Глава 1

Геймер. Игра началась

Голова последнего врага покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Ал поднял меч в ожидании нападения, но вместо этого черные стены пещеры распахнулись, открыв перед героем сияющую Лестницу Победы. Молниеносный скачок мыши, и Ал оказался наверху. Сердце бешено стучало, в висках, стянутых шлемом, пульсировала кровь.

Автоматически Ал отбил рукоятью меча вылетевшую на него из темноты бокового коридора летучую мышь, поздно сообразив, что нетопырь мог нести в своих лапах ключ от какого-нибудь ценного сундука или сообщить ценную информацию. Хотя, скорее всего, это была обыкновенная штатная гадость, каких в этой игре находилось с избытком.

Одним прыжком он достиг крыши, все еще не веря в победу и держа меч на изготовку.

Прогремел гром, и черные небеса окрасились вдруг розовыми неонами победы. Ал постоял какое-то время, слушая фанфары славы, после чего снял с головы шлем, мгновенно оказавшись в своей крошечной комнате.

Ал посмотрел на монитор, в котором скукожилась спасенная им вселенная, и устало плюхнулся на прокуренный диван, откинувшись на подушки. Он понятия не имел, сколько времени провел за компьютером, день сейчас или ночь. Через плотно забитое щитами окно не просачивался свет и не проходили звуки. Окружающий мир был отставлен на подобающее его рангу расстояние. Вселенная, которую не было необходимости спасать от монстров и пришельцев, не предъявляла на Александра свои права. Может быть, она просто не знала о его существовании или, наоборот, знала и нуждалась в нем, но по какой-то нелепой причине скромно дожидалась своей очереди в приемной супергероя, оттесненная более срочными делами.

Ал попытался расслабиться и блаженно уснуть, как это бывало прежде. Воин-победитель вернулся домой с блестящей победой... и...

Что-то не давало расслабиться и перестать думать.

Что-то... Да не что-то, а настоящая проблема и форменное несчастье. Победа была началом поражения и конца. Победа с привкусом горечи и разочарования.

Он был лучшим, без сомнения, непревзойденным мастером, который достиг своего апогея, зенита славы. Но игра, которую только что в пятый раз выиграл Ал, была контрабандно скачанной хакером Виртом разработкой японцев, которая была еще не доделана и должна была поступить на рынок не раньше чем через три года. Ал обогнал будущее и был не в восторге от этого.

«Что теперь делать? Опять играть в старье, дожидаясь, когда другие фирмы выкинут на рынок что-нибудь стоящее? Опять же, сколько ждать?»

Победа была поражением и смертью.

Лучший в истории воин стоит с обнаженным мечом на горе из трупов. И никого. Один в поле не воин. Остается сделать харакири, последовав за своими друзьями и особенно врагами в ад, где можно будет продолжить вечную битву. Черт возьми, новый уровень! Суперигра!

Ал усмехнулся. На самом деле был еще путь – научиться самому создавать игры. Была и идея. Да что там идея – настоящая мечта. Игра по книге Джеймса Клавелла «Сёгун».

Закрытая на тысячу замков, отделенная от остального мира секретным Магеллановым проливом Япония. Начало семнадцатого века и полувоенный корабль «Эразм» из Роттердама с командой и талантливым и пронырливым кормчим Джоном Блэкторном. С одной стороны подозрительные, но любопытные, как дети, японцы с их традициями и церемониями, с другой – испанские и португальские иезуиты, организовавшие невиданную до этого по своим масштабам и выгоде торговлю с Японией и получившие право на распространение католической религии.

В этой схватке кормчий действовал как настоящий оказавшийся в игре геймер, но при этом его действия нередко были грубы и глупы. Сколько раз он был на волосок от гибели! Не хватало элементарных знаний о стране, людях и обычаях. Кормчий не имел представления о подводных рифах и отмелях японского характера, стараясь использовать все свои знания человеческой природы с единственной целью выжить.

Идею игры Ал разрабатывал со своим приятелем, корейцем Кимом, преподававшим боевые искусства в каком-то богом забытом спортивном клубе. Алекс прочел «Сёгуна» раз десять, изучая мельчайшие ходы и незаметные ступени этого нового для него лабиринта.

Джон Блэкторн был авантюристом, желавшим стать первым в истории голландским кормчим, добравшимся до Японии, откуда он рассчитывал, собрав валяющееся под ногами золото (согласно легендам того времени, Япония ассоциировалась с Эльдорадо – страной золота), с честью, славой и немалыми барышами вернуться домой.

Алекс мечтал об этой игре. Оказавшись на месте Джона Блэкторна, он, без сомнения, ни на секунду не забыл, что это игра, и выиграл.

Джон Блэкторн не знал языка – Ал достаточно сносно говорил на японском. Правда, кормчий хорошо знал свое дело, и здесь Ал был слабее впервые севшего за комп юзера. Но зато Ал вместе с Кимом давно занимались дзюдо, и оба владели техникой боя на самурайских мечах. Ал, по словам учителя, достиг уровня, которого редко добивается европеец. Традиционно в восточных единоборствах лучшими спортсменами считались азиаты. А значит, подобное утверждение сенсея чего-то да стоило. Искусство владения самурайским мечом принесло ему победу на устроенной под Москвой игре по новому роману Эрика Морвилла о рыцарях Круглого стола.

Ал поднял глаза – напротив него на стене висел плакат, сделанный с той игры три года назад. На нем одетый в кольчугу и кожаные латы, с длинными золотыми волосами и голубыми глазами, стоял он сам. Роль короля Артура шла ему, как никому другому. «Ал был необычным, невероятным королем, – как писали о нем в бумажной прессе и Интернете. – Во время решающего поединка с Черным Лордом он применил технику владения самурайским мечом, принеся своему войску долгожданную победу».

Правда, вместе с Алом на роль легендарного короля пробовался и Ким, но ему отказали. Где это видано, чтобы английского короля играл кореец? Любой другой на месте Кима отступил бы и не позорился, но тот лез на рожон. И в конце концов даже поссорился с Алом из-за короля Артура. А потом так и вовсе исчез в неизвестном направлении.

Потом Ал исполнил другую свою мечту: отправился в Японию с целью совершенствования языка и посещения могилы своего героя – легендарного кормчего Уильяма Адамса, послужившего прототипом Джона Блэкторна в романе «Сёгун». Путешествие было организовано японским обществом.

Разумеется, еще в России Ал выяснил настоящее имя своего любимого персонажа, но называл его, как это и было в романе, Блэкторном. В этом имени ему чудились две составляющие: «Блэк» – черный, и «Тор» – скандинавский бог, друг и соратник Одина. Конечно, расскажи он о своих домыслах знакомым, они, без сомнения, подняли бы Ала на смех. Но сам Ал любил Черного Тора Блэкторна, который от этого, пусть придуманного, родства с богом делался еще значительнее и привлекательнее.

Джон Блэкторн, или Андзин-сан^[1], как его называли японцы, был похоронен на Миуре, недалеко от прославленной своими самураями Камакуры.

Ал постоял над могилой в окружении сопровождающих его японцев.

– Вы знаете, Андзин-сан – это особая фигура в истории Японии, – затараторил на достаточно хорошем русском маленький очкастый япошка, достающий Александру до локтя. – Японцы рюбят Андзина-сан. Эта могира – местная достопримечательность, о ней говорится в туристическом проспекте.

Как и почти все японцы, очкарик не выговаривал «л» – букву, которой никогда не было в их алфавите.

– Гранит покой хранит, – улыбнулся Ал, ища глазами приглянувшуюся переводчицу, с которой рассчитывал пообедать после экскурсии.

– Интересная штука – история. Борьшинство, например, считают Андзина-сан светловолосым и высоким европейцем. Тем не менее я могу доказать, что это не совсем так. Священник, отец Себастью, – он говорил на японский манер, Себастью, а не Себастьян, – который повстречал команду голландского судна одним из первых, дар детарьное описание каждого чрена команды, приложив к нему портреты. Все это он отправил своему церковному начальству в Осака. Он считал, что господин Адамс-сан и его люди – пираты, неоднократно нападавшие на прибрежные деревеньки и убивающие рыбаков. Господин Себастью надеялся, что рисунки помогут опознать их и вынести приговор.

– Каким же он, по-вашему, был? – нахмурился Ал.

Он привык верить роману как непреложной истине, и вдруг кто-то посмел усомниться, да еще и в таком важном деле, как внешность главного героя.

– Он был среднего для европейца того времени роста, – японец вытащил из кармана пиджака электронную записную книжку, – четыре фута восемьдесят четыре дюйма – один метр шестьдесят сантиметров на наш современный расчет, с черными волосами и карими глазами. В то время как господин Краверр пишет...

Он снова посмотрел в электронный блокнот, но Ал опередил его:

– Высокий, выше всех в его команде. По нашим расчетам, один метр восемьдесят сантиметров, с золотыми волосами и голубыми, точно у сиамской кошки, глазами.

– Граза были темными и воросы тоже. Себастью-сан подробно описал всех чренов команды, – поклонился японец.

– «Этот человек высокий, с золотистыми волосами и бородой, с голубыми глазами и непонятной бледностью кожи, особенно там, где она была прикрыта одеждой, и краснотой там, где на нее светило солнце», – начал цитировать Ал. – Это слова старосты Андзиро, Муры. «Я считал, что все люди черноволосые и с темными глазами. Китайцы такие, я видел китайцев. А разве китайцы не весь мир? Почему отец Себастью так ненавидит этих людей? Потому что они поклонники сатаны? Так голубые глаза и золотистые волосы – метка сатаны?»

– Темные. Извините. Так пишет Себастью-сан – черовек, привыкший делать подробнейшие отчеты. Я не думаю, что кто-нибудь стар бы держать его на месте осведомитеря, имей он обыкновение искажать факты. Ошибся писатерь. – Японец снова низко поклонился Алу, зрительно сделавшись при этом еще меньше. – Кроме того, Андзин-сан был сутурым, страдающим подагрой черовеком. Удивитерьно, как он мог держать в руках катану^[2], когда стар самураем?

– Держал, и еще как! – Ал чувствовал, что теряет терпение. – Конечно, свидетельство остается свидетельством, но отец Себастьян мог и не разобраться в пиратах, их же было двенадцать вместе с Джоном Блэкторном.

– Тринадцать. Я проверяр в гравном архиве Осаки. На самом дере пиратов было тринадцать. Но тут уж виноват не писатерь-сан, а сами инквизиторы, которые, по одной версии, считари, что чисро тринадцать – несчастривое чисро. А по другой – вся команда воспринимарась ими как нечто единое, но выбиварся один черовек, который сразу же был назван отцом Себастью опасным и которого тут же выдерири и взяри под свое покровитерьство японцы.

– Понятно. Значит, вы хотите сказать, что отец Себастьян в своем доносе написал, что на корабле было двенадцать человек команды и стоящий над ними кормчий. Грубо говоря, матросня отдельно, начальство отдельно. Спасибо за ценные сведения.

Ал церемонно поклонился, и японец ответил тем же.

На самом деле внутри Ала все переворачивалось от столь несвоевременных комментариев, хотя вполне возможно, что японец был прав. Ал ведь в основном руководствовался книгой, а дотошный очкарик просиживал в архивах. Хотя это по большому счету ничего не меняло. Выдумка – та же реальность, если в нее поверишь всем существом. И нельзя же так, в самом деле, лезть со своими грязными инквизиторскими письмами на драгоценные страницы книги!

Реальность далекого прошлого не пользовалась у Александра заслуженным уважением, хотя он изучал одежду и обычаи древней Японии, мог порассказать о кодексе чести – бусидо – и славных походах. Но больше всего его занимал сам роман. Так, он знал все входы и выходы из деревни, куда судьбе было угодно забросить команду «Эразма», а точнее, как это описывал Джеймс Клавелл. Ал даже нарисовал карту деревни, нанеся на нее пристань с рыбацкими лодками и расположенную серпом к бухте деревню со всеми ее домами и рисовыми полями. Разработал рисунки боев, создал несколько сценарных ходов.

Все это он вот уже четыре года предлагал в фирмы, создающие компьютерные игры, но так ничего и не добился. Не удалось организовать и игру по «Сёгуну». Игровики признавали задумку хоть и интересной, но уж слишком нереальной в наших условиях. Кучка европейцев и целая армия японцев со всей экипировкой – где мы возьмем столько азиатских лиц и столько самурайской амуниции вместе с мечами?

Теперь Александр лежал на своем диване, смотрел в потолок и не знал, что делать. Конечно, ничего особенно трагического не произошло, он мог сыграть в игру еще. Но (а это он знал твердо) каждая новая победа будет приносить меньше радости, нежели предыдущая, пока все это не начнет набивать оскомину, превратившись в нудную и ничего не значащую каждодневную обязанность.

Нет. Уходить нужно сразу. Пока живо само ощущение победы, пока он еще что-то чувствует. Только вот вопрос – куда уходить? Хорошо бы научиться выключать свое сознание на несколько лет, уснуть и проснуться, когда японцы создадут новую игру. Игру, ради которой стоит жить. Или...

Он повернул голову в сторону тумбочки, на которой стоял пузырек с эликсиром, изготовленным сером Маразмусом по средневековому рецепту алхимиков. Сер Маразмус – игровое имя мужа сестры Александра, Аленки. Рецепт же он скачал с какого-то библиотечного сайта или получил в подарок от французских игровиков – Ал не вдавался в подробности.

«Это настоящий рецепт самого Просперуса Кунна, который в пятнадцатом веке в Праге получил философский камень, – внушал Александру мудрый Маразмус. – Знаешь, как он его получил? Думаешь, долгими опытами? Черта с два! Он выпил эликсир, скользнул в книгу своего предшественника, раввина Руди Шейнца, и выудил оттуда секрет камня. В книгу – это все равно что в созданное подсознанием автора информационное пространство. В виртуальную реальность. Так более понятно? – Почему-то Маразмус считал Ала идиотом и каждый раз пытался это подчеркнуть. – Автор пишет книгу, прописывая второстепенные действия и не говоря о главном. Но это главное все равно находится в подсознании автора. А значит, оказавшись в книге, ты можешь выудить то, что писатель знал, но не сказал, как это сделал Кунн».

Ал протянул руку и взял пузырек с эликсиром.

«Конечно, трижды презренный Маразмус мог мухлевать – дать отраву и затем на правах родственника захапать квартиру и дорогущий комп с ультрасовременными прибамбасами. Но, с другой стороны, держать в руках эликсир алхимиков и не принять его равнозначно...»

Ал встал и закрыл на секретный пароль компьютер.

«Не все ли равно, чему это равнозначно».

Он сел в кресло, положив на левый подлокотник книгу Клавелла, а на правый – привезенный из Японии короткий самурайский меч. Бывали часы, когда Ал думал о том, что ему еще придется воспользоваться этим мечом, но фантазия его при этом простиралась не далее пошленького перерезания вен в ванной. Не поперек, как это обычно показывают в кино, а вдоль, чтобы уже наверняка. Впрочем, ни на что более серьезное он все равно решиться бы не смог. Мысль о харакири пугала его, заставляя душу в который раз эмигрировать в пятки.

Сегодня перед Алом был пузырек с эликсиром. В любом случае, даже если бы он и оказался ядом, смерть от отравления представлялась Алу менее болезненной, нежели от меча. И сегодня, после победы в игре, он не собирался отказываться от такого замечательного вызова – оказаться в Японии начала семнадцатого века.

У Джона Блэкторна не было знания языка – Ал худо-бедно говорил по-японски. Кормчий не владел мечом – Ал изучил самурайскую технику в совершенстве, кроме того, у него был этот самый меч. Мало этого, он знал наперед, что должно будет произойти с кормчим и его командой. А знание – сила! И еще одно, то, чего не было у янки при дворе короля Артура, чего были лишены почти все герои историй с попаданием в прошлое или в другой мир: Ал делал все в трезвом уме и здравой памяти. Совершенно сознательно и продуманно. Ал шагал в бездну, и уже бездне следовало думать и решать, что делать с кадром, который вторгся в нее не корысти ради, а игрового азарта для...

Он не знал, сумеет ли забрать с собой меч и книгу, но надеялся на это.

Ал откупорил пробку и, зажав нос, выпил содержимое пузырька. После, положив правую руку на рукоять меча, а левую на глянцевый переплет, он откинулся на спинку кресла, ожидая изменений.

Теперь его задачей было обнаружить команду нидерландского корабля, втереться в доверие к кормчему, доказав свою необходимость для команды.

В горле и животе жгло. Перед глазами клубился туман. Проваливаясь в темноту, Ал сжал меч и книгу, готовясь к решительному прыжку в неизвестность и силясь не извергнуть из себя проклятый эликсир.

Глава 2

Внедренец

Перед глазами все заволокло черным туманом, вдруг сделалось невыносимо жарко и душно. По лицу струился пот, к горлу подступил мешающий дышать комок. Ал напрягся и попытался встать, чтобы вызвать скорую, но отказавшиеся слушаться ноги подломились под ним. Ал грохнулся на пол, проклиная про себя отравившего его Маразмуса и все еще пытаясь нащупать трубу.

На секунду реальность словно озарилась мгновенной вспышкой и тут же погрузилась во тьму.

Ал не знал, сколько времени длился обморок. Теперь вокруг него слышались треск дерева и плеск волн, в воздухе воняло гнилью, тухлятиной, мочой и еще бог знает какой гадостью.

Ал разлепил веки и какое-то время вглядывался во тьму. Его тошнило, мало того, казалось, что пол, на котором он лежит, ходит ходуном.

Сунув книгу Клавелла и меч под мышку, он попытался нащупать кресло, но его не оказалось на месте. Стена была неровной и почему-то дощатой. Ал поднялся на ноги и больно ударился головой о потолок. Пахло морем. Пол (или, точнее, палуба) был подозрительно накренен, так что приходилось идти, держась за мокрую стену.

Его глаза медленно привыкали к скудному освещению. Должно быть, он находился на корабле.

Рядом никого не было, но Ал был уверен, что, приходя в себя, он явственно слышал голоса, множество голосов. Трепотня, стоны, отрывистые приказы, ругань. Он не понимал ни одного слова, догадываясь скорее по тембру о сути сказанного.

«Неужели?! – донеслось до его сознания. – Я жив и у меня получилось! Я попал!»

Ал сунул под джемпер книгу и, держась одной рукой за стену, добрался до двери и толкнул ее. В темном, залитом по щиколотку водой коридоре тоже никого не было, лестница наверх оказалась заваленной ящиками и мешками, на палубе валялись обломки мачты и рваные паруса.

Не веря своим глазам, Ал ощупывал мокрые и шершавые стены, пробовал на прочность попадающиеся под руку предметы.

– Ничего себе графика! – выдохнул Ал. – Звуки, запахи – все как настоящее! Даже водяные брызги, даже ветер!.. Интересно, удастся ли почувствовать вкус еды? А объятия гейши? А...

Понятия не имея, как будет объяснять команде, кто он и как оказался на борту корабля, Ал выбрался на палубу и уставился на скудно освещенный факелами и кострами берег. Должно быть, команда была уже там. Судя по виду корабля, он претерпел нехилый шторм, и теперь местные жители отвели его в тихую бухту.

Ал лихорадочно соображал, что делать дальше, когда увидел, как к борту корабля пытается пришвартоваться крохотная рыбацкая лодка, и, отступив в сторону, присел за бочкой.

На борт поднялись четверо японцев, по виду – простых крестьян или рыбаков. Ал сразу же выделил одного – пожилого, худого и прямого, точно спиннинг, мужика, перед которым остальные непрерывно кланялись, изображая бурную деятельность.

«Понятно. Я действительно в Японии. Был шторм, Блэкторн вывел свой корабль, и теперь оставшиеся в живых греются у огня, в то время как староста деревни пришел с комиссией по инвентаризации пиратского имущества».

То, что перед ним староста, а не самурай, Ал понял по его прическе. Волосы аккуратно смочены маслом и завязаны на затылке в хвост. Самураи выбривали лоб. Ал даже знал имя старосты – Мура-сан.

Японцы явно не стремились начать обыск корабля, должно быть, ожидая прибытия охраны или когда рассветет и можно будет работать при естественном освещении.

К «Эразму» подошли другие лодки, и староста поспешил подать руку молодому, хорошо одетому самураю. Ал отметил, что молодой человек ведет себя как хозяин. Скорее всего, местный князек – даймё^[3]. Хотя нет, тут же одернул себя геймер, деревней действительно управляет самурай Оми-сан – племянник даймё Ябу.

Пока все шло в соответствии с написанным. Это придавало уверенности.

В следующих главах староста отделит кормчего от остальной команды, поселив его у себя. Дальше, по прибытии добрейшего дядюшки, всех затолкают в яму и будут усиленно поливать помоями. Последнее не входило в его планы.

Незаметно Ал скользнул обратно к лестнице и, пробравшись внутрь корабля, обежал несколько кают в поисках каюты кормчего. По книге, она должна была располагаться где-то на юте, но где именно – следовало догадываться. В одном из отсеков с грузом он обнаружил сундук с расшитой золотом одеждой и украшениями и прихватил оттуда шмотье и побрякушки, завязав добычу в узел. Не то чтобы он верил, что Оми-сан согласится оставить ему эти вещи, они были ему без надобности. Просто в игре так принято: если перед тобой стоит сундук, значит из него нужно что-нибудь достать. Обычно это «что-то» могло пригодиться в дальнейшей игре. В конце концов, трофей можно было сменять на что-нибудь более ценное.

Обнаружив каюту Блэкторна, Ал отыскал в рундуке секретный рутер^[4] и, спрятав его на груди, отправился сдаваться властям.

На самом деле от рутера следовало избавиться, так как, попади он в руки иезуитам, команду во главе с капитаном вздернули бы на реях за пиратство и регулярное разграбление и поджоги святых храмов. Поэтому, добравшись до палубы, Ал не нашел ничего лучшего, как швырнуть опасную тетрадь в воду в надежде, что соленая вода быстрее быстрого разберется если не с бумагой, то хотя бы с чернилами.

Ал услышал над головой быстрые шаги и поспешил первым выйти навстречу Оми и его самураям.

Судя по выражениям лиц собравшихся на палубе, Ал понял, что его появление произвело настоящий фурор. Во всяком случае, с десяток самураев тут же сгрудились вокруг хорошо одетого юноши с двумя мечами за поясом, ощетинившись обнаженными мечами, точно на палубе распустился в одно мгновение серебряный цветок. Сделалось светлее благодаря вышедшей из-за кружевных облаков полной луне.

– Охайо годзаимаста!^[5] – сдержанно поклонился Ал, перекинув через плечо расшитую золотом испанскую куртку. В лунном свете золотое шитье должно было недурственно смотреться, рекомендуя владельца как знатного сеньора, с которым следовало обращаться вежливо. – Комбан-ва^[6].

Он улыбнулся, как бы невзначай показывая рукоять своего меча.

С некоторым опозданием ему ответили. Это было хорошим знаком.

Ал сделал шаг в сторону японцев. Его о чем-то спросили, но геймер не понял ни слова. Запоздало он сообразил, что уже слышал о том, что у японцев в каждой провинции свой диалект, так что южане не понимают северян, а восточные – западных. Кроме того, японский изменяется буквально каждый день, так что учебники, написанные для русских в восьмидесятых годах, уже устарели настолько, что многие слова и выражения сделались архаизмами, а то и вышли из лексикона.

В случае с Александром тот сразу же угодил в оба капкана: сам он говорил на южном диалекте, в то время как произношение аборигенов вообще ни на что не было похожим. Ко всему прочему японский семнадцатого века отличался от современного японского так, словно это был совершенно другой язык.

Один из самураев что-то сказал Оми и опасливо приблизился к Алу. Двигаясь на полусогнутых, он приходился ему до пояса, что, вероятно, насмешило Муру и Оми. Во всяком случае, они обменялись понятными каждому жестами.

Подошедший к Алу самурай трусил, отчего делался непредсказуемым и опасным. Он снова застрекотал. Ал напрягся, силясь уловить суть. До него донеслось слово «мидзу» – «вода». Должно быть, мелкий пытался сказать своему командиру, что Ал не мокрый.

Тут было о чем задуматься.

На пустом корабле, уже после высадки команды и, возможно, обыска (во всяком случае, было бы странно, если бы корабль не шмонали), оказывается неучтенный человек при оружии, к тому же при японском оружии, в сухой одежде и с сухими волосами. Вопрос: будет ли это расценено как знак свыше, как указание, что это не обычный бедолага, а нечто особенное, наделенное силой, могуществом или просто ценная, неизвестная японцам порода мужика ненамокающего? Или все это будет воспринято как нечто, увидев которое, следует немедленно развести огонь и сжечь неопознанный немокнущий объект или попросту порубить его в капусту?

Интересно, была ли в Японии в семнадцатом веке капуста?

На всякий случай Ал аккуратно дотронулся до рукояти своего меча. Японцы напряглись. Затем так же спокойно он вытащил из ножен меч и, присев, положил его перед собой на палубу. Ал, конечно, учился владению самурайским мечом, но сейчас, когда противники имели столь серьезный численный перевес и к тому же были профессионалами, не умеющими ничего другого воинами... Экспериментировать не хотелось.

Его тут же окружили самураи, так что Ал остался сидеть на палубе, ощущая кожей направленные в его сторону лезвия мечей. Кто-то отпихнул его меч ногой. (А еще говорят, что меч – душа самурая!)

Ал услышал над головой командный голос Оми, понимая, что, отказавшись от оружия, проиграл японцам вхолостую.

В следующий момент кто-то стукнул его по темечку, и Ал вырубился.

Глава 3

Мечта сбылась

Когда Ал очнулся, исчезла расшитая золотом куртка, за пазухой отсутствовала заветная книга Клавелла. Длинный старый джемпер и волосы были пропитаны влагой, как если бы он долго лежал на мокром песке или окунулся в воду во всем шмотье и успел слегка подсохнуть. Джинса противно липла к телу, обуви не было. Но последнее скорее радовало, чем печалило. Вдруг представилось, что команда и легендарный Джон Блэкторн узрят его домашние тапочки.

Болела голова. Странное дело, почему-то он сразу вспомнил эликсир, древнюю Японию и неудачу с Оми.

«Если, несмотря на поражение, я все же остался в игре, значит есть шанс выиграть. В игре следует оставаться, даже если шансы ничтожны. Игра есть жизнь».

Ал сел, оглядываясь по сторонам. Просторная, лишенная мебели комната с прозрачными ширмами из рисовой бумаги сёдзи и жесткими циновками татами в обычное время, должно быть, служила гостиной. Рядом с ним валялись несколько косматых мужиков, сильно смахивающих на современных бомжей. Сходства добавлял характерный запах давно немытых тел. На двух моряках, к своему удовольствию, Ал обнаружил вязаные хламиды, похожие на его собственный джемпер. Добавьте к этому европейскую внешность и длинные волосы – в общем, если не считать современные джинсы, можно сказать, что он вписался в команду. Во всяком случае, не привыкшие видеть каждый день европейцев японцы не должны заметить существенных отличий.

Лежащий ближе всех к Алу образина со свежими фингалами под глазами и с кровоподтеком на скуле постоянно чесался во сне. По его одеялу навстречу Алу весело бежала крошечная вошка.

Ал приподнялся, опершись на локоть, и встретился глазами с косматым и чумазым, словно цыган, типом, лежащим на циновке за вшивым. Тот спросил, что-то на незнакомом Александру языке. Пришлось переспросить по-английски. Здесь дело пошло легче. Несмотря на то что современный английский, которым неплохо владел Ал, сильно отличался от английского семнадцатого века, нидерландские моряки говорили на жуткой смеси португальского, английского и голландского языков, так что и эта странность не бросалась в глаза.

Собеседника Ала звали Йоханом Винком, по книге, он был главным артиллеристом корабля. О себе Ал сочинил, что его корабль «Король Артур» попал в шторм у берегов Японии и затонул со всей командой. В живых остался лишь Ал – Алекс Глюк (один из первых интернетных ников Александра), скромный негоциант и знаток Японии.

История была хоть и всецело высосанной из пальца, но все же могла иметь место. Океан большой, мало ли кто по нему ходит, а Магелланов пролив хоть и тайный, но не одному же Блэкторну повезло с картой. Себя Ал назвал купцом тоже умышленно. В морском деле он был не то что нуль, а даже со знаком минус, так что, спроси его что-нибудь из морской жизни, провалился бы как пить дать.

– Негоциант? Знаем мы таких негоциантов! Пират! – засмеялся в ответ Винк, обнажив беззубый рот.

– Почему пират? Мы это... из торговых, – покраснел до ушей Александр.

– Торговые не торговые, а камзольчик-то спер. У своих же спер! Понятия иметь надо! – сплюнул Винк.

– Ну спер. А ты на моем месте, можно подумать, погнушался бы, когда корабль пустой, а команда то ли акул кормит, то ли на реях сушится?

Он подмигнул моряку и, не заметив враждебности в его взгляде, поднялся и отодвинул сёдзи.

При виде его с пола поднялись сразу же три самурая и человек, которого Ал вчера определил как старосту.

– Сумимасен. Тойре и дес ка?^[7]

Вежливо поклонившись и держа руки так, чтобы было видно, что в них ничего нет, Ал остановился в шаге от комнаты, из которой только что вышел, готовый по первому приказу вернуться на свое место.

– Нани-нани?^[8] – переспросил Мура. – Тойре?^[9]

– Тойре то офуро и дес ка?^[10]

Он невольно поклонился, выжидающе смотря на старосту.

– Додзо^[11].

Мура показал жестом, что Ал может следовать за ним, и сам проводил его на задний двор, посреди которого стояло ведро. Вот и все удобства. Но делать было нечего. Мура пристально наблюдал за тем, как Ал расстегивает ширинку, так что Ал возблагодарил бога, что на джинсах болты, а не молния.

Александр припомнил, что Клавелл описывает японцев того времени как озабоченных половыми вопросами, а значит, староста хотел посмотреть на его член. Слава богу, при росте метр восемьдесят остальные части его тела были вполне пропорциональны, а значит, старому извращенцу будет о чем рассказать сегодня домочадцам.

Но вместо этого Мура что-то громко крикнул, и тут же Александр был окружен со всех сторон женщинами и детьми. Молодые и пожилые японки, смеясь и цокая языками, смотрели на его член, прикидывая на пальцах длину и ширину и, должно быть, примеряясь, кому такая штука может подойти. От женщин не отставали дети: обрадованные бесплатным шоу, они высыпали неизвестно откуда.

Ал сжался, отворачиваясь от зрителей и мочась себе на ноги.

Но впереди его ожидало новое испытание – ванна.

По правде сказать, он прекрасно мог обойтись без купания и попросил ванну, исключительно вспомнив о том, что поначалу для Блэкторна купание было камнем преткновения. Из-за этих ванн и непонимания массажа японцы считали свалившихся им на головы европейцев грязными вонючими варварами. Он, Ал, должен был быть выше этого, сильнее и цивилизованнее. Только таким образом он мог избежать быть посаженным в яму с помоями, заживо сваренным в котле, отправленным в местную тюрягу, а также попадания в любую другую ловушку, расставленную для него Джеймсом Клавеллом.

* * *

– Эти новые варвары что-то невероятное, – развел руками Оми. – Мне кажется, вам было бы интересно посмотреть на них лично. Насколько я могу понять, все они прекрасные мореходы.

– Ты думаешь, из них можно сделать приличных людей?

Ябу смотрел на мирно стоящий на глади воды варварский корабль. Лунный свет слегка серебрил мачту, разливаясь по поверхности воды тонким жемчужным покровом. Это зрелище наполняло его сердце радостью.

– Только частично, – усмехнулся Оми. – Могу предсказать судьбы всех, кроме одного.

– Ты говоришь о золотоволосом великане, появившемся на корабле уже после того, как команда была отправлена на берег и произведен первый досмотр? Плохо же смотрят твои люди, если не смогли разглядеть этого жеребца.

Выражение лица даймё не изменилось, так что Оми не сумел прочесть, гневается дядя или насмехается над ним. И то и другое было одинаково неприятно.

– Это были обыкновенные крестьяне, не обученные производить обыск. Впрочем, они будут примерно наказаны за свою оплошность.

– Накажи их штрафом, – махнул рукой даймё. – Крестьяне дают рис, и, если ты казнишь деревню, твои доходы сократятся, а значит, ты накажешь в первую очередь себя. В этом деле еще нужно разобраться. Я не верю в чудеса, но то, что варвар появился вдруг как по волшебству, в сухой одежде и с сухими волосами, то, что он заговорил с вами по-человечески... М-да... Это очень необычно.

Он помолчал, наблюдая за тем, как от берега отчаливает рыбацкая лодка, похожая на лунный серп. Одинокая фигура полуголого старика в ней наводила на мысли о бренности существования и хрупкости человеческой жизни. Хотя можно ли считать рыбака человеком?..

– Ты еще не допросил золотоволосого варвара? – спросил он с надеждой в голосе.

Подумалось, что было бы, наверное, интересно испытать на нем новые, только что приобретенные у проклятых испанцев орудия пыток. Огромный, золотоволосый, белотелый варвар должен был прекрасно смотреться на специальном столе мучений.

– Впрочем, допрос и не нужен, все и так ясно: если он знает японский, значит пиратствовал в наших водах, нанося урон тайко и даймё тех мест. Тот факт, что он вышел сухим из воды... – Ябу снова помолчал. – Мы так мало знаем об этих белотелых варварах... Лично меня больше всего удивляет, что он сумел открыть дверь, а не разрушил сёдзи, как это делали варвары до него. Боюсь, мы никогда не узнаем, как это могло произойти. Этот варвар принес с собой так много вопросов, отвечать на которые просто нет времени. Поэтому я рекомендовал бы тебе убить его.

– Такова ваша воля? – Оми удалось скрыть разочарование. – Я выполню все в точности. Что прикажете делать с остальными?

– Двенадцать человек – двенадцать различных пыток. Это хороший опыт – поглядеть, чего на самом деле стоят эти варвары... такие же они сильные, как японцы, или нет...

– Осмелюсь заметить, священник тоже считает, что их следует убить, всех, и особенно золотоволосого. Он прямо кипит от злобы, когда говорит о нем. Я так понял, что он в бешенстве уже оттого, что варвар оказался в сухой одежде после того, как море чуть было не пожрало их корабль. Он считает его порождением сатаны, некой противоположностью своего главного бога Христа – Антихристом, темным богом.

– Считать человека дьяволом только за то, что он поменял мокрые штаны на сухие! Как это похоже на христианских варваров! – засмеялся Ябу. – Если отец Себастью считает, что Золотой Варвар должен умереть, он будет жить!

Глава 4

Пути-дороги

Ал ощущал удовольствие от первых побед. Как и предполагалось, ему удалось уговорить команду признать его перед японцами своим. Правда, для этого пришлось признать себя протестантом, но в этом не было ничего запретного. В конце концов, в каждой игре есть свои правила, а правила этой игры требовали от него быть приверженцем какой-нибудь религии. Для того же, чтобы войти в доверие к морякам с «Эразма», нужно было объявить себя протестантом и ярым врагам католицизма. Мысленно Ал обозвал команду дураками, обещая себе при первой же серьезной неприятности с иезуитами перекреститься в католичество, а то и махнуть в буддизм.

Все это не казалось Александру чем-то из ряда вон. Он верил в Бога, но в Бога, у которого сотни или тысячи имен и лиц, под которыми он является людям. Он верил, что на самом деле верховное божество в любой религии суть одно и то же, один и тот же Бог во множестве граней отражений кристалла. Бог, который создал небо и землю, людей, животных и птиц и теперь играет со всем этим. Так что, если ты умный, играй со своим Богом, если глуп – служи пешкой в его игре. У каждого есть выбор, но каждый волен и отказаться от выбора, плывя по воле волн.

Он не понимал и не собирался понимать религиозные войны, целью которых было признание правильности обрядов одной церкви перед другими и вытеснение инакомыслящих, хотя, спора нет, обожал игры с военной подоплекой. Не глупые стрелялки, ими он был сыт по горло, а стратегические игры с их походами и завоеваниями.

История с гибелью собственного корабля хоть и являлась чисто высосанной из пальца, тем не менее была принята командой, с теми оговорками, что, будучи опытными моряками, они сами дорисовали за Александра подробности бедствия. На все их мудрые замечания и поучения Ал только кивал головой, изображая из себя безграмотного негоцианта, который, нажравшись в своей каюте, проспал бурю, унесшую в море весь его товар. Господин Глюк дрых без задних ног, а теперь даже не мог достойным образом описать, откуда дул ветер и что при этом делали капитан и члены команды.

Что касается спиртного, то и тут все сошло гладко, и истосковавшаяся без выпивки, непривычно трезвая команда сама подсказывала Алексу сорта популярных вин, глотая слюнки и мечтая как можно скорее забрать свой корабль и убраться из Японии.

Тем не менее, при всей своей тупости и явной неспособности к морскому делу, Ал был нужен команде благодаря своему знанию Японии и японского языка. Поэтому его и приняли если не как родного, то хотя бы как тот деревянный спасительный круг, который старались иметь на всех кораблях того времени. Ал уже видел эту штуковину, когда был на «Эразме», и мог поспорить, что эдакой хренотенью было легче прибить утопающего, нежели спасти.

Матросы стучали зубами от страха за свои жизни, то и дело осыпая Александра вопросами насчет своей участи на этой богом оставленной земле. Два человека беспрестанно молились, мешая остальным спать. Но их не трогали, надеясь, что святоши сумеют как-то выторговать у Господа их трижды проклятые жизни. Но в основном команда горевала по отсутствию рома: при упоминании об этом напитке многих начинала бить дрожь и у многих возникали непроизвольные конвульсии. Так что вопрос о том, дадут ли мяса и выпивки, задавался Александру, пожалуй, чаще, нежели поднимались темы о жизни и свободе. Принявший ванну и немного посвежевший Ал готовился к разговору со старостой деревни или Оми.

На обед подали по чашечке риса, соус, бульон из водорослей и сырую рыбу.

– Что думают эти желторожие?! – заорал на принесших еду женщин юнга Крок. – Как мы можем приготовить рыбу без огня?!

Алу пришлось приложить всю силу своего убеждения, чтобы уговорить моряков попробовать сырой рыбы, окунув ее предварительно в соус. В то время как команда начала требовать, чтобы он шел к старосте Муре и выразил всеобщее возмущение.

– С какой стати мы согласились покрывать этого дьявола, если от него никакой пользы?! – вопил Ханс Питерзон. – Еще неизвестно, какого полета эта птичка и откуда она залетела на наш корабль!

– Точно, сдадим его иезуитам, пусть они решают, что с ним делать, а нам он не нужен! – вторил ему матрос Понс.

– Постойте! – Ал развел руками в примирительном жесте. – Ну представьте себе: если я буду бегать по каждому ничтожному поводу к старосте, я же надоем ему пуще его собственных блох. С какой стати он будет помогать нам чинить корабль и разбираться с властями, если мы будем вести себя как дикари и пираты? Все-таки мы пока находимся на их земле и должны подчиняться их обычаям. Вы же не возражаете против женщин, которых вам предлагают в изобилии...

– Он прав, – поддержал Ала Йохан Винк. – Есть вещи, о которых лучше забыть до поры до времени.

– К тому же, если мы будем орать на прислугу и жаловаться, нас могут бросить в тюрьму или убить. Я считаю, нужно выждать время и хотя бы набраться сил.

Ал обвел взглядом команду, ища поддержки.

– С такой пищи мы их наберемся, как же... Поди, отощаем. Что же касается рома, то я без него не человек. Так что еще несколько дней без выпивки, и можете вычеркивать меня из списка команды, – сетовал на судьбу юнга. Его неприятное исхудавшее лицо сифилитика действовало на Ала раздражающе.

– Вычеркнем – нам же больше достанется, – ухмыльнулся Винк. – Тоже мне напугал. Думал, сам сдохнет, так кто-нибудь из нас разорится ему на погребение.

В тот же день Ал упросил Муру отвести его в дом, куда был помещен кормчий. Посоветовавшись с Оми и взяв для охраны самураев, Мура сопроводил Александра к своему дому, где в полном одиночестве коротал дни легендарный Уильям Адамс.

При виде кормчего у Александра упало сердце: мало того, что Адамс был очень худым, сутулым и низкорослым мужичком с черной лохматой бородищей до пупа и черными же, спутанными, как у разбойника, патлами, его взгляд был безумным, и глаза источали почти животный ужас. При виде Ала он закричал и забился в угол комнаты, шепча охранные заклинания или молитвы.

– Тихо, кормчий.

Ал попытался улыбнуться. Но это вызвало новый приступ ужаса. Должно быть, Адамс решил, что попал в ад. Перед его глазами уже плясали языки пламени, а уцелевшие после недавней цинги зубы отстукивали чечетку.

Александр заговорил по-английски, стараясь успокоить обезумевшего человека, от которого он так многого ожидал и в чьем гении и способности выпутываться из сложных ситуаций был уверен. Но ничего не помогло: Уильям Адамс, или, как это было более привычно для Ала, Джон Блэкторн, был безумен.

Пробыв с кормчим еще с полчаса и ничего не добившись, Ал сказал старосте, что собирается вернуться к команде, после чего Мура вызвал дожидающуюся Ала во дворе охрану из трех самураев.

По дороге Александр смотрел на аккуратные чистенькие домики, горбатые, явно китайские мостики, ухоженные красивые садики, людей на улице. Опрятные и довольно-таки милые крестьянки провожали процессию, непрерывно кланяясь и вставая на колени.

Глава 5

Деревенский самурай

«Попробуем оценить шансы, – решал про себя Ал. – Я думал о Блэкторне как о герое, в тени которого мне следует продолжать собственную игру. Блэкторн выбыл, я остался один. То есть не один, а с бесполезной и готовой в любой момент устроить бунт ватагой мерзавцев и пиратов. Что бы сделал на моем месте любой стоящий игрок? Постарался бы сбыть их с рук и действовать самостоятельно.

Что значит «сбыть с рук»? Убить? Отпадает: за убийства меня, скорее всего, казнят. Продать в рабство куда-нибудь на галеры, где им самое место? Стоп! Какое, к черту, рабство? В Японии нет никакого рабства, на галерах гребцами служат самураи. Думай дальше. Уйти от них? Куда? Япония – островное государство. Остров – часть суши, со всех сторон окруженная водой. Куда ты денешься с острова без корабля и команды? Значит, придется подчинить их себе полностью. Добиться, чтобы они назвали тебя капитаном или кормчим, а если возразят, пожаловаться самураям или старосте. Японцы любят порядок и, скорее всего, не откажут в помощи».

Они свернули около набережной, и Ал снова увидел качающийся на волнах капер. Но теперь компанию ему составляла здоровенная галера. Зачем его привели сюда, что хотят этим сказать? Возможно, прямо сейчас откуда-нибудь из потаенного места за ним наблюдает сам даймё Ябу. Ал огляделся. Он ждал Ябу-сан, в который раз припоминая все, что писалось об этом в романе. Тем не менее даймё почему-то не спешил встретиться с командой «Эразма» и кормчим. Стоп, поправочка: реальный корабль носил название «Лифде».

Подойдя к дому, в котором японцы содержали моряков, Александр снял сандалии и, делая вид, что кланяется Муре, тихо произнес:

– Четто матте, онигайши мас^[12].

И с многозначительным видом скользнул за дверь.

– Что это может значить? – спросил Оми, от которого не укрылось странное поведение чужестранца.

– Должно быть, он хочет что-то сказать нам. Интересно, что это может быть такое? – Мура казался озабоченным и одновременно с тем взволнованным. – Быть может, Золотой Варвар хочет сообщить нечто важное, что было бы полезно узнать Ябу-сама?^[13] – Он поклонился. – Пожалуйста, не оставляйте меня, этот великан – сплошные загадки.

– Да, очень интересно. Не правда ли, этот варвар не такой, как другие, приплывавшие до него, и не такой, как остальные члены команды. Впрочем, он попросил вас подождать его, вас, а не меня. А ведь я главнее. Очень плохие манеры.

– Действительно. Он совершенно не умеет вести себя в обществе порядочных людей. Возможно, мне следует его примерно наказать?.. Но, с другой стороны, я бы сначала хотел послушать, что он скажет.

Мура присел на корточки около порога.

Тем временем Александр пробежал по коридору и, распахнув дверь общей комнаты, плюхнулся на циновки рядом с Винком.

– Адамс сошел с ума! – выпалил он без малейшей паузы. – Сюда приехал местный князек и редкостный палач Ябу-сан. Сегодня, крайний срок завтра, он захочет поговорить с кормчим или капитаном этого корабля.

– Мы погибли, – захныкал Йохан.

Ал дождался, когда моряки немного поизольют свой ужас, и продолжил:

– Я сам слышал, как Ябу-сан сказал, что так как он князь, то и желает разговаривать только с вашим начальством. Переводить при этом будет проклятый иезуит. Инквизитор, у которого несколько лет назад наши единоверцы вырезали всю семью.

– Адмирал умер, кормчий свихнулся. Кого же мы пошлем на переговоры? Нужно провести голосование, – нашелся вездесущий Винк. – Предлагаю себя. Я вас не подведу. Все как есть скажу этому князю, растолкую, кто мы да что. Или давайте старину Тома Корфа, у него тоже язык дай бог как подвешен.

– С какой стати тебя, бездонная бочка? У нас есть купец, на чьи деньги Блэкторн закупал товар и ремонтировал посудину, он не менее других имеет право назваться капитаном. Выберем Ханса Питерзона, – предложил кандидатуру хромающий на правую ногу Баккус.

Раздались сразу же несколько голосов за и против.

– Итак, у нас, получается, три претендента, – отметил Винк. – Я, Корф и Ханс Питерзон.

Самый молодой, но уже достаточно стреляный воробей Крок встал со своего места и велел всем трем претендентам занять разные углы. Ала потеснили, и он автоматически присел в четвертом, свободном углу.

– Я был на «Святой Катерине», когда во время атаки капитан был убит пушечным ядром, после этого мы выбирали нового капитана, – деловито объяснил свои действия юнга. – Если голосовать поднятием рук, считающий может не разглядеть и посчитать кого-нибудь дважды, в то время как если мы все просто подойдем к тому, кого считаем наиболее достойным, все сразу же станет понятно.

– Выбирайте меня, – требовал негоциант. – Я богатый человек, доберемся до дома, возмещу всем потери и заплачу положенное жалованье.

– Не его, а меня! – голосил Винк. – Братки, подумайте сами: на кой черт вам торгаш в капитанах?! Пусть себе обсчитывает простачков в своих лавках, продажная шкура! Выберите меня, я вас не оставлю, все по справедливости! Только в море выйдем, весь спиртной товар разделю между членами команды!

– Не верьте ему, это мой товар! Господин Винк не имеет права! – вопил негоциант. – А когда домой придем, я новый корабль снаряжу и одного из вас сделаю капитаном на «Лифде», а другого – на новом корабле! Клянусь распятием!

– Не слушайте этих говноедов. Винк – пьяница и к тому же главный артиллерист корабля. Из пушки стрелять – не по морю ходить. Ему нас потопить привычнее, чем грамотно курс держать. Пораскиньте мозгами. Я приведу корабль не хуже кормчего. Меня выбирайте, – не отставал от других Корф. Его изъеденное оспинками лицо покраснело и оттого напоминало недостаточно хорошо прожаренное мясо.

По сигналу юнги моряки встали со своих циновок и нога за ногу перешли кто к Винку, кто к Корфу, а кто и к Питерзону. При этом артиллерист получил значительный перевес голосов. Ал отметил про себя, что предвыборная компания Винка действительно была самой соблазнительной, потому что жалованье, компенсация и новый корабль – это когда еще, а дармовая выпивка – здесь и сейчас. Только доберись до капера, а там...

– С этого момента я ваш капитан! Ура! – завопил довольный Винк.

– Постойте! – наконец вступил в предвыборную гонку Ал. – Ты, Винк, капитан. Допустим. Значит, ты собираешься разговаривать с Ябу о судьбе команды и корабля?

– А почему бы и нет? – осклабился Винк. – Поди, язык имеется.

– Японский? – приподнял бровь Ал.

– По-японски ты говорить мастак, брат. Мы тебя иезуитам не выдали, так что теперь ты будешь за переводчика.

– Ничего не получится.

Ал развалился в своем углу, подоткнув под спину удобную подушку.

– Почему не получится? – Глаза Винка были переполнены злобой и одновременно с тем страхом. – Ты что же, сучий потрох, своих решил бросить? – Его рука метнулась к поясу, где, должно быть, он привык держать нож. – Так я же тебя голыми руками на кусочки порву.

– Меня-то за что? Я же пришел и сказал, что ихний даймё желает беседовать только с капитаном или кормчим. О переводчиках ничего не было сказано.

– А как же мы с ним поймем друг друга без толмача? Без переводчика никак нельзя.

Глаза Винка заметались, на лбу выступили крупные капли пота. Наконец до него дошло, что хотел сказать Ал.

– Переводить будет отец Себастьян, или Себастью, как его тут называют. – Ал притворно зевнул. – Я же вам сказал, когда пришел.

– Этот напереводит! Очернит, как пить дать. Тем более если у него к нашему брату личные счеты, – заохал негоциант. – Распнут или голову долой, а то и на костер. Как у них тут с пиратами обходятся?

– По-разному обходятся, – утешил его Ал. – Кого-то в котле живьем сварят, кого-то на кол посадят, кого-то, ясное дело, распнут, а кому-то прямая дорога на костер. Японцы много видов казней знают, они нас всех по-разному порешат, и у них еще полна коробочка всякого разного останется.

– Что же делать? – заныл Баккус.

– Единственный шанс, – гостеприимно указал Ал на место в своем углу. – Присоединяйтесь. Выбирайте меня капитаном или кормчим, и я буду вести переговоры.

– Какой умный! Вот так, в море не ходивши, добычи не бравши, – и в капитаны! – взорвался Винк.

Несколько человек попытались наброситься на Александра, но он быстро раскидал их, демонстративно стараясь наделать как можно больше шума и круша тонкие перегородки.

На шум к месту потасовки уже бежали самураи. Александр выскочил навстречу и, приметив Оми, кинулся ему в ноги.

– Оми-сама, помогите мне, пожалуйста, спасите! – прокричал он на ломаном японском. – Оми-сама, я капитан этого корабля, я поддерживаю здесь порядок, а моя команда подняла бунт против меня. Помогите, пожалуйста, накажите их за неповиновение.

Оми отдал короткий приказ, и в то же мгновение ворвавшиеся в комнату самураи пресекли потасовку, оглушив тройку самых буйных и связав остальных. Оми снова что-то гавкнул. Мимо них протащили упирающихся, орущих проклятия и скулящих от страха матросов.

Глава 6

Ябу-сан

Ал в полном одиночестве ел рис в большой и словно осиротевшей после выдворения оттуда команды комнате. Порядок был восстановлен, сквозь тонкую рисовую бумагу на Ала изливался свет луны. Он сам попросил не приносить дополнительного света, желая побыть какое-то время в одиночестве.

На душе было неспокойно. Он думал о моряках, которых предал и которые, быть может, уже сейчас сидят в яме, сетуя на судьбу и проклиная его на чем свет стоит.

«Муки совести, этого еще не хватало, – обругал он себя. – Предал, но кого? Людей, которые жили в начале семнадцатого века? Книжных героев? Или еще того веселее – виртуальных персонажей?! Глупости!»

Да, за все свои компьютерные жизни Ал истребил бессчетное количество монстров, посылал в бой, часто и на неминуемую гибель, целые армии, терял друзей. Но все это было не то. Винк, Питерзон, Крок и другие были совсем как он. Проблема заключалась в том, что все они были слишком живыми, чересчур настоящими, хотя этого, конечно, не могло быть.

Ал отправил в рот еще немного риса и запил бульоном из мидий. И рис, и бульон имели вкус. Более того, они имели вкус традиционной японской кухни.

«Если я поднесу руку к пламени или меня ударят, я почувствую боль. А это значит, что, если с командой что-нибудь случится, я буду испытывать чувство вины, потому что сам послал их на гибель».

Он встал и прошелся по комнате. Циновки были приятными на ощупь, ступать по ним босыми ногами доставляло удовольствие.

«Надо успокоиться».

Ал сел и попытался остановить поток мыслей, слушая, казалось, нарастающее с каждой минутой пение цикад. Ничего не получилось. Перед глазами стояли картины из «Сёгуна»: смерть Питерзона, пытка юнги.

«Вот как, наверное, чувствуют себя провидцы. Погано чувствуют. Ведь я знаю, что негоциант завтра должен погибнуть, а юнгу посадят в котел, чтобы сломить гордый нрав Блэкторна. Я читал все это много раз и все равно предал их всех. Отдал на заклание. Я и никто другой! – Ал хотел поспорить сам с собой, выдвинуть прежние аргументы, но добился только того, что снова обругал себя. – Не стоит прикрываться книгой и тем, что все уже было написано. Ты попал сюда, Блэкторн сошел с ума. Сколько еще будет помех и несоответствий? Быть может, и команда не должна была попасть в яму, ведь, по книге, в яму они попадают после того, как даймё беседует с кормчим и тот нападает на священника и топчет распятие. Здесь же никакой встречи не было, а значит, не отправь я команду в яму, они сейчас спокойно ели бы рис, травили морские байки и жаловались на судьбу».

Но с другой стороны – что оставалось делать? Команда ни за что не признала бы его капитаном, а значит, без Блэкторна они легко могли бы сделаться жертвами иезуитов. Теперь же, напуганные и мысленно распрощавшиеся со своими трижды проклятыми жизнями, они вынуждены будут искать у него защиты и заступничества перед властями. А значит, все верно. Что же касается матросни, то, учитывая их нелюбовь к чистоте, одна ночь в помоях не слишком сильно повлияет на их тонкие вкусы и ранимые души.

Ал отодвинул сёдзи и, бесшумно ступая, прошел через коридор, оказавшись на крыльце.

Первое, что увидел Ал, была луна. Огромная, она висела напротив лица геймера, изливая на него свой мистический свет.

– Комбан-ва, Тсуки-сама!^[14] – невольно вырвалось у Александра.

Он нащупал на полке сандалии и, надев их прямо на голые ноги, вышел в сад. Охраны как будто не было. Не замеченный никем, Ал скользнул на улицу.

Луна светила со стороны бухты. Должно быть, там, над водой, она была особенно прекрасной.

Мимо Ала прошла стайка девушек, в руках одной из них был изящный деревянный ящичек, две другие несли рыбу и фрукты. При виде чужеземца они начали шептаться, украдкой бросая на него любопытные взгляды.

– Комбан-ва, – поздоровался Ал, и ему ответили.

Где-то залаяла собака. Александр свернул у приметной хижины с мандариновым садиком и увидел море.

Луна здесь действительно выглядела царственной богиней ночи. Легкий бриз чуть касался своими крылами поверхности воды, отчего та сделалась похожей на чешую морского дракона. Казалось, словно луна истекает в море волшебным серебряным эликсиром, и затем он волна за волной, блестя и переливаясь, течет к нему, к Алу, чтобы напитать его своим светом и сиянием. Волна за волной, волна за волной...

Вдруг Александр осознал, что он не один и кроме него здесь есть еще кто-то. Он медленно повернулся и увидел величественную фигуру Ябу. Конечно, прежде Ал никогда не видел даймё, но это мог быть только он. Гордый, своенравный и коварный князь провинции Индзу. Мечи даймё сверкали в лунном свете так, словно ночная повелительница напитала их своей силой. Но Ала поразило не количество оружия на даймё, а его лицо. Спокойное и безмятежное, словно маска медитирующего Будды, оно резко контрастировало с глазами. Рискуя быть пойманным, Ал уставился на лицо даймё, но вскоре был вынужден отвести взгляд. Глаза были яркими и блестящими до такой степени, что казались светящимися в ночи.

Ал проследил за взглядом Касиги Ябу и догадался, что тот смотрит на галеру, на которой, согласно книге, должен был прибыть друг Таранаги Хиромацу, прозванный среди самураев Железным Кулаком. Этот самый Хиромацу должен был в дальнейшем сыграть определенную роль в намечающемся спектакле, да и в жизни Блэкторна. Но сейчас об этом не следовало особо задумываться. Если галера здесь, значит Ябу уже потерял власть и над кораблем, и над командой, и над его, Ала, судьбой. Стало быть, Ябу кипит от злости, пытаясь вычислить предателя, сдавшего его главному даймё страны Таранаге.

«А ведь я могу ответить на твой вопрос, Ябу-сама. Я знаю, кто послал голубя Таранаге. Это Мура, один из руководителей его шпионской сети», – подумал Ал.

Появилась бредовая мысль рассказать об этом Ябу. Предложить ему не отдавать корабль, а вместо этого вооружить своих самураев имеющимися на борту мушкетами, построить другие корабли и, заручившись поддержкой остальных даймё, покончить с Таранагой и малолетним сыном тайко, став военным правителем – сёгуном.

Идея казалась безумной, но одновременно с тем вполне выполнимой. Ал лихорадочно соображал. Сдать Муру? Но нет никаких доказательств его вины. А разве пришедшая по пятам Ябу галера не ярчайшее свидетельство наличия предателя? А раз так, у Ябу будет возможность пытать старосту, и, может, тот расколется. В этом случае Ал с гарантией спасает команду. Они необходимы Ябу-сан как специалисты в своем деле, причем каждый на вес золота. Станет Ябу выбрасывать в море золото, при помощи которого можно получить власть? Вряд ли.

Конечно, отказавшись отдать Таранаге корабль, Ябу придется перебить присланных в Андзиро самураев. И Таранага будет просто обязан произвести ответные действия. Но что могут луки и мечи против кремневых ружей, мушкетов и пушек? Кроме того, в Японии нет флота, только джонки, которые не отходят далеко от берега. А значит, если Ябу приобретает хотя бы один боевой корабль, он получает возможность контролировать границы. Корабль – это не крепость, стоящая в определенном месте, это подвижная крепость, которая будет курсировать вокруг японских островов, не давая местным даймё и самому Таранаге носу высунуть из-за укреплений.

Ал перевел дух. Конечно, в этом случае он обрывал линию книги, уходя на запасной путь, но игра, как кажется, стоила свеч. Сделать Ябу сёгуном, а себя...

И тут Александр осекся. Если уж выводить кого-то в верховные командующие, так Таранагу. Потому как со времен воцарения безродного крестьянина, ставшего легендарным тайко, законы изменились. И желающему подмять под себя остальных даймё сперва следует пройти длинную иерархическую лестницу. По книге, Таранага уже сейчас главный даймё в стране, он в шаге от поста сёгуна: он член Совета регентов и находится в родственных отношениях с семьей тайко. Что же касается Ябу, он скоро станет союзником и вассалом Таранаги.

Конечно, бывает такое, что воинственный вассал скидывает своего господина, присваивая себе трон и корону по праву сильнейшего, не раз так бывало и в истории Японии. Но вот хватит ли амбиций у Ябу? По книге, он страстно желал власти, но при этом ничего не предпринимал, неделями ожидая вызова к начальству, получая лишь вежливые отказы. Вот и ответ. Тот, кто хочет мечтать, мечтает. Ставить нужно на того, кто реально кует победу. На Таранагу!

Ал еще раз посмотрел на Ябу и отправился обратно в деревню.

Когда его тень скрылась из виду, Ябу вздохнул, разминая затекшие суставы. «Варвар явно пытался что-то сказать, но вот только что?» Внутренним чутьем даймё знал, что его карма и карма таинственного Золотого Варвара, как он его называл, связаны. Мало того, приезжавший пять лет назад в Эдо^[15] китайский астролог предсказал ему эту встречу. На его земле, в год, когда третьему внуку исполнится шесть лет. С этими новыми варварами связывалась надежда на новый поворот в жизни.

И вот теперь Золотой Варвар ушел, не обронив ни единого слова. Тайна едва-едва приоткрыла полупрозрачное сёдзи, и вот он опять стоит перед запертой дверью. Но действительно ли запертой? Быть может, Золотой Варвар решил, что еще не время. Он мог приглядываться, искать подходящие слова.

«Как жалко, что я не могу говорить с ним без переводчика. Быть может, тогда я сумел бы, сделав его своим вассалом, получить столь необходимую мне власть над морем или, по крайней мере, выяснил бы, какие мысли посещали его, когда он смотрел на луну. Быть может, варвар написал стихотворение. Хотя это вряд ли: всем известно, что белые варвары нечутки к поэзии».

Глава 7

Ванна от Оми-сан

Ал попытался протереть глаза, и неожиданно ему это удалось. Ал лежал в луже нечистот: рыбьи головы и потроха, гнилые водоросли, грязь, смрад и целое полчище мух.

С трудом преодолевая рвотные спазмы, Ал сел. Он находился в яме два на два. Рядом с ним сидели, лежали и стояли сданные им же властям моряки голландского капера «Лифде», который он по привычке продолжал именовать звучным именем «Эразм».

– Ты жив, негоциант? – подскочил к нему Крок. – Ничего не сломал себе при падении?

– Каком падении? – не понял Ал, поднимаясь и отряхиваясь от мерзкой жижи.

На его место тут же плюхнулся Корф.

– Тебя косоглазые ночью приволокли и сбросили к нам.

Ал автоматически посмотрел вверх, оценивая расстояние. Теперь он и сам вспомнил, как посреди ночи его разбудили самураи и как он надавал двоим или троим по шеям. Хотя правильнее было бы сказать, они ему.

– Ну что, вспомнил? – тормошил его юнга.

В этот момент воздух огласил нечеловеческий вопль, заставивший сидящих в яме людей съежиться. Кто-то начал читать молитву, кто-то попытался заткнуть пальцами уши.

– Кто?

– Питерзон, – выдохнул Винк. То и дело хлопая себя по щеке, он пытался расправиться с облепившими его мухами. – Мы вот что решили, господин Глюк. – Артиллерист старался не поднимать на Александра глаз. – Если все так получается: адмирал преставился, а кормчий... – Он сплюнул, кивнув в сторону неподвижно сидящего и смотрящего в одну точку Адамса. – Словом, ты капитан. Без тебя нам не сдюжить это дело. Питерзон первый, за ним очередь кормчего. Не знаю... Но, как ты капитан, иди и поговори с ними. Люди они, в конце концов, или нет... Да еще прихвати с собой этого... – Он пнул ногой сидящего в углу и, подобно кормчему, смотрящего в одну точку японца. – Может, удастся обменять его жизнь на наши. Как-никак самурай.

– Не получится. Им плевать на жизнь.

Ал лихорадочно вспоминал главу, в которой вместе с моряками в яме оказался самурай.

«Ну да. Оми сказал, что пощадит всех, кроме одного, а кого – должна была решить команда. Все тянули соломинки, выпало идти, кажется, Винку. Но в последний момент Блэкторн устроил потасовку, в результате которой один из самураев низвергнулся в яму, и Оми забрал первого попавшегося, а именно беднягу Питерзона».

– Самурай велел подниматься Винку, но он от страха не мог даже пошевелиться. И тут кормчий... безумный, что с него взять, – прервал ход размышлений Ала Крок. – В общем, мы схватились, и... – Он беспомощно развел руками. – Я думал, заложник – хорошее дело...

– Насколько я знаю японцев, максимум, на что он может рассчитывать, это разрешение покончить жизнь самоубийством. Думаю, что, если это заслуженный воин, Оми позволит ему совершить сэппуку. Но только в яме. Ведь он провинился: не выполнил приказ, позволил взять себя в плен...

– Еще одну душу загубили, – завыл Корф. – Ой чую я геенну огненную. Ой попотчуют черти нас в аду угольками...

– А они сами выбрали Питерзона? Вы не тянули жребий?

– Как можно?.. – Винк казался растерянным. – Ты бы еще сказал, кости бросили. Понимать нужно.

Ал задумался. Сюжет начал изменяться, и это было не к добру. Потому как, пока все идет как по писаному, ты встречаешься лишь с теми, о ком тебе что-то известно, и это преимущество. Но стоит тебе только чуть-чуть отойти в сторону, ты ничего и никого не знаешь.

К яме кто-то подошел. Ал заметил тень – так, как если бы кто-то стоял в шаге от отверстия в земле, поджидал кого-то или подслушивая. Судя по тому, что часовые не окликнули его, это был кто-то из своих.

«Нужно срочно что-то предпринять, чтобы восстановить нить истории, – лихорадочно соображал Ал. – Ясно же, что уже само мое появление здесь прорвало тонкую канву событий. Когда камень падает в воду, по ее поверхности разбегаются круги. Но потом вода снова спокойна и безмятежна, и только в глубине ее камень. В истории был только один кормчий Адамс, в книге – Блэкторн. Значит, я должен слиться с кормчим в единое целое. Отправиться вместе с ним в Осаку, убедить в своей полезности Таранагу».

Новый крик отвлек его от размышлений. По спине бежали мурашки.

«Нужно убедить японцев, что Уильям Адамс и я неразделимы. Что он не может функционировать без меня, а я – без него. Потому что, если я просто назовусь кормчим, меня расколют в первом же порту. Да что там в порту, по сюжету ближайший экзамен по судоходству должен произойти уже в бухте Андзиро, на борту недавно причалившей галеры».

Ал ясно помнил эту сцену. Португальский кормчий Васко Родригес, прежде чем принять Блэкторна на борт, устраивает ему форменное испытание. Что же он спросил? Какую-то широту... При всем своем, надо сказать, достаточно хорошем знании книги Ал не заучивал морские термины. А зря...

Над ямой послышались шаги. Ал поднял голову и увидел Оми. Решетку поспешно убрали. Два самурая спускали вниз лестницу.

– Андзин-сан! – скомандовал Оми, показав рукой, что кормчий должен подняться к нему наверх.

Ал помог Адамсу подняться на ноги и, подведя его к лестнице, кивнул Оми.

– Ваташи-ва цуяка дес^[17].

Оми не прореагировал, в то время как Адамс с неожиданной прытью поднялся наверх. Ал попытался было последовать за ним, но следящий за лестницей самурай пригрозил мечом. Решетка вернулась на прежнее место. Ал услышал обращенные к нему со всех сторон отборнейшую брань и угрозы, но даже не посмотрел в сторону клянущих его на чем свет стоит людей. Он знал, что при случае сумеет навешать им, даже если матросня полезет всем скопом. Сейчас его больше интересовало, что происходило наверху. То, что Оми, забрав Адамса, оставил лестницу, красноречиво говорило о том, что намечается продолжение разговора.

И действительно, через пять минут к яме снова подлетели самураи, решетка поднялась и со стуком грохнулась об землю. Ал увидел ноги самурая, торопливо спускающегося по лестнице, и тут же его схватили за шиворот и потащили наверх.

– Полегче, мужики! Какого черта?! – заорал он по-русски.

Ал щурился на солнце, силясь восстановить зрение и пытаясь увернуться от самураев, которые стягивали с него грязные вещи. Голова кружилась, он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Потом колени стукнулись о твердое. Александр нащупал руками землю и тут же лишился и этой опоры. Кто-то стянул с него мокрый, провонявший рыбой свитер, потом майку. С джинсами самураям пришлось повозиться, так что Алу удалось даже пару раз лягнуть противников.

Он услышал над головой отрывистый приказ, и тут же его поволокли куда-то, подняли, и в следующее мгновение он оказался в теплой воде.

«Слава богу, это всего лишь ванна», – подумал Ал, умывая лицо.

Вдруг обоняние донесло до него запах костерка. Ал открыл глаза и завопил что есть духу. Он сидел в большом котле, под которым самураи разводили огонь. Тут же стоял одетый в оранжевые одежды буддийского монаха, но с белыми четками в руках и распятием европеец. Должно быть, отец Себастью. В пяти шагах от котла находился Оми, и перед ним в позе медитирующего Будды сидел окончательно свихнувшийся Адамс.

Ал попытался взять себя в руки и не паниковать. Конечно, он помнил эту сцену в деталях. Только на его месте в котле должен был оказаться юнга. Почему выбрали его? Да потому что он, как дурак, стоял у лестницы в поисках приключений на свою задницу. Дождался.

Оми снова о чем-то спросил кормчего, и священник сбивчиво перевел его слова. Грохот, производимый самураями у котла, заглушал весь разговор, так что невозможно было разобрать ни единого слова.

– Даме!^[18] – гаркнул Ал на устроивших возню самураев. – Сачо-сан ханаши суру!^[19]

На секунду самураи встали как вкопанные, видимо, уловив смысл коряво построенной фразы, а Оми прыснул.

Ободренный произведенным эффектом, Ал собрался с силами, готовя снаряд следующей фразы и одновременно с тем заставляя тело не реагировать на солидное повышение температуры воды. В конце концов, вода в котле не может закипеть за две минуты, а значит, пока незачем и паниковать.

– Офуро аригато, Оми-сан!^[20] – заорал он.

Оми резко развернулся и, сделав знак священнику и самураям, подошел к котлу.

– Кто ты такой? – спросил Оми, с интересом изучая Ала.

Такую простую фразу Ал перевел без помощи священника.

– Алекс Глюк. – Он сделал над собой усилие и приветливо улыбнулся Оми. – Ваташи-ва то Адамсу-сан, – кивнул он в сторону кормчего, – андзин-сан дес^[21].

– Втари?^[22]

Ал попытался подобрать японские слова, но не смог. Вода нагревалась, сердце бешено колотилось, мысли путались.

– Втари хонто^[23], – наконец изрек он, радуясь тому, что пока может не прибегать к помощи иезуита.

Оми произнес длинную фразу и, поскольку Ал ничего не понял, велел священнику переводить.

– Господин Оми спрашивает, что делают на борту корабля сразу два кормчих. У вас такой обычай? – нарочно растягивая слова, перевел отец Себастью.

– Мы работаем в две смены. Один несет вахту, другой спит, – нашелся Ал. Над водой летала легкая дымка, снизу поднимался жар. – Мы всегда вдвоем. Вы же видите, он безумен. Только я знаю его, только я могу заставить его работать.

– Хонто?^[24] – Лицо Оми выражало живой интерес.

– Хай!^[25] – не дожидаясь перевода, гаркнул Ал.

– Господин Оми говорит, что, если вы обещаете подчиняться ему во всем, будете делать все, что он ни скажет, и поручитесь за господина Адамса, господин Оми велит снова поселить вас в человеческом жилье и каждый день будет выпускать из ямы по одному из ваших людей. Вам это подходит?

– Хай! – чуть было не заплакал Ал, сдерживая стоны боли.

Вода была еще вполне приемлемой температуры, но днище раскалилось и больно жгло ноги и задницу.

– Кроме того, господин Оми хочет, чтобы вы больше не теряли контроль над своими людьми. В Японии любые попытки бунта против своего сюзерена караются немедленной и позорной смертью.

– Хай!

– Господин Оми говорит, что ваше имя по-японски звучит «Арекусу Грюку», это трудно запомнить. Что же касается имени вашего друга, оно и того хуже. Поэтому отныне и вас, и его будут звать одинаково – Андзин-сан. «Андзин» – «кормчий» по-японски. У них только самураи имеют личные имена, простой люд зовут по роду их занятий: рыбак, землекоп, носильщик. Это не обидно.

– Понятно. Дальше.

Ал начал задыхаться, сердце, казалось, готово было выскочить из груди.

Оми снова заговорил, и Себастьян перевел:

– Господину Оми показалось, что вам понравилась ванна, которую он вам предоставил. Может, вам еще посидеть там?

Оми поднял красивые, точно женские брови, оттягивая освобождение и проверяя крепость своего пленника.

– Скоши отсуй^[26], – заставил себя улыбнуться Ал и потерял сознание.

Глава 8

На галере

Отдохнув остаток дня, помывшись и получив чистое кимоно, пояс, набедренную повязку, сандалии и белые носки, на которых один палец был отделен от остальных (все в двух комплектах – для него и Уильяма Адамса), Ал приготовился ждать дальнейших распоряжений, похоже, взявшего над ним шефства Оми. Он помог слугам помыть и переодеть безразличного ко всему Адамса, по ходу дела придумав легенду их знакомства и дружбы. Эту историю он собирался рассказывать японцам, а значит, она должна была быть понятной им, вызывать какие-то чувства. Выходило неплохо.

Без особых проблем они погрузились на галеру, куда были перенесены уже все ящики с мушкетами и ценным грузом «Лифде». Ал упал на койку кормчего и тут же уснул.

Когда он проснулся посреди ночи и вышел на палубу, он увидел, как таинственным образом оживший Уильям Адамс командует матросами, поощряемый сидящим в кресле кормчего толстяком-европейцем. Позже, когда впереди замелькала береговая линия, испещренная осколками скал, толстяк взял управление галерой в свои руки, отпустив Адамса. Проходя мимо Ала, кормчий вежливо поздоровался с ним, похвалив погоду и сделав комплимент насчет знания Алом японского.

По книге, они должны были попасть в шторм, но небо было спокойным, а воздух – теплым и влажным.

«Опять несоответствие. А ведь этот шторм очень важен для всей дальнейшей судьбы Блэкторна, то есть Адамса, – рассуждал сам с собой Ал. – Во время шторма должно было смыть кормчего Родригеса, которого на следующий день спасли Блэкторн и Ябу-сан. Благодаря этому Родригес в дальнейшем платил английскому кормчему добром. Во всяком случае, не отравил его, хотя руки и чесались». Теперь же причинно-следственные связи распадались как пережженные на солнце шторы.

Ал снова посмотрел на мнимого Родригеса и остался недоволен. По книге, это был толстый, но жизнерадостный и весьма коварный испанец, настоящий морской волк и пират, каких мало. Сейчас перед Алом маячила спина какого-то ничтожества, бакалейщика Буанасье из «Трех мушкетеров» или трактирщика из «Сирано де Бержерака». Ал сплюнул и отвернулся.

«Необходимо собраться с мыслями, вспомнить, что там у них было в реальной истории».

Для создания проекта игры по «Сёгуну» ему приходилось почитывать различные умные книги и копаться в Интернете. Так, сейчас у них апрель одна тысяча шестисотого года. Дату высадки команды Клавелл взял из реальной истории, и тут нет противоречий. Прекрасно. Это означает, что за пятьдесят лет до этого тайко, а тогда безродный, злобный и весьма жестокий и опасный крестьянин начал собирать вокруг себя головорезов, при помощи которых захватывал одно небольшое владение за другим, вырезая не покорившихся и устанавливая повсеместно свою диктатуру.

«С чего я взял, что разбойник, достигший величия, достойного императора, начал с завоеваний именно мелких деревень и крошечных провинций? Да потому что Япония и сама не особо велика, и к тому же в то время она была раздроблена на крошечные княжества, часто не превышающие размера рыбацкой деревеньки и разделенные между собой сточной канавой или обыкновенной тропинкой. Справиться с таким, с позволения сказать, княжеством для тогдашнего тайко и его башибузуков было плевым делом. Зато, получив в свои владения деревню, они забирали рис и новых добровольцев в отряд».

Слава одерживающего победу за победой крестьянина вскоре дошла до многих самураев и даймё, некоторые из которых примкнули к нему, рассчитывая в конечном счете не только сохранить свои земли, но и приумножить их. Среди присоединившихся к тайко были представители самых известных и почитаемых самурайских семей Японии, такие как Таранага (историческое имя – Токугава Иэясу) и Города (настоящее имя – Ода Нобунага). Постепенно, действуя таким макаром, они подгребли под себя практически всю Японию, учредив единую власть.

Вроде пока правильно.

Сам тайко (по книге – Накамура, по историческим документам – Тоётоми Хидэёси) прожил шестьдесят два года, немало для столь беспокойного воина. После смерти тайко Ода Нобунага и Токугава Иэясу продолжили его дело объединения Японии. Оба палачи те еще. Города, или Ода Нобунага, ни много ни мало сжег буддийский храм, что мирно стоял на горе Хиэй и никому особо не мешал, в который раз доказав, что сильный всегда прав. Его не скосили ни мстительный рок, ни стрелы врагов. Так что в сорок восемь лет он, к большой радости противников, покончил с собой, оказавшись в окружении в киотском замке.

После смерти Нобунаги власть повисла на тончайшем волоске. Подрастал, но еще не вошел в возраст кампаку сын тайко Хидэёси, и после кончины великого регента следовало выбрать другого, способного поддерживать порядок в стране правителя. Был создан Совет регентов, председательствовал на котором Таранага, или Токугава Иэясу. Кроме него трон пытался захватить мерзкий персонаж Исидо; среди левых, но все равно достаточно сильных претендентов значилась мать наследника Осиба.

Как будто пока все верно.

Ал вытер пот со лба. Хотелось пить, но он не видел поблизости слуг, которых можно было отправить за водой. Гребцы спокойно делали свое дело, слушая барабан капитана, и их не хотелось отрывать.

Ал подумал, что критерием того, находится ли он в реальной Японии или все же в книге, будет служить то, как станут называть приближенного верховного даймё: Таранага – тогда он находится в романе; Токугава Иэясу – значит, произошло невозможное и он в древней Японии.

«Что еще нужно будет как-то передать Таранаге, или Токугава-сан? – почесал в затылке Ал. – А, вот что важно. В пятьдесят восьмом году по местному летоисчислению Токугава Иэясу издал указ „Охота за мечами“. Согласно этому указу, носить мечи разрешалось только самураям, которые становились привилегированным классом. Крестьяне должны были сдать все имеющееся у них оружие. Сначала сдавали добровольно, потом шла череда обысков. Не то чтобы все отобрали, японцы весьма хитрая нация, но бандитизма на дороге сделалось поменьше».

Правда, самураи и сейчас не гнушались (в качестве тренировки или желая исправить свое дурное настроение) срубить пару-тройку крестьянских голов. Но надо же понимать, что, если после пятьдесят восьмого года подобные «шуточки» могли себе позволить только самураи, до пятьдесят восьмого так «шутили» абсолютно все!

Токугава закрепил за самураями и только за ними право военной службы, так что военные специальности отцов наследовали дети. Это было очень удобно уже потому, что крестьяне и ремесленники давным-давно уже передавали свои мастерство, инструменты и крошечные наделы земли детям, те же в случае разорения шли в солдаты, тесня потомков самурайских родов и нередко обходя их. Токугава Иэясу повелел сапожнику воспитывать сапожника, крестьянину – крестьянина, а самураю – самурая.

Что потом? Потом Токугава Иэясу серьезным образом урезал права христианской церкви в Японии. Не то чтобы иезуиты ему сильно не нравились или он был набожным человеком, просто католики постоянно вмешивались во внутреннюю политику страны. Токугаве-сан Иэясу следовало выгнать попов из Японии вовсе, но он не сделал этого, так как планировал войну против Кореи и ему были нужны европейское оружие и суда.

Стоп. А не после ли появления Уильяма Адамса у Токугавы-сан и появился этот замысел? Складно получившаяся история снова начала разваливаться.

«Когда Япония воевала с Кореей? А, вспомнил!» – хлопнул себя по лбу рукой Ал.

Заметив этот жест, к нему подбежал тощий самурай, и Ал попросил его принести воды. Поклонившись, тот отправился исполнять приказ, немало, по всей видимости, удивляясь, каким жестом варвар подозвал его.

«Япония вторглась в Корею в 1592 году, и в 1598-м, то есть два года назад, война закончилась полным поражением самураев тайко. В тот же год сам тайко умер». Теперь все более или менее вставало на свои места. «После смерти тайко Токугава Иэясу от имени его сына продолжил объединение страны. Что дальше?»

Посланный Алом за водой самурай принес чашку и, поклонившись, удалился.

«Хорошо бы вспомнить, что у них там было дальше, и принести на блюдечке Таранаге».

Что же дальше? Он смутно помнил, что наследник тайко отчего-то выбрал своим главным городом Осаку, где правил в окружении политических противников своего отца. А Токугава Иэясу? Он стал сёгуном, то есть полевым командиром, и его ставка размещалась в Эдо, современном Токио. Теперь неплохо было бы выяснить когда. Он попытался подсчитать. Выходило, что через три года. Это была удача. При случае рассказать Таранаге, или Токугаве-сан Иэясу, о его дальнейшей судьбе и пробиться к нему в советники.

Ал оглядел работающих, как роботы, гребцов-самураев, с удивлением для себя обнаружив среди них даймё Ябу. Под стук барабана капитана команды гребцы совершали однообразные движения. Лицо Ябу-сан оставалось безмятежным и спокойным, казалось, что физические упражнения доставляют ему удовольствие. Ал невольно представил за подобным занятием губернатора какого-нибудь города или области, но при всем его достаточно хорошем воображении ничего не получилось.

Спустившись в каюту кормчего, Ал растолкал решившего прикорнуть Адамса и рассказал ему придуманную для них двоих легенду их прошлой жизни. Убедившись в том, что кормчий запомнил все до мельчайших деталей, Ал отстал от него, отправившись на палубу любоваться восходом солнца.

В свете новорожденного солнца перед глазами Ала восставала прекрасная Осака. Розовый от утренних лучей город выглядел источающим свет. Казалось, что никакое зло, предательство и коварство не могут проникнуть за его крепостные стены, так велика была сила света в этом месте, так прекрасно делалось на душе величественного даймё, скромного самурая или обычного рыбака, оторвавшегося от утреннего клева и глядящего теперь, как по небу шествует набирающее силу и жар светило.

Как прекрасна Осака на рассвете...

Глава 9

Тайны осакского замка

По серым коридорам самого большого и укрепленного в стране осакского замка двигалась небольшая, но довольно-таки пышная и торжественная процессия. Главный хранитель сокровищницы замка господин Омои, человек до глубины души честный и безоговорочно преданный своему господину и другу, главному даймё Токугаве Иэясу, следовал по личному вызову господина Исидо в одну из секретных комнат замка. Его сопровождал почетный караул из двадцати отборнейших самураев: десять в серых кимоно, Исидо, и столько же в коричневых – Токугавы Иэясу.

Конечно же, хранитель сокровищницы тайко прекрасно знал расположение замка и мог явиться на встречу в окружении только своих слуг, но присланный за ним начальник стражи самым вежливым образом уговорил его вообще не брать своих людей, портя ими особо почетный караул, самураев в который подбирал лично Исидо. Немало встревоженный таким положением дел господин Омои только и успел, что шепнуть своей наложнице Каори, чтобы та немедленно предупредила Токугаву Иэясу об аресте господина.

Омои-сан прекрасно знал, что Исидо ненавидит его, и молил Будду о том, чтобы последний ниспослал ему возможность умереть почетной смертью. И желательно, чтобы, когда он будет совершать сэппуку, за спиной у него стоял преданный человек.

Они поднялись по узкой и достаточно крутой лестнице на нужный этаж, прошли по серому коридору и остановились около комнаты, в которой хранителя сокровищницы должен был ожидать комендант осакского замка. Один из стоящих ближе всего к Омои самурай вежливо отодвинул перед гостем дверь, в то время как другой быстро заткнул ему рот и пырнул ножом в бок. Омои-сан ввалился в комнату, раздирая промасленную бумагу сёдзи и поганя кровью чистые, белые татами. Из комнаты ему улыбался коварный Исидо, решивший, что перед смертью его враги должны не просто догадываться, кто их приказал порешить, но и видеть истинного убийцу.

Несколько секунд длилась агония, в течение которой господину Омои не удалось произнести ни звука. Наконец все кончилось. Появившиеся неведомо откуда слуги уволокли окровавленное тело, другие меняли погубленные татами, третьи чинили сёдзи.

Через несколько минут порядок был восстановлен, и наблюдающий за смертью врага Исидо дал знак вести следующего. На шахматной доске перед ним разворачивалась изумительная партия, где его серая армия доблестно сражалась против коричневой армии Токугавы. Сейчас из авангарда великого даймё исчезла фигура ладьи. Что-то еще произойдет.

Он заглянул в лежащий тут же на маленьком китайском столике список, думая, какую фигуру в партии Токугавы-но Иэясу может олицетворять следующий гость. И, присвоив знаменитому военачальнику, которого также вознамерился погубить сегодня, фигуру офицера, приготовился ждать развязки.

* * *

Когда из ямы в деревеньке Андзиро был поднят последний член команды, упавший туда самурай продолжал медитировать.

– Простите мне мое вмешательство, Оми-сама, но Масахико-сан все еще там, – показал в сторону ямы подошедший к Оми начальник стражи. – Прикажете охранять его дальше или...

Оми подошел к краю ямы и посмотрел на коленопреклоненного человека в ней.

– Позволите ли вы ему совершить сэппуку? – вежливо осведомился начальник охраны.

На мгновение Оми задумался, как бы взвешивая в уме заслуги и провинности самурая.

– Нет. Я должен все как следует обдумать, Накана-сан. Пусть ожидает моего решения в яме. Что же касается охраны, то...

Он лениво обернулся и, встретившись взглядом с проходящим мимо самураем, велел ему подойти.

– Ты останешься охранять яму, – не глядя, приказал он. – Вы же, Накана-сан, можете отдохнуть.

Трое караульных и начальник стражи поклонились и поспешили исчезнуть с глаз долой, в то время как новоявленный охранник занял свое место, усевшись около ямы.

Приблизительно через полчаса он встал и, убедившись, что поблизости никого нет, опустил в яму лестницу. Масахико тут же поднялся на ноги и бесшумно, точно кошка, взобрался по ней. Его тело было сильным и грациозным, а ноги не болели от долгого сидения на пятках.

Вместе они нырнули в барак, воздвигнутый исключительно для нужд дежуривших в гавани военных. Там бывший пленный брезгливо сбросил с себя вывалянные в нечистотах кимоно и набедренную повязку, принял приготовленную для него ванну и переоделся во все чистое. Прикрывая веером лицо, он дошел до дома Оми, войдя через открытую специально для него калитку.

Оми и Ябу уже ждали его, угощаясь чаем и укашами^[27], привезенными даймё из Киото. При виде начальства шпион Масахико упал на колени, ткнувшись лбом в циновку.

– Мы рады, что тебе удалось уцелеть среди этих варваров, – ободряюще улыбнулся ему Оми. – Расскажи обо всем, что тебе довелось услышать, пока ты сидел там.

– Пусть сначала скажет, как ему удалось уцелеть, – прервал племянника Ябу.

– Единственным опасным моментом в этом деле было падение в яму. Я боялся, что если ненароком зашибу кого-нибудь из принадлежащих вам пленников, то нанесу урон Ябу-сама и покрою свое имя несмываемым позором, – поклонившись, сообщил Масахико. – Все остальное оказалось неопасным. Артиллерист Винуку-сан и юнга Кроку-сан хотели использовать меня в качестве заложника, в то время как Золотой Варвар объяснил остальным, что позволивший взять себя в плен самурай, по сути, мертвец. Он предположил, что в лучшем случае меня ожидает разрешение совершить самоубийство, причем Оми-сан позволит мне совершить сэппуку прямо в яме, не поднимаясь наверх.

Я взвесил в уме все за и против и был вынужден согласиться с ним. Такое разрешение было бы справедливым и очень благородным, очень.

Ябу скривился. Одна мысль, что ему предстоит слушать не голые факты, а еще и измышления шпиона, переполняла его плохо скрываемой яростью, но Масахико был лучшим его шпионом в Эдо. Кроме того, он свободно говорил на языках варваров – на португальском и английском, – а значит, его следовало выслушать, вооружившись терпением.

«Что-что, а терпение у меня есть, – успокаивал сам себя Ябу. – Другой вопрос, почему Оми, зная, что Масахико можно использовать в качестве переводчика, сунул его в яму?! Ведь теперь следует немедленно отправить его обратно в Эдо. А потом, по традиции, обезглавить какого-нибудь рыбака и совершить над ним похоронный обряд. Хорошими шпионами не разбрасываются. Они на вес золота, тем более такие, как Масахико.

Но, с другой стороны, все в руках Будды. И жизнь, и смерть, и новая отсрочка переговоров. Быть может, Масахико сослужит более серьезную службу в будущем. Что же касается Золотого Варвара, то он, скорее всего, еще не готов, а значит, если я раскрою Масахико, я потеряю шпиона и не сумею сделать своим вассалом Золотого Варвара. А значит, все правильно и своевременно. Время еще не настало и зачем его торопить? Не в этой, так в следующей жизни, но Золотой Варвар будет моим!»

Глава 10

Повелитель вод

Водные просторы должны были рано или поздно подчиниться клану Касиги. А кому еще, я вас спрашиваю? Ведь, согласно легенде, двести лет назад или около того даймё Эгава Касиги победил демона наводнения, подчинив его своей воле.

Было это так. Касиги со своими четырьмястами самураями должен был перейти вброд небольшую речушку, пройти сквозь деревеньку и за холмом соединиться с силами своего побратима. Прямо скажем, на первый взгляд, задача не бог весть какая. Но на стороне врагов были сильнейшие колдуны и маги. И вот за две недели до разлива реки вдруг полил невероятный дождь. Черные тучи сгрудились над головами людей, так что в считаные секунды сделалось темно, точно ночью.

Но самураи не дрогнули. Не представляя, что им уготовила карма, даймё приказал своим людям устроить привал и сам юркнул в походный шатер, надеясь немножко выспаться. Но не тут-то было. Вдруг колдовские тучи прорвались белой молнией, и с неба низвергнулись потоки воды. Так что крохотный шатер даймё тут же весь промок, а Касиги оказался в воде. Слава Будде, что его тут же растолкал оруженосец, не то бы захлебнулся даймё Эгава из рода Касиги и умер недоброй и непочетной смертью.

Дождь был таким сильным, что люди едва могли дышать. Осмотревшись вокруг (хотя что смотри, что не смотри, видимость была хуже некуда), даймё скорее вспомнил, нежели углядел нависающий над дорогой козырек скалы, под которым можно было разместиться, и велел идти туда.

На самом деле самурай создан из особого сплава воли и послушания, самурай в огне не горит и в воде не тонет. Или, во всяком случае, не стонет, как глупый крестьянин, и не проклинает свою судьбу. Самурай никогда не жалуется на холод, жару или иные неудобства, а если и плачет, то расчувствовавшись над каким-нибудь стихотворением или жалостливой песней. Так что Касиги мог и не прятать своих людей, да больно не хотелось, чтобы прославленные бойцы затем хлюпали носами перед союзниками. Вот еще, позориться.

Дождь лил и лил, разбухли рисовые поля, а дороги превратились в скользкое месиво. Даймё сидел на камне, любуясь на разбушевавшуюся стихию, и думал, что ему делать.

Три дня его самураи ютились под скалой, не имея возможности даже костра развести. На четвертый дождь сделался послабее, и даймё дал команду подниматься и идти к реке. Но тут же выяснилось, что ни к какой реке идти не нужно, так как принуждаемая трехдневным ливнем река сама вышла из берегов и пришла к даймё. Огромные черные волны, подобно взбесившемуся табуну диких лошадей, неслись теперь в долину, сметая все на своем пути.

«Этого еще не хватало!» – подумал Касиги и приказал своим самураям переправляться на другой берег. Но едва первые четыре конника вошли в воду, как колдовские волны подхватили их и потащили вниз. Напрасно самураи кидали в воду веревки, напрасно смельчаки пытались вытащить друзей из воды – их унесла река. Не поверив собственным глазам, даймё приказал следующей четверке войти в воду, и те выполнили приказ, тотчас скрывшись под водой.

Касиги почувствовал дурноту. Нет, он не боялся смерти: все знают, что смерть не что иное, как избавление от страданий. Он боялся, что не сможет встретиться с побратимом и покроет себя несмываемым позором.

Не зная, что предпринять, Касиги призвал к себе сопровождающего отряд монаха и велел ему приготовить все для богослужения. Приготовление не было долгим, и вскоре даймё уже стукнул в гонг, призывая ками этих мест. Долго он умолял местных богов и духов, обещая им богатые жертвы и новые жилища. Ками не хотели говорить с чужим, пришедшим на их земли князем. Только явился одетый в древние доспехи полубезумный бог, покровитель военных Бисямонтэн, который начал советовать князю порубить взбесившуюся воду, доказав на деле, кто здесь хозяин.

«Рубить воду?» Касиги подумал было, что сходит с ума. Как должны были смотреть на него его люди, если он вдруг отдаст приказ рубить мечами воду?

Не доверяя военному богу, князь решился на давнее и давным-давно опробованное средство – принести воде жертву. Жертвой были избраны все жены и полковые наложницы воинов, идущих с даймё Касиги. В одну секунду лагерь наполнился стоном и плачем. Впрочем, никто не посмел ослушаться воли князя, и вскоре в лагере осталась одна-единственная женщина, принадлежавшая самому Касиги. Любимая чужой расы, прекрасная, как небесная богиня, которую он взял наложницей и думал после успеха в войне назвать супругой.

Получив жертву, река и не подумала хотя бы немного втянуть в себя воду и дать воинам Касиги возможность перебраться на другой берег.

«Руби мечами воду! Бей ее из луков! Коли копьями!» – разорялся Бисямонтэн.

Касиги смотрел на дождь, которому, казалось, не было конца.

Наложница подошла к даймё и, ласково улыбнувшись, подала чашечку с саке^[28].

Касиги вздохнул и велел бросить в воду любимую женщину.

Такая жертва не могла не подействовать на взбесившуюся воду, но она не принесла ровным счетом никакой пользы. Только напрасно загубил ни в чем не повинную душу и нанес себе рану.

«Руби воду. Бей ее, убивай водного духа!» – требовал бог войны.

Ничего не поделаешь, других советов все равно не было. И, не отрывая глаз от алтаря, даймё приказал своему помощнику послать лучших воинов отряда атаковать мешающую реку.

Приказ был исполнен, и три лучших воина вместе с конями полетели в воду. Правда, на этот раз стихия не погребла в своей пучине славных бойцов, так как к их талиям были прикручены крепчайшие веревки. Следующая тройка лучников обстреляла бушующие волны, за ними последовали метатели копий.

И тут случилось страшное. Когда черное копье одного наиболее сильного и умелого самурая исчезло в середине реки, окрестности огласил жалобный стон, от которого кровь застывала в жилах. Несколько лошадей, пораженные ужасным звуком, вырвались и бросились в воду. Двое или трое воинов лишились чувств.

Из воды показала уродливую голову огромная змеюка – истинный хозяин воды, – изо лба которой торчало копье. Истекая кровью, водная змея упала обратно в волны, после чего вода начала отступать. Обрадованные таким поворотом дел, самураи Касиги уже все вместе бросились лупить воду, и вскоре ее сделалось столько, что можно было спокойно перейти на другую сторону.

За этот бессмертный подвиг даймё Касиги и все Касиги, живущие после него, считались повелителями воды. Так кому же иметь свой флот и управлять водой, если не клану Касиги, уже один раз победившему грозную стихию и доказавшему всей Японии, что именно они, Касиги, являются подлинными повелителями воды.

Глава 11

Замок в Осаке

Как и большинство замков того времени, замок в Осаке отделялся от остального мира кольцом рва, наполненного водой. В свою двухнедельную поездку в Японию Ал бывал в замке и теперь удивлялся схожести и одновременно с тем пропастью различий. Осакский замок, в котором он гулял вместе с экскурсионной группой, был новым, отстроенным по уцелевшим чертежам сразу же после войны. Тем не менее Ал смотрел на стены замка и не видел в них каких-нибудь существенных отличий от знакомой копии.

Отсутствовали праздничные лотки торговцев пирожками с осьминожками тако, не было праздно шатающихся толп народа. Последнее обстоятельство радовало. Ал вообще не любил находиться в толпе: ходишь как баран, ничего не потрогать, нигде не полазать. Впрочем, бдительная, хоть и малочисленная охрана из самураев сто против одного не дала бы чужестранцу выкинуть что-нибудь подобное.

Мост украшали собой посты самураев – по одному на каждом берегу. Тут же были выстроены отсутствующие в двадцать первом веке аккуратные деревянные будочки, в которых несшие службу воины могли, не роняя при этом своего достоинства, скажем, отсидеться в дождь. В то время человеческая жизнь могла не стоить и протертой медной монеты, тем не менее никто не позволил бы портить вид собственного замка замерзшими и прозябшими до костей горе-вояками. И если при любых обстоятельствах самурай должен был прежде всего оставаться самураем (быть чистым, хорошо одетым и умеющим держать себя в руках), что же говорить о знати, вся жизнь которой нередко выстраивалась вокруг поддержания себя на достаточно высоком уровне – золотой философской середины.

Самурай всегда должен был быть начеку, готовиться к встрече со смертью, перед которой он просто не имел права предстать с запыленными сандалиями, небрежно сделанным самурайским пучком или, не приведи Будда, с неначищенным оружием!

Среди провожающих Ала в замок самураев не было Ябу. Впрочем, это и не расходилось с текстом Клавелла, что радовало. Ябу не было рядом. Зато Хиромацу, тот самый военачальник, которого Токугава Иэясу послал в Андзиро за Ябу и кормчими, восседал в своем дорогущем паланкине, прямой и грозный; коричневое дорогое кимоно с пятью знаками отличия клана Токугава прекрасно гармонировало с черным блестящим поясом, из-за которого торчали рукояти мечей. Самураи, составляющие почетный эскорт военачальника, были одеты в алое, они несли знамена с гербом рода Токугава.

У ворот Хиромацу передал начальнику стражи пропуск, после чего последовала череда церемониальных поклонов. Не смея вздохнуть, Ал разглядывал все это великолепие – мир, в котором он так мечтал оказаться.

Крепостная стена состояла из огромнейших темно-серых блоков, аккуратно вырезанных из камня, разрушить которые, наверное, не могло ни одно стенобитное орудие семнадцатого века. Развалили бомбы во время Второй мировой войны. Но только развалили. Почему-то Ал был уверен, что японцы не привозили на строительство новые каменные блоки, а выложили стены из тех, что остались после бомбежки, как дети возводят свои крепости из кубиков. Стены в двадцать первом веке выглядели точно так же, как те, на которые смотрел теперь Ал, без следов раствора, блоки держались на месте своим весом. Как тогда сказала экскурсовод? Пятьдесят тонн каждый. Однако...

Следующие ворота – и новая проверка документов, новые поклоны, новые подозрительные взгляды.

Было удивительно, что такая шишка, как Хиромацу, которого в Осаке и тем более в замке должна была знать каждая собака, спокойно вручал свой пропуск, кланялся и отвечал на вопросы. На его месте Ал давно бы уже взорвался и наорал на неторопливых стражников, а то и потребовал бы вызвать начальника.

Новые ворота. Новая, еще более серьезная проверка. Начальник стражи дотошно разглядывал паланкин, стражу и особенно золотоволосого иностранца.

Для приема у Таранаги Ал решил воспользоваться имиджем короля Артура, которого играл три года назад. Поэтому он расчесал заплетенную ему после бани служанкой косичку, отчего сделался похожим на автопортрет Дюрера, с тем различием, что Ал не носил бородку. Золотые волосы рассыпались по его коричневому кимоно со знаками Таранаги венецианской прической. Они были ниже плеч и светились на солнце. Ал поздравил себя с этим эффектом. В конце концов, глупо косить под самурая, если родился с европейской внешностью. Самураем нужно было родиться, и подделки тут не канали.

Что же касается такой экзотической черточки, как кимоно, оби и сандалии, так они на самом деле подходили ему так, словно неведомые мастера создавали эти вещи по его личному заказу. Не хватало только оружия, которое носили все самураи и без которого Ал выглядел как какой-нибудь вшивый крестьянин или рыбак. Но право носить оружие, равно как и остальные привилегии, следовало заслужить.

Поглядевшись в лакированный поднос, Ал остался доволен своим видом. Прислуживавшая ему девушка не могла оторвать взгляда от его голубых глаз и струящегося золота волос. На самом деле она была здорово напугана внешностью Ала, но правила хорошего тона не позволяли ей поддаться собственным страхам и убежать, как это сделала бы на ее месте неотесанная крестьянка. Она была из самурайского рода, чьи уважаемые предки на протяжении уже семи поколений служили роду Хиромацу. Поэтому она подавила в себе неприличный страх и улыбалась Алу, расхваливая его странный вид и стараясь не замечать наводящие на нее ужас глаза Золотого Варвара.

Ал отвлекся на свои воспоминания и пропустил новую остановку и новую проверку документов. Они миновали, наконец, мост, дальше дорога поворачивала направо – именно так, как водили экскурсии. Проехали мимо хорошо укрепленных домов, предназначенных, должно быть, для самураев, с дополнительными оборонительными стенами, уступающими в высоте главной крепостной стене.

Лестницы, дорожки, закрытые и открытые двери, очередной пост. По мере продвижения к сердцу замка контроль усиливался. Поднялась опускная решетка, снова ров с водой и снова бесконечные посты, переходы. Стены, стены, стены. Поражало обилие военных, все в серых кимоно. Целые отряды и отдельные подразделения, тысячи тысяч, с выбритыми лбами и сияющим серебром оружием.

Замок строился навечно, чтобы его было невозможно покорить и разрушить. Казалось, что кто-то великий и неизмеримо могущественный вложил свою несгибаемую волю и свою живую душу в эти неприступные стены. Чтобы стоял он на зависть следующим поколениям, молчаливый, суровый, невероятный и прекрасный исполин, над всей невероятной и прекрасной Японией.

О том, что они достигли последних ворот, Ал догадался по тому, что Хиромацу, наконец, выбрался из паланкина и, отпустив самураев, дал знак Алу следовать за ним. Двор, в который они прошли, охраняли самураи, одетые в коричневые кимоно Таранаги, или – как его там? – Токугавы-сан. Следовательно, они достигли территории великого даймё, к которому направлялся Хиромацу.

Ал сразу же разглядел изящный садик и невольно залюбовался цветами, но Хиромацу показал ему знаками, что здесь не следует задерживаться. Они скинули обувь. Ал шел сразу же за Хиромацу, чувствуя исходящую от него силу и уверенность. Мягкие татами под ногами были приятными на ощупь. Они шли по длинному коридору, где им навстречу то и дело выходили самураи в коричневом. При виде великого военачальника они кланялись, многие затевали разговор с Хиромацу. Тот односложно отвечал, кланяясь.

Впереди была лестница. Они на одном дыхании поднялись на несколько этажей и свернули в освещенный масляными лампами проход.

Возле последней двери дежурили особо подготовленные стражи, все лично подобранные Хиромацу. Многие годы старик считался лучшим и наивернейшим телохранителем Таранаги, или Токугавы-сан. Он не любил отлучаться от своего господина, но, поскольку это все же иногда приходилось делать, предпочитал набирать всех офицеров охраны самостоятельно, и они были вышколены по его собственной методике. Все они были отпрысками благородных родов, но одновременно с тем являлись непревзойденными мастерами: мечниками, лучниками и, естественно, шпионами. При одном взгляде на этих воинов сердце старого Хиромацу наполнялось гордостью.

Командовал охраной пятый сын господина, Нага. Этот семнадцатилетний юноша единственный во всей охране вызывал подозрение и непроходящую головную боль у старого Хиромацу. Вспыльчивый и скорый на расправу, Нага предпочитал сначала рубить, а потом уже разбираться, кто прав, а кто виноват. До сих пор молниеносная реакция Наги и упорное нежелание думать самому, а лишь подчиняться велению своего меча и своим инстинктам выручала юнца, доказывая его правоту.

«Но ведь не всегда же все будет так. В один прекрасный день, проснувшись от легкого шороха за сёдзи, он разрубит собственного отца и тогда... – Хиромацу не хотелось думать, что будет после смерти господина. – Тогда будет править Хидэтада, его второй сын и законный наследник. Потому что первый болен неизлечимым китайским сифилисом, а с такой болезнью какой он, к темным ками, командир? Пускай первенец уйдет с позором в великую пустоту, где его, несомненно, заждались все те, кого он туда уже отправил. Слава Будде, народец в Японии не переводится, и женщины успевают рожать новых воинов».

Послышались слова приветствия. Ал физически ощущал нарастающее в нем напряжение. Через несколько минут он увидит Таранагу – или Токугаву. От того, кто это будет, будет зависеть его дальнейшая жизнь. Таранага – и он может смело руководствоваться заученным текстом. Токугава – и можно будет кричать караул!

Ноги казались ватными, голова кружилась, во рту пересохло. Ал скорее ощутил, чем увидел, как руки охранников начали обыскивать его, пытаясь обнаружить спрятанное оружие, но приказал себе не думать о них. Его внимание было приковано к полупрозрачному сёдзи, которые вдруг дрогнули и отодвинулись в сторону, открывая перед Хиромацу и Алом небольшую комнату с мягкими татами цвета слоновой кости и разложенными подушками.

Напротив двери он увидел чуть поднимающийся от пола подиум и высокого японца в черной одежде, плечи которого были увеличены, отчего напоминали крылья хищной птицы. Это был Ёси Таранага-но Миновара – великий даймё и человек, который, точно магнит, притягивал к себе Ала через века и страны. Именно таким Ал представлял героя книги. Это был его Таранага, такой, каким он мечтал встретить его, с которым должен был подружиться. И еще это был легендарный Токугава-но Иэясу, великий даймё, соратник и продолжатель дела тайко. Незнакомое «Токугава Иэясу» жгло губы, словно горячий напиток, который Ал почему-то должен был пить.

Хиромацу снял свои мечи и с величайшим почтением, медленно и торжественно, положил их перед собой. Встал на колени, коснувшись лбом пола. Ал также бухнулся на пол, неловко кланяясь. Краем глаза он увидел, что Хиромацу не поднял головы, и застыл в той же позе. При этом он не обратил внимания на то, что японец прижал ладони к полу, его же руки были разбросаны, точно крылья подраненной птицы, и это вызвало легкую улыбку великого даймё.

Ал услышал добродушный голос Таранаги, или Токугавы-сан, и, подняв голову, увидел, что то же самое делает и Хиромацу. Им предлагали подойти ближе к помосту.

Ал осмотрелся. Комната была совершенно пустой и не такой огромной, как это было описано у Клавелла. А действительно, с какой стати Таранаге, или Токугаве-сан, если Ал все же каким-то образом угодил не в книгу, а в древнюю Японию, принимать своего старого друга и никому не известного чужака в большом зале? Главный даймё страны не производил впечатления человека, любящего пускать пыль в глаза.

У дверей и у помоста дежурили самураи. Тем не менее, обменявшись парой фраз с господином, Хиромацу подобрал свои мечи и направился с ними к помосту, на свое обычное место.

Ал приметил около помоста даймё согбенную фигуру монаха, определив в нем переводчика, и, как только ему было разрешено говорить, потребовал, чтобы тот передал даймё, что Англия и Португалия находятся в состоянии войны и поэтому Ал просит дать другого переводчика, так как считает, что отец Алвито будет неверно переводить его слова, намеренно искажая смысл.

Ал прекрасно помнил, как эта встреча проходила у Клавелла, и придумал свой вариант развития событий. Он был вежлив, держался почтительно, старался по мере возможности отвечать на вопросы хозяина Эдо.

Ал помнил, что в результате беседы Таранага должен был отправить его в тюрьму, Блэкторн там научился нескольким словам. Опыт был, нет слов, несколько полезным, но Ал не собирался повторять его. Поэтому, заняв даймё описанием картины мира и разных стран, он добился того, что тот согласился оставить его и Уильяма Адамса в замке, с тем чтобы они могли нарисовать ему подробнейшие карты с нанесением на них политических границ различных стран, а также отвечали на интересующие даймё вопросы.

И правда, зачем посылать полезного человека в тюрьму? По книге, Таранага сделал это, надеясь, что там Блэкторн будет в большей безопасности, нежели в замке. Он приставил к нему своих шпионов, которые должны были день и ночь охранять кормчего, притворяясь ждущими казни преступниками.

Реальный хозяин Эдо не собирался совершать подобную глупость. По стране ходил сифилис, завезенный португальцами, подцепить который в тюрьме было плевым делом. Кроме того, скудность тюремного питания, спертый воздух, до крайности стесненные условия, в которых люди поглощали пищу, тут же испражняясь под себя и блюя, вши и блохи... Нет, он не мог так рисковать здоровьем и жизнью человека, который в самое ближайшее время мог стать полезным ему.

Что же касается обучения японскому языку, то в распоряжении даймё были не только переводчики-португальцы, которых недолюбливали оба варвара. Многие новообращенные японцы учились в семинариях и знали английский, португальский и латынь. Поэтому первые уроки японского Ал и Уильям получили в цивильных условиях, чередуя занятия языком с вкусной едой и занятиями любовью с фрейлинами двора.

Глава 12

Истории для наследника тайко

Внутренний садик замка, куда самураи привели Блэкторна и Александра, представлял собой миниатюрный мир – с чистыми реками, островами, горами и равнинами. Посреди небольшого озера в форме слезы на деревянном помосте располагалась ухоженная хижина. В хижине горели фонарики, свет которых проникал сквозь полупрозрачное сёдзи, отчего домик казался почти хрустальным. Для освещения в то время употребляли масляные светильники и восковые свечи, но господин Токугава не любил (и это знали все в замке) открытого огня, предпочитая, чтобы его неровный свет приглушался стенками фонаря, которые можно было сделать матовыми или цветными.

Ал разглядел в глубине домика силуэт высокого, чинно сидящего мужчины и узнал в нем даймё. Рядом с ним хлопотали две женщины. Одна грузная и маленькая, а другая тоненькая и с высокой, по последней моде прической, из которой торчали шпильки.

Ал замедлил шаг, любуясь театром теней.

Садик явно просматривался со всех сторон охраной так, что на расстоянии, достаточном для метательного ножа, мышь не сумела бы протиснуться в эти райские кущи. Но вот для лука, мушкета или кремневого ружья тень даймё на сёдзи из рисовой бумаги была мишенью лучше не придумаешь. Хотя откуда во дворце такое оружие? Всех проверяют, шмонают, только что в задницу не заглядывают.

Около мостика, ведущего к хижине, сидели на пятках два самурая. Застывшие, с обнаженными мечами на коленях и фанатичными взглядами, они ни в какое сравнение не шли с нашими солдатушками. Те непременно трепались бы, без умолку травя байки и смоля папироски.

Ал и Уильям Адамс прошли по мосту, и Ал сразу же опустился на колени перед Токугавой, а Адамс сел в позе лотоса, с устремленным черт знает на что взглядом и улыбкой идиота.

Услышав голос Токугавы-но Иэясу, Ал несмело поднял голову и сразу же столкнулся с устремленными на него глазами сидящей рядом с даймё красавицы. Голубое кимоно с серебряными лотосами и журавлями необыкновенно шло прекрасной переводчице, чья хрупкая красота благодаря небесно-голубому цвету казалась еще прозрачнее и тоньше. Неземная, волшебная, удивительная – Ал не мог подобрать эпитетов, при помощи которых можно было передать красоту Марико-сан. Его Марико, той самой, к которой он шел долгие годы или века. Тода Марико – женщина-звезда, женщина, предназначенная для него точно так же, как он для нее.

Ал потупился, опасаясь выдать себя слишком откровенным взглядом и пряча свое вдруг расцветшее чувство дальше и глубже в сердце. Игра, затеянная им с Токугавой-но Иэясу, еще не была выиграна. Даймё то шел навстречу, то отгораживался непрошибаемой стеной недоверия.

Да, после первой аудиенции в замке Ал чуть не умер, осознав, что перед ним не привычный по книге Таранага из рода Миновару, а настоящий, подлинный Токугава Иэясу, о котором он совершенно ничего не знал. Выйдя от Токугавы-сан, Ал шел за провожающими его самураями, еле переставляя ноги. В голове вращались шарниры, дыхание перехватывало.

«Я не в книге! Не в романе! Я в настоящей Японии! Еще хуже – в Японии семнадцатого века!»

Он отер рукавом выступившую на лбу испарину. Ситуация была невозможной и одновременно с тем реальной. До ужаса, до полной усрачки реальной! Ситуация, от которой хотелось орать во весь голос или биться головой о стены.

В семнадцатом веке кормчий Уильям Адамс попал в другую страну. Да, он застрял здесь навсегда, женился, наплодил детишек, служил, рвался на родину, умер. Это было ужасно, но одновременно с тем у кормчего Адамса просто так сложилось. На самом деле он мог покаяться перед иезуитами, и чисто теоретически те могли вывезти его в Европу. Мог вымолить разрешение на отъезд у Таранаги или его преемника – Сударе.

Алу было некого просить, не на кого надеяться, его время еще не настало. И даже если бы он и предпринял отчаянную попытку удрать из Японии на рыбачьей джонке, он не смог бы этого сделать. Куда удрать? Привычной ему России еще нет, одна тысяча семисотый год, Петербург не построен. Да и не его бы это был Петербург. Царь Петр, бородатое купечество, немцы и голландцы...

Ал чувствовал себя челноком в безбрежном океане, птицей, под крыльями которой простиралось бесконечное зеленоватое пространство воды и не было ни клочка земли, на которую можно было бы просто сесть и перевести дух.

Ужасная игра сделалась настолько схожей с реальностью, что Ал вдруг понял, что уже не выберется из нее. Не выберется, потому что не понимает правил этой самой игры, не поймет, где располагаются замаскированные двери, или потому, что на самом деле никакой игры нет. Исчез призрачный Питер, растаял Невский проспект, исчезли Гражданка и Купчино. Нет больше Эрмитажа и Дома книги, нет гранитных набережных и Ростральных колонн, нет Новой Голландии, Сенной, нет метро и остановок троллейбусов и трамваев. Нет ни клочка асфальта, и только неуправляемые еще людьми реки несут свои величественные волны сквозь леса и болота. Утки, зайцы, заросли вереска и багульника, камыш и топи, клюква и морошка...

И никого, никого из знакомых. Ни одного человека во всем мире, ни одного не то что близкого, а просто знакомого человека, лицо которого видел пару раз в метро и отчего-то запомнил. Пустота...

– Токугава-сан просил вам передать, что с этого дня я буду вашей переводчицей, если вы, конечно, не возражаете, – весело поклонилась ему красавица.

И Ал с удивлением вновь увидел, что он в крошечном ухоженном домике, а перед ним на подушках сидят сам даймё Токугава Иэясу, полная дама и прекрасная переводчица.

– Мое имя – Тода Марико, – подтвердила она догадку Ала.

– Почту за честь, госпожа Тода, – поклонился Ал.

– Можете называть меня Марико.

Она была очаровательна.

– Благодарю вас, Марико-сан.

– Мой господин спрашивает: откуда вы знаете наш язык и почему в момент задержания при вас был самурайский меч? – перевела Марико.

– О, это очень долгая история, и Токугаве-сан она, должно быть, покажется скучной, – начал Ал заранее заготовленную фразу.

Было приятно говорить на английском, а не подбирать японские слова.

Марико перевела и выслушала ответ Токугавы-сан.

– Мой господин говорит, что он любит истории и у него много времени. Впрочем, если ему покажется, что ваша история действительно скучна, он остановит вас.

– Для того чтобы рассказать, как попал ко мне меч и почему я начал изучать японский язык, необходимо вернуться на двадцать четыре года назад. Тогда мне было двенадцать лет. Мой отец был купцом и имел свои корабли – «Мадонна», «Дева Мария» и «Бабочка», – которые плавали в разных морях, умножая наше состояние.

Токугава остановил рассказ, о чем-то спрашивая Марико.

– Мой господин интересуется: неужели ваш отец мог позволить себе иметь целых три корабля?

Удача! Токугава попался в первую же ловушку, смастеренную для него Алом. В его голосе читались недоверие и легкая зависть. Геймер мысленно занес на свой счет одно очко. На самом деле перед Токугавой-но Иэясу он мог назваться кем угодно, вплоть до принца крови. Но что бы это дало? Почти наверняка его слова были бы подвергнуты сомнению: кто, зная, что его нельзя проверить, не постарается возвысить себя? Но, даже если ему и поверят, в Японии все его права все равно не имеют значения. Здесь он пленный, трофей, в лучшем случае гость.

Кроме этого, Ал намеренно хотел оскорбить великого даймё, показав ему, что он, сын простого купца, имеет свой собственный, причем очень хороший корабль, а его отец имел целых три, в то время как в Японии нет даже такого понятия, как флот.

– Для того чтобы успешно торговать, необходимо иметь несколько кораблей, – деловито сообщил Ал и утвердительно кивнул головой. – Так удобнее. К тому же отец нередко выступал посредником между разными купцами. Посредничество – прибыльное дело, если подходить к нему с умом и уважением к своим партнерам.

В огород Токугавы-сан полетел второй камешек. Ал прекрасно знал, что Япония и Китай находятся в состоянии конфликта, тем не менее Япония не может обойтись без китайского шелка. Посредниками в торговле между Китаем и Японией выступали иезуиты, чей «черный корабль» ежегодно привозил в Японию груз драгоценного материала и уходил, набитый доверху золотыми и серебряными слитками. Александр хотел вызвать лежащую на поверхности ассоциацию и преуспел в этом.

– Но однажды все его три корабля, груженные пряностями и шелками, попали в жестокий шторм и затонули вместе с ним где-то у берегов Индии. После смерти отца я хотел наняться на какой-нибудь корабль юнгой или матросом, но это было непросто. Ко всему прочему я и мой друг Уильям, – он тепло посмотрел на Адамса, ненавидя его при этом всей душой, – были приписаны к школе кормчих старого Альбана Карадока и должны были еще два года учиться, после чего тот обещал выправить нам бумаги и помочь наняться на какой-нибудь корабль.

Постоянно путаясь в именах кормчего, Ал пытался не сорваться и не назвать кормчего по-книжному – Блэкторном.

– Нужно было продержаться каких-нибудь два года. Но все наше имущество ушло в уплату отцовских долгов. Он же не мог один снарядить три корабля, поэтому этот поход кроме отца финансировали еще два купца, которые потом и забрали за долги почти все, что мы имели. Мать была вынуждена податься в прачки, я тоже не гнушался никакой работы. Вы же понимаете: мало того, что мы должны были собрать денег на еду и какое-то жилье, нужно было лечить Уильяма.

Он снова посмотрел на Блэкторна с любовью и теплотой.

– Господин Токугава спрашивает: кто вам господин Уильям Адамс и давно ли он в таком состоянии?

– Уильям был сыном матроса с «Девы Марии». Когда во время шторма того смыло за борт, отец взял мальчика к нам домой. «Ты должен относиться к Уильяму так, как если бы он был твоим братом, любить его и защищать», – сказал отец. Нам с Уильямом тогда было по шесть лет.

Ал поднял глаза на Токугаву Иэясу, стараясь понять, удалось ли ему затронуть его за живое. Японцы двадцать первого века, которых знал Ал, были сентиментальны, так, может, и их предки отличались ранимостью и чувствительностью?..

Лицо Токугавы-сан оставалось непроницаемым, как маска сфинкса. Зато женщины разволновались.

– Отец добавил, что однажды, когда на «Деву Марию» напали пираты, отец Уильяма закрыл его собой. Поэтому мой отец чувствовал себя обязанным отцу Уильяма. Мы сразу же подружились и действительно стали словно братья.

В девять лет мы оба поступили в школу кормчих и учились целый год, когда в наш город вдруг пришла страшная эпидемия. Я заболел и лежал без движения десять дней. Доктора сказали, что я не выживу. Мать день и ночь молила Бога, чтобы тот не забирал меня, а Уильям впал в странное оцепенение. Он сел у моей кровати, скрестив ноги, и часами смотрел в одну точку. Через десять дней я очнулся, а Уильям – нет. Умирая, я чувствовал, как моя душа уносится куда-то через бесконечные лабиринты – вниз, вниз, вниз. Как вдруг появился светлый силуэт другого мальчика. Это был Уильям. Он дал мне руку и вывел к свету.

– Вы сказали, что болезнь настигла вас в десять дет, но вы уже учились в школе кормчих и собирались продолжать учебу после смерти отца. Вы говорили только о себе или о господине Адамсе тоже? – перевела вопрос толстой японки Марико. – Возможно ли, что он закончил школу, находясь в таком состоянии? Но если не закончил, то как он оказался на корабле?

– Дело в том, госпожа, что Уильям не постоянно находится в таком состоянии. В море он другой человек – гений или ясновидящий. Он всегда знает, откуда подует ветер, может ориентироваться в кромешной тьме. Я думаю, что судьба, отобравшая у него его жизнь, наделила его даром быть лучшим кормчим, которого когда-либо знали земли и моря.

– Означает ли это, что он многим лучше вас? – перевела Марико вопрос Токугавы-сан, который казался очень заинтересованным.

– Да, – потупился Ал. – Безусловно, я ничто по сравнению с Уильямом Адамсом. Но я горжусь тем, что имею возможность всякое плавание видеть его замечательное преображение! Он ведь без меня ни за что не пойдет в море.

Последняя фраза была необходимой добавкой. Мол, Адамс – гений, но не вздумайте делать ставку только на него – проиграете. Вам нужен Уильям Адамс? Нет проблем. Только взять его придется с приложением в виде меня – того, без кого легендарный кормчий не более чем овощ.

– Карма, – услышал Ал голос Токугавы.

Геймер напрягся, силясь понять слова даймё, но сумел разобрать только «Андзин-сан» и «карма».

Глава 13

Истории продолжаются

– Мой господин говорит, что карма наделила вашего друга редкостными способностями, когда он медитировал у вашей постели. В этой истории господин Токугава обратил внимание на то, что и вы в тот день получили необыкновенный подарок – лучшего кормчего, который будет работать на вас, и только на вас, как его отец работал на вашего отца. Карма.

– Да. Карма. И господин Токугава прав. Но на самом деле я получил и другой дивный дар. С тех пор я начал видеть чудесные сны: другие страны, незнакомых мне людей, узнавать их судьбы. Два года после болезни я видел во сне одну азиатскую страну, где бывал чаще, чем в других странах, – поспешил Ал придать себе недостающий вес. – Однажды я нанялся на работу в крепость, в которой служило множество японцев. Их называли «ронины»^[29].

– В Европе много крепостей, где служат японцы? – перебил рассказ Токугава.

Марико перевела его слова, даже сымитировав оттенок голоса, чего ей прежде не удавалось.

– Да. В Европе во многих крепостях проходят обучение и служат японские воины. Я привязался к одному старому ронину, который признал в моих снах свою страну и начал учить меня японскому языку и владению самурайским мечом.

– Как его имя и из какого места он был родом? – спросил Токугава.

В этот раз Ал понял смысл его слов и сразу же ответил:

– Мой учитель не называл мне своего настоящего имени, так как считал, что недостоин носить его, поскольку не сумел спасти в бою своего ондзина^[30] и, таким образом, покрыл свое имя позором. Я понял только, что он был родом с какого-то маленького острова, на котором все люди говорят немного не так, как вы, Токугава-сан, поэтому я плохо понимаю вас, а вы меня.

Он замолк и почтительно дождался, когда Токугава позволил продолжить.

– Учитель сказал, что многое из того, что я видел во сне, было в истории Японии. И добавил, что мне нужно обязательно попасть в эту страну, где мои способности раскроются самым неожиданным образом. Он считал, что в прошлой жизни я был японцем, может быть даже самураем, и теперь моя душа летает ночью в Японию, чтобы сделать нечто, что я не сумел сделать в прошлом воплощении. Умирая, он отдал мне свой меч и произнес вот такое стихотворение:

Я не могу повторить его стихотворение на японском, столько времени прошло, я перевел его на свой язык и так запомнил.

На самом деле тщательно подобранное стихотворение походило на предсмертное стихотворение тайко.

Токугава не мог не заметить сходства. А значит, появлялся еще один шанс заинтересовать его.

Даймё снова заговорил. Марико перевела.

– Господин Токугава хотел бы знать: помогло ли вашим способностям нахождение в Японии?

– Сны сделались более четкими и конкретными. Но у меня было мало возможности погружаться в мои ночные странствия, господин. – Ал улыбнулся. – Дело в том, что, когда я голоден, опечален или изможден, я не сплю вообще или засыпаю и сплю как убитый, без всяких снов.

– Чем именно вы занимались в крепости, в которой познакомились со своим учителем? – снова спросил Токугава.

– Обучал ронинов владению кремневыми ружьями и мушкетами, – выдохнул Ал, страшно довольный тем, что Токугава сам вывел его на эту тему.

– Для чего понадобилось обучать ронинов? – Голос Токугавы-сан сделался жестче.

– Я не знаю, господин. Но современные войны ведутся современным оружием.

Токугава Иэясу возмущенно встал и какое-то время молчал, глядя перед собой. Затем он заговорил, разрезая нависшую тишину голосом, точно ножом.

Марико затараторила вслед за ним, опустив лицо:

– Мой господин считает огнестрельное оружие самым предательским оружием на земле. Тем более когда его используют против вооруженного мечами и луками врага.

– Да. Огнестрельное оружие имеет явное преимущество перед мечами и луками. – Ал выдержал взгляд Токугава-сан. – Надеюсь, что пример, который я хотел бы привести, не покажется господину Токугаве-сан излишне грубым. – Ал поклонился. – Этот домик светится изнутри как фонарик. Любой легко различит тень на прозрачных стенах. Охрана видит каждый дюйм на расстоянии броска ножа. Тем не менее, если в замке найдется всего один человек с мушкетом и расположится на балконе, который виднеется на западе, один выстрел, и...

Толстуха побледнела, а Токугава улыбнулся и сел на свое место.

– Что ж, вы правы, Андзин-сан. И вы очень смелый человек, если рискуете говорить такое, – перевела Марико слова даймё. – Мы продолжим начатый разговор. Но, прежде чем отпустить вас, господин Токугава хотел бы спросить: можете ли вы предсказывать будущее других людей? И если да, то почему вы не сделали это вашей профессией?

– Для того чтобы зарабатывать деньги гаданием, нужно уметь гадать. Я же хоть и вижу иногда возможное будущее человека, но это происходит почти помимо моего желания, я как челн в море, который волны швыряют то вправо, то влево, и неизвестно, к какому берегу его в конце концов прибьет. Например, я не могу сказать, как зовут самураев, стерегущих мост, по которому я только что проходил. Что же касается моих снов, то я вижу в них людей, с которыми, возможно, никогда в жизни не встречусь...

В разговор снова вступила полная женщина, и Марико перевела:

– Госпожа Кирибуцу просит вас, если это возможно, рассказать какой-нибудь сон о Японии, который кажется вам интересным.

Глава 14

Тода Марико

– Боюсь, то, что я могу сообщить, прежде всего не понравится вам, госпожа, – склонился Ал перед прелестной переводчицей.

– Почему? – подняла она красивые брови.

– Я видел во сне вас.

Токугава о чем-то переспросил, и Марико перевела ему слова Ала, а затем, выслушав ответ, перевела сказанное:

– Господин Токугава хотел бы послушать, несмотря ни на что.

– А что думаете по этому поводу вы? Ведь это ваша жизнь?

Ал попытался заглянуть в глаза переводчицы, но в них не было ни страха, ни любопытства.

– Прошу вас выполнить то, что сказал Токугава-сан, – попросила она, поклонившись. – Моя жизнь всецело принадлежит ему.

– Я видел Марико-сан юной девушкой, на ее долю выпали жестокие испытания. Ее мать была добродетельнейшей из женщин. Она вела все хозяйство мужа, экономя и не позволяя ни себе, ни домочадцам ни малейших излишков, так как все деньги шли на содержание самураев мужа. И надо сказать, что его войско было образцовым и всегда больше, чем он был обязан поставить своему сюзерену в случае войны.

Однажды уважаемый отец Марико-сан пригласил на обед своего даймё и военачальников, пообещав, что это будет настоящий пир. К сожалению, приглашая самого даймё, он не счел нужным уточнить, есть ли в семье деньги, необходимые для пира такого ранга. А денег не было. Тогда мать госпожи Марико-сан продала свои роскошные волосы, пожертвовав ими ради чести супруга. Вот что я видел во сне. Одна Марико-сан сможет сказать, отражает ли этот сон реальность или нет.

Марико перевела все автоматически, с каменным лицом. После чего Токугава Иэясу попросил ее подтвердить или опровергнуть сказанное гостем.

В полной тишине Марико низко поклонилась Токугаве-сан, выдохнув:

– Хай!

– Я не стану пускаться в подробности относительно дальнейшей жизни госпожи Марико. Скажу только, что все жизненные невзгоды она всегда принимала стоически, как истинный самурай.

По лицам Токугавы-сан и Кирибуцу было видно, что они прекрасно осведомлены насчет судьбы своей переводчицы.

– Но сейчас над госпожой Марико вновь нависла рука судьбы. Ее муж... – Ал сделал выразительную паузу. – Он жесток, груб и неистов в гневе. Господин Токугава, – Ал приложил правую руку к груди, – вы можете лишиться замечательного переводчика. Госпоже Марико следует развестись с мужем или хотя бы держаться от него подальше. Извините, если по незнанию допустил грубость или был неучтив.

Доводя Марико, не любившую обсуждать с посторонними семейные дела, Ал преследовал понятную ему цель. На самом деле, раздувая мнимую опасность, он хотел закричать на весь осакский замок: «Господин Токугава, отдайте мне эту женщину, ради всех богов! Потому что я, кажется, люблю ее, как никого не любил до этого!»

После рассказа все какое-то время молчали, переваривая услышанное. Наконец Кири-сан попросила Марико выяснить у гостя, всегда ли он видит одно только прошлое или ему случалось заглядывать в будущее?

– Я уже говорил, что почти не умею управлять своими видениями. К тому же, когда удается заглянуть в судьбу незнакомого мне человека, очень трудно определить, что ты видишь: прошлое, настоящее или грядущее. Кроме того, до сих пор мои сны были в основном о Японии, в которую я попал лишь теперь.

Уже успокоившаяся и почти вернувшая себе прежнее безмятежное расположение духа Марико перевела сказанное Токугаве-сан и, выслушав новый вопрос, теперь уже от своего господина, перевела его Алу:

– Господин Токугава просил меня уточнить: действительно ли вы сказали «почти умею управлять видениями» или это обычная оговорка? Действительно ли вы можете по своему желанию узнавать будущее или прошлое людей?

– За то время, что обладаю этим странным даром, я понял только одно. Если я нахожусь рядом с каким-то человеком и сочувствую ему, в решительный момент мне может прийти видение, в котором я увижу подстерегающую его опасность и могу попытаться отвести руку судьбы. Но это не всегда получается. На корабле у меня была книга, при помощи которой я мог достаточно быстро настраиваться на нужное мне состояние и получать ответ или подсказку. Но, к сожалению, ее отобрал у меня господин Касиги Оми. И теперь мои видения стали более чем беспорядочными, – сокрушенно замотал головой Ал.

– Я сейчас же отдам приказ, чтобы книгу разыскали и вернули, – грозно пробасил Токугава. – Эту книгу, как и все, что было на корабле, до последней крысы, должны были отправить ко мне. Как выглядела ваша книга?

Ал уловил суть вопроса и кивнул Марико, что перевод не нужен.

– О господин, нет смысла вдаваться в описание этого предмета, – улыбнулся он. – Уверяю вас, что, когда ваши люди найдут книгу, они сами поймут: это она.

– Странный ответ. И, должно быть, странная книга... – Токугава почесал голый подбородок. – На каком языке она написана?

– На языке московитов. Это далеко на севере, где торговал мой отец...

В воздухе повисло ожидание. Токугава чувствовал, что аудиенция непростительно затянулась, и одновременно с тем ему хотелось продлить удовольствие. Он вежливо кивнул Марико, сказав несколько слов, и она ответила ему глубоким поклоном.

– Господин Токугава доволен беседой. Он поблагодарил меня за помощь и велел передать вам, что эта встреча не будет последней.

Глава 15

Сюрприз от кормчего

Жестокая и опасная игра велась вокруг трона покойного тайко, черные тени его бывших друзей и придворных кружили по коридорам замка, шептались за полупрозрачным сёдзи из рисовой бумаги. Черные тени живых, скрывающих за семистворчатым занавесом свои подлинные лица и души, не узнавали друг друга, нередко встречаясь с тенями давно или недавно умерших, погибших в осакском замке и не могущих найти из него выход.

Набитый до отказа тенями живых и мертвых замок гудел как улей, стонал, и эхо разносило все эти звуки. Ровный ритм шагов стражи приглушался мягкими татами, любовный шепот смешивался с тихим шепотком шпионов, а экстатический крик – с предсмертным криком.

Самое странное, что, несмотря на все это мельтешение, возню и кипение, где-то нет-нет и начинала звучать песня, сопровождаемая сямисэном^[31], чьи струны извлекали нежные звуки, заставляющие воздух вибрировать от наслаждения, распространяя флюиды удовольствия на все покои замка.

Но передышка была недолгой.

* * *

Господин Исидо уже давно заготовил отчеты о расследовании дела об убийстве главного хранителя сокровищницы тайко господина Омои, а также двух его военачальников. Как говорил покойный тайко, в деле составления отчетов Исидо-сан не знал равных. Теперь же комендант замка и член Совета регентов превзошел сам себя, добившись высочайшего уровня в этом непростом искусстве. Из его отчетов господин Токугава мог получить массу наиважнейших, но на поверку не стоящих ровным счетом ничего деталей.

Сыщики Исидо-сан действительно работали не покладая рук, и его личный талант писателя и стратега еще больше возрос за время расследования этого и других произошедших в последние дни преступлений. Но мало того, что все бумажки были на месте и собраны в рекордно короткий срок. Для предъявления главному даймё Токугаве-но Иэясу у Исидо были даже заготовлены виновные, сознавшиеся в преступлениях убийцы, которых господин Токугава мог по собственному усмотрению казнить на любой понравившийся ему манер.

То есть у Токугавы не было ничего, а у Исидо было все. Исидо убивал друзей и союзников своего врага, а теперь Токугаве-сан оставалось только обрушить свою ярость на головы ни в чем не повинных смертников.

«Так делает ребенок, который не может нагрубить старшему. Желая унять свой гнев, он бьет игрушки, – усмехнулся про себя Исидо, поглаживая фигурки шахматной партии «Серые против коричневых». – Скоро все узнают, что грозный Токугава не более чем сопливый младенец. Еще несколько таких же успешных ходов, и Токугава Иэясу будет вынужден совершить сэппуку, а я почту за честь помочь ему в этом».

В этот день у Исидо было замечательное настроение. В спальной комнате его ждали два мальчика, с которыми он желал разделить ложе и, может быть даже, к утру испробовать на них машинку для разбивания пальцев, привезенную «черным кораблем» из Испании.

* * *

В осакском замке Алу и Уильяму были предоставлены расположенные рядом смежные комнаты. С тех пор как кормчего стали хорошо кормить и за ним начал присматривать личный лекарь Токугавы-сан, сознание все чаще навещало Уильяма Адамса. Это не могло не радовать Александра, который старался пользоваться минимальными проблесками здравого ума кормчего, для того чтобы получить у него информацию, которую в дальнейшем можно было передать Токугаве-сан.

К великой радости Ала, Джон Блэкторн, как невольно продолжал называть его Александр, по-прежнему испытывал панический ужас при одном упоминании о самураях, так что Ал мог на законных основаниях взять на себя роль министра внешних отношений, не беспокоясь о том, что в какой-то момент кормчий может взбунтоваться и отправиться на переговоры сам.

Блэкторн поправился и даже умудрился нагулять жирок. В хорошие моменты, когда сознание возвращалось к нему, он любил лежать на подушках, поедая принесенные ему яства и запивая их великолепным саке.

Странно, находясь на экскурсии в Японии двадцать первого века, Александр не понял вкуса рисовой водки, а теперь выпивка даже нравилась ему. Возможно, причиной этой перемены были придворные дамы, которые подливали в крохотные чашечки саке, улыбаясь и бросая на Ала томные взгляды. Любую из этих красоток он мог запросто оставить у себя на ночь, и та не сопротивлялась бы, так как это входило в круг ее профессиональных обязанностей. Служившие при замке женщины все поголовно были из рода самураев, а самураи знали, что такое долг. Долгом же называлось беспрекословное подчинение своему сюзерену. А сюзерен повелел обслуживать иностранцев...

Ал заметил, что, люто ненавидя иезуитов и страшась самураев, кормчий с радостью и учтивостью придворного обращается с прислуживающими ему женщинами. С двумя из них он уже имел постельные отношения и, по всей видимости, собирался продолжать в том же духе.

Находясь в здравом уме и твердой памяти, Блэкторн, или Адамс (черт его знает, как теперь это будет звучать правильно), мог отвечать на любые вопросы касательно истории, судоходства или военного дела. Это был настоящий кладезь информации. Подобно многим людям своего времени, кормчий бегло говорил на латыни, португальском, испанском, английском и, естественно, родном голландском языке, а также немного знал немецкий. Он обладал потрясающей зрительной памятью и мог достаточно четко нарисовать карту мира, причем как политическую, так и географическую, что было необходимо Токугаве-сан. Он хорошо знал арифметику и мог довольно быстро рассчитать сложное математическое уравнение.

Правда, его почти невозможно было вытащить с собой на прогулки: под страхом смерти он не желал покидать свою комнату, предпочитая лежать, наслаждаясь вкусной едой и приятной компанией.

Так Ал прожил в замке около месяца, передав Токугаве-сан сведения, частично полученные от Уильяма Адамса и частично заимствованные из мудрой книги, которую Алу вернули в целости и сохранности.

Меж тем он начал замечать, что в поведении кормчего наметились новые странности. Так, если, находясь в здравом уме, Адамс осторожничал настолько, что отказывался покидать отведенную ему комнату, то, впадая в безумие, он из этой комнаты норовил не просто выйти, а сделать это по возможности незаметнее. Причем самое странное, что ему это удавалось. Подобно ниндзя, ночью кормчий обматывал голову подвернувшейся под руку тряпкой или полотенцем и исчезал из отведенных ему покоев. При этом ни стража, ни прислуга ничего не знали о ночных странствиях пленника Токугавы. Каким-то непостижимым образом кормчему удавалось исчезнуть из своей комнаты, обманув внимание стражников.

Из совершаемых им походов Адамс норовил притащить Алу какое-нибудь доказательство успешности последних. Так, однажды он положил перед Алом красный цветок, какие росли только во внутреннем садике коменданта замка господина Исидо. Садик охраняли пять десятков отборнейших самураев, и Алу стоило немалых трудов объяснить дотошной прислуге появление цветка в своей комнате. Пришлось сказать, что магнолию принесла в клюве маленькая птичка.

В другой раз Адамс притащил купальный халат господина Токугавы. Но чаще это были вещи, украденные в кухне, бане, казарме. Иногда это была мелочовка, которую Блэкторн мог тырить у видящих десятые сны служанок.

Но однажды трофей, принесенный безумным кормчим, поверг Ала в состояние, близкое к истерике. В то утро Адамс разбудил его ни свет ни заря, положив на одеяло, которым покрывался Ал, сверток шелка.

– Черт бы тебя побрал, кормчий! Что это такое?

Ал лениво выпростал руку из-под одеяла и потрогал принесенный ему дар. В ту же секунду его пробил пот, сна как не бывало. Перед Алом на постели лежал запеленатый в немыслимо дорогой шелк младенец.

– Что за дела, Блэкторн?! Откуда ты его взял?! – зашипел Ал, стараясь производить как можно меньше шума.

По взаимной договоренности, с глазу на глаз он называл Адамса Джоном Блэкторном. Это имя было чем-то вроде пароля, о котором не знал никто в замке, и в то же время это была связь с книгой, с игрой, с мечтой о Японии.

Вместо ответа кормчий блаженно улыбнулся и сел у стены, скрестив ноги в позе лотоса. На его лице блуждала идиотская улыбка.

Ал взял младенца на руки. Он не очень-то хорошо разбирался в детях. Этому на вид было несколько месяцев. Большие карие глаза смотрели на Ала с озорством и неподдельным интересом. Пухленький ротик двигался, носик был крошечным и курносым.

«Во попал!» – сказал сам себе Ал и начал распеленывать ребенка. Он понятия не имел, как объяснит, что тот делает в его комнате.

– Зачем ты украл его, поганец? – обратился он к счастливой физиономии кормчего. – Украл и, пожалуй, убил кого-то. Хорошо, если кормилицу или служанку, это еще простят. Но что, если мать?! И, судя по дороговизне пеленок, мать не из простых людей... О Боже! Что я скажу Токугаве-сан?!

Он развернул пеленки и убедился, что имеет дело с мальчиком. Не помня себя от ужаса и все еще не зная, что говорить и что делать, Ал снова запеленал ребенка, но таким образом, чтобы два края пеленки можно было расположить подобно ручке от сумки.

Приспособив свою ношу на плече, он вышел с нею в коридор. Дежурившие там самураи приветствовали Ала дружелюбными улыбками и поклонами. Без сомнения, они видели сверток, но не поняли, что такое тащит гость. А впрочем, их ли это дело?..

Ал спустился на кухню, где уже хлопотала прислуга, и, подозвав к себе одну из женщин, небрежно положил ей на руки малыша.

– Анатано намае нан дес ка?^[32]

– Эрика дес, – поклонилась баба.

– Кодомо онака суета. Вакаримас ка? Исогу^[33].

Он выразительно приложил палец к губам, приказывая бабе молчать и для пущей острастки сверкая на нее глазами.

Та закивала, обливаясь потом.

– Эрика сан. Коре-ва ваташи-но сан!^[34]

– Хай! Вакаримаста! – поклонилась японка, сделав серьезное лицо.

– Химицу!^[35]

Ал жалел, что у него не хватает слов подчеркнуть, что он желает, чтобы это дело осталось в строжайшей тайне и что Эрика должна оставить малыша у себя. Он только еще раз приложил палец к губам и медленно и чинно поднялся к себе, оставив женщину с ребенком на руках.

Весь день Ал ожидал вызова к Токугаве-сан или вопросов от Марико, но все прошло благополучно. То ли Эрика действительно умудрилась скрыть от других появление у себя младенца, то ли хозяева знали о ребенке, но почему-то помалкивали.

Глава 16

Шахматная партия

С утра Токугаве-сан доложили о появлении у Андзина-сан ребенка.

– У какого именно Андзина-сан? – не сообразил со сна даймё.

Его новая наложница приготовилась уходить и теперь терпеливо ждала разрешения.

– У Золотого Варвара, – пояснила ему взволнованная Кирибуцу. – И еще новость. Как вы и просили, Току-тян^[36], настоятель монастыря в Нагое, пригласил к себе мать господина Исидо. Она очень набожная женщина и не посмела отказаться, – улыбнулась Кири. – Нам повезло. Теперь Исидо безоружен. Или, по крайней мере, на некоторое время безоружен.

Токугава показал юной наложнице, что та может уходить, и девушка, поблагодарив его и отбив поклон Кири, исчезла за бесшумно отодвинувшимся перед нею сёдзи.

– Да, нам повезло. – Токугава поднялся и, выйдя босиком на каменный балкончик, раздвинул полы своего кимоно и помочился, любуясь янтарными каплями, летящими с высоты башни в расположенный внизу садик. – Хороший день, не правда ли, Кири-тян? – Он улыбнулся, не скрывая радости. – Хорошо, когда дети любят своих родителей. Наши шпионы доносили, что Исидо обожает мать, а значит, пока она у нас в руках, есть надежда, что он прекратит подкарауливать, точно ночной разбойник, наших союзников.

– Да, удачно получилось, Току-тян. – Кири наклонилась и, взяв из встроенного шкафчика сандалии, принесла их господину. – Хорошо, когда дети почитают своих родителей.

Она засмеялась, грузно опустившись на колени и помогая мужу обуться. Токугава удивленно поднял на нее брови.

– Я подумала, что хорошо, что мы имеем дело с Исидо-сан, а не с Бунтаро-сан, который...

Она снова засмеялась, вытирая рукавом кимоно выступившие слезы.

Токугава брезгливо повел плечами. Бунтаро-сан был мужем переводчицы Марико и сыном друга Токугавы-сан Хиромацу. Молодчик прославился тем, что отличался неизменно омерзительным характером. Вспыльчивый и злобный, он был реальным проклятием всех членов семьи Хиромацу. От его грубости и жестокости регулярно страдали домочадцы, он бил жену и наложниц, отрезал уши и носы служанкам. Еще в самом юном и, можно сказать, нежном возрасте казнил собственную мать, заподозрив ее в измене отцу. После довел до самоубийства свою первую жену и за какое-то рядовое ослушание казнил старшего сына, а вкупе с ним и своего родного брата.

Тода Бунтаро был практически неуправляемым и неподвластным в минуты гнева даже собственному разуму. Одно только было хорошо в Бунтаро-сан: в настоящее время он был союзником и вассалом Токугавы-сан.

Думая о Бунтаро-сан, Токугаве-сан приходилось призывать на помощь весь свой здравый смысл вкупе с буддистскими принципами жизни, которые гласили, что нет никакого прошлого или будущего, одно сплошное настоящее. Так что, если забыть, что в прошлом Тода Бунтаро убил добрую половину своих ближайших родственников и слуг, а в будущем, скорее всего, попытается прикончить Токугаву или переметнется на сторону врага, – если забыть все это, живя одним только настоящим, получалось, что Бунтаро-сан еще как-то можно было терпеть.

Мысленно пообещав себе при первой попытке к мятежу казнить неуправляемого вассала, Токугава переключился на более занимающего его в это утро господина Исидо. Он попытался представить себе реакцию Исидо на известие о пленении матери. Следовало догадаться, как долго можно будет удерживать старушку в монастыре, чтобы, не дай бог, не причинить ей вреда. И, следовательно, сколько времени руки Исидо будут связаны, столько люди Токугавы-сан и он сам смогут жить в относительной безопасности.

В комнату вошли слуги со столиком для еды и свежим завтраком, их сопровождала одна из наложниц Иэясу, Садзуко. Она встала на колени, налила в чашечку зеленый чай и с поклоном передала ее мужу, тут же наполнив вторую чашку для старшей наложницы господина, Кири, которая как раз в этот момент вытащила из встроенного стенного шкафа шахматную доску. При этом Кирибуцу отдувалась и пыхтела так, словно ее попросили сделать Будда знает какое трудное дело. И это неудивительно: старшая наложница была невероятно толстой, так что любое движение давалось ей с трудом.

Кири опустилась на колени и поставила доску на второй, специальный столик из слоновой кости, предназначенный исключительно для этой игры, после чего смогла наконец вытереть платком лицо и с благодарностью принять поданный ей Садзуко чай.

Шахматные фигурки были раскрашены в коричневые и серые цвета. Вид оказавшейся в западне королевы вызвал понимающие улыбки Токугавы-сан и Кири. Садзуко не была посвящена в правила игры. Она только прислуживала за столом, стараясь быть милой и беззаботной, а главное, пытаясь сохранять былую грациозность, несмотря на уже достаточно большой живот, мешавший ей, по обычаю, низко кланяться, касаясь лбом татами.

Глава 17

В свете фонарика

Семилетний наследник престола Хидэёри заметил варвара, еще когда тот в сопровождении охраняющих его самураев пересекал внутренний замковый дворик, и, выскочив навстречу гостю, подбежал к висящему на стене фонарику, хлопнув по нему ладонью. При этом мальчик лукаво взглянул на чужака, снисходительно улыбнувшись ему, и тут же убежал в левый коридор замка.

«Наследник тайко демонстрирует свою ловкость, – усмехнулся про себя Ал. – Почему бы и нет? Мальчишки прежде всего остаются мальчишками, князья они, бароны, детишки новых русских или простых работяг. А значит, и вести себя с ним нужно так, как я вел себя с племянниками, детьми Аленки».

Сопровождающие Ала самураи, почтительно склонившись, дожидались, когда наследник скроется из виду, и затем продолжили свой путь.

Неожиданно послышались шаги, и навстречу им выскочили несколько женщин. Они быстро затараторили что-то, расспрашивая стражу. До Александра донеслось имя Хидэёри-сама, и он понял, что мальчишка сбежал от своих нянек. Главный из сопровождения Ала самурай показал дамам направление, в котором ускакал наследник, и даже отправил вместе с ними двух своих людей.

«Мальчишка есть мальчишка, даже если это наследник великого диктатора, – продолжал рассуждать про себя Ал. – Что он видел в осакском замке? Да ничего стоящего. Одни и те же мамки, няньки, дотошные учителя, готовые на все самураи, да еще два непримиримых врага – Исидо и Токугава, которые тащат мальчика в разные стороны».

Они остановились перед одной из комнат. Возглавляющий охрану самурай постучался условленным стуком, и сёдзи тут же отодвинулось, открывая перед Александром светлую, на первый взгляд лишенную всякой мебели и украшений комнату, в которой на кожаных подушках сидели Токугава, Марико, Кири и еще два японца, которых Ал не знал.

Поклонившись, они вошли в комнату и устроились напротив Токугавы-сан, усевшись на японский манер – на пятки.

В рукаве своего коричневого кимоно, какие носили все самураи клана Токугава, Ал нес очередные разоблачавшие иезуитов сведения, которые записал перед этим на время вышедший из своего состояния Блэкторн. За последнее время поганцам в рясах пришлось попотеть, отвечая на вопросы Токугавы-сан насчет распространения власти Португалии и Испании в мире, о вероломных вторжениях на чужие земли, свержении законных правителей, о грабежах и убийствах.

Ал плохо знал историю, путался в датах и именах правителей, вообще ничего не слышал о папских эдиктах. Единственное, что он запомнил из курса истории и прочитанных им для игровой деятельности книг, был один простой вывод: инквизиция – зло. Страшное зло. И пусть будут прокляты Божьи каратели во веки веков. Аминь.

Дома он на своем компе уничтожал последователей святого Доминика и Бернара всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Сейчас он получил реальную возможность подпортить саму их экономическую основу в Японии, разрушить посредничество в торговле шелком, на которой португальцы зарабатывали баснословные капиталы, предложив новых, более дешевых и менее вредных посредников.

На самом деле это была идея Блэкторна. Но поскольку никаких других идей у Ала не было, он не без успеха присваивал себе все ценные мысли кормчего. Слава богу, Уильям Адамс, или Блэкторн, как продолжал называть его Ал, ненавидел испанцев и португальцев и просто сыпал всевозможными фактами, которые Ал только успевал записывать.

Отдавая Алу книгу, Токугава выразил свое восхищение развитием печати у неведомых ему московитов и даже возжелал торговать с ними. На что Ал дал пространный ответ: мол, весна придет, лед растает, а может, и не растает – кто его знает, лед-то?

– Как вы себя чувствуете? – прервал размышления Ала Токугава.

– Благодарю вас, я совсем поправился и силен как никогда.

Сегодня он хотел поговорить с Токугавой-сан насчет скорейшего освобождения того из плена осакского замка, но не знал, можно ли доверять другим гостям. Из всего собрания он узнал лишь Ябу-сан и Хиромацу-сан. Уже второй раз Ал видел вблизи Железного Кулака. Согласно роману, в самом недалеком будущем Блэкторну будет отдана в качестве наложницы внучка этого монстра, умная, образованная и полезная во многих делах женщина. Теперь, смотря в лицо старого рубаки, Ал пытался представить, что ему или реальному Блэкторну посчастливится сделаться зятем этого вооруженного до зубов чудовища.

Марико сообщила, что по правую руку от Токугавы-но Иэясу сидит его наследник Хидэтада. О наследнике Токугавы Ал помнил только то, что тот сменит отца на посту сёгуна и введет ряд запретов на распространение христианской религии. Но эти сведения были пока еще никому не интересны, так что Ал припрятал их на потом, вместе с действительно ценным сообщением о том, когда сам Токугава удостоится чести стать сёгуном.

– Наши обычаи сильно отличаются от ваших, – снова заговорил Токугава, обращаясь к Алу. – Марико переводила синхронно, чуть отставая от господина, – удается ли вам привыкнуть? Возможно, вы хотели бы о чем-нибудь спросить?

Ал понял, что сегодня предполагается лишь светская беседа, и немного расслабился. Вопреки обыкновению, на Токугаве-сан было простое белое кимоно из хлопка, больше подходящее для бани, нежели для светских посиделок.

– Только что я имел счастье видеть уважаемого наследника и подумал, что, должно быть, ему скучно находиться все время лишь в обществе взрослых людей.

– Хидэёри-сан готовится принять в свои руки наследие отца, уважаемого и почитаемого всей Японией Хидэёси-сан – тайко. Ему нужно много учиться и общаться с людьми, которые могут его чему-то научить, – отрезал Железный Кулак.

Ему было неприятно, что иноземец посмел вмешиваться в такое важное дело, как воспитание наследника самого тайко.

– Да, конечно, уроки очень важны, – попытался говорить мягче Ал, – но мальчику нужны игры и другие дети. Например, в царственных домах Европы принято окружать наследника детьми знати. Таким образом, у него никогда нет недостатка в друзьях по играм, и одновременно с тем он с самого раннего возраста имеет свой собственный двор. Он живет вместе с детьми, которые, возможно, в дальнейшем займут места своих родителей при дворе. А значит, к тому времени, как он сядет на предназначенный ему трон, он будет знать их как облупленных, а они научатся подчиняться ему. Многие правящие дома, желая с малолетства приучить своих отпрысков к войне, имеют собственную армию, состоящую из детей или потешных солдат, которыми может командовать ребенок.

– Я думаю, что это мудро. Впрочем, я пригласил вас для того, чтобы искупаться вместе с нами. Я и наследник сейчас пойдем в уже известный вам садик, где я учу его плавать.

– Почту за честь.

Ал поднялся вместе со всеми, пытаясь восстановить кровообращение в ногах. С непривычки сидеть на пятках было неудобно.

Глава 18

Страсти по варварам

«Эти новые варвары совершенно непостижимы. – Ябу-сан расхаживал взад и вперед по комнате, не в силах больше скрывать свои чувства. – Я понимаю завышенные комиссионные за посредничество в торговле шелком, которые дерут с нас южные варвары, понимаю насаждение своих школ и повсеместное обращение местных жителей, включая самураев и даймё, в их веру. Это можно понять и предсказать. Но это?!»

Рядом с ним на коленях, не смея поднять голову, сидел осведомитель.

– Расскажи еще раз, Бучи-сан, про ребенка Золотого Варвара. – Ябу сел напротив своего шпиона, заглядывая ему в глаза. – Откуда этот чертов ребенок? Что он для Андзина-сан? Что он вообще собирается с ним делать?

– Я не могу ответить ни на один из ваших вопросов, господин. Ребенок мужского пола, на вид ему около двух месяцев. Он похож на наших детей. Скорее всего, он японец. Но откуда его взял Золотой Варвар, никто не знает. Известно только, что третьего дня он отдал его на кухню служанке Эрике, сказав, что это его сын.

– Сын! У варвара есть сын! – Ябу снова поднялся и забегал по комнате. – Но варвары пришли на своем корабле совсем недавно, так что даже если они и имели дело с какими-нибудь женщинами, то могли ли те понести от них и успеть разродиться? Означает ли это, что варвары размножаются не так, как мы или, скажем, китайцы? Это очень интересно, не так ли? Ты когда-нибудь слышал что-нибудь подобное?

Бучи-сан помотал головой, желая только одного: как можно скорее отделаться от дотошного Ябу. Его и так уже трясло от проклятого убийцы, деду которого его дед поклялся служить верой и правдой, признав его ондзином и став на веки вечные его добровольным вассалом, потеряв таким образом собственные земли и богатства.

«Стыдись, Бучи! Это недостойно тебя и твоих предков, которые поклялись страшной клятвой самураев служить клану Касиги. Ты должен напрячь сейчас все свои чертовы извилины и постараться ответить на вопросы господина», – приказал он себе.

– Нет, Ябу-сан, я ничего не слышал о таких делах. Но возможно и другое: Андзин-сан мог украсть ребенка у какой-нибудь бабы, мог быть свидетелем грабежа и убийства, когда младенец остался в пыли возле трупов своих родителей. Варвар мог пожалеть его и забрать с собой.

– Пожалеть... – Ябу почесал подбородок. – Да, мой племянник Оми говорил, что христианская религия основывается на любви к ближнему, а следовательно, и на жалости. Но христианин ли он? Помнится, священник в Андзиро и не думал заступаться за Андзина-сан и его команду. Он сам просил меня распять этих новых варваров, так как они, по его же словам, не были христианами.

– Тогда, быть может, он использует младенца с какой-нибудь другой целью?

– С какой?

Глаза Ябу налились кровью, руки дрожали.

– Многие японцы предпочитают заниматься любовью с мальчиками, некоторые – с очень маленькими...

– Да.

Ябу дотронулся до меча: ему показалось, что Бучи намекает на его собственные склонности.

– Вот я и подумал, как далеко может зайти страсть к маленьким мальчикам. Сначала он любит маленьких мальчиков, потом очень маленьких и, наконец, младенцев. В мире так много интересного и непонятного, Ябу-сама, – вздохнул Бучи.

– Очень может быть, но почему тогда никто до сих пор не доложил мне об этом? Как он умудряется предаваться наслаждениям с таким маленьким ребенком, чтобы никто вокруг не услышал ни звука? Мне кажется, что это практически невозможно.

– Тогда остается только одно, – Бучи сделал знак, отвращающий зло, – он использует его в колдовстве!

– В колдовстве! – подскочил на месте Ябу.

«Действительно, Токугава не раз говорил о том, что Золотой Варвар – сновидец. А от сновидца до колдуна один шаг. – Он задыхался от возбуждения. – Колдовство, конечно. Вот почему Токугава-сан делает вид, будто бы никакого младенца не существует. Он ждет дня, когда варвар сумеет показать, на что он на самом деле способен, воспользовавшись кровью младенца! Вот почему никто не ищет пропавшего малыша, вот как он появился в стенах хорошо охраняемого замка. Его принесли люди Токугавы. Конечно, если бы Золотой Варвар украл его у кого-нибудь из придворных или слуг, это не прошло бы незамеченным. Но совсем другое дело, если это ребенок эта^[37], доставленный в замок по приказу Токугавы-сан. Или его купили у крестьян. Это объясняет очень многое, почти что все объясняет».

Глава 19

Все еще в плену

– Почему ты не встаешь передо мной на колени?

Хидэёри смотрел на Ала с деланой строгостью будущего правителя Японии.

– Я встану на колени, если вы хотите, – улыбнулся Ал, – но у нас дома принято приветствовать принца грациозным поклоном, поэтому я и поклонился вам по-европейски, как сделал бы при дворе европейского монарха.

– Я хочу, чтобы ты встал передо мной на колени, как это принято в моей стране! – топнул ногой мальчик.

Ал послушно опустился перед ним, ткнувшись лбом в пол. Чего только не сделаешь, чтобы снискать уважение власть имущих. А этот мальчишка был ему просто необходим. Тем более после того, как Ал понял, что вместо строгого сюжета судьба подсунула ему нечто плохо просчитываемое и совершенно непредсказуемое. Ал и так уже сидел в Осаке дольше положенного, а это наводило на мысли, что, возможно, уже скоро и без того тонкая сюжетная линия бесследно исчезнет, оставив его наедине с суровой реальностью. В этом случае хорошие отношения с наследником были бы более чем кстати.

– Вы довольны, господин? – спросил Ал, распрямляясь и поднимая глаза на мальчика.

– Мне не нравится, когда со мной разговаривают без моего на то дозволения! Я прикажу отрезать тебе твой поганый язык, варвар!

Хидэёри подбоченился, поглаживая рукоять одного из своих мечей.

– Но тогда я не смогу рассказать вам о разных странах, в которых успел побывать, о королях и королевах, о морских пиратах и удивительных животных. Ни о чем не смогу рассказать.

Мальчик задумался. Ему, без сомнения, хотелось услышать все это. Но он не знал, может ли прекратить вот так вдруг распекать своего придворного или перевести все сказанное в шутку.

– Тогда я прикажу сохранить тебе язык, но велю выколоть глаза. Мне не нравятся твои голубые кошачьи глаза, ты похож на сиамскую кошку Кири-сан, это очень вредное животное. – Хидэёри покачал головой, цокая языком в подтверждение сказанного. – Да, я прикажу ослепить тебя, варвар, тогда твой язык будет рассказывать мне обо всем на свете, но при этом я не буду видеть твоих противных глаз.

Стоящая на коленях рядом с Алом Марико едва поспевала за наследником, который запретил ей во время всей аудиенции давать варвару мудрые советы. С такой помощницей, как Марико-сан, кормчий мог с легкостью одержать победу над наследником тайко, в который раз доказав, что Хидэёри всего лишь мальчик, который должен слушаться взрослых.

– Если вы велите ослепить меня... – Ал сделал вид, будто серьезно обдумывает новое предложение маленького садиста. – Если вы ослепите меня, господин, мы с вами не сможем отправиться в морское путешествие. Потому что без глаз у меня не получится управлять судном, и оно сядет на мель или разобьется о скалы.

Теперь пришло время задуматься Хидэёри.

– А ты точно возьмешь меня в морское путешествие? На настоящем корабле? – на всякий случай уточнил он и, получив положительный ответ, смилостивился: – Хорошо, я сохраню тебе глаза и... все остальное. Только ты теперь обязан взять меня на свой корабль.

– Конечно. Нужно только, чтобы Токугава-сама позволил нам выйти в море.

– Он позволит. Он добрый. Только бы господин Исидо не помешал. Но это ничего, я все устрою.

Хидэёри радостно улыбнулся Алу, после чего они отправились, по установленному Токугавой обычаю, плавать в небольшом озере внутреннего садика.

* * *

Господин Исидо прослушал отчет относительно общения Золотого Варвара с Хидэёри. Как обычно, его интересовала любая мелочь, и шпиону пришлось попотеть, отвечая на бесконечные вопросы начальника.

Наконец он отпустил самурая и сел. Токугава не посмеет сделать Андзина-сан наставником наследника. Этот вопрос может быть решен только на Совете регентов. Но, с другой стороны, Токугава может возразить, что проклятый варвар не является учителем Хидэёри, а дан ему в качестве забавы. Может ли он дать наследнику новую игрушку, пусть даже живую? А почему бы и нет?

Безусловно, Золотого Варвара нужно было убить. Причем уже давно. Но Токугава до сих пор не отпустил драгоценную заложницу – мать Исидо. А значит, действовать следовало очень осторожно.

Комендант замка задумался, есть ли у Золотого Варвара другие враги, и, к своему удивлению, насчитал их немало. Первыми в списке шли, разумеется, иезуиты, финансовые дела которых Андзин-сан серьезно подпортил. Кроме того, Исидо докладывали, что христиане считают Золотого Варвара еретиком. А значит, должны опасаться, что он начнет, пользуясь своим нынешним влиянием, распространять ересь.

Вторым в списке врагов шел даймё Касиги Ябу, который забрал его корабль и как будто уничтожил одного из людей Андзина-сан. По донесению тех же шпионов, христиане ценят жизнь. Получалось, Золотой Варвар должен будет отомстить за жизнь своего человека и забрать голову Ябу. Ябу-сан не может не учитывать такой возможности и, скорее всего, попытается убить золотоволосого. Правда, корабль потом перешел к Токугаве-сан, посему хозяина Эдо тоже нельзя списывать со счетов.

Исидо довольно потер руки. Получалось, что в скорейшей смерти ненавистного Золотого Варвара заинтересована уйма народа. А значит, будет легче легкого уничтожить коварного варвара, воспользовавшись, скажем, одним из приближенных Токугавы-сан или Ябу. Можно было нашептать в уши какому-нибудь не в меру вспыльчивому самураю, например Наге, сыну Иэясу, о том, что Золотой Варвар порочит имя его отца, и все – молодая кровь ударит в голову, а в результате Андзин-сан останется без головы. Или его уничтожит какой-нибудь новообращенный воин, посчитавший, что Золотой Варвар является врагом церкви.

Да, месть Исидо будет сладка, но только все это станет возможным после того, как проклятый Токугава отпустит его мать. Через своих людей в Нагое он уже подпустил слушок о том, что старушка простудилась в монастыре, находиться в котором для нее становится все опаснее и опаснее с каждым днем. Эту весть со дня на день должны были передать врагу.

«Неужели Токугава настолько потерял голову, что возьмет на себя смерть несчастной старухи? – задал себе вопрос Исидо и сам же ответил на него: – Не стоит чрезмерно беспокоиться. Токугава вернет мать в целости и сохранности. Он не настолько силен и не настолько глуп, чтобы, являясь, по сути, заложником, уморить такую важную фигуру, как мать своего злейшего врага. Шутить изволите, господин Токугава. Наша партия в самом разгаре, и скоро, пожалуй уже сегодня, вы отдадите приказ препроводить ее с почетным караулом и всевозможными предосторожностями в Осаку».

Глава 20

В плену точно в гостях

Последнее время светская жизнь Ала сделалась куда более насыщенной. С утра он проводил час или два в покоях Токугавы-сан, которому передавал полученные от Адамса сведения об окружающем мире, разных странах и обычаях, а затем направлялся на половину наследника.

Все самураи клана Токугава в обязательном порядке учились плавать. Любовь к воде Токугава сумел привить и Хидэёри. Частенько вместе с мальчиком тренировались в плавании Ал и Уильям, которые единственные в замке умели нырять, чем приводили мальчика и его свиту в настоящий восторг. Женщины хлопали в ладоши, шумно выражая свое одобрение.

Токугава, которому доложили о невиданной в Японии способности варваров нырять в воду, позабыл о важном совещании и припожаловал в садик, где повелел гостям научить и его прыгать в воду. Тренировка заняла целый час, в течение которого Токугава несчетное количество раз бился о воду. Его бедра, живот и грудь покраснели и болели, тем не менее он считал ниже своего достоинства отступать. Он тренировался и тренировался, пока у него не стало получаться. После чего Ал и Уильям поздравили даймё, и тот, довольный и счастливый, точно маленький ребенок, принял их поздравления, весело поклонившись в ответ.

После купания Хидэёри пил зеленый чай, после чего слушал рассказы Адамса или Глюка. Чаще говорил Уильям, который, в отличие от Ала, обладал реальной информацией и мог порассказать бессчетное количество интересных историй, легенд и сплетен, забавлявших наследника. Реже рассказывал Ал. Плохо разбираясь в истории и боясь из-за этого сморозить какую-нибудь глупость и получить взыскание от Адамса или Марико, он выбирал рассказы, в которых не участвовали исторические персонажи, часто переиначивая для Хидэёри и Токугавы-сан фильмы или книги.

Однажды, когда Уильям Адамс рассказывал о Китае и вдруг ни с того ни с сего замер, уйдя в себя, как с ним это нередко случалось, Ал решил продолжить рассказ приятеля реальной историей, произошедшей в Китае незадолго до того, как Ал выпил эликсир и скользнул в Японию начала семнадцатого века. Это была известная история о том, как сорокалетний геймер Цю Чэйвэй убил своего друга за то, что тот продал совместно выигранный ими виртуальный меч.

Ал начал так:

– В далеком-предалеком Китае жили-были два славных воина – Цю Чэйвэй и Чжу Цаоюань. Цю Чэйвэю исполнился сорок один год, и он был прославленным воином, побывавшим во многих битвах. Его другу было около двадцати, но слава его ничуть не уступала славе Цю Чэйвэя.

Однажды в Китае шла война, и Цю Чэйвэй и его друг Чжу Цаоюань вместе совершили немало подвигов, за которые китайский князь Он-Лайн даровал им меч, носящий имя Меч Дракона.

– Господин Хидэёри спрашивает, – прервала повествование Марико-сан, – почему князь подарил им один меч на двоих?

– Дело в том, – нашелся Ал, – что еще раньше князь объявил своим воинам, что тот, кто выиграет великую битву, получит Меч Дракона. А меч этот был только один, и его было невозможно поделить пополам. Отдавая меч двум воинам, князь думал, что таким образом только скрепит их дружеский союз. Но он ошибался. Каждый из воинов хотел владеть мечом поодиночке, хотя и не признавался в этом.

Вместе они построили домик дружбы, где должен был храниться Меч Дракона. Его охраняли верные слуги обоих воинов. Однажды Чжу Цаоюань прокрался в дом дружбы и, перебив людей Цю Чэйвэя, забрал меч. Завладев мечом, он продал его, решив, что, если его друг придет к нему с претензиями, он сумеет договориться с ним, отдав половину цены.

– Пропал Китай! Его околдовали южные варвары! – заключил Токугава. – Немыслимо, чтобы между моими самураями приключилась столь постыдная история. Как мог воин продать меч, а вместе с тем и свою честь?!.

Все закивали, соглашаясь с мнением даймё.

– Но что же было дальше? – торопил рассказ Хидэёри.

– Дальше. Как только Цю Чэйвэй обнаружил пропажу, он обратился к императорскому суду с просьбой призвать обидчика к ответу. Но судьи отказали ему, сказав, что такие споры должны решаться между воинами.

– Вот это правильно, – пояснил решение судей Токугава. – Что это за воин, который бегает и жалуется властям? У него отобрали меч или голову? Всегда есть возможность продолжать битву. Ты не можешь драться, когда умрешь. Хотя и это не факт...

– Тогда Чэйвэй ворвался в дом к Цаоюаню и потребовал у него вернуть меч. На что Цаоюань возразил ему, сказав, что сделанного не воротишь, и предложил другу забрать все полученные с этого дела деньги. Услышав, что меч утрачен безвозвратно, Чэйвэй выхватил из-за пояса нож и несколько раз ударил им вора. После он явился в суд и признался, что убил Цаоюаня.

– На месте Чэйвэя-сан я бы не стал возвращаться в суд. Это дело воинов, и я бы решил его как это и подобает самураю, – наконец подвел итог Хидэёри. – Своим недостойным поведением Цаоюань-сан подписал себе смертный приговор. Он не должен был жить, продав меч. Оказавшись на месте Чэйвэя-сан, я бы тоже убил предателя, после чего совершил бы сэппуку и умер с честью.

Пришедшая в восторг от такого решения наследника Марико-сан прослезилась. Слушавшие рассказ вместе с господами няньки Хидэёри тоже едва могли сдержать волнение.

Токугава погладил мальчика по голове.

– Признаться, я уже совсем было собрался остановить вашу неприличную историю, в которой князь делает глупость, даря один меч сразу двум воинам. Любой даймё в Японии нашел бы выход из этого щекотливого положения, предложив второму воину не менее достойный меч или увеличив его земельные владения. Хотя, возможно, князю Он-Лайну как раз хотелось избавиться от одного из этих воинов. Должно быть, они мешали ему, нарушая мир и спокойствие. – Он с минуту подумал. – Тем не менее Хидэёри-сан сделал правильный вывод, я горд за него и благодарен вам, Андзин-сан, за то, что вы помогли ему найти верное и единственно правильное решение.

Ал был почти что в трансе. История с убийством из-за виртуального меча мучила его. Сестра и Маразмус хором говорили, что обворованный геймер зазря порешил кореша, Ал же твердо знал, что тот был прав. И вот, наконец, он попал в мир, в котором полностью разделяли его убеждения.

Прощаясь с Хидэёри и Токугавой, Ал вдруг с неожиданной четкостью вспомнил свой потерянный, быть может навсегда, виртуальный замок с ловчими владениями, горами, пышущими огнем вулканами и изумительными подземельями, кишащими орками и троллями, и затосковал.

Глава 21

Сюрприз от Ябу-сан

Желая отблагодарить Ала за урок прыжков в воду, Токугава-сан собрал у себя господ, имеющих уже дело с Андзином-сан. Справа от господина на специальной подушечке восседала грузная Кирибуцу. Ее доброе лицо освещала довольная улыбка. Встреча была неофициальная, поэтому можно было расслабиться.

Весьма довольный вначале приглашением сюзерена Ябу теперь погрустнел, поняв, о чем пойдет речь. Он-то ожидал, что Токугава согласится наконец вернуть ему его законную добычу – корабль со всем грузом и командой – или хотя бы отблагодарит его за это достойным образом.

Тода Хиромацу, как всегда единственный при оружии, наблюдал за присутствующими из-под густых бровей, словно искал среди гостей Токугавы-сан потенциальных врагов или шпионов господина Исидо.

Его невестка Тода Марико была приглашена как официальная переводчица Андзина-сан, но Токугава обычно редко обращался к ней за советами в присутствии свекра. Так что, можно сказать, Тоду Марико пригласили исключительно для того, чтобы на этом званом вечере было на кого полюбоваться. Одетая в лимонно-желтое кимоно, с голубоватым веером в руках, госпожа Тода напоминала весеннюю бабочку.

Залюбовавшись Марико, Токугава не спешил уделять внимание другим своим гостям. Казалось, что от нее исходит какое-то волшебное, почти неземное сияние, наслаждаясь которым Токугава лечил свою исстрадавшуюся в осакском плену душу.

– Я хотел бы сделать приятное Андзину-сан, но не могу решить, что бы это могло быть, – наконец начал Токугава. – Я, конечно понимаю, что Андзин-сан (я имею в виду Золотого Варвара) не японец и вряд ли поймет наши тонкости и изыски, поэтому я и испытываю некоторое затруднение.

– Оба Андзина-сан варвары. А варвары любят деньги и блестящие вещички, – по-военному откровенно сообщил Хиромацу. – Да простит меня господин, но я скажу напрямую: любой прибывший в Японию варвар, будь то священник или матрос, думает только о деньгах. Деньги – их единственный бог. Так дайте ему денег, и пусть молится на них.

– Но Андзин-сан не может выйти в город и потратить эти самые деньги, – вмешалась Марико. – Какой смысл иметь даже очень много денег, которым невозможно найти применение?.. Боюсь, что это может обидеть Андзина-сан.

– Тогда подарите ему какие-нибудь вещи. Лучше, если это будут шкатулки или ткани в китайском стиле – красное с золотым, с обезьянами и драконами. Варвары любят все аляповатое и навряд ли поймут, если вы захотите подарить им что-нибудь неброское и нежное, как это любят японцы, – гнул свое Хиромацу.

Когда прислужница попыталась подлить ему еще чая, Железный Кулак резко убрал свою чашку, потребовав саке. Подобное поведение было не в новинку для всех гостей, кроме Ябу-сан. Будучи не просто начальником охраны, а и личным другом Токугавы-сан, господин Хиромацу имел определенные привилегии, которыми не забывал пользоваться. Так, в любое время он имел право войти к господину и оставаться в его присутствии, не расставаясь с оружием. То же касалось выпивки. Находясь на неофициальных встречах у Токугавы-сан, Хиромацу мог сам решать, что он собирается пить.

– Андзин-сан, насколько я это успела выяснить, ни в чем не нуждается: у него достаточно одежды, хватает еды и саке. С ним поочередно делят ложе несколько придворных дам. Так что подаренные вещи, скорее всего, не будут восприняты им как подарки. Он примет их как нечто само собой разумеющееся и вскоре забудет об этом. – Кирибуцу погладила свой толстый живот. – Вот если бы Токугава-сан подарил обоим Андзинам-сан по наложнице из самурайских семей, чтобы они могли жить своими домами, тогда...

– Для начала нам всем было бы неплохо убраться отсюда и жить своими домами со своими семьями, – вздохнул Токугава. – Тем не менее я благодарен тебе, Кири, за эту мысль. Обещаю, что подумаю об этом, когда придет время.

– Я слышала, как Андзин-сан говорил о том, что хотел бы иметь меч, – потупившись, сообщила Марико. – Мне кажется, что обоим Андзинам-сан обидно находиться безоружными в обществе вооруженных людей. Особенно это относится к Золотому Варвару, господину Алексу Глюку, потому что другой Андзин-сан, господин Уильям Адамс, крайне редко выходит из своей медитации. Даже странно, как дикий варвар может сохранять такую концентрацию.

– Меч подарить нельзя, так как оба Андзина-сан в настоящее время не столько гости, сколько пленники.

Хиромацу высморкался в платок и положил его рядом с чашкой.

– Если нельзя подарить меч, то почему нельзя научить им пользоваться? – вступил в разговор ранее молчащий Ябу.

Все с удивлением посмотрели на него.

Польщенный всеобщим вниманием, Ябу-сан продолжил свою мысль:

– Андзин-сан Золотой Варвар впервые предстал пред нами на моей земле, в деревне Андзиро, и был встречен моим племянником Оми, который сообщал в своем отчете, что Золотой Варвар появился с самурайским мечом в руках. Я думаю, что он не умеет владеть мечом, так как не стал биться и позорно сдал оружие. Но, должно быть, приобрел меч, надеясь найти в Японии достойного мечевластителя, чтобы брать у него уроки.

Токугава кивнул.

– Андзин-сан рассказывал, что меч передал ему умирающий учитель, который, по всей видимости, научил его нескольким приемам. Но в остальном господин Касиги Ябу безусловно прав. И если Андзин-сан поделился с нами своим искусством прыгать в воду, отчего же нам не сделать ему ответный подарок, обучив его владению самурайским мечом? Мы не можем подарить ему меч, так как здесь, в Осаке, это может быть расценено не в нашу пользу, но можем преподать искусство владения мечом. Так что, когда Андзин-сан получит реальный меч, он уже будет знать, что с ним делать. – Токугава довольно потер руки и посмотрел на Ябу. – Не могли бы вы попробовать преподать ему пару уроков, господин Касиги?

Ябу заскрипел зубами, но отступать было поздно. Сам же вроде как и напросился.

– Конечно, конечно, сделаю все, что только будет в моих силах, – поклонился он Токугаве-сан.

– Впрочем, если Андзин-сан не захочет учиться, не стоит его заставлять. Опять же, я хотел бы дополнительно просить вас, Ябу-сан, чтобы с Золотым Варваром ничего не случилось.

Ябу удивленно поднял брови.

– Я ни в коем случае не хочу обидеть вас, господин Касиги, но эти варвары такие безрукие, и мне бы не хотелось, чтобы он сам поранился или самураи, с которыми он станет тренироваться, ненароком поранили его. Андзин-сан нужен нам живым и невредимым.

– Ни один волос не упадет с его головы, – уверил Ябу.

На этом совещание закончилось.

В тот же день Алу было сообщено, что в качестве особенного поощрения и подарка сам даймё Касиги Ябу преподаст ему несколько уроков владения самурайским мечом. Обрадованный возможностью немного размяться, Ал едва дождался, когда пришло время и самураи препроводили его во внутренний дворик на урок с князем Индзу Касиги Ябу.

«С чего начинать первый урок? – раздумывал Ябу, выйдя от Токугавы-сан. – Как показать Токугаве-сан, что я, с одной стороны, послушен его воле, а с другой – являюсь человеком, у которого есть и более важные дела, нежели воспитание нецивилизованных варваров?»

К сожалению, рядом не было Оми, который, без сомнения, мог бы дать дельный совет.

«Если я начну оттачивать с Андзином-сан какой-нибудь прием, то Токугава будет недоволен, если мы долго провозимся и в результате неповоротливый чужак не сумеет показать свои знания».

И тут его осенило. Господин Ябу решил, что самым лучшим будет, если он обучит варвара искусству отрубания голов. С одной стороны, это упражнение вырабатывало координацию движений и требовало силы, с другой – закаляло самурайский дух.

Поэтому он тут же вернулся со своим проектом в замок, где попросил у начальника охраны привести на тренировочный плац человек десять осужденных на смерть.

Не видя в просьбе гостя Токугавы-сан ничего странного, начальник стражи тотчас обещал все исполнить, и в назначенное время в чистеньком, ухоженном дворике с небольшим садиком и скамейками для отдыха, в котором был назначен первый урок, рядом с господином Ябу стояли десять осужденных на смерть преступников.

Осмотрев смертников, Ябу остался доволен. Поджидая Андзина-сан, он велел осужденным встать на колени так, чтобы расстояние между ними было не менее трех шагов.

Когда Марико-сан и Андзин-сан вышли из маленькой боковой дверцы и, весело болтая на языке варваров, приблизились к Ябу, их вниманию предстало прелюбопытное зрелище, увидев которое Марико побледнела и начала делать Ябу знаки, чтобы он выбрал какую-нибудь другую тему урока, а Ал так просто чуть не прыснул со смеху. Важный, чопорный Ябу в компании грязных голых мужиков выглядел, мягко говоря, странно.

– Я попрошу вас, Марико-сан, перевести Андзину-сан то, что я хочу ему сказать.

Весьма довольный собой, Ябу поманил пальцем ожидающего вызова слугу, стоящего возле стены замка с ящичком в руках, и тот приблизился.

– Господин Токугава оказал вам честь, Андзин-сан, разрешив приобщиться к искусству владения мечом, доступному самураям великой Японии. – Он сделал паузу. – Когда мне было четыре года, мой отец дал мне меч и попросил отрубить голову курице. Я обезглавил курицу с третьей попытки, и отец поблагодарил меня. В шесть лет я обезглавил дворовую собаку, в десять он отвел меня к тюрьме, где я казнил своего первого преступника.

«Если хочешь научиться правильно отсекать головы, тренируйся на преступниках, осужденных на казнь, – сказал он мне, – так как в любой момент твой друг, родственник или просто самурай может попросить тебя помочь ему совершить сэппуку, и ты должен будешь избавить его от мучений, а не причинять новые». Вникнув в справедливость отцовских слов, я казнил чуть ли не каждый день и наконец научился делать это почти виртуозно. – Он снисходительно улыбнулся. – Смею вас заверить, что такое упражнение, как отсекание головы, требует от исполнителя зрения сокола, силы гепарда и концентрированности и собранности истинного самурая.

– Он что, действительно хочет, чтобы я казнил этих бедолаг? – вытаращился на Ябу Ал.

– По всей видимости, да.

Марико делала Ябу отчаянные знаки, но он не позволял себя перебить, исполняя заранее разученную партию.

– Итак, Андзин-сан. Вот меч, который вам дается на время нашего урока.

Ябу щелкнул пальцем, и к нему приблизился самурай, на руках которого лежал меч. Ал с недоверием принял оружие.

– А вот и первый объект казни. – Ябу захихикал, показывая на ящик в руках стоящего рядом слуги. – Откройте, пожалуйста, и покажите господину ученику, что мы для него приготовили.

Слуга открыл ящичек и вытащил оттуда связанного петуха.

– Пожалуйте, Андзин-сан. Ваше дело – отсечь петуху голову. – Ябу убийственно улыбнулся. – Не страшно, если в первый раз вы попадете по самой голове или ваш меч врежется в тело птицы. Далеко не у всех первые попытки заканчиваются успехом. Впрочем, у нас еще много припасенной для этого дела птицы, и у вас будет возможность натренировать руку. Тем более что я не расположен учить вас длительное время: как я уже сказал, здесь я выполняю волю Токугавы-сан, и, согласно его приказу, я обязан дать вам один-два урока. Хотя мне почему-то кажется, что вы с легкостью справитесь с заданием, потому что, как я сказал, у нас это делают дети из самурайских семей, в то время как вы, Андзин-сан, сильный мужчина.

– Но позвольте, – вступилась за Ала Марико. – Если я правильно поняла, вы желаете, чтобы после того как Андзин-сан натренируется на курицах, он казнил этих людей?

Ябу довольно хрюкнул.

– Простите, что невольно разочарую вас, – продолжила Марико. – Много общаясь с отцами иезуитами, я могу сказать определенно, что, с точки зрения европейцев, выступать в роли палача является невозможным для благородного человека. Простите. Но я знаю с определенностью, что, если вы заставите господина Глюка убить человека, вы таким образом опозорите его на вечные времена.

Ябу почесал в затылке.

– Надо же, а как славно все начиналось. Хотя, если Андзин-сан не может убить связанного человека, курицу-то он может обезглавить. Этим мы ни в коей мере не запятнаем его честь, если у варваров вообще есть честь.

Плюнув ядом, Ябу развернулся к Алу и Марико спиной, молниеносным движением выхватил из ножен свой меч, с легкостью вскинул его над головой первого в очереди осужденного, сделал неуловимое движение и отсек бедняге голову. В воздух взметнулся фонтан крови. Ала передернуло, он прикрыл ладонью рот, пытаясь остановить рвоту. Тем временем весьма довольный собой Ябу деловой походкой приблизился ко второму осужденному и, с деланой заботой поправив его рассыпанные по плечам волосы, еще раз взмахнул мечом. Вжик – и вторая голова грохнулась об землю.

На нетвердых ногах Ал выбежал из садика, едва доковылял до угла, где его вырвало.

Не желая показывать, что она все видела, Марико деликатно остановилась в нескольких шагах от своего подопечного.

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь, Андзин-сан? – спросила она, не поворачиваясь к Алу.

– Нет. Спасибо.

Ал вытер рукавом липкие губы.

– Это не страшно, что вас вырвало. Это со многими по первости случается, – попыталась она успокоить Ала. – Я думаю, что господин Касиги Ябу хотел как лучше. Он надеялся, что будет вам полезным и исполнит волю Токугавы-сан. Что же до этих людей, то они все равно были осуждены на смерть, так что...

Ал не мог успокоиться.

– Бесчестие – убивать связанных людей. Ябу – прирожденный палач.

– Возможно, но уверена: он хотел как лучше. Не беспокойтесь. Я сейчас вернусь к господину Ябу и скажу, что у вас неожиданно случился страшный понос. Это не бесчестие, если вам приспичило в туалет. Это со всеми может случиться.

Она поклонилась и убежала обратно.

Еле переставляя ноги, бледный как смерть Ал вернулся в свою комнату и рухнул на постель.

Глава 22

Первая красавица Японии

Исидо подошел к окну, в которое был виден внутренний дворик, и сразу же встретился глазами с прекрасной Осибой, вынужденно гостившей в осакском замке.

Ни да ни нет не говорила гордая красавица. Хотя, казалось бы, отчего ей, бывшей наложнице тайко, не выйти замуж за коменданта осакского замка, члена Совета регентов, сторонника ее покойного супруга, да и вообще вполне приличного человека? Неужели лучше оставаться вдовой тайко, нежели стать женой даймё? Жить в замке в качестве пленницы, нежели его хозяйки?

Да, конечно, род Исидо не столь древен, как род Токугавы-но Иэясу, еще совсем недавно Исидо были мастеровыми. Но ведь и тайко, покойный Хидэёси, из крестьян. Да мало ли кто еще... Все самураи когда-то были крестьянами, все самураи могут в любой момент сделаться нищими ронинами. На все воля Будды.

Впрочем, Исидо никогда не считал, что он из крестьян. Этого еще не хватало. Когда Исидо был ребенком, мама рассказывала ему историю подлинного происхождения их рода, и он уверовал в нее. Исидо происходили из ремесленников, еще точнее – из известнейших оружейных мастеров Оно. В доме Исидо хранились несколько мечей, сделанных его знаменитыми на всю Японию предками. Хотя для таких людей, как Токугава Иэясу и Осиба, ремесленники – это те же крестьяне. Мелкота и не ровня им.

