Name: 49 ночей в салоне «Камелия»
Author: Сури Ко
ISBN: 978-5-17-173879-2

Ко Сури
49 ночей в салоне «Камелия»

Восемь человек, у каждого своя боль и своя книга жизни, собираются в таинственном салоне на острове, чтобы за сорок девять ночей пережить заново главные мгновения, плакать, смеяться и постепенно осознать, что их судьбы переплетены в узор, который не разрушить даже смертью.

Где-то между миром живых и мертвых на уединенном острове стоит салон «Камелия». Туда прибывают те, кому нужен последний приют перед окончательным уходом. Хозяйка салона и загадочный библиотекарь предлагают каждому гостю прочесть его собственную книгу жизни, чтобы заново пережить самые важные мгновения.

Восемь незнакомцев с трагическими судьбами проводят в салоне сорок девять ночей. Им предстоит вместе плакать и смеяться, слушать музыку и рассказывать друг другу сокровенное, постепенно понимая, что их встречи не случайны. Их жизни переплетены узами, которые сильнее смерти.

Camellia Salon

Originally published by Clayhouse Inc.

Russian Translation Copyright

Russian edition is published by arrangement with Clayhouse Inc. through BC Agency, Seoul

* * *

«Будь добр, ибо каждый, кого ты встречаешь, ведет внутри битву, о тяжести которой ты не догадываешься».

Платон

Гулять.

Это однажды сказал мне мой русский друг. Чтобы без труда пережить долгую зиму, нужно гулять, подставляя лицо солнцу. Так, может, прогуляемся вместе? Я написала этот роман, тихо протягивая вам руку. Я собрала здесь согревающие душу истории, словно лучи солнечного света, чтобы тот, кто сейчас переживает зиму в душе, не оставался одиноким. Дорогие российские читатели, давайте вместе отправимся на прогулку в салон «Камелия»?

Спасибо.

С сердцем, полным солнца, согревающего зимой,

ваша Ко Сури

Пролог

Ночь.

С неба падают снежинки. Одна за другой они опускаются на ночной лес, море, крыши и окна, из которых струится теплый свет. Снег, словно одеяло, укрыл остров Тонбэк^[1]. Море в белой вуали кажется безмолвным, мертвым. Над водной гладью взошла огромная полная луна. Снегопад усилился, в воздух поднялся вихрь, а алая луна проливала свой свет на темное море. Мяу. На окно запрыгнул черный кот.

– Вот и пошел первый снег, – сказал Чжи Вону и закрыл книгу в руках.

На нем была темно-зеленая водолазка, а черные волосы были аккуратно уложены. В окне отражалось бледное, почти болезненное лицо с пристальным и строгим взглядом, словно он изучал нечто очень важное. Вдруг за его спиной появился еще один силуэт с едва заметной полуулыбкой, выдававшей легкое любопытство. Это была Ё Сунджа: она перебирала музыкальные пластинки в книжном шкафу и обернулась на слова Чжи Вону. На ней была изящная кремовая шелковая блузка, а на талии была повязана алая шаль.

– Видно луну? – поправив круглые очки, спросила она.

– Да, полнолуние, причем красное, – ответил юноша.

Сунджа поспешила к окну.

– Какая красота!

– А вас не пугает красная луна? – поинтересовался Вону.

– Напротив, именно этот оттенок делает ее очаровательной. Представь, если бы я надела ожерелье из таких крупных рубинов, то выглядела бы на десять лет моложе!

– Вы и так прекрасны.

– Спасибо, но, увы, молодость давно прошла, так что мне остается лишь довольствоваться тем, что имею. К тому же это первая за пятьдесят лет красная луна, и, по поверьям, это означает прибытие особых гостей. Надо подготовиться заранее.

– Конечно, мадам.

Пушистые хлопья снега становились все крупнее, метель усиливалась, но, несмотря на это, луна не потеряла своего величия и не поблекла, а лишь ярче засияла красным.

– А о чем ты думаешь, когда смотришь на луну? – спросила Сунджа.

– Хм-м... что это просто луна? – ответил Вону вопросом на вопрос.

– Ну же, включи воображение хоть чуть-чуть.

– Думаю, что это спутник Земли, который виден только ночью.

В ответ Сунджа расхохоталась.

– Слушай, а видел ли ты когда-нибудь новорожденного ребенка? – спросила она.

– Нет, ни разу.

– Так вот, у младенцев лица похожи на эту луну. Новорожденный приходит в мир, крича и всеми силами хватая ртом воздух, напрягая покрасневшее от усилий крошечное тело, отчаянно стремясь вдохнуть жизнь, разогнать кровь по венам и пролить первые слезы. Именно так появляются на свет люди. Разве это не чудо природы? Разве это не прекрасно?

– Получается, человек рождается таким же красным?

– Верно, поэтому я так люблю картины Марка Шагала. Есть мнение, что с годами человеку становится близок красный цвет, и это чистая правда. Стоит взглянуть на такую картину – и сразу чувствуешь себя счастливым.

Взгляд женщины упал на висящую на стене картину Шагала «День рождения»^[2].

– Знаешь, Вону, ты ведь тоже сильно плакал, когда родился.

– Думаете?

– А ты сомневаешься?

– Не то чтобы сомневаюсь, просто не помню этого, – отозвался он. – Люди обычно помнят себя примерно с четырех лет, и только с возрастом воспоминания постепенно обретают четкость. А я привык доверять лишь тому, что помню сам.

– То, чему ты веришь, основано исключительно на фактах, – пояснила Сунджа. – Настоящая же память гораздо глубже. Скорее, это способность представить реальность заново.

– А как можно представить истину? – Вону не совсем понимал, что имеет в виду женщина.

Она мягко приложила ладонь к груди и, устремив глубокий взгляд, полный мудрости, прямо на собеседника, ответила:

– Открой свое сердце, Вону. Постарайся почувствовать происходящее так, будто проживаешь его снова. Представь, что ты тот самый ребенок, ощущающий жизнь каждой клеточкой тела. Почувствуй истинного себя, – мягко сказала Сунджа.

– Хорошо, мадам, я постараюсь. Наша библиотека уже готова принимать гостей: я навел идеальный порядок.

Юноша вежливо улыбнулся, то и дело перебирая в руках цепочку карманных часов. Этот жест был частью его безупречного этикета, столь необходимого идеальному хранителю книг. Его поведение подчинялось неумолимым правилам точности, методичности и постоянства, подобно движущимся стрелкам секундомера. Внешне он выглядел сдержанным и неприступным, а внутри скрывал одиночество и пустоту. Что же таилось в глубине его души, куда никто не мог заглянуть? Сунджа подозревала, что там он прятал от посторонних глаз боль, отчего ей хотелось позаботиться о нем, уделить ему особое внимание.

– А ты не меняешься. Все такой же... лишенный человеческих эмоций.

– В конце концов, я и правда уже не человек, мадам, – выпалил Вону и взглянул на карманные часы, время на которых остановилось на отметке 20:20.

«Неужели скоро начнется?» – подумал он.

Внезапно дверь широко распахнулась, пропуская внутрь спешащую Ю Ису. Она смахнула красный капюшон, припорошив прихожую снегом. Растрепанные волосы добавляли ее появлению еще большего хаоса.

Увидев устроенный ей беспорядок, Ису отступила назад, и ее юбка в клетку задорно взметнулась.

– Эй, надо же сначала снег стряхнуть, а потом уже входить! – раздался из-за спины девушки громкий низкий голос.

В дверном проеме показался крупный мужчина, который напоминал белого медведя. Его звали Ма Дуёль. Тяжело ступая, он столкнулся с Ису, осыпал весь пол снегом и едва ли не поскользнулся. Как только он увидел Сунджу и Вону, его грубое лицо озарила улыбка.

– Наконец-то пошел первый снег! – воскликнул мужчина.

– С холма выглядит еще красивее, скажи? А еще сегодня невероятно красная луна, прям как какой-то цветок! Удивительно! – сказала Ису.

– Девчонка эта словно щенок, выпущенный в снежное поле. Гонялся за ней целый день, совсем выдохся. Зато первый снег просто замечательный – романтика, да и только. Чувствую, нас всех ждут перемены к лучшему, – добавил он.

С их появлением атмосфера в салоне стала живой и веселой.

– Раз уж пошел первый снег, совсем скоро будем украшать все к Рождеству, – поддержала разговор Сунджа. – Дуёль, а что там с маяком?

– Мадам, я включил его, чтобы гости могли с легкостью добраться, и все тщательно проверил, – ответил тот.

– Так, получается, это ваш первый визит на остров Тонбэк, Ису? – внезапно обратилась к девушке Сунджа.

– Да, мадам. Мне очень интересно, кто приедет в этом году. Так волнительно, – призналась она.

Хозяйка салона развернулась и направилась в центр гостиной. К ней подошел черный кот и посмотрел на хозяйку ярко-желтыми глазами.

– Привет, Бари! – ласково поздоровалась она со своим питомцем.

Большой овальный стол окружали горшки с камелиями, мушмулой^[3] и пуансеттией^[4], мягкие кресла и зеленый диван. Он стоял посреди комнаты, заполненной книжными стеллажами, доверху уставленными книгами и музыкальными пластинками. Рядом с ним располагался антикварный граммофон, напротив – старинное пианино, подобное старому дереву, выросшему прямо у окна. На противоположной стороне размещалась барная стойка с современной кофемашиной и набором винтажных чайничков и чашечек. Пространство пропиталось ароматом книг и дерева, что придавало ему особую утонченность. На стенах вдоль коридора висели картины из личной коллекции Сунджи, а светильники самых разнообразных размеров и форм излучали мягкий свет, который придавал гостиной нотку романтики.

– В салоне «Камелия» наконец-то пошел первый снег, – начала говорить хозяйка, стоя на персидском ковре под сверкающей люстрой. – Нам важно сделать все возможное, чтобы пребывание гостей было комфортным, и подарить им самое теплое зимнее времяпрепровождение. Наш салон открывает свои двери! – торжественно объявила она, глядя на Вону, Дуёля и Ису, которые грелись у потрескивающего камина.

– Мадам, как насчет того, чтобы подбросить еще дров, чтобы стало теплее? – обратился к ней Вону. – И что насчет музыки?

– Думаю, к сегодняшнему вечеру подойдет «Песня расставания» Шопена в исполнении Джо Стаффорда «No Other Love»^[5]. Любопытно, какие встречи ожидают нас после разлуки?..

Чжи Вону нашел нужную пластинку и завел граммофон. Игла коснулась поверхности диска, и из металлического рупора раздалась мелодичная композиция:

Ни одна другая любовь не согреет мое сердце. Я знаю лишь одно – тепло твоих объятий...

Ночь. Из окон салона «Камелия» струился теплый желтый свет. Тихо падая на стекла, крышу, море и лес, снежинки укрыли остров Тонбэк мягким белым полотном. Единственный дом на этом удаленном острове и тот скрылся за белой вуалью. Лишь мерцание маяка на вершине горы указывало дорогу путешественникам и гостям салона «Камелия».

Наконец-то пошел первый снег.

Глава 1
Первый снег

Звезда засияла.

На самой вершине огромной рождественской елки, что украшала центральный холл, ярко светилась большая золотая звезда. Мерцающие гирлянды и разноцветные шары, будто поймав ее свет, осыпали пространство искрами, а мраморный пол и панорамные окна отражали это сияние, озаряя все вокруг мягким, праздничным светом. В зале звучали рождественские мелодии. Зимой универмаг был самым теплым и светлым местом в городе.

– Я не знаю, что выбрать... Как думаете, что лучше взять?

– В декабре, мне кажется, стоит отдать предпочтение более утонченному образу. Насколько помню, в прошлый раз вы выбрали сумку: она была яркой и, я бы даже сказала, экстравагантной, – начала консультант. – Но в Новый год, возможно, именно элегантность раскроет ваше обаяние. Когда все вокруг суетятся, сдержанная классика подчеркнет индивидуальность. Представьте: длинное пальто, красивая сумочка в руке – довольно непринужденно и просто, но в то же время с ноткой аристократического изящества. Будете выглядеть как актриса, полная достоинства и знающая себе цену.

– Тебя зовут Чжина, верно? Мне нравится твой подход к клиентам, – отметила покупательница.

– Благодарю вас.

Перед ВИП-клиентами Чжина играла свою роль безупречно, словно выступала на сцене. Сложенные руки, прямая осанка, едва заметная улыбка на губах. Элегантность рождается из внутреннего спокойствия, спокойствие – из денег, а деньги – из сумок клиентов, которых в декабре было особенно много. Нужно быть обходительной, но не навязчивой.

Лица покупателей в глазах Чжины сияли, как золотые звезды на елке. Недосягаемые, но достойные восхищения. Блистающие, идеальные.

Деньги – это стиль. Деньги – это достоинство.

* * *

Стояло самое обычное утро, ничем не отличающееся от других.

Двадцатипятилетняя Соль Чжина ждала первый поезд у двери 1–1^[6]. Девушка была одета в классическую юбку-карандаш и черное шерстяное пальто ручной работы, на ногах – лакированные лоферы, а волосы аккуратно собраны в пучок. Она напоминала бортпроводницу, идущую на рейс. Но у нее не было одного: той идеальной сумки, которая бы завершила образ.

Черное пальто – единственное в ее гардеробе и оттого лучшее – было брендовым, купленным на сезонной распродаже на накопленные деньги. Такие же были и лоферы. Каждый раз, когда появлялись лишние деньги, Чжина покупала себе что-нибудь дорогое, солидное, но только в темных цветах. Качественная одежда классического черного цвета была для нее своего рода доспехами.

Строгий, чистый черный – самый надежный способ скрыть бедность. Порой он даже выглядел роскошно. Тем не менее ее социальное положение все равно выдавали обувь и сумка, которые никак не скроешь.

Чжина работала в отделе люксовых брендов универмага и каждый день сталкивалась с покупателями, для которых дизайнерская обувь и сумки были чем-то вроде любимых угощений. С вежливой улыбкой, отступив от них на три шага, она наблюдала за их безупречными, до блеска начищенными туфлями, за прямыми, словно невесомыми, плечами. И каждый раз чувствовала, как у нее немеют ступни и ломит плечи, будто она босиком тащит на себе непосильную ношу.

Ей всегда хотелось, чтобы жизнь была легче, чтобы на нее ничего не давило и она могла дышать свободно полной грудью. И тогда она решила: пусть хоть подержанную, но она купит себе сумку люкс. Именно поэтому однажды посреди зимы в юбке вместо брюк, в пальто вместо пуховика и в лоферах вместо кроссовок Чжина пошла искать такую работу, где всегда было бы светло и тепло, где улыбка помогла бы зарабатывать больше и легче: в отель, в свадебный зал, в универмаг. Сначала это была улыбка ради денег, но со временем она просто стала привычкой. Девушка научилась профессионально улыбаться, как настоящая актриса. Так она и оказалась в магазине брендовой одежды.

Зима была холодной и пасмурной.

Утро ничем не отличалось от ночи: все то же черное, глухое небо, ни солнечного лучика, ни проблеска тепла. Было так промозгло, что в тот день Чжина решила разбавить свой строгий образ красным шарфом. Старым, потертым, давно вышедшим из моды, но единственным, с которым она не могла расстаться.

«Оставлю его в ящике в раздевалке», – подумала она, пряча лицо в грубую вязку и поджимая плечи. С той стороны платформы на нее глядела мозаика: простое изображение солнца на потускневшей кафельной стене.

В центре старая табличка гласила: Янми. Край, где светит солнце.

– Да уж... ну и красотища... – Сказанные под нос холодные слова вылетели из ее рта паром.

Янмидон – район с громким именем и горькой реальностью. «Край, где светит солнце». На деле же это была окраина, в которой почти не осталось жителей. Сюда стекались люди, надеясь найти кусочек весеннего тепла в зимней жизни. Но Чжина всем сердцем ненавидела этот район: он был полон теней, чужих измученных жизней. Казалось, что это просто насмешка: как можно дать такое светлое имя столь темному месту? Девушка обхватила себя руками, стараясь удержать тепло и согреться. Было очень холодно. Так холодно, что... что ей просто хотелось умереть.

* * *

Пятидесятитрехлетняя Пак Покхи сидела на скамейке у двери 1–2.

На ней был поношенный стеганый пуховик с синими цветочками и дешевая вязаная шапка, к груди она прижимала потрепанный временем рюкзак.

– Ну и мороз... просто ужас.

Вообще, в последнее время Покхи все чаще разговаривала сама с собой, а ее самочувствие стремительно ухудшалось: проще было перечислить болезни, которых у нее не было. Зимой все ломило, тянуло, ныло и жгло, особенно суставы. Лед, которым покрылись скамейки, впивался в кости, как иглы, пробирая до самого нутра. Покхи протерла лицо потрескавшимися ладонями, шершавыми и грубыми, как наждачная бумага.

От нее пахло старостью и затхлостью. Прожив больше пятидесяти лет, женщина чувствовала, что ее тело постепенно усыхает: от нее оставалась одна оболочка. Она была уверена, что медленно увядает.

Всю жизнь Покхи только и делала, что подметала, вытирала, убирала. Пока была помоложе, перебивалась работой на кухнях, переходя из одного заведения в другое, а с тех пор, как устроилась в клининговую фирму, – мыла подъезды, залы, учреждения. В общем, куда отправят, там и убирала. И хоть Покхи была самой обычной уборщицей, сама она считала, что ее призвание – делать этот мир красивее и чище. Но красота – это то, что блестит, выделяется и выглядит дорогим, а Покхи совершенно не подходила под это описание, поэтому неустанно натирала до блеска свою рабочую форму, стремясь хоть как-то соответствовать призванию.

Работа по украшению мира была неблагодарной и сложной: тебе нельзя попадаться на глаза, но плод твоего труда должен быть виден всюду. Со временем Покхи нашла идеальную схему, как оставаться незаметной для окружающих.

Она чувствовала себя чем-то вроде прозрачного плинтуса у стены в каком-нибудь огромном здании. Работала как свежий шов силикона между плитками в туалете: аккуратно, незаметно, надежно; всегда двигалась быстро, не издавая ни звука. Женщина старалась избегать контакта с людьми, да, впрочем, они и сами не обращали на нее никакого внимания и проходили мимо, словно ее и вовсе не было. Одни, завидев ее с мешком мусора, спешно обходили стороной, другие же, наоборот, не раздумывая, бросали еще и свой мусор, будто она держала его в руках как раз для этого.

Когда полы пачкались, она мыла их снова и снова. Покхи неустанно отмывала каждый угол, каждую щель, чтобы поддерживать красоту вокруг, но тем не менее каждый раз искала место, где бы присесть хоть на минуту, чтобы перевести дух. Хоть окружающим до нее не было дела, развешанные по углам камеры наблюдения следили за ней пристальнее, чем кто-либо другой. И чем больше было людей вокруг, тем сильнее ощущался этот давящий взгляд: казалось, она сама не человек, а поднадзорный объект.

Пульсирующая боль в ногах с каждым днем усиливалась, поэтому она судорожно искала глазами те редкие уголки, где можно было бы хоть ненадолго присесть. Как правило, они были мрачными и грязными: кладовка с инвентарем и чистящими средствами для уборки, углы у труб на подземной парковке, затхлый закуток склада. Такие места – без окон, без воздуха – душили. Покхи чувствовала себя тараканом. Иногда, убирая туалетные комнаты, она позволяла себе присесть на край унитаза.

Не видя солнечного света, Покхи постепенно увядала. «Ох, если бы только можно было украсить не только пол и стены, но и свое измученное тело и уставшую душу...» – частенько проскальзывало у нее в голове. Однако на это совсем не было сил.

Покхи была слишком истощена, поэтому ей хотелось только одного: наконец-то позволить себе отдохнуть без страха и напряжения и дышать полной грудью.

* * *

Семидесятипятилетний Ку Чхансу стоял у двери 1–3.

На голове – зимние наушники, руки глубоко в карманах темно-синей куртки, он весь съежился и переминался с ноги на ногу, пытаясь хоть как-то согреться. Но ему было холодно не только из-за мороза: из-за хронического недосыпа у него совершенно не было ни на что сил, и слабость заставляла мерзнуть еще сильнее. Непонятно, то ли из-за старости, то ли из-за постоянного чувства тревоги, но в последнее время он почти не мог спать. Просыпался посреди ночи, ворочался и уже с четырех утра просто лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок, а утром, умывшись, отправлялся на работу.

Чхансу работал охранником в крупном жилом комплексе в отдаленной части города.

«Работать до самой старости – разве это не на благо?» – твердил он про себя.

Однако каким бы благом он ни считал работу, она была изнурительной. Охранная будка размером всего в три квадратных метра летом превращалась в душную печь, а зимой – в морозильник. Год за годом в жаркие дни Чхансу спасался вентилятором, а в холодные – старым обогревателем. Комната отдыха для охранников, расположенная в углу подземной парковки, не имела даже окна, не говоря уже о туалете, а со всех сторон из стен торчал оголенный асбест^[7].

Пытаться вздремнуть там было бессмысленно: стоило прилечь, как с потолка осыпалась побелка, а по животу могла пробежать крыса. Хоть как-то перевести дух можно было только в пункте раздельного сбора мусора. Но и на то, чтобы сходить туда, редко хватало времени. Осенью нужно было убирать листья, зимой – снег, а в праздники – избавляться от гор мусора. Поэтому даже редкие минуты отдыха уходили на уборку. Спокойно пообедать тоже было невозможно: кто-то мог неожиданно заехать на парковку, курьер мог объявиться без предупреждения, или же вдруг мог зазвонить рабочий телефон – все это требовало немедленного отклика. Поэтому Чхансу приносил с собой скромный ланч: простую еду без приправ с резким запахом, то, что можно было быстро и незаметно проглотить. Да и есть мужчина старался украдкой, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Хоть он и занимал должность охранника, большую часть его работы занимала вовсе не охрана, а уборка мусора. В доме на тысячу с лишним квартир с утра до ночи не прекращалась сортировка: раздельный сбор, утилизация крупногабаритных отходов, контроль за выбросом мусора в неположенных местах, уборка пищевых отходов, чистка общих зон, и так по кругу^[8]. Уже к полудню тело болело так сильно, будто все это время его безжалостно избивали. Зимой в тонких хлопчатобумажных перчатках пальцы коченели настолько, что, казалось, они вот-вот расколются, как хрусталь.

В такие дни, как сегодня, когда ветер дул с особой свирепостью, Чхансу чувствовал себя высушенной до хруста рыбой, которая висит на рынке.

С тех пор как он начал работать охранником, у него появилась привычка все время оставаться начеку. Куда бы он ни пошел, казалось, жильцы следили за каждым его действием. Если он ел на рабочем месте, люди жаловались, что пахнет едой. Если сортировал мусор и не успевал ответить на звонок домофона, поднимали шум: «А чем вы вообще там занимаетесь?» Один раз даже пожаловались на то, что он поздоровался недостаточно приветливо. Поэтому он жил в постоянном страхе, ведь даже такие мелочные жалобы рано или поздно могли сложиться в причину для увольнения.

Среди тех, кому он ежедневно кланялся с особым почтением, некоторые определенно его недолюбливали. Обычные жильцы, глава совета жильцов, управляющий, начальник службы управления... Сотни незаметных глаз, вечно наблюдающих за ним. Когда, устав от бесконечных поручений, Чхансу наконец садился в охранной будке, его охватывала непреодолимая дремота, но он не мог позволить себе уснуть, ведь старый охранник, задремавший на посту, – это очередной повод для жалобы. Поэтому, когда ему нужно было взбодриться, он резко вставал и начинал ходить на месте.

Ку Чхансу, вечно уставший, вечно сонный, не знал, что это такое – проснуться отдохнувшим. Он мечтал хотя бы раз в жизни просто выспаться, просто лечь и провалиться в сон без лишних переживаний.

– Поезд прибывает. Пожалуйста, отойдите от края платформы, – раздалось из динамиков.

Соль Чжина, Пак Покхи и Ку Чхансу сели в вагон. Каждый выбрал место у самого края, подальше друг от друга. Когда двери уже закрывались, в дверь 1–4 забежал шестнадцатилетний Ан Чжихо. Мальчик с густыми, взъерошенными волосами и в круглых очках. Поверх темно-синей школьной формы на нем было карамельного цвета пальто. С бесстрастным выражением лица он занял место, сразу же достал CD-плеер и вставил наушники. Чжихо любил зиму, особенно ему нравилось, что поздно светало. Бывало, он искренне надеялся, что утро и вовсе не наступит. Зачастую парень оставался в темном пустом классе и слушал музыку в полном одиночестве.

Он закрыл глаза. В ушах звучали слова его любимой, самой личной песни: «Как маленькая пылинка...»^[9]

Ан Чжихо хотелось исчезнуть.

Насовсем.

Чтобы никто не заметил.

Поезд покинул Янмидон. Ан Чжихо, Соль Чжина, Пак Покхи и Ку Чхансу ехали молча, прикрыв глаза.

Когда состав пересек железнодорожный мост, а за окном стало светать, с неба одна за другой начали падать снежинки: пошел первый снег.

«Друзья, жить тяжело, правда? Но в любом случае мы должны стать счастливыми. В Конституции нашей страны это прямо прописано – статья 10: „Каждый гражданин обладает достоинством и ценностью как человек и имеет право стремиться к счастью“. Поэтому мы должны быть счастливыми. Поэтому любой человек должен стремиться к счастью».

Ан Чжихо смотрел видео с «Ютуба», где серьезным голосом говорил Ан Кваниль. Знаменитый юрист, глава крупной адвокатской фирмы, постоянный гость телеэфиров и по совместительству его отец. Красивый, статный, умный, справедливый. Девять лет назад он потерял любимую жену и с тех пор растил сына один, поэтому люди уважали его – добродетельного и заботливого – и его образ печального, благородного отца-одиночки. В преддверии муниципальных выборов он объявил о выдвижении своей кандидатуры на пост главы округа Янмигу, где тема реконструкции вызывала жаркие споры. Он был сильным и уважаемым кандидатом, многие собирались за него голосовать.

Чем больше Чжихо смотрел на отца, сдержанно улыбающегося и вплетающего в речь легкие шутки, тем больше понимал, что унаследовал от него буквально все: глаза, нос, губы. Когда он улыбался, его глаза становились похожими на полумесяцы, а улыбка была такой ласковой, будто он говорил со своим любимым человеком.

Чжихо выключил видео, а затем перевел телефон в режим полета и убрал его далеко в рюкзак. Ему хотелось полностью отрезать себя от шумного мира.

Как всегда, он пришел первым в пустой класс. Включил старенький CD-плеер, который был ему особенно дорог как память о маме, натянул капюшон и уткнулся лбом в парту.

«Если, как говорит Конституция, человек по своей природе должен стремиться к счастью, то что же тогда счастье?» – задумался Чжихо.

* * *

– Господин Ку! Вы ведь помните, что в декабре нужно продлевать договор? Почему вот так без предупреждения пропадаете где-то? Да на улице пруд пруди стариков, которые с удовольствием займут ваше место. Пора бы уже быть порасторопнее, да и здороваться с жильцами приветливо надо бы! Понимаете, мне поступают жалобы, говорят, вы отпугиваете людей. Улыбайтесь хоть иногда. Будьте, ну... дружелюбнее, что ли, – сделал ему замечание глава охранной фирмы, на которую он много лет работал.

Ку Чхансу вспомнил, что несколько дней назад не заметил, как подъехал председатель комитета дома, и слишком поздно поднял шлагбаум. Тот опустил окно и лениво поманил его пальцем. А потом, не выходя из машины, вывалил на Чхансу, который ему в отцы годится, кучу назидательных и слегка угрожающих слов. Он велел охраннику вручную выписывать пропуска для всех приезжающих в тот день гостей, стоя у въезда на морозе.

Как Чхансу мог так быстро забыть то унижение, если оно случилось совсем недавно?

Декабрь, месяц продления трудового договора, всегда был самым нервным. Чхансу был уже далеко не молод, ему было за семьдесят, кто еще взял бы его на работу в таком возрасте? Ему оставалось лишь работать охранником и терпеть такое к себе отношение. Как и говорил глава фирмы, таких, как он, много. А для Чхансу тот трехмесячный контракт был важнее чувства собственного достоинства. Ведь, если хорошенько подумать, по сравнению со всей жизнью это сущий пустяк. От обиды он сжал зубы.

«Я хочу хоть на день стать просто камнем. Без чувств, без обязанностей», – подумал Чхансу.

Вдруг на него волной накатила дремота. Ему хотелось спать крепким сном, таким же спокойным, как у камня, который лежит нетронутым тысячелетиями.

* * *

Пак Покхи вчера убирала рвоту, разбрызганную на полу универмага. Как назло, прямо рядом с эскалатором, где ходили люди. Что бы ни съел тот человек, запах стоял отвратительный.

Покхи, присев, оттирала пол тряпкой, а прохожие морщились и ускоряли шаг. В тот момент она услышала голос женщины, которая, спускаясь по эскалатору, отчитывала ребенка:

– Вот если будешь плохо учиться, станешь как эта тетя.

– Фу, не хочу!

Покхи обернулась: девочка лет восьми, с живыми, умными глазками, держалась за руку матери.

– Девушка, – обратилась к матери Покхи, подходя к ним с тряпкой, пропитанной рвотой. – Я, знаете ли, в школе была круглой отличницей. Просто мне не повезло в жизни.

– А что значит «не повезло»? – спросила девочка.

– Это значит, что удача не на моей стороне. И даже если учиться на отлично, а в жизни не повезет, можно оказаться на моем месте, – ответила Покхи и засмеялась так громко, что мать, побледнев, взяла дочку за руку, и они поспешно удалились. А Покхи все стояла и смеялась, держа в руке грязную вонючую тряпку.

Она всегда была жизнерадостной женщиной, которая любила смеяться громко, от души. У нее были золотые руки – готовила она вкусно и накладывала щедрые порции, а доброжелательность притягивала к ней людей как магнитом: подруги постоянно звонили ей, чтобы спросить совета или просто поболтать. Но в какой-то момент Покхи стала тихой, а со временем и вовсе потеряла интерес к жизни. Та искра, что некогда была в ней, погасла.

Ее единственной радостью стало возвращение домой в конце утомительного дня и простой, теплый ужин с дочкой. Лишь это у нее и оставалось. Но ночей, когда она пила соджу^[10] в одиночестве без закуски, становилось все больше и больше. Засыпая на диване, Покхи просыпалась с ощущением, будто ее тело высохло, как червяк в жаркий летний день.

– Побэ! – звала она дочь в такие минуты, но та никогда не откликалась.

«Она, наверное, уже терпеть не может запах соджу...» – думала Покхи, застыв перед плотно закрытой дверью комнаты. Когда она немного трезвела, выходила из дома и бесцельно бродила по ночному городу, подставляя лицо холодному ветру. Негде было даже на минуту присесть и перевести дыхание, а ей так хотелось просто отдохнуть от всего.

* * *

«Я сирота. Я сама себя воспитала и знаю себе цену, но, чтобы и другие уважали меня, нужно зарабатывать много денег. Очень много», – уверенно и четко, словно бортпроводница в самолете, произнесла перед зеркалом Соль Чжина. Она действительно была сиротой, девушкой, которая стала для себя и матерью, и отцом.

В свои двадцать пять Чжина была до боли прагматичной и слишком хорошо понимала, как устроен мир. Зимой, когда ей исполнилось восемнадцать и закончился срок опеки, приемные родители отняли у нее пособие в пять миллионов вон, которое ей выплатило государство. С оставшимися деньгами – миллионом вон, накопленным на подработках, – она сбежала в Янмидон. Тридцати тысяч вон, что выплачивались ежемесячно на самостоятельную жизнь, едва хватало на еду. Переезжая из одной крошечной душной квартиры без окон в другую, она с каждым днем становилась все беднее.

Но, несмотря ни на что, Чжина не хотела жалкого существования, не хотела быть выброшенной на обочину жизни. Чтобы развиваться, растению нужно солнце, а человеку – деньги. И потому она решила: нужно скорее встать на ноги, ведь только так можно прийти к поставленной цели.

От обучения в университете пришлось отказаться. Учеба не имела смысла, когда приоритетом было выживание. Рядом не было никого, кто мог бы протянуть руку помощи. Даже оформить обычный заем в банке оказалось невозможным: Чжина не соответствовала ни одному требованию. Еще будучи молодой девушкой, она поняла: даже чтобы просто дышать, чтобы существовать, нужны деньги. Она не думала ни о чем, кроме того, что надо выжить. Есть только сегодня. Она не смела ни строить планы, ни мечтать, ведь нужно заработать деньги любой ценой.

Попросить помощи было не у кого, да и сам этот поступок – попросить – требовал смелости. Чжина, которую всю жизнь оставляли одну, слишком хорошо знала вкус отказа и боялась его до оцепенения. Даже если она и просила что-то, в ответ никогда не получала помощи, только нотации, упреки и подколы про возраст и семью. Лучше уж справляться со всем самой. В конце концов, она делала так всю жизнь.

Чжина бралась за любую работу, у нее было много подработок, благодаря которым она научилась улыбаться максимально искренне и фальшиво одновременно, научилась выживать в любой среде, терпеть придирчивых клиентов и лицемерие начальников. Но денег все равно не хватало. Реальность душила ее: она выпускница школы, без высшего образования, которая убивается ради жалких грошей, что ей платили то на одной, то на другой работе. Но больше у нее ничего не было, и, казалось, так останется навсегда. Даже ответственность за саму себя казалась непосильной. Неужели вот она – жизнь? Неужели жизнь – это просто постыдная одержимость деньгами?

Однажды она нашла в словаре слово «безродный». Его значение оказалось такое: ребенок, потерявший родителей или оставленный ими, у которого нет родного дома. Однако также высветилось «род»: корень слова «благородный». Поискав уже новое слово, Чжина довольно улыбнулась его значению: выделяющийся особенными качествами, изящный, исключительный. Посмотрев на собственное отражение в зеркале, девушка гордо произнесла вслух:

– Я благородный человек. Мне нужны деньги. Я должна зарабатывать деньги.

* * *

– Следующая станция – Тонбэк. Конечная, – раздалось по громкой связи.

Чжина проснулась. В лицо ударил яркий свет. «Тонбэк? Впервые слышу», – пронеслось у нее в голове.

Она посмотрела в окно: крупные, тяжелые хлопья снега падали с безоблачного лазурного неба. Но как такое возможно? Присмотревшись, Чжина не могла поверить своим глазам: поезд мчался прямо по безбрежному морю, рассекая водную гладь. Девушка зажмурилась, прогоняя остатки сна.

– Это что, сон? – спросила она у Покхи, сидящей напротив, но та не услышала. – Скажите, это ведь сон? – повторила она вопрос чуть громче.

– А? Да, сон... – неуверенно ответила та.

Чжина хотела бы засыпать попутчицу вопросами, но из-за шума поезда было едва слышно даже саму себя.

«Так... А где мой телефон?» Она стала судорожно проверять карманы, а когда наконец нашла его, он никак не хотел включаться.

Тогда Чжина что есть силы ущипнула себя за щеку и ощутила резкую боль – все было взаправду. Но ее волновало совершенно другое: она очень спешила на работу, а поезд продолжал нестись вперед, покачиваясь на волнах. Понимая, что оказалась в безвыходном положении, Чжина уперлась лбом в стекло и хмуро уставилась на вид за окном. Вдали показался остров, весь покрытый снегом, округлый, словно шарик ванильного мороженого, плывущий посреди моря. В это время поезд подъезжал к станции Тонбэк, где было тихо и безлюдно.

Сотрудники салона «Камелия» – Ё Сунджа, Ю Ису, Ма Дуёль и Чжи Вону, – выстроившись в ряд, наблюдали за приближающимся поездом.

– Меня укачивает даже от одного взгляда на него... – сказала хозяйка. – Такой быстрый! Вот что значит экспресс. Кто из нас недавно ездил на поезде? Ису, ты, кажется? – поинтересовалась она.

– Да, мадам, и это была поистине ужасная поездка, – ответила девушка. – Стыдно признаться, но я тогда сильно кричала и стучала во все двери, пытаясь их открыть... Но ведь в поездке всегда найдется такой человек, который не будет давать всем покоя, верно?

* * *

– Мне надо на работу! – кричала Соль Чжина, изо всех сил колотя в двери.

Пошатываясь, она направилась в другой вагон, но наткнулась на наглухо запертую дверь – стучать было бесполезно. Тогда она решила внимательно осмотреть соседний вагон через маленькое окно, расположенное в верхней части двери, и тут по спине пробежал холодок: там было абсолютно пусто. Ни единой души.

В этот момент из динамиков раздалось следующее объявление: «Наш поезд прибывает на станцию, после чего завершает сегодняшний маршрут и не будет курсировать в зимний период. Убедительная просьба всем пассажирам выйти из поезда. Благодарим за поездку. До скорых встреч!»

– Что за бред?! – воскликнула Чжина и начала стучать во все двери, но тщетно – ни одна даже не дрогнула.

Телефон по-прежнему не включался, она чувствовала себя в ловушке. За окном без остановки валил снег, а остров, который раньше казался крошечным, был уже совсем близко.

«Если мы все сейчас здесь умрем, это будет прям как в фильме „Убийство в Восточном экспрессе“^[11]». Мысль только успела пронестись у нее в голове, как Чжина осознала, что в нынешней ситуации переживать по поводу опоздания на работу было просто глупо.

Глаза наполнились слезами, и девушка всеми силами старалась их сдерживать. «А вдруг это все-таки сон? Если это так, когда откроются двери, можно броситься в бескрайнюю морскую бездну или сделать что-то еще более отчаянное, и тогда точно получится проснуться». Поезд затрясся сильнее, будто насмехаясь над ней.

– Как мне проснуться? Мне срочно нужно быть на работе! – кричала Чжина.

– Какие же все-таки есть странные люди... – произнес Ан Чжихо, наблюдая за происходящим.

«Невероятно, сначала ты в одном месте, а потом моргнул и уже рассекаешь в поезде по морю», – подумал он.

Может, его давнее желание исчезнуть наконец сбылось? А может, это просто иллюзия или он попал в параллельную вселенную? Впрочем, это не имело для него никакого значения: все лучше, чем реальный мир. Он прибавил громкость в наушниках и продолжил смотреть в окно, представляя себе, что их поезд мчится сквозь метель, спасаясь от конца света, и пассажиры в итоге окажутся единственными выжившими. Чжихо воображал себя главным героем фильма «Сквозь снег»^[12]. «Крутяк», – подумал он, его совершенно не пугало происходящее.

– Только взгляните: хлопья снега, море, голубое небо – ну разве не красота? – рассмеялся Ма Дуёль.

«Давно я не видала таких красивых снов...» – подумала Пак Покхи, наслаждаясь видом из окна.

Она тоже была в прекрасном настроении, на ее лицо падал теплый солнечный свет, и она чувствовала, как все ее болезни постепенно проходят.

«И снег, и море... Просто чудесно. А если тут еще будет много цветов, то станет просто сказочно! И мне абсолютно все равно, куда мы едем». Обняв свой рюкзак, она улыбнулась этой мысли. И хоть Покхи не понимала, что происходит, ей было нестрашно.

– Порой я совершенно не понимаю людей, они бывают такими непредсказуемыми, – заметил Вону.

Ку Чхансу в это время, несмотря на весь шум вокруг, спал как убитый. Уткнувшись лбом в спинку сиденья спереди, он храпел так, будто отсыпался за все бессонные ночи разом.

Вдруг из-под вагонов покатились клубы пара – он стал похож на кита, выбрасывающего горячий воздух через дыхало. Поезд начал тормозить.

– Мадам, может, мне подойти вместе с вами и поздороваться с ними? – предложил Ма Дуёль.

– Нет, лучше я одна... Ты, Дуёль, можешь их спугнуть. Мы-то знаем, что ты, хоть и выглядишь грозным, как белый медведь, на самом деле в душе очень добрый и мягкий, прямо как тофу. Они со временем это и сами поймут, а пока просто стой и улыбайся, хорошо?

– Да, мадам!

Поезд продолжал сбрасывать скорость, пока не остановился полностью.

– Ты хорошо потрудился, теперь отдохни, – сказала Сунджа, приложив ладонь к раскаленному корпусу вагона, гул и вибрация которого, будто сердцебиение, постепенно утихали. Раздалось шипение пара, и двери открылись. – Идем, Ису?

– Да, мадам, – отозвалась девушка, и они зашли внутрь.

– Кто вы такие? Где мы? – резко вскочив со своего места, спросила Чжина, которая все никак не могла успокоиться.

Сунджа ничего не ответила и лишь спокойно посмотрела девушке в глаза. Это был взгляд, полный силы и в то же время умиротворения. На лице женщины появилась легкая, теплая улыбка.

– Добро пожаловать на остров Тонбэк! Вы проделали непростой путь. Поезд, по правде говоря, не из лучших, да и дорога не самая гладкая, поэтому приношу свои извинения, если вас укачало. Уверена, вы еще ничего не понимаете, но давайте сначала немного согреемся в теплом салоне на вершине горы, а потом я все объясню и отвечу на ваши вопросы. Нам с вами действительно есть о чем поговорить.

– А с чего мне вам верить? Почему я должна идти за вами? – не успокаивалась девушка.

– Не волнуйтесь, Чжина, вас привезли сюда не просто так, у вас есть дело поважнее работы, – спокойно ответила женщина.

От ее взгляда Чжина резко замолчала. Пожилая женщина смотрела на нее так, будто знала ее давно, словно видела ее насквозь. Более того, она знала ее имя.

– На улице метель, дорога скользкая, так что будьте осторожны. Чхансу... похоже, спит. Чжихо, можешь его разбудить? – обратилась к нему Ису.

«Кто же она?» – подумал парень, разглядывая незнакомку.

Ее одежда была ему до боли знакома: юбка в клетку, над которой в школе часто подшучивали, мол, похожа на скатерть на Рождество. Это же форма его школы! Он принялся с любопытством рассматривать девушку, но не стал ничего спрашивать, просто кивнул. Ису и Чжихо аккуратно подняли полусонного Чхансу и первыми вышли из вагона, а Пак Покхи бодро поспешила за ними.

– Покхи, рада вас видеть, – искренне поприветствовала ее Сунджа.

– Мы знакомы? – удивилась та.

Женщина ничего не ответила, лишь мягко улыбнулась и покинула вагон вместе с ней, а остальные пассажиры последовали их примеру. На улице с довольно наигранной, но от этого не менее доброжелательной улыбкой их встретил Дуёль, при виде которого каждый инстинктивно вздрагивал.

– Добро пожаловать на остров Тонбэк! Гляньте на него, спит как младенец! – воскликнул Дуёль и с легкостью подхватил все еще спящего Чхансу и понес на спине.

Все вышли из вагона, кроме Чжины, которая, казалось, вот-вот тоже собиралась выйти. Но вдруг... Бах! – она резко захлопнула дверь.

«Плевать, вряд ли станет еще хуже», – решила Чжина.

– Нет! Я никуда не пойду! Даже если будете меня убивать, я не выйду отсюда! Пожалуйста, отвезите меня обратно домой! – кричала она, едва сдерживая слезы.

– Вот она, – тихо сказал Вону, прищурившись и обменявшись взглядом с хозяйкой салона, – самая непредсказуемая из всех.

– Прошу, Вону, – тихо намекнула ему Сунджа.

– Да, мадам, – с полуслова понял ее тот.

Все направились к выходу, а Вону остался с Чжиной, которая никак не хотела открывать двери. Он тяжело вздохнул, протянул руку и коснулся корпуса поезда. По его пальцам пробежал холодок: металл стремительно терял тепло, словно унося с собой все, что осталось недосказанным.

– Соль Чжина, откройте, пожалуйста, дверь, – попросил Вону, смотря на нее через окно.

– Вы собираетесь меня похитить? Откуда вы знаете мое имя? – никак не успокаивалась девушка.

– Никто не собирается вас похищать. Я приглашаю вас пойти со мной, – возразил он.

– Я не получала никакого приглашения, вы привезли меня сюда без моего согласия, а теперь хотите, чтобы я куда-то пошла с вами? На вопросы не отвечаете, ничего не объясняете, мы и так, пока ехали, чуть ли не утонули, так что же это за «приглашение» такое? – Чжина стояла на своем.

– Я предлагаю вам теплый прием. И, как бы вам ни противило это, рано или поздно придется выйти из поезда.

– Ну и «теплый прием», прямо мороз по коже, – съязвила девушка. – С чего мне вообще доверять такому чудиле, как вы? Просто отвезите меня обратно.

– Как вы смеете называть меня «чудилой»? – Вону поразила такая дерзость.

– Мне надо на работу, чудила. – Чжина сделала вид, будто не услышала его. – Просто отвезите меня на работу, большего я не прошу.

Даже в такой ситуации ее единственным аргументом и причиной вернуться была работа. От ее колких, совершенно непредсказуемых слов Вону нахмурил брови.

– Неужели работа так важна для вас? – недоумевал тот.

– Сейчас самый загруженный сезон – Рождество. Если я не выйду на смену без предупреждения, меня просто уволят. А я у себя одна, мне никто не поможет, родителей у меня нет, да и друзей тоже, а зимой особенно много трат: аренда, коммуналка, еда – за все я плачу сама. Если меня уволят, кто будет мне все это оплачивать? Вы, что ли? Пожалуйста, отвезите меня обратно, мне нельзя опаздывать, а то поставят прогул, – просила Чжина, сдерживая слезы.

– Простите, но мы правда не можем этого сделать. Поезд не будет курсировать до самого конца зимы, – с сочувствием в голосе ответил юноша.

– До конца зимы?! – Она не верила своим ушам.

– Да. Этот поезд прибыл сюда, пройдя сквозь пространство и время, а теперь уходит в «зимнюю спячку», если это можно так назвать, – объяснил он.

– Но как поезд может пройти сквозь пространство и время? – Чжине казалось, будто она потихоньку сходит с ума.

– Я вам позже все объясню, – спокойно ответил Вону.

– Я вообще не понимаю, что происходит, – дрожащим голосом сказала она, уткнувшись лицом в красный шарф, и тяжело задышала.

«Почему я не могу проснуться? И почему этот сон до ужаса реалистичный...»

От страха у нее начала кружиться голова и выступил холодный пот.

– Похоже, у меня нет вариантов... – призналась Чжина.

– Раз уж вы это поняли, откройте, пожалуйста, дверь, я не могу силой вытащить вас из вагона. Вы сами принимаете решение, поэтому я и сказал, что не похищаю, а приглашаю вас, – повторил Вону.

– Ну и приглашение... Прямо-таки похищение с оттенком гостеприимства. Действительно теплый прием.

– Так и есть, – спокойно ответил Вону. – А скоро будет до смерти холодно, поезд вот-вот полностью остынет. Если вы в ближайшее время не выйдете, останетесь тут до конца зимы и замерзнете насмерть, – спокойным тоном объяснил он.

– Замерзну насмерть... – прошептала девушка.

– Похоже, вы наконец-то осознали, что все это не сон, а реальность, – добавил Вону.

Она еще раз внимательно посмотрела на парня, который ждал ее снаружи: он был раздражающе спокойным. Замерзнуть насмерть... Это определенно был не самый приятный сон, и Чжина уже перепробовала все способы, чтобы проснуться, но все без толку. Она огляделась: по окнам быстро расползались ледяные узоры, потолок и сиденья покрылись инеем, как в морозильной камере, да и саму ее охватила дрожь. Было по-настоящему холодно, и тело потихоньку сводило судорогой. Стоял такой мороз, что умирать уже казалось не так уж и страшно. Иронично: даже во сне ей суждено умереть в полном одиночестве, вот такая она – жизнь сироты.

– Пойдемте со мной, – на удивление теплым тоном сказал Вону, прервав размышления Чжины.

Девушка открыла дверь, но, едва ступив на замерзший пол, поскользнулась и начала падать. Вону, быстро сорвавшись с места, успел подхватить ее за талию, и его темно-зеленый свитер с высоким воротом и ярко-красный шарф Чжины соприкоснулись.

– Вы и правда совершенно непредсказуемый человек.

Из-под шарфа показалось румяное от мороза лицо Чжины. На ее щеку легла первая снежинка, а потом вторая, третья и так далее. Она посмотрела наверх: лазурное небо, искрящиеся хлопья снега и его лицо, освещенное солнцем. Когда их взгляды встретились, на миг у нее перехватило дыхание. Насыщенно-синий, глубокий оттенок глаз, красивее которых она никогда прежде не видела. Щеки девушки предательски вспыхнули.

Ее не отпускало странное чувство, будто они уже встречались прежде. Оно было холодное, как лед, и в то же время обжигающее, как пламя, словно она вернулась туда, откуда когда-то ушла, словно все стало на свои места. Чжина выдохнула, и с этим выдохом вернулась жизнь, кровь снова начала течь по жилам. В горле почти до слез защипало от нахлынувшего облегчения. Это было одновременно и сном, и реальностью. Настоящее чудо.

Шел первый снег.

Как только они встретились взглядами, Чжина сразу поняла: Вону может ей понравиться. И если это действительно сон, она не хотела просыпаться.

* * *

Нужно было согреться. Только тепло способно привести гостей в чувства.

Сунджа налила каждому горячего чая, и в кружках медленно, один за другим начали всплывать алые бутоны, словно вспоминая, каково это – цвести.

– Это чай из камелии, – мягко сказала хозяйка. – На острове много этих цветов, они растут целыми рощами. Мы завариваем опавшие бутоны, что не успели раскрыться вовремя. Кажется, будто они никому не нужны, но, как и все в этом мире, они находят свое предназначение. Чай из камелии улучшает циркуляцию крови, поэтому лучше всего помогает согреться и успокаивает нервы. Первую встречу у нас принято начинать именно с этого напитка.

Голос Сунджи был теплым, прямо как чай: обволакивающий, уютный, согревающий. Ису молча обслуживала гостей, Дуёль ловко подбрасывал дрова в камин и следил, чтобы огонь не погас, а Вону искал подходящую под атмосферу музыкальную пластинку. Пламя тихо потрескивало, разогревая комнату,– сначала это было почти незаметно, но потом стало по-настоящему тепло. Сидящий у камина черный кот пристально глядел на новоприбывших гостей, не шелохнувшись, будто был хранителем этого места. Из граммофона заструилась ария из «Гольдберг-вариаций» Баха^[13] – не музыка, а дыхание тишины.

Чхансу, похоже, только начинал приходить в себя: он осматривался с полуприкрытыми глазами, не понимая, где находится. Покхи крепко обхватила ладонями чашку, как карманную грелку, Чжихо задумчиво изучал темно-рубиновый настой, а Чжина по-прежнему сидела скрестив руки и всем своим видом показывала свое нежелание находиться здесь.

– Добро пожаловать в салон «Камелия», – наконец сказала Сунджа. – Меня зовут Ё Сунджа, – представилась женщина, чуть пригладив алую шаль и поправляя круглые очки.

Седые волосы были аккуратно собраны, каждое движение было сдержанным и элегантным, словно она оттачивала их много лет, а прямая осанка – полна достоинства. Хозяйка обвела всех взглядом.

– Его зовут Ма Дуёль, он обслуживает вагоны. – Сунджа показала рукой в сторону камина, где сидел мужчина. – А еще отвечает за весь второй этаж. Все, что требует силы и основательности, в его руках.

Дуёль был одет в белую рубашку с аккуратно завязанным темно-синим галстуком. Все пуговицы вплоть до самой верхней были застегнуты, а галстук туго затянут. В таком строгом, до педантичности аккуратном виде его внушительная фигура казалась почти комичной, перед ними был словно не человек, а добродушная панда в деловом костюме. На его грубоватом лице с суровыми чертами играла мягкая, чуть смущенная улыбка. Когда Ису локтем ткнула его в бок и кивком указала на глаза, он сморщился, пытаясь улыбнуться ими и сделать взгляд менее угрюмым. Хоть суровость никуда не делась, что-то в его старании внушало гостям доверие. Дуёль создавал впечатление хорошего человека.

– Это менеджер, Ю Ису, – продолжала Сунджа. – Не существует ничего, чего бы она не знала и с чем не могла бы справиться. Если вам понадобится помощь, смело обращайтесь к ней.

Девушка в строгой школьной форме – темно-синем шерстяном пиджаке и юбке в красную тартановую клетку – изящно приподняла правый край юбки и слегка присела в реверансе. Две непокорные пряди выбивались из аккуратно заплетенных косичек и спадали на щеки, добавляя очаровательную небрежность к ее почти строгому облику. В ясных, немного настороженных глазах светилась зоркая, живая любознательность.

– И наконец, библиотекарь Чжи Вону. Он будет хранителем ваших жизней. Он будет записывать все, что вы переживете здесь.

Парень в темно-зеленом свитере чуть приподнял уголки губ, но этого было достаточно, чтобы смягчить его строгий взгляд. Чжина внимательно изучала его лицо, на которое падал свет от лампы. По голосу и манерам она ожидала, что его черты будут резкими, как у зрелого мужчины, но они оказались на удивление юными. Улыбка делала его лицо открытым и дружелюбным, однако, стоило ей исчезнуть, парень тут же становился безмолвным и отстраненным, словно прожил слишком долгую жизнь и порядком от нее устал. Красивый, сдержанный, почти недосягаемый Вону казался ей знакомым, слишком знакомым, чтобы эта встреча была случайной.

– А еще у нас есть кот Бари, – добавила теплым тоном Сунджа. – Мой самый красивый кот.

На подушке у камина с горделивой, королевской осанкой сидел черный кот с сияющими янтарными глазами. Он наблюдал за всеми с достоинством, словно был здесь хозяином.

– Салон «Камелия» открывается, когда выпадает первый снег, и закрывается, когда зацветают камелии. Именно столько вы и пробудете здесь. На первом этаже располагается кафе и библиотека, на втором – гостевые комнаты. За салоном есть флигель с рабочим кабинетом. Остров маленький, но здесь повсюду есть укромные уголки, например маяк на вершине горы. Также в нашем салоне по вечерам проходят разные встречи. Зимой ночи длинные, а ведь ночь – лучшее время для душевных бесед. Здесь вы сможете отдохнуть и подумать о своей жизни. Пока не распустятся камелии, каждый из вас должен найти воспоминание, которое хочет сохранить в памяти навсегда, – объяснила гостям Сунджа на одном дыхании.

– Почему мы должны здесь оставаться? Я, вообще-то, собирался завтра на работу, – впервые заговорил Ку Чхансу, наконец придя в себя. Его лицо не выражало никаких эмоций, а голос звучал сухо и резко. Когда он был сонным, казался куда мягче, почти беззащитным.

– Я тоже собиралась на работу! – воскликнула Покхи.

– А я в школу, – добавил Чжихо.

– Но почему? Почему мы должны здесь оставаться? – нахмурившись, серьезно спросила Чжина.

В салоне повисло странное, ощутимое напряжение. Скрестив руки на груди, Сунджа глубоко вздохнула.

– Потому что вы все умерли, – спокойно и четко произнесла она, обведя всех взглядом.

Повисла тишина, которую нарушала лишь ясная, незамысловатая мелодия – ария Баха.

– Вы все умерли. Это место не совсем жизнь, но еще и не смерть. Это – переход. Здесь вы будете жить в течение сорока девяти дней, чтобы подвести итоги своей жизни. Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы ваши последние дни радовали вас, – объяснила Сунджа.

«Значит, это не сон? Я... правда умерла?» – подумала Чжина и ощутила, как подкашиваются ноги.

