Мария Энгстранд

Код Месины

Автор обложки Полина (Dr. Graf) Носкова

Иллюстрации Маргарита Чечулина (Greta Berlin)

Перевод со шведского Юлии Колесовой

Originally published as KOD: MESINA by Maria Engstrand

© Text: Maria Engstrand, 2021

© Bokforlaget Opal AB

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2023

1

Часы уже показывали начало десятого, а Орест все не появлялся. Я вышла на балкон, перегнулась через перила, насколько хватило смелости, и стала всматриваться в темноту.

Дом Ореста – на другой стороне глухого переулка. Темные мрачные окна. Лишь фонарь на столбе рядом с дорожкой, ведущей к нему, выглядел теплым круглым пятном на синевшем вечернем небе. Куда же подевался мой друг?

Я попыталась найти объяснение, почему он не пришел. Причин могло быть множество, например:

1) У его младшей сестренки ужасно разболелся живот.

2) Его мама проводит вечер реинкарнации и сомнамбулических путешествий, и сейчас ее клиенты как раз бродят по неосвещенному дому, ощущая себя возродившимися древними воинами, в то время как Орест пытается спасти мебель от разрушения впавшими в ярость викингами.

3) У Ореста его печально знаменитая мигрень.

Настал вечер четырнадцатого марта. Еще этот день называется днем числа пи. Почему? Потому что март – третий месяц года. Стало быть, если записать месяц перед датой, получится 3,14 – а это и есть так называемое число пи, которое используют в математике, когда надо рассчитать площадь круга или длину окружности. Такое Орест должен бы знать, ведь он помешан на математике.

Но я надеялась, что он помнит другое: сегодня к тому же мой день рождения.

Я закрыла балконную дверь. Орест – мой сосед и одноклассник, но после всего, что мы прошли вместе, я чувствовала: он для меня уже нечто большее. Типа двоюродного брата. Человек, от которого ожидаешь, что ему на тебя не наплевать.

Кроме того, я должна рассказать ему нечто исключительно важное.

В десятый раз за этот день я выдвинула средний ящик своего старого кособокого стола. Там, в потрепанной бумажной папке, лежал самый загадочный предмет, когда-либо существовавший на земле. Или уж по крайней мере здесь, в Леруме.

Накануне вечером, когда я, удобно устроившись в кровати, перечитывала третью часть «Гарри Поттера» – наверное, в седьмой раз, – мне вдруг показалось, что Стрела времени начала двигаться. Чтобы всегда чувствовать, что она здесь, рядом, я обычно ношу ее на шее. Тем более что Стрела прекрасно подошла к цепочке, той самой, подаренной папой, с кулоном в виде рыбок.

Кожей я ощутила, как Стрела времени стала нагреваться и почти обожгла меня. Сняв цепочку, я уставилась на Стрелу. Она была горячая и светилась! Готова поклясться, что так оно и было: от нее исходило слабое зеленое свечение. И когда я держала ее перед собой на цепочке, позволив ей свободно раскачиваться, она повернулась в определенную сторону. На этот раз не в сторону центра, а наоборот – в сторону улицы. В какую-то точку под моим окном.

Я соскочила с кровати; секунды мне хватило, чтобы слететь вниз по лестнице. Засунув ноги в кроссовки, я выскочила за дверь и понеслась, не раздумывая, в ту сторону, куда указывала Стрела времени.

А указывала она прямо на дом Ореста.

2

Сперва я увидела только тень. Плотную настороженную темноту у колючих кустов вдоль дорожки к дому. «Это просто тень, ничего особенного, – успела подумать я. – Просто свет фонаря кажется в сумерках таким призрачным и ветер колышет ветки, пробуждая странные тени». Я бежала к дому Ореста, слякоть так и разлеталась из-под кроссовок.

И тут тень двинулась мне навстречу.

Я замерла на месте, и сердце забилось где-то в горле, затрепетало, как до смерти перепуганная птичка.

Тень быстро подошла ко мне, приобрела человеческие очертания, протянула руку и, крепко схватив меня за локоть, прошипела:

– Стой!

Я попыталась вырваться, но рука сжала меня крепче и голос прошептал:

– Это же я, Месина!

Словно от этого я перестану бояться.

Она стояла передо мной: по-прежнему всего лишь тень и голос, лица в темноте было не разглядеть. Я посмотрела на окно Ореста. А если закричать – вдруг он услышит меня? Но окно темное и угрюмое. Свет не горел нигде в доме. Похоже, у них никого не было.

– Чего... чего ты хочешь? – прохрипела я, вырвавшись из ее хватки. Стрелу времени я поспешно засунула в карман и постаралась расправить плечи, но мой голос, увы, прозвучал испуганно и неуверенно. Действительно ли это Месина?

Зимой, водя за нос Ореста, она тоже все время держалась в тени, так что я не успела ее толком разглядеть. Запомнила только хрипловатый смех и насмешливый голос, спрашивавший, правда ли Орест – избранный ребенок. Долгими темными вечерами я думала о ней и содрогалась при мысли, что она бродит где-то рядом; она казалась мне каким-то страшилищем, большим и зловещим.

Но сейчас, когда она наконец вышла из тени и оказалась в свете фонаря, висевшего на столбе перед домом Ореста, я увидела, что мы с ней почти одного роста.

Лицо у нее маленькое и узкое. Волосы с одной стороны пострижены совсем коротко, с другой гораздо длиннее. Крутая прическа – как раз для того, кто хочет выглядеть грозно. Руки в карманах большой куртки – такая чем-то напоминает солдатскую форму и тоже выглядит грозно. Но глаза у Месины были совсем не злые. Скорее... напуганные? Она быстро огляделась по сторонам, направо и налево, словно кого-то искала.

Лицо у нее казалось таким же одиноким, как на старой фотографии, висевшей на стене в школе, где я увидела ее в первый раз. Одинокая среди чужих улыбок.

Я почувствовала, как мой страх почти улетучился.

По крайней мере настолько, чтобы голос у меня зазвучал увереннее.

– Чего ты хочешь? – снова спросила я.

– Поговорить, – ответила она. – Ты ведь можешь меня выслушать!

Выслушать? Все, что я знаю о Месине, – что она лжет, похищает людей, ворует и отбирает чужие вещи и на нее ни в чем нельзя полагаться. С какой стати мне ее слушать?

Я медленно отступала обратно к дому, шаг за шагом по размокшей дорожке. Но Месина шла за мной, делая такие же точно шаги вперед, как я – назад. Поэтому расстояние между нами оставалось чуть меньше, чем мне бы того хотелось.

– Я хочу просто поговорить с тобой, – произнесла она. – У меня есть предложение.

– Я не обсуждаю никаких предложений с таким человеком, как ты! – выпалила я.

Руку я все еще держала в кармане. Стрела времени обжигала пальцы. Я должна была догадаться, кто ждет меня снаружи, когда Стрела зашевелилась: она стремится назад к астролябии, а астролябия-то у Месины. В глубине души я надеялась: Месина не в состоянии вычислить, что Стрела времени у меня с собой. Иначе она запросто отнимет ее, и я не смогу ничего с этим поделать.

– Ты забрала астролябию, – продолжала я, – и похитила Электру!

– Но ведь я ее сразу же вернула! С ней ничего плохого не случилось! – ответила Месина так возмущенно, словно преступницей была я, а не она.

– Ты последовательница Эйгира! – крикнула я.

Месина вздрогнула, словно я ее ударила.

– Вовсе нет! – выкрикнула она. – Я ни за кем не следую, и менее всего – за этим самовлюбленным придурком!

Разве не странный ответ?

Месина сбежала из дома, чтобы уехать на хутор Эйгира, где он жил с несколькими своими последователями. Она бросила все: дом, школу, свою бедную маму... Уже больше года ее разыскивает полиция. И даже когда Эйгир впал в кому, она не вернулась домой. А теперь, значит, она с ним не дружит?

– Послушай меня! – сказала она. Подошла вплотную, снова схватила меня за локоть, приблизила свое лицо к моему так, что я ощутила ее дыхание, и заговорила мне на ухо почти шепотом: – У Эйгира планы куда масштабнее, чем ты думаешь. Ему нужны не только золото, или последователи, или... Всё гораздо серьезнее. На карту поставлено будущее! На карту поставлена жизнь!

Мое трепещущее сердце забилось еще быстрее. Будущее, жизнь! Эти слова я уже слышала. Так говорил неизвестный, вручивший мне самое первое письмо от Акселя, которое надо было передать избранному ребенку, чтобы он или она смогли найти астролябию. Неужели Месине известно и это?

– Эйгир не должен знать, что я приходила сюда. Делай что хочешь, только не говори ничего Эйгиру! – продолжала она.

Что она имеет в виду? Эйгир в больнице, он спит и все никак не проснется. Это называется кома. Он впал в кому летом, когда попытался использовать астролябию. Эйгиру никто ничего рассказать не может.

Я снова покосилась на темные окна. О, если бы Орест был дома!

– И Оресту тоже не рассказывай! – продолжала Месина, заметив мой взгляд. – Он не может противостоять Эйгиру.

– Да нет, Орест никогда... – я хотела сказать, что полностью доверяю Оресту, что он ненавидит Эйгира, но Месина прервала меня.

– Ты ничего не знаешь! – громко произнесла она, выпустив мой рукав. – Ничего. Орест наверняка рассказал тебе, как он сбежал с хутора Эйгира? Как побежал за помощью, когда его мама заболела? Так и было, это правда. Но он наверняка не рассказывал, что происходило до того. Все это я узнала, пока была там. Орест был у Эйгира, был его маленьким баловнем и избранником, и ему это очень нравилось. Несколько лет подряд он был любимчиком Эйгира и получал все, на что только укажет пальчиком. Он был уверен не меньше Эйгира, что он, Орест, и есть избранное дитя, совсем не такой, как другие дети, и куда умнее их. Не только родимое пятно Ореста заставило Эйгира поверить, что Орест и есть дитя с лозой, – а еще и то, что они были похожи!

Я уставилась на нее.

– Не доверяй Оресту, Малин! – проговорила она.

– А я все равно буду! Я верю Оресту в сто раз больше, чем тебе! – выпалила я.

Месина отступила назад.

– О’кей, – сказала она. – Нос ним я разговаривать не буду. Только с тобой. Ты должна меня выслушать! У меня есть то, что нужно тебе. У тебя есть то, что нужно мне. Предлагаю заключить пакт.

3

Мы стояли под фонарем на дорожке, ведущей к дому Ореста. Месина снова оглянулась через плечо.

– Мы не можем пойти куда-нибудь еще? – спросила она. – Туда, где нас будет не так видно.

Я тоже огляделась, обвела взглядом тупик, тротуар на другой стороне улицы, но там никого не было. Кого она так боится? Вряд ли соседей.

– Тогда пойдем за наш дом, – сказала я. – По крайней мере, я пойду туда.

Я повернула к саду, расположенному за домом, и услышала за собой шаги Месины.

Я остановилась за углом дома, где сад выходит к лесу. Из окна гостиной на заснеженный газон падал прямоугольник света, но ближе к углу дома было темно, здесь нас никто не видел.

Идеальное место: если я закричу, папа и мама услышат меня и через несколько секунд выскочат через дверь террасы.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила я.

Месина смотрела себе под ноги. Она стояла молча, прислонившись к стене, засунув руки глубоко в карманы толстой куртки.

– Так чего ты хочешь? – снова спросила я. – Астролябия у тебя. Ты можешь продолжать... чем ты там занимаешься.

– Астролябия не работает, – проговорила Месина, – ты и сама знаешь.

Она покосилась на меня, словно пытаясь понять, что мне известно, а что нет. Мы помолчали.

– Астролябия не работает, потому что не хватает одной части, – продолжала она. – Стрелки, которую называют Стрела времени. Подозреваю, что она у тебя.

Стало быть, теперь она поняла свою ошибку. То, что она украла у нас вместе с астролябией, – вовсе не Стрела времени, а обычная стрелка от часов, хотя и золотая. Я постаралась сохранить нейтральное выражение лица. О, был бы тут Орест! Он куда лучше меня умеет скрывать свои мысли и чувства.

– Нои ты не можешь использовать Стрелу времени, – сказала Месина. – У тебя нет астролябии.

«А вот и нет, – подумала я. – Я могу использовать Стрелу времени, чтобы узнать, где астролябия». Но я закусила губу и молчала.

– Кстати, никто не может использовать астролябию без описания, – продолжала Месина. – В нем сказано, что надо делать, чтобы измерить звездные поля и земные токи. Описание на старом пергаменте, составленное сотни лет назад, – такое же древнее, как и астролябия...

Я бросила на нее быстрый взгляд, просто не смогла удержаться. Часть этого пергамента хранится у меня. Оторванный угол, покрытый загадочными картинками и знаками, спрятан на самом дне ящика моего письменного стола.

– Ну конечно же, – усмехнулась Месина, увидев выражение моего лица. – Все так, как я и думала. Часть пергамента – у тебя. У кого же еще?

Она тихонько рассмеялась себе под нос.

– Но вторая часть пергамента – у меня. Самая большая. И из большого фрагмента понятно, что еще кое-чего не хватает. Астролябии и Стрелы времени недостаточно. Требуется еще что-то, чтобы использовать астролябию и получить власть над звездными полями и земными токами.

– Дитя с лозой? – прервала я ее. – Которого можно похитить!

– Да, – сурово ответила Месина. – Само собой, требуется дитя с лозой. Кто бы это ни был. Но я не про это. Я имела в виду, что для полного комплекта к астролябии нужна еще одна часть. Третья...

– Какая еще часть? – удивилась я. – Что это может быть? Еще одна стрелка?

Сердце у меня в груди снова заколотилось часто-часто. Третья часть, которая нужна, чтобы заставить астролябию заработать!

– Этого я не знаю, – ответила Месина. – Чтобы это понять, надо прочесть весь пергамент.

Весь пергамент. Полное описание астролябии. То, что необходимо, чтобы понять, какая это третья часть и как пользоваться астролябией.

– Так ты предлагаешь... – начала я.

– Сложить вместе наши части пергамента, – продолжила Месина.

– А потом? – спросила я. – Что будет потом?

– Постараемся разыскать третью часть, – ответила Месина, глядя мне прямо в глаза.

– Нет, – заявила я. – Не будет этого. Ты дружишь с Эйгиром. Мы с тобой ничего вместе делать не будем!

Я стиснула зубы. Не допущу, чтобы Месина снова меня обманула.

– Говорю тебе, я НЕ дружу с Эйгиром! – прорычала Месина. – Особенно сейчас.

– Что ты этим хочешь сказать? – спросила я. – Ведь ты сбежала к нему. Зачем ты это сделала, если тебе он не нравился?

– Ну так ведь... это самое... как сказать – нравился, – Месина заколебалась. – Меня разбирало любопытство. Сперва он сказал мне, что знает массу тайн. И еще – что я особенная. Он называл себя Оракулом Сибиллой. Тогда я чувствовала себя довольно одинокой, вот и стала писать ему, сидя дома за компьютером, сама знаешь.

Я кивнула. Именно так поступала и я сама.

– Он сказал, что у меня есть миссия. Что я должна приехать к нему и что это важно – для него и для других. И мне стало любопытно... Мне показалось, это так здорово – что кому-то я типа нужна. Именно я. Понимаешь?

Понимаю ли я? До глубины души. Со мной все было в точности так же. Оракул заставил меня почувствовать себя важной, значительной, а не какой-то унылой школьницей Малин, от которой никому никакого толку.

– Но потом, когда я приехала туда, все оказалось совсем не так... Эйгир жил на хуторе вместе с несколькими последователями, и те смотрели ему в рот. Все они были одинаковы. Каждый хотел, чтобы Эйгир сказал, будто именно он особенный. Словно Эйгир решал, кто важен, а кто нет! Поначалу он очень интересовался мной. Наверное, думал, что я и есть то избранное дитя с лозой. Но потом он изменил свое мнение и я стала ему не нужна! Он просто задвинул меня. Внезапно вбил себе в голову, что избранный ребенок – все же Орест. А потом – Электра.

Под конец фразы голос Месины зазвучал жестко.

– Но это все равно я, – заявила она. – Избранный ребенок – это я. Что он в этом смыслит? И астролябия пока что у меня!

В глазах у нее промелькнуло выражение то ли упрямства, то ли отчаянной надежды – трудно понять, чего именно.

– У Эйгира свои планы. Громадные планы. Ты себе даже не представляешь! Тот, кто сможет заставить астролябию работать... этому человеку будет подвластно все. Все что угодно. Только подумай!

– А ты-то что собираешься делать? – спросила я. – Что бы ты сделала, если бы смогла использовать астролябию?

Месина сбилась, удивленно посмотрела на меня.

– Я– даже не знаю, – пробормотала она, уставившись на свои ботинки. – Ноя очень хочу, чтобы она заработала. Может быть... А что, если она все-таки работает? Только подумай...

– Как у тебя оказался пергамент? – спросила я.

– Я его стащила, – Месина пожала плечами. – Забрала у Эйгира. Конечно, только тогда, когда он впал в кому. До того я не решалась. Как только я поняла, что он не вернется, то взяла пергамент и свалила из этого ужасного места. Мне там не нравилось.

Она поежилась.

– Ну хорошо, – добавила она, подняв на меня взгляд. – Если ты не хочешь искать вместе со мной, давай искать каждая сама по себе. Просто сделаем так: покажем друг другу наши куски пергамента. А потом и ты, и я постараемся найти третью часть самостоятельно. У того, кто ее найдет, окажется две из трех необходимых составляющих. И тогда проигравший отдаст свою часть победителю. По рукам?

Она предлагала, чтобы та из нас, кто найдет загадочную третью часть, получила бы и все остальные. Так что, если мы с Орестом обнаружим ее, Месина отдаст нам астролябию. Но нет!

– Никогда в жизни, – возразила я. – Откуда я могу знать, что ты точно отдашь мне астролябию, если я найду третью часть? Я тебе не верю.

Месина посмотрела на меня. Глаза у нее блестели. Она немного помолчала.

– О’кей, – медленно проговорила она. – А если я сейчас отдам тебе астролябию? Пусть она будет у тебя. Если я найду третью часть, то вернусь за ней.

Она достала руку из кармана.

– Я тебе верю, – сказала она. – Даже если ты не веришь мне.

Она раскрыла ладонь. В ней лежала всемогущая астролябия.

– Ты получишь ее, – пообещала Месина. – Если я смогу увидеть твой кусок пергамента.

Лунный свет упал на астролябию. Стрела времени так раскалилась – я побоялась, что она прожжет дыру в кармане.

– О’кей, – ответила я. – По рукам.

4

Тихонько пробираясь к себе в комнату за куском пергамента, я уже раскаивалась. Можно ли доверять Месине? А что, если она вырвет у меня из рук этот кусочек и убежит в лес с астролябией и всем прочим, прежде чем я успею пикнуть? Но она так не сделала.

Фрагменты пергамента мы разложили на брезенте, которым мама накрыла на зиму садовую мебель. Вернее, сперва Месина подстелила свой шарф, чтобы куски старинного пергамента не промокли. Затем порылась рукой под курткой и достала внушительный свиток, похожий на толстую бумагу. Он похрустывал, когда она его разворачивала. Пергамент все хотел снова свернуться, и нам пришлось прижать его по углам мамиными пустыми цветочными горшками. Так странно было ставить самые обычные цветочные горшки на загадочный пергамент, которому не одна сотня лет.

Одного конца на пергаменте Месины не хватало, весь низ был неровно оторван. Точнехонько в этом месте я увидела слово, написанное большими буквами: FIDES.

Дрожащими руками я достала свой кусок пергамента и приложила обрывок, оторванный когда-то давным-давно Акселем, к пергаменту Месины. Он идеально подошел. Теперь стала видна надпись FIDES SCENTIA – через всю страницу. Вера и наука, как и на самой астролябии. Весь документ был исписан витиеватыми буквами, изрисован загадочными рисунками, и...

– Ну давай же, фоткай! – проговорила, дрожа от нетерпения, Месина. Она была совершенно права. Нечего мне тут стоять и мечтать. Она-то сама уже сфотографировала весь пергамент своим мобильным телефоном. Но у меня по-прежнему тряслись руки, пришлось сделать несколько попыток, прежде чем получилось достаточно резкое фото.

– Ну что ж, удачи! – сказала Месина, сворачивая свой кусок пергамента и засовывая его под куртку. Мой кусочек уже лежал у меня в кармане, а обеими руками я, словно слиток золота, держала астролябию. Сердце мое подпрыгнуло, когда Месина отдала мне звездные часы. Оно все еще громко стучало, когда Месина застегнула куртку и сунула руки в карманы.

– Но куда же ты пойдешь? – спросила я. – Где ты живешь?

Месина опустила глаза, попинала ботинком снег.

– Да ну, мне надоело быть в бегах. Вернусь домой. И мамашу порадую. У меня ведь завтра день рождения. Четырнадцатого числа.

Она подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Лицо у нее было серьезное, глаза блестели в свете луны, и в эту секунду она выглядела как самый настоящий избранный ребенок. Но не поэтому я поежилась, не из-за лунного света по спине у меня пробежал холодок, словно вдоль позвоночника проползла змея.

Значит, мы с ней родились в один и тот же день. Интересно, знает ли об этом Месина?

Таким образом, моя встреча с Месиной произошла вчера, накануне моего дня рождения. Меня по-прежнему пробирал холод, стоило только подумать об этом, хотя я и сидела в тепле за своим письменным столом. И я никому не могла об этом рассказать, поскольку единственный человек, посвященный в тайну астролябии, отсутствовал. Орест. Где же он? Уехал куда-то, не сказав мне?

Я открыла папку для нот, и золотистый металл заблестел при свете настольной лампы. Дрожа от восторга, я взяла вещь в руки, ощущая приятную тяжесть. Все не могу привыкнуть к тому, какая она красивая. Золотой круглый диск, петелька на самом верху – там, где в металле вырезаны слова FIDES SCENTIA. Это означает «вера и наука». Я провела пальцем по другим загадочным словам, выбитым вдоль края диска: Mirac, batnachaythos, Menkar, Augetenar, Aldeboran... и по фигуркам, силуэты которых выступали из округлой выпуклой рамки: собака, рыбка и птицы, чьи клювы направлены в разные стороны. Поверх всего этого была прикреплена стрелка с толстой чертой поперек.

Да, я держу в руках именно астролябию и ничто другое. Именно ее я и собиралась показать Оресту.

Весь день рождения прошел как в тумане: я все ждала момента, когда можно будет поговорить с Орестом. Взяв мобильный телефон, я открыла последнее фото и, наверное, в сотый раз за день увеличила снимок, пытаясь прочесть буквы. Но вместо них были только причудливые штрихи. За один раз я могла увидеть лишь несколько.

«Astrolabia», – удалось мне прочитать. И еще что-то вроде «Chorda». Но потом я сдалась. Пытаться прочесть документ на крошечном экране – безнадежная задача. Я снова закрыла фотографию.

Все началось с того, что больше года назад я получила от загадочного незнакомца тайное зашифрованное письмо. Письмо следовало передать особому человеку – незнакомец назвал его «дитя с лозой» и заявил, что речь идет «о будущем» и «на карту поставлена жизнь». Поначалу я думала, что дитя с лозой – это Орест, и вместе мы одну за другой находили таинственные подсказки, пока не обнаружили астролябию. То есть старинный измерительный прибор, который, как считают некоторые, можно использовать для измерения неизвестных сил земли и неба – эти силы еще называются «земные токи» и «звездные поля».

Но был один неприятный тип, Эйгир, который тоже охотился за астролябией. Он выманил ее у нас и к тому же похитил младшую сестру Ореста Электру, считая, что именно она и есть дитя с лозой.

Дело в том, что дитя с лозой – единственный, кто может использовать астролябию. Это избранный человек, и как раз ему-то дано обрести власть над звездными полями, и земными токами, и мощными Пересечениями силовых линий. В конце концов нам с Орестом удалось получить назад и астролябию, и Электру.

Тогда мы думали, что все закончилось: момент, когда можно было использовать астролябию, миновал, и теперь Эйгир оставит нас в покое. Но потом, осенью, пришло новое письмо с новыми подсказками. Следуя им, мы в конце концов нашли Стрелу времени.

Все письма с подсказками были отправлены человеком по имени Аксель, который приехал в Лерум, где мы сейчас живем, очень давно – в середине девятнадцатого века. Здесь он познакомился с загадочной девушкой по имени Сильвия. Она знала, где находятся астролябия и Стрела времени, и попросила Акселя спрятать их, чтобы никто другой, помимо избранного ребенка из будущего, не смог ими воспользоваться. Если астролябией попытается воспользоваться не тот человек, это, как предостерегала Сильвия, грозит большой бедой. Когда мы обнаружили астролябию, я была уверена: скоро выяснится, что избранный ребенок – Орест или Электра. Ведь это должен быть кто-то из них!

Но осенью появилась Месина и украла у нас астролябию. Она сбежала из дома, чтобы присоединиться к Эйгиру, и убеждена, что дитя с лозой – это она сама. Единственное, что у нас осталось, когда она исчезла с астролябией, – маленькая стрелочка с полумесяцем на конце, которая тоже должна находиться на астролябии.

Я повернула астролябию. Теперь изогнутая Стрела времени снова оказалась на своем месте на ее задней поверхности. Медленно, то и дело подрагивая, она все время двигалась, указывая на знаки, разбросанные по золотому полю на обороте астролябии. Я по-прежнему не знаю, что они означают. Как можно при помощи этого инструмента обрести власть над звездными полями и земными токами, будь ты хоть тысячу раз лозоходец?

Я положила астролябию обратно в ящик стола, спрятав ее в серебристую папку, где обычно храню старые ноты ддя виолончели (и которая по этой причине Совершенно Неинтересна моим родителям). Строго говоря, мне хотелось бы положить астролябию на стол, чтобы все время видеть ее, такая она красивая. Но гораздо веселее будет сделать сюрприз Оресту. Представляю выражение его лица, когда я достану астролябию!

Но почему же он все не приходит? Неужели я должна сама прийти к нему, хотя у меня сегодня день рождения и все такое?

День прошел чудесно. Мама и папа поздравили меня, были тортик, и подарки, и все, что нужно, а в почтовом ящике я обнаружила посылку и очень милую открытку от Санны, – но сейчас я внезапно почувствовала себя очень одинокой.

Когда мне одиноко, я обычно делаю одно и то же: достаю свою виолончель. Виолончель, как вы наверняка знаете, – это музыкальный инструмент, похожий на большую скрипку. Его придерживают коленями, когда проводят смычком по струнам, и он издает глубокий теплый звук, почти как живой голос.

Я люблю свою виолончель. Ей более ста пятидесяти лет, и она принадлежит мне потому, что ее послали мне на моем пути загадочные земные токи и звездные поля, те самые, которые можно измерить при помощи астролябии. Или же все это произошло случайно (так думает Орест).

Прежде чем начать играть, я провела рукой по слову, вырезанному на самой верхушке грифа, возле ракушки, – FIDES, это означает «вера». В точности как в том пергаменте. В точности как на астролябии.

Когда-то, еще в девяностые годы девятнадцатого века, это слово написал там Аксель. А играла на этой виолончели Сильвия – девушка, знавшая загадку астролябии. И еще она пела такую песню:

В песне говорится о загадочных звездных полях и земных токах, а еще о том, кто может подчинить их себе, – он называется «дитя с лозой»...

Играя мелодию, я мысленно вспоминала слова. У меня в руках виолончель, когда-то принадлежавшая мистической Сильвии. Я играю мелодию, которую играла она – и при этом пела песню, чьи слова так важны, что совершили путешествие во времени, чтобы достигнуть нас. И теперь мы найдем путь к третьей части, в этом я убеждена.

Скоро мы узнаем, что имела в виду Сильвия, когда говорила о звездных полях и земных токах.

Я с особым чувством провела смычком по струнам, извлекая последнюю ноту, так что струна завибрировала – звук заполнил комнату, зазвучал у меня в ушах.

Во входную дверь постучали. Три кратких стука.

Орест!

– Я открою! – крикнула я и кинулась вниз по лестнице, пока никто не успел меня опередить. И действительно, на нашем крыльце стоял Орест. Как обычно: брюки от костюма, светлая отутюженная рубашка, сверху куртка от дождя. Лицо у него было бледное, как всегда, а волосы аккуратно приглажены. Но рот сжался в узкую полоску, глаза смотрели серьезно.

– Эйгир, – произнес он. – Эйгир очнулся.

5

– Эйгир хочет заполучить Электру! Он заберет мою сестру! – выпалил Орест. – Я точно знаю! Он никогда не отступится. Никогда не оставит нас в покое.

Орест говорил быстро-быстро, шагая взад-вперед по моей комнате – от письменного стола к кровати и обратно, так что тряпичный коврик на полу начал скручиваться.

– Все кончится тем, что нам придется снова переехать к нему – всем нам! Он сумасшедший, он...

– Стоп! – крикнула я. Орест уже до того разошелся, что невозможно было понять, о чем он говорит. – Откуда ты вообще знаешь, что Эйгир очнулся?

Орест резко остановился.

– Маме позвонили из больницы, – ответил он. – Видимо, она у них записана в документах как ближайшая родственница.

Эйгир не только сумасшедший лидер секты, готовый на все, чтобы подчинить себе тайные силы, в которые фанатично верит. Он еще и отец Электры, младшей сестры Ореста. Орест, Электра и их мама Мона жили вместе с Эйгиром, когда Орест был помладше. Эйгир думал, что Орест – избранный ребенок, то самое дитя с лозой, которое может управлять астролябией. Орест все это ненавидел, так говорит он сам. Но Месина утверждает нечто совсем другое: якобы Оресту нравилось быть избранным.

Орест – очень необычный человек. Я уже немного рассказала, как он выглядит: на нем всегда такая аккуратная одежда, каку взрослого, который хочет показаться серьезным и важным. Никогда не носит джинсы или веселые футболки, как другие у нас в школе. Однако самое необычное в нем – вовсе не то, как он одевается.

На руке у Ореста родимое пятно, и выглядит оно как крестообразная стрела, то есть стрела, перечеркнутая у основания. Этот знак точно такой же, как одна из стрелок астролябии! К тому же такая стрела – символ Стрельца в зодиаке. И – угадайте, когда родился Орест? В ноябре, под знаком Стрельца. Эйгир считал, будто родимое пятно Ореста означает, что он избран для особой миссии, то есть это значит, что он и есть дитя с лозой.

Но Орест говорит, что его родимое пятно – случайность. Обычные точки на коже, случайно образовавшие узор в форме стрелы. В мистику он вообще не верит, тем более в гороскопы и звездные знаки. Его интересует только то, что можно доказать научно, при помощи математики и логики.

Иногда я и сама думаю, что Орест – избранный ребенок. В нем есть что-то особенное: временами в его глазах мерцает свет, похожий на звездопад в зимнюю ночь. Но самому Оресту я предпочитаю об этом не говорить.

– Сотрудники больницы спрашивали, не у нас ли он, – продолжал Орест.

– Что? – воскликнула я. – Они что, не знают, где он?

Орест покачал головой.

– Не знают, – проговорил он. – И это очень странно. Судя по всему, он очнулся еще в конце декабря, несколько месяцев назад. Но человек, пролежавший полгода в коме, видимо, не может сразу встать и сбежать. Такой человек обычно бывает в плохой форме, поскольку организм долгое время не работал как надо. Поэтому Эйгир оставался в больнице ддя реабилитации и тренировок, чтобы восстановиться. Но теперь сотрудники больницы сказали маме, что Эйгир исчез.

– Так он сбежал? – спросила я. – Сбежал из больницы? Или кто-то пришел туда и... забрал его?

Я поежилась. Мне ли не знать, что у Эйгира множество последователей, один другого безумнее.

– Вот и я так подумал, – ответил Орест, – что его забрали последователи. И ты знаешь, что есть у последователей Эйгира?

Я уставилась на Ореста. Что? Что такое еще у них есть?

– Звездные часы, само собой! Астролябия! Месине удалось украсть ее у нас, и теперь она, конечно же, отдала ее Эйгиру. Теперь он снова начнет охотиться за Электрой. Ведь ему нужен тот, кого он считает избранным ребенком, – то есть Электра, – чтобы использовать астролябию.

Но сейчас астролябия не у Эйгира, она лежит у меня в ящике письменного стола! Я улыбнулась и уже собиралась рассказать об этом, когда Орест прервал меня.

– Если бы я только мог добраться до астролябии! Если бы она была у нас! – проговорил он с тоской.

Я улыбнулась еще шире и потянула за ручку ящика. Как удивится Орест, когда увидит астролябию! Ящик, как обычно, заело, и я потянулась за ножом, которым его обычно поддеваю.

– Если бы я мог добраться до астролябии, – продолжал Орест, снова нарезая круги по комнате, – я бы ее уничтожил. Разбил бы, растоптал – нет, я бы ее переплавил!

– Что? – изумилась я и уронила нож, который с грохотом упал на пол. – Зачем? Зачем уничтожать астролябию?

Орест посмотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно произнес:

– Если астролябия перестанет существовать, Эйгир оставит нас в покое. Зачем ему дитя с лозой, если нет никакой астролябии?

– Но ведь раньше ты хотел оставить астролябию у себя, – проговорила я. – И потом продать ее за кучу миллионов!

Старинные инструменты, такие как астролябия, очень ценные. У Ореста всегда было мало денег, и он мечтал продать астролябию, чтобы стать богатым и съехать из дома, как только ему исполнится восемнадцать.

– Нет, – ответил Орест и потряс головой. – Я передумал. Важнее избавиться от Эйгира, чем получить все эти миллионы.

Ну и что мне теперь делать? Астролябия лежит у меня в столе, но я вовсе не хочу ее уничтожать.

– Но если бы у нас все же была астролябия, – осторожно начала я, – тебе, наверное, захотелось бы использовать ее?

– Нет, – строго ответил Орест. – Потому что астролябия не работает. Ни со Стрелой времени, ни без нее. Все это старые суеверия!

Он многозначительно посмотрел на меня, словно говоря «Малин-ну-пожалуйста-мы-ведь-уже-сто-раз-об-этом-говорили-только-не-говори-что-ты-по-прежнему-веришь-во-всю-эту-ерунду», и продолжил:

– Если бы у нас была астролябия, это бы нам нисколько не помогло. Эйгир только попытался бы забрать ее у нас вместе с Электрой. Единственный способ избавиться от него – сделать так, как я сказал: уничтожить астролябию и дать знать Эйгиру, что ее больше нет.

Пожалуй, не самый удачный момент убеждать Ореста в прекрасных качествах астролябии.

– Ты уверен? – спросила я. – Ты действительно думаешь, что он снова будет охотиться за Электрой? Ты боишься?

Орест плюхнулся на мою кровать. Провел рукой по покрывалу, брошенному кое-как поверх одеяла.

– Да, или... нет, вернее... не знаю. Не то чтобы я боялся... – проговорил он. – Хотя... да. Если сейчас он верит в то, что Электра – избранный ребенок, как он думал раньше про меня, то он ни за что не оставит ее в покое. Будет настаивать, чтобы она была рядом с ним. А у него она не сможет жить обычной жизнью, играть с другими детьми. Он будет постоянно следить за ней и все время ожидать, что она начнет творить какие-то там чудеса... при этом к ней самой он совершенно равнодушен.

Я кивнула. Пожалуй, самое ужасное – это люди, которые используют других, относясь к ним равнодушно.

– А что, если Электра ему поверит? – продолжал Орест. – Что, если она сама начнет думать, что она избранный ребенок, не такая, как все? Ребенок, который и вправду может управлять загадочными силами. Что тогда из нее выйдет?

Я опустила глаза. Ответа я не знала. Разве человек не захочет быть непохожим на других? Особенно если это правда – если ему действительно по плечу такое, чего не может никто другой?

– Она вырастет помешанной... и несчастной, – продолжал Орест. – Но самое ужасное – если бы Эйгир заявился к нам домой и постучал в дверь, мама тут же постелила бы ему в гостевой комнате. Ты ведь знаешь, какая она...

Добрая – вот какая мама у Ореста. Ее зовут Мона, и она верит во все: в привидения и духов, в целительные травы и предсказания – во все, что только можно себе представить. Пожалуй, единственное, во что она не верит, – это математика и логика. На обычную работу она не ходит, а принимает на дому людей, у которых разные проблемы. И пытается им как-то помочь. Кладет им на голову кристаллы, дает отвары трав, гадает на картах, ищет ответы при помощи маятника, поет гимны – короче, делает всякие мистические и магические вещи. Почти как ведьма. Только добрая ведьма. За одно утро она успевает проделать больше странных телодвижений, чем многие люди за всю свою жизнь.

Но она добрая до мозга костей. Думаю, именно поэтому так много людей приходит к ней за помощью. Может быть, им вовсе не нужны гороскоп или кристаллы, которые надо положить на живот. Может быть, им просто нужен добрый человек, который бы их выслушал.

Но Орест – он, конечно же, считает, что Мона могла бы заняться более практическими делами, типа оплатить счета или дать Электре с собой в садик дождевик и резиновые сапоги, а не выслушивать проблемы других. Хотя Орест и собирается уничтожить астролябию, я все же должна рассказать ему все про нее и Месину. Он по-прежнему сидел на моей кровати, то и дело проводя рукой по покрывалу, усталый и расстроенный.

Я как раз собиралась открыть рот, чтобы все рассказать, когда он воскликнул:

– Ах да!

Так неожиданно, что я буквально подскочила. Он посмотрел на меня решительным взглядом, и я подумала, что он сейчас в своей взрослой манере сообщит мне о каком-то важном решении. Орест поднялся, оказавшись прямо передо мной – я сидела на стуле за письменным столом.

Тут он достал из кармана брюк маленький пакетик, завернутый в газету и перевязанный коричневой ленточкой.

– Поздравляю с днем рождения, – выпалил он и сунул пакетик мне в руки.

– Спасибо, – ответила я, принимая подарок. – Как мило, я-то ду...

– Ну, я пошел, – прервал он меня. – Поговорим завтра.

Я и рта не успела раскрыть, а он уже исчез. Я слышала, как он спустился по лестнице, вышел в прихожую, затем хлопнула входная дверь. У меня хватило ума не побежать за ним. Наверняка он сильно покраснел. И не может представить себе ничего хуже, чем смотреть, как я открываю подарок.

Узел оказался таким крепким, что мне пришлось разрезать ленточку канцелярскими ножницами. Под газетой оказалась маленькая белая коробочка, а в коробочке я увидела розовую шелковистую бумагу. Отогнув ее, я обнаружила подарок. Это был листик из серебристого металла, красиво собранный из блестящих нитей, создающих как бы прожилки. С одной стороны лист был изогнут, отчего казался более живым, как будто изгибался на ветру. На задней стороне оказалась булавка, при помощи которой можно было прикрепить его, как брошь.

Очень красиво! Мне показалось, что это какая-то старинная вещица, несомненно, сделанная давно. Осторожно проведя пальцем по краю листика, я подумала, что Орест разыскал его где-то, может быть, в магазине Красного Креста, и купил для меня. А потом так красиво упаковал, обернув в шелковистую бумагу и все остальное.

Не знаю почему, но от всего этого я чуть не расплакалась.

6

Когда я проснулась на следующее утро после своего дня рождения, все снова стало как обычно. Я обрадовалась, потому что солнечно-желтый джемпер – вчерашний подарок – висел на стуле, а звуки из кухни означали, что завтрак уже на столе. Но секунды через четыре я вспомнила, что все совсем не так, как надо. Казалось, темная тень пронеслась по комнате – отскочив от балконной двери, мимо виолончели, стоящей в углу, над письменным столом с его старыми покосившимися дубовыми досками – прямо ко мне.

Да, конечно. Эйгир. И Месина. А еще пакт, пергамент и астролябия – все, о чем я так и не рассказала Оресту.

А если Месина обманула меня? Вдруг ее на самом деле подослал Эйгир? Едва сбежав из больницы, разыскал Месину и заставил ее найти меня. А значит, сейчас Эйгиру известно все – про астролябию, Стрелу времени и третью часть.

Но ведь астролябия у меня! Не мог же Эйгир допустить, чтобы Месина отдала ее мне!

Сегодня я точно должна поговорить с Орестом.

Я тихонько спустилась по лестнице в кухню.

Папа стоял и поливал свой любимый цветок здоровья, который, как всегда, слегка возвышался посреди кухонного стола. Потом он еще и погладил зеленые листья, слегка пахнущие лимоном. Мне даже показалось, что он с ним разговаривает, – по крайней мере, виду папы был такой, словно он что-то бормочет себе под нос.

На нем были коричневые рабочие брюки с большими карманами и застиранная футболка с надписью «Relax». Стало быть, сегодня он собирается работать в теплице. Осенью папа с Моной купили старые теплицы рядом с Оторпом. Они намереваются выращивать экологические овощи, чтобы продавать их потом в магазины и рестораны.

Все это немного непривычно – ведь раньше, до того как папа заболел, он всегда уходил на работу в костюме с галстуком и начищенных ботинках. Теперь же все как раз наоборот. Костюм с галстуком он надевает только на какие-то очень важные мероприятия, которых почти никогда не происходит. В последний раз он так одевался, когда сопровождал маму на рождественскую вечеринку у нее на работе. А вот сам, собираясь на работу, надевает удобные брюки и застиранные футболки. Единственная проблема – судя по всему, когда он носил костюм, то зарабатывал гораздо больше денег, чем сейчас, когда ходит в старых футболках.

Я залезла на кухонный стул и, как обычно, насыпала хлопья в йогурт.

– О, привет, моя большая девочка! – воскликнул папа, увидев меня. – Как ты себя чувствуешь теперь, когда стала на целый год старше?

– Хм, – ответила я, потому что еще не до конца проснулась. – Хорошо, – добавила я немного погодя. Ведь он просто шутит со мной. – Послушай, папа, – проговорила я, когда уже как следует подкрепилась хлопьями. – Ты знаешь, этот самый... папа Электры... ну тот, который впал в кому, когда в день летнего солнцестояния произошла вся эта штука с электричеством, помнишь?

– Да-а, – протянул папа и повернулся ко мне. – Тот, который был немного не в себе, сорвал электрические провода и все такое. А что с ним?

– Он очнулся, – сказала я. – И исчез.

– В каком смысле исчез? – удивился папа, опускаясь на стул напротив меня. – Что ты хочешь сказать?

Я пересказала ему то, что услышала от Ореста. По правде сказать, не так много.

– Странно, – проговорил папа. – Как это из больницы отпустили пациента, который только что был так тяжело болен? Может быть, это просто какая-то ошибка? Иногда случается, что пациента отправляют, например, в другую больницу, а потом какая-то медсестра забывает сделать об этом запись, а другая медсестра смотрит в бумаги, – вот и создается впечатление, что человек исчез.

Я пожала плечами. Неужели больница может вот так взять и потерять пациента? Надеюсь, мне вообще не придется болеть. Подумать только, а вдруг бы они потеряли папу в то время, когда он больше находился в больнице, чем дома!

– По крайней мере, Орест так сказал. Говорит, из больницы звонили Моне.

– Да-да, – кивнул папа и серьезно посмотрел на меня поверх чашки с чаем. – Но в этом нет ничего страшного, Малин. Ты ведь понимаешь, да? Он не опасен. Просто немного... странный.

Да, вот именно. Странный. Самое подходящее слово.

– А где мама? – спросила я.

– Она сегодня рано уехала на работу, – ответил папа. – Во второй половине дня у нее встреча с консультантом по лечебной гимнастике.

Мамина нога почти восстановилась после травмы, полученной зимой, когда она поскользнулась на льду. Она старается как можно чаще делать специальные упражнения – например, когда смотрит телевизор или завтракает.

– Кстати, не хочешь в выходные пойти со мной в поход? – спросил папа ни с того ни с сего.

– В поход? – переспросила я и посмотрела на покрытую тающим снегом улицу за окном. – Это как? Ночевать в палатке? В марте?

– М-да, – пробормотал папа. Теперь он тоже посмотрел за окно. – Пожалуй, действительно рановато. Но можно переночевать в сторожке. И затопить там печь.

Он с надеждой посмотрел на меня.

– Папочка, давай поговорим об этом в мае, – ответила я как можно добродушнее. Он рассмеялся. Это хорошо. Не хотелось его огорчать. Но и ночевать в палатке при минусовой погоде тоже совсем не хотелось!

Я надела джемпер, полученный в подарок на день рождения, и чистые джинсы. Немного поразмыслила, куда мне прикрепить брошь, подаренную Орестом, – на джемпер или на сумку, – ив конце концов приколола ее на грудь. Орест наверняка обрадуется, увидев, что я ношу его подарок. Потом я накинула куртку и надела светлые тонкие кеды, хотя это было очень глупо. Почему? Потому что кеды не совсем подходят, когда идешь в школу по тротуару, покрытому полурастаявшим снегом, который еще и слегка песком посыпали – по этому песку подошвы так и скользят.

В этом году зима какая-то странная. Снег не выпал, когда его все ждали – например, на Рождество или спортивные каникулы в феврале. В то время было серо, темно и шел дождь, день за днем. Просто невозможно объяснить, как темно бывает зимой, когда солнце едва появляется на небе, затянутом серыми тучами.

И только в конце февраля, когда все уже настроились на весну, с неба повалил снег и стало жутко холодно. Хотя всего на две недели. Теперь снова все растаяло.

Я люблю снег, но все-таки лучше всего, если он выпадает зимой.

Сейчас снег как-то скукожился. На тротуарах лежали серые кучи – то сырость и слякоть, а то вдруг твердый замерзший лед. Тут очень пригодились бы зимние сапоги или на худой конец резиновые и шипы для обуви, чтобы не замерзнуть, не промокнуть и не поскользнуться.

Но в школу всё равно все приходят в кедах – в старших классах погода и одежда не имеют друг с другом ничего общего.

В классе я всегда сижу с Санной, она моя лучшая подруга, и, само собой, она тут же заметила брошь.

– О, какая ми-и-и-лая! – воскликнула Санна и сняла ее с меня, чтобы хорошенько рассмотреть, а потом вернула, и я приколола листочек обратно. Бросила взгляд назад, где сидел Орест – он явно слышал слова Санны, потому что уткнулся в стол. Но я заметила, что он улыбается и щеки у него слегка порозовели.

Орест всегда садится сзади и как можно дальше от одной личности в классе. Эта личность – Анте.

Описание Анте:

1. Внешний вид: самые модные кеды. Самая модная куртка. Самая модная прическа. Самый крутой велосипед последней модели.

2. Хорошо получается: футбол.

3. Получается не очень: проявлять такт.

4. Цель в жизни: всегда лезть вперед и считаться самым крутым.

Впрочем, сейчас я, наверное, несправедлива. Потому что у личности Анте есть еще одна сторона, незаметная в школе. У него есть прабабушка Герда, и он ее очень любит. Ей почти сто лет, и Анте едва ли не каждый день навещает ее и выгуливает ее мопса. Он любит всякие старинные предметы, которые она хранит в своем доме, и ведет себя совершенно по-человечески, пока ты с ним вдвоем. По крайней мере, раньше мне так казалось. Но сейчас я уже не знаю.

Как бы мне хотелось, чтобы не Анте, а кто-нибудь другой оказался втянут в нашу с Орестом мистерию. Но, вероятно, так было предначертано судьбой.

А дело было так: родня Анте живет в Леруме более ста лет. Дедушка прабабушки Анте дружил с Акселем – тем самым, который знал фрёкен Сильвию и написал для нас письма. Каждый раз, когда я об этом думаю, у меня буквально мурашки пробегают по телу. Не знаю точно почему, но немного жутко думать о том, что Аксель существовал на самом деле.

Бабушка Анте тоже живет в Леруме и обычно стоит за прилавком в магазине Красного Креста в центре городка. Осенью прабабушка Анте, его бабушка и даже сам Анте устроили так, чтобы последнее письмо Акселя попало в руки мне и Оресту.

Узнав об этом, я испытала ужасное разочарование, потому что множество невероятных событий, которые я считала мистическими совпадениями – как будто ими управляли звездные поля и земные токи, – как оказалось, подстроены тетушками из магазина Красного Креста.

А сам Анте – он действительно в меня влюблен, как утверждает Санна? Или просто притворяется, потому что ему любопытно узнать об астролябии?

Как раз в эту минуту он вырвал у Линуса кепку и натянул себе на уши. Линус потянул кепку обратно, и через три секунды целых пятеро парней были вовлечены в шутливую драку – спрашивается, ради чего? Чтобы мы все на них пялились. Что мы, естественно, и делали.

В самый разгар баталии Анте вдруг посмотрел прямо на меня. Ему опять удалось овладеть кепкой, и красный козырек торчал у него надо лбом, когда его светлые глаза устремились на меня. Я тут же уткнулась в свой стол.

Не желаю разговаривать с Анте.

День в школе прошел как обычно, не считая того, что в мобильном телефоне у меня хранился снимок старинного бесценного пергамента, о котором я изо всех сил старалась не думать.

Но именно из-за этого снимка я так обрадовалась, когда Санна заявила, что ей нужно в туалет, – нас как раз впустили в пустую учительскую, чтобы распечатать несколько экземпляров нашей презентации по обществоведению.

– Сейчас вернусь, – крикнула она и выскочила за дверь следом за учительницей, только что оставившей нас одних.

Я быстро огляделась. Несколько низких кресел и диван, обязательная кофеварка и кружки учителей, стоящие в ряд на полке над мойкой. Никого. Я совершенно одна в учительской. Действовать надо быстро.

Достав из кармана телефон, я поскорее переслала снимок на школьный компьютер и нажала Ctrl + P. Когда загудел принтер, я поспешно стерла файл с компьютера. Даже не стала смотреть на бумагу, выползшую из принтера, а быстро сложила ее и засунула во внешний карман рюкзака вместе с телефоном.

Когда вернулась Санна, я как ни в чем не бывало стояла и раскладывала по стопочкам наши распечатки. Хотя щеки у меня горели.

Мне было стыдно делать что-то тайком от Санны. Плохо иметь секреты от человека, которого считаешь своим лучшим другом. Но что я могла ей сказать?

После школы мы с Санной пошли ко мне домой и доделали ту презентацию. Вернее, почти.

Мы сделали шоколадные шарики и съели все тесто прямо из миски, так и не скатав из него никаких шариков.

Посмотрели две серии нашего любимого сериала.

И поразглядывали галерею снимков Санны. Она перестала надевать каждый день новую необычную одежду, как делала всю осень. Теперь она ходит во всем черном. Зато свои идеи необычной одежды зарисовывает на компьютере и выкладывает эскизы на множестве форумов для людей, помешанных на одежде.

– Это гораздо проще, – пояснила мне она. – И никаких ограничений. Но такое я когда-нибудь обязательно сделаю вживую, – и показала мне изображения платья, украшенного перьями и пайетками по всему подолу.

После всего этого мы наконец-то вспомнили, что совсем забыли о нашей презентации. Поэтому закончили уже совсем поздним вечером, и Санна ушла домой.