Конечно, рассказанная матерью история сильно смахивала на волшебную сказку, но разве рассказы монахов из монастырей о творимых в их обителях чудесах сами по себе не напоминают сказки? Разве не от солнечной богини Аматэрасу Омиками, дочери богов Идзанаги и Идзанами, ведет свой род император? Разве недавно появившиеся в Японии христиане не заставляют верить в свои сказки?

Исидо еще раз посмотрел на стройную фигурку Осибы и отошел от окна, усевшись на любимую шелковую подушечку. Как хотелось ему просто поговорить с госпожой Осибой по душам, растолковать ей, кто он есть и насколько выгоден для нее этот брак. А потом, если между ними возникнут более теплые отношения, в один из вечеров Исидо пригласит Осибу посмотреть вместе на то, как раскроет свои лепестки какой-нибудь прекрасный цветок или как будут падать лепестки сакуры или листья карликового клена. И быть может, он наконец расскажет ей о чудесном происхождении своего рода. Поведает необыкновенную историю, в которую Осибе придется поверить, так же как поверил в нее он.

Исидо щелкнул пальцами, и слуга принес ему столик, на котором стояла шахматная доска. Глядя на партию «Серые против коричневых», комендант осакского замка вспоминал много лет назад рассказанную матерью историю.

Душа меча

Шестой день осени выдался дождливым и... Душа самурая Такаси подсказывала ему, как можно назвать полупрозрачную и делающую нечеткими силуэты домов и деревьев ткань дождя, но сам Такаси видел в дожде только неудобство для себя и своих людей. Хотя разве истинный самурай будет придавать значение какому-то дождю? Он должен быть поглощен тем, как ему наилучшим образом исполнить свой долг.

Такаси оправил пояс, из-за которого привычно торчали рукояти двух коротких мечей.

Жаль, что дед не дожил до этого часа, не дожил и не узнал, что внук смыл клеймо позора с рода Такаси, вновь вернув им утраченное пятнадцать лет назад звание самураев, честь и возможность идти по Пути. Пятнадцать долгих лет они были презренными ронинами – воинами-наемниками, потерявшими своего господина, утратившими честь. Пятнадцать лет, за которые умерли почти все Такаси, пятнадцать лет...

Как хорошо, что боги наконец-то услышали его мольбы и надоумили даймё Идзуми набрать себе воинов из ронинов. Как удачно, что среди счастливчиков оказался он. Как хорошо...

Такаси провел рукой по мокрой от дождя голове. Самурайская прическа была сделана идеально.

Одно не давало покоя Такаси – потерянный отцом старинный меч, выкованный легендарным мастером Оно-сан в Осаке. По старинной легенде, мужчины из рода Такаси всегда носили мечи мастеров из рода Оно. И так было с незапамятных времен. Так должно было быть и сейчас. Но меч сгинул вместе с отцом пятнадцать лет назад, и Такаси уже не рассчитывал его отыскать. Оставалось последнее – найти кого-нибудь из рода мастера Оно и, если тот еще не разучился ковать, заказать у него меч.

Такаси расспрашивал о семье Оно у всех, у кого только можно было надеяться получить ответ, и вскоре судьба снова улыбнулась ему. Последний мастер из легендарного рода Оно был жив! И не просто жив, а находился в Йокогаме, куда из деревни, которую должен был охранять Такаси, рукой подать. Другое скверно: последний из Оно не хотел ковать, предпочитая пить рисовую водку и валяться на грязной подстилке с девками. Дом Оно был убог, словно принадлежал не знаменитому мастеру, а презренным эта, а сам он зарос бородой, точно дикарь с Хоккайдо.

Долго умолял его Такаси выковать меч. Обещал пять лет выплачивать половину жалованья, помочь перестроить дом, подыскать жену из хорошего рода. Оно лишь пил и смотрел на облака.

– К чему мне делать прекрасные мечи, если ими будут владеть душегубы вроде тебя? – рассуждал, вычесывая из всклокоченной бороды вшей, Оно.

– Меч служит своему хозяину, так же как самурай – своему, – пожал плечами Такаси. – Меч – душа самурая, а несамураи души не имеют. Значит, убивая крестьянина или разбойника, я не становлюсь душегубом. Убив же самурая...

– Убив самурая и не уничтожив при этом его меч, ты не убиваешь его душу, а стало быть, не совершаешь убийство. – Оно засмеялся. – Другое дело, если ты погубишь прекрасный меч! Я не хочу смертей, но мои мечи слишком хороши. Они хороши настолько, что способны сделать мастером клинка даже не бравшую ни разу в руки никакого оружия крестьянку. Я беру твердую и мягкую сталь, добавляю чугуна, а затем заготовки для меча следует склепать воедино молотом.

Такаси кивнул. В его голове начала выстраиваться идея, как можно заставить мастера сделать меч.

– После, когда все склепано, я снова разбиваю заготовку на мелкие кусочки, не больше монеты. – Оно снял с пояса почерневшую веревочку, на которой болтались несколько монеток с дырочкой посередине, и бросил ее самураю. – Затем кусочки снова сбиваются вместе и снова разбиваются. Но что толку тебе, уважаемый, слушать разглагольствования старого пьяницы? Ведь даже если ты, господин военачальник, запомнишь каждое мое слово, то все равно не сумеешь применить полученные знания на практике. Потому что, клянусь бутылкой, ты и молота-то в руках ни разу не держал.

– Я держал меч.

Такаси встал, в его глазах читалась решимость. Правая рука сжимала короткий самурайский меч, который он в мгновение ока извлек из-за пояса.

– Простите меня, мастер Оно, за вынужденную грубость. Но мне не остается ничего иного, как только заставить вас выполнить мой заказ. А заставить-то я сумею.

Такаси было стыдно за свое поведение, но он решил, что меч, тем более меч, созданный руками последнего из рода Оно, того стоил.

Левой рукой Такаси поднял потерявшего от страха дар речи мастера. В полной тишине они добрались до кузницы.

– Ты не понимаешь... Если ты будешь пытать меня, я не смогу сделать меч. Мои руки, пальцы, зрение – все это необходимо, чтобы я создал идеальный меч, – залепетал Оно, едва они подошли к маленькой кузнице.

– Я могу выжигать на твоем теле клейма, могу защипывать кожу клещами... – Такаси вздохнул. – Существует немало способов добиваться желаемого, не калеча при этом человека.

– Хорошо. Я согласен, – наконец сдался Оно. По его лицу текли крупные капли пота. – Но господин, видимо, не понимает, какого злого духа он предлагает мне выпустить. Ведь я последний из рода. Мастер, достигший совершенства! Я же говорил господину самураю, что выкованные мной мечи созданы для убийства. И любой, кто ни возьмет их в руки, тотчас сам становится убийцей. Поняв это, я отказался ковать мечи. Отказался от своего дара, от искусства моих предков.

Такаси безразлично повел плечами.

– Имея такой меч, я с легкостью стану лучшим из воинов даймё. Я принесу ему головы его врагов, их земли и богатства, покрыв себя бессмертной славой. Я...

– Любой, кто возьмет в руки мой меч, станет мастером клинка! Любой! – Оно поднял вверх палец с грязным ногтем. – Но и это еще не все. Едва появившийся на свет меч потребует красной воды. А раз испив человеческой крови, он уже не согласится просто так покидать свои ножны, чтобы полюбоваться солнышком или поучаствовать в дружеских схватках с другими мечами. Меч, который создам я, станет воплощением зла! Черным демоном в серебряном теле оружия смерти!

Такаси с достоинством поклонился мастеру.

– Пусть так. Именно такой меч мне и нужен. Я приму его и буду следить, чтобы никто и ни при каких обстоятельствах не дотронулся до него. Я же за такой меч готов отдать все, что у меня есть.

– Будь по-твоему, – вздохнул Оно. – Обещаю, ты не пожалеешь, что принудил меня сковать этот меч. Не успеешь пожалеть, – добавил он, глядя в пол.

На следующий день в кузнице закипела работа. Несколько дней Такаси наблюдал, как побритый и помытый по такому случаю мастер то склепывал куски металла воедино, то снова разбивал их на мелкие части. Такаси не видел смысла в этом, но верил, что мастер знает свое дело. Ему же, самураю Такаси, нужно просто набраться терпения и делать свое дело – сторожить, чтобы коварный Оно не сбежал, оставив его в дураках.

Раскалив стальную болванку в горне добела, Оно быстро обернул пышущий жаром металл куском рисовой бумаги, и тут же подмастерье облил сверток глиняным раствором. Все произошло так быстро, что у Такаси перехватило дыхание.

– Подай-ка мне чашку с золой, – не глядя на самурая, попросил Оно.

Такаси знал, где стояла зола. Только утром мастер велел жечь рисовую солому.

Приказ прозвучал с такой уверенностью и силой, что Такаси невольно подчинился ему. Должно быть, сила меча уже начала передавать свою волю мастеру, так что Такаси начал было опасаться, как бы Оно не воспринял слишком много силы, сделав меч небоеспособным.

Погрузив болванку в раскаленные угли, Оно принял от подмастерья чашку холодного чая.

– Влажная глина и зола не дают металлу перегреться, – снисходительно пояснил мастер свои действия.

– Не пора ли тушить свет? – осведомился помощник.

Оно не моргая смотрел на огонь, в котором красным светом сиял кусок запеченной в глину стали.

– Потушить фонари? – снова спросил парень.

Оно не ответил, а как-то неопределенно дернул плечом. Подмастерье бросился тушить фонари. Самурай обнажил меч. Оно не моргая глядел в огонь.

– Куда он смотрит? – спросил парня Такаси.

– Цвет слитка должен совпасть с цветом огня, – неуверенно прокомментировал подмастерье.

– Ищу трещинку. Если она есть, все придется начинать сначала.

Несмотря на жару, стоящую в кузнице, Такаси пробил озноб.

– Могу ли я чем-нибудь помочь? – спросил он.

– Молитесь, – ответила ему черная на фоне пылающего горна спина мастера.

Убийственно медленно текли минуты. Такаси чувствовал, как по его лицу ползут крупные капли пота, но не пытался их стереть. Казалось, любое движение, любой неверный вздох или даже мысль способны испортить заготовку.

– Хорошие глаза и упорство – только эти качества помогают выковать действительно славный меч.

С этими словами Оно взял щипцы и извлек из горна заготовку. Не дождавшийся дополнительных указаний помощник протянул мастеру малый молот. Привычно взвесив орудие в руке, Оно начал аккуратно обстукивать заготовку, ловко сбивая с нее остатки глины и пепла.

Когда заготовка была полностью освобождена от своей неказистой скорлупы, помощник взял молот побольше и, придерживая заготовку щипцами, зажатыми в правой руке, начал колотить по ней. Уверенно стучал молот, звонко отвечала ему заготовка, плющась и удлиняясь. В ушах у Такаси стоял серебряный звон. Казалось, что весь мир состоит из резких, пронзительных звуков.

Наконец Оно пробил в горячем металле посередине борозду и согнул заготовку пополам, восстанавливая ее первоначальную длину. Такаси уже начал было думать, что мучениям его пришел конец и меч готов, но не тут-то было. Заготовка снова была отдана подмастерью, который принялся плющить и вытягивать ее, после чего Оно вновь согнул ее, и так много раз.

Дни сменялись днями, недели – неделями. Такаси потерял счет времени, когда мастер остался наконец доволен результатом и сказал, что пришло время нанести клеймо и узор.

Такаси уже знал, что для этого Оно с вечера пришлось обмазывать изделие слоем красной глины, смешанной с золой. После чего мастер пробил подсохшую глину бамбуковой палочкой в нескольких местах и снова отправил заготовку в огонь. Через пробитые в глине отверстия огонь выжег нанесенный рисунок, формируя узор. О том, что узор нанесен, сказал Оно, после того как в очередной раз счистил присохшую глину. Такаси ничего такого не видел, как ни крутил меч в руках, как ни пытался скосить глаза.

– Узор есть, но он пока невидим, – пояснил Оно. – Вот отполируем клинок, тогда он, родной, и проступит.

Такаси не оставалось ничего иного, как вернуть клинок. Он сел было на свое место, но мастер остановил работу, сказав, что желает сначала сходить в храм.

В храм так в храм. Такаси чисто вымылся, оделся, как это и подобает самураю, побрился и привел в порядок самурайскую прическу. Вместе они отправились на другую сторону деревни, где стоял крошечный алтарь. Ударив в гонг, Оно постоял молча несколько минут, после чего налил в чашу перед статуей Будды воды. Такаси оставил несколько жертвенных монет.

Молча они спустились на пристань, где Оно пожелал отведать креветок в тесте. Такаси не возражал. Основная работа была сделана, клинок готов. Что же плохого, если теперь мастер немного расслабится и отдохнет?.. Он хотел было купить Оно немного саке, но мастер отказался от дармовой выпивки, и Такаси впервые подумал о нем с уважением.

За время изготовления меча Оно преобразился почти до неузнаваемости. Каждый день он был чисто выбрит, его носки были белые, точно лепестки лотоса, а одежда хоть и старой, но чистой и аккуратной.

«Его преобразовал еще нерожденный меч. Меч необыкновенной силы сделал из старого пьянчуги человека», – размышлял Такаси.

Все чаще он думал, как следует наградить мастера за его тяжкий труд. Поначалу Такаси собирался выплачивать ему половину своего жалованья в течение пяти лет, потом подумал, что мастер Оно должен переехать к нему и жить в его доме как родственник. Теперь, наблюдая с каким достоинством Оно ест креветки, Такаси вдруг пришло в голову, что, расставшись с чудо-мечом, Оно снова опустится, сделавшись жалким пьяницей. Меч был и душой самурая, и душой мастера, держащего его в руках. Что будет с Оно, когда он выпустит из рук меч? Он потеряет свою душу, смысл жизни.

Лицо самурая вдруг озарилось восторгом. Он подумал, что, получив меч от мастера, самое верное – тут же предложить ему покончить с собой, как это и подобает благородному человеку. А он, самурай Такаси, будет помогать при совершении сэппуку. Он встанет над мастером Оно с обнаженным мечом и не позволит ему мучиться ни секунды. Как только Оно дотронется острием меча до своего живота, он, Такаси, тут же срубит ему голову. Белая одежда смертника зальется красным, а душа мастера отлетит прямо в рай.

Такаси попытался сделать обычное выражение лица, усмиряя дыхание. Мастер Оно, без сомнения, будет счастлив такому щедрому подарку, но Такаси решил не радовать его раньше времени, а то как бы мастер от восторга не испортил меч. Оно тоже тяжело дышал, к его лицу прилила кровь – должно быть, креветки были излишне горячими.

Вместе они вернулись в кузницу, где мастер принялся за полировку меча, а Такаси пошел переодеваться в обычную одежду.

Когда он вернулся в кузницу, там было непривычно тихо. Надев на пальцы маленькие, величиной с монету точильные камни, Оно ловко шлифовал металл, заставляя его сиять. День уже клонился к вечеру, и мастер сказал, что завтра при свете солнца он будет проверять свою работу.

– Нет одинаковых мечей, как нет и двух совершенно одинаковых людей. Все мы разные, и каждый уникален по-своему. Жизнь каждого – величайшая ценность, потому что каждый является единственным в своем роде, – делился своими мыслями Оно.

Такаси понимал это по отношению к мечу, люди не привлекали его вообще. Что такое меч и что такое человек, если, скажем, кому-нибудь придет в голову их сравнивать? Человеческий век короток, а меч нередко переходит из рук в руки, из поколения в поколение. Меч тоже гибнет, но при правильном уходе он может жить тысячи лет. Меч не смог бы появиться без помощи человека, без помощи человека он не смог бы осуществлять свои подвиги, но даже сам Оно-сан признает, что меч изменяет человека, делая из него настоящего воина. А значит, как человек кует меч, так и меч выковывает истинного самурая.

– Обычно я отсылал меч в кузницу моего друга в Наруто, – прервал размышления Такаси Оно, – но этот меч я хочу сделать сам от начала и до конца. Нам осталось подобрать гарду, оплести рукоять и изготовить ножны.

Такаси кивнул.

На счастье, Оно действительно был не только непревзойденным мастером, способным изготовить лучший в мире клинок, но и мастером на все руки. В сарайчике за его домом хранилась пригодная для работы древесина магнолии. Из двух таких заготовок он вырезал ножны для меча так, что Такаси ахнул. Оно-сан даже не думал измерять меч, он знал его досконально.

– Почему вы, уважаемый Оно-сан, склеиваете ножны обыкновенным рисовым клеем? – решился на вопрос Такаси. – Ведь есть же более сильный клей из акульих плавников, и его нетрудно достать.

Он смутился, когда Оно и подмастерье взглянули на него как на глупого подростка.

– Дело в том, Такаси-сан, что ножны вы будете время от времени чистить, а значит, клей должен быть самым легким, чтобы вы могли без труда и ущерба для ножен расщепить половинки.

Такаси сдержанно поклонился. Действительно, как опытный воин, он об этом мог и сам догадаться, но сказанного не воротишь.

– Когда ножны сделаны правильно, создается такое ощущение, будто бы лезвие плотно соприкасается со стенками, буквально каждой точечкой своего металлического тела. Но на самом деле это иллюзия. – Оно улыбнулся. – Если меч будет соприкасаться с ножнами, не миновать ржавчины. А ржавчина – болезнь меча!

«Когда мастер отдаст мне меч, я сразу же предложу ему совершить сэппуку, – с удовольствием подумал Такаси. – К чему такому хорошему человеку мучиться на этой земле? Пусть обретет покой и славу».

– Меч готов.

Голос Оно прозвучал над головой самурая как голос доброго ками из-за облаков. Самурай поднял глаза, и тут же его голова покатилась по земле.

Весьма довольный содеянным, Оно вытер лезвие шелковым платком и опустил его в ножны.

– Я же сказал тебе, Такаси-сан, что меч сделает любого непревзойденным мастером клинка и ты не пожалеешь, что заставил меня его выковать. Не успеешь пожалеть. И что же? Так и произошло: ты умер, думая о вечности, умер, не чувствуя боли и не успев пожалеть о том, что невольно способствовал созданию чудо-меча. Жаль, что мир не успел услышать твое последнее стихотворение, но это, поверь мне, небольшая потеря для мира.

Оно снова извлек из ножен сладко запевший меч и, сделав неуловимое движение рукой, отсек голову некстати подошедшему к кузнице крестьянину. Новорожденный меч требовал свежей крови. Много крови.

– А теперь мне придется назваться твоим именем, самурай Такаси, сделать себе самурайский пучок и стать лучшим. Родился чудо-меч, и я уже не могу быть прежним мастером, делающим клинки, потому что любой другой меч будет хуже этого, и мне от стыда и безысходности придется покончить с собой. Родился новый меч, а во мне родился непревзойденный воин, имя которого скоро будет знать вся империя.

Душа меча начала свою жизнь в теле простого человека, выковывая из несовершенной материи субстанцию королей и божественных воинов.

Родился меч – и изменился мир!

Исидо любил эту историю и часто рассказывал ее себе перед сном или когда хотелось немножко расслабиться, вновь ощутив себя маленьким мальчиком на руках у заботливой и любящей мамы.

Хотя не все в этой истории было правдой. Оно не взял имени убитого им самурая Такаси, но действительно отправился со своим новым мечом искать счастья. Вскоре ему посчастливилось: он получил службу в отряде одного богатого самурая, право носить два меча, а вместе с самурайским званием – и новое имя. Так умер знаменитый мастер Оно-сан и родился родоначальник рода Исидо самурай Исидо Ямамото.

Вот и вся история.

Глава 23

Подарок от верного вассала

Опасаясь, что его могут убить во сне, Токугава каждую ночь произвольно менял свои покои и все внутренние и внешние пароли стражи, надеясь, что такая бессистемность поможет избежать сметливых убийц Исидо. Тем не менее уже много раз местом для тайных переговоров с Хиромацу или Кири он выбирал самую высокую башню замка, где у шпионов практически не было шансов подслушать тайную информацию.

Один раз, правда, Железный Кулак ухитрился изловить особо наглого и талантливого негодяя, примостившегося за перилами на балконе любимой комнаты Токугавы-сан. Обнаружив шпиона, уставший гоняться за ними по причине разыгравшейся подагры Хиромацу поступил с ним так, как это велело его оскорбленное достоинство старого служаки. Показав знаками, что видит негодяя, Железный Кулак попросил хозяина не поднимать шума, и затем они оба подошли к балкончику, за которым на невозможной высоте притулился шпион, и, задрав полы кимоно и отодвинув набедренные повязки, помочились прямо ему на голову. Шпион со страшным криком и проклятиями полетел вниз, упав посередине небольшого садика и размозжив себе голову о прекрасный камень, привезенный в Осаку с Кюсю.

Токугава потом долго жалел, что так и не узнал имени смельчака, отважившегося подняться на такую высоту и держаться там, словно какой-нибудь паук, а Кири только и могла, что нежно бранить старого дурня Хиромацу за то, что тот подвергал такой опасности своего господина. Как будто нельзя было зарубить негодяя или, еще лучше, пристрелить из лука...

В этот день Токугава хотел обсудить со своей верной Кири вопрос о членах Совета регентов, который он возглавлял после смерти Оды Нобунаги. Дело в том, что по приказу покойного тайко Совет должен был собираться два раза в год в замке Осаки, куда члены Совета должны были являться с ограниченным числом охраны и слуг. Неявка на Совет без уважительной на то причины приравнивалась к измене. Любой, нарушивший волю тайко, мог рассчитывать только на одно – приказ немедленно покончить с собой, отказ от выполнения которого делал изменника изгоем и влек за собой смерть всей его семьи и слуг.

Токугава прибыл в Осаку в назначенный день более двух месяцев назад. Но с тех пор Совет так и не состоялся. То заболевал один регент, то у другого случалось несчастье в семье. Токугава же вынужден был сидеть и ждать, выслушивая лживые извинения и придуманные врагами отговорки. Покинуть Осаку, не дожидаясь Совета, Токугава не мог, так как его немедленно признали бы изменником и приговорили бы к смерти.

Не было никакого сомнения, что Совет откладывался не без участия проклятого Исидо, а значит, главный даймё страны Токугава вынужден был оставаться его гостем, а по сути, пленником в ненавистной ему Осаке. Все это время Токугава пытался перетянуть на свою сторону членов Совета, с тем чтобы выполнить наконец свои обязанности регента и убраться восвояси.

Пользуясь голубиной почтой, а также контролируя всю шпионскую сеть Токугавы-сан, Кири собрала последние сведения об интересующих их людях, все, что казалось сколько-нибудь интересным и стоящим. И теперь должна была доложить о результатах.

– Господин Кияма опять не сказал ни да ни нет, – покачала головой Кири. – Знаете, его положение так шатко, на его месте я бы тоже боялась открыто перейти на чью-нибудь сторону. Его зять, господин Судзияма, вернул в прошлом месяце племянницу Киямы-сан, якобы за оскорбление свекрови. Господин Кияма подозревает заговор и не хочет казнить любимую племянницу, так как считает ее невиновной.

– Девушка жива?

Токугава смотрел вдаль, на рыбачьи лодки, стоящие в гавани, и, казалось, думал о своем.

– Жива, но очень хочет умереть. Господин Кияма пока не разрешает ей совершить сэппуку.

– И не надо. У господина Ябу, мне кажется, сын приблизительно того же возраста, что и племянница господина Киямы. Нужно, чтобы господин Ябу попросил у господина Киямы его племянницу в качестве наложницы или... – Он насупил тяжелые брови. – Мне докладывали, что у моего вассала, господина Наборы, недавно овдовел сын. Если какой-нибудь из этих двух вариантов устроит господина Кияму, его племянница окажется в хорошей семье, а он будет благодарен нам. Кто следующий?

– Член Совета регентов господин Оноси доставляет нам массу беспокойств. Он не любит Исидо, по донесениям наших шпионов, открыто называет его грубым крестьянином. Но при этом в случае открытого конфликта между вами и Исидо будет сохранять нейтралитет. Это объясняется тем, что господин Оноси уже много лет болен проказой, и болезнь вот-вот доконает его. Все дела господина Оноси на самом деле ведет его сын Юя.

– Что ты можешь сказать о нем?

В окно залетела желтая бабочка и села на сёдзи. Токугава невольно засмотрелся на грациозное насекомое.

– Служанка господина Юи сообщает нам, что, когда ему нечего сказать, он пускает ветры. Не правда ли, любопытная привычка?

Толстушка Кири весело рассмеялась, отчего ее тройной подбородок уморительно затрясся.

– Да уж.

Токугава протянул руку к бабочке, и та перебралась на рукав его простого коричневого кимоно.

– Зато его сын пускает ветры в любом случае, – усмехнулась Кири. – Кроме этого, та же служанка говорит, что господин Юя последнее время заинтересовался юношами с круглыми, похожими на дыньки попками.

– Тогда будет правильным найти ему красавчика с круглой попкой и преподнести в качестве подарка. Мне кажется, новый массажист, которого недавно предложил нам на службу господин Нага, мог бы подойти.

– Эта птичка очень чувствительная, Токугава-тян, он не выдержит злого духа, которого выпускает господин Юя.

– Тогда найдите ему юношу без обоняния.

Токугава невольно дернул рукой, и бабочка упорхнула прочь.

– Хотел бы я быть такой бабочкой, – вздохнул Токугава. – Найдите для господина Юи и его сына хорошего доктора, который сумеет решить их маленькую проблему, и, когда служанка сообщит вам, что Юя перестал портить воздух, пошлите к нему вашу птичку.

– Господин Хиромацу снова просит разрешить его внучке Фудзико совершить сэппуку. После того как вы, Току-тян, совершенно справедливо велели казнить ее мужа и ребенка, Фудзико сама не своя. Господин Хиромацу боится, что она не выдержит и убьет себя без разрешения.

– Фудзико – самурай! – Токугава встал, злясь на себя за то, что не смог сдержать гнев. – Она обязана подчиняться моим приказам, а я запретил ей совершать сэппуку. Скажи Хиромацу, что она нужна мне живой. Если он не может справиться с внучкой, пусть пришлет ее к моему двору. Ты лично будешь следить за ней, пока мы будем здесь, а потом я подыщу для нее нового мужа. Ненавижу глупые смерти. Тем более Фудзико-сан – внучка и дочка даймё. Союз с ней может сослужить бесценную службу. Что еще?

– Опять же, Хиромацу-сан просит взять на службу другую его внучку, Тахикиро. Он говорит, что Тахикиро владеет мечом и луком даже лучше его сына Бунтаро. Она могла бы стать идеальным телохранителем для вас, мой господин.

– Это очень дорогой подарок. Передай Хиромацу, что я ценю то, что он делает для меня. Хотя я сам скажу ему это.

Токугава указал на парадный пояс оби, лежащий тут же на циновке, и Кири была вынуждена, неуклюже поднявшись, замотать его на тонкой талии своего господина, после чего с поклоном подала ему мечи.

– С Тахикиро не все так благополучно, как это кажется на первый взгляд. Конечно, она лучший воин, когда-либо подготовленный вашим другом Хиромацу, но она очень похожа на своего дядю Бунтаро – такая же неуправляемая и опасная. – Кири опустилась на колени, поправляя складки на кимоно Иэясу. – Неделю назад один из друзей Бунтаро-сан, чрезмерно выпив саке, перепутал Тахикиро с местной служанкой и попытался уложить ее на свой походный футон^[38].

– Внучку даймё Хиромацу?! – Токугава был поражен до глубины души. Его сердце начало подпрыгивать, дыхание сбилось. Токугава пытался взять себя в руки и не мог. – Интересно узнать, на сколько частей разрубил негодяя Железный Кулак?

– Это сделал не Хиромацу.

Опираясь рукой на татами, Кири встала, ее полное лицо было красным и лоснилось от пота.

– Бунтаро-сан?

– Ни Хиромацу, ни Бунтаро практически ничего не досталось от негодяя. Тахикиро зарубила его своим мечом, затем отрезала половые органы и голову и все это отнесла своему деду. Остальное же тело она разрубила на мелкие кусочки, которыми потом погнушались даже собаки. Так сказал Хиромацу. Ему и его сыну Бунтаро не оставалось ничего другого, как утолить свой справедливый гнев, расправившись с семьей и слугами мерзавца. Но Хиромацу говорит, что честь его любимой внучки Тахикиро при этом не пострадала.

– Однако...

Токугава был поражен свирепости предлагаемого ему телохранителя. Подарок Хиромацу мог обернуться серьезной проблемой.

– В доказательство подлинности этой истории Хиромацу прислал вам член и голову наглеца. Желаете полюбопытствовать?

Кири надела сандалии и, топая одеревеневшими от долгого сидения на пятках ногами, прошла на балкон, где в специальных погребальных ящичках лежали указанные части тела. Токугава неохотно подошел к Кири, извлек за волосы голову и, посмотрев в мертвые глаза, в которых навечно застыл дикий ужас, плюнул в мертвое лицо.

– Скажи Хиромацу, что я принимаю и эту его внучку, она станет моим личным телохранителем и всем, чем я прикажу ей стать. Если же она обнаружит в себе неуправляемость, я оставляю за собой право поступить с нею как поступил бы со всяким ослушавшимся самураем.

Они еще какое-то время обсуждали свирепый норов девушки. Оказывается, Кири было известно то, что скрыл от своего ондзина старый Хиромацу. Дочь корейской наложницы и младшего сына Хиромацу Ураги была зачата по особому соглашению, которое его сын заключил с необыкновенно свирепой и дикой женщиной-воином, утверждавшей, что в ее семье рождаются только самые мудрые военачальники, самые свирепые бойцы, самые меткие лучники и самые невероятные наездники.

По слухам, она была настоящим бичом не только для соседей, с которыми ее князь вел регулярные войны, но и для самих корейцев – простых крестьян и воинов, которых неистовая фурия уничтожала в великом множестве просто ради тренировки, оправдывая свои жестокости единственно тем, что корейцев на свете так много, что и не сосчитаешь, семьи их огромны, и плодовитость известна.

– Этой воительнице следовало отправляться в Китай, – перебил рассказ Токугава. – Китайцев еще больше. И «кто владеет Китаем, владеет всем миром», разве не так? – улыбнулся он, потрепав Кири за толстую щеку.

– Сын господина Хиромацу Ураги заключил с ней договор о том, что она рожает ему ребенка, а Ураги отдает ей половину всего, что имеет. Я слышала, будто бы господин Хиромацу, ваш друг, говорил сыну, что не к лицу благородному самураю и даймё торговаться с обыкновенной бабой, точно купец на рынке, но, когда он увидел будущую невестку...

Кири зашлась в беззвучном смехе.

– Хочешь сказать, что Хиромацу в штаны наложил? – попытался догадаться Токугава. – Именно поэтому он и не рассказал мне до сих пор о появлении в их семье кореянки.

– Нет, не наложил, и даже не испортил воздух. Что, вы не знаете господина Хиромацу? Он почесал в затылке, помолчал с минуту и только потом произнес: «Однако...» И сразу же уехал из Наруто, где тогда гостил его сын. И то верно, ведь, как я слышала, кореянка была выше господина Хиромацу аж на две головы, с широкой и плоской, точно сковорода, рожей. В общем, тьфу что такое, а не женщина. Не то что жена его старшего сына Бунтаро, госпожа Марико-чан.

– Что, только «однако», и все? – Токугава задумался. – Нет, врешь, женщина. Вот как было дело. Он сказал: «Однако», а потом постоял немножко и ушел.

– Точно, так мне и рассказывали. Как вы догадались, господин? – изумилась, в свою очередь, Кири.

– Да как же, Кири-чан? Неужто ты не знаешь старика Хиромацу? Он от страху не поднапустит в штаны. Его кишечник сделан из стали, а мочевой пузырь прочней доспехов. Он только становится немного слаб в ногах, а больше ничего... Он точно так же выиграл легендарную битву на Кюсю, когда против него были выдвинуты силы, в шесть раз превосходящие его собственные. Все в новых, сверкающих на солнце доспехах, на лошадях... Тайко приказал ему отступить и попытаться обойти вражину сбоку. Но старик Хиромацу только охнул и стоял до победного конца, держа в руках обнаженный меч. Ни шагу назад, ни шагу вперед. Стоял, а вокруг него падали окровавленные тела врагов. Во как оно бывает.

– Все-то вы шутите, Току-тян, – залилась смехом Кири. – Ума не приложу, что я буду делать без вас, когда...

Но Токугава жестом приказал ей замолчать. Кирибуцу повиновалась, понимая серьезность момента.

Они больше не смеялись.

Глава 24

Семислойный занавес

Прозрачный мир японских домов, в которых невозможно сохранять какие-либо секреты, обожал тайны. Сложные, заимствованные в Китае иероглифы неизменно зашифровывались, запирая смысл на сложный замок, а потом еще, и снова, снова, пока письмо не начинало напоминать запутанную шараду, разгадать которую было подвластно лишь истинным умельцам, светлым головам, служившим по обе стороны баррикад.

Прозрачный мир из тонких сёдзи, как многослойные одежды наложниц турецкого султана, таил свои сокровища и свои опасности.

В прозрачном мире осакского замка Ал задыхался от невозможности остаться хотя бы на краткий миг одному, постоянно созерцая рожи охранников, личики служанок, лица вельмож, большинство которых весело улыбались при встрече, излучая счастье. Счастье было необходимой частью этикета. Японцы просто светились счастьем, вырабатывая вольты и ватты энергии, если, конечно, счастье измеряется в этих величинах. По сути, японцев вокруг было так много, что, если бы они не кланялись и не улыбались вам как господину, лучшему другу или желанному и долгожданному гостю, их следовало бы поубивать всех до единого.

Ал мучился в прозрачном мире, где (а это он твердо знал) творились страшные вещи. Иногда он слышал приглушенные крики и мольбы о помощи. Но когда приходил на зов, ничего подозрительного не обнаруживалось. Точно заговоренные татами не хранили следов борьбы, невесомые сёдзи оставались непорочно чистыми, гармония и порядок не были нарушены.

В прозрачном мире Ал чувствовал себя несчастным, мечтая о крепком каменном доме, о своей квартире в старом фонде – с идеальной звукоизоляцией, телевизором, компьютером и, главное, здоровенным чугунным засовом на дверях. Как же давно это было. Здесь он все время находился на чьих-то глазах: когда спал, купался с наследником, беседовал с Марико или Токугавой, когда сидел на ночном горшке или мылся в бане. Проклятые японцы точно пронизывали каждый сантиметр осакского замка, кишели как термиты.

Это было невыносимо!

произнесла как-то Марико. – Мы, японцы, с самых первых дней жизни приучаемся уходить в себя так глубоко, как нам это только хочется. Реальный мир с его суетой, сутолокой и ежедневными проблемами отгораживается сначала одним полупрозрачным занавесом, потом другим, третьим, пока не исчезает совсем. Изображение стирается, люди и предметы либо исчезают, либо обращаются в тени. Если вы, Андзин-сан, будете приучать свое сознание останавливаться на приятных вещах, таких как цветок, красивый камень, вид падающей воды, вы научитесь быть свободным от окружающего мира.

– Хотел бы я освободиться от всего этого раз и навсегда!

Эта игра переставала ему нравиться все больше и больше. Конечно, он не ожидал, что все пойдет как по маслу, но на такую подлость, как подсунуть ему вместо супергероя Джона Блэкторна, за чьей могучей спиной он изначально надеялся спрятаться, полубезумного, опасного типа – на это он даже не знал, чем ответить. Кроме того, время в этой игре длилось точно так же, как и в реальном, привычном ему мире. Шли дни, ему уже давным-давно осточертел замок, а Токугава, казалось, и не собирался трогаться в путь, предъявлять свои права, рваться к власти.

В ожидании более серьезных дел Ал пытался учить язык и ухаживать за красавицей Марико. Но разве можно ухаживать за замужней женщиной в прозрачном и переполненном шпионами мире?

Уже несколько раз Ал подумывал слинять из Японии и попробовать развернуться в какой-нибудь другой, более привычной для европейца стране, но это было невозможно без корабля. Игра затягивала, не объясняя правил и почти не позволяя двигаться. Хотя с каждым проведенным в Осаке днем Ал все больше и больше проникался мыслью, что происходящее с ним давным-давно перестало быть игрой.

«Продолжать ли игру или выйти из нее и обратиться с претензиями к разработчику?.. То есть к какому, к черту, разработчику, если игра происходит в твоем сознании?» – обругал себя Ал.

И тут он по-настоящему испугался. Что значит «обратиться к разработчику»? Что значит «прийти к Маразмусу и набить ему морду»? Если это игра, то каким образом вообще можно выйти из этой игры? Ал не знал ответов, да и, скорее всего, никто этого не знал. Он сглупил и попался в свой собственный капкан, в мир, из которого, возможно, нет выхода.

Его прошиб пот, ноги затряслись. Он вышел из своей комнаты и, отодвинув легкие сёдзи, оказался в комнате Адамса. Кормчий расположился на футоне со скрещенными ногами и улыбкой дауна.

Здесь Ал мог расслабиться и поговорить сам с собой вслух. Иногда это помогало. Кроме того, он прекрасно понимал, что никто из шпионов не разберет русского, но в то же время доложит своим хозяевам, что приятели мирно беседовали между собой, а уж на каком языке – кто их знает. Что же касается безумного Адамса, то ему было все равно.

– Выход должен быть. В любой игре есть выход – заветная кнопка или клавиша. Игру можно закончить, проиграв ее или выиграв. Всегда есть способ что-нибудь сделать.

Ал попытался сосредоточиться, представив себя в удобном крутящемся кресле перед сияющим монитором. Но у него ничего не получилось.

Зато на звуки голоса в комнату заглянула местная служанка. Ткнувшись лбом в пол, она осведомилась, не нужно ли Андзину-сан чего-нибудь, и скрылась, когда Ал небрежно махнул ей, чтобы убиралась.

Конечно, место и время, куда попал Александр, было сложно назвать игрой. Скорее уж это был донельзя реалистичный мир, в котором нужно было как-то выживать. Но как? Выжить, а еще лучше – поиграть!

– Только сумеешь ли ты сделать хотя бы один ход, прежде чем тебя засунут в котел или изрубят мечами? – спросил он пустоту. – Можно ли играть, когда твоя реальная жизнь, должно быть, давно проиграна? И если эта история подразумевает наличие нескольких жизней, то как узнать, сколько их у меня?

– У настоящего кормчего девять жизней. Так говорил мой учитель. Семь из них я уже истратил, осталось три. Не так плохо, не правда ли, сеньор?

Голос безумного кормчего заставил Ала вздрогнуть. Несмотря на то что Адамс говорил по-английски, у Ала волосы зашевелились на голове, когда он подумал, что кормчий каким-то образом понял его русский.

Адамс поднялся на нетвердых ногах и теперь улыбался, раскачиваясь из стороны в сторону.

«Девять жизней. Он сказал, у кормчих девять жизней? На языке геймеров – десять попыток начать все сначала. Недурные шансы!»

– Вы видите меня, сеньор?

Ал помахал перед глазами кормчего рукой, но тот смотрел куда-то вдаль, его руки сжимали призрачный штурвал.

– Отдать концы, ленивые отродья! Быстрее! Смотри вперед! Правь на юг! Поворачивай, сучий потрох, иди по ветру!..

Глава 25

Синоби в замке

Ночь выдалась темнее темного. В такие ночи люди Токугавы-сан обычно удваивали стражу, командиры Исидо – утраивали. Но в этот раз со стороны господина Исидо были убраны два поста из четырех с восточной стены, а окно второго этажа, находящееся на приличной высоте, сразу же надо рвом, было не закрыто ставнями. Этого хватало для лазутчика гильдии наемных убийц, в которую поступил хорошо оплачиваемый заказ на гостя господина Токугавы – Андзина-сан, прозванного в народе Золотым Варваром. Исидо понимал, что рискует, но тем не менее согласился на предложение ослабить стражу, для того чтобы убийца мог проникнуть в замок.

Заранее подкупленные воины Токугавы-сан сообщили ему все внутренние пароли, коих было немало. Но изумительная, натренированная годами шпионская память могла при желании вместить в себя небольшой свиток хитроумных шифров и иноземных слов.

Убийца шел, скрываемый ночью и своим темным божеством, которому он поклялся верно служить вплоть до самой своей смерти. Этим темным богом был Будда Амида, именем которого творилось зло: одиночные или массовые убийства, отравления целых провинций и, главное, нагнетание всеобщего ужаса перед неотвратимостью Черного Будды – Будды Амиды.

Переплыв под водой замковый ров и переодевшись в приготовленное для него на берегу сухое кимоно цвета ночи, убийца оказался около замка. Он вынул из висящего за спиной мешка парочку стилетов и, втыкая их в углубления между камней, из которых были выложены стены, полез наверх.

Окно. Он подтянулся на руках, грациозно скользнув в коридор второго этажа. Тень стражника из смежного освещенного коридора выдала его точное местонахождение. Точно посланный нож устранил и эту преграду.

Убийца проскользнул в коридор, оттуда на лестницу. Прокрался на половину замка, принадлежащую Токугаве-сан, где переоделся в коричневое кимоно и, уже не опасаясь быть пойманным, продолжил свой путь. Ему были известны все внутренние пароли, он шел прямо к цели.

Возле спален, занимаемых Токугавой и его ближайшим окружением, он достал из потайного кармана нож и прирезал открывшего ему на пароль стражника. То же самое он сделал еще с четырьмя охранниками. Троих задушил, одному перерезал горло.

Убийца уже подошел к комнате, в которой мирно спал Ал, когда кто-то свистнул у него за спиной. Ночной воин обернулся и тут же был позорно оглушен ночным горшком. Довольный собой Адамс саданул еще раз, брезгливо стряхивая с себя вонючие капли.

Со всех сторон к месту происшествия бежали люди даймё. Пришедший в себя и понявший, что проиграл, убийца выкрикнул: «Наму Амида Бутсу!»^[39] – и с быстротой молнии перерезал себе горло, забившись в судорогах.

На шум кроме охраны вылетели Ал и осоловелый со сна Токугава, вооруженный катаной и коротким мечом, которые сжимал в руках.

– Как вы могли позволить ему покончить с собой?! – взревел даймё. – Как мы теперь узнаем, кто его послал и кто заказчик?!

Прибежавший вместе с другими на шум Хиромацу опустился на колени перед трупом и начал методично стягивать с него одежду. Когда убийца остался совершенно голым, Железный Кулак нашел на его бедре незаметную наколку и показал ее Токугаве-сан. Маленькую татуировку – китайское изображение особого Будды, Будды Амиды, – невозможно было спутать ни с чем другим.

– Эти поганцы не оставляют следов и никогда не выдают заказчиков.

Хиромацу сплюнул на пол, не скрывая скверного расположения духа.

Потом мысли его метнулись к другой цели. Железный Кулак поднял глаза на все еще стоящего у него за спиной с обнаженными мечами Токугаву-сан. Хиромацу оглядел своего сюзерена с ног до головы, глаза его при этом выдавали нежность и крайнюю обеспокоенность, наверное, больше свойственную любящей матери, нежели закаленному в боях и походах воину.

– Вы в порядке, мой господин?

Хиромацу поднялся, продолжая шарить взглядом по телу Токугавы-сан.

– Пойдем со мной, – распорядился даймё, повернувшись спиной к самураям, слугам и, естественно, трупу.

Бесшумно и привычно за их спинами самураи убирали трупы, слуги меняли запачканные татами на чистые.

– Ну, как считаешь, кто хотел моей смерти? – спросил Токугава, когда они с Хиромацу достигли комнаты, которую в эту ночь занимал даймё.

Повернувшись к тихо стоящей на коленях служанке, Токугава приказал принести подогретое саке. Разговор намечался серьезный.

– Не вашей, господин.

Железный Кулак только сейчас заметил, что измарал свое кимоно в крови убийцы. Его руки также были в крови, и он поспешил снять с себя загаженное кимоно и тщательно вымыть руки. В одной набедренной повязке, с огромным животом и волосатыми ногами, он не смотрелся ни старым, ни обрюзгшим. Токугава находил, что мощная фигура Железного Кулака была олицетворением воинской и мужской доблести.

Отдав вещи молчаливой служанке и проследив взглядом, как та скроется за дверью, Хиромацу поспешил опуститься на подушку около своего господина. Когда они оставались один на один, Токугава не заставлял старого друга сидеть на пятках, как требовал этикет, зная, что Железный Кулак страдает радикулитом и подагрой.

– Если бы убийца пришел за вашей головой, ничто бы не помешало ему получить ее.

Хиромацу смотрел в глаза Токугаве-сан. Его лицо снова лишилось каких-либо эмоций, превратившись в плоскую темно-бронзовую маску.

– Почему ты считаешь, что жертва – кто-то другой? – удивился такому заявлению Токугава. – И почему ты говоришь, что меня все равно убили бы, если бы захотели? Хорошо же ты меня защищаешь, старый зануда!

– Убийца знал все внутренние пароли, а их я меняю каждый день. Следовательно, он получил их уже после того, как вы выбрали себе комнату. А значит, он знал, где вас искать, равно как в каких комнатах кто находится.

– Значит, жертва Андзин-сан. Но который из двух? Уж конечно, не тот, что почти не выходит из своей медитации. Кому-то мешает мой Золотой Варвар. Человек, подорвавший торговлю португальцев. Золото очень важно для южных варваров. Вот кому он помешал. Но я этого так не оставлю.

Кири, принесшая саке, неловко подсела к своему господину и налила сначала ему, потом Хиромацу и в последнюю очередь (а это уже была ее особая привилегия при дворе Токугавы-сан) себе.

– Скажи, друг мой, – неожиданно сменил тему Токугава, – а, случись мне решиться на смерть, ты бы взялся избавить меня от страданий?

Вопрос был настолько неожиданным, что Кири чуть не вскрикнула, вовремя закрыв рот рукой.

– Я сделал бы все, что только было бы в моих силах. Я отсек бы вам голову, и вы бы не почувствовали никакой боли.

Лицо старого Хиромацу, когда он говорил это, застыло, словно бронзовая маска. В глазах читалась решимость.

– А потом я бы покончил с собой. Зачем мне жить без моего ондзина?!

– А руки-то еще не трясутся? – усмехнулся Токугава.

Хиромацу с недоверием посмотрел на своего друга и господина.

– Я позволю себе рассказать вам одну историю, которая мне кажется поучительной. Я услышал ее от отца, когда был еще ребенком и не срубал голов.

Хиромацу устроился поудобнее на подушке.

– Отец рассказывал, что один самурай как-то решил посмеяться над стариком, служившим у отца писарем. «Ты так стар, – сказал самурай, – что не смог бы помочь человеку совершить сэппуку, так что несчастный не получил бы никакой помощи и умер бы в страданиях». Вместе с самураем посмеяться над старым писарем пришли его молодые друзья. Услышав остроумное замечание, они принялись хихикать и показывать на старца пальцами. «Если хочешь знать, сумею ли я быть кайсяку^[40], тебе следует провести линию на своей шее, – невозмутимо ответил ему старый писарь. – Позже твои друзья смогут подтвердить, что мой меч пройдет ровно по твоей отметке, не поднявшись и не опустившись ни на волос от дозволенного.

Хиромацу вздохнул и, усмехнувшись, погладил лежащий рядом с ним меч.

– Я еще не настолько стар, чтобы не суметь отсечь человеку голову. Но мне почему-то кажется, что разговор о смерти пока что неуместен. Да простит меня господин, но мне кажется, что мы еще повоюем. Впрочем, если господину угодно покончить счеты с жизнью, мой меч всегда в его распоряжении.

После этих слов Хиромацу низко склонился перед Токугавой, коснувшись лбом татами и оставаясь какое-то время в этой почтительной позе.

– Ты прав, друг мой, твой меч еще пригодится нам в бою. Что же касается смерти, то о ней никогда не рано и никогда не поздно подумать. Эти думы совершенствуют душу и помогают собрать в кулак волю. – Токугава передал чашечку Кири. – Вернемся же к нашему убийце.

– Простите меня, господин... – Кири опустила и тут же подняла глаза на Токугаву. – Возможно, я неправа, и вы скажете, что все, что я говорю и думаю, – это обыкновенные женские глупости, но, признаюсь честно, что-то не верится мне, будто бы этот ночной кот проник в осакский замок без помощи его коменданта.

– Даю слово самурая, господин Исидо однажды получит свое.

Хиромацу сжал рукоять меча. В присутствии Токугавы-сан он один имел право носить оружие, чем страшно гордился.

– Что ж, господин Исидо сделал свой очередной ход, и вновь неудачно. Зато мы теперь будем знать, что он наверняка действует вместе с португальцами. А это дурной знак.

– Какой такой ход? – не понял Хиромацу, протягивая свою чашечку за повторной порцией.

– Пустое, друг мой. Разберитесь со стражей, несшей караул этой ночью. Удвойте охрану Андзина-сан, а передвигать фигурки на доске доверьте мне.

* * *

На следующий день Исидо-сан пригласил Токугаву-сан на соколиную охоту, зная, что тот не поедет после неудачного покушения на Андзина-сан. Тем не менее для высокого гостя был приготовлен лучший конь из конюшни Исидо. На самом деле господин Исидо не любил охоту и приручал соколов скорее в дань моде и придворному этикету. Каждый уважающий себя даймё – да что там, каждый самурай! – был обязан разбираться в этих птицах, знать манеру полета, излюбленные приманки, полезные для птицы травы.

Исидо хотел побыть один. Хозяин осакского замка, а также его бессменный комендант чувствовал, как этот замок, это произведение тайко, закипает, подобно гигантскому котлу. Закипает, как закипает вся страна. Война неизбежна. Война была, есть и будет. Он почувствовал это особенно остро сегодня утром, когда на церемонии чаепития гордая и непреклонная госпожа Осиба – мать наследника и вдова покойного тайко – опять не ответила ни да ни нет на его сто пятое очень вежливое предложение стать женой Исидо. Сто пятое отсрочивание принятия решения – это скорее «нет», чем «да».

Проклятая Осиба – самая красивая женщина в стране. Самая опасная, ядовитая гадина, самая свирепая и безжалостная убийца с лицом божественной Канон. О Будда! Помоги мне все это вытерпеть!

Уже пять лет, как нет тайко, и она все еще не вышла замуж. Как выгоден был бы союз с матерью наследника! Он, Исидо, смог бы усыновить Хидэёри и стать главным регентом и сёгуном, а потом – кто знает? – Хидэёри тоже может умереть. Разве мало возможностей устроить случайную смерть мальчишки?..

Чего хочет Осиба? Чего на самом деле хочет Осиба? Не является ли ее отказ следствием того, что она знает про его, Исидо, маленький член? Это проклятие для мужчины – иметь маленький член!..

Тайко, когда желал отличить перед другими своими соратниками Токугаву и унизить Исидо и Ябу, предлагал устроить совместное купание в бане или одновременное писанье с высоты своего любимого балкона в замке. Тайко был безобразен – маленький, с обезьяньим лицом и весь покрыт черной шерстью, как дикари с Хоккайдо, но нефритовый жезл у него был что надо.

Неужели маленький член является преградой для женитьбы? Нет! Тут что-то другое. Как может маленький член помешать в таком важном деле, как брак?!

Вторая жена Токугавы-но Иэясу, сестра тайко, вообще никогда не спала с мужем. Он отдал ей ключи от своей сокровищницы, позволил распоряжаться в его доме, но никогда не переплетал с ней ног. Впрочем, и другим не мешал: для чего лишать женщину радостей с другими, если сам не собираешься доставлять их ей?

А может, Осиба помнит о тех банных заседаниях? Может, она видела Токугаву голым и теперь вынашивает планы сделаться его женой? Токугава вдовец, вокруг него полно наложниц, но он так и не выбрал себе жену. Не потому ли, что это место у него заготовлено для ведьмы Осибы?

Токугава и Осиба – вот когда в стране начнутся полный кошмар, развал и неразбериха.

Исидо подозвал к себе сокольничего и, передав ему надоевшую птицу, велел сообщить племяннику Ямамото, чтобы тот вел охоту вместо него. Подбежавшие самураи помогли Исидо разложить на земле футон, после чего он отослал и их, разлегшись на нем и смотря на плывущие над головой облака.

Исидо знал, что сегодня ни один почтовый голубь ненавистного Токугавы не вылетит из охваченной огнем голубятни. Хорошо, что голуби расположены в одной из башен замка, огонь не сможет распространиться на другие покои. Отлично придумано, славно сработано. Теперь главное – не торопиться в замок: пусть слуги Токугавы-сан сперва проветрят помещения и избавятся от гари, пусть все займет свои прежние места, а усиленный караул не даст другой птичке Токугавы-но Иэясу покинуть без разрешения коменданта осакский замок.

Пойманный в хитроумную ловушку, Токугава был вынужден ждать заседания Совета регентов, в противном случае его бы обвинили в измене и принудили совершить сэппуку. Меж тем заседание Совета откладывалось снова и снова. То какая-то мистическая хворь одолевала одного из членов Совета, то другой впадал в тоску и уныние. Теперь же, когда Токугава умудрился умилостивить Оноси и Кияму и они были готовы прибыть на церемонию созерцания цветка, Исидо догадался уничтожить сам цветок.

Конечно, об этом еще не знали члены Совета; отравленный медленным ядом цветок все еще цвел и благоухал, так что только Исидо знал, что благоухает он смертью и уже наутро его лепестки оденутся в черный цвет, словно в варварский траур. Церемонии не будет, и Токугава опять будет вынужден бродить по своим покоям от стены к стене, от стены к стене – как тигр в клетке.

Собираясь на охоту, Исидо нарочно предупредил начальника охраны своих личных покоев: не мешать слугам, делающим уборку в его комнате. Специально для служанки, шпионившей на Токугаву, он оставил шахматную доску почти на видном месте, чтобы та могла затем рассказать своему господину, какие ходы сделал его враг своими серыми фигурами.

Со страхом и затаенной страстью Исидо ждал ответного хода Токугавы-сан. Токугава не замедлил с ответом.

Глава 26

Путь из Осаки

Токугава был пленником замка в Осаке, пленником своего врага – Исидо. По книге, он должен был выбраться оттуда достаточно интересным способом. Сделав вид, что отправляет в Андзиро вместе с Андзином-сан свою старшую наложницу Кирибуцу, он позволял Исидо попрощаться с ней и удостовериться, что уезжает именно она. После этого самая молодая наложница Токугавы, беременная Садзуко, должна была рухнуть в притворный обморок. И в этот момент, когда все кинутся на помощь пострадавшей женщине, Токугава, одетый в точно такой же костюм, как Кирибуцу, занимал ее место в паланкине, после чего вся компания удалялась восвояси.

Именно эту идею и предложил Токугаве-сан Ал, надеясь, что тот примет ее. Однако великий воин отверг предложение Ала, сообщив ему, что никогда не покинет замок подобным, недостойным самурая, образом. Тем не менее он решил воспользоваться идеей Ала для того, чтобы поиздеваться над караулившим его на каждом шагу Исидо. В благодарность за предложенную идею Токугава частично посвятил Ала в свой план.

Кирибуцу действительно должна была отправиться в отдаленные провинции, куда ее сопровождали Ябу, оба кормчих, Тода Марико и ее муж Тода Бунтаро, парочка священников, готовых по необходимости исповедовать ее, придворные дамы, служанки и обычный самурайский эскорт. При этом осведомитель Исидо, недавно перевербованный Токугавой, должен был сообщить своему хозяину, что в самом начале пути, еще на территории замка, в паланкин к Кирибуцу подсядет незнакомец, которому она должна будет передать письмо с указаниями от Токугавы-сан и получить наиважнейшие сведения относительно перехода нескольких даймё на сторону своего господина. Кроме того, ему было сообщено, что во время прощания беременная наложница Токугавы-сан Садзуко упадет в обморок, что послужит сигналом к тому, что все готово и можно трогаться в путь.

В назначенный день и час, а именно вечером, когда сумерки сделали силуэты нечеткими и линии неверными, Ал дожидался во дворе, когда Кирибуцу со всеми приличествующими случаю церемониями попрощается с остающимися в замке заложниками. Она рыдала, предвкушая расставание со своим господином. Последний снизошел до того, что спустился во дворик, сказал пару слов также отправляющемуся в Андзиро Ябу и нежно распрощался со своей старой наложницей, после чего удалился в свою башню, откуда планировал следить за отплытием галеры. Ал наблюдал за тем, как высокая фигура Иэясу в одежде с плечами, напоминающими крылья, скрылась в одной из дверей замка, и затосковал.

В его паланкине уже лежал раздобытый неведомо где кормчим ребятенок. Последний, должно быть, происходил из самурайского рода, потому что не имел обыкновения плакать или требовать пищи. Ала тревожила мысль о том, что ему не удастся раздобыть для ребенка молока: в Японии, мягко говоря, было не слишком хорошо с животноводством. Но потом он решил, что вполне достаточно найти в Андзиро какую-нибудь бабу с младенцем и поручить малыша ее заботам. Собственно, Эрика как-то умудрялась кормить и прятать ребенка целых семь дней, а значит, нет ничего невозможного. Надо только набраться наглости, сделать рожу кирпичом, и все будут служить тебе и угождать.

Малыш был перепеленат в новую светлую пеленку; та, что была на нем в первый день, оказалась выстирана, выглажена и лежала в сундучке Ала вместе с его записями и книгой Клавелла.

«И почему именно мне на голову должен был свалиться этот карапуз? – рассуждал Ал. – Тоже мне, мужик, растаял при виде ребенка. Нужно было оставить его в замке, пусть бы Эрика воспитывала его как своего сына. А так...»

На самом деле малыш ему нравился, и бросать его он, разумеется, не собирался. В той, далекой, как звезда Великого Императора, прошлой жизни у Ала не было ни жены, ни детей. И только теперь он понял, что всегда хотел их иметь.

Представилось, что в один прекрасный день они с малышом окажутся в его старой квартире, перед мирно сияющим в темноте монитором. Ал положит ребенка на диван, а сам скользнет ненадолго в манящий и загадочный виртуальный мир. Малыш будет мирно спать, посапывая и причмокивая во сне, тихий и спокойный. Настоящий друг настоящего геймера и компьютерщика. Он не будет хныкать и орать, требуя внимания, как это делают другие дети.

Он рано подружится с мышью. Его пальцы вытянутся, как у пианиста, облегчая пацану работу на клавиатуре, запястье сделается более подвижным. Они начнут с самых простых игр, и постепенно парень втянется, почувствовав вкус к настоящим приключениям. Он научится всему, и однажды...

Нет, какой смысл думать о том, что в один прекрасный день ему можно будет принять эликсир Маразмуса и скользнуть вместе с Алом в древнюю Японию? Он и сейчас здесь находится.

Ал протер глаза и, убедившись, что окно паланкина плотно завешено, нежно прижал к себе малыша.

«А, будь что будет, – решил он, – ну спросят у меня, откуда ребенок, скажу правду или совру. Какое кому, в сущности, дело? Скоро Токугава официально прикажет мне заниматься подготовкой его людей: мушкеты, ружья, пушки, военные стратегии и хитрости. Мне дадут дом, потому что Токугава понимает: чтобы что-то получить, сперва необходимо что-то дать. А значит, он даст дом, положит жалованье, заставит окружающих относиться ко мне с почтением, приставит слуг и учителей, подсунет наложницу.

А если у меня будет свой дом, кому какое дело, что я возьму в этот дом приглянувшегося мне мальчугана? Кто сможет мне возразить, если я захочу усыновить его? Да что бы я ни сделал в своем доме, по японским законам я прав! Я могу убить любого из домочадцев, включая жену и наложницу, если они у меня, конечно, будут. Могу убить, не считаясь с чувствами семей погибших. Могу, и все. Имею право. Могу перетрахать всю деревню, если мне этого пожелается. Потому что, пока я нужен Токугаве-сан, я всесилен. Но раз я могу по собственному усмотрению убивать, почему же я не могу сохранить кому-то жизнь?»

Эта мысль понравилась Алу, потому что впервые за все время нахождения в Японии ему захотелось сделать что-то по-настоящему позитивное и настоящее. Например, сохранить жизнь невинному младенцу.

Блэкторн ехал в другом паланкине. Как обычно, он пребывал в состоянии глубокой нирваны, улыбаясь во весь рот и только что не мурлыкая от удовольствия. Так что Алу оставалось только молиться о том, чтобы в море он вновь превратился в лучшего в мире кормчего, а не валял дурака.

Кирибуцу забралась в свой паланкин, рассчитанный на двух пассажиров. Четверо носильщиков подняли его и зашагали было по дороге, как вдруг Садзуко вскрикнула и упала в обморок.

– Садзуко! Ребенок! – закричала Марико.

Начавшая было движение процессия остановилась. Кири вылезла из паланкина, поддерживаемая служанками. На помощь к пострадавшей бросились Ябу, несколько самураев и дам.

В этот момент Кирибуцу нырнула в дверь, за которой несколько минут назад скрылся Токугава.

– Господин! Я должна позвать господина! – кричала она, путаясь в просторной накидке и придерживая шляпу с вуалью.

– Остановите ее, мне уже лучше! Не стоит беспокоить господина Токугаву, – попросила Садзуко.

Стоящий у дверей самурай окликнул Кири-сан. Та вернулась на свое место.

Сквозь занавески своего паланкина Ал наблюдал за паланкином Кирибуцу, пытаясь догадаться, кто теперь прячется за его шелковыми стенами. По сценарию, на место Кири должен был сесть переодетый и загримированный Токугава. Но воспользовался ли он предложением Ала?

Слуги подали сопровождающим самураям зажженные факелы, и они чинно выстроились около паланкинов, готовые, если потребуется, защитить их или с честью погибнуть.

Первый пост стражи, проверка документов. Самураи в сером обошли процессию, заглядывая в лица и задавая вопросы.

Отодвинув занавески паланкина Ала, самурай осветил факелом лицо чужеземца. Присвистнув и улыбаясь во весь свой беззубый рот, процедил:

– Выставка уродцев господина Токугавы? Господин голубоглазый кошачий бог!

– Что вы делаете?! Это гость даймё Токугавы! – оттеснила нахала Марико.

Ал оценил, что ей пришлось для этого выбраться из своего паланкина.

– Госпожа не боится, что после общения с этим кошаком она будет видеть во сне кошмары? – полюбопытствовал страж. – Полагаю, что, если бы моя беременная жена увидала такого урода, она немедленно разрешилась бы от бремени, причем с самыми нежеланными для нее и ребенка последствиями.

– Должно быть, ваша жена не из самурайского рода, если с ней такое может произойти от одного только взгляда, – довольно резко осадила Марико стражника.

Ал уже хотел было вылезти из своего укрытия, чтобы по возможности защитить Марико от ответных оскорблений, но вовремя вспомнил о находящемся тут же муже Марико-сан – Бунтаро. Людей такого роста и сложения, каким был Тода Бунтаро, в России называли шкафами, но Бунтаро был, пожалуй, настоящим бронированным сейфом.

К тому же стоило ли так беспокоиться по поводу того, что Марико наговорила гадостей обслуге? Японка она или нет, а закон вежливости везде один – действует лишь с теми, кто выше вас, равен или по какой-то причине вам нужен, и не распространяется на окружающее быдло.

Самурай проглотил обиду и пропустил процессию. Они снова двинулись в путь. За шелковыми занавесками разливались блики факельного огня, сквозь прорезь виднелись звезды. Они были не просто большими, а огромными. Ал выглянул из паланкина и велел идущему рядом самураю отойти куда-нибудь в сторону или выбросить свой факел. Тот решил, что свет мешает Алу спать, и, извинившись, отстал на пару шагов. Теперь звезды сделались еще красивее.

Новая проверка документов и новый вежливый шмон. Открыв занавески, Ал наблюдал за тем, как реагируют на проверку самураи. Несколько раз Бунтаро инстинктивно хватался за меч, собираясь порешить негодяев, мешающих ему исполнять приказ. Другие самураи тоже были готовы взорваться, настолько происходящее было унизительным для всех.

Третья остановка и третья проверка окончательно разозлили и без того нервных самураев. Они то и дело поправляли свои мечи и кинжалы, которые поблескивали в свете факелов.

Решив размять ноги, Ал велел носильщикам остановиться и сам выбрался из паланкина, намереваясь какое-то время идти своими ногами, любуясь звездами.

У паланкина Кирибуцу суетились несколько служанок, за поясами которых также поблескивали рукояти кинжалов. В компании вооруженных до зубов людей Ал чувствовал себя голым и беззащитным.

За паланкином Марико-сан тащились два монаха с опущенными на самые глаза капюшонами. Ал заметил, что у обоих иезуитов имеется по телохранителю. Рядом с толстым священником стоял молодой самурай двадцати – двадцати пяти лет, в коричневом кимоно и легкой бамбуковой броне, а рядом с высоким монахом – совсем мальчик, в металлическом нагруднике и перчатках.

Ал невольно залюбовался точеным загорелым личиком. Пацану было лет тринадцать, тем не менее Ал был уверен, что перед ним настоящий, побывавший в боях и походах воин. Глаза парня источали злобное пламя, казалось, что достаточно одного косо брошенного взгляда или ненароком оброненного слова, и полетят клочки по закоулочкам. Возможно, это сын какого-нибудь самурая, принявшего христианскую религию, может быть, даже семинарист. По молодости лет он еще не выбривал себе лоб и не выстригал монашескую тонзуру, если она ему полагалась. Ал невольно залюбовался его черными, закрученными на макушке волосами, идеальной формой губ и ушей.

«Стоп. Что это я? Совсем сдурел на старости лет».

Ал отвернулся от парня и сосредоточил внимание на очередной проверке.

В этот раз среди проверяющих документы стражников оказались и коричневые кимоно. Последнее обстоятельство удивило всех. Меж тем караульные вели себя и вовсе нагло. Начальник стражи подошел к паланкину Кирибуцу и, бесцеремонно оттолкнув служанок, попробовал открыть дверь, но те преградили ему дорогу, выхватив острые длинные кинжалы. Начальник стражи и обступившие его самураи обнажили мечи, намереваясь отогнать женщин, но на защиту паланкина встали самураи Токугавы, сопровождающие процессию.

Командир серых произнес отрывистый приказ, и коричневые с неохотой расступились. Подошедшая к Алу Марико была напряжена, словно струна. Ал затаил дыхание, ожидая чего угодно.

Командир серых рывком открыл дверь паланкина и, схватив за руку неповоротливую Кирибуцу, выволок ее оттуда. И тут произошло то, чего Ал никак не мог ожидать. Кирибуцу вдруг заорала зычным басом, отбрасывая шляпу с вуалью. Ал протер глаза, не веря в то, что он видит. В женской накидке и гриме перед коричневыми и серыми самураями стоял сам Исидо!

– Пойман с поличным, трансвестит хренов! – прошептал по-русски Ал.

По толпе прокатилось имя коменданта, переплетенное со смешками.

Теперь все встало на свои места, Токугава решил опозорить недруга, выведя его таким образом из равновесия. Сообщив через двойного агента, что Кирибуцу должна будет встретиться с незнакомцем, который передаст ей важные сведения для Токугавы-сан, великий стратег довел Исидо до того, что тот решился подменить Кири и получить все сведения сам. Это можно было сделать в то время, когда Садзуко упала в притворный обморок, а Кири скрылась в башне, якобы зовя Токугаву. Там-то и сидели переодетый и загримированный под Кири Исидо и его человек, помогший коменданту замка нейтрализовать толстуху, в то время как господин Исидо без особых проблем занял ее место в паланкине.

Самураи склонились перед комендантом замка, и тот прошествовал мимо людей и паланкинов, нелепый в женской накидке и гриме.

«Полетят головы...» – предрек про себя Ал.

Ребенок спокойно спал, и о нем можно было не беспокоиться. Сам же Ал продолжал идти рядом со своим паланкином, наслаждаясь теплым воздухом и звездным небом. Вскоре он увидел, что не он один любит пешие прогулки: из другого паланкина вышла Марико и пошла рядом с сопровождающими теперь пустой паланкин девушками. Одна из них, в дорогом кимоно, что-то сказала Марико и, остановив на секунду паланкин, забралась туда, прихватив с собой служанку.

Ночь была теплой и приятной, дорога извивалась змеей, а где-то вдалеке поблескивала река.

Ал подошел к паланкину Блэкторна, рассчитывая, если тот пришел в сознание, потрепаться с ним, но внутри никого не было. Кормчий снова исчез, так что и следа не осталось. Ал невольно перекрестился, моля Бога о том, чтобы в порту проклятый Адамс вновь присоединился к процессии, для того чтобы занять свое место на юте галеры.

Глава 27

Бегство из Осаки

Марико шла рядом с Алом – не в шаге за ним, как это было принято у японок, а рядом. Такое привилегированное положение давал ей статус переводчицы.

– Девушку, занявшую ваш паланкин, зовут Фудзико? – спросил он, рассеянно оглядывая окрестности.

По книге, на них вскорости должны были напасть, но пока все выглядело вполне мирно и спокойно.

– Да, это Фудзико, Усаги Фудзико. Вы ее знаете? – удивилась Марико.

– Служанка называла, вот я и запомнил, – отмахнулся Ал, недовольный тем, что опять не может ничего толком объяснить своей красавице.

Да и как тут объяснишь?! Фудзико должна была стать наложницей Блэкторна. По книге, она некрасивая, но умная, образованная, а главное, незаменимая помощница во всех делах кормчего. Честно говоря, читая и перечитывая «Сёгуна», Ал не мог понять, как влюбленный дурачок Блэкторн мог настолько прельститься Марико, что почти не замечал Фудзико, без которой все его дела и благие начинания не стоили и ломаного гроша. Это Фудзико покрывала его встречи с Марико, вела его дела, следила за тем, чтобы ее господин был всегда на высоте.

«Любопытно, кому же из нас двоих Токугава отдаст Фудзико? – думал Ал, украдкой глядя на паланкин, в котором скрылась молодая женщина. – Нужно постараться быть очень внимательным и чутким к ней, – раздумывал он про себя. – Ведь Фудзико совсем недавно овдовела и еще не отошла от потрясения. Нужно быть терпимее и добрее или хотя бы постараться не раздражать ее лишний раз, как это ежеминутно делал Блэкторн».

Странное дело, до встречи с Фудзико Ал ни разу не думал ни об одной женщине с такой нежностью и теплотой. К слову, Фудзико вовсе не была безобразной, как считал ее, по книге, глупый кормчий. Не красавица, конечно, она проигрывала рядом с Марико. Но в этой девушке было столько простоты и мягкости, что Ал невольно растаял. Конечно, Фудзико не знала английского, а он недостаточно хорошо изъяснялся на японском, но все это казалось вполне поправимым.

Он еще выбирал какое-то время между Марико и Фудзико, а потом махнул рукой. «Дурак, ты же в Японии, а это значит, что у тебя здесь может быть столько женщин, сколько ты сам себе пожелаешь. Какой смысл сосредоточивать внимание только на одной? Все, прошли те времена, когда нужно было врать и притворяться, придумывать оправдания и снова врать. Япония – это рай. Настоящий рай. Во всяком случае, для мужчин».

Неожиданно за спиной Ала раздался крик, и в следующий момент один из самураев повалился навзничь со стрелой в груди. Ал схватил Марико и повалил ее на землю, прикрывая собой. Кругом слышались отрывистые команды, из паланкина Кирибуцу выскочили две девушки и тут же попадали на землю.

Раздался шипящий звук, и над головой Ала пролетела горящая стрела, ударившись в ближайший паланкин. Тут же шелковая ткань вспыхнула, в огне металась человеческая фигура. Бунтаро опрокинул другой паланкин и из-за прикрытия начал наугад стрелять из лука в сторону ближайших кустов, за которыми расположился невидимый снайпер. Еще один самурай упал сразу с тремя зажженными стрелами в груди и животе, освещая и без того словно взорвавшуюся огнем и смертью ночь.

Одна из служанок превратилась в живой факел, но никто не пришел ей на помощь, давая возможность поскорее расстаться с жизнью. Ал попытался встать и тут же оказался лицом к лицу с вооруженным воином, одетым в грязное рваное кимоно. Так мог выглядеть нищий ронин, бандит с большой дороги или кто-то, желающий, чтобы о нем так думали. С воинственным кличем воин занес свой меч над головой Ала и тут же изогнулся, словно лук, и, выпустив из рук меч, упал на Ала и Марико. Бунтаро помог им отпихнуть труп, его меч был окровавлен. Ал поднял с земли меч поверженного ронина и, вооружившись им, загородил собой Марико.

Вокруг паланкинов творилось что-то невообразимое. Бунтаро отбивался сразу от трех противников, не столько фехтуя мечом, сколько разя куда придется; его руки работали как страшная мельница смерти, лезвия блестели в неровном свете факелов, кимоно было уже насквозь пропитано кровью. Один из монахов, также вооруженный коротким мечом, отражал атаку напавшего на него ронина, изящно оттесняя противника от паланкина, в котором, должно быть, спала Фудзико. Его юный телохранитель рубил направо и налево, нанося немалый урон врагу, численность которого, однако, не уменьшалась. Даже наоборот, казалось, что с каждой минутой их становилось все больше и больше.

Ал схватился с толстым усатым типом, орудовавшим одновременно мечом и ножом. Отражая удары ронина, Ал искал глазами Марико, гадая, жива ли она. Злобно выкрикнув что-то, толстяк метнул нож в Ала, так что тот едва успел пригнуться. Клинок рассек рукав его кимоно, царапнув кожу. В пылу сражения Ал не ощутил боли. Он подпрыгнул, когда противник присел, рассчитывая подрубить ему ноги, и, опустившись, кувырнулся, пытаясь подняться. На какое-то мгновение их глаза встретились, и тут же голова ронина странно съехала набок и отвалилась. В черное ночное небо взметнулся фонтан крови. От неожиданности Ал сел на землю, зажимая рот.

Над обезглавленным трупом богом войны восстал Бунтаро. Встретившись глазами с Алом, он что-то весело сказал ему, по ходу дела насаживая на меч очередного опрометчиво настигшего его противника.

К Бунтаро снова подлетели несколько вооруженных до зубов ронинов, и он с глухим ревом ринулся в бой. Рядом с ним плечом к плечу бился юный телохранитель долговязого монаха. Юноша присел, пропуская меч противника над собой, и тут же воткнул свой в промежность нападавшего, насадив того, как на кол, и провернув слегка для верности.

В этот момент Ал увидел, как огромный, точно орангутанг, детинушка, схватив за волосы Фудзико, занес над ее головой меч, и с неожиданной силой метнул в него свой. Мужик охнул и, выпустив волосы, опустился на колени. Из его спины все еще торчала рукоять меча.

Ябу и его люди бились где-то во главе отряда. Ал не видел их, да и не до того было. Он перекатился, уворачиваясь от очередного удара, и тут же увидел вооруженную длинным, чуть ли не в свой рост, мечом тати Марико, которая с боевым криком бросилась в гущу дерущихся.

Она оказалась рядом с высоким монахом, когда того как раз притиснули к горящему паланкину, и со всей мочи рубанула первого подвернувшегося под руку ронина. Ее противник в последний момент вывернулся из-под удара и, развернувшись, занес над ней свое оружие, когда монах лихо насадил его на свой короткий и острый как бритва меч. В следующее мгновение его оранжевое облачение запылало, и монах был вынужден упасть на землю, сбивая пламя. Оказавшийся рядом Бунтаро одним движением длинного меча разрезал животы сразу же двоим нападавшим.

Ал протер глаза. Теперь ронинов почти совсем не осталось, воины клана Токугава выигрывали.

Воспользовавшись паузой, Марико кинулась к высокому монаху, помогая ему снять тлеющее одеяние, под которым неожиданно заблестела великолепная кольчуга. Юный телохранитель раздобыл где-то лук и теперь тешил себя отстрелом оставшихся ронинов, многие из которых спасались бегством. Бунтаро никак не мог справиться с последним своим противником, видимо, равным ему по силе; оба широкие, словно буйволы, быстрые и безжалостные, они представляли собой любопытную картинку.

В какой-то момент Бунтаро и его враг оказались возле монаха и Марико. Бунтаро опрокинул очередной горящий паланкин, стараясь, чтобы тот упал на его противника, когда огонь озарил лицо высокого монаха.

– Токугава-сама! – воскликнул сражающийся с Бунтаро ронин.

И тут же весть разнеслась по полю боя:

– Здесь Токугава! Здесь сам Токугава!

Позабывший на секунду о своем противнике Бунтаро быстро овладел ситуацией, одним ударом перерезав орущую глотку, но было слишком поздно. Сразу же в темноте растворились несколько ронинов, за которыми телохранитель послал свои стрелы. Но было слишком поздно. Переодетые в ночных грабителей самураи Исидо исчезли в ночи.

Уже не скрываясь, Токугава вышел на середину. Теперь на нем уже не было монашеского облачения, в свете догорающих паланкинов полыхали его золотая кольчуга и наручи.

– Домо, – поблагодарил он Марико и Бунтаро, знаком приказав им и Ябу подойти к нему.

«Выходит, все это время Токугава был с нами!» – недоумевал про себя Ал.

К нему подбежала Фудзико, которая что-то говорила, бурно жестикулируя, и, как видно, звала его на подмогу. Ал пожал плечами и отправился за ней. Красивое кимоно девушки было разорвано, волосы растрепаны, лицо перепачкано кровью и землей, но все же она была жива и как будто невредима.

Когда Ал проходил мимо своего сгоревшего паланкина, сердце его сжалось при одной мысли о смерти малыша. Огня уже не было, но по краям и там, где некогда было сиденье, еще тлели угли. Ал пригляделся, заранее страшась увидеть обгоревшее тельце, но в паланкине никого не было. Ал вспомнил об исчезнувшем незадолго до того, как отряд нарвался на засаду, Блэкторне, и на душе полегчало. Он взял за ручку не пострадавший сундучок с книгой и куском шелка и пошел за Фудзико.

Девушка покорно дожидалась, когда Ал произведет необходимую ему ревизию. Когда же на его лице мелькнула полуулыбка, она снова повторила свою просьбу, для наглядности взяв Ала за руку и потащив за собой. Она остановилась над трупом ронина, из спины которого торчала рукоять меча, и показала знаками, что не может вытащить застрявший в хребте покойника клинок.

Алу сделалось дурно, перед глазами все плыло. На негнущихся ногах он подошел к трупу, но в этот момент его вежливо, но решительно оттеснили. Ал увидел рядом с собой Бунтаро и позволил тому освободить злосчастный меч. После чего самурай, повертев его с минуту в руках и, по всей видимости, не сочтя оружие сколько-нибудь ценным, протянул трофей Алу.

«С этого момента я не пленник», – догадался Ал, но не испытал ни радости, ни прилива сил.

Глава 28

Погружение в игру

Облаченный в позолоченные доспехи Токугава обходил лагерь, подсчитывая потери. Легко раненные самураи разрывали свои кимоно и перевязывали друг друга; те, кто не мог идти, вставали на колени и вспарывали себе животы. За их спинами стояли готовые исполнить свой долг друзья. Те, кто не мог даже встать на колени, молили о смерти. Бунтаро метался между своими людьми, коля и рубя направо и налево. Его кимоно было насквозь мокрым от крови.

– Мой муж в этой жизни боится лишь одного: что в решающий момент рядом с ним не будет помощника, который прервет его страдания, не дав агонии унизить его достоинство, – пояснила Марико, перевязывая руку Ала.

Юный телохранитель Токугавы-сан не отставал от Бунтаро, помогая преставиться друзьям и врагам. Наконец все, кто должен был умереть в этой схватке, ушли в великую пустоту. Ябу-сан приказал двум самураям взять единственный оставшийся в целости паланкин и, посадив туда раненого самурая, велел процессии трогаться, но теперь уже в быстром темпе.

Какое-то время они быстро шли, как и прежде, освещая факелами дорогу. Отряд потерял девятнадцать человек, в то время как нападавшие – пятьдесят. Погибла одна из служанок; не очень тяжело раненная другая потребовала от Бунтаро обезглавить ее, и тот, не ломаясь и не тратя время на уговоры, помог дезертирке расстаться с жизнью.

Ал с удивлением слушал пульсацию боли в плече. Боль была настоящей!

«Даже если это и очень хороший виртуальный мир, я не должен был бы ощущать боль. Во всяком случае, не так остро... Что же происходит? Значит, если я, по примеру этих несчастных, совершу сэппуку, я буду чувствовать все то же, что и они? А если кореш с мечом отсечет мне голову, я умру?!. По-настоящему умру или только выскочу из этой сумасшедше интересной игры?»

И прежде случалось так, что Ал заигрывался до такой степени, что забывал обо всем на свете. Игра была его жизнью, единственной страстью. Случалось, что во время игры он терял голову настолько, что мог сутками оставаться без пищи или мочился под себя, не в силах оторвать воспаленных глаз от монитора. Случалось... Но все это время он мог сколько-нибудь контролировать ситуацию, во всяком случае, знал, что он в игре – ужасно интересной, захватывающей, но игре.

Происходящее с ним сегодня не было игрой. И если допустить на мгновение, что каким-то немыслимым образом человек может оказаться в другом времени и в другой стране, то и все остальное, происходящее с ним, было реальностью.

Ал отер пот со лба. Рядом шла Марико. Как всегда, счастливая и внешне вполне довольная жизнью.

Они свернули на узкую улочку, где едва мог пройти паланкин. Ал заметил, что теперь охраны сделалось вдвое меньше. Должно быть, Токугава отправил гонцов собирать рассредоточенные по Осаке отряды самураев, пришедшие по его приказу из отдаленных провинций и под видом нищих ронинов проникшие в город.

Быстрее, еще быстрее. Они уже почти что бежали, стук сандалий и бряцанье оружия гулко разносились по улицам города.

«Удивительно, что до сих пор не высыпали любопытные зеваки, – подумал Ал и тут же осекся. – Какие, к черту, зеваки, когда в три часа ночи по городу летит на всех парах вооруженный отряд отморозков? Тут не до любопытства, одна мысль: только бы проклятые не свернули к моему дому. Спрятаться, затаиться, прикинуться ветошью...»

Они двигались по бедному кварталу, большинство из домов в котором были в этот час темными, лишь в немногих горел слабый огонек. Свет проникал через полупрозрачные сёдзи, делая дома нереально прекрасными.

«Конечно, Токугава специально ведет нас через бедные кварталы, где люди приучены спать по ночам, а не жечь свет. Должно быть, если бы мы таким же маршем проносились по центральным улицам, уже давным-давно на стук и шум сбежались бы все от мала до велика, а света было бы что в Токио на Новый год. Опять же, стража была бы тут как тут. Здесь, в райончике, занимаемом беднотой, экономили свет и берегли свою жизнь».

Ал почуял запах моря и снова посмотрел на свой отряд. Теперь Токугаву-сан сопровождали человек двести, незаметно подключившиеся к нему из темноты боковых проулочков. Одета эта публика была в разноцветные и разномастные лохмотья бесхозных воинов-наемников – ронинов. Что было правильно: случись Токугаве-сан опять угодить в плен, как бы он объяснил Исидо наличие в его городе таких сил? Ронины – они те же разбойники: сегодня служат одному господину, завтра – другому, а в выходные грабят и убивают на больших дорогах. Сословие самураев не любило бывших ронинов. Неважно, дослужились они до двух мечей или солидных постов в государстве, бывшие ронины презирались за глаза.

Бедный квартал неожиданно закончился, и они оказались на набережной. Возбужденный бегом Бунтаро толкнул Ала в здоровое плечо, указывая на галеру, принадлежащую Токугаве-сан. Ал припомнил главу книги, в которой говорилось, как они заняли галеру, порубив с десяток серых самураев Исидо. Потом Токугава с жалкой кучкой людей поднялся на борт, оставив основные силы искать на берегу «почетной смерти».

В реальности же подобный ход был давным-давно просчитан. Под покровом ночи море кишело рыбацкими джонками, в которых прятались лучники, получившие приказ не выпускать ценного пленника из Осаки.

«Черта с два!» – погрозил невидимым пока лодкам Ал и, схватив за руку Марико, почти поволок ее к Токугаве-сан.

– Что с вами, Андзин-сан?! Где ваши манеры?! – изумилась госпожа Тода.

– Простите великодушно, Марико-сан, но не до вежливости сейчас, господин Токугава в опасности.

Вместе они подлетели к разглядывающему галеру Токугаве-сан.

– В море полно джонок с самураями. Если мы поднимемся на борт, они все равно преградят нам путь, а потом расстреляют галеру зажигательными стрелами, – мрачно предрек Ал.

– Вы это видели во сне? – усмехнулся Токугава.

Его поддержали Ябу и Бунтаро. Мол, море чистое, кроме галеры и португальского фрегата, ничего не плавает.

– Скажите ему, что плавает дерьмо, а корабли – ходят, – огрызнулся Ал.

Но его тут же перебил Бунтаро, возбужденно указывая на море.

Марико перевела, что ее муж тоже видит множество лодок. Теперь их видели и другие самураи. Цвета кимоно сидящих в лодках было не разобрать, но в лунном свете было заметно, как посверкивали в темноте мечи.

– Марико-сан, передайте Андзину-сан мою благодарность за то, что он первым заметил засаду и предупредил нас.

Токугава смотрел на море, пытаясь отыскать решение.

Ала захватила внезапная идея. Не отрываясь, он смотрел на стоящий тут же португальский фрегат, прозванный в народе «черным кораблем».

– Марико-сан, спросите господина Токугаву, есть ли у него с собой штандарт с его гербом, какой-нибудь флаг, ну что-нибудь, что было бы видно на расстоянии?..

Токугава проследовал за его взглядом и довольно улыбнулся.

– Да, если я сумею зайти на этот португальский фрегат и разогнать с помощью его пушек мешающие мне выбраться из гавани лодки, это будет очень хорошо. Я подниму штандарт, и командир галеры поймет, что я на борту фрегата. Так что мы сможем вскоре перебраться на свою посудину... Да, Андзин-сан действительно гений, вы говорили мне правду, Ябу-сан. – На лице Токугавы-сан сияла довольная улыбка. – Спросите Андзина-сан: как я могу попасть на фрегат?

– Да элементарно – ногами. Нужно подойти к трапу, представиться охране и высказать желание подняться на борт. Там отец Алвито, их адмирал или другое какое начальство. Почему бы им не пойти на переговоры с вами?

Ябу помрачнел. Его мысли были сосредоточены на голове Токугавы-сан: если принести ее Исидо, быть может, тот обрадуется и пощадит клан Касиги, который только что почти перешел на сторону рода этого неудачника Токугавы-но Иэясу. «Почти» не считается. Как говорили бывалые самураи: «День на стороне чужой не считают за постой».

– Ничего не получится, – сказал он. – В порту охраняют люди Исидо, они не дадут нам приблизиться к кораблю. Все пропало.

Глава 29

Договор о сотрудничестве

Ал отошел в сторону деревянного заграждения, возле которого в дневное время носильщики ставили свои паланкины. Никто, как видно, не собирался посвящать его в дальнейшие планы, а он не хотел навязываться. Он уже понял, что его план сочли невозможным, и не находил ничего лучшего, чем ждать, когда начальство само решит, что делать.

Неожиданный всплеск отвлек его от мрачных дум. В воде появилась мокрая голова с ножом в зубах. Ал отпрянул было от заграждения, но человек в воде не собирался нападать на него.

– Приветик, Алекс Глюк! Что у вас тут такое?

Адамс почти вылез из воды, ежась на слабом ветру.

– Да вот лентяй-сама хочет получить пушки с фрегата, да по возможности так, чтобы палец о палец не ударить. – Ал хотел уже сплюнуть, но вовремя подобрал слюни: находящийся в воде кормчий мог расценить плевок как оскорбление. – Ему для этого нужно только пройти пятьдесят метров по набережной да потолковать там с их адмиралом о цене за услуги...

– О чем? – не въехал Адамс. – Дался вам этот адмирал. Что он может решить?.. – Кормчий улыбнулся во все хлебало, сверкая на Ала глазами только что обожравшего незапертую кухню котищи. – Слушай, тебя что, в детстве кормилица об землю башкой несколько раз тюкнула или пьяная матросня твоей милостью словно мячом играла, что ты такой тупой? Беги, толмач хренов, к своему Токугаве-сан и скажи, что я, кормчий «Лифде» Уильям Адамс, только что взял на абордаж эту португальскую шлюху, – он кивнул в сторону фрегата, – и готов прицепить его штандарт в любом подходящем для этого месте, включая камбуз и гальюн, где ему самое место. Скажи, что за этот подвиг я хочу получить обратно свой корабль со всем грузом и командой – и адьёс, амиго...

Ал уже хотел повернуться и доложить о победе Токугаве-сан, но потом передумал и сам прыгнул в воду, заработав руками и ногами по направлению к фрегату. За ним, чертыхаясь и сыпя проклятиями, плыл кормчий.

Увидев бегство Ала, Бунтаро поднял было лук, но Токугава остановил его, поняв, что кормчий что-то задумал, а раз так, не следует ему мешать.

Конечно, Ал мог просто перевести Токугаве-сан слова Адамса, пропустив те, где кормчий рекомендовал прикрепить флаг самого главного в Японии даймё в матросском гальюне, но он решил поступить по-своему. А именно – в очередной раз выслужиться перед Токугавой, показав ему, что тоже участвовал во взятии вражеского фрегата.

Конечно, это было нечестно и недостойно истинного геймера, но Ал прекрасно сознавал, что если до сих пор не убит и не выбыл из игры, то это только потому, что какие-то силы оберегают его. Сам же он, хоть и назывался кормчим, ничего не знал о море и судовождении, а значит, не мог представлять для Токугаваы-сан какой-либо реальной ценности. Между тем ценность эту он был просто обязан предъявить новому господину. Хотя бы чтобы выжить.

Вместе они доплыли до стоянки фрегата и взобрались на мост, который, как считали люди Токугавы-сан, должен был охраняться самураями Исидо и португальцами. Ал еще пригибался, шаря глазами по сходням и выискивая притаившихся в засаде стрелков. Тщетно. Около трапа лежал богом забытый пьянчуга.

«И никого, и покойники с косами, – вспомнился Алу старый фильм с участием Крамарова. – Хотя нет, это и странно, что никаких покойников, ни единого завалящего трупа».

Они поднялись на корабль. Адамс разыгрывал перед Алом картину в стиле «хозяин принимает у себя дома дорогого гостя». С деланым спокойствием и скукой он провел геймера по кораблю, открывая поочередно все двери.

Подойдя к одной из кают, Адамс сделался на время более серьезным, сообщив, что сейчас Ал познакомится с самим главным иезуитом Японских островов, и, не дожидаясь, когда спутник переварит эту информацию, толкнул дверь. Перед Алом предстало отрадное зрелище – связанный по рукам и ногам дон Алвито в кресле и два других, не менее закрученных и запутанных в веревках ухаря на полу.

Они вошли, оставляя мокрые следы. На всякий случай Ал вытащил из-за пояса полученный в бою короткий меч. Адамс был вооружен ножом.

– Уважаемый сеньор... мм... негоциант, – склонился в придворном поклоне перед Алом кормчий. – Имею честь представить вам главного подонка этих мест, святошу и мразь, господина главного инквизитора всей Японии, не знаю, как там вас...

– Слава Богу, это вы, – обрадовался при появлении Ала дон Алвито. – Скажите, пожалуйста, этому господину, что я не главный инквизитор Осаки, а бедный переводчик и миссионер.

– Мне очень жаль, но он говорит правду. – Ал положил руку на плечо Уильяму Адамсу, чувствуя, как тот расстроился, получив это нелицеприятное известие. – Извини, друг, но, честно говоря, это не хуже, а может быть, даже лучше, чем если бы ты захватил главного инквизитора, – примирительно улыбнулся он.

– Что вы хотите, господа пираты? – смерил их изучающим взглядом дон Алвито.

За тридцать лет жизни в Японии он в достаточной мере постиг японский характер, для того чтобы предсказывать дальнейшие шаги своих оппонентов, но, к своему сожалению, оставил совершенно без внимания изучение характера португальцев и вообще европейцев. Потому что, окажись на месте разношерстной матросни фрегата «Санта-Лючия» самураи, они никогда не бросили бы корабль, отправившись по ближайшим тавернам и чайным домикам. Чего нельзя было сказать о дорвавшихся до выпивки, жратвы и дешевых баб европейцев. Так получилось, что пробравшийся на корабль Адамс не нашел на нем не только достойного сопротивления, но и вообще кого-либо, кроме мирно пьющих в каюте и треплющихся обо всем на свете священника, кормчего и адмирала.

– Перед вашим кораблем, сеньор, находится сам даймё Токугава, который ждет вашего любезного приглашения подняться на борт фрегата, и, если вы заставите его ждать еще десять минут, он к чертовой матери перережет всю вашу изумительную команду, во всяком случае, когда они соизволят пожаловать обратно на борт, – убийственно улыбнулся Ал.

Внизу на полу завозился адмирал, и Ал был вынужден отступить от него на шаг, опасаясь, как бы тот не укусил его за лодыжку, столько злобы исходило от этого человека.

– Токугава здесь? Ты не врешь, пират?

– Токугава здесь, это точно. И будет лучше, сеньор Алвито, если вы пригласите его на борт немедленно. Сами знаете японские правила: одному Богу известно, что будет, если вы заставите даймё ждать слишком долго.

– Да, да, Токугава здесь, война началась... О Мадонна, помоги мне выдержать это... – запричитал дон Алвито.

– Молиться будете потом. Я же говорю: Токугава здесь, он хочет подняться на ваш корабль и переговорить с вами насчет маленького дельца.

– Какого дельца?

Дон Алвито не казался напуганным, что радовало. Ал не умел и не собирался успокаивать священника, тем более препираться с ним.

– Вы должны помочь нам покончить с пиратами, которые перекрыли на своих лодках выход из бухты.

Не останавливаемый никем Адамс отыскал себе и Алу по два мушкета и теперь шарил по рундукам, выискивая, чем еще можно поживиться. Ал решил не мешать ему: в конце концов, кормчий обыскивал каюту более чем профессионально, что же касается испанцев, то не обеднеют же они, в самом деле!

– Каким образом, сын мой, мы можем это сделать?

Дон Алвито старался не глядеть на примеряющего расшитый золотом адмиральский камзол кормчего, сосредоточив внимание на Але.

– При помощи ваших пушек, сеньор. Вы же не станете отрицать, что на борту полно пушек? – смиренно поклонился ему Ал.

– Еще бы на борту не было пушек! Я счел бы такое замечание оскорбительным для всей Португалии! – опять завозился адмирал.

Ал отметил, что тот низок ростом, с пышными усами и воровскими неспокойными глазками.

– Но святая церковь, сын мой, не может развязывать войну. Мы не вмешиваемся во внутренние дела местных даймё. Господин Токугава бежал из замка в Осаке, его преследуют люди Исидо, я это понял, но мы-то тут при чем? Это торговый корабль. Что же касается меня, то, как я уже сказал, я бедный священник...

– Дон Алвито...

Ал поморщился, подыскивая подходящие слова, в то время как Адамс уже нашел свой довод в виде великолепного, инкрустированного бронзой мушкета, который теперь вертел в руках, нацеливаясь в развешанные на стене портреты и гербы.

– Сеньор! – Ал не отрывал взгляда от Адамса. – Я уже сказал вам, что Токугава ждет внизу, и я все равно впущу его. Он найдет здесь три трупа и, конечно же, спросит меня, что произошло. После чего я выражу ему свои соболезнования по поводу случайной пули, сразившей вас лично. Что же касается ваших спутников, то они могут полечь от других пуль, но уже выпущенных нами в целях самообороны. Далее мы расстреляем из ваших пушек своих преследователей, расчистив путь из гавани. Это все очень неприятно, конечно, но ничего не поделаешь.

С другой стороны, – Ал приобнял дона Алвито за плечи, ласково заглядывая ему в глаза, – я мог бы предложить вам немедленно и со всеми почестями, в которых вы разбираетесь куда как лучше, нежели я, принять Токугаву на борту фрегата, помочь ему разобраться с его врагами и получить за это подарок. – Он поскреб небритый подбородок дулом мушкета, поданного ему Адамсом. – Скажем, разрешение построить в главном городе Токугавы Эдо самый большой католический храм, который вы когда-либо строили в Японии. Какой расклад вы выбираете?

– Почему вы, еретик, хотите, чтобы мы построили собор?!

Дон Алвито сверлил Ала глазами, все существо его напряглось и ждало ответа.

– Потому что так угодно Богу, – таинственно улыбнулся Ал.

На самом деле было бы, наверное, слишком сложно объяснить священнику начала семнадцатого века, что, согласно материалам из курса истории, именно на борту португальского фрегата «Санта-Лючия» был заключен договор на построение этого самого собора. И тут уж Ал не собирался расходиться с реальной историей, расценив, что собор – дело серьезное, и его нехватка в двадцать первом веке может выйти блудному геймеру боком.

– Да, чуть не забыл, – продолжил он более спокойным тоном. – Кроме пушек лично мне нужна «Грамматика японского языка» или какой-нибудь словарь, и это также не терпит отлагательств.

Через несколько минут весьма довольный исходом дела Токугава поднимался на борт фрегата. Его встречали адмирал Альбара, главный кормчий «черного корабля» Гучиерес и рассыпающийся в комплиментах и извинениях за задержку дон Алвито. К вящему восторгу священника, кроме обещанного храма он сумел выторговать у Токугавы-сан еще некоторые привилегии для своего ордена, в сущность которых Ал не вникал. Кроме того, Токугава поручил дону Алвито вести переговоры от своего имени со всеми христианскими даймё, и особенно с членами Совета регентов господами Оноси и Киямой, с целью склонить их на свою сторону.

Все участники переговоров остались очень довольны друг другом, а португальский кормчий даже пригласил Ала и Уильяма откушать вина в его каюте, так как, по мнению сеньора Гучиереса, никогда в жизни он не видел более быстрого и успешного абордажа, чем тот, что устроил разбирающийся в таких делах кормчий «Лифде». Они долго смеялись и пили, славя друг друга.

* * *

Главный артиллерист фрегата, здоровенный детинушка итальянских кровей, пьяно тряс башкой с черными, вьющимися, словно у барана, волосами, но после того как его окатили холодной водой, обрел дар речи, первым делом послав Гучиереса вместе с его новыми друзьями к такой-то матери. После чего на нетвердых ногах он проследовал к своим пушкам и наорал там на вернувшихся из местных питейных заведений моряков.

В результате над кораблем поднялся флаг рода Токугава, дающий понять всем и каждому, что великий даймё находится на борту фрегата.

Глава 30

Корабельные страсти

Корабль медленно отчалил и плавно выровнял курс. На рыбачьих джонках замаячили огоньки – должно быть, самураи Исидо приготовили зажженные стрелы. В следующее мгновение все услышали брань главного артиллериста, и тут же почти одновременно грянули три пушки. Две рыбачьи лодки оказались перевернуты внезапными фонтанами воды, а фрегат уже шел к другим лодкам, тараня зазевавшиеся и наводя орудия на следующие джонки.

Несколько зажженных стрел со свистом врезались в борт фрегата, но находящиеся там самураи Токугавы-сан тут же затушили их. Снова оглушительный залп – и снова блестящая победа.

Довольный произведенным эффектом Гучиерес переехал еще одну лодку, в то время как галера сдвинулась с места. Ее весла дружно молотили воду. Посудина двигалась за фрегатом, прикрываясь его бортом от огненных стрел и в то же время стараясь не подставиться самой.

– На галере совсем зеленый кормчий, мой ученик. Как бы нам не потопить собственность Токугава, – раздумывал вслух Гучиерес. – Ну-ка, братья-кормчие, кто из вас пойдет на галеру и отдерет за уши этого салагу, а заодно и капитана, гарпун ему в задницу?!

– Я пойду, – отозвался довольный собой Адамс.

Он и Ал получили новую сухую одежду, в которой Ал сразу же запутался, так что кормчему пришлось помогать ему.

Нетвердой походкой Адамс спустился на шлюп и добрался до галеры.

Через пару часов с успешно проделанным маневром его поздравлял сам Токугава, который покинул фрегат и был переправлен на галеру тем же манером, что до него кормчий, а именно – на шлюпке. Следом за ним на галеру был доставлен остальной отряд.

Ал мысленно поздравил себя с одержанной победой. Токугава был спасен из осакского плена, его люди, не считая погибших в засаде, живы и здоровы. Пока все складывалось более чем удачно. Хотя и вразрез с историей, так как, согласно историческим документам, уход из Осаки стоил великому даймё чуть ли не всех сопровождавших его в одежде ронинов самураев, которые либо погибли от стрел и мечей самураев Исидо, либо с чувством исполненного долга совершили сэппуку прямо на берегу. Понты по-японски!

Конечно, теперь история должна была измениться, но Ал ничуть не жалел о соделанном. Какое же это, черт возьми, облегчение – знать, что помог выжить стольким людям, а не бегал по палубе, заламывая руки и раздумывая, как же спасти хотя бы одного из этих несчастных. Как же все это хорошо, Господи!

Ал с удовольствием забрался в каюту, предназначенную для кормчих, и, не задумываясь о несшем вахту Блэкторне (для себя он все еще называл Адамса Блэкторном), улегся спать. Сон пришел сразу. Ал словно провалился в черную дыру другого мира и проспал несколько часов, видя множество снов, ни один из которых он, правда, не запомнил.

Проснувшись, Ал какое-то время слушал равномерный скрип уключин и мирный стук барабана капитана. Где-то на палубе слышались приглушенные голоса. Ал поднялся и, засунув ноги в подаренные Гучиересом сапоги, выбрался из каюты в поисках гальюна.

Неожиданно он услышал зычный голос Токугавы-сан и едва различимое лепетание в ответ. Снова приказной тон и снова тихий лепет. Дверь в каюту даймё была приоткрыта, и Ал увидел коленопреклоненных Фудзико и юного телохранителя Токугавы, которого приметил еще во время бегства из замка. Самураи называли юношу Тахикиро.

Фудзико и Тахикиро стояли на коленях, в то время как Токугава возвышался над ними с обнаженным мечом. По всей видимости, даймё пылал гневом, готовый прикончить на месте непокорных подданных, не пожелавших или не сумевших выполнить его приказ. Фудзико вежливо, но решительно отвечала Токугаве-сан. Несколько раз прозвучало «нет» и «Андзин-сан», она была настроена вполне решительно. Обнаженный меч в руках даймё не пугал ее. Телохранитель Токугавы-сан Тахикиро почти кричал на своего сюзерена. Его лицо покраснело, на лбу выступил пот. Было удивительно, что Токугава терпел столь оскорбительный тон.

– Нан дес ка?^[41] – наставил на Ала короткий меч спохватившийся охранник.

– Нани мо. Гоменассай^[42].

Ал попятился к лестнице, ведущей на палубу, и одним прыжком оказался наверху.

Не было никакого сомнения: эта парочка, Фудзико и Тахикиро, нарвались на хорошенькую головомойку. Может быть, даже такую, после которой оба нарушителя спокойствия господина лишатся голов. Ал еще раз вспомнил, как блестел в свете расставленных по каюте фонарей обнаженный меч Токугавы-сан. Будет просто удивительно, если после всего, что там, внизу, произошло, он оставит их в живых.

Стоп. По книге, Фудзико должна стать наложницей Блэкторна. Ал знал, что она умная и сообразительная. Наложница, без которой у кормчего ничего не получилось бы. Наикрепчайший тыл, двойная броня. Потерять Фудзико было недопустимо. Сейчас внизу Токугава, может быть, пытался убить Фудзико.

Ал хотел было уже ринуться к Токугаве-сан, упасть в ноги великому даймё и потребовать ее себе в жены или наложницы. И к черту Марико с его дурацкой любовью, к черту все! Если эта девушка погибнет, ему и самому не выжить в этом гребаном мире!

Ал сбежал по лестнице обратно и чуть не налетел на Фудзико и Тахикиро, которые мрачно брели к своим каютам.

Дверь в апартаменты Токугавы-сан все еще была приоткрыта (японцы ненавидят застоявшийся воздух), поэтому Ал нарочито громко и очень вежливо поздоровался с Фудзико, склонившись перед ней в поклоне придворного. Та заученно наклонила корпус ему в ответ.

«Если Токугава увидит, что я хорошо отношусь к внучке Хиромацу, быть может, он поймет, что нужно, не откладывая, отдать ее мне», – подумал он.

Тахикиро на его приветствие лишь кивнул, сжав зубы. Должно быть, ему неслабо досталось от босса, решил Ал, вновь невольно залюбовавшись красотой юноши. Большие раскосые глаза, длинные ресницы и крыльеобразные, идеально ровные брови были необыкновенно красивы. Пухлые красные губы выдавали человека, склонного к наслаждениям и яростным вспышкам. Последние Ал наблюдал в бою, когда Тахикиро и Бунтаро устроили напавшим на них врагам кровавую баню.

«Да что это со мной опять?» – обругал себя Ал и зашагал дальше. Нос безошибочно подсказывал ему направление пути.

Справив нужду, он уже совсем было собрался вернуться в свою каюту, когда его осенила догадка: по книге, сразу же по приезде в Андзиро Марико должна была сообщить Блэкторну о том, что Фудзико приказано стать его наложницей. А значит, скорее всего, он стал невольным свидетелем того, с каким скрипом госпожа Усаги согласилась исполнить волю сюзерена.

Немного смущенный тем, что Фудзико пришлось вытерпеть все эти крики и угрозы, Ал уже подходил к своей каюте, когда увидел, как красавчик Тахикиро, ни о чем не задумываясь и не боясь, что его заметят, скользнул в дверь, за которой до этого скрылась Фудзико.

«Этого еще не хватало! Выходит, у нее есть любовник. Получается, Токугава мог орать на Фудзико и Тахикиро, потому что поймал их с поличным. Фудзико, конечно, отрицала эту связь, и, возможно, даймё отпустил их под честное слово. Но что будет теперь, после того как наглый любовник проник к ней сразу же после запрета даймё? Они разве не знают, что на корабле полно шпионов? Да что там шпионов – любой мог увидеть, как юноша заходил в каюту к госпоже Усаги и остался там. А значит, Фудзико и ее любовника ждет смерть. Этого еще не хватало!»

Ал уже хотел постучать к Фудзико, когда рядом с ним неведомо откуда появилась Марико.

– Вам что-нибудь нужно, Андзин-сан? – ласково пропела она, словно обволакивая Ала своим медовым голосом. – Я могу помочь вам?

– Я искал какую-нибудь служанку, хотел, чтобы она поменяла мне повязку: плечо немного ноет. Мне показалось, что я видел, как за этой дверью скрывается какая-то девушка, и подумал, что она могла бы помочь мне.

– Эта каюта отдана госпожам Усаги – Фудзико и ее сестре Тахикиро. Но с ними, несомненно, две или три девушки. Сейчас я попрошу, чтобы они прислали к вам кого-нибудь.

– Что вы сказали?! Госпожи Усаги?! Тахикиро что, женщина?!

Лицо Марико залила краска стыда.

– Простите, Алекс, господин Глюк, это не совсем понятно даже мне, хотя я и японка. У Фудзико и Тахикиро один отец – покойный даймё Усаги Ураги, но они от разных матерей. Фудзико – от жены отца, а Тахикиро – от его наложницы-кореянки, они сводные сестры. Я понимаю, о чем вы хотели спросить. Но дело в том, что отец Тахикиро хотел, чтобы она стала такой же сильной и ловкой, как его корейская наложница, мать Тахикиро. Я слышала, что та была настоящим воином, непобедимым воином. Когда погиб отец Фудзико и Тахикиро, девочкам пришлось расстаться. Тахикиро взял к себе дед Хиромацу, который и сделал из нее бесстрашного воина и отменного телохранителя для господина Токугавы.

– Матерь Божия! – невольно вырвалось у Ала. – Никогда бы не поверил, что Тахикиро – девушка! Цвет лица, манеры и вообще...

– Вы, несомненно, правы, и тут я не могу заступиться за Тахикиро, хотя по мужу мы родственники. Даже крестьянки стараются прикрывать лицо и руки от солнечных лучей, моя служанка Тимико скорее согласилась бы лишиться головы, чем выйти на солнцепек без шляпы или зонтика. Но у Тахикиро, должно быть, совершенно другая, отличная от всех судьба...

Ал смотрел на безупречную белизну лица Марико, на ее гибкую длинную шею и высокую безукоризненную прическу с двумя шпильками, по последней моде, и только что не пускал слюни.

«Как же я мог послать тебя к черту? Отказаться, пусть даже в мыслях, от такого сокровища? – думал он. – Какая там Фудзико? Будь она хоть трижды полезной мне, она ни за что не сравнится с Марико с ее красотой, умом, обаянием, светскими манерами».

– Ты прекрасна, и я люблю тебя, – словно сквозь сон произнес он и увидел в ответ улыбку, обещающую рай.

Глава 31

Добро пожаловать в Андзиро

Галера обогнула мыс, и перед беглецами предстала Андзиро. После величественной красоты Осаки деревенька показалась крохотной и какой-то излишне спокойной. Все те же незамысловатые рыбацкие лодочки, домишки, люди на берегу.

Встречать галеру привалили все жители деревни. При одном взгляде на поджидающих его крестьян Ябу начал неслышно ругаться: «Вот ведь говноеды, им бы только от работы отлынивать. Целый день палец о палец не ударят, хлещут чай, жрут рис, портят воздух, совокупляются и знай перемывают косточки господам. Все, нет больше моего терпения, повышу налоги.

Все равно Токугава не сегодня завтра развяжет войну и пойдет в наступление. Для того и Андзин-сан здесь, чтобы готовить самураев. Для этого и я вынужден сидеть в деревне, словно какой-нибудь ссыльный. Все для войны. Так пусть эти паразиты крестьяне и рыбаки хоть немножко погнут спины. Наглые, ленивые притворщики. Небось пользуются моей добротой, давно уже питаясь на лакированной посуде, пьют чай из чашек династии Мин. О нелегка ты, княжеская доля! Ох нелегка!..»

Сколько ни пытался Ал встретиться на корабле с Токугавой, сколько ни просил об этом Марико, ничего не получилось. Даймё так и не вышел из своей каюты в Андзиро. Один только Ябу получил аудиенцию, после которой был зол и только что не бросался на людей.

Ал увидел подплывающую к галере лодку и стоящего в ней Оми. Самурай был, как обычно, красив, изящен и безукоризненно одет. Не желая встречаться с чуть было не сварившим его в котле живодером, Ал спустился в отведенную ему каюту.

Немного позже туда подошла Марико.

– Наш господин хочет, чтобы вы сошли на берег уже сейчас. Господин Оми приготовил для вас дом. Возьмите с собой свои вещи и садитесь в первую же лодку. – Она улыбнулась Алу. – Я буду сопровождать вас.

– Хорошо.

Ал поднялся, взял в руки сундучок с книгой, словарем и куском шелка, в который был когда-то запеленат ребенок, и, поискав глазами меч, обнаружил его лежащим на койке.

– А Адамс, он едет со мной?

– Господин Токугава просил меня извиниться перед вами. Господин Уильям Адамс еще нужен на галере. Возникли какие-то профессиональные затруднения.

Она снова улыбнулась, поправляя кимоно.

– Вы поедете со мной в качестве переводчика?

– Да, конечно.

Вместе они сели в лодку, где уже ждал их нетерпеливый Ябу. Другая лодка доставляла на берег госпож Фудзико и Тахикиро с их верными служанками. Далее к отплытию готовились самураи Токугавы.

Ал издалека приметил распростертых на песке крестьян и рукой показал на них Марико.

– Ничего необычного. – Она обмахивалась веером с малиновыми цветами. – Как еще крестьяне должны приветствовать возвращение своего князя? Это правильно и, на мой взгляд, достаточно живописно. Вы только посмотрите, Алекс, как красиво расположены их праздничные кимоно. Мура расположил их таким образом, чтобы один цвет плавно переходил в другой, а вся картина напоминала раскрытый веер. Как это мило с его стороны.

Но едва только лодки взрыли носами прибрежный песок, на галере застучал барабан, весла пришли в движение, и быстроходная посудина тронулась с места.

Увидав стремительное бегство Токугавы, Ябу на какое-то время лишился дара речи. «Он разгадал мой план, проклятый Току-гад! Он понял, что я собираюсь держать его в Андзиро как заложника, пока либо он сделает меня военачальником, либо я подарю его голову господину Исидо, вымолив у того таким образом прощение за измену».

Тода Марико встала на колени перед даймё, передавая ему послание.

– Господин Токугава попросил меня передать вам это письмо.

Ябу с трудом унял дрожь в руках. Его глаза отказывались разбирать четкие иероглифы сюзерена, а мозг – воспринимать. Наконец Ябу окончательно овладел собой и углубился в чтение.

– Слушайте все! – наконец изрек он. – Господин Токугава делает меня начальником его гарнизона.

Слушавшие его самураи заголосили от радостного возбуждения.

– Это еще не все. Он оставляет здесь Андзина-сан, которому поручено подготавливать отряды по европейскому образцу, а также заняться обучением самураев стрельбе из огнестрельного оружия, которое господин Токугава оставляет нам.

Исидо покосился на стоящие на берегу ящики, охраняемые самураями Токугавы-сан.

– Самураи Индзу и самураи господина Токугавы, вы будете обучаться совместно. Вашим наставником назначен Андзин-сан, который с сегодняшнего дня произведен в самураи и хатамото^[43], с жалованьем сто коку в месяц. Вы будете разделены на отряды, один из которых будет возглавлен господином Тодой Бунтаро, другой – Касиги Оми. Господин Токугава желает, чтобы Андзин-сан выучил наш язык. Всем понятно? Марико-сан, передайте Андзину-сан, что подробнее мы сможем переговорить с ним позже.

Он повернулся к Алу.

– Кроме того, Андзин-сан, вам будут предоставлены дом, прислуга, учителя. То же, чего, по вашему мнению, недостает, вы перечислите мне, господину Оми или старосте деревни. Господин Токугава разрешает вам набрать себе личный отряд из двухсот самураев. В этом деле вам также поможет мой племянник. Все.

Ябу картинно развернулся и пошел прочь. Остановив на полуслове перевод, Марико низко поклонилась спине даймё, после чего сразу же вернулась к своим объяснениям.

– Хатамото – это специальный слуга из личного штата господина, – пояснила Марико. – Это значит, что, какую бы ненависть ни питал к вам кто-либо, – она посмотрела в сторону удаляющегося Ябу, – они ничего не смогут с вами сделать, так как вы находитесь под абсолютной защитой господина Токугавы.

Она тяжело выдохнула и пошла за ожидающим их Оми. Ал побрел за ней.

Марико-сан старалась не смотреть в глаза Алу, ее переполняли разрывающие ее на части эмоции. Она ничего не знала о том, что галера покинет Андзиро, не имела понятия, надолго ли ее оставили в руках коварного и быстрого на расправу Ябу. Но Марико-сан была самураем и хатамото, а значит, она была обязана выполнить волю сюзерена, не думая о своих чувствах и безопасности. Поэтому она передала Ябу письмо Токугавы-сан и теперь была готова переводить для Андзина-сан, помогать, объяснять. И самое главное, следить за выполнением приказов господина и ждать следующих.

Дом, который предоставил гостю Оми-сан, был меньше его собственного, но находился по соседству, что говорило о привилегированном положении, которое теперь должен был занимать Ал. Ведь для любого японца самым ценным было и остается по сей день его ва^[44], что можно перевести как «покой», «гармония» и «личное счастье».

Любое нарушение ва в те времена регулярно рассматривалось в судах и каралось по закону. Нельзя было шуметь, жечь мусор, задымляя территорию соседа, невозможно было не содержать дом в идеальной чистоте, потому что некрасивый и неухоженный вид дома и сада также нарушал священное ва соседей.

А поскольку, как это уже было сказано, дела о нарушениях ва рассматривались в судах, люди старались селиться рядом с равными себе. Какой смысл, например, ставить свой дом рядом с домом какого-нибудь важного начальника, чтобы в один прекрасный день он потянул тебя в суд за нарушение его ва? Ведь кто выиграет в таком споре, известно заранее. Судья всегда сочтет пострадавшим вышестоящего и назначит непосильный штраф простому человеку.

Поэтому сам факт, что отвечающий за порядок в деревне самурай и родной племянник местного даймё Оми-сан поселил Ала рядом с собой, был наивернейшим доказательством признания его прав.

Впрочем, эту мудрую мысль, подобно другим мудрым мыслям, Ал получил от Марико, чем был очень доволен.

Глава 32

Новый дом – новая жизнь

– Не понимаю, – откровенно изумилась Марико. – Я думала, что на свете просто не существует европейцев, не разговаривающих на португальском и испанском. Я уже не говорю про латынь! Извините, Андзин-сан, но святой отец Алвито постоянно повторяет, что все цивилизованные люди разговаривают на латыни. Извините. Я не обидела вас? – Она смущенно опустила глаза. – Просто странно как-то... Господин Адамс говорит на нескольких языках...

Они сидели на веранде его нового дома. Фудзико приказала подать чай и теперь разливала его по чашкам. Фудзико, Марико и даже Тахикиро были в прекрасных кимоно. Каждая благоухала духами, на лицах была аккуратно и вполне профессионально наложена сложная косметика, волосы у всех были подняты наверх и уложены в изящные прически. Должно быть, предусмотрительные дамы не забыли захватить с собой парикмахера и визажиста, если только этим искусством не владели прибывшие с ними в Андзиро служанки.

Ал давно ждал этого вопроса и был готов к нему.

– Видите ли, сеньора, господин Алвито преувеличивает значение своей страны, ставя ее как бы в центр мироздания. Это общее заблуждение, дорогая сеньора. По-моему, всякий народ склонен считать себя богоизбранным.

– Но Япония действительно располагается на земле богов! Род нашего императора берет начало от солнечной богини Аматэрасу Омиками, дочери богов Идзанаги и Идзанами, создавших Японские острова...

– Да, да, госпожа Марико. – Ал сделал примирительный жест. – Иудеи считают так же. Они ведут свое летоисчисление от Адама – первого человека на земле, живут на Святой земле; кроме того, Иисус... – Он вздохнул. – Вам как христианке это прекрасно известно. То же самое думают о себе арабы, египтяне, индусы, китайцы и... Да практически все народы. Скажу больше: чувство избранности помогает выживать, не теряя самоуважение и веру в себя. Что же касается моего незнания португальского и испанского, то я уже говорил, что отец готовил меня к плаванию по северным морям и торговле с московитами. Я очень хорошо знаю их язык, культуру и обычаи.

– Почему же тогда вы здесь, а не на северных морях? Мне кажется, что вы были обязаны выполнить волю своего отца. Ослушавшись, вы покрыли себя несмываемым позором! – ворвалась в разговор Тахикиро.

Марико вздрогнула от неожиданности, и тут же ее прекрасное лицо залила краска стыда за невоспитанную девчонку.

Ал размышлял, что ответить. «Сказать, что Англия находится в состоянии войны с Московией? Но португальцы будут отрицать эту информацию. И нет никакого основания предполагать, что поверят тебе. Сказать, что для плавания по северным водам нужен какой-нибудь по-особенному оборудованный корабль? Но тогда они спросят, отчего же я не оборудовал свой „Лифде“ подобающим образом?

Наконец Алу показалось, что он нашел подходящую причину. Он попросил Марико переводить.

– Это очень непросто, госпожа Тахикиро. Дело в том, что мой дядя, брат моего отца, запретил мне готовить корабли для северных морей. Путь туда непрост и весьма опасен, поэтому к московитам можно ходить только флотилией, чтобы иметь возможность прийти на помощь терпящим бедствие. – Ал вздохнул. – Так поступал и мой отец. Но дядя... Он сказал, что это неправильно – рисковать сразу же всеми кораблями. Он против плавания флотилией и считает, что мой отец совершил ошибку, в результате которой лишился всего, что имел, и поплатился собственной жизнью. Поэтому он не дал мне ни денег, ни товаров и послал меня начинать с самого низа, своим горбом расплачиваясь за ошибку отца.

Ал вздохнул, показывая, как тяжелы для него эти воспоминания.

Едва дослушав перевод Марико, Тахикиро быстро заговорила, лицо ее при этом пылало, глаза выражали решительность. Ал заметил, как лицо его ненаглядной переводчицы покрывается пятнами. Она едва сдерживалась, чтобы не наорать на смутьянку. Из всего потока слов, произнесенных яростной Тахикиро, он смог разобрать лишь одно: «Пусть только кто-нибудь из этих грязных варваров дотронется до меня. Я ему яйца отрежу!»

«Кто ее собирается трогать? Кому она вообще нужна?» – удивился про себя Ал.

Наоравшись вволю, Тахикиро выскочила из дома, чуть не сорвав с места хрупкие сёдзи.

«Ну и деваха! Вулкан! Не дай бог, кому в жены достанется».

– Я прошу прощения за госпожу Усаги Тахикиро, – низко поклонилась Марико Алу, ее лицо снова обрело спокойное выражение. – К сожалению, она очень эмоциональна. Тем не менее она считает, так же как я, что вы правильно сделали, решившись подчиниться своему дяде, который, как мы поняли, после смерти вашего уважаемого отца сделался главой рода. Мы, самураи, знаем, что такое долг.

Марико вздохнула. Выходка Тахикиро явно вывела ее из равновесия. Еще раз извинившись перед Алом, она сказала несколько слов Фудзико, должно быть, отпуская ее, после чего та низко поклонилась Алу и вышла, прикрыв за собой сёдзи.

– Господин Токугава оказал мне честь сообщить вам, что на Андзиро он дарит вам этот дом, жалованье, о котором говорил господин Ябу, а также наложниц. Вам и господину Адамсу.

– Наложниц?!

Ал почувствовал, как по его спине поползли предательские мурашки. С одной стороны, он знал, что, по книге, Блэкторн получает наложницу Усаги Фудзико, внучку знаменитого Хиромацу Железного Кулака, но с другой...

Усаги Фудзико недавно овдовела, ее муж был предан позорной казни за то, что чуть не погубил господина Токугаву. Муж и ребенок. При мысли о ребенке у Ала сжалось сердце, но он быстро взял себя в руки. Фудзико была не особенно красива, но очень умна, родовита и образованна. Она может стать непревзойденной помощницей во всех делах, она...

Одно плохо: после смерти мужа и сына Фудзико страстно желала смерти, каждый день искушая себя совершить самоубийство без надлежащего разрешения, наслав на себя проклятия и испортив карму на все оставшиеся воплощения.

Впрочем, Фудзико могла быть идеальной (в японском представлении) женой, если теперь вообще можно было верить написанному. Если история не изменилась.

– Вы задумались? Вы, наверное, хотели бы знать имена наложниц? – улыбнулась Марико. – Иметь свой дом – это очень хорошо. Вы же хотите иметь семью и детей?

Ал вздрогнул, догадавшись, что Марико знает о ребенке. Марико тоже поняла, что выдала себя, но решила, что во всей этой истории с младенцем нет ничего такого, что Ал мог бы захотеть скрыть. Хотя, если господин Глюк не посчитал нужным рассказывать ей о своей забаве, значит, и ей, как порядочной женщине, не следовало соваться в его дела, нарушая священное ва кормчего. И какой смысл гадать о причинах такой смехотворной скрытности? Скрытности в прозрачных домах...

– Кого же мне определили в качестве наложницы? – спросил Ал, заранее зная ответ.

– Токугава-сан сказал, что за домом и слугами нужен присмотр. Усаги Фудзико и ее сводная сестра Усаги Тахикиро будут отличными наложницами для вас и господина Блэкторна.

– Усаги Тахикиро?!

Ал вскочил. В голове стучали барабаны – видимо, давление подскочило до верхней черты.

– Усаги Тахикиро вообще не может быть ничьей наложницей! – Не заметив, он перешел на русский: – Это стерва, – он помотал головой, пытаясь найти подходящее английское слово, – которую можно только пристрелить – вот что это такое. Я не хочу проснуться с перерезанным горлом или недосчитаться какой-нибудь части тела. Тахикиро – мужик, воин, но только не женщина! Я не сплю с мужиками!

– Зачем же так волноваться?

Марико протянула ему чай, но Ал не принял чашку.

– Конечно, отец очень любил Тахикиро и всегда брал ее с собой в походы. Она выросла среди самураев. Но такова была его воля. Это можно понять. Впрочем, Тахикиро может стать наложницей господина Адамса, а Фудзико – вашей. Вот и решение проблемы.

– Но тогда она убьет его! – Ал беспомощно сел на татами рядом с Марико. – Тахикиро еще не была с мужчиной, ведь так?

– Вы правы, Алекс. Тахикиро – девственница, но она еще и самурай, а для самурая самым важным было и остается служение своему господину. А значит, она вытерпит. Она будет делать все, что должна делать хорошая наложница.

– Извините, но я не могу принять Тахикиро! – взорвался Ал. – Сегодня она, как вы выражаетесь, «вытерпит», а завтра взбунтуется и отрежет мне голову! Пусть возвращается к Хиромацу. Вместе они быстрее придумают, как убедить Токугаву изменить приказ. Или, может, пошлет ее на поле боя, как мамашу...

– Тахикиро получила явный приказ Токугавы-сан стать наложницей, и, если она явится к Токугаве-сан или к своему деду, Хиромацу-сан, точно побитая собака, ее ждет позорная жизнь, которая будет ничем не лучше смерти. – Марико побледнела, ее губы дрожали. – Хиромацу-сан мой свекр, отец моего мужа, и я знаю, что он жесток, но мудр и необыкновенно справедлив. Если Тахикиро явится к нему, не выполнив приказ своего сюзерена, явится с вашим отказом, он отдаст ее эта!

– Кому отдаст? – не понял Ал.

– Эта – грязный народец, который ест мясо, не моется, возится с трупами людей и животных, сдирает шкуры, варит мыло из падали. Эта...

– Японские чмошники, – перевел Ал на русский, и его перекосило.

По жизни он терпеть не мог грязных, вечно пьяных и дурно пахнущих соседей, что сначала с неделю пили всей семьей, а затем сдавали бутылки и притаскивали в дом мешки с помоечными трофеями. Из-за этих чмошников, а точнее, из-за тошнотворного запаха, который те испускали, он краснел, приводя в дом девушек. Мало того, Ал был вынужден всегда встречать своих друзей на остановке, опасаясь, что сам вид бомжеватых мерзавцев мог напугать или здорово испортить настроение его гостям.

И вот теперь из-за его отказа юную и весьма талантливую Тахикиро, дочку и внучку даймё, могли отправить к подонкам похлеще его питерских соседей, чтобы она задохнулась в их смраде и пьянстве, умерла от стыда и унижения. Нет, этого Ал не мог допустить!

– Под москитную сетку я ее, во всяком случае, не пущу. Иначе либо ей, либо мне не жить, – мрачно констатировал он.

– Вот и хорошо. Пусть она подыскивает вам девушек по вашему вкусу, а спать с ней вы не обязаны... Впрочем... – Она подумала. – Если вы боитесь, что Тахикиро все равно убьет или изуродует вас, застрелите ее, и дело с концом. Никто не осудит вас за подобное. Вы мужчина, хозяин в доме, а значит, в любом случае вы правы!

– Черт знает что – взять девушку для того, чтобы убить ее?! – возмутился Ал. – Тогда уж лучше не брать совсем!

– Не взять будет страшным оскорблением для господина Токугавы. Вы его вассал. Он сделал вас хатамото, подарил женщину. Вы должны быть благодарны ему. Нет, отказаться невозможно. Лучше возьмите, а потом пристрелите. Я же подтвержу перед господином Токугавой и господином Хиромацу, дедом Тахикиро, что она угрожала отрезать вам член. Это очень невежливо! – Она поцокала языком. – Никто не осудит вас.

– Марико улыбнулась. Она знала, что Ал не убьет Тахикиро. Во всяком случае, в первый же день не убьет.

Глава 33

Наложницы

Ал был взбешен самим фактом, что Токугава посмел навязать ему бешеную стерву. Небось, старый черт и сам до усрачки испугался девки, иначе как объяснить, что он поспешил расстаться с таким замечательным телохранителем, да еще после того, как та показала себя в бою прекрасным воином и спасла его задницу?

Но, судя по всему, этот день был особенно богат на сюрпризы.

Едва закончив разговор с Алексом Глюком и кое-как убедив его принять подарочек Токугавы-сан, Марико взяла служанку, и вместе они какое-то время гуляли по берегу: Марико впереди, служанка в нескольких шагах позади. Госпожа Тода считала себя оскорбленной тем, что Токугава бросил ее, не дав сколько-нибудь четких инструкций, не объяснив, как следует действовать. Впрочем, это была далеко не первая переделка, в которую хатамото Таранаги Тода Марико попадала по воле своего сюзерена. Вид мирно перекатывающихся волн помог госпоже Тоде успокоиться и собраться с душевными силами.

Когда вечером они вернулись домой, в беседке около дома кормчего ее поджидала Усаги Фудзико, на коленях которой лежало письмо.

– Что такое, Фудзико-сан? – спросила Марико, узнавая тип бумаги и печать своего сюзерена.

– Господин Токугава велел мне передать это вам, Марико-сан. – Лицо Фудзико было серьезным. – Сам он, его охрана и господин Адамс расположились пока в крепости, что к западу от Андзиро. Галеру они оставят в более безопасной бухте. Завтра утром вам следует быть у него. – Она вздохнула, смотря в пол. – Перед тем как сойти на берег, я еще раз просила господина Токугаву отменить его приказ насчет меня и сестры, но он сказал только, что скоро уезжает в Эдо и у него нет времени на бестолковые разговоры. Извините, Марико-сан, я подумала, что мой долг предупредить вас о том, что я сделала последнюю попытку уйти достойно. Больше я не ослушаюсь нашего господина. Еще раз прошу извинить меня.

Марико взяла в руки письмо, сломала красноватую печать и углубилась в чтение.

– Отчего же ты не отдала мне его сразу же после того, как мы сошли на берег? Тогда все было бы куда как проще!

Марико выглядела утомленной.

– Но я получила его только что. – Лицо Фудзико было простодушным и милым. Должно быть, после победы над собой в душе молодой женщины впервые за долгое время появились мир и покой. Ее глаза снова видели цель, а сердце самурая требовало, забыв о себе, исполнить долг. – Когда вы сказали, что желали бы поговорить с Андзином-сан наедине, я взяла свою служанку и пошла посмотреть деревню, в которой мне предстоит жить. Я недолго говорила с женой господина Оми, после чего решила подышать морским воздухом. И мы пошли на берег. В гавани ко мне подошел самурай нашего господина и велел мне идти с ним.

– Вы видели Токугаву-сан лично или вам только передали письмо? – продолжала допытываться Марико. – Вы знаете, что в письме?

– Я догадываюсь, о чем написал господин, – потупилась Фудзико. – Самурай привел меня к самому господину Токугаве. Думаю, что он сначала добрался до крепости на галере и после прискакал оттуда на коне, чтобы потолковать с господином Ябу. Во всяком случае, он тоже был там. Мне кажется, что наш господин поступил очень мудро, уведя галеру туда, где ее не смогут захватить самураи господина Ябу. Простите меня, Марико, но я не доверяю господину Ябу и его племяннику: мне кажется, они способны на предательство. Господин Токугава расспросил меня о том, что происходило у нас с того момента, как он отдал приказ мне и Тахикиро стать наложницами иноземцев. И я была вынуждена рассказать ему обо всем в подробностях.

– Вы говорили ему об угрозе, которую бросила Тахикиро?

– Да, – повинно склонила голову Фудзико. – Простите меня, Марико-сан, но это был мой долг. Я не могла солгать господину, даже спасая жизнь сестры. Потом господин Токугава написал это письмо и велел мне отдать его вам, как только я вас найду.

– Господин Токугава ознакомил вас с содержанием письма? – не отставала Марико.

– Нет. Но я все поняла. Господин Токугава, должно быть, решил, что плохие манеры Тахикиро принудят Андзина-сан убить ее в первую же брачную ночь или даже раньше. То есть если она достанется господину Адамсу, или, как его называет иногда господин Грюку, Бу-лэ-ку-ту-рун, – попыталась она произнести фамилию кормчего по слогам. – Он и сам несколько неуправляем. Поэтому либо он убьет ее за непослушание, либо она его из-за несдержанности и невоспитанности. Я думаю, что Токугава-сан повелел Андзину-сан, который господин Грюку, Золотому Варвару, взять нас обеих.

Марико похвалила Фудзико за сообразительность, попросила деликатно сообщить о решении Токугавы-сан сестре и, собравшись с силами, отправилась к Алу.

– Прошу простить меня, – начала она с порога. – Но только что поступил новый, еще более щедрый и благородный, нежели предыдущий, приказ Токугавы.

Ал сжался, точно в ожидании удара.

– Вам следует принять обеих сестер Усаги, так как господин Адамс будет пока жить в Эдо, где господин Токугава и подберет ему достойную наложницу.

* * *

Тахикиро сидела на татами, ожидая появления своего нового господина, Золотого Варвара, как называли его все. Чувства девушки были истончены и остры, как самый острый в мире самурайский меч. Она была готова принять свою судьбу, как приказал ей Токугава, но при этом не могла отделаться от мысли, что само присутствие в доме варвара оскорбляет ее до глубины души.

– Ты не должна так думать, Тахикиро, – попыталась она вразумить сама себя. – Во-первых, это ты находишься в его доме, а не он в твоем. Во-вторых, в твоих жилах течет не только японская кровь твоего благородного отца, но и варварская кровь его наложницы-кореянки, твоей матери, которую ты даже не видела. А значит, ты, Тахикиро, полуварвар. Какое же имеет значение для тебя, неяпонки, овладеет ли тобой варвар или японец? Тем более что Андзин-сан – самурай и хатамото. Так чего же ты печалишься, дурочка?

Но неприятное чувство не проходило, а, казалось, сделалось еще невыносимее. Пойти и прямо сейчас перерезать себе горло, не дожидаясь ночи наслаждения. Разве для этого твой отец учил тебя всем воинским премудростям? Разве твой дед Хиромацу не готовил тебя для благородной роли телохранителя самого Токугавы-сан. Токугавы, который предал тебя, отдал, как дешевую игрушку, в руки этого кошачьего бога, этого голубоглазого и золотоволосого верзилы, который даже говорить-то по-человечески не умеет. Как жестока карма!

Она хотела было по-мужски сплюнуть на татами, но устыдилась своего порыва. Рядом с ней на подушке сидела сестра Фудзико. Добрая и несчастная Фудзико, которой даже не позволили похоронить мужа и ребенка. Карма! Как молила Фудзико Токугаву-сан дать ей разрешение покончить жизнь самоубийством. Сколько раз умоляла. И что же? Токугава согласился – дал разрешение совершить сэппуку взамен на то, что Фудзико и ее сестра Тахикиро сделаются наложницами варваров на полгода.

Как несправедлива жизнь! Какая несчастная судьба!

Тахикиро уступила слезам и горю сестры. Никто, тем более самурай, не может мешать другому человеку обрести покой. Несколько раз Тахикиро предлагала Фудзико совершить сэппуку без согласия Токугавы, обещала, наконец, что сама обезглавит сестру, не в силах выносить и дальше ее молчаливых мучений. Но...

Токугава предложил сделку, Тахикиро была вынуждена согласиться: ради блага сестры она проживет с варваром долгих полгода, а потом тоже покончит с собой – от стыда за то, через что ей пришлось пройти.

«Будда! Дай мне сил не убить его после первой же ночи! Дай мне силы вытерпеть эти шесть месяцев, чтобы я тоже смогла обрести свободу и скользнуть в великую пустоту. Дай мне сил не понести от варвара, потому что беременной мне не разрешат совершить сэппуку. Придется рожать, а потом Токугава скажет, что после рождения малыша у меня появится новый долг – долг воспитать ребенка. И так один долг будет тянуть за собой другой, и я никогда не смогу покончить с собой!»

Тахикиро снова была в женском кимоно, ее волосы служанка уложила в аккуратную прическу, лицо набелили.

Сестры издалека услышали цокот копыт и, переглянувшись, уставились в пол, выражая тем самым полное почтение и принятие своей судьбы. Слуги приняли у наездников поводья, и вскоре Марико-сан и Андзин-сан, веселые и вполне довольные жизнью, показались на садовой дорожке. Увидев их, Фудзико и Тахикиро встали и вышли навстречу.

По тому, как варвар посмотрел на нее, Тахикиро поняла, что Марико уже изложила ему суть дела, и, должно быть, он принял какое-то решение. Она внимательно следила за своим новым хозяином, пытаясь догадаться, примет ли он ее после тех невольно вырвавшихся угроз и оскорблений. О том, что он все понял, она догадалась сразу же, как только с ее мерзкого языка слетели гадкие слова. Но вот стерпит ли подобную обиду?

Вдруг Тахикиро сделалось страшно. Подумалось, что Андзин-сан припомнит ей произнесенную в запальчивости брань и с позором отошлет домой. Нет, она не вынесет нового унижения и нового удара судьбы. Даже не посмеет передать отказ деду Хиромацу, который не примет ее, опозоренную и отвергнутую. Не примет самурая, не справившегося с возложенными на него обязанностями.

«Токугава сказал „полгода“. Если я явлюсь к нему раньше хотя бы на один день, мне не позволят благородно лишить себя жизни. Меня отдадут эта. Мое имя будет навсегда вычеркнуто из семейной летописи».

Побледнев под белилами и готовая рухнуть в обморок, Тахикиро смотрела, как Андзин-сан устраивается на предложенную ему служанкой подушку, как берет в руки миниатюрную чашечку для саке. Все это время голубые глаза варвара не отрываясь смотрели на нее. Ее чутье безошибочно подсказывало, что сердце чужака кипит от обиды, нанесенной ею, и одновременно с тем разрывается от жалости. Почему? Как ни старалась Тахикиро, она не могла проникнуть глубже в мысли и чувства Золотого Варвара.

Тахикиро ненавидела Андзина-сан и одновременно с тем молила Будду, чтобы варвар позволил ей остаться и исполнить свой долг. Она приложила немалые усилия для того, чтобы восстановить дыхание и успокоить сердечный ритм.

Ал не спешил начинать ритуал приема в семью новых наложниц. Он смотрел в застывшее лицо Тахикиро, прекрасно понимая ее состояние. Неожиданно перед его глазами всплыло избитое лицо его матери. В тот день Александр задержался на дискотеке и не смог защитить ее от пьяницы-отца. «Я никогда не буду таким, как он, – поклялся тогда себе Ал, – я никогда не ударю, не обижу и не унижу женщину».

Никогда в жизни Александр не оскорбил ни одну девушку, не пытался навязаться или принудить силой, и вот теперь сама судьба предлагала ему попробовать себя в роли своего отца, жестокого и грубого типа, знавшего, что жена всегда и во всем обязана подчиняться его приказам, должна терпеть.

«Нет, не будет этого!»

Ал взял себя в руки. Нахлынувшие воспоминания застряли комом в горле, мешая дышать.

– Марико-сан, – наконец нашелся он. – Передайте, пожалуйста, Фудзико-сан и Тахикиро-сан, что я польщен решением господина Токугавы сделать их моими наложницами. Это честь для меня.

– Это честь для нас, – эхом отозвались обе сестры.

– Я бы хотел, чтобы вы, Марико-сан, перевели госпоже Фудзико, что я поручаю ее заботам мой дом, моих слуг и все состояние, которое у меня есть и будет.

Фудзико чопорно поклонилась. Тахикиро застыла, не понимая, что происходит. Забота о доме должна была стать и частью ее обязанностей.

– Марико-сан, передайте, пожалуйста, моей наложнице Тахикиро, что...

Ал задумался. «Сказать, что я никогда не прикоснусь к ней? Скорее всего, это обидит девушку. Если же я скажу, что не войду к ней в комнату, пока она сама не позовет, то уроню свое достоинство. Ведь я мужчина, хозяин дома. Меня нельзя позвать, это я должен приказывать».

Огромные глаза Тахикиро не отрываясь смотрели на Ала, пытаясь прочесть в его чертах свою судьбу.

– Скажите ей: я понимаю, что она может не желать меня. Но я не стану неволить ее. Передайте Тахикиро-сан, что, если она пожелает, я буду относиться к ней как к младшей сестре. Я никогда не воспользуюсь своим положением хозяина и не стану требовать от нее постельных услуг. Разве что она сама придет ко мне, по собственному желанию. Это понятно?

Все кивнули в знак согласия.

– Вопросы есть?

Ал уже освоился с ролью хозяина, девушка-служанка налила ему в чашечку саке.

– Если все в доме будет в руках сестры Фудзико, означает ли это, что мне будет позволено быть с вами на плацу, Андзин-сан?

Лицо Тахикиро порозовело под гримом. Ал видел, что его решение хоть и показалось странным, но пришлось ей по душе.

– Да, ты будешь со мной во время маневров и учений, в то время как Фудзико возьмет на себя дом.

Обе девушки вздохнули с облегчением.

Глава 34

Приемный сын

– Андзин-сан кара^[45].

Служанка с поклоном подала Алу озорно болтающего ножками малыша. Девушка держала его под мышки, хихикая над тем, что мальчишка при виде Андзина-сан пустил веселую струйку.

– Нани-нани?^[46]

Ал взглянул на ребенка, и его чуть удар не хватил. Не было ни малейших сомнений: это был все тот же малыш, которого притащил Адамс и которого он же затем выкрал из паланкина Ала, перед тем как отряд попал в засаду.

«Мой черный человек», – вспомнил он фразу из «Маленьких трагедий» Пушкина.

– Карма нэ... – обратился он к служанке, все еще держащей ребенка на расстоянии от себя, чтобы тот не замочил ее новое кимоно.

– Карма, карма, – радостно закивала головой девка.

Должно быть, она решила, что Ал – отец ребенка, и радовалась тому, что сын Золотого Варвара похож на нормальных людей, то есть японцев.

Не желая более разговаривать со служанкой, Ал кивнул ей идти с ним и сам пошел куда глаза глядят, на другой конец деревни. Служанка с ребенком на руках едва поспевала за ним, улыбаясь и раскланиваясь на ходу с соседями. Ал шел по наитию, надеясь, что или в одном из домов ему посчастливится услышать детский писк, или он доберется до дома старосты и свалит свои проблемы на его голову. В конце концов, последнее было бы разумным.

Наконец он действительно увидел небольшую хижину, рядом с которой были развешаны рыбацкие сети. Дородная молодая японка в старом, видавшем виды кимоно баюкала на руках крошечное создание. По всей видимости, ее малышу было не более нескольких дней, во всяком случае, его личико было красным и морщинистым, как кусок мяса.

Ал постучался у калитки. При виде его японка с ребенком вскочила с места и, улыбаясь во весь рот, бросилась отпирать калитку. Она умудрялась одновременно кланяться высокому гостю, ругать зазевавшегося старика и, видимо, оправдываться за бедность обстановки.

Ал оглядел домишко и пришел к выводу, что это местечко подходит для словно преследовавшего его ребенка.

– Бедно, людно, ну и что ж тут такого? – шепнул он на ухо малышу, забирая его из рук служанки и передавая рыбачке. – Был бы ты, брат, умнее, привязался бы к богатому самураю или даже к самому даймё Токугаве. Попал в говно, так не чирикай. Не буду же я с тобой, в самом деле, возиться.

Услышав имя великого даймё, баба начала бешено кланяться, отчего ее собственный ребенок испугался и завизжал. Ал бережно протянул ребенка японке, но она, похоже, ничего не поняла, тараторя что-то и непрерывно кланяясь.

Вздохнув, он снова протянул малыша бабе, для верности прижав его к ее груди, так что она была вынуждена обнять ребенка, чтобы не уронить.

– Ваташи-но!^[47] – пояснил он, со значением подняв палец к небу. – Вакаримашта?^[48] – И, развернувшись, вернулся на улицу. – Отоде...^[49]

Ал неопределенно махнул рукой, словно желая сказать, что все остальные вопросы, включая вознаграждение, будут оговорены после.

«Жаль, что здесь не было Марико-сан, которая могла бы объясниться с глупой рыбачкой, пообещать ей денег, заплатить, на худой конец, – сетовал про себя Ал. – Хотя что горевать? Если Токугава хочет, чтобы я подготавливал его людей, значит, какие-то средства он должен был оставить. А нет, значит, деревня обязана содержать меня со всей моей свитой. Следовательно, вопрос о вознаграждении кормилицы возьмет на себя Мура, или...»

В тот же вечер, подавая чай, одетая в красивое салатное кимоно с бабочками и подходящим к нему лимонным оби^[50], Фудзико подозвала давешнюю служанку и, показывая на нее, сделала руками жест, изображающий, будто бы она, Фудзико, прижимает к груди младенца.

– Анатоно сан^[51], – разобрал Ал и на всякий случай кивнул наложнице, то ли признавая отцовство, то ли подтверждая, что понял ее.

Фудзико показала, что отсчитывает монеты и передает их служанке. Снова последовала длинная фраза. Но Ал давно уже сообразил, что служанка рассказала о произошедшем госпоже, и та сочла нужным заплатить кормилице за содержание ребенка.

– Домо аригато, Фудзико-сан, – поклонился ей Ал. – Какая ты у меня хорошая, – добавил он по-русски. – Другая жена мужа бы на порог не пустила, с чужим-то ребенком, а ты вот денег дала, да еще и улыбаешься, словно хвалишь меня за что-то. А за что меня, в сущности, хвалить-то?.. Недостоин я такой жены. Как пить дать недостоин.

В порыве нежности ему захотелось сделать для Фудзико что-нибудь особенное: купить ей дорогущее кимоно, туфельки, оби, веера, шпильки – словом, все, что она только сможет пожелать. Поехать с ней на воды... или куда они тут отправляются с любимыми женщинами?

«С любимыми?.. – Ал хлебнул из чашки и посмотрел на Фудзико, тут же наполняющую для него чашку по второму разу. – Что ты говоришь? С любимой? А как же тогда Марико? Как же твоя мечта?»

При одном воспоминании о Марико Ал ощутил возбуждение. Ему нравилась Марико. Во всяком случае, он очень ее хотел. Но вот любил ли он Марико или только желал?

С другой стороны – Фудзико, которая не вызывала в нем столь ярких желаний, но рядом с которой хотелось просто сидеть, пить чай, слушать тишину, вдыхать запах ее духов. Причем делать это он мог все время, целую вечность...

Ал вдруг с новой силой понял, как хотел бы иметь семью, услышать наконец-то писк собственных детей. Он хотел покоя и тихого счастья.

«С ума ты сошел, что ли?! Стоило ли попадать в эпоху твоей мечты, для того чтобы кувыркаться здесь с женщинами и плодить детей?! – в гневе спросил он себя и тут же ответил: – Стоило, ей-богу, стоило. Для того чтобы перестать быть ослом и понять себя, стоило и не через такое пройти. Стоило!..»

Почувствовавшая в нем перемену наложница испуганно затараторила что-то, коснувшись рукава кимоно Ала. В ответ он улыбнулся ей, нежно накрыв ее кисть своей ладонью, передавая тепло своего тела. Фудзико вздрогнула, но не отдернула руки, робко заглядывая в голубые, точно наполненные небом Японии глаза своего заморского мужа и господина.

Глава 35

Плац

«Итак. Согласно приказу Токугавы-сан, я должен учить язык и обучать его самураев на европейский манер. Кроме того, я имею право набрать двести человек для своего личного отряда. Нужен ли он мне? Да, пожалуй, лишним не будет. Теперь – откуда берутся самураи? Самурай – это слуга при господине, слуга о двух мечах. Никто в стране, кроме самураев, не имеет права носить какое-либо оружие. Но если самураи – это те, кто уже имеют своих хозяев, следовательно, мне нужно набрать двести ронинов, то есть бесхозных воинов, которые сделаются самураями, принеся мне присягу. Разумно».

По книге, ронинов для Блэкторна отбирал сам Токугава. В жизни – черта с два. Самый главный даймё страны не стал бы чесаться ради какого-то, пусть даже трижды распрекрасного, кормчего. Ронинов должен был набрать и предоставить пред светлые очи Ала Оми. Пока они еще не явились, хотя, по словам того же Оми, извещенного заблаговременно о прибытии дяди и о том, что Андзин-сан в большой милости и нуждается в самураях, ронины были им тщательным образом отобраны и в настоящее время пешим строем перли через все Индзу в Андзиро. Сам же Оми и не думал сопровождать их: указав направление, вскочил на лихого коня – и только его и видели.

С ронинами пока все было понятно (нет людей – нет проблем), но перед Алом стояла задачка посложнее. Чему обучать вверенных ему людей? Что говорить другим командирам – Оми и Бунтаро? Ал помнил, что Блэкторн занимался муштровкой самураев, типа «длинным коли», «коротким коли». Ал ничего этого не умел, и, хоть он и знал, как обращаться с огнестрельным оружием того времени, не будешь же месяц за месяцем устраивать тир?

«Да меня в два счета расшифрует любой самурай. И что тогда? Что делают в Японии с самозванцами? И что делать мне?»

Ал потрогал свой меч, и тот подсказал единственное решение, от которого Ала бросило в жар.

«Плохо, но не до такой же степени», – возразил он мечу.

«Как раз до такой, – гнул свою линию меч. – Милый мой, Япония – остров, куда ты с него? Ты проиграл эту битву, ты проиграл свою жизнь, ты проиграл игру! Так не лучше ли теперь уйти добровольно, не дожидаясь, когда Бунтаро или Ябу обнаружат твое незнание методов ведения войны семнадцатого века и сварят тебя в котле, как варил своих врагов отец Ябу, как он сам расправился с беднягой Петерзоном и чуть не угробил тебя? Карма...»

Действительно, сегодня он уже был на плацу, но не стал проводить никаких занятий, сообщив, что желает для первого дня сделать смотр. После чего сумел как-то убить время, наблюдая за тем, как по приказу Бунтаро лучники показывали искусство поражения цели, а мечники лихо орудовали мечами.

Поглядев и похвалив усердие самураев, Ал отправился восвояси – якобы разрабатывать план обучения. По сути, сбежал.

Глава 36

Ронины

На следующий день, едва только Ал приблизился к плацу, один из самураев сообщил о том, что отобранные Оми-сан ронины прибыли в Андзиро и ждут, чтобы он выбрал для себя двести человек. Ал огляделся и заметил, как к плацу неровной колонной, больше похожие на голодных и оборванных каторжников, нежели на самураев, подошли отобранные Оми-сан ронины. Трое из них были связаны. Последних конвоировали сопровождающие колонну самураи.

Один из конвоиров забежал вперед колонны и, вежливо поклонившись, передал подорожные ронинов и сопроводительные бумаги уголовников. Ал заметил, что начальник стражи выглядит как напуганный чем-то ребенок. Его огромные карие глаза были чуть-чуть навыкате, брови бугрились домиком, голова была чуть втянута в плечи, отчего он производил впечатление человека, которого застал за справлением естественной нужды в нужнике его же непосредственный начальник.

Оми-сан подошел к обалдевшему от странного зрелища Алу.

– Андзин-сан, я лично отбирал людей. Правда, их тут не двести, а шестьсот, но дело в том, что по случаю предстоящей войны я и господин Бунтаро также получили приказ немного увеличить свои войска. Чтобы никому не было обидно, мы все возьмем по двести человек.

– Прошу прощения, – засуетился сопровождающий ронинов самурай, – господин Касиги действительно отобрал шестьсот бесхозных воинов, включая троих, приговоренных к смерти. Но по дороге к колонне присоединились еще около ста ронинов, которые пожелали вступить в войско. Они шли организованно, и, как мне кажется, все они одна банда, а возможно, что и банда, разбойничавшая где-нибудь поблизости. Я не смог воспрепятствовать им, как ни старался.

– Что значит «не смог»?! – повысил голос Оми, его губы дрожали. – На что нам лишняя сотня людей? Мы не можем увеличивать наши отряды до бесконечности, тем более что господин Токугава яснее ясного дал понять, сколько человек должно быть в каждом конкретном отряде.

– Я не справился с приказом господина. – Лицо охранника пошло пятнами, отчего вечная гримаса страха на нем сменилась не менее забавной маской панического ужаса. – Как это и подобает истинному самураю, я принял бой, все мои люди приняли бой. Но разбойники пользовались какой-то невероятной техникой, они обезоружили меня и заставили вести их в Андзиро. Я хотел убить себя по дороге, но долг обязывал меня явиться сюда и доложить о происходящем. Кроме того, надо признаться, что ни мне, ни моим подчиненным было попросту нечем совершить сэппуку, так как проклятые разбойники вернули нам наши мечи лишь на подступах к Андзиро. Теперь же я смиренно прошу вашего разрешения покончить с собой, потому что так будет лучше для всех, – поспешно поклонился Оми самурай.

– Сто лишних ронинов! – Оми воздел глаза к небу. – Они же разнесут Андзиро!

– Сто настоящих рубак. Ха! – На плац тяжелой походкой вышел Бунтаро с двумя сопровождающими его телохранителями. – Я бы взял их себе. Хорошие воины никогда не помешают, тем более при подготовке к войне. Не огорчайтесь, Масамори-сан, – дружелюбно подмигнул он охраннику, – уверяю вас, что ваше самоубийство еще вполне можно отложить, а то и отменить.

– На самом деле в Андзиро прибыло не семьсот, а шестьсот пятьдесят человек. – Охранник покраснел и опустил голову. – Дело в том, что мы шли очень неровно. Не так, как советовал господин Оми, с краткими привалами в заранее отмеченных на карте местах. Признаться, был момент, когда я решил, что вообще не приведу ни одного человека.

– Да что стряслось-то? – Бунтаро терял терпение. – Самурай должен уметь четко и ясно докладывать о случившемся. У вас же ничего не понятно!

– Случилось то...

Из толпы неспешной походкой вышел нехилый детинушка, в руках которого была зажата здоровенная дубина, способная, наверное, в гордом одиночестве подпирать нехилый журнальный столик. Сам ронин был под метр восемьдесят ростом, с длинными, заплетенными в неровную косицу волосами, с двухнедельной щетиной на волевом широком лице. Его глаза светились спокойствием и решимостью, под лохмотьями угадывались стальные мускулы.

– Простите меня за вмешательство, господа. Мое имя – Таканобу, я был сотником в армии Оды Нобунаги и после его падения утратил свою жизнь и возможность идти по Пути, сделавшись ронином, как стали презренными ронинами все его люди. Впрочем, утратив самурайское звание, я не потерял ни одного из вверенных мне людей и привел их всех для вступления в ваш отряд. Признаю, что я и мои ребята действительно без разрешения присоединились к колонне, так как разрешение было не у кого получать.

Он скромно улыбнулся, поигрывая своим жутким оружием.

– Что же касается господина начальника стражи, то сами видите, насколько сложно с ним бывает договориться. Готов присягнуть на чем хотите, что ни я, ни мои люди ничего не слышали о приказе господина Касиги Оми насчет численности ронинов. Мы знали лишь, что где-то в Индзу, в деревне Андзиро, набираются ронины, и решили испытать свою удачу. Мы думали, что во время отбора воинов в отряд командиры дадут нам какие-нибудь задания, выполнив которые мы сможем доказать, что достойны этой чести, как это обычно было в армии покойного тайко и его сторонника и нашего сюзерена Оды-сан.

Он запнулся, какое-то время разглядывая свои стоптанные сандалии.

– Я должен признаться, что непорядки среди идущих в Андзиро ронинов произошли из-за моих людей, так как (мы это не сразу поняли) сюда должно было прибыть определенное количество человек. Поэтому те, кто уже был отобран господином Касиги Оми, начали требовать, чтобы мы убирались подобру-поздорову или принимали бой. – Он вздохнул. – Ну, в общем, как честные люди, мы были вынуждены принять вызов и биться не на жизнь, а на смерть.

– Понятно. – Бунтаро облизал пересохшие губы. – Уточните, господин бывший сотник, какие вы понесли потери и скольких бойцов недосчитались мы.

– Да простят меня господа...

Сотник покосился на начальника стражи и, видя, что тот не собирается комментировать ситуацию, нехотя сообщил:

– В моей сотне человеческих потерь нет, если не считать нескольких синяков и ссадин. Что же касается ронинов господина Оми...

– Уже подсчитали – пятьдесят человек убитыми. Однако! – усмехнулся Бунтаро. – На самом деле я думаю, что господин Касиги Оми не обидится на то, что вы заменили нам пятьдесят слабаков на столько же по-настоящему сильных и стоящих воинов.

– Не обидится, а скажет спасибо, – поклонился сотнику Оми. – Я думаю, что господин Бунтаро не станет настаивать на том, чтобы забрать всех ронинов этого отряда себе, ведь и Андзин-сан, и я в не меньшей степени нуждаемся в сильных бойцах.

– Простите, – снова вмешался в разговор Таканобу. – Но если вы готовы взять пятьдесят моих людей, то, может быть, удастся как-то пристроить еще пятьдесят? Все они проверенные люди и заслуживают лучшей участи, нежели лихое дело на дорогах да временные заработки.

– Пятьдесят человек сверх меры, пусть даже пятьдесят отменных бойцов?.. – почесал в затылке Оми. – К стыду своему, вынужден признать, что моих личных средств едва хватило на содержание дополнительных двухсот воинов, так что я, пожалуй, вынужден отказаться. Впрочем, задачка действительно не из легких. Пятьдесят стоящих бойцов... Не думаю, что Токугава-сан одобрил бы, откажись мы от них. Как вы полагаете, что нам с ними делать, господин Бунтаро?

– Что-что... То же, что и с предыдущими пятьюдесятью. Пусть перво-наперво отобьют себе места в отрядах. В армии покойного Оды-сан был порядок. Сотник говорит дельные вещи. Места в наших отрядах и право носить два меча следует заслужить, а это значит, что мы можем назначить здесь бой. Воины господина сотника (я имею в виду оставшихся пятьдесят человек) сразятся с пятьюдесятью из отобранных господином Оми. Буквально человек против человека. В результате победители займут места в одном из трех отрядов.

Было заметно, что Бунтаро нравится его план.

Ал с трудом разбирал, о чем спорили между собой японцы. Что касается сотника, то он ему сразу же понравился. Не совсем понятно, что говорит, зато видно, что человек серьезный, и если и гнет свою линию, то делает это по делу.

Оми с волнением оглядел молча стоящую толпу ронинов.

– По какому принципу будут отобраны воины для поединка? Среди отобранных мной есть люди, которых я знаю лично и хотел бы видеть под своими знаменами. Им нет смысла отвоевывать себе место в отряде, так как я обещал им эти места.

– У вас есть какие-нибудь конкретные предложения?

Было заметно, что Бунтаро не терпится увидеть настоящее сражение.

– Я думаю, что уступлю вам всю сотню, – наконец сдался Оми. Он растягивал слова, собираясь с мыслями. – Уступлю при одном единственном условии, что вначале отбирать себе воинов в отряд будет Андзин-сан. Он хатамото господина Токугавы и особым распоряжением должен организовывать здесь подготовку воинов, так что ему и карты в руки. Кроме того, Андзин-сан – гость! – Оми выдержал выразительную паузу. – Гость господина Токугавы и гость Андзиро. Следовательно, мой первейший долг – обеспечить его всем необходимым и лучшим!

Он посмотрел на Бунтаро как учитель на нуждающегося в нравоучении ученика. Теряя лакомую сотню бойцов Оды Нобунаги, он оставлял за собой право ткнуть Тоду Бунтаро носом в его невежливое поведение по отношению к персоне хатамото самого Токугавы-но Иэясу. А это удовольствие стоило сотни самураев.

Бунтаро поклонился Оми с изысканностью придворного.

– Это не только ваш, но и мой долг.

Ал ощущал кожей исходящую от него злость, в то время как лицо воина оставалось не просто невозмутимым, а каким-то донельзя приторным.

– Действительно, вы совершенно правы, господин Оми. Пусть Андзин-сан на правах хатамото и личного гостя господина Токугавы выбирает себе ронинов первым. И если вы, господин Оми, не претендуете на эту бравую сотню, то после Андзина-сан я просил бы вас отобрать себе двести человек, оставив двести пятьдесят, с которыми я сам решу, что мне делать.

– Пусть будет по-вашему, – поклонился Оми Бунтаро и, показывая рукой на ронинов, предложил Алу выбрать себе двести человек.

– Аригато^[52].

В этот момент Ал понял, что удача изменила ему. Дело в том, что хоть Ал и командовал войсками во время игр по разным книгам, и, как говорили, даже имел талант стратега, он ничего не понимал в самураях.

До сих пор его критерием отбора людей были их личные качества. Так, исполняя роль короля Артура, он брал в свое воинство людей, с которыми ему было приятно потрепаться, которые были ему интересны и достаточно азартны, с тем чтобы не умереть от скуки во время подготовки к сражениям. Большинство из набранных им игровиков были его закадычными друзьями, других он подбирал исходя из своего восприятия человека, как правило, задав ему пару-тройку вопросов про жизнь и заглянув в глаза. Маразмус и Аленка так и вовсе участвовали в военных играх Ала без всякого оружия. Но они были необходимы Алу, так как были самыми близкими ему людьми.

Этот метод, конечно, не сулил набора отменных мечевластителей и опытных воинов, но зато помогал создать действительно жизнеспособное соединение. Со своими бывшими друзьями по играм Алу было приятно встретиться спустя годы. Вместе они пили пиво, вспоминали былые игры и готовились к новым.

Сейчас перед Алом стояли одинаково помятые, небритые и дурно пахнущие ронины, но все достаточно свирепые и сильные. Хуже всего, что Ал не мог поговорить с ними, расспросить о семье и детях, выяснить, чем они занимаются в выходные: ходят ли с дружбанами на рыбалку, потягивают ли пивко, встречаются ли с девушками. Он оглядел выстроившихся ронинов, не зная, как приступить к делу.

Меж тем к плацу поднесли носилки с аккуратно уложенными на них мечами. Носилок было много, но никакой путаницы не произошло. Мечи, предназначенные для самураев господина Бунтаро, принесли к нему, оружие самураев Оми было сложено к ногам Оми. Ал взглянул на мечи, которые самураи аккуратно раскладывали на полотнище, и перехватил жадные взгляды вооруженных дубинами и ножами ронинов. Как же они, должно быть, мечтали об этих мечах, если приперлись в такую даль, влекомые одной-единственной мечтой и страстью – снова стать самураями, войти в обойму, начать жить как люди!

– Все отобранные мною ронины поклялись, что не участвовали в преступных действиях на территории владений господина Токугавы и в Индзу, – сообщил Оми.

Да, разве что с этим уточнением можно было принять за правду сказанное ронинами.

Оми почувствовал, что Ал не поверил ему, но доказательств у него не было.

– Они поклялись страшной клятвой самураев.

– Им еще только предстоит стать самураями.

Ал оглядел первый ряд старавшихся держаться орлами бомжей и перевел взгляд на связанных преступников.

– Эти люди доставлены прямо из тюрем. Но они известны как великолепные воины. Враги могут иногда восхищаться врагами, не так ли? Трое преступников, осужденных на каторжные работы, – немного для трех отрядов по двести человек в каждом.

– Если никто из нас троих не посчитает нужным взять этих, – покосился на связанных Ал, – что их ждет?

– Казним, не тащить же обратно, – утешил его Оми.

В этот момент кто-то тронул Ала за локоть. Он оглянулся и встретился глазами с Тахикиро. Девушка была одета в коричневое кимоно с гербами Токугава. Ал улыбнулся ей и снова посмотрел на ожидающих его решения людей. Тут его взгляд остановился на забавном юнце, прическа которого, как и у Тахикиро, еще не знала бритвы. Ал ткнул пальцем в сторону юноши и показал, что тот должен выйти из строя и встать рядом с девушкой.

При виде выбора господина Тахикиро не выдержала и прыснула, грациозно прикрывая рот. С некоторым смущением ей ответили несколько ронинов. Ал сразу же приметил четверых наиболее смешливых и велел им всем встать в свой отряд. Дальше дело пошло проще. Отобрав пятьдесят человек, Ал утер пот со лба и прошелся вдоль строя. Странно. Создалось впечатление, что если во всей этой вшивой ватаге матерых убийц и бандитов и можно было отыскать пять десятков форменных раздолбаев, то он это сделал.

«Замечательно, – поздравил себя геймер с первой победой, – все, что мог, ты уже совершил, второй тайм за сестренкой Тахикиро».

Он выкрикнул ее имя, хотя девушка стояла рядом, и, подтолкнув ее к потеющим на солнце мужикам, показал знаками, что следует делать. Но Тахикиро уже и сама поняла, чего хочет ее господин, и грозно вперилась глазами в вытянувшееся перед ней во фрунт воинство. Поискав кого-то и не найдя, она велела первым рядам уйти в хвост, после чего начала выдергивать из гущи народа приглянувшиеся ей рожи. Некоторых из ронинов она знала по именам, на ходу перечисляя Алу их достоинства. При этом она то делала вид, что натягивает тетиву лука, то показывала, как скачут на лошадях и рубятся на мечах.

При помощи Тахикиро отряд Ала увеличился еще на пятьдесят головорезов.

– Все. Давай сперва с этими разберемся.

Ал утомленно показал наложнице и Оми, что желает пока остановиться, предоставляя двум оставшимся командирам отобрать людей для себя.

Глава 37

Первый отряд

Подобно Алу, Оми назвал по списку свою первую сотню людей, а Бунтаро, не глядя, велел бывшему сотнику Оды Нобунаги встать с его людьми под знамя рода Тода. Таким образом, триста из шестисот пятидесяти отморозков были пристроены.

Выбранные Алом ронины подходили к нему, вставали на колени, произносили слова клятвы и тут же бежали за мечами – одним длинным и двумя короткими. То же самое делали новые вассалы Бунтаро и Оми.

– Еще по пятьдесят? – спросил Ал по-русски.

Но так как его шутку никто не мог оценить, Ал показал Тахикиро, что теперь она должна отобрать еще пятьдесят воинов. Для этого он пять раз выставлял перед ее лицом свои ладони с растопыренными пальцами. Умная девчонка все поняла и, поклонившись Алу, отправилась к ронинам. Ал не трогался с места, поджидая новых вассалов.

После Тахикиро Оми отобрал себе еще пятьдесят новобранцев, и то же сделал Бунтаро. Пока все были как будто довольны.

Ал посмотрел на связанных людей, и сердце его сжалось от недоброго предчувствия. Он уже видел, как казнил приговоренных к смерти Касиги Ябу, и понимал, что, если ребятам не помочь, все трое лягут прямо здесь. Жестами он показал Оми, что пропускает его вперед подобрать последних пятьдесят человек для личного отряда. Оми не заставил себя ждать.

Теперь на солнышке парилось сто пятьдесят душ неприкаянной, бесхозной солдатни. Ал кивнул Бунтаро, и тот, построив сотню Таканобу и отобрав из них пятьдесят бойцов, выставил против них пятьдесят ронинов.

– Сейчас вы будете биться один на один тем оружием, которое есть при вас. Победитель получает место в отряде. Запомните: каждый из сражающихся за место в отряде может биться только со своим противником и не имеет права вступать в схватки больше ни с кем. Единственно, разрешается защищаться, если нападут на вас. Впрочем, мы, три командира, будем наблюдать за вами, и нарушители правил будут немедленно уничтожены, – кивнул он в сторону получивших мечи и готовых исполнять любые приказания самураев.

Ал почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он хотел бы прекратить этот бессмысленный кастинг, взять всех оставшихся ронинов себе, но Оми же сказал, что самураев в отряде должно быть ровно двести. К тому же откуда бы Ал взял деньги на их содержание? Фудзико, конечно, сделала бы все возможное, продала бы свои кимоно и срезала бы волосы, но пятьдесят человек не смогла бы выдержать даже она. А в результате – невыполненный приказ и неминуемая смерть не справившейся с заданием Фудзико. При одной мысли о том, что из-за его незнания законов может пострадать любимая женщина, Ала передернуло.

Пятьдесят на пятьдесят ронинов встали друг против друга. Ножи против дубинок, копья против крестьянских топоров. Ясное дело, что никто из искавших себе службу бандитов не взял с собой самурайских мечей, но и принесенного ими с собой оружия хватило бы для вооружения небольшой армии дикарей.

По сигналу господина Бунтаро противники отрывисто поклонились друг другу, после чего началась сумятица. Кто-то заносил над головой дубинку, опуская ее на голову стоящего напротив противника, кто-то летел наперерез с кривым, похожим на полумесяц ножом, кто-то выбрасывал вперед нож или незаметную звездочку. В одну секунду окрестность огласилась стуком, лязгом, криками и воем.

В поднятой пыли Ал видел, как поверженные ронины валялись на земле, пытаясь из последних сил достать своих поединщиков. Двое сцепились в рукопашной, один с проломленной головой в агонии бегал по полю боя, ища спасения или смерти. К ногам Оми рухнул дородный ронин с дротиком между глаз. Выигравшие схватку покидали поле боя, кланялись командирам и с серьезным видом вставали под знамя рода Тода.

Когда битва прекратилась, Бунтаро насчитал сорок семь пригодных к военной службе ронинов и принял их в свой отряд, добрав до ровного счета еще троих, не участвовавших в сражении. После того как последний ронин из нового отряда господина Бунтаро получил свои мечи, проигравшие либо покончили жизнь самоубийством, либо были добиты вновь обретшими самурайское звание счастливчиками.

Едва держась на ногах после перенесенного ужаса, Ал вернулся к оставшимся ронинам, дожидающихся его решения. Как и следовало ожидать, ни один из командиров не польстился на связанных людей. Ал присмотрелся к бедолагам. На широкой, плоской, как у кота-перса, морде первого бандита хотелось написать маркером слово «Живопыра». Впрочем, если бы Ал мог написать на нем все то, чего отморозок был достоин, пришлось бы расписывать его всего – от бровей до самых пяток.

Многие, даже самые хорошие самураи становятся ронинами, когда их господа проигрывают. Тогда все самураи потерпевшего фиаско командира – все, вместе с их семьями, до последнего ребенка, – теряют самурайское звание. Потому что нет самурая без господина. Но если оставшийся без работы торгаш может устроиться в соседнюю лавку, если потерявшая свой чайный домик, но еще молодая и привлекательная мама-сан может податься к другой мама-сан, став обычной куртизанкой, потерявший честь воин прежде всего остается воином.

Он не умеет крестьянствовать, да и кто ему даст? Земля принадлежит крестьянам, а все, что на ней растет, самураям. Все давным-давно мерено-перемерено, каждый метр закреплен за определенной семьей. Что остается? Ремесла? Возможно, но маловероятно. Разве что кто-нибудь возьмется обучать потерявшего хозяина бедолагу, но это вряд ли. Ремесленники, как и все остальные люди, имеют свои семьи и передают секреты профессии не первому встречному, а родному дитяти.

Вот и получается, что вчерашние самураи вынуждены скитаться по стране в надежде ввязаться в какую-нибудь войнушку или авантюру, где требуются горячие головы и смелые сердца. Могли они также податься в охранники, скажем, сопровождать купца с его товаром из одного города в другой. Но все это временно, сезонно. Да, легко потерять честь, легче легкого, а вот обрести... Так вчерашние самураи от голодухи, стыда и отчаяния и шли на большую дорогу, где грабили, стараясь не оставлять живых свидетелей. Потому что пока есть свидетель, нет надежды обрести нового хозяина и вернуть себе два меча.

По окончании «кастинга» Бунтаро вручил мечи отобранным бойцам, после чего остальные разделили между собой оставшихся воинов. Когда ронины были пристроены, Ал показал на связанных пленников, показав, что желает взять их к себе.

Очень довольные таким его решением самураи-охранники велели Алу расписаться за доставку трех отморозков, после чего постарались побыстрее сделать ноги. Как-никак, сделавшись самураем, ронин мог вызвать их на поединок или просто укокошить, проверяя остроту оружия.

Алу поднесли контракты на службу, которые самураи по раз и навсегда заведенным правилам подписывали кровью. Он передал бумаги Тахикиро, после чего попросил Оми помочь ему разместить самураев и покинул плац.

Немало изумленный поведением нового командира, Бунтаро был вынужден опять проводить со своими самураями обычную муштру, в то время как Ал, пожелав ему удачи, отправился думку думать. Армейская наложница Ала шла в нескольких шагах позади своего господина и мужа, охраняя его от возможного покушения.

Глава 38

Идея

Зная, что Тахикиро не отстанет, даже если он начнет бросать в нее камни, Ал старался не замечать ее молчаливого присутствия. Он пошел к морю, где разделся догола, как это делали местные жители, и искупался. Краем глаза он видел, как Тахикиро последовала его примеру, отчего вопреки своему желанию возбудился и был вынужден оставаться в воде, пока не успокоился.

Наконец он вылез на берег и уселся обсыхать. Песок в этом месте был серым – должно быть, сказывалось соседство подводного вулкана. Море тихо и спокойно направляло в сторону Ала свои зеленоватые волны. Вдалеке, там, где совсем недавно стояла галера Токугавы-сан, виднелось несколько рыбачьих джонок.

«Япония – островное государство. Остров – часть суши, со всех сторон окруженная водой. Как же такое государство обходится без флота? Невозможно без флота, немыслимо. Даже если Токугава отдаст Блэкторну его „Эразм“, или, как его на самом деле, „Лифде“, и они вместе начнут патрулировать на капере вдоль береговой линии, наводя ужас на местных даймё, все равно это будет временной победой. И рано или поздно на силу найдется контрсила, в лице португальцев с их конкистадорами и военно-торговым флотом. Бац! – и нет «Лифде», и нет Ала, и нет Блэкторна-Адамса, а значит, нет и самой истории. С другой стороны, Блэкторн может вести „Лифде“ или любой другой корабль, может подготовить моряков или мушкетный полк. А ты-то что? Что ты без Блэкторна?»

Об этом нужно было подумать, и желательно до завтрашнего дня, когда придется предстать перед самураями. И не просто явиться, а начать командовать ими и учить их. Чему учить?

«Что есть у меня такое, чего нет и не может быть у Блэкторна, то есть Адамса?» – задал он себе вопрос и устыдился ответа.

Ал растянулся было на песке, стараясь расслабиться и что-то придумать. Вдруг его нога коснулась чего-то твердого. Ал попытался отпихнуть мешающий ему предмет, но ничего не получилось. Раздосадованный нежданной помехой, Ал сел и, разрыв песок, вытащил оттуда внушительных размеров доску. Должно быть, ее припрятал кто-то из рыбаков для своих хозяйственных целей. Странно, что староста до сих пор не обнаружил ее и не утащил в свой сарайчик чудес. Судя по тому, что Ал успел узнать о Муре, тот отличался редкостной прижимистостью и дюжим умом; в конце концов, он умудрялся шпионить для Токугавы-сан, по ходу дела управляя деревней.

Ал поднял доску и поставил ее стоймя. Внешне она немного походила на доску серфингистов. Племянники Ала, дети его сестры Аленки, увлекались серфингом и дельтапланеризмом, пристрастив дядю к этим экстремальным видам спорта. Теперь Ал сжимал в руках доску, не веря в собственную удачу. Ему представился передовой отряд самураев-серфингистов, бороздящих просторы моря. Настоящая абордажная команда. Короткие мечи, луки и арбалеты на изготовку. Господи! Да с такими силами, как самураи, можно Армагеддон забабахать!

Не смея еще верить в собственную удачу, Ал скомандовал Тахикиро одеваться. Вместе они бросились домой, где их уже ждала с обедом Фудзико. К неудовольствию местного садовника, Ал оставил доску в саду и одним прыжком оказался рядом с Фудзико. Тахикиро едва поспевала за ним, удивленная и немало озабоченная странной вспышкой господина.

– Мура-сан, додзо^[53], – попросил Ал позвать старосту, а сам отправился в баню, где наскоро помылся при помощи слуги.

Немного приведя в порядок мысли и отказавшись от еды, Ал затребовал бумагу и перо и набросал старосте проект нужного ему устройства, попросив немедленно пригласить плотника.

Пока он ел, явился плотник. Это был мелкий, довольно-таки щуплый человечек, который некоторое время рассматривал рисунок, после чего уточнил размеры, поклонился, по обычаю коснувшись лбом пола, и, прихватив с собой доску, отправился восвояси. Фудзико объяснила знаками, что дайку-сан^[54] обязуется выполнить заказ до часа Козы, после чего Ал позволил себе проглотить еду, не понимая, что ест, и выпить несколько бутылочек саке, не разбирая вкуса и не воспринимая процент алкоголя.

После еды плотник уже ждал Ала в саду. Как ни странно, доска для серфинга походила на то, что хотел получить Ал. Не веря в собственную удачу, он взял доску и, велев Тахикиро и плотнику следовать за ним, пошел на берег моря, где провел первое испытание. Доска оказалась не такой удобной на деле, но Ал сумел определить дефект, который плотник исправил на месте, буквально с двух попыток.

Конечно, Ал не мог назвать себя профессиональным серфингистом, но у японцев по сравнению с ним всяко получилось бы хуже. Поэтому он тренировался дотемна, заставляя тело вспоминать необходимые движения. Обалдевший от того, что он сотворил, плотник молча сидел на берегу, ожидая дальнейших приказаний господина.

Утираясь принесенным Фудзико полотенцем и лакая из горлышка саке (несмотря на лето, он немало охладился и теперь стучал зубами), Ал нарисовал плотнику на песке необходимые ему к завтрашнему дню тренажеры для обучения самураев координации движений. Кроме того, он велел старосте притащить на плац весы, на которых можно было бы взвесить человека. После всех этих приготовлений Ал наконец добрался до своей одинокой циновки и, завернувшись в футон, забылся тревожным сном.

На следующий день Бунтаро и Оми уже ждали его на плацу. Личный отряд Ала построился, как и вчера, рядом с Тахикиро. Тщательно выговаривая слова и помогая себе жестами, Ал попросил Бунтаро и Оми выяснить, есть ли среди их людей умеющие плавать. Бунтаро командовал людьми Токугавы, Оми возглавлял самураев Касиги. Тот же вопрос Тахикиро задала отряду Ала. Оказалось, что практически все люди Бунтаро умеют плавать, Оми мог похвастаться лишь десятком умеющих хоть как-то держаться на воде самураев, а в отряде Ала водобоязнью страдали восемьдесят из ста человек.

Сделав серьезное лицо, Ал потребовал, чтобы все умеющие плавать самураи шагнули вперед, затем выбрал из них людей, умеющих хорошо плавать, и, наконец, даже раздобыл несколько человек, уверявших, что сумеют обучить других. Тахикиро тут же отобрала учителей плавания для отряда Ала. Было приятно, что девочка не нуждалась в дополнительных объяснениях.

После этого Ал велел отобранным пловцам идти вместе с Тахикиро к морю, с собой он пригласил Бунтаро и Оми. Оба самурая поначалу делали вид, что им неинтересны новшества, которые собирается вводить Ал. Но, как и следовало ожидать, первая же демонстрация возможностей доски для серфинга повергла их в шок.

Вопреки настоятельным просьбам Ала, Бунтаро тут же разделся и попытался подчинить себе непокорную доску, но потерпел фиаско, рухнув в воду. Дождавшись, когда самурай выберется на берег, Ал во всеуслышанье похвалил его за смелость. После этого весьма довольный собой плотник предложил вниманию Ала сделанные по его эскизам физкультурные снаряды. По сигналу мастера крестьяне и подмастерья утвердили их на берегу. По тому, с какой страстью и яростью Бунтаро накинулся осваивать эти штуки, Ал понял, что тот уже готов покориться его воле.

Потренировавшись с отобранными для серфинга самураями, Ал отправился домой перекусить, после чего они с Тахикиро вновь вызвали к себе плотника и Муру, потребовав немедленно изготовить как можно больше досок. Дерево должен был раздобыть Мура. Более или менее освоившись со стилем местной жизни, Ал не считал нужным побеспокоиться насчет того, где Мура возьмет строительный материал. Мура – он кто? Он староста. Стало быть, это его головная боль, а никак не хатамото самого Токугавы, которому и без Муровых хлопот дел хватает.

После Ал затребовал у старосты шелк для построения первого дельтаплана. Не зная слова «шелк», он был вынужден попросить Фудзико подойти к ним и, зажав между пальцами рукав ее кимоно, показал жестами, что сматывает шелк в рулон. Должно быть, староста начал спорить с Фудзико, толкуя ей о цене заказа, однако та сурово, но вежливо оборвала его на полуслове. Ей, самураю, дочери и внучке даймё, было невозможно слушать разглагольствования глупого крестьянина относительно денег и тем более позволять портить настроение столь низменными темами своему господину.

Самураи того времени (и даже очень богатые самураи) были не приучены держать в руках деньги, вести подсчеты, точно презренные торговцы или ремесленники, решать, сколько следует оставить на жизнь, содержание лошадей, самураев и слуг, а сколько можно пропить с друзьями. Все финансовые вопросы в доме решали жены и наложницы.

Доходило до того, что идущий по городу и пожелавший поесть в харчевне самурай не имел в кармане денег для уплаты заказанного блюда. Впрочем, если самурай был местным, с него никто и не спрашивал, привычно отсылая счет жене или отправляя слугу за деньгами в дом самурая. Исключение составляли самураи, находящиеся в чужом городе по делам своего господина. И если такой самурай пускался в путь без свиты и наложницы, которая держала в руках его деньги и оплачивала счета, ему приходилось брать с собой заранее высчитанную подругой сумму денег или питаться в полковой кухне, что было не всегда удобно.

Очень часто самурайское жалованье получала самурайская жена или наложница. Она же отмеряла, сколько денег пойдет на содержание дома, выплату жалованья воинам, входящим в отряд мужа, если таковые имелись, оплачивала повара и слуг. Жена или наложница должна была готовить подарки начальству и друзьям мужа, стараясь не пропускать дат, а также оплачивала посещение мужем куртизанки или выдавала ему требуемую для его телесных нужд сумму. В общем, странная была Япония, странная, но по-своему притягательная.

Желая помочь Фудзико укротить вдруг вышедшего из повиновения Муру, Ал медленно поднял палец вверх, произнеся полным значения голосом:

– Токугава тамени^[55].

После этого дела пошли поживее.

Ночью Ал ворочался с боку на бок, не в силах заснуть. Мысли одна интереснее другой, подобно пчелам в улье, гудели в его голове.

Ал сел, не зажигая огня. Сквозь полуоткрытые сёдзи на него глядели крупные звезды. Ужасно хотелось курить, но об этом лучше было не вспоминать. Он вышел из дома, нащупав в специальном ящичке у крыльца сандалии. После чего взял доску и хотел было уже пойти к морю, как вдруг в доме раздался какой-то шорох, и за его спиной появилась тень.

– Тахикиро-сан? – спросил он, заранее зная ответ.

– Хай, Андзин-сан.

Девушка была одета в ночное кимоно, ее волосы были растрепаны. Ал кивнул на доску, и Тахикиро снова ответила «хай». Вместе они вышли из калитки и устремились в сторону пристани. За поясом девушки привычно поблескивали два самурайских меча.

В ту ночь Ал учил ее серфингу, и в конце концов отважная дочь корейской амазонки преуспела в этом деле. Ал был горд за свою наложницу, которая, должно быть, действительно происходила из семьи женщин-воинов. Но еще больше он радовался тому, что сумел-таки заслужить доверие этой дикой и опасной девахи, сделав ее своим личным телохранителем и другом.

Другой радостью и победой был Бунтаро, который теперь самозабвенно тренировался, смотря на Ала снизу вверх, как и подобает смотреть салаге и неофиту на своего боевого командира и гуру.

* * *

Жизнь в прозрачных домах не оставляла шанса на интимность и столь привычное Алу одиночество. Хотя он уже привык к тому, что в бане его моют и трут совершенно голые банщики. Мужчины и женщины трудились вокруг господина, даже не удосуживаясь прикрыть чем-нибудь свои гениталии. Ал старался не смотреть, закрыться, отдаться приятным ощущениям горячей воды, жесткой щетки, прикосновениям сильных рук массажиста. Но он до сих пор стеснялся справлять естественные надобности прямо в поле, во время проведения учений.

«Почему нельзя сделать обычный сортир, с крышей и дверьми, выкопать яму и...»

– Плац – это наш дом, наша школа! Как можно гадить в доме, а затем ходить по дерьму?! Какие же вы цивилизованные люди после этого?! – налетел Ал на Оми в один из первых дней учебы.

– Какое дерьмо? – не понял тот, придирчиво оглядывая вытоптанную самураями землю. – Я не вижу никакого дерьма.

За его спиной очень довольная собой старуха улыбалась, выставляя напоказ голые десны. В правой руке ее болталось ведро, а в левой она держала совок. На краю поля Ал приметил еще с десяток ловцов за дерьмом, все они были крестьянами из Андзиро. Меж тем старуха поблагодарила Оми за то, что тот разрешил ей убрать за собой, и заковыляла к следующему присевшему под кустом самураю. Убедившись, что тот собрался испражняться, а не отдыхать, старуха чинно встала поодаль, сложив руки на животе.

В то время в Японии практически не было животноводства. Далеко не все самураи могли позволить себе лошадь. Не было домашних животных, разве что собаки и совсем редко – кошки. А раз не было животных, значит, не было и навоза. Поля удобрялись разведенным в воде человеческим дерьмом. Посему не было ничего постыдного в том, чтобы собирать это самое дерьмо, где бы оно ни валялось.

Ала отвлекли от размышлений ругань и грубый окрик. Он повернулся как раз в тот момент, когда один из его новых самураев выхватил из-за пояса меч. Секунда – и голова стоящего ближе всех к нему крестьянина с глухим стуком грохнулась на землю. Тело еще стояло какое-то время, обливаясь кровью, а после труп рухнул в притоптанную траву.

– Ну что ты делаешь? – растягивая слова, как человек, вынужденный заниматься скучным и нудным, но все-таки необходимым делом, спросил Оми, лениво подходя к преспокойно вытиравшему свой меч самураю.

Ал сглотнул. Его трясло. Но он пересилил себя и заставил подойти ближе и встать рядом с Оми. В конце концов, убийца принадлежал к его отряду, а убитый крестьянин был человеком Оми.

– Андзин-сан ведь сказал, что это наш дом. Ты в своем доме гадишь?

Оми специально говорил простыми словами, чтобы Ал мог понять, о чем идет речь.

– Гоменосай, Оми-сама^[56]. – В спокойном голосе самурая не слышалось раскаяния. – Крестьяне чрезмерно раскудахтались. Из-за куска моего дерьма, я полагаю. Вот я маленько и успокоил их.

