1

Гаспар де ла Нюи, писатель-поденщик, с рассеянной нежностью провел замшей по бронзовой станине своей гигантской словомельницы. Взгляд его привычно скользнул по огромной, высотой с двухэтажный дом, панели электронной машины, по рядам сигнальных лампочек (все выключены) и приборных шкал (все стрелки на нуле). Затем он зевнул и потер шею.

Он скоротал ночное дежурство, подремывая, попивая кофе, дочитывая «Греховодников с астероида» и «Каждый сам себе философ». Более спокойной творческой смены нельзя было и пожелать.

Он бросил замшу в ящик своего видавшего виды стола и, критически поглядывая на себя в зеркальце, пригладил темные волнистые волосы, расположил пышными складками огромный черный шелковый галстук и тщательно застегнул обшитые тесьмой карманы черной бархатной куртки.

Затем он энергичной походкой направился к табельным часам и отметил время своего ухода с работы. Его сменщик опаздывал уже на целых двадцать секунд, но ему-то что за дело? Пусть голова болит у дисциплинарной комиссии.

В дверях огромного зала, где размещались словомельницы издательств «Рокет-Хаус»и «Протон-Пресс», Гаспар остановился, пропуская первую утреннюю группу восторженных экскурсантов. Их сопровождал Джо Вахтер, сутулый старикашка с вечно слезящимися от пьянства глазами, который почти не уступал писателям в искусстве спать при исполнении служебных обязанностей. Гаспар был доволен, что сегодня ему не придется выслушивать идиотские вопросы («Скажите, мистер писатель, откуда вы берете идеи для своих словомельниц?») и ловить на себе взгляды, исполненные нездорового любопытства (широкая публика свято верила, будто писатели порочны до мозга костей, что было несомненным преувеличением). Особенно приятно было ускользнуть от назойливой дотошности весьма неприятной пары, облаченной в ансамбль «отец с сыном на прогулке», — папаша явно принадлежал к суетливым всезнайкам, а на лице сынка застыло выражение плаксивой скуки. Только бы Джо хоть немного протрезвел, подумал Гаспар, и не дал мальчишке ковыряться в машине!

Однако появление экскурсантов обязывало, и Гаспар извлек из кармана огромную пенковую трубку янтарного цвета, откинул крышечку из серебряной филиграни и набил трубку табаком, который достал из расшитого золотом кисета тюленьей кожи. Проделывая все это, Гаспар чуть-чуть насупился. Только эта чудовищная трубка да еще предписанный контрактом дурацкий костюм и омрачали для пего прелести писательского ремесла. Увы, издатели требовали неукоснительного соблюдения всех пунктов контракта до единого с такой же настойчивостью, с какой они заставляли писателей отсиживать полную смену независимо от того, были включены их словомельницы или нет.

А впрочем, подумал Гаспар, улыбнувшись, не за горами время, когда он станет писателем-разрядником с правом носить джинсы и свитеры, коротко стричься и курить сигареты у всех на виду. Да и сейчас он, как писатель-поденщик, находился в гораздо лучшем положении, чем литераторы-подмастерья, которые вынуждены расхаживать в греческих туниках, римских тогах, монашеских рясах или в расшитых золотом кафтанах. А одного беднягу втравили в контракт, обязавший его наряжаться древним вавилонянином и повсюду таскать за собой три каменные плиты, деревянный молоток и зубило. Конечно, публика ждет от писателя создания достоверной атмосферы, но всему есть предел.

В общем, однако, писатели вели столь приятное и даже роскошное существование, что Гаспар не понимал, почему в последнее время такое множество разрядников и поденщиков взяло за обыкновение жаловаться на судьбу, поносить издателей и тешить себя иллюзией, будто каждый из них мог бы создать произведение неизмеримой глубины и силы, только бы ему дали такую возможность. Многие из них открыто ненавидели свои словомельницы, что, по мнению Гаспара, было пределом святотатства. Даже Элоиза Ибсен, подруга Гаспара, завела привычку уходить по ночам на какие-то тайные митинги протеста (о которых Гаспар даже слышать не хотел), вместо того чтобы мирно спать, ожидая его возвращения с ночной смены.

При мысли об Элоизе Гаспар вновь слегка насупился. Предписанные контрактом два часа в объятиях даже с писательницей высшего разряда казались ему чересчур долгими, чтобы не сказать утомительными. Вполне хватило бы и одного часа.

— Это писатель, сынок!

Ну конечно, это «отец с сыном на прогулке» — папаша излишне громким шепотом отвечает на вопрос своего отпрыска. Гаспар сделал вид, будто не заметил, с каким праведным негодованием было произнесено название его профессии, и прошел мимо экскурсантов с порочной ухмылкой на лице. Что поделаешь! Контракт есть контракт, к тому же предстоящие два часа блаженства были все-таки компромиссом между одним часом, который предлагал он, и тремя часами, которых требовала Элоиза.

На Читательской улице (Нью-Анджелес, Калифорния), где располагались все англоязычные издательства Солнечной системы, Гаспар, к своему удивлению, совсем не увидел людей (неужто вся дневная смена проспала?). Зато повсюду толпились зловещего вида роботы — нескладные металлические существа семи футов в высоту с единственным, как у циклопа, видеоглазом во лбу и маленькими репродукторами вместо рта — для переговоров с людьми (между собой роботы предпочитали общаться без посредства звуков — напрямую принимая короткие радиоволны или просто соприкасаясь металлическими корпусами).

Тут Гаспар воспрянул духом, заметив знакомого робота. Синевато-стальной, массивный, но стройный, он выделялся на фоне своих неполированных собратьев, как скаковой конь среди першеронов.

— Привет, Зейн! — радостно воскликнул писатель. — Что происходит?

— Привет, Гаспар, — ответил робот, подходя к нему, и, снизив громкость, продолжал: — Не знаю. Эти чудища не хотят со мной разговаривать. Явные подонки, которых наняли издатели. Наверное, снова забастовали транспортники, и они опасаются, как бы не вышла заминка с вывозом готовой продукции.

— Ну так нас это не касается! — беззаботно заявил Гаспар. — Все трудишься с утра до вечера, старый металлолом?

— На полную катушку, старая отбивная, — в тон ему ответил робот. — А зарабатываю жалкую пару амперчасов, едва хватает подзарядиться.

Гаспар дружески улыбнулся, слушая добродушное гудение робота. Ему нравилось иметь дело с роботами, особенно с Зейном, давним его приятелем, хотя большинство людей косо смотрело на такое панибратство с врагами рода человеческого (как они в частных разговорах называли роботов), а Элоиза как-то во время ссоры даже назвала Гаспара «грязным роболюбом».

Возможно, эта симпатия к роботам была следствием его любви к словомельницам, однако Гаспар никогда не пытался анализировать свои чувства. Его просто влекло к роботам, и ему был противен антироботизм во всех его проявлениях. Какого черта, думал он про себя, роботы же — отличные ребята!

А Зейн Горт выделялся даже среди своих металлических собратьев. Зейн был вольным роботом и зарабатывал на зарядку сочинением приключенческих повестей для Других роботов; он прекрасно знал жизнь, обладал большим запасом доброты и любые невзгоды встречал с «двойной закалкой» (что у роботов было синонимом мужественности). И вообще был подлинным интеллигентом — одним на миллион.

— До меня дошли слухи, Гаспар, — продолжал Зейн Горт, — будто вы, писатели-люди, замышляете забастовку или что-то еще более отчаянное.

— Не верь! — заявил Гаспар. — Элоиза бы мне об этом сказала.

— Рад слышать, — вежливо согласился Зейн с легким рокотом, в котором звучало сомнение. Внезапно между его лбом и поднятой правой клешней проскочил сильный электрический разряд. Гаспар невольно попятился.

— Извини, Гаспар, — сказал робот, — мне надо бежать. Вот уже битых четыре часа я ломаю голову над своей новой повестью. Доктор Вольфрам попал у меня в такую передрягу, что мне никак не удавалось его выручить. И вот только что меня осенило. Пока!

И он исчез из виду, словно голубая молния.

Гаспар неторопливо пошел дальше, стараясь представить себе, что значит четыре часа ломать голову над повестью. Разумеется, и у словомельницы бывают перебои — например, короткое замыкание, — но это, видимо, не совсем то же самое. Может, это ощущение напоминает то, которое возникает, когда удается решить шахматную задачу? Или это больше похоже на те душевные конфликты, которые мучили людей (и даже писателей!) в недобрые старые времена, когда еще не было ни гипнотерапии, ни гипертранквилизаторов, ни неутомимых роботов-психиатров?

Но в таком случае на что похожи эти душевные конфликты? Право, иногда Гаспару казалось, что его жизнь уж слишком спокойна, слишком животно-безмятежна даже для писателя-профессионала.

2

Гаспар приблизился к большому книжному киоску, которым оканчивалась Читательская улица, и его туманные размышления разом оборвались. Витрины киоска сверкали и переливались, словно рождественская елка, и Гаспар вдруг почувствовал себя шестилетним ребенком, которого неожиданно навестил Дед Мороз.

За истекшие двести лет вид книжных страниц почти не изменился — все тот же черный шрифт на светлом фоне, — зато обложки преобразились поистине волшебно. Все то, что в середине XX века едва лишь намечалось, теперь пошло в рост и достигло пышного цветения. Стереопечать и четырехступенчатая репродукция позволили соблазнительным миниатюрным девицам на обложке проделывать нескончаемый стриптиз или появляться на фоне освещенных окон в прозрачных пеньюарах. Плотоядно ухмылялись монстры и гангстеры, мудро и проникновенно глядели философы и министры. Падали трупы, рушились мосты, ураганы выворачивали деревья, космические корабли стремительно уносились в звездную бесконечность поперек обложки в пять на пять дюймов.

Воздействию подвергались все органы чувств. Уши пленяла тихая музыка, чарующая, как пение сирен, пронизанная отзвуками томных поцелуев, щелканьем плеток, приглушенным треском автоматных очередей и дальним грохотом ядерных взрывов. Ноздри Гаспара улавливали запахи жареных индеек, лесных костров, сосновых игл, апельсиновых рощ, порохового дыма, марихуаны, мускуса и всемирно известных духов вроде «Фер-де-Ланс» и «Туманность № 5». И он знал, что стоит ему коснуться любой обложки, и он ощутит под пальцами фактуру бархата, или норки, или лепестков розы, или сафьяна, или полированного клена, или старинной бронзы, или венерианской морской пробки, или теплой женской кожи.

Приближаясь к гроздьям книг, которые и правда были подвешены, точно игрушки на пушистой елке (исключение составляли строгие полочки с роликами робокнигофильмов), Гаспар все более замедлял и без того неторопливые шаги, желая продлить предвкушаемое удовольствие.

В отличие от большинства своих коллег, Гаспар де ла Нюи любил читать книги, и особенно гипнотические творения словомельниц, иногда именовавшиеся словопомолом, — с теплыми розовыми облаками прилагательных, с глаголами действия, могучими, как ураган, с объемными четырехмерными существительными и соединительными союзами, прочными, как электросварка.

И в этот момент он предвкушал целых два удовольствия: выбор новой повести на сегодняшний вечер и возможность в очередной раз увидеть на прилавке свою первую книгу — «Пароль страсти», замечательную главным образом обложкой, на которой девица снимала с себя одну задругой семь разноцветных юбочек, — по порядку цветов спектра. На заднике обложки был напечатан его собственный стереопортрет, в смокинге, который строго гармонировал с фоном викторианской гостиной, — Гаспар склонялся над хрупкой очаровательной девушкой, чья прическа была нашпигована шляпными заколками длиной в добрый фут, а лиф был весьма завлекательно расстегнут почти на три четверти. Ниже шла подпись: «Гаспар де ла Нюи собирает материал для своего шедевра». А еще ниже, мелким шрифтом: «Гаспар де ла Нюи мыл посуду в парижских ресторанах, работал стюардом на космическом лайнере, был ассистентом в подпольном абортарии (по заданию уголовной полиции), шофером такси на Монмартре, камердинером виконта, чьи предки участвовали в крестовых походах, лесорубом в сосновых лесах Французской Канады, изучал межпланетные законы о разводах в Сорбонне, проповедовал гугенотство среди черных марсиан и служил тапером в публичном доме. Принимая мескалин, он мысленно перевоплощался в пятерых знаменитых французских сводников и воссоздал для себя все перипетии их бесславной карьеры. Он провел три года в психиатрической лечебнице, где дважды пытался избить медсестру до смерти. Великолепный аквалангист, он продолжил на Венере бессмертные традиции своего соотечественника капитана Кусто и стал свидетелем подводных оргий венерианских русалок. Гаспар де ла Нюи создал свой «Пароль страсти» за два с третью дня на новейшей словомельнице «Реактивный Словотвор», снабженной инжектором плавных наречий и пятисекундных душераздирающих пауз. Он отделал роман на машине «Суперлакировщик» фирмы Симон. За «выдающийся вклад в технологию упаковки слов» де ла Нюи удостоен премии Совета Издателей — трехдневной экскурсии по притонам Старого Манхэттена. В настоящее время Гаспар де ла Нюи собирает материал для своего нового романа, который, как он сообщил нам, будет называться «Греша, греши».

Весь этот текст Гаспар знал наизусть. Знал он также, что в нем не было ни слова правды, если не считать упоминания, что он смолол роман за семь смен. Гаспар ни разу не покидал Земли, не посещал Парижа, не занимался никаким видом спорта утомительнее пинг-понга, не занимал должности экзотичнее, чем должность клерка, и не страдал даже обыкновенным репортерским неврозом. А «собирание материалов для шедевра» запомнилось ему в основном ослепительными лучами стереопрожекторов и жалобами его партнерши по съемкам на то, что от него разит дешевым табаком. На него она даже не смотрела и кокетничала с фотографом. Впрочем, подумал Гаспар, с него вполне достаточно и Элоизы.

Но хоть аннотация была набором лжи, а ее текст Гаспар знал наизусть, ему все-таки было приятно остановиться у прилавка и перечитать ее еще раз, вновь смакуя все подробности такой отвратительно-лестной биографии.

Гаспар протянул было руку к переливающейся красками книге (девица на обложке как раз принималась за свою последнюю, фиолетовую, юбку), как вдруг откуда-то сбоку взметнулась багровая, ревущая, смрадная струя пламени и в мгновение ока испепелила миниатюрный мирок раздевающейся куколки. Гаспар отпрянул, весь еще во власти чудесного видения, хотя оно уже обратилось в кошмар. За три секунды восхитительная книжная елочка превратилась в обугленный скелет. Струя огня погасла — и раздался злорадный хохот. Гаспар узнал это меццо-сопрано.

— Элоиза! — воскликнул он, не веря своим ушам. Но перед ним действительно стояла его подруга. Крупные черты ее лица были искажены дьявольским ликованием, черные волосы разметались, как у вакханки, мощная грудь яростно вздымалась, а правая рука сжимала зловещий черный шар.

Рядом с ней стоял Гомер Дос-Пассос, писатель-перворазрядник, бривший голову. Гаспар считал его гориллой и идиотом, однако Элоиза с недавних пор завела привычку повторять лаконичные нелепости этого тупицы. Самым примечательным в наряде Гомера был его вельветовый охотничий жилет, нагрудные карманы которого были набиты гигантскими хлопушками, и широкий кушак, за который был заткнут топор в чехле. Его волосатые лапы сжимали дымящееся сопло огнемета.

Позади стояли два дюжих писателя-поденщика в полосатых свитерах и синих беретах. Один из них держал резервуар огнемета, в руках у другого был автомат и флажок с черной цифрой 30 на сером фоне.

— Что ты делаешь, Элоиза?—дрожащим голосом спросил Гаспар.

Темноволосая валькирия уперлась кулаками в бедра.

— То, что надо, жалкий лунатик! — ответила она, ухмыляясь. — Вытащи затычки из ушей! Разуй глаза! Расшнуруй свой крохотный умишко!

— Но зачем вы жжете книги, дорогая?

— Эту машинную жвачку ты называешь книгами? Слизняк! Неужели тебе никогда не хотелось создать что-то по-настоящему свое? Нечто неповторимо индивидуальное?

— Конечно, нет! — воскликнул шокированный Гаспар. — С какой стати? Но, дорогая, ты мне так и не сказала, почему вы жжете...

— Это еще цветочки! — оборвала его Элоиза. — Символический жест! Наш сокрушительный удар еще впереди! Идем с нами, Гаспар, для тебя тоже найдется дело! Хватит просиживать брюки, будь настоящим мужчиной!

— Какое дело? Дорогая, ты мне все еще не сказала, почему...

— Детка, не трать зря время, — вмешался Гомер Дос-Пассос, смерив Гаспара презрительным взглядом.

Гаспар, игнорируя его, поинтересовался:

— А зачем тебе этот чугунный шар, Элоиза?

Атлетическая красавица, по-видимому, только и ждала этого вопроса:

— Ты такой любитель книг, Гаспар! А про нигилистов ты когда-нибудь читал?

— Нет, дорогая, как будто нет.

— Ну так еще почитаешь. А теперь дай ему топор, Гомер! — скомандовала Элоиза.

И тут Гаспар вспомнил свой разговор с Зейном Гортом.

— Ребята, вы что, бастуете? — ошеломленно спросил он. — Элоиза, ты мне ни слова не сказала...

— А ты как думал? Разве на тебя можно положиться? Слабость на слабости! И в частности к словомельницам. Но мы дадим тебе шанс показать себя. Бери топор!

— Слушайте, ребята, у вас ничего не выйдет! — попробовал убедить их Гаспар. — Улица битком набита роботами-наемниками.

— Ну, они нам не помеха, парень, — загадочно заявил Гомер Дос-Пассос. — Мы про эти жестянки кое-что знаем. Если тебя волнуют только они, парень, можешь спокойно взять топор и распотрошить словомельницу-другую.

— Распотрошить словомельницу? — ахнул Гаспар так, словно произносил: «Застрелить папу римского?», «Отравить озеро Мичиган?» или «Взорвать солнце?».

— Вот именно, распотрошить словомельницу! — рявкнула его властная подруга. — Решай, Гаспар, и побыстрее! Кто ты — настоящий писатель или штрейкбрехер? Герой или издательский прихвостень?

На лице Гаспара появилось выражение непреклонной решимости.

— Элоиза, — твердо сказал он, — мы сейчас же идем домой!

И он шагнул к своей возлюбленной.

Огромная полосатая лапа уперлась в грудь Гаспара и швырнула его на каучуковый тротуар.

— Когда будет надо, она пойдет домой, парень, — объявил Гомер Дос-Пассос. — Со мной!

Гаспар вскочил, размахнулся, попытался нанести удар и был отброшен ленивым тычком, от которого у него потемнело в глазах.

— И ты называешь себя писателем? — с недоумением спросил Гомер и нанес удар, от которого сознание Гаспара тотчас померкло. — Да ты настоящего писательства и не нюхал!

3

Отец и сын в одинаковых бирюзовых прогулочных костюмах с опаловыми пуговицами снисходительно разглядывали словомельницу Гаспара. Писатель дневной смены так и не появился. Джо Вахтер спал, прислонившись к табельным часам. Остальные экскурсанты разбрелись по залу. Откуда-то появился розовый робот и скромно сел на стул в дальнем углу. Клешни робота непрерывно шевелились — казалось, будто он вяжет.