Тут я уселась за письменный стол. Достала из рюкзака распечатку изображения пергамента и медленно развернула.

Конечно, держать в руках распечатку – совсем не то же самое, что пергамент. Пергамент толстый, толще обычной бумаги, а кусок, который мы получили от Акселя, был такой старый, что у меня буквально покалывало в кончиках пальцев, когда я прикасалась к нему.

Распечатка же – всего лишь картинка на скучной белой офисной бумаге. Но читать здесь было в разы легче, чем на дисплее телефона, где я могла увеличить за раз только маленький кусочек.

Распечатка получилась цветная, так что я могла представить себе, как выглядел оригинал, написанный на желтоватом фоне черными и красными чернилами.

Я открыла страницу в блокноте, в котором обычно делаю записи в школе, и начала писать.

Стало быть, вот как выглядит целый пергамент, который теперь есть и у Месины тоже. Тот, кто его расшифрует, узнает, как использовать астролябию и какая к ней нужна третья часть.

Но я по-прежнему ничего не понимала. Астролябия, нарисованная на пергаменте, выглядела точно также, как та, что лежала у меня в ящике стола, со всеми своими стрелками. Я никак не могла понять, чего в ней не хватает. Долго-долго я разглядывала изображение женщины, державшей астролябию на веревочке. А потом картинку рядом, с кричащим скелетом. Внутри у меня все похолодело. Все это похоже на предупреждение.

7

– Мама, ты знаешь латынь?

Наверное, звучит глупо – как будто я маленький ребенок, искренне верящий, что мои родители умеют всё на свете. Но моя мама не совсем такая, как большинство мам. Она все-таки гений. Часто, когда я спрашиваю у нее что-нибудь между делом, вроде «Почему небо голубое?», она знает ответ и может все объяснить, приводя параметры, диаграммы и длины волн.

От мамы почти всегда получаешь правильный ответ. Но редко – краткий. Поэтому я все-таки чаще спрашиваю папу.

Это я просто к тому, что с мамой никогда не знаешь, чего ждать, и вполне может случиться, что она ответит: «Латынь? Да-да, выучила за четверть часа, когда мне на днях нечем было заняться».

Но оказалось – нет, латыни мама не знает.

– Я могу угадать несколько слов тут и там, – сказала она, делая большим пальцем углубления в шариках теста, лежащих рядами на противне. – Но прочесть не могу, нет. А почему ты спрашиваешь?

– Да так, просто увидела одну вещь... – пробормотала я. Прошло несколько дней с тех пор, как я распечатала изображение пергамента, и за это время пыталась перевести текст при помощи программы, найденной в интернете. Но хотя программа смогла найти, что слово «Fides» переводится как «вера», a «Scentia» как «наука», мне это мало помогло. Одно слово, другое – понимания всего текста это не давало, и я по-прежнему не улавливала, о чем хочет рассказать пергамент. Мне срочно требовался живой человек, способный перевести это с латыни. Но где найти такого? Мама задумчиво посмотрела на меня, но я поспешила протянуть ей банку с малиновым вареньем. Теперь она занялась тем, что стала раскладывать по шарикам в углублениях – то есть будущему печенью – строго одинаковое количество варенья.

– У меня есть давняя подруга, которая знает латынь, – произнесла она вдруг, даже не глядz на меня. – По крайней мере, я так думаю. Она историк. Но латынь, по-моему, даже историки сейчас не учат.

– Что? Кто? Какая подруга? – спросила я. В жизни не слыхала про такую подругу.

Теперь мама посмотрела на меня еще задумчивее, и я быстро затараторила, что у нас в школе типа проект по истории и я нашла старинный церковный текст, который хотела бы перевести.

Школа, вот оно. Прекрасное прикрытие для всего. И это сработало.

Мама достала планшет и разыскала какую-то женщину по имени Лисе Эльг, профессора университета в Дании.

– Вот, – сказала она мне. – Напиши ей и передай привет от Сусси. Мы с ней учились в одном классе гимназии. Иногда пишем друг другу или созваниваемся. Но по-настоящему мы не виделись с тех пор, как окончили школу. Передай от меня привет и спроси, помнит ли она фонтан.

Лисе Эльг оказалась темноволосой, в больших очках. Вид у нее был ну очень умный, совсем как у мамы. Неудивительно, что они дружили.

Но потом мама захотела, чтобы мы послушали в планшете песни, которыми она увлекалась в подростковые годы, и, когда вернулся папа, мы с ней самозабвенно танцевали посреди гостиной. Само собой, папа тоже захотел поучаствовать, но ему не удавалось попадать в такт, как он ни старался. Впрочем, маму это нисколько не волновало, и она начала танцевать с ним, делая совершенно немодные движения в стиле диско. Выглядели они, конечно, ужасно глупо, и я порадовалась, что наше окно выходит в лес и мимо него почти никогда никто не проходит. Но внутри у меня потеплело: мне так нравится, когда мы все втроем одновременно радуемся.

К счастью, мы уже перестали танцевать и выключили музыку, когда во входную дверь постучал Орест.

– Можно мне воспользоваться компьютером? – спросил он, едва мама успела открыть. Разумеется, мама разрешила – ей очень нравится, что Орест интересуется компьютерами. Его-то собственная мама не разрешает ему пользоваться даже калькулятором, считая, что тот испускает опасное излучение. Поэтому Оресту нельзя иметь собственный компьютер, мобильный телефон и вообще ничего, что можно программировать и использовать для счета. И очень жаль, потому что он все такое очень любит. Самый технически продвинутый предмет, которым он владеет, – это наручные часы, но и те не на батарейках, их надо заводить вручную.

Вместе с Орестом я спустилась в мамину компьютерную комнату в подвале. Строго говоря, это кладовка без окон, и мама использует ее как дополнительный кабинет: комната до отказа забита серверами, компьютерами и мониторами. Мама дала нам с собой пакетик с малиновым печеньем, но пришлось пообещать, что мы не станем крошить на стол.

Орест стучал по клавишам, сидя перед маминым (почти самым лучшим) компьютером, которым он обычно пользуется.

– Что ты собираешься делать? – спросила я.

– Найти Эйгира, – ответил он.

Внутри у меня похолодело. Так Орест хочет найти Эйгира? Не лучше ли будет, чтобы Эйгир находился как можно дальше от него и его семьи?

– Вероятно, тебя интересует, как я намерен это сделать, – продолжал он, поглощенный своими планами. – Видишь ли, я надеюсь, что мне удастся взломать список Эйгира с адресами для рассылки. То есть все те электронные адреса, которые он использует, когда пишет своим последователям. Само собой, они зашифрованы, но если мне удастся их расшифровать, то потом я смогу рассказать его сторонникам, что он за человек. Объясню его безумные идеи, вот сторонники его и раскусят.

О, Орест! Он искренне верит, что если только объяснить людям научно и логически, как все обстоит на самом деле, то это убедит их в том, что есть истина. Точно как моя мама! Не понимает, что многие верят в то, во что им хочется верить, вне зависимости от того, есть тому доказательства или нет.

– Ты уверен, что это хорошая идея? – спросила я. – Помнишь ведь, что случилось с Месиной, когда ты ее разыскал.

Орест пристально на меня посмотрел.

– Ну хорошо, – ответил он. – Может быть, не самая удачная мысль – писать сторонникам. Но я все равно хочу знать, где находится Эйгир. Может быть, у меня получится выяснить, где он спрятался и что затевает. По крайней мере, так мне будет спокойнее.

Мне удалось скормить ему две печеньки с малиновым вареньем, прежде чем он принялся искать в интернете следы Эйгира и его последователей.

Потом я поднялась в свою комнату, достала бумагу и ручку.

Затем я сложила листок и положила в конверт вместе с распечаткой пергамента. Аккуратно заклеив, я написала на нем адрес университета в Дании.

Посылать все это по электронной почте показалось мне небезопасно. Если Орест может взломать почту Эйгира, то и Эйгир может взломать мою.

8

Письмо профессору Лисе отправилось в путь. Я очень надеялась, что она ответит быстро и перевод пергамента поможет мне понять, что же такое эта самая третья часть. А еще – где она находится.

Меня тревожило, что время летит слишком быстро, а я ни на шаг не продвинулась в ее поисках. Месина предложила, что та из нас, кто первой найдет третью часть, получит и две других. Стало быть, она была весьма уверена, что будет первой. Но откуда ей это знать? Наверняка уже прочла пергамент и получила большое преимущество передо мной. Она и, возможно, Эйгир... Впрочем, в такое сообщничество я всерьез не верила. Мне показалось, что она искренне возмущалась, когда речь зашла об Эйгире. Надеюсь, Месина говорила что думает, когда назвала его «эгоистичным придурком».

В ожидании ответа от Лисе мне оставалось только проработать единственную возникшую у меня идею о том, где поискать решение загадки. Когда мы с Орестом нашли астролябию, она была закопана рядом с остатками старинного хутора в лесу, где ее когда-то давно спрятал Аксель. А осенью, когда нам в руки попали новые зацепки, позволившие нам разыскать Стрелу времени, мы обнаружили ее в шкатулке, зарытой там же. Может быть, и третью часть Аксель спрятал вблизи хутора в лесу? По крайней мере, эту догадку следовало проверить.

В субботу выдался прекрасный день для лесной прогулки. Во-первых, Орест должен был тренироваться со школьной командой в эстафете, так что не было никакого риска с ним столкнуться; во-вторых, светило солнце.

Как раз растаял последний снег, ручей вовсю разлился и бурлил. Я шла по тропинке, грязной и размокшей, но солнце светило сквозь голые ветки сразу со всех сторон таким красивым весенним светом, что хотелось просто кричать от радости. Первый мостик через ручей полностью залило водой. Я долго стояла, размышляя, смогу ли перейти на другую сторону, балансируя, по перилам. Но потом решила пройти по тропинке дальше, к следующему мосту, его затопило не полностью. Осторожно перебравшись по нему, я лишь немного замочила кеды.

Это место в густом лесу какое-то особенное. Каждый раз, когда я приближаюсь к нему, мне чудится, что пение птиц становится громче, а все остальные звуки стихают. Кажется, будто время остановилось: скоростные трассы и железнодорожные рельсы, дома и станции, то есть все, что гремит и звенит в современном Леруме, буквально в двух шагах от меня, – всего лишь сон или даже сон о сне. Такое чувство, словно во всем мире существует одна только эта крошечная лужайка со старой яблоней и каменными ступенями, оставшимися от лестницы дома, должно быть, стоявшего здесь когда-то. И, конечно же, могилка, на которой написано «Сильвия». Сначала я подошла к старому дереву – думаю, это бук – и провела рукой по надписи СРЖБХРЪМ, вырезанной в коре. Аксель неспроста вырезал здесь эти буквы – шифр, по которому можно узнать, в каком месте дитя с лозой сможет использовать астролябию. Проблема только в том, как говорит Орест, что шифр дает разные ответы в зависимости от того, какой ключ в него подставить, то есть смотря кого считать избранным ребенком. Но мне нравится воображать, как Аксель стоял здесь с охотничьим ножом и вырезал буквы на дереве, которое тогда наверняка было гораздо меньше. И что Аксель существовал на самом деле. И правда это или нет, но он верил, что прикоснулся к чуду – такому важному, что он готов был сделать все, лишь бы его рассказ и астролябия достигли избранного ребенка сто семьдесят лет спустя.

Сделав глубокий вдох, я достала из рюкзака астролябию, немного надеясь на чудо. Может быть, астролябия так скучает по своей третьей части, что Стрела времени пробудится к жизни, запылает и повернется, указывая мне путь?

Держа астролябию обеими руками, я начала поворачиваться вокруг себя. Крестообразная стрела, расположенная спереди, медленно двигалась по металлической пластине. Повернув астролябию, я заметила, что Стрела времени дрожит, дергаясь то туда, то сюда. Она такая маленькая и легкая – приходит в движение, стоит мне чуть-чуть повернуть астролябию. В какую сторону, вернее, на какую стрелку мне сейчас ориентироваться? В полном недоумении я поворачивалась в разных направлениях, как делаешь, пытаясь определить стороны света при помощи компаса. Один раз, хотя и очень слабо, – или мне просто показалось – в астролябии что-то задрожало. Еле уловимое движение, легкая вибрация. Что мне было терять? Я восприняла это как знак и шагнула туда, куда указывала крестообразная стрелка.

Сделав всего несколько шагов, я оказалась у камня с надписью «Сильвия». Когда я увидела его впервые, то очень испугалась. Но сейчас я знаю, что под этим камнем лежит старая собака Акселя. Это собаку он назвал Сильвией – наверное, чтобы она напоминала ему о девушке, встреченной им в молодости. И там, возле камня Сильвии, я обнаружила, что кое-что изменилось. Здесь кто-то побывал. Рядом с камнем Сильвии виднелся коричневый прямоугольник голой земли, выделявшийся среди нежных зеленых побегов. Совсем не похожий на кочки вокруг, покрытые желтой прошлогодней травой. Кто-то копал яму, именно в этом месте и не так давно. А что, если это Месина? А что, если третья часть, какая бы она там ни была, уже исчезла?

Тут я почувствовала себя совсем глупой. Что я, собственно говоря, ищу? Я вернулась к остаткам старого дома и уселась на каменную ступень. Видать, меня обманули, как обычно. Скоро появится Месина с третьей частью и потребует у меня астролябию. И что мне тогда делать?

Через пару минут в кармане отчетливо завибрировало. Но это, разумеется, была не астролябия, а сообщение от мамы на мобильник.

«Где ты? Маффины ждут», – писала она. Я послала в ответ большой палец.

И двинула домой.

Когда я вернулась из леса, мама с папой сидели на диване в гостиной, и мама крикнула мне, чтобы я шла быстрее, пока маффины не кончились.

– Кстати, где ты была? – спросила она из комнаты, когда я была еще в прихожей.

– Я просто... просто встретилась у школы с Санной, – проговорила я. – Она забыла у меня в рюкзаке свой пенал.

Плохая отговорка. И – NB!^[1] – я терпеть не могу лгать. Просто мама всегда и обо всем спрашивает, так что иногда приходится. Она непременно бы Встревожилась, скажи я ей, что ходила в лес одна. А если бы я еще и призналась, что в одиночестве хотела опробовать в лесу мистическую астролябию, ее Тревоге не было бы пределов.

– Я сейчас! – крикнула я папе и маме в гостиной. Быстро поднялась наверх и спрятала астролябию в папке со старыми нотами. Когда я спустилась в гостиную, мама как раз что-то рассказывала папе.

– Статическое электричество, – говорила мама. – Оно, конечно же, безопасно, но очень неприятная штука. Подумать только – получить удар током, когда вынимаешь почту из ящика.

– Вы о чем? – спросила я, рухнула на диван и взяла с блюда пирожное. – Как? – воскликнула я в следующую секунду, увидев, что папа тоже поглощает маффины. – Ты же не ешь сахара – или как?

– Они без сахара, – с довольным видом ответил папа. – Сусси сделала их с медом.

Он бросил на маму благодарный взгляд.

Мама многозначительно улыбнулась мне, словно говоря: «Нет никакой химической разницы между сахаром из пакета и сахаром, содержащимся в меде, но не говори ничего папе, пожалуйста».

– Как бы там ни было, – продолжала мама, – я рада, что это не наш дом.

Она отложила «Лерумскую газету», и я тут же схватила ее – так не терпелось узнать, о чем речь.

Мама пояснила, что статическое электричество может возникнуть, например, вокруг высоковольтных линий. Кроме того, если резко стянуть с себя синтетический свитер в зимний день, когда воздух сухой, – тоже возникает статическое электричество и можно получить удар током от свитера. Наверное, возник дисбаланс электрических зарядов, сказала мама, а такое часто случается вокруг линий электропередач, так как они создают вокруг себя электрические и магнитные поля. Я видела, что маме очень хочется нарисовать все это мне со стрелками, диаграммами и расчетами, но, к счастью, она была немного занята маффинами.

Электрические поля и магнитные поля. Их нельзя увидеть, но они все равно существуют. Об их существовании известно, потому что есть приборы, которыми можно измерить электричество и магнетизм. И, конечно же, потому что есть электрические аппараты, работающие от электричества, и компасы, например, на которые влияет магнетизм. Мама говорит, что электричество и магнетизм – одно и то же: электрическое поле всегда создает магнитное.

Я подумала о земных токах и звездных полях. Их тоже не увидишь глазом. Но вдруг они все же существуют? Ведь мне же действительно показалось, будто я что-то почувствовала, когда проверяла астролябию у хутора в лесу. Хотя, возможно, это было статическое электричество. Или все же просто показалось.

Я поедала маффины, пока мама с папой обсуждали другие новости из «Лерумской газеты»: в реке поднялась вода, а возле гимназии отмечен риск размыва грунта.

– Кстати, здесь Орест, – сказала мама, когда я доедала третий маффин. – Забыла сказать тебе, он уже давно пришел. Сидит там не меньше часа. Ты можешь спуститься и отнести ему маффин!

Я стала спускаться по лестнице, балансируя с подносом, на котором стояли блюдце с маффином и стакан сока. Меня по-прежнему мучила совесть, что у меня есть секреты от Ореста. Но, едва я спустилась в компьютерную комнату, Орест просиял и улыбнулся мне. Я сразу поняла, что дело тут не в маффине.

– Что делаешь? – спросила я. – Почему у тебя такой довольный вид?

– Я нашел их, – радостно заявил Орест. – Теперь я один из последователей Эйгира. По крайней мере в сети.

– Но ведь он не станет делиться своими идеями с кем попало? Я думала, он живет со своими ближайшими друзьями на хуторе, там, где Me... – я прервала сама себя. – В смысле, там, где вы жили, как ты рассказывал, до рождения Электры.

– Даже не знаю, – произнес Орест. – Думаю, вряд ли он живет на том же самом месте. Но мне удалось взломать адрес одного из сторонников Эйгира, и теперь я могу читать все, что он им рассылает.

Орест широко улыбнулся.

– Но как тебе это удалось? – спросила я.

– Проще простого. Помнишь нашу бывшую директрису?

Я кивнула. Он имел в виду директрису Альмекэррской школы, где мы с Орестом учились раньше. Она оказалась сообщницей Эйгира и шпионила за мной и Орестом.

– Еще в школе я вычислил ее пароль от почты: это было несложно, она использовала в качестве пароля свое второе имя – Энгслюкка. А ее мейл никто не удалил, хотя она уже не работает в школе, так что теперь я вижу все сообщения, которые приходят на ее старый школьный адрес!

– И что же, Эйгир их ей шлет?

– Да, похоже, она до сих пор значится в его списке верных последователей или что-то в этом духе. Может быть, он не знает, что ей пришлось уйти из школы. Существует только одна проблема...

– Да, что мама все это обнаружит, – прервала его я. – Что ты ей сказал насчет того, чем тут занимаешься?

Мама точно не обрадовалась бы, узнав, что Орест взламывает чужие почтовые адреса с ее почти самого лучшего компьютера.

– Да ну, твоя мама не проверяет, что я здесь делаю. Я ведь не ты, сама понимаешь. Нет, проблема совсем в другом. Посмотри сюда.

Он показал мне экран монитора.

«Всем членам Сообщества. Срочно», – было написано сверху.

Ниже я увидела две цифры: 4/5.

А потом – длинный ряд букв:

Глаза у Ореста блестели, он с улыбкой продолжал:

– Беда в том, что все сообщения Эйгира закодированы!

Теперь понятно, чему он так радуется. Такие задачки Орест любит больше всего. Поднимаясь из подвала, я услышала, как за моей спиной снова загрохотали клавиши.

В этот вечер у меня не было ни времени, ни желания разгадывать шифры. Ведь я уже знала, где находится астролябия. И, наверное, со временем узнаю, как она работает. Я ушла, оставив Ореста в подвале. Он был так счастлив, что перед ним наконец-то настоящая проблема, что даже, казалось, не заметил моего ухода.

Мама и папа все еще сидели в гостиной. Они нашли какой-то документальный фильм, который теперь лениво смотрели, по очереди клюя носом. Похоже, маму сейчас очень мало волнует, чем там Орест занимается за компьютером. Пожалуй, она ему правда доверяет. Он логичный, основательный, организованный. А вот я...

После Инцидента с интернетом, когда мама узнала, что я несколько месяцев писала Оракулу (то есть Эйгиру), она начала за меня очень Тревожиться. И это, конечно же, правильно. Безумно глупо было писать и рассказывать так много о себе человеку, про которого я даже не знала, кто он такой. Я до сих пор краснею до ушей, стоит мне вспомнить об этом. Поэтому и вспоминаю об этом нечасто. Пройдя на цыпочках мимо мамы и папы, сидевших в гостиной, я поднялась к себе в комнату.

Я еще раз проверила астролябию, убедившись, что она надежно спрятана в ящике стола. Стрела времени, как всегда, подрагивала, словно что-то искала. Внезапно у меня мелькнула мысль: наверное, Месина знает, что Эйгир очнулся и начнет искать астролябию. Может быть, поэтому она и не захотела держать ее у себя? И теперь ей хорошо и спокойно, когда Эйгир охотится за мной, а не за ней?

Но потом я закрыла ящик и сделала то, о чем мечтала целый день: достала из черного футляра виолончель, которая стояла взаперти с тех пор, как я побывала в четверг на уроке.

В отделении для нот на одной стороне футляра лежала фотография улыбающегося мужчины. Йо Йо Ма. Ну правда же, его так зовут: Йо Йо Ма. Это знаменитый американский виолончелист, вероятно, самый знаменитый в мире. Он гастролирует по всем странам, а иногда проводит открытые уроки для виолончелистов, они тоже ужасно талантливые, хотя пока не такие известные, как он. Это называется «мастер-класс». А на листовке, лежащей в том же отделении для нот, было написано, что музыкальная школа, где я учусь, объявляет конкурс на получение стипендии. Один ученик по классу виолончели получит билет в Париж, где Йо Йо Ма в июне проведет такой вот мастер-класс.

Только поймите правильно: само собой, ученик из моей музыкальной школы не может выиграть соревнование с самим Йо Йо Ма. Ни один обычный ученик не заслужил чести даже приблизиться к волоскам из лошадиного хвоста на смычке Йо Йо Ма. Нет, выиграть можно только право поехать в Париж и сидеть в зале, наблюдая, как Йо Йо Ма дает свой урок чуть менее знаменитому виолончелисту.

Звучит совершенно нелепо. Но попробуйте сравнить с тем, что лично вам нравится, и тогда поймете. Это все равно что наблюдать за тренировкой всемирно известной футбольной команды. Или получить возможность сидеть в студии и слушать, когда ваша любимая группа записывает новый альбом. Вот так и для меня было бы незабываемым впечатлением побывать на мастер-классе у Йо Йо Ма.

Я действительно очень хотела выиграть эту стипендию! Моя учительница музыки тоже считала, что надо попробовать. Для конкурса я собиралась подготовить первую сюиту Баха ддя виолончели соло. Но прослушивание уже первого апреля – чтобы иметь шансы на победу, я должна репетировать каждый день, начиная с сегодняшнего.

Я натянула струны.

И играла до тех пор, пока мама не просунула голову в дверь и не сказала мне, что уже поздно и они с папой собираются лечь спать.

– У тебя не устает рука, когда ты так долго играешь? – спросила она.

Я покачала головой. От игры на виолончели я никогда не устаю.

– Если бы ты столько же энергии тратила на уроки! – добавила мама.

На это я даже не стала ничего отвечать.

9

В то воскресное утро я проснулась от того, что маленький лучик солнца проскользнул из-за опущенной шторы, осветив мою кровать. Меня это не огорчило. С приходом весны мне ужасно нравится, что по утрам снова становится светло. Больше часу я пролежала в постели, наслаждаясь тем, что сегодня выходной. Потом, проголодавшись, спустилась в кухню. Ни мамы, ни папы не было видно. «Чудесно», – подумала я. Иногда мне нравится завтракать, сидя на кухне в полном одиночестве. Поедая хлопья, я смотрела на улицу. Там никого не было, кроме сорок, которые летали туда-сюда с веточками в клювах. Наверное, строили себе гнездо.

Потом я услышала шаги на лестнице, ведущей в подвал. Я подумала, что это мама, но в кухню заглянул Орест.

Его черные волосы были взлохмачены, рубашка помята и даже не заправлена в брюки. В руке он держал свой блокнот. Он что, просидел в компьютерной комнате всю ночь?

– Я взломал шифр, – заявил Орест. – В конце концов мне это удалось.

Глаза у него были красные – похоже, и вправду вообще не спал.

– Вот это 4/5 в начале сообщения – это означает, что надо разделить все буквы на четыре ряда и пять колонок, чтобы прочесть текст. Вот так!

Орест разделил длинный закодированный текст на части, каждая из которых состояла из четырех букв:

Затем каждое «слово» из четырех букв он занес вертикально в отдельную колонку. Сделав пять колонок, он обвел текст в рамку. После этого начал вписывать в следующую рамку вертикально новые пять «слов», каждое из четырех букв. Получилось вот так:

– А затем мы просто читаем текст, сверху вниз, в каждой рамочке отдельно.

Он показал мне свой блокнот.

– Вот самое свежее послание Эйгира своим сторонникам!

Стало быть, Эйгир писал об астролябии. Он получил «новую ценную информацию» о ней и выяснил, как она работает. Если Эйгир знает, как работает астролябия, значит, он видел весь пергамент – это единственное объяснение. И тот фрагмент документа, который я показала Месине. А теперь работает над тем, чтобы «все части астролябии» оказались у него к последнему числу апреля. Должно быть, речь идет о загадочной третьей части!

– Эйгир снова охотится за лозоходцем, я так и знал! – продолжал Орест. – Но там было и еще что-то – кажется, ему не хватает какой-то части астролябии! Интересно, как... что с тобой?

Орест озадаченно уставился на меня, и неудивительно: я сама почувствовала, что побелела как простыня.

Теперь мне точно придется все рассказать Оресту.

Поглощенный собственными планами, он продолжал:

– Не знаю, можно ли заставить его рассказать, где он спрятал астролябию. Он или Месина. Может быть, мне связаться с ним от имени нашей бывшей директрисы? Если я просто напишу, что мне нужна дополнительная информация, чтобы...

– Мне кажется, тебе не стоит этого делать, – прервала его я. – Не в этом сейчас проблема.

Орест изумленно уставился на меня.

– Возьми себе еды, – сказала я, придвигая к нему пакет с йогуртом. И, пока Орест накладывал себе хлопья, которые потом забыл съесть, я рассказала ему о пакте.

10

Пока я говорила, Орест не проронил ни слова. Он молча слушал мой рассказ о Месине, и нашем пакте, и о том, как составленный из двух частей пергамент должен объяснить, что у астролябии существует третья часть, за которой мы все теперь гоняемся.

– Стало быть, астролябия у тебя? – спросил он. – Месина отдала ее тебе?

Я кивнула.

– А у Эйгира весь пергамент? Как он и хотел?

И снова я кивнула.

– Похоже, да. Ведь он говорит, что получил новую информацию... Хотя я только показала Месине свой кусок пергамента, – добавила я. – Я-то считала, что Эйгир все еще в коме.

Орест принялся рвать на себе волосы.

– Значит, теперь Эйгиру известно, что астролябия состоит из трех частей? Самой астролябии, Стрелы времени, которые сейчас у тебя, и этой третьей части, которой ни у кого нет?

– Да. По крайней мере, мне так показалось по этому его письму. Должно быть, он просит помощи, чтобы найти третью часть.

Орест долго сидел, глядя прямо перед собой и не говоря ни слова. Я уже начала думать, что он заснул. Вдруг он сказал:

– Тут что-то не сходится.

Он снова посмотрел на меня красными от усталости глазами.

– Если у Эйгира и Месины больше нет астролябии, зачем им тогда третья часть?

– Ведь я пообещала Месине отдать ей астролябию, если она обнаружит третью часть раньше меня, – напомнила я. – Она мне доверяет...

Я смотрела в стол. После всего моего рассказа Оресту это прозвучало совершенно нелепо.

– Может быть, Месина тебе и доверяет, – возразил Орест, – а вот Эйгир – вряд ли. У него есть какой-то план... Зачем ему третья часть, если нет астролябии?

Я сглотнула. Если Эйгир захочет отобрать у меня астролябию, то он это сделает, тем или иным гнусным способом. Орест снова посмотрел на меня серьезным взглядом.

– Я по-прежнему считаю, что мы должны уничтожить астролябию, – произнес он. – Иначе нам не будет покоя.

Орест имел в виду вот что.

Эйгир верит, что астролябия действительно работает, и хочет использовать ее, чтобы взять под контроль эту самую сверхъестественную силу.

Чтобы астролябия заработала, нужны четыре вещи (как сказано в пергаменте):

1) астролябия;

2) Стрела времени (которая сейчас на астролябии);

3) неизвестная третья часть;

4) дитя с лозой.

Если мы уничтожим астролябию со Стрелой времени, тогда самой важной части не будет! Если нет астролябии, то и дитя с лозой ни к чему.

– Понимаешь? – проговорил Орест, смеясь от радости. – Если мы уничтожим астролябию, нам не придется больше тревожиться из-за Эйгира. Зачем ему Электра, если дитя с лозой больше не выполняет никакой роли? Мы уничтожим астролябию, растопчем ее, расплавим, все что угодно. Снимем на видео, как мы это делаем, и пошлем Эйгиру! Тогда он оставит нас в покое!

Я все прекрасно поняла. Но вовсе не согласилась. Уничтожить астролябию? Ни за что!

Мы поссорились. По-другому это назвать нельзя. Орест пытался убедить меня отдать ему астролябию. Он не понимал, как я могу считать, что какой-то дурацкий металлический инструмент дороже его сестры. Я не могла понять, как кому-то вообще может прийти в голову уничтожить такой красивый и магический предмет, как астролябия.

– Ты хочешь все испортить! – крикнула я. – Тогда какой смысл в том, что мы разгадали все послания Акселя! Значит, эта тайна пролежала в земле сто пятьдесят лет без всякой пользы! Теперь никто никогда не узнает, как работают звездные поля и земные токи!

Орест крикнул мне в ответ, что никаких магических сил не существует и он не виноват, что какой-то идиот верил в них сто с лишним лет назад. А он теперь именно из-за всяких таких идиотов вынужден вечно остерегаться самого главного придурка – Эйгира!

Орест ушел, с грохотом захлопнув за собой дверь. Я кинулась наверх, в свою комнату, и открыла ящик стола. Там, в старой папке ддя нот, по-прежнему лежала астролябия. Я взяла ее в руки и в очередной раз поразилась, какая она красивая. Медленно-медленно я стала поворачивать стрелку – ту, что в форме перечеркнутой стрелы. Повернув ее на несколько оборотов, остановила так, чтобы она указывала на рыбку. Потом подтолкнула Стрелу времени на задней стороне, так что она понеслась по кругу, и произнесла вслух:

– Хочу, чтобы Орест изменил свое мнение! Прямо завтра. К завтрашнему дню он должен передумать!

От этого я почувствовала себя ужасно глупо. Так глупо, что даже покраснела, хотя была одна. Неужели я и правда верю, что я – то самое магическое дитя с лозой и что астролябия выполнит мое желание со сверхъестественной силой только потому, что я немного поверчу стрелки? Какая глупость! Я со злостью задвинула ящик письменного стола, так что весь дом затрясся. Потом заперла ящик, а ключ спрятала за фотографией, которая висит на стене в моей комнате, – на ней мы с папой. Теперь астролябия в безопасности. Никто ее не отберет!

Но потом... потом я почувствовала угрызения совести. Не знаю, правда ли то, что сказал Орест. Действительно ли Эйгир откажется от своих планов, узнав, что астролябия уничтожена?

Единственное, чего хочет Орест, – это жить спокойно, без всяких мистических сил. Он готов пожертвовать астролябией, хотя мечтает продать ее и получить так много миллионов, чтобы уже никогда ни от кого не зависеть. Теперь он готов принести эту мечту в жертву ради того, чтобы его сестра была в безопасности.

А я – я хочу астролябию. Зачем она мне, строго говоря? Стоит ли она того, чтобы рассориться с Орестом?

– Это важно, – прошептала я себе под нос. – На карту поставлена жизнь.

Так сказал человек, больше года назад давший мне первое письмо с подсказками. И Месина повторила то же самое.

О, как мне хотелось, чтобы Орест изменил свое мнение!

Или это я должна изменить свое?

11

Следующее утро мне особенно запомнилось. Никогда его не забуду. Настал понедельник, и все неожиданно оказались дома одновременно. Мама собиралась сесть и поработать, и папа тоже – он хотел заняться счетами, заказами и другими бумагами своей фирмы по выращиванию экоовощей, а потом починить стену рядом с балконными перилами, где образовалась большая трещина.

– Похоже, в земле происходят какие-то процессы, – сказала мама. – Вчера мне показалось, что весь дом затрясся! А ведь земля в этом году не промерзала...

Я слушала маму вполуха: дом и все такое – с этим папа с мамой сами разберутся.

Когда я пошла в школу, они всё еще сидели за кухонным столом. И помахали мне вслед через окно, а я послала им воздушный поцелуй, прежде чем пуститься пулей.

Когда живешь так близко к школе, как я, почти невозможно выйти вовремя. Чаще всего едва успеваешь к первому уроку, просто надо бежать чуточку быстрее, чем накануне.

Весь день я пыталась избегать Ореста. В школе это более или менее получалось: мы и так обычно делаем вид, что не знаем друг друга. А в конце дня я надолго задержалась у своего шкафчика, чтобы Орест точно успел уйти. Но, конечно же, он стоял и ждал меня в дальнем конце школьного двора.

Ни единого шанса удрать от него. А он тут же снова начал меня уговаривать.

– Перестань! – крикнула я. – Ты ничего не знаешь! Я тебе вчера даже пергамент не показала!

Но Орест не слушал. Он продолжал бубнить, что астролябия никак не может работать, что бессмысленно иметь дело с такими суеверными людьми, как Эйгир, которых невозможно убедить никакими логическими аргументами. С такими, как я, судя по всему, тоже!

Я пустилась домой почти бегом. Орест шагал следом. И тут нечего было поделать – в смысле, он ведь тоже шел домой!

Я шла вперед, не глядя на него, уткнувшись взглядом в асфальт под ногами. Но я слышала, что он идет рядом. Вот я перебежала улицу, не оглядываясь по сторонам, – скоро я буду дома и наконец-то избавлюсь от него.

И тут Орест крепко схватил меня за руку. Я подняла взгляд. Перед нашим домом стояла машина скорой помощи.

Кровь застыла у меня в жилах. В груди что-то оборвалось. Невозможно описать словами, что я почувствовала. Как будто у меня остановилось сердце. Как будто я умерла. Но я явно осталась жива, потому что могла видеть. И увидела, как открылась дверь и двое санитаров вышли с носилками. На носилках лежал папа, мой папа, но санитары бегом побежали к машине, захлопнули двери, а потом я услышала вой сирены. Ненавижу этот вой.

Орест оттолкнул меня к почтовым ящикам, чтобы мы не стояли на дороге, когда машина скорой помощи разворачивалась в тупике перед нашим домом.

Потом я увидела на крыльце маму. Она показалась мне такой маленькой, с совершенно белым лицом.

– Малин, – только и смогла выговорить она. Подбежала ко мне и крепко обняла. – Они приехали вовремя, – сказала она, и я заметила, что голос у нее дрожит. – Он упал... и сердце остановилось. Им удалось его снова запустить... теперь они отвезут его в больницу... отвезут его туда. Они приехали вовремя.

Ее трясло.

– Какая больница? – спросил Орест. Он отпустил мою руку, когда мама обняла меня. Теперь я почувствовала, как он достает у меня из кармана мой телефон.

– Восточная, – коротко ответила мама.

– За руль сейчас лучше не садиться, – сказал Орест маме. И вызвал такси.

Я мерзла: боже, до чего мне было холодно! Мы с мамой сидели рядом на заднем сидении. Не произносили ни слова, но мама схватила меня за руку и сжала крепко-крепко. Рука у нее была такая же холодная, как и у меня. Такси катилось по серому унылому шоссе. Мимо большого цветочного магазина, который так любил папа, мимо крутых склонов гор в Партилле, мимо закрытого торгового центра, серых бетонных виадуков. Когда такси остановилось на парковке у больницы, я буквально вывалилась наружу. Казалось, ноги у меня стали ватными.

Не очень помню, как мы добрались до места. Но, ясное дело, мама нашла какую-то стойку информации, спросила про папу и отыскала нужное отделение. Знаю только, что мы долго сидели в коридоре, я и мама.

Сидели, прижавшись друг к другу и держась за руки, не в силах говорить. Я слышала, как стучит мое сердце: тук-тук, тук-тук, – так что отдавалось в ушах и давило в груди. Тук-тук.

Когда прошла целая вечность или даже две, к нам вышла женщина в белом халате. Положив руку маме на плечо, она сказала, что опасность миновала, все хорошо, его состояние стабильное. И я почувствовала, как мама буквально осела. Так странно: ведь стало лучше, а она как будто еще уменьшилась... и расплакалась, и врач несколько раз погладила ее по плечу, а я испугалась, что поняла что-то неправильно. Разве врач не сказала, что опасность миновала? Тогда почему мама плачет?

Потом нам разрешили войти в палату к папе. Он лежал в кровати с кислородной маской на лице. Его почти невозможно было узнать – маска скрывала практически все лицо. Но его рука лежала на покрывале, и я крепко сжала ее. В эту минуту он открыл глаза, совсем ненадолго. Заметил меня – я в этом уверена – и подмигнул мне. Потом снова закрыл глаза. Рядом с ним стояла такая машина, которая рисует на дисплее кривую, обозначающую удары сердца. «Пип-пип-пип», – пищала машина. Вверх и вниз, вверх и вниз, снова и снова рисуя кривую.

Вечером мы уехали домой. Папа упал с балкона, но чудесным образом ничего не сломал, только получил сотрясение при падении. Врачи считали, что сердце остановилось не от падения. Наоборот: они подозревали, что он упал из-за проблемы с сердцем. А эта проблема, по всей видимости, вызвана инфекцией. Самая обычная простуда – с той только разницей, что она попала в сердце и каким-то образом помешала работе папиного кардиостимулятора, следящего за сердечным ритмом. Они сказали, что оставят его в больнице на пару дней для наблюдения.

В ту ночь я спала в папиной постели, рядом с мамой. Там все пахло им.

Я не хочу, чтобы папа снова всерьез заболел, папа, я не разрешаю тебе болеть!

Всего несколько часов назад я больше всего на свете желала, чтобы Орест изменил свое мнение. И даже надеялась, что астролябия поможет. Как глупо. Сейчас я хотела лишь одного – чтобы папа поправился.

12

Я заснула только около четырех. Мама разрешила не ходить в школу, если не хочу, но я все же пошла. Не могла просто сидеть дома и думать. И пришла так поздно, что урок уже начался.

Место Санны пустовало. Ах да, она же отпросилась на неделю и поехала в Чехию к своему дедушке, которому исполняется восемьдесят лет. Я плюхнулась на свое одинокое место – мне казалось, что я никогда не смогу больше подняться.

Орест встревоженно следил за мной – он сидел в дальнем углу класса. Едва я открыла компьютер, как в него упало сообщение:

Я не ответила. Не знала точно, что написать. Спиной я чувствовала взгляд Ореста, сидевшего наискосок позади меня.

Когда раздался звонок на перемену, я встала и вышла из класса, мимо шкафчиков, через другую дверь. Там выход в небольшой задний двор с парой скамеек, на них в солнечную погоду иногда сидит народ. Но сейчас, в марте, когда дули холодные ветра, скамейки пустовали. Я села на одну из них. Почувствовала, как холод пробирается под джинсы, но мне было все равно.

Орест вышел во двор вслед за мной. В тонкой белой рубашке совсем не по погоде. Он остановился у скамейки с таким видом, словно собирался сесть, потом передумал и начал перетаптываться с ноги на ногу. И вдруг сказал:

– Я много думал... о том, чтобы уничтожить астролябию. Думаю, ты права: Эйгир от нас не отцепится, если мы уничтожим только ее. Поэтому мы должны собрать все три части. И уничтожить их.

Я коротко кивнула.

– И тогда у тебя будет шанс воспользоваться ими до того, как мы их уничтожим. Если захочешь, конечно.

Помолчав немного, Орест добавил:

– Послушай, ты ведь понимаешь, что эта штука не может помочь твоему папе, а? Только врачи.

– А вдруг... – прошептала я. – А вдруг все-таки поможет...

Слезы вдруг хлынули ручьем, бессмысленно было даже пытаться это скрыть. Орест угадал мои мысли, попал в десятку: я все-таки надеюсь, что астролябия, если она работает, сможет вернуть папе здоровье.

– Не то чтобы я в это верила, – всхлипнула я. – Просто ничего другого я не могу сделать. Совсем ничего.

Орест ничего не сказал. Просто сел рядом и обнял меня за плечи. Мы долго просидели так. Пока не услышали звонок на урок.

13

По пути из школы у меня ужасно разболелся живот. Я даже не могла бы представить себе, что хуже: какие-нибудь новости о папе, которые ждут меня дома, или полное отсутствие новостей.

Входная дверь была не заперта, но ни в прихожей, ни в кухне я никого не увидела. Папин цветок здоровья стоял посреди стола, как обычно. При виде него внутри у меня все сжалось.

– Есть кто дома? – неуверенно крикнула я.

– Это ты, Малин? – донесся сверху приглушенный голос мамы.

Я поспешила наверх.

Стоя в спальне, мама копалась в своем шкафу. Она обняла меня, когда я вошла.

– Папе лучше, – шепнула она мне на ухо. – Я говорила с ним. Все будет хорошо, вот увидишь. Скоро его отпустят домой.

Как будто в огромную черную дыру у меня в животе плеснули что-то теплое.

Я тоже обняла маму, и мы, обхватив друг друга, начали танцевать танец радости, завертелись и, чуть не упав, разомкнули руки.

– Когда мы поедем к нему? – спросила я, пока мама продолжала кружиться.

– Завтра, – ответила она и улыбнулась. Потом взяла мое лицо в ладони. – Ноу нас с тобой есть миссия, – добавила она. – Фредрик, конечно же, не может сейчас работать в теплице. И он просил меня поехать туда и спросить у Моны, не нужна ли ей помощь. Насколько я понимаю, сейчас как раз пора сажать растения, чтобы к лету получить урожай. Ты поедешь со мной?

И я, конечно же, с радостью согласилась.

Теплицы расположены недалеко от нашего дома. Надо просто спуститься на велосипеде вниз по склону, проехать под железной дорогой и трассой, а потом – еще некоторое время вдоль реки Сэвеон в сторону центра. Вскоре с левой стороны станут видны две больших теплицы рядом с открытым пространством, на котором тоже можно что-то возделывать, как мне кажется. Рядом с теплицами осталась старая табличка «Сад-магазин Оторп», но теперь рядом с ней появилась новая: «Гелионавтика – питание ддя тела и души». Я сразу узнала округлые буквы всех цветов радуги, выведенные рукой Моны.

Дверь в теплицу открывалась со скрипом. В ноздри нам ударил теплый воздух, пропитанный запахами растений и приправ, как в цветочном магазине. Внутри стояли рядами большие деревянные столы, на которых громоздились длинные ящики с землей.

Мама вошла первой и приблизилась к ближайшему ряду столов. Она с любопытством посмотрела на зеленые листочки, торчащие из земли.

– Помидоры, наверное, – проговорила она. – Как ты думаешь? Тут вот сорняки...

Она недоговорила. Теплица внезапно заполнилась металлическим вибрирующим звуком: чистый тон, который медленно нарастал, становясь все громче. Он гудел в ушах и в голове, проникая, казалось, до самого позвоночника, потом начал стихать и смолк.

Из тени в углу теплицы появилась Мона. Обеими руками она держала большую металлическую чашу. Когда она ударила по ней, звон зазвучал снова, на этот раз громче: когда он достиг высшей точки, зазвенели стекла.

На маме были ее походные штаны, которые она надевает, когда возится в саду, и рабочие перчатки.

А я надела свои самые потрепанные джинсы, которые не жалко запачкать. Но Мона – Мона-то была одета в платье из золотистой ткани с голубой вышивкой спереди, а на голове у нее красовалась маленькая шапочка из такой же ткани. Ее длинные светлые волосы струились из-под шапочки почти до талии. Выглядела она как королева. И не как современная королева в костюме, шляпке и лаковых туфлях, а как сказочная. Полностью сосредоточившись на своей чаше, она, кажется, нас даже и не заметила.

Мы с мамой переглянулись.

– Привет, Мона! – крикнула ей мама. И тут Мона на нее взглянула.

Однако мама стиснула зубы и не стала требовать дополнительных объяснений. Вместе мы переставили все столы, следуя инструкциям Моны. Столы оказались гораздо тяжелее, чем можно было подумать. Мы не смогли поднять их даже втроем. Вместо этого нам пришлось толкать и тащить их волоком с места на место; в результате прошло несколько часов, прежде чем мы закончили. Однако это было хорошо – поработать физически после того, как целый день прошел в тревоге.

По дороге домой мы были такие усталые, что шли пешком, держа велосипеды за руль и ведя их так по всей поднимающейся вверх Альмекэррсвеген.

– Может быть, на растения действительно падает больше света, когда они так стоят, – бормотала мама, запыхавшись. – Или что-то другое, что очень важно для растений, но Мона не может это вразумительно объяснить. Земные токи... контуры... вибрация металлической чаши...

Всю дорогу до дома она продолжала что-то бормотать. Так что, вы понимаете, я не могла сказать ей, что я, ее единственная дочь, воспитанная в духе уважения к логике и здравому смыслу, была почти уверена, что почтовый ящик опасно затрещал, когда я открыла его. На секунду я застыла, ожидая, что сейчас что-нибудь взорвется. Но больше ничего не произошло, а в почтовом ящике обнаружилось письмо из Дании. В нем содержался перевод старинного латинского пергамента, рассказывающего о земных токах и звездных полях, мистических частотах и магических силах.

Я побежала к себе в комнату, чтобы поскорее прочесть.

14

Письмо от Лисе Эльг:

«Тот, кто насильно повернет стрелки... у того пересечение изойдет кровью». Я перечитывала эти слова снова и снова. И вывод Лисе: что поворачивать стрелки ни в коем случае нельзя. Как и использовать астролябию без той струны.

Не может быть, такого просто не может быть!

Я достала из ящика астролябию. Позавчера я повернула крестообразную стрелку так, чтобы она указывала на рыбу. И еще я повернула Стрелу времени – несколько раз! И при этом пожелала, чтобы Орест изменил свое мнение и отказался от планов уничтожить астролябию. Сразу после этого, только я задвинула ящик письменного стола, как мне показалось, что весь дом содрогнулся от толчка. Подумать только, это было всего два дня назад. А как будто прошло так много времени. Внутри у меня все перевернулось.

А что, если я, повернув стрелки, заставила какое-то пересечение силовых линий открыться или закрыться? Мама тоже сказала, что весь дом затрясло и на стене возле балконных перил открылась трещина. Именно эту трещину папа собирался заделать, когда упал с балкона и его сердце остановилось. А если все это сделала астролябия? Вдруг это она подстроила все так, чтобы папа получил травму, а Орест пожалел меня и предложил продолжить исследовать астролябию, что он и сделал сегодня? Как я того и желала.

Хотя... я ведь не дитя с лозой. Я точно не то самое «заветное дитя», о котором речь в тексте.

Астролябию я оставила лежать на столе, не хотелось брать ее в руки. Крестообразная стрела стояла не в том положении, в каком я ее оставила, – направленной прямо на рыбу: теперь она указывала на собаку. Неужели переместилась сама? Стало быть, теперь пересечение закрыто? Я судорожно сглотнула. Что я наделала!

– Малин! Хочешь чаю? – крикнула мама из гостиной. Я поспешила спрятать астролябию и письмо, а потом спустилась вниз и составила маме компанию перед телевизором. Больше всего на свете мне хотелось сейчас сидеть рядом с моей спокойной рассудительной мамой, которая никогда бы не поверила, будто папа получил травму из-за того, что я повернула какие-то стрелки. Меня утешала мысль о том, как фыркнула бы мама, если бы ей рассказали о магической астролябии, заставляющей землю содрогаться, а людей заболевать.

«Что за глупости, – сказала бы она. – Измерительный прибор может только измерять силы, а не изменять их! И, само собой, если человек не находился вблизи инструмента, он не может заболеть. Все это выдумки».

Я так напряженно думала про эти ее объяснения, будто и в самом деле слышала, как она все это мне говорит. Но на самом деле такого не могло произойти. Я ни за что не рассказала бы маме.

Если бы мама заподозрила, что у меня имеется магический инструмент, за которым охотится Оракул/ Эйгир, то она

1) отобрала бы его у меня и

2) заперла бы меня в моей комнате с учебниками математики (и, вероятно, блюдом печенья) до тех пор, пока не убедится на сто процентов, что больше Оракул уже не сможет меня обмануть.

Мама достала из морозилки четыре замороженных пирожных в виде сердечек.

– Как ты, доченька? – спросила она. – С Лисе все хорошо?

– Да, все хорошо, – ответила я, сворачиваясь в клубочек рядом с ней. – Она говорит, что фонтан не забудет никогда.

Мама рассмеялась и обняла меня.

Бедная мама. Опять у меня от нее тайны. Мало того что папа в больнице, ей теперь предстоит делать свою работу, его работу и еще заботиться обо мне.

В будущем ей не придется за меня тревожиться, решила я. В будущем я стану такой, как мама. Мудрой и рассудительной, не боящейся магических сил. Если я и стану исследовать астролябию, то лишь со строго научной точки зрения. И никак иначе.

15

Месина сказала, что в моей части пергамента объясняется, какая третья часть нужна для астролябии. Сравнив перевод Лисе со своей фотографией пергамента, я обнаружила, что разрыв между двумя частями проходит как раз между словами «Заветное дитя должно держать астролябию висящей» и продолжением «на струне. Смерть ждет того, кто использует астролябию при неверной частоте». Но, помимо этих слов, на моем куске пергамента было только изображение того ящика с натянутой струной. Из облака торчала нарисованная рука, крутившая винт, чтобы натянуть ее. Все это, видимо, означает, что астролябия должна висеть на веревке или струне... вероятно, так, чтобы струна натянулась, как на картинке. Но сколько бы я ни думала, так и не смогла вычислить, каким образом Месина при помощи этого рисунка найдет такую струну, если это вообще и есть третья часть астролябии. А какую струну надо использовать, естественно, нигде не было сказано... Я еще раз внимательно рассмотрела пергамент. Вот оно. Рядом с линией разрыва нарисована еще одна рука. Ее изображение находилось на большом куске пергамента, но указывала рука на рисунок струны на маленьком обрывке. Вернее, на ящик, а конкретно – туда, где было нарисовано что-то еще. Какой-то символ. Я все больше увеличивала изображение на своем мобильном. Что это за знак?