– Это несмешно, пожалуйста, скажите, что это просто неудачный розыгрыш. Я шла на работу и вдруг умерла? Я была уверена, что и поезд, рассекающий по морю, и этот пронизывающий мороз – все сон. Но если это правда... значит, я умерла по пути на работу? Как это вообще могло случиться? – Зерно надежды все еще теплилось у Чжины в душе.

– Нет, это не розыгрыш, Чжина. Вам больше никогда не придется работать, – ответила хозяйка салона. Потом она тихо окликнула библиотекаря: – Вону...

– Кажется, что жизнь должна быть чем-то большим, да? Но чаще всего она однообразна. Люди, как Сизиф^[14], день за днем повторяют одно и то же. Будни, рутина – вот суть человеческой жизни. Все живое стремится к равновесию, к стабильности. Это называется гомеостазом – стремлением поддерживать внутреннее состояние, даже когда все вокруг меняется. Особенно ярко это проявляется, когда жизнь под угрозой. В такие моменты наше подсознание не тянется к редким, ярким воспоминаниям. Оно ищет опору в привычном: в том, что повторялось снова и снова, – объяснил тот, холодно глядя на Чжину.

– Я не совсем понимаю, к чему вы клоните... – Ее голос дрожал.

– Ваша смерть и есть та самая резкая перемена. Тот же механизм – стремление к привычному – работает и перед лицом смерти. Особенно если она наступила внезапно. В таких случаях душа нередко продолжает жить, будто ничего не случилось, застревая в привычной рутине. И часто даже не помнит, когда и как все произошло, – добавил Вону.

– То есть все мы умерли внезапно и не помним этого?

– Скорее всего, да. Вы все прекрасно помните, как сели в поезд: кто на работу, кто в школу. Но, Чжина, вспомните: каким был ваш вчерашний день? Или что вы делали этим утром, перед тем как отправиться на работу?

Снова повисла тишина. Никто действительно не мог вспомнить даже сегодняшний день.

«Лучше бы это действительно оказался сон», – пронеслось у Чжины в голове.

– Вы правда хотите сказать, что я умерла? Но как? – тихим, дрожащим голосом спросила она.

– Причину своей смерти вам предстоит выяснить самим, – отрезал библиотекарь.

– Это несправедливо... просто несправедливо. Я все время работала не покладая рук, и для чего? Чтобы просто взять и умереть? – Она все еще отказывалась верить в это.

– Сожалею, но, как бы ни было тяжело, да, вы умерли, Чжина. Я понимаю, это шокирует, но пройдет время, и после отрицания, гнева и торга наступит принятие. Это правда, в которую просто нужно поверить, – заключил Вону.

– Как вы можете так легко об этом говорить? Вы-то сами умирали хоть раз?! – воскликнула она.

– Все люди умирают, – коротко отрезал он.

– Вону, довольно. Даже правду нужно говорить осторожно, – мягким, но решительным голосом сказала Сунджа, встав между ними.

Чжина опустила голову, не желая показывать свои слезы.

– Да, мадам, – сухо бросил Вону и отступил.

– Есть такие истины, которые не то что принять, даже понять тяжело. Поэтому сегодня я скажу только одно: вы все недавно умерли, это ваше новое состояние, а все новое, будь то рождение или смерть, требует времени, чтобы понять, кто вы теперь, что вам делать и куда двигаться. Мы здесь, чтобы стать вашими проводниками в этом промежуточном мире. Сейчас вы сбиты с толку, и это абсолютно нормально. Сегодня просто выпейте теплого чая и отдохните. Пока вы в «Камелии», у каждого из вас будет возможность взглянуть на свою жизнь и шаг за шагом узнать правду о самих себе, – сказала Сунджа, глядя на всех спокойно, но твердо.

Как бы это ни было странно, казалось, что все, кроме Чжины, приняли свою смерть легко, словно услышали: «Сегодня хорошая погода», – отозвались: «А, да» – и пошли дальше.

Семидесятипятилетний Ку Чхансу, похоже, давно уже был готов к смерти, ведь в его возрасте она могла прийти в любое время. Ан Чжихо, наоборот, думал, что исчезнуть без следа даже к лучшему, а Пак Покхи почувствовала облегчение: она впервые за долгое время была поистине свободной.

Плакала одна Соль Чжина.

– Неужели вам не обидно? – спросила она, едва сдерживая всхлипы. – Вам это все кажется нормальным? Вы понимаете, что вообще происходит? Я жила, еле сводя концы с концами. Я до последнего работала как заведенная, только и делала, что зарабатывала на жизнь... И все это было просто так?! – Слезы душили ее, было тяжело дышать.

Ису подошла ближе и мягко коснулась плеча девушки, стараясь ободрить. Даже всегда сдержанный Дуёль убрал с лица свою спокойную улыбку и встал прямо, будто охранял покой этой минуты.

– Цветы распускаются, – неожиданно сказала Покхи, ее голос прорезал тяжелое молчание, как легкий ветерок в знойную жару. – Даже если цветок завял, опусти его в воду, и он оживет. Я сегодня увидела и снег, и море, а теперь вижу цветы. Я думала, больше никогда не увижу их. – Она поднесла чашку с чаем к губам. Настой стал особенно крепким, а на дне уже полностью раскрылась ало-красная камелия. – Очень красиво, – произнесла она спокойно.

Правду нужно говорить осторожно.

Быть искренним – значит быть настоящим, не лгать. И людям обычно кажется, будто правда должна быть легкой, светлой, как снег, что она должна делать жизнь лучше. Но на деле же она часто слишком прямая и потому ранит. Правда может быть жестокой. Иногда люди неизбежно причиняют боль, говоря ее.

Одна-единственная правда – «вы умерли» – пронзает, как лезвие. В такие моменты особенно сильно хочется тепла, поэтому ее стараются обернуть в заботу, подать с осторожностью, с сочувствием, с чем-то согревающим, чтобы было не так больно.

Правду нужно говорить аккуратно.

По салону «Камелия» снова зазвучала простая, но прекрасная музыка Баха – тихая, сдержанная, как сама правда, чтобы те, кто только что умер, смогли ее принять.

Сунджа, Вону, Дуёль и Ису молча наблюдали.

Иногда самое важное можно сказать и без слов. И пока высушенная, буквально мертвая камелия распускалась в чашке с горячим чаем, за окном по-прежнему падал снег.

Если из дома наблюдать за снегом, который по своей сути холодный, он кажется удивительно теплым и мягким. То же самое с жизнью и смертью. С правдой и чувствами.

Здесь, на границе двух миров, в теплом салоне «Камелия» среди живых воспоминаний медленно и безмолвно ложилась холодная, снежная правда, распускались ледяные цветы истины.

Глава 2
Смерть

Первым, что поражало гостей салона «Камелия», были одеяла. Стоило лишь укрыться одним из них, как тело словно освобождалось от тяжести, дыхание выравнивалось, а на душе становилось спокойно. Казалось бы, простое сочетание хлопка и синтепуха, но в их мягкости заключалось что-то большее, чем просто тепло. Эти одеяла творили какое-то чудо.

Они обнимали так, как, наверное, может обнять только сама смерть: без слов, без страха, без боли. Обнимали не слишком крепко, чтобы не задушить, но и не слишком слабо, чтобы не оставить во власти холода. Под таким покровом уход казался не концом, а мягким переходом в иной мир.

Сколько дней прошло с того момента, как жизнь осталась позади? Под этим одеялом время переставало существовать, а пространство теряло границы. Мир растворялся, оставляя лишь настоящее мгновение.

Ису лежала на кровати и думала только об одном – о сегодняшнем дне.

Она вспоминала свое первое утро в салоне. Когда она проснулась под этим одеялом, ей уже было гораздо легче, чем в день прибытия. Смерть, шок, печаль, сожаление – все будто приглушили, дали отдохнуть. Вокруг царила тишина, за окном падал снег, а яркий солнечный свет мягко заливал комнату.

Ни единого звука... Может быть, поэтому собственное дыхание звучало особенно отчетливо, а все органы чувств сильно обострились. Это казалось странным: Ису ощущала себя собранной, как никогда прежде. Она отчетливо понимала: «Я – это я». Можно ли было назвать это вторым рождением? Девушка ощущала невероятную легкость и... чистоту. Будто кто-то бережно омыл ее прохладной водой, встряхнул, просушил на солнце и аккуратно сложил без единой складки. Впервые Ису чувствовала себя настолько настоящей.

Она поднялась с кровати. На столике лежали все ее любимые вещи, а в шкафу на вешалках висела одежда, которую она часто носила при жизни. Эта комната была уголком памятных вещей из прошлого. Рядом с кроватью стояла деревянная шкатулка. Ису открыла ее.

Внутри лежала книга: толстая, как словарь, а на обложке было выгравировано ее имя. Она открыла форзац: «Ю Ису (兪利水)^[15], 1999–2015». На этих страницах была подробно изложена ее жизнь от рождения до смерти.

На первой – фотография маленькой Ису в распашонке, а дальше целая энциклопедия: по годам, событиям и воспоминаниям. Каждая глава сопровождалась ключевыми словами, фотографиями, рассуждениями, будто личная энциклопедия памяти, составленная из ее собственных чувств. Даже смутные, почти стертые детские воспоминания были сохранены. С каждым годом добавлялись записи из личных дневников, заметки, письма. Все самые дорогие моменты из жизни были изложены в той книге.

Вот, например, записи за 2004 год.

Ямочка: врожденное маленькое углубление на щеке. Папа говорил: «Когда Ису родилась, она была такая красивая, что ангел щелкнул ее пальцем по щеке – вот ямочка и осталась».

Сон: то, что не приходит. Когда она говорила: «Мне не спится», – мама отвечала: «Сон просто ждет, пока ты его позовешь. Он уже в пути, скоро будет здесь». Но он все равно не приходил.

Пианино: инструмент, который Ису полюбила на всю жизнь с самой первой встречи с ним в школе «Иммануэль».

Лагерстремия^[16]: летнее дерево во дворе дома «Хлопковый комплекс». Ису называла его «дерево-помпон», передразнивая по-детски.

Под этим словом – фотография: Ису и мама под деревом, обе с высунутыми языками, а папа, скорее всего, был по ту сторону объектива.

Следующая глава – 2005 год.

Авария: то, что будто бы «забрало папу», хотя она отчетливо помнила день, когда он ушел. Странная авария. Очень странная.

Слеза оставила на странице мокрый след.

– Папа... если ты все-таки умер, значит, я теперь с тобой и мы скоро увидимся? Или же я навсегда оставила то место, где мы могли бы встретиться?.. – еле слышно прошептала Ису.

Она всегда чувствовала вину за то, что отец оставил их с мамой и братом. То время девушка помнила смутно, но ей всегда казалось, что он ушел из дома именно из-за нее. Последним папа увидел ее заплаканное лицо. Ису переживала за маму и брата, оставшихся одних, без нее. Но здесь, где она оказалась, было неожиданно светло и тепло, и ей очень хотелось, чтобы им было не так больно.

Рождественский подарок: самый лучший подарок на Рождество – младший брат, Ю Иджин.

На фото шестилетняя Ису в красном платье держит на руках младенца в пеленках под рождественской елкой. Он был похож на гусеничку. Ю Иджин стал подарком, который она никогда не забудет.

Даже теперь, когда не оставалось и тени надежды увидеть родных хотя бы раз, Ису радовалась, глядя на фотографию маленького брата. Она тихо шмыгнула носом и улыбнулась.

Записи и фотографии обладают особой силой. Одного слова, одного изображения бывает достаточно, чтобы снова окунуться в прошлое и на мгновение встретиться с дорогими людьми. У Ису было множество таких воспоминаний. Пусть ее жизнь оказалась короткой, но она была наполнена счастливыми мгновениями, именно поэтому теперь ей так мучительно тоскливо вспоминать о прошлом. Хотя ее не терзали сожаления, недосказанность, словно заноза, мешала смириться со смертью.

«Почему я? Как я умерла?» – спросила она у себя, судорожно перелистывая книгу до последней страницы.

Пусто.

Только после зимы в салоне «Камелия» память вернулась: Ису вспомнила, как ее забрала смерть. Смогла принять это, выплакала все слезы. Когда расцвели камелии, она, словно выгравировав эпитафию, сделала финальную запись на последней странице и тем самым завершила свою книгу жизни.

– Бари!

Мимо нее лениво прошел черный кот. Ису проводила его взглядом, стоя в коридоре. Вероятно, сейчас все умершие сидели у себя в комнатах и читали книги жизни. Но почему-то ей особенно сильно хотелось заглянуть в одну комнату. В комнату Соль Чжины. Когда девушка подошла к нужной двери, у порога обнаружила шкатулку. На крышке крупными резкими буквами было выведено имя. Одного взгляда хватило, чтобы понять: Чжина еще не готова принять смерть.

Сперва Ису хотела было постучать, но потом передумала, взяла коробку и тихо ушла.

Чжина еще больше закрылась в себе. Ису сразу увидела сходство между ними: в первые дни ей тоже было тяжело принять смерть, все казалось какой-то ошибкой, что она сюда попала случайно, и от этого было особенно не по себе.

– Ису! – окликнул ее громкий бас.

– Доброе утро, Дуёль! – выпалила она, не заметив, как они столкнулись на повороте.

Он нес в руках ворох постиранных одеял, из-за чего был похож на большого снеговика, а под рукавом четко проступали крепкие мускулы.

– Вот это да. Вам помочь донести? – вежливо поинтересовалась она.

– Нет-нет, спасибо, это моя любимая часть работы. Мне очень нравится, как одеяла пахнут после стирки, а самое веселое – наблюдать за тем, как они крутятся в стиральной машинке. А что это у тебя? – спросил он, кивая на шкатулку в руках Ису.

– А, это... Это книга Чжины, она оставила ее под дверью, – коротко ответила она.

– Она вот так просто ее выкинула? Очень категоричная девушка... – удивился Дуёль.

– Может, мне все же чем-то помочь? – настаивала Ису.

– Каждый должен заниматься своим делом. Вот я, например, должен стирать одеяла особенно тщательно, чтобы они были чистыми и мягкими. Вот ты, похоже, весь день будешь беспокоиться о Чжине, а ведь это тоже своего рода работа. Не каждый умеет так искренне сострадать. Так что тебе на сегодня забот достаточно, Ису.

– У меня, между прочим, тоже дел полным-полно! – фыркнула она, но тут же смягчилась. – Но признаю, ваши одеяла и правда самые лучшие в мире.

– Когда спишь на новом месте, самое главное – это хорошее одеяло. Сегодня я снова вложу в работу все свои силы, и гости будут крепко спать. Но спасибо за заботу, Ису! – Дуёль улыбнулся, попрощался с девушкой и, обняв охапку свежего белья, неторопливо пошел дальше.

– Дуёль! – окликнула его Ису.

Он обернулся, она скорчила смешную рожицу и озорно улыбнулась.

– Эй, думаешь, это смешно? – буркнул мужчина с притворным недовольством.

В ответ девушка лишь высунула язык и помчалась прочь.

На столе в гостиной стояла шкатулка Соль Чжины.

– Без сомнений, она совершенно непредсказуемый человек, – в который раз повторил Вону, глядя на стол.

– И, без сомнений, с раной, которую очень сложно исцелить, – добавила Сунджа.

Подперев кулаком подбородок, они пристально смотрели на шкатулку, которую вот так просто выкинули, как ненужную вещь. В салоне еще никогда не случалось такого, чтобы умерший отказывался читать свою книгу жизни.

– Это на нее не похоже, – сказала хозяйка, смотря в глаза Вону. – Она была более открытой, но...

Она не успела закончить фразу, как библиотекарь перебил ее:

– Вы тоже ее сразу узнали? – удивился тот.

– Да, но я не до конца уверена, – ответила она и тяжело вздохнула.

– Может ли это быть... перерождением? – спросил он, немного колеблясь.

– Не знаю. Она вела себя так, будто нас совсем не помнит.

– Но ведь это не может быть просто сходством. Она была точь-в-точь такая же: лицо, глаза, голос... Как кто-то может быть внешне таким же, но при этом совершенно другим? – недоумевал Вону.

– Внешность – это еще не суть человека, – ответила Сунджа, качая головой. – Думаю, ты позволил личным чувствам взять верх. А вдруг ты таким своим отношением причиняешь боль той, кто вообще не связан с твоим прошлым? Почему ты с ней так холоден? – недоумевала хозяйка салона.

– Потому что она слишком похожа, но в то же время совсем другая. И мне противно от самого себя, оттого, что я, как глупец, все еще надеюсь, что это все-таки та, о ком я думаю... – признался Вону.

– Я понимаю, что ты чувствуешь...

– Нет, вы не понимаете, – жестко перебил ее он.

При виде каменного лица Вону женщина тут же затихла. Оказывается, даже если вы друзья много лет, нельзя с уверенностью судить о том, что у человека внутри. А если это давно застоявшаяся боль, прогнившая изнутри, – тем более.

– Постепенно мы узнаем, какой была жизнь Соль Чжины, – мягко продолжила она. – Пока просто понаблюдаем. Даже если будет сложно ее понять, мы будем к ней особенно чуткими и все получится.

Губы Вону дрогнули, и он с трудом проглотил слова, что уже подступали к горлу.

«Да. Я надеялся, что она переродилась. Я радовался, как наивный ребенок. Но за желанием, чтобы она оказалась той самой, стоит одно: она мертва. И как же отвратительна эта моя надежда. Как я могу радоваться ее смерти? Мне противно от самого себя...» Эти мысли не давали ему покоя.

Вдруг из граммофона зазвучала песня Юн Симдок «Гимн смерти»^[17]. Вону поднял взгляд на картину Шагала, висевшую на стене: на ярко-красном фоне были изображены два человека, парящих в воздухе. Мужчина в темно-зеленой одежде целует женщину в черном платье. Вону вспомнил тот миг на станции Тонбэк, когда он впервые увидел Соль Чжину. Темно-зеленый свитер, черное пальто, красный шарф – все слилось в один образ. Он подхватил ее, и она, такая хрупкая, оказалась в его объятиях. Красный шарф, раскрасневшееся лицо, круглые глаза, черные, как угли, пронзили его насквозь.

Вону открыл карманные часы. 20:20.

Замершие стрелки и черно-белая фотография под крышкой. На снимке запечатлен он, улыбающийся так широко и искренне, что трудно было поверить, что это нынешний вечно серьезный библиотекарь, а рядом молодая девушка с шарфом на шее, которая держит его за руку с сияющей улыбкой на лице. Похожая на Соль Чжину девушка все так же улыбалась на фотографии, хоть ее время уже давно вышло.

Хондо...

Фразу «время лечит» точно нельзя было отнести к Вону, сердце которого, как эти карманные часы, давно остановилось. Оно долго было мертво, а теперь забилось вновь. Он ощущал это биение во всем теле: от кончиков пальцев до макушки. Чувствовал, как возвращается к жизни, и это пугало.

Он ждал Хондо все это время. Даже если бы она пришла к нему старой, в морщинах и с прожитой жизнью за плечами, он узнал бы ее сразу, потому что даже спустя сто лет она была бы по-прежнему прекрасна. Вону хотел, чтобы ее век был спокойным и счастливым, мечтал, чтобы она прожила долгую, светлую жизнь. А когда настал бы день прощания и Хондо отправилась в последний путь, он сказал бы ей: «Я все это время ждал тебя здесь». Он бы обнял ее и ушел вместе с ней. Это была его самая заветная мечта.

Но он не мог представить, что она придет к нему именно такой – в том же возрасте, в том же образе, в том же красном шарфе, который он сам когда-то ей подарил.

Неужели Чжина – это перерождение Хондо?

Если так, выходит, что Хондо, которую он ждал, все же умерла молодой...

Но почему? Почему так рано?

Он сжал в руках коробку, которую Чжина выбросила как ненужную вещь, не желая даже заглянуть внутрь, где лежала книга с записями жизни, которые запрещено читать без разрешения умершего.

Но... если Вону прочтет ее жизнь, возможно, что-нибудь прояснится. Пока он мучился в раздумьях, читать книгу или нет, его руки сами потянулись к шкатулке.

На обложке книги было выгравировано ее имя: Соль Чжина (偰眞我). Он достал ее и, когда открыл, не смог поверить своим глазам: все страницы оказались пустыми. Библиотекарь впервые столкнулся с тем, что у умершего не осталось ни единой записи.

Тем временем Чжихо, который расположился на втором этаже, скинул с себя легкое, как облако, одеяло, подошел к окну и распахнул его. Ему открылась потрясающая картина: уходящая вдаль снежная дорога. В лицо ударил свежий, морозный воздух, а в груди разлилось теплое чувство. Он накинул капюшон и подставил лицо ветру.

«Даже умереть оказалось не так уж и страшно», – подумал он и с довольной улыбкой стал напевать слова песни, что играла у него в наушниках.

Перед его глазами раскинулось просторное зимнее небо, море, заснеженное поле и... белый медведь? Он пригляделся: кто-то махал ему рукой. Это был Дуёль в длинном меховом пальто, стоящий прямо посреди поля.

– Как поживаете, Чжихо? – сложив ладони у рта рупором, крикнул мужчина с надрывом в голосе.

Дуёль показался ему большим, неуклюжим и даже туповатым. Немного растерявшись, Чжихо обвел глазами окрестности, потом ткнул в себя пальцем, как бы спрашивая: «Я?»

Дуёль в ответ мягко улыбнулся и утвердительно кивнул. Затем снова сложил руки у рта рупором и прокричал:

– У меня вот все хорошо! – Его голос, глухим эхом прокатившись по заснеженному полю, утонул в морозной тишине.

Он махнул рукой, призывая спуститься, и Чжихо только тогда заметил у мужчины за спиной огромный топор.

«Медведь с топором... Это какая-то комедия или все-таки триллер?» – пронеслось у него в голове.

Все же любопытство взяло верх, он наскоро накинул пальто и вышел на улицу.

– Чжихо, так у вас все хорошо?

– А... Да-да, все в порядке.

– Отлично! В таком случае... пойдемте вместе?

– Куда?

– В темный, глубокий, таинственный лес.

– А почему со мной?

– Без особой причины. Просто увидел вас и решил позвать с собой.

– Но... у меня ни перчаток, ни шарфа, вообще ничего нет.

– Я обо всем подумал, у меня все есть!

Дуёль полез в сумку и начал по очереди доставать вязаные варежки, теплую шапку, меховые сапоги...

«Ничего себе. Этот медведь оказался куда предусмотрительней, чем я ожидал», – удивился Чжихо.

– Ну что ж, пора в путь!

Так Чжихо, сам не понимая зачем, последовал за ним вглубь морозного леса.

«Кажется, они уже все подружились», – с раздражением подумала Соль Чжина, косо глянув вниз на удаляющиеся силуэты Дуёля и Чжихо.

Она чувствовала, как внутри все зудит от нетерпения. Сидеть взаперти в этой комнате без часов, без смартфона и интернета было невыносимо. Время здесь будто остановилось, и она уже не знала, сколько пробудет в этом странном салоне. К тому же, после того как Чжина выкинула какую-то, кажется важную, шкатулку и проигнорировала несколько записок, подсунутых Ису под дверь, выйти вот так просто было бы неловко.

Да и вообще, всему виной был тот парень. Все из-за того наглого, отвратительного и высокомерного Чжи Вону. При воспоминании о его словах в ней вскипала злость. Как он мог так холодно разговаривать с ней? И ведь сначала он показался ей даже милым: голос был мягким, взгляд внимательным. Но все это в одну секунду сменилось необъяснимой отстраненностью.

Теперь, обдумывая все произошедшее, Чжина поняла: с самого начала его что-то беспокоило, едва он увидел ее. Он будто сразу решил, что она ему противна.

«Почему он так себя ведет? Почему именно со мной?» – никак не могла понять Чжина.

– Так, ладно, надо остыть, – прошептала она и прижалась лбом к холодному оконному стеклу. – Я ведь умерла, так почему ощущаю холод? А этот парень... Он просто выводит меня из себя!

Ее размышления прервал стук в дверь.

– Чжина, – раздался мягкий голос Ису за дверью, – может, спуститесь вниз, выпьем чего-нибудь горячего?

Она не ответила.

– Я хочу с вами кое о чем поговорить, – продолжала Ису.

Чжина снова промолчала. Ей вовсе не обязательно было показывать отторжение ко всем и вести себя холодно. Она вполне могла просто улыбнуться и завести разговор, ведь Чжина годами оттачивала этот навык на работе. Казалось бы, куда уж проще. Но, что было странно, сейчас у нее это не получалось. Девушка не знала, с чего начать и как именно распутать этот узел. Если бы это случилось на работе, она бы запросто вышла с натянутой улыбкой, как всегда, спрятала бы за ней реальные чувства. Все просто.

Так почему же здесь она не могла даже ступить за порог комнаты?

Снаружи стало тихо.

И тут Чжина внезапно поняла, что здесь нет ни денег, ни брендов, ни покупателей. Здесь есть только... люди. Простые люди, с кем Чжина никогда особо не общалась, она терялась перед отношениями, если это не сводилось к купле-продаже.

Казалось бы, очень просто открыть дверь и выйти из комнаты, но как? Какое выражение лица должно быть? Что сказать?

Она с досадой ударила лбом о стекло: «На что же я вообще потратила свою жизнь?» Чжина чувствовала себя разбитой.

– Чжина, у вас все хорошо? Я переживаю, – вновь раздался голос за дверью. – Мы можем перейти на «ты»? Ты жива? Подожди, мы здесь все мертвы. Ты здесь?

– Здесь.

– Ты в порядке?

– Ну, вроде да.

– Хорошо. Не хочешь пройтись вместе?

– Зачем?

– Чжина, просто открой дверь. Пока ты внутри, ничего не изменится. Нет смысла сидеть взаперти, пойдем со мной. Все будет хорошо, обещаю, – настаивала та.

«Все будет хорошо», – повторила девушка про себя. Слова Ису будто стали ключом, который наконец открыл дверь Соль Чжины.

– Чжина! – радостно воскликнула Ису, широко улыбаясь.

* * *

С тяжелым скрипом дверь распахнулась, в комнату проник прохладный поток воздуха, а сквозь приоткрытую щель пробился луч света, осветив витающие в воздухе пылинки и громоздкие книжные полки. Кабинет библиотекаря впечатлял: сотни часов разных форм и размеров, тысячи книг, расставленных на полках, которые больше напоминали гигантские ветви дерева, что тянулось под самый потолок. Рядом с одной из таких полок, опасно балансируя на приставной лестнице, сидел и сам Чжи Вону, читая книгу. На нем была белая рубашка, коричневые вельветовые брюки с подтяжками и кожаные ботинки. Он был полностью погружен в чтение, с моноклем на глазу, и не замечал ничего вокруг.

– Вону, привет! – позвала девушка.

– Ису, – отозвался он и ловко спрыгнул с лестницы.

– Я к тебе с поручением от Сунджи. Она сказала, чтобы мы все отдохнули и выпили чаю.

– Хорошо, – сказал Вону с легкой улыбкой и взъерошил ей челку.

– Ну я же просила не трогать челку! – с наигранным возмущением отозвалась та, а он снова играючи растрепал ей волосы.

Библиотекарь смотрел на коллегу с добротой и теплом, чего Чжина не видела прежде. Она даже растерялась.

– И... вот еще... возьмете с собой Чжину? Задание выполнено, я пошла!

Когда Вону увидел стоящую у дверей девушку, выражение его лица изменилось, улыбка тут же исчезла. Ису мягко подтолкнула Чжину вперед, а та прошептала в панике:

– Эй, ты же сказала, что будешь со мной.

– В следующий раз, – подмигнула Ису, захлопнула дверь и исчезла.

В комнате воцарилась тишина. Хотя слово «комната» все-таки не вполне подходило к этому месту: оно было больше похоже на гигантскую библиотеку, полностью забитую книгами.

Чжине было очень неловко. Она думала, что как только увидит Чжи Вону, то выскажет ему все, что накопилось. Но сейчас он казался совершенно другим, и она никак не могла найти нужных слов.

– Хорошо спали? – вдруг спросил он.

– Да, спасибо.

– Как самочувствие?

– Для мертвого человека вполне неплохо.

– Сегодня вы кажетесь какой-то другой.

Однако Чжина выглядела как обычно: собранные в хвост длинные волосы, белый свитер, джинсы и кроссовки.

– Прежде всего, хочу извиниться. Я был слишком груб с вами, – тихо произнес Вону, чуть склонив голову.

– И я прошу прощения за то, что была такой упрямой, – ответила Чжина и мягко улыбнулась. Почему-то ей было трудно разговаривать с Вону. – Книг тут невероятно много. Вы, должно быть, заядлый читатель? – поспешно сменив тему, поинтересовалась она, озираясь по сторонам.

– Да. Здесь хранятся все книги жизней умерших душ, что попадают сюда, – ответил он.

– Книги жизней?

– Да, это книги, в которых записана вся история жизни человека. Каждая прожитая судьба задокументирована почти как энциклопедия. Книги всех, кто когда-либо останавливался в салоне «Камелия», есть на этих полках.

– Библиотека жизней... Что-то вроде того, да? – уточнила девушка.

– Именно так. Смерть, подарки, сожаления, тайны, утешение, надежда, выбор – все здесь систематизировано по подобным категориям.

– Честно говоря, с этой «систематизацией» у вас как будто не очень. Больше похоже на беспорядочно наваленные кучи книг.

– У каждого свой порядок, – спокойно ответил Вону.

– И вы все это читаете? Как вообще вам удается находить тут нужные книги?

– В этом и есть мой талант, именно поэтому я и заведую библиотекой.

– А моя книга тоже здесь? Где она? Мне интересно на нее взглянуть.

Губы библиотекаря невольно дрогнули в легкой улыбке. И тогда Вону впервые показался Чжине обычным человеком. Мужчина, который выглядел до тошноты педантичным и колючим, оказался совершенно беспомощен в вопросах порядка и организации. Теперь он – с небрежно падающей на лоб челкой, в подтяжках, с круглым моноклем – выглядел даже забавно. Хотя Вону и был одет довольно просто, он был очень красивым, словно герой дорамы^[18]. Вону был простым парнем, довольно застенчивым, но при этом очень умным. Представив библиотекаря в кофте с капюшоном, Чжина невольно усмехнулась: сейчас он казался ей милым. Но она знала, что, как только кто-то кажется милым, все пропало.

– Не хотите присесть? – сказал он наконец. – Мне нужно поговорить с вами о вашей книге жизни.

Стол был завален пишущими машинками, перьевыми ручками, книгами и листами бумаги. Небрежно сдвинув все в сторону, Вону поставил поднос с чаем, который передала хозяйка салона.

Рядом с печатной машинкой, свернувшись калачиком, лежал черный кот и пристально смотрел на Чжину.

– Бари любит это место, – сказал библиотекарь и нежно погладил кота. Тот в свою очередь одарил девушку надменным взглядом и, зевнув, отвернулся.

Вону и Чжина сели друг напротив друга.

– Я получил шкатулку, которую вы выставили за порог. Вы не заглядывали внутрь? – поинтересовался библиотекарь.

– Там была пустая тетрадь.

– Пустая, говорите? Вы уверены, что внутри действительно ничего не написано?

– Да. Обычная чистая тетрадь.

– То есть вы ничего не смогли в ней прочитать?

– Но, если там ничего нет, что читать-то?

«Действительно была пустая?»

– Соль Чжина. Это ваше настоящее имя?

– Да.

– А дата рождения?

– Что?

– А место рождения? Вы помните хоть что-нибудь?

– Для чего вам вообще это знать?

– Прошу, просто ответьте на вопросы.

Подозрительно похоже на допрос. Библиотекарь был уж слишком настойчив, отчего Чжине стало немного не по себе. Неужели...

– Вы жнец, да? – выпалила Чжина.

Она видела подобное в дорамах: жнец смерти сверяется со списком, проверяет имя и дату рождения, после чего уводит душу в загробный мир. Говорят, жнецы всегда красивые, чтобы душа сама захотела с ними уйти. Мол, привлекательный жнец понравится усопшему.

«Забавно, но он красивый... даже слишком. Я ведь умерла, так, может, он пришел за мной?» – подумала Чжина.

– Нет, я не жнец.

– Но вы ведь тоже умерли?

– Умер.

– Значит, вы призрак?

– Я бы так не сказал.

– Вы призрак этой библиотеки?

– Нет. Я не призрак. Я библиотекарь.

«Фух... хорошо, что не жнец».

– Было бы хорошо, если бы вы ответили на мои вопросы. Когда вы родились? Есть ли семья? В каком районе вы жили? Где учились? – снова начал сыпать вопросами Вону.

– Я работала в универмаге и все время была занята только работой.

– А что вы еще помните? Сколько вам лет?

– Двадцать пять и...

Воспоминания стали путаться. Двадцать четыре... двадцать три... двадцать два... двадцать один... А что было до того, как она переехала в Янмидон? Голова закружилась. Как бы она ни старалась, никак не могла вспомнить свою прежнюю жизнь.

– Не знаю... Я себя как-то неважно чувствую. Может, это из-за того, что я еще не привыкла к этому месту?

– Чжина, – низкий голос Вону прозвучал тихо и настороженно, – в вашей книге жизни нет ни одной записи.

– Почему?

– Похоже, вы полностью потеряли воспоминания о прошлой жизни.

В голосе Вону промелькнула непонятная грусть.

– Понятно... В принципе, так оно и есть, я практически ничего не помню, – спокойно ответила Чжина, хотя была немного разочарована.

– Вы в порядке?

Чжина была загадкой: человек, ушедший из жизни, о которой ничего неизвестно. Вону было трудно понять, что творится у нее в голове. Кто она, что чувствует, что скрывает ее сердце – все было тайной. И именно это тревожило его. Каким бы пустым ни казался чей-то путь, именно воспоминания делают человека личностью. Благодаря им даже после смерти можно найти себя. Но Чжина потеряла нечто очень важное и даже не осознавала этого. Она сидела перед ним с таким же безучастным взглядом, как когда-то сидела Хондо: словно потерявшись в пустоте. Вону охватило чувство жалости и тоски. Она казалась слишком спокойной, и именно это беспокоило его.

– Даже дорогая обувь, – вдруг сказала она, – когда надеваешь ее впервые, сильно натирает.

– Что?

– Помню только, как неустанно зарабатывала деньги. Перед смертью я действительно много работала. Я не хотела выглядеть бедной, поэтому на заработанные деньги купила очень дорогие туфли. Думала, что дорогая обувь не будет натирать ноги, но оказалось, что она ничем не отличается от дешевой. Может, из-за того, что я носила их слишком часто, ноги болели сильнее обычного. Когда пятки стирались в кровь, я просто клеила пластырь и терпела. Хромала, но все равно продолжала ходить в них на работу. Но, знаете, никто никогда не замечал моей боли, никто не сказал ни слова поддержки, когда мои ноги сильно воспалились и начали заживать, принимая форму туфель. Никто. – Чжина подняла голову и посмотрела прямо на Вону. – «Ты в порядке?», «Все хорошо?». Я уже слышала это здесь три раза.

– Чжина, вы точно в порядке?

– Ну вот опять.

– Но все ведь и правда будет хорошо...

– Пять раз. А вы умеете поддержать, – добавила она, смеясь сквозь слезы. – Я в полном порядке.

* * *

На острове Тонбэк настала ночь. Долгое время дождь барабанил по крыше салона «Камелия», а когда он перестал, на чистом ночном небе взошла яркая, полная луна.

– Какая потрясающая ель, – восхищенно сказала Сунджа, подняв голову и с восторгом глядя на стройное дерево, гордо возвышавшееся в гостиной. – Она идеально подходит для Рождества. Покхи, повесьте здесь украшения, пожалуйста.

– Елка прям как в кино. Вы вдвоем ее несли?

– Я лишь немного помогал,– ответил Чжихо.– Почти все сделал Дуёль. Он невероятно сильный, прямо как супергерой, типа Халка. Хотя нет... может, Тор?^[19]

– Чжихо, похоже, Дуёль тебя сильно впечатлил,– с улыбкой сказала Ису, игриво подтолкнув того в бок.– Но, боюсь, большинство здесь не знает, кто такой Халк или Тор, вряд ли они смотрели фильмы про супергероев. Если попробовать объяснить проще, Дуёль очень похож на Лим Кокчжона^[20].

– Да бросьте, ребята!

– И правда! Лицо точь-в-точь как у Лим Кокчжона, – с удовольствием подхватила Покхи, прыснув со смеху, а Ису улыбнулась в ответ.

– В любом случае Дуёль – настоящий герой. В прошлой жизни он спас очень много людей, – отметила Сунджа.

Они все мертвы.

После того самого «приветственного чаепития», когда умершие только прибыли на остров и правда наконец открылась, они снова собрались вместе. Вопреки ожиданиям, их встреча оказалась вовсе не мрачной, даже, наоборот, необычайно оживленной. Может, все дело в лунном сиянии, которое было особенно ярким в ту ночь?

Взгляд Чжины, который долгое время был устремлен к небу, скользнул к стоящему у окна пианино. Она провела пальцами по холодным клавишам.

– Чжина, сыграй, пожалуйста, – из-за спины вдруг раздался голос Ису.

– Боюсь, я не умею.

– Ну и что? Просто попробуй, может, получится что-то красивое.

– Твои мысли, честно говоря, иногда меня поражают.

– Да?

– Да, в тебе есть что-то такое... даже не знаю, как это объяснить. Думаю, если бы мы встретились при жизни, мы бы стали хорошими подругами.

– Кто знает, может, мы ими и были? – сказала Ису, мягко улыбаясь.

Как только Чжина коснулась клавиши «до», старенькое пианино отозвалось глубоким, плотным звуком. Чужой, но при этом свободный, странный и удивительный мир открывался за каждой нотой. Как это место. Она осторожно нажимала клавиши одну за другой.

В стороне от остальных, в полутемном углу, Чхансу внимательно разглядывал граммофон.

– Вам когда-нибудь доводилось пользоваться граммофоном? – поинтересовался у него Вону.

– Нет.

– Знаете, мне кажется, он ваш ровесник. Давайте покажу, как с ним обращаться. – Библиотекарь подошел ближе и начал перебирать пластинки. – Пожалуй, под сегодняшний вечер идеально подойдет вот эта мелодия, – сказал он, доставая пластинку с причудливым изображением оловянного солдатика на обложке.

Чхансу лишь отозвался сухим покашливанием, а Вону показал, как завести механизм.

– Когда пластинка начнет вращаться, нужно аккуратно опустить иглу.

Неуклюжие на вид руки Чхансу неожиданно легко и бережно справились с этим заданием.

– Прекрасно. Вы действительно мастер на все руки, – ободряюще сказал Вону.

Увидев в глазах мужчины легкое изумление, он тепло улыбнулся.

– Я ведь библиотекарь, я читаю книги жизней всех, кто здесь останавливается. Вашу, господин Чхансу, я уже прочел от начала до конца и знаю ваши скрытые таланты. Так что, если захотите послушать какую-то мелодию, просто скажите, и я заведу граммофон.

Из медного рупора, шурша и потрескивая, полилась музыка: классика, наполненная волшебным рождественским настроением.

– Это «Щелкунчик» Чайковского^[21], мадам, – объявил Вону.

– Спасибо, Вону. Эта мелодия идеально дополняет этот вечер, – поблагодарила его Сунджа и обратилась ко всем: – Дорогие гости, надеюсь, вы пребываете в таком же хорошем настроении, как и я. Сегодня, если считать по земному времени, зимнее солнцестояние – самая длинная ночь в году. И вдобавок к этому на небе полная луна, так что ночь будет длинной и светлой. Так давайте устроим праздник по этому поводу?

– У нас есть традиция собираться вместе у камина и всю ночь делиться странными или даже пугающими историями, – подхватил Вону.

– А еще мы будем есть вкусную горячую кашу со сладкой фасолью. Обещаю, будет весело, – сказала хозяйка салона, глаза которой блестели от предвкушения.

– Наша каша особенная: она настолько вкусная, что, даже если кто-то умрет за столом, остальным будет не до этого. Покхи помогла нам быстро все приготовить, так что можете не сомневаться в качестве, – отметила Сунджа.

– Спасибо, мадам! – весело откликнулась Покхи, улыбаясь как ребенок.

Перед каждым поставили тарелку с темно-красной густой кашей, в которой, словно маленькие жемчужины, лежали шарики из рисовой муки.

– А призракам можно есть красную фасоль?^[22] – с любопытством спросил Чжихо.

– Что? – переспросил Дуёль с легким удивлением. – Позвольте я попробую.

Он набрал полную ложку каши, медленно поднес ее ко рту и попробовал совсем немного, как вдруг резко схватился за сердце. Его брови нахмурились, лоб сморщился, глаза широко раскрылись, и из груди вырвался долгий тяжелый вздох, словно душа медленно покидала его тело.

– Это просто... невероятно вкусно, – с восторгом объявил Дуёль, внезапно вскочив со своего места.

– Чжихо, кто тебе сказал такую глупость? – рассмеялась Сунджа. – Фасоль не нанесет вам никакого вреда, не переживайте. Пойдемте скорее! – сказала женщина и жестом пригласила всех к столу.

Все уютно устроились в гостиной за большим овальным столом. Вкус каши был удивительным, настолько тонким, но в то же время очень насыщенным, что даже казалось странным. Кто бы мог подумать, что после смерти люди все еще могут получать удовольствие от такой вкусной еды? Это было поистине волшебно. Наслаждаясь вкусом каши, Сунджа не заметила, как тарелка почти опустела.

– Покхи, где ты научилась так готовить? – спросила она, проглотив очередную ложку.

– В молодости я была весьма уважаемой поварихой. Знаете, была у нас в районе легенда про бабушку Мими, она прославилась на весь рынок, – ответила женщина и хитро улыбнулась.

– Бабушка Мими?– Чжина впервые слышала это имя, хоть и переехала в Янмидон довольно давно.

– Ой, ты никогда не слышала про бабушку Мими? Тогда рассказы о прежней жизни нам не помешают, – отметила Покхи.

Все за столом притихли и стали внимательно слушать, даже кот Бари, свернувшись клубочком у Сунджи на коленях, навострил уши, словно ему тоже была интересна история.

– Давным-давно в самом сердце рынка был один весьма знаменитый ресторанчик, где подавали пельменный суп, – начала рассказ женщина, понизив голос. – Посетителей там было столько, что пол заведения блестел от постоянного хождения. Хозяйкой была бабушка с нелегким характером, строгая и непреклонная. Рецепт приготовления фирменного супа она держала в строжайшей тайне и даже собственным детям не открывала этот секрет. Естественно, люди ломали голову, пытаясь разгадать секрет ее пельменей. Ходили слухи, что каждую ночь она тайком добавляет в тесто какие-то необычные, даже странные ингредиенты, а в бульон кладет непонятную приправу, вкус которой никто никак не мог раскрыть. В общем, разные слухи расползались по рынку. Однажды бабушка вдруг упала и, казалось, вот-вот умрет. Но потом она вдруг резко очнулась и начала бормотать лишь одно странное слово: «Мими, мими... мими, мими...»

Покхи еле слышно повторяла это слово раз за разом, а ее голос начал дрожать. У всех слушателей пошел легкий мороз по коже.

– И вот что удивительно: с того случая пельменный суп бабушки стал еще лучше, это был настоящий хит. Люди со слезами на глазах говорили, что его вкус был точно таким же, как когда-то им готовили их ушедшие матери и бабушки. Так хозяйку и прозвали – бабушка Мими. Но годы брали свое, и вот, когда ей оставалось жить считаные минуты, дети ее стали умолять: «Мама, скажи нам секрет! Пожалуйста!» Однако даже в самый последний момент, когда дыхание ее стало прерывистым и слабым, она повторяла только одно: «Мими, мими... мими, мими...» Это и было ее последним словом. Можете себе представить отчаяние детей, которым так и не удалось узнать тайный рецепт супа. Говорят, – Покхи обвела всех взглядом, – что с тех пор по ночам в том пустующем ресторанчике появляется призрак бабушки Мими и шепчет секрет приготовления супа. – Женщина снова тихо повторила сиплым полушепотом: – Мими, мими... мими, мими...

– Мими, мими... мими, мими... Мивон!^[23] – вдруг вскрикнула она, и все разом охнули.

– Бабушки же без мивона жить не могут.

– Ага, самый насыщенный вкус у мивона.

Покхи и другие умершие начали громко смеяться.

– Ну что, правдоподобно вышло?

– Ох... истории выдумывать ты, конечно, умеешь, – отметила Сунджа, вытирая выступившие на глазах слезы.

В этот момент из граммофона зазвучал «Танец феи Драже». В воздухе смешались сладковатый аромат фасолевой каши и чарующе-мрачная музыка, создавая особую атмосферу в салоне «Камелия».

– А что, если теперь я расскажу по-настоящему жуткую историю? – предложила Ису.

Все притихли.

– Давным-давно папа с маленькой дочкой пошли в парк, – начала она. – Они гуляли, играли и смеялись, а потом решили присесть на скамейку и поесть мороженое. Тут папа вдруг вспомнил одну историю. В детстве на площадке, где они сейчас гуляли с дочкой, с ним приключился странный случай. – Все внимательно слушали рассказчицу. – Когда он был мальчишкой, то часто играл там с другом в футбол. Однажды тот выронил мяч, побежал за ним по лестнице, что вела от парка к дороге, поскользнулся и расшибся насмерть. Думая о своем друге, папа поник, как вдруг к его ногам подкатился тот самый мяч, которым они играли. Он поднял его... и в тот же миг умерший друг снова стоял перед ним – живой. Папа вернулся в день трагедии. Что же ему было делать? – обратилась Ису к остальным.

– Спасти его, конечно! – воскликнули все хором.

– Так он и сделал, – продолжила Ису. – Проводил друга по лестнице, не дав ему упасть, и попрощался, улыбаясь от уха до уха. Он был уверен, что спас его. Вечером раздался звонок: друг погиб по дороге домой в автомобильной аварии. – Выдержав небольшую паузу, она продолжила: – На следующий день, сидя на скамейке, он снова увидел, как к его ногам катится мяч.

– Неужели опять? – спросила Чжина, и Ису кивнула ей.

– Да, и он снова вернулся к другу и снова спас его. Но, сколько бы мужчина ни пытался, друг все равно погибал раз за разом – только обстоятельства его смерти становились все страшнее. В конце концов, когда пожар унес жизни друга и всех членов его семьи, он понял: ничего изменить нельзя. – Голос Ису стал тише. – Тогда, оказавшись перед другом в очередной раз, он расплакался и крикнул: «Прости! Я не могу! Сколько ни пытаюсь, все напрасно. Прости меня!» На следующий день все пошло своим чередом: друг упал с лестницы и умер. А папа девочки больше никогда не поднимал этот мяч.

Сколько бы ты ни поворачивал время вспять, тебе все равно не удастся спасти дорогого человека.

– Из-за этих горьких воспоминаний у него пропал аппетит, поэтому в конечном счете мороженое так и осталось нетронутым, – продолжила Ису. – Он старался утешить себя тем, что теперь рядом с ним любимая дочь и они проводят вместе счастливое время. Но вдруг девочка, держа в руках рожок, расплакалась. Крупные слезы покатились по ее щекам. Сквозь всхлипы она сказала: «Папа... прости. Сколько бы я ни старалась, ничего не получается. Мне так жаль».

Так Ису закончила свой рассказ. Всех присутствующих словно окатили ледяной водой, ведь, с одной стороны, история была до ужаса страшной, а с другой – не менее печальной.

– Маленькая дочь тоже снова и снова пыталась спасти своего отца, – тихо пояснила девушка. – Но в тот день он был обречен. Если спасти невозможно... что тогда остается? Разве безысходность не ужасна?.. – Она сделала паузу и добавила: – В одной книге жизни я встречала похожий сюжет. Но там была не просто какая-то девочка, там была я.

Ису говорила негромко, но слова резали тишину, как наточенный нож:

– Мне было шесть лет, когда это случилось. На улице стояла такая же зимняя ночь, как сегодня. Я расплакалась, потому что мне ужасно захотелось мороженого. Отец пошел купить его для меня, но в тот вечер в округе нигде не продавали мое любимое. Тогда он отправился пешком в соседний район и там наконец нашел то, что я так хотела. Отец купил мне мороженое самых разных вкусов, лишь бы я была довольна. Как я уже сказала, это была морозная ночь, все дороги обмерзли, и, как раз когда отец уже шел по обочине домой, откуда ни возьмись появился грузовик. Измотанный водитель дремал за рулем, начал вилять и, зацепив колесами обледенелый участок, потерял управление. Машина в одно мгновение перевернулась и накрыла моего отца. В его руках до последнего был пакет с мороженым.– Ису ненадолго замолчала. Она изо всех сил старалась сдерживать слезы.– Каждый раз, когда думала об отце, я мысленно снова и снова возвращала время вспять, пытаясь его спасти. Если бы не зима, если бы я не капризничала, если бы дорога не покрылась льдом, если бы водитель не задремал, если бы мороженое продавали в первой же лавке, куда он зашел, если бы отец вообще не вышел из дома... Тогда, может быть, он был бы жив. Я прокручивала эти мысли в голове сотни раз. Но все равно уже ничего изменить было нельзя. Я не могла спасти его. Такова судьба. Его не стало, когда мне было всего шесть, и я почти не помню его лица. Но как же так? Он погиб из-за меня, а я его забыла. Мне так за это стыдно... Иногда во сне ко мне приходит мужчина с чертами лица моего отца, и я всегда плачу и прошу у него прощения. Я понимаю, что слова не вернут его к жизни, но для меня это единственный шанс, единственная возможность извиниться перед ним, – задыхаясь от слез, закончила Ису и опустила голову.

Покхи тихо всхлипывала, сочувствуя ее утрате. Сунджа, Дуёль и Вону, хоть уже и слышали эту историю, никогда не перебивали Ису, чтобы она могла выговориться. Чжина просто смотрела на девушку и думала, какая же она сильная и смелая, что, даже несмотря на боль, смогла поделиться своей историей со всеми.

– Ису, в этом нет твоей вины. Ни в том, что ты плохо помнишь отца, ни в том, что в шесть лет тебе захотелось мороженого. Если бы я оказалась на месте девочки из твоей истории, то все равно пошла бы к папе еще раз. Пусть даже зная, что не смогу его спасти. Я бы села рядом на скамейку, ела с ним мороженое, смеялась и обнимала его крепко-крепко из раза в раз. Если нам отпущен всего один день, я бы хотела провести его счастливой, и если уж я не могу изменить чужую судьбу, то хотя бы сделаю радостным тот день, который есть у нас. Думаю, твой папа хотел бы того же.

– У меня тоже есть дети, – вдруг сказал Чхансу, который все это время сидел молча с каменным лицом. – Поверь, отцу было бы больнее видеть, как его маленькая дочка плачет, чем знать, что он скоро умрет. Я уверен, твой отец до последнего думал о тебе, поэтому и приходит к тебе во сне, чтобы просто побыть рядом.

В глазах Ису блеснули слезы.

– Спасибо... Я поняла это только сейчас. Раньше я не могла никому об этом рассказать, но теперь... когда я умерла, когда попала в «Камелию» и встретила людей, которые меня понимают, мне стало легче. Думаю, мой отец был замечательным человеком и сейчас он, как и я, пребывает в хорошем месте. И от этого на душе становится спокойнее.

– Так и есть, – ласково сказал Дуёль и ободряюще улыбнулся, глядя девушке в заплаканные глаза. – Если бы твой отец пришел сюда, я бы постелил ему самое теплое и мягкое одеяло.

– Простите уж меня за мою сентиментальность, – сказала Покхи, вытирая рукавом слезы. – Знаете, у меня ведь тоже есть дочка. Для меня она дороже любого сокровища, и, будь я на месте твоего отца, обрадовалась бы, что умерла я, а не она. Ты сказала, что судьбу не изменить... Но, если бы моей дочери суждено было умереть, я бы так просто не смирилась. Хоть цепями бы нас связала, носила бы ее на руках, на спине, лишь бы она была рядом. Если бы все равно настал час ее смерти, я бы умерла вместе с ней. Обняла бы крепко и не отпускала до самого конца. Я не боюсь смерти. Я боюсь только одного: что моему ребенку будет больно, что она будет плакать. Вот этого боюсь. Такова уж доля родителя.

Музыка смолкла. Наступила странная, плотная тишина.

– Ангел пролетел, – пробормотала Сунджа. – Во Франции так говорят, когда все вдруг замолкают. Иногда я задумываюсь, кто мы вообще такие? Где мы находимся и куда отправимся после? Все проходит: и жизнь, и смерть, и боль. И нас тоже когда-нибудь, вероятно, не станет вовсе. Мы не можем понять всего, что нас окружает. Мы всего лишь приходим в этот мир, а потом покидаем его навсегда. Но мы можем сделать мир хоть чуть-чуть лучше и помочь ближнему, просто выслушав его историю, даже если и не понимаем ее сути до конца. И то, что мы, не люди, не призраки, не ангелы, сегодня здесь все вместе – уже утешение. – Голос ее звучал печальнее обычного.

– Какая тихая, необычная ночь, – отметил Вону. – Мадам, может, сменим музыку?

– С радостью, – ответила хозяйка салона.

Библиотекарь подошел к коллекции пластинок и начал перебирать их в поисках подходящей мелодии. Спустя пару минут он завел граммофон и поставил Уильяма Болкома «Изящный призрак»^[24]. Легкая, скользящая мелодия фортепиано переплеталась с одинокими звуками скрипки, словно призрак кружил в пустоте, танцуя свой тихий, изящный танец.

– Вы знаете историю про Омелас? – вдруг спросил Чжихо, поправляя очки. Его обычно приветливый голос звучал ровно, почти холодно. – Мне интересно, что вы подумаете. Говорят, когда-то был город Омелас, красивый и солнечный. Теплая погода, зеленые поля, аккуратные домики, из которых всегда доносился смех. Люди жили там счастливо. Это был мирный город с огромными возможностями, словно из романа-утопии. Вот только у Омеласа был один секрет, всем известный, но всеми старательно игнорируемый. Где-то в этом прекрасном городе в подвале без окон был заперт один мальчик. Никто о нем не заботился, и он жил словно зверь в клетке. Поначалу, когда его только заперли, он отчаянно умолял: «Пожалуйста, отпустите меня, я сделаю все, что захотите!» – но никто и слушать его не хотел. Точнее, все слышали, но делали вид, что ничего не замечают. Проведя слишком много времени в одиночестве и темноте, мальчик напрочь забыл, что такое смех, слезы, какие-либо эмоции и слова. Он потихоньку терял человеческий облик, сидя в подвале, поджав ноги.

– Нам нужно срочно найти его и спасти! – выпалил в гневе Дуёль.

– Нельзя. Потому что секрет Омеласа не в самом ребенке, а в людях, живущих в городе. Это ужасный секрет. Счастливые жители Омеласа знают, что где-то там, в подвале, живет несчастный мальчик, они знают об этом с самого детства. Им говорят, что он несчастен и именно благодаря ему они сами могут быть счастливыми. Иногда кто-то приходит в подвал, злится, плачет, хочет помочь... но помочь он не может. Потому что, если только вывести ребенка на свет или хотя бы сказать ему доброе слово, в тот же миг вся чудесная жизнь Омеласа исчезнет навсегда. Такова была сделка, таков секрет этого города.

– Сделка? – переспросила Ису.