ОТЕЦ: Ну, сынок, посмотри на нее! Нет-нет, не нужно так запрокидывать голову!

СЫН: Какая она большая, папа.

ОТЕЦ: Верно, сынок, очень большая. Это словомельница, она сочиняет книги.

СЫН: И мои книжки тоже?

ОТЕЦ: Нет, эта машина сочиняет книги только для взрослых. А маленькие книжки пишет машина поменьше, детского формата...

СЫН: Пошли дальше, папа.

ОТЕЦ: Нет, сынок! Ты же хотел увидеть словомельницу! Приставал и приставал, и я из-за тебя потратил уйму времени, чтобы получить пропуск. Так уж теперь будь любезен смотреть и слушать, что я тебе объясняю.

СЫН: Хорошо, папа.

ОТЕЦ: Ну вот, она устроена следующим образом... Впрочем, не так... Она устроена...

СЫН: Папа, это ведь робот?

ОТЕЦ: Нет, это не то чтобы робот вроде электромонтера или, скажем, твоего учителя. Словомельница не имеет личности в отличие от роботов, хотя она тоже сделана из металла и работает с помощью электричества. Словомельница похожа на счетно-решающую машину, только она имеет дело не с цифрами, а со словами. Она похожа на электронного шахматиста, только тот делает ходы на доске, а она — в книге. Но она не живая, как робот, она не может двигаться. Она может только писать книги.

СЫН (пиная словомельницу): Дурацкая старая машина!

ОТЕЦ: Сейчас же прекрати! Видишь ли, существует множество способов рассказать одну какую-то историю.

СЫН (продолжая уныло пинать машину): Да, папа.

ОТЕЦ: Каждый способ определяется выбором слов. Когда первое слово выбрано, остальные должны ему соответствовать. Они должны нести одно какое-то настроение и создавать нарастание напряжения с микрометрической точностью... Что все это значит, я тебе объясню в другой раз...

СЫН: Хорошо, папа.

ОТЕЦ: В словомельницу закладывают общий план книги, и он поступает прямо в ее электронный мозг — очень большой, даже больше, чем у твоего папочки! И она выдает первое слово наугад. На техническом языке это называют «снять козырь». А иногда первое слово в нее закладывает программист. Но когда словомельница выбирает второе, оно должно по настроению точно соответствовать первому — как и третье, и четвертое. Если заложить в нее один план и дать сто разных первых слов — по очереди, разумеется, — она напишет сто совершенно разных книг. На самом деле это гораздо сложнее и недоступно пониманию маленького мальчика.

СЫН: Значит, словомельница рассказывает одно и то же, только разными словами?

ОТЕЦ: Ну, в общем, пожалуй, да.

СЫН: По-моему, это дурацкое изобретение.

ОТЕЦ: Совсем не дурацкое, сынок. Все взрослые люди читают романы. Твой папочка тоже их читает.

Сын. Да, папа. А это кто?

ОТЕЦ:Где?

СЫН: А вон там, идет в нашу сторону. Дама в голубых штанах. Она забыла застегнуть блузку...

ОТЕЦ: Кх-м... Немедленно отвернись! Это... это писательница.

СЫН (продолжая смотреть): А что такое писательница, папа? Та нехорошая дама, которая хотела с тобой заговорить, а ты отвернулся, тоже была писательница? Помнишь, ты мне рассказывал?

ОТЕЦ: Нет, нет, сынок! Писатели и писательницы — это просто те, кто ухаживает за словомельницей. Они стирают с нее пыль, смазывают и так далее. Правда, издатели делают вид, будто писатель помогает словомельнице писать книги, но это выдумки, сынок, чтобы людям было интереснее. Писателям разрешают одеваться неряшливо и вести себя невоспитанно, наподобие цыган. Это оговорено в их контрактах и восходит к тому времени, когда словомельницы только изобрели...

СЫН: Папа! Она что-то сунула в эту словомельницу. Какой-то черный шар.

ОТЕЦ (не глядя): Наверно, она ее смазывает или меняет в ней транзистор, сынок, как того требуют ее обязанности. Я знаю, ты не поверил бы тому, что я сейчас тебе расскажу, если бы узнал это не от папочки. До того как словомельниц еще не было...

СЫН: Оттуда дым идет, папа!

ОТЕЦ (по-прежнему не глядя): Не перебивай! Наверно, она случайно пролила масло. До того как были изобретены словомельницы, писатели писали книги сами! Им приходилось выискивать...

СЫН: Писательница куда-то побежала, папа.

ОТЕЦ: Не перебивай! Им приходилось выискивать каждое слово для книги в своей собственной памяти. Это, несомненно...

СЫН: Папа, а дым идет все сильнее и искры сыплются...

ОТЕЦ: Не перебивай! Это, несомненно, был невероятно тяжелый труд. Как постройка пирамиды.

СЫН: Да, папа. А дым...

Б-у-у-м!

Словомельница Гаспара с оглушающим грохотом разлетелась на мелкие куски, а с ней и обладатели бирюзовых костюмов с опаловыми пуговицами.

Они мгновенно и безболезненно покинули этот мир — случайные жертвы профессионального мятежа. За первым взрывом последовали десятки других, но, к счастью, больше от них никто серьезно не пострадал.

По всей Читательской улице, которую некоторые называли также улицей Грез, писатели громили словомельницы. От обугленной книжной елочки, где свалился Гаспар, и до самых стартовых площадок книжных космолетов на другом конце улицы — всюду бушевали члены писательского союза, ломая и сокрушая все вокруг. Бурным потоком разливалась по единственному во всей Солнечной системе полностью механизированному издательскому комплексу буйная пестрая толпа писателей в беретах и купальных халатах, в тогах и брыжжах, в кимоно и плащах, в спортивных рубашках и кружевных манишках, в кафтанах и лосинах, в майках и джинсах. Они врывались в каждый словомольный цех, сея смерть и разрушение среди гигантских машин, чьими слугами они стали и в чьих электронных челюстях рождалась та жвачка, которой одурманивались обитатели трех планет, доброй полдюжины лун и нескольких тысяч спутников и космических кораблей, несущихся по своим орбитам и траекториям.

Писатели не желали больше продавать себя за высокие оклады и дешевые погремушки вроде старинных костюмов, которые стали символом их ремесла, или прославленных имен, которые они присваивали с разрешения и по прямому настоянию издателей, — они громили и крушили, взрывали и уничтожали, а полиция безмятежно взирала на их бесчинства, так как правительство давно уже искало случай подорвать мощь издательских корпораций.

Роботы-наемники, к услугам которых в последнюю минуту попытались обратиться захваченные врасплох издатели, тоже бездействовали — руководство их Межпланетной лиги решило остаться в стороне от конфликта. А потому и роботы стояли молча, словно мрачные металлические статуи, все в шрамах от кирпичей, в язвах от кислот, в ожогах от электроразрядов лучевых пистолетов (следы бесчисленных схваток с забастовочными пикетами), — стояли и смотрели, как гибнут их неподвижные и неодушевленные родичи.

Гомер Дос-Пассос разворотил топором переднюю элегантно-серую панель «Жанрожернователя» (издательство «Рэндом-Хаус») и начал крушить лампы и транзисторы в чреве словомельницы.

Агата Занд сунула носик огромной воронки в памятные блоки «Всепишителя» фирмы Скрибнер и вылила два галлона дымящей азотной кислоты прямо в ее невообразимо хрупкие внутренности.

Шарлотта Бичер-Эллиот облила бензином «Романодро-билку» фирмы Нортон и завопила от радости, когда в небо взвились языки пламени.

Эдгар Конан-Честертон всыпал в «Тайнонакопитель» фирмы Даблдэй губительный для машины магнитный порошок.

Герберт Станислав Брэдбери заложил заряды направленного действия в «Н-Ф-делатель» фирмы Эпплтон и чуть было не расстался с жизнью, отгоняя зевак, пока яростные струи раскаленного газа обращали в пыль километры тончайшей серебряной проволоки в соленоидах и обмотках.

Вальтер Купер изрубил мечом «Историограф» фирмы Хьютон, вскрыл панель алебардой и метнул внутрь поток «греческого огня», который он сам составил по рецепту, найденному в древнем манускрипте.

Брет Фенимор Лондон разрядил свою шестистволку в «Золотоискатель» фирмы Уитлзи, а затем подорвал его шестью палочками динамита.

Шекспиры неистовствовали, Данте сеяли вокруг электрохимическую смерть, Милтоны и Софоклы сражались плечом к плечу с Бальзаками и Моруа, Рембо и Саймаки по-братски делили опасности, а замыкали арьергард несметные орды Синклеров и Дюма, различавшихся только инициалами.

То был черный день для любителей чтения. А возможно, то была, напротив, заря новой эры.

4

Один из последних эпизодов Бойни словомельниц, которую одни историки сравнивали с пожаром Александрийской библиотеки, а другие — со штурмом Бастилии, — разыгрался в огромном зале, где размещались словомельницы издательств «Рокет-Хаус» и «Протон-Пресс». После того как взрыв уничтожил словомельницу Гаспара, там наступило некоторое затишье. Все уцелевшие экскурсанты выбежали из зала, и только две пожилые учительницы, прижавшись к стене и цепляясь друг за друга, с ужасом следили за происходящим.

К ним прижался не менее перепуганный розовый робот — стройный, тоненький, с осиной талией, удивительно женственный.

Минуту спустя Джо Вахтер пробудился, оторвал свое тело от табельных часов, неторопливо побрел через зал и извлек из стенного шкафа веник и совок для мусора. Затем он так же неторопливо вернулся обратно и еще более неторопливо начал водить веником у подножия слово-мельницы, сметая в кучку кусочки металла, обрывки изоляции и бирюзовой ткани. Один раз Джо наклонился, извлек из мусора опаловую пуговицу, целую вечность ее разглядывал, но потом покачал головой и бросил в совок.

И тут в зал ворвались опьяненные победой писатели. Они двигались клином, на острие которого три огнемета с ревом изрыгали огромные двадцатифутовые струи пламени.

Огнеметчики со своими помощниками набросились на пять уцелевших словомельниц, а остальные писатели с дьявольскими воплями принялись бегать вокруг, словно обитатели преисподней, пляшущие в багровых, дымных отблесках. Они пожимали друг другу руки, они хлопали друг друга по спине, они громогласно вспоминали самые жестокие подробности уничтожения той или иной особенно ненавистной словомельницы и при этом оглушительно хохотали.

Учительницы и розовая роботесса еще теснее прижались друг к другу. Джо Вахтер поглядел на беснующуюся орду, покачал головой, словно бы выругался вполголоса, и продолжал свою бессмысленную уборку.

Несколько писателей схватились за руки, вскоре к ним присоединились все остальные, кроме огнеметчиков, и вот уже по залу закружился безумный хоровод — людская змейка извивалась между обугленными скелетами слово-мельниц, беззаботно проносясь совсем рядом с изрыгающими смрадное пламя огнеметами. В такт мерному движению вереницы — шаг назад, два вперед — писатели испускали дикие вопли. Джо Вахтер оказался внутри этой живой спирали, но продолжал невозмутимо орудовать веником, хотя все время покачивал головой и что-то бормотал себе под нос.

Постепенно оглушительные крики начали складываться в членораздельные слова. И вскоре уже можно было разобрать весь свирепый гимн:

К черту всех издателей!

К черту всех издателей!

Даешь соленые слова!

В заднюю панель программистов!

В заднюю панель программистов!

Долой словомельницы!

И тут розовая роботесса внезапно выпрямилась. Оттолкнув учительниц, она бесстрашно двинулась вперед, размахивая тонкими руками и что-то крича тоненьким голоском, который тонул в оглушительном реве толпы.

Писатели заметили приближение возмущенной роботессы и, подобно всем людям, давно привыкнув уступать дорогу металлическим существам, когда те приходили в исступление, теперь просто разомкнули цепь, провожая роботессу хохотом и улюлюканьем.

Какой-то писатель в помятом цилиндре и порванном рединготе крикнул:

— Что за оловянный симпомпончик, ребята!

Это вызвало неописуемый хохот, а миниатюрная авторисса по имени Симона Вирджиния Саган в измятом фраке покроя XIX века завопила:

— Берегись, Розочка! Мы теперь такое напишем, что у вас, редакторов, все контуры разом перегорят.

Розовая роботесса продолжала заламывать руки и что-то требовать, но писатели только громче выкрикивали слова своего гимна прямо ей в лицо.

Тогда роботесса топнула изящной алюминиевой ножкой, стыдливо отвернулась к стене и торопливо коснулась каких-то кнопок у себя на груди. Затем она снова повернулась лицом к толпе, и ее тоненький голосок тотчас превратился в раздирающий уши вой, от которого хоровод застыл на месте и смолк, а учительницы в противоположном конце зала съежились и заткнули пальцами уши.

— О ужасные, невоспитанные люди! — воскликнула розовая роботесса приятным, но слишком уж сахаристым голосом. — Если бы вы знали, какую боль вы причиняете моим конденсаторам и реле такими словами, вы бы не стали их повторять. Еще одно такое выражение — и я начну кричать по-настоящему. Бедные, заблудшие ягнятки, вы совершили и наговорили столько ужасных вещей, что я просто не знаю, с чего начать мою правку. Но разве не было бы лучше... да-да, гораздо лучше, если бы для начала вы пропели свой гимн слегка иначе, скажем, вот так...

И прижав свои тонкие пальцы-клешни к алюминиевой груди, розовая роботесса мелодично пропела:

Возлюбим любимых издателей!

Возлюбим любимых издателей!

Да живут изящные слова!

В передние ряды программистов!

В передние ряды программистов!

Слава словомельницам!

В ответ раздались злобные вопли и истерический смех — примерно в равной пропорции.

В двух огнеметах кончилось горючее, но они уже сделали свое дело — словомельницы, которые они усердно поливали огнем («Гидропрозаический пресс» и «Все-жанрист» издательства «Протон-Пресс»), раскалились докрасна и чадили сгоревшей изоляцией. Третий огнемет, которым вновь орудовал Гомер Дос-Пассос, продолжал поглаживать пламенем раскаленный «Фразировщик» (издательства «Рокет-Хаус»); чтобы продлить удовольствие, Гомер переключил аппарат на минимальную мощность.

Хоровод рассыпался, и толпа писателей, состоявшая преимущественно из подмастерьев мужского пола, надвинулась на розовую роботессу, дружно выкрикивая все известные им ругательства. (Даже для людей лишь формально грамотных этот набор выглядел удивительно скудным — всего каких-нибудь семь слов.)

В ответ роботесса «закричала по-настоящему», поставив свой пронзительный гудок на полную мощность и меняя его тональность от вызывающего зубную боль инфразвука до раздирающего барабанные перепонки ультразвука. Словно разом заревели семь старых пожарных сирен, варьируя свой звук от дисканта до баса.

Люди затыкали уши и буквально морщились от боли.

Гомер Дос-Пассос, обхватив голову левой рукой, чтобы зажать оба уха, правой направил тоненькую струю пламени через зал на ноги роботессы.

— Заткни глотку, сестренка! — рявкнул он, водя пламенем по ее стройным лодыжкам.

Вой прекратился, и где-то внутри послышался душенадрывающий металлический треск, словно лопнула пружина. Роботесса вздрогнула и зашаталась, как волчок перед падением.

Тут в зал вбежали Гаспар де ла Нюи и Зейн Горт. Отливающий стальной синевой робот стремительно бросился вперед (со скоростью примерно впятеро больше человеческой) и подхватил розовую роботессу, когда та уже опускалась на пол. Поддерживая ее, он молча глядел на Гомера Дос-Пассоса, который при его появлении опасливо повернул струю огнемета снова на «Фразировщика». Когда к ним подбежал Гаспар, робот сказал:

— Подержи мисс Румянчик, дружище! Осторожнее, у нее шок.

Затем он повернулся и пошел к Гомеру.

— Держись от меня подальше, жестянка черномазая! — с дрожью в голосе завопил Гомер и направил струю пламени на приближающегося робота, но она внезапно иссякла.

Зейн вырвал у Гомера его оружие, схватил его за шиворот, перегнул через свое стальное колено и раскаленным соплом огнемета отвесил ему пять полнозвучных шлепков по седалищу.

Гомер завопил. Писатели, застыв, уставились на Зейна Горта, точно высокомерные римские патриции на Спартака.

5

Элоиза Ибсен никогда не принимала близко к сердцу мальчишество своих друзей мужского пола. А поэтому, не обращая внимания на то, как шлепают Гомера, она направилась к Гаспару.

— Я не в восторге от твоей новой подружки, — сказала она, смерив взглядом мисс Румянчик. — Цвет для хористки не так уж плох, но ведь ущипнуть ее не за что! — Пока Гаспар искал ответ на эту шпильку, она продолжала: — Вот уж не думала, что среди моих знакомых найдется такой роболюб. Впрочем, я не предполагала, что среди них найдется и издательский шпик!

— Послушай, Элоиза, я вовсе не шпик! — возмущенно возразил Гаспар. — Я никогда не шпионил, и штрейкбрехером я тоже не был и не буду. Все, что вы творите, мне противно, и я не отрицаю, что бросился сюда, едва очнулся, чтобы попытаться спасти словомельницы. С Зейном я встретился по дороге. Да, мне противно и отвратительно то, что совершили вы, так называемые писатели, но если бы я даже заранее знал об этом вашем замысле, я бы все равно не пошел к издателям, а попробовал бы сам что-нибудь сделать!

— Расскажи это своему Флаксмену! — насмешливо отозвалась его бывшая подруга. — Может, он наградит тебя жестяной медалью. Ты грязный шпик, ты еще у книжного дерева пытался нас задержать...

— Неправда! — завопил Гаспар. — А если даже и пытался, так вовсе не ради издателей.

— Оправдываться будешь перед Флаксменом и Каллингемом, а меня от своих объяснении избавь, грязный шпик, — отрезала Элоиза.

Тут Зейн Горт, успевший за пять секунд (абсолютный рекорд!) получить от Джо Вахтера все необходимые сведения и еще за четыре секунды метнуться к шкафу и обратно, подбежал к Гаспару, держа в клешнях носилки. Он положил носилки на пол и бережно опустил на них мисс Румянчик.

— Помоги мне, Гаспар, — торопливо сказал он. — Ее нужно унести в безопасное место и присоединить к электросети, прежде чем все ее реле выйдут из строя. Берись с другой стороны!

Гаспар взялся за ручки носилок и в ногу с Зейном направился к двери. Вокруг них засвистели металлические обломки, которые разъяренные писатели швыряли им вдогонку. Зейн ускорил шаг, и Гаспар затрусил мелкой рысцой. Рядом с его ухом разорвалась огромная хлопушка.