Тьфу, как же я раньше не догадалась? Это знак Рыб в гороскопе. Рыба, опять! Как это может нам помочь? Я понятия не имею, как натягивать струну по рыбе.

Где-то я подробно читала о людях, верящих, будто все эти земные токи существуют на самом деле и могут влиять на здоровье людей. Они верят, что токи текут по земле в разных направлениях, а там, где эти токи пересекают друг друга, образуются пересечения. Эти пересечения силовых линий могут быть полезными для здоровья или опасными – в этом люди, верящие в земные токи, придерживаются разных мнений. Но некоторые считают, например, что спать на таком пересечении опасно. А другие думают, что можно повлиять на земные токи, и тогда они будут работать на тебя и творить невероятные вещи. Мне кажется, все это увлекательно, но немного жутко.

В тексте на пергаменте тоже упоминалось слово «пересечения», но там, похоже, скрещивались не два земных тока, а земные токи и звездные поля. Когда стрелки астролябии указывали на рыбу, пересечение якобы открыто... и тогда все желания избранного ребенка исполнятся. Имеется в виду, что в этот момент тебе помогают все земные токи и звездные поля? Видимо, так – по крайней мере, если ты избранное дитя. Но я ведь повернула стрелки – чего нельзя делать, – словно попыталась управлять силами...

Нет, не может быть, чтобы я по ошибке навредила папе, повернув стрелки и горячо пожелав, чтобы Орест изменил свое мнение. Но если это неправда, тогда неправда и то, что можно использовать астролябию для управления пересечением, как сказано в пергаменте. Наверняка все эти разговоры про пересечения – всего лишь суеверия. Для себя я решила: если земные токи вообще существуют, то это наверняка природные силы, вроде магнетизма или электричества, а не магические, создающие синхроничность или исполняющие желания.

Но, как бы то ни было, перевод пергамента я показала Оресту.

И – хотите верьте, хотите нет – он заинтересовался!

Мы сидели у меня. Астролябию и письмо от Лисе я положила на письменный стол, пока Орест изучал их, сидя на моем стуле. Сама же я села на кровать. Подальше от астролябии.

Орест прочел перевод Лисе и рассмотрел рисунки на пергаменте. Когда я пояснила, что Месина сказала про третью часть, он долго рассматривал нарисованную руку, указывающую на определенное место на ящике.

– Короче... – начал он и протянул руку к астролябии.

– Не тронь стрелки! – крикнула я, и Орест отдернул руку, словно обжегшись о золотистый металл.

– Нет-нет! – испуганно пробормотал он. – Успокойся!

Сама того не заметив, я вскочила и уже стояла посреди комнаты, готовая вырвать астролябию из рук Ореста, если только он попытается к ней прикоснуться.

– Обещай мне! – потребовала я. – Здесь написано, что поворачивать стрелки опасно. Обещай, что не будешь этого делать.

– Клянусь, – ответил Орест. Он уткнулся в перевод и, казалось, прочел его очень внимательно. Я снова села на кровать. Орест почесал за воротником рубашки.

– Стало быть, крестообразная стрелка показывает звездные поля, – сказал он. – Тут написано: «Когда стрела с крестом найдет звездные поля». А Стрела времени должна указать на земные токи: «Когда Стрела времени найдет земные токи». Тогда логично, что звездные поля и земные токи совпадают, когда обе стрелки показывают в одну сторону. Далее: похоже, эти поля и токи особенно мощны, когда стрелки показывают на изображение рыбы на астролябии, и слабы, когда стрелки показывают на изображение собаки. В пергаменте это называется «пересечение закрыто» или «открыто». И еще они верят, что если ты «заветное дитя», то все твои желания исполнятся, когда пересечение открыто: «И удача во всем сопутствует счастливчику».

– Не только это, – добавила я. – Желательно, чтобы еще был «золотой год», когда силы особенно мощны. И тогда «земля дрожит и небо трещит, сойдутся прошлое и настоящее», как тут написано. Но я не понимаю, как могут сойтись прошлое и настоящее.

– Да, это, пожалуй, просто выдумка, – проговорил Орест. Но потом продолжал задумчиво: – Хотя то, что говорится про стрелки... с частотами и струнами. Возможно, здесь все же есть какая-то научная основа.

Что-то во мне буквально щелкнуло от радости. Меня саму это удивило – и все-таки, даже очень переживая из-за папы, я порадовалась за Ореста. Гораздо веселее, когда Оресту самому становится любопытно, чем когда он без конца все критикует. А про научную основу я как раз сама собиралась сказать.

– Если в земле есть какие-то неизвестные силы, то они, должно быть, очень слабые, – продолжал Орест. – Вероятно, настолько слабые, что становятся заметны, только когда вступают во взаимодействие с другими силами. Например, с притяжением Луны... или Солнца. Наверное, именно это здесь понимается под звездными полями. Ведь такие поля постоянно меняются – в смысле, положение Луны и звезд на небе все время смещается. Может быть, именно это имеется в виду, когда говорится, что пересечения открыты или закрыты, – их сила просто-напросто варьирует. А если у неизвестных земных токов есть какая-то частота, то, вероятно, надо искать именно на этой частоте, чтобы вообще обнаружить эти самые земные токи... Пожалуй, все логично.

Теперь он чесал в голове, а не за воротником рубашки. Нарисовал на бумаге струну, обозначив ее длину как X.

– Но, – продолжал он, – такие слабые силы, как мне кажется, ни для чего нельзя использовать. Только если создать резонанс... Если астролябия будет висеть на струне, имеющей определенную длину, как написано в пергаменте... то, может быть, силы можно увеличить.

Он нарисовал рядом со струной ящик. Тут я догадалась, что ящик должен выполнять ту же роль, что и изогнутый деревянный корпус у виолончели. Благодаря ему струна звучит громче.

– Стало быть, их надо усилить, – пробормотал он. – Нужно рассчитать, когда сила в пересечениях максимальная, а потом попытаться добавить к ним усилитель...

Вдохновившись этой идей, Орест записал соображения в свой синий блокнот.

ГИПОТЕЗА ОРЕСТА ПО ПОВОДУ АСТРОЛЯБИИ

1. Земные токи – очень слабые силы.

2. Их можно измерить только в определенные моменты времени, то есть когда к ним добавляется влияние других сил (звезд или Солнца). (Когда это происходит?)

3. Вероятно, надо знать что-то о частоте этих сил, когда проводишь измерения с целью их обнаружить. Вероятно, поэтому и нужна струна – чтобы провести измерения.

4. Хорошо было бы иметь усилитель. Но какой? Антенна? Резонатор?

– Все это, конечно, лишь гипотеза, – произнес он, дописав четвертый пункт. – Так называют предположение, которое пока не доказано. То есть не факт, что оно верно... Кстати, у тебя случайно нет струн?

Я уставилась на него. Само собой, у меня есть струны. Запасные к виолончели всегда в столе, но...

– Ты правда думаешь, что тут сгодятся обычные, для виолончели? – спросила я.

Орест пожал плечами.

– Попробовать всегда можно, – ответил он.

Я согласилась, если он пообещает мне не поворачивать стрелки на астролябии. Достала две запасных струны – одну потоньше, другую потолще.

Мы начали с тонкой. На самом верху астролябии есть кольцо. Я продела в него струну. Потом мы завязали ее и отпустили астролябию.

– Ай! – вскрикнул Орест, потому что струна тут же порвалась.

– Значит, нам нужна не такая струна, – проговорила я, с улыбкой глядя на Ореста, пока он прыгал на одной ноге. Не того я боялась в случае, если использовать астролябию неправильно.

Тогда мы взяли струну потолще.

Тут все сработало: струна выдержала, и астролябия красиво повисла на ней, как на картинке на пергаменте.

Мы попробовали удлинить или укоротить струну, чтобы астролябия висела на разном расстоянии от руки, но ничего, разумеется, не произошло.

– Это можно рассчитать, – сказал Орест. – И даже точно – какой длины струна нам потребуется.

Он потянулся к ручке и бумаге, лежавшим на столе.

– Хотя вот это самое про дитя с лозой, – продолжал он. – Я по-прежнему ломаю голову. Почему некоторые люди могут использовать астролябию? Стало быть, у некоторых людей определенная частота? Что это значит? Неужели человек выступает в качестве усилителя? Вместо ящика... Очень странно... Хотя, возможно, это как-то связано с длиной рук и ног человека.

Он нарисовал человечка и аккуратно написал: «Если длина ноги – ДН, а длина руки – ДР, то какую частоту даст размах руки?»

– Хм... – проговорила я. – Думаешь, тут говорится о частоте человека? Может, это скорее внутреннее качество? То, что не видно снаружи?

Орест поднял глаза.

– Нет, – ответил он. – Я не верю, что наши мысли, чувства и верования влияют на мир вокруг нас. Это невозможно. Да что там: только представь, какая наступила бы неразбериха! Ведь люди постоянно желают всякого разного.

Когда Орест это сказал, мне стало так хорошо. Никакие мысли или пожелания не могут повлиять на мир вокруг нас, именно так. Ничьи желания не могут вызвать другие события. Значит, и мои не могли повлиять на папу или трещины в стене нашего дома.

Орест продолжал:

– И еще я думаю, что астролябию наверняка можно использовать как измерительный прибор. Если такие силы существуют и если их удастся измерить, то тогда... это будет сенсация! Нобелевская премия, не меньше!

– Хм, – проговорила я.

Понимаю: Орест хочет получить Нобелевскую премию! Но тот, кто составлял текст на пергаменте, верил в нечто большее. В то, что астролябия может повлиять на окружающий мир. Ведь там есть предостережение: нельзя пытаться направлять силу, крутя стрелки. И тогда... тогда...

– Послушай, – сказала я Оресту. – Ты не думал, что именно это Эйгир и собирается сделать? Что он хочет направить силу и использовать ее по своему усмотрению? Ведь он написал своим последователям: «С помощью стрелок можно управлять невиданной силой».

Эта мысль поразила меня, как удар молнии. Сердце забилось чаще.

– Может быть, – спокойно ответил Орест. – Но что с тобой? Почему ты так побледнела?

– Да потому что в этом случае Эйгир заставит избранного ребенка повернуть стрелки, чтобы открыть пересечение! Атам ведь написано, что это опасно для жизни! От этого «пересечение изойдет кровью, земля умрет», как написано в пергаменте.

Я буквально видела, как Эйгир заставляет маленькую Электру повернуть стрелки и как на нее обрушивается масса мистических, опасных для жизни сил.

– Ну знаешь ли, – проговорил Орест. – Это же все неправда! Сама понимаешь, в те времена, несколько веков назад, люди знали гораздо меньше, чем сейчас. Тогда еще не открыли многого, чем мы сейчас привыкли пользоваться, не существовало ни компьютеров, ни двигателей, ни самолетов. И те, кого считали учеными, не так уж много знали. Даже образованные люди могли, например, верить, что знак зодиака, под которым человек родился, определяет качества его характера. Но это было давно! Теперь-то общеизвестно, что это не имеет никакого отношения к науке. Мы стали умнее.

«Если только мы ничего не пропустили, – подумала я. – Если только какие-то важные знания не потерялись, пока мы, люди, создавали компьютеры, двигатели и самолеты». Я заметила, что Стрела времени движется туда-сюда на задней стороне астролябии, пока Орест сидел, погрузившись в свои расчеты.

16

Хотя пергамент был у нас, многое еще оставалось неясным. Мы думали, что астролябия должна висеть на струне и, вероятно, длину струны надо отрегулировать, чтобы желания избранного ребенка исполнились. Однако нигде не говорилось, какой длины должна быть струна.

Может быть, третья часть астролябии – это и есть специальная струна? Знает ли Месина, где она находится? Или же сидит теперь, точно так же как мы, и ломает голову, что делать с информацией, полученной из текста на пергаменте? Я так и не поняла до конца, что Месина собиралась сделать с астролябией, если получит ее. Будь она избранным ребенком, стоящим перед открытым пересечением силовых линий, – чего бы она пожелала? Зато я прекрасно понимала, чего хочет Эйгир. Если он прочел на пергаменте слова «вечная власть», то именно к ней он и стремится. Он намерен направить силу и повернуть стрелки – своевольно, если потребуется, в этом я не сомневалась. И его не остановит, что умрет земля, как написано в предостережении на пергаменте.

К счастью, у Эйгира нет астролябии. Она у нас, и если мы найдем третью часть – эту самую струну, – то сможем ее опробовать. Мы можем исследовать мистические силы, как хочет Орест. А если обе стрелки вдруг укажут на рыбу, то можно чего-нибудь пожелать – например, чтобы кое-кто поправился... Но какой смысл мечтать об этом сейчас, ведь, хотя мы и увидели весь пергамент, у нас нет ни одной зацепки насчет того, где искать струну.

Пришлось признать: настало время обратиться к Анте.

Строго говоря, он единственный, кто может знать что-то еще про астролябию. Именно семья Анте получила последние сообщения Акселя. Может быть, им что-то известно и про третью часть?

Анте мы с Орестом нашли на велопарковке у школы, он как раз открывал замок на своем маунтинбайке.

– Анте, мы хотим поговорить с тобой, – начал Орест. – Твоя бабушка, прабабушка и все остальные – что еще вам всем известно об астролябии?

Орест выглядел и говорил как следователь на допросе в полицейском фильме. Анте уставился на него, забыв о велосипедном замке.

Я, не уверенная, что тон полицейского допроса – лучший способ заставить Анте нам что-то рассказать, попыталась изобразить на лице улыбку. Мне это далось с трудом – во мне как будто образовалась большая черная дыра. Из-за папы. В больнице нам говорили разное. Сегодня заверяли, что все стабильно и мы можем прийти навестить его. А назавтра вдруг заявляли, что навестить его нельзя, потому что они проводят дополнительные обследования. Как раз в то утро у мамы просто сдали нервы: она разрыдалась за завтраком.

– Короче, нам просто интересно, – сказала я. – Про твою прабабушку и Акселя Острёма и все такое.

Теперь Анте уставился на меня. Я улыбнулась еще шире.

– Идем с нами домой к Оресту? Надо поговорить, – сказала я.

– Домой ко мне? – сурово переспросил Орест. Забыв про Анте, он сердито посмотрел на меня. Ясное дело: больше всего на свете ему не хотелось, чтобы народ из школы увидел, как все необычно у него дома.

– Да, – ответила я. – Ко мне нельзя. Мама сегодня работает дома, а ты же знаешь, какая она любопытная! Тут же прибежит из компьютерной комнаты, чтобы угостить нас маффинами, а заодно выяснить, чем мы занимаемся.

При этом я напряженно думала: «Ты же понимаешь, что мама сидит сейчас дома и скорее всего плачет!» – в надежде, что Орест каким-то образом прочтет мои мысли. Но он ничего не понял. Виду него был такой, словно он хочет возразить, но Анте его опередил.

– О’кей, – внезапно сказал он, переводя взгляд с меня на Ореста. – О’кей, я согласен. Ну что, пошли?

На минутку Орест замялся. Потом кивнул:

– О’кей.

Анте шел, ведя велосипед за руль; ну а мы с Орестом живем так близко к школе, что нам велосипеды просто незачем. Никто не проронил ни слова, пока мы поднимались по склону, а затем пересекли Альмекэррсвеген и свернули в глухой переулок, где живем мы с Орестом.

Молчание нарушил Анте – когда увидел, что у дома Ореста, рядом с крыльцом, красуется новая табличка Моны. Текст, выведенный красками всех цветов радуги, гласил:

– Помощь в реинкарнации? Круто, – сказал Анте.

Орест не ответил, он сосредоточенно отпирал дверь. Даже его спина будто говорила, как ему неприятно, что Анте узнал об оригинальных занятиях его мамы.

В прихожей Анте протянул руку, тронув ловцов снов, развешанных Моной, – это маленькие кусочки стекла и всякие прочие штучки, свисающие с потолка на тонких ниточках, – так что они зазвенели.

Орест не сказал Анте, чтобы тот оставил мобильный телефон в черном ящике у двери, а поскольку Моны дома не оказалось, я тоже промолчала. Однако меня мучила совесть: ведь я знаю, что Мона не желает видеть в своем доме мобильные телефоны, считая, что от них исходит опасное излучение. Так что я оставила сумку у двери, подумав, что оттуда опасное излучение не очень далеко распространится.

Если честно, Анте ведет себя вполне по-человечески, когда мы с ним вдвоем. А Орест – он такой, как всегда, в смысле, мне ведь нравится проводить с ним время. Но когда они собираются вместе, оба становятся невыносимы. Не могу понять почему.

Мы сидели за видавшим виды столом в кухне Ореста, где все стулья разные. Анте снял кепку и положил на стол. А потом сидел и качался на шатком стуле, оглядываясь по сторонам.

– Прикольно, – сказал он. – Странно, но прикольно.

Мне показалось, что действительно сказано очень верно. Дом у Ореста странный, но уютный. Мебель в основном старая и потертая, а в кухне всегда на видном месте – какие-нибудь мистические штуки Моны. Это могут быть растения, развешенные на просушку, кристаллы или скорлупа птичьих яиц, разложенная возле мойки. На сей раз на подоконнике теснились упаковки из-под яиц с насыпанной в них землей, из которой торчали крошечные зеленые побеги.

А вообще-то по всему дому – я имею в виду везде, где есть место, – стоят Бесполезные предметы Моны. Это может быть все что угодно. Красивые ветки или камни, статуэтка женщины с высохшим цветочным венком на шее, загадочные зеркала или пирамида из стеклянных шариков. Это я их так называю – «Бесполезные предметы», поскольку не знаю, для чего их можно использовать. Наверное, Мона знает.

Орест только фыркнул в ответ на реплику Анте.

– Мне тоже кажется, что тут уютно, – сказала я. – И еще вкусно пахнет.

В кухне у Ореста всегда витает аромат приправ. На этот раз, кажется, пахло корицей. И еще чем-то более резким. Имбирь.

Орест хотел скорее перейти к делу. Он начал так:

– В прошлый раз именно твоя прабабушка Герда навела нас на верный след. Помнишь, когда она притворилась, что через нее говорил дух, на том спиритическом сеансе.

Орест по-прежнему говорил тоном полицейского надопросе.

– Короче, я не знаю, – ответил Анте. – Не знаю, специально она притворялась, или просто несла пургу, или все само собой вышло. Она ничего не говорит мне про это.

– Но твоя семья, по крайней мере, помогла нам осенью найти подсказки.

– Да, – кивнул Анте. – Мы знали, что существует тайна, которую дедушка прабабушки пообещал сохранить. Он дружил с Акселем, и мы знали, что он помог ему что-то спрятать здесь, в Леруме. Но мы понятия не имели, что это за предметы. Только то, что за ними кто-то придет – в смысле, в будущем кто-то придет и найдет эти вещи. Я сам услышал об этом несколько лет назад. Тогда я был еще маленький и очень захотел, чтобы мы сами нашли тайну. Но прабабушка мне не разрешила. Сказала, что эта тайна не наша.

– Что за тайна? – спросил Орест. – О чем шла речь?

– Единственное, что я узнал, – что какие-то штуки спрятаны в земляном подвале усадьбы Альмекэрр. А другие тоже спрятаны – перед зданием тинга. Прабабушка очень волновалась из-за того каштана, выросшего над тайником у тинга. Но пока никто не появлялся и не искал зацепки, было даже хорошо, что на этом месте растет дерево и помогает хранить тайну. А потом появились вы и... начались проблемы.

– Так ты знал, что мы ищем подсказки? – спросила я. – И как давно?

– Я-то недавно... но прабабушка... даже не знаю... Уже в самый первый раз, встретившись с Малин, она сказала, что Малин – особенная. Может быть, почувствовала. Или Малин действительно такая.

– Какая? – нетерпеливо спросил Орест.

– Особенная, – ответил Анте, враждебно глядя на Ореста.

– И это все? – спросила я. – Подсказки закончились, но нам по-прежнему неизвестно, где...

Орест ткнул меня в бок, чтобы я не проговорилась.

– Так это все, что вы знаете? – снова спросила я.

– Прабабушка утверждает, что ее дедушка сказал так: «Позаботьтесь о вещах Акселя. Когда меня не будет, вы должны о них позаботиться. Обещайте, что сохраните их».

– Тем не менее вы от них отделались, – возразила я. – Ты как-то сказал, что вы выкинули кучу старых бумаг.

– Нуда, – Анте криво улыбнулся. – Моей маме плевать, что там какой-то старик говорил. Когда она находит целый шкаф старых бумаг, погрызенных мышами, она их просто выбрасывает. Бабушка не успела ее остановить. Это были бумаги с какими-то таблицами и цифрами. Расчеты и все такое. Наверняка они принадлежали Акселю. Мама хотела выкинуть и письменный стол Акселя со всякими приборами. Когда прабабушка переехала из старого дома в тот маленький, где она живет сейчас, они все равно бы там не поместились. Но потом мы вспомнили про краеведческий музей. Там сейчас хранится большинство его вещей.

Краеведческий музей. Точно! Может быть, поискать зацепки там?

– А как у вас? Узнали что-нибудь новое? – с любопытством спросил Анте. Откинув со лба челку, он добавил: – Если что, спрашивайте меня. Я эксперт по Леруму в седьмом поколении.

Он шутливо выставил вперед ладонь.

Я рассмеялась. Так забавно смотреть, как Анте сидит тут в своих модных брендовых шмотках и хвастается, что знает все про каждое поле и луг в наших краях. А все ж было бы здорово, если бы он нам помог! Я покосилась на Ореста. Но тот уткнулся в стол.

17

В пятницу нам наконец-то разрешили навестить папу.

Мама вела машину к больнице в Гётеборге, а я сидела рядом, держа в руках маленький букетик из зеленых веточек от папиного цветка здоровья. На веточках виднелись светло-зеленые тонкие листочки, слегка пахнущие лимоном, если их потереть. Папа очень любит цветок здоровья, и я хотела взять с собой в больницу весь горшок, но мама сказала, что там нельзя держать комнатные растения и медсестрам все равно недосуг его поливать. Так что пришлось ограничиться несколькими веточками.

Палата, в которой лежал папа, была светлая и солнечная. Стены были выкрашены в желтый цвет, и здесь могло бы быть вполне мило, если бы не все эти приборы, подставки под капельницы и все такое, так что не удавалось забыть, что ты в больнице, как ни пытайся.

У папы из носа торчал шланг. Это для того, чтобы поступал дополнительный кислород, как он объяснил нам. Но в целом он был веселый и вполне бодрый, когда мы пришли. То есть достаточно бодрый, чтобы посидеть на больничной кровати в таком дурацком белом больничном халате.

Я ничего не смогла сказать. Молча поставила веточки от цветка в папин стакан с водой, а потом залезла к папе на кровать и крепко обняла его.

– Ну-ну, – сказал папа. – Ничего страшного. Ничего страшного, слышишь?

Он заставил меня разомкнуть руки и посмотреть ему в глаза.

– Они просто хотят еще немного за мной понаблюдать, – пояснил он. – Точно не знают, что пошло не так, но здесь им легче это выяснить.

Когда человек в больнице, «они» обычно означает врачей и медсестер или всю больницу, точно не понять. По крайней мере, здесь решают «они».

Папа спросил, как идут дела с рассадой овощей, и мама рассказала, как Мона ходила вокруг, ударяя по чаше, пока мы с ней передвигали столы, так что пот тек ручьями.

Папа рассмеялся.

– Представляю себе эту картину, – проговорил он. – Спасибо вам за помощь. Как хорошо, что вы позаботились о рассаде.

Когда мы вернулись из больницы, я чувствовала себя совершенно разбитой. Серьезно. Я до того устала, что просто места себе не находила. Загудел мой мобильный телефон, а у меня едва нашлись силы на него взглянуть. Но тут я увидела, что пришло сообщение от Санны, и, конечно же, открыла его. Неужели она уже вернулась из Чехии?

Но нет: Санна писала, что останется в Чехии еще на несколько недель. Ее дедушка заболел прямо в разгар праздника, и ее родителям пришлось остаться с ним, пока он не поправится. Тогда я написала ей про папу. А потом мы слали друг другу сердечки и обнимающиеся смайлики, хотя обеим было грустно. Когда мы попрощались, я не знала, что делать. Везде сплошные огорчения... Тогда я взяла виолончель. Я не собиралась ничего разучивать, в особенности то труднейшее произведение Баха, которое хотела сыграть, чтобы получить стипендию. Мне хотелось поиграть что-нибудь легкое, что я уже знаю, – просто отвлечься, побыть в музыке.

Но ничего не вышло. На этот раз у меня не получилось забыть обо всем, начав играть. Я подумала о маме, как она сидит одна на диване в пятницу вечером, и отставила виолончель в сторону. Вместо этого я взяла учебник по математике, спустилась к ней и спросила, может ли она помочь мне с суперсложным примером в конце. Как я и предполагала, она обрадовалась, и мы с ней долго чертили и вычисляли. А потом посмотрели старый сериал, который обе любим, – про маму и дочь, обе они живут в США и без конца говорят друг другу что-то доброе.

18

Если смотреть от того места, где живем мы, то краеведческий музей находится по другую сторону от центра, рядом с библиотекой.

Он объединяет несколько старинных построек – красных деревянных домиков с белыми углами, какие и представляешь, думая о старой Швеции. В этих домах собраны предметы быта из прошлого. Есть большие комнаты с ткацкими станками, на которых можно что-то ткать, а в других помещениях хранятся всякие инструменты, и их даже можно взять напрокат. Иногда там проводятся встречи на разные темы – например о том, что считалось последним писком моды лет сто назад. Папа иногда ходит туда и общается со старичками, которые делятся с ним секретами выращивания огурцов.

В одном из старых красных домиков есть маленькая комната.

В ней висит на крючке старинное темно-синее пальто. Это пальто Акселя Острёма, и выглядит оно в точности как то, в котором появился передо мной год назад загадочный незнакомец, отдавший мне самое первое письмо. Кстати, и весь незнакомец выглядел в точности как Аксель Острём, с усами и всем прочим. Я это точно знаю. Потому что видела фотографию Акселя, снятую перед тем, как он отправился на поиски Сильвии.

Когда я рассказываю об этом Оресту, он мне не верит. Говорит, что в ту ночь было темно и мне только кажется, будто незнакомец был похож на Акселя на старом фото. И еще убеждает меня, будто кто-то просто надел пальто Акселя из музея, чтобы стать похожим на него.

А вот я думаю иначе. Зачем кому-то надевать на себя старое пальто и выпрыгивать мне навстречу из кустов среди ночи с письмом в руке? Тот незнакомец очень торопился отдать мне письмо. Но при этом нашел время сказать, что стоит ясная звездная ночь, и спросить, не Рыбы ли я по гороскопу... Почему?

В субботу мы с Орестом поехали на велосипедах в краеведческий музей. Сначала мы хотели проехать через мост Ваммебру.

Но, подъехав к нему, мы обнаружили, что мост огорожен желто-красными пластиковыми лентами. На заграждении висела табличка:

Я посмотрела на реку, увидела, как вода бурлит и пенится вокруг опор. Там, за камнем под сводом моста, мы с Орестом в прошлом году нашли одну из подсказок Акселя. А вдруг мост обрушится? Как ужасно, если такой красивый арочный свод рассыплется и его больше никогда не будет. Я вдруг вспомнила, что написано в пергаменте о том годе, когда пересечения особенно сильны: «Когда земля дрожит, небо трещит, когда сойдутся прошлое и настоящее». В общем, пришлось нам повернуть назад и переехать реку по современному мосту возле амбулатории. Поэтому мы немного опоздали – Анте уже ждал, стоя посреди двора со связкой ключей в руке.

– Ты что, можешь приходить и уходить когда захочешь? – спросила я, когда он отпер дверь дома.

– Нет, – ответил он. – Ноя могу взять ключи, поскольку я член клуба.

Должно быть, Анте – самый младший из членов краеведческого клуба Лерума.

В самой большой комнате демонстрировалась выставка «Пасхальные традиции в прошлом и настоящем».

Посредине стоял стол, накрытый тарелками и подставками под яйца и украшенный разнообразными декоративными фигурками цыплят. В вазе виднелись веточки с желтыми перьями, а с лампы под потолком свисала жутковатая фигурка ведьмы, летящей на метле.

Цыплята Ореста нисколько не интересовали. Он тут же направился к необычному черному аппарату, стоявшему в углу. Повертев диск, он поднял странную трубку с воронками на обоих концах. Я догадалась, что это старинный телефон. Орест покрутил небольшой рычажок, торчавший сбоку.

Анте сказал, что телефон тоже из старого дома Герды, но большинство вещей Акселя хранятся в маленькой комнате подальше.

Комната с вещами Акселя выглядела в точности так же, как прошлым летом, когда мы приходили сюда. Здесь, к счастью, не было никаких цыплят.

Письменный стол со стулом.

Старая счетная машинка Акселя на столе.

Вешалка за дверью с большим темным пальто.

Я поежилась. Однако постаралась скрыть страх в голосе, когда заговорила:

– Подумать только. Такое ощущение, что Аксель только что побывал здесь. Просто вышел на минутку и вот-вот вернется.

– Мне кажется, здесь довольно уютно, – ответил Орест. Он никогда тут раньше не бывал и, конечно же, сразу кинулся изучать счетную машинку. Он просто не может видеть техническое приспособление, чтобы сразу же не начать проверять, как оно работает.

– Мне кажется, ему было тут одиноко, – проговорила я. – Неужели он сидел вот так год за годом и рассчитывал свои мосты, хотя в глубине души тосковал по фрёкен Сильвии?

– Может быть, – ответил Орест, бросив на меня быстрый взгляд. – Но ему по крайней мере удавалось считать.

Он выставил несколько цифр при помощи маленьких кнопочек в передней части счетной машинки, а потом покрутил ручку, отчего весь прибор жутко затрещал. Губы у Ореста шевелились – это он считал в уме, пытаясь понять, правильно ли сосчитал арифмометр.

– Да хватит уже, – сказала я. – Мы ведь собирались искать зацепки!

Я выдвинула один из ящиков стола. Внутри лежали две открытки. Но не из Лондона, или Парижа, или какого-нибудь еще необычного места. На них был изображен Лерум.

На одной было написано «Аспенэс», а на другой – «Стамшён». Вероятно, тогда, много лет назад, в Лерум приезжали туристы. Наверное, прибывали поездом из Гётеборга и с удовольствием посылали домой открытки с изображением тех мест, где они купались именно в тот день. Но на открытках ничего не было написано – ни на одной, ни на другой стороне. То есть никаких зацепок. А есть в ящике что-нибудь еще? Пустой блокнот. Расписание поездов 1890 года. Я рылась в ящике, пока Орест, оставив наконец в покое счетную машинку, принялся выдвигать старые книги, стоявшие на полке рядом с письменным столом.

Анте стоял в дверях, пока мы с Орестом обыскивали комнату. Мы перерыли все бумаги, обыскали все полки, даже залезли в карманы старого пальто. Книги, бумаги, старая чернильница...

– Короче, – сказал Анте. – Вы даже не знаете, что ищете?

Я посмотрела на него тяжелым взглядом.

– Не совсем, – ответила я.

– Довольно сложно помочь, когда мы даже не знаем, что делаем, – сказал Анте. И был, конечно, совершенно прав. Вскоре мы бросили это занятие. Мы не обнаружили никаких зашифрованных сообщений, ничего загадочного. Если среди вещей Акселя и есть какая-то зацепка, то как нам ее узнать?

Орест и Анте вышли во двор. Я осталась, чтобы положить открытки обратно в ящик стола. Ящик заело, и я как раз нажала посильнее, когда воздух вдруг разрезал резкий звук.

Что такое?

Звук раздавался не в маленькой комнате, где находилась я, а доносился из большой. Той, в которой остались все цыплята. Я выскочила туда и быстро поняла, что звучит.

Звонил телефон. Старинный черный телефон, стоявший на столе.

Я замерла. Сигналы звенели в комнате: один, другой... Что мне делать?

Наконец я сняла тяжелую неудобную трубку и поднесла верхнюю воронку к уху.

– Алло! – неуверенно проговорила я.

В трубке трещало и завывало. Потом откуда-то издалека донесся голос.

– Алло! Вы меня слышите?

Голос звучал так, словно окликал кого-то на большом расстоянии.

– Алло! – снова сказала я. В трубке затрещало еще сильней.

– Это очень важно. На карту поставлена жизнь... – проговорил голос. – Сегодня ясная звездная ночь!

Я положила трубку, потому что на пороге появился Орест.

Ноги у меня дрожали. Трубку я по-прежнему не выпустила из рук, но изо всех сил прижала ее к рычагу, словно это могло помешать телефону снова зазвонить.

«Я сошла с ума, – подумала я. – Совершенно точно спятила».

– Что ты делаешь? – удивился Орест. – Пошли уже.

Я только покачала головой.

– Я кое-что слышала, – выдавила я из себя. – По телефону.

– Это совершенно исключено, – сказал Орест, – фундаментально невозможно.

Да, конечно. Совершенно невозможно. И мама сказала бы то же самое. Совершенно исключено, чтобы старый допотопный телефон ни с того ни с сего начал звонить. И все-таки я слышала голос.

Или – что?

Домой ехали вдоль реки. «Совершенно исключено, – повторяла я про себя. – Я вовсе не слышала в телефоне никакого голоса». Должно быть, там просто раздавался треск, а у меня разыгралась фантазия. Мне показалось, что я слышала голос, но на самом деле его не существовало. Вот так обстоит дело. Я сосредоточилась на том, чтобы унять дрожь в коленях и не отставать.

Когда мы проезжали таунхаус, где живет прабабушка Анте Герда, Анте вдруг резко свернул с велосипедной дорожки.

– Пока! – крикнул он и уехал к дому Герды.

Мы едва успели крикнуть «пока» в ответ.

А сами с Орестом поехали дальше, к нам. И, поравнявшись с теплицами у Оторпа, заметили, что внутри горит свет. Само собой, мы остановились – посмотреть, там ли Мона.

– О-о-ох! – простонала мама. Она пыталась поднять угол одного короба с землей, но не могла даже сдвинуть его с места. Между бровей у нее пролегла морщина, а уголки рта опустились. Она заметила нас, только когда мы уже стояли совсем рядом, но тут же отпустила короб и попыталась изобразить на лице улыбку. – А, привет! – сказала она и хлопнула в ладоши руками в рабочих перчатках, так что пыль полетела во все стороны. – Что вы тут делаете?

– Ничего особенного. А ты? – быстро ответил Орест.

– Мона говорит, что короба снова надо передвинуть, – сказала мама. – Не понимаю почему. Не далее как во вторник мы с Малин уже их передвигали. Для чего это опять? Она говорит, что с землей что-то происходит. Не возьму в толк, зачем все это нужно.

Мама умоляюще посмотрела на Ореста. Он как никто вроде бы должен согласиться с ней, что перемещение коробов Совершенно Ненаучно и потому Абсолютно Ненужно.

Но Орест лишь устало посмотрел на маму и на короба.

– Боюсь, тут ничего не поделаешь, – проговорил он наконец. – Мы тебе поможем.

Так мы и сделали. Тянули и перетаскивали короба, чтобы поставить их вдоль новых линий, которые Мона начертила мелом на бетонном полу теплицы. Поскольку новые ряды оказались короче старых, нам пришлось передвигать короба туда-сюда, как мозаику, чтобы они все поместились.

Спина у меня болела, руки горели, хотя Орест отдал мне свои рабочие перчатки, лежавшие тут же, в теплице. Он сказал, что обойдется без них.

Мона все это время не появлялась. Только когда мы почти закончили, когда осталось поставить на место всего один короб, она вошла в теплицу.

На этот раз она выглядела куда зауряднее, чем раньше. Вместо расшитой золотом рубашки с такой же шапочкой на ней было вполне обычное платье серокоричневого цвета. Единственное, что бросалось в глаза, – ожерелье из серых и коричневых птичьих перьев у нее на шее.

– О, как хорошо! – воскликнула она, и лицо ее расплылось в широкой теплой улыбке, когда она увидела, что мы почти всё сделали. Но я заметила ее лицо за секунду до этого, когда она переступала порог. Оно казалось серым и усталым, чем-то озабоченным. Странно было видеть Мону такой, а не спокойной и улыбчивой. Может быть, она тоже переживает за папу? Или мы совсем не так уж ей помогли, как нам самим казалось?

Наверное, мама подумала о том же, потому что, расправив спину, спросила:

– А что теперь, Мона? Мы можем помочь тебе чем-то еще?

После этого мы остались еще на два часа и пересаживали крошечные росточки из маленьких ящичков в горшочки с землей. Важно делать вдох, когда мы вынимаем растение из земли, и выдох, когда пересаживаем в горшок побольше, сказала Мона. Но по крайней мере в перерывах между ростками можно было дышать как захочешь.

Вдох... выдох. Вдох... выдох.

Не знаю, в чем тут дело – в работе или в дыхании, но, вернувшись домой, мы с мамой обе ощущали покой и приятную усталость. Мама упала на диван, а я кинулась к микроволновке. К счастью, в доме нашлись остатки еды, которые можно было разогреть. Никто из нас был не в состоянии заниматься готовкой.

Но, полежав на диване минут десять, мама встала и ушла в подвал.

Когда я заглянула к ней, чтобы сказать «спокойной ночи», она сидела за своим самым лучшим компьютером (не тем, за которым обычно работает Орест) и смотрела на экран, а ее пальцы летали по клавиатуре. Она была так сосредоточена, что буквально подпрыгнула, когда я вошла.

– Ты не устаешь, когда так долго работаешь? – спросила я.

– Нет... Вернее, да, – ответила она. – Но замечаю это только потом. У меня как раз сейчас возникла очень хорошая идея.

Она потянулась с радостным видом, хотя под глазами пролегли черные круги.

– Только не засиживайся слишком долго! – сказала я тем же нравоучительным тоном, каким иногда она разговаривает со мной. – Сегодня, между прочим, суббота. А завтра мы снова поедем навещать папу. Если бы ты тратила столько же энергии на то, чтобы отдыхать!

Мама бросила в меня скомканной бумажкой, когда я повернулась и пошла вверх по лестнице.

19

Но на следующее утро позвонили из больницы и сказали, что папе хуже и навестить его мы не сможем. На нас с мамой тут же навалилась черная тревога.

Лично я просто плюхнулась на стул в кухне и долго сидела, глядя в одну точку. Прямо на папин цветок здоровья, который немного увял. Наконец я сообразила и вылила на него стакан воды, а потом даже не знала, что еще придумать. Спеть ему, как Мона поет своим растениям?

А мама на нервах принялась вдруг везде наводить порядок. Сложила аккуратной стопочкой газеты на журнальном столике. Поставила прямо все подушки на диване. Выстроила в один ряд все стаканы в кухонном шкафу. Словно она могла исправить весь мир, расставив все в нем ровными рядами. Наблюдая за ней, я еще больше впадала в панику.

– Давай я сделаю, – сказала я наконец, когда она принялась расставлять фотоальбомы на нижней полке этажерки в гостиной. – Ты вроде бы собиралась поработать?

– Да-да, пожалуй, – ответила мама и вздохнула. – Наверное, это важнее всего. Кажется, я отстаю по всем статьям.

Она задумчиво посмотрела на меня.

– А ты чем сегодня будешь заниматься? Встретишься с Орестом?

Я покачала головой.

Мама обняла меня, и я уткнулась носом в ее толстую домашнюю кофту, которая пахнет точно так же, как в моем детстве.

– Не будем волноваться, – проговорила мама. – Просто иногда это очень трудно.

Я обняла ее еще крепче.

Потом мама сделала себе большую кружку невероятно черного кофе и ушла в подвал к своему компьютеру.

Я начала расставлять фотоальбомы по порядку, как она и хотела. Большинство из них мне хорошо знакомы: это наши большие синие альбомы, начинающиеся с фотографий, где я еще младенец. В них полно снимков с дней рождений и из поездок. Я рассматривала их много-много раз.

Но еще я обнаружила зеленые альбомы поменьше, и эти я вроде раньше не видела. Они оказались позади остальных. Открыв их, я сразу поняла, что они старые: там были снимки молодых мамы и папы, сделанные еще до моего рождения.

Фотография папы с огромной рыбой, которую он где-то выловил. Я ее долго рассматривала. Вероятно, он ходил в походы, и ночевал в палатке, и все такое, как он любит, – прежде чем поймать эту рыбу.

Фотография мамы, где она стоит на сцене – ей вручают диплом. На ней длинное черное платье. На другой стороне разворота альбома прикреплен сам диплом. Сусанне Берггрен вручается награда «Феликс Интекс» за исследования в области компьютерных наук. Рядом наклеена вырезка из газеты, где рассказывается о ней. Какой-то профессор говорит: «Программы, написанные Сусанной, сразу обратили на себя внимание. Насыщенно. Неожиданно. Логически безупречно».

Молодой мужчина, который хотел ловить рыбу и ходить в походы.

Молодая женщина, мировая звезда в программировании.

А что с ними стало сейчас?

Папа посвятил жизнь бизнесу, пока не испортил здоровье настолько, что сейчас не в состоянии заниматься ни выращиванием овощей, ни походами.

Мама ничего не успевает и пишет свои программы, засев в старом подвале.

Внезапно я ощутила укол совести. Почему я отказалась пойти с папой на прошлой неделе, когда он звал меня в поход? Почему я не могу порадовать маму, хоть немного интересоваться ее компьютерами и программами, а не играть без конца на виолончели?

У меня возникло смутное чувство вины: это из-за меня мама и папа перестали быть молодыми, улыбаться и заниматься тем, что им больше всего нравится.

20

В понедельник после школы я спросила Ореста, как работает такой вот старинный телефон, который мы видели в краеведческом музее. И – самое главное – может ли такой телефон работать сегодня?

Само собой, Орест выяснил все про старинные телефоны и еще кое-что в придачу. Вот так он записал в своем блокноте:

Последнюю и самую важную информацию можно было понять и без всего предыдущего длинного объяснения.

Нет.

Нет, Малин, телефон 1890-х годов не мог внезапно зазвонить. Ни при каких условиях.

А если бы и зазвонил, мы не могли бы услышать в нем ничьего голоса.

Подумать только: когда изобрели телефоны, человек впервые смог поговорить с теми, кого не было с ним в одной комнате. То, что можно было послать свой голос на большие расстояния, – думаю, тогда это казалось ужасно странным, настоящим чудом.

Сейчас мы так привыкли беседовать с другими людьми, даже если они находятся на другом конце земли, что и не задумываемся над этим.

Но поговорить с людьми из другой эпохи мы по-прежнему не можем.

Может быть, звуки, которые я слышала, – своего рода звукозапись? Электрический сигнал, где-то застрявший по пути? И внезапно вырвавшийся на волю, когда Орест покрутил ручку телефона?

«Это важно. На карту поставлена жизнь», – сказал голос. В точности так же, как сказал тот незнакомец, отдавший мне письмо зимней ночью. И слова «сегодня ясная звездная ночь» он тоже произнес. Я поежилась, вспомнив об этом: голос в телефоне и голос того мужчины были похожи. Словно говорил один и тот же человек...

Мои мысли прервал Орест. Он не только выяснил факты о старых телефонах, но еще и расшифровал очередное закодированное сообщение Эйгира своим сообщникам:

– Астролябия! – воскликнула я. – Наша астролябия! Эйгир пишет, что принял все меры, чтобы иметь ее у себя не позднее тридцатого апреля... и избранное дитя тоже. Но усилитель... что это такое?

Прежде чем Орест успел ответить, я выпалила:

– Ну конечно, это такая штука, чтобы усилить действие силовых линий в точке пересечения! Точно как ты предполагал, Орест. Своего рода аппарат... Эйгир наверняка пробовал построить нечто подобное. Он хочет, чтобы дитя с лозой направило силы из пересечения в этот самый усилитель... и тогда он сам сможет управлять этими силами... и получить «вечную власть».

Орест кивнул.

– Но «обеспечить дитя с лозой» — как ты думаешь, что имеется в виду? – продолжала я. – И почему дитя с лозой понадобилось Эйгиру именно к тридцатому апреля? Как, по-твоему, последний день апреля может оказаться тем, когда за счет движения Солнца и звезд пересечение станет особенно сильным? Как в день летнего солнцестояния в прошлом году?

– Не знаю. Но я тоже принял меры, – мрачно ответил Орест. – С сегодняшнего дня Электру отвожу в садик и забираю из садика я. Каждый день. Мама согласна. Похоже, даже она начинает понимать, что Эйгир может стать для нас большой проблемой.

Так Орест думает, что Эйгир попытается похитить Электру?

Чтобы использовать пересечения силовых линий, Эйгиру к тридцатому апреля нужны и астролябия, и дитя с лозой. Сглотнув, я подумала, что, похоже, пора спрятать астролябию получше, чем в ящике письменного стола.

– Послушай, Орест, – проговорила я. – Давай дадим себе срок до двадцать девятого апреля, а? Если нам удастся до этого времени найти третью часть, ту самую струну, и использовать астролябию, то мы это сделаем. А если нет, то двадцать девятого числа мы уничтожим астролябию. На всякий случай.

Орест благодарно кивнул мне. Вид у него был очень усталый. Бедняга, он ужасно тревожится, что Эйгир явится за Электрой. Я только попыталась придумать, что бы такое ему сказать, чтобы его приободрить, как он уже опустился на стул, обхватив голову руками.

– Головная боль, – вздохнул он.

Тут уж ничего не поделаешь. Когда на Ореста наваливается его знаменитая мигрень, ему надо полежать в темной комнате, пока она не пройдет. Я помогла ему опустить рулонную штору, а потом на цыпочках вышла.

«Двадцать девятое апреля, – подумала я. – До него еще целый месяц». Целый месяц на то, чтобы найти третью часть и вылечить папу с помощью астролябии. Или целый месяц, пока папа, возможно, выздоровеет сам, без магических звездных часов. Но зачем рисковать?

Ясное дело, Эйгир вынашивает какие-то планы. Но вот чем занята Месина? Она сейчас тоже вместе с Эйгиром? Когда я общалась с ней, она сказала, что вернется домой к маме, но правда ли это? Мама Месины жила в таунхаусе неподалеку от Альмекэррской школы, я это знала. Надо сходить проверить.

На школьном дворе толпились дети: качались на качелях, строили шалаши и занимались всем тем, что обычно делают дети в начальной школе. Мне показалось, будто я хожу в эту школу очень давно. Я даже заскучала по коллективному исполнению песен, всем этим правилам и меткам на деревьях во дворе, показывавшим, как далеко можно заходить. Разные метки для разных классов. Чем старше дети, тем дальше им разрешалось уходить от здания школы на переменах. Подумать только: теперь я такая старая, что могу уходить как угодно далеко.

Под ногами скрипел гравий велосипедной дорожки. Месина жила в конце длинного таунхауса. Остановившись у почтового ящика, я поколебалась минутку, но потом подошла к двери и позвонила. Я надеялась, что мне откроет Месина. Ее маму я не видела с самой зимы, когда та сидела и плакала в отчаянии от того, что Месина опять сбежала из дома. Пожалуй, не очень-то мне хотелось снова с ней встречаться – по крайней мере, если она по-прежнему все время плачет.

Я позвонила три раза, но мне никто не открыл. Тем временем к соседней секции подошел пожилой мужчина с продуктовыми пакетами.

– У них никого нет дома, – сказал он, отпирая свою дверь.

– А, вот оно что... – пробормотала я.

– Они уехали в Вермланд. Я разговаривал со Стиной перед самым отъездом. Она так радовалась, что ее дочка, Месина, вернулась.

Старик посмотрел на меня с важным видом. Ему явно нравилось быть источником увлекательной информации.

– Да-да, ведь ее несколько месяцев не было. Сбежала из дома. Ее даже полиция разыскивала. Но теперь она снова вернулась к маме. Стина сказала, что они отправятся вместе в путешествие, чтобы снова узнать друг друга. У нее ведь нет работы, так что ей и отпуск не нужен. Короче, не знаю. Я только поливаю у них цветы.

– Понятно... спасибо... – ответила я, уже собравшись уходить, но тут старичка вдруг одолели подозрения. Вероятно, он сообразил: не следует рассказывать незнакомым людям, что твои соседи в отъезде.

– А ты кто такая? – строго спросил он.

– Меня зовут Малин, – ответила я. А что еще я могла ему сказать? Кто я, собственно? Самая обычная девчонка. Разве что интересы у меня немного необычные.

– Я тебя уже видел, – продолжал он. – Где ты живешь?

– Зимой я приходила продавать рождественские снопы, – подсказала я. Может быть, старичок помнит меня с тех пор. – Я живу вон там, возле школы.

– Ах да, да-да, – кивнул старичок. – Возле того странного места, где живет эта... предсказательница.

Он рассмеялся.

– Можно было держать пари, что в этом доме заведется что-то необычное.

Он, конечно же, имел в виду семью Ореста. А «предсказательница» – уж ей-то могла быть только Мона.

– А что с этим домом? – спросила я.

– Он находится как раз на старой дороге, – пояснил он. – На старой дороге, ведущей от усадьбы Альмекэрр на луга. Если дом строят так близко к старой дороге, всегда начинаются всякие странности, это издавна известно.

Какая старая дорога?

Старик рассказал, что она уводила от усадьбы Альмекэрр, сохранившейся и по сей день, к лесам, полям и прочим угодьям. Это означает, что тропинка, по которой мы всегда шли от участка Ореста, мимо школы, в сторону леса и ручья, на самом деле часть старой дороги от усадьбы.

Всю дорогу до дома я размышляла над этим. Стало быть, я часто хожу по старым дорогам? Может быть, именно по этой дороге шла Сильвия, когда Аксель пошел за ней летним вечером много лет назад? Ах, если бы существовала связь времен – тогда я могла бы встретить их, Акселя и Сильвию, возвращаясь от Месины, пройдя по школьному двору и свернув на тропинку.

Но потом я стала думать о Месине. Вечно с ней что-то не то. То сбежала к Эйгиру, то сбежала от Эйгира.

И вот теперь: она действительно уехала в Вермланд?

Зачем?

А что, если и Эйгир тоже там?

Лучше всего, если бы Месина и оказалась ребенком с лозой. Тогда они с Эйгиром могли бы вместе осуществлять свои тайные планы, а Электру и Ореста оставить в покое. По мне, так пусть и сидит в своем Вермланде.

21

Детский сад Электры расположен совсем рядом с нашей школой, и это хорошо для Ореста, который теперь каждый день отводит и забирает ее. Во вторник я пошла с ним и, как обычно, удивилась, что лазал ки и песочница во дворе садика сильно уменьшились по сравнению с тем, какими я их помнила.

Когда мы пришли, Электра играла во дворе: сидя на качелях, она смеялась все громче и веселее, пока воспитательница с длинной каштановой косой раскачивала ее все выше и выше.

Увидев Ореста, она расхохоталась вовсю, показывая все свои маленькие белые зубки. В тележку, которую Орест оставил у ворот, она садиться не захотела, а заявила, что пойдет пешком всю дорогу до дома.