– Одного хорошо успокоил, – улыбнулся Оми.

– Одного уж наверняка отучил болтать. Да и другой в следующий раз будет знать, как вести себя на плацу.

Он повел глазами, отыскивая среди стоящих на коленях крестьян провинившегося.

– Андзин-сан, извините, – вежливо склонил голову Оми. – Быдло иногда нуждается в хороших уроках. А иногда и в очень хороших.

Глава 39

Вода и небо

Дни Ала теперь летели с бешеной скоростью. Он плавал с самураями, тренировал серфингистов, учил язык по учебнику дона Алвито, тренировался сам с мечом и луком. Здесь его учителями выступали поочередно Бунтаро и Тахикиро. И дядя, и племянница одинаково хорошо постигли науку убивать. При этом племянница даже превосходила своего дядю по части свирепости и любви к изощренным убийствам, в то время как Бунтаро рубил сплеча, стараясь быстрее нейтрализовать противника, а не доставить ему максимум неприятных ощущений. Разойдись Усаги Тахикиро по-настоящему, и никому уже не было бы пощады. Ал видел ее в бою и был рад, что сумел найти общий язык с одержимой манией убийства фурией.

Однажды после тяжелого дня Ал подошел к Бунтаро, с которым последнее время сдружился, и попросил его зайти после плаца к нему. Дома, приняв, как это уже было заведено, ванну и переодевшись во все чистое, оба самурая устроились в небольшой беседке, которая в это время дня сохраняла особую прохладу. Ал прошел в дом и, отперев свой сундучок, к которому он под страхом смерти не разрешал никому приближаться, вынул оттуда словарь дона Алвито, а также писчие принадлежности и вернулся к ожидавшему его Бунтаро. Попросил принести холодного саке для себя и подогретого для гостя – Ал просто не мог пить в такую жару горячий алкоголь.

Одетые по случаю приема дорогого гостя и родственника в изящные кимоно Фудзико и Тахикиро помалкивали, подливая мужчинам напитки, и старались быть как можно менее заметными и более полезными в сложном деле, о котором Ал хотел посоветоваться с Бунтаро.

Первым делом Ал рассчитывал установить некоторый порядок проведения занятий на плацу, разделив их на уроки. Таким образом, самурай, который должен был учиться плавать и заниматься серфингом, мог посещать оба предмета в один день. А сам Ал, который не только преподавал искусство владения доской, но еще и учился у Бунтаро, мог бы, не отрывая последнего от занятий с его самураями, вписываться к нему на время урока, никому не мешая и не создавая дополнительных трудностей. Как ни странно, Бунтаро сразу же понял идею Ала и даже подал несколько ценных предложений, искренне благодаря Андзина-сан за столь дельный совет.

Вторым пунктом Ал рассчитывал договориться о проведении с самураями уроков дзюдо, для чего желал привлечь Муру. Из книги он знал, что староста в прошлом был мастером. Бунтаро ничего не знал о таких талантах Муры, но Фудзико подтвердила, что уже слышала об этом от старшей наложницы старосты, которой можно было верить, так как она шпионила за мужем по ее, Фудзико, приказу.

Бунтаро снова поблагодарил Ала за смекалку, после чего Ал развернул перед самураем свой секретный план построения дельтаплана. Он знал, что у него не хватит слов, для того чтобы толковым образом объяснить, что к чему, и сетовал только, что проклятый Мура не может раздобыть для него необходимое количество шелка, отговариваясь тем, что Андзиро – деревня, а не город.

Ал заверил Бунтаро, что, как только ему удастся построить хитроумное устройство для полетов в небе, он, Бунтаро, будет первым, кто это увидит, а может быть, даже и опробует. Ал планировал создание двух отрядов: небесного, под рабочим названием «Сокол», и отряд серфингистов «Акула» – две принципиально новые силы с почти что неограниченными возможностями и расчетом на неожиданность.

Как ни странно, Бунтаро не стал возражать против затей Ала, доказывая, что-де это невозможно и не было еще такого, чтобы самураи по небу летали. После демонстрации возможностей доски Бунтаро поверил в гений Ала и старался не пререкаться с ним по пустякам. По итогам рассказа Золотого Варвара он лишь возмутился и вознегодовал на Муру: во-первых, тот скрыл, что является хорошим борцом, а во-вторых, формально посмел отказать хатамото Токугавы-но Иэясу в куске шелка! Последнее тянуло как минимум на немедленное отсечение головы, причем как его, так и всех членов его семьи и обслуги, вплоть до последней шелудивой суки.

Ал просил его помощи, и Бунтаро был обязан ему эту помощь оказать. При этом было непонятно, почему с таким простым делом не смогла справиться Фудзико. С гневом он воззрился на племянницу, задрожавшую от его взгляда, точно попавшая в силки пичуга. Наконец, справившись с собой, Бунтаро велел немедленно пригласить для дальнейшего разговора Оми, желая ткнуть его носом в дерьмо, оставленное его собственным старостой. Отказ простого крестьянина исполнить приказ хатамото был невероятным проступком, за который было мало снести головы только семейству Муры – виноваты были Касиги!

Оми, чей дом был виден из окна беседки, не заставил себя долго ждать. После всех обычных в таких случаях поклонов Бунтаро приступил к сути дела, не вдаваясь, однако, в подробности относительно того, для чего Андзину-сан понадобился шелк.

– Странный человек ваш староста, господин Оми, – выплюнул ядовитые слова в лицо молодому человеку Бунтаро, чья мощная фигура занимала чуть ли не половину беседки, а голос вдруг сделался медоточивым и одновременно с тем горьким и до нельзя оскорбительным. – Как своей наложнице шелка, чтобы задницу прикрыть, так это он может раздобыть, а как хатамото самого Токугавы приказал, так «какой шелк, мы в деревне»?!

Чертов Мура достоин быть четвертованным при жизни! Сначала руки, которые не туда лезут, затем ноги, за то, что не туда его несут, член, чтобы... сами понимаете. А то как таранить врата куртизанкам, это он может, а как выполнить приказ, так нет... Да что я говорю – когда ему?! Он же деньги копит, чтобы вперед своих господ купить ночь с куртизанкой первого класса, которую Гёко-сан обещала на днях привезти из Миссимы. На меньшее он уже не согласен!..

При упоминании о куртизанках Оми вздрогнул.

– Вперед своего даймё и хозяев, поди, не сунется. А сунется, так я лично его сувалку собакам скормлю, – пообещал он.

Тут же, правда, придя в себя и вернув приличествующий самураю достойный вид, Оми вежливо поклонился Бунтаро:

– Благодарю вас, господин Тода, за то, что вы указали мне на непорядки в деревне. Мура будет примерно наказан за свои упущения. Что же касается шелка, то, надеюсь, Андзин-сан не откажется принять рулон в подарок от семьи Касиги.

Вежливо поклонившись, он вновь сделался хозяином положения.

Ал смотрел на Оми, понимая, что Бунтаро невольно сделал юношу его врагом. «Какая глупость!» – досадовал на себя Ал. Ведь, еще читая книгу, он думал, как было бы здорово подружиться с этим умным и талантливым человеком.

Проводив Бунтаро и Оми, Ал пригласил Тахикиро искупаться, и она с готовностью, заткнув за пояс пару стилетов и нацепив соломенную шляпу в виде конуса, побежала за своим господином.

Вода была просто парная, солнце уже начало свое величественное нисхождение, не обжигая Ала и его юную спутницу. На берегу они разделись и вошли в воду. Ал уже привык, что наложница всегда плавала недалеко от него, не приближаясь и не отдаляясь. Она купалась, ныряла, вертелась в воде как маленькая русалка. Ал любовался на красоту и грацию девушки, иногда жалея, что она не желает его. Должно быть, это все-таки было упущением, что он предоставил сестрам свободу от его мужского внимания. Наверное, было бы правильным спать с одной из них или с обеими: ночь с одной, а затем ночь с другой... или сразу с двумя. 3Было приятно думать об этом, наблюдая, как плещется в воде грациозная фигурка и летят золотистые в солнечном свете брызги.

Неожиданно Ал посмотрел в сторону берега и ужаснулся. На том месте, куда они с Тахикиро положили свои кимоно, теперь сидел самурай. Его лошадь тут же пощипывала траву. Это было упущением, что они одновременно вошли в воду. Всему виной было дневное время, когда ни Ал, ни Тахикиро не ожидали нападения и расслабились.

Снедаемый дурными предчувствиями, Ал поплыл к берегу, окликая девушку, но та и сама уже видела самурая. Они вышли из воды почти одновременно. В этот раз Тахикиро не плелась за ним, как это было принято у японских женщин, а шла вровень, даже на полшага впереди, готовая разорвать зубами глотку любому, кто только попытается причинить зло ее господину.

Заметив приближение Ала и Тахикиро, самурай поспешно встал на колени, оправив свое кимоно. Теперь Ал узнал его: это был нескладный, смешливый юноша, которого он первым отобрал для своего отряда. Самурай ткнулся лбом в землю, затараторив нечто нечленораздельное, затем резко поднял голову и, вытащив из ножен меч, подал его Алу. Ничего не понимая, Ал уставился на Тахикиро, и она начала объяснять ему сказанное, пользуясь понятными господину словами.

Оказывается, юноша был из очень почитаемого самурайского рода, являясь старшим сыном брата даймё Киямы. Мать послала его служить господину Кияме, и тот поначалу принял родственника в свою личную охрану. Но парень в первый же день умудрился проворонить сбежавшего из клетки здоровенного паука внука даймё, который неминуемо должен был проползти мимо его поста и который перепугал наложниц господина Киямы, и особенно его младшую, беременную любимицу, которая слегла затем после полученного потрясения.

Разгневанный даймё приказал отослать неродового родственничка в пограничный отряд, несший службу на границе владения господина Киямы с господином Оноси. В первый же день службы отряд, в который был определен юноша, умудрился попасть в засаду. Из всей сотни в плен угодил только его десяток. По всем правилам пленных должны были тут же обезглавить, но юноше и здесь удалось проскочить мимо своей удачи, обманув стражников и сбежав от них, в результате чего всем его друзьям было предложено совершить сэппуку, и они ушли из жизни с честью, он же остался с несмываемым позором.

Мать и отец, услышав о постигших сына несчастьях, отреклись от него, то же сделал и господин Кияма. Так парень сделался изгоем и ронином. На счастье, в ронинах он пробыл недолго. Несколько раз подряжался на временную работу – охранять товар купцов, сторожил у какого-то склада. Когда работы не было, приходилось подворовывать у крестьян. Потом, когда пронесся слух, что иноземец подбирает себе воинов, он вместе с другими пошел к Алу.

Юноша прервал рассказ, позволив Тахикиро поднять с песка кимоно и облачиться в него.

После того как молодой человек вернул себе звание самурая, он подумал было, что удача улыбнулась ему, но тут же снова потерпел неудачу, да еще какую. Все учителя, которых приставил к самураям Ал, кляли парня на чем свет стоит за нерадивость и бесталанность. Поэтому он и принял решение прийти к Алу, чтобы тот покарал его по всей строгости, как и следовало сделать настоящему командиру, в рядах которого затесалось эдакое чмо.

– Ладно, понял, – остановил Ал Тахикиро. – Ты умеешь плавать? – обратился он к юноше.

Тот с отвращением поежился.

– Серфинг?

При одном упоминании о проклятой доске самурай позеленел, изображая жестами, что его сейчас вырвет.

– Понятно...

Ал дотронулся до рукояти предложенного ему меча. Юноша набрал в легкие побольше воздуха и, сев боком к Алу, подставил ему свою шею.

– Додзо, Андзин-сан^[57], – глухо выдавил он из себя. – Домо аригато^[58].

– Катана? – спросил Ал, обнажил меч и сделал несколько движений, которым учил его Бунтаро.

– Хай!^[59]

Юноша восторженно застрекотал.

Тахикиро перевела для Ала:

– Самурай говорит, что он умеет драться.

Ал показал руками, что натягивает тетиву лука.

– Хай! – закивал головой юноша.

– Вакаримас^[60].

Ал вытащил из-под задницы парня свое измятое кимоно и, делая вид, что не заметил этого, оделся и кивнул головой, чтобы самурай шел за ним. Добравшись до дома, он первым делом подошел к весело выскочившей ему навстречу Фудзико.

– Сделаем так, – показал он в ее сторону. – Ты, – ткнул он в сторону самурая, – жить мой дом. Служить госпожа. Охранять! Понял?

– Понял. Но я хочу идти на войну! – попытался возразить парень.

– Какого черта?! – рявкнул на него по-русски Ал, понимая, что пацан здорово скучает по отцовской порке. – Фудзико-сан – моя жена! Если что, ты мне за нее головой ответишь! Понял?

– Хай, вакаримас!^[61] – с восторгом прокричал пацан.

Его лицо просияло.

– Корми его получше, – попросил он Фудзико, но та и сама уже все давно поняла.

Глава 40

Серые против коричневых

С самого утра господин Исидо был очень доволен. Во-первых, загнанный наконец в Эдо Токугава отдал приказ об освобождении матери Исидо, и та сообщала голубиной почтой, что направляется прямиком в Осаку, где будет счастлива вновь увидеть единственного сына. Во-вторых, соколиха, которую он приказал выкрасть у Токугавы, для отвода глаз подпалив небольшой замок в Такамацу, где недруг держал для себя несколько соколов на случай охоты, оказалось, готовилась стать матерью.

Отвечающий за операцию самурай доложил, что все сделано самым естественным образом. С гор близ Токушимы за две недели до этого была согнана шайка разбойников, которые отправились шастать по окрестностям. Так что в случае возникновения непредвиденных осложнений с властелином Эдо всегда можно было сослаться на разгул лихих людишек и пообещать их изничтожить.

Для инспекции, которую должен был послать Токугава на расследование дела с поджогом и уничтожением всех самураев и обслуги охотничьего замка, у Исидо имелись идеально обгоревшие трупы людей и птиц. Всех, кроме одной – любимой соколихи Токугавы. Та – какая жалость! – вероятнее всего, сгорела дотла. Но такова карма, и ничего не поделаешь. Соколихе намеренно покалечили крыло, тем не менее лекарь и сокольничий Исидо в один голос уверяли его, что это не помешает птице снести яйцо и высидеть птенца.

Но это еще не все. Гостившая у него против своего желания уже второй месяц мать наследника, госпожа Осиба, наконец, похоже, смекнула, что от нее требуется, и просила о встрече.

«Да, Будда на твоей стороне, Исидо».

Комендант осакского замка нежился в новом шелковом кимоно, таком нежном, что казалось, будто ткань ласкает каждый дюйм тела господина. Он подумал, что теперь было бы неплохо выпить чая, и тут же словно из-под земли рядом с Исидо появился изящный молодой человек, одетый в женское кимоно лилового цвета с рисунком в виде темных бабочек, с синим оби. Юноша грациозно опустился перед даймё на колени, сервируя маленький изящный столик, недавно подаренный Исидо знающим о его пристрастии к изящным вещам господином Киямой. На лице юноши светились и плясали блики от чашки, в которой плескался солнечный зайчик.

Исидо протянул руку, но пронес ее мимо чашки, дотронувшись до лица молодого человека. Прекрасные глаза увлажнились, кожа на лице порозовела, отчего юноша сделался еще более желанным, чем был за минуту до этого. Господин Исидо совсем уже решился немедленно предаться наслаждению с фаворитом, как вдруг его отвлекла тень на сёдзи. Он вспомнил, что назначил встречу с начальником охраны, и теперь, должно быть, помощник Исидо топчется за дверью, ожидая, когда можно будет войти.

С неохотой комендант оторвался от созерцания совершенного лица юноши и позвал помощника. Обиженный фаворит изобразил на лице улыбку, досадуя в глубине души на непрошеного гостя. Желая подразнить господина и утвердиться в глазах слуги, юноша с покорностью и смирением занял место за правым плечом господина, где полагалось сидеть его жене или наложнице. Эта вольность не скрылась от глаз помощника, и он пообещал, как только Исидо прельстится заносчивым юнцом, забрать его красивую голову или подложить в чай отраву.

– Что там у вас, Нагае-сан?

– Начальник охраны дожидается вашего вызова. Я велел ему поскучать немного в галерее, – вежливо сообщил помощник. – Я думаю, у него плохие вести: в его руках похоронный ящик.

Исидо съежился, но быстро взял себя в руки, велев пропустить начальника стражи. Не ожидавший подобного поворота юноша встал и неслышно скрылся за сёдзи.

– Кто? – спросил Исидо, лишь только уродливая медвежья рожа Нагае показалась в дверях, глаза его не отрывались от ящичка.

Нагае поклонился, как того требовал этикет, но не выдержал всех требуемых в таких случаях поклонов, а просто открыл перед Исидо уже пахнущий корицей и благовониями, чтобы скрыть запах разложения, ящичек.

Как ни крепился Исидо, ему пришлось вскрикнуть, заплакав от жалости. Перед ним лежала голова его юного любовника Накано, последней и долго выстраданной страсти. Юноша, почти мальчик, принадлежал к древнему самурайскому роду. Целый год – небывалое время! – Исидо добивался взаимности, и наконец это свершилось.

– Нага-сан, сын Токугавы-сан, свидетельствует, что Накано-сан закончил свою жизнь благородно и достойно. Он сам присутствовал во время совершения сэппуку и нашел поведение Накано-сан очень хорошим и достойным всяческих похвал. Сначала он помог совершить сэппуку трем своим друзьям. Но когда он сам должен был обнажить свой живот, никого уже не оказалось рядом, и Нага-сан распорядился приставить к нему одного из своих лучших самураев. Потом, когда все свершилось, он приказал вымыть и вычистить головы самураев, чье поведение счел безукоризненным, и отправить вам для дальнейшего погребения. Все ящички находятся в моем паланкине; если хотите, я распоряжусь, чтобы их внесли сюда...

Лицо Исидо вдруг сделалось белым словно мел, на лбу прорезались крупные морщины.

– А этот палач не пишет, почему моих людей вынудили совершить самоубийство?

– Он пишет, что ссора произошла из-за плохих манер их командира, господина Фумихиро. И, насколько я имею честь знать его, смею предположить, что это может быть правдой. Даже наверняка. Господин Фумихиро, которого вы отправили с посольством к господину Нага, вполне мог наговорить дерзостей, а если выпил, мог и потерять лицо, наорав на кого-нибудь или высказав что-нибудь колкое в адрес вашего врага Токугавы. Господин Нага так и пишет, что была затронута его честь и честь его благородного родителя. И я думаю, – вздохнул он, – ему следует поверить. Насколько я знаю господина Фумихиро...

– Ступайте.

Исидо поднялся и, шаркая ногами, доплелся до столика с шахматной партией, рухнув перед ним на колени, отчего фигурка серого короля затряслась и чуть не слетела с доски. В последний момент комендант поймал ее и утвердил на месте.

– Ты ударил меня в самое сердце, подлый Токугава. Ты лишил меня радости. И теперь я лишу тебя твоего счастья. Я заберу головы всех твоих сыновей и наложниц, всех, кого ты любишь, с кем ты привык смеяться и любоваться закатами и восходами, всех, кто сколько-нибудь дорог тебе. Я отомщу тебе, Токугава. Ты сделал свой подлый ход. Следующий ход за мной.

Глава 41

Тяжело в учении

Три месяца упорной подготовки дали свой результат. Теперь уже на практике Ал убеждался в справедливости мнения, будто бы самураи являются самыми сильными и выносливыми воинами на земле. Алу нравилось то почтение, которое они оказывали ему, желая услужить, немножко скрасить жизнь или хотя бы в точности выполнять все приказы, вплоть до малейших распоряжений.

Поначалу эта готовность слепо выполнять волю командира доводила Ала до белого каления. «Свою голову иметь надо!» – ругал он смиренно стоящих перед ним на коленях воинов. Постепенно он начал понимать: головы-то у японцев есть и работают что надо. С одной лишь разницей: там, где европеец спасал бы свою шкуру, японец из кожи вон лез, желая угодить любимому начальнику.

Токугава убрался в Эдо, не дождавшись нескольких часов до того, как Ала посетила великолепная идея создания отряда серфингистов, а он особенно не задумывался, к худу это или к добру.

Было плохо, потому что рядом не было Марико, которая очень нравилась ему как женщина и которая, в конце концов, могла бы четко и ясно объяснять самураям приказы Ала. На подготовку к разговорам с японцами уходила уйма времени. Ал сначала составлял со словарем необходимые ему предложения, затем разучивал их. Недостающую информацию приходилось рисовать или показывать жестами, что приносило массу неудобств.

Хорошо же было уже потому, что над Алом не было никакого начальства. Иногда на плац забредал Ябу, но хозяин Индзу практически не касался дел самого Ала, по привычке ругая самураев или беседуя с Бунтаро. Ал чувствовал себя хозяином положения. Он не должен был перед кем-то отчитываться, доказывать свою правоту. Это было приятно.

С другой стороны, Ал жутко уставал, проводя все свое время в подготовке боевых отрядов «Акула» и «Сокол». Но три месяца упорной работы не прошли даром. Он был готов к тому, что Токугава может учинить внезапную инспекцию, и был уверен, что самураи не подведут.

Правда, за время подготовки отрядов утонуло семь человек. Одного Алу удалось вытащить из воды, когда неудавшийся серфингист уже отчаялся выбраться на берег. Это был самурай из отряда Оми. Видя, как Ал переживает потерю людей, Бунтаро встряхнул спасенного самурая, о чем-то быстро его спрашивая. Тот покаянно склонил голову, соглашаясь с военачальником.

«Что он пристал к этому несчастному сукину сыну? – недоумевал Ал, выжимая кимоно, которое он не успел снять с себя, бросившись в воду. – Ну не удержал человек равновесие, получил доской по балде, бывает...»

– Самурай, которого вы изволили спасти, не умеет плавать, и он скрыл это! – наконец сообщил Бунтаро, пнув провинившегося ногой. – Он достоин позорной смерти.

Ал посмотрел в глаза самураю. Тот начал кланяться, что-то лепеча в свое оправдание. Ал ничего не понял, и на помощь ему пришла слышавшая весь диалог Тахикиро. Она уже приучилась общаться с господином простыми словами, дополняя сказанное жестами.

– Текеда-сан, – кивнула она в сторону самурая, – говорит, что это бесчестие для него – не участвовать в передовом отряде «Акула». Потому что его предки уже тысячу лет являются самураями. А значит, он должен быть впереди.

– В авангарде, – помог ей Ал. – Он же не умеет плавать. А я сказал: если самурай уметь плавать, серфинг можно. Если не уметь – нельзя.

– Да. Текеда-сан понимает, что он провинился, и просит вас наказать его.

Последнее можно было и не говорить. Все у этих проклятых японцев сводилось к простейшей формуле: приказ – нарушение – наказание. Все почему-то больше заботились о том, чтобы умереть почетной смертью, нежели о том, чтобы выжить и досадить как можно большему числу врагов.

– Пусть учится плавать. Тренируется каждый день. Здесь, с господином учителем. Это хороший самурай. Выбрасывают мусор. Это не мусор.

Ал был доволен собой и своим японским, хотя и сознавал, что тот далек до совершенства. Главное, чтобы его понимали и он сам улавливал суть сказанного, остальное придет.

Ал специально сказал «здесь, с учителем», потому что получивший приказ самурай мог тренироваться и в одиночестве, а с его дурной башкой и полным отсутствием тормозов такие тренировки в открытом море могли угробить упертого дурака. С японцами следовало оговаривать каждую мелочь.

Ал недосыпал и был постоянно голодным – сказывалось отсутствие привычных продуктов. Особенно не хватало хлеба и кофе. Поначалу, еще дома, он думал, что, в отличие от Блэкторна, страдавшего в Японии от отсутствия хлеба и мяса, он любит японскую кухню и понимает их обычаи. Черта с два! Японская кухня семнадцатого века разительно отличалась от традиционной кухни нашего времени. Так, в ней совершенно отсутствовали блюда, содержащие животные жиры, молоко, масло. Почти совсем не было яиц.

Поняв, что хозяин страдает от отсутствия привычной ему пищи, Фудзико послала сестру на охоту, и та приволокла упитанного фазана. Повар сразу же отказался потрошить птицу, умоляя Фудзико тут же казнить его, как не справившегося с обязанностями. Рядом с отцом на коленях стояли все его шестеро детишек. Фудзико пришлось пригласить на один вечер повара-христианина, вычтя деньги, полагающиеся за готовку, из жалованья своего повара. В этом плане она полностью поддерживала точку зрения мужа, не любившего зря проливать кровь. Тем более что в деревне было проблематично отыскать подходящего повара, а на доставку другого из Осаки или Эдо ушла бы уйма времени.

За три месяца пребывания Ала в Андзиро Фудзико сделалась совершенно необходимой ему. Так, каждый день он вставал, и она или служанка уже несли ему чистое и отглаженное кимоно, набедренную повязку, пояс и носки. Когда он возвращался домой, его всегда ждали ванна, еда и саке. Она вела все его дела, неизменно извиняясь, если он выпивал больше того, что имелось в доме. Наконец, Фудзико регулярно отправляла деньги кормилице, воспитывающей малыша, которого ее господин назвал своим сыном. Сам Ал за все три месяца так и не сподобился повидаться с приемышем, зная, что Фудзико все устроит наилучшим образом.

Ал любил ее веселость и усердие, то, как она старалась помочь ему, взвалив на свои хрупкие плечи все домашние заботы и предоставив Алу выполнять свой долг перед Токугавой. Фудзико даже научилась владеть пистолетами, так как считала, что это может ей пригодиться, если мужу будет грозить опасность. Все это не могло не трогать Ала, заставляя его относиться к своей наложнице с теплотой и нежностью.

Глава 42

Наша тайна

Однажды во время учений к Алу подбежала домашняя служанка, обычно подающая ему по утрам горячее полотенце ошипури. Она громко и невнятно бормотала что-то, кланяясь и упрашивая его идти с ней. Из всего ее лепета Ал уразумел только одно: что-то случилось с Фудзико. Скорее всего, что-то ужасное.

В этот момент Ал занимался подготовкой стрелков. Кивнув готовому поразить мишень Бунтаро, чтобы тот подменил его, Ал побежал к дому.

Фудзико ждала его на веранде. Не умываясь, он влетел к ней, на ходу сбрасывая сандалии.

– Фудзико? Нан дес ка?^[62]

Фудзико сидела с застывшим лицом, смотря в одну точку. Она не среагировала, когда Ал, огромный и взъерошенный, влетел на веранду, рухнув перед ней на колени.

– Фудзико? Нан дес ка? – повторил Ал, тронув ее за плечи.

Звуки голоса господина вернули ее к жизни, и женщина залилась слезами, прикрывая лицо широким рукавом кимоно.

– Фудзико? Господи! Что же случилось? – Ал старался отвести ее руки от лица. – Аната-но кибун дайдзебу дес ка?^[63]

– Аригато, генки дес^[64], – ответила она сквозь слезы.

Ал обнял ее и начал укачивать как маленького ребенка. Фудзико попыталась было отстраниться, что-то объясняя ему. Наконец он вышел с веранды и, велев служанке принести госпоже чай, отправился к своему сундучку, в котором хранился словарь дона Алвито. Достав книгу и еще раз глянув на шелковую пеленку, в которую был завернут младенец, принесенный кормчим в первый день, он вернулся на веранду.

Увидев Ала со словарем в руках, Фудзико тут же отослала служанку, объясняя что-то. По ее лицу лились слезы. Из всего запутанного рассказа Ал выделил слово «окачан» – беременность, после которого Фудзико показывала на свой живот, делая рукой знаки, что тот увеличивается.

– Ты беременна! – выдавил из себя Ал. – Аната-ва окачан дес ка?^[65]

Вроде бы это должно было звучать так.

Фудзико кивнула головой.

– Даре дес ка? Даре?!^[66] – Он тряхнул наложницу за плечи, так что ее голова дернулась, а из прически выбилось несколько прядей. Волосы упали на мокрое лицо. – Даре?! – рычал Ал, прекрасно осознавая, что, если он поднимет крик, это заклеймит вечным позором и Фудзико, и его самого.

Фудзико снова принялась что-то лепетать. Теперь из сказанного Ал выделил слово «муж».

– Я твой муж! – ткнул себя в грудь Ал. – Со дес ка?^[67]

– Хай. Содес. Демо...^[68]

Снова последовала трескотня. Безумными глазами Ал следил за тем, как руки Фудзико показывали куда-то за ее спину. Значит, речь шла о прошлом. Потом она рубанула ребром ладони воздух, словно отсекала чью-то голову.

– Хай. Вакаримашта^[69], – выдохнул Ал.

Теперь все действительно вставало на свои места. Он знал, что муж Фудзико был повинен в преступлении против своего сюзерена Токугавы, за что его казнили как государственного преступника. Его и его маленького сына. После этого почти сразу Фудзико сделалась наложницей Ала. Значит, она уже тогда была беременна и не знала об этом.

Ал попросил подать чая, а сам пошел в приготовленную для него ванну.

Безусловно, Фудзико была невиновна ни перед ним, ни перед законом. А значит, он не имел права орать на нее или тем более выставлять из дома. С другой стороны, ребенок, которого носила под сердцем Фудзико, был не от него.

– Ну и бог с ним, – решил наконец Ал. – Я уже взялся однажды воспитывать чужого мне ребенка, почему же не двоих?

Эта мысль показалась ему интересной.

«Ребенок Фудзико. Это все-таки ребенок Фудзико. А она мне нравится. Так что, если бы ты не ловил ворон, не мечтал о Марико и не проводил все время с самураями, давно бы уже жил с ней, и сейчас никто бы даже не подумал, что Фудзико могла быть беременной от своего первого мужа. Дурак, и сроду так». Он улыбнулся этой мысли, жалея, что не попросил подать в ванну саке.

Наконец, довольный и спокойный, он вернулся на веранду, на которой все так же сидела Фудзико.

– Ребенок – это хорошо. Я люблю тебя, Фудзико, и полюблю этого ребенка. Все хорошо. Это будет мой ребенок. Все хорошо. Извини меня, – произнес он тщательно составленную речь.

– Йе^[70], – помотала головой в знак протеста Фудзико.

Впервые она выступала против решения Ала.

– Почему?! – не понял Ал и на всякий случай повторил тот же текст, подкрепляя его понятными жестами. – Ты и я – муж и жена. Это наш ребенок.

– Йе. – Глаза Фудзико горели непоколебимым огнем. – Токугава-сан...

Она снова заговорила, повторяя пантомиму с отрубанием голов.

«Понял. Токугава повелел казнить не только мужа, но и все его потомство. Тогда все решили, что единственным сыном был двухмесячный ребятенок Фудзико. Теперь, когда она знает, что беременна еще одним, ее долг как самурая – уничтожить и его».

– Ребенка?

Ал вытаращил глаза. Интересно как она это сделает? Аборт? А умели ли в семнадцатом веке делать аборты? Или дождется, когда малыш родится, чтобы задушить его пуповиной?

– Нет! – теперь запротестовал он. – Ты моя наложница?

– Хай, – с готовностью отозвалась Фудзико.

– Значит, и ребенок мой. Мой, поняла?!

– Йе, – снова возразила Фудзико.

– Мой! Я приказываю тебе, чтобы он был моим!

Алу захотелось ударить ее, да не просто ударить, а избить до крови. Он еле сдерживался. Мешало то, что нельзя было накричать на нее, задавить криком. Кругом были уши, кругом шпионы. Следовало быть максимально осторожным, особенно после того, как он понял, что ребенку угрожает опасность.

– Я приказываю тебе молчать о том, кто отец этого ребенка. Поняла?

– Хай.

Глаза Фудзико наполнились слезами, она уже была готова сдаться.

– Химицу, – вспомнил он слово «тайна». – Поняла?

– Хай, – сдалась Фудзико, уже не сдерживая слез.

– Это мой ребенок, твой и мой. Мы муж и жена, поэтому никто не удивится, что у нас будет ребенок.

У него не хватало слов, на глаза тоже навернулись слезы.

– Нестрашно, что это не мой ребенок, – продолжал он по-русски. – Главное, что это твой ребенок. Вакаримашта?

– Хай, – тихо соглашалась Фудзико, прижимаясь мокрым личиком к его груди. – Хай, Андзин-сан. Хай.

* * *

Токугава был в недоумении: из Андзиро одни его шпионы докладывали, что Золотой Варвар ходит по воде яко посуху, другие – что он летает в небе.

Дрянь, а не шпионы! Всех пришлось казнить.

Глава 43

Чайный домик

Внезапно зарядил дождь, белый дождь, льющийся беспрестанным потоком. Ал и Бунтаро были вынуждены отложить занятия с самураями до окончания ливня. Тахикиро уверяла, что дождь закончится буквально через пару дней, прося Ала не печалиться и не злиться на карму, мешающую выполнить приказ Токугавы-сан.

Фудзико старалась всячески угодить просиживающему теперь дни напролет дома мужу. Целый день дом оглашался ее веселым щебетанием. Она радовалась жизни, тому, что Ал наконец-то дома, вкусной еде, гармонии падающих капель.

В доме кормилицы приемного сына Ала от накопившейся воды рухнула крыша, но, несмотря на то, что несчастье случилось под утро, когда семья спала, рыбачка умудрилась выскочить из дома, прихватив с собой доверенного ей господином ребенка. Своего грудного она вытащила уже при помощи подоспевшего с другими соседями Муры – мертвым. Остальные дети выскочили и выбрались из дома самостоятельно.

Прихватив их с собой, но не приглашая зайти в дом, рыбачка рухнула перед Фудзико на колени прямо в набравшуюся у крыльца лужу, ткнувшись лбом в грязные ступени с налипшими на них за ночь улитками.

– Додзо, Фудзико-сама, гоменосай^[71]. – Она протянула хозяйке малыша. – Простите, что не могу держать его у себя дольше. Карма.

Она поклонилась еще раз. Мокрые и грязные дети молча переминались с ноги на ногу у калитки.

Фудзико приняла ребенка – пятимесячный карапуз казался вполне невредимым – и, поблагодарив рыбачку, предложила ей с детьми временно расположиться в беседке. Но та отказалась, сославшись на то, что староста позволил им пока перебраться в дом, служивший в Андзиро гостиницей. Рыбачка продолжала улыбаться и стоять на месте, этикет не позволял ей заговорить о деньгах на отстройку дома первой. Фудзико все поняла и, вздохнув, попросила, чтобы рыбачка пригласила к ней Муру.

«Карма, – подумала она. – Конечно, Андзин-сан не обязан за свой счет восстанавливать дом этой женщины, это может сделать деревня, но, возможно, он захочет, чтобы его сын продолжал жить с кормилицей. Тем более после того, как ее собственный ребенок погиб, а молока, судя по всему, вдоволь. И тогда будет упущением, если я не распоряжусь восстановить дом в самое ближайшее время».

Видя, что рыбачка еле-еле сдерживается, чтобы не расплакаться из-за погибшего младенца, Фудзико сделала вид, что не знает о случившемся. Распрощавшись с кормилицей и всучив ей немного денег на первое время, Фудзико была рада, что смогла справиться и с этим непростым делом.

За полупрозрачными сёдзи слабо угадывался силуэт Андзина-сан, корпящего над словарем отца Алвито. «Должно быть, он будет рад повидаться с малышом», – подумала Фудзико, улыбнувшись этой мысли и, главное, тому, что теперь не надо было думать, чем заняться.

Она оглядела ребенка и пришла к выводу, что его заляпанная грязью набедренная повязка и перепачканное личико вряд ли произведут приятное впечатление на хозяина. Поэтому она позвала служанок, велев им вымыть ребенка и сбегать в деревню за материей на новую одежду для него.

«Ты плохая хозяйка, – усовестила себя Фудзико. Приемный сын Андзина-сан – это и твой приемный сын. Разве допустимо, чтобы сын хатамото выглядел как ребенок эта. Хорошо, что никто из соседей не видел его. В противном случае тебе следовало бы совершить сэппуку».

Через пару часов, когда Андзин-сан попросил подать чай, Фудзико вошла к нему и весело рассказала о визите кормилицы и о том, что хозяин, если пожелает, может повидать своего приемного сына.

Фудзико оказалась права, ребенок немного развеселил Андзина-сан, так что тот решил позволить ему пока пожить в доме. Фудзико уже подумала, что может не давать денег на восстановление дома рыбачки, но потом решила не отступать от задуманного. В конце концов, эта женщина повела себя безупречно и была достойна награды.

– Я хотел спросить о красивом домике, расположенном на площади, сразу же за домом Оми-сан, – сказал Ал, оторвавшись от книги.

Наигравшийся ребенок заснул прямо у маленького столика, куда служанки подали еду для хозяина и хозяйки. Тахикиро с утра пошла к плотнику по поводу постройки новых дельтапланов и еще не вернулась.

– Это чайный домик. Вы хотели бы пойти туда? – оживилась Фудзико.

– Чайный домик? Это там, где находятся куртизанки?

– Да. – Она улыбнулась с видом заговорщицы. – Я видела несколько дней назад госпожу Гёко, мама-сан, она говорила, что в ее чайном домике новенькие. Молоденькая Тори-чан^[72], куртизанка третьего класса, и Тсукайко^[73], куртизанка первого класса. Обе из Нагасаки. Мама-сан сказала, что Тсукайко-сан знала многих португальцев и хорошо говорит на португальском и английском языках. Это очень красивая женщина. Она поет, танцует. Кроме того, если вы захотите посетить чайный домик, мама-сан приготовит для вас португальскую еду. В Нагасаки очень много иноземцев, и чайный домик, в котором работали Тори-чан и Тсукайко-сан, пользовался громкой славой.

– Нет, спасибо.

Ал задумался. «А почему, право, нет? Дождь как из ведра, не побегаешь с самураями, не поплаваешь в свое удовольствие. Остается одно – учить проклятый японский или гулять под дождем...

Фудзико следила за выражением его лица.

– Господин мог бы немного развлечься, – прочла она его мысли.

– Да. Но, боюсь, это дорого...

– Господину не пристало думать о таких пустяках, как деньги. Деньги есть. Это моя забота. Куда важнее счастье господина. – Зная, что Ал плохо понимает по-японски, Фудзико старалась говорить простыми предложениями. – Хотите, я схожу и договорюсь с мама-сан? – Она вскочила, легкая, словно птичка. – Сегодняшний вечер вам подойдет?

– Да. Почему бы и нет? – пожал плечами Ал. – Быть в Японии и не узнать, что такое гейша?

Фудзико снова опустилась на колени.

– Что вы сказали?

– Гейша. Ах да, у вас же еще нет гейш.

Вот еще упущение. Нужно будет поговорить с Токугавой.

– Ничего, Фудзико, все хорошо. Договорись, пожалуйста, с мама-сан. Я буду тебя ждать.

Фудзико тут же поднялась и, кликнув служанку, надела на себя плащ и шляпу в виде конуса. Вместе они вышли на дорожку в садике и, подбирая кимоно, засеменили по лужам.

– Эй!

Перед Алом возник щуплый охранник, которого он совсем недавно взял к себе в дом.

– Госпожа, – кивнул Ал в сторону удаляющихся женщин.

Охранник поклонился и, заткнув за пояс мечи, побежал догонять Фудзико.

– Как же все-таки мило все устроено в этой Японии. Жена бежит договариваться с проституткой о вечере для мужа. С прислугой можно даже не разговаривать. Это их дело – понимать, что хочет хозяин. Не жизнь – малина.

Он посмотрел на спящего малыша, вдруг вспомнив, что так и не дал ему имя. «Как назвать ребенка? Существуют ли какие-нибудь правила типа дня святых или можно называть от балды?» Он задумался. Конечно, имя должно быть японским. Он японец, живет в Японии, а значит, зачем ему проблемы?

Ал прилег около стола. Тихая, приветливая служанка убирала чашки. Другая хотела было унести малыша, но Ал остановил ее. В таком серьезном деле, как подбор имени, ребенок был ему необходим.

«Интересно, как звали младенца Фудзико? – подумал было он и тут же обругал себя за подобные идеи. – Еще не хватало, чтобы, глядя на малыша, она каждый раз вспоминала своего сына.

Фудзико отсутствовала не более часа и, вернувшись, первым делом побежала на задний двор помочиться. Вместе с мама-сан они выпили много чашечек чая, пока цена не устроила обе стороны. Зато теперь она могла сиять, похваляясь своей победой. Ведь куртизанка первого класса достанется ее мужу так дешево. Так дешево!..

На самом деле Фудзико была совершенно неопытной в деле общения с миром ив^[74]. Ее первый муж покровительствовал одной молодой особе из чайного домика, расположенного недалеко от их дома, но все дела он делал сам, не прося о посредничестве жену. В противном случае она должна была насторожиться, услышав неправдоподобно низкую цену, названную мама-сан, за вечер с куртизанкой первого класса, а то и отправиться прямиком к Оми-сан, доложив ему о странностях, творящихся в деревне. А там уж пусть он выведает своими методами, что тут да как. Но, повторюсь, Фудзико была очень юна и неопытна в этих делах.

В конце дня общими усилиями ребенку было дано имя – Минору. Оно не резало слух и вполне подходило нежному и симпатичному малышу.

Явившийся за деньгами на постройку дома Мура предложил было не давать имени вообще: мол, крестьяне же как-то обходятся без имени. Если в семье первым родится мальчик, его называют Первый Сын, первую девочку – Первая Дочь, и так далее. Но, услышав подобное, Фудзико забранила старосту, посмевшего сравнить ребенка самурая с ребенком какого-то глупого крестьянина. Мура униженно просил прощения, и вскоре покой восстановился.

Когда за старостой закрылась дверь, очень довольная собой Фудзико сообщила, что договорилась с хозяйкой чайного домика и Ал может пойти туда в полночь. Такой поздний час был назначен Гёко-сан в связи с тем, что она хотела принять дорогого гостя как можно лучше, приготовить европейские кушанья, на которые требовалось много времени.

Пересказывая Андзину-сан недавний разговор с мама-сан, Фудзико раскраснелась от возбуждения, ее глаза сияли счастьем и юным задором, из прически выбилась развеселая прядка, которая очень шла ей. Казалось, что это не Ал, а она сама должна была провести чудесный вечер со знаменитой куртизанкой. Фудзико весело щебетала, описывая красоты, увиденные в доме Гёко-сан, заражая своей веселостью домочадцев и слуг.

Впервые в жизни она вошла в чайный домик! Впервые торговалась – и как торговалась! – с неуступчивой мама-сан! Она выполнила приказ господина, выполнила свой долг, и теперь Ал может пойти к куртизанке первого класса. Какая хорошая карма! Как заметна на Андзине-сан рука Будды!.. Теперь ее господин мог пойти к госпоже первого класса, к тому же прославившейся в Нагасаки и знающей несколько языков! Фудзико подумала, что даже Марико-сан, жена дяди Бунтаро, не смогла бы сделать лучше.

К куртизанке Фудзико отправляла мужа, хлопоча вокруг него и растолковывая по ходу дела, как да что он должен сделать, что скажет госпожа и что, по правилам, должен ответить он. Ал слушал вполуха, наслаждаясь ванной и массажем, и радовался не меньше Фудзико.

Наложница проследила, чтобы Ал надел свое лучшее кимоно, сама заплела его волосы в косу и велела самураю-охраннику сопровождать его в чайный домик.

– Ну зачем мне там охрана? Сама подумай: кто на меня нападет? – слабо сопротивлялся Ал, принимая поданные наложницей мечи.

– Так принято. Без телохранителя нельзя. Потом, кто будет караулить ваши мечи, когда вы будете с Тсукайко-сан? Не можете же вы войти к госпоже при оружии! Это против правил. Даже даймё, даже император чтят мир ив. Кроме того, оружие нужно охранять. Не ровен час, воры, а мечи тоже денег стоят немалых.

Фудзико смутилась, что затеяла с мужчиной разговор о деньгах. Не мужское и тем более не самурайское это дело – деньги считать. Поэтому, недолго думая, она перевела разговор в более приличное русло:

– Если оставить меч без присмотра, какая-нибудь госпожа может им воспользоваться. Не всем же нравится их жизнь в плавающем мире.

Глава 44

Предчувствие

Отправив Ала с телохранителем в чайный домик, Фудзико подозвала юношу, которого Андзин-сан оставил для ее личной охраны, и приказала ему на всякий случай тихонько отправиться за господином и проследить, как все получится.

Сердце Фудзико стучало и бежало. «Куда?» – спрашивала она себя и не могла ответить. В утробе толкнулся ребенок. «Надо же, уже толкается. Ребенок первого мужа. Странный человек Андзин-сан. На что ему сдался чужой ребенок? Должно быть, какая-то выгода в этом все-таки есть».

При воспоминании о муже ее сердце сжалось, пронзенное болью, горло стянула невидимая веревка.

– Будда! Что же это? – встревожилась Фудзико. – Что-то недоброе с Андзином-сан. Но только что? Чем помочь? Куда бежать? – Она оглянулась. – Неужели ты, глупая наложница, как-то подвела своего господина? За чем-то не уследила? Не сообразила? Не уберегла?

Она хотела уже кликнуть служанок и, надев шляпу и дождевик, бежать в ночь к треклятому чайному домику, но тут же заставила себя сесть на подушки. Никакой опасности не было, то есть никакой видимой опасности. Той, о которой должна была подумать хорошая наложница. Тем не менее тревожное предчувствие сжало ее сердце. Фудзико позвала к себе служанку, попросив ее подать зеленого чая.

Бежать в ночь, бежать за мужчиной, который отправился к куртизанке, было бы недопустимой потерей лица. Фудзико была дочерью и внучкой даймё, и она не могла поступать столь опрометчиво, теряя свою честь и марая тем самым честь своего господина. Поэтому Фудзико села на свое обычное место на веранде, ожидая часа, когда ее господин вернется, наконец, из дома наслаждения и скажет ей, как обычно: «Ну почему ты не ложишься Фудзико? Иди спать».

* * *

Токугава был в недоумении из-за происшествия, приключившегося утром. В то время, когда он принимал у себя делегацию местных аристократов, пытающихся вызнать у него о начале войны, в его собственные, идеально охраняемые апартаменты проник неизвестный. Да мало того, что проник – с шахматной доски его серо-коричневой партии с Исидо исчезла фигура коня.

Токугава и раньше позволял известным ему шпионам врага пробираться в комнату, где стояла шахматная доска, и подглядывать сделанные хозяином ходы. Но такая наглость произошла впервые.

Сразу же полетели головы.

Токугава ходил злой и задумчивый. «Сам шпион, какой бы наглостью и смелостью он ни обладал, вряд ли пошел бы на подобное воровство. Опасно и глупо. Шахматную фигуру могут обнаружить при обыске, и тогда – медленная и весьма позорная смерть. Значит, на этот „подвиг“ благословил его ненавистный Исидо. Следовало догадаться, что хотел сказать этим враг».

Токугава вышел на балкон, смотрящий на задний двор, на котором как раз в этот момент комендант замка, выказывая никому не нужное усердие или оттачивая былое мастерство, сек головы офицерам стражи. Токугава невольно залюбовался, как этот вечно согнутый в поклоне человечек, с тихим голосом и манерами, больше приличествующими девушке, нежели шестидесятилетнему самураю, страдающему радикулитом и ранним облысением, одним невероятным по скорости движением отсекает головы провинившимся.

Вжик! Токугава даже не сумел различить движение меча, так быстро все произошло. Коленопреклоненный самурай еще несколько секунд моргал, пока на его шее и губах не проступила кровь. Одно конвульсивное движение – и отрубленная голова съехала набок. В солнечном свете на фоне изумрудной листвы кипарисов фонтан крови показался невероятно красным и оттого завораживающе красивым.

Наблюдающие за казнью самураи бурно приветствовали мастерство коменданта. Сам Токугава, не удержавшись, крикнул ему слова одобрения за прекрасный удар. Мимо, спокойно беседуя о чем-то, прошли кормчий Адамс и Марико. Судя по всему, они не горели желанием задерживаться на месте казни.

Заметив хозяина, комендант низко поклонился ему, вытирая меч о свой шелковый пояс.

– Хороший день сегодня, Токугава-сама, – поприветствовал он даймё. – Спасибо, что уделили время и посмотрели на мое скромное искусство.

Комендант снова становился сам собой, а в таком амплуа он был уже неинтересен Токугаве-сан.

– Отличный удар, Акира-сан.

Токугава помахал рукой и неторопливо вернулся к шахматной партии.

«Что же хотел сказать своей наглой выходкой Исидо? Он похитил коня, значит, кто-то из моих людей снова подвергся нападению. Скорее всего, уже умер. – Токугава еще раз просчитал возможные ходы, и пришел к выводу, что в задуманной им комбинации конь представлял собой едва ли не самую главную фигуру. – Следовательно, Исидо решил отобрать голову одного из самых близких или самых нужных людей».

Он сразу же отмел идею с родственниками: все они были малополезными в его деле. Все, включая сыновей, которых еще следовало долго и упорно натаскивать, уча уму-разуму. Нет, речь шла о ближайших помощниках.

«Кто?» – задал себе вопрос Токугава.

Тода Хиромацу? Верный друг, преданный пес. В былые времена Токугава сразу же сказал бы, что удар нанесен по Хиромацу – правой руке клана Токугава. Но это было давно. Очень давно. После побега из Осаки Токугава еще не видел Хиромацу, и, следовательно, его можно было с большой натяжкой отнести к наиболее близким и наиболее ценным союзникам и вассалам.

Бунтаро, его сын. Верный до фанатизма. Правда, верен он только идеалам покойного тайко и клялся в верности Хидэёри. Но будет верен и Токугаве-но Иэясу. Будет, пока сам Токугава не отступит от Хидэёри, провозгласив себя военным правителем – сёгуном. В этом случае самым безопасным было бы сперва покончить с Бунтаро и затем уже изменять клятве. Нет, это не Бунтаро.

Его жена Марико – верная и очень нужная союзница, ее устами говорят оба Андзина-сан. Потеря госпожи Тоды была бы страшным ударом для всех. Но главные события сейчас происходили в Андзиро, в то время как Марико находилась в Эдо. Не далее как минуту назад он сам ее видел. Опять не то.

Ябу. При одном воспоминании о Касиги Ябу Токугаве-сан захотелось плюнуть. В последнем письме Кири сообщала, что господину Ябу должны были доставить приказ от Исидо о скорейшей доставке в Осаку головы Токугавы-но Иэясу. Вот ведь шельмец!.. Токугава улыбнулся. Ему нравилось играть с глупым и расчетливым Ябу как кошка играет с ящерицей: то выпуская острые кривые когти, то пряча их в мягких подушечках лап.

«Ябу – свой человек, – успокоил себя Токугава. – Ничего хорошего от него ждать не приходится, а значит, не разочарует».

О таких, как Ябу, в Японии говорили, что, заснув с ним в одной комнате, можно проснуться без головы. Опасный, ужасный человек. Ябу следует сменить. Быстро, случайно и надежно. Пусть клан Касиги возглавит его сын. Жалко, конечно, что нельзя поставить во главу племянника Оми. Этот хотя бы сначала думает, а потом рубит. Хорошее качество. Весьма похвальное поведение. Но ничего тут не поделаешь. Для того чтобы поставить Оми во главу угла, придется устранить сначала Ябу и его потомство, затем отца Оми, брата Ябу, и уж потом...

При этом совершенно непонятно, присягнет ли позже Оми-сан дому Токугава или решит сделаться вассалом Исидо. А раз так, то стоит ли убивать Ябу-сан? От него, по крайней мере, знаешь, чего ожидать. К тому же начинать войну без самураев земли Индзу совершенно немыслимо, тем более что других союзников нет.

В сёдзи постучали, и Токугава по привычке взял лежащий тут же меч.

В комнату заглянула головка улыбающейся массажистки.

– Токугава-сама желает массаж?

Он кивнул и разлегся на одеяле, позволив девушке заняться своим делом, в то время как сам он пытался разгадать загаданную ему Исидо загадку.

«Остаются Андзины-сан. Один из них сейчас стоит под окном и наблюдает казнь. Другой, тот, которого все называют Золотым Варваром, подготавливает моих самураев в Андзиро. Андзиро – вот мой главный фланг на сегодня. Золотой Варвар – главный командир, чье искусство и советы настолько уникальны, что не имеют ничего общего со всем, что ему, Токугаве-сан Иэясу, приходилось слышать до этого. Золотой Варвар, несомненно, главная фигура в партии, следовательно, именно этой фигуре грозит опасность. Несчастье уже произошло или вот-вот должно произойти!»

Токугава вскочил, напугав девушку, и, быстро накинув купальный халат, крикнул дежурившему возле покоев самураю, чтобы тот принес прибор для письма.

– Извини, – чуть кивнул массажистке Токугава и тут же забыл о ней.

Его мысль лихорадочно работала. Он тут же написал два письма: одно в Андзиро для Бунтаро – сообщение о том, что намерен немедленно выехать к ним, другое его отцу Хиромацу – приказ выезжать в Андзиро.

* * *

Когда Ал поравнялся с калиткой чайного домика, дверь отворилась сама собой. На пороге стояла улыбающаяся мама-сан. Фудзико называла ее Гёко-сан. По дороге сопровождающий Ала самурай рассказал, что хозяйка заведения в прошлом сама была куртизанкой из Месимы, правда, всего лишь третьего разряда. По словам телохранителя, будучи госпожой мира ив, мамашка звезд с неба не хватала, довольствуясь щедротами двух или трех высокопоставленных господ, на чьи деньги она и организовала теперь свой бизнес.

Андзиро – деревня, и то, что господин Ябу умудрился организовать здесь чайный домик, было дивно, но вполне объяснимо. Старый маразматик Ябу был одним из давнишних мамашкиных клиентов. Обычно в этом домике служили госпожи не выше третьего класса, но вот буквально за последнюю неделю все изменилось. Госпожа Гёко выписала себе из Нагасаки дивной красоты куртизанок, одна из которых была аж первого класса! Небывалое для деревенской жизни дело!

– Для кого, интересно, такая роскошь? Думаете, господа Касиги оправдают ее расходы? – спросил самурай. Ал не понимал многих слов, однако смысл до него доходил. – Не иначе как госпожа Гёко прознала из надежного источника, что сюда приедет сам даймё Токугава со своими самураями. Потому как на обычное самурайское жалованье с госпожой первого класса не разгуляешься.

Кланяясь и что-то щебеча на ходу, мама-сан открыла перед Алом дверь, проводив его в первую комнату, где он был вынужден, как и предупреждала его Фудзико, сдать свое оружие под охрану телохранителя. Тот поклонился и тут же сел на пол, скрестив ноги.

Дверь в комнату госпожи открылась, и Ал сразу же позабыл все те умные советы, которые дала ему наложница. Перед ним в блестящем кимоно темного золота стояла ослепительная красавица.

– Добро пожаловать, Андзин-сан, – весело поклонилась ему куртизанка. На вид ей было двадцать четыре или двадцать пять лет. – Ваша наложница сказала, что вы предпочитаете разговаривать на английском. Мне тоже нравится этот язык.

Она пропустила его в комнату перед собой, задвинув сёдзи. Первое, что бросилось в глаза Алу, был ломящийся от еды крохотный японский столик. Наверное, малыш в первый раз был нагружен с таким размахом. У Ала потекли слюнки. Точно во сне, он сел на предложенную ему парчовую подушку, и тут же красавица откупорила для него высокую бутылку с длинным горлышком.

– Господи! Виноградное вино, утка в яблоках, свинина! Откуда все это, госпожа?

– В мире ив первоочередным делом считается любым доступным способом доставить удовольствие господину. – Тсукайко с видом профессионального резчика мяса отделила тонкий кусок превосходной буженины и, подхватив его двумя палочками, положила на тарелку перед гостем. – Доставьте же мне удовольствие, кормчий. Откушайте этот кусочек, запив его добрым анжуйским вином, привезенным моими друзьями-португальцами из далекой Франции.

– Госпожа, я ожидал чего угодно от чайного домика в Андзиро, но такое великолепие... – Ал развел руками. – Ради Бога, госпожа, ущипните меня, чтобы я понял, что не сплю.

– Я ущипну вас, укушу или зацелую, но немного позже, – рассмеялась красавица. – А пока кушайте. – Она отодвинулась на подушки, стараясь не мешать гостю и наблюдая за ним. – Вы должны как следует отдохнуть, дорогой мой. Впереди у нас ночь... – Она прищурилась и завлекающе рассмеялась, показывая Алу изумительные жемчужные зубы. – Господин разрешит мне угостить саке вашего телохранителя? – немного помолчав, спросила она.

– А почему бы и нет? Только боюсь, что он не оценит великолепного анжуйского. Да и мясо ему лучше не предлагать.

Ал поперхнулся, и куртизанке пришлось похлопать его по спине.

– А мы и не будем тратить такой замечательный напиток на грубого самурая.

Она хлопнула в ладоши, и тут же как из-под земли перед ней возникла миловидная служанка.

– Отнеси саке самураю, который сидит за дверью, – попросила она на японском и снова с нежностью посмотрела на Ала. – Вы шли сюда под дождем, будет обидно, если ваш телохранитель теперь заболеет.

– Пусть пьет, если вы разрешаете, – махнул рукой Ал.

– Желает ли господин, чтобы я станцевала или спела?

Алу показалось, что красавица изучает его всего, оценивая, кто он есть на самом деле.

– Не надо ни песен, ни танцев.

Ал вытер влажным полотенцем жирные пальцы, выпил вина и приблизился к куртизанке.

– Если не возражаете, я хотел бы сразу же приступить к десерту.

Он приблизил губы к губам Укротительницы Змей и поцеловал ее.

– Действительно, к чему тратить время на бессмысленные занятия, когда и вы, и я прекрасно знаем, для чего вы сюда пришли.

Она поднялась и, взяв Ала за руку, увлекла его в соседнюю комнату. Где-то за сёдзи зазвучали первые аккорды протяжной и прозрачной японской песни. Масляные лампы тускло освещали изящное убранство спальни. Медленно, словно профессиональная стриптизерша, куртизанка развязала пояс, позволив ему упасть на пол. Нижнее кимоно было цвета светлого золота. Оно полыхало в неровном свете ламп.

Ал почувствовал легкое головокружение и отер лицо. Изображение сделалось смазанным, кругом плясали световые блики, силуэт красавицы превратился в колышущееся световое пятно.

«Зачем я так напился?» – спросил себя Ал и провалился в долгий черный сон.

Глава 45

Тсукайко

Ал попытался открыть глаза, но они не слушались. Попытался подвигать рукой или ногой – снова неудача. Он прислушался. Где-то совсем рядом потрескивали дрова – должно быть, горел камин или небольшой костер. Хотя нет, никакого движения воздуха не было заметно. Значит, все же камин или жаровня.

Ал услышал шелест шелкового кимоно и поспешные шаги. В помещении кроме него были люди. Два голоса, оба женские, один из них явно принадлежал куртизанке, второй, более тихий в вкрадчивый, должно быть, молодой служанке. Ал попытался разобрать, о чем они говорят, но ничего не получилось. Голос Тсукайко звучал резко и повелительно, в то время как голос служанки скорее оправдывался за что-то.

Потом Ал услышал стук и торопливые шажки. Прислужница побежала к входной двери. Ал напрягся, пытаясь разобрать, что же происходит. Он был отравлен или усыплен – скорее всего, куртизанка подложила что-то в его еду или вино. Зачем? Для чего усыплять человека, телохранитель которого находится за дверью? Какой смысл?

Снова шаги, сначала тяжелые с цоканьем, точно вошедший был обут в сапоги с подбитыми каблуками, которые цокали по каменному полу, затем – суетливые женские.

– Мое почтение, госпожа! – раздался низкий мужской голос, от которого Ала бросило в дрожь. Человек говорил на английском.

Ал напрягся, пытаясь разлепить глаза, но снова ничего не вышло.

– Здравствуйте и вы. – Тсукайко прошла вправо, скрипнуло кресло. – Присаживайтесь, святой отец. Он еще не очнулся.

– Я надеюсь, все прошло как обычно – чисто и гладко? Клянусь богом, вы лучший воин общества «Хэби», лучший из всех, кого мне приходилось встречать на своем веку.

«Хэби – змея, – автоматически перевел Ал. – Что еще за общество?»

– Все прошло безупречно, святой отец. Тем не менее я не рискнула бы увозить нашего пленника из этого милого замка. Кругом люди Токугавы, Индзу на стороне нашего врага, а Золотой Варвар слишком приметен, вряд ли нам удастся довезти его до храма «Хэби» так, чтобы его никто не опознал по дороге. Я предпочла бы допросить господина Глюка, или кто он там на самом деле, прямо здесь.

При упоминании о допросе у Ала защемило сердце.

– Могу ли я чем-нибудь помочь прекрасной королеве?

– Вам отлично известно, что я не королева и до сих пор даже не регент, хотя магистр мне и обещал. – В голосе дамы прозвучали капризные нотки. – Но вместо этого я черт знает сколько просидела «в гостях» у этого прохвоста Исидо, вознамерившегося – вот наглец! – жениться на мне. Шутка ли сказать – на женщине, которая была почти женой самого тайко!

– Но, госпожа Осиба, Исидо всего лишь грубый крестьянин. Он не помешает нашим планам, уверяю вас. Когда вы только-только приняли посвящение и вступили на путь «Хэби», мы сразу же сказали вам, что не за горами тот день, когда император женится на вас. И что же? Это было почти что исполнено. Вы сделались наложницей человека, держащего в руках реальную власть в стране. И как держащего!

«Осиба! Что, Тсукайко на самом деле госпожа Осиба, наложница тайко, мать его единственного наследника?! Во попал!»

– Но Хидэёси не был императором! – попыталась возразить Осиба, подтверждая догадку Ала.

– Но он был сильнее императора. Общество «Хэби» выбило почву из-под ног императорской семьи и помогло никому не известному Тоётоми Хидэёси добиться реальной власти, сделавшись тайко. Какой смысл носить императорский титул и быть при этом, по сути, карточным корольком? – рассмеялся незнакомец. – Вы получили то, что вам было обещано, и даже больше. А потом, разве не общество «Хэби» помогло вам зачать от избранного нами претендента, чтобы на троне Японии был человек определенного рода – рода, за которым наше общество видит реальную силу.

Кресло скрипнуло – должно быть, Осиба поднялась и сделала несколько шагов по комнате. Ал слышал, как стучали ее деревянные гэта.

– Все это так. Но страшно подумать, что сделали бы со мной, если бы стало известно, что наследник тайко на самом деле незаконнорожденный. Что сделали бы с ним...

– Общество «Хэби» всегда будет защищать вас и вашего сына и не позволит правде о его рождении выйти на поверхность. В конце концов, прекрасная госпожа, это невыгодно прежде всего «Хэби».

– Итак, что я должна сделать сейчас? Могу ли я применить пытки по отношению к господину Глюку?

– Какие только придут на ум. Впрочем, не думаю, что вам придется по-настоящему потрудиться: лично мне думается, что успех Золотого Варвара не в его душевных силах или физическом здоровье. Помните, что говорил магистр? Этот человек знает намного больше, нежели должен был бы знать, и не знает того, без чего он не смог бы отправиться в плавание. Все это кажется необыкновенно подозрительным. Попытайтесь выведать у него хотя бы, кто он на самом деле такой и с какой целью был заброшен в Японию. А остальные подробности, уверен, польются из него как из рога изобилия, едва только вы отрежете ему хотя бы один палец или обварите ноги в кипятке. Впрочем, если госпоже неудобно пытать пленника самой, я всегда в вашем распоряжении.

– Благодарю вас, святой отец, сама справлюсь.

Снова заскрипело, и Ал услышал удаляющиеся шаги, скрип открывающейся двери и лязг дверного замка.

Ал встряхнул головой. Вокруг него возвышались никак не напоминающие чайный домик в Андзиро кирпичные стены, света почти не было. Хотя где-то в глубине небольшого подвального зала в камине тлели угли. Рядом с Алом стояла прекрасная Осиба.

Его окатили водой. Не ожидавший ничего подобного Ал захлебнулся и закашлялся. Вода попала в рот и в нос, стекала по волосам и одежде. Кто-то уже вытирал его, с нарочитой жестокостью дергая за волосы и делая больно. Ал попытался сопротивляться, но руки оказались прикованными к стене, около которой он сидел.

– Мы не утопили его, госпожа? – раздался незнакомый девичий голосок.

– Дерьмо не тонет, – по-японски ободрила спутницу Осиба, но такую-то фразу Ал не мог не понять.

«Пытать меня собралась, сучка? – вспомнил Ал, лихорадочно оглядывая зальчик. – Узнавать, кто я такой. Да за что же, матушки-батюшки? Что я ей сделал плохого? Ах да, конечно же. Первые в Японии, да и вообще в мире, отряды серфингистов и дельтапланеристов. Сверхоружие будущего».

– Очухался? – перешла она на английский.

– Госпожа напрасно отказалась провести со мной ночь, – делано ухмыльнулся Ал, плотоядно разглядывая ее идеальную фигуру и наглую красивую морду светской дряни. – Очень много потеряла.

На самом деле в этот момент Ал больше всего мечтал провалиться сквозь землю, исчезнуть, проскользнуть в дверную щель – в общем, любым доступным и недоступным способом смотаться от проклятой и очень опасной бабы.

– Когда ты понадобишься мне в качестве любовника, я сообщу тебе дополнительно. Впрочем, я не сплю с животными. По крайней мере, пока еще не спала... – Она развратно подмигнула Алу. – Думаешь, следует попробовать?

– До сих пор все оставались довольны.

– Хорошо, вернемся к этому позже, котик.

Она облизала губы и, подобрав полы дорогого черного кимоно с рисунком цвета состарившегося золота, чтобы оно не замочилось в разлитой на полу воде, присела около Ала. Даже сейчас, каждой клеточкой тела ощущая грозящую ему смертельную опасность, Ал возбудился, почувствовав аромат этой женщины.

– Кто ты, дорогой? Как и для чего ты оказался в Японии? – медоточивым голосом почти пропела бывшая возлюбленная тайко.

– Меня зовут Алекс Глюк. Я негоциант, и в Японию меня занесло по делам торговым.

– Алекс Глюк. Понятненько, негоциант. Что же, все яснее ясного. А почему же тогда господин негоциант занимается военной подготовкой самураев господина Токугавы? Почему его дружок готовит матросов и мушкетный полк? Как-то все это маленько не вяжется с торговым сословием, к которому вы себя причисляете.

– Возможно, госпожа знает обходные пути торговли. Что же касается нас с господином Адамсом, то мы не можем торговать, когда наш корабль, груз и вся команда арестованы сеньором Токугавой. А следовательно, мы вынуждены на него работать. Хочешь жить – умей вертеться. Не думаю, что господин Токугава стал бы терпеть нас, откажись мы помогать ему. А так есть надежда, что он вернет наш корабль, позволив нам убраться из этой вашей Японии.

– Хорошая мысль – убраться из Японии, после того как развяжете войну. Подлую войну: мечи против пороха и мушкетов! Правда, я думаю, что убраться хочет только господин Адамс. Или, может быть, все же Блэкторн, как вы его частенько называете? – Ее глаза, казалось, проникали в самую душу Ала. – Вы обзавелись двумя наложницами, приняли в семью ребенка, а через несколько месяцев появится и второй.

Ал встрепенулся. Никто не должен был знать о беременности Фудзико. Он сам приказал ей скрывать свой живот столько времени, сколько это получится. Выходит, шпион в доме!

Осиба расшифровала его реакцию, в который раз убеждаясь в том, что варвары не умеют ничего скрывать. Что на уме, то и на лице, а значит, и на языке. Примитивнейшее устройство.

– Наложницы, дети... – Ал улыбнулся Осибе самой располагающей своей улыбкой. – Госпожа, да у меня в каждом порту по законной жене. И детишками тоже бог не обидел. Тем не менее сейчас я здесь и разговариваю с вами, а не задницы малолеткам подтираю.

– Хорошо. У вас много семей, это понятно. Есть ли у вас братья или сестры? Другие родственники?

«Чего она добивается?»

Перед глазами появились лица Аленки, ее мальчишек, предателя Маразмуса. Потом замелькали лица друзей, других геймеров, игра три года назад и решающий поединок с Черным Рыцарем. Он почему-то вспомнил корейца Кима, пытавшегося оспорить у Ала роль короля Артура. Потом увидел собственную комнату, комп, старый узкий лежак в углу, протертые тапочки, пузырек с эликсиром на тумбочке у стены. Увидел Невский, поток машин, людей, Аничков дворец, легкий снег. Девушки в куртках с капюшонами и без, снежинки блестят в волосах подобно бриллиантам. Ощутил во рту вкус светлого чешского пива – как же он соскучился по этому напитку! – увидел разложенную на газете вяленую рыбу, сигареты...

Ал даже вдохнул, затягиваясь горьковатым дымом. И в тот же момент Осиба закашлялась и со всего размаха врезала ему по лицу. Удар получился неслабый.

– За что?! – не понял Ал.

– Как это возможно – добровольно вдыхать дым? И что это за напиток вы пили? Горько, но приятно. В жару должен хорошо утолять жажду.

Ал вытаращился на Осибу. Негодяйка умела проникать в его мысли. Она была еще более опасной, чем показалась вначале. Хотя куда же еще опаснее?

– Вы очень странный человек, господин Глюк. Или, возможно, не Глюк? – Она прищурилась, забираясь глубже в мозг Ала и располагаясь там поудобнее. – Что это была за страна? Повозки, повозки... У нас в Японии не разрешается ездить на повозках: колеса портят дороги. Только паланкины, и то для аристократов. Крестьяне не пользуются паланкинами, купцы и рыбаки тоже, разве что они больные или очень старые и их сюзерен выдал им письменное разрешение. Хотите сказать, что это Англия?

Ал напряженно думал. Судя по тону Осибы, она имела некоторое представление о том, как должна была выглядеть Англия, и врать было бесполезно.

– Мне показывали вашу книгу, которую вы вытребовали у Токугавы-сан. Странная книга.

У Ала перехватило горло.

– Токугава – глупец, он разглядывал переплет, считал страницы, но не обратил внимания на четыре цифры в самом начале. Я не понимаю языка, на котором она написана, пока не понимаю. Зато хорошо запомнила четыре цифры, распложенные сразу же под названием. Я помню эти цифры. Две тысячи пять – что это, друг мой?

– Цена, – не задумываясь, выпалил Ал.

– Цена? – пришло время удивиться Осибе. – Но кто же ставит цену на товар? Его же не получится потом перепродать.

– Эта книга не предназначена для свободной продажи, госпожа. – Ал выдержал ее взгляд. – Она... она распространяется только между членами ордена, к которому я принадлежу.

– Я слышала, что вы ясновидец и все такое. Но что член ордена?.. – Она поцокала языком. – Выходит, вы здесь по приказу своего ордена. Иначе зачем бы вы взяли с собой эту книгу?

Ал понял, что попался, но отступать было поздно. Тем не менее в голову ничего не шло.

– Хотите помолчать? А вот я как раз наоборот, расположена продолжать разговор.

Осиба встала, подзывая к себе служанку и беря в руку вежливо поданную ей раскаленную кочергу.

– Итак, с какой целью вы прибыли в Японию? Поддержка Токугавы-но Иэясу? Свержение существующего режима? Надо же, десять лет жили без войны, а тут приходит этот, и все встает с ног на голову.

При помощи стилета служанка разрезала рукав кимоно Ала и отступила в сторону, не желая попадать под раскаленную кочергу хозяйки.

– Я повторяю вопрос: с какой целью вы были присланы своим орденом в Японию?

Она сделала изящный выпад в сторону пленника. Ал попытался отстраниться от нее, но ничего не получилось. Его плечо обожгла страшная боль, в воздухе запахло жареным мясом. Ал заорал, пытаясь вытащить руки и ноги из сжимающих их кандалов, но вновь потерпел фиаско.

Осиба присела рядом с Алом, поднося красную кочергу к его глазам.

– Видишь, что у меня есть, милый? И я буду дотрагиваться до тебя этой штукой всякий раз, как ты соврешь или откажешься мне отвечать. И так будет день за днем, ночь за ночью, пока смерть не разлучит нас. Понял?

Ал кивнул.

– Итак...

Она подула на кочергу и, не глядя, бросила ее служанке, которая тут же подала ей новую.

– Я должен был укрепить власть господина Хидэёри, чтобы, когда он вырастет, престол достался ему, – затараторил Ал.

– И для этого вы вооружаете самураев предателя Токугавы, который вышел из Совета регентов и тайком покинул Осаку? Ответ неверный.

Новый молниеносный выпад. Ал скорчился от боли, вопя что есть силы. Кружилась голова, к горлу подступил комок рвоты. Больше всего на свете в этот момент Ал мечтал потерять сознание, но вместо этого он не мог глаз отвести от пытавшей его женщины, воя от страха и отчаяния и матерясь последними словами.

Новая боль пронзила Ала с ног до головы. Он дернулся, и черный омут обморока наконец поглотил его.

Глава 46

Тревога

Нервы Фудзико были на пределе. И хотя сама она мирно и благородно восседала на подушках и обмахивалась желтым веером с перламутровыми цаплями, ее душа металась маленькой напуганной птичкой, не находя никакого приличного выхода из создавшегося положения.

«Будь мудра и рассудительна, Фудзико, – пыталась она успокоить мысли. – На тебя смотрит прислуга. Какой стыд – так переживать из-за того, что твой господин отправился к куртизанке. Тебе не было никакого дела, когда в чайный домик в Миссиме начал наведываться твой первый муж. То есть было, конечно, дело. Тебе, должно было, быть бесконечно приятно оттого, что он весело проводит время и его одноглазый змей нашел для себя подходящую ракушку.

Нет, дело не в ревности, не в этом варварском предрассудке. Я не ревнива. В моем роду все женщины покорны судьбе и тем счастливы. Все дело в предчувствии беды. Но кто поверит предчувствиям несчастной наложницы? Дед Хиромацу, глава нашего рода, несомненно, поверил бы. Он всегда ставил женский ум выше мужского, хотя и не признавал этого при слугах. Он сразу бы послал самураев окружить проклятый чайный домик. Но вот поверит ли Оми-сан? Поверит ли дядя Бунтаро, для которого женские слезы не дороже водицы, а женские предчувствия легче утренней дымки над озерцом?»

Наконец Фудзико показалось, что она нашла верное решение. Она крикнула служанку, велела ей подать плащ, шляпу и зонтик, одеться самой и следовать за госпожой. Впрочем, идти предстояло недалеко – до соседнего с ними дома господина Оми.

У калитки Фудзико-сан еще раз прислушалась к бешено колотящемуся сердцу и, собравшись с силами, постучалась. Ей открыл старик-садовник. На порог дома выскочили две служанки. Дом Оми светился, расточая щедрый свет на небольшой, но тщательно ухоженный садик, цветы и мокрые, блестящие камни у дорожки, напоминающие в эту пору панцири вылезших из пруда черепах. Возле ступеней собралась вода, и Фудзико была вынуждена чуть приподнять край кимоно.

Поднявшись на веранду дома, она отдала зонтик, шляпу и плащ подошедшей служанке и, войдя в дом, встала на колени, приветствуя хозяина и его гостя. Удача. В этот день вместе с Оми, его женой и матерью пировал дядя Бунтаро. Это обстоятельство немного успокоило Фудзико. В конце концов, дядя не позволит Оми-сан поднимать на смех родную племянницу, даже если она и наложница варвара.

– Добрый вечер, – лилейным голосом поздоровалась Фудзико, кланяясь всем поочередно, согласно раз и навсегда затверженному этикету: сначала хозяину и его гостю, затем матери Оми-сан и, наконец, его супруге.

– Добрый вечер, Фудзико-сан, как мило, что вы зашли к нам. Не хотите ли чаю или саке? – весело улыбнулся ей Оми-сан.

– Спасибо. – Фудзико приняла протянутую ей служанкой чашечку зеленого чая и из вежливости пригубила ее. – Простите за беспокойство, Оми-сан, должно быть, я зря потревожила вас и вашего гостя в такой час, но я нахожусь в некотором затруднении. Видите ли, Андзин-сан час назад отправился в чайный домик к куртизанке первого класса Тсукайко-сан, прихватив с собой всего одного телохранителя.

– Куртизанка из Нагасаки! Признаться, я тоже рассчитывал посетить ее. Ваш Андзин-сан, должно быть, уже на небесах наслаждения, – мечтательно поднял глаза к потолку Оми.

– Конечно, Оми-сан, сходите к куртизанке, – встряла в разговор его мать, – я просто умоляю вас познакомиться с этой госпожой. Уверена, что вы получите большое удовольствие, ничем не сравнимое с тем, что вы имеете дома, – с брезгливостью поглядела она на притихшую невестку.

– Да, Оми-сан, и я прошу вас, сходите, – поддержала свекровь Медори, жена Оми.

– Так в чем же ты испытываешь затруднение, племянница? – вернулся к прерванной было теме Бунтаро.

– Видите ли, насколько мне известно, Андзин-сан впервые посещает куртизанку такого высокого класса. Конечно, он теперь самурай и хатамото, но все-таки иноземец. Я подумала, что весть о том, что он был допущен к госпоже первого класса, немедленно облетит Андзиро, и завтра с утра... Да что там, уже сегодня вокруг чайного домика начнут собираться крестьяне, рыбаки и деревенские эта. Мне кажется, будет позором, если в такой ответственный момент у командира «Акулы» и «Сокола», у хатамото и ближайшего вассала господина Токугавы, не будет почетного эскорта.

Она выдохнула, уткнувшись лбом в пол. Сердце ее бешено колотилось, но за всю долгую речь на лице не дрогнул ни один мускул.

– Я считаю, что Фудзико совершенно права. Мы, правда, обычно не посылаем паланкин и не даем почетную охрану самураям, посещающим куртизанок, но тут, пожалуй, особый случай. – Бунтаро с невольным уважением посмотрел на племянницу. – Я отправлю ему самураев из моего отряда.

– Позвольте с вами не согласиться, Бунтаро-сан. – Лицо Оми покраснело от выпитого саке и посетившей его идеи. – К чайному домику должны отправиться самураи моего отряда. Извините. Я отвечаю за Андзиро, и это моя обязанность – услужить командиру Андзину-сан.

Мужчины раскланялись.

– Фудзико-сан, я прямо сейчас распоряжусь, чтобы были выделены самураи для почетного караула и паланкин. На рассвете они будут ждать Андзина-сан у калитки чайного домика.

– А можно прямо сейчас? И... не нужно паланкин. А то я боюсь, что это может обидеть Андзина-сан. Все-таки он сильный мужчина, а паланкин после куртизанки – это скорее подойдет немощному старцу.

Фудзико зарделась. Не в ее привычке было давать мужчинам советы, но тут был особый случай: могла быть задета честь ее господина. А значит, она имела право быть непреклонной и даже в меру настойчивой.

– Хорошо, хорошо. Не надо паланкина, значит, не надо, – рассмеялся Бунтаро. – Ты находишь, Андзин-сан – сильный мужчина? Это хорошо, когда наложница говорит так о своем господине. Это делает ему и ей честь. Но вот только я не понял, почему ты хочешь, чтобы Оми-сан выставил почетный караул прямо сейчас. Погляди, кругом ночь и дождь. Какой нормальный мужчина захочет покинуть гостеприимный дом с удобной постелью и услужливой госпожой первого класса в такую погоду? Или Андзин-сан имеет обыкновение подниматься с ложа сразу же после облаков и дождя? – с притворной строгостью воззрился он на Фудзико.

На самом деле оба мужчины и женщины, затаив дыхание, ждали каких-либо подробностей сексуальной жизни Золотого Варвара, чего Фудзико, как самурай, не могла допустить.

– Андзин-сан часто встает посреди ночи, чтобы отправиться плавать с Тахикиро, или тренируется на доске. Он говорит, что к приезду нашего господина не только его люди, но и он сам должны быть в отличной форме.

Она улыбнулась, довольная собой.

– Не беспокойтесь, Фудзико-сан, я пошлю самураев прямо сейчас. И не просто самураев. Андзин-сан, безусловно, достоин самого лучшего почетного караула, какой я только могу выделить. Поэтому я не только отряжу десять самураев, но и отправлю главным своего заместителя, господина Кимура, прошедшего вместе с моим дядей Ябу-сама долгие годы войны.

Фудзико поклонилась и, попрощавшись со всеми, вышла на веранду.

Когда она надевала поданный ей служанками плащ, в дверях появился Бунтаро.

– Пожалуй, я тоже прогуляюсь до этого самого чайного домика. – Он проницательно заглянул в глаза племянницы. – Посмотрю, что там да как.

* * *

Уже на подступах к чайному домику и Бунтаро, и старый воин Кимура почувствовали неладное. В чайном домике было слишком мало света – явно недостаточно для приема дорогого гостя.

Самураи переглянулись. Кимура обнажил меч, то же самое сделал Бунтаро. Они открыли калитку и прошли через небольшой садик.

Бунтаро-сан вежливо постучался в дверь, но никто не ответил. Стоящие возле крыльца самураи переминались с ноги на ногу в ожидании приказа к действию.

Кимура насупил брови, оглядывая садик. Он решительно шагнул на крыльцо, постучавшись еще раз, но уже громко и властно. Его старое, испещренное шрамами лицо в свете факелов казалось маской злобного ками^[75].

– Вперед, – тихо скомандовал Кимура.

Они распахнули незапертую дверь и, влетев в домик, рассредоточились по разным сторонам.

Возле самой дорогой комнаты, в которой должна была размещаться госпожа первого класса, валялся мертвый телохранитель, все еще сжимающий меч, доверенный ему Андзином-сан.

– Яд, – обнюхав труп, заключил Кимура.

Бунтаро с яростью распахнул дверь в комнату госпожи. Там никого не было.

– Пошлите человека к Оми-сан, трубите тревогу и общий сбор. Андзин-сан похищен! – воскликнул Бунтаро и, прихватив с собой пяток самураев, выбежал в сад.

Ночь в Андзиро была отменена. Отряд самураев во главе с Бунтаро ринулся по дороге, ведущей в Миссиму, отряд Оми-сан прочесывал леса и долы, люди Кимура-сан взяли на себя дорогу в Эдо. Но никаких следов коварной куртизанки и Андзина-сан не было.

Утром в личную голубятню Оми прилетела голубка с известием о том, что даймё Токугава находится на расстоянии дня пути от Андзиро. Оми было приказано срочно решить вопрос с размещением важных персон и готовить смотр отрядов Андзина-сан.

– Я погиб. – Оми-сан не мог найти себе места. – Нужно срочно испросить у дяди разрешение совершить сэппуку. Или, возможно, лучше даже не спрашивая его, покончить со всем этим безумием. Сначала мать, затем жену, отца и в последнюю очередь себя. Любимый вассал нашего господина похищен и, возможно, даже убит. Как я объясню господину, где в это время был я? Саке жрал, наслаждался обществом Бунтаро-сан, о куртизанках первого класса грезил, любовался дождем, с женой баловался. Да если бы не Фудзико-сан, я бы до сих пор не знал, что творится в Андзиро. Позор мне! Несмываемый позор!

Глава 47

Опасная, как змея

– Ты не очень-то крепок? – улыбнулась японка.

Ее лоб был в капельках пота.

Ал запоздало ощутил боль в руке и, повернувшись, застонал, узрев работу негодяйки. Но теперь он уже был обязан взять инициативу в свои руки. Осиба была сильным и опасным противником, и Алу следовало сразиться с ней всеми имеющимися у него в наличии силами и возможными способами.

– Змея больно кусается, – произнес он, глядя в глаза Осибе и еле шевеля запекшимися губами.

Та сделала вид, что пропустила мимо ушей слово «змея», или действительно не придала особого значения словам пленника, сочтя их за обыкновенные оскорбления.

– Змея по-японски – «хэби»?

Он не отрывал взгляда от лица своего врага, как это несколькими минутами ранее делала она.

– Хэби, – произнесла она.

Рука, потянувшаяся было за новой кочергой, застыла в воздухе. В глазах красавицы читались недоумение и вопрос.

– Мы в чем-то похожи, Осиба-сан. Вы змея, а я... Впрочем, обо мне позже. Вы правы, я действительно поддерживаю господина Токугаву. Но, согласитесь, в таком важном деле, как поддержание законной власти в стране, необходимо встать на чью-то сторону. Господин Токугава в этом плане кажется мне наиболее достойным союзником. Впрочем, изначально мне было безразлично, какого даймё этой страны стоит поддерживать. Мои мушкеты, летающие и скользящие по воде отряды способны в десять раз усилить любого даймё. Так почему же не его?

Он улыбнулся госпоже Осибе, которая, казалось, теперь пожирала его глазами.

– Ваше общество «Хэби» преуспело, сделав вас наложницей тайко, и скоро позволит посадить на престол незаконного наследника.

– Господин Хидэёри – сын тайко! – взорвалась Осиба.

– Для всех он и останется сыном тайко. Это очень мудро. Но мы-то с вами знаем, кто отец Хидэёри.

Он выдержал ее испепеляющий взгляд и продолжил:

– Сейчас ваш наследник, госпожа, нуждается в сильной руке, способной помочь удержать власть. Что вы выиграете на стороне слабака Исидо, прокаженного Оноси или маразматика Киямы? Оноси не сегодня завтра протянет ноги, он не в счет. Исидо сделает вас своей наложницей и запрет на правах мужа в каком-нибудь отдаленном замке, а после отравит Хидэёри и будет наслаждаться единоличной властью. Кияма? Вы лучше меня знаете, госпожа, что ему нельзя доверять.

Он со значением посмотрел в глаза Осибе, надеясь, что она сама додумает за него, отчего нельзя доверять неведомому Алу даймё Кияме.

– В конце концов он заставит вас побрить голову и отправиться в какой-нибудь монастырь, где ваша красота исчезнет во цвете лет. Токугава-сан умеет держать свое слово. И до сих пор не проигрывал ни одного сражения. Это хорошая привычка, не правда ли? Вы все равно не сможете править страной на правах регента. В Японии это невозможно для женщины, даже если она подарила стране наследника тайко. – Ал подмигнул Осибе. – А значит, вам следует выбрать из тех, кто может что-то дать, чтобы не продешевить и не потерять свою жизнь и свободу.

– Вы очень много знаете о нас и нашей жизни, – наконец нашлась Осиба. – Если я отпущу вас, вы можете мне гарантировать, что мушкетный полк, который готовит в Эдо господин Адамс, и ваши «Акула» и «Сокол» никогда не будут использованы на территории Японии? «Хэби» хочет мира.

– Это невозможно, госпожа. Оружие роздано, самураи уже умеют им пользоваться.

– Но они не смогут продолжать тренировки, если вы вдруг исчезнете?

Казалось, она мучается над решением какой-то важной задачи.

– Я воспитал великолепных командиров, которые будут продолжать занятия, несмотря ни на что. Мое исчезновение ничего не даст вам.

– Значит, если вы исчезнете, ничего не изменится, самураи будут готовиться к войне? Чудненько. Что же, господин Глюк, я, кажется, приняла решение. Я пойду на переговоры с Токугавой, постараюсь заключить с ним мир, может быть, даже выйду за него замуж. Но вы, мой друг, сделаетесь жертвенным агнцем на алтаре войны. Вас я убью.

Она вытащила из-за пояса стилет и прицелилась им в шею Ала.

– За что же, госпожа?

Ал почувствовал, что бездарно проиграл эту партию.

– Вы слишком много знаете о делах «Хэби» и моей личной жизни. Кроме того, мне будет сложно заключать мир с Токугавой, чьего любимого вассала я пытала. А значит, мне придется скрыть следы преступления, убив вас, и уничтожить замок. Тем не менее я не хочу, чтобы вы сочли меня неблагодарной тварью. Я очень признательна вам за дельный совет и буду молиться, чтобы ваша душа не заблудилась в великой пустоте.

С этими словами она занесла стилет для удара.

Ал зажмурился, ожидая страшной боли, но ничего не произошло. Он открыл глаза. Кто-то держал Осибу за руки, и она не смела пошевелиться, ее прежде красное от жара лицо смертельно побелело.

– Не надо, мама. Не делай этого, – раздался голос Хидэёри. – Андзин-сан – мой друг. Я не позволю тебе убить его.

Из-за спины матери появился наследник. Его красивое, разрумянившееся после конной прогулки личико, казалось, источало энергию, карие глаза блестели.

– Господин сын, я обязана уничтожить этого человека, так как мой долг велит мне защищать вас.

– Но Андзин-сан – мой друг, – топнул ногой мальчик. – Мы друзья и скоро пойдем на его корабле в настоящее плавание. Знаешь, какой он умный? Сколько он рассказывал мне историй о далеких землях? Даже господин Токугава похвалил его, сказав, что, хотя его истории часто бывают неприличными, они помогают мне научиться жизни. Я люблю Токугаву-сама и Андзина-сан.

– Но... – Голос Осибы срывался. – Я должна его убить. Ты видишь, что сделала с ним... моя служанка, – кивнула она в сторону изуродованной руки Ала.

По лицу ребенка пробежала незаметная судорога, но он снова сделался спокойным и безмятежным.

– Какая служанка?

– Эта!

Осиба выбросила вперед руку, одновременно метнув стилет в сердце не ожидающей предательства подельницы.

– Что ж, мы должны оказать Андзину-сан всяческую помощь и препроводить его к господину Токугаве-сан, чьим вассалом он является.

– Но мы не можем послать с ним людей, моя свита и так до неприличия мала... Ваша... Господин Исидо узнает, что мы общались с Золотым Варваром, если мы пошлем его людей.

– Тогда не будем никого посылать, кормчий доберется до дому сам, нужно только вывести его на дорогу и показать направление. В конце концов его найдут самураи Касиги, которые уже давно рыщут в округе, прочесывая все близлежащие леса и горы. Его обязательно кто-нибудь найдет. Но живым, мама! Если Андзин-сан умрет, я посчитаю, что вы пошли против моего приказа, и тогда мне придется забрать вашу голову.

Хидэёри повернулся спиной к обескураженной матери и, поднявшись по ступеням, ведущим из подвала, обернулся к Алу:

– До скорого свидания, Андзин-сан. Постарайтесь простить мою мать и ее бестолковую служанку, и да пребудет с вами милость Будды.

Глава 48

Клубок распутывается

Ал очнулся в своем доме, хотя не помнил, как там оказался. Последним воспоминанием дня пыток было то, как он, умирая от лютой боли в обожженной руке, шел по раскисшей после дождя дороге и как упал в грязь и уже не смог оттуда выбраться.

По сёдзи пробежала легкая дрожь, и они открылись, на пороге показалась принесшая тазик для умывания служанка. Встретившись глазами с господином, она неловко ойкнула и выскочила из комнаты. Ал услышал, как она зовет Фудзико, и растянулся на постели. Потревоженная рука тут же заныла. Ал потрогал тугую чистую повязку и остался ею доволен.

Едва появившись в дверном проеме, Фудзико немедленно встала на колени, ткнувшись лбом в пол.

– Здравствуйте, Андзин-сан. Как вы себя чувствуете? Уже лучше?..

Ал заметил, что пояс ее кимоно лежит несколько необычно – должно быть, немного вырос живот.

– Здравствуй, Фудзико. Как ребенок?

Фудзико снова брякнулась на колени.

– Простите меня, господин, вы велели скрывать ото всех мою беременность, но так получилось, что, пока вы были больны... вот... – Она поглядела на свой живот и неловко улыбнулась. – Сиката га най...^[76]

– Все равно все узнали бы, – отмахнулся от нее здоровой рукой Ал. – Сколько времени я провалялся?

Оказалось, что почти две недели. Причиной такого плохого состояния Ала были не ожоги, а та порция яда, которой коварная Осиба угостила его и телохранителя еще в чайном домике.

– Вам еще повезло, господин. Враги хотели только усыпить вас. Телохранитель сразу же умер. Он был не нужен, и потому ему дали очень большую дозу яда. Вас же хотели еще пытать, поэтому вам повезло. Вы живы и можете снова служить нашему господину.

Токугава сам наведывался поглядеть на доставленного полуживым Андзина-сан, оказывая ему тем самым небывалую честь. Видя, как беспокоится даймё Токугава о здоровье своего любимого вассала, господин Ябу пригрозил истребить всю деревню от мала до велика, если почетный гость Андзин-сан не выкарабкается.

История же, произошедшая после того, как Андзин-сан отправился в чайный домик, да будет он трижды проклят, вошла в местные легенды, и ее можно было послушать многие годы спустя. Вот она.

Когда дверь за Арекусом Грюком (японцы так и не научились правильно произносить его имя) и его телохранителем закрылась, наложница Фудзико ощутила, как, должно быть, сама судьба стягивает ей горло. Так было всякий раз, когда женщины дома Усаги чувствовали нависающее над господином, детьми или ими самими несчастье. Поэтому Фудзико отправила вслед за Алом юного самурая, которого Ал из жалости взял служить в свой дом.

Имя этого самурая было Хироши. Он был, наверное, самым бестолковым самураем на всем белом свете, потому что ничего не умел толком делать: ни совершившему дерзкий поступок крестьянину башку отхватить, ни стрелять из лука, ни плавать, ни с женщинами ноги переплетать. Ничего не умел Хироши и горько сожалел о своей бестолковости и ненужности.

Тем не менее он был очень хорошим, старательным юношей. И когда Фудзико-сан попросила его тихо следовать за господином, чтобы подсобить ему, случись в дороге какая-нибудь неприятность, Хироши решил, что лучше вспорет себе живот над главной помойкой Андзиро, нежели подведет своих господ. Поэтому он заткнул за пояс два самурайских меча и тише самого тихого камышового кота отправился за Андзином-сан.

Вскоре Хироши увидел светящийся, точно волшебный дворец заколдованной принцессы-дракона, чайный домик. Он присел возле ограды так, чтобы растущий там карликовый клен закрывал его своими листьями, и принялся ждать.

Вскоре двери чайного домика открылись. На пороге появилась служанка. Она постояла какое-то время, оглядывая садик и прислушиваясь к ночным звукам. Хироши затаил дыхание. Служанка вернулась в дом и вскоре появилась вновь в сопровождении дородной мама-сан, красивой куртизанки в черном кимоно с золотым рисунком, и хозяина. Андзин-сан был ранен или сильно пьян. Его руки лежали на плечах служанки и мама-сан, которым приходилось буквально тащить его на себе.

Хироши хотел уже выскочить из своего убежища и предложить дамам посильную помощь, но вовремя одернул себя. Все, что происходило в эту ночь около чайного домика, было очень странным.

Почему мама-сан или куртизанка не кликнули еще слуг? В доме их должно было быть сколько угодно. Отчего не любивший напиваться до подобного состояния господин в этот раз нализался как дорвавшаяся до корыта с пьяным рисом, который остается после процеживания саке, свинья? И наконец, почему госпожи дотащили Андзина-сан до калитки, где по сигналу служанки неведомо откуда подскочили незнакомые Хироши носильщики с паланкином и погрузили бесчувственного хозяина туда? Незнакомые носильщики в деревне, где все знают друг друга как облупленных, – это было уже слишком!

Хироши позволил процессии отойти на несколько шагов и бесшумно прокрался в чайный домик, где никогда не бывал прежде. Не по чину бедному и бестолковому самураю куролесить с любящими звонкую монету куртизанками. Тем не менее Хироши сразу же нашел, что искал, а именно – другие странности. В доме вообще никого не было. В самой красивой части дома, где должна была размещаться комната куртизанки первого класса, лежал труп телохранителя его господина.

Теперь Хироши не сомневался в том, что произошло похищение. Он бросился вслед за удаляющимся паланкином. На счастье, тот еще только выезжал из селения. Конечно, окажись на месте Хироши более опытный самурай, он первым делом позвал бы на помощь. Но Хироши решил доказать всем и каждому, что и сам чего-то стоит. Невиданное упущение. За что, однако, он и поплатился.

Тихо и, как казалось ему самому, незаметно Хироши крался за похитителями до конца деревни, когда вдруг откуда ни возьмись на его дороге возник незнакомый самурай с обнаженным мечом. Одним мастерским движением пришлый рассек пояс Хироши, разрезав живот. Хлынула кровь, Хироши повалился на траву, а самурай как ни в чем не бывало перешагнул через юнца и поспешил догонять процессию.

Не помня себя от боли, Хироши корчился на земле. Но больше собственного ранения и потери крови его мучил стыд, что он посмел остаться жить, когда его господина пленили. Шатаясь и прикрывая рукой рану, он постучался в первый попавшийся крестьянский домик, велев передать Оми-сан, что Андзин-сан похищен и он, самурай Хироши, идет по следу похитителей. После чего Хироши покинул деревню и пошел по направлению, в котором скрылись злодеи.

На следующий день к поискам присоединился только что приехавший в Андзиро даймё Токугава Иэясу. К его приезду был найден и доставлен в деревню раненый Хироши. После того как юноше промыли и перевязали рану, Токугава потребовал его к себе. К слову, рана оказалась невеликой и уж точно неопасной: меч прорезал лишь мышечную ткань, оставив внутренние органы неповрежденными. Так что, как сказал осмотревший рану лекарь, если бы Хироши нашел время и силы для того, чтобы прижечь ее головней, все зажило бы еще быстрее.

– Я шел за похитителями до северной границы Индзу, господин. В лесу они свернули на охотничью тропу, что огибает гору Больших Белых Птиц и теряется во владениях соседа господина Ябу, Нагае-сан, являющегося вассалом господина Исидо.

– Вы искали там? – не спросил, а выстрелил словами Токугава.

– Мои люди обшаривали основную дорогу. Мы почти не смотрели на маленьких тропах, – ткнулся лбом в циновку Бунтаро-сан.

– А твои? – обратился Токугава к побледневшему Оми-сан.

– Мы осматривали другой выход из деревни.

– Куда можно уйти по той тропе? – Токугава смотрел на Ябу. – Индзу твои владения, союзник.

На помощь дяде пришел Оми-сан.

– Я часто охочусь в том районе, по охотничьей тропе можно выйти к горе Больших Белых Птиц, а после попасть на развилку дорог, ведущих к деревне Инту, охотничьи угодья господина Нагае-сан, а также в болото. Думаю, что они либо поспешили в деревню, либо пройдут через лес, где у господина Нагае есть небольшой замок, в котором он и его гости любят отдыхать после охоты.

– Так отправьте людей в замок, – произнес Токугава спокойным и почти безразличным голосом.

На самом деле великий даймё был в ярости, но эту ярость он умел скрывать. Тем не менее всем находящимся рядом с ним в комнате сделалось жутко.

Глава 49

Война!

После того как Токугава получил сообщение о том, что Андзин-сан пришел в себя, он не замедлил отправиться в дом к своему вассалу, но был опережен Марико и Адамсом, которые ворвались в комнату больного подобно двум развеселым сорокам. Одного взгляда на них оказалось достаточно, чтобы Ал признал в них любовников.

– Ну как ты, негоциант? – похлопал его по здоровому плечу Уильям.

Сам он похудел, но одновременно с тем смотрелся здоровым и сильным. Ал невольно залюбовался, как ладно на нем сидит кимоно и смотрятся самурайские мечи.

– Стало быть, ты теперь тоже самурай? – вместо ответа спросил Ал.

– Ну, с твоими успехами не сравнишь, ты же этот... как его...

– Хатамото, – помогла Марико.

Ее лицо, так же как лицо Адамса, светилось счастьем.

– Вот уж не думал, что ты таких дел тут наворотишь! Но все тебе очень благодарны. И Токугава, и мы все, и даже этот нетопырь, твой тесть, что прикатил неделю назад и велел всем ходить вокруг тебя на цыпочках.

– С чего это?

Ал отодвинул одеяло, позволив служанке, подносящей гостям чай, налить и ему чашечку.

– Да ты же ничего не знаешь! Ты ведь развязал войну и спас всех людей Токугавы.

– Каким это образом?

Ал потряс головой. Из сбивчивой речи Адамса он почти ничего не понял.

В разговор вступила Марико:

– Дело в том, что ни один член Совета, ни один даймё в стране, кроме господина Ябу, не поддержал нашего господина против Исидо. Совет прислал господину Токугаве-сан письменный приказ немедленно совершить сэппуку, то же время сообщив, будто пленили его старшего сына, господина Хидэтаду, и его почтенную мать, которые будут убиты, если он не явится в Осаку на поклон Совету и, естественно, Исидо. Наш господин согласился предстать на Совете и вскрыть себе живот. Мы все умоляли его немедленно объявить войну господину Исидо, но Токугава вложил мечи в ножны и приготовился сдаваться. Вы понимаете, что это означает?

– Ну да. Полная капитуляция, возможно, потеря родовых земель... – предположил Ал.

– Это значит, что род господина Токугавы будет вырезан, равно как и роды всех ближайших к нему сановников, как род господина Усаги, а вместе с ним Бунтаро-сан, я и наш сын. Мало этого, все самураи, имеющие земли, вынуждены будут лишиться их, потерять сбережения, имущество – все... Но главное – честь! Все самураи господина Токугавы должны будут стать презренными ронинами.

– Ну и при чем здесь я? – не понял Ал.

– Но ведь это именно вы, Андзин-сан, заставили Токугаву развязать войну! И поэтому каждый самурай нашего господина будет до самых врат великой пустоты благодарить вас за это.

Глаза Марико смеялись. В этот момент она была очень хорошенькой. Ал заметил, что Адамса буквально тянет к ней. Он старался незаметно понюхать ее духи или коснуться кимоно. Но и Марико вела себя не более скрытно, нежели ее любовник, она вся просто светилась счастьем.

«Если они так же ведут себя на людях, у Бунтаро-сан появятся основания попросить у Токугавы-сан его голову», – опечалился за кормчего Ал.

– Как я мог развязать войну, угодив в идиотскую ловушку?

– Так, что ради вашего спасения господин Токугава был вынужден ворваться со своими самураями на территорию вассала Исидо, господина Нагае-сан, и тем самым начать войну.

Ал вытаращился на Марико, не понимая, шутит она или говорит серьезно.

– Но господин Токугава никогда в жизни не сделал бы такого! Он не христианин – что ему до жизни ближнего? Что же касается самураев, то, Марико-сан, они же считают плен страшным позором и...

– Все так, Андзин-сан. Все именно так, как вы сказали. Но это-то и чудесно, что, несмотря ни на что, наш господин приказал своему войску перейти границу чужого владения, чтобы вытащить вас из когтей ваших врагов. Разве это не чудесно?! Вы изменили не только господина Токугаву, но и сам наш взгляд на жизнь! Ваш тесть, господин Хиромацу, самым вежливым образом просил вас встретиться с ним. Разумеется, сразу же после того, как вы почувствуете себя лучше.

«Я изменил историю, – подумал про себя Ал. – Ну что ж, потомкам придется приноравливаться к моим выкрутасам и дальше. Ужасный век – ужасные сердца...»

Вполуха он слушал, как Марико рассказывала ему о смотре двух его отрядов, устроенном Токугавой, о том, как старались командиры не опозориться перед даймё и что у них это получилось.

За стеной слышался щебет мальчугана. «Как же я его назвал?» – задумался было Ал, но не смог ответить и на этот вопрос.

В комнату поспешно вошла Фудзико, извинилась за вторжение и сообщила, что Токугава-сан с минуты на минуту должен сам прибыть повидаться с Андзином-сан. И что он приказал больному не подниматься с постели, чтобы приветствовать его, а ей, Фудзико, проследить, чтобы приказ был исполнен. Зная исключительную исполнительность наложницы, Ал даже не попытался встать, велев служанке расчесать его волосы и уложить их в подобие самурайского пучка. Фудзико и Марико вышли из комнаты – готовить дом к посещению важного гостя.

– А ты, я вижу, излечился от своей странной болезни? Больше не дуришь? – спросил он Адамса.

– Хочешь жить – умей вертеться, – усмехнулся кормчий.

Теперь, когда Марико не было в комнате, его лицо приобрело хитрое и почти жестокое выражение, глаза блестели.

– Так ты, что же, и не был психом?! – подскочил Ал.

– Был и не был. Я с детства лунатил по ночам. Это было, есть и, скорее всего, будет. А все другое, застывший взгляд – это для отвода глаз.

– Но зачем?

Ал чувствовал себя полным идиотом.

– Говорю же: чтобы выжить, любые методы хороши. Я знал от верных людей, что в Японии почитают сумасшедших. Во всяком случае, сразу резать не станут. Вот и прикинулся дурачком, а сам пока примечал, что тут и как устроено, да на ус наматывал. Опять же, язык учил.

– И ты не был сумасшедшим, когда меня посадили в котел? Когда меня могли запросто сварить и подать тебе на обед с хреном.

– С хреном бы и съел. А что делать, брат? – Он опустил голову. – Они же Питерзона сварили. Чем я мог ему помочь? Ровным счетом ничем, разве что вместо него в котел сигануть. А так я и жив, и здоров, и не сегодня завтра верну себе «Лифде», выйду в открытое море, подстерегу «черный корабль», доверху груженный золотыми слитками, и вот я уже кум королю, рыцарь, барон или граф.

– А Токугава не догадывается о твоих планах?

– Токугава думает, что я нападу на «Санта-Лючию» и заберу слитки на постройку кораблей для него, что начну торговлю с Китаем и осыплю его шелками. Щас! Да с таким капитальцем, что ждет меня в трюме, мне никакая вонючая торговля не нужна.

– Но Токугава же погибнет!..

Мысли Ала метались как застигнутый внезапным пламенем в улье рой пчел. «Что делать? Выдать Адамса Токугаве-сан? Но разве он сам не может разглядеть эту позорную душонку? Японцы мнят себя великими телепатами, так почему бы им самостоятельно не раскусить хитрожопость кормчего? А если не раскусят? А если...»

– Можно подумать, что, если я приведу ему корабли, он будет жить вечно. Подохнет, рано или поздно сам вспорет себе живот, или кто поможет. Кому здесь присягать? За кого стоять? Ведь они – убийца на убийце сидит и убийцей погоняет. Их дети с рождения убийцы. Их женщины... Ну, против женщин я как раз ничего не имею, шлюхи их женщины, все до единой профессионалки. Слышал, как называют суку-куртизанку? Госпожа! Да если эта продажная тварь – госпожа, то где же мы?.. Опомнись, Алекс, айда со мной. Я видел отряд «Акула» – пираты! Мало того, новый вид пиратов – более опасных, неотвратимых. С такими ребятами, с такой техникой я еще в гавани любой корабль возьму. Им же даже посудина никакая не нужна.

– Нет. Я так не могу...

Ал вдруг почувствовал желание встать и уйти, убежать подальше от этого кошмарного человека и его идей.

– А ты сразу не отказывайся. Я же дело говорю, – настаивал Адамс. – Иди в мою команду. Четверть добычи твоя. Это более чем щедро. Они тебе ничего такого не дадут. Ты думаешь, Токугава святой? Ты считаешь, что раз он назвал тебя самураем и хатамото, то тебе все теперь будет с рук сходить? Да ни боже мой! Да если хочешь знать, Токугава сына родного и любимого казнил. Ты бы смог вот так – свою кровинушку? А ему, Токугаве-сан, кровь что вода. Ослушался – смерть. Так что сегодня ты первый друг и любимый вассал, а завтра понадобится кому-нибудь твоя распрекрасная головушка – и нет тебя. Вдумайся: сына не пожалел. Где сын – а где ты?..

Глава 50

Затишье

– Ну, как поживает мой сновидец? – весело приветствовал Ала Токугава, показывая ему жестом, чтобы лежал, не нарушая предписания личного врача даймё.

По словам последнего, улучшение здоровья Андзина-сан могло носить временный характер. А Токугава меньше всего на свете хотел отправить на тот свет только что извлеченного оттуда чудесника.

Рядом с Токугавой на предложенную Фудзико подушку уселась Марико. Ее лицо было сказочно прекрасным.

– Боюсь, что как раз как сновидец я и не удался, – улыбнулся Ал, намекая на ловушку, в которую угодил.

– Думаю, на самом деле вы знали о том, что вас подстерегает в чайном домике. – Токугава на минуту сделался серьезным. – Думаю, вы предчувствовали и пленение, и пытки. Но пошли на все это, чтобы встряхнуть меня и заставить вспомнить о своем долге перед Буддой и перед моими союзниками. И я счастлив, что вы открыли мне глаза. Я родился заново благодаря вам, Андзин-сан. И я видел «Акулу» и «Сокола». Конечно, как части регулярной армии они не кажутся мне пригодными, зато в разведке... – Он прищелкнул языком. – Представляю ночной полет над вражеским лагерем... Или доставка срочных донесений: с крылатыми самураями мне же теперь не нужны почтовые голуби! – Токугава довольно хлопнул себя ладонью по коленке. – Вы снова спасли меня! Токугава Иэясу не забывает добра и поощряет преданность.

Он хотел что-то добавить, но Ал вдруг прервал его, отчего лицо Фудзико пошло пятнами, а Марико даже не сразу смогла начать переводить.

– Простите, господин Токугава. Я располагаю сведениями, которые, как мне кажется, могут быть полезными вам...

После он рассказал ему во всех подробностях о своей встрече с Осибой и Хидэёри, об ордене «Хэби», о котором Токугава, разумеется, слышал, но с которым не имел еще никаких отношений.

После рассказа Ала Токугава еще раз подробнейшим образом расспросил его о всех запомнившихся ему деталях и, поняв, что выудил у Андзина-сан все, что тот знал, остался очень довольным встречей.

«Теперь остается одно из двух, – размышлял про себя Токугава, забравшись в седло любимого скакуна, – либо Осиба постарается выйти на разговор, предъявив свои претензии и условия, либо она сделает все возможное, чтобы убить Андзина-сан».

Последнее расходилось с планами даймё. Но с другой стороны, Андзин-сан уже создал два небывалых в истории Японии отряда и, что немаловажно, подготовил достойных командиров.

Распрощавшись с Андзином-сан, Токугава направился в сторону берега, где, глядя на волны, ему легче думалось. Телохранителям было приказано отстать на пять шагов, что они без особого энтузиазма и проделали. Все-таки, с одной стороны, приказ даймё, а с другой стороны, попробуй прокарауль пущенную кем-то стрелу. Хуже нет охранять человека, который как раз от своей охраны и норовит улизнуть. Ему-то что, скользнет в великую пустоту, где его только и ждут, а тут простому самураю сразу же отхватят голову, да еще и лишат права на приличные реинкарнации. Поганое дело – быть телохранителями.

Токугава чувствовал себя помолодевшим и вполне счастливым. Сразу же после того как он, не помня себя от неприличной для самурая ярости, бросил свое войско на спасение Андзина-сан и развязал таким образом войну, он уже мысленно попрощался с сыном и матерью, когда – вот ведь подарок судьбы! – выяснилось, что они и не были захвачены коварным Исидо, чей блеф удалось наконец разгадать.

Оставалось еще невыясненным, кто украл фигурку коня с шахматной доски партии «серые против коричневых». Поэтому Токугава велел для верности казнить всю прислугу, несущую службу в его покоях, и нескольких самураев личной охраны. После чего он с чистой совестью отправился в Андзиро.

тихо произнес он, заслоняя губы перчаткой для соколиной охоты, опасаясь, как бы кто-нибудь из охраны не прочел по губам.

Теперь, когда он сумел убедить даже себя в том, что совершил безумный поступок, ему должны были поверить и другие.

На самом же деле великий даймё никогда не впадал в уныние и, естественно, не совершал опрометчивых деяний. Разумеется, он не полез бы в пекло спасать своего вассала – никто из находящихся в трезвом уме и памяти не стал бы этого делать. Но тут все сложилось на редкость удачно, и Токугава мастерски разыграл неистовство и безумие. Теперь получившим известие о чудачествах Токугавы-сан другим даймё останется только гадать, что нашло на их заклятого врага: выжил ли он из ума на старости лет, повредился в рассудке из-за постигших его несчастий, околдован ли?

Токугава знал, что сыграл лучше не бывает. Правда, теперь враги начнут охоту за Золотым Варваром, и это плохо. Но зато они ослабят слежку за вторым Андзином-сан – тем, который занимается подготовкой мушкетного полка и корабля, а это хорошо. Удача! Настоящая удача!

Конечно, Токугава был рад, что в конечном итоге Золотой Варвар спасся, да еще и принес ему отрадные известия об Осибе и таинственном и недоступном даймё обществе «Хэби». Все это надлежало использовать с наибольшей пользой.

Было удачно и то, что Ябу поймал, наконец, объявленную в розыск мама-сан, которую, как и следовало ожидать, коварная Осиба бросила, едва только та стала ей не нужна. Испуганная донельзя Гёко-сан лебезила перед Токугавой и Ябу, ползала на коленях и рыдала. Когда же ее рыхлое белое тело попробовали раскаленные щипцы, секреты и тайны полились из нее, как дерьмо из прохудившегося ведра.

До сих пор у Токугавы не было шпиона в мире ив, и теперь он открыл для себя, как много выбалтывают мужчины, истекая своим чудесным соком. Невероятно много.

Сводный брат Иэясу Дзатаки, например, каждый раз, беря себе девушку, называл ее Осибой, заставляя откликаться на это имя. Выходит, непрошибаемый, непоколебимый и весьма коварный и вредоносный братик, так же как все смертные, имеет слабость. Дзатаки страстно желал мать наследника!

Бывший исповедник господина Оноси, а ныне отлученный за разглашение исповеди священник, за бутылочкой саке в заведении Гёко поведал своему приятелю, с которым делил ложе и всегда брал одну девушку на двоих, будто бы господин Оноси признался, что ему поступило предложение вступить в сговор со своим соседом против даймё-христианина, дабы захватить его земли. Гёко клялась милостью Будды, что не знает, о каком именно даймё шла речь.

Токугава решил подправить исповедь, с тем чтобы узнавший о ней господин Кияма понял, что Оноси собирается напасть именно на него. Изрядный литературный талант Токугавы-сан позволял проделать это без помощи специально приглашенных по такому случаю придворных писателей. Меньше ушей – легче работа.

Выпытав у Гёко самые интересные секреты, Токугава отдал ее Ябу, повелев казнить злодейку тем способом, который тот сочтет наиболее подходящим. Таким образом, Токугава оказывал честь своему союзнику, доверял ему покончить с их общим врагом. Кроме того, он доставлял своему вассалу наслаждение, позволив сварить противную бабу, отчего Ябу получал настоящее удовольствие, так как бывшая возлюбленная давно уже утратила былую красоту и очарование и портила жизнь Ябу Касиги, грозясь при случае выболтать его самые сокровенные тайны.

Сам Токугава не любил пытать и занимался этим по мере возникновения надобности. Он не получал удовольствия от криков и отчаяния, годных лишь для того, чтобы враг потерял лицо, превратившись в беспомощно блеющее животное. Но Ябу – совсем другое дело. И Токугава решил доставить союзнику немножко радости в последние более или менее спокойные дни.

Сразу же по приезде в расположенную недалеко от деревни Андзиро крепость, в которой Токугава разместил своих людей и в которой жил сам, он написал и зашифровал письма, призванные рассорить между собой ополчившихся против него даймё и открыть ему, Токугаве-сан, путь через горы Синано, находящиеся во владениях его упрямого братца.

Он предлагал Дзатаки заключить тайный союз и пропустить войско Токугавы-сан через Синано. За эту «небольшую услугу» Токугава обещал брату устроить его брак с Осибой, а также передать ему все земли даймё-христиан, на которые последний давно зарился. Он требовал незамедлительного ответа, так как «дорвавшийся до власти крестьянин Исидо также претендует на мать наследника, что может повлечь за собой смену династии». Токугава рассчитывал, что если первое предложение должно заинтересовать Дзатаки, то второе, вне всякого сомнения, заставит его писать кипятком в сторону обнаглевшего Исидо, а значит, у главного врага Токугавы-сан появятся новые заботы. Чего-чего, а неприятностей его братец мог наделать предостаточно.

Следующее письмо было написано для Киямы-сан. В письме содержалось предупреждение, что его сосед, прокаженный даймё Оноси, признался на исповеди в том, что готовит нападение на него. Токугава просил Кияму-сан лучше следить за своими границами со стороны коварного Оноси. Сам факт, что священник был отлучен, наводил на мысли, что послание Токугавы-сан правдиво. Кияме, как даймё-христианину, не составляло труда узнать у иезуитов, за что был отлучен этот человек. А отлучен он был именно за нарушение тайны исповеди. После того как Кияма навел бы справки, он уже не смог бы усомниться в верности послания. А значит, ему пришлось бы стянуть свои войска на границу с Оноси и освободить проход для людей Токугавы.

Глава 51

Смотр войск

Когда Ал сумел встать на ноги, Токугава предложил ему устроить смотр его отрядов и мушкетного полка Блэкторна. Несмотря на то что сам Ал не собирался принимать участие в смотре по причине медленного выздоровления, он не хотел ударить в грязь лицом, а потому требовал от своих командиров железной дисциплины.

Тахикиро командовала отрядом «Сокол». За время вынужденного отсутствия Ала девочка по-настоящему выросла и набралась практических навыков. Для демонстрации они заготовили специальные флаги Токугавы и Ябу, которые в решительный момент следовало пронести над водой и в воздухе.

Весь день перед демонстрацией Ал работал как проклятый. Спешно пришлось изготовить плоскую модель корабля, которая была прикреплена в бухте за большим валуном, не позволявшим ей упасть в воду.

Демонстрация была устроена для Токугавы-сан и тестя Ала, господина Хиромацу, с которым Ал до сих пор еще не познакомился, так как был занят подготовкой к смотру. Тем не менее всякий раз, возвращаясь с плаца домой, он наталкивался на полный немого укора взгляд Фудзико. Что же касается Тахикиро, то она надеялась произвести хорошее впечатление на деда во время смотра. Когда он познакомится с Алом, ее не касалось. Хотя уж лучше, чтобы это случилось после успешной демонстрации: тогда есть надежда, что старик Хиромацу растает и не зарубит иноземного зятя за дружеским чаепитием.

В день, назначенный Токугавой для проведения смотра, ярко светило солнце и пели птицы. Ал оделся в свое самое лучшее кимоно, то же сделала и Фудзико, которую он еще накануне пригласил поглядеть на необычное зрелище. Оми также пригласил всю свою семью, то есть мать и жену. Его дамы шли в окружении служанок, гордые оказанной им честью.

Ал понятия не имел, где именно должна располагаться знать, а где простые люди. Но Фудзико сама подошла к Медори и матери Оми, туда же направилась Марико. Усаги Хиромацу стоял по правую руку от Токугавы, который сидел на удобном походном табурете с видом, достойным короля.

Мушкетный полк, которым командовал Блэкторн, должны были смотреть после обеда на тренировочном поле. Ал не увидел поблизости Тахикиро и ее людей, поняв, что они заранее заняли место на ближайшей горе, ожидая своей очереди.

Слуги принесли скамейки для других господ. Ал посмотрел на усаживающуюся на свою скамейку Фудзико и невольно преисполнился нежностью. Вдруг захотелось подойти к ней и поцеловать в нежную шею, как это нравилось ей, или хотя бы справиться, удобно ли она устроилась. Но Ал пересилил себя. Ему следовало понравиться угрюмому Хиромацу, а значит, он должен был вести себя как истинный самурай, то есть не обращать внимания на свою наложницу и заниматься делом.

Дамы прикрывались изящными зонтиками и обмахивались веерами. Многие из мужчин также прикрывали головы не менее веселыми зонтами. Над Токугавой был раскрыт тент.

Взгляд Ала задержался на животе своей наложницы и скользнул на изящную, словно драгоценная статуя, Марико. И тут он впервые понял, что ничего не чувствует к этой красивой, соблазнительной и одновременно с тем такой чужой ему женщине. Да, он все еще хотел ее, может быть, когда-то даже любил. Но, и это он теперь знал наверняка, его сердце было отдано Фудзико. Доброй и верной Фудзико, с которой Ал привык засыпать и просыпаться, которая ждала его на веранде, даже когда он приходил очень поздно, которая пыталась говорить с ним по-английски, зная, что Алу тяжело все время трепаться по-японски, которая заставляла повара готовить то, что нравилось Алу, и вообще...

Он понял, что все его мечты о Марико так и останутся мечтами. Сколько раз он представлял себе, что было бы, окажись он в роли Джона Блэкторна и Марико, нежная, неземная, божественная и страстная Марико, была бы рядом с ним. Он привык к мысли, что любит эту женщину, в то время как рядом с ним тихо и покорно жила женщина, ради которой теперь ему, Алу, следовало жить.

К Токугаве-сан неспешной походкой моряка подошел Уильям Адамс. При виде его лицо Марико засветилось нежностью. Кормчий смотрел на госпожу Тоду с плохо скрываемой любовью.

Токугава окликнул Ала, велев ему начинать смотр. Ал выстрелил из мушкета – это был сигнал к началу. Подойдя к Токугаве-сан, Ал приготовился объяснять недостающие детали. Токугава вежливо выслушал его.

– В молодости я играл в пьесах театра но, у меня прекрасное воображение, и оно дорисует недостающие детали!

Он хлопнул Ала по здоровому плечу и приготовился смотреть. Марико привычно перевела сказанное.

Самураи-серфингисты, возглавляемые Бунтаро-сан, были в облегченных по такому случаю кимоно – фасон Ал нагло перенял из современной японской мужской одежды: короткие бриджи, едва прикрывающие колени и просторный халатик с поясом. Самураи были вооружены ножами, за спинами у них висели луки и колчаны со стрелами. Левой рукой самураи «Акулы» держали доморощенные доски для серфинга. По сигналу Ала они заученно поклонились Токугаве-сан и высокому собранию.

Ал увидел, как Хиромацу что-то недовольно шепчет Токугаве-сан, и дал сигнал заходить в воду. Бунтаро, а за ним и все его пятьдесят лучших серфингистов один за другим оседлывали доски, вставая на них и несясь по веселым волнам. Марико начала креститься, многие зрители вскакивали со своих мест, и даже Токугава приподнялся, следя за тем, как весело и беззаботно люди шествовали по волнам яко посуху. Ал знал, что на прошлом смотре Токугава и Марико уже видели его отряды, но, судя по всему, до сих пор не могли поверить в реальность происходящего.

Впереди же было самое интересное. Ал наклонился к Токугаве-сан и, показывая на конструкцию в виде лодки с парусом, сообщил, что это стоящий на якоре вражеский корабль. Токугава кивнул, что понял.

Подобравшись к конструкции на расстояние полета стрелы, Бунтаро вытащил из-за спины колчан, прицелился и поразил цель тремя стрелами, пущенными поочередно. Таким мастерством владения луком могли похвастаться лишь единичные стрелки в Японии, среди которых был Тода Бунтаро. Первый десяток самураев с меньшим изяществом повторил действия своего боевого командира.

Другие десять самураев несли на спине тяжелые арбалеты с абордажными крючьями вместо стрел. К каждому крюку была прикреплена веревка. Вжик – и десять крючьев вылетели в сторону конструкции. Ал заметил, как три из них зацепились, остальные лишь погладили лодку и скрылись в воде.

Первый десяток Бунтаро кружил вокруг предполагаемой цели, то и дело стреляя в нее из своих легких луков.

– Они стреляют, чтобы прикрыть самураев с крючьями, – объяснял Ал Марико. – Крючья тяжелые, поэтому приходится подходить ближе.

Марико начала объяснять сказанное Алом Токугаве-сан, но тот лишь отмахнулся от нее, что-то пробормотав в ответ.

– Господин Токугава просил передать вам, что он не тупица и сам прекрасно понимает, что к чему, – передала она ответ даймё. – Извините.

На берегу возникло ведро со смолой, которое притащил один из самураев. Третий десяток Бунтаро, до сих пор остающийся в резерве, вооружился горящими стрелами и, подлетев к макету корабля, расстрелял его. Пламя сразу же взметнулось вверх.

На берегу послышались голоса одобрения и рукоплескания. Любующиеся показательным боем самураи на берегу выкрикивали: «Да здравствует Токугава! Да здравствуют Касиги!» Наблюдающие за представлением издалека крестьяне также не скрывали своего возбуждения и восторга.

Следующий десяток шел опять с абордажными крючьями. Они зацепили горящую посудину и под громкие крики зрителей повалили ее в воду. После чего над водой появились длинные, как на открытии олимпиады, знамена Токугавы и Касиги. Снова раздались крики радости.

Но это был еще не финал. После того как зрители налюбовались, как развеваются над водой красивые знамена, они увидели такие же в воздухе. Тахикиро и ее «соколы» взмыли в небо с развевающимися по ветру полотнищами знамен, затмив собой водную феерию.

Ал весело раскланялся. Бледный и пораженный до глубины души увиденным Хиромацу глядел теперь на зятя с плохо скрываемым восторгом.

Приняв скупые поздравления Иэясу и Ябу, Ал подошел к Хиромацу и, вежливо поклонившись, назвал себя. В отличие от Токугавы-сан, Хиромацу не имел опыта общения с иноземцами и не понимал, что с Алом лучше разговаривать короткими рублеными фразами.

Ал жестом подозвал к себе Фудзико и, кивнув на нее, произнес составленную им по словарю и вызубренную фразу:

– Господин Усаги, я счастлив, что имею возможность познакомиться с вами и просить вас об одолжении. Ваша внучка Фудзико моя наложница, но я хотел бы, чтобы она сделалась моей законной женой. Я самурай и хатамото, дадите ли вы мне такое разрешение или нет? В случае согласия я буду считать вас своим вечным ондзином.

По лицу Хиромацу не пробежало даже тени волнения, хотя в душе он поблагодарил Будду за столь счастливое разрешение проблемы. Никогда прежде женщины из рода Усаги не были ничьими наложницами. Жена – это статус и уважение. Жена может быть только одна, а наложниц – сколько душа пожелает. Поэтому старый воин внутри себя произнес слова благодарности, сказав Алу, что обдумает его предложение. И, не теряя достоинства, отошел к Токугаве-сан.

Ал поблагодарил Бунтаро и Оми. Последний входил в отряд «Сокол» и считался правой рукой Тахикиро. Во время смотра он нес знамя Касиги.

Оказалось, что во время учебных маневров восемь из его «акул» низверглись-таки в воду, а трое расшиблись о прибрежные камни, причем один насмерть. В отряде «Сокол» у одного из самураев была сломана нога. Но в основном все обошлось более или менее сносно.

После обеда, устроенного в честь Токугавы-сан, должен был состояться смотр мушкетного полка.

– Жарко. Вы не устали? – обратился Ал к скромно дожидающейся его Фудзико.

Другие дамы уже давно отправились на званый обед, но верная наложница осталась караулить своего непутевого мужа.

– Спасибо. Я в порядке. – Она потупилась. – Почему вы сказали деду, что хотите жениться на мне? Разве вам мало того, что я и так принадлежу вам?

– Мне достаточно. А вот...

Но он не сумел подобрать слов.

– Завтра вам придется собрать меня в дорогу. Господин Токугава желает, чтобы мы выступили как можно скорее.

– Поняла. Все будет сделано.

Фудзико поклонилась Алу и, пропустив его перед собой, как это и было положено в отношениях между женщинами и мужчинами, пошла следом.

Глава 52

Снова дорога

По замыслу Токугавы-сан его люди должны были прибыть в Эдо, откуда Токугава и рассчитывал начать наступление своих главных сил. Правда, к месту назначения самураи Токугавы шли не отрядами, что неизменно привлекло бы внимание, а небольшими группами.

С огромной свитой – стражей, служанками, почетным караулом и глашатаями, – с личным гербом Тоды Марико на паланкине и знаменах, в Эдо направлялась прекрасная жена Бунтаро. Ее сопровождал Уильям Адамс, не заслуживший пока собственного паланкина. К немалой радости Ала, Бунтаро был принужден двигаться со своей личной свитой, с собственным гербом и собственным почетным караулом.

Ябу и Оми также возглавили по процессии. То же самое сделали Хиромацу и его юная внучка Тахикиро, для которой ножом острым была необходимость надеть на себя женское кимоно и накладывать краску на лицо, не говоря уже о неудобном и медлительном паланкине, в котором следовало оставаться всю дорогу.

Фудзико ехала вместе с мужем. На самом деле Ал хотел оставить ее дома, а не подвергать беременную женщину опасностям, могущим подстерегать ее в дороге, но накануне выступления, желая сделать ему приятное, Ябу заверил Ала, что, в случае поражения Токугавы-сан, он уже приказал своему доверенному человеку в Андзиро сразу же отрубить головы всем женам и наложницам своих самураев, дабы не обрекать их на большие муки.

Похвалив даймё за редкостную заботу о своих людях, Ал сообщил, что пока не нуждается в его услугах, а сам опрометью бросился домой, приказав Фудзико немедленно собираться в дорогу, решив оставить жену и приемного сына в хорошо укрепленном Эдо, где рассчитывал приобрести дом, в замке Токугавы или у ее деда Хиромацу, где она была бы в большей безопасности, нежели во внешне спокойной Андзиро.

Часть самураев Токугавы-сан передвигалась по дороге в одежде бедных ронинов, ищущих себе службы или новых приключений на задницу. Еще большие силы были заранее рассредоточены по всей стране, готовые по первому же зову встать под алое знамя Токугавы-но Иэясу.

Возник вопрос: каким образом переправить в Нагасаки, куда должен был отправиться отряд «Акула», приметные доски для серфинга? В Японии было запрещено пользоваться какими-либо повозками. Вид же самураев, несущих одинаковые доски, мог навести на размышления.

Решение было найдено самым неожиданным образом. В тот день Ал сидел на Совете у Токугавы-сан. В какой-то момент ему сделалось скучно, и он замечтался бог знает о чем. Заметивший подобное непочтительное поведение, но оказавшийся на тот момент времени в хорошем расположении духа Токугава спросил Ала, о чем тот думает. И Ал не нашел ничего более умного, как сказать, что вспоминает чайный домик в Андзиро, который прежде пользовался большой славой среди самураев и который делся неведомо куда, пока Ал болел.

– А действительно, куда пропал треклятый домик? – осведомился Токугава у Ябу.

– После того как презренная Гёко-сан заманила вашего хатамото в ловушку, я распорядился сжечь его к такому-то ками, – гордо сообщил Ябу.

– Неужто сожгли? – удивился Ал, зная японскую бережливость и понимая, что дерево здесь стоит очень дорого.

– Неужели из него нельзя было что-нибудь сделать? – перехватил ход мыслей Золотого Варвара Токугава, заранее предвкушая возможность еще раз поиграть на нервах Ябу. – Странная расточительность, да еще и во время войны, когда чайные домики ломятся от гостей. Неужели нельзя было заключить договор с другой мама-сан и продолжать дела? Мама-сан платила бы налоги в казну Индзу, и на полученные деньги можно было бы вооружить еще больше самураев.

– Я, право, не знаю, господин, сожгли этот домик или нет. Я приказал лишь убрать проклятый с глаз долой, а вот что сотворил с ним Мура...

Позвали старосту. Отбив положенное число поклонов, тот сообщил, что домик и вправду целехонек, его просто разобрали на части и сложили на складе, принадлежащем господину Ябу. При этом Мура клялся Буддой, что не держал в голове воспользоваться достоянием господина, а просто решил не губить красивый и могущий дать немалую прибыль домик.

Вот эта-то история и навела господина Токугаву на мысль раскрасить доски так, словно они являются частью какого-нибудь деревянного строения, и перевозить их на носилках вместе с частями домика. Проверяющие документы и поклажу на дорогах вояки будут разглядывать красивые рисунки, и не обратят внимания на доски.

После Ябу попросил Токугаву оказать ему честь, отобедав в его доме. Туда же вместе с даймё были приглашены пятьдесят его приближенных, в состав которых вошли также Ал, Фудзико, Тахикиро, Бунтаро, Марико и Адамс.

Дождавшись, когда гости и хозяева прославят друг дружку в помпезных речах и все поедят и выпьют, а Токугава и Хиромацу перестанут соревноваться в остроумии, Ал попросил у Токугавы-сан разрешения изложить свой план, позволяющий увеличить в несколько раз налог, который платят даймё хозяева чайных домиков.

Идея глобальной перестройки в работе публичных домов того времени принадлежала сваренной живьем Гёко. Но, поскольку та погибла, так и не успев выложить карты Токугаве или какому-нибудь другому даймё, Ал, как это у него теперь часто случалось, решил присвоить идею себе. Последняя была действительно удачной, к тому же, побывав в Японии двадцать первого века, он знал, что вот уже почти четыреста лет эта система действует и приносит владельцам и государству немалый доход. Поэтому он и решил уговорить Токугаву поддержать новую реформу, с тем чтобы раздобыть таким образом дополнительные средства для армии и, возможно, даже вознаградить самого Ала за вовремя поданную идею.

Реформа Гёко состояла в том, чтобы в каждом городе или мало-мальски приличном населенном пункте, в котором есть несколько чайных домиков, повелеть им размещаться рядом друг с другом, создавая кварталы. Это было удобно в плане сбора налогов, потому как если у вас один чайный домик на западной окраине города, другой у южных врат, а еще пяток разбросаны по центру, то порядка не будет. Кроме того, это облегчало слежку за гостями, что было особенно ценно в условиях войны.

Во всех чайных домиках следовало ввести единые цены на услуги. При этом было необходимо создать специальную комиссию, которая могла бы подтвердить, что девушки из разных чайных домиков соответствуют присвоенным им классам. Так, госпожа первого класса в Нагое не должна уступать госпоже первого класса в Эдо и так далее.

Удивленные подобной широтой взглядов и знанием предмета гости кивали головами, прикидывая свои выгоды.

– Далее, среди девушек есть хорошие музыкантши, певицы и актрисы. Их искусство может радовать гостей очень долго, в то время как красота увядает. Так что достигшие определенного возраста госпожи, несмотря на все свои таланты, вынуждены либо кончать с собой, либо пытаться как-то устроиться в жизни, в то время как их умения играть и петь остаются при них и даже совершенствуются с приобретенным опытом. Поэтому есть еще такое предложение... – Ал чувствовал, как наглеет, выдавая идеи Гёко за свои собственные, и это ему нравилось. – Разделить работающих в чайных домиках девушек на две категории. Одни, куртизанки, – для постели, а другие, гейши, – для игры на музыкальных инструментах, пения, танцев и что они еще умеют делать...

– Простите, вы, наверное, хотите сказать не «гейша», а «гейся?» – поправила его Марико. – По-японски «гей» – искусство, а «ся» – человек. Получается «человек искусства».

– Вы совершенно правы, Марико-сан, – поклонился Ал. – Ну вот, собственно, и все преобразования. Извините, если наболтал глупостей.

Токугава сдержанно поблагодарил Ала за его проект, удивляясь, как такие простые идеи не пришли в голову ему самому.

Ябу говорил, что немедленно прикажет восстановить чайный домик и призовет в него из Миссимы или даже Эдо самую знаменитую мама-сан, какую только удастся отыскать. Его племянник Оми всеми силами старался заставить дядюшку замолчать. К слову, зачем нужен бордель, когда из деревни уходят солдаты?

«Насколько было бы легче, в самом деле, вести дела с Оми, а не с Ябу», – в который раз посетовал про себя Токугава.

* * *

С момента своего появления в Андзиро Ал почти не видел японских денег. Когда он спрашивал о деньгах Фудзико, она только пожимала плечами. Мол, да, жалованье получено, но деньги... Зачем господину деньги? Не мужское это дело, не самурайское, – иметь деньги, мошной трясти, словно какой-нибудь ничтожный купец, торгующийся из-за каждой монеты. Неужели у господина нет другого дела, кроме как требовать у наложницы денег?

– Но я хотел бы купить себе что-нибудь, – не отставал Ал.

Как человеку двадцать первого века ему казалось диким вообще не иметь денег.

– Пусть господин скажет, что ему нужно, и все будет сделано самым лучшим образом, – кланялась ему Фудзико, не собираясь при этом расставаться с естественным правом наложницы держать в своих руках все ключи и все кошельки дома.

– Но если я захочу купить себе новый меч?

– Я распоряжусь, чтобы привезли новый меч. Вы же все равно не знаете, кто кует лучшие мечи, а я знаю.

– Но если я захочу купить вам или вашей сестре новые кимоно, веера, зонтики или сандалии? Могу же я пожелать сделать вам приятное?

– Вы и так осчастливливаете нас своим добрым отношением, – продолжала улыбаться Фудзико. – Что же касается новых вещей... Возможно, вам не нравится, как мы с сестрой одеваемся? Что же, вам достаточно сказать, чего бы вам хотелось, и мы, если это, конечно, не будет противоречить нашему воспитанию и законам Японии, оденемся в соответствии с вашим вкусом. Понятно?

В глазах Фудзико читалось непримиримое «нет», такое жесткое, что Ал был вынужден отступить и сдаться.

Теперь, когда зашел вопрос о дорожных расходах, Фудзико наконец выложила перед ним необходимую ему и его самураям сумму. Медленно и дотошно, как и требовалось разговаривать с самураем, не ведавшим, что такое деньги, она объясняла ему, что и по сколько следует брать, сколько будет стоить постоялый двор и по какому принципу следует выбирать дом в Эдо.

В тот момент Ал еще не собирался брать Фудзико с собой, поэтому он, естественно, потребовал, чтобы она предоставила ему отчет о расходах. На что Фудзико снова ответила «нет». Подобное предложение унижало ее как домоправительницу.

– Но я же не могу уехать, не будучи уверенным в том, что у вас хватит средств к существованию. Мало ли что может произойти...

– Это не разговор самурая, – закусила нижнюю губу Фудзико. – Если я говорю, что денег хватит, значит их хватит. Это мои обязанности, я справляюсь с ними вполне удовлетворительно. Если вы предполагаете обратное, вот меч, вот шея – рубите, пожалуйста.

После такого довода Ал зарекся еще когда-нибудь приставать к Фудзико с хозяйственными вопросами.

Глава 53

Предсказание

Уходя из Андзиро, Токугава пожелал встретиться с главой своей шпионской сети в Индзу – Мурой. Для встречи была выбрана самая неподходящая, с точки зрения обывателя, погода – дождь, а также самое неприятное место – раскисшее больше обычного рисовое поле.

Токугава на коне добрался в окружении охраны до леса, где оставил самураев и переоделся в одежду простого крестьянина, нахлобучил на голову соломенную шляпу в виде конуса и почапал месить грязь на встречу со своим лучшим шпионом.

Встреча произошла на открытом месте, где их не могли подслушать даже самые опытные шпионы Исидо или Ябу. Да и кому придет в голову следить за двумя крестьянами, беседующими о чем-то посреди грязи в проливной дождь?

Встреча имела успех, Токугава остался доволен.

Возвращающийся в это время с охоты Ал заметил двух беседующих о чем-то крестьян и, к удивлению, узнал в одном из них великого даймё, а в другом старосту. Похвалив себя за наблюдательность, он ускорил шаг. Добравшись первым до дома и наскоро приняв ванну, он направился к дому Ябу, где в этот день собирался заночевать Токугава.

Когда даймё и его люди спешились у калитки, Ал низко поклонился Токугаве-сан. Тот отсалютовал ему, пригласив зайти вместе с ним в дом и выпить по чашечке подогретого саке.

– Встречались со своим шпионом? – шепнул на ухо даймё Ал.

Какое-то мгновение Иэясу показалось, что он ослышался. Отпрянув от Ала, он молниеносно начертал в воздухе знак, отгоняющий нечистую силу. Следившие за иноземцем телохранители как по команде вытащили из ножен мечи, но Токугава остановил их, бросив хриплый приказ. Окажись на месте Ала кто-нибудь другой, даймё разрубил бы его не задумываясь. Но это был господин Грюку, ясновидящий, и ему многое позволялось.

– Ты видел это во сне? – спросил он, увлекая Ала за собой в дом.

– Да, господин, – соврал Ал.

– Ты начал видеть сны обо мне?

– Давно уже начал. И рад, что они сбываются.

– Какие у меня шансы победить?

– Огромные, мой господин. Через три года император сделает вас сёгуном!

– Все остальное меня не интересует. Пока не интересует.

Этот разговор между сюзереном и вассалом был последним их разговором в Андзиро. Назавтра Ал со своей пышной свитой должен был выйти из деревни.

* * *

До Эдо – главного города Токугава – нужно было ехать несколько дней с остановками на постоялых дворах. Токугава и Ябу выправили своим людям подорожные, которые они и были вынуждены предъявлять на каждом посту. Буквально у каждого мало-мальски приличного моста всенепременнейше стояла строгая стража, у каждой деревеньки, и по несколько – на воротах городов. Дорога не казалась особенно утомительной, потому что Ал мог любоваться знакомой и одновременно с тем незнакомой ему Японией. По дорогам бесконечным потоком шли люди, временами их становилось так много, что они напоминали идущую на нерест рыбу.

Перед процессией Ала бежали глашатаи, оповещая о том, что сейчас по этой дороге проедет паланкин хатамото самого господина Токугавы. Услышав предупреждение и завидев герб рода Токугава со знаком мальвы, люди отступали на край дороги, кланяясь, многие тут же вставали на колени, тыкаясь лбами в дорожную пыль и грязь. Ронины и бедные самураи также считали за благо уступить дорогу столь прославленному господину, как Золотой Варвар, слава которого разнеслась далеко за пределы Индзу.

Назначенный начальником охраны Ала Кимура-сан хорошо знал дорогу, поэтому старался подбирать для путешественников самые красивые и тихие постоялые дворы, какие только знал.

Все ночи Ал и Фудзико проводили вместе, наслаждаясь друг другом.

«А ведь рано или поздно тебе придется оставить ее. – Ал поморщился от этой мысли. – Почему так? Почему так несправедливо? – Он повернулся на другой бок, рассматривая лицо спящей жены. – Что будет с ней? А с детьми?»

Уильям Адамс мог забрать Марико с собой в Европу. Он, Ал, никак не мог этого сделать. Если бы Адамс ушел на корабле вместе со своей любимой, им было бы ой как трудно. Путешествие длиной в два года, скудное питание, ужасные условия корабля, соседство грубых, не привыкших к светскому обращению моряков. Возможно, Англия или Нидерланды показались бы утонченной Марико-сан помойкой цивилизации. Но все эти осложнения казались ничтожными по сравнению с его ситуацией.

А может, и правда, забрать Фудзико с собой в двадцать первый век? Будет жить в доме с водопроводом и газом, будет раскладывать карты на компьютере и трепаться с подружками по мобильному телефону.

«Кому какое дело, что жена – японка? – рассуждал Ал. – Сестра Аленка еще до Маразмуса чуть было не выскочила замуж за корейца Кима, который был моложе ее на десять лет. Ну были бы у меня теперь племянники-корейцы, почему бы и нет?»

Он пытался представить себе Фудзико в джинсах и джемпере или в красивом деловом костюме, одновременно с тем понимая, что даже если бы он знал дорогу домой и мог забрать с собой жену с детьми, то Фудзико не прижилась бы там.

Согласно донесению из Андзиро, переданному с верховым, Дзатаки открыл самураям Токугавы проход через охраняемые им горы. Должно быть, основное войско уже близко. Война наступала на пятки или забегала вперед, путаясь под ногами. Война чувствовалась повсюду. Резко взлетела цена на саке, подорожали все жизненно важные продукты. Предчувствуя возможность скорой смерти, даже самые бедные самураи зачастили в чайные домики.

«Не сегодня завтра Токугава победит своих врагов. Брат уже на его стороне, покорятся и другие. Оноси и Кияма втянуты в идиотский и весьма кровопролитный конфликт, Дзатаки напал на Исидо и теперь треплет его в хвост и в гриву. По всей стране вспыхивают небольшие драчки, грозящие в самом скором времени превратиться в настоящую бойню. Кто победит? Наше дело правое, мы победим! Да даже если левое, с мушкетным полком, зачатками авиации и серфингистами в сегодняшней ситуации можно горы своротить».

Добавьте к этому, что Адамс и Марико отправились готовить к отплытию отремонтированный «Лифде». В душе Ал был против того, чтобы Токугава разрешил хитрому кормчему нападать на «черный корабль», зная намерения Адамса смыться с награбленным. Но Ал не мог выдать его Токугаве-сан напрямую. Даже тогда, когда Токугава вызвал к себе Ала для конфиденциального разговора и спросил его, что он думает о предложении Уильяма Адамса (или, как теперь с легкой руки геймера начали величать кормчего, Джона Блэкторна), Ал был вынужден согласиться с представленным ему планом.

Оноси и Кияма – два даймё, чьи владения связаны с самыми большими портами в стране, явно получают процент с «черного корабля». А значит, самураи этих даймё вооружаются на деньги португальцев. Следовательно, отними Адамс «черный корабль», не станет и комиссионных, а значит, не будет и денег на содержание войск. Войск вражеских армий. Согласятся ли в таких условиях Оноси и Кияма примкнуть к Токугаве-сан? Если они не тупые фанатики и не желают заполучить титул сёгуна для себя, то почему бы и нет?

«Итак, война началась. И возможно даже, что в скором времени Токугава примет власть в стране, а я займу свое почетное место среди его военачальников. Почему бы и нет? Я отправился в эту страну и в это время для того, чтобы сыграть и выиграть. До сих пор победа рисовалась мне именно так».

Ал снова посмотрел на Фудзико, ротик которой приоткрылся во сне, а выражение лица сделалось удивительно милым, и понял, что он проиграл. Проиграл, потому что не чувствует радость от неизбежной победы и потому что после победы игра должна была закончиться, как до сих пор заканчивались все игры. А значит, он снова окажется перед шикарным компьютером в своей квартире в старом фонде. Питер, пиво и пронзительное одиночество. Одиночество, в котором он себе никогда не признавался и которое настигло его сейчас, в Японии семнадцатого века, в постели с женой, которую он любил.

«Здесь я обрел себя. Я узнал, чего стою, что я на самом деле люблю, а что ненавижу. Что ждет меня дома? Фигня ждет. Да, я дорого заплатил бы за право увидеть еще раз Невский и Петропавловскую крепость, встретиться со всеми, даже с Маразмусом, поцеловать племянников. Но готов ли я отдать за это ее?» Ал почувствовал, как слеза выкатилась из его глаза и поползла по щеке.

Не желая беспокоить жену, он встал и вышел на свежий воздух. Крошечный садик с водопадиком и ручейками пленял своей красотой и ухоженностью. Стоящий на часах самурай вскочил, завидев начальника. Ал поклонился в ответ на поклон стражника и, оправив ночное кимоно, отправился на задний двор.

«Война развязана, – сказал он сам себе. – Я не могу встать сейчас, собрать вещи и, забрав Фудзико и пацана, уйти куда-нибудь. Это невозможно, потому что невозможно никогда. С моей европейской внешностью меня в два счета отыщут и с позором доставят назад. Невозможно и потому, что я обещал победу Токугаве-но Иэясу, и я должен ее добыть. После чего мне не останется ничего другого, как попросить у Токугавы-сан разрешения уйти от власти и поселиться в какой-нибудь не самой бедной деревеньке, где и доживать свой век. Кто знает, может быть, мне удастся продолжить игру, если я изберу иную цель и принципиально новое направление?»

Он задумался. Глупо, конечно, было начинать игру, не выяснив до конца ее правила. Глупо теперь пытаться убедить себя в том, что владеешь ситуацией и можешь влиять на судьбу. С другой стороны, ничего лучшего он не придумал, а значит, приходилось продолжать.

«Ладно, буду жить одним днем, как это делают японцы, забыв о том, что было, и не заботясь о том, что будет. Есть только здесь и сейчас. Есть Фудзико и наша любовь. А все остальное не стоит того, чтобы о нем печалиться».

Так, рассуждая о жизни, Ал вернулся в дом и скользнул под мягкий футон, чтобы уткнуться щекой в плечо любимой.

* * *

Странная штука судьба. Еще дома, в Питере, Ал мечтал, как познакомится с Марико-сан и как они полюбят друг друга, как сделается другом умного Оми и, конечно же, легендарного Джона Блэкторна, которого он чуть ли не боготворил, как пришьет при первой же необходимости ревнивца Бунтаро.

В действительности все оказалось наоборот. Бунтаро сделался лучшим другом Ала, это был настоящий самурай, которому ничего не нужно было объяснять дважды. Отважный рубака, меткий лучник, лихой пьяница – в общем, он действительно нравился Алу. В то время как Марико и Блэкторн, похоже, были потеряны навсегда.

Что же касается Оми, то в реальности Ал нашел его излишне мягкотелым и скучным. Вечно на всех обиженный, закомплексованный маменькин сынок, и ничего больше. Правда, как все японцы, он не отлынивал от тренировок, стремясь достичь наилучшего результата, чем очень помогал Алу, однако командиром «Сокола» Ал, не раздумывая, поставил Тахикиро, а не Оми, решив, что в роли начальника тот, пожалуй, может сплоховать.

Странная штука судьба.

Глава 54

Из сна в сон

Это было странно и одновременно печально. Ал думал, что, возможно, он и сам не более чем бестелесный призрак, которому никто не удосужился сообщить о его смерти и который продолжает жить во снах.

«Неужели я умер?» – подумал Ал и проснулся.

Вокруг пели цикады, лунный свет серебрил рисовую бумагу на сёдзи. Ал ущипнул себя и почувствовал боль.

«Но может ли чувство боли во сне означать, что я не сплю?»

Ал протянул руку и дотронулся до спины спящей Фудзико. Та перевернулась во сне и потянулась к мужу.

– Неужели тебя на самом деле нет? Неужели ты мне только приснилась, любовь моя? – прошептал Ал.

Тело Фудзико было теплым и податливым, ночное кимоно открылось на груди, так что правый сосок выбрался на волю и теперь смотрел на луну.

Не желая потревожить супругу, Ал снова вышел во двор, где сразу же увидел одного из своих самураев. Заметив начальника, тот вскочил, демонстрируя готовность исполнять любой приказ.

– Вот что... – Ал оглянулся, не появятся ли в дверях Фудзико или Тахикиро. – Напади на меня.

Самурай замотал головой, отступая от Ала на шаг и на всякий случай убирая за спину меч.

– Ну же. Как на плацу во время занятий. Давай же.

Ал выставил перед собой кулаки, пытаясь ударить самурая.

– Нельзя, Андзин-сан. Как я могу ударить своего господина?!

– Ну в шутку. Джодан. Вакаримаска?^[77]

– Хай. Вакаримашта^[78].

Самурай отступал, стараясь не подставлять под побои лицо, но и не делая попытки самостоятельно наносить удары.

– Давай на мечах, – подзадоривал Ал слугу. – Тебе же привычнее рубить, да? Так давай! Меня Бунтаро-сан обучал. Я выдержу.

– Нельзя. – В свете луны лицо самурая казалось почти несчастным. – Нельзя бить господина.

– Но господин Бунтаро мог же биться со мной.

Ал сделал очередной мгновенный рывок, но самурай вновь отступил, пропустив Ала.

– Господин Бунтаро – командир. Вы тоже господин. Господин и господин могут драться. Господин и слуга – нет. Если господин хочет, он может побить слугу, и слуга должен терпеть. Бить господина нельзя!

Самурай поднял вверх палец и чуть не поймал щекой кулак Ала.

– Ну что мне из-за тебя господина Бунтаро теперь тревожить?! – взвыл Ал. – Ну давай на мечах, только в ножнах. В ножнах-то можно?

Все его тело словно налилось чудодейственной силой. Хотелось прыгать, драться, смеяться, танцевать.

– В ножнах можно. Наверное, можно.

Самурай боязливо оглядывался по сторонам. Должно быть, за ними наблюдало не менее сотни любопытных глаз: стоящие на страже самураи, слуги господ, гости, так же, как Ал, остановившиеся на постоялом дворе со своими свитами и охраной.

Ал остановился, и тут же кто-то из слуг протянул ему меч. Он заметил, что за сёдзи, за которыми должна была мирно спать Фудзико, появился слабый огонек, и понял, что жена проснулась.

«Что ж, дурак, и сроду так», – обругал себя Ал и поклонился ждущему дальнейших распоряжений самураю.

– Может быть, начнем?

Поклонившись, как кланяются старшему, самурай послушно занес над головой меч в ножнах и с ревом обрушил его на то место, где секундой ранее стоял Ал. Слава богу, прыгучесть у того всегда была изумительной. За сёдзи послышались рукоплескания. Приободренный Ал нанес колющий удар, пытаясь достать до ноги своего противника, но тот был тоже не дурак попрыгать.

– А ну, уступи место начальству! – услышал Ал голос Бунтаро.

И через секунду богатырь оказался напротив Ала. В руках его вместо привычного меча красовался изящный ножик с локоть величиной, другая игриво покручивала в воздухе шелковой плеточкой. Было немного странно видеть Бунтаро без меча, но Ал сообразил, что, наблюдая за тренировочным поединком, Бунтаро решил тоже потренироваться с другим оружием.

Стегнув воздух в нескольких сантиметрах от глаз Ала, Бунтаро сделал выпад вперед, припадая на одно колено. Ал отступил и тут же попытался садануть Бунтаро по голове мечом в ножнах. В последний момент Бунтаро удалось увернуться. Довольный сверх меры, он широко улыбнулся Алу.

За сёдзи снова послышался легкий шорох. Собравшиеся во дворе стражники принесли дополнительные факелы, чтобы господам было сподручнее тешиться. Бунтаро взял поданный ему оруженосцем меч и вопросительно посмотрел на Ала: мол, продолжаем или как?

Ал завязал волосы в пучок, чтобы не мешали. Как по команде, они обнажили мечи и отбросили в стороны ножны.

Ал чувствовал переполняющую его радость. Ну и пусть вся его нынешняя жизнь напоминает чудесный сон. Кто может похвастаться тем, что ему повезло словить столь долгую, столь красивую и столь разнообразную галлюцинацию? Если человек находится в мире, в который всегда мечтал попасть, кому какое дело, реальный это мир или придуманный? Что же до того, считать ему, Алу, себя покойником или нет, то стоит ли думать о таких мелочах? Глюк ворвался в мир фантомов, и его от этого прет! Так, что сказать невыносимо, как хорошо!

Бунтаро сделал предупредительный выпад, так что его клинок со свистом разрезал воздух, пройдя в пальце от горла Ала. Геймер почувствовал, как его кинуло в жар, и тут же набросился на Бунтаро, нанося один за другим непрофессиональные, но очень быстрые и непредсказуемые удары. Вынужденный теперь защищаться Бунтаро с интересом глядел на кружащего вокруг него варвара, которого еще вчера он учил владению мечом. Чему учил? Европеец не держал дыхание, его глаза были безумны, по лицу тек пот, сердечный ритм сбился.

Бунтаро вздохнул, в который раз принимая на свой меч меч Ала и вяло отталкивая его в сторону. Мешать Алу или нападать на него всерьез Бунтаро не стал бы ни за что на свете. Вот еще! Небось сам устанет и подставится под удар. Так тренировал его в свое время отец: давал Бунтаро погасить свою ярость, бездарно рубя воздух, а потом осаживал его одним точным движением.

Видя, что Ал уже порядком выдохся, Бунтаро в очередной раз отразил удар, на этот раз ловко выбив меч из рук противника, так что тот отлетел на несколько шагов. Но Ал, вместо того чтобы признать свое поражение и вежливо поблагодарить Бунтаро за доставленное ему удовольствие, вдруг ни с того ни с сего кинулся за потерянным оружием. Тода Бунтаро продолжил стоять посреди поля боя, ожидая нового нападения. Вокруг них самураи с факелами вполголоса обсуждали происходящее.

Весь в поту, едва подобрав меч, Ал набросился на Бунтаро с такой яростью, что тот теперь едва успевал отражать атаки.

«Ну и странные же люди эти варвары, – подумал Бунтаро, – могут полдня отлынивать от тренировок, а тут ночью – и вдруг такие силы. Не иначе как не все у него получается в постели с Фудзико и Тахикиро, вот мужчина и отводит душеньку, разминаясь на мечах. Надо будет поговорить с племянницами, пусть расскажут напрямик, что у них там с Андзином-сан. Должно быть, во всем виновата Фудзико: беременные женщины такие занудливые. Хотя, может, это он сам боится повредить ребенку. Но тогда у него должны быть служанки... Надо выяснить, спит ли он со служанками, и, если нет, понять, что ему не нравится, и прислать своих. Молодой мужчина должен хотя бы через день переплетать ноги с какой-нибудь дамой или служанкой, иначе здоровье уйдет и сил не будет».

Не нанося ни одного упреждающего удара, а лишь вяло отбиваясь, Бунтаро тем не менее чувствовал, как его силы слабеют, в то время как неистовый Андзин-сан наносил удар за ударом, не прикрываясь щитом и вообще забыв про собственную защиту. Из-за последнего обстоятельства Бунтаро не решился переходить в нападение, опасаясь случайно задеть Ала.

Наконец ему надоел этот бестолковый поединок. Перехватив взгляд появившейся на пороге дома Фудзико, Бунтаро кивнул ей и тут же склонился, положив на землю свой меч. В следующее мгновение он шмыгнул мышью под мечом Ала и, схватив его одной рукой за пояс, а другой за правую руку, отводя от себя меч, весело поднял противника над головой и положил на траву возле крыльца. При этом Бунтаро постарался проделать свой маневр таким образом, чтобы, с одной стороны, с честью выйти из поединка, а с другой – не унизить своего противника.

Смеясь, Ал поднялся на ноги, его кимоно можно было выжимать. Они степенно поклонились друг другу, после чего Ал велел слуге приготовить для него баню и попросил Фудзико подать саке.

Вопреки общему мнению Ал знал, что выиграл свой поединок. Быть может, самый главный поединок в жизни. Он принял жизнь такой, как она сложилась, потому что понял, что любит эту самую жизнь.

«Галлюцинация или нет – что толку думать да гадать? Я люблю Фудзико и буду там, где будет она. А она здесь, в семнадцатом веке, в Японии. Какой же смысл рваться отсюда – из мира, где есть любовь?»

Глава 55

Белая луна

Благополучно форсировав гору Синано, самураи Токугавы вышли из окружения и теперь представляли реальную угрозу для Исидо и его союзников. Ожидая обещанной женитьбы на матери наследника, Дзатаки уже планировал усыновление Хидэёри, объявление военного режима и принятие на себя полномочий сёгуна.

«Иэясу уничтожит Исидо или Исидо Иэясу – какая, в сущности, разница? – рассуждал он. – Если погибнет Исидо, его земли получит Токугава, а потом, когда я на правах военного правителя потребую голову Токугавы-но Иэясу и его сыновей, все богатейшие земли двух самых сильных в Японии даймё достанутся мне как брату Токугавы-но Иэясу. Мудро. Будда свидетель, как мудро».

Братья еще раз встретились для того, чтобы обсудить вопросы, касающиеся доли каждого в готовящейся Токугавой военной кампании. Встреча произошла на нейтральной земле, где Дзатаки соорудил небольшой помост с белой изящной линией запрета движения. Нарушить святость этой границы под угрозой вечного проклятия не могли даже самые отчаянные головы.

По заранее оговоренному протоколу встречи оба даймё взошли на помост, прихватив с собой лишь по одному телохранителю. Их почетный эскорт стоял по обе стороны помоста, ожидая решения своих господ и готовый в любой момент нарушить перемирие, перейдя к более решительным действиям.

С первого взгляда на Иэясу Дзатаки понял, что брат обречен. Живой мертвец с потухшим взором и горбатой спиной, Токугава шаркал ногами, взгляд его метался.

«Возможно ли так измениться за каких-нибудь два или три года? – недоумевал Дзатаки. – Неужели эта война с Исидо отняла у него все силы?»

– Ваши самураи перешли через охраняемые мной горы Синано. Довольны ли вы теперь, брат?

В какой-то момент Дзатаки показалось, что он будет вынужден повторить вопрос, настолько ушедшим в себя показался ему Иэясу.

– Да. Благодарю вас. – Токугава посмотрел на Дзатаки мутным взором, его голова тряслась. – Могу ли я обеспокоить вас еще одной просьбой?

Дзатаки нахмурился.

– Какой именно?

– Не могли бы вы уступить мне гору Белой Луны, откуда открывается такой замечательный вид на осакский замок? Взамен ее я готов дать вам две свои лучшие деревни, что примыкают к вашей территории, те самые, что так вам нравились.

– Гору Белой Луны? – Дзатаки скрыл удивление. – Это очень хорошая гора. Вид Осаки мне тоже по нраву. Могу ли я спросить вас, почему вы вдруг захотели приобрести у меня эту гору, если это, конечно, не обидит вас? Уж не собираетесь ли вы сидеть на ней, моля Будду простить вам ваши прегрешения, как какой-нибудь бритоголовый монах?

– Монах лучше, нежели самурай, не так ли, брат? – Руки Иэясу задвигались, голова задергалась еще сильнее, кроме того, он противно жевал ртом. – Долг каждого самурая – сделаться на склоне лет монахом, не так ли? Вы отгадали мою мечту, брат. Чувствую, что дни мои на исходе. Скоро я передам власть моему старшему сыну Хидэтада. А пока...

Он закашлялся.

– Простите меня, брат. Кровь убиенных мною стоит у меня в легких, мешая дышать. Я чувствую, что умираю грешником, и от этого мне еще тяжелее. Вот я и решил воздвигнуть три храма Будде на трех разных горах, одной из которых видится мне гора Белой Луны. Впрочем, если это слишком смелая просьба, прошу простить меня. Похожая гора, также глядящая на Осаку – цитадель моего друга и господина на все времена, покойного тайко, – находится на земле господина Касиги, и, если вы откажете, я не сочту это обидным для себя.

– Гора на земле господина Касиги не больше кучки дерьма, жалкое подобие Белой Луны, и вид с нее такой же! – Дзатаки захотел плюнуть, но не посмел осквернить девственность помоста. – Я не отдал бы Белую Луну ни за какие деревни, но раз дело касается спасения души... Решено, брат: она ваша.

Вопреки протоколу, Токугава поклонился Дзатаки первым.

– Вы великодушный человек, брат, мои деревни с их рисовыми полями ваши. Еще раз благодарю вас. Теперь, я чувствую, у меня появится шанс вымолить прощение за все то зло, что я причинил.

В течение пяти дней, действуя подобным манером, Токугава выменял и прикупил себе еще две горы, находящиеся в непосредственной близости от осакского замка. Как только были оформлены все соответствующие купчие бумаги и поставлены подписи и печати, на эти горы поднялись самураи отряда «Сокол», а также призванные наладить там условия жизни слуги и мастеровые.

* * *

Вот уже с неделю господин Исидо ожидал голубиную почту из Эдо. Его шпион получил задание в очередной раз проникнуть в личные покои господина Токугавы и скопировать рисунок шахматной партии, которую они вели. Исидо не знал точно, где сейчас находится его злейший враг: шпионы называли то один, то другой замок. Это можно было расшифровать так: должно быть, почувствовавший себя в смертельной ловушке Токугава мечется теперь по всей стране, вымаливая у других даймё поддержки в своей войне с Исидо. Тем не менее господин Исидо прекрасно знал привычки и наклонности Токугавы-сан, равно как и давно уже изучил все его излюбленные тактики, и, в отличие от других, не верил в то, что Токугава Иэясу сдастся без боя.

Исидо приказал отвечающим за голубей самураям караулить крылатого посланника с восхода до захода солнца. Тому, кто первым увидит парящего в небе голубя, была обещана награда. Но не корысти ради, а из одного только желания как можно скорее и лучше выполнить свой долг самураи дежурили на башне круглые сутки.

– Смотри, голубь! Это я его первым увидел! – возбужденно затараторил дежуривший на голубятне самурай своему приятелю.

– Какой еще голубь? Как будто не знаешь: голуби по ночам не летают.

– А это тогда что? – не сдавался первый.

Он поднял над головой фонарь.

– Что слепишь-то?! Смотрит он... Тебе бы только на лошадиный зад пялиться! Вот, ослепил. Так мы вообще ничего не увидим.

– Говорю тебе: это голубь! – не сдавался первый.

– Голуби ночью не летают.

– А кто летает?

– Летучие мыши. Или какая-нибудь ночная птица. Почем я знаю? Посмотри, у него и размах крыльев не как у голубя, и полет не схож. Летучая мышь – это и есть летучая мышь. Гадость. Причем совершенно бесплатная. Доложи о ней начальнику стражи – и не оберешься взысканий.

– Если это летучая мышь, то почему у нее такое тело? Пресвятая Мадонна, это же... ангел...

Самурай-христианин повалился на колени, приветствуя посланца небес, в то время как его приятель вскинул лук и прицелился.

– Ангел или нет, а границы уважать должон, – с мужицким выговором сообщил стрелок, и в тот же момент у него изо рта вылетел наконечник стрелы.

Все произошло так быстро, что стоящий на коленях самурай даже не успел выхватить меч из ножен. Второй «ангел» – Тахикиро, подлетевшая с другой стороны башни, – с быстротой молнии выпустил вторую и третью стрелу, сразившие самурая-христианина.

Первый «ангел» Бунтаро отсалютовал племяннице понятным самураям отряда «Сокол» покачиванием крыльев и, обрушив на башню первую зажигательную бомбу, увернулся от взметнувшегося пламени. По этому сигналу сразу трое новых летунов приблизились к замку, бросая зажигательные бомбы в узкие, служащие во время военных действий бойницами окна.

Пожар в осакском замке начался в нескольких местах одновременно, не столько принося разрушения, сколько отвлекая внимание Исидо от истинных планов Токугавы.

В то же самое время похожие налеты отряда «Сокол» произошли на землях Оноси и Киямы, с той лишь разницей, что в последних двух случаях налетчики использовали зажженные стрелы, которыми они обстреливали окна и снующих по двору самураев, чьи шелковые кимоно сразу же превращали их обладателей в живые факелы.

Наутро Тахикиро провела смотр своих бойцов, недосчитавшись шестерых. Троих поразили стрелы охраняющих замки лучников, двое по досадной случайности спалили собственные крылья, а один в пылу азарта или желая проявить никому не нужный героизм, ворвался в башню замка, где вступил в неравный бой со стражей и был зарублен на глазах у парящих над ним самураев.

– Сколько можно повторять?! – Маленькая Тахикиро прошлась перед коленопреклоненными самураями своего отряда. – Наш господин запретил вам идти на неоправданный риск. Он подготовил лишь сто «соколов», а с начала войны из-за нелепых случайностей или желания сложить головы в бою, как это и положено воинам, мы утратили уже тридцать. Как я буду смотреть в глаза моему мужу и господину? Даже Токугава-сама говорил, что не любит глупо терять людей, тем более людей, которых пока некем заменить. Что я вам приказала, Бунтаро-сан? Похудеть на пять фунтов. Разве это очень трудно для самурая?

Бунтаро ткнулся лбом в песок.

– Хай. Вакаримас^[79]. Извините, я подвел вас, подвел Андзина-сан. Я не могу жить с таким позором, госпожа Тахикиро. Позвольте мне совершить сэппуку прямо сейчас.

– Повторяю еще раз! – неистовствовала Тахикиро. – Никаких сэппуку, никаких неоправданных жертв! Я отвечаю за вас всех. И за вас, дядя Бунтаро. Тем более что вы у нас, кажется, командир отряда «Акула».

Она прищурила свои красивые наглые глазки, горделиво оглядывая стоящего перед ней на коленях богатыря.

– Вы же знаете, Андзин-сан в качестве исключения разрешил мне участвовать в налете на замок, потому что были нужны хорошие лучники. Я проходил подготовку с Андзином-сан еще в Андзиро и подходил лучше других вызвавшихся самураев. Я знал, что для полетов установлен лимит допустимого веса, но не успел похудеть за отведенные мне сутки. Но, видит Будда, я старался.

– Хорошо.

Тахикиро поклонилась самураям, велев им отдыхать и ждать особых распоряжений от Андзина-сан. В последнее время, когда власть сосредоточилась в руках этой отчаянной девчонки, самураи были вынуждены тренироваться днем и ночью.

Тахикиро, или Ангел Смерти, как прозвали ее познавшие неотвратимость стрел и зажигательных бомб юной красавицы даймё и самураи, Тахикиро за последние несколько недель сделалась настоящим бичом замков и крепостей. Жестокая и зловещая, она наводила ужас на всех и вся.

Провожая ее взглядом, Бунтаро боролся с искушением пустить стрелу в спину зазнавшейся племяннице. Конечно, это можно было сделать и в воздухе около осакского замка, но Бунтаро знал, что подобное может осуществить разве что в мечтах. Ангел Смерти был нужен в этой войне – нужен Токугаве, нужен ему. И что с того, что за последние несколько недель девка невыносимо поднялась и теперь гоняет его как сопливого мальчишку? Сам попросился у Андзина-сан послать «подарочек» подлецу Исидо. А ради такого удовольствия можно потерпеть и общество мерзкой племянницы, и мало ли что еще...

Глава 56

Разбросанные фишки

Приблизительно в то же время в стране началась форменная неразбериха, связанная с нарушением закона о земельных владениях. Самураи одного даймё вдруг без какой-то на то видимой причины переходили границы соседа, добирались до первой попавшейся деревеньки, забирали урожай риса, убивали пытающихся защитить хозяйское добро самураев стражи и растворялись в неизвестности. В городах участились случаи грабежей купцов. Злоумышленники очищали лавки и склады, унося все, что под руку попадалось, и ураганя со злобной изобретательностью враждебных ками.

Доклады о произведенных самураями соседа бесчинствах и следующих за ними недоимках и недочетах шли пред светлые очи обчищенного даймё, и тот, в свою очередь, посылал соседу послание с просьбой дать объяснение действиям своих слуг. Тот с удивлением и негодованием читал присланное ему письмо, после чего вспыхивали реальные ссоры.

Надо ли говорить, что роль самураев-агрессоров брали на себя рассредоточенные по всей Японии самураи Токугавы? Переодеваясь в кимоно принятого у одного даймё цвета, они отправлялись куролесить к его соседу, а через некоторое время, если тот не отвечал агрессией, делали «ответный ход» за оскорбленную сторону.

В результате таких действий Токугаве-сан в считаные месяцы удалось поссорить между собой прежде выступающих вместе против него даймё. Теперь, когда у каждого из них был свой индивидуальный и весьма близкий враг (а Токугава следил, чтобы вражда сеялась именно среди соседей), он мог уже спокойно готовить решительный и открытый бой с Исидо. Все равно больше половины даймё остались без риса, а следовательно, и денег. Значит, у них едва хватает средств на снаряжение отрядов для разрешения междоусобных конфликтов и охраны собственных пределов, не говоря уже об участии в войне Исидо против Токугавы.

Разумеется, через самое короткое время «обиженные» даймё наперегонки начали пенять Токугаве на неправильное ведение войны. В ответ тот писал полные сочувствия и негодования на действия неизвестных банд, которых ввиду подлости их стратегии и самураями-то назвать нельзя, письма. Разумеется, все «обиженные» даймё знали или узнавали впоследствии, кто стоит за разбойными нападениями на их территории, ведь шпионская сеть в Японии всегда была на высоте. Но кто же может признаться в открытую, что только за господином Токугавой наблюдают до нескольких десятков, а то и сотен платных осведомителей?

Но еще более жестокий, безжалостный удар ждал даймё Оноси и Кияму, владельцев главных в стране портов, когда серфингисты отряда «Акула» взяли на абордаж спокойно дожидающийся прилива, необходимого для успешного отплытия, сам «черный корабль», груженный золотыми слитками, – «Санта-Лючию».

Отряд возглавлял Ал. Легкая и незаметная абордажная команда окружила «черный корабль» еще до того, как их присутствие стало заметно с берега, и на перехват вышли несколько джонок, битком набитых лучниками. Снующие, словно танцоры, вокруг «черного корабля» самураи выстреливали абордажными крючьями и тут же забирались на борт, вооруженные ножами и короткими мечами. А сверху, на недосягаемой для стрел высоте, парили несколько «соколов» с зажигательными бомбами.

Стремительная атака дала свои результаты; правда, несговорчивые португальцы все-таки получили пару небольших зажигательных бомб, но пожар быстро удалось потушить, так что в целом «черный корабль» не пострадал. Овладевшие верхней и артиллерийской палубами самураи «Акулы» быстро развернули орудия в сторону обстреливающих их из луков самураев в джонках. Первый же выстрел разнес в щепки полную самураев лодку, второй шарахнул по пристани, где уже начали было формироваться новые отряды.

Сквозь дым и гвалт почти никто не заметил маленькие рыбацкие лодки, подплывшие со стороны выхода в море к «черному кораблю» и до поры до времени скрываемые за его мощным телом. Эти лодки доставили на борт португальского корабля Уильяма Адамса, которому Токугава так и не позволил грабануть «Санта-Лючию» в нейтральных водах, чтобы смыться затем со всем капиталом. Кормчий изнывал от злобы и бессилия, но подчинялся великому даймё. В конце концов, лучше быть первым человеком при правителе Японии, чем гнить на дне какой-нибудь выгребной ямы в том же Андзиро.

Кроме него лодки доставили на борт «черного корабля» набранную им в Нагасаки команду португальских и испанских моряков, а также остатки команды «Лифде», которые вновь были готовы пойти с ним на риск и пиратский произвол. Уильям Адамс (а после того как ему удалось почувствовать реальную власть, он уже не разрешал даже в шутку именовать себя Блэкторном) дожидался начала прилива. Ветер дул как по заказу, а рядом с ним была женщина его мечты – Тода Марико.

Самураи отряда «Акула» продолжали отстреливаться от все еще преследовавших их джонок. Нескольких особо навязчивых Адамс подмял под махину «Санта-Лючии». До него донеслись крики и стоны тонущих людей. Один за другим с борта «черного корабля» были выброшены португальцы – те, что полетели в воду живыми, в отличие от самураев с потопленных джонок, умели плавать. Постепенно каждый член команды занял свое место, и можно было уходить в море.

Когда опасность быть расстрелянным джонками миновала, а перед глазами открылись бескрайние просторы моря, Адамс обнял за талию стоящую рядом с ним женщину.

– Дорогая, – шепнул Уильям на ухо Марико, – готова ли ты пойти за мной на край света? Здесь и сейчас мы можем соединиться навечно. Теперь мы дьявольски богаты и будем очень счастливы вместе, так что только смерть разлучит нас. Марико, любимая, подумай сама: впереди у нас слава и богатство, позади... – Он махнул рукой. – Что дали тебе эти самураи, эта страна? Я смогу...

Но он не успел закончить заранее подготовленный монолог. Острое лезвие стилета кольнуло его в шею. Напротив его глаз светились стальным блеском глаза лучшего шпиона и непревзойденного воина Токугавы Тоды Марико.

– Я тоже самурай, Андзин-сан.

Она улыбнулась проходящим мимо пиратам, делая вид, что прижимается к кормчему. Ее стилет был прикрыт рукавом кимоно, словно это было не оружие, а убийственный шип, выросший прямо из руки Тоды Марико.

– Ведите корабль по намеченному курсу, кормчий. И учтите, что, даже если ваши люди перебьют всех находящихся на борту самураев «Акулы», для того чтобы заставить вас привести корабль к Токугаве-сан, будет достаточно и одного человека, самурая, а именно – меня. И еще одно: я убью вас при первой же попытке предать моего господина. А без вас, без кормчего, «черный корабль» никогда не доплывет до земель варваров. Вакаримас-ка?^[80]

Принеся сокровища варваров своему сюзерену Токугаве-но Иэясу, Марико не могла скрыть переполнявшего ее счастья. Наконец-то можно не изображать из себя влюбленную дуру, пороча свое имя и имя любимого мужа! Наконец-то можно забыть об этих проклятых варварах и быть просто японкой, просто самураем, любящей женой и матерью. В результате проведенной операции наследство ее сына возросло сразу в десять раз, и Токугава ждал его в замке, чтобы принять на почетную службу.

Марико была просто счастлива и хотела только одного – поскорее добраться до своего дома в Эдо, где можно будет помыться в бане, заставив служанок тереть ее и тереть, чтобы кожа утратила само воспоминание о проклятом Блэкторне, Адамсе, или как его там, о его неуклюжих ласках, его поцелуях. Она ляжет в ароматную ванну, потом переоденется во все чистое, будет спать в своей постели. А на следующее утро проснется совсем другим человеком! И не вспомнит, никогда не вспомнит Андзиро, Золотого Варвара, Уильяма Адамса. Особенно Адамса.

Впрочем, а кто это такой?..

Глава 57

Обещание любви

Теперь, когда золотые слитки с «черного корабля» перекочевали в главную башню замка Токугавы в Эдо, служившую сокровищницей, Токугава мог уже посвятить себя более мелким делам. Так, он принял вассальную клятву от господина Киямы. В доказательство верности Токугаве-но Иэясу последний помог разгромить своего давнего недруга Оноси, что немало упростило задачу самого Токугавы, у которого явно не хватало людей, для того чтобы одновременно и поддерживать беспорядки на вражеских территориях, и вести борьбу на основных фронтах.

После Киямы Токугава снизошел до давным-давно просящей встречи Осибы, приехавшей в Эдо и ожидающей приглашения в замок, проживая в одном из лучших постоялых дворов города. Встреча состоялась в главном зале дворца, где Токугава обычно принимал большие делегации, устраивал военные советы и пиры.

Войдя в зал, мать наследника встала на колени перед Токугавой, ткнувшись своим высоким красивым лбом в белый мат на полу и оставаясь в такой позе вплоть до милостивого разрешения даймё подняться.

– Позвольте прежде всего осведомиться о вашем здоровье, Токугава-сама. – подобострастно начала она, незаметно оглядывая зал, в котором никогда прежде не бывала.

Полированное дерево приятно сияло чистотой и опрятностью. Идеально белые татами походили на снег на вершине горы, в то время как кедровые стропила возле помоста Токугавы-сан и стена за ними отливали золотом. Воздух был свежим, но одновременно с тем насыщенным дивными ароматами – должно быть, так благоухал благородный кедр. Древесину доставили в Японию с «черным кораблем», и она стоила бешеных денег. Сам даймё был, как всегда, одет самым непритязательным образом – в шелковое коричневое кимоно и черный пояс. Вопреки донесениям шпионов, он выглядел не просто здоровым, а еще и помолодевшим лет на пять.

– Благодарю вас, я здоров. А как ваше здоровье? – осведомился Токугава, вполуха выслушивая ритуальный ответ.

– Я хотела бы попросить у вас прощения за Андзина-сан.

Осиба кокетливо поправила ворот своего изящного кимоно из редкостного жатого шелка. Верхнее было темно-зеленого цвета, а нижнее – салатного. Это сочетание придавало свежесть ее лицу – все еще самому красивому лицу в Японии.

– Ваши извинения принимаются, госпожа, – легко кивнул ей Токугава. – Тем не менее я хотел бы поговорить с вами на другую тему.

Он выдержал выразительную паузу, достойную лучшего актера театра но.

– На другую?..

Осиба смотрела в глаза Иэясу, пытаясь прочесть в них свою судьбу.

– Очень скоро я подчиню себе большую часть княжеств и займу приличествующее мне положение сёгуна.

Снова выразительная пауза.

Осиба попыталась выдержать тяжелый взгляд даймё, но в конце концов сдалась, кивнув головой.

– Хай.

– Тогда я хотел бы принести клятву моей стране, а сейчас и вам лично, что через шесть лет, когда господин Хидэёри достигнет возраста, приличествующего для того, чтобы стать кампаку, я передам ему бразды правления.

Снова взгляд, и снова госпожа Осиба была принуждена кивнуть, произнеся: «Хай».

– Шесть лет я буду править Японией по законам тайко, и только в вашей власти решить, хотите ли вы примкнуть ко мне или встанете на сторону моих врагов. В случае если вы хотите разделить со мной победу, вам придется выйти замуж, став частью моей семьи.

– Я стану вашей женой?

Осиба не ожидала такого поворота дел.

– Это было бы большой честью для меня, но, боюсь, что это невозможно. Вы выйдете замуж за моего сводного брата. После окончательной победы ему отойдут все земли не присоединившихся ко мне даймё-христиан.

Осиба была в растерянности.

– Это большая честь для меня. И я благодарю вас за это предложение. Но могу ли я спросить вас напрямик: отчего вы не желаете жениться на мне сами?

– Это невозможно, моя госпожа, потому что между нами всегда будет стоять один человек.

– Тайко?

– Тайко мертв. И мне нет дела до того, имели вы любовников после смерти тайко или нет. Сейчас вы свободная женщина и можете делить ложе с кем пожелаете. Я говорю об Андзине-сан.

– Что?!

На какой-то момент Осиба потеряла дар самообладания, повысив голос, который разнесся по залу многоголосым эхом. Устыдившись такого непростительного срыва, Осиба склонилась, прошептав извинения.

– При чем здесь Андзин-сан? Я не любила, а пытала его... Разве пытки раскаленной кочергой могут быть приравнены к постельным развлечениям? Я не спала с ним и готова поклясться вам в этом головой своего единственного сына Хидэёри. Я лишь пытала его.

– Я видел следы пыток. – Токугава тоже понизил голос до громкого шепота. – Кто учил вас пытать, дорогая госпожа? Вы не пытали, а гладили его, подозреваю, получая от этого неземное наслаждение. Вы подобны Ябу-сан, кипящий стебель которого твердеет и изливается соком, когда он слышит вопли своих врагов, которых он варит в котле.

– Простите меня, господин Токугава, но меня не учили пытать своих врагов! – Осиба не ожидала подобного обвинения и не была к нему готова. – Я простая женщина, которой внушали придворные манеры и то, как следует служить своему мужу. Я знаю чайные церемонии и...

– Орден «Хэби» всегда отличался умением вытягивать интересующие их сведения из своих пленных. Признайтесь, вы любите Андзина-сан? Или, во всяком случае, желали бы заполучить его на свое ложе?

Подобное обвинение было настолько грубым, что привыкшей к словесным баталиям бывшей наложнице тайко сделалось не по себе.

– Любовь – иноземное слово. Но я понимаю его значение. Я не люблю Андзина-сан и никогда не любила его.

Она гордо выпрямилась, смотря в глаза Токугаве взглядом готовой к прыжку кобры.

– Тем не менее я думаю иначе. А значит, после того как вы сделаетесь моей женой, я должен буду обезглавить вас по любому ничтожному поводу. Представьте, госпожа: мы поженимся, а потом я получу донос, в котором будет сказано, что вы даете другому мужчине повод желать вас. Вы же знаете, что все высокопоставленные вельможи рано или поздно получают подобные послания. И что же, смогу я поверить в вашу невиновность, если даже сейчас я ревную вас к Андзину-сан?

– Тогда заберите его голову!

– Забрать голову? – Токугава сделал вид, что обдумывает предложение Осибы. – Я много раз думал об этом. Но моя окончательная победа во многом зависит от Андзина-сан. Я не могу потерять столь нужного мне человека. По крайней мере, до окончания войны.

Осиба закусила губу. Война могла длиться десятки лет. Даже после того как Токугава объявит себя сёгуном, он сможет сказать, что Андзин-сан нужен ему для подавления сопротивления неприсоединившихся даймё. Сейчас ей двадцать семь лет, она молода и красива. Будет ли Токугава столь же милостив к ней, когда ей будет сорок или пятьдесят?

– Господин Дзатаки действительно получит земли неприсоединившихся даймё-христиан? – пошла она на попятную.

– Да, в том случае, если принесет мне вассальную клятву верности. – Токугава сохранял каменное выражение лица, ничем не выдав охватившей его радости. – Если же он посчитает возможным встать на сторону врагов, ему придется разделить их участь. Как видите, все просто. Брак с Дзатаки снова делает вас частью правящего дома. Что же касается моего брата, то должен признаться: он любит вас!

Последний довод поразил сердце прекрасной Осибы подобно не знающей промаха стреле. Ее лицо порозовело под гримом. Она вздохнула и счастливо улыбнулась.

– Это меняет дело. Я не хотела бы становиться женой человека, который берет меня просто как военный трофей или залог мира. С этого момента я ваш вассал и самый преданный из ваших союзников. Клянусь вам в этом клятвой «Хэби!»

Глава 58

Бой за Осаку

Решающий бой за Осаку должен был воссоединить разрозненные отряды Токугавы и либо упрочить его притязания на власть, либо передать венец победы Исидо. Две армии встретились в долине Имацу, расположившись друг против друга. Началось сближение.

Раннее утро было свежо и прекрасно. Солнце играло на доспехах военачальников, сбруях лошадей, на ножнах мечей. За спинами защитников Осаки было море. Море, которое должно было предательски погубить Исидо, принеся победу его врагу.

Но сиката га най, как сказали бы японцы (в смысле – ничего не поделаешь). Кто-то должен был пасть, кто-то – выиграть сражение и власть в стране. Ал и его отряды считали, что победить должен Токугава.

Самураи мушкетного полка были рассредоточены среди остальных самураев, с тем чтобы они до поры до времени не привлекали внимания своим вызывающим отсутствием самурайских мечей.

Две армии, похожие на две одинаковые полосы, поддерживающие горизонт, сближались. Вернее, двигались лишь нападавшие самураи Токугавы. Защитники Осаки рассредоточились на несколько флангов, призванные оборонять город-крепость до последнего дыхания последнего самурая.

Обычно, когда две армии оказывались на расстоянии полета стрелы, и с той и с другой стороны сыпались привычные в таких случаях ругательства и издевки, призванные раздразнить противников, с тем чтобы те очертя голову ринулись вперед, теряя по дороге силу и изнывая под тяжестью собственной брони. В этот роковой для Исидо день все было по-другому. Готовые сорваться с губ оскорбления в адрес армии Токугавы застыли на искаженных ужасом или смертью лицах защитников Осаки.

Вдруг неорганизованная полоса самураев Токугавы, словно по мановению волшебных граблей кумицу, разделилась на десять отдельных фаланг, каждая в пять рядов по двадцать пять человек; пять фаланг выстроились в авангарде, а пять за ними в резерве, на расстоянии ста шагов. Одновременно передние ряды выстрелили из ружей. Неожиданный залп оглушил противников. Стоящие в первых рядах самураи Исидо начали падать.

Раздался короткий приказ, и только что стрелявшие самураи Токугавы встали на одно колено, перезаряжая ружья. В это же время вторые ряды подняли мушкеты и выстрелили над ними, после чего тут же встали на одно колено, освободив простор для выстрела третьим, и так далее.