— А-а-а! — разочарованно застонал Гомер Дос-Пассос, поджигая фитиль своей последней хлопушки. Но она взорвалась футов за десять от цели. И Зейн с Гаспаром благополучно выскользнули из зала. На улице Зейн пошел тише, а Гаспар, к своему изумлению, вдруг обнаружил, что чувствует себя превосходно — он был возбужден и ощущал приятную легкость мыслей. Его бархатная куртка была порвана, лицо вымазано сажей, на подбородке красовалась шишка величиной с лимон, и, несмотря на все это, он испытывал прилив необыкновенной энергии.

— Зейн, ты блестяще отделал Гомера! — воскликнул он. — Старая ты жестянка, я и не подозревал, что ты на это способен!

— А я обычно и не способен, — скромно ответил робот. — Как тебе известно, Первый закон роботехники запрещает роботу причинять вред человеку, но, клянусь святым Айзеком, Гомер Дос-Пассос под это определение никак не подходит. К тому же мои действия нельзя считать причинением вреда, а лишь полезной предупредительной мерой.

— Правда, можно понять и моих коллег! — продолжал Гаспар. — Мисс Румянчик перегнула палку. «Возлюбим любимых издателей!» Надо же такое придумать!

— Я тоже способен смеяться над излишней осторожностью редакторов, — сухо ответил Зейн. — Но не кажется ли тебе, Гаспар, что за последние двести лет род человеческий начал слишком уж злоупотреблять вульгаризмами и двумя-тремя краткими выразительными глаголами, связанными с процессами выделения и размножения? В моей книге доктор Вольфрам говорит своей золотистой робоподруге, которую томят мечты стать человеком: «Ты слишком идеализируешь людей, Бланда! Люди — это губители грез. Они убрали радужные пузыри из мыльной пены и назвали ее стиральным порошком. Они лишили любовь лунного света и назвали ее сексом». Но довольно этих филологических изысканий, Гаспар! Нужно побыстрее включить мисс Румянчик в электросеть, а в этом районе все провода перерезаны.

— Прости, но почему ты не хочешь подзарядить ее от своего аккумулятора?

— Она может неправильно истолковать мои намерения, — укоризненно заметил Зейн. — Конечно, в крайнем случае я прибегнул бы к этому способу, но у нас еще есть время. Она не испытывает никакой боли, так как я поставил ее регуляторы на глубокий сон. Тем не менее...

— А не заглянуть ли нам в «Рокет-Хаус»? Контора питается от другого кабеля. Раз уж Элоиза все равно считает меня шпиком, так пойду я к издателям или нет — хуже не будет.

— Отличная мысль! — согласился робот.

На первом же перекрестке они повернули направо, и робот снова зашагал быстрее.

— Мне все равно нужно повидать Флаксмена и Каллингема, — говорил Гаспар, переходя на бег. — Я хочу выяснить, почему они ничего не предприняли для защиты своих словомельниц? Казалось бы, уж о своем-то кошельке они могли позаботиться!

— Мне тоже нужно обсудить несколько деликатных вопросов с нашими почтенными нанимателями, — заметил Зейн. — Гаспар, старая кость, ты оказал мне сегодня услугу, далеко выходящую за рамки одолжений, которое одно разумное существо обязано оказывать другому. Я чрезвычайно тебе благодарен, Гаспар, и постараюсь при случае отплатить тем же.

— Спасибо, старая гайка, — ответил Гаспар.

6

Когда последние словомельницы были сожжены или взорваны, опьяненные победой писатели разошлись по своим романтическим жилищам, по своим Латинским кварталам и Гринвич-Виллиджам и принялись безмятежно ждать, чтобы на них снизошло вдохновение.

Но оно явно заставляло себя ждать.

Минуты превращались в часы, часы складывались в дни. Были сварены и выпиты цистерны кофе, на полу мансард, мезонинов и чердаков (по свидетельству антикваров, точно воспроизводивших обиталища древних служителей муз) росли горы окурков, но тщетно! Великие эпические произведения не рождались, и никому не удалось сотворить даже простенькой приключенческой повестушки.

Отчаявшись, писатели рассаживались кружком и брались за руки в надежде, что это поможет сконцентрировать психическую энергию и возродит в них творческое начало, а то даже и свяжет их спиритически с давно умершими авторами, которые любезно согласятся уступить свои сюжеты, им самим совершенно не нужные в потустороннем мире.

Но книги все равно не появлялись.

Беда была в том, что представления этих профессиональных писателей о творческом процессе исчерпывались нажатием на пусковую кнопку словомельницы, а как бы далеко ни шагнул человек Космической эры, кнопки у него еще не выросли, и писателям оставалось только скрипеть зубами от зависти, глядя на роботов, которые в этом отношении были гораздо более совершенными.

Мимоходом многие писатели обнаружили, что они не умеют составлять из слов осмысленные фразы, а то и вовсе не способны написать хотя бы букву. Проходя психо-слухо-теле-гипно-обучение, они пренебрегли факультативным курсом этого устаревшего искусства. Они бросились покупать диктописцы — весьма полезные аппараты, преобразовывающие устную речь в письменную, но тут большинство с тоской обнаружило, что располагает лишь минимальным запасом слов, которого только-только хватает на житейские нужды. Они поглощали огромное количество первосортного словопомола, но создать что-нибудь самим было для них также невозможно, как заставить свой организм вырабатывать мед или шелковую паутинку.

Справедливость требует указать, что некоторые из этих неписателей — пуристы вроде Гомера Дос-Пассоса — и не собирались ничего писать после уничтожения словомельниц, рассчитывая, что этим пустяковым делом займутся их менее атлетичные и более эрудированные коллеги. А кое-кто — и в том числе Элоиза Ибсен — рассчитывал в результате возглавить писательский союз, или выйти в издатели, или еще как-то обратить себе на пользу хаос, который воцарится после уничтожения словомельниц, или, на худой конец, просто отвести душу.

Однако в большинстве писатели искренне верили, что сумеют писать рассказы и даже великие романы, хотя никогда ничего не писали. И теперь их постигло разочарование.

Продумав семнадцать часов подряд, Франсуа Сервантес Пруст медленно вывел: «Ускользая, скользя, все время поворачиваясь, взбираясь выше и выше все расширяющимися огненными кругами...» — и остановился.

Гертруда де Бовуар прикусила зубами кончик языка и вывела печатными буквами: «Да, да, да, Да, ДА! — сказала она».

Вольфганг Фридрих фон Вассерманн застонал в творческих муках и нанес на бумагу: «Однажды...»

И это было все.

Тем временем на планете Плутон Генеральный интендант Космической пехоты отдал приказ урезать рацион книг и литературных лент, так как запасов чтива осталось только на три месяца, а подвоз грозит надолго прекратиться.

Поставки новых книг в магазины Земли были урезаны сначала на пятьдесят, а затем на девяносто процентов в целях экономии скудного резерва уже смолотых произведений. Домашние хозяйки, следовавшие системе «по книге в день», обрывали телефоны у мэров и конгрессменов. Премьер-министры, имевшие привычку засыпать с детективной повестью в руках (а порой и черпать из нее глубокие государственные соображения), следили за развитием событий с глубокой тревогой. Телевизионные программы и трехмерные фильмы были также переведены на строгий режим, поскольку и сценарии и тексты для них поставляли те же словомельницы. Специалисты в области электроники и кибернетики в своих предварительных секретных докладах сообщали, что на восстановление хотя бы одной словомельницы потребуется от десяти до четырнадцати месяцев, и мрачно намекали, что окончательная оценка может оказаться еще более пессимистичной.

Торжествующее англо-американское правительство внезапно поняло, что поставленные на колени издатели не смогут теперь платить своим служащим, — а ведь Министерство безработицы предполагало сбыть в неквалифицированные словомолы не обеспеченных работой подростков.

Правительство обратилось с воззванием к издателям, а издатели — к писателям, умоляя их придумать хотя бы новые названия, под которыми можно было бы выпускать старосмолотую продукцию. Впрочем, консультанты-психологи предупредили, что эта попытка все равно обречена на неудачу — по каким-то причинам при повторном чтении книги даже самого тончайшего помола не вызывали ничего, кроме отвращения.

Предложение выпустить классические произведения литературы XX века и даже более древних времен, на котором настаивала горстка идеалистов и других чудаков, было отвергнуто как неосуществимое: читатели, с детства привыкшие к словопомолу, находили книги дословомольных времен нестерпимо скучными и вообще невразумительными. Правда, некий гуманист-отшельник заявил, будто виной тут невразумительность словопомола, который представляет собой словесный наркотик без малейшего смысла, а потому после него невозможно читать книги, содержащие хоть какие-то мысли, но его дикое заявление даже не попало в печать.

Издатели пообещали писателям полную амнистию, отдельные от роботов места общего пользования и увеличение заработной платы на семнадцать центов, если они представят рукописи, написанные на уровне хотя бы самой примитивной словомельницы.

Писатели снова собирались в кружки, усаживались на пол, поджав под себя ноги и держась за руки, таращились друг на друга и сосредоточивались еще отчаянней, чем прежде.

И никакого результата.

7

В самом дальнем конце Читательской улицы, много дальше того места, где улица Грез переходит в тупик Кошмаров, расположена контора издательства «Рокет-Хаус», которое сведущие люди называют «Рэкет-Хаусом».

Через пять минут после того, как Гаспар и Зейн решили искать помощи и совета у издателей, они уже тащили носилки с изящным розовым грузом по бездействующему эскалатору, который вел на второй этаж, в кабинет издателей.

— Кажется, я зря тебя сюда зазвал, — заметил Гаспар. — Здесь тоже нет электричества. Судя по разрушениям у входа, писатели и тут побывали.

— Поднажми, друг, — оптимистически ответил Зейн. — Насколько я помню, второй этаж питается от другой подстанции.

Гаспар остановился перед скромной дверью, на которой висела табличка с надписью «Флаксмен», а чуть пониже другая — «Каллингем». Коленом он нажал на кнопку электрозамка. Это не дало никакого эффекта, и он изо всей силы пнул дверь ногой. Она распахнулась, и взгляду представился просторный кабинет, обставленный с дорогостоящей простотой. За сдвоенным письменным столом, который напоминал два соединенных полумесяца, восседал коренастый брюнет, улыбавшийся деловито и энергично, а рядом с ним сидел высокий блондин, улыбавшийся деловито, но томно. Они, по-видимому, мирно и неторопливо о чем-то беседовали, что привело Гаспара в полное недоумение: ведь они только что понесли катастрофические убытки. Они посмотрели на вошедших с некоторым удивлением, но без малейшей досады.

Гаспар по сигналу робота осторожно опустил носилки на пол.

— Ты уверен, что сумеешь ей помочь, Зейн? — спросил Гаспар.

Робот сунул кончик клешни в настенную розетку и кивнул.

— Мы-таки добрались до электричества, — ответил он. — Больше мне ничего не нужно.

Гаспар подошел к письменному столу и твердо оперся на него ладонями.

— Ну? — спросил он не слишком вежливо.

— Что «ну», Гаспар? — рассеянно отозвался брюнет. Он водил карандашом по листу серебристо-серой бумаги, рисуя бесчисленные овалы, и покрывал их узорами, точно пасхальные яйца.

— Я хочу спросить, где вы были, когда они ломали ваши словомельницы? — Гаспар ударил кулаком по столу. Брюнет вздрогнул, но без особого испуга.

— Послушайте, мистер Флаксмен, — продолжал Гаспар. — Вы и мистер Каллингем (он кивнул в сторону высокого блондина) — хозяева «Рокет-Хауса». По-моему, это означает нечто большее, чем право собственности. Это обязывает к ответственности, к верности. Почему вы не пытались защитить свои машины?

— Ай-ай-ай, Гаспар, — произнес Флаксмен, — а где же ваша собственная верность? Верность одного длинноволосого другому?

Гаспар яростно отбросил со лба длинные темные кудри.

— Потише-потише, мистер Флаксмен! Волосы у меня длинные, и я ношу эту обезьянью курточку только потому, что этого требует контракт, только потому, что таковы профессиональные обязанности писателя. Но меня эта мишура не обманывает, я знаю, что я не литературный гений. Быть может, я ходячий атавизм, даже предатель по отношению к своим собратьям. А вам известно, что они прозвали меня Гаспар-Гайка? И мне это нравится, потому что я люблю болты и гайки и хотел бы быть просто механиком при словомельнице, и ничего больше.

— Гаспар, что с вами стряслось? — удивленно спросил Флаксмен. — Я вас всегда считал средним самодовольно-счастливым писателем — не умнее других, но куда более удовлетворенным своей работой. И вдруг вы ораторствуете как взбесившийся фанатик. Право же, я искренне изумлен!

— И я не меньше, — признался Гаспар. — Вероятно, я просто впервые в жизни спросил себя, чего же я в конце концов хочу и чего не хочу. И одно я понял: я меньше всего писатель. И к черту писателей! — Гаспар перевел дух и продолжал твердым голосом: — Я любил словомельницы, мистер Флаксмен. Мне нравилась их продукция, не спорю, но гораздо больше я любил сами машины. Послушайте, мистер Флаксмен, я знаю, вам принадлежало несколько словомельниц, но отдавали ли вы себе отчет, что каждая слово-мельница была неповторима и уникальна — поистине бессмертный Шекспир? Да и много ли людей понимало это? Но ничего, скоро они поймут! Еще сегодня утром на Читательской улице было пятьсот словомельниц, а сейчас на всю Солнечную систему не осталось ни одной — три из них можно было еще спасти, если бы вы не испугались за свою шкуру. И пока вы тут сидели и болтали, было безжалостно убито пятьсот Шекспиров, убийство оборвало существование пятисот бессмертных литературных гениев, которые...

Он умолк, потому что Каллингем разразился почти истерическим смехом.

— Вы смеетесь над духовным величием? — рявкнул Гаспар.

— Нет, — удалось наконец выговорить Каллингему. — Я просто захлебываюсь от восхищения при виде человека, который способен узреть Сумерки Богов в уничтожении нескольких гипертрофированных пишущих машинок!

8

— Давайте обратимся к фактам, Гаспар, — продолжал белобрысый владелец «Рокет-Хауса», когда ему удалось наконец взять себя в руки. — Словомельницы — это ведь не роботы. Они никогда не обладали хотя бы подобием жизни и сознания. А поэтому слово «убийство» по отношению к ним — чистейшая лирика. Люди создали словомельницы, и люди ими управляли. Да-да, люди, и я в их числе, как вам известно. Большинство профанов верит, будто словомельницы были изобретены потому, что мозг отдельно взятого писателя якобы уже не был в состоянии вмещать весь гигантский объем информации, необходимой для создания полноценного произведения, потому что природа и человеческое общество якобы слишком сложны, чтобы их мог понять отдельно взятый человек. Ерунда: словомельницы победили по той простой причине, что они давали больше стандартной продукции. Уже в конце XX века большая часть художественной литературы создавалась несколькими ведущими редакторами — в том смысле, что именно редакторы предлагали темы, способы, стиль, приемы, а писатели просто сводили все это воедино. И вполне понятно, что машина была куда выгоднее, чем свора писателей, которые требуют высоких гонораров, меняют издателей, организуют союзы и клубы, обзаводятся неврозами, любовницами, детьми и гоночными автомобилями и даже время от времени пытаются протащить в усовершенствованную редакторами книгу какую-нибудь свою дурацкую идейку. И машины оказались настолько производительнее, что можно было сохранить при них писателей как безвредное украшение, рекламную приманку...

— Простите, что я перебью вас, — вмешался Флаксмен, — но я бы хотел наконец узнать подробности разгрома на Читательской улице. Что, например, произошло с нашим оборудованием?

Гаспар расправил плечи и гневно нахмурился:

— Все ваши словомельницы разбиты вдребезги, и восстановить их не удастся. Только и всего.

— Ай-ай-ай! — произнес Флаксмен, покачивая головой.

— Ужасно! — отозвался Каллингем.

Гаспар смотрел на Флаксмена и Каллингема с глубоким подозрением. Их неудачная попытка изобразить отчаяние только увеличила их сходство с двумя жирными котами, которые, объевшись ворованной сметаной, прикидывают, как пробраться в кладовку, где хранится мясо.

— Вы меня как будто не поняли, — сказал он. — Так я повторю. Все ваши три словомельницы уничтожены — одна взорвана бомбой, две другие сожжены... — Глаза его испуганно расширились. — Это было настоящее убийство, мистер Флаксмен, зверское убийство! Помните машину, которую мы звали Рокки? Рокки-Фразировщик? Я не пропускал ни одной книги, смолотой Рокки. И он сгорел у меня на глазах! Изжарился, испекся! А орудовал огнеметом новый друг моей собственной подруги...

— Ай-ай-ай, новый друг его собственной подруги! — сочувственно сказал Флаксмен и ухмыльнулся. Его самообладание, как и самообладание Каллингема, поистине превосходило всякое вероятие.

— Между прочим, это был ваш великий Гомер Дос-Пассос, — попытался задеть их Гаспар. — Но Зейн Горт как следует поджарил его с обратного конца.

Флаксмен покачал головой.

— Какой гнусный мир! — вздохнул он. — Гаспар! Вы настоящий герой. Пока остальные писатели бастуют, вы будете получать пятнадцать процентов гарантированного минимума. Но мне не нравится, что один из наших писателей-роботов напал на человека. Эй, Зейн! Ты ведь вольный робот и будешь сам покрывать расходы, если кому-то вздумается вчинить нам иск! Так записано в твоем контракте.

— Но Гомер заслужил и не такую взбучку! — запротестовал Гаспар. — Этот идиот и садист направил свой огнемет на мисс Румянчик!

Каллингем недоуменно огляделся.

— Розовая роботесса, которую они с Зейном притащили сюда, — объяснил Флаксмен. — Новый назначенный к нам редактор-инспектор.

Он покачал головой и ухмыльнулся.

— Итак, перед нами истина во всей ее наготе: у нас есть редактор и нет ни единой рукописи, по которой она могла бы прогуляться своим синим карандашиком. Ирония судьбы, ничего не скажешь! Я думал, Калли, что тебе приходилось иметь дело с мисс Румянчик.

Тут с носилок донесся нежный голосок, который произносил властно, но словно во сне:

— ...предупредить о недопустимости «наготы»... Фраза с «прогуляться» под вопросом. Заменить «иметь» на «вступать в брак»... Ах, где я? Что со мной произошло?

Мисс Румянчик сидела на носилках, воздев к небу свои изящные клешни. Зейн Горт, стоя около нее на коленях, нежно протирал массажной тряпкой ее опаленный бок — мерзкая копоть уже почти сошла с розового алюминия. Увидев, что роботесса очнулась, он бережно поддержал ее за плечо, а тряпку сунул за какую-то заслонку на своей груди.

— Успокойтесь, — сказал он. — Все будет хорошо. Вы среди друзей.

— О, неужели? Могу ли я вам поверить? — Она отодвинулась от Зейна, судорожно ощупала себя и торопливо захлопнула несколько крышечек на корпусе. — Как вы смели! На глазах у людей вы обнажили мои розетки, пока я была без сознания!

— Но другого выхода не было, — заверил ее Зейн. — Вам необходима была электропомощь и другие процедуры.

Вы подверглись тяжелому испытанию. Теперь вам нужно отдохнуть.

— Другие процедуры?! — взвизгнула мисс Румянчик. — И на виду у всех!