– Чтобы все были счастливы, приходится приносить в жертву одного ребенка. Это договор, где полное счастье всех зависит от полного несчастья одного человека. Благодаря этому суровому соглашению жители Омеласа могут быть счастливы^[25].

– Но почему они выбрали ребенка? Это ужасно... – тихо произнесла в недоумении Чжина.

– Однако страдает только один, а остальные живут счастливо. Мне интересно, как бы вы поступили, если бы сами жили в Омеласе? – спросил Чжихо.

Ису прижала пальцы к вискам, задумавшись.

– Честно говоря, я не знаю... – ответила она спустя минуту раздумий. – Я бы очень хотела спасти ребенка, но не хочу, чтобы из-за меня все стали несчастными. И вместе с тем мне было бы стыдно и больно за себя: за то, что живу в счастье, поставив на кон жизнь ребенка, за то, что не могу помочь и боюсь сделать выбор. Думаю, я бы, наверное, просто уехала из Омеласа, – тихо добавила она.

– Я считаю, что счастье не может быть достигнуто ценой страданий другого. Я бы взяла этого ребенка с собой и ушла, – твердо заявила Покхи.

– Но тогда все станут несчастными: семьи, дети, друзья, все... – возразил Чжихо.

– В любом случае правильным решением будет спасти ребенка, – ответила Покхи решительно.

– А ведь ребенок уже давно потерял облик человека. Не слишком ли поздно? Сможет ли он быть счастлив, освободившись после жизни в постоянном страхе? Сумеет ли понять, что такое счастье? – не отступал Чжихо.

Опять воцарилась тишина.

– А обязательно ли человеку быть счастливым? Разве смысл жизни только в счастье? – спросил Чхансу, посмотрев в глаза Чжихо.

– Хватит! Мне все равно на это ваше счастье! Ничего страшного, если кто-то вдруг будет несчастен! Главное – спасти ребенка. Пусть даже мир рухнет, дети не должны страдать, – внезапно раздался громкий голос Дуёля. – Я бы спас этого ребенка! – крикнул он и что было силы ударил кулаком по столу.

* * *

Бам!

Ма Дуёль плечом выбил дверь. Изнутри вырвалось пламя и взметнулось по стенам. Дым застилал глаза, жар обжигал легкие, но Дуёль, не сомневаясь ни секунды, бросился прямо в огонь.

Как начальник спасательного отряда, он двигался быстро и четко, прокладывая путь вперед. Пожар вспыхнул глубокой ночью, когда все крепко спали, и пронзительный вой сирены вырвал район из сна. Там, в самом эпицентре возгорания, наверняка оставались люди. Каждая секунда была на вес золота: нужно было успеть всех спасти.

И вот через некоторое время Дуёль уже выносил на себе двоих: женщину и ребенка.

– Командир, вы целы?

– Да, – коротко ответил он.

Он аккуратно положил на землю взрослую женщину и мальчика. Осмотрев их, он обнаружил, что женщина, к сожалению, уже скончалась, а вот у ребенка еще был едва ощутимый пульс. Его лицо посинело, со лба струилась кровь.

– Он жив! – крикнул Дуёль, разрывая футболку мальчика, чтобы сделать непрямой массаж сердца.

Грудная клетка была настолько маленькая, что ладони Дуёля полностью укрывали ее. Раз, два, три, четыре – он не останавливался.

В тот день Дуёль будто побывал в аду. Когда вошел в задымленную комнату, он увидел женщину посередине кровати со сложенными на груди руками, глядящую в потолок: она была мертва. Ребенок лежал без сознания, свернувшись под кроватью. И в этой картине было что-то чудовищно жестокое: на лице женщины не было ни капли страха, оно было удивительно спокойным среди бушующего огня, будто она была готова вот так умереть.

Мужчина обратил внимание на запекшуюся кровь на лбу мальчика: там была рана, но точно не от падения. Этот узор Дуёль знал уж слишком хорошо – след от ремня.

«Предположительно, над ребенком дома издевались. Может, даже подстроили пожар, чтобы избавиться от него», – заявил мужчина другим спасателям.

Стояло мрачное зимнее утро. Солнце еще не поднялось над горизонтом. Вдалеке вдруг вспыхнули проблески сирены, а с неба тянулись косые нити мокрого снега. Лицо Дуёля было влажным то ли от снега, то ли от слез, то ли от всего вместе.

– Не умирай! Ты не должен умереть! – крикнул он, продолжая надавливать на грудную клетку ребенка дрожащими от холода руками. – Я спасу тебя!

22 декабря 2011 года, утром, до нитки промокший, Дуёль спас ребенка.

* * *

– Омелас не выдуманный город, он был моим домом. – Чжихо снял очки в толстой оправе, протер покрасневшие глаза и пригладил челку. Слева на его лбу тянулся шрам. – Но смог бы я самостоятельно покинуть его?

Ма Дуёль встретился с ним взглядом. Мысленно Вону перелистнул бесчисленные страницы книг жизней.

Страница Ма Дуёля: 22 декабря 2011 года.

Страница Ан Чжихо: 22 декабря 2011 года.

Их книги пересекались.

– И все же... вам довелось снова встретиться только после смерти.

Глава 3
Подарок

Две книги лежали аккуратной стопкой. Ё Сунджа раскрыла морщинистые ладони и ласково провела ими по обложкам. На указательном пальце что-то блестнуло теплым желтым – крупное янтарное кольцо, похожее на половинку застывшего солнца. С непроницаемым выражением лица, плотно сомкнув глаза и губы, Сунджа медленно гладила книги. Даже с седыми ресницами она напоминала древесный ствол в стужу – неподвижный, но полный скрытой жизни.

Спустя мгновение она открыла глаза:

– Значит, вот как все было...

– Жизненные линии Ма Дуёля и Ан Чжихо наложились друг на друга. – Чжи Вону серьезно спросил: – Вы знали об этом?

– Не то чтобы знала наверняка... Но догадывалась.

– Каким образом?

– Потому что и у меня когда-то был человек, которого я узнала с первого взгляда. Разве у тебя, Вону, не было такого?

– Значит, это была не просто случайная встреча...

– Они пришли вместе с красной луной... Но я и представить не могла, что наши судьбы окажутся так тесно переплетены.

– Какой смысл во всех этих встречах и связях?

– Этого мы не знаем. Разве их конец уже записан?

Вону покачал головой.

– Тогда придется ждать Черной ночи. Ан Чжихо, возможно, не догадался, но Ма Дуёль... ведь понял все сразу. Он отчаянно пытался удержать угасающую жизнь ребенка и вот снова встретил его после смерти. Да еще и таким юным... Он будет снова и снова прокручивать в голове: было ли это убийством, а не несчастным случаем или болезнью. Мысль о том, что он не смог спасти ребенка, будет терзать его без конца.

– Но ведь Ма Дуёль ушел раньше. Он физически не мог никого спасти.

– Даже если так, сердце человека... не знает разумных доводов. Оно беззащитно и слишком искренне. У них было схожее детство, поэтому боль отзовется еще сильнее. Тот, кто выжил, чтобы спасти чужую жизнь, и умер. И тот, кто с трудом выжил, но ушел слишком рано. И вот они снова встретились. Как тут сердцу не разорваться... Давайте просто наблюдать. Ночь еще долгая.

Сложив руки, Сунджа снова принялась крутить янтарное кольцо – старая привычка, помогавшая ей успокаиваться.

– Мадам, вы хотите продолжить чтение книг остальных?

– Нет. Я предпочитаю слушать людей, а не читать книги.

– Но их воспоминания во многом искажены, на их осмысление уходит время. Иногда они рассказывают то, чего на самом деле не было.

Сунджа легонько постучала по крупному янтарю, на его гранях вспыхнул загадочный желтый свет, одновременно задорный и холодный.

– Я люблю красивые вещи. Потому и питаю слабость к украшениям. Но знаешь ли ты, почему из всех драгоценностей я так дорожу грубым янтарем?

– Простите?..

– Потому что янтарь рождается из раны. Смола раненого дерева течет, застывает и через бесчисленные эпохи становится окаменевшей слезой. Иначе говоря, слезы дерева превращаются в драгоценность. В этом крохотном камне заключены дерево и земля, жизнь и смерть, время и боль. Это кажется мне невыносимо прекрасным. Странно, когда я ношу его, словно становлюсь сильнее.

Вокруг, словно густые заросли, высились груды книг усопших. Сунджа медленно провела по ним рукой. В воздухе поднялась призрачная желтая дымка, и Бари начал гоняться за ней, пытаясь поймать лапами.

– То же самое и с человеческими историями. Потому-то они мне и дороги. Искаженные, созданные из ран, боли, сожалений, неразрешенных чувств и раскаяний... Вот такие жизни я и хочу читать в людях: подобные слезам, которые проливаются лишь в самом конце пути. Истории, которые хочется рассказать каждому и которые невозможно рассказать никому. Иногда это неправда, но при этом самая подлинная истина. Яркие, неповторимые истории – такие есть у всех нас. Если, выплеснув их до конца, мы сможем уйти... Разве не будет это прекрасно, даже если наше существование в итоге исчезнет без следа? Я все еще размышляю как романтик.

Вону всегда любил эту сторону мадам. Это таинственное сочетание жизнерадостности и глубокой серьезности. Чуткое понимание, просачивающееся сквозь благородную и твердую осанку.

– Да, мадам, – ответил он с искренним уважением.

– Но при этом записи, позволяющие уловить ход и логику человеческой жизни, тоже необходимы. Скрупулезная работа с фактами – дело нелегкое, а ты ведь не просто читаешь записи, ты проживаешь их целиком, что требует огромных сил. Мне тревожно за тебя, Вону. Ты все время здесь один... Что ты сам думаешь?

– О чем вы?

– Читать здесь все жизни. Хранить все эти тайны в молчании.

– Все это моя обязанность.

– Нет... Я спрашиваю о том, что у тебя на сердце, пока ты все это делаешь.

Вместо ответа Вону задумчиво уставился на часы. Сотни циферблатов, и каждый показывал свое время, каждая стрелка жила по собственному закону. Какое из этих мгновений можно назвать «сейчас»? Какое чувство подлинное?

Сунджа поднялась с места и огляделась вокруг.

– Все равно... мрачно тут. Совсем не свежо. Вону, я тебе это уже не раз говорила, здесь не хватает солнечного тепла.

Дверь кабинета распахнулась, впуская вместе с собой поток света. Вошла Соль Чжина в бежевом свитере крупной вязки и с красным шарфом на шее. Сунджа просияла, пока девушка вежливо кланялась.

– Я пришла выпить чая с библиотекарем.

– Ну вот! Такое чувство, будто взошло утреннее солнце. Или распустилась камелия. Посмотри, сколько жизни, разве не красиво? – Она улыбнулась Чжине тепло и чуть лукаво. – Пожалуй, мне пора. Побеседуйте спокойно.

Вону и Чжина сели друг напротив друга.

– Если вы не против, – сказал он, – пока вы здесь, мы будем пить чай и разговаривать. Иногда в беседе всплывает то, что не удается вспомнить в одиночку.

Кабинет девушке понравился. Приглушенный свет, влажность, висящий в воздухе запах старых книг и пыли и равнодушная тишина. Как только дверь закрывалась, казалось, время здесь останавливалось, и в этом заставшем моменте было уютно, спокойно. Черный кот, свернувшийся у пишущей машинки и лениво моргающий золотыми глазами. Вону, который, оторвавшись от книги, негромко поздоровался.

– Черный чай и мадлены^[26], – сказал он, разливая теплый напиток. – Можно сказать, это своего рода ритуал. Существует так называемый эффект Пруста. Он происходит из романа Марселя Пруста «В поисках утраченного времени». Герой вспоминает забытое прошлое, когда макает мадлен в чай. Запах или вкус способны пробудить связанные с ними воспоминания, это и называют эффектом Пруста. Я подумал, что вам это может помочь. За это время ничего так и не вспоминалось?

Чжине нравилось его внимание и забота. Она покачала головой. Память по-прежнему предательски молчала, но беседа за чаем с Вону была... приятной. Неторопливой, ненавязчивой.

– Мне понравилось разговаривать ночью. Немного грустно, правда... Я вдруг подумала, а разговаривала ли я так с людьми раньше? Пожалуй, нет. Кажется, моя жизнь была довольно одинокой. Призраки, про которых я знала, были другими... А здесь совсем не страшно. Скорее грустно, но тепло. Я чувствовала, как люди, почти не зная друг друга, все равно стараются утешить.

– Некоторые чувства можно открыть только незнакомцу. И иногда хочется кого-то понять, даже не зная его.

– А вы... Вы из тех, кто старается понять, даже не зная?

– Не уверен.

«Потому что вы похожи на человека, который закрыл свое сердце», – подумала Чжина, но не решилась сказать это и проглотила слова вместе с чаем.

– Красный шарф, – вдруг сказал Вону. – Насколько я помню, он был на вас с самого первого дня. Вы помните, откуда он у вас?

Чжина покачала головой. Шарф был старым, но странным образом очень уютным.

– Тогда давайте начнем с него. Возможно, это важный предмет, принесенный с того света. И... он вам идет.

От его неожиданно прямого взгляда Чжина покраснела.

– А сейчас... который час?

– Здесь время не измеряется.

– Просто часов так много... – пожала плечами девушка.

– Это часы, оставленные умершими. В салоне «Камелия» есть часы, но нет точного времени. Мы лишь предполагаем его по движению солнца и луны. И по указаниям мадам отмечаем время, проведенное вместе. Мы вспоминаем даты жизни и каждый вечер разговариваем. Для тех, кто не чувствует усталости и голода, время течет по-своему. Иногда оно ощущается как сон.

– А мне... Мне кажется, будто я застоялась. Без памяти, без желаний. Словно я застыла на месте и медленно каменею.

Вону задумчиво промолчал.

– А у вас... какое время?

– Похожее на ваше, – неожиданно ответил он. – Я умер давно, но кажется, будто это временно. Память есть, но нет ни желаний, ни чувств. Очень похоже на это ощущение застоя, о котором вы сказали.

Повисла тишина. Они одновременно макнули мадлен в чай и откусили. Сладко, мягко, ароматно.

– Я хочу кое-что спросить, – сказала Чжина. – Из того, что помню.

– Что-то вспомнилось?

– Когда мы впервые встретились на станции Тонбэк... Тогда... я была слишком тяжелой? Или, может, произвела ужасное первое впечатление?

– Ах... – Вону рассмеялся. – Ну что вы, звучит нелепо.

– Тогда почему... вы так меня ненавидели?

– Я не ненавидел.

– А что тогда?

Тук. Тук. Тук.

Лишь теперь Чжина заметила: тиканье сотен секундных стрелок походило на сердцебиение. По огромной книжной «усыпальнице», где было заперто время, разнесся одинокий голос Вону:

– Я так и не смог забыть.

* * *

«Пустота».

Когда меня запирали в темной комнате, я нарочно засыпал. В какой-то момент страх и боль притупились и сил оставаться в сознании уже не было. Я съеживался на полу и видел сны. Во сне я так и не родился. Бессмысленным сгустком я плавал в темноте, похожей на воду. Зачем вообще терпеть эту тяжелую жизнь? Похоже, жизнь просто не для меня. Жить – это ведь ничего. И смерть, наверное, – тоже ничего. Может, просто взять и умереть? Но стоило представить смерть, и тут же становилось страшно. Я не хотел убивать себя. Осознав, что в этом мире я совсем один, я заплакал от страха.

Но сегодня было иначе. Подул ветер. Теплое дыхание коснулось моего сжавшегося тела, словно волна.

– Наверное, было больно...

Вшух. Ветер защекотал лоб.

– Без челки сразу стал симпатичнее.

– И ресницы какие длинные. Красивый мальчик.

– Говорят, счастье через лоб входит. Старики зря не болтают. Ну-ка, принимай удачу, принимай!

Вшух-вшух. Когда Чжихо открыл глаза, прямо перед его носом нависло пугающее лицо Дуёля: губы вытянуты трубочкой, глаза распахнуты. Чхихо подскочил с коротким вскриком. Ису расхохоталась.

– Похоже, ты уже совсем освоился, Чжихо. Так сладко спал!

Кажется, он уснул прямо на диване в гостиной. Пока Чжихо ошарашенно оглядывался по сторонам, Дуёль ухватил его лицо обеими руками за подбородок и безжалостно сжал щёки своими огромными ладонями. Лицо парня стало смешно перекошенным и по-детски милым.

– Ну что, – бодро сказал Дуёль, – хорошо поспал, Чжихо?

«Я в салоне „Камелия“, и я мертв. Странно... даже мертвые могут так крепко спать».

– Ну и что вы стоите. Помогли бы.

– Звезду наверх пусть Ма Дуёль вешает, – сказала Ису. – А Чжихо, похоже, выспался на славу. Щеки розовые, как у младенца.

Сунджа и Пак Покхи украшали рождественскую ель, развешивая игрушки.

– А куда делся дедушка Ку? Уж больно он суровый.

– Ему, наверное, нужно еще немного времени. Но к сочельнику елка будет готова. Подходите, помогайте. И ты тоже, Чжихо.

– Чжихо, пойдем.

Все звали его. В воздухе кружили рождественские гимны, смех звучал как во сне. Казалось, все озаряется теплым, светлым сиянием. Вот что такое настоящий уют? Не семья, не друзья... как назвать этих людей? Чжихо вдруг почувствовал себя так, будто вернулся домой.

Он неловко взъерошил челку. Выходит, умереть – это вовсе не «ничего». Глаза защипало, и он поспешно потер их, а затем с усилием поднялся, отгоняя дрему.

На верхушке пихты сияла большая золотая звезда. Под рождественским деревом, сверкающим, словно усыпанное звездным светом, Бари катал по полу тканевый шарик. В гостиной, похожей на иллюстрацию с рождественской открытки, собрались мертвые.

Сочельник на краю света, на острове. Продолжалась глубокая ночь.

Чжи Вону смотрел в темное небо, выискивая звезды. Даже в ночи, если всматриваться, они тихо и упрямо светились. Ку Чхансy, Ма Дуёль и Ан Чжихо возились у камина, раздувая огонь. Разговоров почти не было, но они походили на три поколения дружной семьи. Соль Чжина играла рождественский гимн по старым нотам, разложенным на пианино. Рядом с ней Ю Ису тихо напевала, будто мурлыча себе под нос.

Ё Сунджа и Пак Покхи стояли у стены, глядя на полотно Рауля Дюфи, напоминавшее сам салон «Камелия». Холст был заполнен розовыми и алыми розами. Сладкое счастье, радость, любовь – все лучшее, что есть в жизни, ощущалось так живо, словно охапка цветов вот-вот упадет в объятия.

– Какая красивая картина...

– Потому я и повесила ее в своей коллекции,– сказала Сунджа и произнесла на чистом французском: – La Vie en Rose.

– «Жизнь в розовом цвете» Рауля Дюфи?^[27] – улыбнулась Покхи. – При жизни я сфотографировала ее и отправила дочери. Если находила что-то красивое, всегда отправляла ей.

– Значит, вас привлекало все красивое?

– Да. И слова этого художника я тоже любила.

– Какие?

– «Жизнь не всегда мне улыбалась. Но я всегда улыбался жизни».

– Невероятно!

Обе тепло улыбнулись.

– Мадам, – спросила Покхи, – как получилось, что вы создали салон «Камелия» на границе жизни и смерти?

– Когда я умерла и открыла глаза, я уже была здесь. Наверное, потому, что в жизни именно здесь я была по-настоящему счастлива. Здесь я была рядом с хорошими людьми. А у вас, Покхи, было такое время? Самое счастливое?

– Я... Мне нельзя быть счастливой. Я не имею на это права, – прозвучал твердый ответ, словно женщина проглотила что-то тяжелое.

– «Миссис Дэллоуэй сказала, что купит цветы сама»^[28], – протянула Сунджа, будто напевая. – Сегодня Рождество. Я подарю вам одну красивую фразу, Покхи. Счастье – это то, что чувствуешь сам в каждый миг. Никакого «права» на него не существует.

За спинами Сунджи и Покхи словно расцветала картина. «Жизнь в розовом цвете».

– Объявляется рождественский музыкальный вечер в салоне «Камелия»!

Дзинь-дзинь. Вону позвонил в маленький колокольчик, созывая всех.

– Может, сегодня поедим чего-нибудь сладкого и поделимся рождественскими воспоминаниями?

Сунджа подошла, широко улыбаясь, с корзиной сладкой выпечки.

– Горячее какао на молоке и рождественский пандоро, традиционный итальянский хлеб. Обычно его украшают сливками и фруктами, и он выглядит очень нарядно, но я лишь слегка подражала оригиналу. Форма маффина и сахарная пудра сверху. Зато напоминает заснеженный остров. По-моему, получилось мило.

Все взяли теплое какао и пандоро. Когда ломали десерт, осыпалась сахарная пудра.

– В такое время Санта-Клаусу, наверное, некогда присесть, – сказал Дуёль, откусив пандоро. Белая пудра легла ему на подбородок, точно борода. – Каждый сочельник я превращался в Санта-Клауса. Вообще-то я отец близнецов. Ма Чжангун и Ма Чжанми. Сейчас они примерно ровесники Ису и Чжихо.

Его грубоватое лицо осветила улыбка, глаза покраснели.

– Мои дети – моя вечная причина для слез. Хотел бы я подольше побыть для них Санта-Клаусом...

– Понимаю. Я тоже была для своей дочери Сантой. Даже когда денег не было, на Рождество все равно тайком клала подарок у изголовья кровати. А потом дочка подросла и сказала: «Санта, спасибо за труд. Я уже выросла. Больше можешь не приходить», – улыбнулась воспоминаниям Покхи. – Мы все понимали, но продолжали делать вид, что верим в чудо, и обменивались подарками.

– Мне было лет девять, наверное, когда я поняла, что Санта – это мама, – сказала Ису. – Я проснулась от шороха и почувствовала ее запах. Но даже после продолжила притворяться, что сплю. Зажмуривалась изо всех сил. Потому что мне нравилось, что мама и есть Санта. Я была ей благодарна и подумала тогда, что такую ложь готова прощать хоть сто раз.

Только Чжихо не мог стереть с лица горькое выражение.

– А я... я ненавидел Санта-Клауса. Он ко мне ни разу не приходил. Никогда. Санта не заходит в несчастливые дома. Он приходит только в счастливые – подолгу задерживается там в теплых комнатах, а я, не зная этого, как дурак ждал. Надеялся, разочаровывался... и старался быть еще более хорошим. Зачем люди вообще придумали такую ложь? Дети из счастливых семей становятся еще счастливее, а дети из несчастных – только несчастнее. На Рождество мне всегда было больно.

Дуёль, наблюдавший за тем, как Чжихо отпивает какао, слегка пошевелил губами, и белая борода из сахарной пудры стала еще гуще.

– Несчастное Рождество, значит... Если уж признаваться, то... в свои восемнадцать на Рождество я украл кошелек у отца и сбежал из дома.

– Что? Правда?! – Глаза Чжихо округлились.

– Сел в первый попавшийся поезд до пляжа Чондончжин^[29]. Ты вот музыку все время с CD-плеера слушаешь, да? А у нас тогда был кассетный плеер. В тот день я ехал в поезде и слушал первый альбом группы «Голубое небо». «Голубое небо»! Ах, они были настоящими музыкантами. Первая песня на стороне «А» – «Зимнее море»^[30]. Я ее так заслушал, что пленка растянулась.

– «Голубое небо», «Зимнее море»... – отозвался Чжихо. – Звучит очень романтично.

– Ха-ха! А ты думал! Я, вообще-то, страшный романтик. Ну сам посуди: Blue Sky, Winter Sea – если по-английски. Тогда все тексты были такими поэтичными. Кстати, кто-нибудь из вас ездил поездом до Чондончжина?

Никто не ответил. Откровенно говоря, еще со слов о плеере, кассетах и группе «Голубое небо» все выглядели слегка озадаченными. Возраст здесь не имел значения, ведь каждый из мертвых жил в разное время. Но Дуёля это не смущало. Он был целиком погружен в воспоминание.

– Когда поезд выходит к Восточному морю, – продолжал он, – в какой-то момент вдруг раскрывается вид на зимнее море. Я смотрел на него, прислонившись к дребезжащему окну. Море вдали было синим-синим, сияющим. Очень красивым. Как только поезд остановился, я побежал прямо к берегу. Забыл и про холодный ветер, и про то, как ноги вязли в песке. Но когда я встал перед зимним морем... Стало страшно. Очень страшно. Волны были чудовищные. Огромные, размером с дом, они с грохотом разбивались о берег. Я стоял там, слушал эту песню... дрожал и подумал тогда, что должен жить.

Дуёль подошёл к стеллажу и достал виниловую пластинку. Голубая обложка, простая надпись, будто выведенная синим мелком: «Голубое небо». Он заговорил голосом печального музыканта из старой чайной:

– Эта песня – подарок для Ан Чжихо от Ма Дуёля. Поет «Голубое небо». «Зимнее море».

А потом он вдруг стал серьезным:

– Когда-то я тоже жил в мечтах, как ты, Чжихо. Был ребенком, к которому Санта ни разу не пришел. Ребенком, которому на Рождество становилось только больнее. Когда у всех праздник, куда идти? Как это пережить? Мне некуда было деться. В моем рюкзаке тогда лежали десять кирпичей... и предсмертная записка. Я собирался утонуть. Но когда оказался перед зимним морем, я понял, что должен жить. Я хотел жить.

Говорят, жизнь издалека – комедия, а вблизи – трагедия^[31]. С морем было так же. Издалека оно тихо мерцает, а подойдешь ближе, и становится по-настоящему страшно. Стоя перед бушующими волнами, я понял, насколько ничтожен. Знаешь... мне вдруг стало жаль этого ничтожного человека, который зашел так далеко. И почему-то еще гордость взяла. Появилось упрямство. Я больше не хотел убивать себя. Я хотел себя защитить. В тот день я не умер. Дома меня сильно побили, и тогда я решил, что стану влиятельным человеком. Таким, чтобы хватило сил что-то или кого-то защищать.

Он смахнул сахарную бороду.

– После этого я всегда носил с собой те самые десять кирпичей и записку. Не чтобы умереть, а чтобы стать сильнее. Я бежал от отца изо всех сил. И изо всех сил старался стать пожарным. На выезде в полной форме и со всем снаряжением вес на плечах больше двадцати килограммов. Ровно столько же, сколько весили те десять кирпичей. Я знаю, что человек, несущий на спине двадцать килограммов, может что-то защитить, что-то отпустить, а может и разрушить. И знаю, как тяжело и больно всю жизнь нести этот груз. В конце концов именно он и оборвал мою жизнь... но я не жалею. Потому что благодаря этому весу я смог защитить себя и тех, кого любил.

Дуёль посмотрел прямо на Чжихо:

– Так вот такие люди и становятся Санта-Клаусами. Даже узнав, насколько грязен, страшен, болезнен и печален наш мир, мы все равно делаем вид, что это не так. Мы любим и защищаем то, что нам дорого. Даже если перед нами случайно встретившийся человек.

Он широко улыбнулся Чжихо:

– Такая любовь очень тяжела. Мы уже встречались. И я хотел тебя защитить. Всеми силами. И в тот самый вечер в мире существовал человек, который хотел стать для тебя Санта-Клаусом. Пока в этом мире есть любовь, Санта-Клаус существует.

По комнате пролетел ангел.

В салоне «Камелия» тишина была частым гостем. Здесь научились слушать молчание друг друга бережно, с уважением. Воспоминание повисло в воздухе. Некоторые подобные отголоски памяти придают мужество.

Чжина коснулась пианино. Потертые, как ее шарф, но такие родные клавиши отозвались знакомым теплом. Она вытянула правую руку и провела по ним: чисто и ясно прозвучал один-единственный звук «до». Как дыхание человека, растворяющееся в холодном зимнем небе, начала рождаться мелодия.

Звезды едва заметно мерцали. Осторожная, почти робкая музыка ласкала тишину. Вскоре взгляд пианистки уперся в глубокую, бездонную пучину. Чжина всматривалась, вслушивалась, словно стараясь коснуться самой тьмы. Сегодняшняя ночь сложилась из бесчисленных ночей прошлого. Сегодняшняя встреча – из бесчисленных переплетенных судеб. И даже в непроглядной тьме ночи, если всматриваться достаточно долго, видно, как тихо мерцают звезды. И люди тоже так мерцали.

Все, что светится, имеет свой особый звук. И каждая сияющая жизнь пела своим набором звуков. Чжина, не помня, но узнавая, доверяла пальцам, привычно скользившим по клавишам, и мысленно пересчитывала ноты. Ей хотелось набраться смелости и поделиться этим чувством. Старое пианино пело. В салоне «Камелия» лился звездный свет.

– Дальше не могу вспомнить мелодию, – сказала Чжина. – Как будто мои руки помнят больше, чем я сама. Наверное, в прошлой жизни я любила пианино. С того момента, как я здесь оказалась, эта мелодия не дает мне покоя. Возможно, она была моей любимой. Когда я слушаю ваши истории, мне тоже хочется открыть свои воспоминания... но я почти все потеряла. Я не знаю, что сказать. Поэтому хочу подарить вам хотя бы эту песню.

– О, я знаю ее!– оживилась Ису.– Это Рюити Сакамото, «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс», она была в фильме с таким же названием^[32].

Чжина смущенно улыбнулась, и Ису продолжила уже тише:

– Значит, и на войне в Рождество звучала такая красивая музыка... Можно теперь я расскажу свою историю?

Однако первым заговорил Вону:

– В тысяча девятьсот пятидесятом году я был на фронте, участвовал в Корейской войне^[33].

По залу прокатились вздохи и сдержанные возгласы. Улыбка исчезла с бледного лица библиотекаря, его темно-синие глаза словно были глазами старика, глубокие, усталые и одинокие.

– Хороших воспоминаний о войне не бывает. Она была слишком чудовищной. Но... – он сделал паузу, – на поле боя однажды я стал свидетелем чуда. Словно цветок вырос среди пепла. Случилось это накануне Рождества. Предупреждаю, история будет длинной.

Щелк. По старой привычке Вону открыл и тут же закрыл карманные часы.

– Я был первым корейцем в составе корейского подразделения при войсках армии США. Мы сражались на передовой. После успеха Инчхонской десантной операции наши войска стремительно продвигались на север, дошли почти до самой реки Амнок. Но с приходом зимы все изменилось: враг пошел в наступление. Они накрывали нас лавиной, волна за волной. Они знали горную местность, устраивали засады и безжалостно обстреливали нас, фронт проходил по району плато Кэма, «крыше Кореи». Зима там была... невыносимой. Днем и ночью был смертельный холод до минус сорока пяти. Больше погибали от мороза и голода, чем от ран. В конце концов был отдан приказ об отступлении.

Мы прорывались сквозь окружение врага, не останавливаясь шли по замерзшим горам и ущельям плато. Так, пройдя через двухнедельный ад Чосинского сражения, мы выжили. Девятнадцатого декабря мы наконец достигли порта Хыннам. Наземный путь был отрезан, и оставался только морской. Отдали приказ об эвакуации войск Республики Корея и сил ООН. Но, когда мы пришли в порт, там уже находилось сто тысяч беженцев. Они кричали, просили, умоляли. «Возьмите нас». «Посадите на корабль». «Пожалуйста, спасите». Как можно было уйти первыми, оставив своих? Солдаты начали грузить на корабли все подряд: людей, вещи, не разбирая, лишь бы спасти как можно больше^[34].

* * *

22 декабря 1950 года. Порт Хыннам

Разгулялась метель. Ледяные волны накатывали одна за другой и с грохотом разбивались о причал. Порт был забит беженцами. С суши путь был отрезан вражескими войсками, впереди – лишь бескрайнее море. Грохот, взрывы, с неба и с моря сыпались бомбы. Несмотря на нечеловеческий холод, люди стояли по пояс в ледяной воде, крича и умоляя.

В порт вошло последнее судно. «Мередит Виктори».

Беженцы хлынули к трапу плотной толпой. Люди бросались в воду, лишь бы добраться до корабля: кто-то падал, кто-то калечился, пытаясь вскарабкаться на борт. В хаосе этого человеческого моря раздавались крики: отставшие дети, потерянные родители, отчаянные попытки найти друг друга. То был настоящий ад.

Капитан Леонард Лару принял решение взять всех, кто остался. Оружие сбросили за борт. Всю ночь беженцев поднимали на корабль, и даже следующим утром солдаты продолжали грузить людей на «Мередит Виктори».

Почти перед самым отходом один из солдат обнаружил ребенка, прятавшегося в ящике. Сколько он там сидел? В рваной одежде, с засохшими дорожками слез на лице, мальчик был до смерти напуган.

– Малыш, а где твои родители?

Ребенок покачал головой. Он был сиротой: потерял семью по дороге.

– Пойдем скорее.

Мальчик замотал головой. Времени не было. Солдат схватил его за запястье, но ребенок в ужасе вырвался. В глазах сжавшегося в комок мальчика был чистый, оголенный страх.

– Ты... боишься, да?

Солдат посмотрел на ребенка. Его форма была испачкана грязью, кровью и морской водой. Почерневшее лицо с каменным выражением скрывалось под стальной каской. У него были патроны и длинная винтовка за плечом. Вокруг лишь запах крови и боеприпасов.

Мужчина снял каску, провел рукой по волосам и улыбнулся мальчику. Неловко и криво, будто только учился улыбаться, но от души.

– Как тебя зовут?

– Ку... Чхансу.

– Мистер Ку. Пойдем. Для тебя еще есть место.

Ребенок ухватился за протянутую руку. Когда он выбрался из тесного ящика, вокруг бушевала пепельно-белая метель. Вдали гремели взрывы, перекрывая крики и плач. Яростные волны с гулом обрушивались на берег. Чхансу осел на землю и разрыдался. Было холодно, голодно, шумно, страшно и невыносимо грустно.

Тогда солдат снял пальто и накинул его на мальчика.

– А вы?

– Ничего. Одолжу пальто у погибших товарищей.

Порывшись в кармане, он вытащил и развернул скрученную бумажку. Внутри оказался маленький кусочек чего-то – коричневый, похожий на свернувшийся рисовый жгутик. Он положил его Чхансу в рот.

– Это карамель. Самолеты сбрасывали ее с неба, как с облаков падает снег.

Во рту мальчика мгновенно собралась слюна. Липкая, горячая сладость растворилась, и закружилась голова. Чхансу сглотнул, и слезы вдруг отступили.

Было сладко. Очень сладко.

– Вот так. Не плачь, улыбайся. Запомни этот сладкий вкус. Когда доплывем, будет уже Рождество. Американцы говорят, что в Рождество случаются чудеса. Значит, доберемся. Мистер Ку, ты будешь жить. У тебя нет ни мамы, ни папы, но ты будешь жить. Радоваться карамельке. И каждый день хорошо чистить зубы.

Чхансу вытер слезы рукавом и кивнул. Солдат подхватил его на руки и побежал к кораблю.

Как только «Мередит Виктори» вышел в море, на причале прогремел чудовищный взрыв. Последний фейерверк. Все было потеряно, упущено, разрушено, все исчезло и отдалилось. Алое пламя расползалось, пожирая родину.

Осиротевший Чхансу сунул руку в карман пальто. Там была горсть карамели. Он провел пальцем по имени, вышитом на груди военной формы. Чжи Вону.

25 декабря 1950 года «Мередит Виктори» прибыл к острову Коджедо. Пальто и карамель были так дороги Чхансу, что он не съел ни кусочка за все плавание, сжимая сладости в кулаке. Когда он впервые ступил на землю, карамель в ладони уже почти растаяла. Он лизнул ее. Сладко. Вот какой он, вкус жизни.

Ку Чхансу выжил. Наступило рождество 1950 года.

Последнее судно прибыло в целости: эвакуация была завершена, а операция по отходу из Хыннама выполнена. Сто тысяч беженцев, вывезенных из порта, выжили. Рождественское чудо, не иначе.

Страница Чжи Вону: 23 декабря 1950 года.

Страница Ку Чхансу: 23 декабря 1950 года.

Среди бесчисленных страниц двух жизней одна совпала.

– С Рождеством, мистер Ку.

Чжи Вону и Ку Чхансу смотрели друг на друга.

– Мистер Ку, вы меня узнаете?

– Как я мог забыть... Почему вы совсем не постарели?

В морщинах вокруг глаз Чхансу заблестели слезы.

– Все люди умирают. Мой срок просто пришел чуть раньше. А вы, Чхансу? Хорошей ли была ваша жизнь?

– Я старался жить честно... но, признаться, жизнь вышла не слишком выдающейся.

– Я часто думал о том мальчишке, мистере Ку. Вы выжили, и этого достаточно.

– Зато зубы у меня до сих пор крепкие. Даже вставных нет. Я всю жизнь помнил обещание.

Чхансу стукнул зубами, словно семилетний мальчишка. Вону улыбнулся в ответ:

– После вашего появления дорога к моему кабинету стала идеально чистой. Я вам признателен.

– Я так хотел однажды поблагодарить вас лично... Но встретились мы уже после смерти. Спасибо вам, господин Чжи Вону.

Ку Чхансу улыбнулся впервые. Неловко, как человек, который только учится, но от всей души.

В сочельник зазвучала «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс».

– Я тоже любила эту песню. Давай сыграем до конца, может, вспомнишь ноты? Все-таки Рождество. День, когда дозволены чудеса.

Присев рядом с Чжиной, Ису нажала на клавиши:

– Думаешь, получится?

– Получится.

Чжина начала играть, нащупывая мелодию, следуя за гаммой Ису. Две мелодии, как в каноне, расходились и снова сходились, прерывались и продолжались, пока вдруг не слились.

– Видишь?

Ису широко распахнула руки и обняла Чжину.

– Даже если не помнишь, это нестрашно.

Ису словно утешала ее: «Все хорошо. Все хорошо». Ласковый голос. Успокаивающая ладонь. Чжина оперлась на нее, и стало спокойно, как от красного шарфа на шее. Вдруг словно что-то острое резануло изнутри: тревожное, болезненное дежавю сдавило грудь. Так хорошо... слишком хорошо... Чжине стало страшно и грустно.

Динь-динь. Ё Сунджа позвонила в маленький колокольчик.

– В эту ночь мы сами стали друг для друга удивительным подарком. С Рождеством вас!

* * *

В то рождественское утро пошел снег. Пак Покхи стояла перед картиной Рауля Дюфи «Жизнь в розовом цвете». От полотна исходили мягкие волны любви и радости, заполнявшие все вокруг. Покхи негромко повторила слова художника, написанные внизу: «Но я всегда улыбался жизни».

Красота. Она сфотографировала картину, добавила цитату и отправила сообщение. А потом включила песню, которую когда-то посоветовала дочь: Pink Martini «Splendor in the Grass»^[35].

Короткий миг покоя, украденный у камер и чужих взглядов. Почти ритуал перед выходом на работу. Покхи закрыла глаза и прибавила громкость в наушниках. Когда зазвучал фортепианный концерт Чайковского и сияние бескрайнего луга осветило ее изнутри, словно прожектор, Покхи почувствовала заполнявшую ее благодарность.

Она знала, что такое красота. Все прекрасное она узнала от своей дочери. Где бы они ни оказались, если рядом была Побэ, это место становилось райским лугом. Она лежала рядом с тихо дышащим ребенком, прислушиваясь к тому, как он растет. Ей было нечему завидовать и нечего бояться. Вот бы и сегодня прожить день благополучно, а потом вкусно поесть вместе с ней, и этого для счастья было достаточно.

«Доченька, посмотри на цветы. Смотри в жизни только на красивое и будь счастлива».

«Я лучше буду смотреть на госпожу Пак, которая красивее любых цветов. Спасибо за прекрасные слова!»

«Я люблю тебя, дочка».

«И я тебя люблю».

Покхи улыбнулась. Встала с унитаза, на котором сидела, взяла уборочный инвентарь и вышла наружу. Свет резал глаза. Огни универмага. Мирской, ослепительный свет, сияющий вокруг рождественской елки, но ей было нечему завидовать и нечего бояться. Пришло время делать мир красивее.

* * *

Ма Дуёль был совершенно вымотан. Ночной пожар выжег его силы дотла. В праздники всегда случалось больше всего происшествий, и потому для Дуёля самым трудным заданием было не тушение пожаров, а невозможность быть с семьей в важные дни.

Он мылся уже несколько раз, но резкий запах гари въелся в кожу. Стараясь быть как можно тише, он осторожно приоткрыл входную дверь. Гостиную уже залил бледный утренний свет. Жена и близнецы крепко спали, на маленькой елке мерцали огоньки. Он снова вернулся живым.

«Эх... так и не ушли спать в комнату».

Наверное, дети уснули рядом с мамой, дожидаясь его. Ему стало стыдно перед семьей, которая провела сочельник в тревоге и молитве. Двое детей спали, закутавшись в белое одеяло и раскинув руки, – настоящие ангелы. У изголовья стояло какао и печенье, а рядом лежали написанные детской рукой записки: «Дедушка Санта, угощайтесь печеньем и какао. И подарок обязательно оставьте».

– Ладно.

Дуёль откусил суховатое печенье и сделал глоток остывшего какао. Потом достал из сумки то, что дети заказывали особенно настойчиво, – фигурки любимых персонажей. Их было несколько десятков видов, но близнецы почему-то полюбили самых непопулярных, редких героев. Достать их было сущей мукой. Ох уж эти чертята.

Он положил игрушки у изголовья, рядом аккуратно поставил рождественскую открытку, старательно, по буквам, подписанную левой рукой. Потом подтянул одеяла, укрыл семью, потерся колючей щекой и осторожно поцеловал, чтобы не разбудить.

После моментов, когда он цеплялся за выживание, после работы, где каждая секунда была борьбой, дом встречал его покоем. Тут все было слишком красиво, тихо и наполнено счастьем.

Глаза защипало. Счастье было таким ясным, что становилось больно. Дуёль вытер слезы кулаком. Знают ли дети, что Санта-Клаус большой плакса? Он присел рядом с семьей, свернулся калачиком и уснул.

Все спали крепким сном, открытка Санты стояла в тишине: «Спасибо, что родились. С Рождеством!»

* * *

– Почему я родился? – спросил Ан Чжихо у мамы. Та едва заметно улыбалась на выцветшей фотографии.

«Мам, ты все еще любишь зиму? Там холодно? Или тепло? В этом году Санта опять не пришел. Я не плакал и был послушным... Говорят, Санта приходит не к хорошим детям, а только к счастливым, поэтому я его ненавижу и тебя ненавижу больше, чем Санту. Ненавижу и не хочу тебя видеть. Но я сам себя не понимаю. Говорю, что не хочу видеть, и все равно хочу. Я скучаю. Мам, я так по тебе скучаю».

Мертвая мама молчала.

Чжихо достал из кармана снежный шар с маленьким лесом в прозрачном стекле. Он встряхнул шар и поставил рядом с фотографией. Снежинки закружились, и в лесу пошел снег.

«Мам, смотри, на улице тоже снег».

Когда Чжихо вышел за дверь, мир был укрыт белым, будто кто-то хотел все стереть и начать с чистого листа. Куда идти? Один человек исчез, и в мире никого не осталось. Чжихо шел куда глаза глядят, оставляя следы, которые очень скоро исчезли под снегом.

* * *

– Пап, а куртка где? На вешалке оставил?

Вернувшись домой, Ку Чхансу весь дрожал: с утра куда-то выходил в тонкой одежде и пришел весь в снегу.

– Пап, а та куртка, что я тебе купил? Простудишься ведь. Уже про возраст надо думать. Одевайся нормально.

На выговор встревоженного сына Чхансу не ответил. В это время внучка заметила на столе пакет с пуноппанами^[36]. Они отсырели, но еще хранили тепло.

– Дедушка! Рыбки!

Чхансу кивнул, и только тогда на его лице медленно появилась улыбка.

* * *

Ю Ису шла, прижимая пакет с вафлями к груди.

«Холод собачий... Ю Иджин, я тебе это припомню».

С самого утра ни с того ни с сего этот девятилетний ребенок твердил: «Рыбки, рыбки». Когда Ису предложила пойти вместе, тот тут же нырнул под одеяло.

– Сестра, ты же сама сказала, что лучший рождественский подарок – это я.

Она фыркнула, уже проиграв. В спорах с братом, который был на шесть лет младше, Ису не выигрывала никогда. Он еще и заказал взять поровну рыбок и с красной фасолью, и с кремом.

«Ладно уж. День рождения все-таки».

Боясь остудить вафли, Ису возвращалась домой и бурчала под нос. Когда она переходила набережную, снег повалил сильнее. Тихая река, крупные хлопья снега – вид словно на открытке. Ей было хорошо. И тут с воем сирены пронеслась скорая. По спине пробежал холод.

Живя у большой дороги, за день слышишь скорую десяток раз. Сирена вырывает из настоящего и утаскивает в прошлое. Сирена, ночь, асфальт, мороженое, плач, зима и папа. Даже в самом обычном дне повсюду была смерть. В тот миг, когда Ису непроизвольно сжала пакет с вафлями, она увидела на перилах моста под снегом красный шарф, а рядом стояла и плакала девушка. Ису не знала, как ей поступить, ее начало трясти. Девушка за перилами собиралась прыгать. Ису подошла ближе, с трудом выдавила слова:

– У вас... все в порядке?

Незнакомка обернулась. Вся в слезах, она тоже дрожала. Ису натянуто улыбнулась и произнесла то ли вопрос, то ли утешение, то ли молитву:

– Все хорошо. Все хорошо.

Когда она подошла на расстояние вытянутой руки, Ису схватила красный шарф, потянула девушку к себе и крепко обняла.

– Все хорошо.

Она не помнила, сколько именно они так простояли, плача навзрыд. Две девушки прижались друг к другу, постепенно покрываясь снегом. Спрятались в метели, так что никто не заметил. Неясно, из-за слез или из-за раздавленных вафель, но девушка, решившая умереть, была удивительно теплой.

Рождественским утром в салоне «Камелия» Соль Чжина вспомнила тот день.

Глава 4
Сожаления

Чайная «Пейзаж любви»

Беседа в салоне «Камелия», декабрь 1944 года

Журналист: «Беседа в салоне историях, что разворачиваются в чайной, этом тихом убежище посреди городского квартала. Что-то в общих чертах».

Хозяйка салона «Камелия»: «Когда молодая пара прогуливается по большому городу, поглядывая на холодную луну, долго договаривается о свидании, а потом находит теплый уголок и заходит внутрь... Они садятся друг напротив друга за столик, пьют горячий кофе, тихо улыбаются и беседуют. Глядя на такую сцену, я почему-то и сама чувствую себя счастливой. Ну а если в разгар зимы идет пушистый, крупный снег, салон становится особенно прекрасен. Потом эти двое, спокойно допив кофе, выходят и шагают по асфальтовой улице у реки, постепенно растворяясь вдали... Ах, это так прекрасно, что и словами не передать. Я лишь про себя молюсь: „Пусть они будут счастливы“».

– Мадам! Мадам! Сюда, скорее! – В разгар беседы вдруг вмешался чей-то бодрый, звонкий голос.

– Мы говорим о невероятной красоте.

– Да что вы, это же невыразимо прекрасное мгновение! Ай, да бросьте, вам надо сейчас же подойти!

Хозяйка цокнула языком: «Подумаешь, снег. Он идет уже несколько дней, что за переполох?»

– Господин журналист, на сегодня интервью окончено.

Мадам поворчала, но с улыбкой поднялась со своего места. Черный кот, сбежав с ее колен, одним прыжком оказался на подоконнике.

В салоне «Камелия» звучала песня И Нанён^[37], а за окном густо валил крупный снег.

* * *

Хлоп! Дверь служебного кабинета распахнулась, и Соль Чжина стремительно вошла внутрь.

– Чжина? – встревоженно окликнула ее Сунджа.

Девушка была мертвенно бледной и, казалось, вот-вот рухнет.

– Я... я хотела умереть. Правда... – бормотала она себе под нос, на ощупь продвигаясь к столу. – Моя книга жизни здесь?

– Что случилось? Вам что-то вспомнилось? – спросил Вону.

На месте, где сидел Бари, лежали друг на друге две книги. Чжина узнала свое имя на обложке.

– Вот она... Это моя книга, да?

– Нет, это...

Но Чжина уже упрямо раскрыла том. Вспыхнул алый.

* * *

Свет ослеплял.

Щелк! С громким хлопком снова сверкнула вспышка.

– Превосходно! Настоящий шедевр! Давайте еще один кадр. Прошу, не двигайтесь!

Все вокруг было белым и сияющим. Падал крупный снег. Когда сознание понемногу прояснилось, Чжина почувствовала тепло в своей ладони.

– Невыносимо. Как вообще терпеть такую неловкость?

«Чжи Вону?»

Он неловко улыбался, держа Чжину за руку. Темно-зеленое вельветовое пальто с поднятым воротником, аккуратно зачесанные волосы. В ярком свете его черты проступали особенно четко. Под хлопьями снега они стояли так близко, что дыхание почти касалось кожи, и Вону держал ее за руку.

«Что... что это такое?..»

Горло сжалось, и Чжина не смогла вымолвить ни слова, лишь молча смотрела на него.

– Чего ты так смотришь?

– Потому что... нравится.

Слова вырвались помимо ее воли. Тело тоже двигалось, не подчиняясь разуму. Чжина сняла перчатку и снова взяла Вону за руку. Их голые ладони легли друг в друга, идеально совпав.

– Зимой перчатки не нужны, можно держаться за руки... У тебя теплая рука.

Невероятно. Она не могла поверить, что сказала это сама, что вообще могла произнести такие слова.

Ресницы Вону дрогнули. На Чжину смотрели те самые глаза, что и при первой встрече на станции Тонбэк. Глубокие, цвета темного моря, словно не принадлежащие этому миру. Его взгляд смягчился, и он улыбнулся светло, по-детски. Впервые Чжина видела такую его улыбку. На его ресницы, уголки глаз, скулы, переносицу и приподнятые уголки губ ложились снежинки, а после таяли.

Чжина рассматривала это прекрасное лицо.

– Снимаю!

– Держаться за руки зимой... – прошептал Вону, переплетая их пальцы.

У девушки перехватило дыхание.

Странное чувство, словно замерзаешь до смерти и одновременно таешь от жара; то же ощущение, что и в день их первой встречи, охватило все ее тело. Голова закружилась, будто она всплыла на воздух из воды. Они оба улыбались.

Мир был белым, как сон. Падал пушистый снег. Мужчина в темно-зеленом пальто и женщина в черном с алым шарфом, словно сошедшие с картины, лучисто улыбались.

«Ах, пусть даже это сон, мне все равно хорошо».

Щелк. Снимок сделан. Если это сон, то сон о любви.

Вону посмотрел на Чжину, широко улыбнулся и назвал ее по имени:

– Хондо.

Все поплыло. Снежинки закружились, мир завертелся, будто в метели. Она огляделась и вздрогнула, увидев красный кирпичный дом на заднем плане фотографии. На тускло различимой вывеске было написано: «Салон „Камелия“».

У входа, опершись о дверной косяк, курила сигарету элегантная женщина в красной шали, с высоко уложенными волосами, прямой осанкой и полным достоинства взглядом. Она была моложе и красивее, но Чжина узнала ее мгновенно. Мадам Ё Сунджа.

Женщина мягко улыбнулась:

– Да... это ты, Хондо. Невыразимо прекрасное мгновение.

* * *

Чжина захлопнула книгу. В одно мгновение перед ней снова стояли постаревшая мадам и Чжи Вону с исчезнувшей улыбкой и смотрели на нее. Ей казалось, что такого просто не может быть.

Дрожь во всем теле никак не унималась. Обняв себя, Чжина едва удержалась на ногах, и слезы хлынули по щекам.

– Кто такая Хондо?

– Вы... прочитали книгу? – резко спросил Вону с перекошенным лицом. – Отвечайте!

Он схватил ее, требовательно и почти пугающе. Силы покинули девушку, и она рухнула на пол. В этот момент из рук Вону выпали карманные часы. Они покатились к Чжине и со щелчком раскрылись.

– Почему... почему я там?

Внутри на черно-белой фотографии улыбался Вону, а рядом с ним, держа его за руку, стояла женщина по имени Хондо. Точная копия Соль Чжины.

В часах, где остановилось время, прекрасные влюбленные счастливо улыбались. Чжина крепко зажмурила глаза.

Бари осторожно лизнул тыльную сторону ладони девушки.

– Вам получше? – спросила Сунджа.

Чжина резко вскочила:

– Я... я ведь собиралась умереть... но Ису меня... Поэтому я открыла книгу... и там меня называли Хондо... Женщиной, которая выглядела точь-в-точь как я...

– Тш-ш. – Сунджа обняла ее за плечи, мягко поглаживая. – Я знаю. Вам сейчас очень тяжело и не все понятно.

– И еще, мадам... я видела вас.

– Разумеется. Вы читали книгу Чжу Хондо. Вы прожили ее воспоминания.

– Чжу... Хондо?

– Женщина, которую любил Чжи Вону.

Та, которая выглядела в точности как она сама. Чжу Хондо – возлюбленная Чжи Вону. И она прожила ее воспоминания.

– Вы тоже читаете книги жизни, Чжина. Для обычных людей это всего лишь страницы, плотно исписанные буквами. Но для меня и библиотекаря Вону это книги переживаний. Как будто становишься путешественником во времени и входишь в чужую память, проживая все так, словно это происходит с тобой.

– Все называли меня Хондо...

– Если признаться... я была потрясена. Вы пришли в салон «Камелия» с лицом Чжу Хондо и в ее одежде. Более того, вы были душой без воспоминаний, потому-то библиотекарь Вону и вел себя с вами так эмоционально. Ему трудно было скрыть смятение. Он постоянно читал ваши книги – Соль Чжины и Чжу Хондо – рядом, одну поверх другой.

– Так что же это значит?

– Я лишь осторожно предполагала, что Соль Чжина может быть перерождением Чжу Хондо. Но теперь... вы прочли ее книгу жизни. Более того, вы вошли в нее и пережили ее воспоминания... Возможно, это уже не просто догадка. Ах, даже я сейчас в замешательстве. Но тяжелее всего, без сомнения, вам, Чжина.

Соль Чжина, пытавшаяся покончить с собой. Ю Ису, спасшая ее. Чжу Хондо, ее возможная прошлая жизнь. Чжи Вону, любивший Чжу Хондо. И Соль Чжина, утратившая ключ ко всем этим воспоминаниям.

– Мадам... кто же тогда я?..

Слезы хлынули внезапно, по-детски, безудержно. Глаза Сунджи тоже наполнились влагой, и она крепко обняла девушку.

– Бедняжка... Неважно, Соль Чжина или Чжу Хондо. Кто ты, решаешь ты сама. Так, как чувствуешь. Так, как веришь. Нужно верить себе, а если не можешь поверить даже себе, опирайся на кого-нибудь. Где угодно.

– Мне... некуда идти.

Сунджа взяла ее за руку:

– Тогда оставайся здесь. Отдохни спокойно в салоне «Камелия».

* * *

Сколько времени прошло с тех пор? Держа дрожащую руку Чжины, Сунджа подумала о Вону, стоящем сейчас за дверью. Он тоже когда-то вот так плакал, став первым умершим в салоне «Камелия».

– Мадам... я нигде ее не могу найти...

В черной военной форме, с перекошенным от рыданий лицом, Вону не мог сдержать слез.

«Бедная душа. Ты умер слишком рано. Слишком рано... С таким молодым лицом и столь изнуренный... Сколько же лет ты скитался по миру, не находя пристанища?»

