опять потекли струйки, но на этот раз не воды.

Властин брат заверещал и зажмурился от ужаса.

Тьяна бросилась вперед, но Мару опередил.

Рухнув на пол, он схватил Власту, подтянул к себе и рявкнул не своим голосом:

– Не глотать!

Засунув пальцы ей в рот, Медович принялся доставать осколки. Тьяна опустилась рядом, как завороженная наблюдая за его быстрыми и уверенными движениями. Он ранился, но не обращал на это внимания. Кровь Мару смешивалась с кровью подруги.

Нет, с кровью убийцы.

Тьяна прислушалась к себе. Внутри было пусто и глухо. Казалось, свет истины выжег все.

– Кто? – спросил Медович, отбросив очередную влажно-алую стекляшку. – Я спрашиваю: кто? Кто велел тебе отравить Тьяну?

Хрипя и кашляя, Власта дрожащей рукой подтянула к себе один из листов – на нем была нарисована курица на насесте. Палец оставил на бумаге косую кровавую линию и принялся чертить вторую. Павильон наполнился голосами и топотом: то ли Властин брат позвал на помощь, то ли гости сбежались на крики, – но Тьяна смотрела только на алые полосы.

Власта отвечала на вопрос. Она писала имя.

Еще до того, как две линии соединились в первую букву, в Тьяниной голове зажегся ослепительный свет.

Глава 35. Кровавая буква

Власте не дали дописать имя, но этого и не требовалось. Ее подхватили, понесли прочь, и никто не обратил внимания на лист с начертанной буквой. Никто, кроме Тьяны и Мару. Они неотрывно смотрели на алую У.

– Ты поняла? – тихо уточнил он.

Тьяна кивнула, и Мару взял ее за руку. Они по-прежнему сидели на полу, среди рисунков, осколков и разрушенных иллюзий. Струйка медовичевской крови скользнула по ладони Тьяны, согревая и приятно щекоча ледяную кожу.

Стремительный шорох платья и запах дурмана подсказали, что к ним подошла Осслава. Тьяна подняла взгляд. Мать Мару держала в руках живокамень и бинт. Изящно опустившись на колени, она вздохнула и сказала:

– Дай свои руки, Марувий.

– Тебе надо быть с гостями.

– Подождут.

Усмехнувшись, Медович вытянул пальцы и позволил матери обработать их. Благо ни один осколок не воткнулся в кожу. Все ограничилось неглубокими порезами.

– Ты понимаешь, что спас эту глупую девочку? – Осслава из-под ресниц взглянула на сына. – Сберег ей жизнь. Стекло, конечно, не яд, но Шоршах могла умереть, рефлекторно проглотив осколки.

– Намекаешь, что попросишь меня выступить перед журналистами?

– Намекаю, что горжусь тобой, – произнесла госпожа Медович. – Но выступить тоже не помешает.

– Скандал – топливо для искусства. Чья цитата, напомнишь?

– Моя, – с мимолетной улыбкой ответила Осслава и посмотрела на Тьяну. – Как ты? Вижу, что живокамень тебе не нужен, но прекрасно знаю: боль бывает не только физической. – Она качнула головой; мягко сверкнули серьги с «голубиной кровью».

Тьяна провела языком по пересохшим губам. Она чувствовала, как внутри выпадает осадок – тяжелый и мутный. Растворится ли он когда-либо? Может быть, но не скоро. Впрочем, лучше жить с осадком, с каким-то завершением, чем в бесконечной химической реакции.

Отвечать на вопрос Тьяна не стала. Вместо этого задала встречный:

– Скажите, – она удивилась бы отрешенности голоса, если бы могла сейчас удивляться, – как картины Власты попали к вам?

Госпожа Медович подняла бровь:

– По рекомендации, как и остальные. Шоршах, без сомнения, талантлива, но у меня нет бесконечного запаса времени, чтобы отсматривать работы всех одаренных детей.

– Кто ее порекомендовал?

Мать Мару на мгновение замялась, а затем пожала плечами.

– Обычно это не афишируется, но сегодня, кажется, все правила канули в небытие. Твою подругу выдвинула настоятельница Девы. Устия Криженица.

Тьяна поймала быстрый взгляд Мару.

– Не знал, что ты с ней знакома, – сказал он.

– А я и не знакома. Видела пару раз – и только. Настоятели всех учебных заведений по умолчанию состоят в совете по искусству. Куда же без них, – пробормотала Осслава и закатила глаза. – Я удивилась и заинтересовалась, увидев, что картины порекомендовала Криженица. Раньше она никогда не вмешивалась в выставочный процесс. Впрочем, место в совете еще не дает право голоса. Настоятельница приложила усилия, чтобы работы Шоршах точно дошли до меня, и они оказались достаточно хороши. Хотя на скандальную славу я, признаться, не рассчитывала.

Полог приподнялся, и внутрь заглянул Венес.

– Госпожа?

– Да-да, уже иду. – Встав, Осслава оправила платье, хотя оно в этом не нуждалось. – Вы удивительным образом умеете втягивать друг друга в неприятности, дети. Постарайтесь, пожалуйста, направить свою энергию в иное русло.

– Господин Марувий, скоро приедут сыскари, – вполголоса предупредил Венес, пропустив хозяйку. – Вам лучше уйти.

Мару подставил Тьяне руку, и они поднялись с пола. Ее взгляд скользнул по листам, разбросанным вокруг. На некоторых отпечатались подошвы, другие были смяты или надорваны. Тьяна наклонилась и наспех подобрала пять или шесть рисунков, включая курицу с буквой У. Положила в папку, зажала под мышкой и подумала: «Вот она, цена моей жизни». Всего одна капля яда в вечерний чай, чтобы попасть в комнату в доме Медовичей, оттуда – на выставку в Перешейке, а после – на заветные Семь Верст.

– Эту тоже возьмем? – Мару указал на портрет с раковиной и ножницами.

Тьяна едва заметно кивнула. Тогда Медович снял картину со стены и положил на мешковину. Забрав ящик и Властины работы с собой, они пробрались через взбудораженную толпу и покинули галерею.

Над городом висело тревожное ожидание грозы. Облака, отлитые из свинца, медленно захватывали небо. Густой, влажный воздух лип к коже.

Заведя Тьяну в один из узких переулков, Мару приткнул ящик на оконный отлив и внимательно посмотрел на нее сверху вниз. В спину неслись гудки, характерные для сыскарных автомобилей.

– Я не буду спрашивать, как ты, это и так понятно. Может, хочешь чего-нибудь? Поесть? Выпить? Поехать в парк?

Тьяна прислушалась к себе и помотала головой. Ничего. Ни одного четкого желания. Ни одного ясного чувства, кроме слабого зачаточного тепла, возникшего еще в галерее – когда Мару взял ее за руку.

– А поговорить? Хочешь?

Она, помедлив, кивнула.

– Значит, Устия. Настоятельница Девы. Почему?

Заглянув Медовичу в глаза, Тьяна увидела ярость. Она не кипела и не кричала, а была холодной и сосредоточенной. Мару не просто хотел знать, что произошло. Он уже планировал, как будет разбираться с этим.

Тьяна вздохнула и провела пальцем по краю папки с рисунками.

– Велимир. Причина – Велимир. Опять и всегда.

– Как славно, что он умер, – обронил Мару.

– Как жаль, что не раньше, – эхом отозвалась Тьяна. – Тогда он не изнасиловал бы Младу Требух, дочь Устии. – Она мысленно добавила: «И меня», но вслух произнести не смогла. – Не согласился бы на брак со мной. Не поклялся бы мне в любви, которой не было. – Губы Тьяны тронула горькая усмешка. – Настоятельница видит людей насквозь, этого не отнять. Она поняла, что у Вэла нет ко мне никаких чувств, как и у меня к нему, и решила уничтожить нас обоих. Его – из-за дочери, меня... а меня, наверное, за то, что я его невеста.

– Хочешь, поедем и спросим ее? – Голос Мару звучал как далекий раскат грома. – Прямо сейчас.

Покачав головой, Тьяна призналась:

– У меня нет на это сил.

– Я могу один.

– Нет. Нельзя действовать на эмоциях. Надо все обдумать.

Мару медленно, с неохотой кивнул.

– Уверен, что Шоршах выживет. А значит, сможет дать показания против Устии.

По его лицу пробежала тень отвращения.

Тьяна вспомнила исповедь Власты, завершенную словами: «Думала, будет так. Но так не будет», и уловила слабый отклик гнева. Вот, значит, как. Не справившись с чувством вины, Власта скатилась в бездну безумия. Ее действия и слова – все кричало о помутившемся рассудке, а значит, жить на свободе бывшей подруге оставалось недолго. С точки зрения художницы, это, должно быть, выглядело эффектно и драматично: дебют – и сразу в Арку. Не на пике славы – на взлете. В чем-то даже лучше шокирующего интервью после долгой и насыщенной жизни.

Прекрасный план: вначале травишь близкого человека, потом блистаешь в галерее, а затем отправляешься в сумасшедший дом. Первые полосы газет обеспечены! Вот только о Тьяне Власта опять не подумала. Ее сумасшествие надежно прикрывало настоятельницу. Кто поверит душевнобольной, даже если она расскажет правду?

Так что медяк – цена Властиным показаниям.

– Странно, почему Устия не наняла кого-то постороннего? – вопрос Мару вывел Тьяну из задумчивости. – Власта – чтобы дать тебе яд, ты – чтобы избавиться от Велимира. Сложно и ненадежно. Она могла обратиться к профессиональному убийце. Не думаю, что у нее нет на это денег.

Тьяна наморщила лоб. Профессиональный убийца? Такие люди казались ей не вполне реальными и больше годились для развлекательных повестей, чем для улиц Вельграда. Возможно, настоятельница думала так же.

Или Устии просто хотелось размножить боль? Подруга травит подругу, невеста убивает жениха – это куда изощреннее и страшнее, чем точный выстрел из-за угла. И все для того, чтобы избыть горе и позор, которые настоятельница, несомненно, чувствовала. За дочь и за себя.

Тьяна решила поделиться с Мару только первой версией, а то, чего доброго, он бросит ящик и помчится в Деву.

– Может, ты, обладая сомнительными связями, знаешь, где искать профессиональных убийц, – она выжала кислую улыбку, – а я вот – нет. Устия тоже вряд ли.

– Сомнительные связи?

– Ну ты же где-то раздобыл отмычки. – Тьяна почувствовала, как на губах тает кислинка и улыбка становится настоящей, по-доброму ироничной, хоть и слабой. – Кстати, ты так и не сказал, зачем пытался вскрыть дверь моей комнаты. Что за сюрприз ты готовил?

– А что, если твой друг-журналист не ошибся и я действительно собирался залезть к тебе в постель? – спросил Медович, напустив на себя невинный вид.

– Хм.

– Ну мне же надо было как-то влюблять тебя, Островски. – На щеках Мару вдруг заиграл легкий румянец. – Я-то к тому моменту уже.

– Уже – что?

– Уже влюбился.

– Еще скажи, что с первого взгляда.

– Мм, со второго.

– То есть в часовне? Когда я была вся в крови мертвого жениха?

– Не порицай мои вкусы, – с напускной строгостью заявил Мару. – Я же не осуждаю, что ты связалась с парнем из Арки.

Тьяна покачала головой, показывая, что не принимает все сказанное Медовичем за чистый золотник. Тем не менее шутливо-кокетливый разговор немного привел ее в чувство и напомнил: она все еще жива. Все еще здесь, с Мару.

Несмотря на духоту, сгущающуюся вокруг, Тьяне стало легче дышать. Взглянув на часы, она сказала:

– Пора. Надо узнать, как дела у Гнев. Думаешь, вечеринка состоится?

– Ее не сорвет даже конец света, – ответил Мару и подхватил ящик. – Академию уже облетели слухи о Крабухе. Всем надо обсудить его культ и побег, а некоторым – залить горе. Мастера переводов многие любили.

– Понимаю. – Тьяна постаралась, чтобы в голосе не звучало горечи, а в мыслях – слов Крабуха о бриллиантах. – Если бы не он, не знаю, когда побывала бы в ядотеке. Наверное, никогда. Да и Зойчек отвел нас в ядоварню только потому, что позавидовал Крабуху.

– Это там Рогоз обвинила тебя в отравлении? Совсем забыл, что надо поговорить с ней.

– Ан нахаш люнга, – произнесла Тьяна, а в голове эхом прозвучал перевод: «Не лови то, что улетело». – Думаю, лучше оставить ее в покое.

– Как скажешь, Островски, – с сомнением произнес Мару; помолчав немного, он тихо хмыкнул. – А в ядотеке тоже что-нибудь случилось? Зная тебя... – Он выразительно покосился на Тьяну.

– Вообще-то да, случилось. – Она всплеснула свободной рукой. – Кто-то вылил «Праховей» в ящик с карточками о «Теневике».

Звякнули бутылки в ящике: Мару резко остановился.

– Все данные о «Теневике» превратились в пепел?

– Да, – подтвердила Тьяна, с легким удивлением посмотрев на Медовича: она и не думала, что его тронет история об уничтоженных сведениях. – Жалко, правда? Конечно, это всего лишь «Теневик», – ей вспомнились слова Крабуха о незначительности «Ксемокве хен», – но он и так был мало изучен.

– Да, всего лишь «Теневик», – повторил Мару, и они пошли дальше.

Узкий переулок влился в улицу, чья кривизна намекала на близость хаотичного Низа. Клубы-театры готовились к открытию, и рядом уже собирались нетерпеливые гуляки. Одна компания пускала по кругу бутылку, другая разучивала новые танцевальные движения. Модные неоновые вывески мерцали над головами, как судьбоносные знаки, предвещающие ночь блаженств и ошибок. «Объятие тени», «Сладкая луна», «Приют госпожи Разбейсердце» – названия несли манящую печать таинственности. Лился можжевеловый смех и шлепали незастегнутые ботинки. Пара юношей стучала палками по мусорным бочкам, задавая ритм для танцоров. От тротуара к тротуару сновали торговцы «удачей» – дешевыми талисманами из обсидиана. Артисты волокли футляры с контрабасами, сценические костюмы и части декораций. На углу старый газетчик спешно собирал свой лоток, чтобы уйти, пока улицы окончательно не захватила кутерьма.

Тьяна подумала, что это место идеально подходило для того, чтобы забыться.

Может, не уезжать?

Остаться, раствориться. Пить, танцевать, целоваться, любить друг друга, пока яд не возьмет свое. Медович придумал, как спасти ее, но вдруг его идея не сработает?

Да и был ли у него план?

Тьяна поежилась от собственной мысли: она не желала так думать, не хотела не доверять Мару, но темные подозрения легко просачивались в отравленный и измученный мозг. Велимир обманывал ее, Власта лгала ей, что мешало так поступить и Медовичу? Если он врет, единственное, что остается, – получить от него немного страсти. Зажечься – и сгореть.

К Хитвику спасение себя. К Хозяину спасение мира.

Ей вспомнились собственные слова, сказанные Зоричу: «По-вашему, отравленная девушка не имеет права хорошо провести время? Мои дни сочтены, надо же как-то их скрасить».

Безнадега подмяла сердце. Резко, тяжело и почти приятно. Тьяна зажмурилась, готовясь произнести: «Давай останемся здесь».

Ящик стукнул об асфальт. Руки Медовича, освободившись от ноши, легли ей на плечи, подтянули, и Тьяна носом уткнулась ему в грудь. Быстро, будто давно ждали подходящего момента, потекли слезы. Стало легче, но тут же накатила злость: и за плач, и за странные скачки настроения, и за упаднические мысли.

Остаться здесь? Наплевать на все? Неужели она действительно так подумала?

Похоже, «Любомор» обглодал ей мозги.

– Ты справишься, – сказал Мару. – Переживешь это.

– Ты про отравление?

– Я про предательство.

Он больше не добавил ни слова, но Тьяна поняла по голосу: Медович знает, каково ей сейчас. Его тоже предавали, пусть и по-другому: Рогоз сдала его Осславе, и мать упекла сына в Арку. Тьяне вспомнился рассказ Мару: как он, выйдя из врачевальни, не поехал домой, а отправился в бар. «Хотелось забыться», – сказал он на пароме. Вдохнув запах медовического пиджака, пропитанного Вельградом, Тьяна подумала об их с Мару схожести и почувствовала себя лучше. Почувствовала, что снова, во второй раз, приходит в себя.

Они немного постояли, прижавшись друг к другу. Затем Тьяна отстранилась и утерла слезы, а Мару поймал таксомотор.

– Когда прибудем на остров, не пойдем к Гнев. Встретимся с ней на вечеринке, – предложил Медович, устраиваясь на сиденье.

– Нет, нам надо...

– Нам надо, чтобы ты поела и поспала, – отрезал он.

– Я не хочу, – покачала головой Тьяна. – И не смогу.

– Сможешь. На цуньгской шелковой простыне заснет даже пятикружник накануне выпускного экзамена по ядоварению.

– У меня не цуньгская простыня.

– Знаю.

– Ты намекаешь...

– Нет, не намекаю. Я приглашаю тебя в гости. Принесу из столовой ужин, постелю свежее белье и разбужу за час до вечеринки.

– А как же Морша? И Полок? И Крабух? – нахмурилась Тьяна.

– Ночью нас ждет важное предприятие, не забыла? Надо быть сконцентрированными и собранными. Поэтому тебе нужно отдохнуть. – Мару откинулся на спинку и с ироничной ноткой добавил: – Думаешь, я беспокоюсь о тебе, Островски? Я забочусь о деле.

Тьяна не стала спорить.

Прибыв на остров, они сразу же отправились в Склеп. В комнате Мару, расположенной на верхнем этаже, было аскетично и необжито, будто он подозревал, что не задержится в академии надолго. Лишь несколько личных деталей выдавали, что здесь кто-то живет – и не простой студент, а высокосословный. На столе высилась стопка дорогой кремовой бумаги. У кровати прямо на полу лежала распахнутая книга с золотым срезом, а рядом стояла чашка из тонкого фарфора. На стене висел вымпел с вышитой пчелой в окружении витиеватого орнамента. Тьяна догадалась, что это герб Медовичей.

– Мама повесила, – проследив за ее взглядом, усмехнулся Мару. – И сказала, что оторвет мне руки, если уберу. А я и не собирался. – Поставив ящик на пол, он принялся деловито перестилать постель. – Пусть висит и напоминает, кто я и с кем борюсь. – Закончив с бельем, Медович указал на шкаф: – Можешь переодеться в одну из моих пижам. А я пока схожу в столовую. Мм. – Наклонившись, он достал портрет Тьяны. – Мама права: тут налицо талант. Что будешь делать с рисунками?

Тьяна пожала плечами:

– Тот, с кровавой буквой, сохраню как улику. – Она положила папку на тумбу. – А этот... – взгляд остановился на раме в руках Мару, – его следовало выкинуть в океан, пока плыли на пароме.

– Кажется, тут что-то есть.

– Что еще ты там обнаружил, кроме таланта? Правду жизни? – спросила Тьяна, и кривая усмешка коснулась губ. – Может, хватит нахваливать мою отравительницу?

– Я о другом. Задник выпирает, там что-то лежит.

Мару повернул маленькие металлические защелки, снял деревянную пластину и вынул вчетверо сложенный листок. Не разворачивая, сразу протянул его Тьяне.

Ее пальцы дрогнули дважды: сначала, коснувшись бумаги, и второй раз, когда перед глазами запрыгали торопливые строчки:

Признание вызвало у Тьяны странную смесь облегчения, горечи, злости и растерянности. От письма почти не веяло безумием, оно открывало новые подробности и, возможно, могло помочь прижать Устию. Глубоко вдохнув, Тьяна отдала бумагу Мару и кивком разрешила: читай. Он быстро пробежал глазами по строчкам и процедил: «Угу». Получив письмо обратно, Тьяна спрятала его в папку.

– Завтра же позвоним в Сыскное. Или... – замялся Медович, – лучше сейчас? Могу пробраться в дом настоятеля и сделать анонимное заявление.

– Не думаю, что кто-то вечером поедет допрашивать настоятельницу Девы. Твой звонок посчитают розыгрышем. А если выложить всю правду, сыскари вначале помчатся к нам за доказательствами. Сам понимаешь, во что это выльется. Нет, сегодня в планах вечеринка и могила. Устия никуда не денется, даже если узнает о происшествии на выставке. Лика в Старике, а настоятельница не бросит дочь. В этом я уверена.

– Тогда переодевайся и устраивайся, а я принесу ужин.

Когда за Мару закрылась дверь, Тьяна вымыла руки и лицо, снова осмотрела комнату и подошла к шкафу. Одежды у Медовича было в три раза больше, чем у нее. Одних пижам штук пять. Выбрав зеленую, в цвет формы ядовщика, Тьяна залезла в длинные штаны и рубашку, подкатала их и села на кровать. Матрас чуть прогнулся, демонстрируя упругую мягкость, а хваленая простыня ласково коснулась босых стоп. У Тьяны приподнялись уголки губ, но полноценно улыбнуться не получилось.

Взгляд упал на книгу, и рука сама потянулась к ней. Вначале Тьяна посмотрела на раскрытую страницу: там был перечень растений на буквы «З—Н», а следом прочитала название на обложке: «Расширенное пособие о ядовитых основах». Надо же, Мару все-таки находил время для учебы. Откинувшись на подушку, Тьяна изучила оглавление и поняла: книжка стоящая. Не бестолковая выжимка, каких немало, а действительно «расширенное пособие». Выхватив глазами пару абзацев, Тьяна сочла их весьма занимательными, а потому отлистала к форзацу и увидела печать: «Личная библиотека Т.-С. Зорича». Получается, старший мастер помогает Мару с учебой, подкидывая дельные книги? В общем-то, ничего удивительного, учитывая их близкое знакомство. Услышав, что Медович возвращается, Тьяна, сама не зная почему, быстро вернула пособие на место – хоть ей и претило хранение книг на полу.

– Пирожки с ветчиной и ягодный взвар, – объявил Мару, опустив на кровать поднос с плетеным закрытым коробом и пузатым чайником.

– Слышал что-нибудь? О Крабухе и других?

– Мастера переводов не нашли, а о Морше и Полоке – ничего.

Вымыв руки, а заодно и чашку, Медович сел рядом. Тьяна открыла короб – оттуда вкусно и тепло пахнуло печеным тестом. Глотнув взвара, она откусила от пирожка и посмотрела на Мару. Он жевал, забравшись с ногами на кровать. Встрепанные кудри, все тот же перепачканный и мятый костюм, царапины на лице и перебинтованные пальцы. Чем дольше Тьяна смотрела на Медовича, тем сильнее чувствовала нежность и благодарность.

– Фто? – с набитым ртом спросил Мару.

– Спасибо. За все, – просто сказала она и, отставив чашку, растянулась на кровати. – Это была хорошая идея – отдохнуть перед вечеринкой. Только не забудь меня разбудить, если усну.

– А если не уснешь, не смей подглядывать, как я переодеваюсь.

– Этого я обещать не могу.

Мару улыбнулся и, убрав поднос, накрыл Тьяну одеялом – а вместе с ним и спокойствием. В комнате погас свет, за окном громыхнуло, и дождь мерно застучал по крыше. От белья тянуло прохладной свежестью, будто его стирали в проруби с цветами лаванды. Тьянины веки отяжелели, и тело обмякло на цуньгском шелке.

Когда она открыла глаза, дождь все еще бил по скату и стеклу. Мару стоял у стола, уперевшись в него кулаком, а второй рукой что-то осторожно перебирал в выдвижном ящике. В комнате висел полумрак, но Тьяна видела: Медович напряжен. В линии подбородка, в сжатом кулаке, во всей его позе читалось ожидание охотника или хищника. Того, кто всматривается и вслушивается в темноту. Того, кто подстерегает добычу. Тьяна затаила дыхание.

Мару начал медленно задвигать ящик, но тот застрял на полпути, и в глубине что-то приглушенно звякнуло.

Тьяна узнала звук. Не могла не узнать. Так бились друг о дружку флаконы, и они точно не были пусты. В столе Медовича лежали пузырьки с ядами.

Глава 36. Вечеринка Гневлиды Медович

– Ты проснулась, – заметил Мару и повернулся к Тьяне.