А я и не подозревала, что между детским садом и Альмекэррсвеген так много маленьких камешков, на которые надо посмотреть, каменных оград, по которым можно пройтись, и цветков мать-и-мачехи, которые обязательно надо понюхать. Так что нам пришлось добираться до дома целую вечность.

Потому что Орест, обычно шагающий быстро и целеустремленно, не глядя по сторонам, на сей раз держал Электру за руку, помогал ей залезть и слезть куда она только захочет и ждал столько, сколько нужно.

Когда я вижу Ореста вместе с Электрой, я всей душой понимаю, почему с ним стоит дружить.

Придя домой, Орест нарезал фрукты для Электры, а она уселась под столом и тут же принялась их грызть; потом он сделал бутерброды для нас.

Когда мы почти их доели, вернулась из леса Мона. Сняв в прихожей зеленые резиновые сапоги, она внесла в кухню две больших корзины с еловыми побегами и еще чем-то зеленым. Потом обернулась ко мне.

– Привет, Малин, дружочек, – она подошла, заглянула в глаза, погладила по щеке и взяла прядь моих волос. Все это могло бы быть очень неприятно, будь это не Мона. – Встревожена, да, – проговорила она и похлопала меня по щеке. – Заварю тебе куркуму.

Я послушно кивнула, и Мона поставила воду кипятиться. Потом снова посмотрела на меня и добавила:

– Может быть, мне почитать тебе?

– Почитать? – изумленно переспросила я. Зачем это вдруг? Я и сама могу почитать, если захочется.

– Вовсе ни к чему, – сурово ответил Орест. – Мама!

Обычно Орест спокойнее относится к тому, что Мона показывает мне всякие загадочные вещи, – он знает, что мы с ним все равно друзья. Но, видимо, есть какие-то пределы.

– Дай Малин решить самой, – сказала Мона. – Хочешь, чтобы я тебе почитала?

– Почитала что? – переспросила я, переводя взгляд с Моны на Ореста.

– Она имеет в виду по картам, – вздохнул Орест. – По картам Таро.

Как выяснилось, колода Таро – это самые обычные карты, только с необычными картинками. Вместо привычных мастей – бубен, треф, пик и червей – тут кубки, мечи, жезлы и монеты. Кроме того, имелись еще дополнительные карты со всякими разными картинками: император, башня, звезда, скелет... Картинки показались мне красивыми, но немного жуткими.

Мы с Моной сидели на диване в гостиной среди больших подушек, пока она раскладывала передо мной карты в форме звезды.

Орест участвовать не захотел. Он стал прибираться после нашего перекуса, нарочито громко звякая в кухне стаканами и тарелками.

– Я вижу тайны, – сказала Мона. – Надо же, много тайн... вижу распутье... и собственную волю. Мне кажется, тебе предстоит найти свою дорогу, дружочек. Дорог так много... А вот это солнце. Это хороший знак. Но оно скрыто за башней.

Мона нахмурила лоб.

– Похоже, ты что-то ищешь...

– Что? – прервала ее я. – Чего я ищу? Там не видно, где оно?

Правда, я уже решила, что буду как мама, то есть не стану верить никаким предсказаниям, будь то карты или что угодно другое. Но тут я просто не могла удержаться, чтобы не спросить.

– Это не совсем так работает, – ответила Мона. – Карты не дают точного ответа. Они скорее помогают задуматься и почувствовать. Многим нужна помощь, чтобы почувствовать то, что они уже знают. И именно сейчас, когда контуры такие мощные, все время дрожат и меняются...

– А что, правда? – прервала я Мону. – Правда, что контуры сейчас особенно мощные? Почему это так?

Я сама удивилась тому, как нетерпеливо прозвучали мои вопросы.

Мона кивнула.

– Так иногда бывает, – ответила она. – Солнце и Луна, их движение циклично... примерно раз в девятнадцать лет все совпадает, и тогда контуры усиливаются, теряют упорядоченность.

– Но что это значит? – спросила я. – Что бывает, когда контуры быстро меняются? Это опасно?

Сердце стучало в груди.

– Земля становится нестабильна, – медленно ответила Мона. – Она сотрясается, силы приходят в движение. Сливаются эпохи... в такие годы происходят странные вещи.

Она вытащила из колоды новую карту.

– Смотри-ка, рыбы! – воскликнула она. – Но ведь это мы уже знали.

Наверное, она имеет в виду, что я родилась под знаком Рыб. Карту с изображением двух рыб она положила над звездой, а потом стала выкладывать карты по кругу.

– Хм, – хмыкнул у меня над ухом Орест. Покончив с мытьем посуды, он переместился в гостиную и стал складывать подушки, горшки с цветами и прочие вещи, стоявшие и лежавшие на полу в их гостиной.

Дом у них такой необычный – иногда кажется, что он живет своей жизнью. Стоит отвернуться, как вещи сами собираются в кучу то здесь, то там, хотя непонятно, как они туда попали. Орест вздохнул, бросил подушки на диван рядом с нами и отодвинул в сторону большой цветочный горшок. Потом замер, уставившись в него.

– Мама, что это такое? – сурово проговорил он.

Его мама медленно оторвала глаза от карт и посмотрела на то, что Орест только что извлек из большого керамического горшка. Это была целая кипа бумаг и конвертов разных размеров.

– Тут куча всякой почты! – продолжал Орест.

Мона быстро поднялась с дивана и вырвала у него из рук пачку писем.

– Сама прекрасно знаю, – раздраженно проговорила она. – Я же все это туда и положила.

– Положила? – переспросил Орест. – А ты их открывала? Прочла все письма? Здесь куча конвертов, в таких обычно присылают счета...

Орест потянулся к конвертам, но Мона отступила на шаг.

– Нет! – сказала она. – Ничего важного. В смысле, у меня всё под контролем.

– И это тоже? – спросил Орест, указывая на маленький белый конверт, выпавший из пачки и приземлившийся на ковер у его ног. – Письмо адресовано мне!

Он поднял с пола конверт. Действительно, на нем красовалась надпись машинописными буквами: «Орест Нильссон». Он напоминал те маленькие конверты, из которых мы в детстве доставали приглашения на детские праздники.

– Да... ой, нет... этот маленький я не заметила. Прости, – пробормотала Мона и решительно прижала к себе пачку писем.

Я с удивлением посмотрела на нее. Никогда еще не слышала, чтобы Мона говорила таким обиженным тоном.

– Придется мне потом все это проверить, – буркнул Орест, вскрывая пальцем конверт. – Остается только надеться, что счета за электричество оплачены... Но...

В руке он держал маленькую пожелтевшую открытку. Уставился на нее. Повертел в руках.

– Малин, идем ко мне, – сказал он и решительно направился по маленькому коридорчику в свою комнату.

Мона по-прежнему прижимала к себе пачку писем. Когда она посмотрела вслед Оресту, между ее бровей пролегла глубокая морщина, однако она тут же исчезла, стоило ей снова повернуться ко мне.

– Ну вот, Малин, – проговорила она с чуть заметным вздохом и снова склонилась над картами Таро на столе. – Похоже, все, что ты ищешь, у тебя уже есть...

Я услышала, как Орест хлопнул дверью в свою комнату.

– Ты уж лучше иди к нему, – сказала Мона, – а я тут тем временем приберусь.

Она принялась складывать карты Таро.

А я пошла за Орестом. Он уже сидел за столом, разглядывая открытку при свете настольной лампы.

– Посмотри, – сказал он, протягивая ее мне.

Открытка была старая и пожелтевшая.

«ТЕЛЕГРАММА», – было написано наверху большими печатными буквами.

Слева от слова «телеграмма», в углу открытки, виднелась маленькая картинка, нечто вроде логотипа: королевская корона с искрами вокруг. А ниже – «Королевское телеграфное ведомство».

Через всю открытку тянулись черные строки. Кто-то написал черными чернилами старинным почерком:

Мы с Орестом переглянулись.

А. Острём. Это должно означать «Аксель Острём».

Наконец-то, наконец-то у нас в руках очередная подсказка! Сомнений быть не может – ведь и все предыдущие подсказки мы получили от Акселя. Но почему она возникла именно сейчас? Кто послал эту открытку Оресту? Кто-то знает, что мы ищем третью часть?

Орест медленно повернул открытку оборотной стороной.

Текста там не было. Зато было другое. Какие-то знаки: черточки и точки, нанесенные карандашом.

– Это какой-то шифр, – сказал Орест. – Очередное тайное послание.

– Да, – согласилась я. – Но тут есть и еще кое-что странное.

Я снова повернула открытку. Витиеватые буквы на передней стороне действительно выглядели старинными, но читать их было гораздо легче, чем те письма, которые мы получали от Акселя раньше.

– Это писал не Аксель, – сказала я. – Эти строчки написал кто-то другой.

Вернувшись домой от Ореста, я достала копию самого первого письма, с которого однажды зимней ночью начались все приключения. Увидев, какими витиеватыми буквами его написал Аксель, я окончательно убедилась: почерк не тот же, что на открытке у Ореста.

Аксель совсем молодым приехал в Лерум, чтобы изучить строительство железной дороги, которое шло тогда полным ходом. Подумать только: в те времена железные дороги и поезда были чем-то столь новым и современным, что людям казалось увлекательным просто наблюдать за укладыванием рельсов. Аксель учился на инженера и верил, что все новое – дороги, мосты, поезда – пойдет на пользу всем.

Но потом Аксель повстречал Сильвию. Она считала, что все как раз наоборот. Ей казалось, что нечто важное теряется, как только люди начинают переделывать мир. «Скоро зазвучит ужасный звон», – говорила она. Аксель думал, что она ошибается.

Но потом он встретился с Сильвией в лесу и пережил там нечто необыкновенное. Похоже, Сильвия показала ему что-то удивительное, возможно, какое-то неизвестное природное явление, которое должно исчезнуть с приходом новых времен. И после этого Аксель стал делать все, что она хотела.

Он украл у Нильса Эрикссона астролябию и закопал ее, как приказала ему Сильвия. А потом позаботился о том, чтобы оставить подсказки, чтобы избранный ребенок в будущем смог разыскать астролябию. После этого Сильвия исчезла.

А что стало с Акселем? Он выучился на инженера. Всю жизнь строил дороги и мосты в Гётеборге. И только выйдя на пенсию, отправился на поиски Сильвии.

Много времени прошло с тех пор, как он повстречался с Сильвией, до того как он отправился ее искать. Более сорока лет.

Неужели он целых сорок лет мечтал об иной жизни?

Ужасно, по-моему.

Потом я подумала о папе. Он всех удивил: поправившись, вдруг решил выращивать овощи, вместо того чтобы вернуться на старую работу. Может быть, он с самого детства мечтал выращивать овощи? Или эта мысль пришла ему в голову позже, когда он познакомился с Моной?

Откуда узнать, чем на самом деле тебе хотелось бы заниматься? Всегда ли у тебя есть выбор?

Внезапно меня охватила такая тоска по папе, что даже стало больно внутри. Отложив письмо Акселя, я пошла в кухню посмотреть на папин цветок здоровья. Мне показалось, что цветок чувствует себя хорошо. На всякий случай я полила его и понюхала листочки, проверяя, есть ли лимонный аромат. Потом отправилась в спальню мамы и папы, легла на его половину кровати. От подушки по-прежнему пахло папой.

Я открыла шкаф.

В левой стороне папиного шкафа на одинаковых вешалках аккуратно висели серые костюмы и отутюженные рубашки. Справа висела рубашка с большим солнцем на груди. Я провела по ней пальцем, вспомнив, как папа был доволен, что ее купил. Хотя я рада, что он надевает ее только на какой-нибудь особенный праздник Моны. А так он обычно ходит в джинсах или рабочих штанах и... вот-вот, как раз на этой полке лежит папин толстый шерстяной свитер. Достав его оттуда, я зарылась в него носом.

Папа просто не может заболеть и умереть. Сейчас, когда я наконец-то узнала его. Наверное, это звучит совершенно нелепо. Как будто я не расстроилась бы, если бы он умер, когда заболел в прошлый раз. Конечно, расстроилась бы. Но тогда он так долго болел, что я и не помнила, какой он. Если бы он умер тогда, в моих воспоминаниях он остался бы таким, каким был, когда его ненадолго отпускали домой из больницы, – он все время сердился на маму и меня. Я боялась даже ходить по дому – казалось, все, что я делаю, только мешает ему отдыхать. Так происходило потому, что он был очень болен, знаю-знаю. Но все же.

Школьный психолог дала мне тогда несколько книг о детях, у которых родители болели или умерли. Но ни одну из них я не смогла дочитать. Везде там больные родители выглядели совершенно идеальными. Они старались устроить все для своих детей наилучшим образом и всегда говорили правильные слова. Некоторые из них даже писали поздравления на будущие дни рождения своих детей, зная, что сами уже не смогут присутствовать на них.

Но все не так, по крайней мере не у всех. Болезнь не всегда пробуждает в человеке самое лучшее. Иногда случается наоборот. Как будто теряешь того родителя, который у тебя был, хотя он и жив. А я была совсем маленькая, когда папа впервые заболел, даже не помнила, какой он был, настоящий папа, то есть до того как заболел.

Теперь я снова узнала своего папу. И я уже доросла до того, чтобы помнить, какой он на самом деле. Так что теперь пусть сердится и огорчается сколько хочет. Пусть становится другим, капризным и недовольным. Я все равно никогда не забуду, какой у меня папа.

Только, пожалуйста, не умирай. Пожалуйста.

22

Открытка, полученная Орестом, называлась телеграммой, а телеграмма оказалась записанным сообщением, отправленным по телеграфу, который существовал давным-давно. Орест выяснил все, что можно, про телеграф, пока я была занята подготовкой большого задания по истории и обществоведению – его надо сдать на следующей неделе. Не понимаю, как Орест успевает так быстро делать уроки! Он сделал свою работу мгновенно, а я провозилась несколько часов.

Морзе.

– Стало быть, он был художником, этот Морзе? – спросила я. К этому времени я закончила свою работу и успела прочесть все записки Ореста по поводу телеграфа.

– Поначалу да, – ответил он. – Но, судя по всему, уже в те времена прожить одними художествами было сложно.

Я быстренько нагуглила в мобильном телефоне «картины Сэмюеля Морзе»: мне выпал портрет, выглядевший таким живым, что я чуть не отскочила. Глаза, руки – все казалось совершенно настоящим. Как будто я увидела перед собой этого человека.

– Сейчас никто так реалистично не рисует, – проговорила я. Сердце у меня стучало.

– Дан зачем, есть же фотоаппараты, – с ухмылкой ответил Орест. – Как все-таки забавно думать, что в конце девятнадцатого века это сообщение было передано по старому трансатлантическому кабелю, а затем по телеграфным проводам до маленькой телеграфной станции в Леруме. А там сидел телеграфист, он принял сообщение и записал его на бланке.

– И теперь оно здесь, – добавила я.

Стало быть, еще в девятнадцатом веке люди умели посылать сообщения на большие расстояния. Но если их предстояло послать вперед во времени, все же лучше было их записать. Ах, если бы мы могли телеграфировать в будущее!

– Это объясняет, – продолжал Орест, – почему на открытке почерк не Акселя. Аксель не писал это сообщение сам. Он отправил его телеграммой – скорее всего, из Чикаго, это городе США. Когда телеграмма прибыла в Швецию, телеграфист – то есть человек, работавший на телеграфе, – записал его на открытке, чтобы вручить получателю.

– Стало быть, почерк – телеграфиста, но сообщение – от Акселя, – проговорила я. – А вот кто получатель телеграммы?

Этого мы не знали. К тому же мы не могли с точностью установить, кто написал длинный ряд точек-тире на задней стороне телеграммы. Зато хотя бы догадались, что точки-тире – это азбука Морзе.

Орест перевел их в обычные буквы. И вот что получилось:

НОЬТАЩО ДСОЕСЖАЛБ ГУСЫ

Наконец у нас появился новый шифр, который нам предстояло раскусить! Осталось только найти ключ.

Текст, написанный на открытке, сам по себе был загадочным:

– Получается, что он приехал в Чикаго, – начала я. – Это понятно. Далее: туда он поехал по следам Д. Э. Д. Э. – это должен быть Джон Эрикссон, да? А С., которая раньше него, – это Сильвия! Сначала фрёкен Сильвия выяснила, что у Нильса Эрикссона есть астролябия. Потом – что у его брата Джона Эрикссона хранится Стрела времени. Но если Сильвия отправилась в Америку по следам Джона Эрикссона, то...

Орест кивнул и продолжил:

– ...значит, Сильвия думала, что и третья часть астролябии у Джона. А Аксель искал Сильвию, так что он поехал за ней.

– Но что означает «наследство г. Однер»? Наследство господина Однера? И что это такое?

– Погоди-ка, сейчас ты узнаешь, – сказал Орест и стал что-то искать среди бумаг в своем старом коричневом портфеле. – Сейчас, подожди-ка...

Он достал лист формата А4 – насколько я догадалась, копию, снятую им в библиотеке.

На картинке был изображен аппарат с ручкой сбоку, со странными цифрами и кнопками.

«Original Odhner» — гласила надпись наверху. Это был арифмометр, в точности такой же, как в краеведческом музее. Такой, как был у Акселя. И назывался он «Однер». Это не случайное совпадение!

– Как ты думаешь, в счетной машинке есть новые подсказки? – спросила я.

Орест покачал головой.

– Я очень тщательно обследовал ее, когда мы были там в прошлый раз. В ней нет ничего необычного.

Я тихонько перевела дух. Мне совершенно не хотелось снова идти в краеведческий музей.

При помощи моего мобильного телефона мы поискали информацию об Однере и его наследстве.

И вот что мы обнаружили:

Ни о каком наследстве там, само собой, не говорилось. Но Однер был изобретатель, как и Джон Эрикссон. Может быть, это как-то взаимосвязано?

Мы попытались разгадать текст

при помощи шифра, который Аксель использовал раньше, так называемого шифра Виженера. К нему обязательно надо знать ключевое слово. Ясное дело, мы попробовали «Однер» и «арифмометр». И еще всякие другие.

– Ox, – вздохнул Орест, когда мы провозились без толку больше часа. – Уверен, что подсказка все же в наследстве. Если бы мы знали, что это такое, то наверняка разгадали бы шифр.

Но сдвинуться с мертвой точки нам в тот день так и не удалось.

В тот вечер мы с мамой отправились на долгую прогулку вокруг Стамшён – второго озера неподалеку от наших мест. Оно меньше, чем Аспен, так что все побережье можно обойти за одну прогулку, если есть желание. Ветерок был прохладным, но было светло, а птицы явно решили, что уже весна, и пели вовсю. Поверхность воды у берега блестела, неподвижная, как зеркало. Все выглядело в точности как на старой открытке, которую я видела в ящике стола Акселя. Подумать только: иногда надо взглянуть на открытку, чтобы понять, какая красота вокруг тебя. Так хорошо было неторопливо шагать по берегу озера, забыв о шифрах и уроках.

Но поздно вечером на мой телефон пришло сообщение.

23

На сообщение Месины я не ответила. Но и Оресту ничего не сказала. У меня появился еще один повод для раздумий – помимо шифра Акселя, странных телефонных сообщений, школы, папы и репетиций на виолончели. Временами мне казалось, что в голове у меня сушильный барабан, который без конца вертится.

Наконец наступил день конкурса по виолончели. Я ужасно, невыносимо, чудовищно нервничала. Весь день чувствовала себя разбитой, у меня болел живот. Маме я так и не рассказала о конкурсе. Сказала только, что у меня будет дополнительное занятие с учительницей музыки, которая на самом деле любезно предложила забрать меня из дома и отвезти на конкурс.

Я так разнервничалась, что едва успела застегнуть молнию на футляре виолончели, когда настало время ехать.

В машине мы сидели молча, моя учительница музыки и я. Думаю, она тоже нервничала.

– Играй как обычно, – напутствовала она меня, перед тем как я зашла в зал. – Тут речь не о жизни или смерти. Играй как всегда.

Но все пошло совсем не как всегда.

Мое выступление должна была оценивать комиссия из трех человек. Они сидели в ряд за большим столом, а перед ними стоял одинокий стул с пюпитром, предназначенный для конкурсантов.

Мне удалось поставить свои ноты на пюпитр, хотя руки и дрожали. Я чувствовала, как стучало сердце, когда я села и сыграла две-три первые ноты. Как приятно, когда войдешь в колею: смычок буквально летает по струнам, – и тут... Дзинь!

Со звоном порвалась одна из струн.

Я почувствовала, как покраснела до ушей.

Мне пришлось снова выйти, вернуться в зал ожидания, где сидели в ряд остальные конкурсанты, и заменить струну, пока остальные по порядку заходили на суд жюри.

Само собой, у меня есть запасные струны. Но замена струны – дело непростое. Нужно крепко затянуть винты на грифе, а я так нервничала. Мне никак не удавалось закрепить струну. Наконец в помещении осталась только я, выступать отправился уже последний конкурсант. «Если сейчас мне не удастся ее закрепить, все пропало», – подумала я и вся вспотела, в очередной раз закручивая колок, который тут же раскручивался обратно, стоило мне его отпустить.

Я была в таком стрессе, когда стояла, склонившись над виолончелью, что даже не заметила, как кто-то вошел.

– Давай-ка я помогу тебе, – сказал голос. Кто-то наклонился надо мной и сжал мою руку, так что она стала в два раза сильнее, когда вставляла на место колок, и вот он наконец-то встал как надо.

Я выдохнула, но с ощущением, что упаду в обморок, если попытаюсь выпрямиться.

– Все будет хорошо, – произнес голос. – Помни, все держится на различиях... не допускай, чтобы краткие звуки стали слишком долгими, а долгие – слишком короткими.

Я обернулась, чтобы рассмотреть того, кто говорил со мной, но тут дверь в зал ожидания захлопнулась и открылась другая, ведущая в помещение комиссии, – оттуда вышел последний конкурсант.

Мой черед.

Я поставила ноты, зная при этом, что мне вряд ли понадобится заглядывать в них, ведь произведение я выучила наизусть.

Села. Поправила виолончель.

Сделала глубокий вдох и постаралась расслабиться. Музыка. Думать только о музыке. Пусть долгие ноты будут долгими, а краткие – краткими...

Я начала играть и вдруг увидела перед собой лицо Сильвии. Тогда я заиграла как обычно, забыв про комиссию, конкурс и про все на свете. Единственное, что осталось в этом мире, – моя виолончель и я.

Когда отзвучала последняя нота, я посмотрела на членов жюри. Их лица, казалось, были начисто лишены выражения. Один из них посмотрел в бумажку и откашлялся.

– Хм, да, это звучало красиво, но недостаточно сложно с технической точки зрения. Судя по нашему списку, ты должна была сыграть сюиту Баха... до-мажор?

– Да, – ответила я. – Ее я и сыграла.

Что он хочет сказать? Я репетировала Баха несколько недель. Что не так?

Член жюри покачал головой.

– Нет, ты сыграла что-то совсем другое.

Увидев мое изумленное лицо, он продолжал:

– Ты играла произведение, которое звучало вот так...

И он стал напевать мелодию – чисто-чисто, как напевают профессиональные музыканты. Даже когда они просто мурлычут себе под нос, у них получаются идеально чистые ноты.

И то, что он напевал, не имело ничего общего с сюитой Баха. Тем не менее я узнавала каждую ноту, каждый такт. Это была песня Сильвии.

Ждать результатов не имело смысла. Никто не может продвинуться в таком конкурсе, не сыграв по-настоящему сложное произведение, чтобы показать свои умения.

– Наверное, ты слишком разнервничалась, когда порвалась струна, – попыталась утешить меня моя учительница. – В следующий раз все получится.

Но по ее голосу я слышала: она разочарована. И я знала, что виной тому не лопнувшая струна – нет, не она все мне испортила.

Вернувшись домой, я отперла ящик письменного стола и посмотрела на астролябию. Стрела времени вращалась и дрожала, как обычно, но крестообразная стрелка указывала на собаку. «Когда обе стрелки указывают на собаку, пересечение закрыто, чудеса не происходят», – так написано в пергаменте.

Да, вот именно.

Я долго сидела и грустила. Но вечером все же вышла из дома и пошла к лесу, просто чтобы немного развеяться и не смотреть на футляр от виолончели.

Как обычно, я побрела вдоль ручья, не задумываясь, куда иду. В тени поддеревьями стало холодно. Солнце село, все посерело. Какая-то птица пустила трель, потом еще одна и еще. Спустились сумерки, время тумана и птичьих трелей.

Внезапно мне показалось, что воздух снова потеплел. На ветке, протянувшейся над тропинкой, виднелись большие, почти совсем распустившиеся листья. Я провела по одному из них пальцем. Как странно! На большинстве деревьев и кустов по-прежнему только почки.

И тут я услышала: тихо, словно шепотом, как будто у меня в голове, зазвучала музыка. Чистые тона, знакомая мелодия.

Она почти тонула в песне птиц, слышалась как бы позади нее, если вы понимаете, что я имею в виду.

Я подняла взгляд.

Кто-то стоял чуть в стороне, спиной ко мне, в нескольких шагах от дорожки. Это был мужчина, я видела его светлую рубашку и затылок, коротко остриженные волосы. Он стоял неподвижно, кажется, не замечая меня.

Я испугалась, но не тронулась с места. Потому что теперь я увидела, откуда звучала мелодия. И на что смотрел мужчина.

На полянке возле ручья виднелась светлая фигура. Вокруг нее летали птицы – много птиц, так что я лишь угадывала ее очертания. И слышала песню. Глубокий женский голос пел:

Сильвия! Это может быть только Сильвия.

Я услышала, как голос произнес:

– Все это... все это уйдет, – и увидела ее лицо, светлое, как луна, с темными блестящими глазами, мерцающими позади птичьих крыльев.

В следующую секунду все исчезло.

Я стояла одна на полянке у ручья. Все еще март, почки вокруг маленькие и нераскрывшиеся.

Аксель и Сильвия. Я видела Акселя и Сильвию.

Кажется, я начинаю сходить с ума...

Я вдруг испугалась, поспешила домой, словно за мной гнались они оба.

Должно быть, мне все это померещилось. Или приснилось. Может человек видеть сон наяву? Вероятно, да, если он очень мало спал.

Но ведь в лесу я была совершенно уверена, что все это на самом деле.

Когда я вернулась и увидела наш дом, нашу кухню, где все выглядело как обычно... то сразу подумала, что мне все привиделось.

Но стоило снова взглянуть на астролябию, как я заметила: крестообразная стрелка повернулась. Теперь она указывала прямо на рыбу.

24

Папа в больнице. Цветок здоровья поник. Выступление прошло ужасно. Шифр Акселя расшифровке не поддается. Мне померещилась в лесу Сильвия... и тем не менее в школе все продолжалось как ни в чем не бывало, с уроками, контрольными и рефератами. Это было выше моего понимания.

Все устали, ныли и жаловались, причем не только те, кто страдал аллергией на пыльцу и то и дело чихал, – у них хотя бы было оправдание.

– Нет, я реально на грани нервного срыва, – сказала Муа, ее шкафчик рядом с моим в большом холле на первом этаже. Она только что рассказала, сколько часов потратила, пытаясь понять комбинированное задание по истории, обществоведению и шведскому. Нам задали составить доклад об исторической личности, которая нас чем-то вдохновляет, о человеке, который что-то такое сделал, что мы тоже планируем в будущем сделать.

Но от нас требовалось не только рассказать об этом человеке – мы должны были к тому же «проанализировать значение личности для своего времени и сегодняшнего дня, а также рассмотреть и обсудить, как важные моральные вопросы в жизни этого человека можно применить к современному миру». Короче, наши задания в старших классах теперь всегда такие. Нам уже не задают прямых вопросов, типа «когда умер Густав Васа»^[3], на которые существует один правильный ответ.

– В этом ты не одинока, – сказала я, потому что тоже стоявший в холле Анте колотил по своему шкафу так, что грохот стоял по всему этажу.

– Ты не мог бы перестать? – спросила Муа. – У меня голова болит.

– У меня пропали ключи, – ответил Анте. – Не понимаю, куда они подевались.

– Так ты все равно не откроешь, – сказала Муа. – Пойди к завхозу.

То, что Муа и Анте – не единственные, кто находился на грани срыва, стало ясно на уроке истории, как только Орест закончил свой доклад.

Орест рассказывал об Альфреде Нобеле.

Альфред Нобель был шведский изобретатель.

Он родился в 1833 году и умер в 1896-м.

Он был гений.

Он изобрел взрывчатое вещество под названием динамит.

У него было 335 зарегистрированных патентов.

Благодаря своим изобретениям он очень разбогател.

Перед смертью он написал завещание, чтобы все его состояние выдавалось в качестве премии тем людям, кто за прошедший год принес человечеству наибольшую пользу в области физики, химии, медицины, литературы и борьбы за мир. Сегодня мы называем это Нобелевской премией.

– Ну хорошо, Орест, – сказал учитель, сидевший в углу на задней парте, когда Орест закончил. – Но как же работа Нобеля повлияла на наш современный мир?

Орест уставился на учителя.

– Разве это не очевидно? – спросил он. Учитель улыбнулся, призывая его продолжать. Орест вздохнул и проговорил: – Без динамита не удалось бы построить все те железные дороги, которые были необходимы, чтобы началась современная эпоха. Без дорог нет заводов. Без заводов и дорог – никакой современной жизни.

– Стало быть, ты хочешь сказать, что изобретение Нобелем динамита принесло только пользу?

– Само собой, – ответил Орест. – Само собой, оно принесло большую пользу.

– Все согласны? – спросил учитель, оглядывая класс. – Может быть, кто-то думает, что от динамита была не только польза?

Кто-то поднял руку и коротко произнес:

– Бомбы.

Учитель кивнул.

– Вот именно, – сказал он. – Что ты об этом думаешь, Орест? Ведь изобретение Нобеля использовалось и в военных целях. Некоторые даже называли его «Торговец смертью».

– В этом точно не вина Нобеля, – сказал Орест. Уши у него покраснели.

– Разве? – переспросил учитель. – Вы согласны с Орестом? – обратился он к классу. Очевидно было, что сам он не согласен. Просто пытался призвать учеников сказать так, как считал он сам. – Что ты думаешь... Анте? – спросил он, скорее всего потому, что Анте сидел и раскачивался на стуле: по его виду было ясно, что думает он совсем о другом.

– Э-э... что? – переспросил Анте. – Я думаю, Орест мечтает получить Нобелевскую премию, когда вырастет. Орест Нобель.

Класс рассмеялся. Учитель вздохнул, но Орест явно очень обиделся. Линус замахал рукой.

– Я считаю, что нельзя изобретать такие штуки, которые опасны для жизни, – заявил он. – За это надо ввести наказание.

– Да, – радостно подхватил учитель. – Наверное, следовало бы. Ты не хочешь порассуждать об этом, Орест?

У Ореста появился шанс получить больше чем «удовлетворительно». «Порассуждай же, – мысленно призвала его я. – Скажи что-нибудь о плюсах и минусах, типа „с одной стороны... с другой стороны.“ Именно это хочет услышать учитель».

– Нет, – сердито отрезал Орест. – В этом нет никакой логики. Бомбы бросал не Нобель.

– Но он, вероятно, должен был догадаться, как это опасно? Ты наверняка читал, что его собственный брат погиб в результате несчастного случая при работе над усовершенствованием изобретения Нобеля. Правильно ли подвергать себя и других такому риску?

– Тот, кто не рискует, никогда ничего не создаст, – резко ответил Орест.

Класс разделился на два лагеря. Некоторые соглашались с Орестом, другие – с учителем, но большинство воспользовалось прекрасным поводом пошуметь.

Учитель попытался успокоить класс и заговорил о том, как важно уметь рассуждать и приводить аргументы, и еще – как важно, чтобы мы хорошо учились, чтобы попасть через пару лет на ту программу гимназии^[4], которую мы сами выберем, и всякое такое прочее вдохновляющее, в результате чего все почувствовали себя законченными неудачниками, поскольку никто не слушал, что говорилось на уроке до того. Но потом учитель попытался все обратить в шутку и сказал, что можно, конечно же, мыслить по-разному. Он улыбнулся Оресту, чтобы как-то загладить неловкость и показать, что он все понимает.

Но Орест разозлился не на шутку.

Все должно быть четко, логично и иметь определенный ответ, иначе его это дико бесит. Наверняка он станет ученым или изобретателем, как Нобель, или братья Эрикссоны, или этот самый Морзе, ясное дело. И в этом нет ничего плохого. Но тяжело, когда он всякий раз так возмущается, если другие люди хотят чего-то другого и думают по-другому.

По пути домой он разобрал по косточкам все нелогичные аргументы, приведенные другими учениками.

У него даже мысли не возникло, что я тоже не вполне уверена, что стоило бы изобретать нечто опасное для жизни. И еще я подумала, что изобретения, задуманные с самой благородной целью, легко могут превратиться во что-нибудь плохое. Или их просто окажется слишком много! Как строительство дорог, которым занимался Нильс Эрикссон. Он небось и представить себе не мог, что в результате мы с Орестом будем едва слышать друг друга, возвращаясь домой из школы, а ветер будет заглушать наши голоса гудением сотен проносящихся мимо машин. Но если бы я сказала Оресту хоть слово об этом – о том, что, на мой взгляд, когда люди начали пользоваться железными дорогами, и динамитом, и всем прочим, в жизни кое-что потерялось, – то он только посоветовал бы мне попробовать пожить немного без дорог и электричества. Либо так, либо никак – вот такой он, Орест. Либо ты за что-то, либо против. Вариант, что ты немного за, но и немного против, просто не рассматривается.

В глубине души я задавалась вопросом, могут ли дружить люди, до того непохожие друг на друга, как мы с Орестом.

Но потом я взглянула на брошь у себя на джемпере и вспомнила: я ведь дружу с ним не из-за его неприятных черт. Я Дружу с ним из-за его хороших черт. А неприятные получаю как бы в комплекте.

Но он все говорил беспрерывно, так что я даже не успела рассказать о своем неудачном выступлении. Или спросить, какую историческую личность мне выбрать для своего доклада. У меня реально не было никаких идей.

Оресту легко. Он всегда знает, чего хочет и какого мнения придерживается обо всем. Наверное, это здорово. Он родился для того, чтобы стать ученым, – как моя мама родилась, чтобы стать программистом.

Но я? Для чего родилась я? Явно не для того, чтобы стать виолончелисткой. Даже не могу запомнить, какое произведение собираюсь играть.

Я не могла вспомнить в себе ничего особенного. О, как мне не хватало человека, с которым можно поговорить! Как мне не хватало Санны!

25

Вернувшись из школы, я отправилась прямиком в свою комнату и даже не взглянула на виолончель, стоявшую в углу. Виолончель Сильвии.

Достав из сумки учебник математики, я открыла его на нужной странице.

Я не какой-нибудь там мечтательный музыкант. Я собранная, разумная, эффективная и организованная. Как моя мама.

И сейчас я займусь счетом.

Счет.

Домашнее задание.

Все по порядку, все по плану.

Минус и умножение.

Тире и точки. Точки и тире.

Минусы и знаки умножения в учебнике математики выглядели в точности как знаки из азбуки Морзе. Но об этом я сейчас не собираюсь думать... Хотя точки и тире – это же короткие и длинные сигналы.

Короткие и длинные... Уф! Меня буквально передернуло, когда я вспомнила человека, который помог мне натянуть струну на конкурсе. Человека, который сказал: «Не допускай, чтобы краткие звуки стали слишком долгими, а долгие – слишком краткими». Меня буквально затошнило, едва я подумала про конкурс и про то, как я на нем опозорилась.

Но если поразмыслить как следует...

Я достала мобильный телефон и нашла снимок открытки-телеграммы. Азбука Морзе состоит из точек и тире, изображающих краткие и долгие звуки.

–∙ –∙∙– ∙– —∙– –

–∙∙ ∙∙∙ – ∙ ∙∙∙ ∙∙∙– ∙– ∙∙∙

–∙ ∙∙– ∙∙∙ —∙–

Это означает: НОЬТАЩО ДСОЕСЖАЛБ ГУСЫ

А что, если заменить точки на тире? И тире на точки? Так, чтобы краткие сигналы стали длинными, и наоборот? Неужели все так просто?

АСПЕНЭС, ВОСТОЧНЫЙ УГОЛ.

Я разгадала шифр!

Срочно показать Оресту!

Я кинулась бегом через глухой переулок, рванула дверь их дома и чуть было не сбила с ног Мону, балансировавшую на табуретке.

– Где... где Орест? – выпалила я задыхаясь.

Мона посмотрела на меня сверху вниз. Она стояла, держась за длинные нити с разноцветными кристаллами и кусочками стекла, свисавшие с потолка в прихожей.

– Его нет дома, – сказала Мона. – Он только что уехал в город. От школы. Что-то с компьютерами...

Точно! Орест со школьной командой по программированию на каком-то соревновании, которое проводится в Гётеборге. Я совсем забыла. Теперь он сидит в городе с тремя самыми крутыми компьютерщиками школы и пытается решить конкурсную задачку. Мона продолжала убирать нити с потолка.

– Кстати, что ты делаешь? – спросила я.

– О, – ответила она, – просто убираю ловцы снов. Думаю, они нам больше не понадобятся.

Вот как? А я и не знала, что ловцы снов иногда нужны, а иногда нет. Хотя, с другой стороны, я никогда не понимала, для чего они вообще нужны: они ловят только хорошие сны или же оберегают от плохих?

– Ну ладно, – ответила я. – Тогда увидимся завтра в теплице!

Мона кивнула с мрачным выражением лица. Наверное, трудно удержать равновесие, стоя на табуретке.

Снова перейдя улицу, я вошла в наш гараж. Там стоял мой велосипед и лежала папина самая маленькая лопатка. Что ж, пусть Ореста со мной не будет, но терять время нельзя. Эту подсказку мы не должны упустить.

Усадьба Аспенэс – это большой белый дом возле озера Аспен, самого большого в Леруме. Чтобы от моего дома попасть к озеру Аспен, надо проехать вниз по Альмекэррсвеген, мимо магазина, а потом под трассой и железной дорогой. Но и тут подъезжаешь к нему не с того конца. Нужно продолжить путь вдоль берега, мимо Аспедален и пляжа, мимо пня, оставшегося от дуба ленсмана^[5], где мы нашли весной логарифмическую линейку Акселя. И потом проехать сквозь аллею. Там по обеим сторонам дороги стоят деревья, и я даже не представляю себе, насколько они старые, но их точно посадили до того, как появились такие широкие машины, как сейчас. И вот наконец подъезжаешь к усадьбе Аспенэс и видишь большой белый дом, перед которым – парк.

Когда-то в усадьбе жила семья. Я видела фотографии людей в длинных белых платьях и костюмах, прогуливавшихся по парку Аспенэса. Сейчас здесь расположился конференц-центр. Дом можно взять в аренду, чтобы провести свадьбу или юбилей. Но чаще всего предприятия устраивают здесь свои совещания, и тогда участники этих самых совещаний ходят туда-сюда по парку, обдумывая, что будут делать на работе в следующем году. И почти никто из них не в белом платье.

Но дом стоит на месте, как сто лет назад.

«Все-таки за последний год много всего произошло», – подумала я, запирая велосипед, который поставила у невысокой каменной стены при входе в конференц-центр. Год назад я предпочла бы умереть, чем зайти в такое место, чтобы копать под стеной. А вдруг меня кто-нибудь увидит! Но сейчас – ерунда! Я огляделась. Все равно никого нет. А если меня обнаружат, я перестану копать, да и все.

Мне сразу бросилось в глаза, что клочок земли у восточного угла дома нельзя было назвать нетронутым. Вдоль стены тянулись кусты, а земля под ними была темная и совсем без травы. Может быть, кто-то посадил там гусиный лук? Впрочем, это не имеет значения. В таком месте рядом с домом люди наверняка много раз копали землю с 1850-х годов. Велик риск, что третья часть, какая бы она ни была, давно пропала.

Однако попытаться все равно необходимо. Я достала из рюкзака папину маленькую садовую лопатку.

Первым делом я действительно наткнулась на луковицу. Осторожно отложив ее, я решила, что закопаю ее обратно, когда закончу. Потом я нашла маленький камень. Старый кусок дерева. Камень побольше. Осколок фарфора! Может быть, это и есть третья часть?

Я оттерла его от земли. Он оказался белый с синим узором. И ничем не походил на важную деталь к астролябии, так что я сложила его в кучку вместе с другим мусором, который мне удалось откопать.

Но вот мягкий плодородный слой закончился и вонзать лопату в землю стало трудно. В тот момент, когда я вовсю рылась в почве, к моим ногам из ниоткуда подкатилось нечто мохнатое, бело-коричневое. Это было животное, маленькое и быстрое, оно тут же засунуло морду в яму, затем уткнулось этой самой перепачканной мордочкой мне в брюки – и снова в ямку. Только теперь я заметила, что это щенок с длинными висячими ушами, закрывавшими ему глаза, когда он рылся в земле, и с маленьким хвостиком, виляющим туда-сюда.

– Слушай, друг! – крикнула я ему, и щенок посмотрел на меня. Он был ужасно симпатичный. И грязный. И держал в зубах какой-то предмет. – Откуда ты взялся? – спросила я.

Щенок только повилял хвостом. Я потянулась к нему, но он, конечно же, решил, что я хочу с ним поиграть. Отскочил в сторону, забегал туда-сюда, потом снова остановился в метре от меня, словно говоря: «Ну что же ты! Поймай меня!»

– Сисси! Сисси! Ко мне! – раздался у меня за спиной чей-то голос. Кто-то бежал по гравию двора, камни разлетались из-под подошв его новеньких белых кроссовок.

Это был Анте, кто же еще. Он всегда прибегает, стоит мне повстречаться с собакой. Но на этот раз собака не та.

– А... э... Привет, Малин! – сказал он и убрал челку со лба. Уставился на яму, лопату и мои перепачканные землей руки. – А что ты тут...

– Это твоя собака? – прервала его я.

– Да, – ответил Анте. – Типа моя и бабушкина. Она убежала, и вот...

– А что случилось с Сильвией? – снова прервала его я. Сильвию, мопса прабабушки Анте, я видела несколько раз. Ее-то обычно и выгуливал Анте, когда неожиданно появлялся в самых неподходящих местах.

– Это самое... она умерла, – ответил Анте. – В смысле, для собаки она была очень старая. Просто заснула, и все.

Анте пожал плечами, словно желая показать, что во всем этом нет ничего особенного. Но лицо у него стало грустное. И тут я вспомнила, как однажды в начале полугодия видела, что Анте плачет после урока физкультуры. Я развернулась и пошла своей дорогой, потому что все еще сердилась на него. Но сейчас мне стало стыдно.

– А это? – спросила я, указывая на щенка. – Что за дикарь?

– Это наша новая собака, – ответил он. – В смысле, моя и бабушкина. Мама не хотела заводить собаку. Ее тоже зовут Сильвия, конечно. Но я зову ее Сисси.

Анте стал подзывать Сисси, но та только отпрыгивала в сторону, как делала, когда я за ней гонялась. Я попыталась помочь и поймать ее сзади, но она сразу разгадала мой манёвр. Только когда Анте достал из кармана несколько коричневых собачьих сладостей, ему удалось поймать собачку и прицепить к ее ошейнику поводок.

– Такая милая, – сказала я, пока Анте пытался отобрать у Сисси то, что она держала в зубах. – Что это за порода?

– Это... Малин... ты только посмотри!

Голос Анте вдруг зазвучал странно. Он вертел в руках предмет, извлеченный Сисси из ямы. Стер с него землю рукавом и поднял, чтобы лучше разглядеть.

– Смотри-ка!

Сперва я подумала, что это очередной кусок дерева. По крайней мере, что-то коричневое с темными пятнами земли. Но потом увидела, что это крошечная кожаная сумочка.

– Это мое, – сурово сказала я. – Дай сюда!

Анте покосился на меня. Он продолжал вертеть маленький предмет в руках, словно желая показать мне, что имеет право, что он вовсе не обязан что-то мне отдавать, если не хочет. Но потом все же отдал мне сумочку. Я тут же запихнула ее в карман куртки.

– Снова ищешь что-то новое, да? – спросил Анте. – Еще старинных штучек? Приветы от этого самого... Акселя? Так ведь?

Он смотрел на меня в ожидании. Нетерпеливый, как щенок.

Мне понадобилась целая вечность, чтобы отделаться от него.

Когда я неслась на велосипеде к дому, в кармане лежала сумочка, а на душе свербило. Неприятно было оставлять Анте вот так, ничего не объяснив, даже толком не поблагодарив. Но если разобраться – что он там делал? Почему снова появился? Он сказал, что часто бывает в Аспенэсе, его мама работает в конференц-центре. Не знаю, может быть, так и есть. Но как тут не заподозрить, что Анте только что закопал сумочку? А потом «помог» мне найти ее? Правда ли то, что говорит сам Анте, – якобы ему больше ничего не известно о загадках Акселя?

По крайней мере, я точно не намерена раскрывать тайны – ни Анте, ни кому бы то ни было другому.

Маленькая сумочка из Аспенэса оказалась пустой. Совершенно пустой. Я потрогала внутри пальцем. Повертела в руках. Заглянула в нее.

И очень хорошо, что заглянула, – именно тогда я и заметила, что внутри что-то нарисовано.

Я взяла нож, который всегда держу под рукой, чтобы открывать ящики письменного стола, подковырнула края сумочки и аккуратно расправила кожу.

На внутренней стороне была простая картинка, тисненная на коже.

Округлая, слегка вытянутая фигура с двумя крестиками. Форма показалась мне знакомой – она напоминала озеро Аспен. Один крест находился совсем рядом с Аспенэсом. А вот другой...

Я вышла на балкон своей комнаты. Если, стоя там, посмотреть наискосок от трассы и если дело происходит ранней весной, пока листья еще не распустились, то можно увидеть кусочек озера.

Там, вдали, по другую сторону озера, высоко над водой возвышаются крутые скалы. Голые и гладкие, с небольшим леском на вершинах.

Именно это место обозначено вторым крестом.

В моем телефоне зажужжало.

Сообщение от Месины.

Видимо, Месина сомневалась, что мне удалось разобрать текст, написанный на пергаменте. Похоже, она опасалась, что мы с Орестом повсюду ходим с астролябией, поворачивая стрелки, как взбредет в голову, и наносим ужасный ущерб.

Но если Месина и вправду на стороне Эйгира... зачем тогда она предупреждает меня? Наверное, это просто ловушка, она обманывает меня, чтобы в конце концов заполучить астролябию. А что, если Месина действительно обнаружит третью часть? И в один прекрасный день появится у моей двери, требуя, чтобы я выполнила свое обещание. Что мне тогда делать?

Лучше всего самой поскорее разыскать эту третью часть.

26

В пятницу я все никак не могла встретиться с Орестом. На самом деле это совсем не так странно, как может показаться. Первым уроком у нас второй иностранный язык, я хожу на французский, а Орест – на немецкий, так что мы сидим в разных классах.

Потом была математика, и я подумала, что его освободили от урока из-за вчерашнего компьютерного соревнования.

Но когда он не появился ни на шведском, ни на столярном деле, я вдруг поняла, что его вообще нет сегодня в школе. Может быть, заболел? Головная боль или что-нибудь еще.

По дороге домой я заглянула к нему, но никого не оказалось дома. Тут я уже стала всерьез ломать голову, куда мог подеваться Орест. Но, придя домой, обнаружила его кроссовки в нашей прихожей, а его самого – в компьютерной комнате. Казалось, голова у него совершенно не болит. Странно. Неужели он просто прогулял?

– Привет, Орест, – сказала я, бросила сумку на пол и плюхнулась в офисное кресло рядом с ним – в нем сидит мама, когда работает за своим самым лучшим компьютером. – Где ты был? Как прошло соревнование? Я обнаружила, что...

Орест резко прервал меня:

– Малин, ты должна это прочитать!

Он потер глаза. Я тут же поняла, что у него какие-то очень важные новости.

– Прочти, – сказал Орест. – Просто прочти.

Я склонилась к монитору.

Я прочла все от начала до конца. Потом еще раз.

– Ты хочешь сказать... – пробормотала я.

Орест кивнул.

– ...что Эйгир заказал копию астролябии?

Орест снова кивнул.

– Да, – произнес он. – Должно быть, отсканировал ее, когда она была у него весной в течение нескольких дней, так что у него осталось точное изображение со всеми размерами и всем прочим. И теперь он переслал всю информацию в мастерскую и велел им изготовить точную копию астролябии. Полностью рабочая копия. Понимаешь, что это значит?

Я понимала. Это значит, что нельзя было полагаться на Месину. Мне показалось, будто мне на плечи положили десятикилограммовую гирю.

– Месина отдала мне астролябию, потому что больше в ней не нуждалась, – проговорила я. – Эйгир смог обзавестись собственной астролябией... то есть копией!

Орест кивнул с серьезным лицом.

– Так что Эйгиру и Месине настоящая астролябия больше не нужна, – продолжала я. – Они гоняются только за третьей частью, как и мы! Чтобы использовать копию без всякого риска.

Новости вроде не самые радостные. Но Орест вовсе не выглядел озабоченным. Щеки у него слегка порозовели, в уголках рта притаилась улыбка.

– Да, – согласился он. – Но не только это.

Он перебирал ногами, словно едва мог усидеть на месте, как будто ему хотелось подскочить и пробежаться по всему дому. Но потом взял себя в руки и уселся спокойно. Откашлявшись и глядя в стол, он продолжал:

– По определению, научный эксперимент – это такой эксперимент, который можно повторить с теми же результатами. То есть если проделать измерение одним инструментом и получить определенный результат, то при таких же условиях и аналогичном инструменте результаты должны получиться такие же.

– И что? – спросила я, не понимая до конца, к чему он ведет.

– Что я хочу сказать? – Орест поднял глаза. – Если у кого-то есть астролябия и он говорит, что она магическая, что это единственная астролябия в мире, способная измерить земные токи и звездные поля, то все это чистейшей воды блеф. Но если можно изготовить точно такую же астролябию и измерить земные токи и звездные поля так же, как и первой, то тогда... тогда это говорит нам о том, что земные токи и звездные поля существуют на самом деле. Может быть, они действительно существуют! И их можно измерить!

– Ну да-а... – медленно протянула я.

Орест отложил ручку, которую вертел в руках.

– Малин, – произнес он немного торжественно. – Кажется, я к тебе несправедлив. Возможно, все это время ты была права. Возможно, астролябия действительно работает. Научным образом. Не с избранным ребенком и прочей ерундой, но все-таки работает. Думаю, речь идет об очень слабых силах... вероятно, их очень трудно измерить.

– Ты хочешь сказать, что я была права? – переспросила я, не веря своим ушам.

– Да, – ответил Орест. – Я так думаю.

– Аты был неправ? – продолжала я.

Орест снова стал смотреть в стол.

– Ну, короче... ведь раньше у нас не было доказательств... вероятно, их и сейчас нет... мы ведь даже не знаем, работает ли она.