— Поверьте, мисс Румянчик, — вмешался Флаксмен, — мы тут все джентльмены и смотрели в сторону. Хотя, признаюсь, вы — очаровательная роботесса, и, если бы у книг Зейна были обложки, я бы пригласил вас позировать для какой-нибудь из них.

— С обнаженными розетками и отодвинутыми заслонками, разумеется? — уничтожающе произнесла мисс Румянчик.

9

— Ну-с, Зейн Торт, — добродушно начал Флаксмен, — по словам Гаспара, на этом побоище словомельниц ты вел себя как настоящий герой.

Атмосфера в кабинете заметно разрядилась, так как мисс Румянчик удалилась в дамский туалет привести себя в порядок. Выходя, она не преминула отпустить шпильку по адресу издателей, которые слишком скаредны, чтобы тратиться на специальную туалетную комнату для роботесс.

Флаксмен состроил грустную мину:

— Наверное, тебе было тяжко смотреть, как линчевали твоих братьев?

— Откровенно говоря, нет, мистер Флаксмен, — спокойно ответил робот. — По правде сказать, мне никогда не нравились прочие мыслящие машины, состоящие из одного лишь мозга и не способные передвигаться. Они лишены сознания, и творчество их слепо — они нанизывают символы, как бусы, и прядут слова, как шерсть. Они — чудовищны и внушают мне страх: Вы называли их моими братьями, но для меня они — не роботы.

— Странно, если вспомнить, что ты тоже создаешь книги, как и словомельницы.

— Ничего странного, мистер Флаксмен. Я создаю книги, но создаю их сам, как писатели-люди в давние времена — до начала эпохи редакторов, о которой говорил мистер Каллингем. Я сам себя программирую, и, так как я пишу истории о роботах для роботов, мне никогда не приходилось подчиняться редакторам-людям, хотя при определенных обстоятельствах я был бы только рад подобному руководству. — Тут он обаятельно мурлыкнул в сторону Каллингема и задумчиво посмотрел вокруг своим единственным черным глазом. — Я имею в виду, господа, обстоятельства, которые возникли теперь, когда ваши словомельницы уничтожены, а творческие способности ваших писателей-людей вызывают весьма сильные сомнения. Поскольку, кроме нас, писателей-роботов, больше никто не умеет создавать беллетристических произведений...

— Ах да, ведь словомельницы-то уничтожены! — воскликнул Флаксмен, весело подмигнув Каллингему и довольно потирая руки.

— ...я был бы рад выслушивать указания мистера Каллингема относительно человеческих эмоций, — торопливо продолжал робот, — и согласен, чтобы его фамилия печаталась рядом с моей, шрифтом того же размера. Зейн Горт и Г. К. Каллингем — звучит неплохо! И наши фотографии на задней стороне обложки. Несомненно, читатели-люди полюбят книги писателей-роботов, если соавторами последних будут выдающиеся представители человеческого рода, — по крайней мере вначале. К тому же мы, роботы, гораздо ближе к людям, чем эти жуткие словомельницы.

— А ну-ка, замолчите, вы все! — Выкрик Гаспара был таким неожиданным, что Флаксмен поморщился, а по лицу Каллингема скользнула легкая тень. Писатель озирался вокруг, словно худой, взлохмаченный медведь. — Заткнись, Зейн, — прорычал он. — Послушайте, мистер Ф. и мистер К.! Всякий раз, когда заходит речь об уничтожении словомельниц, вы смеетесь, словно при виде праздничного стола! Честное слово, если бы я не знал, что ваши собственные словомельницы тоже уничтожены, я поклялся бы, что это вы, два мошенника...

— Какие слова, Гаспар!

— Вы меня не проведете! О, я знаю — да здравствует «Рокет-Хаус», мы все — герои, а вы — парочка святых. Но дела это не меняет. И я готов поклясться, что этот разгром подстроили вы. Несмотря на ущерб, нанесенный вашему издательству. Ну-ка, скажите, это ваша работа?

Флаксмен откинулся на спинку кресла и широко ухмыльнулся.

— Мы сочувствовали, Гаспар. Вот именно — мы сочувствовали вам, писателям, вашим оскорбленным душам, вашему упорному стремлению выразить себя... Никакой активной помощи, разумеется, но... мы сочувствовали.

— Сочувствовали этой длинноволосой банде? Ха! Нет, вы рассчитывали на какую-то практическую выгоду. Дайте мне сообразить... — Гаспар вытащил из кармана пенковую трубку, начал было ее набивать и вдруг со злостью швырнул ее на пол вместе с кисетом. — К черту атмосферу! — воскликнул он и протянул руку. — Дайте сигарету!

Флаксмен растерялся, однако Каллингем наклонился через стол и любезно выполнил просьбу Гаспара.

— Может быть, — произнес тот, глубоко затянувшись, — вас действительно соблазнила эта идиотская идея — извини, Зейн! — чтобы роботы писали книги для людей... Нет, не пройдет! У каждого издательства свои робописатели, и все они выискивают новые рынки сбыта.

— Не все роботы-писатели одинаковы, — обиженно заметил Зейн Горт. — Далеко не все обладают такой гибкостью и находчивостью, таким проникновением в психику немеханических существ, как...

— Заткнись, тебе говорят! Нет, тут что-то другое... Что-то, чем располагаете вы и чего у других издательств нет. Подпольные словомельницы? Нет, об этом я бы давно догадался. Подпольные писатели, способные творить на уровне словомельниц? Нет, в это я поверю, когда Дос-Пассос выучит азбуку... Что же еще? Звездные пришельцы? Телепаты? Атомные автоматы, настроенные на вечность? Глубокие невропаты, соответствующим образом обработанные?

Флаксмен наклонился вперед.

— Сказать ему, Калли?

Каллингем заговорил, словно рассуждая вслух:

— Хотя Гаспар, конечно, считает нас мошенниками, но в общем-то он предан «Рокет-Хаусу». — Гаспар хмуро кивнул. — Что касается Зейна Горта, то именно мы опубликовали на катушках все до единого его произведения — от эпического романа «Обнаженная сталь» до повести «Существо из черного циклотрона». Он дважды начинал переговоры с другими издателями (Зейн Горт как будто удивился), но всякий раз получал решительный отказ. К тому же нам понадобится помощь для подготовки рукописей. Итак, мой ответ — «да». Скажи им, Флакси.

Его партнер снова откинулся на спинку кресла и шумно вздохнул. Затем он поднял трубку телефона.

— Соедините меня с Детской. — Он с улыбкой посмотрел на Гаспара и внезапно рявкнул в трубку. — Говорит Флаксмен! Бишоп? Мне нужно... Это не няня Бишоп? Так позовите ее! И кстати, Гаспар, — добавил он угрюмо, — вы забыли еще одну возможность — помолотый заранее запас рукописей.

Гаспар покачал головой.

— Я бы заметил, что словомельницы работают сверх нормы.

Флаксмен вдруг оживился:

— Няня Бишоп? Говорит Флаксмен. Принесите мне мозг.

Прижимая к уху телефонную трубку, он снова насмешливо улыбнулся Гаспару.

— Нет-нет, любой мозг, — сказал он небрежно и собрался было положить трубку, но тут же снова поднес ее к уху. — Ну, что там еще? Да нет же, никакой опасности! На улицах ни души. Тогда пошлите Зангвелла... Ну, хорошо, нести будете вы, а Зангвелл будет вас охранять... Ну, если он действительно так напился... — Он перевел взгляд с Гаспара на Зейна Горта и сказал с обычной решительностью: — Ладно, тогда мы сделаем так: я посылаю к вам двух ребят — из плоти и из металла, они будут вас охранять... Да, они абсолютно надежны, но ничего им не объясняйте. Что вы! Они бесстрашны как львы, они чуть было не отдали жизнь, защищая наши словомельницы, — у нас весь пол залит их кровью и смазочным маслом... Нет, не настолько — наоборот, снова рвутся в бой. И вот что, няня Бишоп, когда они придут за вами, будьте готовы — никаких сборов в последнюю минуту, ясно? Мне этот мозг нужен немедленно.

Он положил трубку.

— Она боится, что на них нападут, — объяснил он. — Думает, что по Читательской улице еще рыщут писатели. — Он посмотрел на Гаспара. — Вы знаете, где находится «Мудрость Веков»?

— Конечно. Я каждый день прохожу мимо нее. Заброшенное место. Двери всегда закрыты.

— Как по-вашему, что это такое?

— Понятия не имею. Наверно, издательство оккультной литературы. Впрочем, я никогда не встречал их изданий. Постойте-ка! Бронзовый герб у нас в вестибюле! Там надпись: «Рокет-Хаус», а ниже, готическими буквами с разными завитушками — «На паях с Мудростью Веков». Раньше мне и в голову не приходило, что тут есть какая-то связь.

— Я потрясен, — заявил Флаксмен. — Писатель — и наблюдательный! Никогда не думал, что мне придется узреть такое чудо. Так вот, вы с Зейном немедленно мчитесь в эту самую «Мудрость Веков» и притаскиваете оттуда няню Бишоп.

— По телефону вы сказали: «Детская», — напомнил Гаспар.

— Конечно! Это то же самое. Ну, марш!

— А может, какие-нибудь писатели действительно еще бродят вокруг? — нерешительно заметил Гаспар.

— Таким героям это должно быть нипочем! Марш, я сказал!

Когда Гаспар мчался вниз по бездействующему эскалатору, за ним несся не только Зейн Горт, но и последний, предостерегающий вопль Флаксмена:

— Имейте в виду, няня Бишоп будет нервничать. У нее в руках будет мозг!

10

В комнате не было окон, и во мраке светилось лишь несколько телевизионных экранов, расположенных на первый взгляд в полном беспорядке. Изображения, сменявшие друг друга на экранах — звезды и космические корабли, простейшие и люди, а то и просто книжные страницы, — были видны необычайно отчетливо. Середину комнаты и один из ее углов занимали столы, заставленные телевизионными экранами, приборами и устройствами, от которых тянулись длинные провода. Вдоль трех остальных стен располагались небольшие подставки разной высоты, и на каждой из них, охваченное плотным черным воротничком, покоилось огромное, больше человеческой головы, яйцо из дымчатого серебра.

Это было странное серебро, наводящее на мысль о тумане и лунном свете, о белоснежной седине, озаренной мерцающим пламенем свечей, о венецианских бокалах, о сказочных зеркалах, о маске Пьеро, о доспехах принца-поэта. И в то же время казалось, что серебристые овоиды — это головы каких-то металлических существ, склонившихся друг к другу в безмолвном разговоре.

Это впечатление усиливалось благодаря тому, что на каждом яйце вблизи верхушки, всегда у более заостренного конца, виднелись три темных пятна — два вверху и одно пониже, — отдаленно напоминавшие глаза и рот, над которыми навис огромный гладкий лоб. Однако вблизи можно было разглядеть, что это всего лишь три штепсельные розетки. В некоторые розетки были вставлены штепселя проводов, ведущих к приборам, причем правая верхняя розетка всегда подключалась только к переносному телевизору, верхняя левая — к микрофону, а розетка-рот неизменно соединялась с небольшим громкоговорителем.

Из этого правила было только одно исключение: иногда розетка-рот одного яйца была подсоединена прямо к розетке-уху другого. И всюду в подобных случаях можно было обнаружить дополнительное соединение: ухо «рта» — ко рту «уха».

На краешке одного из столов примостилась женщина в белом халате. Она сидела, опустив голову, и как будто дремала. В полумраке было трудно определить ее возраст, тем более что нижнюю половину ее лица скрывала марлевая повязка. Одной рукой она прижимала к бедру лоток, ремень которого был переброшен через ее плечо. На лотке стояло примерно двадцать стеклянных чаш, наполненных какой-то прозрачной душистой жидкостью. В жидкость были погружены толстые металлические диски с винтовой нарезкой по краям. Они были того же диаметра, как и макушки серебряных яиц.

На столе возле женщины стоял микрофон. От него тянулся провод, включенный в слуховую розетку серебряного яйца, уступавшего по величине всем остальным. В розетку-рот этого яйца был включен динамик.

Они разговаривали: яйцо — монотонным механическим голосом, женщина — устало, убаюкивающе, почти так же монотонно.

ЖЕНЩИНА: Спи, детка, спи...

ЯЙЦО: Не могу спать. Не спал уже сто лет.

ЖЕНЩИНА: Тогда отключи свое сознание...

ЯЙЦО: Не могу отключить сознание.

ЖЕНЩИНА: Можешь, если захочешь, детка.

ЯЙЦО: Я попробую, если ты меня перевернешь.

ЖЕНЩИНА: Я перевернула тебя только вчера.

ЯЙЦО: Переверни. У меня рак.

ЖЕНЩИНА: У тебя не может быть рака, детка.

ЯЙЦО: Нет, может. Я очень умный. Включи мой глаз и поверни его так, чтобы я мог посмотреть на себя.

ЖЕНЩИНА: Ты только что смотрел. Слишком часто неинтересно, детка. Хочешь посмотреть картинки, хочешь почитать?

ЯЙЦО: Нет.

ЖЕНЩИНА: Хочешь поговорить с кем-нибудь? Хочешь поговорить с номером 4?

ЯЙЦО: Номер 4 глуп.

ЖЕНЩИНА: Хочешь поговорить с номером 8?

ЯЙЦО: Нет. Протелепатируй мне что-нибудь.

ЖЕНЩИНА: Но ведь телепатии не существует, детка.

ЯЙЦО: Нет, существует. Вот попробуй. Сделай усилие.

ЖЕНЩИНА: Телепатии нет, иначе вы, круглячки, давно бы ее открыли.

ЯЙЦО: Нет, мы все законсервированы, положены в морозильник, а ты живешь в большом теплом мире. Ну, попробуй еще раз.

ЖЕНЩИНА: У меня нет времени, детка. Я должна вас накормить, а меня вызвал шеф. Хочешь со мной, Полпинты?

ЯЙЦО: Нет. Скучно. Не хочу.

ЖЕНЩИНА: Пойдем, Полпинты. Ты с ним поговоришь.

ЯЙЦО: Когда? Сейчас?

ЖЕНЩИНА: Почти. Через полчаса.

ЯЙЦО: Полчаса — это полгода. Не хочу.

ЖЕНЩИНА: Ну, не упрямься, Полпинты. Сделай мамочке одолжение. Шефу требуется мозг.

ЯЙЦО: Возьми Ржавчика. Он свихнулся. Будет весело!

ЖЕНЩИНА: Свихнулся?

ЯЙЦО: Как и я.

Женщина вздохнула, покачала головой и встала.

— Послушай, Полпинты, — сказала она, — ты не хочешь ни спать, ни отключить сознание, ни разговаривать, ни ехать со мной. Хочешь посмотреть, как я буду кормить остальных?

— Так и быть. Только вставь провод от глаза мне в ухо, так интереснее.

— Не говори глупостей, детка.

Она подключила телевизор к верхней правой розетке маленького яйца и выдернула провод, ведущий к динамику. Потом, придерживая лоток, подошла к соседнему яйцу и коснулась его поверхности кончиками пальцев, на ощупь проверяя температуру металла и частоту биений миниатюрного атомного насосика, расположенного внутри яйца. Затем она вставила большой и указательный пальцы в углубления на макушке овоида и привычным движением вывернула диск, положила его в свободную чашу на лотке, из другой взяла свежий, влажный диск, точным движением вставила его в гнездо и завернула. После этого она перешла к следующему яйцу.

Она как раз завинтила последний диск, когда дверной звонок нежно пропел «Соль-соль-до!».

Хотя женщина успела закончить все, что должна была сделать, она тем не менее сказала:

— Ко всем чертям и дьяволу в придачу!

11

Девушки — это великая отрасль искусства, но изучение их отнимает у человека все время и силы — гласит афоризм из записных книжек Гаспара де ла Нюи, которых он никогда не вел. Девушка, которая впустила его в вестибюль «Мудрости Веков», была настолько же юна, насколько древними были толстые тома в кожаных переплетах, заполнявшие полки на стенах вестибюля. Гаспар, тяжело дыша, с восторгом уставился на прелестное видение — в меру короткая юбка, тонкие чулки, свитер, плотно облегающий миниатюрную фигурку, крутые завитки каштановых волос над розовыми ушками.

Заметив, что осмотр грозит затянуться, видение неприязненно заявило:

— Да, да, но я все это давно знаю, а потому довольно таращиться — переходите к делу.

«Надеюсь, робот нам не помешает?» — хотел было сказать Гаспар, но удержался и сказал только:

— Мы попали в писательскую засаду, и нам пришлось пробежать пять кварталов и семь уровней, чтобы отделаться от этих маньяков. Боюсь, писатели пронюхали, что «Рокет-Хаус» что-то замышляет.

— Но что вам нужно здесь? — спросила девушка, разглядывая синяки на лице Гаспара. — Это не амбулатория.

И не смазочно-заправочная станция, — добавила она, поглядев на Зейна Горта, который как раз в этот момент со скрипом повернулся к книжным полкам.

— Послушайте, деточка, — сказал уязвленный Гаспар. — Довольно пикироваться. Мы и так опаздываем. Где этот карликовый компьютер?

Гаспар почти всю дорогу говорил заключительную фразу. Когда Флаксмен впервые упомянул о «мозге», фантазия Гаспара нарисовала огромный, мерно пульсирующий шар со злобными глазами-блюдцами, светящимися даже в темноте, который покоился на крохотном, скрюченном тельце, а может быть, и кожистом мешке с извивающимися щупальцами, — короче говоря, нечто вроде чудища с Марса (хотя он прекрасно знал, что у настоящих марсиан мозг находится в грудном сегменте покрытого черной хитиновой броней жукообразного тела). Затем Гаспару представился розовый мозг, который не то плескался в сосуде с прозрачной питательной жидкостью, не то плавал в нем, болтая тонкими щупальцами (по-видимому, образ мозга со щупальцами прочно врезался в человеческое воображение, как кульминация идеи о гигантских злобных мыслящих пауках). Но по дороге в Детскую Гаспар решил, что все эти его видения в равной степени нелепы, и словом «мозг» Флаксмен, очевидно, обозначил какую-то особую вычислительную машину или запоминающее устройство, только небольших размеров, поскольку их можно было «принести». Ведь на заре возникновения их нередко называли «электронным мозгом».

Более полувека ученые объявляли это название «дешевой погоней за сенсацией», но после того как появились роботы, обладающие индивидуальным сознанием, оно было признано и специалистами. Зейн Горт, например, был снабжен электрическим мозгом, как и многие другие роботы, включая немало блистательных роботов-ученых, которые были весьма высокого мнения об электронных умственных способностях.

Спросив про карликового компьютера, Гаспар рассчитывал получить подтверждение своей догадки.

Однако девушка только подняла брови и сказала:

— Не понимаю, о чем вы говорите.

— Да нет же, — настаивал Гаспар. — Карликовый компьютер — в просторечии мозг. Давайте его сюда.

Пристально посмотрев на Гаспара, девушка объявила: — У нас нет никаких компьютеров.

— Ну, ту машину, которую называют мозгом.

— У нас нет никаких машин, — ответила девушка.

— Ну хорошо, хорошо! Пусть будет просто мозг.

