Элла Чак

Капля крови на бусине дзи

Серия «Багровая сакура. Ориентальный детектив»

© Чак Э., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Основные действующие лица

Чжоу Шэнь – полицейская, выросшая в деревне. Обладает сверхъестественной связью со шмелями.

Чжоу Юншэн – старший брат Шэнь.

Лян Фан – лучший друг Юншэна, позже капитан полиции и начальник Шэнь.

Отец Шэнь (Лао Чжоу) – фермер. Получил «небесные артефакты»: меч гуань дао, бусину дзи и чайный куст.

Хэй Лю – молодая банкирша из знатной семьи.

Госпожа Хэй – мать Хэй Лю. Холодная, высокомерная женщина.

Александр – учитель английского Хэй Лю.

Су Фу и Ма Линь – коллеги-криминалисты, скептически относящиеся к Шэнь и ее методам.

Хэ Чжэн – деревенский мальчик-пастух, потерявший козу.

Учитель (Шифу) – монах из храма Красного сверчка, знаток семидесяти стилей каменного боя.

Гуй – загадочный человек в черном, демон.

Мифологические и символические персонажи

Небесный шмель – символическое существо, олицетворяющее циклы времени и перерождения.

Маофэн – мистическое существо, объединяющее черты кота и шмеля.

Гуань Юй и Му Синь – бог и богиня войны, жившие в Поднебесной две тысячи лет назад.

Боевая фея Си – напарница бога войны, умеет превращаться в сверчка.

Алая мантия – чайный куст, обладающий душой.

Бусина дзи – черная половинка с иероглифами «Маофэн».

Гуань дао – древний меч Зеленый дракон, упавший с неба.

Красные сверчки – насекомые-проводники между мирами.

Пролог

Чуть позже

Они нашли ее на рассвете. Дети из деревни, гонявшиеся за сбежавшей козой, приняли тело за пугало – странную, надутую куклу, насаженную на ветки высокой сосны. Но это не было пугалом. Это была молодая женщина по имени Хэй Лю – банкирша из богатого района и знатной семьи, чья жизнь оборвалась внезапно, а смерть ее была страшной и загадочной.

Ее тело, лишенное одежды, стало частью дерева. Не повешенное на ветвях, а пронзенное ими снизу вверх, от самых корней до макушки, с ужасающей, невозможной скоростью и точностью. Дерево, стремящееся к небу, могло стать для души мостом к Небесам, но превратилось для Хэй Лю в копье, пригвоздившее ее к земле.

Дело Хэй Лю оказалось первым в моей практике на службе в полиции и не последним в череде дальнейших ужасных преступлений: на моих глазах теневые сколопендры вскрывали изнутри человеческие грудные клетки.

Я могла стрелять, могла использовать рукопашный бой, но каким оружием я должна сражаться с демоническими сущностями? Закапываясь в дело, я впустила в наш мир силы прошлого и призвала бога войны.

Изучая мифы и легенды Поднебесной, я преклонялась пред богами, но только до тех пор, пока не осталась в этом мире одна. Мое рождение и без того оказалось сражением за право оказаться на этом свете, и как бы тяжело мне ни было в детстве, в двадцать лет я осталась без семьи.

Из всех нажитых богатств – три небесных артефакта, посланных отцу в дни его отчаяния и неистовой мольбы о спасении рода. Возможно, потеря близких стала расплатой за дары, но важнее всего, что полученные отцом предметы оказались для меня уликами, не давая забыть – цена за дары всегда превысит пользу от полученных благ.

Становилось все очевиднее, что дело Хэй Лю, дары с неба, демоны и боги, необъяснимые смерти, монахи, красные сверчки и даже моя собственная жизнь – все это цикл круга небесного шмеля, внутри колец которого случаются перерождения тех, кто получает второй шанс для исправления своих ошибок.

Шмели появлялись в мифах и древних сказаниях, но у меня с ними была особенная связь, из-за которой кто-то считал меня «не от мира сего».

Что ж, возможно, так оно и было. На месте смерти Хэй Лю я еще не знала, кто она. Как связана со мной? Кто ее убил и за что?

Чуть позже мне предстоит перестать использовать рациональный ум полицейской и вспомнить о том, кем я была в раннем детстве: что умела видеть и во что верила, пока не получила «волшебный пендель» небожителя, которому неистово взмолилась в день наивысшего отчаяния.

Именно тогда начнется мое земное и небесное расследование. И я не остановлюсь, пока не найду способ разгадать секрет демона и бога, став не ответом к древней тайне, а кузнецом, который выковал замок и ключ к случившемуся две тысячи лет назад. Древние свитки и мудрые книги научили меня помнить о том, что демоны разбитых человеческих сердец страшнее демонов из преисподней.

Хэй Лю погибла, узнав тот секрет. Она была успешной, умной и отчаянно жаждущей знаний о прошлом своего рода, но всего лишь человеком. Когда сражаешься с демонами и небожителями, нужно быть кем угодно, но не живой.

Теперь проверим, насколько я готова пройти тот же путь, что прошла Хэй Лю, и не потерять единственного дорогого для меня друга и напарника – капитана полиции по имени Лян Фан, несмотря на протест бога войны, который знает про нас с капитаном больше, чем мы сами.

Что-то, что случилось две тысячи лет тому назад внутри колец небесного шмеля.

Глава первая

Чуть раньше. Половина странной девочки

Мы все половинки. Но когда одна половинка протягивает руку другой, рождается целое.

Я не была рождена наследницей богов или избранной воительницей – наоборот. Мое рождение принесло семье много горя.

В семье уже был сын – отцовская гордость и продолжение его рода, – мой брат по имени Чжоу Юншэн. Никто не ждал и не планировал второго ребенка, рождение которого запрещал в те годы закон, и чтобы я смогла увидеть свет, отец сделал невозможное, сумев собрать денег в уплату штрафа за право рождения второго дитя.

Без последствий не обошлось, ведь взять денег деревенскому фермеру было негде, и отцу пришлось обратиться в медучреждение, став добровольным донором органов.

Он продал почку. Денег хватило, чтобы матери позволили родить. К их второму разочарованию, на свет появилась девочка, а не мальчик. Девочек и за людей-то не считали, называя нас «половинками». «Половина девочки» – так отвечали родители в нашей стране на вопрос, когда их спрашивали – кто родился. К тому же, взрослея и демонстрируя... странное поведение, я не становилась популярней и любимей.

Девочка, за которую заплатили непосильную плату, да еще со странностями. Мой небесный шмель точно было золотисто-черным? Пока все, что я видела, казалось окрашенным в нефритовый туман с серыми бесцветными кляксами тех дней, когда я не получала отцовских розог или других наказаний.

В шмеля можно верить, как верила я, изучая древние свитки, мифы, легенды, сказания, притчи и былины Поднебесной и ее древней империи. А можно все отрицать, как делал мой брат Юншэн, выбрав веру в фундаментальную науку, а не в магию и силу богов.

В легенде, которую я прочитала на заплесневелом древнем свитке, погребенном в иле возле берегов реки Янцзы и найденном мной, говорилось, что совершенно все мироустройство времени подчиняется небесному шмелю, его золотисто-черным кольцам, и, переходя с одного на другое, мы проживаем счастливые времена или трагичные, пытаясь заслужить право нового перерождения.

Оберегая историю страны и крупицы знаний о прошлом, прочитав легенду, я сдала свиток в библиотеку. Ну как сдала, подкинула, чтобы никто не решил меня допрашивать: украла я его или нет, откуда он вообще взялся.

Наше с Юншэном детство прошло в деревне среди рапсовых полей, серых пасущихся коз, земляных дорог и тропинок совсем недалеко от бурлящих вод Янцзы с храмами-близнецами, выстроенными на скалах по обеим сторонам реки. Отправляясь к Янцзы за глиной, чтобы слепить из нее чайных божков и заработать пару монет, продавая изделия на рынке, я чувствовала связь с землей, по которой ступала босыми ногами.

И связь та была... нехорошей. Опасной. Острой. Ледяной и колючей, от чего я вздрагивала, будто шагаю не по теплому рапсу, а по ледяной глыбе с воткнутыми в нее иглами и битым стеклом, но и не ходить к Янцзы я не могла. Мне нужна была глина, а еще по необъяснимой причине меня тянуло в сторону реки, куда я бежала, не останавливаясь, через рапсовое поле, пугая серые стада пасущихся коз и золотистые стайки шмелей.

Эти места манили, но не волшебством пейзажей и гармонией умиротворения от стрекота тысяч сверчков перед закатом; меня тянуло в поле и к реке словно маньяка, решившего взглянуть на место совершенного им преступления.

Еще бы меня не считали странной. То с листьями чайных кустов болтаю, то глажу шубки шмелей, покрывших всю мою руку от кончиков пальцев до плеча, то как угорелая несусь сквозь поле, перепрыгивая через серых коз. В деревне меня считали слабой и больной (ведь знаки были), считая, что не зря отец постоянно лупит розгами и палкой «половину девочки», может, хоть выбьет половину всей ее дури!

День, когда моя трудная жизнь окончательно превратилась в одно сплошное несчастье, начался в библиотеке. Именно в той, куда я подбросила свиток и где меня знал каждый сотрудник.

Я уставилась на необычную фреску за стеклом – это был новый экспонат, пока сотрудница проверяла наличие нужных мне свитков и книг из перечня. Фреска походила на отпечаток человеческого тела, оставленный на золотой стене. Вместе с куском стены фреску поместили в раму, а на контурах изображения легко просматривался силуэт женщины с широкими рукавами платья на ее расставленных в стороны руках и торчащими во все стороны длинными локонами.

Будто неведомая сила впечатала женщину в стену, и тот отпечаток оставила душа несчастной, что покинула тело.

У меня похолодели руки, а по спине пробежался рой красных сверчков, от чего тело прошило судорогой, и служительница недовольно покосилась на «дерганую» и впечатлительную юную читательницу.

– Очень древняя реликвия, – продолжала она, перелистывая карточки вручную, – нашей библиотеке повезло, что госпожа Хэй даровала нам такой щедрый дар. Вон, читай! – ткнула она в табличку под фреской.

Надпись на табличке под экспонатом гласила: «Императорский дворец, 200 год нашей эры, неизвестное происхождение печати, возможно, выполненной в технике гунби^[1]. Патронаж музейного комплекса древних изысканий и археологии под руководством династии Хэй».

– Это не техника гунби, – пробубнила я, протянув руку к недавно появившейся фреске.

– Руки прочь от стекла! – буркнула сотрудница. – Ты что, знаток древней живописи? Дочь госпожи Хэй привезла экспонат нам лично. Ее заключение оспаривать не смей! – Сотрудница оценила меня рыскающим взглядом, делая вывод, что мне далеко и до упомянутой госпожи Хэй из-за очевидно невысокого социального статуса, и до искусствоведа в силу юного возраста.

– Нужных тебе книг нет, девочка!

– Ни одной?

– Желтоволосый иностранец их не вернул до сих пор. Приходи через месяц. А лучше через полгода.

Иностранцам всегда была интересна культура нашей древней страны. Юншэн и тот восхищался приезжим желтоволосым преподавателем из университета, который вел лекции по международной политике. Брат частенько цитировал в своих ко мне письмах лектора, удивляясь начитанности лаовая^[2].

Расстроенная, что мне не достались книги, я вернулась в деревенский дом и побежала в поле. По дороге заметила что-то странное: рой шмелей поднялся с золотых соцветий рапса и выстроился двойной спиралью. Юншэн назвал бы ее ДНК, а я называла лестницей в небо.

Но... для кого были эти ступеньки?

Кто собрался покинуть мир и отправиться к богам?

Резко обернувшись, я пыталась рассмотреть отчий дом. Мама, отец? После операции по удалению почки он часто и много болел, возможно, что-то с ним случилось, пока я выбирала книги?

Ноги понесли меня не в сторону дома, а в сторону небесной лестницы. Шмели никогда не боялись меня и не улетали, если я прикасалась к ним, а мне их теплые мягкие шкурки давали чувство успокоения и нежности, какой-то только нам понятной нужности друг другу.

Для всех они были букашками, какой была и я для своей семьи.

Стоит мне оказаться в центре спирали, и я узнаю точно – чья душа уходит в небо и почему шмели решили мне об этом сообщить. Оставался всего шаг, но сделать его я не могла, чувствуя, как по щекам капают слезы.

– Шэнь! – услышала я голос лучшего друга моего брата по имени Лян Фан.

Фан был еще только точкой на горизонте поля, и пока он не распугал шмелей, я сделала шаг сквозь расступившийся жужжащий строй.

Внутри воронки самый толстый и пушистый шмель с круглой мордочкой, так похожей на мордочку кота, опустился в центр моего лба.

– Маофэн^[3]... – Я прикоснулась к шмелю. – Это ты?

Котошмель опустил голову, прижимаясь мордочкой к моему лбу, но новый крик Фана распугал насекомых, оставив меня заплаканную с поднятыми к небу руками.

– Шэнь! – Запыхавшийся Фан приблизился ко мне. Лицо его было белее риса, губы распахнуты. Он не знал, как сказать мне то, что навсегда изменит мою судьбу, – случилась трагедия, Шэнь... Мне очень жаль, но...

– Знаю. – Я обернулась к Фану, избавив его от необходимости сообщить мне дурную весть. – Мой брат. Он ушел по лестнице в небо. Юншэна... больше нет.

– И еще, – Фан сделал глубокий выдох, – божественной бусины дзи – тоже нет. Она исчезла.

Половинка бусины, о которой говорил Фан, появилась в нашей семье вместе с другими небесными артефактами, когда отец был на грани отчаяния. Он только что заплатил взнос за право родить второго ребенка, испытывал хроническую боль, лишившись почки, но был вынужден тяжело работать на земле, страдающей от засухи, и ковать мечи, которые отказывался продавать, считая их недостойными творениями.

Молясь богам, отец падал ниц, царапая кожу у себя на лбу. Он молился о дожде, о знаке, о напутствии – что ему делать и как прокормить семью. Соленые слезы и горячая кровь фермера напитывали землю вокруг пересохшей в тот год Янцзы. Боги услышали молитву и отправили ему свои дары: древний меч, половинку бусины дзи и чайные листья с алыми прожилками.

Вместо капель влаги в центр отцовского лба, прямо в его выбитую усердной молитвой рану, упала нефритовая бусина. Хорошо, что не задело лезвием гуань дао, рухнувшим рядом, лишь припорошило охапкой чайных листьев с алыми прожилками.

Бусина была черной половинкой, которой не хватало второй части. Ее покрывали символы древних иероглифов с алыми крапинками. Отец знал, что красные точки в бусине дзи говорят о содержании в камне железа, но только не в этом.

Бусина в руках отца сохранила капли крови.

Не зная, что делать, отец сунул ее в рот, чтобы смыть грязь и сразу же ощутил, что бусин стало две. Достав их, он понял, что бусина была всего лишь тайником – оболочкой для хранившегося внутри нее семечка.

Отец понял, что так выглядит семя чайного куста, вот только сажать их нужно свежими в подготовленный грунт, а не в шедшую трещинами землю, как сейчас.

Он подобрал меч гуань дао^[4], собрал все до последнего листочка. Бусину и семечко чайного куста не выпускал изо рта, пока ковылял домой, держась за недавно прооперированный и еще не окончательно заживший бок.

Сунув семечко в рот, отец напитал его влагой собственного тела, продержав его так сорок восемь часов, пока таскал с реки воду, соединял дерн, гравий, перегной и торф, и, когда все было готово, он опустил семечко в неглубокую ямку, прочитал молитву, прося о плодородности почвы, а на утро обнаружил шесть всходов.

Семечко одно, а кустов выросло ровно шесть и ни одного более.

В провинции Фуцзянь в горах Уи производят чай улун, что носит название «Большой красный халат»^[5]. Тот чай за килограмм веса оценивается в сумму выше миллиона долларов, ведь за сезон срывают всего четыре зеленых листа с каждого куста.

Свой чай отец назвал Алой мантией^[6] и часто приговаривал, что только его кусты искрятся алым, хоть никто из тех, кто слушал байки отца и даже приходил к кустам, не застал подобного чуда. Как и отец, переставший звать гостей. Если и было в кустах что-то божественное, то открываться другим чай не торопился.

Отец боготворил дары, считая рухнувшие на него артефакты посланием небожителей: бусина, меч и чайный куст помогли нашей семье справиться в тяжелое время и выжить, но ради чего? Чтобы куст рисовал кровью брата на своих листочках, а половинка бусины пропала с зажатой в кулаке Юншэна бечевки?

Что это за проклятое спасение – и кто даровал такие испытания отцу?! Тоже мне! Помощь небожителей!

Я ненавидела артефакты, еще не зная, что имею к ним самое прямое отношение.

Долгие годы отец пытался выковать меч, похожий на рухнувший гуань дао, но у него получались жалкие реплики. Отличные, по мнению всех остальных, но никудышные, по мнению создателя. Не тот сплав, не тот нефрит, не та рукоять и даже шелк для алых лент тоже оказывался не тем! Спрятав артефакт в прозрачный саркофаг, отец никому не позволял доставать оружие или прикасаться к нему. Свои реплики гуань дао он ненавидел и потому переключился на создание глиняных кувшинов и склеивание зонтиков из бамбука и рисовой бумаги.

Мама рассказывала, что в роду Чжоу когда-то были лучшие кузнецы и гончары, прославившие фамилию на века. В нашем кольце времени дар древних не передался ни отцу, ни брату. Юншэн ничего не понимал в работе на земле или с металлом и вылепить из глины мог разве что «навозные» шарики для жуков – так обозвал Фан поделки брата, когда тот в первый и последний раз работал с глиной, добытой мной с берегов Янцзы.

А вот в моих руках глина будто бы оживала. Чайные божки, которых я лепила, не используя инструменты (они стоили денег, а на меня отец не тратился), а только бамбуковые палочки, камушки и осколки ракушек, приносили мне немного денег, которых хватало на проезд до библиотеки и обратно, если у меня заканчивались книги.

К сожалению, именно слепленный мной чайный божок в виде котошмеля стал причиной ссоры отца и брата и началом конца рода Чжоу. В тот день Юншэн высказал все, что думает, но после того больше не мог оставаться в отчем доме. Мне было десять, а Юншэну пятнадцать, когда брат ушел из семьи. Он сбежал, и мы не знали, куда, как его искать и где.

Изредка я получала от брата короткие письма, в которых он сообщал, что работает и учится, но просил не искать его.

Лян Фан помог Юншэну, устроив его временно на подработку к родственникам, торгующим лапшой в лавке. Фан был хорошим другом брату и не выдал его местонахождение. Все, что мне оставалось, – верить словам Фана, что с Юншэном все хорошо, и с нетерпением ждать следующего письма.

И я верила.

Я всегда была немного влюблена в друга брата, мечтая, что, когда мы вырастем, Фан и Юншэн поступят на работу в полицию, о которой мечтали, а я буду работать в библиотеке и брать любые книги, когда только захочу, быстрее любого желтоволосого иностранца.

Мечту брата пришлось исполнить мне.

Я стала полицейской, а Фан – моим начальником. К тому времени мы уже не понимали – кто мы друг другу? Друзья, коллеги, названые брат и сестра? Но кем мы так и не стали, так это парой. Сколько бы шагов к сближению ни предпринимала, я словно бы отпугивала Фана. Чувствуя его взгляды, его участие в моей судьбе, покровительство и заботу, я давала Фану тысячи шансов, но, приближаясь к нему, замечала, как взгляд его становится расфокусированным и он будто перестает меня видеть.

Улыбка с его губ спадала, на виске могла проступить капля пота. Фан начинал нести какой-то бред, шутить не в тему, и я поскорее отстранялась от него, опасаясь, что мы превратимся в совершенно чужих.

С Алой мантией – кустом, который вырос из семечка, найденного отцом внутри бусины дзи, у меня были куда более близкие отношения, чем с парнем, не выходящим из головы.

Алая мантия умела слушать и слышать. Я замечала неслучайные прикосновения листьев, а узоры красной стороны листа рассказывали мифы и легенды, складываясь картинками, о которых я никогда не читала и не слышала: о смелом воине и прекрасной девушке на берегу пруда, о шмелях и танцующем в бою монахе с головой, покрытой острыми длинными шипами, о красном сверчке, превращающемся в боевую фею.

В вечер, когда Юншэн поссорился с отцом, мы заваривали наш семейный чай.

За неделю до этого я слепила своего лучшего чайного божка – наполовину кота, наполовину шмеля. Шубка его была будто бы пушистой, хоть и глиняной, столь филигранно мне удалось передать структуру черно-золотых колец.

– Маофэн. – Я улыбнулась чайному божку.

Я назвала его так, соединив два иероглифа «кот» и «шмель». Я не придумала имя, мне удалось прочитать древние иероглифы на стертой стороне бусины дзи. Отец не старался расшифровать надпись, Юншэн быстро остыл в решении задачки, сколько ни вычислял математически нужные символы, а мне та надпись открылась сразу, еще и будто подсветилась алым светом.

Опасаясь гнева отца, я не прикасалась к бусине и никому не рассказала о расшифрованных иероглифах. К тому же ничего особенного они не значили. Всего два слова: кот и шмель – Маофэн.

Но стоило произнести это имя вслух, как половинка черной бусины на подставке для артефактов засветилась. Не смея прикоснуться к ней среди статуэток небожителей, я шла к свету, все ближе и ближе, пока луч не вспыхнул и не ударил мне по глазам, и вокруг тут же запрыгали черно-золотые мушки, а может быть, шмели.

Всего на секундочку я успела узреть огромное насекомое, размером с планету, сотканное из яркого дыма и золотого тумана, повисшее посреди галактических скоплений. Это было настолько волшебно, ужасно и прекрасно, что детская психика «замкнулась» и я до конца дня не произнесла ни слова, оставаясь первой в рейтинге тем для сплетен и подтвердив предположения соседей, что у меня не все в порядке с головой («А отец настрадался! Отдал почку, чтобы эта дурочка жила!» – вот что я слышала иной раз, прячась за овощным прилавком).

– Искрило семечко алым светом! – рассказывал отец историю посадки чайного куста в сотый раз, и в сотый раз обращался только к брату, не замечая меня. – Из семечка к небу искры поднялись. Все у нас есть теперь. Сын есть, дом есть, работа есть. И вера есть в помощь богов. И тебе, старший сын, – он посмотрел на Юншэна, – предстоит перенять мое наследие и чтить традиции.

Брату было пятнадцать. Он уставился под ноги, нахмурился и молчал, стараясь не пересекаться с отцом взглядом.

– Я тоже буду хранить традиции, – тихо напомнила я о своем существовании.

– Ты? – Я не удостоилась взгляда. – Твоя задача выйти замуж, и побыстрее. Женили ведь когда-то в тринадцать! Эх, вот и мы так могли!

– Сяо, дочери только десять, – напомнила ему мама.

– А лопает, как тринадцатилетняя!

Мы жили богато по меркам деревни и нашей провинции, но даже в условиях изобилия меня кормили взвешенными стандартными порциями риса и курицы или супа, если только брат не делился втайне чем-то вкусным, но даже съеденные мной крохи расстраивали отца лишними тратами. Он вздернул рубаху и продемонстрировал кривой шрам, оставшийся после извлечения почки, которым часто пугал меня, не давая забыть, что сделал, пока жизнь подчинялась правилу: «одна семья – один ребенок»^[7].

– Не надо. – Брат закрыл меня своей спиной. – Ей страшно. Она еще маленькая.

– А ты нет! Ты становишься взрослым, сын. Ты – моя гордость и мое счастливое будущее!

Я знала, какой секрет таит старший брат и почему он грустит. Он мечтал не о фермерском труде, а об учебе в университете вместе с Фаном, чтобы поступить на службу в полицию.

Отец обдавал посуду кипятком и окроплял глиняные фигурки чайных божеств.

Стараясь не привлекать внимания, я подсунула к другим божкам Маофэна, чтобы ему тоже досталось немного чая.

Я никогда не просила для себя: ни еды, ни воды. Но мне казалось очень важным напоить Маофэна. Пусть он и был из глины, но любил меня и позволял обнимать его, в отличие от матери, которая винила себя, что родила второго ребенка, да еще не сына.

Отец обдавал кипятком всех чайных божеств, но только не слепленного мной Маофэна.

Кипяток убегал в прорези доски-чабань, когда отец разливал напиток из гайваньки, придерживая ее разгоряченные бока алым полотенцем чабу. Он игнорировал Маофэна, как игнорировал меня... Коснувшись влаги в уголках своих глаз, я перенесла слезы на глиняную шерстку божка, чтобы среди других он не был обделен влагой, как я была обделена любовью среди других детей.

Если я была частью природы, как река, гора или небо, то мой брат родился городом, небоскребом, мостом. Он любил инженерное дело, математику, химию и физику.

– Я не такой, как ты, отец, – хмурился Юншэн, – не фермер, не гончар, не кузнец. Земля не любит меня, она любит младшую сестру.

Никогда я не любила брата сильнее, чем в тот момент, когда он хвалил меня перед отцом.

Расплываясь от счастья в улыбке, я перевела взгляд на кипяток из родниковой воды, который снова достиг температуры в девяносто пять градусов, и тут что-то красное взмыло над обожженной свежим проливом заваркой. Что-то крошечное, словно искра от костра.

– Искорка, вон там! Вон их сколько!

Мама обернулась через плечо и быстро окинула стол взглядом.

Отец попросту отмахнулся:

– Жена, уведи отсюда дочь!

– Идем, Ан-Ан, – позвала меня мама молочным именем.

– Нет! – сопротивлялась я, схватив божка. – Если бы ты окропил божество-Маофэна, тоже увидел бы!

– А что, если она видит? – вступился брат, пока я упиралась.

– Если уж я не вижу. – Он почти уткнулся носом в чайник. – Пусть не придумывает, пока палкой не огрел!

– Вон они! Вон! – Я тыкала пальцем в потолок, под которым собралась уже целая горсть красных бликов.

– Младшая дочь, – мать потянула меня за руку, – прекрати. Скажи, что ты все придумала!

– Я правду сказала!

– Она врет! – Отец швырнул со злости отработанным жмыхом, не совладав с эмоциями. Если не было палки, мне прилетало подручными предметами. В этот раз теплыми чайными листочками, и я даже не расстроилась, зная, что Алая мантия слышит и видит меня. Она общается со мной, рисуя на листочках то, чего никогда не было.

– Перестань издеваться над ней! – вступился за меня Юншэн, подскакивая на ноги весь красный от злости, – я не стану фермером! Я окончу школу и поступлю учиться на полицейского в Народный университет общественной безопасности. Вместе с Лян Фаном. Его дед служит...

– Его дед, – перебил отец, – не твой! Его! Ты должен продолжить дело семьи Чжоу, а не Лян.

– Наука, отец, вот божество, в которое я верю. Если кто видит послания богов, то это Шэнь, а не я. У меня будет свое дело.

– Свое? – Отец словно не понимал, на каком диалекте говорит с ним сын. – Все твое – здесь, где семья и корни рода. Я против твоего решения! Что бы ты там ни выбрал – я против и благословления не даю! Так и знай! Без отцовского благословения не видать тебе удачи! Останешься попрошайкой на улице с протянутой рукой, а ни монеты на тебя не потрачу! Ни одной!

Не выдав ни одной эмоции, Юншэн ответил:

– Значит, я проживу и так. Без твоего благословения, но это будет мой выбор, а не твой. И запомни, – он посмотрел на меня, – узнаю, что ты продолжаешь бить Шэнь, я... – а после покосился в сторону кузницы, – научусь биться с гуань дао.

– Сию, ну что с тобой! Он наш сын! – разнервничалась мать. – Не говори такое! Не тебе его благословлять. – Она разрывалась между сыном и мужем. – Пусть это сделают боги!

– Только мне, – отец ударил кулаком по столу, – он мой сын и сделает, как я велю! Его жизнь в моих руках, а не в руках богов!

Я не слушала отца, прижимая к себе глиняную поделку, прячась за ней, как за единственным другом.

Отец повернулся, выхватил Маофэна и швырнул им об стену. Пушистый котошмель разлетелся на несколько кусочков. Я кричала и рыдала, словно отец оторвал голову моему домашнему котенку только за то, что его приласкала именно я.

Отец возвышался надо мной, пиная ногами остатки Маофэна, увлажненного моими слезами, и кричал:

– «Одна семья – один ребенок»! У меня был сын! Уже был! А тут... ты! Я продал все, что мог. Пожертвовал почкой и своим здоровьем. Заплатил восемь годовых окладов за тебя, за твою жизнь. Ты должна быть благодарной! Слушайся и молчи! Ничего ты не видишь! Ничего. Ты сама – ничто. Ты – пустое место!

Он хотел кричать на Юншэна, но не мог. Для битья всегда была под рукой «половина девочки», только в тот раз брат выдернул прут из рук отца, которым он успел рассечь мне кожу в кровь, и переломил орудие.

В тот день семья разделилась надвое.

Где-то там родители, а по другую сторону мы с Юншэном. После смерти брата семья продолжит сокращаться, пока я не останусь одна.

Только я.

Маофэн.

И Лян Фан.

Юншэн как мог успокаивал меня в детстве и оберегал, заступался перед взрослыми, если слышал, что кто-то меня обижает, и даже взял клятву с Фана, что тот будет приглядывать за мной, если ему... нужно будет уехать.

Не знаю, чувствовал ли брат, что ему отведено на жизнь всего двадцать лет. Иногда я видела грусть в его взгляде. Сколько бы он ни изучал математику, физику и химию, я знала, он верит мне. Верит, что Алая мантия «общается» со мной, верил, что шмели и земля Янцзы каким-то магическим образом слышат меня и способны откликнуться на зов.

Он и Лян Фан были моими защитниками, моими доблестными воинами. Парни понимали друг друга с полуслова, и, когда стали старше, оба поступили в Народный университет, решив посвятить жизнь давней мечте – служению в полиции.

Лян Фан получил диплом. Мой брат «получил» свидетельство о смерти, ставшей такой же загадкой, как артефакты отца. Не было подозреваемого, не было улик, не было никаких свидетелей. Никто не знал ответа на вопрос – кто и за что убил двадцатилетнего парня.

Отец, Фан и я знали, что Юншэн украл из дома половинку бусины дзи. Спустя несколько часов брат был уже мертв, а бусина исчезла, осталась только бечевка. Но бусина оказалась слабой зацепкой. В ее божественное происхождение следователи не верили. Мало ли что там привиделось больному старику, молившемуся под испепеляющим солнцем дни напролет! Нашел в земле сувенирную безделушку, которые по тысяче продают в каждой лавке, и уверовал в магическое происхождение.

Отец не стал спорить со следователем. Он боялся, что если покажет тому гуань дао в прозрачном саркофаге, то меч заберут на экспертизу и отдадут в музей, а его обвинят в воровстве и присвоении культурного достояния. Вот почему никто не смел заходить в кузницу.

Но мы с братом не единожды сумели нарушить тот запрет – столь притягательным был для нас меч и шесть его нефритовых колец. Рукоять из дерева, а на месте крепления лезвия – алые ленты.

Юншэн бережно прикасался к прозрачному стеклу саркофага, шепча чуть слышно:

– Чайные кусты растут. Оружие – здесь. Осталось понять секрет бусины дзи, – заявил он, рассматривая светящуюся лунным светом сталь. – Когда вырасту, найду нужные книги и прочитаю иероглифы. Вот увидишь!

Я уже их прочитала, но это была тайна.

Слово звучало так же, как имя моего чайного божка: «Маофэн», но произносить его я не решалась.

Мифы мифами, жизнь жизнью.

Артефакты отца вот-вот нарушат неустойчивое равновесие на границе между Инь и Ян, разделяющей богов и смертных, но пока мне десять, пока мой брат жив, я предостерегала Юншэна.

– Не боишься? – Я держалась на шаг позади от Юншэна и стеклянного ящика. Если отец нас застукает, брата лишат одного десерта, а меня... скорее всего, выпорют тремя ударами палки. – Эти предметы выбросили с неба.

– Не выбросили, а послали! Это дары!

– Это могут быть улики. Ты же хочешь стать полицейским. Зачем кому-то швырять на голову отца дары?

– В ответ на его молитвы.

– Ты не веришь в такое, брат.

– Не верил, – кивнул мне Юншэн, – но чай спас семью от нищеты. Внутри бусины было семечко, из которого выросли шесть кустов и ни одним больше. Алая мантия спасла нас от разорения, ты же сама чуть ли не спишь под этими кустами!

На самом деле такое было, и не раз.

– Интересно, чей это был гуань дао? – Выдыхаемый братом теплый воздух опустился на стекло капельками влаги.

– У него было красное лицо, – ответила я на вопрос брата.

– Гуань Юй? Ты шутишь?! Не придумывай, сестра! Не может это быть меч самого бога войны!

– А вот и может!

– Не может! – упрямился он.

– Может! – Мы перестали сохранять тишину, увлекшись детским спором – кто крикнет громче, тот и прав. – В роду Чжоу были кузнецы! Вдруг это наши предки выковали генералу меч?!

– Об этом нигде не написано, сестра!

– Алая мантия знает больше, чем пишут в книгах! Она показала мне! И Фан мне верит!

– Фан? Ты его приводила сюда? Ты же знаешь, что отец вас высечет!

– Фан умный и не стал заходить в кузницу. Он верит, что артефакт мог принадлежать богу войны.

Лян Фан говорил, что я привязана к ним с братом ниточкой, может быть, даже красной, что соединяет человеческие судьбы раз и навсегда. Я не спорила. Фан был старше меня, выше и умнее. И он мне очень сильно нравился.

– Завтра пойдем за глиной к Янцзы, и я докажу вам, что меч принадлежит не богу, а...

– Он принадлежит мне! – раздался отцовский рык за нашими с братом спинами. – Опять вы тут? Я запретил совать носы в саркофаг!

Размахнувшись прутом, что стояли у нас в каждом помещении дома, отец хлестнул меня дважды, пока брат пытался объяснить, что мы только смотрели на ящик и не трогали гуань дао, но голос ребенка не был услышан давно очерствевшим к младшей дочери сердцем (будто отец отдал на донорство его, а не почку).

Лупили всегда только меня одну. Даже когда Лян Фан пытался научить курицу летать, а ту схватил и унес ястреб, досталось за это мне. Лян Фан отбирал у отца хлыст, которым тот стегал меня, носясь по всему двору, пока я не укрылась под листьями Алой мантии.

Я слышала, как от боли вскрикивал Фан, когда получал хлыстом по рукам, но вопил в полный голос он только одно: «Не выходи, Шэнь! Прячься! Убегай!» В тот раз меня и Фана спас золотой шмель, залетевший отцу под рубашку, и пока он лупил самого себя, прогоняя насекомое, Фан протянул мне руку, и мы убежали в дом его матери, где мне позволили переночевать на гамаке в пристройке с инструментами и накормили ужином.

Юншэн, Фан и я много трудились в поле. Мы носились по золотым долинам рапса босыми ногами, гоняя пасущихся серых коз. Из-под наших ног взмывали к небу черно-золотые пухлые шмели, и такое это было счастье увидеть на горизонте очертания мальчишек, пригнавших за мной на велике, – верного защитника Юншэна и его лучшего друга Лян Фана, любить которого я не переставала, даже став взрослее.

Даже зная о его подружках.

И после того, как он стал моим невыносимым начальником.

Всегда.

Никто не видел красную нить, связавшую наши души, рухнувшие в кольцо времени небесного шмеля. И до какого-то времени я тоже не могла понять, почему меня так тянет к человеку, который отказывается быть со мной?

Он боится?

Он меня не любит?

Он испытывает чувство вины, что не уберег моего брата?

Ответы я получу чуть позже.

Взрослая жизнь не вспоминает детских сновидений, а если оборачивается к ним, то грезы превращаются в кошмар, а кошмары – в явь.

В черно-золотых кольцах времени на шубке небесного шмеля где-то далеко осталось детство: велосипед Лян Фана, стадо серых коз, догонялки со шмелями, чайные кусты Алой мантии, которые тянулись ко мне всеми листочками, стоило оказаться на грядке... и даже Маофэн.

Я возненавидела богов за то, что они отобрали у меня брата.

А еще больше я возненавидела правду, которой у меня не было: кто убийца? Кто и почему он отнял брата?!

Расследовать дело, в котором нет ни мотива, ни улик, ни свидетелей, ни подозреваемых, пришлось с чистого листа, или с листочка чайного куста.

Пусть у меня не было земных улик, но были небесные: гуань дао, бусина дзи и чай.

Все эти артефакты были связаны со смертью Юншэна.

Бусина с иероглифами «Маофэн» знает ответ. Именно она пропала. Она была нужна убийце брата. Если я расшифровала древнюю надпись, то рано или поздно заполню пустую строчку с именем убийцы.

В тот момент я не знала, что на поиск правды уйдет две тысячи лет, а расплата за знание окажется убийственной.

Глава вторая

Связанные красной нитью

Время может быть клеткой. Но ключ всегда рядом, на тонкой красной нити сердца.

Отец и брат не разговаривали пять лет с того дня, как Юншэн покинул дом без отцовского благословения.

Мать была покладистой женой и делала все, что говорит ей муж, но она перестала смотреть ему в глаза. Она подчинилась и не приближалась ко мне лишний раз. Не обнимала и не успокаивала. Не целовала и именем «Ан-Ан» не назвала больше никогда, а я больше не слепила из глины ни одного чайного божка, опасаясь, что отец снова отберет у меня даже кусок сухой глины, делающий меня чуточку счастливее.

Я не любила находиться дома с семьей, но идти мне было некуда, и чтобы есть горячую еду и спать на теплом кане – печной кровати, приходилось много работать и много молчать.

Отец никогда не говорил этого вслух, но я видела его взгляды, обращенные к земляной дороге, со стороны которой он ждал появления сына, а тот не приходил. Чтобы проводить больше времени под открытым небом, отец рубил бамбук и клеил зонты, покрывая их рисовой бумагой и маслом, – не намокающие ни под каким ливнем.

Этому знанию более трех тысяч лет – как и чем смазать бумагу, чтобы она не пропиталась влагой, чтобы отталкивала дождь. Порой мне казалось, отцу тоже три тысячи лет. Что он и я, как зонт и вода, – отталкиваем друг друга.

Возможно, боги сжалились над стариком и всеми нами. В последний день жизни Юншэна мы все увидели его, когда он явился внезапно и без предупреждения на пятидесятилетие отца. Я наблюдала за листочками Алой мантии, тянущимися к ступням брата, пока он шел по тропе и нес что-то огромное и вытянутое у себя на плече.

Чайный куст желал то ли остановить его, то ли к нему прикоснуться. Юншэн прошел мимо, как обычно, ничего не заметив, а я выбежала на тропу и провела рукой по листочкам.

– Он дома, все хорошо!

Листья чая сложились треугольником и быстро-быстро замотали веточками из стороны в сторону.

– Что не так? – я обернулась на желтые окна дома, слыша радостные возгласы отца, – они рады, что брат приехал. Мы все помиримся! Отец даст благословение Юншэну на учебу, не бойся, – успокаивала я разбушевавшийся чайный куст, который то и дело переворачивал листья алой стороной, демонстрируя мне кровавый орнамент (тогда я еще не знал, что он точь-в-точь совпадет с тем, что окажется под разбитой головой Юншэна).

Брат окрикнул меня из приоткрытого окна, и я побежала в дом. Я скучала без него и не хотела, чтобы он решил, что болтовня с растением важнее встречи с ним.

Оказалось, что тот вытянутый предмет – подарок отцу. И не что иное, как... гроб^[8]. Дарить гроб – это высший знак уважения и почтения.

В том гробу отец действительно похоронил себя. Вместе с телом брата была погребена душа отца, давно забывшего про второго ребенка.

Отец винил себя в смерти Юншэна.

Это он не благословил его на обучение в университете и переезд в город. Это он не разговаривал с ним пять лет и только на пятидесятилетие, когда отец изо всех сил скрывал, как сильно он ждет приезда сына, и когда прятал слезы, стоило тому показаться на проге, только тогда отец обнял своего наследника. Как обнимал он его, закрывая крышку гроба, отдав четыреста тысяч юаней^[9] за организацию похорон и покупку кладбищенского участка, земли для которого в Китае почти нет.

В рот брата отец вложил настоящую золотую монету, решив не использовать имитацию: глину или бумагу ради экономии, что не было запрещено. Отец делал все, чтобы в загробном мире его сын ни в чем не нуждался. Он сжег столько ритуальных денег, домов, драгоценностей, мобильников, часов, машин и одежды из бумаги, что теперь у брата всего в сто раз больше, чем было здесь – в мире людей.

Через год в день памяти отец сжег целый бумажный дворец в три метра высотой, картонный поднос с такой же картонной едой (брат частенько перекусывал чем-то подобным в забегаловке «Горизонт»). В огонь летели бумажные слуги, оборудование для подводного плавания, горные лыжи, постельное белье, ботинки, разрисованные в стиле известного бренда... и только одну фигурку мать не позволила спалить.

– Остановись! – она преградила собой кострище, – это... это...

Лоб отца блестел каплями пота, а грудь тяжело вздымалась:

– Проститутка это! – выдавил он. – Скоро я найду ему мертвую жену. А пока довольно и девки!

– Мертвую жену?.. – повторила мама и попятилась, пока я пряталась за углом, подслушивая и подглядывая.

На сжигание ритуальных денег^[10] отец и маму брать не хотел, но она просто шла за ним следом, пока он и пятеро нанятых в помощь людей тащили, а потом собирали дворец из ста помещений для брата, при жизни делившего комнатку в подсобке с четырьмя сотрудниками продуктовой лавки.

– Это не законно... это запрещено почти сто лет – женить на мертвых... Очнись! Сына нет! – пыталась она отговорить мужа.

– Он есть! Он в ином мире, жена. Его грезы^[11] закончились, и он пробудился! – Отец швырнул картонную проститутку в яркой короткой юбке розового цвета в пламя. Оголодавший всполох лишил ее «одежды», а заодно «кожи» и «костей» за пару мгновений. – Он живет... там. И ему понадобится жена. Я отправлю ему такую! Куплю и отправлю!

– Ты, – мама схватилась рукой за сердце, – скоро ты отправишь ему мать! Меня ты тоже сожжешь?

Такие похороны через кремацию оплачивались государством ради экономии земли, еще и выплачивали небольшое пособие семье.

– Ступай домой. Говорил остаться, нет же, увязалась!

– Так получилось, – кивнула она, – что я за тобой на привязи шла двадцать пять лет. Потерпи всего день и делай с поводком что хочешь.

Я вжалась в стену, когда по контуру моей тени юркнула тень матери. Она уходила прихрамывая, держась за плечо. На рассвете ее нашли на автобусной остановке. Без признаков жизни, без дыхания и сердцебиения.

Отец отправил ее к брату самым дешевым способом, как она и предполагала, путем сжигания, а прах развеял над морем. Правительство вернуло отцу половину зарплаты среднего по доходам ханьца^[12].

Единственное, что хотелось сжечь мне, – криминальный отчет и заключение, в котором я дам брату ответ о том, кто его убил и за что.

Ни отец, ни мать, ни я... ни полтора миллиона служащих полиции этого не знали.

Брата нашли, лежащего лицом вниз. Его нос и рот были погружены в лужу крови. Правая рука вытянута над головой, кулак сжат, а в нем бечевка, на которой не оказалось отцовской бусины дзи.

Он выкрал бусину, когда приезжал на юбилей. Вероятно, кража (заимствование, по его мнению) артефакта была главной причиной приезда.

Я спрашивала про бусину Лян Фана, но он ничего не знал о причине любопытства брата и почему тот спустя пять лет вернулся за артефактом.

– Не бойся, Шэнь, – произнес Лян Фан то же самое, что всегда говорил мне в детстве, – я буду заботиться о тебе. Помнишь, как я говорил про нас?

Я кивнула:

– Что я ваша нить и вечно таскаюсь следом за тобой и братом как пришитая?

– Ты наша ниточка, на которой держится все. Дружба, воспоминания, давно ушедшее время, которое я никогда не забуду. Я обещаю, никто не обидит тебя. Я никуда не денусь, Шэнь-моя.

Этим именем с нежным окончанием «моя» называл меня только Лян Фан. Я никогда не спрашивала, почему он называл меня именно так, прибавляя еще два иероглифа: «мо» и «йа».

Мне нравилось быть его, хотя бы на словах.

– Ты найдешь убийцу брата, Фан? – Я уставилась на него, стараясь не моргать.

– Я начну свою службу с поиска убийцы. Сделаю все, что смогу, и никогда не перестану искать преступника.

Я посмотрела в небо, вслед исчезнувшему шмелю.

– Юншэн скрывал от нас что-то... Я не знала, как и чем он жил все эти пять лет, когда сбежал из дома.

– Он работал и учился.

– Он... изменился. Возмужал, погрустнел, но это не важно.

– А что тогда?

– Я знаю, когда врут, Лян Фан. Брат соврал мне. Он промолчал и не рассказал о чем-то важном. Кажется, он даже поверил в богов и начал читать те же книги, которые читала я, интересоваться историей Янцзы.

– Книги про пчелку?

– Про небесного шмеля, Лян Фан. Даже брал свиток по особому разрешению университета.

– Откуда ты это знаешь?

– Видела его фамилию и имя на библиотечной карточке. Он верил в науку, а не в магию. Но... в этом и была его тайна. Он что-то узнал. Поэтому пришел за бусиной.

– Иероглифы, – предположил Фан, – что, если он узнал, как их прочитать?

Фан не знал, что зашифрованное слово на бусине – «Маофэн», но я была не готова произносить таинственное слово, опасаясь, что на доли секунды меня снова швырнет в галактику пристанища небесного шмеля размером с Марс.

– А эти пчелы, то есть шмели, что они делают? Ну, по легенде? – поинтересовался Фан.

– По легенде... Черно-золотые кольца на их шубке – это кольца времени. Они меняются то благими событиями, то печальными. Шмели могут даровать перерождение души. Если убить шмеля, то весь мир вокруг исчезнет. Все наше прошлое, настоящее и будущее. Как будто нас никогда не было. И таких шмелей может быть миллиарды, столько же, сколько мы видим звезд.

– А шмелей можно убить?

– Никто не знает как, но если это случится, то, что видишь, что было или будет, никогда не наступит для тебя.

– В школе перед контрольной я иногда хотел, чтобы завтра не наступило! – Фан дернул уголком губ, и мне не удалось понять, поверил он мне или воспринял шмелей как миф.

Опустив глаза, я тихо прошептала:

– Я бы хотела, чтобы не наступило сегодня. Чтобы длилось вечное вчера, – я обернулась к плантации чая, – когда Юншэн был жив.

Лян Фан подошел ближе. Он был высоким, и я не поднимала голову, но судя по звуку его голоса, он опустил подбородок, чтобы видеть меня. Если я подниму глаза, наши взгляды встретятся. Что я и сделала, вспомнив, как Юншэн не боялся бороться за свое счастье. Подняв взгляд к Лян Фану, я подошла к нему вплотную, разве что крыло шмеля могло проскользнуть между нами. Солнце давно село, и ослепить меня могли только серебряные нити луны.

– Мне... нужно время, – прозвучали слова Лян Фана.

К чему они относились? К расследованию смерти Юншэна? Или ему нужно время, чтобы решиться на поцелуй? Может, все куда банальнее и он говорил о кольцах времени небесного шмеля, о минутах, которые он не хочет потерять?

Лян Фан не мог не чувствовать и не знать, что нравится мне, и то, что в детстве он всегда пытался быть рядом, давало надежду, что наше притяжение взаимно, но еще ни разу он не сделал первого шага в ответ на тысячи моих шагов.

Только «отдавливал» мне ноги фразочками, как сейчас, заставляя отпрыгнуть от него подальше:

– Я привез тебе пакет глины с Янцзы. Оставил под кустами Алой мантии. Понимаю, это самый неудачный момент для глины и для...

– Удачное кольцо времени, Лян Фан, может никогда не появиться. Рано или поздно тело шмеля закончится.

«И останутся только жало и попа», – но подобную фразу произнести, глядя в глаза парня, я не решилась. День, вечер, ночь и целый следующий год и без того были отравлены ядом.

Разгневанная, я заявилась в храм Красного сверчка. Мы приходили сюда вместе с Юншэном сразу после юбилея отца, оставляли подношения богам.

– Это бог войны. – Я ткнула в статуэтку сурового божества с красным лицом. – Его зовут Гуань Юй. Он совершил множество подвигов, был в плену, его предавали, но даже враги уважали его за честность, верность слову, силу, ум и любовь к простым людям. После смерти ему начали строить храмы и приносить подношения. Он защитит тебя, Юншэн. Он был генералом, а ты собираешься стать полицейским.

– Пусть лучше он защитит тебя, сестренка. Я справляюсь сам.

Мы стояли возле алтаря, слушая стрекот тысячи сверчков. Удивительно, что храм находился в городе. Откуда здесь столько насекомых, никто не знал, но все стены внутри постройки обжили красные жучки.

Мы смотрели прямо перед собой, но я не сдержалась и повернула голову к брату.

– Ты грустишь, – произнесла я без вопроса. – Хорошо, что ты навестил отца. Он был рад подарку... хоть это и гроб.

– Это... не из-за отца. – Он не стал признаваться, почему провел целый вечер без настроения.

– Ты здоров?

– Да, не переживай. Все хорошо. Фан напоминает мне, когда есть и спать. И как он все успевает? И учиться, и с девушками гулять.

– С девушками? Их что, много?.. – Для меня и одна особа в статусе подружки Лян Фана была перебором.

Или Фан считал меня слишком маленькой для свиданий, пока мне пятнадцать, или я стрекотала не на той звуковой волне, и какая-то другая жучиха вскружила ему голову (надеюсь, она не окажется богомолом и не сожрет моего Лян Фана).

Брат продолжал расхваливать друга:

– Лучше всех на курсе, но сам никогда не зубрит. Он станет гением сыска, вот увидишь. Он раскроет такие преступления, которые никто до него не смог.

– Лучше я буду смотреть на тебя и гордиться тобой, гэгэ^[13]!

– Прости, что редко бываю дома, Шэнь, – улыбнулся он.

– Ты сделал для меня достаточно. Я все время работаю с чайными кустами, как-то раз даже уснула на земле... листья меня словно накрыли и убаюкали.

– Этот чай тебя любит. Тебя одну и больше никого.

Я улыбнулась:

– Хоть кто-то.

– Береги время, Шэнь! Не трать его зря.

– Юншэн... – меня удивил его тон, а если добавить символичность подарка отцу и его отрешенное меланхоличное состояние, можно было подумать, он... – ты, что? Уезжаешь?

– Уезжаю?

– Даешь напутствия старшего брата. Это все твой преподаватель? Как его? Милз? Он уговорил тебя на стажировку?

– А, нет... конечно, нет! Милз отличный преподаватель, но ты не волнуйся, сестра. Я останусь здесь. Мы с Лян Фаном поступим на службу в городской участок полиции, уже назначено собеседование на следующий день после вручения дипломов. Наверное, – Юншэн огляделся, – сверчки сегодня поют, как в деревне... целый день вспоминаю, как мы гоняли серых коз и шмелей.

Он вытащил кошелек из внутреннего кармана пиджака и заплатил за связку лотосов.

Кое-что увиденное внутри его портмоне впервые за вечер согрело меня.

– Мы трое, в поле... И козы! – Я тукнула пальцем в фотоснимок в пластиковом окошке портмоне.

На фотографии пятнадцатилетние Юншэн и Лян Фан стояли по обе стороны от меня десятилетней. Снимок светился неуловимым счастьем, тем секретным светом, который способно излучать одно лишь детство. Как бы тяжело в нем ни было, запомнилось только хорошее: сверчки, шмели и серые козы в бесконечном золоте цветущего рапса.

– Хороший был день, – согласился брат. – Я очень люблю эту фотографию.

– Нужно сделать такую же, когда вам с Фаном вручат дипломы. Я в центре, и вы справа и слева. Теперь вам уже по двадцать. Будет здорово сравнить тогда и сейчас.

Произнося «сейчас», разум заволокло мурашками, будто кусочками стертой ластиком надписи с бумаги, будто никогда никакого «сейчас» с нами уже не случится.

Я возложила лотосы к ногам статуи Гуань Юя, моля его в мыслях о помощи для брата, о защите и даровании ему спокойствия на душе.

– А это кто? Рядом с Гуань Юем? – спросил Юншэн.

– Ее имя Му Синь. По легенде, она была жрицей и дипломатом – объединяла храмы и священнослужителей. Ее произвели в генералы, как Гуань Юя. Но они между собой не ладили. Про Му Синь тяжело найти книги, чтобы пробраться сквозь вымысел к правде. Она вроде бы и генерал, но что-то там натворила, совершила какой-то промах, ошибку, и ее перестали почитать.

– Натворила? А что?

– Она стала причиной какого-то жуткого и напрасного сражения с Гуань Юем. Это было недалеко. – Я махнула рукой, показывая направление. – Возле реки Янцзы. Тогда погибло множество воинов с обеих сторон. И погибли они напрасно.

– Почему? В чем была причина сражения?

– Никто не знает, брат, – пожала я плечами. – В книгах почти не пишут про Му Синь. Ее словно бы стерли.

– Недалеко от Янцзы? Нашей золотой реки, где на скалах два одинаковых храма друг напротив друга?

– Ну да. Прямо там. Представляешь, две тысячи лет назад там сражались Гуань Юй и Му Синь.

– Неужели они не ладили настолько, что стали врагами?

– Говорю, непонятно, что произошло на самом деле. Что-то... что потомки боялись вспоминать и попытались сделать вид, что ничего не было.

– Боялись, а богиней ее сделали. Вот ведь статуя!

– Их всего несколько по всей стране, которые сохранились. В конце концов, Му Синь была искусной воительницей, это правда. Я обязательно разыщу нужные свитки и узнаю, что она натворила или сотворила возле Янцзы и почему они с Гуань Юем позволили умирать воинам из-за них двоих.

– Элементарно, – усмехнулся брат, – это была любовь.

– А?

– Ну да, забудь. Рано тебе про такое.

– Мне пятнадцать! А еще, нет и нет. Мне не рано, и любви между Гуань Юем и Му Синь не было!

– Сама сказала, что нет свитков про Му Синь и никто о ней ничего не знает!

– Ну я... – крыть мне было нечем, но и поверить в то, что забытая всеми богиня была избранной отважным генералом, не укладывалось у меня в голове.

– Гуань Юй не выбрал бы себе в пару такую, как Му Синь. К тому же она была женой императора. У них не было шанса. Слишком разные слои общества!

– Шанс есть всегда. И слой общества неважен, – отрезал Юншэн со знанием дела.

– Сам откуда знаешь?

– Потому что взрослый. А ты еще девочка-подросток.

– Ну да, половина девочки, помню.

– Нет, не половина. – Он развернул меня к себе. – Ты больше. В два раза. Помнишь, как ты читала по листьям чая?

Я и сейчас продолжала так делать.

– Детское воображение и больше ничего. – Я прикинулась рациональной и тоже чуточку взрослее, чем он помнил.

– Знаешь, я хотел сказать, что верю.

– Во что?

– В то, что ты видела искры над чаем, что листья тебе что-то говорят, и в то, что артефакты с неба... Отец не просто нашел их в земле. Кто-то послал их, кто-то хотел таким способом помочь.

– Ну... артефакты помогли отцу.

– Нет, – речь Юншэна стала быстрее, – не ему, а тебе.

– Мне?

– Да, Шэнь, тебе. Я все больше думаю о дарах. В последнее время они не выходят у меня из головы. Случайно попался свиток в университете. Он лежал на одной из парт. Я взял его и хотел отнести в библиотеку, а пока шел, прочитал первые строки. Ну и... не смог его вернуть. Забрал в общежитие и выучил от корки до корки.

– Свиток? Про что?

– Он был о демонах, и там было про гуань дао.

– Но... чайное семечко, меч и бусина... брат, для чего эти артефакты нужны именно мне? Я не знаю никаких демонов! – теперь отшутиться пробовала я.

– Сама сказала, что они – улики. Значит, ты поймешь, мэймэй^[14].

– Ты станешь полицейским, а не я! Вот сам и понимай, гэгэ!

– Я... пытаюсь... разгадать слова на бусине.

Сверчки храма запрыгали против часовой стрелки, из-за чего у меня закружилась голова. Странные вещи творились со мной в стенах этого храма. Так было всегда, но я всегда возвращалась, чтобы увидеть Гуань Юя и попросить у него защиты для Юншэна и Лян Фана.

Мы с Юншэном обернулись.

Иглы длиной по десять цуней^[15] торчали из головы монаха своеобразной короной или лучами. Длинные и плотные, острые на концах. Я читала о нанесении раскаленным металлом круглых шрамов. Когда монах достигает особого статуса очищения сердца, у него бывает пять или шесть шрамов. Десятью настоящими, а не поддельными шрамами обладает человек пять на всю страну. У монаха, который не шел, а словно плыл к нам по полу – бесшумно и не производя никаких заметных движений ногами, на голове остались не только шрамы, но и тот самый металл, которым они наносятся.

Монах был седым и старым. На поясе его терракотовой кашаи^[16] с длинными рукавами висел бурдюк, похожий на высушенный желудок быка или лошади. От напитка или от служителя храма повсюду распространялся аромат горького меда.

Пики на его голове походили на топорщащуюся шкуру дикобраза.

– «Слово», – произнес монах, глядя на Гуань Юя, а не на нас с братом – нарушителей тишины. – Вовремя разгаданное или сказанное слово призовет и тех, и других. И богов, и демонов. Но услышат они только истинный зов сердца. Вот тогда, – мы удостоились ледяного взгляда из-под испещренных морщинами кратеров-век монаха, – они явятся к вам.

На плечо монаха прыгнул крупный, увесистый красный сверчок, размером с кулак. Таких огромных я не видела даже на рынках, где торговали боевыми жуками. Насекомое водило длинными усами, уставившись на меня глазищами, и мне показалось, улыбнулось ртом... ну или чем там «улыбаются» сверчки.

– Боги и демоны давно среди нас. Они служат тем, кто призвал их, и не могут навредить своему хозяину. Ты, – ткнул монах пальцем в Юншэна, – должен быть сильным, а ты, – получила тычок и я, да такой, что пошатнулась, хотя прикосновения не было, только жест, – еще сильнее.

– П-простите, что мы шумели, – извинилась я с глубоким поклоном, – нам очень стыдно. Мы уходим.

Не поднимая глаз, я пятилась к выходу, но не Юншэн.

– Среди нас? Демоны и боги? – услышала я голос брата. – Вы точно знаете?

– Ты знаешь лучше меня. – Затем он произнес имя брата, словно разделил его на две половинки: – Юн. Шэн. Береги время, не трать его зря.

– Брат, нам пора! Пожалуйста, идем! – позвала я Юншэна. – Уже поздно!

Сверчок с плеча монаха опустился на передние лапки, враждебно застрекотал и прыгнул. В полете крылья сверчка достигли длины моих ладоней. Взвизгнув, я побежала по бесконечной тени статуй Гуань Юя и Му Синь, отбрасываемой светом луны, и Юншэн выбежал следом за мной.

Врата храма за нами захлопнулись, пока мы переваривали случившееся. Никогда прежде между мной и братом не случались подобные разговоры.

– Не слишком ли?! – Я старалась отдышаться, вспоминая монаха, сверчка, стрекот, тени, статуи и произнесенные вслух слова Юншэна о демонах.

– Согласен! Уже слишком! – Он озирался по сторонам, размышляя так же, как и я: почему храм с улицы такой крошечный, а внутри безмерно огромный и как внутри поместились статуи высотой два чжана^[17]?

– Юншэн... – я заметила, как брат снова закрылся, снова стал грустным, и улыбка его сменилась тоской, – мы... увидимся на твоем выпускном? В день вручения дипломов?

– Да, – кивнул он. – Обязательно увидимся, Шэнь.

– Хорошо. Тогда делай то, что велел монах. Будь сильным, гэгэ.

– А ты будь еще сильнее, мэймэй.

Я поклонилась ему, и он ответил тем же.

Пускай у нас было не принято обниматься, держаться за руки и произносить слово «люблю», пусть это было неподобающе, но в тот момент чувства так разрывали мне душу, что я хотела обнять брата, предчувствуя, что больше не увижу его.

Живым.

Я не сказала ему, что горжусь, что люблю его. И в итоге диплом Чжан Юншэна вручили моему отцу. Тот принял документ подобающе стойко, а после похорон заказал такой же и сжег его, отправляя Юншэну в иной мир.

Много раз думая про монаха, велевшего нам с Юншэном быть сильными, я возвращалась в храм Красного сверчка, но ни разу не встретила там старика с шипастой головой, и даже красные сверчки пропали.

Я ненавидела храм, Гуань Юя, который не защитил моего брата, и монаха, о чем-то знавшего, но не сделавшего ничего.

Моя семья превратилась в прах в одно мгновение. Завистники распускали слухи про отца, который хорошо зарабатывал на Алой мантии, благодаря чему вырвался из нищеты, а все вокруг судачили, мол, сам бог удачи Хотей след в след ступает за родом Чжоу и осыпает благостями из своего мешка!

Но где же был Хотей, где была удача, когда за год от семьи Чжоу осталась только я? Я похоронила брата, развеяла по ветру мать (отец разрешил поехать на церемонию, потому что проезд для тех, кто отказался от традиционных могил, был бесплатным), потеряла отца.

Со дня смерти брата он не склеил ни одного бамбукового зонтика, не вырезал из камня ни одного зеркального иероглифа, не собрал из тонких колец ни одного фонарика и не выковал из металла ни одного гуань дао, пытаясь повторить в своей кузнице изысканность и величие божественного оружия.

Первая его драгоценность покоилась в стеклянном саркофаге, а вторая – единственный сын – в деревянном лакированном гробу.

Чайную плантацию отец тоже забросил, а вскоре и вовсе возненавидел.

Я ухаживала за растениями, пока одним днем отец не вышел на свою «грядку» с божественным гуань дао и не принялся рубить под корень кусты Алой мантии. Из отрубленных ветвей, словно кровь, стекал алый сок.

– Они виноваты! Они! Проклятые листья! – Он срубил парой ударов самый старый куст. – Из-за них нет моего сына!

– Отец, стой! – Я босиком бросилась к кустам, чувствуя их боль и мольбу о помощи.

Я схватилась за древко орудия и закрывала собой растения.

– Уйди! Оставь меня! Я проклят! Проклят богами за то, что подобрал то чайное семя! Спас его! Спас и вырастил чай, из-за которого лишился сына!

– Не чай убил Юншэна!

– Знаю!!! Я знаю!

– Знаешь? – Я выскочила перед лезвием гуань дао. – Что ты знаешь?! Что?!

– Уйди!

– Нет!

– Уйди, проклятье моего рода!

– Нет, я не уйду!

– Да что б это ты отправилась в мир духов, а не сын! Все из-за тебя! Из-за тебя умер Юншэн! Ты виновата во всех горестях рода Чжоу!

Замах, удар и лезвие пронеслось вдоль лица, чиркнув мой лоб над бровями, и тонкая полоса разверзлась алым водопадом.

– Шэнь! – раздался голос. – Лао Чжоу! Стойте! Перестаньте!

Бросив велосипед, к плантации бежал Лян Фан. Он стянул свою белую футболку и приложил к моей ране.

– Что вы наделали?! Ей нужно в больницу, Лао Чжоу! Бросьте оружие! Сейчас же бросьте его!

Рухнув на колени, отец разрыдался, уткнувшись лицом в сырую землю. Соль земли. Вот что имеется ввиду. Говоря так, старожилы имеют в виду слезы, пропитавшие горем и болью почву для всходов. Но не всем поколениям суждено пробиться и расцвести. Кто-то обязан быть кормом и стать перегноем, питая землю в кольце времени, названном жизнью.

Отец взвыл, продолжая отмахиваться от Лян Фана окровавленным гуань дао. Лян Фану пришлось отскочить, когда лезвие с шестью нефритовыми кольцами дважды едва не разрубило квадраты его пресса, оставив парня в кольце времени прошлого.

Видя, как Лян Фан отступает и, даже применяя все навыки ушу, уворачиваясь от ударов и уже несколько раз перекувыркнувшись через голову, не может совладать со стариком, вооруженным божественным мечом, я ринулась под лезвие, загораживая своего друга.

– Не трогай его!

Взмах моей руки – и лезвие отлетело к забору участка семьи Лян Фана, перерезав три фонарных столба, словно палочки благовоний толщиной в фэнь^[18]. Оборванные провода электросети искрились золотыми брызгами, пока к небу из столбов возносился дым с горелым ароматом очередной семейной драмы.

Слегка эпично, но все скандалы в нашей семье происходили примерно так.

Тяжело дыша, отец возвышался надо мной и Лян Фаном, не понимая, что за сила выбила у него из рук оружие и что за сила в нем чуть было не сорвала скальп с головы дочери и не порубила на куски соседа.

Я ничего не чувствовала. Только жар и что-то горячее выше бровей.

– Нет. – Я жестом остановила Лян Фана, когда тот собирался удерживать отца до приезда полиции.

– Ты уверена? Он только что чуть не убил нас!

– Себя он убил давным-давно.

Моя кровь и слезы отца напитали грядки Алой мантии, и пока Лян Фан на багажнике велосипеда вез меня в больницу, я смотрела на алые искры, ринувшиеся к небу из мертвого куста. В больнице мне наложили швы и предупредили, что останется шрам, как бы ни старался хирург зашить рану тонко.

Лян Фан предлагал переночевать в доме его родителей, но я отказалась. Я не хотела, чтобы он вообще меня видел и запоминал такой: в крови и с черными нитками, торчащими изо лба. Я соврала, что не боюсь отца, что он мне ничего не сделает и я должна вернуться к себе.

Лян Фан привез меня обратно глубокой ночью. Он подобрал гуань дао, удивляясь мощности его лезвия.

– Как оно только срубило все эти столбы? – Он покосился на бригаду монтеров, решивших, что бетон рухнул из-за удара горизонтальной молнии.

– Скорее всего, отец отшвырнул...

– На десять иней^[19]? – не поверил он, потому что видел, как видела я, что орудие выскочило из рук отца, реагируя на мой взмах.

– Шэнь...

– Уже поздно, Лян Фан. Спасибо, что помог.

Я говорила с ним, отвернувшись. Пусть не видит повязку и мой жалкий вид – девушку, которую чуть не зарубил собственный отец.

Мы стояли возле грядок с чаем. Они были моей защитой. Я точно знала, что ночевать в доме отца не смогу, и единственное, чего мне хотелось – уснуть, укутанной Алой мантией.

– Я купил это в «Горизонте». Поешь, ладно?

Пакет с едой Лян Фан оставил рядом со мной, пока я села на рухнувшее бревно столба к нему спиной.

– Гуань дао я пока оставлю у себя.

– У отца таких сотни еще в запасе.

– Не таких, – напомнил Лян Фан. Ножи, топоры и вилки не вылетают обычно из рук убийцы. – Этот меч... особенный.

– Юншэн в детстве бегал в кузницу, – вспомнила я, – он хотел разгадать секрет артефактов. Зачем они здесь и для кого? Он забрал бусину. Его убили из-за нее. Оставили только веревку в его кулаке.

– Не думаю, что кто-то поверил в ее ценность, но завтра я напишу об этом следователю, который ведет дело. Может, найдут в скупке или в антикварном.

На Лян Фане была футболка, которую я прикладывала к ране на голове. Он вытер все еще алую кровь с острия лезвия гуань дао и положил оружие к моим ногам.

– Хотел же у себя оставить.

– Не могу, – ответил он, и я точно знала, что это не отказ из вежливости.

Гуань дао, рухнувший с неба, не мог убить меня, и расстаться со мной он не мог тоже.

– И Юншэн не смог, – произнес Лян Фан.

– Что?

– Разгадать секрет...

– Артефактов?

– Нет. Твой.

– Нет у меня никаких секретов, – вздохнула я. – Посмотри, как я живу! – Пришлось умолчать, что ночевать я собралась на улице, на земле, в окружении чайных кустов, не решаясь переступить порог. – Это называется не «секрет», а «скверна»! Бесконечная черная полоса!

– Значит, после наступит белая.

«Не белая, а золотая, – подумалось мне, – как черные и золотые полосы на мягкой шмелиной шубке».

Ночь я провела в спокойном, безмятежном сне, убаюканная теплым ароматом чая и нежной песней, что насвистывал ветер, раздувая красные листья. Умывшись отваром Алой мантии, я сразу ощутила прилив сил. Головная боль прошла, а шрам, аккуратно обработанный чайной настойкой, перестал ныть и чесаться.

Поломанные и погнутые ветви куста я аккуратно перевязала бинтами, пока листочки придерживали узел, затягивала бант покрепче. К счастью, куст пострадал не сильно, но волноваться за него меньше я не стала, решив, что пока буду стеречь его каждую ночь от отцовских выходок.

Отца нигде не было (кажется, он не ночевал в доме, пока я ночевала под кустом), и я начала передвигаться по комнатам смелее. Переоделась, ответила на звонок Лян Фана по городской сети, успокоив, что со мной все в порядке. Пока мы говорили, взгляд упал на сверток пухлых документов на краю кухонного стола.

– Тут что-то есть... – произнесла я.

– Сейчас буду!

– Нет! – вырвалось у меня, пока я рассматривала не кучу бумаг, а отражение своего лица в стеклянной дверце серванта. – Увидимся позже. Я... не готова.

– Сразу звони, если что-то будет нужно. Рабочий номер есть?

– Да.

– А мобильный?

– Да, есть, – только вот мобильного телефона у меня не было. Кто бы мне купил, когда всеми финансами ведал отец...

До этого момента.

– Лян Фан, – я пробежала взглядом по документам, – отец подписал на мое имя дарственную. И... кажется, ушел.

– Ушел? Куда?

– Не знаю, записки нет. Тут куча документов. На землю, на дом, на товарный знак Алой мантии. Что мне делать?

Волоча за собой телефонный провод, я вбежала в кузницу. Гуань дао лежал на месте в саркофаге, но остальные пропали.

– Я помогу с документами. Матушка работала бухгалтером, она посмотрит бумаги.

– Хорошо, да... спасибо... Кажется, отец унес все гуань дао, которые ковал двадцать лет.

– Унес? И сколько их было?

– Около сотни... но он так и не смог приблизиться к совершенству меча, рухнувшего с неба.

– Сто штук он вынес не один, а с кем-то. Теперь можно подать заявление о краже и о нанесении увечий, – ему явно не терпелось хоть кого-то арестовать.

– Он не украл. Он забрал свое.

– Но твоя жизнь не принадлежит ему.

– Наверное, он думал иначе.

В телефонной трубке раздался вздох Лян Фана.

– Слушай, я попрошу в отделении, если ты хочешь... поискать его без заявления.

– Нет, Лян Фан. Не нужно никого просить. Всю свою жизнь я мечтала освободиться... но я не думала, что это произойдет вот так. Что я освобожу себя от семьи... Что с нашим родом Чжоу? Чем мы прогневали богов, что вынуждены жить, как сейчас... Точнее, умирать.

– Ты не умрешь, Шэнь. Перестань так думать.

– Лучше бы я вовсе не рождалась, Лян Фан.

В следующий раз с Лян Фаном я увиделась спустя год, когда наступила вторая годовщина смерти брата.

– Шэнь? Это ты? Не бойся.

Я не собиралась бояться. Чего может испугаться семнадцатилетняя девушка одна в самом дальнем городском проулке, когда на часах второй час ночи, а вокруг ни одной живой души? Я надеялась, что и мертвых здесь тоже нет.

– Лян Фан, – я обернулась на его голос, – не думала, что встречу тебя.

– Не думал, что встречу тебя спустя год! Ты отлично избегала меня все это время.

– Я... приспосабливалась. Ждала, пока заживет мой шрам.

– Этот? – он вытянул руку, и я кивнула, позволив ему прикоснуться в моей челке, – Шэнь, ну зачем?

– Этот тоже, но еще вот тот. – Я прикоснулась к груди, где под ладонью билось сердце.

Глаза Лян Фана подрагивали, пока он переводил взгляд с осязаемого шрама на шрам, оставленный в душе.

– Они оба никогда не исчезнут, – выдохнул он. – А вот у тебя исчезнуть получилось.

За год, что мы не виделись, Фан возмужал. Добавились морщинка и деловая самоуверенность, он был уже не парень, а молодой мужчина.

– Не преувеличивай. Я знаю, что твоя матушка присматривала за мной. Она помогла с бумагами и взяла работу по финансовой и юридической части продаж Алой мантии на себя.

Я знала, что и Лян Фан за мной приглядывал, но каждый раз слыша скрип колес его деревенского велосипеда, я сбегала на крышу, где меня прикрывали листья Алой мантии, разросшейся за этот год так, словно это были генно-модифицированные растения-мутанты.

Пряталась я не только из-за шрама, но еще из-за Юншэна. Мы с Лян Фаном могли говорить только о нем. Такие беседы разрывали невидимую нить, которой день за днем я латала разорванное сердце. Шрам на лбу затягивался, но тот, что не был видим, заживал куда медленней.

Ожидая, что старая рана вновь начнет кровоточить после встречи с Лян Фаном, я удивилась ощущению приятного холодка где-то под ребрами.

– Что? Невралгия? – Он заметил, как я растираю ребра, желая избавиться от мурашек внутри. – Помню, как ты цеплялась за меня, когда я подвозил на велике до школы. На каждой кочке впивалась, а мне было щекотно!

– Ты это помнишь?

Наверное, я была единственной среди одноклассниц девочкой, которая любила учебу больше, чем каникулы. Ведь тогда я снова запрыгну на багажник Лян Фана, и целых тридцать три минуты, или две тысячи секунд, мы будем мчаться по холмам через чайные плантации.

– Ты была сильной, – повторил Лян Фан. – И эта сила никуда не денется.

За минувший год я стала сильнее. Не духом, а телом.

Я рубила кукурузу и выкорчевывала сорняки с поля, таскала на спине связки бамбука, стирала в реке, вырезала из камня, приносила проточную воду в ведрах. Жизнь в деревне меня закалила, но я не была сильной настолько, чтобы не начать плакать при встрече с лучшим другом Юншэна.