Со стороны Исидо опомнившиеся было самураи начали стрелять из луков, но расстояния явно не хватало. В самое короткое время позиция защитников Осаки была завалена трупами. Мушкетная и оружейная пуля летела дальше, нежели стрела, выпущенная из лука или арбалета. Это было настоящее побоище.

Расстреляв авангард Исидо, воины Токугавы начали продвигаться вперед. Стреляли, заряжали, снова стреляли. И все это без остановки. Боевые знамена первых подразделений защитников Осаки попадали в пыль, меж тем самураи Токугавы уже шли по трупам, минуя первые рубежи обороны.

Тут на армию Токугавы обрушилась находящаяся до этого в резерве конница, возглавляемая сыном Исидо. Она двинулась сбоку, скомкав строй стрелков. Но ей тут же противостояла рассредоточенная пехота, и за ней навстречу конным противникам вылетела равная им по численности конница. Фаланги смялись, на поле боя возникла неразбериха. В какой-то момент ведущий своих самураев Ал не успел зарядить мушкет, и защищающий его своим щитом самурай охнул и свалился на землю, сраженный стрелой. В следующий момент Ал увидел над собой брюхо коня и, тут же получив по затылку, потерял сознание и упал на труп своего телохранителя.

К счастью, Ала сразил не самурайский меч, а копыто коня, в одну секунду перепрыгнувшего через вырубившегося геймера, унеся своего более опасного седока в сторону. Ал не досмотрел окончание сражения. Не видел он и того, как осакский замок был атакован и почти что спален самураями «Сокола» и как в решающий момент сражения по крепостным стенам ударили снятые с «Лифде» пушки. Не слышал он и шума, произведенного голландским боевым кораблем в гавани. Все это он мог только представлять себе, валяясь в заново отстроенном после пожара гостевом домике осакского замка, куда его вместе с его наложницами поместил после знаменитой битвы Хиромацу.

Удар был не очень сильным, и Ал быстро шел на поправку. Тем не менее он уже не участвовал в карательных операциях и битвах по завоеванию земель, все еще стоящих в оппозиции к даймё Токугаве.

Война продолжалась, сочась капельками крови из еще свежих ран. Исидо был еще жив, но скрывался вместе со своими приближенными и кучками то и дело досаждающих Токугаве-сан самураев. Мало этого, из его личных комнат исчезла шахматная доска с бесконечной серо-коричневой партией. Должно быть, таким образом бывший комендант пытался сообщить Токугаве, что их партия еще не закончена.

Сразу же после того как придворный доктор Токугавы-сан разрешил Алу выходить из дома, он устроил смотр своих отрядов, которые уже не принимали участия в сражениях по причине нехватки людей. В одной только битве при Осаке полег почти весь «Сокол». Тахикиро получила серьезные ожоги, когда ее дельтаплан был обстрелян горящими стрелами. Правая рука и плечо сильно пострадали, но врачи уверяли, что здоровый молодой организм возьмет свое. Повидав перебинтованную наложницу, Ал пообещал ей в самом скором времени набрать новых самураев, которых вместе с ним должен был готовить оставшийся невредимым, но сделавшийся как будто старше Оми.

Шло время.

Последние деньки перед родами Фудзико чувствовала себя неважно. Она то вдруг ни с того ни с сего заливалась слезами, точно атакованная враждебными ками, то пускалась бранить слуг, которые, по ее словам, постоянно допускали небрежности, пользуясь тем, что госпоже не до них.

Ал уже с месяц не спал с ней, пользуясь услугами служанок. При этом Фудзико не уставала умолять его сходить в какой-нибудь чайный домик или выбрать себе по вкусу наложницу, с которой ему будет приятно проводить ночи. Но как только Ал начинал оказывать знаки внимания какой-нибудь девушке, Фудзико тут же уходила в свою комнату, где заливалась слезами, сетуя на то, что муж решил развестись с ней, предпочтя ей другую.

Вникнув в семейные затруднения Андзина-сан, Марико растолковала ему, что, когда Фудзико была беременна первым ребенком, у нее были срывы и похуже, поэтому муж отправлял ее на последних месяцах беременности в деревню. В конце концов, Ал мог отослать ее в какой-нибудь буддийский монастырь или снять отдельный домик, в котором Фудзико, наконец, и разрешится от бремени. Но Ал еще не забыл, как его самого заманила в ловушку коварная Осиба, и опасался потерять Фудзико. В Эдо, при дворе Токугавы, где теперь жила семья Ала, Фудзико охраняли лучшие самураи. Поэтому Ал считал за благо поменьше бывать дома и побольше – среди своих самураев, которых после штурма Осаки осталась жалкая кучка.

Дел у него было невпроворот. Он планировал отправиться с инспекцией в бывшие владения господина Оноси, где, по свидетельству Бунтаро, располагалась роскошная гора, вершина которой была словно аккуратно срезана мечом. Бунтаро считал это место идеальным для создания там новой подготовительной площадки для «Сокола».

Казначей Токугавы-сан выдал денег на покупку вооружения и наем новых ронинов. Ал вызвал к себе своих людей и, повысив всех в звании, отправил часть из них закупать необходимое оружие, а часть – набирать новых самураев. К слову, в результате отряды пополнились бывшими самураями Исидо, вплоть до начальника его личной охраны Нагае.

Во время военных действий и на тренировках маленькие отряды Ала неизменно несли огромные потери. Поэтому каждый человек в них был на вес золота. Теперь Ал рассчитывал набрать новых рекрутов, желающих попробовать свои силы в самурайской авиации, причем в этот раз он уже хотел подготавливать сразу два или три отряда. При этом Ал считал за благо держаться как можно дальше от замка и обитающего там в изобилии начальства, расположившись на пожалованных ему Токугавой землях.

Глава 59

Незапланированная встреча

Дата отъезда из Эдо была уже назначена, Ал собирался в дорогу, как вдруг выезд был отложен внезапным приказом Токугавы-сан срочно отправляться на границу его земель с землями даймё Киямы, где на большом поле будет выстроен помост для переговоров, по обеим сторонам которого встанет почетная стража. Ал уже видел такую конструкцию, когда Токугава встречался с господином Дзатаки и выторговывал у него горы. Поэтому он решил, что Токугава желает, чтобы он присутствовал на его переговорах с каким-нибудь не присоединившимся пока даймё.

– Я хочу, чтобы вы отправились в указанное место завтра на рассвете. – сообщил Токугава доверительным тоном.

В разговоре с Алом он старался придерживаться простых и коротких фраз, которые были Алу более понятны.

– Хай, Токугава-сама, – поклонился Ал.

– Господин Кияма ныне наш союзник и вассал, но перед принятием присяги он попросил меня о необыкновенной вещи. Он хочет говорить с вами, Андзин-сан.

Токугава убедился, что Ал все понял и продолжил:

– Я не знаю, о чем пойдет разговор, чего хочет Кияма, что он задумал. Но эта встреча очень важна для всех нас.

Сёдзи за спиной Ала качнулись, и охранник сообщил, что Тода Марико только что прибыла в замок и почтительно ждет позволения войти. Токугава кивнул, и прекрасная Марико в малиновом кимоно опустилась на колени перед своим сюзереном. Теперь Токугава мог говорить более свободно.

– Что вы думаете о этом? Для чего Кияме понадобилось увидеться и говорить с вами, Андзин-сан?

Ал пожал плечами.

– Задам вопрос по-другому: встречались ли вы когда-либо с даймё Киямой или его людьми?

– Никогда.

Ал был в замешательстве.

– Слышали ли вы что-нибудь о Кияме?

– Да. Но только то, что он католик и что после взятия «черного корабля» мы лишили его изрядной доли барыша. Я бы на месте господина Киямы постарался отомстить.

Лицо Токугавы-сан помрачнело.

– Я тоже. Но не в открытую. Если господин Кияма посмеет убить моего посланника на помосте переговоров, это грозит смертью и ему, и всем членам его семьи вплоть до тетушек и двоюродных сестер. В то время как он подписал со мной мирный договор, благодаря которому не утратил пока ни пяди своей земли. Зачем человеку, только что выбравшемуся из петли, искать себе новую? Что вы думаете по этому поводу, Марико-сан?

– Боюсь, что я ничего не могу придумать. Но, быть может, господин Кияма желает просто поглядеть на человека, сумевшего провернуть такое дело. Ни для кого не секрет, что легенды о... – Она запнулась, не зная, стоит ли продолжать дальше. – Легенды о Золотом Варваре можно услышать в каждом селении, причем одна страннее другой. Это может быть обыкновенное любопытство. Простите, но голова Андзина-сан, насколько дорого ни ценил бы ее господин Кияма, всяко не стоит голов всей его семьи. Во всяком случае, при желании ее можно получить и более простым способом, причем не навлекая на себя подозрений. Я уверена, что эта встреча вполне безопасна для Андзина-сан. Но, разумеется, я могу ошибаться.

Токугава перевел взгляд на Ала.

– Что вы думаете по этому поводу, Андзин-сан?

– Господин Кияма успел собрать сведения обо мне, в то время как я ничего не знаю о Кияме-сан. А значит, у меня нет ни одного шанса проскользнуть мимо расставленных им ловушек.

Ал помрачнел. Война утомляла его. Он мало спал и ел когда придется или когда его буквально усаживали за походный столик. Дома же он валился спать и спал без снов. Или не мог уснуть, и тогда его изнуряла какая-нибудь служанка.

– О господине Кияме можно сообщить только то, что он происходит из одного из самых знатных самурайских родов Японии, – подумав, сообщил Токугава.

– Почему он принял христианство? Его отец был христианином? – спросил Ал.

– Я слышала, что, когда ему исполнилось двадцать пять лет, он и господин Оноси заразились проказой. Но господин Кияма сумел излечиться от нее, а господин Оноси болен по сей день.

– Господин Оноси умер несколько дней назад, – поправил Токугава Марико.

– Да, простите, господин. Я несколько дней не была в Эдо и не слышала об этом. – Она вздохнула. – Господин Кияма излечился потому, что уверовал в господа Иисуса Христа и пообещал, что, если ему удастся вылечиться от проказы, он примет христианство и то же сделают все его самураи. Чудо свершилось, он вылечился. А господин Оноси – нет, хотя потом тоже крестился вслед за Киямой-сан.

Ал задал еще несколько вопросов, которые не сделали ситуацию более понятной. И вот теперь он должен был собираться в дорогу.

«Как, интересно, этот самый господин Кияма собирается разговаривать со мной? Если взять на помост в качестве переводчицы Марико, придется остаться без телохранителя, а это равносильно выйти голому и безоружному против вооруженного до зубов противника. С другой стороны, не дурак же этот Кияма, чтобы гробить себя из-за какого-то чужака, пусть даже этот самый чужак и подсыпал ему под хвост перца».

* * *

Не доверяя слугам, Фудзико собственноручно укладывала кимоно господина. Кроме самураев, личного повара и массажиста с Алом должны были поехать две ее служанки.

Ал оглядел поклажу и, не заметив среди писчих принадлежностей словаря отца Алвито, который он постоянно возил с собой, попросил жену принести его из спальни. Фудзико с готовностью улыбнулась ему и, неуклюже поднявшись, побежала выполнять просьбу, но остановилась в дверях.

– Простите, господин, но книга отца Алвито находится в вашем сундучке, прикасаться к которому вы запретили под страхом смерти...

– Тебе я вполне доверяю, – рассмеялся Ал.

Фудзико тут же скрылась за сёдзи. Ал услышал ее удаляющиеся шаги, потом все стихло. Где-то в доме играл ребенок, служанка Кито пела грустную песенку.

Неожиданно мирную атмосферу дома разорвал дикий крик Фудзико. Ал бросился к жене. Та стояла на коленях перед открытым сундуком, ее лицо было закрыто руками.

– Что с тобой? Ребенок? Да?

Ал сгреб, по-видимому, не соображающую ничего Фудзико и, подняв ее на руки, перенес на ложе.

– Живо за врачом! Кажется, началось, – крикнул он сбежавшимся на крик слугам.

Лицо Фудзико было мертвенно бледно, в руках она сжимала отрез дорогого шелка, лежавшего прежде на дне сундучка.

– Фудзико, что с тобой? – снова спросил Ал, но не получил ответа. В глазах жены застыло безумие. – Фудзико, ответь мне: тебе больно? Это ребенок? Да?

– Нет. – Фудзико взглянула на Ала и залилась слезами. – Да, господин.

Неожиданно она вырвалась из его объятий и, встав на колени, начала отбивать поклоны.

– Что ты делаешь, ненормальная?! Опомнись!

Ал снова поднял Фудзико и прижал к себе.

– Я виновата, господин. Не знаю как, но я виновата. Этот ребенок. Мой первый ребенок. Господин, ради Будды, ради надежды родиться в новой жизни самураем, ответьте: откуда вы взяли этот шелк?

Она поднесла кусок к глазам Ала. Ее руки тряслись, по лицу катились крупные слезы.

Ал понял далеко не все. Но, присмотревшись к шелку, догадался, о чем спрашивает его жена.

– Это... Это маленький Минору. Наш приемный сын. Блэкторн притащил его откуда-то еще в осакском замке. Он сумасшедший и сам не знал, откуда взял его. А я, видишь, оставил. Куда было девать? Никто вроде не хватился, и...

Он уже понял, что произошло, и теперь сам с удивлением и невольным ужасом смотрел на кусок шелка. Конечно, Марико говорила, что Токугава казнил мужа и ребенка Фудзико. Малышу был месяц или два. Ал тогда чуть было не возненавидел Токугаву за то, что тот повелел убить и отца, и сына. Сын-то в чем виноват? Он до сих пор опасался, как бы Фудзико вдруг не начала опять строить из себя преданного вассала Токугавы и не предала еще нерожденного ребенка, которого Ал давно уже считал своим. Все это время он не настаивал на том, чтобы жена заботилась о его приемыше, опасаясь, что общение с ним натолкнет ее на неприятные воспоминания. И вот ведь как все повернулось.

– Его никто не тронет. Никто не посмеет рассказать Токугаве о малыше. Слышишь ты? Никто. Даже ты. Это будет нашей тайной. Нашей семейной тайной. Ни для кого, поняла? Ни для кого в целом мире! В каждом доме есть свои тайны. Будут и в нашем. Никому не говори, Фудзико. Поняла?..

Она кивнула, вдруг уставшая от своей истерики, крика, волнений и всей этой ужасной жизни.

Глава 60

Разрубая узлы

Марико-сан последний раз подняла глаза на икону, осенив себя крестным знамением. И затем гордо взглянула в глаза Бунтаро.

– Додзо, Бунтаро-сан. – Она опустила голову с высокой прической, на шее поблескивала тонкая золотая цепочка с распятием. – Додзо.

Бунтаро зарычал и со всей силой рубанул по шее жены мечом. Лезвие легко отсекло голову, прошло сквозь татами и застряло в деревянном полу. Бунтаро не уклонился от потока крови, который омыл его колени.

– Все кончилось, – сказал он себе, вытирая меч о пояс. – Все.

Он чувствовал себя опустошенным, но ожидаемое успокоение не наступило.

Бунтаро взглянул на труп жены и, перешагнув через него, вышел из комнаты. Этот труп был чужим. Бунтаро не знал лежащей на полу женщины. Не мог знать.

Он прошел до лестницы и, скупо отреагировав на приветствие дежурившего там самурая, спустился на второй этаж, комнаты на котором занимали его жена и наложницы. Словно пьяный, шатаясь и еле переставляя вдруг сделавшиеся тяжелыми ноги, он распахнул дверь в комнату Марико и только тут, увидев на кровати приготовленные для нее служанкой гребень и купальный халат, заплакал. Он плакал, не стыдясь своих слез и стараясь обнять все вокруг: широкий пояс, кимоно, почувствовать едва уловимый запах ее тела на постели, перемешанный с запахом ароматического масла, которое Марико любила, чтобы массажистка втирала ей в тело после ванны, запах духов...

– Скорей бы все закончилось, на самом деле. Долго ли еще тут мучиться?..

Марико, любимая и любящая женщина, хатамото и самурай, верный вассал клана Токугава. Конечно, он знал, что до своего замужества Марико уже была шпионом Токугавы-но Иэясу – лучшим шпионом. Мало того, Токугава посвятил его в план приставить жену к чужеземцам, с тем чтобы она выведывала их секреты и защищала своего господина. И он, Бунтаро, был вынужден согласиться с планами сюзерена. И вот теперь, когда Марико вернулась к нему, увеличив доход их сына в десять раз и добившись повышения по службе самого Бунтаро, а на самом деле покрыв его несмываемым позором, он был вынужден убить ее.

Бунтаро плакал, а наверху, в его комнате, слуги тихо и безропотно убирали труп хозяйки, меняли татами, вытирали кровь.

Ничего не произошло. Сам Токугава будет вынужден смириться с потерей своего шпиона, потому что измена – самый страшный грех, какой только существует на земле, и расплата за него одна – смерть. Тем не менее Бунтаро не чувствовал себя очищенным, поэтому он приказал слуге подать новое кимоно, бросив ему на руки залитое кровью старое, и отправился в замок, где в гостевых домиках жили иноземцы.

Приблизившись к посту охраны, Бунтаро попросил одного из стражников сообщить Блэкторну, или, как он теперь сам себя называл, Адамсу, что его срочно ждет Токугава и ему, Тоде Бунтаро, приказано доставить его. Никто не обнаружил фальшивой интонации в голосе Бунтаро, никто не угадал его намерений.

Заведя Уильяма Адамса за угол дома, где бдительная стража не могла увидеть того, что он намеревался сделать, Бунтаро выхватил меч, так что кормчий не успел даже отступить, и рассек его от плеча до пояса. Тело Адамса развалилось в движении. Но – Бунтаро это видел с максимальной отчетливостью – глаза врага успели узреть свою страшную участь, прежде чем Адамс грохнулся оземь, а его сердце вывалилось из груди. Бунтаро пришлось надавить на труп ногой, для того чтобы вытащить застрявший в кости меч.

Подбежавшая стража попыталась было расправиться с Бунтаро, но куда там. Он выхватил меч у одного и, крутанувшись на месте, отрубил второму нападавшему руку, после чего утопил меч в животе третьего стражника.

Пока на шум и крики к месту расправы бежали другие самураи, извлекший уже меч Бунтаро встал над трупом своего врага, широко расставив ноги, и принялся методично расчленять тело, как учил его отец, когда Бунтаро был еще сопливым юнцом. Подобная практика была обязательна, так как помогала юному самураю научиться хладнокровию и начисто вытравляла в нем страх перед кровью, ранами и трупами.

Расчленив тело и получив, наконец, удовольствие, Бунтаро отдал меч в руки офицера стражи и, совершенно успокоившись, пошел сдаваться властям.

* * *

Утром в назначенное время Ал так и не дождался Марико-сан. Очень удивленный, он спросил о переводчице у начальника стражи. Тот заверил его, что госпожа Тода отсутствует по весьма уважительной причине и, к сожалению, не сможет присутствовать во время встречи Ала с Киямой.

– Я надеюсь, с госпожой Марико все нормально? Она здорова? – спросил Ал.

Его беспокойство усилилось еще и оттого, что до этого японцы всегда соблюдали любые договоры и были точны и пунктуальны до мелочей.

– Да, с ней уже все в порядке, она вполне счастлива, – горько улыбнулся офицер стражи. – Не беспокойтесь, Андзин-сан, и извините, пожалуйста. Господин Токугава велел передать вам, что господин Кияма имеет огромный опыт общения с португальскими и испанскими священниками, вы сумеете понять друг друга. Впрочем, если вы, несмотря ни на что, настаиваете на переводчике, он может предложить вам отца Алвито, который, несомненно, будет рад оказать услугу такому заслуженному воину, как господин.

Алу нравился священник, он был обязан ему бесценным словарем и до сих пор не извинился за то, что во время бегства Токугавы-сан из Осаки захватил его корабль, угрожая Алвито оружием. Как же давно это было... Что же касается телохранителя, то Ал был уверен в правоте слов Марико: если господину Кияме понадобится убить Ала, он не станет собирать столько свидетелей, а значит, нет повода для беспокойства.

– Я выбираю отца Алвито, – сообщил Ал и сел на своего коня.

Глава 61

Здравствуй...

Еще издалека Ал заметил деревянный настил, приготовленный для переговоров. Около помоста стояли и сидели на земле люди. Ал спешился. Идущие за его конем и все время чесавшие языки самураи сделали серьезные лица и прошествовали за своим господином. Ал предъявил письменное приглашение Киямы и пропуск, подписанный Токугавой, страже.

Со стороны ближайшей деревни показалась торжественная процессия с красным паланкином во главе. Ал оправил кимоно и пояс, потрогал мечи. Последнее время у него, как и у многих самураев, завелась привычка держать руку на рукояти меча. Не то чтобы он имел обыкновение вытаскивать меч по любому поводу и без оного, просто так было удобно.

Кияма оказался невысоким узкоглазым пожилым японцем с седеющими волосами и черной, точно смола, аккуратной бородкой. Этот контраст говорил о двойственности натуры даймё. Кияма был одет в оранжевые и красные тона, на шее у него красовался круглый амулет с изображением змеи, кусающей свой хвост.

Ал и Кияма сели на предназначенные для них подушки. За спиной даймё встал пожилой жилистый самурай с длинными, как у запорожца, усищами и умным, внимательным взглядом. За спиной Ала невозмутимо, словно его тень, стоял безоружный священник.

После того как Ал и Кияма поклонились друг другу, как предписывал им ритуал, отец Алвито тепло поздоровался с даймё, чьим духовным отцом он являлся.

– Спросите господина Кияму, не возражает ли он против того, чтобы вы тоже сели, – обратился Ал к священнику.

Вид стоящего за спиной человека настораживал его, лишая покоя.

Отец Алвито с готовностью передал вопрос Ала. Даймё не возражал. Самурай за спиной Киямы остался стоять точно вкопанный. Ал постарался абстрагироваться от словно нависающей над помостом образины с оружием, внушая себе, что это камень или дерево, до которого ему нет и не должно быть никакого дела.

Какое-то время даймё и Ал разглядывали друг друга. На всякий случай Ал старался держать себя понаглее.

– Спросите, пожалуйста, для чего он просил Токугаву-сан устроить эту встречу? – попытался разорвать неловкую паузу Ал.

Священник перевел его вопрос.

– Конец игры оттого и конец игры, что тайное вдруг становится явным и герои встречаются без масок, – вдруг четко по-русски произнес даймё.

– Как?!

У Ала перехватило дыхание, от неожиданности он чуть не вскочил на ноги, после чего охранник Киямы, без сомнения, зарубил бы его на месте.

– Я не знаю этого языка, – забеспокоился Алвито, переводя беспомощный взгляд с Ала на Кияму и с Киямы на Ала.

– Он не может его знать, но ты-то, Александр, поди, еще не забыл? – улыбнулся Кияма, показывая священнику жестом, что тот может отдыхать.

– Кто вы?

С непривычки слова давались с каким-то скрипом. Ал поймал себя на том, что думает по-японски и затем уже переводит на русский.

– Ты забыл меня? Ну что ж, немудрено, сколько лет прошло. А вот ты остался прежним. Как поживает Аленка? Маразмус? Мальчишки?

– Кто ты?

Ал всматривался в черты лица Киямы, которые теперь казались ему смутно знакомыми.

– Я тот, кому ты постоянно стремился перейти дорогу, – миролюбиво продолжал Кияма, поглаживая бородку. – До сих пор не понимаю, отчего организаторы игры по роману о рыцарях Круглого стола отдали роль короля Артура тебе. Неужели светлые длинные патлы и голубые глаза ценятся дороже, нежели владение мечом?

– Король Англии не мог быть с корейским лицом.

Ал смотрел на постаревшего Кима, чувствуя, что еще немного – и сойдет с ума.

– Я ничего не понимаю, Андзин-сан. Господин Глюк, я не понимаю ни единого слова. Что это за язык? Вы понимаете друг друга? На каком языке вы говорите? – шептал Алвито, но на него никто не обращал внимания.

Ким улыбнулся. На вид ему было около шестидесяти.

– Ты узнал меня. Я рад.

– Но ты же был лет на десять моложе меня. Я не понимаю. Как ты вообще оказался здесь? Почему?

– А почему ты, с европейским лицом, посчитал возможным лезть в Японию? Что, втемяшилось побывать в шкуре Блэкторна? Я сразу понял, что ты захочешь сыграть в это. Поэтому и подстегивал твое воображение, предлагая сделать игру по «Сёгуну», а затем учил тебя владению самурайским мечом. Я думал, что, когда Маразмус даст тебе эликсир, ты явишься сюда и будешь тут же уничтожен первым попавшимся самураем. Но теперь я уже не хочу этого. Я научился преклоняться перед мужеством и героизмом. Ты выиграл эту битву, и я не собираюсь вредить тебе. Кстати, когда ты собираешься домой?

– Домой? В каком смысле? – попытался уточнить Ал.

– Ну, Маразмус же дал тебе эликсир. Ты должен был выпить половину порции, а половина должна была остаться. Половина – билет сюда, вторая – обратная дорога.

– Маразмус не говорил делить порцию на две части. Я выпил все, – признался Ал.

– Забавно. Впрочем, вы оба никогда не казались мне особенно нормальными. Что ж, тогда я отдам тебе свою половинку эликсира.

С этими словами Кияма снял с шеи медальон со змеей, кусающей свой хвост, и с поклоном передал его Алу.

– Когда захочешь вернуться, надавишь на глаза змеи, а дальше сам разберешься, что делать. Долгие годы я не расставался с эликсиром, надеясь когда-нибудь вернуться в Питер.

Ал принял медальон, низко склонившись перед Киямой-сан. Надо же, до чего сильны новые привычки.

– А как же ты?

– Думаешь, я смогу после стольких лет, проведенных здесь, вновь научиться жить там? В мире, где люди не носят оружие? Где на улице тебя могут ни за что оскорбить, а ты не имеешь права тут же разрубить обидчика на куски? Я привык и не выживу в мире, где можно дышать вполвздоха, жить вполжизни, вполсилы, вполсердца. Я не выдержу там, мне поздно вспоминать и переучиваться. Поэтому я останусь здесь, а ты можешь возвращаться.

Ал надел на шею цепочку, ощутив приятную тяжесть медальона.

– Я все сказал. Теперь мы можем расстаться. Скажи Токугаве-сан, что я хотел посмотреть на великого воина и сделал тебе подарок. Если спросит, на каком мы говорили языке, скажи, что это язык людей с далекого севера. Он все равно не сможет проверить.

Кияма попытался, по обычаю, в последний раз поклониться Алу, но тот задержал его вопросом:

– Постой, Ким, но ты же так и не сказал: что произошло с тобой, после того как ты принял эликсир?

– Что ж... – Кияма снова сел на свою подушку. – Эликсир, который мы приняли, не имел ни малейшего отношения к старой Праге и алхимикам. Орден «Хэби», о котором ты слышал, владел рецептом перемещения из одного временного пласта в другой с древних времен. Мой род был посвящен служению Великой Змее. На амулете голова змеи – будущее – встречается с хвостом – с прошлым. Этот символ всегда сопровождал воинов «Хэби».

Я получил задание отправиться в древнюю Японию и прекратить войну, что я и сделал. Я не должен был давать эликсир тебе или Маразмусу. Это была моя месть, в которой я теперь раскаиваюсь, потому что если я помог тайко победить и прекратить тем самым войну, то ты дал самураям мушкеты и кремневые ружья, а значит, убийствам не будет конца.

Я должен был прибыть в Японию спасителем, и я явился в назначенный день и час, когда жрецы моего ордена ждали меня. Они помогли мне занять место умершего от проказы даймё Киямы, ближайшие родственники которого были воинами и жрецами «Хэби». Таким образом я стал тем, кем я стал. Я Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, член Совета регентов Японии из династии Фудзимото, глава христиан Японии. Я не собирался смещать тайко, это было бы излишне рискованным. Вместо этого я приветил на своей земле португальских священников, приняв выгодное для меня христианство и получая за это процент с торговли.

Разумеется, все это время я думал о тебе и о том, что будет, когда мы встретимся вновь. Сначала я был очень зол на тебя за короля Артура и за Алену, на которой собирался жениться. Потом, когда мне удалось убедить тайко приказать всем, кроме самураев, в обязательном порядке сдать оружие и когда мы добились мира, я начал сожалеть, что просил Маразмуса дать тебе эликсир. Маразмус был отчасти посвящен мной в секрет «Хэби».

– Прости, но как получилось, что ты живешь здесь лет сорок, а я – всего семь месяцев?

– Очень просто. Я явился в Японию сорок лет назад, когда меня можно было посадить на место подлинного Киямы. Ты же влетел в этот мир, когда пожелал сам. То есть, как я понял, в начале истории о Джоне Блэкторне, в реальности Уильяме Адамсе. Впрочем, теперь это уже совершенно другая история.

Оба помолчали.

– Что ж, прощай, Ал, Алекс Глюк! Теперь я обязан быть на стороне Токугавы, чтобы восстанавливать все то, что вы с ним разрушили. Моя миссия – мир!..

Кияма и Ал одновременно поклонились друг другу. Встреча закончилась.

Глава 62

Мир прекрасен!

Был тихий приятный денек, с розовых от цветов ветвей сакуры только-только начали облетать лепестки, каждый из которых был совершенным, пусть совершенство это было призрачным и преходящим.

Ал отдыхал на веранде своего нового, всего год как отстроенного дома в Андзиро. «Как приятно бывает просто сидеть, слушая, как падают в саду лепестки сакуры. Как хорошо жить», – думал он, улыбаясь своей внутренней гармонии.

Во втором дворике, где Ал прицепил к ветке смоковницы качели, слышался детский смех, но Ал отгородился от малышей семистворчатым занавесом, не позволяя детям вывести себя из равновесия и гармонии.

«Сегодня новый повар подаст на обед тушеную зайчатину. Можно будет вкушать ароматное, прекрасно приготовленное мясо, запивая его саке, и разговаривать обо всем на свете. Мы будем много смеяться и шутить. А потом кормилицы и няньки отведут ребят в их комнату, и можно будет остаться с Фудзико или одной из наложниц. С кем – это можно будет решить во время обеда. Хорошо, что всему свое время, хорошо, что можно никуда не спешить, наслаждаясь ва».

Стук копыт и отрывистая речь возле калитки вывели Ала из мечтательного состояния. Оказывается, он чуть не заснул, сам не замечая, как перешагнул порог сна. Ал прислушался и, различив среди множества голосов привыкший отдавать приказы голос тестя, поморщился: «Все. Пропала зайчатина. Пропал приятный вечер».

Он вышел на крыльцо и первым, как это и положено радушному хозяину, приветствовал тестя.

Последнее время Хиромацу наведывался в дом Ала довольно часто. Ал понимал и старался не стеснять лишний раз старика. Поэтому, едва только Хиромацу показывался на пороге его дома, зять тут же вспоминал о сверхсрочной проверке вверенного ему гарнизона или возникших делах во вновь набранных отрядах «Сокол» и «Акула». Хиромацу выслушивал извинения зятя и отпускал его заниматься своими делами, благодарный за то, что тот уходил сам, а не гнал старика. Согласно закону, все права были на стороне Ала, и, решись он отказать тестю в гостеприимстве, тот мог уже никогда не увидеть внуков.

После смерти последнего сына, Бунтаро, которого, так же как первого мужа Фудзико, по приказу Токугавы он казнил собственной рукой, Железный Кулак сильно сдал и испросил разрешения сюзерена постричься в монахи. Тем не менее по какой-то нелепой причуде или следуя раз и навсегда заведенной привычке, Хиромацу продолжал носить оружие, наводя ужас на весь монастырь, настоятель которого имел неосторожность не отказать в приюте покаявшемуся в грехах даймё.

Теперь единственными близкими людьми Железного Кулака оставалась семья Ала: внучки Фудзико и Тахикиро и четыре правнука, младший из которых народился, как раз в годовщину казни Бунтаро, что наводило на недобрые мысли.

Старший сын Минору, которому уже исполнилось четыре года, внешне ужасно походил на своего деда: он был так же широк в кости и имел отменное здоровье. Много раз Ал порывался сжалиться над несчастным стариком, похоронившим почти всю свою семью, и открыть, что Минору – родной сын Фудзико. Но всякий раз его язык не желал повиноваться ему, и Ал находил другую тему для разговора или садился на коня и отправлялся к своим самураям.

Смотря на то, каким красавцем вырос Минору, дед Хиромацу вспоминал казненного им первого мужа Фудзико, чье имя в семье не произносилось с момента казни, и думал о том, как велики деяния Будды. В ту ночь, когда он отсек голову своему зятю, он хотел уже вернуться в дом, где лежал двухмесячный внук, также приговоренный к смерти. Сердце Хиромацу разрывалось от жалости к собственному потомству, но твердая, точно сталь самого лучшего самурайского меча, воля даймё приказывала ему подчиняться приказам Токугава.

Он открыл дверь и застыл на месте, не веря своим глазам. Ребенка не было. Хиромацу выскочил из дома и увидел, как зажавший в зубах узел с младенцем иноземец, подобно кошке, карабкается по стене осакского замка. Вот он уже достиг самого верха, лихо взобрался на стену и побежал по ней. Минута – и Хиромацу потерял его из вида.

Много раз после этого Железный Кулак задавал себе один и тот же вопрос: почему он не выстрелил в спину похитителя? Мог он это сделать или не хватило бы времени? Слишком неожиданным и стремительным было похищение и восхождение по чертовой стене. И каждый раз он приходил к выводу: то, что произошло, было деянием самого Будды, против решения которого он, Хиромацу, не мог пойти.

Поэтому Железный Кулак велел самому своему верному и преданному самураю отправиться в город и принести ему младенца мужеского пола, которого к утру он и обезглавил собственным мечом, выдав за внука. После, вернувшись в свою комнату, он сидел всю ночь, перебирая четки и ожидая, что вот-вот ему сообщат, что варвар сорвался со стены, размозжив себе голову и погубив младенца. Но время шло, а об иноземце с ребенком не было ни слуху ни духу.

На следующий день Хиромацу донесли, что у другого чужеземца, гостившего у Токугавы, вдруг откуда ни возьмись появился младенец, которого он отдал старшей посудомойке Эрике. Хиромацу тотчас заявился на кухню, отозвал Эрику и велел ей предъявить ребенка, в котором он тут же опознал собственного внука. Приказав посудомойке выполнять приказ чужеземца, он повелел только заменить приметную дорогую пеленку обычной. При этом Железный Кулак не посмел забрать кусок шелка или подменить его похожим: Золотой Варвар мог заметить это и насторожиться.

«Как странно, – думал Хиромацу, тяжело слезая с коня и держась за больную поясницу, – как странно, что всегда такая чувствительная к любой мелочи Фудзико вот уже скоро пять лет воспитывает своего собственного сына и не догадывается об этом. Вот и верь после этого в женскую проницательность».

Выбежавшие навстречу деду внуки остановились в двух шагах от него и как по команде опустились на колени, ткнувшись лобиками в землю. Старший Минору – изящно и чинно, как взрослый. Одна его сестренка, трехлетняя Гендзико, повторила движение брата. Другая, двухлетняя Марико, запуталась было в роскошном красном кимоно и чуть не ткнулась носом в землю, но ее вовремя поймала нянька и помогла совершить поклон.

Хиромацу опустился на колени перед своей семьей, вернув поклон, после чего вся троица облепила старика со всех сторон, обнимая его и щебеча каждый о своем.

Вышедшая вместе со всеми госпожа Фудзико также приветствовала деда. Ее движения были величавы и медлительны. Ей не разрешалось вставать на колени и отбивать традиционный поклон по причине огромного живота. Доктор подозревал тройню, и госпоже Фудзико не следовало делать резких движений или волноваться. За ней шла нянька с младшим ребенком, которого Хиромацу поцеловал в лобик.

«Странная получилась жизнь», – рассуждал Хиромацу, глядя на своего зятя, высокого и золотоволосого самурая и хатамото.

Возможно, это не так и плохо, что погиб Бунтаро, казнивший собственную мать – единственную и, как считал Хиромацу, последнюю отраду своей жизни. Считал тогда.

Хиромацу провел рукой по своей тщательно выбритой голове и в непонятном порыве обнял всех троих внуков сразу, сгребая их здоровенными и все еще полными силы ручищами. Вдруг он понял, что больше всего на свете любит этих малышей, Фудзико и даже может терпеть Золотого Варвара, если тот не станет есть при нем мясо. Взглянув на небо, он простил, наконец, своего сына Бунтаро, убившего любовь отца, простил его жену Марико, принесшую в дом стыд, простил своего друга Токугаву, по приказу которого он лишил жизни стольких человек... Простил и отпустил.

Крадучись, чтобы не заметил тесть, Ал уложил в мешок завернутую в несколько слоев дорогой бумаги тушку зайца и, привесив ее к седлу, на ходу, чтобы не привлекать внимания запахом жаркого, попрощался с тестем.

На груди Ала красовался медальон со змеей, кусающей свой хвост.

Глава 1

Тайная книга

– Многие спорят, как правильно отрубать голову: чтобы она падала наземь или оставалась висеть на тоненьком куске кожи. Приверженцы последнего метода считают, что отсеченная полностью голова сразу же покатится в сторону от тела и может, шутка ли сказать, докатиться до высоких гостей, присутствующих на сэппуку. Это обстоятельство может испортить впечатление от увиденного, опозорив самурая, которому было положено следить за порядком проведения церемонии.

Если совершающий сэппуку – владетельный даймё, для проведения ритуала ему следует отвести помещение в замке. Это не относится к тому случаю, если поступило распоряжения свыше считать приговоренного к сэппуку даймё изменником и предателем. Предатель, если он является представителем древнего рода и князем, по высочайшему повелению должен окончить свою жизнь в менее почетном месте – в саду, на лужайке возле замка, где для этой цели будет сооружен специальный настил. Если, согласно приговору, он должен совершать сэппуку в одиночестве, для него могут воздвигнуть небольшую беседку или отгородить настил ширмами.

На церемонии обязательно должны присутствовать самурай-кайсяку, помогающий даймё расстаться с жизнью, а также как минимум три наблюдателя, один из которых может быть самураем, приготавливающим церемонию. Наблюдатели необходимы для того, чтобы доложить о произошедшем во всех подробностях и доставить голову покойного в качестве доказательства смерти.

Впрочем, я начал говорить о том, как именно следует отсекать голову: так, чтобы она не была до конца отделена от тела и повисала на куске кожи или чтобы была полностью отсечена от шеи. Точного ответа на этот вопрос не существует. Что же до меня, то я всегда рубил головы, отсекая их полностью.

Произнеся это, Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, член Совета регентов Японии из династии Фудзимото, глава даймё-христиан Японии, кивнул, как бы еще раз подтверждая сказанное, и поклонился, коснувшись циновки лбом, когда его собеседник склонился перед ним в поклоне, преисполненном благоговейного почтения.

– Я надеюсь, вы все записали верно, Такеси-сан?

Кияма снова сел на пятки, выпрямив спину. Рыжий отблеск закатных лучей освещал его неподвижное лицо, делая даймё похожим на статую медитирующего Будды. В такой позе он мог находиться часами, при этом ни один мускул лица не двигался, тело оставалось в полном покое.

– Все до последнего слова. – Такеси засуетился напротив своего сюзерена, мелко кланяясь. – Не извольте беспокоиться. Потомки будут благодарны вам за эти разъяснения.

– Я хотел бы попросить тебя поработать со мной над еще одной книгой.

Кияма прикрыл веками глаза, заранее предвкушая удивление своего секретаря. Долгие годы, проведенные рядом с этим человеком, сделали свое дело: Кияма мог не смотреть на старого Такеси и при этом в точности воссоздать выражение его лица с запавшими щеками и глазами навыкате, как у выброшенной прибоем на берег рыбы, а также то, как неловко он смахивает с лица пот своей безобразной культей, похожей на рачью клешню. Гости Киямы и его челядь неизменно приходили в восторг от однорукого секретаря, умудряющегося выводить идеальные по своей красоте и гармонии иероглифы левой рукой, в то время как большинство знакомых Киямы не могли похвастаться и третью талантов однорукого.

– Но мы еще не закончили «Наставления для отроков, воспитывающихся в самурайских семьях».

Худенький, тщедушный Такеси, должно быть, наконец-то разозлился. Кияма втянул ноздрями воздух с явственным запахом свежего пота. Повисла пауза.

– Неужели вы хотите бросить сей труд, которого ожидают его высочество, а также великий сёгун? У вас был шанс составить свои «Наставления» первым, обессмертив свое имя...

Такеси невольно прикрыл ладонью рот, опасаясь, что наговорил лишнего.

– Мы будем работать над двумя рукописями одновременно. – Кияма снова замолчал, смакуя наступившую тишину. – Я бы хотел попросить тебя помогать мне в составлении тайной рукописи. Рукописи, о которой никто не будет ничего знать, кроме нас с тобой.

– О, это великая честь для меня.

Такеси снова поклонился, ткнувшись лбом в белоснежное татами и застыв в этой позе полной покорности.

Кияма открыл глаза, весело поерзав на седельной подушке.

– Признаться, я и затеял писать свои «Наставления» только для того, чтобы никто не подглядел, чем мы занимаемся на самом деле. Шпионы, без сомнения, сообщат нашим врагам, что мы продолжаем работать над текстом «Наставлений», в то время как мы будем делать две книги одновременно. Как тебе такой план?

– Прекрасный план. Господин даже убедил других даймё написать аналогичные книги, так что теперь все будут уверены, что вы поддерживаете состязания, в то время как... А о чем будет ваша тайная книга?

– Не о чем, а о ком. – Кияма улыбнулся уголками губ. – Признаться, я долго думал, приглядывался к тебе, прежде чем решился посвятить тебя в курс дела.

– Семь поколений моих предков честно служили роду Фудзимото, – захлебнулся обидой Такеси.

Его лицо побелело, а затем словно налилось кровью, на лбу выступила испарина.

– Да, да, я знаю, твои предки и ты сам во все времена были безупречными воинами. – Произнося это, Кияма старался не смотреть на культю секретаря, уперев взгляд в прислоненную к стене китайскую ширму с пионами. – Но, не скрою, я все же не мог довериться тебе без особой проверки. Поэтому сорок лет назад я и взял тебя в секретари. Сорок лет – немалый срок для проверки верности, не так ли? – усмехнулся он, хлопая себя ладонями по коленям.

– Вы знаете меня всю жизнь, господин. Не сорок, а шестьдесят лет. Позволю себе напомнить, что я единственный из детей, обучающихся вместе с вами владению мечом, оставшийся после этих уроков в живых и при этом не сильно искалеченным.

Лицо Такеси из красного сделалось почти черным, так что Кияма невольно подумал, а не случится ли с его секретарем удар.

Такеси снова утер пот со лба.

– Простите меня, господин, мне кажется, я наговорил лишнего.

– Да, да, действительно, шестьдесят лет... – Впервые Кияма казался растерянным. – А я, признаться, и не вспомню, каким ты был ребенком. Кажется, что всю жизнь ты был старым тощим дурнем, таскавшимся за мной со своим письменным прибором. – Даймё усмехнулся. – Извини за «старого дурака», но я давно уже думаю о тебе как о друге.

– Это великая честь для меня! – заерзал Такеси. – Признаюсь, я опасался, что вы действительно сочтете меня старым и сошлете в одно из ваших отдаленных поместий. Работа над «Наставлениями» подходит к концу, а я так привык к вашей милости, что лучше уж без разрешения совершу сэппуку, чем соглашусь добровольно покинуть вас. – Такеси снова низко поклонился. – Я обучал грамоте вашего сына и надеялся, что вы доверите мне обучение внуков. Как раз сегодня я хотел просить вас об этом. Но теперь, когда мы будем работать сразу же над двумя книгами, я снова чувствую себя молодым и сильным, я...

– Кстати, все хотел спросить тебя: почему ты не женился?

За сёдзи мелькнула тень, и тут же кто-то поскребся у входа.

– Заходи, Хана-тян^[81], – пригласил служанку Кияма.

Девушка бесшумно открыла дверь и, войдя в комнату, утвердила перед даймё и его секретарем крошечный столик, на который другая служанка молча поставила бутылочки саке и чашечки. Встав на колени, Хана налила хозяину и затем Такеси и вопросительно поглядела на даймё.

– Можете идти. Не дети, сами справимся.

Кияма проводил служанок взглядом, дождавшись, когда девушки прикроют сёдзи.

– Так почему ты не женился, старый хрыч? Неужели тебе жалованья мало? Или всю жизнь собирался чужих детей грамоте обучать? Теперь, небось, поздно тебе обзаводиться семьей. Силы уж не те, да и твой стручок, поди, давно уже не тот, что в молодости. Признайся: небось, уже давно и что делать-то с ним позабыл? – Кияма отпил из своей чашечки, с удовольствием потягивая напиток. – Впрочем, ученые занятия ревнивы, они не допускают, чтобы человек расходовал себя на жену и детей.

– Ваша правда, – снова низко поклонился Такеси, оставаясь в таком положении и украдкой смахивая слезу. – А о чем ваша новая книга? Точнее, о ком?

– Я хотел бы написать о человеке, прошедшем через время и появившемся здесь, в чужой ему стране, чужом времени, чтобы изменить ход истории или...

Кияма задумался.

– Что значит «прошедшем через время»? – не понял Такеси.

– Я буду диктовать тебе о человеке, пришедшем из будущего.

– Но так не бывает! Простите меня... – Такеси подавился саке и был вынужден откашляться. – Наше учение говорит о том, что нет будущего и нет прошлого, одно сплошное настоящее.

– Я посвящу тебя в тайну, о которой сейчас знают только в ордене Змеи^[82].

Кияма перешел на шепот, его лицо по-прежнему оставалось почти неподвижным, но рука сделала движение, изображающее в театре змею.

Такеси кивнул, вытаращив на господина глаза.

– Как ваш секретарь я, разумеется, слышал об этом ордене, но не знаю...

– Орден Змеи – это люди, умеющие проникать в любое время и в любое место на нашей земле. Они могут заслать своего воина в Древний Китай, где он, поддерживаемый членами ордена, живущими в том времени, будет представлен ко двору императора. Впоследствии он займет важный пост и будет влиять на политику страны.

На краткий миг Такеси показалось, что господин тронулся рассудком.

– Но откуда в Древнем Китае возьмутся люди ордена?

– Я же уже сказал: они пронизывают мир вдоль и поперек, и, если им необходимо подготовить государственный переворот в какой-либо стране, они ищут человека, который сможет стать во главе бунта. И если его нет в той стране, его берут из другой. А если его нет ни в одной другой стране, его берут из другого времени. «Змеи» есть повсюду.

– Но может ли быть представлен ко двору императора человек, явившийся из другого времени? – усомнился Такеси.

Его старые ноги давно уже устали, но он не смел подняться или поменять позу.

– Ты смотришь в самый корень, – довольно крякнул Кияма, подливая себе саке. – Посторонний никогда не сможет встать у власти, где все места распределены между сыновьями правящей элиты. Но для того и существует орден, чтобы взявшийся неведомо откуда чужестранец был принят в один из влиятельных домов и назван сыном и наследником, после чего он уже может явиться ко двору императора.

– А куда девается их наследник?

Такеси все еще не мог поверить в реальность происходящего.

– Наследник может умереть от болезни или быть убит во время путешествия. Обычно берут человека никому не известного, например, воспитанного где-нибудь в провинции. Много ты знаешь юношей, которых родители впервые представляют ко двору сёгуна? Ты знаком со всеми домочадцами мелких даймё? Конечно же, нет.

– О ком вы собираетесь писать?

Такеси налил себе немного саке, не зная, как скрыть внезапно охватившее его возбуждение. Его руки ходили ходуном, голова старчески тряслась.

Кияма проникновенно посмотрел в глаза Такеси.

– Я назову его имя чуть позже. О нем и еще обо мне.

Он снова замолчал, ожидая вопросов, и, поскольку Такеси ничего не спросил, затравленно глядя на своего господина, продолжил:

– Ты не можешь владеть мечом, потому что сын твоего господина, будучи еще ребенком, случайно покалечил тебя.

– Вы отсекли мне кисть, если быть точным, – кивнул Такеси, – но все это в прошлом. Вы мой господин, и я должен...

– Потом, когда тебе и сыну твоего сюзерена было по шестнадцать лет, он изнасиловал твою невесту, и она покончила с собой.

Темные глаза Киямы впились в хлипкую фигурку секретаря.

– Я просил тогда разрешения у вашего благородного отца совершить сэппуку, но он отказал мне. Решил, что одной рукой я не смогу правильно вспороть себе живот, так что нет смысла и позориться. Он был великим знатоком традиций.

– А потом, в двадцать, я взял тебя к себе секретарем, и мы стали, наконец, друзьями. Так или нет?

– Да, и я очень благодарен вам за это.

– Ты никогда не думал поквитаться со мной за то горе, что я тебе причинил?

Такеси молчал.

– Значит, думал. – Кияма бросил на пол чашку, и она покатилась по татами. – Почему не убил?

– Вы мой природный господин, мы все в вашей власти, – машинально произнес Такеси. Его огромные, навыкате глаза при этом застыли, сам он словно пребывал в трансе. – Все, что ни сделает господин, правильно. И наше дело – принимать это с покорностью и смирением.

– Ты мог жить рядом с чудовищем, искалечившим тебя и убившим твою любовь?!

Кияма на секунду отвернулся.

– Я и сам не знаю, как это произошло... Я очень виноват перед вами, господин. Я достоин смерти. – Такеси поставил на столик свою чашку. – Вы испытывали меня, господин, и я оказался недостойным ваших милостей. Теперь я готов признаться, что после смерти Эрики я целыми днями молился, чтобы вы умерли. А потом вы и вправду заболели, и я испугался, что вы умрете и ваш род прервется. Я и сам был готов умереть вместе с вами или, еще лучше, за вас. Я чувствовал свою вину, видел, как вы страдаете, и ничего уже не мог сделать. Когда проказа покрыла ваше лицо и руки, когда...

Он задохнулся, закашлявшись.

– О, я мечтал умереть вместе с вами! Как мечтал! – Лицо старика осветилось, глаза сияли. – Я бинтовал себя вашими бинтами, я пил из вашей чашки и ел вашими палочками. Но не заболел. А потом вы приняли христианство и заставили всех нас креститься. Мне было больно чувствовать себя изменником Будды и его бодхисатв. Но я понял, что принесу жертву, отказываясь от веры наших предков. Христос велел прощать, и я искренне простил вас.

И вот вы не только поправились, но и изменились! Ваша мать не так могла прочувствовать изменения, произошедшие с вами, ваши женщины не так поняли это, как ощутил это я. Вы предстали перед нами совершенно другим человеком. Вы стали христианином, вы перестали убивать и насиловать направо и налево. Вы стали заботиться о своей земле, о своем доме, о славе предков! Вы взяли меня, калеку, своим секретарем и ни разу не унизили меня тем, что я не могу поднять меча. Вы стали совершенно другим человеком – не проклятием рода Фудзимото, как называли вас за глаза с самого детства, а его благословением. Вы стали другим...

– Я и есть другой.

Кияма поспешно поднялся, успев заткнуть ладонью рот Такеси и повалив его при этом на пол.

– Молчи, пожалуйста, молчи, или я буду вынужден убить тебя на месте. Сейчас я уберу руку, и ты будешь молчать и выслушаешь мою исповедь.

Такеси моргнул в знак согласия.

Медленно Кияма убрал руку, готовый в любой момент перерезать секретарю горло откуда-то взявшимся у него ножом когай^[83].

Глава 2

Испытание длиною в сорок лет

– Так вот, я воин ордена Змеи, родившийся в далеком будущем в стране, о которой ты ничего не слышал. Я не японец и не имею никакого отношения к славному роду династии Фудзимото. Поверь мне, это правда. Бывают самозванцы на престол, но самозванцы, утверждающие, что не имеют никаких прав на этот престол, самозванцы на нищету или лютую смерть... – Он улыбнулся, все еще готовый в любой момент наброситься на Такеси. – Наш орден заменил мной скончавшегося от проказы настоящего Кияму. Волей судьбы я действительно очень похож на покойного, да и его лицо достаточно долгое время скрывали бинты и маска, и домочадцы успели забыть, каким он был.

Христианство было ловкой отговоркой: с одной стороны, чудо, с другой, как ты сам сказал, после моего «волшебного исцеления» я изменился и стал другим человеком. Я развелся с женой, так как почти невозможно обмануть женщину, разделявшую с тобой ложе, и прогнал всех наложниц. Я должен был заменить всех ближайших слуг, так как они могли узреть различия и заподозрить неладное. Я пожалел одного тебя, калеку, так как узнал, что мой предшественник сделал с тобой и твоей девушкой. Я не мог вернуть тебе любимую, не мог излечить твою руку, и я, конечно же, боялся, что ты захочешь отомстить мне. Но я так отчаянно нуждался в друзьях...

Теперь ты знаешь, что настоящий Кияма умер в мучениях, как ему и следовало за его злодеяния. Я же совсем другой человек. Считай началом нашего знакомства день, когда выздоровевший Кияма впервые самостоятельно покинул свою комнату. И не обращай внимания, что я так похож на твоего обидчика. Я не он, он не я.

– Значит, вы не Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми? Настоящий Кияма, член Совета регентов Японии, глава даймё-христиан Японии, скончался? Так?

Старик выглядел растерянным, но необыкновенно заинтересованным. Это был хороший знак.

– И так и не так. – Фальшивый Кияма погладил черную с проседью, похожей на серебряную дорожку луны, бороду. – Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, из династии Фудзимото действительно умер в двадцать лет. Но вот членом Совета регентов Японии и главой даймё-христиан Японии стал не он, а именно я. Так что какая-то польза роду Фудзимото от меня все же была. Что же до тебя, друг мой, то, признаюсь, я все время пытался как-то загладить его вину перед тобой. Но что тут сделаешь?..

– Вы могли заставить меня жениться, – подумав, сказал Такеси. Теперь он не сидел на пятках, а полулежал там, где его оставил лже-Кияма. – Я бы выказал протест, но не посмел ослушаться. А потом, быть может, я бы привык к своей жене, и у нас сейчас были бы дети и внуки.

– Не знаю, – пожал плечами Лже-Кияма. – Я думал, что ты верен своей возлюбленной.

– Если вы пошутили надо мной, господин, выдумали сказку, чтобы я раскрыл перед вами свое сердце, считайте, что вам это удалось, – вздохнул Такеси. – Признаюсь, это я, и только я повинен в том, что вы, ну или тот, настоящий, Кияма, заболели проказой. Считаю своим долгом признаться, что это я купил у прокаженного некоторые его вещи и подсунул вам. То есть тому, настоящему, Кияме. – Такеси выдержал взгляд господина. – Я действительно отомстил обидчику. Отомстил подло и очень жестоко. И нет мне прощения ни на этом, ни на том свете.

– Понимаю, ты не мог поднять меча и...

– Мог! – Лицо секретаря из пунцового сделалось бледным. – Моя левая рука натренирована не менее, нежели была правая. Много раз я думал, как рубану сверху вниз, и тело молодого господина развалится на две части. Я во второй раз совершил предательство. Мне не следовало так думать, не следовало травить господина. Я должен был служить роду Фудзимото, как служили ему семь поколений моих предков. Но я ничего не мог с собой поделать. Я подумал, что меч – это очень быстро. И что вы, то есть он, умрете без мучений. Я хотел, чтобы он страдал, невыносимо страдал... Убейте меня, господин!

– Ты поступил правильно, – ухмыльнулся Кияма. – И я рад, что все наконец разрешилось. – Ты отомстил, убив обидчика. Я же твой друг. И в доказательство дружбы я посвящу тебя в тайны и сделаю одним из нас, одним из членов ордена Змеи.

Даймё плеснул в чашку секретаря саке, но, поскольку руки старика сильно тряслись, заботливо поднес напиток к его губам.

Немного успокоившись, Такеси, пошатываясь, вышел из покоев своего сюзерена.

– Вам нездоровится, – остановила его принесшая столик служанка.

– Просто выпил лишку, – улыбнулся Такеси. – Наш господин, он сильный как Сусаноо-но Микото^[84], а я слабый, ветхий – пара чашечек могут с ног свалить.

За его спиной зашуршало, и первой заметившая хозяина девушка почтительно встала на колени.

– Отдыхай, старый пьяница, – добродушно похлопал его по плечу Кияма, – через несколько дней я соберусь с мыслями, вызову тебя в замок и расскажу о нем.

Даймё повернулся ко все еще коленопреклоненной служанке и, когда та подняла голову, погладил ее по щеке.

– Позови ко мне мою младшую наложницу, – весело попросил он, все еще вглядываясь в почти черные глаза оробевшей перед ним девушки.

И когда та поспешно поднялась и убежала исполнять приказание, Кияма вплотную приблизился к лицу своего секретаря.

– Через несколько дней ты узнаешь, кто тот другой, что явился сюда из грядущего, из...

Он махнул рукой и вернулся в свои покои, оставив ошарашенного Такеси в одиночестве.

Глава 3

Деревья не спят над рекой

Как же прекрасны ночи в Японии! Боже, как же они прекрасны! Луна нынче похожа на лодочку с бойко задранным носом, джонка, да и только. Плывет она в черном-пречерном море в окружении прекраснейших в мире звезд. А звезды все как на подбор огромные, окруженные какими-то чудными ореолами, точно лики ангелов небесных нимбами. В такие ночи ясно понимаешь, что бог действительно есть. Неважно, японский это бог или какой еще. Кто-то ведь должен был создать всю эту красоту.

Капельки росы на кустах светятся в лунном или звездном свете. В каждой свой оттенок, своя история, своя тайна. Внизу поблескивает вода. Змеится черно-серебряная шкура величественной змеи-реки, выгибается, вьется, унося в неведомые дали наши сны и мечты, все, о чем думают люди, смотрясь в ночные реки. Царица-ночь закрывает бархатной накидкой-хоро^[85] мир, чтобы влюбленные могли наконец остаться в одиночестве.

В богатых домах еще горит свет, отчего сами дома кажутся прозрачными, за их стенами – театр теней. Разыгрываются величественные драмы этого времени.

В прошлый раз, в прошлой далекой жизни, в недосягаемом сейчас прошлом (или будущем, если смотреть отсюда, из семнадцатого века), Ал бывал в Иокогаме в составе русской делегации. Тогда река была украшена синими огнями, расположенными в ночи по всей длине набережной подобно удивительным бусам. А вот там, по правому берегу, тянулась аккуратненькая аллейка с деревьями, ветви и стволы которых были перевиты гирляндами с белыми лампочками. Под деревьями, в гранитной набережной, были сооружены крошечные квадратные прудики с красными карпами. Прудики соединялись канальчиками, что давало возможность огромным рыбам переплывать из одного насиженного местечко в другое.

Сейчас весь правый берег покрывал густой лес, а не те хиленькие деревца...

Ал снял с головы кожаную тесемку, позволяющую держать волосы в подобии самурайского пучка, помотал головой с длинными светлыми волосами.

Когда-то давно, шестнадцать лет назад, он, двадцатидевятилетний питерец, жил себе, не зная забот. Играл в компьютерные игры, тусовался с игровиками и инсталляторами, занимался конным спортом, дзюдо, учился владеть холодным оружием. И мечтал, страстно мечтал оказаться однажды в Японии начала семнадцатого века, в период становления третьего сёгуната, Эдо бакуфу, – сёгуната великого Токугавы, о котором писал в свое время Джеймс Клавелл.

Говорят же: «Бойтесь желаний своих, ибо они исполняются». Впрочем, Ал не боялся. Не боялся брать у мужа сестры сомнительный эликсир, якобы способный перенести его в эпоху своего кумира, не боялся затем делать первые шаги в этом мире. На шее его висел амулет с обратным билетом, поэтому он не боялся почти ничего.

Но теперь, когда Ал обжился в Японии и привык к ней, он как раз боялся возвращаться. Он был привязан к своей растолстевшей от частых родов жене Фудзико и любил ее, обожал четверых детей, двое из которых были его родными. Боялся оставлять их одних, боялся, что кто-то, видя его счастье, может попытаться разрушить его. Смертельно боялся за жену, когда вдруг начались преждевременные роды и тройня застряла у нее поперек живота. Тогда, ходя вокруг дома и пытаясь по отдельным звукам понять, что же у них там на самом деле происходит, Ал мучительно страдал оттого, что больно ей. В этот момент он охотно поменялся бы местами с любимой женщиной, но бог, ни японский, ни русский, не дал ему такой возможности.

Потом вышел замковый доктор и предложил выбрать из двух одинаково ужасных вариантов один: либо он достанет детей из чрева, разрезав их внутри на куски, и спасет этим самым Фудзико, либо вскроет ей живот и вытащит еще живых детей, но тогда уже не будет возможности спасти любимую. Умирая от жалости к еще не рожденным, но уже таким дорогим ему детям, Ал все же приказал спасать любимую женщину. И – чудо – по кускам пришлось вытащить только двух первых девочек, третьего пацана доктор аккуратно повернул, после чего Амакаву благополучно появился на свет божий, а Фудзико осталась жива.

С тех пор они стали жить всемером, не считая слуг и частенько наведавшегося проведать внучек и правнуков деда Фудзико и Тахикиро Хиромацу. Семеро – это сам Ал, Фудзико, старший приемный сын Минору, дочка Гендзико (оба ребенка на самом деле дети Фудзико от первого брака, а официально его дети), дочка Марико, сын Амакаву и наложница Ала и одновременно с тем сводная сестра Фудзико Тахикиро. Крепкая и дружная семья. Еще один ребенок, родившийся на следующий год после Марико, умер в младенчестве, и о нем почти не вспоминали.

Ал отлично знал, что готов жизнь отдать за своих домашних, даже за старого брюзгу и убийцу, каких мало, Хиромацу, но одновременно с этим он не переставал думать о возможности вернуться.

Глава 4

Сад наслаждений

Госпожа Осиба склонила красивую головку на грудь спящего юноши. Ее новый любовник был поистине прекрасен: стройный и обворожительный, точно женщина, вакасю^[86] обладал потрясающим голосом и исполнял женские роли в театре кабуки. Осиба погладила нежную кожу юного красавца, устраиваясь удобнее. Прошлая ночь была волшебна, и они творили настоящие чудеса. Светила луна, благоухали пионы под окном, в саду пели птицы, а в соседнем домике спала ее крохотная дочь, которую не могли не привлечь доносящиеся из беседки звуки.

Когда госпожа Осиба была маленькой, она всегда подсматривала за матерью и старшими сестрами. А смотрела ли Юкки? В какой-то момент ей показалось, что в домике напротив кто-то подвинул амадо, но она не была уверена. Ночь любви могла заставить маленькую больную Юкки выбраться, наконец, из своего чудного сна, проснуться и вновь стать нормальным ребенком.

– Нет! – выругала себя Осиба. – Нельзя думать о Юкки как о ненормальном ребенке.

Нет, ее Юкки не дурочка, не умалишенная. Она заколдованная принцесса, которую обязательно расколдуют: если не сама мама, так какой-нибудь святой человек, к которым Осиба время от времени возила Юкки. Но пока все было безрезультатно. А ведь еще совсем недавно, буквально два года назад, Юкки была таким красивым и живым ребенком! Такой красивой, что многие считали, что вскоре она перещеголяет родную мать.

Госпожа Осиба вздохнула. Теперь уже немудрено и перещеголять: после несчастья с дочерью она потеряла почти половину своих некогда роскошных волос, утратила сон и аппетит, была вынуждена покинуть свет и уединиться с маленькой Юкки в отдаленном имении мужа. Нет, несмотря на свои сорок семь лет, она все еще блистала красотой, и о ней помнили как о возлюбленной самого тайко и матери его наследника Хидэёри.

Ее муж Дзатаки, которому после отъезда любимой жены пришлось делить ложе с многочисленными наложницами, до сих пор неравнодушен к Осибе. Время от времени он навещает ее или просит хотя бы ненадолго приехать в Эдо, где он должен находиться вблизи своего брата сёгуна Токугавы-но Иэясу.

При воспоминании о сыне Осиба невольно сжалась, чуть было не разбудив любовника. Ее сын, ее ненаглядный Хидэёри, так и не получил наследство своего великого отца, а ее нынешний муж не мог поднять мятеж с целью возвращения власти сыну тайко, так как дал клятву сёгуну Токугаве-сан, став его преданным вассалом. Не мог помочь и орден Змеи, в котором госпожа Осиба состояла с самого детства. Не хотел помочь сыну Хидэёри, так как считал его недостаточно сильным и неспособным удержать власть в своих руках, и не мог или не хотел помочь последней надежде Осибы – Юкки.

Впрочем, с орденом всегда было непросто общаться: они выходили на связь, когда хотели сами, и что бы ни делала Осиба, ей не удавалось по своему желанию выманить их на разговор. А как бы славно было. Хотя воины «Хэби» могут оказаться где угодно, в любой провинции, под любым именем, под любой личиной. А значит, почти невозможно предположить, что они не знают о несчастье, постигшем девочку из правящей династии. Возможно, они чего-то выжидают, у них пока нет возможности вмешаться. А может, их посланцев следует ожидать с минуты на минуту.

Осиба услышала шаги в саду и поняла, что служанка готовит ванну для Юкки. Осиба не боялась оставлять дочь одну, так как ее личная служанка спала на пороге домика, в котором уложили на эту ночь Юкки.

Одна мудрая монахиня, к которой Осиба возила дочь, предположила, что девочку могли бы пробудить к жизни прекрасные вещи, такие, от которых замирает сердце и хочется плакать, смеяться, хлопать в ладоши или танцевать. Девочку следовало поразить чем-нибудь необыкновенным.

Поразмыслив над советом святой женщины, Осиба пришла к выводу, что такое лекарство действительно могло бы излечить Юкки. После этого она начала приглашать в дом известных музыкантов и танцовщиц, садовники наполнили сад изумительными цветами, и легкокрылые бабочки, разведенные здесь китайским мастером садов, порхали с цветка на цветок, вдруг раскрываясь перед глазами изумленных людей, сверкая лазурью своих огромных крыльев. В ручейках плескались золотые и алые рыбы, и черные черепахи высовывали свои змеиные головы из воды в поисках подачки.

Несмотря на то что Осиба уже месяц как жила во всем этом великолепии, ее сердце то и дело замирало при виде прекрасного цветка или севшей на рукав кимоно стрекозы с огромными глазами и прозрачными крыльями. Ее душа то взлетала к небесам, то толкала прекрасную женщину писать любовные стихи, но вся эта красота, все эти чудеса совершенно не трогали маленькую девочку, для которой, собственно, и затевалось все это.

Юкки жила в этом чудесном месте, не видя, не понимая, не осознавая окружающей ее красоты. Ее хорошенькое личико оставалось безучастным и к изысканным лакомствам, и к роскошным шелкам кимоно. Ее не радовала музыка, не интересовали танцовщицы, не забавляли представления театра. Ее вообще ничего не интересовало в этом мире. Да и видела ли она что-нибудь из того, чем окружила ее любящая мать?

Два года в этом аду. Два года с дочкой, больше напоминающей роскошную дорогую куклу, чем шестилетнего ребенка. Осиба была в отчаянии.

Два года назад, когда она и Юкки направлялись в храм Канон на Белой горе, на них напали разбойники. Мать и дочь ехали в одном паланкине, и Осиба пыталась закрыть собой девочку, мешая ей разглядеть происходящее. Но Юкки все равно все видела. Один за другим падали их самураи, сраженные разбойниками. Их паланкин сначала несколько раз тряхнуло, после чего он завалился на землю и загорелся. Мать вытащила дочь, и вместе они бросились к ближайшей канаве, откуда и наблюдали за происходящим.

Двое самураев из их личной охраны бились около брошенного паланкина, который вдруг запылал, отменяя ночь. Осиба слышала, что это родные братья, должно быть, от этого их движения и казались такими слаженными и точными. Один наносил разящий удар сверху вниз, и другой тут же прикрывал его, обрушивая свой меч на подоспевших негодяев. Носильщик попытался бежать, но получил стрелу между лопаток, другие валялись под кустами, в ужасе глядя на картину побоища. Начальник охраны, стоя посреди поля боя, отстреливал ронинов из лука. Осиба пожалела, что рядом с отважным героем нет никого, кто мог бы прикрывать его щитом.

Где в этот момент были их служанки, Осиба не знала, да и не хотела знать.

Один из разбойников обошел мать и дочь с тыла, метнув в них пику, но в последний момент один из братьев ловко прыгнул к ним, успев принять смертельный удар на себя. В это же время пораженный смертью брата самурай пропустил удар меча, разрезавший ему живот. Осибе показалось, что она слышит, как вывалившиеся кишки шлепнулись к ногам смертельно раненного охранника. В этот же момент начальник их охраны был сражен стрелой в спину. Он беспомощно выгнулся, пытаясь вытащить острие, но ему это не удалось. Отчаявшись справиться с настигшей его бедой, самурай выпустил в разбойников еще две стрелы, после чего упал в дорожную пыль.

Казалось, что уже ничто не может спасти их, когда вдруг неожиданно на помощь пришли самураи клана Касиги, совершающие ежевечерний обход территории. Кто-то помог Осибе подняться. Не веря в собственную удачу, она прижимала к сердцу, как ей казалось тогда, сомлевшую от страха четырехлетнюю дочь. Их вместе с уцелевшими самураями и двумя служанками доставили во владения Касиги, к тогда еще здравствующему Ябу-сан, где они могли отдышаться и провести время, пока муж Осибы Дзатаки не пришлет за ними.

Всю дорогу Осиба несла девочку сама, не доверяя никому свое сокровище и не чувствуя усталости. Когда они вошли в просторную залу и обступившие Осибу служанки приготовили футон для малышки, девочка впервые открыла глаза, но не произнесла уже ни единого слова, не узнала мать.

Осмотревший Юкки местный доктор не обнаружил никаких видимых повреждений и предположил, что девочка вскоре оттает сама собой. Но вот уже два года, как Юкки оставалась прежней – замороженной или заколдованной. Она ходила, когда ее брали за руку, ела, когда кормили, покорно позволяла одеть или помыть себя, но при этом ее хорошенькие глазки оставались пустыми и безучастными, ручонки были холодными, а в крошечном тельце, казалось, еле-еле теплилась жизнь. Напрасно монахи возносили молитвы Будде, напрасно колдуны пытались извлечь ее душу из бездны, куда та угодила, девочка так и не очнулась для жизни и счастья.

Теперь Осиба пыталась всколыхнуть разум дочери по-другому. Каждую ночь она приглашала к себе юношей, с которыми она и ее служанки переплетали ноги. Музыка перемешивалась с любовными стонами, страстный шепот переходил в крик, услышав который кошки начинали интенсивно флиртовать друг с другом, рыбы и черепахи высовывали свои удивленным морды из озера, а ночные птицы слетались на крыши, наблюдая за хитросплетением ног, танцев на футонах.

И одна только маленькая девочка продолжала хранить ледяное молчание, по-прежнему не видя и не слыша ничего вокруг.

Глава 5

Голова на мосту

Распрощавшись с Киямой, Такеси выбрался из замка, и направился к себе домой. На самом деле он мог заночевать и в самом замке, где у него были две крохотные комнатки, но сегодня он, как никогда, спешил остаться наедине со своими мыслями.

Дома не было еды, да и служанка, должно быть, уже сделала уборку и ушла к своему полюбовнику-гончару, но Такеси не волновали такие мелочи, как голод. Он спешил, бежал прочь из замка, так что рукава его кимоно развевались по ветру. Машинально он раскланивался со знакомыми, отвечал на приветствия и снова спешил, бежал без оглядки, прося Будду и Христа лишь об одном: чтобы те помогли ему как можно скорее покинуть эти места и остаться совершенно одному, наедине с собственными мыслями.

Когда Такеси бежал через мост, на нем начали было ссору два служивших в замке самурая. Оба в голубых кимоно с белыми крестами^[87], они уже обнажили клинки и встали друг напротив друга в угрожающих позах, когда мимо них, громко топая деревянными гэта^[88], пробежал сухопарый старик в развевающемся на ветру кимоно, со смешно выныривающими из-под него тощими коленками. Зрелище так увлекло одного из драчунов, что он, забыв обо всем на свете, обернулся, разглядывая странную, смешную картину.

Мгновение – и его голова, продолжая ухмыляться, гулко стукнулась о доски моста и покатилась в сторону бежавшего Такеси, словно все еще продолжала любопытствовать, с чего это обычно такой степенный секретарь самого даймё нынче ведет себя точно умалишенный. Такеси невольно подпрыгнул, перескакивая через голову, и, буркнув что-то себе под нос, побежал дальше, нимало не беспокоясь о все еще стоящем с окровавленным мечом убийце. Тот же не нашел ничего более уместного, как вежливо поклониться секретарю, пробормотав традиционные слова приветствия.

Меж тем к мосту уже спешила стража, но даже это не заставило Такеси остановить свой сумасшедший бег. Перебежав через мост и сунув пропуск под нос начальнику стражи, Такеси закашлялся и, привалившись к будке стражников, потребовал немедленно вызвать для себя паланкин. Обычный паланкин, в котором он мог бы немедленно отправиться домой.

При слове «обычный» лицо начальника стражи просветлело, и он тут же велел растолкать носильщиков, чтобы немедленно доставить высокого начальника куда тому заблагорассудится. Дело в том, что в распоряжении стражи на тот момент был только как раз самый обычный паланкин, в то время как секретарю великого даймё, без сомнения, полагался паланкин парадный, украшенный христианским крестом Киямы и синтоистскими охранными надписями. И прикажи Такеси-сан подать ему роскошный паланкин, начальнику стражи пришлось бы несладко.

Забравшись в паланкин, Такеси плотно задернул занавески, оставшись, наконец, наедине с самим собой. Вокруг слышались привычные для этого времени суток уличные звуки: расхваливали свои товары торговцы, зазывалы приглашали горожан посетить дешевые чайные домики, звенели струны сямисэна. Такеси обхватил голову руками, пытаясь слиться с мирным покачиванием, равномерным стуком шагов и представляя себя сидящим в ореховом додзё^[89] дворца – в зале, который он особенно любил. Без всякого сомнения, следовало успокоиться и все как следует обдумать.

Итак, сегодня был очень насыщенный день, одна новость громоздилась на другую, и Такеси следовало разобраться, какая из них более важная и нужная в данный конкретный момент. Он продышался, слегка успокоив сердцебиение. Итак, господин оказался фальшивкой – это первое, что сейчас следовало принять. Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, член Совета регентов Японии из династии Фудзимото, глава даймё-христиан Японии оказался самозванцем, которого следовало сдать властям, с тем чтобы последние могли судить его и казнить.

Такеси кивнул своим мыслям. Получалось, что теперь его первейший долг – написать донос сёгуну или принцу.

– Но если меня вызовут в суд, как я докажу там свою правоту? Мое слово против слова этого лиса-оборотня – кому поверят? Ясно кому, лже-Кияме и поверят. – Такеси сжал единственный кулак. – Бесполезно. Кто станет слушать старого калеку, у которого нет никаких доказательств, кроме его самурайского слова?

Что делать? Такеси напрягся, стирая с лица выступившую испарину. За закрытыми занавесками становилось душно. А кто помогал лже-Кияме занять место настоящего господина? Орден Змеи. Вот если бы изловить нескольких «гадов» и допросить их с пристрастием, явно кто-нибудь проболтался бы о том, что произошло на самом деле в доме Фудзимото. И тогда проклятый оборотень не избегнет справедливой кары.

И тут Такеси застонал, словно от боли. С новой убийственной силой до него дошло то, во что он не посмел поверить, находясь вблизи фальшивого Киямы: он убил своего природного господина, которому служили семь поколений его, Такеси, предков. Много лет Такеси благословлял Будду и ставил свечи в христианском храме Христу за то, что те спасли Кияму от лютой смерти, за то, что они не позволили его слепой ненависти погубить молодого господина.

Такеси снова застонал, не в силах справиться с охватившим его отчаянием.

– Господин погиб из-за меня! Не просто из-за меня – от моей руки, будь она проклята!

Неожиданно паланкин остановился, носильщики аккуратно поставили его на землю, один из них отодвинул занавеску и осведомился: не заболел ли господин? Должно быть, Такеси вскрикнул так громко, что его услышали на улице.

– Все нормально, живот немножко крутит, – нашелся Такеси, вновь сделав непроницаемое лицо. – Поторапливайтесь, ребята, да смотрите не уроните меня, а то плохо вам всем будет.

– Не извольте беспокоиться, до вашего дома рукой подать.

Паланкин качнулся, носильщики быстро водрузили его себе на плечи, и вскоре Такеси снова слышал равномерный стук их соломенных сандалий.

Остановившись у дома Такеси, носильщики помогли секретарю выбраться из паланкина, после чего один из парней осведомился, не нужно ли вызвать доктора, и, получив отказ и несколько мелких монет, ребята откланялись и убрались прочь.

Пустой дом встречал Такеси недружелюбно задвинутыми внешними сёдзи – амадо. Уходя, служанка всегда закрывала их, дабы не искушать воришек. У порога Такеси сбросил гэта, даже не подумав поставить их на специальную полочку. В одних носках-таби^[90] он прошел в дом, где первым делом разобрался с амадо, открыв их и давая доступ свежему воздуху.

Теперь можно было обдумать создавшееся положение. Конечно, после того как Такеси признал, что убил господина, ему оставалось покончить с собой. Но если он покончит с собой прямо сейчас, никто не узнает о чудовищном заговоре! И фальшивый Кияма продолжит занимать место главы династии Фудзимото. И именно этого старый Такеси никак не мог допустить. Следовало раскрыть заговор, узнать имена всех «змей» и передать их властям. А для этого Такеси хочешь не хочешь придется продолжать жить, изображая из себя верного служаку, секретаря и помощника.

Такеси поморщился от такой перспективы, но был вынужден признать: это лучшее, что он может сделать. Только в процессе работы над тайной книгой Киямы у него появится возможность выяснить имена всех заговорщиков, проникнуть в суть их измены, вызнать, кто еще из владетельных даймё, кроме рода Фудзимото, растит в своих семьях коварных «змеенышей».

И тут Такеси осенило: ведь как раз об этом и собирался поведать ему лже-Кияма, он хотел рассказать о каком-то человеке, прибывшем из далекого будущего, который явился в Японию для того, чтобы повлиять на ход ее истории. Человек, по всей видимости, более значимый для ордена Змеи, нежели сам фальшивый Кияма. Человек, способный изменить саму Японию!

Такеси задохнулся, представляя масштаб заговора, который ему предстоит раскрыть.

Даже если проклятый Кияма и разгадает раньше времени его план, день за днем он будет переписывать страницы новой книги подменщика и передавать их надежному человеку. Когда же Кияма прикажет арестовать старого секретаря, его единственная рука сумеет упредить супостата, нанеся ему сокрушительный удар, или он убьет себя. Как убьет? Об этом Такеси подумал заранее. Нет, он не тешил себя мыслью, что ему дадут время совершить сэппуку, разрезав себе живот, как это принято у мужчин, поэтому год за годом тренировался, как с быстротой молнии проткнуть себе горло, как это делают женщины. Пусть такая смерть для мужчины и самурая будет менее почетной, но все же это лучше, чем сгинуть в пыточном подвале замка.

Теперь Такеси был почти счастлив. Он расстроит планы ордена Змеи, раскрыв их заговоры, и тем самым хотя бы немного сможет оправдаться перед своей совестью за убийство господина. Главное теперь – делать вид, будто бы ничего не произошло, помогать лже-Кияме, записывая под диктовку его признания. Главное – узнать имя главного шпиона в Японии, никому не известного и опасного члена ордена Змеи.

Глава 6

Дорога к саду камней

Идею вылечить Юкки, показывая ей лучшие из известных и знаменитых садов камней, высказал господин Дзагару, настоятель дзенского монастыря Канон, находящегося недалеко от усадьбы, в которой Токугава Осиба жила теперь с дочкой.

– Странно, почему именно сады камней? – попыталась ухватиться за слабую надежду госпожа.

На самом деле ей было необходимо встретиться с несколькими даймё, которые вполне могли поддержать войну ее старшего сына против власти сёгуната, а расположенные в известных монастырях сады, как всем известно, наилучшее место для таких встреч. Неужели старый Дзагару-сан каким-то образом пробрался в ее тайные думы и теперь пытается подстроить Осибе хитроумную ловушку?

– Дело в том, что настоящий сад камней содержит в себе целую вселенную.

Настоятель лучезарно улыбнулся посетительнице, отчего той вдруг показалось, что даже его бритая голова засветилась подобно полированному шару. Вообще настоятель нравился Осибе, нравились его оранжевые шелковые одежды и золотистая, вечно лоснящаяся кожа, которая казалась бы уродством у кого угодно, но только не у этого невысокого, шустрого человечка с мечтательными рыбьими глазами и тощими, вечно суетящимися ручонками. Казалось, что Дзагару-сан рос только до тринадцати-четырнадцати лет, после чего вдруг сразу же стал старым и святым.

Впрочем, Осиба прекрасно знала историю монаха, который прежде служил тайко, курируя шпионов и контролируя работу доносчиков в Осаке. Когда-то его слава гремела, и многие поговаривали, что вскоре доход начальника шпионов превысит десять тысяч коку, после чего нечестивцу придется кланяться, точно природному князю. Но чудо не свершилось. Сначала умер тайко, и куратор доносчиков поступил в распоряжение коменданта оскского замка господина Исидо, а затем, когда в 1603 году император назначил Токугаву Иэясу сёгуном, Дзагару-сан был вынужден бесславно оставить дела и удалиться в монастырь, где он, правда, в самые короткие сроки получил сан настоятеля.

Впрочем, Осибе было безынтересно копаться в грязных делишках бывшей ищейки. При этом она регулярно отправляла подношения храму Канон, в котором он служил, и время от времени посещала сам храм или принимала у себя господина настоятеля.

– Да, сад камней хранит в себе вселенную, и, если мы сумеем достучаться до вашей прелестной дочери и она примет в себя сад, вместе с ним она примет в себя целую вселенную.

Какое-то время оба молчали. Каждый думал о своем, а на ветках карликового клена заливалась невидимая глазу птица.

– У нас, в Японии, сады камней впервые появились в префектуре Нара в шестом-седьмом веке.

Он называл даты на европейский манер, как с начала правления Токугавы вошло в моду.

Кашлянув со значением, господин Дзагару продолжил:

– Тогда как сама традиция разведения садов камней пришла к нам из Китая.

– Китай – весь мир, – прошептала Осиба, после чего слова настоятеля еще какое-то время звенели где-то вне ее, точно капли дождя по крыше.

Не желая слушать более, Осиба продолжала вежливо улыбаться, время от времени кивая головой в знак согласия, а на самом деле удаляясь все дальше и дальше, закрываясь от собеседника семислойным занавесом.

Вчера ее муж Дзатаки прислал письмо, в котором просил оставить, наконец, Юкки на попечение преданных служанок или добрых монахинь и вернуться к нему в Эдо. При этом чувствовалось, что супруг теряет терпение, пытаясь по-хорошему вразумить жену оставить больного ребенка, чтобы продолжать жить с мужем и поскорее родить долгожданного наследника, который привнесет смысл в их беспросветную жизнь и продолжит род.

Разумеется, от Осибы не укрылась тайная угроза, сквозившая в письме как дыра, оставленная влетевшей стрелой. Дзатаки хочет получить наследника мужского пола. Раньше говорил, что единственное его желание – иметь ребенка от нее, любимой женщины. Теперь, когда он стареет, а она, законная жена, проводит время в их поместьях, Дзатаки не теряет времени. Вокруг него полно ловких, наглых, готовых пойти на любую подлость, лишь бы сделаться матерью наследника Дзатаки-но Токугавы, брата и правой руки самого сёгуна, баб.

«Не глупи, Осиба!» – кричал за правым плечом ее личный ангел-хранитель. Орал так, что уши закладывало. Но не доорался же.

Привычным движением Осиба отстранилась от ангела, желавшего ей только добра, но тот еще успел предостеречь ее: мол, была уже красавица Осиба наложницей самого тайко и матерью его наследника. Жаль, просчиталась: отец умер рано, ребенок родился поздно, так поздно, что не успел войти в возраст, чтобы принять под свое крыло все, что собрал для него, воюя за каждый жирный или худой кусок, незабвенный Хидэёси – тайко.

Потом судьба снова улыбнулась ей. Или ангел-хранитель, всесильный кудесник, подсобил – наслал на брата Токугавы-но Иэясу любовный дурман? Как наслал? Зачем? Осиба ни сном ни духом не знала не ведала. Да только вновь повезло ей выйти замуж за второе теперь уже лицо в государстве, родить ему дочь, прекраснее которой свет не видел. А теперь...

По уму, теперь же следовало надавать по щекам служанкам, чтобы ленивицы быстрей собирали ее пожитки, накричать на вечно полусонных носильщиков, забраться в паланкин и лететь к своему законному супругу, пока одна из его сук не ощенилась долгожданным приплодом, пока не отняли у нее право называть себя единственной женой и любимой женщиной Дзатаки. Вот так и следовало поступить, а не ставить на кон свою уже раз разбитую и собранную по частям жизнь.

Но отказаться от Юкки?!

При одном воспоминании о проклятом письме Осибу пробивал озноб, а руки непроизвольно сжимались в кулаки. Оставить дочь как неудачную попытку счастья, чтобы вновь оказаться в его постели?! Чтобы рожать ему других, здоровых детей?! Чтобы улыбаться и больше уже никогда не вспоминать о несчастном ребенке, о заколдованной девочке?! О маленькой Юкки, дороже которой у прекрасной Осибы не было никого на целом свете.

Осиба так побледнела, что настоятель был вынужден чуть тронуть ее за плечо.

– Что-нибудь не так, Осиба-сан? – участливо поинтересовался он, снизу вверх заглядывая ей в глаза.

– Простите меня, это солнце...

Осиба попыталась было раскрыть веер, но он неловко соскользнул со шнурка и полетел на землю. Настоятель оказался проворнее – подхватив драгоценный веер, он вернул его прелестной хозяйке, незаметно дотронулся до ее пальцев. Рука прекрасной Осибы была холодна точно лед.

Через пару дней они собрались в дорогу, так как госпожа Осиба уверяла, что совершенно здорова, и господин Дзагару посчитал за честь сопровождать ее в путешествии по своим самым любимым садикам. Почему не тронулись в путь сразу же? Глупый вопрос. Ну надо же было дать шанс гонцам доставить как можно быстрее письмо с нижайшей просьбой о встрече нужным людям.

В паланкине супруги даймё Токугавы-но Дзатаки хранились две шкатулки с дарами, которые Осиба собиралась передать храмам, куда они явятся на поклонение богам. Кроме того, самураи тащили несколько рулонов замечательной шелковой ткани, которая должна была порадовать строгих настоятелей, чьего расположения желала добиться прекрасная паломница.

К радости Осибы старый монах не вел себя с маленькой Юкки как с больным ребенком, как раз наоборот: вместо того чтобы спокойно ехать в своем паланкине, Дзагару-сан шел рядом с паланкином, в котором сидели Осиба и Юкки, и, не сводя глаз с хорошенькой девочки, рассказывал о садах камней. Юкки глядела сквозь монаха погасшими глазами, но, казалось, каким-то образом слышала его. Несколько раз Осибе почудилось, что девочка даже кивнула монаху, как будто пыталась участвовать в разговоре.

– Поначалу сады камней разбивались вокруг естественных озер, иногда они включали в себя похожие на зеркала рисовые поля, – объяснял он Юкки. – Маленькая госпожа знает, что зимой божества обитают в горах, а летом поддерживают своей силой рис?

Он весело рассмеялся и состроил Юкки рожу, но девочка осталась безучастной.

– Существует несколько школ построения садов камней, – продолжал как ни в чем не бывало настоятель. – Одна из старинных рукописей, дошедших до нас, утверждает, что сад не сад без горбатого китайского мостика, лучше нескольких, и скальной насыпи, символизирующей гору Сумэру!

Настоятель вдруг защелкал соловьем, бросая уморительные взгляды на безучастную малышку, и, встретившись глазами с Осибой, продолжил, весело семеня рядом с паланкином:

– Когда в Японии появился буддизм, эталоном красоты начали признавать неяркую, как бы подернутую дымкой красоту, нежную, точно сон, и естественную, как небо, солнце, крылья бабочки.

Он отвлекся на секунду, пытаясь поймать соломенной шляпой кумагаи голубую в крапинку бабочку, омурасаки, как раз в этот момент вздумавшую кружить вокруг старого монаха и даже усевшуюся на его посох.

– Причем высшие идеалы красоты и гармонии мастера искали именно в природе и ее единении с человеком.

Закончил он фразу, в каком-то изумительном прыжке достигнув, наконец, цели и сцапав беззащитное насекомое.

– Маленькой госпоже, – пояснил он, раскрывая ладонь перед безучастной Юкки и выпуская на волю лазурную бабочку, одну из тех, которые, согласно легенде, способны сотворить целый мир.

Ведь это только так считается, что мир сотворил бородатый или, наоборот, бритый мужчина. Очень ему это нужно! Мир иллюзий сотворила движением своих крыльев, постоянным неуловимым перелистыванием своих волшебных крыльев, словно страниц летящей, невесомой книги, крошечная бабочка омурасаки.

Когда по глазам вдруг хлестнула легкокрылая лазурь, вылетевшая из рук маленького монаха, у Осибы екнуло сердце, а один из носильщиков подвернул ногу, отчего паланкин резко дернулся, теряя и тут же восстанавливая равновесие.

– Здесь дорога достаточно широкая, и вы могли бы сесть в свой паланкин, – вежливо предложила Осиба, когда их наконец перестало болтать и носильщики остановились, опустив паланкин на землю и спешно подзывая смену. – Здесь мы могли бы проехать рядом, не прерывая столь замечательную беседу.

– Ваша правда, ваша правда... Ах ноги, ноги... – засуетился Дзагару-сан, после чего велел носильщикам подать его паланкин.

Отодвинув задние шторки, Осиба увидела, как к ним приближаются четверо новых носильщиков. Тело уже достаточно занемело от долгого сидения, поэтому Осиба решила немного размяться.

Выбравшись из паланкина, мать и дочь присели у дороги пописать. Настоятель встал рядом с ними; распахнув полы кимоно и отодвинув набедренную повязку, он извлек оттуда тщедушный членчик и, нимало не смущаясь скудостью своего орудия, пустил веселую золотистую струйку. Лицо его при этом сделалось мечтательным, тем не менее, даже писая, он ни на секунду не останавливал свой увлекательный рассказ.

– Благодаря философии буддизма менялись не только рисунки на кимоно и прически придворных дам, менялись не только стихи, но и облик садов!

Закончив писать, настоятель вернул на место набедренную повязку и, запахнув кимоно, весело подмигнул все еще тужившейся девочке.

– Рядом с насыпью появились три камня, – доверительно сообщил он красной от напряжения Юкки, – большой, средний и малый, символизирующие буддийскую триаду. Их наличие делало сад не просто местом времяпрепровождения, но и способствовало медитации.

Наконец он с назиданием обратился к присевшим в нескольких шагах от господ носильщикам и охранникам:

– Что же вы, дети мои, все не насретесь да не насретесь?! Даже совестно! Стыдно смотреть! Господа давно уже сделали свои дела, а слуги гадят так, словно едят в несколько раз больше, нежели благородная супруга даймё или настоятель храма Канон! – Он состроил озабоченную гримасу. – Нехорошо, дети мои. Нехорошо в присутствии тщедушного старца хвалиться своей способностью к очищению организма, в то время как он заметно мучается геморроем. Хотя... молодость, молодость... – Он махнул рукой. – Отдыхать не будем. До города Нара, куда мы, собственно, и направляемся, каких-нибудь, – он посмотрел на небо, – два часа пути. Так что, детушки, не томите. Не успеете до захода солнца, придется заночевать прямо на дороге...

Глава 7

Амакаву

Прощание затягивалось. Ал поговорил сначала с пятнадцатилетней Гендзико. Должно быть, предвкушая разлуку с отцом, девочка могла целыми днями сидеть на берегу крошечного искусственного озера, тихонько водя кисточкой по листу рисовой бумаги. Тонкая, нежная и неизменно грустная Гендзико напоминала печального молодого лебедя, который не успел еще познать радость полета, а уже тоскует по чему-то призрачно утраченному.

Девочка писала стихи, и, как утверждал дед Хиромацу, весьма приличные стихи. Впрочем, Ал не планировал для дочери карьеру придворной дамы. Что же до настоятельных просьб Фудзико подумать о замужестве старшей дочери, он об этом и слышать не хотел. Ну выскочит малышка в пятнадцать, следовательно, в шестнадцать или около того родит первенца, а потом пошло-поехало: каждый год по ребятенку, а в результате истощение организма, болезни, преждевременная старость и смерть где-нибудь в возрасте тридцати.

Второй, уже по традиции, к отцу подлетела Марико – милашка, толстушка, с вечно стоящими дыбом волосами, большим отцовским, европейским, а не японским носом и битыми коленками. Рядом со строгой прекрасной Гендзико девчонка как будто бы и не собиралась прощаться с буйным детством. Веселая и беззаботная, словно птичка, Марико носилась по деревне с другими ребятишками или скакала на коне рядом с наложницей Ала Тахикиро, которой тоже дома не сиделось.

Расцеловавшись с дочками, Ал велел им позвать всех домочадцев и слуг. Когда же все собрались и, поприветствовав хозяина дома, чинно расселись на подушках и просто на полу, Ал сообщил, наконец, зачем звал.

– Как вы знаете, в горах появилась новая банда, которая нападает на крестьян и отбирает у них рис. Я не вмешивался, пока дело касалось только соседей, но вчера, как вы знаете, пострадали амбары наших крестьян.

Все согласно кивнули. Лица слушателей казались напряженными. Еще бы, земля принадлежит крестьянам, а все, что на ней произрастает, господам. Стало быть, не защитишь крестьянские амбары – самому придется подтягивать поясок.

– Поэтому прямо сейчас я отправляюсь на поиски разбойников, оставляя присматривать за нашими самураями Тахикиро-сан.

Ал повернул голову в сторону сидящей на пятках наложницы, и та с готовностью поклонилась ему, ткнувшись лбом в циновку.

В комнате становилось душно, и хозяйка дома была вынуждена отправить двух служанок полностью раздвинуть внешние ставни амадо.

– Да простит меня господин муж, но не хотите ли вы сказать, что отправляетесь один против целой шайки головорезов? – Фудзико смотрела на мужа как на идиота, нервно покусывая нижнюю губу. – Хозяйка чайного домика в Иокогаме, мама Микаку, которая приезжала на прошлой неделе торговать у рыбаков двух красивых девочек, сестренок-шестилеток, и зашла поприветствовать меня, рассказывала, что новая банда не похожа на обычных разбойников, что крадут все, что плохо лежит.

Фудзико обмахивалась бумажным веером с изображением рыбок, ее лицо взмокло от пота и сделалось красным.

– Мама-сан, конечно, лично не видела этих новых разбойников, но несколько ее клиентов, которые видели их собственными глазами, рассказывали, что те одеваются в черные или темно-серые одежды, их лица и кисти рук замотаны тряпками, сандалии стерты до такого состояния, что их шагов совершенно не слышно. Кроме того, в отличие от местных головорезов, эти все на лошадях, которым они перевязывают морды, чтобы те не ржали в ночи, и заматывают копыта тряпками, чтобы шли тихо. Они нападают на деревни только в глубокой ночи, сразу же забираются в дом к старосте, и он уже отдает им весь запас риса, шелка и вообще всего, что только есть в деревне. Все знают, что старосте грех перечить. Вот все и слушаются.

– А если крестьяне откажутся отдавать рис по требованию старосты? – обгрызая ноготь среднего пальца, поинтересовалась Марико.

– Тогда их убьют. А кто же хочет быть убитым?

– Самурай не отдал бы разбойникам зерно, ведь рис – собственность господина! – перебил мать Амакаву.

– Все так, – сокрушенно покачала головой Фудзико, обижаясь на своевольного отпрыска, – но в том-то и дело, что крестьяне и самураи – это как день и ночь.

Она посмотрела на Ала, ища у него поддержки, и вдруг сама смутилась оттого, что первая перебила мужа.

– Я беру с собой десяток Хироши-сан вместе с ним самим, – кивнув жене, продолжил Ал. – Остальные находящиеся в деревне самураи должны продолжать тренировки и охранять вас. Думаю, мы провозимся не больше пары недель, так что не стоит беспокоиться.

– Возьмите с собой хотя бы одного повара и пару массажистов, – не выдержала супруга. – Кроме того, за две недели вам не один раз понадобятся услуги цирюльников и, возможно даже...

Она не закончила, остановленная протестующими жестами мужа.

– Повара ладно, но все остальное... – Ал возмущенно повел плечами. – Я беру с собой самураев, а не разнеженных тростниковых женщин. Зачем нам массажисты и парикмахеры? Вы бы еще сказали взять с собой музыкантов и танцовщиц!

– Господин совершенно прав. – Фудзико отвесила поклон мастера словесных баталий. – Самураю недостойно мечтать о роскоши, но он обязан думать о своем сюзерене. А вашему сюзерену Токугаве-сан вы можете понадобиться в любой момент, причем живым и здоровым. Должно быть, господин еще не забыл, как мучился со спиной, после того как заснул в прошлом году на голой земле у ручья? Что же до цирюльника, то в городе или деревне самураи должны оставаться самураями. Тем более самураи господина!

При воспоминании о проклятом радикулите Ал поморщился.

– Хорошо, Фудзико-сан. Вы совершенно правы, – кивнул он ей после минутной паузы. – Ради нашего сёгуна, ради даймё Токугавы, которому я верно служу... В общем, давайте ваших массажистов и, – он затравленно глянул на молча торжествующую жену, – и цирюльников, чтоб их...

Отчего-то во всех словесных битвах неизменно побеждала она – внучка и дочка даймё, самурай из рода Усаги, его жена Фудзико.

Ал встряхнул головой, словно скидывая с себя овладевший им морок.

– Я собрал вас для того, чтобы объявить, что в мое отсутствие я поручаю наш дом и всех, кто в нем находится, заботам моего сына Амакаву. Вчера ему исполнилось тринадцать лет, и я хочу, чтобы все слушались его так, словно это мои собственные распоряжения.

Все согласно поклонились Алу, а затем Амакаву.

Говоря это, Ал избегал встречаться глазами со старшим, Минору, официально являвшимся его приемным сыном и не имевшим права наследовать Алу, но на самом деле давным-давно уже ставшим ему дороже родных детей. Много раз, ругая себя за то, что не в состоянии любить всех одинаково, Ал снова и снова ловил себя на том, что своим врожденным благородством, верностью и готовностью пожертвовать ради приемных родителей своей жизнью и честью Минору превосходит всех, кого он знал.

Это был удивительно красивый и статный шестнадцатилетний юноша, носивший два меча у пояса и уже принесший клятву верности своему сюзерену. С детских лет Минору был лучшим другом Ала, они вместе охотились, тренировались на плацу, брали коней и уезжали на всю ночь куда-нибудь к реке, где разбивали с самураями небольшой лагерь. Неизменно в отсутствие Ала Минору находился подле матери, помогая ей следить за младшими детьми и управляться со слугами. И вот теперь Ал невольно предавал своего лучшего друга, любимого, хоть и неродного сына.

Впрочем, Минору всегда знал, что все будет именно так и наследником Ала окажется не он, а Амакаву. Знал и безропотно принимал это.

Когда Ал со свитой удалились, Амакаву толкнул плечом Минору, так что тот качнулся, нечаянно ступив ногой в лужу.

– Какой же ты неуклюжий, Минору, – смерил он брата презрительным взглядом. – Надо быть аккуратнее с хозяйским добром. Сначала тзори^[91] в грязи, затем кимоно... – Амакаву поцокал языком. – Вот что, братец, сдай-ка ты для начала оружие.

Минору побледнел, но подчинился. Отец был уже далеко и не мог вступиться за него, к тому же Ал приказал во всем слушаться Амакаву. А значит, Амакаву теперь главный и, по японским законам, имеет право сделать с ним, Минору, все что угодно. Нехотя он вытащил из-за пояса оба меча и с поклоном протянул их брату.

– Ты еще и не обучен хорошим манерам, – торжествовал Амакаву. – Встань на колени и протяни мечи так, как это и подобает слуге.

Минору опустился на колени и, не поднимая глаз на брата, протянул оружие. В груди его при этом горело, сердце бешено случало. Точно пьяный, он оставался какое-то время в коленопреклоненной позе, мечтая только об одном – не свалиться в обморок, опозорив себя.

– Что ты делаешь, Амакаву?! – наконец не выдержала Гендзико. – Зачем ты унижаешь Минору? Он самурай, а самурай не может показаться без мечей! Вот приедет отец, я ему все расскажу!

– Отец сказал, что теперь главный здесь я, – прищурился Амакаву, смакуя ощущение вседозволенности.

– Я все равно расскажу маме.

Гендзико невольно покраснела, ежась под взглядом брата и для чего-то сильнее запахивая на груди кимоно, словно хотела завернуться в него полностью, спрятать не только шею, но и голову.

– Мама мне не указ. – Амакаву рассмеялся. Его колени начали дрожать, и это ему не понравилось. – А ты, Гендзико, пойдешь со мной.

Он облизал губы и, подойдя к девочке на негнущихся ногах, обнял ее за талию.

– Не трогай меня, ты, недомерок!

Гендзико попыталась оттолкнуть брата, но Амакаву вцепился в нее точно клещ.

– Я хозяин дома, ты должна мне подчиняться.

– Оставь ее! – Рука Минору инстинктивно скользнула к поясу, оружия не было. – Пожалуйста, Амакаву, не трогай Гендзико!

Минору сжал кулаки, все еще не решаясь поднять руку на вдруг обретшего божественную власть младшего брата.

– Не бойся, я не сделаю ей больно.

Амакаву отступил, увлекая за собой сестру. Рядом с высокой и тонкой Гендзико он выглядел как неказистый краб рядом с изящной рыбкой.

– Вы все обязаны сохранять молчание. Никто не должен узнать, что сейчас произойдет. Это приказ, за ослушание – смерть.

Гендзико заплакала.

Минору подскочил к Амакаву и с силой вырвал из его рук плачущую сестру.

– Покушение на сюзерена! – взвыл униженный Амакаву. – Я приказываю тебе, Минору Грюку, отправляться в казарму и сидеть там вплоть до дальнейших моих распоряжений! Понял?!

Амакаву хотел бы сослать брата в яму для преступников, но, как назло, Ал не держал в деревне никаких тюрем, так что пришлось ограничиться казармой.

– Отправляйся немедленно или опозоришь свою семью и приемного отца во веки веков, – процедил сквозь зубы Амакаву.

Минору потоптался еще какое-то время на месте и был вынужден удалиться. Все его существо при этом протестовало. Следовало поднять шум, позвать Фудзико, отправить гонца вслед за отрядом Ала, но все это было вопиющимся нарушением установленных правил. Да и что бы это дало? По опыту общения с Амакаву Минору знал, что спорить с братом бесполезно. Что же до мамы, то отец сам передал всю власть в руки своего сына, и, попадись теперь Фудзико под горячую руку Амакаву, возможно, тот приказал бы обезглавить и ее.

Глава 8

Приказ

Испытывая душевные страдания оттого, что вынужден оставить свою семью в час опасности, а еще оттого, что идет по деревне без мечей, Минору как-то добрался до казармы, где забился в угол, стараясь предаться медитации. Трещали цикады, от жары в домах были раскрыты не только внешние ставни, амадо, но и внутренние – фусима. Хотя даже это не спасало от духоты. Минору лежал на футоне, думая о том, что еще приготовит для него вдруг получивший неограниченную власть брательник.

«Ну и пусть я умру, – думал юноша, подложив под голову кулак. – Моя смерть докажет отцу мою преданность. Я сумею умереть с честью, не опозорив ни его, ни своего имени. Хотя поймет ли отец?»

Несмотря на то что Ал воспитывал Минору чуть ли не с его рождения и юноша вполне привык называть отцом голубоглазого, как сиамская кошка, светловолосого иноземца, которого многие за глаза называли Золотым Варваром, он все же понимал, насколько сильно самурай и хатамото самого великого сёгуна Токугавы Арекусу Грюку отличается от настоящих японцев.

На самом деле отца звали Алекс Глюк, но практически никто в Японии не мог произнести иноземную букву «л», вот и получалось неблагозвучное «Арекусу Грюку». В отличие от остальных Минору произносил имя отца чисто, кроме того, знал английский и немного понимал родной язык отца, на котором тот обычно разговаривал, думая, что остался один. Знать родной язык своего приемного отца Минору считал делом чести, так как отец мог заскучать без родной речи, и тогда он, Минору, открыл бы перед ним свои скромные познания.

Отец же был действительно странным. Например, будучи хорошим воином, он не любил лить человеческую кровь просто так. И в то время как другие отцы посылали своих детей тренироваться в искусстве отсекания голов, практикуясь на узниках, Ал отослал Минору учиться в Такамацу иаи – так называемому искусство внезапного нападения. Дело, конечно, хорошее, и с главой рода не поспоришь, вот только друзья по играм уже отсекали головы своим первым собакам и воодушевленно посматривали в сторону пленников, а он, Минору Грюку, еще и курицы не обезглавил!

При неприятном воспоминании Минору передернуло. Конечно, уважая рост Минору и его нехилое телосложение, никто не осмеливался сказать гадость прямо ему в лицо, но за спиной наверняка шептались.

В ночном воздухе носились похожие на крики чаек голоса стражи. По заведенному обычаю, время от времени они громко окликали друг дружку. Причем, несмотря на то что сейчас семья Алекса Глюка жила в деревне, а самураи охраны привыкли дежурить на стенах замка, в деревне они не оставляли этого обычая, чинно прогуливаясь по чистеньким улицам с таким видом, словно дежурят на стенах неприступной крепости замка сера Глюка, на высоте самой луны...

Минору уже засыпал, когда сменившийся стражник разбудил его, потрепав за плечо.

– Минору-сан, Минору-сан, очнитесь, пожалуйста. Амакаву-сан приказал передать, что на второй день молодой луны вы должны совершить сэппуку.

Минору сел, протирая глаза. Но принесший дурную весть самурай не собирался исчезать, как это и положено странным или страшным снам.

– Амакаву хочет, чтобы я покончил с собой?!

Минору попытался скрыть охвативший его ужас, но, по всей видимости, не смог.

Самурай сочувственно покачал головой. Теперь Минору признал его. Это был молодой, недавно поступивший на службу к отцу самурай из весьма уважаемого рода, которого рекомендовал ему письмом сам даймё Кияма, глава даймё-христиан. Юноше было около двадцати, и он был последователем Христа. Он казался смущенным и растерянным, пожалуй, не меньше, нежели Минору.

– Я могу что-то сделать для вас?

– Спасибо. Ничего.

На самом деле Минору хотелось потребовать, чтобы этот парень сейчас же, немедленно, скакал к отцу, но такая его реакция на происходящее могла обесчестить и его, и принесшего весть самурая. Поэтому Минору решил смириться с судьбой и не пытаться искать спасения.

– Пусть будет, что должно быть, – произнес он, отвернувшись к стене.

Самурай был явно озадачен отсутствием желания спасти себя.

– Могу ли я хотя бы пойти к вашей уважаемой матушке, чтобы доложить о происходящем ей? Приказ, конечно, отдан, но формально он отдан не главой рода. Еще можно бороться, – попробовал он убедить Минору.

– Если бы заместитель вашего господина приказал вам совершить самоубийство, вы сделали бы это? – спросил Минору, лежа спиной к собеседнику: так было проще скрыть свои чувства.

– Конечно.

Самурай-христианин размашисто перекрестился, но это движение осталось не замеченным Минору.

– Отец говорил, что Христос не одобряет самоубийства.

– А мой отец говорит, что мы сначала японцы, а потом христиане, – высокомерно изрек самурай. – Мы молимся в католических соборах, мы исповедуемся и носим крест. Но при этом мы ничем не отличаемся от остальных верноподданных нашего императора и нашего сёгуна.

– Отец еще говорил, что христианство не разрешает иметь наложниц и любовниц, что христиане не спят с мальчиками, что...

– Наш священник тоже говорил все это, но он еще добавлял, что никто, и даже он сам, не свят. Все мы грешим. И они грешат... – Он запнулся. – Так я того... схожу к Фудзико-сан? Или?..

– Спокойной ночи.

Минору не хотелось оставаться в одиночестве, но, столь спокойно, чинно и благородно отпуская слугу, он был почти счастлив уже оттого, что сумел в такой тяжелой ситуации сохранить свое лицо.

Глава 9

Тайная встреча

– Но не все так просто в традиционных садах, как это кажется на первый взгляд. Мало расчистить место, разложить камни, насыпать горки, провести живописные ручейки или вырыть пруд. Все это, конечно же, будет красиво и достойно восхищения соседей, но не стоит забывать, что хороший сад строился как храм, в котором небезразлично, с какой стороны света делать дверь и где размещать алтарь.

Настоятель помог Осибе перебраться через ручеек, а затем бережно взял на руки Юкки. При этом казалось, что он обнимает не ребенка, а драгоценную вазу эпохи Мин, что некогда держал в руках сам основатель династии легендарный Хонг-Ву. От монаха исходила такая нежность, что на какое-то время Осибе показалось, что эта энергия почти материальна. Маленькая Юкки была словно укутана розовым облаком нежности. Ее глаза смотрели в глаза старого монаха с удивлением и любовью. Впрочем, это впечатление было обманчивым: девочка по-прежнему не видела и не слышала ничего вокруг себя.

– Самое древнее руководство по садово-парковой архитектуре Японии, известное нам, датируется одиннадцатым веком, – продолжил Дзагару-сан, поставив Юкки на землю и ласково погладив ее по щеке. – Его автор Татибана-но Тосицуна писал: «Чтобы обеспечить благополучие, вода должна протекать с востока, проходить под полом дома и уходить на юго-запад. Тогда воды Голубого Дракона смоют всех злых духов из дома и сада и унесут их к Белому Тигру».

Он показал в сторону домика, где стояли два самурая, которые вежливо приветствовали настоятеля.

– Для построения сада камней особо учитывалось месторасположение и включение его в общий ландшафт. Ведь сад должен был отражать картину мира, где камни символизировали горы, препятствующие нашествию злых духов.

Настоятель опустился на корточки перед Юкки, глаза его при этом светились задором.

– Посмотрите, Юкки-тян, какие славные у нас тут горы. А вы – прекрасная волшебница, богиня, которая летает над этими горами.

Он простер руку в сторону небольшого овального озера.

– Это великий океан, а извилистые ручейки – реки. Когда мы с сестрой были маленькими, мы играли в точно таком же саду, наш отец заказал мастеру скопировать этот сад. Мы играли в куклы. У нас были куклы императора и императрицы, придворных дам и самураев.

Говоря это, настоятель держал тоненькую ладошку Юкки в своих темных шершавых руках. Его глаза, казалось, могли пронзить самое существо девочки до дна, высвечивая, выжигая притаившуюся в уголках ее души тьму.

Осиба напряглась, ожидая неизбежного чуда, но снова ничего не произошло.

Мимо них по ручейку с трудом протискивалась на мелководье крупная серая рыбина. Она отчаянно загребала по дну плавниками, как безногий инвалид костылями, пытаясь перетащить через опасное место свое объемное тело.

– Сад должен был воспроизводить в малых масштабах космическую схему мироздания – мандалу.

Монах выдохнул и оторвал наконец взгляд от кукольного личика Юкки. Со страданием во взгляде он посмотрел на Осибу. Та опустила голову, пытаясь сдержать слезы. Жена даймё, невестка сёгуна и мать наследника тайко, она не имела права показывать своих чувств при посторонних.

Дзагару-сан вздохнул и как ни в чем не бывало продолжил свой рассказ, увлекая по дорожкам маленькую Юкки. На расстоянии от них следовали служанки и самураи охраны.

Осиба оглянулась, приметив неподалеку от озерца беседку, в которой угадывалась грузная фигура даймё Юи, сына покойного ныне члена совета регентов даймё Оноси, с которым у нее была назначена встреча.

Сразу же после того как они вошли на территорию монастыря Дайбуцу, Осиба встретилась с настоятелем, передав ему подарки. Старый пройдоха, которого Осиба знала еще девчонкой, как обычно, принимал посетителей, не поднимаясь со своего ложа, откуда, как поговаривали паломники, ему виден целый мир. Должно быть, не желая кланяться даже даймё, настоятель уже много лет притворялся тяжелобольным, тем не менее он всегда был безукоризненно вежливым и не отказывал приезжавшим к нему господам, особенно если те были щедры к монастырю и лично к нему, тайно встречаться в его садах, где подслушать их разговоры было практически невозможно.

Именно хворый, вечно лежащий на своей постели настоятель за чашечкой чая и богоугодной беседой и передал Осибе, что ее уже два дня как дожидается высокий гость, который, как и она, вдруг возжелал поклониться святым местам, и вот как раз сейчас, помолившись в храме, он, должно быть, спустился во внутренний охраняемый садик, где практически в полном одиночестве (всего-то каких-нибудь два телохранителя) теперь медитирует где-нибудь у воды.

Нужно было под любым предлогом оставить ненадолго добрейшего настоятеля храма Канон господина Дзагару, Юкки и слуг, чтобы переброситься парой слов с Юей-сан.

Монах снова попытался завладеть вниманием девочки.

– Сначала садики появились у императора, у его ближайших вельмож и, естественно, в монастырях. Но потом они начали возникать уже повсеместно. Садики с искусственными озерами вроде этого разбивались во внутренних садиках домов, так что с улицы такие уголки красоты могли быть и незаметны. Обычно под садик отводились внутренние дворики, расположенные за стенами дома, огражденные крытыми переходами и совсем не заметные для прохожих. У вас дома ведь тоже есть такой садик, да? Раньше на такие садики обычно выходили окна хозяйки дома и ее служанок. Оттого нередко придворных красоток называли по имени цветов: госпожа Хризантема, госпожа Пион, госпожа Светлая Лилия.

Императорские сады отличались прежде всего размерами. В водоемах начали разводить рыбу, которую император, члены его семьи, придворные и гости могли ловить с лодки или из специального домика посреди озера. В дни праздников слуги пускали по воде чашечки с саке, поставленные на деревянные подносики.

В одном монастыре близ Киото я видел сад, в котором монахи устраивали исключительно религиозные церемонии. В центре озера возвышалась статуя Будды на лотосе, и музыканты могли плавать вокруг него, сидя в живописных лодках, как его бодхисатвы.

Поняв, что Дзагару-сан на нее не смотрит, Осиба отстала, якобы поправляя ремешок сандалии, а когда один из самураев охраны хотел задержаться около хозяйки, она весело отмахнулась от него: мол, делай, что должен делать, и не шпионь за мной.

Когда компания завернула за ближайший куст, супруга даймё Дзатаки быстро вернулась назад, где возле беседки ее уже ждал высокий мужчина с раньше времени постаревшим лицом и глубоко посаженными глазами, посреди которых горбатым утесом торчал острый носик, выдававший в нем северную кровь его матери. Не без интереса Осиба приметила, что запястья опального даймё были покрыты черной шерстью, как у людей с Хоккайдо. Почему-то это не отпугнуло красавицу Осибу, а, наоборот, наполнило ее душу давно забытым волнением и жаром.

Точно таким же звериным мехом было покрыто все тело покойного тайко. Правда, Хидэёси-сан был маленьким, с противным обезьяньим личиком, цепкими, острыми глазками и безобразными зубами. Он был самым некрасивым, даже можно сказать безобразным мужчиной из тех, кого она знала. Но одновременно с тем, если остаться с ужасным правителем Японии в одной постели и закрыть глаза... Если забыть, что великий тайко на самом деле ничем не отличается от сидящей в клетке под замком черной обезьяны, то... лучшего любовника, чем покойный Хидэёси, у нее никогда в жизни не было и быть не могло.

Неожиданно Осиба подумала, что, быть может, этот мрачный, волосатый, совершенно не красивый мужчина, возникший сейчас в ее жизни и заставивший ее вспомнить свои самые интимные переживания с тайко, может быть столь же хорош в постели, как покойный правитель Японии, поставивший перед собой на колени владетельных даймё, самураев, крестьян и вообще всех.

Осиба встряхнула красивой головкой, отгоняя любовный морок.

– Я рада, что вы приняли мое приглашение, тем более что это приглашение не столько мое, сколько моего сына. Простите, что я так сразу приступила к делу, но вы и сами видите, насколько я стеснена во времени. – Она лучезарно улыбнулась Юе-сан, прикидывая, сколько тому могло быть лет. – Я хочу от вас только одного: вашего ответа – «да» или «нет».

Ее глаза сияли, улыбка, которая так шла Осибе, делала ее моложе по меньшей мере лет на пятнадцать.

Увлеченный разглядыванием стоящей перед ним красавицы, Юя невольно чувствовал робость.

«А ведь это может быть ловушкой, – с тревогой думал он. – Кто она? С одной стороны, мать лишенного престола Хидэёри, который теперь желает вернуть себе наследие отца, с другой – жена брата сёгуна. На чьей стороне госпожа Осиба в данный момент?»

Осиба оглянулась, отмечая, что ее компания ушла далеко вперед.

– Мой сын ждет!

– Я отвечу вам в самое ближайшее время, после того как соберу совет даймё моих ханов.

Юя понимал, что Осиба будет злиться на него, но ничего не мог решить без своих ближайших сановников. За «да» следовало платить столько же, если не больше, чем за «нет». А наследник некогда знаменитого даймё Оноси и так слишком много уже потерял в своей жизни.

Осиба подняла красивые брови, отчего сразу же стала еще более привлекательной, чем показалась Юе вначале.

– Вы не хотите вернуть себе все то, что имел ваш отец, и приумножить его владения?

– Вы не так меня поняли, сиятельная госпожа. – В этот момент Юя ненавидел сам себя. – Я всего лишь прошу вас о небольшой отсрочке. Немного времени, чтобы я смог понять, какими силами располагаю в данный момент и на что могу рассчитывать.

– Ну?

Осиба снова покосилась на дорогу, по которой ушли монах и ее дочка, и посмотрела в глаза Юе-сан. Нет, он больше не походил на покойного тайко. Тот не стал бы думать и томить ее ожиданиями. Тайку делал. Рассуждали другие.

– Сам я, разумеется, говорю вам «да», – наконец нашелся Юя. – Но сколько самураев я смогу предоставить к моменту начала войны? Во главе какого войска я встану? Передайте своему уважаемому сыну, что я верен ему, но все эти вопросы... Я должен решать их на совете вместе с моими людьми.

Он опустил глаза на свои гэта и тут же поднял на Осибу покрасневшее от стыда лицо.

– Я присоединюсь к восстанию, даю вам честное слово. Но сейчас... Я тронулся в путь сразу же после получения вашего послания; к слову, оно застало меня, когда я с семьей совершал паломничество недалеко отсюда. Должно быть, вы знали об этом... – Он снова смутился. – Для окружающих желание паломников посетить еще один храм не выглядит подозрительным. Вы должны понять: все мы, опальные кланы, вынуждены проверять и перепроверять... Все мы опасаемся шпионов сёгуната. Сеть шпионов, раскинутая по всей Японии... Даже сейчас я не могу быть уверен в том, что нас не подслушивают, что о нашей встрече никто и ничего не узнает...

– С семьей? – Лицо Осибы буквально на глазах теряло свою жесткость, глаза засветились спокойным и ровным огнем, на щеках под белилами пробился румянец. – Пришлите ко мне одного из членов вашей уважаемой семьи, чтобы я могла быть уверена в том, что вы не измените данному мне слову и не предадите моего сына.

– Заложника? – Лицо Юи исказила мука. – Мой старший сын Мисру уже отправился к Токугаве-сан в качестве заложника. До него там был мой младший брат... У меня остались только внук Тико да две крошечные доченьки от третьей жены. Должно быть, вы слышали, госпожа, что две мои предыдущие жены отошли в мир иной: первая – подарив мне наследника Мисру, а вторая – умерев от болезни. Моя третья жена родила только двух девочек-близняшек, и доктор говорит, что она уже не сможет подарить мне других детей. В то время как Мисру не может без личного разрешения Токугавы-сан покинуть замок в Эдо. Остается только внук Тико, к которому я очень привязан. Осиба-сан, на сегодняшний день девятилетний Тико – единственный реальный наследник. Если я потеряю и его, некому будет продолжить наш род.

– Пришлите внука, и я буду уверена, что вы не передумаете.

Осиба нервно бросила взгляд в сторону второго озерца, куда должны были отправиться Дзагару-сан и Юкки, и приметила одного из своих самураев, который, не желая мешать ей, сидел на корточках возле большого валуна, готовый в любой момент кинуться на обидчиков госпожи, защищая ее жизнь и честь. Осиба помахала рукой ожидающему ее самураю.

– Наш разговор не закончен, уважаемый Юя-сан. Сообщите мне, как только пройдет ваш совет, но не ждите начала войны. Мы ведем не явную, но тайную войну. Ведем, а не будем вести. Война уже начата, и от того, как быстро вы станете нашим союзником или нашим врагом, зависит судьба вашего клана.

Она лучезарно улыбнулась Юе-сан и, грациозно подобрав полы кимоно, поспешила за своей компанией.

«Интересно, как бы поступил покойный тайко, если бы его будущий союзник отказался прислать ему внука в заложники? – подумала было Осиба, глядя на безоблачное чистое небо. – Похитил бы, да и дело с концом, – ответила она сама себе. – Нужно меньше думать, Осиба, меньше думать и больше делать. Вот так, и никак иначе».

Вместе с самураем Осиба быстро нагнала, казалось, не заметившего ее отсутствия Дзагару, хотя возможно ли, чтобы он чего-то не замечал? Не замечал человек, в обязанности которого долгие годы входили слежка и шпионаж?.. Впрочем, неважно. Если и заметил, не подал вида.

Все вместе они спустились к колодцу, возле которого стояли деревянный ковшичек и пара чашек. Услужливый настоятель набрал в ковшик немного воды и, пошевелив губами в благодарной молитве, налил воду в чашечки, после чего подал их с поклоном Осибе и Юкки. За девочку чашку взяла служанка, которая, нежно обняв малышку, привычным уже движением поднесла край чашечки к ее алому ротику. Когда капелька воды попала в рот Юкки, девочка глотнула и начала пить.

– Мне кажется, Осиба-сан, что ваша дочь все слышит и понимает. Однажды ее душа сжалась и спряталась в крохотную ореховую скорлупку, в которой она сразу же заблудилась, точно в лабиринте духов, и теперь никак не может отыскать дорогу домой.

– Как же найти эту дорогу?

Осиба уже не могла сдерживать рыдание, поэтому отвернулась от настоятеля.

– Я почему-то думаю, что Юкки вернет в этот мир что-то необычное. Что-то такое, что сможет поразить ее воображение, заставив мысли крутиться, а мозг работать.

Лицо монаха сделалось печальным.

– Я боюсь, что наши тихие прогулки и рассказы о вселенных, спрятанных в садах, ничто для такой крепкой скорлупы, в которой оказалась ваша дочка. Для того чтобы принять всю глубину подобной теории, необходимо быть открытым и прозрачным. Юкки же все еще удерживает в ее убежище поразивший ее два года назад ужас. Она не может воспринять красоту цветка, озера или игру бабочек, потому что, прежде чем показывать ей все это, необходимо разрушить саму скорлупу. Сейчас, возможно, она слышит нас отдаленно, как если бы находилась за семислойным занавесом. И если вы хотите пробиться к дочери, вам придется достучаться до ее тюрьмы и, – монах напрягся, – да простит меня Будда, разбить ее тюрьму!

Продолжим же наши прежние практики. Завтра мои люди раздобудут для вас с Юкки более сильное лекарство. И если сердце ее не может разбудить нежная музыка, мы будем бить в металлические барабаны – и пусть льется кровь!

Сказав это, он умыл лицо водой из колодца и, не говоря больше ни слова, направился в сторону паланкинов. Осиба отметила, что после неудачной попытки воскресить мозг и душу Юкки его походка уже перестала быть прыгающей, а спина вдруг сгорбилась, точно настоятель вдруг постарел и сам утратил вкус к жизни.

Глава 10

Главное событие жизни самурая

Побрившись и переодевшись в чистое кимоно, Ал надел на шею подаренный Киямой шнурок с медальоном со змеей, кусающей свой собственный хвост. Любопытная вещичка для Японии начала семнадцатого века, нечего сказать.

На рассвете Ал через одного из своих самураев получил письмо от Фудзико и теперь пытался сообразить, что делать. Ведь Фудзико не та женщина, что будет докучать своему благоверному, отправляя ему письмо за письмом, как это делали дуры в двадцать первом веке, беспрестанно названивая своим мужьям на мобильники или заваливая их ничего не значащими эсэмэсками. Подумаешь, большое дело – мужик поехал прочесывать леса в поисках распоясавшегося быдла, которое за неимением более полезного занятия крадет чужой рис и убивает крестьян.

За то время, что они были женаты, Ал много раз выступал со своими самураями под знаменами Токугавы, и были эти путешествия и более опасными, и более длительными. Но Фудзико никогда не писала ему без веского на то повода. Как правило, строго раз в месяц отчет о доходах и расходах; когда был рядом, посылала чистую одежду и белье, что-нибудь вкусное из дома. Когда был в длительных походах, приходилось все покупать самому. Но это...

Ал раскрыл деревянную шкатулку и, достав листок, еще раз пробежал его глазами.

Мой муж и господин! Имею честь пригласить Вас на торжественное и самое главное событие в жизни нашего приемного сына Минору Грюку, которое состоится во второй день новой луны в нашем доме в деревне Иокогама.

Преданная вам Фудзико

Какое еще событие? Не планировалось никаких событий, когда он еще вчера уезжал из дома. А были бы, Фудзико обязательно сообщила бы. Это же ее обязанность, а свои обязанности она всегда выполняла с маниакальной дотошностью.

Не зная, как поступить, Ал отдал приказание немедленно паковать походные футоны и складывать шатры.

Возле речки двое самураев секли головы пойманным разбойникам. Тащить их в деревню на дознание не было ни желания, ни времени. Строго говоря, случись Алу выступать в суде по делу отловленных ронинов, он не смог бы доказать, что именно они безобразили в его владениях. Тем не менее практика истребления разбойников была такая: нашел банду – уничтожил банду. Ту, другую – Будда разберет. Случайно порешил разбойников, мешавших жить не тебе, а соседу, – не извиняться же, в самом деле. Знать, придется вновь седлать коней и выслеживать головорезов. Покончил с одной бандой – свято место пусто не бывает, и через малое время освободившаяся ниша заполнится новыми отморозками. И так все время.

За казнью наблюдали самураи десятка, аплодируя удачным ударам и отмечая, какой из разбойников перед смертью держался лучше. Впрочем, все ронины были молодцы – все, наверное, бывшие самураи. Все молча стояли на коленях, не сводя глаз со своих палачей.

В другое время Ал, без сомнения, пожалел бы смельчаков, отпустил бы их под честное слово или взял бы к себе в отряд. Но... Вечно эти «но». Не привыкший к подобной жестокости, Ал поначалу действительно старался расставаться с разбойниками по-человечески, получал от них клятву, что те больше не полезут на его земли и не поднимут оружие против клана Грюку или его сюзерена Токугавы, даже давал немного денег на первое время. Но потом те же самые ронины с тараканьей дотошностью лезли на его территорию, уничтожая безвинных крестьян и воруя все, что не прибито.

А что им было делать? Службы нет, жрать охота, почти у всех жены, дети... А на другой территории разбойничают другие шайки. Полезешь грабить на чужую территорию – убьют, и к гадалке не ходи. За этим воровская братия во все времена зорко следила. Не просто убьют – с особой жестокостью убьют. А если семью найдут, и тех порешат, не задумываясь. Приходится нарушать слово и продолжать грабить, но на этот раз уже более ожесточенно, чтобы и свидетелей не осталось.

Тогда Ал начал набирать из пойманных ронинов новых самураев. И поначалу все шло более или менее сносно. Бывшие разбойники приносили клятву верности, получали два меча и комплект одежды. И так продолжалось до тех пор, пока жена Ала Фудзико не попросила, чтобы ей немедленно разрешили совершить самоубийство, так как она не в состоянии оплатить содержание новых самураев, и, поскольку она не справляется со своими обязанностями, ей нужно умереть.

После этого Ал стал более осмотрителен в плане благотворительности. Разбойников же он, страдая душевно, разрешил убивать только расстреливая. Тогда снова в дело вмешалась Фудзико, утверждавшая, что вновь пришло время ей делать сэппуку, так как денег на пули нет. Впрочем, не оказалось лишних денег и на стрелы, и никто не захотел сооружать виселицу, так как дерево также стоило немалых денег, а брезгливые самураи отказывались по несколько раз использовать одну и ту же веревку, утверждая, что не их дело возиться с падалью. Оставался последний и, собственно, единственный в Японии способ – смерть через отсечение головы.

Так что Ал был вынужден признать, что воз и ныне там: с отсечения головы начали, отсечением головы и закончили.

– Позвольте обратиться, Грюку-сан, – поспешно опустился перед Алом на колени начальник десятка Хироши.

– Одежды тебе не жалко.

Ал отвел глаза от подчиненного, продолжая вяло рассматривать казнь.

Хироши поднялся, отряхнув пыль с кимоно.

– Могу ли я поговорить с вами об одном очень важном для меня деле?

Несколько неказистый самурай Хироши был зачислен в отряд Ала одним из первых, шестнадцать лет назад, и все это время был при нем, так что порой Алу казалось, что он знает его как облупленного. И вот же... Ну какие у Хироши могут быть важные дела? Ал окинул подчиненного внимательным взглядом, надеясь догадаться, зачем тот явился. И, ничего не придумав, кивнул, чтобы тот говорил.

– Не хотелось бы, чтобы нас подслушали, – опасливо оглянулся Хироши на весело обсуждавших казнь самураев.

Один из них поднял с земли голову разбойника и громко, явно чтобы слышал господин, делал никому не нужный физиогномический анализ убиенной личности. Ал отвернулся, сглатывая слюну. Шестнадцать лет в Японии не сильно закалили его характер, и при виде отрубленных голов у него, как и сразу по прибытии, по спине бежал легион предательских мурашек и неудержимо влекло блевать.

– Не беспокойся, никто не подслушивает, они сейчас заняты более интересным делом, – невольно поморщился Ал. – Что-нибудь с десятком?

Хироши нерешительно потупился, неловко переступая с ноги на ногу.

– Не извольте беспокоиться. С десятком как раз все нормально.

– А с чем не нормально? С разбойниками? Так это уже не наша проблема.

Ал воздел глаза к небу. Это его проблема.

– Да нет, с разбойниками тоже все как нужно. На рассвете, слава Будде, троих положил. День вроде как удался. – Он улыбнулся, и тут же лицо его залила краска. – Я, собственно, о другом. Вы знаете, что моя семья происходит из известного самурайского рода и мы состоим в родстве с родом Фудзимото?

Ал согласно кивнул.

Один из ронинов попытался сбежать и тут же получил стрелу между лопаток. Ал невольно несколько раз хлопнул ладонью о ладонь: местная традиция – аплодисменты по каждому поводу.

– Я... – Хироши снова замолк, собираясь с силами. – Я хотел попросить вас развестись с вашей наложницей Тахикиро-сан и отдать ее мне! – наконец выпалил он, заливаясь потом.

– Развестись?!

Ал стрельнул глазами в сторону беззаботно развлекающихся людей – не слышат ли они? – и снова посмотрел на Хироши.

– Развестись?! Отдать тебе?! Вот что удумал! А она как к этому относится?

– Госпожа ничего не знает. Я пришел сам, меня и казните.

Десятник затрясся и попытался снова кинуться на колени перед своим командиром, но Ал остановил его.

– Тахикиро – и ты?!

В первый момент Ала охватило желание немедленно выхватить меч и разобраться с обидчиком, но тут же он вспомнил свою боевую подругу, и сердце сжалось. Тахикиро никогда по-настоящему не была его наложницей. Идея отдать Алу сразу же двух сестер, Фудзико и Тахикиро, принадлежала Иэясу, спорить с которым было бесполезно и, главное, небезопасно.

Поначалу Тахикиро так ненавидела Золотого Варвара, что поклялась отрезать ему причиндалы, если тот попытается насильно затащить ее в постель. Так что несколько лет Ал жил с Тахикиро как с младшей сестрой или, скорее, как с младшим братом, так как девушка была замечательным воином и вскоре стала правой рукой Ала. Потом, уже когда у Ала с Фудзико родилась Гендзико, однажды на маневрах они с сестренкой Тахикиро перебрали испанского вина и вдруг как-то оказались на одном футоне. А на следующее утро Ал проснулся от ужаса, боясь не обнаружить на месте свое хозяйство. Слава богу, оказалось, что Тахикиро давно уже не питала к нему ненависти. Фудзико же смирилась с неизбежным.

И вот теперь Ал узнал, что, оказывается, Тахикиро любима еще кем-то!

Тяжело дыша, Ал смотрел на своего десятника, дрожа от гнева и одновременно с тем понимая, что на самом деле давно уже следовало позволить свободолюбивой, необузданной воительнице жить так, как ей того хочется. Просто его никогда по-настоящему не интересовал вопрос, чего хочет она.

Хироши смотрел в лицо Ала, ожидая его решения.

– Ты любишь Тахикиро-сан? – все еще не в силах справиться с сердцебиением, выдавил из себя Ал.

– Любовь – слово варваров. Я не знаю, что такое любовь. Но когда я смотрю на Тахикиро, я весь горю изнутри. А когда ее нет, я снова смотрю на нее. – Хироши понурился. – Я все время говорю с госпожой Тахикиро. А она отвечает мне. Я понимаю, что госпожа не обычная женщина, не из тех, что будет рада быть только хозяйкой дома. Она не станет следить за тем, чтобы крестьяне вовремя приносили деньги и чтобы повар готовил именно то, что нравится мужу. Но все это ерунда. Мне Тахикиро-сан нужна такой, какая она есть. Резкая, властная, такая, что и по зубам, если заслужил, может. И головы рубит как песню поет. Я бы не хотел, чтобы она когда-нибудь изменилась, стала другой. Тахикиро-сан – стихия. Можно ли изменить стихию? Пройдут века, а стихия останется сама собой. Тахикиро-сан – горный дух или ветер. Кто поймает ветер?..

– Поэтому ты до сих пор не женат? – неожиданно догадался Ал.

– Я хотел бы всегда быть рядом с госпожой Тахикиро. Чтобы засыпать с нею рядом, просыпаться и видеть ее, и... Когда вы отсылаете ее с поручением, я словно не дышу, не живу. Моя душа летит за Тахикиро-сан, так что мне становится трудно даже выполнять обычную работу. Я весь с ней...

– Понял, понял... – Ал посмотрел на Хироши уже без ненависти. – Что ж, я поговорю с Тахикиро, и если она согласится...

– Она может и обидеться... – предупредил Хироши. Теперь на лице его отпечаталась озабоченность. – Вы только как-нибудь... как-нибудь... – Некоторое время десятник изучал свои сандалии, подыскивая слова, и наконец, подняв на Ала несчастные глаза, простонал: – Поаккуратнее только, господин. Один Будда знает, какие демоны порой вселяются в Тахикиро-сан. Как бы она, не ровен час, и вас не порешила, попадись вы ей под горячую руку... А ведь вы наш природный господин, и...

– Не дрейфь, она своих не трогает, – усмехнулся Ал и, совсем уже расслабившись, шлепнул Хироши по плечу. – Поговорить поговорю, а уже дальше сам разбирайся. Может, в храм ее поведешь, а может, и бежать с моих земель придется.

– От нее все стерплю! Пусть бьет! Пусть вообще убьет! Главное, чтобы со мной была!

Поклонившись командиру, Хироши бросился к своему коню.

– Позвольте вперед полечу, упрежу уж.

– Лети, лети.

Ал только пожалел, что не спросил мнения десятника по поводу таинственного послания Фудзико.

Он оглянулся в поисках того, с кем можно было бы поговорить о письме.

Совершенно юный ронин с густой длинной челкой^[92], как у ребенка, и подростковыми прыщами встал на колени перед самураем Ала. Лицо пленника было спокойным, словно он накурился травки, хотя глаза совсем недавно явно были на мокром месте.

«Торжественное и самое главное событие в жизни нашего приемного сына Минору», – перечитал Ал еще раз.

Минору родился в середине июля, сейчас май, значит, речь не о дне рождения. Тогда что же? Женитьба? Но кто дал разрешение на такой важный шаг, когда он, хозяин дома, в отъезде?

Ал взглянул в глаза юному ронину, и его сердце сжалось.

Кто мог отдать приказ в отсутствие отца семейства? Тот, кто выше его, – Токугава. Но сёгун в Эдо и не собирался в ближайшее время наведываться к своему хатамото. Кто тогда? Жена? У нее нет таких полномочий. Тогда?

И тут Ала осенило: приказ мог отдать тот, кого он сам же оставил за себя, а значит, это его родной сын Амакаву.

При воспоминании о сыне что-то недоброе зашевелилось в груди Ала. Он быстро поднялся и, махнув рукой самураю, изготовившемуся отсечь парню голову, чтобы тот повременил, подошел к юному ронину. Присутствие парнишки явно помогало Алу сосредоточиться.

– Как тебя зовут? – обратился он к пленнику.

Раскосые глаза блеснули ненавистью, пересохшие губы шевельнулись, но Ал не услышал ни звука.

– Дайте ему воды, – распорядился он.

Кто-то поднес к губам приговоренного тыквенную бутылочку с водой. Пленник сделал глоток, мутно поглядывая на своих мучителей.

– Как вас зовут? – повторил вопрос Ал.

– Гёхэй, господин.

Пленник смотрел не на Ала, а как бы поверх его головы, будто бы беседовал не с человеком, а с его небесным покровителем, как известно, находящимся над правым плечом.

– Давно разбойничаете?

Парень склонил голову, глядя в землю.

– Недавно. Мой хозяин с Амори... Сёгун издал приказ, чтобы все христиане в нашей префектуре немедленно отреклись от Христа. Наш господин отказался, попросив помощи у главы даймё-христиан Киямы из рода Фудзимото. Он отправил гонца, но тот не вернулся. Меж тем явилась комиссия от сёгуна, нашего господина приговорили к сэппуку, а всех, кто не отрекся, убили. Тех же, кто был буддистом или успел отречься, все равно изгнали. Там теперь новый даймё, у него свои люди, а мы... – Он покраснел. – Извините нас, пожалуйста, за причиненное в хозяйстве беспокойство. Честное слово, очень стыдно, но...

– Я понимаю.

Ал потрепал малолетнего преступника по густым волосам, самостоятельно разрезав веревки на его руках.

– Как вы считаете, – наклонился Ал к самым глазам ронина, – какое событие в жизни самурая можно считать самым главным в его жизни?

– Смерть, – выдохнул юноша.

– Смерть?! – Ал отпрянул от парня, некоторое время приходя в себя. – Смерть можно назвать торжественным событием?

– Можно, если это сэппуку, которое самурай делает в соответствии с приказом своего сюзерена и в присутствии специальных свидетелей.

Юноша не мигая смотрел на Ала, ожидая, что произойдет дальше. Но Ал уже и так все понял. Велев отпустить парня, он первым бросился к лошадям и, ничего не объясняя, понесся в сторону деревни.

Глава 11

Путь слепцов

– Однажды шли по горной дороге слепцы, в левой руке у каждого из них был дорожный посох, правой они держались за плечо впереди идущего, первый слепец вел остальных, так как сказал всем, будто бы отлично знает дорогу. Все время слепцы плакали и тряслись от страха, так как боялись упасть на дно пропасти и больше уже не выбраться оттуда.

Кияма сделал паузу, давая своему секретарю время записать услышанное, и, когда Такеси поднял на него воспаленные от бессонных ночей наедине с рукописями глаза, тут же продолжил диктовать:

– При этом никто из слепцов понятия не имел, с какой стороны опасная пропасть, а где ровная земля. И вот слепцы шли и шли, молясь, трясясь и писая себе на ноги, когда подошвам их сандалий приходилось соскальзывать и они на какое-то время теряли равновесие, громко крича, цепляясь за ветхие одежды друг друга, отчего и у тех, кто чуть было не упал, и у тех, кто просто был рядом, пот лил градом и по спинам бегали мурашки.

Кияма улыбнулся, предвкушая финал.

– Так вот, они шли себе, шли, пока вдруг не случилось то, чего они все, собственно, и ожидали. Один из слепцов упал в пропасть. Поняв, что они потеряли товарища, слепцы опустились на четвереньки и подползли к краю пропасти, рассуждая, как глубоко упал их собрат и можно ли будет вытащить его при помощи своих посохов или связав вместе одежду. И тут они услышали голос упавшего: «Не переживайте за меня. Когда я был среди вас, я тоже всего боялся и не знал, куда можно ступить, чтобы не упасть. Теперь я упал, и мне уже больше нечего бояться. Я свободен. Быстро прыгайте ко мне, и вы тоже освободитесь от страхов и забот. Вы тоже будете свободны!»

Кияма огладил бороду, проникновенно глядя в глаза секретаря.

– Я часто думал над этой притчей и вот что решил. Всю нашу жизнь мы чего-то боимся, о чем-то заботимся, и только в решительный момент принятия своей смерти мы обретаем подлинную свободу. Потому что мертвому уже не нужно трястись за свою жизнь, не нужно думать, как сделать следующий шаг. Мертвому или посчитавшему себя мертвым не нужно заботиться о пропитании, ему не нужна любовь, не нужна семья. Когда последователи Черного Будды Амиды или синоби^[93] свершают над собой ритуальный похоронный обряд, после него они считают себя бесплотными духами, оставленными на этой земле для того, чтобы...

Кияма задумался.

– Знаете что, Такеси-сан? Мне еще нужно подумать над этой темой. Ведь последователи Будды Амиды – это наемные убийцы и шпионы очень высокой квалификации. И наверное, здесь следует сказать о том, что они избирают жребий служения своему хозяину... А кто у них хозяин? Или выполнения задания, данного хозяином... М-да...

Кияма почесал затылок.

– Предположим, что хозяин в этом монастыре их настоятель. Но сам факт, что своих самураев он отдает на время и за деньги... Ладно, попробуем по-другому. – Он посмотрел в потолок. – Самурай умирает для собственной жизни, чтобы ничто не отвлекало его от служения своему господину. Поэтому, когда самурай умирает во второй раз, он освобождается от бренной оболочки и всего, с нею связанного. Упавший слепец освободился от страха за свою жизнь, потому что самое страшное с ним уже произошло.

– А что было с остальными слепцами? – не отрываясь от работы, спросил Такеси.

– С другими? – Кияма задумался. – А напиши, что, услышав истину, они все попадали в пропасть, чтобы освободиться.

– А от кого тогда вы узнали эту историю? – не отставал докучный секретарь.

– Тогда напиши, что кто-то последовал за первым слепцом и обрел свободу в смерти, а кто-то испугался. А, вот, знаю как: испугался и теперь ходит по свету, боясь всего на свете и завидуя упавшим в пропасть. Все! Хватит на сегодня.

– Будем ли мы еще работать над вашей второй книгой?

Такеси старался не поднимать глаз на Кияму, все существо его мгновенно напряглось, как тело готовой к броску кобры.

– Душно. Устал. В другой раз.

Кияма взял в руки веер и, демонстративно обмахиваясь, подошел к окну.

– Как скажете, господин. В другой так в другой.

Такеси собрал письменные принадлежности, наблюдая за тем, как поблескивают не просохшие еще листы. С того дня, как старый Такеси впервые услышал о тайной рукописи, прошло более двух недель, но Кияма отчего-то медлил. Почему медлил? Такеси буквально ощущал, как проходит жизнь, а он ничего не может узнать. После того единственного раза, когда Кияма признался в своем самозванстве, он не сказал более ни одного слова об ордене Змеи. Как будто ничего и не было.

Долгими одинокими ночами Такеси перебирал в памяти всех друзей своего даймё и не мог остановиться ни на ком конкретно, распознав в нем шпиона. Сам Кияма сказал, что для того, чтобы воин ордена Змеи мог беспрепятственно занять чужое место, это место для него следовало сначала освободить. Буквально – убить наследника и вместо него предъявить другого. Глупость! Как будто бы семья, жена и слуги не в состоянии уличить негодяя в подлоге!

В случае с Киямой все было более чем грамотно: вылечившийся чудесным образом прокаженный, лица которого давно уже никто не видел, кроме того, сразу же разведшийся с женой и поменявший все свое окружение. Следовало искать похожие истории, но ничего похожего как раз и не было. Так что оставалось предположить, что пришлый «змий» внедрился в какой-нибудь захудалый род. Но тогда каким образом он собирается влиять на историю Японии? Или...

У Такеси закружилась голова.

Или речь шла о тайко? Безродном крестьянине, о котором никто ничего толком не знал и который сумел собрать вокруг себя армию и впоследствии сделаться главой государства? Но если так, то заговор приобретал поистине невероятные масштабы, с которыми Такеси было не справиться, даже если бы рядом с ним теперь стояли его нерожденные дети, даже если бы весь клан Фудзимото поднялся против лже-Киямы и ордена Змеи.

Голова Такеси шла кругом, руки предательски тряслись. Он встряхнул еще раз последний уже просохший листок и попробовал прикоснуться к нему ладонью.

– Сегодня ко мне подошел начальник стражи, – неожиданно прервал поток мыслей Такеси голос даймё. – Я спросил его, как дела в наших владениях, и он рассказал, что совсем недавно у вдовы нашего казначея, госпожи Ёсидо, пропал девятилетний сын. Ты что-нибудь слышал об этом?

– Сын?

Такеси заморгал, не в силах сразу же переключиться на новую тему.

– Значит, тоже не слышал. Начальник стражи сказал, что вдова обратилась лично к нему. И я сначала было подумал, что парнишка мог связаться с дурной компанией, отправиться играть на деньги в один из чайных домиков или связаться с уличными девками... Сам знаешь, как сейчас выглядят подростки, в двенадцать лет они все уже испытывают на крепость свой нефритовый жезл. И вообще... Девятилетний же мог увязаться за ребятами постарше. М-да... Помню, Умино и в четырнадцать выглядел сущим сопляком. А эти нынешние...

А потом передо мной вдруг как-то сразу нарисовалась картина праздника Цветения Сакуры, на котором присутствовали еще живой тогда казначей, его жена и дети. Я вспомнил мальчика и с размаху саданул сам себя по лбу. Ну надо же, ищу дурные наклонности там, где не ребенок, а Будда на лотосе или, что я говорю, юный Иисус! Понимаешь, я несколько раз беседовал с этим мальчиком и уверяю тебя, что более благонамеренного отрока свет не видел! Мальчик словно специально создан для монашества.

Я так и сказал его духовному отцу, да и матери тоже. А что, послали бы его учиться в Рим. Сколько я уже отправлял юношей, все теперь служат в наших храмах. Куда уж лучше, чем терпеть этих немытых варваров. Возьми хотя бы Омари... как его теперь? Отец Марк, да. Поставил несколько храмов на Симабаре, даймё Кониси Юкинага на него не нарадуется. А ведь как самурай он бы точно долго не протянул: не та порода. А вот по христианской части...

– Вы не думали, что ребенок постоянно растет и изменяется? Быть может, на празднике Цветения Сакуры он действительно был само совершенство, красота и кротость, но уже через несколько месяцев его плоть возмужала и желания изменились. Это ведь тоже нельзя упускать из вида.

Такеси уже просушил листки и теперь единственной рукой неловко укладывал их в широкую папку.

– Возможно, но тут я вспомнил еще вот о чем. Буквально месяц назад мне докладывали о странных убийствах. Одно произошло на кладбище, а второе – на складе местного торговца пряностями. В обоих случаях фигурировали мальчики приблизительно одного возраста – десяти и, кажется, двенадцати лет. Оба были из весьма уважаемых самурайских семей, оба очень хороши, и оба похищены из своих домов.

Когда стража, совершая обход, случайно наткнулась на первого мальчика, они не придали этому особого значения, так как посчитали убитого ребенком эта. Но потом один из стражников обратил внимание, что мальчик очень чистенький и ухоженный, так что он никак не мог быть ребенком этих отродий. – Кияма нервно повел плечами. – Конечно, наша религия велит нам относиться ко всем сословиям с одинаковым почтением, но эта...

– Я понимаю вас. – При воспоминании о грязных людишках Такеси и самого передернуло. – Конечно, ребенок из самурайской семьи ничем не напоминает ребенка из семьи эта.

– Вот именно! Наш священник, отец Иоанн, предположил, что оба мальчика были убиты согласно какому-то сатанинскому обряду, и я был вынужден приказать искать злодеев. Но...

– Я помню это дело.

Такеси помрачнел, понимая, что господин погрузился в свои воспоминания и уже не расскажет сегодня ничего о таинственном воине ордена Змеи.

– Я связал эти два преступления в одно. Наши люди осмотрели оба трупа и обнаружили и другие сходства. Оба мальчика подвергались перед смертью пыткам, обоих связывали, об этом говорят следы от веревок на запястьях и ногах, оба были заколоты кинжалами. – Лицо Киямы светилось азартом. – Быть может, сын покойного казначея – третья жертва неведомых разбойников? – предположил он.

«И все-таки таинственный воин ордена Змеи – легендарный тайко», – с тоской подумал Такеси. Он чувствовал себя старым и невероятно уставшим. Теперь ему меньше всего хотелось говорить о мертвых мальчишках.

– Быть может, мы все-таки начали бы вашу вторую книгу? – жалобно осведомился он. – Я стар и могу умереть, так и не выполнив вашу волю.

– Отдыхай, Такеси-сан. Не знаю, хватит ли у меня сил рассказать тебе обо всем... Возможно, я только зря растормошил тебя. Для этой книги мне нужен особенный настрой. А тут такое! – картинно взмахнул он рукой, отвернувшись от секретаря.

«Он передумал! Кияма никогда не расскажет мне об ордене Змеи. Он боится своих хозяев, а значит, скоро отдаст приказ обезглавить меня, чтобы избавиться от единственного свидетеля. Одержимый демоном страха человек не способен рассуждать трезво. Кияма сначала убьет меня, боясь моего предательства, а потом сообразит, что у него не было более верного человека – человека, которого он знал и проверял целых сорок лет.

Что делать? Ждать, когда князь пришлет за моей головой? Или попытаться самому убить князя? – лихорадочно размышлял Такеси, елозя здоровой рукой по поясу, под которым хранилась коробочка с ядом. – Если великий воин Змеи сам тайко, я никогда не сумею раскрыть этот заговор. Кто я – и кто тайко? Муравей против военного диктатора, которого боялся весь мир. Могу ли я что-нибудь сделать в этой ситуации? Нет. Если я буду ожидать, что ситуация каким-то образом разрешится сама, я ничего не достигну и Кияма заберет мою жизнь раньше. Остается одно – убить Кияму».

Даймё стоял к секретарю спиной, не ожидая удара. Впрочем, еще несколько дней назад старый Такеси был вынужден признать, что никакого удара самозванцу он нанести и не сможет. Это саке заставило его хвастаться, будто бы его левая рука не менее сильна, нежели правая. На самом деле Такеси хоть и приучил левую руку держать меч, но тренировался редко, и, решись он сейчас наброситься на князя, тот успел бы спастись, а то и прибить напавшего на него слугу.

За спиной секретаря послышался шорох раздвигающихся сёдзи, и служанка Хана внесла поднос-бон^[94] с уже поставленными на него бутылочками саке и чашечками. Поклонившись спине князя, девушка поставила бон перед подушкой Киямы и вышла за угощениями.

Не веря своей удаче, Такеси извлек из-за широкого пояса крошечную коробочку и подсыпал яд в чашку Киямы. Конечно, господина следовало предать суду или хотя бы зарубить мечом, но... что поделаешь? Когда в доме заводится крыса, тут уж не до церемоний. Проклятую тварь придется отравить.

Вечером того же дня неожиданно слегла личная служанка Киямы Хана. Девушка жаловалась на резь в желудке и внезапную сухость во рту. Предполагая, что служанка могла перегреться на солнце, управляющий кухонными делами отправил ее в комнату, занимаемую несколькими девушками, и чуть позже послал к ней врача, который и обнаружил ее мертвой.

Глава 12

Дивный свет

В замке, куда переселились Осиба и Юкки, был устроен показательный бой, на который Осиба велела пригласить не профессиональных борцов, а крестьянских сыновей и юношей, служащих носильщиками паланкинов.

Привыкшая наблюдать простонародные бои с ранней юности, жена Дзатаки отлично понимала преимущество боев, проводимых простыми, но сильными и горячими парнями, перед боями обученных воинов. Самураи слишком много тренировались, отчего их движения были преимущественно однотипными и быстро надоедали взыскательной Осибе. В то время как напоенные для такого случая саке деревенские парни умели бить смачно, быстро становились жестокими и неотвратимыми. Правда, и бились они, что называется, до первой крови, пугаясь содеянного и мгновенно трезвея.

Перед боем госпожа угощала борцов доброй порцией саке, чтобы хотя бы ненадолго укротить их плебейский страх. Желая подлить масла в огонь, она обещала победителю огромный, по деревенским меркам, приз, что не могло не распалять задиристых юношей.

Выступать молодые люди должны были в одних набедренных повязках, с волосами, заплетенными в косу или зажатыми в высокий хвост. Желая удивить Юкки, Осиба специально велела расположить их подушки как можно ближе к настилу, на котором должно было происходить сражение. Здесь можно было не только отчетливо видеть каждый удар, но и чувствовать запах юных разгоряченных тел. Этот запах будоражил воображение Осибы, заставляя сердце выпрыгивать из груди, а глаза сиять веселым пламенем. Правда, было и другое: от чрезмерных усилий молодые люди обычно начинали подпускать ветры, и иногда весьма даже зловонные, но это даже добавляло некоторой животной сути драке, делало ее до отвращения подлинной.

Юкки села на свою подушку, положив красивую головку на руку матери, готовая уснуть в любую минуту. Как обычно, ее мысли витали совершенно в других небесах.

– Не спи, моя принцессочка, только не спи, – потормошила дочку Осиба. – Скоро, очень скоро ты очнешься, и я уже никогда и никуда не отпущу тебя, моя дорогая.

За ними устраивались придворные дамы и замковые слуги. Возле Осибы и Юкки встали два самурая, в обязанности которых входила защита госпож от возможного нападения со стороны импровизированного ринга. Как-никак пьяные, разгоряченные боем простолюдины могли наделать глупостей, поэтому в задачи стражи входило, чтобы эти глупости не стали непоправимыми. С каменными лицами стражи уселись на подушки, молчаливые и готовые сокрушить любого, кто только попробует посягнуть на жизнь, честь или здоровье хозяйки замка и ее дочери.

Гонг возвестил о начале боя, и церемониймейстер вызвал на ринг первую пару борцов. Один из них был крестьянским сыном из ближайшей деревни, грузным и весьма толстым юношей, на две головы выше любого воина замковой стражи, его живот свисал много ниже набедренной повязки, отчего создавалось впечатление, что он голый. При виде великана начальник стражи послал к Осибе еще двоих стражников и посадил пару лучников в отдалении на случай крайней надобности.

Осиба пожирала глазами массивное молодое тело, больше похожее на тело какого-то животного или бога, нежели на тело юноши. Расхваливая бойцов, церемониймейстер сообщил о том, что силач помогал отцу и односельчанам таскать мешки с зерном, для чего его нередко брали у родителей торговцы.

Лицо парня было преглупым, с двойным подбородком, к тому же оно лоснилось, поблескивая в свете зажженных фонарей, отчего имело сходство с подгорелой лепешкой. Его умственные способности, а точнее, их полное отсутствие было хорошо заметно, потому что здоровяк постоянно улыбался, кивая всем и каждому, точно китайская кукла. Ноги его были длинными, мощными и одновременно с тем кривыми, задница походила на две подушки и отчего-то была прыщавой.

Противником ему поставили юношу среднего, если не сказать низкого роста, с заметным рельефом мышц и темной кожей, как это бывает у крестьян, принужденных день-деньской работать в поле. Ноги молодого человека были короткими, но вполне крепкими, кроме того, он казался шустрым и смелым. Набедренная повязка была завязана достаточно туго, так что Осиба невольно то и дело бросала заинтересованные взгляды, пытаясь представить себе спрятанное под узкой тряпкой хозяйство молодого борца.

Зная пристрастия своей хозяйки, хитрый церемониймейстер во время проводимых в замке представлений пару раз подговаривал борцов срывать друг с друга набедренные повязки, чем несказанно веселил зал.

«Может, устроить закрытый поединок вообще без набедренных повязок? – подумала было Осиба, но тут же спохватилась: – Во время боя мужчины редко возбуждаются настолько, чтобы на их жезлы было приятно смотреть».

Новый удар гонга возвестил о начале сражения. Борцы разошлись по углам, и затем верзила с диким криком полетел в сторону своего противника, намереваясь смять его первым же ударом. Тот только и успел, что отскочить, позволяя толстяку растянуться на ринге, и, как только жирдяй грохнулся на пол, произведя невообразимый шум, бросился ему на спину и, схватив его за волосы, начал стучать головой великана об пол.

Несколько мощных ударов отозвались сладкой болью внизу живота Осибы. Она поглядела на Юкки и обомлела: личико девочки порозовело, глаза не могли оторваться от картины избиения. И тут Юкки засмеялась, возбужденно обнимая мать и показывая в сторону расквашенного носа верзилы.

– Ты видишь?! Ты понимаешь?!

Осиба прижала к себе девочку, но та со смехом отстранилась от нее, боясь упустить хоть что-нибудь.

Церемониймейстер дал сигнал к прекращению боя, поднимая противников и раскрывая алый веер над головой победителя.

Из глаз Юкки уходил свет. Осиба увидела это, заглянув в лицо дочери, и тут же закричала, чтобы бой был продолжен. Ничего не понимающий церемониймейстер пригласил вторую пару бойцов, но теряющая дочь Осиба вновь закричала, чтобы он вернул только что отработавших бойцов.

Плохо обтерев кровь, верзила вновь встал против своего более везучего противника, наклонив корпус вперед и хлопая ладонью об ладонь, желая испугать этим удачливого парня, но уже не стремясь нанести удар первым. Но и победитель прошлого боя не спешил лезть в драку. Он медленно приближался к толстяку на полусогнутых ногах, подманивая его рукой.

Лицо Юкки ощутимо теряло свет жизни, глаза затуманились и погасли. Не в силах потерять дочь еще раз, Осиба закричала, чтобы они поспешили. Ее поддержали следящие за боем придворные дамы.

Сбитый с толку таким напором, великан сделал выпад, присел и ловко схватил при этом поединщика за талию, одним рывком подняв его над головой. В зале зааплодировали. Осиба смотрела на дочь, к которой вдруг снова каким-то чудным образом начала возвращаться жизнь.

Меж тем великан выпрямил руки и завертелся на месте вместе со своим противником. В какой-то момент он издал хриплый вопль и швырнул поединщика об пол. Казалось, ничто уже не спасет бойца, но тот вдруг с ловкостью бродячего акробата перевернулся в воздухе и, приземлившись точно кот на лапы, заехал ногой по причиндалам противника. Толстяк взвыл от боли и согнулся пополам. Радостная Юкки засмеялась, сжимая крошечными пальчиками ладонь матери.

Чувствуя, что победа близка и великан обездвижен, его противник зашел сзади и накинулся на свою жертву, захватывая одной рукой горло, а другой пытаясь выколоть поединщику глаз. Жирдяй взвыл от боли, пытаясь повернуться и одновременно силясь руками сорвать с себя парня. В то время как тот вдруг обхватил необъятную талию великана пятками и со всего размаха саданул ладонями по ушам противника. Оглушенный поединщик рухнул на ринг, из его ушей текла кровь.

Церемониймейстер во второй раз поднял веер над головой победителя, и тут же дивный свет оставил маленькую Юкки.

Осибу трясло. Она потребовала поднять великана и заставить его биться еще раз, но тот находился в глубоком обмороке. Пришлось вызвать следующую пару, но девочка больше уже не оживала.

Досмотрев представление до конца, Осиба разрешила отсчитать победителям обещанную сумму, не обделив и пострадавших, после чего забрала Юкки и покинула место боя.

Монахи были правы: ее Юкки не была безумной или больной, она вполне могла вернуться, и Осиба была готова устраивать бои хоть каждый день, лишь бы ее маленькая доченька снова стала прежней.

* * *

В тот же вечер в фамильном замке Фудзимото в провинции Хиге даймё Кияма вызвал к себе умирающего от нетерпения секретаря Такеси, но, вместо того чтобы сообщить ему, наконец, имя действующего в Японии шпиона ордена Змеи, замучил старика стихотворными играми и светскими беседами, в которых старый слуга был не силен. Желая украсить приятный вечер обществом дам, Кияма пригласил двух своих наложниц, которые поочередно играли на сямисэне и придумывали продолжение предложенных даймё стихотворных фраз.

После стихосложения начались истории по заказу. Сначала в шкатулку были сложены личные вещи всех участников игры: две заколки от дам, изящный кинжал от Киямы и скромный веер от Такеси. Ведущий садился спиной ко всем, в то время как его помощник извлекал из шкатулки один из предметов и спрашивал, на какую тему владелец этой вещи должен рассказать историю.

Несчастный секретарь обливался потом, справедливо полагая, что нипочем не справится с полученным заданием, в то время как все остальные участники игры с ходу ловили заказанные им темы и, нисколько не стесняясь, рассказывали свои истории. Такеси отчаянно страдал, понимая, что не может соответствовать столь изысканному обществу, что, несмотря на то что он всю жизнь прожил в замке клана Фудзимото, он тем не менее не был в состоянии поддержать светскую беседу, не получал удовольствие от нежной музыки, остроумных шуток князя, красоты его дам. Изысканный вечер превратился в пытку для старого Такеси, мечтавшего лишь об одном: чтобы его поскорее отпустили домой.

Кияма же с легкостью справился с данным ему заданием. Это была изумительная история о человеке, которого преследовали готовые разорвать его на части демоны.

– Человек этот бежал долго-долго, но демоны не отставали. Когда он добрался до самого края земли, то перевалился через край и, схватившись за корень какого-то дерева, решил было, что спасся. Руки его были достаточно сильны, потому что он был воином и привык упражняться с тяжелым мечом – тати. «Сейчас я либо дождусь, что стерегущие меня наверху демоны уберутся подобру-поздорову, либо попытаюсь спуститься вниз, до моста, где можно будет хотя бы упереться ногами».

Но как только он так решил, внизу раздалось рычание, и бедняга увидел поджидающего его внизу дракона. Чудовище распахнуло зловонную пасть с огромными зубами, ожидая, когда человек свалится туда. Несчастный снова взглянул вверх – там его ждали демоны. Вниз – голодный дракон. Ну что ты тут будешь делать?!

Кияма обвел собравших тревожным взглядом.

– Вдруг человек увидел рядом с собой кустик земляники с красными, сочными ягодами. Он протянул руку, сорвал ягоду и быстро положил ее в рот. – Лицо Киямы разгладилось, озаряемое улыбкой. – Господи, какая же она была сладкая, эта земляника!

Все зааплодировали.

После Киямы свои истории рассказывали его дамы. Такеси не слушал их, изумляясь тому, с каким изяществом даймё пересказал старую притчу, которую Такеси слышал еще в детстве и которая прежде не производила на него столь глубокого впечатления.

Наконец Господь как будто внял молитвам несчастного: Кияма почувствовал усталость. Он зевнул, лениво ожидая, как из шкатулки будет извлечен последний предмет – веер Такеси. Задание, которое досталось секретарю, было практически невыполнимым: рассказать о том, какие бывают жены. Это ему-то – человеку, который никогда в жизни не был женат!..

Такеси бросил полный отчаяния взор в сторону князя, и тот, снисходительно улыбнувшись, сказал, что ответит за него сам.

– Жены делятся на убийц, воровок, госпож, друзей и служанок! – изрек он, устало поднося к губам чашечку с чаем.

И когда в комнате настала гробовая тишина, лицо даймё вдруг скисло, он уныло поглядел на пораженных и одновременно с тем заинтригованных подобной фразой женщин.

– Но это, признаюсь, очень длинная и сложная тема, я ведь должен пересказать слова самого Будды, а потому мне лучше подготовиться. Так что предлагаю начать с этой истории наш следующий вечер.

Все вежливо поклонились князю, благодаря его за изысканное удовольствие. Не отстал от других и весьма довольный, что все наконец закончилось, Такеси.

Когда секретарь хотел уже откланяться и убраться восвояси, даймё вдруг попросил Такеси задержаться. С замиранием сердца секретарь ждал, что уж теперь-то Кияма откроет ему свою тайну, но тот только предложил выпить с ним как самурай с самураем. Ожидая, пока однорукий старик разольет саке по чашечкам, Кияма вышел на балкон, наблюдая картину заката и напевая легкомысленную песенку.

Вернувшись, он поблагодарил Такеси за отличный вечер и первым, не смакуя, осушил свою чашку с ядом, растворенным в дорогом саке.

На этот раз секретарь видел собственными глазами, как его враг проглатывает яд, и не отправился к себе домой, решив наутро понаблюдать за агонией Киямы. Яд, используемый Такеси, был достаточно сильным, изготовивший его врач уверял, что в основе препарата лежит трупный яд, взятый из желчного пузыря дохлой рыбы фугу, которая и сама является жуткой отравой, а тут еще и трупное разложение. Даже прикасаться к этому яду считалось небезопасным, так как ходило поверье, будто бы страшный яд способен проникнуть в организм даже через кожу.

Допив свою чашечку, Кияма посмотрел на секретаря мутными очами и вдруг ни с того ни с сего обнял его, обильно орошая горячими слезами. Не зная, что делать, и уже чувствуя, как смертельный яд из глаз даймё изливается на его щеки и шею, Такеси ощутил приближение собственной смерти.

– Друг мой, – заливался пьяный князь, – Господь даровал мне истинного друга – друга, рядом с которым я счастливо жил столько лет и рядом с которым помру.

Решив, что его раскусили, Такеси затрясся, пытаясь освободиться от медвежьих объятий даймё.

– Друг мой... – Кияма отер покрасневшее от слез лицо. – Друг мой...

– Я слушаю вас, господин.

Такеси затаил дыхание, ожидая, что Кияма вот-вот разродится своей последней исповедью.

– А давай еще по одной, друг? – предложил Кияма и поставил перед своим отравителем пустую чашку.

Глава 13

В Японии всё по-японски

– Гендзико теперь не выйдет замуж. Это я виновата, господин, я недостойна жить!

Фудзико встала на колени, склонив голову.

– Как она?

Ала трясло. Первое, что он хотел сделать, после того как услышал страшную весть, – броситься к старшей дочери, но как раз в этот момент у нее был деревенский доктор, и Ал не стал мешать осмотру.

– Она самурай.

Фудзико грузно поднялась с пола, сначала встав на одно колено и затем с усилием подняв свое отяжелевшее от частых родов тело.

– Не желаете принять ванну? Переодеться с дороги?

– К черту ванну. Как моя дочь?! – Мысль о том, что пришлось пережить Гендзико, жгла изнутри, причиняя нестерпимую боль. – Мы живем в прозрачных домах, почему никто не пришел к ней на помощь? Почему?!.

– Вы оставили вместо себя своего старшего сына Амакаву, он отдал приказ Гендзико. Приказы не обсуждаются.

Ал сжал кулаки. Как обычно, выходило, что виноват во всем он. Ал заглянул в глаза жены, обнаруживая, что совсем недавно та плакала. Сейчас ее глаза были сухи, голос тверд.

– Что мне теперь делать?

– Ваш приемный сын Минору готов пожертвовать собой и жениться на Гендзико, – без колебания, счастливо улыбнувшись, выпалила Фудзико.

От неожиданности Ал сел на пол.

– Но Минору и Гендзико – родные брат и сестра! Это ваши дети, моя дорогая, ваши и вашего первого мужа. Или что-то не так?

– Вы приказали мне забыть об этом, вот я и забыла. Никто ни о чем не догадался, – весело рассмеялась Фудзико. – Вы признали Гендзико нашей с вами законной дочерью, а Минору... Все знают, что вы усыновили его шестнадцать лет назад. Никто, кроме нас с вами, не знает о реальной степени их родства. Впрочем, ничего страшного и не произойдет, ничего непоправимого, я имею в виду. Минору женится на ней, только чтобы покрыть грех брата. Это его долг. А через год вы дадите ему новый приказ развестись, и тогда Гендзико вторично выйдет замуж. Мне кажется, это отличный план!

Ал услышал за дверью шорох и, чинно присев на подушку, велел служанке войти.

– Какой план? Моя дочь, быть может, не переживет случившегося! Может, она вообще умрет! – продолжил он, когда служанка, налив ему саке, покинула комнату, плотно задвинув за собой фусима.

– Ваша дочь действительно заболела, но она непременно выживет. Ведь она самурай. Мы же должны подумать о ее чести, о вашей чести...

– А Минору? – Ал обхватил голову руками. – Если бы я не успел, Минору был бы сейчас мертв! Как это отразится на нем?!

– Минору исполнял приказ. Уверена, что, если бы дело дошло до сэппуку, он показал бы всем свою душу! Я горжусь им!

Фудзико снова победно улыбнулась, подсаживаясь к Алу, чтобы налить ему еще саке.

– А Амакаву? – Ал чувствовал себя беспомощным. – Что мне делать с Амакаву?

– Все, что считаете нужным. – Лицо Фудзико напряглось. – Он безропотно примет любое наказание. Даже смерть!

– Смерть! – Ал выхватил из рук жены бутылочку с саке и влил содержимое себе в горло. – Я должен казнить своего родного сына?

– Не казните. Это ваше право. Сошлите его в ссылку, отправьте в войско Токугавы, пусть остается там, пока все не уладится. Или сошлите Гендзико! – Лицо Фудзико вновь озарила счастливая улыбка. – Ну конечно, формально Гендзико выполнила приказ, но по сути она утратила свою девичью честь, а значит, опозорила вас, ее отца, и свою семью. Значит...

Но Ал уже вскочил и, с силой толкнув сёдзи, так что те вылетели из специальных крепежей, выбежал из дома.

В Японии существуют только японские выходы. В Японии, как ни бейся, тебе будут кланяться, вежливо улыбаться, но сделают все по-японски. По-японски – значит таким образом, каким нормальный человек не сделал бы ни за что на свете.

Ал выхватил меч и, нимало не стесняясь, принялся выполнять боевые приемы, круша зеленую изгородь, с такой любовью высаженную здесь прежним садовником. По-японски было бы правильнее казнить теперь Амакаву за его проступок, а после Фудзико – за то, что не вмешалась и не защитила дочь. Потом... Ни один приказ, который он считал принципиальным, по сути, не выполнялся, то есть выполнялся, но чисто по-японски.

Хотелось выть.

Расправившись с изгородью, Ал скинул с себя пропотевшее кимоно и продолжал какое-то время рубить воздух.

«Жизнь не сложилась, не удалась!»

Дзинь! Дзинь! Дзинь! Меч встретился с поддерживающей изгородь металлической проволокой.

«Сгинь, сгинь, сгинь!» – звучало в голове Ала.

Послать всех куда подальше, выпить эликсир, снова оказаться дома. Забыть про эту бездарную, никчемную жизнь в Японии, про свои надежды и чаяния.

Дзинь! Дзинь! Дзинь! Сгинь! Сгинь! Сгинь!

Хотелось кричать во весь голос, но своими криками он мог нарушить священное ва соседей. Хотелось кататься по земле, молотя ее руками. Но таким поведением он подорвал бы свой собственный авторитет и навсегда опозорил бы свое имя.

«Нет, валить отсюда надо. Куда подальше, домой, в Питер. Все насмарку. Все впустую. За каким чертом меня вообще занесло в Японию? Хотел увидеть настоящего Токугаву-сан, познакомиться с кормчим Адамсом? Где они теперь?»

Ал остановился, стирая с лица крупные капли пота. В голове пульсировало, перед глазами поплыли красные круги.

«Зачем все? Мечты, надежды. Любимая жена, дом... Впервые свой дом, дети...»

Ал беспомощно покосился на замерших на крыльце Фудзико и приемного сына Минору и, не глядя отдав подбежавшей служанке меч, пошел в сторону домика, в котором размещалась ванна.

Когда-то давно (страшно подумать – шестнадцать лет назад!), желая испытать судьбу, Ал принял эликсир общества «Хэби» и оказался в Японии начала семнадцатого века. В это почти невозможно поверить, он и сам не раз думал, что умер или сошел с ума. Но он был здесь не один: кроме Ала в Японии находился его старый приятель, такой же игровик-реконструктор, как и сам Ал, кореец Ким, здешнее имя – Кияма. Шестнадцать лет Ал носил на шее подаренный ему Киямой медальон с изображением змеи, в котором крылся билет обратно. И вот теперь пришло время воспользоваться им.

«Надо будет выяснить точнее, удастся ли вернуться в тот же день и час, когда принял эликсир, или нет».

Ал скинул набедренную повязку, позволяя служанке потереть себе спину щелоком.

«Если нет, то получится, что я вернусь в Россию сорокапятилетним бомжом, а мне это надо?»

Ал поморщился и, отстранив служанку, забрался в горячую воду. Подобная перспектива его не только не прельщала, но и пугала. Здесь, в Японии, прошла его молодость, здесь у него семья, служба. Здесь он имеет все: расторопных слуг, верных самураев, готовых ради него лезть хоть черту в зубы. Здесь он на своем месте. А что он будет делать там? Вернет ли свою квартиру? Вряд ли, за шестнадцать лет все продано и деньги прожиты. Сесть на шею сестре Аленке? А жива ли она? Попытаться пристроиться к какой-нибудь бабенке? На это тоже нужны время и силы. Нужен Интернет, сайты знакомств, а есть ли они еще? Есть ли там, в далеком пугающем будущем, Россия? Или вместо православных церквей давно возвышаются мусульманские мечети? Он так давно не был там, что...

Ал омыл лицо горячей водой. Нужно было собраться с мыслями, посоветоваться. Медальон привычно покоился на груди. Ал погладил рисунок со змеей. Нужно ехать к Кияме. Именно к нему.

На секунду его сердце сжалось. Подумалось, что до сих пор Кияма выходил на связь с ним по собственной воле, и не чаще, чем раз в пять лет, со всеми полагающимися в таких случаях предосторожностями. Так как об их встрече могли донести Токугаве-сан, и тогда... Даже приняв решение убраться из Японии, Ал не мог подставить свою семью и друзей.

«Кстати, а с семьей-то что делать? Забрать с собой? А сумеют ли они прижиться в двадцать первом веке? Даже если и сумеют, будет ли у Киямы достаточное количество эликсира? И на что я буду содержать их там?»

Все эти вопросы оставались без ответа.

Ал закрыл глаза, быстро воображая перед собой экран монитора. Вот если бы можно было сейчас поболтать в чате с Киямой, прочитать сводку новостей и понять, стоит ли тащить с собой жену и детей.

Жену и детей? Он представил себе, как его сыновья зарубят там кого-нибудь. Кого-то, кто просто толкнет их в метро или скажет бранное слово. К гадалке не ходи, ни один самурай (если он, конечно, самурай, а не слякоть) не простит такого. Они тоже не простят. Представил, как их затем осудят за это. Нет, они никогда не научатся жить вполсилы. Не сумеют прощать оскорбления, не согласятся расставаться с самурайскими мечами...

При воспоминании об Амакаву его сердце вновь сжалось. Надо же было воспитать двух приемных как нормальных людей и получить за все это собственного сына-подонка!

Он поднялся, перелез через высокий край офуро^[95], взял приготовленное служанкой полотенце.

«Амакаву следует изолировать от общества, как угодно. Тварь, изнасиловавшая собственную сестру, не должна оставаться в доме, где кроме него живут молодые девушки и женщины, где вообще люди живут! Пусть отправляется служить своему сёгуну, пусть охраняет дальние границы, пусть делает что хочет! С глаз долой – из сердца вон! Хотя легко сказать „из сердца вон“, легко сказать „прогнать собственного ребенка“. Легко сказать, да трудно сделать».

С другой стороны, он и сам не собирался оставаться в деревне. Не мог видеть жену, не желал не только прикасаться к ней, но даже отдавать приказания.

На секунду Ал снова увидел ее озаренное внезапной догадкой толстое, с двойным подбородком лицо, когда она предложила выгнать из дома свою родную дочь. Дочь, перед которой Ал должен теперь всю жизнь на коленях просить прощения за то, что не сумел ее защитить. Что невольно отдал ее, беззащитную, в руки развратного братца.

Он скрипнул зубами.

Неожиданно решение пришло само собой. Уехать немедленно. Оставить дом на Минору и Фудзико. Услать Амакаву, еще лучше – лично препроводить до гарнизона, где подонок будет тянуть лямку. А затем с Гендзико предстать перед Киямой. И будь что будет.

Конечно, это было самым странным решением, и, наверное, правильнее было бы забрать у Фудзико свою родную дочь Марико, но Ал вдруг осознал, что все его дети – неважно, приемные они или свои – остро нуждаются в Японии. Они родились японцами, были воспитаны как японцы, им положено жить здесь, жениться и выходить замуж. Не вписываются только он сам и его маленькая Гендзико, для которой с недавнего времени этот мир закрыт. А значит, они уйдут вместе.

Однако убраться сразу же не представлялось возможным: Гендзико валялась на своей циновке, мучимая сильным жаром. То забываясь тревожным сном, то просыпаясь от кошмаров, она виновато смотрела в глаза отца, мучаясь от стыда и всякий раз пытаясь встать на колени и ткнуться лбом в пол, как того требовал обычай.

Ожидая выздоровления старшей дочери, Ал подготовил письмо с просьбой о зачислении Амакаву в один из отдаленных замков Токугавы. Сопровождать племянника вызвалась наложница Ала Тахикиро, верная спутница на полях сражений и армейская жена. Не желая волновать ее перед дорогой, Ал скрыл разговор с Хироши, ожидая более удобного случая.

* * *

На следующее утро после принятия яда Кияма не смог встать на утреннюю молитву: ночью ему неожиданно сделалось плохо, и легкая тошнота, на которую он не обратил внимания с вечера, к утру перешла в неукротимую рвоту. С отвращением и неприязнью князь наблюдал извергающиеся из себя массы, невольно удивляясь, сколько, оказывается, в человеке разного дерьма.

К утру, не умея чем-либо помочь себе, Кияма послал за замковым доктором, который предположил пищевое отравление и велел постоянно поить князя зеленым чаем. Впрочем, о каком чае могла идти речь, когда Кияма мог открыть рот только для того, чтобы извергнуть из себя очередные массы блевотины?

К полудню рвота прекратилась как-то сама собой, после чего немало расстроенный состоянием господина доктор приготовил для него безвкусный рисовый отвар, который должен был как-то разобраться с попавшей в организм сиятельного пациента отравой и заодно защитить желудок.

Вместе с другими слугами и домочадцами, поднятыми по тревоге, Такеси ходил туда-сюда по коридорам замка, раздражая тем самым дежуривших самураев и надеясь хотя бы краешком глаза взглянуть на предсмертные муки Киямы.

К обеду доктор велел жене даймё, его наложницам и сыну с невесткой отправляться в храм и молиться за здоровье главы рода Фудзимото.

Немного пришедший в себя после событий бессонной ночи Кияма подписал несколько важных указов, отдал распоряжение насчет пошива новой формы для своих самураев и продиктовал несколько записок друзьям, среди которых было зашифрованное послание в орден Змеи. Гонцы, которым не разрешили ни попрощаться с семьями, не переодеться в более удобную дорожную одежду, тут же были посажены на коней и в паланкины, чтобы немедленно тронуться в путь. Те из гонцов, кого судьба посылала в провинциальные или горные районы, должны были скакать на лошадях, что, конечно, было быстрее, но зато и хлопотнее, нежели ехать в удобном паланкине.

К ужину Кияма неожиданно появился в Сосновом зале^[96], где ужинали его безутешные родственники. Даймё был очень бледен, под глазами у него почернело, щеки ввалились, а нос слегка вытянулся и заострился. Тем не менее он опирался на руку своей младшей и самой любимой наложницы, которая, по словам Киямы, как раз и вернула его к жизни. В подтверждение своих слов он нежно похлопывал зардевшуюся от смущения Кики по животу, уверяя, что после благотворного воздействия девушки на его организм он тоже оставил ей подарочек, и через положенные девять месяцев она, безусловно, родит ему сына. Все поздравили Кияма и Кики.

* * *

На закате того же дня около деревни Хатадзюку, практически на подворье храма Соун, в дальних складских помещениях были обнаружены тела трех недавно убитых подростков. Все мальчики были чисто вымыты, все были достаточно красивы и ухоженны. У всех на теле остались следы от веревок, все перед смертью претерпели различные пытки, и все были умерщвлены при помощи колющего или режущего оружия.

Учитывая, что двое из троих были вскоре опознаны как дети местных крестьян, пропавшие несколько дней назад, дело могло никогда не дойти до даймё Киямы, в чьих владениях, собственно, и произошли убийства, но в последний момент, когда тела детей уже хотели, по обычаю, сжечь, находящийся по поручению в Хатадзюку конюх даймё опознал одного из мальчиков как сына покойного ныне казначея господина Киямы. После опознания погребение было отменено, все три тела были аккуратно уложены в паланкины и отправлены прямехонько в замок Фудзимото, где их должен был осмотреть лично начальник замковой охраны даймё Киямы Муцумура-сан.

Глава 14

Тахикиро

Не имея собственных детей, Тахикиро давно уже привыкла к ребятам Ала и Фудзико, считая их чуть ли не своими собственными, и вот такое невезение. Амакаву...

Тахикиро сплюнула, бросив недружелюбный взгляд на племянника. Ну что не жилось парню?

Было непонятно также, отчего Алу не пришло в голову зарубить мерзавца тут же во дворе, вместо того чтобы вымещать гнев на ни в чем не повинной изгороди. К чему понадобилось отправлять опозорившего себя самурая, продолжая бесчестить свой род, да еще не куда-нибудь, а в ставку своего сюзерена?! Хотя, возможно, господин втайне надеется, что его нерадивый, принесший в дом позор отпрыск сгинет где-нибудь по дороге. Но в этом случае ему следовало уточнить свой приказ.

Тахикиро не любила разгадывать загадки. Но с другой стороны, не имея ясного приказа казнить Амакаву, она не могла даже толком подстроить ловушку, будучи окруженная двумя десятками сопровождавших их самураев, каждый из которых почел бы за честь прирезать ее, защищая наследника своего господина.

Они проехали мимо нескольких рисовых полей, не встретив там никого, свернули у ручейка, по берегам которого крестьяне недавно высадили молодые деревца, где, спешившись, были вынуждены идти какое-то время, расталкивая камышовые заросли.

Тахикиро бывала здесь во время военных действий Токугавы-сан против враждебных ему даймё и поэтому немного помнила дорогу. Кроме того, у нее с собой была отличная походная карта, благодаря которой она рассчитывала пройти напрямки, сэкономив таким образом время. Ближайшую остановку предполагалось сделать в небольшой деревеньке, где за малые деньги можно было найти себе угол и ужин. Конечно, самураи могли заночевать и в поле (подумаешь, большое дело – решить, где кинуть свой футон), но, раз уж по дороге есть деревня, к чему скупиться?

На конях были только Тахикиро и Амакаву, остальные всю дорогу шли пешком, производя при этом забавные звуки тренькающей бамбуковой броней. Перед выездом Тахикиро лично проверила, чтобы ее люди взяли с собой пару луков, короткие, удобные в походе щиты и, естественно, чтобы прикрыли шлемами свои непутевые головы.

«Мужчины – они как дети, – рассуждала про себя Тахикиро. – Думают, раз лето, птички поют, в траве жучки возятся, бабочки летают, то и злых людей поблизости не окажется. Наивные. Погибнут сами – их дело, но если не защитят сына хозяина, не будет им покоя и на том свете!»

Тахикиро и ее люди выбрались, наконец, из зарослей камыша. Оглаживая шею коня, воительница кивнула Амакаву: мол, давай наперегонки? На рысях они взлетели на холм. За ними, перейдя на бег, следовали вооруженные до зубов самураи. Бамбуковые латы стукались о щиты, мешки с продовольствием, луки и колчаны, полные стрел, били по спинам.

Отвернувшись от своих людей, Тахикиро придержала жеребца, приказывая Амакаву сделать то же самое. Шагом они вошли в необычно тихую деревню, где по улицам уныло бродила только старая шелудивая сука да летала мошкара.

– Непохоже, чтобы разбойники, – подумав, сообщил один из сопровождавших их самураев. – Разбойники все вынесли бы отсюда, людей порезали, а дома сожгли. Может, люди сами куда-то запропастились? Может, староста за какой-нибудь надобностью вызвал их? Может, они все вместе рыбу ловят или строят что-нибудь для господина, а?..

Тахикиро напряглась.

– Ага, с грудными детьми и стариками. Может быть, ну ее, деревню? Переночуем в поле или в лесу. А то кто его знает? Что-то тут не так. Птицы-то не поют. Может, зараза какая... Может, колдовство.

Но колдовства не было. Вдруг один из самураев Тахикиро выгнулся, точно лук, и завалился на бок с торчащей из груди стрелой. Без команды трое самураев тотчас же прикрыли Амакаву и Тахикиро щитами. Прижимая к земле отчаянно отбивающегося племянника, Тахикиро слышала топот множества ног и звяканье клинков.

– Лук мне! Дайте же мне лук! – вскрикнула она, все еще прижимая Амакаву и пытаясь разглядеть, что же происходит.

В считаные секунды они оказались окружены грязными оборванцами, вооруженными длинными ножами и мечами. Ближайший к ней самурай, приняв на щит удар коротким мечом, тут же кольнул противника длинным выпадом и, увеличив между ними расстояние, выбросил перед собой деревянный щит, ломая противнику ребра.

Почти все ронины были одеты в лохмотья, хотя взгляд Тахикиро быстро приметил троих или четверых, одетых в черные ладные кимоно без каких-либо гербов самураев. Эти были при двух мечах, и их лбы, в отличие от прочей голытьбы, были чисто выбриты. Ни дать ни взять настоящие самураи.