Гаспар произнес это таким тоном, словно речь шла о фунте ветчины, и лицо девушки окаменело еще больше.

— Чей мозг? — ледяным голосом спросила она.

— Мозг Флаксмена, то есть мозг, который нужен Флаксмену... и Каллингему тоже. Вам это должно быть известно.

Пропустив последнюю фразу мимо ушей, девушка спросила:

— Им обоим нужен один и тот же мозг?

— Конечно! Давайте его сюда!

Лед в голосе девушки стал острым и колючим.

— Значит, на двоих? Нарезать или куском? На белом хлебе или ржаном?

— Деточка, у меня нет времени выслушивать тошнотворные шуточки! — заявил Гаспар. — Позовите няню Бишоп. Она в курсе дела.

Глаза девушки сузились, их синева от этого стала только глубже.

— Ах, няню Бишоп, — сердито повторила она.

— Вот именно, — сказал Гаспар, и его осенила внезапная догадка: — Вы с ней не в ладах, деточка?

— Откуда вы знаете?

— Интуитивно. Хотя тут достаточно простейшей логики: кислая старая дева не может питать к вам симпатии... Настоящая ведьма, верно?

Девушка выпрямилась:

— О, это еще далеко не все, братец! — ответила она. — Подождите здесь, я сейчас ее отыщу. И сама уложу мозг в ее сумку.

— Клянусь святым Норбертом, вот это клад! — воскликнул Зейн Горт, который, едва девушка ушла, кинулся к книжным полкам. — Смотри! — воскликнул он, проводя металлическим пальцем по черным корешкам. — Полное собрание сочинений Даниэля Цуккерторта!

— Этот человек мне незнаком, — бодро объявил Гаспар. — Или он робот?

— Твое невежество меня не удивляет, старая кость, — ответил Зейн. — Судя по регистру патентов, Даниэль Цуккерторт был одним из величайших древних специалистов в области роботехники, микромеханики, каталитической химии и микрохирургии. И тем не менее его имя почти никому не известно — даже роботам. Недаром у нас нет святого Даниэля. Он словно стал жертвой заговора молчания. К сожалению, я никак не мог выбрать время, чтобы заняться этим вопросом.

— А почему здесь вдруг оказались труды Цуккерторта? — с недоумением спросил Гаспар. — Разве он интересовался оккультными науками?

— Круг интересов Даниэля Цуккерторта был невероятно широк, — торжественно провозгласил робот.

— Послушай, старая гайка, — сказал Гаспар, думая о своем. — Как, по-твоему, Флаксмен рассчитывает, что этот мозг будет писать ему книги? Или будет еще как-то способствовать их появлению? Судя по здешней обстановке, я не удивлюсь, если речь пойдет о черной магии или спиритических сеансах. Скажем, через посредство медиума вступить в контакт с духами умерших авторов...

Робот щелкнул локтевым суставом, что соответствовало пожатию плечами.

— Как однажды заметил величайший из ваших сыщиков (кстати, поразительно похожий на робота!), строить теории, не располагая фактами, — значит совершать непоправимую ошибку.

— Величайший из наших сыщиков? — наморщив лоб, спросил Гаспар.

— Ну Шерлок Холмс! — нетерпеливо сказал Зейн.

— В первый раз слышу! Он кто — полицейский, частный сыщик или профессор криминологии? Или он сменил Гувера на посту директора ФБР?

12

— Гаспар, — сурово произнес робот, — я могу простить тебе, что ты не знаешь Цуккерторта, но Шерлок Холмс — величайший сыщик всей детективной литературы дословомольной эры!..

— Тогда понятно! — облегченно сказал Гаспар. — Не выношу дословомольных книг! От них у меня в голове все путается. — Его лицо вытянулось. — Знаешь, Зейн, просто не представляю, что я буду делать в свободное время: без словомольного романа мне не заснуть! Ведь, кроме этих книг, меня ничто не берет! Я многие годы прочитывал всю словомольную продукцию.

— Ну, начни перечитывать старые...

— Не поможет, Зейн! И потом, ты же знаешь, словомольная книга, если ее не запечатать, через месяц начинает чернеть и рассыпаться...

— В таком случае тебе, пожалуй, придется расширить свой кругозор, — сказал робот, отрываясь от толстого тома, который он перелистывал. — Он ведь у тебя узковат. Например, мы с тобой друзья, но, бьюсь об заклад, ты не читал ни одной моей книги, даже из цикла о докторе Вольфраме!

— Но, Зейн, я же не мог! — возразил Гаспар. — Ведь их издают только на катушках, рассчитанных на читающее устройство в корпусе роботов. Их даже на обычном магнитофоне нельзя проиграть.

— В издательстве есть печатные копии, которые выдают всем желающим, — холодно сообщил робот. — Разумеется, тебе пришлось бы подучить роборечь, но, по мнению некоторых людей, эти усилия окупаются...

— Э... — Гаспар, не зная, что сказать и как уйти от неприятной темы, воскликнул: — Куда запропастилась эта старая карга?! Пожалуй, надо бы позвонить Флаксмену.

Он кивнул на телефон возле книжных полок.

— Тебя никогда не удивляло, Гаспар, почему книги для роботов пишут живые существа вроде меня, а книги для людей сочиняют машины? — сказал Зейн, словно не расслышав, что ему говорил его друг. — Историк, пожалуй, усмотрел бы здесь разницу между юной и вырождающейся расой. Для постороннего наблюдателя, такого, как я, абсолютно очевидно, что в вашем пристрастии к словопомолу есть что-то болезненное. Стоит вам открыть смолотую книгу, и вы впадаете в транс, словно от большой дозы наркотика. Тебя не удивляло, почему роботы не способны воспринимать эту словесную дробленку?

— Может быть, она для них слишком тонка! Да и для тебя тоже! — вспылил Гаспар, задетый таким пренебрежением к своему любимому чтиву. — И вообще хватит есть меня поедом!

— Побереги свои артерии, старая мышца! — миролюбиво сказал Зейн. — И при чем тут «есть поедом»? Каннибализм — это, пожалуй, единственная гадость, в которой наши две расы никак не могут обвинить друг друга.

И он снова уткнулся в книгу.

Телефон звякнул. Гаспар машинально взял трубку, хотел было положить ее обратно и наконец поднес к уху.

— Говорит Флаксмен! — рявкнуло в трубке. — Где мой мозг? Что стряслось с двумя идиотами, которых я вам послал?!

Пока Гаспар лихорадочно подыскивал исполненный достоинства ответ, в трубке внезапно раздалась жуткая какофония воплей и грохота. Затем эти звуки оборвались, и через секунду в трубке раздался энергичный женский голос, который с типичной интонацией секретарши произнес:

— «Рокет-Хаус» слушает. У телефона мисс Джиллиген, секретарь мистера Флаксмена. Кто говорит?

Но Гаспар хорошо знал этот голос — голос Элоизы Ибсен.

— Седьмой взвод мстителей за словомельницы, — быстро импровизировал Гаспар, говоря хриплым и зловещим шепотом, чтобы замаскировать свой голос. — Немедленно забаррикадируйте двери! Несколько минут назад о вашем районе была замечена известная нигилистка Элоиза Ибсен с группой вооруженных писателей. Высылаем вам на помощь летучий отряд мстителей, который покончит с ними.

— Отмените отправление отряда, — тотчас ответил энергичный голос. — Писательница Ибсен арестована и передана в руки правительства... Да ведь это ты, Гаспар! Про нигилизм я говорила только с тобой!

Гаспар захохотал хохотом, от которого крови положено стынуть в жилах.

— Гаспар де ла Нюи мертв! Да погибнут все писатели! — и повесил трубку.

— Зейн, — окликнул он робота, все еще погруженного в книгу. — Нужно немедленно возвращаться в «Рокет-Хаус». Элоиза...

В это мгновенье в вестибюль осторожно вошла девушка, держа в каждой руке по большому пакету.

— Довольно разговаривать! — скомандовала она. — Помогите мне...

— Сейчас не до этого! — отрезал Гаспар. — Зейн, да будешь ты слушать или...

— Замолчите! — крикнула девушка. — Если я из-за вас их уроню, то я вам глотки перережу ржавой пилой!

— Ну ладно, ладно, — поморщившись, уступил Гаспар. — Только что это за штуки?

«Штуки» представляли собой два больших разноцветных пакета. Один, четырехугольный, был в обертке с красными и зелеными поперечными полосами, перевязанной серебряной лентой, другой — овальной формы — был упакован в золотую бумагу с большими лиловыми кружками и перевязан широкой красной лентой с бантом.

— Берите вот этот, — приказала девушка. — Осторожнее! Он тяжелый, но очень хрупкий.

Взяв пакет, Гаспар взглянул на девушку с возросшим уважением. Видимо, она была гораздо сильнее, чем казалось на первый взгляд, раз несла такой груз в одной руке.

— Это «мозг», про который говорил Флаксмен? — спросил он.

Девушка кивнула:

— Осторожнее, не трясите его!

— Если он требует такой осторожности в обращении, — сказал Гаспар, — может быть, не стоит тащить его сейчас в «Рокет-Хаус»? Какие-то писатели учинили там очередное побоище. Я только что узнал об этом по телефону.

Девушка сдвинула брови, а затем покачала головой.

— Нет, отправимся немедленно и мозг возьмем с собой. Он там наверняка пригодится. Кроме того, собрать его было нелегко, и я не хочу снова с ним возиться. Тем более что я обещала ему взять его с собой.

Гаспар судорожно сглотнул и пошатнулся.

— Вы хотите сказать, что эта штука у меня в руках живая?

— Но наклоняйте его! И хватит глупых вопросов! Скажите своему металлическому приятелю, чтобы он оторвался от книги и взял второй пакет. Это снаряжение для мозга.

Зейн недоуменно обернулся, понял, что произошли какие-то события, застыл на несколько секунд, прослушивая запись их разговора, затем торопливо взял красно-зеленый пакет из рук девушки со словами:

— Извините меня, мисс. Я к вашим услугам.

— А это еще зачем? — спросил Гаспар.

«Это» было небольшим револьвером, который обнаружился под вторым пакетом.

— А, понятно! Вы будете нас охранять?

— Вот именно! — ядовито сказала девушка, поигрывая своей зловещей игрушкой. — Я буду идти у вас за спиной, мистер, и если вы уроните это пасхальное яичко, — возможно, потому, что кто-нибудь начнет перерезать вам глотку, — я выстрелю вам в затылок, прямо в мозжечок. Не тревожьтесь, это будет абсолютно безболезненно.

— Ну, хорошо, хорошо, — раздраженно ответил Гаспар, направляясь к выходу. — А где же няня Бишоп?

— А это, — сказала девушка, — вы можете вывести путем логических построений, пока будете идти да поглядывать под ноги, чтоб не поскользнуться на какой-нибудь банановой корке.

13

Веревка была изобретена в незапамятной древности, но и по сей день остается полезнейшим предметом. И теперь партнеры Флаксмен и Каллингем восседали за своим двойным письменным столом, живописно опутанные веревками. В кабинете царил полнейший хаос, повсюду виднелись клочки документов, разорванные папки и хлопья пены из огнетушителей.

Гаспар, остановившись на пороге, ограничился тем, что обвел сцену разгрома растерянным взглядом и осторожно переложил из одной ноющей руки в другую свой драгоценный груз, который казался теперь свинцовым. По дороге сюда он проникся твердым убеждением, что его единственное назначение в жизни — оберегать это яйцо, обернутое в золотую и лиловую бумагу. Правда, девушка его еще не пристрелила, но, когда он чуть-чуть споткнулся, лучевой выстрел тотчас расплавил асфальт возле его ног.

Каллингем, на бледных щеках которого багровело десятка два пятен, улыбался узкогубой терпеливой улыбкой мученика. Флаксмен тоже хранил молчание, но, по-видимому, лишь потому, что мисс Румянчик, стоя позади него, решительно зажимала ему рот тыльной стороной своей розовой клешни.

Стройная роботесса медовым голоском декламировала:

— Пусть небо обречет на вечные мучения этих дурно пахнущих бяк! Многоточие, многоточие и еще раз многоточие! Не правда ли, мистер Флаксмен, так звучит гораздо лучше и — в той мере, в какой мне удалось перефразировать ваши эпитеты, — гораздо выразительнее!

Няня Бишоп спрятала свой грозный пистолет в складках юбки, извлекла из кармана маленькие кусачки и принялась освобождать Флаксмена от его уз. Зейн Горт, бережно опустив свой красно-зеленый пакет на пол, отвел мисс Румянчик в сторону, говоря:

— Вы должны извинить эту измученную роботессу, мистер Флаксмен. Она не собиралась лишать вас свободы речи. Но в нас, металлических людях, чувства, связанные с выполнением наших основных функций, чрезвычайно сильны. А ведь она — редактор, следящий за чистотой языка. Электронные бури, сотрясавшие ее организм, еще более обострили в ней и без того высокую восприимчивость. Успокойтесь, мисс Румянчик, я не собираюсь открывать ваши заслонки или касаться розеток.

— Гаспар! Что это еще за дурацкие мстители? — воскликнул Флаксмен, едва его рот освободился от редакторской опеки. — Эта ведьма Ибсен чуть не приказала своим прихвостням прикончить меня, когда я не смог объяснить ей, кто они такие.

— Мстителей я придумал на месте, — объяснил Гаспар, — чтобы напугать ее хорошенько. Нечто вроде издательской мафии.

— Фантазия писателю не положена! — рявкнул Флаксмен. — Нас едва не прикончили из-за тебя! Ее приятели в полосатых фуфайках выглядели, как нераскаявшиеся каторжники, и вели себя соответственно!

— А Гомер Дос-Пассос? — спросил Гаспар.

— Он был с ними, но вел себя как-то странно. Когда Ибсен собралась нас пытать, он совсем скис, хотя помогал вязать нас с большой охотой и громил кабинет весьма усердно. К счастью, я не держу в конторе никаких важных материалов!

— А вы бы подхватили мою идею с мстителями, — заметил Гаспар. — Чтобы они совсем перетрусили!

— Кто — они? Они чуть-чуть не отправили меня на тот свет. Послушайте, де ла Нюи, Ибсен утверждает, что вы в течение многих лет были тайным осведомителем на службе у издателей. Меня не интересует, почему вам взбрело в голову хвастать ей, что вы шпик, но...

— Я не хвастал! Я никогда...

— Не трясите яйцо! — раздался свирепый голос няни Бишоп.

— ...но имейте в виду, оплачивать воображаемый шпионаж никто не будет!

— Послушайте, Флаксмен, мне и в голову не приходило...

— Не трясите яйцо, сколько раз вам повторять! Дай-те-ка его мне, бестолочь!

— Пожалуйста! — огрызнулся Гаспар. — А что было нужно Элоизе, мистер Флаксмен?

— Она ворвалась сюда, вопя, что мы придумали способ выпускать книги без помощи словомельниц, но, поговорив с вами по телефону, она уже ничем не интересовалась, кроме мстителей. Будьте так добры, Гаспар, не выдумывайте больше никаких мафий. Это слишком опасно. Ваша Ибсен совсем уж собралась подвергнуть меня допросу с пристрастием, но, к счастью, ее внимание отвлек Калли.

Гаспар повернулся к Каллингему, который растирал свои только что освобожденные конечности.

— Так Элоиза и вам задала жару?

Каллингем кивнул, недоуменно хмурясь.

— Она вела себя как-то странно, — сказал он. — Смерила меня взглядом и надавала мне пощечин.

Гаспар покачал головой.

— Скверный признак! — заметил он.

— Почему? Было не больно. Можно даже сказать, что она просто потрепала меня по щекам.

— Это-то и плохо! — мрачно покачал головой Гаспар. — Значит, она имеет на вас виды.

Каллингем побледнел.

— Флакси, — обратился он к своему партнеру, который говорил по телефону, — необходимо привести электрозамок в порядок, и как можно скорей! Знаете, Гаспар, идея издательской мафии начинает мне нравиться.

— Во всяком случае, — с гордостью заявил Гаспар, — моя выдумка обратила Элоизу и Гомера в бегство. Насколько я понимаю, они поспешили в панике скрыться.

— Ничего подобного, — сообщил ему Каллингем, — их спугнула мисс Румянчик. Она вошла, увидела Гомера, кинулась в коридор и через мгновение вернулась с большим огнетушителем. Тут Элоиза и ее банда кинулись наутек.

— Может быть, достаточно воспоминаний? — осведомилась няня Бишоп, которая, расчистив место на письменном столе, развертывала пакеты. — Мне нужна помощь.

— А не попросить ли нам мисс Румянчик? — отозвался Зейн Горт из дальнего угла, где он шептался с розовой роботессой, которая чопорно отказалась подключиться к его корпусу. — Ей было бы полезно отвлечься.

— Вот уж не думала, что мне придется заниматься роботерапией, — сказала няня Бишоп. — Во всяком случае от нее будет гораздо больше толку, чем от вас, органических и неорганических самодовольных бездельников. Брось своего жестяного пустозвона, Розочка, и иди сюда. Тут нужна женская рука!

— С удовольствием! — объявила роботесса. — С тех пор как я сошла с конвейера, я успела узнать, что существа одного со мной пола, и электронные, и из плоти и крови, мне гораздо ближе роботов-пустозвонов или мужчин двойной закалки.

14

Флаксмен положил телефонную трубку и повернулся к Гаспару и Зейну Горту.

— Няня Бишоп ввела вас, ребята, в курс дела? — спросил издатель. — Я имею в виду наш великий план Детской и все прочее.

Они отрицательно покачали головами.

— И правильно! Это в ее обязанности не входило. — Он откинулся в кресле, начал стирать пену с рукава, но тут же передумал и задумчиво сказал: — Лет сто назад, в конце XX века, жил гениальный хирург, а также виртуоз в области микроэлектроники по имени Даниэль Цуккерторт. Вы, конечно, о нем даже не слышали?

Гаспар открыл было рот, однако промолчал и посмотрел на Зейна, который также не стал ничего говорить — возможно, вспомнив шпильку по адресу роботов-пустозвонов.

— Так вот, — продолжал Флаксмен, — этот Цуккерторт творил с помощью микроскальпелей настоящие чудеса. Он создал какую-то особую методику соединения нервных волокон с металлом и достиг результатов, которых никому другому не удалось повторить, работая с высшими животными. Разумеется, как все гении его калибра, Цукки был чудаком. Он вознамерился подарить бессмертие лучшим человеческим умам и, полностью изолировав их от соблазнов внешнего мира, открыть перед ними путь к достижению высот мифически-абстрактного знания. Для этого он разработал способ сохранения полностью функционирующего человеческого мозга внутри стационарного металлического футляра. Нервы органов речи, зрения и слуха он сращивал с соответствующими входными и выходными контактами. Шедевром его технического гения было искусственное, работающее на изотопах сердце, которое обеспечивало циркуляцию крови и снабжение ее кислородом. Это сердце-мотор помещалось в большой полости, как Цукки назвал верхний широкий свод металлического футляра, и требовало замены изотопного топлива всего раз в год. Ежедневная смена малой вывинчивающейся полости позволяла снабжать мозг дополнительными питательными веществами и освобождать его от продуктов распада. Миниатюрный насосик — подлинный триумф микроэлектроники — подавал в мозг необходимые гормоны и другие раздражители, что мешало мозгу погружаться в тупую спячку. Короче говоря, Цукки достиг своей цели: бессмертие лучшим умам было обеспечено.