Лучший друг брата есть, а лучшего брата – нет. И ничего «лучшего» для меня тоже больше не будет.

– Прости, что расстроил тебя. Или это ребра?

– Нет... и нет. Ты не расстроил, и это не ребра, и вообще я не плачу!

– Хорошо. – Он вытянулся по струнке, готовый к сцене женской истерики. – Как скажешь. Я рад, то есть не рад, но это хорошо, что мы встретились. А знаешь, меня повысили.

– Серьезно?

– Да, я теперь заместитель капитана уголовного розыска. Через пять лет стану капитаном, если смогу себя проявить.

– Поздравляю, Лян Фан. Ты заслужил. У тебя к службе в полиции призвание.

– Юншэн тоже так говорил! Прости... – осекся он.

– Ничего. Нельзя бояться говорить о нем. Я год боялась. Воспоминаний, шрамов и... встречи с тобой.

– Шэнь, – улыбнулся Лян Фан. – Я всегда рад тебе. Я обещал Юншэну, что буду о тебе заботиться, как о сестре!

– Как... о ком?

– Как о младшей сестренке, ты мне не чужая. Ты нам не просто соседка, Шэнь, мы считаем тебя своей. Так и знай!

– «Своей»... то есть ты считаешь меня «твоей»?

Лян Фан опешил, стараясь срочно решить, как ему реагировать: хорошо это или плохо назвать девушку «своей»? Но я ведь не была его девушкой.

– Э-э-э... – Лян Фан сделал пару шагов назад, – Шэнь, послушай... ты совсем юная. А я старый!

– Тебе двадцать два.

– Я старый для тебя, понимаешь? Ты еще школьница.

– Я окончила экстерном.

– Но экстерном взрослой не стать.

– Юншэн сказал мне, что время нужно беречь. Может, мне нужно было послушаться совета, Лян Фан? Я не обняла той ночью брата, не сказала ему, как он мне дорог. Целый год молчала и пряталась. Но я хочу сказать тебе, Лян Фан...

– Шэнь, постой. – Он положил руки мне на плечи.

Я была не против.

Мы были новым поколением молодых людей, и если наши деды не одобряли публичных прикосновений, то мы... я точно желала и жаждала их. Кто знает, сколько мне осталось? Кто знает, когда последний из рода Чжоу сгинет? Что, если я пожалею, оказавшись в ином мире, что не открылась Лян Фану и не рассказал ему о своих чувствах? Хоть бы просто намекнуть... Он ведь детектив! И так догадается!

Догадался он раньше, чем все эти мысли пронзили мой разум. Потому положил руки на мои плечи, не зная, где педаль тормоза, а где находится газ у молодой влюбленной девушки, готовой признаться в любви со скоростью гоночного автомобиля.

– Постой, Шэнь... не говори сейчас ничего. Я прошу тебя.

– Выходит, – я покосилась по очереди на его руки, приковавшие меня к земле, не дав подняться в небо, – я правильно делала, что избегала тебя.

Не придумав ничего лучшего, я действительно побежала по закоулкам. Пусть Лян Фан исчезнет! Пусть останется в прошлом! Как чувства, от которых я не могла избавиться. Никакой чай не вылечит меня от мыслей о Лян Фане и от моих снов, в которых...

– Ш-э-э-э-э-нь! – раздался за спиной его голос.

Впереди показался уснувший, опустевший рынок. Слыша за спиной звуки погони, я понимала: вот Лян Фан перепрыгнул через прилавок, прокатившись по нему боком, а сейчас врезался в гору коробок, проломил полозья деревянного ящика, поскользнулся на рыбе и рухнул вперед руками, сбивая опустевшие корзины.

Мне удавалось оторваться, и для Лян Фана стало делом принципа догнать меня – преступницу, решившую пробраться в его сердце, вскрыв сотню замков.

– Постой, Шэнь! Не убегай!

С одной стороны, мне нравилось, что выигрываю в этом забеге я. Деревня закалила меня не хуже, чем его – Народный университет общественной безопасности. Только Лян Фан бегал по кольцу стадиона, пока я пересекала вплавь реку Янцзы, преодолевая дистанцию бегом туда и обратно.

Погоня закончится, когда «преступница» пожелает сдаться.

Что же мне выбрать? Я могу одержать победу в забеге, но проиграю, снова сбежав от Лян Фана. Или я могу проиграть: пусть он меня поймает и выслушает, если уж сам решил преследовать.

Обернувшись, я резко замерла на месте, когда Лян Фан перескочил очередной прилавок и налетел на меня в прыжке. Сгруппировавшись, он обхватил меня за плечи, раздирая ткань пиджака о брусчатку рынка, пока мы не затормозили и полностью не остановились.

Я оказалась на его груди, прижатая к бешено бьющемуся сердцу. Содранные в кровь руки Лян Фана не дали мне поднятья, когда я попыталась встать. Капитулировав, я осталась лежать на его груди в его объятиях.

– Шэнь, прости меня... Шэнь-моя, ты только пойми и выслушай...

Я молчала и не шевелилась, решив, что он заслужил свое право быть услышанным.

– Юншэн был моим лучшим другом. Моим братом, которого я не смог спасти. Он просил позаботиться о тебе. Для него не было ничего важнее. Я позабочусь, обещаю. Но я... не могу быть с тобой... в этом смысле. Тебе со мной будет плохо. Я... все время отдаю работе. Мои девушки сами меня бросают.

Впервые в моей груди сменился ритм сердцебиения, когда я услышала о его девушках, и не одной.

– Есть еще кое-что... я не поступлю так с тобой, Шэнь-моя, моя Шэнь, я не могу быть рядом. Даже если хочу всем сердцем. – Его руки оказались у меня под скулами, приподняв лицо, и я увидела блеск решительных глаз и приоткрытые мягкие губы, так близко от меня, ощутив тепло его дыхания, легкий аромат ментола, перенимая дрожь всего его тела, а может быть, это дрожала я. – Если я хочу тебя всем сердцем, всей своей душой, я не поступлю с тобой подобным образом. Я не предам память о Юншэне. Чтобы защищать, я буду рядом, но мы не станем близки как мужчина и женщина. Я не могу. Не могу сделать этого. Что-то мешает... что-то физическое...

– Не... можешь... быть мужчиной? Со мной? Физически?

– Шэнь, нет... – Он рухнул затылком о брусчатку, но все-таки ответил улыбкой на мою улыбку, догадавшись, что я не говорю серьезно. – Я буду любить тебя так, как никого в своей жизни. Ты можешь думать, что я трус и боюсь ответственности, но больше всего на свете я боюсь тебя потерять.

– Ты не сможешь. Ты сам знаешь это. Просто чувствуешь, сколько ни ври себе самому.

– Да, я чувствую что-то. Каждый раз, когда вижу или думаю о тебе, когда произношу твое имя, я чувствую...

– Что?

– Словно меня не существует. Словно тело Лян Фана – не мое. Хочу подойти, но бегу прочь. Хочу сказать комплимент, но вырываются подкол и нравоучение. Хочу поцеловать. – Его пальцы прошлись под подбородком, и теперь мои губы оказались в одном цуне от его губ. Он сглотнул, – но в глазах темнеет.

– Невралгия? – предположила я тем же тоном, каким недавно говорил со мной он.

– Нет, – он остался серьезным, – черные лотосы...

– Лотосы?

– То, что я вижу, когда нахожусь так близко, как сейчас.

– Лян Фан, – забеспокоилась я, – нужно к врачу. Это может быть серьезно.

– К монаху разве что... ты не веришь, я знаю.

Я – и не верю?!

Я болтаю с чайными кустами и силой мысли отбрасываю железяки, которые разрубают столбы!

– Я тебе верю, Лян Фан! Я верю... даже в большее... но я не понимаю... что за черные лотосы? Посмотри на меня, ты видишь? Ты меня видишь?!

Его взгляд оставался расфокусированным, направленным сквозь.

– Нет, я вижу только черные цветы. Чем ближе твое лицо, тем сильнее занавес тьмы.

Я тут же отпрянула от него, вскакивая с груди, промассажировав торопливыми ладонями все его ребра до последнего.

– Лотосы? Черные лотосы, – повторяла я, вспоминая все, что могла читать о подобном. Когда и почему появляются черные лотосы, не давая разглядеть того, кого любишь.

– Ничего не приходит в голову. Я никогда о таком не читала!

– Значит, невралгия, – подбодрил он меня, – чувство вины за смерть Юншэна.

– Значит, этот диагноз общий для нас? Не приближаться, не подходить, не быть друг другу... кем-то.

– Ты для меня все на свете, Шэнь. Все и всегда – ты одна.

– Но я не хочу, чтобы вместо моего лица ты видел болотные цветы!

– Я разберусь с этим, Шэнь.

– Я тоже, Лян Фан! Я обещаю, и ты пообещай мне кое-что.

– Все, что попросишь. Говори, что нужно сделать?

– Это, – ответила я. – Ты сделаешь это.

– Э-это? Это... это что-то не то... не то, чтобы это было или не было... возможно...

– Лян Фан! Если у нас невралгия, еще не значит, что авансом дислексию накидывают! Ты сделаешь карьеру. Попадешь в отдел уголовного розыска.

– Есть. Буду стараться!

– Или ты, или я!

Он нахмурился:

– Или ты, или я... что?

– Найдешь убийцу, что же еще?! Ты станешь капитаном и снова откроешь дело Чжоу Юншэна.

– Шэнь, прошло два года. Ничего не выяснено. Свидетелей нет, улик нет, подозреваемых нет, орудия убийства тоже нет.

– Но есть украденная бусина, Лян Фан! В храме он вел себя странно, говорил мне...

– О чем?

– О демонах. Мой брат, который уважал математику, физику и химию, как своих закадычных друзей, говорил о демонах. В храме! Возле статуй Гуань Юя и Му Синь!

– О демонах?

– Зачем он присвоил бусину? И что знал тот монах?

– Нет в храме монаха с шипами на голове. Десять раз туда сам приезжал. Шэнь, поедем, я отвезу тебя домой. Полиция работает. Им виднее, как расследовать это дело.

– Сомневаюсь. – Я скрестила руки и не дала ему ухватиться за предплечье, отступая.

– Шэнь, прошу! Почему ты всегда такая упертая? – Он опустил ладонь на мои локти, требуя перестать стоять вот так. – Ты никогда не сдала бы экзамен в Народном университете общественной безопасности. На службе без субординации никак.

– Ты мне не начальник!

– Я верю... То есть, я уверен, что наша государственная структура безопасности делает все возможное по делу Юншэна, смерть которого на данный момент считается несчастным случаем и смертью по неосторожности. Споткнулся, ударился головой и утонул в луже.

Мои щеки вспыхнули, пусть румянец и скрывала ночь.

– Ты называл его в шутку Сяо Чжоу, а он тебя Лао Лян^[20]. Ты был старше на минуту. Вы были братьями. Я не... не забыла про велик. И про детство. И про то, кем мы были.

– Мы были друзьями.

– Нет, Лян Фан! Мы – что-то другое. Ты сам чувствуешь. Видишь лотосы, приближаясь ко мне, ощущаешь себя как будто в чужом теле. Я... вижу странное и делаю странное, ты видел, как силой мысли я отбросила оружие из рук отца!

– Это была молния... редкая... горизонтальная...

– Не ври себе! А то за своими черными лотосами совсем истину не видишь.

– Истина... убила Юншэна!

– Что тебе известно?! Лян Фан, расскажи!

– Ничего. Ему было двадцать, он не был ребенком и сам отвечал за свои поступки! Я поклялся защищать тебя и клятву не предам. Идем.

– Нет!

Не оставалось ничего, кроме как снова бежать от него, но на этот раз я была не целью, а прицелом. Он должен видеть меня и не потерять среди сумрака ночи и черных лотосов. Из кармана я вытянула белые ленты – они развевались за моей спиной, переплетаясь с растрепавшимися локонами.

Лян Фан не отставал, но и не приближался. Увидев ленты и то, куда я на самом деле бегу, он просто держался рядом. А стоило мне достичь огромного дерева, расположенного недалеко от кладбища, где был захоронен Юншэн, как сильные руки Лян Фана подняли меня сначала на уровень его лица, а затем выше, и я взмыла на его плечо.

Он придержал меня за колени, соблюдая равновесие, и встал на мыски. Теперь я могла дотянуться до ветвей, на которые привязала две белые ленты, спрятав их поглубже в листве.

Как только мои руки отпустили ленты, ветер зашевелил ветвями и листья дерева ласково провели по моим щекам, будто руки мамы погладили. Другая ветка опустилась на плечо, и я ощутила поддержку брата – тяжесть его ладони, пока две другие «живые» ладони не переместились с колен на талию и не вернули меня на землю.

Поставили – да, но не вернули в истинном смысле.

– Я сделаю это. – Я посмотрела на Лян Фана. – Сделаю то, что хотел Юншэн.

– Вырастешь счастливой, несмотря ни на что?

– Не испытывай на мне уловки с психологического курса. – Я дернула губой. – Я поступлю в Народный университет и пойду на службу в полицию. Если к тому времени ты не докопаешься до правды, это сделаю я, и сама найду убийцу.

– Ну что ж, – Лян Фан взлохматил жесткие волосы, – отличный план. В полиции ты уже не посидишь на моей шее, как сегодня. Запомни этот исторический момент! И... – он сунул в карман руку, – вот еще что. Оставь у себя вот это.

Я вытянула ладонь, и он опустил в нее еще одну ленту, нагретую своим теплом.

– Я приехал, чтобы повязать ее здесь, но пусть лучше останется у тебя.

Лента была похожа на подарочную, только странного цвета – красная в зеленый горох с желтыми звездами.

– Она была у Юншэна.

– Когда?

– Тем днем, когда он уехал поздравлять вашего отца. Он из нее бант сделал на... подарок. Я еще подумал, какое странное сочетание цветов. Зеленый горох и желтые звезды.

Прижав ленту к лицу, я вдохнула ее запах, пробуя ощутить присутствие Юншэна рядом с нами.

– Спасибо, Лян Фан. Спасибо, что ты такой хороший... друг.

От ленты в нос мне ударил не аромат туалетной воды или мыла, а стойкий запах козлятника.

Глава третья

Казнь деревом и одна коза

Время лечит? Нет. Оно лишь учит нас носить шрамы как украшения.

После нашего разговора с Лян Фаном возле дерева с белыми лентами прошло несколько лет.

Я снова стояла в том же проулке. Вокруг снова ночь. Очередная годовщина смерти Юншэна. И если в семнадцать я ничего не боялась (не от большого ума), то в двадцать три точно знала: находиться здесь одной опасно.

Каждый год в одно и то же время ночью я приходила к дереву, где завязала белые ленты в память о матери и брате, но с Лян Фаном мы не пересеклись ни разу. Он приходил то утром, то днем, то вечером, но всегда раньше меня. На памятнике Лян Фан оставлял цветочные гирлянды, газировку, фрукты, очищенные от кожуры, и букет лотосов.

Черных лотосов, перевязанных лентой в зеленый горох с желтыми звездами. Этот букет был посланием для меня.

Лян Фан пропал из поля зрения (чтобы самому зрения не лишиться) на целых шесть лет, но ни на мгновение не пропадал из моих мыслей или из моих снов. В доме отца я перестала спать на подогреваемой платформе кан, умудряясь падать с нее каждую ночь и просыпаться на полу – и все из-за сновидений обо мне и Лян Фане.

В небольшой блокнот я записывала все, что вижу в последние секунды грез перед пробуждением, или делала рисунки. Чаще всего на страницах блокнота оказывалась картинка пушистого шмеля с овальными крылышками.

Шмель... золотые кольца, черные кольца... словно из тумана, похожего на газовые планетарные скопления, – такими были кольца шмеля, которые пронзали срывающиеся с небес люди.

Я точно видела себя, свои руки – такие же прозрачные, как туман, развевающуюся ткань платья, видела двух мужчин, одетых в традиционные наряды из ноговиц и халатов, в которые облачались высшие военные чины.

Был еще кто-то... я слышала голос девушки, который произносил слова: «Прости, душа моя... прощай!», и видела черное пятно с двумя горящими овалами глаз, с которым, рассекая вселенную, боролись оба генерала.

Пронзая кольца туманного шмеля размером с галактику, я просыпалась от удара об пол: взъерошенная, напуганная, с разбушевавшимся сердцебиением.

– Невралгия... – Я подходила к зеркалу, рассматривая тонкую полоску шрама на лбу.

Панические атаки или стресс от необходимости балансировать между учебой и чайной плантацией, а потом работой в отделении полиции – все это сказывалось на качестве сна. Хорошо, что родители Лян Фана взяли на себя большую часть забот по работе на землях отца, и я, конечно, делила прибыль на всех, благодаря их за помощь. В одиночку мне было не справиться, но я не могла выбрать службу и пожертвовать чайными кустами, как не могла выбрать чай и перестать копаться в деле Юншэна.

Коллеги сочувствовали мне, но воспринимали сданную в архив папку с материалами гибели Чжоу Юншэна давно закрытым делом, пересматривать которое нет надобности.

Шутка вселенной или нет, но Лян Фан (которого я теперь называла капитан Лян) стал моим начальником, возглавил уголовный розыск, а я входила в число его сотрудников и должна была подчиняться приказам, что у меня и в детстве-то не особо получалось.

Благодаря статусу в отделе он покровительствовал в том числе и мне, потому коллеги произносили дежурные фразы утешения или отводили глаза, в лучшем случае успокаивали бодрым цитированием Будды: «Отпусти то, что не принадлежит тебе; отпустив, ты надолго обретешь счастье и благо» или «смирение – это высшее благословение».

Но ни отпустить, ни смириться я не могла.

Что это за полицейский, который мирится с преступлением?

Еще эта смешная ленточка в горошек и звездочку... Почему кусок такой странной ленты оказался у него в кармане?

Ленточку я изучила лично, чуть ли не на волокна ее разобрав. Такие продавались по всей стране во всех магазинчиках с журналами и маньхуа^[21], где можно было упаковать подарки. Вот все, что удалось найти в лаборатории, экспертизу в которой я оплатила как частное лицо.

– Волокно серой шерсти, – озвучил лаборант краткий вывод из канцелярита в бланке на двух страницах, – вероятно, шерсть животного из семейства полорогих.

«Полорогих! Демона!.. Неужели это шерсть демона, которыми Юншэн начал неожиданно интересоваться?!»

– Полорогих? – переспросила я.

– Уверен, что это коза, – буркнул лаборант и сунул мне бланки.

– Коза?

– Или козел. Половую принадлежность не установить.

Ну что за «козлиная лаборатория»?! А как же демон?..

– Младший лейтенант Чжоу, – обратился ко мне начальник лаборатории Су Фу, который уже проводил подобный тест образцов с брюк, рубашки, майки, носков Юншэна, что не дало никаких результатов, – вы говорили, Чжоу Юншэн ушел от вас в сторону рынка Цао-ан? Там ведь животных продают. Мало ли какие полорогие ему встретились, отсюда и шерсть.

– Ему встретился самый настоящий козел, который убил его, – ответила я, понимая, что Су Фу может быть прав.

– Ну, у вас хоть тело было для прощания и похорон, – успокоил меня эксперт типичным полицейским замечанием, – а сколько людей и этим похвастаться не могут. Так что вам еще повезло, Чжоу Шэнь.

– Чжоу Шэнь? – Со стороны комнат для допроса показался Лян Фан. – Су Фу, что тут у вас? Почему не на рабочем месте?

Лян Фан был строгим начальником, и половина коллег его побаивалась, а вторая была уверена, что между мной и Лян Фаном роман – уж слишком нарочито мы игнорировали друг друга, а так обычно поступали на службе любовники. Знали бы наши коллеги, что мы с Лян Фаном даже за руки никогда не держались после того разговора возле дерева шесть лет назад...

– Я выполнял поручение младшего инспектора Чжоу! – рапортовал Су Фу.

– Вы в подчинении у меня, Су Фу, а не у Чжоу. Выполните мое распоряжение и сдайте квартальный отчет по нераскрытым делам до трех часов дня.

– Но... остался час... мой обед и послеобеденный...

Но слово «отдых» Су Фу произнести не решился, боясь, что отдых станет не послеобеденным, а с отстранением.

Краснея и пыхтя, Су Фу удалился, а я была рада, что он успел проверить весь гардероб Юншэна, ведь теперь эксперт вряд ли рискнет оказать мне услугу и сделать тесты быстрее.

– Лян Фан, Су Фу помогает. Он проверил ленту из кармана Юншэна.

– Кого?

Я вытаращила глаза:

– Моего брата...

– Кого? – еще раз в два раза строже повторил Лян Фан. – Здесь нет твоих друзей и братьев, Чжоу. И у тебя нет привилегий проводить анализы в лаборатории в обход очереди.

– Но... Су Фу хотел помочь...

– Он боится, что, если не поможет, попадет ко мне в немилость. Не подставляй его. Мне пришлось дать невыполнимое задание, чтобы перестал думать, будто ты...

– Кто? – Я скрестила руки. – Твоя любовница?

– Чжоу...

– Меня зовут Шэнь, капитан Лян. Не беспокойтесь, – перешла я на официальный тон, – я запомню, что здесь у меня нет друзей и братьев. Этот урок я усвою с первого раза.

Я пошла по коридору, услышав быстрые приближающиеся из-за спины шаги:

– Чжоу Шэнь. – Лян Фан поравнялся со мной, но я только ускорила шаг, надеясь, что нам на пути встретится не слишком много коллег (смешно... где в этой стране недостаток в людях?). Лучше бы во время убийства брата их было столько, как сейчас. – Шэнь. – Мы с Лян Фаном свернули к камерам предварительного заключения.

Сотрудница из администрации на автомате выдала нам с Лян Фаном бланки, заполняемые перед допросом арестованных.

– Шэнь, пожалуйста, не убегай. Почему ты все время куда-то бежишь?

– Нервы ни к черту. Или не к дьяволу. Вам предоставить справку от невролога о профпригодности, капитан Лян? Как бы коллеги не подумали, что она от психиатра.

– Я делаю то, что должен.

– Ты должен брату! Так ты называл Юншэна, а сейчас говоришь, что у тебя нет братьев. На моем месте на этой службе должен быть он, Лян Фан!

– Капитан Лян, – поправил он.

– Ты невыносим! Как я могу столько лет!.. Как я могла...

– Что столько лет? Что ты хотела сказать?

– То... что в таких местах не произносят. – Я прислонилась лбом к ледяным прутьям решетки. – То, что мы никогда не скажем друг другу.

Служба не сблизила нас с Лян Фаном, как и полунамеки на чувства, о которых мы не могли говорить. Кажется, кроме снов о падении сквозь туманные кольца с очертаниями шмеля, нас с Лян Фаном уже ничего не связывало.

Я часто уговаривала себя забыть все, что произошло на рынке шесть лет назад, а когда мы пересекались в кругу семьи Лян Фана, я вела себя уважительно и скромно, как дальняя родственница, чье имя в дни крупных праздников добавляют в массовую рассылку электронных открыток.

Лян Фан со всем старанием пытался скрыть от меня наличие в его жизни подружки. Только от хорошего следователя ничего не скроется... особенно когда одна из подруг его матери не без удовольствия пересказывала мне все сплетни Лянов, а мама Лян Фана звонила раз в неделю справиться о моем здоровье, но все чаще переспрашивала, кушает ли ее сынок на службе и никто ли его там не обижает.

С Лян Лау, матерью Лян Фана, я как раз разговаривала по телефону. На столике лежал распахнутый блокнот с последним рисунком шмеля, приснившегося мне. Нарисовав его мордочку, как у котика, я подписала имя: Маофэн.

Поговорив про работу Лян Фана, про то, какой он мудрый, смелый, добрый и надежный, женщина начала жаловаться на его последнюю пассию:

– Ли Ша^[22] бросила его, представляешь? Уехала в свою Канаду! Пару лет прожили, а она уехала. Нет, сбежала! Сбежала от него со всех ног!

«Видимо, судьба у Лян Фана... бегать за своими девушками...»

Я знала только одно. Почти любая нормальная девушка не сможет долго терпеть мужчину, которого видит лишь по ночам. Спящим. Не с ней. А храпящим от усталости. И то не каждую ночь и не каждый выходной.

9/9/6 – было тем, как мы жили: работали с девяти до девяти шесть дней в неделю.

Работы у нас было много, как и нераскрытых дел. Лиза еще долго продержалась в графике 9/9/6. До нее у Лян Фана не заладились отношения еще с тремя претендентками на право быть подругой капитана уголовного розыска.

– Да, да... – бормотала я, измеряя температуру кипятка.

Лян Лау говорила без остановки:

– Ай, бросила такого перспективного мужа! Я всегда, всегда знала, что лаовайки^[23] не подойдут моему сыну. Ему нужна девушка из таких, кто хорошо его знает, кто давно с ним дружит, та, что росла с ним бок о бок сызмальства.

– Все так, все так... – Я вытирала разлитый по столу кипяток, отодвигая блокнот и кидая прихватку в раковину. Пятка вдруг поехала по луже на полу, рука ударила чайник прямо по крышке, и тот раскололся надвое.

– Какое счастье, что ты меня понимаешь! Так я устрою встречу?

Стоя на четвереньках, я «подметала» осколки, обмотав ладони кухонным полотенцем, ведь ни одного веника у меня не нашлось.

– Я встречу Лян Фана завтра! – крикнула я в динамик телефона, работающего на громкой связи, пока носилась по квартире, не расслышав и половины сказанного Лян Лау. – Что-то ему передать? Спросить, пельмени он ел или спаржу?

Динамик кричал мне в ответ:

– Приезжай на ужин, Шэнь! В день солнца^[24] приедешь?

– Спасибо за приглашение. – Я выкинула глиняные черепки, жалея о разбитом заварном чайнике. – Постараюсь, если на работе начальник отпустит.

– С твоим начальником я договорюсь!

Если бы не разлитый кипяток, я бы услышала четче – какую именно встречу затеяла Лян Лау. Не просто ужин, а сватовство. Смотрины! Для нас с Лян Фаном, которые давно не могли смотреть друг на друга, не растворившись в черных лотосах.

И мне, и Лян Фану было не до свиданий. Как и всем сотрудникам в отделе.

Лиза не просто так ушла от Лян Фана. Я не просто так разучилась заваривать чай. И не без причины наш отдел уже работал не по схеме 9/9/6. Мы перешли на график 7/12/7. Как его расшифровать? С семи утра до двенадцати ночи семь дней в неделю.

Я стала замечать мятые рубашки на Лян Фане, синие круги под глазами и несвойственные ему взъерошенные волосы с тех пор, когда у нас появился новый и очень странный труп. И ладно еще бытовуха или бандитская разборка, но нет. Тело, которое мы обнаружили, умерло... страшной смертью.

Жертвой неизвестного стала двадцатипятилетняя сотрудница банка по имени Хэй Лю. Она была из уважаемой семьи, из очень древнего рода и не нуждалась в деньгах, обладала недвижимостью, машинами, прислугой. Работала в банке ради карьеры, занималась патронажем археологических музеев и галерей традиционной культуры и истории, считая себя «эмансипированной и прогрессивной», как о ней говорили коллеги.

Она носила дорогие строгие костюмы и брендовые украшения, а ее сумки стоили столько, сколько заплатили отцу за отданную на донорство почку, что позволила мне появиться на свет.

В тот день я ночевала в родительском доме. На часах около четырех. Я долго не могла уснуть, наблюдая за бегающими по потолку бликами фар. Кажется, чья-то машина буксовала недалеко от кромки поля. Туристы часто терялись здесь в поисках маршрута к храмам-близнецам, ведь навигаторы у нас в деревне барахлили и указывали путь напрямик через рапсовое поле.

– В три часа ночи ехать в храм?.. – Я не сводила взгляда с теперь замершего на моих окнах блика.

Нащупав оружие в кобуре, я вышла на крыльцо проверить в чем дело и подсказать дорогу заблудившимся. Ничего дурного и в мыслях не было, но людей возле машины тоже не оказалось. Я обошла джип дважды, пытаясь докричаться (вдруг водитель в кустики убежал), но мне никто не ответил.

Все, что я обнаружила, – следы на влажной почве, оставленные двумя разными парами ног, и топор без защитного колпачка на лезвии. Он валялся на тропе, ведущей к моему дому в кучке то ли пепла, то ли черного пластика. Процедив сквозь пальцы раскрошившийся в моих руках «пепел», я поняла, что это черные крылья жуков.

Топор, брошенный джип, кучка жуков, следы.

Топор я завернула в тряпку и заперла в сарае. Надеясь, что всему есть объяснение, почти не спала, вздрагивая каждые деять минут. Когда мне позвонил Лян Фан и сообщил про срочный выезд к месту обнаружения трупа, машины возле поля уже не было.

Первыми тело погибшей обнаружила деревенская детвора. Хэй Лю умерла в сотне ли^[25] от привычных для нее районов Сити. Дети решили, что это пугало на поле, которое насадили на ветки сосны. Кто-то из местных предположил, что пугало сделано из надувной женщины, которых продают в интим-шопах.

– Кто из свидетелей назвал труп резиновой женщиной? – спросила я у Су Фу, все еще державшего на меня обиду. Он занимался первичным осмотром тела, имя жертвы на тот момент установлено не было.

Жертву успели оградить белой ширмой, чтобы прикрыть от толп зевак и избежать лишних фотографий. Насекомые уже начали интересоваться трупом, но я не заметила ни одной мухи на руках жертвы. Только пара сколопендр копошилась на коре сосны возле ступней несчастной.

– Да мало ли кто. – Су Фу ковырял пинцетом у трупа под ногтями. – Тут ведь под сто человек собралось, когда мы приехали. Вся деревня сбежалась поглазеть.

– Дорогой маникюр. – Я указала на ногти – блестящие и гладкие, со свежим маникюром, педикюром и лаком ярко-красного цвета, заметив черные пятна на подушечках пальцев. Мне удалось уловить аромат женьшеня и камфоры. – Делала у русской девушки.

– У русской?

– Лучшие мастера в бьюти-сфере. Стоит в два раза дороже, чем у местного мастера, но посмотри только, какая обработка кутикулы, и лак впритык к ней лежит. Так делают только русские.

– Еще бы, ты – женщина и понимаешь в краске для ногтей, а я – эксперт-криминалист, и будь добра, отойди! Свет загораживаешь! Иди-иди, покрась себе ногти, если это все, что ты можешь сказать про труп.

Решив промолчать, я освободила ему путь к свету, что погас для этой молодой женщины. Интересно, она была единственной дочерью? Как воспримут горе ее родители? Судя по всему, ни детей, ни мужа у погибшей не было.

Подняв голову на светлую ткань ограждающего труп тента, мне показалось, что начинается дождь, но то были алые капли, все еще бежавшие по ветвям сорокаметровой сосны, пока пики ветвей «украшали» непонятные темные сгустки размером с кулак.

Каждый день я убеждала себя, что моя жизнь не просто выкуплена у правителей мира, которые разрешили мне увидеть свет всего лишь за скромную плату, равную цене четырех внедорожников Geely. Моя семья не могла купить велосипед, не то что четыре машины.

Но именно столько стоила жизнь нерожденного ребенка.

Политика «одна семья – один ребенок» была отменена в 2015 году, и теперь у нас новый курс: «одна семья – три ребенка». Отцу вырезали почку, чтобы он сумел заплатить штраф, а спустя время правительство решило сменить курс, осознав, куда катится общество. Даже на марках фрагмент из сказки «Три поросенка» рисовался с одним хрюшкой, потом с двумя, а теперь их было трое.

В стране слишком много стариков и слишком много мужчин. Веками ценились только мальчики, и еще тысячу лет назад отец рано или поздно начинал преклоняться перед сыном. Девочек сватали замуж или до рождения, или в возрасте пяти лет. И в десять-тринадцать дочери уходили жить и работать (в то время служанками) во благо семьи будущего мужа.

Совсем не важно, беден ты или богат, что именно ты купил и кто твои покровители, каков твой статус – умереть может каждый в любую минуту, работая в полиции, я уже сталкивалась с таким, но настолько странную смерть видела впервые.

Лян Фан постоянно внушал коллегам, что половая принадлежность не важна. Он не только помогал мне, но и справедливо оценивал работу других, и, если лучше справлялась она, а не он, повышение получал тот, кто лучше трудился. Лян Фан никогда не посылал младший состав «красить ногти», наоборот, он давал стажерам и новичкам сложные поручения, помогая расти профессионально.

Лян Фан говорил, что мужчины в отделе поступают как Су Фу от зависти, ревности, обиды и чувства неполноценности, когда женщина оказывается умнее, сильнее, богаче, чего традиционный взгляд в стране на слабый пол принять и одобрить не мог.

Лян Фан задержался возле второй патрульной машины, чтобы сменить одежду и не оказаться под камерами мятым и небритым.

Он был лицом нашего департамента. Умел держать себя в руках, четко выражать мысли и отлично выглядел перед репортерами. Носил челку на пробор: волосы были уложены налево и направо. Когда он наклонял голову, пряди падали на лоб, а поднимая лицо, Лян Фан смахивал их, как я смахивала шапки снега в Харбине на зимнем фестивале снеговиков.

Лян Фан поздоровался, выслушивая отчет от Ма Линя, который был приятелем Су Фу и недолюбливал меня, подражая старшему коллеге.

– Капитан Лян, докладываю! – Ма Линь тут же подбежал к нам, лишая меня всякого шанса опередить его. – Найдено тело женщины! Приблизительно двадцать лет. Обнаженная! На дереве!

Я вздохнула, но Ма Линь не понял, что мой вздох «комментировал» не прискорбную смерть женщины, а ничтожную скудность его отчета. И это все выводы, которые он смог сделать?

– Чжоу Шэнь, иди воды попей, – пробовал отослать меня подальше Ма Линь, – и не смей упасть в обморок, как девчонка! Опозоришь нас на всю провинцию!

Его глаза задергались, стоило мне посмотреть на него. Ма Линь только пытался выглядеть сильным, но мои результаты как на физических тестах, так и на интеллектуальных опережали его на каждой аттестации.

Умная, независимая одиночка, женщина, которой достался товарный знак Алой мантии. Я окончила университет и поступила на службу, и даже Лян Фан не знал, что я прохожу первые собеседования в его отделение. Никаких поблажек или блата, а когда мы начали работать как напарники, Фан стал ко мне только строже.

Но другие коллеги не знали меня и не поверили бы ни одному моему слову. Для них женщина на мужской работе – это карьера по «горизонтальной» лестнице, то есть в лежачем состоянии через постель. Так они думали, понимая, что девушки в отделении в основном работают телефонистками, секретарями или ассистентами, отвечают за пропуска и первичные бланки обращения граждан, а не рассматривают обнаженные трупы в команде спецов.

– К делу, Ма Линь, – вернул его к сути разговора Лян Фан. – Что значит на дереве? – уточнил капитан, – жертва повешена? Предварительная причина смерти удушение через подвешивание?

Ма Линь прикрыл голову от солнца своей зеленой папкой, в которую записывал каждое слово капитана и заносил пометки.

– Жертва как бы... вокруг. Вокруг... дерева.

– Она не гирлянда фонариков, – недовольно произнес Лян Фан и перевел взгляд на меня, – что ты скажешь, Чжоу Шэнь? Я слушаю твой визуальный анализ.

– Но она же... – попытался воспрепятствовать Ма Линь, но капитан ему не позволил.

– Такой же сотрудник, как ты, Ма Линь, – твердо прозвучал голос Лян Фана.

И я приступила к докладу, точно зная, что картину увиденного не смогу забыть никогда.

– Женщине не двадцать. Больше. Примерно двадцать пять или двадцать восемь. Она выглядит моложе, так использует дорогой уход. Есть следы пластики, избавлялась от лопоухости с правой стороны. Из богатой семьи.

– Или муж у нее богатый! – вставил негромко Ма Линь, но Лян Фан услышал и покосился на него, скрестив руки.

– Или она сама сделала карьеру, – произнесла я, продолжив. – У нее дорогое окрашивание и ламинирование, ухоженные руки, кожа без следов тяжелой работы, – скрестила я свои намного более грубые пальцы за спиной, – дорогой недавний маникюр. Кольцо отсутствует, вероятно, не замужем. Кольцо не украли, так как на шее осталась бриллиантовая подвеска в форме... лотоса, – сделала я паузу, и Лян Фан слегка вздрогнул. – Детей, скорее всего, нет. Ареолы сосков не потемнели, на пупке или вертикальной линии живота отсутствуют растяжки, шрамы, признаки пигментации или рубцы. Заметные признаки истощения и обезвоживания. В последние полгода она мало ела: или диета, или депрессия, но это просто предположение. Женщины, испытывая проблемы в личной жизни, семье, с родственниками или на службе, могут впадать в эмоциональный регресс и терять вес, а так как жертву... убили, вероятно, предпосылки к такому женщина могла заметить. Возле пальцев правой руки я заметила черные пятна, похожие на тушь.

Ма Линь и тут не удержался:

– Тушь, чтобы ресницы мазать! Еще бы, заметила она брюлики и косметос!

Он не стал дожидаться, пока Лян Фан его прогонит, поклонился начальнику, хмыкнул в мою сторону и ушел первым, зная, что капитан не устроит сцену под прицелом камер фоторепортеров.

– Тушь? – уточнил Лян Фан. – Какая?

– Я почувствовала запах камфоры и женьшеня. Это ингредиенты дорогой традиционной туши для написания иероглифов. Мой отец, – голос немного дрогнул, но я вытянулась по струнке, хотя Лян Фан заметил изменения в голосе и посмотрел на меня чуть мягче, – мне знаком рецепт изготовления традиционной туши. Нужен животный клей из оленьих рогов, сажа из сосновой древесины, ароматизаторы и добавки, которые отпугивают насекомых. На руках жертвы не было мух. Недавно она работала с такой тушью.

– Отличная работа, Чжоу Шэнь, – удивленное удовольствие капитана после моего доклада не скрылось, – ты смогла сделать подробные и полезные первые выводы. Экспертиза, возможно, подтвердит их. Я сделаю пометки, чтобы тщательно проверили пятна на пальцах и восстановили состав. Теперь я пойду осмотрю тело сам и место повешения.

– Капитан, она... не повешена.

– Но Ма Линь дал понять...

– ...что он полный идиот? – вырвалось у меня, и Лян Фан начал озираться, надеясь, что нас никто не услышал.

– Субординация, я прошу не забывать, что ты на службе.

– Прошу прощения, – согласилась я, что перегнула палку.

Мне было физически больно за молодую жертву. Умереть так рано... Она была не сильно старше брата, наверняка была в кого-то влюблена, отвела я глаза от Лян Фана, и, может быть, была удачливей в любви, чем я, но менее удачна в решении, повлекшим такую страшную смерть.

– Жертва не повешена. Ствол сосны проходит сквозь тело. Через половые отверстия. Крона вышла через рот. Причина смерти не удушение и не повешение. Причина смерти – мгновенная травматизация. Уверена, внутри у нее будет месиво, а куски органов будут найдены на самых высоких пиках ветвей.

– Что? – позеленел Лян Фан, – крона вышла через рот, разорвав органы через... – теперь отвел глаза он, посмотрев на белый шатер, скрывающий тело.

Лян Фан пытался найти хоть один способ убить подобным образом.

– Но... не существует таких быстрорастущих сосен.

– Только в мифологии.

– Чжоу Шэнь, не порти идеальный отчет небылицами. Есть тело, значит, есть убийца. Не забывай простую истину.

– И в деле Чжоу Юншэна тоже, – сдвинула я брови. – Ты сам, кажется, забыл.

Теперь и я поклонилась ему, позволив осмотреть труп и место смерти самостоятельно, а пока я размышляла над увиденным, больше похожим на казнь. Да, не убийстве, а казни. Женщину могли бы обезглавить, застрелить, задушить, оглушить, расчленить. Что угодно, но зачем вся эта театральщина? Не насадить тело на ствол так точно, филигранно, и как к тому же в таком случае верхние ветви, увешанные органами, окропились кровью?

В толпе зевак я заметила рыжую стайку монахов с обритыми головами. Даже им было любопытно, что произошло в рапсовом поле недалеко от храмов-близнецов.

Молодой бамбук растет со скоростью от десяти сантиметров до одного метра за сутки. В древние времена приговоренного к казне привязывали горизонтально над молодыми заточенными ростками бамбука и оставляли на ночь. К утру преступник умирал в жутких муках, пронзенный растением.

Вот только жертва с дорогим маникюром располагалась вертикально по отношению к земле.

– Юньнаньская сосна^[26]... – промямлила я, не сводя взгляд с монахов.

Юньнаньские сосны растут на высоте три тысячи метров в горах. Вымирающий вид, и в ее пучках по три хвоинки. Всегда по две или пять у других видов, и только у этой – три.

– Это послание, – приближалась я к монахам, бормоча себе под нос, – древний рецепт туши, божественная сосна, что еще... Сколопендра!

Вечнозеленые деревья – символы бессмертия души. Их ветки тянутся к небу. Я читала в книгах, что деревья – это мостики между землей и небом. Сосна не растет, как бамбук. Ей нужен год, чтобы вырасти на десять цуней^[27], а судя по состоянию тела, женщина была убита этой ночью и умерла мгновенно. Кровь почти свернулась. Лужи нигде не набрались. Если бы она умирала долгие часы, здесь всюду была бы кровь. Поэтому дети и приняли ее за резиновую куклу. Она выглядела худой, словно сдувшейся.

Юньнаньская сосна прикрывала наготу трупа своими необычными сорокасантиметровыми иглами. Они были мягкими и считались самыми длинными иглами среди сосновых. Голова жертвы, чье имя мы еще не знали, была запрокинута и, словно из вазы, из ее рта, глазниц и ушей к небу устремились длинные ветки. Ноги погибшей не соприкасались с землей. Кожа ее не была поцарапана, а на губах остался ровный след помады точь-в-точь в тон цвета лака на ногтях.

– Сюда, капитан! – позвал Лян Фана медэксперт Су Фу, пока тот вышел из палатки, пробуя отдышаться, – я кое-что нашел под иглами!

Я увидела, как Лян Фан снова скрылся за пологом, и поторопилась к монахам.

Может, я все еще искала в каждом круглом лице и бритой голове моего отца (если не умер, то наверняка сбежал в храм). Взволнованными воробьями они не сводили взглядов с ширмы, за которой от содержания желудков уже избавилось трое людей Лян Фана.

Ма Линь ожидал и от меня нечто подобное – они с Су Фу делали ставки, как долго я продержусь без обморока.

Из-под моих ботинок на примятой полусотней полицейских, криминалистов и экспертов траве прыгали красные сверчки.

Первый вопрос обескуражил не только монахов, но и обычных зевак:

– Кто из свидетелей сообщил по телефону, что на дереве резиновая кукла? Из интим-шопа, – добавила я, – кто этот человек?

– Ну я, – отозвался из толпы мальчишка лет восьми.

– Почему ты так решил?

– Она была словно ненастоящая...

– Ясно. И где ты успел увидеть такие игрушки?

– Вы, тетушка, без телефона, что ли, живете?!

– Я не тетушка, а инспектор полиции. Как твое имя?

– Хэ Чжэн.

– Кто-то был рядом с деревом? Ты видел человека, Хэ Чжэн? Может, была машина или кто-то бежал?

Мальчишка шаркал ногой и крутил между ладонями хлыстик для скота.

– Никого не видел. Туман был! Черный!

– Черный туман? Уверен?

– Ну конечно, уверен, тетушка! То есть госпожа полицейская. – Он явно перестарался с обращением.

– Инспектор Чжоу Шэнь, – добавила я. – Который был час, когда ты увидел черный туман?

– Рассвет. У меня коза убежала, и я искал ее, но не нашел. До сих пор не нашел! А вы найдете?

Я разговаривала с пареньком, боковым зрением заметив странное. Лян Фан выскочил из-за ширмы и пустился в бег. От палатки до толпы очевидцев была половина ли^[28], и капитан со всех ног бежал в мою сторону, утопая во влажной траве и иногда поскальзываясь. Его взгляд был расфокусирован (как тогда на рынке, когда вместо моего лица ему привиделись черные лотосы), перекошенные губы свело от страха. Он оглянулся и тут же рухнул в траву руками вперед, сделал кувырок, прыжок и, не сбавляя скорости, продолжил свой непонятный бесцельный забег.

Он приближался и к толпе зевак, не собираясь останавливаться. Еще немного, и капитан врежется в нас. Снесет с ног меня с пареньком, потерявшим козу.

– Лян Фан! – я выставила вперед руку, крикнув, – капитан Лян Фан!!!

Он был то ли в трансе, то ли под гипнозом. Он видел что-то, чего не существовало для остальных. Что-то невероятно страшное, что вынудило его бежать.

– Тетенька! Вы ее найдете? – требовал ответа паренек, дергая меня за край пиджака. – Вы из полиции! Вы найдете мою козу?!

– Фа-а-а-а-н! – рухнула я на корточки, прижимая мальчишку к земле и закрывая его голову между своих локтей, когда капитан перепрыгнул через меня и свидетеля, нашедшего труп вместо животного.

Лян Фан сгруппировался, сорвал желто-черную ленту и продолжил нестись вниз по холму в сторону вод реки Янцзы.

Репортеры оживились, защелкали фотоаппаратами, набрасываясь на меня с вопросами:

– Что это было? Куда бежит капитан Лян?! Ваши комментарии!

– Коза! Где моя коза? Найдите мне козу! – топал ногами мальчик, вероятно, единственный очевидец.

– Вы ответите на наши вопросы?! – пытались привлечь мое внимание репортеры.

Я перестала таращиться вслед капитану, взяла себя в руки и дала ответ, собираясь отправиться на поиски Лян Фана и выяснить, что с ним произошло:

– Суперинтендант Лян Фан работает над делом изо всех сил, ему некогда прохаживаться, поэтому он бегает! Он торопится изучить найденные улики, и, скорее всего, им было обнаружена очень важная... зацепка по делу!

Когда я его разыскала, он уже был возле ширмы, пытаясь отдышаться, сидел на корточках, опустив голову вниз, пока не посмотрел прямо на меня.

Лоб его блестел, взгляд бегал то по мне, то по ширме с телом. Он не был похож на себя и никогда раньше не устраивал забеги на месте преступления с прыжками в высоту.

Мы были одни, и я спросила:

– Что ты увидел? Куда так рванул?

– Услышал, – произнес он в полголоса. – Я что-то услышал... Шэнь, – забыл он обратиться ко мне по фамилии.

– Что?

– Голос, – рассеянно ответил Лян Фан, – твой голос...

– Но я разговаривала с парнишкой, который нашел тело. Он вышел на поиски козы и заметил черный туман и что-то белое на дереве.

– Нет... – Лян Фан пошел по полю, часто оборачиваясь, приседая на корточки, прислушиваясь, и даже пару раз подпрыгнул, – я слышал тебя... и видел. В этом поле... усыпанном трупами!

– Лян Фан, тут нет трупов. Только один. – Я волновалась, что у него нервное потрясение из-за упадка сил.

– Ты звала меня, Шэнь! Звала, и я видел тебя, как вижу сейчас!

– Видел меня? Одну в этом поле? С... трупами? И сколько? Сколько их было?

– Тысячи... всюду, куда ни посмотри... растерзанные тела...

– Лян Фан... – я отступила назад, – ты устал. Может, это был сон наяву?

– Кошмар! Кошмар наяву! Вот что это было! Твои волосы были распущены. В локонах заколка... что-то очень знакомое... и одета ты была не в полицейскую форму... во что-то... очень древнее! Древняя одежда, и твои глаза... они пылали!

– Капитан, – протянула я ему руку, пока Фан снова уселся на траву, выдергивая ее руками с корнем и вдыхая аромат, как ищейка, – мы все на нервах. Мало спим. Мало отдыхаем. Вообще не отдыхаем, по факту. У тебя нервное истощение. Пойдем, тебе нужно попить воды.

Отбросив пучок травы с красными корнями, Лян Фан принял мою руку и поднялся с земли.

– Правильно, не слушай мой бред. Не слушай, Чжоу Шэнь... я слишком много работаю, вижу много трупов, – его бил мелкий озноб, который передавался мне через пальцы, пока он все еще сжимал мою кисть.

– Скажи, чем закончилось видение?

– Листопадом... и все исчезло.

– Листопадом?

– Да, – кивнул он. – Падали листья... зеленые сверху, алые внизу.

Нам обоим было ясно, что это, Шэнь. Ты ведь знаешь.

– Алая мантия.

Он разжал ладонь, которой сжимал мои пальцы.

Несколько невесть откуда взявшихся чайных листьев рухнули с пиджака Лян Фана к моим ногам и сложились иероглифом 空, так похожим на «дерево».

Теперь еще и это!

Как будто мало безрезультатных поисков убийц моего брата? Еще и листопад из листьев Алой мантии, мой голос и рапсовое поле, усеянное трупами в довесок к телу молодой женщины, насаженной на сосну!

Пока эксперты устанавливали вид дерева-убийцы, работали с уликами и собирали данные для анкеты Хэй Лю, чью личность быстро установили по отпечаткам пальцев, мы с Лян Фаном должны были переговорить с родителями погибшей.

Заявления о пропаже Хэй Лю подано не было. Ее родители не переживали за дочь, видимо, надеясь, что она заработалась и скоро позвонит. Но позвонили первыми из полиции.

Очень редко, только от великого горя, родственникам требовалось время, чтобы приехать в морг и опознать члена своей семьи, но родные Хэй Лю отказались от опознания вообще. Я разговаривала с ее матерью – не дослушав, она повесила трубку и больше не перезвонила, сказав лишь: «Половина девочки так и не стала цельной дочерью».

И в этой семье, пусть баснословно богатой, та же проблема – дочь, ставшая разочарованием, еще и умудрилась умереть, не оставив наследников рода.

Двойное разочарование.

Решив, что это может быть важно, я рассказала Лян Фану про джип и топор, брошенный возле моего дома в ночь, когда умерла Хэй Лю. Если бежать через поле, как часто делала я в юности, бегая к Янцзы за глиной, по прямой всего двадцать ли^[29]. Он направил криминалистов, чтобы забрали топор и сняли отпечатки следов и протектора колес.

– Номер джипа запомнила?

Я показала номер и марку дорогого внедорожника, записанные в блокноте с карандашными рисунками шмелей с мордочками котят. Губы Лян Фана чуть дрогнули. Он узнал рисунки. Он знал, что, разбив глиняного Маофэна, отец положил начало концу семьи Чжоу.

– Мать Хэй Лю отказалась ехать в участок, – доложила я Лян Фану. – Нужно сообщить ей лично. Прошу выделить для меня сопровождение и двух патрульных.

Лян Фан сделал вид, что работает с бумагами, но они лежали на его столе вверх ногами.

– Чжоу Шэнь, ты собираешься проинформировать мать о смерти ее дочери, для чего патрульные?

– Смерть у Хэй Лю какая-то... не человеческая. Мало ли что или кто будет в доме.

Он поднял на меня глаза, и я интуитивно сделала шаг назад.

– Что ты имеешь в виду?

Озираясь, чтобы проверить, не услышит ли кто, я прошептала:

– Демоническая смерть, вот что. Сосны не растут со скоростью выстрела. А эту женщину проткнули молниеносно. В нее... пальнули деревом с такой силой, что клочья одежды и внутренние органы оказались на верхних иглах.

Лян Фан хаотично тасовал пальцами документы. Я знала его слишком хорошо. Он испытывал неловкость за свой забег по полю, а точнее, из-за того, что не понимал, что он видел и слышал. При чем тут его галлюцинации со мной и тысячами трупов?

– «Пальнули деревом»? В отчете, Чжоу Шэнь, используй иную формулировку. Дополнительный патруль выделить не могу.

– Нужно больше людей, – жалобно выдавила я, понимая, что проткнуть человека деревом так не смог бы ни один человек.

– Семья Хэй банкиры. Меценаты. Богатеи. Это не притон и не банда наемников. Патруля не будет, Чжоу Шэнь.

– А как же черный туман, который видел Хэ Чжэн?! Как же монахи из храмов-близнецов над рекой Янцзы?!

– Монахи тут при чем?

– Они не покидают храмы, я читала, что им не разрешено выходить за территорию, чтобы никто не заставил их поделиться секретами каменного боя, который насчитывает более семидесяти стилей. Только монахи храмов-близнецов владеют этим навыком! Но они все вышли посмотреть на Хэй Лю, зачем? Почему они нарушили запрет и вышли за стены?

– Ну и почему?

– Потому что, капитан, это не было убийство... человеком.

– А кем? Злым духом? – гоготнул он, оттягивая ворот рубашки с туго повязанным галстуком.

– Я выясню. Пока слишком мало исходных данных.

– Ты ошибаешься насчет монахов, – спорил Лян Фан. – Никто не владеет семьюдесятью стилями каменного боя сразу. Одной жизни едва хватает, чтобы освоить единственный стиль. Каменный кулак, каменную голову, каменный палец.

«Каменное сердце, – подумал я, – ты освоил без тренировок»!

Я возразила:

– Так было сказано в трактате о молчании красного сверчка. Сверчок – проводник между мирами людей и богов. Насекомые селятся там, где ступал хоть один монах из храмов-близнецов. Я читала. Ты же знаешь, Лян Фан! Ты знаешь, сколько мифов я прочитала и выучила. В день смерти Юншэна с нами разговаривал монах высшего ранга. Рассказать, был ли там красный сверчок?!

Мимо рабочего стола Лян Фана прошли Су Фу и Ма Линь, делая вид, что отводят взгляды от нашей с Лян Фаном сцены, которую перескажут позже коллегам с выдуманными романтическими подробностями: милые бранятся, только тешатся!

Я не успела поведать ему про тысячи красных сверчков, которыми повелевал монах, когда во время последнего разговора с братом человек в терракотовом одеянии призывал нас быть сильными.

– Чжоу Шэнь! – Лян Фан подскочил из-за стола, и бумаги полетели на пол, – здесь полиция, а не библиотека. Мне нужны улики, свидетели, версии, подозреваемые, а не мифы про монахов и красных сверчков. Если тебе нравится изучать сказки, крепко подумай, не сменить ли профессию на воспитателя детского сада!

Как мне хотелось встать вплотную, желая ему снова узреть черные лотосы вместо меня!

Цветы – не виноваты.

Проклятье – было оно или нет – не виновато. Мы с Лян Фаном виноваты сами во всем.

И меч гуань дао, занесенный над нашими шеями, зовется чувством вины. Той самой вины, которая стала отравой, ядом, зависимостью.

В каждом новом расследовании Фан искал и убийцу Юншэна, сажая преступников в тюрьму, он видел в лице каждого щепотку мрака, отнявшего жизнь у его друга. Лян Фан хватался за ниточки, но руки его вновь оказывались связанными вечным узлом – безрезультативными попытками продвинуться в деле, где самой большой зацепкой (прицепившейся мертвой хваткой) оказалась я – вечное напоминание, сестра его друга, которую он любил, но к которой не смел приблизиться (прикрываясь лотосами, а не проблемами с психосоматикой).

Приближался праздник Середины осени, когда семьи собираются вместе за одним столом. Оставшись одна, много лет я отмечала подобные даты с родственниками Лян Фана.

Они заботились о плантации, переводя на мой счет всю выручку с продаж чая Алой мантии, а я переводила половину им обратно. Лян Лау приговаривала, что невеста с таким приданым еще будет выбирать, кого ей в мужья себе брать. С кем ей жить!

Но ни за какие деньги я не могла выбрать жизнь для мамы и брата.

Из головы не выходил иероглиф 空, в виде которого сложились листья Алой мантии, рухнувшие с пиджака Лян Фана возле сосны с распятой Хэй Лю.

Иероглиф означал «небо». Выйдя из участка, я размышляла о том, как перестала любить богов и верить в них. Сегодня я поеду в резиденцию семьи Хэй с печальной вестью о смерти их единственной дочери. Поеду туда одна без прикрытия или хотя бы второго офицера.

У меня чесались руки поскорее увидеть дом, где жила Хэй Лю, но в то же время что-то волнующее поселилось внутри. Никакой другой труп не был для меня хоть наполовину так же значим, как тело банкирши. Перед сном я представляла, как она макает кисть в баночку с тушью и выводит иероглифы, оттачивая мастерство. Снова и снова... Эксперты подтвердили, что состав туши является самодельным и среди десяти других ингредиентов перечисленные мной были также обнаружены. По сути, любой мог приготовить состав самостоятельно, но зачем этим занималась женщина, окруженная слугами и деньгами? Она могла купить все что угодно, а не марать идеально белые руки и ухоженные ногти.

Для Хэй Лю было крайне важно создать раствор самой, что говорило о какой-то понятной мне одной одержимости делом, которым она была занята в день смерти.

Что за иероглифы она вывела и где?

Я брела по улице, перекусывая на ходу и листая фотографии банкирши в ее социальной сети. Полгода назад она выглядела здоровой и тело ее выглядело лучше, чем сейчас, исхудавшее до костей. Вот она с коллегами на конференции в одной из стран Европы, а вот фотографии из отпуска у океана. Лю поймала волну и скользит по ней на серфе. Редкое умение – плавать. Даже Лян Фан не умеет, и Юншэн тоже терпеть не мог воду.

На следующих снимках Лю торжественно перерезает ленту на открытии музея. Ее семья была меценатами и спонсировала раскопки в поисках предметов искусства и древних артефактов.

Снимки годовалой давности резко принесли иное настроение. Хэй Лю теперь публиковала надписи на белом фоне с цитатами мудрецов. Датированные последним годом снимки отличались концентрацией белого цвета в одежде. Деловые костюмы – белые, туфли – белые, брюки выходного дня, футболки и пуловеры тоже белые, и на фоне ее нарядов казалось особенно бледным грустное, лишенное энергии ци лицо с потухшим взглядом.

Мне вспомнилась фреска девушки на золотом фоне из библиотеки – тогда я поспорила с сотрудницей, что она выполнена не в стиле гунби. Экспонат был подписан: «Императорский дворец, 200 год нашей эры, неизвестное происхождение печати, возможно, выполненной в технике гунби. Патронаж музейного комплекса древних изысканий и археологии под руководством династии Хэй».

Учитывая, сколько фотографий в профиле Хэй Лю сделаны на раскопках во времена, когда ей и восемнадцати не было, тот экспонат был подарен библиотеке ее семьей.

– Что же ты искала на самом деле и что в итоге нашла на своих раскопках?

Я думала про фреску на стене, про раскопки Лю, про ее непрожитую жизнь, когда поняла, что за спиной у меня тот самый храм, где мы с Юншэном виделись последний раз, и, дожевав еду, я поднялась по ступенькам, приблизившись к статуям Му Синь и Гуань Юя – богини и бога войны. Под их ногами лежал букетик лотосов.

– Мой брат был уверен, что у вас на небе все под контролем. Вы стоите тут, высеченные в камне, высотой с чжан^[30], и продолжаете молчать. Люди – букашки для вас. А чем вы лучше, если не помогаете?! Куски молчаливого камня! Никакой от вас пользы! Людей протыкают деревом... это не то, что сможет расследовать полиция смертных. Я это понимаю, но не Лян Фан. В поле с ним что-то случилось... но он такой же каменный, как вы. Все внутри него очерствело. И душа, и сердце, и вера. Дайте ему, что ли, божественного пинка! – попросила я богов от всего сердца, так, чтобы они меня точно услышали.

Не могут спасать, так, может, хоть пинка не пожалеют!

По ногам побежал сквозняк, щекоча высохшей алой кленовой листвой. Опустив глаза, я заметила, что у кленов есть лапки. Опять сверчки!

– Монах! – я резко развернулась, – выходи! Не прячься!

У меня при себе имелось боевое оружие, и, сдернув защитную кнопку на кобуре, я положила сверху ладонь.

– Эй! – показалась тень с вздернутыми вверх руками, – застрелишь начальника, и тогда отдел точно решит, что ты убила меня из ревности к Лизе!

– Фан? Гм, капитан Лян Фан?

– Все равно не переучишься. Слушай, Чжоу Шэнь...

– ...просто Шэнь.

Он кивнул:

– Прости, что вышел из себя в участке. Это непозволительно, не достойно моего статуса. Я написал жалобу сам на себя, потому что поступил бы так с любым из коллег. Ты – хороший полицейский. В тебе есть огонь и жажда справедливости.

– В тебе тоже есть.

Он с грустью посмотрел на статую бога войны.

– Наша общая потеря – хроническая болезнь, моя болевая точка. Ничего не изменить, Шэнь.

– Совсем?

Лян Фан отрицательно качал головой:

– Волосок шерсти со шкуры козы и подарочная лента в горох – это все. Бусина дзи не найдена. Ваше семейное наследие пропало, и ниточка к убийце тоже.

– Все, что рухнуло с неба на голову отца... принесло только беды. Гуань дао, которым он чуть не снял с меня скальп, веревка от бусины дзи в кулаке мертвого сына, Алая мантия, которая падает тебе на голову в поле с трупом.

– Ты веришь? – Лян Фан уставился на богов в камне, – веришь в то, что Хэй Лю убил не человек, а... что-то злое?

– И брата тоже, – кивнула я. – Ты раскрыл все дела, за которые брался, даже давние висяки. Если бы брата убил человек, ты бы уже его вычислил.

Лян Фан о чем-то крепко задумался.

– Я не могу выделить патруль, но я сам поеду с тобой к матери Хэй Лю.

– Спасибо.

– Только... Шэнь, послушай. Обещай, что не будешь...

– Что не буду?

Он пожал плечами:

– Ты все равно будешь. Скажу я или нет.

– Просто скажи.

– Если ты права и что-то... злое находится в резиденции Хэй, не рискуй. У нас нет бумаг на обыск. Это будет не допрос, а информирование. Можешь осмотреться, ты наблюдательна, но не делай ничего, что позже тебе навредит.

– Или тебе?

– Я справлюсь, а у тебя впереди карьера и будущее. Ты... хороший сотрудник. Умнее многих. Умнее меня.

У меня покраснели щеки. Дождалась похвалы спустя столько лет службы.

– Это ты натаскал меня, всему обучил и передал свой опыт.

– Все твои выводы подтвердила экспертиза, Шэнь. Никто другой не увидел и половины. В доме Хэй сделай то же самое – осмотрись, проанализируй, но ничего не трогай и ни с кем не говори. Ты сможешь?

– А если кто-то тронет или заговорит со мной? Какие будут указания, капитан?

– Бежать, – присел на корточки Лян Фан, – после того, что я видел в поле, мы можем только бежать.

Он прикоснулся к букетику белых лотосов возле статуй, и цветы тут же рассыпались черной обгоревшей трухой.

– Что это? – Лян Фан уставился на меня, когда мы сели в полицейскую машину – он за руль, а я на место пассажира, – не двигайся. И не ори!

– С чего все мужчины решили, что чуть что девушки начинают орать?

Он вытянул руку с таким выражением лица, словно у меня в волосах радиоактивный слизняк, и, нахмурив брови, прикусив губу, выпучив глаза (это я о Лян Фане, не о слизняке), медленно тянулся ко мне.

– Ну, что там? Что?!

– Не шевелись... – шептал он. – Я... сделаю все аккуратно.

То ли от его шепота, то ли от частого дыхания я закрыла глаза в ожидании, что тыльной стороной пальцев Лян Фан проведет по моей щеке, убирая спутанные локоны длинной челки.

– Ага! Попался! – прокричал он, и его кулак сомкнулся возле уха, – какой огромный жук! И красный!

– Это не жук, а сверчок.

– Размером с мышь!

– Не раздави, ты ее пугаешь.

– Ее? Это же насекомое. Как ты поняла, что она самка?

– Ну... просто так... из-за ресниц, наверное. Ты видел, какие они огромные?

– Я видел огромные лапища и усы, – воскликнул Лян Фан и выкинул гневно стрекочущее насекомое в открытое окно машины. – Пусть поживет! Порадуется свободе, а мы пока поговорим.

Лян Фан завел двигатель и включил проблесковый маячок.

Я озиралась по сторонам, надеясь, что редкий красный сверчок не улетел, но его и след простыл. Слова Лян Фана, тем не менее, улетать в форточку не собирались, застряв в голове.

– О чем ты хочешь поговорить?

– Про обед. Мама тебя приглашает, Шэнь.

– Да, я приду. Большое спасибо.

– А ты одна придешь?

– Могу захватить красного сверчка, если снова его встречу.

Лян Фан перебирал пальцами по рулю и все-таки задал терзающий его вопрос:

– Без шуток, Шэнь, у тебя... есть кто-нибудь?

– Ты про...

– Да, – на его виске блеснула капля пота, и он тут же отрапортовал, – я буду один. Ты пока не знаешь, но Лиза... короче, мы с ней расстались.

Я уже знала эту новость от его матери, но решила изобразить удивление:

– Да ты что? Серьезно? Какая трагедия.

Он иронично на меня покосился.

– Ее инициатива. Хоть Лиза и продержалась дольше, чем Юи, а до нее Куан.

– Ясно...

– Но меньше, чем Бию, Чжи и Вэнлин.

– Я поняла, поняла!..

Лян Фан продолжал перечислять имена своих бывших и сроки их отношений, а в переводе на язык моего сердца – «заключенных» в любовной тюрьме Лян Фана, куда мне не суждено загреметь, пока другие девушки рвались на свободу.

– Рекордсменкой, думаю, будет Кико с ее сацзяо^[31]. Она была очень милой. Топала ножкой и хныкала, пока я не куплю ей мороженое или дизайнерскую сумочку от кутюрье^[32]. Ей нравились дорамы, и она копировала стиль то одной героини, то другой.

– Ты хочешь, чтобы на месте преступления в следующий раз я топала ножкой и требовала предоставить имя убийцы, орудие убийства с красным бантом и приговор суда в виде открытки? Такое сацзяо придаст мне женственности?

Его молчание звучало красноречивей любого ответа.

– Вот я и волнуюсь, Шэнь, как ты с твоим характером замуж выйдешь? И мама за тебя волнуется, все время спрашивает, как там у тебя дела с... ухажерами?

– Ты только определись, Лян Фан, тебя мой характер волнует или факт замужества? А маме передай, что дела у меня сплошь об убийствах.

Лян Фан припарковал машину возле дома семьи Хэй. Это был огромный роскошный особняк в несколько этажей, внутри оказавшийся безвкусным, с прямоугольными комнатами и прижатой к стенам мебелью.

На подъездной дорожке я заметила высокого мужчину европейской внешности. Он смотрел на нас с Лян Фаном и улыбался, пока грузил в багажник такси ярко-желтый чемодан. Иностранец убрал все, кроме бумажного пакета на матерчатых ручках, и, заметив, что я не отворачиваюсь, направился к нам первым.

– Ду ю спик инглиш?^[33] – спросил он и вытянул для рукопожатия руку в белой матерчатой перчатке.

Я кивнула, а Лян Фан сунул ладонь в карман и вытащил оттуда удостоверение. Переводить пришлось мне.

Иностранец просиял и с облегчением выдохнул, оборачиваясь на дом.

– Полиция! Круто! А я иностранец! – Судя по его голубым глазам, длинным желтым волосам и футболке с акулой из фильма «Челюсти», иначе и быть не могло. – Меня зовут Александр! А как вас зовут? – произносил он английские слова по слогам.

– Мое имя Чжоу Шэнь, а это капитан Лян Фан, – ответила я, – вы гость семьи Хэй?

– Нет! Не гость! Я здесь работал. Заключил выгодную для иностранца сделку с огромным окладом и бонусами. Жил в доме и учил их дочь английскому языку, но дочь... того. Типа ушла.

– Умерла, – поправила я.

– Ну да, так говорят, только я не понял, что произошло, и меня это не касается. Сегодня мне выдали расчет и крупный бонус и уволили. – Он продемонстрировал пакет денег, поглаживая его пухлый бок.

– Когда вы видели Хэй Лю в последний раз?

– Чуть меньше недели назад. Она была способной. Знала английский в совершенстве, а меня держали здесь для статуса. Это очень почетно иметь частного учителя-иностранца. А еще милой Лю часто было грустно, а я как мог веселил и слушал ее, типа частного психиатра.

– Почему Хэй Лю грустила, не знаете?

– Меня наняли на работу, когда Лю уже была в депрессии. Типа сама не знает, чего хочет, молчит и замыкается. Может, она того, – он сделал жест, словно пьет, – накатить любила? Она была хорошенькой, но странной. Потому что богатая. Все богатые с приветом, не то что мы – работяги!

– У вас были общие друзья или вы состояли в отношениях друг с другом?

– Рэлэйшеншипс^[34]?! Ноу, офкорс, ноу! У меня Сара есть. – Он продемонстрировал экран смартфона с фото на заставке, на которой обнимал миловидную девушку. Снимок был старый, значит, они вместе уже много лет. Я заметила просроченный календарь на стене возле пары. Александр явно набрал с тех пор килограмм пять веса.

– Я делал вид, что учу Лю английскому, но был для нее сопровождающим. Водил машину, мы вместе ходили в музеи или презентации ее новых, ну этих... как их... экспонатов, которые откапывали в экспедициях ее бригады.

– Что за экспедиции?

– Разные. Мать сильно злилась на дочку из-за того, что Лю сама не прочь в грязи покопаться. И знаете, иногда Лю находила что-то по-настоящему дорогое, но находки ее не радовали. Примерно год назад все изменилось. Она нашла вещицу, с которой не расставалась.

– Что это была за вещица?

Александр покосился с недоверием на меня и капитана, перевел взгляд на наше оружие.

– А мне точно не нужен адвокат? – спросил он с сияющей белозубой улыбкой. – Я домой лечу! На родину, и все эти странности, – покосился он на особняк, – хочу забыть и не вспоминать.

– Нет, у вас не будет неприятностей. Вы делитесь своим мнением, это не допрос, и мы говорим без протокола.

– А, ну ок!

Я надеялась, он расскажет что-то про белую бусину дзи – недостающую половинку той, что пропала в ночь смерти Юншэна.

– Так что это была за вещь, которая обрадовала Хэй Лю, господин Ялишанда^[35]? – еле выговорила я непроизносимое имя «Александр».

Иностранец заговорил тише, и голос его звучал торопливей, словно он хотел поскорее завершить разговор и вернуться в свою страну с полным пакетом денег, тем самым, который держал в руках, набитый доверху наличкой. Это было нормально – оплачивать услуги именно так: приносить стопки денег в пакетах или забитых купюрами сумках.

– Она божилась, что все документы у нее на эту штуку есть!

– Мы поняли, продолжайте.

– Что штука оформлена как экспонат!

– Хорошо. Дальше.

Александр весь трясся, и даже Лян Фан напрягся, понимая, что учитель Лю испытал немалый шок, поработав на династию Хэй.

– Это... была... рука, мэм!

– Рука статуи, ручка двери, письменная ручка? – пробовала я уточнить, мало ли как звучало слово, произнесенное на английском.

– Нет, нет! Рука! Человеческая! Отрубленная! Старая. С раскопок, но совсем не сгнившая! Как живая, ну... не живая, типа недавно отрубленная!

– Отрубленная рука?

– Рука и черный лотос, как тату! В центре ладони! Плоть не гнила. Лю... брала ее с собой в постель и прижималась к ней щекой. Меня вырвало, когда я впервые такое увидел! Некрофилия, да? Это так называется у вас в профессии?

– Вы спрашивали Хэй Лю про эту руку? Она знала, чья она?

– Я видел документ. В строке принадлежность была надпись: «происхождение не установлено».

Иностранец рассказывал, продолжая смотреть с высоты своего роста не на нас, а на странный дом. Надеюсь, полученная им выручка скрасит воспоминания об эксцентричном поведении его подопечной и увиденное не станет преследовать в кошмарах. Видимо, он был не из трусливых, раз не уволился сразу, как Лю выкинула подобное.

– Что было дальше? Рука в доме?

– Я не знаю, – пожал он плечами. – Лю часто отдавала распоряжение слугам, чтобы перекрашивали стены в ее комнате. А вчера всю мебель вынесли и увезли на грузовиках. Мать Лю не знала про руку, и я не хочу ничего об этом знать! – выдохнул он с театральным жестом, будто стирает со лба пот. – Восточная культура – загадка для западного иностранца! Будет что внукам рассказать!

Он посмотрел на часы:

– Нужно ехать. У меня самолет. Надеюсь, вы найдете убийцу! Удачи!

Александр помахал нам рукой, стягивая с рук белую ткань перчаток.

– Микробов боитесь? – спросила я.

– Семья боится, что мы отпечатки на древнем барахле оставим. Они ведь половину не в музей тащили, а к себе. Обслуга здесь носит перчатки.

– Спасибо за разговор. Оставьте на всякий случай свой телефон, чтобы мы могли держать вас в курсе дела.

Он мог бы отказаться, но я просила его, а не приказывала.

– А селфи бахнем?!

Я кивнула на свое оружие в кобуре:

– Бахает только это.

– Милашки! – кивнул он на карандашные рисунки шмелей в моем блокноте, оставляя контакты. – Покемоны, да? Я сразу узнал!

Он коряво поклонился, как делают все европейцы, и уехал на такси, прижимая свой заслуженный гонорар. Еще бы, такого здесь насмотрелся. Такси выехало из ворот, пока с противоположной стороны улицы на нас таращился молодой парень в красной ветровке на стареньком мотоцикле с самодельным прицепом.

– Зачем Хэй Лю оставила отрубленную руку? – задумался Лян Фан.

– Не просто оставила, – развивала я мысль, – ее раскопки велись ради этого, ради... обрубка.

– Обрубка с татуировкой черного лотоса, – посмотрел на меня Лян Фан, но стоило мне поднять на него взгляд, поскорее отвернулся. – Ты что-то знаешь про плоть, которая не гниет?

– Особый способ мумифицирования. Мне интересней понять, чья была та рука и что Хэй Лю собиралась с ней сделать.

– А она собиралась?

– Для чего же еще проводить столько раскопок? – кивнула я собственной версии, – нужно выяснить больше про руку, татуировку с лотосом и планы Хэй Лю.