– Хондо нет. У меня нет ничего. Никого.

Чжи Вону и Чжу Хондо.

Сунджа молилась, чтобы они были живы. Чтобы были счастливы. И корила себя за то, что умерла, так и не узнав, живы ли ее близкие.

– Мне больше некуда идти. Я слишком устал.

– Оставайся здесь. Отдохни спокойно в салоне «Камелия».

О судьба...

Счастье – мгновение, скорбь – бесконечность. Жестокая судьба, что обрушивается вихрем. Пусть замерзшие души хотя бы здесь смогут передохнуть. Должно быть, и в этом тоже наша связь. Наша карма.

Старые руки Сунджи крепко сжали уставшую руку Вону.

* * *

– Хватит! – Голос Дуёля прозвучал необычайно твердо. – Почему вы так суетитесь? Вообще-то, это моя работа.

– Любая пылинка все время в глаза бросается.

– И не спится совсем.

Чхансу и Покхи ответили одновременно, пока один протирал оконную раму, а другая подметала пол.

– Сколько ни убирай и ни мети, пыль все равно летит и копится.

Однако сейчас салон «Камелия» засиял так, что в нем невозможно было найти ни пылинки. Если вещи сразу не клали на место, Покхи тут же их раскладывала. Стоило пойти снегу, так Чхансу подметал его раньше, чем снежинки успевали лечь.

– Честное слово, вы двое меня пугаете. По-настоящему пугаете.

Они не могли усидеть ни минуты. Сидя ли, стоя ли, все время чем-то шуршали, куда-то бегали, убирали, чистили и наводили порядок. Там, где проходили Покхи и Чхансу, все начинало блестеть. К тому же оба почти не спали ни утром, ни вечером, из-за чего обязанности гостевого управляющего Ма Дуёля, отвечающего за порядок и хозяйство, пришли в полный хаос.

Проще говоря, Дуёлю стало нечего делать. Он сердито стрельнул глазами: Покхи исподтишка утаскивала тряпку, а Чхансу по привычке двигал швабру.

– Прошу вас! Ничего не делайте. Просто... просто посидите спокойно и отдохните!

– Пха-ха-ха!

Покхи расхохоталась своим фирменным, громким смехом.

– Дедушка Ку, слышали? Ма Дуёль велит нам сидеть спокойно и отдыхать. Это умеют только те, кто когда-то уже отдыхал. Можно сидеть в теплом месте да поедать что-нибудь вкусненькое, но нам от этого не по себе.

– Человек должен трудиться, – буркнул Чхансу в ответ.

Дуёль лишь покачал головой:

– Ладно, сдаюсь. Тогда пойдем работать как следует. Вы когда-нибудь стирали белье, любуясь снежным пейзажем? Вот это, скажу я вам, настоящее удовольствие.

С крыши как на ладони открывался вид на остров Тонбэк, укрытый мягким, снежным одеялом. Мирный пейзаж, напоминающий горную деревушку. И посреди этой идиллии одиноко стоял красный резиновый таз. Вода в нем была налита до краев и тихо плескалась.

Перед тазом с решительным видом стояли трое. На всех были рабочие штаны с выразительным геометрическим и цветочным узором.

– Неужели обязательно настолько?.. – тяжело вздохнул Чхансу.

– Я подхожу ко всем делам и обязанностям с предельной серьезностью, – ответил Дуёль.

Четким, отработанным движением он закатал рукава рубашки, и свет упал на напряженные бицепсы. Дуёль аккуратно опустил локоть в воду.

– Проверка температуры завершена.

Затем он вылил струйкой моющее средство и издал боевой клич, поднявшийся от самого низа живота:

– Уа-а-а!

И Дуёль с силой закрутил воду в тазу. Вмиг поднялась густая бурлящая пена.

– Ого! – хлопнула в ладоши Покхи.

– Подготовка завершена. Перед погружением одеяла необходимо провести этап тщательного выбивания. Госпожа Покхи, господин Чхансу, возьмитесь, пожалуйста, каждый за свой угол. За вершины условного прямоугольника.

Трое взялись за одеяло.

С боевым кличем Дуёля одеяло натянулось, как струна. Сила была такой, что Покхи и Чхансу едва не оторвались от земли. С глухими хлопками из одеяла вытряхнули все до последней снежинки.

– Переходим к погружению. Прошу всех закатать штанины выше колен.

Дуёль аккуратно уложил стопку одеял в таз и, не раздумывая ни секунды, запрыгнул внутрь. Затем он с достоинством протянул руку:

– Присоединитесь?

Чхансу наклонился к Покхи и прошептал:

– Забавный все-таки тип.

Женщина расхохоталась. Под ярким солнцем трое с воодушевлением принялись топтать одеяло ногами.

* * *

– У меня есть просьба.

Чжихо шел за Ису по зловеще тихой лесной тропе. Она попросила его сходить с ней к маяку.

– Зачем на маяк?

– Секрет. Никому нельзя рассказывать.

Ису улыбнулась легко, чуть лукаво. Что она задумала? Так или иначе, глубокой ночью они шли по лесу, полагаясь всего на один фонарик.

– Если светить прямо под ноги, дороги не видно. Свет надо направлять как можно дальше.

Будто вовсе не боясь темноты, снега и густых зарослей, Ису шагала впереди уверенно и широко. Формально по возрасту она была старше него, но на вид была ровесницей. И почему-то необходимость опираться на девчонку своего возраста задевала его самолюбие. Чжихо сделал вид, что ему вовсе не страшно, и пошел следом.

– Красота... Смотри, бутоны уже набухли.

В луче фонарика показались аккуратные деревца. Между заснеженными листьями виднелись плотные круглые бутоны, похожие на кошачьи лапки.

– Что это?

– Камелии. Скоро зацветут. Когда камелии распускаются...

– Тогда что?

– Тогда узнаешь. – Ису загадочно улыбнулась и снова пошла вперед.

Странная она. Кажется, будто вся насквозь прозрачная, а на самом деле внутри бездонная глубина. То сияет, как ребенок, то в решающий момент проявляет взрослую, твердую решимость. Совсем не похожа на других девчонок.

«Ю Ису... Кем же ты была в прошлой жизни?»

– Чжихо. Ты ведь тоже заметил?

– Ага. Наша школьная форма.

– А у вас в школе нет страшилок? Ну таких, что очень красивая девушка-призрак читала книги в библиотеке. Или играла на пианино в музыкальном классе. Не слышал историй про очень красивых призраков?

– Про девушек-призраков слышал. Но чтобы прям про очень красивых – нет.

– Ну да... Я была занята. Работа между двух миров тяжелая, не до прогулок возле живых. В годовщину смерти разве что загляну к семье, и все. Кстати, Чжихо... в каком возрасте ты умер?

– А тебе зачем?

– Ты так говоришь, будто младше. А вдруг ты старше меня?

– Я умер раньше, так что по логике я старше. Это важно? Мне к тебе на «вы» обращаться?

– Да брось. Возраст до смерти – ерунда. Просто... юные души редкость. Я подумала, может, мы могли бы стать друзьями.

– Тогда давай. Друзья.

– Правда? Значит, теперь мы друзья. Здорово! У меня появился друг. Привет, друг!

Ису замигала фонариком, дурачась. Чжихо фыркнул от смеха.

– Вон там. – Голос девушки прозвучал легко, почти как свист.

В темноте стоял маяк, белый, словно свеча, которую только что задуло пламя. Они открыли замок и стали подниматься по винтовой лестнице. Добравшись до вершины, Чжихо замер. Он думал, что маяк маленький, но высота оказалась пугающей. Внизу – ничего. Черное море и черное небо, слившиеся в одну линию.

– Похоже на космос, правда?

Чжихо кивнул. Дул мягкий ветер, а из-за шума волн казалось, будто они плывут где-то посреди Вселенной.

– Словно мы стали звездами.

Ису мигнула фонариком. В самом сердце ночи Ису и Чжихо мерцали. Вдруг девушка перекинула ноги за ограждение и села. Чжихо испуганно схватил ее за воротник.

– Боишься, что упаду? Не умру. Мы ведь уже мертвые.

Схватившись руками за ограждение, Ису болтала ногами в пустоте. Парень осторожно сел рядом. Даже если не умрешь, все равно страшно смотреть в эту черную бездну.

– Если прихожу сюда одна, дядя Дуёль ругается. Смешно, да? Я уже умерла, а он все равно говорит «опасно». Просто он такой. Если что, скажу, что была с тобой. Тогда меньше достанется.

– Значит, меня использовали. А этот маяк заброшен?

– Маяк на острове Тонбэк зажигается только тогда, когда идет поезд.

– Поезд? Не корабль?

– Поезд, который едет по морю.

– А-а...

– Тот самый поезд, на котором ты попал сюда. Я тоже однажды на нем ехала.

– Почему только однажды?

– Я еще не готова. Когда снова сядешь в поезд, он отвезет тебя куда-то в другое место. Куда именно, решишь ты сам.

– Сложно.

– Не переживай, друг. Когда ты уйдешь отсюда, я зажгу маяк, чтобы ты не сбился с пути.

Слова Ису внезапно заставили Чжихо почувствовать себя одиноким. Уходить... Но куда? Просто уйти в другое место. Он никогда не думал, что и после смерти можно куда-то «уходить», и от этой мысли ему стало по-настоящему грустно.

– Тихо. Смотри туда.

Он перевел взгляд в направлении, куда указывала Ису. Ночь была так тиха, что он слышал ее ровное дыхание. Бум-бум. Чжихо попытался унять стук собственного сердца.

Тихо. Неподвижно. Внимательно.

На небе появилось слабое мерцание.

– Звезда!

– Да. Я очень хотела увидеть звезды. Для этого нужно совершенно темное небо. Смотреть надо тихо, неподвижно, очень внимательно, тогда они начинают загораться одна за другой. Чем дольше смотришь, тем больше их появляется. И тем они ярче.

– Значит, даже среди двух миров можно увидеть звезды...

– А вдруг это и есть настоящие звезды? Или, может, это другой мир. Представь, салон «Камелия» – это один, другой... Возможно, таких миров столько же, сколько звезд на небе. Я просто покинула планету Земля. И почему-то от этой мысли становится легче.

– Ты и правда...

«...удивительная».

Оказывается, и человек может сиять. Чжихо смотрел на Ису как на звезду.

– Кстати, друг. Что ты все время слушаешь? Я вижу, ты постоянно в наушниках.

Чжихо порылся в рюкзаке и достал CD-плеер. Девушка восхищенно ахнула:

– Прямо артефакт. Здесь ведь все цифровое исчезает, остается только аналоговое. Да и души моего возраста редкость, поэтому я и обрадовалась тебе. Хотя радоваться, вообще-то, не положено... но, если честно, я правда была рада.

– Это не артефакт. Это реликвия. Мамина. И там ее любимая песня. Хочешь послушать? Сейчас как раз подходящий момент.

– Даже не помню, когда в последний раз слушала современную музыку. Если бы знала, что на границе миров нет вай-фая, взяла бы с собой кучу CD или кассет.

– Может, слушать CD странно, но и ты не самая обычная, как я погляжу. Ладно, держи. – Он протянул ей наушники. – Давай вместе.

Ису взяла один наушник. Чжихо нажал на кнопку, и диск закрутился. Три минуты сорок четыре секунды. «Микрокосмос»^[38]. Они слушали вместе. Двести двадцать четыре секунды тянулись бесконечно долго.

Хорошо, что было темно: Чжихо мог скрыть раскрасневшееся лицо. Это был миг, который удержал их. Они не произнесли ни слова, но будто сказали все.

Когда песня закончилась, Ису почти неслышно прошептала:

– Я жалею, что умерла. Хотела бы пожить еще чуть-чуть.

Фонарик мягко прорезал густую темноту, словно луч маяка. Даже не видя ее, Чжихо знал: она плачет.

– Спасибо, – сказала Ису. – Мне сейчас было очень хорошо.

– Пойдем смотреть на звезды, друг.

С тех пор они стали сбегать вместе. Пока Ису жила в салоне «Камелия», они часто отправлялись к маяку посреди ночи. Сидели рядом на вершине и разговаривали.

– Расскажи мне о себе. Не про жизнь и смерть. Про что-нибудь неважное.

Они делились тихими, простыми, мерцающими историями. Слушали музыку. Смотрели на звезды. Мигали фонариками – и сами будто светились. Мысль об уходе, сначала странная, постепенно начала приносить волнение, потом радость, затем утешение, а после тоску.

«Наш пикник в самой глубокой ночи. Наше сияние в самой глубокой ночи. Даже если однажды придется уйти отсюда, хотелось бы сохранить в памяти те ночи. Когда я уйду окончательно... ты зажжешь для меня свет?»

* * *

Чжина стояла одна в погруженной во тьму гостиной.

В лунном свете, проникавшем через окно, можно было разглядеть картину Шагала. Мужчина в темно-зеленом парил над женщиной в черном платье и целовал ее. Бледные влюбленные, витающие в воздухе, выглядели словно призраки, не принадлежащие земле.

«И как же они могут улыбаться? Почему название картины – „День рождения“?» Чжина ничего не понимала.

От единственного воспоминания о своей жизни она ощущала пустоту. Чжина, пытавшаяся покончить с собой, и Ису, спасшая ее. Ей было не на кого опереться и негде остаться. Быть может, смерть и одиночество были для нее так же привычны, как темнота. Как бы то ни было, Чжина умерла в одиночестве и, лишенная памяти и воли, стала призраком. Она правда была невыносимо одинокой.

– Чжина, – раздался в темноте голос Вону. – Зажечь свет?

– Нет.

– Может, горячего чаю?

– Не надо.

После того как она прочла книгу жизни Чжу Хондо, находиться рядом с Вону стало неловко. Отчаянные, безотрадные воспоминания Соль Чжины – и такие счастливые воспоминания Чжу Хондо. Испытав пусть и краткий миг ее жизни, Чжина вдруг почувствовала, насколько жалким казалось ее собственное существование, сам факт того, что она Соль Чжина.

В голове крутились мысли: «Разве я могла быть Чжу Хондо?»

И все же живое ощущение тех воспоминаний, пронизанное счастьем, вновь и вновь всплывало в ней, и ей было трудно справиться с трепетом, с ожиданием Вону, с надеждой на него. Даже сейчас она ненавидела себя за то, что сердце начинало биться быстрее, за то, что ей приходилось переводить дыхание, когда он подходил ближе.

– В вашей книге жизни появилась новая запись.

Чжина обернулась:

– Причина моей смерти... Это было самоубийство?

– Нет. Та попытка закончилась ничем. Запись относится к более раннему времени. Человек, который спас вас тогда, умер на следующий год.

– Ису... умерла?

– Трагическая смерть.

«Ису, эта ангелоподобная девушка... но почему?» Мысли смешались, словно их кто-то перепутал.

– Похоже, у вас есть способность читать книги жизней, – спокойно сказал Вону. – Книги тех, кто останавливался в «Камелии», доступны для всех. 25 декабря 2014 года – запись, перекликающаяся с книгой жизни Ю Ису. Хотите ли вы прочесть жизнь того, кто спас вас? Быть может, связь с Ису станет ключом к вашей собственной судьбе.

Вону протянул ей книгу жизни Ю Ису. Прожить ее воспоминания так ясно и остро. Стать свидетелем ее конца. Возможно, Чжине придется вынести боль и горе другого человека и то, чего ей не стоило знать. Имела ли она право на это?

«Все в порядке. Все в порядке», – звал ее голос Ису.

– Вы уверены? – послышался голос Вону.

«Уверена ли я? Можно ли быть в этом уверенным? Почему вокруг меня одна только смерть?»

– Нет...

Чжина отвернулась к окну и ответила едва слышно. В темноте ее ссутулившиеся плечи слегка дрожали. Спина, еле державшаяся, выглядела жалкой. Она казалась одинокой, тревожной, ее вид вызывал боль.

Вону сделал шаг и замер.

Соль Чжина или Чжу Хондо?

Но разве это важно? Важнее было то, что его сердце потянулось навстречу рыдающей Чжине. Это чувство он хотел сохранить: то утешение, которое он так жаждал услышать, скитаясь в одиночестве духом. Последнее человеческое чувство, оставшееся у него, – вероятно, сострадание.

* * *

Ранний вечер. Станция Тонбэк

Небольшая одноэтажная станция с темно-коричневой крышей, укрытой снегом. Сквозь широкие деревянные окна лился дневной свет. Стоило распахнуть раздвижную дверь, и море открывалось целиком. По заснеженному полю накатывали волны, на нем словно карандашом была проведена линия рельс, тянувшихся к станции Тонбэк. У самого их края стоял поезд, привезший мертвых: застывший, погруженный в зимнюю спячку.

Небо было розовато-персиковым, облака – мягкими, как кошачья шерсть. Море оставалось спокойным.

– Приближается ночь. Давайте встретимся немного раньше и проводим последний закат.

Мертвые собрались в зале ожидания и расселись на длинной деревянной скамье. Воздух давно пустовавшей станции был особенно промозглым, изо рта вырывались белые клубы пара. То ли так действовало незнакомое место, то ли нахлынули воспоминания о первом прибытии сюда, но никто не говорил ни слова.

В центре зала Дуёль разжег печку, наполненную опилками. Когда она заалела, по комнате разлилось тепло. Сунджа, поглаживая корзину, улыбнулась мягко и широко.

– Вы ведь впервые здесь с тех пор, как сошли с поезда. Станция Тонбэк совсем маленькая, и поезда приходят редко. Здесь кто-то прибывает, кто-то уходит, а кто-то ждет. Я всегда жду. Ожидание – странное чувство. Это желание встретить или проводить? Радость или сожаление? Нерешительные, тоскливые чувства приходят и уходят, как волны. Но со временем и они утихают, как сегодняшнее море. Я желаю спокойствия всем: и тем, кто остается здесь, и тем, кто уходит. По земному времени сегодня ночь, последняя ночь года. Во всем мире это ночь прощания с годом, а здесь это ночь угасания одной жизни. Ну что, проводим последний год?

Затрещали искры, разлился запах горящего дерева. Тепло, звук, запах и люди. Когда вечер наполнился уютом, станция наконец стала похожа на место, где можно остановиться.

– Музыка здесь не нужна, – сказал Вону, и все прислушались. Низкий шум моря напоминал партию контрабаса.

– Сегодняшний специальный напиток из дабана^[39], – подмигнула Ису.

Дуёль принёс большую корзину, укутанную в цветастый платок.

– Довольно тяжелая.

Внутри оказался термос цвета темного граната и старинные чашки с узором камелий, а также стеклянные банки с кофе, сливками и сахаром.

– Вот это да... – выдохнула Покхи.

– Дедушка Ку, вы же знаете? Настоящий кофе из дабана! Как же я по нему скучала!

– Ваша золотая пропорция 2–2–2? – спросила Сунджа.

– На самом деле 2–3–2, – отрезала Покхи.

– 2–3–3. Я люблю сладкий, – добавил Чхансу.

Чжина и Чжихо растерялись.

– 2–2–2, 2–3–2, 2–3–3... Это какой-то код?

Ису указала на банки:

– Две ложки кофе, две ложки сливок, два кусочка сахара. Пропорции кофе. Можно выбирать как душе угодно.

Кофе, сливки, сахар. Каждый насыпал по своему вкусу, залил горячей водой и размешал. Обхватив ладонями теплые чашки, все сделали по глотку.

– Ну конечно. В холод только кофе и пить. Я в детстве столько раз заваривала его для мамы. Она постоянно работала: с рассвета шла на рынок продавать рыбу. Зимой там так холодно, что пальцы коченеют. Тогда на рынке разводили костер в большой железной бочке. Все собирались вокруг, как мы сейчас, и грелись. Когда я шла с мамой, мне было ужасно холодно, и она все время говорила: «Покхи, кофе бы...» Мама любила мягкий, сливочный кофе. Две ложки кофе, три сливок, две сахара, а горячей воды ровно половину бумажного стаканчика. Я заваривала кофе не только для нее, но и для соседок, за это меня очень любили. Вместе с женщинами с рынка мы грелись у огня и потягивали сладкий кофе. «Моя дочка делает самый вкусный кофе», – говорила мама, гладя меня по голове. «Наша Покхи такая добрая. Такая красивая». И тетушки одна за другой тоже гладили меня по голове. Пусть руки у них и пахли рыбой, они были такими теплыми и ласковыми...

Покхи сделала еще один глоток сливочного кофе.

– Я, знаете ли, очень любил кофе из автомата. Когда выпадает ночное дежурство, самый тяжелый час – около трех утра. «Командир Ма, кофейку?» – будил кто-нибудь из ребят, и я, сунув в карман монетки, выходил полусонный. Заодно можно было и сон разогнать, и холодным ветром подышать, даже без пальто. Только достанешь кофе из автомата, а из крошечного бумажного стаканчика валит пар. Стоишь на ветру, пьешь горячий кофе, перебрасываешься с товарищем пустыми шутками... Хорошие были ночи. В такие часы кажется, будто весь мир крепко спит, кругом тишина. Мы говорили: «Вот бы этой ночью ничего не случилось» – и радовались просто спокойному дню. Если подумать, я ведь тоже всегда нажимал только «кофе со сливками». Хотя, скажите на милость, зачем, если туда кладут порошок, писать «сливки»? Но, как ни крути, дабан-кофе без сливок просто невозможно представить.

Дуёль сделал глоток из крошечной чашки.

– А я зависим от микс-кофе. Без него день не день. Как же мне хотелось бы его выпить. – Чхансу тоже сделал глоток, смакуя сладость.

Сунджа довольно улыбнулась:

– Забавно, но и в салоне люди больше всего любили именно такой кофе. А я любила звук, с которым они его прихлебывали. Когда люди держат маленькие чашки и потягивают сладкий кофе, это ведь так мило. Милое – значит человеческое, а знакомый вкус драгоценней всего.

Сидя у печки, грея руки и потягивая кофе, они постепенно отпускали напряжение в сердце. Теплый, привычный вкус выпускал новые чувства. На станцию хлынули лучи теплого, гранатово-алого солнца.

– Проводим?

– Да, мадам.

Вону распахнул двери станции. Свет ослепил.

Над горизонтом висело алое солнце, похожее на спелую хурму. Небо медленно наливалось красным, будто фрукт раздавили. Над морем, окрашенным в лиловые тона, рассыпались рубиновые блики, завораживая игрой света на волнах.

Мир был сначала алым, затем киноварным, затем розовым, затем фиолетовым, затем темно-синим и в конце концов утратил цвет и исчез вдали. Было невероятно и прекрасно до самого конца. И все же вместе с уходящим вечером темнели сердца.

– Странное чувство.

– Потому что сердце, которое знает, что скоро станет светло, и сердце, которое знает, что впереди долгая тьма, – совсем не одно и то же, – сказала Сунджа.

– Что теперь? – спросила Чжина.

– Нужно принять темноту, – отозвался Вону.

– И зажечь огонь.

Хозяйка салона бросила в печь горсть опилок:

– Бросайте по горсти. Все, что хотелось выбросить, какие бы чувства ни были, по горсти сюда.

Покхи, Чхансу, Чжихо, Чжина – все бросили по горсти.

Когда опилки, похожие на снежную пыль, падали в огонь, раздавался шорох. В темноте огонь разгорался ярче, становился теплее. Все молча грели ладони, а тени на белой стене колыхались, словно одно тело.

– Вспоминается стих «Белая стена ветра» Пэк Сока^[40], с которым мы дружили в салоне «Камелия», – тихо прозвучал голос Сунджи.

Когда небо сотворило этот мир,

оно сделало все, что больше всего любило,

бедным и одиноким, высоким и печальным

и обреченным жить в переполняющей любви и скорби.

Как тонкий месяц, как цветок багуджи^[41],

как пара птиц и ослик.

Как Франсис Жамм, как Тао Юаньмин

и Райнер Мария Рильке^[42].

Бари коротко мяукнул. В ночном небе повис тонкий серп луны.

– Мадам, пора.

– Пойдемте домой. В салон «Камелия».

Они вместе шли по зимнему морю, по заснеженному берегу. Впереди шагали Покхи и Сунджа, прижимающая к груди Бари. За ними – Дуёль и Чхансу, Ису и Чжихо, затем Вону и Чжина. Следуя за идущими впереди, они стряхивали снег на тропинку, где наслаивались следы.

Чжина спросила Вону, шагая вровень с ним:

– Сколько у нас осталось времени?

– До тех пор, пока не зацветут камелии. Совсем немного.

– Значит, почти не осталось. Мне здесь хорошо, и этот момент кажется мне настоящим.

– Сейчас вам спокойно? – произнес Вону, немного поколебавшись.

Чжина кивнула:

– Будто стряхнула все с плеч. Мне хорошо.

– Это радует.

– Я хочу попробовать понять. Хотя бы за то короткое время, что мне отпущено.

– Что именно?

– Кто такая Соль Чжина. Не отворачиваться и не цепляться за что-то. Просто быть.

– Хорошо. Просто будьте.

– Спасибо вам, Вону.

Чжина произнесла его имя и посмотрела в глаза. В сумерках его лицо было плохо видно. Этот человек был светлым. Любил. Был счастлив. Был ранен. Печалился. Был одинок. Его переполняли любовь и скорбь. Он был хорошим человеком. Ей показалось, что она наконец увидела его лицо, пока шла рядом.

«Мы можем идти даже по лунному свету. Даже когда жизнь клонится к закату, даже когда опускается ночь, мы продлжаем идти».

Снег, отражающий лунный свет, сиял белизной, словно полностью выгоревший пепел. Волны без устали накатывали, вздымая белую пену. Пусть дорога была плохо видна, пусть ноги проваливались в снег, но все гости шли, опираясь друг на друга. Тихо переговариваясь, шаг за шагом. Им было достаточно просто идти вместе в ночи. Тонкий месяц улыбался мягко и ясно. Ночь была светлой. Вернувшись в салон, они обменялись новогодними поздравлениями.

– Сладких снов.

Ночь угасала.

Бом. Когда в мире живых раздался удар колокола, мертвые погрузились в глубокий сон. Им снились сны. Если бы только можно было вернуться еще раз... Во сне они отправились туда, по чему тосковали.

Чхансу – в крошечную сапожную мастерскую.

Покхи – в теплый дом.

Чжихо – к погасшему маяку.

А Чжина шла в салон «Камелия», где мягко падал пушистый снег.

* * *

В доме Покхи ее мама стояла одна в прихожей и смотрела в пол.

– Что ты там делаешь? Проходи.

Она аккуратно поставила обувь в угол, тщательно отряхнула обе ступни и только тогда подняла голову, оглядывая квартиру.

– Ох ты... хорошо тут.

– Правда же? Это мой дом.

Шелковые обои цвета слоновой кости, высокий потолок с аккуратным плафоном, гостиная с деревянным полом, залитая солнечным светом. Новые стены, новый потолок, новый пол, новая квартира, и из окон видно небо. Чтобы обзавестись этим домом, понадобилось ровно двадцать лет.

– Я еще не все распаковала, поэтому пустовато. Садись, поужинаем вместе.

– А Побэ где?

– В общежитии. Учится, занята. Наша Побэ должна хорошо учиться.

– Вся в тебя. Только бы ела как следует...

– Ох-ох-ох...

Мама присела на самый край дивана. Поерзала, устраиваясь поудобнее, погладила ладонью кожаную обивку, вытянула ноги и осторожно провела ступней по полу. Так и сидела тихо, аккуратно оглядываясь по сторонам.

– Ох... ох...

Она то и дело шептала это с восхищением и была похожа на ребенка, впервые попавшего в гости в чужой дом, – трогательная, жалкая до боли.

– Цветы распустились...

В вазе пышно раскрылись розы.

– Это Побэ подарила. Представляешь, моя дочь сама цветы покупает, такая воспитанная.

– И цветы в доме, и красиво...

Мама долго смотрела на них. Пока я готовила ужин, солнце стало клониться к закату. Оно быстро налилось густым киноварным цветом, а потом резко погасло. Устроившись на диване, мама все так же молча смотрела в окно.

Я всегда мечтала накрыть для мамы стол собственными руками. Думала, это легко, все же так делают, но, оказалось, нет. Я хваталась за любую работу, крутилась как белка, одна тянула ребенка и не заметила, как прошло время. Только выдохнула, только подумала, что можно распрямить спину, а мама уже стала согбенной старушкой.

«Мама, давай поедим вместе». От этой мысли защипало в глазах.

Мне хотелось нарезать и перебрать прошедшие годы, ошпарить их, обжарить, потушить, сварить до мягкости и подать маме целый стол. Но на деле вышел скромный ужин: жареная скумбрия, кимчхи-ччиге^[43] и пара закусок. Даже этому мама радовалась и улыбалась. Я выбирала для нее рыбьи косточки, а она сказала:

– Дом-то хороший... а все никак не привыкну.

– Пятнадцатый этаж. Мы с тобой едим на такой высоте над самой землей.

– Чудно...

– Ты просто всю жизнь в деревне прожила.

Мама, давай теперь жить здесь вместе. Ты, я и Побэ. Втроем. Каждый день есть вместе, телевизор смотреть, спать под одной крышей...

– Чего ты улыбаешься?

– Просто хорошо.

Мы сидели напротив друг друга и глупо улыбались. Да, чтобы смеяться, нужны двое. Только теперь дом стал похож на жилой.

Ночью мама расстелила в гостиной одеяло, которое когда-то сшила вручную, набив хлопком. Мы выключили свет и легли рядом. Я натянула тяжелое одеяло до самого подбородка, из-под него было видно только наши лица. От мамы пахло домом. Сон накатывал волнами.

– Что-то меня в сон клонит...

– Наверное, потому что дом теперь как родной. Сердцу спокойно, вот и спится.

– Так тепло... под одеялом... ноги вытянуть... чего еще желать.

– Покхи. Счастье в мелочах. Теплый дом, теплая еда и дети рядом, вот и все счастье.

Да, мама. Больше и не нужно. Я взяла ее за руки – опухшие, огрубевшие, обтесанные трудом пальцы – и уснула.

Проснулась глубокой ночью. Мама сидела у балкона, сгорбившись.

– Что это все мигает, спать не дает... Эй, тут что, машины по ночам тоже не спят?

– Наверное...

– Всем тяжело живется...

«Покхи, время быстро идет. Моргнешь – и годы улетели. Жить трудно, но, если найти для своего сердца теплое место, жизнь наладится. Забывай понемногу все злое, обидное, горькое... и живи». Ее круглая спина будто говорила со мной. Словно рассуждала не старуха, а пятилетний ребенок. В полусне мамина фигура расплылась, как мираж. Я снова задремала.

Мама больше не проснулась.

Похороны прошли как в тумане. Я не могла поверить, что она умерла. Человек, который вчера ел, разговаривал и был рядом, просто исчез за одну ночь. Слишком неправдоподобно. Если это правда, значит, жизнь – глупая насмешка.

– Мама, ты в порядке? Я побуду с тобой несколько дней...

– Нет. Побэ, лучше учись.

Отправив дочь в общежитие, я вернулась в пустую квартиру. Чувство новизны исчезло. Все стало чужим и невыносимо одиноким. Я свернулась на том самом краю дивана, где сидела мама. Мир накренился. Закрою глаза – тревожный полусон. Открою – пустота.

Сутки угасали. Темнота быстро пожирала дом. Я не могла пошевелиться и просто лежала, уставившись в пол. Место, где мама сидела ночью. Слезы потекли сами.

«Мама, на что ты тогда смотрела?»

Сердце заколотилось, и я поднялась, сев на ее место.

Под балконом раскинулся перекресток. Фонари. Автомобили. Светофор менял цвета. Машины останавливались, сбивались в кучу, расходились. Я смотрела не отрываясь. Красный, желтый, зеленый. Фары, поворотники – все сверкало. Глаза слепило.

И тогда я поняла: мама никогда не видела мир с такой высоты. Всю жизнь она либо смотрела снизу вверх, либо оглядывалась на других, либо глядела в пол у чужих дверей, а в последнюю ночь она смотрела на жизнь, которая не спит и светится.

«Эй, тут что, машины по ночам тоже не спят?»

– Живи, Покхи. Живи, и жизнь сама проживется, – через слезы сказала она, пока я рыдала как ребенок.

Наверное, тогда мама ненадолго отложила уход и осталась присмотреть за мной. Утирала рукавом свои слезы, но, согнувшись, стояла насмерть и берегла меня.

Огни на перекрестке неустанно двигались. Все живое сияло без перерыва. Сквозь слезы свет расплывался, а поверх него колыхалась мамина круглая спина.

Мама... ты была богом. Самым маленьким, самым жалким и самым печальным богом, который день и ночь оберегал меня. Теперь отдохни.

* * *

Во сне Покхи встретилась с мамой. Они сидели рядом прямо на теплом полу и смотрели, как догорает закат. Красиво, и именно потому она знала: стоит моргнуть – и все исчезнет.

Когда редкие огоньки один за другим погасли, и мир погрузился в тихую, ровную темноту, Покхи решилась сказать то, что носила в себе слишком долго:

– Мам... Знаешь, за что я тебе больше всего благодарна? За то, что, когда я сказала: «Хочу в университет», – ты одна встала на мою сторону. Мне бы, конечно, стоило лучше учиться... Но ты же знаешь, сколько у нас детей в семье. Отец орал, что девчонке слишком умной быть нельзя, дал мне пощечину, я плакала, а ты тихонько сунула мне в ладонь припрятанные деньги: «Беги, Покхи. Уезжай далеко и учись». Ты сама толкнула меня в спину... Те скомканные купюры, пропахшие рыбой... Как я могла их потратить, мам? В университет я так и не поступила, но жила вроде неплохо. Встретила приличного мужчину, родила Побэ. Думала, что этого достаточно, что жить можно. Но знаешь, от кого я в итоге бежала, спасая свою жизнь? От себя самой.

– Мам... А ты знаешь, что Побэ взяла на праздновании тольчжаби?^[44] Говорят, пусть даже бедно, но стол для ребенка надо накрыть. Мы с ней сидели друг напротив друга, я сказала: «Побэ, возьми то, что тебе хочется». И она схватила простую хлопковую нитку. Я так радовалась... Никакие карандаши, никакие деньги – все это было неважно. Я только и хотела, чтобы мой ребенок не болел, чтобы жил долго-долго и легко, чтобы был счастлив. Иногда мне кажется, что для нее было бы лучше, если бы я тогда умерла. Все несчастья приходили ровно тогда, когда я наконец ложилась спать, вытягивала ноги и думала: «Теперь можно пожить».

– Проклятая судьба. Моя жизнь – сплошная беда. Едва я похоронила тебя, как ушла и Побэ. Такая юная... Мое живое, теплое дитя – так легко, так внезапно. Мне невыносимо стыдно, что не смогла ее защитить, что за всю жизнь так мало ей дала. Мне так стыдно, что я не посмею взглянуть вам в лицо – ни тебе, ни Побэ – даже после смерти. Я так виновата. Надо было тогда купить новую нитку. Чистую, крепкую... Мам, у меня не было денег, даже на это не было. Как я могла просить у тебя еще, когда ты своими распухшими, растрескавшимися руками отрубала рыбьи головы и по крупице копила эти деньги? Мам... Почему нам было так трудно жить? Почему мы все время были такими уставшими и печальными? Почему... Почему всем было так больно?

– Покхи... Покхи...

Мама больше ничего не сказала. Она только звала ее по имени и плакала.

Глава 5
Секрет

– Какая невероятная ночь, – сказала Чжина.

Она почти влетела внутрь, принеся с собой вихрь снега, и поспешно закрыла дверь.

– Похоже, какое-то время у нас будут только ночь и снег.

– Зато в кабинете как будто еще уютнее... почти как в бомбоубежище.

– Значит, все не зря.

Вону был в аккуратном темно-синем свитере и с моноклем на глазу. Пока он убирал со стола, Бари, словно раздраженный суетой, свернулся клубком и поджал хвост. Желтые глаза лениво моргнули, будто он нехотя кивнул в знак приветствия. Чжина невольно улыбнулась.

– Вы с Бари похожи. Спокойные, тихие, чуть старомодные... и потому милые. И очки у вас такие... Вроде бы сразу ясно, что вы умный, а в то же время очень трогательный.

– Не знаю, комплимент это или насмешка. Вам, должно быть, холодно. Выпейте чаю.

Библиотекарь налил горячий черный чай и, как всегда, предложил мадлен. Есть ли в этом тот самый эффект Пруста, Чжина не знала, но была уверена, что стоит ей однажды увидеть мадлен или почувствовать знакомый аромат, и она сразу вспомнит их разговоры. Теплое, тихое время, которое однажды станет хорошим воспоминанием. Они сидели друг напротив друга, обхватив чашки ладонями.

– Вспомнили ли вы что-то еще? – спросил Вону.

– Нет. Но иногда на меня накатывает сильное чувство дежавю. Будто я это уже проживала. Очень знакомое ощущение. Иногда оно приятное, иногда тревожное, и все чувства словно обостряются. Я думаю... хотя у меня пропала память, эмоции остались. Если честно, это похоже на настоящую меня, поэтому я стараюсь принимать то, что чувствую, как есть.

– Понятно. Вы уже читали книгу жизни Ису?

– Да... и мне было очень больно.

– Вы проживали ее воспоминания, словно вселяясь в нее?

– Нет. В воспоминании, где Ису меня спасает, я была собой. Но потом нет, после этого я просто... как призрак, кружила рядом с ней и наблюдала.

Чжина сделала паузу, подбирая слова.

– Например, ее последнее воспоминание. Ису идет после школы за младшим братом, и вдруг к школьным воротам вылетает машина. Ису закрывает детей собой, и ее сбивают. Водитель напился средь бела дня. Крики, плач, искалеченное тело... Я была рядом все это время, даже когда ее везли в операционную. Ису умерла и стала донором органов, спасла других. А я... я хотела спасти ее. Если бы только могла, я бы сделала все. Но я ничего не сделала. Я не смогла ничего изменить.

Вону долго смотрел ей в глаза.

– Теперь ясно. У вас есть способность читать книги жизни.

– Значит, в этом и заключается работа библиотекаря? Читать чужие жизни, проживать их воспоминания?

Он молча кивнул, и лицо Чжины исказилось.

– Слишком жестоко. Смотреть на чужую боль и страдание вблизи... В одиночку такое невозможно вынести.

Она огляделась. Кабинет, уютный и надежный, словно бомбоубежище, был заполнен книгами умерших. В каждой из них крылась своя жизнь, своя смерть.

– Вы прочли их все?

– Я прочел все эти жизни, и в них не только боль и горе. Там есть радость, счастье, покой, тоска, благодарность.

– Но в конце все равно смерть.

– Вы считаете смерть печальным финалом?

– Это точно не счастливый конец. Я терпеть не могу трагические истории.

– Все люди умирают. Значит ли это, что все человеческие жизни – трагедии? И вообще, что такое счастливый конец?

– Как бы объяснить...

– Скажите, вы думаете, что жизнь обязана быть счастливой?

– Конечно... Хотелось бы.

– Был ли в вашей жизни момент, когда вы чувствовали себя по-настоящему счастливой?

Чжина замолчала.

Счастье... Ей вспомнилось одно мгновение, но она не могла о нем говорить. Единственный раз, когда девушка читала воспоминания Чжу Хондо, она почувствовала счастье, полное смятения, однако настолько сильное, что хотелось остаться там навсегда. Вот только это была не ее жизнь. Она прожила истории Чжу Хондо и Ису, но в чужой судьбе Чжина не могла сделать ничего.

– Чтение чужих жизней ничего не меняет.

– Мы и не пытаемся их изменить, – спокойно ответил Вону. – Никто не вправе вмешиваться в жизнь и смерть. Но разве мы не можем попытаться понять?

– Понять?

– Попробовать представить. Всмотреться. Подумать снова и снова о том, как человек прожил свою жизнь.

Что ты за человек? Как появился на свет? Какую жизнь прожил? Что делало тебя счастливым, а что ранило? Какие тайны тебе пришлось нести в одиночку? Как тебе удалось дойти до смерти, не сломавшись по дороге? И как именно ты встретил свой конец? Если все это и есть умение по-настоящему понимать другого человека...

– Понимать сердцем. Разве это не слишком печально?

– Печально. Очень.

Чуть склонив голову набок, Вону медленно провел указательным пальцем по краю чайной чашки.

– Эта работа почти всегда связана с печалью. Наше призвание – пытаться понять чужую жизнь и искренне скорбеть о чужой смерти. Разве не должен быть хотя бы кто-то, кто сумеет по-настоящему постичь целую человеческую жизнь и оплакать ее от всего сердца? Такое чувство и называется скорбью.

– Для меня оно слишком сильное.

Вону посмотрел на Чжину. В его взгляде была странная, тихая нежность.

– Но вы уже носите его в себе. Вы ведь сидите здесь, вместе с другими людьми и выслушиваете их истории. Вы читаете книги, которыми становятся человеческие жизни. Вы умеете слушать молча, терпеливо, лучше многих, а значит, умеете и понимать.

Пытаться представить. Взвешивать. Размышлять. Снова и снова мысленно проходить по времени, которое прожил другой человек. Разговаривая сейчас с Вону, Чжина вдруг поняла, что она уже давно пытается «понять сердцем» его самого.

– Пока я был жив, отчаянно хотел спасать людей. Но это было страшное время, когда люди убивали друг друга, сами не зная ни истинной причины, ни смысла происходящего. Мне приходилось видеть смерти – бесчисленные, мучительные, расползающиеся повсюду, словно степной пожар. Перед жестокостью этого мира человек слишком слаб. И я тоже был всего лишь слабым человеком. Я не смог остановить смерть. Не смог никого спасти. Но здесь я хотя бы могу понять прожитую человеком жизнь и оплакать ее так, чтобы умерший смог уйти спокойно. Странно, правда? Желание скорбеть по смерти родилось из отчаянного желания спасти чью-то жизнь. Те, кто сумел до конца оплакать не только собственную смерть, но и других людей, в итоге уходят с улыбкой. Они находят счастливые воспоминания, которых прежде не замечали, и оставляют их на последней странице своей жизни. И когда я вижу, как они уходят, улыбаясь, это приносит мне радость. Для меня именно этот миг и есть последняя сцена человеческой жизни. Есть особая, чистая радость, которую можно познать, только пройдя через всю боль и всю печаль. Поэтому я не считаю такой конец трагическим.

Чжине хотелось вглядеться в эту жизнь, тихую, печальную и все же полную любви.

– А вашу жизнь, Вону, кто-нибудь когда-нибудь читал?

– Нет... Ее нельзя прочесть. Я ее спрятал.

– Почему?

– Потому что не хочу, чтобы кто-то читал мою книгу жизни.

– Должно быть, это очень одиноко.

Он не ответил.

– Книга, которую никто не может прочесть... – продолжила Чжина. – Жизнь, которую нельзя ни понять, ни оплакать, наверное, страшно одинока.

Ее слова напоминали тихий ветер. Почему именно от них сердце пришло в смятение? Была ли это надежда или попытка отвернуться? Почему мысли рассыпались, теряя опору, и чувства так беспричинно колебались? Вону тихо выдохнул. Бари мягко запрыгнул на стопку книг на столе – тех, что Вону перечитывал снова и снова.

– Есть такие книги, которые я хочу прочесть, но не могу. Они не завершены. Их всего две. Книга пропавшего без вести и книга утраченной памяти. Чжу Хондо и Соль Чжина.

– Мадам сказала, что я, возможно, перерождение Чжу Хондо. А вы как думаете?

Вону всмотрелся в ее глаза, и девушка не отвела взгляда. Они просто смотрели друг на друга, и в этом молчании были слова, которые невозможно произнести. Как на такое ответить? И все же взгляды говорили многое. Все внутри, что встречалось и отворачивалось, колебалось и незаметно проникало глубже, разрасталось до неприличной полноты и отражалось сейчас в глазах Вону. Чжине хотелось подойти ближе.

– Можно мне прочесть жизнь Чжу Хондо?

– Это... мои воспоминания о любви.

– Именно поэтому я хочу прочесть. Хочу встретить Чжу Хондо и вас.

С дрогнувшим взглядом Вону спросил:

– Почему? Почему вы хотите прочесть меня?

– Потому что так вам станет менее одиноко. Если хотя бы один человек прочтет вашу жизнь. Вы пытались понять мои забытые воспоминания и утраченную жизнь. Благодаря вам мне стало легче. Вы говорили, что нужно понять, всмотреться. Возможно, именно это и есть самое человеческое, что я могу дать. Я хочу понять вас. Я ничего не знаю, но, может быть, что-то все-таки изменится.

Чжина искренне улыбнулась.

Тик. Тик. Тик. Тик. Сотни секундных стрелок вокруг них зазвучали как сердцебиение. Слишком знакомая улыбка. Перед Вону стояла Чжина в том же облике, с тем же лицом, с той же улыбкой, что и у Хондо. Хотелось протянуть руку, коснуться лица, убедиться, что она здесь. Сказать, как он скучал. Как безмерно скучал по ней все это время.

– Вону, – позвала она, – я хочу, чтобы вы больше не были одиноки.

* * *

Ночь. Сплошная ночь. После Нового года солнце больше не поднималось. Черная ночь, глухая, беспощадная, тянулась без конца. Там, где прежде было небо, теперь будто пролили густую черную краску, и вместе с тем пришли пронизывающий холод и тьма. Падал снег. Странное дело, что при всей этой метели луна неизменно оставалась на небе, лишь меняя свой облик. В хаосе снежных вихрей только смутный свет ее диска позволял понять, что время все еще движется. Сколько дней прошло, никто бы не сказал. Ночь, снег и тишина. На остров Тонбэк пришла глубокая зима.

В салоне «Камелия» звучала пластинка «Гимн смерти» Юн Симдок.

– Бросаю,– серьезно сказала Покхи.– Мо или голь!^[45]

Она аккуратно сложила палочки ют и с силой метнула их на стол.

– Голь!

Раздались радостные возгласы.

– Тогда я иду первой. Беру кого-то с собой! – рассмеялась она громко и свободно.

До, кэ, голь. Чжина и Ису осторожно сложили два камешка на поле один на другой.

– Пойдем вместе. Поймаем кого-нибудь. Либо мо, либо мо! – выкрикнул Ма Дуёль и метнул палочки.

Они легли ровно, как сухарики.

– Мо!

Радость и разочарование смешались в одном возгласе.

– До, кэ, голь, ют, мо. Поймал, – довольно заявил Дуёль и расхохотался.

– Вот ведь... – Чхансу хмыкнул, усмехнулся и передвинул черный камень.

Чжихо без колебаний убрал белые и поставил их обратно в начало.

– Дядя, еще раз!

Несмотря на вечную ночь, метель и печальную песню, в салоне было удивительно оживленно. Несколько ночей, проведенных вместе, сблизили мертвых. Они пили теплый чай, болтали, играли, кто-то бренчал на пианино, кто-то вязал, кто-то читал или слушал пластинки. Сегодня Чхансу вырезал новые палочки, и игра затянула всех. Смех гремел, как живой.

Стоявший у окна Бари поднял хвост и посмотрел на Вону. Тот позвал Сунджу, и она подошла, все еще с улыбкой наблюдая за игрой.

– Думаю, сегодня, – тихо сказал он.

Вону смотрел на мутную луну, едва видную сквозь снег. Улыбка на мгновение пропала с лица Сунджи.

– Какой он все-таки вредный, – пробормотала она. – Я только решила... немного посмеяться. Совсем чуть-чуть.

– Да, мадам, – ответил Вону.

Они смотрели на мертвых, поглощенных игрой. Их лица были светлыми и спокойными, такими, какими бывают лишь у тех, кто ничего не слышит. Музыка «Гимна смерти» плыла по салону, не находя слушателя.

– Поистине захватывающая партия.

– В молодости я на рынках палочки кидала будь здоров. Главное, не спешить с выводами. Все надо доводить до конца, – с гордостью заявила Покхи. – Чему меня тетки научили? Не удача решает, а упрямство.

И правда, победа досталась Покхи и другим девушкам. Сначала они проигрывали, но один за другим выбрасывали юты и мо и поймали момент: Дуёль слишком пожадничал, нагрузил все на одну фигуру и в мгновение остался ни с чем.

– Ночь, без сомнения, время мертвых, – сказала Сунджа. – Даже когда она тянется без конца, жизнь в них не гаснет. Я приготовила теплый женьшеневый чай. Томила долго, только лучшее положила.

– Это не чай, а лекарство,– добавила Ису, разнося чашки.– Пион, корень женьшеня, дягиль^[46], финики, корица, имбирь, солодка...^[47] Настоящее снадобье.

В черных керамических чашках плескался темно-коричневый настой. Орехи, финики, кедровые зерна и сверху яичный желток.

– Это... желток? – осторожно спросила Чжина.

– И он сырой, – пораженно добавил Чжихо.

– Люди – удивительные существа, – рассмеялась Сунджа. – Такое лекарство придумали. Если посмотреть сверху, похоже на полную луну в тревожную ночь.

– И как это пить?

– Просто. Вот так.

Дуёль демонстративно зачерпнул желток ложкой и выпил, а затем сделал глоток чая.

– Без желтка было бы не то, – поддержал Чхансу.

– Как в старых кофейнях, – вздохнула Покхи. – Точно такой же вкус.

Ису поставила на стол поджаренные рисовые палочки и патоку. Теплый терпкий чай и хрустящий тянущийся рис – вкус ностальгии.

– Хорошо, – сказала Покхи. – Такую ночь не жалко провести и без сна.

– Даже Черная ночь не страшна, – тихо отозвалась Чжина.

Она глянула в окно. За стеклом бушевала метель, ветер выл и тряс рамы, но внутри салона было тепло и безопасно. Сунджа погладила Бари по спине.

– Раз мы подкрепились и телом, и сердцем, – произнесла она, – предлагаю сегодня устроить чтение. Ночь длинная, а для нее не найти лучшего спутника, чем книга.

Вону принес книги жизней. Он вдруг остро ощутил: это место не мир живых и не мир мертвых. Срединное пространство. И однажды, возможно скоро, им придется его покинуть. Все они уже мертвы.

– Я прочел ваши записи полностью, – сказал он. – И не только книги. Мы читали друг друга в разговорах, в ночах. Но последней главы еще нет. Не тревожьтесь, она будет написана, а пока перечитайте свои жизни. Иногда только со второго раза видно главное.

Чжина пролистала свою книгу, где не было ничего, кроме воспоминаний об Ису, и подняла глаза. Что-то изменилось. Дуёль и Ису напряженно смотрели на Сунджу. Она печально улыбалась, а взгляд Вону потемнел. Чжина поняла.

– Мое желание... – нарушила тишину Сунджа. – Вспоминайте салон «Камелия» теплым и спокойным. Нашли ли вы при жизни место, где и в одиночестве было спокойно?

Шурх-шурх. По салону разнесся звук перелистываемых страниц: мертвые читали свои жизни.

– Сапожная мастерская, – сказал Чхансу.

Он раскинул руки, словно прикидывая размеры.

– Пятьдесят лет я чинил обувь у станции Янми. Каморка метр на метр, не развернуться. Там и прошла вся жизнь. Я остался сиротой во время войны: ни родителей, ни дома, ни родины. Таким, как я, в те годы дозволялось одно – чистить сапоги. Ну-ка, погодите... Эта песня у вас тут должна быть.

– «Shoeshine Boy» Пак Танмы?^[48] – уточнил Вону.

Он поставил пластинку, и по залу разошлась бодрая мелодия.

– «Шу-шу-шу-шу-шу-ша-а-айн-бой», – напел Чхансу. – Тогда на улицах ребят вроде меня было пруд пруди. А эти американские солдаты с их тяжелыми сапогами... Я и стыд глотал, и горло рвал... Сколько раз орал эту песню?.. Били меня часто, я же был мелкий, щуплый. Но выжил. Вцепился. Сапожный ящик – вот и вся профессия. Не имея ни дома, ни родни, я взял ящик и поехал в Сеул. После войны на станции толпились случайные люди: кому-то нужны деньги, кому-то надежда. Я занял место рано. Вообще трусливый был, людей боялся. О другой жизни даже не думал – и в жару, и в мороз сидишь, скукожившись, в своей будке, и на душе спокойно. Пусть метр, зато мой. Мой дом, мой хлеб, моя мечта. Самая скучная жизнь на свете, правда?

– Поэтому у вас и руки такие золотые, – мягко сказала Чжина и улыбнулась.

Легкая, почти пустяковая песня вдруг тяжело легла на сердце: представилось, как грубоватый Чхансу глотает стыд и поет во все горло.

– А у тебя? – спросила Ису у Чжихо.

Он оторвался от книги, чуть смутившись.

– У меня тоже скучно... школа. Я каждый день ездил на самой первой электричке. Больше всего любил раннее утро, когда класс пустой. Я почти не высыпался, и, честно говоря, жить мне было негде, а в школе тихо. Такая заторможенность, будто во сне. Сидишь один в пустом классе, будто мир исчез. Я ложился на парту и слушал любимые песни на CD-плеере. Особенно те, где участники группы сами писали тексты. Больше всего – «134340»^[49].

– «Сто тридцать четыре тысячи триста сорок»? – переспросила Ису.

– Карликовая планета. Плутон. Раньше считалась девятой планетой Солнечной системы, а потом ее «выгнали»: сказали, что не справляется со своей орбитой. Плутон был героем, а стал чем-то вроде «прохожего номер один». Даже не планета, а просто объект с номером. Вот я и чувствовал себя так же: ненужным, будто постоянно проигрывал миру... выброшенным, вращающимся где-то на обочине. Сколько раз в своей жизни я действительно делал что хотел? Она ведь короткая, почти ничего не помню. В целом... был пассивным. А потом... – Он остановился, перелистнул страницу и усмехнулся. – Перед самой смертью я встретил одного странного парня. И теперь понял, почему мне здесь все так знакомо. Он был точь-в-точь как Дуёль – телосложение, лицо. А характером и манерой речи – как Ису. Такой простой, горячий, шумный. Смешной. Он стал приходить в класс раньше всех и спал прямо передо мной, храпел, как трактор. Меня это бесило, но он был хорошим. Благодаря ему в классе никого не травили. Он был сильным, справедливым, добрым. Совсем не таким, как я. И однажды он сказал мне: «Слушай, тебе повезло. Твою песню „134340“ будут слушать на лунном аппарате NASA. Ты все-таки улетаешь в космос».

– Ну и врал же, – ухмыльнулся Дуёль.

– Он просто хотел с тобой подружиться, – подмигнула Ису.

– Да не в этом дело! – Чжихо замахал руками, покраснев. – Вы вообще не так поняли... Я про смысл... Ай, неважно!

Дуёль и Ису расплылись в одинаково довольных улыбках.

– Раз уж у нас вечер чтений, – начала Покхи, – и раз мы уже умерли... я тоже хочу кое-что прочесть. Один раз. Последний. Свой стих. Ой, как же я волнуюсь.

Всегда бойкая и заботливая, сейчас она заметно дрожала.

– Называется «Синяя птица».

Я синяя птица, летящая ночью,

Взмах рукава – как крыло голубое.

Во сне, сквозь сон

Взмываю все выше,

Так далеко, что глаз уже не различит.