Напряжение схлынуло с него, но осталось в воздухе. Заметил ли Медович, что она наблюдала за ним? Понял ли, что слышала перезвон бутыльков? Тьяна не сомневалась, что у Мару есть свои секреты. Откровенно говоря, она и не рассчитывала на полную откровенность с его стороны, но одна тайна не давала ей покоя: план спасения от «Любомора». Не связано ли с ним содержимое ящика?

«Связано, еще как связано, – заволновалась интуиция, но Тьяна мысленно возразила: – Возможно, Мару, как и многие другие студенты, просто практиковался в изготовлении бесунов».

А может, не просто практиковался.

Версия, возникшая в голове, отозвалась ломотой в теле: так не хотелось, чтобы она оказалась правдой. Тьяна подумала, что Мару мог запастись разными ядами, чтобы ставить эксперименты. Над ней.

Ее и саму посещала подобная идея.

Один яд пожирал другой: сильный уничтожал слабого. На этом и был построен простейший тест для определения отравления. Капаешь кровью на какой-нибудь мухомор – и наблюдаешь. Если ничего не произойдет, значит, бесуна в организме нет. А если гриб скорчится, почернеет, словно сгорит изнутри, – готовься к отбытию на последний пир.

У бесунов тоже были свои хищники и травоядные. «Любомор» уничтожил яд, созданный Огнием. Вероятно, расправился бы и со «Сномаром», если бы нападение Морши увенчалось успехом. Тьяна не раз размышляла, сидя над книгами в библиотеке или в своей комнате: какой состав мог бы одолеть «Любомор»? И всякий раз приходила к выводу: такого не существует. Ни «Неворот», лишавший человека чувства времени, ни «Греховод», пробуждавший низменные инстинкты, не годились в достойные соперники «Любомору». Его мог бы, пожалуй, победить «Кровобег» или «Огнетвор», но принимать их было смертельно опасно.

Готовя порцию яда для Велимира, Тьяна взвешивала все за и против: не рискнуть ли? Под рукой лежал мешочек с родной землей, останавливающей действие «Кровобега», но на пути стояло непреодолимое препятствие: время. Неспроста «бег» был вторым корнем в названии бесуна: он славился своей быстротой. В одной книге об экспериментах, до которой Тьяне удалось добраться в Центральной библиотеке, описывались попытки гасить один бесун другим. Когда «Кровобег» дали человеку, отравленному «Бешегоном», первый яд победил, но антидот тоже не помог. Эксперимент сочли неудачным и больше не повторяли.

Мару мог пойти тем же путем. Наварить ядов в надежде, что один из них одолеет «Любомор». Это казалось логичным, если не копать вглубь. И не думать о бесунах дни напролет. И не быть отравленным... Впрочем, Тьяна сомневалась не только в идее, но и в исполнении. Медович был хорош во многом, но насколько он силен как ядовщик? Мнение Тьяны склонялось не в его пользу. Мару дважды вылетал из академии, а в Арке ему вряд ли удавалось практиковаться. К тому же недавно он прямо заявил, что вернулся в Старика не для учебы. Тьяна не видела в Медовиче рвения к ядоварению и той страсти, что кипела в ней самой.

Что же он там наварил, с таким-то подходом?

Или ему помогла Гнев?

Все мысли и воспоминания заняли всего пару секунд, но пауза все-таки успела затянуться. Тьяна поспешно, с хрипотцой в голосе, спросила:

– Не скучал, пока я спала?

– Немного, – улыбнулся Мару и зажег настольную лампу. – До вечеринки осталось чуть больше часа.

Стоило ли спросить о бесунах в ящике или нет? Заметив, что Медович облачился в форму, Тьяна решила начать издалека:

– Думала, ты выберешь один из своих дорогущих костюмов. Неужели на студенческие вечеринки принято одеваться, как, – она насмешливо округлила глаза, – обычный студент?

– Именно.

Выскользнув из-под одеяла, Тьяна подошла к шкафу.

– Отвернись, пожалуйста.

Было немного неловко просить об этом после всех поцелуев, объятий и собственной шутки про подглядывание, но Тьяна надеялась на понимание со стороны Мару, и он не подвел.

– Да, конечно.

За спиной раздался стук шагов: Медович перешел от стола к окну.

Тьяна зашуршала одеждой.

– А почему ты поступил на ядовщика? – Теперь, когда они с Мару не видели друг друга, ей было проще подступиться к нужной теме. – Разве тебя интересуют растения?

– Первый год я учился на переводчика.

– Правда? – удивилась Тьяна, а потом вспомнила, как он поправил ее: «В данном случае звук „кх“ правильно произносить ближе к „ц“. Оцелова». – А почему сменил направление?

– Тебе не кажется, что наше разделение – большая условность? Лучше владеть обоими навыками: и варкой, и заговором.

– А ты, значит, умеешь и то и это?

– Стараюсь не отставать от моей девушки, – отшутился Мару.

– В целом я согласна, что надо все уметь, – сказала Тьяна, застегивая юбку. – Правда, не у всех есть талант к ботанике и варке. И не у всех – к лингвистике и заговорам. Хотя иногда отсутствие склонности можно компенсировать усердием. Над тем «Кровобегом», который ты видел, я работала двадцать четыре часа без перерыва, и это еще учитывая, что у меня были все ингредиенты, наработки с прошлых экспериментов и восемь пособий по произношению. Основу я делала быстро, но каждый раз сыпалась на заговоре. Он сложный. Ты, наверное, знаешь?

– Варила прямо в комнате? – поинтересовался Мару, пропустив Тьянин вопрос.

– Да, над спиртовкой. Сказала Власте, – ее голос дрогнул, – что хочу попрактиковаться перед отбытием в Старика. А пока готовила, думала: может, принять самой? Не для того, чтобы умереть. Просто предположила, что «Кровобег» способен уничтожить «Любомор». – Тьяна накинула пиджак и резко обернулась: Мару смотрел на капли дождя, ползущие по стеклу. – Что ты об этом думаешь?

– Думаю, что ты поступила правильно, отказавшись от этой идеи, – сказал он. – «Кровобег» действует слишком быстро. Он убил бы и «Любомор», и тебя с разницей в долю секунды.

Тьяна коротко вздохнула. Смятение? Облегчение? Она запуталась в чувствах. Однако стоило признать: ничто не указывало на желание Мару бесконтрольно поить ее ядами в ожидании, что один из них даст нужный результат.

«Что же ты задумал, Медович? В чем твой план? Как ты собираешься спасать меня?»

– Можешь повернуться.

– Ну вот, а я втайне надеялся, что ты сняла пижаму, но не надела ничего другого, – с подкупающей искренностью сказал Мару.

– «Любомор» все еще со мной, не забыл? Тем более ты вроде хотел купить бар, – напомнила она и скрестила руки на груди, пытаясь сдержать неровный бой сердца, – для нашего «первого раза».

Медович взлохматил кудри – и тотчас оказался рядом. Приподняв лицо Тьяны за подбородок, он поцеловал ее – нежно, медленно, с какой-то кротостью – и спросил:

– Тебе понравился один из тех, что мы видели сегодня?

– Мне запомнилось название. «Объятие тени».

Мару отстранился, и что-то в его взгляде заставило Тьяну насторожиться.

– Нет, его покупать не будем. У него дурная репутация, – отрезал Медович и покривился. – Проводить тебя?

– Не надо. – Тьяна, считав прозрачный намек, повернулась к двери.

– Тогда встречу тебя у Погреба. Через полчаса. Там все еще льет, так что возьми зонт в углу.

Кивнув, она последовала совету Медовича и покинула комнату.

Возможно, с «Объятием тени» у него были связаны какие-то воспоминания. Романтические. Плотские. Как там говорила Гнев? «Ревновать Мару – так себе затея. Это как ревновать океан к другим купальщицам». А сколько имен она перечислила, когда говорила о девицах, окружавших брата? Ясена, Брана, Купава. Тьяна и не подозревала, что запомнила список.

Влюбчив ли Мару? Долго ли продлятся их отношения? Ей не хотелось загадывать, учитывая все обстоятельства, но мысли о Медовиче гурьбой лезли в голову. Только что она пыталась разгадать его план, связанный с ядами, а теперь волновалась, не уложил ли он кого-то на барную стойку «Объятия тени». Тьяна поморщилась и, укрывшись от дождя под черным куполом зонта, поспешила к Погребу.

Полчаса должно было хватить на то, чтобы сбегать в душ и переодеться, но Тьяна кое в чем просчиталась. Все кабинки для мытья оказались заняты: весь пансион, казалось, готовился к вечеринке Гнев. В комнатах и на лестницах кипела непривычная суета: студенты бегали туда-сюда, сталкивались, стреляли глазами и не умолкали ни на минуту.

Постояв в очереди в душевую, Тьяна повернула к выходу, но тут ее окликнули:

– Эй, Тьяна! Иди ко мне, тут полно места.

Она обернулась и увидела, что из ближайшей кабинки машет Кора. Золотистые волосы, потемнев от воды, прилипли к плечам и груди. Мокрая кожа сверкала под светом потолочных ламп.

– Нет-нет, я не спешу, – бросила Тьяна и выскочила за дверь.

Искусницы на юге нередко мылись вместе, и некоторые мужчины щедро приплачивали, чтобы посмотреть на коллективные купания. Однако Тьяна крепко держалась за принцип: не все южанки – искусницы, а потому не могла представить себя рядом с Корой в одной душевой.

Вернувшись в свою комнату, Тьяна наспех обтерлась губкой у раковины и переоделась в форму. Посмотрела на часы: до встречи с Мару оставалось еще десять минут. Уложив на кровать дедушкину шляпу, Тьяна бережно расправила ее поля и выставила рядом коробки с сокровищами. Наперстянка, поганка, борец. Все из дедушкиного садика. Из мира, где все подчинялось безусловному доверию: дают яд – берешь, становится плохо – выхаживают. Дедушка многое позволял ей, но и многое запрещал, а главное – всегда объяснял, почему это можно, а то нельзя. Тьяна не верила в лики, но сейчас ей мучительно захотелось, чтобы дедушка приглядывал за ней из сонма. Опекал и давал подсказки.

Мару ждал на крыльце, поставив ящик с вермутом на перила. Студентки-переводчицы, пробегающие мимо, бросали на Медовича заинтересованные взгляды. Стоило Тьяне перешагнуть порог, как он привлек ее к себе и поцеловал. Кто-то громко присвистнул.

– Два часа потолкаемся в павильоне, а в полночь пойдем копать могилу, – прошептал Мару.

– А как же преподаватели? – напомнила Тьяна. – Мы так и не придумали, как их отвлечь.

– Крабух сделал это за нас. И Здрава с Некосом.

– При чем тут они? – нахмурилась Тьяна.

– Когда ты видела их в последний раз?

– Днем. В часовне.

– Они сбежали.

– Как? – ахнула Тьяна. – Когда я уходила, они лежали на полу. Связанные, с кляпами.

– Зорич оставил их без присмотра, и они исчезли. – Мару пожал одним плечом.

Поймав озарение, Тьяна медленно произнесла:

– Крабух никуда не уходил. Он спрятался в люке, выждал какое-то время и выглянул наружу. В тайной комнате было пусто. Тогда он прошел в часовню, увидел своих подопечных, освободил их и увел за собой.

– Получается так, – согласился Мару.

Тьяна покачала головой, даже не пытаясь загасить искры восхищения в глазах. Мастер Крабух! Каков хитрец, каков лис. На мгновение она представила, как вместе с ним, Здравой и Некосом пробирается по тайному ходу, – и закусила изнутри щеки.

– Весь состав академии, включая настоятеля и его помощницу, дежурит на побережье, – сообщил Мару. – Студентов они решили не привлекать, посчитав ночную засаду слишком опасной. Так что нам никто не помешает.

– Мару-увий! – Влажный воздух разрезал голосок Рогоз. – Ты не сказал, что тоже пойдешь на вечеринку.

Тьяна повернулась. Отделившись от компании девушек, эраклейка бросила им: «Я догоню» – и подплыла к крыльцу.

– Неудивительно, Ясена, что ты не знала. Мы же не разговаривали около года, – спокойно отозвался Медович.

Тьяна окинула сокружницу тяжелым взглядом. Темно-лиловое платье с глубоким вырезом облегало фигуру, подчеркивая мраморность кожи. Темно-медные волосы волнами скатывались на плечи, а губы, накрашенные охряной помадой в подражание Гнев, гнулись в нехорошей улыбке. Рогоз решила пренебречь студенческой формой – лишь набросила фиолетовый китель. Зонтик над ее головой, украшенный крупными жемчужинами, завораживающе мерцал в свете фонаря.

Тьяну уколола ревность. А может, зависть.

– Рада, что ты в порядке и вернулся в академию. – Рогоз перестала кривить губы. – Правда.

– Слышал, ты уже познакомилась с моей девушкой. – Мару приобнял Тьяну. – Надеюсь, у тебя нет к ней никаких претензий? Просто знай, что я всегда встану на сторону Тьяны. Ее враги – мои враги. Обычно так и бывает в отношениях.

Эраклейка нервным движением откинула волосы назад.

– Понимаю, ты наказываешь меня, – пробормотала она и тут же громко добавила: – Я ничего не сделаю твоей девушке. – На точеном носу на миг появились морщинки. – Обещаю. Она может не бояться меня.

– Да кто тут боится? – проворчала Тьяна.

Медович тронул ее за запястье.

– Развлекайся, милый Мар, – пожелала Рогоз, снова натягивая улыбку. – Южанки хорошо для этого подходят. А когда надоест, приходи. Я умею ждать.

Окинув его многозначительным взглядом, эраклейка уплыла вслед за подружками.

Мару ничего не сказал. Зажав ящик под мышкой, он раскрыл зонт и подставил Тьяне локоть.

– «Мар», – фыркнула она. – «Милый Мар». А что, мне нравится. Может, тоже так тебя называть?

– Главное, не зови Марувием. Достаточно, что вы с матерью любите одни и те же духи, – ответил он и скривил рот.

– А как тебя называли Купава и Брана? – с ехидцей поинтересовалась Тьяна.

– Какая хорошая у тебя память. Ты будешь прекрасной переводчицей, – похвалил ее Мару и тонко улыбнулся. – А вот моей сестрице, к сожалению, никогда не стать великой ядовщицей.

– Почему?

– Потому что сегодня я задушу ее. За то, что много болтает.

Тьяна усмехнулась и прижалась к плечу Медовича.

Дождь все тише постукивал по куполу зонта, и водяные строчки все реже пробегали на фоне фонарного света. Тучи, раздвинувшись, обнажили полную луну – и она залила мир серебром. Оно стекало с листьев, расстилалось по лужайке и застревало в лужах, превращая их в беспокойные зеркала. В сыром воздухе висела прелая сладость – запах отцветающих астр, хвои, листьев, коры и земли.

Покинув ухоженную часть парка, Мару и Тьяна вошли в его заброшенные дебри. Слева и справа доносились голоса, мелькали лучи фонариков, но на тропе, выбранной Медовичем, почти не встречалось других студентов. Под ногами пружинили мшистые корни. Едва различимая дорожка вилась в траве и ныряла в арки – не увитые, а буквально захваченные плющом. Природа здесь брала свое, позволяя растениям жить свободно, без вмешательства человека. Мару не спешил закрывать зонт – с неба уже не лило, но с переплетенных крон то и дело срывались крупные капли.

Издали зазвучал жас. Вскоре мелодия стала настойчивее, и вот наконец среди деревьев мелькнула выгнутая крыша павильона. Под ней роем раскормленных светлячков парили бумажные фонарики – Тьяна читала, что в Цуньге без них не обходился ни один праздник. На площадке перед павильоном стоял граммофон, и в воздухе кружилась музыка. Гости, полуразличимые в мерцающем свете, стекались на вечеринку со всех сторон.

Тьяна мягко усмехнулась.

– Гнев расстаралась.

– Она всегда любила это место, – пояснил Мару, а затем сложил и встряхнул зонтик. – С первого дня в академии. Ходила сюда, как по расписанию, почти каждую ночь. Говорила, тут живет ее вдохновение.

– Откуда ты знаешь? – спросила Тьяна.

Она не сомневалась: двоюродные Медовичи не настолько ладили, чтобы делиться такими моментами. Если ладили вообще.

– Мы раньше дружили.

Тьяна испытующе посмотрела на Мару, но он не спешил откровенничать.

– Знаешь, – она перешла на шепот, – Гнев непохожа на человека, которого могла испугать идея о заговоре высокосословных. Почему она не поддержала тебя?

– У сестры на все есть свое мнение.

– И какое оно по поводу древних родов?

– Примерно такое: Гнев предпочла бы, чтобы я помалкивал. Мы сильно поссорились после истории с Рогоз. Сестрица обозвала меня дураком и заявила, что не надо было искать союзников среди... – Мару замялся.

– Среди девушек, влюбленных в тебя?

– Мм. Что-то вроде того.

– А ты понимаешь, что снова сделал это? – Скорчив гримасу, Тьяна указала на себя большим пальцем.

Мару бросил на нее непонимающий взгляд, а в следующую секунду прижал к себе, поцеловал в висок и звонко рассмеялся.

– Только на этот раз я не ошибся, – сказал он.

Тяжелая холодная капля, сорвавшись с ветки, упала Тьяне за воротник. По коже пронеслись мурашки, и в голове столь же стремительно промелькнула мысль: «Надеюсь, я тоже».

Выбравшись из зарослей, Тьяна с Мару влились в общий поток студентов и вскоре оказались под теплым светом бумажных фонариков. Голоса, смех и музыка охватили их со всех сторон и словно приподняли над землей.

День, полный ужасных открытий, схлынул вместе с дождем – оставил грязь, но, главное, все-таки закончился. Тьяна поймала себя на приятном чувстве предвкушения. Она никогда раньше не бывала на вечеринках. Даже не помышляла о них, погруженная в изучение мистерианского языка и ядовитой ботаники. А теперь, поглядите-ка, идет с высокородным красавчиком в обнимку. Тьяна усмехнулась.

Гнев, заметив новых гостей, зигзагом пересекла павильон. Увидев вермут, она одобрительно, хоть и несколько сдержанно ткнула брата кулаком в грудь и схватила ящик.

– Что с Моршей и Полоком? – прошептала Тьяна.

– Оба пришли в себя, – с гордостью заявила Гнев. – Так что я заслужила похвалу Зорича. Даже две. Не то чтобы меня это волновало, но... – многозначительно усмехнулась она.

– Где они сейчас?

– Поехали в Вельград, к родителям, пока под домашний арест, а там видно будет. Зорич перестраховался и отправил с Моршей и Полоком пару преподавателей и врачевателей. Тех, что покрепче. В качестве конвоя. Ну, чтобы наши культисты точно не сбежали. Слыхала о Здраве и Некосе? – уточнила Гнев, а затем, приглядевшись к Тьяне, хлопнула ее по плечу. – Ой, ладно, хватит об этом. На тебе лица нет. Отдохни, Тэ!

Тьяна медленно кивнула, решив последовать совету. На язык подвернулся подходящий, как ей показалось, вопрос. Ненавязчивый и полушутливый.

– Все хотела спросить, что будет, когда ты соберешь полный алфавит?

Гнев склонила голову, скрыв пол-лица под полями шляпы. На виду осталась лишь усмешка.

– Дожить бы. Я не так быстро обзавожусь друзьями. – Пожав плечами, она отвернулась и окликнула однокружников: – Эм, Эл! Помогите-ка наполнить бокалы, пока народец не заскучал.

Подлетев с двух сторон, юноши подхватили хозяйку вечеринки и понесли к столам. Она, хохоча, задрыгала в воздухе ногами.

– Мне показалось или Гнев ушла от ответа? – Тьяна взглянула на Мару.

На его лице промелькнуло сомнение, и она поняла: знает, точно знает, в чем дело. Алфавит Гнев – не просто причуда, за ним скрывалась какая-то тайна. Из Тьяниной груди вырвался недовольный усталый вздох. Да что не так с этими Медовичами? Куда ни ткни, всюду секреты.

– Давай возьмем по напитку и отойдем в сторонку, – предложил Мару и, изобразив задумчивость, добавил: – Почему меня так и тянет откровенничать с тобой, Островски?

«Только не в главном», – подумала Тьяна, а вслух отшутилась:

– Ты просто сплетник, Медович, как все богатенькие мальчики и девочки. Любите перемывать косточки, сидя в своих поместьях.

– Можно подумать, вы, южане, не делаете то же самое на своих фермах?

– Один-один, – признала Тьяна.

Столы, накрытые черным шелком, ломились от закусок и напитков. Рядом с вяленой индюшатиной выстроились стопки с пахучей можжевеловкой. Блюдо с солеными орехами и картофельными шариками окружали стаканы, наполненные бодрящей цитрусовой содовой, а среди тарелок с сырами и фруктами сверкали бокалы-пирамидки – их стремительно наполняли Эл, Эм и Гнев. Были еще кувшины с бузинным нектаром, и горшочки с печеными морепродуктами, и большое блюдо с пирогами. Хозяйка вечеринки действительно расстаралась. Кроме угощений и напитков, на столах также стояли вазы с ядовитыми букетами: покачивала колокольцами наперстянка, розовел олеандр и волшебно светился полупрозрачный дурман. Их сезон давно прошел, но в оранжерее при академии все цвело круглый год.

Возле столов толкалось немало студентов, но и у граммофона собралась большая компания. Тьяна выхватила взглядом Еникая и Кору, отплясывающих в самом центре площадки. Лики не было – вероятно, она не пошла на вечеринку из-за траура по сестре. Тем лучше.

Мару вручил Тьяне бокал с бузинным напитком, напомнившим об «Однажды и навсегда» и времени, когда она еще не была отравлена. Затем Медович приобнял ее и вывел из павильона. Обогнув здание, они встали у полуразрушенной задней стены. По ней змеились трещины и разломы, навевающие мысли о событиях, происходивших в далеком прошлом. Граммофон стал звучать тише, но все-таки его мелодии долетали и сюда: сейчас играло что-то невообразимое, почти неприличное, музыка хрипела и стонала. Какое-то время Мару смотрел на Тьяну, и его пальцы все крепче сжимали талию. Вот сейчас притянет к себе – и все, никакого разговора не выйдет.

Сквозь волнение, закипающее в крови, Тьяна напомнила:

– Ты обещал рассказать секрет.

– Мм. – Медович нехотя убрал руку, глотнул из бокала и внезапно спросил: – У тебя когда-нибудь были воображаемые друзья?

Тьяна покачала головой.

– У Гнев был один.

– В детстве?

– Не совсем. Этот приятель появился у нее в подростковом возрасте, когда мы впервые побывали в академии. Ее отец, дядя Мечеслав, устроил нам что-то вроде экскурсии. Он тоже учился здесь. Мы приехали, погуляли, а потом дядя встретил Зорича, и они разговорились. Я остался с ними. – У Медовича дрогнул уголок рта, и Тьяна поняла, что скрывалось за этим мимолетным движением: он подслушивал разговор взрослых, пытаясь выяснить что-либо о «совете». – А Гнев куда-то пропала. Она долго не возвращалась, и мы втроем отправились ее искать. Сестра нашлась на смотровой. Просто стояла и наблюдала за причалом. Тем же вечером она призналась, что встретила кое-кого, когда гуляла. Я спросил: «Это он или она?» – и Гнев, хихикнув, ответила: «Оно».

Мару сделал глоток. Тьяна повторила за ним. Пока она не понимала, при чем тут алфавит Гневлиды, но слушать Медовича было интересно. Смотреть на него, посеребренного луной, тоже.

– После поездки Гнев решила, что теперь у нее есть тайный друг. Существо, живущее здесь, на территории академии. Оно отказалось сказать ей свое имя и попросило называть просто О. Я выслушал сестру, но, признаюсь, без большого интереса. О в моих глазах был плодом воображения. Гнев сразу влюбилась в это место, и ей захотелось иметь с ним какую-то особую связь. Общую тайну. Они же так сближают, – хмыкнул Мару, и его глаза блеснули. – Сестра несколько раз возвращалась к этой теме, но вскоре перестала. А потом я сам вспомнил об О. Когда меня начали убеждать в собственном сумасшествии. Знаешь, мама достигла в этом некоторых успехов. Помню, что подумал тогда: «Может, О – больше чем фантазия? Может, оно – галлюцинация? И все мы, Медовичи, просто больны».

Он невесело усмехнулся и, крутанув бокал в пальцах, проглотил остатки бузинного нектара.

Тьяна тронула Медовича за локоть и, в попытке вернуть разговору легкость, уточнила:

– Почему Гнев включила меня в свой алфавит? Я не воображаемая.