Звонка или дверного молотка не обнаружилось, и Лян Фан потянул за ручку в виде деревянного рога. Я услышала, как он представляется дворецкому. Задержавшись на крыльце, обернулась на торопливые шаги девушки, юркнувшей за угол особняка.

Я окликнула ее, а потом устремилась за ней, пока дворецкий докладывал хозяйке и ждал, готова ли та нас принять.

– Стойте! Вы здесь работаете? – догнала я девушку.

На ней были черное платье, перчатки, балетки, белый передник и чепчик, пришпиленный невидимками. На переднике я рассмотрела вышитый белой нитью бесконечный узел – особый оберег.

– Уходить, – торопливо бормотала она, тревожно опустив глаза и голову, – уходить! Сейчас же! – девушка замахала руками в сторону главных ворот, – бежать! Никогда обратно! Бежать сейчас!

– Почему? Вам угрожают?

– Всем, – ответила филиппинка, – всем. Проклятое гнездо... проклятое!

– Гнездо? – Я решила, что она плохо знает китайский.

Девушка не желала меня слушать и со всех ног бросилась к воротам, перебежала через дорогу. Парень в красной куртке помог ей забраться в люльку мотоцикла, и они газанули в противоположную от центра сторону.

Учителю выдали расчет, горничная сбежала и вовсе без вещей и зарплаты. Что за домик такой... негостеприимный.

Задержав взгляд на необычной дверной ручке, я схватилась за нее и потянула мощную конструкцию (могли бы доплачивать дворецкому, чтобы двери помогал открывать), после чего вошла в атриум, увешанный произведениями искусства, где Лян Фан все еще дожидался управляющего.

– Хэй нюйши^[36], – обратился Лян Фан к хозяйке, когда нас проводили в одну из комнат, обставленную на европейский манер: на стенах зеркала в золотых овалах рам, мебель из натуральной кожи, низкие столики, уставленные свежими букетами цветов. – Я капитан первого класса уголовного розыска Лян Фан, моя коллега – инспектор первого класса Чжоу Шэнь. Мы прибыли, чтобы поговорить о вашей дочери Хэй Лю.

Женщина кивком головы пригласила нас присоединиться к чайной церемонии. Она не выглядела подавленной и печальной. Глаза лучезарно смотрели на мир. Одежда не выражала траур, а каждый палец на руке был украшен золотым перстнем поверх шелковых перчаток с вышивкой. Менее изысканные и примитивные действительно были надеты на руки чайного мастера возле госпожи и дворецкого, удалившегося вверх по парадной мраморной лестнице.

Нам с Лян Фаном ни бахил, ни перчаток не выдали, но мы бы все равно отказались.

Седые пряди волос госпожи Хэй были элегантно сложены в прическу, державшуюся на золотой шпильке с огромным плоским изображением красного феникса.

– Дочь что есть, что нет. – Госпожа Хэй уставилась на чайную доску чабань. Голос ее источал мудрость, спокойствие и власть, пока она неспешно произносила каждое слово. – Наш род не продолжится, и я знала об этом с самого начала, как произвела половину девочки на свет. Муж умер, теперь дочь, скоро уйду и я.

– Половина девочки может оказаться целой вселенной, которую вы просто не смогли разглядеть.

Время давно изменилось, но мать Лю, как мой отец, называла дочь «половиной».

Уверена, госпожа Лю посмотрела на меня так же, каким взором одаривала дочь.

– Род, которому более двух тысяч лет, прервется. Мы с супругом могли купить остров, не то что заплатить за право иметь второго ребенка, но боги не одарили нас. Единственное дитя, и та уродилась бракованной, а теперь еще и умерла!

– Она была умной и способной! – произнесла я в защиту погибшей, до которой никому не было дела. – Получила два диплома и возглавила финансовый департамент в двадцать пять!

– В двадцать пять? – недовольно покосилась на меня госпожа Хэй. – Ей было целых двадцать пять, но она не хотела замуж! Я устраивала смотрины из пятидесяти претендентов – у каждого родословная, статус и достойная семья. Лю мне назло выбрала бомжа, поселила его в пентхаус, а выбранных мной женихов высмеяла! Неблагодарная девчонка без капли уважения к старшим! Теперь она мертва, и мое материнское сердце спокойно, хоть за эту милость я благодарю богов, что она не опозорит меня, оставшись бездетной старой девой!

– Благодаря вашей дочери и ее археологическим раскопкам музеи нашей страны обрели бесценные экспонаты, госпожа Хэй. Вы можете гордиться заслугами Хэй Лю. Ее имя не будет забыто спустя поколения.

– Раскопки, – поморщилась женщина, взглянув на меня, наверняка точно с такой же брезгливостью, с которой общалась с дочерью. – Сплошное расточительство! Династия Хэй пережила много страданий, и теперь я покину кольцо времени. Твоя вселенная, – вспомнила она мои слова, – дочь грезила мифами о времени, но ей досталась только половина жизни. Как она сама, – не удержалась женщина от колкости.

– Кольца времени? – переспросила я, – вы читали о кольцах времени небесного шмеля?

Мало кто верил в этот миф.

Лицо госпожи Хэй наконец-то расслабилось, и воспоминание о дочери оживило ее (посмертную) «маску» хотя бы на десять секунд:

– Ребенком о них без умолку болтала Лю. – Госпожа махнула мастеру, чтобы тот приступал к подготовке чайной церемонии. – Будучи восьмилетней, сказала: «Мама, я знаю, что рано умру. Не грусти, я буду в кольцах времени небесного шмеля, буду ждать, когда мы встретимся. Ты уйдешь вскоре за мной».

Лян Фан молчал все это время, не понимая, как вести допрос. Ему не хватало эмпатии и немного наглости лезть в сокровенное. Я же чувствовала себя такой же половиной девочки, какой была Лю, из меня слова рвались потоком, как золотые воды Янцзы, будто я была адвокатом всех «половинок» перед лицами матерей-обвинителей.

Чайный мастер обдал глиняную статуэтку божка кипятком, поднялся пар.

– Стойте, неправильно! – Я не сводила глаз с работы мастера. – Температура не подходит. Вода горячее на три градуса. Глина треснет.

– Наш мастер, – ответила хозяйка, вернув привычную ей маску отстраненной богатейки, – учился у даосских монахов! Он чувствует температуру кипятка. Как и его техника, которая дороже твоей машины.

– У меня нет машины, – ответила я.

– Естественно. Не было, нет и не будет. – Она смерила меня высокомерным прищуром.

– У меня есть то, что дороже! Есть жизнь! – не смогла я сдержаться. – Ваша дочь знала, что умрет. Она откапывала артефакты, была одержима кольцами времени, а вы не замечали. Думали про женихов! Что, если Лю пыталась спастись? Она пыталась выжить, искала способ помочь себе и вам, но не смогла!

– Да что ты себе позволяешь?! – поднялась на ноги госпожа Хэй, чуть не сбив поднос с позолоченного столика, – как смеешь говорить со мной таким тоном! Так вот как заведено у вас в участке! Я подам жалобу! Кто главный? Кто?

Лян Фан перегородил меня своей высокой фигурой и поклонился госпоже:

– Я приношу извинения за поведение инспектора. Главный в участке я. Не волнуйтесь, я проведу комиссию для разбора. Чжоу Шэнь! – Лян Фан грозно на меня обернулся. – Придерживайся профессиональной этики. Ты на службе. Не позорь наш участок!

– Никто не верил Хэй Лю, кроме учителя-приживалки!

– Чжоу Шэнь! – Лян Фан протянул руку ладонью ко мне в останавливающем жесте, – я отдаю приказ покинуть помещение! Исполняй немедленно!

Госпожа Хэй расплылась в улыбке и опустила глаза, всем своим видом в лучших традициях демонстрируя покорность перед мужчиной – «главой» полиции.

Я же напоминала ей дочь – молодая, дерзкая, с образованием и работой в окружении мужчин, за которых не собираюсь замуж. Предложение руки для Хэй Лю превратилось в лучшее предложение ее жизни – отрезанную нетленную руку, которую она укутывала одеялом на ночь и забирала с собой в постель вместо «живого» мужа.

Этой матери не было никакого дела до Лю, но Лю станет моим делом. Я полицейская, и мои раскопки в поисках причин, что привели к смерти девушки, начинаются!

Я не ошиблась с температурой кипятка.

Сотни раз у себя в деревне на церемониях отца определяла нужный градус по звуку бурления, по количеству дыма, по клубам пара, поднимающегося со спинок глиняных божеств.

Пока дорогущий мастер убирал треснувшую глину и косился на меня исподлобья, ничего не оставалось, кроме как выполнить приказ и покинуть помещение. Рационально рассуждая, помещение – всего лишь комната, а уйти из особняка Лян Фан мне не приказывал.

На втором этаже работала прислуга. Девушка в белых перчатках опустила глаза и вжалась в перила лестницы, когда я прошла мимо. Если что, то я просто искала уборную. Работницу окрикнул дворецкий, и она, подобрав пылесос, скрылась за дверью с табличкой «для персонала».

Дворецкий не тронулся с места. Он ни о чем не спрашивал, только частые черные родинки над его бровями взмыли к границе роста волос в немом вопрошании. Я продемонстрировала ему удостоверение.

– Идет расследование...

Он не дослушал и поскорее захлопнул дверь. Раздался поворот ключа, а под моими ногами юркнула пара невероятно длинных теней.

– Какие они все гостеприимные...

Кроме помещения для персонала на втором этаже находилась всего одна дверь. Ручка была испачкана парой капель свежей белой краски, а по этажу разносился аромат малярных работ.

Инстинктивно опустив пальцы на кобуру, я открыла дверь в комнату. Понимая, что мне нельзя ни к чему прикасаться без ордера, я хотела осмотреться, но уж точно не ожидала, что мне придется принюхиваться. Ладно бы еще пахло мертвечиной – я этого и ждала, но нет. В комнате витал еще более резкий запах краски, чем возле парадной лестницы. Пушистый ковролин выглядел так, что на него не ступала нога человека. Не было занавесок, потому что не было окон, потолочных люстр и никакой мебели. Стены, лишенные дневного света, слепили белизной и казались бесконечными. Лишь полоска освещения из распахнутой двери и мой фонарик на телефоне помогали хоть что-то рассмотреть.

Если бы это «что-то» здесь было.

– Где же все? Куда вынесли мебель? Зачем так срочно нужно было закрашивать стены, – вытянула я руку, касаясь пальцами липкого белого слоя.

Стоило коснуться, как половина пальца, а потом и вся кисть целиком опустилась в краску по самое запястье, потом по локоть, и вот уже скоро я вот-вот провалюсь щекой в стену.

– Отпусти! Что за фокусы?! – брыкалась я, пробуя вырваться из ловушки, словно муха, опустившая лапки в ленту-липучку.

Мне удалось повернуть голову, и под слоем краски проступили орнаменты, которые пытались скрыть. Взгляд бегал по иероглифам, но они были знакомы мне лишь отчасти.

– Письмена... на древнем языке... им две тысячи лет...

Я даже забыла, что еще секунду назад собиралась вырваться из плена, а сейчас, перестав дергаться, проводила лингвистический анализ скудных, едва заметных очертаний текста.

Нет тонов, грубое дыхание, изолирующий^[37] тип языка. Слово, в которое я почти уперлась носом, пока меня засасывало в стену, звучало так: «шань ян», и означало...

– «Коза»... – прочитала я иероглиф, – это слово «коза» на древнекитайском...

Стена тут же выплюнула меня, и, сделав кувырок через голову, я приняла боевую стойку, выхватив из кобуры револьвер.

– Приказываю выйти... из стены! Покажись!

Я словно превратилась в черную точку – крошечную Инь, и мне ничего не оставалось, как убрать револьвер и подойти к белоснежно-немой стене Ян.

– Ладно, хочешь поговорить, давай погорим! – изучала я стену дальше, – что за тексты тут были? Запретные? Это заклинания, которые... призывают зло? Их ты искала? Пыталась воссоздать древний обряд? Хэй Лю, ну давай же! Помоги мне! Какую магию ты призвала? Кто и за что тебя казнил?!

Наверное, у меня крыша поехала, если я решила допрашивать стенку!

– Тут что... демонический тачпад из преисподней?

Посмотрев на рукав униформы, я поняла, что краски нет. Ни следа! А я ведь врезалась в стену щекой.

Хорошо, пусть я свихнулась, времени думать нет.

Я приблизилась мизинцем к краске, иероглифы под которой было невозможно прочесть:

– Ты... дух Хэй Лю?

Зажмурившись, я ткнула пальцем в белый масляный слой, и аттракцион повторился.

На этот раз в стену комнаты меня затянуло с головой. С трудом распахнув слипшиеся веки, я увидела не кладовую и не зеркальный схрон с присвоенными экспонатами раскопок... Нет! Передо мной зияло поле боя! Тысячи падших воинов, выпотрошенные грудные клетки людей и лошадей таращились на меня черными рытвинами, две горящие скалы нависали над землями, охваченными агонией и ужасом, пока река, полыхающая золотистой лавой, пожирала остатки рухнувших в нее строений, повозок, заглушая предсмертные вопли горевших заживо.

Незнакомый женский голос прозвучал в голове: «Истина там... там, где истина Хэй Лю...»

И снова меня выкинуло пружиной, как из старого матраса, но в этот раз из своего кошмара я вернулась с ценной уликой – крепко-накрепко мою ладонь обвивал обрубок человеческой руки. Не ледяной и не горячий, с аккуратным ровным срезом, будто длань отсекли чем-то острым с первого удара.

– Артефакт Хэй Лю! С раскопок!

Из-за стены послышался голос Лян Фана, и я чуть было не решила, что это все его уловки, или мы словили одну и ту же галлюцинацию (они по воздуху передаются?), он ведь тоже в своем видении возле тела Хэй Лю, проткнутом деревом, увидел последствия трагической битвы и тысячи истерзанных тел.

Почему дух Хэй Лю показывает нам одно и то же видение, а мне еще и достается сувенир или новая улика? Я была рада раздобыть нетленную культю, и почему-то не могла отвести взгляда от ужасной находки. Не хватало еще начать укладывать ладошку в свою постель, как делала банкирша!

– Нет! Я не позволю себе сойти с ума!

Выглянув в коридор, я услышала голоса Лян Фана и хозяйки. Те доносились через открытое окно с улицы. Пора было возвращаться к ним, главное – спрятать находку.

Если бы не распахнутая дверь «для персонала», я бы уже успела юркнуть в парадную дверь, но не заглянуть в помещение, которое демонстративно запиралось на дверь перед моим носом, просто не было сил.

Сунув руку за ремень с кобурой, я вошла в служебное помещение горничных.

Вдоль стен спинками друг к другу располагались двадцать коек. На одной раскрытый чемодан. Поверх вещей виднелась карточка с замызганными краями. На ней было нарисовано божество – человек в зеркальном отражении с вздернутыми вверх руками.

– Батхала, – узнала я изображение, зная так много мировой мифологии, – верховное божество на Филиппинах. Значит, – поняла я по брошенным в спешке вещам, – это вещи девушки с Филиппин, которую поджидал парень в красной ветровке.

Судя по истрепавшимся уголкам и срезам, филиппинка частенько молила своего бога о защите.

Кроме карточки в комнате в глаза мне бросились и другие обереги. Каждый прикроватный ящик поверх тумбочек был наскоро измазан красной краской с символом бесконечного буддийского узла из двенадцати звеньев.

Такой узел был известен человечеству в третьем тысячелетии до нашей эры, в нем нет ни начала, ни конца. Я видела такой в форме вышивки на фартуке сбежавшей филиппинки, и сама в детстве плела подобные из сухих травинок, завязывая на запястьях брата и Лян Фана, благословляя их перед сложной контрольной или итоговым школьным тестом.

– Они явно все чего-то боялись до жути, – покосилась я на обрубок культи.

Судя по тому, что только две кровати были измяты, можно предположить – остальные сотрудники давно покинули странную обитель.

Мы с Лян Фаном вернемся позже с официальным обыском и осмотрим дом во всех деталях. Главное – узнать про руку, раз уж мне ее... подарили.

Со стороны лестницы послышался голос дворецкого, и будто я не из полиции, а воришка с культей, инстинктивно пригнулась за спинками кроватей.

– Где эта девчонка?! – ворчал дворецкий, вероятно, заглянув в спальню горничных.

Дверь хлопнула, снова поворот ключа.

– Вот ведь! – поднялась я из засады, параллельно оценивая, не так ли будет высоко, если я спрыгну через окно.

Внизу как раз возвышался удобный ящик для приземления. Возьмусь руками за подоконник, повисну на пальцах, разожму руки и через мгновение спрыгну с ящика.

– Вперед!

Обрадовавшись элементарному решению, я уже сидела на подоконнике, когда из-за стены дома показались Лян Фан и госпожа Хэй. Боковым зрением Лян Фан тут же меня заметил, сколько я ни прижималась к стене щекой (нет бы меня сейчас засосало внутрь, когда это было так необходимо!)

Капитан засуетился, принялся задавать госпоже Хэй какие-то вопросы и жестами указывать в противоположную от меня сторону. Он хвалил ухоженный сад и восхищался собранием микроскопических елей бонсай. Хозяйку сопровождали все тот же надменный дворецкий и горничная, которую он все-таки сумел отыскать.

Видимо, самые смелые из всех. Не увольняются до последнего. Рассчитывают поделить на двоих годовой бонус?

С позволения госпожи Хэй дворецкий принялся перечислять сорта деревьев, пока горничная проверяла уровень насыщения почвы влагой.

– Искусство пэньцзин^[38] почитается родом Хэй вот уже две тысячи лет, – произнес с ноткой гордости дворецкий, будто и сам имел к роду непосредственное отношение. – Великие предки рода выращивали хвойные деревья, каких не видывали в Поднебесной.

– Вот как? А были у вас сорта, которые растут... со скоростью бамбука?

– К сожалению, подобных вывести не удалось, – ответил дворецкий. – Самый быстрый рост дерева – два метра в год.

– Теоретически, два метра... в секунду? Возможно?

Горничная с дворецким ответили в унисон:

– Да, но...

– Довольно! Вы утомили нашего гостя, – перебила их госпожа, – а вы, капитан Лян Фан, доверьтесь опыту мудрой взрослой женщины и запомните: увлечение сомнительными «теориями» до добра не доводит. Решив поверить, правдивы ли они... вспомните о судьбе моей Лю.

Я слышала каждое слово, пока висела на пальцах на краю карниза.

«Коза!» – чуть не выкрикнула я, когда меня осенило козьими совпадениями: шерсть козы на ленточке, которая была у Юншэна в день смерти, мальчишка с козой в поле, который первым нашел труп, иероглиф на древнекитайском в комнате Хэй Лю, означающий слово «коза». – При чем тут... все эти козы?!»

Пальцы заскользили.

Решив, что пора спрыгивать, я разжала хватку. Ноги приземлились на крышку ящика, но всего на мгновение, пока та не треснула и я не ушла с головой во тьму.

От неожиданности (ящик торчал над землей только на один чжан, а на самом деле был зарыт на четыре чжана вглубь) я упала на колени и ладони, успев сгруппироваться, но культя выскочила из-под ремня. Пальцы нащупали телефон. Свет фонарика забегал по каменной кладке, отбрасывая странные шевелящиеся тени, от которых слышалось шипение, бой крыльев, стрекот и шаркающее гортанное многоголосье.

– Кто здесь?! Ни с места! Я из полиции!

Свет фонарика выхватил валявшуюся на полу вверх пальцами руку, а на стенах, выкрашенных в черный цвет, теперь уже белой краской были начертаны такие же иероглифы, как в помещении второго этажа.

Иероглиф «коза» выглядел зеркально.

– Что за ящик Пандоры ты распахнула, Хэй Лю? – таращилась я на луч будто из проруби у себя над головой, сквозь которую рухнула.

– Чжоу Шэнь, ты цела?! – звал меня Лян Фан.

Еще бы, покинуть дом бесшумно и незаметно у меня явно не получилось.

– Да! Цела!

– Есть выход? Сможешь выбраться?

– Нет, тут огромное пустое пространство размером с площадь дома.

Черные стены с белыми иероглифами вздрогнули, как вздрогнули и мои поджилки.

– Лян Фан... тут что-то странное...

– Кто там? Люди?

– Нет! Это не люди! – издевательски ответила я. Не признаваться же, что все иероглифы, на которые я смотрела, превратились в тени сколопендр, пауков, змей, жаб и ящериц?!

Теперь было ясно, кто издавал шипение и бил крыльями.

– Трупы? – уточнил он.

– Скоро один будет точно! Лян Фан! Веревку! Быстрее!!!

Я прислонила пистолет к предплечью, разместив телефон с фонариком внизу, и резко водила лучом света из стороны в сторону.

– Лян Фан! Вытащи меня! Их все больше!

Огромные тени наползали. Клешни сколопендр дважды сомкнулись возле моей шеи, а жало скорпиона ударило в точку, где я только что стояла. Отпрыгивая, я перешла на бег, оказываясь все дальше от спасительного луча подпольной проруби.

«Сюда», – подсказал мне голос, и я обернулась.

Резко развернувшись, я побежала обратно к выходу.

«Сюда!» – повторил молодой женский голос, и я резко взяла в сторону, увернувшись от пронесшегося мимо языка ядовитой жабы.

– Хэй Лю! – кричала я, задыхаясь. – Это ты?!

Но ответ был таким же бестолковым, как и тот, что я уже слышала в белой комнате:

«Зонтики... Зонтики из бумаги... отправь их ему...»

– Какие зонтики?! Скажи мне имя убийцы!

«Держись!»

– За что?! – не понимала я, ведь ни веревки, ни Лян Фана до сих пор не было

Из всех предметов, за которые я могла схватиться, здесь была только отрубленная рука, возникшая перед моим лицом. Ничего не оставалось, и я крепко схватила руку, и ледяные пальцы сжали мою кисть в два раза сильнее. В конце концов, если я была готова принять демоническую истину происходящего, то и отрубленную руку приму – единственную, что была готова вытащить меня.

Рывок.

Ослепительная вспышка света, и я распахнула глаза, распластавшись по газону.

– Можешь отпустить, – велел мне голос, и я была уверена, что со мной разговаривает ледяная отрубленная кисть – корявые длинные пальцы, грубая бугристая кожа, как наждак.

Разжав рукопожатие, я резко села и на всякий случай, помогая себе руками, отползла подальше от обрубка, стараясь отдышаться. Я увидела Лян Фана. Солнце било ему в спину, и одежда была на нем совсем другой. Не полицейская форма, а огромный черный костюм с сапогами и воротником в форме корня.

– Лян Фан? – пробовала я сфокусировать зрение, жмурясь на солнце.

Человек, который говорил сейчас со мной, загораживал своим высоким силуэтом дневной свет. Мне было страшно смотреть на лицо Лян Фана и в глаза, в которых читалось собственное превосходство, восхищение и любование. Он чувствовал силу и, кажется, мог убить меня прямо сейчас, если бы захотел, но предпочитал поиграть со своей добычей, нагуливая аппетит.

– Кто ты?! – зажмурилась я изо всех сил, понимая, что вижу не капитана, что все это галлюцинации, как сколопендры из тени.

Внешность человека исказилась, и предо мной проявился истинный хозяин древесного корня с ехидной улыбочкой и узкими змееподобными зрачками.

Вместо того чтобы мысленно составлять его профайл и запоминать внешность по стандарту фоторобота, я сравнивала бледность кожи незнакомца с седовласой луной, не могла отвести взгляд от шелковых прядей, спускающихся по бокам от ушей двумя нефритовыми водопадами, от насмешливой улыбки – вздернутых уголков губ с парой шрамов.

Я не боялась шрамов, у меня был свой поперек лба. Ведь тот, кто был шрамирован, получает некую избранность – право на жизнь в той ситуации, что изрубила его на кусочки.

Одежда владельца «оторванной руки», которую незнакомец держал сейчас за отрубленную часть, не имела других оттенков, кроме черного. Темный шелк его ханьфу был расшит золотыми змеями и скорпионами, изображенными в батальных сценах. Верхний халат чаньи с широкими рукавами развевался в полном штиле времени, лишившегося хода, пока я, не моргая, не отрывала взгляда. Возле ворота я заметила шелковые чешуйки чжунъи. Они поднимались к его шее и бесконечной восьмеркой создавали круг в форме огромного черного корня. С широких мужских плеч корень спускался к поясу, пересекал экватор тонкой талии и исчезал по линии ног в высоких сапогах юйсюэ.

– Кто вы?! – выдавила я, сглотнув. – Назовите свое имя!

– Моя императрица! – и его вертикальные золотые зрачки сверкнули, – ты знаешь, кто я!

– Вы обязаны назвать имя и предоставить документ, удостоверяющий личность! Я инспектор Чжоу! Назовите себя!

– Данное мне имя произносить опасно. Не уверен, что ты готова, Му Синь, – обратился он ко мне по имени богини войны, чья статуя стояла в храме Красного сверчка.

– Я не Му Синь! Я сказала, что мое имя Чжоу Шэнь! Кто вы?!

– Раз ты настаиваешь, Ш-ш-ш-ш-ш-е-е-е-е-нь, – раздалось шипение из его стиснутых губ, – зови меня... Гуй. Но помни. Это. Убийственное. Имя. Весьма убийственное в твоих устах, Му С-с-с-с-с-и-и-и-и-нь! Не произноси его без надобности, великая императрица!

Я вздрогнула.

«Гуй!»

Будто выстрел, а не имя – пуля, застрявшая в голове!

– Не... произносить... Почему?!

– Иначе призовешь совсем не того, о ком ты грезишь, великая императрица!

– Лян Фа-а-а-а-н! – закричала я.

Только за смертью его посылать, а не за веревкой!

– Ну вот, – раздосадованно вздохнул Гуй, овитый черным корневищем, – я же сказал, ты призовешь не того...

– А? – обернулась я к дому, когда из-за угла показался Лян Фан с мотком веревки, которого я звала, а не «призывала».

Вернула взгляд снова в точку, где только что стоял возвышающийся надо мной человек, но того уже и след простыл, и только солнце резко ударило в зрачки, запрыгав под зажмуренными веками черными бликами теней.

– Шэнь! Чжоу Шэнь! – протянул капитан мне руку, помогая подняться с газона. – Что произошло? Зачем ты... спрыгнула в окно? И что случилось в подвале?

Я вертела головой.

Ни Гуя, ни оторванной руки – ни свидетеля, ни улики.

– Здесь только что был человек! Весь в черном и с корневищем вокруг шеи! Он только что стоял прямо тут! Ты видел? Куда он убежал?!

Лян Фан озирался, но очевидно, что сад вокруг был совершенно пустой.

– Здесь никого не было. Смотри, какая высота забора, никто не успел перемахнуть.

– Этот... с корневищем, он вытащил меня из подпола. И назвал... чужим именем, – трясла я головой, – может, краска для стен у них токсичная и я надышалась ядом?

Как рассказать капитану про теневых сколопендр, бестелесных змей и скорпионов размеров с кабанов?! Он же сразу отправит меня на аттестационную психиатрическую комиссию!

– Вы что натворили? – из-за дома показались дворецкий и служанка, прибежавшие на шум.

Но не наш с Лян Фаном разговор на повышенных тонах волновал их, а дыра в ящике, ведущая в подпол.

– Хэй Лю! – Служанка закрыла рот руками. – Все кончено!

Я бросилась к женщине.

– Что вы знаете?! Кто этот человек в черном? Чью руку откопала Хэй Лю?! Говорите!

Женщина была в шоке. Глаза ее остекленели, черный туман заволок зрачки, проступая под кожей нефритовыми извилинами вен.

– Вы умрете, – произнес дворецкий, облачаясь в ту же маску черного тумана, что и девушка. – Дочь хозяйки пыталась, но была слаба и неопытна. Она проиграла, и вы проиграете! Вы не спасетесь... Вы уже – трупы, раз пришли в этот проклятый демонами дом!

Плечи дворецкого дрожали в немой истерике, когда он смотрел на особняк. Чернота, что окутывала его, превратила его взгляд в черную маску безумия.

– Шэнь! – Лян Фан оттолкнул меня ударом в плечо, когда рука дворецкого рассекла кинжалом воздух в том месте, где только что была моя шея.

Капитан ударом ноги выбил кинжал, но на помощь дворецкому ринулась горничная. Никаких слез, никаких следов истерики – она нападала, как львица, обколотая адреналином! Девушка в переднике и черном платье вгрызалась зубами в открытые участки тела Лян Фана, ползая по нему, как по стене, как будто в ее теле нет костей, а только хитиновые скорлупки, придающие гибкости и легкости.

Схватив из-за пояса дубинку, я нанесла дворецкому несколько прямых ударов по коленям и локтевым суставам. Тот взвыл и ослабил удушающий прием, Лян Фан смог высвободиться и сбить дворецкого с ног, приставив к его груди пистолет.

Он взвел курок, приказывая:

– Не шевелись или выстрелю!

Когда Лян Фан справился с дворецким, я тут же положила на лопатки горничную рядом с ним, причем дважды сломала ей руку, но никаких иных травм не нанесла. Она превратилась в оживший боевой манекен для тренировок, который невозможно убить.

– Глупые... глупые тва-а-а-а-ри! – расхохоталась женщина, – вы застряли, застряли, застряли!!! Вы не видите, что вы застряли... внутри... кольца!

Как много вопросов я бы ей задала, как много смогла бы узнать, но небесный шмель не собирался помогать нам с Лян Фаном. Горничная с дворецким издали шипение, призывая тварей. Окутывая дом госпожи Хэй черным занавесом, те полезли из ящика, который я невольно вскрыла. Летучие мыши размером со свиней влетели в дом и вынесли на цепких когтях хозяйку, проткнув ее плоть на уровне живота и лопаток.

Клыкастая мышь швырнула женщину недалеко от нас с Лян Фаном. Кинжал дворецкого был точной копией когтей летающей твари. Взмыв на мгновение, лапа с пятью лезвиями проткнула грудную клетку верещащей госпожи Хэй, срезая с нее половину тела. Булькая, та перестала шевелиться, рухнув на газон красным куском, обрызгав иглы крошечных елей бонсай.

Мы ничем не могли помочь госпоже, впрочем, как и себе. Пока нам удавалось удерживать повелителей тварей, но следующие на растерзание – мы.

– Шэнь... я должен был послушать и взять подкрепление!

– Не переставай бороться!

– Никогда!

Мы синхронно разжали руки и отползли, прижавшись спинами друг к другу. Лян Фан и я открыли огонь по клыкастой твари, убившей госпожу Хэй, но пули только раззадорили ее. Используя сигналы ультразвука, мышь призвала стаю. Сменив обоймы, мы с Лян Фаном продолжили отстреливаться. Первой на нас надвигалась парочка в черно-белой форменной одежде с язвительным прищуром.

Я опустила оружие. Мы не могли убить их. И не могли спастись. Желая обернуться и увидеть перед смертью глаза Лян Фана, я заметила в отдалении на холме мужчину с черным воротом-корнем.

– Гуй... – произнесла я его имя, жалея, что никогда не узнаю о нем правду. – Гу-у-у-уй! – закричала я во все горло, используя единственное, что могло помочь нам, – «убийственное» имя, о чем предупреждал меня его владелец.

На демонических тварей произнесенное имя произвело эффект отравы. Скорчившиеся летучие мыши попятились, из их ртов шла белая пена вперемешку с черными зловонными пузырями.

– Гуй! – повторила я, переводя взгляд с горничной на дворецкого, – кто он?!

Но ответить они не смогли. Оба повалились оземь на спины, корчась в судорогах, выворачиваясь в неестественных позах, такие же отравленные «словом», как ядовитые твари.

Мы с капитаном подскочили на ноги, понимая, что должны помочь, попытаться спасти людей. Лян Фан вызывал по рации скорую и подкрепление, пока я реанимировала женщину. У нее были симптомы остановки сердца, дыхание отсутствовало. То же самое спустя десять секунд произошло с мужчиной, и, отбросив оружие, мы с Лян Фаном приступили к сердечно-легочной реанимации, вдыхая в них кислород и качая грудные клетки.

На белоснежном кителе дворецкого алым пятном под скрещенными пальцами капитана начало зиять кровавое пятно. Лян Фан прекратил давить на грудную клетку дворецкого, когда тело того изогнулось дугой и все ребра выскочили наружу окровавленным костлявым букетом. Из месива крови вопящего человека появилось что-то извивающееся, гибкое и черное.

Мне показалось, оно плывет, и только потом я рассмотрела сотни синхронно двигающихся ног.

Насекомое, сотканное то ли из дыма, то ли из тени, вылезло из тела управляющего, убив его изнутри. Оно поднялось, упираясь на нижнюю половину туловища, и, шипя, прыгнуло теперь на женщину. Через мгновение сколопендра скрылась между бескровных губ горничной, еще через мгновение конвульсии той стихли, и вторая грудная клетка, вывернутая костями наружу, окатила мое лицо фонтаном алых теплых брызг.

Коричневая пена возле губ, выпученные глаза, застывший ужас.

Отпрянув от тел, мы с Лян Фаном смотрели на теневых сколопендр, вернувшихся все в тот же ящик, откуда повылезали твари. Больше ни одного существа в саду не осталось. Только располовиненный труп хозяйки и двух ее выпотрошенных слуг.

Я перевела взгляд на бледное лицо Лян Фана. Никогда прежде не видела его таким.

– Ты... предупреждала, – шептал он, – я должен был услышать тебя...

– Ты про наш разговор утром? – кивнула я. – Никто бы не мог предвидеть такого...

– Не утром, – дрогнул его голос, – когда бежал по полю... когда попал в вихрь листьев Алой мантии... ты предупредила меня... дважды!

– Я?

– Это была ты, – глаза его вспыхнули, наливаясь влагой, – «другая» ты! На том поле боя, которое я видел!

– Какая другая?

Позже я узнаю, что он имел в виду и что все это значит, но уйдет на это «позже» целых две тысячи лет.

Глава четвертая

Красные уши, красный чай, красная юбка

Время не стирает любовь. Оно прячет ее в душе, чтобы однажды она проросла уже неуязвимой.

– Что все это значит, мама?! – побледнел Лян Фан, когда понял, на какой ужин был приглашен вместе со мной.

Несмотря на все, что случилось в особняке Хэй, мы с Лян Фаном приняли решение не пропускать ужин, устроенный его матерью. На самом деле нам нужно было многое обсудить. Признаться в том, что госпожу Хэй, дворецкого и горничную убили темные силы, а не те убийцы, преступники и маньяки, которых мы умели ловить.

Был повод встретиться, куда-то поехать и напомнить себе самим, что наша реальность там, где нет тварей и вскрытых сколопендрами грудных клеток.

Я рассказала капитану все про иероглифы в белой комнате и черном подвале, про иероглиф «коза», про мужчину с корнем на вороте, который меня вытащил, но имя его не произнесла. Он ведь предупреждал, что знать его опасно, и как только я его сказала вслух, умерли двое – дворецкий и горничная.

А двое – я и Фан – спаслись.

Рассказала про голос Лю и про ее шепот о неизвестных мне зонтиках.

– Зонтиках? Голос Хэй Лю говорил о зонтиках?

– Ты что-то об этом знаешь?

– Нет, – отрезал он тут же, и я опять ему не поверила. Лян Фан не умел врать даже в детстве, но я считала, что раз уж молчу про Гуя, то пусть он молчит про зонтики. – Иероглиф со словом «коза»? – перевел тему Лян Фан, пока мы ехали на его машине в сторону деревни. – Оторванная рука и... демон? Все это было? На самом деле?

– Ты видел. Собственными глазами.

– Просто... не могу поверить, что мне придется надеть наручники на демона. Они что, из криптонита должны быть?

– У нас было столько всего... и в итоге опять по нулям. Свидетели мертвы, артефакты пропали. В подвале ничего, кроме швабр, метел и старой мебели. Только трупы никуда не делись, и после вскрытия мы узнаем больше.

– Шэнь, – он притормозил на обочине и посмотрел на меня, – знаешь, чем остальные девушки занимаются в участке? Выписывают штрафы за парковку, заполняют анкеты на допрос, оформляют пропуска родственникам и адвокатам.

– Почему ты хочешь, чтобы я была слабой, Лян Фан? Ты разве... не знаешь, кто я?

«Му Синь», – шепнул мне ветер из щелки приоткрытого ветрового стекла.

– Две тысячи лет назад женщины возглавляли армии. А теперь я могу только пропуск на парковку выписать и заполнить бюрократический бланк? Куда все делось, Лян Фан?

– Осталось в кольце времени, – вздохнул он. – Я боюсь за тебя. Не хочу смотреть на...

– Еще одну сосну и вывернутые букетом ребра?

– Типа того, – вздрогнул он.

– Фан! – дернула я его за плечо, не обращая внимания, что мы были на скорости, – типа чего?!

– Трупы... с поля боя... у них тоже были выдернутые ребра, словно через них дыру прогрызли.

Мать Лян Фана сияла, считая себя знатной заговорщицей: заманила двух молодых людей на принудительное свидание вслепую.

Моя бледность сменилась полыхающими щеками, ведь, соглашаясь навестить Лян Лау, я понятия не имела, что она устроит нам с Лян Фаном сватовство. Я была одета в длинную красную юбку из воздушной ткани и обтягивающую белую блузку, украшенную вышивкой с узором цветов рапса.

Этот наряд был мне не свойственен, но на нем настояла Си.

Наконец-то у меня появилась нормальная подруга, но нет. Та, с кем я завела дружбу, не обладала никакой нормальностью. Она даже не была человеком.

Си была красным боевым сверчком, тем самым, которого Лян Фан выкинул в окно возле храма. Вернувшись из особняка госпожи Хэй, я могла только вымыться и рухнуть спать!

В квартире меня поджидала – она.

Собрав оставшиеся силы в кулак, я приняла душ всего с одним тазиком и уснула на покрывале, обернутая в полотенце. Я думала, что возле уха жужжат вибрацией входящие сообщения, но жужжала Си.

– Просыпайся, Шэнь! Ну же, очнись! Не преувеличивай драму! Не так уж и страшно тебе было, ты и поужаснее страшилки устраивала!

– А-а-а-а? Что? Кто здесь?! – пыталась я отличить реальность ото сна.

– Это я, счастливый сверчок, та-дам! – Сверчок размером с мышь вышел на свет фонаря, проникшего сквозь жалюзи, и расставил лапки в стороны. Не лапки, а лапища, длиной с палочки для еды. – Счастье тебе подвалило! Ну? Ты рада?! Ты теперь моя лучшая подруга, да?!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а–!!!!!!

– Не «а-а-а-а», орать надо, а «в-а-а-а-а-а-а-у»!!! «Вау, какая красотка эта боевая фея в обличье счастливого сверчка!»

– Кто? Что? – я рыскала рукой в поисках выключателя настольной лампы, – почему?! Почему я тебя слышу?!

– Ну, началось... – Она скрестила лапки. – Теневые гады тебя не смущали, а как бедная крошечная букашка разговаривает – так сразу «а-а-а-а-а!!! – изобразила она гримасу ужаса, – спасите, помогите!»

– Сверчок, послушай... у меня стресс, да?! Перестань, – замахнулась я на нее подушкой, но не швырнула, а водрузила себе на голову, чувствуя, как жучиха пляшет поверх наволочки.

– В детстве ты не боялась нас! Болтала с кустами и читала по их прожилкам, видела прошлое. А шмелей? Ты забыла шмелей, которые прилетали к тебе в рапсовом поле? Ты что, ничего не чувствуешь?

– Я чувствую, как у меня болит голова и ноет тело после... банальной поездки в особняк Хэй с новостями о гибели родственника, когда все закончилось тремя трупами!

– Хэй-хэй, держи нос веселей! – И сверчок станцевал диско.

– Прекрати, где твое уважение?! Мать и дочь умерли с разницей в сутки. И двое из обслуживающего персонала.

– Невелика потеря эти слуги! – отмахнулась Си.

Я чуть не поперхнулась:

– Ты точно счастливый сверчок? Или ты сверчок-язва-сатиристический-надменно-эгоистичный-жесткосердечный-тиран?!

– Тиранка. Я девочка. А что там было в начале твоей фразы?

Я скинула сверчка на пол.

– Эй, да ладно тебе, Шэнь! Поверь, ты бы и сама тех двоих прикончила, если бы узнала получше! Клянусь! Не горюй! Так им и надо!

– Я ловлю преступников, а приговор выносит суд. Я никогда не убивала людей, понимаешь!

– Ну, это спорно. – Она изобразила позу мыслителя.

– Ты про... брата? В его смерти я виню себя. И Лян Фан тоже.

– Лян-Фан-защищает-фланг! – жучиха маршировала, закинув на плечо шариковую ручку, будто та была ружьем. – Ты знаешь, что такое фланг?

– Левая или правая сторона строя.

– А если в строю... трое? Шэнь-Юншэн! Шэнь-Юншэн! – Сверчок скакал, переворачиваясь то через голову, то вокруг своей оси.

– Эй, прекрати! Завязывай с непонятными намеками!

Она завязалась в сложный узел, переплетая бесконечные лапки и усики. Я собиралась снова стряхнуть насекомое, но, взяв на ладошку, рассмотрела форму ее узла.

– Ты уже видела такое, ведь так, подружка?

– Вечный узел. Такой был в комнате для персонала на кроватях и стенах. Они... защищались?

– Их защищали, – произнесла Си, распутываясь и приводя усики в порядок. – Милашка-обаяшка, полюбившая бродяжку!

– Ты про Хэй Лю? Со слов матери, она встречалась с лицом без постоянного места жительства.

– Для матери Хэй Лю ты тоже была бы бродяжкой, не обладая парой яхт, пентхаусов и личных боингов.

– Не переводи тему; что ты знаешь про узел и Хэй Лю?

Боги! Недавно я допрашивала стенку, а сейчас беру показания у сверчка!

Разговорчивость жучихи играла мне на руку.

– Обаяшка знала о силе узла и пыталась защитить всех, кто был в доме. Учитывая, что в ее доме жило двое темных убийц – повелителей тварей, не сильно-то милашка преуспела! Остальные, на их счастье, успели ретироваться!

– Это они ее убили?! Дворецкий и горничная?!

– Во всем опять виноват дворецкий?! – всплеснула лапками Си, – Шэнь, ты же полицейская, а не детектив. Распутывай дело, а не сочиняй его!

– Тогда помоги, расскажи все, что знаешь!

– Я только знаю, что нужна тебе. Ты меня помнишь? – В огромных влажных черных глазах читалась надежда, как у лучшей подруги из первого класса, с которой наши жизни разошлись в противоположные стороны после первой перемены, когда мы не поделили тамагочи. – Ты помнишь меня, Чжоу Шэнь?

– Ты... была в храме.

– Трехочковый! – Она свернулась шариком и перепрыгнула через сложенные вместе усики.

– И в машине Лян Фана.

– Нокаут! – Сверчок продемонстрировал хук снизу.

В голове вот-вот был готов проклюнуться еще один образ – где же еще? Где еще я ее видела?

– Погоди... не могу вспомнить...

– Сможешь... попозже, – она прыгнула мне на голову и прикоснулась ко лбу всеми тремя парами конечностей, – ты просто еще не знаешь.

От ее касаний, похожих на энцефалограмму, в моем сознании наконец-то расцвел образ: зеркальная гладь пруда, торчащие островки черепашьих панцирей, разукрашенные яркими красками, на каждом из которых символ вечного узла, быстрые, приближающиеся со спины шаги и... темнота, когда я оказываюсь внутри черного лотоса, захлопнувшегося надо мной тугими плотными лепестками – намертво сомкнутыми веками покойника.

– Что это за место? Лотосы... Лян Фан постоянно ноет, что видит лотосы, стоит ему ко мне приблизиться. Си, где я была?

– Была или будешь, – пожал сверчок плечами. – Собирайся, он тебя ждет.

– Кто?

– Лян Фан, который с фланга! Оденься как девушка, все-таки у вас первое свидание.

– Это не свидание. Мы едем на обед к его матери.

– Ну, это вы так думаете, а все матери неприкаянных одиноких деток-переростков отправляют своих чад на свидания!

– Мы коллеги! – Я отбивалась от летящей из шкафа одежды.

– Себе не ври, ты его хочешь!

– Эй!

– Не «эй», а «ах!» Потренируй уже свою фонетику, тебе сколько лет? Пора бы уже ахнуть разок-другой! Вот, в самый раз! – Мне на лицо приземлились воздушная красная юбка и белая блузка с бантом. – Скромно, ноги закрыты, но резинка позволит стянуть с тебя эту юбку одним рывком! Идеальный камуфляж доступной недотроги!

– Лян Фан не такой. Может, я была бы не против ахнуть, но он... не сделает первого шага.

– И не надо! Колеса не ходят, они вертятся!

– Ты про что?

– Сама разве не просила в храме дать ему божественный пинок? Наслаждайся заказом!

Я просила пинка, а получила сверчка.

Вот так я познакомилась с Си, которая теперь застыла в моих волосах красной заколкой в форме счастливого сверчка.

Мать Лян Фана хлопотала, охая в более приемлемой традиционной манере гостеприимной хозяйки:

– Ох, это просто ужин, дети! Чего вы, ну чего? Словно вчера друг друга в первый раз увидели? Вы с детства лучшие друзья. А как был бы счастлив за вас Юншэн!

– Мама...

Я вежливо опустила глаза. Слышать имя брата в стенах дома Лян Лау... где он так часто бывал.

– Пожалуй, прогуляюсь. – Я поклонилась Лян Лау. – Мне нужно подышать.

Заметив в отражении зеркала, как Лян Лау толкнула сына в спину, указав идти следом за мной и пихнув ему в руки шаль, я ускорилась, но идти быстрее в юбке среди растений по узкой тропинке было не так-то просто.

– Шэнь! – догнал меня Лян Фан, – подожди... не пойми неправильно, я не знал.

– Я тоже не знала, – спокойно кивнула я.

Си, которая притворялась заколкой у меня в волосах, нежно застрекотала перезвоном музыкальных колокольчиков.

– Сверчки, – прислушался Лян Фан. – Тысячу лет не слышал такого музыкального стрекотания. Ты слышишь?

– Да, слышу, как звенит в ушах! – помотала я головой, хлопнув себя по ушной раковине, совсем близко от заколки с Си.

Возле низкого заборчика стоял велосипед Лян Фана. Чуть ржавый и не такой огромный, каким казался в детстве, он был словно любое воспоминание о прошлом: всегда чуточку пыльное, треснувшее, помятое, но оттого еще более любимое, ведь новое сохранить в памяти куда проще, чем очистить старое от патины и паутины.

– Прокатимся? – предложил Лян Фан, – как в детстве, когда я возил тебя до школы! – Он постучал по кожаному сиденью и принялся рукавом стирать пыль. – Помнишь, какими мы были?

Я помнила, но думала о другом. Как жаль, что опутанная нитями прошлого любовь превращается в металлические прутья тюрьмы.

– Ты была такой смешной! – хохотнул Лян Фан, предаваясь воспоминаниям. – Рот от удивления раскрыт! Всегда слушала нас с братцем, как самых умных! Уши чуть лопоухие, помню, как через них просвечивало солнце!

– Очень мило... – скривила я губы. – Я тоже помню твои подростковые прыщи и торчащий вперед – до скобок – зуб.

– Да, было дело! – Он явно не уловил моей иронии. – Жаль, этот велик не вернет нас в прошлое, как машина времени.

Я повернула голову к соседнему участку с домом отца и кустами Алой мантии.

– Едем! Я отвезу тебя на плантацию.

– Но я в юбке. И уже не ребенок.

– К счастью, – улыбнулся он и еле слышно добавил: – Это я тоже давно заметил.

Выждав секунду, он раскраснелся под усилившийся стрекот Си, исполняющую самую романтичную у нас в стране песню, что играют на каждой свадьбе.

Лян Фан размотал с запястья красный кожаный браслет.

– Можно? – Он опустился на корточки напротив меня, и я кивнула.

Руки Лян Фана быстро заскользили вокруг моих колен, приподнимая подол юбки до середины икроножных мышц. Он подвязал ткань так, чтобы она не развевалась и не застряла в велосипедной цепи.

– Ну вот! Готово! А ты?

– Тоже. – Я подошла к раме и, пока Лян Фан держал велосипедный руль, уселась впереди него.

Мне показалось, он заметил сверчка и собирался сбросить его с моих волос, но Лян Фан прижал к моим (не таким уж и лопоухим, а вполне себе милым) ушам наушники и включил «плей» с той самой песней, которую нам стрекотала Си.

Лян Фан закрутил педали, и уголки моих глаз стали влажными. Я словно бы перенеслась в прошлое. В то время, когда вместе со мной росла и моя любовь к Лян Фану. Он был единственным парнем, с которым я не расставалась всю жизнь. Вместо лучшего друга ему по наследству досталась сестра лучшего друга, которая, заменив Юншэна, стала напарницей еще и на службе.

Не верилось, что недавно в доме госпожи Хэй мы пережили все те ужасы, а спустя сутки под пологом звездной ночи неслись с ним по дорожкам общего прошлого, когда оба умели быть счастливыми, умели смеяться и мечтать, романтизируя будущее, в котором не было места теневым сколопендрам и когтистым летучим мышам, в котором никто не хоронил своих родственников и друзей.

Мы достигли холма.

– Уже близко! – Лян Фан ускорился, отчего у меня перехватило дыхание – мы почти взлетели над тропинкой, и, вскрикнув, я закрыла глаза.

Велосипед несся с такой скоростью, что Си в моих волосах больше не могла держать длинные локоны, она прострекотала в ухо: «А вот и твой заказанный пино-о-о-о-ок!»

Как только жука унесло ветром с головы, копна волос разметалась по плечам, врезаясь в лицо Лян Фана. Нас окутал аромат вишни, а переднее колесо вильнуло. Лян Фан убрал с руля одну руку и прижал меня к себе, чтобы я не сорвалась с рамы спиной назад, но, когда сделал это, шнурок с подола юбки расплелся.

Алая ткань взмыла к небу и опустилась нам на головы, закрывая Лян Фану обзор.

Полотно юбки замотало в цепь, и я почувствовала, что лишилась брони, в то время как переднее колесо вильнуло с колеи, и мы с Лян Фаном кувыркаясь полетели с уклона, падая друг на друга.

Лян Фан оказывался то надо мной то, то подо мной.

Я чувствовала, как его руки закрывают мои локти от ссадин, тесно стискивая в объятиях, пока мы не рухнули прямиком на алые шапки чайных кустов. Я готовилась к жесткому приземлению, но стоило моему телу коснуться верхних листьев, как скорость падения замедлилась. Словно в колыбели, мы с Лян Фаном опустились на мягкие и нежные листья, оказавшись на теплой подушке из алых чайных веточек.

Я была внизу, а Лян Фан все еще лежал на мне, крепко к себе прижимая, пытаясь отдышаться.

– Ты в порядке? Не ушиблась? Ничего не сломала?

– Кажется, нет. А ты?

Он подвигал челюстью и только сейчас понял, что я без юбки, а он лежит поверх моей груди.

– Прости! – попытался он отодвинуться, но я не позволила, чуть крепче его обняв.

– Все хорошо.

– Ин... Инспектор Чжоу Шэнь. – Его уши заалели, или это были листья Алой мантии в свете луны? – Вы находитесь у меня в подчинении... я должен...

– Хорошо бы... – повторила я с другой интонацией, полной призыва остаться в той же позиции, – забыть про долги.

Что еще ему нужно, чтобы решиться поцеловать меня? Я в одном белье лежу под его сильным телом, дыхание наше сбивается, на небосклоне луна и звезды, а мы укрыты мягким, нежным одеялом из чайных листьев.

Лян Фан протянул руку и убрал челку, скрывающую мой шрам на лбу.

– Боишься, что черный лотос снова тебя ослепит? – спросила я.

– Я боюсь, что... был слеп столько времени и упустил его навсегда. Не понимаю, почему одновременно хочу быть рядом и боюсь этого.

– Из-за вины?

– Столько лет убеждал, что ты мне словно сестренка... А сегодня заметил...

Его лицо приблизилось, и он поцеловал меня в лоб. Как сестру. Или как покойницу. Что уже было не важно. Ни с той, ни с другой он не смог бы провести ночь страсти, ведь это незаконно и аморально даже по меркам моих темных «ЛянФантазий», где он представал передо мной в роли дракона и у него был огромный...

– ...хвост, – произнес Лян Фан.

– А?..

– Сегодня я заметил хвост, пока мы ехали в деревню.

– Подожди. – Я поднялась на локтях, чтобы дать мозгу наполниться кислородом и здравым смыслом, а не лазурными драконами с огромными... хвостами. – Что за хвост? За нами? Слежка, но почему?

Лян Фан убрал с моих прядей пару листьев:

– Это был Су Фу. Он целый день дежурил в служебной машине под окнами моей квартиры. Я поэтому не отменил поездку к матери, хотел удостовериться, что это он следит за нами.

– Зачем ему это?

– Он давно ищет повод донести начальству на меня и на отдел. Целит на мою должность.

– Су Фу лицемер и слабак! Он стреляет из шокеров в нищих и стариков. Такое уже было несколько раз. Лян Фан, – я провела рукой по его волосам, – у нас когда-нибудь будет время только друг для друга?

– В ином кольце времени разве что.

– В ином кольце времени, – улыбнулась я, – а где мы сейчас?

– Где-то под кустами Алой мантии. Если бы мог, я остановил бы время и остался с тобой одной на всем белом свете.

– Иного света у нас нет.

Я коснулась губами его виска, опустилась к щеке и приблизилась к уголку губ:

– Иного шанса на жизнь и счастье – не будет.

Его губы слегка распахнулись, и уши покраснели. Такой он видел меня в детстве? Такой меня помнил?

– Шэнь... – Он коснулся уголка моих губ и под нежным напором его тела я опустилась на лопатки, закрывая глаза, когда с кустов Алой мантии в небо взмыли тысячи алых искорок и бликов.

– Лян Фан...

Алых бликов и почему-то синих тоже.

Таких знакомых.

Таких холодных и пронизывающих... как вой полицейских сирен.

Ну нет! Не могли на полчасика попозже?!

Шаги, голоса... кто-то громко говорил и приближался к нашему с Лян Фаном укрытию. К своему удивлению, мы услышали голос Лян Лау.

Она не отставала от полицейских, раздавая им указания:

– Оставьте детей в покое! Не мешайте им делать собственных детей!

– Прошу вас, успокойтесь, госпожа Лян Лау, мы делаем свою работу.

Лян Фан быстро зашептал, кривясь от злости:

– Голос Су Фу и Ма Линя. Спрячься, Шэнь! Не выходи отсюда!

Но я не собиралась подчиняться, когда он решил поиграть в героя, а не в любовника.

Лян Фан аккуратной подножкой сбил меня с ног:

– Шэнь, прошу! Я не хочу, чтобы ты проходила через внутреннее расследование отношений подчиненной с начальником. Спрячься! Я отвлеку их.

– Думаешь, Су Фу из-за этого следил за тобой? Из-за подозрений о нашем... романе?!

Он снял с плеч пиджак, и я наскоро его надела, чтобы прикрыть свое неглиже.

– Переночуй в доме отца. Утром я пришлю за тобой машину. Обещаешь? Шэнь, это не приказ, это... забота.

Я кивнула, и Лян Фан подскочил на ноги.

– Какого черта, Су Фу? Что происходит?! – рявкнул он, и тот выронил фонарик.

– Капитан Лян Фан! – вытянулся по струнке Ма Линь, – у нас приказ разыскать... вас и доставить в управление.

– В час ночи? Сегодня воскресенье.

– Вот именно, – буркнул, зевая Су Фу, – выходной, а мы по кустам тут должны лазать...

– Если очень срочно, едем. – Лян Фан покинул убежище, но его подчиненные не тронулись с места. – Что? – вскинул брови Лян Фан, – если срочно, едем!

Он схватился за фонарик Ма Линя и потащил того к машине за петлю, которая была наброшена на запястье коллеги.

– Но, – произнес Су Фу, – велено доставить обоих. Вас, капитан, и Чжоу Шэнь.

Мне из моего укрытия под ветвями красных листьев было видно, как Су Фу вертит в руках порванную велосипедной цепью юбку.

– Ваша матушка сообщила, что вы с инспектором Чжоу Шэнь прибыли в деревню вместе и уехали полчаса назад на велосипеде. Прошу прощения, капитан, но я вынужден тут все обыскать.

Лян Фан быстро посмотрел на мать, потом на юбку, потом на дом моего отца.

– После ужина Чжоу Шэнь ушла в сторону железнодорожной станции, а я поехал покататься на велосипеде. Один.

Его мать быстро закивала:

– Я сказала, что Чжоу Шэнь была в гостях! А потом сын уехал! Один!

– А это? – Су Фу швырнул юбку в Лян Фана, – мантия героя-любовничка?

– Что ты себе позволяешь? – Лян Фан не оценил подобного панибратства. – Ты у меня в подчинении! Уволить, чтобы вспомнил?

– Как бы вас, начальник, не уволили!

Лян Фан дернулся на него, но понимал, если врежет подчиненному, его будет рассматривать уже не одна, а три комиссии.

Довольный Су Фу шарил по кустам фонариком.

Кустов всего шесть. Так себе плантация, чтобы спрятаться. Я решила, что Лян Фан не будет отдуваться в одиночку. Я не позволю Су Фу вытащить себя из грядок, как гулящую девку в неглиже! Я – современная сильная девушка, и если хочу бегать по плантации в трусах – бегаю! Хочу любить своего начальника – буду любить! Хочу заняться любовью в чайных кустах – и... но, скорее всего, этого уже никогда не случится...

Оттолкнувшись руками, я начала вставать на ноги, но тут что-то принудительно и нежно меня остановило.

– Эй... – вырвалось у меня, и тут же луч фонарика упал в ту точку, где я только что стояла.

Именно стояла, ведь луч фонарика чиркнул по месту, где меня уже не было! Окутанная гибкими побегами, связавшими по рукам и ногам (даже рот был перетянут не сильно, но плотно, что не пикнешь), я повисла в воздухе.

– Инспектор Чжоу Шэнь? Выходи! Все в порядке! Тебя приглашают на разговор, – выманивал Су Фу, словно я самый опасный преступник на его пути и вот-вот поддамся уговорам и попаду на крючок с прикормкой в виде сладенькой печеньки. – Все в отделении давно знают, что у вас с Лян Фаном... гм... отношения!

– Еще одно слово! – Лян Фан дернул его за локоть, сжимая кулак.

– Еще одно слово, – Су Фу дал отмашку своим людям, – и вас в наручники закуют! Облегчите всем жизнь, капитан. Попросите Чжоу Шэнь выйти. Если хотите, мы даже отвернемся, чтобы она... натянула лифчик.

Кулак Лян Фана все-таки обрушился на скулу Су Фу. Тот полетел в кусты, которые раздвинулись, и в итоге Су Фу приземлился спиной на острые камни, визжа и стоная. Подчиненные Су Фу приблизились к Лян Фану и, не смотря ему в глаза, с третьей попытки, сгорая от стыда и неловкости, сковали в наручники горячо уважаемого ими начальника.

– Выходи! – орал Су Фу, – я выкорчую тут все до последнего сорняка, но найду тебя! Ребята, за работу! Рубите! Найдите Чжоу Шэнь!

Хоть я была обездвижена, обвита вьюнами и подвешена за ноги в воздухе, найти меня десять человек рано или поздно смогут.

«Вверх!» – подумала я, и тут же вьюн поднял мое тело еще выше к небу.

Я висела головой вниз на высоте в один инь^[39].

– Не трогайте наш чаек! – ринулась мать Лян Фана защищать кусты от ломающих их ветви полицейских, но Су Фу грубо оттолкнул старую женщину, и она, кряхтя, шлепнулась на бок.

– Ты за это ответишь! – вырвался Лян Фан и побежал к матери.

Та молилась и смотрела в небо, куда поднял глаза и Лян Фан. Ветви Алой мантии хрустели и надламывались, как надламывалось что-то и у меня в душе.

«Вышвырни их к черту, чай! Дай им сдачи! Прогони их с нашей земли!»

Растение вновь услышало меня, и с визгом во все стороны полетели тела сержантов.

«Открой наручники Лян Фана! Помоги Лян Лау встать!» – Я все еще не верила, что силой мысли повелеваю Алой мантией.

Тонкая ветка юркнула к механизму замка на наручниках Лян Фана и освободила ему руки.

– Начальник! – подал голос Ма Линь, сохранивший каплю уважения к своему (кажется, уже бывшему) шефу, – бегите! Вас приказано арестовать, а не просто доставить! В особняке госпожи Хэй найдены против вас улики! На всех трех телах!

– Ма Линь! – Лян Фан взял его за плечо, – что произошло в управлении? Какие улики, о чем ты? Мы пытались спасти их всех!

– Трупы госпожи Хэй, управляющего и горничной... – Ма Линь весь трясся, болтаясь уже вверх тормашками, обвитый вьюном, но я слышала каждое слово. – Их смерти... в случившемся подозревают вас с Чжоу Шэнь. Сыскная группа нашла орудие убийства – кинжал. На нем ваши отпечатки... странный такой... ничего подобного раньше не встречал! И в доме, и в комнате персонала. Есть свидетельница с Филиппин, которая видела вас последними, входящими в дом.

– Кинжал с отпечатками? Опиши его!

– Он выглядит, как коготь или рог. Рукоять в форме винта. Скажите, вы ведь...

– Этот нож... так выглядела дверная ручка на двери особняка Хэй. Я открывал дверь и брался за нее...

– Приказ доставить в управление вас обоих, капитан!

– Мы с Чжоу Шэнь пытались помочь тем людям! В доме дьявольщина творилась!

– Но отпечатки только ваши... Вы не оказывайте сопротивления, капитан Лян Фан, управление во всем разберется!

Конечно, отпечатки только наши, если и госпожа, и прислуга в доме носили на руках перчатки.

Лян Фан не был глупым, как и я. Свидетельница видела нас: мы двое на месте преступления, три тела и одно орудие убийства с нашими отпечатками. Элементарная логика примитивно доказывала нашу вину.

Подслушивая разговор Лян Фана и Ма Линя, я заметила, как чайный куст помог Лян Лау встать на ноги и даже поправил шаль на ее плечах.

– Благодарю тебя, мой сладкий! – потрепала она вьюн, как малыша за щечку.

– Ма Линь! – крикнул Су Фу, следующий по старшинству после капитана, – приступить к поискам! Обыскать халупу! Чего, дикого растения и ветра перепугались, остолопы!

– Капитан! Бегите!

– Бежать?..

– Я верю вам! Я видел, какой вы человек! Су Фу... сделает все, чтобы обвинить вас. За тройное убийство грозит...

– Смертная казнь... знаю.

Ма Линь кивнул и ринулся на помощь своему новому шефу Су Фу.

– Су Фу! – поднялся на ноги Лян Фан, который не собирался покидать поле боя как дезертир и оставлять меня одну, не удостоверившись, что я в безопасности, – эй, Су Фу! Я расскажу тебе все, что знаю. Дам показания.

«Что! Нет!» – собиралась я закричать, но гибкие чайные ветки все еще обвивали мою голову и рот.

Оцарапанный Су Фу выбрался из кустов, пока его люди ковыляли и хромали к машинам, лепили пластыри и заливали антисептиком раны после атаки грядок – невесть откуда взявшихся шипов длиной с иглы дикобраза.

– Признаетесь, капитан? В тройном убийстве?

– Я виноват. Я один. Арестуй меня и получишь повышение к Новому году. Но, – он поднял глаза с хитрым прищуром, – сначала побудь настоящим полицейским и поймай меня, Су Фу, иначе не заработаешь уважения. Как был дураком, так и останешься!

Капитан провоцировал подчиненного все задорней, когда увидел, как вьюн Алой мантии возле его матери одобряюще кивает листьями.

Лян Фан рванул со всех ног в поле через проселочную дорогу. Он знал в этих местах каждую кочку, каждое озерцо, корягу и бамбуковый лес. Уводил двенадцать человек прочь от меня, болтающейся вверх ногами на фоне бледной луны – не умеешь быть романтичной, нечего и начинать!

Вот так закончилось наше с Лян Фаном случайное свидание: юбки на мне не осталось, но и Лян Фана тоже. Еще и тройное убийство решили повесить на нас!

Мать Лян Фана убежала следом за полицейскими:

– Сынок! Ты не убийца, ты мой сын! Я не верю! И не смей обзываться дурными словами, сынок!

Глава пятая

Призванные с неба не опускаются, они срываются

Даже самое мертвое дерево однажды дает побег.

– И я не верю... – Я сидела на крыше отцовского деревенского дома, пытаясь привести мысли в порядок. – Мы не убивали людей. Это сделали те гады из подпола особняка!

Солнце всходило так же медленно, как я соображала.

Полицейские машины разъехались, и я навела порядок среди чайных кустов. Пока убирала сломанные ветки и подвязывала слабые, ощущала прикосновение листочков к своим босым ступням и поцарапанным пальцам.

– Благодарю тебя, дух чайного куста. Кто бы ты ни был, спасибо, что помог нам, – поклонилась я Алой мантии, и ветки нежно обняли меня красными листочками, будто руки матери и брата. Будто они – моя семья.

Те, кто просто любит.

Люди Су Фу вернулись потрепанными и изможденными спустя пять часов погони за Лян Фаном. Они его не поймали. Пока. Дом отца обыскивать не стали, решив, что я давно уже скрылась.

Я не сомневалась, что земля укроет Лян Фана. Мы трудились на этих полях все детство. Земля напитана слезами, потом и отчаянием – тяжелым трудом и долгом быть полезными и правильными детьми, приносить пользу отчему дому. Такая земля защищает тех, кто стал ее частью, как чайные кусты, решившие защищать меня, ведь от нашей семьи больше никого не осталось.

На плечо запрыгнула Си, шевеля усиками по моей шершавой щеке.

Очевидно, Си была недовольна тем, что я испортила наряд, растрепала волосы, размазала тушь и блеск для губ, катаясь по грядкам одна без второго участника покатушек.

Несколько часов назад она ловко прыгала по немногочисленным баночкам с моей, кажется, давно просроченной косметикой, настаивая на макияже. Мне пришлось смыть кровь и грязь, согрев дополнительный таз воды, и превратиться из полицейской, только что вернувшейся с места преступления, в девушку, идущую на семейный ужин, оказавшийся свиданием, и чуть было не ставший еще одним местом преступления.

– Я просила божественный пинок, а это что было, Си? – обвела я руками место недавнего побоища.

– Волшебный пендель! – не думая ответила Си.

– Кажется, вы не теми благовониями окуриваете людей! Забываете про «благо», и остается одно сплошное «воние»! – поучала я жучиху.

Она скрестила лапки и отвернулась, раздосадованная неудачным рандеву и напрасными попытками сделать из меня невесту. Красная юбка чуть не сделала из меня арестантку.

Поежившись, я уткнулась носом в ткань – на мне все еще был пиджак Лян Фана.

Решив, что торчать одиноким филином на фоне яркого утреннего неба небезопасно, когда ты в розыске, я спустилась с крыши и прошлась по дому, казавшемуся мне теперь таким маленьким и ветхим.

В комнате брата я не была ни разу с тех пор, как он покинул дом. На полках стояли книги в потрепанных обложках, ведь отец не давал нам денег на новые, и эти брату наверняка помог раздобыть Лян Фан. Я подвинула пару учебников, коснувшись чего-то шершавого.

– Маофэн... – выдохнула я, пока Си исследовала усиками котошмеля – брат пробовал склеить глиняную поделку, разбитую в тот злополучный вечер отцом. Я провела рукой по мордочке котика с телом пушистого круглого шмеля. – Отец разбил Маофэна, когда мне было десять... с тех пор наша семья начала уменьшаться и исчезать.

Я прижала Маофэна к щеке и вернулась с поделкой к плите.

В балоне еще был газ, и я вышла к колодцу за водой, решив провести чайную церемонию для глиняного божества, склеенного пластырем из аптечки и строительным скотчем. Я вернусь в свое детство, когда все могло бы быть иначе.

Может быть, Юншэн был бы жив. Служил бы вместе со своим лучшим другом в полиции, а мы бы с Лян Фаном поженились. И наши семьи жили бы дружно, пока среди кустов Алой мантии бегали наши с Лян Фаном сын и дочка... и рыжий в полоску пушистый кот по кличке Маофэн.

Вернувшись с ведрами воды, я увлажнила почву вокруг кустов. Один из побегов коснулся плеча объятием веток и опустил в центр ладони самый свежий зеленый чайный лист Алой мантии.

– Хочешь, чтобы я заварила этот листок?

Побег задвигал ветками вверх-вниз, и я кивнула.

В доме смахнула пыль с чайной доски чабань. Опустила сверху зеленый, а внизу алый лист чая в гайвань и немного потрясла, закрыв крышкой. Си прыгала по рукам, щекоча мои пальцы, и заглядывала во все чайные коробочки чахэ. Я подготовила блюдо чачи – чайный пруд, куда нужно убирать испитые чайные листья, и посадила в центр Маофэна, надеясь, что котошмель не развалится от чайной струи.

– Маофэн? – Си запрыгнула на голову божка, – что-то жутко знакомое...

– Ну, как пришло мне в голову в детстве, так и назвала.

Я не стала посвящать сверчка, что слово «Маофэн» я прочитала на стертых иероглифах с бусины дзи, пропавшей в день смерти брата.

– На имя совсем не похоже.

– А на что?

– На воспоминание, – улеглась Си на пузо и сложила под подбородком лапки, часто-часто моргая ресницами.

– Какое еще воспоминание? У меня не было друзей, кроме брата и Лян Фана. Все считали меня странной, когда я сидела под Алой мантией и болтала с листьями.

– Да, это странно. Соседи были правы! Ты не в себе! – выдала заключение Си.

– А болтать с тобой не странно?

– Я – живое существо, а куст чая... Ну такое себе...

– Он живой. Он все чувствует и все знает.

– Уверена, он знает больше, чем ты! – постучала она мне по макушке. – Ты вообще меня слышишь?

– К сожалению. Я же не в себе.

Окатив кипятком посуду, я залила водой единственный лист, подаренный кустом. Мой нос тронул аромат, который и на чай похож не был. Си разгоняла лапками пары, наслаждаясь не меньше. Запах был глубоким и объемным, будто его можно потрогать: свежий, бодрый, сильный, но в то же время ласковый и заботливый.

Обычно аромат чая называют земляным, ягодным, травяным, но заваренный мной чай источал аромат не вещей, а ощущений и чувств, испытывая которые будто оказываешься в небесах.

– Си, ты чувствуешь? Что за магия? – Я глубоко вдохнула. – Боги... когда Алую мантию заваривал отец, ничего подобного я не испытывала.

Первый пролив подарила Маофэну и окатила божество ароматным напитком из пиалы. К счастью, глина не разломалась, выдержав кипяток. Второй пролив выпила сама, поделившись с Си, которая ловила усиками вздымающиеся от напитка алые искорки и блики.

Я провела рукой по огонькам.

– Чайное семечко упало с неба, став ответом на молитвы отца. На него рухнула бусина и еще кое-что, пойдем, покажу.

Я вошла в кузницу, где отец ковал оружие.

– Видишь?

Си прыгнула с моего плеча на рукоятку гуань дао, когда я открыла крышку саркофага. Исследуя оружие усиками, она застрекотала, скача на месте.

– Клинок в виде полумесяца. Юншэн часто любовался им. А теперь полюбуйся тем, что оставил на мне клинок. – Я приподняла со лба челку, демонстрируя тонкий шрам в виде перевернутой луны или формы острия гуань дао.

Острая часть меча постепенно расширялась от древка и становилась уже к окончанию. Лезвие было шире катаны раз в десять и походило на секиру. Верхнюю часть протыкали нефритовые кольца на небольшом расстоянии друг от друга. Когда наносились удары, кольца издавали перезвон.

У подножия полки с оружием отец расположил небольшой алтарь. Конечно, богом, отвечающим за оружие, был Гуань Юй. Когда-то, почти две тысячи лет назад, он был великим генералом.

– Совсем на себя не похож, – скрестила Си лапки, закончив исследовать статую бога, – зачем так много красного на лице?

– Потому что, по легенде, мать умыла Гуань Юя кровью дракона, и потому его лицо всегда изображается красным.

Си прыснула хохотом.

– Тебе-то откуда знать, Си, какой он! Ты его видела?

– А ты? – подмигнула она.

– Си! Перестань играть в свои жучки-жмурки! Хочешь что-то сказать – скажи!

– Если бы он слышал, что ты сказала бы ему сама? – кивнула Си на статую.

– Я тебя разочарую, он не слышит. Я молила его помочь Юншэну. И где он был? Где его помощь?!

– Не суди о ходе божественного времени, пока не узреешь небесного шмеля, смертная! – строго ответила мне Си.

– К твоему сведению, шмеля я видела. Он как огромная планета... и тысячи туманных скоплений-колец.

Я задумалась, что могла бы сказать богу, но во мне звучали слова не разума, а чувств.

– Гуань Юй, – смотрела я в красное лицо бога, – мне все равно, слышишь ты или нет, я все равно скажу! Я не могу потерять Лян Фана! Мы не убийцы. Это нас чуть не растерзали на газоне! Кто был человек, обвитый корнем? Как помочь Лян Фану? Я ничего не понимаю. Как бороться с темными силами?! Каким оружием? Я полицейская, я не демон и не бог!

Голову под шрамом стиснуло, и под прикрытыми веками запрыгали картинки: дракон с распахнутой пастью, девушка с моим лицом, сорвавшаяся с неба, человек в черном с глазами ящера, генерал в алой мантии... удар в грудь...

– Боги... – я зажмурилась, хватаясь за голову, – я не понимаю того, что вижу!

Тяжело дыша, осела на пол, растирая себя за плечи. Из кармана пиджака Лян Фана что-то выпирало. Его кошелек. В пластиковом отсеке за визиткой пряталось фото, и я вытащила его, ожидая увидеть потрет его бывшей девушки Лизы.

– Что?

Я держала старый выцветший снимок. С фотографии смотрели юные Юншэн, Лян Фан, а я торчала между ними двумя, положив руки парням на плечи.