Впрочем, не до разглядывания было. Неожиданно один из самураев, защищающий Тахикиро и Амакаву, упал, открывая перед Тахикиро зрелище боя. Другой ее защитник, закинув щит на спину, теперь схлестнулся на мечах с высоким и худым ронином. Амакаву вырвался из рук Тахикиро и, выхватив меч, отбил направленный в сторону воительницы клинок, резанув вторым мечом поперек горла не успевшего отразить удар разбойника.

Желая остаться неуязвимым, бородатый ронин попытался кольнуть Тахикиро копьем, прикрываясь ее собственным конем. Он наносил короткие быстрые уколы, после чего прятался за круп перепуганного животного. Одновременно другой бандит попытался срубить ей голову, резанув воздух возле горла. Тахикиро мгновенно отстранилась, приседая и одновременно с тем нанося удар снизу вверх и как бы накалывая ронина на свой клинок.

Она успела перекатиться в сторону, давая смертельно раненному врагу место для падения, как вдруг что-то громадное рухнуло на нее сверху, придавливая невероятной тяжестью. Обливаясь лошадиной кровью, Тахикиро попыталась выбраться, но это было невозможно.

В тот же момент один из ронинов саданул Амакаву по спине, на какое-то время выбив из легких воздух. Амакаву не удержался на ногах и полетел носом в пыль. Прикрывший его было самурай не успел встать между ронином и сыном господина, потому что невидимый лучник сразил его стрелой в глаз.

* * *

Тахикиро почувствовала сильную боль в руке, когда кто-то вытащил ее, полумертвую, из-под уже остывшего трупа коня. Вокруг была непроглядная ночь.

Плеснув воительнице в лицо водой, ронин помог ей подняться и, показав, в какую сторону следует идти, чтобы предупредить о случившемся господина, всунул ей в руку чей-то меч.

Тахикиро не верила в собственную удачу.

– Кто ты такой?

Но незнакомец только подталкивал ее к зарослям камыша, через которые она с отрядом проезжала еще днем.

– А где Амакаву? В отряде был мальчик.

Она схватила своего спасителя за грязную одежду, понимая, что сейчас ее сил едва хватает, чтобы самой не упасть к ногам ронина, не то что удержать его.

– Парень жив.

Судя по голосу, ее спаситель был не старше Амакаву. Тахикиро пригляделась. Его лоб еще не был выбрит. Хотя если он не был самураем, ему и не полагалась самурайская прическа.

– Он единственный, кто остался в живых. Остальные...

Тахикиро и без него поняла, что случилось с остальными.

– Почему ты спасаешь меня? – продолжала она цепляться за грязную одежду разбойника.

– Ты ведь служишь Арекусу Грюку?

Борясь с невероятной головной болью, Тахикиро нашла в себе силы кивнуть.

– Я должник Арекусу Грюку. Он пощадил меня, и теперь я должен вернуть ему должок.

– Как твое имя?

– Передайте господину Грюку привет от ронина Гёхэя. Возможно, он запомнил меня. Во всяком случае, из всех разбойников он пощадил только меня.

– Пойдем со мной к моему господину, он примет от тебя клятву верности, и ты будешь носить два меча, как это и положено самураю. – Тахикиро чувствовала, что, если парень отпустит ее, одна она не пройдет и нескольких шагов. Голова раскалывалась. – Не возьмет – будешь служить мне. Я добро помню.

– Я постараюсь догнать вас, госпожа. В любом случае я явлюсь к вашему господину и доложусь по полной форме. А пока я должен вернуться к этим людям и попытаться спасти сына господина.

– Он не ранен? За него потребуют выкуп?

Ронин не без труда отцепил пальцы воительницы от своего грязного рукава.

– Я не знаю. Вчера к нам присоединились какие-то самураи, наш главный не говорит, из какого они клана. На кимоно нет гербов, ну ни одного. Эти люди хорошо платят за юношей, особенно за юношей из самурайских семей. Не знаю, кому они понадобились, но я и сам вынужден прикрывать лицо шляпой: боюсь, как бы меня тоже не продали этим черным.

– Самураи в черных кимоно? – Тахикиро качнуло, но она устояла на ногах. – Узнай, куда они повезут Амакаву. Для чего им вообще мальчики. Хоть что-то: имя хозяина, из какой провинции...

Ронин хотел было уйти, но слова Тахикиро остановили его.

– Как я сделаю это?

– Как-как... В каждой провинции свой говор, неужто никто из этих молодчиков за время пребывания у вас рта не раскрыл? Расспроси об их службе: при замке служат или при усадьбе? Какие деревни ближе? Что рядом: река или бухта? Горы? Да мало ли что еще. Начни с того, какую рыбу они предпочитают на обед. Ответят – соображай: речная она, озерная или из моря? Дальше крути... Соберешь сведения – найдешь нас при иокогамском порте, деревня Андзиро или замок Грюку. Меня Тахикиро зовут, ко мне иди. Меня не будет – ищи Грюку-сан или Фудзико-сан, супругу его. В общем, захочешь – отыщешь.

– Спасибо. – Гёхэй поклонился Тахикиро и тут же боязливо скорчился, застигнутый внезапно появившейся из-за облаков луной. – Прощайте, Тахикиро-сан. – Дорогу без труда найдете: сначала через камыши, а там уже рукой подать. Вы только по самой дороге не ходите: как бы эти черные чего не пронюхали, в погоню не пошли.

На прощание спаситель слегка подтолкнул Тахикиро в спину, так что она чуть было не свалилась в камышовые заросли.

«Надо идти, надо успеть передать о случившемся господину, надо уйти как можно дальше, пока они не спохватились, что меня нет».

Запекшаяся лошадиная кровь отвратительно воняла и стягивала кожу лица. О край кимоно, где эта самая кровь успела запечься, можно было порезаться.

Тахикиро спустилась к ручью, где, упав на колени, долго пила воду. Хотелось лечь и поспать, но она боялась, что, когда рассветет, разбойники могут обнаружить ее. Поэтому, кое-как умывшись, она побрела в непроглядной темноте, качаясь и то и дело спотыкаясь о невидимые в ночи корни деревьев.

Глава 15

Голубая стрела

Для показательного выступления перед своим даймё, его семьей и челядью на плац были выведены несколько десятков молодых самураев, каждый из которых спешил произвести самое благоприятное впечатление на своего сюзерена. Кияма, его сын Умино, невестка и ее придворные дамы располагались на специальном помосте, откуда было удобно наблюдать за происходящим.

Первым испытанием, по традиции, была стрельба из лука. Поочередно юноши натягивали тетиву, целясь в сделанные из соломы чучела. Потом вдруг чучела словно ожили, начав передвигаться по специальным лебедкам, так что воинам пришлось поражать движущиеся мишени. Произведшие выстрел самураи коротко кланялись зрителям, после чего возвращались на изначальные позиции.

После новичков свои таланты демонстрировали мастера. Таковых в отрядах Киямы было трое. Старшему пятьдесят, он происходил из рода самого Накамуры и носил точно такое же имя, как и его легендарный предок Накамура Кита. Среднему, Муцу, сорок два. Как сразу же догадался Кияма, это было не настоящее имя, скорее название провинции, откуда явился стрелок. Но Муцу так Муцу, Кияма не привык разбрасываться мастерами и не задавал лишних вопросов, хотя лично для себя отправил в провинцию Муцу агента с приказом разузнать, кто таков мастер-лучник и чем знаменит.

Очень скоро выяснилось, что новый лучник никакой не Муцу, а выходец из довольно-таки известной самурайской семьи Авадзитё, сбежавший из своего клана после того, как укокошил собственного братца, оказавшегося более удачливым в любви, нежели он. Узнав, что его невеста встречается с его же старшим братом, Авадзитё Оми выследил любовников и, когда те собирались лечь в постель, выпустил в братца через сёдзи сразу же шесть стрел! Подвиг из разряда невозможных, и оттого он казался Кияме столь прекрасным и впечатляющим.

Впрочем, прекрасным его признали и старейшины рода, которые, испытывая трепет перед явленным им искусством, не посчитали возможным лишать Японию столь сильного лучника, отчего и не стали преследовать Авадзитё Оми, дав ему возможность исчезнуть.

Кияма несколько раз пытался приблизить к себе таинственного Муцу, но тот постоянно был грустным и недовольным, так что даймё вскоре был вынужден отступить. Вечно же плохое настроение лучника объяснялось как раз тем, что после достославного подвига, который он явно совершал в состоянии некой одержимости, он ни разу не выпустил из лука сразу же шесть стрел.

Младшему из участников соревнования мастеру было всего двадцать. Танака Судара, самурай из его клана, предки которого много лет служили Фудзимото. Таким образом, все три участника принадлежали к известным самурайским семьям, все, даже юный Танака, имели учеников и, занимая офицерские должности, исправно подготавливали стрелков.

Первым испытанием для этих лучников были выпущенные из больших плетеных корзин голуби, причем птицы выпускались сразу же из трех корзин. Трое мастеров-лучников одновременно вскинули луки и... Кияма много раз наблюдал это испытание и всякий раз изумлялся скорости, с которой его лучшие лучники выпускали стрелу за стрелой.

– У каждого из троих испытуемых стрелы окрашены в свой цвет: у старшего, Накамуры-сан, они голубые, у Муцу-сан – красные, а у младшего, Танаки-сан, белые, – благожелательно пояснил Кияма взволнованно уставившемуся на происходящее внуку Судатё. – Когда стрельба закончится, самураи подсчитают поразившие цель стрелы и объявят, кто победил. Только отличный лучник может выпустить сразу же три стрелы, да так быстро, что ты нипочем не увидишь, как это происходит. – Он улыбнулся раскрасневшемуся от возбуждения мальчику. – Поэтому в каждой из корзин находится по три голубя, но стрел у лучников, разумеется, намного больше, ведь есть и такие, которые, поразив свою птицу, успевают подстрелить еще и пару-тройку других голубей.

Поскольку подобное состязание в замке Киямы происходило не в первый раз, даймё давным-давно разработал простое правило для определения победителя среди лучников. Подсчитывались только стрелы, оказавшиеся в тушках голубей. Неважно, если одного голубя пронзили сразу же несколько стрел, каждый мастер должен получить по заслугам, и не имеет никакого значения, что стрела одного из них вошла в сердце птицы, а другая только рассекла крыло. Любое ранение привело бы к тому, что птица – неважно, живая или мертвая – свалилась бы к ногам победителей. А значит, стрела в теле – зачет. Вылетела – кляни свою удачу. Стрелы для этого состязания тоже были особенными, с рогатиной на хвосте, чтобы застревали в телах птиц.

Публика разразилась аплодисментами и радостными восклицаниями, когда на плац свалилась последняя птица и все лучники по очереди отдали строгие, но не лишенные определенной кичливости поклоны зрителям. Какое-то время молодые самураи собирали поверженных птиц, а в воздухе летали пух и перья.

После подсчета стрел начальник охраны замка, избранный по случаю смотра судьей, во всеуслышание объявил победителя этого года. Не без удовольствия Кияма отметил, что, как и почти во все прошлые разы, победил старший из героев – Накамура Кита. Это был хороший знак: пока твои ровесники держат за хвост удачу, она будет улыбаться и тебе. Всегда, когда победа сопутствовала старшему из лучников, весь последующий год у Киямы оказывался удачным. Именно с ним, с Накамурой-сан, Кияма невольно олицетворял себя, на него была главная ставка, с ним свзязаны все его надежды.

Впрочем, поздравляя победителя, которому даймё по такому случаю вручал небольшой памятный подарок (в этом году – китайский нож с драконами, в специальном ореховом ларце, на крышке которого были вырезаны иероглифы победы), Кияма вдруг был отвлечен неуместными возгласами. Он повернул голову, пытаясь определить природу странного явления, и увидел небывалый знак: неведомо откуда взявшаяся в замковом дворе рыжая лиса с зажатым в зубах голубем летела прочь с плаца, сияя необычно ярким для этого сезона мехом.

Все произошло так быстро, что ни один из лучников не успел вскинуть свой лук и пристрелить воришку.

«Это знак! – мелькнуло в голове у Киямы. – Но только знак чего?»

– Вы видели, дедушка?! Лиса украла голубя с голубой стрелой!

Кияма растерянно глянул в лицо Накамуры и впервые прочитал в нем не решимость, а обреченность. Всем известно, что лучники необыкновенно суеверны. Разумеется, Кияма никому никогда не говорил, что всей душой болеет за Накамуру-сан, но, по всей видимости, и Накамура Кита тоже верил в какие-то приметы, и украденная из-под самого его носа стрела была одной из таких.

– Хороший враг эта лиса! – желая взять ситуацию в свои руки, громко прокомментировал произошедшее Кияма. – Приятно иметь дело с врагом, который может оказаться сильнее и хитрее тебя. Большая честь! Необходимо в ближайшие дни отправиться на охоту и показать лисичке, кто здесь хозяин.

Он усмехнулся, позволяя сыну тоже высказаться.

– Если охота окажется удачной, я подарю самураю, поразившему лису, пару испанских пистолетов, которые приобрел еще во времена «черного корабля», – сообщил тот.

Все приветствовали слова Умино криками радости и одобрения.

Тем не менее остальные соревнования в этот день прошли из рук вон плохо. Мечники, сражающиеся друг с другом деревянными мечами, уже не чувствовали поддержку зала, так как все только и могли думать, что о лисице, чудным образом пробравшейся в замок. Всем было ясно, что ни один нормальный зверь посреди бела дня не полезет в жилище людей, ни один. Если только это не лиса-оборотень, злой демон, явившийся навредить клану.

Оторвавшись от созерцания учебного боя, Кияма весело посмотрел на сидящих под зонтиками невестку и ее придворных дам. Толстушка Фусако была покладистого нрава, но совсем не походила на знатную особу, внучку ныне покойного даймё Оноси. Она плохо разбиралась в стихах и тех очаровательных мелочах, которые обычно отличают действительно знатную даму от крестьянки или торговки овощами. Впрочем, она была милой и доброй и за пять лет брака родила Умино троих детей.

Все зонтики, как на подбор, были радостно-летних цветов, с бабочками, огромными пионами, ручейками и даже радугой. Кимоно, пояса оби и веера тоже были очень яркими и праздничными. Так что Кияма невольно подумал, что в последнее время он редко балует домашних маленькими праздниками, не говоря о том, что они давно не были ни при дворе принца, ни в замке сёгуна. Об этом следовало подумать: общение с сильными мира сего могло помочь сыну и его потомкам в дальнейшем стать когэ^[97]. Почему бы и нет? Все княжеские роды когда-то пребывали в бедности, возделывали свои рисовые поля, ловили рыбу, и все, кто теперь кичится своим высоким положением, будут со временем сброшены с пьедестала истории и втоптаны в грязь.

«Да, сыну пора делать карьеру, пора показать себя настоящим мужчиной, пора...»

Кияме было приятно фантазировать о будущем, эти фантазии несли краткую передышку, сходную с той, что время от времени дарят людям сны. В снах человек может забыть свои печали, на краткий миг став счастливым. Печаль Киямы, как вода из-под льда, точилась из знания того, что не пройдет и пятнадцати лет, как его род будет стерт с лица земли, и рожденные сейчас в счастье и довольстве дети, возможно, никогда не увидят лиц собственных детей. Да что там пятнадцать лет – судьба уже начинала затягивать свою петлю вокруг шеи клана Фудзимото, вокруг всех христиан Японии.

Даймё нахмурился, вспоминая последние донесения своих подданных, чуть ли не ежедневно приходящих из разных частей страны. Везде в той или иной степени происходило одно и то же: желающий единолично контролировать импорт из варварских стран сёгунат стремился извести католические миссии, изначально поставившие на ноги всю происходящую сейчас в Японии торговлю, весь ввозимый импорт! А заодно с миссиями вытравить и всех христиан.

Пока еще Токугава не отдал жесткого приказа всем христианам отречься от веры, официально храмы славили Господа, и католические священники в оранжевых шелковых одеждах буддийских монахов продолжали исповедовать и причащать прихожан, венчали, творили таинство крещения, читали проповеди. Пока еще во владениях Киямы и почти всех даймё-христиан все оставалось по-старому. Хотя то из одной, то из другой провинции начинали поступать тревожные известия. То тут, то там самураи сёгуната в коричневых кимоно закрывали христианские храмы и казнили отказавшихся отречься от веры христиан. Уже брели по дорогам оставшиеся без хозяев ронины, готовые пополнить собой воровские и разбойничающие шайки.

Слухи на длинных быстрых ногах летели по всей Японии, обрастая по дороге новыми подробностями и невероятными деталями. Кто-то радовался переменам, говоря, что пришедшая из-за океана вера только вредит интересам Японии, мешая самураям сосредотачиваться на исполнении долга, а кто-то был на стороне христиан.

Впрочем, ясного приказа, в котором сёгун официально запретил бы христианство на всей территории Японии, пока не поступало, и воины сёгуната, вооруженные приказом Токугавы, пока истребляли новую веру в небольших, отдаленных от Эдо провинциях. Но о таких своих действиях великий сёгун, понятное дело, не распространялся на всю Японию, и до поры до времени оставалось только гадать, что же на самом деле происходит. Что происходило в Эдо, главном городе Токугавы, где, по слухам, не осталось ни одного христианина? Что творилось в портовых городах и прилегающих к ним деревнях?

Повсюду уже скакали убийцы Токугавы с приказом отречься от христианства или умереть. Уже летели головы пришлых священников и их прихожан, а Кияму забрасывали просьбами вмешаться в происходящее или взять братьев по вере под свое покровительство.

Да, Кияма всей кожей чувствовал неизбежный кризис. И даже если Токугава будет верен мирному соглашению, подписанному с Киямой и покойным Оноси, его сын, этот мрачный, вечно всех подозревающий в измене Хидэтада, все равно сотрет христиан с лица земли.

Впрочем, Кияма отнюдь не был магом или пророком. Просто, живя некогда в эпоху, названия которой он и сам не знал (да и не было в то время никакого специального названия у двадцать первого века), он изучал историю Японии семнадцатого века и теперь, что называется, сверялся с написанным.

– Вы сегодня мрачны, отец, – отвлек Кияму от скорбных дум неожиданно раздавшийся за спиной голос. – Продолжается недомогание? Вам плохо?

Кияма с нежностью посмотрел на сына. Похудевший, высокий и совсем не красивый, он теперь ничем не напоминал некогда ковыляющего по замку малыша, которого так любил старый Кияма. Теперь перед даймё стоял его наследник и друг, его сын, подаривший ему внуков, наполнивших древний замок смехом и непрекращающимися шалостями.

Вспомнив о внуках, Кияма снова помрачнел.

– Твоя правда, живот по-прежнему крутит. – Он озабоченно поцокал языком. – Должно быть, съел что-то не то или... А впрочем, старость не радость.

Со своего места поднялась невестка.

– О какой старости идет речь? Вы молоды и по-прежнему весьма привлекательны, вы способны осчастливить множество женщин, которые были бы благодарны вам за самый ничтожный знак вашего внимания.

Кияма усмехнулся, вспоминая любовные утехи с младшей наложницей.

– Ерунда. Не придавайте, пожалуйста, значения. Уже все прошло. – Он ласково поглядел на Фусако, отмечая, что та изменила прическу. – Скажите лучше, как вам понравился текст, который я передал вам вчера со служанкой.

– О, как раз об этом стихотворении я хотел бы поговорить с вами особо.

Сын вежливо поклонился дамам, предлагая всем занять свои места на разложенных на открытой веранде подушках.

– Я хотел бы поблагодарить вас, отец, за то удовольствие, которое вы доставили нам всем этим произведением.

Кияма невольно отметил, что, говоря «за всех», Умино избегает смотреть в сторону ничего не понимающей в литературе жены. «Да, ему бы девушку потоньше да пообразованнее», – отметил про себя Кияма.

– Ваш внук Судатё подготовил сюрприз.

Умино помог малышу пробраться ближе к деду.

– Ну же, расскажи нам стихотворение, которое ты выучил утром.

Все зааплодировали.

Все это Судатё произнес на одном дыхании и, залившись краской, бросился на шею матери.

– Прежде чем я скажу что-то по существу дела... – Умино перехватил взгляд отца и отчего-то тоже густо покраснел, как будто сумел прочесть тайные мысли главы рода. – Позвольте узнать, кто написал это великолепное произведение, чтобы мы могли воздать ему по достоинству.

Умино оглянулся, ища поддержки у разноцветных зонтиков и вееров, качающихся в странной синхронности и согласии, точно перед отцом и сыном сидели не женщины, а какой-то огромный, яркий и, главное, разумный цветочный куст.

Заняв свое место, Кияма какое-то время обмахивался веером с изображением солнца. Все выжидающе смотрели на него.

– Боюсь, что будет неправильным открывать вам имя автора этого произведения, – наконец сообщил он, весело оглядывая притихшее собрание. – Потому что если я скажу вам, что сей текст принадлежит самому Будде, то вы, чего доброго, разместите его на алтаре, где будете на него молиться, возжигая благовония.

Он сделал паузу, позволяя собравшимся проникнуться глубиной его мысли.

– Я говорю так потому, что, хотя мы и христиане, мы должны уважать религию наших предков. Впрочем, если я скажу, что стихотворение принадлежит перу одного из апостолов или патриарху веры, вся разница в том, что вы немедленно поместите его в домашнем храме.

Он задумался.

– Если я скажу, что написал это стихотворение сам, – глаза Киямы засверкали веселыми огоньками, – вы, конечно же, будете поздравлять меня и хвалить за литературный талант. Вы станете читать его малышам, добиваясь их почтения к автору. И заставите старших детей учить данное произведение наизусть. – Он подмигнул Судатё. – Если я открою вам, что стихотворение принадлежит известной куртизанке из одного из чайных домов Эдо, которую я посещал, когда был на Совете сёгуната, вы будете наперебой советовать моему сыну последовать по моим стопам. Если же я отвечу, что стихотворение написал наш повар или массажист, вы посмеетесь и забудете о нем. Какой же смысл мне говорить вам, кто автор этого стихотворения?

Добившись нужного эффекта, Кияма низко поклонился своей семье и, сославшись на неотложные дела, отправился в свой кабинет, где в который раз принялся за изучение привезенных с собой исторических материалов, с единственной целью – любым способом отвести удар от семьи.

Кроме того, в Хиго творились странные вещи. Только-только отыскали тело бедного сына казначея, и тут же пропали еще три мальчика – все как на подбор красавчики и умницы, все из самурайских семей. Но если даже о самурайских детях удавалось узнавать с пятого на десятое, что же говорить о пропавших детях крестьян и торговцев? Что говорить о детях эта, которые также могли быть похищены? Об этом следовало подумать особо.

И не то чтобы Кияме было какое-то дело до детей голытьбы, просто расследование не продвигалось ни на шаг, лишенное каких бы то ни было подробностей самих похищений. Узнать бы, как выглядят проклятые похитители, как они заманивают мальчиков, что сулят, куда приглашают. И если детей опаивают и вывозят силой, то как их провозят мимо многочисленных постов самураев?

Задумавшись над этим, Кияма издал спешный приказ самураям, охраняющим границы его владений, а также самураям стражи, осуществляющим ежедневные обходы рынков и наиболее оживленных кварталов, обращать внимание на детей, которых их родители или слуги пытаются увезти или унести спящими. При этом следовало обращать внимание на мальчиков от восьми до шестнадцати лет. Всех уснувших в пути отроков было строжайше приказано будить и допрашивать: кто они, откуда и с кем путешествуют.

Было такое ощущение, что лиса-оборотень, похитившая голубя с голубой стрелой в сердце, повадилась теперь таскать человеческих детей.

Вызвав к себе Такеси-сан, Кияма распорядился разослать приказ по всем постам. Однорукий секретарь лучше самого даймё знал, как это следует сделать, чтобы получилось быстрее. Кроме того, он продиктовал несколько писем соседним даймё, справляясь в них, не происходит ли что-то подобное в их родовых вотчинах. Опасаясь, как бы во владениях клана Фудзимото не началась паника, Кияма велел не оповещать гонцов о том, что было написано в посланиях. Они должны были только передать послание, не прибавляя ничего от себя, не разнося сплетни и не высказывая никому не нужные предположения.

Теперь следовало только ждать.

* * *

Отправившиеся с поручениями гонцы Киямы Хадано-сан и Мано-сан должны были пройти через долину Одавара вверх по течению реки Сукумо, где, пройдя через поселки Юмото и Хатадзюку, они оказывались в первом пункте назначения – храме Соун, где должны были передать послание даймё настоятелю храма.

Далее их пути расходились в разные стороны. Почтенный Хадано-сан должен был, миновав чайный домик в горах, что у озера Надзунано, выйти на прямую дорогу к монастырю Хаконэ, куда следовало доставить второе письмо. Путь же более молодого и выносливого воина Мано-сан лежал от деревни Юмото через поселки Тоносава, Мияносита, Сококура, Кига, Миягино. Он должен был перебраться через горную вершину Нагао и затем спуститься уже вниз, к реке Кисэгава, и двигаться вдоль ее течения к городу Нумадзу.

Этот путь считался окольным, им редко пользовались знатные самураи и тем более путешествующие в паланкинах господа; впрочем, и разбойники не любили эту дорогу, так как ею пользовались одни только лесорубы. А с лесорубов что взять? Поэтому еще в поселке Юмото, по предварительной договоренности со старостой, Мано-сан должен был оставить свой паланкин, переодеться в одежду, больше подходящую мещанину или торговцу, и в сопровождении своих носильщиков и самураев отправиться в пеший путь.

Впрочем, до расставания было еще далеко, и пока друзья вполне могли натешиться разговорами.

На закате первого дня пути гонцы Киямы и их носильщики могли наблюдать странную картину. Двое всадников в черных одеждах без гербов, растянув рыболовную сеть, ловили в поле отчаянно улепетывающего от них мальца. При этом ребенок орал так, что его крик, собственно, и привлек двух заскучавших от монотонного топанья носильщиков самураев.

– Как вы думаете, уважаемый Хадано-сан, – попытался привлечь внимание попутчика из своего паланкина Мано-сан, служивший у Киямы главным специалистом по общению с крестьянами из деревень, расположенных в долине Одавара, диалект и обычаи которых он знал в совершенстве, – во что такое играют эти люди? – Он показал в сторону догоняющих мальчика черных самураев. – Клянусь сандалиями Девы Марии, я был бы не прочь вот так же погоняться с ними.

– Ваша правда, любезный Мано-сан, – усмехнулся его приятель, шестидесятилетний смотритель внутренних покоев князя, – размяться было бы в самый раз. Тем не менее мне кажется, что эта потеха только для этих господ, и они не согласились бы уступить вам одну из своих лошадей, чтобы вы могли проявить свою сноровку. Да и после долгого сидения на одном месте, мне кажется, катание в седле – весьма сомнительное удовольствие для вашего геморроя.

– Как жаль.

Мано-сан пропустил упоминание о своем раннем геморрое.

Между тем наездники все же словили парня и, набросив на него сверху сеть, быстро замотали ее, после чего поволокли за собой.

– Мне думается, что это вовсе никакая не игра, – неожиданно пришел к выводу Мано-сан. – Я думаю, самураи местного даймё просто поймали за городом воришку и теперь тащат его на суд.

– Тогда хорошо, что мы не встряли. Просто небесные покровители заступились, за шиворот схватили и не пущали. Так ведь, не ровен час, можно и опозориться. – Хадано-сан захихикал. – Предложить местным стражникам поиграть с ними. Хе-хе, а игра-то – поимка беглого преступника.

Таинственные стражники с орущим и бесполезно упирающимся мальчиком прошли недалеко от гонцов Киямы, когда Хадано-сан снова высунул голову из паланкина и помахал рукой Мано-сан, привлекая его внимание.

– Вы заметили, уважаемый Мано-сан? – затараторил он, едва только перехватил вопросительный взгляд своего спутника. – Они ходят во всем черном! Должно быть, и день и ночь в черном! Под палящим-то солнцем! Однако...

– А вы обратили внимание, что на кимоно этих стражников, или кто они на самом деле, нет гербов?!

– Вот как? – Старый Хадано-сан почесал длинную, подстриженную на китайский манер бороду. – Ну и зоркие же у вас глаза, уважаемый Мано-сан.

Они обсуждали еще около получаса возможные причины, по которым одетые в одинаковые форменные кимоно самураи не имели никаких знаков своих хозяев, после чего их дороги разошлись. Хадано-сан поехал к монастырю Хаконэ, а переодевшийся в одежду мещанина и завернувший голову тряпкой Мано-сан и его люди отправились в нелегкий путь по окружной дороге к городу Нумадзу.

Глава 16

Еще несколько капель смерти

Опасаясь навредить Фудзико и детям, Ал объявил, что возвращается с Гендзико в замок, велев жене временно оставаться в деревне. К слову, в деревне она была вынуждена жить как раз из-за Ала, которому по долгу службы приходилось следить за работой по строительству порта в Иокогаме, одновременно с тем помогая англичанам вести торговлю в Японии. Великое дело, если разобраться, и весьма прибыльное.

В 1611 году Британская Ост-Индская компания отправила в Японию судно «Клоув», целью которого было установление торговых отношений между двумя странами. Оказавшись в Японии в 1613 году, они первым делом потребовали встречи с легендарным Алексом Глюком и, заручившись его поддержкой, получили патент, разрешающий торговлю на всей территории Японии. Это сотрудничество оказалось обоюдовыгодным и принесло Алу славу, почести и немалые барыши.

Великобритания получила от Токугавы разрешение организовать английскую факторию под управлением Ричарда Кокса, Ал же получил неограниченный доступ во все английские укрепления, склады, мог совать свой нос в судовые журналы и бухгалтерские ведомости. Он контролировал англичан, мешая им обирать японцев, и одновременно с тем был гарантом соблюдения мирных торговых соглашений.

Впрочем, надо отдать должное Кияме, ведь это он взял с собой в Японию реальный учебник истории и мог подсказать Алу мудрые решения, при помощи которых тот мог выказать себя перед Токугавой-сан незаменимым советником и одновременно с тем не нарушить хрупкое равновесие истории. На последнем особенно настаивал орден «Хэби» – орден Змеи, с которым Ал не собирался вступать в споры и разногласия.

Последним, что должен был передать ему Кияма, была дата смерти великого сёгуна и покровителя Ала. К сожалению, авантюрно ворвавшись в Японию, Ал не сподобился узнать об этом из энциклопедий и теперь пожинал плоды собственной недальновидности. Он знал только одно: после смерти великого сёгуна ему останется только забиться в какую-нибудь дыру и сидеть там, не высовываясь лишний раз на поверхность.

Понимая, что из этого путешествия он может и не вернуться, Ал старался проводить больше времени с Минору, подготавливая его к роли главного в доме. Как обычно, приемный сын радовал. Его ответы были точными, решения, которые Минору находил на трудные загадки отца, не по-юношески мудрыми, так что Алу невольно начинало казаться, что Минору старше и опытнее его. В любом случае, он уже был самураем, и теперь ему оставалось только заменить Ала, когда тот покинет Японию.

* * *

Морщась от вновь начавшейся тошноты и страдая от озноба, Кияма выслушивал отчеты своих осведомителей, которые могли пролить свет на странное исчезновение мальчиков в провинции Хиго. Но пока мало что удалось выяснить. Кто-то не видел и не слышал вообще ничего стоящего, кто-то рассказывал, будто бы в городе пошли слухи о похищении из самурайских семей мальчиков от девяти до тринадцати лет. Но пока было ровным счетом не за что зацепиться.

Кроме двадцати постоянно работающих в городе слухачей и стольких же следунов Киямы, по одному на каждый район города, присутствующих сейчас на совете, на подушках чинно устроились комендант замка, управляющий, начальники внутренней и внешней охраны, а также сотники, несшие свою нелегкую службу в городе и прилегающих деревнях. Принимать такое большое собрание пришлось в главном зале замка, куда по приказу управляющего Мицусигэ-сан были доставлены фонари с восковыми свечами. Одна из стенок фонарей была красная, что должно было напомнить собравшимся о страшной участи безвинных детей провинции Хиго.

Всего, согласно беглому и весьма приблизительному подсчету, пропавших за последний месяц детей насчитывалось девять человек, хотя совершенно необязательно, что все они были похищены с целью убийства, как это произошло с тремя мальчиками, найденными в местечке Хатадзюку возле храма Соун. Дети могли исчезнуть и сами собой: уйти из дома, для того чтобы присоединиться к одной из местных шаек, влюбиться и бежать вместе с предметом своей страсти или просто увязаться за старшими и проводить теперь время в веселых кварталах.

На всякий случай во все чайные домики тут же были отправлены самураи внутренней охраны замковых ворот, целью которых были повсеместные проверки всех комнат и розыск пропавших. Описания пропавших детей были розданы также патрулирующим в городе стражникам. Кроме того, Кияма вызвал своего секретаря, которому были продиктованы письма к соседям, так как невозможно было исключить и тот факт, что похитители до него отметились у кого-нибудь из знакомых, а уж потом перебрались на земли клана Фудзимото.

Раздав необходимые приказы, Кияма велел постелить ему прямо в зале, даже не пытаясь добраться до собственных апартаментов, и тут же улегся на футон, обливаясь потом. Его знобило, перед глазами плавали круги, глаза отчаянно болели, поэтому Кияма потребовал, чтобы слуги вынесли все фонари, и остался в одиночестве и полной темноте. За окном пели цикады, где-то в замке были слышны шаги и шарканье раздвигающихся и сдвигающихся сёдзи, люди отходили ко сну, произнося вечерние молитвы, отдавая последние распоряжения, готовясь к ночи любви.

Руки Киямы беспокойно шарили по одеялу, которым он был накрыт, в поиске незримой опоры. Однажды, будучи еще ребенком, Кияма, или тогда еще Ким, угодил в яму, откуда его вытащил отец, бросив веревку.

– Где ты теперь, отец? Где кто-нибудь, способный бросить веревку? Способный вытащить из черной ямы смерти в этот мир?

Кияма отчаянно боролся со смертью, не желая унимать разрывающую его тело боль, так как видел в ней добрый знак. «Когда закончится боль, я тоже закончусь, – решил он. – Господи, дай мне знак: останусь ли я на этой земле или пора передавать дела в ордене преемнику?» – вопрошал даймё черный потолок, когда боль с удвоенной силой впилась ему в печень.

– Я буду жить! – превозмогая себя, решил Кияма и ненадолго потерял сознание.

Оставшись под предлогом, что его услуги могут пригодиться господину, Такеси велел постелить ему под дверью Киямы, и вскоре тот действительно позвал его к себе. Взяв в руки крошечный масляный светильник, Такеси на коленях вполз в зал, где совсем недавно проводился важный совет, и дотащился до постели господина.

– Что-то я совсем сдал, старый друг, – слабо улыбнулся ему Кияма. – Мороз нынче, просто сил нет. Прикажи-ка служанкам подать мне хибати^[98].

Такеси тут же поднялся и на полусогнутых, стараясь не поворачиваться к господину спиной (что считалось неприличным), подскочил к двери и, высунув голову, передал приказ дежурившему у покоев господина самураю. Тот бросился к комнате служанок, а Такеси вытащил из-за пояса флягу с отравленным саке и, приблизившись к ложу Киямы, поднес ее к губам даймё.

– Выпейте, господин, это согреет вас.

Дрожа всем телом, секретарь прижал горлышко английской фляги к горячим от непрестанного жара губам князя. Кияма часто дышал, обливаясь липким потом, его дыхание сделалось зловонным. Преодолевая отвращение, Такеси помог даймё приподняться и вновь приложил горлышко бутылки к губам Киямы, раздвигая их. Зубы даймё несколько раз стукнулись о металлический ободок фляги, после чего Кияма начал заглатывать отраву.

Сделав несколько глотков, он отдышался, вытирая губы.

– Спасибо, Такеси-кун^[99], я, кажется, согрелся. Иди теперь спать, Господь воздаст тебе за твою доброту.

На последних словах князя Такеси выпустил из рук фляжку, облившись ядом.

Выходя от господина, старик снова столкнулся со служанками, в руках одной из которых была грелка хибати.

– Что это у вас со штанами, господин секретарь? – рассмеялась девушка. – Никак обмочили? – Она захихикала, ожидая, пока другая служанка отодвинет для нее сёдзи. – Должно быть, наш даймё рассказал вам что-нибудь смешное, раз вы упустили чашечку саке.

Такеси растерянно посмотрел на свои штаны и поспешно прикрыл отвратительные пятна руками.

– Не бойтесь, я никому не скажу, помойтесь и идите спать, – вежливо предложила девушка, после чего встала на колени перед сёдзи. Дверь нежно отъехала в сторону, и девушка привычно ткнулась лбом в пол, испрашивая разрешение войти.

Глава 17

В деревне Миясу

Тахикиро очнулась в небольшом сарае в поле, куда, должно быть, добрела ночью. Причем в сарае она была не одна: кто-то стягивал с нее одежду, тянул, тряс, так что слышался хруст разрываемой ткани.

– Какого черта?!

Тахикиро приподняла голову и увидела двух крестьянских парней, которые уже сорвали с ее ног сандалии и лишили ее штанов, пытаясь теперь развести ноги и изнасиловать. Оба мужика были красными от возбуждения и страха. Их руки то и дело срывались с пропитанных лошадиной кровью одежд воительницы. При этом они были настолько глупы, что не подумали сначала поискать какое-нибудь оружие. А оружие-то было наготове.

Быстро сев, Тахикиро выбросила перед собой меч, кольнув одного из крестьян в плечо, и тут же вновь занесла меч и чиркнула второго насильника по горлу. Получилось чудно, так как мужики даже не подумали закрыться, должно быть, решив, что девушка потеряла много крови и не сумеет противостоять им. Второй нападавший присел, извергая на себя горячие потоки крови.

– Тебе добавить?!

Тахикиро гневно воззрилась на раненного в плечо крестьянина. Но тот мог только скулить, с ужасом поглядывая на бешеную бабу, только что убившую его брата и ранившую его самого.

– Если хочешь жить, быстро отведи меня к старосте вашей деревни! – прикрикнула на него Тахикиро, голова которой отозвалась такой болью, словно она вчера не с ронинами билась, а перебрала саке.

– Я все сделаю, все сделаю, госпожа.

От звуков командного голоса крестьянин немножко опомнился и теперь ползал перед Тахикиро в более привычной ему позе – на коленях, намереваясь облобызать ее голые ноги.

Преодолевая тошноту, Тахикиро поднялась и, натянув на себя штаны, приказала крестьянину обуть ее. Голова болела так, что воительница не могла даже подумать о том, чтобы наклониться, не потеряв при этом сознание.

Вместе с крестьянином она добралась до небольшой, но чистенькой деревеньки с крошечными садиками. Аккуратненькие бамбуковые изгороди были невысокими и, судя по цвету дерева, сделанными совсем недавно.

Возле одного из домов были развешены рыбацкие сети, в которых старик в одной набедренной повязке заделывал свежие прорехи. При виде залитых кровью Тахикиро и крестьянина рыбак вежливо поклонился, после чего продолжил заниматься своим делом, всем своим видом демонстрируя, до какой степени он не спешит навязывать незнакомой госпоже свою помощь. Впрочем, о помощи его никто и не собирался просить.

Пройдя несколько домов после домика рыбака, они вышли на небольшую площадку, по всей видимости, являющуюся центром деревеньки. Дом старосты был выше и шире всех остальных домов, из-за добротной изгороди весело выглядывала карликовая сосенка, тут же был разбит очаровательный садик. Деревенька явно была не бедной, что радовало.

Постучавшись у калитки, они недолго ждали появления девушки-служанки, следом за которой на стук вышел толстенький кривоногий человечек, длинные волосы которого были завязаны в пучок. Фигура старосты напоминала собой грушу и больше подошла бы его жене, но отчего-то досталась именно ему.

Узнав, кто такая Тахикиро, он тут же пригласил ее в дом, подгоняя служанок, чтобы те быстрее сделали ванну для госпожи. Тут же был вызван деревенский лекарь. Сняв с себя окровавленную одежду и опираясь на руку прислуживающей ей служанки, Тахикиро позволила девушкам смыть с себя кровь, после чего погрузила свое исстрадавшееся без горячей воды тело в глубокую сидячую ванну. Служанка какое-то время массировала ей плечи, в то время как другая подливала в чашечку свежезаваренный чай.

Через четверть стражи к дамам присоединился староста, который заверил госпожу, что деревня выделит ей паланкин и две смены носильщиков, которые в два дня домчат ее до Иокогамы. Впрочем, никто не собирается прогонять ее прямо сейчас, и, если госпожа пожелает, она может остаться в деревне столько времени, сколько ей это будет нужно.

Староста подобострастно улыбался, зазывая воительницу откушать с дороги и отдохнуть в его доме или по соседству, у следящего за порядком в деревне самурая Хёбу-сан. Правда, в настоящий момент самого Хёбу-сан не было дома, так как он отправился с докладом к даймё этих мест Кияме из рода Фудзимото, но дома всегда его жена и слуги.

«Ага. Стало быть, я немного заплутала и теперь нахожусь на землях Хиго», – отметила про себя Тахикиро.

Желая произвести на гостью приятное впечатление, староста самолично проверил чистую одежду, которую служанки принесли Тахикиро на смену ее безнадежно испорченной форме, постоянно кланяясь и сетуя на нищету и невозможность принять наложницу самого Арекусу Грюку, хатамото великого сёгуна, надлежащим образом.

Конечно же, Тахикиро хотелось отлежаться в гостеприимном доме старосты, но она должна была передать весть о пленении сына хозяина и поэтому согласилась только поесть, после чего сразу же собиралась забраться в паланкин. Ее голова невыносимо болела, но делать было нечего.

Деревенский лекарь дал ей какие-то травы, которые тут же были заварены и поданы Тахикиро в небольшой чашечке. После приема лекарства Тахикиро сделалось лучше, она позволила девушкам натереть себя ароматными маслами и, переодевшись и поблагодарив гостеприимного старосту, села в свой паланкин. Провожать ее, как знатную даму, явилась вся деревня, включая четырех лохматых собак, принадлежавших, по всей видимости, местным охотникам.

Когда носильщики, четыре крепких деревенских парня, подняли легкий паланкин с сидящей там Тахикиро, староста неожиданно остановил их, подбежав к ней.

– Простите меня, госпожа, – повалился он на колени перед паланкином воительницы, – простите меня, госпожа, но я, старый дурак, совсем не умею производить дознания. Этим обычно занимается Хёбу-сан. – Он повинно склонил голову перед ничего не понимающей Тахикиро. – Только что крестьянин, которого вы изволили ранить мечом, признался, что он и его брат собирались совершить низость по отношению к вам! – Он ткнулся лбом в дорожную пыль. – Нет мне за это прощения, нет прощения всей деревне, рядом с которой могло произойти такое! Подскажите, госпожа, могу ли я что-нибудь сделать для того, чтобы хоть немного оправдаться перед вами за допущенную грубость и неуважение к вашей персоне?

Тахикиро с нежностью посмотрела на ползающего перед ней в пыли старосту. Ей нравился этот добрый, гостеприимный человек, заботы которого вернули ее к жизни. Тем не менее ей следовало позаботиться и о собственной чести, а значит, и о чести своего господина и мужа.

Она наморщила лоб, некоторое время взвешивая в уме вину деревни и ее помощь ей, и наконец приняла нелегкое решение.

– Деревня ни в чем не виновата. Если бы ваши люди изнасиловали меня, мне бы пришлось прислать сюда самураев, которые изрубили бы всех жителей, включая грудных младенцев и стариков. Но поскольку насилия не произошло... – Она задумалась, чувствуя повисшее в воздухе напряжение. – Я разрешаю вам... Господин староста, у вас есть большой котел? Очень большой?

Староста поднял на Тахикиро довольно заинтересованный взгляд.

– Есть!

– Ну тогда сварите того, кто остался в живых.

Тахикиро зевнула, изящно прикрыв рот ладонью, и, не пускаясь в дальнейшие разъяснения, задвинула занавески.

Носильщики тронулись с места.

Глава 18

Старый друг

Проводить Ала с дочкой в додзё, где их обещал принять Кияма, вышел сам управляющий замком Мицусигэ-сан, что уже было большой честью для незваного гостя.

– Обычно господин принимает гостей в своих личных покоях, – доверительно сообщил он Алу, украдкой оглядывая изящную фигурку Гендзико, – но эта неделя выдалась невыносимо жаркой, и там, – он показал наверх, – сущий ад. Даймё примет вас в зале для медитации, самом прохладном и милом зале этого замка. – Он улыбнулся. – Надеюсь, что стихия воды дружественна легендарному кормчему, командиру отряда «Акула»? – Царедворец вежливо поклонился Алу. – Ваш визит – великая честь для нашего замка.

Они прошли по узкому коридору с ровно подогнанными друг к другу белоснежными татами и спустились на несколько ступенек вниз, где дежурившие самураи вежливо отодвинули золотистую занавеску, открывая перед гостями небольшое прохладное помещение, по стенам и потолку которого дивным образом перекатывались серебристые волны.

– Какое чудо! – откровенно восхитилась Гендзико, рассматривая диковинку.

Все трое прошли в додзё, где уже были разложены удобные подушки. За окном светилось небольшое искусственное озеро, около него росло несколько деревьев, ветви и кроны которых плотно прилегали к каменным стенам.

Управляющий с удовольствием втянул в себя влажный воздух.

– Это любимое место нашего господина, да и мое тоже. Со стороны садика исходит приятная прохлада, здесь можно просто сидеть часами и смотреть на воду. Жаль, что вы прибыли сейчас, а не через две недели.

Он подошел к окну и показал на круглые плоские листья лотосов.

– Очень скоро появятся розовые и белые бутоны, и тогда можно сидеть здесь и час за часом дожидаться, когда они переполнятся жизненной силой и... Обычно это происходит так: щелчок, еще, еще. Чудо – все они открываются практически одновременно.

Управляющий зажмурился, сжав кулаки. Щелк, щелк, щелк – и его пальцы резко раскрылись наподобие лепестков цветов, лицо светилось радостью.

– Когда на ваших глазах распускаются лотосы и вы видите то, чего не видел до вас ни один смертный... Открытие цветка – это как откровение всевышнего... Впрочем, простите, кажется, я совсем заболтал вас. Если вид озера кажется вам слишком... слишком... – Он не смог подобрать нужное слово. – Я могу закрыть сёдзи.

Он задвинул внутренние ставни, так что теперь отблески солнца на воде весело побежали по прозрачной рисовой бумаге.

– Прошу вас, будьте как дома. Господин молится сейчас во внутреннем храме и просил меня развлекать вас. Хотя... не хочу показаться навязчивым. Прошу вас, устраивайтесь поудобнее, и, если вам что-то понадобится, снаружи стоит пост. Скажите самураям, и они пришлют к вам служанок.

Управляющий низко поклонился гостям и исчез за занавеской с изображением змеи – гербом ордена «Хэби».

Сидя на пятках, Ал раздумывал над произошедшим. Гендзико располагалась за его спиной, ожидая появления великого даймё и, по всей видимости, плохо представляя, что ее ждет. Впрочем, она привыкла думать, что всецело принадлежит отцу, от воли которого зависит и жизнь ее, и смерть.

А впрочем, какая разница? Последнее время девушка много думала о том, что, даже если отец и откажет ей в привилегии добровольно уйти из жизни, на этот раз она ослушается его и все же покончит с собой. Это решение было новым для обычно послушной и кроткой девушки, оно будоражило, подгоняя бегущую по жилам резвую, молодую кровь, так что бледное лицо Гендзико вдруг осветил румянец.

Когда в коридоре послышались шаги, Ал и Гендзико, как по команде, низко склонились перед вошедшим Киямой, ткнувшись лбами в циновки. Кияма повторил их движение, застыв на полу на несколько секунд в согбенном положении. Удивительно, в его возрасте мало кто был способен на такую прыть. Но самому Кияме сейчас, когда вдруг внезапно отступила мучившая его много дней боль, хотелось гнуться и сгибаться, хотелось двигаться, прыгать и тренироваться с мечом. Хотелось вновь ощутить всю полноту жизни.

За те пять лет, что они не виделись, Кияма, казалось, не постарел ни на один день. Крепкий старик с длинной черной бородой, середина которой была совершенно белой, словно опущенный меч. Его желтоватое, слегка отечное лицо с узкими щелками глаз напоминало лицо самого Будды. Сходство увеличивалось, когда Кияма был в стельку пьян или актерствовал перед своими вассалами и послами других государств. В обычной жизни этот светлый образ начисто разрушался его веселыми, разбойничьими глазами, более подходящими уличному актеру или предводителю нищих ронинов, нежели благородному даймё, главе даймё-христиан.

Сегодня вместо традиционного кимоно на Кияме были темная парадная накидка и широкие, неудобные штаны хакама^[100]. В руках – традиционный веер.

– Должно быть, ситуация, с которой ты приехал ко мне, Алекс, действительно такой важности, что ты не побоялся привезти сюда своего ребенка?

Кияма говорил по-русски с расстановкой: должно быть, давно не упражнялся в этом языке, так что теперь ему приходилось подыскивать слова.

– Ким, у меня беда, – начал было Ал.

Но Кияма поманил рукой смиренно дожидающуюся Гендзико, и, когда та подошла ближе, нежно погладил ее по щеке, отчего девушка невольно зарделась.

– Как прекрасно твое чадо, Арекусу Грюку, – произнес по-японски Кияма, добродушно глядя в глаза Гендзико. – Сколько тебе лет, дитя мое?

– Пятнадцать...

Девушка с опаской поглядела на отца.

– Кияма-сан – мой давний друг, – помог ей Ал. – Если со мной что-нибудь случится, он заменит тебе отца. Так что, как говорится, прошу любить и жаловать.

Гендзико грациозно склонила перед даймё свою лебединую шею.

– Это великая честь для меня.

– Твоя дочь – редкая красавица. Я начинаю чувствовать себя моложе в присутствии столь изысканной дамы. – Кияма огладил бороду. – Прошу тебя, все время, что ты будешь находиться в моем замке, чувствуй себя здесь, точно в своем родном доме. Распоряжайся всеми слугами. Вы ведь погостите?

Он поглядел на Ала, и тот был вынужден кивнуть.

– Вот и хорошо. Твой отец учил тебя верховой езде?

Гендзико снова зарделась.

– Да, конечно.

– Что ж, в таком случае на завтра я объявляю соколиную охоту в честь нашей дружбы и очаровательной Гендзико-чан. – Он подмигнул девушке. – Сейчас мои служанки покажут тебе твои комнаты, там ты помоешься, переоденешься и немного отдохнешь, а чуть позже мы вместе с твоим отцом зайдем за тобой, чтобы побродить вместе по моему новому саду. Позже будет пир, который я устрою в его и твою честь.

Гендзико восторженно кивнула, и Кияма тут же хлопнул в ладоши, вызывая служанку.

Когда Гендзико скрылась из виду, Кияма тяжело вздохнул и, поднявшись сам, принес себе и гостю саке. Теперь даймё уже не выглядел помолодевшим и веселым. Он поставил столик перед Алом и налил по полной чашке.

– Можешь ничего не говорить. – Кияма старался не смотреть в сторону Ала. – Я оставлю Гендзико у себя и позабочусь, чтобы она никогда не встретилась со своим братом.

Кияма залпом выпил содержимое чашечки, виновато глядя на Ала. Ал осушил свою чашку.

– Если не возражаешь, я бы предложил тебе отдать Гендзико моему старшему сыну в качестве второй наложницы...

Он неуверенно покосился на бутылку, и Ал, не заставляя себя просить, плеснул в чашки. Алу никогда не нравилось саке, но Кияма не подумал предложить гостю вина.

– Я хотел спросить тебя, Ким... Что, если я захочу вернуться обратно?

Рука Ала скользнула под кимоно, вытащив оттуда подарок Киямы – амулет со змеей. Наблюдавшему за действиями Ала Кияме на секунду показалось, что тот вынул из груди сердце.

– Ты же уже пользовался эликсиром. Принимаешь, задумываешь, где хочешь очутиться, и... Ты твердо решил?

Ал медлил с ответом.

– Дети выросли. Минору возглавит род, Амакаву... – Он поморщился то ли от саке, то ли от воспоминаний. – Не хочу его видеть, пусть служит где-нибудь подальше... Конечно, торговля с Англией... – При воспоминании о работе он оживился. – Не хотелось бы все вот так бросать на полпути, но... Всех дел не переделаешь. А я... я не могу здесь оставаться, Ким! Я не стал японцем! Я не могу обезглавить собственного ребенка. А раз так, мне нет места здесь. В моем доме меня вечно будут презирать. Мои самураи будут плевать мне вслед. Я не выдержу такого позора, Ким!

Кияма казался задумчивым.

– Я понимаю... Я вообще удивляюсь, как ты сумел продержаться здесь столько лет, и... Я стал уважать тебя.

Оба помолчали.

– Мент родился, – ухмыльнулся Ал. – Какой дома год?

– Да какой пожелаешь. Ты мог бы, конечно, вернуться в тот год, когда отправился сюда, но как ты объяснишь, отчего постарел на шестнадцать лет? Мой тебе совет: выбери другой город, где тебя никто не знает. Я дам тебе золота, ты устроишься где захочешь.

– А как будет здесь? – Ал беспомощно развел руками. – Ты ведь так и не сказал мне, Ким, когда умрет Токугава. Я помню только, что сразу же после смерти Токугавы-но Иэясу власть в стране достанется его сыну, после чего все его приверженцы будут отстранены от дел, а значит, мне будет уже нечего делать. Наверное, и торговлю с Англией у меня отберут...

– Все так, все так...

Кияма задумался, опускаясь напротив Ала на свою подушку.

– Уже решил, куда девать семью, на случай если новый правитель захочет поквитаться с тобой?

Ал побледнел, но сумел взять себя в руки.

– Еще дома я читал, что Хидэтада-сан не был расположен к Адамсу, место которого я занял, перестал поощрять его, давать новые посты, но это ведь еще не изгнание. Не казнь всей семьи...

– Согласно реальной истории, тот, чье место ты теперь занимаешь, не покидал Японию, разве что ездил по торговым делам в Таиланд. Он продолжал служить на своем месте, и всех это вполне устраивало. Ты же хочешь исчезнуть, оставив Фудзико и детей без помощи. Согласись, что умереть и иметь могилу и исчезнуть не одно и то же. Впрочем, все решаемо.

Кияма похлопал по ляжкам ладонями, восстанавливая кровообращение.

– Ты уже сказал Гендзико, что она может доверять мне как тебе. Теперь ты напишешь письмо жене о том, что вынужден спешно уехать куда-нибудь на Хоккайдо, а она должна немедленно приехать с детьми и слугами ко мне, так как с этого момента ваша дочь – невеста моего старшего сына. А дальше уже либо они решат жить в своем замке, и тогда мы будем охранять их, либо, что еще лучше, переедут сюда, и я, слово чести, не позволю волосу упасть с их голов. Если хочешь, я могу вообще спрятать их в одном из своих дальних замков, так что даже ветер их не обнаружит, не говоря уже о шпионах Токугавы.

Ал выглядел человеком, прошедшим весь путь от Иокогамы до Хиго пешком.

– Когда Токугава умрет?

– Скоро уже, скоро. В следующем году.

– Ты помнишь все наизусть или периодически штудируешь лекции по истории?

Глаза Киямы сузились в две блестящие щелки.

– Хочешь посмотреть исторический материал?

Ал кивнул.

– Смотри.

Кияма подошел к стене и, поколдовав немного перед ней, отодвинул одну из кедровых панелей, извлек оттуда пожелтевшие от времени распечатанные на принтере листы.

– Конечно, с собой не разрешается брать ничего такого, – извиняющимся тоном начал Кияма, – но я ведь не на один день собирался... Мало ли что...

– Я никому ничего не скажу.

Ал благоговейно принял драгоценные листки, на которых было прописано будущее Японии.

Кияма поспешно опустился рядом с Алом на колени, точно школьник заглядывая ему через плечо.

– На букву «Т». Никто, никто в целом мире не знает об этом тайнике. Ни жена, ни дети... Вообще никто...

– Отвали, свет загораживаешь, – невольно отстранился Ал от ставшего вдруг невероятно суетливым Кима. – Токугава Иэясу, тысяча пятьсот сорок второй – тысяча шестьсот шестнадцатый, – прочел он, чувствуя, как кровь бросилась к голове. В висках стучало, сердце торопилось к своему первому инфаркту. – Тысяча шестьсот шестнадцатый – это же совсем скоро! А какой месяц, не сказано? Гадство!

Кияма выглядел недовольным.

– Ну, ты многого хочешь. Скажи спасибо, что хоть это удалось добыть.

Ал перелистнул несколько страниц, увидел портрет жирного японца в черном кимоно, со смешной шапочкой на голове, и не смог признать в нем старого Иэясу. Должно быть, портрет был сделан позже.

– «Основатель династии сёгунов Токугава. Сёгунат Токугава (Токугава бакуфу), или Эдо бакуфу, – феодальное военное правительство Японии, основанное в тысяча шестьсот третьем году Токугавой Иэясу и возглавляемое сёгунами из рода Токугава. Окончил свое существование в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году».

– Историки назовут это время периодом Эдо, – мечтательно вздохнул Кияма. – Эдо ведь потом переименуют в Токио, верно? Ты был в Токио?

Ал кивнул, продолжая вчитываться в скупые энциклопедические строки.

– А вот я не был...

Кияма снова приложился было к бутылке, но она оказалась пустой, поэтому князю пришлось позвать служанку, и вскоре перед ними были выставлены напитки и угощение.

– Позже поедим вместе с Гендзико. Ты ведь, помнится, мясоед. Я велел зажарить фазана и перепелок. А пока, может, расскажешь мне об Эдо двадцать первого века?

– У тебя есть эликсир. В чем дело? Отправляйся куда хочешь, – отмахнулся Ал.

– Я его тут что, канистрами держу? – обиделся Кияма. – Свой медальон я тебе передал, а чтобы получить новую порцию, нужно писать в орден, объяснять необходимость перемещения... – Он махнул рукой. – Да и что я потерял в этом вашем Токио? Народишко все тот же, только торгаши перерезали всех самураев. Что не так? Думаешь, если эта одеть в шелковое кимоно, посадить в паланкин с гербом или за руль «Лексуса», он перестанет быть эта? – Кияма хотел сплюнуть, но постеснялся в собственном доме. – Нет, лучше, чем здесь, мне нигде не будет, любопытно только.

– «Токугава Иэясу являлся ближайшим сподвижником и последователем Оды Нобунаги и Тоётоми Хидэёси», – продолжал читать Ал.

– Ну, это мы знаем.

Кияма подошел к окну, отодвинул сёдзи.

– Погляди, Ал, какой нынче замечательный закат.

Ал поднялся и встал рядом с Киямой. Рыжее солнце плавало на волнах озера.

– Знаешь что, Ким, – Ал почувствовал, как на его глаза навернулись слезы, – а уйду-ка я прямо сейчас. Сообщу о нашем решении Гендзико, черкну пару строк Фудзико и...

Кияма не отрываясь смотрел на воду.

– Что ж, раз ты решил... Ничего не поделаешь. Странно это как-то... – Он застенчиво улыбнулся Алу. – Годами, можно сказать, не виделись, сидели каждый в своем замке, а сейчас расстаемся, и словно близкого человека теряю. Тоже мне игровик! Ни кольчугу толком сковать, ни мечом пользоваться, одна радость – высокий рост да светлые патлы бабам на забаву! Король Артур! Хиппи недобитый!..

– Мы не хиппи, мы не панки, мы стиляги, мы с Гражданки! – парировал Ал. – На самом деле все время, что я находился здесь, я всегда расспрашивал о тебе, Ким.

– А я так просто неотступно следил за тобой. Раз в месяц шпион голубей присылал. Сколько денег извел – ужас...

Они понимающе посмотрели друг на друга и вдруг неожиданно для себя крепко обнялись.

* * *

Ал решил не оставаться на праздничный пир, устраиваемой Киямой теперь уже в честь помолвки Гендзико и Умино. Конечно, немного резал сам факт, что Гендзико выйдет замуж не по любви, но, с другой стороны, любовь, как поговаривали здесь, варварское чувство. А Гендзико Грюку должна была быть довольна уже и тем, что выходит замуж за сына одного из самых богатых и уважаемых даймё.

Спешно повидав успевшую искупаться и наложить косметику Гендзико, Ал сообщил ей свое решение, которое девушка приняла с неожиданным спокойствием и смирением. Осознав, что ее муж из прекрасного самурайского рода, Гендзико приободрилась, и, не задумываясь более ни о чем, дала согласие, к немалому неудовольствию Ала, не поинтересовавшись возрастом и внешностью будущего мужа, не испросив разрешения поглядеть на него хотя бы одним глазом. Но Ал понимал, что это лучшее, что могло произойти.

Сославшись на важные государственные дела, Ал поручил дочь заботам Киямы и вернулся в зал для медитации, чтобы там, в полном одиночестве, принять заветный эликсир.

Глава 19

Тико

Мальчик открыл глаза и огляделся. Вокруг него были каменные стены, напротив – дверь с внимательными, заинтересованными глазами. Мальчик тряхнул головой, соображая, что на самом деле это не дверь с глазами, а кто-то смотрит на него через крохотную щелку.

– Я сын Мисру, внук даймё Юи и правнук покойного даймё Оноси, – сообщил мальчик любопытным глазам. – Меня нельзя держать здесь.

Он подумал немножко, поправляя железный обруч, крепче крепкого опоясывающий его поверх кимоно. Сзади к обручу была приделана короткая цепь, удерживающая мальчика на ложе.

– Если вы не отпустите меня, мой отец придет сюда со своими самураями и заберет ваши головы! – попытался он напугать с интересом наблюдающие за ним глаза.

Но ответа не последовало, только глаза на двери на секунду исчезли, и вместо них появились другие. Новые глаза смотрели не на мальчика, а как бы сквозь него.

Мальчик слегка поклонился новым глазам.

– Меня зовут Тико. Слушайте, мне девять лет, я не сделал ничего плохого, честное слово.

Он проникновенно посмотрел в новые глаза. Эти вторые почему-то казались Тико знакомыми, но он не мог припомнить, где и когда мог их видеть.

– Моя матушка заплатит вам за мою жизнь. Пощадите меня, я единственный ребенок в семье...

Мальчик заплакал.

Глаза посмотрели вверх, скользнули по серым неприветливым стенам и, наконец, встретились с глазами Тико. За дверью послышался приглушенный шепот. Глаза смотрящего теперь выглядели более заинтересованными, но с Тико по-прежнему никто, похоже, не собирался разговаривать.

– Я писать хочу, – пожаловался Тико. – Мне, право, совестно делать это в собственной постели. Прошу вас, снимите с меня цепь, чтобы я мог отойти в сторонку. – Он молитвенно сложил руки. – Ну что вам стоит? Я же не сбегу...

Глаза в окошечке исчезли, луч от факела блеснул на стене, и все пропало. Тико услышал удаляющиеся шаги.

Он не помнил, как заснул, и во сне ему снилась дверь с глазами. Глаз было много, и все они внимательно вглядывались в самое сердце мальчика.

А на следующее утро он вдруг проснулся в просторной комнате, одна из стен которой представляла собой бамбуковую решетку. Обруча не было, цепи тоже. Тико сразу же поднялся и, подойдя к решетке, попытался просунуть сквозь прутья голову. Он находился в длинном коридоре с высокими, расположенными под потолком окнами, откуда лился серебристый свет. Напротив друг друга вдоль по коридору располагались точно такие же клетки, как и та, в которой оказался Тико.

«Если я сплю, то это очень странный и плохой сон, – решил мальчик. – Если я умер, мое посмертие ужасно».

Он стоял некоторое время, силясь разглядеть обитателей других камер-клеток, но ничего не получилось.

Не зная, что еще предпринять, он завыл по-собачьи, слушая возникшее эхо.

– Эй, ты чего шумишь? – раздался где-то рядом недовольный мальчишеский голос. – Спать мешаешь.

Тико припал к решетке, пытаясь разглядеть говорящего.

Где-то в глубине камер раздалось шуршание, и за решеткой клетки напротив Тико появился юноша в коричневом кимоно, с длинной челкой, как у него самого.

– Ты кто такой? Сегодня привезли?

Парень окинул Тико насмешливым взглядом – наверно, решил держаться с ним как взрослый с ребенком. Но Тико нисколько не обиделся на такое отношение, как раз напротив, он был рад-радешенек уже оттого, что оказался в этой тюрьме не один.

– Я Тико из рода Мусумото, – вежливо представился он. – Сын даймё Мисру, внук даймё Юи и правнук покойного даймё Оноси. Мне девять лет. Я христианин. А как зовут вас?

– Я Амакаву Грюку, сын Арекусу Грюку, хатамото самого сёгуна Токугавы-но Иэясу. Держал путь из Иокогамы в Эдо, куда отправился для того, чтобы вступить в личный отряд Токугавы в качестве вакато^[101]. По дороге на нас напали ронины, я дрался и убил несколько человек, а потом меня оглушили чем-то, и я... Ну, в общем... – Амакаву было неприятно признавать, что он попал в позорный плен. – А когда и где взяли тебя?

– Личный отряд! Не врешь? – Тико прищелкнул языком. – Я видел Токугаву прошлым летом, – сообщил он после минутной паузы.

Особо гордиться ему было нечем. Оноси проиграл в войне, встав на сторону злейшего врага Токугавы Исидо, и от расправы семью спасло вмешательство сына тайко Хидэёри, который лично знал Юю – деда Тико. Благодаря его своевременному заступничеству род некогда знаменитого даймё и члена совета регентов Оноси не был уничтожен, хотя и пребывал в забвении, живя в оставленных ему сёгунатом владениях на севере страны.

– Я уже вышел из того возраста, когда врут, чтобы не получить по заднице, – глубокомысленно сообщил новый знакомый, пытаясь припомнить, что говорил отец о даймё Оноси и его потомстве. Но сведений было катастрофически мало.

Тико спокойно стоял у решетки, не мешая Амакаву сосредоточиться. В отличие от нового приятеля, он сразу же вспомнил Арекусу Грюку, или Золотого Варвара, как называли его в семье.

– Так, значит, мы...

Амакаву пытался вспомнить какие-нибудь факты прошедшей войны, блеснув знаниями перед незнакомым мальчиком, но ничего не получалось.

– В Войне провинций, как ее теперь стали называть, наши кланы сражались на разных сторонах, – помог ему Тико.

Он просительно посмотрел на Амакаву, опасаясь, что тот сейчас уйдет в свою камеру, оставив его одного.

– Мой отец победил, – наконец-то нашелся Амакаву.

– Ваша правда, – опустил голову Тико. – Но ведь война давно кончилась, не так ли?

– Мой отец победил, сражаясь под знаменами Токугавы, а твой проиграл, вот, – торжествовал Амакаву.

– Тогда мой отец был еще восьмилетним ребенком.

Тико сделалось неприятно, он отошел вглубь своей камеры и сел на охапку гнилой соломы, служившей ему ложем. Амакаву вернулся на свое место. Какое-то время оба напряженно молчали.

Первым начал Амакаву.

– Так давно тебя пленили? – делая вид, что ему это безынтересно, скучающим тоном осведомился он из своего угла.

– Может, дня два назад, а может, и раньше. – Тико задумался. – Меня сначала держали в другой камере, в каменном мешке с глухой стеной и тяжелой дверью с прорезью для глаз, чтобы наблюдать.

– За чем наблюдать? – не понял Амакаву.

– За мной. – Тико пожал плечами. – Откуда мне знать?

– Били? – участливо осведомился Амакаву.

Тико задумался. Сказать, что не били, было как-то неудобно: самого Амакаву взяли с боем, а он что же, не самурайского рода?!

– Мы сразились, но врагов оказалось больше, – наконец нашелся он. – Не помню, как меня взяли; должно быть, съездили чем-то по затылку. Я даже не видел. Вы не знаете, для чего нас здесь держат? – спросил он, прилагая усилия, чтобы голос не дрожал. – Я кушать хочу.

Амакаву вновь подошел к решетке.

– Я здесь недели две. За это время многого навидался, но что касается кормежки, могу сказать, что кормить кормят, хотя...

Он махнул рукой.

Тико почувствовал, как комок слез сдавил горло, а в глазах защипало.

– А кто нас пленил и зачем? Я домой хочу.

– Когда меня притащили сюда, здесь было человек шесть, всем по десять-тринадцать лет или около того. – Голос Амакаву дрогнул. – Каждую ночь они кого-то убивают. А вот там, на восточной стене, есть балкон, на него приходят двое, оба завернутые в черные покрывала. Жуть. Один повыше, другой совсем маленький, просто карла, и оба смотрят на то, что происходит внизу. А потом берутся за руки и уходят.

– Где балкон?

Тико подошел к решетке, и Амакаву показал рукой направление.

– Сейчас не очень видно, свет из окон мешает, но ночью, когда зажжены фонари и факелы...

Колени Тико затряслись, по лицу покатились слезы.

– Вижу. Нас тоже убьют?

Амакаву молчал.

Тико сжал кулаки.

– Я не хочу умирать. Скажи, мы ведь выберемся отсюда?

Амакаву пожал плечами.

– Постой, – лихорадочно соображал Тико. – Ты сказал, что убивают каждую ночь и что ты находишься здесь уже две недели.

– Ну да, – подтвердил Амакаву, сделав трагическое лицо.

Ему самому казалось, что в этот момент он похож на Хатимана – бога, покровительствующего военным.

– А почему тогда убили всего шесть человек? – впился глазами в лицо Амакаву Тико.

– Ну... – Амакаву выглядел смущенным. – Я же сказал, что их было шесть, когда я здесь только появился, а потом приводили и других... А впрочем, не каждую ночь убивают, иногда по несколько дней эти двое не наведываются, иногда только пытают. Вот одному парню все пальцы отрезали. Как он визжал!..

Мальчики молча вернулись на свои подстилки.

– Знаешь, я бы, наверное, тоже визжал, – наконец честно признался Тико. – Очень не люблю боли.

Амакаву хотел сначала высказаться о сыне и внуке поверженных врагов, но потом решил не подливать масла в огонь.

– Я, наверное, тоже, – признался он.

– Когда тебя будут резать, я закрою уши и потом сделаю вид, будто ничего не слышал, – благородно предложил Тико.

Амакаву посмотрел в сторону клетки Тико с уважением.

– Тогда я тоже.

– Значит, не враги? – с надеждой в голосе задал мучивший его вопрос мальчик.

– Друзья.

Амакаву подлетел к решетке и отсалютовал Тико. Растроганный Тико отдал салют Амакаву.

Глава 20

Обратный билет

Нет, не так он представлял свой последний день в Японии. Наверное, по уму, следовало попариться в баньке, в последний раз посетить какой-нибудь чайный домик, провести ночь с очаровательной девушкой... Всякий раз, поругавшись с женой, Ал мечтал, как будет возвращаться домой, но обычно повод оказывался недостаточно сильным. Поэтому он забавлялся тем, что представлял, как будет прощаться со своими владениями, отдавать последние распоряжения в порту: налаженная торговля с Англией, дело его жизни, требовало, чтобы Ал назначил себе замену, отдал распоряжения...

Он рассчитывал в последний раз увидеть своих друзей, Иэясу, может быть, даже посетить монастырь, в котором нашел свое последнее земное пристанище дед Фудзико и Тахикиро, все еще бодрый и сварливый, как тысяча чертей, Хиромацу. Он мог бы сделать тысячу дел – и... вновь никуда не отправиться. Потому что кто-то косвенно непременно отговорил бы его от столь решительного шага.

Как это было в прошлый раз, когда Ал уже совсем было отчаялся сделать что-либо сносное в консервативной Японии. Отчаянно мешал наследник тайко Хидэёри, который, засев в своем осакском замке, планомерно и со вкусом гадил Токугаве-сан и его сторонникам. Ну да, ну да, парень родился слишком поздно и к моменту смерти отца не мог стать кампаку, а свято место пусто не бывает, и, если бы император не назвал в 1603 году Токугаву-сан сёгуном, это место занял бы кто-то другой, например, сбежавший в неведомые края комендант осакского замка даймё Исидо.

Не повезло Хидэёри, не повезло. Да только потерянного, как известно, не воротишь, и, если верить истории, наследники Токугавы-но Иэясу как нечего делать будут держать власть в стране еще пару славных веков.

Ал снял с шеи тяжелый амулет со змеей и, перекрестившись, отвинтил невидимую крышечку. «Вот так все и должно было закончиться, – пронеслось у него в голове, – пришел ни с чем и уйду ни с чем».

Он встряхнул амулет, как бутылочку саке, и, запрокинув голову, попытался вылить содержимое себе в глотку. На язык выкатилась одна отвратительного вкуса капля, и эликсир иссяк. В полном непонимании Ал некоторое время смотрел на пустой амулет, который много лет носил на шее, и крыл его давно позабытыми матюгами.

С другой стороны, ему вдруг сделалось смешно, что он, достигший невероятных для европейца вершин, имеющий все, о чем только может мечтать человек, вдруг окажется в Питере обыкновенным, заурядным и никому не интересным бомжом. Как он будет валяться пьяный и никому не нужный за ларьками на Сенной, теша прохожих и себя рассказами о паланкинах, чайных церемониях и гейшах. Как будет жалеть, что оставил дома добрую, покорную жену и четверых детей. Бросит дело, которому отдал шестнадцать лет жизни. Да, здесь Ал был нужен и необходим, он был первым советником великого Токугавы Иэясу, изобретателем и политиком.

Мужчина может считать себя состоявшимся только тогда, когда он полностью обеспечивает жизнь и комфорт своей семье, когда у него есть свое дело, в котором он бог и король, когда у него, несмотря на достаток и устойчивое положение в обществе, есть куда расти.

Ал отодвинул закрывающую дверь занавеску. В коридоре ему поклонились дежурившие самураи. Он попросил, чтобы его провели во двор, и, оказавшись там, велел сопровождающему его самураю атаковать.

– Быть может, господин желает, чтобы я принес учебные мечи? – попытался отвертеться юноша, который явно был наслышан о Золотом Варваре, в результате чего его не тянуло скрестить с ним мечи.

– Ну тащи.

Ал сделал несколько приседаний, восстанавливая кровообращение. Он чувствовал себя прекрасно. Теперь Гендзико будет пристроена, Амакаву пойдет служить, а Минору и Марико останутся с ним и Фудзико. Все сложилось. Все нормально. Даже если Токугава даст дуба, не казнят же его, в самом деле. Ну отберут замок, дадут взамен что-нибудь другое, или сам купит. Можно будет поселиться у Кима или убраться в Англию, где его примут как национального героя и где он получит титул пэра. Жизнь удалась!

Юный самурай вернулся с четырьмя деревянными мечами, которые он с поклоном протянул Алу. Ал не глядя взял два меча, один из которых привычно сунул за пояс, а другой крутанул в руке, проверяя вес и балансировку, после чего принял оборонительную стойку.

Самурай пригнулся и, выставив перед собой меч, приготовился к атаке: первым нападать на гостя считалось дурным тоном. Ал двумя руками завел меч себе за голову и с резким выдохом рубанул перед собой, как раскалывают топором пень. Юный самурай закрылся мечом, одновременно отбрасывая противника. Ал, не удержав равновесие, опрокинулся на спину. Его меч с глухим треском сломался, однако Ал и не собирался отступать. Уже в полете он выхватил второй меч и выбросил его перед собой, так что кинувшийся на него было самурай невольно налетел на эту неприятную преграду.

«Хорошо, меч не настоящий, кишки бы вылетели за милую душу», – только и успел подумать Ал, вскакивая на ноги. Он уже был готов продолжать бой, в то время как юный самурай после полученного удара еще не мог разогнуться.

– Голова с плеч, – объявил Ал, сделав мечом движение в воздухе.

Раздались аплодисменты и слова одобрения собравшихся во дворе самураев. Ал хотел было протянуть поединщику руку, но тот поднялся сам, красный от стыда и все еще держащийся за живот.

С балкона второго этажа за Алом наблюдали Гендзико, Кияма и еще несколько неизвестных Алу самураев и дам.

– Я вижу, вы еще не уехали, – дружелюбно обратился к Алу Кияма. – Если ваш отъезд можно отложить, быть может, вы все же присоединитесь к пиру в честь вашей дочери и моего сына?

Ал оправил кимоно, думая о том, что у него нет с собой гербовой одежды^[102]. Среди самураев, наблюдавших за учебным поединком Ала, стояли прибывшие с ним самураи.

Глава 21

Тюрьма

Еду действительно вскоре принесли. Из-за своей решетки Тико наблюдал за тем, как открылась дверь в тюремный коридор и одетый в полотняные штаны и куртку-самуи старик подкатил к мальчикам тележку со съестным.

Истекая слюной и мечтая только об одном – как можно скорее набить брюхо, Тико, однако, не потерял присутствия духа и попробовал даже вежливо заговорить со служащим, но не получил в ответ ни одного слова. Просовывая сквозь прутья решетки чашечку с пшенкой, сырую рыбку и чашку с соусом, старик только мычал, отчего Тико предположил, что тот немой. Какая досада.

Старик сначала обслужил новенького, а затем подошел к клетке, за которой томился Амакаву. Тико заметил, что его приятелю дали еще маленький серый хлебец, и заскучал. Амакаву же, вместо того чтобы радоваться лишнему куску хлеба, смотрел теперь на него с ужасом, не решаясь отломить кусочек.

– Нам не дали палочек, как есть? – спросил Тико, расставляя кушанья возле своей постели.

Амакаву все еще смотрел на свой хлеб, трясясь всем телом.

– Руками. Они боятся, что мы используем палочки как оружие. Разве ты не знаешь, что Токугаве-сан с давних пор служат синоби?

Тико пожал плечами и, аккуратно взяв рыбку за хвост, отщипнул от нее кусочек нежного мяса.

– Почему ты не ешь? – спросил он, опасаясь лишний раз глядеть в сторону друга. – Не голоден? Тогда дай мне.

Амакаву посмотрел на Тико глазами, полными ужаса.

– Я боюсь, сегодня мне что-нибудь отрежут, – выдохнул он, продолжая пристально разглядывать хлеб. – Это за грехи мои. Воистину, за грехи!

Он заплакал.

От неожиданности Тико подавился и, бросив еду, подошел к решетке.

– Почему ты думаешь...

Он не смог подобрать слов.

– Потому что перед тем, как изувечить человека, они дают ему немного дополнительной еды, чтобы у него были силы выдержать пытки. А перед тем, как убить, приносят чашечку саке. – Амакаву затрясся, подтягивая колени к подбородку и обхватывая их руками. – Я уже никогда не увижу маму!

Тико косился на нетронутую еду, думая о том, что, наверное, невежливо есть, когда тебе говорят о таком несчастье. С другой стороны, живот уже крутило от голода.

– Обязательно что-то отрежут? Зачем отрезать-то?

– Ну ты, брат, даешь! – возмутился такому невежеству Амакаву. – Отрезают палец и затем посылают его родителям.

Тико отошел от решетки и снова сел на свою постель, запуская руку в чашку с кашей.

– А почему палец? Не лучше ли голову? Когда наши самураи поссорились с самураями господина Таномы (он наш сосед), был бой, и всем, кто не был зарублен во время сражения, отдали приказ покончить с собой. Потом отцу прислали такие ящички с головами наших самураев; тех, что показали свою храбрость во время сэппуку, похвалили. Потом отец собрал всех наших людей и попросил гонцов еще раз рассказать о доблести павших. Головы героев возложили на алтарь...

Тико обмакнул в соус кусочек рыбьего мяса и с наслаждением положил его в рот.

– Части тела присылают родственникам для того, чтобы содрать с них деньги: мол, не заплатите, получите своего сына по частям, а заплатите – вернем все, что от него останется. А если прислать голову... Без головы человек не живет... Мне это отец рассказывал.

– Дедушка говорил, что платить за пленников – вздор и выброшенные деньги.

Тико доел пшенку, запив ее остывшим чаем.

– Мой отец, наверное, заплатил бы... – Амакаву сглотнул, силясь не заплакать. – Раньше заплатил бы, до того, как я... – Он запнулся и, сев на свое место, быстро принялся есть. – До того, как я подвел его...

– А моя мама точно отдала бы за меня все свои деньги. – Тико посмотрел на Амакаву, глотая слезы. – Раз такое дело, брат, надо хотя бы подумать о том, чтобы умереть достойно, не опозорив свои семьи.

* * *

Когда комендант замка Фудзимото Мицусигэ-сан доложил своему князю, что из храма Соун, что возле деревни Хатадзюку, были доставлены тела убиенных мальчиков, Кияма сразу же решил не привлекать к этому делу Ала. Бедолаге и так досталось выше крыши. Поэтому, взяв с собой одного только однорукого Такеси, которым он пользовался как записной книжкой, Кияма лично отправился на осмотр тел.

Мальчики не были подвергнуты сексуальному насилию, но следы пыток и некоторая схожесть жертв указывали на почерк негодяя. Дорогой тела подгнили, вонь буквально резала глаза, но даймё мужественно не показывал, как ему плохо, стараясь выглядеть бодрым и веселым.

Выйдя из часовенки, где ему показывали тела, Кияма велел немедленно предать их огню, дабы не распускать заразу, и тут же, уже не стесняясь Такеси, проглотил красноватую пилюлю, последнюю в небольшой ореховой шкатулке, которую извлек до этого из рукава.

– Последняя, – показав на странную штуку, прокомментировал он. – Теперь даже не знаю, как дальше.

– Из будущего?

У Такеси защемило в груди. Так вот почему плохо действовал яд! Вот почему старый черт Кияма оказался таким двужильным! Такеси вдруг захотелось припечатать со всей силы старого даймё кулаком в нос, но он вовремя сдержался, тряся головой.

Кияма глотнул из фляжки, которую обычно носил с собой.

– Я уже давно написал в орден, просил выслать мне целителя, да вот боюсь, что не успеет он. Как думаешь, Такеси-кун, успеет или не успеет?

– На все воля Бога, – попытался улизнуть от ответа Такеси. – Успеет, конечно же, успеет.

Он опустил взор на собственную флягу с отравленным саке, думая, как бы теперь навязать князю новую отраву. Впрочем, пока что даймё не гнал его от себя, времени до заката еще было более чем достаточно для того, чтобы Кияма не один раз решился промочить горло. Да и о проклятом противоядии из будущего тоже не следовало забывать: кто его знает, как оно действует и на сколько времени его хватит? Быть может, на одну стражу, а может, и на все три... В любом случае у него оставалось достаточно времени для того, чтобы попытаться еще раз отравить Кияму и успеть покончить с собой.

Глава 22

Семейный совет

Фудзико написала мужу в замок сразу же после того, как из деревни Миясу в паланкине была доставлена Тахикиро с известием о том, что отряд попал в засаду и Амакаву пленен. К сожалению, воительница не могла добавить к сказанному ни единого слова, а только рвалась в бой, пытаясь убедить сестру, что сумеет отыскать похитителей и отбить мальчика.

Где искать? Как искать?

Фудзико отправила гонцов к Алу и в монастырь – к деду Хиромацу.

Хиромацу появился первым. Огромный, похожий на здоровенный валун, он грузно выбрался из седла и с неожиданной для своего богатырского телосложения прытью оказался на земле. При этом его могучий конь чуть не рухнул от изнеможения. Было видно, что бывший главнокомандующий войсками Токугавы гнал его всю ночь.

– Коня вытереть и не поить, – не глядя бросил он прислуге, проследовав в дом, где на пороге его уже ждали Фудзико и Тахикиро; под глазами последней набрякли багровые мешки крови, на лбу красовался здоровенный синяк.

Следом за Хиромацу на худенькой лошаденке в яблоках трусил лупоглазый коротышка с паучьими лапами и сильно ввалившимися, как у рыбы камбалы, щеками, представившийся монастырским лекарем. Медицинский осмотр и разговор решили совместить, так как Хиромацу не собирался тратить время впустую.

Услышав о приезде прадеда, с рыбалки спешно воротились оставшийся за отца Минору и его новый слуга и оруженосец Гёхэй, тот самый, которого Ал пощадил во время казни разбойников. Он явился в Иокогаму через три дня после того, как туда была доставлена Тахикиро, и сразу же был зачислен личным слугой и оруженосцем Минору. Все эти дни юноши были неразлучны.

Кроме того, Гёхэй был свидетелем пленения Амакаву, поэтому Фудзико разрешила ему присутствовать на семейном совете, с той лишь оговоркой, что он должен был сидеть у дверей, а не рядом с прочими господами. Впрочем, оттуда он мог все самым наилучшим образом видеть и слышать. На обязательном присутствии Гёхэя настоял также Хиромацу, рассчитывающий как следует допросить парня о шайке.

Когда все собрались в самой большой комнате дома, доктор велел пострадавшей полностью раздеться, после чего приступил к своим профессиональным обязанностям.

Потребовав, чтобы Тахикиро пересказала все, чему она лично была свидетельницей, Хиромацу то и дело перебивал ее, задавая вопросы и почесывая гладковыбритый подбородок. Привыкшие к зрелищу нагих тел юноши (в Японии бани общие) почти не реагировали на обнаженные прелести Тахикиро. Скорее их интересовали многочисленные синяки и ссадины, обильно покрывающие ее упругое тело.

Когда Тахикиро закончила свой рассказ и доктор дал ей лекарства, попросив не беспокоить пострадавшую хотя бы пару дней, Хиромацу велел ей пересказать все еще раз, и еще раз, как только она закончила. После чего пришла очередь давать отчет Гёхэю.

Фудзико старалась не мешать беседе; впрочем, она и не собиралась куда-либо уходить. Поручив приготовление чая служанке, она старалась не пропустить ни одного слова, словно в скором времени ей следовало отвечать урок. Когда все было сказано и пересказано и все выпили уже не по одной чашечке зеленого чая, незаметно подкралось время обеда, и служанки принесли из кухни еду.

Во время обеда деревня вновь огласилась конским топотом, и, опоясавшись двумя мечами, Минору и Гёхэй вышли на крыльцо встречать гостей, в то время как старик Хиромацу остался сидеть посреди комнаты подобно соляному столбу. Вскоре все разрешилось, и служанки открыли калитку самураям, которых Фудзико отправляла с посланием в замок.

Поклонившись хозяевам, самурай, которому была поручена доставка письма, вытащил из рукава послание Фудзико (она тотчас опознала его по бумаге) и сообщил, что ни господин, ни его самураи в замок не приезжали.

Повисла недобрая пауза.

Гонцы были приглашены в дом, где еще раз повторили все сказанное перед Хиромацу. В подтверждение сказанного был предъявлен начальник замковой стражи, который согласился скакать в деревню вместе с прибывшими от Фудзико самураями, чтобы подтвердить: после того как господин отправился в Иокогаму всей семьей, он больше не показывался в замке.

– Одно из двух: либо Арекусу-сан и моя правнучка Гендзико-сан попали в руки разбойников, которых в округе в изобилии, – крякнув, озвучил всеобщие мысли Хиромацу, – либо они изначально отправились в другое место. В какое?

Все молчали.

– Он мог отправиться к своему сюзерену... – предположил Минору.

– Тогда он столкнулся бы с нами. – Тахикиро позволила служанке нанести мазь на свое отекшее лицо, стараясь при этом не морщиться или как-то по-другому не показать, что ей больно. – Я бы встретилась с ним если не когда мы ехали в Эдо, так на обратном пути.

– Нам нужно немедленно вернуться в замок Грюку, – наконец принял решение за всех Хиромацу. – Отец и старшая дочь пропали, Амакаву в плену. Сейчас мой долг как старшего – сохранить остальную семью, что невозможно сделать, живя в деревне.

Он прокашлялся, оправляя на себе монашескую одежду, состоящую из широких штанов и куртки с завязками, на которой у него, по обычаю, сияли два меча.

– Мой муж велел нам ждать его возвращения в деревне! – попыталась возразить Фудзико, но Хиромацу тотчас остановил ее гневным взглядом.

– Мы не знаем, где он и что с ним стряслось. Быть может, очень скоро он попытается связаться с нами, и тогда мы должны будем бросить наши силы ему в помощь.

– Еще остается Амакаву, – попыталась вступиться за племянника Тахикиро. – Отправляйтесь в замок, а я возьму десяток самураев и поскачу туда, где я потеряла Амакаву. Быть может, там мне удастся сориентироваться на месте и отыскать следы разбойников.

– Нет, тетя, будет правильнее, если за Амакаву поедем я и Гёхэй, – подал голос до этого молчавший Минору. – Пусть Хиромацу-сан отправляется в замок, где можно будет организовать оборону или подготовить самураев для освобождения отца, мы же постараемся отыскать разбойников и вызволить брата.

Они спорили до самого вечера. Минору старался доказать Хиромацу, что разделение необходимо, Хиромацу стоял на том, что в трудную минуту все члены семьи должны быть едины, как собранные в кулак пальцы. Минору требовал дать ему десяток самураев, Хиромацу настаивал на том, что долг Минору – выполнять приказ отца и защищать мать и маленькую Марико.

Поздно ночью, когда все спали, Минору и Гёхэй, сунув в дорожные мешки кое-какие припасы, найденные на кухне, вывели из деревни коней, ноги которых были замотаны тряпками.

– Нас проклянут, Минору-сан.

Голос Гёхэя казался печальным, но в нем не слышалось страха или упрека молодому господину.

– Пусть проклянут. Мы не сможем помочь нашей семье, сидя за стенами замка, а сейчас еще есть возможность отыскать Амакаву.

Глава 23

Перед закатом

Утром Ала разбудил шум за дверью. Спорили трое. Низкий, тихий мужской голос явно что-то пытался вежливо втолковать дежурным по этажу самураям. Его поддерживало слабое подтявкивание второго пришельца, который, как показалось Алу, должен был время от времени выглядывать из-за спины первого, бросая свое веское слово и тут же прячась в тень спутника. Третий спорщик говорил длинными предложениями, смысл которых никак не доходил до Ала, при этом было понятно, что, если первые двое – просители, третий явно как раз просимого им и не собирался отдавать: держи карман шире.

Три тени колыхались, отдавая поклоны, приближаясь и отдаляясь от полупрозрачных сёдзи. Три, но Ал чувствовал кожей, что на самом деле их там никак не меньше десятка, просто стоящие в отдалении от двери люди не принимают участия в разговоре, ожидая приказа. Ал насчитал как минимум четыре источника света, маячившие за спинами незваных гостей. Учитывая, что огонь в них был неяркий, это могли быть фонари с восковой свечой внутри.

«Что за пропасть!»

Некоторое время Ал лежал, вслушиваясь в голоса и пытаясь разобрать причину, по которой ему мешают спать, но ничего не смог понять. В пустых коридорах замка жило недурственное эхо, из-за которого слова многократно дробились, превращаясь в причудливую музыкальную какофонию. Наконец он узнал голос своего десятника Хироши и окликнул его. Тут же дверь отъехала в сторону, и в образовавшейся щели появилась голова Хироши с аккуратно выбритым лбом и, как обычно, застенчивым выражением лица.

– Доброе утро, – приветствовал он Ала, не заходя внутрь комнаты. – Простите, что побеспокоили, даже неловко как-то: господин спит, а мы тут...

Он оглянулся, словно пытался убедиться, что его собеседники еще там.

– Мне кажется, дело безотлагательной важности. – Он скосил глаза на стоящую рядом с ним тень. – Кияма-сан просил вас срочно прибыть в его покои.

Произнося все это, Хироши здорово смущался, так как, заслоняя собой проход в комнату хозяина, он не мог опуститься на колени, как того требовали правила, и теперь страдал не только оттого, что Ал мог счесть его невежливым, но и оттого, что подобная небрежность происходит в присутствии начальника охраны даймё Киямы.

– Пусть подождут меня за дверью.

Ал откинул накидку и жестами позвал Хироши помочь навертеть оби.

За сёдзи кашлянули.

– Господин начальник замковой стражи просил напомнить, чтобы вы сразу же надели камисимо^[103], – пояснил Хироши, – так как после визита к Кияме-сан вы отправитесь в храм, уже не возвращаясь к себе. Ваша одежда давно уже готова. Вот.

Он выглянул за дверь и, подозвав служанку с коричневым свертком, вернулся к своему господину. Кроме чистой свежей одежды Ал получил белоснежную набедренную повязку и носки с отделенным большим пальцем. Наскоро обтерев тело господина после сна водой с благовониями, девушки причесали Ала и помогли ему облачиться в церемониальную одежду.

Завтрак был уже готов, но Ал решил поесть после встречи с Киямой. За дверью давно уже переминался с ноги на ногу начальник замковой стражи, и Ал не хотел заставлять его ждать слишком долго. Они поклонились друг другу, после чего в окружении почетного караула от князя и прихватив с собой пятерых своих самураев (если бы он не взял их, молодцы могли бы посчитать такое отношение к ним обидным и затем долго дуться на своего господина, страдая душевно), Ал отправился к Кияме.

Должно быть, опасаясь покушения, Кияма каждую ночь менял свои апартаменты, путая вражеских шпионов. Так что на этот раз перед Алом открылась огромная комната, в которой даймё обычно проводил совещания с управляющими своих земель или офицерами войска. Зал поражал пустотой и тишиной. Длинный, с высоким потолком, окнами-амбразурами, каменным полом и деревянными перекрытиями, он был явно непригоден для того, чтобы здесь мог кто-либо жить. Впрочем, князь был явно не обижен, и специально для него на эту ночь самураи застлали восточную часть зала белоснежными татами и расставили фонари, на случай если господин захочет поработать ночью.

– Как ты, Ким? – спросил Ал по-русски, опускаясь на колени перед ложем друга.

– Если честно, хреново. – Кияма слабо улыбнулся. – То ли съел что-то не то, то ли время пришло предков навестить.

– Брось. – Ал напряженно смотрел на белое с синяками под глазами лицо старого друга, на его раздувшийся живот, появившиеся на руках и шее фурункулы. – Твои предки еще не родились. Куда спешить?

– Ты прав, прав... – Кияма приподнялся на локтях, пытаясь усесться. – Никогда ничем не болел, вот и расклеился... – Он сел на пятки, прикрыв ноги накидкой. – Я, собственно, вот о чем: дети-то наши, мне кажется, понравились друг другу.

– Гендзико на седьмом небе от счастья! – улыбнулся Ал. – Спасибо тебе.

– Этот зал не слишком располагает к откровенной беседе, – неприязненно повел плечами Кияма, – пойдем-ка в мой личный кабинет. Балкон там выходит прямехонько на сад, мы будем разговаривать и вдыхать цветочные ароматы.

Ал поднялся, ожидая, что Кияма сейчас кликнет служанок одеваться, но тот только накинул на плечи накидку и, вежливо пропуская перед собой гостя, повел его в другую комнату. Они прошли на лестницу (причем князь выбрал не главную, а черную лестницу для прислуги) и, спустившись на пару пролетов, оказались в коридоре, застланном татами. Около каждой двери стояли вооруженные воины, которые приветствовали даймё.

Когда они входили в кабинет, служанка как раз приготовила постель и теперь ждала, когда хозяин устроится поудобнее, чтобы укутать его мягкой накидкой. Крохотная комнатка была очень светла, два ее окна, выходящие на восток и юго-восток, открывали вид на крохотный садик, полностью засаженный разноцветными цветами, некоторые из которых располагались причудливыми узорами, радуя глаз.

Кияма позволил Алу осмотреться и, подойдя к окну, выходящему на изящный балкончик, теперь давал свои разъяснения.

– Здесь нет ни одного дурно пахнущего цветка, ни одного растения, способного вызывать насморк или головную боль.

Ал, как завороженный, смотрел на буйство красок за окном.

– Не боишься, что балкон так низко от земли? Второй этаж – семечки для шпионов и тайных убийц.

– Это внутренний садик, он охраняется семью постами самураев, через которые обычному шпиону не пройти. Если же это не обычный воин, а синоби... – Кияма присвистнул. – Синоби вряд ли что-то может остановить. Так что и переживать не стоит.

Он скривился от внезапно поразившей его боли и был вынужден опереться о стену. Ал помог ему добраться до постели. Какое-то время оба молчали. Ал старался смотреть в сторону открытого окна, за которым благоухал сад: болезненное, похожее на маску трупа лицо Киямы пугало его, наводя на скорбные мысли. А ведь еще совсем недавно Ким принимал его во всем блеске своей славы, пышущий здоровьем и силой. Впрочем, теперь он понимал, что это была лишь видимость. Временное улучшение, дающееся умирающему, короткий отдых перед смертью. Что же за болезнь гнетет его? Отчего человек может состариться за несколько дней? Рак? Цирроз? И как все это лечить в семнадцатом веке?

– Меня не станет, но, возможно, наши дети проживут вместе еще пару-тройку лет.

Кияма смотрел в потолок, думая о чем-то своем. Ал напрягся. Нехорошее предчувствие стайкой мурашей поползло по позвоночнику.

– Пару-тройку?

– Ах да, ты же не знаток истории, – усмехнулся Кияма, губы которого начинали уже приобретать покойницкую синеву.

– Ким, о чем это ты?!

Ал впился взглядом в помутневшие глаза приятеля. Кияма выдержал взгляд.

– Я обманул тебя, Ал. Ты хотел, чтобы я спас Гендзико, а я столкнул ее, а заодно и тебя в новые проблемы. Ты, должно быть, уже слышал о том, что три года назад на Кюсю все вассалы Токугавы, являющиеся христианами, получили безоговорочный приказ отречься от своей религии?

Ал задумался. Постепенно до него начало доходить то, что пытался сказать ему Кияма.

– Что-то слышал... Но это касается лишь личных вассалов Токугавы-но Иэясу, и только на Кюсю. Я слышал, что это сделано, чтобы сосредоточить торговлю с иностранными державами в одних руках – руках сёгуна. В то время как прежде этим вопросом в основном занималась христианская община Японии.

– Но мы все его вассалы.

В голосе Киямы прозвучала горечь, а за окошком внезапно потемнело и пошел дождь.

– Дело не только в отказе от Христа, так?

Ал слушал дождь, бьющий по листьям деревьев в саду, шелестящий по внешним ставням амадо в соседних комнатах, звенящий на каменном балкончике.

– В тысяча шестьсот шестнадцатом году, то есть уже через год, почти сразу же после смерти Токугавы-но Иэясу, число открытых для торговли с иностранцами портов уменьшится, буквально до двух – Нагасаки и Хирадо, что к северо-востоку от Кюсю.

Кияма поморщился от резкой боли в животе, по его лицу стекали крупные капли пота, старому даймё вдруг сделалось холодно, пальцы ног онемели, но Ким и не думал растирать их. Все его существо рвалось поскорее передать Алу мучившее его знание.

– В тысяча шестьсот двадцать втором году сёгунат казнит сто двадцать миссионеров и новообращенных...

Новый болезненный приступ заставил Кияму согнуться. Ал помог другу улечься в постель.

– Может, доктора кликнуть?

Ал попытался подняться, но Кияма удержал его, схватив за рукав куртки.

– Слушай сюда. Я умираю и должен рассказать тебе все, что случится после моей смерти, потому что теперь это не только мои проблемы – это проблемы Гендзико, а значит, и твои.

– Ошибаешься, уважаемый! – Ал был взбешен. – Сейчас я заберу Гендзико, и вместе мы отправимся в мой замок...

Лицо Кима сделалось зловещим.

– Это ты ошибаешься. Гендзико теперь замужняя женщина, а замужняя женщина принадлежит своему мужу. Отец, равно как и все другие ее родственники, не имеют больше над ней никакой власти. Мы в Японии, брат.

Ал сжал кулаки. Больше всего на свете в этот момент ему хотелось дать Киму в его толстую княжескую морду.

– Успокойся. Если хочешь, попроси принести себе выпивку и выслушай меня. – Кияма скрестил мощные руки на груди. – В тысяча шестьсот двадцать четвертом году будет запрещена торговля с Испанией.

Ал присвистнул. С испанцев он имел твердый процент – немного, буквально на содержание пятидесяти самураев. Основной доход давали контакты с англичанами. Но все равно это была неприятная информация.

– А в тысяча шестьсот двадцать девятом году будут казнены тысячи христиан! Тысячи – это значит с семьями, женами, наложницами, детьми... С нашими детьми и внуками, Ал!.. Христиане в этой стране обречены: выживут сейчас – погибнут в течение пятнадцати лет, это к гадалке не ходи.

Какое-то время Ал смотрел на Кияму невидящими глазами, борясь с единственным желанием – зарубить предателя на месте.

– Ты все это время искал, как отомстить мне? И отомстил?!

Ала трясло.

– Нет, Ал. Считай, что таким ужасным манером я попросил у тебя помощи. – Кияма смотрел на Ала с надеждой. – Хочешь, на колени встану?

– Я и сам перед тобой на коленях. Мы в Японии, кретин.

Хотелось ходить из угла в угол, но тень на сёдзи могла привлечь внимание замковых слуг и навести их на недобрые мысли.

– Ну прости меня, приятель. Сам посуди: что мне было делать? Я, глава даймё-христиан, все это время знал, что мои друзья, подданные, моя семья будут уничтожены. Знал даже, когда это произойдет, и ничего не мог с этим поделать.

Он печально вздохнул, на глаза навернулись слезы.

– При этом я всегда был воином ордена Змеи, я ратовал за то, что история не должна быть изменена, а теперь... Стал бы ты помогать мне, спасать моих детей, после того как я сам пилил тебя за то, что ты пытаешься действовать вразрез с реальной историей? Что если ты изменишь хотя бы малость, то история может свернуть со своего пути, и в результате мы получим апокалипсис раньше положенного срока, и вместо двух уничтоженных городов в Японии в двадцатом веке погибнет целый мир!

– Дерьмовый же ты христианин, даймё, если не желаешь конца этого света, пришествия Сына Божьего и начала Царства Господнего на земле.

Ал не знал, чем бы еще подколоть умирающего Кима.

– Дерьмовый, – согласился Кияма. – Что поделаешь, я люблю этот свет и не стремлюсь на тот. Старики не терпят что-либо менять.

Он затих на какое-то время, слушая дождь.

– Я хочу, чтобы ты помог мне, Алекс, помог хотя бы вывезти из страны мою семью с твоей Гендзико. Устрой моего Умино по торговому ведомству и отошли его перенимать опыт куда-нибудь подальше. Пусть поищет себе счастья в Таиланде или в Англии – какая разница, главное, чтобы он и его дети были живы и здоровы. В тысяча шестьсот тридцать пятом году^[104] все равно выйдет указ о запрете японцам покидать пределы страны и о запрете уже выехавшим возвращаться, так что у него уже не будет шанса быть обезглавленным по приговору японского суда. Да, они потеряют родину и будут сожалеть об этом, но зато сохранят свою жизнь...

– Значит, все кончено? Через двадцать лет Япония будет закрыта на более жесткий замок, чем была до этого?

Кияма лежал на своем ложе, с видом легендарного пророка безошибочно вещая о будущем. Он смотрел на совершенно белый потолок над собой, точно читая оттуда.

– С тысяча шестьсот тридцать шестого года только на островке Дедзима в гавани Нагасаки останутся португальцы.

– Что за черт?! Нет такого островка! – Ала аж подкинуло на месте. – Что ты врешь, Ким?!

– Насыпной, искусственный остров. Так написано в учебнике истории, – пожал плечами Ким. – Нет? Что за беда – создай. Хочешь знать, что будет дальше?

Ал кивнул, невольно изумляясь памяти старого приятеля.

– В тысяча шестьсот тридцать седьмом году в Симабаре, что на острове Кюсю, вспыхнет восстание, которое поднимут христиане. Восстание будет жестоко подавлено, и после него все не отрекшиеся христиане – казнены. Не веришь мне – посмотри документы.

Кияма отогнул свою циновку и вытащил оттуда несколько пожелтевших компьютерных распечаток, которые Ал уже видел у даймё. Ал схватил листки и с жадностью начал вчитываться в них.

– «Восстание имело как религиозные, так и экономические причины. Оно произошло в областях, население которых было обращено в христианство», – прочел он.

– Прежде в Симабаре правил мой друг, даймё Кониси Юкинага. Очень хороший христианин и весьма добрый человек. Очень любил свою собачку – маленькая такая, верткая, плешивенькая. Дрожала всем телом, трусиха несчастная, а Кониси-кун в ней души не чаял. Он строил церкви и монастыри. По его приказу все его подданные в одну ночь обратились в католичество, а кто не обратился, был казнен. Хорошее было время!

Кияма довольно потянулся на постели. По всей видимости, боль на время отпустила его, хотя лицо было по-прежнему бледным.

– Я знал, что золотой век в Симабаре закончится вместе с Кониси Юкинагой, поэтому я просил его уделять больше внимания воспитанию его наследника Мацукары Сигехару, который был ближайшим родственником Кониси-сан, но при этом не являлся его сыном. Но Кониси все время отговаривался: мол, он и сам еще не стар и Господь еще подарит ему детей не с женой, так с наложницами... Меж тем время шло, он заболел и умер, и бразды правления перешли к Мацукаре-сан.

– И чем тебе не понравился этот Мацукара? И вообще, какой смысл: дал документы, а теперь мешаешь читать?!

Ал недовольно отложил бумаги в сторону.

– Потом почитаешь. Да и что там могли понаписать спустя столетия?

Кияма кашлянул, озорно подмигивая Алу. При этом его лицо исказила уродливая гримаса трупа, так что Ал поспешил отвести взгляд.

– Мацукара сейчас правит в бывшей вотчине Кониси. Разумеется, я сразу же заслал к нему своих шпионов, и вот что можно сказать со всей определенностью. – Кияма проникновенно посмотрел на Ала. – Он очень сильно повысил налоги. Мои люди утверждают, что неоднократно были свидетелями жестоких пыток, которые бытуют в тех местах. Мацукара, например, обвязывает не уплативших ему должное крестьян соломой и затем поджигает. Он забирает жен и детей крестьян и заставляет их ублажать себя в своем замке. Но это ладно, многие так поступают. Однако при этом он избивает несчастных, отрезает им носы и уши, отнимает одежду и заставляет голыми возвращаться домой через земли, где свирепствуют разбойники!

Ала передернуло.

– Сам понимаешь, рано или поздно народ не выдержит таких издевательств и восстанет. Если конкретнее, в тысяча шестьсот тридцать седьмом году и восстанет, вот те крест, – размашисто перекрестился Кияма. – Впрочем, ты, наверное, не завтракал? Сказать, чтобы принесли сюда?

Ал отрицательно помотал головой. После рассказов о зверствах даймё Мацукары есть не хотелось.

– Восстание начнется семнадцатого декабря тысяча шестьсот тридцать седьмого года во владениях Мацукары Сигехару на Кюсю. Затем перекинется, словно пламя с крыши одного дома на забор другого, на острова Амакуса. Да, обрати внимание: руководить им будет шестнадцатилетний пацан Амакуса Сиро. Другое имя – Масуда Токисада. Впрочем, как говорит история, перед самым восстанием он возьмет себе христианское имя Джером (Иероним).

– Шестнадцать лет в тысяча шестьсот тридцать седьмом году? Получается, что парень еще даже не родился. С чего ты взял, что он вообще появится на свет?

– Появится, дай срок. – Лицо Киямы сделалось жестоким. – Если история не врет, в тысяча шестьсот двадцать первом году и родится. Поймать бы мамочку да сделать ей принудительный аборт, сучке драной!

– Мама-то тут при чем?! – возмутился Ал.

– Ладно. Запоминай. Я так понял, что Сиро должен родиться в семье одного из вассалов Мацукары Сигехару или какого-то другого даймё тех мест. Имена родителей неизвестны. Вроде бы сохранилась легенда, будто бы мать Сиро называли носастой, но это и все...

– Негусто, – вздохнул Ал. – Как прикажешь искать его с такими приметами?

Кияма пожал плечами.

– Есть сведения, будто он мог ходить по воде и извергать изо рта огонь... Перед тем как переместиться сюда из будущего, я читал в Интернете, что в тысяча девятьсот девяносто первом году бывший мэр Ояномати на аудиенции у папы римского попросил канонизировать Сиро, так как тот погиб как мученик. Но, насколько я помню, ответа от папы, устного или письменного, не последовало. Я пытался говорить с орденом Змеи по поводу восстания в Симабаре, надеясь хоть как-то смягчить участь христиан в Японии. – Он махнул рукой. – Все напрасно. Они говорят, что, если не будет этого восстания, не будет и последующего мира в Японии.

В это время за потолочной обшивкой что-то заскрипело и заворочалось.

– Что это?!

Ал вскочил с места и со всего размаха вонзил меч в потолок над головой Кима. На его крик в комнату влетели трое самураев охраны, которые, быстро оценив обстановку, принялись тыкать в потолок своими мечами и пиками. За обшивкой снова послышались шорох и возня. Казалось, будто какой-то злой дух мечется теперь по потолку, стремясь ускользнуть от острых клинков. Не обращая внимания на своего умирающего даймё, самураи с остервенением протыкали и рубили потолочную обшивку, осыпая полумертвого Кияму крошевом.

Первым опомнился Ал. Он опустил меч, вслушиваясь в доносившиеся сверху звуки. Его примеру последовали другие стражники. На потолке прошуршало ближе к окну, после чего звуки прекратились.

– Может, кошка забралась? Или лиса? – переглядываясь, выдвигали свои предположения незадачливые стражники.

При упоминании о лисе все сделали отводящие неприятности знаки. В памяти вспыхнула картинка лисицы, уносившей голубя с голубой стрелой.

– Вы закончили?

Кияма выглядел спокойным. С безразличным видом он отряхнул с головы крошево и жестом властителя отпустил своих воинов.

Ал снова сел рядом с больным другом, стряхивая с его ночного кимоно пыль.

– Это был шпион? Ким! Разве мог шпион проникнуть за обшивку потолка?

– Шпион-синоби – почему бы и нет? – пожал плечами Кияма. – Даймё Токугаве служат ниндзя. Ты не знал?

– Почему же, знал... – насупился Ал.

Когда-то, еще в самом начале своего знакомства с Иэясу, он организовал два передовых самурайских отряда – «Сокол» и «Акула», набрав для этой цели, как он сам считал, нищих ронинов. Подготовка в отряде шла бойко, новобранцы быстро осваивали новые для них техники боя. Уже после получения Токугавой-сан должности сёгуна, он как-то признался Алу, что под видом бесхозных ронинов прислал ему самых сильных в империи ниндзя. Неудивительно, что те так быстро учились, постигая новые знания.

Кияма отряхнул накидку и завернулся в нее.

– Шпион или кошка – какая, в сущности, разница? Пусть хоть сам Токугава забрался ко мне на потолок с целью подслушать наши секреты – кто здесь, кроме нас с тобой, знает русский? – Он ухмыльнулся. – Кстати, будет спрашивать, по что ты ко мне приезжал, расскажи о Гендзико. Тут врать не надо, он все равно знает. А потом сообщи, что она вышла замуж за моего сына. Так, мол, и так, нужно же было куда-то пристроить. А почему у его милости совета и разрешения не спросил? – Кияма почесал бороду. – Так скажи, что был в ужасе, утратил контроль над собой. Токугава невысокого мнения о варварах и легко согласится, что ты, мой друг, хоть и самурай, но все же не японец.

Он пощелкал языком.

– От корейца слышу, – окрысился Ал.

– Что же до восстания в Симабаре, то лично меня оно интересует в той связи, что будет стоить жизни многим людям! – Он задумался. – Если интересно, Терадзава Хиротака, правитель Нагасаки, направит на подавление восстания три тысячи самураев, и почти все они падут двадцать седьмого декабря тысяча шестьсот тридцать седьмого, от всей армии уцелеют каких-то двести человек.

Ала передернуло.

– Третьего января тысяча шестьсот тридцать восьмого года сёгунат пришлет своих воинов, которые дадут отпор восставшим, убив еще тысячу человек. После чего повстанцы отступят в Симабару, где осадят и возьмут полуразрушенный замок Хара. Тогда правитель Нагасаки возьмет пятьсот своих лучших самураев и еще восемьсот самураев из Омура, и все вместе они направятся в Симабару. Они расположатся лагерем в полумиле от замка и откроют огонь из пушек, снятых с кораблей. Кроме этого, с моря замок атакуют голландские торговые суда. Кстати, особо отличится некое голландское судно «Де Рюп», хотя, возможно это и неважно для нашей истории.

Третьего февраля защитники замка совершат ночную вылазку в лагерь сёгуната, где вырежут две тысячи профессиональных воинов. Впрочем, после этой дерзкой акции кольцо вокруг замка сожмется, так что восставшие уже не будут иметь возможности пополнить запасы пищи и боеприпасов. А десятого марта воины сёгуната получат подкрепление. – Кияма вздохнул. – Замок был буквально утыкан крестами и Христовыми знаменами, а эти палили по ним как по... – он махнул рукой. – То есть еще будут палить.

Ал мрачнел с каждой минутой, невольно подсчитывая павших.

– Сколько же их всего там было?

– Тридцать тысяч восставших, которым после десятого марта противостояла двухсоттысячная армия сёгуната. Это я прочитал еще дома. Двенадцатого апреля сёгунат пойдет на решающий штурм, захватив внешние стены со всеми оборонительными боевыми постами. При этом будет потеряно десять тысяч воинов. Восстание будет подавлено пятнадцатого числа того же месяца, и тут же будут обезглавлены тридцать семь тысяч восставших и тех, кто им сочувствовал, включая детей и женщин. – Кияма вздохнул. – Крепость Хара будет сожжена, разрушена и буквально стерта с лица земли. А христианство... Христианство в Японии будет отменено!

Какое-то время Кияма молчал.

– Ты говорил об этом восстании в ордене? Что они думают?

– Они говорят, что после этого восстания более чем двести лет, до тысяча восемьсот шестидесятых годов, в Японии не будет ни одного крупного вооруженного конфликта, и десять поколений самураев забудут, что такое война. Они говорят, что это восстание на пользу, что, когда в страну с устоявшейся религиозной системой начинают внедрять новую, начинаются кровопролития. Но лично я так не думаю! Долгие годы я жил, уговаривая себя, что все, что должно случиться, непременно случится, но теперь, когда у меня выросли дети, появились внуки...

Он жалобно посмотрел на Ала.

– Я не прошу тебя удавить это восстание в зародыше, тем более что все, что ни делается, к лучшему, и мир, пусть полученный и такой ценой, лучше непрекращающейся войны. Прошу тебя, спаси хотя бы наших детей! Спаси тех, кого еще можно спасти, увези их подальше от Кюсю, отправь в другие страны и... уезжай сам.

Кияма, не сдерживая себя, отвернулся от Ала и сплюнул на стену.

– Помнишь лозунг «Наши дети будут жить при коммунизме»?

– При сюрреализме!

Ал сунул за пазуху листки и вышел от Киямы. Следовало сначала подумать самому, а уж потом встречаться с представителями ордена Змеи и просить обратный билет домой.

Глава 24

Украденный нож

Несмотря на страх перед неведомыми господами, приказывающими для своего удовольствия пытать безвинных пленников, Тико с замиранием сердца ждал того дня, когда они явятся, чтобы приступить к своей страшной забаве. Целыми днями, а иногда даже и ночами Амакаву в красках рассказывал о таинственных зрителях, закутанных в черное, которые взирают на пытки и казни с балкона над входом, о палачах с непроницаемыми, точно маски, лицами, о криках и стонах, от которых кровь леденеет в жилах...

Слушать все это было невыносимо, и одновременно с тем образ таинственных господ наполнял душу маленького Тико необъяснимой сладостью.

На следующий день после знакомства Тико с Амакаву молчаливые самураи в одинаковых черных кимоно без гербов притащили троих мальчиков, двое из которых были крестьянскими детьми, а один – сыном купца. Все трое приблизительно от восьми до десяти лет, все рыдали, сетуя на судьбу и умоляя тюремщиков отпустить их домой. Эта шумная компания мешала приятелям разговаривать, но, благодаря постоянно стонущим и плачущим соседям, оба мальчика вдруг почувствовали себя людьми высшего сословия. Еще бы, дети из семей самураев не имели права вести себя словно обыкновенные крестьяне. Эта мысль отрезвляла, запрещая сетовать на судьбу, леденя мозг, высушивая слезы, запрещая малейшую слабость.

Первым делом Амакаву объявил простолюдинам, кто здесь кто, заставив их встать на колени в своих клетках и приветствовать его и господина Тико как это и подобает. При этом он говорил так убедительно, что привыкшие безоговорочно подчиняться самураям крестьянские дети даже не подумали о том, что Амакаву сидит в точно такой же клетке, как и они сами, и нипочем не доберется до них, реши они выказать неповиновение.

Через день после доставки в тюрьму детей стражники доставили еще двоих пленных, один из которых был ранен в плечо. Его одежду пропитала кровь, лицо было белее белого. У Амакаву, когда он увидел пленника, вытянулось лицо, он открыл было рот, как будто намереваясь что-то сказать, но в следующее мгновение перехватил удивленный взгляд Тико и отвернулся.

– Показалось, что они тащат покойника, – с деланым спокойствием сообщил Амакаву своему новому приятелю. – Видал, сколько крови? – Он присвистнул, стараясь держаться развязнее. – Не то чтобы я боялся мертвецов, но просто провоняет же, оставь его здесь.

Раненый самурай бросил взгляд на беседующих за своими решетками мальчиков и, отвернувшись, поплелся к подстилке в углу камеры. Со своих мест мальчикам это было не видно, но куда еще мог направиться потерявший уйму крови человек?

На вид самураю было лет пятнадцать, его тонкие, аристократичные черты лица выдавали древнюю благородную кровь. Мальчик, поступивший вместе с раненым, был его личным слугой, о чем сразу же и поведал остальным узникам. В отличие от хозяина, он еще не носил самурайскую прическу, так что Тико решил про себя, что ему лет четырнадцать.

Да и мог ли такой человек мечтать когда-нибудь стать признанным воином, исполняющим законы самураев, учитывая, сколь скверно он себя вел? Не стесняясь, чуть что – брякался на колени, цеплялся за одежду тащивших его стражников, умоляя не разлучать с пострадавшим господином. При этом он выл похлеще глупых крестьян и унижался так, что тюремщики впервые не выдержали и, примерно попинав смутьяна ногами, бросили его в камеру, в которую до этого был посажен его господин.

Наблюдая за унижениями слуги, Амакаву невольно отвернулся, ощущая неловкость. Тико же мог думать только об обильно сочащемся кровью плече раненого.

Заметив недовольную физиономию Амакаву, мальчик-слуга лучезарно улыбнулся ему, вытащив из-за пазухи украденный у стражников кинжал.

– Что ты собираешься с этим делать? – спросил его Тико.

Его камера находилась ближе к решетке, за которой теперь поселились господин и его слуга, и Тико видел, как ползающий на коленях перед тюремщиками парень стянул кинжал с пояса стражника.

– Драться!

Парень рассмеялся и, сняв с себя кимоно, отрезал от него рукав, разделяя его на одинаковые полосы. После он приблизился к своему пострадавшему господину, как раз в этот момент потерявшему сознание, и, ловко раздев его, сделал перевязку.

Глава 25

Житейское

– Однажды охотник выследил оленя и хотел застрелить его, но только он натянул тетиву, как рядом с ним оказался сам Будда, который стал умолять его не убивать прекрасное животное. «Если ты убьешь оленя, в следующей жизни тоже родишься оленем, – сказал Просветленный. – Это закон кармы, против которого не может пойти даже Будда. Но разве ты, неразумный охотник, хочешь в следующем воплощении превратиться в оленя?»

Охотник посмотрел на Просветленного с интересом. Да и было на что посмотреть: тот был очень красив и прилично одет, от его лица исходило дивное сияние, а от тела – божественные ароматы. Недолго думая, охотник поднял лук и нацелился в глаз Будде. «Что ты делаешь?!» – закричал Просветленный, безуспешно пытаясь заслониться от убийцы голыми руками. «Ты же сам рассказал о законе кармы, – резонно заметил охотник. – Если я убью Будду, в следующем воплощении я стану Буддой!»

По традиции, каждый третий, шестнадцатый и тридцатый день лунного цикла в замке клана Фудзимото устраивался литературный вечер. На этот раз выпала очередь главе рода начинать его какой-нибудь историей или стихотворением. Кияма же славился как замечательный рассказчик, у которого на любой случай найдется сказка или поговорка, кроме этого, он обожал рассказывать различные истории и не собирался упускать возможность блеснуть своими литературными талантами, даже пред разверзшейся под ногами бездной смерти.

Поэтому Кияма попросил доставить его в открытый зал на верхнем этаже замка, где члены семьи любили читать друг другу стихи, наблюдая небесные светила, на носилках, что, однако, не сильно омрачило маленький семейный праздник.

Впрочем, сегодня Кияма рассчитывал не только говорить, но и слушать, так как маленькая наложница сына, очаровательная Гендзико, обещала прочитать написанное ею накануне стихотворение, да и Умино, общаясь с очаровательным созданием, словно снова почувствовал тайный голос поэзии и теперь целыми днями писал что-то, словно наверстывая упущенное.

«Любопытно, что могут сделать с мужчиной изящные женские ручки», – не без удовольствия думал Кияма, попивая свежезаваренный чай.

Женившись на толстушке Фусако, Умино словно стеснялся своего дара, стараясь больше времени проводить на охоте или объезжая отцовские владения с самурайским дозором. От слуг Кияма знал доподлинно, что Умино потерпел фиаско, пытаясь еще в начале отношений с Фусако писать ей стихи: глупая женщина не понимала тонкостей поэзии. Прекрасный, тонкий Умино, должно быть, «обломался», как говорили в далеком будущем, и начал вянуть. Его лоб прорезали ранние морщины, глаза погасли, выражение лица сделалось сухим и сосредоточенным. Теперь же он словно заново напитывался дивными соками молодости, расцветая с новой женой.

Умино поднес к губам крохотную чашечку, в которую перед этим служанка налила охлажденный чай.

– Какой удивительный рассказ. Даже не знаю, как и относиться к нему, ведь Будда... Разве Будду кто-нибудь когда-нибудь убивал?

Ал взял с квадратного блюда кусочек яблока и надкусил его.

– Будда отравился грибами, – сказал он, – мне жена рассказывала.

– Я думаю, все дело тут не в Будде. – Кияма хитро подмигнул внимательно слушавшему его собранию. – Не в Будде, а в охотнике.

Он выдержал паузу, ожидая вопросов.

– Что же такого было в этом ужасном охотнике, готовом поразить стрелой самого Будду?! – вытаращила глаза на тестя Фусако, чем несказанно порадовала его.

Кияма отхлебнул из своей чашки, после чего весело поставил ее на поднос рядом с собой.

– Даже если принять, что Будда был индусом, то охотник – явно... японцем.

Все засмеялись.

– Только японец может исполнить правило «Увидел Будду – убей Будду». Не потому, что явленный Будда будет фальшивкой, как любое сказанное слово. Подлинный Будда может быть только в твоем сердце, а потому... – Он весело подмигнул восторженно улыбающейся Гендзико. – Потому что? Ну, кто-нибудь рискнет продолжить фразу? Почему я утверждаю, что охотник был японцем и самураем, а?

– Потому что он воспринял правило «Увидел Будду – убей Будду» как безоговорочный приказ! – выдохнула Гендзико.

Все зааплодировали.

Кияма с удовольствием потирал бороду.

– Увидел Будду – убей Будду, – повторил он и отключился.

* * *

Осиба и Юкки в сопровождении верных им самураев отправились поклониться золотой статуе Дайбуцу (Большого Будды)^[105] в Котокуин. Именно там, в Храме разводов, под защитой покровительницы всех женщин, милостивой Канон, у Осибы было назначено свидание сразу же с тремя даймё, которые должны были присоединиться к Хидэёри.

Кроме того, было просто необходимо поклониться императору Одзину (посмертное имя – Хатиман), чья статуя установлена в синтоистском храме Цуругаока Хатимангу, и получить там благословение от священника для Хидэёри. Когда-то сёгун Минамото^[106] сделал этот храм своим семейным. Он рассчитывал, что Хатиман будет благоволить его военным подвигам. Впрочем, так и было. Храму поклонялись все прибывшие на Миуру военные, а также отпрыски самурайских родов, только вступающие на путь служения своему сюзерену.

Ходили легенды, будто бы ночью, в полнолуние, возле храма Цуругаока Хатимангу можно увидеть тонкий силуэт танцовщицы Сидзуку, которую, согласно легенде, сёгун Минамото заставил танцевать на крытой площадке перед храмом. Сидзуку была весьма известной танцовщицей и любовницей брата сёгуна Ёсицунэ, убитого перед этим по его же приказу.

Осиба поежилась, представляя, что призрачная танцовщица, возможно, не ограничивается выступлениями только в храме Цуругаока Хатимангу, а вполне может являться и в других храмах, и даже в ближайших замках, а также на постоялых дворах.

Это была не самая приятная мысль, поэтому Осиба переключилась на храмовые праздники, которые ей удалось посмотреть еще в детстве. На одном из них молодые и ловкие самураи лихо скакали на конях, стреляя по мишеням. Было очень весело, и маленькая Осиба в восторге хлопала в ладоши. После соревнований в меткости и верховом искусстве было устроено представление театра. Но сейчас Осиба никак не могла вспомнить, что же именно показывали тогда.

Дорога была долгой, и начальник охраны специально подобрал такой маршрут, чтобы дамы могли отдыхать на самых красивых постоялых дворах, какие только не встретятся им на пути. Из-за этого дорога, конечно, делалась длиннее, но зато путники почти не уставали, то и дело радуясь крошечным водопадикам или замечательным зеленым изгородям, созданным руками талантливых садовников.

Когда до Камакуры оставалось каких-нибудь два дня пути, они остановились на постоялом дворе в местечке Митаку.

Вечером Осиба велела служанкам помыть и приодеть Юкки, после чего они отправились в беседку, откуда открывался особенно очаровательный вид, наблюдать за полной луной. Время, конечно, было позднее, и рядом с беседкой расположилась охрана, но Осиба давно уже привыкла не замечать этих людей, отгораживаясь от них мысленным занавесом.

Тихо сидя на подушках, Осиба вдыхала ароматы курильниц, отпугивающих москитов, и нежно поглаживала крохотную ручку Юкки. Как обычно, девочка оставалась безучастной к красотам природы и нежности матери, но Осибу это не смущало и уже не так сильно расстраивало, ведь несколько раз ее маленькая Юкки пробуждалась для этого мира, пусть и ненадолго. Это было, а значит, будет вновь, надо только запастись терпением, надо убедить Дзатаки оставить их в покое, и, когда Юкки очнется по-настоящему, ее можно будет предъявить законному родителю.

В храме Энгакудзи^[107], который также следовало посетить, каждый вечер и начало ночи монахи и паломники занимались дзенской медитацией, и сейчас Осиба надеялась словить разлитую в теплом ночном воздухе тонкую субстанцию чистой энергии. Уже совсем скоро, буквально завтра, можно будет лицезреть зал Сяридэна в храме. И еще можно будет показать дочке знаменитый колокол «Оганэ». Когда Осиба была девочкой, этот самый колокол произвел на нее неизгладимое впечатление.

А еще на вершине холма построен очаровательный чайный домик, и, если подняться туда, где мир ив и прекрасноликие гейши сводят с ума самураев и даймё, оттуда должен открываться великолепный вид. Да, ради этого стоило ехать на Миуру, в Камакуру.

В Японии все очень близко, а в Камакуре особенно, ведь и сама Камакура – необыкновенное, особенное место. И после того как закончишь любоваться замечательным видом, открывающимся с холма, достаточно спуститься вниз, чтобы оказаться в Храме разводов, где у нее назначена встреча. Все складывалось как нельзя более удачно. Осиба чувствовала себя сильной и весьма везучей. Хотя можно ли говорить что-то определенное о жизни и карме? Ведь то, что сегодня кажется незыблемым, завтра обратится в прах!

Нужно будет обязательно навестить храм Дзэниараи Бэнтэн дзиндзя^[108], где в священном источнике путники омывают деньги, так как существует предание, что омытые в храме деньги утраиваются. Разумеется, Юкки, как и многих других детей ее сословия, не интересуют деньги, но все малыши обожают омытые монеты, продающиеся в храме. Сама Осиба с детских лет хранила прилагаемый к связке монет документ о проведении омовения.

Надо будет посетить буддийский храм Рюкодзи, в котором чуть было не казнили праведного монаха Нитирэна. Сейчас на месте несостоявшейся казни построен храм. Когда палач занес свой меч над головой святого, с ясного неба вдруг ударила молния, которая, попав в меч, испепелила нечестивого палача^[109].

Осиба поцеловала девочку в затылок. И тут Юкки неожиданно повернула к матери личико, ее рука при этом вздрогнула, пальчики нежно сжали ладонь матери.

– Мама, я хочу домой, в наш зверинец в замке. Поедем сейчас?

Произнеся это, девочка словно лишилась остатка сил, вяло склонив головку на материнскую грудь; глаза ее при этом из живых и блестящих сделались мутными, как у давно сдохшей рыбы.

– В зверинец так в зверинец.

Осиба бережно взяла на руки Юкки и понесла ее в дом.

На следующее утро они повернули в сторону замка.

Глава 26

Тайна в тайне

Как должна выглядеть война, точнее, самое ее начало? Огромное поле и два стоящих друг напротив друга войска. Палит солнце, самураи мокнут под своей броней, постепенно теряя разум от жары, духоты, тяжелого оружия и доспехов. На головах военачальников – устрашающих размеров рогатые или ушастые шлемы, такие огромные, словно на плечах этих достойных мужей не голова в способном защитить ее удобном головном уборе, а злобный горный дух с распростертыми ручищами: зазеваешься – непременно схватит. Вот какие шлемы. Кто-то носит на себе дешевую бамбуковую броню, на ком-то кожа с нашивками, кто-то вынужден жариться под кольчугами и панцирями – и это под палящим японским солнцем!

Две армии одна напротив другой, между ними – поле раздора. Кто первым его пересечет, тот дурак. Дурак – или великий воин, о котором еще будут слагать легенды. Судьба покажет, память человеческая донесет до потомков. Впрочем, никто не говорит, что кто-то вообще уцелеет после сражения. В Японии и без этих смельчаков полно народа, а бабы исправно рожают. Свято место пусто не бывает, а что более свято, чем воинская слава?

Впрочем, за что воины идут в бой, им не говорят. Служите? Значит служите. Те, кто перед тобой, – враги. Руби или будь зарубленным. За спиной – друзья. Во все времена так было. Так и не иначе.

И вот стоят две армии, а между ними – поле непаханое, луга заливные. Стоят и злобно переругиваются друг с другом, поминая уважаемых родителей и особливо все самое срамное и стыдное из их жизни. Руганью ругаются наипоследней, долго готовиться нужно для такого вступления: не одну чашку саке выпить в случайных компаниях, не одного простолюдина поучить хорошим манером бамбуковой палкой, да заодно у него нужных слов и понабраться.

Все может решить одна меткая фразочка относительно уважаемой мамочки стоящего напротив тебя героя, и желательно шашней этой самой мамочки с какой-нибудь невинной животиной, в результате которой (в смысле переплетения ног) означенный воин и появился на свет.

Прости, господи Иисусе Христе, прости, Будда! В мирное время нипочем такой гнусности не сказал бы, а сейчас можно, сейчас нужно и весьма полезно. Потому как, лишившись ума, озлобленный противник побежит к вам с поднятым мечом и спекшимся мозгом. Побежит, клацая броней, что есть сил, и, дай Будда, силы эти растратит во время бега, потому что броня на нем тяжелая, и оружие тяжелое, а если он, горячая головушка, еще и умудрится воспользоваться здоровенным мечом-тати, что иногда куют размером в человеческий рост, считайте, что до вас добежит полутруп. Жара-то нешуточная, утки в воздухе зажариваются, не то что одетый в броню самурай, который, яко краб, между двух пластин железных сварится и, не добежав до вас, рухнет.

То-то облегчение для служивого человека – видеть, как обессиленный противник, добежав до цели, не то что мечом рубануть, «мяу» сказать не может. Спасибо, Будда, спасибо, Иисус, – научили, надоумили. Спасибо, благодетели!..

Поэтому выдержка, острый язык и знание оскорблений на войне ой как приветствуются: с таким оружием можно без особого труда победу одержать.

После того как самые отчаянные глупцы с места сорвутся и огребут на свои плечи все возможные проблемы, можно и за дело приниматься – рубить или становиться обрубком. А там лучники бьют на расстояние, их прикрывают пешие воины со щитами, прорывается конница, и вот уже авангард неприятеля смят, и можно по трупам добраться до вторых укреплений, третьих. Авангард – это ерунда! Кто же нормальных людей в авангард ставит? Впереди всякий сброд из недавно нанятых ронинов, которых можно терять бессчетно. Все сюрпризы – в середине, но до нее попробуй добраться.

Мелькают мечи и флажки на спинах воинов. Хорошо, если бы на стороне одного даймё бились самураи в единой, утвержденной свыше форме, чтобы завсегда видеть, где свои, а где чужие. Хорошо пожелать, только как сделать, когда в последний момент может подойти союзник и встать рядом с тобой плечом к плечу, выставив своих самураев? Флажки не такое дорогое удовольствие, как новая форма! Да и зачем смертникам форма? Только портить.

К тому же союзники, дело известное: если не предали в первом же бою, считай, повезло, и боги, каким бы ты ни молился, к тебе благоволят. Зачем самураям-союзникам такая же форма, как у твоих самураев, когда союзник с тобой ровно столько, сколько ему выгодно? Или, если быть еще более точным, пока ему не поступило более выгодное предложение.

Союзник, он же заляжет на доверенной ему позиции, а потом вдруг точно ошалел: разворачивается на сто восемьдесят градусов и бьет уже по тебе. Красота! Это значит, во время боя ему поступило предложение спешно перейти на сторону твоего врага, и для подтверждения своего добровольного желания сотрудничать он теперь за твоей головой горазд охотиться. За союзниками следует наблюдать особо, и при первом же подозрении в измене изничтожать нещадно.

Впрочем, изничтожишь его, как же! Противник – он, как и ты, не пальцем деланный, не в мешке для мусора выношенный, сам норовит тебя первым в измене изобличить, да и покарать по всем правилам военного времени. Поэтому во все времена союзников не допускают до охраны святая святых, например замка, который за всеми этими линиями обороны стоит запрятанным, или до штаба – шатра, где военный совет стратегию разрабатывает.

Не такую войну вел наследник тайко Хидэёри с сёгунатом. Да и где ему и его союзникам выйти в открытом бою против многомиллионной армии самого Токугавы-но Иэясу? Единственное, чем мог насолить своим врагам Хидэёри, были внезапные нападения самураев на деревни союзников Токугавы, где они под видом обыкновенных разбойников отбирали у крестьян рис и вообще все, что найдут.

Во всех случаях схема была приблизительно одинаковая: нападали глубокой ночью, когда народ видит десятые сны; все воины – в черной одежде; голова, лицо и кисти рук замотаны черной материей, чтобы в темноте быть совершенно невидимыми.

Отряды появлялись неожиданно и достаточно быстро. Под покровом ночи сошли с гор, держа поводу лошадей с завязанными, чтобы не ржали, мордами, тихо вошли в деревню. Собака гавкнула – хрясь, и собака-то еще, может, и стоит на ногах, но голова ее в канаве брехать на чужих людей пытается, только у нее что-то не шибко получается.

В деревне первое дело – отыскать самый большой дом. Если деревня бедная, дом с оградой – это дом старосты. Если богатая, можно, конечно, нарваться и на охрану, но это когда у командира отряда головы на плечах нет и он не может заранее людишек подослать, носом покрутить, разузнать да выведать, что и где находится.

Отыскали дом старосты, а дальше уже все проще, чем рыбу сырую в соус макать да есть. Ведь у него, у старосты, завсегда ключи от амбара или подпола имеются, и где что можно взять, он знает, главное – посильнее напугать: посулить детей порубить, над женой надругаться, самого рук-ног лишить. Он и сдаст хозяйское добро.

Другой вариант – это не только получить прибыль и противника оставить без прибытка, но еще и поссорить между собой своих врагов. Раздобываешь форму самураев одного даймё, надеваешь ее на своих людей и посылаешь аккурат к его соседу, где эту форму отлично знают. Дальше все как обычно: отобрать все, что можно отобрать, поубивать или покалечить, кто будет поперек дороги лезть, – и в горы.

Крестьяне, ясное дело, тут же к своему даймё в ноги кинутся: мол, спасите, сосед ваш последнего ума лишился, на прямой грабеж пошел. Пусть шлет гневные петиции ни в чем не повинному соседу, пусть злится. А вы тем временем отыщите форму его самураев, опять же наденьте ее на своих людей и прямехонько спровадьте их к его соседу – как бы в ответ на оскорбление. А там недолго ждать, что они и сами сцепятся.

Хорошо работает – многократно проверено. Сам Токугава-но Иэясу в былые времена не гнушался подобным, что же Хидэёри мордой крутить? И главное, для таких дел много людей и не надобно. Не надо войну объявлять, клятвы, данные ранее, разрывать. Живи себе спокойно в осакском замке, вроде как мирный человек, никого не трогая, законы соблюдая, сёгуну верен, а на самом деле...

Нет, не зря Осиба, мать его, в паломничества зачастила: почитай, уже во всех храмах ее паланкин приметили. Опасно, однако. Неслучайно орден Змеи всполошился, потому как давно замечено, что у многих рыцарей ордена дети в семьях растут зачастую более талантливые, нежели их родители И коридоры времени ныне сделались словно сито – не из-за готовящейся ли войны? Или еще отчего-то?

Можно, конечно, попробовать спросить у Осибы, но только скажет ли? Знает ли она? Ведает ли? Знала бы, чем наградил ее всесильный Будда, пожалуй, еще бы и в торг вошла, ведь это самураям торговаться завсегда стыдно было, но жене самурая во все времена пасть за честь мужа не зазорно.

Только вот не знает она ничегошеньки. Пока не знает...

Глава 27

Последние капли

Со дня приезда Ала и его дочери в замок Киямы прошла неделя, за которую даймё невероятно сдал. Казалось, какая-то страшная болезнь или проклятие терзает тело и душу несчастного. Впрочем, сила духа не оставляла князя, и он, превозмогая боль, продолжал вникать в наиболее сложные и требующие особого догляда дела, оставив каждодневную рутину сыну.

Наблюдающий болезнь даймё местный лекарь колебался несколько дней, опасаясь навредить его светлости чрезмерной поспешностью, но в конце концов был вынужден признать, что великий Кияма на самом был умышленно (и, по всей видимости, не единожды) отравлен. Это сообщение он сделал лично даймё, который, выслушав лекаря, попросил его не распространяться до времени относительно своих предположений.

После этого Кияма вызвал в свои покои начальника стражи, которому всецело доверял, поручив провести расследование, и тут же велел позвать к себе Ала.

– Пожалуй, яд – это единственное объяснение происходящему, – опираясь на подушки, сообщил он другу.

– В замок проник шпион и подсыпал в еду отраву! Ты думаешь на того ползающего за обшивкой потолка синоби, которого мы услышали?

Лицо даймё исказило подобие улыбки.

– Неизвестный шпион, который умудрился несколько раз незаметно проникнуть в замок и всякий раз подсыпать мне яд? Нет, это кто-то из моих людей.

Ал выдержал взгляд Киямы, стараясь не выказывать перед умирающим охватившие его чувства.

Кияма хлопнул в ладоши, прося служанку принести ему воды.

– Теперь остается только одно. Еще перед твоим приездом я послал в орден гонца, чтобы сообщить им о постигшем меня недуге. Думаю, они найдут, как вытащить меня.

Он криво ухмыльнулся.

– Они обязательно спасут тебя, Ким. Вот увидишь.

Ким заметно приободрился, его глаза прояснились, а на лице появились красные пятна, заменяющие несчастному румянец.

– Во всяком случае, в их распоряжении могут оказаться противоядия, изобретенные в грядущих веках. Может, и в больничку меня отправят. Кто знает, может, еще увижу на старости лет наше с тобой время? – подмигнул он Алу. – Я, конечно, привык здесь... Но боюсь, что тут никто не сумеет нормально прочистить мой организм. Да и анализ крови еще не изобретен.

Он оперся спиной о стену.

– Обычно после моего письма куратор из ордена приезжал на десятый день. Так что, учитывая неотложность дела, его можно ожидать в любой момент... Два дня – это немного, доживу как-нибудь.

* * *

На следующий день после переезда Фудзико с сестрой, дочерью, дедом, слугами и охраной в замок Глюка, или, как называли его местные жители, замок Грюку, Фудзико получила послание от Совета сёгуната с приказом Токугавы, предписывающим всем находящимся на землях Арекусу Грюку христианам незамедлительно отречься от своей веры. За спиной посланца стояли сотни три вооруженных до зубов самураев, которые были представлены как уполномоченные сёгунатом наблюдатели.

Не зная, может ли она принимать столь серьезные решения в отсутствие мужа, Фудзико попыталась объяснить ситуацию самураям, но те вежливо напомнили ей, что ее муж является не просто подданным, но и хатамото Токугавы, а значит, его первейший долг – выполнять все распоряжения сёгуна.

Отречение должно было проходить на площадке напротив замка, после чего «наблюдатели» собирались обойти все деревни, принадлежащие замку, с тем чтобы ни один христианин не смог уйти от возмездия. Все отказавшиеся подчиниться приказу сёгуна должны были быть изрубленными на том же самом месте, где был произнесен отказ.

Понимая, что муж не одобрит такого на своих землях, Фудзико отдала свой собственный приказ, согласно которому все христиане, не пожелавшие отречься от своего Бога, должны были спешно покинуть земли Арекусу Грюку, не проходя официальную процедуру отречения, состоящую в топтании христианского креста.

Давая своим людям возможность убежать, Фудзико тут же повелела устроить в замке роскошный пир для посланцев Токугавы-сан, а перед пиром все пришлые самураи приняли ванну, массаж и, по желанию, воспользовались услугами женщин. После пира все были с удобством размещены в комнатах замка, с тем чтобы с рассветом следующего дня приступить к своим обязанностям. Таким образом, отважная женщина дала христианам Арекусу Грюку целые сутки на то, чтобы они могли покинуть опасные для них места и попытаться укрыться в горах.

Хотя, о каких безопасных местах могла идти речь? Сёгунату была подчинена вся Япония – все ее острова. Все были вассалами великого Токугавы. А вассалы должны были выполнить приказ или умереть.

Глава 28

Раз внедренец, два внедренец

Гуляя возле каменных ворот замка рода Фудзимото, Ал поджидал посланцев ордена Змеи, бросая в ров камешки. Как обычно толпящиеся возле ворот самураи не обращали на него ровным счетом никакого внимания.

Начальник стражи был предупрежден, что Кияма-сан ожидает важного гостя, так что все были начеку. Зная, что люди из ордена обычно тратили не менее десяти дней для того, чтобы добраться до Хиго, Ким предполагал, что и в этот раз не обойдется без проволочек. Но, вопреки предположениям, куратор прибыл не через два дня, а тем же вечером.

Сначала Ал увидел на дороге, ведущей к замку, небольшое облачко, которое вскоре превратилось в приближающийся открытый паланкин. Паланкин несли на своих плечах взмокшие от усталости носильщики. Их сменщики и охрана – самураи в количестве тридцати человек, все как на подбор в бамбуковой броне, – бежали возле паланкина, весело брякая броней и оружием.

Когда гости достигли первых ворот, навстречу им вышел дежурный офицер в голубом кимоно с белым крестом на груди. Он церемонно приветствовал грозно вставшую перед паланкином стражу. Один из офицеров охраны гостя чинно, словно ему и не пришлось бежать всю дорогу, подошел к открытому паланкину и, получив от куратора пропуск, предъявил его офицеру Киямы. Тот неспешно принялся за чтение, то и дело поглядывая на прибывшего гостя и его сопровождение.

– Проклятие, – ругался по-русски Ал, – их князь умирает, а они понапрасну задерживают врача!

Наконец все формальности были соблюдены, и носильщики внесли на мост паланкин, в котором восседал невысокий сухопарый старик в охристой накидке с гербами в виде сидящего сокола и в черных шароварах. На лбу куратора красовалась «метка вежливости» – так называли темную мозоль, появляющуюся на лбах людей, слишком часто отбивающих поклоны. Его охрана была одета в одинаковые красноватые кимоно с черными поясами, украшенными пятью знаками сокола, в руках гости несли тонкие пики с закрепленными на них флажками с тем же гербом.

Куратор сидел с совершенно прямой спиной и застывшим лицом, его лоб был тщательно выбрит, на темени красовалась крохотная шапочка, крепящаяся особым ремешком под подбородком. Ал невольно отметил, что, хотя гость и ехал в открытом паланкине, а его люди поднимали ногами тучи пыли, лицо врача оставалось чистым. Это могло говорить только об одном: хитрюга проделал весь путь в седле и только на заключительном этапе перелез в паланкин, оставив коней под охраной на каком-нибудь постоялом дворе. На коленях новоприбывшего возлежал меч-тати, который гость придерживал рукой.

Как и все находящиеся у ворот самураи, Ал приветствовал гостя поклоном, и тот, стрельнув глазами в сторону светловолосого иностранца в коричневом кимоно с пятью гербами клана Токугава, ответил тем же. После чего самураи клана Фудзимото выстроились по бокам от паланкина, образовывая почетный караул. Таким образом, сам паланкин и его охрана оказались в центре моста, в то время как воины Киямы разместились по краям, как бы прикрывая приезжих от возможного нападения.

Пропустив перед собой гостей с полагающимся им эскортом, Ал пристроился позади всех. Его сердце ликовало, потому что теперь-то его друг уже с гарантией не сыграет в ящик и останется жив! А он, Ал, сможет, наконец, заняться их общими делами. Как минимум пристроит Умино по торговому ведомству и отошлет его со всей семьей подальше от предстоящей заварушки.

Миновав наружные стены и перебравшись через мост, «куратор» прошел через второй пост, где был вынужден снова предъявить пропуск.

Не желая присутствовать на всех церемониях, Ал свернул с главной дороги и пробрался в замок по лестнице для слуг. Сбросив на ходу сандалии и кивнув бдительным стражам, он в несколько прыжков поднялся по лестнице, ведущей на второй этаж, и, перепугав там служанку, оказался перед дверью второго этажа, где ему пришлось немножко приосаниться и чинно пройти мимо поста.

Кияма, конечно же, снабдил своего приятеля всеми внутренними паролями и пропусками, но Ал прекрасно понимал, что пропуска пропусками, а самураи – люди нервные и, ворвись он таким макаром на особо охраняемый этаж князя, его как минимум сначала зарубили бы на месте, а уж потом начали бы выяснять, был ли у него пропуск, сокрушаясь и винясь перед даймё за чрезмерное усердие. Поэтому он вздохнул несколько раз, успокаивая дыхание, после чего постучался у дверей и, спокойно назвав пароль, прошел на этаж.

Кияма уже знал о прибытии лекаря, которого он вызвал к себе из Киото, как он заранее сообщил домочадцам. В ожидании его даймё лежал, закрытый по самую грудь накидкой, на нем было надето чистое нижнее кимоно, рядом курились ароматические палочки, отгоняющие злых духов и помогающие организму бороться с действием яда.

Увидев Ала, даймё показал ему на приготовленные служанками подушки для гостей. Было заметно, что сегодня он чувствует себя особенно плохо. Стараясь не выдавать охватившее его волнение, Ал похлопал приятеля по плечу и занял свое место, пытаясь представить, как куратор ордена поднимается по главной лестнице замка, минуя все новые и новые посты.

Кияма погладил свой вздувшийся живот, спугнув мирно сидящую на нем муху.

– Если он предложит тебе сопровождать меня в будущее, не соглашайся: твое дело сейчас – спасти наших детей.

– Какие проблемы, Ким? Они же могут закинуть нас в любой момент времени. Доберемся до дома, вылечим тебя, затем хлебнем холодненького пивка – и обратно, в ту же минуту и секунду, что и отбыли. – Ал усмехнулся, вслушиваясь в мерные шаги стражников за сёдзи. – Тебя спасут, даже не волнуйся.

– Не надо быть таким легковерным. – Кияма поморщился от боли, лицо его при этом заметно посерело. – Можно подумать, что у тебя с собой уже есть обратный билет! Нужен ты им здесь! Вполне возможно, что тебя доставят только в один конец. И что тогда? Наши дети будут казнены вместе со всеми остальными христианами: либо сразу же после смерти Токугавы, либо во время заварушки в Симабаре.

– Об этом я не подумал...

Ал почесал в затылке и приосанился, когда за сёдзи послышались приближающие шаги и дежурный самурай отодвинул дверь, докладывая о прибытии врача.

Невысокий худощавый японец, которого Ал видел в паланкине, прошел в комнату, держа под мышкой расписной китайский ларец, который он поставил на пол, прежде чем встать на колени и ткнуться лбом в белоснежные татами. Последовали традиционные приветствия. Ал поклонился куратору со всей полагающейся в таких случаях вежливостью.

Прежде, когда Ал только появился в Японии, эти длинные церемонии изводили его до последней степени, так что он еле-еле сдерживался, чтобы не наорать на неторопливый народец. Теперь же, к своему удивлению, Ал вдруг почувствовал, что именно неспешность прибывшего к больному врача вселяет в Кияму уверенность в том, что ему удастся выкарабкаться. И то верно, прибеги сейчас запыхавшийся лекарь, кинься с порога к больному, пожалуй, всполошился бы весь замок. Этот же являл собой спокойную уверенность и умиротворение.

– Прежде чем я приступлю к осмотру вашей милости, – кланяясь, обратился куратор к вынужденному оставаться в постели Кияме, – я попрошу вас отдать строжайшее распоряжение своим людям, чтобы они не смели войти сюда вплоть до вашего или моего распоряжения. Под страхом смерти!

– Начальника стражи, дежурного – кто там есть? – слабо позвал князь.

За дверью уже ждали его приказаний, и сёдзи тотчас же отъехали в сторону, предъявив сидящим в комнате мужчинам склонившуюся перед ними фигуру дежурного офицера.

Кияма сверкнул глазами на молчаливо застывшего перед ним слугу.

– Приказываю вам охранять эти покои и не впускать ко мне никого, пока мы сами не позовем. Понятно?

– Не извольте беспокоиться, муха не пролетит, – ответствовал стражник, после чего удалился, прикрыв за собой сёдзи.

– Теперь можно чувствовать себя в безопасности, – на чистом русском произнес куратор, отирая со лба пот влажной салфеткой, какие обычно выдают в самолетах, и подсаживаясь к Кияме. – Ну, больной, скажите «а-а-а-а». Язык давно обложен? Худо дело.

Он стянул с даймё закрывающую его накидку, помог снять кимоно и осмотрел тело, пальпируя вздувшийся, точно у дохлой рыбы, живот.

– Плохо дело, уважаемый.

Он взглянул на Ала и, покачав головой, открыл сундучок, в котором оказались несколько гибких отделений с одноразовыми шприцами, ампулами, бутылочками с вакцинами, таблетками и прочей медицинской хренотой.

– Для начала поставим капельницу.

Он извлек из сундучка небольшую бутылочку с желтоватой жидкостью, прозрачный полиэтиленовый шлангик, иголку. Подал Алу пару штативов с подставкой, показывая, как свинтить нехитрую приспособу. Отвыкший от подобных штук Ал во все глаза смотрел, как куратор протирает изгиб руки Киямы, готовя место для ввода иглы.

– По уму, мне бы следовало немедленно отправить тебя в будущее, причем лучше в какой-нибудь продвинутый институт крови, например Отта, или... с отравлением... в Боткинскую, но...

Он принял из рук Ала готовое устройство и, неспешно установив на нем капельницу и проверив все подсоединения, подслеповато склонился над пациентом.

– Вот так, теперь два часа придется поскучать.

Он улыбнулся Кияме, смешивая в чашечке какие-то порошки и быстро взбивая их венчиком.

– Отчего же не отправите? – спросил Ал.

Он встряхнулся, отгоняя от себя морок, вызванный видом давно забытых предметов и их запахами. Втихаря он поднял использованную врачом ватку со спиртом и, точно завзятый токсикоман, приложил ее к носу, втягивая сивушные пары.

– А как его нехожалого-то отправишь? – удивился в свою очередь врач. – Ну пошлю я его, например, в институт Отта, а он свалится не в самом институте, а, скажем, на соседней улице, без сознания, один. Да пока его наши люди отыщут, он либо сам дух испустит, либо его машина какая переедет, либо местная гопота до нитки оберет, да еще и голову кирпичом проломит. О времена, о нравы! Раньше думать было надо, господа хорошие! Да и...

Он попробовал на вкус полученную смесь, влил в нее немного зеленоватой жидкости и снова принялся размешивать.

– Что «да и»? – не понял Ал.

– Да и отправлю я его сейчас в будущее, а что, коли обратно он вернуться не сможет? Мало ли что: умрет человек в дороге, врачи не успеют помочь. Телепортация тоже сил немалых требует, знаешь ли...

– Может и такое быть, – подтвердил Кияма, подложив под голову левую руку, в то время как правая мирно покоилась на подушке с введенной в нее иглой.

– А нам как тогда быть? – продолжил куратор. – Как мы объясним народу, куда из закрытого помещения, находящегося, между прочим, под охраной, делся их князь? Будьте покойны, любезнейший Александр, за такое преступление они не только нас с вами живьем сварят, а и наши здешние семьи найдут и поуничтожают. А нам это надо?

При упоминании о семье Ал закашлялся, отворачиваясь от куратора.

– А капельница-то поможет? – неуверенно попытался продолжить разговор он.

– А кто ее знает...

Куратор подал Кияме чашку с напитком, придерживая его голову и буквально вливая лекарство в рот.

– Случай уж больно запущенный, кабы раньше... – посетовал он, отставив пустую чашку и погладив Кияму по руке.

– Что же, ничего нельзя больше сделать?!

Ал чувствовал свою беспомощность, всей душой страдая от этого.

– А что я могу сделать без анализа крови? Вы хоть желудок ему прочищали?

Ал развел руками.

– Говорят, у него такая рвота была, что и само прочистилось уже давно.

Вдруг подумалось, что вот уйдет сейчас Кияма, и он останется совершенно один.

– Остается последнее: вызвать из будущего более толкового специалиста. – Куратор с тоской поглядел на, казалось, отключившегося от мира Кияму. – Шансы, конечно, не бог весть какие: нашего специалиста, к сожалению, вместе с тушкой сюда не зашлешь.

– Вместе с чем? – не понял Ал.

– Вместе с телом, – вздохнул куратор.

– А нас как-то смогли.

– А его не получится. – Врач потрогал лоб Киямы, прощупал пульс. – Плохо дело, землячок. Если Ким у нас прямо сейчас загнется, его родня нам сто процентов дожить до старости не позволит, а как хочется...

Ал посмотрел на маячившую за дверью тень стражника, мысленно оценив дорогу из замка через бесконечные самурайские посты. Шансов и правда не было.

– Наш врач в Афгане подорвался на противопехотной мине, теперь лежит без рук, без ног, но зато голова работает за целый институт, и он всегда готов прийти на помощь.

– Как же он придет без ног?! – не сдержался Ал. – И вообще, не стыдно эксплуатировать калеку?

– Этот калека тебе, здоровому жеребцу, еще фору даст. Да и сам Пашка вылазки любит. Мы его обычно закидываем одной лишь душой, а на месте он влетает в первого попавшегося мужика, у которого и руки, и ноги, и вообще все, что нужно, есть. Так что твое дело, сёгунский хатамото, – отправиться в квадрат, который я тебе укажу, и отыскать нашего врача по приметам, которые назову. Что скажешь? Сложно?

– Какие приметы, если он вселится в незнамо чье тело? – удивился Ал.

Слова куратора дивным образом напоминали второразрядную фантастику, которую он почитывал от нечего делать, живя в Питере.

– Приметы самые что ни на есть верные. Главное – успеть. Он вселится в любого человека, которого обнаружит первым, выбьет с ходу из него душу и займет оболочку. Но при этом он не унаследует ни память этого человека, ни знание языка, на котором тот должен говорить. Смекаешь? А вот теперь сам рассуди: какого человека следует искать?

Ал задумался, тревожно глядя на приходящего в себя Кияму.

– Должно быть, сумасшедшего, – наконец решил он. – Человека, который жил себе не тужил, а потом вдруг с какого-то перепугу начал говорить на незнакомом языке и не понимать, в какую сторону двери в дом открываются.

– В самую точку! – рассмеялся куратор. – Дело, конечно, непростое и требует твоего немедленного вмешательства, так как мало ли в кого наш доктор вселится и с кем этот кто-то встретится. Может, в крестьянина, который забудет встать на колени перед самураем.

– Секир башка тогда твоему эскулапу, – покачал головой Ал. – Опасное, однако, дельце.

– Опасное, – согласился куратор, – но ничего другого не остается. Я свяжусь с нашими людьми в будущем, а дальше тебе с самураями искать свихнувшегося мужика или бабу и тащить сюда.

– А что, коль твой Пал Леонидович и правда того... свихнется? – усмехнулся окончательно проснувшийся Кияма.

– Раньше ничего, справлялся, – пожал плечами куратор. – А чтобы не перепутать и не тащить в замок клана Фудзимото всех сумасшедших, ты, брат, как кого приметишь, заговори с ним тихонько по-русски. Свой то язык он не забудет, так что сразу же станет понятно, кто тут псих, а кто наш Айболит.

Глава 29

Закрытые двери

«Дни в тюрьме длинные-длинные, – размышлял Амакаву, валяясь на своей вонючей подстилке и пожевывая соломинку. – Целыми днями лежи себе в углу или ходи взад-вперед по камере. Можно еще, конечно, поговорить с Тико или другими мальчиками. Хотя о чем говорить? Все и так сотни раз переговорено. Дни в тюрьме долгие».

Хотя так он думал первую неделю своего вынужденного затворничества, не зная, что делать со своим привыкшим к упражнениям с мечом и подвижным играм телом. Потом, когда приехали хозяева и по ночам начались пытки, он вдруг осознал, что длинные – это ночи, а не дни. Дни в ожидании «ночного театра» были как раз короткими. Амакаву никак не мог нарадоваться этим дням, невольно наблюдая за тем, как солнце клонится к закату и на стены из крохотных окошек-бойниц вместо доброго белого света начинает наползать убийственная рыжина. Рыжина заходящего солнышка, которую он так любил, живя дома, теперь наводила на него непреодолимый ужас.

Правда, пытали пока только глупых крестьян и сына торговца, не трогая троих мальчиков из самурайских семей и личного слугу раненого. Но о нем Амакаву предпочитал даже не думать, опасаясь, что может вдруг проболтаться о том, что ему известно, приставучему Тико, и их услышат глупые крестьяне, а дальше – больше. Всякий раз, когда Тико или другие мальчики пытались заговорить с ним о новых узниках, Амакаву надувал щеки и с видом взрослого отчитывал ребят за излишнее любопытство, отсутствие терпения и скромности. Этого хватало на некоторое время, после чего дети снова лезли к нему за разъяснениями.

Слуга раненого самурая тоже играл втемную, без умолку болтая обо всем на свете и не рассказывая ничего по существу. Когда же ребята припирали его к стенке, умоляя открыть, кто его хозяин и под чьими знаменами он служит, вредный Гёхэй предпочитал отмалчиваться или спешно убегал к якобы зовущему его господину. Впрочем, ребята не могли злиться на не желающего делиться с ними информацией парня, так как все, даже глупые крестьяне, прекрасно понимали, что в этом он видит свой долг по отношению к сюзерену.

– Не знаю, как ты, Амакаву, а я бы непременно проболтался в первый же день, – кивая в сторону таинственного Гёхэя, выдал Тико.

Оттого что раненый самурай все время лежал на своей постели, страдая от жара и то и дело проваливаясь в обморок, и не показывался перед мальчиками, Амакаву волей-неволей приходилось играть роль старшего, показывая остальным узникам пример стойкости и самурайского воспитания. На него смотрел Тико, и, глядя на его стойкость, меньше выли от страха и боли крестьяне.

Когда с наступлением темноты тюремный коридор освещался факелами и самураи, одетые в черные форменные одежды без гербов, занимали свои посты у камер, Амакаву принуждал себя подходить к решетке и, держась за нее обеими руками, смотреть на все, что будет происходить на специальном выдвижном плацу. Конечно, он мог не делать этого, а зарыться в тряпки и, заткнув себе уши, постараться спрятаться за семислойным занавесом, как учила его мама, но он знал, что за геройство ребята признают в нем лидера, а это давало ему возможность затем утешать их наставительным тоном, почесывая гладкий, ни разу не пробовавший бритвы подбородок.

Однажды (это было на второй день «страшного театра», как прозвал происходящее Тико) на глазах Амакаву палач оттяпал сыну торговца сразу два пальца. Амакаву не видел, как нож прорубил кости, как отделились пальцы, но слышал хруст и крик теряющего от боли сознание мальчика. Амакаву почувствовал приступ тошноты, камера закружилась перед его глазами, он сделал несколько неровных шагов в сторону горшка, где его вывернуло плохо проваренной пшенкой, которую давали в тот день. Даже не утерев лицо, мальчик шагнул в сторону своей подстилки и, рухнув на нее, сразу же вырубился.

На следующий день он проснулся разбитым, с больной головой. При этом он был уверен, что Тико и остальные, видевшие его слабость и позор, теперь не будут с ним знаться. Но получилось все неожиданно хорошо.

– Ты такой сильный, Грюку-сан, – приветствовал его сидящий у своей решетки Тико.

Амакаву криво улыбнулся, ожидая подвоха. Хотелось пить, и он вспомнил, что оставлял себе полкружки воды со вчерашнего дня. Отыскав глазами кружку, Амакаву дотянулся до нее и сделал пару глотков. Воду следовало беречь, но сегодня он надеялся хотя бы немного освежить лицо, поэтому смочил край своей одежды и начал обтираться, наводя мало-мальский порядок.

– Я горжусь тем, что знаком с тобой, – снова влез в поток его мыслей Тико. – Признаться, после вчерашнего я не спал всю ночь, трясся от страха. А Тахо (ну, которому отрубили пальцы) плакал до утра, только с рассветом и заснул. Да еще этот засранец Касао из деревни Касуги обделался и потом всю ночь бегал к ведру. В общем, ужас что здесь творилось. А ты...

– Что я?! – с вызовом оборвал мальчика Амакаву, заливаясь краской стыда. – С каждым может случиться.

– Нет, не с каждым, – не отставал Тико. – Сначала ты с каменным лицом досмотрел представление до конца, а потом завалился спать и прохрапел до самого утра. Такое под силу только истинному герою. – Тико вежливо поклонился Амакаву, оставаясь какое-то время в согбенном положении. – Наверное, я никогда не научусь спать, когда рядом будут раздаваться крики и плач, – признал он.

– Поживи с мое – привыкнешь.

Амакаву не верил в свою удачу. Все дурное настроение тут же испарилось, точно ночная роса под лучами утреннего солнышка.

В тот день Амакаву был признан героем, и даже слуга раненого парня, этот странный Гёхэй, был вынужден кланяться ему.

«Что будет, когда меня самого начнут резать на куски? – думал Амакаву. – Быть может, я тоже тогда обмочусь и буду выть и плакать. Как же заставить себя не чувствовать боли, не испытывать страха?»

День прошел в воинской славе: все мальчики выказывали Амакаву свое почтение, восхищаясь его доблестью и самоконтролем.

А ночью вновь зажглись огни «страшного театра».

Глава 30

«Страшный театр»

«Страшный театр». Да как его еще назовешь? Уже отгорело небо; правда, мальчики не видели никакого неба, только стены на закате зажигались сначала алым, а затем рыжим, постепенно избавляя мир от излишка жары, утягивая солнечный свет (а вместе с ним и надежду) в христианскую преисподнюю, а может быть, и в сам ад.

С наступлением сумерек то в одной, то в другой камере начали постанывать да похныкивать, точно тюрьма вдруг наполнилась неприкаянными, вечно сетующими на несправедливую судьбу духами. Амакаву хотел было прикрикнуть на ребят, приказывая им держаться как подобает мужчинам и самураям, но вовремя вспомнил, что рядом с ним не только самураи, но и глупые, не обученные хорошим манерам крестьяне.

Когда совсем стемнело, а мальчишеские всхлипывания превратились в нестройную песню печали, в соседних коридорах вдруг послышались ровные шаги идущих в ногу самураев. Тяжелая дверь растворилась на варварский манер, и тут же в коридор с зажженными факелами влетели люди в черном. Сразу стало светло точно днем. Таинственные самураи, на одеждах которых не было ни одного герба, быстро развешивали факелы на стенах, выдвигая настил – коричневый квадрат, на котором обычно производились пытки. На этот раз Амакаву почему-то обратил внимание на то, что тот сделан не из привычных татами, а из полированного дерева. Должно быть, для того, чтобы было легче убирать кровь.

Амакаву скользнул взглядом по спинам строящихся возле помоста самураев и тут же поднял глаза на балкончик над входом, на котором уже наблюдал в прошлые разы хозяев этого представления, или, как он сам окрестил их, его «постоянных зрителей». Балкончик был самым незамысловатым: железные черные решеточки, чтобы «зрители» ненароком не упали вниз, за решетками – подушки для сидения. То, что «зрители» неизменно были закутаны в черные материи, наводило на мысль, что они опасаются быть узнанными. А если так, то действительно ли все пленники непременно должны расстаться с жизнью?

В закутанных фигурах «зрителей» Амакаву виделась возможность спастись бегством или быть отпущенным в награду... за что? Чего именно хотят странные повелители странной тюрьмы? Для чего они мучают мальчиков? И у кого появится хотя бы слабый шанс спастись? Если бы была возможность поговорить с мучителями, быть может, это дало бы хоть слабую надежду договориться.

Амакаву сразу же отверг мысль посулить награду за свое освобождение: были здесь и побогаче, и познатнее – взять хотя бы княжеского сына Тико. Но если не деньги, тогда что? Амакаву не мог похвастаться красивой внешностью, скажем такой, какой обладал раненый самурай (даже про себя Амакаву не мог назвать его имени). Он понятия не имел, способен ли он вообще кому-нибудь понравиться, все равно кому – женщине или мужчине. Понравиться настолько, чтобы его было жаль уничтожать, жаль резать на куски. Чтобы он мог представлять собой какую-то ценность, быть кому-нибудь нужным.

Амакаву облизал пересохшие губы и посмотрел на балкончик, на который как раз в этот момент вышли двое – высокий и маленький, совсем карла. Оба по самые глаза завернуты в черный шелк. Вышли из двери, что сразу за балкончиком. Сейчас Амакаву явственно видел неровный свет, льющийся из-за этой самой двери. Должно быть, снаружи был оставлен пост, охраняющий местных господ во время их любимого развлечения.

Взгляд Амакаву сверлил мучителей, пытаясь проникнуть в их мысли и чувства. Для чего нужно пытать и убивать мальчиков? Только ради удовольствия? Очень даже может быть. Из мести? Но когда человек мстит, он обычно объявляет о своей мести. Нет, определенно, это была не месть. Но что тогда?

Завернутые в черное фигуры приблизились к подушкам, после чего высокий сначала бережно усадил маленького, тело которого сперва отчего-то словно не хотело сгибаться, точно у плохо сделанной куклы. Амакаву подумал, что, должно быть, чтобы узнать цель этих ночных представлений, необходимо узнать, кто мучители. Но как узнать?

Парень невольно скосил глаза в сторону клетки, за которой находился раненый самурай. Полезно было бы перемолвиться с ним словечком, расспросить, узнать его мнение о происходящем в тюрьме, о людях, играющих в такие странные и страшные игры.

Интересно, есть ли среди членов благородных княжеских родов хотя бы один карла? Как будто нет, а если бы и был, Амакаву об этом знал бы, наверное. Такой факт, как карлик в благородном семействе, невозможно скрыть. Почему в благородном, княжеском? Да потому что ни один купчина, а тем более крестьянин, вовек не соорудит такую тюрьму. Каменную тюрьму. Каменную, как замки! Тюрьма в замке!

Обычно во время «представления» Амакаву наблюдал за самими пытками, забывая смотреть на зрителей, но сегодня он решил поступить наоборот.

Высокий сделал движение рукой, подзывая одного из самураев, и, когда тот подлетел к самому балкончику, тихо произнес приказ, выставив перед собой два пальца и кивнув влево. «Ага, два пальца – это вторая камера слева». Амакаву проследил глазами за исполнителем, который, кликнув двух стоящих ближе всех к нему самураев, озвучил им приказ хозяина. Те быстро и резко склонились в поклонах, точно забили лбами по гвоздю, и тут же побежали исполнять приказание.

Вторая клетка слева. Амакаву наблюдал за тем, как они метнулись в правильно понятом им направлении и вскоре вытащили оттуда упирающегося и жалобно стонущего купчонка.

Мальчика тут же раздели, грубо срывая с него одежду, и, разложив на помосте и искусно привязав еще не зажившие руки и ноги к специальным кольцам, принялись бить кнутом. При этом Амакаву невольно обратил внимание, что порющий Тахо самурай держал наготове кнут и вышел сразу же после того, как мальчика раздели и положили на помост, то есть он заранее знал свою роль. Уже интересно. Раньше Амакаву ничего такого не замечал, он вообще думал только о тех, кого били и пытали, не рассматривая самих исполнителей.

Вновь увлекшись экзекуцией, Амакаву чуть было не упустил из вида зрителей, а там было на что поглядеть. Коротышка встал со своей подушки и, подойдя вплотную к решетке, стоял теперь возле нее, ухватившись обеими руками за черные прутья, ну точь-в-точь как сам Амакаву. При этом второй зритель тоже проявлял признаки активности: не поднимаясь во весь рост, он пододвинул свою подушку к маленькому и теперь обнимал его за талию, да так бережно и нежно, как только мать может обнимать любимое дитя. Впрочем, какой же родитель позволит своему ребенку наблюдать такое?!

Амакаву снова вперился в коротышку, но теперь он уже не видел в нем злобного карлика, как раз наоборот. Если снять все эти тряпки, если забыть, что в данный момент происходит внизу, не слышать стоны и вообще перенести картинку в другое место, перед Амакаву был маленький ребенок. Содрогаясь от внезапно посетившей его догадки, Амакаву перевел взгляд на второго зрителя и увидел длинную белую кисть руки с тончайшим запястьем и поблескивающим колечком на пальчике. Несмотря на то, что балкончик находился на расстоянии не меньше семи кэн^[110], он был уверен, что разглядел правильно. Перед Амакаву, он видел это с пугающей отчетливостью, были женщина и ее ребенок.

В этот момент на балкончике произошло шевеление. Закутанная женщина поднялась с колен и, жестом подозвав к себе главного из самураев, ткнула пальцем в сторону Амакаву. Мальчик отпрянул от решетки, но двое самураев уже спешили к нему.

Внезапно Амакаву оставили силы, ноги сделались ватными. Лязгнул замок, и мальчик чуть было не рухнул на руки своих тюремщиков. С заплетающимися ногами и побелевшим лицом он позволил самураям притащить себя на плац, под балкон, где только что пороли купчонка. Амакаву встретился взглядом с глазами закутанной женщины, не ожидая уже ничего хорошего от судьбы. Но из камер-клеток за ним наблюдали другие мальчики, нужно было держаться достойно, вспомнить героев из рода матери, Усаги Фудзико, подвиги отца при взятии Осаки и других укрепленных крепостей. Однако Амакаву мог только трястись так, что зуб на зуб не попадал.

Один из самураев подскочил к нему и, ударив Амакаву ребром ладони по плечу, поставил его на колени. Другой тем временем достал тонкий нож. Приблизившись к стоящему на коленях мальчику, он поднял голову к балкону и, дождавшись кивка хозяйки, медленно пронзил кожу на плече мальчика, погрузив острие на полсуна^[111]. Амакаву чуть не задохнулся от боли, стараясь не орать при крестьянах. Меж тем самурай еще немного утопил нож, покачивая его из стороны в сторону. Амакаву чувствовал одуряющую боль, по его руке текла кровь, а по спине – горячий пот. Не в силах больше сдерживать стоны, он стиснул зубы, мечтая провалиться в обморок. Боль была все сильнее, а сознание не спешило покидать его.

Амакаву хотел уже заорать что есть силы, когда до его слуха донесся голос, звучащий справа от помоста. Не понимая, что именно было сказано, Амакаву заметил, что его палач извлек из раны лезвие, не продолжая пытки и ожидая дополнительных приказаний. Радуясь минутке покоя, Амакаву взглянул на зрительницу, затем проследил за ее взглядом и столкнулся глазами с раненым самураем, который, судя по всему, и остановил представление. Перед глазами плыло, горло пересохло и жгло огнем. В полубредовом состоянии Амакаву глядел на своего нежданного спасителя, впервые за время пребывания в тюрьме называя его настоящим именем – Минору Грюку.

– Прекрасная госпожа, – начал Минору, держась за раненое плечо и почтительно улыбаясь зрителям, – я вижу, что вы женщина, и женщина с прекрасным вкусом, из, я уверен, известнейшего самурайского рода. Я вижу это по вашим изысканным манерам и по тому развлечению, которому вы предаетесь в этих стенах.

Он сделал паузу, наблюдая за реакцией сидящих на балконе. И, поскольку те молчали, продолжил:

– Я хотел бы обратиться к вам с нижайшей просьбой позволить мне занять место этого молодого человека, ибо я должен его благородному отцу. Мое имя Гёхэй, госпожа. Благородный отец Амакаву-сан некоторое время назад подарил мне жизнь, и теперь я хотел бы хоть ненадолго продлить жизнь его сыну.

Произнеся это, Минору встал на колени, склонив голову.

«Почему Минору назвал себя именем своего слуги?»

Нарвавшись на острый взгляд названого братца, Амакаву вовремя закрыл себе рот ладонью, боясь испортить Минору начатую игру. Тот, безусловно, пытается теперь исполнить свой долг перед приемным отцом и его семьей, перед его законным наследником, попавшим в тяжелое положение. Скорее всего, Минору и попал сюда никак иначе, как пытаясь прорваться к плененному Амакаву, чтобы вытащить его из страшной тюрьмы или погибнуть вместе с ним. Амакаву опустил голову, боясь, что хозяева или их самураи, стоящие ближе к плацу, увидят выражение его лица и поймут, что здесь что-то не так.

– Мама, какой красивый самурай! Можно он будет моим мужем? – раздался вдруг над тюрьмой звонкий голос ребенка. – Ну, когда я вырасту? Можно?

И в следующее мгновение маленький зритель сорвал с головы тряпку, встряхнув длинными прямыми волосами со множеством блестящих заколок. Развеселые умненькие глазки девочки смотрели на участников представления с лукавством. Длинная челка по самому краю была подкрашена золотой пудрой, отчего казалось, что лоб маленькой красотки пересекает золотой венчик.

Видя, что ее дочь открыла себя, женщина тоже сняла тряпку с лица, блеснув сказочной красотой божественной Канон.

– Как зовут человека, которому ты обязан жизнью?

– Его зовут Арекусу Грюку, господин Амакаву его родной сын...

– Арекусу Грюку?!

Осиба невольно прикрыла рот ладонью, сдерживая готовый вырваться крик и с ненавистью поглядывая на бледного Амакаву. О, это имя было ей прекрасно знакомо. С каким наслаждением Осиба истребила бы весь род иноземца, из-за которого она в свое время потеряла шанс сделаться женой Токугавы-но Иэясу – нынешнего сёгуна и фактического правителя Японии!

Но маленькая Юкки очнулась, и руки матери оказались связанными. Она не могла нарушить хрупкое равновесие, восстановившееся вдруг в сознании ее дочери. Она не имела права рисковать. Поэтому, приказав вернуть Амакаву в его камеру, она повелела самураям забрать с собой понравившегося Юкки юношу и его слугу, которых следовало помыть, покормить, показать лекарю, после чего поместить под домашний арест в замке.

Все, более она ничего уже не хотела. Улыбающаяся Юкки бежала рядом с красавчиком, заглядывая в его изумительной красоты девичьи глаза с опушкой густых ресниц и посылая воздушные поцелуи.

Глава 31

Павел Пехов

Орден Змеи. Вот ведь странное название. Кто сказал, что змеи могут проникать в прошлое или грядущее? Хотя никто до сих пор как будто не утверждал обратного – кто их знает, змей-то? Кто проследит за благородными извивами их гибких тел, кто прочитает историю земли в узоре и особенно в блеске драгоценных переливов? Никто не проследит, не разберет божественного откровения в пустом чулке скинутой кожи. А жаль...

Павел Леонидович Пехов служил в ордене с незапамятных времен, в основном по своей, медицинской части. Правда, за его особое отношение к ядам случалось ему отправляться в далекие дали с бутылочкой зелья да набором баянов^[112] или просто отравленных игл, чтобы попотчевать тамошних князьев да царьков отборнейшей гадостью, произведенной темным гением их же потомков.

Раньше он мог прийти в прошлое, протащив сквозь коридоры времени хоть саквояж микстуры, хоть целую переносную лабораторию. Всегда получалось, удача за Павла горой стояла. Теперь – нет. Роковая мина, на которую он нарвался в Афгане, лишила его рук и ног, почти украла зрение и чуть было не оборвала жизнь, превратив молодого и талантливого врача в бесполезную чурку.

Впрочем, бесполезным Павел Пехов был только с точки зрения бывших соседей и своей жены, решившей, что ничем уже не может помочь инвалиду, и быстро спихнувшей его в интернат. Здесь бы парню и сникнуть, здесь бы и кликать смерти, пока не докличется, или доползти, перебирая окровавленными культями, до окна и вывалиться из него как-нибудь, размазывая свои гениальные мозги по асфальту.

Но нет же. Вместо интерната, куда упекла было Павла Леонидовича его обожаемая супруга, Пехов был бережно перевезен в главный госпиталь ордена, где ему перво-наперво восстановили зрение, за что он уже был несказанно благодарен. Все-таки не иметь возможности самолично сходить на горшок и поковыряться в носу – это весьма погано, но когда ты вдобавок еще и ни черта не видишь...

Первым, что он увидел, после того как с глаз сняли давно надоевшую повязку, было миловидное личико медсестры с полными, накачанными гелем губками и здоровенной каштановой косой, чем-то напоминающей хвост анаконды. Девушка была не бог весть что, но Павлу она показалась райским видением. Потом Пехов оглядел предоставленные ему апартаменты.

Прямо напротив его кровати располагался огромный, во всю стену, экран компьютера. Вместо привычной мышки пришлось осваивать странную указку на длинной изогнутой проволоке, конец которой следовало держать в зубах. Не самая сложная техника, если разобраться. Человек вообще ко всему может привыкнуть. Первый выход в Интернет, скачивание книги «Три товарища» Ремарка, которую он всегда любил, и самостоятельное прочтение оной вселили в Павла Пехова надежду на то, что он еще сможет жить.

Для того чтобы тело пациента не застывало, ему раз в день делали массаж, после чего укладывали в специальную ванну, где его обрубки массировали струи воды или фонтанчики веселых пузырьков. Врачи следили за прохождением реабилитации пациента, он же осваивал работу на компьютере, радуясь новым возможностям.

Через пару месяцев такой жизни к Павлу первый раз обратились за консультацией по ядам, и он начал подготовку новой смены, радуясь и такой возможности находиться в потоке и быть полезным другим людям. Появились новые знакомые. Медсестра Танечка перешла к Пехову сначала в качестве добровольной сиделки, а затем и как его личная секретарша.

Еще через полгода в ордене была разработана революционная методика отправки в прошлое не тела, а души человека. Техника заключалась в том, что диверсант, отправляемый в прошлое, принимал эликсир ордена и концентрировался на определенном времени и месте, где должен был оказаться, а затем отвечающий за операцию по транспортировке магистр задерживал его тело в привычной для него реальности, позволяя стремящейся навстречу приключениям душе лететь, подобно пуле, вперед, к неведомой цели.

В теории все проходило более чем гладко, на полигоне сотрудники секретной лаборатории демонстрировали аппаратуру в действии несколько десятков раз, но нельзя же проводить такие эксперименты на животных. Нельзя потому, что ни одна, даже самая умная крыса, ни одна собака или даже обезьяна не сумеют четко и в деталях представить себе, скажем, шестой век после Рождества Христова. Необходимо было провести опыт на добровольце.

Стать претендентом на первый в истории ордена полет души без прилагающейся к ней тушки вызвался Павел. Когда во время предварительного собеседования, на которое Танечка привезла Павла привязанным к инвалидному креслу, один из магистров спросил, не боится ли господин Пехов, что за время его отсутствия и пребывания в другом теле его собственное тело может элементарно испортиться, Павел только горько пошутил: мол, в том, что магистр называет телом, уже давно нечего портить. На том и порешили. Конечно, ордену не хотелось терять своего лучшего консультанта, но зато в случае успеха они возвращали себе утраченного было агента, и это оправдывало риск.

С этого дня Павел занялся более глубоким изучением трав, почвы, травматологии и всего, что могло пригодиться ему на месте, когда под рукой не окажется даже самых элементарных антибиотиков и не будет возможности провести мало-мальские исследования крови.

– Когда ты окажешься там, – наставлял отвечающий за пересылку магистр, – твое дело – не мешкая занять любое подвернувшееся тело. Конечно, хорошо, чтобы это был нестарый мужчина. Впрочем...

– Как занять? – пытался выяснить Павел.

– Точно не могу сказать, – нервничал магистр. – Полагаю, со всей силой врезаться в выбранное тело, выбивая оттуда душу. Для того чтобы вернуться обратно, тебе необходимо будет найти наших людей, которые тоже будут искать тебя, прочесывая местность. После выполнения задания они дадут тебе эликсир, и ты передашь им формулы, необходимые для отправки твоей души в ноль координат времени, то есть в точку отправки.

– А когда я вернусь в свое тело, та, другая, душа вернется в свою законную оболочку? – не отставал Павел.

Ответить на этот вопрос никто не мог. Скорее всего, сами не знали. Да и откуда знать?

Первое внедрение было запланировано в двенадцатый век, в Лангедок, Тулузское графство, где Павел должен был спешно осмотреть и по возможности вылечить отравленного неопознанным ядом виконта де Фуа. Павел принял эликсир, после чего вообразил себе средневековую Францию, концентрируясь на окрестностях замка Монсегюр, фотографии развалин которого удалось найти в Интернете.

Его тряхнуло, острая боль знакомо пронзила исстрадавшийся желудок, после чего реальность пошла кругами, похожими на плавающую мишень. Раз – и Павел вдруг ощутил себя золотым шариком, который ворвался в самое яблочко чудесной мишени и несется теперь, пронзая все новые и новые ее кольца, так что дух захватывает.

Какое-то время продолжался полет. Потом картинка сменилась. Павел увидел под собой облака так, словно находился в приземляющемся самолете. Мгновение – и все заволок туман, а потом где-то на невероятной высоте появились береговые очертания, крошечная, точно мультяшная деревенька, лес и горы, горы, горы. Павел внутренне закричал. Реальность приближалась с такой быстротой, что вот уже ветки начали хлестать где-то рядом с тем, что Павел мог бы считать лицом, если бы в этот момент он не был золотым светящимся шаром.

Еще ниже замелькали крыши домов, садики, ограды, промелькнула собака. Он чудом миновал вылетевшую навстречу птицу – страшно было бы вселиться в птицу – и влетел в чей-то двор с увитой диким виноградом беседкой. В воздухе снова нарисовалась знакомая мишень, но теперь она была уже меньше, словно кто-то пытался навести его на правильный объект. Павел подчинился, летя к выбранной цели. Мишень оказалась на спине какого-то мужика. Удар был безболезненным, но ошеломляющим. Павел закричал с непривычки, не сумел устоять на ногах, неловко замахал вновь обретенными руками и рухнул на бочку с дождевой водой.

Павел очнулся, когда какая-то женщина начала поливать ему лицо той же дождевой водой. Он неуклюже попытался дотянуться до собственного лица, чтобы понять, что чудо произошло, но не рассчитал и отвесил себе звонкую оплеуху. Женщина о чем-то говорила. Павел буркнул в ответ, чтобы отвязалась, и та придвинула к нему морщинистое, непривлекательное лицо, вслушиваясь в смысл сказанного.

Павел не знал французского, поэтому решил не рисковать и молчал, оглядываясь по сторонам и решая, как следует поступить. А действительно, как дать знак тем, ради которых прибыл сюда? Не сигнальные же ракеты посылать? Впрочем, никаких сигнальных ракет у него и не было. Что тогда? Что делать? И чего, интересно, ждет от него эта старуха? Кто он? Может ли пойти в дом, рядом с которым находится? Его ли это дом или соседский? И что скажет сосед, если он сейчас вломится к нему?

Догадаться было невозможно, поэтому Павел не нашел ничего лучшего, как сделать вид, что не до конца очухался. Женщина все возилась вокруг него, пытаясь что-то втолковать на непонятном окающем языке, весьма отдаленно напоминающем французский. Она могла быть его матерью, женой или старой служанкой. Он позволил отвести себя в дом, разрешил усадить на застланное старым одеялом ложе, непослушными руками сжал ручку большой глиняной кружки, облился. Доставшиеся ему руки были невероятно сильны и принадлежали отнюдь не лоботрясу, только он, Павел, давно забыл, как именно следует пользоваться руками.

Женщина все хлопотала вокруг, то и дело подходя и задавая вопросы, смысл которых был непонятен. Поэтому, немного посидев и попив молодого винца, он, наконец, осторожно поднялся на ноги и, держась за стену и за стол, сделал первые пробные шаги, после чего опять сел на ложе. «Первое, что следует сделать на новом месте, – это понять, в кого ты превратился», – мелькнуло в голове.

Он помнил, что на улице находится бочка с водой, которую можно использовать как зеркало, но поначалу решил не рисковать, с интересом разглядывая свои огромные ручищи с узловатыми кривыми пальцами, свои тоже здоровенные ноги, которые можно было ощупать, с восторгом ощущая, что все ощущения на месте, свой... Но об этом он сейчас совсем не хотел думать.