Я буквально видела, как все в нем сопротивляется!

– Хорошо, – сказала я. – И что же нам теперь делать?

– Думаю, надо попытаться использовать астролябию. Эйгир, конечно, сумасшедший, но... но он очень умный. Возможно, он что-то понял про эти самые пересечения силовых линий. И наверняка построил усилитель, чтобы поймать земные силы... Но он несомненно втянет в это дело Электру, или Месину, или кого-нибудь еще, если и его сочтет избранным ребенком... Эйгир суеверен, он никогда не станет изучать пересечения силовых линий научными способами. Мы не можем допустить, чтобы он открыл их раньше нас! Мы должны сами их исследовать, заставить астролябию работать. Мы просто обязаны найти третью часть раньше него! Как можно скорее.

Теперь Орест улыбался по-настоящему, так, что галактики и звездный дождь сверкали в глазах.

В такие минуты я не могу с ним спорить.

Но теперь настал мой черед рассказать о своей находке в Аспенэсе и о втором крестике.

27

– Как можно скорее! – решили мы, когда я объяснила Оресту, что нашла в Аспенэсе. Как можно скорее обследовать скалы у озера и посмотреть, что можно найти в месте, помеченном вторым крестиком.

У нас впереди целые выходные. Так мы думали.

Но вышло все совсем не так.

Еще когда мы сидели в пятницу в маминой компьютерной комнате, Орест вдруг подскочил, вспомнив, что забыл забрать из садика Электру. Я пошла с ним, и правильно сделала, а то у него после долгого сидения за компьютером в мозгу что-то так тормознуло, что он пытался утащить Электру на улицу, когда она еще не успела надеть резиновые сапоги.

Мона сказала, что придет поздно: ушла проводить вечернюю прогулку вдоль озера Аспен для клиентов, мечтающих потанцевать в лунном свете, чтобы избавиться от негативной энергии. Поэтому мы втроем отправились к нам. Мама уже вернулась с работы. Она попросила нас с Орестом сходить и купить все необходимое, чтобы приготовить на ужин такое. Потом мы все вместе ели лепешки с начинкой. А съев их все, сели смотреть фильм, но Электра заснула у нас на диване. Около полуночи, когда фильм закончился, Орест на руках унес ее домой.

В субботу после обеда мы с мамой наконец-то должны были навестить папу. Однако на маму действительно слишком много всего свалилось. Она ведь занимается программированием, но, хотя и мировая звезда в этом, дела у ее фирмы идут не лучшим образом. Сейчас они заканчивают какую-то программу-монстра-которая-я-не-понимаю-что-делает, и все надеются, что ее ждет успех, так что фирма выживет и мама не останется без работы. Поэтому мама особенно много работала в последнее время, еще до того как папа заболел. А теперь ей надо к тому же и в теплице помогать.

Короче, получается многовато.

Сразу стало заметно, в каком она стрессе, когда она принялась пылесосить во всем доме в восемь часов утра.

Поначалу я заперлась в своей комнате.

Но потом вышла, отобрала у нее пылесос и сказала ей, чтобы она шла работать.

Я пропылесосила, убрала со стола грязную посуду и даже поставила на полочку всю обувь, как попало валявшуюся в прихожей.

По крайней мере, это порадовало маму, когда несколько часов спустя она вышла из подвала, потому что настало время ехать в больницу.

Перед тем как уйти, я сказала папе, что кто-то должен подливать воду в стакан, где стоят ветки от цветка здоровья.

Папа пообещал каждый вечер посылать мне фото веток – чтобы я знала, что они чувствуют себя хорошо.

Конечно же, мы поняли друг о друге гораздо больше. И, конечно, на самом деле рассказали друг другу, как мы себя чувствуем, хотя и не говорили об этом, а просто смотрели друг другу в глаза, слышали наши голоса и чувствовали объятия.

Но поскольку мне до сих пор больно об этом думать, то я не буду больше ничего писать. Либо вы и так поймете, либо не поймете совсем.

А в воскресенье... В воскресенье нам всем пришлось поработать в теплице. Маме и мне, Моне и Оресту. И Электра была там, но она в основном пыталась накормить птиц на велосипедной дорожке семенами, которые таскала из маленьких мешочков, то есть тоже работала, но... не совсем.

Прежде всего мы... угадайте, что? Переставляли короба с рассадой. Мы уже выработали алгоритм действий, однако понадобилось не меньше двух часов, прежде чем все ящики были расставлены в соответствии с новыми линиями, начерченными Моной на полу. Мама в отчаянии добивалась от Моны объяснений, почему короба надо все время переносить. Слушать, как они это обсуждают, – все равно что наблюдать, как два животных двух разных видов пытаются понять друг друга.

– Это связано с тем, что солнце поднимается все выше на небе? Есть риск, что растения сгорят, если солнце упадет на них через стекло под новым углом? В этом случае мы можем обзавестись темной тканью и иногда закрывать ею стекла.

– Пересечение карри все время перемещается. Мы должны подстраиваться под него.

– Карри? Так мы и карри выращиваем? Хотя... какая же я дура, карри – это смесь приправ, а не растение. Может быть, нужно больше удобрений? Азотных?

– Маятник все время поворачивается. Контуры нестабильны.

И так они продолжали до тех пор, пока мама совсем устала и уже не в состоянии была задавать вопросы.

Мне поручили перенести крошечные растения, которые мы в прошлый раз пересадили из микроскопических горшочков в те, что побольше. Пришлось сосредоточиться: если я допускала ошибку, растеньице разваливалось и превращалось в тонкие нити корней, которые вообще невозможно было никуда посадить.

За работой мне стали мерещиться странные вещи. Я готова была поклясться, что слышала бой церковного колокола. Снаружи доносился звон: дин-дон, дин-дон.

Но только когда мама и Мона, бросив все, чем занимались, выбежали из теплицы, я поняла, что колокола мне не померещились: они звучали на самом деле.

Мы стояли возле теплицы, на краю реки, и слышали звон колоколов, доносившийся из центра.

Мона обернулась ко мне.

– Контуры снова меняются, – серьезно проговорила она. – Все время, все время меняются.

Она снова достала из кармана платья свой маленький маятник. Потом вернулась в теплицу и медленным шагом прошла вдоль проходов между коробами, держа его перед собой.

– Сожалею, но нам придется передвинуть короба еще раз, – сказала она.

Но тут мама решила, что с нее хватит.

– Нет! – заявила она. – Больше я ничего не буду передвигать. У меня есть другие дела, на работе сроки поджимают. И... белье не развешано, и вообще... Мы едем домой!

И она решительным широким шагом вышла из теплицы.

Мона посмотрела на меня с виноватым видом.

– Такое случается крайне редко, – сказала она. – Я еще никогда не видела, чтобы контуры менялись так быстро. Что может так на них влиять?

Она осталась стоять, задумчиво поглаживая один из новых побегов, а я вышла вслед за мамой.

Наше радио, похоже, стареет: в нем ужасно затрещало, когда я подошла, чтобы сделать звук погромче. Землетрясение в Леруме. О таком никто раньше не слышал. «Земля трясется, небо трещит...» – подумала я и выключила радио.

28

Поэтому только в понедельник и только после школы мы смогли отправиться к скалам у озера Аспен, чтобы исследовать, что может быть помечено загадочным крестом. Меня очень мучило, что мы не сделали этого раньше, и тревожило, что Эйгир и Месина могут обойти нас в погоне за третьей частью. Но, успокаивала я себя, ведь подсказку в Аспенэсе они точно не нашли. Она так и лежала закопанной под восточным углом, пока я и Сисси не нашли ее.

Мы с Орестом сели на велосипеды и пустились в путь: вниз с пригорка, под трассой и затем по длинному плоскому участку дороги вдоль берега. Когда мы проезжали мимо футбольного поля, из калитки выскочили человек двадцать парней в фиолетовых футболках. Толкаясь и хохоча, они вывалились на тротуар и на велосипедную дорожку, не глядя по сторонам, так что Оресту пришлось свернуть, а мне – резко затормозить.

– Смотрите, куда идете! – крикнула я, и трое-чет – веро обернулись.

– Не злись так, Малин! – крикнул мне кто-то, и тут я заметила, что в центре группы идет Анте. Он смеялся, и парни, идущие рядом с ним, тоже смеялись. – Так можешь на кого-нибудь наехать!

– Тьфу, – ответила я. Ничего умнее я не придумала: не знала, надо ли на него сердиться или он просто пошутил. Так что поскорее проехала мимо них и догнала Ореста, который чуть замедлил ход, дожидаясь меня.

– Что, по горам лазить собираетесь? – крикнул нам вслед Анте. Он, конечно, заметил, что у Ореста вокруг тела обмотана длинная веревка. Орест ничего не ответил, просто молча поехал дальше. Я тоже не ответила. Но обернулась и помахала ему.

Когда проезжаешь мимо усадьбы Аспенэс, возникает ощущение, что Лерум заканчивается и начинается деревня. Вдруг видишь вокруг только луга и пастбища, а асфальтовая дорожка сменяется гравийной. Потом луга исчезают, вместо них появляются голые скалы. Они словно грубо вырезаны гигантским ножом и круто обрываются прямо в воды озера.

Есть тропинка, ведущая к вершинам скал. Там, где она начинается, мы и оставили велосипеды.

А затем шли, медленно поднимаясь все выше и выше.

Мы рассчитали, что крестик указывает прямо на обрыв. Я очень надеялась, что это означает: что-то спрятано у самого его края, до того как тот резко обрывается вниз. Но Орест считал – и, скорее всего, он прав, – что крест указывает на нечто спрятанное в самой скале, стремительно уходящей вниз.

Скоро подъем стал не таким крутым, а тропинка – ровнее, кусты вокруг поредели и снова проступило бледно-голубое весеннее небо. Теперь мы стояли почти у самого обрыва. Внизу простиралась гладь озера. Апрельское солнце, игравшее в нем, казалось белым, а не желтым.

Трасса и железная дорога остались по другую сторону озера, здесь нас окружал нетронутый лес.

Я сделала глубокий вдох. Воздух был чист и прозрачен, по-прежнему холодный, но с легким ароматом леса и зелени, говорившим, что весна уже близко. Впереди начинался обрыв.

Дело в том, что у меня нет никаких проблем с тем, чтобы стоять высоко-высоко и любоваться видом, смотреть на озеро подо мной и небо над головой. Я могу стоять на любой высоте и ничего не боюсь.

Но при этом я знаю: как только появляется неустойчивость и вокруг меня становится слишком много воздуха, а под ногами слишком мало земли – меня охватывает паника. Сердце отчаянно бьется, а ноги превращаются в вареные макароны, и я ничегошеньки не могу с этим поделать.

Поэтому мы даже не обсуждали, кто из нас полезет за край обрыва. Мы обсуждали только, будет Орест это делать или же нет.

Почему Оресту не стоит перелезать через край:

1. Обрыв безумно крутой.

2. Его единственное скалолазное снаряжение – обычная веревка.

3. Если он упадет, то расшибется насмерть.

Почему Оресту надо перелезть через край:

1. Подсказка верна.

2. Место верное.

3. В нескольких метрах от края обрыва есть уступ. Его можно увидеть, если лечь на живот и посмотреть вниз.

Я утверждала, что пункт 3 в списке «не лезть» важнее всех остальных: «Ты разобьешься насмерть, если упадешь».

Орест же считал, что если обернуть веревку вокруг дерева, а мне крепко держать ее за другой конец, то все будет совершенно безопасно.

Я так и представила, как Орест срывается с уступа и я в отчаянии стою и держу обрывок веревки, сколько хватает сил, но через несколько часов мои руки неизбежно разжимаются, и я слышу, как Орест скатывается вниз по отвесной стене. Такого допустить нельзя никак!

Орест все равно начал разматывать веревку, а я уже подумывала было повернуться и уйти – ведь не сумасшедший же он, чтобы полезть один, если меня не будет, чтобы держать веревку. Но прежде чем я что-нибудь сообразила, он протянул мне ее конец.

– И покрепче! – сказал он.

Затем обернул веревку вокруг небольшой сосны, очень кстати стоявшей неподалеку, а другой конец веревки обвязал себе вокруг пояса. Обычным узлом!

– Не выдержит! – запротестовала я.

– Иногда приходится идти на риск, – сказал Орест. И я даже не успела ничего ответить, потому что в следующую секунду он сел на край. Перекатился на живот и стал нащупывать под собой уступ.

– Пока все отлично, – сказал он и соскользнул вниз.

Дальше все пошло совсем не отлично. Я услышала, как он вскрикнул, и веревка натянулась. Она врезалась мне в живот – потому что я, конечно же, обмотала ее конец вокруг себя, – и я изо всех сил вцепилась руками в жесткую веревку.

– Ах ты... какого...

Я услышала, как кто-то царапается под обрывом. Я едва могла дышать – так больно было от веревки, передавившей живот. Одна секунда... две... еще одна... еще...

Тут веревка провисла, и я увидела, как Орест подтягивается и вылезает.

– Ничего не выходит, – сказал он, пытаясь отдышаться. – Первый шаг дается легко, но потом... не за что ухватиться.

Он показал мне свои руки. Подушечки пальцев были красные. На щеке царапина, и, что еще хуже, порвались брюки, а одно колено кровоточило.

– Я же говорила... – начала я. Но закончить фразу так и не успела – в ту же минуту позади нас в лесу раздался страшный шум.

На тропинке появилась маленькая бело-коричневая собачка с высунутым языком. Она так сильно натянула поводок, что дышала со свистом, а на другом конце поводка болтался... Анте. На нем по-прежнему была фиолетовая футболка.

– Привет, – бросил он. Теперь он не улыбался. Даже, кажется, не ожидал, что мы ему обрадуемся. – Я тут подумал, вам кое-что понадобится.

Он бросил на землю перед нами свой рюкзак. Снаружи на нем висело множество металлических крюков, блестевших на солнце. Открыв рюкзак, Анте достал пару крошечных синих туфель. И две большие связки веревок.

– В смысле, если вы собираетесь лазать, – сказал Анте, глядя на нас.

Мы с Орестом переглянулись. Я взглянула на потрепанный обрывок веревки в руках Ореста. Потом на двухцветную нейлоновую веревку из рюкзака Анте.

– А ты умеешь? – спросила я Анте.

Он кивнул.

– Занимался пару лет, – сказал он. – В основном на скалодроме. Но, ясное дело, могу подстраховать.

В каком-то смысле все стало предельно ясно. Строго говоря, нам не хотелось брать с собой Анте, и он прекрасно это знал. Он ни разу не улыбнулся, пока надевал скальные туфли, обвязку и показывал Оресту, как нужно держать, после того как сам обмотал веревку вокруг дерева и завязал каким-то хитрым узлом.

Мне было поручено держать Сисси.

– О’кей, – сказал Анте. – Вперед.

Его голова исчезла за краем обрыва. Сисси кинулась за ним, натянув поводок.

– Все спокойно, – сказал он. – Только поставлю страховку.

Мы услышали постукивание. За край скользнул еще кусок веревки.

– Стою на плато! – крикнул Анте через пару минут. – Что я должен искать?

– Мы точно не знаем. Ящик или что-то типа того. Может быть, в расщелине.

– Ничего не вижу... хотя... подождите!

Раздался царапающий звук, и мы увидели, как веревка сдвинулась в сторону.

Сисси испуганно заскулила. Я села на землю и обняла ее, чтобы она не тянула поводок.

– Тут что-то написано! – крикнул Анте. От напряжения голос у него звучал хрипло. – Буквы! Думаю, «С». Три буквы «С»!

– Это точно оно! – крикнул ему Орест. Он крепко держал веревку, готовясь удержать, если Анте начнет падать.

Снизу снова донеслось царапанье.

Ах, как жаль, что ни я, ни Орест не могли заглянуть за край обрыва! Орест должен держать веревку, а мне пришлось держать собаку. Она царапала лапами мои колени, пытаясь вырваться, чтобы бежать к Анте.

– «С», как в слове «Сильвия», – шепнула я на ухо Сисси.

– Да, тут что-то есть! – снова донесся голос Анте. – Сейчас попробую нащупать... но мне придется наклониться. Держите?

– Да! – крикнул Орест и уперся ногами. Мы увидели, как натянулась веревка.

– О’кей! – крикнул Анте. – Поднимаюсь!

Ему понадобилось всего несколько секунд, и все же мне стало жутковато, пока светловолосая голова Анте не появилась над краем, и особенно в последние секунды, когда он вылезал на твердую землю.

Но Анте сиял от счастья.

– Вот! – сказал он. Провел рукой за спиной и вытащил продолговатый предмет, который засунул сзади за обвязку, как будто это меч или что-нибудь в том же духе.

Это был продолговатый металлический ящичек или шкатулка.

Я взяла его у Анте.

– Спасибо! – сказала я. – Ты настоящий друг!

Я совершенно растерялась. Вот пришел Анте и помог нам. Что мне теперь делать? Все ему рассказать? Я встретилась глазами с Орестом, стоящим у дерева. Он покачал головой.

– Нет-нет, – помахал руками Анте. – Можете мне ничего не рассказывать. Надеюсь, вы хоть сами-то знаете, что делаете...

Не говоря больше ни слова, Анте сложил свои вещи. А потом оставил нас одних на скале. Взял и ушел с рюкзаком и Сисси.

Живот у меня подвело. Выходит, это мы с Орестом оказались плохими. С первого класса я учусь вместе с Анте и сто раз видела, как кто-то, опустив плечи, уходил от него и его компании, обиженный, что его не принимают. Иногда этим странным человеком, над которым все смеялись, бывала я. Но сегодня отвергнутым оказался Анте. Как ни странно, от этого мне стало еще хуже.

Стоя на скале, я открыла шкатулку. Внутри лежал длинный деревянный брусок, заставивший меня вспомнить о логарифмической линейке, которую мы нашли в прошлом году. И еще открытка или кусочек бумаги...

Но за это время подкрались сумерки. Нам нужно было как можно скорее спуститься по тропинке, пока совсем не стемнело.

И самое главное: Оресту предстояло забрать из садика Электру.

Спуск по тропинке к тому месту, где мы оставили велосипеды, дался нам тяжело – сильно устали колени. Неужели Аксель Острём прошел здесь же в те далекие 1890-е годы? Интересно, тогда все выглядело так же, как сейчас, и та же тропинка петляла среди сосен? Я вдруг вспомнила, что Акселю было почти семьдесят, когда он отправился искать Сильвию. Значит, он был еще старше, когда проходил здесь, если сначала гонялся за ней по всему миру, а потом нашел Стрелу времени и третью часть. Как же Акселю, старику, удалось забраться в тайник на голой отвесной скале?

Всю дорогу вдоль озера я думала об Акселе Острёме. С каждым метром мы все больше удалялись от диких, нетронутых скал над озером, ехали мимо домов, которых становилось все больше, и вот наконец озеро осталось позади, а мы промчались под грохочущей трассой.

29

В садике пахло собачьей едой. Почему там всегда так пахнет? Вероятно, смесь ароматов грязи и непромокаемых штанов.

– Опять ты пришел? Теперь Электру всегда забираешь ты?

Воспитательница с длинной косой с любопытством оглядела Ореста. Едва увидев брата на пороге, Электра бросила свои кубики и теперь стояла, обхватив его за ноги.

Он пригладил волосы, но мне показалось, что воспитательница смотрела не на его взъерошенную шевелюру, а скорее на большую царапину на левой щеке и еще на окровавленное колено, торчавшее из разорванных брюк.

– Да, так и есть, – ответил он. – Я хотел сказать: я и иногда мама. Никто другой, – продолжал он, глядя на воспитательницу. – Никто другой не имеет права ее забирать. Только мы с мамой.

– Я знаю, – улыбнулась воспитательница. – Ты волнуешься за Электру? Не надо. Ей здесь очень хорошо.

Орест не ответил, молча запихнул медвежонка Электры в рюкзак, висевший на ее крючке, помог ей надеть ботинки и взял ее за руку.

– Пока-пока! Увидимся завтра! – крикнула нам вслед воспитательница с солнечной улыбкой, когда мы тронулись в путь.

Разумеется, мы планировали изучить, что же хранится в сумке, найденной в скалах, как только вернемся. Но когда мы подошли к дому Ореста, дверь была нараспашку и два темно-красных ковра, обычно лежавших на полу в гостиной, висели на перилах крыльца.

Тут и Мона вышла на крыльцо, неся в руках третий ковер.

– Привет вам! – помахала она нам. – Вот и хорошо, что пришли! Орест, ты должен помочь мне выбить ковры.

Она накрутила вокруг головы шаль, чтобы убрать длинные волосы, и та сейчас смотрелась на ней как тюрбан. Темно-синие брюки для йоги покрылись пылью – как и Электра, стоило Моне только обнять ее.

– Я весь день делала уборку, – сказала Мона.

– Разве у тебя сегодня нет клиентов на Таро? – спросил Орест.

– Я их всех отменила, у нас такой беспорядок... подумала, что надо немного прибраться в доме, – проговорила Мона.

Орест просиял.

– Я помогу! – сказал он и ухватился за угол ковра. Я поняла: он думает, что надо воспользоваться случаем. Не каждый день у Моны возникает желание посвятить себя наведению порядка. А вот Орест, наоборот, так обожает порядок, что ему всегда мало.

Увы, было уже довольно поздно, я не хотела, чтобы мама начала спрашивать, чем я занималась. Обследование шкатулки придется отложить на завтра.

Когда я помахала рукой и сказала «пока», Орест как раз нашел выбивалку для ковров и так ею лупил, что пыль летела во все стороны.

У меня дома было гораздо спокойнее.

Мама сидела в кухне в своих коричневых походных штанах и пила кофе.

– А, привет, Малин, – сказала она, увидев меня. – Я и не слышала, как ты вошла.

– Ты ходила в теплицу? – спросила я.

– Да... Хотела извиниться перед Моной за свою вчерашнюю вспышку. Но ее там не было. Я, честно скажу, не понимаю, что она там говорит по поводу линий земли и контуров, но даже мне видно, что растениям плохо. Все эти крошечные зеленые росточки просто вянут. Я полила их немного, но... – она пожала плечами. – Даже не знаю, что еще можно сделать. Не говори ничего папе, прошу тебя! Не хочу, чтобы он волновался.

Так что, когда папа прислал мне сообщение с фотографией веток в стакане с водой, я ничего не сказала об увядших побегах. Послала ему фото большого цветка здоровья на кухонном столе и поцелуй. Авось обрадуется, увидев, как я забочусь о его цветке. По крайней мере, цветок здоровья имел здоровый вид.

После этого я заперлась в ванной с деревянным бруском, лежавшим в жестяной коробке, и стала отмывать его под струей воды. Только задним числом я подумала, что делать этого не следовало. Возможно, старые кусочки дерева не любят воды.

Струя воды слой за слоем смывала грязь, и вскоре на конце бруска открылась поверхность дерева.

Там было что-то нарисовано – вернее, вырезано. Прямая линия, отходившая от круга... Я затаила дыхание.

Это было солнце – солнце с длинными лучами.

Брусок тоже оказался длинный, сантиметров сорок, чуть больше обычной линейки. У него было четыре грани, две пошире, две поуже, каку обычного строительного бруса. Солнце было вырезано на широкой стороне ближе к концу.

Но не одно только солнце я заметила, отмыв весь брусок. На всех гранях теснились загадочные изображения и знаки. Большинство картинок я могла понять. Серп, бык... нечто похожее на рождественский сноп. Но затем шли знаки: загадочные и угловатые, они длинными рядами покрывали все стороны бруска. Я узнала их: была почти уверена, что это руны. Такие буквы использовали в Скандинавии давным-давно, еще во времена викингов. Теперь я вспомнила, как мы проходили их в начальной школе. Рунический алфавит называется футарк. В нашем классе нашлись и те, кто выучил все буквы, чтобы писать ими друг другу тайные сообщения.

Но ведь это никак не может быть та самая третья часть, необходимая, чтобы астролябия могла работать? Деревянный брусок – вовсе не струна. И не похоже, чтобы его можно было каким-то образом соединить с астролябией.

30

Во вторник Орест предложил пойти после школы к нему и повнимательнее рассмотреть деревянный брусок и карточку. Да еще с таким лукавым видом, словно знал какую-то тайну.

Едва мы вошли в прихожую, как я поняла, в чем дело. Один взгляд на гостиную сказал мне: тут что-то случилось.

– Как же так? – вырвалось у меня.

Орест радостно улыбнулся.

– Знаю, – ответил он. – Но разве не здорово?

В прихожей и гостиной стало совсем пусто. Ловцы снов, конечно же, исчезли – их Мона сняла еще несколько дней назад. Но что произошло с гостиной? Красные узорчатые ковры снова лежали на полу, книжные полки и диван вроде стояли на прежнем месте. И лишь потом я увидела, что все Бесполезные предметы куда-то делись. На книжных полках стояли только книги, ничего лишнего. Комнатные растения в больших горшках на подоконниках вдруг показались мне ужасно одинокими, а на пустом журнальном столике виднелось пятно, которого раньше никто не замечал.

В кухне вокруг мойки тоже было пусто, и, хотя запах приправ все еще висел в воздухе, мне показалось, что он стал гораздо слабее.

Все выглядело куда более нормальным и обычным, чем раньше. Как у нас дома, например. Но я почему-то вовсе не подумала, что это здорово. Скорее скучно. Мне всегда нравилось, что у Ореста такой своеобразный дом.

Зато Орест просто сиял. По его мнению, все вещи должны стоять ровными рядами и вообще присутствовать только в том случае, если они приносят непосредственную пользу. Как в его комнате, куда мы и направились после того, как запаслись сухарями с кардамоном. Они у Моны немного суховатые, но супервкусные.

Орест с восторгом принялся разглядывать протянутый мною брусок с рунами. Сама же я разглядывала открытку, лежавшую рядом с бруском в коробке. Орест забрал ее с собой, и только теперь я смогла хорошенько ее рассмотреть. На открытке была черно-белая картинка: красивые здания с куполами-луковицами наверху. Текст на передней стороне гласил: «Санкт-Петербург».

Стало быть, это Санкт-Петербург, большой город в России. Вот куда Аксель отправился из Чикаго!

На обороте был текст. Я затаила дыхание. На этот раз сомневаться не приходилось: строки были написаны неразборчивым почерком Акселя Острёма. Я сразу узнала его манеру – так же было написано самое первое письмо, попавшее к нам. Текст сообщал следующее:

– Снова Однер! – воскликнула я. – Да, ведь те арифмометры производились в России, в Санкт-Петербурге. Вероятно, Аксель навестил изобретателя: «Г. Однер» – «господин Однер»? Когда искал наследство.

– Угу, – пробормотал Орест, по-прежнему изучавший руны на деревянном бруске.

– Но, похоже, у него ничего не вышло, – продолжала я. – Поэтому он говорит, что наследство, вероятно, осталось в Вермланде. Осталось? Стало быть, наследство происходит из Вермланда? Орест! Сосед Месины сказал, что она уехала в Вермланд. А вдруг третья часть там? А что, если она ее уже нашла?

Теперь Орест меня слушал.

– Точно, – проговорил он. – А братья Джон и Нильс Эрикссоны – они же родом из Вермланда!

Мы уставились друг на друга. Тут я вспомнила, что Орест записал про братьев Эрикссонов: что они родились в местечке Лонгбансхюттан в Вермланде и кто-то предсказал, что дети, родившиеся в этом доме, будут вершить большие дела. Так ведь оно и вышло: братья стали изобретателями и строителями железной дороги. Подумать только: а вдруг им помогла в этом астролябия?

– Нильс Эрикссон пытался использовать астролябию, – сказала я.

– И Джон Эрикссон, – добавил Орест. – Он изобрел много всякого... пытался даже сделать солярные машины.

– Солярные машины? – переспросила я.

– Да, как же я раньше не подумал! – воскликнул Орест. Он достал с полки старую книгу про изобретателей всех времен и народов, перелистал страницы. – Солярная машина – это такой аппарат, собирающий энергию солнечного излучения, примерно как солнечная панель... но ему таки не удалось заставить их работать достаточно хорошо... вот, смотри-ка!

Орест указывал на картинку в книге. Я увидела рисунок какого-то аппарата с большой чашей, направленной в небо, словно старинная спутниковая антенна.

– И что, эта штука должна ловить солнечное излучение? – спросила я. – Так, чтобы его можно было использовать?

Орест кивнул.

– Да, думаю, чаша должна ловить лучи и фокусировать их... то есть собирать и усиливать... подожди-ка!

Орест замолк. Долго он смотрел в одну точку, напряженно размышляя. Потом повернулся ко мне и продолжал:

– В те времена почти никто не работал с солнечной энергией... Почему этим занялся именно Джон Эрикссон? Если у него не было особого интереса к тому, чтобы собирать и усиливать всякие неизвестные энергии и силы...

– Пересечение силовых линий, – выпалила я. – Ты хочешь сказать, что он собирался использовать такой же прибор, чтобы усилить и использовать энергию пересечения силовых линий?

Орест медленно кивнул.

– А что, если Джон и Нильс собирались последовать инструкциям в старом пергаменте? – проговорил он. – Потому-то Джон и начал экспериментировать с такими машинами. Но у них ничего не получилось, потому что Аксель стащил у них астролябию.

Теперь все складывалось, и получалось вполне правдоподобно. Братья Эрикссоны задумали открыть источник и попытаться управлять силами, а Сильвия любой ценой хотела помешать этому. И я начала понимать почему. В те времена, в конце девятнадцатого века, изобретатели и инженеры не видели в своих изобретениях никаких минусов. Они были уверены, что все изобретения только на пользу: поезда, дороги, телеграф и что там еще. В каком-то смысле так оно и было. Проблема только в том, что в конце концов их изобретения порушили все вокруг. Я не забыла тот зеленый луг, спускавшийся к озеру, где теперь проходила трасса, грохоча на весь Лерум. «Это повсюду, до края земли ⁄⁄ Сети блестящих дорог пролегли», – так и говорилось в песне Сильвии. Братья Эрикссоны вряд ли полагали, что обращаться с земными силами нужно поосторожнее. Они собирались использовать их на полную катушку, невзирая на предупреждение в пергаменте.

– А вдруг братья Эрикссоны нашли астролябию в Вермланде, когда были детьми, и поделили ее между собой: астролябию – Нильсу, а Стрелу времени – Джону, и тогда, возможно, третья часть осталась в Вермланде? – предположила я.

Сперва Орест кивнул, но потом покачал головой.

– Может быть, но... – он снова провел рукой по рунам. – Мы ведь нашли этот брусок в Леруме! Эти руны очень старинные, наверняка они что-то значат. И к тому же солнечные круги на бруске, как ты сама говоришь, связаны с тем, что сказано в пергаменте. Мы явно напали на нужный след – теперь, когда нашли эту штуковину. Что там на открытке, больше ничего не написано? Никакой подсказки?

Я снова перевернула открытку, внимательно разглядывая ее. Здания. Купола, устремившиеся к небу. Но что это... мне только кажется, что черточка возле одного из куполов необычно жирная? Может быть, там что-то написано? Однако, сколько я ни вглядывалась, разобрать ничего не смогла.

Орест выдвинул ящик и достал предмет, напоминающий маленькое зеркальце, только в рамке вместо зеркала было вставлено прозрачное стекло.

– Держи, – сказал он, протягивая его мне.

– В смысле? – удивилась я. – Зачем мне эта штука?

– Чтобы прочесть, ясное дело! – воскликнул Орест. – Ты что, никогда раньше не видела увеличительного стекла?

По правде сказать, не видела. Если мне надо что-то увеличить, я использую камеру на мобильном телефоне и максимальный зум.

Орест рассмеялся, но показал мне, как разглядывать открытку через увеличительное стекло, чтобы проступили все мельчайшие детали.

Там, рядом с одним из куполов, кто-то написал невероятно крошечными буквами:

У нас появилась подсказка.

31

Орест хотел узнать как можно больше о деревянном бруске с вырезанными рунами и предложил встретиться на следующий день в библиотеке. Мама обещала подвезти меня туда после урока музыки (который прошел отвратительно, потому что дома я вообще не играла), но перед этим мы сделали остановку в центре Лерума, потому что ей надо было зайти в оптику. В ожидании я вышла на площадь и стала разглядывать все весенние цветы, выставленные там рядами на продажу. Они были самых разных оттенков, нарциссы и всякое такое, что можно купить и посадить в горшок для весеннего настроения. Я подозревала, что в этом году мама не захочет ничего покупать – она наверняка устала от цветов, – но посмотреть все равно приятно.

На другой стороне площади я увидела Анте. Меня по-прежнему мучила совесть из-за того, как мы с ним поступили. Он помог нам спуститься по отвесной скале, а мы его даже толком не поблагодарили. Из-за угрызений совести у меня возникло желание притвориться, что я его не вижу. Но, поскольку после этого совесть мучила бы меня еще больше, я вместо этого подошла к нему и поздоровалась.

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

– Да так, – ответил он. – Хотел посмотреть на трещину. Ты видела?

Анте ткнул пальцем в землю. Все правда: по каменным плитам площади Баггесторг, прямо в центре Лерума, проходила большая трещина. От землетрясения, когда дрожала земля, каменные плиты раскололись. Я поежилась.

– А ты? – спросил Анте.

– Маму жду, – ответила я.

Повисла неловкая пауза.

– О чем ты будешь рассказывать на истории? – спросила я, чтобы что-то сказать. – Я пока ничего не придумала.

– О Пеле, – сказал Анте.

– О Пелле? – переспросила я. – Какой такой Пелле?

Единственный Пелле, которого я знала, – Пелле Бесхвостый, котенок из мультика.

– Никакой не Пелле, что ты такое говоришь! – рассмеялся Анте. – Пеле. Звезда большого футбола.

Вообще-то я хотел рассказать о Златане, но учитель сказал, что он недостаточно историческая личность.

– Ах вот как, – пробормотала я, чувствуя себя полной дурой. – Так ты мечтаешь стать профессиональным спортсменом?

– Да ну, – бросил Анте. – Я на такое не гожусь. Играть в футбол здорово, но... думаю, ничего не выйдет.

– В смысле – ничего не выйдет? – удивилась я.

– Ну у меня же голова пустая, – усмехнулся Анте. – Хорошо, если меня после девятого возьмут хоть в какую-нибудь гимназию. А не возьмут – ну и пусть, только мамаша расстроится.

– И вовсе у тебя не пустая голова, – тут же возразила я. Хотя, если честно, я сама так про него думала раз сто, не меньше.

– Да ладно, – махнул он рукой. – Я и не хочу никуда особо. Найду себе какую-нибудь работенку тут, в Леруме, для которой учиться толком не надо.

– Но ведь у тебя вовсе не пустая голова, – повторила я. Потому что это и правда так. Когда я думала, что у него в голове пусто, – это скорее означало, что он иногда мешает. Но на самом деле Анте очень даже умен. Он всегда чувствует, что сказать и когда именно, чтобы все в классе рассмеялись. Знает, как ходить и как стоять, чтобы считаться самым крутым в школе.

И если ему того хочется, прекрасно знает, как исправить кому-нибудь настроение. Вот такого Орест точно не умеет.

– Ну может быть, – согласился Анте. – Может быть, не совсем пустая. Но я не такой, как ты или Орест, которые могут сидеть и часами считать, не уставая при этом...

– Спасибо, что помог нам тогда на скале, – сказала я.

Анте пожал плечами.

– Все нормально, – ответил он. – Если тебе в чем-то нужна помощь, всегда говори мне.

Он посмотрел мне прямо в глаза. К счастью, как раз в этот момент мама вышла из оптики.

– Поехали! – крикнула она и помахала мне.

Я помахала в ответ.

– И ты тоже, – быстро сказала я Анте. – Ты тоже всегда можешь мне сказать, если тебе понадобится помощь с этим самым Пелле!

– Пеле! – со стоном произнес Анте, но тут же рассмеялся. Когда он улыбался, его глаза казались узкими щелочками.

– Пеле Бесхвостый, – сказала я. Это было, конечно, очень глупо, но мы оба громко расхохотались.

Я поспешила к маме. Анте так и остался стоять на площади. Когда мы с мамой заворачивали за угол по пути к парковке, я обернулась и увидела, что он все еще смотрит мне вслед. И еще мне показалось, что я увидела Ореста, который быстро спрятался за домом. Но такого, естественно, не могло быть. Орест, конечно же, подошел бы и сказал «привет», если бы увидел нас с Анте на площади. Разве нет?

Я попросила маму высадить меня у церкви. Оттуда до библиотеки недалеко, и я подумала, что надо воспользоваться случаем и перед встречей с Орестом исследовать, что находится выше по течению от церкви.

Церковь Лерума расположена на возвышении, недалеко от центра. У нее купола в виде луковок, как на том здании в Санкт-Петербурге. Странное совпадение! Ведь у большинства шведских церквей наверху шпиль, словно острый зубец.

Хотя нет, конечно, никакое это не совпадение. В такое я больше не верю. Просто вот так обстоит дело, и хватит об этом.

Рядом с церковью – старое кладбище. Однажды я ходила там, ища могилу Акселя Острёма, но ее там, конечно, не оказалось. Ведь он просто исчез, когда отправился в долгие странствия на поиски фрёкен Сильвии. Рядом с церковью выставлено несколько самых старых надгробий. Теперь уже почти не разобрать, что на них изображено. Мне показалось, что на одном камне выбита картина, изображающая восход солнца и корабль, но утверждать точно не берусь.

Иногда кладбище действует на меня успокаивающе. В такие минуты мне кажется естественным, что все люди в истории когда-то жили, а потом умерли, и в этом нет ничего необычного. Так и должно быть. Иногда мне кажется наоборот: что кладбище – ужасное место, – и так жутко думать обо всех тех, кто когда-то жил и умер.

Новое кладбище расположено чуть дальше от церкви. Если пройти мимо него, видишь тоннель, проложенный под железной дорогой. Даже на тихом кладбище в Леруме слышно, как проносятся поезда, заполненные людьми, спешащими куда-то. А по тоннелю течет вода реки Сэвеон, в том же темпе, в котором она всегда текла, и чем глубже заглядываешь в тоннель, тем темнее она кажется. Наш путь лежит туда. Мы должны идти вдоль реки, если собираемся искать решение загадки «вверх по течению от церкви».

Снова миновав церковь, я уже направилась в сторону библиотеки, когда заметила, что на скамейке у церковной стены кто-то сидит. Фигура была закутана в большую шаль, скрывавшую голову и большую часть туловища, так что я не сразу поняла, что это Герда, прабабушка Анте. Но она узнала меня.

– Малин! – послышался ее хрипловатый голос. – Малин, привет тебе!

Она помахала мне рукой, и я остановилась.

– Какое удачное совпадение, – сказала она. – Я как раз хотела с тобой поговорить. Как у тебя дела, дорогая Малин?

– Хорошо, – ответила я.

– А что ты тут делаешь? – Герда лукаво посмотрела на меня своим здоровым голубым глазом. Ее второй глаз всегда смотрит немного в сторону. – Я давно хотела поговорить с тобой... Присядь на минутку.

Она похлопала рукой по скамейке рядом с собой.

Я неуверенно присела рядом с ней. Мне нравится Герда. Она прожила в Леруме всю жизнь – стало быть, дольше, чем кто бы то ни было другой.

– Хотела тебе кое-что рассказать, – проговорила она, кивая.

– Ах вот что, – сказала я. – Наверное, об Акселе?

– И да и нет, – ответила она. – И да и нет. На самом деле я ничего больше не знаю об Акселе, кроме того, что тебе уже рассказала. Он жил в доме моего дедушки и был известен тем, что проводил все свое свободное время, блуждая по лесу или сидя в своей комнате и производя какие-то загадочные расчеты. Когда Аксель исчез, все его вещи так и остались стоять на своих местах в его комнате в доме. И наша семья знала, что тайные сообщения спрятаны в Леруме в разных местах. Но!

Последнее слово она произнесла чуть громче. Я поняла, что она хочет сказать мне что-то важное.

– Кто-то знал о тайне Акселя.

– Кто же это был? – спросила я. – И откуда об этом знаешь ты?

– Видела своими глазами, и не раз. Кто-то стучал в дверь дома ни с того ни с сего, словно желая убедиться, что мы всё еще живем там. Или какой-нибудь незнакомец вдруг спрашивал меня, как дела, когда я шла по городу или выходила на площадь. И больше я этого человека не видела. Кто бы это ни был – тот, кто задавал странные вопросы, – я видела этого человека один раз и больше никогда.

– И все эти люди потом исчезли? – спросила я.

– Как сквозь землю провалились, – проговорила Герда. – Да и не так уж часто человек приезжает в Лерум, только чтобы спросить у старой женщины, живет ли она по-прежнему в своем старом доме. Бывало, что замок взламывали и кто-то проникал в дом, словно что-то искал. Но – странное дело! – бумажники и ценные вещи, которые обычно сразу хватают грабители, оставались на месте в целости и сохранности...

Герда похлопала меня по руке и продолжала:

– Я рассказываю тебе это, просто чтобы ты знала: есть другие, кто интересуется твоей загадкой, Малин. Вероятно, и добрые, и злые.

Кто-то еще пытается разгадать нашу загадку... Как будто мы и так этого не знали. Вот хотя бы тот же Эйгир – он точно ищет разгадку той же тайны. И еще эти люди, с которыми Аксель познакомился много лет назад: Сообщество Свидетелей Странного. Может быть, это сообщество существует до сих пор? И они до сих пор ищут астролябию?

А теперь еще незнакомцы, задающие странные вопросы, чтобы потом исчезнуть и никогда больше не показываться. Я поежилась. Вспомнила мужчину в меховой шапке, который дал мне самое первое письмо Акселя. Я ведь тоже его никогда больше не видела.

Я решилась спросить Герду:

– Как ты думаешь... можно видеть или слышать то, что происходило давно? Или разговаривать с людьми... которых уже нет?

– Ты имеешь в виду, разговаривать с мертвыми? – переспросила Герда.

– Не совсем, – пробормотала я. – Скорее... поговорить с кем-то или увидеть что-то из других времен.

Герда посмотрела на меня своим здоровым глазом.

– Обычно это не получается, – ответила она. – Нет, я не верю, что это возможно. Я давно живу на свете, и со многими из давних времен мне хотелось бы поговорить. Но, может быть...

Помолчав, она продолжала:

– Иногда возникает ощущение, что разные эпохи сближаются. Иногда, когда я прохожу по этим местам, мне кажется, что все совсем близко: прошлое и настоящее... может быть, иногда, когда все совпадает... В редкие минуты я ощущаю, что старые времена где-то здесь, совсем рядом.

Я подумала о том, что было написано в пергаменте. Когда наступает золотой год и встречаются прошлое и настоящее. Вероятно, в одно из таких мгновений я сняла трубку старого телефона. Или когда мне показалось, что я вижу в лесу Акселя и Сильвию. Или когда я встретила мужчину с тем первым письмом...

Герда сидела молча, погрузившись в свои мысли.

Я быстро поднялась. Ведь я обещала встретиться с Орестом в библиотеке.

32

– Ты почему так поздно? – спросил Орест, когда я нашла его за столом у окна в библиотеке. – Где была-то?

– Возле церкви, – ответила я.

– Что ты там делала? – спросил Орест. – Ты была одна?

Он будто допрашивал меня, и я надулась. Собиралась рассказать ему о Герде, но вместо этого только и произнесла:

– Просто шла той дорогой. Ты что-нибудь обнаружил или как?

Орест сердито смотрел на меня и молчал, словно собирался продолжать придираться. Но потом передумал и похлопал рукой по лежавшей на столе стопке книг и бумаг.

– Деревянный брусок с рунами называется «рунический посох», – сказал Орест. – Это календарь.

Универсальный вечный календарь. Полностью рабочий, хотя ему несколько сотен лет.

К этому времени Орест уже довольно долго просидел в библиотеке, и вот что он выяснил:

То есть мой рациональный и преданный логике друг Орест теперь сидел напротив меня и на полном серье-зе рассказывал о вещах вполне магического свойства. Золотые числа. Руны.

– Но, – прервала я его, – оно работает?

– Работает? – переспросил Орест. – Ясное дело, все работает. Дело тут в обычной астрономии. Это всего лишь способ описать, как движутся планеты Солнечной системы, как Земля вращается вокруг Солнца и Луна вокруг Земли. То есть календарь.

– А я и не знала, что ты веришь в астрологию.

– Только не в астрологию! – с ужасом воскликнул Орест. – Я же сказал: астрономия. Это учение о звездах и планетах, о том, как они движутся относительно друг Друга. Это наука! А вот астрология – это когда придумывают, будто звезды на небе образуют картинки, а потом верят, что эти звездные картинки определяют, каков человек и что с ним случится в будущем. Это, конечно же, галиматья.

Стало быть, рунический посох – это календарь, показывающий, как Земля движется по отношению к Солнцу, Луне и другим планетам. Собственно, как и все календари. Но я редко об этом задумываюсь. Когда я смотрю на календарь в кухне, меня в первую очередь интересуют название месяца, дата и день недели, чтобы мы могли запланировать все, что предстоит сделать: «понедельник, 16 мая, – выставить на дорогу мусорный контейнер» или «среда, 18 мая, – день здоровья».

Я типа вообще не задумываюсь о том, что на самом деле рассказывает календарь: как Земля вращается вокруг Солнца и как Луна вращается вокруг Земли. С часами то же самое. Когда в расписании написано, что у нас в 13:10 математика, я не думаю о том, что мы будем сидеть и решать примеры, когда солнце стоит на небе так-то и так-то, а звезды расположены определенным образом относительно Земли. Однако именно это мы фиксируем, когда записываем что-то на какой-то день и час. Странно, если задуматься.

– Но разве это и есть третья часть астролябии? – спросила я. – Календарь? Как он может заставить астролябию работать?

– Не знаю, – признался Орест. – Но мне кажется, что этот рунический посох рассказывает чуть больше, чем обычные рунические календари. Что-то о земных токах и звездных полях. О пересечениях силовых линий Земли.

Я с удивлением посмотрела на Ореста. Раньше он никогда не произносил этих слов без пренебрежительного фырканья.

– Посмотри сюда, – продолжал он, указывая на оборотную сторону рунического посоха. – Эти знаки не такие, как на обычных рунических календарях. Здесь обычно находятся символы, обозначающие всякие праздники: весеннее равноденствие или летнее солнцестояние и все такое. Но эти символы показывают нечто другое...

Он указал на ряд маленьких значков: они походили на круглые солнца разных размеров.

– Интересно, что это может означать, – проговорил он. – Вот здесь, например, нарисовано довольно большое солнце. В тот же день, на который выпадает канун дня летнего солнцестояния. А здесь солнце еще больше – собственно, самое большое. Это Вальборг^[6].

Канун дня летнего солнцестояния и Вальборг... именно в канун дня летнего солнцестояния Эйгир впервые пытался использовать астролябию – в тот раз он впал в кому. И, похоже, теперь, на Вальборг, в последнюю ночь апреля, он снова намерен ею воспользоваться!

– А как обстоит дело с зимним солнцестоянием? – спросила я. – Там какой знак?

Орест повертел в руках посох.

– Странно, – пробормотал он. – Там вообще нет знака солнца. Но здесь среди других знаков я вижу указание на то, что будет лунное затмение.

Лунное затмение – и никакого символа. Я вспомнила, как земные токи угасли во время лунного затмения зимой, когда Месина украла у нас астролябию.

– Значит, рунический посох показывает, когда открывается и закрывается пересечение силовых линий... Да, все сходится! – воскликнула я и вытащила мобильный телефон, где у меня хранился снимок перевода пергамента: «Звездные поля разворачиваются, рождаются земные токи... сильнее всего в золотой год». Прямо под этой надписью находился ряд с такими же солнцами, как на руническом посохе.

– Пересечения сильнее всего в золотой год! Здесь так написано! – заявила я. – Рунический посох показывает, как пересечения открываются и закрываются и насколько они сильны! Если наша астролябия может показать, когда земные токи и звездные поля взаимодействуют на определенной частоте, то рунический календарь, вероятно, показывает, в какие дни силы особенно мощны. Тогда-то можно особенно успешно использовать астролябию. Если же ты дитя с лозой, то есть человек, у которого та же частота, что и у астролябии...

– Да, то что? – спросил Орест. Он жадно слушал, и это вдохновляло меня.

– ...то тогда можно использовать астролябию именно в этот день. Если найти пересечение силовых линий в тот момент, когда земные токи и звездные поля совпадают и силы обретают особенную мощность, то...

– Да, то что? – снова спросил Орест.

– ...то именно в это время и именно в этом месте существует особо мощное открытое пересечение. И тогда все звездные поля и земные токи на твоей стороне. Все силы складываются, действуя в одном направлении. Все большие процессы, все совпадения помогают избранному ребенку, и ему удается то, чего он пожелает. Ветер дует в нужную сторону... люди, которые могут помочь, внезапно появляются рядом... птицы указывают тебе путь, а то, что ты ищешь, внезапно падает к твоим ногам... Всё, все случайные совпадения, всё, что мы называем удачей, сопутствует избранному ребенку! И тогда...

– Что тогда? – снова спросил Орест.

– ...тогда дитя с лозой получит все, чего пожелает. Именно поэтому астролябия наделена такой силой. Не потому, что она создает силу, не потому, что она волшебная. Просто она помогает тому, кто ее использует, найти пересечения и увидеть момент, когда они открыты, так что можно использовать все те силы, которые уже существуют.

Мы оба замолчали. Я обдумывала все, что сама только что сказала. Все сходится. Да, все совпадает. Звездные поля и земные токи постоянно меняются, создавая новые пути и контуры... иногда, когда они совпадают, могут происходить невероятные вещи. И мы, люди, – мы тоже имеем частоту. Каждый из нас. Это звучит как полный бред, вроде тех аур Моны, которые никто не может увидеть. Но почему бы и нет? Если в нашем мозгу есть определенная частота и сердце тоже бьется с определенной частотой, почему бы нам самим ее не иметь? А когда моя частота совпадает с частотой звездных полей и земных токов, наступает момент, когда все складывается в мою пользу. Может быть, даже прямо сейчас! Но я об этом не подозреваю. Если повезет, мне придет в голову сделать в этот миг нечто важное. Но чаще всего в такие моменты невероятного везения я вдруг нахожу потерянную старательную резинку или еще что-нибудь в таком духе. Если бы я только знала, когда настанет следующий... если бы я могла предчувствовать нужные моменты и нужные места... тогда я могла бы осознанно их использовать.

Впрочем, сейчас я рассуждаю не строго научно. А ведь я обещала себе больше так не делать.

– Стало быть, дитя с лозой избрано на основании того, что у него определенная частота, как ты говоришь? – переспросил Орест. – Но откуда у человека его частота? В чем она заключается? Можно ли ее изменить?

– Не знаю, – ответила я. – Мне кажется, это у человека просто есть.

– Тогда я скорее склонен думать, что это как-то связано с ростом человека или чем-то в том же роде. Но, как бы там ни было, именно такого человека ищет Эйгир. Человека с нужной частотой – той, что подходит к астролябии. Того, кто может в нужную секунду в нужном месте стать посредником всех пожеланий... если, конечно, верить в то, о чем ты говоришь.