Такой же снимок был у брата, и я мечтала, что мы повторим его в день, когда Лян Фан и Юншэн получат дипломы об окончании университета.

Ринувшись к саркофагу, я схватила гуань дао, по которому продолжала скакать Си. Сверчка отбросило в сторону, когда я начала размахивать лезвием и крушить все на своем пути, желая выпустить пар.

– Почему я всех теряю, Гуань Юй?! Почему теряю всех, кого люблю?! Ты бог, ты, наверное, не знаешь даже, что такое терять? – Я разрубила по линии горизонта разом десяток глиняных кувшинов. – Ты воин! Так сражайся! Сражайся рядом со мной! Спасай Лян Фана!

Щепки от изрезанных бревен в стенах кузницы окатили ноги, поранив до крови. Капли, смешавшись со слезами, попали на ладошки, которыми я терла зареванные щеки.

Я вращалась на месте и раскручивала бесценный гуань дао вокруг себя в попытке разрубить кирпичную кладку печи, но зрение меня подвело, и, промазав, я угодила во что-то крупное, кажется, в одну из статуй внутри кузни.

Острие издало звук, похожий на удар в гонг, передав вибрацию обратно моим костям, мышцам и остаткам разума. Потеряв равновесие, пьяной походкой я заковыляла, плюхаясь, как олень на льду, на вытянутую коробку. Она оказалась той самой, в которой Юншэн презентовал отцу гроб.

В панике ринулась вперед, точно помня, что по прямой в помещении никаких колонн и статуй, но тем не менее, врезалась во что-то очень высокое, плотное, покрытое кожаной броней и металлом.

Голова кружилась с такой силой, что мне показалось, будто статуя, о которую я ударилась, надвигается. Объемная тень стала ближе. Грудная клетка изваяния вздымалась, но лица его я не видела.

Смелая букашка Си приняла оборонительную позу, вздернув зад и наклонив голову, и яростно застрекотала. Я думала, Си меня защищает, но ее реверанс напоминал поклон.

– Си! Спасайся! Глупый ты жук-пук!

Но жучок оставался на месте, только бросив на меня невероятно человеческий, полный иронии взгляд.

– Си, – произнес мужской голос статуи, – приветствую, боевая-фея колец времени. И как получилось, что ты – непревзойденная мастерица пяти тысяч учений Шаолиня, лучшая воительница алой армии солнца, непревзойденная боевая единица, выбрала в покровители эту смертную деву?

– Просто жучку повезло, – вмешалась я в разговор, поразившись достижениям Си... тысячи учений Шаолиня... – У девы есть имя – Чжоу Шэнь! А ты кто такой? Выйди из тени, или боишься меня?!

– Шэнь! – Си дернула меня за рукав лапками, – небожитель не может бояться. Прояви уважение перед богом войны, непревзойденным генералом Гуань Юем!

– Богом войны? – Я сморщила нос, решив приблизиться первой.

Густая тень не давала рассмотреть его. Я видела только плотно сжатые пальцы на древке меча и часто вздымающуюся грудь.

Он и я одновременно вздрогнули, когда сверчок то ли пыхнул, то ли бахнул, и Си обрела человеческие очертания молодой воительницы.

Красные доспехи – изящные и женственные – больше украшали, нежели обороняли ее гибкое тело с длинными тонкими руками и ногами, а прическа из двух хвостов до пола действительно напоминала усики сверчка. Слева и справа в ножнах свисали по бокам два клинка, а на щеках будто изнутри подсвечивались алые символы непонятных для меня писаний.

– Можешь превращаться в человека?

– Шэнь, этот мир чуточку сложнее, чем все думают. Ты всегда умела замечать скрытое.

– Как Хэй Лю? Она ведь тоже умела.

Услышав это имя, человек, недавно бывший статуей, грузно закряхтел, выкрикнув пару остреньких словечек.

– Слушайте, сверчок и бог, я не понимаю... что происходит. Объясните! Что тут происходит!

– Ты призвала нас, – ответила Си. – Меня в храме, чтобы помогла тебе пинать Лян Фана!

Гуань Юй снова закряхтел.

– А бог войны поможет... во всем остальном! – радостно спихнула Си главные обязанности на босса.

– Я призвала себе мигрень с аурой! Ты – девушка-жук в броне! Он – мужчина-воин в камне!

– Его имя Гуань Юй.

– Я читала все, что написано о Гуань Юе. Я знаю о крови дракона, которой его умыла мать, так что теперь его лицо всегда красное.

Си и Гуань Юй хмыкнули.

– Так вот что пишут обо мне в твоем кольце времени.

– Правду пишут. О твоих победах, завоеваниях и доброте. Тебя сравнивают с Робин Гудом.

– С кем?

В небесных библиотеках у них явно напряженка, или все книги разобрали желтоволосые иностранцы?

– Это такой благородный лесной воришка, предводитель разбойников, он отнимал золото у богатых и отдавал бедным. Его предала женщина... (Гуань Юй переминался с ноги на ногу все чаще) ...он выстрелил из лука и завещал похоронить его там, куда приземлится стрела.

Си хмыкнула снова:

– Сомнительно, хотя про даму сердца совпадения «налицо», – она покосилась на бога, – чутка тоже красное.

– Почему сейчас? – вспылила я, – почему вы не помогли Юншэну?!

– Миллионы молитв взывают к небу о помощи, не каждая получает отклик.

– Вы были нужны мне тогда!

– Мы нужны тебе сейчас не меньше, Шэнь! Забыла про демона с черным корнем? Забыла, как выворачивались грудные клетки людей?

– Он что, настоящий демон?

– Да, шестерка гадов подчиняется его приказам и тем, кто заключал с демоном сделку.

– Но... почему он не убил меня и Лян Фана?

– Думай, Му Синь, – произнес бог войны, все еще скрывающийся в тени.

– Этот ваш демон назвал меня так же, но вы ошиблись. Я – не она!

– К счастью! – Си сделала вид, что смахивает со лба пот.

Я устала разговаривать с колонной в тени, пробуя уговорить бога выйти.

– Слушай, сейчас такое время, что нужно быть толерантными и уважать чужие границы, особенно если человек интроверт, как ты. И относиться с пониманием, если у кого-то синдром СДВГ, как у Си, но слушай, Гуань Юй, мы уже десять минут болтаем и как бы не чужие. Можешь выйти из угла, а то мне, как хозяйке, неловко, что пригласила тебя...

– ...призвала, – пробасил он.

– Ну да, в общем, я хочу тебя увидеть, если ты не против.

– Против, – ответил истукан. – Я тебя вижу.

– А я тебя нет.

– Как только ты посмотришь на меня, я изменюсь. Но так и быть. Я выйду на свет. Сделаю то, что ты просишь.

Он сделал шаг и тут же исчез, а на его месте появилось что-то пушистое, огромное и полосатое. Это был шмель размером с корову: мягкий и круглый. Мордочка у него была милая и широкая, как у котенка, а крылья – шмелиные.

– Гуань Юй! – отскочила Си. – Что это за тварь?!

– Не обзывай Маофэна, – вступилась я за свою глиняную поделку.

– Ты призвала бога войны в тело... этого хомяка?!

– Это котошмель. Котиков все любят!

– Это жук!

– А ты разве не была сверчком пять минут назад? Это пушистый чайный божок Маофэн. Полукот, полушмель.

– Гуань Юй, – наступала на меня Си, – не чайный божок! И никакой не котошмель! Ты хоть... – она стукнула себя по лбу, и ее длинные хвостики заколыхались, – ты хоть знаешь, кто он?! Кем был две тысячи лет назад?!

– Прекрати требовать от меня знаний, которых у меня нет! Сколько не ори на рыбу, она не залезет на дерево!

Глаза Си распахнулись, но ответить ей было нечем.

– Верни, пожалуйста, богу вид бога. Визуализируй его как-то иначе. Если тебе не трудно, – жалобно настаивала Си, – представь дракона, или кого-нибудь вроде Лян Фана, или LAY^[40]!

– Кто обладает магией: вы или я?

– LAY – вот настоящая магия!

Так значит, жучиха мечтает о рэпере-красавчике, а полицейская – о плюшевом шмеле. С магией любви в этом мире совершенно точно что-то не в порядке.

– Призванный бог принимает в мире смертных облик того, кто тебе дорог. Ты не можешь дорожить плюшевым бегемотом, Шэнь! – Си топнула ногой.

– ...котошмелем!

– Визуализируй бога обратно! Или я буду звать тебя Му Синь! Приятно, а?! Приятно тебе будет?!

– Она богиня войны, так что сойдет! – отмахнулась я больше из чувства вредности.

– Нда... посмотрим, как ты застрекочешь, когда узнаешь о своих корнях! – Она изобразила удавку на шее, а я вспомнила воротник в форме корня на шее Гуя.

– Намекаешь на вашего демона?

– Он. Твой. Демон.

– Он ваш демон, – отбивала я каждое ее слово.

– Хотела бы я увидеть твое лицо, когда ты узнаешь правду о Му Синь! Усы будут даже на хребте шевелиться!

Приблизившись к Маофэну, я провела рукой по теплой мягкой шерстке. Котошмель прикрыл глаза, и я была уверена, кто он вот-вот замур-жужжит. Взгляд его больше не был колючим и язвительным. Что-то родное, домашнее и милое блестело в его огромных глазах, и я уткнулась в его широкую морду своим лбом.

Си шарахнулась от нас, когда Маофэн прикрыл глаза и позволил обнять его пушистую мордочку.

– Ну еще бы... спустя тысячелетия работы над имиджем грозного воина теперь ты будешь мурлыкать в объятиях смертной!

Она резко отвернулась, испытывая стыд и готовая провалиться на месте.

Гуань Юй произнес:

– Ты не Му Синь, запомни, Шэнь, ты – не она. Ты – Шэнь-моя...

– Откуда ты знаешь? Так меня называет Лян Фан.

– Он не знает, кто ты. Но чувствует.

Я отлепилась от теплой подушки – щеки Маофэна.

– Мне нужно придумать другое обличье для тебя?

– Си, – обратился он к фее, – почему я не могу быть в облике небожителя?

– Э-э-э-э-э... тут такая штука... горизонт реинкарнации не сработал. Видимо, – она покосилась на меня, – во всем виноваты ваши души!

Мы с Гуань Юем смотрели на Си, как двое у алтаря, которые не понимают, почему стоят здесь в нарядах жениха и невесты. Хотя... я все еще была в пиджаке Лян Фана, а Гуань Юй выглядел мутантом-мохнатиком, какая уж тут романтика.

– А лицо делать красным?

– Красным? – спросил бог, – может, оставить его пушистым?

– Пожалуй, – вздернула бровь Си, – если собираешься победить демона коликами от смеха!

– Но у тебя на всех статуях красное лицо, Гуань Юй. Потому что мать умыла тебя кровью дракона, это всем известно, – снова напомнила я древнюю легенду.

У Си отвисла челюсть до колен, будто она забыла, что теперь человек, а не жук.

– Ну хорошо-хорошо, – затараторила Си, – это нормально. Смертная не помнит того, что мы знаем. Но... кровью дракона...

– Как мне вспомнить? – терпеть не могу не знать что-то, что знают другие.

Словно меня опять не позвали на важную летучку, и Лян Фан пересылает запись встречи, отсняв на телефон, удивляясь, почему вместо летучки меня сослали в архив на другом конце города.

Я пробовала заглянуть в глаза шмеля, который пытался своими пушистыми лапками поймать выскальзывающий меч гуань дао.

– Зеленый дракон, – он приноровился держать деревянное древко в лапках, – гуань дао был выкован в деревне мастером Чжоу.

– Оружие упало с неба.

– Оно принадлежало роду Чжоу и было способно убивать высшие существа.

– Богов и демонов?

– Кого-то и покрупнее. Второго подобного клинка не существует.

– Ты сказал, он принадлежал роду Чжоу?

– Твои предки были искусными мастерами по металлу, камню и глине.

– Никогда бы не подумала, что у нас были такие восхитительные предки, – почувствовала я гордость за родовую ветвь.

Гуань Юй откашлялся, а Си попробовала перевести мои слова на понятный пока только им с богом язык. Тот, который я не помнила.

– Хорошо, что были они о-о-очень давно, и хорошо, что... были, – с нотками успокоения произнесла Си. – Ты, главное, не волнуйся, – Си разминала мне плечи, перекинув через плечо полотенце на манер тренера-боксера, – не переживай, когда узнаешь чуточку больше про свой улей... муравейник, то есть это... родовое гнездо!

Я не понимала их игру в недосказанности и гляделки. Эти двое знали в два раза больше меня.

Оружие из мягких лапок Гуань Юя скользнуло мне в руки.

– Им можно убить демона?

– Тебе нельзя, – ответил небожитель, – демона может убить только демон.

– Что ему нужно от меня и Лян Фана?

– Он не может успокоиться уже две тысячи лет. Думаю... ему нужна Му Синь.

– Мне ее тоже призвать? А что! У нас ведь тут божественно-демоническая вечеринка намечается!

Си закатила глаза:

– Сразу видно, что вы та еще парочка... Не вечеринка, Шэнь, а сражение. Хорошо, если не побоище.

– Мы не парочка, ты уже побывала свахой, Си, и чем все закончилось с Лян Фаном в кустах?!

Шерсть на пушистых щеках Гуань Юя покраснела.

– Маофэн-фэнфэн^[41], Маофэн-фэнфэн... и Лян Фан! Защищающий фланг!

– Отставить, Си! – шикнул на нее Гуань Юй... и так был похож сейчас на Лян Фана. Он обратился ко мне, – такая сейчас полоса, Шэнь. Черная, как полоса на шубке небесного шмеля.

– Она когда-нибудь закончится?

– Конечно! – обрадовала меня Си, – жизнь смертных не вечная, и рано или поздно ты умрешь!

Кивая, я согласилась:

– Значит, увижу брата с мамой.

– Их нет на небе, – произнес Гуань Юй. – Светлые души дорогих тебе людей давно переродились.

– Почему я никогда об этом не думала.

На душе стало чуточку теплее, впервые за те восемь лет, что прошли с похорон.

Мне все еще не верилось, что происходящее – реально.

Гуань Юй ответил на мои молитвы. Он здесь. В кузнице отца, и я зову его Маофэн. А мой счастливый сверчок стал аниме-красоткой, Лян-Фанаткой LAY? Разве кто-то на моем месте не позволил бы себе щепотки нервозности?

– Гуань Юй, – Си не дала ему возможности ответить, – Шэнь нужно отдохнуть и... одеться во что-то поприличнее, чем пиджак.

– Но никаких больше юбок, Си! Видела, как понеслось свидание, как только я юбки лишилась, а Лян Фан оказался сверху...

– Спать! – зашипел котошмель, и я рухнула в чудесном младенческом забытьи, высоко поджав колени, обняв гуань дао, будто он мой любимый «плюшевый» Маофэн.

Глава шестая

Любовь – такой же долг

Сила воли, как шум жизни, который громче любого страха.

Эй, тетушка! Ты нашла мою козу? Эй... ты? Ты там живая?!

Сложно было ответить вот так сразу: «там» я живая или «тут»? И где я вообще.

– А?.. Козу?.. – Я перевернулась с бока на бок, пытаясь рассмотреть божественное лицо Гуань Юя в облике Маофэна, но передо мной маячила физиономия деревенского паренька, шмыгающего носом, того самого, который обнаружил тело Хэй Лю.

Я подскочила на ноги, понимая, что обнимаю древко метлы, а не легендарное родовое оружие, и общается со мной никой не Гуань Юй, а мальчишка из соседней деревни.

– Ты чего, тетушка?! Чего ты? И прикройся! Стыдоба! – Малец отвернулся от моих голых ног.

– Какая я тебе тетушка? Мне всего двадцать три!

– Ты сказала, что из полиции и найдешь мою козу! Соврала?! Почему все взрослые только и делают, что врут?!

– Откуда ты взялся? Как ты меня нашел?

– Увидал тебя! На велике! И парня твоего. Он твой муж? А где он? А коза моя где?

Я не знала, где сейчас Лян Фан, не знала, где коза мальчишки, и тем более будет ли у меня муж. Не лучшая из меня невеста. Всего одно свидание, а «жених» в бегах, впрочем, у «невесты» перспективы не лучше.

– Твоя деревня, – прикидывала я в уме, бегая по дому в попытке найти одежду, которую носила в юности, – это же не близко.

– По дороге не близехонько, а если напрямки по полю с рапсом – за пару часов добежишь!

– Ну ясно, ты ведь Хэ Чжэн, верно?

– А козу мою зовут Хусянь! А тебя как?

– Ее зовут Чжоу Шэнь, в скобках Му Синь тире рожденная под именем Жуаньюй, – дала ответ Си, припахав к бесконечной строчке с моим ФИО еще какую-то «Жуаньюй».

Парнишка обомлел, увидев воительницу в переливающихся обтягивающих алых доспехах, к слову, с огромным вырезом лифа «все добро напоказ», яркой косметикой вокруг глаз и переливающейся по скулам тонкой полосой бегущих иероглифов.

– Си, мне все это приснилось?

По подбородку Хэ Чжэна чуть не слюна капала:

– Вот бы мне она снилась каждую ночь!

Си стояла к нему спиной, нагнувшись к ботинкам на шнуровке. Выпрямив спину, она протянула мне серые обтягивающие джинсы и белую рубашку, которые я носила в университете.

Мальчишка таращился на девушку, на ее длиннющие ноги в высоченных воинских сапогах на шпильках и руки, обтянутые тонкими кожаными перчатками. Она вскидывала ноги в продольном шпагате то перед головой, то за головой, открывая ими створки шкафов, заталкивая по местам предметы, раскиданные мной вчера: рукой подкинет, пнет стопой – и предмет оказывается на правильной полке.

– Обалдеть! Ого! Круто! – радовался парнишка. – Сделай так в моей комнате! У меня плакаты есть! Календарики, марки, монетки, а еще я за козами слежу, я пастух!

– Си. – Я прыгала, подтягивая штаны, забыв, какой тощей была в восемнадцать лет. – А где Гуань Юй? У него не лучшая маскировка для мира смертных.

– В пушистой шубе и для небесного чертога маскировка не лучшая.

В одной ладони я стиснула глиняного Маофэна, а в другой – заварку чайного напитка Алой мантии. Я думала, думала, думала... но в голову лезли картинки, как вчера на плантации Лян Фан уводил от меня наряд полиции. Как, накрыв мои плечи пиджаком, он побежал через поле, пока я болталась головой вниз на выросших вьюнах.

– Алая мантия, – шептала я, рисуя глаза Лян Фана, не в силах вспомнить никакое другое мужское лицо, которое была бы рада видеть, но аниме, кино и журналы тоже сыграли свою роль.

Си резко обернулась, и я поняла, что мы не одни.

Вместо Маофэна к нам с Си и Хэ Чжэном вышел молодой мужчина, на вид чуть старше меня. Он больше не был истуканом в военном обмундировании, не был шмелем с мордочкой кота. Он выглядел современно, стильно и немного надменно без шлема на голове и мягких шмелиных усиков.

Волосы его на затылке были выбриты, а красные пряди на макушке торчали треугольниками вверх. Лицо его оказалось узким, нос небольшим. Черные брови походили на пару застывших на лике луны стрел, выпущенных лучниками. Его подбородок и скулы очерчивала красная линия, как у Си, на которой появлялись и исчезали иероглифические письмена.

И что это такое? Беспроводная божественная сеть или «крысиный чат небожителей»?

Вот только с одеждой... если в первый раз он переборщил с современностью покроя и количеством амуниции на одном мужском теле, то в этот раз – недоборщил (или мне показалось?)

Рубашка танчжуан на его груди была распахнута, концы заправлены под ремень, но вся грудная клетка была обнажена. Тренировался он явно много. Или много воевал.

– Не замерзнешь? – покосилась я на его накачанный пресс, – вернуть шмелиную шубу?

Глаза его были с красной радужкой, тонкие губы двигались, но взгляд оставался все тем же – зашифрованным. О чем он думает, когда на меня смотрит? Я не могла понять. Как ни старалась, бог войны выглядел красивой картинкой (умопомрачительным мужчиной или пушистым шмелем), но в нем чего-то недоставало.

Если бы я собирала конструктор из деталек – ростовую статую Гуань Юя, – я была бы уверена, что одну алую детальку в упаковку забыли добавить, но... может быть, божественным статуям такая мелочь, как сердце, не требуется вовсе.

Я первой отвела взгляд.

Вчера позволив себе обнять пушистого Маофэна, запомню навсегда тепло его шерстки, но к этому красивому молодому мужчине было страшно подходить – он действительно походил на бога – современного и бездушного, какими я представляла небожителей.

– Это кто? – заметил Гуань Юй парнишку.

– Он потерял козу.

– Какая печаль. А я потерял три корпуса солдат по сто тысяч человек в каждом, – бог войны решил меня просветить этим фактом.

Говорил, не сводя взгляда и не моргая. Потом махнул рукой, Хэ Чжэна подбросило и вверх тормашками вынесло за дверь. Я слышала только его (радостные) визги, пока он летел над полем рапса в сторону своей деревни, весело чертыхаясь и вереща от восторга.

В моей жизни было мало любви и ласки, но я никогда не теряла веры в это божественное чувство, что любовь сильнее долга, любовь – такой же долг.

Усилиями феи и ее магическими ухищрениями на старенькой материнской кухоньке она испекла пару лепешек из рисовой муки и подогрела стакан соевого молока.

– Си? – я вытерла белесые усы рукавом, – вчера ты, демон и Гуань Юй – каждый из вас назвал меня Му Синь. Скажи, я что, была в прошлой жизни богиней войны? А почему вы ее не любите? Может, мне как-то стать ею снова?

Си наводила порядок, ловко орудуя нечеловечески гибкими конечностями:

– Не знаю, какая из этих идей более бредовая.

– В смысле?

Она явно нервничала, не зная, куда деть свои метровые конечности.

– Не могу отрицать возможности вероятного понимания божественных истин, взятых за образец принятого в мире смертных восприятия...

– Си! «Да» или «нет»?! Я была Му Синь в ином круге жизни?

Ее ресницы часто-часто хлопали, будто она не боевая фея, а девчушка на детсадовском утреннике с картонными крылышками, державшимися на резинках под мышками.

– Ты – не Му Синь, – дал ответ Гуань Юй, и голос его звучал безжалостно строго, – Му Синь недостойна быть богиней. Я сказал тебе вчера, ты – Шэнь и никто более.

– Шэнь-моя... помню.

Представляя, какой могла бы быть Му Синь и что могло случиться, что даже Гуань Юй считает ее недостойной, я расчесывала ладошку, поглядывая в окно.

– Ветер усиливается. – Я заметила, как дрожат листья Алой мантии. – Стойте... это не ветер, это страх. Кусты чего-то боятся!

– Будь с ней, – велел Гуань Юй фее и первым вышел на улицу.

Си схватила меня за руку и потащила под стол.

– Делай все, что я скажу! Сиди здесь тихо! Поняла?

– Что происходит? – Я увидела, как Си выхватила свои боевые кистени люсинчуй – два шара с торчащими острыми шипами на длинной цепи, светящейся красным светом.

Размахнувшись, Си ударила кистенями по стенам.

– Перестань громить отчий дом!

– Хочешь, чтобы тебя сожрали? – Она резко остановилась и швырнула меня за талию в противоположную сторону, когда мимо нас по потолку пронеслась черная тень трехметровой сколопендры.

– Опять они! – я рвалась в сторону отцовской кузницы за гуань дао, – такие же убили горничную и дворецкого!

– Еще бы! – Си отбивалась, швыряя молниеносно возвращавшиеся кистени, словно те были не на цепях, а на резинках. – Тень может проникнуть куда угодно! Стой! Куда ты?!

– За гуань дао!

Рушились стены, по которым ловкими прыжками передвигалась Си, не давая тени пересечь новый обвал. Когда камни преградили ей путь и теневая сколопендра разинула передо мной свои клешни, Си превратилась в сверчка и юркнула в дыру, снося ударом кистеня гадине половину головы.

– Как ты их убиваешь? Они же из тени! – схватила я гуань дао.

Си выдала цитату мудреца, совсем не свойственную ее эксцентричному поведению:

– Чтобы сражаться с тенью, нужно признать, что она – часть тебя!

– На сверчковом ретрите научили?! Дай мне оружие, Си!

– Не Си, а Ци! Только твоя энергия ци может противостоять им! Но чем больше их рубят, тем больше их становится! Энергия отражается злом в черной материи, питая их!

Красные иероглифы на скулах Си пришли в движение.

– Пригнись! – велела она и закрыла телом мою голову, когда остатки дома и перекрытий рухнули на нас. И в ту же секунду бетон и камень взмыли в небо.

Будто и не было никогда постройки: сарая и старой кузницы, и комнат, хранивших воспоминания, ставшие в два раза более грустными, когда место, где я была хоть на щепотку счастлива, превратилось в щепки и битую глину.

Обломки держал над нашими с Си головами Гуань Юй, закручивая их водоворотом. Его рубашка трепалась в спиральном вихре, пока несколько сколопендр обвивали его ноги, вгрызаясь в плоть.

– Призови шмелей! – потребовала Си, чуть ли не приказ мне отдала, – шмели могут сдерживать гадов Гуя!

– Си! – взмолилась я, – каких шмелей?! Я не обучалась магии в полицейской академии, и курса ближнего боя с демоном у нас не было!

– Тогда сражайся этим! – она сильнее вжала мне в грудь древко гуань дао, – бейся, как смертная!

Си оставила меня одну, когда оба ее кистеня сбили с ног Гуань Юя обвивших его сколопендр.

Гуань Юй отвел вихрь с обломками подальше от чайной плантации и сбросил их возле кромки поля. Вместо гуань дао бог войны сражался с помощью нунчаков^[42], закручивая цепи и метровые железные пруты вокруг себя, разрубая сколопендр на части.

Но сколько Си и Гуань Юй ни резали гадов, их становилось больше. Я не видела ни капли отчаяния в глазах Гуань Юя. Он бился бы единственным пальцем, если бы сколопендры отгрызли ему все остальные части тела, и до последнего верил бы в победу, придумывал стратегии и защищал меня и Си, своих людей и земли, которым угрожала опасность.

Цветы желтого рапса срывались с поля и уносились желтыми, лишенными крыльев шмелями, в грозовую бурю.

И о чем там меня просила Си? Призвать насекомых? Вот ведь придумала! Я призвала бога и фею, и на этом лимит бесплатной небесной подписки был исчерпан. Сколько я ни думала о шмелях, никто не прилетел нам на помощь.

Решив, что куда лучше будут обстоять дела в упражнениях с колюще-режущим предметом, я принялась рубить тварей, сотканных из тумана и тени. Я старалась изо всех сил, но пока лишь благодаря вьюнам чайного куста еще ни одна тварь не откусила мне голову. Куст вовремя оттаскивал меня назад, отбрасывал в сторону или прикрывал лиственным куполом.

Не лучший из меня получился воин, а еще надеялась оказаться реинкарнацией Му Синь!

Я вылезла из канавы в третий раз, куда меня швырнула сначала фея, потом Гуань Юй, а следом и чайный куст, который взял с них пример – все трое то ли оберегали меня, то ли давали понять, чтобы я не путалась под ногами (как коллеги из управления! Только из мира богов!).

– Гуань Юй! – раздался вопль Си, когда она увидела, как на меня со спины надвигается сумрачный сгусток.

Из грозовой тучи размером с грузовик, с месивом из дыма и молний, торчали головы змей и жала скорпионов.

Зажмурившись, я опрокинула древко гуань дао себе за спину и услышала звон нефритовых колец. Зеленые и алые ленты рукояти переплелись за плечами, и лезвие разделилось на две половинки, превратившись в пасть дракона, в зубы которого врезался сгусток тьмы. Меня обдала волна черных хитиновых чешуек – тысяча сброшенных насекомыми панцирей.

Панцири завертелись перед Гуань Юем и Си. Вращаясь, они собрались в столб над богом и феей и рухнули оземь, оставив вместо себя человека с воротом из черного корня.

Вьюн Алой мантии поднял гуань дао, снова вложив мне древко в руки и, приподняв над землей, развернул ко всем лицом, пока я продолжала тяжело дышать и ошарашенно смотреть на золотое поле рапса, выискивая вырвавшегося из клинка дракона.

Взмах руки демона, и теневые сколопендры опустились под землю.

Гуй надменно дернул бровью, вытирая со щеки черный росчерк дыма, оставленный драконьим клыком.

– Так вот какой стала Му Синь!

Человек из черного сгустка улыбнулся длинными тонкими губами со вздернутыми кончиками (ранее порезанными, а сейчас затянувшиеся шрамами), и его золотые прищуренные глаза-полумесяцы ящера уставились на меня.

– В чем дело? Не узнаешь старого и очень древнего друга, императрица Му Синь?

– Вчера я увидела тебя впервые! И ты не друг! А я не Му Синь!

– Только вот мое вчера случилось два тысячелетия назад, но ты права, друзьями мы не были. Возможно, кем-то больше, чем друзья. – Острый раздвоенный язык метнулся к уголкам его губ, когда он пронзил взглядом Гуань Юя.

– Что тебе нужно, демон? Что ты забыл в этом кольце? – требовал ответа Гуань Юй.

– Да уж, колечко так себе... но на большее, божок, и я не рассчитывал. Посмотри на себя – эти розовые пряди...

– Красные!

– ...и накачанный торс под рубашкой... А где же пруд, черепахи и лотосы? – Демон явно давил на больные точки небожителя, пока я физически ощущала испытываемую Гуань Юем боль, пусть и не понимала, как разговоры о лотосах и черепахах могут превратиться для него в терзающие память штыки.

Решив сменить тему (кого волнуют лотосы и пруд двухтысячелетней давности?), я приступила к допросу:

– Зачем ты убил Хэй Лю, ее мать, дворецкого и горничную?!

Никаких лотосов сейчас не было, а вот количество трупов лишь увеличивалось.

Гуй повел в мою строну бровью и скучающе произнес:

– Тебе не раскрыть это дело, Му Синь, так у вас говорят? «Дело»? Теперь ты смертная. И божок с букашкой не спасут, а вот я... у меня такая возможность имеется!

– У тебя имеется последняя возможность заткнуть пасть! – В кулаке Гуань Юя блеснуло лезвие меча, прижатое к вороту одеяний Гуя, что напоминали древнее гнилое древо. – Или я подрежу твою корневую систему!

Но я согласилась с Гуем:

– Му Синь, может, и не раскроет, а Чжоу Шэнь не остановится, уж поверь!

– Как ты попал в мир смертных? – Гуань Юй не сводил взгляда с демона и не убирал от его шеи клинок, – кому сейчас служишь?

– Служишь только ты, вояка. Своим и чужим, а я – сотрудничаю! – Гуй наслаждался происходящим, ни капли не опасаясь своих врагов (мне так казалось... но две тысячи лет назад между ними явно уже случалась «стычка», говоря словами бога, и «конфликт интересов» – на языке демона).

– С кем ты заключил сделку, Гуй? – Гуань Юй надавил лезвием так, что послышался треск сухой древесины.

– С тем, – медленно ответил демон, не сводя с меня взгляда, – кто знает про ее братишку!

– Стой! – я ринулась к Гуань Юю и оттащила клинок от горла демона, – пусть даст показания!

– Не верь ему, Шэнь... Никогда не верь ему!

– Да! Не верь ему, Шэнь! – передразнил Гуй, – твой божок уже поведал тебе о дорогом Лян Фане?

– О чем он? – я переводила взгляд с Гуань Юя на Си, – что такого важного вы знаете про Лян Фана? И почему в этом кружке по интересам каждый знает хоть что-то неизвестное мне?! Может, я поиграю в другой песочнице, если вы решили скрытничать?! Си, прошу! – пробовала я достучаться до самого эмпатичного создания среди нас – жука.

– Прости, Шэнь, я не могу... – жалобно прострекотала она, – эту правду ты узнаешь самостоятельно.

Гуань Юй хотел подойти, но я отступала, вытянув руку и растопырив ладонь.

– Шэнь, я объясню, кто такой Лян Фан, когда придет время, а ты, – он послал в Гуя столп красных искр, которые подпалили ему парочку коряг, торчащих из сапог, – держи дупло закрытым, пока я снова его не порезал!

– Бедняжка Лян Фан, – подначивал небожителя Гуй, цокая языком, – не тому генералу служил. Не та девушка подвернулась под руку, – этот намек предназначался снова мне.

Демон подмигнул, словно прочитал мои мысли.

– Ты знаешь, где сейчас Лян Фан? – спросила я.

– Дом разрушен. Каждый из нас может убить тебя одним хлопком, а тебя волнует только это?

– Да. Только это. Он мой... друг! И мой коллега! Я должна ему помочь!

– Он вон там, твой дружок, – демон вытянул руку, и из его корявых пальцев вспорхнула черная стрекоза с остроконечными крыльями, – беги, козочка моя, беги со всех ног!

Вдобавок Гуй с молниеносной скоростью, уворачиваясь от оборонительной атаки Гуань Юя, коснулся пальцем моего шрама поперек лба. Я ощутила невероятный прилив сил, словно могу пробежать до реки Янцзы и обратно трижды, нет, я бы и десять раз сбегала туда-обратно!

Стоило векам сомкнуться, как возникало измотанное лицо Лян Фана.

Он прятался в скалах на противоположном берегу Янцзы, пытаясь добраться до храмов-близнецов и найти убежище. Лян Фан карабкался по отвесной скале, не решившись идти по тропам и дорогам, где был выставлен патруль. Он чуть было не сорвался, удержав себя на выступавшем камне.

– Шэнь! – пробовал остановить меня Гуань Юй, – все, что делает Гуй – манипулирует! Не позволяй ему! Не верь!

– Хорошо, – согласилась я, – не буду верить, но тогда скажи мне правду про Лян Фана, объясни хоть что-нибудь! Прямо сейчас? Что с ним? Кто такая я? Почему вы все меня знаете?

– Ты поймешь. Позже.

Гуань дао в моих руках уменьшился до размеров булавки. Намотав вокруг него волосы, я убрала клинок в прическу и зажмурила глаза:

– Нет. Хватит с меня этих «позже». Мне нужно «сейчас».

Глава седьмая

Маневр Дьявольской Обороны

И если время подобно реке, то мы не камни на дне. Мы рыбы, плывущие против течения к тому единственному месту, где нам светит солнце.

Золотая поверхность полей, испещренная черными тропами, напоминала шмелиную шубку. Я бежала с такой дикой скоростью, что время от времени подпрыгивала в небо, перелетая дистанцию в пятьдесят инь^[43]. В полете, расставляя руки, чувствовала мягкость ветра, не сразу осознав, что вокруг меня собираются шмели: мягкие пухлые шарики – крошечные и достигавшие размеров хомяка – огибали тело, повторяя его контур.

Да... немного походило на «тире» мела, которыми очерчивали мертвое тело, но никогда прежде я не ощущала себя живее и сильнее, чем сейчас (одержимей, ладно уж!).

Может быть, мой шрам стал разъемом для божественно-демонической зарядки? И даже шмели почувствовали это. Оглядываясь, я видела, что Гуань Юй, демон и Си не преследуют меня.

Сейчас был важен только Лян Фан, которому я не позволю отдуваться в одиночку. На месте преступления мы были оба, и останемся напарниками, несмотря ни на что, пусть не парой у алтаря в день свадьбы, пусть парой, принесенной на жертвенный алтарь, – там и здесь я буду рядом.

Долго находиться в контролируемом прыжке-полете не получилось. Облако шмелей преградило обзор на реку Янцзы, когда метка черной стрекозы исчезла. Мягкая подушка швырнула меня вверх, после чего я плюхнулась в золотой рапс, а шмели разлетелись.

Я оказалась на спине ниже уровня стеблей, что сходились над моим лицом парой отвесных скал. Лицо мое стало рекой Янцзы, и тысячи шмелиных тушек уносились в небо, не переставая петь жужжанием гимны, шелестящие у меня в голове.

– Храм и Лян Фан, – повторила я... – Храм и Лян Фан... Храм...

Силы резко покинули, и я ощутила себя сдутым матрасом. Демонический заряд иссяк, но не одержимость поскорее разыскать Лян Фана.

– Храм... Хр-а-а-а-иу... Храаа-фиу... – Всхрапнув дважды, я распахнула глаза от стрекота «будильника».

Я лежала на земле в золотой колыбели, не помня, упала ли я с неба или споткнулась о гуань дао.

– О боги...

Я вскочила на ноги, отряхиваясь. Все тело было покрыто сверчками, от которых шло тепло и было щекотно. Меня разбудил их стрекот, а никакой не будильник.

– Ну все, все... я не сплю, не сплю! – Я вертелась по сторонам и обмахивалась руками, пока насекомые не схлынули упавшим в рапс одеялом.

Я старалась не навредить им, помня, что каждый из них может оказаться феей.

– Вот и ты, – услышала я голос, пока, опустив голову к коленям, вытряхивала из распущенных волос жучков. – Все та же. Дикая, строптивая и неуемная в помыслах, гончарница Жуаньюй.

Я вскинула голову, и перед глазами запрыгали черные мушки. Одна из них была оранжевой, яркой и размером с человека (хватит уже с меня болтающих на человеческом языке Маофэнов).

– Монах... – прошептала я, а через мгновение узнала его. – Вы тот монах из храма! Восемь лет назад мы с братом видели вас!

– Я видел вас... много раньше.

– Только не называйте меня Жуаньюй или Му Синь! Меня зовут...

– Вот и славно! Запомни это очень хорошо, Чжоу Шэнь. Запомни свое имя.

– Знаете, как меня зовут?

– Знаю все твои имена.

Я то ли хрюкнула, то ли усмехнулась:

– Еще бы... все вокруг знают обо мне больше, чем я сама!

– Еще бы, – повторил монах с шипастой головой, – ты ведь не знаешь даже, кто ты.

– Я служу в полиции в должности...

Он перебил меня, посмотрев исподлобья упершись о кривой посох:

– Что успокоит твою душу, «полицейская в должности»?

– Правда! – выпалила я, не думая.

– О ком?

– Много о ком! О брате. О Хэй Лю – чью руку она откопала и зачем? О том, как одолеть Гуя и узнать, чего он хочет? Как защитить Лян Фана от лживых обвинений...

– А себя ты защищать не собираешься?

– Себя... от кого?

– От прошлого, – взглянул он по сторонам, – от прошлого, ставшего не мифом внутри свитка, а шрамом поперек тебя, что кровоточит в настоящем.

– В настоящем?

– Поэтому ты всех теряешь.

– Но... я не понимаю.

– Ты прогнала Лян Фана, подсознательно, спасая его от себя.

– Я же не... В чем вы меня обвиняете?!

– В чем ты себя обвиняешь?

Терракотовое одеяние монаха местами выцвело на солнце, а с деревянного посоха, обвив древко хвостом, на меня таращилась ящерка.

Он принял боевую стойку, призывая к сражению.

– Защищайся!

– Вы чего... Я не бью стариков и детей. Монахов тем более!

– Ты слаба!

– Я самая сильная и способная выпускница Народного университета!

– Ты одинока! Беспомощна против Гуя! Тебе больно!

– Нет! – отмахивалась я от него, – я не чувствую боль!

– Быть сильной не значит быть лучшей. Быть сильной означает двигаться вперед, даже если кольца времени сплошь из шипов!

– Я двигаюсь, вредный ты старик! Я выживаю в мире сильных!

– Выживаешь, но не живешь. Ну же! Попробуй дать мне сдачи, сильная выпускница! Разве ты заслужила это? А это? А вот так?!

Я получила уже три удара посохом – по голове, в плечи и по коленям.

– Ай! Прекратите! Я из полиции! Вы не смеете поднимать руку на представителя закона!

– Так поймай меня! Поймай и дай сдачи, законница! – Он скакал, как обезьяна, балансируя на одной ноге, стоя на верхушке посоха на указательном пальце, словно понятий гравитации и (в его случае) возраста не существовало.

– Учитель? – Я с трудом увернулась от пары ударов. – Чему вы можете меня научить? Не видите, у меня нет времени, – я обернулась к скалам, где прятался Лян Фан, – мой... друг в опасности!

– Лян Фан подождет, если уж я ждал тебя две тысячи лет, то и он сможет!

– Две тысячи лет? Чего же вы ждали?

– Возможности преподать тебе урок, законница! – Посох со всей силой рухнул на макушку, и только молниеносная реакция выставленных рук защитила меня от трепанации деревянной ящерицей.

– Перестаньте! За что вы бьете меня?!

– Время беспощадно, Чжоу Шэнь... удары времени, а не посоха оставляют шрамы, жалят и впрыскивают яд! Время лечит человеческие травмы, что само нанесло. Исправляет свои ошибки. И ты исправишь, Му Синь! Ты исправишь то, что натворила!

– Я НЕ МУ СИНЬ!!!

Мои знания ушу из полицейской академии тысячекратно уступали навыкам монаха. Только воля оставалась несгибаемой, а вот тело молило о пощаде, расцветая новыми синяками.

Казалось, монах забавляется, как кот с раненой ящеркой. Из его рта вырывались смешки, когда я снова и снова не могла нанести ответный удар, продолжая получать затрещины и оплеухи, царапины и шишки.

– Ты не можешь раскрыть дело брата, потому что ты Чжоу Шэнь! – Он сделал три кувырка над моей вытянутой вертикально ногой. Такой прием никто из товарищей по тренировкам повторить не мог, а этот старикашка надо мной явно насмехался! – Му Синь была генералом, воином, императрицей и жрицей. Ей не было равных в стратегии хоть на поле боя, хоть во дворце, хоть в любви!

– Как меня достало это имя! Кто она такая?!

Очередной пропущенный удар и синяк в форме черного лотоса моему локтю обеспечен.

– Молчание богов – громче человеческого вопля, Шэнь.

– Вы знаете?! – запыхалась я, – знаете обо всем... Про Му Синь, смерть моего брата, про Гуань Юя?

– Прими то, что есть в тебе от Му Синь, и ты обретешь желаемое.

– Почему Гуань Юй ненавидит ее?

– Есть причина.

– Почему вы хотите помочь?

– Я возвращаю долг, законница.

– Ждали две тысячи лет, чтобы вернуть должок? Я его прощаю, что бы оно ни было!

– Я не соли одолжил и не фэнь^[44] у тебя занял. Я одолжил нечто бóльшее! Одолжил и занял у самого мироздания. Пришел момент, когда ты обретешь утерянную силу знания.

– Но, – я озиралась на скалы, – как же Лян Фан? Я не могу его бросить! Он убежал...

– Уже добежал, – закручивался монах в спирали, сев на корточки.

– Если его схватят?!

– Уже, – твердо произнес монах.

– Уже... Что?

– Он уже арестован и его везут в управление полиции на допрос. Он признает вину, и твоего начальника приговорят к казни.

– Не-е-е-ет!!!

Мой кулак ударил в землю. Поле заходило ходуном, и рука опустилась в почву по самое запястье.

Соцветия желтого рапса отвернулись от меня в сторону монаха, стоявшего с упором на руку, пока его посох был заведен назад. Под ногами началось шевеление, но тряслась не земля. Движение создавали насекомые – красные сверчки выстроились по бокам от меня в две волны. Некоторые насекомые срывались, другие прибывали, поднимая волну выше.

Я заметила удовлетворение в глазах монаха.

Он вынудил меня сражаться. Измучил пинками и затрещинами. Добил словами о Лян Фане.

– В тебе просыпается сила, – проскочила улыбка по его тонким губам. – Пройдешь мое обучение. Обретешь снова знание, которым владеют Си и Гуань Юй, тогда сможешь спасти Лян Фана. Явишься в управление сейчас – и вы оба умрете при попытке бегства. Открой в себе силу, Му Синь!

– Я не верю в магию, монах!

– Но веришь в шмелей и кольца времени.

– Мой ум...

– Твой рациональный ум – тупой клинок против Гуя! Он получит то, зачем явился. Единственный способ сражаться – научиться и понять! Кто он, кто ты, кто вы все!

Сверчки разом издали свист на особой частоте, и из ушей монаха закапала кровь, оставаясь на плечах мантии алыми эполетами.

Монах раскрутился вокруг себя с такой скоростью, что я перестала видеть его лицо. Он создал посохом кольцо из ветра, в которое начало засасывать сверчков. Вскинув руки над головой, я резко опустила их, и обе волны насекомых, подчиняющихся мне, рухнули на голову монаха. То, что происходило на поле рапса, творила не я, а проснувшаяся во мне забытая всеми богиня войны по имени Му Синь.

И мне начинала нравиться ее сила, ее власть, ее умение вести магический бой.

Не то что мои уморительные попытки сражаться гуань дао возле разрушенного отцовского дома.

Улыбка тронула мои губы, когда лысая голова монаха ушла в сверчковую пучину. Одни только шипы торчали из его головы, возвышаясь пиками скал в бушующем красном сверчковом море. Решив, что враг повержен, я довольно кивнула.

Что ж, мой опыт ведения подобных сражений еще не был достаточным, и потому разверзнутая пасть ящерицы, что недавно сидела на посохе монаха, отбросила меня (в прямом и переносном смысле) на тридцать инь^[45], но тело ящерицы осталось зажато у меня в кулаке.

Крича, я рухнула на спину. Тело срикошетило от земли и мягкого рапса, а вот приземлившаяся на камень голова – нет.

– Ты готова принять силу шестерки гадов? – произнес мужской голос, и его золотые овалы глаз уставились на меня.

Я смотрела на демона, восседая на лошади в полной военной золотой броне.

Моя рука взмыла вверх, распахнутый рот, светящиеся глаза Гуя, зажатая в кулаке ящерица...

Я кладу ее в рот и откусываю ящерице голову, принимая условия сделки.

Конь встает на дыбы, на мужчину брызгает черная кровь, и его губы дарят поцелуй в уголок губ девушке-воительнице, язык слизывает чужую кровь, пока я продолжаю падать.

Молодая генеральша все еще на коне, пока я с него срываюсь, будто отделаюсь от чужого теперь тела.

Грохот.

За моей спиной обрушились мост и стены храмов-близнецов, что стояли на вершинах скал по обеим берегам реки Янцзы.

В воды полыхающей реки срывались воины в доспехах и кони в броне, алые вспышки озаряли черное небо и такого же цвета развевалась мантия – алая капля в буре огня, мечей, криков и бойни.

Когда девушка в золотых доспехах скакала верхом, мне достался лишь брошенный мимолетный презрительный взгляд, пока она не опустила на лицо маску в виде солнца с восемью лучами. Копыта ее коня обрушили земляную насыпь, и я покатилась кубарем.

Земля и небо смешались воедино: черное и белое, Инь и Ян.

Горячие кровавые искры, оседающие на кожу, оставляли следы с узором вечного узла.

В ушах застыл звон.

Порхали ошметки красных хлопьев. Вытянув перед собой ладони, я двигалась на ощупь в пепле, поскуливая от ожогов на прожженной диким огнем одежде. Такого жара просто не могло существовать... я не понимала, что за вещество заставило расплавиться каменную кладку храмов-близнецов и загореться воды Янцзы.

Все, чего касались копыта скакуна молодой воительницы, охватывало волнами огня. Уже знакомые мне твари, созданные тьмой и клубами дыма, атаковали шеренги солдат по одному взмаху руки воительницы, и только тысячи новых стонов предсмертной агонии оживляли хаос войны.

Это было не сражение, а истребление.

Если существует преисподняя, то сейчас я горела в ней.

Мгновение, когда девушка уставилась на меня, превратило сутки в секунду, и солнце качнулось маятником, когда рассвет стал закатом, когда алая мантия накрыла небо, и повсюду на землю, еще недавно застеленную золотым рапсом, срывался нефритовый пепел, оставляющий на коже бугрящиеся вулканическими жерлами раны.

Выдернув из пучка волос гуань дао, я увеличила меч и подняла его над головой. Сила лезвия создала вокруг небольшой купол, защищающий от новых ожогов. Переступая короткими шагами, я двигалась дальше, понимая, что это все мои родные земли. Сколько раз Юншэн, Лян Фан и я гоняли среди соцветий, шмелей и коз, сколько раз я бегала за глиной к берегам Янцзы... И отчий дом, и плантация чая – все было здесь... когда-то... в ином кольце времени.

Нетрудно догадаться – тому, что я вижу, этому сражению, этой битве, обмундированию и доспехам воинов – не одна тысяча лет. Инстинктивно я шла туда, где должен был находится дом отца, наша родовая деревня.

Вокруг тлели перевернутые обозы, охваченные черными клубами дыма и рыжей отрыжкой углей настоявшегося огня. Лошади в военной сбруе с торчащими из животов веерами копей. Мечи, покрытые кровью, и обрубки рук, все еще сжимающие их. Сапоги с букетом костей и остатком обглоданного по шею скелета.

Некоторые тела не были растерзаны, но лица их исказила предсмертная гримаса дикой агонии: лопнувшие сосуды глаз, носовое кровотечение, ошметки легочной ткани, повисшие на ниточках нервов или выпавшие полностью зубы в лишенных сил подбородках-гамаках.

Подобных ужасов я не могла вообразить. Это уже не благородная война, а желание доставить как можно больше страданий и мук. Но кто и за что так обошелся с армией?

Как я могла понять – потери понесла лишь одна сторона.

Я снова вспомнила девушку в золотых доспехах и солнечной маске на глазах, откусившую голову ящерицы.

Так вот какую силу она обрела? Таким вот способом решила одержать победу над врагом? С помощью черной материи, призвав шестерых демонических гадов, истребивших врага?

Рапсовое поле усеивали кости. Плохо понимая, куда поставить ногу, чтобы не задеть очередное тело, я раздавила ступней освежеванный скальп, шагнула назад и поскользнулась на выпотрошенных органах. Канаты кишок оплетали копыта коней, гирлянды содранных лиц покачивались на бамбуковых столбах, похожие на шаокао^[46] сердца и мозги громоздились на копьях.

По прямой идти не получалось.

Передо мной возникали все новые и новые преграды: всегда мертвые, зловонные, ужасающие. Кровь согревала ноги, увязшие по щиколотку. Мои руки покрылись смрадом по локоть, волосы облепили влажный лоб. Никогда раньше я не видела столько трупов, истерзанных настолько варварским способом.

Когда в университете нас водили на уроки вскрытия к патологоанатомам, разбирающимся в криминалистике, я была одной из самых слабых учениц. Ночуя в общежитии, мы с однокурсницами пугали друг друга, представляя, что нас ждет на вскрытии и кому первой станет плохо.

Нам казалось, что оторвать лягушке лапку и пришить ее обратно – вот самое страшное, что может случиться. И даже такого делать не пришлось. Все лягушки, которых мы изучали под микроскопами, уже были мертвы, а трупам сотрудники лаборатории предупредительно закрывали лица тканью, чтобы мы не видели никаких деталей.

Я побежала, и череп, болтаясь капканом на моей ступне, ударялся о кости, землю и пепелище.

– Где я?! Что это за место?!

Огонь уже не бушевал, ведь давно уничтожил все, что возможно.

Догорали дома – не оставалось ни одной целой крыши и хотя бы четырех стен. Тлели сараи и стойбища. Разносился запах жареного мяса, опаленной шерсти... и не только животных. Кругом искореженные головешки. Руки и ноги будто в петлю завязаны. Челюсти перекошены. От остатков волос шел едкий дым. Взрослые тела, детские тела, крошечные... младенческие тельца, ставшие углем.

– Прекрати... Учитель! Монах! Должник! Кем бы ты ни был... умоляю, прекрати эти кошмарные видения! Перестань меня мучить! Верни обратно! Верни в мое кольцо времени!

Ноги подкосились возле крошечного обгоревшего тельца, длиной с чи^[47]. Оно находилось в месиве горелого гнезда и казалось не таким обугленным, как остальные крестьяне.

Я подняла ребенка, и во мне что-то щелкнуло. Я поняла, что девочка сгорела еще в животе своей матери, от которой и тела-то не осталось.

– За что ты так мучаешь меня?!

Разрывая руками жесткую одеревеневшую землю, я принялась копать могилу. Я призывала монаха, проклиная его. Обливалась слезами, задыхалась в соплях и рыданиях. Руки и пальцы быстро изранились, но я продолжала рыть, пусть мне придется копать зубами, я не остановлюсь, пока не похороню невинную душу и крошечное тельце, которому не оставили шансов увидеть солнечный свет, увидеть небо, увидеть зеленые луга и золотые рапсовые долины... не позволили увидеть мать.

Я оторвала кусок от своей изодранной рубашки, обернула девочку и опустила ее в яму.

– Прости нас... – рыдала я, – прости людей за жесткость... прости богов за хладнокровие... вознесись на небо и вернись счастливой... Ты сможешь! Тебе обязаны дать тысячу новых шансов на счастье.

– Ей хватит и одного.

Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать монаха, схватка с которым закончилась моим поражением.

– Доволен? – произнесла я, – доволен моей болью?! Почему ты показываешь мне это? Эту деревню и эту девочку?! Что я сделала, чтобы ты отправил меня сюда?!

Учитель закапывал яму с младенцем, нашептывая молитву.

– Ты сделала все это. До сих пор не поняла? Ты вернулась в то мгновение, когда заключила сделку с демоном, отдав Гую свою душу. Теперь ты – это отделившаяся душа Му Синь и видишь последствия своей мести.

– Нет... я не могла...

– Могла. Му Синь стала такой, – оглянулся по сторонам монах, – но ты – ее душа – единственный шанс все исправить.

– За что она сожгла этих крестьян? За что измывалась над армией противника? Кому она мстит?!

– Не все так просто, Шэнь. Хочешь узнать? Хочешь раздобыть улики и понять, зачем все это, хочешь обрести истинную себя?

Половина произошедшего не укладывалась у меня в голове. Я была простой Чжоу Шэнь, а теперь шипастый монах швырнул меня ударом посоха на две тысячи лет в прошлое. И теперь я – отделившаяся от тела душа убийцы!

– Я... не смогу. Ты ошибся, монах. Ты выбрал не ту... душу.

– Какая есть.

– Какая есть? – с трудом выдохнула я, – меня и Лян Фана обвинили в убийстве троих... ты не видишь? Если я душа Му Синь... не удивлюсь, что...

– Что?

Я закричала:

– Если ты скажешь, что Хэй Лю тоже я убила!!!

– А, наша юная банкирша с культей у подушки.

Еле сдерживая слезы, я ждала от него ответа.

– Ты разберешься в этом деле, Чжоу Шэнь. Я обещаю, что дам тебе инструменты посильнее лупы или ДНК-анализа.

Он добавил:

– Ты стала хорошей законницей без магии, узнай, на что ты будешь способна, познав древние силы.

– Если, – сдержала я всхлип, – это спасет капитана и поможет раскрыть дело брата и Хэй Лю, я готова.

Подняв глаза от свежей могилы, я произнесла как можно более уверенно и твердо:

– Сделай, что нужно, монах. Я готова ко всему.

– Так тому и быть.

Зажмурившись крепче от его слов, я распахнула глаза и подняла голову, сделав выдох, мощный выдох в надежде оставить в могиле с младенцем собственное сердце.

Сожженная деревня растворилась и исчезла в алой дымке.

Пропали горящая река, разрушенные храмы, рухнувший мост. Развеялся смрад и закончился красный ливень из пепла и плоти. Я не верила, что смотрю на свои руки. Кожа белая – никаких ожогов в форме вечного узла, ногти ровные и не забиты грязью и воткнутыми под заусенцы щепками. Длинные прозрачные рукава дорогого одеяния. Пол, с которого я поднялась, отливал золотистым зеркалом, и я увидела сложенные в высокую прическу волосы с заколкой – гуань дао и золотыми цветами, позвякивающими колокольчиками.

Покои были столь огромны, что я не могла сориентироваться, где тут что, и каким видением монах решил мучить меня на этот раз?

– Госпожа, – раздался голос, и я поспешила встать на ноги. В покои мелким шагом просеменили две служанки. Они не поднимали голов, держа ладони рук на коленях, – к вам генерал Юншэн, просит аудиенции.

– Юншэн? – повторила я шепотом. – Где он? Пусть проходит! Быстрее!

Я надеялась, что речь моя соответствует «видению» и во дворце необходимо вести себя примерно так. Служанки не тронулись с места. Видимо, мой приказ не достиг их, и нужно действовать как-то по-другому.

Может, нужно добавить требовательности?

– Юншэн! Где он? – не выдержав, я побежала к служанкам, – не молчите! Где он! Умоляю, где?!

Я прикоснулась к одной из них, но рука моя прошла сквозь нее, словно я призрак.

Повторив дважды, я убедилась – обе девушки не видят меня и не слышат, сколько бы я через них ни прыгала и как бы ни трясла за плечи.

Монах сказал, что я стала отделившейся душой Му Синь, когда она сожрала ящерицу. Кажется, пустое тело досталось ей, а мне осталась невидимая дымка.

Прозрачная алая ткань полога за моей спиной пришла в движение. Из покоев, где, очевидно, находился будуар, вышла статная молодая женщина... С МОИМ ЛИЦОМ! И такой же тонкий шрам новорожденной луны поперек лба выше бровей, не прикрытый челкой.

Я почувствовала, как задрожали служанки, пока госпожа приближалась. Ее алая мантия волочилась по золотому полу шлейфом в три тысячи цуней^[48]. Черные длинные и густые волосы были собраны в прическу, похожую на дерево. Ветки-локоны украшали белые цветы – алмазные заколки и ампулки с шевелящейся жидкостью внутри. На щеках ни единого изъяна, будто персик с островками румянца. Подводка верхних и нижних век заканчивалась на висках. Белоснежные руки и длинные пальцы были украшены черными кольцами из нефрита с вырезанными головами тварей: ящериц, змей, пауков, сколопендр, летучих мышей и жаб.

Каждый шаг, каждый взмах ресниц выдавал в ней императрицу. Я была уверена, что одного кивка головы будет достаточно, чтобы с плеч рухнула голова любого, кто, как слуги, не уставится в пол.

Дрожащие служанки зажмурились, чтобы даже в отражении золотого напольного зеркала не увидеть лик властительницы.

– Юншэн, – равнодушно произнесла повелительница моим голосом, – раз явился, соизволю принять.

Кланяясь и жмурясь, служанки спиной вперед удалились из покоев. Статная госпожа продолжала возвышаться, пока я рассматривала ее.

– Му Синь... – прошептала я, и госпожа дернула ресницами, но головы не повернула.

– Му Синь! – услышала я голос МОЕГО брата и увидела его лицо, когда он вошел в покои.

– Юншэн! – Я бросилась ему на шею, но руки снова прошли навылет, когда я попыталась его коснуться.

Его наряд был таким же необычным, но выглядел с иголочки. На нем как влитая сидела длинная туника чжуань, которую носили только высшие военные чины, широкие рукава покрывала вышивка золотой нитью. Пояс выделялся отсутствием оружия, видимо, госпожа не позволял проносить его в свои покои. С плеч ниспадала мантия, расшитая огненными тиграми. В руках он держал шлем, а волосы его были длинными, собранными в высокий пучок с тугим основанием. Спина была прямой, руки сильнее, чем я помнила, и даже шея выглядела шире.

– Юншэн! Юншэн!!! – надрывалась я. – Юншэн, прошу, посмотри на меня, брат!

В отличие от меня, госпожа не проявила никаких чувств радости в отношении человека, ради которого я была готова умереть, только бы поговорить с ним хоть еще разок.

– Сестра, – поклонился он, – твой приказ исполнен. Не осталось...

– Продолжай!

– Ни одной живой души.

– Где гуань дао?

Юншэн потупил взгляд:

– Нашли или нет?

– Нет, – ответил он. – Гуань дао рода Чжоу в деревне не было.

Му Синь выглядела разочарованной, сразу потеряв к брату весь интерес.

– Не смогли найти железку в халупах, сгоревших дотла!

– Оружия нет. Ты всегда знала, что его не было в нашем доме.

«И у этих проблемы из-за оставленного в доме гуань дао», – подумала я.

Юншэн вспоминал:

– Он пропал много лет назад, и никто не знает, где искать меч.

– Мне он нужен, брат. Великий клинок, что властен над высшими существами! Я найду его. Сколько бы деревень мне ни пришлось спалить!

– У нас потери, Му Синь. В армии противника погибли все триста тысяч человек. Гуань Юй взял четыре тысячи пленных.

«Сколько?! Триста тысяч?!.» – Я не могла поверить в реальность подобных потерь на поле боя после единственного сражения.

Гуань Юй из моего времени говорил, что потерял три корпуса солдат, а это триста тысяч человек. Так вот в какой битве это случилось. В его битве с Му Синь – госпожи с моим лицом, но без моей души.

Почему Му Синь творит все эти ужасы? За что мстит Гуань Юю, которого люди признали богом?

– Слабые воины не заслуживают пощады и плена. Я не стану их возвращать. – Му Синь не интересовали какие-то пленные.

– Гуань Юй, – услышала я нотку гордости в голосе брата, – не убивает противников. Он потребует переговоры, чтобы произвести обмен.

– Что ж, – пожала плечом Му Синь, – у меня и четырех пленников не найдется для обмена, не то что четыре тысячи. Он может всех казнить! Скажи про деревню. Сколько их было?

– Шесть сотен крестьян.

– Как чудесно. – Она опустилась на золотые подушки. Новость о смерти шестисот человек подняла ей настроение, как мне поднимает утренний кофе, – и все мертвы?

– Все.

Рука ее макнула кисть в золотую краску, после чего Му Синь принялась раскрашивать панцирь черепахи в диаметре с чжан^[49], с клюва которой свисал черный лотос.

Закончив наносить золотую основу, Му Синь срезала локон своих волос и, не макая его ни в какую краску, начала наносить иероглифы на черепаший панцирь. Приблизившись, уже понимая, что никто во дворце меня не видит и не слышит, я насчитала более сотни рептилий, раскрашенных и исписанных древними иероглифами с заклятиями, которые я видела в подполе особняка Хэй Лю.

Демонические тексты и древнекитайские иероглифы, среди которых был иероглиф «дерево».

«Ну... хотя бы нет иероглифа “коза”, который я нашла в комнате Хэй Лю».

– Му Синь. – Юншэн направился к ней, и я узнала взгляд, которым он смотрел на сестру.

Он смотрел на меня точно так же в храме в ночь гибели. Словно говорил: «Все, что я делаю, – ради твоего блага».

– Сестра, что мы наделали! Боги покарают нас.

Му Синь поднялась с подушек. В руке она держала черный лотос, прикрывая его лепестками губы.

– Идет война, мой брат. Гуань Юй проиграл. Он потерпел поражение в маневре Дьявольской Обороны.

Юншэн не поднимал на нее глаз.

– Разрушены храмы. Рухнул мост. Мертвы все до единого монахи, владеющие тайной семидесяти стилей каменного боя. Мы погубили свой род... Это сделали мы.

Она швырнула лотос в распахнутый клюв черепахи:

– Это называют словом «война». Я генерал и вольна убивать солдат противника!

– Но не так... не таким способом!

– Позволь объяснить тебе, брат, все люди делятся на две половины...

Мы с Юншэном ждали продолжения фразы: на какие?

Но Му Синь, кажется, имела ввиду что-то анатомическое. Она засмеялась, прикрывая рот ладошкой.

– Вот и все! Я поделила их пополам на добро и зло! Голову в одну сторону, тело в другую! Разве не это учение является основным в храмах-близнецах? О существовании Инь и Ян – добра и зла в каждом из нас?

– В нас не осталось ничего доброго. Мы – зло во плоти!

– Я – зло во плоти! – Она не отдала бы ему преимущества даже в борьбе за звание «маньяк года». – Я одержала победу над великим Гуань Юем в маневре Дьявольской Обороны! Они хотели мира? Хотели обрести знание? Я даровала им знание. Дьявольская Оборона – это то, что ждет каждого, кто рискнет заявить свои права на мои земли, на императорскую власть, любого, кто бросит вызов! Любого... – добавил она, – кто бросит меня.

– Мы... должны предать тела земле. Их души не попадут на небо без молитвы и обряда, – беспокоился он за погибших.

– Они не заслужили неба, будучи слабыми воинами, присягнувшими Гуань Юю, теперь пусть гниют под солнцем двадцать лет!

Что я там бормотала в своем кольце времени? Не так уж плохо быть Му Синь? Я была готова растерзать ее на мелкие кусочки и делать с ней все то, что сотворила с людьми она, играя в войнушку в анатомическом театре ужасов!

Му Синь потирала руки, радуясь докладу брата о жертвах, пока я искала предмет потяжелее, которым могла бы выбить эту ухмылку с ее лица.

Вот бы панцирем черепахи приложить ее об пол!

«Юншэн! Как ты можешь служить этой полоумной?! Какая деревня, какие монахи! Вы оба сошли с ума!»

Му Синь опустилась возле зеркала с черным покрытием, которое ничто не отражало.

– Деревня Чжоу не должна возродиться. Ни один человек. Никто не даст потомства и не продолжит фамилию Чжоу! Никто. Никто не выкует более ни одного гуань дао! Я уничтожила родословную Чжоу. Ни одного меча больше не появится в Поднебесной.

Пока она хохотала, я выронила из рук бесценную (в моем времени) вазу эпохи Троецарствия, с которой подкрадывалась к Му Синь. Судя по убранству, воинскому обмундированию, покоям и всему, что я видела, монах швырнул меня в прошлое без малого на две тысячи лет.

В то ужасающее прошлое, где я была Му Синь!

Это... сделала я... приказала сжечь деревню, где жили люди по фамилии Чжоу!

Мой род... мой отец... его предки... Неужели Му Синь, которая выглядит как я, которая занимает какой-то невероятно важный пост в этом кольце времени, у которой жив брат... жив ее Юншэн, была способна совершить подобное?!

Но, если я родилась в той самой возродившейся деревне с фамилией Чжоу... значит, она убила не всех.

Кто-то из Чжоу выжил!

На звук битой вазы первым обернулся Юншэн:

– Кто здесь?!

– Никого. – Му Синь водила глазами с острыми стрелками, метая молнии, по своим покоям. – Здесь нет никого из живых!

– Ты опять? – Он яростно дернул рукой к пустым ножнам привычным движением, но оружия при нем не было. – Как я сразу не понял?! Сестра, ты обещала не призывать больше демона!

Он уперся руками о столешницу напротив черного зеркала.

Му Синь пожала плечом:

– Ты не поймешь. Тебя никто не предавал так, как предали меня. Только демон протянул руку помощи.

Сосредоточив все свои силы на предмете, мне удалось схватить еще одну вазу, я размахнулась и швырнула ею в голову надменной убийцы. Пусть и в золотой парче, но она была убийцей.

В прошлой жизни я... была убийцей!

Я! Я! Я... убила всех Чжоу! Мужчин и стариков, женщин и детей!

Юншэн выставил вперед ребро ладони. Осколки второй брошенной вазы посекли мантию госпожи.

– Это он! Он здесь?! Твой демон?!

Юншэн схватил сестру за руку.

– Все эти годы, Му Синь, я пытаюсь тебя спасти!

Му Синь недовольно вскинула бровь.

– Может, все-таки я пытаюсь спасти тебя? Не ты ли, братец, настолько слаб в военном деле, что мне пришлось одерживать победы силами демона? Не по твоей ли вине погибли мать с отцом? Не ты ли перестал искать меня в скитании? Ты даже наш фамильный гуань дао вернуть не можешь! Ты слаб, беспомощен и ничтожен! Какую бы генеральскую мантию ни нацепил, через тысячи лет никто о тебе и не вспомнит.

– Согласен, – процедил он сквозь зубы, – но и тебя будут вспоминать проклятьями, сестрица.

– Я вознесусь на небо! – рассмеялась Му Синь, – в честь меня народ выстроит статуи и храмы, осыпав подношениями!

– Нет, – отрезал Юншэн, – все это народ сделает в честь Гуань Юя!

Му Синь вырвала руку из его несильной, оберегающей руки:

– Ху Ху! – она взмахнула веером, неистово завопив, – Хэй Хэй!

Я думала, это старинный демонический клич, но оказалось – имена. Она звала слуг. В покои вошли мужчина и женщина, облаченные в темные одеяния. Тончайшая ткань длинных балахонов закрывала их целиком от макушек до пят.

– Готовьте обряд! – приказала Му Синь.

– Не вздумай! – умолял Юншэн. – Не делай этого! Ты одержала победу в сражении Дьявольской Обороны! Что еще тебе нужно? Что?!

– Он. – Она взмахнула ресницами, и золотые цветы в ее прическе затрепыхались. – Мне нужна его жизнь! И до, и после! Навсегда!

– Он... – выдохнул Юншэн, – ничего не знает о тебе. Он не знает, кто ты! Он не видел лица генерала Му Синь!

– Грядет время перемен, мой брат. Скоро... я заберу его жизнь и все, что дорого Гуань Юю! Я отомщу за предательство! Никто не вспомнит павшего от моей руки полководца, запомни, братец. Никто! Одни сверчки будут тоскливо стрекотать на земле, где была пролита его кровь!

Ху и Хэй поклонились императрице, пока та удалялась от брата, и только мантия алой рекой скользила между завернутых шелковой паутиной тел ее прислужников.

– Начинайте, – отдала приказ Му Синь.

Надеюсь, что глаза мои не соврали, когда Ху и Хэй опустились на пол на колени и подняли свои тени. Держа их на руках, как тела без сознания, мужчина и женщина швырнули собственные тени в черное зеркало.

Поверхность стекла пришла в движение. Тени сколопендр ударялись клыками и мордами с другой стороны.

– Му Синь! – Юншэн оттолкнул прислужников, – ты зашла слишком далеко! Му Синь, ты не такая... После битвы...

«Ну приехали... опять произнесет это дьявольское название!»

– ...Дьявольской Обороны возле берегов Янцзы ты вернулась другой!

– Я рождена для великого свершения, пока ты всего лишь тень. Одной меньше, одной больше. Никто не станет по тебе тосковать, не прольет и слезинки, не вспомнит о тебе, мой брат.

«Нет... – меня прошибла нехорошая догадка об убийстве всех и каждого в роду Чжоу, – беги, Юншэн!»

Му Синь сделала шаг и крепко его обняла, наверняка нарушив миллиарды правил приличия.

– Прости за дурные мысли, брат!

Кивок Му Синь.

Их взгляды с Юншэном встретились.

Две тени, два клинка, две раны на груди молодого мужчины, когда Ху и Хэй со спины проткнули Юншэна кинжалами. Лезвия прошли навылет, остановившись возле алого шелка одеяний жрицы, так близко, что и крыло шмеля не протиснется между окровавленным кончиком лезвия и той точкой на теле Му Синь, где когда-то находилось ее сердце.

«Не-е-е-е-е-е-е-т!»

Ху и Хэй подняли тень Юншэна и швырнули ее в черное зеркало. Руками они собрали пролитую им кровь и размазали по стеклу, оставляя иероглифы для призыва демона.

Я бросилась к брату, пока из его ран вытекала кровь. Мои слезы срывались со щек, но не достигали золотого пола, превращаясь в крошечных шмелей. Я сжимала ледяные пальцы умирающего и не могла перестать смотреть в его глаза:

– Юншэн, прошу! Умоляю, не уходи! Останься, старший брат! Ты нужен мне, Юншэн!

Все, что было позволено, – поймать его умирающий взгляд, расслышав сорвавшийся с губ шепот, когда он увидел меня:

– Сестренка... это ты? Прости меня... прости, Жуаньюй...

Глава восьмая

Призрачное чувство – кто же мы?

Ты не можешь вернуть прошлое. Но можешь выковать из него будущее, такое же звонкое, как сталь гуань дао.

– Жуаньюй... Жуаньюй, проснись, сестренка!

Я открыла глаза, отрывая щеку от шершавой циновки.

Рядом со мной сидел розовощекий и совершенно живой Юншэн.

– Ты не слышала, как отец тебя звал? Солнце поднялось, а ты все спишь, вставай! Я оставил тебе рисовой каши, ну же, Жуаньюй! – заставлял он меня быстрее распахнуть глаза.

– Юншэн? – я озиралась по сторонам, – это ты?

– Ого?! По имени назвала... – удивился он. – Обычно ты зовешь меня «гэгэ»! У тебя все хорошо? Не заболела?

Он прижал руку ко лбу.

– У тебя жар, и ты вся дрожишь. Что с тобой, мэймэй? К лекарю? Иголки ставить? – волновался он, несмотря на то что минуту назад сам лежал на моих коленях, умирая.

– Иголки... Под ногти разве что... – буркнула я, понимая, что ничего другого не заслуживаю, зная, кем стану, превратившись в Му Синь... – Я в порядке... плохо спала... гэгэ, – улыбнулась я, – сейчас встану.

Это был мой брат. Но без золотых одеяний и не в императорских покоях. Мы были в простом деревенском доме, и выглядел брат совсем еще юным пареньком. Пахло сеном, глиной и землей.

На полу утоптанная земля, покрытая циновками. Стены из бамбука, вымазанные застывшей глиной. В центре комнаты очаг и подкопченная от дыма крыша.

– Скорее одевайся, ешь, пора за работу! Поняла, сестра?

Я ничего не поняла, но брат убежал, когда со двора его позвал отец. Юноша был копией моего Юншэна из будущего. Здесь, в глиняном доме с соломенной крышей, он был таким, каким я его помнила.

Волосы я собрала в низкий пучок, закрепив заколкой – гуань дао. Надела простое серое платье, сшитое из остатков материи. На брате были длинная рубаха и штаны. Из мебели вокруг стояли четыре низкие кровати, низкий столик, сундук для вещей, красиво плетенные корзины и ровные глиняные кувшины. В одном из углов располагался ткацкий станок, в другом – столь знакомая мне посуда из рыжей глины реки Янцзы.

Я больше не призывала монаха и не требовала дать мне ответы. Ведь именно это он и делал – объяснял что-то очень важное: кем была Му Синь или я сама. В будущем и сейчас, пока мы с братом – деревенские простолюдины.

К тому же я так сильно скучала по брату, что жила бы и жила с ним в этой исчезнувшей во времени деревне за пару тысяч лет до своего рождения. Только бы наша семья всегда была единой. Только бы не умирала с горя мать и отец не сбегал в монастырь.