– Иногда я в этом сомневаюсь, – заметил Мару, наклонившись к ней. – Все время хочется потрогать, чтобы удостовериться в реальности.

– Да-да, исключительно для того, чтобы удостовериться, – хмыкнула Тьяна и, отступив на пару шагов, уперлась спиной в стену. – Так все же, почему я в списке Гнев?

– Сестра включает в него тех, кто, по ее мнению, эмоционально связан с этим местом. Любит его. Чувствует себя здесь своим. Что-то вроде этого. Как я понимаю, когда алфавит будет собран, она познакомит всех вас с О.

– Гнев думает, что он... оно... на самом деле существует?

Из разлома в стене, прямо в ухо Тьяне, дыхнуло:

– О.

Глава 37. Могила основателя

Она отпрыгнула и резко обернулась – бузинный нектар выплеснулся в траву. За спиной была только стена: кирпичи, трещины и облезлые слои краски. Незнакомый голос еще звучал в ушах, но в ночном воздухе разливался лишь жас.

– Что такое? – Мару шагнул к Тьяне и взял ее за плечо.

– Кто-то сказал: «О».

Она с трудом сдержалась, чтобы не добавить: «Или мне показалось».

«Любомор» мог наслать слуховую галлюцинацию, но Тьяна отказывалась верить, что все в ее жизни подчиняется яду. Кое-что было отдано на откуп обычному хаосу.

Приблизившись к стене, Мару провел ладонью по кладке и заглянул в щель.

– Похоже, трещина проходит насквозь.

– Ты видишь кого-то? – Тьяна понизила голос.

– Нет. Оттуда дует, но внутри темно.

– В смысле – темно? Если стена пробита, ты должен видеть людей и свет фонариков.

– Мы стоим у подсобки. Их две, слева и справа. – Мару обвел здание рукой. – Основная часть павильона, где проходит вечеринка, занимает середину. А за этой стеной – закрытое помещение. По крайней мере, оно должно быть закрыто.

Тьяна не обратила внимания на архитектуру здания: ни в первый раз, когда пробегала тут после убийства Велимира, ни сегодня. О цуньгском павильоне она в целом знала совсем немного. Его упоминания нечасто встречались в подшивках старых газет, что хранились в Центральной библиотеке. Одна-две статьи, не более. В них говорилось о важной роли павильона в обмене культурами: здесь собирались студенты и преподаватели разных народностей, чтобы декламировать стихи и рассказывать о своих обычаях. Однако с внедрением «Программы истинного наследия» павильон утратил былой смысл, а новый так и не обрел.

– Значит, кто-то забрался туда, – сказала Тьяна, – и подслушивал нас.

Мару кивнул и сорвался с места. Медлить действительно не следовало: если они хотели уличить шпиона, надо было как можно скорее наведаться в подсобку. Тьяна побежала за Медовичем, но попасть внутрь у них не получилось. На двери висели цепи и замок, покрытые ржавчиной и паутиной. Помещение не открывали много лет.

– Все равно заглянем, – решительно заявил Медович и, отдав Тьяне бокал, вынул из кармана отмычки.

Он провозился недолго. Устало скрежетнул металл, и Мару потянул за цепь. В отличие от замка, дверь решила поупрямиться. Дерево, напитанное влагой и человеческим безразличием, набухло и перекосилось. Пришлось ударить плечом. Тогда доски жалобно скрипнули, и створка нехотя сдвинулась.

Тьяна шагнула в подсобку следом за Мару. В нос ударил запах гнилых досок, отсыревшей бумаги и птичьего помета. У правой стены стояли ящики: кое-какие были заколочены, другие прикрыты соломой, а из третьих торчали искореженные книги. Слева высилась гора стульев. В центре лежал мертвый голубь.

Никто не прятался по углам. Тем не менее Тьяна чувствовала чье-то присутствие. Она напрягла зрение, и волоски на коже встали дыбом. Тени в подсобке были масляными, густыми, липли к стенам и полу. Даже чистый лунный свет, что проникал сквозь дырявую крышу, не рассеивал их.

Взгляд Тьяны остановился на трещине, из которой пару минут назад донеслось гулкое «О». В расселину лезла тьма. Не обычная тень, а нечто более плотное. Живое, с подвижными отростками, напоминающими руки и ноги. Оно извивалось, выползая наружу.

Схватив Мару за руку, Тьяна указала на дальнюю стену и сразу поняла: поздно. Тьма, точно густые чернила, выплеснулась в парк. Побежать за ней? Или списать все на игру полумрака и воображения? Тьяна тяжело вдохнула ртом.

Страх и азарт били по сердцу, но она решила: им с Медовичем не нужно преследовать О – или что это было? У них свои дела, свои тайны. Если включить в список еще одну, можно сломаться под весом неизвестности.

– Ты что-то видела? – Мару повернулся к ней.

Тьяна кивнула.

– Думаешь, это было оно? О?

Еще один кивок.

– На что похоже?

– На тьму. Наверное, нам не надо...

Она не договорила, но больше слов и не потребовалось.

– Пошли отсюда. – Мару за руку вывел Тьяну из подсобки, запер дверь и взглянул на часы. – Хочешь, немного потанцуем? Или сразу пойдем осквернять могилу?

– Давай оскверним.

Медович хмыкнул. Оставив пустые бокалы на краю стола, они потолкались в павильоне, а затем вышли на площадку. Кора продолжала безудержно отплясывать, но уже не с Еникаем, а с Эл и Эм. Рогоз, окруженная подружками, потягивала коктейль и нарочито улыбалась. Щенки во главе с Воржаком притоптывали под музыку, но выйти к граммофону не решались – вид у них при этом был невыносимо напыщенный.

– Все для тебя! – Выскочив из павильона, Гнев воздела руки над головой и закружилась на месте. – Смотри, сколько нас! Мы все – твои!

* * *

– К Хитвику, что ли, обращается? – прыснул переводчик, похожий на молодого бычка.

– К Хозяину, чтобы скорее прибрал нас, – с мрачным удовольствием откликнулась черноволосая ядовщица.

Обменявшись взглядами, они представились друг другу и внезапно слились в поцелуе.

Дух вечеринки витал над павильоном: пускал ноги в пляс, разгонял сердца, кружил головы и притягивал губы к другим губам. Тьяна хмыкнула, подумав, что ничего не потеряла бы, если бы умерла раньше и не побывала ни на одной студенческой гулянке. Все равно лучшим, что здесь случилось, был разговор с Мару под сияющей луной. А худшим – живая густая тьма, вылезающая из павильона. Тьяна передернула плечами.

Медович махнул Еникаю, и тот отделился от толпы. К сараю садовников они отправились порознь, чтобы не привлекать лишнего внимания, но пришли почти одновременно. Всем троим, несмотря на волнение, не терпелось взяться за дело.

Управившись с замком, Мару протянул Еникаю лопату и пару грубых рабочих перчаток.

– А мне? – удивилась Тьяна.

– Ты будешь караульной.

– Втроем мы все сделаем быстрее.

– Кто-то должен следить за обстановкой вокруг.

– Студенты на вечеринке, преподаватели на побережье. Ты сам сказал: нам никто не помешает. – Тьяна не могла представить себя на карауле. Стоять и смотреть по сторонам, изнывая от скуки, и самой последней заглянуть в могилу? Самой последней узнать тайну? Ну уж нет. – Давай сюда лопату, господин «я-держал-два-пирожных». – Ей вспомнилась шутка Мару.

Еникай с фальшивым вниманием рассматривал стальной штык, делая вид, что совершенно не прислушивается к разговору.

– Как скажешь, Островски, – вздохнул Медович и полез в сарай.

Закинув лопаты на плечи, они устремились к могиле Остора Ястребога. Фонарей возле стелы не было, но за освещение сегодня отвечала луна, и она прекрасно справлялась с этой работой. Свет струился по серому камню и лизал мокрые яблоки – те, что висели на ветках, и те, что лежали под деревом. Листья на старой самосевнице беспокойно шевелились, хотя Тьяна не чувствовала ветра.

Ее взгляд скользнул по надписи на стеле.

«Рье мо не».

«Мертвые знают ответы, да живые у них не спрашивают».

Просто звучная пословица или хитрая подсказка? Тьяна не сомневалась: основатель лично распорядился, чтобы мистерианская идиома украсила его надгробье. Нельзя зарыть клад и не оставить карту. Ястребог хотел, чтобы его тайну раскрыли, и оставил намек, как водится, на самом видном месте.

Молодец, Старик.

В тишине ухнул филин. Переглянувшись, Мару, Еникай и Тьяна натянули перчатки и разошлись по трем сторонам могилы. Медович первым вонзил лопату в землю. Его лицо было сосредоточенным, но мелкие детали выдавали волнение: напряженная челюсть, морщинка между бровями и лихорадочный блеск в глазах. Тьяна знала: стоит приложить ухо к груди Мару – и услышишь грохот, сравнимый с разогнавшимся поездом. Она чувствовала то же.

Дождь сыграл на руку, сделав почву податливой. Первый ком грязи полетел в сторону, за ним последовал второй. Поначалу Тьяна поглядывала на Мару и Еникая, но вскоре увлеклась работой и вошла в ритм. Яма становилась все глубже и глубже, мокрее и мокрее. Запах сырой земли оседал в легких. Ладони, несмотря на перчатки, горели. По лицу и спине струился пот. Взяв паузу, чтобы утереть рукавом лоб и виски, Тьяна внезапно подумала о дедушке.

Какие чувства она бы испытала, узнав, что кто-то раскопал его могилу? Пожалуй, ничего, кроме удивления: кому могли понадобиться кости простого фермера? Даже на дедушкиных похоронах Тьяна не тонула в эмоциях. Сперва в душе колыхалось слабое непонимание, а во время церемонии к нему добавился огонек раздражения.

Все началось с гроба. Он показался Тьяне гораздо меньше, чем нужно. Разве дед поместился бы в таком? Она по-прежнему видела дедушку глазами ребенка: большим, широкоплечим, с аршинным размахом рук. Очевидно, труд и болезнь, слишком тяжелые для его возраста, иссушили деда, но Тьяна помнила его другим.

Похороны казались ей чем-то вроде скучного и бессмысленного представления. Она смотрела по сторонам – и не видела ничего, что хотела бы сохранить в памяти. Безвкусно-нарядная деревянная коробка. Платок, поднесенный к сухим глазам матери. Тихие и виноватые всхлипы отца. Механические движения могильщиков. Будничное бормотание священника: «Душа Станислава Островски отлетела к ликам и да будет принята в сонм. Простимся же ради новой встречи!»

Логика хромала: с кем прощаться, если душа уже отлетела? Нет, это надо делать с живыми, и Тьяне повезло, что ей удалось. Она была рядом с дедом до самого конца, поймала предсмертное пожатие руки, услышала и навсегда запомнила последние слова. Вот что следовало сохранить в памяти, а не то, как гроб на канатах опускали в яму и отец бросал вслед глиняные монетки с ликами: Светлой Олонью, Старой Родой и Синеокой Даркой.

Комья земли застучали о крышку, отсчитывая для живых: еще несколько ударов, и можно уходить. Мама мягко подтолкнула в спину и напомнила: «Цветы». А Тьяна и забыла, что сжимала в руках букетик куколя. Подошла, бросила в могилу.

Дед, несомненно, предпочел бы, чтобы его облили «Праховеем».

Для себя она уже выбрала «мусорный яд»: написала об этом на тетрадном листке, вместе с другими распоряжениями, и положила в конверт. Запечатала. Вывела черным по белому: «Открыть в случае моей смерти».

Чей-то штык звякнул о металл, выдернув Тьяну из воспоминаний. Распрямив спину, она посмотрела на Мару. Тот указал на Еникая.

– Что-то нашел, – прохрипел он, смахнув со лба прилипшие пряди.

Воткнув лопаты, все трое склонились над землей. Луна будто нарочно приглушила свет, мешая разглядеть, на что наткнулся Еникай. Тьяна видела кривые корни яблони, разрубленного лопатой дождевого червя и месиво грязи. Присев, она стянула перчатки и погрузила пальцы в мокрую, холодную землю. Нащупала. Достала. Предмет походил на черную пятиконечную звезду.

– Что это? – Тьяна выпрямилась, держа находку на ладони.

– Цветок олеандра, – догадался Мару. – Наверное, серебряный. Просто потемнел.

– Украшение с крышки гроба? – предположил Еникай.

– Вероятнее всего.

Мару взял лопату, поскреб по дну ямы и удовлетворенно добавил:

– А вот и он.

Точнее было бы сказать: «То, что от него осталось».

За долгие годы гроб почти слился с природой: древесина, некогда плотная и гладкая, размякла и расползлась темными ошметками.

– А то, что мы ищем, случайно, не сгнило? – Еникай потер лоб, оставив на коже грязный след.

Тьяна нахмурилась. Завороженная загадкой, она подзабыла о сути поисков. Как там говорил Мару? «Мне надо найти кое-что кое-где». С местом они определились благодаря фотографии в хижине Яблоньки, но объект по-прежнему оставался неизвестным. Тьяна надеялась, что в могиле хранились рецептуры полезных бесунов, а потому вопрос Еникая застал ее врасплох. Что с записями могло сделать время? Если страницы не пропитали воском и не запаяли в свинцовую капсулу, от них остался бессмысленный прах.

Тьяна снова обратилась к словам Мару, произнесенным в гроте под перестук дождя. Он сказал, что должен найти в академии идею о спасении мира. Что же это, если не полезные бесуны? Тьяна не сомневалась: дело в них, но что-то не давало покоя. Какой-то вопрос, отброшенный ранее, упорно стучался в мозг – и ему наконец открыли.

Она почувствовала, как углубилась морщина между бровями.

– Откуда ты узнал, – Тьяна повернулась к Мару, – что ответ надо искать именно здесь? Про могилу догадалась я, но ты изначально говорил: отгадка спрятана в академии. С чего ты это взял?

– Не самое подходящее время, Островски. – В голосе Медовича в идеальной пропорции смешались твердость и мягкость, словно кремень обернули в бархат. – Мы в шаге от истины.

Продолжая хмуриться, Тьяна кивнула. Она запомнит, вернется к разговору позже и получит ответ, но сейчас и правда лучше уступить.

Мару откинул лопатой куски прогнившего гроба, повозил штыком в месиве и опустился на корточки. Тьяна последовала его примеру. Помедлив, к ним присоединился Еникай. Все трое сняли грубые перчатки, чтобы лучше прощупать содержимое могилы. Шесть рук по очереди погрузились в грязь.

Еникай простонал сквозь зубы:

– Не верю, что делаю это.

– Лопата тут не поможет, только руки, – сказал Мару.

– Да уж понял.

– Зато в статье сможешь все описать в красках, – подбодрила Тьяна.

– Эту часть я лучше опущу, – покривился Еникай.

– Есть, – хрипло выдохнул Медович.

Тьяна замерла. Руки Мару медленно, точно земля не хотела отпускать их, вынырнули наружу. Вначале показалось, что он держит ком грязи, но тот не разваливался – следовательно, под налипшей землей скрывалось что-то твердое. Круглое. Пальцы Медовича заскользили по предмету, очищая от грунта. Луна высветила желтоватый череп. Обнажились зубы, показались забитые почвой глазницы.

– Хитвик побери, – пробормотал Еникай.

Мару шумно выдохнул.

– Положу его тут, – произнес он и аккуратно пристроил череп на кусок гроба. – А потом все вернем как было. Могилу закопаем.

Тьяна и Еникай одновременно кивнули. Зорич и другие все равно заметят, что захоронение осквернили, но оставлять его развороченным – не дело.

– Надо искать дальше, – заявил Мару, погружая руки в землю.

– Надеюсь, Старик на нас не рассердится, – пробормотал Еникай, выдавливая улыбку. – Очень уж не хочется завалить экзамены из-за какого-нибудь проклятия.

– Не говори ерунды. – Тьяна поняла: приятель пытается разрядить обстановку, и поддержала: – Ты завалишь их из-за того, что Кора будет таскать тебя по жас-клубам. Такого партнера по танцам она точно не упустит.

Еникай с теплотой посмотрел на нее и, набрав воздуха в грудь, опустил руки в жижу.

Втроем они продолжили поиски – хоть и не знали, что именно ищут. Пальцы ныряли в грязь, рыскали там, доставали предметы, но все было не то. Попадались ржавые и искореженные скобы, гвозди, петли, ручки и другие металлические элементы гроба. А еще кости. Много костей.

С каждой новой частью Старика, вынимаемой из земли, внутри Тьяны росло разочарование. Пыл угасал, и она чувствовала, что замерзла. Руки, грязные по локоть, одеревенели и слушались все хуже. Ныли плечи, грудь и спина, но особенно – ноги. Хотелось сунуть ступни в горячую воду, нырнуть в тепло и пробыть в таком состоянии целую вечность. Тьяна посмотрела на Мару – и увидела знакомую тихую ярость.

– Ничего, – признал он. – Тут ничего нет.

Сверху кто-то присвистнул. Вздрогнув, Тьяна рывком подняла голову.

Лунный свет сверкнул на золотом дуле.

Глава 38. Ночь откровений

Это уже было. Маленький золотой револьвер, зажатый в изящной женской руке и направленный Тьяне в лоб. Только на этот раз в нее целилась не Осслава, а Гнев.

– К тебе, братец, вопросов нет. Но вы-то куда полезли? – спросила она и покачала головой. – Эх, Тэ!

– Что ты тут делаешь? – осведомился Мару.

– А разве не ясно? Останавливаю вас! Вылезайте.

Дуло слегка качнулось, призывая к действию.

– А иначе – что? Пристрелишь? – Медович выпрямился и вытер руки о пиджак.

Рядом с ним, плечом к плечу, встали Тьяна и Еникай.

– Нет, выпалю в воздух. Как быстро тут окажется Зорич, услышав выстрел?

Мару тяжело вздохнул.

– Что ты знаешь? – От его голоса потянуло холодом.

– Знаю, что братец у меня – тот еще олух, – отрезала Гневлида, скривив губы. – Сейчас же вылезай и закапывай могилу!

– Тогда спрошу по-другому, – его голос окончательно похолодел, – ты с ними?

Еникай недоуменно нахмурился, а Тьяна сразу поняла, о ком речь. О «совете». О древних родах, что заграбастали себе все самое лучшее. О тайных вершителях судеб, открыто признающих: «Мир мог быть куда более приятным местом, если бы не мы».

– О нет, опять эти сказочки про заговор...

– Это не сказочки, Гнев, – перебила Тьяна. – Убери оружие и позволь нам все объяснить.

– Вначале оставьте его в покое! – Дуло резко указало на останки Старика.

Было очевидно: Гнев раздирали эмоции. Сложные, непонятные. Тьяна пригляделась к ее лицу, а затем прислушалась к интуиции. Не страх, не злоба и не торжество над безоружными соперниками бушевали в душе Гневлиды. Скорее, боль, отчаяние и тоска.

– Нельзя было лезть в его могилу! – запальчиво добавила она.

– Так и знал. Мы все прокляты. – Судя по тону, Еникай уже не шутил.

– Давай договоримся: ты не поднимаешь шумиху, а мы закапываем могилу, – предложил Мару, внимательно глядя на сестру: похоже, он тоже уловил ее настроение.

– Вначале вы вернете ему все, что взяли, – заявила Гнев, вновь указав на останки.

– Нечего возвращать. Здесь были только кости.

– Врешь. – В ее голосе дрогнула неуверенная нотка.

– Посмотри вокруг. Это все, что мы нашли. – Мару обвел яму рукой. – Кто-то побывал тут раньше.

Вот, значит, к какому выводу пришел Медович. Тьяна бросила взгляд на жалкие ошметки гроба и подумала, что над ним могло потрудиться не только время. Возможно, чья-то кирка тоже поучаствовала.

– Ты знаешь, что лежало в могиле? – Она прямо посмотрела на Гнев.

– Знаю, что это нельзя было доставать, – напряженно процедила та. – Закапывайте! Сейчас же.

Возражать и спорить не было причин. Тьяна, Мару и Еникай принялись осторожно укладывать кости Старика. Грязь охотно проглотила останки, а заодно съела и почерневший олеандр. Когда порядок был восстановлен, Еникай выбрался наружу и протянул руку Тьяне. Мару подсадил ее и вылез следом.

Только покинув яму, Тьяна поняла, насколько пропиталась могильной землей: комплект формы оказался безнадежно испорчен, а кожу и волосы теперь придется отмывать несколько часов. Холод колол спину и бока, мышцы гудели, а ноги в ботинках, казалось, распухли от влаги. Вероятно, если бы под стелой удалось обнаружить хоть что-то – пусть не разгадку, а следующую подсказку, – Тьяне сейчас было бы плевать и на одежду, и на собственное состояние. Ощущение бесцельности их авантюры пробирало сильнее холода. Вздохнув, Тьяна натянула перчатки и сжала черенок. Три лопаты снова взялись за дело: грунт полетел на останки. Опустив револьвер, Гнев тяжелым взглядом следила за процессом. А Тьяна исподтишка наблюдала за ней.

Закапывая могилу, она ни на секунду не переставала думать о сестре Мару. В том, что она не имеет отношения к «совету», Тьяна не сомневалась. Гневлида пришла к стеле не по чьему-то приказу, а по велению сердца. Она хотела только одного: чтобы мертвого Старика оставили в покое. То же самое, пожалуй, могла потребовать Лука: все-таки Остор Ястребог был ее родственником.

Остор Ястребог.

Тьяна медленно моргнула, боясь спугнуть мысль.

Остор.

В голове закружился калейдоскоп из событий и слов: третье правило Гнев, размытый силуэт у причала, подслушанный в библиотеке разговор, живая тьма в павильоне, крик в ночи: «Все для тебя!» – и, наконец, О.

Тьяна резко повернулась к Гнев.

– Ты так быстро поняла, что Рогоз отравлена «Детским ядом». И так здорово придумала, что делать с Моршей и Полоком. И так хороша в мистерианском, – скороговоркой произнесла она. – Это оно научило тебя всему?

Гнев то ли покачнулась, то ли просто переступила с ноги на ногу. В ее фигуре, и так изогнутой, появилось еще больше острых углов. Охряные губы расплылись в усмешке.

– Нет, – призналась она, глядя на Тьяну одновременно с уважением и иронией. – Он лишь немного помог. Направил. В самом начале. И я больше не называю его «оно». Это тоже было в самом начале.

Мару и Еникай замерли с лопатами в руках, вслушиваясь в странный разговор. Оба решили не вмешиваться, и их доверие поддержало Тьяну. Куда заведет диалог, она не знала. Гневлида не выказывала враждебности, но в ее руке по-прежнему блестел револьвер.

– Кто он? – осторожно спросила Тьяна. – Я имею в виду теперь. Действительно призрак?

– Ох, Тэ... – выдохнула Гнев и нервно хохотнула, – а я-то думала, ты все поняла.

– У меня было не так много времени. Может, пойму, если подумаю еще несколько минут. Желательно в теплом помещении, – с улыбкой ответила Тьяна. – Но вообще-то я бы предпочла послушать твою историю.

– Закапывайте, – бросила Гнев и, выдержав паузу, добавила: – А потом мы найдем какое-нибудь уединенное местечко и поговорим.

Тьяна кивнула. Слова Гневлиды будто придали ей сил, да и Еникаю с Мару тоже: земля споро полетела в яму, и вскоре над останками Старика вырос новый холм. Подхватив лопаты, гробокопатели пошли к сараю, но тут за их спинами раздались тихие удары.

Тум, тум, тум.

Все разом обернулись – на могилу с глухим звуком падали яблоки.

– Абхо зенек, це кохо коце Хотшеску, – произнесла Гнев, сунув револьвер за пояс.

«Да простит нас Хозяин последнего пира, что побеспокоили его гостя», – перевела Тьяна.

Вернув садовничий инвентарь, все четверо быстрым шагом направились к Погребу: в качестве «уединенного местечка» Тьяна предложила свою комнату, и никто не возразил. Шли в молчании. Ни Мару, ни Еникай не задали ни одного вопроса – и Тьяна была благодарна им. Она чувствовала, что тонкая нить доверия, протянувшаяся между ней и Гнев, могла лопнуть от чужого неосторожного вмешательства.