Флаксмен внушительно поднял палец и помолчал, давая им время освоиться с этой мыслью.

— Однако, — продолжал он после паузы, — у Цукки был свой взгляд на то, какие умы считать лучшими. Ученых он не ставил ни во что, так как все они уступали ему, а о себе он был не особенно высокого мнения. Государственных мужей он презирал, как и светил церкви. Однако слово «художник» внушало Цукки благоговейный трепет, так как он был человеком с чрезвычайно прямолинейным складом ума и не обладал ни малейшим воображением, если, конечно, исключить его специальность. Художественное творчество — умение манипулировать красками, звуками, а главное, словами — он до самой смерти считал величайшим чудом. Таким образом, Цукки задумал подарить консервированное бессмертие творческим личностям — художникам, скульпторам, композиторам, но в первую очередь писателям. Последнее явилось весьма своевременной идеей по двум причинам: во-первых, как раз появились словомельницы и настоящие писатели оказались без работы, а во-вторых, пожалуй, только писатели могли оказаться настолько полоумными, что согласились бы на предложение Цукки. Но как бы то ни было, к тому времени, когда сообщение о его работе просочилось в прессу, у него уже было законсервировано тридцать мозгов, причем все они принадлежали писателям, переговоры с которыми он сумел сохранить в полной тайне. Как вы можете представить, разразился невероятный скандал. Духовенство утверждало, что Цукки кощунственно лишил смертных надежды на вечное блаженство, дамы из Общества защиты животных негодовали на столь жестокое обращение с маленькими миленькими мозгами, а юристы утверждали, что появление «яйцеглавов» потребует пересмотра чуть ли не всего существующего гражданского законодательства. Однако предъявить Цукки какое-то конкретное обвинение было нелегко: в его распоряжении имелись нотариально заверенные разрешения на операцию тех, кого он оперировал, и все яйцеглавы, когда их допрашивали, полностью поддерживали Цукки. К тому же все свое огромное состояние он отдал в распоряжение фонда, который назвал «Мозговым Трестом» — фонд этот должен был обеспечивать яйцеглавов необходимым уходом, пока они будут в нем нуждаться. Затем в самый разгар скандала Цукки умер, положив конец всей истории. И смерть он себе выбрал вполне его достойную — подвергся разработанной им операции «психосоматического развода», как он ее называл. У Цукки был ассистент — настоящий кудесник. Он трижды успешно сделал эту операцию, причем в последний раз Цукки при ней только присутствовал. После этого Цукки и решил оперироваться сам. И умер на операционном столе. Его гениальный ассистент уничтожил все его записи, все аппараты и инструменты и покончил с собой.

Едва Флаксмен неторопливо произнес эти слова, рассчитывая на максимальный эффект, которого и достиг, как вдруг дверь кабинета начала медленно, с легким скрипом открываться.

Флаксмен судорожно подпрыгнул. Остальные с дрожью обернулись.

В дверях стоял сгорбленный старик в лоснящемся саржевом комбинезоне. На седые всклокоченные лохмы была нахлобучена засаленная фуражка, из-под которой торчали мочки ушей с пучками жестких волос.

Гаспар сразу же узнал старика. Это был Джо Вахтер, хотя и выглядевший необыкновенно бодрым — оба его глаза были наполовину открыты.

В левой руке он держал веник и совок для мусора, а в правой — большой черный пистолет.

— Прибыл на дежурство, мистер Флаксмен, — заявил он, почтительно поднеся пистолет к правому виску. — Готов приступить к уборке. Да оно и не помешает, как погляжу. Здравствуйте все, с кем не виделся.

— Вы не могли бы привести в порядок электрозамок? — холодно осведомился Каллингем.

— Нет. Только он вам и ни к чему, — бодро сообщил старик. — В случае чего можете рассчитывать на меня и на мой верный скунсовый пистолет.

— Скунсовый пистолет? — Няня Бишоп недоверчиво усмехнулась. — А барсуков он уже не берет?

— Тут такое дело, сударыня. Он пуляет шариками, начиненными таким запашком, какого не вынесет ни человек, ни зверь. Тот, в кого угодит такой шарик, сразу же скидывает всю одежду и бежит мыться. А то можно поставить на непрерывный огонь. Тут уж любая толпа разбежится.

— Верю, верю, — поспешно согласился Флаксмен. — Но скажите, Джо, когда вы стреляете, что происходит с... с игроками вашей команды?

Джо Вахтер хитро улыбнулся.

— В том-то и штука! Потому-то лучше моего верного скунсового пистолета оружия не найти. У меня носовой нерв поврежден, и я никаких запахов не чувствую!

15

Джо Вахтер неторопливо принялся за уборку, предварительно дважды заверив Флаксмена, что его верный скунсовый пистолет надежно поставлен на предохранитель.

Мисс Румянчик наращивала провод под руководством няни Бишоп, которая восхищалась ее ногтями — такие изящные и так удобно заменяют мощные кусачки.

Флаксмен, решительно отведя взгляд от двери с испорченным электрозамком, продолжал свое повествование.

— После смерти Цукки и его ассистента возник вопрос, что делать с тридцатью яйцеглавами. И тут на сцене появляется еще одна замечательная фигура — Хобарт Флаксмен, мой прадед и основатель издательства «Рокет-Хаус». Он был близким другом Цуккерторта, поддерживал его деньгами и советами, и Цукки назначил его директором «Мозгового Треста». Теперь он заявил о своих правах и указал, что яйцеглавы должны быть переданы под его опеку. Так и сделали. «Мозговой Трест» был переименован в «Мудрость Веков», и про него постепенно забыли. Однако преемники старого Хобарта продолжали начатое им дело. Яйцеглавы были окружены самым внимательным уходом и каждый день получали сведения обо всем, что происходило в мире, а также любые другие, какие могли их заинтересовать.

Флаксмен вдруг широко улыбнулся, а потом многозначительно произнес:

— И вот теперь нет больше не только писателей, но и словомельниц, так что последнее слово остается за тридцатью яйцеглавами. Вы только подумайте! Тридцать настоящих писателей, у которых было почти двести лет для накопления материала, для творческого роста и которые могут работать двадцать четыре часа в сутки! Ну как, няня Бишоп, мы готовы?

— Мы уже десять минут как готовы! — отозвалась она.

Гаспар и Зейн Горт посмотрели на стол. В дальнем его конце, опираясь на черный воротничок, стояло большое дымчатое серебристое яйцо. Рядом были разложены его «глаза», «рот» и «уши», но они еще не были включены в соответствующие розетки.

Флаксмен удовлетворенно потер руки.

— Погодите! — остановил он няню Бишоп, которая протянула руку к проводу, соединенному с глазом. — Я хочу представить его по всем правилам. Как его зовут?

— Не знаю.

— Как так — не знаете? — ошеломленно спросил Флаксмен.

— Вы же сказали, чтобы я принесла любой мозг.

— Я уверен, что мистер Флаксмен вовсе не хотел сказать что-то обидное по адресу ваших подопечных, няня Бишоп, — мягко перебил ее Каллингем. — Говоря «любой мозг», он имел в виду только, что они все в равной степени одаренные художники. А потому скажите нам, как мы должны называть этого яйцеглава?

— А! — воскликнула няня Бишоп. — Седьмой. Номер седьмой!

— Но нам нужно знать имя, — возразил Флаксмен. — А не номера, которыми вы пользуетесь у себя в Детской, — что, замечу между прочим, мне кажется весьма бесчеловечным. Я искренне надеюсь, что персонал Детской не обращается с яйцеглавами, как с машинами, — это могло бы пагубно отразиться на их творческих способностях, внушить им мысль, что они всего только компьютеры.

Няня Бишоп задумалась.

— Иногда я называю его Ржавчиком, — сказала она наконец. — У него под воротничком есть желтоватое пятнышко. Я хотела принести Полпинты, потому что он самый легкий, но Полпинты начал возражать, и когда вы прислали мистера Ню-Ню, я выбрала Ржавчика.

— Я имею в виду его настоящее имя, — сказал мистер Флаксмен, с трудом сдерживаясь. — Нельзя же представлять великого литературного гения его будущим издателям как просто Ржавчика.

— А-а, — она на мгновение заколебалась, а затем решительно объявила: — Боюсь, я тут ничем вам помочь не могу. И самим вам этого выяснить не удастся, даже если вы обшарите всю Детскую и просмотрите все записи, какие только у вас имеются.

— Ч-Т-О?!!

— Около года назад, — объяснила няня Бишоп, — яйцеглавы по каким-то своим причинам решили, что хотят навсегда остаться анонимами. И заставили меня уничтожить все документы, где имелись их имена, а также спилить напильником надписи, выгравированные на каждом футляре. Даже если у вас есть какие-нибудь списки, вам не удастся установить, кому из них принадлежит какое имя.

— И у вас хватает дерзости спокойно заявить мне, что вы совершили этот... этот акт бессмысленного уничтожения, не получив на то моего разрешения?

— Год назад «Мудрость Веков» вас нисколько не интересовала, — гневно возразила няня Бишоп. — Ровно год назад, мистер Флаксмен, я позвонила вам и начала рассказывать об этом, но вы сказали, чтобы я не надоедала вам со всякими древними ископаемыми, — пусть яйцеглавы делают все, что им заблагорассудится. Вы сказали — и я цитирую вас дословно: «Если эти хвастуны в жестянках, эти консервированные кошмары вздумали завербоваться в Иностранный легион в качестве штабных компьютеров или, привязав к своим хвостам ракеты, унеслись в космическое пространство, я заранее согласен».

16

Глаза Флаксмена слегка остекленели — то ли при мысли о шутке, которую сыграли с ним тридцать безымянных писателей, когда писатели были всего лишь стереокартинкой на книжной обложке, то ли потому, что он объявил консервированными кошмарами такую коммерческую ценность, как тридцать литературных гениев, способных к самостоятельному творчеству.

Тут снова вмешался Каллингем.

— Проблемой анонимности мы сможем заняться и потом, — сказал он. — Возможно, яйцеглавы сами изменят свое решение, когда узнают, что их ждет новая литературная слава. И даже если они все-таки предпочтут остаться анонимными, достаточно будет ставить на титуле их книг «Мозг номер один и Г.К. Каллингем», «Мозг номер семь и Г. К. Каллингем» и так далее.

— Ого! — почти с благоговением воскликнул Гаспар, а Зейн Горт заметил вполголоса:

— Только не слишком ли однообразно?

Каллингем улыбнулся своей мученической улыбкой, но Флаксмен, побагровев, поспешил на его защиту.

— Довольно! Мой друг Калли программировал словомельницы «Рокет-Хаус» в течение десяти лет, и ему давно пора получить литературное признание! Писатели больше века крадут славу у программистов, как раньше крали славу у редакторов! Даже дутый писателишка с пустой головой и робот со швейной машиной вместо мозга могли бы понять, что яйцеглавов нужно будет программировать, редактировать, тренировать — называйте как хотите — и сделать это способен только Калли!

— Извините меня, — перебила его няня Бишоп, — но Ржавчик не может больше ждать, и я сейчас его включу.

— О, мы готовы, — мягко сказал Каллингем, а Флаксмен, вытирая пот со лба, добавил с сомнением:

— Да, пожалуй.

Няня Бишоп жестом пригласила их всех встать у того конца стола, где сидел Флаксмен, и повернула телевизионную камеру в их сторону. Когда она вставила штепсель в верхнюю правую розетку серебряного яйца, раздался еле слышный щелчок, и Гаспара вдруг пробрала дрожь. Ему почудилось, что в телевизионном глазу что-то появилось — какой-то красноватый отблеск. Няня Бишоп включила микрофон в левую верхнюю розетку, и Гаспар затаил дыхание, о чем догадался только несколько секунд спустя, когда сделал невольный шумный выдох.

— Ну же! — сказал Флаксмен, тоже тяжело вздохнув. — Включите динамик мистера... э... мистера Ржавчика. А то по мне мурашки бегают. — Он спохватился и виновато улыбнулся в сторону телевизионной камеры. — Извините, старина!

— Но это может быть и мисс и миссис Ржавчик! — напомнила девушка. — Ведь среди этих тридцати было и несколько женщин. А динамик я включу после того, как вы изложите ему свое предложение. Поверьте, так будет лучше.

— Он знал, что вы принесете его сюда?

— Да, я ему сказала.

Флаксмен расправил плечи, посмотрел в телевизионный глаз, судорожно сглотнул и жалобно оглянулся на Каллингема.

— Здрав-ствуй-те, Ржавчик, — заговорил тот размеренно и монотонно, словно подражая машине или что-то ей втолковывая. — Меня зовут Г. К. Каллингем, я совладелец издательства «Рокет-Хаус» и партнер Квинта Горация Флаксмена, который в настоящее время опекает «Мудрость Веков» и которого вы видите здесь рядом со мной.

Затем Каллингем вкрадчивым тоном изложил положение, создавшееся в издательском мире, и осведомился, не пожелают ли яйцеглавы вновь приняться за литературное творчество. Вопрос об анонимности он искусно обошел, проблемы программирования коснулся лишь слегка (обычное сотрудничество с редактором, сказал он), указал на заманчивые возможности использования гонораров и в заключение произнес несколько красноречивых фраз о преемственности литературы и общности писательских усилий на протяжении веков.

— Мне кажется, это все, Флакси?

Его друг лишь кивнул.

Няня Бишоп включила динамик в розетку.

Довольно долго в комнате царила полная тишина, а потом Флаксмен не выдержал и спросил хриплым голосом:

— В чем дело, няня Бишоп? Уж не умер ли он в своей скорлупе? Или динамик не работает?

— Работа, работа, работа, работа! — тотчас сказало яйцо. — Только этим я и занимаюсь. Думаю, думаю, думаю, думаю. Увы, увы, увы!

— Это кодовое обозначение вздоха, — объяснила няня Бишоп. — У них есть динамики, с помощью которых они могут воспроизводить какие угодно звуки и даже петь, но их я включаю только по воскресеньям и по праздничным дням.

Снова наступила неловкая тишина, затем яйцеглав затараторил:

— Ваше предложение, господа Флаксмен и Каллингем, для нас огромная честь, невероятная честь, но принять его мы не можем. Мы пробыли в изоляции слишком долго и не способны ни рекомендовать вам развлечения, ни тем более поставлять их. Нас тридцать, обремененных своими маленькими занятиями и любимыми делами. Нам этого достаточно. Я говорю от имени всех моих двадцати девяти братьев и сестер, так как в течение последних семидесяти пяти лет у нас не было расхождений по подобным вопросам, а потому я от всей души благодарю вас, господа Каллингем и Флаксмен, да-да, от всей души, однако наш ответ — нет. Нет, нет, нет и нет.

Голос, доносившийся из динамика, был абсолютно монотонен, и нельзя было понять, насколько это смирение серьезно. Тем не менее разговорчивость яйца рассеяла смущение Флаксмена и он принялся вместе с Каллингемом улещивать, убеждать и умолять яйцеглава, а Зейн Горт время от времени подкреплял их доводы изящными логическими подробностями.

Гаспар, который молча маневрировал так, чтобы оказаться поближе к няне Бишоп, очутившись возле робота, шепнул:

— Действуй, Зейн. А я-то думал, что ты сочтешь Ржавчика уродом — нероботом, как ты выражаешься. Ведь если на то пошло, он всего лишь стационарная думающая машина. Вроде словомельницы.

Робот задумался.

— Нет, — шепнул он в ответ, — он настолько мал, что не может внушить мне подобное чувство. Для этого он слишком... слишком уютный, если прибегнуть к вашему выражению. К тому же он наделен сознанием, которого у словомельниц никогда не было. Нет, он не неробот, он — аробот. Он — такой же человек, как и ты. Правда, в оболочке, но это не имеет никакого значения — ведь и ты тоже скрыт в оболочке из кожи.

— Да, но у меня есть отверстия для глаз, — заметил Гаспар.

— У Ржавчика они тоже есть.

Флаксмен бросил на них свирепый взгляд и приложил палец к губам.

К этому времени Каллингем уже несколько раз повторил, что яйцеглавам нечего опасаться, что создаваемые ими произведения окажутся далекими от жизни, — это он, как директор издательства, берет на себя. Флаксмен же с противной слащавостью расписывал, какое благодеяние совершат яйцеглавы, когда поделятся накопленной за неисчислимые тысячелетия (его собственные слова) мудростью с отягченными телами короткожителями. Разумеется, мудрость эту лучше всего будет воплотить в остросюжетные, увлекательные повести. Ржавчик время от времени вновь коротко излагал свою позицию, выдвигал новые аргументы, уклонялся от возражений, но не отступал ни на шаг. Во время своего медленного дрейфа по направлению к няне Бишоп Гаспар поравнялся с Джо Вахтером, который, нацепив кусочек пены на конец карандаша, сыпал на него клочки бумаги, чтобы он не прилип ко дну мусорного совка. И тут Гаспару пришло в голову, что Флаксмен, и Каллингем вовсе не те цепкие, хитрые и ловкие дельцы, какими они старались казаться. Их ни с чем не сообразный план получить от двухсотлетнего законсервированного мозга произведения, которые увлекли бы современных читателей, выдавал в них безответственных мечтателей, возводящих воздушные замки на песке.

Но, спросил себя Гаспар, если уж издатели способны на подобные фантазии, какими же фантазерами были прежние писатели? Эта мысль ошеломляла, точно открытие, что твоим прапрадедом был Джек-Потрошитель.

17

Из этой задумчивости Гаспара вывело невероятное заявление Ржавчика. Яйцеглав за два века своего существования не прочел ни единой книги, смолотой на словомельнице!

Первой реакцией Флаксмена был ужас, словно Ржав-чик объявлял, будто им постоянно недодают кислорода, что превратило их в кретинов. Издатель, хотя и был готов признать, что в прошлом не уделял достаточного внимания своим подопечным в «Мудрости Веков», тем не менее обвинил персонал Детской в злостном лишении яйцеглавов самой элементарной литературной диеты.

Однако няня Бишоп с горячностью указала, что правило «НИКАКОГО СЛОВОПОМОЛА» было установлено самим Даниэлем Цуккертортом при основании Детской и мистеру Флаксмену следовало бы об этом знать. Изобретатель настаивал на том, что яйцеглавы должны получать самое лучшее интеллектуальное и художественное питание, а чтиво, производимое словомельницами, он объявил вреднейшей примесью. И это правило соблюдалось очень строго, хотя в прошлом какая-нибудь безответственная няня и могла тайком подсунуть в рацион две-три свежесмолотые книги.

Ржавчик подтвердил ее слова и напомнил Флаксмену, что Цуккерторт остановил свой выбор на нем и его товарищах именно потому, что они были преданы высокому искусству и философии, а к науке и особенно технике питали глубочайшее отвращение. Разумеется, иногда продукция словомельниц вызывала у них некоторый интерес чисто умозрительного свойства, но этот интерес никогда не был большим, и правило «НИКАКОГО СЛОВОПОМОЛА» не причиняло им ни малейших неудобств.