Покхи выдохнула и продолжила уже в прозе, спокойно, по-простому:

– Я школу больше всего любила. Вот где мне было по-настоящему хорошо. В мои годы в глуши девчонке учиться не полагалось. Как я до старших классов добралась, рассказывать долго, да и слов не хватит. Днем я работала на фабрике, ночью училась. В синей униформе в текстильном цеху. Пыль там стояла ужасная. В жаре среди тюков одежды по сто килограммов мы эту пыль глотали и глотали. Деньги все домой отправляла – братьям, а потом впервые уехала из дома в общежитие. Комнатка была крохотная c двухъярусными кроватями, мы по пятнадцать человек жили вместе. Теснота. А мне и хорошо. Одна. Совсем одна. В школе у меня был стол. В классе, в читальном зале – свой стол. Маленький, но этот мирок принадлежал мне. Я могла учиться не оглядываясь. Я работала до изнеможения, глаза слипались, но все равно садилась за учебники. Иногда прямо за столом и засыпала. И вот однажды учитель нашел мои стихи в тетради. Их напечатали в школьной газете. Как раз вот эти – «Синяя птица». Учитель плакал. Одноклассники тоже. Люди плакали из-за слов, написанных Пак Покхи, – это было так странно... Я гордилась. Я хотела летать, как синяя птица. Даже когда днем таскала тюки в фабричном цеху, в голове была только учеба, но этого никто не видел и никто не знал. День за днем, ночь за ночью... я просто мечтала быть собой.

Покхи и Сунджа резко вытерли слезы рукавами, почти сердито, словно не желая им поддаваться. Потом хозяйка салона, мелодично, будто напевая колыбельную, произнесла:

– Покхи, лети. Далеко и высоко. Лети так далеко и так высоко, чтобы тебя и видно не было.

– Ну вот... Стоит только мадам заговорить, и сразу потоп. Да, мадам.

Они смеялись, плакали, снова смеялись, и слезы, как это бывает, легко текли и у других. Чжина, наблюдавшая за ними, вдруг заговорила глухо, словно с комком в горле:

– Вот почему таким, как я, здесь хорошо. Тем, кто потерял память. Даже если просто наблюдать, кажется, будто тебя обнимают. Для меня салон «Камелия» – это безопасные, теплые объятия.

– Мм... как же хорошо, – пробормотала Ису, морща нос и улыбаясь. Хотелось бы, чтобы всегда было вот так: поплакать, посмеяться, а дальше – только хорошо. Навсегда.

И в этот момент все изменилось. Бари одним прыжком оказался на подоконнике. Его черная шерсть встала дыбом, и из горла вырвалось глухое угрожающее шипение. Следом раздался холодный, строгий голос Вону:

– Началось.

– А ведь так хорошо было... – тихо сказала Сунджа. – Если бы все осталось так навсегда... Свет исчезает.

Мертвые огляделись. Тишина. Ненормальная глухая тишина. Музыка, что до этого лилась из граммофона, оборвалась. Снег за окнами перестал бить в стекло. Окна больше не дрожали от ветра. Лес, море – все смолкло. Словно в мире нажали на кнопку «Отключить звук». Ночь стала густой, как вода с илом, и в неподвижном небе появилась странная, призрачная полная луна. Но она не сияла – ее словно затягивало в воронку. Луна крутилась, распадалась и исчезала, будто ее пожирала сама тьма.

Дуёль и Ису шагнули вперед, заслоняя остальных. Вону, подняв свои ярко-голубые глаза, смотрел прямо на небо. Бари оскалил клыки, его желтые глаза сверкали, как у хищника. Луна, похожая на гигантское око, уставившееся на салон «Камелия», моргнула и исчезла в самом сердце черной ночи. В салоне мгновенно погас свет.

– Не бывать этому! – властно, звеняще выкрикнула Сунджа. – Никто не имеет права утащить вас силой!

В темноте, наступавшей стремительно и бесшумно, взгляды мертвых дрожали, как огоньки свечей. Тела будто окаменели, слова застряли в горле. Страх скользнул по коже, впился, пробрал до костей, и тогда Вону, возникший ниоткуда словно тень, схватил Чжину за руку. Почти одновременно другие, не сговариваясь, протянули руки и сцепились друг с другом.

– Черная ночь, в которой гаснет весь свет, – прозвучал голос Сунджи, отражаясь эхом. – Скоро каждый из вас встретится с последним мгновением своей жизни. Остерегайтесь злой тьмы. Но помните, что тьма – это всего лишь закрытые глаза. Она не может причинить вам вреда. И главное, не забывайте: у вас есть место, куда можно вернуться. Оно здесь.

Ее голос рассыпался эхом. Тьма, пугающая, как кошмар, сомкнулась над мертвыми и поглотила их целиком.

* * *

Пак Покхи (朴福希)

– Сдохни.

Холодный металл коснулся мужской шеи. Кухонный нож в руке Покхи без остановки мелко дрожал. Мужчина, еще не до конца протрезвевший, поднял на нее мутный взгляд. Темная однокомнатная каморка. Через проломленную дверь косо падал свет уличного фонаря. Все вокруг было сломано, изодрано, изуродовано. В углу, среди валяющихся бутылок от соджу, в одеяле спал младенец.

– Я тебя убью, – сказала Покхи. Ее искаженное от ярости лицо блестело от слез.

Мужчина криво усмехнулся:

– Мало тебя били, тварь.

Он уже начал замахиваться, когда глаза Покхи вспыхнули.

– Смотри внимательно.

Она резко полоснула себя по предплечью. Из длинного алого разреза тут же хлынула горячая кровь.

Кап-кап... Капли упали мужчине на лицо. Покхи прижала лезвие к его щеке, так что кожа побелела от холода стали, и прошептала:

– Не смей трогать моего ребенка. Мне больше нечего бояться. Если еще раз дотронешься до дочери, я перережу тебе горло. Я убью тебя. Найду хоть на краю света и убью медленно, болезненно. Пока ты дышишь, не смей нас искать.

В ту же ночь Покхи, закинув ребенка за спину, исчезла во тьме. Она слизнула кровь с тыльной стороны ладони. Соленая. По запаху как рыбный смрад, который, казалось, въелся в ее кожу с самого рождения. Под гнетом властного отца в доме, где росли старшие братья, Покхи работала с тех пор, как научилась ходить. Помогала матери на рыбном рынке: зимой в лютый холод перебирала и развешивала сушеную рыбу, отчего маленькие пальцы немели и трескались до крови. Тогда она так же украдкой слизывала кровь с рук и продолжала работать, ведь после этого можно пойти в школу. Дорога через перевал к школе была самым счастливым временем.

В классе, где детей было как ракушек в ведре, Покхи всегда училась лучше всех. Но когда она кое-как окончила среднюю школу, отец перевернул стол со словами, что девчонке, мол, учеба ни к чему. Он собирался отдать ее в служанки в «приличный дом», как и старших сестер. В день выпуска учитель пожалел ее и сказал:

– Покхи, если тебе станет невмоготу и ты снова захочешь учиться, приходи ко мне. Женщина имеет на это право.

Покхи потрошила рыбу, сушила минтай, таскала ящики и складывала деньги в копилку. Она рано поняла: в этом мире деньги решают все. Когда копилка наполнилась, она побежала к учителю.

– С этими деньгами я смогу учиться? Я так этого хотела, даже когда перебирала рыбу, думала об учебе.

Тот уговаривал родителей долго и терпеливо. Говорил, что Покхи умная, что есть школы при фабриках, где дают общежитие, кормят, платят стипендию, что днем она будет работать, а ночью учиться, что времена меняются, что даже девочка может стать опорой семьи. Он стал ее спасением. Так Покхи поступила в техническую старшую школу. У нее была всего одна пара обуви и одно пальто, которое она стирала и сушила снова и снова, но учеба подарила ей самые счастливые дни в жизни.

Приходилось нелегко. Днем – фабрика, синий рабочий комбинезон, пыль, пот, бесконечные часы у станка. Ночью – уроки. Тело валилось от усталости, веки слипались, но возможность учиться казалась счастьем. Преподаватели, жалея ее, тайком давали дополнительные сборники. Покхи хорошо писала, ее стихи печатали в школьной газете. Люди плакали, читая их. Учитель всхлипывал и говорил:

– Покхи, как бы ни было трудно, учись. Лети, как синяя птица, далеко и высоко. Стань учительницей.

Покхи мечтала «долететь» до университета. Но денег не было. Когда она заговорила о поступлении, отец ударил ее по лицу. Мол, слишком умная девка ни к чему. Учебы и так выше крыши, пора замуж. Он бил ее. Братья отвернулись, завидуя, что она окончила школу, а они – нет.

Только мать была на ее стороне. Женщина, не отходившая от рыбных ящиков всю жизнь, сунула ей в руку комок денег, пропитанный рыбным запахом, и прошептала: «Покхи, беги далеко». Эти мятые купюры были такими жалкими и горькими, что девушка шла по рынку и рыдала. Перед глазами стояли руки матери – опухшие, вечно мокрые, изуродованные тяжелой работой.

«Прости, мама, но я не хочу жить как ты».

Она оттолкнула и деньги, и руки матери, а потом ушла. Уехала в столицу и снова пошла работать на фабрику. Веселая, расторопная, она нравилась старшим работницам. Вскоре через знакомых ее устроили продавщицей одежды в универмаг. В тот день она впервые надела туфли на каблуках. Было трудно даже стоять, но в небесно-голубой форменной юбке перед стеклянной витриной она чувствовала себя хозяйкой мира. Пак Покхи, казалось, наконец взлетала. В отражении она напоминала себе синюю птицу. Еще немного, и улетит далеко-далеко.

Тогда она и встретила заведующего отделом, стройного, аккуратного, в выглаженном костюме и с уверенной походкой. Он был к ней добр. Говорил осторожно, встречался с ней украдкой, писал любовные записки на выброшенных чеках, и она верила, что он просто бережливый и серьезный. Тайный роман. Впервые что-то захватывающее, настоящее. Когда издалека раздавался стук ее каблуков, казалось, он светился.

Однажды мужчина вложил ей в ладонь блестящую монету.

– Видишь, как сверкает? Новая, этого года. Если выпадет орел, мы будем встречаться дальше. Если решка, съедемся. Ты продашь мне свою жизнь.

Монета взлетела и упала решкой.

«Ну что ж. Все так живут, и я проживу».

– Хорошо. Я продаю тебе свою жизнь.

Говорили, так выглядит счастье. Покхи продала жизнь и купила счастье. Она забеременела, даже не успев зарегистрировать брак. Боясь, что их отношения раскроют, ушла с работы. Они сняли крохотную комнату на окраине. Все ведь так начинают, с одной комнаты. Покхи ему верила, но чем больше рос живот, тем чаще она оставалась одна. Она родила дочь, и все изменилось. Оказалось, ее избранник – гуляка, картежник и к тому же женат. Дочь ему была не нужна. Он несколько раз выгонял Покхи, а потом начал бить, и тогда она взяла нож.

Мужчина оказался не светом в жизни Покхи, а долгом. Стоило где-нибудь раздаться топоту его ботинок, она замирала, переставая дышать. Даже когда он пинал ее своими ботинками, она, прижимая к себе грудного младенца и, стиснув зубы, терпела, думая о жалких монетах, которые он бросал под видом денег на жизнь. Но когда пьяный мужчина поднял руку даже на дочь, Покхи потеряла рассудок. В ту ночь, едва не убив его, она перевязала окровавленную руку пеленками, закинула ребенка за спину и убежала во тьму. Единственным местом, где ее могли принять, был дом матери.

– Покхи, Покхи... мое золото. – Та ничего не спрашивала, лишь крепко обнимала плачущую Покхи с младенцем на руках. – Моя дочь – сокровище. Единственная на всем свете. Ты не должна жить так горько, как я.

Мама вложила ей в ладонь деньги, украдкой вынутые из сундука с одеялами, к которому она не прикасалась всю жизнь.

– На это будем жить, Покхи. Живешь, и жизнь как-то живется, – тихо плакала женщина, держа дочь за руку.

В неприметной каморке в районе, где не было постоянных жителей, а лишь приходящие и уходящие, спрятались Покхи с дочерью. Она перебивалась уличной торговлей, работой на кухне, уборками и растила Побэ. Дни проходили, не позволяя выпрямить спину. Стиснув зубы, днем она мыла полы, ночью жарила пхачжон^[50]. Когда, присев на корточки, терла полы, когда ее мутило от запаха масла, когда из глаз капали слезы и от них поднимался пар. Руки, не успевавшие высохнуть, распухали, гноились, кожа на тыльной стороне лопалась, шла кровь. Покхи слизывала с них кровь, слезы стирала украдкой и нарочно громко смеялась. Да, если жить упрямо и цепко, жизнь как-то живется. Она упрямо смеялась, глядя в пол.

Питаясь потом, кровью и слезами Покхи, Побэ наливалась силой, розовела, вытягивалась вверх. Она была вся в Покхи: бойкая, смышленая, старательная и к тому же прекрасно училась.

– Труд я возьму на себя, а ты только учись, – говорила Покхи и, даже голодая сама, изо всех сил толкала ее к учебе.

Она не позволяла девочке даже заглядывать на кухню. Как бы ни была изнурительна жизнь, стоило лишь взглянуть на растущую дочь, и сердце сжималось от счастья.

Куда подевалась та монета, что когда-то, закружившись, упала ей на ладонь? Когда это воспоминание почти стерлось, когда показалось, что стало чуть полегче и можно наконец распрямить спину, жизнь Покхи перевернулась вверх дном. В день, когда она впервые вошла в небольшую, но собственную квартиру, оформленную на имя Пак Покхи, мать, приехавашая на новоселье, умерла во сне. Покхи успела накрыть для нее стол всего один раз. Сердце разрывалось.

– Все равно, Побэ, ты только учись, – торопила она дочь.

На следующий год Побэ, унаследовавшая ее способности к учебе и письму, поступила на факультет корейской филологии педагогического университета.

– Я стану учителем литературы, – сказала она, вручая матери букет.

Говорят, после плохого обязательно приходит хорошее. Покхи думала, что, раз уж хорошее пришло к Побэ, значит, все было не зря. Но она не знала, что перед поступлением в университет, в поездке по случаю выпуска, загорится самый обычный туннель. Огонь, вспыхнувший в перегруженном грузовике, перекинулся на шумоизоляцию и в одно мгновение поглотил весь туннель. Побэ погибла, оказавшись запертой в огне.

Выжила одна лишь Покхи, бесстыдно, в одиночку. Как она жила после этого? Живым ведь надо жить. Нет. Проклятым вроде нее и умирать стыдно. Стыдно умереть, потому и жила, не в силах принять смерть. Скиталась по клининговым подрядам, пока не устроилась уборщицей в универмаг. В светлых теплых залах ей все чаще вспоминалась юность. С какого же момента все пошло не так? Каждый раз, когда в высохшей груди что-то поднималось и рвалось наружу, Покхи с размаху била себя кулаком в грудь.

«Я не за то продала свою жизнь».

Декабрь. В рождественский сезон универмаг был ослепительным, шумным и суетным. С трудом отбившись от потока людей и закончив смену, Покхи вернулась в тесную комнату отдыха возле складских помещений. Стоило открыть дверь, как в нос ударил резкий запах плесени, и она закашлялась. День выдался особенно тяжелым, таким тяжелым, что не осталось сил пошевелить даже пальцем. Покхи опустилась прямо на пол. В холодной комнатке работала лишь одна печка. Свернувшись рядом с ней калачиком, женщина уснула.

Сколько времени прошло, неизвестно. Ее разбудил оглушительный шум. Когда она с трудом приподняла тяжелые веки, узкая комната без окон была вся затянута дымым. Бах, бах, бах! Кто-то снаружи колотил в дверь.

– Есть кто-нибудь? Пожар! Эвакуируйтесь!

Покхи закашлялась. Дым змеился и просачивался в щели. Тело было тяжелым, словно брошенная в ведро тряпка. С трудом поднявшись, она дотянулась до дверной ручки. Раскаленный металл обжег, будто прожег кожу. И в этот миг она услышала голос: «Покхи! Покхи!»

Кто-то звал ее.

«Мама?..»

Покхи обернулась. Длинная стрелка настенных часов указывала на цифру четыре. В ушах стоял гул, от едкого дыма ее снова и снова разбирал кашель. Во рту разливался отвратительный рыбный привкус. Раскаленное железо глубоко впивалось в ладонь. Сердце бешено билось. Было так больно, будто его сейчас разорвет. Горячо. Больно.

«Как же тебе было страшно, мой ребенок. Моя Побэ».

Слезы потекли без остановки. Сквозь мутнеющее сознание вновь донесся голос: «Покхи! Пак Покхи!»

Вспышка. В глазах полыхнул свет. Монета, когда-то взвившаяся в воздух и упавшая ей на ладонь. Орел или решка – разве было между ними различие?

«Мама, я все равно прожила бы такую же проклятую жизнь. Я слишком отчаянно, слишком цепко за нее держалась. До отвращения. Жить – это так жалко».

Пак Покхи отпустила дверную ручку.

* * *

Ан Чжихо (安志浩)

– Умрем. Давай умрем вместе.

Мама говорила это тихо, но слова, казалось, проникали прямо до костей. Маленький Чжихо в наушниках слушал, как по проводам из вертящегося диска в CD-плеере льется мелодия. Левый глаз щипало, было больно, и по щеке стекала липкая жидкость. Мама, дрожащими пальцами касаясь его лица, кривила губы в призрачной улыбке. Чжихо хотел открыть глаза, разглядеть ее хорошенько, удержать образ, но продолжал сдерживать слезы.

С каждым днем лицо, движения и голос мамы становились все более эфемерными, словно вот-вот растворятся. Чжихо хватался за ее руку, боясь, что она исчезнет. Она же натянуто улыбалась, как манекен.

– Ничего страшного, – шептала мама. – Проснешься, и все пройдет, малыш.

В ушах Чжихо звучала прекрасная меланхоличная колыбельная, но его била холодная дрожь, доходящая даже до ресниц. Нельзя плакать. Он сжимал руки мамы и проглатывал слезы.

– Ничего страшного, – повторяла она. – Правда, ничего.

Каждую страшную ночь она прятала Чжихо в шкаф. CD вертелся снова и снова, из наушников разливалась громкая музыка, и малыш в темноте сворачивался калачиком, слушая песню. За дверью творилось то, чего он не хотел знать и во что не верил.

Отец никогда не открывал шкаф, хотя знал, что там прятался ребенок и наблюдал через маленькую щель. Чжихо учился у отца, следя за его глазами, – урок был жестокий, скрытый и неизбежный. Реальность, которую невозможно игнорировать, которая не исчезнет, если закрыть глаза.

«Сможешь ли ты спасти маму? Ты ничего не можешь».

Чжихо не учился страху, он усвоил бездну чувства вины и бессилия. Сидя в темноте, свернувшись калачиком, как насекомое, он научился выживать.

«Ничего не страшно. Ничего не могу, я ничто».

Он обнял самого себя.

Чжихо пробовал сопротивляться. Однажды ночью он взял мамин телефон и набрал 112. «Папа бьет маму», – прошептал мальчик, дрожа. Когда приехала полиция, отец спокойно открыл дверь. Чжихо, весь в слезах и соплях, трясясь, указал на него, а тот мгновенно превратился в добродушного человека и склонил голову.

– Простите, это моя вина. Из-за ссоры с женой возникла легкая потасовка, ребенок испугался и вызвал полицию. Это моя вина, прошу прощения.

Соседи с любопытством собрались, кто-то цыкнул: «Такой порядочный, он и без закона будет жить правильно», «Говорят, мать больна».

Отец, продолжая кланяться, прошептал:

– У нее иногда случаются приступы, но она лечится. Пожалуйста, поймите.

– Вы в порядке? – в последний раз спросили полицейские.

– Да-да, все хорошо. Ничего не случилось, – солгала мама.

Когда полиция ушла, мама опустила голову. Чжихо окаменел.

– Чжихо... – Отец обратился к нему с той же ласковой улыбкой. – Кто поверит твоим словам?

В тот день снежинки напоминали вуаль. Мама надела красные туфли и повела его гулять. Он любовался обувью, почти не веря, что такая есть у них дома. Держа сына за руку, она таскала его по улицам весь день, шепча себе под нос: «Куда бы пойти?» – и постоянно смеясь. Чжихо дрожал, одетый лишь в легкий плащ, а она не замечала. Шум ветра, будто плач призрака, терзал уши. Хрум, хрум, хрум – маленькие кристаллы льда трескались под красными туфлями, словно кричали. Он глотал слезы, катая во рту конфету и боясь, что мама исчезнет. Вдруг она остановилась и ласково сказала:

– Чжихо, пойдем вместе.

А потом был дом. Отец. Шкаф. Чжихо выскочил наружу, и снова мать в объятиях. Тревожная колыбельная наполняла комнату, а когда он открыл глаза, кто-то держал его, всхлипывая:

– Наш Чжихо жив! Спасибо, что выжил!

Это был отец. В палате за ними наблюдали хорошо одетые люди.

«Ничего страшного. Ничего не могу, я ничто».

Мама ушла, оставив его одного. Плакать было нельзя. Чжихо вывел формулу выживания, которой научился у отца: мальчик взял его за руку и, как манекен в витрине, улыбнулся. Он выжил: в мире, где все хотят счастья, среди тех, кто стремится к утопии, он был добрым ребенком, который казался абсолютно счастливым.

Его отца, юриста Ан Кваниля, считали совершенством. Мягкое лицо, привлекательная внешность, интеллигентная речь. На людях – пример для общества, дома – тиран. Кто поверит, что за блестящей маской скрывается жестокость?

– Ты ни на что не годен.

После ухода матери отец начал цепляться к Чжихо. Насилие становилось изощреннее, серьезнее, словно процесс закалки. Чжихо не мог вырваться. С рождения он был связан цепями ужаса, которые никак не сорвать. Он питался страхом, болью, гневом, презрением, печалью, отчаянием. В темноте Чжихо пускал корни. Никто не видел, как гнило его тело. Все, что оставалось на виду, казалось правильным. Он улыбался миру, как отец – политикам и журналистам, как добрый ученик – учителям и соседям, за маскарадом счастья скрывая ненависть к себе. И в зеркале он видел лицо отца.

– Ты вырастешь и станешь мной, – сказал Кваниль.

– Я вырасту и... стану тобой, – ответил Чжихо.

Казалось, по всему телу ползали насекомые. Он хотел содрать кожу, сорвать с себя все отцовское – лицо, кровь, плоть. Чжихо стал отвратителен сам себе. Он был паразитом на собственном корне.

С этого момента Чжихо начал чертить линии на своем теле под школьной формой. Ощущение острой боли и запаха крови было доказательством того, что он жив. Лишь в эти мгновения тело принадлежало ему. Для него единственный способ почувствовать себя живым – причинить себе страдание.

Он стоял перед зеркалом.

– Ты вырастешь и станешь мной.

– Я вырасту... и стану собой, – отозвался Чжихо.

Из зеркала высунулось чудовищное тело отца, с него падали капли черной слизи. Он придвинул лицо к Чжихо и прошептал:

– Тогда умри.

Мальчик окаменел. Черная рука ухватила его за волосы и трясла. Хрусть. Темная рука пыталась вырвать тень Чжихо. В ушах раздавался зловещий смех.

– Чжихо... Ан Чжихо.

Кто-то нещадно тряс его.

– Все в порядке?

Над Чжихо нависла огромная тень. Класс был погружен в сумерки. Он поморщился и открыл глаза. Тело, обмякшее и мокрое от холодного пота, ныло и пульсировало.

– Что-то болит?

Доброжелательная улыбка не вязалась с угрюмой, пугающей физиономией. Крепкая широкая ладонь легла на лоб Чжихо.

– Эй, а что у тебя с бровью? Рана?

Джихо резко отдернул голову.

– Не трогай.

– Ого. Ан Чжихо сердится.

– Отвали.

– Не отвалю. Хочешь леденец?

Верзила протянул палочку с конфетой. Приглядевшись, Чжихо заметил, что тот и сам держал леденец во рту, по-детски ухмыляясь.

– Ю Иджин... ты почему... – начал Чжихо.

– А? – отозвался тот.

– Почему ты вообще со мной так... добр?

– Надо улыбаться.

– Что за чушь...

– Даже если человек выглядит так, будто с ним все в порядке, внутри него может идти борьба, – спокойно ответил Иджин. – Поэтому надо быть добрым к людям. Так сказала моя сестра.

Чжихо замолчал. По классу, подобно сквозняку, пронеслись обрывки чужих слов: «Сестра Иджина умерла», «Говорят, погибла вместо него», «Он что, убийца?», «И отец у него тоже умер», «Я сразу сказал, что от него мороз по коже», «Глаза какие-то странные», «Ничего собой не представляет, только силы много».

Ю Иджин прекрасно знал, о чем шепутся за спиной. И все равно его спина всегда оставалась прямой. Аккуратно застегнутая школьная форма, ровная осанка за партой. Простоватый, грубоватый верзила, который легко шутил и без разговоров брался за самую грязную работу. И все же в его облике ощущалось что-то странное: тяжелая зрелость и холодная сдержанность. Он был хорошим парнем, но сближаться с ним Чжихо не хотел. Он слишком устал. Любые отношения, в которых приходилось прятать себя, давили невыносимо.

Пошатываясь, Чжихо поднял сумку и прошел мимо, демонстративно игнорируя Иджина.

– Ан Чжихо!

Он остановился. За его спиной Иджин громко, почти радостно крикнул:

– До завтра!

Омелас 134340

Объявление о предстоящем исчезновении

Он нажал на кнопку прямой трансляции. В прямоугольном окне появилось лицо Чжихо.

– Айди: 134340. Это основной аккаунт Ан Чжихо, сына Ан Кваниля, кандидата в мэры округа. Прямая трансляция самоубийства. Онлайн. Вечером по дороге домой...

«Все ли вы живы? А меня медленно убивают. Я сам, по собственной воле выбираю исчезновение».

Чжихо закатал рукав рубашки. Тонкое запястье было исполосовано рубцами, ровными, аккуратными, похожими на штриховку. Он медленно расстегнул пуговицы и снял рубашку. На иссохшем теле, подобно плесени, распускались синяки и раны. В чате ливнем посыпались комментарии, острые, липкие, взбудораженные.

«Я выжил? Я хотел жить? Или просто жил, потому что жилось? Или я все это время исчезал? Не знаю. Я только...» – думал Чжихо.

Он долго смотрел на голубоватый экран, а потом произнес имя отца:

– Ан Кваниль. Я не хотел никого убивать.

Чжихо приложил холодный металл к запястью. Заиграла музыка – колыбельная, которую мама пела ему в последний раз. Когда мелодия дошла до конца, было 20:20.

«Без страха. Без удивления. Просто так. Хочу тихо исчезнуть».

Ан Чжихо провел последнюю линию.

* * *

Ку Чхансу (具蒼樹)

– Сдохни!

Жгучая боль вспыхнула в спине. Сквозь стиснутые зубы вырвался стон. Сжавшийся в комок Чхансу выдерживал беспощадные удары ногами.

– Нет... нет... – бормотал он.

Удары прекратились.

– Что ты сказал?

– Нельзя... так жить нельзя...

Ругательство и сокрушительный удар по затылку. Чхансу потерял сознание. Когда он закрывал глаза, сверху обрушивалась волна размером с дом. Когда открывал, его смывало целиком, с треском и грохотом. В семь лет в метель на причале Хыннама Чхансу потерял все. Осталось только собственное тело. Он вцепился в него и выстоял. Как валун, принимающий на себя шторм, он выжил, встречая бурю с голыми руками.

Беженцам, изгнанным на остров Кочже^[51], было некуда идти. Сирота войны Ку Чхансу рос в лачугах приюта, питаясь жидкой похлебкой. Выучив кое-как корейский алфавит по листкам, прибитым к доскам, он отправился в Пусан, чтобы зарабатывать. Там он стал уличным чистильщиком обуви – shoeshine boy.

– Шу-шу-шу-ша-ша-шайн! Чистка обуви!

Он надрывал горло, распевая эти слова, его часто избивали уличные банды. Таких сирот на улицах было как булыжников. Среди постоянных угроз и драк Чхансу выживал как мог. Его били, он падал, поднимался, закалялся. Так в нем укрепились выносливость и упрямство.

Повзрослев, он отправился в район Янмидон с одним ящиком для чистки обуви. На скопленные за годы деньги Чхансу открыл лавку у станции Янми. Сначала это было просто накрытое зонтом место. Потом контейнер площадью один пхён^[52]. Молчаливый и усердный, Чхансу освоил и ремонт обуви. Делал дешево и аккуратно, и слух о нем разнесся быстро. Так он стал «сапожником Ку со станции Янми» и полжизни просидел в своей лавке, как неподвижный камень.

Дни стали похожи один на другой. Утром – открыть лавку, чистить и чинить обувь. В обед – столовая на рынке. Потом снова лавка, растворимый кофе, радио или старый телевизор, подобранный на свалке и починенный собственными руками. К закату он закрывал мастерскую. Рутина была для него благословением.

В столовой, куда Чхансу заходил каждый день, за кассой стояла улыбчивая женщина, невысокая и пухлая. Казалось, внутри нее плещется смех и, стоит только толкнуть, она закачается, засмеется, но обязательно вернет себе равновесие, как неваляшка. Она приветствовала гостей и легко отвечала на шутки.

Однажды, протягивая Чхансу сдачу, женщина сказала:

– Дяденька, а вы обувь делаете? Мне бы тоже хотелось красивые туфли.

Чхансу впервые посмотрел ей в глаза.

– Только сейчас заметили? – рассмеялась она.

Смех был звонкий, смелый, будто мог в любой момент разбить тяжесть мира. Чхансу покраснел. Тогда он принял первый заказ на женскую обувь. Низкий каблук, мягкая подошва, кожаный цветок на подъеме и ремешок, как у западных «Мэри Джейн»^[53].

В день, когда с неба сыпался мелкий пушистый снег, он протянул туфли женщине за прилавком. Она вышла и показала ему тонкую щиколотку, какую он никогда раньше не видел. Туфли сели идеально.

– Как красиво... Словно цветы распустились.

Она улыбнулась. Так Чхансу встретил свою жену.

Его жена родилась со слабым здоровьем. Ходжун у них появился с большим трудом и исключительно из-за ее упрямого желания, чтобы в мире был хотя бы один ребенок, похожий на них. Чхансу берег любимую, как берегут младенца: не сдует ли ее ветром, не промочит ли снегом. Он боялся за нее больше, чем за ребенка. Чтобы жена и малыш могли ездить вместе, собственноручно усовершенствовал инвалидную коляску. Получилась маленькая тележка, похожая на повозку, украшенную искусственными цветами, – цветочная тележка. Чхансу возил их повсюду.

Рано утром он усаживал жену с сыном в тележку и открывал лавку. Внутри тоже все переделал: устроил место для своей семьи, включил электрический коврик для тепла. В тесной лавке они сидели втроем, прижавшись друг к другу. Когда Чхансу чистил обувь и оборачивался, жена и ребенок улыбались ему, как пассажиры в машине, отправившиеся на прогулку.

Когда они отдыхали, сидя у стены спина к спине, жена щебетала, как маленькая птичка:

– Милый, по телевизору твоя любимая передача.

– Милый, по радио твоя любимая песня.

– Милый, может, потом съедим что-нибудь вкусное?

– Милый, после обеда пройдемся по району?

– Милый, купим красивый цветочный горшок и поставим снаружи?

Если клиенты спрашивали Чхансу: «Кто это?» – жена улыбалась и отвечала из глубины мастерской:

– Малыш.

Для молчаливого и резкого Чхансу жена и сын были дроздами, внезапно слетевшимися к нему: с ними он становился спокойным и надежным. В хорошие дни, когда и погода, и настроение были светлыми, Чхансу закрывал лавку и выходил на прогулку, толкая тележку. Они гуляли лишь между вокзалом, улицами, переулками и рынком, но каждый день город казался новым.

– Смотри сюда... А теперь сюда...

Жена и сын заливались смехом и повторяли названия. Цветы, птицы, деревья, дорожные знаки, вывески магазинов, всевозможные товары на рынке... Малыш, который учился говорить, называл все по очереди, подражая матери, и тогда весь мир казался заново рожденным, удивительным и красивым.

В такие моменты Чхансу чувствовал, как в груди раздувается что-то мягкое и теплое, словно тесто. Он хранил в сердце нечто хорошее, о чем прежде не смел даже мечтать, и оттого оно будто парило. Его жизнь была насыщенна уже благодаря этому.

Постепенно лавка оказалась окружена цветами. В горшках, которые жена приносила один за другим, цветы цвели по сезонам. Лавка походила то на цветочную повозку, то на крепость, всю в лепестках, и пахла круглый год. Это были хорошие дни. Лучшее время его жизни.

– Ходжун^[54].

– Да, папа Ходжуна?

На круглом лице жены, похожем на маленькую картофелину, расцвела улыбка.

– Кофе?

Чхансу кивнул, и она достала большой термос. Добавила в бумажный стакан две ложки кофе, три – сливок, три – сахара, затем теплую воду и размешала. Всего две чашки. Они сидели у края лавки и пили кофе.

Ребенок, уже доросший Чхансу до пояса, спал у них в ногах, свернувшись калачиком. Мужчина накрыл жену и сына пледом. По старому телевизору показывали далекий остров на юге: «Цветок, который побеждает зиму и призывает весну, называется камелией. Он окрашивает одинокий остров в алый. Красный остров как будто обнимает синее море и голубое небо. Корзины деревенских женщин уже переполнены камелиями».

Остров в цвету. Женщины собирали камелии и жарили хвачжон – цветочные блинчики. Рыбаки приносили камбалу и варили суп с полынью.

Жена щебетала:

– Папа Ходжуна, и из камелий лепешки делают... – Камбала на вид совсем как палтус, и ее варят с полынью... – Папа Ходжуна, потом... когда Ходжун женится... давай мы вдвоем туда поедем. Поедем и попробуем цветочные лепешки и суп с камбалой, хорошо?

Чхансу молча кивнул.

Десятки раз в день он звал:

– Ходжун.

– Да, папа Ходжуна.

– Не холодно тебе из-за ветра?.. Пол не холодный?.. Не хочешь есть?.. Не хочешь спать?.. Не больно?.. Ходжун...Ходжун...

А жена улыбалась и отвечала:

– Да, папа Ходжуна. Все хорошо.

Когда день подходил к концу, они, попивая сладкий кофе, смотрели телевизор. Потом Чхансу закрывал лавку, усаживал жену в тележку, укутывал пледом – вдруг подует ветер? – и вез ее и маленького сына домой. Поднималась круглая, как рисовая лепешка, луна. Ходжун удивлялся, что она следует за ними, а жена восхищалась:

– Как красиво...

Даже в их крошечном домике в бедном районе, когда они втроем лежали, прижавшись друг к другу, луна будто наблюдала за ними из окна. Чхансу загадывал желание, чтобы ничего не случилось, чтобы они просто жили вот так, втроем, как обычно, чтобы день за днем сын рос и чтобы, когда он повзрослел и женился, они вдвоем с женой поехали на остров, где цветут камелии, и там поели хвачжон и суп с камбалой. Он загадывал эти простые желания, глядя на луну.

Цветы распускались и опадали, сезоны приходили и уходили, время шло. Чем больше вырастал Ходжун, тем меньше становилась жена.

– Ходжун.

– Да, папа.

Сын, круглый, как вареная картофелина, широко улыбался. В его лице ясно проступали черты улыбчивой матери.

– Я делаю домашнее задание.

Чхансу достал из кармана карамель и вложил в руку сына. Лежа на животе, Ходжун жевал конфету и водил карандашом. Мужчина сделал себе кофе: две ложки кофе, три – сливок, три – сахара. Только один стакан. Затем сел у края лавки и машинально позвал:

– Ходжун!

Ответа не было. По телевизору шумел спортивный канал. Отец и сын сидели молча. Тоска по ответу, который больше не раздавался, растворялась в звуках из телевизора и превращалась в привычное одиночество.

Жена, слабая здоровьем, ушла слишком рано. Ходжун слишком рано повзрослел. Чхансу слишком рано состарился. Цветочные туфли, которые жена так и не успела надеть при жизни, он обул ей в последний путь. Сможет ли она там ходить? Смотреть на цветы и море? Пойти куда захочет? Ему было тяжело отпускать ее одну. А вдруг подует ветер? Пойдет снег? Она ведь всегда плохо переносила холод и жару. Он массировал ей ступни до последнего.

– Отправься в хорошее место, Сунэ.

После этого Чхансу еще больше двадцати лет держал лавку. Даже в день свадьбы сына он вернулся и открыл ее. Сидя в одиночестве, он иногда слышал, как внутри него что-то тяжелое, словно каменный якорь, опускается глубоко в сердце. Сердце, когда-то переполненное счастьем, теперь было полно печали. Но он не хотел ни с кем делиться ни хорошим, ни грустным. Хотел собрать все и сохранить, чтобы не рассыпалось. Ведь это тоже было подарком Сунэ.

Время шло. Лавка закрылась. Чхансу еще больше состарился. В семьдесят он стал охранником и терпел жизнь. До того вечера, когда на его телефон пришло сообщение с неизвестного номера: «Так жить нельзя, ха-ха-ха».

Он нажал на ссылку под зловещим сообщением и оказался на странице интернет-сообщества. Там было выложено видео, где Чхансу избивают. У ролика было немало просмотров, а под ним – поток комментариев с бесстыдными издевками над Ку Чхансу. Не просто над стариком – над человеком.

Внутри Чхансу что-то с грохотом раскололось. Всю жизнь он просидел, скорчившись, у чужих ног, но это был честный труд. Его работа не была позором. Он терпеливо принимал все бури мира и выстоял. Жизнь, которую он выстроил собственными руками, была его гордостью. Но сейчас от унижения, испытанного впервые за всю жизнь, достоинство Ку Чхансу, которое он хранил, подобно камню, валуну, который не сдвинуть ни ветром, ни бурей, разлетелось вдребезги.

И тут зазвонил телефон. Сын. Ходжун. Чхансу посмотрел за пределы сторожки. Ему показалось, будто невидимые люди перешептываются, будто кто-то исподтишка смотрит на него, тычет пальцем, сжимая в руке конверт с деньгами. Чхансу направился на крышу. Он взглянул вниз. Никогда в жизни он не стоял так высоко и не смотрел вниз с такой высоты.

Сумерки сгущались, и в черно-синей глубине, похожей на морскую бездну, гудел лишь ветер. Телефон продолжал вибрировать. Ходжун не прекращал звонить. Чхансу было стыдно. Каким отцом он останется в памяти сына? Если в жизни печаль пожирает все хорошее, а несправедливость съедает даже саму печаль, что тогда остается?

20:20. Пропущенный вызов: «Сын». Чхансу смял конверт в кулаке.

«Я слишком долго живу? Время тянулось, как пустая оболочка, гулкая и бесконечная. Жизнь казалась настолько несправедливой, что становилась пустой. Мне, Ку Чхансу... Как мне теперь жить дальше? Нет. Так нельзя».

Ку Чхансу, всю жизнь крепко стоявший на ногах, стиснув зубы, впервые со слезами сделал шаг.

Глава 6
Утешение

Зазвучала «Песня расставания». Снежной ночью в салоне «Камелия» друг напротив друга сидели Чжи Вону и Чжу Хондо.

– Говорят, Шопен особенно дорожил этой мелодией, так как считал ее прекраснейшей из всех, что написал. На самом деле эта музыка родилась после расставания с первой любовью. Женщина, которую он любил, пела сопрано. Перед отъездом из родной страны они вместе вышли на прощальную сцену. После концерта она сняла с волос красную ленту и отдала ее Шопену. Это стало их последней встречей.

– Значит, любовь была безответной? – тихо спросил Вону.

– Так долго думали. Шопен ведь был человеком тонким, замкнутым... Но это оказалось не так. Позже в дневнике той женщины нашли записи о ее любви к нему. В двадцать лет Шопен покинул родину, а умер в тридцать девять на чужбине. Среди его вещей нашли ту самую красную ленту: он хранил подарок от первой любви всю жизнь.

– Печальная история.

– Говорят, первая любовь никогда не бывает взаимной... – Хондо ненадолго замолчала. – Вону, а мы с тобой... когда-нибудь тоже расстанемся?

– Нет.

– Откуда такая уверенность?

– Даже если расстанемся, мы обязательно снова встретимся. Где бы ни были и какими бы ни стали, мы обязательно найдем друг друга. Пусть это будет и не красная лента Шопена...

Вону достал что-то из кармана – это был красный шарф. Он бережно накинул его на плечи Хондо.

– Пусть будет тепло. Я хочу, чтобы тебе никогда не было холодно.

Утонув в шарфе, девушка покраснела.

– И я... я тоже хотела тебе кое-что подарить...

Она положила ему на ладонь холодный тяжелый круглый предмет. Вону раскрыл руку – карманные часы.

– Я буду с тобой во всем времени.

Вону улыбнулся и взял Хондо за руку. Она игриво пощекотала его ладонь, затем стала перебирать пальцы один за другим и сказала:

– Как странно... Человеческая рука тонкая и красивая, у каждого свои линии, она движется мягко. За всю жизнь только однажды бывает так, что две руки встречаются и совпадают идеально. И тогда становится тепло. Вону... если вдруг мы все-таки расстанемся...

– Я тебя найду, – сказал он.

– Я к тебе приду, – отозвалась Хондо.

Чжи Вону и Чжу Хондо сжали друг другу руки. Девушка прошептала:

– Прощание – это всего лишь ожидание новой встречи. Я добавлю к «Песне расставания» слова о любви.

Зазвучала «Песня расставания». Прощание кружило рядом с ними, как прекрасная мелодия о будущем, которое никогда не наступит. Расставание, печаль, боль, время, смерть – все это было им неведомо. Влюбленные счастливо улыбались, ничего не зная о том, что произойдет. Стекло, в котором они отражались, было до невозможности прозрачным. Хотелось не тревожить застоявшуюся память хотя бы мгновение. Когда сознание стало медленно отдаляться, а воспоминания – превращаться в сон, прозвучал чей-то голос: «Встретимся в салоне „Камелия“».

* * *

Ф-фух. Дыхание вернулось. Теплая волна разлилась от груди, и Чжина открыла глаза. Тьма. Но она держала чью-то руку. Эта рука была единственным источником тепла. Когда ее глаза привыкли к темноте, они обратились к этому теплу, различив контур ладони, – рука Вону. В сжатых пальцах ощущалась пульсация.

Рука к руке, пульс к пульсу, дыхание смешалось с дыханием, и подул тихий ветер. По стеклу у окна скользнула тень Бари. Внутрь комнаты просочился голубоватый свет, и взгляды один за другим вспыхнули, словно огонь.

– Все ли в порядке?

Сунджа зажгла свечу. Они вернулись в салон «Камелия» и в свете свечи увидели друг друга: Ё Сунджа и Пак Покхи, Ю Ису и Ан Чжихо, Ма Дуёль и Ку Чхансу, Соль Чжина и...

Тук. На левом плече Чжина почувствовала непонятную тяжесть, которая тут же исчезла, как песок, ускользающий из сжатой ладони. Почувствовав недоброе, девушка резко обернулась. Тепло кожи, пульс, дыхание – все исчезло в одно мгновение. Чжина сжала пустую ладонь.

– Это невозможно... Вону... Он был здесь только что... Мы держались за руки, и он исчез.

– Он лишь ненадолго ушел, – тихо сказала Сунджа.

– Что значит «ушел»? Почему? Куда?

Хозяйка салона молчала, глядя на встревоженные лица.

– Ваша смерть была случайностью... или выбором?

Взгляды дрожали, как пламя свечи. Никто не ответил.

– Получается, догадка библиотекаря Вону оказалась верной. Вот почему вы пришли с красной луной... Вы сами выбрали смерть. И теперь на границе между жизнью и смертью вы медленно исчезаете.

Голос Сунджи слегка, почти незаметно дрогнул. Лицо Дуёля исказилось от боли. Ису обвела собравшихся растерянным взглядом.

– Даже правду следует произносить вполголоса. Но есть истина, о которой вы не знали, и я должна открыть ее. Вероятно, именно поэтому мы вновь встретились в салоне «Камелия». Я, Чжи Вону, Ма Дуёль и Ю Ису – при жизни мы спасли вас. В те мгновения вашей жизни, которые вы не помните, мы уже встречались. Мы отчаянно молились, чтобы вы выжили, чтобы продолжили жить. Но судьба оказалась безжалостной. Как же вам было тяжело... Что нам оставалось делать?.. Ваши жизни, словно тьма, словно тишина, медленно погружались в небытие. – Помолчав, Сунджа снова заговорила: – Но даже на границе между мирами еще можно вернуть вас к жизни, если такова будет наша воля...

– Значит, они еще не умерли? – тихо спросила Ису.

– Я их спасу, – выкрикнул Дуёль. – Любой ценой!

Колеблющееся пламя свечи вспыхнуло ярче. Книга жизни излучала слабый свет, будто вот-вот исчезнет, но все еще сопротивляется тьме. Человек, прочитавший эти жизни и молчаливо хранивший их тайны, человек с сердцем, умеющим внимать, стоял рядом.

– Так вот почему Вону ушел... – прошептала Чжина.

– Прошу вас, Чжина, – Сунджа сжала ее руку, – прочтите книгу Чжи Вону.

Из кольца мадам лился приятный желтый свет. В этот миг Чжина почувствовала у ног тепло: Бари смотрел на нее снизу вверх сияющим взглядом, до боли напоминающим о Вону.

* * *

– Эта картина написана уже после моей смерти? – спросил Вону, глядя на синее полотно на стене.

Это была точечная живопись Ким Хванги^[55]: темно-синие точки густо покрывали холст.

– Он завершил ее в тысяча девятьсот семидесятом году. Его бездна. Его вселенная. Мне повезло умереть, увидев эту работу. Сам Хванги вскоре тоже покинул этот мир.

Точки были похожи и в то же время различны, словно звезды в ночном небе.

– Каково стареть? – спросил Вону.

– Это жизнь, состоящая из бесконечных прощаний.

– Выходит, она мало чем отличается от этого мира.

– Встреча становится прощанием, прощание – встречей воспоминаний. В целом это одинокая жизнь, но в ней остаются драгоценные связи. Разве этого не достаточно, чтобы быть благодарным? Так думает этот старик.

– Где и будучи кем нам суждено встретиться вновь?.. – Вону задумчиво пробормотал название картины, а затем спросил: – Мадам, вы верите в чудеса?

По одному его голосу Сунджа поняла: что-то произошло.

– В чем дело?

– Вы говорили, что они пришли вместе с красной луной, особые гости. Но признаки смерти слишком явные.

– Они и есть мертвые, – ответила женщина.

– И все же цепочки причин и следствий, приведшие их к гибели, слишком четкие. У меня есть подозрение, что их смерть не была случайной.

– Если не случайной...

– Тогда это были люди, вынужденные выбрать смерть.

– Ты хочешь сказать, что их гибель была не случайностью, а выбором?

– Да, мадам. Именно этого я опасаюсь. Если так, то они в корне отличаются от всех гостей, приходивших сюда прежде. И еще... странно это. Странен я сам. За все время, что я проживал жизни мертвых, я никогда не был так потрясен. Если есть хотя бы шанс, что они были вынуждены выбрать смерть, мне хочется вопреки всему спасти их. Даже понимая, что это, скорее всего, невозможно.

«Ты словно прожил их жизни. Словно стал тем человеком. Словно впервые по-настоящему стал собой. Теперь ты именно такой, каким всегда был. Чжи Вону, ты с самого начала был таким. Таким горящим и таким подлинным».

– Похоже, нам предстоит пройти через беспощадную Черную ночь, – тихо сказал Вону.

– Я лишь надеюсь, что никто не пострадает.

– Когда начинается Черная ночь, души, уже покинувшие это место, иногда возвращаются – в снах, в видениях. Мадам, в тот миг я хочу попытаться встретиться с ними.

– Нельзя, – резко ответила Сунджа. – Это слишком опасно. Черная ночь пожирает любой свет и любое дыхание, а души, ушедшие из срединного мира, больше не принадлежат нашей сфере.

– Это души, которые когда-то приходили в салон «Камелия». Я прочел их жизни целиком. Для меня они ближе и добрее, чем для кого бы то ни было.

– Ты говоришь это всерьез?

– Если я смогу попросить у них помощи... я хочу попробовать спасти этих людей. Пусть даже из последних сил.

– А если ты пострадаешь?..

– А если я не вернусь, – спокойно продолжил Вону, – тогда, мадам, прошу вас: передайте мою книгу Чжине. У нее тот же дар, что и у меня.

– Соль Чжина уже читала твою книгу?

– Нет. Но она сможет ее прочесть. Я в это верю.

– Вону... – тихо окликнула его Сунджа. – Ты дорог и мне тоже. Прошу, будь осторожен.

– Да, мадам.

Вону поднял взгляд на синюю картину. За окнами бушевала снежная буря, а в салоне «Камелия» сияла глубокая звездная синяя ночь – словно другой мир. Куда мы придем и кем мы станем, чтобы встретиться вновь?

– Мне кажется, все это вовсе не случайно.

– Ты решил поверить в чудо?

Коснувшись пальцами одной-единственной точки в центре картины, яркой, как звезда, Вону ответил:

– Я хотел поверить в чудо... но нет. Я хочу поверить в связь. В судьбу.

* * *

В кабинете Чжина в тревоге перебирала груды книг.

– Книга Чжи Вону... Я должна прочесть его жизнь.

Где она? Где он мог ее спрятать? Чжина взобралась по лестнице и потянулась к верхней полке. Книги посыпались, с глухим стуком ударяясь о пол. Воздух наполнился шумом: сотни часов зазвенели одновременно. Ей нужно было найти Вону. Держась за шаткую лестницу, Чжина посмотрела вниз. Голова закружилась, словно она падала в бездну. Но и взгляд вверх не приносил облегчения: всюду была лишь пустота. Где бы Чжи Вону спрятал самое важное?

– Ты ведь знаешь, правда? Помоги мне. Прошу...

Черный кот неподвижно наблюдал за ней. Бари лишь тихо мяукнул, его золотые глаза сверкнули в полумраке. И вдруг... Взгляд Чжины остановился на Бари. Рядом с печатной машинкой, которую кот постоянно охранял, лежала книга. Потертая, старая, с залоснившейся обложкой. Ее Вону всегда оставлял там.

Словно очарованная, Чжина спрыгнула и подняла книгу. Чжу Хондо (朱紅到). Неужели она все это время читала воспоминания Чжу Хондо? Как эта книга оказалась здесь? Пропавшая душа девушки. Никто не знал, когда и где она умерла и куда исчезла после смерти. Почему Чжина была уверена, что это ее книга жизни? Ведь Чжу Хондо никогда не бывала в салоне «Камелия».

Воспоминания о любви Чжу Хондо и Чжи Вону... Значит, Чжина читала память самого Вону. Именно она должна была прочесть жизнь, спрятанную под именем Чжу Хондо. Этого хотел Чжи Вону. Это и была его книга жизни.

В тот же миг, словно в ответ на ее догадку, над ровным корешком поднялось марево цвета морской волны. Чжина раскрыла книгу. Вспыхнул синий свет.

* * *

Пылающее пламя. Хрупкие искры разлетались, как снежинки. Вдруг на ладони появилась теплая щемящая полнота. Вону был рядом.

Тр-р-р-р... Тр-р-р-р... Ночь, пруд и шипение огня, похожее на дождь. Десятки тысяч огней, как россыпь звезд, окружали их и мерцали. Когда-то сияли падающие огни в ночь первого полнолуния года.

– Как красиво.

– Это падающее пламя. Накхва^[56].

Ночь, когда тысячи огней расцветают и гаснут. Они вспыхивали, сияли, падали и исчезали.

– Так красиво, что становится грустно. Боюсь, что и этот миг исчезнет, как пламя.

– Пока мы помним, он не исчезнет.

Вону открыл карманные часы. Один, два, три, четыре... время шло и сейчас.

– Я буду помнить всегда.

Так сказала Чжу Хондо, ослепленная счастьем этого мгновения, или Соль Чжина, для которой та красота была слишком щемяще-тоскливой? Почему люди, почему любовь так неизбывно печальны? В воспоминаниях прошлой жизни она не хотела отпускать руку живого человека. Не хотела прощаться. Чжина уже любила Вону, его тихую, сдержанную печаль. В тот миг Вону обнял ее, уткнулся лицом в шею и прошептал:

– Всего на минуту.

Один, два, три, четыре... Его дыхание согревало шарф, которым он укутал ее.

– Потому что дорога каждая секунда.

Тепло живого дыхания переполняло так, что хотелось плакать. Чжина закрыла глаза. Издалека, словно из памяти, донесся голос.

«С первого взгляда я узнал тебя. В твоих глазах, смотревших сквозь меня, были прошлое, настоящее и будущее – все наше время. Десять тысяч взглядов, десять тысяч объятий и поцелуев. С первого взгляда я понял, что мы будем вместе навсегда».

Белая, ослепительная снежная равнина среди дня. Она лишь моргнула, и все исчезло. Холодный воздух полоснул легкие. Чжина стояла в снежной буре. Сквозь нее с трудом пробирался отряд солдат, и к ней приблизился один из них. Пустой взгляд, землистое лицо под надвинутой каской, глубоко залегшие тени. Это был Вону, мгновенно ставший другим. С пугающе отстраненным лицом он прошел мимо.

Он был не один: поддерживал солдата, почти волок его силой. Пройдя немного, оба рухнули в снег. Вону прижал солдата к себе. Лицо того было мертвенно-бледным, искаженным страхом. Совсем мальчишка, даже без следов щетины. Исхудавшее тело дрожало так, словно вот-вот рассыплется.

– Холодно... учитель.

– Держись. Еще чуть-чуть.

Солдат вцепился в ворот Вону, его губы зашевелились.

– Маму... увидеть бы.

Дрожа, он поднял глаза, и его дыхание оборвалось. Вону опустил голову. Он закрыл застывшие глаза замерзшего насмерть мальчика-солдата. На его плечи быстро лег снег. Чжина хотела коснуться этих плеч, утешить, но могла лишь смотреть.

Налетел ветер, словно ножами сдирая кожу. Люди шли по снегу, но будто стояли на месте, проваливаясь по щиколотку. Колени подламывались, они падали, молча тащили обледеневшие тела товарищей. Зрение помутнело, и буря поглотила солдат.

«Здесь был только белый снег. Снег стер все. Гнев и страх, крики и молчание, боль и утрату, надежду и отчаяние. И взгляд живых, и следы мертвых. На застывшей земле оставалась лишь белая-белая скорбь».

Ночь на плато. Лютый холод словно заморозил сам воздух, стояла тишина. Вону глубоко вздохнул, и белый пар рассеялся, как дым. Жив. Пусть и этой ночью он выживет. Сжавшись в полевом спальнике, он открыл карманные часы. Один, два, три, четыре... Стрелки шли, и он почувствовал облегчение. Под крышкой – черно-белая фотография: прекрасные влюбленные улыбаются.

«Мне не нужны перчатки. У тебя теплые руки, Вону».

Он снял перчатки и провел пальцами по лицу на снимке. Большие круглые черные глаза, видевшие его насквозь, румяное лицо, утонувшее в красном шарфе, теплые ладони, сложенные точно друг с другом, маленькое тело в его объятиях... Как же тоскливо. Один, два, три, четыре... Он закрыл глаза.

«Я помню, как мы, держась за руки, улыбались. В салоне „Камелия“ падал пушистый снег, и мы были счастливы. Сон о любви, от которого не хотелось пробуждаться».

Вспышка. Грохот. Обстрел. Внезапный ночной налет.