Лунная ночь висела над академией плотным, почти осязаемым серебряным покровом. Листья на деревьях, отяжелевшие от воды, едва колыхались на ветру и томно мерцали, а облетевшие ветви казались нарисованными тушью. Тьяна невольно подумала о Власте. Затем о Полоке. Она старалась не пускать в голову эту очевидную мысль, но сейчас она все-таки проскользнула: «Если я считаю Велимира, а не Полока убийцей Млады, должна ли я так же думать о Власте?» У Тьяны не было ответа.

Погреб встретил тишиной и пустотой. Чей-то галстук свешивался с перил – похоже, один из переводчиков никак не мог выбрать образ для вечеринки и до последнего примерял варианты. Тьяна почему-то подумала на Воржака.

– Тебя не хватятся? – спросил Мару у Гнев, нарушая молчание. – Ты все-таки хозяйка вечера.

– Эл и Эм за всем присмотрят. А мой личный смысл быть там... – она помедлила, – исчез.

Тьяне снова вспомнились выкрики Гнев: «Все для тебя! Смотри, сколько нас! Мы все – твои!» Сейчас она догадывалась, к кому были обращены эти слова, а потому понимала, почему Гневлида покинула собственную вечеринку.

Ключ щелкнул в замке, и Тьяна зажгла потолочную лампу. В электрическом свете ее форма выглядела совсем плачевно, впрочем, Еникай с Мару смотрелись не лучше. Ботинки были тщательно обтерты у входа в пансион, но с одежды падали комки влажной земли.

– Наверное, нам лучше сначала сходить в душ. – Еникай окинул взглядом Тьяну и Мару; округлив глаза, добавил: – Если что, я не имел в виду «всем вместе».

– Нам с тобой как раз вместе, – заметил Медович, – в том смысле, что душевая общая. Правда, мне не во что переодеться.

– Одолжу тебе что-нибудь. Только без нас не начинайте. – Повернувшись к Гнев, Еникай блеснул простодушной улыбкой. – Очень уж хочется узнать, что происходит.

– Идите. – Она махнула рукой и по-кошачьи прыгнула в кресло. – Так и быть, подожду.

Тьяне не хотелось оставлять ее одну, но делать было нечего: грунт сыпался на паркет, кожа зудела под слоем грязи, и тело никак не согревалось. Отмыв руки над раковиной, она сунула в холщовый мешок полотенце, мыло, щетку и сменную одежду. Сердце быстро и неровно постукивало, подгоняя: надо скорее избавиться от следов и запаха могильной земли, а затем погрузиться в историю Гнев. Тьяна надеялась на искренность с ее стороны.

В женской душевой, вопреки ожиданиям, шумела вода: не все ушли на вечеринку, а может, кто-то уже вернулся. Тьяна зашла в ближайшую кабинку, крутанула вентили и с удовольствием подставила лицо под лейку. Намылив щетку, заскребла по коже: мягкая губка тут бы не справилась.

Кто-то прошмыгнул к выходу. Пятки скрипнули о мокрую плитку, раздалось испуганное «ой!», а затем последовал звук удара и второе ойканье. Выключив воду, Тьяна выглянула из кабинки. На полу, вся розовая от пара, распласталась Лика. Подняв голову, она округлила глаза, кое-как прикрылась руками и заплакала.

– Больно ударилась? – Тьяна потянулась к ней, чтобы помочь, но младшая Требух неловко отползла в сторону.

Пожать бы плечами да уйти. Видят лики, не время подтирать чужие сопли. Тем более дочери своей отравительницы. Скрипнув зубами, Тьяна вышла в предбанник, сдернула Ликино полотенце с крючка и мягко бросила ей. Завернулась в свое. Спросила:

– Что случилось?

Ответа не последовало, и Тьяна быстро прикинула, что и как говорить дальше. Добавить строгости и нажима или, напротив, уйти в ласковость и чуткость? Выбрала второе.

– Лика, я же вижу, что-то произошло. Ты можешь мне доверять.

То же самое она недавно говорила Власте.

Распаренное тело скрылось под полотенцем. Плача и кряхтя, младшая Требух поднялась на ноги, хотела выбежать прочь, но чуть не упала снова. Вжавшись в стену, она пуще прежнего залилась слезами и через силу воскликнула:

– Мне нельзя разговаривать с тобой!

– Это еще почему? – удивилась Тьяна и скрестила руки на груди.

Громкий всхлип. Тяжелое дыхание. Новый приступ рыданий.

Пришлось ждать, притоптывая босой ногой, пока сокружница наконец не выдавила:

– Ты меня убьешь?

– Что? – Тьяну аж качнуло от удивления: Лика явно говорила всерьез.

– Убьешь меня, как Младу? – Голос сорвался на скулеж.

Понимание ошпарило, словно кипяток.

Устия! Вот же подлая курица.

– Твоя мать снова звонила в академию? Сказала, что я отравила Младу и велела держаться от меня подальше?

Лика хлюпнула и спрятала лицо в ладонях, но Тьяна и не нуждалась в ответах.

– Одевайся и пошли.

– К-куда? – Лика опустила плечи и свесила голову: похоже, она не сомневалась, что Тьяна собирается отвести ее в темный угол, чтобы прикончить.

– Ты была в часовне, знаешь о культе Крабуха, и, я уверена, Млада рассказывала тебе о гнусном поведении Велимира, – говоря это, Тьяна быстро растиралась полотенцем, – но все равно поверила матери. Неудивительно. Она имеет власть над тобой. К тому же мать – это мать, к ней больше доверия, чем к подруге. – Она нарочно назвала себя так, а не «сокружницей» или «знакомой». – Не думаю, что смогу переубедить тебя, но, возможно, получится у кого-то другого. Одевайся, – повторила Тьяна и сама последовала собственному указу.

Она помнила, с каким придыханием Лика говорила о Еникае, и рассудила: истина, прозвучавшая из уст привлекательного юноши, окажет большее влияние на впечатлительную и робкую сокружницу. Еникай был не в курсе ситуации с отравлением, но в комнате ждал еще один красавчик. Ее красавчик.

Плюс неопровержимая улика – письмо Власты.

Вздрагивая от рыданий, Лика обтерлась полотенцем и влезла в форму.

– Смотри, – произнесла Тьяна и вывернула карманы, – пусто, никакого яда. Показываю, чтобы ты не боялась. А теперь пошли.

Мару и Еникай уже вернулись из душа. Первый устроился на кровати, второй на полу, а Гнев по-прежнему полулежала в кресле.

Медович и чу́дно и чудно́ смотрелся в фиолетовой форме. Она была великовата, но подкатанные штанины и рукава пиджака придавали ему разгильдяйски очаровательный вид. Впрочем, Тьяна догадывалась: что ни надень на Мару – ей все понравится. А если не надевать ничего вовсе... Она тряхнула головой, чтобы избавиться от несвоевременной мысли.

Стоило Лике войти в комнату, как три пары глаз уставились на нее. В каждой, но с разной интенсивностью, поблескивало удивление.

– Твои откровения придется немного отложить, – обратилась к Гнев Тьяна. – Начнем с моих.

Она указала Лике на кровать, и та опустилась на самый край. Глаза сокружницы заметались между Мару и Еникаем. Заплаканное лицо вмиг залилось румянцем.

– Это Лика, сестра убитой Млады Требух и дочь Устии Криженицы. Об Устии вам надо знать две вещи: она – настоятельница академии Девы, где я училась, и... – Тьяна глубоко вдохнула, – моя отравительница.

– В каком смысле? – моргнул Еникай.

Гнев выпрямилась в кресле и подалась вперед, а Лика вскинула на Тьяну ошарашенный взгляд.

– Это правда, – подтвердил Мару.

Выдвинув ящик, Тьяна достала письмо Власты и зачитала вслух фрагмент с признанием: «Я подмешала яд тебе в чай по велению настоятельницы академии Девы Устии Криженицы. Она пообещала, что порекомендует мои работы самой Осславе Медович...» Голос не подвел, но Тьяна чувствовала, как разогналось сердце и потяжелело дыхание.

– Это написала моя подруга, – пояснила она. – Расскажешь, что было в галерее? – попросила Тьяна Мару и села рядом с ним.

Кивнув, он быстро и складно изложил события вечера: от встречи с Властой до осколков, вынутых из ее рта. Когда Медович закончил, в комнате на секунду повисла звенящая тишина, а потом Гнев спросила:

– Чем ты отравлена?

Она жадно вглядывалась в лицо Тьяны, стараясь на глазок определить яд.

– «Любомором».

– А «Любомор», он разве... ну, его противоядие... – смешался Еникай, глянув на Мару.

– Да. Смерть того, кто любит, – кивнул Медович и закинул руку Тьяне на плечо.

– Вы идиоты! – Гнев сорвала шляпу, швырнула ее в сторону и запустила пальцы в спутанные кудри. – Хитвиковы придурки! Вам надо было сразу идти ко мне, а не разводить сраные любови.

– Ты знаешь какой-то другой антидот от «Любомора»? – нахмурилась Тьяна.

– Нет, но я знаю кучу людей! – воскликнула Гнев и взмахнула руками. – Троюродный дядя Эл и Эм при смерти и вполне мог бы в тебя втюриться. А вы, вместо того чтобы искать подходящего кандидата, устроили тут... устроили... у меня нет слов!

Мару прижал Тьяну к себе, выражая молчаливый протест. Гнев зарычала.

– Значит, ты умираешь? – пролепетала Лика; теперь в ее лице не было ни кровинки. – И это... это сделала матушка?

– Что Устия сказала по телефону?

– Назвала тебя убийцей. И... – Лика охнула.

– И? – подтолкнула Тьяна.

– Не бойся, – добавил Мару, – рассказывай.

– И велела мне собрать вещи, – подавленным тоном закончила младшая Требух.

– Она приедет за тобой? – Тьяна почувствовала, как закипает кровь. – Когда?

– Сегодня. До первого парома, в четыре или пять утра, как получится. Матушка сказала, что наймет катер и заберет меня.

Тьяна запрокинула голову и выдохнула сквозь зубы. Как же быстро разносятся новости в большом городе! Устия узнала о происшествии в галерее и занервничала. То ли решила, что Власта сдаст ее. То ли услышала, что художницу навещала подруга. Тьяна не думала, что курица способна на молниеносную реакцию, но Устия умела удивлять.

Благочестивая тварь! Тьяна скрипнула зубами.

– В четыре или пять, – задумчиво повторила Гнев. – Ну это она зря. Мы ее встретим, припугнем и заставим дать чистосердечное признание. Оно, кстати, смягчает наказание. – Она глянула на Лику. – Если сама все расскажет, ее не отравят, а посадят в тюрьму.

Младшая Требух потупилась и украдкой смахнула слезы.

– А чем пугать будем? – осведомился Еникай. – Твоим револьвером?

– Ну, можно приставить дуло к виску ее дочери...

Лика вздрогнула, а Гнев растянула губы.

– ...Но мы же не злодеи. Поэтому попросим О. Он точно будет там, у причала. И поверьте, О умеет пугать.

– Ты готова рассказать о нем? – осторожно спросила Тьяна.

– Ну раз уж у нас сегодня ночь откровений, – заметила Гнев и иронично скривила брови, – то вот вам мое признание. Мой друг О – то, что осталось от Остора Ястребога.

Тишину, залившую комнату, можно было есть ложками.

– Тэ уже догадалась об этом, – прервала молчание Гнев, – но подумала, что О – призрак. Наивная душа. – Она фыркнула. – Призраков не существует. Только яды.

– Яды, – повторила Тьяна, пытаясь разглядеть кехел: он зарницей мелькал на горизонте.

Мару опередил.

– «Теневик».

– Паф. Точно в цель, братец. Старик славился тем, что ставил на себе эксперименты. Незадолго до смерти он принял «Ксемокве хен», чтобы проверить догадку: тень способна пережить своего владельца. Так и оказалось. Остор умер, а О остался.

– Ты встретила его, когда мы приезжали на экскурсию?

– Да. Он облюбовал цуньгский павильон. Надо же было где-то жить. Я гуляла, набрела на заброшку, залезла на крышу...

Мару шумно вздохнул.

– ...И провалилась в подсобку. Переломала бы все кости, если бы О не подхватил меня.

– Как это возможно? – Еникай откинул косы на спину. – Он же тень!

– У него больше способностей, чем ты можешь представить, Еллинек. – Гнев смерила его снисходительным взглядом. – О запросто принимает форму Старика – так, что не отличишь от живого. Хотя его основное состояние – бесплотная тьма. В таком виде он может проникать везде, где захочет, и ускользать от чужого взгляда. Вначале я не понимала, почему он не сбежал через щель в стене, когда я свалилась ему на голову. А потом мы познакомились, и все стало ясно. – Она сделала паузу и улыбнулась. Тепло, немного грустно и без привычного ехидства. – О бережет нас. Нас всех. Здесь, в академии. Он как лик в сонме, только с одной разницей: ликов не существует.

– Значит, вечеринка была в первую очередь для него? Для О? Это ему ты кричала: «Все для тебя!» – потому что...

– Он не прочь посмотреть на своих выкормышей.

– Если О такой добрый, почему ты сказала, что он сожрет мою душу? – уточнила Тьяна, все еще оставаясь настороже.

– Да потому, что у тебя на лице написано, какая ты пытливая зануда! О еще не готов открывать свои секреты, а ты могла догадаться о его сущности раньше времени. В твоих глазах буквально просвечивают извилины мозгов. Жаль только, что ума не хватило, чтобы не связываться с моим братцем.

– Не отвлекайся, – с жесткостью, редко звучавшей в его голосе, одернул Мару. – Что тень Старика рассказала тебе?

Гнев прищурилась и пожала плечами.

– На самом деле ничего особенного. О немного помог мне в учебе. Подтянул произношение и ядовитую ботанику. Вот и все.

– А еще рассказал, что лежит в его могиле.

Медовичи тяжело уставились друг на друга.

– Нет, – качнула головой Гнев. – Он всегда твердит одно и то же: могилу нельзя открывать. Думаю, у него есть на это причины.

– А ты не спрашивала какие?

– Десять раз, – бросила Гнев. – И десять раз получала в ответ: «Хцорвету оцелова».

– Ну точно, мы теперь прокляты, – пробормотал Еникай.

– О больше ничего не говорил о могиле? – уточнила Тьяна. – Совсем?

– Иногда он бормочет: «Яблонька моя, яблонька, как ты там?» или что-то такое. В общем, вспоминает о дереве, растущем у стелы. Даже не знаю почему.

Тьяна и Мару переглянулись. О явно имел в виду другую Яблоньку.

– А один раз сказал, – продолжила Гнев, наморщив лоб, – «Радомир ведает, почему нельзя гробовину открывать». Больше ничего.

– А что за Радомир, спросила?

– За дуру меня держишь, братец? – рыкнула Гнев. – Разумеется, спросила, но ответа не получила. Сама нашла, в архиве академии. О имел в виду Радомира Певна, он был старшим мастером при первом наборе.

– У Певна остались потомки?

– Наверное. А что?

– Ни разу не слышал такую фамилию. Если он принадлежал к древнему роду...

– Опять за свое! – простонала Гнев.

Тьяна и Мару снова переглянулись.

– Ты сказала, сегодня «ночь откровений». У нас с Мару появилась гипотеза...

– У тебя появилась, – поправил Медович, с нежностью и уважением посмотрев на Тьяну. – Я тут ни при чем.

– Очень даже при чем. Без тебя...

– Тьфу, еще расцелуйтесь! – рявкнула Гнев. – Говорите уже, что за гипотеза. Сразу скажу: ни в какой заговор предков я не верю, но мой любознательный мозг хочет услышать продолжение.

Тьяна взглянула на часы: стрелки подбирались к двум ночи. Времени хватит, чтобы рассказать о полезных ядах. О поселении в парке, визите Луки и измененном «Огнетворе». Обо всем. Она с сомнением покосилась на сокружницу, но выставлять ее за дверь показалось неправильным. Может, если Лика узнает правду, ей будет легче принять сторону Тьяны?

– Ты начинай, – подбодрил Мару, – а я подхвачу, если надо будет.

Однако его помощь не понадобилась. Факт за фактом, эпизод за эпизодом Тьяна выстроила довольно-таки стройную историю. Может, не напрасно в Деве ее мучили пересказами «Деяний светлых ликов».

Когда Тьяна закончила, впалая грудь Гневлиды вздулась от глубокого, на пределе возможностей, вдоха. Еникай присвистнул.

– Хитвик побери. Это тянет уже не на статью. На цикл.

– Главное, чтобы напечатали, – заметил Мару.

– Я держу руку на пульсе, – заверил Еникай. – В «Вельградских временах» год назад сменилось руководство. Раньше газета принадлежала Покровичам, как раз представителям древнего рода. А теперь, – он сделал короткую паузу, – Еллинекам. Ее выкупил мой двоюродный дед, по крови мистерианец и марев.

– Тогда почему ты волновался из-за статьи, если газета принадлежит твоим родственникам? – приподняла брови Тьяна.

– Может, потому, что я – за честную журналистику? Даже на стажировку подался под псевдонимом, – ответил Еникай и, горделиво улыбнувшись, уточнил: – Но цикл о заговоре буду печатать под своими именем и сделаю все, чтобы дед Рихехас его принял.

– Значит, О все это время имел в виду не дерево, а свою дочь, – медленно произнесла Гнев, потирая виски. – Не верю, что говорю это, но гипотеза Тэ звучит разумно. В это трудно, очень трудно поверить, но... вера и логика не всегда хекк шаа.

«Гуляют вместе», – вспомнила Тьяна.

Вцепившись в подлокотники, Гнев резко встала и зашагала по комнате.

– Предположим, в могиле Старика лежали какие-то важные документы. Например, дневник с рецептурами полезных бесунов. О говорил, что их нельзя доставать. Почему? Потому что так перед смертью думал Остор. Как бы я ни любила О, – у нее дрогнул голос, – я знаю: он – лишь копия Старика. Ни больше ни меньше.

– А дневник все равно раскопали, – включился Еникай. – Скорее всего, это сделал Радомир. Старик доверился ему, попросил охранять могилу, а старший мастер поступил по-своему. Достал записи, прочитал, обалдел...

– И понял, – подхватил Мару, – что в его руках – деньги и власть. На долгие годы.

– Да, – согласилась Гнев и посмотрела на брата, – но мне все равно не ясно, почему Остор изначально хотел сохранить рецептуры в тайне. Плохие яды – нате, пользуйтесь. А хорошие – унесем в могилу? – Она всплеснула руками.

– Старик поступил так из-за семьи. – Зарница вспыхнула в Тьяниной голове, и в этом свете на мгновение промелькнуло лицо деда. – Он влюбился в мистерианку, у них родилась дочь. Новая семья открыла ему правду, но попросила сохранить рецептуры в секрете. Мистерианцы не хотели, чтобы захватчики завладели полезными бесунами. Видимо, надеялись, что оссы перетравят друг друга «Любоморами» и «Огнетворами», но мы оказались чуточку умнее. Вернее, хитрее. – Она повела плечами. – Да, Старик сделал это ради семьи.

Так же как ее дедушка, угробивший здоровье за долги сына.

Ради семьи.

Все надолго замолчали. Тишину прервал робкий вопрос Лики:

– А почему основатель не сжег дневник? Зачем он вообще что-то записывал?

Тьяна, Мару, Еникай и Гнев переглянулись между собой. Они понимали Старика. Дух исследователя и экспериментатора невозможно было изжить: как ни задавливай, он возьмет верх. Полезные бесуны, чудо магии и науки, не могли просто кануть в небытие. Остор Ястребог оставил им маленький шанс.

– Пора, – хрипло произнесла Гнев, бросив взгляд на часы. – О скоро появится у причала. Нам надо поговорить с ним и подготовиться к засаде. – Она поправила револьвер за поясом.

– Почему тень всегда приходит к причалу в это время? – спросила Тьяна.

– Потому что ему грустно.

Все вышли из комнаты. Запирая замок, Тьяна коротко глянула через плечо: хотела удостовериться, что между Медовичами установился мир. Мару что-то шептал Гнев на ухо, и та круглыми глазами смотрела на Тьяну. Поймав встречный взгляд, Гневлида поспешно отвернулась.

Глава 39. Не заложница, а наживка

Ночь достигла пика и застыла, не желая идти на спад. Лунный свет, раньше казавшийся плотным покрывалом, истончился, остекленел и теперь покрывал мир, точно купол в оранжерее. Тьяне несложно было представить себя ядовитым цветком среди подобных. Все есть яд. Все есть яд.

Даже такая невинная девчушка, как Лика, носила в сердце отраву. Слепая покорность была ее ядом. Если бы Тьяна не встретила сокружницу в душевой и не рассказала правду, младшая Требух без возражений бросила бы учебу и уехала с матерью-убийцей. Сомнений не было: ничего хорошего не ждало Лику на этом пути.

Тьяна посмотрела Медовичу в спину. Он шел на пару шагов впереди и казался чуть более хрупким и юным в великоватой форме Еникая. Интересно: какой яд носит внутри Мару? Скрытность? Подавленную ярость? Желание раскрыть заговор любой, совершенно любой ценой?

Почему он так и не рассказал ей о своем плане? После всего, что между ними было. После всего, чего не было, но хотелось.

И о чем, Хитвик побери, шептались Медовичи?

Когда тропа круто пошла вверх, Мару обернулся и протянул руку Тьяне. Коснувшись его пальцев, она почувствовала: Медович наполнен решимостью. Их ладони крепко прижались друг к другу, к сердцу подкатила согревающая волна, и Тьяна тихо выдохнула: сомнения отступили. Нужно было закончить дело. Прижать убийцу.

Посмотрев назад, она протянула свободную руку Лике – вот уж кому точно требовался буксир при подъеме. Сокружница еле переставляла ноги, шумно дышала и беспрестанно утирала рукавом лицо. Очевидно, она не врала о слабом здоровье. Да и нервы сказались.

Возможно, не следовало брать ее с собой, но Гнев настояла: им нужна была если не заложница, то хотя бы наживка.

– Я помогу, – предложил подлетевший к Лике Еникай: судя по вымученной улыбке, он испытывал к ней жалость.

Луна не утаила, как вспыхнули щеки сокружницы. Если бы на ней была шляпа, младшая Требух наверняка бы предпочла, чтобы та упала на глаза и скрыла под тенью стыдливый румянец. Тьяна отметила, что без нелепого «колокола» сокружница выглядела гораздо симпатичнее: лунное сияние переливалось на гладких русых волосах и подсвечивало мягкие черты.

– Живее! – громким шепотом подогнала Гнев: она аршинными шагами приближалась к вершине холма.

Тьяна вспомнила, что именно здесь впервые увидела Гневлиду. Теперь было ясно, почему та спала на смотровой площадке, – ночью приглядывала за О на причале, да так и задремала в деревянном кресле.

– Тсс! – прошипела Гнев. Обернувшись, она сделала жест: «Вниз!» – и змеей припала к траве.

Мару тотчас последовал примеру сестры и утянул за собой Тьяну. Позади на землю рухнули Еникай и Лика.

Гнев подползла к креслу и указала остальным, чтобы те тоже попрятались за высокими спинками. Переглянувшись, Мару и Тьяна решили не разделяться и выбрали укрытие поближе к краю площадки. Сели, прижавшись друг к другу спинами. Осторожно выглянули с двух сторон.

Серебряные блики мерцали на волнах залива. Черный причал поскрипывал под ботинками: по доскам прохаживались настоятель Брог и какой-то неизвестный Тьяне преподаватель.

– Мастер Трутник, – шепнул Мару.

«Ядовитая ботаника», – вспомнила Тьяна.

Мужчины о чем-то мирно беседовали, но шум воды и ветра заглушал слова.

– Окажись там Зорич, мы бы посвятили его в наш план и все стало бы гораздо проще, – заметил Мару. – Но Брог туповат: пока будем объяснять, Устия причалит. – Он указал вдаль.

На горизонте уже маячила темная точка. Тьяна не сомневалась: судно с настоятельницей шло к острову.

– Надо увести оттуда Брога и Трутника, – подала голос Гнев.

– Может, твой друг О их спугнет?

– Ты так и не понял, братец? – У Гневлиды сверкнули глаза. – Ему опасно показываться тем, кто здесь работает. Тогда его будут искать и не успокоятся, пока не перевернут вверх дном всю академию. А если гипотеза о заговоре верна, О просто сживут со свету.

– Она права, – согласилась Тьяна и легонько толкнула Мару в плечо. – О знает то же, что знал Старик. Записи мы не нашли, но у нас есть кое-что получше. Кое-кто. Свидетель.