Бормочущая старуха мешала ему сосредоточиться, собраться с мыслями. Хотя и ее понять можно: человек – муж, брат, сын или кто там еще – вдруг падает во дворе и после этого не может произнести ни слова, тупо пялясь на нее и явно не до конца отдавая себе отчет, где он находится.

Потом он спал, как и был, в одежде, позволив женщине только стащить с себя вонючие сапоги, спал, впервые за долгое время раскинув руки и ноги, и наутро, вот чудо, у него была самая настоящая эрекция, и он был вынужден бежать на двор в поисках сортира.

Его нашли через неделю жизни на новом месте люди графа Тулузского, которые разъезжали по окрестным деревням, опрашивая народ, не происходило ли у них чего-нибудь странного. Должно быть, кто-то сказал, что плотник Жан допился до того, что вдруг онемел, поглупел и вроде как с трудом передвигается. Плотника Жана тут же отвели к начальнику стражи, одетому в кожаные доспехи с нашитыми на них металлическими бляхами. Долго вглядываясь в широкое глуповатое лицо крестьянина, рыцарь пытался понять, кто перед ним: свихнувшийся плотник или рыцарь его ордена.

Наконец, не придя ни к какому решению, начальник стражи поманил крестьянина рукой, перегнувшись через круп коня, приблизил свое лицо к лицу Жана и, обдавая задержанного крепким перегаром, таинственным шепотом произнес:

– «Зенит» – чемпион?

– Воистину чемпион! – обрадовался Павел.

Начальник стражи крикнул что-то своим людям, после чего те схватили крестьянина и, связав, доставили его в замок.

Первая миссия, которую безрукий и безногий агент ордена с блеском осуществил в Тулузском графстве двенадцатого века, вошла в руководство для подготовки спецагентов, а отвечающие за подготовку операции и непосредственно за отправку Павла Леонидовича магистры получили денежные премии и значительные продвижения по службе. Сам же Павел не мог радоваться перспективе «возвращения домой» – возвращения в родное тело, или, точнее, в то, что от него осталось после взрыва памятной мины. Поэтому с этого дня он жил единственной мыслью: снова «выйти из себя» и хотя бы на малое время обрести руки и ноги – здоровое тело.

Свое второе назначение Паша получил приблизительно через месяц после первого и выполнил его еще лучше предыдущего, в смысле быстрее. У умирающего, к которому был вызван из грядущего Павел, было не отравление, как его изначально информировали дома, а элементарное несварение желудка. Так что, быстро разобравшись с больным – кстати, им оказался знаменитый Мольер, – Павел (а на этот раз он вселился в очаровательного юношу-актера) оттянулся по полной программе. Он получил возможность около десяти дней провести в кибитках бродячего театра и занимался любовью чуть ли не со всеми подвернувшимися под руку дамами, оттачивая на них свои былые умения и знание «Камасутры».

Потом назначения пошли одно за другим, всякий раз доставляя Паше неизменное удовольствие и возможность вновь почувствовать себя полноценным человеком, после чего он снова возвращался домой, к своим обрубкам и подгузникам.

Глава 32

Светильник

Осиба сидела в своей любимой комнате замка, наблюдая за тем, как рядом с ней спит Юкки.

Сначала девочка попросила отвезти ее в зверинец, как она по давнишней привычке называла подземелье замка, где, как и в былые времена, стояли клетки, но только в клетках сидели узники. И когда ее желание было исполнено, Юкки на некоторое время ожила. Ожила для того, чтобы попросить у матери отдать ей пленника Гёхэя в мужья. Это было так странно, что Осиба даже не знала, как ей реагировать. С одной стороны, имело смысл потакать желаниям дочери, раз ей от этого становилось лучше, а с другой – можно ли выдать замуж дочку даймё без согласия на то ее отца? Можно ли вообще выдать замуж шестилетнюю девочку? К чему приведет этот, с позволения сказать, брак?

Осиба поднялась и, отодвинув ставни, какое-то время смотрела на поблескивающие в темноте извилистые канальчики в саду. В воде отражались освещенные замковые окна. Было уже достаточно поздно, но прислуга уже привыкла к ночной жизни замка, поэтому никто толком не спал, ожидая приказов. Осиба подумала, что пришло время попросить себе чаю, после чего можно смело отпустить прислугу, оставив одну служанку.

Но что-то не давало ей покоя. Осиба прислушалась к внутреннему голосу, отпуская сознание, и вскоре лицо ее исказила гримаса ненависти. Ну конечно! В ее подвале до сих пор находился щенок Арекусу Грюку, злейшего врага Осибы, благодаря которому Токугава одержал победу и ей, матери наследника тайко, пришлось выходить замуж за брата Иэясу – Дзатаки, в то время как она метила...

Давным-давно Осиба обещала себе поквитаться с семьей Арекусу, и вот теперь сама судьба привела в ее руки Амакаву. Что же с ним сделать? Убить? Но что, если об этом прознает Гёхэй, который так понравился ее дочери? Он может впасть в уныние, поняв, что не исполнил свой долг, а то и покончить с собой. А если погибнет Гёхэй, не прервется ли тогда целебная магия?

Нет, она не может убить проклятого Амакаву, не может, потому что от жизни этого парня, возможно, зависит жизнь ее собственного ребенка, ее жизнь. Осиба сжала кулаки, вонзая в ладони крепкие красивые ногти. Связана, по рукам и ногам связана красавчиком Гёхэем и его колдовскими способностями. А впрочем, пусть и колдовскими. Если Юкки не проснулась, общаясь с просветленными, пусть просыпается от общения с колдунами. Никто не спросит, каким путем ты пришел к цели, никто не узнает, что было в пути.

Хотя, с другой стороны, образ прекрасного Гёхэя не давал покоя ей самой, и какая разница, что именно влекло ее к этому юнцу: его шелковая кожа, похожие на крылья прекрасной птицы черные смоляные брови вразлет, женские глубокие глаза или стать настоящего воина? Интересно, каков он в постели, этот мальчик, прекрасный, словно сорок вакасю одновременно, желанный до боли и дрожи в ногах.

Осиба поднялась и прошлась по комнате, стараясь не разбудить Юкки. Конечно, дочь попросила его себе в мужья, хороший вкус следует поощрять, ну да ей, Осибе, второй муж без надобности. Разве что... Она рассмеялась такой шаловливой мысли. Интересно, достаточно ли он уже оправился от ран, чтобы переплести с ней ноги? Согласится или начнет ломаться? С другой стороны, он же сам назвал ее прекрасной госпожой. Что он имел в виду, говоря это?

Осиба приосанилась и, выглянув за дверь, попросила служанку присмотреть за дочкой, после чего отправилась в восточный флигель, где слуги разместили юношу. По дороге она встретила офицера стражи, как раз в этот момент производящего обход постов, и, отозвав его в сторонку, заливаясь краской, попросила под каким-нибудь предлогом забрать ненадолго из комнаты слугу Гёхэя. Эта просьба не показалась офицеру странной, так как последнее время Осиба частенько приглашала в замок вакасю, с которыми она и ее служанки предавались наслаждениям.

С замиранием сердца Осиба смотрела из-за угла за тем, как посланный ею самурай выводит из комнаты неказистого молодого слугу, мальчика с длинной челкой. И когда стихли их шаги, она проскользнула в комнату. Света не было, и Осиба не собиралась зажигать его. Тихо, на цыпочках, она подкралась к ложу раненого и, приблизив лицо к темному профилю юноши, втянула ноздрями его запах. Дыхание красавчика казалось ровным – должно быть, он спал после перенесенных треволнений и страданий.

Осиба уже хотела раздеться, но в этот момент юноша зашевелился и сел на постели.

– Не бойся и не поднимай шума.

Госпожа присела рядом с парнем, гладя его по волосам.

– Я не боюсь вас.

Минору попытался подняться, но Осиба остановила его.

– Ты уже играл в постельные игры? – спросила она, сама не зная, какого желает ответа: чтобы юноша оказался очаровательным девственником или более-менее опытным мужчиной. И то и другое могло сулить наслаждение.

– Да, я спал несколько раз с крестьянками моего отца.

Несмотря на протесты Осибы, юноша все же поднялся с постели и зажег светильник. Осиба только и успела, что перехватить его и поставить ближе к дверям, чтобы их тени не привлекали внимание стражи. Юноша стоял перед ней; тонкий и прекрасный, он нежно глядел на Осибу.

– А ты хотел бы поиграть со мной? – спросила она с замиранием сердца.

Происходило что-то неправильное: не так она должна была прийти и лечь в одну постель с Гёхэем, обняв его и согрев своим теплом, она не должна была его ни о чем спрашивать. А теперь...

– Я люблю вас, госпожа...

Минору-Гёхэй задохнулся и вдруг опустился на колени перед прекрасной Осибой, бывшей наложницей тайко, женой даймё Дзатаки.

Осиба отступила на шаг и, развязав пояс, позволила ему золотой змеей сползти с ее кимоно. Она перешагнула через ставший ненужным пояс и сняла с плеч дорогое верхнее кимоно цвета крови, оставшись в более простом нижнем. Юноша, казалось, потерял дар речи, когда Осиба расправилась и с нижним кимоно, оставшись в завязанной на тонкой талии юбке.

– Как вы прекрасны, госпожа! Как вы прекрасны! – только и сумел прошептать Минору-Гёхэй. – Как я сумею доказать вам свою любовь?

– Вот сейчас и докажешь, – засмеялась Осиба, скользнув на постель юноши.

Его раненая рука плохо слушалась, к тому же нетерпение делало свое дело. Минору-Гёхэй подергался какое-то время в плену нижнего кимоно и, наконец, сдался, опустившись рядом с Осибой. Та осторожно распустила шнурки на верхней куртке и штанах юноши, стянула с раненого плеча светлое ночное кимоно и задохнулась, в свою очередь пораженная совершенством линий своего нового возлюбленного.

Более гармоничного и красивого тела ей никогда прежде не приходилось видеть. Совершенно белое, с небольшим рельефом мышц, оно казалось сделанным из тончайшего мрамора, безволосая грудь была украшена парочкой очаровательных розовых сосков, линия живота казалась совершенной, что же до талии, то о такой талии не зазорно мечтать и девушке.

Не спеша и не портя себе тем самым удовольствие, Осиба провела руками по груди юноши, нежно прижала соски, которые под ее пальцами сделались еще более упругими, и, глядя в глаза своему будущему возлюбленному, положила руку на его набедренную повязку. Минору-Гёхей опустил пушистые ресницы и тут же вновь взмахнул ими, а Осиба, плавно скользнув рукой, развязала повязку, выпустив на свободу набухший член.

Не доверяя одним только прикосновениям, Осиба посмотрела на оказавшийся в ее руках любовный жезл, справедливо решив, что о таком произведении искусства, случись правде каким-то образом вылезти наружу, вскоре станут мечтать все известные и пока неизвестные ей дамы, начиная с последней служанки и заканчивая знатными дамами из самых лучших самурайских семей: жены даймё, сёгуна и даже принца.

Изнемогая от страсти, Осиба припала к груди юноши, покрывая ее щедрыми поцелуями. Достигнув заветного скипетра, она почувствовала себя императрицей, пытаясь захватить заветную игрушку губами, в то время как ее очаровательный любовник вдруг словно очнулся ото сна, сильно и одновременно с тем нежно запустив пальцы в ее распущенные волосы.

Их страсть была недолгой, но вымотала обоих.

– Я хотел бы быть достойным вас, моя госпожа. – Юноша нежно целовал грудь Осибы, лаская ее съежившийся от наслаждения сосок. – Я хотел бы любить вас, как любил Будда!

Осиба гладила дивные волосы своего любовника.

– Разве Будда когда-нибудь любил женщин? Я хотела сказать: разве он любил женщин, после того как стал Буддой?

– О да. Эту историю рассказывал мне мой прадед... – Минору вовремя остановился, так как в запале чуть не назвал имя Хиромацу, а это сразу же погубило бы всю игру. – Хотите, расскажу?

– Рассказывай.

Осиба устроилась поудобнее, поглаживая бедро своего любовника и предвкушая новые радости, когда он немножко придет в себя и восстановит силы.

– Однажды Будда отдыхал в тени деревьев вместе со своими учениками, – начал Минору-Гёхэй. – Мимо них проходили куртизанки, и вдруг одна из них увидела Будду и тотчас влюбилась в него: Будда был дивно красив и привлекателен. Не в силах совладать с овладевшей ею страстью, куртизанка бросилась к Будде, расталкивая пришедших послушать его учеников. «Я люблю тебя!» – восторженно закричала она, бросаясь Будде в объятия. «Я тоже люблю тебя», – ответил ей Будда, нежно отстраняя от себя женщину. Его ученики начали переглядываться: еще никогда не было такого, чтобы Будда признавался кому-то в любви.

«Пойдем поскорее в мой дом, где мы будем любить друг друга!» – воскликнула женщина. «Нет, – ответил Будда, – я люблю тебя по-настоящему, а это значит, что я не смогу воспользоваться твоей слабостью. Я еще докажу тебе, что люблю тебя, и тогда мы по-настоящему будем вместе». – «Если ты говоришь, что любишь меня, почему не хочешь овладеть мной прямо сейчас? – возмутилась куртизанка. – Все мужчины, которых я знала, поступали именно так». – «Я уже сказал: мне нужно проверить свои чувства. Но я обязательно приду к тебе, когда действительно буду тебе нужен».

Ученики опасались, что Будда действительно уйдет к куртизанке и бросит их, но этого не случилось. Прошел год, другой, третий. И вот однажды, гуляя по городу со своими учениками, Будда остановился, прислушиваясь к чему-то. «Моя возлюбленная зовет меня! Пришло время, когда я смогу, наконец, доказать ей свою подлинную любовь!» – воскликнул он и побежал по улице в сторону тех самых деревьев, под которыми несколько лет назад встретил куртизанку.

Она действительно была там. Постаревшая, подурневшая, вся в язвах, женщина готовилась умереть на том самом месте, где впервые по-настоящему полюбила. Все ее друзья и родственники давно отвернулись от нее, у бывшей куртизанки не было денег ни на врача, ни на кусок хлеба.

И вот Будда прибежал под дерево и, увидев умирающую женщину, обнял ее. «Я же сказал тебе, любимая: настанет день, когда я приду к тебе, чтобы доказать свою любовь! – целуя ее, ответил Просветленный. – Когда ты была молода и прекрасна, когда у тебя был свой дом и имелось сколько хочешь денег, тебя мог полюбить и возжелать любой. Я же пришел, тогда, когда от тебя все отказались, потому что я по-настоящему люблю тебя! Я люблю твою душу, а не бренное тело!» Сказав это, Будда взял женщину на руки и отнес ее в больницу, где ее вылечили.

Осиба казалась уязвленной.

– Ты считаешь, что истинная любовь – это любовь к душе, а не к телу? Отчего же тогда при нашей первой встрече ты назвал меня прекрасной госпожой? Значит, моя красота тебя все же трогает. Неужели ты думаешь, что тебе было бы приятнее входить в мои пещеры, будь я морщинистой старухой?

– Мне кажется, что тогда я смог бы лучше понять свою любовь, ведь любить красивое тело – это обыкновенно, в то время как находить подлинное удовольствие в общении со старухой или уродиной...

– Ты еще недостаточно вылечился.

Осиба поднялась и, надев на голое тело верхнее кимоно, взяла в узел остальные вещи. Замотать пояс оби без помощи служанки было невозможно, поэтому она просто высунулась в коридор и, заметив неподалеку давешнего стражника, велела ему освободить ей путь, после чего расторопный слуга отправился разгонять дежурившую в это время в коридорах солдатню.

Когда шаги стихли, Осиба с тоской поглядела в последний раз на своего очаровательного любовника, поинтересовалась, не нужно ли прислать ему девяностолетнюю старуху, что с незапамятных времен жила при кухне, и, получив отказ, с достоинством удалилась к себе.

Все существо ее возмущалось предпочтением безобразия красоте, которое только что сделал глупый Гёхэй. Поэтому, желая немножко успокоиться и прийти в себя после полученного оскорбления, Осиба вызвала к себе явившегося за новыми приказаниями начальника стражи и велела ему перебить всех мальчишек, которые были доставлены в ее замок в качестве ночной забавы и теперь сидели в бывшем зверинце. После чего легла спать, и сны ее были чудесны.

Глава 33

Новое задание

Получив назначение в Японию ранней эпохи Токугавы, Павел в течение дня перелистывал электронный справочник по Японии, силясь понять, какие именно травы, применяемые при отравлении, следует искать, оказавшись на месте. Чем именно мог быть отравлен опытнейший агент ордена, находящийся под неусыпной охраной и, возможно, имеющий в арсенале очищающие кровь средства? Сам не имел, так орден не оставил бы его без помощи и поддержки.

Немного смущало отсутствие в Японии скотоводства, так как первая помощь при отравлении – молоко, имеющее абсорбирующие свойства. Впрочем, отравленный агент имеет статус князя, следовательно, была бы нужда, может заполучить и женское молоко. Эка невидаль – баб подоить. Бабы во все времена исправно рожали, а стало быть, целебный эликсир, нейтрализующий яды, всегда был под рукой.

Павел порылся в энциклопедии ядов, но так и не понял, произрастает ли в Японии крушина, кора которой также могла излечить отравленного. Хотя, с другой стороны, судя по характеру почвы, возможно, там можно было отыскать кровохлебку. Что еще? Уголь из печки. Нет печки – из костра. Неприятно, конечно, но зато во все времена выручал.

Он снова поглядел в энциклопедию и, обнаружив, что, оказывается, для своих нужд жители повсеместно использовали глиняную посуду, расплылся в довольной улыбке. Будет у него даймё Кияма жрать ложками глину, а потом срать глиноземом, перемешанным с отравой. И пущай срет на здоровье. Что еще? Обильное питье, причем пить зеленый чай (он вообще от всех болезней) и рисовый отвар – и противоядие, и обволакивающее средство. Если температура – а как в таких делах без нее? – растирать тело уксусом или водкой.

Насчет наличия в Японии семнадцатого века уксуса он был не уверен, зато в существовании рисовой водки – саке – сомневаться не приходилось. Так что вроде как все складывалась не так погано, как это можно было себе поначалу вообразить.

Другое дело, что магистр, отвечающий за состояние туннелей времени, то и дело присылал Павлу устрашающего содержания эсэмэски о якобы прогрызенных, или, точнее сказать, словно проточенных астральной молью, туннелях времени. По словам паникера, тот туннель, который как раз должен был вывести Пашку в токугавский сёгунат, был в невероятно плохом состоянии.

Магистр кинулся созывать срочную комиссию с целью расследовать, что на самом деле произошло на этом отрезке астрала, но в ордене ему особенно никто не доверял, так как означенный магистр имел склонность рисовать все в черном цвете и ежеминутно предсказывать конец света. Поэтому Павел с деланым вниманием выслушал комментарии орденского кликуши и тут же благополучно забыл обо всем. Еще не хватало, чтобы из-за дурацких проверок там, в Японии, загнулся один из лучших агентов ордена, а у него, у Пашки Пехова, сорвалась командировочка, в которой он хотя бы ненадолго сможет вновь сделаться нормальным человеком.

Несколько раз за это время его проведала сердобольная медсестра Танечка, которая последнее время прикипела к страдальцу – клещами не отдерешь. Впрочем, Павел подозревал, что девицу более всего в этой истории привлекает как раз не он сам, рубаха-парень, с которым можно поговорить на любую тему, который всегда с удовольствием выслушает девичьи секреты и даже посоветует что-то не самое глупое. Ах, если бы это было так! Но последнее время Павел серьезно начал подозревать, что девушку интересует не он сам, а его все усиливающееся положение в ордене. Еще бы, безногий и безрукий калека, не способный обслужить себя в мелочах, отвечал за подготовку других агентов и – вот же чудо из чудес! – сам находился на положении самого лучшего и перспективного спецагента ордена.

А ведь это какие бабки! Конечно, содержание Павла, со всеми его навороченными компьютерами и насыщенной электроникой комнатой, влетало в немалую копеечку, но на счет Пехова регулярно поступали совсем не мизерные суммы, так что, если бы Танька заполучила себе страдальца горемычного, у нее появилась бы реальная возможность жить королевой, в свое удовольствие, и ни о чем особенно не задумываться.

Учитывая все это, Паша Таньку, понятное дело, не гнал: кому же не льстит внимание дородной девки с темной косой в руку толщиной, с накачанными гелем алыми губками и огромными, синими с поволокой глазами? С другой стороны, и слишком близко к своей персоне не подпускал, опасаясь, что задурить буйну голову почти беспомощному мужику эдакая краля может за милую душу, а расхлебывать в случае чего придется ему.

Тем не менее сразу же после первых опытов Павла заняться сексом во время нахождения в чужом теле его елда каждое утро начинала свое героическое становление, приветствуя новорожденное солнышко и устраивая побудку самому спецагенту. При этом – вот ведь парадокс – правду говорят, что если Господь что-то отбирает, то уж в чем-то другом одаривает с избытком. Каждое утро стояк вздыбливал одеяло несчастного калеки, возвышаясь над ним точно обелиск, при этом неуемный член иногда становился вровень с культями, а временами и вырастал даже сверх положенного. Но если здоровым человеком Павел без особых проблем справлялся со своим развоевавшимся дружком, то в теле калеки ему приходилось несладко.

Во время одного из таких нелегких для Пехова подъемов в его апартаменты тихой сапой прокралась Танечка, в присутствии которой предатель-член, казалось, вырос еще больше. Глаза с поволокой лизнули лицо не соображающего со сна Павла, блеснув из-под пушистых, совершенно черных ресниц блудливой синью. Втянув в себя запах созревшего мужика, Танечка глубоко вздохнула, отчего ее девичья грудка четвертого, призового размера поднялась. Несколько секунд или вечность девушка смотрела в глаза заранее сдавшему свои позиции Пехову, после чего приблизилась роковой волной, отбросив одеяло и накрывая инвалида шестидесятикилограммовой лавиной страсти.

Глава 34

Ночной замок

Юкки очнулась ночью в комнате своей матери. Впервые за долгое время ей удалось открыть глаза и, увидев что-то знакомое, не потерять это «что-то», зацепившись за него взглядом. Это было странно и одновременно волнующе, словно она наконец-то вернулась домой. Откуда? Надолго ли?

Юкки повернулась и увидела спящую у дверей служанку. Должно быть, мама приказала ей лечь рядом с дочкой, чтобы та была под присмотром. Девочка снова легла на спину, смотря в потолок. Когда придет мама? Где она вообще?

Юкки поднялась и, поддерживая полы ночного кимоно, тихо встала на ноги. Прокравшись мимо служанки, с замиранием сердца приоткрыла сёдзи. В коридоре было темно, но справа из-за поворота желтел свет фонарика стражника. На какое-то время Юкки застыла, собираясь с мыслями. Наверное, правильнее было бы разбудить служанку и потребовать, чтобы та немедленно отвела ее к маме, но...

Юкки усвоила более чем хорошо, что ее пребывание в знакомом, привычном мире могло закончиться в любую минуту, и тогда она либо падала крошечной жемчужиной в черную пустую раковину непроглядного сна, откуда не было выхода, либо перед ее глазами вдруг появлялись горящие круги мишени, вроде тех, в которые стреляют лучники на праздниках, и тогда она превращается в одну из таких стрел и летит навстречу неизведанному. Куда? Зачем? Как долго это может продолжаться? Вопросы без ответов.

Нет, она помнила свои пробуждения – пробуждения от страха, восторга или любопытства. Она помнила красный цветок, который вдруг раскрылся на безволосом, блестящем от пота теле незнакомого мальчика. Странно, алый, пленительный цветок раскрылся после того, как в это тело врезалось нечто блестящее. Юкки тогда вздрогнула и проснулась, захваченная дивным зрелищем. Она просыпалась всякий раз, когда на людях вырастали удивительные цветы, когда по их спинам начинали змеиться алые живые ручейки, или когда она слышала непонятный и одновременно с тем будоражащий шепот и стоны из материнской комнаты.

Иногда Юкки просыпалась просто так, ночью дома или во время молитвы в храме, но тогда ее воображение, не захваченное больше ничем, гасло, теряя интерес к окружающему миру, и девочка вновь тонула брошенной в омут жемчужиной, чтобы, сверкнув последний раз таинственным перламутром, быть поглощенной ракушкой-тюрьмой. Тюрьмой!

Юкки задумалась и, добравшись до черной лестницы, спустилась к бывшему зверинцу, где ей удавалось очнуться чаще, нежели в других помещениях замка. Внутреннее чутье или неосознанная память влекли ее в правильном направлении, так что она умудрилась обойти все существующие в этой части замка посты и, спустившись к тюрьме, тихо проникнуть на балкончик, откуда они с матерью обычно наблюдали за ночным представлением, на котором часто распускались диковинные алые цветы.

Вопреки ожиданию, Осибы там не было, но девочка была рада уже и тому, что прошла такой долгий путь, ни разу не потеряв контроль над собой. Ее волновали мягкость и одновременно с тем надежность белеющих под ногами татами, а когда коридор закончился и началась лестница, холод каменных ступеней обжег ее босые стопы, принося новое полузабытое ощущение. Маленькая Юкки купалась в запахах человеческих тел, слабо доносящихся до нее, когда она проходила мимо спален с чуть приоткрытыми фусима; на мгновение ее насторожил запах чеснока рядом с комнатой стражи, и тут же она учуяла запах страха, боли и отчаяния, доносящийся со стороны тюрьмы.

Выбравшись на смотровой балкон, девочка села на одну из подушек, стараясь быть максимально незаметной. Внизу, в коридоре, горел свет – несколько дежурных факелов, помогающих стражникам наблюдать за узниками. Юкки поглядела в сторону клетки, в которой раньше сидел красавчик Гёхэй, и увидела там другого мальчика, того самого, которого называли Амакаву. При воспоминании о любимом, как Юкки решила называть красавца-самурая Гёхэя, девочке сделалось томно и приятно, захотелось выпить зеленого чая, глядя в его глубокие, блестящие глаза, показать свое новое кимоно или даже станцевать храмовый танец, который перед болезнью она разучивала с матерью.

Девочка посмотрела на Амакаву и вдруг поняла, что он тоже смотрит на нее. Мальчик не просто смотрел, а, казалось, прожигал ее взглядом. От страха, что он может выдать ее стражникам, Юкки встрепенулась и хотела уже бежать, но тут пространство вокруг нее закачалось, завибрировало, и перед глазами появилась знакомая красноватая мишень. Девочка попыталась закрыться рукавом, чтобы не видеть манящих ее кругов, но знакомая тяжесть сдавила плечи и грудь, мешая дышать и словно впечатывая несчастное детское тельце в пол.

Не в силах сопротивляться, Юкки упала на подушки, больно ударившись головой о перила балкончика, в то время как ее душа золотой стрелкой вылетела из тела и, врезавшись в огнедышащую мишень, вдруг не полетела, как обычно, по бесконечным коридорам, а врезалась во что-то плотное. Это было так странно, что Юкки тотчас замахала руками, пытаясь освободиться, но только рухнула на каменный пол камеры и потеряла сознание.

Обморок длился недолго. Первое, что с удивлением обнаружила Юкки, – на ней было не ее привычное ночное кимоно белого цвета, а грязное коричневое кимоно с черным поясом, какие обычно носят самураи сёгуна. Это было так странно, что Юкки не сразу сообразила, что ее руки, ноги и вообще тело тоже какие-то необычные.

– Очередной сон, – решила девочка, осматривая вонючую камеру. – Да еще и решетка закрыта, – констатировала она. – Дурацкий сон.

Девочка хотела уже подняться и более подробно исследовать пространство нового сна, как вдруг обнаружила, что все это время ее правая рука сжимала длинный нож.

– Забавно.

Она посмотрела на нож в своих новых руках, и тут же плечо ответило ей острой болью, от которой у Юкки выступили слезы на глазах, а нож выпал из рук. Сжавшись в комочек, она сидела какое-то время, думая о том, что это несправедливо – вот так страдать от чужих ран и что из этого сна нужно как можно скорее выбираться.

Неожиданно за тюремной дверью послышалось какое-то движение, и в коридор ворвались сразу несколько самураев в черном, обычно участвовавших в ночных представлениях. Следуя указаниям начальника стражи, они быстро распределились по коридору, после чего два самурая отворили дверь в камеру, находящуюся напротив той, в которой сейчас сидела Юкки. Сверкнули сразу два меча, раздался истошный крик, потом другой, и в следующее мгновение все закончилось.

Со своего места Юкки не могла видеть, как именно умер крестьянский сын, привезенный в замок в этот день, не видела его выражения лица, но все и так было понятно. Один из палачей вышел из клетки сразу же после смертельного удара, его меч из серебряного сделался алым. Другой нанес еще несколько ударов, должно быть, расчленяя труп.

В соседних камерах начали кричать и плакать напуганные узники, другие самураи уже открывали клетку со вторым крестьянином, которого на этот раз вытащили в коридор. После этого один из самураев велел ему встать на колени, а когда тот отказался, рубанул сплеча, как обычно колют дрова, рассекая несчастного пополам, так что голова, левое плечо, половина торса и обе ноги оставались еще несколько секунд стоять, в то время как правая рука с частью грудной клетки отвалилась, разрывая живот, откуда вывалились, смачно шлепнувшись об пол, кишки.

В тот же момент двое самураев подлетели к ее камере, в замке повернулся ключ, и не помнящая себя от страха Юкки вскочила на крепкие мальчишеские ноги, нанося удар в горло первому же из нападавших. Перед глазами замелькала красная мишень. В лицо Юкки брызнуло горячим, когда она высвободила нож. Мишень полыхнула огнем, грозно шипя и искрясь. Юкки заняла оборонительную позицию, уже понимая, что сейчас умрет. Она сделала слабый выпад, меч противника ударил по ее ножу, больно выбивая его из руки.

В следующее мгновение девочка увидела над своей головой занесенный меч, и тут же ее душа золотой стрелкой вылетела из тела и проскользнула мимо убийц. Напоследок Юкки умудрилась обернуться и увидеть, как падает на пол отрубленная голова Амакаву, на лице которого все еще можно было прочесть ее удивленный взгляд.

Не медля больше ни секунды, Юкки нырнула в красную мишень, пробивая ее в самом центре, но ей снова не удалось скользнуть в спасительные коридоры, так как она столкнулась с очередным препятствием. Перед ней снова была решетка, мало этого – кто-то пребольно схватил ее за волосы и теперь тащил куда-то по окровавленному полу. Перед глазами снова возникла не успевшая до конца исчезнуть мишень, но девочка никак не могла вылететь из пленившего ее чужого тела. Посмотрев в пол, она увидела ноги – грязные ноги мальчика, в теле которого оказалась, и ноги мужчины в стоптанных, но чистых сандалиях.

Самурай сильнее потянул ее за волосы, обнажая меч. Перед глазами настойчивее замигала красным огнем мишень. Не раздумывая, Юкки снова кинулась к спасительным кольцам, влетев в них за несколько секунд до того, как палач пронзил ее временное пристанище мечом.

На этот раз Юкки очнулась лежащей на подушках, ее голова болела, как после удара, и к ней с длинным, алым от крови ножом приближался сам начальник стражи. Юкки надсадно завизжала, с удивлением узнавая свой собственный голос, после чего, лишившись остатка сил, обмякла на руках у заметившего ее на балконе и пришедшего на помощь самурая.

Побоище было моментально остановлено, и по приказу начальника стражи один из самураев побежал к хозяйке – докладывать ей о необыкновенном происшествии в зверинце.

Глава 35

Только вперед

– Инструкцию по возвращению помнишь? – спросил копошившийся рядом с Павлом магистр, отвечающий сегодня за отправку.

– Угу. Наизусть, – нетерпеливо заерзал в кресле с проводками Пехов.

– К кому послан, не забудешь? Имя-то больно сложное, как бы чего не...

– Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми, член Совета регентов Японии из династии Фудзимото, глава даймё-христиан Японии, – без запинки протараторил Пехов. – Ну что вы меня постоянно проверяете? Все я давно уже выучил, все знаю. Давай эликсир, и я побег.

– «Я все знаю, разумею, под столом сидеть умею», – съязвил магистр, в который раз проверяя прикрепленные к голове Павла датчики. – «Если б знала, разумела, под столом бы не сидела». Сами как себя чувствуете? Уверены, что к телепортации готовы?

– Дежурный по геморрою к отправке в Японию готов! Да куда хочешь готов, начальник! Сегодня в Японии народ починяем, завтра в Австралии, а затем и... – махнул культей Павел.

– Хорошо, хорошо. Рад, что у вас приподнятое настроение.

Он похлопал Пехова по плечу и, наконец, разрешил ассистентке дать агенту эликсир.

– На всякий пожарный: с кем еще в Японии можете выйти на связь?

– Алекс Глюк, чел из Питера. Местные будут называть его Арекусу Грюку. А если я того... не найду Кияму? Или найду, но он не даст мне порцию на обратную дорогу? – сделав глоток отвратительного на вкус зелья, поинтересовался Пехов.

Голова магистра мгновенно ушла в плечи, глаза остекленели. Остальные участники отправки замерли.

– Вы о чем думаете, Павел Леонидович?! – наконец нарушил молчание магистр. – Вы должны концентрировать свое сознание на пункте назначения, мать вашу так! Алла Александровна, не давайте ему эликсир, голубушка, спецагент не готов.

– Да выпил я уже ваш эликсир, сейчас полечу.

Перед глазами Пехова запульсировала знакомая мишень. Губы привычно зашептали код назначения: тысяча шестьсот шестнадцатый год, провинция Хиго, деревня Миясу. Считалось более благоприятным перемещаться в небольшой населенный пункт, где хоть и не в первую секунду удавалось отыскать подходящее тело, но зато была надежда, что сразу же после преображения удастся какое-то время отсидеться, пока тебя не найдут те, кто непосредственно и оформлял приглашение.

– Так что там насчет обратного билета? – продолжая наблюдать мишень, спросил Пехов.

– Мы отправляем в прошлое душу, а не тело, а у души нет карманов, в которые можно было бы положить пузырек с эликсиром, Паша, – затараторил магистр, осуществляющий психологическую подготовку спецагентов. – Так что если вы не отыщете Кияму или отыщете, но по какой-либо причине не сумеете получить от него обратный билет, то вам останется искать орден Змеи или... Или жить там.

Глава 36

Старик-крестьянин

Мишень запульсировала с новой силой, пыхая огнем и словно призывая Павла наконец вырваться из бесполезного, изуродованного тела. Спецагент напрягся, ощущая на себе давление атмосферы, которая вдруг сошла с ума, стараясь втиснуть его поглубже в кресло; все его оставшиеся мышцы напряглись, пространство ходило ходуном, по лицу тек пот. Павел застонал, понимая, что еще немного – и его жилы не выдюжат.

В следующее мгновение пространство выстрелило им в пульсирующую мишень. Тело Пехова дернулось в последний раз и застыло в кресле с выпученными от боли красными глазами и повисшей на губах слюной. Сам же Павел, на скорости пробив собой сияющую всеми цветами радуги мишень, скользнул в коридор времени.

Все шло как всегда: он просто летел выпущенной пулей сквозь время и вопреки его движению, отчего скорость воспринималась поистине захватывающей. Несколько раз Павлу казалось, что вот-вот закончится дыхание или ошалевшее от происходящего сердце подведет в самый ответственный момент, но никакого сердца и никаких легких у него уже не было, поэтому все прошло более или менее удачно.

Когда картинка сменилась и он оказался в небе, где внизу сквозь прорези сероватых облаков виднелся кусок географический карты, Пехов резко пошел на снижение, сперва потонув в тумане влажных облаков, а затем, вдруг вырвавшись, на все возрастающей скорости припустил к земле. Поначалу ему показалось, что под ним степь с зелеными пригорками, на которых произрастали одинокие кустики чахлого вереска, так что он забеспокоился, туда ли его забросило. Потом осознал, что он еще достаточно высоко, а следовательно, все, что находится на земле, представляется ему в уменьшенном виде.

Еще мгновение – и он увидел игрушечные домики с садиками, озера, ровные прямоугольники зеркальных рисовых колей.

Еще ближе.

Возникла мысль: «Если Кияма – христианин, возможно, что он не вегетарианец, как остальные; следовательно, его можно покормить куриным бульоном. Прекрасное средство против отравления, также пригодное для общего восстановления организма после тяжелой болезни».

Мысль отвлекла от реальности, и Павел чуть было не сбил флажок с непонятным гербом у одноэтажного ухоженного дома. Хотя мог ли он это сделать, не имея тела? Скользнул по отвесной, потемневшей от времени крыше с загнутым краем, перемахнул через водосток, слетел во двор, мастерски обошел спящего на лавке пса, который как раз поднял морду, должно быть, чувствуя в воздухе что-то необычное. Правильно сделал, что обошел животинку, а то лечи потом Кияму, не имея ни рук, ни ног, ни возможности как-то объяснить существо дела.

В воздухе вновь призывно засветилась мишень. Павел бросился к ее спасительным кольцам, влетел во что-то плотное и мгновенно застрял в нем. Крестьянин оступился, точно кто-то пнул его в спину; размахивая руками, он переступил через ведро с сорняками, которое перед этим собирался отнести в компостную яму, и, грохнувшись, растянулся на только что прополотой клумбе, смяв щекой единственное украшение сада – белую королевскую лилию.

Но в следующее мгновение произошло странное. Перед глазами Павла снова заблестели огненные полукруги, и он привычно рванулся к ним, оставляя позади себя сраженного внезапным инфарктом садовника.

Павел снова увидел сад и красную раскаленную мишень. В следующее мгновение он рванул к ней, врезаясь в новое тело и начисто выбивая из него не подготовленную к подобной интервенции душу.

Глава 37

Новое тело

Врезавшись в пылающую мишень, как опоздавший пассажир в уже закрывающиеся дверцы последнего поезда, Павел ощутил толчок, и в следующее мгновение его качнуло. Не удержав равновесия, Пехов влетел в стену дома, пребольно ткнувшись в нее носом и тут же осев на циновку. По губам и подбородку потекло горячее, соленое. Паша утерся рукавом, с радостью отмечая, что одет в широкий светлый балахон с завязками сбоку. Взглянув на красную полосу на рукаве, он почувствовал неладное. В самой руке что-то было не так – необычно и одновременно с тем...

Но он не успел сообразить, чем именно его так поразила новая рука, не успел ничего: ни отдышаться, ни осмотреться, ни добраться до какого-нибудь водоема, чтобы поглядеть на свое отражение, ни даже ощупать себя.

Где-то за полупрозрачной стеной дома, в котором он оказался, были слышны голоса на незнакомом языке. Разговаривали женщины. Павел напрягся, услышав шаги и увидев тень на сёдзи. А в следующий момент стена поехала в сторону, как дверка в купе поезда, и на пороге возникла исполинская бабища – метра три в высоту.

Ожидая увидеть все что угодно, но только не такое чудище, Павел невольно закричал, причем его собственный, неожиданно писклявый голос так поразил спецагента, что он забыл испугаться, когда великанша присела, протягивая к нему руки-грабли.

– Живым не дамся! – выкрикнул Пехов и попытался улизнуть от монстра.

Но куда тут денешься? Гигантская женщина заслонила собой единственный доступный проход. Пехов огляделся в поисках какого-нибудь оружия, но в комнате вообще ничего не было. Зато он заметил, что потолок над ним тоже очень высокий, а сам дом – огромный и пустой. То есть совершенно пустой, как спортзал после ремонта.

Женщина что-то застрекотала, подкрадываясь к Павлу.

«Господи! Куда же меня занесло?!»

Он попытался увернуться, но запутался в надетой на него хламиде и упал бы, не подхвати его великанша. Обхватив спецагента своими ручищами, великанша победно прижала его к груди, на мгновение показав кривые желтоватые зубы.

«Сожрет», – мелькнуло в голове Пехова.

Он уже изготовился нанести удар лбом в нос великанше, как вдруг произошло нечто еще более ужасное. На пороге возник плешивый великан с хищными раскосыми глазками, длинным лицом и маленькими усиками, как у китайского императора. Челюсть великана постоянно двигалась – должно быть, он что-то ел на ходу. Великан что-то сказал женщине, и та, нимало не пытаясь защититься от Павла, начала стирать кровь с его лица, плюя при этом на неведомо откуда взявшуюся в ее руках тряпицу и затем обтирая его физиономию. При этом она без умолку говорила, втолковывая что-то второму великану и одновременно с тем то и дело обращаясь к Пехову. Голос женщины при этом делался нежным и обволакивающим, словно она говорила не с человеком, а с кошкой.

Поняв, что его пока никто не собирается есть, Павел немного успокоился, собираясь с мыслями и пытаясь понять, чего от него добиваются. Все-таки отсутствие языка – это минус.

Между тем женщина встала, поднимая над полом и самого спецагента. Павел хотел было протестовать, но вовремя взял себя в руки, понимая, что с двумя великанами ему все равно не справиться, а если не паниковать, потом можно будет осмотреться и разработать план побега. Необходимо было как можно быстрее разобраться, в чье тело он, собственно, влетел, в какой мир попал, и дальше уже действовать по обстоятельствам.

Хотелось есть – должно быть, тело, в котором он находился, почувствовало приближение обеда. Павел прильнул щекой к плечу несущей его женщины, думая, что маразм крепчает, и, если женщины будут таскать мужиков на руках, вскорости начнется светопреставление. Впрочем, кто сказал, что он влетел в мужское тело?

Павел напрягся и, высвободив руку, изловчился и сунул ее себе между ног. При этом ему пришлось дотронуться до здоровенных грудей женщины, и это ему отчего-то понравилось. Рука скользнула под надетый на него балахон, какое-то время продираясь через прижатые между им и великаншей ткани, пока не обнаружила искомое. И – о ужас – под балахоном на нем не было трусов!

Женщина немного отстранила от себя Павла, пытаясь понять, отчего тот вертится, в то время как ее муж вдруг ни с того ни с сего схватил спецагента и, омерзительно скалясь, начал подбрасывать его вверх. Увидев, что земля уходит все дальше и дальше, Паша истошно заорал и вырубился.

* * *

Второй посол из Эдо от князя Дзатаки был еще более вежливым, чем первый. Ну просто не посол, а торговец сладостями^[113]. Он так долго кланялся Осибе, то и дело застывая в согбенной позе, так нежно льстил ей, что княгиня поняла: все кончено. Ее руки похолодели от страха, глаза погасли.

В изумительном деревянном ларце, покрытом лаком, Осиба нашла вежливое письмо от мужа, который снова просил ее вернуться к нему.

«Официально Дзатаки просит только два раза. На третий он является сам и берет просимое силой, – шевельнулось в голове женщины. – Вот откуда этот вежливый тон, эти приторные комплименты».

Дзатаки придет сюда со своими самураями и силой заберет жену в Эдо. Силой разлучит ее с маленькой Юкки, которую он считает сумасшедшей. Зачем в ставке сёгуна больной ребенок? Зачем в семье второго в государстве лица маленькая беспомощная Юкки? Девочка, которую нельзя будет ни гостям показать, ни замуж выдать?

Конечно, она будет защищать своего ребенка, будет просить мужа взять дочку с собой. Неважно, станет ли малышка принимать участие в совместном богослужении, присутствовать на смотрах самураев, официальных встречах, просмотре храмовых танцев. Пусть она не будет участвовать в светской жизни, но пусть она живет где-нибудь поблизости, в тайных комнатах замка, да хоть на половине слуг. Только пусть будет рядом со своей мамой.

Осиба с трудом дождалась, когда посланец отобьет свой последний поклон и удалится в предоставленные ему и его людям комнаты замка, чтобы отдохнуть там и прийти в себя после долгой дороги.

Осиба знала, что, если она откажет и на этот раз, если завтра не поедет вместе с придворным мужа, очень скоро ее потащат в Эдо силой. Сколько времени можно тянуть с ответом? Очень мало. Сразу же после того, как посланник доберется до Эдо (три дня пути), Дзатаки сорвется с места сам или пошлет за ней самураев. Шесть дней. Не много.

Осиба застыла на месте, вглядываясь в видимую только ей даль, словно пытаясь найти там ответ. Конечно, можно было отправиться к сыну в Осаку и попросить убежища в самом укрепленном замке Японии. Но примет ли он мать, даже после всего того, что она для него сделала? Захочет ли в открытую биться с кланом Токугава? Согласится ли развязать ради нее войну? Войну не тайную – явную?

Осиба поднялась с места, оправила похожее на змеиную кожу кимоно, вышла из комнаты и, спустившись на первый этаж, оказалась в саду. Ее лицо пылало внезапным озарением, хотелось бежать или хотя бы ходить, двигаться – все что угодно, только не сидеть на месте.

Конечно же, она, Осиба, развяжет открытую войну с кланом Токугава. Войну, о которой давно мечтал Хидэёри, в которой на их сторону встанут все те, кому ненавистно правление свалившегося им на головы сёгуната. Подумаешь, сёгун! Ее первый муж, Хидэёси, тоже мог стать сёгуном, и стал бы, согласись старый сёгун официально усыновить его^[114]. Но последний был мерзким, несговорчивым стариком, который нипочем не согласился бы принять к себе в семью сына простого крестьянина. Пришлось Хидэёси становиться тайко. Сёгун, тайко – какая разница? Главное, что он был первым человеком в Японии.

Христиане недовольны нынешним сёгунатом, христиан притесняет двуличный Токугава Иэясу. Христиан в Японии превеликое множество, так что, если хотя бы половина из них решится на мятеж, Японию можно будет залить кровью.

Кровь – вот тот таинственный эликсир, то чудотворное снадобье, которое воскрешает ее дочь, заставляя Юкки хотя бы ненадолго выбраться из плена снов и быть самой собой. Мало крови – малое прозрение; много крови, неиссякаемая река крови – и Юкки будет с ней всегда. Юкки очнется, будет прежней, еще лучше, и тогда, даже если им придется проиграть, перед своей казнью она объяснит все как есть, предъявив Дзатаки здоровую дочь.

Сможет ли он казнить ее после того, как узнает правду? Казнить за смерть никому не нужных самураев, места которых в мгновение ока почтут за честь занять бесхозные ронины? Что-что, а люди никогда не кончаются – это она знала доподлинно. Казнит ли он ее тогда? Да если и казнит, ее жизнь – ничто, танец бабочки над крышей горящего дома, а смерть... Смерть всего лишь избавляет от страданий.

Приняв решение, Осиба продиктовала несколько секретных писем: Хидэёри, который должен был как можно скорее напасть на отдаленные замки приверженцев нынешнего режима, и в первую очередь на замок Грюку, а также нескольким даймё – с предложением присоединиться к заговору. Все послания были вручены гонцам и отправлены в тот же день. Кроме этого, Осиба велела задержать посланца Дзатаки и его людей, которые с этого момента официально считались ее гостями.

Начало открытой войне было положено.

Глава 38

Все сначала

Кошмар из кошмаров! Натуральный кошмарище! Лучший агент ордена Змеи, спецагент Павел Пехов, провалил данное ему задание и теперь, по всей видимости, навсегда застрял в чужом теле! Мало того (теперь он это наконец-то просек), в теле ребенка! И как в такой ситуации можно лечить отравленного даймё Кияму, который, возможно, где-нибудь под боком и ищет его как иголку в стоге сена?! А он!.. Павла передернуло.

Он сидел на постеленной ему прямо на полу тряпке, переживая провал операции и новое унижение. Только что великанша (теперь он уже разобрался, что это его мать, то есть не его, Павла Пехова, мать, а мать ребенка, из которого он, подонок, за здорово живешь выбил душу), нежно обняв бесштанного спецагента, практически насильно всунула ему в рот свой вонючий сосок. При этом Павел отбивался, сходя с ума от отвращения и унижения, но жрать все равно пришлось, так как, кроме потной груди, ничего другого ребенку за завтраком не изволили предложить.

«Сколько же мне лет? – спрашивал себя Павел, не находя точного ответа. – Должно быть, год или даже меньше.

Он ходил и даже бегал, время от времени позорно теряя равновесие и плюхаясь на многострадальную задницу, или, не умея рассчитать собственную скорость, влетал куда-нибудь, точно потерявший тормоза внедорожник. Впрочем, все эти умения обязательно придут, нужно только дожить до того времени, когда можно будет самостоятельно выйти из дома и попытаться добраться до Киямы или Алекса Глюка. Других имен членов ордена ему не сказали, так как существовала опасность, что, попади агент в плен, он мог бы под пытками выдать остальных.

* * *

По полю с бешеной скоростью летела белая кобылица, весело стуча копытами, и ржала так, словно впервые выбралась на свободу. Поднимающееся на небо утреннее солнышко с любопытством смотрело на безрассудную молодую лошадку, недоумевая, что с ней такое произошло. Предположить, что злая оса в попу укусила? А чего тогда кобылица радуется?

А кобылка радовалась тому, что она молодая белая кобылица, что у нее длинная, развевающаяся на ветру грива, что ноги ее не ведают усталости, а мышцы поют. Радовалась, что можно просто бежать, рассекая ветер, бежать, не думая ни о чем и упиваясь своей силой и удалью. Что рядом нет докучных нянек и строгих самураев, не нужно заниматься с учителями и можно не скучать на долгих придворных церемониях или во время торжественной службы в храме. Белая лошадка Юкки бежала просто потому, что ей никогда прежде не удавалось вот так свободно побегать по лугу, потому что она видела, что способна убежать далеко-далеко, туда, где ее никто не отыщет и не заставит вернуться.

Весело ржа, Юкки вдруг приметила, что на самом деле не одна в поле: на расстоянии десяти-пятнадцати цубо^[115] от нее находился высокий светловолосый человек в коричневом кимоно с черным поясом, за которым поблескивали два самурайских меча. Увидав ее, незнакомец от удивления присел, хлопая себя по коленкам, и весело позвал белую лошадку.

«Сейчас напугаю!» – подумала Юкки и понеслась на странного светловолосого незнакомца, да так, что тот едва успел отскочить, не то кобылка, без всякого сомнения, припечатала бы его крепким копытцем прямехонько в высокий белый лоб. Хлоп! Но удара не последовало: человек ловко отстранился, позволяя Юкки пробежать мимо него и в последний момент повиснув на ее шее.

Юкки испуганно дернулась, заржала, зовя на помощь, но незнакомый самурай держал ее что есть силы. Юкки снова дернулась. Поднявшись на передние ноги, она с силой дернула вверх попой, ударяя задними ногами по торсу незнакомца. Удар получился что надо, и Юкки обрела свободу.

Юкки победно заржала и, минуя невысокие придорожные кустики, вылетела на дорогу, по которой навстречу ей двигалось что-то странное. Огромная пятнистая жаба величиной с комнату ползла себе, издавая скрежещущий звук. Жаба подползла ближе к Юкки-лошадке и повернула к ней похожий на ствол дерева хобот.

«Сожрет!» – решила Юкки, поднявшись от неожиданности на задние ноги и сделав в воздухе свечку.

Жаба остановилась, рыча и постанывая, ее хобот снова дернулся, обнюхивая Юкки. Девочка попробовала обежать неповоротливую жабу, но та вдруг снова тронулась с места, подползая к белой лошадке.

– Я дочь и внучка даймё! Меня нельзя есть! – попыталась закричать на жабу Юкки, но вместо слов получилось лишь испуганное ржание.

В следующее мгновение Юкки не увидела, а скорее почувствовала знакомый зов мишени и успела вырваться из тела юной кобылки до того, как танкист навел на нее похожий на мишень прицел и раздался гром среди ясного неба. Секунда – и на месте, где совсем недавно скакала белая лошадка, дымилась безобразная воронка.

А бог знает как оказавшийся в семнадцатом веке танк как ни в чем не бывало продолжил свое победоносное шествие по Японии. Грохоча и перебирая гусеницами по ухоженной, не знающей колес экипажей и карет, не знакомой с тяжелыми крестьянскими телегами и кибитками маркитанток дороге, танк продвинулся еще около двадцати кэн^[116] и вдруг растаял в воздухе, словно его и не было.

Не его время, рано еще.

О реальном присутствии танка в эпоху становления сёгуната Токугава могли свидетельствовать только следы от гусениц и воронка с ошметками бедной лошадки. Впрочем, кому-кому, а лошадке было уже не до свидетельств.

Глава 39

Уроки японского

Днем в деревне произошло нечто из ряда вон. Сначала прискакал гонец из замка, парень лет тринадцати от силы (впрочем, все они здесь кажутся моложе своего возраста), прискакал на коротконогом коньке и сразу же поднял кипиш.

В это время женщина, считающая себя моей матерью, как раз водила меня на реку – посмотреть, как рыбаки тянут свои сети. Убогое, доложу, развлечение. Вместе с нами шла кривляка-служанка с черными зубами, отрезанным носом и язвительными глазками. К гадалке не ходи, такая только и может, что ядом плеваться, мегера. Но служит исправно, нечего сказать, всю тяжелую работу беспрекословно исполняет. Хозяйка выбрала рыбку, какие-то мерзко пахнущие водоросли, несколько моллюсков, кажется медузу, так безносая все аккуратненько уложила на дно корзины и, продолжая улыбаться, потащила на себе.

Когда мы рассчитались с рыбаками и мама вволю наболталась с соседками, мы повернули к дому. Именно тогда я и увидел его – человека на коне, с блестящими на солнце мечами. Как же светились эти мечи – на большом расстоянии заметно. Вообще, как я успел уяснить, мечи здесь носят только самураи. Мой отец – самурай Хёбу-сан, отвечающий за порядок в деревне, вроде коменданта и представителя местной власти. Но у него нет коня, нет паланкина, и, если ему куда-то нужно, он ходит на своих двоих. Да и дома, надо сказать, он одевается чуть ли не как обычный крестьянин, разве что голову выбривает по-дурацки.

Поэтому я сразу же заинтересовался незнакомцем, который мало того, что скакал во всю прыть, так еще и одежда на нем была ярко-голубого цвета, к тому же мечи и все такое. Желая привлечь внимание женщин, я показал рукой в сторону скачущего всадника.

– Коре ва ума дес, – наставительно произнесла мама. – Ума.

Задачка: «ума» – это человек, лошадь или человек на лошади, сиречь всадник?

– Ума, – послушно повторил я за мамой, после чего женщины начали умиляться, обнимая меня и подбрасывая на руках.

Забавно, а ведь когда я был реальным младенцем, наверное, все именно так и было. Начинается все с того, что тебя подкидывают на руках сумасшедшие родители, а потом неудержимо тянет в спецназ. Причинно-следственная связь, млин!

– У-ма, – желая закрепить первый опыт, встряла безносая служанка.

Она поставила на землю корзину с полуживой рыбой и вдруг начала скакать вокруг меня, уморительно вертя головой и цокая деревянными гэта, что вызвало неудержимый хохот всего честного собрания.

Ага, «ума» – «лошадь». Я мысленно занес информацию в свой внутренний словарик и, схватив мать за подол кимоно, потащил ее в сторону деревни. Весело вереща (должно быть, я распахнул ее одежду больше положенного), женщина устремилась за мной, неловко ковыляя в неудобной обуви.

Впрочем, это только сначала я посчитал, что моя нынешняя мать великанша и уродина. На самом деле – ничего подобного, и, если бы я был в своем еще не искалеченном теле и нормального роста, очень даже был бы не против пососать грудь такой «мамочки». Красоткой японку, конечно, было сложно назвать, есть у этой нации и более привлекательные личики, но у нее были достаточно высокий лоб, широкие скулы и невероятно красивые, выразительные глаза. Добавьте к этому крошечный ротик и высокую прическу с цветами – и получится не женщина, а картинка. Выглядела она лет на девятнадцать-двадцать, но у нее уже было трое детей. Причем я средний.

Всей компанией мы устремились в деревню. Со своего места я не мог видеть, куда поскакал всадник, и прикинул, что, если по уму, ему необходимо сначала отрекомендоваться моему отцу или старосте, а значит, идти следовало в центр, где располагались два главных дома и площадь, на которой собирался сход.

Я пытался бежать, гремя неудобной, похожей на табуретки деревянной обувью, а мама и нагруженная служанка старались поспевать за мной. Со стороны это, должно быть, выглядело презабавно, но вполне естественно. Дите, что с него возьмешь?..

Подбежав к нашей калитке, я покрутил головой, ища таинственного всадника, но не увидел даже его лошади. Вот невезуха. А ведь это мог быть человек из ордена, которого прислали за мной.

Приметив какой-то голубоватый всполох в садике старосты, я заторопился было туда, но служанка крепко-накрепко вцепилась мне в плечо.

– Доку? – строго спросила она. – Даме дес.

Выразительный крест руками, означающий на всех языках одно – отказ.

Я вопросительно поглядел на безносую, потом на маму и захныкал, изображая из себя разобиженное чадо.

– Ума... – ревел я, входя в роль. – Самурай.

На последнем слове обе женщины чуть было не рухнули на землю. Воспользовавшись возникшей паузой, я вырвался и заторопился к дому старосты. Калитка оказалась всего лишь притворена, и я, распахнув ее, нырнул в крошечный садик. Опомнившиеся мама и служанка, бросив рыбу, устремились за мной, но где им догнать настоящего десантника?

Впрочем, ноги взрослого – и ноги маленького ребенка...

Меня настигли уже около крыльца. Навстречу нам из дома вышли староста, которого я прежде видел в нашем доме, и отец. Обе женщины начали кланяться, хихикая и, по всей видимости, прося прощения, тогда как отец взял меня на руки и, немного потормошив по своему обыкновению, понес домой. Никакого самурая в голубом я больше не видел.

Впрочем, он не показался мне.

Позже, уже у нас в доме, тихо сидя на руках отца и делая вид, будто бы страшно увлечен цветными ракушками, я уяснил одно: всадник был гонцом из замка. Во всяком случае, во время разговора с женой и старостой отец несколько раз произнес имена Кияма и Фудзимото, при этом выражение его лица сделалось скорбным и на лбу пролегли две суровые морщины, а мама вскрикнула, тут же зажав рот ладонью. Что же до простых служанок, они в тот день только и делали, что шептались между собой.

Должно быть, Кияма, не дождавшись моей помощи, помер, ну или собирался помереть в считаные минуты. Стоп. А какой смысл докладывать деревенскому самураю о том, что его князь собирается отдать богу душу? Стало быть, действительно помер.

Отец велел принести курильницу и сам зажег несколько ароматных палочек.

– Даймё Кияма... – произнес я и посмотрел на отца, не зная, как спросить, умер его князь или еще жив.

Не ожидавший, что его до этого молчавший отпрыск вдруг заговорит, отец было отпрянул, по привычке схватившись за меч, но я молитвенно сложил ладошки, склонив голову. На самом деле, наверное, было бы уместнее перекреститься, ведь Кияма был христианином, и все его самураи тоже, но не до изысков, когда родной папаша из чистого суеверия может запросто порубить тебя в фарш, и ему ничего за это не будет.

Глава 40

Теряя друзей

Кияма промучился еще несколько дней, по-детски веря в то, что куратор и Ал, обшаривающие окрестные деревни, леса и горы, все же обнаружат присланного орденом врача. Но тот словно сквозь землю провалился. Ни в одной деревне не происходило ровным счетом ничего интересного, так что куратор уже начал предполагать, что произошло самое страшное и направленный орденом на помощь врач упал в реку или угодил в руки разбойников.

Промывание желудка и капельница дали Кияме лишь временное облегчение, за время которого он написал завещание и успел исповедоваться перед смертью. Его сын Умино получил от отца прямое указание поступать на службу, которую подберет для него Ал. Но Ал не был уверен, что сделавшийся удельным князем Умино захочет следовать последней воле отца.

Желая выказать перед своим господином должное усердие, начальник стражи доложил о проведенном расследовании, предложив вниманию Киямы целый список возможных отравителей, среди которых были все воины стражи, стоящие в последние дни рядом с покоями даймё, и все убирающие и обслуживающие даймё слуги, включая поваров. Отдельным списком шли буддисты, которые, по словам новоиспеченного следователя, только для вида обратились в христианство, а следовательно, могли желать смерти своего господина. Под подозрение также попали все наложницы Киямы и жена его сына, потому что их семьи в незапамятные времена Войны провинций были на стороне врагов клана Фудзимото, и его личный секретарь Такеси как лицо, особо приближенное к высочайшей особе.

Изучив список и выслушав пояснения начальника стражи, Кияма поблагодарил его за старания, после чего велел сжечь список.

Перед самым концом Кияму начали скручивать страшные судороги, во время которых замковый доктор был вынужден запихивать ему в рот палку, в то время как четверо самураев держали своего даймё за руки и за ноги, опасаясь, как бы тот не навредил себе.

– Все бесполезно, – наконец признался куратор Алу, когда они в очередной раз безрезультатно объезжали квадрат за квадратом Хиго, как до этого вдоль и поперек прочесали земли Сацумы и Осуми. – Все плохо, – вздохнул он.

Ал думал о своем, покачиваясь в седле и стараясь абстрагироваться от ставшей последнее время ненавистной для него реальности.

Куратор выглядел задумчивым.

– В ордене отправить человека не телом, а только душой – обычное дело. Ким – один из самых ценных наших агентов, находящихся в Японии. Будет большим упущением, если мы потеряем его.

– Ким мой друг! – Ал сглотнул подкативший к горлу комок. – Какое мне дело до ордена и всех вас, вместе взятых, если вы не можете помочь?

Он стиснул зубы, понимая, что еще немного – и заплачет.

– Я попробовал еще один способ. Подумал, что было бы неплохо сохранить его душу, которая отыщет для себя другое тело. Но в тонком мире сейчас происходит что-то страшное... Я пытался медитировать и... такое чувство, будто та часть астрала, которую обычно использовали в своих странствиях члены «Хэби», ныне сделалась проходным двором! Кто-то очень сильный постоянно совершает перемещения, за которыми невозможно уследить... – проникновенно начал было куратор.

Но Ал дал шпоры коню.

Похороны Киямы, согласно его собственному завещанию, должны были состояться утром, пока солнце еще не вошло в полную силу, делая жизнь несносной. Еще с вечера даймё отпел католический священник, один из тех юношей, которых Кияма отправлял лет десять назад учиться в Рим. Тем не менее хоронить главу даймё-христиан по христианскому обычаю, в земле, никто не отважился. В Японии по-прежнему действовали только японские законы, Кияма должен был быть предан огню, как все остальные.

Церемонией руководил управляющий замка Мицусигэ-сан, который был верен Кияме долгие годы; поджигать похоронный костер, по традиции, должен был его сын Кияма-но Умино, законный наследник всех отцовских ханов.

Последний раз Ал простился с Кимом после того, как покойника обмыли и переодели в белое кимоно для погребения.

В назначенный час, одетый в парадное коричневое кимоно с гербами Токугавы в виде мальвы, Ал сунул за пояс два самурайских меча и, сев в приготовленный для него паланкин, принял из рук Хироши, исполняющего по такому случаю роль оруженосца, здоровенную катану. Конечно, он мог дойти до места, избранного для церемонии, и своими ногами, но традиция требовала появиться на церемонии в паланкине.

На широкой площади, на которой должен был вознестись в ясное небо покойный, уже было полно народу: самураи Киямы в голубоватых кимоно с крестами, их жены и дети, пришедшие отдать печальный долг своему князю. За самураями располагались пришедшие на церемонию крестьяне, а за ними – торговцы и ремесленники. Для того чтобы народ не очень сильно напирал, мешая проходу паланкинов высоких гостей, воины стражи выстроились в оцепление.

Похоже, носильщики заранее знали, куда именно следует поставить паланкин Золотого Варвара, потому что они чинно проследовали сквозь оставленный для прохода между зрителями коридор и заняли почетное место. Занавеси паланкина Ала были раскрыты, с тем чтобы он видел всех и все видели его. Для самураев клана Фудзимото он, Арекусу Грюку, хатамото самого сёгуна, был здесь его законным представителем, что добавляло церемонии торжественности.

Ал чинно оглядывался, время от времени встречаясь глазами со знакомыми и кланяясь им. Вокруг приготовленной для погребального костра площадки уже разместилась сотня паланкинов. И, по всей видимости, это был еще не предел.

Когда-то давно, еще дома, Ал слышал мнение, будто бы буддисты, равно как и христиане, по идее, должны радоваться смерти близкого человека. Ведь последователи Будды считали, что человеческие печали на этой земле заканчивались со смертью, после которой человек отправлялся в новое странствование. Что же до христиан, то, если душа покойного была чистой, ему прямая дорога в рай, а это значит, можно только порадоваться за человека.

На похоронах Киямы все были торжественно печальны. Ал уже довольно давно жил с японцами, но не уставал удивляться стойкости и сдержанности этого народа. На церемонии все, даже маленькие дети, молчали, так что можно было слышать лишь шаги носильщиков по гравию да беззаботное пение птиц.

Неожиданно всеобщее молчание было прервано резкими звуками металлических барабанов, хаотичным звоном множества колокольчиков – все звенели не в лад, разрушая гармонию тихих и торжественных похорон. В центр площадки стремительно вышли восемь синтоистских монахов – все бритые, в оранжевых шелковых балахонах, обутые в одинаковые сандалии. Монахи несли роскошный паланкин, в котором с каменным лицом восседал маленький, похожий на обезьянку священник. Позади паланкина стройными рядами двигались двадцать монахов с металлическими барабанами, по которым они с остервенением колотили металлическими дубинками. Шум был такой, что Ал невольно пожалел о том, что не додумался заткнуть уши воском.

После того как синтоистский священник, прибывший для проведения ритуала, занял свое место, барабаны заиграли немного тише, и одетые в белое восемь синтоистских священников внесли белый холщовый паланкин, в котором со спокойным выражением лица сидел сам даймё Кияма. Лицо друга было таким довольным и умиротворенным, что Ал невольно купился, в отчаянии предположив, что тот жив. Ким сидел спокойно, с закрытыми глазами, как никогда прежде похожий на Будду. Его одежда была белоснежной, волосы заплетены в самурайский пучок, борода за время болезни сделалась седой.

С трудом оторвав взгляд от лица друга, Ал взглянул на двух священников, с пиками идущих за носилками покойного, и подумал: «Да, так хоронят истинного самурая – самурая, чья верность долгу не уступает булату».

Ал вздохнул, только тут приметив среди паланкинов, в которых сидели близкие родственники покойного, хорошенькое личико своей Гендзико. Она как раз покинула свой паланкин, занимая место подле мужа и его жены, прекрасная в своей новой печали. Все женщины с распущенными по плечам волосами – знак траура. Все родственники в белых кимоно – также знак смерти и траура.

Под звон металлических барабанов священник завел какие-то мантры. Ал невольно посмотрел на японских крестоносцев, как он давно уже окрестил самураев, на кимоно которых вместо гербов их господ красовались кресты. Никто из них не крестился, не отворачивался и вообще не проявлял ни малейшего нетерпения к чужой вере. Все были поглощены таинством, все печально-сосредоточенны.

Смотря на свою дочь, Ал невольно прикидывал, каким образом должен спасти ее вместе с сыном Киямы, и не находил решения. Получалось так, что, пока Кияма был жив, его сын пошел бы за Алом хоть в пекло, теперь же, когда Умино и сам даймё, будет ли он следовать воле отца? Подчинится Алу или пошлет его куда подальше?

Священник голосил еще минут сорок, после чего вдруг словно обрушилась мертвая тишина, так что стало слышно, как поблизости жужжат мухи.

Без дополнительных указаний бледный Умино вышел вперед. Кто-то из священников в оранжевом сунул ему в руки незажженный факел. С большим достоинством молодой даймё Хиго, Сацумы и Осуми обошел площадку, подходя к выстроенным там четырем вратам по частям света, и, останавливаясь возле каждых из них, произносил короткую мантру. По опыту присутствия на множестве похорон Ал знал, что таким образом он проверяет, все ли врата открыты, так как дух покойного волен выбирать путь, по которому его душа покинет этот мир.

Обойдя все врата, Умино подошел к паланкину, в котором сидел его отец, где получил от другого священника белую веревку. Он привязал ее к паланкину, после чего, не оборачиваясь, слегка потянул за нее, принуждая носильщиков-монахов следовать за ним в сторону костра, где они аккуратно поставили паланкин на приготовленные дрова.

Все. Священники отошли, ожидая дальнейших действий сына покойного. Умино взглянул в последний раз на Кияму, после чего закусил губу и, дотронувшись факелом до углей в жаровне, дождался, когда тот запылает рыжеватым пламенем. Еще одна молитва – и факел полетел на пропитанные маслом дрова, которые мгновенно вспыхнули. Огонь набросился на полотняный паланкин, закрывая Кияму своими красноватыми лепестками. Сделалось жарко, над костром дрожал воздух, дрова трещали и выстреливали в небо веселыми искрами.

Умино подбросил в огонь немного благовоний и отошел на свое место. Дело сделано, теперь очередь за почетными гостями и семьей покойного. Один за другим гости подходили к костру, кланялись Кияме и подбрасывали в огонь заранее приготовленные и лежащие поблизости на небольшом белом столике благовония. Ал дождался своей очереди и, с трудом сдерживая слезы, отправил в пламя свою щепотку.

Когда носильщики выносили с площади паланкин Ала, костер еще пылал. Ал думал о Гендзико и о том, что, наверное, теперь ему приличнее отправиться к Токугаве-сан, чтобы сообщить печальные новости. Надо было поговорить с Гендзико, как-то ободрить ее, что ли... Узнать, как она вообще, его красавица-дочь. Как живется ей с мужем и его женой, не обижает ли ее больше похожая на зажиточную крестьянку, нежели на жену даймё Умино из клана Фудзимото, Фусако. Обо всем нужно поговорить, а то еще когда бог даст свидеться. Теперь у Гендзико своя судьба, свое гнездо.

Когда Ал проезжал мимо все еще не разошедшихся самураев Киямы в голубых кимоно с белыми крестами, какой-то ребенок на руках матери вдруг потянулся к нему, личико малыша исказилось криком, который потонул в гуле огня. При виде малыша Ал невольно вспомнил Амакаву, когда тот был таким же карапузом, и нехорошее предчувствие зашевелилось у него в груди. Как там теперь его отвергнутый, изгнанный из дома сын? Как вообще его семья – Фудзико, Минору, Марико? Здоровы ли?

Он так давно не был дома.

Ал закусил губу. Нужно было заканчивать здесь дела и отправляться домой. Сначала домой, а уж затем в Эдо. Там и про Амакаву можно будет выяснить – получилось ли из него что? Ведь не может быть, чтобы парень оказался совсем пропащим.

Глава 41

Черные самураи

– До чего распустились разбойники, – ворчал дед Хиромацу, поддерживая рукой длинную оранжевую монашескую хламиду. В который раз он поднимался на стену замка. – Куда смотрит сёгун? Куда вообще все смотрят, когда нас тут убивают?! – ворчал он, наблюдая с высоты птичьего полета за копошащимися у крепостной стены черными форменными кимоно. – Вот, еще и лестниц с собой навезли, или лес моего зятя разорили, нищеброды поганые, чтоб их черти подрали совсем, чтоб им кишки выпустили через задний проход, чтоб они, окаянные, с отцами собственных детей встретились, чтоб их жены на городской площади для наших самураев подолы себе задирали и ноги расставляли пошире. Твари – они и есть твари. И отколь только столько черного дерьма под стены-то набежало? Не иначе где-то землетрясение шарахнуло, вот эти черные муравьи и повылазили все.

Желая выразить разбойникам свое презрение, Хиромацу задрал оранжевую хламиду, отодвинул набедренную повязку и помочился со стены.

– Опасно это, однако, господин, – попытался возразить ему стоящий поблизости лучник. – Не ровен час, кто-нибудь подстрелит или... прострелит...

Он отвернулся, не желая показывать Хиромацу ухмылку.

– А ты, милок, на кой здесь поставлен? Вот ты мои сокровища как раз и должен защищать. А то давай в следующий раз нарочно вместе вот так же пописаем врагам на головы? Милое дело.

– Милое-то милое, вот только... – Лучник показал в сторону леска, откуда разбойники толкали перед собой деревянную башню на колесах. – Не извольте обидеться, господин, но сражение вот-вот начнется. Вон там и там, – он показал на установленные на расстоянии полета стрелы два щита, которые прежде не приметил Хиромацу, – они поставят своих лучших стрелков, которые и будут по нам...

– М-да... – Хиромацу поскреб начавшие пробиваться на макушке волосы. – Хорошее прикрытие. Отсюда нам их нипочем не свалить. А вот они нас, как я своих служанок, запросто поиметь смогут.

– А то.

Самурай-лучник прицелился, заметив за одним из щитов какое-то движение, но метнувшаяся было рука со стрелой вновь ослабла.

– Не поймать.

От напряжения глаза парня покраснели и слезились.

– Иди, что ли, выпей за мое здоровье, – хлопнул самурая по плечу Хиромацу.

В это время неподалеку от них вражеская стрела разрезала воздух, и тотчас двое стоящих за Хиромацу лучников одновременно сразили вражеского стрелка, только на мгновение показавшегося над щитом. Взяв прислоненный к стене лук, Хиромацу натянул его и послал подряд три стрелы, успокаивая возню возле бастилии. Настоящий бой был еще впереди, пока что защитники замка всего лишь отстреливали особенно невоздержанных гостей, а в кухне кипели в разных котлах вода и масло для баньки тем, кто окажется быстрее своих подельников.

Старик Хиромацу оправил монашеское одеяние, на котором красовались самурайские мечи. Как назло, замок Грюку был далеко не самым укрепленным в Японии. Сложенные из грубо обтесанных камней крепостные стены только внешне выглядели неприступными. На самом деле, находясь на территории замка, Хиромацу прекрасно видел все недостатки этого строения.

Во-первых, деревянные ворота на массивных железных петлях только с виду походили на серьезное препятствие для осаждающих. Петли были слабо закреплены в камнях: долбани посерьезнее – с мясом вырвутся, падут тяжелые ворота, да еще и народ, за ними стоящий, покалечат. Во-вторых, удручала западная стена, пробитая и восстановленная еще при прежнем владельце. Дерьмо стена. Все знают, что, где стена новее, там бить и нужно. Следовало раньше сказать об этом зятю, нужно было вообще обшарить каждый сун замка, чтобы жук подкопаться не мог, а сейчас...

Хиромацу вздохнул. Ему-то какая, к черту, разница, где загнуться? Но вот Фудзико и малышка Марико – как быть с ними?..

Хиромацу спустился во дворик, проверяя, достаточно ли хорошо самураи завалили ворота с внутренней стороны, когда вдруг рядом что-то жахнуло.

– Мать их во все дыры! – грязно выругался Хиромацу, прочищая глаза от пыли и крошева. Рядом с ним самураи тушили крышу сторожевого помещения. – Откуда у этой голытьбы пушки?!

Следующий залп ударил по стенам, отбросив Хиромацу в середину дворика. Впрочем, стены, надо отдать им должное, выдержали. Во двор полетели огненные шары, которые самураи тотчас начали топтать ногами и забивать кто чем мог.

Из кухни несколько самураев вытащили котел с кипятком, но Хиромацу отмахнулся от них.

– Пошли назад, уроды! Они и не думают сами лезть на стену, сначала будут накрывать нас пушечными ядрами! – крикнул он и тотчас сам устремился на стену.

Несколько лучников оказались убитыми, но им на замену уже поднимались другие. Над головами, на башне вроде тех, где обычно держат почтовых голубей, несколько самураев тушили пламя. Хиромацу увидел стоящих шеренгой людей с ведрами и тотчас перевел взгляд на площадку перед замком. Под пушечным обстрелом самураи в черном продолжали устанавливать лестницы и бастилии. По восточной стене уже поднимались несколько юрких черных муравьев, посверкивая мечами на поясах.

Хиромацу увидел, как сверху два самурая Ала сбросили одну из лестниц, при этом один из смельчаков пожертвовал жизнью и пал, сраженный стрелой. Несколько появившихся на стене женщин опрокидывали на копошащихся внизу гостей ведра с кипятком. Слышались стоны, крики, ругательства и угрозы. Снова грохнула пушка, затрясся замок. Хиромацу чудом успел поймать чуть было не свалившуюся со стены молодую женщину.

Молодой лучник, объятый пламенем, катался по полу, не давая другим потушить огонь и норовя сбросить кого-нибудь со стены. Недалеко Марико возилась с молодым самураем, вся грудь которого была обожжена. Девушка отважно отрывала почерневшие куски кимоно прямо с кожей, обильно смачивая грудь пострадавшего заранее приготовленным холодным зеленым чаем. Хиромацу хотел уже прикрикнуть на правнучку, чтобы возвращалась обратно в замок, когда очередной снаряд, ударив в башню, выбил из нее здоровенный кусок, который шлепнулся как раз рядом с отважной девчонкой.

– Пошла в дом, дура! – заорал Хиромацу.

Но тут внимание его привлекла мелькнувшая над ним странная тень. Старик поднял голову и увидел летящую над замком Тахикиро, в руках которой был какой-то плюющийся огнем шар. Расправив шелковые искусственные крылья, изготовленные по чертежу зятя Хиромацу, Тахикиро сделала почетный круг над замком и понеслась на врага.

Нимало не заботясь о собственной жизни, Хиромацу заглянул через стену, чуть не перевесившись через нее. Взору его предстала отрадная картинка: летящая подобно ангелу возмездия молодая женщина сбросила свой страшный груз аккурат на небольшую пушечку и сразу же метнулась в сторону, стремительно набирая высоту. Бах! Бах! Бах! Взметнулся столб огня – должно быть, горячая смесь угодила на сложенные рядом с пушкой боеприпасы. И тут же с самого верха башни вылетели еще три смертоносных ангела, каждый из которых нес в своих руках неминуемую смерть.

«Они подпускали противников, чтобы те подошли поближе», – догадался Хиромацу, про себя хваля внучку и зятя за отменную подготовку защиты замка. С такими летунами им были не страшны бродячие ронины. Впрочем, откуда у ронинов одинаковая форма? Откуда пушки, лестницы и бастилии? Кто ими командует, что сумел так хорошо все организовать? И самое главное – откуда у бродячих воинов, промышляющих грабежом, такая наглость?!

Хиромацу снова выглянул из-за стены, отмечая, что в рядах противника началась явная паника. «Это не ронины! Не бесхозные воины, способные только воровать или обижать беззащитных и безоружных крестьян! Это чья-то армия! Кто-то начал против нас военные действия, даже не объявив об этом! Кто?!»

Хиромацу хотел было немедленно отправиться к Фудзико и рассказать ей о своих мыслях, когда новый удар сотряс замок, и не удержавшийся на ногах старик полетел вниз по каменной лестнице.

Глава 42

Новый друг

На следующий день после побоища в тюрьме Юкки просыпалась уже несколько раз. Правда, были ли это пробуждения в реальную жизнь или в новые сны, оставалось загадкой. Впрочем, какая разница? Все равно эта новая жизнь была более интересная, нежели постоянное сидение во мраке внутренней тюрьмы.

Вообще возможность покинуть собственное тело, чтобы стать хотя бы ненадолго кем-то еще, выглядела очень даже завлекательно. Когда еще удастся превратиться в белую лошадку или в молодого человека? Правда, юноши и мальчики, в которых до сих пор вселялась душа Юкки, очень быстро погибали, но это ведь только из-за того, что дело происходило в тюрьме. А вот если бы она умудрилась влететь в свободного человека, лучше в самурая о двух мечах, а еще лучше – в даймё, все было бы более интересно и можно было бы попробовать пожить какое-то время в шкуре этого человека. Попробовать то, что он будет есть, искупаться, биться на мечах или скакать на молодом жеребце. Правда, скакать на коне и быть конем или даже молоденькой белой кобылкой – это совсем разные вещи.

Юкки лежала какое-то время с закрытыми глазами, стараясь прочувствовать свое тело таким, каким оно было на самом деле, – тело маленькой девочки. Почувствовать, пока снова перед глазами не засветилась призывными огнями алая мишень и не пришлось менять обличье, лишая кого-нибудь жизни. Юкки попробовала пошевелить пальцами ноги, и это ей удалось. Подняла руку и посчитала пальцы. Пока еще руки были ее, и, если бы только она поднялась, она поднялась бы сама собой, Юкки, дочерью даймё Токугавы-но Дзатаки. Но она не спешила: слишком много всего происходило вокруг нее, слишком много всего следовало еще узнать, прежде чем объявлять о своем присутствии.

Девочка терпеливо закрыла глаза, когда в комнату, стараясь не производить лишнего шума, вошли несколько служанок, которые начали поднимать ее, протирая личико ароматной водой и расчесывая волосы черепаховым гребнем. Уже умея достаточно хорошо притворяться, Юкки сидела с кукольным выражением лица, слушая разговоры прислуги. А служанки совсем не стеснялись больной девочки, полагая, что та все равно ничего не видит и не слышит. Наивные.

Да только за время побудки и приведения ее, Юкки, в порядок она выяснила, что ночное побоище в тюрьме происходило на самом деле. Что из пленников остались живы только трое: понравившийся ей самурай Гёхэй, его слуга, а также Тико, сын даймё Мисру, внук даймё Юи, которого мама похитила и держала в зверинце в качестве заложника. Пока мальчик был жив и здоров, можно было надеяться на то, что Юя не предаст Хидэёри в его незримой войне с сёгунатом. Это очень хорошо, что она не выдала своего присутствия, выдала бы – ничего не узнала бы.

Во время завтрака Юкки продолжала играть свою роль, надеясь только на одно: собрать как можно больше сведений, и уж потом... Больше всего ей хотелось проникнуть в комнату красавчика Гёхэя, точнее, не в саму комнату, а в его мысли, его сны...

Юкки и сама не заметила, как снова скользнула в привычный темный сон. Вот ведь тоже неприятность: всего минуту назад она была вполне нормальной, здоровой девочкой, а теперь вокруг снова мрачные стены внутренней тюрьмы, и нет никакого способа выбраться наружу.

Правда, на этот раз все было каким-то не таким. Юкки явно ощущала чье-то присутствие, и это было необычно. Кто-то еще находился в точке резервации дочки и внучки даймё, кто-то такой же маленький и жалкий, как и она сама. Не понимая, что бы это могло значить, испытывая страх и одновременно с тем возбуждение, Юкки мысленно пошарила вокруг себя, отпрянув, когда ее призрачные руки дотронулись до чьего-то холодного лица. Вдруг привиделось, что в ее тюрьму проник злонамеренный тэнгу^[117], хотя можно ли его обнаружить на ощупь?

Напротив Юкки сидел мальчик. С более узкими, чем у нее самой, глазами, пухлый и, наверное, неповоротливый, он походил на колобок невыпеченного теста. Юкки некоторое время смотрела на мальчика, изучая непрошеного гостя. Впрочем, мама всегда говорила ей, что это очень неприлично – вот так, без зазрения совести, глазеть на незнакомца. Девочка хотела уже отвернуться, когда обнаружила, что все это время мальчик не менее ее самой поглощен разглядыванием собственного тела. Он поднял руку и долго поворачивал ее, сжимая и разжимая пальцы, потрогал мышцы на предплечье, сравнил две руки, выставив их перед собой. Все это было очень странно.

– Как можете вы разглядывать свои руки, когда здесь я – дочка и внучка даймё?! – Юкки насупила брови, уперев руки в бока. – Были бы здесь мои самураи!..

После последней фразы девочка осеклась, кусая губы. Какие самураи? Какая дочка и внучка даймё? Ведь она и сама не знает, где находится и как попал сюда этот мальчик.

– Я и сам даймё, – грустно улыбнулся мальчик. – То есть был им, когда был живым.

Он хмыкнул и провел ладонью под носом.

– Даймё? Живым? Ну-ка расскажи.

Юкки и сама не понимала, о чем больше хочет послушать: о том, какими землями управлял незнакомый мальчик, или отчего он умер.

– Разрешите представиться. Меня зовут, то есть совсем недавно звали, Кияма Укон-но Оданага, господин Хиго, Сацумы и Осуми. Я был членом Совета регентов Японии из династии Фудзимото и главой даймё-христиан Японии. – Он печально улыбнулся. – Недавно мое тело сожгли на погребальном костре, было очень красиво.

Они помолчали.

– Но даймё Кияма был взрослым, совсем даже стариком.

Юкки не знала, можно ли верить незнакомому мальчику. Наверное, окажись они сейчас вместе в замке ее родителей, она могла бы надуть красивые губки и убежать в сад. Но здесь... Нет, она не хотела снова оставаться одна, не хотела перетасовывать в голове события прошлого, в который раз представляя, как она будет счастлива с Гёхэем. А значит, ей не следовало ссориться с Киямой.

– Я и был взрослым, – ухмыльнулся мальчик. – Можешь называть меня Кимом. – Ты ведь не существуешь, так же, как и я.

Юкки бросило в жар.

– Это отчего же я, интересно, не существую?!

– Ну, я думал, ты тоже умерла, но, возможно, просто забыла об этом.

– Ничего я не умерла!

Юкки с тоской посмотрела на глупого мальчишку, отчего-то возомнившего себя главой даймё-христиан.

– А я точно умер. Но перед смертью один человек из ордена Змеи успел дать мне эликсир, благодаря которому моя душа, должно быть, покинула тело и... – Он присвистнул.

Юкки подсела ближе.

– Когда я делала вид, будто сплю, мама часто говорила об ордене Змеи. Она хотела, чтобы орден помог ей вылечить меня. Но никто так и не явился к нам. Никто из ее ордена.

Ким посмотрел на нее с неподдельным интересом. Как ни странно, в его мальчишески пухлом теле Юкки явно различала неторопливую манеру взрослого человека, отчего рассказ Кима не казался ей выдуманным.

– Ты веришь, что я всего лишь душа?

Юкки пожала плечами.

– Верю. Только что я просыпалась в своей комнате в замке, приоткрыла глаза. Кругом служанки, мама... Мое тело и сейчас там, с ними. Иногда я просыпаюсь для того мира, где моя семья, иногда нет...

– Ты сказала «иногда»? – поймал ее на слове мальчик.

– Ну да. Иногда я сижу здесь, и вдруг появляется мишень, и я...

– Словно выстреливаешь в нее? Летишь, пробивая круги, а потом коридоры, коридоры и... А потом ничего не было, я оказался здесь, и вот ты...

– Ну да, мишень, потом коридоры, коридоры, а потом я сталкиваюсь с кем-то и становлюсь им. Хочешь, я и тебя научу? Это весело...

Глава 43

Первые шаги

«По-японски кошка – нэко, собака – ину, птица – тори, ребенок – кодомо, это меня так называют. Трудно учить язык без переводчика. С существительными еще ничего, глаголы тоже как-то даются, а вот что делать со всем остальным? Как объяснить, например, что ты чувствуешь? Из-за того, что я начал выдавать какие-то словеса на японском, самурай, считающий себя моим отцом, показывает меня гостям как какую-то диковинку. Но, может, оно и к лучшему: на крайний случай сойду за вундеркинда, так, может, поскорее и вырасту».

Павел сидел в садике у дома, где его оставила мама.

«Мама – хаха, – машинально перевел он. – Дедушка – оди-сан, или оди-тян, если совсем ласково, с надеждой что-то выпросить».

Павел покопался в кустах, куда с вечера снес украденный у отца нож, и, неловко зажав оружие в руке, начал делать упражнения. На самом деле когда-то он очень даже неплохо владел оружием, но теперь все приходилось начинать с нуля. Впрочем, это ведь хорошо, что с нуля, а не со знака минус: когда у тебя нет ни рук, ни ног, что ты тут будешь тренировать? Смешно... Новое тело не слушалось, но Павел и не думал унывать. Рано или поздно он сделается гибким и сильным, приспособится наносить и парировать удары, научится новому и вспомнит что-то из того, что когда-то знал. Когда человек перерождается, он теряет память о предыдущих инкарнациях, но Павел отлично помнил свою прежнюю жизнь.

Из дома вышла японская мама и застыла на пороге с открытым ртом.

«Нихоно хаха, – вновь автоматически перевел он, пожалев, что не заметил ее раньше: теперь она видела нож и, без сомнения, заберет его. – Что бы сделал на моем месте годовалый малыш? – Павел спрятал за спину руку с ножом, но после устыдился своего движения. – Так, глядишь, она ринется опять обнимать меня, да еще, чего доброго, порежется.

На крыльцо вышел отец, и Павел, опустив голову, подошел к ним, протянув нож.

– Нофу, – подсказал новое слово отец.

«Ага. Нофу – нож».

– Хай. Гоменасай^[118].

Павел сам не понял, как получилось, что он вдруг самопроизвольно заговорил по-японски.

Отец какое-то время говорил что-то наставительным тоном, показывая на нож, все еще находящийся в руках Павла и грозя пальцем. Пехов автоматически выделил знакомые слова: нофу (нож) и дамэ (нельзя). Часто и в разных вариантах звучало слово доробу.

«Что, интересно, нельзя сыну самурая? Пользоваться оружием? Можно. Ага, воровать. Воровать – доробу».

– Доробу даме дес ка?^[119]

Павел поднял на родителей глаза, наблюдая воочию, как абсолютно нормальные люди начинают сходить с ума.

– Доробу зен зен даме!^[120] – наконец нашелся отец, приседая возле Павла. В его глазах читалось удивление и одновременно с тем уважение.

Неожиданно он взял Павла за запястье и, аккуратно разоружив его, поднялся и, приняв оборонительную позицию, сделал несколько несложных движений. Павел протянул руку и, когда отец вложил в нее нож, попытался проделать то же самое. Дудки. Малышовое тело не собиралось слушаться. Но он делал упражнения еще и еще, пока не добился хотя бы приблизительного сходства. Его кимоно промокло от пота, но Павел продолжал и продолжал наносить удары невидимому противнику, время от времени поглядывая на застывших перед ним родителей.

«Они должны понять, что со мной можно как со взрослым. Что мне нужно учиться владению мечом, меня нужно отдавать в конный спорт, помогать мне с изучением языка! Они поймут, не дураки же. Ну и что, что я маленький. Что же теперь, ждать, когда состарюсь или отупею?»

Наконец он выдохся, понимая, что больше не может сделать ни одного движения, а простой рисунок боя так и остался не выполненным им.

Увидав, что он закончил, родители и собравшиеся слуги разразились аплодисментами и радостными криками. Все бросились поздравлять его, так что Павел сначала ошалел от такого внимания. Они, его первые зрители, как будто даже не заметили огрехов в его тренировке. Они радовались уже тому, что их отпрыск впервые взял в руки нож и начал куролесить с ним.

Интересно быть ребенком.

Глава 44

Медитация Хиромацу

Потерпев поражение во время штурма замка Грюку, черные самураи Хидэёри напали на его соседа, Оми из клана Касиги, но, поскольку Оми с семьей жил в деревенском домике в Андзиро, смести его с лица земли не представляло особой сложности. Первый же залп снятой с голландского корабля пушки начисто разрушил небольшой сарайчик деревенского старосты и развалил крышу дома Оми. Легкие сёдзи с треском разлетелись на фрагменты, попадало на пол несколько фонарей, начался пожар, свалилась центральная балка, придавив жену Оми Мидори, и она горела заживо, не в силах выбраться с разбитым позвоночником.

Сам Оми в этот момент был на озере, где общался с рыбаками. Пальба застала его за хозяйственными делами; впрочем, как и все самураи, он был опоясан двумя мечами, так что, поняв, что в деревне происходит что-то из ряда вон выходящее, бросился к своему дому, по дороге скликая самураев.

Нападение произошло не ночью, как обычно делали собиравшиеся в разбойничьи шайки ронины или как поступали прежде самураи Хидэёри, а посреди бела дня. Тем не менее это никак не помогло Оми. Некоторое время он и его люди безрезультатно метались по деревне, пытаясь понять, с какой стороны подкрался к ним враг. Враг же обошел деревню, встав вокруг нее и разместив четыре пушки по сторонам света. В считаные минуты в деревне не осталось ни одного целого дома или амбара, в пыли и гари корчились искалеченные лошади, с громким лаем бегали очумевшие от ужаса собаки, уцелевшие дети пытались спрятаться в полуразрушенных зданиях, которые падали им на головы.

Когда над деревней Андзиро поднялись столбы черного дыма, которые заметили с дозорной башни замка сера Глюка, спасать деревню было уже поздно. Хиромацу, правда, выехал с замковыми самураями, но, когда они поравнялись с прежде богатой деревней, им оставалось только наскоро выразить соболезнования и тут же, вновь сев на коней, помчаться в бесполезную погоню за разбойниками.

Но тех и след простыл. Что немудрено было сделать, ведь самураи сына тайко не являлись обычной армией, это были разрозненные отряды, которые могли в одно и то же время нападать на совершенно разные населенные пункты, а потом исчезать в горах малыми группками по несколько человек. Черные кимоно носили далеко не всегда, скорее для устрашения или маскировки, если приходилось выступать в ночное время.

Впрочем, кимоно – штука легкая, ее можно снять, как змея снимает кожу. А внизу, под черной кожей, кожа другая. Какая? А какая больше нравится. Или какая больше к данной местности подходит. На территории господина Грюку замок приходится осаждать? Нет проблем – коричневые кимоно с черными поясами вассалов Токугавы. В вотчине покойного Киямы, ныне Умино, – голубые с крестами.

Первым это понял старый Хиромацу, который сразу же после памятного нападения на замок зятя лично осмотрел трупы врагов и под черными кимоно с ужасом обнаружил знакомые коричневые одежды – вроде тех, что долгие годы носил сам.

Правда, в случае уничтожения деревни Андзиро были и другие странности. Например, аккуратная прежде, ухоженная дорога к деревне, с изящным горбатым китайским мостиком, который так любили жена самурая Оми и его мать, была взрыта и только что не перепахана, а мостик разрушен. Вместо большого удобного дома Арекусу – черный пепел. Казалось, что здесь прошла пешим строем целая стая драконов, вонзаясь острыми кривыми когтями в землю и волоча за собой длинные шипастые хвосты. Таким же манером были уничтожены несколько рисовых полей, превращенных в сплошные лужи жидкой грязи. Но самое странное: ужасные следы совершенно никуда не вели. Они выползали из деревни, а после прерывались так, словно грозная стая вдруг поднялась в воздух.

Пройдя по следу, но так ничего и не поняв, Хиромацу вернулся к Касиги и, порекомендовав первым делом починить дорогу, был вынужден откланяться, заверив, что со своей стороны сделает все возможное, чтобы разбойники были наказаны.

Версию о том, что на замок и деревню напали воины сёгуната, Хиромацу сразу же отмел как дурацкую: если бы Токугаве-сан потребовалась голова Арекусу Грюку или головы его домочадцев, нужно было всего лишь послать приглашение в свой замок в Эдо. Поэтому Хиромацу сразу же сел на коня и, взяв с собой пару десятков самураев Ала, поскакал в сторону Эдо. Токугава должен был узнать об измене от своего первого и самого верного друга.

Ветер развевал оранжевые монашеские одежды, поверх которых Хиромацу велел надеть на себя старую броню, которую он оставил в замке для Амакаву, когда еще только собирался уходить в монахи. Его голову венчал боевой шлем, прошедший со старым воякой, почитай, все сражения – сначала вместе с Одой Нобунагой, а затем и с Токугавой-но Иэясу.

Копыта коней отстукивали сигнал тревоги. Хиромацу, конечно, было совестно, что он забрал лучших лошадей из замка зятя, но по-другому было нельзя. Оставь он Алу и Фудзико лошадей и не успей предупредить Токугаву-сан, следующий штурм замок может и не перенести.

Они миновали заколоченную недавно церквушку, пронеслись мимо синтоистской молельни, не отвесив ни единого поклона. Боги в Японии не дураки, понимают, когда не до них, не сердятся. Перебрались через узкую речушку (погнушавшись ветхим крестьянским мостиком, перешли ее вброд, даже не вылезая из седел), пронеслись мимо зеркальных рисовых полей, протоптались сквозь ячменные поля – в следующий раз урок деревенскому дурачине: пошто удумал посреди дороги огород городить? И, спешно поднявшись на небольшой бугорок, встали там, обозревая окрестности.

Пока черной пакости поблизости было не видно, хотя разбойники, помнится, были особенно охочи до переодеваний. Вспомнив о том, как самолично стягивал черные, пропитанные кровью, прожженные кимоно с еще теплых покойников и как под ними обнаружилась коричневая форма воинов Токугавы, Хиромацу не мог отделаться от мысли, что он упускает что-то очень важное. Что-то такое, без чего бесполезно нестись сломя голову, выжимая последние силы из людей и несчастных животных.

Но что? Вообще, что такого сверхсрочного мог поведать старый негодный монах сёгуну Японии? То, что на землях сёгуната творится беззаконие? Безусловно. Что кто-то нагло, посреди бела дня, напал на замок хатамото самого Токугавы-но Иэясу и при этом пользуется формой воинов сёгуната? Да, об этом сёгуну, безусловно, будет интересно послушать. Но где гарантия, что он не получал похожих донесений прежде? Кто может подтвердить, что Токугава, со своей знаменитой сетью шпионов, разбросанной по всей стране, не знает о том, что происходит у него под носом? Скорее всего, подобные бесчинства творятся повсеместно, и он, дуралей Хиромацу, всего лишь подтвердит уже известное.

Хиромацу закусил ремешок от шлема, как привык делать во время сражения. Ремешок держался у самых губ, поэтому во время драки его лучше было зажимать зубами: в случае ранения это сдерживало крик или стон, а показывать свою слабость при посторонних старый вояка не любил.

Но если Токугава давно знает о происходящем, не глупо ли лететь теперь к нему, сообщая давно попахивающие тухлятиной новости?

Велев дать лошадям отдых, Хиромацу спешился и уселся на свернутый в несколько раз футон, который услужливо положил ему один из самураев Ала.

«Что же я упустил, старый дурак, Железный Кулак? – Хиромацу закрыл глаза, стараясь абстрагироваться от окружающего мира. – Что-то ведь упустил. Черные кимоно, коричневые... Ясное дело, кимоно можно надеть любые. Хорошо придумали, точно в театре... Театр... Кто у нас любит театр? Токугава и любит, в молодости, помнится, играл, говорят, до сих пор роли наизусть знает. Кто еще? Тайко любил. Осиба, подстилка его, театр обожала. Кияма – так себе. Оноси... Понятия не имею, да и умер он давно. Разве что дети и внуки...»

Хиромацу позволил внутреннему занавесу отгородить его от окружающей действительности.

«Что я должен понять из этого урока? Понять, кто именно гадит в сёгунате? Кто это может быть? Скорее всего, те, кто считает себя обиженным, кто утратил наделы, перестал быть даймё. Самураи, лишившиеся хозяев, по своей сути способны собираться лишь в небольшие шайки, грабить крестьян, дабы хоть как-то содержать свои семьи. Бесхозные ронины не то, тут явно ощутим военный гений. Такой же, как у Токугавы-но Иэясу, Оды Нобунаги, такой же, как был у тайко Хидэёси».

Сознание Хиромацу плыло, унося его в неведомые дали, в далекое прошлое. Теплой пеленой полупрозрачные занавеси закрывали его от окружающего мира, закутывали коконом, чтобы в результате он смог выбраться из него сияющей бабочкой.

Хиромацу вспомнил Тоётоми Хидэёси таким, каким тот был в молодости. Маленький, похожий на злую обезьяну крестьянин из провинции Овари, тогда еще только Хидэёси: благородную фамилию Тоётоми император пожаловал ему значительно позже^[121]. Старше Хиромацу аж на пять лет (с 1536 года, сколько бы сейчас исполнилось, и думать не хочется). Хотя, чего греха таить, много их, долгожителей, в Японии. Вроде как и войны, и междоусобицы неизбывны, а все равно умудряется народ дожить до ста лет, а кто и поболее.

Хидэёси рассказывал, как с юности мечтал стать самураем, для чего оставил родительский дом и ходил от одного даймё к другому, нанимаясь где склады охранять, а где и в заварушке поучаствовать. Заварушки в те времена встречались часто, а охранять – да с этими войнами что ты будешь охранять? Ни у кого ничего толком и не было-то. Счастье улыбнулось безродному крестьянину в тот год, когда он присоединился к Оде Нобунаге, юноше младше его на двадцать лет, но с головой непревзойденного стратега и тактика. К тому самому, который чуть позже подмял под себя пол-Японии, став властителем богатейшей Овари. Ода Нобунага собирал армию, призывая под свои знамена всех, кто только может держать в руках оружие. Почувствовав силу и воинский талант Хидэёси, Ода сделал его генералом. Генералом, которого свет не видел и не увидит никогда.

Хиромацу почесал задницу, устраиваясь удобнее. О ком о ком, а о тайко он мог вспоминать часами. Да что там часами – днями. Хорошее было времечко!

Как он построил за одну ночь замок Суномата в 1566 году, такое невозможно даже в мирное время, а тут война... А как он прикрывал тылы Оды Нобунаги в битве при Канагасаки, это через четыре года после сказочно отстроенного замка. А водный штурм замка Такамацу! На джонках, с самураями, половина из которых не умели плавать! А ведь Такамацу не бедная деревенька, это вам не крестьян разорять, их жен да дочерей пользовать, там лучшая школа искусства внезапного нападения – иай. В Такамацу! А ведь это совсем не низкое местечко, к замку пока по каменной лестнице поднимешься, не одну мантру прочитаешь. Да и не было в тех местах еще такого наводнения, и в тот год не давал ни Будда, ни какой-либо другой бог. Кто дал? Да сам Хидэёси всесильный и устроил. Как устроил? Про то его надобно было спрашивать – тогда, теперь уже поздно.

Да, великий был человек Хидэёси, крестьянский сын, таких больше нет. Когда в 1583 году погиб Ода Нобунага в храме Хоннодзи, пал из-за предательства Акэти Мицухидэ, будь он проклят во веки веков, Хидэёси занял его место, получив от императора должность регента-кампаку и «великого министра» дайдзёдайдзин, а также фамилию аристократического рода Тоётоми.

Хиромацу усмехнулся, вспоминая надутые рожи представителей природной аристократии, и в сердцах сплюнул. Кто все вы, а кто он! Безродный Хидэёси объединил под своей рукой раздробленные княжества Японии – ханы, сделав страну единой. Составил общеяпонский земельный кадастр, который стал основанием для налогообложения населения, провел изъятие всего имеющегося у крестьян и мещан оружия, открыв так называемую «Охоту за мечами». После этой памятной «охоты», в которой пришлось участвовать и Хиромацу, мечи было разрешено носить только самураям, а японское общество как-то естественно разделилось на самураев и всех остальных.

Самураи были при оружии, и вся власть была у них – это логично. После самураев шли крестьяне, ниже по иерархической лестнице располагались ремесленники и торговцы. И это правильно: не будет крестьян – не будет еды. Можно жить без одежды, без посуды, но без еды не получится. Он это по опыту длительных походов знал. Крестьяне были полезны, хотя кого-кого, а крестьян завсегда было в изобилии. Впрочем, он и самураев-то не привык жалеть, не то что безродных...

Горожане, и особенно зажиточные торговцы, получили название тёнин, им разрешалось жить только в определенных районах, чтобы не расползлись. А то завели манеру: чуть только правитель не по душе, вещички в зубы – и в горы или в деревню к родственникам. А самураям потом ни перепись совершить, ни нужную лавочку или едальню какую ни на есть отыскать.

Потом Хидэёси взялся за запрет христианского вероучения, а когда гоняться за чужеземными священниками и их паствой показалось скучным, кинулся завоевывать Корею и Китай. Да, лихие были времена, не то что нынешние.

Хиромацу вспомнил, как красива была Осиба, когда Хидэёси назвал ее своей женщиной. Потом на память пришел сын Хидэёси и Осибы – Хидэёри, мальчик, для которого отец был готов покорить Китай, покорить целый мир, ребенок, которого он так ждал и которого мечтал сделать правителем всей Японии. Хотел, мечтал, а вот судьба... Да, рано ты ушел к предкам, славный Хидэёси, мальца поднять не успел. Да, мал был Хидэёри, слаба Осиба, силен Токугава, вот и взял верховную власть.

И тут Хиромацу неожиданно проснулся, дернувшись во сне. И не заметил ведь, как уснулось. Бывает же. Все как есть встало на свои места, из кокона семислойного вылупилась оранжевая бабочка о двух мечах.

«Вот же, вот же отгадка, подсказал Будда, спас! Сон ниспослал вещий! Кого больше всего обидели в Японии, как не наследника Хидэёси? Отец Японию в кулак собрал, а сыну кулак этот шишом и вышел. Вот и думай после этого: кто теперь замки сторонников Токугавы крушит? Не сам Хидэёри, так его ближайшие сторонники. А как же иначе? Осиба – змея подколодная, Исидо – сбежавший Будда ведает в какие края. Проклятый род даймё Оноси, которых Токугава из милости в живых оставил. Милость победителя – очень большое оскорбление. И...»

Хиромацу огляделся и опешил. Должно быть, ниспосланный Буддой сон был настолько глубоким, что, пока он спал, вокруг него плясала свою вечную пляску лихая военная смерть. Сейчас в нескольких шагах от Хиромацу тут и там валялись трупы его людей, из которых неведомые убийцы даже успели вытащить свои стрелы. Не было ни одной лошади, а костерчик, который недавно запалили его ребята, оказался потушен и угли разбросаны. Хиромацу не обнаружил ни одного вещмешка или оброненного оружия.

Должно быть, его, Хиромацу, сочли мертвым или вообще не заметили.

Хиромацу заметался по холму, еще совсем недавно казавшемуся таким безопасным и мирным, а сейчас покрытому телами павших самураев. Но если его сочли мертвым, отчего же оставили мечи? Зачем мертвому мечи?

Не в силах найти ответы на эти вопросы, он вышел на дорогу и побрел в сторону Эдо, готовый выполнить свой долг – пусть и пешим, явиться в Эдо и принести известие Токугаве-сан или принять бой и умереть от рук неизвестных врагов.

Глава 45

Неподвижно сидящий монах

Говорят, лучший враг – мертвый враг. Лучше сказать так: правильный враг – мертвый враг. Хидэёри никак не мог приучить себя к подобной мысли – уничтожать всех, кто так или иначе оказывался у него на пути.

После того как мать убедила его напасть на замок Арекусу Грюку и он со всем почтением выполнил ее желание, потерпев при этом поражение, Хидэёри велел своим людям отступать, а сам, скинув черные одежды, облачился в платье, более приличествующее торговцу, нежели самураю и тем более сыну тайко. В таком виде он мог незаметно путешествовать по стране, не боясь быть узнанным врагами. Война есть война, но кто, например, сказал, что на войне нужно непременно быть во всем честным с противниками? Никто не сказал. Побеждает не всегда сила, часто выиграть удается тому, чья голова лучше соображает.

Отступая через земли Грюку, начальник стражи Хидэёри приметил поднимающихся на холм самураев в коричневой одежде. Они тотчас же залегли в кустах, пытаясь понять, с кем им посчастливилось встретиться. Очень скоро посланные на разведку самураи доложили, что незнакомцев всего каких-нибудь два несчастных десятка – ерунда, с Хидэёри было четыре десятка. Ко всему прочему им до сих пор удавалось оставаться незамеченными, наблюдая за тем, как незнакомые воины устраиваются на привал.

– Пристрелить всех, – велел Хидэёри, уже жалея, что задержался из-за такого ничтожного отряда.

Рассредоточившись вокруг приметного холма, его лучшие стрелки заняли удобные позиции, и вскоре приказ был исполнен. Одновременно из пяти колчанов вылетели стрелы, свалившие сразу же нескольких воинов в стане противника. Со стороны наблюдательного пункта сына тайко было видно, как чужие самураи выгибались, поймав горлом или спиной стрелу. Кричали ли они? Должно быть, какие-то звуки все же издавали, но со своего места Хидэёри ничего не слышал. Все произошло очень быстро.

Отправив своих людей собирать стрелы, сын тайко не поленился и сам подняться на холм, любопытствуя насчет того, кто же пожаловал в гости. Тут же его самураи выдергивали стрелы из трупов и еще живых людей, добивая мечами раненых.

Кто-то тронул Хидэёри за плечо, привлекая его внимание, и он увидел сидящего посреди побоища монаха. На поясе монаха поблескивали два меча, а глаза были закрыты в молитвенном экстазе.

«Любопытно».

Вынув из ножен меч, Хидэёри приблизился к незнакомцу, готовый в любой момент отразить внезапную атаку. Но человек в оранжевом не двигался. Хидэёри подошел ближе, пытаясь угадать, дышит ли таинственный монах. Воистину, было бы неразумно убивать человека, способного к столь глубокому сосредоточению. Неразумно и крайне расточительно. Много ли еще в Японии подобных людей? На всякий случай он слегка толкнул монаха ногой, но тот остался неподвижным.

Слушая, как под сандалиями трещат прошлогодние ветки, Хидэёри обошел монаха, изучая обстановку. На плечо служителю Будды села лупоглазая стрекоза, в траве прошуршала черная змейка. Человек оставался неподвижным словно статуя.

Неожиданно Хидэёри пришло на ум странное стихотворение, которое читал ему Грюку-сан, когда он был еще ребенком.

Вновь на короткое время Хидэёри оказался в детстве, вспомнил игры в осакском замке, учащего его плавать высокого и красивого Токугаву-сан и Алекса Глюка, обещавшего взять его к себе на корабль. Не взял. Обманул. Точнее, Хидэёри и сам бы не пошел: кто его знает, что может быть на уме у хитрожопого варвара. Хотя с ним всегда было интересно. Арекусу Грюку был отменным рассказчиком, но его рассказы не были поучительными, как у приставленных к наследнику тайко учителей. Токугава даже говорил, что большинство историй Алекса неприличные и их не подобает слушать готовящемуся управлять целой страной Хидэёри.

Управлять страной! Да уж лучше бы тогда он ходил в море вместе с Арекусу, лучше бы больше учился бою на мечах и стрельбе из луков, чем до бесконечности зубрить придворные ритуалы: как следует себя вести да что делать. Все равно в результате предатель Токугава забрал у него все, оставив смехотворно мало: построенный отцом осакский замок да небольшой гарнизон самураев, с которым невозможно поднять восстание и, скинув предателя, занять его место – законное место, полагающееся наследнику тайко.

Хидэёри еще раз посмотрел на молчаливо сидящего монаха и вдруг узнал его. Как же давно это было! Перед ним с бритой головой и в монашеских одеждах восседал сам Тода Хиромацу, прозванный в военных кругах Железным Кулаком. Человек, долгое время являющийся правой рукой Токугавы-сан и более десяти лет назад ушедший в буддийский монастырь замаливать грехи прошлого. Долго же ему их замаливать!

Подчиняясь вдруг охватившей его злобе, Хидэёри замахнулся мечом, надеясь одним мощным ударом снести голову врага, но в последний момент что-то привлекло его внимание – белая вспышка внизу, в долине. Хидэёри застыл с занесенным мечом, в то время как его самураи тоже начали всматриваться в странную и красивую картинку – по зеленому лугу летела белая молодая кобылка, весело играя с ветром.

Подумав, Хидэёри опустил меч.

– Хороший знак.

Грациозное животное весело гонялось по лугу, уморительно подскакивая, вставая на задние ноги и чуть не переворачиваясь через голову.

Наследник тайко в последний раз взглянул на так и не проснувшегося Хиромацу и вдруг представил себя ребенком, чье лишенное души тело – пригоршня осенних листьев – упало на руки каменного изваяния монаха.

– Живи, старик.

Приказав своим людям следовать за ним, он повернулся к Хиромацу спиной и, нимало не опасаясь подлого удара, начал спускаться с холма. Когда они почти выбрались на дорогу, прозвучал гром, но дождя не было.

Глава 46

Хидэёси

Хидэёси родился в семье крестьянина Яэмона, в деревне Накамура, что в провинции Одавара, в конце зимы пятого или шестого года Тэнбун^[122]. Придворные льстецы убеждали Хидэёри в том, что его отец – отпрыск обедневшего самурайского рода, предки которого служили пехотинцами асигару, но Хидэёри знал наверняка, что у него крестьянские корни. Отец никогда не стеснялся признавать это. Признавать, что он, крестьянин из деревни Накамура, сумел поставить на колени всю Японию, в то время как сынки даймё были способны только сочинять стихи и переплетать ноги с женщинами.

Отец рассказывал, что после смерти его отца, деда Хидэёри, его мать вышла замуж во второй раз – за злого, жестокого человека, ненавидящего пасынка.

– Отчим был хуже некуда! Я целыми днями ходил с синим опухшим лицом и разбитыми губами. Вот как он меня учил уму-разуму. Хороший был человек! – неожиданно подытоживал он, умиляясь тому, как маленький Хидэёри выпучивал на него глаза. – Отличный человек! Если бы он не бил меня каждый день, разве я додумался бы сбежать из дома и стать самураем? Так и крестьянствовал бы в деревне на нашем наделе, так бы и гнул спину на самураев.

Какое-то время я нанимался то к нашему господину, то к его соседям. Соседи обычно более охотно берут к себе воинов, служащих до этого поблизости. Такие ребята отлично знают территорию предполагаемого противника, как пролезть туда незаметно, где стена в замке похуже, и друзья у них есть, и родители. Можно и в качестве шпиона послать, и если убить кого, они лучше сориентируются...

Потом в Суруге началась заварушка, а где воюют, всегда нужны новые самураи. Я потолковал со своими ребятами (друзей к тому времени уже было с избытком, все такие же, как и я, сорвиголовы), и мы пошли грязь дорожную месить в Суругу, под знамена клана Имагава. Правда, хозяева там больно чопорные были, как же – древний род, клан, свой герб, родственники при дворе спины гнут, крестьян не брали, брезговали.

Отец весело взъерошил челку Хидэёри.

– И тебя бы не взяли. Ни за что бы не взяли, светик мой ясноглазый. Пришлось убить какого-то самурая и назваться его именем – Киносита Токитиро. Каково? – Отец смеется. – Вот под таким чудным именем и поступил я в десяток самурая Мацуситы Наганори, вассала Имагавы.

– Это не тот самый Мацусита Наганори, что из замка Кусано? – спрашивает Хидэёри.

Отец смеется, прикрыв щербатый рот ладонью.

– Он. Ровно через пятьдесят лет я нашел и отблагодарил десятника Мацуситу Наганори за доброту его и ласку. Это хорошо, когда тебя хочется поблагодарить спустя много лет, много смертей, много дорог... Я пришел к нему и сказал: «Помнишь меня, бывший десятник Мацусита Наганори? Помнишь желторотого юнца, самурая Киноситу Токитиро?» – «Помню, господин!» – склонился он в поклоне. А сам дрожит – умора, зубы так и клацают. Видать, решил бедолага, что я его покараю за былую строгость. «Так вот, теперь, когда я стал тайко, я хотел бы отблагодарить тебя, подарив замок и земли».

Отец проникновенно смотрит в глаза Хидэёри и вдруг снова смеется, а после велит выпить с ним как мужчина с мужчиной. Сладковатое саке слегка дымится, пить его горячо и прекрасно. Лицо отца раскраснелось над паром. Рядом две женщины подливают саке отцу и сыну. Хидэёри не видит их лиц, ну да это и неважно.

– Потом, в двадцать третьем году Тэнбун, я ушел от Имагаву и примкнул к Оде Нобунаге в ранге носителя сандалий. Я все время думал, как выслужиться перед своим новым сюзереном, как обратить на себя его взор. Подлинным самураям, детям даймё, было некуда расти: сын даймё и сам рано или поздно сделается даймё, а сын военачальника унаследует пост и самураев отца – к чему из кожи вон лезть? А я шел с самого низа, с низа, чтобы мои дети, чтобы мой сын мог наслаждаться вершиной. Знаешь, как приятно порой пописать на головы прохожих? – подмигивает Хидэёри отец. Женщины смеются. – А давай-ка вместе!

Они поднимаются и, выйдя на балкон замка, одновременно писают вниз. Золотистые струи сплетаются, и невозможно уже определить, где моча Хидэёси, а где – Хидэёри. Все перемешалось, сделавшись единым золотым дождем кратковременного счастья.

– Я думал, как отличиться перед Нобунагой, и придумал. Моему сюзерену было необходимо срочно поставить замок, и я завершил строительные работы за три дня. Всего за три дня! Небывалое дело! Многие тогда посчитали, что я продал душу какому-нибудь злому божеству! Но, в отличие от наших людей, я был крестьянином, хорошо разбирающимся в хозяйственных делах, так что... – Он машет рукой. – Нобунага высоко оценил мои труды и даже назначил меня управителем призамкового города Кийосу, поручив мне, как управляющему, осуществлять все финансовые операции рода Ода! Небывалое для крестьянина положение в обществе!

Но это было еще только начало. В седьмом году Эйроку^[123] господин одарил меня еще более щедро, разрешив вступить в брак с дочерью его вассала Асано Нагамаси. А еще через два года, в девятом году Эйроку, я за ночь возвел укрепление в болотистом районе Суномата, которое стало главным плацдармом для штурма вражеской цитадели. Я уже имел достаточно высокое положение в обществе и, проведя переговоры с рядом влиятельных генералов противника, переманил их на нашу сторону. Да.

Отец берет с подноса кусочек рыбки, вертит ее какое-то время перед собой, ухватив тонкими палочками-хоси, отправляет в рот.

– Когда они поверили мне и перешли на сторону Нобунаги со всеми своими людьми, лошадьми, с сундуками, полными золота и серебра, и амбарами с зерном, ход войны изменился, мы начали побеждать! В одиннадцатом году Эйроку мы пошли на Киото, где после победы я и Акэти Мицухидэ были назначены соправителями столицы.

Позже, в тысяча пятьсот семидесятом, или, как более привычнее, в первый год Гэнки, вместе с Одой Нобунагой мы бились против рода Асакура, властителей северной провинции Этидзен. В это время наш союзник Адзаи Нагамаса перешел на сторону врага, и вместе с Асакурой они попытались взять нашу армию в тиски. Тогда сюзерен принял решение уходить с основными силами, в то время как я со своим флангом должен был прикрывать их отступление с тыла. В Канагасаки это было, как сейчас помню. Никто не верил тогда, что мы уцелеем, но смерть – путь самурая, и мы дрались как чертовы покойники, для которых смерть уже в прошлом. И мы выжили! Странное дело, до сих пор не пойму как, но выжили.

А еще через три года, в первый год Тэнсё^[124], мы покорили северную часть провинции Оме и вырезали род Адзаи. Всех, от грудных младенцев до беспомощной старой бабки, живущей в своей личной деревне. Всех!

Отец поморщился, отчего его обезьянье лицо сделалось похожим на старое-престарое дерево.

– В награду за доблесть я получил эти земли и замок Нагахама, в котором сейчас делается ремонт. В то время я еще не имел собственных вассалов, поэтому первое, что сделал, – принял на службу родственников из своей деревни, и особо отличил отчима. Само его присутствие делало меня злым! А самурай должен быть злым, точно собака. Бешеная собака, которая одна может броситься на целую армию противника, потому что одержима бесом и не думает о своей шкуре. Вот таким меня делал покойный отчим.

Потом к замку начали приходить нищие ронины и бывшие вассалы рода Адзаи, оставшиеся без господ, но не пожелавшие покидать насиженные земли. Я принял почти всех – всех, кто мог смотреть мне в глаза, не опуская головы. Это были сильные и умные люди.

– Но разве они не должны были быть верными роду Адзаи? Ты не боялся, что они отомстят тебе? – спросил Хидэёри.

– Могли, конечно, и отомстить, но я, глупый крестьянин, рассудил так: да, я уничтожил род Адзаи и сделал этих людей бездомными и бесхозными. Да, они могут сколько угодно оставаться верными мертвым, но могут и присягнуть на верность мне. Что возьмет верх: желание прослыть верным мертвым хозяевам или потребность содержать свои семьи? Жить в нормальных домах? Иметь жалованье и носить два меча? По сути, самурай – собака, которая не может без хозяина. И если один хозяин умрет, отчего не пойти к другому? Я принял присягу от этих людей и ни разу не пожалел об этом.

В третий год Тэнсё^[125] состоялась битва при Нагасино, в которой аркебузиры Оды Нобунаги покончили со славной и легендарной конницей рода Такеда. После этой победы, буквально через год, я стал помощником генерала Сибаты Кацуие, командующего войсками Оды. Теперь против нас был поистине великий и непредсказуемый враг – Уесуги Кенсина. При звуке его имени любой, даже самый сильный и опытный полководец непременно накладывал себе в набедренную повязку или писал на ноги.

Я понял, что против Уесуги мне не выстоять, и честно доложил об этом на совете. Но наш командующий поднял меня на смех, назвав подлым трусом. Это был упрямый и невежественный человек, он не понимал, что его упрямство способно положить целую армию и в конечном итоге погубить Оду-сан. Все было напрасно. Я ушел с совета оскорбленным, но не убил себя, как, должно быть, надеялись мои враги, а, забрав своих людей, без разрешения покинул поле боя.

Хидэёси вздохнул. Сидящая рядом с ним женщина, прикрывшись рукавом, украдкой смахнула прозрачную слезу.

– Как я и предсказывал, армия была разгромлена. Ода хотел казнить меня, но передумал, так как знал меня как отличного полководца и верного ему человека. В тот день я говорил с ним один на один в его походном шатре. Я объяснил, что не желал гибели своих людей в битве, откуда их могли вынести только мертвыми. Я доказал ему, что бросился бы в бой за него не задумываясь, будь то хоть армия самого дьявола, но не хотел рисковать всем там, где не было ни одного шанса. Великий человек, он понял меня и простил.

Он помолчал, отхлебывая из чашечки горячее саке.

– За свое «предательство» я получил строгий выговор и почитание своих самураев, многие из которых живы до сих пор. Ода сделал мне строгий выговор и назначил командующим войсками. «Раз ты такой рачительный хозяин, что не хочешь рисковать простыми айсигару, которых можно набрать с избытком в любой провинции, будешь теперь беречь всех моих самураев», – сказал он.

В то время мы должны были выступать против могущественного рода Море с Тюгоку. Потом мы воевали с кланами Акамацу, Бессё и Кодера, продвигаясь от одного завоеванного замка к другому. Когда мы разбивали какого-нибудь даймё, его люди просились служить к нам, и мы увеличивали армию. На отвоеванных землях мы сажали своих ставленников и управляющих, с тем чтобы они собирали налоги для нужд армии.

Одним из важнейших опорных пунктов после битвы с Кодера стал замок Химедзи. В седьмом году Тэнсё^[126] на нашу сторону добровольно перешел клан Укита, что прежде подчинялся Море. Но уже через год нам прищемили хвост в нашем собственном тылу – восстал род Бессё, и мы были вынуждены остановить свое наступление на запад и возвращаться. Почти сразу же мы окружили и осадили замок восставших. Хотя быстрое взятие замка не получилось: мы потратили целый год на вытравление смутьянов!

Только после этого мы смогли продолжить свой поход, покорив для начала Тадзима, что находился под владычеством Ямана. Это был славный и весьма древний самурайский род, но, должно быть, их древняя кровь с годами сделалась жидкой, и глава рода все не мог отважиться на решительные действия, чуть не уморив своих вассалов бездельем. В замке Тоттори они собрались на воинский совет, желая только одного: чтобы их сюзерен был мужчиной и самураем и принял, наконец, какое-то решение. Но тот молчал. Тогда обиженные подобным поведением вассалы постановили изгнать природного господина, и все вместе перешли на сторону Море.

Они думали, что будут сидеть в замке Тоттори вечно, в то время как я и мои люди сдохнем от голода и холода под его стенами. Ерунда! Природные аристократы просто не знали, с кем имеют дело. У меня было достаточно денег, чтобы направить своих людей во все прилегающие к замку деревни, где мы скупили весь провиант, после чего оставалось только расположиться лагерем вокруг замка, есть, пить, время от времени простреливать стены и ждать, когда защитники согласятся сдать нам цитадель. Так и произошло. – Хидэёси подмигнул сыну. – Хидэёри, дорогой мой, если когда-нибудь к тебе на службу будет наниматься безродный крестьянин или лукавый торговец, заклинаю тебя: не прогоняй его сразу. Кто знает, может быть, именно его знания – знания, недоступные самураям, – помогут тебе в решающем сражении.

Хидэёри чувствовал, как по телу разливается приятное тепло, комната ходила ходуном, лицо отца расплывалось в пьяной дымке. Его слова теперь раздавались точно из глубокого-преглубокого колодца, они дробились эхом, отскакивали от стен. В комнату внесли дополнительный свет, и пьяный Хидэёри разлегся напротив отца на циновке, положив голову на колени одной из придворных дам.

– В десятом году Тэнсё я перешел границу провинции Биттю, где осадил замок Такамацу... Замок Такамацу не простое местечко: очень неудобное для осады, кошмар для штурма. Со всех сторон горы, которые закрывают замок так, точно он стоит в каменной чаше. Две реки, во время разлива которых обильно заливаются рисовые поля, и крестьяне каждый год с урожаем. Отличное место для жизни. Зато крайне сложно без разрешения хозяев замка переправиться на другой берег: все простреливается, ведь замок-то на вершине, а вокруг пустота, не спрячешься.

Хидэёси почесал затылок и, обняв сына, поднял его на руки и отнес на свою постель.

– Что же вы сделали, отец? – сквозь сон попытался продолжить увлекательный рассказ Хидэёри.

– Что-что... Перекрыл воду, реки вышли из берегов и затопили долину. Замок оказался крошечным островком, со всех сторон окруженным водой. Правда, дожди еще помогли...

Он бережно уложил сына.

– Утомил я тебя совсем. Тоже совесть ведь нужно иметь: мальчик пьяненький, а я ему о сражениях толкую... Право, совестно...

– Что же было дальше, отец? Как ты стал тайко?

Хидэёри задержал его за рукав, так что правителю, хочешь не хочешь, пришлось присесть рядом.

– Как-как... Ода-сан был вынужден совершить сэппуку, вот как. В киотском храме Хоннодзи, окруженный десятью тысячами мятежника Акэти Мицухидэ, он покончил с жизнью.

Хидэёси вздохнул.

– В то время я как раз штурмовал Такамацу с воды. Когда из ставки прискакал гонец с печальным известием о том, что моего сюзерена больше нет в живых, я зарубил гонца на месте, чтобы он не посмел болтать, ведь если люди узнают, что их командующего больше нет... В общем, от всех скрыл: от своих и тем более от чужих. От имени Оды-сан я заключил мир с родом Море и спешно погнал самураев в сторону Киото. Мы бежали как черти в аду, днем и ночью бежали, потому что не я один мог прийти в Киото и принять на себя полномочия Нобунаги. С другого фронта спешил другой его близкий соратник, Токугава-но Иэясу, который, в отличие от меня, был из знаменитого самурайского рода и имел больше прав.

– Я знаю Токугаву-сан, знаю, – сквозь сон кивнул Хидэёри. – Он мне кораблик смастерил из скорлупок, и вообще...

– И вообще... – передразнил его отец. – В Киото я явился на три дня раньше, чем твой корабельных дел мастер славный Токугава! Кто встал раньше, сожрал больше! Слышал такую пословицу? Так вот, у меня было сорок тысяч самураев, и двенадцатого июня тысяча пятьсот восемьдесят второго года мы просто смяли воиска Акэти Мицухидэ в битве при Ямадзаки. Мицухидэ попытался скрыться всего-то с несколькими десятками самураев. Я не преследовал его и был прав: славный воин был вскоре бесславно убит местными крестьянами, когда грабил их, чтобы раздобыть еды для себя и своих людей, а также найти корм для лошадей.

Я не убивал Акэти Мицухидэ – больно надо! Армию разбил – отчего же не разбить? Просто невозможно спокойно жить, когда за твоей задницей стоят несколько тысяч вооруженных убийц... Вот и пришлось разбить и эту армию. Но народная молва назвала меня мстителем за жизнь Оды. Я не возражал.

За эту победу на совете в замке Кийосу, где решался вопрос о наследстве рода Ода, на мою сторону встали генералы Нива Нагахиде и Икеди Тацуоки. Против меня были Токугава Иэясу и сын Оды – Ода Нобутака. Но с Токугавой-сан я договорился, после чего мы вместе склонили Оду Нобунагу добровольно уйти из жизни. К слову, мы не предоставили ему большого выбора. После смерти сына Оды остался его трехлетний внук Санбоси, который, понятное дело, не мог править территорией, завоеванной его дедом, поэтому совет отдал мне большую часть владений Оды, и я стал регентом-советником нового главы рода Ода – его маленького внука.

Токугава тоже получил немало, и против нас теперь выступал только Сибата Кацуие. Мы сцепились в тысяча пятьсот восемьдесят третьем году в битве при Сидзугатаке, но у него не было никаких шансов, к тому же на нашу сторону перешел его союзник Маэда Тосиие. Вместе мы оттеснили Сибату к провинции Етидзен, где он был окружен в замке Китаносё. Взяв в кольцо крепость, мы не долго осаждали ее: вскоре сам Сибата и его жена совершили сэппуку, и крепость пала, а у меня уже не осталось таких влиятельных врагов.

Я продолжал дело Оды, объединяя разрозненные княжества под своей железной рукой, карая неподчинившихся огнем и мечом. Но тут против меня неожиданно выступил мой же союзник Токугава. Мы сшиблись в тысяча пятьсот восемьдесят четвертом в битве при Нагакуте, где Токугава вдруг одержал верх над твоим стариком! – Хидэёси беззлобно рассмеялся. – Да, я проиграл Токугаве-сан, и тот мог принудить меня к сэппуку или казнить, но Иэясу вдруг сам пошел на мирные переговоры, признав себя вновь моим союзником и даже передав мне в качестве заложника своего старшего сына!

Все дело в моих крестьянских корнях, мой милый, – остановил Хидэёси вопрос, готовый сорваться с языка сына. – Даже если бы Токугава и убил меня, за моей спиной к тому времени были уже такие богатства, такая большая территория, на которой сидели мои люди, что ему было выгоднее не ввязываться в дальнейшие распри со мной.

Я отверг сына Токугавы-сан, требуя, чтобы он сам явился в Киото, где я тогда сидел, пришел и признал свою зависимость лично. Я думал, что, если он явится ко мне на поклон, все поймут, что он сдался уже окончательно. Но – что ты тут будешь делать? – проклятый аристократ решил потопить меня своими письмами, удушить пустословием. Я выдал за него свою сестру Асахи и отправил к нему заложницей нашу престарелую мать, доказывая таким образом Иэясу, что не намерен убивать его в Киото. Разумеется, он не смог отвергнуть мою сестру, это было бы недопустимым оскорблением. Когда же он увидел мою мать, то почел за благо самому явиться ко мне, а не терпеть рядом с собой, утонченным аристократом, этих, прямо скажу, вздорных и сварливых крестьянок.

После того как Токугава в тысяча пятьсот восемьдесят шестом году признал свой вассалитет (во какими словами они выучили меня изъясняться), я сделался единственным признанным наследником Оды Нобунаги. Я стал тайко!

Глава 47

Новый шанс

С того дня как Юкки повстречала в своих снах Кима, они неоднократно уже отправлялись на разнообразные вылазки, где быстро вышибали дух из каких-нибудь крестьян и затем жили некоторое время в их обличье.

Однажды Юкки сделалась красивой дочерью торговца, на которую положил глаз молодой самурай, и чуть было не пала жертвой своей несообразительности: красивая и безродная женщина всегда в опасности. В последний момент, когда девушка уже еле стонала под грузом придавившего ее потного мужского тела, подоспевший Ким со всего размаха влетел в тело самурая, выбив из него душу. Оказавшись на почти потерявшей сознание Юкки, он ощутил сильное возбуждение, но вовремя сообразил, что к чему, и сполз с девушки, давая ей воздух.

– Отчего же ты не закончил начатого дела? – спросила, отдышавшись, Юкки.

Ее кимоно было разорвано и вываляно в грязи, под глазом красовался здоровенный фингал.

Ким подскочил на месте, спешно оправляя на себе одеяние голубого цвета со знакомыми крестами.

– Отчего не закончил?! Неужели ты хотела, чтобы он изнасиловал тебя, дочь и внучку даймё?! – не поверил он.

– Не он, а ты... И при чем здесь какая-то дочка и внучка даймё? – Юкки прищурила здоровый глаз, отчего вдруг странным образом сделалась похожей на свою мать, Осибу. – Где ты видишь дочку и внучку даймё? Здесь только глупенькая дочка торговца и красивый молодой самурай, который, – она покосилась на топорщащееся ниже пояса кимоно Кима, – все еще хочет ее.

– Ну уж нет, не дождешься. – Ким отвернулся от девушки, сокрушаясь, что не может успокоиться по команде. – В следующий раз не зови на помощь.

– В любом случае мое тело не пострадало бы. Ты забыл? Маленькая больная Юкки спокойно пребывает в замке своего отца. И даже если бы сейчас меня изнасиловали хоть десять самураев, Юкки осталась бы нетронутой! – Она подняла вверх палец с обломанным ногтем. – Впрочем, спасибо тебе.

Подойдя к небольшому озерцу, Ким встал на колени и, поглядев в воду, к своему удивлению, узнал лицо самурая, чью душу он нынче выбил из тела. Это был молодой человек по фамилии Хёбу, заботам которого была поручена деревня Миясу, недалеко от замка.

Он умылся и, утеревшись рукавом, подал руку девушке.

– Вот что, Токугава-но Юкки, я хочу тебе сказать. Конечно, мне весело с тобой примерять новые маски, быть сегодня девочкой, а завтра стариком, сегодня собакой, а завтра рыбкой, но пора бы начать жить как нормальные люди живут. Что ты думаешь? Хёбу-сан еще не стар, должность спокойная, опять же земля родная, до замка Фудзимото рукой подать, за семьей приглядеть можно. Что скажешь, Юкки-тян?

– Ты будешь спать с женой этого самурая? – Лицо Юкки исказила недетская обида. – Ты будешь переплетать с ней ноги и забудешь про меня?

– Видишь ли... – Ким покрутился на месте и, приметив невдалеке стены замка, показал на них. – Много лет я был даймё этих мест и жил там.

– Ну и что? – не поняла девочка. – Все когда-то кем-то были.

– У меня тут остались друзья: Арекусу Грюку, однорукий секретарь Такеси, я знал его сорок лет, мои самураи – большинство из них тоже можно назвать друзьями...

– Орден Змеи, – закончила начатую Кимом мысль Юкки. – Я знаю, моя мама тоже из ордена Змеи. В свое время она и ее предки с лихвой получали от ордена волшебного эликсира перемещений, отчего теперь, должно быть, я и обрела этот дар.

Она таинственно улыбнулась, так что Ким вдруг захотел ее снова.

– Арекусу Грюку. Его сын недавно погиб в тюрьме моей мамы, – как бы невзначай сказала Юкки, вертя в руках прядь смоляных волос.

– Амакаву?! – не поверил Ким.

– Амакаву, – подтвердила Юкки, – ему отрубили голову, печально.

Она опустила красивое личико, не упоминая о том, что на самом деле вначале сама вышибла из несчастного душу.

– Надо передать весть Алексу, – насупился Ким. – Вот что, Юкки-сан, ты можешь пойти в деревню вместе со мной. Я точно не знаю, есть ли у этого самурая наложницы... Жена, думаю, есть... – Он задумался. – Мы выясним это на месте, и ты сможешь стать моей женой или наложницей. Сколько можно жить, не будучи уверенной в том, что произойдет завтра, где поесть, где протянуть ноги? Я жить хочу.

– Что ж... – Юкки выглядела серьезной, хотя это была серьезность маленькой девочки, которая решила показать себя взрослой и серьезной дамой. – Я буду с тобой, пока мне это будет нравиться, а когда надоест...

Она поднялась с земли и, отряхнувшись, последовала за своим новым мужем и господином.

Глава 48

Летящий ангел

По-японски старший брат – какей или аниго, а младший – ото-ото. Это вызвало путаницу. Поначалу я думал, что меня зовут Ото-ото – во всяком случае, так обращалась ко мне моя старшая сестра. На самом деле меня зовут Мико. Но это пока что детское имя. Я уже вполне смирился с тем, что мне нужно вырастить свое новое тело, с тем, что теперь я японец и самурай, и что когда я вырасту и буду достоин, я получу нормальное, взрослое имя, два меча и сделаю себе самурайскую прическу.

Я каждый день учу слова, хотя и не пытаюсь их записывать, так как нет бумаги. Да и вообще, как бы такое поведение годовалого ребенка не показалось окружающим странным. За время пребывания в этой шкуре я уже выучил уйму слов и даже могу с грехом пополам составлять несложные предложения. Например, каки чо дай – дай хурму. Или ваташива номитай – я хочу пить. Самурайский меч – катана, нож – нофу, дом – олчи, комната – хэя. Много всего знаю.

Я знаю, что мокутэки – это цель, а сойно – талант. Если бы окружающие хотя бы немножко говорили со мной по-английски, можно было бы разузнать массу других полезных слов. А так приходится догадываться. Правда, в японских домах живет уйма народа, и каждый спешит поговорить с ребенком, разъяснить ему то, о чем он спрашивает.

Вчера я сказал отцу: «Отосан ваташива оширо метай»^[127]. Он удивился, но выполнил мою просьбу, и, взявшись за руки, мы пошли в сторону замка. Там он некоторое время говорил со стоящими на посту самураями, и в конце концов нам разрешили пройти во внутренний дворик.

Жаль Кияму и... даже совестно как-то. Вот я пришел в его замок, а самого Киямы давно нет. На его похоронах я был с родителями и другими самураями и наблюдал за тем, как все происходило. Потом увидал, как мимо меня в открытом паланкине пронесли светловолосого мужика. Я повернулся к отцу и спросил его: «Даре дес ка?» В смысле: «Кто это?» Каково же было мое состояние, когда он сказал: «Арекусу Грюку». Я заорал Грюку, чтобы тот поглядел на меня, но какое там...

И вот теперь я чинно бродил с отцом по двору, наблюдая за тем, как туда-сюда снуют работающие при кухне слуги, и ничего не мог поделать.

– Арекусу Грюку доко дес ка?^[128] – наконец выдал я заранее составленную фразу.

– Арекусу Грюку?

Удивленно уставившись на меня, отец произнес длинную фразу, из которой я узнал одно только слово нанде – «Зачем?»

– Митай^[129], – с достоинством, на которое только может быть способен годовалый ребенок, произнес я, сверля отца взглядом.

Снова последовал набор слов, из которых я ровным счетом ничего не понял.

– Доку дес ка?^[130] – переспросил я, рассчитывая, что отец либо покажет на замок, либо назовет какой-нибудь узнаваемый населенный пункт и тогда... Хотя что тогда? Кто отпустит маленького ребенка?

– Кайримас, – вздохнул отец. И, должно быть, не будучи уверенным, что я что-то понял, махнул рукой в сторону подвесного моста с открывающейся за ним дорогой. – Иокогама.

«Ага. Как раз знакомое слово. Тем более что в ордене вроде как говорили, что он проживает в этой самой Иокогаме. Вполне возможно».

Я вспомнил известный японский порт в Иокогаме. Алекс Глюк должен был быть связанным с привозимым в страну импортом, так что все сходится.

После экскурсии в замок мы погуляли еще немножко вокруг рва, где мальчишки удили рыбу, и вернулись домой как раз к обеду.

Итак, можно поздравить себя с тем, что я узнал, где находится Алекс Глюк. Но, на мою беду, он был далеко.

* * *

Последний дневной переход отделял Ала с его самураями от замка Глюка. Предвкушая скорое возвращение домой, лошади ускоряли шаг, то и дело весело ржали и только что не подмигивали своим седокам. Радовались и самураи. Десятник Хироши в предвкушении встречи с Тахикиро был мрачнее и рассеяннее обычного. Как еще отреагирует официальная наложница господина, когда тот предложит ей брак с десятником? Может ведь в сердцах и зарубить суженого.

Ал думал о встрече с Фудзико, по которой уже порядком соскучился. Где она сейчас? По-прежнему сидит в деревне или перебралась в замок? Скоро выяснится, нет даже смысла гадать. В прикрепленных к седлу мешках он вез подарки для Минору, Марико и жены, а также крошечный подарок на расставание с Тахикиро – как сказали бы японцы, омой де ниру, подарок на память. Ал улыбнулся, представляя себе, какую свадьбу отгрохают для себя Тахикиро и Хироши. Хотя кто ее, Тахикиро, поймет...

Неожиданно Ал услышал крик одного из своих самураев и, натянув поводья, остановился, озираясь по сторонам как человек, которого только что разбудили после чудного сна. Первым, что бросилось в глаза, был столб дыма, поднимающийся из-за горы. Дым шел со стороны замка.

Ал дал коню шпоры и первым понесся к крепостной стене.

Что там могло произойти? Землетрясение и пожар? Хотя нет, землетрясение не такая вещь, которую можно не заметить.

Они вылетели на небольшой пригорок, с которого открывался великолепный вид на замок, и обомлели. Какие-то черные самураи осаждали твердыню, подтаскивая к ее стенам лестницы и сколоченные из крепкого дерева бастилии. С Алом было каких-нибудь два десятка самураев, а вокруг замка копошилось сотни три черных спин. Шансы были неравны, к тому же каждый ведь знает, что больше всех в бою страдают те, кому приходится выкладываться на бесполезный бег. Нужно было спешно что-то предпринять, что-то придумать.

Ал посмотрел вниз и разглядел на стенах черные потоки гари. Воронки, оставленные после падения в этих местах самодельных взрывных устройств, тоже имели место. Значит, осада продолжается уже не первый день.

Вдруг над замком взмыл ангел. Он облетел почетный круг над позицией врага, чуть не огребя на свои матерчатые крылья несколько стрел, стремительно поднялся вверх, уходя от лучников, сделал в воздухе петлю и в следующее мгновение обрушил на большое скопление врагов зажигательный подарочек, изящно ложась на крыло и уходя в сторону. Раздался взрыв, несколько разорванных тел разлетелись по полю боя, а невозмутимый ангел уже нес свой смертельный дар к следующей кучке противников.

– Тахикиро-сан! – выдохнул Хироши, хватаясь за холку своей кобылы.

А прекрасная Тахикиро, нежно помахав кому-то крылами, поднялась в синее, с дымными поволоками небо. Заметив ее призыв, с самой высокой башни замка взлетели еще три крылатые тени, которые со спокойной обреченностью неслись теперь над полем боя, низвергая на противников свои смертоносные заряды.

Самураи Ала так увлеклись необычно красивым зрелищем, что чуть не пропустили, когда чья-то меткая стрела сразила одного из летунов, который кувыркнулся в небе и начал стремительно терять высоту, идя на снижение. В какое-то мгновение Алу показалось, что это Минору, и он закричал от отчаяния, нисколько не стесняясь своего высокого положения.

Раненый воин несся к земле, по всей видимости, стремясь дотянуть до леска, но он уже не мог справиться с крыльями и вскоре грохнулся на землю сразу же за лагерем осаждающих замок самураев. Со своего места Ал увидел, как несколько человек окружили поверженного героя, рубя его мечами. Это было ужасно еще и оттого, что все происходило на расстоянии двух или более полетов стрелы.

Тахикиро сделала круг, исчезнув на некоторое время из поля зрения, и вернулась вновь нагруженная самодельной взрывчаткой. На этот раз ее уже ждали несколько лучников, но храбрая летунья словно чувствовала стрелы противника, умудряясь подниматься выше всякий раз, когда внизу кто-то только пытался вскинуть лук.

Одновременно прогремел залп пушки, и Ал увидел, как замок заволокло облачко дыма. Тахикиро тут же решительно ушла вверх и оттуда в немыслимом кувырке подобно пушечному ядру полетела вниз, набирая скорость. Ал видел, как несколько лучников, прикрывающих пушку, одновременно вскинули луки, но девушку это не остановило. Она продолжала нестись на них точно идущий на таран истребитель.

Ал зажмурился, когда прозвучал взрыв. А когда открыл глаза, Хироши и его десяток самураев как ветром сдуло. Нарушив приказ, они летели вниз под горку, готовые вдесятером сразиться с сотнями врагов.

Ну что тут будешь делать? С оставшимися самураями Ал бросился вдогонку за сумасбродным влюбленным, когда вдруг откуда ни возьмись с другого холма к замку сорвалась коричневая лавина самураев под белыми с золотой мальвой знаменами Токугавы.

Глава 49

Маленький пленник

Мрачный подвал тюрьмы был словно вырван из какого-то круга ада. Холодный и тихий, в нем не было ничего, что говорило бы о присутствии человека, за исключением запаха экскрементов и крови. Все здесь было сделано таким образом, чтобы единственный узник, маленький Тико из славного рода Мусумото, ощущал себя заживо погребенным в подземелье.

После того как других мальчиков перебили, а его почему-то пощадили, единственными развлечениями ребенка стали разговоры с покойным Амакаву и ожидание прихода тюремщиков. Кто-то, наверное, мог бы сказать, что маленький, прикованный длинной цепью к стене мальчик скорее стал бы думать о доме или о том, как ему удастся выбраться отсюда. Но Тико как раз ждал своих тюремщиков, зрителей на балконе, ждал пыток или казней, которые прекратились, когда в тюрьме остался он один. Ждал, потому что только это могло разрушить тишину и одиночество, давившие на мальчика. Поэтому Тико ждал, содрогаясь и одновременно с тем надеясь.

Иногда его спрашивали о его семье, деде Юе-сан, которым восторгались многие, несмотря на то, что род Мусумото был опальным. Поначалу, почувствовав недоброе, Тико старался отмалчиваться или говорить, что ничего не знает о делах деда и понятия не имеет, как можно тайком проникнуть в их родовой замок. Потом других детей перебили, и Тико был вынужден проводить целые дни совершенно один, а это для него была худшая из возможных участей, так как мальчик любил разговаривать с другими детьми, рассказывая им что-то интересное и слушая их истории. Теперь такой возможности не было и, истосковавшись по общению, Тико готов был выдать любые военные тайны, лишь бы только не оставаться больше в одиночестве. Правда, пока еще он не знал ни одной.

На самом деле система одиночных камер как раз и развязывала языки самым непокорным узникам, так что они больше, чем сидящие в общих камерах люди, были расположены продолжать доверительные беседы со священником или следователем, а значит, появлялся шанс выпытать у них интересующие сведения.

Тико попытался подвигать руками, чувствуя, как железная цепь, которой он опять был прикован к стене, холодит талию. Равномерно и весьма раздражающе с потолка капала вода. Воздух сделался холодным и липким. Наконец где-то в самом сердце темноты раздался лязг железной двери. Мальчик повернул голову и увидел льющиеся из-за двери неровные полосы света. Затем раздались шаркающие шаги. Свет закачался и поплыл по коридору в сторону Тико, ослепляя его.

– Вы слышите меня, господин Тико? – спросил тюремщик, поравнявшись с клеткой своего единственного узника.

Тико отвернулся.

– Слышу, слышу. В глаза-то зачем светить?

– Госпожа велела отвести вас наверх. Нужно помыться, приодеться – и в путь-дороженьку.

– Куда я должен ехать? – не поверив в собственную удачу, переспросил Тико.

– Война...

Старик-сторож повесил на стену фонарь и, повозившись с ключами, открыл замок двери.

– Выходите, пожалуйста, – вежливо попросил он. – Только, во имя Будды, не пытайтесь сбежать. У дверей стоит самурайский пост, и вас все равно поймают, а может быть, даже и зарубят.

– Война? – Тико не хотелось признаваться, что больше войны его интересует его собственная, пока еще такая короткая жизнь. – Кто воюет и с кем? А я что, тоже пойду на войну?

Сторож склонился над мальчиком, освобождая его.

– Как госпожа прикажет, так и будет. Я слышал, вы нужны госпоже, чтобы ваш дед не предал ее в предстоящей заварушке. Вы едете в качестве заложника, а не самурая.

– Вы проводите меня к госпоже?

Самурай кивнул.

Когда они проходили мимо крошечной комнатки, в которой, по всей видимости, постоянно жил сторож, взгляд Тико упал на шахматную доску с расставленными на ней фигурами серых против коричневых с личным гербом Исидо.

Некоторое время назад, принимая в своем замке состарившегося от постоянных терзаний и страхов бывшего коменданта осакского замка, Осиба склонялась к мысли сдать беглеца его главному врагу Иэясу, но после решила не торопиться и спрятала Исидо в своем замке, дав ему незаметную и нехлопотную должность тюремного сторожа. К слову, о том, что в гостевых комнатах замка содержится тайный узник, шпионы тут же доложили бы сёгуну. Что же до никому не известного ронина, которого приняли на службу... До этого никому не было никакого дела.

Так что Исидо жил при замке, благоразумно не привлекая к себе внимания и славя Будду, что его никто не трогает.

Глава 50

Путь воина

Трудная задача – не зная языка, что-то втолковать другим людям. Что-то действительно важное. Тем более если ты годовалый ребенок и по определению не можешь сделать ничего хоть сколько-нибудь умного.

Павел изнывал от безделья и невозможности как-то повлиять на свою жизнь. Правда, родители практически ничего не требовали от него, он должен был есть, гулять, играть – словом, расти.

Он же мечтал только об одном: как можно быстрее добраться до Алекса Глюка, а дальше будь что будет. В любом случае, даже если не удастся вернуться назад, Алекс – русский, а значит, с ним будет проще найти общий язык, он сможет помочь вырастить это новое тело так, как это будет лучше для него. На худой конец он скорее сумеет спрятать его у себя в замке, где можно будет схорониться в случае опасности. Алекс не будет относиться к нему как к младенцу и... А впрочем, какая разница. Надо было любым путем прорываться в Иокогаму, а дальше будь что будет.

Павел поднял с земли палку и проделал с ней несколько упражнений, которые показывал отец. Получилось не бог весть что, но что ты тут будешь делать: тело годовалого ребенка не могло дать необходимой координации движений. «Что же, значит, буду развивать гибкость, – решил Павел. – Говорят, дети мягкие, и из них можно вылепить все что угодно».

Пытаясь сесть на шпагат, он прокатывал на языке свежезаученные японские слова. Нужно было как-то поговорить с отцом, объяснить ему, что к чему.

Одним из первых он выучил глагол «хочу» – хоши – применительно к существительному и окончание тай к глаголу. Например, если хочешь получить рыбу, можно составить предложение: «Ваташива сакана-о хоши» («Я хочу рыбу») – глагол всегда на последнем месте, малость невежливо, конечно, ну да не беда. Главное – смысл донести. А можно сказать: «Ваташива сакана-о табетай» («Я хочу поесть рыбы»). Последняя фраза звучала более правильно.

Теперь следовало как-то убедить отца отвезти его в Иокогаму, к Алексу Глюку. Но что тут скажешь, даже по-русски? Признаться, что у тебя есть важная информация для особы, приближенной к правителю Японии? Это у годовалого ребятенка-то? Бред. Сказать, что хочешь посмотреть на Иокогаму? «Иокогама-о метай». А кого это волнует? Хотеть, как известно, не вредно. Оставалось сыграть на мистицизме. Например, сказаться новым святым, бодхисатвой, помнящим свои предыдущие воплощения. Хотя, опять же, какой ты бодхисатва, если не знаешь японского? А может, стать кем-то вроде ясновидящего?

Последняя идея казалась более перспективной. Вот если бы подсобрать слов и рассказать историю, что, мол, видел Алекса Глюка во сне, и тот сказал, чтобы отец немедленно доставил его в Иокогаму, где его ждут почет и уважение. Клюнут ли «предки» на такую приманку? Не факт, конечно, но попытка-то не пытка. Павел уже понял, что местное население в основном живет от одного сбора налогов до другого, и, если в деревне появился незнакомец, у кого-то сдохла собака или народился ребенок, эти события будут перетирать, пока на горизонте не появится что-нибудь новенькое, так что, решись он рассказывать сны, слушателей найдется с избытком.

Он снова не удержал равновесия и плюхнулся на задницу прямо посреди садика. Тело, похоже, и не собиралось становиться удобным во всех отношениях инструментом. Безносая служанка Хана со смехом подскочила к ребенку и, обняв, подняла и поставила его на пухленькие ножки.

В это время у калитки залаяла собака, и они увидели, как во двор входит отец, за которым семенит молоденькая девушка в разорванном кимоно, с синяком под глазом и с всклокоченными волосами.

«Что же это кобель разбрехался как на чужого?» – поднял брови Павел и тут же, оттолкнув руку служанки, побежал навстречу. Обычно в этот момент отец подхватывал его на руки и подбрасывал над головой. На этот раз отец казался рассеянным или даже расстроенным; обняв ребенка, он какое-то время оглядывал сад, словно потерял что-то. Хана низко поклонилась господину и побежала в дом сообщить о возвращении хозяина.

Когда в дверях показалась мама, Хёбу-сан долго всматривался в ее лицо, словно забыл что-то и теперь пытался вспомнить.

– Вам нездоровится? – осведомилась она, стараясь придать голосу самый мягкий, обволакивающий тон.

– Отчего же, я вполне здоров. Проголодался только. – Он окинул взглядом дом, все еще не решаясь войти. – Чем занимались в мое отсутствие?

– Да вы же отсутствовали всего одну стражу!^[131] – всплеснула руками супруга. – Что тут могло произойти? Ну служанки явились с покупками... Сын ваш занимался в саду как большой, делал упражнения с мечом, то есть с палкой, конечно. Вы бы его похвалили, что ли.

– Сын? – Отец поглядел на ребенка так, словно видел его впервые. – Что же, нашему сюзерену нужны настоящие самураи. Хочешь быть воином, как твой отец?

Павел не понял обращенной к нему фразы, так как отец говорил слишком быстро.

– Ваш сын будет самым лучшим самураем, даймё Умино будет рад взять такого славного воина себе на службу.

Мама кивнула в сторону замка, так что Павел сумел, наконец, въехать в смысл сказанного.

– Даймё Кияма-сан щиндаимас, – выдавил он из себя. – Има кара даймё Умино^[132].

Получилось, конечно, не бог весть что, но понять можно.

– Хай. Со-десу^[133], – кивнул отец, с интересом поглядывая на ребенка.

– Ваташива уми мита^[134], – выдавил из себя заранее заготовленную фразу Павел.

– Уми?

Отец сделал движения руками, как будто плыл кролем.

– Най. Уми джанай, юмэ, – поправился Павел. – Ваташива юмэ мита^[135].

– Юмэ?

Отец, должно быть, хотел представить как-то свою спутницу, но Павел ему мешал.

– Хай, юмэ. Ваташива Алекс Глюк мита^[136]. – Он выдохнул, собираясь с мыслями. – Кара ханасу: аната ките, аната ките^[137]. – Павел сделал движение рукой, как будто зовет к себе. – Отоосан! Онигайши масс. Алекс Глюк ваташини айтай. Хонто айтай. Ваташино као метай^[138].

Он вздохнул, размышляя, что бы еще такое ввернуть из недавно разученного.

– Арекусу Грюку? – вытаращился отец.

– Каминоке широй^[139], – кивнул сын, подтверждая, что речь идет именно о Золотом Варваре.

– Анатава Арекусу Грюку мита? Доку дес ка?^[140]

Павел застыл, не зная, что сказать.

Ему на помощь пришла мама. Она говорила какое-то время, показывая в сторону замка и поминая покойного Кияму. Должно быть, хотела, чтобы муж вспомнил роскошные похороны, где их сын Мико мог приметить единственного иноземца, присутствующего на церемонии.

Слушая жену, отец опустился на корточки рядом с сыном, внимательно всматриваясь в его глаза. Он снова что-то спросил, но Павел не понял ни единого слова. С таким трудом завоеванное было внимание родителей ускользало теперь неведомо куда.

Из кухни прибежала служанка, с поклоном сообщившая о том, что обед готов. Должно быть, отец спросил, ел ли ребенок, и, узнав, что того уже кормили, потерял к нему всяческий интерес. Вместе с незнакомой женщиной он вошел в дом, где сразу же сел на подушки.

Шанс был упущен. В отчаянии, что его план не сработал, Павел швырнул на землю палку, с которой еще совсем недавно упражнялся так, словно она была настоящим мечом, и хотел уже отправиться на задний двор, как вдруг отец окликнул его.

Позволив служанке разуть себя, Павел поднялся по ступенькам и сел прямо на пол напротив отца.

– Анатано хаха намае нан дес ка?^[141] – шепотом поинтересовался отец.

– Ваташино хаха? Хаха...^[142]

Павел почесал затылок. А действительно, должны же ее как-то звать. Получилось неудобно.

– Анатано конзука нан-нин?^[143] – вступила в разговор молчавшая до этого девушка.

Со стороны это могло выглядеть так, словно взрослые устроили ребенку потешный экзамен.

Павел задумался.

– Ваташино кодзука... Отоосан, – показал он на отца, – хаха, обасан, оджисан, какей то рейши^[144].

Он утер взмокшее от стараний лицо. Взрослые за столом переглянулись.

– Блин, себя-то забыл! – начал было по-русски Павел и тут же осекся. – То ваташива.

Но было уже поздно. Неожиданно «отец» сгреб его в железные объятия, так что Павел чуть не выблевал недавно съеденную пшенку. Глаза его вытаращились от ужаса и напряжения, легкие не принимали воздух.

– Пусти, тварь! – выдавил он по-русски, отчаянно молотя отца свободными ногами.

– Павел Леонидович Пехов, если не ошибаюсь? – выдохнул ему в лицо «отец» и тут же разжал смертоносные объятия, давая бывшему десантнику глоток свежего воздуха.

Глава 51

В окружении своих

Вопреки общему мнению, будто бы крестьян много, точно грязи, можно с уверенностью сказать, что это не так. Много детей может быть у зажиточных даймё или придворных, которые собирают налоги и с этого существуют. А откуда средства на содержание большой семьи у простых крестьян? Да и если отыщутся какие-то крохи или добрые родители оставят себе всех детей, которых даст им Будда, возникает вопрос: куда их всех девать, когда они подрастут? Сын крестьянина должен наследовать надел своего отца. А если у крестьянина несколько сыновей? Как разделить и без того скудный участок земли? Разрезать на несколько частей, чтобы хозяин каждой отдельной части отдельно подох с голоду за компанию со своей новой семьей?

Хорошо плодиться самураям. Дети самураев становятся самураями, им не нужно выделять землю. Нет коня – пойдет в пехоту. Не очень здорово, конечно, но что поделаешь. Нет мечей – тоже не проблема: многие господа сами полностью экипируют своих воинов. Самурай живет на всем готовеньком. Умрет самурай раньше положенного срока, ну и слава Будде – отмучился, стало быть. Воины на земле не переводятся, самураи гибнут и гибнут, а значит, они всегда нужны. Одна и та же семья порой отдает своему сюзерену одного за другим всех своих сыновей. Самураи всегда востребованы, не у этого хозяина, так у другого. Не получится служить родному клану – пойдет к врагам клана.

Куда хуже крестьянам. Крестьянин нипочем не может позволить себе растить второго, а тем более третьего сына, если, конечно, нет надежды продать их куда-нибудь в чайный домик или отдать в театр кабуки. Но это большая редкость, счастье и удача. Поэтому издавна крестьяне взяли себе за правило время от времени делать в своей семье прополку. Обычно происходит это так: отец семейства забирает от матери новорожденного и уносит его в лес куда подальше. Убивает его или попросту оставляет зверья дикого дожидаться. Бросит – и прямехонько домой. Поплачут с женой, повздыхают – и ну нового ребятенка заделывать. Так и живут.

Счастье, что Павел влетел в тело мальчика из самурайского рода, счастье, что самурай тот не дрянной асигару-пехотинец, а уважаемый человек, род которого поколение за поколением управляет деревней. И не самой бедной деревней! В общем, повезло, нечего и говорить, как повезло! А теперь еще и Кима встретил.

В тот день они ели строго втроем. Хёбу Мията выгнал из комнаты и жену, и всю приставучую прислугу, которая так и норовила подслушать хоть пару слов, пока накрывают на стол или подливают в чашечки свежий чай.

Жену самурая Садзуко больше всего интересовало, что за странная девушка пришла с ее мужем и не собирается ли он брать ее в наложницы. Прислуга любопытствовала на всякий случай. Дети ходили по саду, не понимая, отчего обычно такой добрый и общительный отец сегодня не зовет их к себе. И если он не хочет, чтобы они досаждали гостье, отчего же тогда разрешил Мико сидеть с ними за столом, да еще и есть приготовленную для взрослых еду?

Дети всегда оставались чуть-чуть голодными, чтобы не теряли подвижность и не были сонными. В самурайских семьях каждый получал ровно столько еды, сколько ему было необходимо для того, чтобы не протянуть ноги. Впрочем, в отличие от крестьянских семей, где детей кормили исключительно пшенкой, в каше, заваренной для детей самурая Хёбу из деревни Миясу, встречались белые рисинки. С давних пор служившая в доме безносая служанка Хана любила похвастаться этим на рынке. Белые, похожие на драгоценные жемчужинки в желтоватой пшенке рисинки были показателем достатка семьи. По праздникам несколько раз им доставалось по крошечной порции чистого белого риса, при виде которого старший сын один раз в голос заплакал, так что его пришлось успокаивать.

Однажды (это случилось в доме отца Хёбу Мияты – Хёбу Микоты) две молодые служанки из крестьян, которых старый Хёбу только что взял к себе в дом в качестве служанок для жены, соблазнились на маленькую чашечку риса, которая была приготовлена для домашнего алтаря. Никогда прежде не видев такой роскоши, одна из них тайком стащила чашечку и, запустив в нее три пальца, начала есть рис. Вторая (это была Хана) побоялась взять рис с алтаря, но зато отправилась на кухню, где умудрилась вытащить из миски, предназначенной для хозяина дома, почти все белые рисинки.

Поняв, что в доме произошли кражи, Хёбу Микота осерчал на девчонок и тут же отрубил голову служанке, укравшей рис с алтаря. Наколов отрубленную голову на высокую пику, он отправился к дому ее родителей и, воткнув пику посреди двора, запретил трогать ее в течение двух недель. Таким образом он наказал семью, воспитавшую воровку. Со второй служанкой, выудившей рисинки из его миски, Хёбу Микота обошелся более мягко: он отрезал ей нос и скормил его собакам.

Все в деревне уважали старого Хёбу Микоту, считая его самым справедливым человеком на свете, и хоть вид мертвой головы на самурайской пике и пугал соседских детишек, родители водили их к дому наказанных крестьян, показывая на отрубленную голову и объясняя на ее примере, как плохо воровать и что бывает с воришками. Хану жалели за ее уродство и даже хотели выгнать из деревни, так как ее вид устрашал соседей, но тут за девушку неожиданно вступился сам глава рода, который сказал, что прощает ее за кражу и разрешает жить в его доме, где она будет работать за еду и кров.

С тех пор у семьи Хёбу не было более преданной и верной служанки, чем безносая Хана. Кстати, по-японски имя Хана означает «цветок» или «нос». Но звали ли ее так до воровства и последующего наказания или прозвище приклеилось позже, никто уже толком не помнил. Во многих домах служанки вообще живут безымянными, отзываясь на «онна» – женщина. Этого вполне достаточно.

* * *

После того как в дом самурайской семьи Хёбу в обличье отца семейства явился Ким, Павел чувствовал себя почти что в безопасности. Теперь он мог учить язык, спрашивая разъяснения.

Было немного странно узнать о красивой девушке, пришедшей с отцом, что на самом деле это всего лишь шестилетняя малявка. Впрочем, в плане манер она могла дать фору всем женщинам деревни, хотя больше всего на свете любила играть в куклы с девчонками. Такое ее поведение нисколько не шокировало окружающих, которые воспринимали новенькую как добровольную няню. По приказу отца никто в доме не смел загружать ее какой-либо работой, и она делала все что хочет.

Благодаря Киму Павел наконец получил доступ к самой настоящей катане – мечу, который прежде от него тщательно скрывали. Напрасно, ведь в своей «прошлой» жизни он имел дело и с самурайскими мечами в том числе. Хотя что это были за мечи? Начиная с качества стали и заканчивая оплеткой рукояти...

– Катана, – рассказывал Ким, усевшись на крылечке рядом с Павлом и положив на колени большой самурайский меч, который находящийся в теле годовалого ребенка Павел все равно бы не поднял, – находясь в ножнах, всегда смотрит режущей кромкой вниз, как шашка, а вот сабля, наоборот, вверх.

Он останавливался, давая возможность собеседнику представить себе картинку.

– Это сделано для того, чтобы, вынимая катану из ножен, можно было сразу же рубить ею. В этом смысле выхватывание – это уже часть замаха.

Быстро вскочив на ноги, Ким одним движением расчехлял меч, становясь в боевую стойку.

– Вот гляди. Выхватывание и замах здесь слитны. Я выхватываю меч и тем же движением поднимаю его над головой.

Замах – и грозное оружие взлетело над головой самурая.

– Саблей так не получится. Потому что сабля предназначена для конников. Саблей совершают режущий удар понизу или вбок. Вот так, одним движением, силу сабля получает за счет скорости лошади. Катана лучше подходит для удара сверху вниз с размаха. То же и шашка. Я слышал, что когда-то ее использовала в основном пехотная полиция. Шашка позволяет совершать удар сверху вниз, точно колешь дрова.

Дав несколько ценных уроков Павлу, Ким отправлялся погулять по деревне или пообщаться со старостой, так как вдруг сделавшийся нерадивым управляющий деревней мог показаться окружающим подозрительным. И так на них уже косились изо всех домов, перешептываясь о том, что Хёбу Мията со своим мальчишкой разговаривают на незнакомом языке, и о том, что он держит в доме наложницу, к которой не прикасается. Якобы по этой же причине Ким ежедневно обязательно уделял внимание Садзуко, избегая спать с ней, так как в постели она неминуемо обнаружила бы, что он не тот, за кого себя выдает. Но общался он с ней очень вежливо, болтая на разные темы и стараясь даже развлекать ее.

Нужно было поскорее уезжать из этих мест, но Ким все еще не мог решиться: писать ли в орден или пытаться сначала отыскать Ала? Да и как ехать без охраны, без помощи? Самурай, юная девушка и годовалый младенец. Нанять охрану? На какие деньги? Средств управляющего деревней от силы хватит на деревенских ребят, а какие они бойцы, каждый знает. Бессильны дубина или кулак против самурайского меча. Вооружишь крестьян – нарушишь закон. Нужно сначала нанять их, сделав самураями, а это те еще средства.

Оставалось уповать на то, что Юкки поможет Павлу вселиться в тело другого человека, но пока что все ее попытки оставались безрезультатными. Возможно, в жилах Кима и Юкки вместе с кровью тек волшебный эликсир общества Змеи, делавший их более восприимчивыми к подобным перемещениям, потому что на уроках, которые проводила Юкки, Павел ни разу еще не сумел отделить душу от тела, ни разу не летал.

Глава 52

Битва за замок

Черный столб дыма поднимался аккурат от главной башни и упирался в небо, внизу этого столба были заметны рыжие языки пламени – должно быть, горели ореховая гостиная и крытая галерея стражи на самом верху. Что творилось на нижних этажах, было не разглядеть. Ал старался не думать о том, что там размещены самые безопасные комнаты, которые в случае осады должны были занимать Фудзико и дети. Оттуда, из небольших окон-бойниц, теперь вырывалось пламя и поднимался дым.

Выгодно вклинившись в тыл врага, Ал рубил направо и налево, придерживая готового взбеситься от ужаса жеребца. Рядом с ним, орудуя одновременно двумя мечами, расчищал себе дорогу к любимой уже безлошадный Хироши.

Больше занятые неожиданным наступлением коричневых кимоно, черные не сразу отреагировали на малочисленный отряд Ала, что было на руку. Вломившись в стан противника, конница Токугавы прорубала просеку, оставляя после себя на земле черные, залитые кровью трупы.

«Слава богу, что мы в коричневом, – невольно мелькнуло в голове у Ала. – В противном случае покрошили бы сейчас вместе со всеми и как звать не спросили».

Дерущийся рядом с ним самурай ловко перерубил стрелу, летящую прямехонько к Алу. Ал не успел кивнуть воину – тот пал, сраженный брошенным копьем. Конь под ним испуганно заржал и понесся прочь, унося запутавшегося в стременах мертвеца.

Войско Токугавы оттеснило черных от восточной стены и теперь прорывалось навстречу Алу. Неожиданно один из его воинов выронил меч и вывалился из седла, так что Ал решил, что того поразила стрела. Что ж, бывает. Оказавшись в гуще сражения, Ал и сам едва успевал отражать направленные на него удары. Однако упавший было воин вдруг ожил и, хлопая глазами, уставился на Ала.

– Бери меч и дерись! – выкрикнул Ал, смутно догадываясь, что мужик, похоже, контуженный, а контуженный вряд ли может постоять за себя.

Впрочем, никакого лазарета поблизости не было. Так что Ал, развернув коня таким образом, чтобы прикрывать своего самурая, отбил очередной удар, после чего конь его противника отнес того на несколько метров в сторону.

– Оклемался, бедолага? – перекрикивая шум битвы, осведомился Ал у контуженного бойца.

– Ал, это я!

Воин, похоже, и не собирался брать в руки меч. Широко улыбаясь, он протягивал руки в сторону своего господина, точно желал обняться с ним.

– Дурка по вам плачет! – ругнулся Ал по-русски.

И тут его конь сделал свечку, поймав грудью стрелу. Ал успел соскочить с его спины, не то раненое животное, пожалуй, изломало бы его всего.

– Алекс, так это же я, Ким! – раздалось за его спиной.

Ал обернулся и увидел все того же раненого самурая.

– Кажется мне, что ли?.. Ложись! – скомандовал он, когда раздался пушечный залп и рухнула западная часть крепостной стены.

– Ёлы-палы, да я это! Неужели не понимаешь?! В смысле – душа моя! Ал!

Последняя фраза прозвучала по-русски, отчего у Ала по спине побежали мурашки. Он резко развернулся и, уже не думая об осторожности, подошел к говорившему.

– Ким?

– Да, Ким я, Ким. Куратор обещал доставить мне доктора и буквально в последний момент дал мне эликсира – ну, чтобы я спасся. Я потом другим человеком стал, а вот теперь задумал к тебе поближе. Только вот боялся, что не выйдет ни хрена, раз адреса не знаю. И вишь ты, попал в точку. Только вот куда?..

– Куда-куда, на поле боя, не видишь, что ли?

Ал пригнул голову, уворачиваясь от летящего в него круглого предмета. Что это было – диск, разновидность звездочки, – он не заметил.

– Бери меч или тебе придется подыскивать себе новое тело.

Самурай огляделся и, быстро присев, действительно подобрал оброненный меч, причем другой все это время преспокойно торчал за поясом. Но, похоже, соображал самурай еще из рук вон плохо. Поняв, что Ким ему сейчас не поможет, Ал первым шагнул навстречу бегущему на них воину, отразив его удар мечом и тут же чиркнув по горлу длинным ножом. (По неведомой причине Ал не понимал боя двумя мечами, зато с ножами все было куда как проще.) Схватившись за горло, черный самурай забулькал, роняя меч и падая к ногам Ала.

Ким занял позицию в шаге за спиной Ала, принимая на себя подоспевшего с другой стороны черного.

– Я должен тебе сказать, что знаю, кто устроил все это. Я пришел, чтобы помочь.

Изящно он вскинул над головой меч и, закричав, опустил его на не ко времени подлетевшего к нему противника, рассекая тело до пояса.

– Кто напал на мой замок?

Ал рассек перед собой воздух мечом, освобождая пространство, и тут же придвинулся к Киму.

– Кто?!

– Хидэёри! – выдохнул Ким, опуская свое оружие на следующего врага.

– Наследник тайко?! Во гад!

Ал сделал выпад, попытавшись достать противника тонким ножом, но подоспевший Цунанори, юный самурай из его отряда, опередил Ала, отрубив противнику руку.

– Хидэёри и...

Новый залп прозвучал неожиданно, тряхнув землю и опрокинув обоих друзей на землю.

– И кто?! Хидэёри и кто?!

Ал и Ким одновременно вскочили на ноги, оглядываясь вокруг. Кое-где бой еще кипел, но ими пока никто не интересовался. Пытаясь отдышаться, Ал утер рукавом лицо. В шаге от них Цунанори стоял на коленях, обхватив руками голову, – должно быть, уши заложило. Бывает с непривычки.

– Мой замок, – ткнул Ал в направлении полуразрушенных стен. – Мой дом.

Ким подошел к Алу и положил ему руку на плечо.

– Сожалею.

– Надо поскорее туда попасть.

Юный Цунанори наконец поднялся с земли и, по-женски чуть виляя бедрами, направился к дерущейся кучке людей за спиной Ала и Кима.

Ал не отрываясь смотрел на поднимающийся над замком черный дым.

– Кто напал на мой замок, Ким? Ты сказал Хидэёри и...

– И...

За спиной Ала раздался звук рассекаемого воздуха, и он обернулся. Ким все так же стоял рядом со своим другом, только на его шее появилась красная полоска, которая начала увеличиваться, губы шевельнулись, выпуская струйку крови. Застывшие глаза выражали крайнее удивление. Секунда – и голова Кима начала неестественно сползать набок, пока не рухнула на землю, покатившись прочь. Тело тут же рухнуло, забившись запоздалой дрожью.

Ал поднял голову и увидел Цунанори с окровавленным мечом в руках. Юноша подмигнул Алу и, когда тот в ярости бросился на предателя с обнаженным мечом, вдруг упал замертво. Ал был так удивлен произошедшим, что невольно застыл, наблюдая картину непонятной смерти своего самурая.

Две пылающие мишени, загоревшиеся почти одновременно, приняли в себя души Юкки и Кима. И они понеслись вместе по коридорам времени и пространства обратно в деревеньку Миясу, где совсем недавно управляющий делами в деревне самурай Хёбу Мията и его юная наложница вдруг упали замертво, точно влюбленные, совершающие синдзю^[145]. Две мишени запылали на лежащих телах, и две души успели влететь в них через несколько секунд после того, как их покинули. Орден Змеи всегда прекрасно управлял временем, отправляя своих агентов в тот день, час, минуту и секунду, когда им это было нужно.

– Зачем ты приперлась к замку Ала?! Зачем убила меня?! – бросился на только что ожившую наложницу Юкки Ким.

– А ты думал, я позволю тебе проболтаться и выдать мою мать?! – Она по-кошачьи смазала Кима ногтями по лицу. – Ты просто предатель, и ничего больше! – рыдала она. – Я научила тебя вышибать души из тел и занимать их самому, а ты при первом же удобном случае сдал моего брата и хотел рассказать этому противному варвару про мою маму! Ненавижу тебя! Ненавижу вас всех! Всех! Всех до одного!

Юкки хотела тотчас покинуть свое тело, но от расстройства не смогла вызвать образ мишени и залилась горючими слезами.

Глава 53

Новая цель

После смерти Киямы однорукий секретарь Такеси передал свои дела молодому секретарю Умино. Тем не менее он пока и не собирался переезжать из замка, находя все новые и новые причины оставаться близ семьи своего господина. В замке Такеси жалели, так как однорукий старик не имел собственной семьи, и, прикажи ему наследник Киямы покинуть привычные с детства стены, наверное, старый Такеси умер бы на месте. Старику по-прежнему не отказывали в крове, он занимал крохотную комнатку во флигеле для слуг. Его продолжали кормить, делая вид, что бывший помощник Киямы очень важное лицо в замке.

Долгими вечерами Такеси сидел в саду или на кухне в компании слуг и рассказывал о своей жизни рядом с главой даймё-христиан. Так что казалось, что если при жизни господина старик отказался от себя, чтобы служить ему, то после смерти Киямы-сан он продолжает верно служить его памяти.

Все бумаги покойного даймё были тщательно разложены по соответствующим ящичкам, описаны и пронумерованы, все, кроме тех, что еще при жизни он отдал Алу. Каждый день Такеси отправлялся в самую сухую комнату замка, выделенную для библиотеки и архива Киямы, и скрупулезно перебирал листок за листком все, что когда-либо диктовал господин. Такеси рассчитывал отыскать между строк казавшихся ему поначалу безобидными нравоучений, на которые был так падок покойный даймё, имена и приметы других засланных в Японию агентов ордена Змеи. Но ничего не получалось.

Каждый день, выбираясь из архива Киямы с покрасневшими от чтения глазами, Такеси клял себя за то, что, выполнив свой долг и рассчитавшись с проклятым самозванцем, остался жить. Это было недопустимо. Но где-то внутри все еще копошилось сомнение. Такеси понимал, что его миссия на этой земле еще не завершена, что-то он упустил, что-то еще должен сделать. Впрочем, возможно, это ловушка, а на самом деле он должен был всего лишь принять мученическую смерть как наказание за убийство собственного сюзерена. Так или иначе Такеси пребывал в сомнениях.

Прозрение наступило внезапно, когда он, прогуливаясь в окрестностях замка, решил посетить деревеньку Миясу, со старостой которой водил давнюю дружбу.

Денек был на загляденье. Из-за пушистых, точно шапка снега на Фудзи, облаков светило ласковое солнышко. Точнее, оно то выглядывало, то снова пряталось в своей мягкой перине, как играющий ребенок. Весело щебетали птицы, в поле по колено в воде пропалывали рис крестьяне. Такеси думал об обеде у старосты, на который был приглашен, и оттого на душе делалось радостно.

Впрочем, не только обед привлекал отставного придворного. После того как он отомстил, исполнив свой долг, он понимал, что не сегодня завтра его попросят из замка, и тогда ему останется только пустой городской дом, в котором он и будет доживать остаток своих дней, слушая, как по улице туда-сюда снуют разносчики и торговцы зазывают в свои лавочки прохожих. Дом Такеси находился на оживленной улице, как раз перед рынком.

Совсем другое дело – поставить дом в деревне, каждый день покупать у рыбаков свежую рыбу и самому выращивать зелень. Да если даже и не выращивать, любой крестьянин с удовольствием продаст все, что понравится господину, при этом это будет самый дешевый и одновременно с тем самый свежий товар, ведь Такеси сможет брать его прямо с грядки.

Дорога в удобном открытом паланкине показалась Такеси приятной, к тому же носильщики были опытными и бежали в ногу, благодаря чему паланкин не сильно трясло. Когда они подъезжали к деревне, весело залаяли собаки и сразу же несколько ребятишек вылетели навстречу, чинно приветствуя высокого гостя, на паланкине которого красовались гербы клана Фудзимото.

Носильщики прекрасно знали дорогу к дому старосты, поэтому Такеси добрался туда без проблем. Староста вышел лично встречать гостя, первым делом сообщив, что самурай Хёбу Мията, отвечающий за порядок в деревне, к которому Такеси и должен был обратиться за разрешением поселиться в Миясу, как раз обедает у него. Довольный таким счастливым стечением обстоятельств, Такеси поспешил в дом, рассчитывая в один день и получить разрешение, и договориться со старостой о начале строительства.

В комнате за накрытым столом сидел высокий молодой самурай с длинным лошадиным лицом и усами, подстриженными на китайский манер. Скорее всего, точно такие усы носили отец и дед управляющего деревней. Длинные, похожие на два мышиных хвостика уса долгое время составляли часть облика настоящего самурая. В былые времена самурай без усов не считался самураем вовсе, так как нос и усы убитого самурая отправлялись в ставку врага как свидетельство смерти героя и доблести того, кто его, собственно, и укокошил.

В те дикие времена отчет перед командирами велся не головами, а именно носами, причем нос, под которым не было никаких волос, не засчитывался, так как мог прежде принадлежать женщине. А в чем доблесть войти в деревню, перебить там беззащитных крестьянок и поотрезать им носы? Были и такие нечестные воины, которые пытались всучить своему командиру носы женщин и детей как носы убиенных ими самураев, что греха таить, конечно же, были. Поэтому самураям предписывалось особенно тщательно следить за своими усами как за единственной их частью, которая отправлялась в гости к врагам.

Хёбу Мията, да... Такеси неоднократно видел его прежде в замке. Раньше, правда, он отчего-то не замечал, каким величественным выглядел управляющий деревней Миясу, какая у него прямая спина и расправленные плечи, какой проникновенный взгляд и эта манера улыбаться уголками губ.

Рядом с самураем сидели две женщины: одна совсем юная, с высокой прической, заколотой длинной шпилькой, другая попроще, с плоским лицом и огромными выразительными глазами. Рядом со старостой – его пожилая жена, вся седая, с круглым добродушным лицом с двумя бородавками на правой щеке, и молодая в синей юкате^[146], должно быть дочь. Во всяком случае, она была разительно похожа на мать, только волосы были иссиня-черные и на лице не наблюдалось бородавок.

Такеси ощутил легкое головокружение и поспешно опустился на колени, кланяясь. Самурай тоже низко поклонился гостю, после чего вновь приосанился на кожаной подушке. Тем временем служанка указала Такеси его подушку, на которой старик тотчас и устроился, украдкой поглядывая на Хёбу-сан.

– Наш господин только что рассказал нам занимательную историю о человеке, преследуемом демонами, – подсаживаясь к столу, сообщил староста. – Наш Хёбу-сан – великолепный рассказчик, мало кому это дано.

Самурай напротив Такеси молча слушал похвалы, полуприкрыв тяжелые веки.

«Вот так же обычно сидел на своей подушке в замке покойный Кияма, – пронеслось в голове Такеси. – Как же он похож на Кияму! Не лицом, не фигурой – повадками... Не иначе как его незаконнорожденный сын!»

– А в самом деле, Хёбу-сан, не повторите ли вы эту замечательную историю для господина Такеси? Ведь он, Такеси-сан, надо знать, большой ученый и всю жизнь при нашем покойном даймё был, да смилуются над ним боги!

– Действительно, Хёбу-сан, – поддержала идею старосты одна из женщин. – А почему бы вам не рассказать еще раз об этом бедолаге, которого сверху атаковали демоны, а внизу поджидал с раззявленной пастью дракон?

Хёбу Мията сидел с закрытыми глаза, точно слушая что-то доступное только ему, сидел и улыбался – не человек, а медитирующий Будда!

– Не люблю рассказывать одну и ту же историю по два раза. Впрочем, я мог бы рассказать что-нибудь другое, по желанию присутствующих здесь.

Он обвел собравшихся внимательным взглядом, явно наслаждаясь всеобщим вниманием.

Староста впился вытаращенными глазами в умиротворенное молодое лицо Хёбу Мияты с изящными ухоженными усами.

– Вы желаете, чтобы кто-нибудь из присутствующих предложил вам тему? Но это такая честь, такая честь! Право, не знаю... недостоин такой чести... Вот разве что наш гость, многомудрый Такеси-сан, секретарь покойного Киямы-сан... Да, с его умом и знанием жизни можно интересную тему найти.

– Действительно, Такеси-сан, а придумайте, о чем расскажет нам Хёбу-сан, только не очень сложное, чтобы и женщины могли понять, – рассмеялась жена старосты.

Такеси принял чашечку с чаем, не переставая изучать лицо Хёбу Мияты, которое казалось ему одновременно и знакомым, и незнакомым.

– Расскажите нам о женщинах.

– О женщинах так о женщинах. Я расскажу вам, как Будда оценивал разные типы жен, достающиеся мужьям. Думаю, что эта тема, так или иначе, будет интересна всем присутствующим. – Он пригубил из своей чашки, скорее не глотнул, а именно коснулся поверхности чая губами, как это любил делать Кияма, и, вдохнув аромат, закрыл глаза. – Мудрые священные книги сохранили для нас наставления для всех жен, – начал он с расстановкой. – В свое время я прочитал их великое множество, но самыми интересными мне показались слова самого Будды, когда один человек попросил его дать наставления для его невестки. Из-за щелок век мелькнул задорный огонек.

– Будда сказал, что... – Хёбу Мията сделал паузу, словно ожидая, что ему помогут, и, не дождавшись, резко повысил голос, как актер театра кабуки: – Жены делятся на убийц, воровок, госпож, друзей и служанок.

Услышав это, женщины начали вскрикивать, закрывая лица рукавами и веерами, а староста от неожиданности громко пустил газы.

– Да, именно так, – подтвердил слова Просветленного Хёбу Мията. – Убийцы, воровки, госпожи, друзья и служанки – все в восходящем порядке от самого плохого. Жены-убийцы ненавидят своего мужа и стремятся сделать его жизнь адом и в конечном итоге свести его в могилу. Воровки тайком от мужа отдаются другому. Госпожи властвуют над мужем. С женами-друзьями мужчины могут поделиться и горем и радостью, получив совет и поддержку. Высшая форма жены, названная великим Просветленным, есть служанка. Женщина-служанка всегда заботится о своем супруге, помогает ему. Высшая цель женщины – быть служанкой для своего мужа.

Хёбу Мията сделал выразительную паузу, открывая глаза и оглядывая всех присутствующих.

– Но высшая цель мужчины – стать идеальным слугой для своего господина. Об этом не следует забывать!

Сказав это, Хёбу-сан воздел вверх палец и, поклонившись присутствующим, поднялся со своего места, сославшись на неотложные дела и обещая через одну стражу выслушать Такеси у себя дома, когда тот вдоволь откушает со славным старостой.

После этого деревенский самурай и обе его женщины покинули дом старосты.

– Как странно! Речи управляющего вашей деревней напоминают мне речи ученых мужей, которые я в свое время имел честь записывать, – немного подумав, нарушил наступившую тишину Такеси. – Будет очень приятно время от времени беседовать с таким умным человеком.

– Действительно странно, Такеси-сан, век живи, а ума не наживешь. Господина Хёбу я знаю с самого его рождения, повитухой была у его матери, – подливая мужу чая, затараторила жена старосты. – В жизни не видывала, не слыхивала, чтобы он так складно говорил, как теперь. Ну не говорит – песню поет!

– Действительно, уважаемый Хёбу Мията всегда был самым тихим и скромным из всей их семьи, никогда слова лишнего из него не выудишь, а тут, почитай, с самых похорон нашего даймё словно кто язык ему развязал! – хлопнул себя по коленкам староста.

– Или чей-то присобачил, – засмеялась толстуха.

Ее дочь подсела поближе к гостю, чтобы налить ему свеженького чайку.

– И то правда, каждый день новая притча одна мудренее другой. И где он их понабрался, ни разу не вылезая дальше замка? – осмелела дочка старосты. – Не иначе как дух какой в него вселился.

– Добрый дух, – захихикал староста, портя воздух.

– Да уж, добрый, а не тот, что сейчас говорит из твоей задницы, старый пьяница, – весело толкнула его в плечо жена.