– Вот именно, – кивнула я.

– Но Эйгир, конечно же, не ограничится тем, чтобы просто стоять и озвучивать свои желания у пересечения силовых линий. Ведь в пергаменте было написано еще кое-что. Там сказано, что можно пытаться держать источник открытым, поворачивая стрелки астролябии, – сказал Орест.

– Нуда, – подтвердила я.

– В таком случае это наверняка можно проделать в эти самые дни, когда пересечения мощнее всего, – продолжал Орест. – И знаешь что!

Он выглядел так вдохновенно, словно только что сообразил что-то важное. Он снова посмотрел на рунический посох, повернул его, полистал свои бумаги.

– В этом году... этот год, похоже, совершенно особенный. Как раз тот самый золотой год!

Я уставилась на него. Он продолжал:

– Видимо, золотой год наступает раз в девятнадцать лет! Это связано с движением Солнца и Луны. И тогда пересечения силовых линий становятся особенно мощными.

– Должно быть, именно поэтому! – воскликнула я. – Поэтому Эйгир охотится за астролябией как раз сейчас. Сначала он хотел использовать ее в канун дня летнего солнцестояния, потому что в этот день перекрестья особенно сильны, а в золотой год они выделяют массу энергии. А теперь он хочет предпринять новую попытку на Вальборг!

Мы посмотрели друг на друга. Как раз в этом году пересечения особенно сильны. Как раз в этом году земные токи и звездные поля совпадают особым образом. Сейчас все решается. Наконец-то я сообразила: именно об этом говорила Мона, раскладывая карты Таро. Раз в девятнадцать лет контуры становятся особенно отчетливыми и хаотичными. Контуры сил земных и небесных...

– Но зачем тогда нужна эта третья часть? – спросил Орест. – Эта самая струна. Для чего она?

– Когда астролябию используют правильно, – сказала я, вспомнив изображенную на пергаменте женщину, державшую астролябию на струне, – если она висит на своей струне, то стрелки показывают, когда пересечение открывается, и можно воспользоваться случаем, чтобы чего-нибудь себе пожелать. Но если ее используют неправильно...

Я заколебалась. Вспомнила череп на пергаменте – рядом с тем, кто просто держит астролябию в руках.

– Мне кажется, струна – это своего рода защита. Вероятно, нужно что-то такое, что защитило бы избранного ребенка от всех этих сил.

Орест приподнял брови. Похоже, он не верил, что силы могут быть такими мощными и по-настоящему опасными.

– Или же струна нужна для того, чтобы раскачать астролябию, и тогда стрелки выставятся как надо, – пробормотал он. Но потом поднял на меня взгляд и улыбнулся. – Я уже начинаю хотеть, чтобы избранным ребенком все-таки оказался я, – произнес он. Я посмотрела на него с искренним удивлением. – Потому что тогда я дождался бы удачного момента и пожелал бы, чтобы Эйгир исчез.

– Но откуда Эйгир знает, кто на самом деле дитя с лозой? – спросила я. – Сначала он считал, что это ты, – вероятно, из-за твоего родимого пятна. Потом он думал, что это Электра... возможно, из-за песни Сильвии и потому что вокруг нее всегда птицы. Но Месина? Он что, думал, что и она может быть избранным ребенком? Поэтому он призвал ее сбежать из дома и присоединиться к нему?

– А ты, Малин? – вставил Орест. – Почему Эйгир стал общаться с тобой?

33

– Обследование? Ну хорошо. Когда он вернется в отделение? Вы вообще что-нибудь знаете?

Когда я вернулась из библиотеки, мама разговаривала по телефону. Во второй половине дня она много раз пыталась дозвониться до папы, но он не отвечал. А когда она звонила на сестринский пост, каждый раз трубку снимала новая медсестра.

Мама с грохотом положила мобильник на стол. Потом заметила меня.

– Просто никак не могу ему дозвониться, – проговорила она. – Но ладно, пусть они его обследуют и выяснят, почему ему не становится лучше.

Я кивнула. Потом пошла в свою комнату. К виолончели.

Листок бумаги с портретом Йо Йо Ма все еще лежал в отделении для нот. Я скомкала его и выбросила в корзину для бумаг. Я не стану ни знаменитой виолончелисткой, ни даже мало-мальски хорошей – ведь я решила играть меньше, уделяя больше времени разумным, нормальным занятиям.

Но сейчас я просто не выдержу, если не поиграю.

Играла я долго. Столько, сколько потребовалось, чтобы перестать думать о кладбище, черной воде, жизни и смерти. Пока не ощутила усталость и покой. Закончив, я обнаружила, что у меня опухли кончики пальцев. После этого я отпустила смычок – то есть повернула маленький винт в его нижней части, чтобы конский волос не был натянут. Так всегда делают, чтобы смычок отдохнул, пока им не играют. Потом спустилась в кухню чем-нибудь перекусить.

Я как раз заглядывала в холодильник, когда услышала звуки виолончели. Чистые музыкальные звуки. Даже подумала, что это радио, но оно было выключено. К тому же музыка явно доносилась из моей комнаты.

Я медленно пошла вверх по лестнице. Звук становился все громче и громче, но, как только я подошла к порогу своей комнаты, все стихло. Наступила полная тишина. В комнате никого не было. Но, подняв с пола смычок, я увидела, что он натянут. Хотя никто не заходил.

Открыв ящик письменного стола, я осторожно достала астролябию, стараясь не касаться стрелок. В пальцах забегали мурашки. И на этот раз я заметила, как крестообразная стрелка медленно, медленно поворачивается в мою сторону.

34

«Тогда встречаются прошлое и настоящее». Эти слова не оставляли меня в покое. И раньше у меня не раз возникало чувство, что моя виолончель на самом деле не совсем моя, что она по-прежнему принадлежит Сильвии. При этой мысли мне каждый раз становилось жутко, а после неудачного выступления в конкурсе на стипендию стало совсем худо. Я все чаще размышляла над тем, почему виолончель попала именно ко мне. И наконец спросила маму, помнит ли она, где мы ее покупали. Тема была щекотливая, потому что тогда мы купили мне виолончель вместо компьютера, который мама хотела мне подарить. И она очень расстроилась – ее так огорчило, что я не хочу себе продвинутый компьютер! Она наверняка надеялась, что я тоже полюблю их, как она. Потом мы все же поехали в музыкальный магазин, где я перепробовала несколько виолончелей. Но только взяв в руки эту, виолончель Сильвии, почувствовала, что она создана для меня. И мама ее купила.

Она ответила, что, конечно же, помнит. Но почему я интересуюсь?

– Даже не знаю, – ответила я. – Просто это старинная виолончель, мне любопытно, кому она принадлежала раньше. Откуда взялась.

– Ах вот оно что, – сказала мама. – В музыкальном магазине мне дали такую бумажку, где что-то про это написано...

– Что? Бумажку? – переспросила я. – Что за бумажка? Где она?

Пришлось ждать целую вечность, прежде чем мама разыскала бумажку среди миллиона квитанций на велосипеды, гарантий на микроволновку и всякого прочего, что лежало у нее в папке на кухне.

Но когда она в конце концов нашла ее, я смогла прочесть:

А еще там было написано, когда магазин приобрел виолончель – за два года до того, как мы купили ее. Два года! За эти два года, пока она была там выставлена, ее мог купить кто угодно. Голова у меня кружилась, стоило только подумать об этом. Неужели это простое совпадение, что в конце концов она попала именно ко мне?

Еще там было написано, сколько мы за нее заплатили. Не буду рассказывать, но в этом числе нолей оказалось куда больше, чем я думала. Я и не подозревала, что инструменты такие дорогие. Как мама и папа смогли себе такое позволить?

В четверг после школы мы с Орестом собирались заняться планированием проекта «Поиск подсказок вдоль всей реки Сэвеон». На крыльце их дома я столкнулась с Моной. Никогда еще я не была так потрясена ее внешним видом.

Мона выглядела так.

Серая гладкая юбка, совершенно обычная. Без золотых нитей или серебряной вышивки – решительно ничего экстравагантного, что всегда есть на одежде Моны.

Белый джемпер. Совершенно обычный белый джемпер.

И к тому же волосы у нее были собраны в узел. Немного растрепанный, но все же узел.

Никакой диадемы. Никаких перьев в волосах, никаких татуировок хной на руках. Ничего. Она выглядела как самая обычная мама.

– Привет, – рассеянно кивнула она, ища что-то в сумочке. – Спешу на поезд, – пробормотала и удалилась прочь по улице.

Я долго смотрела ей вслед.

– Она... так изменилась, – сказала я Оресту, стоявшему в прихожей с Электрой на руках.

– Еще бы, – радостно подхватил Орест. – Мне даже кажется, что она собирается искать работу!

Он произнес это с довольным видом, а я задумалась: чем могла бы заниматься Мона, если отнять у нее практику по гелионавтике? Работать в магазине, наверное. Она ведь любит общаться с людьми. Но в каком магазине покупатели, пришедшие за товарами, пожелают услышать, счастливым ли цветом окрашена их аура?

Орест позволил Электре усесться на полу в его комнате и начать по одной вытаскивать с полки его тщательно расставленные книги – так мы могли спокойно поразмышлять над подсказкой. «Сила воды // вверх по течению от церкви». Но единственное, к чему мы пришли, – что нам надо пройти вдоль реки вверх по течению от церкви и смотреть в оба.

Я рассказала Оресту об астролябии – как я наблюдала накануне вечером движение крестообразной стрелки.

– Правда? – с интересом переспросил он. – Может быть, как раз вчера было какое-то изменение в фазах луны?

Он потянулся за руническим посохом, чтобы еще раз посмотреть на всякие загадочные знаки.

– Ну да... – проговорила я с сомнением. – Но не только это. Еще я слышала, как кто-то играл на моей виолончели. Я уверена на все сто. Слышала музыку, но в комнате было пусто.

Орест замер. Он уже открыл было рот, собираясь что-то сказать, но тут его прервали: раздался оглушительный стук во входную дверь, словно где-то пожар. Орест выскочил в прихожую, а я побежала за ним, услышав на крыльце голос мамы.

– Как – Моны нет дома? – спросила она. – Вся рассада в теплице вянет на глазах. Не знаю, как ее спасти. Мы не можем ей позвонить?

Маме следовало бы знать, что, даже если Мона надела серую одежду, до того, чтобы пользоваться мобильным телефоном, она еще не дошла.

Но мы с Орестом и, конечно, Электра немедленно отправились с мамой в теплицу.

Мама сказала истинную правду. Маленькие растения, которые мы сажали в прошлый раз, выглядели уныло. Листики повисли, и они не выросли ни на миллиметр. Орест потрогал землю.

– Земля не пересохшая, – проговорил он.

– Ты знаешь, что в таких случаях делать? – спросила мама. – Мона научила тебя?

Орест поежился.

– Ну... короче, пересадить, удобрить и все такое – это я умею. Но вообще-то даже не знаю...

В каком отчаянии была мама, я поняла только тогда, когда она взяла один из металлических сосудов Моны, лежавших в углу, и пару раз звонко ударила по нему.

Теплица заполнилась металлическим звоном.

– Ну вот, – сказала мама и снова положила сосуд. – И я, в общем-то, не знаю, что предпринять еще.

Не так-то просто, оказывается, выращивать овощи.

35

Идти вдоль реки Сэвеон оказалось куда легче, чем мы с Орестом себе представляли. Миновав возвышение возле церкви, мы оказались на прогулочной дорожке, мирно петлявшей вдоль воды. Везде виднелись таблички с синими стрелочками, указывавшими дорогу в сторону Флуды.

Я почувствовала легкое разочарование: мне-то представлялось, что мы будем пробираться старыми тайными тропами через лес. Но если по-серьезному – все, в общем-то, было нормально. Если бы пришлось самим прокладывать дорогу через густые кусты, на весь путь нам с Орестом потребовалось бы несколько дней.

Теперь же, как нам казалось, хватит нескольких часов. Пятница в школе – методический день, так что мы были совершенно свободны.

– А лопаты точно нужно брать с собой? – спросила я. Орест выбрал большую садовую, ее пришлось бы нести в руках. – Эта уж слишком большая, чтобы тащить ее в такую даль.

– Да, наверное, – сказал он и удовлетворился маленькой лопаткой с короткой ручкой, которая поместилась в рюкзаке.

Сэвеон – настоящая река, она куда шире, чем ручей в лесу. Но все-таки необычное ощущение, когда идешь по тропинке мимо бурлящей воды, уклоняясь от бьющих по лицу веток, было нам хорошо знакомо.

Весь лес пронизывал особенный свет: такой бывает лишь весной, когда солнце снова поднимается высоко, но на ветках пока еще только почки и маленькие листочки и свет легко проникает меж стволов.

Внезапно я обнаружила, что иду и напеваю себе под нос.

Орест рассмеялся, тоже заметив это.

– Что ты там поешь? – спросил он.

– Не знаю точно. Что-то такое про весну и бурные воды.

– Весна и бурные воды? Мне нравится, – сказал Орест, снова повернувшись лицом к солнцу.

Но когда я задумалась над его вопросом, то поняла: сама того не замечая, я напевала песню Сильвии.

Лежавшая у воды большая плоская скала выдавалась далеко в бурный поток, она казалась почти полуостровом. Неподалеку мы увидели порог, где вода текла быстрее, пенилась и шумела. Это выглядело красиво, словно кадр из фильма: окружавшая нас легкая зелень, солнечные блики в воде и все такое.

Я даже и не подозревала, что у нас в Леруме есть настолько красивое место.

Это был уголок дикой природы вдали от всего – дорог и домов, школ и больниц, – а ведь мы шли не больше часа.

Я встала на самом краю скалы и сфотографировала водопад. Послала фотографию папе. «Сюда мы обязательнодолжны сходить», – написала я и получила в ответ поднятый большой палец.

Тут выяснилось, что Орест запасся не только лопатой. Пока я фотографировала, он достал из рюкзака два бутерброда и термос. На скале очень кстати оказалась деревянная скамейка, так что мы смогли спокойно перекусить.

Чуть дальше вверх по течению мы нашли место, где на воде стояла большая плотина.

– Что это такое? – спросил Орест.

– Это же гидроэлектростанция! – воскликнула я. – Супер!

«Сила воды ⁄⁄ Вверх по течению от церкви» – так звучала подсказка. Наверняка это где-то здесь.

– Думаю, тут что-то есть, – сказала я.

– Где? – спросил Орест. – На другой стороне? Перейдем по мосту возле плотины?

– Нет, – проговорила я. – Не на другой стороне. Вон там! – Я указала рукой туда, где вода бурлила, словно натолкнувшись на препятствие. Именно там из бурного потока торчал один камень.

Орест испуганно взглянул на меня.

Так же как не пришло нам в голову спорить, кто из нас спустится по отвесной скале над озером, так и сейчас мы даже не стали обсуждать, кому лезть в бурлящий порог. Хотя я никогда не спрашивала у Ореста, но почему-то думала, что он не умеет плавать. Вероятно, когда он был в том возрасте, когда детей обычно этому учат, его мама и Эйгир слишком озаботились тем, чтобы научить его гадать по картам и всему в таком же роде.

Зайдя в воду выше колена, я почувствовала, как сильное течение пытается сбить меня с ног. Удачно, что я взяла с собой купальник. Но вода оказалась холодная до ужаса.

– Ничего не выйдет! – крикнула я Оресту. – Плыть здесь невозможно!

Орест стоял на берегу и смотрел на воду.

– Попытайся! – крикнул он мне. – Уже недалеко!

Течение оказалось слишком сильным. Скользкие камни ушли у меня из-под ног, и я опрокинулась спиной прямо в поток.

Оказавшись с головой под водой, я на несколько мгновений утратила ощущение, где верх, а где низ. Впрочем, здесь было неглубоко и я не боялась, что не смогу вынырнуть. Но поняла, что продолжать, пытаясь добраться до камня, совершенно бессмысленно. И к тому же опасно для жизни.

Но когда я повернула к берегу, Орест крикнул мне:

– Что ты делаешь? Нельзя же просто так взять и сдаться!

– Очень даже можно! – ответила я, выходя из воды. Зубы у меня стучали. – Тонуть я не намерена!

– Ноу меня же есть веревка, – возразил он, показав на свое запястье. – Совсем забыл...

На запястье у него был зеленый плетеный браслет. Что он имеет в виду?

– Вот! – сказал Орест, снимая браслет. Он расплел его, и в руках оказалась зеленая, довольно длинная веревка. – Отличная штука, правда? Обзавелся такой после того, как мы пытались полазить по скалам. Теперь попробуешь еще раз?

Виду него был довольный.

Но я только помотала головой.

– Слишком быстрое течение, – сказала я.

– Но... но как же мы тогда добудем следующую подсказку? – спросил он, пока я вытиралась и выжимала волосы. Орест вышагивал туда-сюда по берегу, как нетерпеливый начальник, который не может добиться того, чего хочет.

– Понятия не имею, – сердито ответила я. – Но точно не так! И ты тоже не полезешь! – добавила я, поскольку у Ореста буквально на лбу было написано, что он прикидывает, не прыгнуть ли в воду самому. – На этот раз я не собираюсь тебя вытаскивать!

Надувшись друг на друга, мы пошли дальше. Приятная часть похода осталась позади. Я никак не могла понять, какая муха укусила Ореста.

– Придется нам добраться до камня как-то по-другому, – сказала я наконец. – Взять лодку или что-нибудь еще придумать...

Орест не ответил, отчего я разозлилась еще больше и уже собиралась начать его ругать, как вдруг деревья расступились и мы вышли из леса.

Здесь река разливалась широко. И – угадайте, что мы увидели? Еще одну плотину, через которую с шумом текла вода. А возле реки – кирпичный дом, трехэтажный, с множеством окон, выходящих на воду.

– Что это такое? – спросил Орест.

– Водяная мельница в Хиллефорсе, – ответила я. Хотя до сих пор понятия не имела, как это место называется, а сейчас просто прочла табличку рядом с тропинкой. – Судя по всему, раньше тут перемалывали овес, – сказала я. – А сейчас – просто музей.

– Но здесь тоже есть плотина, – заметил Орест. – Как возле гидроэлектростанции.

«Сила воды // Вверх по течению от церкви».

Может быть, эти косые черточки – вовсе не черточки? Может быть, они означают «2»? Вторая плотина вверх по течению?

– Новая подсказка может с таким же успехом оказаться и здесь, – сказала я.

Мы перешли мост и приблизились к зданию мельницы.

Здесь вода отводилась в желоб. Из него она попадала на мельничное колесо – в кирпичной стене имелось отверстие.

Мы подошли как можно ближе, разглядывая кирпичную кладку.

– Вот! Вот оно! – крикнула я. Все оказалось так просто, так невероятно просто! На кирпиче у самой воды виднелись две косые черты: //

В точности как на открытке.

Хотя нет, совсем просто не получилось. Все равно пришлось лезть в воду, чтобы добраться до того кирпича.

Но на сей раз мы всё продумали. Размотали зеленую веревку Ореста. Один конец прицепили к поясу моих брюк, второй держал в руках он. Не знаю, смог бы Орест вытащить меня из воды за эту веревку, но она по крайней мере придавала мне уверенности в себе, пока я спускалась вдоль кирпичной стены.

Мне удалось добраться до кирпича.

И подковырнуть его. Он поддался легко, как когда-то давно – кирпич в стене вокзала Лерума.

А в нише, образовавшейся за ним, я кое-что нашла. Жестяную коробку, перехваченную кожаным ремнем. Орест улыбался, почти смеялся, когда я передала ему коробку. Потом я стала выбираться сама. Брюки, само собой, намокли, но, к счастью, только до колен.

Я тоже рассмеялась, начав карабкаться вверх по склону, – и совершенно зря, потому что в этот самый момент поскользнулась и заехала локтем в лицо Оресту, который пытался мне помочь.

– А-а! – вскрикнул он, а я плюхнулась обратно в воду, и пришлось начинать все с начала.

Теперь я уже промокла до нитки. У Ореста под глазом проступила красно-синяя припухлость – видимо, там, куда я попала локтем, намечался большой синяк. Но глаза у него блестели, и я совсем забыла, что только что злилась на него. Подумать только: нам все же удалось добыть следующую подсказку!

Мы поднялись на высокий берег и, когда я переоделась и немного обсохла, сели на траву и открыли коробку.

Внутри лежало несколько листов, покрытых сплошным машинописным текстом:

Далее следовал длинный ряд математических формул.

Орест улыбался.

– Всё как мы думали, – проговорил он с довольным видом. – Рунический посох говорит нам, когда пересечения особенно мощны, а здесь к тому же рассказывается, где находятся самые мощные из них – на лугах вокруг Нэса! Если иметь астролябию, наверняка можно использовать это гигантское пересечение земных токов и звездных полей как раз тридцатого апреля!

– Но разве ты не видишь? – выпалила я. – Разве ты не видишь – там, внизу?!

В самом низу листа, под расчетами, стояла подпись. Но не Акселя Острёма. Вместо нее – три машинописных буквы:

Три «С» подряд. Почему они показались мне знакомыми?

– Это письмо не от Акселя, – проговорила я. – Оно от кого-то другого. Аксель знал, где находится астролябия, он сам зарыл ее в землю... «ССС»? Что это может значить? Аксель обычно писал: «С, как в имени Сильвия», – но чтобы «ССС»...

И тут внутри у меня все похолодело.

– «ССС» – Сообщество Свидетелей Странного! Те самые, с кем Аксель встречался в Гётеборге, неприятные типы, которые уже тогда гонялись за астролябией. Мы идем по их следу, а не по следу Акселя.

– Да? – проговорил Орест. – Ну, может быть. Но, похоже, они шли за Акселем, так что мы всё равно узнаем, где он был и что делал.

– Шли? – возмутилась я. – Не шли, а шпионили за Акселем – через телефонные станции и телеграфы... те, кто работал на коммутаторе, могли подслушивать телефонные разговоры, как мы помним.

Мне вовсе не хотелось двигаться дальше по подсказкам Сообщества Свидетелей Странного.

– К тому же тут ни слова не сказано о третьей части, – продолжала я. – Ничего про струну. А если верить пергаменту, опасно для жизни использовать астролябию, если дитя с лозой не держит ее на струне. «Смерть ждет, если использовать астролябию при неверной частоте». Так сказано в пергаменте.

– Сомневаюсь, – покачал головой Орест. – Мне трудно поверить, что случится что-то плохое. Но... конечно, может получиться, что астролябия не заработает без струны... зато теперь мы по крайней мере сможем вычислить время и место, когда ее можно будет использовать. А то и рассчитать, как изготовить этот самый усилитель.

Мне стало тревожно. Что собирается делать Орест, если к тридцатому апреля мы не разыщем третью часть? Он и тогда хочет попробовать использовать астролябию? И что будет, если Месина найдет третью часть раньше нас?

Мы пошли по прогулочной тропе до самой Флуды, собираясь сесть там на электричку и приехать домой. Во Флуде, как и в Леруме, есть старинное здание станции. По пути мы миновали еще один старый дом, высокий и серый, с рядами больших окон.

– Что это такое? – спросил Орест. Но я не знала. Дом был большой и роскошный, когда-то он весьма впечатлял своими размерами.

– Сейчас проверим, – сказала я, вытаскивая из кармана телефон. Нашла точку на карте. – Усадьба Флуда, – прочла я. – Дом построен в 1860-х годах – значит, он уже стоял, когда Аксель побывал тут, пряча в лесу свои подсказки.

– Нам повезло, что он не спрятал их здесь, – усмехнулся Орест. – На такую крышу и я бы не захотел лезть!

Усадьба Флуда состояла из трех очень высоких этажей – нет уж, спасибо! Я тоже была счастлива, что мне не придется на нее залезать.

Тут у меня в кармане загудел телефон. Я обнаружила, что пропустила несколько сообщений от мамы.

«Когда ты вернешься?» — спрашивалось в первом.

«Где ты?» — вопрошало второе.

«Ау!!!» — гласило третье.

Я поспешно отключила телефон. Интересно, можно ли нарочно его разрядить, а потом сказать маме, что, к сожалению, я не получала никаких сообщений?

– Чем вы сейчас заняты, молодежь? – спросила контролер в поезде, проходя мимо нас.

Она оглядела нашу грязную промокшую одежду и синяк под глазом у Ореста.

Мы переглянулись, и контролерша рассмеялась.

– Да-да, но хорошо хотя бы то, что вы проводите время на воздухе, – сказала она.

От станции Орест направился прямиком за Электрой в садик. Мне стало интересно, что подумают о нем воспитательницы. Вот уже второй раз он приходит за сестрой в таком виде, словно побывал в драке.

Но я спешила домой к маме, так что пошла по длинному склону вверх по улице Альмекэррсвеген одна.

36

– Ровно в полдень в канун Вальборга, – объявил Орест. – Когда солнце в зените. В этот момент пересечение силовых линий будет мощнее всего!

Последние несколько дней Орест посвятил тому, чтобы проделать расчеты по формулам в письме от Сообщества Свидетелей Странного. Из сведений, которые сообщество похитило у Джона Эрикссона, ему удалось выудить, что силы, высвобождающиеся в пересечении силовых линий, можно еще и приумножить с помощью аппарата, напоминающего металлическую чашу.

– Тут важны диаметр, глубина и толщина стенок, – пояснил он. – Подозреваю, что в чаше возникает резонанс, а потом можно сфокусировать силы и наверняка измерить их!

И еще он рассчитал, в какой именно момент в канун Вальборга пересечение будет особенно мощным. Ровно в 12 часов дня, потому что в золотой год именно в этот момент Луна и планеты выстраиваются в ряд против Солнца.

Меня же не покидало чувство тревоги. Это последнее письмо, объяснявшее расчеты, было не от Акселя. Оно было подписано Сообществом Свидетелей Странного, которое Аксель покинул, считая участников слишком циничными. Зачем же ему было бы давать нам подсказку в форме письма от них?

Орест изрисовал весь свой синий блокнот диаграммами, схемами и стрелками.

– Но если силы все время варьируют, – задумчиво проговорил он, – и источник энергии закрывается вскоре после того, как открылся... тогда будет трудно эти силы для чего-нибудь использовать. Наверное, поэтому их надо направить... повернув стрелки астролябии. Эйгир наверняка только об этом и мечтает! И правда, было бы интересно. Подумать только, открыть никому ранее не известную силу! Новый источник энергии! Это потрясающе. Тот, кто сделал бы такое... он прославился бы на весь мир!

– Нов пергаменте говорится, что это опасно, – возразила я. – И что вращать стрелки астролябии нельзя. Что пересечение может истечь кровью – наверное, имеется в виду, что силы утекут, и тогда...

– И что тогда делать? – нетерпеливо спросил Орест. – Дай зачем силы, если их нельзя использовать?

Он скептически смотрел на меня. Я пожала плечами.

– Тут речь не о том, чтобы осуществить какие-то свои желания, – продолжал он с жаром. – Представь себе, что мы сможем доказать: эти силы существуют! Да еще и ими управлять! Тогда мы обретем власть над всеми! Станем могущественней всех!

Я похолодела: он рассуждал в точности как Эйгир.

– Управлять? – переспросила я. – Но совсем недавно ты утверждал, что при помощи измерительного прибора никакими силами управлять нельзя! И к тому же в пергаменте сказано, что поворачивать стрелки астролябии опасно для жизни! Как и вообще использовать астролябию без третьей части, без струны. Там так и сказано: «Смерть ждет».

Орест взглянул на меня и понял, что зашел слишком далеко.

– Ну хорошо, – быстро поправился он. – Ясное дело, при помощи астролябии ничем управлять нельзя. Это всего лишь измерительный прибор. Если уж захотеть для чего-то использовать эти силы, придется изобретать новые аппараты: машины, работающие на энергии пересечения силовых линий, например. Ясное дело, измерительный прибор сам по себе не может вызвать катастрофу.

Я не стала ничего говорить. Орест не знал, что астролябия уже вызвала катастрофу – папа заболел только потому, что я повернула стрелки, когда еще ничего не знала.

– Как бы там ни было, мы должны сначала разыскать это пересечение. Чем больше оно будет, тем лучше.

– Пересечение, – проговорила я. – Их на старой карте Акселя обозначено огромное количество. Где пересекались все силовые линии Земли, которые он измерил... А ты не думаешь, что нам нужно найти то же пересечение, которое Эйгир пытался использовать в прошлый раз? То, к которому нас привел шифр Акселя в лесу?

Я не произнесла этого вслух, но шифр Акселя СРЖ БХРЪМ на дереве в лесу превратился в «ЛИНИИ КПД» – то место, где Эйгир пытался воспользоваться астролябией в прошлый раз... но только если использовать в качестве ключа имя Электры. А это означает, что она и есть дитя с лозой.

– Конечно! – выпалил Орест. – Наверняка мы найдем пересечение где-то там, возле Нэса. Поедем туда, взяв с собой астролябию, и проверим! Может быть, стрелки сами повернутся и укажут нам нужное пересечение? А потом останется только пойти туда в последний полдень апреля, когда силы мощнее всего, и посмотреть, что произойдет! Эти силы будут принадлежать нам, разве ты не понимаешь, Малин? Эх, если бы только я мог изготовить эту чашу, которой можно уловить новую энергию!

В голосе Ореста прозвучали новые нотки, от которых по спине у меня пробежал холодок. Лицо у него было решительное, и он смотрел прямо на меня, словно отдавая приказ. Но при этом казалось, что он вовсе не видит меня: его мысли были где-то далеко, в мечтах о том, что он сделал бы, получив в свое распоряжение власть астролябии. Я почувствовала, как во мне нарастает тревога. Что на самом деле сотворит Орест, если я дам ему астролябию?

Я хотела разыскать пересечение, но при этом не допускать, чтобы Орест использовал астролябию. И в конце концов сообразила: возможно, есть средство найти пересечение силовых линий без астролябии. Старый и куда более простой способ.

На следующее утро я встала рано, до того как солнце поднялось над вершинами сосен на юго-востоке. И сразу замерзла так, что вся дрожала. Но мне важно было успеть до рассвета.

Первые деревья, которые я увидела, оказались дубами. Я прочитала записи, которые сделала накануне, после долгих поисков в интернете. Для моих целей подходят ива, рябина и верба. Я не очень понимала, как выглядит ива. Вербу-то я узнала бы по белым шарикам, и рябину, наверное, смогла бы найти, если на ней остались ягоды с прошлого года.

Мне пришлось пройти довольно далеко в сторону леса, прежде чем я нашла раздвоенную ветку вербы – она мне прекрасно подходила. Я отрезала ее розовым канцелярским ножом, который маме кто-то подарил, но она им никогда не пользуется. Строго говоря, тут надо было бы действовать каменным орудием, но я понадеялась, что достаточно просто не пользоваться сталью, из которой сделаны обычные ножи и ножницы.

Потом я стояла, держа в руках срезанную ветку, свежую и холодную.

Лоза.

Многие – как моя мама, например, – утверждают, что в тот момент, когда человек устает держать лозу, мышцы расслабляются вопреки его воле и возникает ощущение, что происходит нечто магическое.

Другие же считают, что человек, который ходит с лозой, просто угадывает, где вода, и у некоторых это получается лучше, чем у всех остальных.

Третьи верят, что лоза работает, потому что в земле есть потоки неизвестных сил, а не только вода. Эти силы они называют земным излучением. Они считают, что вдоль некоторых линий это излучение особенно сильно. Если отметить их на карте, получается как бы сеть из таких кривых, отображающих земное излучение. Оно может повлиять на всё, что угодно, считают эти люди.

Например, на то, как растут деревья и кусты. Или на то, болеет человек или поправляется.

Но пока никому не удалось научно доказать, что лозоходство действительно работает и что земное излучение существует.

Похоже, каждый раз, когда пытаются это сделать и ничего не получается, лозоходцы говорят, что дело в самом эксперименте. Якобы сама идея проверить, работает ли это, приводит к тому, что ничего не работает.

Но как же тогда узнать, правда ли это?

Конечно же, я понятия не имела, заработает ли моя лоза.

Но если мы хотим найти пересечение силовых линий, то надо по крайней мере попытаться. А я не хотела использовать астролябию больше, чем необходимо, и уж точно не вместе с Орестом.

Срезая лозу, я заметила, что нахожусь неподалеку от дома в лесу. Там тоже есть пересечение, это нам известно, хотя оно, вероятно, не такое сильное, как возле усадьбы Нэс. А что, если мне пойти туда и проверить, работает ли моя лоза?

Я, как обычно, пошла по тропинке. Солнце уже встало, птицы проснулись и пели так громко, что, казалось, вот-вот надорвутся. В прошлый раз, когда я приходила сюда, кусты были усыпаны маленькими твердыми почками и ветки одиноко тянулись к небу. Теперь почки раскрылись, сменившись зелеными листочками – крошечными, как мышиные ушки, и липкими на ошупь.

В лесу кто-то притаился. Когда я почти дошла до домика, то увидела чью-то фигуру, сидящую вдалеке на каменных ступенях. Светлые волосы. Аксель?

Сердце отчаянно застучало. Я снова увижу Акселя? А может, и Сильвию?

Но потом я разглядела, что это всего-навсего Анте. Тут я рассердилась сама на себя за то, что поначалу испугалась. И поэтому спросила неуместно обиженным голосом, даже не поздоровавшись:

– А ты что тут делаешь?

Анте соскочил с камней и стал оглядываться по сторонам. Но потом увидел меня и расслабился.

– А что? – спросил он и потянулся, словно пытаясь скрыть, что тоже испугался. – Ты сама-то что тут делаешь?

– Ничего особенного, – ответила я, изо всех сил стараясь говорить обычным голосом. – Я тут иногда гуляю.

– Я тоже, – ответил Анте.

– Но почему? – Я-то думала, что это место знаем только мы с Орестом.

Анте указал туда, где из земли торчал старый камень с именем Сильвии.

– Здесь мы похоронили старую Сильвию. Они все тут похоронены. Все собаки по имени Сильвия, начиная с собаки Акселя.

Ну конечно же! Темное пятно земли, где кто-то только что копал, вовсе не означало, что там побывали Эйгир или Месина в поисках третьей части. Нет, это была засыпанная свежей землей яма, в которой Анте, его бабушка и прабабушка похоронили своего мопса.

Я почувствовала себя полной дурой, что не догадалась об этом раньше. И еще огорчилась. Грустно было думать, что старой собаки по имени Сильвия больше нет.

Ясное дело, Анте иногда приходит сюда, чтобы вспомнить ее. Виду него тоже грустный, заметила я теперь, когда все поняла.

Зато хоть новая Сильвия, то есть Сисси, вовсю радовалась. Она бегала без поводка и хватала зубами ветки.

– Вы ничего тогда не нашли? – спросила я. – Когда копали землю? Никаких старых вещей?

– Что? Не-а, ничего. Только камни, – ответил Анте. – А что там могло быть? Вы что, до сих пор не нашли то, что ищете?

– Нет, – честно ответила я. Но тут же воспользовалась случаем и спросила: – Послушай, Анте... когда ты лазил на скалу, ты крикнул, что нашел букву «С» на скале в том месте, где был спрятан клад. Сколько там было букв? Одна или три?

– Три, – уверенно ответил Анте. – Три буквы «С», написанные одна задругой. «ССС».

«ССС». Сообщество Свидетелей Странного. Это означало, что и подсказку в скале оставили они. Вероятно, и открытку-телеграмму, которую получил Орест, тоже послали они. Неужели мы все это время шли по следам Сообщества Свидетелей Странного? Но кто тогда оставил эти подсказки? И зачем?

Мои мысли прервал Анте.

– Если вам снова понадобится пойти в краеведческий музей, то вам придется просить кого-то другого, – сказал он.

Ой, неужели Анте на меня обиделся? В прошлый раз, когда мы виделись, он казался таким веселым.

– Короче, мой ключ пропал, – пояснил Анте. – Исчез, и все.

– А тебе не могут дать новый? – спросила я.

– Видишь ли, кто-то нашел мой ключ и с его помощью пробрался в краеведческий музей. В один прекрасный день, когда краеведческое общество собралось на свою встречу, оказалось, что в доме ужасный беспорядок! Кто-то перевернул все внутри. Разбросал все бумаги... как будто что-то искал.

– Это не я! – выпалила я. – Я ничего об этом не знаю.

Анте удивленно посмотрел на меня.

– Да я на тебя и не подумал, – сказал он. – Но как бы там ни было, новый ключ мне теперь давать не хотят. Им понадобилось несколько часов, чтобы навести порядок.

Нет, в краеведческий музей проникла не я. Должно быть, это Эйгир. Или Месина.

Ведь не мог же это быть Орест?

37

– Малин! – донесся до меня мамин голос, едва я открыла дверь. – Это ты?

Я услышала ее шаги, она шла в сторону прихожей.

– Где ты была?

Она появилась, лицо бледное и напряженное. Похоже, опять волновалась за меня.

Я повесила куртку на вешалку, пытаясь на ходу придумать, что ей сказать. Не каждый день, мягко говоря, у меня возникает потребность совершить прогулку на рассвете.

– Я просто рано проснулась... – пробормотала я.

Но на этот раз мама, похоже, была встревожена не из-за меня, причина была в другом.

– Малин, Фредрику будут делать операцию, – сказала она. – У него обнаружили еще один порок сердца. Не работает клапан.

– Не работает... что? – переспросила я, пытаясь быстро вспомнить, что мы проходили в школе про сердце, но в голову абсолютно ничего не приходило.

– Сердечный клапан. Это, знаешь ли, как такие маленькие дверцы, которые открываются и закрываются с биением сердца. У него не работает такой клапан. Его заменят на искусственный.

– Вот как, – чуть слышно проговорила я. Хотя на самом деле мне хотелось закричать в голос: «РАЗВЕ ЭТО НЕ УЖАС?» Я сделала это мысленно.

Мама все прекрасно поняла и тут же начала объяснять мне, как работают сердечные клапаны. И что замена клапана – в общем-то обычная операция. Врачи такое часто делают.

Мне стало полегче, самую малость.

– Когда? – спросила я. – Когда его будут оперировать?

– Тридцатого, – ответила мама. – В канун Вальборга.

Последний день апреля – тот, что помечен на руническом посохе самым большим солнцем. Тот день, когда пересечение силовых линий раскроется максимально, то есть когда все желания избранного ребенка исполнятся. Ах, если бы только у меня была третья часть от астролябии!

– Значит, и в этом году нам будет не до майского костра, – сказала я, что прозвучало, конечно же, совершенно по-идиотски. Зачем я так сказала? Как будто может быть хоть какое-то дело до майских костров, когда папе предстоит операция. Иногда я говорю такие странные вещи. Кажется, чем важнее то, что происходит, тем больше я выдаю то, чего вовсе не хочу. А что действительно хочу сказать, то не решаюсь.

Но, к счастью, мама опять прекрасно все поняла. Она ничего не ответила про костры, просто крепко обняла меня, так что мне не пришлось больше ничего говорить.

А потом наступила Пасха, хотя и без папы.

Пасху мы обычно особо не отмечаем. Ставим в вазу пасхальные веточки, украшенные перьями. И еще, когда я была маленькой, мама всегда прятала в саду пасхальные яйца и говорила мне, что их принес пасхальный заяц. Однажды мне пришлось пройти вдоль шерстяной нитки, натянутой от крыльца вокруг всего сада, чтобы собрать все яйца. Но теперь-то я понимаю, что эту нитку натянула мама – чтобы меня порадовать.

Еще мы обычно едим яйца – как настоящие, так и шоколадные.

Иногда их раскрашиваем.

Но в этом году у нас ни на что не хватило сил.

Получились обычные выходные, только подлиннее. С посещением больницы.

Когда мы вернулись домой, мне, конечно же, ужасно захотелось поиграть на виолончели. Но меня все еще преследовали мысли о том, откуда она взялась. Как получилось, что ко мне попала виолончель Сильвии? Случайность или же перст судьбы?

Набравшись смелости, я позвонила в магазин, где мы ее купили.

– Музыкальный магазин Экстрёма, – ответил мне чей-то голос.

– Э... здравствуйте, меня зовут Малин, – сказала я и порадовалась, что собеседник меня не видит, потому что я покраснела. – Я хотела спросить о виолончели, купленной у вас. Это моя виолончель. Мы купили ее два года назад. Я хотела узнать: вам известно, кто продал ее вам?

– Кто продал ее нам? – переспросил голос.

– Да... может быть, вы это как-то регистрируете. Она изначально была из Лерума...

– Сейчас посмотрю. Минуточку.

В трубке стало тихо. Только немного трещало, словно связь барахлила. Мне пришлось ждать довольно долго. Потом голос вернулся.

– Сегодня ясная звездная ночь, – сказал он.

Тут я отключила телефон.

Колени у меня дрожали.

Я пошла к маме в кухню.

– Мама, я больше не хочу играть на виолончели, – заявила я.

– Что? – мама уронила миску с тестом, которую держала в руках; та ударилась о край мойки, и пластмассовый край откололся. – Ты больше не будешь играть? Но почему?

Я пожала плечами, стараясь изобразить равнодушие.

– Не знаю, – ответила я. – Надо больше времени уделять учебе, и вообще...

– Учебе? – переспросила мама. – Но ведь у тебя хорошие оценки. Я думала, ты потом будешь поступать в музыкальную гимназию...

Не такой реакции я ожидала от мамы. Я-то думала, что она обрадуется. Ведь ей так хочется, чтобы я тратила больше времени на учебу. И она сама раз сто предупреждала меня, какая это ненадежная профессия – музыкант.

– Нет, не буду, – ответила я, а потом добавила, быстро-быстро: – И виолончель надо продать.

– Ты серьезно? – спросила мама. – Мне казалось, что тебе нравится играть больше, чем что-либо...

– Нет, я больше не хочу, – прервала я ее и, выбежав из кухни, понеслась по лестнице наверх, к себе.

Но так просто мне ускользнуть не удалось. Мама пришла за мной. Встав в дверях моей комнаты и вытирая руки полотенцем, она сказала:

– Малин, в чем дело? Это как-то связано с папой?

Я только покачала головой.

– Или слишком большая нагрузка?

Я снова покачала головой.

– Наверное, на тебя сейчас слишком много всего навалилось. Давай сделаем пока перерыв в занятиях. Аты тем временем подумаешь.

Я кивнула.

– Ян сама хочу сделать перерыв в занятиях, – добавила я, сообразив, что не совсем понятно, зачем я кивнула. – Нос папой это не связано.

Голос у меня звучал совсем глухо.

Мама с грустью посмотрела на меня.

– Хорошо, – сказала она. – Я поговорю с твоей учительницей.

И она ушла, оставив меня одну в комнате.

Глаза у меня жгло.

Я взяла виолончель – мою прекрасную, восхитительную виолончель – и уложила ее в футляр. По крайней мере, так она больше не будет попадаться мне на глаза.

38

Но на второй день Пасхи мы с Орестом поехали в замок Нэс. Вместе с Электрой. И с мамой.

Как это получилось?

В этот день у Моны оказалось целых три группы йоги подряд, так что Оресту пришлось взять на себя Электру.

– Хорошо, что мама по крайней мере заработает немного денег, – процедил сквозь зубы Орест, встретившись в дверях с ее клиентами в тот самый момент, когда они с Электрой выходили из дома. Но нас не огорчило, что придется взять с собой Электру. Она почти всегда пребывала в отличном настроении, совершенно не заботясь, чем мы занимаемся.

Мама – совсем другое дело. Вот ее-то это частенько очень интересует.

– В Нэс? – переспросила она, услышав, куда мы собрались. – Здорово. Я поеду с вами. Сто лет там не была. Кажется, внутрь замка никогда и не заходила.

Плюсы заключались в том, что она подвезла нас на машине до самой Флуды и дальше по аллее к Нэсу. Мама припарковалась у малой усадьбы. Оттуда недалеко до маленьких домиков, но к замку надо пройти пешком.

– А вы знали, что здесь когда-то летом отдыхала Сельма Лагерлёф?^[8] – спросила мама. – Это было тогда... – и давай рассказывать.

Если с тобой мама, никакой экскурсовод уже не нужен.

– Мы хотели просто погулять по парку, – сказала я маме, когда подошли к замку.

– Да? – переспросила она. – А на экскурсию не пойдете?

Мы пояснили, что были там год назад со школой и уже знаем всё о старых замках и картинах маслом.

– О’кей, – сказала мама. – Но ты, Электра, ты ведь пойдешь со мной?

Дело кончилось тем, что мама с Электрой пошли внутрь на экскурсию, а мы с Орестом смогли спокойно посвятить себя поискам пересечения силовых линий.

Шагая по берегу озера, мы отошли довольно далеко от замка. Мы примерно помнили, где Эйгир пытался заставить Электру использовать астролябию в прошлый раз. Если обнаружим силовые линии Земли, то, возможно, нам удастся найти нужное место.

– Держи! – я кинула раздвоенную лозу Оресту – ему пришлось ее поймать, иначе она дала бы ему по носу. – Попробуй!

– Тьфу, – сказал он. – Мы что, будем пользоваться этой штукой? Почему ты не взяла с собой астролябию?

И сердито посмотрел на меня.

– Не взяла, потому что не взяла, – ответила я, не желая вдаваться в подробности.

– Но я не верю в лозоходство! – раздраженно буркнул Орест. – Все это бессмысленно!

– Ты можешь по крайней мере пройтись туда-сюда по лугу. В этом же нет ничего страшного, а?

Орест держал лозу за один конец, но с таким видом, словно готов отшвырнуть ее подальше.

– Ну пожа-а-алуйста! – сказала я.

Вздохнув, он взял лозу за два конца.

– Вот так, да? – спросил он. – Ой-ой-ой, что такое со мной происходит!

Орест нарочно вскрикивал, прыгая туда-сюда по лугу с невероятно глупым выражением лица.

– Если это все, на что ты способен, то что ж тут скажешь! – крикнула я ему, но не удержалась и расхохоталась. Ужасно глупо. Но все же смешно.

Сняв с себя кулон с рыбками, я стала раскачивать его перед собой, как маятник. Не то чтобы я верила, будто могу что-то предсказывать при помощи маятника. Но это по крайней мере позволяло мне идти по лугу ритмичным шагом, держа маятник перед собой.

– Вот так, вот так.

Когда я перестала смотреть на Ореста, он успокоился и тоже двинулся по лугу, но с другой стороны, метрах в десяти от меня.

Тут я сообразила, что мы подошли вплотную к тому месту, где Эйгир пытался использовать астролябию прошлым летом. Рельсы пролегали совсем недалеко, а по другую сторону поля начиналось озеро.

Я снова обернулась к Оресту.

– Смотри! – крикнула я. – Орест, посмотри на свои руки!

Орест опустил глаза и увидел то, что видела я. Лоза указывала вниз. Сомнений быть не могло. Она указывала вниз и, хотя я видела, что Орест пытается ее выровнять, упрямо продолжала указывать вниз.

– Иди вперед! – сказала я. – Иди как шел, только не выпускай лозу!

Орест так и сделал. Крепко держа лозу за два конца и не сводя с нее глаз, он медленно двинулся вперед. Ветка довольно долго указывала вниз, но, когда мы сошлись на краю луга, у самого озера, он вдруг выпустил ее, и она упала в сухую траву.

– У меня в пальцах закололо, – пробормотал он. Потер руки одну о другую и посмотрел на них, словно соображая, что с ними не так.

– Подними ее! – указала я на лозу. – Возьми ее снова!

С выражением сомнения на лице Орест наклонился, чтобы поднять лозу. В ту секунду, когда он выпрямился с лозой в руках, я почувствовала, как цепочка, которую я все еще держала, задергалась. Я уставилась на нее. Символ рыб вращался на цепочке, которая становилась в моих пальцах все горячее.

– Должно быть, это здесь! – крикнула я. – Большое пересечение должно быть в этом месте!

Я указала в сторону озера, вдоль той линии, на которой лоза указывала вниз. Небо было ясное, водная гладь блестела на солнце. Где-то совсем рядом то, что мы ищем. Сердце у меня застучало от радости.

Но тут Орест снова уронил лозу, и в ту же секунду мой маятник остановился. Орест казался совсем бледным. Я рассмеялась.

– Я тоже почувствовала, Орест! – сказала я. – Тут что-то есть. Это не случайно.

Но виду Ореста теперь был озабоченный. Я подошла ближе и подняла лозу.

– Ничего страшного, – ня похлопала его по руке. – Существует масса людей, которые могут ходить с лозой. Это вовсе не означает, что ты избранное дитя!

Орест покачал головой.

– Да ладно, ерунда, – проговорил он. – Наверняка мне все это просто показалось. Как бы то ни было, мы стояли довольно далеко друг от друга. Пересечение где-то между нами.

Я снова огляделась. Обычная картина: луг как луг. Неужели здесь и вправду проходят загадочные земные силы? Я вздохнула.

– Даже если мы нашли пересечение, у нас все равно нет третьей части, этой самой струны, – сказала я. – Так что мы не сможем использовать астролябию.

– Не сможем, – медленно проговорил Орест, пристально глядя на воду и сощурившись. – Хотя наверняка можно прекрасно обойтись и без этой третьей части, – проворчал он себе поднос.

С мамой и Электрой мы встретились на парковке.

– Как чудесно мы провели время, – сказала мама. – Сходили еще на временную выставку в одном из маленьких домиков. Там есть предметы, которые взяли на время из музея в Алингсосе. Всякие технические штуки из прошлого века. Фотоаппарат, фонограф, огнетушитель. Видели бы вы!

Мы с Орестом сидели молча, пока мама вела машину по трассе в сторону дома. Я жутко устала. Как будто в поисках пересечения силовых линий мои собственные силы закончились. Мама за рулем что-то говорила, шутила с Электрой, сидевшей рядом с ней, в детском кресле.

– Правда, весело было на выставке, Электра? – щебетала мама.

– А-сель, – ответила Электра и захлопала в ладоши.

– Тебе понравились старые аппараты? – продолжала мама. – Да, они тебе очень понравились. Так много чудесных шестеренок и трубочек.

– А-сель, а-сель, – повторяла Электра.

– Точно, – сказала мама. – Именно так это и звучало.

Я слушала вполуха, глядя вперед: там на полях уже появились первые зеленые ростки.

И тут вдруг голос мамы изменился. Она заговорила басом!

– Меня зовут Аксель Острём... – произнесла она голосом привидения.

Я вздрогнула.

– Что ты сказала, мама?

Я просто ушам своим не поверила.

– Меня зовут Аксель Острём, – сказала мама, на этот раз своим обычным голосом, и посмотрела на меня в зеркало заднего вида. – Я ведь рассказывала про фонограф? Это такой старый аппарат, на который можно записывать звук, а потом его проигрывать. Человек, который рассказывал о выставке, дал нам послушать такую запись на старом цилиндре для фонографа девятнадцатого века. «Меня зовут Аксель Острём», – сказал записанный голос. Электре очень понравилось. Она ужасно обрадовалась, когда услышала этот звук... Правда, Электра?