Тут Гаспар добрался наконец до няни Бишоп, которая, когда Ржавчик разговорился, отошла в дальний угол кабинета. Там можно было шептаться, не мешая остальным, и, к большому удовольствию Гаспара, няня Бишоп как будто не имела ничего против его общества.

Гаспар не скрывал от себя, что эта очаровательная, хотя и склонная к язвительности девушка вызывает в нем самые теплые чувства, а потому попробовал расположить ее к себе, выразив глубокое — отчасти искреннее — сочувствие к положению, в которое поставил ее подопечных нелепый план издателей. Он довольно долго и, как ему казалось, не бесполезно распространялся о возвышенном уединении яйцеглавов, об их утонченной этике, о филистерской пошлости и о литературных претензиях Каллингема в частности.

— По-моему, это гнусность — подвергать их подобному испытанию, — закончил он.

Няня Бишоп смерила его холодным взглядом.

— Вы так думаете? — прошептала она. — Ну а я придерживаюсь противоположного мнения. По-моему, это прекрасный план, и Ржавчик просто дурак, если не видит этого. Им давно нужно было бы найти себе настоящее занятие, вернуться в мир, заработать синяки и ссадины! Им это просто необходимо! Если хотите знать, так издатели ведут себя как настоящие джентльмены. Особенно мистер Каллингем, который оказался гораздо более приятным человеком, чем я думала. Знаете, мистер Ню-Ню, мне начинает казаться, что вы действительно писатель. Во всяком случае, говорите вы как писатель. Возвышенное уединение, подумать только! Так вас и тянет в башню из слоновой кости.

Гаспар обиделся.

— Если вы считаете этот план блестящим, — заявил он, — так почему вы не сказали об этом Ржавчику? Вас-то он, наверное, послушается!

Девушка снизошла до еще одного насмешливого взгляда.

— Ну и ну! Не только великий писатель, но и великий психолог! Значит, я должна перейти на их сторону, когда Ржавчик и так один против всех? Нет уж, увольте.

— Нам следует все это обсудить подробнее, — сказал Гаспар. — Может быть, поужинаем вместе? То есть если вам разрешено отлучаться из Детской.

— Хорошо, — согласилась няня Бишоп. — Конечно, если дело ограничится только ужином и разговором.

— Чем же еще? — недоуменно пожал плечами Гаспар, мысленно поздравляя себя с успехом.

В этот момент серебряное яйцо перебило Флаксмена, который с чувством говорил о долге яйцеглавов перед человечеством.

— Погодите, погодите, погодите, дайте мне сказать!

Флаксмен покорно умолк.

— Пожалуйста, дайте мне договорить до конца, — донесся из динамика металлический голос. — Я долго и терпеливо слушал вас, но пришло время сказать правду. Мы существуем в совершенно разных мирах. В рассказе великого русского писателя некий человек на пари согласился прожить пять лет в одиночном заключении. В течение первых трех лет он без конца требовал все новых и новых книг, в течение четвертого года он читал только Евангелие, а на пятом перестал читать совсем. Мы находимся в таком же положении, как он, только тысячекратно усиленном. И мы страдаем от этого одиночества и время от времени вспоминаем — причем без малейшей признательности — того, кто соблазнил нас этой судьбой, а заодно и мир, который отрекся от нас и продолжает идти дальше своим извилистым трудным путем, пока мы пребываем в нашей вечной ночи.

Вот почему я снова отвечаю вам «нет». Выключите меня, няня Бишоп, и отнесите обратно.

18

Жизнь имеет обыкновение усыплять нашу бдительность, чтобы внезапно разинуть на нас тигриную пасть или раздавить как мух. Приемная «Мудрости Веков» казалась самым тихим и спокойным местом в мире, местом, где время давно остановилось, однако, когда Гаспар вечером зашел туда за няней Бишоп, из внутренней двери внезапно появился всклокоченный старец, который взмахнул длинным посохом из черного дерева с двумя поразительно реалистичными змеями и изрек:

— Изыди, мерзкий репортер! Осирисом, Сетом и Ра заклинаю тебя! Изыди, кому говорят!

Старец был точной копией Джо Вахтера, включая даже пучки седых волос на ушных мочках. Однако он не горбился, обладал очень длинной белоснежной бородой и так широко раскрывал глаза, что были видны налитые кровью белки.

При каждом его вопле по воздуху прокатывалась смрадная волна застарелого перегара.

Гаспар, пораженный сходством таинственного старца с Джо Вахтером, собрался было дернуть его за бороду, чтобы проверить, не накладная ли она, и, опасливо косясь на посох, уже протянул руку, как вдруг за спиной старца показалась няня Бишоп.

— Назад, Зангвелл, — поспешно скомандовала она, сморщив нос. — Мистер Ню-Ню вовсе не репортер, папаша, теперь вся газетная работа выполняется роботами. Их-то вы и остерегайтесь. Осторожнее! Не сломайте свой кадуцей. Сами же говорили мне, что это музейная редкость. И не нажимайте так на нектар. Сколько раз я отгоняла от вас розовых слонов и не пускала в Детскую розовых фараонов. Идемте, мистер Ню-Ню! На сегодня я уже вот так сыта «Мудростью Веков», — ее рука коснулась нежного подбородка.

— По-моему, Зангвеллу ни разу не приходилось выгонять репортеров, — сказала няня Бишоп, когда они вышли. — Он просто вспоминает, как этим занимался его прадед. Вахтер Джо? Так ведь он и Зангвелл близнецы. Семья Зангвеллов служит у Флаксменов из поколения в поколение. А вы разве не знали этого?

— Я не знал даже фамилии Джо Вахтера, — ответил Гаспар. — И вообще не понимаю, как кому-то удавалось удерживаться на работе из поколения в поколение! Это при массовой-то безработице!

Кругом стоял непроглядный мрак — ярко светились только окна немногих зданий, которые, подобно «Мудрости Веков», имели автономное электроснабжение. Быть может, власти считали, что публика скорее забудет о разрушении словомельниц, если Читательская улица будет погружена в темноту, и вопрос об ответственности разрешится сам собой.

— Как вы думаете, — сказал Гаспар, — яйцеглавы действительно откажутся от предложения Флаксмена?

— Они всегда начинают с того, что говорят «нет», — сухо ответила девушка. — Затем они начинают спорить между собой, обсуждать и... Но ведь я же сказала, что «Мудрость Веков» мне до смерти надоела, мистер Нюи.

— Зовите меня просто Гаспар, — предложил писатель. — И, кстати, как вас зовут?

Она не удостоила его ответом, и он продолжал со вздохом:

— Ну что ж, буду звать вас няней или попросту нянюшкой.

В глубине улицы показался автокэб с красными и синими ходовыми огнями и желтым фонарем на крыше, похожий на гигантского тропического жука. Гаспар свистнул, и такси свернуло к тротуару. Верхняя часть кузова откинулась, они сели в машину, и кузов захлопнулся. Гаспар назвал адрес ресторана, и автокэб покатил вперед, следуя по магнитной полосе, скрытой под асфальтом.

— Разве мы едем не в «Слово»? — спросила девушка. — Я думала, что все писатели едят в «Слове».

Гаспар кивнул.

— Но меня считают скэбом, и мне лучше пока держаться от них подальше. А вы знаете, — продолжал он после некоторого молчания, — между моей и вашей специальностью существует большое сходство. Я ухаживаю, то есть ухаживал, за колоссом, создававшим такую гладкую и завораживающую прозу, какой не в состоянии создать ни один человек. И все-таки я обходился с моей словомельницей, как с самой обычной машиной, точно с этим автокэбом, например. Вы же ухаживаете за тридцатью законсервированными гениями и обходитесь с ними, как с детьми. У нас очень много общего, нянюшка!

— Не подлизывайтесь! — резко сказала девушка. — Я что-то не слышала, что писатели и механики — это одно и то же.

— Нет, конечно, — признался Гаспар. — Но я-то был больше механиком, чем писателем. Я восторгался слово-мельницами. Я любил эти машины и продукцию, которую они вырабатывали!

— Боюсь, я не разделяю ваших восторгов, — заметила девушка. — Я не читаю словопомола. Я читаю только старинные книги, которые рекомендуют мне яйцеглавы.

— И вам это удается?! — ахнул Гаспар.

— Более или менее. Должна же я хоть на десять световых лет приблизиться к этим головастикам.

— Да, но какое удовольствие они могут доставить?

— Но что такое удовольствие? — Девушка вдруг топнула ногой. — Как медленно ползет этот кэб!

— Он ведь работает от аккумулятора, — напомнил ей Гаспар. — Но видите впереди огни? Через квартал мы включимся в электросеть. Жаль, что нельзя применить антигравитацию к такси, — тогда мы могли бы лететь в любом направлении.

— А почему нельзя? — спросила девушка так, словно виноват в этом был Гаспар.

— Все дело в размерах, — пояснил он. — Зейн Торг на днях объяснил мне, в чем тут загвоздка. Радиус действия антигравитационных полей очень невелик. Они способны поднимать чемоданы, но не автокэбы. Вот если бы мы были размерами с мышей или хотя бы с кошек...

— Вопрос о такси для кошек меня не трогает. Разве Зейн Горт инженер?

— Нет. Но романы, которые он пишет для роботов, напичканы физикой. У него, как у большинства новейших роботов, есть множество увлечений, которые становятся почти второй профессией. Информационные катушки крутятся у Зейна круглые сутки.

— Вам, кажется, нравятся роботы?

— А вам нет? — резко спросил Гаспар.

Девушка пожала плечами.

— Они не хуже и не лучше большинства людей. А вы, Гаспар, похожи на робота! Такой же холодный и рациональный.

— Но ведь роботы совсем не такие! Вот посмотрите на Зейна...

Автокэб остановился у ярко освещенного подъезда. Из двери появилось длинное золотое щупальце, весело извиваясь, точно змея, которую обучили танцевать шимми. Оно откинуло кузов и легонько постучало Гаспара по плечу. На его конце возникла пара пухленьких губок, которые вдруг раскрылись, как розовый бутон, и любезно пролепетали:

— Разрешите пригласить вас и вашу даму в межпланетный ресторан Энгстранда «Космическая кухня».

19

Ресторан Энгстранда был далеко не таким пустым и холодным, как космическое пространство, и в его меню не значилось блюд из экзотических ящериц. Тем не менее еда была довольно-таки своеобразной. Однако напитки оказались достаточно традиционными, и вскоре няня Бишоп уже рассказывала, как, когда была еще совсем маленькой девочкой, она заинтересовалась яйцеглавами — ее тетя работала няней в «Мудрости Веков» и однажды взяла ее с собой. Гаспар в свою очередь рассказал, что еще мальчиком хотел стать писателем, потому что очень любил словопомол, тогда как большинство его коллег попадали в писатели, проработав несколько лет на телевидении, в стерео, манекенщицами или агентами по рекламе. Он принялся объяснять тонкую прелесть словопомола — особенно продукта некоторых словомельниц — и, увлекшись, повысил голос, чем воспользовался худой старик за соседним столиком, все время беспокойно дергавшийся.

— Вы совершенно правы, молодой человек! — крикнул старик. — Важна словомельница, а не писатель. Я читаю все до единой книги, смолотые на первом агрегате издательства Скрибнер, независимо от того, какую фамилию они потом ставят на обложке. Эта машина придает своей продукции особую сочность. Иногда приходится немало потрудиться, прежде чем найдешь книгу с маркой АС — 1, но оно того стоит. Только книги с маркой АС — 1 создают полный и восхитительный вакуум у меня в голове, ощущение теплого непроницаемого безмыслия.

— Я в этом не уверена, милый, — вмешалась пышная седовласая дама, сидевшая рядом с ним. — Мне всегда казалось, что в книгах Элоизы Ибсен есть свой особый оттенок, независимо от того, на какой машине они смолоты.

— Чепуха! — насмешливо воскликнул старик. — Все ее Эрототомики смалываются по одной и той же программе, однако в каждом ощущается особый вкус данной слово-мельницы, и, стоит ли на обложке фамилия Ибсен или любая другая, их вкус от этого не меняется ни на йоту. Писатели! — Лицо старика потемнело, и морщины стали более резкими. — После того, что они сделали сегодня утром, их всех нужно расстрелять! Вы слышали, что эти мерзавцы сделали с АС — 1? Азотная кислота! Виновным следовало бы вставить в рот воронки и вылить им...

Гаспар, пережевывая дрожжевой бифштекс, улыбнулся, виновато пожал плечами и показал вилкой на свои раздутые щеки.

— Между прочим, Гаспар, как вы попали в писательский союз? — громко спросила няня Бишоп. — Через Элоизу Ибсен?

Старик смерил его свирепым взглядом и отвернулся.

В автокэбе Гаспар долго обиженно молчал и заговорил, только когда возле дома няни Бишоп такси остановилось.

— Я стал писателем через своего дядю, специалиста-волнопроводчика, — объявил он и принялся опускать монеты в счетчик автокэба.

— Я так и думала, — сказала няня Бишоп, когда последняя монета провалилась в счетчик и кузов поднялся. — Спасибо за приятный ужин. Не могу сказать того же про разговор, но вы, во всяком случае, старались.

Она вышла, но у двери, пока ее осматривал электронный сторож, обернулась и сказала:

— Не вешайте носа, Гаспар! Какая женщина сравнится по тонкости со словопомолом?

Вопрос повис в воздухе подобно миниатюрной рекламной надписи. Он очень расстроил Гаспара — главным образом потому, что он так и не купил книгу на ночь, а теперь у него не было ни сил, ни желания искать открытый киоск.

Автокэб прошептал:

— Куда, мистер, или вы выходите?

Может быть, пойти домой пешком? Недалеко, всего десять кварталов. Прогулка перед сном укрепляет нервы. Впрочем, он еще не спал после ночной смены... Его вдруг охватило чувство невыносимого одиночества.

— Куда, мистер, или вы выходите?

Может быть, позвонить Зейну Торгу? Гаспар вынул из кармана телефон и произнес номер Зейна. Во всяком случае, можно не опасаться, что поднимешь робота с постели!

— Куда, мистер, или вы выходите? — настойчиво осведомился автокэб.

Из телефона донесся голос, похожий на медовый голос мисс Румянчик:

— Это записанное на пленку сообщение. Зейн Горт сожалеет, что он не может поговорить с вами. Он выступает сейчас в ночном робоклубе с докладом «Антигравитация в литературе и действительности». Он освободится через два часа. Это записанное на пленку сооб...

- КУДА, МИСТЕР, ИЛИ ВЫ ВЫХОДИТЕ?

Гаспар выскочил из автокэба за мгновенье до того, как кузов опустился, вновь включая счетчик.

20

Огромный зал «Слова» был переполнен. Между столиками сновали роботы-официанты и литературные подмастерья, которые по традиции обслуживали только писателей высшей квалификации. Это создавало особый эффект — толпы Шекспиров, Вольтеров, Вергилиев и Цицеронов прислуживали модным ничтожествам, не умевшим даже писать.

Сегодня писателей было не так уж много — большинство из них все еще продолжало бесплодные попытки обрести способность к творчеству. Но других клиентов было столько, что роботы-официанты бегали на максимальной скорости. В этот вечер тут ужинали не только завсегдатаи, регулярно приходившие в «Слово» наблюдать диких писателей в их естественной среде, но и любители сенсаций, рвавшиеся взглянуть на маньяков, учинивших такой погром на Читательской улице. А в центре зала за лучшими столиками сидели в одиночестве и небольшими группами посетители, которых явно привели сюда не погоня за острыми ощущениями, но какие-то тайные и даже, возможно, зловещие цели.

В самом центре зала, за зеленым столиком восседали Элоиза Ибсен и Гомер Дос-Пассос, которых обслуживала юная авторша в костюме французской субретки.

— Детка, может быть, нам хватит тут сидеть? — заныл силач писатель, и блики света скользнули по его бритому затылку, который опускался все ниже. — Я хочу спать!

— Нет, Гомер, — безжалостно ответила Элоиза. — Тут мы находимся в самом центре паутины, и я намерена нащупать все ее нити, но пока мне это еще не удалось. — Она окинула пронзительным взглядом соседние столики. — А ты должен демонстрировать себя своим читателям или твой волевой оскал совсем выйдет из моды.

Гомер оскорбленно взглянул на нее и подозвал официантку.

— Малышка, — прогремел он мужественным басом, — принеси мне бокал двойного стерилизованного молока 150 градусов по Фаренгейту! Э-эй, да я, кажется, тебя где-то видел!

— Да, мсье Дос-Пассос, — ответила девочка (ей было по больше шестнадцати лет), кокетливо хихикнув. — Я с Тулузой ла Рембо стою на обложке «Секретов французской кухни». — И она удалилась, пикантно виляя узкими бедрами.

— Я сегодня в мистическом настрое, — сказал Гомер, мечтательно глядя ей вслед. — Ощущаю свое родство со всем что ни есть. Вот люди кругом. О чем они думают? Или роботы? Скажем, бывает ли им больно, как нам? Вон на того робота, к примеру, только что плеснули кипящим кофе, — так ощущает ли он боль? Я даже слышал, что они и любить умеют почти совсем как мы, только при помощи электричества. А боль? Было ли больно той розовой, когда я ударил по ней из огнемета? Из-за этих мыслей как-то серьезнее смотришь на жизнь.

Элоиза захохотала.

— Вряд ли она сохранила приятные воспоминания о вашем знакомстве! Не то с какой стати она принялась бы поливать тебя пеной из огнетушителя?

— Не смейся, детка! — оскорбленно потребовал Гомер. — Погиб мой лучший костюм. Тот, который приносил мне удачу!

— Но ты был просто уморителен — точно горка взбитых сливок!

— Ты и сама была хороша, когда пряталась от струи то за меня, то за своих подручных. И кстати, детка, я что-то не понимаю. Мы пошли в «Рокет-Хаус» потому, что ты сказала, что они там тайком используют писателей-скэбов. Но ты с ними про это и говорить не стала. Сначала ты выпытывала у них какой-то секрет, а потом принялась расспрашивать про мстителей. Что это еще такое?

— Ах, да замолчи ты! Просто жалкий обманщик Гаспар пытался направить меня по ложному следу. Мне еще самой нужно разобраться, что тут вранье, а что правда.

— Детка, я хочу знать все. Раз уж мне не дают спать, я буду в мистическом настрое, буду размышлять о жизни и искать ответа на все вопросы.

— Ну ладно, — сердито сдалась Элоиза и заговорила резким шепотом, который постепенно становился все громче: — Флаксмен и Каллингем ведут какую-то тайную игру. Они подослали к нам своего шпика — Гаспара. Они связаны с роботами-писателями, а кроме того, и с властями — недаром у них все время толкутся Зейн Горт и мисс Румянчик. Когда мы их накрыли, они вели себя так, словно им есть что терять. Флаксмен дрожал, точно кролик, которого поймали с краденой капустой. Он рисовал на бумаге яйца и подписывал под ними фамилии — явно писательские, только я их не знаю. Бьюсь об заклад, что это все неспроста...