«Я выживу во что бы то ни стало. И ты обязательно будь цела».

Вону сжал карманные часы. Поверх его руки легко легла ладонь Чжины.

* * *

В беспощадной скорби гасли невинные жизни.

«Дойду ли я до тебя по пути, выбранному без стыда? Чтобы не умереть, я изо всех сил вспоминаю тебя. И каждую ночь, оставшись в живых, я возвращаю время вспять».

Над портом Хыннам кружила серая метель.

– Мистер Ку, идем.

Вону вытащил ребенка, спрятавшегося в узком ящике, снял пальто и укутал плачущего мальчика. Чтобы утешить парнишку, нужна сладость. Он достал конфету и вложил ему в рот.

– Это карамель. Самолеты сбрасывали ее с неба, как с облаков падает снег.

В сорокаградусный мороз в смертельном марше они выживали, перекатывая во рту карамель вместо пищи. Когда липкая обжигающая сладость разливалась по языку, он до головокружения ощущал жажду жизни. Мальчик, жуя, вытер слезы рукавом.

«Запомни и ты этот сладкий вкус».

– Мистер Ку, ты будешь жить. У тебя нет ни мамы, ни папы, но ты будешь жить. Радоваться карамельке. И каждый день хорошо чистить зубы. Живи, пожалуйста.

Вону улыбнулся изо всех сил, подхватил Ку Чхансу на руки и побежал к кораблю.

Чжина смотрела на них: они выглядели как отец и сын. Один проживет еще семьдесят лет, другой скоро умрет. Один станет седым стариком, другой навсегда останется духом, не знающим старости. Чжина бросила печальный взгляд вслед жизням, в которые нельзя вмешаться и которые нельзя исправить, и тихо попрощалась. С Рождеством.

Десять тысяч трагедий, десять тысяч отчаяний и печалей. И все же, если хотя бы одного удастся спасти...

В деревню вошли солдаты. Над снежным полем торчало нечто бесформенное, похожее на мертвые деревья. Все выглядело покинутым. Успели ли люди эвакуироваться? Целы ли?

– Цветы распустились!

Услышав возбужденный крик, солдаты гурьбой бросились вперед. Под безоблачным, пронзительно синим небом среди зимних деревьев на снегу пятнами благоухали красные бутоны. Зимняя камелия? Цветы, пробившиеся сквозь промерзшую землю, казались чудом.

Вону подошел ближе и смахнул снег. Это были не бутоны, а ткань. Он приподнял алый лоскут и увидел связанную человеческую руку, потом стал разгребать сугроб и понял: это была огромная братская могила. Мирные жители, которых жестоко убили.

У его ботинок показалось нечто маленькое. Нога. Ножка младенца, погибшего, прижатого к спине матери. Вону рухнул на колени и ударил кулаком по земле. Он опустил голову, и горячие слезы закапали в снег. Сняв каску, он осторожно дотронулся до ножки младенца, будто прикасался к крохотному цветку. Она была такой маленькой и хрупкой, словно могла рассыпаться в ладони. Вону долго не мог уйти.

Чжина крепко зажмурилась. Как же больно.

Небо и ветер, звезды и люди —

все прекрасное умирает.

Если так, не должны ли мы любить умирающее?

– Я пойду добровольно, – сказал Вону.

Задняя сторона его шеи пылала.

– Мои ученики, которых я учил у доски, были насильно призваны и стали школьниками-солдатами. Они дрожат на передовой, целятся из винтовок... Такие юные, а гибнут вот столь бессмысленно и жестоко. Я не могу этого вынести. Это мой стыд.

– Так и должно быть.

Вону обернулся. Перед ним стояли Хондо и Чжина.

– Я проживу жизнь праведно и посвящу себя благополучию тех, кто под моей опекой. Я пойду добровольцем.

В глазах, которые всегда смотрели на Вону без страха, появились слезы. Как ни старайся, горе переливалось через край.

– Вону... если вдруг нам придется расстаться...

– Я тебя найду.

– А я приду к тебе.

Они крепко, горячо обнялись.

Посылаю безымянное стихотворение

С сердцем, что поет о звездах.

Люблю тебя. Люблю тебя, Хондо.

На долину опустилась ночь. Холодный ветер завывал заупокойный гимн. Враг выпустил сигнальную ракету: в небе расцвел зловещий огонь, зазвучали трубы и барабаны. Противник надвигался, как рой насекомых. Началась стрельба. Гранаты сыпались градом, взрывы раздирали землю, клубился дым. В мутной мгле тени падали одна за другой.

Именно Вону заметил гранату, закатившуюся к палатке медиков. Весь в пепле и крови, задыхаясь, он поднял взгляд и встретился взглядом с Чжиной.

«Нет. Нет, Вону».

Без колебаний, без страха он рванул вперед. Вону и Чжина легли друг на друга, когда она раскинула руки, заслоняя его.

«Если бы только можно было обнять тебя вот так... Не надо. Не умирай».

Их фигуры совпали и разошлись: Вону прошел сквозь призрачную Чжину. За ее спиной раздался оглушительный взрыв. Тело мужчины взмыло в воздух и рухнуло на снег.

До самого смертного дня – смотреть в небеса

И не иметь за душою стыда ни следа.

Даже ветер, качнувший листву невзначай,

Отзывался во мне, словно горечь и боль через край.

С сердцем, что славит звезду в тишине высоты,

И дорогой, что мне суждено обрести,

Я пойду до конца, не свернувши с пути.

И сегодня опять среди ветра ночного.

Звезды тихо дрожат у небесного свода^[57].

Алая кровь растекалась по снегу, и тот таял. Сжимая карманные часы, Вону держал в руках угасающую жизнь и смотрел в небо.

«Я буду с тобой во всем времени».

Белый пепел сыпался как снег. Когда Вону сделал последний вдох, среди хаотично кружащихся хлопьев вспыхнула и погасла ранняя звезда. Часы остановились. 20:20.

Чжина хотела закрыть ему глаза, но не могла коснуться. Она плакала, снова и снова гладя призрачного Вону. Читала и перечитывала его завещание, полученное лишь после смерти.

* * *

Соль Чжина – Чжу Хондо – вернула себе память.

Чжи Вону (池圓佑). Книга жизни, нашедшая свое имя.

«Нужно идти в самую тьму, чтобы встретиться».

Чжина бросилась в Черную ночь. Она распахнула дверь, и ее ослепил свет. В ночном небе колыхалась огромная зеленая завеса. Над снежной равниной вспыхнуло северное сияние. Вдалеке, над морем, особенно ярко светилась одна точка. Чжина побежала к ней. Сияние то слабело, то сгущалось, будто приближаясь и отдаляясь, маня ее к воде.

«Не исчезай. Останься».

Пробираясь через глубокий снег, она выбежала к берегу и увидела Вону. Он парил над сияющим синим морем. Вокруг него, словно маленькие прозрачные рыбки, трепетали бесчисленные зеленые видения, тянувшие его к небу. Таинственный шепот. Чем плотнее сплетались зеленые огни, тем отчетливее звучали голоса и тем прозрачнее становился Вону. Его тело медленно поднималось.

– Вону!

Он обернулся на голос, но взгляд был уже холоден.

– Вону, посмотри на меня.

Чжина шагнула в ледяные волны.

– Ты узнаешь меня?

Он смотрел пустым взглядом.

– Это я. Хондо. Возрожденная Соль Чжина.

В тот же миг его глаза дрогнули. Чжина протянула руку и схватила его ладонь. Ладонь к ладони, точно совпавшие. В памяти вспыхнули образы Хондо и Чжины. Ее руку с силой сжали в ответ. Их тела легко приподнялись, притягивая друг друга. Зеленые огни сомкнулись вокруг. Ощущение было теплым и спокойным, словно они погрузились в воду. Шепот между ними звучал как знакомая песня. Чжина сняла шарф и накинула его на Вону.

– Ты замерзал один.

Тело Вону медленно обретало цвет и тепло. Его глаза, ожившие, словно оттаявший лед, наполнились влагой, и по щеке скатилась слеза.

– Наконец-то я нашла тебя, – прошептала Чжина и аккуратно стерла ее с лица Вону.

Она гладила его щеку и называла имя, по которому так скучала.

– Вону...

Человек перед ней был живым и отчетливо ощутимым. Яркий, любящий, счастливый, болеющий, печальный, одинокий, полный любви и грусти. Единственный человек, которого она любила.

«Я пересекла время и нашла тебя», – подумала она и оставила короткий поцелуй, собравший в себе все те сбивчивые, неумолимо влекущие моменты. Потом они смотрели друг на друга, передавая слова, которые давно таились в сердцах: «Я скучала», «Я все время тебя помнил». В полных слез глазах друг друга они увидели себя. Пока соленые капли текли по щекам, они наконец узнали друг друга.

Вону притянул Чжину к себе, прижался щекой к щеке, нос к носу и снова поцеловал, их дыхания смешались. Сначала робко, потом глубоко – поцелуй был холодный, будто готовый заморозить, и одновременно такой горячий, что мог бы растопить лед. Пойманное время таяло в их смешанных вздохах. Какой это по счету поцелуй из тысячи? В невесомости ночи влюбленные вспыхнули, как две звезды, которые узнали друг друга.

Все огни, все души ночи собрались вокруг них. С сердцем, что поет о звездах, ночь – та самая темная с лютым холодом – развернула над ними зеленую вуаль и нежно гладила их долго-долго.

* * *

– Доброе утро,– поздоровалась Сунджа.– Покхи, ты нам нужна: хочу устроить совместный завтрак. Что скажешь насчет простого меню, ттоккука?^[58]

– Мадам...

– Что-то простое, сытное. Как думаешь?

– Да, мадам. – Покхи искренне улыбнулась.

Снаружи слышался шорох веников: Дуёль и Чхансу уже убирали снег. У окна стояло старое пианино, будто пустившее здесь корни, как древнее дерево. На пюпитре лежали ноты, аккуратно переписанные рукой, из-за чего походили на письмо. Ису нажала на клавишу, читая строки нот, словно послания: тон за тоном, медленно, вызывая утро мелодией.

Ночь прошла – та кромешная Черная ночь, что мучила и причиняла боль, – и солнце наконец взошло. Будто кто-то взял и включил свет: снег засиял ослепительной чистотой, небо, лес, холмы, маяк, станция Тонбэк и море на горизонте – все было видно ясно, почти до слез. Утренний свет растекался по салону «Камелия».

– Это «Грезы» Шумана^[59].

Рядом с Ису, мягко дожимавшей последний аккорд, стояла Чжина.

– Откуда ты знаешь?

– Воспоминания вернулись.

– Правда?

– И в моей памяти есть ты, Ису.

– Ты узнала меня?

– Узнала. Ты спасла меня. Спасибо тебе.

– Действительно? – смущенно ответила Ису. – Я не знаю... Мне хочется быть мудрой, как мадам или библиотекарь, или сильной, как Дуёль. Я горжусь, но и стыжусь. Хочу помочь, а могу только так, мелочью.

– Ты поступила правильно, Ису. Заговорила с незнакомкой, улыбнулась, дала поплакать, обняла, погладила по спине, спросила: «Ты в порядке?» Доброта и есть твоя сила.

– Чжина, – прошептала Ису, – я не хочу, чтобы ты уходила.

– Я тоже. Пусть больше не будет горя...

Чжина переместила руку на октаву выше и, следуя за мелодией Ису, нажала на клавиши – несмотря на давнюю печаль, выбирая свет.

Тем временем Чжихо растопил камин: научившись у Дуёля, он теперь мог справиться с этим сам. Последние слова, что он слышал перед уходом: «Будь добр к людям». Сначала это казалось сентиментальной чепухой, пустыми словами тех, кто ничего не знает о настоящей боли. Но теперь Чжихо уяснил: иногда искренность – это все, что у тебя есть. В салоне он стал понимать, что искренний жест Дуёля – разжечь огонь для всех.

Дверь захлопнулась. В салон вошел Вону, таща под мышкой груду книг, а за ним следовал Бари.

– Библиотекарь! – приветствовали его все.

Покхи и Сунджа, выбежав из кухни, встретили его с облегченными улыбками.

– Ты вернулся?

– Да, мадам. Я вернулся, – отозвался Вону.

И как раз в этот момент ввалились еще и Дуёль с Чхансу, стряхивая снег. Дуёль, который только собирался броситься к библиотекарю с объятиями, вместо этого отдал честь. Раздался общий смех, и Вону поздоровался с остальными:

– Доброе утро.

Доброе утро, салон «Камелия».

«Какой бы долгой ни была ночь, все равно наступает утро. Мы прошли через смертельную ночь. Кто мы теперь: живые или мертвые? И что важно, это ли определяет нас? Солнце и луна, утро и ночь, жизнь и смерть, радость и печаль – где здесь граница? В такое нежное утро нам остается только искренне приветствовать друг друга».

– Раз уж мы наконец видим настоящее утро, давайте позавтракаем вместе, – предложила хозяйка. – Поговорим по-простому, о жизни.

– Да, мадам, – поддержали все.

Каждый получил миску ттоккука: мягкие белые клецки в бульоне, сверху – желтый тонкий омлет и сушеные водоросли. Из мисок поднимался теплый пар.

– Это готовила Покхи, – сказала Сунджа. – Очень вкусно. Присаживайтесь.

Все шумно уселись за стол.

– Когда наступал Новый год, хоть и бывало трудно, я всегда варила ттоккук из свежих клецок, чтобы быть здоровыми, как этот белый суп, – рассказала Покхи.

– Значит, будем считать, что настало новое утро, новый год.

– Если съесть ттоккук, это прибавляет год к возрасту, – заметила Сунджа. – Здесь, однако, возраст больше не имеет смысла – вот это хорошо.

Чхансу расхохотался, а Дуёль, подняв миску, сделал глоток горячего бульона.

– Ттоккук напоминает мне о наших близнецах, Чжангуне и Чжанми. Они могли съесть по три миски каждый. Жили мы у пожарной части, и по дороге я часто проезжал мимо нашего дома, останавливаясь на светофоре. Если повезет, они видели меня и кричали в окно: «Папа! Ма Дуёль! Здравствуй!» – и махали руками.

Дуёль засверкал улыбкой.

– Тогда я опускал окно и махал им в ответ. Пожарная машина большая, красная и выглядит внушительно, поэтому дети думали: «Папа такой крутой!» В те минуты вся усталость и заботы будто таяли. Надо было держаться и кормить своих. Я чувствовал себя как тигр. Однажды я помахал им целых пять раз за день. Но был ли я действительно хорошим отцом? Хм, этого я не знаю. – Его голос на мгновение стал печальнее. – Я не смог остаться рядом с детьми. Даже первого января мне пришлось выезжать. А дети, представляете, съели по три миски ттоккука! – сказал Дуёль, и голос его дрожал. – Одна миска – один год, значит, три миски – три года. Спрашиваю: «Зачем вы хотите так быстро подрасти?» – «Если вырастем, будем видеть из окна, не вставая на цыпочки». И только тогда я понял: они всегда поднимались на цыпочки, чтобы увидеть меня. В тот день по дороге на работу я остановился на светофоре, а они кричали: «Папа! Папа!» – и махали руками. Цвет светофора сменился, я направился к пожарной части, и вдруг меня прорвало слезами. Я так редко видел их даже в праздники, но они все равно стояли на цыпочках и ждали меня. Просто чтобы увидеть. И они всегда говорили: «Папа, ты самый классный. Мы тебя любим. Просто потому, что ты наш папа». Вы знаете, я впервые в жизни осмелился принять такую любовь.

Дуёль глубоко вздохнул и, зашмыгав носом, покачал головой.

– Говорят, есть нисходящая любовь, но нет восходящей. Однако когда становишься родителем, понимаешь: любовь детей к родителям сильнее всякой другой. Кажется, всю жизнь мы получаем лишь то, что дает нам ребенок.

Покхи мягко похлопала его по плечу, а Чхансу заговорил тихо, почти шепотом:

– Я слишком рано лишился жены. Люди говорят, что вдовцу тяжело в одиночку, но наш Ходжун... Я воспитал его сам. Он с детства был самостоятельным, обошелся без юношеского бунтарства. Мы вдвоем ужинали каждый вечер после работы в обувной мастерской. Мужской ужин: простая еда, немного разговоров. Потом чуток телевизора и сон, который забирал меня на месте. И сын шептал: «Папа, иди спать». Я понимал, что должен лечь, но не мог пошевелить и пальцем. Засыпал прямо стоя. А потом он снова подходил: «Папа, неудобно спишь, ложись». И так несколько раз. В конце концов, когда я входил в комнату, опираясь на его плечо, сон исчезал. Странно, но мне нравились его заботливые придирки.

– Моя дочь тоже говорила: «Мама, иди спать».

– Наши дети тоже: «Папа, ложись».

Покхи и Дуёль кивнули друг другу, а Чхансу продолжил спокойно:

– Ходжун – прекрасный сын. Никогда не огорчал меня. Раньше он много смеялся, как его мама, а потом стал похож на меня: сдержанный, упрямый. Но он усердный и честный. Я ничего не сделал, а он сам учился, пошел в университет, в армию, на работу. Женился, у них родилась красивая дочь. Но, увы, как и я, он рано потерял жену. И сказал мне: «Папа, давай жить вместе». Я не знал, как отреагировать, не понимал, через что проходит сын: больно ли ему, грустно ли, одиноко ли. От этого становилось тяжело и обидно. Когда я возвращался с ночного дежурства, Ходжун спал на диване при включенном телевизоре. Я говорил: «Ложись, отдыхай», – а он безмолвно кивал. Я не мог даже разбудить его, когда пора было отправлять внучку в детский сад. В конце концов я подтягивал ему одеяло и тихо смотрел на его уставшее лицо. Моему сыну было так тяжело спать, а я не мог помочь... Мне так жаль.

Все впервые услышали, что у Чхансу на сердце. Старый отец и сын, сам ставший отцом, были так похожи. Они смотрели на чужое спящее лицо с сердцем, полным тяжести, заботы, обиды и любви.

– Человек обязан быть счастливым? – спросил Вону.

– Когда я впервые пришла сюда, то подумала, что люди живут не ради счастья. Я с этим согласна. Смысл жизни – не просто быть счастливым. Мы существуем ради того, чтобы делиться друг с другом. Быть рядом не только в радости, но и в горе с тем, кто важен. И это чувство – забота, признание, сострадание – особенная любовь, которой обладаем только мы.

Чхансу молча кивнул, и Сунджа продолжила:

– Забавно, правда? Мы все когда-то были детьми, а дети так уязвимы. И даже если не родственники, кто-то все равно заботился о нас, пока мы росли. Даже в те моменты, что мы не помним, кто-то любил нас. А мы так легко забываем, что были любимы. И это удивительно, ведь даже в детстве мы уже отдавали любовь.

Ису взяла с полки пластинку.

– Это пьеса «Грезы» Шумана, название значит «мечта». Он посвятил ее своей любимой Кларе. Говорят, она сказала: «Иногда ты кажешься мне ребенком», – и Шуман вдохновился ее словами. Он написал эту музыку, вспоминая поэтичное детство и мечтая о будущем с детьми, похожими на нас. Мелодия о прошлом и любви, что еще впереди. Слушая «Грезы», можно вспомнить свои мечты.

И вот на пластинку опустилась игла, и медленная, нежная мелодия пианино заполнила комнату.

Разделив горячий ттоккук, гости салона «Камелия» почувствовали тепло внутри. После темной ночи вновь видя знакомые лица, каждый ощутил заботу, испытал сожаление, любовь и благодарность. Эти чувства, которые нельзя объяснить словами, были настоящей любовью. Когда воспоминания улеглись, осталась лишь одна, самая теплая память. И зал наполнился мягким светом.

Солнечные лучи проникли в гостиную, ослепительно яркие и уютные. Этот свет обнимал со спины, словно говоря: «Мы открыли любовь, скрытую от вас во мраке». И каждый, закрыв глаза, почувствовал тепло и счастье.

Глава 7
Надежда

– Бари, смотри, цветок.

В синеватых предрассветных лучах Сунджа окликнула черного кота, ступающего по снегу и оставляющего за собой цепочку следов.

– Он не погиб.

Сунджа и Бари подняли головы. Бутоны камелий несмело раскрывались, тревожа слой снега на них.

– Красивый, правда?

Хозяйка согрела дыханием только что распустившийся цветок.

* * *

– Значит, это вы за ним ухаживали, госпожа Покхи.

Покхи, вытиравшая пианино сухой тряпкой, обернулась. Ису смотрела на нее с мягкой улыбкой.

– Спасибо. Я давно заметила: пианино стало таким чистым, таким красивым.

– Хотелось хоть чем-то помочь... а умею я только это...

Женщина поспешно потянулась закрыть крышку, но рука соскользнула, и пальцы нечаянно нажали на клавиши.

– Простите.

– Да за что же? – улыбнулась Ису. – Госпожа Покхи, а не хотите попробовать сыграть?

– Я даже не знаю, где до, ре и ми...

– Ничего, сейчас узнаете. Идите сюда.

Ису усадила смущенную Покхи рядом с собой, забрала у нее тряпку и аккуратно положила ее ладони на клавиатуру.

– Вот здесь – до. Ничего сложного. А дальше просто нажимайте на белые клавиши по порядку.

Шероховатая рука с выступающими костяшками коснулась гладких клавиш.

– До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до. Видите? Теперь и вы умеете играть.

Неловко, по одной, Покхи стала играть ноты. Пианино, которое раньше казалось просто мертвым деревом, вдруг запело под кончиками пальцев. Растроганная, она вслух повторяла названия нот и снова нажимала на клавиши.

– Отлично. А теперь можно и проще. Необязательно идти от до к до. Достаточно шесть нот: до, ре, ми, фа, соль, ля.

До, до, соль, соль, ля, ля, соль. Покхи повторяла за Ису. Фа, фа, ми, ми, ре, ре, до.

Они сидели рядом, почти вплотную, словно мать и дочь, и играли, поглядывая друг на друга. В лучезарной улыбке Ису Покхи вдруг увидела лицо своей дочери, Побэ. Ису добавила левой рукой аккомпанемент и тихо запела:

– Мерцает, мерцает маленькая звездочка...^[60]

Покхи внезапно остановилась и сказала:

– Ису... ты должна быть счастливой.

– Что?..

– Я правда хочу, чтобы ты была счастлива.

Глаза Покхи покраснели. Когда дочь умерла, в ее вещах она нашла дневник, где были записаны настоящие чувства Побэ.

«Из-за меня. Мама живет из-за меня. Мама страдает из-за меня. Я хотела быть хорошей дочерью для уставшей мамы, но мне было слишком тяжело жить с мыслью, что она живет только ради меня. Если бы я не родилась, разве мама не смогла бы быть свободной и счастливой? Из-за меня. Всего лишь из-за меня одной. Мы с мамой любим друг друга, но можем ли мы обе быть счастливы?»

Такая красивая, словно утренняя звезда, девочка угасала с этими мыслями, а Покхи и не знала.

«Со мной все в порядке. Все хорошо. Ты просто учись. Ни о чем не думай, только учись».

Покхи верила, что ее строгость – это забота, что ее упорство – жертва ради дочери. Но, может быть... Не возложила ли она на дочь слишком много ожиданий? Не хотела ли получить через нее возмещение за свою сломанную жизнь? Пак Покхи...

«А я хоть раз по-настоящему посмотрела на свою Побэ? Хоть раз спросила, каково ей?»

– Тебе... не тяжело? – внезапно прозвучал вопрос Покхи. В ее подернутых слезами глазах ясно отражалась Ису.

Девушка не смогла ответить.

– Не нужно так стараться. Необязательно быть хорошей. Просто живи так, как тебе хочется.

Это были слова, которые Покхи всегда хотела сказать, но так и не решалась. Теперь она произнесла их вслух – дочери и Ису, так похожей на нее. И в тот же миг словно нажали на самую низкую клавишу «до». Глубоко внутри Ису разнесся ясный, чистый звук. Она поняла: «Мне не хорошо. Я хотела бы пожить еще немного».

– Джентльмены, как насчет стирки с видом на зимний пейзаж? Плиз!

Это прозвучало странно. Ма Дуёль всегда относился к любому поручению с предельной серьезностью, а уж в вопросах чистоты был крайне строг, ни шагу в сторону. И вдруг «плиз»?

Оказалось, что за ночь, пока не взошло солнце, скопилась целая гора грязного белья. Подхватив тяжелую корзину, Дуёль направился на крышу. За ним потянулись Чхансу и Чжихо. После Черной ночи и метели крышу будто накрыло лавиной. Посреди снежного поля, словно лодка, потерпевшая крушение, виднелся красный резиновый таз. Дуёль торжественно объявил:

– Джентльмены, это не просто стирка. Это ожесточенный бой с горами снега и грязным бельем.

– Может, сначала снег расчистим? – начал Чхансу, но Дуёль остановил его.

– Сначала боевая экипировка.

Чхансу тяжело вздохнул. Через минуту трое стояли, исполненные решимости, в цветастых штанах и резиновых сапогах, в руках у них оказались лопаты, скребки и метлы.

– Обязательно так серьезно? – пробормотал Чжихо.

– Весело же, – ухмыльнулся Чхансу.

Дуёль вышел вперед, высоко поднял руку и с боевым кличем скомандовал:

– Вперед!

К счастью, дневное солнце оказалось теплым и снег быстро начал таять. Чжихо двигался вслед за старшими, шлепая по мокрому снегу и усердно расчищая крышу. От напряжения пот лил градом, и вскоре он промок насквозь, но чувствовал не усталость, а приятную бодрость и удовлетворение.

Наконец настало время стирки. Под четким руководством Дуёля дело пошло как по маслу. В таз засыпали порошок, Дуёль своими могучими руками взбил пену, и – плюх! – его эффектное погружение в таз было почти артистичным. Чхансу, к удивлению всех, выглядел откровенно довольным: он без возражений следовал указаниям и то и дело улыбался. Вот уж не ожидал Чжихо увидеть такую сторону всегда угрюмого Чхансу.

Глядя на мужчин, топчущих одеяла в красном резиновом тазу, Дуёль растроганно произнес:

– Мы ведь прямо как дружная семья из трех поколений, не находите?

Шлеп, шлеп. Одеяла хлюпали под ногами, а у Чжихо в голове тем временем лихорадочно бегали мысли. Ему было ужасно неловко. Он проводил время рядом с двумя мужчинами, которые могли быть его отцом и дедом. В его жизни такого еще не случалось. Эти двое всегда первыми заговаривали с ним, расспрашивали его, поддерживали, заботились о нем. И Чжихо тоже хотелось хоть чем-то ответить. Неловкость смешивалась с приятным волнением.

Он хотел поговорить с Дуёлем и Чхансу. Но о чем? «Сколько вам лет? Где вы жили? Чем занимались? Ничего не болит? А как и когда вы умерли?..» Странно это. Срединное пространство – место, где жизнь и смерть, мирские интересы и ценности теряли смысл. Как здесь узнавать людей?

Вдруг вопрос сам вырвался у него:

– А... что вам нравится? – И он сразу же пробормотал, запинаясь: – С ума сойти... Н-ну... то есть знаете... что-то, что вам нравится... настолько, что часто этим занимаетесь. Как бы... хобби, что ли?

Мужчины одновременно уставились на Чжихо. Дуёль нахмурился.

«Зря спросил», – подумал Чжихо, чувствуя, как лицо заливает жаром, но тут Дуёль ответил:

– Запускать воздушных змеев.

– А? – не понял Чжихо.

– Мне нравилось делать красивых прочных змеев и запускать их в небо, – серьезно сказал Дуёль.

– Вообще-то, знаешь ли, змеи бывают разные. Самые распространенные – прямоугольные щитовые и ромбовидные, вроде ската. А у них еще куча подвидов. Среди щитовых есть змей с навершием, полумесяц, «юбка», «ведерко», травяной, тыквенный, с бахромой... А еще бывают змеи-скаты, осьминоги, тигры, с символами восьми триграмм, обереги от злых духов... да каких только нет. Я делал их по одному. Мир воздушных змеев, поверь, невероятно интересен и красив.

– Господин Ма Дуёль, да вы настоящий специалист, – усмехнулся Чхансу. – Я в детстве тоже делал щитовых змеев и устраивал воздушные бои с другими мальчишками.

– По-настоящему прочного можно сделать только точной, бережной рукой, – воодушевленно продолжил Дуёль. – Тонкая натянутая бумага, идеальный баланс, симметрия, украшения – и вот он уже ловит ветер и взмывает ввысь! Когда нить с катушки сначала мягко скользит, а потом вдруг натягивается, сопротивляясь ветру... Вот в этот миг, – он прищурился от удовольствия, – сердце переполняется счастьем. – Он взглянул на Чжихо. – А ты когда-нибудь запускал змея?

– Э-э... нет.

– Вот как. Тогда, господин Чхансу, давайте сделаем для Чжихо один, крепкий и красивый. В подарок.

– Отличная идея, – кивнул тот.

Они переглянулись, и глаза у обоих загорелись.

– А вы, дедушка? – спросил Чжихо.

– Я... кажется, люблю ухаживать за растениями.

Перед глазами юноши встал силуэт Чхансу со спины. Ранним утром он нередко видел его за окном: тот сметал снег, глядя на двор. Старик стоял перед деревьями, осторожно стряхивая с ветвей снег. Иногда, спускаясь в гостиную, Чжихо замечал, как Чхансу, заложив руки за спину, внимательно разглядывает горшки с цветами, а порой – как он протирает листья по одному сухим полотенцем. Глядя на его сгорбленную спину, мальчик всякий раз чувствовал щемящую тоску. Тот, кого он считал каменным, угрюмым стариком походил на старое дерево – молчаливое, терпеливое, великодушное. И каждый раз при виде этой согнутой спины Чжихо охватывала грусть.

– В моей сапожной мастерской, где я проработал всю жизнь, было полно цветочных горшков, – продолжал Чхансу. – Моя жена очень любила цветы. Мы приносили их по одному, по два и не заметили, как я стал заботиться о целой оранжерее. Ухаживать за живыми растениями – дело куда более хлопотное, чем кажется. Смотришь на них – ни признака жизни, и думаешь: «Не умер ли?» А потом вдруг появляется новый побег или распускается цветок. Это невероятная радость.

Чжихо нравилось слушать, как говорит Чхансу.

– Мы ведь сейчас на острове камелий, верно? – продолжал тот. – Там, вдоль холма, целая аллея. Моя жена их очень любила. Камелии прямые, стойкие, сильные. Но после ее ухода я... погубил одну. – Он на мгновение замолчал. – Была зима, снег, ветер. Горшок с камелией на улице казался замерзшим, от этого сердце сжималось. Наверное, мне и самому тогда было особенно холодно внутри. Я занес ее в мастерскую, поставил рядом с печкой: думал, так будет лучше. Поливал обильно. А она вскоре погибла. Температура, влажность – все оказалось неподходящим. Если ты что-то по-настоящему бережешь, нужно уметь просто наблюдать. Возможно, это займет много времени, но только так можно понять по-настоящему дорогую для тебя вещь.

Все трое смотрели на остров Тонбэк. Если долго приглядываться, начинаешь замечать, как в снегу тут и там мерцают крошечные звезды. Смутные алые пятна.

– Кажется, камелии зацветают, – тихо сказал Чхансу.

* * *

– Стеллажи в полном беспорядке, – заметил Вону.

– Простите, что все перевернула. Я не нарочно... хотя и не могу сказать, что это было ошибкой. Просто... система классификации у библиотекаря, мягко говоря, сбивает с толку.

– Я был потрясен этим хаосом: вроде бы не умышленным, но выглядящим таковым. Думаю, самое время заняться системной переклассификацией и наведением порядка.

– Прекрасная мысль. Заодно можно переосмыслить саму идею порядка и упорядочивания.

– Таким образом, Чжина, наше чаепитие остается в силе. Просто к нему добавляется внеплановая уборка.

Оба рассмеялись. Между ними пролетел мягкий теплый ветерок.

Сквозь распахнутые окна кабинета лился полуденный свет. Чжина подняла взгляд на книжные шкафы, тянущиеся вверх, словно густой лес. Дух захватывало. Ночь, когда она рылась на этих полках в поисках книги Вону, словно была когда-то давно. Та ночь, когда она читала его историю, находила его, узнавала, целовала, казалась далеким сном.

Она украдкой взглянула на Вону, увлеченного разбором книг. В рубашке с закатанными рукавами он казался простым. Почему, ну почему Чжи Вону выглядит таким спокойным? После той ночи Чжина никак не могла прийти в себя.

Девушка снова посмотрела на него, и он раскрыл книгу. Когда Чжина была Хондо, Вону часто читал ей вслух красивые строки. Вспомнился его профиль: чуть склоненная голова, черные волосы, падающие на лоб, длинные ресницы, вздрагивающие, когда пряди касались их, плавная линия носа и губы с едва заметной улыбкой. Она смотрела на это прекрасное лицо, пока он читал и тихо улыбался.

Почувствовав ее взгляд, Вону – точно так же, как тогда, – мягко улыбнулся ей. Чжина смотрела, не в силах отвести глаза, и из глубины души вырвалось то, что она больше не могла удержать...

– Мне нравится.

– Что?

– Нет...

– Что?

– Да нет же... то есть... эта книга. Эта книга мне правда очень нравится.

Она держала книгу вверх ногами и несла какую-то околесицу. Вону с тревогой наклонился, вглядываясь в ее лицо.

– Чжина, с вами что-то не так.

Он вдруг оказался слишком близко, и она не выдержала:

– Я с ума сошла.

– Простите?

– Я... совсем спятила...

– Глупости.

Вону рассмеялся. Чжина вспыхнула до корней волос и машинально отступила. Спина уперлась в книжный шкаф, и сверху с грохотом посыпалась стопка книг. Вону мгновенно протянул руку и обнял ее, прикрывая собой.

– Вы по-прежнему совершенно непредсказуемы, Чжина.

Тихий смех раздался у самого уха. Девушка подняла голову: Вону смотрел на нее сверху вниз. Его лицо, его голос были слишком близко. Она дернулась, пытаясь отстраниться, но он мягко удержал ее за руку. И вложил что-то в ладонь. Карманные часы.

– Смотрите. Они снова идут.

Один... два... три... четыре... Как по волшебству стрелки вновь пришли в движение. Тонкая секундная стрелка описала круг и остановилась на фотографии, на улыбающихся лицах их двоих.

– Мне тоже, – тихо сказал Вону, – нравились... всегда только вы.

Чуть смущенно улыбаясь и словно играя с ней, он легко коснулся лбом ее лба. Поверх руки Чжины, сжимавшей часы, легла большая ладонь Вону. Их сердца, словно заведенный механизм, стучали все быстрее, и этот ритм передавался от руки к руке.

Фотография в часах стояла перед глазами. Чжу Хондо – прошлая жизнь Соль Чжины – сияла улыбкой рядом с Вону. Время снова пошло. Время, что идет и сейчас. Теплое, спокойное, такое, которое хочется удержать навсегда. Но может ли оно быть вечным?

Вдруг за плечом мужчины Чжина увидела сотни часов. Время, оставленное мертвыми, что когда-то задержались в салоне «Камелия». Тогда что же станется с ее временем? Соль Чжина была всего лишь гостьей здесь, и у нее еще оставалось дело, которое она должна завершить.

– Мне нужно кое-что вернуть.

Чжина протянула Чжи Вону его книгу.

– Я прочла только прощальное письмо. Ко мне уже вернулась память, и того Вону, которого я помню, мне достаточно.

– Вам было больно?..

– Да. Очень больно. Больно переживать страдания и смерть человека, которого любила. Которого любила и на время забыла. Забыла и вновь влюбилась. Как может не быть больно? Я немного колебалась. Думала: может, прочесть всю вашу жизнь целиком? Но не захотела. Чтобы любить человека, необязательно знать его до последней строчки. Мне достаточно того Вону, которого я помню. Сейчас. Здесь. Того, кто стоит передо мной.

Вону провел пальцами по корешку книги, ласково касаясь своего имени, вновь там найденного.

– Вону... – позвала его Чжина. – Почему вы не спрашиваете? То, что моя память вернулась, значит, что и в книге моей жизни появилась новая запись. Но почему вы не спрашиваете о записях в книге Соль Чжины?

Вону внимательно посмотрел ей в глаза.

– По той же причине, что и вы, Чжина. Я хочу встретить вас целостной, с прожитой жизнью, со своим видением мира, такой, какая вы есть на самом деле. Не по описаниям, не по записям. И если позволите догадку... сейчас вы, должно быть, очень растеряны.

Память Чжу Хондо и память Соль Чжины вернулись одновременно. Соль Чжина – переродившаяся, но хранящая воспоминания о своей прошлой жизни.

«Кто же я теперь? Чжу Хондо, которую любил Чжи Вону? Или Соль Чжина, которая вновь полюбила его? И если так, что станет с той жизнью Соль Чжины, о которой Вону не знает?»

– Вам понадобится время, чтобы принять правду.

– Спасибо, Вону... – тихо сказала она. – На самом деле мне так много хочется рассказать. Но я не могу выдать все сразу и от этого еще больше путаюсь. Когда я разберусь в своих чувствах... тогда расскажу. Все. Без остатка.

Чжину тронуло то, как бережно он давал ей это время. Она чувствовала: ее понимают.

– Я... хочу, чтобы вы жили. – Голос Вону словно удержал ее на месте. – Я каждый день представлял, как все было бы, если бы я остался жив. Наверное, сейчас мне было бы около ста лет. Я стоял бы перед вами с морщинистым лицом и затуманенным взглядом. И все равно я хотел прожить эту стареющую жизнь. Хотел смеяться с вами, плакать, ссориться, волноваться, снова и снова влюбляться. Прожить с вами каждый опыт, который дает жизнь. Я каждый день представлял нашу общую старость.

Он сделал паузу.

– Но я умер. А вы – нет. У вас впереди еще столько будущего, столько встреч и предстоящих дней. Вы слишком молоды, чтобы умирать. Я хочу вас спасти. Даже если вы выбрали смерть, я сделаю все, чтобы вернуть вас обратно. Чжина... вы согласитесь прожить хотя бы до ста лет?

Она не знала, что ответить.

«Смогу ли я жить? Смогу ли снова выбрать жизнь?»

Девушка отвела взгляд и молча подошла к окну. За стеклом снег падал и таял, напоминая скорее дождь.

«Сколько времени у меня осталось?»

Сквозь запотевшее стекло виднелся светлый лес. Застывший снег таял, и на концах синих ветвей дрожал алый отблеск.

«Когда зацветут камелии... что тогда станет со мной?»

– Чжина...

Зовущий ее голос. Стоит только обернуться – он всегда там.

Чжина шагнула к нему и вдруг, не сдержавшись, крепко обняла. Прижалась к такому знакомому, такому тоскливо желанному телу и обхватила его еще сильнее. Вону осторожно, словно прикасаясь к чему-то бесконечно драгоценному, погладил ее по спине. Из этого нежного теплого объятия Чжина не хотела уходить.

* * *

Ночь на острове Тонбэк. Пошел снег. Мелкие редкие снежинки мягко кружили над белым полем, где собрались люди с мотыгами и кувшинами в руках. Все они задумчиво смотрели вниз. Покхи пробормотала:

– Весеннюю зелень я выкапывала и чего только ни находила... но такое впервые.

В снегу, скрытое от глаз, лежало нечто прозрачное, твердое и холодное. Лед.

– Похоже, это последний снег. Пойдемте за льдом, – сказала мадам Ё Сунджа.

Так среди ночи гости вышли добывать лед. Осторожно раздвигали снег, выискивая его под белой пеленой. Просьба мадам принести лед в редких, на вид очень дорогих лунных кувшинах^[61] вызывала недоумение, но никто не возражал. Все бережно складывали прозрачные глыбы в хрупкие сосуды.

И вот у камина в гостиной один за другим выстроились кувшины. Картина была до того странной, что Покхи украдкой косилась на них.

– А лед-то... для чего он?

– Всему найдется применение.

Сунджа улыбнулась так, что невозможно было понять, о чем она думает.

Из граммофона зазвучала «Песня надежды»^[62]. Может, из-за далекого, чуть царапающего голоса, будто стирающего границу времени, казалось, что они шаг за шагом входят в старинный салон, полный грусти и романтики. Женщина в возрасте, с аккуратно уложенными седыми волосами и в пурпурном шелковом платье. Мадам Ё Сунджа, словно героиня классического кино, окинула взглядом салон «Камелия».

Вону, прислонившись к окну, читал книгу. Чхансу, заложив руки за спину, внимательно рассматривал цветочные горшки. Покхи смотрела на картину «Жизнь в розовом цвете», висящую на стене. Чжина гладила Бари и осторожно подходила к Покхи. Дуёль и Чжихо подкладывали дрова в камин. Ису, прислонившись к пианино, улыбалась, наблюдая за ними. Все они были спокойны и красивы, как цветы, распустившиеся именно там, где суждено.

Сунджа позвала всех:

– Это камелиевый чай. Тот самый, что мы пили при первой встрече.

Посетители салона один за другим устроились на диванах в гостиной. Сжимая чашку в ладонях, Чжина сказала:

– Кажется, это было так давно. Мы тогда и мы сейчас совсем разные.

В чашке с алым настоем медленно распускался красный цветок, раскрывая нежные лепестки.

– На острове начали цвести камелии, а это значит, что и ваше время уходить уже близко, – спокойно сказала Сунджа. Когда раздался ее ровный голос, в комнате стало тихо. – Бутоны, что казались мертвыми, погребенными под тьмой и метелью, все же пережили зиму и распустились. Все, что рождается, такое маленькое и такое красное... и потому особенно трогательное. Даже у старого человека, стоит ему увидеть цветок, сердце сжимается.

– И правда, какая красота... – выдохнула Покхи, глядя на камелию в чашке.

– А мне кажется, Покхи, вы куда красивее, – улыбнулась Сунджа. – Помню нашу первую встречу. Вы тогда плакали.

– Я?

– Да. Плачущая Покхи была прекрасна, как цветок. Du bist wie eine Blume^[63], – произнесла Сунджа на безупречном немецком и улыбнулась ей так, словно любовалась цветком. – Пожалуй, это будет долгая история...

К тому времени Бари уже устроился у нее на коленях. Все незаметно притихли, полностью погрузившись в рассказ мадам.

* * *

В прошлой жизни я была медсестрой и уехала работать в Германию. Мне хотелось отправиться как можно дальше, туда, куда только можно добраться. Как меня мотало по воле времени и обстоятельств, всего и не перескажешь, но, так или иначе, я оказалась в Германии и прожила там долгие годы. Когда в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году я вернулась в Корею, мне было уже под семьдесят. Родные и друзья давно умерли, а мир изменился так сильно, что я в нем больше не узнавала себя. Рядом со мной не осталось никого. И тогда мне вдруг вынесли приговор: год жизни. Сказали, что дольше не протяну.

Я подумала: «Хватит». Для меня это была полная, законченная жизнь. Я отказалась от лечения и ушла легко. Хотя, пожалуй, правильнее сказать: вернулась. Потому что спустя пятьдесят лет я вернулась на родину. Видимо, у человека есть что-то вроде инстинкта возвращения. Когда смерть близко, отчего-то особенно тянет туда, откуда так отчаянно хотелось сбежать. Наверное, я просто хотела вернуть уставшую жизнь на ее исходное место. Так я оказалась в маленькой островной деревушке и стала жить, позволяя времени просто утекать. Хотелось тихо скоротать век и так же тихо уйти.

В деревне жили крепкие упрямые женщины – те, что, едва столкнувшись с морским ветром, сразу засучивают рукава. Маленькие телом, но с такой въевшейся в кости силой жизни, с такой выносливостью, что одна за другой рожали детей, кормили их, растили и выживали.

И вот в таком месте появляется одинокая старая карга, вернувшаяся из-за границы, с прошлым, полным тайн. Ну как тут не пойдут слухи? Говорили, что я шаманка, в которую вселился дух. Говорили, что я призрак, погубивший мужа. Каких только небылиц ни придумывали. Я прожила там четыре сезона и умерла.

Похороны мне устроила одна молодая женщина – единственный человек, с кем я подружилась на родине. У нее было шестеро детей: три сына и три дочери. Женщина тянула на себе свекровь с тяжелым характером и мужа, что то и дело устраивал скандалы, переворачивая дом вверх дном. Молча растила детей, не жалуясь. Пока свекровь была жива, на ее худой спине держались девять жизней. Если считать всех родственников, которые бесконечной вереницей приходили и уходили, трудно было поверить, что один человек способен вынести столько труда, забот и ответственности.

Мне, которой и за собой-то ухаживать было в тягость, она казалась поистине великой женщиной. Но для окружающих она была всего лишь обычной деревенской бабой. Роды ее младшего ребенка принимала я. Это произошло в канун Нового года. Шел сильный снег. Ночью ко мне прибежала дрожащая от холода девочка. Она упала передо мной на колени и, всхлипывая, стала умолять:

– Бабушка, если ты шаманка, спаси мою маму. Если даже ты призрак, все равно спаси мою маму...

Девочка рыдала, вцепившись в меня. Я пошла за ней сквозь ночь и снег. Когда мы добрались до дома, роженица была на грани смерти. Муж валялся пьяный: беспробудно спал, а дети окружили мать и плакали в темной каморке, где она в одиночку корчилась от схваток. Господи... как же я разозлилась. Я заорала так, как давно не орала, выгнала всех вон: и мужа, и родственников. В каморке остались только мы вдвоем: она и я.

Роды были тяжелые. Все шло плохо. Я могла оказать лишь самую простую помощь, а женщина и ребенок были на грани. Если бы я и вправду оказалась шаманкой или духом и могла вымолить снисхождение Небес, я бы молилась до изнеможения.

Женщина сжала мою руку. Я держала ее всю ночь и молилась: хоть бы она выжила, только бы жила... Я боялась, что она умрет, истощенная болью, прямо у меня на руках, и потому просто держала ее и ждала. И вдруг... запел петух. И ребенок начал выходить. Хлынули воды, показалась головка, я взобралась ей на живот и надавила. Женщина изо всех сил старалась родить. Ребенок изо всех сил пытался родиться, а я изо всех сил стремилась помочь им обоим.

И вот ребенок появился на свет. В тишине, пропитанной запахом крови, у меня защипало глаза. Живой он или нет? Я подхватила его, и этот синюшный комочек вдруг посмотрел на меня и закричал. Крохотное тельце напряглось до красноты: ребенок кричал, собрав все силы. Живой. Ох, как же он кричал! Красивый... до чего же красивый... Мы с матерью разрыдались. Вместе. Это была красивая девочка. Женщина, глядя на младенца, плакала и повторяла, что ей жаль.

– Отчего вы плачете? – спросила я. – Это же ребенок, рожденный с новогодним счастьем.

И впрямь за дверью, прогоняя ночь и растапливая снег, поднималось первое ярко-алое солнце нового года.

– Родилось новогоднее счастье. Поистине благословенный ребенок.

Мать улыбнулась и сказала:

– Благословенная надежда... Я назову ее Покхи^[64].

В этом мире не увидишь новорожденных. Ведь новорожденный – это тот, кто только что, вот сейчас появился на свет. Я помню последнего ребенка, которого принимала: дочь Ли Хунам – Пак Покхи. В тот миг, когда я впервые увидела Покхи, мне вдруг отчаянно захотелось жить. Захотелось увидеть, как она вырастет. Я представляла ее будущее. Думала: если кто-то станет попрекать ее тем, что она девочка, я приду и как следует его отругаю. Все, чему научилась за границей, все умные вещи этого мира я передам Покхи. Я хотела защитить ее, чтобы она жила гордо, с достоинством и так, как пожелает сама.

До самого рассвета мы говорили об этом с Хунам. Покхи спала рядом крепко и спокойно.

Страница Пак Покхи: 1 января 1970 года

На первой странице ее жизни была Ё Сунджа.

– Той зимой я умерла, так и не увидев Покхи на празднике в честь первого года жизни, но не считаю это трагедией. Я встретила ее. Я успела прикоснуться к надежде, о которой мечтала даже тогда, когда жизнь во мне угасала.

* * *

Покхи сидела, заливаясь слезами, ее лицо покраснело.

– Покхи, ты благословенная надежда, – сказала ей Сунджа. – Благодаря тебе я была счастлива.

Хозяйка салона вытерла ей слезы и широко улыбнулась:

– Так для чего же нам понадобился лед?.. Пожалуй, пришло время узнать.

Сунджа поднялась и подошла к камину, где в ряд стояли белые лунные кувшины. Она ласково провела рукой по гладкой округлой поверхности одного из них.

– Сунджа, сходи-ка за льдом, – сказала она самой себе, и лицо ее смягчилось, будто она перебирала воспоминания. – В детстве, когда прошли самые лютые морозы и наступило примерно такое время, мать послала меня за льдом. Дала фарфоровую миску и сказала: «Пойди на снег и накопай льда». Мне это показалось странным, но я старательно добыла лед и принесла домой. Мать посмотрела и сказала: «Ох, как красиво ты его сложила! А теперь поставь миску туда, где теплый пол». Мне было непонятно: зачем ставить лед в самое теплое место? Разумеется, он весь растаял, и в миске осталась только вода. Я разревелась и возмущенно спросила: «Мама, лед же весь растаял. Зачем ты заставила меня делать бесполезную работу?» И тогда она сказала... – Сунджа обвела всех взглядом и произнесла, будто разговаривая сама с собой: – «Ты ведь усердно выполнила работу, и этого достаточно. Даже если холод смертелен, не сжимайся и не замирай. Живи, усердно двигаясь. В мире нет ни одного бесполезного дела». – В ее взгляде и голосе чувствовалась сила. – А что же делать с растаявшей водой? Вылей ее в землю – и вырастет трава. Оставь снаружи – и к ней придут мелкие существа и звери утолить жажду, а если просто не трогать, она поднимется в небо и станет облаком. И однажды все это вернется ко мне – травой, цветами, насекомыми, птицами, кошкой, дождем, снегом. Правда ведь, Бари?

Кот, словно в ответ, медленно моргнул желтыми глазами.

– А уж человек тем более. Недаром говорят, что даже мимолетное соприкосновение одежд уже судьба. В мире нет бесполезных дел. Нет и бесполезных существ. Даже то, что сейчас кажется ненужным, однажды может стать чем-то другим и вернуться к нам. Поэтому не сжимайтесь в комок, двигайтесь. Живите, двигаясь.

Сунджа заглянула в лунный кувшин.

– Хотите посмотреть?

Все подняли свои сосуды и заглянули внутрь. Льда, разумеется, уже не было. В кувшинах тихо плескалась вода.

– Все ли у вас было хорошо? – спросила Сунджа. – Я о времени, которое вы провели в салоне «Камелия».

Гости появились на острове Тонбэк вместе с первым снегом. С тех пор прошла целая зима. Прошли солнцестояние, сочельник, канун Нового года и Черная ночь. Снег ложился слой за слоем, его сковывали морозы и метели. В ночь последнего снегопада лед, который они собственноручно добыли, растаял и собрался в кувшинах.

Каждый заглянул в свой сосуд. На поверхности воды, круглой, как полная луна, отражались их лица. Это было странное чувство: неловкое, щемящее, даже немного печальное. Будто видишь себя в чьих-то глазах.

«Потому что я смотрю на себя».

– Все ли у вас хорошо?

Голос мадам пронесся по комнате, как рябь по воде. Следом раздались и спокойные слова Вону, стоявшего рядом:

– Когда миновала Черная ночь, над островом Тонбэк вспыхнуло северное сияние. С древних времен верили: когда загорается северное сияние, возвращаются души умерших. И это правда. Когда Черная ночь поглощает весь свет и дыхание, на краткий миг приоткрывается щель между мирами. Зеленые фигуры, явившиеся в самую темную и холодную ночь... это были души, такие же, как вы, – те, кто когда-то задержался в салоне «Камелия». Когда души, покинувшие серединный мир, пришли во сне и видениях, я попросил их о помощи. Я отчаянно хотел спасти вас. И добрые духи ответили. Они согласились одолжить мне свое дыхание. – Ресницы Вону дрогнули, и глаза вспыхнули глубоким зелено-синим светом. – В мире живых вы сами выбрали смерть. Здесь вы медленно умираете. Но еще не умерли окончательно. Пока вы еще существуете. Против воли, выбравшей смерть, всегда существует и воля, стремящаяся сохранить жизнь. На границе между жизнью и смертью мы испросили для себя возможность снова сделать выбор. Собрав те драгоценные вдохи, что вы оставили в салоне «Камелия», мы будем надеяться. Надеяться на то, что вы снова захотите жить.

На слове «снова» голос Чжи Вону окреп, наполнился силой. Сотрудники салона «Камелия» – Ё Сунджа, Чжи Вону, Ма Дуёль и Ю Ису – встретились взглядом с гостями. Сунджа широко улыбнулась, обращаясь к ним:

– Мы проводники. Мы долго думали, куда и как вас вести. Мы не позволим суровой судьбе забрать вас без сопротивления. Так что и вы не замирайте. Двигайтесь. Когда камелии зацветут в полную силу, вам придется покинуть это место. И тогда, снова оказавшись перед выбором, я хочу, чтобы вы вспомнили ночи, проведенные в салоне «Камелия». И нас – тех, кого вы здесь встретили. Вы встретили этот израненный мир, так какова же ваша надежда?

Снова зазвучала «Песня надежды». Голос мадам опустился на зал тихо, как последняя снежинка долгой зимы.

– Я не считаю все это трагедией. Время, которое мы прожили, никогда не бывает напрасным. Так расскажите о своих надеждах.

* * *

Снег таял стремительно. На прогретых солнцем местах луга проступала молодая ярко-зеленая трава. Даже ветер, касаясь кончика носа, щекотал мягко, словно пух, а полуденное солнце казалось ласковым. Чжихо стало отчего-то тоскливо. Будто зима, проведенная на острове Тонбэк, уже в прошлом. Наверное, он был тогда счастлив. Ему нравилось это время – короткое, незначительное, текущее без оглядки на часы. Теперь Чжихо ясно чувствовал: оно не вернется. Сможет ли он когда-нибудь вспомнить это? Да и будет ли у него вообще это «когда-нибудь»?

Чжихо оперся на окно второго этажа, позволяя ветру обдувать лицо. Внутри было тесно. Беспокойно. Тревожно. В наушниках играла песня, которую они слушали с Ю Ису. Чжихо был совсем не в порядке. И тут он заметил Ма Дуёля, машущего ему с улицы. В коричневом свитере, большого, как медведь. Может, теперь его стоит звать весенним медведем? Дуёль сложил ладони у рта и крикнул на японском с мягкой, чуть тоскливой улыбкой:

– Чжихо!.. Как дела?

И точно весенний медведь: большой, пухлый, добродушный и почему-то ужасно милый. Чжихо улыбнулся и помахал в ответ. Дуёль указал в небо: там летел «скат» – воздушный змей с длинным хвостом. Наматывая шнур на аккуратную катушку, Дуёль жестом позвал Чжихо спускаться. За его спиной виднелся закрепленный к плечам, словно крылья, огромный змей. Крылатый весенний медведь. В этом мире, где всякий раз, когда смеешься, вдруг накрывает волна грусти, оказывается, была и драма. Вдалеке шел Чхансу, запуская щитового змея. Ю Ису махала рукой, держа желтого змея-бабочку. Чжихо кое-как накинул пальто и выбежал наружу. Щитовой змей, змей-скат, «бабочка» и «рыба» взмыли в голубое небо.