«Незаконнорожденный сын Киямы! Почему бы и нет? – размышлял про себя Такеси, когда после разговора с Хёбу Миятой носильщики подняли его паланкин и дружно побежали по дороге, ведущей к замку. – Незаконнорожденный сын самозванца, все наследство которого составляет небольшая деревенька. Ерунда! Подумаешь, большое дело, в чье лоно лже-Кияма впрыснул свое семя! Раз это не стало известно другим, этот человек не может представлять опасности для рода Фудзимото.

Другое дело – его законный наследник, сын самозванца, чужая кровь, выродок Умино, ставший теперь во главе клана вместо своего отца. Змееныш занял место змея. Умино должен быть убит, и не только он, но и его дети. Дети, жена и обе наложницы, так как каждая из них может незаметно для всех носить в себе семя оборотня. Женщины такие коварные!»

Теперь Такеси осознал свою миссию в этой инкарнации: не выследить агентов ордена Змеи, как он это предполагал вначале, а раз и навсегда покончить с потомками фальшивого Киямы. Рассчитаться с ними, как он уже рассчитался с самим самозванцем.

Не желая тратить лишнего времени и, разумеется, не заходя к Хёбу Мияте, Такеси велел носильщикам свернуть в квартальчик, расположенный за улицей торговцев горшками, и, приказав ждать его, вошел в крошечную лавку травника, у которого обычно брал яд.

Глава 54

После боя

Соединившись с отрядом сёгуната, Ал и остатки его людей оттеснили, наконец, неприятеля от ворот, которые открылись перед хозяином и посланцами Токугавы. Отмахнувшись от желающего сделать доклад командира пришедшего ему на помощь отряда, Ал бросился через полуразрушенный двор к догорающей башне, дверь в которую почернела, а ручка и петли накалились. Но Ал этого не почувствовал. Он рванул на себя дверь – раз, другой.

Видя его безрезультатные попытки, самураи оттеснили господина, рубя дверь своими мечами. Впрочем, это уже не имело смысла: башня выгорела изнутри как гелевая свеча. Когда дверь поддалась, наконец, мечам, перед Алом предстала почерневшая от копоти железная винтовая лестница.

– Осторожно, господин! Лестница может обрушиться в любой момент! – попытался остановить его кто-то.

Но Ал уже летел наверх – туда, где должны были спрятаться его близкие.

Возле бойниц лежали обезображенные огнем тела людей, их было невозможно опознать, некоторые прогорели до костей. Но Ал не мог поверить, что среди них Фудзико и его дети. Что им делать у бойниц? Ладно Минору, Минору остался за главного, он мог руководить обороной крепости, мог управлять лучниками, отдавать распоряжения на воротах или организовывать охрану жены отца и господина и его дочери. Где тогда может быть Минору? Везде. Где тогда искать Фудзико и Марико? Переехали ли они в замок или, слава всевышнему, все еще в деревне?

Ал обежал все помещения башни, в которые еще можно было войти, так как во многих деревянный пол прогорел и провалился. Чуть не свалившись с лестницы и не задохнувшись в едком дыму, он выбрался, наконец, из башни, прикрывая рукавом воспаленные глаза и душераздирающе кашляя. Кто-то уложил Ала прямо на землю, кто-то содрал с его ног прожженные сандалии, кто-то поливал голову водой. Ал не видел и не слышал своих спасителей, думая только о своих близких.

Несколько самураев, отправившиеся в прогоревшую башню вслед за Алом, оказались более предусмотрительными, нежели их господин. Смочив тряпки водой, они обвязали ими лица, благодаря чему теперь не задыхались. Ала же душил ужасный кашель, из воспаленных глаз обильно текли слезы. Впрочем, слезы были не только от дыма. Не в силах сдерживаться, Ал рыдал, стискивая челюсти.

Что-то внутри говорило ему о том, что он еще не все проверил в замке, что Фудзико и дети могли быть в других помещениях, могли спрятаться, что нужно искать до последнего, и даже если он не найдет их или найдет очень похожие трупы, все равно это еще не конец: мало ли схожих людей на земле. Нужно будет послать людей в Иокогаму, чтобы они справились там о жене и детях. Можно проведать старого Хиромацу в монастыре: семья вполне могла найти себе защиту у отставного вояки. Можно было, наконец, отправиться к Токугаве-сан и попросить его организовать расследование и поиски. Можно было бы...

Ал и не заметил, что все это время командир отряда сёгуната стоял рядом с ним. Молодой, чем-то напоминающий Минору юноша топтался рядом с хатамото своего сёгуна, не смея докучать ему, прерывая мысли или воспоминания.

– Представьтесь и докладывайте, – наконец, прокашлявшись, глухим голосом попросил Ал.

– Томоаки, командир отряда «Кречет» сёгуна, прибыл для защиты вашего замка, – вытянулся во фрунт юноша.

– Были где-нибудь поблизости или вам послали гонца? – с надеждой осведомился Ал.

– Еще какого гонца, Грюку-сан! Сам легендарный Хиромацу-сан, Железный Кулак, прибыл с донесением в Эдо. Впрочем, он где-то здесь. Дерется как черт! – Самурай хмыкнул. – Признаться, наш господин приказал всячески оберегать сего грозного монаха, но куда там! Хиромацу-сан прикрепил свою катану на длинное крепкое копье и на полном скаку косил головы врагов – приятно было поглядеть. Боюсь, Токугава-сан накажет меня за то, что я не вмешался и не запретил ему биться в первых рядах. Но, интересно, как бы я это сделал? Думаю, Хиромацу-сан не пощадил бы и мою голову, а она мне еще ох как нужна.

– Господин Хиромацу здесь?

Ал поднялся, с надеждой оглядывая окружающие его руины. Глаза нестерпимо болели, слезились, но все же видели. Это был хороший знак. Не хватало ему еще и ослепнуть.

– Где-то здесь, – пожал плечами командир отряда. – Честное слово, сам видел, как он перемахивал через пролом в стене. Это было еще до того, как ворота открылись.

Он почесал в затылке.

– В пролом? Так его там запросто могли укокошить.

Ал поднялся и, щурясь и прикрывая воспаленные глаза рукавом, поковылял в сторону изуродованной стены, возле которой высилась груда камней и поваленные деревца.

– Чего не видел, того не видел. На моих глазах его оранжевая хламида скрылась за стенами, это точно. Но чтобы в замке зятя не узнали тестя... Впрочем, – лицо его сделалось обеспокоенным, – я, конечно, готов ответить за свое нерадение, если Хиромацу-сан погиб или ранен.

– Подожди отпевать.

Сквозь беспрерывно сочащиеся слезы Ал углядел чудом уцелевшую дверцу в кухонное помещение и устремился туда.

Командир «Кречета» казался расстроенным.

– Так будут какие-нибудь распоряжения?

– Возьми кого-нибудь живьем, допросим.

Ал открыл дверь кухни, предусмотрительно спрятавшись за косяком двери. И застыл, заметив внутри стоящего с мечом молодого человека, почти юношу. Рядом с Алом, держа меч на изготовку, встал Томоаки.

– Грюку-сан, вы, должно быть, забыли меня?

Юноша весь трясся, меч в его руках вибрировал так, что, казалось, соприкоснись он с чем или кем-либо – все будет помолото в фарш.

– Гёхэй? – наконец припомнил Ал. – Слава богу. Где Минору, где Фудзико, где вообще все?

Юноша опустил меч и тотчас и сам обмяк и сполз на пол, точно меч и был той единственной опорой, за которую Гёхэй мог еще держаться.

Вместе с Томоаки Ал вытащил сомлевшего парня во двор, где, прислонив его к стене, привел в чувство двумя звонкими пощечинами и глотком саке из походной фляжки.

– Меня прислал сюда мой господин, ваш сын Минору-сан, которому я с недавнего времени служу оруженосцем, – слабым голосом доложил Гёхэй.

– Минору? Он не в замке? А где он?

Ал впился в Гёхэя глазами. На самом деле хотелось расспросить о многом. Как помилованный разбойник умудрился оказаться в услужении у его сына? Где они были? И где все? Но эти вопросы были вторичными, и Ал решил оставить их на потом.

– В плену, господин. – Бледное до этого лицо Гёхэя залила краска. – Господин Минору отправился на поиски вашего наследника, господина Амакаву, которого до этого взяли в плен разбойники. Мы почти настигли их, приняли бой и...

– И Амакаву в плену?! Да что же это?! – всплеснул руками Ал.

И только тут заметил, что в шаге от него возвышается богатырская фигура японской смерти с бритой головой, в оранжевой хламиде, со здоровенной окровавленной косой в руках.

– Семья собирается.

Ал горько улыбнулся тестю, и тот ответил ему тем же, обнажая черные пеньки, оставшиеся от зубов.

Глава 55

Новые перспективы

– Господин Минору обманул коварную Осибу-сан, назвавшись моим, недостойным его именем, – начал свою историю Гёхэй.

Незадолго до этого Фудзико и Марико, живые и здоровые, были извлечены из подвала замка, и Хиромацу, первым по старшинству, рассказал о том, как он привез семью в замок Глюка и как им пришлось принять первый бой. Поскольку замок был разрушен практически до основания и самураи выискивали под обломками раненых и трупы, пришлось спешно расставлять посреди разбитого снарядами двора походный шатер, который возил с собой Томоаки-сан, и располагаться в нем.

– Отправившись на поиски господина Амакаву, – продолжал Гёхэй, – мы шли за бандитами, стараясь не отставать от них и одновременно двигаясь как можно незаметнее. Но у нас это не получилось. Мы приняли бой, и господин Минору получил ранение в плечо, убив перед этим троих разбойников.

– А ты, поганец, вроде как целехонек?! – Хиромацу вытащил из-за пояса нож и теперь нацелил его в горло Гёхэю. – Как ты мог сдаться? Как мог опозорить имя своей семьи и своего сюзерена?!

– Когда господин Минору упал на землю раненый, его окружили самураи в черном. Мне было предложено сдать оружие, иначе они грозились убить молодого господина. Как я должен был поступить, по-вашему?

– Ты поступил верно, – впервые вступила в разговор Фудзико.

Ее грязное, местами порванное кимоно заметно контрастировало с чисто вымытым лицом. Измученная длительной осадой Марико, забыв приличия, буквально лежала на груди отца, боясь хотя бы на секунду разжать объятия. Ал погладил взъерошенную головку дочери.

– Продолжай, Гёхэй, никто тебя не обвиняет.

– Нас привезли в тюрьму, где мы сразу же увидели господина Амакаву-сан, он был совершенно здоров. – Гёхэй сказал это для Фудзико, у Ала при известии о сыне тоже немного отлегло от сердца. – Должно быть, господин Минору сразу же дал какой-то знак господину Амакаву, потому что они оба все время пребывания в тюрьме делали вид, будто бы не знают друг друга. Мне же было строго-настрого запрещено называть господина Минору его настоящим именем и признаваться, что я знаю господина Амакаву.

Сначала я думал, что Минору-сан боится опозорить свое имя и поэтому назвался моим, но потом я узнал, что, оказывается, Осиба-сан больше всего на свете ненавидит вас, господин, – Гёхэй смущенно поклонился Алу, – вас и весь ваш род. Когда Осиба-сан приказала подвергнуть господина Амакаву-сан пыткам, Минору-сан попросил ее пощадить Амакаву-сан и пытать или даже убить его самого. При этом он был таким красноречивым и убедительным, рассказал госпоже мою историю: как я познакомился с вами и как вы сохранили мне жизнь. Он так и говорил: «Я, Гёхэй, должен Арекусу Грюку, который сохранил мне жизнь. Позвольте мне теперь вернуть ему долг и умереть вместо его наследника».

– Такое благородство делает честь Минору, – прослезилась Фудзико.

Ее когда-то толстые щеки теперь обвисли, а глаза из заплывших жиром щелочек сделались двумя дивными озерами. Ал не мог отвести влюбленного взгляда от своей вдруг ставшей ему настолько дорогой и родной супруги. Но сейчас было не до этого.

– Госпоже тоже понравился Минору-сан, но еще больше он приглянулся дочери госпожи Осибы, маленькой Юкки-сан, которая потребовала, чтобы мама забрала Минору в замок. Шалунья даже сказала, что желает его в мужья!

Услышав о перспективе породниться с Токугавой-но Дзатаки, Хиромацу приосанился, поглаживая выбритый подбородок.

– Госпожа тут же забрала нас с господином в замок, а потом мы двинулись в поход, чтобы примкнуть к основным силам ее сына, господина Хидэёри.

О Хидэёри Ал успел сообщить Хиромацу и Томоаки еще во время расчищения площадки под походный шатер. Соврал, что якобы допросил во время боя одного из черных самураев, который, издыхая у него на руках, назвал имя своего господина. О Киме и его странном визите он, понятное дело, распространяться не стал. Теперь же эта информация подтвердилась.

– Только у них вряд ли что-то получится. Хидэёри-сан ведет тайную войну, атакуя земли и замки сторонников сёгуната малыми отрядами, а его мать и сестра при этом защищены какими-нибудь двумя сотнями самураев. – Гёхэй оглядел заметно оживившееся собрание. – Господин Минору помог мне бежать во время очередного привала. – Он сказал, что стоит только взять их в кольцо и, перебив охрану, пленить Осибу и Юкки, Хидэёри-сан неминуемо сдастся, потому что он почитает свою мать.

Господин Минору сейчас вошел в такое доверие к госпоже Осибе, что та во всем слушается его. Это именно он убедил ее приблизиться к вашему замку во время его осады, чтобы самой наблюдать, как погибнет ее главный враг и его семья. Следуя советам Минору, госпожа даже отдала половину своих самураев, после того как возглавивший оборону замка в первый раз господин Хиромацу разбил отряд Хидэёри. Госпожа Осиба сейчас, почти беззащитная, находится в замке Счастливый Соколок, что на территории вашего соседа Касиги, всего-то в каких-нибудь двух часах пути отсюда. Ее сын Хидэёри с ней. Таким образом, и сын, и мать, можно сказать, у нас в руках.

Хиромацу сверлил Гёхэя пристальным взглядом старого служаки.

– Отчего же Минору-сан достиг такого высокого положения при госпоже Осибе? – поинтересовался он.

Гёхэй покраснел и, опустив голову, замолчал.

– Ну же, парень? Почему мы должны верить тебе, если ты утаиваешь от нас ценную информацию?

– Минору – любовник Осибы. Я не говорил вам об этом, потому что за связь с замужней женщиной его могут казнить, а я должен защищать своего господина.

– Это не преступление, а военная хитрость, – разобрался в ситуации Хиромацу.

– Неужели Минору сам повел врагов на крепость, за стенами которой скрывается его семья?! – не поверил услышанному Ал.

– Да, господин. Подвергая опасности жизнь своих близких, он исполнял свой долг перед сёгуном. – Минору поднял глаза на Ала. – К тому же он знал, что вас, господин, нет в замке. Минору-сан ни за что в жизни не стал бы подвергать опасности жизнь своего сюзерена и приемного отца!

Глава 56

Домой

Последнее время Юкки проводила все больше времени в теле купеческой дочери, имени которой никто не знал, и все меньше в замке, рядом с матерью, так что для Осибы началась длительная полоса страданий, когда ее девочка могла целыми днями лежать на своей постели, почти не подавая признаков жизни.

Тем не менее Юкки и не думала умирать. И если в самом начале внезапно обретенная возможность вселиться в чужое тело казалась ей захватывающей игрой, теперь она не спешила покидать Кима и Павла уже потому, что они могли в любой момент предать ее, направив силы сёгуната на крохотный замок Счастливый Соколок в провинции, управляемой кланом Касиги, где сейчас, после неудачной осады замка Грюку, разместились Осиба и Хидэёри.

На самом деле замок был что надо: крохотный, неприметный, спрятанный от посторонних глаз в лесу – не сразу и найдешь. Как раз из таких, в каких обычно любила творить свои тайные дела Осиба. Но на этот раз маленький, затерянный в лесах замок не мог спасти жену даймё Дзатаки. Не мог, потому что предатель Ким успел сообщить Арекусу, что черные самураи пришли по приказу Хидэёри.

Тайная война – это одно дело. Можно мило улыбаться в лицо своему противнику, делать ему маленькие изящные подарки и в то же время грабить его деревни, вырезая крестьян, отбирая зерно и вообще все, что подвернется под руку. Хорошее дело потом – охать и сокрушаться по поводу неизвестных разбойников, посылать соболезнования и красиво переписанные стихи, в каждой строчке которых будет звучать призыв не сдаваться, терпеть, и может быть... Все что угодно может быть, но чтобы один даймё вдруг ни с того ни с сего перестал гадить другому – такого еще не бывало. А если и было, то, наверное, уже давно прозвано чудом, ну или не поверил никто.

Другое дело, если противник узнает, кто на самом деле начал конфликт. Тем более такой серьезный противник, как Токугава! Долго ли овод может безнаказанно кусать льва? Разве что до тех пор, пока кто-нибудь из доброхотов не сообщит льву, кто его враг и где его найти.

Юкки огляделась. Она находилась в доме деревенского самурая Хёбу Мияты, тело которого занял Ким. Во дворе болтали о чем-то служанки, Юкки не хотелось вникать в их малопонятные ей разговоры. Да и кому интересно, что кошка стащила со стола рыбу, которую хозяйка велела приготовить на обед, и что безносой Хане пришлось гоняться за воровкой по саду, а когда она ее догнала, рыба так извалялась в земле, что ее все равно пришлось отдать все той же кошке. А хозяйка при этом выругала саму служанку – за то, что отлучается из кухни по своим делам.

А между прочим, она, Хана, можно сказать, что и не отлучалась из дома. Горбун садовник ей целую неделю подмигивал, а вчера так и сказал: мол, не хочешь, Хана-сан, просидеть до старости в девках, приходи в хозяйскую баньку, когда я у тебя под окном трижды гавкну собакой. Выйдешь – сделаем все по-быстрому. Понравишься – твое счастье. Тогда я, может быть, и стану к тебе захаживать, заживешь нормальной жизнью: можно сказать, как замужняя женщина – завсегда при своем мужике. Не выйдешь, замешкаешься или, скажем, кочевряжиться станешь, так я к твоему отрезанному носику вмиг дорогу забуду, а к твоей соседке как раз и протопчу. Ну что тут было делать?..

Юкки и сама не заметила, как действительно увлеклась проблемами безносой служанки. Встряхнув головкой, она зажала пальцами уши, стараясь не воспринимать ничего, кроме собственных мыслей. Вскоре плавные волны дыхания увлекли ее в лабиринты сна. Юкки обнаружила перед глазами мишень, и в тот же момент ее душа легко выпорхнула из тела.

Куда лететь, Юкки плохо себе представляла. Тянуло в замок, к маме. Вскоре перед ее глазами замелькала стремительно ускользающая земля. Юкки перелетела чернеющий внизу лес, поносилась вдоль непонятно каких рек и, наконец, заметив впереди крошечный, сложенный из плохо обтесанных камней замок, влетела в первое попавшее окно.

Перед глазами запульсировала мишень. Юкки сосредоточилась на данной ей подсказке, одновременно с тем понимая, что здесь, в замке, ей придется действовать очень аккуратно. Она приложила усилие, чтобы разглядеть кимоно человека, на которого была сейчас направлена огненная мишень, куда она, Юкки, должна была проскочить. И – о ужас! – это был старший сын Осибы, сводный брат Юкки, Хидэёри.

Юкки отпрянула, отчего мишень расплылась перед глазами, а пространство заволок черный дым. «Все пропало, – мелькнуло в голове девочки, – я не смогу теперь вселиться даже в кошку, даже в кошку, даже...»

В этот момент мишень словно передумала и запылала перед Юкки с удвоенной силой. Сдерживая себя всеми оставшимися у нее силами, девочка разглядела женское желтое кимоно и была вынуждена дождаться, пока дама повернется к ней лицом. Нет, это была не Осиба. (Еще не хватало ей, Юкки, убить собственную мать!) Обычная служанка, одна из тех, что много лет заботились о Юкки. Вздохнув, девочка позволила силе втащить себя в брызжущую огнями мишень.

Получив мощный удар в лоб, служанка грохнулась к ногам своей госпожи, разбрасывая поставленные на поднос чашечки.

– Что с тобой, Эдока? – раздался голос матери.

Юкки застонала на полу, обтирая кровь с лица. Какое-то время она молчала, свыкаясь с чужой оболочкой и разглядывая мать. Судя по спокойному тону, Осиба жила в замке в свое удовольствие. Нигде не палили пушки, не было слышно стука шагов или звона оружия.

– Я спрашиваю, что с тобой? – Осиба подняла брови, разглядывая пострадавшую служанку. – Ты беременна? В тебя вселился злой дух?

– Простите меня.

Юкки смотрела на мать, не зная, как объяснить ей происходящее, как сделать, чтобы та поверила. Вдруг ни с того ни с сего объявить себя дочерью жены даймё? Глупо! Тогда как?

– Госпожа, у меня есть для вас срочное сообщение, – начала она, отпихнув от себя разбитые чашки.

Осиба подошла к окну, любуясь открывающимся оттуда видом.

– Вот как? Сообщение? От кого?

Странным было уже то, что безрукая Эдока не извинилась за побитую посуду. Причина такой невежливости должна была быть очень серьезной.

– От ордена Змеи, – наконец нашлась Юкки, боязливо оглядываясь по сторонам.

– Что?! – В одно мгновение Осиба оказалась рядом. – Что ты сказала, несчастная?!

– От ордена Змеи.

Юкки говорила еле слышным шепотом, так что Осиба могла различать слова, только следя за ее губами.

– Что тебе велели передать? И почему раньше...

– Арекусу Грюку знает о том, что черные самураи посланы Хиде...

Осиба предусмотрительно заткнула ей ладонью рот. «Поняла», – говорили ее глаза.

– Возможно, он уже знает и об этом замке. Нужно бежать!

– Бежать!

Осиба поднялась и прошлась по комнате из угла в угол.

– Гёхэй утверждал, что это самый удобный замок, что его никогда не найдут. Выходит, Гёхэй, этот маленький... Скажи мне, Гёхэй предал меня?!

При мысли о прекрасном Гёхэе, которого она так неосмотрительно попросила себе в мужья, сердце Юкки сжалось. Но еще больше она боялась, что мать не поверит или не послушается ее.

– Не следует слушать кого попало, – с достоинством произнесла она. – Слушайте меня. Бегите немедленно. Уходите в горы, прячьтесь в деревнях – где угодно, но отряды сёгуната не должны обнаружить вас. Если вас поймают, вас всех казнят. Токугаве-сан нужна голова вашего сына! Но он не откажется и от вашей головы.

– У меня больная дочь! Отчего ты, Эдока, посланец моего ордена, за все это время не обратилась к ним, чтобы они излечили Юкки?!

– Госпожа моя... – Какое-то время девочка собиралась с силами. – Госпожа моя, я и есть ваша Юкки. Я не обращалась в орден Змеи, потому что... Потому что я всего несколько минут в теле этой недостойной служанки, мама! Спрашивайте все, что хотите, все, что знала ваша Юкки, и я отвечу на любой вопрос.

– Мерзкая дрянь!

Осиба зажала себе рот ладонью, глаза ее метали молнии.

– Спросите у меня что-нибудь такое, что могла знать только ваша дочь. Только Юкки, а не любая служанка в доме.

– Только Юкки?

Теперь Осиба выглядела озадаченной. С одной стороны, она чувствовала себя летящей в пропасть и готовой при этом, за отсутствием веревки или ветки дерева, уцепиться даже за змею, с другой – она не могла признать, что эта служащая ей много лет служанка теперь ее Юкки.

Осиба впилась глазами в лицо служанки.

– Что хранит Юкки в резном ларце?

– Стихотворение, подаренное отцом. – Юкки зарделась, опустив в смущении глаза. – И еще я положила туда сломанную стрелу одного самурая из Осаки, который приезжал в наш замок на соревнования. Мне тогда очень понравился этот юноша, и я играла, будто бы я принцесса, а он мой принц, прискакавший, чтобы спасти меня из когтей пленивших меня горных духов или драконов. – Она вздохнула. – Еще там лента, которую я украла у вас, золотая лента от роскошного кимоно, которое вы надевали по большим праздникам. Но вы же никогда не заглядывали в этот ларец. Откуда вам знать, что там на самом деле?..

Осиба опустилась на колени перед Юкки.

– Заглядывала.

– Я понимаю, все это очень странно, но Ким (ты знаешь его как Кияму-сан, душа которого также вылетела из тела) говорит, что, когда целый род, поколение за поколением, служит ордену Змеи и принимает эликсир, его накапливается в крови все больше и больше, так что один из отпрысков этого рода вдруг и сам становится точно живым эликсиром. Я могу вселяться в тела женщин и мужчин, могу в животных, но это не так интересно и очень опасно. Я постоянно путешествую, и Ким...

– Значит, Кияма тоже служил ордену? Так-так...

Какое-то время Осиба думала. Юкки старалась ей не мешать.

– Когда я покину и это тело, чтобы лететь к Киму и разузнать его дальнейшие планы, эта служанка умрет, потому что я выбила из нее душу, когда вселялась в нее, – уточнила на всякий случай Юкки.

– Умрет так умрет. – Осиба напряженно вглядывалась в лицо Эдоки, стараясь разглядеть в ней что-нибудь от своей Юкки. – Ты обязательно должна уйти?

– Иначе я не сумею узнать планы Арекусу Грюку и Киямы, – напомнила она матери.

– А как же моя Юкки? Ты больше не будешь моей маленькой девочкой?

Теперь ее прекрасные глаза наполнились слезами.

– Сейчас я больше нужна вам в таком виде, в каком живу последнее время. Заберите с собой мое тело или бросьте здесь. Когда все уляжется, я вернусь в него, и мы заживем как прежде. Либо я стану одной из самых красивых ваших служанок. Ну или дочкой какого-нибудь даймё...

– Ты и так дочка даймё. – Осиба погладила служанку-Юкки по лицу. – Если мы проиграем и нас приговорят к казни, не возвращайся. Сделай все так, как ты можешь, стань самым влиятельным человеком в Японии и забудь про меня.

– Зачем мне забывать вас? Я очень скоро вернусь.

Перед глазами Юкки вновь запульсировала мишень. Поцеловав руку Осибы, служанка Эдока испустила дух. Дух Юкки влетел в мишень и, пробив пространство, бросился в новую авантюру.

Глава 57

Счастливый Соколок

Командующий отрядом сёгуната, пришедшим на выручку в замок Грюку, отправил гонцов в ставку, прося немедленно прислать еще сил. Замок Счастливый Соколок, в котором, по сведениям, полученным от Гёхэя, временно обосновались Осиба и Хидэёри, был действительно крошечным и плохо укрепленным. Для того чтобы взять такую крепость, много людей и не надо, достаточно пары десятков синоби. То Томоаки-сан не собирался отдавать славу вездесущим ниндзя, еще чего не хватало. Проделать всю черную работу, для того чтобы честь захватить в плен мятежного сына тайко и его мать досталась кому-то другому?

Хиромацу вынашивал идею лично пленить или, еще лучше, обезглавить проштрафившуюся семейку, после чего можно было бы как бы невзначай отметить перед Токугавой воинскую доблесть и самоотверженность внука Минору. То, что Минору считался приемным сыном Ала и Фудзико, давало Хиромацу шанс замолвить словечко за парня, не будучи обвиненным в том, что просил за родственника.

По безвременно погибшей (или, точнее, пропавшей без вести – ее тело так и не нашли) Тахикиро траура никто не надевал. Замок был разрушен практически до основания, так что не то что белого кимоно, а просто чистого кимоно было днем с огнем не сыскать. Впрочем, никто не торопился и читать заупокойные мантры, так как на поле боя ни в тот же день, ни в последующие тело Тахикиро отыскать не удалось. Возможно, мощный взрыв разорвал отважную внучку Хиромацу на мелкие кусочки, а может, молодую женщину взяли в плен.

Один контуженный рукоятью меча по голове самурай утверждал, что во время боя наблюдал в небе что-то отдаленно напоминающее пылающие круги мишени, но что только не покажется человеку, которому чуть было не проломили голову.

Хироши не спал ни днем ни ночью, ни на минуту не прекращая поиски, но пока они не дали результатов. Впрочем, это не умерило пыл несчастного влюбленного, который поклялся либо отыскать Тахикиро и жениться на ней, либо до конца дней оставаться неженатым и бездетным.

Ал и Хиромацу тоже искали Тахикиро, но вскоре им пришлось заниматься более насущным делом: следовало подготовить штурм замка, в котором нашли временный приют Хидэёри и Осиба. Отдавать эту честь амбициозному Томоаки они не собирались.

Подкрепление из Эдо явилось неожиданно быстро, словно Токугава заранее приготовил несколько отрядов, которые только и ждали спешного вызова в окрестности Иокогамы. Так что можно было смело идти в поход против последнего оплота Хидэёри.

То, что ни мать, ни сын не успели покинуть замок, было очевидно, так как шпионившие за Счастливым Соколком люди Ала и самураи из отряда «Кречет» вот уже несколько дней не замечали в замке никакого заметного шевеления. Осиба и ее сынок зализывали полученные при осаде замка Грюку раны и не собирались пока двигать неведомо куда. Должно быть, они ждали подкрепления от своих союзников, подтверждения, что их ждут в других землях, где им удастся спрятаться. Или, возможно, собирались отступить в Эдо, что было самое худшее, так как, если бы Осиба вернулась к своему мужу, она могла бы сказать, что прибыла из своего замка, и тогда уже никто не смог бы уличить ее в том, что она участвовала в мятеже и нападении на замки союзников Токугавы. То же сделал бы и ее проклятущий сыночек.

Но это было не единственное опасение старого Хиромацу. В застенках Осибы до сих пор находились оба его внука: Минору, о котором чертова баба думала, что он Гёхэй, и Амакаву. Если Осиба вернется к мужу, она должна будет убить всех заложников.

Хиромацу вздохнул. Самое страшное для самурая – показать кому-то, что имешь какие бы то ни было привязанности. К своей семье, например. В былые времена Хиромацу не моргнув глазом казнил двух своих сыновей и зятя, провинившихся перед сюзереном, был готов казнить внука Минору, но... Вот тут-то и обнаружилось, что у Железного Кулака, как называли его все вокруг, есть душа.

Когда он казнил своего зятя и был готов отрубить голову новорожденному внуку, один из находящихся в гостях у Токугавы иноземцев вдруг неведомо для чего украл приговоренного к смерти ребенка. Тогда Хиромацу не сказал о произошедшем Токугаве-сан, скрыл, взяв грех на душу. Железо проржавело, распалось, как подпорченная водой броня, и вот оно – большое, доброе сердце старого воина. Все в шрамах, перекачивает кровь и любовь, кровь и любовь, кровь и любовь.

Есть в этом сердце воинская доблесть, есть смелость и отвага. Хиромацу и сейчас встанет под знамена своего сюзерена и будет биться до последнего. Отрубят враги ноги – будет душить проклятых руками; отрубят руки – задавит плечами, вцепится зубами в горло. Вернее его, старого Хиромацу, не было еще человека у Токугавы. Но именно он, Хиромацу, шестнадцать лет назад не выполнил приказ, не казнил внука, и вот теперь Минору живет в замке зятя и внучки. Хиромацу, старый предатель и ослушник, любуется на свое потомство – любуется и ни капли не жалеет, что не убил тогда.

Хиромацу даже поежился от таких крамольных мыслей.

В замок Счастливый Соколок он шел рядом с Алом, подчеркивая, что идут они своим кланом – хоть и в составе сёгунатского ополчения, но вместе. У Ала после нападения на замок самураев осталось совсем чуть, да и замка больше, почитай, нет. Хорошо хоть крестьяне на месте. Правда, кто их считает? Нужно детей из плена вызволять да замок заново отстраивать, а ведь это какие деньжищи. Вот ускользнет сейчас змеей подколодной Осиба, и доказывай Арекусу, своему сюзерену, что не сам по пьяни развалил свой дом. Пока суд не признает виновного, сёгунат никакой компенсации не выплатит, это уж как заведено. Можно дорогу от Иокогамы до Эдо вдоль и поперек прошениями обложить, а все равно правды не дождешься...

Замок Счастливый Соколок находился в нескольких часах ходьбы от замка Грюку. Там давно уже никто не жил, так как прежний хозяин, большой любитель соколиной охоты, предпочитал останавливаться в замке во время соколиной охоты, а нынешний, его племянник Оми-сан, устроил там что-то типа склада. Когда только ведьма Осиба успела приглядеть крошечный неприметный замок? Непонятно. Хотя вполне возможно, что о нем как раз рассказал Минору, отлично знавший эти места и понимающий, что его приемному отцу будет легче легкого сломить оборону замка Счастливый Соколок, так же легко, как старому Хиромацу расколоть в кулаке орех. Кряк – и все!

Глава 58

Небо как чистое зеркало

Велев служанке поправить ставни, Такеси ловко всыпал весь яд в чайник, предназначенный для вечернего чаепития даймё Умино и его семьи. В додзё, у внутреннего озерца (любимое место Киямы), на этот раз собралась вся его семья: сын, трое внуков, жена и новая наложница Гендзико. Первая наложница была отравлена Такеси накануне и теперь, должно быть, спокойно отходила где-нибудь в своей комнате.

Руки старика не тряслись, сама процедура подсыпания яда больше не вызывала священного ужаса. Кому-то нужно жить, кому-то необходимо умереть. Будда поймет и сделает исключение в своем раю для невинно уничтоженных. Будде не привыкать. А значит, Такеси должен убивать.

Справившись со ставнями, девушка подошла к Такеси и, взяв со стола поднос, вышла из кухни. Старик ревниво потащился за ней.

– Вас вызывали? – с сомнением покачала головой Хаори. – Как бы господин не рассердился, что вы без приказания.

– Ничего, я рядом постою. Все равно нужно дожидаться, когда Умино-сан освободится. А захочет выслушать меня во время чаепития, так еще и лучше. – Такеси старался выглядеть беззаботным. – Скоро уеду от вас, так надо же привести все бумаги покойного даймё в порядок.

Возле дверей, как обычно, стоял пост стражи. Они пропустили служанку, велев бывшему секретарю обождать у дверей.

– Ты уж скажи, Хаори-тян, что я дожидаюсь. Может, того... и побыстрее вызовут, – тронул Такеси плечо служанки.

– Не извольте беспокоиться, Такеси-сан, сразу же и доложу.

Его действительно скоро вызвали.

В додзё возле стола, за которым сидела семья даймё, весело сновали служанки в разноцветных кимоно, одна из них разливала отравленный чай.

– Входите, Такеси-сан, – кивнул Умино старому секретарю.

Одна из девушек положила подушку, приглашая Такеси присесть.

– Покорнейше благодарю.

Такеси ткнулся лбом в пол. Глаза его при этом предательски забегали от чашечки к чашечке – кто уже попробовал чайку, а кто еще нет?

– Что, почитай, много работы свалилось на вас, как отца не стало? – Умино сдвинул брови. – Тяжелая утрата, для всех тяжелая. – Он с нежностью посмотрел на Гендзико. – Гендзико-тян написала изящное стихотворение. Не изволите ли послушать?

– Почту за честь, – снова низко поклонился Такеси.

– Хаори, налей-ка Такеси-кун чаю, – попросил даймё, рассматривая лежащий рядом с ним свиток. – Я знаю, что отец всегда советовался с вами по поводу своих стихов. Вот извольте.

прочитал он с расстановкой, победно взирая на собравшихся. – Каково?!

В этот момент Хаори, которой было приказано налить Такеси чаю, вдруг ни с того ни с сего споткнулась и с грохотом полетела на пол. К ней подскочили девушки, вскочили до этого мирно сидящие на подушках дети.

Хаори поднялась одним мощным рывком, при этом кимоно на ней треснуло – должно быть, девушка наступила на полу собственной одежды.

– Да, пусть выпьет чайку, отравитель проклятый! – выкрикнула она, направляясь к Такеси. – А вы не пейте! Никто не пейте! Чай отравлен!

Она обернулась к семье своего господина и ловко выбила чашку с чаем из рук маленького Аихара, отчего мальчик заплакал.

– Что вы себе позволяете, Хаори?! – вскочил Умино.

– Я тебе не Хаори! Я дух даймё Киямы, пришел спасти тебя, сын мой, а заодно и всю нашу семью от этого человека! – Девушка гневно ткнула в Такеси пальцем. – Это он сперва отравил меня, а теперь пришел и за вашими головами. Думаете, я вру? Что может быть проще? Заставьте его испить своей же отравы!

С этими словами девушка ловко налила в чашку чай и подала его Такеси.

– Приятного аппетита, пожалуйте на тот свет.

Умино уставился на Такеси, который обвел взглядом комнату и с достоинством принял чашу с ядом.

В отличие от Киямы, здоровье которого всегда было богатырским, старый больной Такеси сразу же ощутил сильные рези в желудке и свалился на циновку. Увидев его мучения, схватилась за горло жена Умино Фусако. Девушки подхватили ее под руки и потащили к озеру, где пригоршнями начали вливать ей в рот простую воду: прикоснуться к отравленным чашкам никто не решился. Испуганная Гендзико допрашивала детей, не успел ли кто-нибудь хотя бы притронуться к чаю. Кто-то из служанок убежал из додзё звать врача. А в крохотный зал ввалились вооруженные мечами стражники.

– Лекаря, остолопы! Моя жена умирает! – выгнал самураев из додзё даймё.

Служанка Хаори смотрела на Умино глазами его отца.

– Будь счастлив, сын, – произнесла она.

Умино удержал Хаори за длинный рукав кимоно.

– Ты уже уходишь? Куда? В рай или в ад?

– На подмогу к моему другу Арекусу Грюку. Ты уж слушайся его, ладно?

– Ваше слово для меня закон.

– Ну а ты? – Взгляд в сторону Гендзико. – Передать что-нибудь твоему отцу?

– Передайте, что я люблю его больше всех на свете! – Она зарделась и, мельком встретившись взглядом с Умино, поправилась: – Больше всех, кроме мужа, разумеется.

– Передам.

Хаори поклонилась на мужской манер и в ту же секунду рухнула на пол. Душа Кима была уже далеко.

Глава 59

Юкки приходит на выручку

Маленькая девочка в изящном ночном розовом кимоно лежала на своей постели, похожая на драгоценную куклу. Ее смоляные волосы были уже убраны замечательными заколками и бантами, губки чуть-чуть увлажнены ягодным напитком, которым ее несколькими минутами ранее напоили. Девочка лежала пластом, совершенно неподвижная и оттого необыкновенно нежная и хрупкая. Четыре служанки толпились возле маленькой неподвижной госпожи: одна стригла ей ногти, другая готовила дневное кимоно с поясом, третья массировала давно не бегающие по дорожкам в парке изящные маленькие стопы, четвертая готовила крем для лица.

Неожиданно девочка дернулась и села, захлопав глазами. Девушки подняли визг, и тотчас в комнату вошла живущая за стенкой Осиба.

– Мама, я вернулась!

Голосовые связки не слушались девочку, поэтому она хрипела так, словно перенесла ангину. Горло действительно болело, впрочем, как и все тело. Но об этом Юкки решила подумать немного позже.

Осиба бросилась к малышке, обнимая ее.

– Доченька моя!

– Почему вы не покинули замок, мама?! Я же предупреждала вас!

Кукольное личико напряглось, бровки сдвинулись к переносице.

– Мы не можем покинуть замок, наши союзники еще не подошли, опасно путешествовать без охраны.

– Надо было давно уже бежать отсюда!

Девочка попыталась подняться, но упала на руки матери. Вместе они с величайшей осторожностью добрались до окна.

– За лесом стоит воинство сёгуната. Мы опоздали!

По щеке Юкки побежала слеза.

– Не стоит плакать. Ты еще сможешь переселиться в любое понравившееся тебе тело. Ты же говорила!

– Я да, а ты? – Лицо Юкки исказила гримаса отчаяния. – Я не оставлю тебя здесь!

Осиба и не думала плакать или жалеть себя.

– Тебе не стоит думать обо мне. Я прожила хорошую жизнь. Когда они подойдут к замку, я поставлю их перед фактом, что они вынуждают меня совершить самоубийство. Моя кровь падет на их головы. Они не смогут доказать, что это я и мой сын разрушили замок Грюку. Все будет выглядеть так, будто мы мирно устроились в этом замке, а нас здесь поубивали всех. Вот! Им потом вовек не отмыться!

– Хиромацу с удовольствием спалит весь замок, так что от нас даже косточек не останется! Отец никогда не узнает, что с нами произошло. Вы ведь не сообщили ему о том, что собираетесь остановиться именно в этом замке?

– Не сообщила.

Осиба смотрела в окно, пытаясь разглядеть за деревьями притаившихся там воинов сёгуната.

– У вас есть эликсир? – с надеждой в голосе спросила Юкки. – Если есть, я помогла бы вам убраться отсюда. Мы могли бы перенестись куда угодно во времени и пространстве...

Осиба закусила губу.

– У меня нет эликсира. Как агента меня должны были использовать только в Японии.

– Я могу рассказать вам, как следует покидать тело и вселяться в другое, – пыталась найти выход Юкки. – Мы могли бы...

– Превратиться в глупую крестьянку, которую может изнасиловать и изуродовать любой самурай? – пожала плечами Осиба.

– В жену какого-нибудь даймё, – пожала плечами Юкки.

– Я уже была женой даймё. Все пустое.

Осиба оторвалась от окна и, пройдя в комнату, села.

– Пусть сперва вообще докажут, что я в чем-то повинна. Если Хиромацу убьет меня, Дзатаки ему потом это припомнит. Будет судебный процесс, полетят головы. – Осиба горько усмехнулась. – Неужели ты думаешь, что Токугава пожелает запачкаться кровью Хидэёри или моей? Чтобы против него восстал его брат?

– Токугава далеко, а Арекусу Грюку близко.

– Ага. А я приказала зарубить его сына Амакаву, – горько вздохнула Осиба.

– Отпустите Гёхэя! – воскликнула Юкки.

– Что общего у Гёхэя и Арекусу Грюку?

– Общего?

Юкки хотела уже сказать, что Гёхэй на самом деле никакой не Гёхэй, а сын Арекусу Грюку Минору, но вовремя прикусила язычок. Эту информацию она узнала от Кима, но теперь было не время отдавать единственный козырь.

– Пока я не могу вам этого сказать. Верьте, что так будет лучше. Я очень-очень прошу вас об этом!

Она ткнулась лбом в пол.

– Не делай таких резких движений! Ты с месяц лежала неподвижно.

Осиба посмотрела на застывших с глупыми выражениями лиц служанок. «Вот ведь, ни слова, небось, не поняли, дуры, а все равно слушают».

Юкки перехватила взгляд матери и вдруг закатила глаза и шлепнулась на пол. И в тот же момент рухнула одна из служанок.

– А вот и я! – вскрикнула она, вновь вскакивая с места.

Бросившаяся было к дочери Осиба от неожиданности села на пол, прикрывая рот ладонью. Служанка сделала несколько замысловатых движений и рухнула в обморок, но тут же словно кто-то пнул другую девушку, и та шмякнулась лицом в стену.

– И снова я! – пропела Юкки голосом только что поверженной ею служанки. – Как прекрасен день!

Вторая служанка тоже свалилась на пол, словно ненужная одежда, а Юкки, дернувшись, снова подняла голову.

– Я могу стать кем угодно, мама. Пойдем со мной, это весело.

Осиба казалась ошеломленной.

– Я никуда не пойду!

– Позволь мне тогда отпустить Гёхэя. Увидишь, что Арекусу не станет мстить тебе, если ты пощадишь этого парня.

– Можешь принять мой образ и делать что хочешь.

Осиба закрыла лицо руками, стараясь успокоиться.

– Если я сделаю так, ты погибнешь, – виновато улыбнулась Юкки. – Скажи самураям, чтобы слушались меня. Я сделаю все сама.

Глава 60

Суд неправедный

Как ни просил Павел Пехов, чтобы Ким взял его с собой на штурм замка, тот только и мог делать, что крутить у виска. Во-первых, сам Ким собирался примкнуть к войску Ала не иначе как бесплотным духом. Так получалось быстрее и завсегда новое тело приобрести можно было. Павел же никак не мог научиться перемещаться без эликсира, ну хоть что с ним делай.

Наконец порешили так: Ким вернется за ним – не в этом, так в ином обличье. Павлу же пока не до войны. И неважно, что он спецназовец, в настоящее-то время – годовалый ребятенок, и все его прежние заслуги не считаются. Такой ни катану не поднимет, ни в седле не удержится. Позор, а не самурай.

– Постарайся выжить и вырасти, – велел ему на прощание Ким.

Сам он, несмотря на частые отлучки, как-то умудрялся сохранять для себя тело деревенского самурая Хёбу Мияты. Да только надолго ли... После взятия замка Ким надеялся занять тело какого-нибудь богатого даймё. Хорошо, конечно, если тело это окажется молодым и сильным, хорошо, если жена его будет красивой и послушной. Или с ней можно будет без особых последствий развестись. Но да не бывает же всего и сразу.

Войска сёгуната окружили замок, подбираясь к нему все ближе и ближе. Воины были полны решимости, и казалось, выйди к ним сейчас навстречу хоть злобный горный дух, хоть многомилостивый Будда – разорвут на клочки.

– Разведчики передавали, что на стенах укреплены две пушки, – сообщил Томоаки, гарцуя перед Алом на вороном жеребце.

– Мы как будто уже прошли расстояние, на котором берет пушка, – пожал плечами Ал.

Обстоятельства, как в «Алисе», становились все страннее и страннее. Может быть, Гёхэй что-то напутал и в замке никого нет?

Вдруг ворота замка приоткрылись, и оттуда вышел воин, держащий в руках копье с нацепленным на него флажком.

– Парламентер! – выдохнул Хиромацу. – Не стрелять! Вообще никому не прикасаться к оружию!

– Быть начеку, – скомандовал Томоаки. – Это может быть ловушка.

– Это Минору! – вскрикнул Ал и, дав коню шпоры, рванул в сторону сына.

Подъезжая к Минору, Ал прекрасно разглядел, что на мостике возле башни замка перемещаются какие-то фигуры. Скорее всего, люди были и у ворот, несколько пар глаз наблюдали за встречей отца и сына через бойницы.

«Отличная возможность укокошить нас обоих», – запоздало метнулось в голове Ала. Он немного сбавил ход, пытаясь предугадать, из какого окошка в него будет пущена первая стрела.

– Здравствуй, отец!

Минору выглядел совершенно здоровым.

– Минору!

Ал соскочил с коня и обнял сына.

– Отец, скажи своим людям, что госпожа Осиба готова добровольно открыть ворота. Не нужно стрелять, брать замок приступом. Вас примут как дорогих гостей.

– Я могу сейчас забрать тебя с собой?

Ал чувствовал, как его бьет дрожь. На всякий случай он развернул коня таким образом, чтобы в случае обстрела тот прикрывал их обоих.

– Да, меня отпустили. Госпожа Осиба просила передать, на случай если вы все же начнете этот никому не нужный штурм, что у нее в гостях находится Хидэёри, сын тайко, и Тико, сын даймё Мисру, а еще там маленькая дочка Дзатаки.

При упоминании о Юкки он почему-то покраснел.

– Меня послали передать вам вежливое приглашение войти в замок.

Минору поклонился отцу, отчего выражение его лица почему-то сделалось печальным.

Вместе они вернулись к ожидающим их возвращения войскам, вместе двинулись в обратный путь.

* * *

– Токугава-сан! – Голос Ала дрожал, когда он через долгих четыре месяца после пресловутого ареста Осибы и Хидэёри дождался, наконец, обещанной ему с самого начала аудиенции у тяжело больного сёгуна. – Токугава-сан, мой сын Амакаву погиб от рук этой... – Ал хотел ввернуть злое словцо, но вовремя сдержался. – Госпожи Осибы. Мой приемный сын Минору был ранен ее людьми! Госпожа Осиба и ее сын Хидэёри напали на мой замок и разрушили его до основания! Отчего же вы отпустили этих преступников, вместо того чтобы судить их по чести?!

Токугава полулежал в постели, опираясь спиной на хитрое приспособление, позволяющее ему достаточно долгое время находиться в удобном для него положении.

– Арекусу-сан, я сочувствую твоему горю. Но ты несправедлив в своих обвинениях госпожи Осибы из моего клана. – Токугава сделал ударение на слове «клан» и продолжил: – Насколько мне известно, твой сын Амакаву действительно погиб в одном из замков моего брата Дзатаки, но погиб он не от руки госпожи Осибы или ее уважаемого сына. Мы провели тщательное расследование и установили, что вся вина госпожи Осибы заключается в том, что она взяла к себе на службу бесхозных ронинов, которые, не оправдав ее высокого доверия, напились в первый же день службы и, напившись, впали в такую ярость, что перебили гостей госпожи в замке. Впрочем, на шум сбежалась другая стража, которая и расправилась с этими убийцами. Во всяком случае, мой брат Дзатаки, его супруга госпожа Осиба и ее старший сын Хидэёри приносят тебе свои извинения.

Что же до твоего приемного сына Минору, он действительно был ранен, сойдясь в схватке с людьми Дзатаки, но его, равно как и его слугу, сразу же доставили в замок и лечили со всей тщательностью. Его, а не госпожи Осибы вина в том, что он зачем-то скрыл от приютивших его свое подлинное имя, по причине чего долгое время его держали на нижнем этаже вместе со слугами. И госпоже Осибе пришлось учинить собственное расследование, выясняя, кто он на самом деле. Когда личность твоего приемного сына (заметь, без его помощи) была установлена, он был немедленно переведен в покои для господ.

– Но Минору рассказывает, что они собирали по всей стране мальчиков, которых затем пытали и убивали! Сохранились же его показания!

– Сохранились и другие показания, согласно которым Минору-сан занимался прелюбодеянием с замужней женщиной. Если ты настаиваешь на том, чтобы я дал ход его свидетельству о том, что происходило в бывшем зверинце, мне придется вытащить на свет и прочие факты.

Ал вздрогнул. За связь с замужней женщиной полагалась смертная казнь.

– Теперь о главном – о твоем замке. – Токугава потер переносицу. – Что, сильно потрепали его эти шайки разбойников? Это ваша вина. Твоя и твоих соседей. Что вы не выведете разбойников в вашей провинции?!

– Да я... Да мы... – попытался вставить словечко Ал.

Но Токугава только махнул на него рукой.

– Я уже приказал выделить деньги на то, чтобы замок был отстроен в прежнем виде. Мы давно знаем друг друга, Арекусу, сделаем так, словно ничего не было. Замок будет восстановлен в его первозданном виде.

Ал казался растерянным.

– Но Тико из рода Мусумото... Он же тоже показывал, что детей держали в клетках...

– Что делать, замок Дзатаки действительно невелик, а в то время туда понаехало такое количество гостей, что многих пришлось расположить очень неудобно. Приходилось даже класть двоих и троих в одной комнате, слуги вообще спали во дворе. Что же до господина Тико (кстати, он теперь тоже носит коричневую форму и опоясывается двумя мечами), ему действительно отвели место в бывшем зверинце, но зато там было прохладно, и, насколько мне это известно, ему повезло занимать одному целую комнату.

Ал опустил голову. Настаивать и дальше было бесполезно. Еще когда они с Хиромацу только доставили в Эдо Осибу и Хидэёри, их тут же пересадили из обычных паланкинов в самые дорогие, после чего Ала, Томоаки и Хиромацу оттеснили прибывшие за важными господами кёгэ^[147]. В тот же день Осиба встретилась и помирилась с мужем, а Хидэёри, недолго побеседовав с Токугавой, отправился в свой замок в Осаку. Все вернулось на круги своя, и только семья Ала утратила сына и кров.

– Учитывая твою помощь в примирении с супругой, – подмигнул Алу Токугава, – Дзатаки сделал тебе сказочный подарок: он попросил меня сообщить тебе лично, что согласен заключить с тобой договор о женитьбе твоего приемного сына Минору на его дочери Юкки.

– Минору женится на этой девочке?! – не поверил сказанному Ал.

– Это действительно необыкновенно щедрый подарок, ведь, породнившись с Дзатаки, ты становишься и моим родственником. Признаться, Дзатаки не стал бы выдавать свою красавицу-дочь за кого попало. Но с этого года твой доход увеличивается на двадцать тысяч коку, а я добавляю к твоему наделу деревни Субару и Кирити с тем расчетом, чтобы ты выделил сыну десять тысяч коку, после чего он будет внесен в реестр самурайских родов как владетельный даймё и сможет жениться на дочери Дзатаки Юкки. Кстати, Дзатаки до сих пор в моей ставке, и он хотел бы прямо сейчас переговорить с тобой.

Глава 61

Страсти-мордасти

Поблагодарив Токугаву-сан, Ал вышел из его покоев словно под хмельком. С одной стороны, никто не ответит за смерть сына, с другой – его любимчик Минору получал такие возможности, о которых Ал не смел прежде даже мечтать.

Догнавший его офицер, поклонился, сообщив, что даймё Дзатаки Токугава желает немедленно переговорить с ним.

«Сейчас начнет уговаривать, чтобы я отказался от дара Иэясу», – с тоской подумал Ал.

Дзатаки располагался в южной части замка. Ал был без личной охраны, так как доверял Иэясу и никогда не брал с собой охрану для встречи с ним. Впрочем, сильно бы ему помогла охрана в десять человек против целой армии сёгуна и его братца?..

На территории Дзатаки царил тот же военный порядок, что и везде в замке. Снова замелькали похожие один на другой посты, проверки, вопросы и ответы. Наконец его привели к последней двери. Стоящие на страже у покоев господина самураи сдвинули сёдзи, позволяя Алу пройти внутрь.

Его ждали. Во всяком случае, никто не представлял гостя. Ал встал на колени и, ткнувшись лбом в пол, чинно поздоровался. Дверь за его спиной сразу же задвинулась.

Перед Алом на специальном возвышении сидел даймё Дзатаки. Ал и прежде встречался с братом Токугавы-но Иэясу. Такой же высокий, статный, но с заметным брюшком и черной бородой-лопатой, такой блестящей и гладкой, что она казалась приклеенной. Брови князя были густыми и сросшимися на переносице, сильно выделялся перебитый когда-то нос. Близко посаженные глаза придавали его лицу несколько хищное выражение, но Ал понимал, что Дзатаки не снизойдет до убийства хатамото своего брата. Во всяком случае, в своих покоях пачкаться не станет.

– Токугава-сан передал вам мое решение выдать мою дочь Юкки за вашего сына Минору? – спросил Дзатаки, поигрывая желтым веером.

– Да. Это великая честь для всего моего рода. Мы недостойны такой чести! – скороговоркой выпалил Ал, снова ткнувшись лицом в татами.

– Я поклялся выдать дочь замуж за того, кто излечит ее. Минору справился с этим заданием. Во всяком случае, когда он заговорил с ней, она вдруг очнулась. Это произошло на глазах множества свидетелей. И я хочу выполнить свою клятву.

Ал снова склонился перед даймё, сила которого распространялась по комнате подобно электромагнитным волнам.

– Теперь ты тоже даймё, и сын твой даймё. Наш сёгун не против такого брака. А как еще я могу выразить свое хорошее расположение самому лучшему своему другу?

Ал вздрогнул, с удивлением уставившись на Дзатаки. В какой-то момент ему показалось, что он утратил способность понимать по-японски.

– Друг? Вы сказали – друг?

– А как же еще прикажешь обозвать наши с тобой отношения? Или ты так возгордился, играя роль короля Артура в Питере, что уже не захочешь породниться со скромным японским князем, братом сёгуна?

– Ким?!

Они одновременно сорвались со своих мест и порывисто обнялись.

– Я достаточно много общался с Юкки, еще когда мы оба были бесплотными духами, а потом в деревне Миясу. Это милая, талантливая и очень красивая девочка. Потом, она искренне влюблена в твоего сына и, я думаю, будет отличной партией для него.

– А она знает, что ты занял место ее отца?

– Дзатаки дважды приглашал Осибу вернуться к нему в Эдо. После этого он мог только заставить ее побриться в монахини или казнить ее за неверность и непослушание, что не входило ни в планы Осибы, ни в планы Юкки. После того как вы взяли замок, в котором скрывалась Осиба с сыном и дочерью, Юкки предложила мне этот план. Я становлюсь ее отцом, Осиба получает земли, замки, половину всего состояния и, главное, свободу, а Юкки – полюбившегося ей юношу. Особенно в этом раскладе меня радовал тот факт, что я не обязан жить под одной крышей с этой особой.

Его передернуло.

– Осиба – могучий враг, с ней можно заснуть целым, а проснувшись, не обнаружить на плечах собственной головы. С Юкки мне почему-то тоже не хотелось бы жить вместе. Так что такие дела, брателло. Осиба забрала себе пару провинций своего мужа, мне досталось столько же. Я помогу Токугаве достроить ваш с Фудзико замок, выделю тебе земли, чтобы ты мог с чистой совестью называть себя даймё. Мы заключим договор о том, что поженим детей, после чего Юкки переедет к вам, чтобы ты мог воспитать ее достойной женой твоего сына. На самом деле мне не хотелось бы общаться с ней, даже на условиях, что она моя дочь и обязана мне подчиняться.

Кроме того, я уже забрал из деревни Миясу нашего горе-целителя и его мать. После смерти мужа госпожа Хёбу Садзуко овдовела, и я предложил ей стать моей наложницей. Павел – очень ценный для ордена «Хэби» человек. Не знаю, возможно, они потребуют его обратно. Ну а если нет, у него появится отличный шанс начать все сначала!

* * *

Юкки и Минору стояли на веранде деревянного дома, куда Ал был вынужден временно перевезти свою семью.

– Когда я стану девушкой, мы сможем пожениться и заниматься этим, – состроила игривую гримаску маленькая красотка.

– Я подожду, Юкки-сан, обязательно подожду, – вежливо поклонился своей юной невесте Минору.

– Возможно, ждать придется несколько лет... – Юкки надула красивые губки. – Во сколько у девочек начинаются месячные?

– В тринадцать-четырнадцать... Но так рано замуж еще нельзя. Отец говорит, что это может повредить здоровью.

– А ты действительно меня хочешь?

Взгляд девочки был таким жгучим, что Минору невольно отстранился от нее.

– Конечно, хочу, Юкки-тян. Очень хочу. Но я, правда, лучше подожду.

Лицо Минору покраснело, потом пошло пятнами, потому что Юкки прижалась к нему, ласково заглядывая глаза.

– Хочешь прямо сейчас? В этой беседке или в тех кустах, откуда такой красивый вид на реку.

– Хочу, но это невозможно. Твое тело... Ты еще не готова.

– А вот та девушка готова? – кивнула Юкки в сторону собирающей на грядке какие-то приправы служанки.

– Да, на вид ей лет пятнадцать.

– Ты считаешь ее привлекательной?

Минору молчал.

– Да, она ничего. Ты хотел бы сегодня переплести с нею ноги? Я ведь понимаю, ты взрослый мужчина, а я девочка, которой еще нужно стать девушкой.

– Да, она, безусловно, мила. – Минору облизал губы. – Но я останусь верным вам. Это правда несложно, достаточно больше изнурять тело упражнениями с мечом или стрельбой из лука.

– Ты получишь ее прямо сейчас.

Юкки послала Минору воздушный поцелуй, после чего, войдя в свою комнату, быстро легла на постель. Перед ее мысленным взором появилась сияющая мишень, и в следующее мгновение она покинула свое маленькое, еще не созревшее для плотской любви тело.

В то же мгновение девушка в саду вскрикнула и упала на дорожку. Минору перепрыгнул через перила веранды и подскочил к ней.

– Что с вами, милая? – ласково спросил он, заглядывая в глаза приходящей в себя служанке.

– Так в беседке или в кустах с видом на реку? – слабым голосом поинтересовалась Юкки-служанка, после чего влюбленные нежно поцеловались.

Глава 1

О носах и усах

– Еще хотел сказать об усах на лицах самураев. В старину после сражения победители не собирали головы побежденных, а только отрезали им носы. Это, конечно же, неудобно для последующего опознания личности убитого, но зато отрезанные носы весят гораздо меньше голов, и их можно без особого усилия сложить все в один мешок и нести в руках.

Дзатаки поднял лежащий на татами веер с изображением солнца и какое-то время обмахивался им, дожидаясь, пока молодой секретарь запишет произнесенную мысль.

– В старые времена случались великие битвы, в которых убивали множество самураев, поэтому носы служили свидетельством того, сколько врагов удалось положить. Из этого следует, что в лагерь к неприятелю отправлялись именно носы. Носы и усы! – Он поднял вверх палец, призывая секретаря к вниманию. – Офицеры принимали только те носы, под которыми сохранялся клок усов, так как если есть усы, значит убитый действительно был мужчиной.

Да, по количеству убитых производилась заранее оговоренная оплата. Мой дед рассказывал, что были такие нечестные самураи, которые в поисках легкой наживы не утруждали себя участием в битве, а попросту ехали в ближайшую деревню, где убивали беззащитных женщин и детей и приносили в ставку их безусые носы. Так было до того времени, пока тайко не издал закон, по которому лишенные усов носы не засчитывались за носы самураев.

Ты, пожалуй, этого не пиши, Тёси-сан, а то как бы потомки не начали думать о нас как о презренных дикарях, для которых главное – нажива и которым блеск золота заменяет честь, – обратился он к склоненному над свитком секретарю. – На чем мы остановились?

– «Из этого следует, что в лагерь к неприятелю отправлялись именно носы. Носы и усы!», – прочел Тёси, вытирая рукавом выступивший на лбу пот.

– Правильно.

Дзатаки хлопнул в ладоши и, когда фусима^[148] приоткрылись и в дверях появилась стоящая на коленях служанка, попросил ее принести чай.

– Таким образом, самураи прошлого должны были знать, что после их смерти в лагерь противника поедут именно их носы. Носы и усы будут лицезреть победители, обсуждая подвиги и промахи. Поэтому всем самураям было предписано следить за красотой своих усов, дабы победивший противник не посчитал их за женщин. Отсюда правило: самураи должны заботиться о красоте своих усов.

Тёси-сан, припишите еще, что к бородам это не относится, бороды самураи во все времена отращивали по собственному желанию, но с разрешения своего сюзерена. Впрочем, о красоте и ухоженности бороды на практике приходится радеть не меньше, а может быть, даже больше, нежели об усах.

Дзатаки огладил свою длинную черную блестящую бороду, которой очень гордился.

– Я благодарю вас, Тёси-сан, – милостиво кивнул Дзатаки тощему, как будто ни разу в жизни не евшему до отвала секретарю, в который раз изумляясь его длинным, похожим на сучья рукам с паучьими пальцами, впалым щекам и крабьим глазам навыкате.

Удивительно некрасивый юноша на деле был достаточно умным и сообразительным, быстро работал и мало болтал. Несколько лет назад Дзатаки приметил его среди толпы вакато^[149] и приблизил к себе вначале за редкое и весьма любопытное уродство, а затем вдруг с удивлением обнаружил, что парень чего-то да стоит.

– Я вам больше не нужен?

Тёси подул на исписанный иероглифами лист бумаги. Судя по блеску, чернила еще не успели должным образом просохнуть.

– Ступай, – милостиво разрешил Дзатаки. – Скажи девушкам, чтобы передали Грюку-сан, что я уже освободился и жду его. Рукопись пока полежит здесь, – перехватил он взгляд секретаря, – перечитаю ее на сон грядущий. Может, Будда и решение правильное подскажет. После сна оно обычно правильнее выходит.

– Ну, если Будда...

Юноша улыбнулся, сверкнув выпирающими акульими зубами, и, ткнувшись лбом в татами, покинул комнату.

Дзатаки не повернулся, когда секретарь задвинул за собой дверь, оставив брата покойного ныне Токугавы-но Иэясу и дядю нынешнего сёгуна Хидэтады в одиночестве. До прихода Алекса Глюка, или, как его здесь называли, Арекусу Грюку, было полчаса, обычно новоявленный родственничек не заставлял себя слишком долго ждать. Дзатаки же было необходимо немного подумать. Совсем чуть-чуть.

Даймё поднялся и, на ходу разминая ноги, подошел к стенному шкафу, в котором хранилось великолепное испанское зеркало, доставленное ему миссионерами. Крякнув, князь горной провинции Синано развернул шелковую ткань и с величайшими предосторожностями извлек драгоценный предмет. Держать зеркало в открытую он опасался. Японская комната – пустая комната: стены, чистые татами, подушки и ничего лишнего. Чай, выпивку или закуски подадут служанки, они же и уберут посуду. Взгляд не должен упираться в груды вещей, мебель, рухлядь, ничто не должно останавливать свободный взгляд, замедлять работу ума.

Дзатаки поставил зеркало на пол, прислонив его к стене таким образом, чтобы видеть свое лицо – лицо даймё Дзатаки, которое на самом деле было ему чуждо. Вот уже без малого десять лет, как душа корейца Кима влетела в тело брата знаменитого Токугавы Иэясу, и до сих пор Ким нет-нет да и ловил себя на том, что понятия не имеет, что выражает его лицо.

Хотя Дзатаки был не самым плохим выбором для внезапно лишившегося телесной оболочки Кима. Второе лицо в государстве, владетельный даймё, он мог принимать участие в совете и на правах левой руки Токугавы Иэясу (правой, разумеется, считался сын и наследник) участвовать в формировании внутренней и внешней политики страны. Мог карать и миловать и, главное, диктовать сёгуну волю ордена Змеи, в котором сам с малолетства состоял.

Это был наиважнейший шаг в его карьере, и Ким не собирался упускать такой возможности. Тем более сейчас, когда до Хидэтады, сына и наследника Иэясу, дошло, что у него под боком действует умный и хитрый шпион ордена «Хэби». Что вообще существует орден, способный закинуть человека в далекое прошлое или будущее, что возможны сознательные перемещения души из одной оболочки в другую, что вообще в Японии семнадцатого века делается что-то, о чем понятия не имеет совет сёгуна.

Дзатаки лизнул указательный палец, приглаживая слюнями широкие, сросшиеся на переносице брови. Наверное, его даже можно было назвать по-своему привлекательным. Остренький, пусть и перебитый в неведомом прошлом нос, близко посаженные глаза, пухлые красные губы и смоляная бородища до пояса. Дзатаки обладал внушительной фигурой с брюшком, короткими, но весьма крепкими ногами, длинными цепкими руками, гибкой поясницей. За все десять лет пребывания в этом теле Ким ни разу не испытал привычной ему по прежней оболочке боли в пояснице, его суставы не реагировали на изменение погоды, и, сильно замерзнув однажды в горах, он не подхватил даже легкого насморка.

Кроме того, пятидесятилетний Дзатаки не ведал усталости ни на поле боя, ни в постельных игрищах, доводя до счастливых обмороков и юных дев, и опытных в любовных баталиях куртизанок. При этом было странно еще и то, что Дзатаки, исповедовавший учение Будды и никогда не употреблявший мяса, в своей жизни вел себя как сильный и неотвратимый хищник – злобный, замкнутый, подозрительный, обладающий реальной властью, силой, средствами и богатырским здоровьем. Даже в юные годы прошлое тело Кима не одаривало его подобными благами.

В общем, с телом Дзатаки ему повезло. Не повезло с другим. Несмотря на то, что куратор ордена Змеи, нет-нет да наведывающийся к своему обновленному агенту, то и дело напоминал ему, что новое тело следует воспринимать как новую инкарнацию, как новую жизнь, попав в которую человек начисто забывает о прошлом, Ким-Дзатаки все равно не мог удержаться и то и дело посылал шпионов на территорию провинции Хиго, которой некогда правил, стараясь выяснить, как обстоят дела у наследовавшего за ним сына Умино, как растут внуки.

Встречаясь с Фудзимото Умино на советах, Ким-Дзатаки, конечно же, держался от него подальше, ничем внешне не выделяя его среди других, но втайне постоянно старался как-либо помочь своим, обратить внимание нынешнего сёгуна на дела провинций Хиго, Сацумы и Осуми, нашептать придворному, отвечающему за состояние реестра самурайских родов, что было бы неплохо призвать на придворную службу Умино-сан из славного рода Фудзимото: мол, непорядок, что столь славный род до сих пор не прислал своего представителя ко двору в Эдо.

Общению с бывшей семьей Киму-Дзатаки помогал и его давний приятель Ал, геймер из Питера, который двадцать шесть лет назад, воспользовавшись эликсиром общества «Хэби», перебрался в Японию семнадцатого века, рассчитывая весело провести здесь время. Вот до сих пор и проводит. Япония не такое место, куда можно однажды прийти, побродить, выпить саке, облапить красивую девушку и затем спокойно уйти прочь.

В Японии у Ала (Алекса Глюка, как он называл себя сам, или Арекусу Грюку, как обращались к нему не умеющие произносить «л» японцы) была семья: жена Фудзико из рода Усаги, внучка знаменитого Тоды Хиромацу, приемный сын Минору, дочки Гендзико и Марико. Был еще сын Амакаву, но он погиб несколько лет назад.

А красавицу Гендзико Ким (тогда еще даймё Фудзимото Кияма) высватал сыну во вторые наложницы. Славная получилась парочка: мечтательный, поэтичный Умино и нежная, тонкая Гендзико. С этой девушкой сын мог сколько угодно говорить о поэзии или гулять по очаровательным садикам. После того как умерла от яда законная жена Умино, Фусако, ее место тихо и незаметно заняла Гендзико, которая просто и нежно воспитывала теперь троих внуков Кима.

Минору был женат на дочери настоящего Дзатаки и Осибы, шестнадцатилетней Юкки, а Марико, несмотря на свои двадцать четыре года (небывало солидный возраст для первого брака) была только что помолвлена с Дзёте Омиро, самураем с Хоккайдо.

Обо всех новостях дома Фудзимото Ким-Дзатаки узнавал от своих специально засланных в Хиго шпионов и, разумеется, от Ала, который время от времени заглядывал в Хиго повидаться с дочерью. Сын и внуки были в безопасности, жили в любви и достатке, а что еще нужно человеку? Ким был вполне доволен своей нынешней жизнью, новой должностью, новыми обязанностями, новой супругой и наложницами.

Глава 2

Умри и не воняй!

Шаги в коридоре заставили Кима-Дзатаки прервать поток приятных мыслей. Он приосанился на подушках. Раздался тихий стук, и вкрадчивый голосок служанки сообщил о прибытии Арекусу Грюку, который ожидает за дверью.

Дзатаки милостиво разрешил войти. Сёдзи отодвинулись, и светловолосый загорелый мужчина в коричневой форме сёгуната с пятью гербами в виде золотой мальвы опустился перед даймё на колени, ткнувшись лбом в белоснежные татами. Дзатаки последовал его примеру, согнувшись в вежливом поклоне. Мгновение оба задержались над полом, после чего медленно и одновременно разогнули спины и сели напротив друг друга.

– Охаё годхаэмас, Дзатаки-сама^[150].

– Охаё, Грюку-сан^[151].

Сёдзи за спиной Алекса медленно задвинулись, и Ким-Дзатаки кивнул приятелю: мол, можно уже не волноваться, что кто-нибудь подслушает.

– Опять фигней маешься?

Ал подобрал с пола исписанный аккуратными иероглифами листок и, прищурившись, углубился в чтение.

– Пытаешься сделать вид, будто умеешь читать? – расплылся в доброжелательной улыбке князь провинции Синано.

Ал развалился на подушках.

– Даже если бы и не умел, кто же поверит, что с твоими куриными мозгами можно написать что-нибудь стоящее? Делать тебе больше нечего, как о всякой пакости писать. Надо же, носы и усы, – он прищелкнул языком, – чтобы потомки не усомнились, какими отморозками были их пращуры.

Дзатаки погладил свою блестящую бороду.

– Забавно. В восемнадцатом веке найдется человек, Ямамото Цунэтомо, который напишет, наконец, «Бусидо». «Бусидо» – величайший памятник средневековой Японии, кодекс чести самураев! – Он блаженно закатил глаза. – Вот я и подумал малость подсобить ему, в плане подсобрать материал, который и ляжет в основу...

– Говоря простым языком, решил ты, брат, «Бусидо» на век раньше написать и всю славу себе присвоить. Так ли я мыслю? Аль ошибочка вышла и вы, господин хороший, ничего такого не планировали? А об авторском праве, наверное, слыхом не слыхивали?

Дзатаки отвернулся от Ала, поигрывая кистенем.

– Авторское право еще не изобретено.

– Авторское право, может, и не изобретено, а вот отвечать приходится по всей строгости.

– Тем более у «Бусидо» нет какого-то определенного автора. Все что-то писали, обдумывали, фиксировали, а затем Ямамото Цунэтомо весь этот опыт в одной книжке и собрал. Так что ничего страшного, если я теперь ему подмогну малость.

– Да помогай сколько хочешь. Что я, против?

Лицо Ала сделалось озабоченным, на лбу пролегла глубокая горизонтальная морщина.

– Я только что видел куратора ордена Змеи. Он сказал, что Хидэтада-сама, – Ал понизил голос, хотя вряд ли кто-то в замке мог понять русский, – узнал об ордене Змеи и отдал приказ отыскать и уничтожить как всех действующих агентов, так и сам орден!

– Пустое, друг, – улыбнулся Алу Дзатаки. – Как он может отыскать наших людей? Ты думаешь, что где-то в Японии находится дом с чугунной табличкой: мол, здесь заседает орден Змеи? А Хидэтада придет и разобьет этот дом пушками? Пустое. Агенты рассредоточены по всей Японии, при этом, как правило, агент знаком только со своим непосредственным куратором, и в случае если его будут пытать, все равно не сможет проговориться и выдать организацию.

– Лично я знаю двоих: тебя и госпожу Осибу. А это уже немало. Знаю, что ее дочь (кстати, моя невестка Юкки) прекрасно владеет техникой переселения в тело другого человека, причем с самого детства. Возможно, она уже в ордене? Я прав?

Ким-Дзатаки поежился. Маленькая и потрясающе талантливая ведьма Юкки вызывала в нем страх.

– Не знаю и не хочу знать, – отвернулся он.

– Вот и получается, что на самом деле агенты давно уже перезнакомились, передружились, переженились между собой. И теперь Хидэтаде достаточно только потянуть за веревочку, и нитка начнет разматываться.

Дзатаки почесал бороду.

– Ты прав. Но что ты предлагаешь делать? Спешно спрятать всех известных нам агентов? Но разве бегство не является наивернейшим доказательством признания вины? Подумай сам: наш покойный сёгун Токугава Иэясу с детских лет знал своего сводного брата Дзатаки. Допустим, мальчишки не дружили, потом делили территории, наследства, периодически пытались достать друг друга, но ни разу при этом покойный Иэясу не попытался обвинить Дзатаки в измене или, хе-хе, подмене. Иными словами, я вне подозрения. Или же слежка за мной настолько тонка, что я ее совершенно не ощущаю. А разве такое возможно?

Также и Осиба, не к ночи будет помянута. Осиба была наложницей тайко, потом вышла замуж за настоящего Дзатаки. Позже, когда я занял его тело, мы договорились по-хорошему, я отстегнул ей половину всего имения бывшего муженька, после чего она живет как знает, подальше от власти и поближе к хорошеньким молодым вакато и нежным вакасю^[152]. Так многие живут.

– Куратор сказал, что на поиски агентов ордена направлены кланы синоби. А эти своего не упустят.

– Синоби – это проблема.

Дзатаки встал и подошел к окну, желая скрыть от Ала выражение своего лица.

– Синоби – это по-настоящему плохо. Но, с другой стороны, мы же не знаем, что они накопали, что им известно, с какой стороны ударят, а значит, нам придется-таки дождаться первого удара, для того чтобы знать, какие именно кланы синоби подняты для нашего уничтожения.

– Куратор просил передать тебе, что это... – Ал поднялся и, подойдя к Киму, шепнул ему на ухо: – Кланы, даймё которых считаются самыми уважаемыми в провинции Ига. Он назвал семью Хаттори^[153].

– И одного клана получается многовато...

Ким какое-то время смотрел в сад.

– Что будем делать?

– Не паниковать. – Ким-Дзатаки выдержал взгляд Ала. Твое дело – подготовиться к христианскому восстанию в Симабаре, которое должно произойти через одиннадцать лет, а я... Я буду делать вид, будто ничего не происходит. И... наблюдать.

В голове Кима вызревала блестящая идея, как можно зараз покончить с половиной преследователей, уничтожить опасные кланы семьи Хаттори и самому остаться непричастным. Но он не собирался делиться планами с Алом.

– Вот что, завтра мы поедем на соколиную охоту. Пусть шпионящие за нами синоби видят, что мы развлекаемся, как и положено самураям и даймё. Завтра мы поедем несколькими сотнями, с женщинами, детьми, устроимся на горе Кацуру, где стоит небольшой храм Канон и расположен онсэн^[154]. Будем охотиться и отдыхать, купаясь в целебных водах, возьмем с собой музыкантш и танцовщиц, еще больше, чем я планировал вначале. Пусть синоби видят, что мы никого не боимся, и подойдут ближе. Не станут же они нападать на нас в такой толпе?

– Может, и станут, – помрачнел Ал. – Синоби ничего не стоит расстаться с жизнью, после того как задание будет выполнено. Так что особенно не обольщайся. Да и если им понадобится избавиться от свидетелей, они уничтожат и твое прикрытие, не посчитавшись, сколько там будет уважаемых даймё и сколько из них находятся в родственных отношениях с правящим домом.

– Да брось ты. – Ким-Дзатаки обнял Ала за плечи. – Прорвемся как-нибудь. Если на завтрашней охоте не зарежут, пойдешь с первым же торговым судном куда-нибудь в Испанию или Голландию, заберешь с собой моего Умино и свою Гендзико с малышами, и все. А мы уж как-нибудь разберемся здесь с местными отморозками.

– Ладно, ты прав, – махнул рукой Ал. – Если бы ниндзя хотели из нас с тобой фарш сделать, давно бы сделали – что им через стены перемахнуть? Во сне бы зарезали – и вся недолга.

– Вот именно.

Ким-Дзатаки вздохнул с облегчением, когда Ал покинул его личные апартаменты. Несмотря на то, что Ким уже десять лет как вселился в это тело, он еще плохо контролировал выражение своего лица и боялся себя выдать.

Впрочем, на этот раз как будто все прошло гладко, и он даже не проболтался о том, что буквально вчера кто-то вскрыл его секретный архив с компьютерной распечаткой исторических событий, которым Ким-Дзатаки дорожил больше всего на свете. Но с другой стороны, возможно, он сам не слишком плотно закрыл секретный ящик. В любом случае почти все документы, хранящиеся в нем, были на русском, а этот язык пока недоступен японцам. Впрочем, в двадцать первом веке как-то ведь удается расшифровывать клинописные таблички и надписи на неведомых никому языках... Но могут ли это ниндзя?..

Алекс сказал, что кланы синоби из Иги. Ким давно уже знал, что ниндзя посланы по следу ордена Змеи, и уже с месяц его шпионы выследили тайное убежище проклятых «невидимок». Тайное подлое гнездо убийц, расположенное не где-нибудь в горах, как это принято считать о замках синоби, а под самым боком, в Такамацу, главном городе провинции Сануки^[155] префектуры Кагава, в центральной части острова Хонсю, а значит, практически под боком. Три часа верховой езды от замка Дзатаки, меньше часа от места, выбранного даймё для пикника. Убежище временное, можно сказать, и не убежище вовсе. Крошечный замок, который в свое время брал тайко.

Что из этого следует? А то и следует, что, имея пару сотен вышколенных, умеющих держать язык за зубами самураев и отвагу, можно налететь и посшибать головы. Правда, не все так просто. На практике один синоби обычно стоит нескольких десятков опытных самураев. Ну да где наша не пропадала? Если послать сегодня своих людей, которые под видом торговцев прокрадутся в Такамацу и подсыплют отравы в колодцы вблизи замка, завтра останется только добить умирающих.

Мысль разделаться с беспомощными врагами была не слишком приятной и в корне расходилась с благородными правилами бусидо, но, когда имеешь дело с синоби, тут не до самурайской чести: уничтожай тварей любым доступным для этого способом – или уничтожат тебя.

Поэтому Дзатаки сразу же вызвал к себе давно дожидающихся его вызова командиров и приказал им немедленно отправляться под видом торговцев в Такамацу, где в эти дни должна была проходить ярмарка. А сам продолжил готовиться к предстоящей охоте.

Глава 3

Охота с соколами и без

Дзатаки верно рассчитал диспозицию для охоты, тем более охоты с участием представителей известнейших самурайских кланов. Народ, что собирается летом в Эдо; конные самураи и участвующие в охоте дамы; сокольничие со своими питомцами и их помощники; носильщики паланкинов, по два на одноместный и по четыре на широкий, плюс носильщики на смену; повара и их помощники с корзинами свежей рыбы, овощами и фруктами; работники, несущие подушки, ковры и даже татами для устройства приятного и необременительного отдыха.

Циркачи, фокусники, акробаты; стройные невысокие вакасю с длинными челками и подведенными глазами; брутальные актеры-мужчины с бритыми на самурайский манер лбами – все они актеры театра кабуки, прибывшие для показа особо полюбившихся публике сцен из спектаклей. Театральные служащие, несущие яркие костюмы и элементы нехитрых декораций; участвующие в представлениях музыканты; известные силачи для боя сумо.

А также те, без кого и охота пройдет не в охотку: лучшие и наиболее талантливые из самураев Дзатаки. Лучники, выпускающие почти одновременно три стрелы и способные попасть в мелкую монету, стрелять против солнца или бить живность в темноте, когда увидеть ее невозможно, разве что почувствовать. Ну и, конечно же, лучшие мечники, самые искусные копейщики и всадники. Танцовщицы, музыкантши, гейши для услаждения тонкого вкуса участников охоты. Да мало ли кто еще? Кого забыли? Охота-то большая, яркая, пестрая, шумная и веселая. Всем места хватит выказать свои таланты и умения, показаться во всей красе.

Хотя охота (в строгом понимании этого слова) для многих и неважна. Важны общение, возможность женихам поглядеть на невест, невестам показаться во всей красе перед женихами, людям пожилым попробовать отрекомендовать своих юных отпрысков для службы в замках сёгуна, его ближних соратников и родственников. Для молодежи – самим продвинуться, представиться потенциальным хозяевам и напроситься на службу.

Главы кланов и их наследники на охоту едут друг с другом под шумок переговорить, тайные мыслишки, у кого какие есть, перетереть. На людях это вернее получается, потому как, когда вокруг все общаются, бегают, смеются, в ловкости и выносливости соревнуются, силой меряются, никто и не обратит внимания на то, с кем какой даймё несколькими словами перемолвился: вроде как со многими болтал, всех и не упомнишь. А ведь именно эти несколько слов могут означать как начало войны, так и ее окончание, гибель для многих или договор породниться и хоть недолгое время пожить в мире.

Поэтому Ким-Дзатаки правильно все рассчитал. В такой суматохе кто разберет, когда от общей охоты вдруг отделятся пара сотен его людей и скроются в неизвестном направлении? Куда скроются? Ясное дело, охотиться с соколами. Не всем же скопом по лесу ходить, траву мять да зверье пугать. Кто-то на север поскачет, кто-то на юге силы испробует, кому-то солнечная усыпальница, сиречь запад, счастье подарит, а кому-то лишь солнечная колыбель, восход, путеводной звездой. Охота, ясное дело, не армия, чтобы в ногу маршировать, в затылки друг дружке чихать. На охоте таким манером только зверя пугать.

Впрочем, если вам не приходилось слишком часто бывать на охоте, вас нипочем не оставят в неведении бывалые охотники. Хотите вы или нет, но про каждую птицу вам все порасскажут: и чем кормить, и с какого возраста приучать к колпачку, и из какой кожи предпочтительно делать перчатку для сокола. А уж сколько изумительных историй порасскажут! Когда уж тут охотиться? Зачастую так и получается, что вместо охоты господа только сказки друг другу и рассказывают, то и дело перебивая друг друга на полуслове и, задыхаясь, пересказывая когда-то услышанное, увиденное. Хорошо на охоте!

И никто не обратит внимания на Дзатаки с его людьми, все своими делами заняты. Лагерь огромный получился, за всеми не углядишь, да и не на целый день он с ребятами с места сорвался. Час туда, час обратно, там работенки ратной кот наплакал. Почему немножко? Да потому что еще поутру из Такамацу гонцы с доброй вестью прилетели: мол, лежат ныне враги лютые, дрыхнут сном, переходящим в смерть, спят в объятиях костлявой суки, а та их знай всё целует. А посему уже не ратная работенка ждет молодчиков Дзатаки, знаменитых самураев с гор Синано, а скорее хозяйственная: пойти да падаль, где надо, добить. Неприятно, конечно, но ничего не поделаешь: мертвый враг – правильный враг. Только такие враги Дзатаки, бывшему Киму, и нужны, других он на этом веку больше видеть не желает. Нагляделся.

Через лес шли, чтобы не так приметно, на границе провинции Сануки, или, как ее тут называют, Сансю, подорожных податей не платили, пропуска не предъявляли. Не то чтобы Дзатаки до денег жаден – что ему, удельному князю, подорожные за каких-то двести человек заплатить? Слезы в море. Просто меньше свидетелей – меньше проблем.

Правда, легко сказать, да сложно сделать. Не в лесу дремучем Такамацу находится – в центральной части острова Хонсю. Ясный перец, что хоть один пост да сокрушить пришлось, дабы потом оговоров не было. А потом уже лётом по префектуре Кагава до самого местечка заветного, синоби облюбованного, и добрались.

Удобное местечко, надо сказать, нашли себе шершни поганые, синоби. Со всех сторон горы, а посреди них замок крошечный. Высокая китайская крыша, похожая на островерхую шляпу; плотные, сделанные из выморенного дерева амадо; высокие стены, камни которых, соединенные хитрым раствором, выглядят отполированными: ни тебе трещинки, ни выпавшего камня. И всего одна лестница к замку. Как ни крути, обязательно окажешься под прицелом.

Точно в горной чаше стоит замок, аккурат посередине, а на все стороны – пара крестьянских деревенек и рисовые поля богатейшие, потому как две реки рядом, которые каждую весну заливают землю благодатными водами. Лучше нет для риса, как нежиться в залитой водой земле. Лучше нет для воинов, как, стоя на крыше замка или ином наблюдательном пункте, оглядывать окрестности да отстреливать по малейшей необходимости все, что покажется подозрительным. Не жизнь – радость!

О том, что в окрестностях замка народ от отравленной водички полег, стало понятно еще на подступах. Пара собак на дорогу вылетела да забулдыга, который, кроме саке, отродясь ничего не пил, встречать непрошенных гостей выперся – вот и говори потом, что пить вредно! Не успел он слова вымолвить, как десятник Дзатаки ему на шею петлю накинул и велел к замку вести. Не то чтобы самураи дорогу не знали, да и замок возвышается на искусственной насыпи, далеко видать, а просто всегда сподручнее, когда кто-то из своих в ворота постучится.

Наблюдателя на вышке тот же десятник снял веселой стрелой. Буквально стоял кто-то выше всех, а тут вдруг взмахнул белыми руками и полетел яко голубь, да только не вверх, а вниз. Ворота ломать не стали, много чести, через стену полезли, благо стены-то от прошлых хозяев – обыкновенные, хоть и гладкие, точно ноготок гейши, а не те, что в своих замках возводят хитрюги-синоби, с ловушками и мелкими пакостями вроде отравленных игл или в решительный момент сваливающихся камней.

Дзатаки и не думал, что все так ладно выйдет. Во дворе люди вповалку лежали, кто-то умер уже, кто-то на тот свет просился, жестами показывал, чтобы голову отселки али каким еще способом помогли побыстрее подохнуть. Девка молодая в широких шароварах нож бросила, ловко самурая молодого прикончила, пикнуть не успел. Кинула и, за живот держась убежать попыталась, ну да к тому времени самураи успели уже ворота открыть да лошадей провести, а куда пешему, да еще отравленному и с болями, против конных? Догнали.

Девка, к стене припертая, рукой и махни, а из рукава сразу же несколько звездочек вылетело. Трое бойцов Дзатаки ойкнули и с коней сползать начали, кобылица ранение в горло получила. Пришлось самому Дзатаки девку ту конской грудью к стене прижимать, да она, стерва, между ног коня еще пыталась змеей проползти. Тщетно, сотник враз срубил непутевую головку. И не жаль, такие люди никогда, хоть их огнем жги, правды не скажут, и коли уж кому присягнули, нипочем на другую сторону не переметнутся. А стало быть, в мертвом виде они завсегда приятнее для своих врагов, нежели в живом.

Неожиданно земля под ногами лошадей подошедших слишком близко к замку конников зашаталась, раздался треск, и черный жеребец со вторым десятником ушел под землю. Вторая кобыла, попавшая в ловушку задними ногами, громко ржа и брыкаясь, умудрилась-таки выбраться из открывшейся ямы, свергнув в нее всадника.

– Дощатый пол, засыпанный земелькой, – определил Дзатаки. – Лихо...

И тут же еще четыре лошади полетели в проваливающий подпол.

Сотник справа от даймё выхватил меч и с размаху рубанул по соседним кустам, раскроив голову стоящему за ними молодчику.

– За все ответят! Это он, ваша милость, ловушки пооткрывал! Дождался, когда мы бдительность потеряем, и открыл!

– Ясное дело.

Дзатаки велел коню попятиться от опасного места, но тут же один из его людей молча схватился рукой за горло, словно его укусил шершень. Секунда – и лицо несчастного исказила гримаса боли, между пальцами потек ручеек крови. Тут же под другим самураем пала кобыла, сраженная звездочкой, врезавшейся между глаз несчастного животного.

Дзатаки увидел прижимающийся к стене дома серый силуэт и тотчас ринулся к нему, замахиваясь мечом. Старик это, ребенок или женщина в данном случае не имело значения. О синоби ходили легенды одна страшней другой. Признаться, Ким всегда считал, что сказания преувеличивают реальную опасность. На самом деле, похоже, преуменьшали.

Старика он нагнал через мгновение, занес меч и рубанул наотмашь, позволяя коню пронести себя еще несколько шагов, но меч словно не заметил жертвы, царапнув по стене замка. Следующим старика попытался рубануть скачущий за даймё десятник – тот же результат. В последний момент держащийся за живот и, по всей видимости, мучительно борющийся со смертью синоби успел присесть и, крутанувшись на земле, непостижимым образом проскочить между ногами лошади.

– Живьем, собаку! – закричал Дзатаки, сердясь из-за того, что промахнулся на глазах у своих людей.

Третий напавший на деда самурай был вооружен копьем. С громким криком он попытался нанизать хлипкое старческое тело на свое грозное оружие, но старик вдруг с неожиданной легкостью перехватил копье, разоружив воина, и, воспользовавшись им точно шестом, ловко подпрыгнул в воздухе, в мгновение ока оказавшись на каменной лестнице замка.

– Уходит!

Дзатаки попытался броситься за дедом, но его опередили его же люди. Один из них влетел на ступени прямо на коне, и тут же они вместе повалились назад – должно быть, в последний момент старик ударил копьем в грудь животного, сбив его с ног.

С легкостью, невозможной в такие лета, старик взлетел вверх по лестнице и, бросив оттуда копье в толпу преследователей, вдруг каким-то непостижимым образом оказался на крыше замка, откуда и сиганул вниз, прямо на камни.

– Ничего себе, – только и успел сказать Дзатаки.

На самом деле его изумило не столько самоубийство старого синоби, сколько то, что он чудом не прибил никого во время падения. Хотя, возможно, именно этого гад и добивался. А то, что старик умудрился подняться на крышу, на высоту почти четырех метров, или, как сказали бы здесь, на три кэна^[156], его как раз и не удивляло. Возможно, этому можно было найти какое-то объяснение: например, в стене были специальные укрепления, по которым старец лазил множество раз. Впрочем, это все равно не объясняет столь подростковой удали. Ну да синоби есть синоби. И их во все времена было лучше держать в друзьях, нежели во врагах.

Дзатаки почесал в затылке. Все это, конечно же, было очень интересным, и при иных обстоятельствах он, без сомнения, облазил бы поселение клана синоби вдоль и поперек, зарисовывая хитрые ловушки и пробуя на прочность необычную броню и оружие. Но сейчас он желал только одного – действовать как можно быстрее.

– Хаято, – позвал он командующего второй сотней сына настоящего Дзатаки.

Когда тот почтительно приблизился, Ким-Дзатаки попросил его незамедлительно вести свою сотню на приступ. В это же время он приказал второй сотне окружить крошечный замок, обращая особое внимание на внешние стены и крышу, так как во все времена синоби обучались висеть на стенах подобно паукам. А один такой не испробовавший отравленной водицы паучок мог в одно жало схавать с сотню подготовленных самураев.

Сам Ким-Дзатаки решил поберечься и войти в замок только после своих людей.

– Прошу вас, Хаято, не трогайте в замке ничего. Постарайтесь без особой надобности не прикасаться даже к стенам, там могут быть отравленные иглы. – Он поморщился, наблюдая за тем, как юноша рвется в бой. – И еще огромная просьба: не оставляйте живых. Мы даже не представляем, насколько эти люди могут быть опасными.

По сигналу Хаято самураи первой сотни двинулись по небольшой каменной лестнице наверх. Послышался звон оружия, кто-то повалился назад, сбивая с ног не успевших свернуть воинов.

– Пустое...

Ким-Дзатаки всматривался в гущу своих людей, стремясь разобрать, что же с ними не так. А ведь действительно что-то было не так, не по душе. Возможно, недовольство вызывал сам подлый прием, который он был вынужден применить против клана ненавистных синоби. Но, с другой стороны, кто он – и кто такие синоби, сиречь ниндзя, как будут называть их уже в восемнадцатом веке. Убийцы, до которых любому, самому продвинутому самураю пёхать и пёхать. Решись он на открытый, честный поединок – и полетели бы от него клочки по закоулочкам. Синоби шутить не любят. Синоби всегда выполняют то, что наметили, то, что поклялись сделать.

Неправда, что синоби начали охоту на него, Токугаву Дзатаки, только несколько дней назад. Умный Хидэтада с самого начала знал, что с Дзатаки что-то не так. Что-то неправильно. Проклятые синоби уже давно подкрадывались к хозяину гор Синано. Так что Ким не раз ловил себя на малодушной мысли покинуть к чертовой матери опасное тело и спрятаться где-нибудь подальше отсюда, где тихо и спокойно. Жить жизнью простого крестьянина или рыбака, каждый день смотреть на воду и цветы, наблюдая за тем, как подрастают дети. И никогда, никогда больше не испытывать подобного ужаса.

Ким панически боялся синоби – боялся, когда жил в теле даймё Киямы из рода Фудзимото, боялся и теперь. Оттого он годами сидел безвылазно в своих замках, окружая себя самыми лучшими воинами Японии, не спал и двух раз подряд в одной и той же комнате, а его стража каждый день меняла внешние и внутренние пароли, чтобы и мышь не могла прошмыгнуть на территорию князя Синано. И вот теперь он получил, наконец, возможность покончить с проклятыми синоби раз и навсегда.

Должно быть, наверху удалось, наконец, открыть кованые двери, так как вся вооруженная толпа воинов повалила внутрь.

– Ну вот и славненько. Теперь авангард угодит в первые ловушки, войску достанутся более изысканные и запрятанные, а мы войдем вместе с арьергардом, последними, в уже безопасный замок.

Безопасный ли? Его сердце замерло, горло стянуло дурное предчувствие. Что-то не так. Что-то должно было произойти... Уж слишком легко все прошло. Девка на улице, старик, лазающий по крышам... Разве это сопротивление ниндзя, о которых в двадцатом веке будут снимать фильмы и писать книги? Ни в коей мере. Или, может быть, это и не они?

Дзатаки поднялся в замок одним из последних. У дверей валялась растоптанная стража. Ким-Дзатаки даже не поглядел в их сторону. Несколько женщин лежали на полу в скорченных позах, все мертвые. Пара изрубленных на куски мужчин в черном. Несколько своих раненых, с десяток трупов.

– Все пустое, все не то...

Дзатаки стиснул плечо первого подвернувшегося под руку воина и, кивнув в сторону преставившихся баб, попросил на всякий случай расчленить их на мелкие кусочки, что парень и кинулся выполнять. Не желая быть свидетелем надругательства над трупами, даймё отошел в сторону, исследуя стену.

Рядом с Дзатаки возник низкорослый сотник Кадзума.

– Господин... Извольте выслушать меня, господин. У меня в прошлом году жена от родов... того... померла. – Он хрюкнул, смахивая несуществующую слезу. – Так, может... – Он замялся. – Эй, ребята, подь сюды и тащи эту.

Двое рослых самураев притащили упирающуюся женщину с окровавленным лицом и безучастными глазами.

– Завсегда, когда замки брали, добычу себе разрешали взять. – Кадзума деловито почмокал мясистыми губами. – Так вот она моя добыча и есть. Ничего отсюда больше не желаю.

– Казнить!

Лицо Дзатаки сделалось непроницаемым, глаза горели гневом.

– Да к чему ее рубить-то?! – возмутился сотник. – Баба есть баба, какой от нее вред? Мне же в хозяйстве без женщины не прожить, потому как хозяйство без женщины – это...

– Казнить немедленно! – взвыл Дзатаки, на всякий случай отходя как можно дальше от пленницы.

– Да почему же казнить?! Вы, главное дело, выслушайте меня, господин. Баба эта – крестьянка из деревни, что при замке. Никакая она ни синоби, ничего такого не знает, ничему в жизни не училась. В глаза, небось, этих самых синоби ни разу не видела, рядом не лежала... Или лежала? – Он почесал в затылке. – Да мало ли кто с кем лежал? К тому же немая она, сами поглядите, язык давным-давно вырезан. Клад, а не жена!

– Не казнишь бабу, сам, своими руками, срублю твою голову и на пику надену, – пригрозил Ким-Дзатаки сотнику, после чего тема оказалась исчерпанной и вопрос отпал сам собой.

– Может, хоть оружие забрать? – сунулся к нему кто-то из младших офицеров. – Оружие-то у проклятых больно хорошо.

– Оружие? – Дзатаки знал, что самураи не могут отказаться от оружия. – А если оно отравлено?

– Так помоем, – пожал плечами десятник.

Ким махнул рукой, разрешая забрать с собой оружие.

В этот момент кто-то толкнул его, и Дзатаки увидел Хаято с мечом в руках.

– Прошу вас, отец, помолчать несколько минут. Это не оскорбление, покорнейше прошу.

Юноша огляделся, прислушиваясь непонятно к чему. Повинуясь, остальные самураи прекратили треп, слушая вместе со своим сотником.

– Как будто плачет кто-то, – первым разобрал Кадзума.

– Точно плачет. Дух злой под крышей гуляет.

– Да это не под крышей, где-то внизу. В подполе, что ли? – раздалось сразу же несколько голосов.

По команде Хаято с десяток его приближенных самураев выбрались из замка и, стараясь не шуметь, поползли, то и дело прижимаясь к земле и слушая непонятные звуки.

– Тут оно! Тут! Нашел! – наконец донеслось до Дзатаки, и в следующее мгновение даймё легко спрыгнул с крыльца, присоединившись к своим самураям.

– Дверь в подпол. Замаскировали, гады, – показал на стальное кольцо толстомордый самурай по кличке Ядро. Настоящее имя вылетело из головы Кима, но сейчас ему было не до него. – Не иначе как там, гады, запрятались или пленников держат.

– Пленников?

Дзатаки задумался. С одной стороны, освобождение пленников – дело, без сомнения, благое, с другой – он рассчитывал, что о его вылазке никто не узнает, а освобожденные пленники – это, как ни крути, свидетели.

– Не лезь первым, – напутствовал он Хаято. – Мало ли что там еще может быть.

Но, вопреки ожиданию, никаких ловушек больше не обнаружилось. Скорее всего, ниндзя успели только закрыть дверь в подпол, закидав ее сверху землей и дерном.

Когда дверь оказалась расчищенной, двое самураев, напрягшись, подняли ее за кольцо. Пахнуло холодом и сыростью. Дзатаки присел на корточки, разглядывая привешенную к краю веревочную лестницу.

– Я пойду первым, отец.

Хаято почтительно поклонился Дзатаки и, не дожидаясь разрешения, полез в лаз первым.

– Стой! – схватил парня за плечо Дзатаки.

Тот неодобрительно уставился ему в лицо.

– Факел хоть возьми. Там же темно, – укоризненно покачал головой князь.

Горячность Хаято временами пугала его. Несмотря на то что Ким занял тело Дзатаки без какого-либо на то дозволения последнего, он никогда не пытался уничтожить его семью и заботился о юноше ничуть ни меньше, чем заботился бы о собственном сыне Умино, оставленном в замке Фудзимото.

Кто-то принес шипящий и брызжущий искрами факел, и Хаято начал медленно спускаться вниз.

– Надо было послать вперед кого-нибудь из самураев, – бормотал себе под нос Дзатаки, вглядываясь в удаляющийся факел. – Какой глупый риск!

– Я уже на земле, отец. Все нормально.

Голос юноши дробился многоголосым эхом.

– Спускайтесь за ним, – скомандовал Дзатаки приближенным сына.

Те тут же нырнули в черную дыру и, быстро перебирая руками, поползли вниз по лестнице. Только последний из шалопаев догадался захватить с собой факел.

– Много напора, много самоуверенности, мало ума, – подытожил Дзатаки.

– Здесь какие-то ящики, отец, – подал голос Хаято. – Вроде где-то тут пищало.

– Будьте осторожны.

Дзатаки задрал накидку-хаори и поставил ногу на первую ступеньку.

– Подержите, что ли, внизу, – крикнул он в пустоту.

Но юноши, похоже, были заняты более интересным делом. Из-под земли доносился стук и треск дерева.

«Должно быть, рубят ящики мечами, позабыв о том, что в ящиках вполне могут оказаться ядовитые змеи, – разъяснил сам себе ситуацию Ким-Дзатаки. – Хотя, будь там хоть змеи, хоть взрывчатка (синоби особенно любят разные взрывчатые смеси), все едино заколоченные ящики по-другому не открыть, тем более если там что-то пищало. Пищало не пищало, это может быть одинаково опасно, а делать-то все равно что-то нужно».

Он поставил на ступеньку уже две ноги и, зависнув на секунду над ямой, со вздохом и проклятиями полез вниз. Что-что, а выказать трусость перед своими людьми, да еще и перед мальчишками Хаято, он не мог.

Не княжье это, конечно, было дело, но уж больно любопытно. Замок ниндзя, хитроумные ловушки, пищащие ящики – все нужно было изучить, запомнить, сфотографировать, хотя фотоаппарата, даже самого плохонького, у него как раз и не было. Устав ордена строго-настрого запрещал своим воинам использовать технику, принадлежащую другому времени. Единственным, что Ким сумел перетащить в семнадцатый век из двадцать первого, были походная аптечка и кое-какие материалы, касающиеся исторических фактов этого времени. Все-таки возможность знать что-то наперед – великая вещь.

Внизу молодежь и вправду откопала что-то интересное. Мелькали факелы, раздавались возбужденные голоса и стук железа о дерево.

Ругаясь под нос, Ким-Дзатаки как-то сполз вниз. Подвал оказался метра три в глубину и не слишком просторным – приблизительно два на два. В стенах, добротно выложенных камнями, были закреплены кольца с цепями, где, по всей видимости, держали пленников. Справа, где копошилась молодежь, наверное, и находились пресловутые пищащие ящики.

Ким грубо отодвинул кого-то из самураев и, протиснувшись к сыну, просунул свой меч в образовавшуюся в ящике щель, показывая жестами, как можно сделать рычаг. К слову, ящики были больше похожи на гробы, нежели на что-то иное, так что поначалу Ким даже подумал, что сейчас ему предстоит столкнуться с несвежими жмурами, но... откуда в Японии, где покойников во все времена сжигали, возьмутся гробы? Хотя в ящике, где можно хранить мертвое тело, не грех устроить и живое. Не побрыкается, если гвоздями заколотить.

– Если здесь пленник, необходимо действовать со всей осторожностью, – предупредил он. – Выворотим доску и посмотрим, кто там.

На самом деле он не был уверен в том, что хочет видеть этого пленника живым, так что техника безопасности была излишней. Чуть-чуть не под тем углом направить меч – и нет уже никакого пленника, никакого свидетеля. А значит, и никаких проблем.

– Не хотите поспорить, кто там?

Глаза Хаято светились задором.

– Думаю, что не кошка, – усмехнулся Дзатаки, налегая на рычаг. – Хотя господин Юя, у которого я гостил в прошлом году во время паломничества в храм Канон, насколько я знаю, разводит в своей усадьбе кошек. У него их уже больше тысячи, и всех он зовет по именам. Если бы кто-то хотел добиться расположения Юи-сан, ему стоило бы сначала похитить любимую кошку даймё, а затем вернуть ее ему. Глупец Юя так привязан к своим пушистым друзьям, что, без всякого сомнения, сделал бы такого человека своим лучшим другом.

– Я бы отдал ему кошку за вознаграждение. – Хаято обхватил руки Кима-Дзатаки и налег всей силой. Доска захрустела. – Так мы спорим? Что скажете: там мужчина или женщина?

– Пожалуй, мужчина. Какой смысл запирать женщину в ящике? Женщина слаба и не смогла бы выбраться из подвала, не то что из сундука. Нет, здесь определенно мужчина.

– Хорошо. Тогда я скажу, что там именно женщина. – Хаято улыбнулся. В свете факела его лицо сделалось очень красивым, в глазах прыгали веселые искорки. – На что спорим? Давайте на желание.

– На желание? – Дзатаки подналег было на меч, но тут же остановился. – Не люблю неожиданностей. Если я выиграю, вы женитесь на дочери господина Юи, как я просил вас на молодой луне.

– Пойдет.

– А что должен сделать я, если вы победите?

– Женюсь на той, кого выберу сам.

Сказав это, Хаято налег грудью на рычаг, и доска с хрустом вылетела из ящика. Из образовавшегося пролома на спасителей уставились испуганные заплаканные глазки под густой челкой. Ребенок.

Отец и сын переглянулись и, ничего уже не говоря друг другу, принялись руками выламывать остальные доски. Когда дыра получилась достаточно большой, Дзатаки протянул руки и бережно вынул из ящика крошечную девочку в дорогом, но очень грязном кимоно и почему-то с веревкой на шее. На вид малышке было года три, хотя он мог и ошибаться.

– Это женщина! Ты признаешь, что это женщина?! Значит, я могу жениться на ком захочу! – запрыгал от радости Хаято.

– До женщины ей еще расти и расти.

Ким-Дзатаки не хотел признавать поражение, хотя что ты тут будешь делать? Проиграл – плати. Платить не хотелось.

Нежно обняв девочку, даймё поднялся по лестнице, держась одной рукой и каждую секунду опасаясь сорваться. Наверху драгоценную ношу приняли самураи.

Дзатаки огляделся.

– Что ж, день не зря пропал. Быстро пройдитесь по деревне, добейте тех, кто еще жив, и давайте, наконец, присоединимся к нашей охоте.

Он улыбнулся девочке.

– Должно быть, это дочка какого-нибудь владетельного даймё, – предположил Хаято.

– Может быть.

Ким-Дзатаки не мог оторвать глаз от хорошенького личика малютки.

– Как же мы объясним остальным, откуда у нас взялся ребенок?

– Скажем, отбили у разбойников в лесу, – предложил один из десятников.

– Хорошая мысль. Или вот что... Может, отошлем ее под охраной в замок? Нам же в любом случае придется отправлять туда раненых и трупы... – предложил было Ким-Дзатаки.

И сразу же почувствовал, как эта мысль резанула его по сердцу. Отчего-то он просто не мог расстаться с хорошенькой девочкой, не мог не смотреть в ее чумазое личико, не чувствовать тепла ее тела.

– Мы поступим так: я с малышкой поеду в сторону замка, с нами отправится небольшая охрана, а также раненые и убитые. Оставлять здесь наших людей – все равно что расписываться в соделанном.

Он усмехнулся.

– Вы, Хаято, извинитесь перед остальными охотниками, скажете, что ваш отец упал с лошади и повредил колено. Обычное дело на охоте. Скажете, что мы были недалеко от замка, и я велел доставить меня к моему личному доктору. В эту сказку все поверят, и вы, Хаято...

Ким оглянулся, пытаясь отыскать глазами сына, но тот как сквозь землю провалился. Не было и его вездесущих приятелей.

– Что за ерунда? Куда мог деться господин Хаято?

Ким-Дзатаки легко вскочил в седло своего коня, которого за минуту до этого подвел к нему оруженосец. Девочка спокойно лежала у него на руках. Должно быть, напуганная до полусмерти, она теперь боялась лишний раз пошевельнуться или подать голос.

– Да здесь он, здесь! – раздалось сразу же несколько голосов.

Ким-Дзатаки развернул коня, и в этот момент воздух огласил истошный вопль, потом еще один. Девочка на руках у князя испуганно захныкала, тычась в теплую бороду своего спасителя.

Самураи как по команде обнажили мечи, несколько человек размашисто перекрестились. Все ждали команды.

Вопль повторился. Теперь Ким-Дзатаки явно различил направление, и тут же, громко ругаясь и подбадривая друг друга шутками, перед князем предстали Хаято и четверо его закадычных дружков. Все вместе они висели на грязном, всклокоченном существе с цепями на руках и ногах.

Первым, что сумел разглядеть Ким-Дзатаки, были крайняя худоба существа и спутанные, серые от пыли волосы. Тварь явно была безумной. Во всяком случае, в буйном отделении какой-нибудь психушки двадцать первого века ее приняли бы без дальнейших расспросов, прописки и медицинского полиса. Грязное лицо казалось отвратительной рожей вынутого из могилы трупа, глаза сияли лютой ненавистью ко всему на свете. Кроме того, существу явно мешал солнечный свет, потому что оно постоянно закрывалось от солнца, пытаясь спрятать привыкшие к темноте глаза.

– Как прикажете это понимать? – гладя по волосам готовую потерять от страха сознание девочку, поинтересовался Ким-Дзатаки.

Как у настоящего командира, голос его был ровным и звучным – человек, умеющий владеть собой при любых обстоятельствах.

– Да вон в той горе пещера имеется, небольшая такая. Мы видели, как оттуда выходил какой-то крестьянин, и пошли посмотреть, что он там прячет, – ответил за всех Хаято. – А там такое: девка на цепях – страшная, дикая. Наверное, в горах поймали, озверевшую совсем, и на цепь посадили, чтобы еще злее была. Пока мы ее освобождали, она соколиную перчатку прокусила, – показал Хаято изуродованную перчатку.

– Что, на месте прикончить было тяжело? – вздохнул Ким-Дзатаки. – Сами знаете, что времени в обрез, гости в любой момент могут хватиться, куда мы подевались.

– А я ее не собираюсь... того... – Хаято потупился, глядя на свои перепачканные дорожной пылью сандалии. – Вы, отец, между прочим, всех велели рубить, и старого и малого, а сами же теперь взяли пленницу. Рубите тогда ее первой.

– Девочка может быть дочерью какого-нибудь даймё, – обалдев от подобной жестокости, а еще больше оттого, что сын осмелился давать ему советы при подчиненных, процедил Ким-Дзатаки. – А эта... эта...

– Я, между прочим, выиграл спор и теперь могу жениться на ком пожелаю.

– Но жениться... Это ты загнул, – пожал плечами даймё. – Думать иногда пробовал? Что было бы, если бы мы все женились на ком хотим, а не на ком должны?.. Да и не собираешься ли ты соединить свою судьбу с этой бешеной дикаркой?

– Ну, поиграть мне с ней, во всяком случае, можно? Клетку куплю, на цепь посажу, из миски есть заставлю... – Он виновато улыбнулся. – Жениться вряд ли: такая член отгрызет – не подавится. А вот сделать из дикой кошки послушного котенка попробовать можно.

– Делай что знаешь, – махнул рукой Ким-Дзатаки.

Теперь, когда вопрос о женитьбе отпал, он не видел ничего зазорного в том, чтобы позволить Хаято маленько развлечься.

Остальную часть пути Ким-Дзатаки думал только о том, как окажется в замке со своей малышкой и накормит ее до отвала. Было обидно, что, отправляясь на штурм замка в Такамацу, они не взяли с собой никакой еды, но не будешь же останавливаться на привал и ловить для малютки рыбу. Поэтому он только прижал к себе крошку и погнал коня рысью.

Глава 4

Тайные планы

Замыкающие кавалькаду четверо рядовых самураев, десятник Юкио и сотник Кадзума тихо переговаривались между собой.

– Виданное ли дело, чтобы взять замок, вырезать всех в деревне и уйти без добычи? Всего-то полудохлая узница, что по дороге от истощения зачахнет, да соплячка, – повернувшись к друзьям, со злобой выдавил из себя самурай Ядро.

– К тому же это и не наша добыча, а даймё с сыном, – поддакнул ему Юкио.

– Что скажешь, сотник? – обратился Ядро к до этого что-то обдумывающему начальнику Кадзуме. – Может, завтра с утреца добраться до этого места да поискать, что там под полами припрятано? Синоби, они ведь бедняками никогда не были.

– Вам же было велено обо всем забыть, – пожал плечами Кадзума.

– Но, Кадзума-сан, разве ж мы трепаться собираемся? Мы по-тихому сделаем свое дело. Все равно добро в замке теперь пропадет: не мы, так другие все растащат. А нам какая от этого польза? Сражались, кровь лили, а в результате ничего.

Кадзума огляделся.

– По этой дороге все равно не проехать будет, завтра тут еще охотники, пожалуй, будут топтаться, приметно больно.

– А и не надо по этой, есть же другая дорога, знаю я эту дорогу. Правда, там ведьмак, травник местный живет. Крестьяне его со страху в лес прогнали, а теперь, когда у кого какая беда случится, по одному ходят, о милости просят. Говорят, людей пропавших ищет, зубы заговаривает, бабам во время родов помогает. – Ядро вздохнул. – Правда, и порчу злую наслать может. За что платят, то и исполняет, жить-то надо.

– Колдун, говоришь? Ведьмак?

Кадзума задумался. С одной стороны, выходило, что ведьмак – существо опасное, и лучше его не трогать, с другой – мало ли бед в провинции происходит. И если поймать насылающего напасти на крестьян колдуна, скорее всего, за этот подвиг даймё щедро вознаградит героев.

– Настоящий ведьмак. В прошлом годе, помните, случилось странное дело: над деревней Ицугару туча прошла с градом и, почитай, весь урожай побила, а над соседней ничего, обошлось. А ведь обе деревни всего ручьем и разделены. Да и ручьишко-то – тьфу, цапля вброд перейдет, хвостика не подмочит. Думали, гадали, а потом припомнили, что вдова кузнеца из Айщихара за неделю до этого поссорилась с женой рыбака, оттого что та, мол, рыбу ей негодную подсунула и чуть было не отравила. За дело такое вдова обещалась отомстить и, должно быть, отомстила, потому как видели ее позже недалече от домика ведьмака с узлом. Туда шла с узлом, а обратно – без. Веселая такая, говорят, песни распевала. А через неделю как раз град и случился.

– Вот, значит, как... – Сотник почесал затылок. – Из-за бабьих козней, выходит, хозяйское добро страдает. Непорядок.

– А я слышал о том граде по-другому, – дернул сотника за рукав Юкио. – Слышал я, будто бы два крестьянина этих деревень поссорились из-за девицы, которую потом сотник Агира-сан, которого вызвали замирение производить, себе забрал, чтобы крестьянам больше не ссориться между собой. А они все равно к колдуну бегали и отомстить просили.

– Почему же не сотнику отомстили? – невольно заулыбался Кадзума, представив, как большие градины сыплются на неказистого, с большими отвислыми усами и крошечным личиком Агиру, а тот от них хоронится под большим щитом. Умора...

Кадзума никогда не любил Агиру, считая его повышение до должности командующего целой сотней несправедливым. Потому как не было у выскочки Агиры ни стольких удачных походов, как у Кадзумы, ни стольких женщин. Сидел век вечный с одной-единственной, не самой красивой бабенкой, всю жизнь при складах или при ставке, нормального боя не нюхал, кровью ни разу, даже чтобы просто узнать, что это такое, не умывался. Да скорее всего, у Агиры и ноги, что у бабы, без единого шрама и тело белое и мягкое, словно и не самурай. Ноги без шрамов... Нет, пожалуй, это он, Кадзума, хватил, потому как, если у мужчины нет ни одной боевой отметины на бедрах, хороший доктор за пару монет ему какие угодно вырежет: и от ножа, и от копья, и даже по касательной от меча, только заживает дольше.

– Да сотнику разве ж можно мстить? – прервал поток мыслей Кадзумы Юкио. – За своего сотника самураи и зарубить могут, если что. Крестьяне друг с дружкой наперво поссорились, а затем колдун порчу наложил.

– Почему тогда только на одну деревню наложил? – проявил интерес молодой Кару.

– За что заплатили, то и сделал. Что он, дурак, лишнее перерабатывать?

Сотник задумался. По всему выходило, что, если удастся связать ведьмака да по-тихому привести его к даймё и все его деяния перед Токугавой-но Дзатаки выложить, вряд ли тот станет слишком долго валандаться со злодеем. Скорее всего, велит провести скорое дознание, а то и зарубят колдуна под горячую руку. Туда ему и дорога. Смельчакам же, провернувшим такое важное дело, он, без сомнения, выскажет благодарность, а то и повысит.

Кадзума довольно улыбнулся, предвкушая торжественный прием у даймё. Хотя, если Дзатаки и откажется отблагодарить своих верных самураев, всегда останутся собранные в опустошенном замке вещи: оружие, драгоценности, даже посуда и одежда. Все пригодится в хозяйстве или будет отдано в лавки торговцам и с честью пропито. Выходило, что при любом раскладе они оставались при барышах.

Что же до риска, Кадзума, конечно, не мог не верить в могущество горных отшельников, способных летать по воздуху или обращаться в разных зверей и птиц, но только где эти великие и ужасные ямабуси^[157]? Когда даже грозные синоби отравились, как котята, и еле ползали во время их появления. Тем более он никак не мог поверить в то, что где-то рядом, буквально под боком, может поселиться действительно серьезный колдун. Ну травник, ну деревенский полудурок, которого выперли из собственной деревни за то, что он девок молодых портил или имел обыкновение разгуливать по улицам нагишом.

Таких случаев на памяти сотника было сколько хочешь. Кого-то считали ведьмаком за то, что тот имел отвратительную особенность не снимать в домах свои грязные сандалии. Кому-то доставалось за то, что он жарил при односельчанах вонючее мясо и поклонялся Христу. Третий был нечист на руку, четвертый купил на рынке у китайца связку чеснока и, сдуру наевшись его, провонял всю деревню... Бывали случаи, когда разорившиеся крестьяне целыми семьями уходили в горы разбойничать, или какой-нибудь окончательно свихнувшийся ронин решался оставить мир и поселиться в одиноком шалаше посреди чистого поля или высоко в горах.

Да мало ли за что еще могли выгнать из деревни? И если всех этих бедолаг затем называть колдунами и трястись от одного упоминания о них, тогда следует вообще сидеть дома и не высовываться. Но разве это удел уважающих себя самураев?

Глава 5

Подарок с сюрпризом

Когда отряд оставил, наконец, замок и мертвую деревню, на наблюдательном пункте в горах произошло некоторое шевеление, которое, впрочем, было незаметно со стороны воинов Дзатаки. С каменной стены были сброшены сразу несколько веревок, по которым с ловкостью обезьян спустились черные фигуры. Сначала четыре, затем еще шесть. Когда все оказались на земле, канаты были втянуты обратно на гору.

– Вы думаете, они не раскроют нашего человека? – спросил молодой синоби идущего в шаге перед ним мужчину средних лет, который как раз в этот момент открыл взмокшее от пота лицо и теперь разматывал зацепившуюся за капюшон тряпицу.

– Они слепы и глухи. Я однажды целые сутки провел на женской половине замка одного даймё – и что же? Меня, совершенно чужого человека, там приняли за недавно поступившего стражника. Вот я и простоял целый день, а потом еще ночь как офицер стражи. – Он тихо рассмеялся. – Мой же брат так и вовсе, выполняя задание, умудрился провести трое суток в замке, прежде чем ему удалось подстеречь заказанного человека и убить его.

– Да, я слышал эту историю.

Молодой синоби ухмыльнулся в усы. Брат наставника являлся по-настоящему прославленным синоби, потому что был безоговорочно предан своему клану и мог, наверное, все.

Однажды, получив задание прикончить какого-то придворного, он прокрался во внутренний садик и сразу же нырнул в пруд, устроившись под листьями лотосов и высунув на поверхность бамбуковую трубочку. Таким образом он просидел под водой около трех суток, позволяя себе лишь в ночное время выныривать и дышать обычным способом. Так он сидел до тех пор, пока к озеру не подошел придворный, которого следовало убить. Выскочив из воды, синоби зарубил кёгэ, после чего покинул место преступления. Об этом подвиге уже много лет рассказывали детям синоби как о примере безукоризненного отношения к своему делу и безусловной преданности.

Быстро добравшись до замка, синоби рассредоточились по территории, подсчитывая нанесенный урон.

– Все идет по плану, – доложил через несколько минут тщательной проверки тощий жилистый синоби с маленьким коричневатым, похожим на лежалую тыкву лицом и злыми глазами сказочного злодея. – Как и планировалось, они понесли небольшие потери. Думаю, что это заставит их убедиться в том, что они действительно одержали победу. – Он расплылся в довольной улыбке. – Вы были правы, наставник, Токугава Дзатаки действительно еще более предсказуем, нежели его братец Иэясу.

– Я не был бы настолько уверен в происходящем. – Тот, кого называли наставником, расчесал длинными паучьими пальцами жидкие седые волосы, собрав их в пучок. – Вы уверены, что нашему агенту удалось проникнуть к ним? Что они не раскусят и не убьют его?

– По вашему приказанию мы подстрелили канонира Дзатаки, единственного человека в его отрядах, который реально мог разбираться в пушках, отменно стрелял сам и мог научить других. Теперь Дзатаки придется кем-то заменить канонира. А заменит он его не кем попало, а именно нашим человеком.

– Хорошо. Вы успокоили меня.

Наставник поднял с земли продолговатый камешек и какое-то время разглядывал его.

– Почему вы не отдали приказа пристрелить Дзатаки прямо здесь? Он был не менее открыт, чем другие дураки, – нарушил ход мыслей наставника «лежалая тыква». – Заказчик будет требовать скорейшего выполнения заказа. Зачем понадобилось оставлять здесь наших людей? Они все равно подсыпали отравы в колодец. Ну обнаружили бы в замке переодетые в наши одежды трупы крестьян – какая разница?

Он казался раздраженным.

– Будда Амида свидетель, Дзатаки не самая сложная цель, не самое мудреное задание, которое мы когда-либо получали. Ерунда. Другое дело – орден Змеи, который стоит за Дзатаки. Орден, который действует на нашей территории, а мы о нем ничего не знаем. Тебе не кажется это странным? А, Мертвый Кречет?

Услышав свое имя, синоби быстро обернулся, ища глазами чужих, но, поскольку все было спокойно, пожал плечами.

– Мы не можем позволить столь могущественному ордену находиться на нашей земле, влияя на политику в стране, заменяя одного даймё другим, по своему усмотрению подкладывая наложниц и любовников в постели наших князей, с тем чтобы затем контролировать их потомство. У меня есть сведения, и они подтверждаются другими кланами синоби, что орден способен присылать к нам людей из далекого будущего. Из времени других законов, других, не известных нам школ и способов убивать. Мы должны добраться до притаившихся в наших провинциях «змей», стиснуть их шеи и заставить отдать нам свои секреты или умереть.

Убить Дзатаки – это слишком просто. Вытрясти из Дзатаки имена других «змей», узнать, где их замок, где ставка, пленить руководство – да, эти задачи достойны того, чтобы положить за них и все наши жизни. А ты говоришь – убить Дзатаки...

Глава 6

Спасенная девочка

– Меня попросили рассказать что-нибудь о человеческой природе. Ну что я могу сказать нового о человеке, о котором уже давно все сказано? Настоятель Храма разводов на Миуре, почтенный Гёдзаку, как-то рассказывал мне, что, если сперва лицо человека рассечь мечом по диагонали, пописать на него и затем потоптаться плетеными сандалиями, с лица слезет кожа! Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о человеческой природе.

Дзатаки кивнул секретарю, что на сегодня больше не нуждается в его услугах. Последнее время размеренная жизнь второго лица в государстве изменилась настолько, что и сам Ким-Дзатаки диву давался. Вроде всего лишь хорошенькая маленькая девочка, может, даже слишком хорошенькая, слишком напуганная, слишком несчастная, а ради нее он готов забыть о государственных делах, о любимой жене, наложницах, забыть поесть или прогуляться перед сном, забыть о безопасности...

С каждым днем грозный даймё привязывался к малышке все сильнее и сильнее, любил ее все крепче и крепче – так, словно спасенная им девочка была ему родной, его плотью и кровью, его долгожданным ребенком. Да что там ребенком! Разве когда-нибудь он думал, что можно с такой силой любить детей? Разве когда-нибудь, еще в теле князя Киямы, он нянчился так с сыном Умино? С любимым внуком Судатё? Возможно, прежде он находил более важные занятия, нежели посидеть с ребенком.

Так или иначе, Дзатаки дни напролет проводил рядом с малышкой. Он то и дело вызывал к ней то придворного лекаря – проверить, все ли в порядке со здоровьем бывшей пленницы, – то массажиста, а то и, позабыв о своем высоком положении в стране, снимал полотняную куртку и с нежностью заботливой няньки сам принимался разминать крохотное тельце маленькой чаровницы. Он не знал и не ведал, кем была спасенная им девочка, да и по большому счету не хотел знать. Должно быть, малышка была украдена из семьи какого-нибудь даймё, но как узнать какого? Не будешь же рассылать гонцов по всем ханам Японии?

Хотя поначалу он действительно хотел поступить именно так – вернуть девочку родителям. Но потом сама мысль расстаться с хорошеньким ребенком сделалась для старого князя невыносимой. Временами, смотря в лучистые глазки девчоночки, князь провинции Синано думал, что она вот-вот заговорит с ним. Так бывает, после перенесенных страданий человек нередко теряет дар речи. И для взрослого человека немудрено, а тут крохотная маленькая пичуга, которую оторвали от матери и, заколотив в ящике, оставили совсем одну...

При одной мысли о том, что Хаято мог не услышать плач и девочка осталась бы заживо погребенной в подземелье, сердце Кима-Дзатаки обливалось кровью.

Занятый малышкой, он совсем позабыл свои обычные дела и обязанности; сославшись на недомогание, почти перестал бывать при дворе сёгуна, не интересовался делами в своих владениях, почти не встречался с сыном. Странная магия маленькой девочки заставила Кима с головой уйти в ее выхаживание, позабыв даже о том, что сын настоящего Дзатаки, Хаято, приволок из замка синоби другую пленницу – сидящую там на цепи деву, которую из профилактических соображений Ким-Дзатаки поначалу даже распорядился убить.

Глава 7

Вылазка

– Ну вот вроде и знак, – ткнул плеткой в сторону надрубленной ветки толстомордый самурай по прозвищу Ядро. – Дальше, сотник, твоя воля, но коням не можно.

– Нельзя так нельзя.

Маленький, юркий и совсем не похожий на сотника Кадзума в голубой куртке и штанах, которые он специально надел, чтобы его форма не бросалась в глаза, ловко соскочил из седла. Спешились и остальные: степенно Ядро и наперегонки братья Кару. На этот раз Кару-старший уговорил сотника взять с собой недавно поступившего на службу братишку, ходившего пока в вакато и топчущего на ратной службе свои первые сандалии.

– Стало быть, сотник, за этим леском аккурат и стоит домик ведьмаковый, – сделав знак, отгоняющий нечистую силу, продолжал свои пояснения Ядро, важно оправляя одежду и со значением водя глазами.

Все-таки ведьмак – это вам не безропотные крестьяне и даже не нищий, промышляющий разбоем на большой дороге ронин. Ведьмак опасен неизвестностью, потому как ни в жисть не угадаешь, какой гадости от него ожидать. А посему святое правило: ведьмака либо не трожь, либо руби с одного удара, чтобы «мама» сказать не успел, не то что заклинание какое прошептать. Все зло у них в этих заклинаниях. Скажет недоброе слово – и сам ляжешь, и весь род твой до седьмого колена сухим деревом рухнет. А посему нельзя трогать ведьмака!

– Лесок небольшой, но надежный, до поры до времени схоронит, – стучал зубами Ядро. – Я потому и сказал, что нельзя на ведьмака целым отрядом идти, приметно больно. Отряд простор любит. Даже десяток господина Юкио не прошел бы, уж простите меня за смелость, Юкио-сан. Зато мы как мышки проскользнем. С той стороны дома поля крестьянские, обзор как на ладони, бей не робей, с этой – лесок, редкий, но верный. Тишком пройдем, авось ведьмино отродье и не приметит.

– Клацалками меньше лязгай, не ровен час, беду накличешь, – выставил кулак Юкио. – А десяток... Это я понимаю, отчего ты отговаривал сотника взять с собой мой десяток: небось добычей, жадюга, делиться не хочешь, все тебе одному загрести надо.

Кадзума неодобрительно покачал головой.

– Гляди, Ядро, что-нибудь недоброе почую – вообще доли лишу.

Он презрительно сплюнул и, оглядевшись, махнул рукой: мол, пошли.

– Коней привяжи, дубина, – послышался за спиной шепот старшего Кару.

Сотник, не оборачиваясь, шел через лес. За ним на кривых полусогнутых ногах семенил Ядро, чуть отстав, шли братья Кару, замыкал шествие десятник Юкио. Сотник чувствовал всех своих ребят кожей – с этими рубаками он попадал не в одну заварушку. Со всеми, кроме, разумеется, младшего Кару. Но зато достаточно воевал рядом с его отцом, да и старшего брата знал точно облупленного. Все они – Юкио, Ядро, старший Кару – были его побратимами, братьями по кровавой работенке, которую задавали самураям их князья.

Резкий крик Юкио да ругательства Ядра оборвали мысли сотника. Он обернулся и застыл, не в силах поверить в случившееся. Побратимов не было. Там, где они шли, трава все еще была примятой, качались потревоженные ветки кустов. Но ребята пропали!

Тут невидимая петля дернула его за ногу и, шарахнув мордой о близстоящее дерево, подвесила между небом и землей. Рядом висели, болтаясь из стороны в сторону, попавшиеся самураи, а из-за деревьев с пиками и мечами наперевес смотрели на них закутанные в черное синоби.

– Лес, он реденький, но верненький. Нам верный, – прокашлялся тот, кого местные крестьяне прозвали ведьмаком.

Огромная черная борода его и длинные спутанные волосы доходили почти до земли, делая его схожим с лесным духом, разбойничьи глазки хитро посверкивали из-под, по всей видимости, никогда не стриженной челки.

– Мы самураи Токугавы-но Дзатаки, – на всякий случай представился Кадзума, продолжая раскачиваться из стороны в сторону. – Мое имя Кадзума, я состою в должности сотника, это мои люди. Мы находимся на земле, принадлежащей нашему клану. Поэтому приказываю вам немедленно отпустить нас, или будете иметь дело с дядей сёгуна Хидэтады.

– Не отпустите – худо будет! – предупредил в свою очередь Юкио, злобно глядя в замотанные морды и пытаясь одновременно с этим дотянуться до ножа, который он перед поездкой специально закрепил на ноге ремнем. Оба его меча выпали и теперь валялись на земле. – Совсем страх потеряли, что ли? Нешто не видите – самураи перед вами, причем двое в звании офицеров. Да уже за то, что вы петлями лес обложили, вас всех следует истребить, чтобы и следа памяти не осталось.

– Оставить вас в живых было бы глупо, – ответил за колдуна один из замотанных. – Не отпускайте их, ваша милость, они сразу же донесут Дзатаки, что видели здесь синоби, и наш план будет раскрыт.

– Никто и не собирается отпускать этих красавчиков. – Колдун почесал спрятанное под лохматой бородой брюхо. – Вот только боюсь я, что, как бы мне сие ни было противно, а хоронить их придется в земле, потому как дым далеко виден. А бросить трупы здесь – накликать плохую болезнь. Да и кто-нибудь вполне отыскать может.

– В деревне Ицугару пять десятков наших воинов стоят, завтра сюда придут, за наши головы посчитаются! – крикнул Ядро. – Что они, по-вашему, раскопанной земли не приметят? Кострища не отыщут? Дыма не унюхают? Наши командиры не под забором найденные, не суками выкормленные, свою службу знают, враз вас всех поймают. А так отпустили бы нас подобру-поздорову, а мы бы и сами сюда больше не сунулись, и другим сказали, что здесь все чисто. Разведка мы, неужто не ясно?!

– Посчитаются, коли отыщут.

Ведьмак поднял руки и зашептал что-то, глядя на самураев.

Десятник собрал последние силы, извернулся в воздухе, выхватил нож, метнул его в черную бороду. Ведьмак охнул и, удивленно уставившись в торчащую из плеча рукоять ножа, закончил заклинание.

Огненный обруч сжал голову злосчастного Юкио, рядом с ним вопили от боли остальные самураи. Неведомо откуда взявшийся ветер закружил подвешенных людей, срывая их с мест и разрывая на мелкие части, так что вскоре, когда буря стихла, над поляной одиноко болтались в воздухе утратившие свою добычу петли, с которых все еще стекала горячая, густая кровь.

Глава 8

Мико

– Самурай обязан следить за чистотой своей одежды, за своим оружием, за своей самурайской прической. Это скажет вам каждый. Тем не менее, к сожалению, не каждый самурай выполняет эти нехитрые правила. Это происходит из-за того, что самураи не всегда задумываются над тем, почему они должны поступать так и не иначе, и считают чистоту и опрятность излишними. Многие так и вовсе принимают за правило, что, если самурай не смывает кровь кровью, это дурной признак. Считаю своим долгом дать необходимые разъяснения по данному поводу, дабы пролить свет на этот вопрос в наиважнейшем деле воспитания юношества.

Итак, путь самурая – смерть. Самурай должен постоянно думать о смерти. Мысли о смерти помогают очистить разум и избавить душу от всего мелкого, суетного и незначительного. Смерть может застать самурая в любой момент, так что он даже не успеет осознать, что умер. Смерть придет тогда, когда посчитает это удобным для себя, но самурай должен быть готов встретить ее в любое время.

После того как смерть заберет к себе душу человека, он не сможет сделать уже больше ни одного движения. Не сможет умыть лицо, пригладить прическу или оправить пояс. А значит, враги застанут его в таком виде, в каком застигнет его смерть. И если при этом самурай будет готов ко встрече со смертью, если его лоб будет гладко выбрит и самурайский пучок будет сделан со всем искусством, это произведет приятное впечатление на врагов. Если же самурай в момент смерти будет грязен телом, не побрит и неопрятен, это произведет наихудшее впечатление на врагов и заставит его соратников и родственников краснеть.

Только что, буквально перед началом ежедневной диктовки, когда Ким сидел в садике и собирался с мыслями, к нему подбежал один из его самураев стражи и, пробормотав извинения (все знали, что в такие часы даймё лучше не волновать и не сбивать с мысли), сообщил, что вот уже несколько дней как из замка пропали сотник Кадзума, десятник Юкио и с ними еще три самурая, все на лошадях и, разумеется, при оружии.

Происшествие было настолько странным, что начальник стражи поначалу решил не придавать произошедшему значения. Виданное ли дело, чтобы в мирное время пропадали самураи, да еще и не простые самураи, а офицеры... На войне другое дело, на войне их могли убить, могли сманить на сторону посулами высоких должностей и прочими благами, но в мирное время – в мирное время, когда народ умирает не так чтобы и часто и свободных мест в войске просто нет?

Решив, что самураи просто пьют где-нибудь в деревне, начальник стражи решил не предавать дело огласке и ждал, когда же Кадзума даст о себе знать. Никто не предполагал, сколько у самураев могло быть с собой денег, а значит, было сложно и предположить, сколько времени те будут пьянствовать.

Но прошли все мыслимые и немыслимые сроки, а от ребят не было никаких вестей. И следует учесть, что Кадзума и Юкио – боевые командиры, прекрасно понимающие, что это такое – вовремя не вернуться в ставку и не дать о себе знать.

Прошло порядочно времени, прежде чем начальник стражи решился доложить об исчезновении самураев даймё, но тот был занят мыслями о новой главе своей книги и тут же позабыл о пропавших самураях, погрузившись в пучины высокой литературы.

Ким-Дзатаки закончил диктовку и с благосклонностью поглядел на молча сидящего на подушке Хаято. На этот раз сын попросил разрешения присутствовать во время написания очередной главы книги наставлений, чем порадовал старого даймё, наполнив его сердце благостностью. Ему отчего-то нравился этот мальчишка, который должен был со временем занять его место. Понравился с первого дня, когда он, уже будучи в теле Дзатаки, вдруг открыл для себя, что, оказывается, у настоящего Дзатаки кроме дочери от Осибы имеется сын – ребенок не от жены и даже не от наложницы, а от вдовы старосты одной маленькой горной деревеньки, куда даймё нет-нет и заглядывал.

Должно быть, сначала грозный Дзатаки опасался признаваться в рождении сына из-за того, что ребенка могли взять в заложники, чем связали бы ему руки. Потом последовал брак с бывшей наложницей тайко, госпожой Осибой, от которой он ждал законного наследника. Так что парень долгое время оставался в глуши, забытый родным отцом. Дзатаки так истово стремился быть рядом со своей прекрасной женой, так мечтал, что в один из дней она подарит ему сына, что повелел своим приближенным забыть о первенце.

Поэтому о том, что, вселившись в тело князя провинции Синано, он стал еще и отцом двух детей, Ким-Дзатаки узнал, можно сказать, случайно, когда однажды во время охоты к нему в шатер вошел один из его ближайших друзей (разумеется, имеются в виду друзья прежнего Дзатаки) и, попросив прощения за невольное нарушение приказа, сообщил, что женщина, которую даймё обычно посещал, находясь в этих местах, уже несколько месяцев как умерла, и теперь сын Дзатаки вынужден голодать.

Задав несколько наводящих вопросов и убедившись в том, что старый служака говорит правду, Ким-Дзатаки велел немедленно доставить к себе в шатер мальчика. И когда старый воин привез грязного, чумазого и тощего, точно скелет, Хаято, на душе Кима потеплело. Несмотря на то что сын настоящего Дзатаки воспитывался среди крестьян, он был вежлив и приветлив, имел прямую спину и честный взгляд, достойные самурая, а никак не боявшегося всего на свете крестьянина. Кроме того, он был разительно похож на своего отца.

Через четыре года после появления в замке Хаято Ким был вынужден расстаться с другим ребенком, если, конечно, так можно было назвать агента ордена Змеи, десантника, побывавшего на нескольких войнах в двадцатом и двадцать первом веках и теперь по ошибке вселившегося в тело малого ребенка, которого Ким обнаружил в одной самурайской семье и от греха забрал с собой, женившись на его «матери» и для порядка усыновив парня.

Мико, как звали десантника Пехова в Японии, был во всех отношениях отличным парнем. Он быстро учил язык, радуясь своим новым, пока еще не пропитым и не изгаженным наркотой мозгам. С ним Ким всегда мог поговорить по-русски, вспомнить дом, Питер, прохладное пиво, бывший «Сайгон», «Крысу», «Эльфа». Под руководством новоявленного отчима Павел Пехов, или Мико, осваивал сложные техники владения самурайским мечом и самостоятельно конструировал взрывные механизмы, доводя своими экспериментами предоставляющего ему свою лабораторию добрейшего доктора Кобояси-сан до нервного тика.

Сам же Ким только и мог, что отмахиваться, когда кто-то из родственников или друзей начинал пенять князю на то, что тот слишком рано принялся за обучение пасынка. По правилам обучения детей в самурайских семьях, эти занятия следовало начинать где-нибудь лет с двенадцати, когда тело ребенка окрепнет и он сможет удерживать в руке меч. На это Дзатаки только отшучивался, что, должно быть, дух легендарного воина Сусаноо-но Микото вселился в его воспитанника, который с утра до вечера выполнял замысловатые упражнения, ругаясь на непонятном языке, когда его толстенькая задница вдруг перевешивала по-детски пухленькое и коротенькое тельце бывшего десантника.

В общем, с Павлом, или Мико, было не скучно, и Ким чувствовал себя почти счастливым человеком. Ко всему прочему мать Мико, Садзуко, которую Ким любил и уважал, происходила из известной, но обедневшей самурайской семьи и в рекордно короткие сроки освоилась с новой для себя ролью фактической княгини провинции Синано. При всей любви к Садзуко Ким не мог сделать ее своей законной женой, так как был мужем Осибы, тем не менее он называл Садзуко не иначе как женой.

Мико исполнилось шесть лет, когда в их жизни появился сын настоящего Дзатаки – Хаято. И тут начались первые трудности. И прежде кому-то из гостей или слуг казалось странным, что Дзатаки ни разу не отшлепал непокорного и серьезного не по годам пасынка, который никому не позволял обнимать и целовать себя, всегда мылся самостоятельно, запрещая служанкам приближаться к своей особе, питался мясом и то и дело прикладывался к отцовской выпивке.

Мало того, быстро пьянея после сравнительно небольшой порции саке, Мико вдруг начинал орать, что его окружают одни только педофилы, от которых он вынужден прятаться, постоянно держа ухо востро. А то мог вдруг при слугах и гостях перейти на русский, так что у Кима невольно руки чесались выпороть зарвавшегося молокососа, но его останавливал весьма серьезный послужной список Пехова как военного плюс особые заслуги перед орденом, с чем Ким не мог не считаться. Кроме того, он прекрасно понимал, что подобные воспитательные меры могли повлечь за собой ответную месть со стороны бывшего десантника, которому перерезать горло отчиму было столь же ненапряжно, как ущипнуть за грудь его наложницу.

Когда Мико исполнилось шесть лет и в замке появился Хаято, Ким понял, что Пехову теперь придется несладко, так как сын Дзатаки мог невольно проникнуть в тайну. Еще больше Ким опасался, как бы злобному, частенько видящему во сне Афган и вскакивающему посреди ночи от приснившегося ужаса Павлу-Мико не пришло в голову заколоть мешавшего ему Хаято.

Но тут неожиданно сам Пехов попросил отпустить его в новую жизнь. Это было немного странно, потому что парню на тот момент времени едва исполнилось семь лет, а в таком возрасте, как известно, дети еще не начинают вести самостоятельную жизнь. Впрочем, десантнику Пехову, если верить его словам и свидетельству куратора ордена (в прошлой жизни они были знакомы), было за сорок...

– Паша уже достаточно окреп, для того чтобы войти в штат сёгуна и выполнить новую возложенную на него орденом миссию, – сообщил как-то куратор, с уважением поглядывая на суровое лицо семилетнего воина.

– Да как же это?! Где это видано?! – всплеснул руками Ким. – Да его же первый попавшийся разбойник голыми руками...

– Голыми не голыми... Посмотрим, – мрачно улыбнулся Мико, покручивая в руке нож.

– Через год Хидэтада будет просить тебя прислать в его ставку заложника^[158]. Конечно, он будет думать, что ты пришлешь Хаято, но...

– Короче, выпишешь мне подорожные, а там я как-нибудь разведу сёгуна на то, чтобы он взял меня в свою личную охрану. Главное, не дрейфь, папаша, и изображай из себя полного лоха. А будут удивляться, прикинешься ветошью: мол, ничего не знаю, ничего не ведаю... какая разница, какой сын?

– Если ты произведешь должное впечатление на сёгуна, господину Дзатаки не придется краснеть, принимая тебя обратно, – пришел на помощь Киму куратор. – В случае же провала... – Он вздохнул. – Не думаю, что тебя, Паша, приговорят к отсечению головы, все же приемный сын даймё, родственник и все такое... Хотя смотря за что... – Его лицо на секунду омрачилось, но тут же он дружески похлопал Мико по тщедушному плечику. – Всем будет лучше, Паша, если ты останешься в ставке.

– Будь спок, сенсей, я не подведу.

Так амбициозный десантник покинул замок Дзатаки, после чего, как это водится среди служивых, практически не давал о себе знать, полагая, что, если с ним что-нибудь случится, «отчиму» по-любому передадут эту скорбную весть. Сам же он не любил писать, кроме того, опасался шпионов. Так что общение благополучно закончилось.

Знакомство с маленьким Хаято (когда Ким только нашел его, парню было десять лет) доставило даймё радость, и он сразу же принял решение исправить то, что успел испортить его предшественник, а именно – забрал парня в свой замок и, несмотря на вопли Осибы, которая хоть и не жила в замке, но все еще считалась супругой Дзатаки, признал его своим законным наследником.

Мальчик учился читать и писать, неустанно тренировался с мечом, но самое главное, он, казалось, не боялся вообще ничего. Так, он без страха мог войти в клетку с диким зверем или оседлать норовистого коня, к которому опасались подойти даже опытные наездники. Без колебаний он подпалил фитиль новой, только что привезенной Дзатаки из Эдо пушки, мог подолгу оставаться под водой. Его мало интересовал ходивший у Дзатаки в любимчиках Мико, на самом деле уже давно без зазрения совести оккупировавший замок и прилегающие к нему владения.

Имя Хаято произошло от слова «хаяку» – «быстрее». И парень вполне соответствовал своему имени. Он старался все делать быстро, не тратя время на раздумья, и иногда просто поражал своей необузданной храбростью, скоростью и живучестью. В общем, что и говорить, повезло Дзатаки с наследником.

В присутствии Хаято Ким острее осознавал, как не хватает ему общения со своим родным и любимым сыном Умино, с которым он уже несколько лет не имел никакого контакта. Хотя кто сказал, что второе лицо в государстве не может призвать к себе на службу сына покойного Киямы Укон-но Оданаги, господина Хиго, Сацумы и Осуми, из династии Фудзимото, состоящего ныне при торговом ведомстве, курируемом Арекусу Грюку? Тоже не самый лучший покровитель, если разобраться. Хотя когда здесь запахнет жареным, именно Арекусу, или Алекс, сможет реально вытянуть парня из неприятностей.

Еще в Питере Ким внимательно изучал эпоху предполагаемого внедрения и знал, что кормчий Адамс, чье место занял ныне Алекс Глюк, был фаворитом Токугавы-но Иэясу, однако сын Иэясу, Хидэтада, Золотого Варвара, как нередко называли Ала за глаза, на дух не переносил, не позволяя бывшему фавориту реализовывать свои смелые проекты и всячески затирая его по службе.

С другой стороны, находиться ближе к торговому ведомству было выгодно уже потому, что Ким ожидал знаменитого восстания христиан на Симабаре в 1637–1638 годах, после которого христиан в Японии не останется, будет закрыта торговля с заморскими державами, запрещен выезд японцев с территорий, принадлежащих Японии, и въезд тех, кто на тот момент времени окажется за границей. А следовательно, сыну с семьей кровь из носу необходимо сбежать до этих милых событий.

Бежать на законных основаниях (послом в Испанию или Францию) не побег, а государственная необходимость. И пусть потом Умино плачется, что не может вернуться домой. Что ждет его в Японии, кроме казни? Пусть лучше будет живым эмигрантом, чем мертвым патриотом.

Глава 9

Пленница

– Как же я люблю все таинственное! Непонятное! Запутанное!

Хаято довольно потирал руки, направляясь в темницу, где за железной решеткой томилась одержимая бесом дева. Ее руки и ноги по-прежнему стягивали кандалы и цепи, но они не удерживали деву от желания скалиться и рычать на своих новых хозяев.

– Как полагаете, Хаято-сан, отчего синоби держали эту чертовку в пещере? – стараясь выглядеть беззаботным, тронул его плечо оруженосец Тёсики.

– Должно быть, чтобы не уничтожила их замок в одиночку, брат! – рассмеялся Хаято, довольный шуткой. – Посмотри на ее глаза!

Он ткнул между прутьями клетки рукояткой хлыстика, намереваясь вызвать реакцию девки, но та лишь чуть отстранилась, враждебно клацая зубами.

– Вот это да! Вы видели?! – взорвался Тёсики. – Да для того, чтобы укротить ее, нам потребуется вызвать сюда лучшего дрессировщика из Киото! Я слышал о таком. Без него никак.

– Всех дрессировщиков, чтобы она уничтожила их до единого. – Хаято был доволен приобретением. – Ерунда, какие дрессировщики? Сам справлюсь. Помнишь, как я в девять лет заперся в клетке с отцовским медведем?

Тёсики кивнул.

– Тут самое главное – найти к ней подход, а для этого нам понадобится кто-то, кто сумеет ответить на вопросы: кто эта девка? с какой стати ее держали на цепи? одержимая она или просто злющая? Сейчас мы ничего не знаем и поэтому боимся.

– Я слышал, что самые бешеные, страшно одержимые суки как раз и рожают необыкновенно сильных воинов, потому что многие из них сожительствуют с духами и богами. Поэтому их ловят, сажают на цепь и затем получают лучших воинов. Говорят, знаменитый ронин Кавара был как раз рожден такой женщиной. Князь Асано держал ее в клетке десять лет, кормя только сырым мясом, никогда не давая помыться и заставляя своих воинов, кто посмелее, овладевать ею.

Хаято с сомнением уставился на беснующуюся в клетке девку.

– Как они не боялись? Ведь такая и детородный орган оторвет, и глотку перегрызет за милую душу. Или, возможно, та была не столь свирепа, как наша?

– Свирепа-свирепа. Говорят, от ее рыка рушились горы и кони из княжьей конюшни разбегались – вот какая она была злющая. А ежели вы беспокоитесь относительно того, как с такой женщиной ложиться, то тут все просто.

Тёсики раскраснелся от возбуждения, его глаза бегали, ладони и лоб взмокли, отчего юный самурай был вынужден постоянно утирать лицо рукавом.

– Делается это так. На запястья девки надевают железные браслеты, от которых идут цепи, такие же крепятся на лодыжках. – Он показал на себе, задрав вверх ногу с новой сандалией. – Вот сюда, тоже на цепях. Затем цепи разводятся в стороны, продеваются с двух сторон клетки. Их берут в руки четыре сильных и выносливых самурая. По команде они начинают тащить свои цепи в разные стороны, так что руки и ноги девки, понятное дело, также раздвигаются. В таком положении она уже не может ничего сделать, и тогда пятый самурай, заручившись поддержкой Будды, идет в клетку и делает свое дело. Ух.

– Да уж, ух...

Хаято облизал пересохшие губы.

– Хотя я думаю, что нужен еще шестой самурай, который бы держал ей голову, потому как головой завсегда тоже можно нанести удар.

Приятели помолчали.

– Отец говорил, что два раза она беременела таким образом и всякий раз успевала съедать своих детей сразу же после того, как те появлялись на свет. Поэтому, когда дикарка родила третьего ребенка, ее сразу же убили стрелой, а ребенка отсекли от пуповины, обтерли и передали кормилице. А вообще, вполне обычное дело, если разобраться: синоби так завсегда подобным образом действовали.

– Десять лет на цепи... – Хаято брезгливо повел плечами. – Представляешь, как она воняла?

Глава 10

Брат Иероним и заговорщики

В тот же день Ал написал письма жене Фудзико и дочери Гендзико, обещая обеим приехать в самом скором времени. И та и другая знали, что отец занят архиважным делом, от решения которого будет зависеть, жить им или умереть. Обе ждали, стараясь не показывать вида соседям и слугам, обе были готовы в любой момент тронуться с места, спасая дорогих им людей. Гендзико – убедить мужа Умино из рода Фудзимото и его троих детей от первой жены в необходимости слушаться; Фудзико – сына Минору с супругой, в отсутствие отца управляющего делами в замке и деревнях, и дочь Марико.

С Марико могли возникнуть проблемы, так как девушка была давно просватана за молодого самурая, вассала даймё Терадзавы Хиротаки, правителя Нагасаки, а значит, формально принадлежала будущему мужу, который мог взбрыкнуть и никуда не поехать. Расторгнуть же помолвку было рискованно, так как двадцатичетырехлетняя Марико и так засиделась в девках. И откажи Ал жениху, о добродетели девушки могли пойти слухи. Кроме того, Ал понимал, что взбалмошной, вечно носящейся с оружием и тренирующейся дни напролет с мечом Марико все одно не найти для себя другого столь покладистого (или настолько неразумного) мужчину, согласного терпеть отвратительный характер и полное отсутствие хороших манер невесты.

Отчего же Алу потребовалась такая спешка? На самом деле он и сам не понимал толком, что следует предпринимать, выказывая перед домашними чудеса решительности и способности держать себя в руках, а на самом деле умирая от неизвестности и необходимости решиться хоть на что-то.

История тем и хороша, что, изучая порядок произошедших событий, всегда можно проследить за их переплетением и найти верную дорогу. То есть эта формула выживания была популярна среди адептов ордена Змеи, которые сначала изучали историю где-нибудь в грядущих веках, а затем отправлялись в далекое прошлое, где, благодаря все тем же знаниям, становились провидцами, полководцами и героями «своего» времени.

Единственное, кураторы ордена настаивали на необходимости не мешать ходу истории, и каждый засылаемый в прошлое агент клялся и божился, что не станет передвигать даже мертвый камень, если будет знать, что благодаря этому небольшому отклонению от заданного сценария изменится будущее. Но на практике все получалось по-другому. Так, узнав от Кима, что в 1637 году в местечке Симабара поднимется крупнейшее в истории страны христианское восстание, которое унесет многие тысячи человеческих жизней, Ал стремился только к одному: успеть вывезти из страны семью задолго до грандиозного шухера.

Ордену Змеи массовое убийство японских христиан было на руку: как-никак после этого двести лет в Стране восходящего солнца не будет никаких заметных войн, и Япония, наконец, отдохнет от междоусобиц. Но если привыкшие к постоянным убийствам японцы во все времена успокаивали себя тем, что бабы нарожают столько воинов, сколько это будет нужно сёгуну или императору, Ал, человек двадцать первого века, не собирался жертвовать ради этой блестящей цели никем из своих близких или друзей. А по всему выходило, что вышедшая замуж за сына Кима (в те времена его называли даймё Киямой) и ставшая через этот брак христианкой Гендзико должна будет пасть жертвой религиозных войн одной из первых.

Восстание должно было произойти на острове Симабара, что недалеко от Нагасаки. Поэтому теперь под удар попадала и вторая дочь, Марико, так как ее супруг вместе со своим кланом буквально на следующий день после помолвки присягнул на верность тамошнему даймё, чем разрушил планы Ала спрятать дочку где-нибудь на Хоккайдо, откуда и происходил Дзёте. Вот ведь незадача.

Согласно историческому материалу, восстание должно было начаться 17 декабря 1637 года, то есть через десять лет, сначала во владениях даймё Мацукуры Сигехару на Кюсю, а затем перекинуться на острова Амакуса. Ал знал обо всем этом уже несколько лет и до сих пор не сделал ничего ни чтобы вытащить из Японии свою семью, ни чтобы отыскать будущего предводителя восстания. Согласно немногим уцелевшим документам, парня звали Амакуса Сиро или Масуда Токисада (японцев вообще рисом не корми, дай поменять имя). Так что проклятого парня, которому к началу восстания будет всего-то шестнадцать, можно и нужно искать еще и под христианским именем Джером, или Иероним.

Теоретически воспитанный при «совке» на примерах героев революции и Великой Отечественной войны Ал понимал, что восстание необходимо и весьма своевременно. Что христиан не просто притесняют, а планомерно и сознательно доводят до того, чтобы они либо восстали, либо превратились в безропотных скотов. С них брали больше налогов, чем с буддистов, им запрещали проживать в определенных городах, целые провинции в один день возвращались к подножию буддийских святынь, и все несогласные отречься последователи Христа приговаривались к незамедлительному уничтожению.

В таких условиях и должен был появиться брат Иероним. Появиться для того, чтобы поднять двадцать три тысячи крестьян и ронинов вместе с их женами и семьями и привести их всех к неизбежной погибели: кого на поле боя или во время защиты крепости, кого к отсечению головы за участие в бунте.

Ал понимал, что христиане на Симабаре восстанут не просто так, не сбесившись с жиру – какой уж тут жир? Они поднимутся на защиту своей жизни и чести. Но Ал не принимал это всей душой, заранее содрогаясь при одной только мысли о безвинно убиенных. Поэтому, вопреки собственным правилам, он давно уже поклялся отыскать проклятого Амакусу Сиро, Масуду Токисаду, Джерома, Иеронима или как еще он пожелает назваться – отыскать и убить, пока тот не наделал дел.

Сейчас этому лидеру-недоноску должно было едва стукнуть шесть лет. Мысль убить ребенка противно скребла на сердце Ала, но что значит смерть одного-единственного малыша в сравнении с гибелью двадцати трех тысяч восставших? Добавьте к этому три тысячи самураев из Нагасаки, которые будут направлены на подавление восстания 27 декабря 1637 года. От них останется не более двухсот человек. Затем, после сражения, произошедшего 3 января 1638 года, когда воины токугавского сёгуната одержат первую победу, сложат головы еще три тысячи восставших. Уже как минимум пять тысяч восемьсот погибших, но это не считая воинов сёгуната, погибших 3 января: их число замалчивается историками.

Дальше восставшие будут прогнаны до Симабары, где с ходу осадят и возьмут замок Хара, ставший последним оплотом повстанцев.

Сёгун соберет войско из пятисот самураев (почти все, что у него на тот момент оставалось в резерве), добавит восемьсот самураев из Омура, и все вместе они пойдут к замку, подняв над головами знамена сёгуната, главным из которых был белый хата-дзируси^[159] самого первого сёгуна, бакуфу Токугавы Иэясу, доставшийся ему от отца, с девизом буддийской секты «Чистая земля», гласившим: «Отвлекаясь от земной юдоли, радостно вступаем на праведный путь, ведущий в Чистую землю».

Воспользовавшись снятыми с голландских кораблей пушками, они начнут осаду крепости, заключив ее в плотное кольцо. Маневр будет успешно проделан второго февраля, а третьего шестнадцатилетний молокосос пойдет со своими людьми на вылазку и умудрится уничтожить две тысячи самураев.

Десятого марта к крепости Хара пробьется подкрепление, благодаря чему число самоубийц достигнет тридцати тысяч, против которых будет послана армия в двести тысяч самураев. Двенадцатого апреля состоится решающий штурм крепости, в результате которого воины сёгуната захватят внешний периметр обороны противника. И через три дня все будет кончено. В результате штурма погибнут десять тысяч воинов сёгуната, а затем будут обезглавлены более тридцати семи тысяч восставших, включая женщин и детей.

Возможно, читая подобный материал дома, в двадцать первом веке, Ал мог бы отнестись к теме чисто философски, или, точнее, пофигистски: ему-то что, все давно прошло и быльем поросло. Но, живя в семнадцатом веке, за каких-нибудь десять лет до кровавых разборок, когда произошедшие в Симабаре события каким-то диковинным образом должны были выползти из прошлого и угнездиться в будущем, причем не в чьем-нибудь, а именно в его, Ала, будущем, в будущем его семьи... Нет, чего-чего, а такого будущего он не желал ни для себя, ни тем более для своих близких.

Поэтому Ал упорно колесил по стране, до боли в глазах вчитывался в реестры самурайских родов, стремясь отыскать проклятого народного вожака Иеронима и прикончить его. Потому что если не убить Амакусу Сиро, то всем придется драпать. А вот удастся ли в сложившихся условиях забрать всех и не понести ни малейших потерь?..

На самом деле, без сомнения, революция была необходима, и где-то в душе Ал не мог не согласиться с тем, что недостойно терпеть издевательства и гонения, но... Опять эти «но». Выросший в стране, в которой именно революция натворила столько дел, поломала человеческие судьбы и отбросила саму страну на несколько веков назад, ввергнув ее в состояние рабства...

Словом, при всем признании нужности и своевременности революционных действий, Ал страстно ненавидел подобный выход из положения и предпочитал если не остановить кровавые события, то по крайней мере находиться от них по возможности подальше.

Глава 11

Советник Ёся, или Раб среди баб

Из-за того, что Дзатаки последнее время был постоянно занят спасенной девочкой, его наследник Хаято был вынужден бродить по замку, не зная, с кем можно проконсультироваться относительно своей пленницы. Действительно ли это одержимая бесами женщина, которую синоби держали в пещере, желая получить от нее не менее одержимое дитя, или же сошедшая с ума пленница, или...

Парень буквально сбился с ног. Он просыпался посреди ночи от мысли, что чудовище порвало цепи или что работающие при зверинце самураи вполне могли забыть напоить одержимую. Да и как ее напоить, когда она не видит и не слышит ничего и никого вокруг себя? Разве что башкой сунуть в бадью с водой. Но только как перед этим убедить ее не разбивать эту самую бадью? Как вложить в ее рот хотя бы крошку хлеба, кусочек мяса или рыбы?

Первые три дня чудовищная женщина билась в цепях и днем и ночью, рыча и вопя изо всех сил, так что наблюдающий за ней некоторое время по поручению Дзатаки Тёси-сан был вынужден засовывать в уши паклю. А стражники ходили мрачные, моля у кармы только об одном: чтобы господин или его сын как можно скорее отдали приказ покончить с проклятой ведьмой.

Подозревая, что они могут ослушаться и под каким-нибудь предлогом разобраться с пленницей, Хаято зачастил в зверинец.

На следующий день после того, как дикая дева была помещена в клетку, самураи, семьи которых располагались в замке над зверинцем, попросили разрешения переселиться в городские дома, где они были готовы снять жилье на собственные деньги, лишь бы только не слышать душераздирающие вопли. Через два дня после ее заселения в клетку в зверинце перебесились все животные, так что двух белых волков пришлось пристрелить, а остальных животных спешно перевозить в помещение бывшей казармы, сделанной в стиле нагая^[160].

Через три дня непрекращающегося буйства и ора девка вдруг сникла, прежде громовой голос охрип, она перестала взывать к злобным духам мести и, упав на подстилку, забилась в угол, где и валялась, слабо порыкивая на проходящих мимо клетки служителей и то и дело являющегося проведать ее Хаято.

Через пять дней наследник провинции Синано понял, что с девкой что-то не так. По ее телу то и дело проходили заметные судороги, а зрачки то расширялись, так что глаза казались совершенно черными, то сужались, становясь не более глазка самой мелкой речной рыбки. Лесная дева стонала или слабо порыкивала, точно смертельно раненый и теперь умирающий хищник.

Не зная, что предпринять, Хаято обратился к Арекусу Грюку, гостившему в это время у Дзатаки. Грюку-сан в последние десять лет отчего-то ходил в друзьях у Дзатаки, а стало быть, юному Хаято было незазорно попросить совета у столь бывалого человека.

Выслушав Хаято с вниманием, Алекс изъявил желание посмотреть на спасенную пленницу и даже пытался поговорить с ней, обращаясь к девушке на разных, неведомых юноше языках, но потерпел в этом деле фиаско и был вынужден предложить наследнику Дзатаки послать гонца в христианскую женскую общину Девы Марии Скорбящей, где, по его словам, жил, исполняя всякую хозяйственную надобность, некогда служащий в отряде Оды Нобунаги старый Иэёси-сан.

Когда-то славный Иэёси-сан считался первым человеком в общении с синоби. Должность советника по переговорам с синоби он получил в наследство от отца, пользующегося уважением в самых известных кланах синоби и отправившего маленького Иэёси, которого все называли не иначе как Ёся-сян, на воспитание в один из кланов синоби. Там Иэёси хоть и не освоил ниндзюцу, так как воинские искусства синоби считались секретными, но зато получил наиболее полное представление об укладе жизни кланов «невидимок».

Если бы Нобунага не покончил с собой... О, тогда Ёся-сан стал бы действительно большим человеком, получив пост не менее министра. С гибелью же сюзерена непутевого Иэёси, не умеющего даже толком держать в руках меч, быстро отстранили от дел и прогнали взашей. Какое-то время он жил в съемном доме в Киото, время от времени посещая место, где свел счеты с жизнью Ода, но нельзя же вечно только проживать деньги, ничего не зарабатывая при этом.

Наверное, следовало жениться и обзавестись семьей, но господин Иэёси, или Ёся, даже в юности не нравился женщинам. Поскольку он был особой, приближенной к самому Оде-сан, решись он жениться, его невестой могла бы стать девушка из самурайского рода. Но теперь, прожив последние деньги, он уже не мог рассчитывать ни на купеческую дочку, ни даже на хорошенькую крестьяночку. Что же до девок эта, то от такого счастья храни Будда всякого честного человека.

Вот так и получилось, что Ёся-сан, не имея денег нанять сваху, был вынужден полагаться только на себя самого, а значит, рассчитывать на успех ему было сложновато. Мешковатый, не умеющий поддержать разговор, он не производил впечатления желающего найти себе супругу самурая. Что же до женщин... Да, они могли, конечно, нежно поговорить с ним, так что размякший Ёся уже начинал строить смелые планы, но все, как правило, заканчивалось просьбой подправить разбухшие от дождя сёдзи или пожертвовать несколько монет на храм.

Впрочем, Ёся не оставлял попыток найти себе наконец-то какую-нибудь ядреную молодку, выполняя за вдовушек любую работу – набирая бочки водой или помогая возделывать садик у дома. Бывший самурай Оды Нобунаги мог с завидной легкостью подковать коня или починить паланкин, разобраться с секретным китайским ларцом или стянуть нитки расползшегося на солнце шелкового кимоно, да так, что было почти незаметно.

Если бы у Иэёси-сан было чуть больше денег, он мог бы завести себе недорогую содержанку, с которой и дожил бы до глубокой старости. Но он не знал, где можно найти такую женщину, и продолжал стучаться в дома к вдовушкам и старым девам и выполнять любые их поручения, в надежде что когда-нибудь одна из них смилостивится над работящим и незлобным человеком и возьмет к себе в дом на полное довольствие. Впрочем, несмотря на всю свою буйную деятельность в плане ремонта и иной помощи по хозяйству, в солидные сорок лет у Ёси-сан так и не было женщины.

Когда-то в юности он еще мечтал о семье и детях, о том, как он встретит однажды симпатичную девушку и... Но время шло, а он по-прежнему оставался один. Потом поиски невесты как-то сами собой прекратились, как исчезает пустое желание или несбывшийся сон. Иэёси-сан успокоился и смирился с реальностью.

Так бы, наверное, тихо и безмятежно и текла жизнь Иэёси-сан, если бы однажды хозяин домика, который долгие годы снимал бедолага, не выгнал его за злостную неуплату. Так Иэёси-сан оказался выброшенным в мир, о котором, как выяснилось, он почти ничего не знал.

Он не мог наняться к кому-нибудь самураем, так как почти никогда не держал в руках меч, а кому нужны такие самураи? Кроме того, он был ронином покончившего с собой Оды – самураем, потерявшим хозяина, а значит, потерявшим честь. И если другие сделавшиеся ронинами самураи из кожи вон лезли, чтобы произвести впечатление на своих будущих хозяев, выказывая чудеса силы, ловкости, способность организовать слуг или в считаные часы пересчитать хранящееся на складах добро, Иэёси-сан потратил долгие годы невесть на что.

Сунувшись в лавки, где он прежде покупал себе еду и одежду, в надежде найти там какую-нибудь работу, Иэёси-сан был вынужден констатировать, что, оказывается, мягкотелые, привыкшие спать до полудня увальни никому не нужны. А после того как он перестал делать заказы, на него вообще начали смотреть так, будто он не человек, а какие-то отбросы.

Но именно с этого момента и начались приключения Иэёси-сан.

Намаявшись с поиском работы, Иэёси обнищал до последней степени, запил и хотел уже покончить с собой, бросившись в колодец, как вдруг судьба сжалилась над ним, послав спасение в лице очаровательной особы возраста спелой сливы. В тот день пьяный Ёся забрел в чьи-то ворота, да и уснул на пороге, загородив кривыми волосатыми ногами проход, так что идущие по своим делам люди просто перешагивали через него.

– Вот, скотина, нализался! – услышал над собой Иэёси-сан и попытался сесть.

– Извините, – промямлил он и посмотрел на обозвавшую его скотиной женщину, но увидел только шелковую оранжевую хламиду монахини, волнующе раскачивающуюся прямо перед его лицом.

– Ну, чего уставился, пьяница? – ехидно поинтересовались сверху.

– Думаю, – ответил Ёся.

Ему было уже все равно, какое мнение о его поведении сложилось у злой женщины. Со своего места он ясно видел, что на улице проливной дождь, а у него не было с собой ни зонта, ни самой плохонькой накидки. Но пока еще он находился если не в самом доме, то под удобным козырьком, расположенным над входом во двор, и здесь было вполне тепло и сухо, и откуда-то даже приятно тянуло рыбным супом. При мысли о еде живот Иэёси-сан призывно заурчал, а рот наполнился слюной.

– Ага, все вы думаете, думаете... философы... А я полдня бегаю, служителя из синтоистского храма не могу найти. Утром ветер сорвал амадо на втором этаже, вода в дом так и хлещет, все татами небось промокли. Что ты будешь делать?! А в женской общине никто не умеет молотком махать.

Она посмотрела на Иэёси-сан.

– А может, вы, господин, попробовали бы? Я ключницей здесь, так я вам и заплачу. – Говоря это, женщина размашисто перекрестилась и, вытащив из-за пазухи серебряный крестик, приложилась к нему губами. – Пойдемте со мной, господин. А то в обители ведь одни женщины... Ну что мы можем? А я еще и покормлю вас, и чаю налью, а может, и чего покрепче. А?

– Почему бы и нет?

Иэёси-сан встал и направился за ключницей на второй этаж. Тяжелые ставни-амадо действительно оказались сорванными с места, так что Ёси пришлось повозиться с ними. Сначала он полностью снял их и поставил на пол, а затем, подправив крепления принесенными женщиной инструментами, водрузил ставни на место. Но тут он заметил, что за время работы его сандалии промокли, словно он бродил под дождем. Пришлось брать тряпку и спешно убирать воду, а затем вытаскивать промокшие татами и помогать монахиням переносить их в сухое помещение.

За всеми этими работами прошло полдня, так что, когда комната была полностью прибрана, Иэёси-сан уже так устал, что мог только добраться до трапезной, где его накормили до отвала. А позже его уложили спать в уголке, так как во время борьбы с водой выяснилось, что почти половина внешних ставней в общине находятся в состоянии негодности и не сегодня завтра упадут, причиняя неприятности святым сестрам.

В женской общине Девы Марии Скорбящей было все: просторные кельи монахинь, трапезная и кухня, личные покои настоятельницы матери Терезы, а также зал для моления, исповедальни, комната для медитаций, кладовки и многое, многое другое. И все это требовало догляда, везде, куда ни бросал свой взор бывший самурай, творилась разруха, везде он был нужен.

От столь грандиозных перспектив Иэёси-сан расцвел буквально на глазах, его прежде бледные, повисшие от голодухи щеки покрыл здоровый румянец, в глазах появился блеск. Теперь единственным его желанием стало задержаться в этом раю на как можно более долгое время.

В воскресенье народу в общине было кот наплакал, так как несчастные монахини были посланы своей настоятельницей собирать милостыню для монастыря и ухаживать за больными и нуждающимися в духовном утешении людьми в городе. Но к вечеру должны были вернуться остальные. Иэёси-сан мучительно искал предлога задержаться здесь как можно дольше, и предлог скоро нашелся. Покосились ворота, следовало заменить прогнившие доски крыльца и, разумеется, разобраться с остальными ставнями.

Первые две недели Ёся отъедался и обживался в чужом для него мире. Спал он в трапезной или кладовке, мыл пол и таскал воду для купания и хозяйственных нужд. Днем работал наравне со всеми, особо прислуживая настоятельнице и приютившей его ключнице – обе были весьма привлекательными женщинами средних лет. В своей обычной жизни эти две начальницы вели себя со своей паствой, как и следовало ожидать, по-хамски, никогда не убирали за собой посуду, обжирались, требуя затем отчета за съеденные деликатесы у ни в чем не повинных послушниц. Иэёси-сан старался всегда быть под рукой, выполняя любые женские прихоти и радуясь тому, что его не гонят на улицу.

Один раз посреди ночи Иэёси проснулся от ощущения, что рядом с ним в трапезной кто-то есть. Это было странно. Мать Тереза требовала от единственного в обители мужчины надзирать за тем, чтобы в ночное время монахини не разворовывали продукты и не пытались готовить для себя что-то особенное.

«Кто бы это мог быть? Неужели грабители?!» – пронеслось в голове Иэёси-сан. Он встал и, взяв с полки молоток, с которым работал днем, вышел встречать врага.

Неожиданно шуршание прекратилось. Иэёси-сан застыл, не зная, что предпринять. Не безопаснее ли было бы попросту поднять шум, сзывая сестер и соседей, а не изображать из себя героя? С другой стороны, в трапезную могла пожаловать настоятельница или кто-нибудь по ее поручению, и тогда лишний шум может стать последним его в этом доме деянием. Иэёси-сан вздохнул.

И тут шуршание и вздохи возобновились, причем доносились они прямехонько из полутемной кухни. Перед застывшим в дверях господином Иэёси открылась очаровательная картиночка: две совсем юные монахини целовались, нежно лаская пальцами бритые затылки и спины друг друга. Секунду Иэёси-сан глядел на нежные ротики и пухлые губки, как вдруг взгляд его скользнул ниже, наткнувшись на двух других девушек, которые, стоя на коленях, нежно ласкали бедра подружек.

Композиция была настолько неожиданной, что несчастный ронин позабыл обо всем на свете, залюбовавшись невиданным ранее зрелищем. Красивые полуобнаженные тела поблескивали капельками пота в лунном свете. Одна из коленопреклоненных девушек вдруг быстро поднялась, продолжая целовать талию и живот подруги, ее руки поползли вверх по гибкому упругому телу юной монашки. Та оторвалась на секунду от своей любовницы, подняла руки, и тут же подруга избавила ее от давно мешавшей хламиды. Одновременно с ней разделись две другие монахини, явив перед очумевшим от этой сцены Иэёси-сан изумительной красоты юные тела с торчащими сосочками и аккуратненьким темненьким пушком ниже живота.

Раздевшись, монахини снова продолжили свои занятия, лаская друг дружку губами и языками. Иэёси-сан заметил, что стоящие монашки явно имели какое-то преимущество перед своими более бесправными сестрами снизу, потому как держали их на изящных поводках, за которые время от времени дергали, принуждая рабынь к новым движениям. Мистическое освещение делало происходящее нереальным и волнующим. Вспомнились истории о лисах-оборотнях, заманивающих в свои сети беспомощных перед их чарами самураев.

Иэёси-сан подумал было, что, носи он мечи, можно было бы хотя бы защищаться, и тут же отказался от этой мысли.

«Вот бы стать их слугой, рабом, вещью, собакой – всем, чем они только назначат, – подумал Ёся. – Только бы гладить, целовать, трогать... Массировать их тугие тела, умащивать душистым маслом, разминать, раздвигать, проникать, пролезать, входить, вползать и переплетать ноги, играть нефритовым стержнем, танцевать постельные танцы под луной и звездами...»

Размечтавшись, Иэёси-сан не заметил, как достал налитый кровью член и принялся яростно дрочить, пока напряжение не вырвалось на свободу тяжелыми белыми каплями. В последний момент ему показалось, что старшая из госпож заметила его и усмехнулась этому нежданному поклонению и слабости.

Еле живой, Иэёси-сан добрался до трапезной, где должен был спать эту ночь, ожидая, что завтра, а может быть, даже прямо сейчас его, как собаку, выкинут на улицу. Но ни на следующий, ни в последующие дни никакого возмездия не последовало. Либо юные монашки почему-то приветствовали присутствие свидетеля, либо они, находясь ночью в кухне без разрешения, и сами боялись разоблачения и расплаты. В общем, сгорая от желания и невозможности, Ёся продолжал жить и работать в женской христианской общине.

Тем не менее на следующий день Иэёси-сан упросил настоятельницу позволить ему ночевать в крохотной каморке, в которую ставили щетки, тазы и прочую необходимую в хозяйстве утварь. Аккуратно расчистив для себя клетушку, Ёся почувствовал себя крабом, обретшим желанную раковину. Правда, до этого он видел голых крабов и устриц только на тарелке и не знал, могут ли они существовать без своего уютного домика. Хотя на тарелке, под соусом, они по-любому не испытывали счастья.

Кроме желания обрести покой и одиночество Ёся опасался вызвать гнев ночных греховодниц и потерять, таким образом, стол и кров, которые давали ему в монастыре. Идею рассказать о бесстыдствах монахинь он отмел сразу же. Кто поверит неведомо откуда взявшемуся в женской обители мужчине, ронину, утратившему своего хозяина много лет назад и так и не нашедшему себе нового, человеку без семьи и клана?

Однажды вечером, сразу же после ужина, во время которого Иэёси-сан взял себе за правило быстро проглатывать пищу в трапезной, отвешивать низкий поклон, после чего немедленно удаляться либо к себе, либо продолжать занятие, от которого отвлек его колокол, зовущий монашек на трапезу, уходя из трапезной, он услышал, как одна монахиня рассказывала другой о наказании, которому подвергла ее зловредная настоятельница.

Оказалось, что в монастыре давно уже практикуется обривание голов за любое неповиновение. Этот вопрос волновал Иэёси-сан с той злополучной ночи, когда он увидел в кухне развратных монахинь. Увидев молоденьких бритых монашек, он вначале решил, что девушки только что поступили в монастырь и по этому случаю были обриты наголо. Но потом он с удивлением для себя припомнил, что подобное обривание характерно для буддийского монастыря, а никак не христианского. Теперь же все неожиданным образом разъяснилось.

Довольный, что ему так быстро удалось пролить свет на этот вопрос, Иэёси-сан отправился в кладовку, где должен был подправить две рассыпавшиеся корзины. По уму, было бы неплохо, конечно, купить новые, но мать Тереза экономила на мелочах, поэтому корзины было приказано стянуть дополнительной веревкой. Иэёси-сан сразу же спустился в кладовку и, сев на корточки, принялся за работу.

Неожиданно за его спиной раздались легкие шаги, и в просвете двери возникла хрупкая фигурка сестры Катерины. Девушка мило улыбнулась Иэёси-сан и, присев рядом, начала рассматривать его работу. Иэёси-сан волновало присутствие молодого красивого тела Катерины. Украдкой он обернулся к нежданной гостье и чуть не ткнулся носом в ложбинку между спелыми грудями. Испугавшись, ронин отпрянул было, бормоча извинения, но монашка без дальнейших экивоков впилась ароматными губами в Ёсин рот, обхватив руками его голову. Когда ее губы оторвались от его губ, Иэёси-сан глотнул ртом воздух, и тут же чаровница вольготно устроилась у него на коленях.

Непривычные ощущения захватили Иэёси-сан целиком. Не привыкший к таким знакам внимания, его член напрягся и запросился на волю. Увидев Ёсино состояние, Катерина возбудилась еще сильнее и уже не отдавала ему инициативы, чуть ли не силой раздев не сопротивляющегося мужика. Иэёси-сан быстро кончил, но девушка села на его еще не успевший опасть и тут же вновь набухший член и запрыгала на нем, как наездница на жеребце.

Они меняли позу за позой, пробуя новые комбинации и стараясь придумать свои собственные. Ошалев от новых впечатлений, запахов, прерывистого дыхания и неизведанных ранее наслаждений, Ёся всаживал свой член куда только предоставлялась возможность. В ту ночь они занимались любовью как безумные, Ёсин боец словно взбесился, тараня податливые врата, и отыгрывался за все прошлые годы, так что в конце концов, в очередной раз достигнув облаков и дождя, монашка запросила пощады.

А на следующий день у Иэёси-сан началась совсем другая жизнь. Что розовенький язычок его нежданной любовницы умел не только доставлять несказанное удовольствие, а предназначался напрямую для бабьей болтовни, Ёся понял, когда монахини, не обращавшие прежде на него никакого внимания, вдруг начали кокетничать и откровенно заигрывать с ним. А уже через неделю он выяснил, что ушедших от мирской жизни по истинному монашескому призванию в монастыре кот наплакал. По большей части туда попадали девушки, которых родители отчаялись выдать замуж, а также вдовы и брошенные мужьями тетки.

Вот тут-то и пригодились его нерастраченные за столько лет воздержания силы и любовный пыл.

Каждую ночь Иэёси-сан был с женщиной или с двумя. Его новые жены чтили тайну, не разглашая греховные похождения перед начальством днем и всячески ублажая его ночью. Для посторонних же Иэёси-сан оставался скромным и тихим человечком, из милости строгой настоятельницы взятый для различных работ в общину. А когда для окончательного прикрытия его деятельности был пущен слух, что Иэёси-сан – евнух, любящий исключительно мужчин и крепких телом вакато, он и вовсе получил полную свободу и уже мог без устали отдаваться полюбившемуся занятию.

Теперь женщины стали для Иэёси-сан целым миром, вовлекающим одинокого и всегда готового к любви мужчину в свои горячие объятия. Высокие и маленькие, худые и пышненькие, зрелые и совсем юные – все они мечтали о любви и отдавались ей без остатка. Но самое главное, что удалось понять Иэёси-сан, все эти женщины могли быть милыми, нежными и потрясающе сексуально раскрепощенными, но они не терпели дураков и болтунов.

Поэтому, когда служившие некогда с ним в ополчении Оды Нобунаги и ходившие под желтыми нобори^[161] с тремя черными монетами на нем самураи случайно обнаружили место пребывания Иэёси-сан и начали смеяться над ним – мол, нашел женское царство, раб среди баб, – он только разводил руками и улыбался:

– Да, раб среди баб! Настоящий раб среди баб! Раб среди баб!

Глава 12

Мудрость синоби

Ал наткнулся на Иэёси-сан в одну из своих поездок в Киото: друзья рекомендовали тогда Иэёси-сан как человека, знающего о мире синоби абсолютно все.

Как и все люди в двадцать первом веке, про себя Ал называл синоби более привычным ему словом «ниндзя». Хотя это было неверно: ниндзя тот, кто знаком с ниндзюцу, а синоби... Рожденный в клане синоби ребенок уже синоби. Без разницы, что он пока не умеет владеть мечом, взрывать мосты, метать ножи или стрелять из лука. При этом посторонний человек, которого по каким-то неведомым причинам клан возьмет на обучение ниндзюцу, станет ниндзя или синоби, если пройдет необходимые посвящения, отринув, переплавив свою прежнюю природу, отдав тело и дух служению клану.

Алу как раз нужно было выяснить пару вопросов для своего сёгуна, поэтому он не без внутренней робости решился на эту встречу. Шутка ли сказать – человек, которого воспитали непревзойденнейшие воины, шпионы и наемные убийцы синоби! Ал ожидал увидеть как минимум мастера меча самой высокой квалификации, лучника, способного выпускать сразу же пять стрел, подрывника или вообще бог знает кого – помесь супермена с человеком-амфибией. Когда же ему сказали, что бывший советник Оды еще и проживает в женском монастыре, Ал решил, что Иэёси-сан предстанет перед ним в женском облике – неузнанный самими монашками загримированный герой невидимого фронта, как это показывали в шпионских фильмах двадцать первого века.

Поэтому, подходя к стенам обители Девы Марии Скорбящей и видя выходящих оттуда монахинь, Ал невольно пытался определить, какая из них Иэёси-сан. Он вежливо постучался у ворот, назвался и попросил проводить его к Иэёси-сан.

Каково же было его удивление, когда вместо грозного воина, мастера шпионажа, перед ним предстал невысокий кривоногий японец с рыхлым телом и жалобными глазками. Двойной подбородок ронина чуть колыхался, когда тот говорил или двигался, нос был похож на небольшую сливу, а пальцы на руках казались безвольными и бледными.

Немало удивленный Ал прошел вместе с Иэёси-сан на территорию обители. Вместе они погуляли какое-то время, разглядывая недавно разбитый бывшим советником по синоби Оды Нобунаги садик, отведали монастырской трапезы.

Ал был поражен необыкновенной мягкостью ронина, его спокойной манерой разговаривать, слушать, сопереживать. Все вопросы, в которых неизменно беспомощно барахтались советники Токугавы, были решены невзрачным человечком в считаные минуты. Легко и просто он ответил на все вопросы Ала.

Когда на прощание Ал спросил у Иэёси-сан, может ли он, воспитанник грозных синоби, назвать одно золотое правило, которому следовал всю жизнь, и которое мог бы завещать своим детям, Иэёси-сан потупился, заливаясь краской смущения.

– То, что я могу сказать вам, уважаемый Грюку-сан, это не правило синоби, а скорее мое правило. Синоби не боится смерти, он всегда готов умереть и нередко умирает сразу же после того, как выполнит задание. Китайцы называют таких людей шпионами смерти. Да... Мне не хотелось бы быть таким одноразовым человеком, который выключается после сделанной работы, как прячется в китайскую шкатулку вылетевший оттуда механический уродец.

В богатстве или в бедности, в почестях или в презрении человек всегда должен думать о том, какие последствия будут иметь его сегодняшние поступки, – мягко заметил Иэёси-сан. – Например, когда я утратил хозяина, многие мои сослуживцы, как и я, переставшие быть самураями, покончили жизнь самоубийством. Их тогда превозносили, ставили в пример, а меня ругали, называя трусом. Тогда я чуть было не впал в отчаяние, я был на грани самоубийства, думал, что это наилучший выход.

Но потом я заставил себя смириться и немного подождать. И что же? Я подсчитал свои деньги и понял, что их хватит на несколько лет безбедного существования в качестве простого горожанина. Я решил снять дом, освоиться, оглядеться и попробовать себя в новой роли. Устроиться к кому-нибудь на службу, жениться и завести семью. Я зажил счастливо в маленьком домике, каждый день обедая в лавчонке напротив и покупая себе овощи и свежую рыбу на завтрак. Я читал мудрые книги и общался с интересными людьми.

Я, бывший самурай, по сути презренный ронин и трус, мог позволить себе то, чего теперь были лишены мои более храбрые и решительные друзья. А ведь если бы я тогда покончил с собой вместе с ними, то разве я узнал бы, как вкусно готовит жена хозяина таверны? Я не прочитал бы ни строчки, не написал бы ни одного стихотворения, не видел бы ни закатов, ни восходов.