Электра засмеялась и закивала.

Мы с Орестом переглянулись на заднем сидении. Орест взглянул на свои наручные часы.

– Возвращаться уже поздно, – сказал он. – Музей закрыт.

Зато теперь мы знали, что это не последний наш визит в Нэс на пасхальных каникулах.

В ту ночь мне приснилась Сильвия. Я шла по лесу и видела, как ее белое платье мелькает впереди, но не могла ее догнать, как ни старалась. И перед тем как проснуться, услышала ее голос: «Ты должна взять верную ноту! Найди нужную струну!»

Я включила лампу и открыла ящик письменного стола.

Астролябия была на месте. Я протянула руку, чтобы взять ее, но тут же отдернула: пальцы обожгло жаром. Слышалось только слабое шуршание – это стрелки вращались по кругу над горячей металлической поверхностью.

39

Стало быть, именно такой аппарат мама с Электрой слушали на выставке. А Орест тут же узнал все, что можно, о фонографе и записал в свой блокнот.

А ведь и правда: мы не знаем, что и как звучало до изобретения фонографа. В смысле, иногда я играю на виолончели произведения по нотам, записанным в XVII веке. Поскольку ноты сохранились, по ним что-то можно сыграть. Но это не совсем то, что было задумано изначально, потому что никто не знает, как это звучало в XVII веке. Мы можем только догадываться.

И только в новые времена, в последние сто пятьдесят лет, люди научились сохранять звук.

Все звуки, существовавшие до этого, утрачены навсегда.

Разумеется, мы спросили маму, что конкретно сказал голос в фонографе. Она ответила, что это было тестовое сообщение: голос просто сказал, что попробует что-нибудь записать. Ну и еще то, что его зовут Аксель Острём.

– Ты уверена? – спросила я.

– Совершенно точно? – спросил Орест.

– Да! – ответила мама. – Голос сказал что-то типа: «Меня зовут Аксель Острём. Я пробую сделать запись на фонографе. Раз-два, раз-два». Но что с вами такое? Неужели это вам так жутко интересно?

Мы с Орестом пожали плечами и стали смотреть в другую сторону, делая вид, что нам до этого нет совершенно никакого дела – типа мы самые обычные подростки и что нам до каких-то там фонографов.

40

«Историко-техническая выставка, – так было написано на табличке. – Экскурсии в 11:00, 13:00 и 15:00».

– О нет, еще только десять! – Орест недовольно посмотрел на свои наручные часы. Дощечка с расписанием работы стояла перед одним из маленьких домиков на территории усадьбы Нэс. Мы приехали из Лерума самым первым поездом и потом пересели на автобус; ночной холод еще не отступил, пальцы сводило, хотя день и обещал быть солнечным.

– Нельзя все-таки пробраться внутрь?

Перед нами был старинный красный дом с белыми наличниками и большой синей дверью.

Пытаясь дотянуться до окна и заглянуть внутрь, Орест наступил прямо на клумбу возле дома.

– Прекрати, – сказала я. – Ты топчешь цветы, разве сам не видишь? Придется немного подождать. Может быть, пока посмотрим на замок?

Орест не ответил. Ухватившись за подоконник, он подтянулся к окну.

В эту минуту открылась дверь. Наружу выглянул черноволосый мужчина.

– Что выделаете? – спросил он.

Очень уместный вопрос. Орест отцепился от подоконника и постарался принять такой вид, словно он никогда не пытался проникнуть в домик столь необычным путем.

– Мы... мы просто хотели посмотреть выставку, – выдавила я из себя. И, конечно же, сразу покраснела как помидор и почувствовала, что ладони у меня вспотели. При этом я сказала чистую правду. Мы действительно хотели посмотреть выставку.

– Она откроется только через час, – сказал мужчина. По его напевному произношению я догадалась, что он родился за пределами Швеции. Он внимательно оглядел меня, потом Ореста. – Сойди с клумбы, – сказал он ему. Орест так и сделал. – Ну хорошо, – сказал мужчина. Лицо у него оставалось строгим, но глаза улыбались. – Могу показать ее вам прямо сейчас, если хотите.

На выставке оказалось ровно три предмета. Старый огнетушитель. Старый фотоаппарат. И фонограф.

Фонограф выглядел в точности как на картинках, которые Орест нашел в библиотеке. Это был металлический аппарат с ручкой, а внутри него вращался цилиндр. И еще черная продолговатая воронка для усиления звука, возникавшего, когда цилиндр поворачивался.

– А его можно послушать? – почти с порога спросил Орест. Я мысленно улыбнулась: даже Орест уже не мог скрывать свое нетерпение.

– Конечно, – ответил мужчина. – Такие фонографы использовали для того, чтобы записывать и потом проигрывать звуки. Эту запись сделал кто-то пожелавший попробовать записать свой голос. Вот, послушайте.

Мужчина покрутил ручку фонографа.

Когда раздался звук, мне захотелось зажать уши. Ужас, какой скрип и скрежет! Но потом одновременно со скрежетом зазвучал голос:

Голос. Чуть хрипловатый, но отчетливый. Волоски у меня на руках встали дыбом. Голос Акселя! Неужели это возможно столько лет спустя? Голос Акселя сохранился, и именно его мы сейчас слышим.

Ореста тоже проняло, я поняла это по его липу.

– А где... откуда этот фонограф? – спросил он. – И откуда взялась эта запись? Кто-нибудь знает что-нибудь об этом Акселе Острёме? В смысле, о человеке, который записал свой голос?

Мужчина с улыбкой посмотрел на Ореста.

– А ведь ты первый, кто об этом спрашивает. Сам фонограф стоял в замке – я имею в виду замок Нэс. А цилиндр с записью был в него вставлен. Кто сделал эту запись, я не знаю. Может быть, нам следовало это выяснить?

– Нет-нет, – быстро проговорил Орест. – Наверняка ничего интересного. Я просто так спросил. Говорите, в замке?

– Да, – ответил мужчина. – Вместе со всеми остальными старыми вещами, их никто не трогал больше ста лет.

Выйдя с выставки, мы с Орестом снова постояли во дворе, глядя на замок Нэс.

Мысли стремительно проносились в голове. Голос в фонографе, голос Акселя. Узнаю ли я его? Не тот ли это голос, который я уже слышала раньше, в старом телефоне? И, может быть... может быть, еще и тот же самый, что я услышала той зимней ночью, когда ко мне в руки попало первое письмо... Нет, невозможно. С Акселем я никак не могла встретиться. Он не мог мне позвонить. Я должна отбросить все эти мысли. Но если времена иногда встречаются, как написано в старом пергаменте, то... Мои мысли прервал Орест.

Он размышлял о вещах куда более конкретных.

– Интересно, как запись Акселя попала в Нэс? Он что, вернулся обратно в Лерум после всех своих путешествий? – рассуждал он вслух. – Вероятно, он был знаком с последней семьей, жившей в замке Нэс, – продолжал он. – Кажется, те самые, у которых умерли все дети, помнишь?

Я покачала головой. Семья Берг, владевшая замком Нэс давным-давно, когда еще только строилась железная дорога, продала его человеку по фамилии Саломон. Он красиво обставил замок, чтобы переехать туда с женой. Но бедная жена умерла, так и не успев насладиться новосельем. Неужели Орест не слушал, когда мы были там с классом в прошлом году?

– Последний владелец замка создал здесь, в Нэсе, школу для учителей ручного труда. Она стала известна во всем мире. Стараясь сохранить ее и дальше, он распорядился оставить замок в том виде, в каком он был, и не продавать его, – пояснила я.

Школа для учителей ручного труда. Последний хозяин замка Нэс действительно заботился о памяти прошлых лет. Ремёсла, традиции и все такое...

– Но Аксель не обязательно знал его лично. Может быть, он просто поставил туда фонограф. Если он хотел, чтобы кто-то его там обнаружил, если это подсказка... Подожди, Орест, что-то тут не сходится!

Орест посмотрел на меня.

– Просто совсем не сходится! Мы нашли сообщение у мельницы в Хиллефорсе, но там ни слова не сказано о третьей части и ничего – о том, где искать дальше. И это сообщение от Акселя в фонографе – оно никак не связано с тем, что мы нашли в Хиллефорсе. Аксель искал третью часть и фрёкен Сильвию. Может быть, в конце концов она все же вернулась в Лерум? Но где тогда третья часть? Наверное, мы что-то пропустили.

– Думаешь? – переспросил Орест. – Мне кажется, послание, которое мы обнаружили в Хиллефорсе, довольно четкое: надо просто опробовать астролябию в нужное время в нужном месте. То есть когда пересечение особенно мощное. Нужно только рассчитать, когда это произойдет, и найти это самое пересечение.

– Но ведь Сильвия сказала, что... – я запнулась. Сильвия намекнула мне, что мы должны использовать струну, и я чуть было не выпалила это. Но потом сообразила, что на Ореста все равно не произведет впечатления то, что Сильвия наговорила мне во сне. – Но ведь в пергаменте написано, что использовать астролябию без третьей части опасно ддя жизни, – произнесла я. – У нас ничего нет! То есть у нас есть астролябия, но мы не можем ею воспользоваться. Мы сбились со следа. А что, если верный след нашел Эйгир?! Может быть, третья часть уже у него в кармане. Наверное, этого достаточно, чтобы он смог использовать свою копию астролябии!

Накануне я как раз получила сообщение от Месины. Оно было кратким: «Как идут дела?»

А вдруг она написала так потому, что нашла третью часть?

Внезапно мне так сдавило ребра, словно сердце и легкие больше не помещались внутри. Я потащила за собой Ореста на экскурсию по замку Нэс. Мы оглядели всю мягкую мебель, все дубовые панели, ковры, и плевательницы, и кабинет, где когда-то обнаружили пишущую машинку. Все выглядело в точности так же, как в прошлый раз. Естественно, ведь менять что бы то ни было в обстановке не разрешалось.

Но сколько бы я ни вглядывалась, не могла найти никакой подсказки от Акселя. Никаких загадочных инициалов, вырезанных на дверных панелях. Никаких тайных стрелок на картинах.

Ничего. Совсем ничего.

41

Всю обратную дорогу от Нэса мы просидели в электричке молча.

В ушах у меня все еще звучал голос Акселя:

«Меня зовут Аксель Острём...» Я знаю, это всего лишь запись. Как фотография или видео. В этом нет ничего странного. И все же меня не покидало чувство, будто века слились и перемешались. Словно прежние времена где-то рядом, стоит руку протянуть. Я сижу в вагоне поезда и еду по рельсам, по которым когда-то ездил Аксель. И проезжал прямо вот здесь.

Орест размышлял над чем-то другим. Когда мы вышли на остановке «Аспедален», он сказал:

– Может быть, нам хватит примерного знания, где находится пересечение. Я буду продолжать свои вычисления. В документе из Хиллефорса было написано, что Луна и планеты выстроятся в ряд... Вероятно, можно получить более точные сведения, если все хорошенько рассчитать.

– Ноу нас по-прежнему нет третьей части, – нетерпеливо возразила я. – Даже если мы будем знать время и место, это не поможет. Мы все равно не можем использовать астролябию. Рискованно.

Мы шли вверх по улице Альмекэррсвеген. Я сердито поглядывала на Ореста. Почему он все время забывает о проблеме с третьей частью?

– Угу, – буркнул Орест. Но мне показалось, что он меня не услышал. Он замолчал, и мы успели пройти большой кусок пути, когда он наконец пробурчал: – Если мне удастся найти пересечение силовых линий и понять, как их усилить... тогда я мог бы измерить энергию. Исследовать ее. Доказать, что она существует. Я бы им показал...

«Им» – подозреваю, что это означает «всем нашим одноклассникам». Всем, кто смеялся, когда Орест мечтал о Нобелевской премии.

Прихватив с собой рунический посох и письма, мы пошли ко мне. Оресту требовался второй по хорошести мамин компьютер, чтобы рассчитать, где именно расположено пересечение. По крайней мере, так думал он сам.

Когда он его включил, в почтовом ящике директрисы звякнуло. Пришло новое сообщение от Эйгира всем его сторонникам:

Сердце мое упало. Стало быть, у Эйгира уже есть все, что нужно.

– Это решает дело, – сказал Орест. – Эйгир попытается добраться до пересечения и еще постарается направить энергию в какой-то усилитель. Значит, мы должны сделать то же самое.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась я.

– Мы пойдем туда сами. Ты, я и Электра. Наша астролябия должна работать получше, чем копия Эйгира. Вот только закончу расчеты, чтобы мы смогли найти нужное место, и тогда...

– Ты хочешь сказать, что Электра будет держать астролябию? Потому что она дитя с лозой?

Я просто ушам своим не поверила.

– Да, – нетерпеливо проговорил Орест. – Во всяком случае, надо попробовать. Или ее буду держать я... или ты. Думаю, это не принципиально. Мы только должны позаботиться...

– Но ведь это опасно для жизни! – закричала я. – Сильвия сказала мне, что надо использовать нужную струну...

– Сильвия так сказала? – Орест насмешливо уставился на меня. – Так ты и с Сильвией успела пообщаться?

– Нет, я... – пробормотала я. – Это было во сне... но и в пергаменте тоже сказано, что это опасно для жизни. Ты же не можешь допустить, чтобы Электра...

– А, так теперь ты еще и разговариваешь во сне? – продолжал Орест. – Может быть, погадаешь и на картах Таро, раз уж взялась за такое? Ты что, не понимаешь, что тут речь не о снах, а о вещах вполне реальных!

– Но ведь ты абсолютно не слушаешь! – выпалила я. – Ты совершенно безнадежный случай.

– Я безнадежный случай? – переспросил Орест. – У меня, по крайней мере, есть цель в жизни, я не болтаюсь без дела, пытаясь выглядеть круче всех...

– Только о себе и думаешь! – крикнула я. – Мог бы раз в жизни учесть мнение других.

– А я и учитываю! – крикнул в ответ Орест. – И что мне теперь, только и делать, что оглядываться на других? На тех, кто все время стремится быть популярным? Вроде Анте? У него в голове ничего нет, кроме имен футболистов!

– С Анте, по крайней мере, можно поговорить! – крикнула я. – Он готов прийти на помощь, и ты наверняка бы это заметил, не будь ты зациклен на самом себе!

Я так разозлилась, что сорвала брошь, висящую на джемпере, и швырнула ею в Ореста.

Этого делать не следовало. Орест буквально побелел. Он наклонился, поднял брошь, упавшую на пол. Сжав ее в руке, вышел из компьютерной комнаты, вверх по лестнице и дальше в прихожую, не проронив ни слова.

– Вернись! Мы еще не закончили! – крикнула я ему вслед, но ответом послужил грохот захлопнувшейся двери.

Я побежала в свою комнату и принялась от злости бить подушки на кровати. Я просто не узнавала Ореста. Казалось, ему наплевать на меня, на Электру, на все. Единственное, чего он хотел, – добраться до этих загадочных сил, и его, пожалуй, не волновало, добро он при этом творит или зло.

Зажужжал мой телефон. Он разрядился, пока мы были в Нэсе, но теперь я поставила его на зарядку и он заработал снова. Пока нас не было, наверняка пришли какие-нибудь сообщения. От папы ничего, но... Сердце у меня остановилось. Почти.

Стало быть, это изображение дома, где родился Джон Эрикссон – и Нильс Эрикссон тоже!

Наконец-то шифр! Настоящий, от самого Акселя. Это точно: почерк, которым написан шифр, подпись внизу – все было мне хорошо знакомо. А адресат открытки, госпожа Грёндаль, похоже, была той самой госпожой Г, которая в свое время дружила с Сильвией.

Я уже готова была пойти к Оресту и показать ему открытку. Но все-таки передумала.

Что, если ему вообще наплевать на третью часть?

Я легко могла представить, что он обо всем этом скажет. «Так она утверждает, что уехала в Вермланд, чтобы искать третью часть? – скажет он. – А теперь „что-то случилось“ и она дает тебе возможность увидеть подсказку?» И наверняка заявит, что это сообщение – блеф, что Эйгир просто пытается пустить нас по ложному следу, чтобы нам не удалось воспользоваться астролябией и открыть источник в нужный момент у нужного пересечения силовых линий.

Но могло оказаться и наоборот. Может быть, Месина как раз говорит правду – и тогда правда то, что Эйгир положил конец ее попыткам найти третью часть. В таком случае я должна разгадать подсказку сама. Если есть хотя бы малейший шанс, что я найду третью часть, упускать его никак нельзя.

42

На следующий день у меня жутко разболелась голова. Такого со мной почти никогда не случается. Само собой, я просидела допоздна, читая подсказку Акселя и так, и эдак, и задом наперед, и все злилась на Ореста за то, что он такой упрямый и совсем меня не слышит. Если бы с ним можно было договориться, мы вместе решили бы эту задачу.

Мама сидела в компьютерной комнате и работала, так что я не стала говорить ей про свою головную боль. Молча открыла кладовку, где на самом верху стоит аптечка с лекарствами.

Пока я рылась в поисках таблетки, с какой-то полки упал конверт. Узкий конверт, адресованный маме.

Что это такое?

Неужели все стали прятать друг от друга свою почту?

Конверт был открыт, и я заглянула в него.

Это была бумага с распечатанным текстом. Вверху листа было написано «TICKETS»^[9], а ниже: «MRS SUSANNE BERGGREN. GOT-NRT»^[10].

Еще ниже было написано:

Departure^[11]: Gothenburg Landvetter.

Arrival^[12]: Tokyo Narita International Airport.

Вот оно что. Распечатка билета. В Токио. Мамин билет на самолет.

Выходит, мама собиралась в Токио. Почему она ничего не сказала? Наверное, потому что папа заболел.

Видимо, она планировала поехать в Японию по работе, как прошлой весной. Но ничего не вышло, потому что папа заболел и ей пришлось остаться со мной. А ведь маме так нравится в Японии!

Я приняла две таблетки. Одну – из-за головной боли, а вторую – из-за того, что я только зря путаюсь под ногами. Потом пошла в свою комнату и открыла учебник. «Единственное, чем я могу порадовать маму, – это попытаться улучшить свои оценки», – подумала я.

Но сосредоточиться на учебе никак не удавалось.

Я все время вытаскивала мобильный телефон и разглядывала фото открытки, присланной мне Месиной.

Лонгбансхюттан, откуда родом братья Джон и Нильс Эрикссоны. Что нам, собственно говоря, известно об этих двух братьях?

Они родились в том доме, который изображен на открытке. Стало быть, когда говорили о предсказании – что дети, родившиеся в этом доме, будут творить большие дела, – имели в виду Джона и Нильса.

Когда они росли, в Вермланде существовали шахты. В первую очередь братья изучили все о горном деле и о шахтерах, то есть о тех, кто работает в шахтах.

Вероятно, в детстве они играли в заброшенной шахте. Может быть, именно там и нашли астролябию, спрятанную сотни лет назад. А потом разделили ее: астролябию – Нильсу, а Стрелу времени – Джону. Но вот третью часть, струну – кому отдали ее?

Нильс и Джон прославились. Дети, родившиеся в этом доме, будут вершить большие дела, как и предсказывалось. Но... что, если в этом доме родились и другие дети?

Я достала телефон и стала искать «Нильс и Джон Эрикссоны, братья и сестры».

Поначалу мне выпадали ссылки про Нильса и про Джона, про железные дороги, шлюзы, военные корабли и солярные машины. Но потом я наткнулась на заголовок: «700лет горного дела и двое (или трое) гениальных детей».

Трое? Так их было трое? Неужели...

И после долгих поисков я ее нашла.

Анна Каролина Эрикссон. Старшая сестра двух братьев, родившаяся в 1800 году и «не менее одаренная, чем они оба», – именно так было написано в статье. Но в те времена женщина не могла стать инженером или изобретателем, какой бы способной она ни была. Женщины и в школу-то особо не ходили. Анна Каролина вышла замуж за человека по фамилии Однер и стала называться Анна Каролина Однер. Наследие г. Однер – это, конечно же, наследие госпожи Однер!

Именно его и разыскивала Сильвия. Сначала она нашла астролябию у Нильса Эрикссона, потом Стрелу времени у Джона Эрикссона. Но кто еще мог хранить третью часть, если не третий ребенок, родившийся в том же доме?

Вероятно, она предположила, что третья часть досталась по наследству родственникам Анны Каролины, которые изобрели арифмометр. Поэтому она отправилась по их следу в Санкт-Петербург.

Но потом выяснилось, что третья часть осталась в Вермланде, и, только поехав туда, Аксель разыскал и ее тоже. Но где она сейчас?

Астролябию Нильсу, Стрелу времени Джону и третью часть их сестре Анне Каролине.

Стало быть, ключом к шифру Акселя должно быть ее имя: Анна Каролина.

Я поступила так же, как поступала со всеми предыдущими шифрами Акселя. Это шифр Виженера. И вот какое у меня получилось решение:

То есть:

Я бросила взгляд через улицу, на дом Ореста. В его комнате горела лампа. Отлично.

– Сбегаю ненадолго к Оресту! – крикнула я маме, сидевшей в компьютерной комнате. Прежде чем она успела ответить, за мной уже захлопнулась дверь. – Орест! Орест!

Я постучала, но, когда никто не ответил, подергала за ручку. Дверь оказалась не заперта, и я вошла в прихожую. Казалось, никого нет дома. Но ведь в комнате Ореста горит лампа!

– Привет! Это я!

Но ответа не последовало. Или Орест до сих пор на меня злится и не желает отвечать? Ерунда, теперь ему придется забыть о нашей ссоре. Если мы сможем найти третью часть, то у нас все-таки есть шанс.

Я поискала глазами черный ящик, который Мона поставила в прихожей, но он исчез. Держа телефон в руке, я снова окликнула Ореста и пошла по коридору в его комнату. Его там не было. Кровать была аккуратно застелена, как обычно. На столе действительно горела лампа. На видном месте лежали лист бумаги и карандаш. Я взяла карандаш и поставила на место в подставку. Вот так, ему бы понравилось.

Но что такое написано на листке, лежащем на столе? Мое имя?

Буквы были неразборчивы, словно написаны в большой спешке. Совсем не такие прямые и ровные, как обычно пишет Орест. И что должна изображать эта закорючка перед «О»? Неужели... сердечко?

Что-то случилось. Я почувствовала, что все не так, как должно быть, и, услышав в коридоре медленные шаги, замерла от ужаса. Но тут в дверях появилась Мона.

Ее едва можно было узнать. Казалось, она поблекла, утратила всю яркость. На ней были обычные серые брюки и джемпер. Волосы – всегда длинные, буйные, взлохмаченные – острижены до плеч. Это выглядело так ужасно, словно она потеряла руку или ногу. Но самое страшное – глаза у нее были красные и заплаканные.

– Они забрали детей, – сказала она. И больше ничего.

– Что? Кто? Кто забрал Электру? И Ореста?

Что она имеет в виду? Я буквально засыпала Мону вопросами. Она не отвечала. Стояла, замерев на месте, словно меня не существовало. Губы у нее дрожали.

Я срочно позвонила маме.

Мама вскипятила воду, чтобы заварить большую чашку чая Моне, которая сидела неподвижно на шатком стуле в кухне.

– Какую взять? – спросила меня мама, потому что у Моны в кухне миллион чайных банок. Я указала на баночку с куркумой – от нее точно не будет вреда.

Мона вдруг стала какой-то маленькой. Маленькой, серой и несчастной. И совсем не похожей на королеву эльфов.

– Они забрали детей, – снова произнесла она.

– Они? – переспросила мама. – Кто – они? Куда забрали?

Она осторожно погладила Мону по плечу и вложила ей в руки чашку с чаем.

– Полиция, – сказала Мона. – Их увезли к отцу. К Эйгиру.

И рассказала все от начала до конца.

Все началось в тот момент, как только она узнала, что Эйгир сбежал из больницы. Ей пришло письмо от адвоката, где говорилось, что Эйгир требует встреч с Электрой. Как-никак он ее отец. А дети должны знать обоих своих родителей, так записано в законе.

Мона не почувствовала в этом никакой опасности.

– Само собой, у Эйгира есть свои особенности, – сказала она. – Иногда он... заходит слишком далеко, – она вздохнула. – Но, ясное дело, ему надо бы иногда видеться с Электрой.

Но потом Эйгир пожелал, чтобы Электра жила у него, а не у Моны.

– Он ее едва знает! – воскликнула Мона. – Ну и потом... Орест.

Орест не желал иметь с Эйгиром никаких дел, это Мона прекрасно знала.

– Так вот я и отказала, – вздохнула она. – Заявила, что хочу воспитывать детей сама. Эйгир ведь даже не видел Электру... с тех пор как она родилась. Он никогда не интересовался детьми. Я думала, что он согласится.

Однако Эйгир на это не пошел. А придумывал всё новые и новые доказательства того, что Мона не справляется с родительскими обязанностями. Обвинил ее в том, что она не смотрит за детьми. Утверждал, что она не в своем уме, что у нее нет постоянных доходов, что для детей небезопасно жить в доме, куда приходит так много незнакомых людей. И что Оресту приходится нести слишком большую ответственность за Электру. Он поговорил с учителями в школе и воспитателями в садике – и многих сумел уговорить, чтобы они подтвердили его доводы.

– Даже не знаю, – проговорила Мона. – Может быть, он прав. Одна из воспитательниц сказала, что у Ореста неухоженный вид, вероятно, он постоянно дерется и при этом единственный, кто заботится об Электре... Так что я попыталась найти себе обычную работу. Стать более... обыкновенной.

Мама закусила губу. Я знаю все то, что люди говорят о Моне, мама ведь тоже об этом думала. Дану кого не возникало таких мыслей? Даже Орест согласился бы, что Мона – не самый ответственный родитель, когда речь заходит о мешке со спортивной формой, соблюдении распорядка дня и своевременной вакцинации. Но одно дело – считать кого-то необычным, другое – утверждать, что он не в состоянии позаботиться о собственных детях.

Зато как Мона неустанно старалась, чтобы ее детям было хорошо. Любви и обнимашек у нее хватало на всех и еще оставалось. К тому же она готовила самую полезную и вкусную еду на свете.

Но дело наконец дошло до суда, и Мона проиграла. Это означало, что Электра должна переехать жить в дом к Эйгиру.

– Но я не могла этого допустить! – воскликнула Мона. – Я не могла допустить, чтобы Электра одна переехала к папе, которого даже не знает! Так что я отказалась. Предложила им для начала хотя бы познакомиться. Но тут приехала полиция и забрала Электру к Эйгиру... Она так кричала...

Слезы покатились по щекам у Моны, когда она посмотрела на маму.

– Электра так кричала, и тогда Орест поехал с ней. Не хотел, чтобы она ехала к Эйгиру одна.

После этого мы заплакали все втроем.

Мама сказала, что поможет Моне. И еще – что ей нужен адвокат. Знающий человек, который посмотрел бы на все официальные документы, пересылаемые туда-сюда.

– Мы обязательно что-нибудь придумаем, – сказала мама. – Все образуется, вот увидишь. Надо только набраться терпения.

Мама говорила самым убедительным тоном, пытаясь утешить Мону.

И я поверила ей. Конечно же, мама, моя умная, суперэффективная мама выяснит, что надо сделать Моне, чтобы получить назад Электру.

Но конкретно сейчас это мало чем могло помочь.

Сейчас ни Электры, ни Ореста не было, и мы не знали, где они.

Мы ушли от Моны только поздно вечером, после того как мама долго-долго говорила с ней и убедила лечь в постель. Выходя, я заметила, что табличка «Гелионавтика» рядом с дверью исчезла.

На следующее утро мама, едва проснувшись, кинулась к телефону. Она принялась обзванивать знакомых – всех, кто мог мало-мальски знать, что делать в такой ситуации, в какой оказалась Мона. Перед ней были включенный ноутбук, карандаш и ручка, и она все бормотала себе под нос такие слова, как «обжалование» и «ходатайство».

Я была совершенно убеждена, что она лучше, чем кто бы то ни было, может составить безупречный план, по которому Мона на законных основаниях получит назад своих детей.

Но сейчас все складывалось крайне неудачно.

Что бы ни предприняла мама, уже ничто не поможет Оресту и Электре вернуться домой до тридцатого апреля. Ничто из того, что делает мама, не может помешать Эйгиру заставить их, встав рядом с пересечением силовых линий, воспользоваться копией астролябии, чтобы обеспечить ему безграничную власть.

Орест, Электра, Месина. Все потенциальные «избранные дети» пропали.

Осталась одна я.

Самая обычная девочка, не избранная ни для чего.

А между тем уже наступило двадцать восьмое апреля.

43

Эйгир хочет пустить в дело свою новую астролябию, вернее копию. Но и для копии ему требуется дитя с лозой. Человек с нужной частотой, подходящей к инструменту. Теперь все три потенциальных избранных ребенка у него, а последний день апреля, когда пересечение станет особенно мощным, неумолимо приближается.

И что тогда? Он заставит Ореста, Электру и Месину, одного за другим, опробовать копию? И если хоть кто-нибудь из них действительно окажется избранным ребенком, копия может заработать. Но если у них нет третьей части, той струны, благодаря которой астролябией можно воспользоваться безопасно... Что произойдет тогда? Перед глазами встала картинка на пергаменте – скелет с астролябией в руках.

А если Эйгир заставит Электру... или Ореста... использовать копию астролябии без третьей части? Вдруг он заставит их вращать стрелки? И что, если это и вправду опасно для жизни?

– Я схожу к Санне, – сказала я маме. – То есть нет, я хотела сказать, к Минне, – поправилась я, вспомнив, что Санна по-прежнему в Чехии. Впрочем, сейчас это не имело значения – с таким же успехом я могла сказать, что съезжу ненадолго на Луну. Мама была так занята телефонными разговорами, что вряд ли обратила внимание на мои слова.

– О’кей, – проговорила она. – Телефон у тебя с собой?

Я кивнула.

Но к Минне не пошла. Вместо этого взяла велосипед, скатилась вниз по Альмекэррсвеген, проехала под трассой и железной дорогой, а потом понеслась мимо теплиц в сторону Оторпа.

Я затормозила у небольшого белого домика в таунхаусе. Здесь жила Герда, прабабушка Анте.

По дороге я успела все обдумать.

«Где голос издалека находит дом»... Месина наверняка расшифровала послание и решила, что речь тут о Лонгбансхюттан в Вермланде, где по-прежнему стоит тот дом, в котором родились братья Эрикссоны и их сестра. Вероятно, она права. Возможно даже, что она нашла в старом доме ту самую струну, которую теперь отобрал у нее Эйгир.

Но не может ли шифр означать нечто другое? Долгие годы дом Акселя был здесь, в Леруме. И Герда знает, где именно.

Я постучала в дверь. Мне никто не открыл.

Тогда я подергала ручку. Дверь оказалась заперта.

Странное дело. Герда почти всегда дома. Люди, которым почти сто лет, нечасто уходят погулять.

Я решила обойти вокруг.

И там, на скамейке, прислонившись спиной к белой стене, сидела она, завернувшись в красный клетчатый шерстяной плед. Волосы у нее совсем побелели и лежали вокруг лица жиденькими кудряшками. Сморщенное лицо казалось почти прозрачным.

– Здравствуй, Малин, дорогая! – сказала Герда, увидев меня. Потом улыбнулась. – Какой у тебя озабоченный вид! Садись, посиди.

Я так и сделала: уселась рядом с ней на скамейку. Солнце припекало, слепило глаза, так что мне пришлось зажмуриться.

– Расскажи мне, что тебя гнетет, – сказала Герда и взяла меня за руку. Ладонь у нее была прохладная, но мягкая.

И я рассказала все как есть. Про астролябию, про Ореста и Электру, про папу. Казалось, все это накопилось во мне и только ждало случая, чтобы вырваться наружу. Герда ни разу меня не перебила.

Только иногда крепче сжимала мою руку.

– Герда, – сказала я наконец. – Что происходит? Ты понимаешь, что происходит?

– Малин, дорогая моя, – проговорила она. – Много происходит такого, что трудно понять.

– Один раз мне даже показалось, что я их видела. В смысле, Акселя и Сильвию. Но ведь этого же не может быть?

– Вот уж не знаю, – ответила она. – Но думаю...

Сердце у меня забилось чаще. Пришлось закусить губу, чтобы не начать расспрашивать ее, что же она думает, а дать Герде рассказать все в подходившем ей темпе.

– Я думаю... что Сильвия была не одна. Такие люди, как она, существовали всегда. Люди, которые чувствуют больше, чем другие, которые воспринимают силы природы и умеют ими пользоваться.

– Как дитя с лозой, – вставила я.

Герда посмотрела на меня, и я объяснила, что дитя с лозой – это тот, кто может использовать астролябию.

– Не совсем, – ответила Герда. – Скорее человек, которому не нужна никакая астролябия. Потому что он и так знает... потому что он более внимателен. Если ты прислушаешься к себе, Малин, – что ты чувствуешь?

Чувствую? Я чувствовала, что солнце надо мной горячее, а скамейка подо мной холодная. Ощущала в своей руке прохладную ладонь Герды и как ветер сдувает прядь волос мне на лоб.

– Глубже, – сказала Герда.

И тут я почувствовала, как опускаюсь все глубже и глубже внутрь себя, где темнота и что-то похожее на сон. Я почувствовала, что устала, ужасно устала. Казалось, я спустилась в то самое место, откуда рождается музыка, когда я играю на виолончели. Далекодалеко в глубине, внутри, я нашла спокойствие, темную тяжелую точку. Что-то шумело. Это билось мое сердце. И что-то еще... пульс, отсчитывающий его удары. Поток, неудержимая сила, бурлящий ручей.

– Вот, – сказала Герда. – Это она. Твоя интуиция... не забывай о ней!

Я поспешно открыла глаза и заморгала. Герда улыбнулась мне. А потом добавила самым обыденным тоном:

– Понимаешь ли, Малин, дорогая. Когда мы с тобой говорили в прошлый раз... Все эти люди, которых я встречала в разные годы, и те, что задавали странные вопросы... Я не успела сказать тебе о них одну важную вещь.

Герда помолчала. Снова сжала мою руку и продолжала:

– Некоторые из них говорили странности. Произносили: «Сегодня ясная звездная ночь». Хотя дело происходило среди бела дня и ни одной звезды не было на небе. У меня возникло чувство, что это что-то значит, но я не знаю, что именно... Мне кажется, это люди, которые знают больше остальных. Возможно, где-то на свете есть другие тайны, хранимые другими людьми, помимо нашей семьи.

«Сегодня ясная звездная ночь». Все сошлось. Именно эти слова сказал мне человек в меховой шапке в ту зимнюю ночь, когда я получила самое первое письмо. Эти слова я слышала несколько раз: в старом телефоне, в музыкальном магазине и еще один раз – на школьном дворе. Значит, люди, хранящие тайну Акселя, еще есть? И они все так говорят?

В эту минуту мы услышали, как стукнула калитка, и в маленьком садике появился Анте – конечно же, с Сисси на поводке.

– Привет, – сказал он и откинул челку со лба. – Что вы тут делаете?

– Здравствуй, Антон, дорогой мой, – ответила Герда. – Думаю, тебе придется немного помочь Малин. Сходи с ней и покажи дом в Аспенэсе, где мы жили раньше... где и Аксель жил много лет назад.

Дом Герды полон старинных вещей. У стены в гостиной стоял диван – старый, с изогнутой спинкой, обитой красной тканью. Вверху изгиба красовался изысканный резной цветок. А над диваном висела картина: белый деревянный дом, утопающий в цветущем саду.

– Вот он, – сказал Анте. – Прабабушкин дом.

Он сглотнул. Сам Анте живет в новом доме довольно далеко от озера. Там очень хорошо, я несколько раз бывала у него в гостях. Но я понимаю его: Анте мечтает о старинном доме со скрипучими полами столетней давности, и ему очень хотелось бы оставить себе тот старый дом.

– Он прекрасен, – сказала я. – Но подсказка говорит: «Где голос издалека находит дом».

Анте достал свой телефон. Конечно же, новехонький – и это хорошо, потому что такого большого дисплея, каку него, я никогда еще не видела. Анте открыл карту Лерума и указал пальцем.

– Вот, – сказал он. – Вот где этот дом.

Но... «голос издалека»... Я все-таки не могла понять. Неужели подсказка – гравиевая дорожка от входной двери до дороги? Голос находит дом... неужели так?

– Герда, – сказала я. – Тот старинный телефон в краеведческом музее. Тот, что стоит рядом с комнатой Акселя. Он тоже из вашего дома?

– Конечно, – ответила она. – Дедушка никогда ничего не выбрасывал. Да и я тоже.

У меня возникла идея. Пусть даже эта идея была безумной.

– Телефон, – сказала я Анте. – Телефон в краеведческом музее. Это и есть «голос издалека». Согласен?

Анте улыбнулся.

Я хотела ехать сразу же. Но Анте нужно было сперва помочь Герде. Довести ее из сада до дивана, потом налить ей чашку кофе. А потом Анте еще и отругал Сисси за то, что та погрызла уголок тряпичного коврика. И под конец все-таки сообразил взять ключ Герды от краеведческого музея, потому что у него больше нет своего ключа.

После этого мы смогли наконец сесть на велосипеды и отправиться в путь.

Я пыталась вспомнить, как выглядел старинный телефон. Черный и тяжелый, с большой неуклюжей трубкой, которую я сняла в тот раз, когда он стал звонить. Что-то необычное было и в шнуре. Он не похож на обычный шнур, скорее на заплетенную косу. Может быть, в нем и спрятана третья часть? Замотана внутрь?

Едва Анте отпер дверь музея, как я направилась прямиком к телефону и оглядела шнур. Он оказался длинным, в оплетке из желтых полос, обвивающих сам кабель, поэтому со стороны могло показаться, что шнур сделан из ткани. Разве не могла третья часть – струна или веревка – оказаться там, внутри?

Я сняла трубку и стала искать ножницы, чтобы разрезать тряпочные полосы.

– Нужно убрать шнур, – сказала я Анте. – Мне кажется, что этот шнур... короче, то, что я ишу, внутри.

– Перестань дергать! – ответил Анте, отбирая у меня трубку. – Ты ее оторвешь. Подожди, откроем ее поаккуратнее.

Анте ненадолго исчез и вернулся с целым ящиком инструментов. Он протянул мне отвертку.

Для начала я открутила винты, которыми шнур крепился к телефону. Это оказалось проще простого. Я сжала свободный конец, но ничего особенного не увидела. Надо было освободить весь шнур.

Но чтобы открепить шнур от трубки, я стала убирать воронку на одном конце – ту часть, куда говорили.

– Нет!

Уж не знаю, как это получилось, но трубка вдруг развалилась на части. Воронка осталась у меня в руках, а вот та часть, за которую держались при разговорах, отвалилась и упала на пол.

Анте быстро наклонился, чтобы собрать куски.

– Смотри-ка, – сказал он. – Вот это что такое?

Телефонная трубка состояла из той части, в которую говорили, и той, которую прикладывали к уху, и еще ручки между ними. Но ручка оказалась типа двойная. Внешняя оболочка отвалилась, и обнажилась внутренняя часть, прикрепленная к микрофону. А рядом валялся какой-то цилиндр. Толстый черный цилиндр, спрятанный внутри трубки.

Не что иное, как цилиндр от фонографа! Такая штука, которая может проигрывать звук, если вставить ее в старый фонограф.

Ничего больше.

Ничего такого, что могло бы быть третьей частью к астролябии.

Но теперь я, по крайней мере, понимала, что делать.

44

И вот я изо всех сил колотила в двери «Историко-технической выставки» в Нэсе. Мне очень хотелось, чтобы Анте поехал со мной. Но ему непременно нужно было на футбольный матч, иначе он подвел бы свою команду. Зато он уговорил свою маму отвезти меня в Нэс – после того как она высадила его у футбольного поля.

Пожалуй, именно в этом и есть главная особенность Анте. Он не настаивает, чтобы ему все рассказали. Ему даже не обязательно во всем участвовать. Он помогает мне в любом случае. Получается, что он – шумный, навязчивый Анте – самый бескорыстный человек, какого я знаю.

Я буквально подпрыгнула и перестала думать об Анте, когда темноволосый мужчина, демонстрировавший нам с Орестом аппараты на выставке, появился на пороге.

– В чем дело? – спросил он. – Мы еще не открылись.

Лицо у него было и строгое, и в то же время доброе. Карие глаза смотрели мягко и с интересом. Я должна решиться.

– Сегодня ясная звездная ночь, – выпалила я. Это прозвучало совершенно нелепо, учитывая, что еще не наступил даже полдень и солнце ярко освещало крыльцо. – Ясная звездная ночь, – повторила я.

Мужчина посмотрел на меня долгим взглядом. Потом улыбнулся.

– Конечно же, ясная звездная ночь, – ответил он. – Проходи.

И распахнул передо мной дверь.

Внутри было сумеречно. Наружный свет приглушали задернутые шторы, но в лучах, прорывавшихся в щелку между ними, плавали блестящие пылинки.

– Вот, – сказала я, протягивая мужчине круглую коробку. – Можно это прослушать?

Мой собеседник ни о чем даже не спросил. Достав черный цилиндр, он внимательно оглядел его.

– Выглядит как настоящий, – и он улыбнулся мне. Потом достал связку ключей и отпер стеклянный шкаф, в котором стоял фонограф.

Поместив цилиндр на штифты так, чтобы тот закрепился, он повертел ручку аппарата. Я поспешила достать мобильный телефон – на этот раз я собиралась записать звук. Цилиндр завертелся, из воронки донеслись шуршащие звуки. Они резали слух, и мне захотелось тут же отключить фонограф.

Но потом, вслед за шуршанием, послышался голос. Это был голос пожилого человека, говорившего медленно и четко, чтобы его можно было расслышать сквозь посторонние звуки. Сквозь года.

Я узнала этот голос. Теперь я была в этом совершенно уверена. Именно его я слышала в старом телефоне. «Золотой год, когда встречаются прошлое и настоящее», – подумала я. У меня перехватило дыхание, когда голос продолжал:

Голос смолк, шуршание стало очень громким. Потом внезапно стихло. Но голос не вернулся.

– Закончилось, – сказал мужчина с выставки. – Интере...

– Тсс! – прервала я его. Мое ухо уловило какие-то звуки. Слабо-слабо через шуршание пробивалась мелодия. Голос пел песню. Я узнала мелодию. И голос тоже! Это был голос Сильвии, каким я слышала его в своем сне, а еще – в лесу, когда она пела, а я слушала вместе с Акселем.

В этой песне таилась какая-то магическая сила. Она как будто рассказывала о бескрайних лесах и журчащих ручьях, о земле, о космосе, о жизни. Меня тоже охватило желание идти за ней – прочь, вдаль, куда угодно.

Но я не Аксель, который мог пойти в лес, ориентируясь на голос Сильвии. Я просто Малин, которая слышит голос Сильвии через сто лет записанным на восковой дорожке.

– Все, что привыкли мы видеть вокруг... – сказал мужчина, осторожно вынимая цилиндр и укладывая его обратно в коробку.

Он немного торжественно протянул ее мне.

– Я давно ждал, когда же услышу эти слова. Еще с тех пор, как мой предшественник здесь, в Нэсе, рассказал мне о местных тайнах.

– О которых сам он узнал от своего предшественника, – сказала я.

Мужчина кивнул.

– Думаю, да. Нас тут несколько, тех, кто давно хранит их. Тому, кто говорит «Сегодня ясная звездная ночь», мы помогаем, не задавая вопросов. Могу я тебе послужить еще чем-нибудь?

Разумеется!

– А машина у тебя есть? – спросила я.

Он подвез меня от Нэса до усадьбы Флуда.

Большой многоэтажный дом, который мы с Орестом видели, проходя вдоль реки Сэвеон от самого Лерума, располагался на невысоком холме. Вокруг простирался газон, переходящий в небольшой парк с фонтаном.

Это не только типичная загадка в духе Акселя, с рядом простых чисел и все такое, – но к тому же и самая первая, которую мы разгадали там, у вокзала в Леруме. И я запомнила ответ!

Усадьба Флуда имела по три больших окна по обе стороны от главного входа. «Три по одному». А третья единица – третье окно слева.

Простые числа – те, что делятся без остатка только на единицу и на самих себя. От единицы до пяти есть целых четыре простых числа. Следующее – семь, а за ним – одиннадцать.

На вокзале в Леруме под каждым окном были уложены в ряд одиннадцать кирпичей. Мы с Орестом нашли подсказку за одиннадцатым.

Под окнами усадьбы Флуда тоже виднелись кирпичи, обведенные небольшой рамкой. Но их было больше.

Подойдя к нужному окну, я внимательно пригляделась. Загадка предполагает, что искать надо за одиннадцатым кирпичом, так что я начала считать слева.

...Девять, десять... одиннадцать.

Я постучала по желтому кирпичу. Он не пошевелился ни на миллиметр.

Я постучала еще раз. Он должен легко выйти из стены, именно за этим кирпичом скрывается тайна. Простые числа не лгут.

Я постучала по кирпичу справа, по кирпичу слева, выше и ниже. Ни один из них даже не шелохнулся.

Неужели я ошиблась?

Тогда я посчитала справа. Выбрала другое окно – не третье слева, а третье справа. Может быть, второе слева? Или первое?

В конце концов я в полном отчаянии принялась стучать по всем кирпичам, до которых могла дотянуться.

Ни один из них не стронулся с места.

Ничего не получается. Не могу найти.

Даже с подсказкой Акселя я не смогла отыскать третью часть.

Так я и простояла перед усадьбой, пока не начало смеркаться, и только тут сообразила: ведь мама будет ломать голову, куда я запропастилась.

Тяжелыми шагами я побрела к железнодорожной станции.

Когда я вернулась домой, мама работала в компьютерной комнате. Услышав мои шаги, она вышла в прихожую в толстых шерстяных носках и теплой шали – она всегда заворачивается в нее, когда сидит и работает в подвале. Там иногда бывает прохладно. Обняв меня, она спросила, как мы с Минной провели день. Я уткнулась лицом в мягкую шаль, от которой пахло мамой.

– Отлично, – ответила я.

Мама поставила кофе и подогрела на ужин овощной пирог. Потом сказала, что ей надо еще поработать, а я ответила, что не возражаю. Все равно я собиралась посидеть в своей комнате, ломая голову над тем, почему все так плохо.

Потом я спросила маму, всегда ли она знала, что хочет до конца своих дней заниматься программированием.

– Что? – удивилась мама. – Нет. Откуда мне было это знать? В моем детстве у нас даже компьютера дома не было. Тогда они относительно недавно появились. Я мало что о них знала, пока не поступила в университет. Но потом...

– Ты сразу поняла, да? – подсказала я. – Что это типа твое?

– Да-а-а, – медленно протянула мама. – Мне как-то сразу понравилось. И стало получаться. Оказалось, что такие вещи я понимаю.

– Если бы у тебя не было меня и папы, – сказала я, – ты могла бы работать гораздо больше. И согласиться на ту работу мечты в Японии.

Мама посмотрела на меня и улыбнулась.

– Может быть, – ответила она. – Вполне может быть. Но тогда у меня бы не было вас. Нельзя делать два дела одновременно. И можно тосковать только по тому, чего у тебя нет. Если бы я с утра до вечера занималась программированием и ничем другим, то я исполнила бы свою мечту. Но только одну.

Она потрепала меня по щеке.

– Тогда бы я мечтала о тебе, ты же понимаешь!

– Но ведь я тебе только мешаю! – выпалила я. – Ты ведь собиралась в Японию!

– Что? – изумилась мама. – Я собиралась... куда?

– Да, ты ведь собиралась в Японию. Если бы папа не заболел. Я видела билеты. Но теперь папа заболел, и ты вынуждена сидеть со мной!

– Но... – пробормотала мама. Я была уверена, что права. Что в глубине души она думает именно так. Но по ее липу я видела: есть что-то такое, чего она не хочет мне рассказывать и теперь не знает, как вывернуться из этой ситуации. – Нет, все совсем не так, как ты думаешь! – воскликнула мама. – Да, я купила билеты. Но это не связано с работой, я купила билеты нам с тобой! Я– я нашла вот это...

Она стала рыться в своем планшете, кликнула на какую-то страницу.

Посреди страницы я увидела портрет улыбающегося мужчины. Это был Йо Йо Ма.

– Я думала, мы с тобой полетим туда и посмотрим на него. Послушаем концерт, побудем на его мастер-классе. Я– я уже все заказала, а потом ты заявила, что больше не хочешь заниматься виолончелью, и... мне не хотелось, чтобы ты чувствовала себя обязанной поехать ради меня. Так что я спрятала билеты... рассчитывая, что, если ты передумаешь, мы всё же туда поедем.

Я буквально лишилась дара речи. Смотрела на фотографию Йо Йо Ма и мигала, мигала, потому что на глазах выступили совершенно идиотские слезы.

– Я думала, ты не хочешь, чтобы я стала музыкантом, – выдавила я из себя.

– Не хочу? – переспросила мама. Она погладила меня по щеке, и я была уверена, что она почувствовала одну маленькую предательскую слезинку, которая ускользнула, как я ни моргала. – Само собой, это очень ненадежно в плане работы. Вот я о чем беспокоюсь. Ведь я твоя мама, как ты понимаешь. Я не могу не переживать за тебя, – сказала она. – Ты думала, мне что именно не нравится? – продолжала она после небольшой паузы. – Что ты так много времени тратишь на виолончель?

– Но ведь так и есть, – ответила я. – Ты хотела бы, чтобы я была больше похожа на тебя, любила компьютеры и все такое... а папа хочет, чтобы я без конца ходила в походы...

И вдруг я расплакалась: я ведь и сама не подозревала, что так думаю, пока не произнесла это вслух. Но это было чистой правдой: у меня часто возникало чувство, что мама и папа хотят видеть меня похожей на них.

Мама обняла меня.

– Малин, ты – это ты, разве ты не понимаешь? Ты не должна стать мной... или папой. В том-то и прелесть, когда заводишь детей: тебе еще предстоит узнать, какие они получились. Меня ужасно радует, что ты занимаешься тем, что тебе нравится. Что бы это ни было. Конечно, я переживаю. Такая уж я! Если бы ты только сидела и занималась программированием, я бы тоже переживала!

Тут я рассмеялась: ну правда же, очень трудно представить, как мама прибегает ко мне сказать, что я слишком много времени отдаю программированию и мне пора пойти погулять.

– Конечно, я хочу играть на виолончели, – проговорила я. – Просто... очень много всего навалилось.

– Да-да, – сказала мама и погладила меня по спине. – Ты еще такая юная, у тебя есть время. Ты можешь много чем заниматься. У большинства людей есть не одно любимое занятие, а несколько. Можно выбирать, можно менять свои увлечения. Нет необходимости всегда оставаться одинаковой. Все уладится.

Потом мама сделала горячий шоколад, но в этом вроде как уже и не было необходимости, потому что от ее слов внутри у меня и так потеплело.