– Чжихо! Ну как тебе мое хобби?

– Просто огонь.

Дуёль расплылся в ухмылке:

– Змей должен уметь ловить ветер. Он может парить спокойно, а потом – раз! – и встречный поток утащит его прочь.

– Вот так: подтягиваешь... отпускаешь. Подтягиваешь... отпускаешь.

Чхансу показал наглядно. Тонкая нить, и на ней рыбка, свободно плывущая в открытом небе. Небо казалось морем. Запущенный собственными руками змей будто плавал среди волн.

«Черт, а ведь правда отличное хобби».

Дуёль, с довольным видом наблюдавший за Чжихо, повернулся к Ису:

– А ты, Ису-Ису, Ю Ису, что любишь? Ну из того, что просто в радость?

– Хм... Играть на пианино слишком банально. Если что-нибудь поинтереснее... расшифровывать песни по нотам!

– Расшифровывать?.. Это как?

– Ну этот же мир прямо совсем древний, сплошная аналоговая эпоха, правда? Хочется играть любимые песни сколько угодно, а наизусть все не запомнишь. Вот я и слушаю их на виниле, а потом по памяти, на ощупь перекладываю музыку на ноты. Писать ноты от руки – это и есть мое хобби.

– То есть все ноты, по которым ты играешь на пианино...

– Да. Все до одной я расшифровала сама.

– Ничего себе... Вот это да.

Ису, улыбаясь, пожала плечами и повернулась к Чжихо:

– А ты, друг? Что ты любишь? Музыку слушать?

– Нет... Если говорить о том, что люблю просто потому, что люблю... то рисовать. Я, правда, никому не показывал.

– Почему?

– Да не то чтобы хорошо рисую... Как-то неловко. Мне и так нравится, зачем обязательно об этом рассказывать?

– Если нравится, надо рассказывать. Иначе откуда другим знать?

– Для меня это трудно.

– Хочу увидеть твои рисунки, Ан Чжихо. Покажешь?

– Потом.

– Когда «потом»?

– Когда-нибудь потом.

– В этом мире «потом» может и не быть.

Голос Ю Ису – будто нарочито равнодушный, но с ноткой одиночества – растворился в воздухе. И в этот самый миг откуда-то налетел резкий порыв ветра. Желтый змей-бабочка оторвался и, трепеща крыльями, улетел в сторону леса.

– Ай!

Ису сорвалась с места. Ма Дуёль тут же перехватил катушку из рук Чжихо и подмигнул. Сам не заметив как, Чжихо побежал следом за девушкой.

– По-моему, уже не поймаем.

– Нет! Нельзя! Это же змей, которого дядя Дуёль сделал сам стежок за стежком!

Желтая бабочка зацепилась за верхушку дерева и дрожала на ветру.

– Тогда я попробую.

– Я все-таки полегче тебя, нет?

– В любом случае, Ю Ису, будь осторожна.

Правда, как ее остановить? Чжихо пригнулся, подставляя плечо. Ису наступила на него и полезла на дерево. Он крепко держал ее за лодыжку, ощущая вес. Юбка Ису колыхалась на ветру.

– Закрой глаза.

– Ты чего? Даже если скажешь, не буду смотреть.

У Чжихо покраснели уши, и он все-таки зажмурился. Ису потянулась рукой, еще чуть-чуть, еще...

– Еще немного... Совсем чуточку...

И в тот момент, когда она дотянулась до самого кончика ветки – бух! – девушка сорвалась вниз. Чжихо еле подхватил ее, и они вместе покатились по земле. Он успел обнять ее, закрывая собой, но, когда распахнул глаза, Ису лежала неподвижно и с закрытыми глазами.

– Ю Ису... ты в порядке?

Чжихо встряхнул ее в объятиях. Никакой реакции.

– Эй! Ю Ису!

Закрытые веки. Побледневшее лицо. Обмякшее тело. И тут – тук – ее рука бессильно упала на землю. Чжихо схватил ее ладонь. Холодная. В тот же миг образ Ису наложился на воспоминание о матери в последний момент ее жизни. В глазах потемнело.

– Нет... Нельзя... Нельзя умирать.

Кровь отхлынула от его лица, все тело затряслось.

«Не умирай. Пожалуйста. Не умирай».

Чжихо крепко прижал Ису к себе и зажмурился. И вдруг – едва заметное движение у груди. Он услышал ее голос:

– Да не умираю я. Вообще-то, я уже умерла, если что.

Ису улыбалась чуть виновато и лукаво. Чжихо торопливо осмотрел ее, сбивчиво спрашивая:

– Ты точно в порядке? Не больно?

– С чего бы? Совсем не больно.

– Тогда почему...

– Ну...

Ису села, пристально посмотрела на Чжихо и вдруг показала язык.

– Бе-е! – Она расхохоталась, глядя на его совершенно растерянное лицо. – Фух... Я уж думала, правда задохнусь от твоих объятий.

Чжихо молча разжал руки. Упущенный змей все так же трепетал на конце ветки, словно дразня. Ису отряхнулась, поднялась и с сожалением пробормотала:

– Может, попробуем еще раз? Все равно ведь не умрешь.

– Ю Ису, – окликнул ее Чжихо, – тебе правда смешно?

– А?

– Для тебя это просто шутка?

– Ты что, повелся?

Ису, хихикнув, обернулась и тут же осеклась. Чжихо смотрел на нее в упор без тени улыбки. Таким холодным она видела его впервые. Голос парня стал острым, как лезвие.

– Ты хочешь, чтобы я умер?

– Эй, да это же шутка.

– Может, мне тогда и правда попробовать умереть?

– Чжихо...

– Ты же говоришь, я еще не умер. Значит, можно разок умереть понарошку. Наверное, будет весело.

Чжихо резко отвернулся. Его спина, перепачканная грязью, быстро удалялась. Кулаки были сжаты так сильно, что дрожали.

– Чжихо!

Ису бросилась следом и схватила его за руку.

– Ты ничего не знаешь! – вырвалось у него. – Ты не понимаешь, каково это, когда у тебя на глазах умирает дорогой тебе человек.

– Ан Чжихо...

– Не понимаешь, каково это – смотреть и не суметь спасти. И остаться совсем одному. Навсегда.

Он оттолкнул ее и пошел вперед. Она ранила его.

«Стоит ли бежать за ним? Или подождать, пока он успокоится, и извиниться потом? Но у нас нет „потом“. У нас нет времени».

Ису снова побежала и крепко сжала его руку.

– Не уходи.

Чжихо остановился.

– Прости меня. Правда... прости.

Она опустила голову и прижалась лбом к его спине. Он был живой. Ису чувствовала, как поднимается и опускается его грудь, как дрожит тело, как вырывается тяжелый вздох.

«Какую жизнь ты прожил?.. Если бы только у нас было время поговорить... если бы было время понять друг друга... Ан Чжихо, я не хочу, чтобы ты умер. Но и не хочу, чтобы ты ушел».

Сказать это вслух она не смогла. Уходящее время и ее собственная неуклюжая искренность причиняли боль. Глаза защипало от слез.

«Скоро я останусь одна. И буду долго, бесконечно жалеть об этом мгновении – о том, что сделала тебе больно».

Чжихо сжал ее ладонь и тихо сказал:

– Ю Ису... больше никогда не умирай.

* * *

Воздушные змеи Чхансу и Дуёля взмывали в небо. Казалось, они снова вернулись в детство, когда запускали змеев, глядя, как те теряются в вышине. Но в том детстве Чхансу в вихре войны потерял семью и остался один, а Дуёль в одиночку выдерживал жестокость и равнодушие мира.

– Красиво, правда? – тихо спросил Чхансу.

– Очень. Так красиво, что слезы наворачиваются.

– Хорошие дети.

– Слишком добрые, слишком светлые. Жаль, что они остаются здесь. Слишком рано умирать: они еще совсем юные.

– Если бы их можно было спасти...

– Я бы спасал их хоть сто, хоть тысячу раз. Любой ценой. – В голосе Дуёля звучала тихая печаль.

Чхансу продолжил:

– За больше чем семьдесят лет жизни я мало чем мог бы по-настоящему гордиться. Но главное, я был отцом.

– И я тоже. Впервые в жизни заботился не о себе, а о другом человеке. Когда появляются дети, жить становится страшно. Не за себя – за детей. Мир кажется опасным. – Он помолчал и добавил: – Но именно потому, что стал родителем, я перестал бояться жизни. Потому что я должен был их защищать.

– Верно. Это странное чувство... и огромное счастье.

Дуёль посмотрел на Чхансу:

– Можно попросить вас кое о чем? Здесь Ису уже моя дочь. А Чжихо... Прошу, позаботьтесь о нем вы.

– Это не просьба, – мягко ответил Чхансу. – Если нам доведется пожить еще, – на его морщинистом лице появилась едва заметная улыбка, – это будет последним и самым большим смыслом моей жизни.

Тихо разрезая ветер, воздушные змеи Чхансу и Дуёля поднимались все выше и выше.

* * *

Покхи держала в руках вазу. В ней стоял букет роз, словно только что вынутый из картины. В последнее время она все чаще задерживалась перед этим полотном.

– La vie en rose, – прошептала подошедшая Ё Сунджа.

– Мадам... мама все-таки увидела цветы перед уходом. – Голос Покхи дрогнул. – Такой же пышный букет, такие же раскрытые розы... Она увидела их.

– Это хорошо, – тихо ответила Сунджа.

– Все благодаря дочке. Благодаря Побэ. Она копила карманные деньги и покупала такие букеты. Я тогда совсем не понимала, как можно вот так ни с того ни с сего выложить несколько десятков тысяч вон за цветы. Ну какой в них толк, если они все равно завянут? Я ей говорила, что на эти деньги можно столько раз поесть, столько книг купить... А Побэ каждый раз отвечала: «Но ведь красиво. Это подарок для Пак Покхи». Покхи... Покхи... Мне так нравилось, когда она, смеясь, так меня называла.

– И правда... редкое сокровище, – тихо сказала мадам.

Покхи поставила вазу на подоконник и осторожно провела пальцами по лепесткам. В солнечном свете алые розы стали еще ярче.

– Мадам... – начала Покхи после паузы, – я ведь человек непростой. Упрямая. Не из тех, кто покорно кивает. Когда-то я работала уборщицей в одном большом учреждении. Там бывали люди образованные, важные. Я была всего лишь уборщицей, но гордилась своей работой. С коллегами мы ладили. И знаете... тяжело там было не из-за самой уборки: стоило взять в руки швабру, и отношение сразу менялось. Взгляды, тон, условия... Ни нормальной комнаты отдыха, ни уважения. Работы море, да еще постоянные мелкие поручения сверху. Но хуже всего было другое. Руководство все время требовало лишнего, оценивало, давило. Намекали на аттестации, на увольнение и при этом унижали человеческое достоинство. А я что, терпеть должна? Да, хоть я и снизу, но без гордости, что ли? Я не выдержала, сказала: «Относитесь по-людски. Улучшите условия. Дайте просто честно делать свою работу – убирать». – На лицо Покхи легла тень. – После этого я стала лишней. Каждый день ходила на работу с одной мыслью: только бы не уволили. И вдруг заметила: коллеги, с которыми мы были близки, перестали со мной разговаривать. Не смотрели в глаза. Делали вид, что не слышат. Я их останавливала и спрашивала: «Вы меня видите? Я же здесь, правда?» А они молча проходили мимо. Я будто стала прозрачной. Куда ни пойду, смотрит только камера наблюдения. Тогда я поняла, какой пугающей бывает сила денег. Всем нужно зарабатывать, всем страшно. Они извинялись взглядом и шли дальше. Было больно, но я их понимала. По-настоящему подлыми были не они, а начальство. Эти... «образованные люди».

Она медленно проводила по пальцам с выступающими суставами.

– В тот день, когда я уволилась, Побэ как раз возвращалась из общежития. Я решила приготовить ей кимпап^[65], купила продукты. В магазине было людно. Покупатели толкали меня, проходили мимо, даже не глядя. Я долго жила так, будто меня не существует... и тут подумала: а вдруг меня и правда больше не видно? Я еле тащила сумки, как вдруг услышала: «Покхи! Пак Покхи!» Смотрю, а это Побэ. Машет рукой, держит букет цветов и бежит ко мне, сияя. Я спросила ее: «Ты меня видишь?» Она сказала, что видит. Я спросила еще: «А кто я?» Она ответила: «Пак Покхи. Моя мама. Пак Покхи!» – и протянула мне букет... Тут я и расплакалась. Прямо на улице, как ребенок. Говорила ей сквозь слезы: «Спасибо, что ты меня видишь». Она ничего не понимала, просто крепко обняла меня. В тот момент... мне показалось, что это не я ее мама, а она – моя. Вот так я и выжила.

Покхи, переводя сбившееся дыхание, подняла взгляд на Сунджу:

– Я правда не хочу считать себя ничтожеством... но не получается. Я слишком долго жила как невидимка. Не то что не летала, как синяя птица, – я всю жизнь пролежала, распластавшись на самом дне. И знаете... меня даже это дно пугает. Страшно, что я едва-едва удерживаюсь здесь. Страшно, что дочь увидит меня такой. Страшно, что и она так будет жить. А потом... получается, что Побэ, которая спасла меня, умерла первой. Как мне теперь жить? Мне страшно жить. Очень страшно.

Слезы падали на лепестки роз. Покхи вытирала лицо, всхлипывая по-детски горько.

– Покхи, – позвала ее Сунджа. – Пак Покхи. Ты меня видишь?

– Да...

– Правда ведь красиво? Я смотрю на тебя и улыбаюсь.

Сунджа осторожно пригладила растрепанные волосы женщины.

– Пак Покхи, ты цветок. Почему же ты смотришь только в тень? Ты еще даже не расцвела, а живешь так, будто давно увяла. Раскройся. И Хунам, и Пак Побэ всю жизнь звали тебя именно так: Покхи. Так почему ты позволяешь себе просто угасать? Не оставляй себя умирать. Ты должна сама вырастить себя и узнать, что это за цветок – Пак Покхи, как он расцветает, насколько прекрасен. Подари себе все прекрасное, что есть в этом мире. Пусть культура будет тебе водой. Мысли – ветром. Сердце – солнечным светом. И живи как Пак Покхи: по-своему. Даже в чужой тени, даже в грязной трясине оставайся неожиданно и упрямо красивой. Цвести как цветок, увядать тоже как цветок – вот что значит быть гордой. – Сунджа оперлась плечом на нее и тихо погладила по спине. – Не бойся. Ты обязательно расцветешь.

Глава 8
Выбор

Зацвели камелии. Над горизонтом распустились ослепительно-белые облака. Синее море, дробя солнечные блики, мерцало, а остров Тонбэк, обнимая небо и воду, пылал живым красным цветом. Куда ни падал взгляд, всюду пышно распускались камелии. Упавшие цветы один за другим тянулись по земле алым ковром, и Чжина, словно во сне, шла по этой цветочной дороге.

На середине склона стояла небольшая скамейка. Чжина села на нее рядом с Вону.

– Спасибо вам.

– За что?

– Я... Вы мне нравитесь, Вону. Я полюбила вас, но ничего не жду и ничего не собираюсь делать. Просто в сердце будто зажглась одна маленькая свеча, и мне стало спокойно. Всего лишь это, а я была счастлива.

Перед ними раскинулся остров Тонбэк. Отсюда виднелся и салон «Камелия», где они с Вону смотрели картины Шагала и слушали Шопена, и крыша кабинета, где пили чай, и берег моря, где Чжина вернула себе память и поцеловала Вону, и станция, где они встретились впервые. Время, проведенное здесь, было таким щемяще счастливым, что сжимало сердце.

К их ногам упал цветок камелии.

– Мне кажется, осталось совсем немного. Пора сказать правду. Прочтете последнюю главу жизни Соль Чжины? Это должны сделать именно вы, Вону.

Девушка протянула ему книгу. На ладони Вону вспыхнуло марево, ярко-алое, словно дыхание камелии.

* * *

Соль Чжина (偰眞我)

Белое дыхание Чжины растаяло в воздухе. Зимний вечер стремительно угасал, и в нем уже чувствовалась ночная безлюдная тоска. Чжина поднялась на крышу, облокотилась на перила и включила музыку. Как человеческое дыхание, растворяющееся в холодном небе, тихо зазвучала «Счастливого Рождества, мистер Лоуренс». Девушка легко постукивала пальцами по перилам, будто играла на пианино. В памяти всплыло рождественское утро.

В тот день Чжина собиралась умереть. Она стояла на перилах и смотрела вниз, в черную воду.

– У вас... все в порядке? – Незнакомый голос удержал ее. – Все хорошо. Все хорошо...

Девочка, дрожа всем телом, прошептала эти слова – то ли вопрос, то ли попытку утешить, то ли просто бессмысленное бормотание. Она подошла ближе, и Чжина не смогла сказать ей: «Не подходи». На самом деле это были слова, которые она хотела услышать от кого угодно и откуда угодно.

В ту зиму закончилась опека и Чжина стала полной сиротой. Ни родителей, ни денег, ни дома, ни еды, ни сил, ни воли. У нее не было ничего, а мир был таким холодным, что хотелось замерзнуть насмерть. Тогда неизвестная девочка схватила Чжину. Сжимая в руках красный шарф, она стащила ее с перил и вдруг крепко обняла.

– Все будет хорошо.

Слезы прорвались наружу. Неизвестно, сколько времени они стояли обнявшись, глядя друг на друга. Рождественским утром валил крупный снег. Когда они вдоволь наплакались, девочка вытащила из-за пазухи теплый пуноппан – рыбку с начинкой. Чжина взяла его, и они обе вдруг рассмеялись. Было странно плакать, смеяться и есть пуноппан под снегом. Он был помятый, но все еще теплый и удивительно сладкий.

По дороге назад они сели в метро. В Рождество все куда-то ехали, свободных мест не было. Чжина стояла, держась за поручень. Туфли, купленные за десять тысяч вон в подземном торговом центре, больно врезались в замерзшие ноги. Поезд дергался, и она старалась держаться из всех сил.

На одной из станций кто-то потянул ее за руку:

– Девушка, садитесь сюда. Я выхожу на следующей.

Это была женщина средних лет с рюкзаком.

– Такое красивое лицо... и почему-то такая грустная. Смотри побольше на красивые вещи, чаще улыбайся. Вон, глянь в окно.

Как раз в этот момент поезд выехал на мост. Под открытым небом, словно на картине, расстилался мир, заваленный крупным снегом. Чжина, сама не зная почему, слегка улыбнулась, на мгновение забыв обо всем.

– Красиво ведь. Молодость – она как цветок, – сказала женщина и улыбнулась ей.

На станции Янми Чжина выбросила красный шарф, оставив его валяться в углу лестницы. Она посмотрела на него и отвернулась. Наверное, это была та самая надоедливая, тягучая привязанность, от которой никак не избавиться. След, оставленный биологической матерью, которая в зимнюю ночь бросила ее, завернув в шарф. Благодаря этому красному, явно связанному вручную шарфу Чжина тогда выжила. Стоило ли его ненавидеть? Или все-таки надо быть благодарной?

Чжина не смогла выбросить шарф и бережно его хранила. В ночи, когда одиночество становилось невыносимым, она зарывалась в него лицом и странным образом успокаивалась. Казалось, будто она все еще с кем-то связана, будто рядом есть кто-то живой. Но это утешение длилось недолго. Чжина знала: в самом начале жизни ее бросили. Она хотела избавиться от этого, от своей точки отсчета, от жалкой надежды и липкой привязанности.

– Возьмите.

Она обернулась. Перед ней стоял мальчик лет девяти. Его голос был ровным. В глазах ни тени улыбки, они были пустыми. Детские глаза, похожие на глаза старика. Те, кто пережил тяжелое детство, узнают друг друга без слов, не так ли?

– Я выбросила его.

– Мусорный бак вон там.

Мальчик указал рукой.

«Что, нельзя мусор где попало оставлять? Вот уж сознательный младшеклассник».

Чжина усмехнулась, но в этот момент мальчик что-то сунул ей в руки.

– Мне это не нужно.

Он будто спихнул на нее шарф и зонт и тут же побежал прочь.

– Эй!

Чжина сделала несколько шагов следом и пошатнулась: каблук сломался. Прихрамывая, она дошла до ближайшей обувной мастерской. Упрямого вида старик-сапожник смерил ее взглядом. Рождественское утро, девушка ковыляет на сломанном каблуке с распухшим от слез лицом, а красный шарф волочится по снегу. Взгляд у старика было явно недовольный. На двери висело объявление, написанное от руки: «В Рождество не работаем».

Девушка поклонилась и уже собиралась уйти, как старик прочистил горло и буркнул:

– Заходи.

Он отодвинул дверь, и Чжина вошла. В мастерской было полно цветочных горшков. Старик включил электрический обогреватель и жестом указал ей сесть. Опустившись на корточки, он осмотрел туфли и вдруг вспылил:

– Да чтоб им пусто было! Как вообще можно носить такой мусор?

После его резкого окрика Чжина лишь молча сжала губы. Старик, нахмурившись, занялся ремонтом. Для простой замены каблука он возился необычайно долго, зато починил не только каблук, а еще и подошву укрепил чем-то крепким на вид.

– Обувь надо носить хорошую, – сказал он наконец. – Хорошая обувь приводит в хорошие места.

Он тщательно вычистил туфли и аккуратно поставил их к ее ногам. Чжина надела – ходить стало заметно легче.

– Спасибо. Сколько я должна?

– Рождественский подарок.

– Что?.. Вы же так хорошо починили...

– Потом. Сделаешь добро кому-нибудь еще.

Ошеломленная, не успев как его следует поблагодарить, Чжина вышла из мастерской.

Весь мир был белым. Она шла по заснеженной дороге, а крупный снег валил так густо, что застилал глаза. Чжина раскрыла зонт, подаренный мальчиком. Изнутри он буквально оказался небом: на подкладке было напечатано голубое небо. В это время со станции Янми хлынул поток людей. На площади сверкала рождественская елка, звенели колокольчики Армии спасения^[66], звучали песни. Люди встречались у елки, смеялись, переговаривались. А Чжина, словно пятнышко, выпавшее из общей картины, стояла одна под зонтом.

Среди толпы она замерла и заплакала. Слезы никак не останавливались: слишком много утешений за один день, навязчивых, неуместных, но настоящих. В то Рождество Чжина решила: она попробует жить.

* * *

Песня закончилась. Девушка проверила телефон: «Зачисление на факультет прикладной музыки подтверждено». На ее губах появилась улыбка. Она была сиротой, но не безродной, а благородной: Чжина решила стать родителем самой себе и вырастить себя собственными руками. Она трудилась без выходных, бралась за несколько подработок сразу, упрямо копила деньги. И мечту, от которой пришлось отказаться, решила попробовать осуществить сейчас, чтобы потом не было сожалений. Сердце колотилось, будто в руках она держала билет на поезд в будущее. Теперь Чжина сможет по-настоящему играть на пианино. В этот рождественский сезон она собиралась как следует поработать и выбить себе премию.

«Ну что ж, пора снова идти копить на учебу».

И в этот момент она заметила дым, поднимавшийся со стороны складских помещений. Хуже всего было то, что огонь возник рядом с комнатой отдыха для сотрудников, о существовании которой обычные посетители даже не догадывались. Изначально в нее переделали склад, чтобы не портить внешний вид и «имидж» перед клиентами. Даже чтобы попасть в отдельный, служебный туалет, сотрудникам приходилось стоять в длинных очередях. И он, и комната отдыха находились далеко, были тесными и в плохом состоянии. А сегодня наступили рождественские выходные. В такой холод и аврал там наверняка кто-то был – кто-то, кто зашел передохнуть или перекусить.

Чжина побежала.

– Тут есть люди? Пожар! Срочно эвакуируйтесь!

Бах, бах, бах! Чжина колотила в двери так, будто готова была разнести их в щепки. Несколько человек, кашляя, вывалились наружу.

– Туда! – крикнула она, указывая направление.

Пламя жгло кожу, дым густо стелился вокруг. Перед складом хаотично наваленные товары покатились и перегородили проход, делая эвакуацию почти невозможной. Но Чжина продолжала стучать во все двери.

В последней комнате отдыха она нашла женщину, надышавшуюся дымом. У той был заметно округлившийся живот.

– Закройте рот платком. Обопритесь на меня.

В дыму мелькнул отблеск огня. Женщина закашлялась и разрыдалась.

– Поздно.

– Нет. Мы выберемся.

– Ребенок...

– Соберитесь. Пока вы живы, жив и он.

Чжина сама уже надышалась дымом. Сознание мутнело, все тело словно обожгло и ломило. Превозмогая боль, она из последних сил поддерживала женщину. Впереди показался свет. Еще чуть-чуть. Совсем немного. И в этот момент пламя, перекинувшись на склад, взметнулось. С грохотом рухнула панель перекрытия, накрыв их обеих. Чжина... заслонила собой женщину.

* * *

Вону захлопнул книгу жизни Соль Чжины. Тихий остров. Расстилавшаяся перед глазами красота казалась неправдоподобной, обманом. Где-то еле слышно упал цветок камелии.

– Прости. Я умерла, – заговорила Чжина.

Вону молчал. Он крепко зажмурился, глотая подступившую боль.

– Ты с ними встречался? С людьми с острова.

Тот опустил голову.

– Ю Ису и Пак Покхи, Ан Чжихо и Ку Чхансу – они были в моей жизни. Когда смерть показалась слишком жестокой, слишком несправедливой, когда я не могла в нее поверить и перечитывала свою жизнь снова и снова, я поняла: именно они держали меня тогда, когда мне хотелось умереть. Ты ведь говорил, Вону: читать чью-то книгу – значит читать не смерть, а жизнь. Кажется, теперь я понимаю эти слова. В каждый момент, когда становилось невыносимо, все равно находилось что-то хорошее. Что-то, за что хотелось быть благодарной. В решающие мгновения кто-то обязательно протягивал мне руку. Как ты и говорил, моя жизнь вовсе не имела трагического финала.

– Но... – начал Вону.

– Я не жалею о своем последнем выборе. Ты ведь тоже был таким человеком. Мне только жаль, что я не помню конца Чжу Хондо, что не смогла прожить как Соль Чжина до ста лет. Прости.

Чжина улыбнулась влажными от слез глазами, но Вону не обернулся.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

Не поднимая головы, он поглаживал книгу жизни Соль Чжины. Его профиль застыл, словно высеченный из камня. Он сдерживал накатывающую скорбь.

– Нет.

Шея Вону покраснела. Его было жаль: он казался бесконечно одиноким, тревожным. И от этого сердце болело еще сильнее. Это было последнее чувство, что осталось у Чжины.

Она протянула руки и обняла Вону.

– Для меня и жизнь, и смерть были приемлемы. Потому что был ты.

* * *

– Бари.

Шлеп. Кот посмотрел на упавший на пол цветок. И снова – шлеп. Сунджа сложила опавшие камелии в корзину. Бари моргнул своими ярко-желтыми, как тычинки камелии, глазами и посмотрел на женщину. Встретившись с этим странным, почти мистическим взглядом, она вдруг вспомнила: значит, когда-нибудь... когда зацветут камелии.

* * *

Сунджа – уже немолодая, в черном пальто – медленно катила инвалидную коляску, в которой сидела хрупкая женщина. На той был кардиган цвета слоновой кости, на шее красный шарф. Она молчала. По ее лицу невозможно было прочесть эмоции: чуть постаревшая, но с глубоким, задумчивым взглядом, она походила на женщину с тайной – тихую красавицу.

– Какое прекрасное солнце, – сказала Сунджа. – Похоже, весна собирается прийти.

Снег с прогулочной дорожки еще не сошел, но там, куда падал солнечный свет, из земли уже проглядывали зеленые ростки. Сунджа остановила коляску. Прямо среди снега распускался красный цветок.

– Камелия. Какая алая... совсем как ты, Чжу Хондо.

– Салон «Камелия»... – тихо произнесла женщина в коляске.

– Ты помнишь?

– Вону...

«Ты помнишь Вону? Чжи Вону нет в живых».

Правда больно кольнула. Истина всегда говорит тихо, но от этого не менее жестоко. Однако Сунджа не смогла озвучить даже ее.

– Кто вы? – спросила Хондо, глядя на нее.

Хондо, которая считалась пропавшей без вести. Что случилось с ней на войне? Что она видела, слышала, пережила? Воспоминания растаяли, словно чистый белый снег. Что могло полностью, так беспощадно стереть прошлое?

– Я твой друг, – ответила Сунджа.

– У вас добрые глаза, – сказала Хондо, вглядываясь в нее.

– Я скоро уйду далеко. Пришла попрощаться. – Сунджа положила ладонь на грудь, переводя дыхание. – Мы еще встретимся? В салоне «Камелия».

– Вону...

– Да. Чжи Вону, Чжу Хондо, Ё Сунджа. Все вместе.

Сунджа опустилась на колени перед коляской и посмотрела Хондо в глаза. В чистом, беззащитном взгляде, словно у младенца, только что появившегося на свет и не знающего мира, отразилось лицо постаревшей женщины.

– Что сейчас осталось в твоем сердце?

– Любовь...

– У тебя очень хорошее сердце.

«Последнее оставшееся чувство и одновременно заново рожденное. То, что и сейчас позволяет тебе жить».

Сунджа крепко сжала руку Хондо.

– Я пойду первой и оставлю дверь открытой. Но ты иди медленно. Осторожно.

На сложенные руки пролился яркий теплый свет. Они сидели рядом, греясь на солнце. Где-то у подножия молодого кустика камелии, приподнимающего лепестки, тихо упал комочек снега. Маленькое, тихое событие. Оно утешало. Приходить и уходить. Цвести и увядать. Встречаться и расставаться. Возвращаться и отправляться в путь. Течь, иссякать, замирать и растворяться в жизни.

«Спасибо».

У каждого человека бывает миг, когда он распознает истину своей жизни. Как сейчас. Сунджа улыбнулась этой минуте, этой жизни, самой себе в этот миг, когда мир раскрывается в своей тихой простоте.

* * *

Хозяйка салона выбрала из принесенной корзинки цветы – бутоны камелии, не успевшие распуститься и опавшие слишком рано. Она аккуратно отделяла лепесток за лепестком, сушила и обжаривала, чтобы приготовить камелиевый чай. Даже то, что кажется бесполезным, в этом мире имеет свое назначение. Чай – первое, что подают душам, только что пришедшим в салон. Теплая чашка, способная согреть, пока тихий голос озвучивает истину.

Чжина бесшумно подошла помочь. От нее веяло прохладой, словно от человека, долго блуждавшего по зимней ночи. Кожа была холодной.

– Чаю? – предложила мадам и налила горячую воду.

Чжина молча держала чашку, бледная и спокойная.

– Мне нравились картины Шагала, – сказала она. – Странные и красивые.

– А для меня эта картина как цветок. Смотришь – и сразу становишься счастливой.

– Два человека на картине похожи на души. Они парят, кружатся, как ветер, перепрыгивают даже через смерть. Такая странная и прекрасная любовь. Но почему, как вы думаете, картина называется «День рождения»? – Голос девушки звучал тоскливо.

– Чжина, что сейчас осталось в вашем сердце? – спросила Сунджа.

Немного подумав, та тихо ответила:

– Любовь...

– У вас по-прежнему доброе сердце.

Чжина удивленно подняла глаза:

– Мы уже когда-то говорили об этом?

– Как вы думаете, которая сейчас у нас встреча?

В теплой чашке чая мертвый цветок камелии вдруг распустился во всей красе.

– Мадам... – окликнула Чжина. – Простите меня. Я умерла.

– Не стоит извиняться за смерть. И жизнь, и смерть принадлежат только вам. Неважно, Чжу Хондо вы или Соль Чжина, вы мой друг, сдержавший обещание.

– Я еще даже не начала оплакивать свою жизнь. Мадам, вы поможете мне пережить это?

– Конечно. Здесь, в салоне «Камелия». – Сунджа крепко сжала руку девушки. – С возвращением.

Сколько можно узнать о человеке за целую жизнь? И все же бывают мгновения, когда мы узнаем друг друга с первого взгляда. Бесчисленные мгновения и бесчисленные «если бы» переплетаются, связываясь в длинную нить. Пройдя через несчетное множество мгновений, мы наконец встречаемся лицом к лицу. Это и называют судьбой. Связанные жизнью с жизнью, мы пришли сюда – это и есть судьба.

* * *

В памяти всплыл образ, как в ночь первого снега. Море, залитое алым лунным светом, переливалось фиолетовым. Остров Тонбэк пылал красным. Камелии, странным образом еще более пышные ночью, колыхались под морским ветром, словно по земле прокатывались красные волны. У окна мяукал черный кот. Ночь алой луны. Сорок девятая ночь, последняя ночь в зените.

– Вам было здесь спокойно?

– Пожалуй, я нигде в жизни столько не смеялся и не разговаривал.

Чжи Вону и Ку Чхансу стояли рядом, заложив руки за спину, и смотрели на картину Ким Хванги, висевшую на стене.

– Где мы будем и кем станем, когда встретимся снова? Мы совсем как звезды, плывущие по ночному небу.

– Если присмотреться, видно, что у каждой свой цвет, своя форма, свой облик.

– Чхансу, какая звезда вам здесь по душе?

– Ха-ха, интересный вопрос.

Немного подумав, Чхансу указал на крошечную звездочку, едва заметно мерцающую в углу.

– Звезда Ку Чхансу. Я запомню. Вы ведь и сами знаете, что времени у вас осталось немного.

– Значит, вы все прочли. Потому я и думал отказаться: боялся стать обузой сыну. Не знал, сколько мне еще отмерено, но очень хотелось увидеть, как внучка идет в школу с ранцем. И я кое-что обещал Дуёлю.

– Значит, вы уже приняли решение.

– Только бы сын не слишком горевал.

– Вы ведь научились этому у Сунэ. Чтобы понять, что по-настоящему ценно, нужно пережить и ту печаль, которой нельзя избежать. Вы передадите это Ходжуну, а он – своему ребенку.

– Я понимаю... но решиться нелегко. Как мне прожить оставшееся время?

– Живите как рождественским утром. С щедрым сердцем.

Вону указал пальцем на звезду Ку Чхансу.

– Я считаю жизнь Ку Чхансу достойной уважения.

– Для меня салон стал подарком.

– Мы еще встретимся. А пока идите медленно, проживая все до конца.

– Я обязательно вернусь, учитель.

* * *

В салоне «Камелия» звучала песня Эдит Пиаф^[67]. В воздухе стоял теплый запах варящегося риса. Когда Покхи и Дуёль закончили готовить, Ису и Чжихо красиво разложили еду по тарелкам. Сунджа, Вону, Чхансу и Чжина застелили ореховый стол скатертью, расставили цветы, свечи, приборы и блюда. Все вместе готовили последний ужин. Вскоре они сели за круглый стол.

– В ночь алой луны – нашу последнюю ночь – снаружи сияет таинственная луна, а камелии цветут в полную силу. Внутри любимые люди, теплый камин, вкусная еда и прекрасная музыка. Что же нам теперь делать? Откроем банкет салона «Камелия» и проведем вместе эту ночь?

Мадам звякнула в колокольчик.

– Как вкусно! Все-таки кимпап, приготовленный своими руками, лучший.

Дуёль ухмыльнулся. Ближе к вечеру все вместе взялись крутить кимпапы.

На полу расстелили ароматные листы нори, выложили на них теплый рассыпчатый рис, заранее слегка приправленный, и аккуратно разровняли. Сверху добавили оранжевую морковь, ярко-зеленый шпинат, коричневый лопух, розовую ветчину, желтый омлет и хрустящий маринованный редис. Все плотно свернули и прижали как следует. Готовые рулеты смазали кунжутным маслом, щедро посыпали кунжутом, нарезали ровными кружками и слой за слоем сложили в высокий торт из кимпапа.

Покхи, отправив в рот кусочек, сказала:

– Ну а как же! В кимпапе главное – руки. Пока наше сокровище в школу собиралось, я с рассвета вставала и первым делом кимпапы крутила. Заранее приготовленные невкусные. Лучшие – только что свернутые.

– А я Ходжуну кимпапы всегда сам делал, – отозвался Чхансу, жуя. – Не сказать чтобы красиво выходило, но старался от души.

Рядом с ним Дуёль, за один присест умяв сразу три кружочка, заговорил с набитым ртом:

– Генерал идет на розовый пикник! В тот день мне достался ланч из одних кончиков кимпапа. Я рядом стоял и приговаривал: «Кончик самый-самый вкусный!» Ну и что вы думаете? Моя любящая жена действительно все кончики аккуратно собирала и складывала мне в коробку. Коллеги потом шутили: мол, я рис рассаживаю, как рассаду. А сейчас, когда мы вот так вместе едим, и правда будто на школьном пикнике. Хорошо.

Чжихо мягко улыбнулся:

– Было весело. Я ведь впервые и сам кимпап делал, и ел тот, что мне кто-то другой приготовил.

– Чжихо, да ты вообще не переживай, – тут же подхватила Покхи. – День рождения, пикник, спортивный праздник, школьная поездка, экзамены – всегда кимпапы буду тебе я делать. Кимпапы от Пак Покхи – это тебе не шутки.

Она ласково похлопала Чжихо по спине.

– Я завидую! – воскликнула Ису.

– Эй-эй, милая Ису! – Дуёль расправил плечи и гордо хлопнул себя по груди. – Завидовать нечему. Скажи слово, и я приготовлю тебе фирменный кимпап от Ма Дуёля.

Вокруг стола не смолкал смех.

– Вот что значит семья... – тихо сказала Чжина, и голос ее дрогнул.

Ё Сунджа ответила спокойно, с мягкой улыбкой:

– Недаром ведь с древности семью называли «сикку» – «те, кто ест вместе». Иероглифы это и значат: «есть» и «рот». Люди, которые живут рядом и делят одну трапезу. Те, кто сидит за одним столом, ест теплую еду и смеется, – вот они и есть семья.

– Теперь понимаю... На эти сорок девять дней мы не просто задержались здесь, мы жили вместе. И живые, и мертвые жили вместе тут. Это так странно... нелепо и странно, а потому до невозможности хорошо.

Кимпапы, сложенные пестрой горкой, напоминали цветы. Чжина смотрела на гостей, жующих нарезанные кружки, и глаза ее защипало от слез.

– Эта зима была до нелепого странная и до безумия хорошая. Настоящая.

Чжи Вону поставил на стол стопку книг. Все они были знакомыми.

– За всю мою работу библиотекарем я впервые не смог закрыть книги жизней умерших, – сказал он. – Вы были особенными гостями. Но как хранитель этого мира, я хочу напоследок рассказать одну историю.

Свечи на столе дрогнули. В синих глазах Вону мелькнул свет. Он погладил незаметно подошедшего Бари и начал говорить:

– Давным-давно жил бедный сапожник. В одну зимнюю ночь, проходя мимо часовни, он увидел на дороге раздетого человека. Долго думал, что делать, а потом отдал ему не только свою одежду, но и обувь и привел к себе домой. Жена сапожника сердилась на мужа: уж слишком он был добросердечным, да и странный гость внушал тревогу. Но они все равно накормили его горячей едой. И тогда незнакомец впервые улыбнулся. Его звали Михаил – странный человек с неясным прошлым. Он остался жить у сапожника и помогал ему в работе.

Однажды к ним зашел грубый богатей и заказал пару невероятно сложных сапог, а Михаил по ошибке сделал обувь... для мертвого – без подошвы^[68]. Он спокойно протянул заказчику готовую пару и улыбнулся. Сапожник чуть с ума не сошел: как можно отдать живому человеку обувь для покойника? Но в тот же день пришла весть о смерти богача. Михаил словно знал это заранее. Так прошло пять лет. Михаил все это время жил у сапожника, никуда не уходил, не говорил лишнего и улыбнулся всего два раза. Он так и оставался загадочным и странным.

История была тихой и завораживающей. Все слушали не отрываясь, растворяясь в ровном голосе Вону.

– И вот однажды пришла женщина с девочками-близнецами. У одной из них была искривлена нога. Женщина попросила сшить детям обувь и рассказала свою историю. Она не была их матерью, лишь соседкой. Родители близнецов погибли от несчастных случаев сразу после рождения детей. Когда женщина пришла в их хижину, она увидела, что мать умерла, придавив ногу одной из девочек. Пожалев сирот, женщина кормила их грудью вместе со своим сыном и растила всех троих. Но вскоре ее собственный ребенок умер, и именно эти девочки стали для нее причиной жить дальше. Пусть они не родные, она любила их всем сердцем. Говоря это, женщина плакала. И тогда Михаил улыбнулся в третий раз – в последний. Он открыл свою истинную сущность. Михаил был ангелом. Бог повелел ему спуститься на землю и постичь три истины.

Слова повисли в воздухе, и кто-то невольно вздохнул.

– Какие именно? – спросил Чхансу.

– Что есть у человека. Чего человеку не дано. И чем человек живет. Когда он постигнет эти три вещи, пусть возвращается на небеса. Каждый раз, когда Михаил находил ответ, он улыбался.

Вону мягко улыбнулся, и все вокруг как будто увидели редкую сдержанную улыбку ангела Михаила.

– Первый вопрос: что есть у человека? Он понял: у человека есть любовь. Михаил увидел ее в сапожнике и его жене, которые приютили его. Второй вопрос: чего человеку не дано? Человек не знает, что на самом деле ему необходимо. Невежливый богач не знал, что смерть уже стоит рядом, ее видел только ангел. Никто не мог сказать, нужна ли богачу обувь для живого или для мертвого. И наконец, третий вопрос: чем человек живет? – Вону ненадолго умолк и оглядел сидящих за столом. – Любовью. Ангел увидел ее в женщине, которая растила сирот как собственных детей. На самом деле душу их родной матери забрал именно Михаил. Тогда ангел не верил, что дети смогут выжить, но женщина, с которой их не связывало ни капли крови, кормила их, растила, любила. И в тот миг ангел понял главное: человек живет не заботами о себе, не страхами и не расчетами – он живет любовью. Потому что человек не знает, что ему по-настоящему нужно. Он вынужден жить, опираясь на другого, помогая, любя. – Вону сложил руки на столе. – Это история Льва Толстого «Чем люди живы». Я часто задавал Божьи вопросы умершим, которые были добры, но прожили бедную и несчастливую жизнь. И теперь я задаю их вам – тем, кто стоит между жизнью и смертью, перед новым выбором. Что есть у вас? Чего вам не дано? И чем вы живете? Попробуйте найти собственные ответы.

Он провел рукой по стопке книг. Книги жизней Ку Чхансу, Пак Покхи, Ан Чжихо и Соль Чжины сияли разными цветами. Бари, не отрываясь, следил за переливами света.

– Вероятно, ваши ответы не будут отличаться от ангельских. Потому что вы и так жили любовью, иногда даже благодаря совершенно незнакомым людям. Книги ваших жизней уже содержат ответы на все три вопроса. Причина, по которой вам стоит жить, давно существует в той жизни, что вы прожили.

Сунджа, поглаживая янтарное кольцо, прижала Бари к груди и сказала:

– Если оглянуться назад, у каждого найдется хотя бы один человек, единственный, кто спас вас любовью. Истина тоже говорит тихо... Пора озвучить последнюю.

Она заглянула каждому в глаза и широко улыбнулась:

– Мы все были любимы.

Заиграла «La vie en rose» Эдит Пиаф.

– Как кстати. «Жизнь в розовом цвете». Сохраним этот наш розовый миг?

– Йес, мадам! – откликнулся Дуёль.

Он принес большой деревянный ящик – старинный фотоаппарат с ручным затвором, тот самый, которым когда-то снимали Чжи Вону и Чжу Хондо. Дуёль и Вону ловко собрали аппарат и установили его на треногу. Все устроились в центре гостиной.

– Это памятный снимок, значит, нужно выглядеть красиво. Приведите себя в порядок. Джентльмены – по краям. И коллекцию на стене тоже должно быть видно. Ах да, и цветы обязательно.

Под четким руководством мадам перед стеной с картинами поставили горшок с камелией и вазу с розами. Ку Чхансу, Ан Чжихо, Пак Покхи и Соль Чжина сели на стулья. Позади них встали сотрудники салона.

– А кто будет фотографировать?

– Не волнуйтесь. Наш Бари – кот с особыми способностями.

Сунджа, погладив Бари, что-то тихо прошептала, а затем сказала:

– Готовы? На счет три. Все вместе говорим: «Камелия»!

– Камелия!

В тот миг, когда все произнесли слово, Бари изящно прыгнул на фотоаппарат. Щелк. Ма Дуёль стоял с гордо скрещенными руками позади Ку Чхансу, сияющего ребяческой улыбкой. Рядом озорно смеющийся Ан Чжихо и Ю Ису с широкой улыбкой, держащаяся за его плечо. За громко хохочущей Пак Покхи – Ё Сунджа с теплой материнской улыбкой. Соль Чжина держала Покхи под руку и светло улыбалась, а рядом Чжи Вону с тихой таинственной улыбкой.

– Это последний подарок. Память о салоне «Камелия», собранная с любовью.

«Спасибо. Спасибо вам».

Под прекрасную мелодию, льющуюся из граммофона, люди держали друг друга за руки, притягивали, пожимали ладони, раскрывали объятия и прижимали друг друга к груди. Кто-то тихо опирался плечом, кто-то ласково гладил по спине. Они сходились и расходились, кружились, брали за руки уже другого, снова обнимали, успокаивали, притопывали в такт музыке и снова кружились. Лица пылали румянцем, сияли улыбками. В этих последних прощаниях было что-то от танца. Прощание тянулось долго, бесконечно долго, словно ночь, которой не суждено закончиться.

Под алой луной, как распустившиеся камелии, сердца раскрылись полностью. То была ночь, прекрасная до боли.

* * *

– Пойдем смотреть рассвет, друг.

Ю Ису и Чжихо не спали всю ночь и отправились к маяку. На вершине острова он мерцал, как утренняя звезда.

– Я сдержала обещание, – прошептала Ису.

В тот самый день, когда Чжихо должен был уйти, они, как всегда, сидели на самом верху маяка. В памяти всплывали ночи, когда они мигали фонариками и становились друг для друга звездами. Долгая-долгая ночь перетекала в утро. У ног стелился прохладный предрассветный туман.

– Похоже на рай, правда?

Ису улыбнулась. Фонарик был не нужен: ее лицо постепенно проступало в лучах солнца. Музыка тоже была не нужна. У них не осталось времени. Хотелось лишь слышать голоса друг друга, но они долго молчали. Над ними низко нависало мутное небо, словно его слепили из серой глины.

– Пасмурно... Но все равно, Чжихо, смотри туда.

Над бледно-голубым морем дрогнул слабый свет. Даже сквозь облака солнце дало о себе знать, и на воде затрепетали тонкие нежные блики. Утро пришло тихо, без шума.

– Мне нравится такой рассвет. Пасмурный восход. Даже в сером небе солнце все равно поднимается, и утро приходит. Я буду здесь. Даже если меня не видно, я отсюда буду зажигать свет.

Под бледными лучами мир начал просыпаться. Море и песчаный берег, поля и леса, салон «Камелия» и станция Тонбэк – все очнулось от сна. Куда ни падал взгляд, повсюду алели распустившиеся камелии. Раздался глухой рокот: от станции Тонбэк разошлась волна.

– Проснулся. И поезд, на котором ты уедешь, тоже.

Ису широко улыбнулась. На правой щеке проступила ямочка.

– Видишь эту ямочку? Говорят, когда я родилась, была такой красивой, что ангел ткнул пальцем... вот тут.

– Ага...

«Я с самого начала думал, что ты красивая».

Взгляд Чжихо неотрывно следил за Ису. Та, кого он считал непостижимой, теперь казалась понятнее всех. Она улыбалась изо всех сил, и за этой слишком светлой улыбкой Чжихо почувствовал скрытую печаль. Печаль внимательную и добрую, как рука, ласкающая что-то бесконечно ценное.

– Друг, – позвала Ису, – давай считать, что мы остаемся друзьями, даже если расстаемся.

Глаза девушки наполнились слезами.

– Ису, я...

Чжихо схватил ее за запястье. Тук, тук, тук, тук. Он чувствовал слабый пульс. Сердце бьется, так почему же она умерла? Чжихо мог снова жить. Но Ису... Ису останется здесь одна после его ухода и переживет все до конца. Ощущение, как будто что-то дорогое исчезает на глазах. Когда видишь и не можешь удержать. Когда остаешься совсем один. Он так хотел сказать: «Давай уйдем вместе».

Затуманенным взглядом Чжихо всматривался в Ису. Хотел запомнить ее во что бы то ни стало.

– Чжихо, тебе будет трудно. Будет страшно. Иногда будет больно и часто – одиноко. Но я все равно хочу, чтобы ты жил. Так что, даже если станет невыносимо, давай просто считать, что ты попробуешь жить.

На глазах Чжихо тоже выступили слезы.

– Даже если расставаться больно, давай считать, что нам совсем не больно.

Ису аккуратно убрала прядь с его лба.

– Обещай мне одно: когда снова откроешь глаза, будь добрым. Прежде всего к самому себе. Не делай вид, что все в порядке, и не сражайся в одиночку. Злись, плачь, ненавидь, радуйся – чувствуй все искренне. И улыбнись себе. Будь добр к себе.

Шрам тянулся от левого виска Чжихо через бровь.

– Ты красивый.

– Ису...

Глаза Ису дрожали и светились, как утренние блики на воде под пасмурным небом. Чжихо знал этот свет.

– Я хотел умереть. Мой мир замерз, и мне было невыносимо холодно, а потом я встретил тебя. Ю Ису излучала добрый свет. Теплый. С тобой не было ни одного холодного мгновения. Я больше не хотел умирать. Потому что ты была такой теплой, Ису.

– Спасибо...

– Ты прекрасный человек. Я это докажу. – Кончиком пальца Ису коснулась шрама Чжихо и шагнула ближе. – Я побуду твоим ангелом, а ты родишься заново красивым.

Самого больного места коснулся самый теплый выдох и растаял, как снежинка.

* * *

Издалека раздался гудок. Все вместе они прошли по дороге среди камелий и дошли до станции Тонбэк. Когда раздвижные двери зала ожидания открылись, за алыми цветами показалось синее море. Поезд, пробудившийся от зимней спячки, стоял на путях. Глухо рокоча, он снова возвращал себе дыхание. Пар поднимался от корпуса, а металлический гул звучал как сердцебиение.

Пришло время прощаться. В памяти наложились друг на друга две сцены: встреча на станции Тонбэк под хлопьями густого снега и проводы на той же станции, утопающей в алых камелиях. Хозяйка Ё Сунджа, библиотекарь Чжи Вону, смотритель этажа Ма Дуёль и менеджер Ю Ису. И еще покойная Соль Чжина, провожающая тех, кто уходил. Среди камелий мелькали объятия и прощальные поклоны. Лица тех, кто сдерживал слезы и желал счастливого пути, были красными, как сами цветы.

Ку Чхансу, Ан Чжихо и Пак Покхи поднялись на поезд и сели у окна плечом к плечу. Провожающие на перроне махали руками, и уезжающие махали в ответ, а потом изо всех сил широко улыбнулись.

– Прощайте! Будьте счастливы!

Поезд протяжно загудел. Он тронулся, скользя между камелий, медленно покинул станцию Тонбэк и мягко понесся по рельсам так, будто ехал по морской глади. Огромный состав двигался плавно и гибко. С шипением он выпускал горячий пар, словно серый кит через дыхало, и, рассекая бурные волны, мчался вперед. Спустя сорок девять дней, проведенных в салоне «Камелия», они направлялись в район Янмидон.

И тогда, будто во сне, раздался последний завет мадам:

– Спасите одного человека. Бегите по этой жизни и спасите самих себя.

Фшух. Дыхание вернулось. Сбивчивые вздохи слились воедино и разошлись теплым ветром, словно дыхание одного-единственного человека.

* * *

На Рождество выпал снег. Ку Чхансу вышел из дома еще затемно. В синеве рассвета белым паром вырывалось дыхание. Улицы были укутаны свежим снегом, Чхансу грел руки и, оставляя первые следы, шел вперед.

Он опустил конверт с деньгами в почтовый ящик приюта и, аккуратно ступая по собственным следам, вернулся назад. По дороге Чхансу заглянул в сапожную мастерскую: поставил внутрь занесенные снегом цветочные горшки, сунул в карман наличные, подсчитанные накануне. На всякий случай крупно написал и приклеил на дверь: «Закрыто на Рождество».

По пути домой он заметил в углу вокзала бездомного: тот, весь в снегу, дрожал от холода. Чхансу помог ему подняться, снял с себя пуховик и накинул на него, а затем вложил в его ладонь свой дневной заработок. Бездомный посмотрел на него странным взглядом, полным и раскаяния, и благодарности.

– Давайте не замерзать насмерть, – сказал Чхансу. – Все-таки... давайте жить.

Возвращаясь домой в легкой одежде, он продрог, но, к счастью, в кармане звякнули несколько монет.

«Куплю хоть пуноппан. Все-таки Рождество».

Он шел под густым снегом, прижимая к груди пакет с рыбками, и чувствовал, как у самого сердца разливается мягкое тепло. И думал об одном человеке.

– С Рождеством, мистер Ку.

Во время снегопада ему всегда вспоминалось тепло молодого солдата, укрывшего его шинелью, и вкус сладкой карамели. Человек должен жить по-человечески. Как бы бедно он ни жил, как бы ни был слаб, человеческое достоинство нельзя терять. Чхансу постиг эту истину вместе со вкусом карамели. Вкус жизни. Ку Чхансу открыл глаза. Он стоял на крыше многоквартирного дома, в опасной близости к краю. В правой руке – смятый конверт с деньгами, в левой – телефон. Тот перестал вибрировать. 20:19. Пропущенный вызов: «Сын».

Чхансу посмотрел вниз. Под ним будто раскинулось темное море, бездонное и глухое, где слышен лишь вой ветра. Каким отцом его запомнят? Ему было стыдно. Казалось, что все хорошее в его жизни поглотила печаль, а печаль – несправедливость. Но, оглянувшись назад, Чхансу понял: у него все-таки осталось кое-что. Маленькое, как одна карамелька, но настоящее. Сладкое. Возможное лишь потому, что он выжил. Радость самой жизни.

Чхансу с силой сжал конверт в руке.

«Живите как рождественским утром. С щедрым сердцем».

Он вынул деньги из конверта и бросил их вниз, под ноги.

– Так жить нельзя. И так я жить не буду. Я – Ку Чхансу!

Презрение, унижения, насмешки и стыд, которые он сжимал в кулаке и терпел столько лет, разлетелись прочь, канули в бездонную темноту.

* * *

Омелас 134340 Объявление о предстоящем исчезновении

– Айди: 134340. Это основной аккаунт Ан Чжихо, сына Ан Кваниля, кандидата в мэры округа. Прямая трансляция самоубийства.

Чжихо открыл глаза. На мониторе 20:19. В кадре его истощенное тело, сплошь покрытое синяками и ранами, будто плесенью. Чат взорвался.

«Сдохни».

«Сдохни уже».

Ядовитые строки сыпались, перечеркивая экран. И среди них – голос, отчаянный, раз за разом перекрывающий все остальное. Так вот ты кто.