Потом мое блаженство закончилось вместе с деньгами, и я снова сделался презренным и бедным. У меня больше не было средств к существованию, я состарился, и никто уже не взял бы меня на службу. И что же? Я снова начал задумываться о смерти, и снова какой-то добрый ангел словно удержал меня за руку. И вот теперь я здесь, в тепле, уюте, покое. Будда даровал мне шанс пообщаться с вами, господин Грюку, поговорить о синоби, воспоминания о которых я считаю священными для себя.

– Поговорить, встретиться... – покачал головой Ал. – А как же тогда мечты о семье, любимой женщине, детях?..

На это Иэёси-сан лишь загадочно улыбнулся, давая понять, что разговор исчерпал себя.

На самом деле он просто продолжал быть жизнелюбивым и любопытным, мечтал увидеть, что преподнесет ему грядущий день, но и не собирался распрощаться со столь приятным днем сегодняшним.

И вот теперь именно этого человека Ал рекомендовал юному Хаято в качестве консультанта по синоби.

Глава 13

Подарок на свадьбу

До дома нового мужа Марико добиралась, трясясь в крошечном душном паланкине. Один раз носильщик подвернул ногу, и она чуть было не угодила в пропасть. Впрочем, на счастье, супруг оказался рядом и подхватил перекосившийся набок паланкин, чем спас свою молодую жену. К слову, высокий и плотный, точно борец сумо, Дзёте-сан (так звали мужа Марико) мог бы и в одиночку пронести паланкин с Марико, такой он был сильный. Так что девушка не получила ровным счетом никакого урона и даже не успела сколько-нибудь испугаться.

Солнце палило нещадно. Сидя за плотными шторами, Марико задыхалась от жары, сходя с ума от липшего к ее вспотевшей шее гнуса. Во время привалов муж не притрагивался к ней – из-за той же жары. Должно быть, от Марико уже весьма дурно пахло, ведь и он сам вонял точно дикое животное. Но дорога есть дорога, и, пока на пути не встретится хотя бы самый бедный постоялый двор, все равно придется мучиться. Впрочем, даже если Дзёте и был недоволен внешним видом жены и исходившими от нее «ароматами», он не заикался об этом, заботясь только о том, чтобы довести Марико до дома целой и невредимой.

Когда выпала долгожданная остановка у речки, Марико со служанкою решили искупаться. Но не тут-то было. Вода оказалась ледяной, так что пришлось ограничиться умыванием. Возле воды дышалось легче, но муж сказал, что, если остаться у реки на всю ночь, можно простудиться.

Было немного неудобно оттого, что не удалось попрощаться с отцом, но пора уже начинать жить собственной жизнью, иметь свою семью, свой дом... Так или почти так уговаривала себя Марико. На самом деле она была достаточно самостоятельной, смелой и решительной девицей. Марико отлично владела мечом, могла стрелять как из лука, так и из тяжелого мушкета, лишь бы только этот мушкет за ней кто-нибудь носил, отлично держалась в седле и вообще больше была похожа на свою пропавшую когда-то тетю Тахикиро, а не на скромную и домовитую маму Фудзико.

Да, Марико была сильной и смелой, только прежде она никогда не уезжала так далеко от дома, а если и уезжала, то вместе с отцом и братьями. Она никогда раньше не жила среди чужих людей, не думала, что ей придется заботиться о мужчине. Да и мужчину себе она выбрала не по любви или привязанности, не потому, что он был весьма богат и родовит, а исключительно чтобы досадить вечно докучающей ей заботой матери.

Начиная с ее, Марики, шестнадцати лет мать неустанно брюзжала: мол, так и просидит ее младшая дочка в девках, так и не сможет заполучить желанного муженька, родить сына... Женихов действительно не было, а если и появлялись, то Марико отлично понимала, что, если ее и зовут замуж, это скорее поклон в сторону ее знаменитого отца, хатамото Токугавы-но Иэясу, или матери, дочки и внучки даймё, но только не ее. Что она могла ожидать от такого брака? В лучшем случае муж отдал бы ей ключи от сундуков, а затем переехал в другой дом, где благополучно жил бы с наложницами. Незавидная доля.

Волосы Марико слегка вились и стояли торчком, словно пук шерсти, звериная шкура или птичье гнездо. Расчесывать такие патлы было сущим наказанием. Плюс здоровенный острый нос – отцовское наследство – тоже не делал Марико красавицей. Впрочем, не всем же быть красавицами, многие так всю жизнь и живут вполне счастливыми и обеспеченными дурнушками. Другое дело характерец!

Так до самой смерти можно девственницей остаться, потому что муж не постельный раб, не нанятый за деньги вакасю, который обязан переплести ноги с госпожой, хочет он того или нет. Муж может и не лишить ее невинности, уехать, а потом, через много лет, когда о нем уже и позабудешь, вдруг явиться с нежданной проверкой. И что тогда? Позорная казнь. Впрочем, убить Марико можно было и по менее серьезным поводам, нежели измена, например, за ее поганый язык и зловредный нрав.

Когда же в один из дней отец привел с собой великана Дзёте, сердце Марико в первый раз отозвалось сладкой болью. Нет, она не полюбила, просто представила, как вытянется лицо у сестры Гендзико, когда здоровенный Дзёте на семейном торжестве окажется рядом с ее плюгавеньким муженьком, как будет заикаться мама, глядя на могучего зятя, как подавится, наконец, своим саке или испанским кислым вином отец...

Эти сладкие мысли так захватили все помыслы девушки, что, когда буквально в следующий визит, краснея и смущаясь, Дзёте попросил у ее отца отдать ему Марико в жены, она от восторга чуть не потеряла сознание.

Дзёте был на три года старше Марико, его семья жила на ужасном острове Хоккайдо, где, как говорила мама, никогда нет солнца и по деревням бродят дикие медведи-людоеды. Впрочем, там жили его отец и мать, визит к которым пока откладывался ввиду занятости мужа на службе. Марико была даже рада, что муж повез ее на место своей службы в Нагасаки, где будут только он и она, так как всерьез опасалась не понравиться его строгой матери.

В Нагасаки же ее ждал сюрприз. С веселыми криками и смехом навстречу молодым из ворот дома выбежали трое взъерошенных мальчишек, по виду – крестьянские дети. Один из них, самый долговязый, с ходу налетел на Марико и чуть не сбил ее с ног. Другой, толстенький, словно рисовый колобок, застыл при виде гостей с открытым ртом, и только третий с восторгом бросился на шею Дзёте.

– Знакомься, Марико, это мой сын Сиро, – виновато улыбнулся Дзёте, поставив мальчика на ноги. – Сиро, поздоровайся с госпожой. Это моя жена Марико, с этого дня ты можешь называть ее либо Марико-сан, либо мамой. Если, конечно, она разрешит.

Он вопросительно посмотрел на молодую супругу и быстро опустил глаза.

– Здравствуйте, Марико-сан, – с вежливой серьезностью произнес мальчик, чинно согнув корпус. – Прошу любить и жаловать.

– Здравствуйте, Дзёте Сиро, – отвесила ответный поклон Марико, краем глаза наблюдая за супругом. Ничего себе сюрпризец преподнес. Не мог раньше про сына рассказать? – Рада знакомству.

– Рад знакомству... – Лицо мальчика сделалось каменным, глаза увлажнились. – Мама? Я правильно понял?

– Все правильно, ты можешь называть меня мамой.

Она улыбнулась, кожей чувствуя напряжение маленького человечка. Грязный, взлохмаченный мальчик чем-то напоминал Марико ее саму – такой же никому не нужный, предоставленный сам себе ребенок. Вдруг сделалось нестерпимо жаль этого малыша, отец которого даже постеснялся признаться молодой жене и ее родителям, что имеет сына, не сообразил даже приказать слугам купать его и следить за чистотой его одежды.

Повинуясь новому для нее порыву, Марико хотела было прижать к себе ребенка, но вовремя сообразила, что Сиро, возможно, вообще не знает женской ласки и может испугаться или обидеться такому ее неосторожному проявлению.

Дождавшись, когда муж первым пройдет в широко отворенную для него слугами калитку, Марико развернулась к все еще стоявшему посреди дороги мальчику и, немного потупившись, протянула ему свой любимый нож, который всегда носила за поясом.

На лице пасынка промелькнуло выражение восторга.

– Ух ты!

– Этот нож мой отец получил в подарок от самого Токугавы Иэясу, – с долей дозволенного хвастовства пояснила она. – Можешь подержать его у себя до вечера. И если будешь хорошо с ним обращаться, то я буду иногда одалживать его тебе.

Сказав это, Марико резко развернулась и засеменила за своим мужем.

Покоренный ребенок стоял какое-то время с длинным, изумительно красивым ножом испанской работы в руках, после чего последовал за своей новой мамой.

Глава 14

Ребенок куртизанки

Никогда не позволяй себе бездельничать. Если нет войны, неустанно тренируй свои мышцы, волю, ум и вкус. Не уподобляйся глупцам, считающим, что, если их стезя – путь воина, они не должны уметь писать и разбираться в тонкостях дипломатии. В большинстве струнных музыкальных инструментов более одной струны. И если ты будешь идеально владеть мечом, но не будешь знать ничего другого, ты не создашь действительно возвышенной мелодии своей жизни.

Грюку Фудзико. Из книги «Дела семейные»

Маленький Сиро понятия не имел, какой должна быть настоящая мама, его мама, потому что никогда прежде не видел ее. От соседей он слышал, что отец прижил его на стороне с какой-то майко^[162], так что мальчик родился чуть ли не в чайном домике. За такое ослушание майко следовало выгнать взашей, и Дзёте справедливо полагал, что, войдя в их положение, мама-сан^[163] отдаст девушку ему, но не тут-то было. Видя страсть молодого самурая, мама-сан запросила за свою ученицу столько денег, что тот был вынужден уйти от нее прочь, заставив себя забыть о запретной любви и надежде забрать девушку в свой дом в качестве наложницы.

Прошло несколько месяцев, и у калитки дома молодого самурая постучалась незнакомая пожилая женщина, представившаяся служанкой из чайного домика, где он оставил свою майко и народившегося сына. Протянув юноше теплый, пахнущий молоком сверток, она ткнулась лбом в пол.

– Мама-сан сказала, что больше не может бесплатно содержать вашего ребенка, господин. – Баба отвесила новый поклон. – Пока малыш только сосет материнскую грудь, это еще ничего, но что с ним делать потом? Никто не собирается кормить лишний рот – вот в чем дело-то, господин самурай. Госпоже, его матери, приходится делать в доме, почитай, всю черную работу, а тут еще и ребенок. Это же невозможно! Ко всему прочему, другие гости недовольны тем, что в доме плачет младенец.

Мы думали, когда ребенок немного подрастет, продать его и выручить хоть немного денег, но только как он вырастет, если о нем совсем не заботятся? Шесть лет – лучший возраст для продажи ребенка, в шесть лет мальчики иногда бывают очень привлекательными и могут понравиться господам, любящим мальчиков. Но шесть лет – большой срок, и мама-сан нипочем не разрешит. – Женщина вздохнула, огорченно подсчитывая убытки. – Можно еще продать ребенка пяти или хотя бы четырех лет, но не раньше. Раньше он никому не нужен.

– Я понял, – кивнул Дзёте женщине, разглядывая младенческое личико. – У ребенка есть какое-нибудь имя?

– Имя? Что может быть проще? Дайте ему любое имя. Впрочем, госпожа назвала его Сиро. Но вы вправе поступать со своим сыном так, как считаете нужным, и называть таким именем, которое вам больше нравится. Госпожа все равно больше никогда не увидит его, так как мама-сан перевела ее в другой свой чайный домик, в Наруто. Здесь о ней уже пошли слухи, и будет сложно сделать из нее настоящую гейшу.

Когда за женщиной закрылась дверь, Дзёте спохватился, что не спросил о подробностях нынешней жизни своей возлюбленной, не узнал ее нового адреса. Это было невежливо. Но поправить что-либо уже не представлялось возможным.

Вскоре он отправил ребенка в деревню к родителям, где мальчик жил до пяти лет. В то время Дзёте познакомился с даймё Нагасаки, и тот предложил ему перейти к нему в гарнизон на должность десятника. Очень обрадованный таким продвижением по службе, Дзёте забрал мальчика с собой. К тому времени у него уже была невеста Марико, отец которой являлся хатамото бывшего сёгуна Токугавы Иэясу. Понимая, что рано или поздно молодой жене придется встретиться с его сыном, Дзёте не стал рассказывать новым родственникам о своих давних отношениях с куртизанкой и скрыл, что имеет ребенка.

На самом деле для молодого человека нет ничего зазорного в том, чтобы посещать куртизанку, гейшу или майко, возможно, даже покровительствовать ей, но вот воспитывать ребенка этой самой куртизанки как воспитывают собственное дитя...

За слабости приходится платить, и теперь Дзёте платил своим стыдом, краснея под взглядами молодой жены и стараясь при этом вести себя как ни в чем не бывало. Это было очень трудно.

Глава 15

Осенние ароматы

– Сила духа и самообладание – вот основа стойкости истинного самурая. Если самурай продолжает какое-то время стоять на ногах после того, как ему отсекли голову, это говорит о его мужестве, силе духа и самообладании. Любой самурай с детских лет должен стремиться к этому.

Несколько лет назад, желая проверить правоту данного суждения, я казнил десятерых попавших ко мне в плен самураев из клана Мако. О жизни каждого из них я перед этим расспросил их однополчан. Двое остались стоять на ногах десять и пятнадцать ударов сердца, в то время как их друзья свалились сразу же, точно куклы для тренировки. Это говорит о потрясающем мужестве двух героев.

Желая выразить свое восхищение, наши самураи разразились аплодисментами. А я подумал, что, если бы эти молодцы каким-нибудь образом остались живы, я бы не моргнув глазом взял их в свой отряд. Впоследствии я неоднократно проводил подобные эксперименты, радуясь точно ребенок, когда кто-нибудь из обезглавленных самураев оставался на ногах дольше, чем его сотоварищи.

Дзатаки закончил диктовать, доброжелательно глядя на согбенную фигуру секретаря.

Тёси поднял глаза на князя.

– Я успел. Спасибо, что подождали. Все на сегодня?

Дзатаки потянулся.

– Пожалуй, что все. Хороший день, думаю прогуляться перед обедом. Не знаешь, где мой сын?

– Господин Хаято? – Секретарь помахал в воздухе исписанным изящными иероглифами листом. – Я видел его возле зверинца. Должно быть, опять ходил к своей пленнице.

– Что значит «опять»?

Дзатаки смущенно отвернулся от Тёси: до него вдруг дошло, что с момента появления в замке малышки он ни разу по-настоящему не говорил с Хаято и не выяснял о нем у слуг. Странным образом маленькая бессловесная девочка заслонила собой все, в одночасье изменив жизнь одного из лучших агентов ордена Змеи. Об этом следовало подумать.

– Так господин Хаято проводит там почти все свое время, – пожал плечами секретарь. – Вот даже на охоту не поехал. Деревни вчера отказался объезжать сам, сотника вашего попросил... того, что на место прежнего Кадзумы... ну как его?.. забыл... Все время с ней. Я даже слышал, гонца в Киото послал, чтобы оттуда лекарь к ней пожаловал.

– Однако, – только и мог сказать Дзатаки. – Что же она, никак болеет? Надо поговорить с сыном.

Он поднялся.

– Болеет не болеет – как знать?

Секретарь вынул из-за пазухи перо и, положив его на лист бумаги, наклонил страницу так, чтобы перо свободно скатилось.

– Вроде готово. Прикажете оставить здесь или отдать под охрану самураю?

– Под охрану.

Дзатаки потоптался на месте, восстанавливая кровообращение в ногах, после чего решительно вышел из комнаты.

Сын начал пренебрегать своими обязанностями, это, конечно же, плохо и достойно порицания. Но сам-то он куда смотрит? С ним-то что происходит?

Ведь как сейчас перед глазами стоит один из десятников, доложивший, что из гарнизона исчезли несколько самураев. Да еще каких! Сотник Кадзума, десятник Юкио и с ними еще три человека. При этом было совершенно ясно, что просто так бежать они не могли. Не такие люди, чтобы бросать высокие посты, сытную жизнь и спокойную службу. Мирное время все-таки разительно отличается от войны.

Во время проведения боевых действий Дзатаки отнесся бы с философским спокойствием к исчезновению сотника и десятника. Ну перешли на сторону врага, дрянь людишки – что ты тут будешь делать? Сам виноват: платил бы больше, они бы не убежали. Спасибо хоть только сами ушли, не сманив с собой всех своих подчиненных. Но в мирное время – какой смысл?..

Однако если ребята исчезли не по собственному желанию, возможно, они попали в какую-нибудь ловушку и, скорее всего, сейчас уже были убиты. Вот о чем следовало задуматься. И не просто задуматься, а поднимать тревогу, прочесывать лес, проводить следствие наконец. А он, старый дурак, вместо этого продолжал как ни в чем не бывало нянчиться с чужим для него ребенком и писать мудрые трактаты в помощь воспитателям самурайских отпрысков.

С ним, без сомнения, что-то происходило. Что-то неправильное. И с ним, и с Хаято. Обычно такой исполнительный, толковый юноша вдруг начал вести себя как заправский лентяй и пустобрех, как живущий в свое удовольствие глупец. С этим нужно было что-то делать.

Не зная, найдет ли он сына в зверинце или проще послать за ним слуг, Ким-Дзатаки решил первым делом навестить загадочную пленницу, отнимающую столько времени у прежде дисциплинированного и послушного Хаято.

Отвечая на приветствие дежурных самураев, даймё спустился в сад, где, минуя клумбу с диковинными, привезенными из Китая трехцветными пионами, свернул по изящной, посыпанной просеянным песком дорожке к флигельку, в котором размещался зверинец. Конечно, в зверинец можно было попасть и непосредственно из замка, но Киму-Дзатаки хотелось подышать свежим воздухом.

Толкнув тяжелую европейскую дверь, он оказался в небольшой прихожей, в которой у стен в образцовом порядке стояло несколько бочек и сундуков с садовым инвентарем, а также вениками и совками, при помощи которых убирались в клетках. Дзатаки миновал предбанничек, и, постучав во вторую дверь, был остановлен сидящим за ней стражником. Лениво прошипев: «Кто идет?» – тот обнаружил, что хамит собственному даймё, и тотчас вытянулся в струнку. Дзатаки кинул на грубияна убийственный взгляд, мимолетно отметив, что старый тюремщик кого-то ему напоминает, и, тотчас забыв о происшествии, прошел к клеткам.

Первым, что бросилось в глаза, были окружающая пустота и непривычная тишина. Большинство стационарных клеток оказались пустыми. Даймё прошелся вдоль зарешеченных камер, в которых совсем недавно сидели лисы, медведь и парочка ручных ягуаров, не понимая, что могло произойти со зверями. И тут он наткнулся взглядом на лежащую у стены в самой просторной клетке девушку. Точнее, сначала он не разглядел, кто это, просто понял, что это она. Пленница-синоби походила на куль тряпья, на мусорную кучу – на что угодно, но только не на человека.

Ким-Дзатаки подошел ближе, какое-то время пытаясь разглядеть девицу. В тусклом дежурном свете двух китайских фонарей он никак не мог рассмотреть ее лица. Дзатаки крикнул сторожа и, не глядя на вошедшего, потребовал принести еще света.

Когда возле клетки с девой выстроились целых четыре фонаря, князь велел открыть дверь и, держа руку на рукояти меча, прошел внутрь.

Странное дело, грязное, всклокоченное существо, которое, возможно, совсем недавно было юной девушкой, по всем правилам должно было вонять хорошо лежалым сыром, но, когда Ким втянул ноздрями воздух зверинца, он учуял только непонятно откуда взявшийся аромат прелой листвы. Он подошел ближе, ожидая, что в любой момент бесноватая схватит его за ногу.

Рядом с девой приятный запах листьев усиливался. Ким присел на корточки, потрогал жилку на шее. Пульс был слабым, сердечко тюкало еле-еле, отмечая последние минуты жизни. Неудивительно, что Хаято вызвал к ней лекаря.

Князь понюхал руку, которой только что щупал пульс на шее девушки. Рука пахла осенними листьями. Уже ничего не опасаясь, Ким-Дзатаки перевернул девицу на спину, погладил по лицу, убирая назад слипшиеся волосы. Теперь запах листьев сделался настолько сильным, что князь ощутил себя в русском осеннем лесу или парке, и даже увидел осенний Михайловский.

«Что за наваждение?»

Он хотел было уйти, но какая-то неведомая сила влекла его к чумазой пленнице так, словно перед ним лежала не оборванная грязная нищенка, а сказочная принцесса. Сколько же ей было? Десять? Тринадцать? Пятнадцать? Горе и лишения могут преждевременно сделать ребенка взрослым или даже старым, наградить седыми волосами.

Дзатаки провел ладонью по лбу, и его лицо начало благоухать осенью; отер руки о штаны, и его одежда тут же ответила нежным ароматом осенней листвы.

«Низкое давление, больное сердце, полное истощение организма», – подвел он итоги осмотра, стараясь не смотреть на девушку, чье непостижимое очарование пугало его.

«Если сын послал гонца в Киото и тот не очень спешит, добраться ему – три дня. Плюс еще три, чтобы привезти лекаря. Можно, конечно, попробовать вызвать своего врача из ордена, но это может показаться подозрительным. Да и как объяснить, что я отважился напасть на клан ниндзя, да еще и забрал оттуда, можно сказать, живого свидетеля? – Ким почесал в затылке. – Незадача. С другой стороны, в ордене девку проколют чем надо. Может, еще и на ноги удастся поставить. Как говорится, враг моего врага – мой друг».

Он бросил взгляд на распростертую у его ног девицу, вновь ощутив мощное желание остаться с ней.

«Нехорошо вот так держать в клетке беспомощную девушку. Должно быть, ей и так досталось от синоби, а мы спасли ее и снова посадили на цепь. Весьма стыдно получается».

Он присел рядом с пленницей, вглядываясь в черты ее лица.

«Да она красавица! – мелькнуло в голове Дзатаки. – Не зверь, не дикарка, а настоящее совершенство! Нужно отдать приказ немедленно помыть ее и перенести в замок. Должно быть, это ребенок из какого-нибудь самурайского клана, может, даже сестра моей крошки, а мы с ней так по-хамски обращаемся».

Он наклонился к лицу девушки. Аромат прелых листьев удивительным образом заводил Кима, заставляя его дышать чаще, втягивая в себя осенние ароматы запоздалой любви. Или это ему так показалось? Ким воровато оглянулся и, задрав на девке грязную истлевшую рубаху, прильнул к ее избитому, грязному телу, нежно целуя разбитые, припухшие справа губы.

Секунда – и он сам не понял, как слился с ней в одно целое, втекая в нее и отдавая толчок за толчком свою энергию или свою жизнь. В какой-то момент Ким с удивлением и радостью обнаружил, что глаза девушки приоткрылись, она внимательно поглядела на усиленно двигающего бедрами даймё, и тут же он взорвался в нее, заставляя прежде безучастное тело выгибаться под ним, отчаянно впитывая энергию жизни.

Ким-Дзатаки очнулся, услышав шаги в саду, и успел кое-как привести свою одежду в порядок до того, как дверь зверинца открылась.

На пороге стоял Хаято.

– Отец? – Глаза юноши округлились. Он окинул с ног до головы фигуру даймё, переводя взгляд на вновь потерявшую сознание девушку и затем снова на отца. – Что вы делаете здесь?

Он закусил губу, правая рука легла на рукоять катаны^[164].

– Что делаешь ты?! – повысил голос Ким-Дзатаки. – Что делают твои слуги, если за две недели пребывания у нас пленницы вы не догадались ни помыть, ни переодеть ее?! Враг моего врага – мой друг! – вслух повторил он для сына, стараясь не глядеть ему в глаза и сгорая от стыда за соделанное.

– Ты хочешь сказать, что я могу перевести ее в замок? – не понял сын.

– Давно уже должен был! – Ким пытался скрыть свое смущение за агрессией. – Посмотри, у бедняжки сердце еле бьется, не сегодня завтра преставится, а ты все видишь и не можешь замкового доктора кликнуть! Сам не в состоянии, так мне бы сказал! Или ждешь, что она не сегодня завтра подохнет здесь?! Ты этого хочешь?!

Ким-Дзатаки боком выбрался из клетки, опасаясь приближаться к сыну. Аромат осенних листьев, исходивший от его одежды и тела, теперь был настолько острым, что голова несчастного даймё кружилась, и в этой самой голове была одна мысль – убить проклятого ублюдка и остаться наедине с ней.

Он потрогал свои мечи. Хаято стоял на расстоянии удара – очень удобно. Ким ясно представил, как рассекает тело юноши, отчего по его животу прокатилась волна сладостного возбуждения.

Сын сдержанно поклонился.

– Признаться, я уже послал за одним человеком в Киото. Это лучший специалист по синоби, который служил у самого Оды Нобунаги. Но если вы не возражаете, я пригласил бы и нашего врача.

– Не возражаю. – Ким-Дзатаки смерил сына высокомерным взглядом. – Не возражаю, чтобы ты оказал, наконец, помощь пострадавшему. Своей головой думать надо!

С этими словами он покинул зверинец, заметив напоследок, как кланяющийся ему на пороге сторож втягивает ноздрями запах прелых листьев, пропитавший Кима после секса с девушкой.

Глава 16

Два медведя

Это было странно и одновременно с тем притягательно, страшно, стыдно и желанно. Ким чувствовал, как запах прелых листьев предательски пропитывает все его тело, так что нужно было ускорять шаг, бежать, требовать немедленно согреть воду для купания и затем тереться, тереться жесткой щеткой, чтобы ликвидировать последние улики – то, что могло навести кого-либо на след недавнего и такого стыдного преступления. И одновременно с тем он не желал расставаться с чарующим осенним ароматом. Ароматом последнего, золотого цвета природы, за которым может быть только серая и холодная старость, белая, как одежда смертника, как траур и сама смерть.

Ким не хотел умирать, не желал думать о бесцветном времяпрепровождении беспомощного старца, который будет жить с молодыми наложницами, стыдясь того, что уже давно не в силах доставить им радость. Аромат осени, золотой поры последнего, яркого, как пылающий закат, солнца, застал его врасплох, заставив сомневаться во всем на свете – в собственной жизни, в праве на счастье.

С другой стороны, Ким был смущен и повержен произошедшим насилием. В ордене говорили: живи по правилам мира, в который ты попал. А по этим правилам не было ничего зазорного в том, чтобы трахнуть пленницу. Это было даже в порядке вещей: отчего же не попользоваться тем, что и так принадлежит тебе? Тем не менее Ким страдал. Отчего? Оттого ли что воспользовался чужой беззащитностью и слабостью? Оттого что, возможно, своими действиями приблизил конец смертельно больного существа? Или оттого что то же самое хотел проделывать с девицей его сын, а точнее, сын настоящего Дзатаки?

Впрочем, кто должен был бы благословить вселение Кима в тушку Дзатаки, так это именно Хаято. Незаконнорожденный мальчик, о котором его родной отец предпочитал не вспоминать и которого нашел Ким-Дзатаки. Нашел и поступил по справедливости – взял в замок, обучил всему, что приличествует знать юному самураю и сыну даймё, официально признал законным наследником. А теперь сам же Ким-Дзатаки и обокрал парня, быть может, растоптав его романтические порывы или просто отобрав законную трофейную добычу.

Он сплюнул себе под ноги.

– Мне только конфликта «отцы – дети» не хватало. Хотя, возможно, сын ничего и не заметит. Или заметит, но не посмеет возразить. Кто из нас князь? Кто князь, тот и прав!

Он снова ощутил укол совести и, прибавив шагу, оказался в пристройке, отведенной для купален.

Заметив даймё, служанка встала на колени, ткнувшись лбом в песок.

– Ванну, быстро! – скомандовал Ким-Дзатаки, злобно зыркнув на женщину.

Не дожидаясь приглашения, он прошел в баню, обнаружив там полную ванну. Вода слегка подостыла. Должно быть, его наложница Симако, любящая купания, велела приготовить для себя ванну и, как это с ней случалось частенько, не явилась, уснув посреди бела дня, или же была призвана строгой женой Кима Садзуко, которая обожала докапываться до всех и вся.

Не пытаясь выяснить, для кого приготовлена ванна, Ким-Дзатаки сорвал с себя одежду и, побрызгав на себя водой, быстро намылился. Та же служанка, скинув с себя пояс и кимоно, поспешила к господину, решительно взявшись за мочалку. Когда тело даймё было растерто до красноты, служанка ополоснула его водой из ковшика, после чего Ким забрался в полуостывшую ванну.

Велев принести себе чистую одежду, он протянул руку и, взяв с лавки свою охристую накидку, какое-то время втягивал запах прелых листьев, пока тот не заполнил его изнутри.

«Завтра отправлю сына разбираться с разбойниками, обосновавшимися в горах Синано, и можно будет повнимательнее приглядеться к этой пленнице, – засыпая, решил Ким. При воспоминании о пленнице он снова почувствовал возбуждение. – Да, два медведя не уживутся в одной берлоге. Хаято придется уйти, оставив девушку в замке».

– Как же славно здесь пахнет, Дзатаки-сама!

Служанка уже сбегала на улицу и теперь, вооружившись тряпкой, вытирала забрызганный пол.

– Чем пахнет? – невольно проснувшись, переспросил Ким.

Служанка с аппетитом вдохнула воздух.

– Пахнет осенними листьями. Должно быть, Садзуко-сан добавила какое-то благовоние в ванну. А запах-то, запах какой! Закрываешь глаза, и словно ты глубокой осенью в горах, под ногами пестрый ковер, над головой голубое небо, а деревья – деревья вокруг все красные, точно факелы...

Глава 17

Приглашение в замок Синано

Было немного странно для приближенных к особам Токугавы-но Дзатаки и Токугавы Хаято отправляться со срочным приглашением в христианскую общину Девы Марии Скорбящей: и отец, и сын исповедовали буддизм. Странно встречать там не грозного настоятеля или настоятельницу, а невзрачного сторожа с неприметным пустым лицом и скучными глазами, который, казалось, только и мог, что кланяться и произносить сладкие речи, словно принадлежал не к самурайскому, а к торговому сословию^[165].

Не менее странным было предписание обращаться с увальнем со всей возможной вежливостью и деликатностью, посадить господина Иэёси в удобный паланкин (на коне этот мешок дерьма явно растрясся бы и добрался до границы Синано в неполной комплектации) и со всей прытью двигаться в замок своего господина. Три дня пути, между прочим, во время которых им, несмотря на приказ о срочности, следовало не только кормить и устраивать на ночлег монастырского сторожа, а еще и охранять его покой, словно он не простой слуга, каких тысячи, а важная особа вроде владетельного даймё.

Все это очень не нравилось друзьям юного Хаято, которых он отправил в Киото за бывшим вассалом Оды Нобунаги. Всю дорогу маленький человечек, казалось, специально старался доводить молодых самураев, то и дело вежливо прося их то сделать неурочную остановку, то поменять выделенную им на постоялом дворе комнату на другую, а то и вовсе все должны были, скрипя зубами, ждать, пока увалень попарится как следует в баньке или полюбуется на восход солнца. Все это выводило из себя торопливых, спешащих как можно скорее выполнить приказ юношей, так что они мечтали поскорее доставить Иэёси-сан к своему господину, чтобы на обратном пути, когда тот сделается ненужным сыну даймё, с честью забрать его голову.

Иэёси-сан ощущал нетерпение молодых людей, но ему было необходимо выиграть как можно больше времени, чтобы обдумать положение, в которое он попал, и заодно выспросить у неугомонных юнцов о последних новостях в Синано, а то и в сёгунате. Шутка сказать – Токугава Дзатаки приходился сводным братцем покойному Токугаве Иэясу и дядей нынешнему сёгуну Хидэтаде.

Иэёси-сан довольно быстро выяснил, что Токугава Дзатаки и его сын зачем-то напали на местечко Такамацу, где обосновались синоби, разбили последних и даже забрали двух пленниц. Все это сразу же не понравилось Иэёси-сан, который, в отличие от мало понимающего в делах синоби Дзатаки, знал наверняка, что в природе просто не существует синоби, которых мог бы истребить отряд численностью не более двухсот человек! Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда!

Поэтому вначале Иэёси-сан решил, что недооценил присланных за ним воинов, которые умели скрывать секреты своих господ, подсовывая вместо них глупые сказки. Но тогда зачем сын Дзатаки вызывает его к себе? Из письма он понял, что должен проконсультировать его милость по известному ему вопросу и осмотреть одну особу. Не ту ли особу, что была взята в плен в замке синоби? А если предположить, что такая особа действительно есть, следовательно, был совершен беспримерный штурм замка и убиты десятки воинов-«невидимок».

Подобные выводы казались Иэёси-сан невозможными, но они напрашивались сами собой. Невозможное становилось возможным, близился конец света. Или другое – что-то, вынудившее коварных синоби пожертвовать своими людьми ради...

Решить, ради какой цели синоби отдали самураям Дзатаки своих людей, – и можно будет не ждать встречи с таинственной особой, ответ должен будет прийти в голову сам собой или в результате усилий. Ответ, который нельзя вытащить из пленника «невидимок», потому что синоби никогда не сдают своих. Ответ, который не получишь, даже проникнув в мысли главного синоби клана, потому что в его голове множество различных ответов на один и тот же вопрос, и никогда не угадаешь, какой из них правильный.

С замиранием сердца Иэёси-сан подсчитывал дни, часы, а потом и минуты, отделяющие его от замка Дзатаки, слушал, казалось, нарастающий, убыстряющийся до полной какофонии стук сандалий носильщиков, несших его паланкин, стук копыт коней, сопровождающих его самураев. Это хорошо, что он отказался скакать в седле: кони сильнее и куда быстрее людей, на коне его в два дня доставили бы до замка с беспощадным Дзатаки и его сыном, доставили бы, потребовав отвечать на вопросы, на которые, быть может, и нет никаких ответов.

Да, Иэёси-сан не страдал слабоумием и помнил жизнь в деревне синоби с такой четкостью, словно все это происходило только вчера. Прекрасно помнил сухопарого старика с маленьким обезьяньим лицом и воровскими глазами, его детей и слуг. Помнил ароматы еды и запах опасности, который витал повсюду в деревне синоби. Вместе с другими детьми он делал хитроумные ловушки и завистливо наблюдал за тем, как его ровесники запросто могли пройти по канату или острию меча, как они взрывали свои первые зажигательные тыквенные бутылки и меняли внешность и походку, становясь неузнаваемыми.

Долгими вечерами он слушал рассказы о синоби прошлого, о красоте и гармонии истинного ниндзюцу, но никогда, никогда ему не дали ни одного практического урока; лишь поманив дивными ароматами чудесных блюд, не позволили прикоснуться к трапезе, предназначенной для избранных. И вот теперь он мог дни напролет рассказывать обо всем, что видел и слышал среди синоби, но при этом не мог применить ничего из увиденного или услышанного даже под угрозой смерти, не мог обучить ниндзюцу или практиковать эту науку сам.

Даже еще хуже: живя с синоби, Иэёси-сан не смел прикоснуться к мечу, так как принимающий его клан опасался, как бы он, насмотревшись на постоянно происходящие то тут, то там уроки боя, не начал бы собственное обучение и не овладел тайным знанием. И вот в результате Иэёси-сан так и не овладел самурайским искусством владения мечом. Факт, немыслимый для самурая!

Иэёси-сан вздохнул, погружаясь в воспоминания. Занавески на его паланкине, несмотря на жару, были задернуты. До провинции Синано оставалось менее часа пути, так что он решил напоследок попытаться войти в полную пустоту, чтобы затем, достигнув бесцветного дна, увидеть, наконец, свет истины, найти ответы на вопросы, а еще раньше найти сами вопросы, которые собирались задать ему Дзатаки и Хаято. Чем же могли заинтересовать синоби, о которых и говорить, и думать считалось опасным, этих представителей верховной власти в стране? Что он должен рассказать им без утайки, а о чем лучше промолчать?

Итак, ниндзюцу как тайное, доступное лишь кланам синоби искусство существует без малого двести лет. Захотят ли слушать это господа Токугава? А почему бы и нет? И князьям какое-то развлечение, и не бог весть какие тайны.

Ниндзюцу делится на ёнин («светлое ниндзюцу») и иннин («темное ниндзюцу»).

Ёнин учит стратегии и тактике. Все мастера ёнин – великолепные хозяйственники и отличные воеводы, это уж проверено-перепроверено. Все они разбираются в том, как тренировать и засылать шпионов, формируя их в организованную шпионскую сеть; они знают, как передавать тайные сведения, вербовать осведомителей, втираться в доверие. Мастера ёнин разрабатывали хитроумные планы, учитывая все возможные составляющие. Среди мастеров ёнин были великолепные министры внутренних дел и внешней политики, они говорили на многих диалектах, могли по памяти нарисовать карту любой местности в Японии, сделать чертеж построения дворца или целого города, руководить армией и многое, многое другое.

Если ёнин строили планы и занимались прогнозированием ситуации в стране, то иннин были действующими шпионами. Эти люди долгое время воспринимались как тени, оборотни, ночные духи, потому что никто, как ни пытался, не мог настичь и пленить их. Они умели запутывать следы, отводить глаза, выступали под различными личинами, прикидываясь то торговцами, то нищими ронинами, а то и владетельными даймё. Они сочиняли правдоподобные легенды, часто меняли грим, достигая в искусстве перевоплощения такого мастерства, какого никогда не знали прославленные актеры театра кабуки.

О мастерах иннин говорили даже, что они могут по собственному желанию являться перед людьми подростками или глубокими стариками, изменять свой голос и рост, быть попеременно мужчиной или женщиной. Они могли подражать голосам зверей и птиц. Поговаривали даже, что многие синоби обладали искусством оборотничества и, желая уйти от погони, по несколько месяцев жили в обличье тех или иных животных. Они тренировались находиться под водой и бегать со скоростью, недоступной скаковой лошади...

Шум и голоса отвлекли почтенного Иэёси-сан от его мыслей. Паланкин остановился, и носильщики опустили его на землю. Протирая глаза, точно успел уснуть и теперь никак не мог проснуться, Иэёси-сан с трудом поднялся, опираясь на протянутую ему руку. Потянулся, сгибая и разгибая поясницу, быстро растер ягодицы и только после этого огляделся вокруг.

Замок Дзатаки был по-прежнему достаточно надежным и крепким – таким, каким старый монастырский сторож запомнил его со времен Оды и Хидэёси. Довезшие его до замка молодые самураи радостно озирались по сторонам, отвечая на приветствия и перебрасываясь беззаботными фразами с местными красотками, работавшими возле ворот.

Подле Иэёси-сан выстроился присланный из замка караул, и в сопровождении уже знакомых ему самураев и новых, одетых в коричневую форму с гербами, он пошел в сторону крыльца, отмечая про себя, что порядочному синоби для штурма этих с виду неприступных стен понадобились бы нинки и нингу, при помощи которых ночные мастера лазали по стенам.

Что же касается моста, который он беззаботно проехал в паланкине и на который теперь мог посмотреть только со стороны замкового двора, то... Мост, конечно, выглядел вполне надежным, и им могли не без основания гордиться и господин Дзатаки, и его наследники, но вот канал... Иэёси-сан усмехнулся, взглянув на канал – аккуратно вычищенный и бесконечно удобный для используемых в кланах синоби малых плавсредств, благодаря которым в замок в любой момент могли проникнуть от одного до нескольких десятков опытных темных бойцов. А там, господа Токугава, поминай как звали вас когда-то...

Когда они подошли к дверям замка, поджидающий их дежурный офицер спросил пропуск, и Иэёси-сан, бросив прощальный взгляд на дворовые пристройки, не без сожаления для себя заметил, что их можно было за несколько минут закидать бутылками с зажигательной смесью, уничтожив всех до одного.

Кто-то подтолкнул его в плечо, и Иэёси-сан, скинув у порога сандалии, вошел вслед за стражей в просторный коридор замка.

Длинные серые коридоры с белыми татами на полу, как показалось вначале, должны были быть переполнены многоголосым эхом. Скорее всего, такой эффект достигался тем, что потолок казался высоким, а сами коридоры – довольно-таки узкими. Буквально три человека пройдут плечом к плечу. С другой стороны, и замок не был особо огромным. Лестницы так и вовсе оказались узкими и очень крутыми, так что Иэёси-сан невольно задумался, как поступают местные слуги, когда им нужно поднять наверх или спустить вниз что-нибудь объемное, например, носилки с раненым.

На втором этаже он остановился передохнуть, отирая взмокший лоб и восстанавливая дыхание. Должно быть, местные самураи привыкли взлетать на самый верх на одном дыхании, во всяком случае, Иэёси-сан ощутил на себе недовольные взгляды. Хотя, что ни делай, кто-то всегда будет недоволен тобой. Так стоит ли обращать внимание? Тем более на ничего не решающих самураев стражи. Его-то вызвали господа Токугава, отец Дзатаки и сын Хаято, а значит, даже если дорогой он и оскорбил их посланцев, даже если они умирали от желания поскорее разделаться с неторопливым сторожем, им все равно пришлось бы ждать, когда тот соизволит отдышаться.

Между тем окружающие Иэёси-сан юноши явно начинали терять терпение. Они-то выполнили приказ, доставили Иэёси-сан в замок своих господ, желая теперь только одного – поскорее доложиться о выполнении и с чувством выполненного долга отправиться к своим семьям. Но он, старый глупый сторож, мешал им. Иэёси-сан прикрыл глаза, наблюдая за тем, как лицо стоящего рядом с ним молодого самурая из белого сделалось совершенно красным, на щеках задвигались желваки. Другой никак не мог успокоить свои руки, которые то и дело как бы сами собой ложились на рукоять катаны.

«Забавно, очень забавно», – улыбнулся Иэёси-сан и, вздохнув, решил не испытывать больше терпение служивых. Этой игре в «кто первым сорвется» научил его мастер ниндзюцу, носящий неблагозвучное прозвище Ину – «собака». Старый и на вид ветхий, он специально дразнил самураев, прикидываясь глухим, слепым или придурковатым деревенским дедком, который никак не мог понять, чего от него хотят. И когда те, обезумев от ярости, кидались на него с мечами, ловко разоружал противников, убивая их голыми руками или их собственным оружием. Быстро, чисто, без лишних звуков и суетных движений.

Не знающий искусства владения мечом Иэёси-сан имел обыкновение дразнить молодых самураев из одной только природной проказливости. И если почтенный Ину-сан в результате неизменно убивал или очень сильно калечил задир, задача Иэёси-сан сводилась к тому, чтобы избегнуть нападения, в последний момент скрывшись от своих мстителей, точно растворившись в воздухе, или заставить их остыть самостоятельно. Эти навыки тоже требовали солидной подготовки. Иэёси-сан немного знал искусство отведения глаз, хотя старики говорят, что отвести глаза сразу же нескольким людям – задача, недоступная даже опытным синоби. Что же до ямабуси, то о них он знал очень немного.

Они поднялись на третий, последний этаж, где лестница сделалась настолько крутой, что приходилось держаться за перила, вышли в устланный новыми татами коридор и остановились, наконец, у двери, должно быть, ведущей в личные покои даймё. Иэёси-сан видел прежде Дзатаки, когда тому, должно быть, только-только исполнилось двадцать. Кто бы мог подумать, что им суждена новая встреча?..

Идущий первым самурай коротко поклонился стоящим на посту стражникам, и начальник охраны постучал в дверь, после чего кто-то из слуг отодвинул фусима, и перед Иэёси-сан открылся просторный зал, в котором, по всей видимости, собирался военный совет или отчитывались управляющие землями великого Дзатаки.

Прямо напротив входа, на специальном подиуме, чуть приподнятом над уровнем пола, на подушке сидел высокий носастый бородач в гербовой одежде – Дзатаки. Иэёси-сан немедленно признал его по орлиному взгляду и близко посаженным разбойничьим глазам. Рядом с даймё, по правую руку, сидел невысокий приятный юноша, по левую – светловолосый варвар, который несколько лет назад приезжал в монастырь Девы Марии Скорбящей. Иэёси-сан даже припомнил его имя – Арекусу Грюку. Вот и свиделись.

– Добрый день, Иэёси-сан, – первым начал разговор Дзатаки. – Не утомила ли вас дорога?

Иэёси-сан только и успел, что неуклюже бухнуться на колени, ткнувшись лбом в татами.

– Добрый день, господин! – пискнул он. – Дороги в ваших землях самые лучшие, они не могут утомить путников. К тому же мои сопровождающие выбирали отличные постоялые дворы, чтобы дать отдых себе и слугам.

– Я должен поблагодарить воинов, отправившихся за уважаемым Иэёси-сан, – кивнул Дзатаки в сторону стоящих на коленях самураев.

– Не стоит благодарности, это наш долг, – ответил за всех тощий десятник, которого остальные доставляющие Иэёси в замок самураи признавали главным.

– Отдыхайте теперь. Ваши семьи, поди, уже заждались вас, невесты все глаза проглядели в ожидании, когда же появятся их суженые.

Дзатаки милостиво махнул рукой, дозволяя самураям отправиться восвояси, после чего те поклонились и, неслышно ступая по мягким татами, вышли из зала.

– Слышал, что вы сражались на стороне клана Ода и даже были особым доверенным лицом? – расплылся в улыбке Дзатаки.

Солнечный луч, проникший сквозь неплотно закрытые амадо, скользил по его смоляной бороде, отчего та переливалась, точно шелковая.

– Все так, господин. Но я, презренный ронин, остался жить после того, как мой господин отошел в мир вечного блаженства.

– Не всем предназначено умереть вместе со своим господином, кто-то, несомненно, должен жить, для того чтобы... – Он замялся. – Вот я, например, вызвал вас для того, чтобы вы разъяснили мне некоторые вопросы, касающиеся жизни синоби. И если бы вы ушли вслед за Одой-сан, ума не приложу, кто оказал бы нам помощь в этом деле.

– Мы слышали, что вы были воспитаны в клане синоби. Возможно, это был единственный случай, единственный пример того, что человек был настолько близко допущен к «невидимкам», – подбирая слова, включился в разговор Хаято.

– Я точно знаю, что я не один такой, – затряс головой гость. – Честное слово, живя в деревне синоби, мне приходилось не только слышать, но и общаться с детьми, воспитанными кланом синоби.

Иэёси-сан говорил с придыханием, внутренне содрогаясь при мысли, что может невольно проговориться о чем-нибудь важном, а если не проговорится, то Дзатаки вытащит из него признание раскаленными клещами.

– Вот как? – Дзатаки и Арекусу переглянулись. – Стало быть, детей было несколько? Как интересно.

– Я, право, даже не знаю, сколько было детей и кто они. Нам не разрешали называть друг другу свои имена, и я понятия не имею, чему обучались остальные.

Иэёси-сан покраснел. По всему выходило, что он, не желая того, уже начал выдавать тайны мстительных синоби. Людей, которые могли достать его со дна океана или даже с того света.

– Занятно...

Дзатаки глядел на трясущегося от страха сторожа с симпатией хищника, наконец загнавшего в угол понравившуюся ему дичь.

– Впрочем, мой сын Хаято, – при упоминании своего имени юноша вздрогнул и коротко кивнул гостю, – хотел узнать, как проходят поединки синоби.

При слове «поединки» юный Хаято сглотнул и вопросительно уставился на отца, не в силах справиться со своими чувствами. Было видно, что на самом деле хозяев этого замка занимают совершенно другие вопросы, и теперь Дзатаки пытается дать понять это Иэёси-сан. Если так, то все может быть очень интересным.

– Поединки? – Иэёси-сан замялся, глядя на даймё с сыном чистыми глуповатыми глазами деревенского придурка, взглядом, которому мудрый Ину-сан первым делом научил поступившего для обучения в его клан мальчика. – Но у синоби не бывает поединков.

Он бросил взгляд на притихшего Арекусу и продолжил:

– Синоби не устраивают показательных боев, не выясняют отношения между собой при помощи поединков. В обучение синоби входят все известные самураям Японии боевые искусства: фехтование мечом, копьем, стрельба из лука, борьба без оружия. Но преподаются они в синтезе.

Он на мгновение задумался, глядя на свои коленки.

– В Тэнсин Сёдэн Катори Синто-рю изучалось кэн-дзюцу (фехтование мечом), иай-дзюцу (методы молниеносного выхватывания меча для атаки или контратаки), которому обучают в школах Такамацу, нагината-дзюцу (техника боя алебардой), бо-дзюцу (фехтование шестом), со-дзюцу (приемы боя копьем), сюрикэн-дзюцу (метание лезвий), кумиути (борьба в доспехах). – Иэёси-сан перевел дух. – Кроме того, каждый синоби темной стороны обязан изучать непосредственно ниндзюцу – искусство шпионажа и разведки.

– Вот как... – Дзатаки погладил бороду. – Клянусь честью своего клана, я не отказался бы от бойцов, подготовленных кланами синоби. Потому что можно получить мастера иай-дзюцу из Такамацу, можно иметь лучших мечников, лучших лучников, но синоби – это воины, совершенные во всех отношениях. Я правильно понял?

– Совершенно верно. Хотя и среди синоби есть свои мастера и свои ученики...

– Я хотел спросить вас: что синоби обычно делают со своими пленниками? – не выдержал пустых разговоров Хаято.

– С пленниками? – Иэёси-сан задумался. – Строго говоря, пленники синоби не особенно нужны. Заказчик может попросить взять в плен тех или иных господ. А так... Возможно, пленники могли понадобиться синоби, чтобы выведать у них необходимые сведения. Я не общался с пленниками и ничего о них не знаю.

– Видели ли вы когда-нибудь, чтобы пленников держали... – попытался продолжить допрос Хаято, но Дзатаки остановил его, нетерпеливо махнув веером.

– Мы хотели бы показать вам юную девушку, которую доставили к нам из деревни синоби. – Дзатаки строго глянул на своего отпрыска, явно веля ему не высовываться. – Было бы любопытно услышать, что вы думаете о ней.

Все вместе они поднялись и, спустившись по той же крутой лестнице, прошли во двор, где, обувшись первым, младший Хаято повел всю компанию к небольшому флигелю, возле которого на корточках сидели два самурая-стражника. При виде господ они вскочили и застыли по стойке смирно.

«Сейчас эти господа заведут меня в темницу и оставят там на вечные времена. За что?»

Иэёси-сан нежно улыбнулся тяжелой двери и, бросив последний взгляд на сияющий день, вошел внутрь. Они прошли хозяйственный предбанничек и оказались в прохладном, плохо освещенном помещении, вдоль стены которого располагался ряд клеток. Точнее, это трудно было назвать клетками, скорее уж небольшие аккуратные комнатки без татами, но с железными решетками. В воздухе разливался запах осенней листвы. Решивший уже начать кручиниться по поводу своей незавидной доли Иэёси-сан теперь с интересом разглядывал клетки, невольно отмечая про себя, что летом здесь можно найти приятную прохладу, а зимой, должно быть, кто-то из слуг специально отапливает зверинец.

– Передвижные клетки, – показал Дзатаки-сан на несколько стоящих в ряд более легких и изящных клеток, – мы время от времени отправляем во двор, чтобы животные могли понежиться на солнышке.

Сейчас в одной из передвижных клеток находились две тощие, со свалявшимся мехом лисицы, одна из которых мирно спала, свернувшись клубком, точно кошка, а другая нервно вышагивала по клетке, следя за движениями людей. В другой клетке валялся на боку бурый лобастый медвежонок.

Иэёси-сан не стал присматриваться к зверушкам. Теперь внимание его приковывала центральная стационарная клетка, в которой явно кто-то находился. Оттуда хлестала неведомой силы энергия и изливался запах прелой листвы. Повинуясь ароматному зову, Иэёси-сан сделал несколько шагов по направлению к клетке. Хаято, сняв со стены фонарь, подошел посветить.

В углу клетки на полу лежало грязное истерзанное существо. Поначалу Иэёси-сан даже не мог определить, живо ли оно.

– Когда мы были в деревне синоби, наши люди наткнулись там на небольшую пещеру, вход в которую был задвинут камнем.

Дзатаки, почесав затылок, подошел ближе к клетке. О том, что сын не последовал его совету и не перевел девку в замок, он узнал незадолго до начала аудиенции и ничего не успел предпринять, чтобы сгладить неприятное впечатление, которое должно было сложиться у гостя от вида человека в клетке.

– Пещера? Как интересно...

Иэёси-сан ощутил, как по его спине побежали холодные мурашки.

«Не может быть! Пещера! Пещера синоби! Что же они сделали, несчастные?!»

– Отодвинув камень, они обнаружили там висящую на цепях девушку. – Дзатаки неопределенно махнул в сторону лежащего в клетке полутрупа. – Вот эту.

Иэёси-сан казался ошеломленным.

– И вы осмелились привезти ее сюда?!

– Враг моего врага – мой друг. – Дзатаки не мог оторвать удивленного взгляда от лица своего гостя. – Разве не так?

Хаято также покоробил не вязавшийся с обликом гостя грубый тон.

– Мы решили, что это дочь какого-нибудь даймё, которого синоби пытались шантажировать, взяв в заложники девицу.

– Когда один даймё берет в плен детей другого, он вполне может поместить их и в тюрьму, и на цепь. Разве не так? Главное ведь, чтобы пленники не сбежали и не наложили на себя руки раньше времени. Мы что-то не так сделали? Иэёси-сан?..

– Вы ни за что на свете, господа, не должны были вообще входить в деревню синоби! Вы должны были объезжать ее самыми кружными путями! Не говорить о ней, а еще лучше – не думать! – Лицо Иэёси-сан раскраснелось, голова тряслась. – Не думать!

– Но раз синоби наши враги, их пленники могут оказаться нашими друзьями!

Хаято терял терпение. Стоило ли тащить из самого Киото специалиста по синоби, чтобы тот сразу же начал читать обычные стариковские нотации?

Дзатаки также был близок к тому, чтобы обнажить меч.

– Спокойно, спокойно, – встрял в разговор молчавший до этого Арекусу. – Господа, так мы ничего не сможем решить и еще меньше сумеем понять.

Он весело заглянул в глаза готовым броситься друг на друга собеседникам. Под взглядом его необыкновенных голубых глаз сторож Иэёси сник, бормоча запоздалые извинения.

– Я понимаю так. Конечно, в деревню синоби не стоило заходить. Не нужно было убивать их, хотя лучшая защита – нападение. – Арекусу миролюбиво кивнул Иэёси-сан. – Тем не менее все эти «если бы» да «кабы»... В общем, в реальности произошло буквально следующее: да, зашли в деревню; да, перебили всех; да, забрали пленницу. Мы не боги и не можем изменить произошедшего. Так что теперь было бы неплохо вам, уважаемый Иэёси-сан, осмотреть пленницу и подсказать господам Токугава, что с ней делать.

– Самое безопасное, конечно, обезглавить.

Иэёси-сан втянул голову в плечи, не слишком уверенный, что после подобного совета точно так же не поступят и с ним.

– Разумно. Но я думаю, что это не единственный выход из создавшегося положения.

Дзатаки выдержал ледяной взгляд приятеля и миролюбиво дотронулся до плеча монастырского сторожа.

– Друг мой, представьте на секунду, что синоби прознают о том, что я совершил, и захотят разделаться со мной и моим кланом.

Он сделал паузу, позволяя Иэёси-сан уяснить сказанное.

– Конечно, я готов ответить за соделанное. Мои самураи не отличаются робостью и будут обороняться до последнего человека. Но разве в этом случае спасение пленницы, которая, возможно, является важным заложником для синоби, не заставит их... как бы это сказать... поступить с нами помягче?..

Он облизал губы, невольно бросая взгляд на лежащую в беспамятстве девушку.

– Синоби сначала уничтожают все вокруг себя, а затем уже делают выводы. Они не люди, а духи смерти. Поэтому к ним нельзя применять те же меры, что и к обычным людям.

Иэёси-сан все еще был крайне взволнован, но уже начал приходить в себя. Гнев его улетучивался, как боль после принятия порошка синоби, который он пробовал, живя в их деревне.

– В любом случае, думаю, будет лучше, если вы посмотрите на нашу пленницу и, возможно, подскажете что-нибудь.

С этими словами Дзатаки отомкнул засов клетки и, войдя туда сам, поманил за собой Иэёси-сан, так что тому не оставалось ничего иного, как последовать за даймё.

Запах прелых осенних листьев с новой силой ударил в его ноздри, но старый сторож решил ничему больше не удивляться. Он присел возле распростертой на полу девушки, придерживая ладонью ноющую коленку, и...

Иэёси-сан в секунду задохнулся собственными, уже готовыми сорваться с его губ словами, когда на него уставилось исхудавшее от неведомой болезни, темное от грязи, юное или, возможно, детское лицо. Веки дрогнули, огромные глаза открылись. Иэёси-сан невольно отпрянул, плюхнувшись задницей на грязный пол, рядом со страдалицей.

Один зрачок девушки сузился, в то время как другой вдруг невероятно расширился. Иэёси-сан собрался с силами и потрогал совершенно холодный лоб пленницы. Не было никакого сомнения: перед ним была... Но Иэёси-сан тут же сообразил, что находящиеся поблизости синоби могут прочитать его мысли, и вовремя заставил себя думать о другом.

Поднявшись с колен, он пробурчал нечто неопределенное относительно плохого содержания узницы и ее скорой смерти в случае и дальнейшего неоказания ей какой-либо помощи. Сам себя при этом Иэёси-сан мысленно посчитал покойником. Вмиг утратив последние силы, он долго поднимался на ноги, улыбаясь и жалуясь на дорожную усталость и на слабость в коленках. Когда два рослых самурая помогли, наконец, сторожу выбраться на свет солнца, его одежда источала изысканный аромат прелой листвы.

Немало удивленный подобным состоянием гостя Дзатаки велел отправить его в ванну и дать все, что тот только пожелает, чтобы уже к вечеру Иэёси-сан мог поддержать разговор о синоби. Хаято распорядился о переносе пленницы в замок, где ее следовало отмыть, переодеть в чистое ночное кимоно, после чего на ее ногу должна быть прицеплена легкая, но прочная цепь. В таком виде незнакомке предстояло дожидаться замкового доктора Кобояси-сан, который, без сомнения, побрезговал бы осматривать столь грязную пациентку.

Глава 18

Ткач времени

Оказавшись в отведенной ему комнате, Иэёси-сан хотел было предаться отчаянию, которое давно не посещало старого сторожа, но после горячей ванны и массажа одного из лучших замковых массажистов жизнь показалась Иэёси-сан уже менее неприятной. Даже наоборот, ощущение присутствия смерти сделало ее более полноценной и интересной. Иэёси-сан смаковал ароматный чай, с удовольствием потребляя вкусности, которые принесли ему очаровательные девушки. Точно ребенок, он слушал пение вечерней птицы за окном и до слез умилился цветку, вколотому в прическу одной из служанок.

О пленнице он решил не думать, так как она могла найти его, пройдя по цепочке его же мыслей, и тогда – быстрая или медленная и мучительная смерть. В том, что дева убьет его, он нисколько не сомневался. Другое дело, что выгодно ли ей будет убить его прямо сейчас? Он уже сослужил ей службу – помог перебраться из клетки зверинца в замок даймё, на которого воин-синоби явно затеял охоту.

«Дурак Дзатаки считает, что смог уничтожить деревню синоби! – Иэёси-сан даже не предполагал, что на свете существуют такие олухи. – Как же, дадут „невидимки“ уничтожить себя! Подсунули ему несколько трупов, может быть, даже пожертвовали своими людьми – стало быть, для этого у них была своя цель, свой хитрый расчет. А с какой целью синоби могли заслать своего воина в самое сердце клана Токугава? Явно не для того, чтобы этот воин спокойно прохлаждался».

В том, что лесная дева – воин синоби, сомневаться не приходилось. Мало того, в пещере на цепях хитрецы синоби могли держать только вскормленных соком безумия и порошками забвения самых опасных, кровожадных и страшных демонов тьмы, которых когда-либо создавал человеческий разум. Вскормленная зельем ямабуси девка была одной из тех, кто в одиночку способен вырезать целый гарнизон, брызжа слюной и рыча, точно целая стая чертей. Воин-убийца, который ночью получал порошок силы, входил в ритуал соблюдения безумия, убивал и крушил, а утром приползал чуть живым к ногам своих хозяев за следующей порцией жизни.

Иэёси-сан передернуло.

С другой стороны, дева уже достаточно долгое время не получала свое снадобье, это было заметно по ее внешнему виду, а значит, возможно, была бессильна. Или бессильной она только казалась? Иэёси-сан вспомнил исходящую от незнакомки силу и невольно прикусил губу. Дева была опасна настолько, что к ней не стоило не только подходить – с ней нельзя было жить в одном замке, на одном острове, в одном мире.

Должно быть, старый Дзатаки слишком сильно насолил синоби, если они придумали для него такую западню, припасли столь страшный конец. Или, быть может, старый сторож Иэёси-сан выжил из ума, утратив ясность мысли?

Иэёси-сан воздел очи к потолку, где взгляд его тут же упал на крупного мохнатого паука, мирно ткущего свою паутину.

– Вот и ответ.

Иэёси-сан в отчаянии повалился на приготовленное ему ложе. Семья Хаттори дает четкий знак, что она взялась за уничтожение клана Токугава. Возможно, не основного, сёгунского, но ветви его сводного брата Дзатаки. На потолке появился ткач времени, а значит, замок давно просматривается синоби, синоби поселились в этих стенах, пробравшись под его крышу подобно неслышным и незаметным паукам, и теперь все они, сколько бы их ни было, сидят по углам, мирно плетя свою паутину, чтобы по первому же сигналу сбросить ее на головы приютивших их господ Токугава.

Но кто же даст этот сигнал? И сколько в действительности шпионов мрака пробралось в дом?

Иэёси-сан понимал, что синоби давно знают о его приезде, а значит, его убьют. На этот раз точно убьют, чтобы даже ненароком не выдал их тайны, не раскрыл умысла.

Иэёси-сан облизал пересохшие губы и снова посмотрел на паука, символизирующего легендарную семью Хаттори. «С другой стороны, – продолжал он рассуждать сам с собой, – Дзатаки быстрее обезглавит меня, если я буду тупо молчать».

Иэёси-сан один раз уже призывал так князь Асано, находящийся в родстве с тайко, и Иэёси-сан целый месяц, от новолуния до смерти луны, жил в его замке в Ако, рассказывая о традициях синоби. Тогда, расставаясь с гостеприимным Асано-сан, он еще подумал, что неплохо было бы вот так же устроиться в каком-нибудь замке, где его станут кормить за его побасенки. Теперь он проклинал ту свою дурацкую просьбу, вопреки здравому смыслу дошедшую до слуха одного из многочисленных богов.

Да, он должен был рассказывать Дзатаки о синоби, зная, что в любой момент ему в шею может врезаться наточенная звездочка или в подушке окажется отравленная игла. Он должен был говорить, но при этом никто не объяснил ему, что именно он может рассказать Дзатаки, а что обязан скрыть.

Иэёси-сан почувствовал себя несчастным.

Паук остановился в середине паутины, приседая на скрюченных лапах, словно борец сумо перед решительным рывком.

«Что ж, попробую для начала рассказать им о клане Хаттори, синоби из Иги», – решил он, продолжая следить за пауком. – Попробую так, и будь что будет».

Глава 19

Предсказуемый плен

Когда Юкки получила тайную депешу от матери с просьбой встретиться на празднике Бамбуковой Осени в храме бодхисатвы Дзидзо^[166] (этот праздник отмечается поздней весной, в начале лета, когда бамбук меняет листву, желтея и сбрасывая старые покровы), она уже знала, что та не преминет похитить ее. Да и чего другого следовало ожидать от вечно строящей козни и плетущей интриги Осибы?

Поклониться Дзидзо, без сомнения, следовало любой замужней женщине, желающей подарить мужу здорового наследника, но здесь Юкки, безусловно, кривила бы душой, ведь официально они только недавно поженились, а значит, не было никакого основания полагать, что один из них не способен к деторождению.

Тем не менее мать ждала, а следовательно, нужно было что-то предпринять, поэтому Юкки наплела Минору о страшных снах, якобы преследовавших ее последнее время, и о дурном предчувствии, связанном с предстоящей беременностью и родами.

На самом деле Юкки ничего не стоило выйти из тела и в мгновение ока оказаться в замке Осибы, где она могла с ходу влезть в шкуру первой подвернувшейся под руку служанки, но Осиба всерьез боялась, что в один прекрасный день талантливая дочка, не разобравшись, выбьет из тела ее собственную душу.

Юкки была вынуждена признать, что подобный исход более чем вероятен, ведь она почти никогда не знает заранее, в кого вселится. После того как душа отделяется от тела и начинает скользить над землей, набирая скорость, в ней не остается ни жалости, ни любви, ни разума. Душа просто хочет снова оказаться в мягком и теплом теле, и ей наплевать, чье это будет тело. Перед мысленным взором появляется пылающая мишень, и ты летишь туда, позабыв обо всем на свете. Толчок, и ты на месте – новое тело, новая жизнь или новая смерть. Потому как кто его на самом деле знает, где ты очнешься: в мирных покоях дворца или на поле боя, для новой жизни ты влетел в чужое тело или для очередной смерти?

Весна в тот год выдалась жарковатая, так что Юкки заранее страдала, предвкушая тяготы пути и всегдашние ворчания матери, которой не нравился муж дочери, Минору, и его родители – Арекусу и Фудзико. А значит, она снова начнет пилить за то, что когда-то, еще в возрасте шести лет, Юкки проявила характер, настояв на браке с красавчиком Минору. На самом деле Юкки отлично понимала, чем питается материнская ненависть, и про себя смеялась над некогда самой красивой женщиной Японии, вечно остающейся в дураках.

Подумаешь, большое дело – теща не любит своего зятя! Да если разобраться, таких случаев сколько листьев на деревьях. Но ее мама ненавидела Минору не потому, что тот спал с ее ненаглядной дочерью, а потому что изменил ей, Осибе, предпочтя ей Юкки. Мама до сих пор не знала о том, что дочке давно уже известна ее тайна, а Юкки умела держать язык за зубами, так как открывшаяся связь ее матери с юношей могла стоить Осибе жизни: по закону замужняя женщина, уличенная в прелюбодеянии, должна была быть казнена.

Знала Юкки и отчего Осиба на дух не переносит незлобивого, покладистого Арекусу. А как его любить? Много лет назад орден Змеи, к которому теперь принадлежала и Юкки, поручил Осибе пленить, пытать и умертвить Арекусу Грюку, а та не довела дело до конца, из-за чего Золотой Варвар остался жив, а Осиба навсегда потеряла расположение Токугавы Иэясу, который отказался жениться на ней, считая, что она сберегла жизнь его вассалу из преступной любви к золотоволосому иноземцу.

Кроме того, Осиба похитила и казнила в подвале собственного замка сына Арекусу – Амакаву. Правда, официально, комиссия по расследованию признала, будто бы Амакаву был убит сошедшим с ума стражником, а Осиба принесла семье погибшего свои самые искренние извинения и даже согласилась отдать единственную и любимую дочь замуж за Минору Грюку, что, правда нисколько не уменьшило ее ненависти.

«Опять мама будет бранить Минору, а мне придется стоять и слушать, – с горечью думала Юкки, собираясь в дорогу. – Опять заманит в свой замок и затем будет держать там до тех пор, пока я не выполню ее требования. Ну что ж, все какое-то развлечение».

На самом деле властная, неспокойная, очень умная и красивая мать завораживала Юкки, словно танцующая кобра свою жертву, и, хотя девушка давным-давно уже научилась не подчиняться Осибе, ей нравилось выполнять ее сиюминутные капризы, летая по делам матери то в одну, то в другую провинцию, где она могла подслушать необходимые Осибе сведения.

Было необыкновенно интересно вдруг оказаться в пугающем и завораживающем будущем, поглядеть на непуганых потомков, не умеющих держать в руках меч, потерявших нюх на неприятности. Ее забавляло непонимание людей будущего, какую реальную опасность может нести хрупкая с виду девушка, волосы которой заколоты замечательно наточенными шпильками, которыми так приятно выкалывать глаза, за спиной под поясом припрятан самый настоящий самурайский меч, а на бедре закреплены ножны с острым испанским клинком. Как странно они улыбались, как пытались показаться хозяевами жизни, сильными и опытными воинами... Нет, она не хотела бы жить в будущем, откуда, по словам матери, пришел ее старый враг Арекусу.

Хотя прошлое, которое ей удалось узреть во время скитаний, тоже было недостаточно привлекательным. Впрочем, скорее всего, непривлекательным оно было именно из-за того, что Юкки прекрасно чувствовала исходившую из пространства опасность, отчего не могла позволить себе расслабиться, наслаждаясь созерцанием особы Желтого императора в Китае, не могла заставить себя воспринимать с должным благоговением то, как читал вслух сборник «Златолиственная софора» его автор Санэтомо Минамото, живший и умерший в тринадцатом веке.

Нет, она не смогла ощутить священный трепет, который, по идее, должен был возникнуть у нее, едва только Юкки начинала думать о том, что ей посчастливится увидеть легендарного поэта, танки которого она знала наизусть, упиваясь их чтением с самого детства. Вдвойне приятно, что ей предстояло увидеть знаменитого Санэтомо Минамото не где-нибудь, а во дворце императора. Для этого Юкки вселилась в тело одной из придворных дам, вселилась грамотно, то есть почти незаметно.

Но тут же начались неприятности. Несмотря на то что она, как образованная девушка своего времени, знала китайский, оказалось, что старый китайский разительно отличается от китайского нынешнего. Поэтому ей пришлось показывать всем, что у нее болит горло, лишь бы не привлечь внимание неприемлемым для этого времени выговором.

Затем императрица отослала ее в комнату за подарком поэту, и Юкки потратила массу времени на поиски шкатулки, покрытой красным лаком. А потом еще выяснилось, что у придворной дамы, в тело которой вселилась Юкки, имеется довольно-таки неприятный конфликт с генералом армии, который ревновал ее (по всей видимости, не без основания) к кому-то из придворных.

В общем, отправившись на чтение любимых пятистиший, Юкки оказалась в самом центре кипящего котла придворных интриг, единственным выходом откуда была смерть. Во всяком случае, именно это шепнул ей ревнивый генерал, украдкой показав Юкки приготовленный для нее нож.

Вот так всегда: занимаешь чье-нибудь тело и думаешь, что все прошло спокойно и теперь можно будет позабыть обо всем и спокойно наслаждаться поэзией. Ан нет, у присвоенного тела непременно найдутся какая-нибудь история, неоплаченные долги, личная жизнь наконец. По всему выходило, что и милашка фрейлина, тело которой позаимствовала Юкки, была чьей-то возлюбленной. Впрочем, не чьей-то, а грубого, ревнивого и, по всему видно, неотесанного солдафона, который сначала убьет, а потом задумается о том, что в суматохе позабыл выслушать оправдания.

Впрочем, Юкки быстро оценила ситуацию, опрометчиво решив про себя, что генерала ей нечего бояться. Ну что он может сделать с ней во дворце, да еще и во время литературного чтения? Вне дворца или хотя бы в отдельной закрытой комнате – это да, но практически на глазах своего императора...

– Неужели нельзя разрешить этот конфликт как-нибудь по-другому? – попыталась она умилостивить взбесившегося военного. – Даю слово, что я верна вам.

Она мило улыбнулась, считая, что почти выиграла битву.

– Верна?! Да как ты можешь быть верна, когда я сам застал тебя в постели с этим выродком?! – не выдержал подобного лицемерия генерал.

– М-да... – Юкки постаралась сохранить лицо, но ее душил смех. – В таком случае я приношу вам свои глубочайшие извинения и уверения в том, что никогда больше не осмелюсь причинить вам боль и...

Она выразительно вздохнула.

– Мою обиду может смыть только твоя кровь! – высокопарно изрек генерал.

– Может, я как-нибудь иначе отдам вам долг? – Юкки скорчила уморительную гримаску. – В конце концов, разве есть смысл наказывать вместе со мной и себя?

– Отчего же себя? – не понял военный.

– Ну, когда вы убьете меня, у вас ведь уже не будет шанса великодушно простить меня и попробовать склеить осколки разбитой чашки.

Она потупилась, считая, что растопила сердце вояки. Но не тут-то было. Не желая ждать уже ни секунды и забыв о том, что они находятся в императорском дворце, генерал выхватил меч и... Юкки только и успела, что отскочить на шаг и вылететь из тела. Последним, что она увидела, была ее украшенная пионами голова, почему-то отделившаяся от тела и полетевшая в сторону оборвавшего свое чтение поэта. Тело придворной дамы в последний раз взмахнуло широкими рукавами, точно попыталось взлететь, и грациозно осело на залитый кровью пол.

Сама же Юкки уже летела, разбивая огненные мишени, обратно из тринадцатого в семнадцатый век, где ждала ее с отчетом о выполненном задании мама.

«Что же она предложит мне на этот раз? Отправиться в прошлое или в будущее? Лишить жизни какого-нибудь даймё или даже сёгуна? Стать наложницей нужного ей человека или воплотиться в горного воина ямабуси?..»

Все это было по-своему интересно и поучительно. Поэтому Юкки с радостью собиралась на встречу с матерью, заранее смиряясь с тем, что та непременно похитит ее и заточит в своем замке.

Глава 20

Семья Хаттори

Небольшой светлый зал, в котором Дзатаки пожелал продолжить разговор о синоби, представлял собой ровный прямоугольник с небольшим подиумом слева. Обычно в этом зале Дзатаки выслушивал отчеты своих командиров или донесения о делах в ханах. На широком подиуме, сделанном из редкого и весьма дорогого кедра, тогда раскладывались кожаные подушки для самого даймё и его приближенных, которых он в качестве особой привилегии сажал рядом с собой. При этом приглашенные на совещание офицеры или управляющие размещались напротив великого Дзатаки, который благодаря крошечному возвышению чувствовал себя больше и значительнее и видел всех и каждого, что было очень удобно.

Во время скучных полугодовых отчетов, когда нудные управляющие старались рассказать ему во всех подробностях о сборе урожая, проведенной на складах ревизии, о рожденных и умерших, Ким утешался, вдыхая нежный запах кедра, обволакивающий его своей ароматной аурой.

«Пока в этом замке пахнет благородным кедром, все идет как нельзя лучше и род мой будет процветать в веках», – поговаривал обычно Дзатаки.

Помня еще по жизни в двадцатом веке о полезных свойствах кедра, Ким настаивал, чтобы в свободные от заседаний дни на волшебном подиуме укладывали спать его младшего сына Содзо. Сюда же он велел класть раненных и больных, так как, зная, что кедр убивает вредные микробы, рассчитывал с его помощью помочь своим людям.

– О семье Хаттори мне рассказывали в деревне синоби, когда я был еще ребенком. Позже, уже юношей, я прочитал ту же историю в «Нинсо-но ки» («Записи о создании ниндзюцу»), написанной почти сто лет назад тогдашним главой клана Иго, или, более привычно, Хаттори.

– Все же Ига или Хаттори? Как будет правильнее? – не выдержал неопределенности молодой Хаято.

– Правильнее – Хаттори, – поклонился наследнику Дзатаки Иэёси-сан. – Ига – название провинции, но, как вы, без сомнения, знаете, князей иногда называют по провинции, которой они управляют. Вот и получается, что даймё Хаттори могли назвать как Хаттори-сама, так и князь Ига. Постепенно клан, проживающий в замке провинции Ига также начал называться кланом Ига. Так что оба имени по сути правильные.

Он взглянул на Дзатаки, и тот кивнул, разрешая продолжать рассказ.

– Так вот, я говорил о книге, автором которой был глава рода Хаттори – Хэйнайдзаэмон. Согласно записям в этой книге, род Хаттори берет свое начало от бога Амэ-но минака-нуси, который был богом-ткачом и подарил людям первый ткацкий станок. Собственно, «хаттори» как раз и означает «ткач, работающий на ткацком станке».

Иэёси-сан закашлялся, и девушка-служанка поднесла ему чашечку с чаем, которую старый сторож принял с благодарностью.

– Значит, первый Хаттори был ткачом? – поморщился молодой секретарь Дзатаки Тёси-сан, в обязанности которого сегодня входило записывать за гостем его рассказы.

– Все нынешние самураи когда-то были простыми крестьянами, торговцами или ремесленниками, и когда-нибудь все, кто наверху, будут низвергнуты до самой земли, – глубокомысленно изрек даймё. – Рано или поздно даже императорский род потеряет свое величие, обратившись в прах. Об этом не следует забывать, сын мой. И пусть родоначальники нынешних синоби пряли пряжу и ткали, нынешние способны куда как на большее.

Он снова кивнул Иэёси-сан, чтобы тот продолжал.

– Возможно, Хаттори действительно когда-то были ткачами – кто же теперь разберет, что было в дни сотворения мира? – уклончиво начал Иэёси-сан. – Есть обряд каммисо-сай, связанный с Амэ-но минака-нуси, который по большим праздникам исполняют в императорском храме представители именно этого рода – рода Хаттори. Так что вполне возможно, что на самом деле они были не ремесленниками-ткачами, а божественными ткачами, людьми, избранными одним из богов для того, чтобы творить материю бытия, связывая своей нитью прошлое с грядущим. Впрочем, об этом можно прочитать в «Энги-сики», хранящейся в храме Амэ-но минака-нуси в Киото.

Он скромно потупил глаза, позволяя присутствующим оценить степень его учености.

Паук из комнаты Иэёси-сан переполз на потолок в додзё и теперь следил за происходящим.

– Честно говоря, я слышал, что клан Хаттори происходил из китайских земель, они приехали в Японию и обосновались здесь, – вновь нарушил тишину зычный голос Дзатаки. – Они будто бы действительно занимались ткачеством, а также играли в театре саругаку, который очень полюбили у нас. Это кажется мне более похожим на правду, ведь в саругаку всегда много танцев, акробатики, там есть фокусники, актеры, работающие с куклами, и поднимающие невероятные тяжести силачи. Все знают, как сильны актеры и акробаты, из них можно воспитать отличных воинов и шпионов.

Арекусу бросил на Дзатаки дружелюбный взгляд.

– Действительно!

– Может быть и такой вариант, ведь представления саругаку проводятся в основном в синтоистских храмах, одним из богов которого и является Амэ-но минака-нуси, – поморщился Иэёси-сан. – Думаю, что никто теперь уже не скажет доподлинно, откуда взялись Хаттори в Японии. – Он усмехнулся. – Разве что нынешний князь Ига прольет свет на этот темный вопрос, но только разве ж его спросишь?

Иэёси-сан поднял глаза к потолку, только сейчас заметив паука.

– В любом случае это была и есть уважаемая семья. К началу эпохи Хэйан они уже служили при дворе императора, числясь офицерами его личной охраны. Пятьсот лет назад они были посажены тогдашним императором Тайрой Киёмори княжить на земли Иги. Желая укрепиться на данной им территории, Хаттори тогда же построили монастырь Хэйраку-дзи, где по сей день проходят обряды, проводимые представителями клана Хаттори. Вы бывали там, господа?

Дзатаки отрицательно помотал головой, отвечая за всех. Делать, мол, им более нечего, как только колесить по опасной провинции синоби.

– В Иге есть еще один весьма значительный синтоистский храм, Айкуни-дзиндзя, посвященный двум божествам-прародителям рода Хаттори – Сукунабикона-но микото и Канэяма-химэ. Я был в тех землях с Одой-сан и могу свидетельствовать, что в этом огромном храме проводят службы только для представителей клана Хаттори! Чужаки могут войти и поклониться богам, но как вошли, так и вынуждены убраться восвояси: места, связанные с синоби, запретны для не принадлежащих к их клану.

Иэёси-сан сделал паузу, глотая прохладный чай.

– Клан так силен, что может позволить себе не допускать на свои закрытые церемонии даже особ императорской фамилии, даже сёгуна... – Иэёси-сан опасливо покосился на Дзатаки. – Извините меня, господин, за то, что вынужден говорить вам неприятные вещи. Например, на праздник Курото-мацури^[167] собираются представители всех ныне существующих кланов синоби. Впрочем, я вдруг вспомнил! – Он ударил себя ладонью по гладко выбритому лбу, чем вызвал невольные улыбки окружающих. – Я вспомнил, что покойный сёгун Токугава Иэясу был допущен поучаствовать в Курото-мацури, когда он только-только заключил договор с синоби. – Иэёси-сан сощурился. – Я слышал, как он рассказывал об этом в ставке Оды-сан во время великого замирения.

В двенадцатый месяц года, аккурат в «день зайца», из храма Айкуни-дзиндзя выносят священные черные с золотом паланкины, занавески на которых плотно задвинуты. Синоби говорили, что в этих паланкинах отправляются на церемонию сами боги Сукунабикона-но микото и Канэяма-химэ. Их несли до реки Цугэ, на которой специально к этому дню строился Дворец богов.

Ваш уважаемый брат рассказывал, как блестели в свете факелов черные с золотом паланкины богов и как синоби в своих черных одеждах падали, простираясь перед ними. Семь дней после воцарения богов в их новом дворце со всех провинций к храму-дворцу шли люди, желающие поклониться находящимся в эти дни на земле богам. Кто-то молил о помощи, выпрашивая для себя милости, кто-то клялся в верности или подтверждал данную ранее клятву.

Через неделю, когда боги возвращались в свой обычный храм, устраивалось не менее торжественное шествие. И всегда несли богов одетые во все черное, с замотанными, по ритуалу, лицами, могущественные князья Иги и других провинций, принадлежащих знаменитой семье синоби – семье Хаттори.

Иэёси-сан вздохнул.

– Синоби наравне с богами почитают князя Иги – Хэйнайдзаэмона Иэнагу, который жил пять столетий тому назад. Его земное имя звучало как Хаттори Иэнага. Он прославился тем, что был непревзойденным мастером в стрельбе из лука. Говорят, что тогдашний император в качестве почетной награды даровал ему тележку, в которой лежала тысяча великолепных стрел. С тех пор на гербе Хаттори красуется либо колесо от тележки, либо две стрелы, летящие навстречу друг другу, над которыми горят солнце и луна.

Иэёси-сан остановился, переводя дух. Паучок на потолке, утратив интерес к рассказу старого сторожа, принялся ткать свою сеть.

«Может, все и обойдется. Я не выдам никакой важной тайны синоби. По сути, я и не знаю никакой важной тайны, и они отпустят меня подобру-поздорову. Впрочем, как узнать, какая информация о синоби считается тайной, за попытку выдать которую меня немедленно убьют?»

На самом деле родоначальник «невидимок» был тем еще фруктом. О нем, упиваясь восторгом и захлебываясь саке, рассказывал маленькому Иэёси старый однорукий синоби, которого из-за увечий почти не отправляли на задания: уж больно приметен. Старик буквально боготворил Хаттори Иэнагу, ведь тот всегда и во всем служил потомкам примером истинного синоби.

Например, служа вместе со своим сыном Хаттори Ясукиё под командованием Тайры Томомори, он остался жив после страшной битвы при Данноуре, где погиб его сюзерен. Все оставшиеся после этой битвы в живых самураи Тайры-сан были вынуждены сделать себе сэппуку. Все, кроме Хаттори Иэнаги, который и не подумал лишать себя жизни, а просто сменил имя, назвавшись Тигати.

Под этим именем он поселился в тайной деревне клана Хаттори Ёно, где прожил до конца своих лет, не будучи опознанным и арестованным. Время от времени его навещал сын, который, сохранив верность клану Тайра, унаследовал все имущество своего сбежавшего отца. Таким образом, клан Хаттори не утратил расположение двора, и самураи Иги по-прежнему считались самыми верными и преданными.

– Так должен поступать каждый синоби, если, конечно, у него на плечах голова, а не пустая тыква! – вещал однорукий старец, время от времени постукивая по головам своих учеников. – Дураки самураи только и ищут для себя возможности умереть, в то время как синоби делает все возможное, чтобы продолжать жить. Жить и делать свое дело, которое за него никто не сделает.

За одну жизнь синоби меняет множество масок: он может жить в Эдо под видом разносчика воды, в Киото – как странствующий монах, торгующий оберегами из своего храма, а затем вдруг перебраться в Нару, где окажется красивой куртизанкой. Для синоби иметь свое собственное лицо – излишняя роскошь, доступная лишь способным прожить всего одну жизнь обывателям.

Прожить всего одну жизнь, да еще и из рук вон плохо! – качал головой, цокая языком, старик. – Жаль тебя, парень. Был бы ты одним из нас, можно было бы показать тебе свет истины, научить не заботиться о тяжести земных благ и быть вольным, словно птица. Если бы ты был синоби, ты мог бы торговать в Такамацу, перевозить грузы через горы Токушимы, а затем, заметив за собой слежку, безжалостно расставаться с дорогими сердцу любого торгаша товарами.

Ты мог бы в любой момент сняться с места и уйти в неведомые дали – вместе со всей семьей или один. Всегда легкий, проходящий за сутки столько, сколько не выдюжит ни одна лошадь, ты был бы императором и сёгуном, вором и убийцей, ты был бы ночным, скользящим по воде бесплотным духом и тихим мерцанием, на секунду ставшим доступным взору.

Ты мог бы стать истинным синоби.

Глава 21

В путь

Как и следовало ожидать, мать не дала Юкки даже преклонить колени перед статуей Дзидзо, немедленно возникнув перед ней, словно неуловимый горный дух, так что испугавшейся Юкки поначалу пришло в голову, что Осиба каким-то непостижимым образом возникла прямо из воздуха или из-под земли, откуда, по всей видимости, знаменитая ведьма и черпала силы. Но Юкки тут же взяла себя в руки. Ниоткуда она не возникала, просто тихо сидела у ног статуи, так тихо и недвижимо, что практически слилась с ней (вон даже накидку выбрала себе под стать, зеленоватую – что-что, а маскироваться она умеет), а потом вдруг резко поднялась, встав между богиней и Юкки.

Молодая женщина глянула в идеально правильные черты лица матери, и все сразу же стало понятно: уж что-что, а предсказать действия Осибы она могла. Научиться бы еще и сохранять молодость лица в столь преклонные годы. Сколько же ей? Юкки задумалась. По всему выходило, что матери должно было уже стукнуть пятьдесят три, но глаза говорили ей обратное. Идеально натянутая белая кожа лица никак не могла принадлежать старухе, фигура оставалась изящной и соблазнительной, как раз такой, какой привыкла ее видеть Юкки. Добавьте роскошные черные волосы без единого седого волоска и очаровательные девичьи ямочки на щеках... Непостижимо, но Осиба с годами, казалось, не старела, а наоборот, молодела, становясь все более и более неотразимой.

– Как тебе это удается, мама?

Юкки была заворожена вечно юной красотой матери. С их последней встречи Осиба выглядела еще привлекательнее.

«Неужели она продала душу дьяволу и питается плотью еще не рожденных младенцев? Или сдирает кожу с девственниц и затем надевает ее на свое лицо, подобно тому, как актеры надевают новые маски?» – подумала Юкки, но тут же отвергла это предположение.

У девственниц очень редко бывает действительно хорошая кожа: подростковый возраст на то и подростковый, чтобы украшать лица юных искательниц приключений некрасивыми прыщами, которые заканчивают свое нашествие после нескольких ночей, проведенных в постели с мужем. К слову, именно это обстоятельство обычно заставляет самых строптивых и не желающих выметаться из дома родителей ради создания собственных семей упрямиц смириться с неизбежным. Они готовы выполнять любую черную работу в доме отца, слышать ежедневные упреки и понукания, но, когда речь заходит о противных прыщах, готовы пойти на что угодно, лишь бы только избавиться от несносных «украшений».

Правда, умные свахи не рассказывают им, что для того, чтобы у юной девушки исчезли подростковые прыщи, необходимо как можно чаще переплетать ноги с возлюбленным. В таком случае никто уже не стремился бы к браку. Умные тетки учат, что лекарство кроется в законном браке, и маленькие дурочки им верят. Юкки невольно усмехнулась подобной мысли.

– Так как тебе, мама, удается сохранять молодость и красоту? – повторила она вопрос. – Хотела бы я в твои годы выглядеть столь же привлекательно, как выглядишь теперь ты.

– Когда-нибудь расскажу тебе об этом. А теперь собирайся, ты пойдешь со мной.

Осиба нервно оглянулась и, обняв дочь, подтолкнула ее к не замеченному ранее Юкки выходу.

Юкки была вынуждена подчиниться. Впрочем, она заранее знала, что ее ждет, и не питала особых надежд на то, что мать вдруг переменится и отпустит ее подобру-поздорову. Впереди ждала работа, и, скорее всего, не просто работа, а весьма трудное, хлопотное и опасное дельце. Хороший повод размять немного астральные крылья и покуролесить в свое удовольствие.

Нет, с Осибой было определенно весело.

Глава 22

Укротительница змей

– Однажды будущий император Дзимму долго бился за провинцию Исо, желая присоединить ее к своей земле. Дело это было священно, поэтому боги решили подсобить Дзимму в его нелегком деле. Во сне они поведали будущему императору о том, что он сможет одолеть врагов лишь в том случае, если возьмет глину со священной горы Ама-но Кагу-яма и сделает из нее священные кувшины. Проблема заключалась в том, что означенная гора находилась в самом центре территории, занятой врагами, и добраться до нее не представлялось возможным.

Тогда хитроумный Дзимму придумал одеть своего командующего Сипи-нэту-пико в лохмотья и соломенную шляпу, так что, сгорбившись в три погибели, он стал похож на нищего старика, а помощнику командующего Ото-укаси пришлось нарядиться грязной старухой с трясущейся головой и бородавками на лице. Увидев такую парочку, вражеские воины побрезговали обыскивать стариков и пропустили их на свою территорию. Так первые в истории Японии шпионы пробрались к священной горе, украли глину и благополучно доставили ее в лагерь Дзимму.

Слепив кувшины, Дзимму получил нужные ему силу и мудрость и легко одолел врагов.

Все синоби знают эту историю. Искусство же изменять образ, используемое в шпионаже, назвали хэнсо-дзюцу. Хэнсо-дзюцу является наиважнейшей частью ниндзюцу.

Дзатаки закончил диктовать, благосклонно поглаживая головку сидящей у него на руках девочки. Бывшая пленница синоби расцвела, точно очаровательный горный цветочек, ее губки были алыми, а щечки румянились. Уже во вторую неделю пребывания в замке своих спасителей малышка настолько оправилась от шока, что начала разговаривать. Правда, она так и не смогла ответить на вопрос, кто она и откуда, и, должно быть, забывшись, называла Дзатаки папой, отчего сердце того пело.

Замковый доктор утверждал, что малышка уверенно идет на поправку, и, если даймё и дальше станет обращаться с ней спокойно и ласково, девочка вскоре перестанет сопротивляться своей судьбе и вспомнит родных мать и отца. Пока же ее следовало хорошо кормить, гулять с ней в саду или на берегу реки, общаться, не пытаясь выяснить больше того, что пока готова была выдать ее память.

Дзатаки это вполне устраивало. Немного смущало, что он не знает имени девочки, но, с другой стороны, какие у детей имена? Самые ласковые и нежные. Те, которые обычно нашептывают любящие матери на ушко своим малышам, те, которыми влюбленная женщина одаривает в постели любовника.

Поэтому Дзатаки решил выбрать для малышки ласковое имя: кошечка – нэко-тян^[168], птичка – тори-тян, цветочек – хана-тян, аромат – каори.

– Как бы ты хотела, чтобы я тебя называл?

– Тайо^[169], – предложил Хаято.

Он ожидал появления замкового доктора, который обещал, наконец, отчитаться по поводу состояния второй пленницы, имя для которой никто не собирался выбирать. Впрочем, она была настолько плоха последнее время, что мог встать вопрос скорее об посмертном, нежели о земном имени.

– Сузи? Тсуки?^[170] – подсказала наложница Дзатаки, любуясь серьезным выражением лица девочки. – Сколько тебе лет, маленькая красавица?

Она весело подмигнула сыну своего господина, который, морща лоб, искал новые подходящие малышке имена.

– Пять лет. – Девочка сосредоточенно водила пальчиком по бабочке, изображенной на ее веере. Палец был вымазан медом, отчего бабочка становилась все темнее и темнее. – Мне пять лет.

– Пять лет! Надо же!

Дзатаки чуть было не подпрыгнул на месте. По всему выходило, что доктор прав, раз без нажима девочка начала вспоминать.

– Может, ты помнишь, как твое настоящее имя? Как называла тебя мама? – придвинулся к девочке Хаято, рискуя напугать ее.

– Мама? – Малышка задумалась, молча мусоля бабочку большим пальцем. – Может быть... – Она замялась. – Нет, не помню. Извините.

– Не волнуйся, все хорошо. – Дзатаки бросил укоризненный взгляд на сына и тут же улыбнулся девочке. – Как бы ты хотела, чтобы мы тебя называли? Может, Весна? Хочешь, чтобы тебя называли Хаару, Хаару-тян? Ты похожа на нежные весенние цветы сакуры.

Девочка отрицательно помотала головой.

– А какое животное тебе нравится? Ты знаешь каких-нибудь животных? – снова попытался помочь Хаято, которому явно доставляло удовольствие быть центром внимания, тем более что сегодня здесь находились жена и наложницы отца со всеми своими придворными дамами: не семейный совет, а цветник. – У нас в замке живут пять кошек.

– Уже не пять, а одиннадцать, – фыркнула в рукав недавно поступившая придворная дама, которую за белизну кожи прозвали Юрии – «лилия». – Вчера серая кошка окотилась на кухне, вы не знали?

– Нет, не знал, – помотал головой Хаято. – Хочешь быть кошечкой – Нэко-тян? – предложил он малышке.

Личико девочки сделалось комично серьезным.

– Нет.

– А медвежонком – Акира-тян? Ты видела медведя в нашем зверинце? – поддержала разговор наложница Дзатаки Симако.

– Не видела, но медведей я точно не люблю, они большие и злые. Они мою Тарри-тян слопают.

– Ну вот, у куклы есть имя, а у такой красивой и смышленой девочки нет, – с видом явного огорчения покачал головой Дзатаки. – Впрочем, имя Акира-тян больше подошло бы мальчику. Какое же животное ты любишь?

– А вы не обидитесь?

Девочка понурилась, закрываясь потрепанным веером.

– Да нет же. С чего ты взяла?

– Больше всего я люблю змей. Только вы не говорите никому об этом. Это секрет.

– Змея? Хэби?

Дзатаки пробил ледяной пот, его рука самопроизвольно легла на рукоять меча. Впрочем, никто из окружающих, казалось, не заметил страшного подтекста. Да и как бы они могли заметить, если Дзатаки никогда не распространялся перед домашними о своей службе в ордене Змеи?

– Ты хотела бы, чтобы тебя называли Хэби? Хэби-тян? – взяв себя в руки, продолжил разговор даймё.

– Нет, я не змея. Змеи, конечно, очень красивые: они блестящие, грациозные, гибкие... У моего отца было полным-полно змей. Но я не хочу, чтобы меня звали змеей. Змеи больно кусаются, и их яд может убивать. Отец умел укрощать своих змей, и они никогда не кусали его. Я хочу быть укротительницей змей – Тсукайко. Я видела настоящую укротительницу змей, когда бродячие актеры приезжали к нам в замок. Укротительница змей – это не змея, а женщина, одетая в красивое переливчатое кимоно с поясом и в яркие зеленые штанишки. У нее на ногах сандалии с ракушками, а на голове множество драгоценных гребенок, и они так блестят...

– Хорошо, пока ничего более интересного не придумали, будешь Тсукайко! – насмеявшись, подытожил Дзатаки. – Не имею ничего против заколок и сандалий с ракушками. Только вот змей мы тебе пока лучше сделаем игрушечных, а то кто его знает, как оно еще обернется.

Теперь возникшая вначале ассоциация с орденом Змеи уже не так пугала князя. Куда более важно было то, что девочка вспомнила, что жила в замке, у отца было множество змей и в замок однажды приглашали бродячих актеров. Еще немного, и она назовет провинцию, в которой находится этот самый замок, а тогда уже можно будет засылать гонца к ее родителям.

Все получалось как нельзя лучше.

Глава 23

Северный и южный стили фехтования

Марико вылила ковш воды на голову намыленного Сиро, а когда вода стекла и мальчишка протер глаза, показала, что тот может идти в ванну.

С того дня, как Марико в первый раз перешагнула порог своего нового дома, дел у нее было невпроворот. И за домом проследи, и служанкам указания дай, сбегай в конюшню и проверь, чтобы конюх не позабыл вытереть взмыленного жеребца и не давал ему, разгоряченному, воды, а лучше бы погулял с ним, пока тот не оклемается, сердешный.

Было еще одно важное дело – без устали тренироваться с мужем на мечах. Шутка ли сказать – ее супруг, господин и защитник владел чудовищным северным стилем фехтования и совсем не знал южного, на котором без устали вели свои беседы мечи самураев ее отца, самураев сёгуна, а значит, и весь сёгунат! Невозможное упущение! И теперь этот полуварвар, как за глаза называли Дзёте другие самураи, должен командовать ими. Да уж, мало того, что угораздило родиться на диком Хоккайдо, так еще и рубиться как люди не умеет...

Об этом следовало подумать Марико.

Северный стиль. О, этот хваленый северный стиль! Марико в первые три дня выяснила, что такое северный стиль, и с удовольствием обсмеяла бы Дзёте, не будь он ее мужем. Над супругом смеяться было не принято, к тому же страшно: он мог и ответить. И хоть Дзёте за целый месяц семейной жизни ни разу не поднял на Марико руку, она наслышалась дома о северных мужчинах и не верила в его показное смирение. Небось, сидит сиднем, думает, думает, как пещерный дух, а потом раз – и в глаз, два – и в ухо, три – и в нос. У Марико и так большой нос, весь в отца, не хватало еще, чтобы сломал.

Поэтому она без всяких там женских смешков и издевок просто подошла как-то к тренирующемуся во дворе муженьку со своим мечом, который держала за спиной, да и потребовала, чтобы суженый научил ее северным приемам. А сама хвать меч из-за спины и встала в боевую стойку: мол, нападай или будешь убит.

Дзёте, нечего делать, стал осторожно нападать. Да только северная техника – смех, а не техника. Пока он одно движение проделывал, ловкая, легкая Марико его обошла да ласково так по поясу чиркнула. Раз – убит! И снова в стойку.

Дзёте на нее прет, пыхтит, как в постели никогда еще не пыхтел, меч над головой занес, да и рубит, точно крестьянин чурбан деревянный. Страшно. Всем страшно: слугам, служанкам, единственному самураю мужа. Всем, только не Марико.

Южный стиль на то и южный, что ловкий, быстрый и неотвратимый. Южане испокон веков не ростом и мощью берут, а темпераментом да скоростью, умением да навыком. Пока скучный обстоятельный Дзёте одно движение проделывал, Марико пять сделать успела. И ничуть при этом не устала, потому как удары сердца считала, принимая и отдавая силу, окутывая желанием и радостью своего избранника.

И вновь южный стиль над северным возобладал. Дзёте весь в поту, глаза вытаращены, меч в землю вошел – так хотел наглую супружницу расколоть надвое. А она жива и здорова, из-под убийственного удара юркой ящеркой вывернулась и свой меч к горлу возлюбленного приставила.

– Нет, не учат вас на севере, – сокрушенно покачала курчавой головкой (совсем не японской головкой) воительница Марико. – Вдовой горькой вознамерился ты меня оставить, господин.

Сказала и отвернулась, прямую спину с поясом, завернутым точно бабочка, суженому явила.

Не смог Дзёте ударить жену в спину, за рукав ее схватил, к себе лицом развернул и тут же напоролся разом на веселый озорной взгляд и на клинок, что ласково кольнул его в кадык и тут же ушел в сторону. Дзёте схватился за горло да глянь – крови нет. А жена уже не смеется, смотрит на мужа печально.

– И правда, увалень я, как есть увалень, – поклонился супружнице Дзёте. – Кабы умел, как ты, мечом играть, кабы знал то, чему в южных ханах обучают...

– Что же мешает? – Марико потупилась. – Разве я не целиком и полностью принадлежу вам? Разве я не обязана слушаться вас во всем?

Она помолчала, ожидая, пока до мужа дойдет смысл сказанного.

– А раз должна я вам подчиняться, то стоит вам только приказать обучить вас искусству южного боя, я сразу же и приступлю к тренировкам.

Сказала и пальцы мысленно скрестила за спиной: боялась очень, что муж по злобе или из-за хоккайдского упрямства вообще ей пользоваться мечом запретит.

Не запретил. Самураи с севера хоть и волосаты чрезвычайно, хоть и мрачны, но науку ценят и не отказываются, коли новое знание им само в руки идет.

С того дня Марико в роли сенсея, учителя, принялась каждый день обучать своего неуклюжего мужа и его сына Сиро южному стилю фехтования.

Глава 24

Гонец от Осибы

Юкки не любила долго раздумывать, взвешивая все за и против, словно презренный торгаш на базаре. Поэтому, едва услышав из уст матери приказ отправиться в прошлое, туда, где будущий сёгун Токугава Иэясу впервые встретится с синоби и возьмет их к себе на службу, сразу же начать действовать.

О той войне Юкки, разумеется, слышала от отца, участвующего на стороне Иэясу во время решительного штурма осакской крепости. О событиях более древних, о великих тайко и Оде Нобунаге, много рассказывал дед Хиромацу, некогда руководивший охраной Токугавы Иэясу. И, судя по всему, время было более чем интересное. Захватывало дух оттого, что сейчас она встретится с героями прошлого, сумеет увидеть их в деле, а может быть, даже перемолвится с ними парой слов.

Краем уха Юкки слушала подробные разъяснения матери относительно возникших в последнее время конфликтов между синоби и орденом Змеи. Оказывается, идея послать Юкки с разведкой в прошлое принадлежала магистру ордена, о котором она пока только слышала. Хотя кто мешает ей прямо сейчас оказаться перед этим самым магистром?..

– Куратор, с которым я недавно встречалась, считает, что в прошлом что-то пошло не так, как это нужно, что-то такое, из-за чего нынче синоби у нас больше, чем обычных самураев, и все они подчиняются своим господам, все одинаково опасны!

Осиба с нежностью посмотрела на дочь. Привычка Юкки сидеть с отстраненным лицом, как будто она все время сочиняла стихи, немножко злила темпераментную Осибу, но она прекрасно понимала, что одной ей нипочем не выполнить сложное задание, в то время как для Юкки это даже не работа, а так, очередное развлечение, временный уход от окружающей действительности. Она вздохнула.

– Нельзя ли узнать, что конкретно интересует куратора? – Юкки наморщила красивый лоб. – Как я смогу понять, что в прошлом было сделано не так, если я не знаю, как должно быть на самом деле?

– От тебя, дитя мое, требуется только наблюдать. Наблюдать и запоминать. А делать выводы будем я и наш уважаемый куратор.

Судя по тому, что мать понизила голос, произнося слово «куратор», можно было догадаться, что в настоящее время кто-то из ордена находится в замке.

– Хорошо, я постараюсь выполнить ваше задание.

Юкки сделала серьезное выражение лица и легла на пол, раскинув руки. Обычно во время отделения души от тела она не боялась, что упадет, но мама могла испугаться зрелища вдруг падающей замертво дочери.

Юкки плохо понимала, где должна была оказаться, больше полагаясь на интуицию и почти звериное чутье, много раз помогающие ей выбраться из достаточно серьезных ситуаций. На самом деле Юкки была весьма талантливым агентом ордена, и, в отличие от прочих рыцарей «Хэби», ей не надо было принимать знаменитый эликсир и настраиваться перед вхождением в транс. Перемешанный с горячей юношеской кровью эликсир странствий тек по ее сосудам, позволяя ей в любой момент выбраться из тела и броситься в прошлое или будущее.

Юкки была самым талантливым агентом ордена, но не уникальным. Вторым человеком, освоившим перемещение без помощи снадобья, был Ким, живший в данное время под именем Дзатаки. Правда (а этого пока не знали ни Ким, ни Юкки), свои «подвиги» Ким мог совершать только в присутствии последней.

Единственное, чего приходилось опасаться Юкки, было первое мгновение в чужом теле, ведь выпущенная золотой стрелой человеческая душа с трудом может распознать, в кого вселяется, а ситуации в жизни случаются разные: можно, например, влететь в тело человека, над шеей которого занесен топор. А дальше начинается игра в «кто быстрее», потому что надо, во-первых, сообразить, в ком ты, и во-вторых, оценить окружающую обстановку, а это не очень-то удобно, когда в твою сторону летит пуля или нож, направлен меч или откуда-то с ясного неба вдруг падает камень.

Много раз Юкки была вынуждена воплощаться как раз во время боя, с тем чтобы передать срочное донесение своему союзнику. Один раз во время такого контакта ей ядром оторвало ноги, и шокированная нестерпимой болью девушка чуть было не забыла, как нужно покидать истекающее кровью тело. В другой раз, успев прикончить заказанного ей генерала, она добровольно покончила с собой, в последний момент выбравшись из тела и успев заметить, что, несмотря на сложность задания, все же умудрилась слегка проткнуть свой живот мечом.

Юкки закрыла глаза и вскоре ощутила, как по коже побежали знакомые огненные волны, а перед глазами появилась красноватая мишень. Она напряглась и в следующее мгновение с веселым криком рванулась в пульсирующие перед ее глазами кольца, в который раз умирая рядом со своей матерью.

Какое-то время перед ослепленной яркими вспышками Юкки мелькали серые стены коридоров времени, как называли их в ордене, а потом она вырвалась в беспросветную земную ночь. Точнее, сначала ей показалось, что ночь беспросветная, но потом она поняла, что летит сверху вниз, смотря в черную, ночную землю, которая вот-вот...

Юкки вывернулась, уходя от бесполезного столкновения, и тут же, почувствовав человеческое тепло, рванула в сторону. Так и есть, перед нею маячили сразу несколько бронированных спин, а перед глазами запульсировали сразу несколько кругов мишени, сплетенных между собой подобно звеньям цепи. Вот еще незадача! Теперь Юкки должна была разрываться между несколькими с виду совершенно идентичными предложениями. Но долго выбирать она не могла: душа либо летит в мишень, либо нет, промедление грозит катастрофой.

Юкки расслабилась, позволив одной из мишеней втянуть в себя свою душу, которая поразила ничего не подозревающего самурая подобно молнии. Воин дернулся, конь под ним переступил, испуганно заржав и поднявшись на задние ноги. Юкки успела перехватить поводья и удержалась в седле, стиснув бока коня натренированными ляжками.

«Ну и кто же я теперь? Судя по одежонке, мужчина, причем мужчина весьма состоятельный – ни дать ни взять даймё! Только бы не сам Иэясу, ведь если будущий сёгун погибнет сейчас, не будет охоты за мечами, не будет осакской битвы, не будет сёгуната – вообще ничего не будет...»

– Что с тобой, Анаяма-сан? – услышала она голос и, повернувшись, чтобы разглядеть говорящего, была ослеплена яркими факелами. – Я думал, ты по меньшей мере поймал спиной стрелу, – продолжил дружеским тоном подъехавший в окружении телохранителей высокий худощавый самурай, в котором Юкки с большим облегчением тут же признала Токугаву Иэясу.

– Спасибо. Все хорошо. Лошадь споткнулась на ровном месте.

Юкки выдавила из себя подобие улыбки. Из-за темноты она не могла разобраться хотя бы приблизительно, где они находятся.

– Как полагаешь, много ублюдков по наши души согнал Акэти Мицухидэ? – тихо спросил Токугава, поправляя ремешок от шлема. – Думаешь, сумеет Тарао-сан связаться со своими людьми из Иги и Коги? Эх, зря вы отговорили меня совершить сэппуку, было самое время, – укоризненно покачал он головой.

«Ига и Кога – провинции, традиционно занимаемые кланами синоби! – взорвалось в голове Юкки. – Я на правильном пути!»

– После того как армия Нобунаги-сан выжгла, почитай, всю провинцию Ига, синоби все равно не остается ничего иного, как наниматься к кому-нибудь на службу. Так почему бы не к вам? – вступил в разговор другой самурай.

– Чего мы ждем? – точно во сне выдавила из себя Юкки, трясясь всем телом оттого, что ее вопрос может выдать ее с головой.

– Я вам сто раз говорил, Анаяма-сан: если мы двинемся к перевалу до того, как синоби приведут подмогу, нам останется только сложить головы, а лично я еще пожить хочу.

– А откуда вы знаете, что синоби не подведут?

Юкки впилась глазами в неприветливое бородатое лицо говорившего с ней самурая. Шлем почти налез ему на глаза, крохотный, похожий на клювик носик выглядывал из черного мха бородищи, отчего внешность самурая казалась особенно отталкивающей.

– Дзёнин Хаттори Хандзо Масасигэ, начальник разведки, сказал. А лично я ему верю. Синоби Иги – единственное наше спасение. Потому как если не они, лежать бы нам всем сейчас со вспоротыми животами.

– Думайте лучше о чем-нибудь приятном. – Токугава что-то шепнул на ухо приблизившемуся к нему самураю, рука которого была на перевязи. – Думайте о том, что очень скоро мы доберемся, наконец, до Киото, и...

Он приподнялся на стременах, разглядывая что-то впереди себя. Юкки тоже напрягла зрение. Без сомнения, к ним приближались люди, но союзники или враги – было непонятно.

– Сидим здесь, точно хорьки, на которых вот-вот начнут охоту, – прошипел себе под нос толстенький, похожий на бочонок человек в бамбуковой броне.

Он быстро обнажил меч и двинулся вперед, встав между таинственными пришельцами и своим господином. Его примеру последовали еще несколько самураев.

– Думайте о том, что напишут о вас в летописи, – сказала Юкки, решив выяснить хоть что-нибудь. – Они напишут о том, как легендарный Токугава Иэясу заключил союз с таинственными синоби – небывалый до этого союз. Представляете, как потомки будут прославлять ваш ум и дальновидность?

– Ты прав, милый Анаяма. Впрочем, ты ведь поэт, а поэты всегда тонко чувствуют окружающую действительность. – Токугава усмехнулся, голос его дрожал, отчего Юкки поняла, что он сильно волнуется. – Напиши в своем труде, что во время перехода черед перевал Тарао со мной вообще не было никакой охраны.

Он приосанился, всматриваясь в темноту, в которой уже явственно слышался стук копыт приближающегося войска.

– Напиши, что нас было всего несколько человек: Хонда Тадакацу, Сакаи Тадацугу, Ии Иэмаса, Хаттори Хандзо, Анаяма Байсэцу...

Он сглотнул. Впереди послышались приглушенные голоса. Судя по характерному звучанию, кто-то спрашивал пароль, а затем говорил ответ.

Юкки тронула даймё за плечо.

– А дальше? Что написать дальше?

– Напиши, что мы застряли недалеко от города Сакаи. Что путь в Окадзаки, к моему родовому замку, оказался отрезанным, что наш враг, изменник Акэти Мицухидэ, перекрыл все дороги силами в сто... нет, пиши: в тысячу раз превышающими наши. В несколько тысяч, растерзай его ками! Напиши, что я уже стоял на коленях с обнаженным мечом у живота, и передо мной лежало мое прощальное стихотворение, когда Хаттори Хандзо остановил меня. Он со своим братом вцепились в мои руки точно две разъяренные собаки. Именно они уговорили меня использовать последний шанс, и теперь я рискую умереть точно простолюдин или быть захваченным в позорный плен! Расскажи, как страдала моя душа – душа истинного самурая!

Он тронул плечо Юкки.

– Расскажи все, что ты знаешь, любезный друг. Впрочем, если погибну я, тебе тоже не выжить. Так что писать стихи о нас будут другие.

В этот момент вставшие на защиту своего господина самураи расступились, пропуская всадника на белой кобыле, который, протиснувшись к Токугаве-сан, зашептал что-то ему на ухо. Как ни напрягалась Юкки, ей не удалось различить ни единого слова.

Но Токугава неожиданно пришел ей на помощь.

– Друзья мои! – Голос Токугавы Иэясу вдруг наполнился силой и уверенностью. – Только что мне сообщили, что дзёнин Хаттори Хандзо, которого мы просили организовать нашу защиту во время всего продвижения по территории, где сосредоточены основные силы противника, благополучно добрался до Тарао, что на границе, разделяющей провинции Ига и Кога, и связался с Тарао Сиробэю Мицухиро, главой клана синоби Кога. И теперь их лучшие воины прибыли под покровом ночи, чтобы немедленно сопроводить нас через Тарао в качестве телохранителей. Прошу во время всего пути довериться нашим провожатым, не пытаясь ни прокладывать для нас путь, ни прикрывать кавалькаду с тыла, так как это усложнит задачу новой охраны.

Юкки скорее ощутила, нежели увидела, как одетые в черное, с замотанными лицами конники бесшумно окружили людей Токугавы, заняв вокруг них передвижную оборонительную позицию. Должно быть, натренированные для ночной работы, синоби не пользовались факелами, так что со своего места Юкки, как ни пыталась, не могла подсчитать, сколько же их собралось вокруг всадников Токугавы.

– Считай не считай – какая разница? – ткнул Юкки в бок толстый самурай. – Если эти черти вознамерятся порубить нас, это не составит им большого труда. Каждый знает, что один синоби стоит десятерых мастеров меча, не то что простых воинов.

– Но они же наши союзники! – попыталась возразить Юкки.

И тут же осеклась: отец не раз рассказывал ей, как во время войны союзники покидали поле боя или переходили на сторону врагов.

– Ты, конечно, прав, Анаяма. Взявшие заказ синоби всегда доделывают его до конца, и, возможно, в этом нам повезло, они помогут нам выбраться отсюда живыми. Но с другой стороны, никто не знает, не исполняют ли они на самом деле заказ наших врагов – доставить нас в ставку предателя целыми и невредимыми...

Должно быть, кто-то скомандовал двигаться вперед. Во всяком случае, кавалькада Токугавы подравнялась, и, чуть ли не прижимаясь друг к дружке, всадники двинулись с места. Это было довольно-таки странное зрелище: в центре не больше десятка людей с факелами, а по краям – сотни три черных, больше похожих на призраки, чем на людей, охранников, двигающихся вообще без света.

Возможно, следовало отдать приказ всем избавиться от факелов, дабы не привлекать внимания, но, по всей видимости, у самого Токугавы Иэясу на такой приказ не хватило бы духу. Ведь одно дело находиться в окружении синоби и иметь хотя бы возможность видеть то, что происходит вокруг тебя, и совсем другое – не иметь возможности даже лицезреть собственную гибель.

Луна появилась было и тут же скрылась за мохнатыми тучами, начал накрапывать дождик. Луна появилась лишь на мгновение, но синоби этого хватило, чтобы заметить притаившегося в ветвях придорожного дерева лучника. Мгновенно отреагировав, сразу два воина в черном выбросили перед собой руки, и незадачливый лучник рухнул с дерева, пронзенный какими-то метательными снарядами.

В следующее мгновение рядом с лицом Юкки просвистела стрела, и тут же конь одного из синоби заржал от боли и начал крениться на бок. Его хозяин тут же выпустил стрелу в пустоту, и та ответила коротким вскриком.

– Как они стреляют в такой темноте? – услышала она голос Токугавы.

– Темнота как в моей заднице, – хохотнул кто-то.

И тут же сбоку послышались быстрые шаги и удары мечей.

– Да что мы сидим как на свадьбе?!

Воин рядом с Юкки обнажил меч, но кто-то из ехавших рядом удержал его за руку.

– Много ты в темноте углядишь?

– Факелом себе подсвечу, а сидеть как девка не буду!

Послышалась возня. На всякий случай Юкки выдвинулась вперед. И тут же Иэясу не больно ударил ее в скулу.

– Не спеши! Куда ты лезешь? Поломаешь ноги коню – пойдешь всю дорогу пешком!

В свете факелов глаза даймё светились нехорошим блеском, голос заметно дрожал. По всей видимости, он был на грани срыва.

– Я просто хотел занять более удобную позицию, на случай если придется вмешаться, – попыталась успокоить Иэясу Юкки. – А где Хаттори Хандзо?

– Хаттори Хандзо? Да вот он, – показал Иэясу в сторону как раз приближающегося к ним воина. – Если бы все мои слуги появлялись, едва о них зашел разговор! Я безмерно благодарен тебе. – Он усмехнулся. – Что же, когда мы доберемся до места, твоих синоби ожидает щедрая награда. Во всяком случае, все они получат места в моих отрядах. Хорошие воины всегда в цене.

Хаттори Хандзо склонился в придворном поклоне перед Токугавой-сан.

– Да простит меня ваша милость, но, поскольку я руковожу этой охраной, – он кивнул в сторону черного войска, – не могу ли я попросить вашего оруженосца Анаяму Байсэцу сохранить список прославленных воинов синоби, которых следует отметить особо? Или вы предпочли бы держать его при себе?

– Что за глупость? Я вполне доверяю Анаяме-сан. – Токугава покровительственно похлопал Юкки по плечу. – Он хоть и юн, но настоящий самурай и весьма опытный воин. Ваш список будет под надежной охраной в руках Анаямы Байсэцу.

– Вот он, господин. Я надеюсь, что вы оцените мой выбор, – поклонился Хаттори Хандзо.

– Анаяма, посвети мне.

Юкки обернулась, ища огня, но Хаттори Хандзо сам поднес факел к бумаге и, наклонившись к господину, начал читать вслух:

– Сначала я хотел бы отметить, что правый фланг защищают люди, принадлежащие, как и я, к клану Хаттори. С левого же фланга, – он кивнул в сторону черной безликой массы медленно и неотвратимо двигающихся людей и животных, – буси^[171] из Коги – Минобэ. В авангарде принимают на себя лобовой удар противника синоби из клана Вада, а замыкает наше шествие семья Миядзима. При этом я прошу обратить внимание, что в охране вашей милости принимают участие дзёнин Цугэ Киёхиро из Иги и мастер ниндзюцу Цугэ-рю – оба этих воина никогда не знали поражений, и, если бы не чрезвычайные обстоятельства, связанные с разгромом Ига, нам нипочем не удалось бы заполучить таких воинов.

По голосу было понятно, насколько взволнован происходящим Хаттори.

В это время авангард наткнулся на поджидающую засаду, и Юкки заметила, как несколько десятков теней метнулись вперед, в то время как оставленные для охраны воины сгрудились вокруг кавалькады Токугавы, готовые к любой неожиданности. Впереди были слышны только звон мечей, конское ржание, крики умирающих и стоны. Кавалькада остановилась, двое самураев, находящихся рядом с даймё, прикрыли его щитами.

Когда крики и шум затихли, последовал короткий приказ, больше похожий на крик ночной птицы, и все, словно завороженные, сдвинулись с места.

– Я записал здесь имена только самых знаменитых и прославленных воинов, которым от вашего имени обещал земли.

Хаттори вопросительно поглядел на Токугаву, и тот кивнул.

– Ты привел тех, о ком мы говорили? Тебе это удалось? – прищурился Токугава.

– Да, мой господин, я исполнил все в точности. Вот, извольте посмотреть: Гэнсукэ, Дэндзиро, Дэнъэмон, Магобэй, Утикура, Синкуро, Ситикуро, Канроку и другие из клана Хаттори; Саннодзё, Итиносукэ, Канхатиро из семьи Цугэ; Собэй и Сукэдаю из рода Ямаока; Томита Яхэй, Фукумори Саданари, Яманака Тобэй, Кикути Тоёфуси, Сибата Сухо, Ёнэти Хансукэ, Ямагути Кансукэ.

Юкки почувствовала, как вокруг Токугавы разлились благожелательные волны – ну просто не отважный самурай, а довольный котище возле миски, полной рыбы.

– Мы оставим своих лошадей на перевале: коням нечего делать в горах, – сообщил свой план Хаттори. – Дальше по горным дорогам все пойдут своими ногами, вас же мы понесем в паланкине таким образом, чтобы синоби сомкнулись вокруг вас, точно живая стена. Никто не сумеет добраться до вас, никто не окажется у вас на пути.

– Это еще почему?

Улыбка быстро слетела с лица Иэясу, так что Юкки невольно подумала, что все это время даймё играл с ними.

– Потому что, мой господин, часть наших людей будет обшаривать все горы и кусты, все ручьи и ямы, все деревья, на которых могут прятаться враги.

Что будет дальше, Юкки знала более или менее верно: отец рассказывал ей о приключениях брата в горах. Это был действительно тяжелый и опасный переход, и Юкки совсем не хотела участвовать в нем. Тем более что она вдруг явственно вспомнила, что Анаяма Байсэцу, тело которого она сейчас занимала, должен погибнуть во время этого перехода. Кажется, он оторвался от основной группы. Отец говорил, что юный Анаяма во время разведки ввязался в схватку с засадой предателя Акэти. Вроде ушел слишком далеко вперед и принял на себя удар, так что, когда завязался бой, никто не успел прийти ему на подмогу.

– План такой, – нарушил ход ее мыслей Хаттори. – Мы пройдем Кабуто (это будет, полагаю, самым опасным участком пути, потому что там больше всего людей Акэти), после чего переправимся через реки Кидзу и Удзи, дойдем до деревни Сироко в провинции Исэ, а далее пересядем на джонки и морем доберемся до Микавы^[172].

– Действуйте, – коротко приказал Токугава.

Но у Юкки уже были другие планы.

В этот момент впереди снова послышались крики и топот копыт, и Юкки, дав коню шпоры, полетела на не видимого в темноте врага. Никто на этот раз не успел остановить оруженосца самого даймё. Юкки на своем коне врезалась в толпу дерущихся людей, уже улетая в оранжевые мишени. Опустошенное тело Анаямы Байсэцу повисло, запутавшись ногами в стременах. Никто так и не выяснил, отчего юный самурай вдруг умер, не успев получить ни единого повреждения. Но Юкки это не заботило.

В следующее мгновение ее тело в замке матери вздрогнуло, и молодая женщина рывком села на татами.

Глава 25

Безумный бог

Ожидая аудиенции у Дзатаки, Иэёси мог думать только об одном – о побеге.

Еще утром замковый доктор Кобояси-сан сообщил, что, по его мнению, пленница синоби долгое время подвергалась действию какого-то убийственного, скорее всего помрачающего рассудок снадобья, лишившись которого она день ото дня теряет силы и умирает. Заявление было сделано в присутствии давно уже мечтавшего провалиться сквозь землю Иэёси-сан, которому было дано время до обеда, чтобы обдумать сказанное, сделать выводы и как-то разъяснить ситуацию.

Ситуация же была более чем понятной. Девица не являлась пленницей. Никто не стал бы переводить дорогие снадобья на пленников, которых проще и дешевле сковать по рукам и ногам, связать или посадить под замок. Когда он жил в деревне синоби, о таких, как она, говорили, что это прирученный горный дух – «ветер», смертоносный в своих проявлениях.

Иэёси не мог сказать доподлинно, откуда у синоби появляется «ветер», но его боялись даже сами синоби. Одно можно было сказать точно: «ветер» всегда приходил с гор, от обитающих там грозных ямабуси^[173], являющихся могущественными магами или даже богами. Возможно, «ветер» был прямым порождением ямабуси, то есть был из их клана, если у горных старцев существует такое понятие, как клан. Или, возможно, по просьбе ямабуси сами синоби и отлавливали для них детей, отвечающих каким-то определенным требованиям.

Это была весьма темная история, и единственным, что Иэёси еще мальчиком запомнил о появлении в деревне «ветра», было то, что только единицы из избранных могут, отринув земную плоть, сделаться подлинными горными духами, или «ветрами». Говорили, что «ветер» не имеет возраста, или, возможно, «ветры» умели изменять свой возраст. В любом случае «ветер» был неуловим и неотвратим. «Ветер» был совершенно безумен, потому что сама суть «ветра» – неуязвимость и безумие.

Когда старик-синоби в первый раз рассказывал маленькому Иэёси о «ветре», он привел в качестве примера знакомую мальчику ситуацию. Когда одна из младших наложниц даймё Нобунаги разрешилась от бремени и, потеряв много крови, умирала в своей комнате, господин приказал забрать от нее ребенка и отдать его кормилице. Невинный, можно сказать, приказ. Но умирающей показалось, что кто-то посторонний стремится отнять у нее ребенка. Испугавшись, что сына господина могут похитить, роженица не только поднялась со своей окровавленной циновки, но и отняла свое дитя, играючи справившись с тремя налетевшими на нее самураями.

Ее потрясение в тот момент было настолько сильным, что из простой, к тому же умирающей женщины она обратилась в грозное божество, для которого не существовало никаких преград и не было запретов. Так, она с невообразимой легкостью схватила пытающего урезонить ее начальника стражи и, подняв его на вытянутых руках, выбросила бедолагу в окно. Два других самурая были столкнуты роженицей лбами и тут же потеряли сознание, сомлев у ее окровавленного ложа. Выгнав из комнаты перепуганных слуг, она как ни в чем не бывало в первый и последний раз покормила ребенка, после чего крепко заснула и, проснувшись на следующее утро, не помнила вообще ничего. Она быстро пошла на поправку и уже не возражала против того, что ее грудь замотали плотной тканью, дабы она не обвисла, а ребенка отдали, наконец, кормилице.

– Очень многие люди хотя бы раз в жизни входят в состояние безумия, в котором они подобны богам, – с удовольствием рассказывал своему юному слушателю старик-синоби. – Многие самураи перед битвой пытаются распалить себя до подобного состояния, приближаясь к божественной одержимости. Синоби способны вызвать это состояние практически в любой момент и при любых условиях.

Историю «ветра» рассказывал маленькому Иэёси, когда он жил в деревне синоби, старый Ину-сан.

– Что можно сказать о «ветре»? «Ветер» – чистая одержимость, чистое безумие. «Ветер» никогда не печется о своей шкуре, для него не существует моральных устоев. «Ветер» не знает богов и не верит ни в какие приметы. Очень часто «ветер» почти не разговаривает, но зато отлично передает и читает мысли. «Ветер» могут подчинить и использовать только синоби, потому что «ветер» создан по их просьбе, для дела, когда требуется сотворить что-то такое, что не по силам даже синоби. Поэтому «ветер» иногда называют сумасшедшим богом.

– Как же они научились подчинять «ветер»?

Лицо мальчика горело, колени тряслись. Перспектива встретиться с сумасшедшим божеством – существом, созданным из чистого безумия, к тому же неуправляемым или управляемым одними только синоби, – пугала его и одновременно с тем завораживала.

– Поскольку «ветер» создан ямабуси по просьбе самих синоби, последним было важно научиться подчинять себе «ветер». Но невозможно что-либо объяснить безумному или одержимому существу. А что, если «ветер» вдруг вырвется из пещеры, в которой его держат, и устроит резню?

Ину-сан прищурился, уперев подбородок в костлявую, желтоватую, похожую на корень дерева кисть.

– А действительно, вдруг он вырвется?!

Иэёси почувствовал, как его глаза наполнились предательскими слезами, к горлу подступил ком.

– Ты правильно понимаешь: держать в своем замке или в своей деревне «ветер» весьма рискованно. Поэтому ямабуси изначально вкладывают в «ветер» элемент уязвимости, который синоби используют как поводок для «ветра».

– Но разве можно накинуть на «ветер» поводок? – с сомнением переспросил мальчик.

– Ямабуси, создав поводок, отдали его в руки синоби!

Дед был в восторге, он весело хлопал себя по коленке, скалив свой жутковатый щербатый рот.

– Я открою тебе эту тайну, парень, потому что ты все равно никогда не сможешь ею воспользоваться. Ямабуси, великие ямабуси, кормят «ветер» особыми травами, произрастающими высоко в горах. На самом деле эти травы очень опасны, и я слышал, что в Китае что-то подобное давали воинам перед битвой, чтобы те не чувствовали боли и были смелы, точно разъяренные тигры. Ямабуси во много раз усилили и усложнили этот состав. Причем если буси Поднебесной получали это снадобье строго перед сражением, после которого они снова становились нормальными людьми, то «ветер» постоянно питается этой отравой, отчего его мозг усыхает до размера ореха, а решимость и безумие растут!

Самый верный из синоби не стал бы проводить над собой подобные опыты, пытаясь уподобиться «ветру». Это невозможно, потому что «ветер» – это, по сути, голем для убийств. «Ветер» исполняет приказ, но сам соображать либо не может, либо может, но очень ограниченно. Обычно его способности мыслить хватает лишь на то, чтобы возвращаться к своему ямабуси или к держащему у себя «ветер» синоби, чтобы получить очередную порцию страшного зелья.

Уподобиться «ветру» – значит впасть в безумие и полностью сойти с ума. Это слишком большая роскошь для синоби, которые должны знать очень многое и уметь принимать решения в самых опасных ситуациях. Поэтому мы не выращиваем «ветер» у себя, а заказываем его у ямабуси.

Глава 26

Танец «ветра», или Крепость Мертвецов

Дикое существо «ветер», которое однажды привезли в деревню с гор, было тут же помещено в специально вырубленную для него пещеру, где нового союзника немедленно заковали в цепи.

В первый день Иэёси удалось увидеть «ветер» всего один раз, когда десяток взмокших от усталости синоби тащили на себе здоровенную клетку, в которой, скованный по рукам и ногам, лежал худой жилистый человек с голым лицом и безумными злющими глазами, делавшими его похожим на черта. Волосы на голове «ветра» были седыми или пыльными. Свалявшиеся в грязные сосульки, они походили на прошлогоднюю траву или выброшенные на берег водоросли.

Всю ночь «ветер» выл и пытался сорваться с цепей, так что маленький Иэёси и другие дети, находящиеся в гостях у синоби, не могли спать, сходя с ума от ужаса. Но, вопреки мрачным прогнозам, до утра «ветер» так и не вырвался.

Увидеть существо во второй раз Иэёси разрешили через девять дней после воцарения «ветра» в его новой пещере. Худощавый и жилистый, этот человек стоял с разведенными цепями руками, ноги его при этом крепко упирались в землю, зрачки то увеличивались, то уменьшались. В пещере уже изрядно воняло, так как «ветер» справлял нужду прямо под себя, что ему несложно было делать, так как вся его одежда состояла из фартука, прикрывающего спереди его мужское достоинство.

На этот раз «ветер» уже не метался, он послушно слушал то, что говорил ему старейшина, с благодарностью принимая из его рук белый, похожий на молоко напиток. Говорил «ветер», правда, немного, больше кивал, подтверждая, что понял задание. Иэёси заметил, что все тело «ветра» изборождено шрамами, а кожа, должно быть, грубее камня. Ему не было необходимости общаться с кем бы то ни было. Он не стремился поведать о своей жизни, сохранив таким образом в слушателях хотя бы мимолетную память о себе. «Ветер» не нуждался ни в любви, ни в сочувствии.

За свою жизнь у ямабуси и синоби он ни разу не получал никаких поощрений и наград. Ему было неинтересно носить два меча, на его все повидавшем теле не было даже пояса, он не хотел денег, и, скорее всего, ничего не знал о постельных радостях. Он почти ничего не ел и не пил, не знал ничего о лести. Даже если бы старейшина синоби, непосредственно дававший «ветру» волшебный напиток, и захотел поощрить его, все равно он не мог по собственному желанию изменить количество напитка, так как таким образом он мог убить «ветер» или потерять над ним власть, что было сродни отправить на бесполезную смерть всех своих людей.

Снимать с него цепи при детях, разумеется, никто не стал. Им просто сказали, что «ветер» скоро отправится на задание. И лишь уже находясь дома, с отцом, Иэёси догадался, что сделал его новый знакомый.

Этот «ветер» долго жил у синоби, так как, по словам Ину-сан, не испытывал никаких эмоций, никогда не задумывался о ценности жизни или возможности смерти, проводя долгие дни в ожидании заветного часа, когда он сбросит путы и будет танцевать.

Еще раз Иэёси услышал о своем знакомом «ветре», уже будучи самураем на службы у Оды-сан.

В то время Токугава Иэясу бился с силами клана Акэти, осаждая их замок и днем и ночью. Можно было дождаться, когда в замке закончится еда, но было доподлинно известно, что у осажденных были колодцы, а значит, они могли никогда не сдаться. Все, что смогли захватить сражающиеся на стороне Токугавы синоби, это отвоеванный у Акэти каменный утес на расстоянии десяти кэн от земли, стоящий за крепостью и защищающий ее с тыла. Просто подняться на утес и спрыгнуть с него не мог никто, спуститься по веревке было также невозможно, потому что защитники крепости, без сомнения, быстро подстрелили бы смельчаков. Оставалось последнее – дорогостоящее вмешательство «ветра».

Для этой цели старейшина деревни велел изготовить для «ветра» особый плащ, который раскрывался, точно крылья, не позволяя отчаянному безумцу разбиться оземь. Подобно гигантской птице, «ветер» слетел на землю, и дальше началась настоящая резня. Двигаясь в странном кружащемся танце, «ветер» раскинул руки со сверкающими в полутьме мечами, которыми он косил противников направо и налево, не уставая и не переставая вертеться точно цунами.

Опомнившиеся воины попытались убить «ветер», но не тут-то было. Лучшие стрелки клана били мимо, попадая в своих же самураев; пики летели куда угодно, но только не в мистического воина; ножи с невыразимой легкостью отлетали от него, мечи ломались или самураи лишались рук прежде, чем успевали сообразить сделать хотя бы один выпад.

Разобравшись с ситуацией вне замка, «ветер» вдруг остановился и исчез. В следующее мгновение его можно было заметить уже в самом замке, где после его посещения сделалось скользко от крови, вывалившихся внутренностей и разметанных по стенам мозгов. Мужчины, женщины, дети – все вперемешку валялись в коридорах и комнатах замка. «Ветер» не остановился, пока в замке не было уничтожено все живое.

Поняв, что задание выполнено, он поднялся на крышу и, держась за венчавшего выступ дракончика, завыл песню «ветра». После этого сигнала армия Токугавы Иэясу благополучно вошла в крепость мертвецов. «Ветер» же был снова закован в цепи и под величайшим секретом доставлен обратно в деревню синоби.

Поговаривали, что генералы Токугавы тогда попеняли своему господину за то, что тот не согласился навсегда оставить «ветер» при армии, на что природный аристократ Токугава смог только поморщиться. Привыкший к виду крови, растерзанных тел и отсеченных конечностей, он с месяц после входа в крепость клана Акэти или, как ее стали после этого называть, Крепость Мертвецов, не мог спать спокойно, то и дело прислушиваясь к шороху в коридорах замка и гадая: что он будет делать, если туда ворвется «ветер»?

Глупый вопрос. Умирать, конечно. А что еще остается человеку, на пути которого оказался сумасшедший бог?..

Глава 27

Тень на сёдзи

Именно «ветром» была найденная в деревне синоби девица. «Ветром», который дурак Дзатаки сам притащил в свой дом. Правда, без снадобья «ветер» был слабым, практически умирающим. Но что мешает натренированному синоби пробраться в замок и влить лекарство в рот сумасшедшему богу? И тогда... Оставалось одно из двух: либо спешно предупредить Дзатаки о грозящей ему опасности и надеяться, что даймё позволит ему удалиться из опасного места, либо постараться бежать куда глаза глядят.

Выбрав побег, Иэёси-сан быстро собрал свои вещи в крохотный узелок, но тут же спохватился, что с поклажей его в два счета поймают. Пришлось покумекать, выпив чашку прохладного чая.

Решение не заставило себя долго ждать. С собой из обители Девы Марии Скорбящей Иэёси прихватил всего-то три смены одежды и носков. Теперь он быстро надел одно на другое, опоясался мечами и, взяв зонт от солнца, вышел из своей комнаты. Ни дать ни взять господин монастырский сторож, отправившийся погулять перед обедом, обозревая окрестности.

Иэёси-сан раскланялся со стражей, караулившей его этаж, спустился вниз, где поприветствовал стражей, стоящих у дверей. Делая вид, будто направляется осмотреть хозяйственные постройки, он поболтался какое-то время на глазах у дежурных самураев, после чего хотел уже было направиться к воротам, но вовремя сообразил, что пешком, изнывая под тремя слоями одежды, он далеко не уйдет, а обнаруживший исчезновение гостя Дзатаки, несомненно, пошлет конную погоню, и его поймают самое позднее к заходу солнца. С другой стороны, увести у Дзатаки коня или нанять паланкин он не мог. Первое – потому что в жизни ничего не крал, а второе – потому что у него не было денег.

Отчаявшись бежать, Дзатаки был вынужден смириться с необходимостью рассказать даймё о «ветре», потребовав немедленно уничтожить опасное порождение ямабуси.

Но сразу же идти к Дзатаки он не посмел из-за внезапной дрожи в коленях и слабости во всем теле. Наверное, для смелости следовало немного выпить. Иэёси-сан решил пройти через кухню, где, несомненно, можно было разжиться чашечкой-другой саке, но вовремя одумался, опасаясь привлекать к себе излишнее внимание. Кроме того, его три слоя одежды уже давно насквозь пропитались потом. Какой стыд! А ведь даймё мог вызвать его к себе в любой момент – и как явиться в таком состоянии?!

В расстроенных чувствах Иэёси-сан поплелся к себе, но, уже поднимаясь по лестнице, заметил силуэт Хаято-сан, сына Дзатаки, разговаривавшего с кем-то из стражи. Кого-кого, а Хаято Иэёси хотел сейчас видеть меньше всего на свете, поэтому, затаив дыхание и стараясь даже не думать о нем, он поднимался по лестнице выше и выше, вжимаясь в стену и стараясь сдерживать дыхание, пока вдруг не обнаружил себя на этаже, на котором держали чертову пленницу.

Потея под тремя одеждами, Иэёси-сан привалился к стене, решая, что делать: то ли спуститься вниз и столкнуться там с Хаято, то ли попытаться пройти на этаж, на который у него формально не было пропуска. Самураев на этаже не было видно, но, скорее всего, они там были, просто сидели где-нибудь в теньке, готовые выйти навстречу любому, кто попытается пробраться на охраняемую территорию.

С места, где стоял Иэёси-сан, были видны полупрозрачные двери комнат, расположенных слева, они слабо светились изнутри. Неожиданно на фоне одной из дверей появился сгорбленный силуэт. Секунда – дверь вздрогнула и поползла в сторону. Иэёси-сан застыл с открытым ртом, не рассчитывая уже уйти незаметно. Впрочем, по тому, что никто не попытался задержать вышедшего из комнаты, было понятно, что это кто-то из своих, например, заходивший по каким-нибудь надобностям слуга.

Незнакомец тем временем выпрямился, и Иэёси-сан разглядел, что в его руках была чаша. Человек отвернулся, стараясь тихо задвинуть дверь, в просвете которой Иэёси-сан вдруг с пугающей четкостью разглядел лежащую на циновке пленницу. Лязгнула цепь, дева села на постели, стараясь не шуметь, потянулась и зевнула. Слуга с чашей кивнул ей и нежно потянул дверную перегородку, возвращая ту на прежнее место.

Воспользовавшись моментом, Иэёси-сан потрусил по лестнице вниз, то и дело оглядываясь и ожидая в любой момент получить нож в спину.

Глава 28

Теория и практика

Искусство работы со шпионами (а это совсем не простое дело) пришло в Японию из самого Китая. Потому как ведущий войну без шпионов невольно уподобляется слепому, пытающемуся атаковать невидимого ему противника. Видеть противника на расстоянии помогают маги и гадатели, но они могут оказаться бессильными перед более сильной магией противника. И что тогда?

Единственным источником информации о нахождении и состоянии противника во все времена были люди. Простые крестьяне, которые могли видеть то, что недоступно приведшему свое войско на земли врага генералу. Но куда как больше может сделать отправленный с посольской миссией на территорию противника шпион – шпион, вошедший в доверие к врагу настолько, что тот приблизил его к своей особе и доверяет секреты.

Вообще, шпионы бывают пяти категорий: инкан – местные шпионы, или люди, живущие на территории, занимаемой противником, и завербованные к вам на службу; найкан – внутренние шпионы, то есть завербованные агенты из числа людей врага, находящиеся в лагере противника; ханкан – шпионы обратные, то есть агенты противника, перевербованные и работающие уже против его интересов; сикан – шпионы смерти – смертники, идущие в стан врага с миссией, в результате которой их убьют: например, прикончить главнокомандующего, отравить колодцы или отвлекать внимание ложным предложением о мире и, когда противник отведет войска от границ, неожиданно напасть. Любому дураку понятно, что ждет тогда посланника. Оттого и прозываются они шпионами смерти. Сёкан – шпионы жизни – разведчики^[174].

Вот как много возможностей получить информацию. Но только подчас это ой как непросто. Попробуй заставь глупого перепуганного крестьянина объяснить, где находится склад с едой и боеприпасами расположенной поблизости армии. Да он, слепец из слепцов, может целый год рядом ходить, а что к чему, так и не поймет. Поэтому в китайских трактатах особое внимание уделяется тому, как правильно работать с такими людьми и уметь получать от них ценную информацию.

Так, глупый крестьянин может не знать, где стоит армия, но на каких дорогах он чаще встречает кучки лошадиного дерьма, он знает наверняка. Не разумеет, в каком доме в его же деревне остановился командующий, а в каких – простые офицеры? Но ведь командующий всегда останавливался в самом чистом, красивом и удобном доме. Найди такой – и ты знаешь, где будет проводить ночи командующий. Неприятель встал лагерем не в самой деревне, а где-то неподалеку, так что ищи-свищи? Не нужно лазать по горам и рассылать людей по дорогам. Спроси того же глупого крестьянина, в какую сторону уводят самураи местных девок, вдов и жен самих же крестьян, и без особых проблем выйдешь на лагерь.

Опять же, рыбаку и крестьянину можно заплатить, признавшись, кто вы, и открыв, чего добиваетесь, а можно и не платить, и не открываться, чтобы он вас же и не сдал потом своим настоящим господам. Как же тогда? А за бутылочкой саке да доброй закуской языки сами развязываются. Ты ему слово – он тебе два; ты ему два – он тебе о чем хочешь поведает, даже о том, чего и сам не знает, не разумеет.

Но крестьяне не те люди, которые могут владеть по-настоящему ценной информацией. Кто с крестьянами делится секретами? Никто. Поэтому куда важнее найти осведомителя в стане самого врага: его воина, цирюльника, массажиста, повара. Эти находятся рядом с врагом, от них и сведения можно поважнее получить, они и сами могут что-то интересненькое разузнать, потому как друг с другом постоянно лясы точат, новостями обмениваются.

Еще лучше отыскать в своем лагере шпионов врага и угрозами или щедрыми обещаниями переманить на свою сторону. Людишки-то, ясное дело, во все времена сладко пожрать да вкусно выпить горазды. Сманиваешь к себе такого, а потом уже сам и контролируешь, какую информацию он будет передавать своим бывшим хозяевам, а какую утаит. Правда, в этом случае не исключено, что трудиться он, гад, начнет на оба лагеря, но, как говорится, мед без пчел не мед вовсе.

Ну, о смертниках мы уже поговорили. Смертник, или шпион смерти, – это тот, кому обратной дороги нет. Погибнет он, всенепременнейше погибнет, и даже надежду на то, что у него есть хотя бы один шанс живым из передряги выбраться, человеку давать не следует. Потому как неправда это. Шпион смерти заранее знает, что его ждет, и готов к этому. Убьет ли он в стане врага генерала, отравит ли солдатню, зарежет ли спящего младенца-наследника, исход все равно один: либо поймают его и на месте искромсают, либо сам себе живот режь.

Шпионы жизни – совсем другое дело. Шпиона смерти можно натренировать всего на одно дело – например, переспать с главнокомандующим и, когда тот заснет, воткнуть ему шпильку от прически в глаз или в нос. С него и достаточно. А шпион жизни должен знать, как маскировать следы, привязывая к сандалиям копыта коня или вырезанную из дерева лапу крупного животного. Должен уметь менять собственный вид, придумывать правдоподобные истории, быть любезным с людьми и легко входить к ним в доверие. Должен знать особенности речи провинции, в которой ему предстоит находиться, и как выведать сведения у глупых крестьян, и как заполучить к себе в друзья самураев врага, да и вообще много чего...

Какой же из шпионов самый лучший? При помощи какого из них можно наверняка достичь победы? На этот вопрос существует единственный ответ: умный правитель не брезгует всеми категориями шпионов, щедро платит, не скупится ни на звания, ни на земли, ни на коку риса, потому что во все времена шпионы – это твои глаза, уши и нос на территории противника. Воистину безумен тот, кто отказывается от шпионов. Отними у человека способность видеть, слышать и осязать – что ему останется? Стенать и плакать.

Один шпион, предупредивший генерала о засаде, способен спасти целую армию. Одно мудрое замечание находящегося в стане врага шпиона о том, что правитель соседней провинции пошел на тебя войной не с целью забрать твои земли, а единственно рассчитывая получить в жены твою дочь, способно остановить кровопролитие вообще. С честью выдашь дочь замуж и сделаешь вчерашних врагов родственниками и друзьями!

Один шпион, раздобывший информацию, что вся сила противника кроется в скромном храме, что на высокой горе, который можно разрушить крепким пинком, – и конец твоему врагу, и его люди – твои люди, его земли – твои земли. У кого святыня, тот и правитель. Кто поверг чужую святыню, сам точно бог.

Поэтому правитель без сети шпионов – пустое место, и скоро его сменят более умные и проворные генералы. Те, у которых есть толковые шпионы и мудрые советники.

В тот же день, сразу после обеда, Дзатаки был вынужден вызвать к себе Иэёси-сан. В комнате уже находились Арекусу Грюку, сын Дзатаки и немало встревоженный замковый лекарь. Впрочем, все трое пребывали в лихорадочном возбуждении.

– Пленница синоби явно пошла на поправку! – заикаясь, лопотал доктор. – Клянусь сандалиями Будды, я понятия не имею, как это произошло, но такое чувство, что... Помните, я докладывал вам о том, что эта девушка длительное время принимала какое-то сильное снадобье?

Все кивнули.

– Так вот, теперь она выглядит так, будто ей только что дали ее лекарство, без которого она готовилась умереть.

– Я произвел самое серьезное дознание, – поклонился Дзатаки Хаято. – Никто из стражников не отлучался со своего поста и не видел ничего и никого. За время между двумя осмотрами, производимыми нашим доктором, никто не входил в комнату к пленнице. Я лично допросил всех офицеров стражи, а потом каждого стражника по отдельности, а моя жена переговорила со всеми работающими на этом этаже служанками. Все они были в саду, где гонялись с детьми за бабочками. Все до одной, потому что они устроили соревнование, и нужно было собрать две команды. Никто из женщин не покидал сад даже на минуту, все видели всех...

Хаято казался растерянным и весьма уязвленным.

На последней фразе Иэёси-сан застыл с открытым ртом. Впрочем, чего же он ожидал, старый дурень? Что синоби, заславшие в замок «ветер», не потрудятся оставить при ней слугу, который будет время от времени давать «ветру» снадобье? В этом отношении пробравшийся в замок, рискуя жизнью, синоби был явно менее полезен, чем специально внедренный в структуру шпион. Шпион, который носит такую же форму, что и все остальные, получает жалованье, заступает на вверенные ему посты – словом, числится своим...

Иэёси-сан ощутил подступившую к горлу дурноту, комната поплыла перед его глазами, и, сильно покраснев, сторож рухнул на пол.

Пока замковый доктор приводил в чувство внезапно потерявшего сознание Иэёси-сан, Дзатаки пригласил Ала и Хаято полюбоваться его новой, только что привезенной из провинции Одавара броней. Все были немного удивлены и растеряны состоянием гостя, поэтому прогулка могла помочь немного развеяться.

– Отчего сделалось плохо старому Иэёси-сан? – задал вопрос Хаято, удивленно пожимая плечами. – С утра вроде был бодрячком, гулял себе, воздухом дышал...

– Жара, – пожал плечами Ал, шумно втягивая носом воздух. – Какой странный запах... Интересно, что это?

Какое-то время они двигались по узкому коридору, ведущему к сокровищнице Дзатаки. Вопреки обыкновению, хозяин замка распорядился повесить новую броню не в оружейной, где ей полагалось находиться, а именно в сокровищнице. Впрочем, это как раз просто было объяснить: Дзатаки хотел сделать сюрприз Хаято и Алу, а какой же сюрприз, если его повесить на самое видное место? Сокровищница же, в отличие от оружейной, в которую мог зайти любой из офицеров Дзатаки, была местом тайным и особенно тщательно охраняемым.

– Как странно, Дзатаки-сама... Я определенно что-то чувствую.

Ал закрыл глаза, пытаясь определить направление запаха.

Хаято остановился и тоже принюхался.

– Я ничего не чувствую.

– На что конкретно похож этот запах?

Дзатаки казался слегка расстроенным из-за того, что, вместо того чтобы идти с ним в сокровищницу, эти двое стоят посреди коридора, усердно втягивая в себя воздух.

– Не поверите, – усмехнулся Ал, – но я явственно чувствую запах осеннего леса, прелой листвы. Как странно, в середине-то лета...

– Прелой листвы?!

Дзатаки с гневом воззрился на сына. Тот, побледнев, машинально положил руку на рукоять меча.

– Прелой листвы?! – повторил Дзатаки. – Как мило!

Он бесстрашно шагнул в сторону Хаято и, не сдерживая себя, ткнулся носом в его плечо. Так и есть, все кимоно сына в буквальном смысле слова провоняло осенью.

– Проклятье! – Перед глазами Дзатаки плыл кровавый туман. – Как вы могли пасть столь низко?! – Он схватил сына за грудки и встряхнул его. – Как вы посмели?!

– Я пользовался ароматными маслами после ванны.

Хаято стерпел вспышку отца, только силой воли удерживая себя от желания зарубить его на месте.

– Ваши духи отвратительны! Как вы смели надушиться до такой степени, зная, что вам предстоит разговор со мной?!

– Простите меня, я не знал, что они не выветрятся столько времени.

Хаято выдержал взгляд Дзатаки, до крови прикусив губу.

– Душиться столь сильно дозволено куртизанке, а никак не самураю, офицеру, под командование которого я поставил своих людей! – Дзатаки махнул рукой, рассекая ребром ладони воздух. – Я сказал.

– Да что вы, в самом деле? Запах как запах, только очень сильный, – пожал плечами Ал. – По мне, так лучше уж осенние листья, чем все эти сладковатые овощные духи. Ну, вы так и будете стоять? А как же броня? Покажете вы ее или нет?

Обменявшись понимающими взглядами, Дзатаки и Хаято, точно два сомнамбулы, двинулись в сторону сокровищницы. И отец, и сын продолжали инстинктивно сжимать пальцами рукояти мечей, готовые к внезапному нападению.

– Сокровищница – особое место этого замка, его сердце. Там такие крепкие стены, буквально в руку толщиной, вот такенные. – Дзатаки выставил перед собой руку. – Я не шучу. Если запереться изнутри на три засова, можно пережить нападение на замок и ничего не услышать. Я как-то проверял. Там, наверное, хорошо медитировать. Но, признаться, одному страшно. Не ровен час, кто-нибудь польстится на легкую добычу и запрет там старика на вечные времена. – Он подмигнул Алу, косясь в сторону сына, и уже шепотом по-русски добавил: – Молодой да ранний, класс пираний^[175].

Ал пожал плечами. Никакой угрозы в Хаято он не видел, как раз напротив, это Ким вел себя агрессивно и истерично. За духи почему-то наехал. А если разобраться, осенний аромат очень даже ничего, вполне себе мужской запах.

– Думаю, можно зайти, сесть посреди комнаты и начать произносить мантру. – На секунду Ким блаженно закатил глаза, и тут же его движения сделались суетными и такими поспешными и дергаными, словно по его телу бегало множество насекомых. – Ты будешь петь, уходя все глубже и глубже в себя, пропитываясь тишиной и спокойствием. – Глаза Кима-Дзатаки сверкали, лицо сделалось красным от возбуждения. – А потом поднимешься, отопрешь дверь, выйдешь, глядь – а никакого замка уже давно нет, и провинция уже не та, и люди другие. Прошли века, умерли все, кого ты знал, а ты этого даже не заметил...

Дзатаки снова подумал об осенних листьях, и ему сделалось неприятно.

Возле сокровищницы на корточках сидели два самурая. Оглядевшись, Ал невольно отметил, что это идеальное место для отражения атаки: через узкий коридор неприятель будет проникать не более чем по одному человеку, сразу же попадая на острые мечи и загромождая своими телами проход. Очень хорошее место для обороны. Просто замечательное.

– А если в сокровищнице такая мощная звукоизоляция, то как же быть, если стража захочет вам что-то передать? Вдруг вас пожелают видеть какие-нибудь важные гости или... Всякие дела случаются.

– В этом замке я сам решаю, когда и кого буду принимать. – В голове Дзатаки кружились осенние листья. – Меня никто не может вызвать, я сам вызываю тех, кто мне нужен.

Он улыбнулся, жестом приказывая дежурным самураям пропустить их в сокровищницу.

Схватившись за железные кольца, самураи отодвинули тяжелую дверь. Хозяин замка и его гости, наклонившись, вошли внутрь. Самураи-охранники не посмели следовать за своим господином. Скромно передав вошедшим три китайских масляных фонаря, они остались у порога.

Войдя в сокровищницу первым, Дзатаки привычным движением повесил фонарь на один из предназначенных для них крюков, указав Алу и Хаято, куда те должны поставить свои. После этого самураи налегли на дверь с внешней стороны, возвращая ее на место. Внутри Хаято задвинул засовы, после чего все трое на некоторое время погрузились в молчание.

– Я не вижу здесь никаких окон, но воздух кажется вполне свежим, – наконец нарушил молчание Ал.

– Не беспокойся, старый друг, чего-чего, а воздуха нам хватит.

– На случай длительной осады здесь неплохо было бы оставить запас пищи и воды, – осмотрев сокровищницу, решил вставить свое веское слово Хаято.

Его бесила сама мысль, что отец знает о происхождении осеннего аромата. Знает, значит... значит... Кровь резко прилила к его голове, перед глазами поплыли красные круги.

– Еда и вода – это то, что во многих случаях можно приравнять к сокровищам, – не обращая внимания на реакцию сына, решил пофилософствовать Дзатаки. – Впрочем, я хотел показать вам броню необычной ковки. Вот она.

Все трое подошли к висящей на стене черной броне с необычным рисунком, похожим на переплетенный цветочный орнамент. Рядом с огромным нагрудником висел шлем, ощетинившийся черными выступами, похожими на стрелы, и одновременно с тем напоминающий головной убор вождя краснокожих, только вместо перьев во все стороны торчали острые пики. В центре шлема красовалось изображение солнца. Впрочем, ничего особенного, по меркам семнадцатого века, этот шлем собой не представлял. Ал уже видел здесь во множестве шлемы, украшенные железными ушами, крыльями, рогами. Мода есть мода.

Глава 29

Осенняя прелюдия

Позволив гостям (а поскольку Хаято допускался в святая святых замка только во второй раз, то и его можно было считать гостем) как следует рассмотреть броню, потрогать, примерить, ощутить вес и приятную прохладу, Дзатаки плавно перевел разговор на собранные прежними владельцами замка сокровища. С гордостью он продемонстрировал несколько драгоценных китайский чаш, шкатулки с секретами и без, а также несколько замечательных струнных музыкальных инструментов, на одном из которых, а именно на цинне, Хаято после недолгих препирательств и извинений согласился сыграть.

Это была длинная и немного заунывная песня о том, как молодой самурай отправился на войну с соседней провинцией, а дома его осталась ждать красавица жена.

Долго ли, коротко ли, но на чужбине самурай полюбил другую женщину и остался с ней. Они прожили вместе пятнадцать лет, и все это время его первая жена ничего не слышала о своем муже. Кто-то говорил, что он погиб, кто-то – что попал в позорный плен. Когда миновало пять лет, а вестей о муже все не было, женщина, выплакав все слезы, вышла замуж вторично.

Долго длилось счастье самурая на чужбине, целых пятнадцать лет, и закончилось на шестнадцатый год, как отошли с заливных полей воды реки Атонэ. Умерла жена. Закручинился тогда самурай, но тут вспомнил, что на родине у него осталась первая жена. Как-то она теперь без него? Тут же сев на коня, он перемахнул через горы и оказался в родной деревне. Около его дома стоял чужой конь, а повзрослевшая, но нисколько не подурневшая супруга встретила его, неся на руках месячного карапуза.

«Что это за ребенок?! Чей это конь?!» – с возмущением спросил самурай. Бедная женщина не знала, как оправдать свою невольную измену, и покаянно упала перед мужем на колени. «Ты обязана срочно развестись с этим мужчиной, – наставительно сказал самурай, когда уже в доме она поведала ему всю историю. – Детей же твоих я возьму в свой новый дом и воспитаю так, как и надлежит воспитывать самураев». Что было делать? Растроганная женщина тут же развелась со вторым мужем и, собрав троих своих детей, пошла вслед за супругом.

Когда они подошли к реке, мужчина обернулся на бредущую за ним с малышом на руках жену. Двое других мальчишек, пяти и трех лет, держались за подол ее кимоно. «Тебе, должно быть, тяжело нести ребенка? – с заботой в голосе осведомился муж. – Давай я понесу его сам». С этими словами коварный самурай забрал у ничего не подозревающей женщины малыша и швырнул его с моста в воду. «Если ты моя жена и послушна мне, теперь ты бросишь и двух других», – приказал он, обнажая меч. Понимая, что сейчас ее детей порубят на куски, женщина сбросила их с моста в воду, и оба мальчика тут же скрылись в волнах.

Молча добралась несчастная мать до своего нового дома, приготовила ванну и еду для мужа. Когда же он лег спать, она взяла его нож и, написав прощальное стихотворение, в котором поведала о своей печальной судьбе, проткнула себе горло. Проснувшийся муж обнаружил остывший труп супруги и первым делом уничтожил обличающее его коварство и жестокость стихотворение, но к тому времени его уже успели прочитать и выучить слуги, проснувшиеся раньше своего господина.

Стихотворение было немедлительно положено на музыку, и вскоре во всех домах провинции зазвенели печальные цинны и понеслись слова обличения и боли. И не было никакой возможности заставить людей молчать, заткнув рот песне. А песня перемахнула через горы, достигла Киото, влетела во дворец императора, и тот лил слезы над судьбой женщины самурайского рода и троих ее чад. Когда же император наплакался вволю, он велел доставить к себе жестокого самурая, и его обезглавили на городской помойке, среди отбросов, запретив сжигать тело по обычаю предков и позволив собакам и птицам пожирать его.

Допев песню, Хаято не сразу смог отдышаться, так увлекла его самого кошмарная история. Дзатаки гулко выдохнул, словно во время исполнения держал этот выдох, боясь потревожить повествование и нарушить магию музыки. Что же до Ала, тот словно места себе найти не мог.

– Маленькое помещение, и песня, заполнив его полностью, заполнила и нас, так что мы все невольно оказались втянуты в эту кровавую историю, – подытожил Дзатаки, потягиваясь и оправляя мечи. – Я же говорил вам, что это совершенно особенное место в замке. Здесь свой мир – мир, которому нет дела до того, что происходит вне него. Впрочем, мы, кажется, засиделись, и, возможно, снаружи нас действительно давно ищут.

– Да, доктор Кобояси, скорее всего, уже осмотрел нашего гостя, и тот способен дать нам какие-нибудь объяснения по поводу состояния пленницы синоби.

Хаято сдвинул брови, его лицо потемнело. Теперь он явственно ощущал, что запах прелых листьев на самом деле исходит от его отца.

Глава 30

После шторма

Когда Ал и Хаято с силой навалились на дверь, она показалась не просто тяжелой, а словно вросшей в каменный пол. Немало удивленные мужчины переглянулись, после чего им на помощь пришел Дзатаки, и все вместе, плечом к плечу, они сдвинули, наконец, непослушную дверь, впустив в сокровищницу приток свежего воздуха, смутно перемешанного с еще каким-то запахом.

– Прошли века, пока мы слушали песню Хаято и предавались думам о вечном, – вздохнул Дзатаки.

И тут же замолчал, натолкнувшись взглядом на лежащий у дверей труп охранника. Другой мертвец подпирал спиной тяжелую дверь, отчего она и не открывалась вначале.

Выхватив мечи, все трое стояли какое-то время в дверях сокровищницы, оглядывая крошечное пространство напротив двери и заваленный трупами проход. Самое поразительное, что вокруг не ощущалось ровным счетом никакого движения, вообще ничего: ни стона раненых, ни звона мечей или топота обутых в сандалии ног, ни криков или звуков сражения, ни смеха и ликующих возгласов победителей – ни-че-го... Подумалось, что неведомые разбойники ворвались в замок и, уничтожив всех его обитателей, испарились в воздухе.

Наконец, немного придя в себя и поняв, что ничего не происходит и на них не собираются нападать, Дзатаки первым подошел к коридору и, не выпуская из рук меч, оттащил за шкирку первый труп, стараясь не смотреть в одноглазое, залитое кровью лицо своего офицера. Его примеру последовали и другие. Ал взял за плечи лежавшего ближе всех к нему самурая и, слегка оттащив его в сторону, прошел в узкий коридорчик, по которому все трое совсем недавно, беспечно болтая, шли в сокровищницу, Хаято следовал за ним, пытаясь разглядеть среди трупов своих самураев чужих мертвецов.

– Это может быть ловушкой, – шепнул Дзатаки сыну. – Кто-нибудь из убийц прикинулся трупом, чтобы напасть, когда мы подойдем ближе. Скажи Алу, чтобы глядел по сторонам, и, если кто-нибудь из чужаков шевельнется, сразу же рубите его.

Когда Ким нервничал, он забывал, что в японском нет буквы «л» и Алекса все вокруг зовут «Арекусу». Впрочем, Хаято не обратил на это внимания.

– Каких чужаков? Ты видишь здесь чужаков?!

В голосе Хаято явственно различались истерические нотки. В нос лез запах крови и нечистот, его отчаянно тошнило, но он не смел признаться в подобной слабости перед другом отца, к тому же варваром.

Они вышли из коридора и оказались на лестнице, на которой лежали и полусидели обезображенные, залитые кровью трупы, валялись отрубленные руки, ноги, головы. Пол и стены были обильно залиты кровью и разбрызганными мозгами. Немало вымаравшись, перетаскивая трупы в коридоре, они все же какое-то время пытались не вступать в лужи крови, перешагивать через истерзанные тела и валяющиеся то тут, то там конечности.

Хаято вырвало на лестнице. Ал выглядел совершенно зеленым. Не сговариваясь, они прошли по кровавым татами, очищая себе проход от наваленных как попало изрубленных сёдзи с колышущейся на сквозняке рисовой бумагой. Казалось, что сквозь замок на невероятной скорости пронеслась сама смерть, собирая свой страшный урожай. Причем не одинокая смерть с косой, а здоровенная смертекосилка.

Осмотрев пару расположенных рядом комнат и найдя в них одни только обезображенные трупы, Дзатаки несся теперь на половину, где жили его близкие: жена Садзуко, их годовалый сын Содзо, наложницы Симако и Хана, а также жена сына Хина и маленькая Тсукайко, к которой он в последнее время так привязался. Летя впереди всех, он ворвался в коридор, за которым находилась анфилада комнат, занимаемых семьей, и застонал, найдя на пороге изуродованные трупы охраны и обезглавленных служанок, которых он узнал только по залитым кровью кимоно.

– Кто мог сделать такое?! Кто?!

Дзатаки затравленно глядел по сторонам, надеясь отыскать виновного, отыскать кого-то, кто сумел бы ответить на его вопросы, объяснить: что теперь делать? Как жить?

– Необходимо осмотреть все комнаты, – вмешался в поток его мыслей Ал. – Мы остались живы, быть может, еще кто-нибудь жив.

Они прошли в комнату, принадлежащую Садзуко и ее девушкам. На пороге лежала изрубленная в мясо невестка, ее правая рука была странным образом согнута в локте, на месте перелома торчала кость, на шее темнел след от меча. Когда Хаято бросился к жене и попытался поднять ее на руки, голова Хины запрокинулась и с хрустом отвалилась, повиснув на лоскутке кожи. От неожиданности Хаято выпустил из рук тело любимой и, сам сомлев, осел на окровавленный пол.

Понимая, каково будет мужику очнуться рядом с обезглавленным трупом своей законной супруги, Ал волоком вытащил Хаято в коридор, подальше от покойницы, похлопал его по щекам и, когда Хаято пришел в чувство, насильно влил ему в рот немного вина из своей фляги.

Они обошли всю комнату, останавливаясь рядом со служанками с вывалившимися из животов кишками, отрубленными руками, а то и вовсе, что уж совсем странно, с отверченными ногами, и, убедившись, что здесь нет живых, продолжили страшный осмотр помещений.

В следующей комнате валялось еще несколько самураев и женщин – все мертвые.

– Но такого не бывает! – Лицо Ала вновь сделалось зеленым. – Всегда кто-то остается в живых. Должно быть, мы просто плохо ищем.

– В комнатах нет детей, – наконец нашелся одуревший от увиденного Хаято. – Нет моего младшего брата и пленницы синоби.

При упоминании о синоби Ал вздрогнул и посмотрел на Дзатаки. Но тот не пожелал дать каких-либо объяснений.

– Возможно, они забрали малышей с собой, – предположил Хаято. – Детей и Садзуко-сан.

Их одежда и сандалии были изгажены кровью, но обнаженные мечи все еще оставались чистыми и посверкивали серебром. Больше всего их настораживало, что среди мертвецов не было ни одного чужого лица. Должно быть, они слишком долго сидели в сокровищнице – так долго, что неведомые враги успели не только вырезать всех людей, находящихся в замке, но и убрать трупы своих воинов.

Когда все трое выбрались, наконец, на воздух, солнце уже клонилось к закату. Ал, которого давно уже тянуло блевать, мечтал только об одном – глотнуть свежего воздуха. Но во дворе все еще стояла привычная духота, перемешанная с запахом свежей крови. Крови здесь было едва ли не больше, чем им уже довелось увидеть в замке. Повсюду валялись трупы воинов клана Токугава.

Не желая до поры до времени давать волю своим чувствам, Дзатаки больше не вглядывался в лица своих людей. Теперь он смотрел на ворота, не отдавая себе отчета в том, что же его в них так заинтересовало. На первый взгляд ворота были самыми обыкновенными, такими же, какими он видел их с тех пор, как, оказавшись в теле брата Иэясу, впервые приехал в «свое» родовое гнездо. Но сегодня ворота казались странными. Пожалуй, более странными, чем весь замок с мертвецами. Потому что они были целыми!

Никто не таранил ворота замка, никто не рубил их мечами. Ворота были открыты, как и должны были быть открыты, согласно правилам охраны замка. Но если бы на замок напали, стражники, без сомнения, успели бы запереться. Дзатаки отлично знал свою охрану и понимал, что, если бы они заметили, что с внешней стороны к замку приближается отряд или даже толпа ронинов, они закрыли бы ворота из чистой предосторожности.

Дело в том, что дорога от ворот лежала как ровно расстеленное длинное полотнище. Стражники всегда заблаговременно знали, когда из соседних деревень в их сторону направлялись люди, потому что спрятаться на дороге к замку Дзатаки было нереально. Не увидеть же толпу или войско они могли в двух случаях: первое – если охрана была предательски перебита; второе – если никаких врагов не было.

Но если не было внешних врагов, значит враги каким-то образом пробрались в сам замок. Значит, были хитрые враги, или же мятеж устроили собственные самураи, подкупленные и перешедшие на сторону врага. Свои бились против своих. Вот поэтому-то в замке нет и не может быть незнакомых рож.

Дзатаки поглядел на Ала, догадываясь, что тот думает о чем-то подобном. Теперь следовало понять, кто нанял этих предателей, чтобы уничтожить Дзатаки и его семью.

Глава 31

Несколькими часами ранее

Когда за заботливым доктором Кобояси закрылась дверь, Иэёси-сан вскочил и, стараясь не производить лишнего шума, оделся. Теперь он знал точно: «ветер» получил свою дозу зелья и теперь может в любой момент сбросить цепи и начать убивать. Что «ветер», если надо, обойдется и без оружия, ему не стоило объяснять дополнительно. «Ветру» наплевать на все, его существо алчет выполнить приказ, а значит, уже скоро, быть может, прямо сейчас начнется страшный танец кружащегося цунами, и исчадье ямабуси примется уничтожать все вокруг себя.

Следовало бежать, как можно шустрее бежать из замка, который вскоре сделается замком мертвецов. Бежать! Но как? Дежурившие на воротах самураи явно получили приказ не выпускать его с охраняемой территории.

Иэёси-сан задумался, прислушиваясь к звукам в коридоре. Впрочем, пока еще это были самые обыкновенные звуки: мелко семенили по своим делам служанки, тихо переговаривались о своем дежурные самураи.

«Бежать не получится, – с тоской подумал Иэёси-сан. – Но если не бежать, то, может, по крайней мере, удастся спрятаться».

Во дворе он видел колодец, в котором сумасшедший «ветер» вряд ли его обнаружит. Но кто позволит глупому старому сторожу, находящемуся в гостях у даймё, вдруг посреди бела дня ни с того ни с сего сигануть в колодец? Его тут же вытащат, и «ветер» равнодушно отрубит его глупую голову, чтобы нестись дальше, творя свой невероятный танец. Нет, колодец определенно отпадал.

Иэёси-сан бесшумно отодвинул дверь и, оглядевшись, вышел в коридор замка. Пока еще все было на местах, все как всегда. Тишина, порядок и никакого «ветра».

Впрочем, такое положение дел ни в коей мере не успокоило старого Иэёси. Стараясь смотреть себе под ноги, как человек, занятый какой-то важной мыслью, он прошел мимо скучающих на постах самураев и, спустившись по лестнице, оказался во дворе. Куда дальше? Все-таки попробовать нырнуть в спасительный колодец? Но как долго он сумеет просидеть там? Да и где гарантия, что обнаруживший его на дне «ветер» не метнет сверху нож?

Иэёси-сан обошел колодец и, войдя в помещение бани, чуть не споткнулся о мывшую пол служанку. Иэёси-сан пробормотал какие-то извинения, быстро оглядывая помещение. Здесь тоже не было никакой возможности спрятаться. Тогда куда?

Иэёси-сан беспомощно огляделся и тут приметил небольшой флигелек, отведенный под зверинец. Идея была не бог весть какая хорошая, но в отсутствие другой... Он сделал несколько шагов в сторону зверинца, раздумывая на ходу, что именно должен сказать дежурному самураю, чтобы тот впустил его внутрь, когда во двор вместе с двумя детьми и кормилицей вышла госпожа Садзуко.

Поняв, что это его единственный шанс, Иэёси-сан вежливо поклонился госпоже Токугаве и, присев рядом с хорошенькой девочкой, которую держала за руку кормилица, начал разговаривать с ней так, словно беседовал со взрослой девушкой и по меньшей мере принцессой. Все были очарованы изяществом шутки, в то время как малышка отвечала с серьезным выражением лица, иногда морща свой хорошенький носик и обращаясь за советом к госпоже Садзуко.

Немного поболтав с детьми, Иэёси-сан предложил всей компании пройти вместе в зверинец, чтобы посмотреть там зверей и поиграть в прохладе, будто бы они находятся в глухом лесу, где в своих берлогах спят медведи, а среди кустов прячутся юркие лисы и волки. Идея понравилась, и всей компанией они отправились за Иэёси-сан, несущим перед собой на вытянутых руках, точно знамя, девочку.

Войдя в помещение зверинца, Иэёси-сан первым делом убедился в том, что достаточно плотная, надежная дверь может запираться и изнутри, пропустил вперед себя женщин и детей и, подойдя вплотную к охраннику, велел ему немедленно доложить, если кто-то станет спрашивать его или госпожу. После чего ткнул ничего не подозревающего охранника в сонную артерию на шее и, когда тот потерял сознание, осторожно, чтобы не шуметь, усадил его, прислонив спиной к стене.

Компания в зверинце ничего не заметила. Иэёси-сан мысленно вознес краткую молитву Будде и его бодхисатвам, после чего закрыл тяжелую дверь, щелкнув для верности засовом. С этого момента ему были безразличны вопросы и жалобы его невольных заложников. Превратившись в слух, он привалился к двери, слушая звуки стремительно разворачивающихся в замке событий и всем своим существом внимая неслышной мелодии, под которую танцевал свой смертоносный танец «ветер».

Глава 32

«Ветер»

Когда с гор приходит «ветер», «ветер», воспитанный таинственными ямабуси, можно сказать со всей определенностью, что тем, по чьи души он явился, ничего хорошего уже не светит. Потому как «ветер» не умеет думать, чувствовать, сострадать. «Ветер» танцует – и этим все сказано!

Никто не знает, осознает ли «ветер», что он живой, что у него есть иные потребности, нежели танцевать. «Ветер» не нуждается в любви и дружбе, не зачинает и не порождает себе подобных. У «ветра» нет и не может быть семьи и дома, его не интересуют деньги и вкусная еда. «Ветер» не пытается произвести на кого-либо впечатление и никогда не стремится добыть что-либо лично для себя. Он уже достиг всего на этой земле и, пережив ее патриархальные устои, пережив самого себя, сделался тем, кто он есть, – безумным богом, или «ветром».

Лучший из воинов, само воплощение битвы, «ветер» коротает жизнь в какой-нибудь продуваемой со всех сторон пещере, прикованный цепями к холодному камню, или запертым в клетке. О чем думает он, лучший из лучших, непревзойденный и непонятный убийца, чьим именем в деревнях пугают детей? Да скорее всего, ни о чем. «Ветер» лишен мыслей, ему не приходится бороться с голосами в голове, вопросами и ответами, мешающими другим людям спать. В своей голове или душе «ветер» никогда не разговаривает с отсутствующими людьми, представляя, будто они рядом, споря, оправдываясь, доказывая или купаясь в лучах любви и нежности, как обычно поступают все остальные люди. Ветер не может любить, и это доказано.

Голова «ветра» пуста, точно пещера, в которой не живут горные духи, его сердце умерло для любви и привязанности, дух же знает лишь одно счастливое время – время, когда «ветер» может танцевать, как умеет танцевать только он, «ветер». Только об одном грезит в своем вынужденном одиночестве «ветер» – он грезит о танце. Танце, который начнет танцевать после того, как ему поднесут чашу с волшебным напитком.

Впрочем, это глупые суеверия. Суть жизни «ветра» – танец, и танцевать он может без всяких там наркотиков. Поэтому «желанный яд», как прозвали его синоби, не стимул к началу страшного танца, не его прелюдия, а скорее поводок, благодаря которому изначально вольный и прекрасный «ветер» вынужден приползать к своим хозяевам. Если бы «ветер» мог осознать свою зависимость, он танцевал бы до тех пор, пока его кровь не изменилась бы настолько, что сама мысль о «желанном яде» перестала бы существовать.

Но тогда, возможно, перестал бы существовать человеческий род. Потому что бесконечно долго может танцевать вольный «ветер», а для танца ему необходимы простор и чистый горный воздух, какого днем с огнем не отыщешь в душных замках и скучных деревнях, нет его в шатрах полководцев и тем более в казармах вонючей солдатни. Оттого танцующий «ветер» и вынужден освобождать для себя все больше и больше пространства, оттого и проливает он кровь глупых, лезущих на рожон человечков, не понимающих красоты и величия пляски «ветра», не способных по достоинству оценить его откровения.

Хитрецы ямабуси, ловцы или воспитатели «ветра», не говорят о нем синоби больше того, что те должны знать, иначе глупые в своих мелочных расчетах синоби попытаются завладеть «ветром» и погубят и себя, и живущих в безмятежности людишек.

Сами же синоби способны только различать «лунный» и «солнечный ветер». Все, что они успели узнать о «ветре», это то, что «солнечный ветер», как правило, мужчина, которого с трудом сдерживают даже железные цепи, который бьется и пытается вырваться на свободу днем и ночью и может запросто прикончить даже принесших ему «желанный яд». Существо крайне опасное во всех отношениях. «Лунный ветер» чаще женщина. «Лунный ветер» отличается от «солнечного» тем, что, как правило, молча лежит в своем углу, редко пытаясь сорвать с себя цепи, и не безумствует, пытаясь уничтожить собственных кормильцев.

«Лунный ветер» может выглядеть больным или усталым, может показаться, что он умер или, потеряв сознание, находится далеко от места, в котором лежит его прикованное к земле тело. Оттого «лунный ветер» иногда называют «ветром мертвых». Но это не совсем правильно. Не знают синоби, что «лунный ветер», по сути, не менее опасен, нежели «солнечный», потому как, в отличие от «солнечного ветра», «лунный» сохраняет частички сознания и в то время, когда его земная оболочка лежит без движения и признаков жизни. «Лунный ветер» не спит, а танцует. «Лунный ветер» постоянно танцует внутри себя и иногда танцует в своем теле.

При этом «лунный ветер», в отличие от «солнечного», способен самостоятельно решать, кого следует прикончить, а кого оставить в живых. Движения «лунного ветра» неуловимы, так что окружающие не успевают отслеживать его стремительные пируэты и отбивать удары. Глупыми куклами для тренировки выглядят самые сильные и опытные воины, когда рядом с ними танцует «ветер». Собственно, люди и узнали о смертоносном танце «ветра» именно потому, что после его выступления кто-то умудрялся оставаться живым и невредимым, в то время как вокруг него собирала свой урожай смерть.

Отсюда верная примета: если после танца «ветра» остаются свидетели, значит танцевал «лунный ветер». И дельная рекомендация: если «ветер» оставил кого-то в живых, лучшее, что можно сделать, это немедленно казнить уцелевшего, потому как «лунный ветер» не будет оставлять человека в живых просто так. Это либо помогающий «ветру» агент синоби, либо тот, кого в ближайшее время завербуют.

Глава 33

Рождение Амакусы Сиро

Дзёте Омиро заявился домой раньше обычного, так что заметившая его первой Марико только руками всплеснула, сзывая служанок, чтобы спешно готовить мужу ванну и ужин. К слову, готовить ужин должны были не служанки, а повар, служивший в доме самурая Дзёте, но тот как раз ушел на рынок.

От Марико не укрылось, что ее супруг одет в совершенно новое форменное кимоно с пятью гербами сюзерена в виде косых крестов святого Анудурея, заключенных в круг. Это было странно, ведь самураи никогда не носили с собой денег, а значит, Дзёте нипочем не мог купить кимоно. Впрочем, почему же нет? Он мог взять обновку в лавке, с тем чтобы лавочник позже прислал приказчика за деньгами. Но зачем?

Марико прикусила губку. Лишние траты никак не входили в ее планы. Впрочем, это не главное, следовало догадаться, для чего муженьку понадобилось новое кимоно. Если он испортил старое, отчего было не послать оруженосца домой за сменой? Все это было очень странным.

Помогающий на огороде старик подскочил к хозяину и, с поклоном приняв у него повод, повел коня шагом. За стариком можно было не доглядывать, он делал все как надо, а не как это делают молодые и неопытные вакато, которым нет дела до хозяйского добра. Впрочем, у них с Дзёте было всего-то два самурая: второго он нанял сразу же после вступления в новую должность.

Легко спрыгнув из седла, Дзёте подошел к Марико, но, вместо того чтобы вежливо поклониться, как это было принято в обращении с супругой, вдруг порывисто сжал ее в объятиях, так что кости затрещали. Какое-то время они стояли молча. Наконец муж отпустил почти задохнувшуюся Марико и, взяв ее за рукав, повел за собой в дом.

Она пыталась еще верещать что-то о ванне и скором ужине, но муж приложил палец к ее губам, и говорливая Марико поняла, что пришло время молчать и слушать. Вообще, такое поведение мужа наталкивало на самые разнообразные мысли, например на то, что пришел конец света, потому как, если он, воплощенный северный медведь с Хоккайдо, вдруг хочет говорить, а не молча выслушивает женину болтовню, стало быть, скажет что-то по-настоящему важное.

Они прошли в комнату, и Дзёте первым делом задвинул дверь, показывая в сторону лежащих на полу кожаных подушек. Марико покорно села на колени, сложив руки в позе покорности и внимания и ожидая, что же будет дальше.

Дзёте никак не мог начать; кряхтя и устраиваясь удобнее, он ворочался на своей подушке, точно медведь в берлоге, так что Марико догадалась: то, о чем он желает переговорить с ней, не только тайна, но еще и тайна неприятная, и, скорее всего, стыдная. Чего больше всего на свете боялся ее муж, она знала доподлинно: он боялся и обычно всячески избегал любых объяснений, разговоров, боялся высказывать свое мнение. Прямому и честному, ему было проще действовать, нежели рассуждать о том, как следует сделать и почему нужно обязательно сделать.

В обычной жизни он предпочитал слушать болтовню неугомонной Марико, даже разрешал бранить себя за нерадивость и неспособность с должной быстротой отражать удары во время тренировочного боя, нежели вступать с ней в спор. Теперь же произошло нечто из ряда вон выходящее, что-то такое, из-за чего ее неразговорчивый муженек был вынужден не просто говорить, а проявлять в этом деле инициативу.

– Марико-сан... – Дзёте встряхнул головой, собираясь с мыслями. – Марико, мой отец... – Он поперхнулся, порывисто схватился за горло, морщась, сглотнул. – Мой отец предал своего господина, и тот велел ему совершить сэппуку.

Он выдержал взгляд жены, не отводя глаз, и продолжил:

– Моя мать не вытерпела позора и тоже совершила самоубийство, последовав за мужем.

Марико прикрыла рот ладонью. За домом послышались детские голоса – должно быть, Сиро играл с соседскими ребятишками в войну. В голове мелькнула мысль: «Но что же теперь будет с нами? Со мной, с малышом Сиро? Шесть лет – и вся жизнь...» Но Марико не позволила себе раздумывать слишком долго. Все равно, если Дзёте принял решение уйти из жизни всей семьей, ей придется подчиниться, и сделать это следует с достоинством истинного самурая, дочки хатамото самого Токугавы-но Иэясу.

Приняв решение умереть, Марико вздохнула с облегчением и улыбнулась мужу. Должно быть, он прочел ее мысли, потому что бессильно улыбнулся в ответ.

– Моя мама выполнила свой долг с честью: пришло письмо с подтверждением, что она была спокойной и уверенной до самого конца. И теперь их души уже несколько дней как в пути. Нам же не придется исполнить свой долг, так как наш сюзерен потребовал от меня только отречения от отца-предателя. И сегодня я подтвердил, что не желаю иметь ничего общего с ним и родом Дзёте, после чего наш сюзерен, благородный правитель Нагасаки Терадзава-сан, дал мне – всем нам – другую фамилию, велев оповестить по войску, что сегодня умер Дзёте Омиро, умерла Дзёте Марико, умер Дзёте Сиро и родились новые люди, новая семья.

Он наморщил лоб, мучительно вспоминая что-то. Не вспомнил, полез за пояс и, вытащив оттуда свиток, прочитал:

– «Сегодня родились Амакуса Омиро, Амакуса Марико и Амакуса Сиро». Амакуса – так называется деревенька на острове с таким же названием. Деревню господин жалует нам как знак признания верности и преданности клану Терадзава, после чего я перехожу на хозяйственную службу в один из его замков, что на границе с Симабарой. Я буду работать на складе боеприпасов. Это почетная должность. – Он снова опустил голову. – Напиши отцу, что теперь мы будем носить другую, более достойную фамилию и сообщи наш новый адрес. Господин хочет, чтобы мы двинулись в путь завтра, самое позднее – в конце недели.

«Амакуса Сиро – будущий предводитель восстания христиан в Симабаре. А мы и едем в эту самую Симабару. Не этого ли мальчика все время искал мой отец?» – подумала Марико, и эта мысль обожгла ей сердце.

Однажды она подслушала, как отец говорил маме, что очень скоро, буквально в тридцать седьмом году, произойдет война, предводителем которой выступит юный вождь по имени Амакуса Сиро. Отец говорил, что пересмотрел реестры всех самурайских родов в Нагасаки и Симабаре, но никакого Амакуса Сиро там не было. Теперь понятно, почему не было. Потому что Амакуса Сиро появился только теперь. Только что...

А что, если ее приемный сын, ее Амакуса Сиро, и есть тот самый воин, которого боится даже отец?!

Марико прикусила нижнюю губку и как ни в чем не бывало, весело улыбнувшись мужу, побежала поторопить служанок. «Амакуса Сиро, Амакуса Сиро», – стучалось в ее разгоряченном мозгу.

Откуда отец мог знать о том, что где-то живет такой мальчик? Откуда он вообще обычно знал вещи, о которых не могли знать простые люди? Когда начнется война, герою Амакусе Сиро должно быть шестнадцать лет, значит, сейчас... Марико быстро подсчитала и чуть не упала в обморок. Тому Амакусе Сиро, который окажется сильнее сильных, которому будут подчиняться лесные звери и птицы, который будет (опять же, по словам отца) ходить по воде яко посуху, сейчас должно быть шесть лет. И ее ненаглядному Сиро, ее первому другу-приятелю, сейчас шесть!

Если она выполнит желание мужа и сообщит отцу о своей новой фамилии и месте жительства, о том, что у Дзёте еще до брака с ней был незаконнорожденный сын по имени Сиро, отец без труда сообразит, что это тот самый Амакуса Сиро, и явится за головой ребенка.

– Не бывать же этому! – топнула ногой Марико и по-мужски плюнула на землю. – Никогда не бывать! Никто не тронет сына Дзёте, то есть теперь нужно говорить – сына Амакусы. Моего сына. И даже если сюда явится мой родной отец, если он придет и потребует голову Сиро, я скорее заберу его голову, чем позволю убить малыша. Я никогда не напишу отцу письмо, и он не найдет нас в новых землях, под новыми именами. Лучше я потеряю связь с родным домом, с отцом и матерью, чем предам моего мужа и сына!

И еще одна мысль грела непутевую головку Марико: если ей не будет дано родить сына, способного прославить род ее мужа, она воспитает великого героя, которого уже сейчас боится даже ее родной отец! Она воспитает воина Амакуса Сиро, и он еще покажет себя!