Там – в реальности будущего – я потеряла всех. Здесь – во сне давно ушедшего прошлого – обрела все то, о чем так тосковала... неужели быть счастливой в прошлом, быть не в силах отпустить его – это и есть великое испытание души? Желание застрять в счастливой иллюзии – вот настоящее проклятье, которое я обрела.

Мне было известно, что ждет моего брата, страну и деревню. Я знала, что прикажу сжечь дотла шестьсот человек, уничтожая род Чжоу. Му Синь было важно уничтожить мастеров Чжоу, чтобы ни один гуань дао, способный убивать высшие существа, не был выкован.

Удивительно, что в покоях золотой императрицы никто не видел меня. Я была всего лишь призраком. Но тут в деревне я теплая, живая и осязаемая, и брат меня видит.

У меня была своя теория – почему. В возрасте семнадцати лет, как сейчас, мои тело и душа пока едины. В эти юные годы, когда меня звали Жуаньюй, я еще не заключила сделку с Гуем, откусив ящерице голову, и не разделила себя на две половины, на тело и душу.

Вот уж правда – превратилась в половину девочки!

Му Синь лишилась души и смотреть на мир ее глазами в покоях императрицы я уже не могла. Юншэн, заколотый клинками, увидел меня в последние мгновения перед смертью – тогда он назвал меня «Жуаньюй».

И вот мы с ним вернулись в прошлое, в то время, когда начался мой путь превращения в «братоубийцу». Возможно, это урок моего брата. Воспоминание – кто мы и откуда.

Я подошла к печке и съела рис с соевым соусом.

– Брат тебе куриное мясо оставил. – Румяная женщина с лицом моей матери подала мне еще одну миску. – Кушай, дочка, кушай!

– Матушка... – мне не верилось, что вот они мы – все здесь. В простом доме с деревянными лавками и циновками, с глиняной посудой и заштопанной одеждой, здесь я была по-настоящему счастлива в окружении семьи. Прямо сейчас безо всякого повода, просто потому что все живы, и губы родных расцветают улыбками, когда они поднимают на меня глаза. Руки их и слова были нежными и заботливыми.

Женщина водила по волосам, пока я рыдала:

– Мама! Мамочка, прости меня! Я не хотела... я не смогла...

– Да что с тобой, А-Юй^[50]? Ну не плачь, утри слезки. Ты из-за глины? Не переживай, рано или поздно все получится. Глина у нас самая лучшая. Практикуйся, и однажды твои шмели воспарят на небо.

Она гладила меня по волосам. Второй рукой дотянулась до лукошка из бамбуковых плетений и сгребла из нее целую ладошку небольших поделок.

– Смотри, А-Юй, смотри какие добротные шмели у тебя выходят! Ни у меня, ни у брата, ни у отца нашего нет подобного дара. Мы по железу мастера, а ты по глине. Как живые. – Она крутила в руках статуэтку. – На рынке их хорошо-то как берут! Целый мешок ячменя лишнего-то купить смогли к зиме. Не лей слез, младшая дочка, ты мое солнышко!

Я перебирала застывших в глине шмелей. Действительно, как живые. Все замерли в разных позах. А какие тонкие усики и будто мягкий ворс – тоже глина. Как не ломались – загадка.

– Что за потоп на берегах Янцзы? – Отец вошел в дом, и мама поднялась со скамьи, чтобы подать ему освежающей воды.

Я виновато потупила глаза, по привычке отворачиваясь и съеживаясь.

– А-Юй, – ласково позвал меня мужчина, – коли ты утомилась, то отдохни. Я твою работу сам сделаю, а брат поможет с козами и растопит печь сухим бамбуком.

В руках он держал древко, которое я сразу же узнала – рукоять гуань дао.

– Отец...

– Да, младшая дочь? – улыбнулся он и ласково опустил могучую ладонь мне на макушку, – что ты хотела? Говори, я тебя слушаю.

– Папа, – веки налились слезами, – у тебя в руках... Это гуань дао Зеленый дракон?

– Ну, пока не дракон, а всего лишь ящерка! – по-доброму усмехнулся он. – Но и крошечная ящерка однажды превратится в дракона, если в сердце пылает огонь, как в наших кузницах!

– Огонь? – перед глазами запрыгали картинки страшных пепелищ.

– Каждый мужчина Чжоу в деревне ковал лезвие этого гуань дао. От каждого удара закалялась сталь. Люди закаляются так же, дочка. Запомни, А-Юй, любое горе сделает тебя сильнее. Нет жизни без черной полосы. Перешагивай плохое, двигайся вперед, храни огонь сердца, и душа твоя станет острее любого клинка.

Лезвие отличалось от того, что было воткнуто шпилькой в мои волосы. Отсутствовали нефритовые кольца. Отверстия готовы, но пустовали.

– Здесь не хватает колец... – Я провела пальцами по отверстиям.

– Колец? – удивился отец, – можно добавить! Эти отверстия для идеального баланса. Они делают гуань дао еще мощнее, – он крутанул его на мизинце, демонстрируя изящество клинка, – шесть сотен Чжоу от мала до велика вложили в оружие кусочек своей энергии ци!

«Хоть бы палец не отрубил!» – Я завороженно смотрела за острием клинка.

– Меч может стать слишком сильным и слишком опасным. – Я подумал я про Му Синь. – Разве нужно позволять кому-то обладать такой мощью?

– Вот, – улыбнулся отец и вложил мне в руки гуань дао, – ты моя дочь. Теперь этот гуань дао принадлежит тебе. Когда он в твоих руках, я спокоен за нашу судьбу! За деревню!

«Он точно не тот гороскоп прочитал... Знал бы отец о судьбе нашего рода то, что знаю я».

– Мне?

– Я верю в силу твоей души, Жуаньюй. Пусть оружие станет твоим помощником, но не генералом.

«Или палачом...» – подумала я, прошептав:

– Папа, я люблю тебя... ты это запомни. И всегда буду, даже если ты уйдешь.

Мне не было дела, правильно ли или нет говорить о своих чувствах. Я не хочу ждать тысячу лет и еще столько же жалеть, что промолчала о том, что мне дорого.

Я снова разрыдалась, и оба родителя принялись меня успокаивать. Я получила от них столько ласки, столько заботливых слов, что за эти сутки в их доме отдала бы десятилетие жизни. Вот она – семья. Вот оно – простое счастье. Вот что значит «быть дома».

Слезы капали на коробку глиняных шмелей, напитывая их влагой, и их черно-золотой ворс и усики будто бы зашевелились.

– Отец! – взволнованный Юншэн вбежал в дом, – солдаты императора! Конница! Их целое море! Они пройдут через врата деревни!

– Тогда готовь воды лошадям, а ты, жена, разводи огонь – кормить гостей. Я дров натаскаю, ты побереги себя. – Он не позволил жене поднять вязанку. – А-Юй, умой свое прекрасное личико и не грусти. Я жизнь отдам за тебя и за сына. Запомни. Это тоже навсегда. – Он ласково смотрел на меня, и каждый его жест и взгляд был полон мужества главы семьи.

Он поцеловал меня в макушку, а мне казалось, меня поцеловало небо.

Я побежала вниз с холма туда, где находился пруд.

Справа и слева мелькали домишки, огороды, стайки кур и гусей выпрыгивали из-под ног. Хохотала детвора, мужчины хлопотали в поле и кузнях, женщины возвращались с реки с постиранным, кто постарше из детей – заботился о малышах. Меня узнавали, махали руками, и с каждым я здоровалась, перепрыгивая через кадки, грядки и островки цветов.

– Жуаньюй! – окрикнул меня паренек с прутиком, которым подгонял десяток серых коз, – ты нашла мою козу?!

Ноги пропахали земляную тропу, чтобы скорее затормозить, и я медленно обернулась.

И здесь коза потерялась?!

Иероглиф с козой в доме ужасов Хэй Лю, шерсть козы на теле мертвого брата, Гуй велел мне «скакать словно козочка», спасти Лян Фана.

Коза! Коза! Всегда коза!

– Козу? – Я подошла к пареньку, рассматривая украшенные венками из цветов витиеватые рога животных в его стаде. – А давно она потерялась?

Мальчик почесал затылок, оборачиваясь.

– Так с тех пор, как торговец помер, тот торговец у ворот, ну, помнишь? Он как стадо увидал, принялся руки к животным тянуть. Трогал их, гладил по шерсти, и к-а-а-ак рухнет! И помер тут же! Все суетились, бегали, а я одной козы недосчитался! Теперь никому их трогать не даю! Только тебе, хочешь потрогать, гладь! Тебе можно!

Я прикоснулась к теплой серой шерсти, ощутив мурашки на коже животного, когда оно отряхнулось.

– К пруду бежишь? Ты поглядывай там, вдруг на водопой коза придет? Я верю, что она вернется!

Слух о солдатах, отправленных на новую войну с главным врагом императора, уже разлетелся по округе, и люди возвращались в свои домишки, готовые разместить воинов и накормить тех, кто оберегал их мирную жизнь.

Мне в лоб врезался жирный шмель, запутался в челке и упал спинкой вниз в центр ладошки.

– Ты местный Маофэн? – Я удивилась его размерам и пушистости. Всю жизнь я любила этих мохнатых летающих котят в полоску. – Не бойся, – я посадила шмеля себе на плечо, – я пойду купаться, а ты будешь ждать меня на желтом цветке рапса!

Шмель решил остаться и не улетел.

Я посадила его в центр желтого цветка, тут же опустившегося к земле под весом насекомого размером с мышь.

Вода была теплой и ласковой, как солнце над головой. Перепрыгивая панцири огромных черепах, я забралась на камень вместе с клинком отца, рассматривая каждую деталь. Решив позаниматься, опустилась в низкую стойку и начала вспоминать движения ушу, которым научилась в полицейской академии.

– Вот бы уметь сражаться, как это делал монах!

Приемы, которые он применял, я видела впервые и никогда бы не поверила, что человек способен на подобное.

Попробовала по памяти повторить движения – ничего не получалось. Еще и оружие перевешивало.

С берега окрикнул мужской голос:

– Вижу тысячу лотосов, но смотреть хочу на единственный цветок – ни на кого не похожий!

Совершено точно это была не коза, явившаяся на водопой, а молодой воин.

Ему было чуть больше двадцати. Я не сразу заметила его одежду, рост и лицо. Первое, что увидела – глаза.

Мужество, сила и стойкость, вот что огнем полыхало в них – до боли знакомых, настолько родных, что пришлось зажмуриться и прогнать наваждение, от которого вот-вот бы выпрыгнуло сердце.

Он был похож на Юньнаньскую сосну, что растет на высоте три тысячи метров в горах, несмотря на холод, мороз и невыносимые погодные условия, среди пониженного содержания кислорода. Сосна отращивает самые длинные иглы из всех сородичей своего вида.

Этот мужчина на берегу будет умирать, но не предаст взрастившую его землю, и корни его останутся верными родине и долгу. На его воинском одеянии был закреплен традиционный дао – длинный меч с изогнутым лезвием, сверкающим в лучах солнца. Ручка его была обвита красной тканью, что символизировала кровь врагов и мужество его соратников. На поясе висел цзюньцзянь – короткий меч, готовый к быстрой атаке.

Воин не сводил с меня взгляда, поправляя шэньи – длинную алую мантию из тончайшего шелка, украшенную вышивкой, рассмотреть которую у меня не получилось.

Под шэньи скрывалась таньцзюань – защитная броня, изготовленная из прочного металла и кожи, которая спасала в бою, а сейчас подчеркивала мышцы его тела. Сделав пару шагов, незнакомец снял с головы шуньцзинь – шлем с золотыми вставками и перьями.

Я ударила лезвием по воде, поднимая брызги вокруг. Волна взмыла на несколько чжанов^[51] и обрушилась на мое платье, когда я выходила из воды.

Воин удивился и улыбнулся шире:

– Ты учишься сражаться? Кто твой враг?

– Тот же, что и твой, – ответила я, не сводя с него взгляда, но не понимая, кого вижу: это был Гуань Юй, но не только. Нет, что-то совсем другое я видела в его глазах... что-то, что потерял бог войны, но сохранил этот молодой мужчина, только начавший познавать свою судьбу.

В нем полыхали жажда жизни, надежда, уважение и любовь.

Наши взгляды скрестились, словно пара сражающихся мечей. Каждый мечтал о поражении, но был не в силах проявить хоть чуточку слабости даже ради себя самого.

Это был совсем другой человек.

Не тот Гуань Юй, которого я призвала, которого увидела шмелем Маофэном, – нет... Сейчас на меня смотрел человек с живым пламенным сердцем, которого был напрочь лишен будущий небожитель.

– Наш враг – демон, Гуань Юй.

Он не удивился, что я знаю его имя. Видимо, тут всем был известен молодой успешный генерал Поднебесной.

Вода намочила волосы, и челка на лбу повисла двумя прядями вдоль скул. Он смотрел на шрам, пока я старалась прикрыть его.

– Это сделал демон? – обеспокоенно спросил он.

– Нет, – я покосилась на гуань дао, – несчастный случай. Послушай, Гуань Юй, случится битва... – Я попыталась прикинуть возраст Му Синь в момент, когда она сожрала ящерицу, протянутую демоном. Подобное никого бы не омолодило, – примерно через два десятилетия!

– Уверен, я одержу победу! Спустя десятилетия никто не сможет меня одолеть! – Надменности в земном обличье в нем было больше, чем в божественном.

– Ты проиграешь... Маневр Дьявольской Обороны! Вот как будет называться то сражение! Запомни! Обещай, что ты это запомнишь!

Он пытался скрыть удивление и тем, что я изрекаю названия битв, и тем, что не боюсь его, не убегаю и веду себя не так, как было принято две тысячи лет назад. Генералы тех лет считались элитой, и власть их в армии – абсолютной. Простолюдинки вроде меня не смели даже говорить, открыто смотря генералу в глаза. Если бы генерал «запал» на чью-то дочь, то, скорее всего, он сделал бы меня или наложницей за солидный выкуп, или взял к себе в служанки.

Кстати, на оба подобных предложения получил бы мой личный отказ.

– Лучше я тебя запомню. Пусть кольца времени вращают наши судьбы перед новой встречей.

«Вертели они наши судьбы!» – хотелось закричать в его самоуверенное лицо.

– Как твое имя? – спросил он, – кто твой отец?

– У меня их в коллекции уже целый три...

– Три отца?..

– Три имени.

– Здесь и сейчас! Кто ты?

– Здесь и сейчас, – усмехнулась я, – знал бы ты, Гуань Юй, где мы окажемся «там и потом»!

Но я все-таки ответила, назвавшись именем, с которым была рождена в кольце времени, где наши души встретились впервые.

– Чжоу Жуаньюй.

Он с облегчением кивнул, понимая, что всегда сможет меня отыскать.

– Твое имя означает «нефрит». Имя – это кусочек судьбы.

– Осколок разве что. – Но к его словам я прислушалась.

– Пусть гуань дао будет всегда тебя защищать, Чжоу Жуаньюй, пока я не вернусь за тобой. Наша встреча – лучшее, что произошло за всю мою жизнь.

Я покосилась на розовые лепестки нежных лотосов, цветущих поверх пруда.

– Лучше бы ты убил меня сейчас, вот что будет лучше для всех.

Тьма пробудилась во мне, когда я прижала лезвие гуань дао к груди.

– Что? – не понял он, почему я готова проткнуть себя.

– Я не должна жить, Гуань Юй! Умерев, спасу тысячи! Может... это то, ради чего я здесь!

Он протянул руку, не давая клинку коснуться моей груди.

– Никто не знает будущего, Жуаньюй! Никто не знает, ради чего мы здесь. – Теперь он уперся руками в мои плечи, не позволяя давить весом на лезвие, от которого начала трескаться ткань платья. – Время нам не подвластно! Есть только то, что сейчас. Только эта встреча!

– Спорим, для нас приготовлено чуточку больше встреч!

– Дай себе шанс, Жуаньюй. Преврати страх в силу. Реален тот демон или нет, ты должна сражаться с ним, а не жертвовать собой во благо мира.

– Я не первая...

– Но ты первая, кто стала повелительницей моей души. Прошу, дождись меня из похода. Будь здесь, возле этого пруда, Жуаньюй. Я заберу тебя с собой.

– А если я не пойду?

– Куда?

– В любовницы и служанки! Ты – генерал, а я – деревенская гончарница... пока что, – отвела я глаза, вспоминая, что стану императрицей Му Синь. – Такой союз невозможен! Даже если бы... – вздохнула я, – то нас будет ждать гибель или вечная тоска.

– Мне не жить без тебя. Я точно знаю.

– Мы оба выживем. Так или иначе. Поверь, я просто знаю.

Он разорвал прикосновение и обошел по кругу, словно Земля обернулась вокруг своего Солнца.

– Напишешь обо мне стихи «юянь» про грусть о возлюбленной, вот и все, что нам дозволено, генерал.

– Ты – мое благословение...

– Я твое проклятье! – Размахнувшись, я швырнула гуань дао в воду озера.

Если клинку суждено вернуться, упав на голову отца, то пусть он точно не достанется Му Синь!

Плеск воды и мой возглас смешались с криком другого мужчины, спешащего по склону холма к своему генералу.

– Фу цзянцзюнь,^[52] – обратился к нему Гуань Юй, пытаясь скрыть меня своим станом от посторонних глаз. – Говори!

– Срочное донесение гонца! Выдвигаемся не на рассвете, а в полночь!

– Возвращайся и отдохни, фу цзянцзюнь, пока есть время, – не давал он своему подчиненному увидеть меня.

И в этом кольце времени романы начальников не одобрялись! Я знала слишком многое про Древний Китай и понимала, что чувства деревенской девушки и генерала – обречены. Скорее всего, они даже не смели бы заговорить друг с другом, лишь через доверенных лиц – служанок или евнухов. Их встречи были бы тайными, угрожая отречением семей, позором обеих сторон. Девушка рисковала изгнанием и смертью, генерал мог лишиться чина, опозорив свой род.

Я не знала, сколько еще мне будет позволено быть человеком из плоти и крови, а не духом из дымки.

– Гуань Юй... ты должен кое-что. Меня здесь нет. Я как бы... мертва.

– Я не был жив все это время. И буду ждать тебя две тысячи лет, если придется, чтобы мы смогли...

– Мы не сможем! – закричала я, и он отступил на шаг, – никогда не сможем!

Расстегнув замок, он накинул мне на плечи свою генеральскую шелковую алую мантию.

– Ради тебя я смогу все.

Когда Жуаньюй наречет себя Му Синь, она возненавидит генерала, но как столь неземная любовь закончится войной, где один выступит с армией в триста тысяч солдат, а вторая заключит сделку с демоном, отдав душу.

Глаза генерала были полны чувств. Я знала, что именно так смотрит на меня Лян Фан, пусть он боится приблизиться, боится, что потеряет, боится признать, что долг перед другом затмил долг перед сердцем, его глаза не врали, как не врал мне генерал.

Вспоминая, как на меня смотрел призванный бог войны в отцовской кузнице, счастливым бы я его точно не назвала. Вот вернусь с первобытного треннинга «Найди-Себя-Сам» и заставлю Гуань Юя рассказать все, что он знает!

Пусть Жуаньюй – всего лишь лотос из болотной глины, я решила, что у нее должен быть шанс на счастье, если мне такой не светит ни в одном из временных колец.

Я не стану его женой, не стану любовницей, но сколько еще я смогу оставаться Жуаньюй? Сколько еще буду чувствовать, как сильно влечет меня к генералу? Как пересохшая река Янцзы, я жаждала напитаться потоком – пусть вымысла, пусть мифа о прекрасном генерале и гончарнице, отдавшихся любви друг друга у пруда с нефритовыми лотосами.

Мои распахнутые губы сомкнулись с губами генерала.

Он привык побеждать, привык возглавлять десятки тысячи солдат, привык планировать атаку и наносить удары первым, но в поцелуе сдался первым.

В тот миг, когда наши губы встретились, время остановилось, и неведомый мне мир растворился в жужжании шмелей и песнях сверчков. Я перестала понимать кто я: убийца Му Синь, полицейская Шэнь, деревенская гончарница Жуаньюй?

Юный генерал осторожно прижал меня к себе, словно боясь разбить хрупкое мгновение счастья. Наши души творили магию. Наши губы безмолвно рождали новые слова, объясняясь в любви друг другу, в той любви, винить за которую я буду только рухнувшее небо.

И небо приняло решение разъединить нас, когда на губы сорвался пушистый пухлый шмель, и горечь пыльцы с его шубки пронзила как горечь того, что мгновение осталось в прошлом и больше никогда не вернется.

Я убегала прочь, и только алая мантия развевалась за моей спиной еще не пролившейся кровью битвы, что носила название (не верю, что произношу это) маневр Дьявольской Обороны.

Не было войны, не было горя, не было Му Синь... ее все еще не было... вот, что пугало сильнее, чем чувство между Жуаньюй и Гуань Юем, оказавшееся не благом, а проклятьем для целой страны.

Как и почему появилась Му Синь?

Как неземная любовь предназначения превратила тех двоих в заклятых врагов, готовых уничтожить друг друга и на земле, и в небе?

В доме я спрятала алую мантию генерала под сундук, накрыв ее циновкой. Роясь в корзинах, чтобы аккуратней упаковать мантию, я наткнулась пальцами на фасолину. Достав, сразу же узнала. Это была черная бусина дзи, но на ней не было ни единой надписи.

Та самая, которая рухнула отцу на голову.

Та самая, которую кто-то украл у брата, убив его.

Бусина была совсем новой, и я четко видела, что ей не хватает половинки. Понимая, как много времени пройдет, прежде чем я увижу ее снова, я схватила один из своих инструментов для резьбы по камню и нацарапала иероглифы Шэнь-моя – «дьявольски красивая душа».

Каждый раз, когда брат ласково называл меня этим именем, водная гладь моей души шла рябью от брошенного в центр камушка – нефритовой бусины дзи.

Как только дом уснул, я поцеловала в лоб брата, укрыла понадежней жесткой простыней отца и мать и убежала в сумрак ночи.

Гуань Юй сидел на берегу пруда, а возле него паслась серая коза с засохшим венком рапса на рогах.

До полуночи оставался час, и генерал не надеялся увидеть меня.

– Ты нашел козу.

Впервые коза была найдена, а то это козье достижение в списке несделанных дел занимало лишний пункт среди «освободить Лян Фана», «остановить Му Синь», «собрать улики для расследования смерти Хэй Лю, ее матери, прислуги и Юншэна».

Гуань Юй обернулся:

– Я нашел тебя. Это не коза, – торопливо добавил он, опасаясь, правильно ли я его поняла.

На нем не было шлема, перьев и такого количества оружия, как утром, не было брони. Волосы его – длиной ниже лопаток – были собраны в высокий тугой хвост, закрепленный несколькими шнурами.

Не зная, как здоровались девушки со своими парнями две тысячи лет назад, я крепко обняла его и отвязала с его волос один из шнурков.

– Вот, – я протянула шнурок сквозь отверстие бусины дзи и повязала вокруг запястья генерала, – ты не поймешь, что тут написано, просто поверь. Эта бусина должна быть у тебя, и когда придет время, отправь ее на землю.

– Отправить на землю? Как?

– Ты поймешь.

– Прочитаешь? – попросил он, рассматривая иероглифы.

Я улыбнулась и прочла надпись:

– Это слово произносится так: Шэнь-моя.

– Шэнь-моя? – он разглядывал бусину, – это что-то дорогое для тебя?

– Да. Очень. Это вера.

– Во что?

Я кивнула его словам:

– Что смогу остаться той самой Жуаньюй, которую ты полюбил здесь, на берегу пруда нефритовой черной ночью с белой бусиной на небосклоне.

Луна светила столь ярко, что мне не верилось в ее подлинность.

– Будто прожектор в киностудии... а мы с тобой актеры в дораме.

Его губы коснулись шрама на моем лбу.

– Я не понял ни слова, кроме «мы». Твои речи звучат загадкой. Словно ты послана небом.

– Но с оборотной его стороны, – ковырнула я землю носком стопы. – Скажи, Гуань Юй, как не ошибиться? Как понять, что поступаю верно?

– Слушать сердце. Слушать небо. Чувствовать равновесие между светом и тьмой. Балансировать и не срываться в пучину, а если упадешь... делай глубже вдох. Греби и борись. Не останавливайся. Оттолкнись от дна и всплывай. Борись за себя, за каждое мгновение, за тех, кого любишь. Сражайся, как будто нет никакого завтра, нет будущего, есть только сейчас.

Я вспомнила рухнувшие в Янцзы монастыри, погибших людей, конницу, армии...

– Они не всплыли, все погибли.

Он накрыл ладонью бусину дзи, что я повязала на его запястье.

– Ты сильнее, чем само небо. Я чувствую, что ты особенная. Знаю, что теперь, когда встретил, я тебя не потеряю.

Вокруг стрекотали сверчки.

– Ты слышишь?

– Сверчков?

– Мелодию.

Это был тот самый мотив самой популярной в моем времени песни о любви в ритме вальса, которая играла в наушниках Лян Фана, пока мы не упали с велосипеда.

В душе рождались желания, и тело подчинялось, пока прожектор-луна окутывала мой силуэт серебристой фатой света. Я растворялась в танце. Вокруг нас с Гуань Юем исчезла реальность. Мы плыли на спине огромной черепахи, на панцире которой расцвели нежные лотосы.

Я танцевала и будто бы с Луны смотрела на себя и Лян Фана – с высоты видела нас на велосипеде той ночью, когда мы были вместе в последний раз. Я уже не понимала – в кого влюблена Жуаньюй, а кого любит Шэнь. И кто из них – я.

Нежная ткань взмывала в небо с рукавов. Локоны окутывали тонкую талию, пока я вращалась между небом и землей – межу ладоней Гуань Юя.

Между капитаном из будущего и генералом из прошлого.

– Останься, – произнес он, и его поцелуй вернул меня с небес на землю, – останься со мной...

И я осталась.

Дыхание Гуань Юя превратилось в ветер на моих влажных губах.

Глубоко вдохнув, я не смогла выдохнуть и вновь превратилась в призрака.

Волшебное и музыкальное стрекотание сверчков обернулось блеянием козы.

– Эй... Вы чего... Серьезно?! Сейчас?! – Я прыгала вокруг милующейся парочки: девушки с моим лицом и Гуань Юем, ведь снова меня никто не видел и не слышал.

Все самое интересное в истории любви (все-таки их, а не моей) случится, когда я уйду.

Теперь я снова бестелесная дымка.

Я потянула козу за веревку на шее, чтобы отвести животное к мальчишке-пастуху, болтая по пути к деревне.

– Скажи, коза, почему во всех кольцах времени кто-то тебя вечно ищет?

Из-под ног в сторону деревни волнами запрыгали ночные сверчки. Я держала козу за молочный рог и нащупывала пальцами замотавшуюся вокруг него бечевку.

– Что это у тебя?

Присев на корточки напротив жующей морды, я освободила рог от овального белого камушка – второй половинки моей нефритовой бусины дзи. Бусина лежала на моей прозрачной ладошке и не падала.

– Постой, это ведь белая бусина. Вторая часть – недостающая половинка.

Как только я избавила козу от бусины, она забила копытом и бодрой рысью побежала к деревне, ну и я за ней, как за единственной свидетельницей. Я должна узнать, откуда на рогах козы божественная половинка бусины?

– Постой! Коза, ты такая коза! Вернись!

На серой шерсти животного заиграли алые блики. Приближаясь, я увидела всполохи пламени недалеко от столбов, где начиналась наша деревня.

Кто-то закричал. Раздавались вопли ужаса, агонии, рыдали женщины, стоически держали себя мужчины.

– Мой отец – не вор! – услышала я голос брата, – он ничего не крал у генерала! Он честный работящий человек!

– Значит, украла его дочь! Где воровка?! – Военачальник оттолкнул моего брата, и тот рухнул в дорожную пыль, когда командир надавил сапогом ему на щеку. – Еще одно слово, и станешь следующим, слизняк!

– Наша дочь не воровка! – убеждала мать солдата с занесенным над ней мечом. – Молю вас, это ошибка! Ошибка! Помилуйте нас... мы ничего не крали!

Она нечаянно схватила командира за носок сапога, но тот решил, что простолюдинка на него напала, и ударом клинка дважды рассек женщине живот. Раздался хлюпающий звук. Губы матери побледнели, с уголка закапала алая кровь. Из разрубленного чрева ей под ноги вывалилась гирлянда кишок, в прохладном сумраке поднялась струйка горячего пара.

– Матушка-а-а-а!!! – Я накрыла ее тело своим, и мое одеяние, сшитое из кусочков материнского старого платья, напиталось алым. Платье осталось, но матери больше не было: кинжал командира кромсал на заплатки ее уже мертвое тело.

Клинок проходил и сквозь меня, пока командующий взводом отрубал новые куски. Обе руки, которыми мать меня обнимала, валялись на земле. Увидев перед смертью мой дымчатый силуэт, ее губы дрогнули словом: «доченька...»

Командующий направился к одному из въездных столбов, и я увидела скованного по рукам и ногам отца. На его плечах лежала алая шелковая мантия генерала, которую Гуань Юй отдал мне возле озера. Генерал накрыл меня, чтобы согреть, а теперь алая ткань накрывала исполосованное от ударов кнутами и розгами тело отца. А меня накрывала алой мантией кровь матери.

Я пыталась схватить отца за руки, ослабить путы, но все, что мне удалось – натянуть полы генеральской мантии, вздувшейся парусом в безветрии к небесам.

– Не делайте этого! Он не виноват! Он не крал! Гуань Юй!!! – орала я, закрывая отца своим телом от побоев, пока генерал предавался на озере любви с той, что вновь овладела телом, – Гуань Юй, помоги!!! Будь ты проклят, Гуань Юй! Ты и твоя алая мантия!!! Будьте все вы прокляты!!!

Один из солдат бросил под ноги отца полыхающий факел в сухие сосновые иглы.

Скованное тело морщилось, покрываясь волдырями и рытвинами ожогов. Он взвыл от боли, пока легкие не покрылись копотью и влага альвеол не закипела и не лопнула.

– Папа... папа... – Я стояла в огне, держа в кулаках генеральскую алую мантию, – прости, отец! Прости, меня!

– Доченька... – вырвались бульканья из его рта, лишенного сгоревших губ, и черные зубы еле смыкались, пока он хрипел: – Любимая...

Ну сколько... сколько раз они будут видеть меня, умирая?!

Жуаньюй – посланница смерти!

Еще вчера мне казалось, что я никогда не стану такой, как Му Синь, но видя, как люди генерала жестоко расправляются с моей семьей, я представляла, как буду мучить каждого из них бесконечное количество раз.

Сердце вспыхнуло ненавистью к солдатам, выпотрошившим мать, спалившим заживо отца за кусок тряпки!

За кусок алой мантии.

Тело отца запретили снимать со столба до следующего утра. Я стояла рядом и держала в руках кусок ткани, ставший для солдат армии Гуань Юя важнее жизни. Местные назвали столб проклятым, как и деревню, ведь они не понимали, какие силы держат алый шелк над землей. Почему ткань не сгорела, почему алая лента рвется в небеса при полном штиле? Почему не сохнет лужа крови, оставленная моей матерью?

К утру возле тела рыдала и убивалась Жуаньюй, когда армия генерала ушла.

Брат верил, что она не крала. Юншэн пытался разыскать Гуань Юя, пройдя пешком по следу армии, но ему не дали даже приблизиться к генеральской палатке.

Все, что он смог, пока мой призрак швырял в стражу Гуань Юя камни, которые удавалось поднять через раз, – выкрикивать имя сестры, но силы были не равны.

Кто-то из старших по рангу велел высечь крестьянина за наглость, но стальной голос остановил солдата с занесенной над братом палкой.

– Отпустить! Немедленно! И... – добавил человек, пока я без сил опустилась на землю, прижав лоб к коленям, – дайте ему лошадь. До деревни тысяча ли^[53].

Лежа на земле, я узнала голос, но это не был Гуань Юй, это был его заместитель, то самый, которого я не смогла рассмотреть на пруду.

Юншэна силой закинули в седло и хлестнули коня по крупу, чтобы парень уносил ноги от императорской армии.

За Юншэном я бы уже не угналась, потому последовала в сторону величественной палатки в окружении знамен императора, в которой скрылся тот, что пощадил брата и дал ему лошадь. Я была лишь тенью, и никто меня не видел, никто не замечал.

Сквозняк развеял занавеси, когда мой призрачный дух оказался внутри вместе с влетевшим под крышу полога шмелем.

Гуань Юй лежал лицом поверх стола, спрятав лицо в руках и уткнувшись в какие-то карты, и грудь его вздымалась то ли от гнева, то ли от истерики, пока двое его людей пытались привести генерала в чувство.

– Убирайтесь! – он оттолкнул рывком сразу троих, – пошли прочь!

– Мой генерал, – к начальнику подошел тот, кому Гуань Юй хотя бы не врезал сразу. – Вы не можете ничего исправить. Не можете изменить решение императорского сяовэя^[54] о казни простолюдинов, – произнес он намного мягче. – Вы мой дацзян^[55], я сделаю, как прикажете. Вон! – рявкнул он на присутствующих, и те поспешно удалились.

– Простолюдин... – повторил Гуань Юй, – «просто людей»! Ты слышишь себя? Простых людей нельзя убивать за обрывок ткани. Они не куски мяса, чтобы потрошить и зажаривать. Они были людьми. Просто. Людьми. Не военными, не врагами. Родителями. Ее... родителями... родителями Чжоу Жуаньюй. Я не спас их... Я ИХ УБИЛ!

– Никто не понял, никто не мог поверить, что вы отдадите крестьянке...

Гуань Юй зарычал и бросил в заместителя кинжалом, от которого тот увернулся, а меня спасла бестелесность (в кои-то веки хорошо, что я всего лишь туман).

– ...что вы отдадите мантию Чжоу Жуаньюй. Такими дарами крестьяне обладать не имеют права. Покидая после ночлега дом Чжоу, сяовэй нашел генеральскую алую мантию.

– Я укрыл мантией Чжоу Жуаньюй. Девушку, которая была со мной, пока умирали ее мать и отец.

– Мне жаль, – произнес командир, рангом ниже в командном составе, чем Гуань Юй. Я уже услышала так много, но все еще не видела его лица. – Вы с Чжоу не сможете... быть вместе. Пусть все останется, как есть. Я прослежу и все улажу.

Он имел в виду статус и долг генерала перед императором и страной. Ничто не могло измениться. Ничто не позволит генералу и крестьянке вступить в законный брак.

– Забирай! – Гуань Юй сорвал с груди форменного халата нашивку «буфан»^[56] и вложил в руку своего (я была уверена) не только напарника, но и друга. – Я возвращаюсь. Ты должен понять! Она – как целая жизнь.

Тот встряхнул главнокомандующего за плечи:

– Генерал Гуань Юй! Вы управляете полусотней цзюней^[57]! Вы. Не. Можете. Бросить армию. Вы служите Императору! Вы – генерал Поднебесной. Мы воины. Наши жизни принадлежат стране, императору, а уже то, что осталось, – женщинам.

– Что ты понимаешь?! Что ты можешь знать?! Ты... – запнулся Гуань Юй, – ты любил? Отвечай! Скажи, как другу, сдавалось ли в плен твое сердце, желало ли оков своей единственной? Скажи, Лян Фан?

«Какого... черта, дьявола и Хуайшуцзина^[58] в квадрате тут происходит?! ЛЯН ФАН??»

Я пыталась встать так, чтобы рассмотреть лицо человека, кого Гуань Юй назвал Лян Фаном.

Боги, что же со всеми нами случилось, раз монаху с десятью шипами на голове пришлось отправить призрак моей души на две тысячи лет в прошлое.

Кто мы?

Мы все!

В чем каждый из нас виновен, что спустя две тысячи лет мы стали вынуждены вернуться смертными, богами или демонами?

Наконец-то, двигаясь по кругу на цыпочках, мне удалось увидеть лицо Лян Фана. Это был он... как же я по нему скучала... Такого же возраста, каким я оставила его в будущем. Только волосы длинные, на висках выбриты и собраны на макушке в пучок. Он был в традиционной воинской экипировке, вооруженный сложенными крест-накрест за спиной двумя широкими мечами дадао.

Протянув руку к щеке Лян Фана, я боязливо прикоснулась к его коже. Тут же на место прикосновения опустился лапками шмель, жужжавший все это время под пологом шатра.

Лян Фан опустил руку поверх моей на его щеке, но почувствовал лишь прикосновение лапок шмеля к своим пальцам. Рассматривая насекомое, Лян Фан прошептал, отчего шубка шмеля заколыхалась, как и мои локоны, тронутые его дыханием.

– Нет, генерал, – Лян Фан не сводил глаз с насекомого, – я никого не любил. Так. Сильно. Чтобы отдать за сердце девушки страну.

Он глядел мимо Гуань Юя, мимо шмеля... прямо в ту точку, где стояла я.

– Однажды, – Гуань Юй опустил руку на плечо своего друга, – ты будешь готов отдать за любимую целое небо.

«Лян Фан... – шептала я, – не может быть... Лян Фан!!! Лян Фан!!» – закричала изо всех сил, но он не слышал.

Никто не слышал.

Кроме шмеля, взлетевшего с пальцев Лян Фана и опустившегося на мои протянутые к нему пальцы. Заметив, что насекомое, не двигая крыльями, держится в воздухе, Лян Фан вздрогнул, и я ощутила удар его сердца у себя в груди.

– Я разыщу Чжоу, – произнес Лян Фан. – Вернусь и объясню... и, – запнулся он, – ее брат был здесь. Я дал ему лошадь и отправил обратно. Крестьянин не имеет права кричать на генерала, его казнили бы на месте.

– Сяовэй – он убийца семьи Чжоу... – хриплым тоном произнес Гуань Юй, не смея вымолвить более ни слова.

– Не нужно, генерал. Я позабочусь обо всем. Положитесь на меня.

Лян Фан поднял с пола отличительный знак «буфан» и протянул военачальнику.

Гуань Юй взял нашивку из рук друга.

– Генеральский чин может дать многое, и еще большее может отобрать, когда сердце спрятано под доспехами долга. Поднебесной нужна ваша защита, генерал. Императору и просто людям. – Лян Фан поклонился и вышел из палатки.

Следуя за ним, я увидела, как Лян Фан свернул на шум к палаткам попроще, из обычной ткани, низким настолько, что в полный рост было не встать. Десяток солдат выкрикивали возгласы поддержки своему сяовэю, сцепившемуся в рукопашном бою.

Я узнала воина с выбитым зубом. Это он распорол живот моей матери, и он же поджег костер в ногах отца.

– Ну давай, отбери! – Сяовэй держал в руках что-то круглое, похожее на сумку. – Твоя она, да?! Твоя, ну верни! Дерись, сопляк!

– Так ему, Лао У! Врежь юнцу! – поддерживали несколько солдат сяовэя. – Ты берешь все, что хочешь!

Большинство пробовали его вразумить прекратить драку, а одного, самого молодого, рвало за палаткой.

– Прекратить, – отдал приказ Лян Фан, – что происходит?! Я требую ответа! – уставился он на измазанного кровью сяовэя.

Лао У спрятал сумку за спину. По лицам солдат было видно, что они были застигнуты врасплох появлением старшего по званию и как могли пытались выстроиться по струнке.

– Еще секунда молчания, и все, кто стоит здесь, получат по десять ударов бамбуковой палкой.

Лао У сплюнул кровавой жижей через отверстие между зубов.

Коснувшись шубки шмеля, я прошептала ему:

– Отведи к парнишке за палаткой Лян Фана!

Насекомое сделало круг возле головы Лян Фана, привлекая его внимание, и скрылось за палаткой. Обернувшись за спину (там стояла я, но Лян Фан видел лишь темноту), он отправился за палатку и рывком поставил на ноги паренька лет семнадцати, зеленого и бледного.

Руки его дрожали сильнее голоса, которым он смог произнести два слова:

– Ай Ай... – И ткнул пальцем в сторону спрятанных за спину рук Лао У.

Мне показалось, парнишка произнес «ай-ай...», но оказалось, его ай-ай – это не вопль боли. Боль его описать могли бы слова, каких иероглифами не записать.

Та же боль прошибла и меня, когда Лян Фан потребовал у Лао У отдать украденную сумку. Солдаты расступились, стараясь держаться от Лао У подальше, когда тот швырнул под ноги Лян Фана круглый предмет, из-за которого и началась драка.

Лян Фан опустился на корточки и рывком поднял «сумку», оказавшуюся отрубленной женской головой.

Лицо командующего скривилось, юношу опять вырвало, когда через разрез шеи выпал язык, запутавшись в длинных волосах девушки по имени Ай Ай.

– Девка чересчур много болтала, – усмехнулся Лао У. – Я показал мальцу то, что сделал бы с воровкой генеральской мантии, окажись она дома!

Я сглотнула, и мой язык прилип к небу.

– Да и порченой она была! – Лао У пнул ногой землю, – и чего так по такой убиваться? Она подарок приняла от меня, приняла. А значит, согласилась!

С моих глаз сорвались слезы, я рухнула на колени, и к звездам с травы взмыло облако полосатых шмелей, напугав солдат.

– Ты прогневал богов! – кричали солдаты на Лао У. – Снова убил девицу!

– Она оскорбила меня, посмела ударить, когда я ее на циновку уложил! Девка получила по заслугам, верно, Лян Фан?! Верно говорю?! Чего так убиваться? Я, может, – хитро прищурился он, – во всем подражаю нашему генералу.

Сплетня, а тем более донос на генерала, мог обернуться крупными проблемами для Гуань Юя.

Лян Фан опустился на колено и аккуратно положил голову убитой девушки на землю. Он снова оглянулся, а когда встал на ноги, руки его были скрещены перед собой: взмах меча, и голов возле ног стало на одну больше.

Оба клинка дадао рассекли шею дувэя, словно секаторы срезали со стебля цветок лотоса.

– Ай Ай похоронить, вернуть тело и отдать семье годовое жалованье сяовэя, приказ понятен?

– Понятен! – прозвучал ответ хором.

– Выполнять.

Я сидела на полу возле походной кровати Лян Фана, когда тот уснул. Аккуратно убрав локон, упавший на его лицо, я прошептала с улыбкой:

– Знаешь, ты всегда был отличным начальником. Две тысячи лет сделали тебя только лучше.

Я вздрогнула, не заметив, как глаза Лян Фана распахнулись. Он лежал на спине и смотрел в потолок. Обнаженная грудь высоко вздымалась, приоткрытые губы были распахнуты.

– Кто здесь? Ты бог... или демон? – прошептал, переговариваясь с пустотой во тьме.

«Меня зовут Шэнь, я не демон и не бог... но я тебя знаю».

На кончик указательного пальца опустился шмель, к чему я уже привыкла, не понимая, как и почему они меня слышат. Шмель пополз по моей руке вверх. Резко сев на кровати, Лян Фан отбросил покрывало, изучая путь, проделанный шмелем.

– Ты человек?

Я кивнула, и шмель повторил мое движение.

– Ты, – сглотнул он, – добрый... человек?

Я улыбнулась, а шмель кивнул снова.

– Хорошо, – взбодрился Лян Фан. – Ты воин?

Шмель развел лапками, сидя у меня на плече.

– Ты мужчина?

С шерстки шмеля посыпалась пыльца, так активно он замотал головой.

– Дева? – удивился Лян Фан.

Шмель кивнул пару раз.

– Почему я тебя не вижу? Нет, стой. Ты не сможешь ответить. Ты... знаешь, кто я?

Кивок.

– А я... знаю, кто ты? Я тебя видел?

Кивок шмеля был очень медленным и таким низким, что тот сорвался с моего плеча в подставленные ладошки Лян Фана.

– Тише, жучок! Не падай, я тебя держу. Боги, что я несу...

«Ты несешь в ладошках шмеля», – подсказала я, улыбаясь.

– Я увижу тебя? Ты появишься?

Но я не знала, что ему ответить.

«Увидишь, когда будешь умирать», – застрял в моей голове проклятый ответ.

– Прошу, – Лян Фан поднял шмеля на уровень глаз, – я хочу тебя увидеть. Как твое имя? Где мне тебя найти?

«Боги, Лян Фан! Я не смогу тебе ответить! Ты найдешь меня в будущем!»

Я резко отвернулась и выбежала из палатки. Полог сомкнулся за моей спиной, и взмыл с ладоней Лян Фана шмель, устремившись за мной следом.

– Постой! Останься! Не улетай! – Лян Фан бежал за жучком через лагерь.

Золотой рапс срывался из-под подола моей юбки, и Лян Фан уже не мог понять, где лепестки, а где шмели. Правда ли была невидимая девушка в его палатке, или все, что он ощутил и увидел, каждый кивок пушистого шмеля, оказалось сном – грезой и кошмаром.

– Назови свое имя!

Шмелиное крыло шепнуло ему в тишине:

– Шэ-э-энь...

Жуаньюй отвергла любовь. Убила ее в себе полностью. На пруду под полной луной, рисуя на панцирях черепах черные лотосы, девушка отреклась от своего имени.

Она не понимала, почему Гуань Юй ее бросил. Почему не защитил? Что он за генерал, чьи командиры убили стариков из-за тряпки?

– Я больше не простушка из деревни по имени Жуаньюй. Мое сердце – черный лотос. Клянусь, я отомщу тебе, Гуань Юй! Я буду мстить шаг за шагом. Растопчу в пепел твои любовь и ложь. Ты пожалеешь, что встретил меня! Ты просто тварь! Я стану той, кого ты будешь проклинать!

Собрав пригоршню глиняных шмелей, Жуаньюй швырнула их в пруд с лотосами, цветы на котором тут же окрасились в черный и окаменели, став нефритом. Пресноводные черепахи подняли каменные лотосы, что погрузились на дно, и возложили их к ногам девушки.

Выдернув из пучка волос шпильку, Жуаньюй выстругала из нефрита лотосов шесть колец и надела их на свои пальцы. И каждый раз, встречая тварь, в которую она мечтала превратить Гуань Юя: змею, паука, ящерицу, скорпиона, летучую мышь или сколопендру, Жуаньюй окропляла кровью гада одно из колец и кидала его в озеро.

– Что ты делаешь? – Невидимой тенью я преследовала Жуаньюй, когда она превратилась в полоумную оборванку и нищенку, заживо глотавшую скорпионов и змей. – Вернись домой. К брату! Лян Фан тебя ищет. Он все объяснит. Юншэн тоскует и места себе не находит. Ты нужна им. Убийца родителей – мертв!

– Мое имя... Му Синь, – ответила она, близкая пока не к смерти, но к безумию, бросив в мою (точнее, в свою) тень камнем.

Она шептала заклинания, пытаясь призвать демонов, проклинала Гуань Юя и бродяжничала по деревням. Она сходила с ума, пока Гуань Юй спешил выиграть все свои битвы, пока Юншэн и Лян Фан везде пытались ее разыскать.

Лян Фан застал в опустевшем доме одного Юншэна. В будущем одна останусь я. В прошлом – мой брат оказался покинут всеми.

Лян Фан спрыгнул с коня.

– Чжоу Юншэн? Мое имя Лян Фан. Я фу цзянцзюнь Гуань Юя!

– Я знаю, кто вы, – низко поклонился Юншэн.

– Подними голову, Чжоу.

– Гуань Юй забыл убить меня, чтобы скрыть убийства под покровом времени? Давай! Убивай! – Юншэн разорвал рубаху на груди, – мне незачем жить. Вы все отобрали! Отца, мать и сестру. Вы не защитили нас, а уничтожили!

– Выслушай... это было досадной ошибкой. Виновный в смерти твоих родителей мертв. Скажи, где Чжоу Жуаньюй? У меня послание для нее от генерала. – Лян Фан схватился за древко плуга, останавливая Юншэна. – Они из разных миров. Твоя сестра и генерал Поднебесной. Я, – он вытер рукавом лоб, – не знаю как... но Гуань Юй вернется к твоей сестре. Пусть ждет его. А ты защити сестру, пока Гуань Юй защищает для вас страну!

– Нет. – Юншэн дернул плугом, сбрасывая руки Лян Фана. – Я не смогу... – закричал он, – не смогу ее сберечь... Жуаньюй сбежала! Ее нет! Никто не знает, где она и куда пошла.

– Как?

– Она ушла! Сбежала! От меня, от обещаний, от этого дома. Идем!

Юншэн поволок за собой Лян Фана, не выпуская его плечо, но тот и не вырывался.

– Вот тут, – он бросился ладонями в алое влажное пятно на иссушенной земле, – разлилась кровь матери, и каждый раз, когда Жуаньюй выходила из дома за водой, ее ступни оказывались прямо в крови, которая не исчезает, не уходит в землю и которую не смывают дожди. А вон там...

Они пересекли небольшую тропу и оказались возле опаленного столба.

– Здесь Жуаньюй сняла обугленное мясо, в которое превратилось тело отца. Отвести тебя на пруд, на берегу которого?..

Лян Фан ударил Юншэна по щеке, но тот, казалось, не заметил. Упав на колени, он закрыл лицо руками и разрыдался.

– Я умру за сестру! Я буду сражаться за нее и отдам свою жизнь! Пусть она выживет. Пусть вернется. Жуаньюй! – распахнув руки, взвыл он в небо, – где ты?!

– Я найду твою сестру. – Лян Фан рывком поднял парня на ноги. – Я обещал генералу и даю слово тебе.

– Она умерла... ее больше нет!

– Она жива, – твердо отрезал Лян Фан. – Она будет жить. Завтра же распоряжением генерала начнутся поиски по всей империи. Соберись. Исполняй свой долг.

– Как жить дальше, Лян Фан? Я все потерял.

– Напряги память и скажи, что Жуаньюй забрала? Что исчезло из дома?

– Одежда, еды немного... – Юншэн выглядел рассеянным. – Бусина дзи.

– Ценная?

– Из черного нефрита.

– Откуда она у вас?

– Торговец вошел в деревню и помер.

– Кто его убил?

– Время... или козы.

– Что за козы?

– Парнишка видел, как торговец коснулся козы и рухнул. В его кулаке черная бусина осталась, ее забрал отец. Он ее нашел, готовя тело к похоронам.

– Это мог быть демонический артефакт, – рассуждал Лян Фан. – Зачем Жуаньюй забрала ее?

– В память об отце. Он говорил, что бусину ему боги в награду оставили за то, что выковал гуань дао.

– А где гуань дао сейчас?

– Пропал. В деревне говорят, что с мечом видели Жуаньюй... Она в то утро... странной проснулась.

– Расскажи подробней.

– Удивлялась всему. Смотрела на нас, словно не видела тысячу лет. Рыдала и говорила, что любит родителей. Чего-то боялась...

– Чего?

– Что-то шептала про деревню... – мотал головой Юншэн, – я перестал ее узнавать. Ушла на озеро одна, а вернулась совсем другая. В ней что-то исчезло... вся жизнь, которая била ключом, превратилась в пепел.

– Ясно, – Лян Фан хлопнул парня по спине, – ступай. Мы увидимся позже.

Ссутулившись, тот побрел прочь, но, пройдя десяток шагов, обернулся:

– Шмелей она забрала. Из глины. Всех до единого.

Быстрая поступь и взгляд Лян Фана переменились, когда он рывком развернул Юншэна лицом к себе:

– Каких шмелей? Что за шмели?

– Поделки из глины. Жуаньюй красиво по камню и глине работала. Мать выменивала шмелей на продукты. Как живые получались. Всех забрала. Ни одного не нашел.

– А... в деревне у вас живет семья с дочерью по имени... Шэнь?

– Шэнь? Нет, ни у кого нет дочери с таким именем.

– Уверен?

– Здесь у нас все мужчины с фамилией Чжоу, я имена всех с детства знаю. Нет в деревне ни старухи, ни младенца с именем Шэнь.

Лян Фан отпустил парня, произнося что-то странное:

– А... шмели? Водятся в деревне?

Юншэн бодро закивал:

– Много! Над полями рапса. Но... как ушла Жуаньюй... ни одного с тех пор не видно.

Оба они не видели меня, пока я стояла возле, скрестив руки и наморщив нос.

Шмелей нет!

Жуаньюй нет!

И нет никакой возможности подать им знак, где и как отыскать беглянку! Сколько я ни посылала Лян Фану шмелей, Жуаньюй успевала сбежать.

Я не знала, как оказываюсь в тех или иных местах. Меня перекидывали силы, управляла которыми не я. То в деревне, то в военном лагере, то возле Жуаньюй, назвавшей себя Му Синь.

Много раз Лян Фан проходил в десятке метров от притаившейся под мостом исхудавшей девушки в обносках, пока Му Синь ловко укрывалась от генеральских следопытов.

Каждый раз я отправляла к Лян Фану шмеля, каждый раз он срывался за ним, но Му Синь оказывалась ловчее: забиралась на крыши, зарывалась в стога, с головой погружалась в топи болот.

Всюду ее окружали твари: скорпионы, змеи, жабы, летучие мыши, ящерицы и пауки. Я была рада, что она перестала откусывать им головы. Твари сопровождали Му Синь, подсказывали и помогали в воровстве. Скорпионы жалили путников, чьи сумки обчищала Му Синь. Гадюки наполняли клубками дома, от чего жильцы убегали прочь, пока Му Синь обчищала их кладовые, забирая все ценное.

Му Синь вырезала из нефрита шесть колец.

Все шесть окропила кровью каждого гада. Все шесть она швырнула в озеро, на дне которого покоился гуань дао отца.

Значит, так нефритовые кольца попадут на лезвие гуань дао.

Разум ее был на грани, и наконец она начала различать меня, сотканную из тумана.

– Ты меня видишь?

– Как же ты меня достала! Ходишь и ходишь по пятам, бубнишь про Лян Фана и Гуань Юя!

– Вернись к брату, – пробубнила я снова, – Лян Фан и Юншэн тебя ищут! Ты выбрала нищую жизнь, воровство и попрошайничество, когда у тебя есть дом. Есть генерал, который ищет тебя по всей империи! Вернись домой, Жуаньюй!

– Не смей. – Она оттолкнула меня, и ей удалось сделать прикосновение ощутимым, хоть я была дымкой, но отлетела к сосновым корням. – Еще раз назовешь меня Жуаньюй, и я тебя уничтожу!

– Пока ты отлично уничтожаешь только себя!

Я поднялась, отряхивая свой разметавшийся дым:

– Не понимаю, Му Синь, чего ты хочешь?

– Мес-с-с-сти! – прошипела она змеей сквозь зубы.

– Назло бабушке отморозишь уши? Жрешь ящериц и пауков. И чем ты отомстишь? Званием «лучшая оборванка года»?

– Я призову демона... Да! Демона! Он дарует мне силу, равную императорской, и я уничтожу Гуань Юя! Клянусь тебе, он никогда не будет счастлив! Никогда!

– Он и так несчастлив! Он потерял тебя, и больнее ты уже ему не сделаешь! Вернись!

– Сделаю...

– Сделаешь?

– Да... как только сделаю ему больнее, я вернусь!

– И? – требовала я ответа, – когда это будет? Когда случится твое эпическое «сделаю»?

– Скоро. – Она спрятала руки под балахоном, и я увидела округлившийся живот.

Она была беременна.

– Му Синь... что ты удумала?!

– Останься, и увидишь! – Она отправила в глотку извивающуюся сколопендру.

Тело Му Синь завибрировало, ее свернуло пополам, голова резко запрокинулась к спине, рот распахнулся. Я ждала, что ее будет рвать – еще бы, жрать жаб, пауков и змей! – но из ее рта вырвалась сколопендра, челюсти твари разорвались, и появился человек, обернутый черным корнем.

– Ничего себе дьявольский токсикоз...

Когда Му Синь откашлялась, она увидела того, кого призвала, вероятно, совершив ритуал с пожиранием гадов. Не для подобного ли ритуала Хэй Лю держала под полом ящик с тварями, которые после призыва Гуя превратились в армию шестерки гадов?

Гуй меня не видел, он смотрел на Му Синь.

За две тысячи лет он совсем не изменился. Только губы его были ровными, еще без надрезов в уголках, каким я помнила его в будущем.

Взмах его корявой руки, и Му Синь превратилась из костлявой оборванки в прекрасную девушку с ровной кожей, сверкающими волосами, одетую в алый шелк и с локонами, украшенными золотыми цветами.

– Ненавижу алый, – прошипела она.

– Что еще?

– Ненавижу Гуань Юя!

Гуй прохаживался вокруг нее, рассматривая.

– Тут я с тобой соглашусь. Его судьба удивительна. Подобное впечатляет!

– Он. Просто. Человек.

– А ты? Кто такая?

– Я стану кем угодно, чтобы... отомстить. Он. Никогда. Не будет. Счастлив. Я убью. Его.

– Он станет богом, – желтые зрачки Гуя сузились, – мне ведома его судьба. Он станет небожителем.

– Значит, я стану богиней и убью его там!

– Только высшее оружие способно на подобное.

– Ты не знаешь, что такое любовь? – теперь улыбнулась она. – Любовь карает пострашнее Зеленого дракона – гуань дао!

– Что тебе известно про... Зеленого дракона?

– Он спрятан. – Му Синь покосилась на меня.

Гуй молниеносно считал желание своей призывательницы:

– Уговор таков. Взамен на силу, магию и власть ты отдашь мне гуань дао и свою душу!

– Мою душу?

– Не бойся! Тебя я не убью! Я не могу убить того, кто меня призвал. – Длинными паучьими пальцами он расправил ладонь Му Синь и улыбнулся, увидев черный лотос. – Метка нашей сделки!

«Метка! Точно такая же была на отрубленной культе с раскопок Лю! Боги, она что... отрубила руку Му Синь? Нет... невозможно... рука была мужской, грубой – пальцы короткие и бугристые».

– Значит, ты не убьешь меня?

– Нет.

– А гуань дао? Кого ты убьешь им? Гунь Юя?

– Удовольствие убивать я оставлю тебе. Много чести убивать его своей рукой! Ну же, – протянул он паукообразную корявую длань, – я подарю тебе уверенность в завтрашнем дне!

– Не «день» это будет, а «дно»! Ты окажешься на дне, Му Синь, не верь ему!

Му Синь отмахнулась от меня, как от назойливого насекомого, и опустила тонкую кисть в похожую на сдохшего вверх тормашками паука, и капкан для нее захлопнулся. Сколько я ни металась вокруг и ни кричала ей в уши, что одна такая длань с черным лотосом, испещрившим линии жизни, оказалась на дне банки с формальдегидом, впаянная внутрь белой стенки совсем не в психиатрическом доме, а в дорогом особняке с виду успешной девушки.

Хэй Лю раздобыла отрубленную руку с точно такой же меткой. Зачем ей нужна была рука? Призвать Гуя? Для чего? Ей-то кого убить приспичило?

Хэй Лю пока оставалась для меня загадкой. Ее мотив искать по всей стране и на всех раскопках отрубленные культи я не понимала.

Пока.

Вернусь, и первым делом в морг – к Лю, проверить нет ли у нее на ладони метки с черным лотосом. А вторым – в тюрьму, к Лян Фану.

Надеюсь, Гунь Юй и Си дождутся меня на свободе и живыми. Без тюрем и морга.

Глава девятая

Уроки с поля боя

Вера – как упрямый сверчок, стрекочущий даже под снегом.

– Боги...

Видения Му Синь и Гуя растворились дымкой, и я оказалась в новом кольце времени небесного шмеля.

Я бежала по полю, а под ногами прыгал красный сверчок – проводник душ между кольцами времени, петляя то в одну сторону, то в другую. Сверчки появляются там, где ступают монахи храмов-близнецов.

Я видела десяток в тот день, когда Лян Фан и я прибыли на место преступления в поле, где Хэй Лю проткнула сосна. Монахам запрещено покидать храмы-близнецы, чтобы никто не выведал у них тайну семидесяти стилей каменного боя. Лян Фан считал, что за одну жизнь не освоить и одного, не то что два или все семьдесят.

– Сверчок! Куда ты меня ведешь?

Я бежала за насекомым, понимая, что нахожусь на том же поле, где демонические армии Му Синь и подвластные ей теневые сколопендры разгромили армию Гуань Юя, убивая ради удовольствия.

Как там сказала Му Синь? Все люди делятся на две половины? И она не продолжила фразу. Она срывала с плеч головы ради наслаждения, как в детстве я срывала желтые соцветия рапса.

Что-то резко приблизилось. Было на горизонте – и вот уже напротив. Это сосна... сосна, обнесенная шатром, которой проткнули Хэй Лю: остатки одежды молодой женщины все еще развевались на окровавленных ветвях кроны.

Ноги несли меня мимо: огороженное место преступления, полицейские мигалки, лицо Лян Фана, когда он впервые услышал, как именно погибла женщина.

– Фа-а-а-ан! – закричала я.

Он обернулся, сотканный из ребристого тумана, и побежал за мной. Его длинное черное пальто нараспашку развевалось, пока ботинки погружались в раскисшую на утреннем тумане землю. Он двигался как в замедленной съемке. Бежал он, бежала я, мы пронзали одно кольцо за другим, пока вокруг нас сменялись картинки воспоминаний Лян Фана. Словно я нахожусь внутри куба, где на всех шести стенках транслируется одна и та же картинка, звучащая забытой песнью, раскатистым эхом глубинной памяти.

– Юншэн, – Лян Фан поднялся с узкой койки общежития, откладывая книгу, – куда ты на ночь глядя?

– Ты знаешь, – ответил тот, примеряя то одну кепку, то другую.

– Пришла очередная посылка, – кивнул Лян Фан на ящик между письменным столом и кроватью друга возле противоположной стены.

– Опять доставил неизвестный?

Лян Фан кивнул:

– Неизвестный, но кто-то из богачей. Два грузчика в белых перчатках заносили. Слушай, – Лян Фан протянул другу канцелярский ножик, – не хочешь сдать их в полицию? Или в музей?

– Нет. – Юншэн резанул по тугим бечевкам.

– А... сестре? Ей расскажешь?

– Шэнь?

– А у тебя еще есть сестры?

– А! Ну... нет. И это ответ на оба вопроса.

– Я думаю, она должна знать.

– Велено молчать. Ты читал послание. Письмо прилагалось к самому первому ящику, в нем написано, что рассказывать про них нельзя – держать в тайне и хранить в сокровенном месте.

– В сокровенном месте... Повезло, что у тебя теперь есть такое!

– Знаешь, я даже рад, что кто-то прислал этот первый короб. Иначе я бы никогда...

– Знаю! Знаю! Престань краснеть!

– Я сделаю все, что написано в послании. Буду верен обещанию, и ты, как друг, дай мне слово... что позаботишься о Шэнь, если...

– Перестань! Что еще за «если»?! – Лян Фан сделал вид, что не слушает друга, и принялся подтягиваться на турнике, установленном над дверным проемом.

– Все что угодно может произойти. – Юншэн сунул руку в карман, обеспокоенно что-то проверяя. – Спустись с небес на землю, – попросил он.

«С небес на землю», – повторила я шепотом.

Лян Фан вздрогнул, будто услышал меня, разжал руки и неаккуратно грохнулся плашмя на пол.

Помогая растрепанному другу встать, Юншэн продолжил:

– Для меня это важно. Дай слово, что не бросишь ее одну. Будь ей другом, помни, какими мы были в детстве.

– Не брошу, – ответил Лян Фан, не разжимая сцепленные с другом пальцы, – я буду ей, буду ей... д-другом, обещаю.

– Спасибо, братец, – Юншэн затряс руку Лян Фана сильнее, – ты только не влюбись в нее!

– А? Что?! Слушай, а почему ты просишь об этом?..

Тот хитро на него посмотрел:

– Перечислить по именам или сказать цифру? – Очевидно, он имел в виду бывших-будущих подружек Лян Фана. – Она другая... – Юншэн тут же поспешил добавить: – Я не о том, что есть девушки для свиданий, а есть для семьи, она в ином смысле «другая». Она... знает что-то, чего мы с тобой не знаем.

– Ты о чем?

– Об этом. – Он кивнул на ящики.

– Они от Шэнь?!

– Они для Шэнь...

– Но в записке ничего о ней не сказано!

– Думаешь, я не узнаю почерка сестры... Адрес общежития, мое имя. Я сделаю, что должен, и ты сдержи слово.

– Почему?

– Потому что я... начал верить.

Он распахнул ящик и аккуратно извлек из него неимоверной красоты бамбуковый зонтик. Очень древний, прекрасно сохранившийся, больше обычного в два раза. На рисунке был изображен алый феникс с золотыми глазами, а его когти были сделаны из драгоценных камней.

– Что-то уникальное... – Лян Фан и Юншэн любовались зонтом.

Сложив зонт в более удобный чехол для переноса горных лыж, Юншэн напомнил еще раз, выходя за дверь:

– Другая, братец... Мне жаль.

Дверь захлопнулась, раздались удаляющиеся по узкому коридору шаги.

– Но и я... другой, – вздохнул Лян Фан.

Лян Фан продолжал убегать, пока я держала на прицеле полы его развевающегося пальто, словно черные крылья стрекозы-навигатора, посланной Гуем, что вела меня к храмам-близнецам.

– Фа-а-а-ан! – Я сжала кулаки, и пряди моих волос в потоке смерча рванули вверх, закручивая вокруг себя листья Алой мантии.

Он обернулся и резко замер на месте, уставившись на меня с удивлением, расставил руки в стороны, готовый ловить. Я понимала, что не успею остановиться и не врезаться в него, и помня, как он рассказывал мне об этом – о том, что видел меня на поле боя среди трупов, я попыталась предупредить его: «Подкрепление... Лян Фан, возьми к дому Хэй Лю... подкрепление!»

Если бы рядом с нами в тот раз были другие офицеры, они подтвердили бы, что мы с Лян Фаном не убивали витиеватым кинжалом – дверной ручкой горничную и дворецкого. Но свидетелей в нашу защиту не было, а отпечатки пальцев были.

Врезаясь в расставленные Лян Фаном руки, я почувствовала что-то мягкое и, сделав два кувырка, поднялась на ноги.

– Тетенька, ты нашла мою козу?!

Когда я встала, ни мальчишки, ни козы рядом не было. Не было Лян Фана и мертвой Хэй Лю.

– Но я ведь... я нашла твою козу! Я вернула ее в деревню! Постой-ка! Коза!

Повторив движение Юншэна, я сунула руку в карман и нащупала белую бусину дзи. Достала ее, и из кармана вылетел ворох чайных листьев. Черную я отдала Гуань Юю, повязала ему на запястье, а белую оставила у себя. В итоге черная рухнула на голову отца с небес – ее украл Юншэн, а потом кто-то убил его.

Что еще я знала про эти артефакты?

Они обе были в этом кольце времени небесного шмеля у странствующего торговца, который умер возле деревни. Белую бусину он прицепил на рог козы, когда животные подошли к упавшему старику. Деревенский пастух искал повсюду своего питомца, пока я не привела козу обратно, забрав бусину.

– Что же вы такое? – Я вертела бусину в руках.

Хотелось порассуждать, но сосредоточиться не давал нарастающий крик. Сверчки передо мной расступились алой волной, и я узрела распластавшуюся на генеральской алой мантии Му Синь, орущую от наступивших схваток. Я ринулась вперед, понимая, что рожать ей придется прямо тут.

– Почему ты не вернулась к брату?!

Лоб Му Синь крест-накрест покрыли мокрые пряди, ногти зарывались в землю, а зубы сгрызли нижнюю губу в кровь.

– Вот! – я сунула ей между зубов древко увеличенного гуань дао, – не трать силы.

Я пробовала вспомнить все что угодно на тему «роды». Моих скромных познаний хватило, чтобы понять – ребенок движется не головой, а спиной.

– Монах! – взмолилась я небу. – Если ты слышишь, прошу, помоги нам!

– Не верю я... ни в каких монахов! Призови демона! Призови Гуя! Меня спасет только магия!

– Я тебе не телефонный оператор на линии демонического эскорта! Родишь – и сама призовешь, а магия тебя убьет, запомни, Му Синь!

Она уставилась на меня с изумлением и шоком.

– Монах! – взмолилась я из последних сил. – Я исполню любую твою волю! Молю, спаси ребенка и мать!

Старик, по вине которого я оказалась на шубке небесного шмеля, мотаясь среди колец времени, произнес из-за спины:

– Ребенок этой матери не нужен.

– Мне нужен! Мне! Умоляю! Говори, что делать?

– Тебе? Но ты не мать ему.

– Каждый младенец должен жить! Ты чего?! Ты же монах! Нет ничего дороже жизни!

– Напомнить тебе, кем станет Му Синь и сколько жизней она отнимет, воюя с Гуань Юем?

– Люди из века в век убивают людей. Я не могу спасти их... если поможешь, мы спасем ребенка.

– Уверена? – снова повторил он, но мне было все равно с чем соглашаться, только бы он уже начал что-то делать, желательно экстренное кесарево.

– Да. Я уверена. Спаси их.

С золотых соцветий рапса к небу взмыли шмели.

– Хорошо, – кивнул он. – Я помогу, но ты сделаешь то, что велю. Ты предашь земле триста тысяч убитых Му Синь людей. Похоронишь их, прочтешь молитву, чтобы каждая душа достигла колец времени. Каждый шмель, – он посадил на посох пушистое насекомое, – душа человека.

– Я клянусь, я сделаю, что ты просишь, – приняла я условия, понимая, что подобный труд без еды, отдыха и сна займет у меня двадцать лет. Пусть даже двести, я была готова, я хотела помочь каждому воину. – Это не обет, а мой долг... – Я вновь посмотрела на Му Синь.

Монах поднял собранные мной травы, понюхал и оживил ящерицу с посоха. Она вернулась с черным каменным цветком во рту. Прикосновениями пальцев старик измельчил черный лотос, залил травы водой и передал мне.

Я вернула гуань дао в прическу и напоила Му Синь раствором. На моих глазах кожа ее порозовела. Щеки надулись, перестав втягиваться к проступившим очертаниям зубов. Тело приобрело былую силу и здоровье. Рана на изгрызенных губах пропала.

Я положила руку на ее живот, почувствовав толчок, когда ребенок сменил положение.

За одну потугу, не издав ни крика, с легкостью она родила здорового мальчика, который тут же закричал и задвигал ручками и ножками.

Не тратя ни минуты на отдых, Му Синь встала на ноги, и я подняла с примятой травы ту самую генеральскую алую мантию и завернула в нее младенца.

– Му Синь, – я не сводила с ребенка взгляда, – ты посмотри! Вот что означает чудо. Твой сын! Где ты, Му Синь? Посмотри!

Но это мне пришлось хорошенько присмотреться, чтобы увидеть удаляющийся силуэт Му Синь.

– Ты куда? – догнала я ее, – ты только что родила. Тебе нужно отдохнуть и оправиться.

– Я полна сил и ничего особенного не ощущаю! Будто и не рожала. – Ноги ее перемахивали через ручьи, прыгая, она пересекала небольшие овраги.

– Остановись, он твой сын! Взгляни на него.

Но Му Синь ударила меня в плечо пяткой с разворота и я перекувыркнулась через голову, прижимая и защищая от удара о землю малыша.

– Как ты так можешь?! Что ты за человек?!

Солнце било ей в спину, но тело ее не отбрасывало тени.

– Я не человек. Убирайся, пока не убила тебя и не закопала в безымянной могиле.

– Ты – монстр, Му Синь. Ты хуже, чем труп!

– Жить без души проще простого. Запомни: встретишься мне снова, и я убью тебя.

– Я... – мне не верилось, что говорю вслух такое, – твоя душа, Му Синь. Лучшее, что в тебе было.

– «Было». Во мне все это было, но больше нет. Я – Му Синь, а ты – Жуаньюй. Запомни, я сделаю все, чтобы Гуань Юй пожалел о том, что встретил меня. Не дам ему покоя ни при жизни, ни после смерти. Пошла прочь, или мне придется убить тебя!

– Ты уже это сделала, Жуаньюй. Ты убила нас обеих.

– Да, кстати, – она поманила меня пальцем, – верни мне гуань дао.

– Что?

– Ты украла гуань дао. Живо! Топай сюда и верни мне его.

– Он такой же твой, как мой. – Я приняла оборонительную позу, сильнее прижав младенца к груди. – Иди и возьми!

Неужели я думала, что личность, подобную ей, можно так легко припугнуть? Сразу же Му Синь бросилась на меня и, дважды толкнув ударом ног, повалила на спину. Я боялась навредить новорожденному и вела себя слишком аккуратно, и третьим ударом Му Синь выбила у меня из руки древко.

– Наконец-то! – Она вскинула гуань дао над головой, играя лезвием в лучах света. – Он мой! Весь мир будет моим! Только моим!

– Можно менее эпично?!

Сжав кулак, я призвала оружие себе в руку, как в тот раз, когда мой отец чуть не перерубил им Лян Фана. Му Синь повторила попытку атаки, но единственный взмах вдоль линии горизонта рассек ей кожу на лбу точно так же, как лезвие рассекло когда-то мою кожу.

Задрав челку, я продемонстрировала, что ее ждет.

– Шрам будет тонким!

Между ее пальцев сочились алые капли. Она тронулась с места для новой атаки, но уже не так решительно.

– Подумай две тысячи раз, – процедила я сквозь зубы, – хочешь всю жизнь носить плотную золотую маску на изувеченном личике, императрица?

Уверена, стоп-словом для нее стало не «маска» и не «шрам», а «императрица». Она поверила, что это правда, как и маска и шрам, но в «императрицу» ей хотелось верить более всего.

Как я стала такой?

Призвала демона, по моему приказу убили брата, теперь готова бросить собственное дитя?

Неужели все это Инь и Ян? Неужели темноты в Му Синь столько, что белое пятнышко света в ней полностью исчезло?

Мы с монахом стояли плечом к плечу, пока оба смотрели на лишенный тени силуэт Му Синь, шагающий в алый диск солнца.

– Она будет жить. Ты довольна?

Я опустила взгляд на ребенка:

– Главное – он тоже будет.

Мальчик долго не отпускал мой палец, пока тот не стал прозрачным, пока я вновь не стала дымкой. Монахи из храмов-близнецов забрали малыша, и более правильного решения представить себе было сложно.