– Он – тень. – Медович внимательно посмотрел на нее. – Ненастоящий человек. Ненастоящий свидетель.

– Зато, похоже, настоящий друг для твоей сестры. – Тьяна понизила голос. – Он спас ей жизнь, помог в учебе. Мы не можем судить, кто он или что он, пока сами не увидим.

Окинув ее непонятным взглядом, Мару отвернулся. История с тенью по какой-то причине тревожила его. Вероятно, он волновался за Гнев. Думал, что сестра напрасно связалась с порождением яда и тьмы. О тенях, созданных с помощью «Ксемокве хен», не говорили ничего хорошего. Сводить с ума прежних хозяев – таким был их удел, если судить по скудным записям. Возможно, О исполнил бы свое предназначение, да вот незадача: его владелец умер и доводить до безумия стало некого.

– Где он сейчас, твой О? – сухо бросил Мару.

Гнев посмотрела на него, глубоко вдохнула и вдруг сказала:

– Не бойся. Они свои. Друзья.

Обращалась она не к брату, а к спинке кресла. Так, по крайней мере, вначале показалось Тьяне. Однако стоило чуть напрячь зрение, как дрожь тут же пронеслась по ее телу. Еникай делил укрытие с Ликой, сама Тьяна – с Мару, а рядом с Гнев сидела густая тень. Она выглядела так, будто на статного мужчину вылили деготь, а сверху присыпали углем. Крупный, длинноногий, он прижимал колени к выдающемуся подбородку.

– Они заняли мое место, – негромко прогудел О.

Тьяна узнала голос. Именно он прозвучал из разлома цуньгского павильона.

Развернувшись, она крепко прижалась к Мару, но не от страха: ей хотелось получше рассмотреть тень. О не выглядел как Старик, но также не был предметом или явлением. Тьяна, несомненно, видела перед собой кого-то, а не что-то. Действие «Ксемокве хен» было истинным чудом: из неживого яд создавал живое.

Любопытство горячо заворочалось в груди. Тьяна невольно подалась вперед, к тени, но Мару обхватил ее и подтянул к себе. Она чувствовала, как колотится его сердце, но сама не ощущала опасности. Теперь, когда она видела О, ей хотелось лишь одного: исследовать его. Рассмотреть хорошенько. Дотронуться. Поговорить.

Да, О выглядел как тень, но хранил воспоминания и знания основателя академии. Самого Остора Ястребога. Вот бы расспросить его обо всем!

Перехватив Тьянин взгляд, Гнев понимающе ухмыльнулась.

– Они заняли мое место, – повторил О.

– Что он имеет в виду? – процедил Мару. – Он про нас?

– Ты забыл правила приличия? Невежливо говорить о человеке так, будто его нет рядом.

– О человеке, – акцентировал Медович.

Гнев фыркнула, но спорить не стала.

– О ворчит не на вас, а на Брога и Трутника. Они заняли его место на причале. Так что будем делать с ними?

– Я мог бы увести их, но не хочу оставлять Тьяну с...

– Все в порядке, – оборвала она. – Я не боюсь. Только объясни, что собираешься делать? – Меньше всего ей хотелось, чтобы Мару рисковал собой.

– Все просто: скажу, что Зорич прислал меня на смену. Он вполне мог бы подключить кого-то из студентов, чтобы дать преподавателям отдохнуть час-другой.

– Дежурят по двое, – заметила Тьяна. – Возьми с собой Еникая.

– Да, но тогда, – шепот согрел кожу, – тебя совсем некому будет защитить.

Сжав руку Мару, Тьяна заглянула ему в глаза:

– Почему ты не веришь Гнев? Почему считаешь, что О опасен?

– Потому что копия человека – это не человек. – В голосе Мару звучала тревога, но Тьяна никак не могла определить ее источник. О сидел смирно, не проявлял агрессию и был чудом, а Медович отчего-то испытывал к нему сильную неприязнь. Неужели и тут крылась какая-то тайна?

– Во дурак, – скрипнула Гнев. – Ничего не случится, если Тэ немного пообщается с О. Это может быть даже полезно. Увидеть, что он почти как Остор.

На лице у Гнев появилось странное выражение: она будто между слов пыталась донести что-то до Мару.

– Катер приближается, – резко сказал он, – пора действовать.

Тьяна пригляделась к заливу: за время разговора точка заметно выросла. Силуэт моторного бота четко вырисовывался на лунной дорожке. Заостренный приподнятый нос бодро разрезал волны.

Глубоко вдохнув, Медович на миг зажмурился, быстро глянул на Тьяну и пополз к Еникаю. Вдвоем они спустились с холма и направились к причалу.

– Хороший план. Простой, но хороший, – прокомментировала Гнев. – Трутник точно купится.

– Да? Я ничего не знаю о мастере ботаники, но Мару, кажется, недолюбливает его, – поделилась Тьяна и кинула на Гневлиду вопросительный взгляд.

– Их чувства не взаимны, так бывает, – хохотнула та. – Трутник неровно дышит ко всем родовитым студентам и обучает, собственно, только их. То есть нас. – Она показала зубы. – На остальных ему плевать. Как говорится: плывите, барбариски. Поэтому братец его на дух не переносит.

В груди разлилось тепло, и Тьяна посмотрела в спину Мару. Чем больше она узнавала его, тем сильнее влюблялась. Этот высокородный красавчик имел свои принципы и взгляды, был заботлив, решителен, умен и достаточно находчив. Жаль только, что скрывал от нее свой план...

Тьяна не слышала, о чем с Брогом и Трутником говорил Мару. Судя по жестам, он объяснял, что мужчины могут покинуть свой пост и пойти отдохнуть. Мастер ботаники активно кивал и чуть ли не заглядывал Медовичу в рот. Поза настоятеля выражала вялое сомнение.

– Тэ, пока у нас есть минутка-другая, – произнесла Гнев, оценивающе глядя на катер, – введи О в курс дела.

– Ты об Устии? – уточнила Тьяна.

– Чтобы рассказать об Устии, хватит десяти секунд, – фыркнула Гневлида. – Я о заговоре. Послушай Тэ, пожалуйста. – Она прикоснулась к тени, и тонкие пальцы по фалангу утонули в черном маслянистом плече.

Тьяне захотелось повторить движение Гнев, но она сдержалась. Если все пройдет гладко, у нее будет время: и потрогать, и расспросить. А сейчас нужно было спешить.

Быстро перебрав варианты – с чего бы начать? – Тьяна остановилась на личной теме:

– Меня зовут Тьяна Островски, и я знакома с вашей дочерью. С Яблонькой.

Словно камень, брошенный в темную воду, прозвище вызвало дрожь на поверхности О. Его силуэт расплылся, но вскоре сгустился вновь, обретя куда более четкие человеческие черты. Глазницы налились белым и серо-голубым. Прорезался рот, похожий на длинное тире, и две морщины взяли его в скобки. Непослушная седая прядь легла на высокий исчерканный лоб.

Перед Тьяной возник Остор Ястребог.

– Яблонька. Моя Яблонька, – прогудел он натужно. – Она жива?

Тьяна сглотнула. То, что О сразу вступил в диалог, стало для нее неожиданностью. Казалось, тень не захочет общаться с незнакомкой.

– Жива, – произнесла Тьяна, стараясь, чтобы голос звучал мягко. – А еще у вас есть правнучка. Лукарья. Все зовут ее Лука.

Холодные глаза наполнились теплом и светом, но тотчас потухли. О медленно кивнул. В движении угадывались старость и усталость.

– Чем она занимается? – Каждое слово давалось ему с трудом; Тьяна не знала, всегда ли он разговаривал так, или выбранная тема оказалась слишком тяжела.

– Лука помогает людям. Всем, кто нуждается. – Наступил черед переходить к главному. – Для этого ваша правнучка использует полезные бесуны.

Стариковское лицо вытянулось, и брови сошлись на переносице. Казалось, он не сразу поверил Тьяниным словам. Подавшись вперед, О вгляделся ей в глаза и с трудом вытолкнул:

– Откуда ты знаешь?

Выдержав сверлящий взгляд, она сказала:

– Догадалась.

– А другие? Знают?

– Не все. И в этом проблема. Ваш секрет раскрыли, но им обладают только избранные.

Слова полетели птицами, выпущенными из клеток. Тьяна рассказала о раскопанной могиле, о встрече с Лукой и чудесном исцелении маленького Мару. Чтобы побыстрее донести до О информацию, она опустила множество деталей, но рассказ вроде получился связным. Гнев не вмешивалась, хотя Тьяна чувствовала: молчание давалось ей нелегко. Когда поток слов иссяк, обе уставились на тень.

О по-стариковски пожевал бескровными губами.

– Радомир. Предал, – наконец произнес он, и по теневому телу пошла рябь. – Забрал. Дневник.

Тьяна кивнула. Их с Мару догадка подтвердилась.

– Я говорил. – О делал длинные паузы, из-за чего каждое слово обретало тяжесть. – Открыть, когда будут готовы. Рассказать всем, не только высокородным. Хранить секрет, пока оссы не прекратят. Гонения на мистерианцев.

Глазницы О заволокло черным туманом, и черты Старика поплыли под натиском внутренней тьмы. Тень вновь стала тенью.

Оттуда, где раньше был рот, прогудело:

– Зачем ты рассказала мне все это, Тьяна Островски?

– Потому что мы нуждаемся в вашей помощи, – прямо ответила она. – Полезными бесунами уже пользуются, этого не откатить назад, но баланс нарушен. Одни владеют всем, другие ничем. Ваша правнучка пытается что-то делать, но силы неравны. Есть секреты, которые необходимо хранить. А есть те, которые приходится открывать. Нам нужна огласка. Нужен свидетель. Нужен Остор Ястребог.

О опустил голову и погрузился в молчание.

– Что ж, дружище, – обратилась к нему Гнев и, сдвинув шляпу на затылок, потерла лоб, – у тебя будет время, чтобы подумать над нашим предложением. А сейчас окажи, пожалуйста, услугу. Тэ у нас вообще-то отравлена «Любомором»...

Тень Старика вскинула подбородок.

– Да-да, так и не скажешь, правда? – Гнев царапнула Тьяну взглядом; похоже, сердилась, что та не обратилась к ней за помощью. – Сейчас к острову прибудет ее убийца. В смысле – несостоявшаяся. Надо бы ее припугнуть. Так, чтобы побежала от катера к скале. Там мы ее примем. – И она быстро добавила несколько важных деталей.

О кивнул и вмиг утратил телесный объем: прилип к спинке кресла, стек на траву черным маслянистым пятном и хлынул к обрыву. Исчез.

– Лика, – скомандовала Гнев, – пора спускаться!

Разговаривая с О, Тьяна совсем забыла о младшей Требух. Увы, вид говорящей тени поверг сокружницу в ужас. Она выпученными глазами следила за краем смотровой площадки, ловила воздух ртом и истово осеняла себя знамением ликов.

Тьяна помогла ей подняться и в попытке взбодрить напомнила:

– Внизу нас ждут Еникай и Мару. Надо спешить. Мы не можем их подвести.

Лика встряхнулась и кое-как зашагала рядом.

Они заранее решили, что укроются в гроте, – все, кроме младшей Требух. Встретив мать, она попытается вытянуть из нее признание, потом в игру вступит О, и только в конце – остальные.

Убедившись, что Лика не упадет в обморок и не повернет назад, Тьяна догнала Гнев.

– Это ты уничтожила записи о «Теневике»? – Ее мозг твердо решил, что даже самая маленькая тайна не должна остаться без ответа. – Я видела тебя в тот день в ядотеке.

– Паф, там толкалась уйма народа, – картинно отмахнулась Гнев.

– Да, но только у тебя был мотив. «Теневик» никому не нужен. Кроме той, кто столкнулся с его действием. О страдает. Он заперт здесь. Обречен на вечную жизнь тени, хотя осознает себя человеком. Ты уничтожила сведения о «Теневике», чтобы никто больше не создавал своих копий?

Гнев скосила глаза и, издав типичное медовичевское: «Мм», призналась:

– За то время, что мы знакомы, О двадцать два раза просил убить его. Двадцать два, я считала. Ты права: он страдает. Но дорог мне. Слишком дорог, чтобы его лишиться.

– А это возможно? – Тьяна вскинула брови. – Убить тень?

– Да. Есть способ. Справится любой, кроме хозяина. Ну и сама тень тоже не может наложить на себя руки. – Гнев, выдержав паузу, ухмыльнулась краем рта. – Об этом было написано в тех карточках, на которые я капнула «Праховеем». Не знаю точно, зачем я это сделала. Чтобы О никто никогда не убил? Или по той причине, которую озвучила ты?

– Может, и то и другое? – предположила Тьяна.

Гнев хмыкнула и пожала одним плечом. Порывисто шагнув вперед, Тьяна обернулась и посмотрела ей в глаза. Скороговоркой спросила:

– Мару открыл тебе план моего спасения?

Прямой взгляд. Наклон головы. Улыбка – чуть грустная, без иронии. Вопрос не застал Гневлиду врасплох, и она спокойно ответила:

– Частично.

– Расскажешь?

– Я редко бываю согласна с братцем, но в данном случае, – она посмотрела на луну, – поверь, тебе лучше не знать.

– Почему?

– Мм. Я неверно выразилась. Тебе нельзя знать, – отрезала Гнев.

– Хцорвету оцелова, – с горечью пробормотала Тьяна.

– Научилась правильно произносить. Молодец, Тэ!

На плечо Тьяны обрушился дружеский удар, но ни одного слова больше не прозвучало. Продолжать разговор не имело смысла. Отстав от Гнев, она подождала Лику и помогла ей спуститься с крутого уступа.

Мару и Еникай нашлись в просторной расселине, прикрытой кустом сумаха... одна его сторона уже покраснела, а другая еще сопротивлялась осени. Нырнув в грот, Тьяна тотчас угодила в объятия Медовича.

Вглядевшись ей в лицо, он спросил:

– Как все прошло?

– Непонятно. С Устией О поможет. С заговором – не знаю.

– Причаливает. Пора, – объявила Гнев.

Лика побледнела и схватилась за каменную стену. Тьяна и Мару попытались приободрить ее: сказали, что она не одна, поблагодарили за помощь, а затем вспомнили Младу и ее несправедливую смерть. Слова не были ложью, но звучали неповоротливо и скупо. Еникай поступил мудрее: просто обнял Лику за плечи, поделился теплом, и оно придало ей немного сил. Щеки девушки тронула краска, но смущение быстро прошло. Выйдя из грота, Лика направилась к причалу.

Звук мотора приблизился и затих. Волны захлестали по доскам, будто наказывая за что-то. Заскрипели сырые сваи. Осторожно выглянув из-за куста, Тьяна увидела, как на берег сходит настоятельница Девы.

Черное блестящее платье обтягивало круглые бока, на плечах топорщилась шкурка какого-то животного, на шляпке трепетала вуаль в горошек. Траур отдавал неуместным кокетством: возможно, Устия втиснулась в старый наряд, оставшийся после похорон мужа. Тогда она еще была молода.

Желтый причальный фонарь заглянул настоятельнице в лицо, высветив сжатые губы, впалые щеки и темные круги под глазами. Было видно: смерть Млады придавила ее, точно упавшее с неба надгробье, но Тьяна не чувствовала жалости к Устии. Только к ее дочерям.

Лика остановилась, ссутулилась, чуть попятилась, но потом – медленно, медленно – пошла навстречу матери. Кулаки девушки были сжаты. Волосы подкидывал ветер.

– Где твоя шляпа? – неестественно высоким голосом спросила Устия. – И все твои вещи?

Лика ответила что-то, но Тьяна не разобрала слов.

Настоятельница застыла. Покачнулась. И, будто нарочно для Тьяны, произнесла:

– Повтори, что ты сказала.

– Я не поеду с тобой, матушка, – прозвенела Лика.

– У тебя истерика, – заключила Устия. – Поднимайся на борт, я дам тебе настой валерьяны. А вещи... вещи заберем позже. Пойдем.

– Нет, это не истерика.

Устия порывисто шагнула вперед. Тьяна подумала: схватит, поволочет за собой, но настоятельница лишь прижала ладонь к Ликиному лбу, а потом нежно провела пальцами по щеке. Жест тревоги и заботы. Устия, похоже, была неплохой матерью. Не тянула Лику силком, не грозила и не замахивалась. Пыталась найти объяснение поведению дочери.

– Температуры нет, но тебя всю трясет, и румянец нездоровый.

Лика отступила назад.

– У меня ни истерика, ни лихорадка, ни краснуха и ни золотуха. Ни одна из хворей, от которых ты лечила меня все детство. – Ее голос окреп. – Меня преследует не болезнь, а проклятие. Проклятие, которое возникло из-за тебя!

– Лика, деточка, что ты такое говоришь? – воскликнула Устия и потянула руки к дочери, но та снова попятилась.

– Матушка, признайся, ты кого-то убила?

Вопрос пощечиной обрушился на настоятельницу – она ахнула и пошатнулась. Напряженно вздохнул Еникай, Мару сжал Тьянину руку, а Гнев чуть не вывалилась из-за куста – все ждали развязки. Казалось, сама луна приблизилась к берегу, чтобы лучше слышать и видеть происходящее.

Устия не ответила, и Лика звенящим голосом продолжила:

– Меня преследует призрак. Покайся, мама. Только тогда он отстанет!

Гнев с воодушевлением потерла ладони: спектакль шел по плану. Тьяна сомневалась, что младшая Требух справится с ролью, но Гневлиде слишком нравился собственный замысел.

«Если человек верит в ликов, он верит и в привидений. Негласно, втайне, но верит. Неприкаянные души, преследующие грешников, это очень по-осски, – заявила она. – Только так мы сможем вывести Устию на признание».

– Лика... Лика... – Задыхаясь, настоятельница потянула за высокий воротник платья. – Призраков не существует. Это все горе. Горе заставляет тебя видеть то, чего нет. Я знаю. Деточка. Млада, папа. Мы всех потеряли. Есть только ты и я. Иди сюда.

– Мама, покайся! – с отчаянием выкрикнула Лика.

Это был сигнал.

Тьма сгустилась у основания фонаря, скользнула к ногам Устии и вздыбилась приливной волной. Вскрикнув, настоятельница зажала рот руками, шатнулась к дочери, но тень опередила. Черный вихрь закружил возле Лики. О не принял облик Старика, напротив – отбросил все человеческие черты. В одну секунду он напоминал мазутное пятно, в другую – превращался в дым, в третью – казался провалом в пустоту. Тьяна не видела лица Лики, но подозревала, что на нем написан искренний ужас.

Развернувшись, младшая Требух изо всех сил побежала к гроту. О устремился за ней. Не думая, следом бросилась и Устия. Ракушечник захрустел под ногами, затем зачавкала мокрая земля. Достигнув сумаха, Лика остановилась, и тень снова заметалась перед ней. Так, должно быть, порождения «Ксемокве хен» преследовали и сводили с ума своих владельцев.

– Оставь! Оставь ее, отродье!

Дрожа всем телом, Устия с кулаками бросилась на О. Загустев на мгновение, он с легкостью отбросил ее назад. Настоятельница упала на спину и беспомощной рыбиной заворочалась на земле. Лика дернулась, но не побежала к ней. Тьяна слышала тяжелое прерывистое дыхание сокружницы: в нем звучали не только измотанность и страх, но и сдерживаемые слезы.

– Покайся, матушка, – призвала она ослабшим, хриплым голосом. – Прошу!

Устия встала на колени. Шляпка слетела с головы, пучок растрепался и съехал набок. На лице застыло потрясение, сквозь которое прорастала покорность. Осенив себя знамением ликов, настоятельница посмотрела на живую тень.

– Оставь ее. Мучай меня. Это я виновата! – в исступлении забормотала она. – Я загубила жизнь одной студентки. Тьяны Островски. Купила «Любомор» на черном рынке, подговорила другую ученицу. Хотела, чтобы Островски убила своего подлого грязного женишка и умерла сама. – Говоря, Устия снова и снова осеняла себя знамением ликов. – Это я, все я. Оставь мою доченьку! Помилуйте, Чистая Нуша, Светлая Олонь, Старая Рода... – Спрятав лицо в ладонях, она принялась перечислять имена святых.

Поняв, что его цель выполнена, О припал к скале и потек вверх.

Лика разразилась рыданиями.

«Вот и все», – подумала Тьяна.

Пора было покинуть укрытие, и сама природа словно решила напомнить об этом. Стены грота дрогнули, под ногами завибрировала земля, и по ушам ударил немыслимый металлически-каменный скрежет. Качнулись листья и соцветия сумаха. Схватив Тьяну за плечи, Мару вместе с ней выскочил наружу. Следом выбежали Гнев и Еникай.

– Землетрясение? – спросили сразу несколько голосов.

– Нет. – Тьяна посмотрела на соседнюю расселину.

Природа оказалась ни при чем. Из тьмы, держа в левой руке открытый флакон с «Кровобегом», а в правой револьвер, вышел Крабух.

Глава 40. Все это сон

За мастером переводов из грота показались Здрава и Некос. У всех троих был уставший и встрепанный вид: помятая одежда, грязь на лицах, лихорадочный блеск в глазах. Культисты будто успели одичать за день, проведенный в подземелье.

Что за гений додумался проложить тоннель от часовни к побережью и устроить выход в одном из гротов? Тьяна подозревала, что это сделал Остор Ястребог – когда здесь находилось его поместье. Возможно, в тайной комнате Старик проводил встречи с мистерианцами. Обсуждал полезные бесуны и строил планы на будущее: как улучшить ситуацию в стране и примирить два народа. Увы, княжество повернуло совсем в другую сторону и пришло к «Программе истинного наследия». К признанию беспрекословного лидерства оссов.

Тьяна помотала головой, отгоняя несвоевременные мысли.

– О да, я не прогадал с выбором старосты, – улыбнулся Крабух. – Ты всюду успеваешь, Тьяна, и умеешь заводить друзей. – Он прищурился, наблюдая за тем, как Мару прижимает ее к себе. – Не думал, что свидимся так скоро. Жаль, встреча будет недолгой.

Мастер перевел взгляд на Устию, а затем на Лику. Что-то недоброе мелькнуло на его лице, но быстро пропало, и он скомандовал:

– Здрава, Некос, помогите госпоже Криженице подняться.

– Лучше возьмем девчонку, – прошипела маревка.

– Нет, – отрезал Крабух.

«Выбрал заложницу», – догадалась Тьяна.

Подручные мастера метнулись к Устии, схватили женщину с двух сторон и приподняли. Она не упиралась и не пыталась высвободиться. Ноги безвольно поволоклись по земле.

– Мама! – вскрикнула Лика.

– Оставьте тетку! – приказала Гнев и выхватила из-за пояса револьвер.

В ответ Здрава достала точно такой же, только черный. Дуло направилось на Лику. Рука маревки была тверда.

– Моральные принципы Корния не позволят ему выстрелить в девушку, – сообщила она. – А вот я не настолько хороший человек.

– Шада, не надо, – спокойным тоном произнес Мару.

– Неплохо я тебя исцарапала, высокородный, – заметила Здрава; теперь ее дуло смотрело Медовичу в лоб. – На мордашке наверняка останутся шрамы. Но это лучше, чем если я разворочу ее полностью, правда? Некос!

Культист с натугой потянул Устию вверх, заставляя ее встать на ноги. Она послушалась. Кое-как поднявшись, настоятельница свесила руки вдоль тела и опустила голову. Казалось, она утратила последнюю волю к жизни. Даже не вздрогнула, когда Некос приставил к ее горлу нож.

– У вас в подземелье целый арсенал? – спросил Мару.

Вопрос не был праздным: Медович отвлекал на себя внимание. От его взгляда не ускользнуло, что Еникай осторожно крался к Лике. Тьяна тоже заметила это. Сокружнице требовались помощь и защита. Бледная до синевы, она едва держалась на ногах. За последнее время младшая Требух пережила слишком много потрясений.

– Подготовка – залог успеха. Что на экзамене, что в жизни, – отозвался Крабух.

– Вы предусмотрели не все, раз собираетесь уплыть на катере Устии, а не на своем собственном, – отметила Тьяна.