«НЕ УМИРАЙ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»

Не отрывая взгляда от экрана, Чжихо положил лезвие на запястье, а потом позвал отца:

– Так мне умереть, да? Ан Кваниль, я никого не хотел убивать, но вы убили мою маму и теперь медленно убиваете меня. Я отправлю материалы, которые собирался оставить в качестве предсмертной записки. Ан Чжихо, сын кандидата в главы округа Янмигу, Ан Кваниля, рискуя жизнью, обращается за помощью. Здесь неопровержимые доказательства двойной жизни Ан Кваниля: видео и записи насилия. Доказательства, за которые он должен покаяться. И доказательства того, что Ан Чжихо имеет право жить. Конституция, статья 10: «Каждый гражданин обладает достоинством и ценностью как человек и имеет право стремиться к счастью». Ан Кваниль, вы обязаны меня спасти. Я не умру.

Чжихо нажал на кнопку «Отправить». Все материалы, которые он копил годами, разом разлетелись по соцсетям и СМИ. Прямая трансляция Ан Чжихо начала распространяться волнами. Зазвучала колыбельная, та самая, что мама пела ему в последний раз. Без страха. Без удивления.

– Я спасу себя сам.

Чжихо смотрел на свое израненное отражение в синеве экрана. Над ним пронеслось ангельское благословение.

«Я побуду для тебя ангелом, а ты родишься заново красивым».

* * *

Бах! Бах! Бах! Кто-то яростно колотил в дверь.

– Покхи! Покхи! – звал голос матери, Хунам.

С трудом открыв глаза, Покхи увидела себя у двери. Длинная стрелка настенных часов указывала на цифру четыре. Во рту стоял тошнотворный металлический привкус. Раскаленная ручка двери впивалась в ладонь. И вдруг сквозь мутнеющее сознание – голос, зовущий ее:

– Покхи... Пак Покхи...

Это был голос дочери. Побэ звала ее из-за двери.

Горячо. Больно.

«Как же ей было страшно! Мое дитя. Мое сокровище».

– Покхи! Мама, Пак Покхи!

Вспышка. Перед глазами возник младенец, надрывающийся звонким, пронзительным криком. Побэ, вся красная, кричащая изо всех сил. Покхи судорожно задышала. Воздух пошел. Лились кровь и слезы. Она заплакала – горячо, не сдерживаясь.

«Эту боль, это раскаяние, благодарность и тоску я пронесу через всю жизнь. Я буду помнить».

Покхи изо всех сил повернула дверную ручку. Сквозь густой дым она шагнула к единственной точке света.

«Я не забуду. Пак Покхи, твое имя означает благословенную надежду».

* * *

Срочные новости! Сообщаем о пожаре в торговом центре округа Янмигу. Пожар полностью ликвидирован. Пятеро человек получили раны. Также стало известно о трагической гибели сотрудницы торгового центра, двадцатипятилетней госпожи Соль, которая помогала посетителям и сотрудникам выбираться из горящего здания и спасла беременную женщину.

Возгорание произошло на складе и быстро перекинулось на комнату отдыха персонала, что могло привести к большим жертвам. Соль, хорошо знавшая расположение аварийных выходов и служебных помещений, в первые минуты пожара организовала эвакуацию и вывела людей из охваченной огнем комнаты.

Несмотря на смертельную опасность, она оставалась на месте до конца, помогая эвакуироваться, и погибла, спасая беременную женщину. Сообщается, что погибшая была временным работником и выпускницей детского дома, которая перебивалась случайными подработками. К месту трагедии продолжают приходить люди, чтобы почтить память ее самоотверженной жертвы.

Между тем этот пожар обнажил бесчеловечные условия труда временных работников торгового центра. Комната отдыха, устроенная на переоборудованном складе, не имела ни окон, ни нормальной вентиляции. К тому же администрация постоянно требовала держать дверь закрытой, ссылаясь на «эстетику» и «соображения приличия». Более того, складированные прямо перед входом грузовые ящики, как выяснилось, создали затор при эвакуации.

В связи с этим все громче звучат требования улучшить условия труда и обеспечить работникам безопасные помещения для отдыха. Учитывая, что происшествие едва не обернулось масштабной катастрофой с многочисленными жертвами, эксперты подчеркивают: важность этого вопроса и конкретные меры по его решению должны быть предметом серьезного общественного обсуждения.

Тем временем двуличие влиятельного кандидата в главы округа Ан Кваниля всколыхнуло и политические круги, и общественное мнение. В округе Янмигу, где особенно остро стоит вопрос реновации и развития, кандидат, считавшийся ключевой фигурой и державший в руках основной электорат, оказался замешан в домашнем насилии. О преступлениях, продолжавшихся более десяти лет, заявил не кто иной, как его собственный сын – шестнадцатилетний господин Ан.

Прошлой ночью подросток запустил в своих социальных сетях прямую трансляцию самоубийства. Однако в ходе эфира он изменил решение и вместо этого обнародовал материалы, которые собирался оставить в качестве предсмертной записки: доказательства домашнего насилия со стороны Ан Кваниля. Во время трансляции юноша показал следы побоев и заявил: «Сын кандидата в главы округа Ан Кваниля, рискуя жизнью, обращается за помощью». Видеозаписи и документы, подробно фиксирующие насилие со стороны кандидата, начали стремительно распространяться в интернете, вызвав эффект разорвавшейся бомбы.

Ранее Ан Кваниль рассказывал общественности трогательную историю о том, как девять лет назад потерял жену в пожаре и в одиночку воспитывал сына. Этот образ нравственного семейного человека принес ему широкую поддержку. Он регулярно появлялся в СМИ, говорил о любви к семье, демонстрировал «простоту и человечность», подчеркивал важность конституционного права на стремление к счастью и завоевывал доверие и уважение избирателей.

Теперь же выясняется, что видеозаписи насилия подлинные. Более того, стало известно: пожар девятилетней давности был попыткой матери, доведенной до отчаяния многолетним домашним насилием, убить ребенка. Ожидается, что эти откровения вызовут колоссальный общественный резонанс.

Сегодня утром Ан Кваниль провел экстренную пресс-конференцию и объявил о снятии своей кандидатуры. Однако правозащитные объединения и организации по защите детей выражают серьезную обеспокоенность: учитывая, что Ан Кваниль – опытный юрист, существует риск давления на несовершеннолетнего сына. Активисты требуют немедленно изолировать подростка и обеспечить ему защиту. «Давайте жить по-человечески» – такие плакаты и надписи появились на стенах жилого комплекса в округе Янмигу.

Прошлой ночью с неба над комплексом буквально посыпались деньги. Выяснилось, что их сбросил с крыши семидесятилетний охранник – господин Ку. Позднее стало известно: эти деньги были компенсацией, выплаченной ему по соглашению после избиения, совершенного председателем домового совета. Эта информация вызвала новый шок.

Председатель, мужчина около тридцати лет (имя не разглашается), на протяжении долгого времени систематически издевался над пожилым охранником, угрожая лишить его работы. Он позволял себе унизительные высказывания, заставлял охранника стоять у входа и приветствовать жильцов, требовал вести вручную учет машин даже в сильную жару и мороз, принуждал к сверхурочной работе, при этом категорически выступая против установки кондиционера в сторожке.

Неделю назад охранник Ку подвергся групповому избиению. Он сделал замечание подросткам, которые намеренно ломали шлагбаумы на парковке. Среди них оказался сын того самого председателя. Мужчина подбежал и первым ударил охранника, к избиению присоединились и подростки. По словам очевидцев, инцидент продолжался несколько минут.

Но самым шокирующим оказалось другое: подростки, включая сына председателя, сняли избиение на видео и выложили его в интернет с насмешливыми комментариями. Более того, они намеренно отправили запись самому охраннику.

Все эти факты, всплывшие один за другим, вызвали волну возмущения и общественного гнева. Жители комплекса выступили с жесткими заявлениями, требуя раскаяться и взять на себя ответственность. В последние годы случаи издевательств над охранниками все чаще попадают в новости. Многие пожилые люди вынуждены после выхода на пенсию идти работать именно охранниками, однако они по-прежнему остаются беззащитными перед словесным и физическим насилием.

«Жить по-человечески». К кому, в сущности, обращены эти слова?

* * *

Остров Тонбэк опустел и притих, когда поезд ушел. Ё Сунджа, Чжи Вону, Ма Дуёль, Ю Ису и Соль Чжина, оставшиеся здесь, вернулись той же дорогой, от станции Тонбэк до салона «Камелия», и с каждым шагом за ними тянулись воспоминания. Никто не говорил ни слова.

– Все хорошо потрудились. Пора закрываться, – сказала мадам.

В ее голосе звучала тихая печаль. На земле уже чувствовалось дыхание весны, а в салоне стоял зимний холод. Ису молча подошла к пианино и подняла крышку. Слишком тяжелые чувства не давали играть быстро, поэтому она медленно нажимала на клавиши. Это был Шуман, «Грезы». Нота за нотой...

«О чем же я тогда мечтала?»

Мягкий солнечный свет словно осел на нотах, и на уголке партитуры проступило что-то похожее на пятно. Ису остановилась, перевернула лист и увидела свой портрет. Кто-то нарисовал ее карандашом: с ямочками на щеках, улыбающуюся, светлую. Под рисунком была подпись: «Моя мечта, в следующей жизни я буду ждать тебя». Счастливая Ису резко прижала ноты к груди так сильно, что стукнулась лбом о пианино.

– Я решилась!

Ей хотелось мечтать. Хотелось бежать. К тому, кто ждет ее в следующей жизни.

– Я хочу... попробовать жить еще раз.

Она обернулась, плача и смеясь одновременно.

«Ису-Ису, Ю Ису!» Чжина крепко обняла ее.

– Значит, нужно еще раз кого-то проводить, – сказала мадам.

– Йес, мадам. Сколько угодно.

– Ису, кимпап я сам приготовлю!

Сунджа, Вону и Дуёль тепло улыбнулись.

* * *

– Дедушка, у тебя руки как дерево. Шершавые.

– От долгой жизни, – сказал он. – Человек, если долго живет, становится похож на дерево.

С плеча Чхансу свисал детский рюкзачок. Он слегка наклонился к маленькой внучке и шагал медленно, подстраиваясь под ее короткие шаги. Мужчина сильно похудел и действительно был похож зимнее дерево, но спина его оставалась прямой. В этой осанке чувствовалось тихое достоинство.

– Дедушка тоже умрет?

– Эй, а ты знаешь, что значит «умереть»?

Семилетняя Сора, которая наконец-то начала бойко говорить, ответила серьезно и отчетливо:

– Это значит «уехать далеко-далеко и на время расстаться». Мама тоже ушла далеко, в небесную страну. Говорят, если я буду храброй и хорошо жить, мы снова встретимся.

– Верно, – кивнул Чхансу. – Если ждать, то обязательно встретишься.

– А какая она, небесная страна?

– Там всегда идет снег и живут ангелы. С ангелами пьют чай, слушают музыку, разговаривают, играют, а когда приходит весна, повсюду распускаются цветы. И тогда все уходят в хорошие места.

– Дедушка, откуда ты знаешь?

– Секрет. Я там уже бывал. Сора, смотри, твой брат идет.

На другой стороне пешеходного перехода Чжихо махал рукой, держа букет цветов. Загорелся зеленый, и Сора побежала, а Чжихо подхватил ее на руки.

– Цветы!

– Красивые, правда? Прямо как ты.

Чжихо улыбался во весь рот, держа на руках ребенка и букет. В большом пуховике, с наушниками и рюкзаком, он выглядел спокойным, наконец-то по-настоящему свободным. За толстыми оправами очков его глаза мягко щурились от улыбки. Он заметно подрос и окреп. Чхансу смотрел на него с теплой гордостью.

– Чжихо, ты опять вырос.

– Я сейчас много сплю. Наверстываю недосыпы за всю жизнь. А вы как, дедушка?

– По-старому. В больницу загляну, с Сорой поиграю, и день уже прошел. Вы-то растете, у вас каждый день все по-новому. Учеба как?

– Если бы не бросил ее однажды, был бы первым во всей школе.

– Ну и пустоголовый же ты у нас отличник.

Чхансу рассмеялся и присел на корточки у ног Чжихо, чтобы завязать ему шнурки. Парень, держа на руках Сору и букет, смутился и хотел отступить, но Чхансу сказал:

– Стой смирно, пустоголовый доктор Ан.

Чжихо смотрел сверху вниз, как дедушка завязывает ему шнурки. В груди теснились грусть и благодарность, и хотелось быть еще сильнее.

– Давайте я понесу рюкзак.

Парень ловко подхватил сумку. Они с Чхансу пошли рядом, и каждый держал Сору за руку.

– Братик, а ты видел ангелов? Дедушка говорит, что был в небесной стране. Там ангелы живут.

– Эй, малышка, это же секрет, – подмигнул Чжихо, переглянувшись с Чхансу. – Я видел.

– И какие они?

– Красивые.

– Насколько?

– Просто... очень красивые. – Чжихо улыбнулся. – Сора, пойдем большими шагами?

Чхансу и Чжихо, будто на качелях, приподняли Сору в воздух и снова опустили. Ву-у-ух – вверх. Ву-у-ух – вниз.

– Куда мы идем?

Ву-у-ух, ву-у-ух.

– За вкусненьким?

Смех не смолкал. В начале зимы трое шли по улице, хрустя под ногами опавшими листьями платанов. Со спины они выглядели как настоящая семья.

* * *

Играла «La Vie en Rose». Стоило открыть запотевшую стеклянную дверь, как навстречу хлынул теплый, домашний пар от варящегося риса. Это было небольшое помещение: всего два больших стола из цельного дерева, на каждом ваза с цветами. На полке, будто в беспорядке, стояли книги: «Введение в теорию литературы», «Литературная арт-терапия» и рядом университетские учебники, по которым Покхи снова начала учиться. На печке тихо шипел чайник. В кимпапной Пак Покхи на стене висела картина Рауля Дюфи и звучала песня Эдит Пиаф.

Крупный студент, жадно жующий кимпап, заметив Чхансу, вскочил и почтительно поклонился:

– Здравствуйте, дедушка!

– Давненько не виделись.

Несмотря на мощное телосложение, лицо у парня было мягкое, добродушное.

– Винни Пух! – радостно воскликнула Сора.

– А, наша милашка Сора, привет! И ты, Ан Чжихо... Ну здравствуй, если уж пришел.

– Ты чего, Ю Иджин? Сколько съел?

– Два с тунцом, один с сыром. Всего три... пока что. – Парень широко улыбнулся, обнял Чжихо за плечи и прошептал: – Тетя сегодня явно в ударе. Что за праздник? Я уже волнуюсь.

В этот момент из кухни вышла Покхи с подносом, полным еды.

– Проходите, проходите!

Она, как всегда, встретила всех своим громким заливистым смехом. На ней был красный льняной фартук и платок с цветочной вышивкой. Она выглядела светлее, аккуратнее, спокойнее, чем раньше, и это хорошо отражалось на лице.

– Парни, живо помогать!

Когда стол заполнился кимпапом, чапчхэ^[69], пулькоги^[70], зеленым луком в кляре и ттоккуком, Иджин восхищенно присвистнул:

– Тетя... А это точно кимпапная? Почему тут такой... праздничный стол?

Покхи поставила в центр пэксольги^[71].

– Это не просто праздник. Это день рождения.

– Чей?

– Если строго говорить... первый год жизни.

– А-а, поэтому и цветы?

– Цветы я всегда покупаю для себя.

– Но сегодня я хотел подарить их вам.

Чжихо протянул Покхи букет – пышные розы, будто сошедшие с картины на стене. Женщина смущенно улыбнулась, щеки ее порозовели.

И тут дверь кимпапной распахнулась.

– Здравствуйте!

– Брат и сестра Ма, заходите!

Двое подростков низко поклонились старшим. Брат и сестра: аккуратный старшеклассник в школьной форме, улыбающийся широко и просто, и девочка в стильном спортивном костюме с запоминающимся сильным взглядом. Странная пара, но лица их почему-то казались знакомыми.

– Ма Чжангун, я тебе говорила или нет? Входи быстрее!

– Говорила, говорила, Чжанми... Только я рюкзак забыл...

– Ты вообще в себе?

Едва войдя, они уже препирались.

– Вот розы!

– Ой, какие красивые! Прямо и не понять, где тут цветок. – Чжанми радостно улыбнулась Соре.

– Эй, ты что, намекаешь, что она сама роза?^[72]

– Рот закрой.

Ма Чжанми одним взглядом усмирила даже Ю Иджина. Чжихо фыркнул от смеха.

Когда к столу присоединились близнецы Ма, кимпапная наполнилась до отказа. Зазвучали детский гомон, смех, голоса. Чхансу и Покхи смотрели на шумных ребят и улыбались. Тихо. Долго. Так улыбаются люди, которые наконец-то живут.

– Ешьте, не стесняйтесь.

– Приятного аппетита!

Они уселись кружком и ели вместе. Чхансу, Сора, Чжихо, Иджин, Чжангун и Чжанми – все с аппетитом уплетали блюда, приготовленные Покхи.

– Ешьте, ешьте побольше.

Покхи смотрела на эти милые лица с надутыми щеками.

– Вкусно, очень вкусно!

Восклицания с похвалой наполняли ее сердце, как воздух – воздушный шар. Глядя на кимпап, нарезанный кружочками и распустившийся на тарелке пестрыми цветами, она вдруг вспомнила последнюю ночь в салоне «Камелия». Забота – это кормить тем, что сделал своими руками, счастье – это готовить теплую еду и есть ее в теплом месте. Покхи хотелось делиться именно этим.

Иджин, жуя, спросил:

– Тетя, а когда была сделана та фотография?

– Прошлой зимой.

– А где это? Фотостудия выглядит очень модной. Такая ретроатмосфера, будто вы в старой кофейне... И композиция необычная: вы странно сидите втроем. Еще и черно-белая, выцветшая...

Рядом с картиной Рауля Дюфи висела фотография размером с ладонь. В центре Чжихо, по бокам – Чхансу и Покхи. И фон, и композиция действительно были необычными: много пустого пространства, а трое, словно нарочно, сдвинуты в угол. Чхансу, Чжихо и Покхи сидели рядом и улыбались.

– Мне тоже каждый раз интересно, – сказал кто-то. – Все улыбаются, но фотография какая-то... странная.

– И то, что вы так близки, тоже удивительно, – добавили Чжанми и Чжангун.

– Это салон «Камелия», – ответил Чхансу.

То, что видели Чхансу, Чжихо и Покхи, было доступно только им троим. Вся «Камелия» была там: смеющийся во весь рот Дуёль, сияющая Ису, Сунджа с доброй и мягкой улыбкой, Чжина с ласковым взглядом, Вону с тихой, сдержанной ухмылкой.

«Это последний подарок. Память о салоне „Камелия“, собранная с любовью».

Казалось, вот-вот раздастся мелодичный голос мадам. Как они там поживают? Хотелось увидеть их снова.

– Смотрите, тут красивый кот.

Сора указала на фотографию. Там, где другие видели лишь пустоту, черный кот Бари сверкал янтарными глазами.

– Сора его видит, – тихо сказал Чжихо, погладив девочку по голове.

Все замолчали. Фотография казалась очень уж странной и загадочной. Дети рассмеялись, стараясь замять неловкость.

– А как вы познакомились с нашим папой? – спросила Чжанми, прихлебывая ттоккук.

– В свое время я с господином Ма Дуёлем и еду делила, и чай вместе пила. Он много рассказывал о вас. Говорит, вы так хотели быстрее вырасти, что на Новый год съедали по три миски ттоккука. И каждый раз, когда проезжала пожарная машина, вы махали ему рукой. Он говорил, что это делало его безмерно счастливым.

– А я с господином Ма Дуёлем воздушных змеев запускал. Он признавался, что быть вашим отцом – самое большое достижение в его жизни.

Покхи и Чхансу вспоминали Ма Дуёля. Чжангун, до боли похожий на отца, ухмыльнулся.

– Зимой я особенно часто думаю о папе. Каждый год на Рождество он притворялся Санта-Клаусом и оставлял у изголовья подарки и письма.

– Ты знала? А он говорил, что это строжайшая тайна, – рассмеялась Покхи.

Чжанми хихикнула:

– Да как тут не догадаться? Он, бородатый, с утра целовал нас, пил какао и украдкой всхлипывал. Мы просто делали вид, что спим, чтобы ему не было неловко. Папа давно ушел, а я все помню. Наш папа... Он был надежным, очень любящим и по-настоящему классным человеком.

– Точно. Дядя Дуёль был героем, – поддержал Чжихо. – Он и меня спас.

– Ну и слава богу. Наш папа спас такого умного, красивого и подающего большие надежды человека, как Ан Чжихо. Ты же наше будущее.

– Тогда можно и я немного включусь в твое будущее? Давай дружить долго-долго.

– И я тоже. Давайте дружить.

Ровесники – Ма Чжанми, Ма Чжангун и Ю Иджин – по очереди хлопнули Ан Чжихо по плечу, скрепляя свое решение.

– Чего вы такие... Фу, аж мурашки, – буркнул Чжихо.

«Вот бы дядя Дуёль и Ису это увидели. Фу, до чего же у меня противно-очаровательные друзья».

Чжихо нарочно отвернулся, притворяясь, что его передернуло.

– А Ису... Она была ребенком, похожим на солнечный свет.

– Верно. Солнечный свет весеннего дня.

Покхи и Чхансу вспоминали Ю Ису. Иджин округлил глаза и спросил:

– Вы и мою сестру знали? Вот это да... Она умерла, когда мне было десять. В аварии. Она спасла меня, ее органы спасли еще шестерых человек. Настоящий ангел. Чжихо, ты ведь ее не видел? Моя сестра была очень красивая.

Чжихо смотрел на удивительно красивого ангела – Ю Ису – на памятной фотографии. Ю Иджин и представить себе не мог бы, какая связь существовала между ним и Ю Ису.

Связь... судьба... Окинув взглядом сидящих напротив людей, Чжихо подумал: если бы дядя Дуёль не спас ему жизнь, если бы Ю Ису не поверила в его существование, если бы он не покинул мир, смог бы он побывать в салоне «Камелия»? Смог бы встретить этих людей здесь сейчас? Вдруг все решения и все встречи в его жизни показались ему поразительными. Он обязан был пройти через них.

– Братец Чжихо, а «уйти из этого мира» – это значит «умереть»?

– Да. Это как твоя мама: она далеко уехала, и вы на время расстались.

– Тогда вы еще встретитесь.

– Какая же ты у нас умница, Сора. Да, однажды мы снова встретимся.

Чжихо погладил Сору по голове.

– Мне нравится, что мы можем вот так спокойно говорить о тех, с кем расстались, – сказал Иджин. – Обычно это дается трудно: сразу становится тяжело. А я... я хочу много говорить о своей сестре. Чтобы помнить ее.

– Да. Я тоже хочу помнить. Хочу говорить, чтобы не забыть, – кивнула Чжанми.

– Я на время рассталась со своей мамой и дочерью.

– А я – с мамой Ходжуна. Похоже, я встречусь с ней раньше всех.

Они один за другим вспоминали лица дорогих им людей, с которыми на время расстались и однажды снова встретятся. Наступила тишина. Тихая, странная пауза, когда никто не говорит.

– Ангел пролетел, – прошептала Покхи.

Это была история, которую когда-то рассказала мадам: «Ангел пролетел. Во Франции так говорят, когда все вдруг замолкают».

Время, когда пролетает ангел. Все молча смотрели в окно. За окном стояла зима, а в кимпапной было тепло. Вкусная еда, тепло печки, прекрасная музыка и ласковая тишина мягко наполняли пространство. Молча, как ангелы, они слушали истории, которые хотелось услышать, и были здесь вместе. Те, кто любит, и те, кто на время расстался с любимыми.

– Снег! – вскрикнула Сора.

За окном падал первый снег. Все вышли наружу. От дыхания в воздухе клубился белый пар. Маленькие снежинки, трепеща, смешивались с ним, опускаясь и взлетая. Чжихо протянул руку: снежинка коснулась ладони и тут же растаяла. На старую улицу Янмидона беззвучно ложился снег.

И тут с холма раздался пронзительный крик:

– Ису!

Чжихо обернулся. По неровному спуску сама по себе катилась детская коляска. Ребята бросились вперед. Чжихо едва успел ухватиться за коляску, которая опасно накренилась на склоне. Подбежавшие помогли и все вместе остановили ее.

Вокруг коляски стояли Ан Чжихо, Ю Иджин, Ма Чжангун и Ма Чжанми.

«Цел ли ребенок?»

Чжихо откинул тент и заглянул внутрь. Снежинка упала малышу на щеку. Ребенок широко улыбнулся, глядя на Чжихо. Он узнал ее с первого взгляда.

– Ю Ису! Ису, с тобой все хорошо? Спасибо вам... огромное спасибо!

Прихрамывая, подбежала мама, прижала ребенка к груди и облегченно выдохнула.

Малышка смотрела на Чжихо. Ю Ису и Ан Чжихо. Прошлое, настоящее и будущее – все время, которое им предстояло прожить вместе, нахлынуло разом. Они узнали друг друга с первого взгляда. Ису, прижатая к груди матери, протянула крошечную ладонь. Чжихо тоже протянул руку. Девочка крепко сжала его палец так, будто больше никогда не собиралась отпускать.

– Хорошо, что малышка не пострадала.

Иджин, не в силах справиться с нахлынувшим странным чувством, украдкой вытер проступившие слезы. Чхансу и Покхи, ставшие свидетелями этой невероятной сцены, которая тронула их сердца, улыбались. Ан Чжихо и Ю Иджин, Ма Чжангун и Ма Чжанми, Ку Чхансу и Ку Сора, Пак Покхи. Над головами людей, смотрящих на младенца в материнских объятиях, падал снег.

– Ю Ису, – позвал Чжихо.

На брови Ан Чжихо и на ямочки Ю Ису, словно благословение ангела, легли снежинки.

Спустя год, следующей зимой, он снова встретил Ису. В густом снегопаде едва ощущалось тепло. Зимнее солнце, проникая в старые переулки, словно обнимало людей. В районе Янмидон, где свет особенно красив, выпал первый снег. Снежная зима была теплой, как всегда.

* * *

Первый снег. Соль Чжина смотрела в окно, прижимая к груди книгу. Длинные волосы были аккуратно собраны, черное платье с пышной волнистой юбкой и белым воротничком делало ее особенно нежной. Глядя на первый снег, девушка мягко улыбнулась.

– Значит, сегодня.

Чжи Вону в темно-зеленом свитере снял монокль и подошел к Чжине. Бари, будто утонувший в ее красном шарфе, приподнял голову и тоже посмотрел в окно.

– А в Янмидоне тоже пойдет первый снег?

– Обязательно. Снежный день, который друзья встречают впервые после перерождения, для них как день рождения.

– Малышка Ю Ису тоже увидит первый снег.

– Все прошло благополучно?

Чжина кивнула:

– Я и не знала, что это тоже работа библиотекаря – навещать чьи-то сны на время ради перерождения.

– Это был особый случай. Возможность, дарованная тебе кармой после прошлой жизни, Чжина.

– Я побывала во сне женщины, которая вынашивает Ису и скоро родит. Ребенок такой красивый: сам ангел оставил на ее лице ямочки.

«Ису, Ю Ису... какая же ты красавица. Будь красивой всегда. Я так ее полюбила. Это был прекрасный сон, где самые важные моменты книги матери наложились на пролог книги дочери. Знаете, быть ангелом не так уж плохо».

– «Будь красивой всегда»... Прекрасное благословение, – сказал Вону, по привычке трогая пальцами карманные часы и улыбаясь.

– Удивительно... Ису, которая спасла меня, переродилась ребенком той беременной женщины, которую спасла я. Поразительно, что желание спасти друг друга ведет к перерождению. Надеюсь, она благополучно встретит Чжихо.

– Встретит. Это ведь судьба.

– А переродившаяся Ису... будет счастлива? – осторожно спросила Чжина.

– Ты переживаешь?

– Я прочитала жизнь женщины, которую спасла, – матери Ису. До встречи с Ю Ису она жила очень одиноко и тяжело. У нее не было настоящей семьи, а ей предстояло одной родить и вырастить ребенка. К тому же из-за того пожара женщина на всю жизнь осталась хромой на одну ногу. Я не смею судить чужую судьбу, но в ее одинокой жизни слишком много похожего на мою прошлую... И от этого у меня болит сердце. Ису... С ней все будет хорошо?

– Жизнь не улыбается нам постоянно... Ису придется пережить и горечь, и боль. Но она будет часто счастлива. Потому что рядом будут другие люди. И Ису, и ее мама будут учиться жить, опираясь на других. Человек живет, опираясь на человека, получая любовь и отдавая ее. Это тоже судьба.

Вону оглядел гостиную салона «Камелия». Пространство было наполнено воспоминаниями тех, кто здесь останавливался и потом уходил отсюда. Здесь царили покой и тепло. Скоро придут новые гости. С кем им предстоит встретиться? Какие ночи они проведут вместе? Какие истины попробуют вообразить?

– Люди, которые пытаются понять, которые хотят разобраться и потому готовы любить, – сказала Чжина, – для меня словно ангелы.

– Благодаря им Ису будет жить в ласке, в огромной любви и неизбывной печали.

Вону подошел к стеллажу и достал старую пластинку. Положив ее на проигрыватель, он завел пружину. Когда игла коснулась вращающегося диска, из восьмигранного раструба с легким треском полилась музыка.

Ни одна другая любовь не согреет мое сердце.

Я знаю лишь одно – тепло твоих объятий.

– Я бы хотела написать слова о любви к «Песне расставания». Ты помнишь, Вону?

– Расставание – всего лишь ожидание новой встречи.

– А если вдруг мы все-таки расстанемся?..

– Я тебя найду, – сказал Вону.

– Я к тебе приду, – отозвалась Чжина.

Они посмотрели друг на друга и рассмеялись. Потом встали рядом и подняли глаза на картину Шагала.

– Теперь я понимаю, почему она называется «День рождения». Прошел год с тех пор, как умерла Соль Чжина. Все это время, получая в салоне «Камелия» сочувствие и любовь, я смогла наконец встретиться с самой собой. Быть собой – это такое счастье! Я смогла улыбнуться собственной жизни. Поэтому пусть сегодня будет мой день рождения. А подарок, – Чжина взяла Вону за руку, – это держаться за руки посреди зимы.

Их ладони сомкнулись точно так же, как в прошлой жизни. Чжина улыбнулась словно всему миру. В глазах Вону дрогнуло отражение пламени.

Тот, кого они снова встретили, пройдя сквозь две жизни. С первого взгляда они узнали друг друга. Десять тысяч взглядов, десять тысяч объятий, десять тысяч поцелуев – и понимание, что они будут вместе всегда.

– С днем рождения, благородная Чжина! – прошептал Вону и поцеловал девушку.

Голова закружилась, словно они парили над землей. Дыхание стало отрывистым, кровь забурлила, глаза наполнились слезами – Чжине показалось, будто она родилась заново. Любовь настолько странная и прекрасная, что ради нее можно принять будущие утраты, боль и расставания. Любовь непредсказуемая, выстраданная всей душой.

«Сколько раз мы будем любить снова?»

«Люблю. Люблю. Люблю».

Пока хотелось шептать эти слова, десятки тысяч снежинок опускались на землю. Под пушистым крупным снегом Чжи Вону и Соль Чжина целовались в салоне «Камелия».

– Да... Это любовь, которую невозможно выразить словами. Прекрасная любовь.

Мадам Ё Сунджа, накинувшая красную шаль, опиралась на дверной косяк и улыбалась.

– Первый снег!

Дверь распахнулась настежь, и с порывом зимнего ветра ввалился Ма Дуёль, огромный, как белый медведь.

– И снова хлопья, да еще какие! Ису у нас как щенок, выпущенный в сугробы. Уж как она обрадуется первому снегу...

Голос у него был гулкий, как корабельный гудок. Мадам прикрыла ему рот и прошептала:

– Тсс! Сейчас самый момент невыразимой романтики!

– Ох. Значит, если выразить, романтика исчезнет. Понял, мадам. Йес, мадам.

– Глупости.

Вону и Чжина обернулись и громко рассмеялись. Дуёль смущенно почесал затылок.

– Мадам, может, в этот раз я тоже поеду встречать на станцию Тонбэк? Теперь я умею улыбаться сразу и глазами, и ртом.

– Хорошо. В этот раз отправимся вместе, господин Дуёль.

– Йес, мадам!

Хозяйка салона вышла в центр гостиной, под мягкий желтый свет, ступая по персидскому ковру. Чжи Вону и Соль Чжина, Ма Дуёль и черный кот Бари – все смотрели на нее с улыбкой. Она оглядела салон: любимые картины на стенах, стеллажи и пианино, укоренившиеся, как старые деревья, благородный ореховый стол и граммофон, вазы и горшки, взлелеянные руками и взглядами, удобные кресла для гостей. Совсем скоро сюда приведут тех, кто только что умер, и им подадут теплый чай.

Камин разгорелся. В салоне «Камелия», где сплелись время, романтика, вкус и память, звучала «Песня расставания».

«Старость не значит ветхость. И прожитая жизнь не значит упущенная. Какую жизнь прожили вы? Может, проведем вместе долгую-долгую ночь и послушаем длинные истории?»

Сунджа, как всегда, ощущала этот миг непривычным и потому особенно живым.

– В салоне «Камелия» падает первый снег. Чтобы каждый мог отдохнуть здесь с легким сердцем, чтобы эта зима стала для всех самой теплой, давайте постараемся изо всех сил. Салон «Камелия» снова открыт.

Ночь. Из окон салона льется желтый свет. Снежинки тихо опускаются на подоконники, на крыши, на море и на лес вдалеке. На безмолвный, будто мертвый, остров Тонбэк ложится белый снег. Мягкий ковер укрывает все темное. Одинокий дом на отдаленном острове. Когда на вершине острова мерцает маяк, словно звезда, странный лунный свет обнимает все вокруг.

В салоне «Камелия» падает первый снег.

Эпилог

– Бари!

В темной комнате мадам наполовину прищурились сияющие глаза черного кота. Сунджа улыбалась ему. Кот легко подпрыгнул и устроился у нее на руках.

– Вот так... Красавец мой.

Ее ладонь медленно гладила шерсть, и Бари, не отрываясь, смотрел на хозяйку.

– У тебя добрые глаза.

Они способны видеть истину. Когда Бари моргнул своими бесконечно глубокими янтарными глазами, Сунджа тихо выдохнула. Мяу.

В воздухе поднялось янтарное марево. В зеркале, украшенном вышивкой с камелиями, отразилась Сунджа – молодая красавица в блузе цвета слоновой кости и с алой шалью на плечах. Исчезли морщины, щеки налились алым румянцем, вытянулась линия шеи, выпрямилась спина, а взгляд исполнился достоинства. Элегантно заколов волосы, Сунджа длинными пальцами с янтарным перстнем, шурша, перелистывала черную книгу – гладкую книгу, в которой переливался янтарный свет.

Ё Сунджа (呂洵子) Книга хозяйки салона. Она перевернула страницу. Последняя памятная фотография из салона «Камелия». Ма Дуёль и Ю Ису, сама Сунджа и Чжи Вону, а вокруг них собрались остальные: Ку Чхансу, Ан Чжихо, Пак Покхи и Соль Чжина улыбались во весь рот.

Страница перевернулась в обратную сторону. Еще одна памятная фотография. Люди на ней странно напоминали тех, что были на предыдущем снимке, и так же ярко улыбались. Рядом с ними стояли Сунджа и Вону.

Женщина посмотрела на фотографию и тихо произнесла:

– Мы отчаянно пытались спасти вас одним лишь дыханием.

Она улыбнулась, поглаживая черную книгу. Под фотографией были записаны имена ушедших: Ю Ильхан, И Хунам, Пак Побэ, Шим Сунэ.

«Дорогие ушедшие друзья, где мы встретимся вновь и кем тогда станем?»

Зеленые листья и огненно-красный цветок. Сунджа тихо подула на единственный цветок камелии на дереве.

«В этом суетном мире, в этом суровом море страданий я не позволю тем, кто только что умер, уйти безмолвно. Жизнь, прожитую наперекор судьбе, что мчалась как зимняя буря, нужно оплакать и полюбить. Даже если расставания будут повторяться, я не боюсь. Ведь встреча становится прощанием, а прощание – новой встречей. Такова связь. Мы обязательно когда-нибудь увидимся снова».

– Подношу цветок-дыхание^[73], и пусть ваш путь будет мирным.

Ярко-алый цветок камелии, вобрав в себя дыхание, цвел с тихим, благородным величием.

Послесловие от автора

Однажды ночью я шла по темной дороге и кто-то рядом тихо погладил меня по спине, выслушивая мой рассказ. Мне стало спокойно, и я начала доверять этому кому-то все больше – даже самые сокровенные тайны.

– Все хорошо. Все будет хорошо.

Его голос, мягко утешающий меня, внушал такое чувство безопасности, что, опустив взгляд, я вдруг заметила: он был босиком. Значит, он уже умер.

Проснувшись, я сначала испугалась, но вскоре сердце наполнилось приятной дрожью. Призрак, который с такой добротой выслушивает живых, – разве это не трогательно? Я благодарна ему.

Когда в детстве мы шли с мамой по ночной дороге, она всегда тихо насвистывала. Так она давала мне понять: «Я здесь, рядом». Однако говорят, если ночью свистеть, появляются призраки.

– Мам, тебе не страшно? – спрашивала я.

Мама лишь усмехалась:

– Призраки не страшные. Мне кажется, что моя умершая сестра до сих пор рядом и оберегает меня. Странно, но я это чувствую. Да и вообще, боятся нужно не мертвых, а живых. Когда-нибудь ты станешь взрослой и поймешь это.

Я вспоминала об умерших, которые словно задерживались рядом со мной, когда приходилось идти по ночам, не зажигая света, и во все последующие переломные моменты. Умерший дедушка, умершая бабушка. Я верила, что они продолжают нас оберегать. Мысль о том, что люди, защищавшие меня при жизни, не перестают помогать и после смерти, придавала мне смелости даже в темноте.

Бабушка и мама на рассвете всегда ставили миску с чистой водой, молясь о покое ушедших и благополучии живых. Люди, заботившиеся обо мне, часто рассказывали странные и трогательные истории, в которых мертвые и живые существовали рядом. Наверное, потому мой первый роман и стал фэнтези, в этом нет ничего удивительного.

Больше десяти лет я работала писателем: создавала гуманитарные документальные проекты, писала эссе, вела курсы письма. Я встретила огромное количество людей и провела с ними бесчисленные разговоры, а вместе с тем услышала столько же жизненных историй. Я поняла, что настоящий разговор – это не формальное знакомство, как заполнение пустых строк в резюме. Это встреча взглядов, вопросы и ответы, внимательное слушание, сопереживание, поддержка и утешение, долгий путь узнавания друг друга.

Я поверила, что, чтобы понять и полюбить другого человека, нужно говорить. А если представить, что между миром живых и миром мертвых существует таинственное пространство, где люди со своими историями проводят вместе сорок девять ночей? О чем будут говорить живые и мертвые, деля друг с другом долгие ночи? С такой фантазии и начался этот роман.

Я решила начать с самого ретро- и романтичного пространства – с вымышленного кафе эпохи Кёнсон^[74], салона «Камелия». Зима в салоне «Камелия». Что происходит за время от первого снега до цветения камелий: приветственное чаепитие, полуночные рассказы, рождественский музыкальный вечер, новогодняя ночь, чтения в Черную ночь, тихий завтрак, снежная новогодняя беседа за чаем, ужин под луной.

Отмечая времена года и памятные даты, я задумала провести восемь встреч-разговоров. Восемь человек разного возраста, пола, характера, взглядов собираются и ведут откровенные беседы. Я представляла ночи, которые медленно исцеляют, как будто цветы пробиваются сквозь зиму. Так в салон «Камелия» пришли они – Ё Сунджа, Чжи Вону, Ма Дуёль, Ю Ису, Соль Чжина, Пак Покхи, Ку Чхансу, Ан Чжихо. Я благодарна каждому из них. Я искала значения иероглифов для их имен, рисовала их внешность, прикидывала судьбы, связывала друг с другом. Я размышляла, какую истину каждый из них хочет передать. Будто библиотекарь салона «Камелия», я проживала их жизни и старалась понять сердца.

Иногда пальцы сами начинали двигаться, выплескивая истории, похожие на слезы, и тогда я словно отдавала кусочки собственной жизни, как по ломтю хлеба. Спрятанную боль, печаль, даже тайны отдавала добровольно. Потому что мне хотелось во что бы то ни стало спасти этих людей. Пока я писала роман, мне казалось, что я сама побывала и пожила в салоне «Камелия».

Вернувшись оттуда в свою реальность, я стала мягче. Жизни, с которыми я встретилась в этом месте, все еще жили во мне, и я больше не могла с легкостью ненавидеть мир. Может быть, мы становимся добрее, делясь друг с другом частичками своих жизней. Может быть, так мы начинаем жить с большим теплом. Во мне медленно поднималось тихое солнечное тепло. Я хочу, чтобы каждый, кто прочитает этот роман, стал немного добрее к другим, ведущим свои трудные битвы, и к самому себе. И чтобы последним чувством, оставшимся нам в жизни, была любовь.

Дыхание бабушки и мамы, легкое, как ветер, по-прежнему зовет меня.

«Мы здесь. Не бойся жить».

В одну из ночей после завершения романа бабушка пришла ко мне во сне, долго держала ладонь у меня на лбу и потом ушла. Она, должно быть, знала, что я, желая спасти других, понемногу делилась и ее жизнью, и жизнью мамы. Мы любили, потому что хотели защитить.

Я благодарю издательство Clayhouse, а также редакторов Юн Сонхуна, Ким Чжонхёну и Ким Юнха за веру в мой первый роман и поддержку. И благодарю будущих читателей. Мне интересно, какими будут те, кто раскроет эту книгу и войдет в салон «Камелия». Тихо, внимательно, бережно, словно считая звезды на ночном небе. С желанием всмотреться в ваши жизни я дарю вам свой первый роман.

Ко Сури

Примечания

Бывший остров у берегов Пусана в Южной Корее, который из-за естественных процессов превратился в перешеек, соединивший его с материком. «Тонбэк» переводится как «камелия». (Здесь и далее – прим. ред. и пер.)

Автобиографичная картина Марка Шагала, написанная в 1915 году, где художник и его невеста Белла парят в воздухе. Выделяется ярким красным цветом пола.

Мушмула примечательна оранжевыми плодами и кремово-белыми цветами с тонким миндальным ароматом, распускающимися в конце осени или зимой.

Пуансеттия известна как «Рождественская звезда» за яркие красные прицветники.

Песня 1950 года, наиболее популярная в исполнении Джо Стаффорда. Мелодия основана на Этюде № 3 ми мажор, соч. 10 Фредерика Шопена, известного как «Песня расставания». Перевод строк В. Агаевой.

В корейском метро нумерация указывает на конкретную дверь конкретного вагона: первая цифра – номер вагона, вторая – номер двери.

Волокнистый минерал, который использовали как дешевую огнеупорную изоляцию, пока не выяснилась его высокая опасность для здоровья, и его не запретили.

В Южной Корее сортировка мусора обязательна, а вынос осуществляется в специальных платных пакетах строго по графику. За нарушение предусмотрен штраф до 1 млн вон.

Строчка из песни «Spring day» южнокорейской группы BTS из альбома 2017 г. You Never Walk Alone. Перевод В. Агаевой.

Соджу (кор. 소주) – традиционный корейский алкогольный напиток с содержанием спирта от 13 до 45 %. Считается одним из самых популярных видов алкоголя.

Детективный роман Агаты Кристи 1934 г., в котором известный детектив Эркюль Пуаро расследует убийство пассажира в поезде, остановленном снежными заносами. Считается одним из самых знаменитых в истории детективного жанра.

Постапокалиптический триллер 2013 г. южнокорейского режиссера Пон Чжунхо по французскому графическому роману, где выжившее после глобального оледенения человечество существует в гигантском поезде, разделенном на социальные классы.

Умиротворяющая мелодия, которая открывает и завершает большой цикл из тридцати вариаций.

Персонаж древнегреческой мифологии, который несколько раз обманул богов и сумел вернуться из царства мертвых. В наказание он обречен вечно вкатывать на гору тяжелый камень, который каждый раз срывается вниз у самой вершины.

В Корее на надгробиях традиционно пишут имена усопших, используя сочетание корейской письменности и китайских иероглифов, так как последние считаются более официальным письмом для подобных целей.

Кустарник, который может цвести все лето крупными яркими розовыми, пурпурными или белыми соцветиями.

Песня 1926 г. первого корейского сопрано Юн Симдок, считается одной из первых корейских поп-песен. Трагическое самоубийство Юн Симдок вместе с ее возлюбленным вскоре после записи придало песне ореол мрачной легенды, а сама песня дала название многочисленным фильмам и мюзиклам.

Формат южнокорейских телесериалов, завоевавший огромную международную аудиторию.

Персонажи вселенной комиксов «Марвел». Халк – альтер-эго физика Брюса Бэннера, который после воздействия гамма-излучения приобрел способность превращаться в зеленого гиганта. Тор – супергерой, основанный на образе одноименного бога грома из скандинавской мифологии, который владеет почти неразрушимым молотом Мьёльниром.

Лидер крестьянского восстания 1559–1562 гг., вызванного чрезмерными налогами. Приобрел славу благородного разбойника, грабя богатых и раздавая добычу беднякам.

Знаменитый балет Петра Ильича Чайковского, впервые показанный в 1892 г., который стал одним из самых любимых балетов, традиционно ассоциируемых с Рождеством и Новым годом. Из номеров популярен «Танец феи Драже», который преподносится по сюжету как кульминационное, самое изысканное и торжественное украшение праздника.

Согласно поверьям, красная фасоль и блюда из нее обладают силой отгонять злых духов, привлекать удачу и защищать от болезней.

Мивон (кор. 미원) – корейский усилитель вкуса, который придает блюдам насыщенный вкус умами (пятый основной вкус, который описывается как плотный, насыщенный и пикантный).

Первая из трех фортепианных пьес американского композитора Уильяма Болкома, написанная в 1970 году. Болком посвятил ее памяти своего отца, чей дух, по словам композитора, он часто ощущал во время игры ночью.

Здесь идет речь о философском рассказе Урсулы Ле Гуин 1973 г. «Уходящие из Омеласа» об утопическом городе, счастье и процветание которого основаны на вечных страданиях одного запертого в подвале ребенка. Немногие жители, узнав эту тайну, молча покидают город.

Небольшое французское бисквитное печенье в форме морского гребешка.

Картина французского художника Рауля Дюфи, написанная в 1931 году к 30-летию его близкого друга.

Первая строка романа Вирджинии Вулф «Миссис Дэллоуэй» 1925 г.

Пляж на восточном побережье Кореи, известный как самый романтичный пляж страны и популярная точка для встречи рассвета.

Заглавная песня первого альбома южнокорейской группы «Голубое небо» (кор. 푸른하늘), выпущенная в 1988 году.

Аллюзия на известную цитату актера Чарли Чаплина.

Инструментальная пьеса японского композитора Рюити Сакамото, написанная для одноименного военного фильма 1983 года о японском лагере для военнопленных.

Вооруженный конфликт 1950–1953 гг. между Северной и Южной Кореей, ставший одной из самых горячих точек Холодной войны: Север поддерживали СССР и Китай, а Юг – войска ООН с США. Война завершилась перемирием, но мирный договор так и не был подписан.

Инчхонская десантная операция – успешная высадка американского десанта в порту Инчхон, позволившая силам ООН перейти в наступление на север. Союзные войска почти достигли Амнока, пограничной реки между КНДР и Китаем, что спровоцировало массированное вступление китайских народных добровольцев. Битва при Чосинском водохранилище стала одним из тяжелейших сражений войны: в условиях морозов на северном плато Кэма, которое иногда называют «крыша Кореи», союзные силы попали в окружение и понесли огромные потери. После двухнедельного отхода остатки войск прорвались к порту Хыннам, откуда была проведена массовая эвакуация. Последний корабль с беженцами без потерь добрался до Пусана на Рождество.

Заглавная песня четвертого студийного альбома Pink Martini 2009 г. В аранжировке звучит вступительная тема Первого фортепианного концерта Чайковского.

Пуноппан (кор. 붕어빵) – популярная в Корее зимняя уличная закуска, представляющая собой выпечку в форме рыбки, традиционно с начинкой из сладкой пасты из красных бобов.

Корейская певица и актриса, известная как «королева корейской поп-музыки» эпохи японского колониального правления.

Песня южнокорейской группы BTS из мини-альбома 2019 г. MAP OF THE SOUL: PERSONA. В тексте песни каждый человек сравнивается с сиянием звезды.

Дабан (кор. 다방) – традиционная корейская кофейня, название которой буквально переводится как «чайная комната».

Корейский поэт, известный своим сборником «Олень». Стихотворение «Белая стена ветра» 1941 г. – одно из самых известных его произведений. Перевод О. Стефаненко.

Поэтическое название цветка, вокруг которого ведутся споры: большинство исследователей считают, что поэт имел в виду белый цветок тыквы-горлянки, символ скромной красоты, однако так же обозначается лютик едкий.

Франсис Жамм – французский поэт-символист. Тао Юаньмин – великий китайский поэт, воспевавший простую сельскую жизнь. Райнер Мария Рильке – австрийский поэт-модернист.

Кимчхи-ччиге (кор. 김치찌개) – одно из самых знаковых корейских блюд, основой которого служит кимчхи (традиционная острая квашеная капуста). Считается воплощением домашнего уюта и комфортной еды.

Тольчжаби (кор. 돌잡이) – обряд в честь празднования первого дня рождения ребенка. Малышу предлагают выбрать один из разложенных на столе предметов (книгу, деньги, кисть, нитки и т. д.). Считается, что выбранный первым предмет предсказывает будущее ребенка, например, нить символизирует долгую жизнь.

Названия возможных результатов броска в традиционной корейской игре юннори (кор. 윷놀이), которая особенно популярна в дни празднования корейского Нового года. Участники по очереди подбрасывают четыре деревянные палочки (ют), каждая из которых имеет плоскую и выпуклую сторону, и передвигают фишки по круглому полю в зависимости от выпавшей комбинации: до (одна палочка плоской стороной вверх), кэ (две плоские), голь (три плоские), ют (все четыре плоские), мо (все четыре выпуклые).

Травянистое растение, корень которого в традиционной медицине ценится как средство для улучшения пищеварения, применялось при нервном истощении и для укрепления женского здоровья.

Также известна как лакрица. Бобовое растение со сладким корнем, которое используется для лечения кашля, болезней дыхательных путей и как основа многих лекарственных сборов.

Ритмичная песня 1952 г. о мальчике – чистильщике обуви в исполнении корейской певицы Пак Танмы, написанная в разгар Корейской войны.

Песня южнокорейской группы BTS из студийного альбома 2018 г. Love Yourself: Tear. В тексте песни лирический герой сравнивается с Плутоном, которого лишили статуса планеты.

Пхачжон (кор. 파전) – традиционный блин (чжон), где главным ингредиентом выступает зеленый лук (пха). В корейской культуре особенно тесно связан с дождливыми днями: шипение масла на сковороде перекликается со звуком капель.

Второй по величине остров Южной Кореи, расположенный у юго-восточного побережья недалко от Пусана и соединенный с материком мостами.

Корейская единица площади, равная примерно 3,3м².

Фасон обуви, представляющий собой закрытые туфли с круглым носом и характерными ремешками на подъеме стопы. Свое название модель получила в честь сестры главного героя из комикса «Бастер Браун».

В Корее после рождения ребенка родители могут обращаться друг к другу не по имени, а используя имя самого ребенка или обращение «папа/мама ребенка».

Пионер корейского абстрактного искусства, создал свою знаменитую серию «точечных картин». Его главная работа – картина из двух частей «Вселенная» 1971 г.

Накхва (кор. 낙화) – традиционное корейское огненное шоу, известное как прообраз современного фейерверка: к натянутой над водой веревке подвешивают сотни наполненных угольным порошком мешочков, которые после поджога медленно тлеют, осыпая реку искрами. «Накхва» переводится как «падающие цветы» или «падающий огонь».

Цитата из стихотворения «Пролог», написанного в 1941 г. корейским поэтом Юн Дончжу. Открывает его посмертный сборник «Небо, ветер, звезда и поэзия». Перевод О. Стефаненко.

Ттоккук (кор. 떡국) – традиционный корейский суп с тонко нарезанными рисовыми клецками (тток), главное блюдо для празднования корейского Нового года. Белые клецки символизируют долголетие.

Седьмая пьеса из фортепианного цикла 1838 г. «Детские сцены» Роберта Шумана, одна из самых известных его мелодий, ставшая символом мечтательной ностальгии.

Строчка знаменитой детской колыбельной «Twinkle, Twinkle, Little Star». Написана на французскую мелодию XVIII века со стихами английской поэтессы начала XIX века.

Лунный кувшин (кор. 달항아리) – традиционный сосуд эпохи Чосон. Из-за округлой формы и молочно-белого оттенка глазури напоминает полную луну.

Корейская песня 1933 года, впервые записанная одним из первых профессиональных поп-певцов страны Чхэ Гюёпом.

«Ты прекрасна, словно цветок» (нем.) – первая строчка одного из самых известных стихотворений Генриха Гейне из сборника 1827 г. «Книга песен».

В имени Покхи (кит. 福希) первый иероглиф обозначет «счастье, удача», а второй «надежда» или «желанный».

Кимпап (кор. 김밥) – популярное корейское блюдо, представляющее собой роллы из сушеных листов морской капусты, наполненные рисом и нарезанными полосками начинки.

Армия спасения ежегодно проводит в Южной Корее рождественскую благотворительную акцию «Красный котелок». Волонтеры в красной форме звонят в колокольчики и собирают пожертвования в специальные котелки.

Французская певица, автор и исполнительница песен, чей голос и трагическая судьба сделали ее национальной иконой. Одна из ее самых известных песен – «La vie en rose» (фр. Жизнь в розовом цвете), написанная в 1945 году.

В русской погребальной традиции был обычай хоронить умерших в обуви без твердой подошвы. Считалось, что душа отправляется в долгий путь в иной мир и жесткая подошва ей помешает.

Чапчхэ (кор. 잡채) – обжаренная в кунжутном масле лапша с овощами и мясом.

Пулькоги (кор. 불고기) – тонкие маринованные ломтики говядины, приготовленные на огне.

Пэксольги (кор. 백설기) – традиционная корейская сладость из неклейкого риса. В названии «пэк» означает «белый». Его часто готовят на празднование ста дней с рождения ребенка.

Имя Чжанми (кор. 장미) переводится как «роза».

Отсылка к корейскому мифу о волшебном Западном цветочном саде, где растут цветы, способные возвращать дыхание и оживлять умерших. В одном из сюжетов принцесса Бари добыла цветок-дыхание в загробном мире, чтобы исцелить смертельно больного отца.

Период колониального господства Японии на Корейском полуострове, когда Сеул носил официальное название Кёнсон.

Ко Сури49 ночей в салоне «Камелия»

* * *

Пролог

Глава 1Первый снег

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 2Смерть

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 3Подарок

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 4Сожаления

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 5Секрет

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 6Утешение

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 7Надежда

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Глава 8Выбор

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Эпилог

Послесловие от автора

Ко Сури
49 ночей в салоне «Камелия»

Глава 1
Первый снег

Глава 2
Смерть

Глава 3
Подарок

Глава 4
Сожаления

Глава 5
Секрет

Глава 6
Утешение

Глава 7
Надежда

Глава 8
Выбор