– Ты готова исполнить обещанное? – задал вопрос монах с десятью шипами, торчащими из головы.

– Готова, – кивнула я. – С твоей помощью.

– Почему я должен тебе помогать?

– Потому что я помогла тебе родиться и выжить.

– А... Разгадала, кто я такой!

– Ты сын Му Синь и Гуань Юя. Младенец, который умер бы в том поле.

– Монахи рассказывали, как меня им принесла призрачная дева, ставшая позже женой императора. Я не поверил, а спустя две тысячи лет понял, что сам отправил тебя себе на помощь.

– Где мы, монах? Что это за место? – Я имела в виду все кольца шмеля сразу.

– Для мертвых – в вечности. Для живых – в мгновении.

– Мы живы или нет?

– Поймем, когда закончим хоронить расщепленную на триста тысяч кусков душу Му Синь.

– Триста тысяч одну. – Я отпустила в небо шмеля, что засиделся на моем плече. – Ты забыл про нерожденную девочку в деревне Чжоу.

Монах и я работали без отдыха и сна, без воды и пищи. Иногда он протягивал свой походный бурдюк, и я глотала не глядя и не спрашивая, что внутри. Его снадобье прибавляло сил, лишало голода и жажды, осознания, сколько минуло дней, месяцев, лет.

Позже я узнаю, что лет минуло ровно двадцать.

В перерывах между рытьем могил и обрядами захоронения монах учил меня семидесяти стилям каменного боя.

– За одну жизнь и один стиль не все могут выучить.

– Мне две тысячи лет. Времени было достаточно.

– Кольца времени на шубке небесного шмеля – что это такое? – спросила я, вытирая пот со лба.

– Ты спрашиваешь, хоть видела уже столь многое? Чего ты на самом деле хочешь?

– Я хочу раскрыть дело брата. Потом раскрыть дело Хэй Лю. Спасти Лян Фана и убить Гуя. Почему здесь, в прошлом, в меня влюблен Гуань Юй, а там, в будущем, – Лян Фан?

– Хороший вопрос. Очень хороший. Думай!

– Гуань Юй меня знал. Когда я его призвала, он совсем не вел себя как влюбленный, скорее я его раздражала. Что же изменилось между нами?

– Наконец-то вопрос по существу. Скоро ты это узнаешь.

– Обещаете, Учитель?

– Я сторонний наблюдатель, Шэнь. Я показываю тебе кольца, но все поступки совершаешь ты сама.

Он подставил руку к цветку, и шмель переполз на его пальцы.

– Смотри на его полоски. Черные как нефрит в душе Му Синь и золотые как цветок рапса в душе Жуаньюй. Черная, золотая. Золотая и черная. В каждом из нас живет добро и зло. На шкурке шмеля или в человеке. Крылья поднимают хорошее и дурное к небу. Насекомому нет дела до девушки и монаха, застрявших в кольцах. Они возносят души, снова и снова. Всегда.

– Поэтому они золотые и черные? Как души людей? С добром и злом?

– Все так. И не бывает только черного шмеля или сплошь золотого. Время меняется, меняются поступки, чередуется добро и зло. Ты помогаешь душам людей, которые умерли по вине Му Синь, отправиться на небо. Шмели будут служить в благодарность. Научись повелевать ими, а толкаться руками и ногами ты учишься быстро!

С тех пор я стала звать его Учитель или Ляо Шифу.

Я запоминала премудрости, которыми он делился. Больше толка получалось, когда я переставала спорить и делала то, что он велит. Он даже начал улыбаться и поощрять меня похвалой за прогресс и успехи, перестав огревать палкой по триста раз за день.

После каждого урока мы рыли новые могилы и относили в них тела. Монах проводил обряд, я сажала поверх каждого холма желтый цветок, за которыми поднималась по скалам-близнецам на два пронзающих небо пика – монах заставил меня бегать по горе туда-обратно, запрещая приносить более одного растения за раз.

Обрушенный мост, рухнувшие в реку храмы, бесконечная череда мертвецов и шмелей. Вот чем закончился маневр Дьявольской Обороны. Вот к чему привело поражение Гуань Юя, выиграть у которого Му Синь собиралась любой ценой.

Я уходила на рассвете и приносила каждый раз по одному цветку желтого рапса, чтобы корни не успели лишиться влаги, а листья увянуть. На обратном пути каждый раз проходила мимо сосны. Дерево было могучим и древним, оно держалось о скалу мощной корневой системой и потому до сих пор не сорвалось в бездну.

Забираясь на корни, я усаживалась словно на гамак и наблюдала за восходом алого диска.

Тот рассвет отличался от предыдущей череды бесконечных встреч с солнцем и небом. Я сидела на корнях, оберегая цветок рапса, и не могла ответить на вопрос о деревне Чжоу.

– Учитель! – Я побежала вниз со скалы, преодолевая колесом-вертушкой (одним из новых приемов) дистанцию в пять чжанов^[59]. – Учитель!

Колени врезались в землю, и я тут же умолкла от уставившегося в меня взгляда. Учитель требовал тишины.

Он оторвал от своего нижнего одеяния кусок белой материи. Отрывал он их уже сотни тысяч раз, а ткань все не заканчивалась. Взмахнул – и лоскут стал простыней, в которую монах положил обгоревшее тело. Для тех, у кого сохранились глаза, он проводил ритуал омовения и сжигал ритуальные деньги.

– Их души, – произнес монах, – тех, кто умер насильственной смертью, способны на самую жестокую месть. То, что ты похоронила их по всем обрядам, защитит тебя, Шэнь, – он провел по золотому соцветию рапса кончиком пальцев, – они отблагодарят тебя. О чем ты хотела спросить?

– Деревня с крестьянами! Родина Му Синь... почему она приказала уничтожить их всех? Зачем сожгла и не пощадила даже собственного брата, приказав убить?

– Призови их, – велел Учитель, – создай щит из шмелиного роя.

Привыкнув исполнять поручения, я сделала, что он хотел. Жужжащий щит закрыл меня от Учителя.

– Видишь, Шэнь! Они служат тебе!

Стоило мне о чем-то подумать, как шмели выполняли поручение. Я направила насекомых под ноги Учителя, и они подняли его на мой уровень, став колонной под его ногами.

– Гуань дао твоего отца, – ответил старец. – Что тебе сказал про него Гуань Юй?

– Что он способен убить высших сущностей.

– Гуй знает, что произойдет с ним. Он уже был в том кольце времени. И ты там была.

– Я... но, когда?

– До того, как возродилась. Все это, – он водил взглядом по сторонам, – уже с тобой происходило. Происходило с Жуаньюй, ставшей Му Синь. Я ждал твоего перерождения две тысячи лет, чтобы показать тебе, кто ты.

– Показать, – поперхнулась я, – какой маниакальной воительницей я была? Психованной лживой истеричкой, помешанной на темных силах братоубийцей?!

– Нет, – он коснулся посохом моей грудной клетки, – то, какая ты. Сколько в душе Му Синь добра и силы, храбрости и чести. В каждой душе. В душе сверчка, человека, демона и небожителя. И в душе небесного шмеля. Каждый из нас воин, но сражаться за добро или зло – решать тебе.

– Мне?

– Всем. Тысячелетнему монаху или парнишке с козой. Ни бог, ни демон не сделают выбор за нас и не исправят совершенные ошибки. Только мы сами.

– Я исправляю ошибку?

Мои иссохшие губы тронула улыбка.

– Ты учишься, ты человек, и делаешь все верно.

– Теперь я поняла. Му Синь сожгла деревню, чтобы никто из рода Чжоу не смог воссоздать легендарный гуань дао. Зачем он Гую? Нам ведь не убить им демона?

– Высшие сущности, Шэнь, не забывай о них. Ты зачем-то нужна Гую... и пока я не пойму зачем, буду рядом.

– Учитель, вы знаете, что будет в кольце времени, когда я вернусь к Лян Фану? Я спасу его из тюрьмы? Оправдаю его имя? Ну и... свое тоже?

Монах по-старчески наморщил брови, но не из-за того, что сердился, скорее умилялся ребячеству.

– Дитя, не спеши узреть грядущие кольца. Что до́лжно, то наступит в правильное время.

– Не хочу, чтобы умер кто-то еще, Учитель. – Я провела ладонями по соцветьям рапса, высаженным на триста тысяч первом захоронении. Сквозь слезы сорвался вздох, и шмели взмыли в небо черно-золотым дождем.

Учитель поднялся с земли, и небо над нами рухнуло.

Обожженные пепелищем поля превратились в золотые долины рапса. Монах обрисовал посохом круг, и с золотых цветов в небо устремились сияющие искорки.

Искорки нашептывали и жужжали, касаясь моей кожи мягкими лапками и невесомыми крыльями. Тысячи насекомых теплой рекой огибали меня волнами, пока ноги не оторвались от земли.

– Я лечу... Учитель! Вы это видите! Лечу!

Он возлегал на спине рядом, закинув ногу на согнутое колено, пока я размахивала руками, имитируя греблю. С губ срывался хохот, когда я начала понимать, как управлять потоком. Теперь шмели опускали меня вниз и поднимали выше, поворачивали и делали мертвую петлю, ловя у самой земли и снова взмывая в небо.

– Куда мы?! Учитель, куда мы летим?

– За ответами.

Тут же все шмели разом понеслись кто куда, как пузырьки в газировке, и как я ни махала рукавами, пришлось грохнуться в воду.

– А можно менее эпично?!

– Нельзя, – хохотнул монах, – тебе не повредит освежиться. Под пальцами чернозем, волосы – пакля. Ступни коростой заросли!

– Главное, – я коснулась сердца, – чисто вот тут.

Он снова дотронулся до моей головы, а когда вокруг появились купальщицы, такие же прозрачные, как я (видимо, души служанок, убитых Му Синь), я поняла, что приземлилась не в лужу и не в пруд, а в огромный бассейн внутри дворца – в ванные императрицы.

Глаза служанок покрывали медные монетки, но зрение им не было нужно. Ловко орудуя тазами, скребками, деревяными гребнями и металлическими инструментами, похожими на крюки для пыток, служанки натирали, обмазывали, обертывали, пудрили и встряхивали меня.

Из моих локонов был сложен высокий вертикальный узел, украшенный золотыми соцветиями с ниспадающими серебристыми гирляндами прозрачных сверкающих нитей, кругляшков, камней и драгоценностей.

Тесная парча с золотой вышивкой сковала грудную клетку. Алые лепестки воздушных тканей создавали объем на юбке, волочащейся шлейфом. Лицо напоминало мертвецки бледную маску с густо обведенными веками и бровями-скалами на поверхности сонного лика луны. Бесцветные губы контрастировали с круглыми отпечатками румян – восходящими солнцами, застывшими, как две упавшие с моих мертвых век монетки.

– О боги... – выдавила я. – Это... просто... кошмар. Благодарю за старания, но я лучше останусь в своей одежде. – Я напоминала девушку с глянцевой обложки потрепанного древнего манускрипта.

Служанки взвыли протяжным стоном, превратились в серые вихри и разом обрушились на меня. Спустя секунду я стояла с распущенными волосами, лишь несколько прядей были собраны в пучок на затылке, держась на заколке гуань дао. Ко мне вернулись удобное серое платье с широкими рукавами и сплетенные лично мной сандалии из бамбукового и хлопкового волокна.

Лицо вернуло естественный цвет, не было ни цяня^[60] белил, ни полосы угля от уха до уха.

– Так-то лучше. Куда дальше?

Ответ подсказал красный сверчок, стрекочущий возле ног. Он был крупным и смотрел так, будто все понимает. Сразу вспомнилась Си. Когда мы встретимся, совершенно точно я уже не буду той самой девушкой, которую она наряжала на свидание с Лян Фаном.

– Идти за тобой? – Я присела на корточки к сверчку и погладила его по усикам. – Хорошо, тогда бежим!

Сверчок резво запрыгал по коридорам дворца. Мы то поднимались по лестницам, то спускались, бежали сквозь уличные анфилады, пересекали балконы и эркеры. Вот я жмусь спиной и еле протискиваюсь в узком винтовом проходе, и тут же балансирую на треугольной крыше, не сводя взгляда с красной точки сверчка, ставшей для меня алым лазерным прицелом винтовки.

Словно на полигоне, где тренировала навыки в стрельбе, пока училась в университете, я преследовала не цель, а прицел, что вел меня к цели. Я стала выпущенной пулей. Как только сверчок остановится, как только мы достигнем мишени, во что же я попаду?

Или в кого?

Дворцовые стены, богато украшенные и хорошо охраняемые (повезло, что я всего лишь призрак) сменились заброшенным крылом. Чтобы попасть сюда, мы со сверчком преодолели подземный лаз, по которому я двигалась на четвереньках, радуясь, что избавилась от икебаны в волосах и золотых эполетов на наряде из парчи.

Сверчок оборачивался и ждал меня, когда я застревала в особо узких поворотах лаза, то переворачиваясь на живот, то подтягивая себя на руках вертикально.

– Нельзя было настроить на моем призрачном уровне умение проходить сквозь стены?

Наконец-то мы оказались посреди комнаты, похожей на склеп с куполом в форме половинки яйца. Купол устремился вверх и был покрыт, сколько у меня хватало дальности зрения рассмотреть рисунки – огромные черные иероглифы. Они шли то по кругу, то спиралями, и в конце концов я поняла, что надписи движутся.

Холод пронесся по загривку, стоило осознать, что я уже видела такое.

– Комната Хэй Лю, – разговаривала я со сверчком, прыгнувшим мне на плечо. – Эти надписи, вот тут на стенах. Смотри! Вот эта. – Я ткнула пальцем в особо запомнившейся мне иероглиф, который не изменился за тысячи лет и означал «дерево». – Они были в доме банкирши! Точно такие же, а этот означает слово «коза».

Я продолжила изучать стены купола, водя по ним пальцами. Одно из неприятнейших воспоминаний, как меня засасывает в стену.

– Хэй Лю делала то же самое. Она завладела чьей-то рукой, совершенно точно мужской, принадлежащей призывателю демона Гуя. Му Синь заключила сделку с демоном, и ее ладонь покрыл символ черного лотоса. Неизвестный мужчина, хозяин обрубка, сделал то же самое. Я уверена, что Хэй Лю тоже призвала Гуя. И что-то пошло не так... Два вопроса, сверчок: зачем Хэй Лю понадобился демон и почему она в итоге умерла? Совершенно точно ее убил не человек, а демон.

Вот куда занесло меня расследование. На две тысячи лет назад, но разгадки все еще не было.

Я вытащила из кармана белую бусину дзи, показывая ее сверчку.

– Вторая половинка у Гуань Юя. Понятия не имею, что это за артефакт, но он важен точно так же, как важна коза.

Сверчок застрекотал с нотками хохота.

– Не смейся! Понимаю, что коза и демон сочетаются разве что... никак, но это важные зацепки. На одежде Юншэна была шерсть козы. В деревне Чжоу странствующий торговец погиб, окруженный стадом... Козы, бусины, демоны... Тут есть над чем поразмышлять.

Скрип распахнутой решетки отвлек от созерцания бусины, и я вжалась в стену. Хорошо, что я все еще бестелесный дух и вошедший меня не увидел. Точнее, вошедшая. Одетая и накрашенная именно так, как недавно наряжали меня призрачные служанки, Му Синь с злотыми эполетами и в алых тканях платья прошествовала к возвышению алтаря в центре ее потаенного склепа.

Она подожгла благовония и красные свечи. Расставила их по кругу, в центре которого возлегал серый камень-пьедестал, и начала произносить слова на незнакомом диалекте. Му Синь запрокинула голову и быстро выпила раствор из ампулы, висевшей на одной из золотых цепочек-украшений ее прически. Голова ее тут же заходила из стороны в сторону с такой силой, что мне казалось, ее стало сразу десять или даже сто.

Лицо Му Синь вибрировало, когда рот распахнулся и из горла императрицы выползла черная сколопендра. Она поднялась на задних лапках, расправила клешни и стала увеличиваться, пока панцирь не разорвало и на камне не появился человек.

Он был высоким, в парадном одеянии, на шее сложная конструкция застывших корневищ. Волосы собраны в тугой низкий длинный хвост. Глаза светились черным светом, а острые кончики губ были вздернуты к щекам.

– Ты призвала меня, Му Синь. – Он спустился с камня.

Ничего себе божественный лифт сквозь горло и взорвавшееся тело сколопендры! А менее наглядно нельзя?!

– Решила принять мое предложение? – Демон обходил Му Синь по кругу.

Он вытянул руку и коснулся пальцами ее щеки. Жест вызвал на лице Му Синь улыбку и нежный взгляд. Она поцеловала ладонь демона, после чего тот страстно провел пальцами по ее запрокинутой шее.

«Еще бы! – взбесилась я, – такой маньячке только демон в бойфренды подойдет!»

Только бы не стать свидетельницей маниакально-демонического размножения...

Сверчок прыгнул мне на лоб и поднял лапками мои веки вверх, ткнул лапкой в свои глаза, а потом указал лапкой на лобызающихся Гуя и Му Синь, напоминая, чтобы я не отвлекалась и вела слежку.

– Я принимаю твое предложение, Гуй, – произнесла Му Синь. – Ты сделаешь меня небожительницей, а народ запомнит меня как богиню войны. Выстроит в память обо мне храмы, поставит статуи, молитвы превознесут меня, а их дары сделают самой величественной среди прочих.

– Считаешь, такими должны быть богини? – спросил Гуй не без иронии. – Как ты?

– Внушить можно все что угодно. Как император скажет, в то смертные и уверуют. Разве мало сражений я выиграла за минувшие двадцать лет? Разве мало земель присоединила? Разве мир не достигался войной?

Она взмахнула длинными ресницами, сорвала с прически очередной флакончик и опрокинула его в рот. Голова ее снова завибрировала и затряслась с бешеной силой. А я-то всегда думала, почему меня укачивает на лошадке-качалке и даже на велике. Вот так-то мотылять мозгами – никакой вестибулярки не хватит, пусть и двухтысячелетней реинкарнации.

– Столь много войн, мой Гуй, сколь велика река Янцзы, разобранная на капли. Нет побед без завоеваний!

– Твои победы, Му Синь, одержаны благодаря магии и гадам, исполняющим твою волю. Твои победы – мои победы. Не свершилась только одна.

– Всегда одна, мой Гуй. Одна секунда разделяет жизнь и смерть, победу и поражение. Одно моргание век разделяет тебя и меня. Дистанция, которую не преодолеть.

– Как не перепрыгнуть через кольца времени небесного шмеля, Му Синь.

– Обеспечь мне славу, обещай сделать богиней, и я отдам тебе то, что ты жаждешь более всего в смертном мире.

Я сглотнула, понимая, что еще немного, и эти двое приступят к страстным поцелуям и обмену жидкой демонической энергией.

Губы Гуя почти касались Му Синь, словно кисточка с краской вот-вот одарит пергамент белоснежной кожи прикосновением чернил.

– Твоя душа, Му Синь, владеет гуань дао. Истинным гуань дао.

– Я рассказала тебе об этом два десятилетия назад. Так что же ты ее не схватишь?

Что ж, Учитель был прав. Гуй владеет стратегией не хуже своих оппонентов. Есть то, что неизвестно его нанимателям, и делиться знаниями он не желал.

– Всему свое время, императрица. Гуань Юй...

– Не произноси его имя! Я не стала ненавидеть его меньше, сколько бы раз ни побеждала, сколько бы раз ни уничтожала его армии – мне всегда будет мало! Мало его страданий! Мало его мучений! Мало его слез!

– Он мучается, и ты это знаешь. Ему нужна лишь драгоценная Жуаньюй.

Гуй ударил пальцами в облако из черных лепестков, и те сложились в картинку: прикованный цепями Гуань Юй находился в плену. Лицо его было молодо, но истощено и полно печали.

По шепчущим губам я прочитала его мольбу: «Жуаньюй... Жуаньюй... я вернусь... я к тебе вернусь...»

– Простак и дурак. – Му Синь ударила веером по лепесткам, прогоняя образ. – Какой же он генерал, раз дал себя пленить и сковать!

– Тот, – ответил Гуй, – который согласился обменять жизнь на жизни десяти тысяч плененных воинов.

Гуй говорил, глядя в глаза Му Синь, а у меня отвисала челюсть. Пока мы с Учителем хоронили всех, кто погиб от руки императрицы при Дьявольской Обороне, все эти годы Гуань Юй провел в плену.

Он пожертвовал собой, чтобы спасти своих людей.

Гуй продолжал:

– Двадцать лет Гуань Юй воевал на стороне врага, заключив с тем сделку. Спасал своих людей, а присваивая земли, не трогал ни одного крестьянина, сурово карая собственных солдат за присвоение чужих сбережений. За надругательства над девами казнил на месте и выдавал тех замуж за вельмож. Его принимали с распростертыми объятиями те, кого он завоевывал. Ему приносят дары уже сейчас, ему молятся при жизни, Му Синь. Разве он не герой? Разве не таких людская память превращает в богов? Не ты станешь богиней войны, в отличие от него – великого и справедливого Гуань Юя.

Он говорил, а лицо Му Синь заливалось краской. Оно стало ярче, чем ее румяна, что теперь на полыхающих щеках казались бликами униженной бледной луны.

– Я СТАНУ БОГИНЕЙ! Меня запомнят, как богиню войны! МЕНЯ! Супругу императора, генерала Поднебесной, великую жрицу, повелительницу шестерки гадов! Я уничтожу Гуань Юя!

Му Синь делала шаг за шагом навстречу демону, пока Гуй не уперся спиной в стену. Какой бы миниатюрной, стройной и привлекательной ни была императрица, она была известной убийцей, а женщина у власти, одержимая местью «бывшему», – пострашней любой демоницы.

Гуй ласково зашептал голосом любовника, и губы его касались алых щек Му Синь, даруя прохладу, возбуждение и мурашки, передавшиеся и мне.

Я спешно начала отряхиваться, как от полчища муравьев на руках, спине и ногах.

– Госпожа! Генерал-императрица Поднебесной! Срочное донесение!

Войти под купол не осмеливался никто из прислужников Му Синь. Несложно было догадаться: пересеки кто порог, голова его украсит изголодавшееся по крови блюдо на жертвенном камне.

У меня в голове пронеслось тысяча вариантов: война? Боги? Демоны? Сколопендры? Или даже Маофэн?

Но тот произнес:

– Госпожа, великая императрица! Гуань Юй прибыл во дворец! Он здесь, госпожа! Он больше не в плену у Хэй Лю!

Хэй Лю!!!

Господи... да вот же оно!

Вот!

Имя Хэй Лю!

Хэй Лю звали того, кто держал в плену Гуань Юя в кольце времени, где властвовала Му Синь.

Хэй Лю звали девушку, которую убили, проткнув деревом в кольце моей реальности.

Скоро я выясню, кто же тот самый предок рода Хэй, что прервался спустя две тысячи лет, кажется, по вине того же демона.

Глава десятая

Четыре тысячи трупов и одна мертвецки-мертвая душа

Порой добро выглядит как клинок, рассекающий тьму, даже если рука дрожит.

– Гуань Юй не умер? – спрашивала Му Синь демона так, словно удивлялась, как фарфоровая статуэтка посмела не разбиться, рухнув на острые скалы с облаков. – Он позволил себе явиться во дворец с требованием перемирия?! В мой дворец и мои земли?

Гуй провел пальцами по обгоревшим цветкам сакуры, и те выстроились картинками. Появились изображения, на которых плененный генерал Гуань Юй одерживал победу за победой во имя Хэй Лю на протяжении двадцати лет. Много раз он оттеснял армии Му Синь, а где-то тянул годами, лишь бы не вступать в открытое противостояние и не дать погубить тысячи невиновных.

– Сделка, – потирал руки Гуй, – у них деловое предложение. Император уже беседует с генералом!

– Убери это с глаз моих! – разозлилась Му Синь на демона, но тот лишь оживил картинки снова, и теперь они сменялись чаще, демонстрируя победы Гуань Юя.

То, как его обожает народ. Как ему преклоняются и благословляют, как одаривают и целуют землю, по которой он шел.

«Его глаза... – я не сводила взгляда с картинок, – они... мертвы».

Какими страданиями были для Гуань Юя эти двадцать лет, которые он сражался на стороне пленившего его Хэй Лю, пока его верный соратник Лян Фан искал по всей Поднебесной пропавшую Жуаньюй. Он ведь даже не знал, что его Жуаньюй превратилась в безжалостную и бездушную Му Синь.

Его люди не находили Чжоу Жуаньюй мертвой, и только это придавало Гуань Юю силы жить.

В плену она или замужем, скрывается под чужим именем или сбежала за горы. Он знал, пройдет двадцать лет его принудительного плена, его контракт с противником будет исполнен, и он отправится на поиски любимой.

Я не сводила взгляда с обгоревших листьев сакуры.

Гуань Юй был жив телом, но его душа окаменела. Он не был тем пылающим страстью к подвигам воином, каким я встретила его на берегу возле пруда. Его искра погасла. Нужны ли ему победы, нужна ли ему слава, ведь он даже не знал, кто скрывается под маской самого страшного его противника.

Не знал, что генерал по имени Му Синь был женщиной, что она императрица и та, кого он когда-то называл именем Жуаньюй.

Императрица с демоном покинули склеп.

Демон с ядовитым прищуром превратился в черный дым, уползая сколопендрой под ноги императрицы. Му Синь отдала приказы страже и слугам, чтобы ее срочно облачили в генеральские одеяния и приказали Гуань Юю явиться в тронный зал.

Под куполом я осталась одна.

Отлепившись от стены (новая привычка), осторожно приблизилась к черным картинкам, мелькающим на лепестках сакуры. Лепестки касались моей кожи, щек и рук. Скользили обручами вокруг тела, опоясывали запястья, сгибы локтей и кончики пальцев.

– Дальше... – прошептала я, продолжая двигаться внутри лепестков, и те послушались, – покажите, что было с генералом Гуань Юем дальше!

Лепестки поведали жизненный путь генерала: его победы и приключения, подвиги и сложные решения, его самоотверженность и силу прощать и карать. Все двадцать лет при нем был верный Лян Фан. Плечом к плечу, спина к спине они одерживали победы, став непобедимой силой, возглавив со времени армию Хэй Лю.

Ночами губы Гуань Юя шептали имя: Жуаньюй. Он не ведал о ее судьбе. Лян Фан не смог раздобыть ровным счетом никакой информации о жизни сбежавшей девушки. Когда они с Гуань Юем вернулись в деревню Чжоу, местные поведали, что брат Жуаньюй по имени Юншэн исчез спустя год после того, как они в последний раз видели девушку.

Поначалу крестьяне обходили стороной дом семьи Чжоу, возле которого так и не высохло пятно крови убитой матери. Как только старший сын покинул жилище, собрав нехитрые пожитки, из красной лужицы прорезался росточек чайного листа.

Каждые сутки он становился вдвое больше, пока не превратился в могучее растение, выше любого дома. Листочки того куста сверху были алыми, внизу зелеными. Весной куст расцвел черно-золотым цветом, каждый цветок был наполовину черным, наполовину золотым. Шмели, ушедшие следом за Жуаньюй, вернулись на поля крестьян, как вернулась к деревне былая слава, стоило попробовать заварить чай, названный крестьянами Алой мантией.

В память о куске материи, погубившей целую семью, но как не бывает жизни без печали, не бывает одной лишь черной полосы. Крестьяне верили, что сбежавшие Жуаньюй и Юншэн обрели свой славный добрый мир, что их оберегают гуань дао отца и чайные листья матери.

Куст и в самом деле походил на мать.

Детишек в зной укрывал широким полотном листвы, набирая росы, орошал их головы и разгоряченные щеки. Малышня визжала, бегая под брызгами, и никто уже не спрашивал, почему куст такой, верили местные, что боги даровали матери новую жизнь из лужи ее крови, чтобы она продолжила распространять тепло и добро.

Чай Алая мантия исцелял каждую болячку – от синяка до рваных ран и ломанных костей за считаные дни. Настоем, напитком, натиркой пользовался каждый крестьянин, и продавать волшебные листья не поднималась рука. Любой мог прийти в деревню и сорвать лист Алой мантии, ведь больше и не требовалось.

А вот другие кусты вырастить ни у кого не получилось, сколько ни пытались местные, сколько ни приглашали сведущих в чайном деле, ни один мастер не сумел вывести хоть один подобный куст.

В ночь перед сражением Дьявольской Обороны на деревню налетел смерч. Не тронул ни одной постройки и даже сено не раскидал, но вот чайный куст Алой мантии оказался выкорчеван с корнем, и мальчишка – козий пастух – божился на утро, что куст унесся в небо, пока вокруг него по обе стороны кружились хороводами стайки золотых шмелей, и алые листья сыпались над деревней кровавым дождем, и сразу увядали, падая на порог каждого дома, каждой семьи.

Нет бы увидеть в случившемся дурное знамение и покинуть деревню, но местные так привыкли жить в гармонии и мире, что грядущего ужаса ни один из них и представить не мог, что когда на золотых полях рапса, утыкающихся в храмы-близнецы, столкнутся в решающей битве армии Гуань Юя и Му Синь, деревня рода Чжоу будет выжжена дотла, как и каждый из них.

Картинки из лепестков сакуры показывали мне дворец, окруженный рвом и редутами солдат, с дежурными на башнях, вооруженными лучниками и готовой ринуться в бой конницей.

В покоях на троне восседал человек, завернутый в шелковый халат с длинными рукавами. Его тело выглядело статно, но возраст брал свое. На висках из-под головного убора гуань проступили белесые пряди седины, спускающейся к тонкой бороде.

Человек под руководством мастера склеивал бамбуковые зонтики, методом создания которых в совершенстве владел мой отец. Я удивилась, что чиновник подобного ранга занимается ремеслом самостоятельно.

Неужели две тысячи лет назад уже существовали медитативные творческие практики, когда голову разгружали занятием для рук? Му Синь раскрашивала панцири черепах, этот зонтики мастерил, Жуаньюй лепила из глины шмелей...

Седовласый продолжал мастерить каркасы и покрывать бумагу воском, лениво беседуя с генералом.

– Вы посылали за мной, Хэй Лю? – поклонился Гуань Юй.

Так вот кто этот мастер по зонтикам! Противник императора – супруга Му Синь, которого зовут Хэй Лю. Это он пленил генерала на двадцать лет.

Хэй Лю и взглядом не одарил склонившего перед ним голову генерала. Прислужник, сидя на коленях, макал кисточку в клей и передавал господину, поднимая кисть на двух вытянутых выше головы руках.

– Взятые в плен четыре тысячи моих воинов, что ты думаешь о них, Гуань Юй? Мое решение: казнить их за слабость! Вдруг окажутся шпионами.

Гуань Юй стиснул зубы и кулаки.

– Лян Фан и я дали клятву и мое слово генерала, что будем сражаться за вас, как за своего императора. Каждый день. Двадцать лет. Каждый ваш человек – предан вам! Каждый!

– Оставь свои речи! – щурился с подозрением Хэй Лю. – Ты завоевал много земель, но битвы с Му Синь... проигрываешь. Снова, и снова, и снова. Каждый раз!

– Значит, Му Синь тот самый генерал, который сильнее меня. Он защищает императора так же, как когда-то защищал его я.

– Или ты ведешь нечестную игру.

– В плену у меня осталась только честь, господин Хэй. Я не запятнаю ее. Двадцать лет моей жизни принадлежат вам!

– Как и твоя жизнь, Гуань Юй, – отвечал Хэй Лю, – как жизнь каждого воина в моей армии. В моей, а не в твоей! Четыре тысячи пленных слабы. Завтра ты казнишь их.

Хэй Лю не унимался:

– Ты убьешь всех, кто был в плену Му Синь. Лично. Может, остальные начнут любить тебя чуть меньше. Это все твоя вина, генерал. Ты становишься слишком популярен, и меня это не устраивает. Слуга не может быть любим сильнее господина.

С виска Гуань Юя на сверкающий золотом пол упала капля пота. Губы скривились. Кажется, он испытывал боль четырех тысяч клинков, что только что пронзили его собственное тело.

– Я не убью никого. Они мои братья! Воины, как я!

Хэй Лю довольно кивнул, хоть и заметил движение глаз своей охраны, что снова доказало: те восторгаются плененным генералом, которому хватает смелости и чести отбивать словесные выпады того, кто мог убить его прямо сейчас.

Хэй Лю отложил кисть и уперся руками о колени.

– Не хочешь убивать четыре тысячи воинов? Что ж, Гуань Юй, я слишком тобой дорожу. Так и быть! Тебе не придется убивать три тысячи девятьсот девяносто девять человек. Убьешь одного, – хитро сверкнул глазом Хэй Лю, поглаживая жидкую козлиную бороду до пупа.

Гуань Юй воскликнул:

– Позвольте мне убить себя!

– Умрешь за сутки, чем минуют твои двадцать лет плена, оговоренные контрактом? Нет, Гуань Юй, ты будешь жить!

Челюсть Гуань Юя сжалась. И он, и я, и Хэй Лю понимали, чье имя вот-вот прозвучит.

– Убьешь своего верного соратника Лян Фана. Одна смерть вместо четырех тысяч. Остальные выживут. Как минимум до следующего боя, раз такие слабаки и попадают в плен. Ступай, генерал! – отмахнулся от него Хэй Лю.

Гуань Юй вышел, а Хэй Лю расправил свое творение – купол бамбукового зонта.

И я его уже видела!

Тот самый зонт! Который достали из посылки Юншэн и Лян Фан! Когда у Лян Фана случился приступ и он бежал по полю, мы оба пронзали кольца времени, благодаря чему одна из тайн Лян Фана открылась мне. Я увидела, как мой брат просил друга не влюбляться в меня, когда они получили в посылке этот самый бамбуковый зонтик!

Тот самый алый феникс с золотыми глазами, когтями, инкрустированными самоцветами и куполом вдвое шире обычного зонта!

И слова Юншэна: «Думаешь, я не узнаю почерк сестры?!»

– Эти зонты... попадут в руки моего брата, но как? Неужели... их отправлю ему я? И какой почтовой службой, боюсь спросить, пользовались два тысячелетия назад?!

По телу разливался жар, пока прислужники Хэй Лю ставили зонт в ряд к остальным.

Коснувшись сакуры, я провалилась внутрь. Все, что мне оставалось – вертеться в цветочном барабане, как внутри стиральной машинки, пока меня не выплюнуло под ноги Хэй Лю.

– Стра-а-а-ажа-а-а-а! – взвыл Хэй Лю и ткнул в меня пальцем.

В глаза бросилась демоническая метка на его ладони – черный лотос!

– Это будет твоя рука! – произнесла я первое, что пришло в голову, – твоя отрубленная рука в банке с формальдегидом!

– Убить ее! Демоница, убить демоницу! – поджал под себя ноги струсивший Хэй Лю.

Я оставалась прозрачным дымом, и все удары его стражников прошли навылет, только зря меня рубили, пока, тронутый искаженной волной, мой голос произнес:

– Ты сделаешь то, что я велю тебе, Хэй Лю, иначе я доложу Гую, – блефовала я, – о том, что сделке конец!

– Кто ты?! Демоница! Что ты знаешь про сделку?!

– Ты только что назвал меня, так зачем спрашиваешь, кто я?

Решив продемонстрировать для устрашения пару фокусов, я призвала шмелей и полчища красных сверчков, которые сыпались алой волной из всех окон.

– Генерала... Генерала ко мне! – Хэй Лю забрался с ногами на свой трон, – вернуть Гуань Юя!

Встреча с ним в подобных обстоятельствах в план не входила, но, кажется, Хэй Лю всего лишь желал избавиться от лишних ушей.

Стража вырвалась за дверь на волнах из красных сверчков.

– Говори, демоница, чего изволит дорогой демон Гуй?!

– Зонты, которые ты мастеришь. Они нужны.

– Зонты? Техника их склейки секретна, и я один знаю ее...

– ...от странствующего торговца, – предположила я, стараясь не забывать, что в обычной жизни служу в полиции и моя обязанность – делать выводы, исходя из предположений, фактов и улик.

– Будь ты проклята... ведь он говорил! Говорил мне, что, стоит достичь совершенства в мастерстве, ко мне явится туманная дева и я должен буду исполнить то, что она велит. Говори, чего изволишь! Я исполню слово в слово!

– Ты умеешь писать? – задала я весьма нестандартный вопрос для чиновника тех лет, да еще обладающего силой второго человека в стране.

В арочные двери вошел один из охранников и доложил, что генерал вернулся.

– Не пускать! – Я захлопнула волнами шмелей двери. – Он здесь не нужен!

– А! – обрадовался Хэй Лю и стал доверять мне чуточку больше. – Тоже недолюбливаешь генерала!

Я будто бы знала абсолютно двух разных Гуань Юев – из двух колец времени.

Генерал не пожелал остаться за дверьми и принялся их выбивать. Судя по голосу, который я узнала, к нему присоединился Лян Фан.

Хэй Лю записал продиктованный мной трактат, но у него возникли трудности, когда дело дошло до адреса. Я записала адрес общежития собственной рукой, выводя иероглифы тушью.

– Упакуй каждый в ящик, перевяжи бечевкой, печать рода не ставь, иначе отправят в музей.

– Куда?

Я поглядывала на дверь, которую усердно выбивали генерал и Лян Фан, пока с моей стороны полчища насекомых не давали им проникнуть в зал.

– Мимо цели! Отдашь распоряжение, чтобы передавали эти короба из поколения в поколение! Когда минует две тысячи лет...

– Сколько?..

– Через две тысячи лет их доставят по этому адресу. Все. Ничего не скажут и не потребуют взамен уплаты, молча оставят и уйдут!

– Скажи, демоница! Я буду известен через две тысячи лет? Займу императорский трон? Мой род прославится и его будут чтить, уважать? Поклоняться перед нами, как перед солнцем?! Отпечаток моей длани, – он растянул ладонь с пронзившим его кожу черным цветком, – покроет Поднебесную?

– Твоя длань совершенно точно получит должную ей известность и переживет две тысячи лет.

Он просиял от гордости.

– Вечная слава! Я заслужил! Мой род под защитой демона!

В этом-то и беда его рода, что он прервется, когда Гуй убьет (пока по неизвестной причине) наследницу рода, банкиршу Хэй Лю, а мать ее растерзают летучие мыши размером с кабанов.

Я обернулась, когда арочные двери были выбиты тараном и на защиту Хэй Лю, обнажив мечи, ворвались Гуань Юй и Лян Фан. Я успела лишь обернуться и, исчезая, проскользнуть серой дымкой между ними.

– Шмели, – Лян Фан уставился на летевших в открытые окна насекомых, – она была здесь!

– Кто?

– Невидимая девушка!

Сакура выплюнула меня обратно в подпольный склеп на жертвенный камень. Лепестки сложились рукой и погрозили указательным пальцем, мол, так делать нельзя.

– Что? Это платная опция в приложении?

Цветки крутились дальше, показывая утро казни.

Не думая, что снова нарушаю какие-то кодексы с инструкциями, я нырнула рыбкой в картинки, но рухнула на пол.

– Почему нельзя?! Мне нужно к ним, сакура! Мне туда очень нужно!!! – стонала я, прижимая колени к груди, но второй раз пройти сквозь лепестки и оказаться на месте событий у меня не получилось.

Оставалось быть сторонней наблюдательницей.

Гуань Юй стоял плечом к плечу с Лян Фаном. Мне были не слышны слова, прозвучавшие между ними двумя и между остальными солдатами, кто воспринимал генерала наивысшим своим покровителем, ставшим за двадцать лет важнее Хэй Лю.

Сакура складывалась в картинки с такой скоростью, что это походило на фильм.

Один взгляд Лян Фана в лица четырех тысяч воинов, потом в глаза генерала, поклон, взмах его клинка и молниеносный ответ Гуань Юя, не давший лучшему другу убить себя.

– Гуань Юй! Умереть за вас – мой долг и высшая честь! Позвольте принять смерть от вашей или собственной руки!

– Тогда заслужи ее! – Гуань Юй предпринял попытку перерезать себе горло, но Лян Фан подставил короткий нож и отвел руки генерала от артерии.

Оба они спасали жизнь друг друга, сражаясь за право прикончить себя первым.

– У тебя нет выбора, Гуань Юй! – кричал на него Лян Фан. – Ты должен жить! Ради страны, людей и Жуаньюй!

Гуань Юй выставил локоть в броне перед шеей Лян Фана, так уводя клинок, что оставил глубокую рытвину. Лян Фан рухнул вниз, освобождаясь от хватки, и взялся за шарообразные кистени.

Лезвие, мощное и острое, как боль в сердце генерала, направилось к Лян Фану. Луноподобный нож был гладким, словно озеро. Пока на лицо Гуань Юя не капнули алые капли крови, он орудовал им против кистеней своего друга, но, увидев кровь, остановился и получил удар кистенем в грудь.

Когда солдаты поняли, что происходит, без единого четыре тысячи клинков сверкнули на солнце и каждый без раздумий воткнул лезвие, умирая за своего генерала и его цзянцзюня, которые приняли решение убить себя, но спасти их.

Гуань Юй повернул лицо к тысячам солдат и понял, что все они мертвы. Порыв ветра обрушил на его лицо кровавую морось с их тел.

Лян Фан успел поклониться Гуань Юю, заметив приближение к ним на коне Хэй Лю, после чего с его плеч рухнула голова, отрубленная взмахом меча Хэй Лю.

– Все приходится делать самому! – произнес Хэй Лю, отмахиваясь от вспорхнувшего с тела Лян Фана шмеля.

Лицо Гуань Юя было залито кровью трех тысяч девятисот девяноста девяти солдат и еще одного – верного соратника и друга.

Алый диск закатного солнца уставился на Хэй Лю.

И только две дорожки слез, смывая кровь, бежали по щекам, как две дорожки отражений солнечного круга на закате, когда четыре тысячи душ ушли в мир мертвых.

По легендам, которые я знала с детства, мать Гуань Юя умыла его кровью дракона, и потому его лицо на статуях в каждом доме и храме изображалось красным. Красивая легенда. Только Гуань Юй две тысячи лет назад был просто человеком: не простым, но человеком.

Гуань Юй не стал смывать кровь воинов с лица.

Кровь убитых не темнела и не исчезала. Она стала подвижной субстанцией, впитавшись в его плоть. Сила его армии теперь была его силой. Мучительной ношей, но такой же частичкой его плоти, как Жуаньюй – частичкой его души, единственным лучиком света, еще способным пробиться сквозь густую тьму к генеральскому сердцу.

В будущем, когда Гуань Юй станет небожителем, сила отдавших за него жизни воинов станет переливающимися алым иероглифами на его щеках, оставшись невидимой армией своего генерала.

Хэй Лю кипел от гнева, переполняемый эмоциями, когда за сумму денег, равную стоимости половины дворца, его люди подкупили чиновника императора и выяснили, что жена императора на самом деле – деревенская девица неописуемой красоты, невесть откуда взявшаяся, о которой во дворце строго-настрого запрещено судачить, запрещено поднимать на нее глаза или произносить ее имя.

Она не проходила отбор невест, не являлась выбранной или «договорной» супругой, став далеко не первой в списке жен, она вытеснила их всех, полностью подчинив волю императора.

Глаза ее пленяли единственным взмахом ресниц, прикосновения были подобны облаку, а кожа – словно нежный утренний туман, тело гибкое, и способна она танцевать, будто ветер плетет из травинок осоки полотно сотворения мира, пока невесомый стан взлетает на шнурах-колыбелях и волосы превращаются в алое оперение феникса.

Мол, девы подобной красоты и стати нет и не было в Поднебесной. Император был готов убить любого за ночь с неземным созданием, покоренный ее умом, красотой и прозорливостью.

Овладев телом и сердцем императора, Жуаньюй, названная именем Му Синь, ранее деревенская дева Чжоу, получила генеральский чин и нарекла себя жрицей.

Облачившись в маску солнца с восемью лучами, Му Синь пообещала выиграть каждую битву у Гуань Юя, истязая его годами, что она с успехом и реализовала. Подчинила теневых сколопендр и шестерку гадов, и те выигрывали вместе с армией Му Синь одно сражение за другим. Она могла бы завладеть всем миром, но ее мир был заключен внутри пока еще живого сердца Гуань Юя, и, наслаждаясь из года в год его крахом, как только в битву вступали генерал Му Синь и генерал Гуань Юй, императрица не торопилась его убивать.

Ей нравилось десятилетиями растягивать его на дыбе бесконечной пытки.

Половина девушек отдали бы все на свете, если бы кто-то любил их вот так: стирая империи с лица земли, терпя плен, лишения и боль все двадцать лет – все ради встречи с той, с кем провел единственную ночь под ликом отвернувшейся в смущении луны.

Кажется, я ждала воссоединения Му Синь и Гуань Юя даже больше, чем они, волнуясь, какой же получится встреча этих двоих. Будто финальная серия дорамы из семи тысяч трехсот шести^[61] эпизодов.

– Дальше, лепестки, дальше! – ускоряла я их вращение вокруг себя, – рассказывайте, что было дальше! Торопитесь!

Гуань Юй шагал в полном обмундировании.

Когда-то алая мантия Гуань Юя стала причиной смерти родителей Жуаньюй и всех их несчастий. Теперь «алая мантия» покрывала лицо генерала, мантия из несмываемой крови с двумя дорожками слез. Она укрыла его душу на века, и даже мне с трудом удавалось удержаться за лучик света – за имя Жуаньюй на его устах, что он беззвучно шептал, делая новый шаг.

– Хэй Лю, – генерал преклонил колено, – сегодня день, когда истекли двадцать лет моей службы. Пусть повергнут меня боги, если совру – я воевал за тебя и твоих людей, как за себя. Много воинов я обучил. Выбирай любого. Каждый достоин сменить меня на посту нового генерала.

Хэй Лю возвышался над пленным, постукивая пальцами по подбородку.

– Все, что ты сделал, достойно уважения. Никакого золота не пожалел бы ради воина, как ты. Одно смущает, генерал Гуань Юй. Ты говоришь про армию: мои воины, мои генералы, но... мои ли они? Подумай, Гуань Юй, тебя обожают и любят. Люди мрут за тебя, как мухи. Жертвуют собой не глядя, еще и убивают друг друга за право умереть за своего генерала. Вспомни четыре тысячи приговоренных. Они убили себя, чтобы ты остался жив.

Так это была проверка.

Хэй Лю убедился – его армия выполняет приказы Гуань Юя, даже если генерал не отдает их, даже если они с Лян Фаном сражаются за право умереть, но не казнить своих людей, солдаты казнят себя сами.

– О боги... – Я отшатнулась от лепестков, когда Гуань Юй поднялся на ноги.

Он понял: договор не будет соблюден стороной нанимателя.

Хэй Лю рассматривал свою ладонь, покрытую татуировкой с символом черного лотоса. Ту, что станет культей через две тысячи лет, помогая его последней душе рода вновь призвать темные силы.

– Нет, Гуань Юй, слишком долго ты взращивал не моих солдат. Зная, что ты раб у меня на службе, они все равно верны одному тебе. Будь ты правителем, будь ты на моем месте, ты бы себя отпустил?

– Да, – ответил генерал без раздумий, – отпустил, потому что дал слово правителя!

Хэй Лю расхохотался, и лепестки сакуры имитировали летящую из его рта слюну.

– Ты слишком благороден! – разевал рот Хэй Лю, стирая смешливые слезы, – народ не перестает молиться тебе! Ты герой! Их красноликий бог! Бог войны! Гуань Юй! И ведь... я сам сделал тебя богом... я тебя обожествил! Плененный, но не сломленный генерал!

– Я не бог. Я человек.

– Знаю! Знаю!..

– Ты обещал вернуть свободу. Я готов ее принять.

Но Хэй Лю не собирался прекращать как физические, так и духовные издевки над Гуань Юем. Он знал больше, чем генерал. Знал, кто скрывается под маской Му Синь.

– Кого ее ты готов принять? Свободу или все-таки... девку?!

Гуань Юй дернул руку к ножнам, но оружия там не было. В покои Хэй Лю с оружием никого никогда не пускали.

– Заметил? – Хэй Лю прохаживался мимо стражи, – ты на меня хотел оружие наставить, а моя собственная охрана не двинулась.

Он перевел взгляд на генерала.

– Люди мои, а подчиняются тебе. Знают, что ничего не сделаешь. Ты слишком высоко взлетел, Гуань Юй. Выше меня, и это плохо, а знаешь, что хорошо... хорошо, что девка твоя взлетела еще выше, чем ты!

Он снова расхохотался, упиваясь знаниями, которыми не обладал Гуань Юй.

– Девка твоя, Гуань Юй, та деревенская шлюха...

Тут уже десяти стражникам пришлось закрыть собой спину Хэй Лю, когда тот, провоцируя, отвернулся от генерала, продолжая речь, пока Гуань Юй сдерживал себя, чтобы не ломать руки и ноги солдатам, которых знал.

– Твоя деревенская бродяжка вышла замуж, Гуань Юй. О-о-о-о-о, ты удивишься, как удачен оказался ее брак! Само небо благоволит этой простушке! Видимо, хорошо ты ее обучил любовным премудростям, ну или постарались деревенские молодчики до и после тебя.

Один из стражников взвыл, когда Гуань Юй выбил ему плечо. Он вырвался из рук пятерых, пытаясь достать до Хэй Лю.

– Не смей порочить имя Чжоу Жуаньюй! Она ждет меня! Как жду ее я!

– Двадцать лет девки никого не ждут. – Хэй Лю надкусил персик. – Больно ты ей нужен, плененный генерал. Твоя Жуаньюй возвысилась. А теперь, – Хэй Лю сплюнул под ноги генерала, – готовься узнать истину и ты.

Он махнул, и в покои вошло еще полсотни вооруженных людей в броне из металла на головах.

– Знаешь, как тяжело находить варваров, которые готовы убить тебя, пока еще живого бога войны? Но это моя головная боль. Вечно думать на шаг вперед! Теперь слушай, Гуань Юй. – Плевки летели с уголков его губ на красное лицо генерала. – Девка стала наложницей императора, а потом и его женой, избавившись от соперниц. Я поработил тебя, но она... Она поработила императора! Имя у нее иное, Гуань Юй, и зовут ее... – упивался он моментом, – генерал Му Синь!

Я сгрызла ногти до мяса, пока Хэй Лю плевался словами и ошметками персиков.

– Ложь, – изрек Гань Юй, – генерал может быть женщиной... но Му Синь не... Жуаньюй.

Хэй Лю рассчитывал на более драматический эффект признания, но, видимо, свой шок генерал решил превратить в отрицание факта, что его злейший враг на поле боя – его возлюбленная под маской золотого солнца.

– Я лгал о том, что дарую свободу, Гуань Юй! Признаю! Я врал! Но про Чжоу Жуаньюй, ставшую Му Синь, – чистая правда! Сам был удивлен не меньше твоего. Ты проверь при встрече, нет ли у нее на ладони метки черного лотоса. Уверен, она призывала Гуя не только к себе, но и в себя...

Новый рывок повалил десятерых, но наемники Хэй Лю в доспехах из брони сковали торс генерала цепью с крюками, не давая сделать шаг.

Кажется, Гуань Юй уже сам плевать хотел на свою свободу. Все эти годы он воевал с той, кого любил. С той, кто знал правду о нем, но ни разу не выдал себя. Генерал Му Синь не желал (точнее, не желала) идти на соглашения и объявлять перемирие. Она вела жестокие бои, убивая невиновных, сжигая деревни и мирное население, а что она сотворила при Дьявольской Обороне...

Много раз Гуань Юй сдерживал силы Му Синь, давая крестьянам покинуть деревни, убежать, уйти со своих земель, не став жертвами на поле боя.

С огромным поражением он проиграл ей битву, не понимая, кто его враг. Что за вьющиеся под копытами тени прогрызают лошадям брюхо и грудные клетки воинам Гуань Юя? Как убить врага, которого даже не видишь, который всего лишь тень?

Был ли шанс у Гуань Юя спасти армию, монахов храмов-близнецов и крестьян из деревни Чжоу при Дьявольской Обороне?

Он тяжело дышал, и его губы безжизненно касались друг друга, пока я хваталась за лепестки, желая защитить его, крича лишь одно...

– Беги!!! Беги, Гуань Юй, спасайся!!!

– Нет, – произнес Гуань Юй и посмотрел прямо мне в глаза сквозь лепестки обожженной сакуры. – Нет, – повторил он и протянул ко мне руку, которую я продолжала хватать, лишь бы вытянуть его за пределы картинки, сюда, прочь от опасности, подальше от предателя.

Лепестки продолжили показывать историю плененного Гуань Юя, что близилась к финалу.

– Преклони колени! – Хэй Лю вытянул руку с оружием, – ты быстро умрешь, а когда я стану императором, то овладею Му Синь, натянув на свое лицо твой содранный красноликий скальп. Пусть смотрит в вырезанные глаза, пока я лишаю ее жизни, протыкая и тело, и сердце деревенской шлюхи, ставшей императрицей.

Взвыв и молниеносно ударив по вытянутой руке, Гуань Юй отрубил кисть Хэй Лю ударом своей ладони, и та рухнула вместе с клинком на пол.

Пятьдесят наемников разом набросились на Гуань Юя, готовые его растерзать.

– Нет! – приказал им Хэй Лю, – он умрет не здесь! Перед смертью пусть видит свою Му Синь. Пусть посмотрит на все, что я сделаю с ними обоими во дворце императора! Седлайте коней! Отправьте весть императору, что я соглашаюсь на перемирие и прекращаю двадцатилетнюю войну!

Гуань Юй не оказал сопротивления.

Он смотрел сквозь лепестки прямо на меня и больше не шептал имя Жуаньюй. Я слышала лишь это: Дьявольская Оборона...

– Гуань Юй! – Моя рука врезалась в лепестки, и те обрушились на голову черным пеплом, став трухой.

Трухой, что когда-то была историей жизни отважного воина Гуань Юя.

Глава одиннадцатая

А можно менее эпично?

Время твой садовник, а не палач. Если обрезает сухие ветви, то корни оставляет живыми.

Боги слышат. Так учил меня монах. Я молила их, чтобы Гуань Юй остался жив.

– Его убьют! – рыдала я, выбираясь из сугроба черной трухи. – Сверчок, ты видел, его убьют!

Я выдернула из пучка заколку.

– Теперь я знаю, как Хэй Лю лишился руки. Банкирша Лю нашла артефакт и выяснила все, чем занимался предок, решила повторить заклинание и призвала демона. Кого же она хотела убить и почему умерла сама?

Сверчок пожал плечами, растопырив лапки.

– Ты прав. Мало фактов. Не хватает одного кусочка. Чего-то очень важного о Лю я пока не знаю!

Но была загадка и более актуальная.

– Бежим, сверчок! Скорее! Ты знаешь, где император и Му Синь? Веди меня к ним!

Я ринулась к лазу, но сверчок запрыгал к шелковому панно во всю стену и юркнул за ткань. Отодвинув шелк, я увидела проход, скрытый темнотой. Оставалось пройти метров десять, и мы со сверчком точно из-за такого же панно оказались в тронном зале.

Кажется, пока я листала «живой фотоальбом» из лепестков сакуры, здесь случился замес не менее интересный.

Мертвое тело императора с дырой в груди, точь-в-точь как на телах дворецкого и горничной, возлегало у ног Му Синь. Вокруг ее ступней вились теневые сколопендры.

Я бегло насчитала двести тел стражников с выеденными сколопендрами грудными клетками и одного довольного Гуя, который крутил копьем как жезлом на параде физкультурников.

Му Синь не сводила взгляда с Гуань Юя, который не смотрел ей в глаза. Голос ее звучал в полной тишине покоев, ставших моргом.

– Ты бросил меня, генерал в алой мантии. Отца и мать убили из-за куска тряпки, обвинив в воровстве. Я даже не помню ту мантию... ты ничего не отдавал мне. Ничего у меня не было. Очередная ложь о каком-то подарке. Как был варваром, так и остался.

Оставаясь тенью, я не сводила глаз с Гуань Юя. Кажется, я впервые в жизни ощутила жалость и сострадание к этому человеку, который станет богом. Я ненавидела богов. Они не сберегли Юншэна, не справившись с горем, ушла и мама, а потом пропал отец, чуть не срезав с меня скальп.

Теперь где-то там, на кольцах времени небесного шмеля, в тюрьме томится Лян Фан, пока я обучаюсь каменному бою у монаха, «дрессирую» сверчков и шмелей и бегаю по всей империи за парочкой возненавидевших друг друга влюбленных!

Оказывается, есть то, что непосильно даже богам – увидеть ту, что так любил, увидеть ту, что столько раз пытался разрубить на мелкие кусочки, и встретив которую уже не понимаешь, каковы твои желания: убить, желать? Желая, убивать?

Только дайте шанс, и я разрублю Му Синь на две половинки, которыми мы и были!

– Ты жалок, Гуань Юй. – Му Синь ходила вокруг него. – Я отобрала у тебя совершенно все. Страну, свободу, армию, лучшего друга. Ты дышишь, потому что я позволяю. Посмотри на меня, Гуань Юй. Взгляни в глаза той, чьи поцелуй и тело были отданы тебе на озере нефритовых лотосов под серебряным светом луны. Узри, кого ты бросил и кто перед тобой сейчас!

Вопреки желанию Гуань Юя, его веки поднялись и взгляд впился в Му Синь. В ту же секунду он вздрогнул и затрясся с каким-то непонятным мне облегчением, будто ему приказали не двигаться целый век, став скалой и выполнив обещание, легкие камня наполнились кислородом, колыхаясь и дрожа.

– Ты... – он повторил громче, – не Жуаньюй.

Дрожь генерала ввела императрицу в ступор, как и наблюдателей этой сцены: меня, Гуя и Хэй Лю.

Наверняка Му Синь целых двадцать лет репетировала момент их встречи, когда вместо оборванки генерал узрит императрицу, но тот взглянул на нее с облегчением, осознавая, что демоница Му Синь не его любимая Жуаньюй.

Хэй Лю смотрел на Му Синь горящими от вожделения глазами, и мысли об убийстве прекрасной женщины покинули его разум. Его сразила демоническая красота Му Синь, он был готов бросить к ее ногам все, что она возжелает, потому боялся перебить дыханием слова своей императрицы.

– Я приношу извинения, императрица, – поклонился Хэй Лю. – Не думал, что генерал Гуань Юй лишится рассудка и не узнает в вас Чжоу Жуаньюй!

В коем-то веке я была согласна с козлиной бородой уже без руки, что генерал применяет совершенно не тот метод давления на врага. Перед ним была та самая девушка с пруда.

Му Синь нервно дернула бровью в сторону покалеченного, как только тот назвал фамилию ее рода – Чжоу, тем самым поставив печать на собственном приговоре.

– Среди моей свиты всего два человека знали, что имя моего рода – Чжоу. – Она кивнула сколопендрам, и одна из теней скрылась под потолком, а вторая прогрызла невидимый ход под ногами Му Синь. – Предателей ждет смерть, но, – ее ресницы дрогнули, и щеки запылали страстью, – это правда. Я была крестьянкой, нищенкой, в какой-то момент сходила с ума и мне мерещилось... – она покосилась в мой угол, – разное... Мой друг и соратник, – улыбнулась она Гую, – даровал силу всему, к чему я прикасалась. Моим стало все: император, армия, трон. Разве ты не видишь, генерал? Все, что я сделала, было ради тебя. Без меня ты не стал бы живым богом!

Недавно Хэй Лю, а теперь и Му Синь присваивали себе лавры божественно вознесенного Гуань Юя. Вообще-то он все еще жив, если они не заметили!

Му Синь не унималась:

– Я стала желанной, жемчужной женщиной и железной жрицей!

«Слишком много «жэ»... – думала я, – как бы не стать тебе жертвой Гуя, оказавшись в полной «жэ».

Гуань Юй слушал ее с отрешенным взглядом, а я гадала: так смотрят все, кто миновал кольца времени небесного шмеля или во всем виновата несчастная любовь с распятым сердцем, завернутым в генеральскую алую мантию?

Губы генерала дрогнули, и он прошептал:

– Ты похожа на Жуаньюй как две капли воды, но полюбил я возле пруда под луной совсем другую девушку, которая исчезла, стоило моим губам коснутся ее губ.

Му Синь не понимала ровным счетом ничего, но у меня в груди звонко екнуло.

Тот неслучившийся поцелуй был... наш.

Мой и его!

О нет!

Ясность в путаницу с «той или не той Му Синь» решил внести тот, кто не понаслышке изучил науку о человеческих душах.

– Не огорчайся, Гуань Юй, – ехидно произнес Гуй, рассматривая генерала зрачками ящера – черными овалами нефрита, поданными на золотом блюде. – Увидишь ты свою Жуаньюй! Настоящую! Верь слову демона.

– Никогда я не поверю демону, Гуй.

– Я единственный, кто не врет тебе. – И он принялся перечислять, тыкая корявыми пальцами на присутствующих, – этот хотел убить тебя, эта хотела убить тебя. Оба врали. Он обещал свободу, она обещала любовь. Я же никогда не врал и честно говорю, что хочу тебя убить, свободы не дарую и тем более любви во мне ты не вызываешь!

– Рад слышать... и знать, что ты честен.

– Вы наивные людишки, хоть императоры, хоть генералы, хоть жрицы, – переводил Гуй взгляд с одного на другого. – Думаете, умнее всех. Думаете, приручили меня, как домашнего...

«...козла», – подумала я.

– ...кота. – Он покосился в мой угол. – Это я играю с вами в лю-бо^[62], подбрасываю шесть палочек: Гуань Юя, Му Синь, Хэй Лю, Лян Фана, Юншэна и... Чжоу Шэнь.

– Чжоу Шэнь? – повторила Му Синь. – Я уничтожила всех Чжоу в империи. Нет и никогда не было в ней ни одной живой души с именем Шэнь!

– Интересный подбор слов! «Живой души»! Подойди ко мне, душа моя, – подобрал и он интересное сочетание слов, призывая Му Синь.

Императрица сделала несколько смелых шагов, зная, что Гуй не может убить того, с кем у него заключена сделка.

Его раздвоенный язык коснулся верхней губы. Гуй вытянул руки к груди Му Синь, сжал локти и толкнул воздух перед собой. Тело ее дернулось, голова запрокинулась, и она отлетела, врезаясь в меня, уже привыкшую сливаться со стенами.

Я привыкла быть призраком, но в этот раз все, кто был в тронном зале, уставились исключительно мне в глаза, и я поняла, что режим невидимки закончился. Я снова была видимой для всех, а не только для монаха с шипами на лысой макушке, сверчков и шмелей.

Приняв оборонительную позу, я уставилась на Гуя.

– О, твоя душа столь же воинственна, как ты, Му Синь! – обрадовался демон. – Она хорошенькая... и молодая, как ты двадцать лет назад!

– Это ложь, – изрекла Му Синь, – она не из нашего рода, хоть и выглядит так же, как я!

От меня не скрылась ее тревога. В моменты истощения, упадка сил, а попросту говоря, находясь при смерти, Му Синь уже несколько раз видела меня – свою душу, от которой она отреклась.

– Шестая палочка лю-бо, – Гуй наслаждался не доступным другим знанием, – прибыла к вам из иного кольца времени небесного шмеля. Прибыла с важной миссией, – он кивал в такт своим словам, акулой кружа вкруг, – блестяще ею исполненной! Вот, – он словно бы ставил меня в пример Му Синь и Хэй Лю, – душа, что не заключила со мной ни единой сделки, но выполнила все условия игры по неведомым ей правилам!

– Кто ты? – поднял на меня глаза Гуань Юй, – кто ты на самом деле? – Он боялся назвать меня именем Жуаньюй или Му Синь.

– Меня зовут Чжоу Шэнь. Мы уже встречались... точнее, мы еще встретимся.

– Ты не Чжоу! Род прерван! Я убила всех и даже собственного брата!

– За это ты у меня еще получишь по соплям! – толкнула я императрицу, отвыкшую от того, что всякая челядь могла прикоснуться к ней. – Ты убила всех, больная женщина, кроме одного, – вздохнула я, посылая Гуань Юю всю поддержку, какую могла сейчас подарить ему. – Твой ребенок выжил, Му Синь. Он стал моим Учителем и верным другом. Благодаря ему я здесь, ну и благодаря камню, о который ударилась затылком в своем кольце времени.

– Ребенок? – Гуань Юй верно считал мой взгляд. – Сын?..

Пришлось подтвердить родословную нерадивых родителей:

– Ваш сын выжил. Он освоил семьдесят стилей каменного боя в храмах-близнецах и стал моим Учителем.

И только Хэй Лю чувствовал себя чужим на этой вечеринке.

– Прошу прощения, но, может, мы вернемся к разговору? Я требую трон, императрицу и все военные силы! Мы должны обсуждать государственные дела!

– Как ты надоел! Мне от тебя скучно! – отмахнулась Му Синь, и сквозь тело Хэй Лю за одну секунду проросла тысячелетняя сосна, разрывая его на куски.

Стены обрызгало кровью, а нам на головы спланировали остатки шелковых одеяний и доспехов. Тело обвило иголки, будто елочные новогодние украшения: кишки-гирлянды, почки-шарики, зубы – горсти лампочек, сосулька тоже была... всего одна.

Боги, только бы Му Синь не стало скучно еще раз, а то в тронном зале все меньше и меньше остается тех, кто будет «рад» ее развлечь.

Му Синь не обращала внимания на веер алой крови, брызнувшей на ее белоснежную щеку.

– Оно того стоило. Роди я второй раз еще одного твоего сына, я закопала бы его живьем в навозной куче!

– Нет, – теперь я отгородила генерала от Му Синь, – ты не видишь? Она наслаждается тем, что издевается над тобой! Твой сын выжил! Его зовут Ляо Шифу. Поверь мне, Гуань Юй, я оказалась здесь не просто так! Учитель знает, что делает!

Но и Гуй тоже знал.

Его метафора с упоминанием игры лю-бо засела у меня в памяти.

Мой взгляд опустился на черную бусину дзи на шнурке вокруг запястья Гуань Юя, которую он берег как зеницу ока все эти двадцать лет. Гуань Юй поймал направление моего взгляда. Он заметил белую бусину на бечевке вокруг моего запястья.

– Ты была на том озере, упражняясь с гуань дао. Это была ты, я не спутал бы тебя ни с кем! Пусть прошло двадцать лет и пройдет еще две тысячи. Я узнаю тебя всегда, и везде найду!

– Восторг! – захлопал в ладоши Гуй. – Красота, так что глаз не отвести! Конечно, ты найдешь ее, а она найдет тебя. Ваши души встретятся, несмотря ни на что. Иначе я не раскидывался бы тут лю-бо направо и налево. Вы нужны мне оба! О-о-о-оба!

Он с театральным вздохом окинул взглядом Му Синь:

– Нам такие чувства и не снились, прекрасная императрица и наиумнейшая из живущих жрица.

– Она тупица, – не выдержала я, – такой парень любил ее! Столько лет страдал, убивал и сражался, чтобы вернуться! А она сожрала гадов, отдала душу демону. Чуть не убила младенца. Скормила теневым сколопендрам мужа! И брата, – я подняла глаза на Му Синь, – тоже она приказала убить. И за это будет проклята.

Одним рывком Му Синь приблизилась к генералу, притащив меня за волосы и бросив ему под ноги. Я даже вскрикнуть не успела или попытаться отбиться. Слишком быстрой она оказалась. Слишком хорошо обученной, а значит, не просто щеголяла своей военной золотой амуницией, ведь бренчать доспехами и носить их – не одно и то же.

Гуань Юй бросился на колени и подал мне обе руки, помогая встать.

– Ты цела? – шептал он. – Как мне тебя называть?

– Меня зовут Шэнь, – я посмотрела на него, – но здесь ты зовешь меня Жуаньюй, а я тебя, – мои пальцы коснулись бусины, – в будущем я ласково назову тебя Маофэн.

В его глазах задрожала влага, и столь давно испытывающие жажду его покрытые красной коркой щеки очистились новой слезой.

Он помнил.

Помнил меня.

И помнил Маофэна.

– Боги, – прошептала я, – кто ты? Кто ты в моем будущем?

Я смотрела на Гуань Юя, но думала о Лян Фане... я видела Лян Фана в глазах генерала.

Как это возможно, как?!

Он ответил сам:

– Уверен, я полный болван. Если потерял тебя на две тысячи лет.

Губы мои расплылись в улыбке, и его ответили тем же.

– Перестаньте, а то меня вырвет медом! – Му Синь метнула окровавленный клинок в наши сцепленные руки.

Кажется, имея дело с демонами и лишенными души императрицами две тысячи лет назад, надо иметь в виду, что каждое неаккуратное слово или жест рубят пальцы, а то и головы.

– Довольно! – Му Синь ткнула в меня веером. – Ты принадлежишь Гую! Ты моя душа, и, заключив сделку, я отдала тебя Гую!

– Нет. – Я обернулась, когда слеза сорвалась с моей щеки на руку Гуань Юя, которой он закрыл мою ладонь от клинка. – Нет, – твердо повторила я, оборачиваясь. – Я никому не принадлежу. Тем более никому не принадлежит моя душа.

Плавным движением Му Синь подняла руки к прическе.

– Без меня ты бестелесный дым!

– Без меня ты пустой кувшин из потрескавшейся глины, сколько штукатуркой ни мажься!

Гуань Юй закрыл меня щитом своих скрещенных рук, но его отбросил Гуй, не позволяя вмешиваться.

– Гуй! – Рев генерала отражался от стен. – Отпусти Шэнь! Забери мою душу, но дай ей уйти!

– Твоя душонка ничего не значит, – лениво проплыл мимо него демон.

– Она не демоница и не богиня! Сражайся с равным себе!

Спасибо моей практике на допросах подозреваемых. Не сосчитать, сколько раз наступал в переговорах именно такой момент – торг. Когда обвиняемый знал больше, чем полицейский, не собираясь делиться знаниями бесплатно.

Гуй знал больше, чем я, генерал или императрица.

Ему было выгодно, что все мы собрались именно здесь. Именно в этой временной точке на полосатой шубке небесного шмеля. Узнать бы, что именно хочет демон. Почему он не разрывает наши с генералом тела теневыми сколопендрами?

Му Синь наносила мне ряд колотых ударов. От первого меня швырнуло об золотую стену, и на ней остался след человеческого тела (вот как выглядит наглядно выражение «расплющило душу»).

Обернувшись, я посмотрела на отпечаток, оставленный на фреске.

– Я ведь говорила, что на фреске не техника рисования гунби, а техника «соскреби-себя-со-стенки»! – спустя два тысячелетия этот шлепок будет обнаружен на раскопках Хэй Лю и украсит зал в библиотеке, куда я приду за книгами.

Спасибо Лю, что разместила «тень» моего прошлого среди книг. Вот бы вернуться и рассказать сотруднице, что это мой автопортрет за стеклом!

Мысли мешали думать.

Почему здесь? Что затеял Гуй? За что я сражаюсь?

Вспоминая тренировки Учителя, я начала давать Му Синь сдачи. Никакая девчонка не будет впечатывать меня в стену и оставлять отпечатки моей души на золотой штукатурке императорского дворца!

Выпад, атака! Оборона, перенять инициативу, напасть!

Выпад, атака! Оборона, перенять инициативу, напасть!

Наше сражение с Му Синь походило на танец. Каждая делала то, что предчувствовала вторая. Ни я, ни она не могли нормально ранить друг друга. Уверенность на лице Му Синь сменилась недоумением, когда полсотни ее атак не дали ни малейшего результата.

Тогда Му Синь пошла на хитрость.

Очередной удар ее клинка пронзил уже мертвое тело императора, после чего она послала нож в руки Гуань Юя.

И что это был за выпад – бить мертвого императора клинком?

– Стража-а-а-а-а! – закричала Му Синь, и в зал ворвалась новая сотня вооруженных людей.

Ну конечно... это была стратегия вруньи, интриганки и социопатки.

Му Синь тяжело дышала, когда я сплела ее и свои руки узлом бесконечности.

– Гуань Юй убил вашего императора! – отдала она приказ страже. – Убить их! Всех!

Выдернув из пучка гуань дао, я увеличила его и кинула в руки Гуань Юя.

Нам с Му Синь пришлось с силой отшвырнуть друг друга, и я приземлилась спиной на грудь демона.

Стражников из сотни стало две, а потом и три. Вдобавок к своей армии Му Синь призвала теневые силы сколопендр, которые раз за разом нападали на Гуань Юя, но тот продолжал сражаться, не давая вооруженным людям или жукам приблизиться ко мне.

– Останови все это! – развернулась я к Гую.

Он хотел убрать прилипший к моему потному лбу и губам локон, но я начала вырываться, уклоняясь от его длинных корявых пальцев:

– Что ты хочешь? Что тебе нужно? Зачем я здесь?!

Он приподнял бровь, рассматривая меня сверху вниз, и его раздвоенный язык собирался коснуться моей щеки.

– Душа Му Синь красивей ее бесподобного тела.

– Меня. Зовут. Шэнь!

Он все-таки сумел поймать меня за подбородок, и ледяной раздвоенный язык, от которого шли импульсы тока, прошелся по щеке и шее.

Стиснув зубы, я замерла и уставилась в его глаза.

Как описать глаза демона?

Как описать взгляд, пронизывающий до костей, просвечивающий душу навылет? Сильнее адреналина заставляющий колотиться сердце, лучше излучения превращающий разум в кисель. Он был гипнотическим, он был взрывом, смотря на который понимаешь: тебе конец, но не можешь отвести взгляд, зная, что это последнее, что ты увидишь. И лучше пусть демон, чем немая пустота и чернь. Пусть останется за миг перед смертью убийственный луч, но луч света.

– Не сопротивляйся, девочка! Крылья себе пообломаешь!

Девчонка во мне мечтала залепить ему звонкую пощечину, но ученица Ляо Шифу, экстерном (всего за двадцать лет) обучившаяся всем семидесяти видам каменного боя, нанесла Гую удар лбом в центр лица, надеясь, что он прикусит свой змеевидный язык.