– Если бы я пропал на трое суток, за нами отправили бы судно. Я тоже умею заводить друзей, – сказал мастер, и кончики его усов приподнялись. – Однако Некос периодически подходил к разлому в гроте. Через щель он услышал, что к берегу прибыл катер. Рассказал нам, и мы решили отплыть пораньше. Под землей не слишком уютно. Надеюсь, я удовлетворил твое любопытство, Тьяна.

Пока мастер говорил, Еникай достиг Лики и встал так, чтобы одновременно загораживать и придерживать ее. Сосредоточенная на Мару, Тьяне, Гнев и своем предводителе, Здрава не заметила маневр Еникая. Некос, если и увидел, смолчал.

Тьяна напряженно вгляделась в лицо Крабуха. Знал ли он про О? В курсе ли, что Устия – отравительница? Похоже, нет. Иначе не сдержался бы и ввернул какой-нибудь тонкий намек. Значит, Некос, услышав мотор, сразу побежал за мастером и Здравой. Пропустил самое интересное.

– А теперь нам пора, – буднично произнес Крабух.

Крепче прижав лезвие к шее настоятельницы, Некос повел ее к пирсу. Здрава попятилась следом. Черное дуло все также смотрело на Мару. Расчет был верным: пока он в опасности, Гнев не решится выстрелить даже в воздух, чтобы привлечь внимание. Впрочем, Тьяна не сомневалась: она не рискнула бы ни одной жизнью, не только брата. Потому-то Гневлида, со всем ее умом, запалом и тенью-советчиком, не примкнула к культу. Ей претили их методы. Тьяне, как оказалось, тоже.

Что культисты сделают с Устией? Было лишь два исхода. Первый: сбросят в океан – и тогда история отравительницы померкнет, не получит должной огласки и никого ничему не научит. Второй: настоятельницу отпустят на берегу – и тогда она постепенно придет в себя и снова попытается забрать Лику. Тьяну не устраивали оба варианта. Устию надо было отдать под суд.

– Корний! – крикнула Тьяна.

Крабух с мягкой улыбкой повернулся к ней.

– Поедешь с нами?

Тьяна почувствовала, как напряглись мышцы Мару.

– Я тут поразмышлял над твоей проблемой, – добавил мастер. – Уверен, мы сможем решить ее. Помнишь, я сказал тебе: мухштапани стогакхе нес. Похоже, так и есть. Боги послали меня. Я могу спасти твою жизнь.

Слова кольнули в сердце, но Тьяна не позволила им попасть в голову.

– Прошу вас, – твердо произнесла она, – отпустите ее.

– Кого предложишь взамен?

– Вам не нужен заложник, – вступил Мару. – Это отягощающее обстоятельство. Вас казнят.

– Чтобы казнить, надо поймать.

– Корний, послушайте, ваша заложница – не только настоятельница Девы, но и мать Млады Требух. Вы говорили, что сожалеете о ее смерти. Если это действительно так...

– Мать Млады, – повторил Крабух; приблизившись к Устии, он заглянул ей в лицо и снова посмотрел на Тьяну. – Так, так. Интересно. А не она ли отравила тебя?

Соображал мастер быстро, этого было не отнять. Тьяна замялась, взвешивая, соврать или сказать правду, – и в следующее мгновение поняла, что замешательство стало для Крабуха ответом.

– Значит, она. – Мастер покивал с задумчивым видом. – В идеале ее должны приговорить к отравлению, но есть несколько «но». Статус настоятельницы. Личная трагедия. Набожность. Смертная казнь ей вряд ли светит, да и в тюрьму может не сесть. Защитники продавят невменяемость, положат в Арку, а оттуда не так уж и сложно выйти.

Нехорошее предчувствие, будто капля горячего воска, обожгло Тьяну.

– Возможно, господин Медович прав, – Крабух взглянул на пузырек с «Кровобегом» в своей руке, – нам не следует брать заложников.

– Не надо! – У Тьяны сдавило горло.

Все произошло быстро. Раздвинув пальцами губы Устии, Крабух сунул ей в рот горлышко флакона. Настоятельница зажмурилась, но покорно запрокинула голову и сделала глоток. Шея задергалась, принимая порции яда. Опустив нож, Некос скользнул в сторону.

– Ааа! Аааа! – прерывистый вопль Лики полетел над побережьем.

– Закрой ей глаза! – бросила Тьяна Еникаю и сама, оттолкнув Мару, метнулась к сокружнице.

Крик оборвался. Младшая Требух обмякла, но осталась в сознании. На белом лице, перекошенном гримасой ужаса и боли, метались воспаленные глаза. Еникай мягко опустил ее на землю, Тьяна села рядом. Положив голову сокружницы себе на колени, она склонилась над ней и зашептала:

– Не смотри, не смотри, нельзя смотреть. – А потом с губ сами собой посыпались имена ликов: – Светлая Олонь, Старая Рода, Синеокая Дарка.

Им поклонялись родители.

До слуха долетели бульканье и хрип. Тьяна зажала Лике уши.

Можно было догадаться. Нужно было догадаться! Крабух жил и действовал по своим правилам. Запросто пускал в ход яды. Вершил правосудие по-сектантски.

Тьяна продолжала шептать, прижимаясь к Лике:

– Светлая Олонь, Старая Рода, Синеокая Дарка. Услышьте мольбу, будьте милостивы да примите в сонм новую душу, несмотря на грехи.

Загудел мотор, заплескались волны, но постепенно все стихло. Подняв взгляд, Тьяна увидела Мару, Гнев и Еникая. Они сидели рядом и молча смотрели на нее. Боковое зрение уловило черную фигуру, лежащую в блестящей темно-багряной луже. Луна плескалась в крови.

– Отведу Лику в Погреб, – встряхнувшись, сказала Тьяна, – побуду с ней до утра, а когда откроется врачевальня, провожу туда.

– Я с тобой, – вызвался Еникай. – Вряд ли Лика сможет идти. Я понесу ее.

– А нас с братцем, – Гнев покосилась на Мару, – ждет самая грязная работенка.

– Вы хотите спрятать тело? – нахмурилась Тьяна.

– Нет, хуже. – Гневлида подняла револьвер над головой. – Объяснить все Зоричу.

Бахнул выстрел. Тьяна вздрогнула, а Лика, обычно пугливая, даже не шевельнулась. Еникай осторожно поднял младшую Требух и привалил к груди. Краска не тронула девичьи щеки, лицо осталось мертвенно-бледным. Глядя на сокружницу, Тьяна почувствовала себя размокшей под дождем книгой. Ни твердости, ни смысла, и все слова, которые стоило бы сказать, расплылись в голове.

Мару встал и протянул ей руки.

– Мы все расскажем Зоричу и сразу после этого займемся твоим спасением, – пообещал он, сжимая Тьянины пальцы. – Гнев нам поможет.

Раздражение поднялось от груди к горлу и чуть не выплеснулось наружу: «Здесь нет никакого „нам“, это твой план, а я по-прежнему ничего не знаю!» Тьяна сдержалась. Зачем злиться на того, кто предлагает помощь, хоть и скрывает детали? Тем более другого шанса на спасение у нее не было.

Вернее, он только что уплыл за горизонт.

Кивнув Мару, Тьяна вслед за Еникаем полезла на холм.

Вечеринка заглохла, и к Погребу стекались студенты. У входа заканчивались флиртовые дела: к тебе, ко мне или каждый к себе. Тьяна краем глаза заметила, что щенки объединились в одну компанию с Рогоз и ее подружками.

Когда Еникай подошел к крыльцу, Воржак глянул на безвольно висящую Лику:

– Это сколько ж надо выпить при таком весе, чтоб окосеть? Я думал, толстухи не пьянеют!

Рогоз и ее стайка захихикали.

– Заткнись! – Кора пронеслась мимо, пнув сокружника по пути. – Вы где пропадали?

– Я врежу тебе попозже, жди, – добавил Еникай, бросив Воржаку многообещающую улыбку, а затем повернулся к Коре: – Долгая история. Пошли с нами, поможешь. Ты говорила, у тебя есть всякие травки: для бодрости и не только. Сонные найдутся?

Решительно кивнув, она зашагала рядом. Сейчас сокружница напоминала солнце, со всех сторон затянутое тяжелыми тучами: казалось, из глаз вот-вот полетят молнии, а изо рта вырвется гром. Ее искренние переживания за младшую Требух окончательно убедили Тьяну: Кора не врала, когда говорила, что не стала бы изображать дружбу.

– Что с Ликой? Она без сознания? ее кто-то обидел? – сыпала она вопросами.

– У нее умерла мама, – без подробностей пояснила Тьяна.

Кора прижала ладонь к губам.

Найдя в Ликином кармане ключ, Еникай отворил дверь в ее комнату. Внутри пахло свежестью недавней уборки: паркет намыт до блеска, нигде ни пылинки. На стене, над кроватью, висели глиняные медальоны с ликами. В кресле у окна сидела вязаная игрушка – розовый заяц в цветочек.

Еникай опустил младшую Требух на постель, но тотчас поднял снова, чтобы Кора откинула одеяло. Стянув с Лики грязные ботинки, Тьяна укутала ее. Дыхание сокружницы было сбивчивым, лицо бескровным и безучастным. Тронув ее за руку, Тьяна покачала головой: как ледышка.

Кора сходила за мешочком с сонными травами, а Еникай вскипятил воду. Вместе они принялись за приготовление отвара, и вскоре комнату заполнил запах страстоцвета^[35] и липы^[36] – сладковатый, с горчинкой. Подув на чашку, Кора села на край постели.

– Лика, милая, выпей.

Ни движения, ни звука. Обойдя кровать, Еникай осторожно приподнял девушку. Она не сопротивлялась, а когда Кора поднесла отвар к губам – безвольно приоткрыла рот. Глоток, еще один. Тьяна содрогнулась, вспомнив, как Крабух поил Устию.

– Тебе надо поспать. – Кора поправила подушку и помогла Лике лечь. – И тебе тоже не помешало бы. – Она бросила взгляд на Тьяну. – Там осталось немного отвара.

Тьяна покачала головой. Единственное, что она позволила себе, – забраться в кресло. Взяла зайца в руки, но быстро опустила на пол. Его наверняка связала Устия, а может, Млада. Ликины мертвецы. Ее семья, которой так быстро не стало.

Время шло, а младшая Требух не засыпала. Смотрела в потолок. Прерывисто дышала. Увещевать ее? Отвлекать болтовней? Обещать, что все будет хорошо? Тьяна не знала, что говорить, остальные тоже, и все молчали. Кора листала учебник, взятый со стола. Еникай смотрел в окно, обхватив себя руками, и хмурился. Тьяна пыталась разобраться в своих мыслях, но они по-прежнему напоминали размокшие и склеенные страницы.

За окном занялся рассвет, и только тогда Лика закрыла глаза. Дыхание выровнялось, лицо смягчилось. Тьяна сама не заметила, как подтянула колени к груди, свесила голову и позволила векам опуститься. Всего на мгновение. На один вдох. На один удар сердца.

Из тьмы выглянул Огний. Мертвый, но живой. С ввалившимися глазами и наглой ухмылочкой на иссохших губах.

Поправив мантию, он забормотал: «Помнишь, как я приснился тебе впервые? Помнишь, как начинался тот сон? Помнишь, помнишь. Обманула всех. Сказала, что ничего не видела. У южной потаскухи – ни совести, ни чести. Вот только себя не проведешь. Знаешь, что будет? Знаешь, знаешь. Сначала я умер, а теперь его черед».

– Все это сон? – Голос, жалобный и хриплый, принадлежал Лике.

Тьяна распахнула глаза и села. Комнату заливал яркий свет нового дня. Еникай дремал на коврике, закинув руки за голову. Кора кошкой свернулась в Ликиных ногах.

– Все это сон? – Младшая Требух не мигая глядела на Тьяну. – Мама не травила тебя, не умирала и Млада тоже жива?

Кора вздрогнула и подняла всклокоченную макушку. Зашевелился на полу Еникай. Тьяна проглотила шершавый камень, возникший в горле, но так и не смогла ничего сказать. Покачала головой.

– Тогда я еще посплю. Может, когда проснусь в следующий раз, все это окажется сном. – Лика закрыла глаза.

В дверь постучали, и Тьяна по звуку поняла: пришел старший мастер.

Встала. Открыла.

Вместе с Зоричем в комнату ввалились врачеватели с носилками. Осмотрев Лику, они озадаченно переглянулись и подняли ее.

– Что вы собираетесь делать? – Тьяна вдруг испугалась, что младшую Требух отправят в Арку, и преградила врачевателям путь.

– Помыть, накормить и дать выспаться с грелкой под боком, – ответила крепкая женщина, которую Тьяна раньше видела в часовне. – У девочки, по всей видимости, психогенный паралич^[37].

Слова прозвучали достаточно убедительно, а главное, дружелюбно, и Тьяна уступила врачевателям дорогу.

– Завтра на первом пароме, – заговорил Зорич, – мы с вами, Островски, отправимся в Сыскарное отделение Вельграда и не покинем его до тех пор, пока вы не расскажете обо всем. Обо всем, – подчеркнул он.

– Завтра? – уточнила Тьяна.

Старший мастер сжал пальцы, обтянутые серой тканью.

– Такова личная просьба Марувия Медовича: дать вам день отдыха после пережитых потрясений. – Тон Зорича выдавал: он не верил, что Тьяна нуждается в передышке. – Я решил оказать ему услугу. Тем более сегодня я занят.

– Встречаетесь с семьями Морши и Полока? – предположил Еникай и, судя по поджатым губам старшего мастера, попал в цель.

– Выспитесь, – бросил Зорич Тьяне. – И постарайтесь не умереть за эти сутки. А вас, Еллинек и Речик, ждет учебный день. К вашему прискорбию, ни одно занятие не отменилось. Кроме художественного перевода. – И он шагнул за порог.

– Не умереть, – повторила Кора, когда за старшим мастером захлопнулась дверь. – Почему Зорька так сказал? «Постарайтесь не умереть за сутки».

– Всего лишь доброе напутствие, – отмахнулась Тьяна.

– Пусть делает со мной что хочет, – пробормотала сокружница и потянулась, – а на уроки я сегодня не пойду. Ты как? – Она бросила взгляд на Еникая.

– Тоже пас. Засяду за статью, – ответил он и выразительно посмотрел на Тьяну.

Кора немного сникла – ей явно хотелось прогуливать занятия в компании Еникая, – но тут же на ее лице появилось азартное выражение.

– А ты правда врежешь Воржаку за его поганый язык?

– Конечно. Только не сегодня. Пусть ходит и оглядывается. Ничто так не усиливает удар, как его ожидание.

Кора задорно хохотнула, и Тьяна почувствовала, как губы тронула улыбка.

Оставаться в Ликиной комнате больше не имело смысла, и все трое засобирались: Кора застелила постель, Еникай сполоснул чашку, а Тьяна усадила на место вязаного зайца. Выйдя за порог, они заперли дверь, попрощались и разошлись в разные стороны. Ключ решено было оставить у Тьяны.

Вернувшись к себе, она какое-то время бесцельно кружила по комнате. Хотелось спать и бежать со всех ног к Мару – одновременно. Тьяна посмотрела на влекущую подушку, но перед глазами тотчас всплыл Огний. Его ухмылка. Его намеки. Меньше всего Тьяна хотела погрузиться в сон и увидеть Медовича с протянутым ножом. В памяти прозвучало: «Ты должна убить меня. Это единственный выход». По телу пронеслись колючие мурашки.

Где он сейчас? Чем занимается? Наверное, поглощен своим планом. Хорошо хоть, взял в напарники Гнев – мозги у нее что надо, да и опытный советчик имеется.

Мысли постепенно приходили в порядок. Оттолкнувшись от Мару, они полетели к Крабуху. Как же он хотел нейтрализовать действие «Любомора»? Мастер не лгал, он точно о чем-то догадался. Думай, думай, Тьяна. Она потерла пальцами виски.

Чем занимались культисты? Меняли рецептуры, пытаясь создать полезные бесуны, – и даже не подозревали, что не изобретают ничего нового. Так уж совпало, что в их компании лишь Огний был представителем древнего рода, но его семейство либо не входило в «совет», либо не посвятило отпрыска в тайну. Поэтому Крабух и его подручные опирались только на свой опыт. Варили, заговаривали и устраивали поединки...

Поединки.

Тьяна остановилась посреди комнаты, едва не задохнувшись от озарения.

Она думала об этом раньше – о поединках между ядами. Может ли «Кровобег» победить «Любомор»? Всякий раз Тьяна приходила к выводу, что умрет быстрее, чем один бесун поглотит другой. Мару считал так же.

А если принять полезный яд? Вероятно, он схлестнется с «Любомором», одолеет его, но самой отравленной не навредит. Да, да, это вполне могло сработать! Тьяна резко глотнула воздух и зажмурилась. Она не сомневалась: к такому же выводу пришел и мастер переводов.

Губы растянула шальная улыбка.

Крабух не нужен ей, чтобы победить.

И Мару тоже не нужен. Для другого – да. Для этого – нет.

Ей надо расспросить О, а если он не раскроет пару подходящих рецептур, обратиться к Луке. Рассказать все как есть: про Велимира, Младу, Устию. Тогда правнучка Ястребога не откажет в помощи.

Энергия растеклась по телу: заколола в затылке, запульсировала в ногах. Тьяна опять зашагала по комнате. Голова немного кружилась, грохотало сердце, но это не мешало продумывать план. Свой план.

Лишь бы «Любомор» не почуял, что у нее появился шанс избавиться от него.

Тьяна остановилась. Оперлась о стол. Приказала: не гори так ярко, не выдавай себя. «Пэстра, пэстра», – беззвучно шевельнулись губы. Надо успокоиться: поесть, или подышать свежим воздухом, или прочитать главу-другую учебника. Взгляд скользнул по томикам, разложенным по столешнице, и замер на серой обложке.

«Расширенное пособие о ядовитых основах».

Тьяна сразу вспомнила, где видела эту книгу: в комнате Мару. Сейчас между желтыми страницами торчал белый уголок. Пальцы пробежали по тисненому названию и ухватили вложенный листок.

«В полночь, в оранжерее, ММ», – прочла Тьяна.

Взгляд метнулся к часам – только девять утра, – и изо рта вылетело недовольное: «Хм-м». Нет, Тьяна не могла и не хотела так долго ждать. Что бы там ни задумал Медович, ей необязательно сидеть без дела аж до полуночи.

Наспех умывшись, Тьяна достала из шкафа остатки орехов и сухофруктов. Закинула в рот курагу, арахис, инжир – и поперхнулась, вспомнив, кто собрал для нее кулек. С трудом проглотив, она надела «таблетку», повесила сумочку на плечо и покинула Погреб.

Академия оживала, готовясь к новому учебному дню. Двор заполоняли студенты: одни зевали, другие сутулились над кружками с бодрящим отваром, третьи плелись к столовой в надежде восстановить силы за счет наваристой каши. Мастера тоже не отличались свежестью и резвостью – ночь и для них выдалась бурной, хоть и по другой причине.

Зайдя в Склеп, Тьяна поднялась на верхний этаж и постучала в комнату Мару. Потом еще раз и еще, но ответа не последовало. Прижавшись к двери, она обратилась в слух, однако не уловила ни единого звука. Значит, Медовича там не было. Может, он у сестры?

Вспомнив, где находится комната Гнев, Тьяна устремилась туда. Постучала. Второй раз. Третий. За дверью висела тишина.

Где же они?

Тьяна нахмурилась, а следом подумала: тем лучше. Медовичи не захотели посвящать ее в свой план, и она тоже может обойтись без них. Надо только отыскать О и поговорить с ним. Покинув Склеп, Тьяна направилась в цуньгский павильон.

В пальцах покалывало от нетерпения: если она получит от тени рецептуры, то сама сварит и заговорит бесуны. Главное, чтобы на территории академии нашлись нужные ингредиенты, а уж с мистерианским она как-нибудь совладает, не зря привезла с собой три словаря. Может, «Расширенное пособие о ядовитых основах» тоже пригодится.

Павильон встретил Тьяну неуютной тишиной. Без жаса, гомона и смеха он вновь превратился в унылое, всеми покинутое место, медленно поглощаемое парком. Эл и Эм, вероятно, прибрались здесь после вечеринки, но ее следы проступали то тут, то там: в бокале, лежащем в траве, в засохших пятнах можжевеловки на столе, в кем-то забытой броши, поблескивающей в утреннем свете.

На входе в подсобку по-прежнему висел замок. Обойдя павильон, Тьяна остановилась у щели и тихо окликнула:

– О, вы здесь?

Тень не отозвалась. Прикинув, сможет ли залезть на крышу, Тьяна быстро отмела этот вариант: ее ловкости хватало лишь на то, чтобы не порезаться страницей учебника или убежать от злого петуха. Впрочем, второе удавалось не всегда.

Рисковать шеей и хребтом точно не следовало: крыша совсем прогнила, а в подсобке, скорее всего, никого не было. О вряд ли стал бы таиться от новой знакомой.

На всякий случай Тьяна добавила:

– Мне нужно с вами поговорить. Это важно.

Прислушалась, пригляделась. Шелестели поредевшие за ночь кроны, и луч солнца скользил по разорванному бумажному фонарику. Тьяна подумала, что слишком мало знает о порождениях «Ксемокве хен». Возможно, они живут лишь под покровом ночи и растворяются в рассветной дымке?

Тронув шляпку, Тьяна подождала немного и пошла к причалу. Оставался еще один вариант: съездить в Вельград и поискать Луку. Где, как? Из груди вырвался тяжелый вздох. Где-то, как-то. Сперва, конечно, надо сунуться в «Аромат ночи»: сейчас клуб закрыт для посетителей, но персонал наверняка готовится к вечеру. А потом, если постигнет неудача...

Потом можно завернуть к дядюшке Рукокрюку за фокусом-предсказанием. Ну а что? Губы тронула улыбка. Два предыдущих, между прочим, сбылись: Тьяна увидела звезды на земле – последних светлячков в году, а также убедилась, что добро можно найти во зле. Не будь у нее «Любомора», не было бы и первой в жизни любви. Вернее – Тьяна осеклась – влюбленности.

На причале ждал неприятный сюрприз. Паром как раз подходил к острову, несколько студентов толкались на побережье, но мускулистый мужчина в спортивной фиолетовой форме не пускал их за ограждение.

Подойдя ближе, Тьяна услышала сердитый рокот:

– ...Последний раз повторяю: распоряжение старшего мастера. Покинуть остров можно только с его личного разрешения. Бланк, подпись, печать. Иначе не пущу.

Зорич неплохо подстраховался. Тьяна не сомневалась: новое правило было введено специально для них с Мару – чтобы не вздумали сбежать и затеряться в Вельграде.

– Идите на занятия, нечего тут слоняться! – прикрикнул тренер.

Студенты развернулись и, негодующе переглядываясь, побрели прочь.

– Тебя это тоже касается, юная особа, – произнес мужчина и сурово посмотрел на Тьяну, а затем, подтверждая догадку, добавил: – Я бы даже сказал, что тебя – в первую очередь. Наслышан о переводчице-первокружнице, сующей нос не в свои дела. Ступай с ликами.

Ничего не оставалось, кроме как повернуть назад.

Бесцельное шатание по академии порядком утомило Тьяну. Присев на скамью, она с тоской подумала: не пойти ли на занятия? Сейчас Зойчек рассказывает сокружникам о произношении редких двойных согласных или еще что-нибудь интересное. Вздохнув, Тьяна покачала головой: нет, сегодня ей все-таки не до учебы.

Тогда, может, навестить Лику?

Так Тьяна и поступила: пришла во врачевальню и, встретив знакомую работницу в серой робе, попросила провести к младшей Требух. Женщина поупиралась немного, но слово за слово – и вот они уже сидели возле Ликиной койки. Для сокружницы выделили отдельный угол за ширмой. На тумбу поставили благовония, на грудь и под бока положили мешочки с горячим песком и травами, на левую руку намотали веревочку с глиняными ликами, а на правую надели мистерианский браслет из вулканического стекла и клыков диких кошек. По поверьям, он не давал умереть от горя.

– Мы тут, конечно, за науку, – вздохнула врачевательница. – Но когда повреждено не тело, а дух, любые средства хороши. Через полчаса у нас согревающий массаж. Можете остаться и помочь. Рук всегда не хватает.

Тьяна кивнула.

– Меня, кстати, Голуба зовут, а вас?

– Тьяна.

– Ну смотрите, чем можно помочь...