Наверное, она права. Наверное, со временем все уладится.

Однако прямо сейчас что-то накопилось слишком много того, что требовалось уладить, и тут не поможет никакой горячий шоколад. Папа. Орест. Пропавшая третья часть астролябии. Как все это могло закончиться хорошо?

Я хорошенько полила цветок здоровья на кухонном столе. Не то чтобы я верила, будто это на что-нибудь повлияет. Просто больше сейчас я не могла ничего сделать.

45

Наконец наступил канун Вальборга – тридцатое апреля. День выдался серый и холодный. Выглянув в окно кухни, я порадовалась, что сегодня не школьный день, иначе пришлось бы стоять на улице и мерзнуть, слушая, как хор поет весенние песни.

Мама включила радио, чтобы их как раз и послушать, но там так трещало, что ей пришлось выключить.

Весь день придется ждать и ломать голову. Ждать сообщения, как прошла папина операция. Ломать голову, что случилось с Орестом и Электрой и заставит ли их Эйгир крутить стрелки на своей поддельной астролябии.

Мама пошла к Моне, чтобы составить ей компанию и как-то убить время. Но я не захотела идти с ней. Странно было бы находиться в доме Ореста, когда его самого там нет.

– Ты правда хочешь сидеть дома одна? – спросила мама, уходя. – Может быть, мне остаться?

Я покачала головой. Уж лучше побыть одной, чем места себе не находить в компании других.

Мама обняла меня и ушла.

Вскоре в дверь постучали. «Орест!» – подумала я, и сердце в груди подпрыгнуло. Но на крыльце стоял Анте.

– Просто хотел узнать, как там дела, – сказал он. – На телефон ты не отвечаешь.

– А... да, – сказала я. – Забыла его в прихожей.

– Ну и... – продолжал он. – Не сложилось?

Я покачала головой.

– А как же Орест? Разве он не способен решить любую задачу?

Я снова покачала головой.

Анте посмотрел на меня с серьезным видом и склонил голову набок – тут он стал ужасно похож на Герду.

Наверное, поэтому я взяла и выложила ему все как есть, от начала до конца. Как мы искали новые подсказки с тех пор, как Анте помог нам взобраться на скалу у озера Аспен. Как папа заболел и ему предстоит операция. И что Ореста нет, а я не могу найти важную струну, на которой надо держать астролябию, хотя все подсказки указывают на усадьбу Флуда.

– Ничего удивительного, – заявил Анте, когда я закончила. – Усадьбу Флуда несколько лет назад реставрировали. Наверняка заменили все кирпичи. По крайней мере те, которые выпадали.

Я уставилась на него.

– А ты откуда знаешь? – спросила я.

– Потому что мой дядя работает в фирме, которая ремонтировала фасад.

С ума сойти! Похоже, у Анте везде родственники.

– Могу ему позвонить, если хочешь, – сказал он, доставая из кармана телефон.

Полчаса спустя мы с Анте на велосипедах неслись в сторону Стенкуллена, где находился офис фирмы по реставрации фасадов.

– Большинство моих парней, конечно, на работе, – сказал дядя Анте, который встретил нас в офисе. – Но Адриан на месте. Он участвовал в том проекте.

Адриан оказался совсем молодым парнем. Когда мы вошли, он сидел и пил кофе.

– Привет, Адриан, – сказал дядя Анте. – Эти ребята спрашивают про ремонт фасада в усадьбе Флуда пару лет назад. Помнишь, такое старинное здание, где сейчас школа.

Адриан поднял глаза. Виду него был – даже не знаю, как объяснить, – немного виноватый.

Анте посмотрел на меня. Я откашлялась.

– В общем, короче... наверное, это звучит странно. Но нам известно, что в фасаде давным-давно был спрятан один предмет. За кирпичом под самым левым окном. Мы хотели спросить, не выяснилось ли что-нибудь во время ремонтных работ... случайно.

Я покраснела как помидор и стояла, уставившись на свои кроссовки.

Но когда я решилась поднять глаза, то увидела, что Адриан тоже покраснел.

– В общем, короче... – сказал он, почесал в затылке и озабоченно покосился на дядю Антона. – Наверное, это была глупость с моей стороны...

– Не волнуйся, – сказал дядя Антона. – Эти ребята не из полиции. Расскажи все, что ты знаешь.

И Адриан рассказал. Несколько недель он занимался ремонтом фасада. Они с товарищами выбивали поврежденные кирпичи и заменяли их, промазывая промежутки между ними новым раствором, чтобы старое здание простояло еще сто лет. Однажды вечером, уже под самый конец рабочего дня, он, как и множество раз до этого, вытащил из стены расшатавшийся кирпич. И тут из образовавшейся ямки что-то выпало. Это была маленькая коробка, не больше обычного футлярчика для украшений. Открыв ее, он обнаружил внутри тонкую серебристую цепочку. Выглядела она не особенно ценной, так что он засунул коробочку в карман, решив рассказать потом начальнику в офисе.

Сердце мое забилось. Цепочка! Почти как струна! Предмет, на который можно подвесить астролябию. Я не могла сдержаться.

– Где она? – выпалила я. – Где цепочка?

Адриан закусил губу.

– У меня ее нет.

И он продолжил свой рассказ.

Когда после работы он собрался ехать домой в Лерум, погода испортилась. Налетела метель, дорога обледенела. Он ехал медленно, надеясь, что все обойдется, если управлять осторожно. Но тут прямо перед ним на дорогу вылетела черная тень. Животное или, может быть, птица. Он не успел разглядеть – ударил по тормозам, машину занесло, и она съехала в кювет. Он был в легком шоке, однако заметил, что ни сам, ни машина не пострадали. Но она глубоко застряла в кювете, и, когда он пытался снова выехать на дорогу, колеса беспомощно проворачивались в мокром снегу. Он застрял.

– Я понял, что все плохо, – сказал Адриан. – К тому же телефон у меня разрядился, потому что я весь день слушал за работой музыку. Не знал, как доберусь до дома, – да и кто захочет остановиться и помочь мне в такую ужасную погоду?

Адриан стоял и мерз возле своего автомобиля, не зная, как выбраться.

Другие машины проносились мимо.

Наконец одна из них остановилась. Из нее вылез мужчина в костюме. Казалось, он очень спешил, но все же решил помочь Адриану. Он взял его автомобиль на буксир и вытащил из канавы.

– Его дорогой костюм промок насквозь. Он спешил домой к семье – сказал, что несколько дней отсутствовал по работе и теперь торопится, чтобы успеть, пока жена и дочь не легли спать. Поэтому я понял, что хочу его как-то отблагодарить. Единственное, что у меня было, – та цепочка, которую я нашел за кирпичом. И вот я подарил ее ему.

Стало быть, Адриан отдал цепочку мужчине в костюме. Им мог оказаться кто угодно.

– Ты знаешь, кто это? Помнишь еще что-нибудь? Ты его потом видел? – спрашивала я срывающимся голосом.

Адриан покачал головой.

– Нет, – ответил он. – Помню только, что он обрадовался. Сказал, что подарит цепочку своей маленькой дочери. У нее скоро день рождения или что-то в этом духе.

День рождения?.. Мужчина подарил цепочку дочери надень рождения? Несколько лет назад? Когда мне исполнилось десять, папа подарил мне цепочку, но...

– Кстати, вспомнил, – продолжал Адриан. – На цепочке висел кулон. Две рыбки. Он сказал, дескать, как удачно, потому что его дочь как раз родилась под знаком Рыб.

Я не могла выдавить из себя ни звука.

Я просто стояла в самой обычной комнате с черными деревянными стульями и зелеными одинаковыми термосалфетками на столе, где в углу жужжала самая заурядная кофеварка. И понимала, что произошло самое удивительное, самое невероятное, самое непостижимое. Произошло в реальности.

Когда мы вышли из офиса на парковку, Анте вопросительно посмотрел на меня.

– Что такое? – спросил он, едва мы оказались одни. – Что произошло? Что-то случилось, я же вижу.

Я была не в силах ответить. Асфальт покачивался перед глазами.

Но я запустила руку за воротник джемпера и достала свой кулон. Пальцы коснулись тоненькой цепочки. Две рыбки блеснули на солнце.

Анте присвистнул.

– Вот это да! – сказал он. – Ты хочешь сказать, что она все это время была у тебя? А тот человек в костюме – твой папа?

Я кивнула.

– Но что все это значит? – спросил Анте.

– Это означает, что контуры действительно существуют, – ответила я. – Означает, что все это есть на самом деле – земные токи, звездные поля и все такое. И что нам надо торопиться!

Это было весомое доказательство. Если моя цепочка – недостающая третья часть астролябии, значит, все контуры земных токов и звездных полей определили это давным-давно. Все, чему я сопротивлялась, что пыталась игнорировать, считая игрой воображения или случайностью, оказалось правдой. Земные токи и звездные поля существуют по-настоящему. И пересечения силовых линий тоже. И дитя с лозой. И если Орест или Электра будут держать копию астролябии возле пересечения, когда оно мощнее всего, и повернут стрелки – тогда они могут по-настоящему умереть.

Я должна остановить их. Должна остановить Эйгира. До того как наступит полдень и солнце достигнет зенита, я должна разыскать их.

А ведь уже одиннадцать.

46

Дорога на Нэс оказалась перегороженной. Те же красно-белые пластиковые ленты, какие мы видели у моста Ваммебру, теперь были натянуты поперек нее, а рядом стояло несколько оранжевых конусов.

На пластиковых лентах висела табличка: «Опасная зона, возможны оползни». Мы с Анте пронеслись на велосипедах мимо.

Надо поскорее добраться до Нэса, потому что где-то там находится пересечение силовых линий. Стало быть, сюда должны прийти и Эйгир с Орестом и Электрой. Но где же они? Уже полдвенадцатого. Всего полчаса до того, как пересечение станет особенно мощным, и тогда Эйгир заставит Ореста или Электру держать в руках копию астролябии.

Мы с Анте добрались до луга, где я и Орест ходили с лозой, ища пересечение, но там сейчас никого не было.

«Это под землей», – написал мне Орест. Неужели мы должны спуститься под землю?

– Анте, здесь есть какой-нибудь ход, по которому можно попасть вниз?

– Под землю, что ли?

– Ну да... даже не знаю... тоннель или что-то вроде того?

– Понятия не имею, – ответил Анте. – Давай поищем.

Ах, если бы я нашла цепочку чуть раньше! Почему я не догадалась, почему ничего не заподозрила? Цепочка со знаком Рыб... что мне стоило попробовать повесить на нее астролябию? Но вот час пробил, если еще не поздно. Орест и Электра в опасности, а я даже не знаю, где их искать!

Мы с Анте побежали по дорожкам парка к озеру. Вдоль воды тянулась узенькая полоска пляжа, почти скрытая зарослями остролистых кустов. Выше навалены большие камни, образуя крутой каменный вал. Как найти здесь тоннель, если он вообще существует? Анте бегал туда-сюда по берегу, вглядываясь в длинный ряд лежавших камней. Продираясь сквозь кусты, он спугнул большую птицу.

– А-а-а! – закричал он, когда что-то большое и коричневое пронеслось мимо него, тяжело взмахивая крыльями, и полетело дальше над озером. Я посмотрела вслед птице – та парила низко над водой.

На воде играли солнечные блики. А солнце, казалось мне, стояло уже высоко-высоко. Когда оно достигнет высшей точки? Ровно в полдень или это не точно? Я взглянула на свой телефон. Без двадцати двенадцать.

– Малин, смотри! – крикнул Анте у меня за спиной. Он сидел на корточках у зарослей кустов. Я присела рядом и увидела то, что видел он. Там, в кустах, лежал какой-то блестящий предмет. Я поползла вперед, пошарила рукой среди травы и веток, пока не нащупала что-то холодное. Маленький листик из металла, сложенный из серебристых ниточек, с загнутым краем. Эту брошь подарил мне Орест.

– Он был здесь! – воскликнула я. – Здесь побывал Орест... он оставил для нас эту примету!

Я показала Анте брошь и прицепила ее себе на куртку.

– Смотри, вот тут! – крикнул Анте. – Здесь кто-то прошел!

Поломанные ветки в кустах ясно указывали, что он прав... Вот оно! Там был небольшой грот.

За кустами мы увидели узкий лаз, уходящий куда-то под землю. Я уже готова была кинуться туда, но Анте удержал меня. Он посветил внутрь своим телефоном.

– Похоже, дальше проход расширяется, – сказал он.

– Подожди! – сказала я. – Посвети вот туда!

Луч света от телефона осветил серую каменную стену внутри. Ее пересекали черные трещины, но мне показалось, что я вижу что-то еще... черные штрихи, образующие буквы... На стене было написано FISC, я почти уверена... но тут фонарик в телефоне у Анте погас.

– Аккумулятор разрядился, – сказал он и поморщился. – Вот как всегда.

Теперь у нас оставался только мой телефон. А скоро уже двенадцать.

– Подожди меня здесь, – сказала я Анте. – Если я не вернусь, ты должен позвать на помощь... возьми-ка вот, лучше, чтобы телефон был у тебя.

Я протянула Анте свой мобильный. Там, внизу, в недрах горы, он все равно едва ли сможет принимать звонки. А что, если я застряну где-нибудь между камнями?

Анте кивнул с серьезным лицом.

– У тебя полчаса, – сказал он. – Если через полчаса не вернешься, я вызову полицию, пожарных или еще кого-нибудь.

Я сделала несколько шагов вглубь тоннеля. Там было темно. Жутко темно. Воздух казался тяжелым, с запахом земли и сырости. И тут неожиданно раздался какой-то шорох: это прямо над моей головой оторвался кусочек земли и упал мне на затылок, а потом за шиворот. И там рассыпался. Я вскрикнула и кинулась на пару шагов вперед. Может быть, тоннель вот-вот обрушится? Я обернулась, увидела свету входа. И тут из глубины тоннеля до меня донесся плач. Где-то далеко впереди кто-то отчаянно плакал, как ребенок, уже не надеявшийся на помощь. Оторвав взгляд от светлого пятна, я побежала во мрак. Мне было страшно как никогда. Темнота давила. Несколько раз сверху осыпалась земля, падая впереди, сзади или, что хуже всего, прямо на меня. Каждый раз я боялась, что весь тоннель обрушится, похоронив меня под огромной кучей земли и камней.

Тоннель становился все уже и уже. Поначалу я могла идти прямо, но потом мне пришлось наклонить голову, присесть, и вскоре я почти что ползла на четвереньках.

«Тоннель должен расшириться, – сказала я себе. – Скоро он станет больше. Он станет шире, уверяю тебя». Но на самом деле он продолжал сужаться, развернуться было уже негде.

«А что, если я застряну?» – подумала я, и мое сердце, услышав эту мысль, забилось часто-часто.

«Я не застряну, – сказала я сердцу. – Тоннель скоро снова расширится. Сейчас станет шире, говорю тебе!»

И так и случилось.

Внезапно проход расширился. Я уже не ощущала стен по сторонам. Воздух стал холоднее, свежее. Я вошла в большое помещение – вернее, грот, – осторожно ощупывая почву под ногами. А что, если там обрыв?

Потом я снова услышала плач, и он явно был громче. Сердце мое сжалось.

И тут хорошо знакомый голос отчетливо произнес:

– Мы категорически не можем здесь оставаться!

Этот голос я узнала бы везде и всегда, в самой кромешной темноте, в самом глубоком ущелье.

Орест.

Осторожно прокравшись вперед, я оказалась на краю обрыва. Внизу что-то слабо светилось. Спрятавшись за камни, я пригляделась. Внизу была площадка, освещенная лампой или фонарем, ярким, как прожектор.

Я увидела группу людей в черном, замерших полукругом в большом гроте. В центре стоял Орест, и свет лампы падал прямо на его фигуру: обычные брюки от костюма, старый дождевик.

– Находиться здесь опасно для жизни! – сказал Орест. – Всю весну земля оседала. Тоннель ненадежен, он может в любую минуту обвалиться. Надо уходить!

– Замолчи! – прикрикнул на него низкий голос. – Когда ты наконец поймешь, что выигрывает только тот, кто рискует?

Эйгир вырос перед Орестом большой черной тенью. Рядом с ним шевелилась маленькая тень – Электра. Эйгир крепко держал ее за руку.

– Но она плачет! – выпалил сердитый голос, и я узнала Месину. Теперь я разглядела и ее – с асимметричной прической, руки, как всегда, в карманах. До этого она оставалась в тени, но сейчас вошла в освещенный круг и встала рядом с Орестом.

Рядом с ними темнел какой-то бесформенный высокий силуэт, ростом с Ореста, шириной в несколько метров. Когда Орест сделал шаг в сторону, свет упал на предмет, и я поняла, что это аппарат с гигантской чашей, подвешенной на подставке. Усилитель, изобретенный Джоном Эрикссоном, тот, который должен поймать и усилить земные токи. Чтобы запустить его, всего-то нужно, чтобы кто-то направил в него энергию, когда пересечение силовых линий откроется и обретет максимальную мощность. Дитя с лозой...

– Тьфу, заберите пока малявку! – крикнул Эйгир и толкнул Электру к Месине, которая поймала ее, не позволив упасть. А Электра тут же подбежала к Оресту и обхватила его за ноги.

В руках Эйгир держал блестящий предмет, светившийся тусклыми зеленоватыми лучами. Это была фальшивая астролябия – копия, сделанная по его заказу.

– Вот, мои верные друзья, – и он поднял астролябию так, чтобы люди, стоявшие полукругом, смогли видеть ее. – Момент приближается, стрелки измеряют силу, до сих пор неизвестную науке. Мы станем первыми, кто измерит ее... поймет... сможет управлять ею...

Группа в черном издала единодушный возглас одобрения, и я поняла, что это последователи Эйгира, готовые сделать все, что он скажет.

Эйгир повернул одну из стрелок, и в ту же секунду где-то внутри горы раздался грохот, напоминающий удар грома.

– Прекрати! – крикнула Месина. – Ты сам не знаешь, что творишь!

– Я знаю вполне достаточно! – крикнул в ответ Эйгир. – Тот, кто овладеет этой силой, станет властелином мира. Вечная власть... разве не так?

Его сторонники опять одобрительно загудели.

– Но ты не ребенок-лозоходец! – выкрикнула Месина так громко, что ее голос перекрыл все остальные.

– Это не имеет значения, – ответил Эйгир. – Ребенок-лозоходец – всего лишь инструмент. Тот, кто должен держать пересечение открытым достаточно долго, чтобы собрать силы Земли. Ребенку-лозоходцу достаточно держать в руках астролябию, чтобы возник резонанс...

– Резонанс? – переспросил Орест. – Какой еще резонанс?

– Резонанс между человеком и контурами земных и небесных сил. За счет этого резонанса силы проходят через ребенка-лозоходца и усиливаются... так что мы можем добраться до пересечения силовых линий! Мы поставим Электру перед усилителем с астролябией в руках и скажем ей, чтобы она повернула стрелки... и все получится.

– Что именно, можно тебя спросить? – снова вмешалась Месина. – Чего ты хочешь добиться?

– Тот, кто управляет пересечением силовых линий, обладает безграничной властью. Кто устоит перед таким соблазном? Ты пыталась забрать астролябию перед лунным затмением, Месина. Неплохая догадка: вероятно, все сработало бы, будь у тебя вся астролябия. Тем не менее ты была так пассивна и осторожна! Все, чего тебе хотелось, – чтобы астролябия выполнила твои пожелания. Какая наивность!

– Ну а ты-то сам? – крикнула Месина. – Что намерен делать ты?

– Хочу усилить энергию пересечения, само собой. А когда энергия достигнет усилителя, ее потоки будут держать пересечение открытым все время! Силы не будут включаться и отключаться, они будут действовать постоянно. Я буду контролировать энергию. Она будет принадлежать мне. Навсегда. А ребенок-лозоходец мне уже не понадобится.

– А я-то тебе зачем была нужна? – спросила Месина.

– А ты просто воровка! Ты украла у Малин астролябию, а у меня стащила пергамент. Сперва я думал отпустить тебя на все четыре стороны. Ведь мне больше не нужна астролябия. Но потом я вспомнил, что упустил один момент, записанный в пергаменте. Одну маленькую деталь – а именно то, в какую сторону должны указывать стрелки, когда пересечение открыто. Поэтому мне пришлось разыскать тебя, чтобы снова заглянуть в пергамент.

– Но послушай, Эйгир, – продолжала Месина. – Разве ты не понимаешь, что нельзя использовать астролябию как попало? Что опасно для жизни использовать ее без третьей части – без струны?

Эйгир улыбнулся холодной фальшивой улыбкой.

– Подумаешь, опасно! – произнес он. – Что за жизнь без риска?

Легко ему говорить! Не он же будет держать в руках фальшивую астролябию, когда откроется пересечение. Рискует не он. Рискует Электра. В объятиях Ореста она казалась такой маленькой.

Если возникнет резонанс, о котором говорит Эйгир, вся энергия ударит по ребенку-лозоходцу... Такого никто не переживет!

– Все, что нужно, – чтобы ребенок-лозоходец встал у центра чаши и повернул стрелки. Тогда я смогу управлять силами... в прошлый раз у меня были только большие рулоны кабеля, и я-то думал, что они могли бы стать уловителями энергии. К тому же тогда на астролябии не хватало одной стрелки. На этот раз я подготовился получше.

Эйгир провел рукой по новой астролябии. Потом обернулся к Оресту, словно никого другого вокруг не было.

– Благодаря тебе, Орест! Если бы ты не рассчитал точные размеры усилителя, у меня бы ничего не вышло. Я знаю ход твоих мыслей. Ты просто делаешь вид, что тебе плевать, а на деле только и мечтаешь овладеть земными и небесными силами. Ты ведь понял, что это я подкидывал тебе подсказки? Я позаботился о том, чтобы ты получил инструкции Джона Эрикссона про усилитель, – уж я-то знал, что ты как никто в состоянии сделать все необходимые расчеты. А потом... потом ты сам пошел ко мне в руки, когда я забрал Электру! Нетрудно оказалось отобрать у тебя твой блокнот и сделать последние настройки усилителя. Мы вместе, Орест!

Но Орест только покачал головой.

– Не делай кислое лицо, – продолжал Эйгир. – Сильная сторона – это мы.

Эйгир указал рукой на людей в черном, стоящих вокруг усилителя.

– Мы, преемники Сообщества Свидетелей Странного, – единственные, кто способен правильно распорядиться этой великой тайной! Никто не в состоянии ничего от нас скрыть. Аксель Острём, простофиля, посылал все свои сообщения добрейшей госпоже Г., считая, что никто, кроме нее, не узнает, где хранится третья часть астролябии. Но Сообщество Свидетелей Странного так просто не проведешь! Мы сидели на телефонных коммутаторах. Мы караулили на телеграфных станциях. У нас везде свои глаза и уши!

Я добыл старые сообщения, посланные Акселем, которые попали к тогдашним членам Сообщества Свидетелей Странного. И использовал их, чтобы ты нашел информацию сообщества. Я знал: ты сможешь рассчитать то, чего мне не хватает!

Значит, это Эйгир подкинул нам подсказки от Сообщества. Он заманил нас на скалу и мельницу Хилле-форс. Это он, используя украденные сообщения Акселя, дописывал к ним свои подсказки. Все, чтобы заставить Ореста сделать то, чего он сам не мог, – рассчитать, как следует сконструировать усилитель. После этого он отобрал у Ореста его блокнот и получил все, что хотел знать.

– Если я смогу указывать земным силам и управлять земными токами, то стану самым могущественным на свете!

На этот раз сторонники отозвались не так дружно, и Эйгир поспешно продолжал:

– Мы станем самыми могущественными на свете! Новым Сообществом Свидетелей Странного! Тогда, Орест, я отдам вашей маме твою сестренку. Зачем она мне? А мама Месины вернет себе работу, когда я заберу небольшое заявление, написанное мною... Все будет хорошо, если вы будете делать то, что я скажу. А ты, Орест, – ты мог бы пойти со мной. Подумай обо всем том, что ты получишь! Подумай, что сможешь сделать! Никто больше не сможет ни к чему тебя принуждать: никаких спиритических сеансов, никаких привидений и линий Земли! Только мы с тобой – и мы правим миром! У тебя хватит мужества. Поэтому я и спрятал письма от Сообщества в таких местах, куда доберется только отважный. На крутой скале и в воде. Я знал, что трудности привлекут тебя... ты достаточно силен, чтобы преодолеть их.

– На самом деле это сделал не я, – сухо возразил Орест. – Подсказки добыли Малин и Анте.

– Тем лучше, Орест! Тем лучше, если ты знаешь, как заставить других рисковать ради тебя... Но потом ты все рассчитал... я знал, что ты это сделаешь. Где находится пересечение линий, как должна выглядеть чаша... а ведь здорово почувствовать себя умнее всех, да? Ай, проклятье! – Эйгир вдруг выронил фальшивую астролябию. Она стукнулась о землю, немного прокатилась на ободке и плоско легла наземь. Циферблат светился зеленым огнем, Эйгир потряс обожженной рукой.

– Пора, – сказал он.

Трое сподвижников Эйгира вышли из полукруга и приблизились к Электре, протянули к ней руки, намереваясь поставить девочку в чашу. Электра вцепилась в Ореста.

– Но я же говорила тебе, Эйгир! – снова раздался сердитый голос Месины. – Это опасно для жизни – держать астролябию руками и поворачивать стрелки, когда пересечение открыто. Силы слишком мощные! Она может умереть, ты что, не понимаешь?

Но у Ореста и Месины не было шансов. Они оказались одни против стольких сподвижников Эйгира. В одно мгновение люди в черном подняли Электру и поставили ее перед чашей.

Она тут же заревела.

– Гори в аду! – крикнула Месина. – Это же твоя дочь!

Но тут Орест присел над фальшивой астролябией, валявшейся на земле, и, когда он поднялся, я увидела, что он держит ее в руке. Он что-то делал второй рукой у запястья первой, я не видела, что именно. Когда фальшивая астролябия повисла на веревке, я догадалась. Он распутал свой браслет, которым обзавелся после того, как мы лазили на скалу. Умница Орест.

Теперь астролябия по крайней мере на чем-то висела. Но это все равно неправильно, веревка – не струна, и длина у нее не такая. Как она сможет защитить от неизвестной энергии?

Орест встал рядом с Электрой в самый центр, перед чашей. Он поднял Электру на руки и погладил по щеке свободной рукой.

Потом взглянул на часы.

– Осталось две минуты, – сказал он. – Но из-за этой игрушки ничего не произойдет. Зато тоннели вот-вот обвалятся. Всем надо срочно выйти отсюда!

Из глубины горы донесся грохочущий звук, словно подтверждавший его слова.

Орест назвал фальшивую астролябию игрушкой. Но странная же это была игрушка – с каждой секундой она светилась все ярче, становилась все горячее. Я посмотрела на свою собственную астролябию – старинную, настоящую, с собакой, и рыбкой, и птицами. Она тоже светилась, но другим, теплым желтым светом, словно огонь зимнего костра.

– Да-да, – сказал Эйгир. – Держите ее вдвоем, так еще лучше. Ты, Орест, и Электра. Держите ее и стойте на месте. Когда все закончится, отпущу вас домой – если ты, Орест, не захочешь остаться.

«Если они выживут...» – невольно подумалось мне. Я заметила, как Орест крепко прижал к себе Электру. Рядом с блестящей чашей на подставке оба казались такими маленькими. В одной руке Орест держал астролябию, висевшую на зеленой веревке.

И еще я заметила, как Электра положила свою маленькую ручонку поверх ладони Ореста.

Теперь энергия могла добраться до них, убить обоих.

Руки у меня дрожали, когда я отстегнула свою цепочку – третью часть астролябии.

Я судорожно сглотнула.

Цепочка – это не то же самое, что струна. Не существует музыкальных инструментов с цепочками вместо струн. Маленькие серебристые звенья цепочки показались мне на ошупь очень прочными. Неужели сработает?

Сверху у астролябии была петля. Я продела в нее цепочку и осторожно потянула. С негромким щелчком символ Рыб встал на место в астролябии. Он идеально подошел. Держа за цепочку, я отпустила астролябию, дав ей свободно висеть.

Поначалу ничего не произошло. Астролябия покачалась несколько раз взад-вперед. Она была тяжелая, звенья цепи врезались мне в руку.

Потом я скорее почувствовала, чем увидела, – стрелки повернулись.

Стрела времени и крестообразная стрелка. Они медленно вращались, каждая на своей стороне астролябии, потом вдруг остановились.

Что произойдет теперь?

Я наугад сделала шаг в сторону. Стрелки тут же снова завертелись, сдвинулись и снова остановились. Одновременно я ощутила тепло и покалывание в той руке, которой держала астролябию.

Теплее... холоднее... теплее... холоднее...

А потом я услышала.

Из астролябии доносился звук. Слабый, но отчетливый чистый тон, словно в моих ушах нарастал гул.

Цепочка задрожала, эта дрожь перешла на мою руку и проникла мне прямо в сердце.

«Сейчас или никогда», – подумала я.

Оттолкнувшись, я перескочила через камни, за которыми пряталась, и оказалась среди них, стоящих ниже на площадке в круге света.

– Возьмите эту астролябию! – крикнула я. – Я нашла третью часть, струну, это цепочка, она все это время была у меня... возьмите эту астролябию, и вы останетесь целы!

Эйгир обернулся ко мне.

Я стояла неподвижно. Что еще я могла сделать?

– А вот и она, – проговорил он. – Маленькая глупенькая Малин. И астролябию свою притащила. Но она уже никому не нужна, правда, Орест? Малин вовсе не ребенок-лозоходец, я это сразу понял. Единственное, что меня интересовало в Малин, – ее старая виолончель, где Аксель нацарапал подсказку. Вот что мне было нужно, когда я разыскал эту дурочку в сети... Она так хочет быть особенной и избранной, но она всего лишь заурядный, ничем не примечательный ребенок, которого очень просто обмануть.

Я все еще стояла неподвижно. Надо было хоть что-то предпринять.

– Бегите отсюда! – крикнула я.

Рука у меня дрожала. Я удивилась, что она так сильно дрожит, – но дрожала, конечно же, астролябия. Она тряслась так, что я едва держалась на ногах. От нее исходил свет: весь циферблат светился золотистым сиянием, изнутри доносился звук, он нарастал, становился все громче и громче. И вот обе стрелки повернулись к знаку рыбы – пересечение открылось!

Электра! Я увидела, как Орест оттолкнул ее от усилителя, так что она упала в нескольких шагах от него.

В ту же секунду земля снова содрогнулась, сверху посыпались мелкие камешки. Сподвижники Эйгира завопили, некоторые отскочили в сторону.

Двумя большими шагами Эйгир оказался рядом с Электрой и схватил ее.

– Тогда придется тебе, Орест! – крикнул он. – Поверни стрелки!

Орест стоял неподвижно.

– Мне что, отрезать ей ухо?

Сверкнул нож, который Эйгир поднес к лицу Электры.

Орест молчал. Стоял, держа на веревке копию астролябии.

Из земных глубин снова донесся грохот. С потолка грота посыпались камешки, сподвижники Эйгира кинулись врассыпную.

– Тоннель обрушивается! – крикнул кто-то. – Может перекрыть выход!

– Ясное дело, все рушится! – крикнула Месина. – Когда высвобождаются мощные силы, так и происходит. А вы чего ожидали?

Видимо, это напугало последователей Эйгира: одна темная фигура убежала в темноту, затем еще одна.

– Задний выход еще открыт, торопитесь! – крикнули те, кто бежал, тем, кто еще стоял.

– Стойте! – крикнул Эйгир. – Стойте!

Но его последователи один за другим кинулись прочь из грота, и вскоре все разбежались.

– Бегите, трусливые идиоты, – крикнул он им вслед. – Энергия будет принадлежать только мне!

Пока Эйгир смотрел вслед своим убегающим сподвижникам, Месина воспользовалась случаем. Она толкнула Эйгира, так что он покачнулся и его рука, державшая Электру, разжалась. Эйгир рухнул на колени, уронив нож. Месина оттащила от него Электру.

Но тут из усилителя ударил острый, ослепительный зеленый луч... Против света я увидела только тень, не могла разглядеть лица, лишь очертания в темноте... Фигура держала в руке сияющую зеленым светом астролябию.

Свет становился все ярче и осветил человека. Бледное лицо, темные мерцающие глаза. Он выглядел как дух, как эльф, как видение из другого мира.

– Это правда! – крикнул он. – Я чувствую ее! Эта энергия... она существует!

Это был Орест. Копия астролябии все еще висела у него на руке.

– Отлично, Орест! – воскликнул Эйгир. – Теперь ты понимаешь, о чем речь.

Но Орест только смотрел на него, не говоря ни слова, не выпуская из рук астролябию. Свет становился все ярче, его кожа – все прозрачнее, и мне показалось, что под кожей уже проступает череп.

«Это его убьет! – подумала я. – У него нет цепочки. Он умрет!»

– Поверни стрелки! – крикнул ему Эйгир. – Просто поверни их в сторону усилителя и держи... скоро настанет великий миг.

Я увидела, как Орест медленно протянул руку к копии астролябии. Он действительно намеревался повернуть стрелки. Хотел помочь Эйгиру открыть источник.

– Нет! – крикнула я. – Орест, что ты делаешь? Прекрати!

– Я должен получить ответ, – услышала я. Его голос звучал словно издалека. – Я должен выяснить, работает ли это...

– Нет, перестань! – снова закричала я. – Не делай этого!

Но рука Ореста уже приближалась к астролябии. Его пальцы напоминали кисть скелета.

– Нет! – крикнула я. – Мы же всё...

Но больше я ничего не успела сказать. Астролябия, которую я держала на цепочке, начала вращаться и сиять. Звук в моих ушах становился все громче.

Голова закружилась, на мгновение меня сдавило, словно мощная морская волна прокатилась по мне и исчезла. Я покачнулась. На миг она пропала, но тут же вернулась. Тук-тук. Тук-тук. Как биение сердца.

Что-то произошло с астролябией, что-то невидимое пронеслось сквозь нее, по струне и передалось мне.

Лозоходец я или нет, но в голове у меня стучала только одна мысль: если Орест хочет направить силы в усилитель, то я должна отвернуть их оттуда. Свободной рукой я потянулась к астролябии, схватила пылающую крестообразную стрелку и повернула ее.

«Закройся! – подумала я. – Закройся!»

И в ту же секунду что-то блеснуло. Большая световая дуга вылетела из астролябии у меня в руке и ударила в копию, которую держал Орест. Этот поток, эта волна снова прокатилась по моему телу, я чуть не упала. Но все же устояла на ногах, держа крестообразную стрелку, направленную прочь от усилителя, и не выпускала ее, не выпускала... поток света все нарастал и совсем ослепил меня, все вокруг задрожало: астролябия, и я, и весь грот – все завибрировало в такт струне и звуку, и тут я услышала взрыв, увидела вспышку, от которой резануло глаза. Астролябия выпала из рук, и все почернело.

Тук-тук, тук-тук.

Я слышала только стук собственного сердца.

Я лежала на земле. Плечо болело – должно быть, я упала на него. Цепочка, которую я держала в руке, порвалась. Астролябия лежала рядом. Она все еще слабо светилась и мерцала в такт моему сердцебиению. Как монитор, отслеживающий сердцебиение у пациентов в больнице. Такая зеленая стрелочка, мигающая на экране. Тук-тук. Как папино сердце. Я протянула руку, тронула астролябию и подумала: «Папа». Кажется, я почувствовала запах больницы, а потом что-то еще – слабый аромат лимона. Цветок здоровья. Я все еще ощущала эту силу: поток, нечто невидимое, с пульсацией уходящее из грота, сквозь землю, к папе в больницу и дальше, словно вливаясь в сеть артерий по всей земле.

Потом я почувствовала невероятную усталость, и мне захотелось снова провалиться в темноту.

– Малин! МАЛИН! Очнись!

Кто-то кричал, склонившись надо мной, и тряс меня за плечи. Я открыла глаза. Зеленый свет и темные тени танцевали перед глазами, но вот наконец взгляд прояснился и я увидела встревоженное лицо Ореста.

– Да очнись же! – крикнул он, тряся меня еще сильнее.

– Перестань, – пробормотала я. – Что произошло?

– Слушай, не знаю. Ты вся светилась, я даже боялся, что ты сгоришь. Хотел бросить свою астролябию и подбежать к тебе, но не смог. Не мог ее выпустить, не мог даже пошевелиться. Между астролябиями возникло нечто вроде молнии, и Эйгир оказался на их пути, он отлетел в сторону, а потом с потолка посыпались камни. Не знаю, куда он делся, но мы должны выбираться отсюда. Быстро!

В тот же миг в гроте раздался звук, напоминающий раскаты грома. Земля задрожала.

– Бежим! – крикнула Месина. И хотя мне казалось, что сил совсем не осталось, ноги зашевелились сами по себе. Я вскочила и побежала.

Месина первой кинулась в тоннель. За ней Орест с Электрой на руках. Последней бежала я.

Плюхнувшись на четвереньки, чтобы проползти самую узкую часть тоннеля, я ощутила ладонями и коленями, как подо мной дрожит земля. Я ползла вперед, как уж, стараясь не думать о граде камней, сыпавшихся на голову. Мы продвигались очень медленно, ох как медленно.

Ноги Ореста были прямо передо мной. Почему он не поторопится? Но я понимала, что с Электрой на руках он просто не может продвигаться быстрее.

Когда тоннель расширился, мы вскочили и понеслись вперед в темноте, пока новое содрогание земли не заставило меня потерять равновесие – я снова упала на четвереньки.

Уж не знаю, как мы выбрались, но нам это удалось. В конце концов превращаешься в маленькое животное, которое скребется в темноте, не зная как, не зная зачем, зная только, что оно должно, любой ценой должно выбраться.

И мы выбрались. Я замигала, выйдя на яркий свет, увидела наверху в траве Месину и Ореста с Электрой. Их бледные лица были перепачканы землей. Рядом с ними стоял Анте, по-прежнему сжимая в руке мой телефон.

Я посмотрела на свои руки, все исцарапанные и окровавленные. Раны болели, но я только сейчас это заметила.

Во рту у меня до того пересохло, что я не могла выговорить ни слова.

Снова раздался грохот, мы увидели, как в гроте осыпаются земля и камни.

– Пошли, – хрипло проговорил Орест. – Нам лучше уйти отсюда.

И мы поспешили через луг, мимо заграждения. Туда, где была дорога. Когда мы проходили мимо желтых и красных пластиковых лент, земля под ногами снова затряслась. Электра вскрикнула. Потом настала тишина.

Я обернулась и посмотрела на выход из тоннеля на поросшем кустами холме. Его больше не было. Корни кустов торчали в небо, холм исчез, осел вниз, к самому озеру.

Мы с Орестом посмотрели друг на друга. Потом пошли дальше, прочь от дороги.

На станции Флуда мы сели в автобус. Поезда отменили.

– Что-то такое случилось, то ли оседание земли, то ли землетрясение, – сказал нам водитель. – Остается только радоваться, что Земля не развалилась на куски, – добавил он и рассмеялся себе под нос.

Мы не ответили. Мой желтый джемпер стал спереди совсем черным. У Ореста брюки были разорваны на коленях. Казалось, мы самые грязные и самые молчаливые пассажиры в автобусе.

Орест сидел напротив меня, глядя в окно. Месина смотрела прямо перед собой. Электра устроилась на коленях у Ореста и почти засыпала.

Наконец Анте, долго рассматривавший Месину, заявил:

– Так ведь это же ты! Та самая девчонка-привидение, которая пропала. А тебя нельзя куда-нибудь сдать и получить вознаграждение?

– Наконец-то человек с разумными идеями, – сказала Месина. – Можешь сдать меня, но только если я получу половину.

Она улыбнулась кривоватой улыбкой, и Анте рассмеялся.

Вдруг Орест повернулся ко мне и сказал:

– Может быть, мы даже успеем на праздник!

И тут все начали хохотать. Впрочем, мой-то смех резко оборвался: мы ехали как раз мимо дома в Оторпе, и я подумала о папе. Когда вернусь домой, операция уже будет позади. Внезапно мне захотелось, чтобы автобус объехал вокруг озера еще раз...

Когда мы вышли на остановке «Аспедален», Анте пошел в другую сторону.

– Ты куда? – крикнула я ему вслед.

– К прабабушке, – ответил он, даже не остановившись. – Должен рассказать ей, что произошло.

– Спасибо за помощь! – закричала я как можно громче. Тогда он обернулся и помахал мне, а потом зашагал дальше к дому Герды.

Едва мы прошли под трассой, как Месина свернула в сторону таунхаусов. Она шла домой, к маме.

– Увидимся позже? – спросила я.

– Само собой, – и она снова криво усмехнулась. – Вы что, думаете, я позволю вам использовать эти штучки без меня?

Месина кивнула на карманы дождевика Ореста – в одном из них лежала настоящая астролябия, в другом копия, – и пошла прочь по велосипедной дорожке.

Мы с Орестом по очереди несли на руках Электру вверх по улице Альмекэррсвеген. И все трое очень устали.

Когда осталось пройти только дорожку, ведущую к дому Ореста, Электра вырвалась из его рук и побежала впереди, а потом – вверх по ступенькам и в дом. Орест поспешил за ней. Я вошла последней, едва волоча ноги.

В прихожей у Ореста вкусно пахло пирогом с кардамоном. В кухне сидели Мона и моя мама.

Мона со слезами на глазах обняла Электру так, словно не собиралась отпускать ее от себя больше никогда в жизни. Орест всхлипнул и тоже подбежал к ним. Он обнял Мону, которая обнимала Электру, даже не подумав снять ботинки и куртку, прежде чем вбегать в дом.

Мама поставила чайную чашку и широко улыбнулась, увидев меня.

– Все в порядке, – сказала она мне. – Операция прошла успешно. С папой все хорошо. Доктор позвонил полчаса назад.

Тут и я тоже расплакалась.

47

В тот грот вели два входа. Один – задний, через который Эйгир занес свой усилитель и куда убежали его последователи, а второй – передний, через который вошли мы. Но Месина сказала, что задний обвалился еще тогда, когда Эйгир угрожал ножом Электре, а передний – сразу, как только мы вышли. В любом случае, Эйгира с тех пор никто не видел.

Когда выяснилось, что Эйгир пропал, Мона получила назад права на обоих детей, Ореста и Электру. И теперь Мона снова стала собой, прежней, она снова разноцветная и загадочная, а их дом захламлен как обычно: вернулись на место ловцы снов и все остальное. Конечно же, Орест вздыхает, когда Мона прогуливается босиком по саду и поет, глядя на луну и распустив по плечам волосы, которые уже начали отрастать. Но мне кажется, что в глубине души он все-таки тоже рад.

В радиоприемнике перестало трещать, и из почтового ящика не сыплются искры, когда я прохожу мимо. Орест объясняет это тем, что я больше не ношу желтый джемпер, он ведь обгорел в подземелье. Говорит, что джемпер был синтетический и создавал вокруг себя статическое электричество. Но все проблемы с землей в Леруме тоже прекратились. Больше никаких землетрясений, никаких оползней у мостов и по берегам реки. Думаю, это объясняется тем, что золотой год закончился и пересечения силовых линий ослабли. Все стало как обычно.

Папа вернулся домой из больницы. Говорит, что прекрасно себя чувствует, и врачи это подтверждают. Но я за него беспокоюсь. И так всегда будет. С этим уже ничего не поделаешь.

А мама всегда будет тревожиться за него, за меня и за весь мир. Но у нас все равно все хорошо.

Мама Месины смогла вернуться на работу, и иногда после школы я захожу к Месине, мы с ней сидим и слушаем музыку. В основном завывающие группы, где участники все в черном, как она любит. И еще она стонет, что ей теперь придется выучить всю программу за девятый класс, который она пропустила, когда сбежала из дома. Но за помощью в решении математических задачек ей больше нравится обращаться ко мне, а не к Оресту.

Силы существуют везде. Земные токи, пробегающие во всех направлениях. Звездные поля, прокладывающие пути в небе. Следы на земле и в космосе, образующие переменчивые контуры.

Так было всегда.

И везде есть движение, что-то резонирует и вибрирует. Звуки, струны, сердца. Жизнь все время меняется.

Если каждое маленькое движение, каждая маленькая случайность направлены в одну сторону – история идет по определенному пути. Тогда меняется мир.

Когда ты стоишь в нужном месте в нужное время, когда земные токи и звездные поля пересекаются и принимают частоту, которая соответствует твоей, – значит, настал твой счастливый час. Все складывается как ты хочешь, все твои пожелания сбудутся. Конечно, без астролябии сложно определить, когда выпадают такие часы. Но некоторые люди – такие как Сильвия – все равно это знают. Возможно, именно поэтому ей удавались такие чудесные дела: она улавливала пересечения силовых линий без всякой астролябии. Думаю, Аксель снова повстречался с Сильвией и она помогла ему в золотой год, так что он каким-то образом сумел передать мне зимней ночью то письмо. Да, я верю в то, что он мог перемещаться во времени, как бы нелепо это ни звучало.

Орест же думает, что письмо мне вручили те, кто так давно хранил эту тайну. Тот человек из усадьбы Нэс или другие, узнающие друг друга по фразе «Сегодня ясная звездная ночь». Может быть, и так. Но Орест не видел в лесу Акселя и Сильвию и не слышал ее песню сквозь века.

Орест ощутил на себе те силы. Я точно знаю, что это так, потому что видела его лицо, когда он стоял с копией астролябии в руке там, в туннеле.

– Значит, ты все же дитя с лозой! – говорю я. – Ты держал копию астролябии, и она сработала. Значит, ты и есть избранный ребенок.

Но Орест качает головой.

– Нет, Малин, – говорит он. – Тут что-то не сходится. Во-первых, шифр Акселя СРЖБХРЪМ должен был сообщить место, где избранный ребенок сможет воспользоваться астролябией, если вставить имя этого ребенка в качестве ключа. Мое имя дало ГТБРГВКЗ – Гётеборгский вокзал, помнишь? И это не то место. Правильное место получается, если подставить имя Электры – мы были как раз под местом пересечения линий К и Д, которое там называется, если подставить в шифр ее имя. Наверняка Эйгир так и думал. Но астролябию Электра в руках не держала – я оттолкнул ее!

Точно. Тогда, наверное, Орест прав: никаких избранных детей не существует и не важно, кто держит в руках астролябию.

– Тут нечто другое, – продолжает Орест с сомнением в голосе. – Вот как было дело, Малин. Я абсолютно ничего не чувствовал, пока стоял там с копией астролябии. Ничего – пока не появилась ты с настоящей астролябией. Помнишь, из нее доносился звук? Только тогда, когда он зазвучал, начала работать фальшивая астролябия.

Орест посмотрел мне прямо в глаза.

– Я понятия не имею, что произошло, Малин. Но я уверен: что бы это ни было, это сделала ты.

А я... я и сама не знаю, что думать. Там, в гроте, я ощущала поток из пересечения силовых линий, ощущала его постоянно. Даже когда цепочка порвалась и астролябия вылетела у меня из рук, я продолжала ощущать силу, поток, бурливший вокруг меня, он не прекращался. Я могу почувствовать его и сейчас – слабенько-слабенько, если закрою глаза. Может быть, и правда никакая астролябия не нужна, если знаешь, что искать?

Но чтобы доказать существование этих сил – и получить Нобелевскую премию, например, – нужна астролябия. По крайней мере, Орест в этом уверен. Он говорит, что астролябия создана для того, чтобы улавливать слабые силы в земле и на небе и, возможно – только «возможно», – измерять их, когда они мощнее всего.

– На самом деле ничего странного, – говорит он. – Гравитация – это тоже сила, по большей части неизученная. Должна существовать гравитационная частица, например, просто физикам пока не удалось ее обнаружить. Наверняка и тут нечто похожее!

Но он согласен, что существует риск: пересечения силовых линий, которыми можно управлять с помощью астролябии, могут оказаться опасными. Настолько же опасными, как и сто пятьдесят лет назад.

Нам с Орестом следовало бы, посмотрев друг на друга в молчаливом согласии, спрятать астролябию и ее копию в надежном месте, чтобы никто не нашел их и не использовал пересечения силовых линий неправильно. А потом подложить подсказки – тому, кто сможет найти их лет через сто. И тогда новый избранный ребенок в далеком будущем найдет зашифрованные письма, в которых рассказывается история про меня и Ореста – и про то, как мы узнали об Акселе и Сильвии.

Но ничего такого мы делать не собираемся. Нельзя же все бросить – как раз сейчас, когда мы наконец-то начали понимать, в чем дело!

Рунический посох говорит, что положение Солнца и Луны относительно Земли возвращается раз в девятнадцать лет.

Значит, пройдет девятнадцать лет, прежде чем снова настанет золотой год, когда мощные силы вокруг Лерума вернутся и снова откроется их источник. В этот день Орест готов предпринять новые исследования. Он будет держать наготове фальшивую астролябию и наверняка массу других измерительных приборов и компьютеров, которыми успеет к тому времени обзавестись.

Тогда, через девятнадцать лет, я тоже буду готова. Но у меня в руках будет настоящая астролябия, висящая на цепочке Анны Каролины, и я позабочусь о том, чтобы пересечение силовых линий управляло собой само, могу поклясться в этом. Никто не посмеет вращать стрелки астролябии, направляя их по своему усмотрению. С тем, в чём заложена огромная сила, надо обращаться осторожно.

Может быть, пересечения силовых линий можно направить и на благородные цели – теперь, когда нам известно гораздо больше, чем в девятнадцатом веке. Так что источник сил будет открываться и закрываться, и что-то всегда будет появляться, а что-то – исчезать, как и было всегда.

Когда настал мой черед готовить презентацию для школы, я решила рассказать о Морзе, который придумал азбуку Морзе и еще был художником, и о Уитстоне, изобретателе электрических соединений и музыкальных инструментов, и об Анне Каролине, которая понимала загадки астролябии лучше, чем ее знаменитые братья. Потому что у меня вполне может быть несколько примеров для подражания и мне вовсе не обязательно выбирать только одно дело на всю жизнь.

Астролябия лежит передо мной на дубовой поверхности старого письменного стола. Как раз сейчас стрелки вращаются, поблескивают, дрожат и наконец останавливаются, указывая на рыбу. И я спешу пожелать, чтобы мы все оставались вместе. Я, мама и папа, Орест, Электра и Мона, а еще Месина, и Анте, и Санна.

Интересно, а что же Сильвия и ее последователи – они по-прежнему приглядывают за нами? Видят ли они Ореста, когда он бежит через дорогу к нам домой, потому что ему в голову пришла очередная блестящая идея из области программирования? Слышат ли они звуки виолончели, когда я играю, распахнув окно навстречу весенней ночи?

Цепочку я починила и ношу ее на шее, как прежде. Трогая пальцами символ Рыб, я ломаю голову: доведется ли мне еще встретить в жизни человека, который скажет: «Сегодня ясная звездная ночь»?

А ты что думаешь об этом, Орест?