Оглушенный Гуй разжал хватку и выпустил меня. Он был ястребом, поймавшим прицелом зрачка улепетывающего кролика. Акулой, опустившейся ниже уровня своей добычи, готовой атаковать единственным рывком с глубины.

Из-под одеяний Гуя, окутанных черными корнями, на залитый кровью пол императорского зала потоком хлынули скорпионы и змеи размером с волкодавов. Теневые сколопендры множились от каждого удара клинка, которые наносил по гадам генерал.

С какой дрянью он ни сражался бы, Гуань Юй не сводил с меня взгляда, удостоверяясь, что я могу постоять за себя.

– Семьдесят видов кунг-фу каменного боя! – Мы с Гуань Юем бились спина к спине. – Никогда не видел подобных навыков ни у одного человека! Кто тебя обучил?

– Твой сын, – ответила я, подстраховав его и разрубая надвое скорпиона.

Я знала, что воспринимать мои ответы Гуань Юю будет сложно.

– Он живет в моем времени! Ему две тысячи лет!

– Главное, что он защищает тебя, это продолжу делать и я, Шэнь!

Сколько бы гадов мы ни уничтожали, их становилось больше. Армия Му Синь истощалась от пожирающих все подряд атак сколопендр. Гуй и Му Синь прижали нас с генералом к стенке.

– Шэнь! – Гуань Юй не переставал рубить гадов при помощи гуань дао. – Демонов клинком не победить!

– Тогда поборемся тем же оружием.

Золотые шмели окутали воронками мои ноги, поднимаясь выше. Насекомые опускались пушистым облаком на сколопендр, и от тех оставались лишь черные чешуйки. Та же участь ждала гигантских пауков, скорпионов и змей – жужжащее плюшевое облако обгладывало их до хитиновых скелетов.

Два столба подняли меня и Гуань Юя над разрушенным тронным залом, где мы балансировали, держась за руки.

С телом Гуя произошла метаморфоза. Его грудную клетку прогрызла сколопендра. Над нами с генералом возвысилось насекомое длиной два иня^[63] с тремя шипами на хвосте. Три пасти сколопендры атаковали шмелей, вгрызаясь в наши постаменты.

Шип Гуя на его хвосте скорпиона проткнул Гуань Юю руку навылет, приковав его к полу.

Я уменьшила гуань дао, вернув его в пучок, и бросилась на колени к генералу, прикованному шипом к полу. Яд скорпиона попал в его кровь.

– Прости, что умираю первым. Не переставай сражаться. Бейся за то... во что веришь всем сердцем, Шэнь-моя...

Так звал меня Лян Фан.

Я видела, как умирал Гуань Юй.

– Ты веришь мне, бог войны Гуань Юй?

– Я верю в тебя, воительница Чжоу Шэнь.

– А можно менее эпично? – произнес Гуй мою излюбленную фразу, довольный нашим крахом, рассматривая нас возле своих ног.

– Можно, – кивнула я, выдергивая из пучка булавку гуань дао.

Густые локоны опустились вокруг нас с Гуань Юем, когда он крепко меня обнял. Я прижала булавку к нашим сердцам, к тем точкам Инь и Ян, где они когда-то бились ударами шмелиного крыла, и прошептала:

– Увеличься...

Гуань дао расправился, пронзая клинком наши с генералом души.

Му Синь сорвала со своей прически черный флакончик и выпила его залпом, понимая, что даже мертвых она не готова нас отпустить.

– Ну наконец-то! – рухнул следом за нами демон, единственный довольный тем, что все, кто был в зале, – погибли.

Посмертная жизнь, длиной в мгновение.

Мне было двадцать три, когда расследование гибели брата превратило меня в убийцу – себя самой, бога войны и императрицы. Но дело не было закрыто. Подозреваемых прибавлялось, улики множились, версии ветвились. Вины я не чувствовала, ведь мы с генералом умерли, чтобы выжить.

– Гуань Юй? – позвала я того, с кем вместе вознеслась. – Ты здесь?

Последнее, что помнила, – покои, кровь, тела воинов, раздавленных шмелей... залитое алым лицо генерала и две бледные дорожки слез на его окровавленных скулах.

А потом падение. Или взлет.

Все завертелось. Золотые лучи сменялись чернотой. Я слышала жужжание, видела кольца: то черные, то золотые. Каждое размером с планету.

Час или тысяча лет спустя вращение прекратилось. Я больше не чувствовала веса тела. Была лишь моя дымка. Все раны исчезли. Пальцы, выкопавшие тысячи могил, снова стали нежными. На мне появилось голубое одеяние из широких клиньев ткани. Волосы пахли медом, а не медью, и были мягки, как шмелиное крыло.

– Шэнь? – отозвался голос.

Я обернулась, и тут же закрыла лицо ладонями. Хоть на миг, но я успела увидеть его. Его кожа была темнее, по скулам бегали красные иероглифы. Волосы собраны в тугой хвост. Только глаза остались прежними. Я узнала бы их в любом обличье, будь он хоть скалой, хоть камнем.

– Кровь в бороде шла мне больше, чем парадная мантия? – спросил Гуань Юй, проводя рукой по моим ладоням.

– Мы умерли? Мы на небе?

– Почти.

– Почти умерли или почти на небе?

– И то и другое. – Он улыбнулся, и в улыбке была грусть, как перчинка в сладких сливках.

Гуань Юй развязал браслет с черной бусиной дзи и повязал на мое запястье, коснувшись пальцев губами:

– Ты одна всегда знала, что делать, Шэнь-моя.

– Мы среди небожителей. Я больше ничего не могу.

– Ты вернешься.

– А ты?

– Люди сделали меня богом. Я могу вернуться, лишь когда меня призовут.

– Не вовремя произошло твое повышение в карьере...

Уголок его губ дрогнул.

– Не спугни шмеля, Гуань Юй. Мы на его крыле. Дай нам еще одну вечную секунду.

Он не сводил с меня глаз. Его губы приближались, но шмель вздрогнул, и в покоях бога войны появилась третья.

Как бусина дзи: мне досталась белая половина – Ян, а Му Синь – черная Инь.

Девушка с моим лицом и моим телом стояла в дверях. Алый шелк обвивал ее стан, разрезы открывали ногу при каждом шаге. Но Гуань Юй смотрел только в ее глаза, такие же острые, как клинки его мечей.

– Из меня вышла идеальная императрица и жрица! – надменно произнесла Му Синь.

«И идеальная тупица», – добавила я.

Она приблизилась молнией. Ее губы коснулись щеки бога, словно стрела, задевшая в бою.

– Не повторяй свою ошибку, Му Синь. – Голос генерала звучал как мольба. – Уйди. Оставь нас. Ты больше не императрица!

– Уйду, как только заберу свое, – посмотрела она на меня. – Душа Шэнь – часть меня. Она никогда не достанется тебе, Гуань Юй!

– Если в тебе осталось хоть что-то человеческое...

– Продолжай! – Ее лицо вплотную приблизилось к его. – Немного добра? Щепотка жертвенности? Или... магия любви?

– В тебе нет любви, Му Синь! Оставь Шэнь в покое!

– Шэнь – лишь половина. И ты бесишься, потому что на самом деле любишь меня, а не ее!

– Я люблю Шэнь, – сказал он твердо, глядя в мое лицо (точнее, в лицо Му Синь), но не в мою душу.

Я чувствовала все, что была неспособна чувствовать она: мурашки по спине, цветок, распускающийся внутри от каждого его слова. Му Синь начинала нервничать, а еще... она что-то замышляла.

Гуань Юй схватился за рукоять гуань дао.

– Покинь нас! Пока не стало поздно!

– Покинет тебя, небожитель, только дымка от Шэнь!

Клинок взмыл, и Зеленый дракон разрубил половину покоев.

– Ты не получишь ее!

Он призвал стражу. Воины спустились с канатов, окружив нас кольцом. В дверь втолкнули демона Гуя, скованного по рукам и ногам светящейся цепью. Он подмигнул Му Синь глазом, похожим на щель ящера, пока его рот закрывал огромный металлический кляп на цепях.

– Вы умрете оба!

Клинок взметнулся. Му Синь подняла лицо, как луна в нефритовом озере, и рука Гуань Юя дрогнула.

– Нет!

Моя дымка бросилась вперед, заслонив собственное тело. Лезвие в последний момент ушло в сторону.

– Шэнь! – В его голосе был ужас.

– Ты не убийца! Она безоружна! И потом... что случится с моей душой, если ты перерубишь тело надвое? Я стану четвертинкой?

Он поставил Му Синь на ноги и вручил ей свое оружие. Даже демон замер в изумлении.

– Ты будешь жить, Му Синь, но ты казнишь Гуя, – приказал генерал. – И я покончу с шестеркой гадов!

С демона сняли кляп. Он откашлялся и улыбнулся.

– Делай, что велят, – прошептал он ей. – Всегда выбирай себя, моя императрица!

Она сжала рукоять. Шесть черных колец на клинке загремели. Алое пятно ее одежды плыло по залу.

Я смотрела в ее лицо. Ни слез, ни дрожи. Но почему Гуй так радуется тому, что вот-вот погибнет от рук своей нанимательницы?

– Му Синь! – крикнула я, пронзенная догадкой. – Не смей! Ты не сможешь убить его! Ты погибнешь сама!

– Знаю, – кивнула она, – ты слаба в стратегии, душа моя. Ты никогда не была генералом.

– Что?

– Все идет по плану... Прощай! – И она бросилась шеей на клинок.

Все вокруг замедлилось. Я видела, как оружие в сантиметре от шеи Му Синь оживает, как дракон отворачивает пасть от горла девушки, как покои рушатся и все мы срываемся с небосклона, пронзая кольца времени. Черное. Золотое. Черное.

Я приземлилась на пушистую спину шмеля.

– Не бойся, Маофэн! Они тебя не тронут!

Вот что было нужно Гую и Му Синь! Они пытались все это время добраться до шмеля! Или... Му Синь права, и я ничего не понимаю в их стратегии. Я решу эту задачу позже! Сейчас я должна защитить Маофэна!

Му Синь оказалась быстрее. Ее клинок уже занесся над шмелиной шеей, но я не собиралась просто смотреть, я призвала насекомых поменьше, зато их были сотни и сотни тысяч.

– Каждый шмель – это душа, убитая тобой, Му Синь! – Я подняла руки.

Тысячи шмелей облепили клинок и вырвали его из ее рук.

– Чего ты добиваешься, Шэнь? – понимала Му Синь, что у нее, безоружной, наши шансы в бою равны. – За что ты борешься?

– За людей! За справедливость! За жизнь!

– Ты на небе! Ты больше не живая!

– Я вернусь.

– Одна?

– Со мной останутся шмели!

Маофэн накренил планетарных размеров тело и сбросил Му Синь в пустоту. Лян Фан поймал меня за ладонь, но всего на секунду. Рука выскользнула из его хвата, когда на наши сцепленные пальцы рухнула демоническая тень Гуя.

– Гуань Ю-ю-юй! – закричал изо всех сил Лян Фан, призывая генерала мне на помощь.

Бог войны не успевал догнать нас. Я и Му Синь приближались к кольцу перерождения душ. И тогда Гуань Юй обрушил на нас само небо.

Удар – и я столкнулась с Му Синь. Черное и белое слились.

Еще удар – алый шелк стал нашей общей Алой мантией.

Последнее, что я увидела, как, вытянув ко мне руки, в кольцо перерождения срывались Лян Фан и Гуань Юй.

Очередной удар внутри затылка, и моя жизнь вернулась в точку, где я пожелала узнать правду о боге, демоне, брате и себе.

Глава двенадцатая

Расстрелянная пушами

Иногда одно слово становится мостом между мирами.

Проигрывая схватку с монахом, на меня ринулась ожившая ящерица с древка его посоха, рухнув на спину, тело мое срикошетило от земли и мягкого рапса, а вот приземлившаяся на камень голова – нет.

В прошлый раз – нет, а теперь я чувствовала только боль, ознаменовавшую синяк и шишку.

– Звезды... – прошептала я, рассматривая небо, – а может быть, шмели...

Только что я вернулась из незабываемого тура: «Познай себя, свой род и свое предназначение! Сезонные скидки! В уплату принимается душа! Обеспечиваем кешбэк в виде семидесяти стилей каменного боя, записывается на подкорку сознания!»

Голова раскалывалась.

– Учитель? – озиралась я, – Ляо Шифу, вы тут?

На пальцах осталась кровь, когда я почувствовала влагу под затылком и прикоснулась к волосам рукой.

Количество воспоминаний в мозговом хранилище увеличилось. Теперь я знала то, как Му Синь и Гуй пытались убить небесного шмеля гуань дао рода Чжоу, как Гуань Юй и Лян Фан защищали меня, пока я защищала жужжащего вселенского Маофэна от лезвия в руках Му Синь.

Как бог войны обрушил на меня небо.

– Очнулась? – Монах проткнул своими десятью шипами на голове десять звезд сразу, загородив обзор. – Вспомнила? – Он провел пальцами по луноподобному шраму на моем лбу.

– Где я?

– В поле, где же еще, – озирался монах.

– Кажется, мне нужен фиксирующий воротник. – Я рассматривала камень, о который приземлилась.

– А светоотражающий жилет?

– Не помешает...

– У меня только это, – шлепнул монах поверх моей раны желтые сопли с ароматом манго и проколол кожу иглами для рефлексотерапии где-то у ноздрей, уха и поверх губы.

Теперь я походила на угрюмого кота с усами, чувствуя, как лоб нахмурился и окоченел от его первой медицинской помощи.

Спустя минуту головная боль прошла, тошнота отступила. Вернулась ясность осознания.

Я выдернула из растрепанного пучка шпильку гуань дао.

– Вот в чем тайна этого клинка. Он способен убивать небесных шмелей. Но учитель, – кажется, впервые в жизни я знала больше, чем могла осознать, – я уверена, что это еще не конец. Гуй хочет заполучить не только клинок.

– Что еще ему нужно?

– Что-то другое... то, к чему его приведу только я. Но не Шэнь-полицейская, а Шэнь, вернувшаяся с неба.

Монах довольно кивнул.

– Что ж, ученица Шэнь, теперь ты обладаешь знанием, силой и памятью. Я отпускаю тебя с чистой совестью! Ступай!

– И это все? Мне просто уходить? Сейчас?!

Он поднялся с примятой травы, и каждое его телодвижение, отряхивание и покрякивание говорили о том, что он прощается со мной движениями и дыханием.

– Теперь я за тебя спокоен! Ты готова ко всему, – подарил он мне долгий кивок.

– Стойте! – кинулась я, но в охапке у меня остался только комок воздуха.

– Спасибо, Учитель.

Я низко поклонилась, а когда выпрямилась, то почему-то села, проснувшись.

Монаха не было, звезд не было, хорошо, что боли в моем измученном теле тоже не было. Прислушавшись, я плавно опустила веки, восстанавливая дыхание.

– Козу нашла?! – Меня подкинуло от неожиданного вопля, будто я на электрическом стуле. – Что за полиция?! Не можете вернуть ребенку одну-единственную животинку?!

Что-то из этих двух пунктов, застрявших у меня в голове, совершенно точно должно быть законно: грохнуться в обморок от оглушающего вопля или сдать мальчишку в службу опеки вместе с его козой?

– Боги! – зажала я уши руками. – Чего ты привязался со своей козой?! Не видишь, я занята!

– Ты дрыхнешь!

– Я прихожу в себя.

– А где была? Не в себе?

– Вот именно. – Я поднялась на ноги.

– И я хочу выйти из себя, и вот-вот выйду, – он вытер шмыгающий нос рукавом, – потому что ты не можешь вернуть козу!

– Не могу, – согласилась я, понимая, что есть непосильные даже для меня вещи. – Тебе не могу вернуть козу! Себе не могу вернуть брата, мать и отца.

– А где твой брат?

– Умер.

– А мама?

– Умерла.

– А... отец? Стой! Я знаю! Он умер!

– Нет, он пропал.

Теперь мальчишка боялся спросить про свою козу, чувствуя, что ответом может стать что-то из двух: умерла или пропала.

– Моя коза-а-а-а-а! – завопил он.

– Эй, ну не плачь, – пыталась я его успокоить, – смотри! Смотри, как я умею!

Призванные махом моей руки шмели сложились над головой мальчишки бабочкой, потом солнцем и сразу же сердцем.

– Ого! – восхитился он, и мы начали хохотать, пока я не врезалась лбом в пушистое черно-золотое сердце, увидев Гуань Юя и рядом с ним Си.

Сколько же я их не видела? Ночь или две тысячи лет?

Хотелось кричать, хотелось броситься на шею Гуань Юю. Теперь я знала все, через что мы прошли, и не получится у меня рассказать о приключении менее патетично, ведь что может быть правдивей, чем сама жизнь.

Гуань Юй в моем кольце времени не был похож на генерала.

Он был без мантии и без военных доспехов. Расстегнутая на груди рубашка, взъерошенные красные волосы и расшнурованные высокие ботинки. Внешность бога войны, голос бога войны, лицо в окантовке бегущих алых иероглифов, вот только взгляд...

Чужой.

Ноги у меня задрожали, будто мышцу ужалила целая орда шмелей.

– Я держу тебя, держу! – Си подставила мне свое плечо, когда я осела мешком. – Где ты была?

– Везде, – ответила я, не сводя взгляда с Гуань Юя. – Там и тут, – кивнула я себе за спину, а потом на небо.

Гуань Юй вздрогнул, стиснув зубы.

В моем кольце времени мы не поладили, но как же наше приключение в прошлом? Как же его признание в любви на небе? Разве те две тысячи лет между нами ничего для него не значили?

– Она все знает, – произнесла Си, призывая генерала помочь. – Возьми ее на руки, генерал. Я осмотрюсь и найду, куда отвезли Лян Фана!

Не дожидаясь, пока Гуань Юй приблизится и Си передаст ему ношу, она превратилась в сверчка и на крыльях взмыла в небо.

За ней убежал и мальчик:

– Эй, стой! Жучок, погоди! Ты найдешь мою козу?!

Гуань Юй молниеносно оказался рядом и подхватил меня на руки. Он смотрел вперед, просто прямо, и не пересекался со мной взглядом. Казалось, ему не причиняло никакого дискомфорта осознание, что мы не чужие, что нам следует поговорить.

– Верни меня на землю, – попросила я, и генерал аккуратно поставил меня ногами вниз. – Это то, что ты сделал? Вернул меня с небес на землю, чтобы я переродилась?

– Я соединил твою душу и тело Му Синь.

– Ты поэтому такой истукан?! Посмотри на меня! Это же я, что не так?!

– Это ты, – согласился он. – Все так. Ты призвала меня, и я буду служить тебе, Шэнь. Это мой долг перед смертными.

– Что ты несешь?!

– Могу нести тебя.

– Чушь какая-то! – размахивала я руками.

– Согласен. Чушь нести здорового человека. Можешь и сама идти.

– Почему твое поведение изменилось? Как ты мог? Ты ведь... ты признался...

– Разве?

Но я не смогла, глядя ему в глаза, говорить о любви.

Кажется, вот-вот я снова его возненавижу.

Какие две тысячи лет? Какая бессмертная любовь, если Гуань Юй холоднее отрубленной культи Хэй Лю!

– Шэнь! Генерал Гуань Юй! – спас его сверчок от продолжения беседы. – Сюда! Я знаю, куда увели Лян Фана! – Она потрепала меня по плечу. – Скорее бежим!

– Я полечу по небу, что-то я устала бегать среди божественных сущностей!

Си закатила глаза.

– Шэнь, ты головой ударилась. По какому небу, ты ведь человек!

– Разве? – ответила я тоном генерала.

– Вы опять поругались?! – скривила губы Си, – меня не было рядом тридцать секунд!

Я призвала шмелей, и те окутали мои ноги по колено мягким облаком, готовые к полету.

– Лян Фан в тюрьме нашей провинции. Су Фу не упустит момента, чтобы не похвастаться задержанием капитана и не провести своего бывшего начальника в наручниках через участок. Догоняйте, – сухо произнесла я.

– Да что между вами такое?! – Си не понимала то молний, сверкающих между богом и мной, то ледяного холода невесть с чего начавшейся бури.

– Встретимся возле участка. – Гуань Юй поднялся в небо безо всяких молний и туч. – Постарайся выбраться незамеченной. Тебя не только полиция ищет, но и Гуй.

– Я ищу его не меньше.

Направив шмелей в сторону железной дороги, я почувствовала волнение и недовольный гул насекомых. Оглянувшись, увидела, как на облаке спиной ко мне сидит Гуань Юй. Выглядел он, как всегда, недовольным, отмороженным, лишенным любой эмоции, словно каждый день катается по небу на шмелях.

– Эй! У тебя нет проездного! Мои шмели – не попутка!

– Несколько часов назад ты была поселковой полицейской, а теперь управляешь жуками.

Шмели обиделись на «жуков» и прорезали под генеральским задом прорубь, в которую он провалился на пару минут.

– Ты вернулась другой. – Теперь он летел вперед спиной напротив моего облака.

– Это ты вернулся другим, Гуань Юй. То, как ты смотрел на меня на небе... как сражался с Гуем... я помню, какими были твои глаза, когда я срывалась с колец небесного шмеля. Но сейчас... я не узнаю тебя. Я не понимаю, что в тебе изменилось! Мы ведь... там в прошлом, а потом на небе... ты не понимаешь!

– Понимаю.

– А я ничего не понимаю!

Я металась по облаку шмелей. Порывы ветра врезались в лицо, высушивая слезы и путая пряди волос, в которых прятались золотые шмели, боясь приблизиться к шпильке гуань дао.

Озарившая меня мысль не была гениальной.

Словно коп, который кружится вокруг трупа, на теле которого лежит записка с признанием убийцы и координатами, где его искать, я была настолько слепа, что не замечала ни записки, ни призвания, ни фактов.

Да уж... действительно полицейская из деревни!

– Что... ты... наделал... – Я закрыла ладошками лицо. – Что же ты наделал... Гуань Юй!!!

Мое тело расслабилось.

Мои мысли были опустошены.

Моя душа рухнула.

Я потеряла контроль над шмелями, и насекомые разлетелись по сторонам, пока я срывалась с неба таким привычным для себя маршрутом: сверху вниз. Полет замедлился. Все еще падая, я чувствовала, как руки Гуань Юя, еле прикасаясь, замедляют скорость, увеличивая время нахождения в небе, оттягивая встречу с землей.

Как я устала менять небо на землю, тело на душу и наоборот.

Все это время я думала только о себе, забыв, что тело и душа были у Гуань Юя.

– Ты отдал ему свою душу! Ты отдал ему свою душу!!!

Уставившись в полоску бегущих под тонкой кожей иероглифов, я прижала ладошку к щеке генерала и повернула его лицо так, чтобы он мог меня видеть.

– Чтобы вернуться со мной в мир смертных! Скажи, что я права, генерал?!

– Тебе не нужен ответ. Сердце знает. Оно знало всегда, кого ему любить.

– Что ты наделал... зачем?!

Падение стало еще медленней, пока я не начала двигаться вверх. Руки Гуань Юя подняли меня выше, и теперь мы смотрели в глаза друг другу.

– Я был с тобой рядом, Шэнь. Моя душа тебя оберегала. Этого никто не сможет изменить.

Лян Фан...

Лян Фан!

Так звали преданного друга Гуань Юя, его правую руку в звании фу цзянцзюня. Бог войны не мог вернуться в мир людей, пока его не призовут, поэтому он отправил вместо себя Лян Фана, поменявшись с ним душой.

Лян Фан повсюду искал Жуаньюй. Он умер за своего генерала от предательской руки Хэй Лю. Отправился на небо и бился с демоном.

Гуань Юй не мог переродиться вместе со мной, но Лян Фан – мог.

И это был тот план, который воплотил Гуань Юй, одерживая небесную победу над Му Синь.

Мы оба с Лян Фаном забыли, кем были на небе до своего перерождения.

– Лян Фан обещал брату заботиться обо мне. Он обучил меня всему, что знал. Тренировал стрелять, заставлял по утрам бегать. Мы с ним... – мои уши покраснели, – были только коллегами и друзьями.

– Лян Фан любит тебя, Чжоу Шэнь. Боится этого чувства, но каждую ночь он читает молитву, чтобы тебя оберегали боги. Много раз за день он смотрит на фотографию в кошельке, на которой он, ты и Юншэн. Все думают, он скучает по другу. И никто не заподозрит, не заметит, что смотрит он в твои глаза. Боится потерять. Винит, что не уберег друга. Винит себя в твоих страданиях. А дальше он поступит так...

– Как?

– Признается в убийстве горничной, дворецкого и госпожи Хэй Лю, и его приговорят к смертной казни.

– Он же не виновен!

– Лян Фан даст показания, что ты держала нож, а убивал им он. Ты покинешь страну, дав ему клятву. Лян Фан умрет через двадцать три года с вашей последней встречи, на которой ты отдашь ему это фото.

Между пальцев Гуань Юя появилась помятая фотокарточка. Та самая из портмоне Лян Фана.

– Его... не казнят...

– Мне жаль знать то, что знают боги, Чжоу Шэнь.

– Они, – я провела пальцами по иероглифам на его коже, – это они тебе говорят, что произойдет?

Он кивнул.

– Отмени подписку на свой закрытый небесный канал, генерал! Этого не будет! Лян Фан не виноват, и он не умрет! Быстрее! Нам нужно вытащить его. Ты можешь увеличить скорость?

– Могу. Но изменить ход его судьбы невозможно. У каждого свой срок.

– Я просроченная уже три раза, генерал! То умру, то воскресну! Ты помогал мне! Ты и Маофэн! Не могу я дать Лян Фану умереть. Твоя душа... должна и будет жить!

– Пусть нет души в моем божественном теле...

– Не хвастайся телом...

– ...я знаю все, что произойдет в участке, Шэнь.

– Не знаешь!

– Знаю.

– Нет-нет-нет!

– Если хоть три тысячи раз отвечу «да», а ты столько же раз мне возразишь, ничего не изменится.

– Нет. Я возражу тебе три тысячи первый! – Я скрестила руки и уже собиралась отбить приближение чего-то к моему лбу, когда увидела на месте отпечатков пальцев светящийся алый иероглиф, который генерал впечатал мне между бровей.

Тоже мне – дисковод придумали! Это шрам! А они его используют, как передатчик!

Пока я по привычке бунтовала, иероглиф проник в разум, и я увидела со стороны себя и свою попытку вызволения Лян Фана.

В ближайшем магазинчике я купила набор медицинских масок и закрыла одной половину лица. В отделе с товарами для косплея выбрала синий парик и два тематических костюма, папку-планшет с набором чистых листов. Перевела наклейки с тату на кисти рук и переоделась в черные шорты, джинсовку, волоча рюкзак на оттянутых к коленкам лямках.

Я была похожа на подростка.

В участке никто на таких девчонок не обращает внимания. Часто их ловят на мелкой краже жвачки или леденца, выписывая штраф или общественные работы. Две тысячи лет назад за кражу овощей человека казнили, как и за произношение имени императора вслух или за проявление неуважения к родителям на людях.

Впрочем, поводов за казнь было раз в сто больше, чем против.

Зная расположение служебных коридоров в отделении полиции, я использовала свою пластиковую карту, чтобы передвигаться внутри. Теперь мое лицо и код были зарегистрированы в системе.

В лучшем случае на вызволение Лян Фана у меня чуть менее пяти минут. Сбросив парик в урну, я нацепила фуражку из магазина с нарядами и аниме-костюм полицейской. Хочешь спрятать дерево – прячь его в лесу.

Сотрудники сновали кто куда. Все одинаковые – синие и в фуражках. Никто ни к кому не присматривался. Не твоего ума дело, кто куда и с каким поручением спешит. Делая вид, что пишу в папке, я огибала коллег, а на одном из поворотов задела плечом Ма Линя. Извинилась поклоном и поспешила дальше. Он даже не повернул головы.

Еще пара дверей, и наконец-то я оказалась в отсеке с камерами предварительного заключения. Лян Фана еще только оформляли, поэтому никаких бумаг, чтобы к нему приблизиться, мне не пришлось заполнять.

Он сидел на узкой лавке. Пальцы его зарылись в растрепанные волосы. Одежда была порвана, где-то виднелись разводы грязи, травы – словно его волокли по земле. Кажется, перед задержанием Лян Фан оказал сопротивление и против него был применен электрошок.

– Лян Фан, – мой голос дрогнул, когда я приблизилась со своим планшетом и кипой бумаг к арестованному, – прошу ответить на вопросы. Мне следует оформить на вас формуляр.

– Да... что от меня нужно? – ответил он, находясь в паре метров и уставившись в пол.

Я огляделась. Никто на меня не смотрел. Оформлением формуляров занимались сотрудницы самых низких должностей, и мое присутствие возле задержанного никого не интересовало.

– Прошу вас встать и подойти, капитан Лян Фан.

– Как скажете, – вздохнул он и поднялся с лавки.

Пока он приближался, я опустила маску к подбородку.

– Шэнь... – он схватился за прутья, – зачем? Что ты делаешь, Шэнь! Прошу, уходи!

Вот оно... его глаза, этот взгляд! Как такое возможно?! Это был Гуань Юй, которого я встретила две тысячи лет назад возле озера нефритовых лотосов. Он не был богом, не был пленен и не был причислен к небожителям. Он был собой. Я была собой. Тогда на озере мы стали темной стороной луны, и нам не суждено было увидеть истинный лик друг друга.

Я любила не бога, не капитана, я полюбила душу, и не важно, в какой фантик внешности и социального статуса она оказалась обернута. Непроизвольно я улыбнулась. Не потому, что происходящее веселило меня, а потому что все оказалась столь очевидно и просто.

С первого взгляда, с самого детства я любила душу этого человека, окажись она хоть душой козла!

– Только вместе с тобой, Лян Фан!

Его лоб уткнулся в решетку, и он выдохнул, упираясь головой в туго обхватывающие прутья костяшки своих пальцев. Протянув руку, я погладила его по волосам. Лян Фан вздрогнул и поднял на меня глаза.

– Шэнь... это точно ты?

– Не совсем, – произнесла я.

– Что-то в тебе изменилось... Шэнь-моя.

Лян Фан начал спешно что-то диктовать:

– Я буду говорить, а ты запоминай. Что там? Бумага? Записывай. Имя У Вэй. Он мой товарищ, он поможет. Запиши адрес, – велел он. – Теперь цифровой код. Откроешь сейф, если квартиру опечатают, отправляйся на вокзал. Камеры хранения. Ключ возьми у матери. Спроси «от гаража с великами». Заберешь деньги, карточки, акции, дорожные чеки, есть золото и валюта нескольких стран. Пересекай границу и уезжай.

– Лян Фан...

– Уезжай, Шэнь. Я возьму всю вину на себя и только при таком условии подпишу признание, что тех двоих убил я, а не ты. Розыск отменят, но работы здесь ты найти не сможешь.

Его пальцы скользнули вниз по решетке, и я сгребла их в охапку. Металл, руки Лян Фана и мои – все смешалось: жар и холод, движение и непроницаемая стена между нами.

– Я пришла за тобой, Лян Фан. Ты не сядешь в тюрьму. Нам не нужно сбегать! Мы не убийцы.

– У вас все в порядке? – обратился ко мне, одновременно набирая сообщение, сотрудник отделения, к счастью, не замечая, во что я одета.

– Так точно! – воскликнула я.

– Тогда потише, потише, ну. Ты тут не одна.

– Есть!

Мужчина побрел дальше, уставившись в экран, а я вернулась к решетке.

Лян Фан не отводил глаз, но взгляд его мне не нравился. В уголках дрожала влага, губы были приоткрыты, биение его сердца проникало в меня через прутья, как через натянутые струны музыкального (в нашем случае траурного) инструмента.

– Я не сохранил жизнь твоему брату, но тебя я обязан спасти. Уходи! Это приказ. Сейчас же уходи!

– Не могу... я не смогу без тебя...

– Шэнь! – его пальцы обвились вокруг моих, – все это время ты была в моем сердце. Я не мог подвести тебя. Работал и продвигался по службе, чтобы ты знала – я защищу тебя от всего! Прошу, дай мне шанс спасти тебя. Живи! Ты можешь. Ты сильнее, чем мы с Юншэном. Ты – Чжоу Шэнь.

Его пальцы коснулись моей щеки, и я зажмурилась.

– Ты – лучшее, что со мной было, пусть я упустил столько времени.

– Я упустила две тысячи лет, Лян Фан. Но больше не упущу ни секунды!

Я помнила, как когда-то возле этой камеры не осмелилась признаться ему в том, что чувствую, но пусть признаюсь я не словами, пусть это сделает моя душа и тело.

Прильнув к прутьям, мои губы коснулись его губ. Дрожа, задыхаясь, Лян Фан не оттолкнул меня. Схватил за плечи, прижал к прутьям чуть сильнее. Его руки смогли обвить мое тонкое тело и обнять, вдавливая в решетку. Нам обоим не было дела до перегородок, прутьев, видеокамер и обстоятельств, в заключении которых находились мы оба.

Мир вокруг пошел рябью.

Я слышала отголоски крика, чей-то голос, видимо, меня вычислили по карте допуска, и больше примитивная маскировка не поможет. Все, что я продолжала делать – впиваться губами в губы того, кого любила, пусть поцелуй и походил на шмелиное жало.

– Шэнь! Чжоу Шэнь! Эта она! Взять ее!

– Шэнь... Чжоу Шэнь!

Мужские руки больше не обнимали, а вот мои крепко обвились вокруг упругой грудной клетки в распахнутой рубашке. Я продолжала касаться губами чьих-то нежных губ, но это был скорее разговор, чем поцелуй. Нет, не разговор... это была мольба.

– Прошу тебя... Шэнь... остановись... Чжоу Шэнь... ты меня... слышишь?

Я поняла, что целую Гуань Юя.

Он не уворачивался, но губы его походили на боязливых бельчат – приблизятся на шаг и отбегут на два, коснутся мягким мехом, заберут протянутый на ладошке орешек и упрыгают на ветки дерева повыше.

Осознав, где я и что происходит, я перестала быть озабоченной маньячкой и выпустила из объятий бога войны.

– Это все гипноз! – Мне оставалось только оправдываться и краснеть со стыда. – Я целовала Лян Фана, прости! – Я низко поклонилась, понятия не имя, как извиняться за нежеланный поцелуй. – Я не хотела тебя... обворовать! Я хотела Лян Фана... то есть, боги... что я несу!

– Все в порядке. – Он развернул меня прикосновением к плечу. – Это было... приятно, только... Шэнь.

– Я знаю, ты меня не любишь. Прости.

– Тебя любит моя душа. А я – бог.

– ...опять хвастаешься? Нужно спасать Лян Фана! – Я не собиралась смотреть в его поникшие глаза. – Этого не будет! Того, что ты показал мне, не будет!

– Только так один из вас сможет выжить.

– Этого не будет, – настаивала я.

– Будет.

– Не будет!

– Отправить тебе видение казни?

Я зарядила каменным кулаком по его божественному пальцу с алым иероглифом, не дав загипнотизировать меня снова.

– Я знаю, что такое казнь! Лян Фан не виновен! Он не умрет!

Во мне поднималась волна сопротивления. Чувство, которого я раньше не знала. Концентрируясь на боли, ставшей моей алой мантией, я переживала то же самое, что ощущала на поле боя, когда Дьявольская Оборона завершилась неудачей. Когда двадцать лет я хоронила тела убитых воинов, погибших монахов, сожженных крестьян: мужчин, женщин и детей.

Сотни тысяч жизней в прошлом.

Одна жизнь в настоящем.

Две тысячи лет тому назад или вперед. Какая разница, если я не в силах никому помочь.

Каменный кулак, выпущенный мной в грудь Гуань Юя, оттолкнул его прочь, когда мы опустились с небес на землю недалеко от участка, где содержали Лян Фана. Вон магазинчик, в котором в видении бога я купила карнавальные наряды и медицинские маски, чтобы проникнуть в отделение полиции.

До двери оставалась пара шагов. Я остановилась и, сжав кулаки, бросила взгляд в сторону противоположной двери. Мое место службы, мои коллеги, мой второй дом, в котором меня так же недолюбливали за то, что я девчонка. Подозревали в романе с Лян Фаном и попросту считали слабой.

Они были правы.

Я была половинкой, но вторая моя часть – доисторическая маньячка Му Синь.

Я была влюблена в капитана, но все, что он делал в ответ – только яростнее муштровал меня.

Я была слаба. Не желая перечить, конфликтовать, выражая покорное удобство, не смогла обеспечить подкрепление перед тем, как я и капитан отправились с новостью о смерти дочери к госпоже Хэй.

Прошлое сделало меня другой. Я все еще была девчонкой, но теперь я знала, кто мои предки и что они прошли. Я гордилась своей семьей и родом Чжоу. Мы не можем балансировать лишь за золотом кольце шмеля, полным благостей и удачи. Случаются темные полосы потерь, проблем, разочарований, но все можно исправить! Совершенно все!

Выпрямившись в полный рост, закатав рукава, все еще в одежде двухтысячелетней давности, я не пошла в магазин карнавальных костюмов, я взяла с тротуара камень, поднялась по ступенькам участка и распахнула двери. Я была готова встретиться лицом к лицу с Су Фу, Ма Линем и любым сотрудником любого чина.

Правда на моей стороне.

И я буду сражаться за нее.

Стараясь равномерно дышать, я подошла к дежурной.

– Мое имя Чжоу Шэнь. Я хочу переговорить с сотрудником по имени Су Фу.

– Заполните анкету, – не поднимая глаз, произнесла дежурная и сунула бланк, ткнув в наклейку на стекле с правилами поведения в участке и пунктами оформления заявлений.

– Нет, я не пострадавшая. Меня не ограбили и не убили.

– А что тогда? Вы сами кого-то ограбили или убили? – усмехнулась она, быстро заполняя формуляры.

– Возможно, – дала я ответ, надеясь, что наконец-то удостоюсь ее внимания.

– Тогда заполните вот этот формуляр, – сквозь щелку в стекле на меня полетели новые бланки.

– Я в розыске! Вы хоть бы посмотрели на меня!

– У меня таких половина участка! – Она вздернула выше головы охапку розовых бланков. – У кого кот сбежал, у кого муж не вернулся, у третьего парик украли, а у следующего миллион долларов! И каждый идет со своей проблемой ко мне! Садитесь на стул в зал ожидания! Если в розыске, теперь вас найдут. Не пытайтесь проскочить без очереди!

Кажется, она не восприняла мои слова как шутку или как попытку поскорее встретится с начальством и решить свою проблему. А я еще устраивала какое-то шоу косплея в видении бога... до меня и с признанием никому нет дела!

– Чжоу Шэнь? – услышала я голос того самого сотрудника. – Ты... здесь! Я не могу поверить!

Су Фу смотрел на меня так, будто я сумасшедшая. Но была ли я нормальной... сомневалась даже я.

Сунув в губы свисток, Су Фу истошно засвистел, надувая красные щеки.

– Арестовать!!! Взять! Хватайте! Держите! В наручники!

– Су Фу! Я должна объяснить. – Я выставила ладони вперед. – Лян Фан и я – мы не виноваты! Мы не убивали горничную и дворецкого!

– Горничную и дворецкого! – передразнил он. – У них были имена. Ху Ху и Хэй Хэй! Так их звали. Ты должна уважать тех, кого убила. Называй их по именам!

Приблизившись, он произнес так, чтобы кроме меня его больше никто не услышал: «Не могу дождаться, когда вы с Лян Фаном отправитесь на казнь, и поверь мне, Чжоу, я устрою так, что вы не сдохнете от пуль. Умрете позже на хирургическом столе, а ваши органы уйдут на подпольный рынок: я давно прилично зарабатываю на потрошках для трансплантации!»

– Что ты сказал?

– Что тебя ждет смертная казнь, Чжоу Шэнь! – Он засвистел снова, пока офицеры не понимали, кого и за что они должны арестовать, ведь со стороны мы болтали будто старые приятели, шепча друг другу на ушко.

– Нет... Их имена? Горничной и дворецкого! – Я выдернула соску-свисток из пухлых губ Су Фу, но, освоив все стили каменного боя в кунг-фу, перестаралась, и вместе со свистком на пол упала пара передних зуб Су Фу.

Теперь он сможет свистеть через собственную щель.

Окровавленный Су Фу походил на жертву, словно я выстрелила ему в рот, такой поток крови обрушивался из черного дупла его десны.

– Нападение на капитана!

– Держите ее!

– Стоять! Ни с места! – неслись приказы со всех сторон, и несколько огнестрельных орудий оказались направлены на меня.

В участке сразу стало свободно, когда посетители со сбежавшими котами, улетевшими париками и даже бизнесмен, у которого украли миллион долларов, ретировались, не желая в перестрелке потерять свои жизни, которые полицейские им точно не возместят и не вернут.

Сделав замах, я швырнула камень, захваченный с улицы, и выбила им стекло.

– Шватайте! Шокеом, шокеом шешайте! – дал отмашку шепелявый Су Фу.

Отданная под расстрел, хотя бы шокеров, а не ружей, я смотрела на довольную ухмылку Су Фу.

Почему так несправедливо умер мой брат? Почему кольца времени небесного шмеля не стряхнут со своей шубки в земли вечных демонических мук таких, как Су Фу, которые зарабатывают на нелегальной трансплантации?

Неужели миру нужен подобный баланс? Смерть и рождение, гнев и радость, ненависть и любовь, убийство и помилование?

Капля белого в черной луже и капля черного в белой?

Офицеры Су Фу надавили на спусковые крючки, и жала двух десятков шокеров ударили в мое тело. Ток ринулся по проводам, достигая нервных окончаний за доли секунд. Мышцы свело, и, как только закончилась судорога, я рухнула на колени.

Мои ладошки погрузились в лужу крови, натекшую изо рта Су Фу. Измазанными алым пальцами, я вывела имена Ху Ху и Хэй Хэй.

– Шапомнила? – Довольный Су Фу наблюдал за происходящим, не обращая внимания на травму. – Увелишить мошность! Пушстить шок в што раш шильнее!

– У нее остановится сердце! – закричала девушка-дежурная. – Так нельзя!

– Ишполнять прикаш! – орал в ответ Су Фу

Озадаченные офицеры поменяли настройки шокеров.

Окровавленный рот расползся довольной улыбкой, когда Су Фу уронил вздернутую вверх руку, как предводитель расстрельного гарнизона.

Я стояла на коленях посреди участка и смотрела снизу вверх на Су Фу. Я была столбом, из которого вились черные ленты в руки офицеров, окруживших меня. Две тысячи лет назад точно так же воины окружили моего отца, привязав его к столбу и поджигая костер. Меня поджигали изнутри.

Когда ток проник в тело, мне не было больно.

Мне больше никогда не будет больно.

Все мое тело – одна огромная рана. Но раны заживают. У меня было две тысячи лет, чтобы нарастить броню, с которой не справится больше никакая боль.

Стоя под напряжением, как столб, я впитывала поток энергии тока внутрь себя. Он не убивал, он меня возрождал. Активировал истинную силу.

Когда наконец-то я распахнула глаза, Су Фу с офицерами от меня отшатнулись.

– А-а-а-а-а! – закричала дежурная. – Ее зрачки! Они... желтые! Вы сварили ее глаза-а-а!

Девушка пыталась на четвереньках доползти до выхода.

– Они золотые, а не желтые, – поправила я девушку. – Не бойся.

Я подняла руку на пару сантиметров от пола, призывая шмелей. Теперь я не просто повелевала количеством насекомых, я могла стать одним из них – любым. Видеть глазами шмеля, ощущать, управлять его действиями: одним или сразу всеми.

В разбитое камнем окно потекла черно-золотая река. Такими были воды Янцзы. Облако шмелей подхватило дежурную, пока та верещала, и вынесло ее прочь за двери, заблокировав выход остальным.

Офицеры не понимали, что происходит. Что они видят? Как им бороться?

– Шего вы шамерли! Штреляйте! Пушами! Пушами пашите в нее! Опушие! Шаришайте пуши!^[64]

Ожидая расстрела «пушами», а точнее, «пулями», я встала на ноги, выдергивая из себя провода шокеров.

– Жальте, – отдала команду и я.

Шмели не теряют жало, атакуя цель. Они наносят болевые ранения множество раз, впрыскивая яд. Я призвала самых опасных и крупных насекомых – таких же бесстрашных и преданных своему предводителю воинов, какими в прошлом повелевал Гуань Юй.

Настал мой черед быть генералом.

Генералом пушистой армии.

Су Фу устал раздавать приказы. Он выхватил три пистолета, словно собирался стрелять ими с трех рук, и принялся палить в мою сторону. Офицеры из круга, оказавшиеся за моей спиной, рухнули на пол, закрывая головы. Всех, кто сдался или пытался спрятаться, шмели выносили (точнее, выкидывали) прочь из участка.

Оказывающие сопротивление получали удары жалом в лицо и открытые участки рук, корчась от атак тысяч насекомых. Моя ладонь была вытянута к Су Фу, и черно-золотой обруч насекомых создавал вращение с силой, отталкивающей выпущенные им пули.

Девушка-дежурная решила, что мои глаза пожелтели от тока, но я-то знала – ток активировал во мне скрытое, более глубокое умение контролировать шмелей. В разуме появлялась картинка сразу всего, что видели насекомые.

Я смотрела на участок, видела страну, видела весь мир.

Отражая щитом пули Су Фу, я вышвыривала сдавшихся офицеров через окна, начав продвигаться по коридорам в сторону камер заключения. Мои ноги не соприкасались с полом, и шмели тут были ни при чем. Уголки губ расплылись в улыбке, когда я опустила вращающиеся щиты и посмотрела в глаза Су Фу.

– Шемоница! Шушь шы прошлята! – орал он, имея ввиду «Демоница! Будь ты проклята!»

Не целясь, он выстрелил снова, но на его пути оказался коллега Ма Линь. Защитив от пули, шмели подкинули его к потолку. Ма Линь помог Лян Фану сбежать в поле возле деревенского дома отца, и я сохраню ему жизнь. Насекомые аккуратно вынесли парня на пушистом кресле из участка, посадили на лавочку и погладили по голове, сложившись в мягкую ладошку.

Повторяя движения ключа в замочной скважине тюремной камеры, шмели открыли три подряд замка, пока одни блокировали цифровой пульт, вызвав короткое замыкание.

Сплевывая сгустки крови, Су Фу прекратил стрелять, но не перестал шепелявить:

– Шебе не шбешать!

– Разве я пытаюсь? Я пришла поговорить. Мы не убивали тех людей! Видишь, что происходит, – шмели окружили Су Фу и оторвали его от пола, поднимая вверх, пока он брыкался, походя на тонущего. – У этих сил есть противник. Это он убил Ху Ху и Хэй Хэй при помощи магии. Убил Хэй Лю, ее мать и моего брата. Поверь, сейчас идет сражение не людей, а тех, кто сильнее нас!

– Наш? Ты тоше шемоница! Ненавишу шебя! И шемона твоего вышибу пушей! Я ошалею! Ошалею!^[65]

То, что Су Фу уже «ошалел», я не сомневалась.

Су Фу не целился ни в кого (так мне казалось, но Су Фу просчитывал траекторию). Дуло смотрело вверх, когда раздался выстрел. Все-таки Су Фу не был слабым, не был глупым, в нем был стержень воина, жаль, что воина-тирана.

Рикошет выпущенной Су Фу пули пронзил нескольких моих шмелей, чью боль физически почувствовала и я.

Достигнув цели, человек оказавшийся за моей спиной, выдохнул. Я обернулась, разгоняя волны насекомых.

– Лян Фан!

Один мой взгляд на Су Фу, и насекомые разом впились в него жалами. Шмели забились в дуло, и дважды орудие взорвалось, отрывая стрелку пальцы.

Кровь сочилась и сквозь мои пальцы тоже, когда я зажимала рану Лян Фана.

– Шэнь, – его ледяной лоб прижался к моему, – ты вернулась... Шэнь-моя...

– Тише, все будет хорошо.

– Я мечтал и проклинал себя за желание еще хоть раз тебя увидеть...

Мы осели на ледяную плитку пола.

– Выстрел... попал тебе в сердце...

Его глаза медленно закрылись, пересохшие губы улыбнулись.

– Не он, а ты... ты попала в мое сердце очень давно. Прости... что потерял так много времени, Шэнь-моя, прости...

– Нет! Не смей умирать! Этого не будет... НЕ БУДЕТ!

Сжав кулаки, превратив все свое тело в камень, я обхватила Лян Фана под руки, и мы взмыли в небо. Превратив в цементную крошку три этажа перекрытий, мое тело пронзало сначала здание, а потом стратосферу. Там, где мы оказались, не существовало космоса, здесь правил вселенский шмель и его бесконечные кольца.

Отпустив Лян Фана, я разорвала рубашку на его груди и выдернула из пучка уменьшенный гуань дао. Ткань напиталась кровью, став алой мантией человека, в котором жила душа Гуань Юя. Душа, за которую я буду сражаться до самого конца, до последнего кольца времени на шубке небесного шмеля.

Уменьшенной версией гуань дао я разрезала края раны. Крошечные шмели сложились хирургическими инструментами, и все, что мне оставалось, дирижировать ими, пока оставшиеся на земле шмели передавали знания, как извлекать пулю из сердца.

Коллективный разум человека и насекомых объединился вне пространства и времени. Какие бы силы ни благоволили в тот момент, я знала, что нет силы надежнее, чем вера в то, что Лян Фан будет жить.

Его сердце, полное любви, не остановится так глупо. Глупить оно будет еще много-много лет, совершать ошибки, чувствовать страх и боль, будет биться от гнева и страсти, в истерике и блаженной неге.

Рядом с моим сердцем.

Ведь если он умрет, что останется мне? Жить с дырой?

Ранен был Лян Фан, но умирала вместе с ним я.

Мы оба.

Кажется, я сбилась со счета, который уже раз...

Глава тринадцатая

Как умирает любовь

Время лепит из глины ран сосуды для новой воды, как гончар, что создает из куска грязи произведение искусства.

Жужжание шмелей отбивало ритм биения кардиограммы, когда я распахивала глаза. Теперь звук превратился в медицинский томограф.

Вокруг не было небесного шмеля, не было небесной операционной. Уткнувшись лбом в матрас кушетки, я с выдохом подняла голову. Вертикальные жалюзи отбрасывали тень, так похожую на тюремные прутья.

Томограф издавал непрерывный долгий звук. В комнате, стены которой были выложены из круглого нетесаного камня, никого не было, кроме меня. Озираясь, я увидела перевернутое кресло и сбитый поднос с чашкой риса, осколки битого стекла возле кушетки и надрывную прямую красную «нить» на мониторе.

– Лян Фан... – я понимала, что кричу слишком тихо, и заорала во всю глотку, подбегая к двери, – Фа-а-а-а-н!

Дверь распахнулась раньше, чем я успела надавить на ручку.

– Он жив, – Гуань Юй подвигал челюстью, украшенный фиолетовым синяком, – и полон сил.

– Что произошло? И... где шмель и небо?

– Шмель и небо? – густая бровь бога скривилась дугой, – Шэнь, я нашел вас обоих возле участка. Без сознания.

– Где мы?

– В храме Красного сверчка. Ляо Шифу провел операцию, вынул пулю из сердца Лян Фана и, что-то нашептав, забинтовал. Теперь и не скажешь, что сутки назад Лян Фан находился при смерти.

– Храм Учителя? Твоего сына? Ты – бог войны. Твой сын – двухтысячелетний Учитель, который вынул пулю из сердца твоего лучшего друга, в котором теперь твоя душа. Не представляю, как бы все это записали в свидетельстве о рождении...

– Для божественных чертогов нет ничего невозможного.

– А как же Гуй? – напомнила я о нашем невозможном противнике, которого никто не может убить. – Почему мы не можем убить его ни на земле, ни в небе, ни в прошлом, ни в настоящем? Он чуть не отсек голову шмелю Маофэну!

– Маофэну? – еще сильнее нахмурился небожитель, – ты дала кличку вселенскому высшему существу?

В ответ раздался голос Лян Фана:

– Так звали чайного глиняного божка Шэнь, когда она была маленькой.

От меня не скрылась пара свежих царапин на костяшках его правой руки.

– Живой... – выдохнула я.

– Маофэн или я? – улыбнулся он.

– Оба.

– Ну это пока, – добавил Гуань Юй, растирая свои раны на костяшках.

– Почему вы подрались? – Я скрестила руки, теперь понимая, откуда взялась битая посуда.

– Он не смог тебя защитить, по-человечески. – Лян Фан задел плечом Гуань Юя, входя в келью.

– Потому что я не человек. – Гуань Юй сделал точно такое же движение.

– Вот именно! Ты – бог! Из-за тебя сквозь Шэнь пропустили разряд тока, которого бы хватило, чтобы осветить тебе посадочную полосу с небес на землю! Зачем ты пустил ее в участок?!

– Так было нужно, – ответил Гуань Юй с такой прохладой, словно я сунула голову в морозильник размером с Антарктиду.

– Погоди, ты знал? Знал, что меня будут жалить электрошоком? Знал, что Су Фу выстрелит Лян Фану в сердце? И не помог нам?!

– Я помог тем, что не остановил тебя. Повезло, что во мне нет души. Не сделав все это, ты бы не узрела сил небесного шмеля.

– Переход на новый уровень в твоей игровой консоли всегда через кнопку «смерть»?! А нельзя менее эпично?

– Менее эпично и потому совершенно бестолково тебя может защитить Лян Фан.

Лян Фан принялся натягивать белую футболку, и я только что заметила, что он был обнажен по пояс, с повязкой в месте сердца, от которой разносился аромат знакомого мне снадобья Учителя.

Когда-то эта жижа спасла Му Синь.

Гуань Юй подвел дебет с кредитом бухгалтерского учета моего выживания:

– Лян Фан находился возле тебя двадцать три земных года. Каков итог? Брат и мать мертвы, отец пропал. Чья бы коза блеяла, помог я Шэнь или нет!

– Чья бы корова мычала! – исправил его Лян Фан.

– Коза?! – Мы разом уставились на распахнутую дверь и на лицо знакомого нам мальчишки. – Вы нашли мою козу! Наконец-то!

– Он что, чей-то фамильяр? – спросил еще более, чем обычно, красный Гуань Юй. – Почему я все время вижу его там, где мы?

– Потому что я живу в этом храме! – шмыгнул мальчишка носом, – я изучаю каменные стили с Ляо Шифу и помогаю с выпасом коз. А где... девушка? С длинными ногами? Ну эта, самая красивая из вас... сразу после Хусянь!

– Хусянь?

– Так зовут его козу... – пробормотала я.

– Наконец-то его не коза интересует, а девушка, – выдохнул Лян Фан, шутя растрепав мальчишке волосы.

Даже Гуань Юй дернул губой, но мне слова мальчишки не давали покоя, и я мерила келью торопливыми шагами.

Коза, мальчик и коза. Каждый раз где-то рядом. Возле места убийства Хэй Лю, у чайной плантации отца, в поле и особенно в прошлых и настоящих кольцах.

– Коза... – бубнила я себе под нос, – мы... должны... найти... козу...

Я разжала ладонь, демонстрируя Лян Фану и Гуань Юю белую бусину дзи.

– Эта бусина из прошлого. Я нашла ее... с помощью козы.

Плечи Гуань Юя и Лян Фана раздвинула просунувшаяся между ними голова паренька:

– Наконец-то! Мне нужна моя коза! Ты вернешь ее?

– Но я уже вернула... Опиши ее. – Я распахнула блокнот, готовая записывать показания очевидца. – Опиши свою козу.

– Описать... ну, серая она была.

Я записала «серая». Хэ Чжэна понесло, и он рассказал нам как минимум три истории про свою любимицу.

– Особые приметы? Шрам, татуировка, протез?

– «Про таз», я ничего не знаю про козий таз, – шмыгнул парнишка носом. – Ошейник у нее был. Я сам его сделал. Красного цвета в зеленый горох с желтыми звездами, вот!

– Забавное сочетание цветов. – Гуань Юй прищурился, не понимая, чего я добиваюсь от ребенка.

– Подожди. – Лян Фан вскочил на ноги. – Пусть повторит!

Гуань Юй закатил глаза.

– Хочешь снова услышать про то, как коза гонялась за тремя курами и пятью свиньями?

– Пятью курами и тремя свиньями! – поправил бога войны Хэ Чжэн, – ты что, не слушал?

Лян Фан уставился на меня:

– Как такое возможно? – озвучил он повисший в моем разуме вопрос.

– Ответ прозвучит слишком эпично...

Си сопротивлялась час, пока Гуань Юй уговаривал ее присмотреть за мальчишкой, ставшим ценным свидетелем.

– Я боевая фея, а не нянька!

– Си, отправляйся к плантации Чжоу. Будь в старом доме семьи.

– Он разрушен, ты забыл?

– Значит, твоя способность превращаться в сверчка будет нам на руку.

– И что я буду там искать?

Гуань Юй поднял на меня глаза, второй рукой захлопывая отвисшую челюсть Хэ Чжэна, который не мог отвести взгляда от экстравагантного одеяния Си: золотые сапоги на шпильках и очень короткая обтягивающая золотая юбка, полоска топа, огибающая вьюном ее талию и грудь, мерцающие на солнце лепестки, вплетенные в пару хвостов, спускающихся с макушки до кончика набоек на каблуках.

– Будешь искать козу, конечно!

– Заведомо проигрышный план! Отвратительный! Невыносимый! Пустой! План будущих вдов! Так мы называли подобные сражения! – вышел из себя Гуань Юй, выслушав стратегию Лян Фана о наших дальнейших действиях.

У меня возникло ощущение, что все эти эпитеты относятся не столько к плану, сколько к Лян Фану.

Я вспоминала, что тоже не переносила Му Синь, когда она владела моим телом. Может, это нормально, когда разъединенные душа и тело враждуют между собой, а не дружат? Как птенцы в гнезде, сражаясь, кто из них самый сильный, выталкивая слабого «за борт».

Только как выиграть, когда обе половинки – ты сам?

– Пустой, невыносимый, отвратительный, – кивал Лян Фан в такт словам Гуань Юя. – Про будущих вдов – не согласен. Мы с Шэнь не женаты. Пока.

Красные волосы бога войны алели так же, как его щеки.

– Ты, – ткнул он Лян Фана в область сердца (я была уверена, что специально), – не бессмертный. Мой друг отдал свое тело, я – свою душу за то, чтобы ты оказался в мире смертных рядом с Шэнь!

– Я не твой друг. Я не тот парень из прошлого. И тем более я – не ты!

– Перестаньте! Вы оба! Сколько можно?

Гуань Юй только фыркнул и сорвался с неба, оставив нас с Лян Фаном одних.

Лян Фан покосился вниз:

– Наконец-то он понял, что он тут – третий лишний.

– В тебе его душа, Лян Фан. Я жила двадцать три года здесь, двадцать лет в прошлом, оказавшись в мире на две тысячи лет назад, была на небе, сорвалась с неба, видела теневых сколопендр, демона Гуя, видела, как человека вспарывает дерево, меня затягивало в стену и в обожженные лепестки сакуры.

В уголках Лян Фана дрогнула влага.

– Ты видела так много, а я... делал все, чтобы на тебя не смотреть.

Он сильнее стиснул мою ладонь:

– Чтобы лишний раз не улыбнуться, не увидеть, не прикоснуться к тебе.

– Сейчас у тебя нет выбора, ты сорвешься с трехсот метров, если не будешь держать меня за руку.

– Если перестану держать, пусть лучше я сорвусь.

– Тебе не страшно, Лян Фан? Ты – капитан полиции. Образец для каждого офицера. Тебя все обожают и любят.

– А ты? Любишь? Тише... не отвечай.

Мы летели в небе, и, будто он по выходным посещал божественную летную школу, Лян Фан обхватил меня за талию и теперь держал так, что наши лица были друг напротив друга. Выбившиеся из пучка пряди ударились черной тучей и обогнули его скулы – белоснежные месяцы.

Лян Фан был бледен то ли от ранения, то ли от того, что прежде мы не разговаривали с ним вот так, находили тысячи причин избегать друг друга и любых признаний.

– Мы с тобой впутались во что-то, чему нет объяснения.

– Главное, что с тобой. Я не хочу объяснений, кто мы, откуда. Почему в ушах у меня стоит звук, будто внутри застрял шмель.

Я уткнулась лбом в его плечо.

– Какие еще шмели? – произнесла я. – Тебя спас Учитель и его настойка.

– Учитель мне все рассказал. Мы проговорили с Шифу несколько часов, пока призванный бог не обвинил меня в смерти Юншэна. Мол, я знал многое о друге, но ничего не сделал, чтобы спасти его.

– Лян Фан, я винила в смерти брата каждого: полицейских, богов, себя.

– Я... действительно знал больше, Шэнь.

– О чем? – У меня похолодели руки.

Я боялась моргнуть, и он продолжил:

– У него была девушка. Он влюбился и держал это в секрете от тебя и от родителей. Взял с меня клятву, чтобы я тоже буду молчать.

– Мой брат влюбился?

Я думала, Лян Фан расскажет мне о бамбуковых зонтиках Хэй Лю, которые приходили им в общежитие в посылках. Те, которые я сама отправила Юншэну две тысячи лет назад

Кстати, ответа – зачем ему эти зонты, у меня пока не было. О зонтах меня предупредил голос банкирши Лю, когда я рухнула в ее подпол. Она сказала: «Зонтики... Зонтики из бумаги... отправь их ему...» Я и отправила зонты брату посылкой, которая шла до него две тысячи лет.

Я не видела тогда Лю, но теперь понимала, что она была такой же дымкой, какой была в прошлом и я.

– Ты удивлена? – Лян Фан посмотрел на меня. – Тому, что у брата была подружка? Он был таким занудой! Только учиться хотел. Расхваливал педагогов. Даже из Европы были, со всех уголков мира приезжали лекторы. Брат хотел начать работать, потом уже первая любовь. Ну... – щеки Лян Фана покраснели, – пусть и дальше я буду знать чуточку больше.

– Не первая? Вторая? Это была его вторая любовь?

– Вторая плюс еще столько же и еще одна, и наконец... – протараторил Лян Фан.

– Пятая?! Брат сменил пять девушек, а я не знала?! Он что, распутник?!

– Он зажигал, как все парни в двадцать лет.

– Но пять... – не верилось мне. – Отец ему бумажных проституток поджигал, думал, что Юншэн никогда... ни разу... что он не успел... ну это...

– Успел. – Лян Фан заправил локон мне за ухо. – Он успел. Но это мужской секрет, что именно, с кем и как.

Я покраснела сильнее, чем Лян Фан. Чтобы защитить меня от смущения, он прижал меня к груди, и теперь я боялась навредить его травмированному сердцу.

– Ты ранен.

– Давно.

– Тебе больно?

– Да... давно, – повторил он.

– Мы провели друг без друга две тысячи лет... что для нас пара десятилетий.

– Знаешь, что я помню, Шэнь?

– Что?

– Наши тридцать три минуты...

Но... мы с Лян Фаном не занимались вместе ничем таким, что могло бы занять тридцать три минуты.

– И... что это было? Что у нас длилось так... долго?

– Поездка на велосипеде, – его дыхание касалось моей кожи, – когда я вез тебя в школу.

– Ты помнишь это? – не верилось мне.

Ведь правда, я и сама когда-то обожала те тридцать три минуты моей юношеской вечности радом с тем, по кому колотилось сердце, ускоряя мыслями ход луны, лишь бы поскорее наступило утро, лишь бы поскорее увидеть Лян Фана и мчаться с ним по петляющей тропе меж полей злотого рапса.

– Ты помнишь меня там, в прошлом, Шэнь?

Я кивнула.

– Ты был предан Гуань Юю и своей стране. Ты искал меня, а потом умер ради своего генерала, чтобы Гуань Юй смог встретиться с Му Синь. Оказавшись на небе, ты отдал свое тело, в которое вселилась душа Гуань Юя.

– Я думал, что у меня раздвоение личности. То я мечтаю о тебе, то боюсь прикоснуться.

Мои ладошки обхватили его дрожащие скулы.

– С детства... с первого взгляда, когда вы с Юншэном гоняли по полю серых коз, я влюбилась в тебя. В тебя, Лян Фан. На озере нефритовых лилий я встретила тоже тебя. Твои глаза, твой голос, твой характер и твои эмоции, твоя душа. В моем настоящем, где ты – настоящий. И не важно, кто бог, а кто человек. Я люблю тебя любого, даже если бы ты родился козлом, – попробовала я пошутить.

– Им я точно уже был.

Нефритовые лилии расцвели вокруг, окутав меня приятным мраком, когда лицо Лян Фана приблизилось. Из-под ног уплыли раскрашенные панцири гигантских черепах, когда наши губы соприкоснулись, чего мы ожидали две тысячи лет. Срываясь в перевернутое небо, и я была рада, что мы падаем – так мы были обязаны держаться крепче друг за друга, теснее сжимать ладони, прижиматься сердцами.

Его руки обнимали меня за талию, и мои лежали на его плечах, но прикосновения сменялись так часто, что единственным желанием стало: «Пусть это небо никогда не закончится, пусть кольцо времени, в котором случился наш с Лян Фаном первый поцелуй, окажется самым крошечным на шубке небесного шмеля». Пусть нас никто не заметит, пусть для всех мы исчезнем, застрянем между завтра и вчера, в мгновении, когда кольцом станем сами, кольцом без начала и конца, бесконечным и вечным, как геометрический круг, на полосе которого мы – крошечная точка, пушинка на шубке небесного шмеля, прилипшая к нему на бесконечные тридцать три минуты, равные двум тысячам секунд нашей вечности.

Удар, разъединивший нас, показался мне стуком сердец, соприкоснувшихся в невесомости, но все оказалось несколько хуже.

Лян Фана не было рядом, а меня крутило внутри центрифуги, швыряя сквозь черно-золотые кольца. Чувствуя, как лопаются в глазах капилляры и как барабанные перепонки разрывает предсмертный крик моего брата, я зажмурилась, зажала уши руками, пытаясь поджать колени, но мое падение теперь напоминало вхождение в штопор неуправляемого самолета.

Небесный шмель жужжал и двигал лапами, пробуя поймать меня, сорвавшуюся со всех колец разом, но я уже ничего не видела и не слышала, кроме голоса.

– Держись.

«За что?..» – хотелось сказать, но, если бы открыла рот, то украсила бы небосклон совсем не радугой, рвущейся из горла.

– Держись за мою руку, – был дан ответ.

Все, что у меня получилось – разжать пальцы и вытянуть указательный вперед. Что-то ледяное проникло сквозь отпечатки, рисуя на их орнаменте витиеватый морозный узор.

Ледяная оплеуха освежила сознание. Волосы встали дыбом, и челка заиндевела одной огромной сосулькой. Казалось, произнеси хоть слово, и я выплюну зубную крошку, словно та – предрассветный иней на листьях Алой мантии.

– Открой глаза, – велел мне голос.

– Не могу... ресницы примерзли.

– В этом виновато твое ледяное сердце.

Перестав ощущать прикосновение холода, с которого все началось, я почувствовала, как две тяжелые ладони опустились на плечи и пару раз изрядно встряхнули «плечики пиджака», которым оказалось мое тело.

Сумрак осел черным туманом. Все остальное выглядело белым и черным, словно я оказалась внутри пленки негатива.

Больше не было холодно. Исчезли звуки, а все, что я видела, перемещалось дергаными движениями.

– Где я?

– Не узнаешь свое кольцо?

– Гуй... – Медленно оборачиваясь, я сжимая кулаки. – Где Лян Фан?

– В кольце времени, где вы впервые поцеловали друг друга. Вы же такая отличная команда! – Он изобразил жест, проведя кулаком по дуге снизу вверх. – Все делаете вместе! Вместе переродились, вместе гоняли коз, вместе превратились в убийц!

Я озиралась по сторонам.

– Куда ты меня притащил?!

– Как это забавно, – расплывались в ухмылке его губы, когда-то порезанные гуань дао и сохранившие в уголках причудливые шрамы, – наблюдать за тобой. Такой наивной и неопытной. Когда-то и Му Синь была такой же милой!

– Не лучшая реклама. Такой, как Му Синь, я никогда не стану.

– Такой, как Му Синь, ты уже была. Показать, какой стала Шэнь? Здесь есть что-то важное про тебя и Лян Фана. Пойдем!

– Зачем? Зачем я должна тебя слушать?!

– Без меня ты все равно не вернешься. Интересненькая ты особь, жаль, что всего лишь человеческая.

– Во мне сила шмелей, демон! Не забывай об этом. Я уже не совсем человек!

Я побежала по черно-белому дерганому миру следом за Гуем, пытаясь понять, на что он намекает и что хочет мне показать.

– За что ты сражаешься, демон? Чего ты хочешь?

– Жить. – Он замер на месте. – Жить, как все живое!

– Ты хотел отрубить голову небесному шмелю. Думаешь, ты заслуживаешь жизни?

– Как блоха на шкуре каждой кошки, да. Заслуживаю!

Гуй отошел в сторону, и передо мной предстало воспоминание, которое я уже видела.

По крайней мере, его начало, когда Юншэн и Лян Фан распаковали бамбуковый зонт. Тот самый, что дожидался вручения адресату две тысячи лет.

– Помнишь, как ты записала адрес, куда доставить посылку?

– Да... в общежитие к брату.

– Посылки присылали раз в месяц. Нужно было найти место, где хранить подобное количество культурного наследия, смотри! Я покажу!

И черно-белый мир вокруг зашевелился, отправляя меня в воспоминания моего брата.

Юншэн закинул на плечо чехол от горных лыж. Он спустился к проходной общежития и вышел через вертушку. Его ждала девушка.

– Привет, Юн Ли, – поздоровался брат.

– Наконец-то! А вон и моя подруга, идем! – Она торопилась в сторону автобусной остановки.

Пока Юншэн смотрел на выходящих из дверей пассажиров, Юн Ли махала подруге, прибывшей на черном внедорожнике с персональным водителем.

– Она из богатых? – удивился Юншэн. – Слушай, не нужно... Такие, как она, не помогают таким, как я.

– Да прекрати, Юншэн! Она другая! Нормальная, как мы. Лю не виновата, что семья ее матери когда-то основала сеть банков. Хэй Лю! Хэй Лю! Мы здесь!

Боги... так вот кто был девушкой брата! Госпожа Хэй еще расстроилась, зная, что дочка встречается с каким-то «бомжом». Так вот кого богатейка так назвала – моего брата!

Две тысячи лет назад зонтики смастерил предок Хэй Лю, а Юншэн был потомком рода Чжоу... логично, что они притянулись друг к другу.

Искра между Лю и Юншэном вспыхнула сразу и не укрылась ни от меня, ни от Юн Ли, поспешившей оставить парочку наедине. Переговорив пять минут, Лю и Юншэн сели во внедорожник, и девушка назвала адрес стоэтажного небоскреба в центре.

Юншэн начал разговор первым, смущаясь смотреть прямо в глаза красивой девушки из богатой семьи.

– Ли сказала, что ты разбираешься в древних артефактах. Сказала, ты эксперт.

– Сомневаешься? – улыбнулась она.

– Нет, – он кивнул на ее браслет, – эта штука тебя выдает.

Браслет выглядел простым. Обычная веревка и две бусины дзи: белая и черная.

– А, так... сувенир, – отмахнулась Лю. – Моя семья спонсирует много исторических раскопок по всей стране. Мы сохраняем древние артефакты для поколений. Я бы и сама стала археологом, но мать настояла на образовании в сфере финансов и экономики. Сказала, что я должна уметь не копать, а спонсировать тех, кто копает лучше меня.

– Видимо, они копают не лучше, если у тебя всего лишь... реплика бусин.

Лю посмотрела на него с интересом и подняла браслет выше:

– Знаешь, что это такое?

– Знаю, что твои бусины не настоящие.

– Прости, – она не сводила с него взгляда, – Ли назвала мне твое имя – Юншэн, а как твоя фамилия?

– Чжоу. Чжоу Юншэн.

– Чжоу? Я читала, что род Чжоу был уничтожен. Варварским способом, когда перебили всех, даже младенцев.

– Видимо, кому-то удалось выжить.

– Судьба. – Она протянула руку, коснувшись горнолыжного чехла между ними, разделявшего пассажирское сиденье на две половинки, как бусины дзи, как Инь и Ян, как золотое и черное кольцо небесного шмеля.

Юншэн и Лю оказались в роскошной квартире пентхауса, каких я никогда не видела даже на картинках. Лю подожгла свечи, и они расселись на мягком ковре. Раздался звук расстегивающейся молнии. Юншэн поднял глаза на Лю, ведь сам он только собирался распахнуть чехол, но увидел, как Лю распахнула свою блузку.

– Не спеши с этим. – Она взяла его за пальцы, которыми Юншэн закончил начатое и, не сводя глаз с Лю, открыл чехол. Лю бросила короткий взгляд на содержимое, – он ждал две тысячи лет и еще минут двадцать подождет.

– Судьба? – произнес Юншэн, притягивая к себе девушку. – Это наша с тобой судьба?

– К сожалению, да. – Она опустилась на лопатки, позволяя ему целовать свою шею.

– Выключи, – потребовала я у Гуя, отворачиваясь.

– Уверена? Круче кабельного! Могу пересматривать снова и снова! Но могу и краткий пересказ тебе сделать. Шестнадцать раз он...

– Перестань! – Я не собиралась слушать о том, что сделали брат и его подружка шестнадцать раз.

– Чего ты такая ханжа? Шестнадцать раз он приносил в эту квартиру зонты, которые приходили на адрес общежития. Ему было велено их спрятать, и спрятал он их у новой подружки, у своей Хэй Лю.

– Она из рода Хэй. Лю – потомок предателя, который убил Лян Фана и не освободил Гуань Юя, когда тот прослужил ему двадцать лет!

– Но Му Синь пронзила его деревом, так что ты не должна быть в обиде!

– А ее?! – я маханула на застывшую картинку с Юншэном и Лю, – ее «пронзил» ты?! За что ты ее убил?!