До позднего вечера Тьяна провозилась с Ликой и другими пациентами. Лучшая академия княжества не щадила своих студентов. Большинство травилось в ядоварне, некоторые – в оранжерее или во время собственных экспериментов. Были и те, кто слег от переутомления. Во врачевальне и правда хватало дел и не хватало рук.

Младшая Требух в основном пребывала в полудреме. А когда приходила в себя, неизменно спрашивала: «Все это сон?» Голуба велела не отвечать – лишь ласково улыбаться и поглаживать Лику по голове. Так Тьяна и делала. Изнутри кололо чувство вины – нелогичное и неизбывное.

– Идите, Тьяночка, – сказала врачевательница, когда за окнами сгустилась тьма, – измотались совсем. А завтра, будет желание, приходите снова.

Голуба говорила таким тоном, что ослушаться было невозможно: голос, как теплая мягкая лапа, поднял Тьяну и вынес из врачевальни. Собрав последние силы, она еще раз прошла по утреннему маршруту: комната Мару, комната Гнев, цуньгский павильон. Всюду Тьяну встречала мертвенная тишина.

День, казавшийся бесконечным, песком протек сквозь пальцы. Вернувшись в свою комнату, Тьяна с удивлением поняла, что до встречи с Мару осталось всего два часа. Есть не хотелось – ее силком накормили во врачевальне, а вот сон по-звериному крался за ней и готовился напасть. Тьяна гнала его: очень уж не хотелось снова увидеть Огния.

Покинув комнату за полчаса до полуночи, она прошла мимо могилы Остора Ястребога, обогнула дом настоятеля и ступила на тропу, выстланную деревянными дощечками и украшенную с двух сторон пампасной травой. Пушистые кисти мягко касались рукавов кителя. До того как выйти, Тьяна переоделась в студенческую форму.

Оранжерея с ядовитыми растениями располагалась на южной окраине академии. Стеклянная, трехъярусная, она просматривалась издалека и, подсвеченная газовыми фонарями, казалась волшебным дворцом. Конечно, на ночь оранжерею запирали, но Тьяна не сомневалась: Мару пустил в ход свои отмычки.

Прозрачная дверь легко поддалась, и она вошла внутрь. Аромат растений тотчас взял в плен: залез в нос, поселился в легких, осел на одежде и коже. Контраст с ночным воздухом оказался слишком велик, и у Тьяны закружилась голова. Пришлось какое-то время постоять у входа. Чуть пообвыкнув, она пошла вперед по узкой дорожке.

Под куполом висел полумрак, однако наружного фонарного света хватало, чтобы различать растения: вот фиолетовые цветы и смоляные ягоды красавки, вот трепетный белый олеандр, а вот густые заросли кричаще-розового рододендрона. Чем поливали и удобряли растения, Тьяна не знала, но росли они бурно.

Мару нигде не было. Озираясь по сторонам, Тьяна дошла до центра оранжереи. Здесь располагался небольшой пруд с темной водой, поверхность которого покрывали крупные кувшинки. Вокруг росли плотоядные: мухоловки и непентесы.

– Тьяна, – донеслось в спину.

Кажется, он впервые назвал ее по имени. А то все «Островски, Островски».

Губ коснулась улыбка, в груди потеплело. Тьяна обернулась и увидела, что Мару стоит за разросшимся кустом дурмана. Достигший размеров средней яблони, он укрывал Медовича густой листвой и крупными бледными колокольцами. Тьяна глубоко вдохнула и немедленно различила любимый аромат среди плотного потока цветочно-травяных запахов. Пошла к дурману. К Мару.

– Что ты...

Медович вынырнул навстречу, и Тьяна пошатнулась: в руке он держал нож с черным лезвием. Как во сне. Как в проклятом, ненавистном, Хитвиком сне! В голове пролетело: «Этого не может быть», потому что этого не могло быть. Тьяна, не моргая, уставилась на руку Мару. Пульс оборвался, разогнался и оборвался вновь. Схватив ртом тяжелый воздух, Тьяна попыталась вытолкнуть из себя хоть фразу, но вышла лишь хриплая невнятица. Влажное сладко-горькое месиво ароматов запечатало горло.

– Послушай, Тьяна, – твердо произнес Мару.

Она знала каждое слово, которое прозвучит дальше.

– Ты должна убить меня. Это единственный выход.

Медович шагнул вперед, Тьяна – назад. Он будто нападал, а она отступала.

– Я ошибся, нет никакого другого решения, только это.

Траурное лезвие не сияло, напротив, словно поглощало весь свет. В глазах у Тьяны темнело, и внутри разворачивалась черная бездна. Мару перехватил нож: теперь вперед смотрело не острие, а рукоять.

– Убей меня, чтобы выжить. Я готов.

Все вокруг померкло, кроме его лица. Оно приближалось, бледное до синевы, с горящими глазами и невыносимо-прекрасное. Приближался и нож, хотя Тьяна больше не видела его.

– Нет. Нет! – Слова наконец протиснулись наружу. – Я нашла другой способ. Надо сделать полезный бесун. Мы сможем!

Медович остановился, задумался на мгновение и сказал то, чего Тьяна не слышала в провидческом сне:

– Времени больше нет. – Свободной рукой он сжал переносицу, но не зажмурился и не отвел взгляда. – Сейчас я все чувствую иначе. Острее, четче. И любовь к тебе, и твой яд. – Мару пристально смотрел на Тьяну. – Если не покончим с «Любомором» прямо сейчас, через несколько минут у тебя начнется приступ.

– Ты не знаешь, – просипела она. – Не можешь знать.

– Я же сказал, – возразил он, – сейчас я все чувствую немного иначе. По-новому.

– Гнев дала тебе что-то? Какой-то яд? – Взгляд Тьяны заметался по лицу Медовича: кожа слишком бледная, глаза как огни. – Ты не в себе!

Ей вспомнился бесун Некоса, дающий бесстрашие, и все встало на свои места. Гнев по просьбе Мару сварила какое-то зелье, чтобы ничто не помешало ему пожертвовать собой. Вот и весь план.

Злость заслонила ужас. Бросившись вперед, Тьяна одной рукой сжала запястье Медовича, а другой выхватила нож и швырнула его в пруд. Булькнула вода, и на сердце тотчас снизошло облегчение. Тьяна опустила ладони на плечи Мару, а затем притянула его к себе. Глупый, глупый мальчишка!

– Времени больше нет, – прошептал он, наклонившись к ее губам.

– Если случится приступ, – произнесла Тьяна, – ты просто порежешь себе руку. Это сработает, мы получим отсрочку, и я сделаю полезный бесун. Ты слышишь меня? Есть другой выход!

В глазах Мару, налитых неестественным блеском, мелькнуло сомнение, а следом – надежда.

– Тогда нам нужно бежать, – одними губами произнес он.

– Что? Нет, не нужно.

– Нужно, иначе они...

Шорох листвы не дал ему закончить. За спиной Медовича что-то мелькнуло. Тьяна увидела зеленый рукав, а следом черное лезвие. Другое, второе. Взмах – и острие вонзилось в шею Мару. Точно в артерию.

Боль исказила его лицо – это было последнее, что увидела Тьяна. Дымчатая тьма, налетев со всех сторон, окружила ее. Сердце скорчилось, точно поганка, на которую капнули «Любомором». Вместо воздуха, не давая кричать, легкие наполнило битое стекло.

В голове повторялись одни и те же слова.

Все это сон.

Все это сон.

Все это сон.

Ноги подкосились, висок приложился о пол оранжереи, и только тогда навязчивая фраза перестала терзать разум. Пришла тишина.

Глава 41. Что дальше?

Он боролся за жизнь. Корчился, извивался, пытался забиться в дальний угол и сохранить хоть частицу себя, но горел и таял.

«Любомор» покидал Тьяну.

Она чувствовала, как умирает яд. Мысли еще не наводнили голову, сознание вернулось не в полной мере, но тело болезненно праздновало освобождение. Кожу, от лба до щиколоток, покрыла испарина. Кинуло в холод, затем в жар и снова в зяблую дрожь. Судорога выгнула тело, и изо рта вылетел протяжный стон. Ребра словно раздвинулись, и между ними образовалась пустота.

Когда глаза приоткрылись, Тьяна увидела, как над ней прекрасными хищниками кружат цветы дурмана. Их трубы походили на распахнутые зевы, а пестики – на языки. Они тянулись к Тьяне и что-то говорили на наречии аромата – что-то важное, но пока недоступное переводу и пониманию. Веки вновь опустились, и все ощущения вслед за мыслями покинули Тьяну. Тело обмякло.

Она не знала, сколько пролежала на полу оранжереи: вначале в беспамятстве, затем в полузабытьи и, наконец, в сознании, но не желая признавать этого. Ломило кости, как после долгой болезни или изнуряющей огородной работы, но другая боль была куда сильнее. Кехел острой длинной булавкой пронзил сердце и достал до мозга. Застрял – не вытащить. Тьяна знала, что по-прежнему отравлена, хоть «Любомор» и покинул тело. Любовь – тоже яд, и он особенно силен, когда испытываешь чувства к тому, кого больше нет.

Мару больше нет, и все это не сон.

Хотелось выть, но внутри было так пусто, что даже звук не рождался. Только пульс стучал, точно кто-то забивал гвоздями гроб. Чужой, не Тьянин. Она выжила, как и намеревалась. Позволила Мару умереть за себя. Ужас, горе, отвращение, вина, ненависть – по нутру растекался жгучий коктейль из немыслимого количества эмоций. Хотелось сунуть пальцы в рот, чтобы вытошнить его. Да разве получится?

– Тэ, я вижу, что ты очнулась. – Голос Гнев звучал ворчливо и устало. – Давай поскорее покончим с этим и пойдем спать.

Тьяна распахнула глаза и выпрямилась. От резкого движения закружилась голова, по сетчатке запрыгали черные и белые точки. Воздух вскипел в легких, и она прохрипела:

– Где Мару?

Зрение еще не пришло в норму, но Тьяна успела заметить: тело Медовича не лежит рядом. Его унесли. Спрятали, или закопали, или облили «Праховеем». Наверняка постарались Эл и Эм.

– Я бы все тебе объяснила, – произнесла Гнев, шагнув из зарослей, – но, увы, последней волей моего братца было ничего тебе не рассказывать. По крайней мере, пока мы не проведем анализ. – Длинные пальцы отщипнули бутон дурмана и выудили из кармана ножик для заточки карандашей. – Давай сюда руку, Тэ. – Она наклонилась.

С тенями под глазами и кривой излучиной улыбки Гневлида походила на безумную ученую. Оттолкнув ее, Тьяна на карачках рванула в сторону. Схватилась за пышные ветки олеандра и, осыпав себя лепестками, встала. Попятилась, тяжело дыша.

Как хладнокровно Гнев убила Мару! Да, он сам попросил, но почему его сестра согласилась? Это не укладывалось в голове, а в сердце отзывалось режущей болью. Стародавние кровосмешения Медовичей, эксперименты с ядами и общение с тенью, похоже, не прошли для Гневлиды даром. Она не просто напоминала безумную, она была безумна. Чем еще объяснить ее поступок?

А главное – Мару передумал. В последний момент он расхотел умирать, поверил в версию Тьяны, но Гнев просто накинулась на него!

Взгляд выхватил на полу черное лезвие. Броситься, поднять? Нет, до оружия не добраться – на пути стоит Гнев. Правда, есть другой нож, в пруду. Тьяна покосилась на темную воду. Прыгнуть, поискать? Будет непросто нащупать небольшой нож среди спутанных черешков кувшинок. Нет, сейчас остается только одно: уйти, затаиться и все спланировать. Внутри Тьяны медленно прорастала новая цель, позволяя уцепиться за жизнь. Принять подарок, данный Мару, и верно распорядиться им.

В памяти возникли сияющие зеленые глаза, окруженные золотой пыльцой веснушек, – в груди что-то взорвалось, огненный вихрь метнулся от горла вверх и попытался вырваться наружу. Слезы обожгли сетчатку, но не выкатились на щеки: Тьяна затолкнула рыдания в самую глубь грудной клетки. Надавила всей силой воли. Заперла на замок из ярости.

Слезам – нет. Мести – да.

Гнев будет полезна в борьбе с «советом», и Тьяна доведет разоблачение заговора до конца, но потом – видят лики! – доберется до Гневлиды.

– Тэ, нам надо проверить...

– Не приближайся! – рявкнула Тьяна и попятилась.

Ее шатало, силы плескались на самом донышке, но сейчас ей нужно было уходить. Она не могла ни слышать, ни видеть Гнев, а главное – не имела возможности разорвать ее на кусочки. А хотелось. Как же хотелось. Броситься, царапать, бить, кусать и кричать в лицо. От злости затряслись руки, и Тьяна сжала кулаки. Ногти впились в ладони.

Нельзя, нельзя.

Пэстра, пэстра.

Тьяна отступила на пару шагов.

– Если «Любомор» еще с тобой, – продолжала увещевать Гнев, – все было зря...

– Его нет, – бросила Тьяна, – но все было зря.

Развернувшись, она кое-как побежала к выходу.

– Ты все-таки проверь! – донеслось вслед. – Только проведи тест в своей комнате, чтоб никто не видел! – В окрике звучала неуместная радость.

Ветки хлестали по лицу и плечам. Сбив какую-то кадку, Тьяна толкнула стеклянную дверь, выскочила наружу и схватила ртом предрассветную свежесть. Глотнула еще и еще. Воздух был упоительно чист и прохладен, и Тьяну поразила мысль, что легкие Мару больше не наполнятся им. Она знала, что такое смерть, но никогда не раскладывала ее на составные части, а оказалось – в ней так много всего. Так много ничего. Мару больше не наденет костюм, не проведет пальцами по ее коже, не засмеется. Тьяна закусила губу, чтобы не разрыдаться, но больше не могла сдерживаться. Слезы хлынули. Обхватив себя руками, она сжалась и на заплетающихся ногах побежала к Погребу.

Раньше Тьяна думала, что готова на все, лишь бы выжить, спастись, избавиться от «Любомора». Как же она ошибалась.

Дымчато-лиловое небо развевалось над миром, точно накидка Хозяина. Пламя в груди дрожало и никло на утреннем ветру. Жгущие чувства постепенно уступали другим – вязким и тягучим. Скорбь и печаль охватывали Тьяну. От них невозможно было избавиться или отвлечься, но она все-таки попыталась. Застыв на ступенях Погреба, Тьяна подумала: «Что дальше?»

Надо сделать тест. Прийти в комнату, отщипнуть от поганки, порезать палец. Она не сомневалась: «Любомор» умер, – но уверенность необходимо было подкрепить доказательством.

Может, стоило позволить Гнев провести анализ? Она отвлеклась бы, возясь с кровью и дурманом, и тогда у Тьяны появился бы шанс добраться до ножа. О, это было бы неразумно, дико и помешало бы продолжить ей дело Мару, но...

В голове сверкнуло, и Тьяна пошатнулась.

Кровь и дурман.

Дурман и кровь.

Она нахмурилась, чувствуя, как мечутся и сталкиваются мысли. Ударяясь друг о дружку, они высекали искры, и наконец в голове заполыхало. Свет и жар затопили сознание.

Тьяна поняла: в оранжерее не пахло кровью, только цветами.

Тело Мару могли унести, вытереть пол – тоже, но от металлически-соленых нот в воздухе не так-то просто избавиться.

Вот о чем на языке аромата говорил дурман. Любимый цветок твердил о лжи – о зекехел. Переведя его слова, Тьяна бросилась в Погреб. Ступени ускользали из-под ног, руки цеплялись за поручень, тело сотрясала дрожь. А главное творилось в сердце: освобождаясь от скорби, оно наполнялось надеждой. Тьяна боялась того, что происходило внутри, но не могла остановить процесс. Воспоминания, крутясь в голове, укрепляли ее в сделанном выводе.

Странные переглядки Мару и Гнев. Его интерес к ядовитой ботанике. Пузырьки в ящике стола. Слова о тени: «Копия человека – это не человек». Все сходилось одно к одному.

Лестница наконец закончилась. Преодолев коридор, Тьяна остановилась у своей комнаты и увидела у косяка тонкую полоску света – дверь была чуть приоткрыта.

Прерывисто вдохнув, Тьяна медленно подняла дрожащую руку, толкнула створку и сразу увидела его.

Медович лежал на кровати, закинув скрещенные ноги на спинку. Форменный галстук немного съехал. Волосы вздымались небрежными волнами, а под глазами пролегли голубоватые тени.

Увидев Тьяну, Мару улыбнулся и сел. Простонали пружины.

– Как ты, Островски?

Сердце забилось у Тьяны в висках. Она пошатнулась и, сделав пять тяжелых шагов, влепила Мару звонкую пощечину. Кудри полетели в сторону, на коже вспыхнул отпечаток. Медович айкнул с невинным возмущением и перехватил руку, занесенную для второго удара. Что ж, у Тьяны была еще одна. Сжав кулак, она двинула ему в грудь, но тут и левое запястье угодило в капкан. Мару сжал ее руки и подтянул к себе.

– Что дальше? – Сам того не зная, он повторил вопрос, который Тьяна несколько минут назад задавала себе. – Будешь бить до первой крови? Или, не мелочась, до смерти? Насколько понимаю, убивать меня больше нет смысла.

– Ошибаешься, – просипела она, – сейчас он как раз появился.

Как же Тьяну злила и влекла его улыбка: хотелось одновременно стереть ее с лица и любоваться вечность.

Мерзавец. Какой же мерзавец!

Чуть нахмурившись, Медович осмотрел ее руки.

– Гнев не сделала анализ? – спросил он. – Почему?

– Догадайся.

– Ты и ее поколотила?

Втянув воздух сквозь зубы, Тьяна выпалила:

– Я думала, она тебя убила!

– Это было частью плана, – спокойно отозвался Мару. – Потом Гнев должна была проверить, что «Любомора» больше нет, и все тебе рассказать. Согласно задумке, по пути к Погребу ты бы немного остыла и осознала всю гениальность моего плана. Наверное, сестрица нарочно не сделала анализ. Знала, что ты устроишь мне взбучку.

– Отпусти, – бросила Тьяна.

– У тебя пульс зашкаливает. – Медович медленно разжал пальцы. – Проведи тест. Прошу. Нам надо убедиться.

Тьяна молча подошла к шкафу и достала коробку с поганкой.

«Человек уже умер, но еще не знает об этом», – прозвучали в голове слова дедушки. Тот, кто отдал жизнь вместо Мару, не был человеком, но, получается, так же любил ее? А еще, похоже, в последний момент он надумал сбежать вместе с Тьяной и скрыться от Гнев и настоящего Мару. Она нахмурилась.

Отломив кусочек гриба, подошла к столу и холодно спросила через плечо:

– Как ты понял, что «Ксемокве хен» сработает?

– Яблонька. – В голосе Мару звучал сдерживаемый энтузиазм: теперь ему, разумеется, хотелось поделиться своим «гениальным» планом. – Она дала подсказку. Сказала: «Подобное бьют подобным. Ядовитая змея опаснее, когда прячется в тени, и вам стоит поучиться у нее». Это была очень прямая связка: тень – «Теневик», но она сработала.

Тьяна достала из ящика ножик для заточки карандашей и без заминки чиркнула по пальцу. Алая капля вылезла наружу и сорвалась на серую плоть поганки. Медович тотчас поднялся с кровати и подошел к столу. В воздухе, и так трещавшем от напряжения, повисло тревожное ожидание. Секундная стрелка внутренних часов сдвинулась семь раз, хотя для проверки хватило бы трех. Ничего не произошло. Гриб не скорчился и не зашипел: уничтожать его было нечему.

Облегченный выдох пощекотал Тьяне ухо. Она подумала, что Мару сейчас коснется ее – и получит локтем, – но он сдержался.

– Я прочитал о «Теневике» все, что нашел. Повезло, что Гнев не уничтожила карточки раньше, – продолжил он. – Заодно поговорил с Зоричем. Сказал, что хочу наверстать в учебе и перевестись на третий круг. Если он что-то и заподозрил, то виду не подал.

– Почему двойник согласился пожертвовать собой? – Тьянина злость не отменяла любопытства.

– Все просто: он согласился, потому что я был согласен.

Перед глазами встала страшная сцена: рука выныривает из темноты и быстрым движением протыкает артерию. Убивает Мару, но не Мару. Существо с его лицом и телом, повадками и чувствами.

По рукам забегали мурашки, и Тьяна резко повернулась к Медовичу.

– Ты заставил меня поверить, что Гнев убила тебя. Заставил. В это. Поверить! – Она искала на его лице следы раскаяния, но не находила. – Как ты мог? Почему не рассказал мне?

– Если бы ты знала, план бы не сработал.

– Да почему?! – воскликнула Тьяна, прожигая Мару взглядом. Внезапная догадка озарила ее, заставив сжать виски. – Ты проверял меня, да?

– Что ты имеешь в виду? – Он свел брови.

Скрестив руки на груди, Тьяна зашагала по комнате.

– Что бы ты сделал, если бы я убила тень? Убила, думая, что вижу перед собой тебя?

Медович слегка пожал плечами.

– Что бы ты почувствовал, если бы я взяла нож и перерезала ему горло? – Злость наливалась новыми силами. – Можешь не отвечать, я и так знаю. Ты бы выбросил меня из своей жизни! Выбросил и забыл. За то, что выбрала спасение. Не проявила тупое благородство. Вот почему ты не рассказывал о плане. Проверял чувства. Мои и свои!

– Нет.

Голос Мару утратил привычное спокойствие, зазвучал как сталь, и это заставило Тьяну остановиться.

– Ты должна была верить, что это я.

Он шагнул к ней, и она попятилась.

– Твой организм должен был верить, что это я.

Еще один шаг, и она снова отступила.

– «Любомор» в твоем организме должен был верить, что это я.

Шагнув в третий раз, Медович не дал Тьяне ускользнуть: схватил, притянул к себе и заглянул в глаза. По ее телу, обессиленному и дрожащему, прокатилась успокаивающая теплая волна: оно откровенно радовалось прикосновению и плевать хотело на протестующий мозг. Тьяна не сдержалась и, зажмурившись от негодования на себя, прижала ладони к груди Мару. Уловила бой сердца, почувствовала вдох-выдох и тихо застонала сквозь губы. Медович поступил отвратительно, превратил ее в марионетку, подверг ужасному испытанию, но как же хорошо, что он все-таки жив. Как же хорошо!

– Мерзавец, – бросила она, но уже без прежней злости.

Это было еще не прощение, но осознание: самое страшное позади. Он не погиб, она тоже выжила. Что дальше? Ответа у Тьяны не было.

– Я могу смириться с твоей ненавистью, Островски, – признался Мару, а затем наклонился и коснулся губами ее виска, – но с твоей смертью не смог бы, – следующий поцелуй нежно опустился на щеку.

– Это было слишком жестоко. – Тьяна покачала головой.

– Да, – согласился он. – Убийства всегда жестоки, даже если убиваешь яд.

Убрав руки с его груди, Тьяна не позволила Медовичу добраться до ее губ – отклонилась и отступила. Обман живой тенью стоял между ними и мешал вести себя как прежде. Чувствовать как прежде. Тьяна ощущала преграду, но в то же время не хотела и не могла выставить Мару за дверь. Она еще не насладилась тем, что он жив. И еще не получила всех ответов.

– Как это было? – спросила Тьяна, устало привалившись к столу. – Ты выпил «Ксемокве хен», а дальше?

– Из меня будто вырвали кусок плоти. Не самое приятное чувство. – Мару провел ладонью по волосам. – Но вначале мы с Гнев подготовили ножи. Покрасили лезвия, потому что только черная сталь может убить двойника.

«Есть способ. Справится любой, кроме хозяина. Ну и сама тень тоже не может наложить на себя руки», – вспомнилось Тьяне.

– Затем я выпил яд. Если тебе интересно – а тебе наверняка интересно, – он был горький, с металлическим привкусом и жгучий. Во рту возникло жжение, после онемение, и язык перестал слушаться. А потом тень под моими ногами пришла в движение, хотя я стоял на месте. Она дергалась, словно выбиралась откуда-то. Из ловушки. – Мару прищурился, глядя мимо Тьяны, в свои воспоминания. – Голова закружилась, комната поплыла. Гнев подхватила меня, и я потерял сознание. Ненадолго. Вроде ненадолго. Когда очнулся, увидел его. Своего двойника. – По лицу пробежала неясная гримаса.

– Он выглядел точно как ты?

– Точно как я? Не знаю, мне сложно судить. – Мару пристально посмотрел на Тьяну. – Ты тоже его видела. Что скажешь, Островски? Он был точно как я?

Теперь она поняла, почему Медовичи выбрали оранжерею. Подвижные тени ветвей, полумрак и облако ароматов, затуманивающее разум. Все это помешало Тьяне хорошенько разглядеть двойника.

Да и для теста оранжерея была подходящим местом: любой лист или стебель подходил. Быстро, удобно.

– Было темно. – Тьяна повела плечом. – А еще я слишком увлекалась своим планом. Пока рассказывала его тебе... – она осеклась, – пока рассказывала ему, ничего особо не замечала.

– Что за план?

– Уже неважно. Ты все сделал по-своему, – отмахнулась она. – Найдя решение, я сразу побежала делиться с тобой. В этом – наша разница. С самого начала. Я доверяю тебе, а ты мне – нет.

– Мм. – Мару задумчиво кивнул. – Ты права. У меня проблемы с доверием. Ну знаешь, родная мать упекла меня в психушку...

– Ой, только не надо давить на жалость, – закатила глаза Тьяна, стараясь не выдать: сердечко-то екнуло.

– А что, получается? – Медович приподнял угол рта. – Честно: я не пытался. Знаю, это запрещенный прием. Пущу его в ход, когда ситуация будет по-настоящему критичной.

– А сейчас она не критична?

– Островски, – произнес Мару, и даже тень улыбки исчезла с его лица. – Мы победили смерть. Думаю, с любовью тоже как-нибудь справимся.

– Уничтожим, как яд? – скривила губы Тьяна.

– Нет, создадим заново. Пусть будет другой – без отравы. Как полезный бесун.

Медович смотрел ей в глаза до тех пор, пока не понял: можно приблизиться. Сделал широкий шаг, взял за руки, скользнул от запястий к плечам – и притянул. Целовать не стал. Обнял.

Его запах, тепло, голос – все было знакомым и правильным, но мысли беспокойно крутились в голове. Мягко отстранившись, Тьяна посмотрела на Мару снизу вверх. Тонкие высокородные черты были присыпаны мальчишескими веснушками – как и прежде. Тени лежали под нижними веками, будто кто-то карандашом заштриховал кожу, чтобы углубить зелень глаз. Зрачки медленно двигались, наблюдая за Тьяной.

Он выпил «Ксемокве хен». Создал двойника. Потерял сознание, оставив копию наедине с Гнев – известной любительницей теней.

Что было дальше?

– Медович, – прошептала Тьяна, не сводя взгляда с его лица, – это точно ты?

Глава 42. Объятие тени

– Нет!

Запрыгнув на бортик ограды цуньгского павильона, Еникай сокрушенно покачал головой. Тьяна еще не видела на его лице настолько мрачного выражения. Огорчение и следы бессонных ночей, проведенных за статьей, сделали друга похожим на Тахино – мистерианского бога грозы и разрушений. Его изображали с гранитом вместо подбородка и насупленными бровями-тучами.

– Что значит «нет»? – уточнила Гнев и всплеснула руками. – «Вельградские времена» не взяли статью? Ты же говорил, газетой управляет твой дед!

– Двоюродный, – уточнил Еникай и принялся загибать пальцы: – Я прошел младшего редактора, старшего редактора, выпускающего редактора, главного редактора и, наконец, добрался до деда. А он проворчал, что не печатает конспирологическую чушь, и хлопнул дверью!

– Ты сказал ему, что О готов все подтвердить?

– Конечно! А что толку? Чтобы назначить встречу, нужно согласие обеих сторон.

Тихо зарычав, Гнев запрокинула голову. Тьяна тоже невольно поглядела вверх – и поежилась. На потолке, словно черная плесень, распласталась неподвижная тень. О слушал, но ничего не говорил.

Отведя взгляд, Тьяна посмотрела на Мару и в очередной раз зафиксировала: на душе спокойно, никаких подозрений и тревог. Это он, не двойник.

Три дня назад, после возвращения Тьяны из оранжереи, а Мару – из мира мертвых, она спросила:

– Медович, это точно ты?

Он глубоко вдохнул и, склонив голову набок, задал встречный вопрос:

– Думаешь, сестрица настолько безумна, чтобы заменить меня тенью? Гнев, конечно, чудачка, но не в плохом смысле. Знаешь, чьи это слова?

– Знаю. Мои.

– К тому же настоящий я не стал бы давать тебе нож или дожидаться помощи Гнев. Я все сделал бы сам. Разве это не в моем характере?

– В твоем, – согласилась Тьяна, изо всех сил сдерживая волнующее тепло, растущее в груди.

– Ну и главное. – Мару опустил ресницы, мешая разглядеть эмоцию, промелькнувшую в глазах. – Тот, второй, поцеловал тебя? До того, как протянуть нож?

– Нет.

– А я бы не устоял, – признался Медович и подался к Тьяне, но неожиданно остановился. – Если честно, я хочу тебя прямо сейчас. Это немного ненормально, не находишь? – С его губ сорвался смешок, какой-то новый, нервный, незнакомый, а потому – точно не скопированный. – Я не тень. Я – тот, кто тебя любит. И тот, кто все испортил. И тот, – он замялся на мгновение, – кто все исправит, если позволишь.

После сказанного Тьяна не могла не поверить: перед ней – настоящий Мару.

– Прости меня, – с подкупающей простотой добавил он. – Я правда думал, что по-другому никак.

Тьяна не успела ответить: на дверь обрушились тяжелые удары. Зорич то ли всегда молотил со всей силы, компенсируя отсутствие одной руки, то ли выражал через стук отношение к хозяйке комнаты.

Войдя, старший мастер окинул Медовича неодобрительным взглядом, а затем повернулся к Тьяне:

– Вижу, вы не следуете моим рекомендациям.

«Ах да, он советовал избегать Мару, чтобы не провоцировать яд», – припомнила она.

– Ужасно выглядите, Островски, – не церемонясь добавил Зорич. – Надеюсь, вы не умрете на пароме в Вельград?

– Нет, – Тьяна скривила губы в притворно-вежливой улыбке, – если, конечно, вы не столкнете меня за борт.

Старший мастер медленно поднял брови.

– Все в порядке, мастер Зорич, – вступил Мару. – Кстати, благодарю за книгу. В параграфе о зигаденусе^[38] я нашел множество ценной информации.

Две искры подряд вспыхнули в глазах старшего мастера: недоумение, а следом догадка. Зорич не просто так занимал свое место в академии: мозг у него работал что надо.

– Напомню вам, Марувий, – каждое его слово падало камнем, – что эксперименты над собой строго запрещены кодексом академии.

«Расскажите это вашей левой руке, а то ей так одиноко без правой», – подумала Тьяна.

– У нас есть кодекс? – невинно поинтересовался Медович.

– Вы бы знали это, если бы уделяли время учебе, – заявил Зорич и, кольнув взглядом Тьяну, добавил: – А не всему остальному. Жду вас вечером в моем кабинете. С полным отчетом о случившемся. А вы, Островски, изложите свою версию по пути в Сыскарное отделение.

Она кивнула. Врать и утаивать не имело смысла. Старший мастер рано или поздно узнал бы правду, так пусть получит ее из первых уст.

Тьяна начала рассказ, пока они с Зоричем шли к парому, а закончила, когда из утренней влажной дымки поднялся Вельград. Единственным, о чем она умолчала, был О: впрочем, тень Старика напрямую не участвовала в уничтожении «Любомора». Зато о роли Мару Тьяна рассказала во всех красках. Если ему достанется от старшего мастера – кабо шаба. Заслужил.

Зорич изредка задавал наводящие вопросы, но по большей части молчал. Его пустой рукав колыхался и прихлопывал на ветру, а лицо не выражало никаких эмоций. Маска из стали, как всегда, сидела крепко. Тем не менее на моменте с убийством двойника у старшего мастера едва заметно дрогнуло веко.

За первым рассказом последовал второй – уже в Сыскарном. Допрос длился не менее четырех часов, и за это время Тьяна изрядно устала плести паутину полуправды. Вэл, Млада, культ Крабуха и покушение Устии – история напоминала замысловатый бесун со множеством ингредиентов. Рассказывать ее, утаивая детали и сглаживая углы, было непросто. Вряд ли Тьяна справилась идеально, но сыскари вели себя довольно-таки прилично, не давили, не играли на нервах и спрашивали не так уж много. На последний вопрос: «Так кто же подмешал вам яд? Госпожа Криженица или кто-то, подпавший под ее влияние?» – она без заминки солгала: «Не знаю». Власта наверняка уже дала показания, но Тьяне не хотелось топтаться на осколках их дружбы. Письмо-признание так и осталось лежать у нее в комнате.

Выйдя из душного кабинета, Тьяна увидела старшего мастера. Его, похоже, отпустили намного раньше. Поднявшись со скамьи, Зорич протянул бумажный пакет. Тьяна взяла его, развернула, и брови поползли вверх. Внутри лежал остывший пончик с подтаявшей и свалявшейся сахарной пудрой.

– Что сказали? – спросил старший мастер и кивнул на дверь кабинета.

– Вызовут через несколько дней.

– Это теперь надолго. – Наблюдая за тем, как Тьяна вгрызается в пончик, Зорич коротко вздохнул. – Поехали домой, Островски. – В голосе звучала простая человеческая усталость.

– ...Реформы идут сверху, а перемены снизу. – Голос Медовича, непривычно жесткий, вырвал Тьяну из воспоминания. – Если статью не взяли «Вельградские времена», надо предложить газете попроще. Той, что ближе к народу.

– «Стариковскому листку»? – У Еникая округлились глаза.

– Не настолько, – скривился Мару. – Попробуй дать в «Желтую птицу».

– Серьезно? Она печатает одну конспирологическую чу...

Медович выразительно посмотрел на Еникая, и тот осекся.

– А, ну да.

– Значит, мы пока без поддержки, сами по себе, – подвела итог Тьяна.

– Не совсем, – не согласился Мару и неопределенно качнул головой. – Я говорил с матерью. Она хочет встретиться с нами на выходных. Особенно с тобой. – Он посмотрел на Тьяну. – Я до сих пор не уверен в ее роли, но если она не с ними, то пусть лучше будет с нами. Возможно, у тебя получится донести до нее, что ее сын не такой уж сумасшедший.

– Давайте-ка поосторожнее с моей тетушкой. – Гнев подняла ладони. – Вас обоих в Арке я навещать не буду, только кого-то одного, и сразу скажу: я выбираю Тэ.

Тьяна тихо хмыкнула и кивнула.

Она не удивилась тому, что Осслава захотела повидаться с ней. Старший мастер наверняка рассказал подруге о нелегкой судьбе студентки Островски: предательстве, отравлении и спасении. Спасении, которое стало возможным благодаря острому уму и доброму сердцу Марувия Медовича. Осслава, разумеется, гордилась сыном.

Вот только можно ли ей доверять?

Чутье подсказывало, что мать Мару не имела отношения к заговору, но мозг требовал доказательств. Их не было, и оставалось только прощупывать почву. Спрашивать, приглядываться, скармливать полуправду и наблюдать за реакцией. В лице госпожи Медович они могли обрести либо мощного союзника, либо мягкого врага, к которому можно подобраться поближе.

Тьяне все не давала покоя история с накидкой, найденной возле сгоревшего поселения. Именно она, очевидно, навела собак и стала причиной катастрофы. За Мару следили, и забытая в клубе вещь помогла людям, работавшим на «совет», отыскать убежище мистерианцев. Благо тех не схватили и не убили. А накидка, даже несмотря на то, что принадлежала Осславе, не была прямой уликой против нее.

Впрочем, Гнев права: с этой женщиной надо быть осторожнее.

– А я еще попробую поискать Луку, – сказал Еникай. – Поспрашиваю знакомых мистерианцев и родню. Ужасно гложет совесть за то, что упустил ее тогда.

– Ну а мы с О будем готовиться к выступлению перед прессой, – решительно заявила Гнев, уперев кулаки в бока. – Если «Желтая птица» – наш последний шанс, надо выжать из него все возможное. А вы что собираетесь делать? – Она с прищуром посмотрела на Мару и Тьяну.

У вопроса явно имелось двойное дно. От Гнев не ускользнуло, что отношения брата и Тэ застыли на перепутье. С того момента, как Зорич заявился в Тьянину комнату, они с Мару почти не оставались наедине. Время несло их двумя разными потоками: она шла во врачевальню – он отправлялся на допрос к старшему мастеру; она посещала Зорича – он зачем-то уезжал в Вельград. За три дня Тьяна и Мару пару раз обнялись, подержались за руки и больше ничего – хотя неизбежно, оказываясь рядом, тянулись друг к другу. Вот и сейчас они стояли плечом к плечу, прижавшись так крепко, будто без опоры подкашивались ноги. От каждого прикосновения Медовича по коже Тьяны проносились наэлектризованные мурашки, на губах тлело фантомное ощущение поцелуя, а нутро превращалось в оранжерею: что-то расцветало, наливалось, тяжелело, тянулось, лопалось и осыпалось нежными лепестками. Однако она не собиралась делать первый шаг. И не знала, не отстранится ли, если Мару потянется к ее губам.

Если потянется – пожалуй, отстранится.

А если схватит, прижмет к себе, вопьется поцелуем...

Щеки обжег жар. Тьяна уставилась в сторону и, прочистив горло, ответила Гнев:

– Навещу Лику во врачевальне и, – она повела плечом, – буду учиться.

– А мне надо кое-что сделать в городе, но это не связано с заговором, – произнес Мару. – А вот то, что я собираюсь вам рассказать, как раз связано.

Тьяна заметила, как ловко он обошел вопрос Гневлиды.

Что за дела у Медовича в Вельграде? Кольнуло: опять какие-то секреты.

– В день, когда Гнев познакомилась с О, я тоже кое-кого встретил. Здесь, в академии. Это был мужчина, немного за пятьдесят, невысокий, сухопарый, с тонкой черной бородкой. Он не обратил на меня внимания, прошел мимо, беседуя с какой-то дамой, но я узнал голос. С него все началось. – Мару выдержал паузу и продолжил: – Это он принял отца в «совет» и вылечил меня с помощью полезного бесуна. Ты как-то спросила, – он посмотрел на Тьяну, – почему я решил, что ответы надо искать в академии. Из-за него. Из-за той встречи. Этот человек вел себя здесь как дома: шел уверенной походкой и объяснял спутнице, как устроена академия. Он может быть родственником кого-то из учеников или мастеров. Но важно не это. Главное – он бывал тут. Много раз. И может вернуться.

Тьяна кивнула: вот и еще одна тайна растаяла в воздухе.

Возможно, последняя.

Хотя нет.

У Мару какие-то дела в Вельграде, напомнила она себе. Может, хочет поискать новых союзниц? Или навестить одну из прежних подруг: Купаву или Брану? Тьяна почувствовала, как сжимаются челюсти.

– Ну-у что ж, – протянула Гнев. – На этом первое заседание клуба «Заговорщики против заговорщиков» считаю оконченным. Тэ, Е. – Она кивнула Тьяне с Еникаем и, направившись к выходу, бросила через плечо: – Братец. Увидимся! А меня заждалась ядотека. Как верно отметила Тэ, не надо забывать про учебу.

Тень скользнула с потолка и на миг застыла на стене. Глаз у О сейчас не было, но Тьяне почудилось, что он смотрит на нее. Или на Мару? Зарябив, тень вытянулась и просочилась в щель. Тьяна проводила ее взглядом, и холодок пробежал по плечам. Теперь она понимала, почему Медович так остро реагировал на О: представлял, что его место заняло нечто подобное. Некто подобный. Тьяна и сама не знала, как относиться к тени. Особенно после того, как увидела медовического двойника – и не распознала подмену.

Еникай взглянул на Тьяну и Мару с каким-то смущенно-любопытным выражением и спрыгнул с бортика.

– Мне пора на тренировку, а потом буду искать контакты «Желтой птицы». – Махнув на прощание, он трусцой припустил по тропинке.

– До твоей хлопты еще целый час! – крикнула ему вслед Тьяна.

– Раскусила, – бросил Еникай и ускорился. – Я просто не хочу, чтобы меня убило электричеством, которое искрит между вами.

Тьяна цокнула языком и закатила глаза. Подождав немного, неуверенно шагнула к выходу.

– Я тоже, наверное...

– Сегодня у тебя не получится навестить Лику, – с серьезным видом перебил Медович.

– Это еще почему? – Тьяна застыла и нахмурилась.

– Потому что нам надо в Вельград. Вместе.

– Думала, у тебя там какие-то свои дела.

– Да, финансовая сделка, но она уже закончена. Осталось главное.

– Финансовая? – переспросила Тьяна и скривила бровь: она ожидала чего угодно, но только не этого.

– Да, Островски...

Мару не потянулся к ней – захлестнул океанской волной, унес, закружил, и Тьяна не успела произнести ни слова. Губы слились в поцелуе. Растворяясь в нем, она наконец почувствовала: свободна. Свободна от «Любомора», от нависшей смерти, от страха любви. Абсолютно. Голова пошла кругом, и Тьяна обвила Мару руками. Прижалась, чтобы случайно не взлететь от невероятной легкости, возникшей в теле.

Оторвавшись от ее губ, Медович глотнул воздуха и сказал:

– Поехали. Я купил нам бар.

Тьяна рассмеялась.

Их пальцы переплелись, и Мару повел ее прочь из павильона.

Солнечный свет заливал красные и желтые кроны, делая мир ярким почти до рези в глазах. Тьяна опустила взгляд, и в безмятежность упала капля тревоги. Лишь одна тень – ее собственная – стелилась по траве. Та, что принадлежала Мару, была оживлена и убита, и теперь у его ног не сгущалась тьма. Это выглядело непривычно, неправильно и оттого вселяло беспокойство.

Тьяна крепче сжала руку Мару, и он чутко отозвался:

– Мм?

– Какой бар ты купил? «Аромат ночи»?

– К сожалению, он не продается. Пришлось брать «Объятие тени».

– Ты же говорил, у него дурная репутация.

– Что ж, сделаем ее еще дурнее, Островски, – усмехнулся Мару и признался: – На самом деле с ним все в порядке, бар как бар, меня просто нервировало название. Думаю, не надо объяснять почему.

– Да-да, ты боялся, что я предпочту более свежую версию Марувия Медовича. – Тьяна лукаво подняла уголки губ, но улыбка не задержалась надолго.

В памяти прозвучало: «Нам нужно бежать. Нужно, иначе они...» Последние слова, произнесенные двойником, остались между ним и Тьяной. Гнев вряд ли расслышала шепот тени, а Мару лучше было не знать о том разговоре.

Ало-белый паром – кровь с молоком – как раз причаливал к берегу. Сейчас он высадит пассажиров, заберет новых и повезет их в Вельград. Тьяна ощутила сладкую дрожь предвкушения, и ноги быстрее припустили по косогору.

Она едва не упала, когда Мару резко остановился.

– Что такое? – Тьяна повернулась к нему.

– Это он.

По трапу спускались несколько человек, и Тьяна сразу поняла, о ком говорил Медович. Придерживая старомодный котелок и опираясь на трость, на берег сходил мужчина в серебристом костюме. Невысокий, сухопарый, с тонкой черной бородкой. Рука Мару дрогнула и выпустила Тьянины пальцы.

Не сдержавшись, она досадливо скрипнула зубами, но в следующую секунду совладала с чувствами. Да, бар снова откладывается, но дело важнее желаний. В конце концов, им несказанно повезло: Мару совсем недавно рассказал о господине с бородкой, и вот он – собственной персоной. Впрочем, тут была замешана не только удача, но и причинно-следственные связи: «советник» не мог обойти вниманием все, что случилось в академии.

– Что будем делать? – шепнула Тьяна.

– Укроемся за креслами, а потом проследим за ним.

– Лучше на креслах. Сейчас слишком светло, он все равно нас заметит.

– Точно. Сойдем за влюбленных прогульщиков, – согласился Мару; его взгляд и голос обрели прежнюю уверенность. – Нам даже изображать ничего не надо.

Сняв с Тьяны шляпу, а с себя кепи, он поменял их местами.

– Накрою лицо, чтобы он меня не узнал.

Обнявшись, они не спеша подошли к деревянным креслам и устроились на том, что стояло спинкой к берегу. Тьяна привалилась к Мару и поглядела на него снизу вверх. Медовичу были к лицу любые головные уборы, но старая дедушкина шляпа как-то особенно ему шла. Сердце у Тьяны защемило от тоски и нежности. Потянув за поля, Мару скрыл под тенью глаза и нос, положил одну руку под голову, а другой приобнял Тьяну. Она сама не заметила, как потянулась к его губам, позолоченным светом: провела кончиками пальцев, а затем поцеловала.

– Мм. Не отвлекайся, Островски. Следи.

– Я всего лишь играю роль.

Первым на тропе появился священник, следом прошли садовник и уборщица, а спустя пару минут проплыла мастерица с вуалью, знакомая Тьяне по ядоварне. «Советника» все не было, и Тьяна нетерпеливо заерзала в кресле. Наконец до слуха долетела легкая поступь и стук трости. Господин с бородкой возник в поле зрения, прошел немного вперед и остановился, уперев руки в набалдашник. Обернулся.

Он стоял в отдалении, благодушно жмурился от солнца и не производил впечатления подлеца, но Тьяна все равно похолодела. Возможно, виной тому были слова «советника», пересказанные Мару: «Подумайте, сколько детей умирает каждый день. Смертей могло быть гораздо меньше, если бы не мы».

– А вы знали, что когда-то давно на месте этих самых кресел, – заговорил господин с бородкой, – стояли ритуальные столбы? У них мистерианцы приносили в жертву скот, неугодных сородичей и, конечно же, оссов. А теперь здесь обнимаются прелестные молодые люди. Удивительно, как поворачивается жизнь. – Он покачал головой. – Вам не нужно быть на занятиях, молодежь?

– Мы скоро пойдем. – Тьяна натянула вежливую улыбку.

Коснувшись пальцами котелка, «советник» отвесил легкий поклон и продолжил путь.

Когда серебристая спина достаточно отдалилась, Тьяна шепнула:

– Он уходит. Пора.

Мару промолчал, и она решила, что ему нужна минутка, чтобы собраться с силами и мыслями. Встреча с человеком из прошлого, вероятно, далась Медовичу непросто. «Советник» спас ему жизнь, но в то же время стал причиной многих несчастий: смерти отца, испорченных отношений с матерью и попаданий в Арку. Выждав немного, Тьяна тронула Мару за плечо.

– Вот теперь точно пора.

Он не ответил, даже не шевельнулся, и тогда Тьяна оторвала взгляд от удаляющейся спины «советника». Шляпа по-прежнему лежала у Медовича на лице, грудь вздымалась от дыхания, но что-то изменилось. Губы. Даже солнечные лучи не могли скрыть, как они побледнели. Сердце Тьяны сделало длинную паузу, а затем застучало быстрее прежнего.

– Мару! – воскликнула она и, схватив шляпу за поля, потянула вверх.

Вскрикнула.

Его глаза были открыты, широко-широко, но место зеленой радужки и белков занимала тьма. Она плескалась и лилась из орбит, точно черно-дымчатый свет. Тьяну сковал ужас, но усилием воли она сбросила оцепенение и вскочила на ноги. Надо что-то делать! Бежать? Нет, кричать! Звать на помощь. Пусть «советник» вернется и снова спасет Мару!

Тьяна набрала воздуха в грудь, но тут Медович захрипел, обхватил голову и резко сел. Рухнув в кресло, Тьяна вцепилась в лацканы его пиджака и вгляделась в лицо. Тьма развеялась, и зеленые глаза снова наполнились жизнью.

– Что случилось? Где... – Он заозирался в поисках «советника».

Тяжело дыша, Тьяна привалилась к Мару и обвила его руками.

Мастер Крабух однажды сказал, что мистерианцы избегали слова «тень». Похоже, в этом был сакральный смысл: не произносить то, чего боишься. А они, все они – Гнев, Мару, Тьяна и даже Остор Ястребог, – недооценивали «Ксемокве хен», играли с ним и не задумывались о побочных действиях. Последствия не заставили себя долго ждать. Тьяна не представляла, как победить бесун, но знала точно: она сделает все возможное, чтобы он оставил Мару в покое. И невозможное тоже.

– Мы справились с одним ядом, – прошептала Тьяна, – справимся и с другим.