– Моя дорогая Шэнь, мне за твою работу в полиции не доплачивают. Дам лишь одну подсказку, как старой двухтысячелетней давности знакомой: Лю не должна была умереть. Ты забыла: я не могу убить своего нанимателя, а Лю сделала именно это. Они спелись с твоим драгоценным братцем, и Лю рассказала ему все, что унаследовала, и о том, что откопали ее бригады археологов, поведала знание своего рода. О демонах, теневых сколопендрах и бусинах дзи.

Все знали про моего брата больше, чем я! Пять бывших девушек, свидания с Хэй Лю, тайна зонтов, кража бусины дзи.

Гуй выдохнул так, словно ему действительно было жаль Юншэна.

– Твой брат мог бы стать не самым плохим копом! Юншэн понял раньше тебя. Он понял все. Про бусины и про предназначение своей сестры. Они с Лю решили подстраховать твое кольцо времени. Но не просчитали вариант, что тебя уже кто-то страхует. – Он ткнул пальцем в себя. – Ты была нужна мне, Шэнь.

Но и я была не самой плохой полицейской.

– Тебе нужны обе половинки бусины? Но в нашем времени была только черная.

Демон довольно кивал.

– Ты вернулась из прошлого с белой бусиной, Ш-ш-Шэнь! И ты отдашь мне ее!

– Разбежался!

– Не бесплатно, разумеется!

– Подкуп должностного лица карается законом, демон!

– Твои коллеги хотят повесить на тебя убийство трех человек. Вы с Фаном изрядно наследили отпечатками, – посмотрел он на меня многозначительным взглядом, – ну и я немного помог дорисовать сюжет идеального места преступления.

– Кто бы сомневался...

– Вот и ты не сомневайся, Шэнь! Ты отдашь мне белую половину бусины, а уж порадую тебя взамен так, – облизал он губы раздвоенным змеиным языком, – на что не способен ни один твой генерал или бог!

– Порадуй себя сам!

– Не хочешь узнать, что на кону, Шэнь-моя?

– Еще раз назовешь меня так, и я проведу мастер класс «Как выкорчевывать демонический корень»! Я росла в деревне, помнишь?

– Лучше я запомню тебя в императорском дворце! – подмигнул демон.

Он оказался возле меня и крепко сдавил корявыми ногтями мои плечи:

– ...лишенную одежд! Соглашайся, Шэнь!

– Я не беру микрозаймы на собственную жизнь!

– А как насчет жизни любимого братца? – не перестал лыбиться он и сверлить меня взглядом. – Что ты отдашь взамен того, чтобы твой Юншэн оказался снова рядом?

Взмах руки демона, и рядом со мной снова стоял Юншэн, будто сотканный из прозрачной дымки.

«Сестренка... – протянул он ко мне руки ладонями вверх, – верни меня... я без тебя скучаю. Ты можешь подарить мне второй шанс, ты одна».

– Нет! – отшатнулась я, – ты умер! Тебя больше нет!

«Две тысячи лет назад ты тоже умерла, но смогла попасть в прошлое и изменить ход истории. Ты можешь сделать это снова. Ради нас».

– В прошлом Му Синь тебя убила! – катились по моим щекам слезы.

«В настоящем ты меня воскресишь. Прошу тебя, Шэнь, мне страшно... здесь так одиноко и холодно... вокруг лишь пустота...»

– Я... не могу... спасти тебя... – пятилась я спиной, пока не уткнулась в грудь демона, овитую черным корнем.

«Убьешь меня второй раз? Как две тысячи лет назад?»

– Нет, – вырвалось у меня сквозь рыдания, – я убью демона, как в первый раз.

И со всей силы я пнула Гуя в пах коленом, используя высший уровень семидесятого стиля каменного боя моего времени – бей демона, как девчонка!

Взвыв, тот выпустил меня, и видение пентхауса Лю, моего брата и демон – все исчезло, когда я рухнула на что-то прохладное и сырое.

Глава четырнадцатая

Корень зла и один баран

Одна нога в мифе, другая в реальности, а где-то посередине – сердце.

– Не трогайте! Пустите ее! Хватит! Ей больно!

Это был голос Си.

Четыре руки, что не давали встать мне на ноги, тут же исчезли. Когда меня перестали держать, вырываться сразу как-то расхотелось. К тому же я вернулась в свою извечную (и это не игра слов) компанию, состоящую из бога войны, Лян Фана и Си.

Взгляд вылавливал движущиеся надо мной фигуры: боевая фея Си, которая превращалась то в сверчка, то в человека; Гуань Юй в своей трепыхавшейся растянутой рубашке и с бегущей красной строкой на подбородке и скулах; обеспокоенный Лян Фан, расстроенный больше всех.

Еще бы!

Поцеловать девушку так, чтобы ее отбросило в лапы демона!

Я сглотнула и уставилась на молодой месяц, повисшей арочным мостиком над парой близнецовых скал.

– Шэнь, – наклонился ко мне Лян Фан, – ты здесь?

– Она здесь, – ответил Гуань Юй, – но была...

– Не здесь! Логично! – воскликнула Си, махая крылышками.

– Она была в ином кольце времени, – добавил Гуань Юй.

Он первым из всех предпринял попытку поставить меня на ноги.

– Что бы ты ни увидела, не верь.

Глаза начало щипать, когда я на секундочку представила, что Гуй может вернуть мне брата.

– Демон предложил мне сделку. Я верну ему бусины дзи, а он вернет меня в кольцо времени, когда Юншэн был жив.

– Это он тебе предложил?

Я кивнула, потом кивнула снова и еще раз.

– Да! Это! Это был он! Там... и здесь. – Я несла околесицу, пока Си не окатила меня росой с листвы, ударив ладонью в ствол дерева.

– Я в порядке, в порядке, – опять уставилась я на бога, и тот взревел.

– Гуй! – взвыл Гуань Юй. – Что в слове, данном демоном, может быть честного, если сам он воплощение бесчестия!

Размахнувшись, ударом ладони он пропахал между нами канаву длиной в тридцать метров.

В плечи Гуань Юя пришелся удар Лян Фана.

– Эй, призванный! Еще одно слово! Еще одна яма! И с увольнением по собственному желанию вернешься на божественную полку!

– Божественный чертог! – Гуань Юй почти уперся в лоб Лян Фана.

– Хватит! – Я развела руками, и волны шмелей отбросили в стороны Лян Фана и Гуань Юя.

Но они не собирались прекращать.

Этим двоим не нужна была причина, чтобы задевать друг друга и толкаться локтями.

– В прошлый раз, – бог войны скривил челюсть, – Му Синь заключила сделку с Гуем, уничтожила половину страны, весь свой род, а в итоге все равно умерла, когда он забрал ее магию!

– Я бы так не смогла, – пришлось оправдывать и защищать себя еще и перед богом.

– Ты можешь гораздо больше! – выпалил Гуань Юй, – ты стала сильнее, чем была Му Синь!

– Пусть так! Но я – белая половина бусины! Светлая сторона Му Синь! А ты, Гуань Юй, ты тоже причастен к тому, что произошло с Му Синь! Не забыл вашу ночь? Все началось тогда!

– Я... – выдохнул Гуань Юй, опуская плечи, как сдувшийся шар, – любил ее... – покосился он на Лян Фана, понимая, что именно тот испытывает ко мне и что всегда на самом деле пытается помочь, даже если он не бог, а обычный парень без магии, но с духом истинного воина.

– Лян Фан прав, – уставилась я на бога, – тебе лучше уйти. Ты только мешаешь, и я боюсь, что вы с Лян Фаном испортите весь мой план. Вы не можете быть командой.

– Ты, – раскраснелся он, – прогоняешь меня? Бога войны, которого сама призвала?

– Гуань Юй...

– Не нужно, – выставил он ладонь, – смертных история ничему не учит. Идем, Си! Мы здесь не нужны!

Си, раскрыв рот, пыталась урезонить то меня, то бога.

– Ступай с богом, Си, – отмахнулась я от сверчка. – Я останусь человеком.

– Не останься Му Синь, – брякнул на прощание бог.

Мрак приятным холодком поднимался по моим костям, пока глазами я провожала пару точек – бога и Си, удаляющихся к горизонту.

– Вот и правильно! – потирал руки Лян Фан, – пускай проветрятся!

– Тебе тоже пора, – произнесла я, не поворачивая головы.

– Куда?

– Куда хочешь, главное – подальше от меня.

– Ты меня не призывала и уволить тоже не можешь. Я твой начальник.

– Бывший.

– А друг? Тоже?

– Если не уйдешь, станешь бывшим и другом, и парнем.

– Хорошо, – согласился он на удивление быстро.

А я-то уже приготовила армию шмелей, чтобы придать ему ускорения в полете.

– Но, – добавил он, – если ты выиграешь в спарринге. Без магии, без насекомых – только ты и я! Проиграешь, и мы пойдем на свидание. Выиграешь, и я уйду.

– Идет, – молниеносно согласилась теперь я сама, – ты выиграл.

– Я? Уже... Обычно в спарринге мы как бы боремся...

– Не хочу тебя покалечить. Семьдесят стилей каменного боя, Лян Фан, теперь я знаю их все, – не удержалась я, чтобы чутка не прихвастнуть.

– Да, ты изменилась, – впервые Лян Фан согласился с богом.

– Я нравилась тебе слабой и всеми забитой? Когда ты мог быть героем, защищая меня?

– Ты была сильнее, чем думаешь. Быть человеком – вот настоящая сила.

– Мне не победить демона, пока я человек! – Я была готова начать истерику. – Я отказалась от брата! Отказалась от сделки! А сколько людей не смогли, Лян Фан? Сколько тех, кто принял условия Гуя!

– Ну и сколько?

– Все! – кричала я, – все!

И начала их перечислять одного за другим, пока что-то во мне не замкнуло.

– Все... Боги, они все... Как же я сразу не догадалась! – кулаком я стучала себе по лбу, – все они заключили с ним сделку!

– Ты про что?

– Демон не может убить своего нанимателя! Хэй Лю убил не Гуй! Точнее, он, но ему отдал приказ кто-то другой! Новый хозяин!

– И? Кто он?

– Быстрее, Лян Фан!

– Куда?

– К тебе!

– А... это типа выигранное мной свидание?

– Только не смей снова все испортить, как в чайных кустах, – подошла я к нему.

Крепко обняв, Лян Фан поцеловал меня второй раз, но впервые душа осталась внутри меня, и я прочувствовала весь жар двух льнущих друг к другу тел, истосковавшихся за две тысячи лет.

Лян Фан ослабил поцелуй, и, посмотрев ввысь, я сильнее прижалась к бьющемуся напротив меня сердцу, пока шмели поднимали нас выше неба.

В квартире, адрес которой подсказал мне Лян Фан, было убрано и свежо. Это оказались апартаменты на сотом этаже. Квартира шла полукругом. Арочные окна обнимали жилище тонкими бетонными пальцами с иллюминаторами в три моих роста.

Столешница на кухне напоминала волну из черного мрамора и переходила по полу в четырехметровый холодильник и бар. На одном диване в гостиной могли бы ночевать десять человек – я вспомнила циновки на полу в деревенском доме из прошлого.

Отглаженные рубашки в упаковке местной химчистки висели в прихожей. Начищенные ботинки, спортивная обувь и шлепанцы выстроены по размеру и цветам.

Возле ключницы букетик черных сухоцветов. На зеркале, напольной плитке и полках – ни пылинки.

– Бахилы точно надевать не нужно?

Лян Фан тихо перемещался за мной, пока я осматривала квартиру. За стеклом в самом красивом шкафу стояли совсем новые наборы для традиционных чаепитий.

– Глиняные божки, – улыбнулась я и стала передвигать статуэтки. – Новодел. Некоторые с ценником на днище. Постой-ка, – я отодвинула ширму с эмблемой Инь и Ян, – а вот это уже интересно.

На моей ладошке красовались чайные божки в форме шмелей.

Те самые, которые когда-то вылепила я.

Две тысячи лет назад.

– Откуда они?

Он наблюдал за мной с серьезным выражением лица, но продолжал молчать.

Я ходила по квартире, пока ноги не увязли в теплом ковре. Пусть в расцветках негатива фотопленки, но я уже видела эту квартиру.

– Здесь жила Хэй Лю. Это тот самый пентхаус, где они с братом хранили зонты? Значит, тут было их тайное убежище!

На ладошке все еще стояла пара глиняных пухлых шмелей.

– Мой брат и его девушка Лю. Богатая банкирша. Это ее квартира и ее рубашки, а эти божки... она отыскала их на раскопках.

Лян Фан опустился на колени и сел напротив.

– Лю просила меня присматривать за квартирой, когда она уезжала.

– Ты... сразу опознал ее? Когда увидел убитой?

– Пришлось не подавать вида. Перед тем, как ты ворвалась в кабинет, требуя подкрепления для оповещения матери Хэй Лю, я работал с отпечатками шин, который остались недалеко от твоего дома. Внедорожник принадлежал девушке. На брошенном возле машины топоре были отпечатки Хэй Лю. Следы ног в грязи тоже принадлежали ей – они совпали с найденными у сосны кроссовками. Вторые отпечатки от обуви явно крупнее, оставлены мужчиной.

– Гуем?

– Тот не касается земли и вряд ли пользуется машиной.

– Значит, тот, кто был с Лю в том поле, и призвал демона. Это был его новый хозяин?

Я прохаживалась по квартире, остановившись напротив кровати огромных размеров. Она была завалена игрушками – серыми козлятами всех мастей. На тумбочке возле золотых часов с маятником в рамке стояла фотография. Юншэн и Лю смотрели в объектив и улыбались, а между ними стояла серая коза.

– Скажи, кого ты подозреваешь? Кто еще заключил сделку с Гуем? – Лян Фан обнял меня за талию. Он опустил рамку с фотографией стеклом вниз, чтобы за нами никто не подглядывал. – Или... скажешь мне позже...

– Позже? – почувствовала я, как он убирает волосы с моей шеи, прикасаясь к коже губами.

– После того, как я получу свое выигранное свидание. Сейчас, Шэнь-моя... моя прекрасная богиня, ты как яд, который сводит с ума!

Тень Лян Фана обволокла меня, обняла, окружила. Его силуэт перекрыл лунный свет, а потом и руки обволокли, обняли и окружили. Он аккуратно опустил меня на обе лопатки поверх прохладных простыней.

– Люблю тебя с первой минуты, как увидел!

– Да, я помню тот день... Мы увидели друг друга в поле, когда гоняли белых овечек! Помнишь?

– Белые овечки, – мечтательно произнес он, опускаясь на меня и поднимая ткань юбки выше по бедрам, – как я могу забыть!

Мои губы распахнулись, приближаясь к его уху:

– Но ты все же забыл, – сухо ответила я, – наверное потому, что сам просто БАРАН!!! Тогда повторим старый урок!

Мое колено врезалось в пах Лян Фана, подкинув его к потолку.

– Серые козы, демон! – швырялась я в него мягким игрушками, – меня окружают сплошь серые козы и один демон-баран!

Я не переставала выбивать остатки демона из капитана.

– Убирайся из тела Лян Фана, демон! Взяли моду! То душу бога в него подселите, то демона пересадите! Оставьте моего парня в покое!

Тело Лян Фана поднялось с пола безвольной тряпочкой.

Он передвигался по помещению, как одержимый. Впрочем, именно так оно и было. Голова его запрокинулась, а движения напоминали подергивания куклы-марионетки. Голос раздавался из приоткрытого рта, оставляя губы неподвижными.

– Отдай бусины, Шэнь. Я не оставлю в покое ни тебя, ни этого красавчика. Боги вас покинули. Как славно, что ты прогнала их. Бедняжка Си... так горевала! Ты была прекрасна, Шэнь! Ты почти стала такой, как Му Синь!

– Ты получишь обе бусины завтра, Гуй. На берегу реки Янцзы!

– Как прекрасно! Все закончится там, где когда-то началось!

– При одном условии, демон.

– Наконец-то! – дергано потирал руки демон в теле Лян Фана, – моя любимая часть переговоров! И что ты хочешь? Братца, матушку, может, и свадебку сразу? – растянул силой воли демон губы капитана так, что те вытянулись причмокивающей трубочкой.

– Правду. Я хочу правду! Про твоего нанимателя!

– Не догадалась, законница? Мозгов не хватило? Отвлекалась, наверное, часто на амурные дела?

– Я знаю, что уже видела его или ее. Того, кто тебя призвал!

– Но как понять, кто именно... мой «капитан»? – заставил он расхохотаться Фана глухим скрипучим смехом.

– Ты дашь признательные показания. Или не получишь бусины!

Демону пришлось согласиться, и глаза куклоподобного Лян Фана превратились в золотые овалы с черными линиями зрачков. Голова его заваливалась то на бок, то к спине, перекатываясь от плеча к плечу.

– Если не явишься к реке, Шэнь, я развешу на ветвях сосны внутренности твоего дружка, украсив макушку новогодней елочки его сосулькой!

– Как я хочу...

– Меня все хотят так или иначе!

– Врезать тебе! Верни Лян Фана. Гости не уходят из дома в хозяйских тапочках.

За огромными стеклами-иллюминаторами раздался гром, и свет молнии очертил тень капитана, огибаемую теневыми гадами.

– Гроза, – уперся он руками Лян Фана о стекло. – Знаешь, чем хороша гроза?

– Чем?.. – Я мысленно перебирала сотни вариантов.

– В грозу шмели не летают!

Пальцы Лян Фана прислонились к стеклу. Корка льда на апрельском пруду – и та выглядела надежнее по сравнению с трехметровым стеклом, которое расчертили ринувшиеся от прикосновения трещины.

– Гуй, ты этого не сделаешь...

– Он отвлекает тебя от работы, Шэнь, и потом... так уж случилось, я получил приказ хозяина убить твоего дружка.

– Что?..

– Впервые нервничаешь, Шэнь?

– Нет, я уже нервничала раньше, – заработали в голове шестеренки: «Кто и зачем приказал убить Лян Фана? Его! Ладно еще меня, но почему капитана?»

– Хорошо, вот тебе и мой урок, которым в совершенстве овладела Му Синь! Не приручай людишек! Не привыкай к ним. Рано или поздно они разочаруют тебя своей нелепой легкой смертью.

Легкое нажатие на стекло-паутинку, и тело Лян Фана срывается с небоскреба, пока теневая сколопендра расползается по стенам пентхауса, громя и уничтожая все вокруг.

Глава пятнадцатая

Встреча двух половинок бусин дзи

Прошлое не исчезает. Оно становится крепкой нитью, протянутой в твое сегодня.

Вывернутая наизнанку квартира Хэй Лю срывалась с сотого этажа вместе с Лян Фаном. Каждое из стекол взорвалось, выплевывая в потоки ливня и грозы остатки безупречно чистого, белоснежного жилища, где когда-то уединялись Юншэн и его возлюбленная.

Мой брат и его девушка проводили в этой роскошной квартире время так, как и было положено парочке влюбленных (за исключением призыва демона).

Я же со своим парнем срывалась с крыши небоскреба (тоже по вине демона).

Самое неудачное первое свидание, какое только можно было придумать!

Гуй оказался прав.

Я не могла призвать шмелей. В дождь их крылья бесполезны. Насекомые не могут летать и тем более удерживать двух людей.

Лян Фан падал, кувыркаясь, он все еще был без сознания, и меня это устраивало. Ему вчера сердце прострелили, а сегодня в тело подсадили демона и вышвырнули с сотого этажа.

Как бы его сердце не остановилось снова.

Мое падение происходило чуть более управляемо.

В принципе лететь к земле головой вниз задачка несложная. Выдернув из пучка булавку гуань дао, я приказала оружию увеличиться. Теперь с помощью ударов меча я отшвыривала предметы интерьера из роскошной квартиры в сторону Лян Фана и цепляла рухнувшие из квартиры бамбуковые зонты.

Так вот зачем я отправила их! Знала бы я, что зонты будут использованы именно так, попросила бы тирана Хэй Лю склеить парашюты!

Мне удалось приблизиться и схватить Лян Фана за руку, буквально намотав его вокруг своего предплечья, локтя и запястья. Размахнувшись, я ударила острием гуань дао в вертикальные стекла и бетон, чуть затормозив наше падение.

Мои «каменные» руки были хорошо натренированы Учителем в безвременье, длившемся для меня двадцать лет. Похоронив триста тысяч тел – каждую жертву Му Синь, и освоив все семьдесят стилей каменного боя, что имелись в кунг-фу, я должна была уметь справляться без шмелей.

Не думала, что выпускным экзаменом станет тест, на который жизнь отжалеет мне всего девять секунд!

На лекции по криминалистике нас учили формуле, как рассчитать скорость падения «предмета» с высоты. Кажется, только что я сдала и теорию, и практику.

Испуская фонтан брызг от вспоротых стекол, я замедлила наше падение и насадила на лезвие гуань дао шестнадцать зонтов Хэй Лю, приказав мечу:

– Увеличься!

Гуань дао стал в десять раз крупнее обычного меча. Купол зонтиков раскрылся, и мы с Лян Фаном мягко приземлились на козырьке входного атриума. Я спрыгнула через кувырок с пятиметровой высоты, стащив за собой Лян Фана, пока нас не убило рухнувшим с многоэтажки утюгом или кастрюлей.

В суете и панике скрыться в толпе оказалось несложно, к тому же Лян Фан постепенно приходил в себя. Он напоминал пьяного, которого дотошная жена тащит домой из бара после пятничной попойки с коллегами.

Отдышаться мы смогли только на ступеньках храма Красного сверчка. Я не знала, где еще нам укрыться.

– Лян Фан! – несильно шлепала я его по щекам, – ты очнулся?

Капитана качнуло несколько раз. Он откашлялся, растер ладонями щеки и глаза, пробуя сфокусировать зрение.

Я уткнулась лбом в скрещенные на коленях локти, пока Лян Фан устанавливал базовые настройки своего тела.

– Шэнь? – подошел он, – я ничего не помню... Скажи, наше свидание состоялось?

– Ну... постель там точно была.

– Может, кушетка хиропрактика? – щелкнул он всеми позвонками разом. – Что произошло?

– Да так...

– Расскажи.

– Я не спасу тебя этим.

– Эй. – Он подвинулся ко мне, но не обнял. Вот он – настоящий Лян Фан. Он боялся прикоснуться. Всегда боялся сделать первый шаг. А не все эти похотливые фразочки и закидывание рук за голову поперек кровати.

– Шэнь, что мне сделать? Отдай приказ, и я выполню его. Только, прошу, не закрывайся. Поговори со мной.

– Ты, – я подняла голову, – хочешь получить мой приказ?

– Да.

– И ты его выполнишь?

– Так точно.

– Тогда встань, посмотри вперед и иди, пока не упрешься в горизонт.

– Шэнь?

– Ты должен уйти. – Я поднялась на ноги. – Уходи. Беги. Можешь лететь – лети! И не оборачивайся!

– Я уже оставил Юншэна. От тебя я не уйду.

– Ты... ты... – Я то замахивалась на него, то обнимала себя за локти. Я не понимала, хочу ли спрятаться или хочу, чтобы кто-то спрятал меня в своих объятиях, – ты мешаешь мне! Мы чуть не умерли, потому что Гуй завладел твоим телом! Он выкинул тебя с сотого этажа, а в грозу шмели не летают! Я устала спасать тебя, Лян Фан! Уйди! Так у меня будет больше шансов выжить!

– Ты... – запнулся он. – Устала спасать меня?

– Так уж вышло. Ты не виноват. Я не просила силы шмелей! Они сами пришли ко мне, когда я отправила души мертвых на небо. Учитель обучил меня древнему виду кунг-фу. Я изучала его двадцать лет. Мне хватит способностей противостоять Гую, но я не могу отвлекаться на тебя!

– Отвлекаться? Шэнь, я никогда не «отвлекался», если у тебя что-то не получалось. Я был рядом и поддерживал, помогал и учил.

– Мне больше не нужна твоя помощь! Я. Сильнее. Чем ты.

– Пусть ты сильнее, но я могу быть полезным.

– Мне не смог помочь даже бог войны! Ты его видел?!

– Красноволосого в распахнутой рубашке?!

– Ему две тысячи лет. Он может разрубить пополам лошадь и отрубает кисти ударом руки.

– Отличный парень... Отличная пара для тебя!

– Перестань строить из себя ревнивца. Ты знал меня двадцать три года и ни разу не позвал выпить кофе или сходить в кино. Ты меня не замечал!

– Замечал, но... действительно, я тебя не знал. Не знал, что ты можешь быть высокомерной. В тебе исчезает Шэнь, которую я всегда любил.

– Слабачку? Вот кого ты любил!

– Она была собой и не отталкивала людей. До горизонта и обратно? – уточнил он. – Это твой приказ?

– Да! И побыстрее, ты меня задерживаешь!

– Как пожелаете... – поклонился он, – госпожа.

Каменный кулак в моем воображении оставил трещину в его подчелюстной кости, но Му Синь в себе я сдержала.

Нет ничего хуже терпения между влюбленными. Можно любить и ненавидеть, ненавидя любить, но, если терпишь того, кто рядом, – сердце перестает стучать. Не ускоряется от поцелуя, не замедляется от расставания. Сердцу все равно, оно просто терпит некогда любимого, как терпит комара в ночи, которого просто лень встать и прихлопнуть посреди сновидений.

Черная точка Лян Фана скрылась между старинных домишек, что походили на опята в небоскребовом лесу. Осталась пара красных точек – моих заплаканных глаз. И тех, что были менее аллегоричными: краснолицый бог войны и боевая фея Си, спустившиеся ко мне по лестнице храма.

– Не слишком ты с ним... жестоко? – спросил Гуань Юй.

– А с нами?! – стрекотала Си, – у меня чуть сердце в пятки не рухнуло! Вы! Двое! Могли бы предупредить, что в сговоре! Что все это спектакль, чтобы выманить Гуя! Бедненький Лян Фан!

– Нельзя ему знать правду. – Я старалась не моргать, боясь, что или слезы обрушатся по щекам, или мое сердце не выдержит, когда точка Лян Фана исчезнет за горизонтом. – Я не могу рисковать им. Он должен жить.

– А собой? – спросил Гуань Юй, – Шэнь, ты стала сильной. Но демон сильнее. Мы не победили его две тысячи лет назад, и сейчас оружия против него у нас нет.

– Я почти нашла ответ. Спасибо Гую, он совершил ошибку в квартире Хэй Лю. Еще немного, и мы узнаем, как его победить. Вы, ребята, могли бы страховать меня получше, кстати! Так отлично спрятались в квартире, что я вас не засекла!

– Мы... мы... – уши бога войны наливались алой краской, – когда ты разыграла театр и прогнала нас, мы с Си отправились, как договорились, в квартиру Лян Фана.

Фея поддакивала.

– Мы сидели в засаде в его квартире, Шэнь! – оправдывалась Си, – нас не было у Хэй Лю!

– Чудесно! – скрестила я руки.

Я хотела пошутить, но Гуань Юй понял мои слова буквально:

– Лян Фан прав. Не лучший из меня защитник. Ему прострелили сердце, тебя пронзили электрошокерами, а потом вас обоих выкинули с крыши. Не понимаю, как у меня получается все время быть не там, где нужно. Я же слушаю тебя, выполняю приказы, но каждый раз ты воюешь одна.

Пытаясь его успокоить, Си погладила Гуань Юя по плечу.

Тот произнес:

– Ты призвала нас, и я буду служить тебе, Чжоу Шэнь, до самого конца. Генерал может быть только один. Я выполню приказ, отданный тобой!

– Клянешься, бог войны?

– Клянусь.

Эпичность момента, когда бог войны приносил мне клятву, прервал голос из-за его спины.

– Друзья, «Горизонт» был полон, и я свернул в закусочную господина Ци Фу! Кто тут проголодался?

Гуань Юй отошел в сторону, и мы увидели сияющее лицо Лян Фана. В вытянутых руках он держал пакеты с едой навынос, от которой разносился невероятный аромат. Сколько веков кряду я ничего не ела.

Лян Фан с кивком в мою сторону произнес:

– Ты просила уйти в «Горизонт», что я и сделал. Думаю, на твоем месте я послал бы себя точно так же. Послал бы того, кто слабее, – в безопасность.

– Что меня выдало? – Не смогла я сдержать нотки нежности и благодарности в голосе.

– Ты не отворачивалась, пока я уходил. Во всех круглых зеркалах на перекрестках я видел, что ты стоишь и смотришь... я чувствовал, как тебе больно прогонять меня.

– Ты не слабее. Просто мне страшно...

– ...страшно хочется спать! – потянулся бог войны Гуань Юй, – идем, Си, боги и феи не испытывают голод и жажду! Нам припасы капитана без надобности.

– Но мы и не спим! – добавила фея.

– Жажда и голод терзают Лян Фана и Шэнь. Им нужно побыть вдвоем и поговорить.

– Но Шэнь не рассказала, какую ошибку совершил Гуй! – швырнула на стол козырь Си, лишь бы подольше оставаться в центре событий.

– Я расскажу, – принялась я строить логический вывод из всех фактов, которыми обладала.

– Первое – следы возле машины. Их оставил человек с крупным размером ноги. Второе – Гуй не исчез. Лю умерла, но почему демон все еще в мире смертных? Юншэн умер как человек. Его убил не демон, в отличие от Лю. Никаких сосен не было, никаких изорванных сколопендрами грудных клеток.

– Значит, – кивнул мне Лян Фан, – какой-то человек, кто знал про бусины, украл черную у Юншэна и убил его, а банкиршу прикончил демон?

Я кивнула:

– Тот самый, который был в ночь смерти Лю возле отцовского дома. С ним на поле приехали банкирша и Гуй. Незнакомец приказал демону убить Лю. Вот почему демон все еще в этом мире. Его контракт не окончен. Он не смог убить тебя, вышвырнув в окно пентхауса, а значит, попытается снова.

– Выходит, Хэй Лю все-таки сама призвала демона?

– Да, – кивала я головой. – Она знала про ритуал. Я думаю, мой брат и Лю изучали мифы и интересовались бусинами. Юншэн наверняка рассказал своей девушке про меч, чай и бусину. Лю знала с детства, что рано умрет и род ее будет прерван. Она искала способ спастись, и Юншэн хотел ей помочь. Но оба они проиграли.

– Почему демон убил нанимательницу? – негодовал Лян Фан. – Он ведь не может убить того, кто его нанял.

– Потому что, – закончила я с версией, – он уже служил другому. Тому, кто был в поле с Лю. Она приказала демону убить того, кого подозревала в убийстве Юншэна, но демон уже служил другому. Приказ Хэй Лю обернулся против нее самой.

– Что? – переглянулись Гуань Юй и Си, – Хэй Лю убила себя сама?

– Она не знала, что так будет. Она ошиблась. Проиграла военный маневр, которую выстроил еще более изощренный ум.

– Но кто? – хором спросили Гуань Юй, фея и капитан.

– Узнаем завтра. Это... очень сложная схема. Я все время думаю – кто, кто, кто? Кому понадобился демон?! Почему вчера Гуй сказал, что его новая цель Лян Фан?!

– Потому что Лян Фан сильный противник?

– И да, и нет, – шагала я по лестнице вверх и вниз. – Ты сильный соперник, – улыбнулась я капитану, – но не только поэтому тебя хотят убить.

– Твоя версия? – не сводил с меня взгляда капитан.

– Причинить боль. – Я не смотрела на него. – У меня отняли брата, мать, отца. Был только ты. Кто-то... цель преступника... – не верилось мне, что я произношу подобную версию, – заставить страдать, и чем дольше, тем лучше.

– Тебя? – закрыла Си рот длинными пальцами, – кто-то ненавидит тебя? Демон?

– Он инструмент. Кто-то играет нами с его помощью.

– Так долго мучить тебя? – не понимал Лян Фан, – зачем?

Я посмотрела на него и на бога войны.

– Когда любишь кого-то, время не имеет значения. Или когда ненавидишь.

Завтра все решится на берегу реки Янцзы.

Вставая со ступеней храма Красного сверчка, я увидела Учителя. Мы обменялись долгими глубокими поклонами.

– Мы будем у реки. Все монахи там будут, – произнес он и подкинул в мою сторону бурдюк, который я подхватила на лету, когда стая шмелей подняла меня и Лян Фана и понесла в сторону гор.

– Тебе холодно? – спросил Лян Фан, снимая с плеч пиджак и накрывая мои плечи, как только мы оказались на земле.

Ткань была изодрана осколками битых стекол небоскреба, как и кожа Лян Фана. Плечи и предплечья покрывала азбука Морзе полученных им на нашем первом свидании ранений.

Виднелись скалы-близнецы и слышался шум быстрой воды; всюду, сколько хватало обзора, раскинулись рапсовые поля – две тысячи лет назад покрытые могилами и мертвыми телами, а сейчас поросшие золотым лугом.

– Я не хочу такой судьбы для тебя, – прошептала я, глядя на глубокие порезы на предплечьях Лян Фана. Мои руки дрожали, пока я торопливо собирала травы в бурдюк. – Есть раны, которые не залечить ни магией, ни настойкой.

– А есть такие, которые я и не хочу залечивать, – ответил он тихо, его голос был хриплым, но наполненным теплотой.

– У тебя прострелено сердце, Лян Фан. – Моя боль прорвалась наружу.

– Остановись, Шэнь. – Он мягко коснулся моих пальцев, которые скользили по острым краям трав. Кровь из мелких порезов смешалась с соком растений. – Ты и так спасала меня слишком часто.

– Тебя спасли монахи. – Я отвернулась, пряча глаза, но он продолжал говорить.

– Я все видел. Не знаю, где мы оказались, но там был жук. Прозрачный, словно хвост кометы.

– Это был шмель, – прошептала я, вспоминая тот миг.

– Ты спасла меня. Ты и этот шмель, который понимал все, что ты делаешь. Монахи только зашили раны.

– Оторванную голову не зашьешь, Лян Фан! Раздавленные мозги не вернуть обратно в череп!

– Интересное дело получилось, правда? – Он улыбнулся с горечью.

Я не могла с ним спорить.

– Сквозь века, небеса и преисподнюю. – Его слова звучали как клятва. – Сколько бы раз мне ни пришлось пройти наш путь, я не уйду за горизонт. Ты можешь прогнать меня, Шэнь, но я вернусь. Каждый раз я буду возвращаться к тебе.

Он был хорошим следователем, заметив след преступницы-печали в моей улыбке. Я не пыталась скрыть свое «преступление», пока Лян Фан надеялся на ложь.

– Шэнь? – Его голос стал тише. – Прошу тебя... не делай этого.

– Ты поступил бы иначе? – Мы оба знали ответ на этот вопрос. Никто из нас не осмелился бы уничтожить это чудо – эту единственную ночь, подаренную нам судьбой, – признанием и правдой.

– Мое сердце, – он положил руку себе на грудь, – разорвано пополам. Что останется от него без тебя?

Дыхание перехватило от его слов.

– Я не позволю половинкам твоего сердца расколоться окончательно, – ответила я тихо. – Помнишь, как в детстве ты называл меня ниточкой? Я всегда буду нитью, которая связывает нас.

Один из шмелей медленно опустился на мою ладонь. Его лапки держали алую шелковую нить, тонкую, как луч света на рассвете. Вместе мы завязали ее узлом бесконечности. Шмель осторожно придерживал узелок своими крошечными лапками, пока я повязывала нить на запястье Лян Фана.

Он прижал ее к губам с таким трепетом, что мое сердце сжалось.

– Я никогда не позволю тебе исчезнуть, Шэнь.

– Знаю, – улыбнулась я, опуская руку, и теперь мы сжимали пальцы друг друга, и наши души слились в крепком объятии, – из памяти любящего сердца исчезнуть невозможно.

Я приблизилась первой.

– Не бойся. – Мои слова растворились в его губах.

– Я боюсь только одного... – ответил он поцелуем-шепотом. – Что не могу управлять временем и остановить мгновение.

Наш поцелуй всколыхнул воздух. Нет... это были не ветра и не цветы рапса. Это были золотые шмели, которые пробудились в бутонах и закружили вокруг теплым жужжащим коконом. Внутри я слышала только одно: биение сердца Лян Фана. Сердца, ради которого готова пройти через небеса и преисподнюю, через прошлое и будущее; ради которого готова призвать богов и демонов.

Сердце, движимое любовью, совершает ошибки, оно способно предавать и жертвовать, рисковать и срываться; оно возвышается, оно одно за все в ответе: за великие грехи и великие свершения – всегда в ответе только любящее сердце – оно всюду: на скамье подсудимых и на скамье присяжных, оно обвинитель и адвокат, оно не может быть казнено, ведь невозможно осудить любовь, которой не присвоить срок, оковы у которой лишь одни – бесконечный узел вечности и перерождения души.

На рассвете я сидела на берегу золотых вод Янцзы и кидала камешки, пронзая ими круглые волны. Искрящаяся в солнечных лучах вода казалась золотистой.

Я решала загадку, которая началась две тысячи лет назад.

– Янцзы, – сзади ко мне подошел Гуань Юй, – ее воды питают озеро черных нефритов и омывают сотни деревень вниз по течению.

Гуань Юй выглядел так, каким я помнила его на небе.

Шаги были тише ветра. Сама природа замирала, чувствуя его приближение, как чувствовала рассвет, радуясь восходящему солнцу. Его тень заслоняла скалы, и я не могла перестать завороженно смотреть на то, как он окидывает долину взглядом.

Если могла, я бы назвала его не богом войны, а богом мира.

Гуань Юй желал только одного – спокойствия народу, гармонии духу и ясного завтрашнего дня для Поднебесной.

Черные волосы цвета безлунной ночи спускались по броне, уложенные в высокий хвост. Я пробовала заправить за ухо челку, пока его выбившиеся длинные пряди прикасались ко мне в завихрениях воздушного потока. На нем были доспехи из красного металла в форме чешуек. За спиной трепыхалась, будто насекомое на крыльях, длинная алая мантия с вышитым небесным шмелем.

Ледяные озера его глаз мгновенно растаяли, как только он посмотрел на меня и улыбнулся.

– Это неправда, – произнесла я, улыбнувшись в ответ, – что в тебе одна оболочка и нет души.

Он чуть наклонил голову, продолжая слушать.

– У тебя она есть, Гуань Юй. Пусть настоящая где-то рядом, но без нее ты не менее настоящий, а значит, тебя наполняет добро.

– Я живу целую вечность, но не могу забыть секунду, когда встретил твою душу. Вот, – протянул он сверток, – Си просила передать тебе это.

– Надеюсь, не очередную юбку для первого свидания?

Уголки его глаз дрогнули.

– Шэнь, обещай мне, как старому другу, – запнулся он, надеюсь из-за того, что мы были не совсем друзьями, а не из-за тяжести слов, которые он собирался произнести. – Обещай, что будешь счастлива. Какой бы выбор ты ни совершила.

– Что бы ни случилось, – я взяла сверток, но мы оба не разжали рук, – верь мне, Гуань Юй! Я обещаю, что буду счастлива, чтобы ни случилось. Поверь, как я поверила в тебя, – раз и навсегда.

Развернув бумагу, я увидела внутри что-то ярко-золотое, сплетенное из солнечных нитей.

– Наряд? Что еще могла прислать мне Си!

– Тебе пригодится обмундирование главнокомандующей. Си создала эти мундиры для вас с Лян Фаном. На них магия, которая уменьшит урон, наносимый демоном. У тебя золотой цвет, а у Лян Фана черный.

– Цвет колец небесного шмеля.

– Помнишь его имя?

– Маофэн.

Я поняла, что только что разгадала еще одну загадку, и уставилась в воды Янцзы. На поверхности водной глади иероглифы «кот» и «пчела» трансформировались в созвучное... – Мофан, «Дьявольская оборона»^[66]!

– МАОФЭН, – повторил генерал. – А свое имя помнишь?

К чему он ведет? Что не так с моим именем?

Подумать как следует я не успела, к нам присоединился Лян Фан. Он уже был одет в черную броню небожителя и вооружен тесаками дадао. Его навыки были лучшими из всех, кого я знала, в умении вести ближний бой и меткости стрельбы. Теперь, в экипировке и при оружии, он окажет достойное сопротивление Гую.

Облачаясь в броню, я не могла перестать думать про слова Гуань Юя.

Маофэн... Мофан, «Дьявольская Оборона». Все это было связано, одним кругом, одним кольцом... шмелем и самим временем. Все мы оказались здесь не случайно, но для полной картинки, для закрытия дела мне все еще не хватало пары улик.

И козы.

К счастью, Си решила эту проблему, помня, что генерал приказал ей отыскать козу мальчишки.

– Вот она! Иди ко мне, моя хорошая! Ну же, не бойся!

Бог войны, боевая фея и двое полицейских в военной броне небожителей обогнули животное, будто вот-вот зарежут его на алтаре для жертвоприношений.

– Коза мальчишки! – усмехнулась Си, – серьезно? Но почему, Шэнь? Почему эта коза и тот мальчишка?

Я гладила животное по серым мягким ушам.

– В детстве Юншэн любил их больше всех, а с мальчиком все еще проще. Ему восемь лет, и ровно столько же мертв Юншэн. В тело Хэ Чжэна переродилась душа моего брата. Поэтому он постоянно находил меня и просил вернуть ему козу.

Я сняла с ленты в зеленый горох и золотые звезды на шее животного черную бусину дзи.

– Юншэн спрятал настоящую бусину там, где могла найти ее только я. Хэ Чжэн... – осознавая слова, которые произношу, я непроизвольно улыбнулась небу, – сколько же раз он давал мне подсказку, но я ее не замечала!

Все вокруг выглядели ошарашенными, услышав, что душа моего брата вернулась в тело деревенского парнишки, а его потерянная коза хранила наиценнейшую реликвию.

Вмешался в разговор аплодирующий Гуй.

– Вы такие забавные! Если бы я вас не мучил, не подстегивал страданиями, вы бы даже до реки не добрались, не то что до бусины!

Мы встали в линию.

Справа и слева от меня Гуань Юй и Лян Фан, боевая фея Си парила над нами, а за спиной Учитель защищал наш тыл с отрядом учеников – у каждого из лысой макушки торчало несколько металлических шипов, а руки сжимали те самые гуань дао, над которыми трудился отец.

Так вот куда делось все оружие из кузни.

– Ну так что? – зевнул Гуй, – получу я свои бусины? Или сначала полакомимся шашлыком из козлятины? – его глаза ящера просканировали меня, – или из человечины? Тебе ведь уже приходилось сжигать заживо людей, верно, Му Синь!

И снова в голове загудел, зажужжал нерешенный вопрос: почему Гуань Юй спросил меня про имя?!

– Меня зовут Чжоу Шэнь. Даже такой темный и дремучий, как ты, мог бы запомнить.

Гуй вытянул руку:

– Да пусть тебя зовут хоть Маофэн, верни мне бусины! Чтобы передать их, совсем не нужно было так наряжаться, – он разглядывал наш отряд, – меня бы и пижамы с заячьими ушками на вас устроили.

Гуань Юй и Лян Фан оба повернули головы, чувствуя, как все мое тело напряглось.

– Шэнь отдаст бусины. – Гуань Юй шагнул вперед. – Но ты – всего лишь исполнитель. Бусины получит тот, кто тебя призвал. Говори, кто твой хозяин?

– А твой?

– Я служу моей Шэнь!

«Шэнь-моя... так называл меня Гуань Юй... а потом и Лян Фан! Шэнь-моя, Шэнь-моя...» – повторяла я.

Казалось, ответ лежит под самым моим носом. Но пока под самым моим носом на ладошке лежали две бусины дзи.

Маски демона менялись чаще, чем настроение у страдающего биполяркой. Порезанные губы снова дернулись уголками вверх, и с театральным издевательским поклоном Гуй опустил голову в сторону, закидывая черную мантию себе на согнутый локоть.

– Так узрите, презренные смертные, и еще более презренные бессмертные, моего покровителя, того, кто станет повелителем небесного шмеля!

Демону был нужен тот, кто его призвал.

Как бог войны исполнял мои приказы, точно так же Гуй не мог оказаться в мире смертных без хозяина.

Кто же он?

Кто тот невидимый кукловод, разыгравший невероятный по своей красоте театр теней из богов и смертных, соединив и миры, и время, и всех нас?

Как его имя?

Глава шестнадцатая

Йа

Мы все половинки в поисках своей целостности, но иногда целое рождается не из соединения, а из мужества оставаться собой.

– Ялишанда, – прозвучал данный нам ответ. – У вас в стране мое имя произносят как Ялишанда. Коллеги называют Александр, друзья зовут Алекс, любимая называла Ал, а вы... вы можете звать меня «Йа». В конце концов, все это устроил вам Я!

Александр!

Мужчина, который работал учителем английского Хэй Лю!

Мы с Лян Фаном видели его в особняке, когда приехали поговорить с госпожой Хэй. Желтоволосый иностранец грузил чемоданы в такси, получив расчет после смерти подопечной. Он рассказал про руку, найденную на раскопках, и про странное поведение Лю.

Я судорожно вспоминала и анализировала все, что могла знать о нем.

Там, у такси, он показал мне экран мобильника с фотографией, на которой был запечатлен с конопатой блондинкой, у которой сияла широкая белоснежная улыбка. Он сказал, что у него есть девушка Сара, когда я спросила его про отношения с Лю.

На стене за Александром и Сарой был заметен просроченный на много лет календарь.

«Любимая называла Ал».

«Сейчас этих книг нет, – говорили мне библиотекари, – желтоволосый иностранец забрал их все».

На тех, что удавалось достать позже, на карточке стояла фамилия предыдущего читателя: Милз А.

Преподаватель Юншэна, которым тот восхищался, а я боялась в последнюю встречу с братом, что тот уедет на стажировку.

«Милз? Он уговорил тебя уехать?» – спрашивала я брата.

– Алисандел, – произнесла я имя мужчины, со всем старанием пробуя верно выговорить сложные иностранные звуки. – Алисандел Милз.

– Вычислила мою фамилию? А ты не так уж и бездарна.

– Ты читал те же книги, которые в библиотеках читала я. Милз. Так звали преподавателя Юншэна, которым он восхищался. Ты знал моего брата. Ты был с ним знаком.

– Я помог твоему брату познакомиться с Хэй Лю, подсказав его одногруппнице, что у этих двоих много общего. Как преподаватель, я знал обо всем, что происходит. Я видел ящики с артефактами, которые доставляют Чжоу Юншэну. Печати рода не было, но предметам внутри было не менее двух тысяч лет, а вот почерк и стиль письма на коробах – современный. Эти зонты оказались первой ниточкой к роду Хэй, а я уже знал из книг, что два тысячелетия назад противник императора, тот, кто пленил Гуань Юя, был убит мистическим странным образом. И на руке его осталась метка черного лотоса.

– Хэй Лю рассказала тебе об этом. Ей ведь было не с кем поговорить.

– Ты права, Шэнь. У Хэй Лю были деньги, чтобы вести раскопки. Когда только она нашла отрубленную нетленную руку, я уговорил ее провести ритуал призвания демона.

– Зачем? – задал вопрос Лян Фан.

– Ради Юншэна, – ответила я. – Он уже был мертв, и Лю надеялась вернуть его с помощью демона.

Александр довольно кивнул, а я добавила:

– Мы творим безумные дела ради тех, кого любим. Скажи мне, как она умерла?

– Разве не ты увидела ее в поле, Шэнь? Как ты могла забыть столь ужасную смерть подружки брата!

– Не она, – сверлила я его взглядом, – Сара. Как она умерла?

Вся краска спала с розовощекого лица, пока он медленно поднимал на меня глаза.

– Сара?

– Твоя девушка. С фотографии на экране мобильника. Ты показал фото возле резиденции Хэй Лю.

– Сара... – выдохнул он. – И этот секрет ты разгадала.

– Сам сказал, что все безумия случаются ради тех, кого мы любим. Юншэн хотел защитить род Лю от вымирания. Лю заключила сделку, надеясь вернуть Юншэна. Ну а ты?

– Ну а ты? – повторил он мои слова. – Ответ задачки тебе известен, Шэнь, но не условие, ведь так?

– Так, – согласилась я. – Ты приказал демону убить Лян Фана. Последнего, кто был дорог мне. Чтобы я страдала. Что я тебе сделала?! Я тебя не знаю! В кольцах времени Му Синь тебя нет и не было!

– У нас с Сарой когда-то были собственные кольца. Те, которые связали нас узами брака. Но время играло против нас. Ты хочешь знать, почему я решил отобрать все, что тебе так дорого?

– Да.

– Что ж, это будет честно, если я расскажу тебе, в чем заключается твой грех.

Кажется, сама река Янцзы ждала ответа из уст желтоволосого иностранца.

– Я знаю, что Му Синь приказала уничтожить род Чжоу. Моим проклятьем стало то, что судьба столкнула меня именно с твоим родом. С твоим отцом. Убийцей! Лучше бы все вы умерли две тысячи лет назад!

– Что? – Я могла подумать на кого угодно, но не на моего отца.

– Твой отец, – добавил он чуть тише, – убил мою Сару.

– Нет! – выкрикнула я, – это неправда! Мой отец – фермер, а вы иностранцы из Австралии! Вас и его ничто не могло связывать!

– Но связала нас красная нить судьбы. Точнее, кровавая. Ты родилась, а моя Сара – умерла.

Если пока рассказ Александра был логичен, то сейчас уже никто из тех, кто стоял со мной рядом, не понимал, как сазаны мое рождение и смерть жены австралийца.

– Почка, – поставила я точку в этой загадке, выяснив условие задачи. – Сара получила почку, донором которой стал мой отец, – шептала я.

– Пересаженный орган убил Сару меньше чем за три месяца. Твой отец получил деньги, заплатил штраф за второго ребенка – ты родилась, а моя жена умерла. Из-за чертового рода Чжоу!

– Ты ученый, Милз! – оправдывала я науку, – никто не гарантирует успеха после трансплантации! Может случиться все что угодно!

– Но так уж вышло, что орган принадлежал твоему отцу. Выжил он. Выжила ты. Но почему Сара должна была умереть? Будь это другой донор, она бы выжила.

– Ты этого не знаешь!

– Все, что я знал, – это то, что в годовщину свадьбы я похоронил свою жену! Я поклялся, что выясню имя донора, сколько бы ни ушло времени и денег! И мне удалось найти твоего отца. Я видел его дом, и чайные кусты, и девочку в поле, гоняющую шмелей. Я видел, как тебя слушается чайный куст, и то, как насекомые ведут себя, когда ты рядом. Думал, что схожу с ума. Потом начал читать те же книги, что ты брала в библиотеке. Дорогая Шэнь! Сама судьба привела меня по красной ниточке к тебе, к твоим знаниям и вере в кольца времени небесного шмеля! Ну разве не забавно?

Ничего не оставалось, как только кивнуть ему.

Да, это была невероятно эпичная нить стечения обстоятельств.

Не осознавая, будучи ребенком, я помогала Милзу узнавать все больше о кольцах времени небесного шмеля, а убийство моего брата и лишение меня семьи удовлетворило его потребность в мести за смерть Сары (пусть и с косвенной причиной), в которой он винил отца.

– Гуй не вернет тебе Сару, – расстроила я его. – Невозможно воскресить тех, кто ушел. Возможно, ее душа давно переродилась.

– Возможно, – удивил всех с ответом Александр. – Я не собираюсь воскрешать труп Сары. Она мертва уже более двадцати лет. Я собираюсь начать с ней все с самого начала в ином кольце времени.

– В ином кольце времени?

– Черная и белая бусины дзи, соединенные вместе, призовут шмеля. Я верну время вспять и выберу для Сары другого донора. Ты тоже будешь в плюсе.

– В плюсе? Твоя одержимость Сарой убила семерых!

– Ожержимость Му Синь Гуань Юем, – напомнил он, – убила триста тысяч солдат в одном сражении, я уж молчу про истребление рода Чжоу!

– У каждого из нас своя судьба, Милз! Шмель показывает прошлое, но повлиять ни на что невозможно! Я не спасла триста тысяч солдат! Погибли Хэй Лю, Му Синь, Гуань Юй и Лян Фан!

– Так значит, – понимал он, что не получит бусины, – вам не привыкать оказываться на том свете. Или отдай мне бусины, – протянул он руку, – или попробуй победить теневых гадов-убийц своими жалкими букашками! Но запомни, Шэнь! Никакой пощады от меня не жди!

– И ты от меня тоже.

Монахи, словно грозовые тучи, ринулись в бой, когда земля под нашими ногами начала вибрировать, будто пробуждая древнюю силу из глубин. Воздух наполнился гулом, и на мгновение мне показалось, что сама природа затаила дыхание прежде, чем обрушиться в полную мощь на своих обидчиков.

К счастью, порывами ветра я успела сдуть всех шмелей из золотого рапса – их крылья затрепетали, и они поднялись в воздух, оставив цветы беззащитными перед бурей. Но цветы не остались на поверхности: один за другим они исчезали, погружаясь в землю, а на их место, прорывая почву, выползли теневые сколопендры. Гигантские твари, длиной с китов, извивались, готовые сокрушить все на своем пути.

Ударив гуань дао, я выпустила Зеленого дракона в сторону Гуань Юя:

– Защищай их!

В небе раздался рев: Зеленый дракон взмыл в воздух, сверкая чешуей под тусклым светом еле пробивающегося сквозь тени шестерки тварей, которые тут же ринулись в бой. Мощные крылья дракона разрезали воздух, и он бросился в атаку на летающих тварей – летучих мышей, которые собирались в плотные шары и обрушивались на головы монахов как смертоносные кометы. Зубы дракона разрывали тварей на куски.

Гуань дао в моих руках рубил тварей, растворяя их тени. Шесть нефритовых колец, созданные Му Синь, вбирали в себя силу убитых монстров.

– Помогайте Лян Фану! – приказала я шмелям, которые кружили вокруг, подобно живому щиту. Они образовали подо мной движущуюся платформу. – Слушайте его приказы и выполняйте без промедления!

В этот момент Си приняла на себя яростную атаку скорпионов, защищая Учителя. Ее движения были быстрыми и точными: каждый удар кистеней, в которые превратились ее руки и длинные хвосты на голове, рассекал воздух и тела врагов, осыпая земли хитиновыми черными панцирями. Незамеченную Си атаку скорпиона в пару чжанов^[67] со спины феи прервал старый монах с единственным шипом на голове. В прыжке он отрубил монстру хвост с ядовитой иглой, и, когда шарф сорвался с лица монаха, наши взгляды пересеклись.

Это был отец. Он коротко кивнул мне, и я ответила тем же, понимая, что как бы ни сложились наши жизни, сама судьба сплела вечные узлы таким образом, что мы могли лишь принять и достойно пройти весь свой путь.

Шифу рвался вперед, его взгляд был устремлен на Александра.

– Оставьте его мне! – выкрикнула я, перехватывая удар Шифу и вставая между ним и Александром. Мой клинок встретился с его оружием, искры разлетелись в стороны. – Это наш бой! Никто другой не должен вмешиваться!

Шифу остановился, его взгляд потемнел.

– Используй всю силу своей души, – произнес он и отвернулся, направляя свой навык на других врагов.

Тем временем битва между богом войны Гуань Юем и демоном Гуем достигла апогея.

Два гиганта сталкивались с такой силой, что воды Янцзы вздымались волнами и выплескивались на берег. Демон менял облики: то он становился скорпионом с ядовитым жалом, то гигантской змеей с глазами – кровавыми озерами. Когда один из скорпионов подкрался к спине бога войны, Лян Фан молниеносно отрубил его жало. Демон взвыл от боли, но из раны хлынул поток тысяч золотых скорпионов – они падали с неба на головы монахов подобно смертоносному дождю, и я закрыла головы людей волной красных сверчков.

Я пыталась направить своих шмелей против орды гадов: волны жужжащих насекомых сталкивались с золотыми скорпионами в воздухе. Мы уничтожали их сотнями, но каждый раз появлялись новые. Бесконечный поток врагов казался нашим неизбежным концом.

Раскатом грома воздух прорезал голос Гуань Юя:

– Си! – крикнул он, обращаясь к соратнице. – Защищай людей!

Он указал на нее, и Зеленый дракон, взмахнув мощными крыльями, ринулся к боевой фее. Си без колебаний оседлала его спину и направила дракона в бой. Его пасть раскрылась, и чистая энергия Ци хлынула на врагов – змей и жаб, покрытых ядовитой слизью. Ци испепеляла их, превращая в угли все, чего они касались. Крики монстров сливались с ревом дракона, создавая какофонию битвы.

Лян Фан сразил одну из теневых сколопендр – ее тело содрогнулось и развалилось надвое. Челюсти твари щелкнули в последний раз и процарапали мою руку. Я почувствовала резкую боль и увидела алую каплю крови, упавшую на землю.

Капля впиталась в потрескавшуюся почву, и в тот же миг из нее проросли вьюны Алой мантии. Они стремительно поднимались к небу, наполненные силой единственной капли крови рода Чжоу. Их ветви переплетались, образуя коридоры и навесы для монахов. Они поднимали людей на своих кронах, защищая от атак врагов и создавая новые пути для маневров.

Один из вьюнов потянулся ко мне. Его листья мягко коснулись ранки на моей руке – прикосновение было удивительно ласковым. Я почувствовала тепло, которое растеклось по коже. Вьюн успокоил меня, словно заботливая мать, провел мягкими листочками по щекам, говоря на языке, понятном только представителю нашего рода: «Я здесь, я с тобой, мое дитя!»

Вьюн оторвал самый свежий листок и осторожно наложил на порез. Листок тут же начал впитывать кровь, забирая боль и страдание. Ни одна мать не стерпит ни капли пролитой крови своего ребенка. И в этот момент я почувствовала, что вьюн был больше, чем просто растением. Он был живым воплощением земли, которая растила и защищала нас.

– Спасибо, мама, – я отпустила от себя вьюн, – прощай, – прошептала я, глядя, как чайные вьюны поднимаются все выше и выше, их гибкие стебли обвивают врагов, сжимая их в смертельных объятиях. Они сражались за наши земли, за наш дом, за все, что было дорого нашему роду.

Я наблюдала за этим зрелищем с высоты, окруженная шмелями.

Мои глаза ловили каждый миг: как Лян Фан и Гуань Юй бьются спиной к спине, их движения синхронны, словно танец двух опытных воинов – души и тела; Си и монахи объединяются в одну линию обороны, не позволяя гадким тварям пробраться к водам Янцзы. Если бы хоть одна из этих тварей добралась до реки, она бы отравила ее воды и погубила все деревни ниже по течению.

Гуй яростно отбивался от атак сразу двух противников. Его лицо исказилось от злобы и боли. Он с трудом отражал удары Лян Фана и Гуань Юя, понимая, что те не могут убить его, сколько бы веков ни кромсали корневую систему демона.

И тогда я услышала голос. Холодный, пропитанный презрением голос Милза:

– Все это из-за тебя.

Я обернулась. Рой шмелей мгновенно окружил меня плотным щитом, готовый атаковать его жалами по первому моему приказу. Но я не спешила отдавать команду. Вместо этого я посмотрела ему прямо в глаза.

– Да, все из-за меня, – тихо подтвердила я его слова. – Из-за меня.

Мой взгляд упал на бусины – черную и белую, символы Инь и Ян. Они казались такими крохотными и хрупкими, но я знала, что в них заключена сила, способная изменить ход битвы.

Я сжала бусины в кулаке:

– Ты сражаешься вопреки любви, твое сердце жаждет мести, как жаждало того же сердце Му Синь. Ты повторяешь то же самое, что я уже переживала.

Я резко подняла на него глаза, уставившись упрямым решительным взглядом:

– Демон не сдержит слово, но это сделаю «Йа», потому что ты прав!

– Прав? – отшатнулся он, пытаясь понять, что я задумала.

– Исправить ход битвы может только любовь!

Перед глазами вспыхнул образ Лян Фана – его взгляд, его прикосновения. Вспоминались те чувства, которые нахлынули, когда наши губы соприкоснулись впервые. Ради него я готова была умереть и воскреснуть.

Но сейчас я должна была сделать это ради всех.

Я подняла руку, и рой шмелей закружился вокруг нас с Милзом, образуя жужжащую сферу. Это была моя защита – защита от всего мира. Я закрыла глаза и прошептала слова Юншэна – слова, которые он сказал мне в нашу последнюю встречу:

– Береги время, Шэнь-моя.

Мое сердце дрогнуло при воспоминании о нем.

– Я буду беречь время... Я обещаю... Я сберегу его для вас.

С этими словами я разжала кулак. Черная и белая бусины встретились друг с другом. Инь и Ян – душа и тело небесного шмеля – стали едины.

В тот момент мир вокруг изменился. Время остановилось. Шмели замерли в воздухе; стихли звуки боя. Я чувствовала силу внутри – силу духа небесного шмеля, чье имя я знала всегда.

Маофэн... Шэнь-моя...

神魔雅 (shén mó yǎ)

«神» shén – Шэнь, «душа» или «божество»

«魔» mó – Мо, «нечисть» или «дьявол»

«雅» yǎ – Йа, «красивый» или «изящный»

«Дьявольски красивая душа» Шэнь-моя... «Прекрасное божество и демон» Маофэн...

Так называли меня Гуань Юй и Лян Фан.

На моем языке Маофэн произносится как Шэнь-моя... так звучит мое полное имя.

Само время сохранило в моей памяти Маофэна, что значило так много для жизни и смерти, что значило все, и даже название маневра Демонической Обороны, Мофан, тоже звучало почти как Маофэн.

Для каждого в этой истории слово имело собственное значение. Для моего отца оно означало мусор, для генерала – память, для учителя – время, для императрицы – войну, для брата – смерть.

Для меня же это слово всегда значило одно: любовь.

Любовь ко всему, что должно и обязано жить. Любовь к самому времени. Вселенская любовь, на которую способен небесный шмель, и его душой всегда была – Йа.

В центр груди упал золотой луч света в форме колец. Я чувствовала, как тело впитывает знание о событиях с момента сотворения мира, с того самого, как появилось первое кольцо времени на шубке Маофэна.

Обернувшись, увидела за плечами четыре шмелиных крыла. Вокруг моих запястий вращались золотые и черные браслеты, сотканные из света и времени. Я шла, не касаясь земли ногами.

– Остановитесь, – произнесла я и, разводя локти в стороны, разделила кольца времени, заставив замереть атакующих гадов.

Мой голос звучал вместе с эхом, казалось, даже раньше, чем я раскрывала рот.

Первым меня увидел Гуань Юй. Он преклонил колено.

– Теперь ты знаешь, кто ты.

– Ты знал всегда, бог войны?

– Знала та, которую я полюбил.

Но была ли я той самой Шэнь, Му Синь или Жуаньюй?

Все это время я была душой небесного шмеля.

Александр метался по полю, напоминая демону про договор.

– Она небесный шмель! Прикажи ей повернуть время вспять! Я исполнил, что ты хотел! Вот душа небесной букашки! Верни мне Сару!

Гуй хоть и был потрепан сражением с Лян Фаном и богом войны, но выглядел довольным. Его корневая система на воротнике изрядно пострадала и осыпалась трухой, раз за разом подвергаясь ударам нунчаков и мечей дадао.

– Ты не тронешь ее! – Гуань Юй закрыл меня собой.

Впереди него встал Лян Фан, потом Си и Учитель.

– Глупцы! – рассмеялся Гуй, – вам не убить демона! Я сильнее, чем все вы! Я сильнее небесного шмеля!

Гуй вернул себе прежний облик, изрыгая из своего корня еще больше теней.

– Он прав, – подтвердила я. – Только равная ему сила убьет его.

– Шэнь! – взревел Гуань Юй, – значит, я умру, но буду мучить эту тварь вечность! Он к тебе не прикоснется!

Я положила руку на плечо Гуань Юя, просчитав все его прошлое и будущее.

– Ты дал клятву, что исполнишь приказ.

– Приказывай!

– Перестань защищать меня. И не дай никому другому встать между мной и Гуем. Вот мой приказ. Выполняй его, дорогой бог войны.

– Он убьет тебя! Я отрекаюсь от клятвы! Не стану исполнять подобное!

– Ты не сможешь, – чуть улыбнулась я. – Благодарю за то, что отдал душу, позволив мне узнать, что такое... любовь. Лян Фан, – теперь я смотрела в его глаза, – ни на какую другую жизнь я не променяла бы это время с тобой.

В кольцах времени светились воспоминания, как босоногие я, Лян Фан и Юншэн гоняем шмелей в поле, где пасутся серые козы. Мы прыгаем по камням золотой реки Янцзы. Лян Фан везет меня на велосипеде, пока я стою ногами на багажнике и крепко держусь за его плечи. Нам в лица врезается ветер, и нас слепят солнечные зайчики.

Дела о смерти Чжоу Юншэна и Хэй Лю – закрыты.

Как и дело о жизни Чжоу Шэнь.

– Прошу... – в глазах Лян Фана искрились слезы, – не делай этого... не прощайся со мной! Не уходи!

– Все будет хорошо, я сберегу твое сердце, я же твоя ниточка.

Си закрыла рот руками, рухнув на плечо Учителя, рыдая и стрекоча.

Я отступала от них, вытянув руки ладонями вперед.

– Прошу, оставайтесь на месте! – пришлось замедлить для них время, ведь никто из четверки не собирался подчиняться приказу и перестать меня защищать. – Время прекрасно тем, что оно помнит все и всех. Вы запомните меня, вы никогда не забудете, как я не забуду вас!

Гуань Юй, Лян Фан, Учитель и Си словно в замедленной съемке разбегались, вытаскивая каждый свое оружие, защищенные Алой мантией. Они бы не успели ничего сделать.

Я повернулась к Гую.

– Ты не можешь повелевать временем, демон. Просто потому, что ты никогда не любил. Не любил даже время, дарованное тебе. Прощай, Гуй.

– Прощай, Шэнь. Ты была достойным соперником!

Я опустила руки, перестав смотреть на Гуя.

Важнее сохранить в памяти воспоминания о моих друзьях: Гуань Юй, который впервые явился предо мной в образе пушистого шмеля-котенка; боевая фея Си, накрасившая меня на свидание алыми румянами и белилами; Учитель, чьи уроки сделали меня сильнее камня и даровали знания из книг, что никогда не были написаны. Мой дорогой Лян Фан, чей поцелуй переживет тысячелетие в памяти сердца.

Гуй готовился к смертельному удару, который убьет душу небесного шмеля.

Между ладоней демона сформировался нефритовый шар, собравший в себя всю демоническую силу.

– Я не забуду вас, – прошептала я с улыбкой и блеском слез и перевела взгляд на Гуя, когда он нанес удар мне в сердце.

Я была готова.

Я знала, что это случится.

Но... есть нюансы.

Всегда есть нюансы, чему меня научил опыт службы в полиции.

Нюанс, который Гуй не учел.

Он не мог убить того, кому уже служил.

Две тысячи лет назад Гуй служил Му Синь. Меня до сих пор защищала заключенная между ними сделка.

Выпущенный демоном нефритовый шар ударился о мое тело и срикошетил обратно. Убийственная сила Гуя вернулась к нему.

Только демон мог убить демона, что он и сделал.

Убил самого себя.

Не удержавшись, Му Синь внутри меня дернула уголком губ, как победитель, наконец обыгравший противника, пусть на это и ушло два тысячелетия.

Изрезанный уголок рта демона дернулся точно так же, после чего тело Гуя разорвалось черным кольцом времени, а мое тело – золотым.

Пронзая пелену времени, я скользила по заштопанным смертями кольцам судьбы, четко зная каждый шаг. Чтобы все исправить, существовал лишь один путь – исчезнуть.

Мне нельзя было остаться. В этой залатанной реальности, где каждую трещину скрепляли чужие утраты, исправить все могу только я.

Не будет моего нового перерождения, и мать не родит второго ребенка. Вместо этого они вырастят единственного сына, гордость семьи – Юншэна.

Он и его лучший друг Лян Фан с блеском окончат Народный университет, наденут полицейскую форму. На отца не обрушится град божественных (и не только) артефактов. Он не станет вынужденным донором, и почку для Сары найдут в другом месте, орган приживется, даря ей исцеление.

И мы с армией небожителей не поднимем вихрь над рапсовыми долинами и в стенах неприметного полицейского участка. Хотя я знала, что и без меня у Лян Фана появится напарница.

Она так же будет раздражать Су Фу своей дерзостью, но в ее сердце будет биться та же отвага. И с ней Лян Фан, чья душа отлита из стали воина, построит дом, родит сына и обретет тихое счастье.

То же самое ждет и Лю с Юншэном. Мать Лю благословит их союз, а ее глаза наполнятся светлой грустью, когда на свет появится внучка с огненной прядью в черных волосах. Та самая, которую она будет ласково звать Пчелкой, та, что продолжит древний род.

Лю откроет миру потерянную библиотеку со свитками возрастом в два тысячелетия, и легенды, записанные там, лягут в основу романа, который напишет вдохновленный Юншэн.

Чтобы все сложилось именно так, должна исчезнуть только я. Но волноваться за меня не стоит. Я вернусь к истокам. Туда, где когда-то началась вся эта история, немного вымышленная, немного реальная, как вера в кольца времени небесного шмеля.

А пока наступило время исполнять данные мной обещания. Первое я дала брату, обещая встретиться в день, когда он получит свой диплом. На торжестве в честь выпуска Чжоу Юншэна и Лян Фана меня никто не видел. Как когда-то я была дымкой в прошлом, теперь стала тихим эхом в их настоящем.

Я встала рядом, плечом к плечу, со своими родителями, живыми, здоровыми и счастливыми. Они аплодировали, глядя, как их сыну вручают диплом. Гордость распирала и меня, всего лишь дымку, неистово аплодирующую парням.

Мать и отец переглянулись, почувствовав легкое движение воздуха. Не холодный сквозняк, а теплое, нежное дуновение, от которого на их глаза навернулись слезы.

Юншэн оживленно беседовал с преподавателем Александром Милзом и его женой Сарой. Она представила ему свою подругу, молодую сотрудницу банка, по имени Лю. И щеки моего брата вспыхнули румянцем с первого же взгляда.

Лян Фан в это время делал снимки на пленочный фотоаппарат. Передав камеру сокурснику, он встал рядом с Юншэном. Я шагнула между ними, прижалась к тем, кого любила больше жизни. Моя мечта сбылась. Я попала на этот снимок. И я сдержала обещание, данное Гуань Юю, – я была счастлива в этот миг!

В глазах помутнело, когда я увидела на их запястьях красные нити, те самые, что когда-то связала узлами вечности. Они носили их и никогда не снимали.

Перед уходом свет моего существа мягко обнял каждого из них. Юншэн всхлипнул, но все решили, что ему просто грустно прощаться с университетом. Родители озирались по сторонам. По щеке матери скатилась необъяснимая для нее слеза. Хэй Лю, Александр и Сара вздрогнули от незримого прикосновения.

Я провела пальцами по щеке Лян Фана. Он был собой. Тем, кто заслужил эту жизнь.

Проявляя пленку с выпускного, Лян Фан и Юншэн замерли. На снимке, где они стояли рядом, между ними светился силуэт девушки, сотканный из солнечного золотого света.

– Блик? – Юншэн прикоснулся к красной нити на запястье.

Я чувствовала, как бешено колотится сердце Лян Фана.

– Может, это Гуаньинь явилась, братец, – тихо сказал Лян Фан.

– В тот день я что-то чувствовал... что-то странное. Потустороннее или божественное...

– А как иначе мы бы окончили университет с отличием?! – Лян Фан тоже коснулся своего узла, затем положил руку на грудь, где сердце билось тревожным перезвоном.

Он натянуто улыбнулся:

– Я тоже заметил странное. Будто кто-то незримый обнял меня в тот день.

Друзья переглянулись. Не памятью, но сердцем они помнили, что когда-то я была одной из них.

Лян Фан резко прижал фотографию ко лбу.

– Должно быть объяснение!

– Объяснение есть. – Юншэн положил руку ему на плечо. – Это свет, который всегда будет рядом. Даже если объяснения для него у нас нет.

– Но она... существует? – Лян Фан кивнул на снимок. – На самом деле?

– Если веришь, – ответил Юншэн, – значит, да. Она существует.

Они сделали копии, чтобы поставить в самом видном месте рядом со статуэтками бога войны Гуань Юя, покровителя служителей правопорядка, и богини войны по имени Му Синь.

Эпично?

Для деревенской девушки из далекого прошлого более чем!

«Обратившись душой небесного шмеля, Шэнь вернула время к истокам, став деревенской смертной девушкой. На берегу Нефритового пруда снова встретились Гуань Юй и Жуаньюй, узнавая души и друг друга.

Они стали мужем и женой. Их сын обучил всю Поднебесную искусству кунг-фу и семидесяти стилям каменного боя. Жуаньюй в народе назвали именем Му Синь. Бок о бок с супругом она сражалась за мир, и враги трепетали при одном упоминании двух генералов в алых мантиях с вышитыми золотыми шмелями, Инь и Ян их единого целого.

После смерти они вознеслись, став богами-покровителями. Но благодаря чистоте своих душ однажды получили шанс вновь родиться среди нас. И теперь каждый защищен их бескрайней алой мантией, такой же яркой, как наше восходящее солнце».

Конец.

Юншэн погладил дочь по волосам:

– Время спать. Книга окончена.

– Папа, а ты напишешь еще сказку про бога и богиню? Ну пожа-а-алуйста!

Но что в его снах было сказкой, а что правдой? Образ смелой девушки, сотканной из света, приходил к нему во снах, показывая невероятные древние мифы, оживляя их грезами.

– Спи, Шэнь. Люблю тебя, дочка.

– И я тебя люблю! Не забудь, завтра мы с дядей Лян Фаном и Юньчаном идем в зоопарк! И купим шарики на красных ниточках!

– Не забуду. – Юншэн открыл окно, выпуская на волю залетевшего в комнату шмеля.

Девочка зевнула, представляя завтрашнюю встречу с мальчиком, который был словно вторая половина ее собственной души. Словно они знали друг друга тысячелетия назад. Будто были теми самыми Гуань Юем и Жуаньюй из легенд: генералами, небожителями, шмелями. Ожившим мифом, где любая тень зла исчезает в золотом луче доброго солнца.

Что ж, мы-то с вами знаем – так оно и было.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.