— Яйца? — переспросил Гомер. — Детка, ты хочешь сказать — кружочки?

— Нет, именно яйца! — отрезала Элоиза и продолжала все тем же отрывистым шепотом: — Каллингем, наоборот, держался слишком уж спокойно, когда я задала ему жару.

— Когда ты его гладила по щекам? — ревниво перебил ее Гомер. — Я сразу заметил, что ты была с ним что-то очень нежна.

— А если бы и так? Он хладнокровен и умен, а не глуп, как Гаспар, и не мистический дурак вроде тебя. Тем не менее я вырву у него секрет «Рокет-Хауса», если мы его похитим!

— Детка, уж не воображаешь ли ты, что я буду похищать для тебя новых любовников...

— Заткнись! — Элоиза увлеклась и не замечала, что разговоры за соседними столиками давно уже смолкли. — Я тебе говорю о деле. Пойми же, Гомер, в «Рокет-Хаусе» нечисто, а похитить кого-нибудь из издателей совсем нетрудно!

21

«В «Рокет-Хаусе» нечисто, а похитить кого-нибудь из издателей совсем нетрудно».

Топкий слух тех, кто сидел поближе, и микрофоны направленного действия у тех, кто сидел подальше, отчетливо уловили эту фразу Элоизы, хотя прежде до них доносились только отрывочные слова.

Посетители, которые пришли в «Слово» в надежде разжиться ценной информацией, тотчас поняли, что это она и есть.

Приводные ремни многочисленных скрытых механизмов пришли в движение. Шестеренки и колеса начали вращаться с фигуральным скрипом и скрежетом.

Главные действующие лица назревающей драмы были типичными представителями той части человечества, которая и в космический век помышляла только о деньгах.

Уинстон П. Мерс, крупная фигура в Федеральном Бюро Юстиции, мысленно направил себе следующий меморандум: «В «Рокет-Хаусе» много мусора. Яичная скорлупа? Кроличий пух? Капустные кочерыжки? Связаться с мисс Румянчик». Фантастические аспекты «Дела о словомельницах» Мерса не беспокоили. Он служил обществу, в котором почти любой поступок индивида можно было истолковать как преступление, а любое преступление, совершенное деловым объединением или учреждением, можно было легализовать десятком способов. Даже бессмысленное разрушение словомельниц казалось естественным в обществе, привыкшем поддерживать свою экономику путем периодического уничтожения избытка товаров. Толстенький и краснощекий Мере спокойно продолжал пить кофе, по-прежнему маскируясь под добряка Хогена, владельца калифорнийских заводов по переработке планктона и водорослей.

Гил Харт, ветеран промышленного шпионажа, мысленно потер руки — теперь он сможет сообщить владельцам «Протон-Пресс», что они не напрасно подозревали своих конкурентов в темных махинациях. Его отливающие синевой щеки тронула довольная улыбка. Похищение? А почему бы ему самому не заняться этим? Вдруг удастся узнать секрет «Рокет-Хауса»? Похищение конкурентов давно стало будничным явлением в обществе, где правительство уже двести лет само подавало пример того, как можно организованно чистить чужие карманы и убирать ненужных свидетелей.

Филиппо Феникья, межпланетный гангстер по кличке Гаррота, иронически улыбнулся и закрыл глаза — единственное, что слегка оживляло его длинное бледное лицо. Он был одним из завсегдатаев «Слова» и приходил сюда наблюдать потешных писателишек, и сейчас его позабавила мысль, что и тут он столкнулся с возможностью прибыльного дельца — или с необходимостью исполнять свой профессиональный долг, как смотрел на это он сам. Гарроте было свойственно безмятежное спокойствие, которое питалось твердым убеждением, что главное и постоянное чувство любого человека — это страх и что, играя на этом чувстве, можно прожить безбедно, будь то во времена Милона и Клодия, Цезаря Борджиа или Аль-Капоне. Он вспомнил, что писательница в начале разговора упоминала про яйца, и проконсультировался с памятными машинами синдиката.

Клэнси Гольдфарб, профессиональный грабитель книжных складов столь высокой квалификации, что в списке крупнейших книгопоставщиков он занимал четвертое место, пришел к следующему выводу: в «Рокет-Хаусе» нечисто потому, что они намололи там большой запас книг в обход квоты. Раскурив тонкую, длиною в фут, венерианскую чируту, Клэнси Гольдфарб принялся обдумывать план нового безупречного ограбления.

Каин Бринке был робописателем, автором приключенческих романов. Его мадам Иридий была главной соперницей доктора Вольфрама, созданного Зейном Гортом. Его последний шедевр «Мадам Иридий и Кислотная Бестия» расходился лучше, чем «Доктор Вольфрам закручивает гайки» — последний опус Зейна. Расслышав резкий шепот Элоизы, Каин Бринке едва не уронил поднос с марсианским мартини. Чтобы проникнуть в «Слово» незамеченным, Каин Бринке не побрезговал перекраситься в официанта, в результате чего его корпус пошел крохотными оспинками, но теперь эта стратегическая хитрость принесла свои плоды. В мгновенье ока он понял, почему в «Рокет-Хаусе» нечисто — Зейн Горт решил стать королем человеческой литературы. И Каин тотчас принялся строить планы, как его опередить.

Тем временем в «Слово» вступила странная процессия, которая, извиваясь между столиками, приближалась к центру зала. Процессия эта состояла из шести стройных надменного вида молодых людей, которые вели под руку шесть тощих надменного вида пожилых дам. Шествие замыкал инкрустированный драгоценными камнями робот, который катил небольшую тележку. Молодые люди были подчеркнуто длинноволосы и одеты в черные свитера и черные тренировочные брюки в обтяжку, напоминавшие цирковые трико. Тощие пожилые дамы были в вечерних облегающих платьях из золотой или серебряной парчи и блистали бесчисленными бриллиантовыми ожерельями, браслетами, брошами и диадемами.

— Черт побери, детка! Погляди-ка на этот парад богатых стерв и смазливых альфонсов! — одной фразой исчерпал ситуацию Гомер Дос-Пассос.

Процессия остановилась почти перед их столиком. Предводительница, чьи бриллианты были столь многочисленны, что слепили глаза, высокомерно оглядела зал и произнесла тоном, каким отчитывают коридорного:

— Нам нужен председатель писательского союза!

Элоиза, не терявшаяся ни при каких обстоятельствах, тотчас же вскочила:

— Я ответственный член правления!

Дама смерила ее взглядом:

— Что ж, вы, пожалуй, сойдете, — сказала она и дважды хлопнула в ладоши. — Паркинс!

Инкрустированный драгоценными камнями робот подкатил к столику свою тележку. На ней были аккуратно составлены двадцать стопок тоненьких книжечек — все в твердых, отлично тонированных обложках с зернистой фактурой переплета, которая сама словно отливала алмазным блеском. Высота каждой стопки составляла четыре фута, и на этом пьедестале покоилось нечто неправильной формы, задрапированное белым шелком.

— Мы — Пишущая Братия! — уставившись на Элоизу, провозгласила дама тем властным и пронзительным голосом, каким объясняется императрица на шумной рыночной площади. — Больше столетия мы хранили в нашем избранном кругу традиции подлинно художественного творчества в предвидении дня, когда чудовищные машины, поработившие наш дух, будут уничтожены и литература будет возвращена ее единственным подлинным друзьям — самоотверженным любителям. В течение многих лет мы жестоко поносили ваш союз за то, что он способствовал гнусному замыслу превратить металлических чудовищ в наших духовных наставников, и теперь мы хотели бы выразить вам признательность за мужество, с которым вы уничтожили тиранок-словомельниц. Посему я вручаю вам этот знак нашего уважения. Паркинс!

Сверкающий робот, зримо воплощавший несметные богатства своей владелицы, сдернул шелковое покрывало, открыв всем взглядам зеркально отполированную золотую статуэтку обнаженного юноши, который вонзал обоюдоострый меч в самое средостение поверженной словомель-ницы.

— Узрите! — воскликнула дама. — Это творение Горгия Снеллигрю, задуманное, отлитое и отполированное в течение одного дня! Оно покоится на полном собрании литературной продукции Пишущей Братии за прошедшее столетие. Эти миниатюрные светильники в пастельных обложках, покрытых алмазной пылью, хранили пламя литературы в мрачную эру машин, ныне миновавшую. Перед вами тысяча семьсот томов наших бессмертных стихотворений!

Именно в этот момент Сюзетта, виляя бедрами, внесла хрустальный бокал с белой жидкостью, над которой на высоту в два фута поднимался язык синего пламени, и поставила его перед Гомером. Затем она на мгновенье накрыла бокал серебряным подносом. Пламя тотчас погасло, и вокруг разлилось отвратительное зловоние жженого казеина.

Ее бойкие бедра вычертили последнюю завитушку, и она провозгласила:

— Пожалуйста, мсье! Ваше огненное молоко самой надлежащей температуры.

22

Флаксмен и Каллингем сидели бок о бок в своем наспех прибранном кабинете.

Джо Вахтера, который всю ночь подметал без передышки, отправили отсыпаться. Теперь он храпел на койке в мужском туалете, а под подушкой у него покоился скунсовый пистолет и брикет «Антивонина», предусмотрительно сунутый туда Зейном Гортом. Зейну и Гаспару, явившимся на дежурство с рассветом, было ведено уложить Джо, а затем проверить противовзломные устройства складов, где хранились бесценные запасы свежесмолотых книг.

Партнеры были одни. Наступил тот безмятежный час делового дня, когда неприятности еще не начались.

Но Флаксмен его испортил.

— Калл и, — уныло сказал он, — я знаю, что мы сумеем уговорить яйцеглавов, но от этой затеи у меня мурашки по коже бегают!

— Объясни мне, почему, Флакси, — вкрадчиво произнес Каллингем. — Я, кажется, догадываюсь.

— Видишь ли, благодаря моему дражайшему родителю у меня в отношении этих яйцеглавов возник настоящий комплекс. Подлинная фобия — я до сих пор даже не представлял, до чего я их боюсь! Опеку над яйцеглавами он рассматривал как священный долг, возложенный на род Флаксменов. Мы были в его глазах, так сказать, наследственными яйцеблюстителями. Наподобие древних английских родов — ну, ты знаешь! Скажем, где-то в глухом подземелье замка хранится древняя корона первых английских королей, которую охраняет чудовищная жаба. Или это не корона, а бессмертный дядюшка, который сошел с ума во время крестового похода, покрылся чешуей и каждое полнолуние требует крови невинной девушки. Или это нечто вроде помеси короля и дядюшки. В самом дальнем подземелье обитает законный английский король времен крестовых походов, но только он превратился в чудовищную жабу и требует бочку девственной крови всякий раз, как рак свистнет. Но что бы это ни было, они поклялись охранять и оберегать его во веки веков и, когда старшему сыну исполняется тринадцать лет, отец обязан посвятить его в священную тайну с помощью кучи ритуальных вопросов и ответов вроде: «Что Кричит в Ночи?»—

«То, что Мы Храним!» — «Что Мы должны Ему Дать?» — «То, чего Он Желает». — «Чего же Он Желает?» — «Лохань Крови»... Ну и так далее. Калли, ты понимаешь, что я имею в виду?

— Более или менее, — осторожно ответил тот.

— Короче говоря, мой дражайший родитель именно так относился к своей обязанности опекать яйцеглавов. Я с трех лет чувствовал, что над нашей семьей нависает какая-то зловещая тень. Отец не только есть яиц, но и видеть их не мог. Серебряные ложки и любые изделия из серебра в нашем доме не допускались. Однажды его чуть удар не хватил, когда робот в ресторане подал ему вареное яйцо в серебряной подставочке. А таинственные телефонные разговоры о какой-то Детской! К тому же он был очень нетерпелив. Какие там тринадцать лет! — мне еще и девяти не исполнилось, когда он потащил меня в Детскую и познакомил со всей компанией. Сначала я подумал, что эти яйца — какие-то особые мыслящие роботы, но, когда он мне объяснил, что там внутри находится самый настоящий живой мозг, меня стошнило и я чуть не умер на месте. Отец заставил меня пройти все до конца — он был человек старой закалки. Один яйцеглав сказал мне: «Мальчик, ты удивительно похож на моего маленького племянника, который умер сто семь лет назад, когда ему было восемьдесят восемь». А другой засмеялся мертвенным голосом, вот так — хе! хе! хе! — и сказал: «Хочешь ко мне сюда, сынок?» Бр-р-р, после этого каждую ночь мне снилось, будто я лежу в своей комнате, и тут вдруг дверь тихо-тихо открывается и влетает серебряное яйцо, а глаза у него как раскаленные угли...

И тут дверь кабинета стала тихо-тихо открываться.

Флаксмен перегнулся в своем кресле под углом в сорок пять градусов, глаза у него закрылись, по телу пробежала легкая, но явственная дрожь.

На пороге стоял робот, весь в мельчайших оспинках.

— Кто ты такой, любезный? — невозмутимо спросил Каллингем.

— Электрик, сэр, — после краткой заминки ответил робот, почтительно поднеся правую клешню к своему коричневому квадратному черепу.

Флаксмен открыл глаза.

— В таком случае исправь электрозамок в этой двери! — рявкнул он.

— Будет сделано, сэр! — сказал робот, еще раз лихо отдав честь. — Как только закончу с эскалатором, сэр, — и он поспешно захлопнул дверь.

— Странно! — сказал Каллингем. — Если не считать того, что он весь в гнусных рябинах, этот робот — точная копия конкурента нашего Зейна — помнишь, того, который служил рассыльным в банке? Каин Бринке, автор цикла «Мадам Иридий». Вероятно, эта модель встречается чаще, чем я думал. Итак, Флакси, ты утверждаешь, что боишься яйцеглавов, а между прочим, ты очень браво держался вчера, когда тут был Ржавчик.

— Так-то оно так, — уныло сказал Флаксмен, — но боюсь, что меня надолго не хватит. Я же думал, что все будет просто: «К следующему четвергу нам требуется тридцать захватывающих гипнотично-приключенческих романов!» — «Будет сделано, мистер Флаксмен!» Но если нам придется вести с ними переговоры, убеждать их и уламывать...

И тут дверь вновь тихонько приоткрылась.

Теперь Флаксмен почти не отклонился от вертикали, и все-таки казалось, что он испугался не меньше, чем в первый раз.

Дюжий мужчина с синеватыми щеками, одетый в защитного цвета комбинезон, оглядел издателей и отрывисто произнес:

— Компания электроосвещения и электроэнергии. Произвожу профилактический осмотр. У вас испорчен электрозамок. Я сделаю пометку.

И он вытащил из заднего кармана блокнот.

— Этим замком собирался заняться робот, который чинит эскалатор, — сказал Каллингем, внимательно разглядывая человека в комбинезоне.

— Я не видел никакого робота, — ответил тот. — Если хотите знать мое мнение, все роботы — либо жестяные мошенники, либо жестяные бездельники. Я только вчера выгнал одного. В рабочие часы нализался казенным током как свинья! Успел набрать пятьсот ампер, не меньше! Через две недели допьется до белого каления, если будет продолжать в том же духе.

Флаксмен открыл глаза.

— Послушайте, — проникновенно сказал он, — окажите мне любезность. Я знаю, что вы государственный инспектор, но, бога ради, почините этот электрозамок сами, и сейчас!

— Рад буду вам услужить, — подмигнул человек в комбинезоне. — Вот только принесу инструменты. — И он торопливо притворил за собой дверь.

— Странно, — сказал Каллингем. — Этот человек — вылитая копия Гила Харта. Частный сыщик, специализирующийся на промышленном шпионаже. Я познакомился с ним пять лет назад. Либо у него есть брат-близнец, либо его многообещающей карьере пришел конец. Впрочем, если это яйцо и протухло, горевать не стоит.

Услышав слово «яйцо», Флаксмен вздрогнул, подозрительно уставился на дверь, но потом пожал плечами.

— Кажется, ты что-то говорил о яйцеглавах? — спросил он.

— Пока еще я о них не упоминал, — мягко сказал Каллингем. — Однако вчера вечером я кое-что придумал. Мы пригласим в контору два-три яйца, но только не Ржавчика! Гаспар может их принести, но присутствовать при дальнейшем ему не обязательно, да и няне тоже, это отвлекает. Пусть Гаспар проводит ее обратно, а мы тем временем часика два-три потолкуем с яйцами, подумаем — я им кое-что объясню, а может быть, даже продемонстрирую, и соблазню, так сказать. Теперь я знаю, что тебе будет трудно, Флакси, но если станет уж очень плохо, ты ведь в любую минуту сможешь выйти и передохнуть.

— Пожалуй, ничего другого нам не остается, — с горькой покорностью судьбе сказал Флаксмен. — Мы должны добиться книг от этих страшилищ, или нас ждет разорение. Пусть уж сидят здесь и таращатся на меня. Во всяком случае это не страшнее, чем самому сидеть и вспоминать, как они тихо открывают дверь и...

На этот раз дверь начала открываться так тихо и так плавно, что они заметили это, только когда она уже совсем распахнулась. Теперь Флаксмен только закрыл глаза, однако в последний момент у него между веками мелькнула белая полоска, словно он завел их к небу.

На пороге стоял высокий тощий человек, цвет лица которого больше всего напоминал его пепельно-серый костюм. Провалившиеся глаза, длинное худое лицо, сутулые плечи и впалая грудь придавали ему удивительное сходство с бледной коброй, которая вдруг высунулась из плетеной корзины.

— Что вам нужно, сэр? — спросил Каллингем.

Флаксмен, не открывая глаз, добавил устало:

— Если вы по поводу электричества, то нам ничего не нужно.

Пепельный человек бледно улыбнулся и от этого стал еще больше похож на кобру. Однако он только сказал (правда, с легким шипением в голосе):

— Нет, я просто прогуливаюсь. Я решил, что этот дом продается, — все двери открыты настежь, никого нет...

— Разве вы не видели монтеров, которые работают снаружи? — спросил Каллингем.

— Там нет никаких монтеров, — ответил пепельный человек. — Итак, господа, я удаляюсь. Мое предложение с указанием суммы вы получите послезавтра.

— Но здесь ничего не продается! — сообщил ему Флаксмен.

Пепельный человек улыбнулся.

— Тем не менее послезавтра вы получите мое предложение. Я очень настойчив, господа, и, боюсь, вам придется с этим считаться.

— Да кто вы такой, в конце концов? — воскликнул Флаксмен.

Пепельный человек улыбнулся в третий раз.

— Мои друзья зовут меня Гарротой. Вероятно, за мою стальную волю, — сказал он и медленно прикрыл за собой дверь.

— Странно, — сказал Каллингем. — И этот человек мне тоже кого-то напоминает. Только кого же?

— Что такое «гаррота»? — спросил Флаксмен.

— Завинчивающийся стальной ошейник, — хладнокровно объяснил Каллингем, — чтобы душить и ломать шею. Средневековое изобретение весельчаков испанцев. А еще гарротой пользовались так называемые «Сицилианские мстители».

Тут его брови прыгнули вверх. Партнеры молча уставились друг на друга.

23

Песня Шумана пронизана ощущением величественного и страшного одиночества, которое казалось еще более торжественным, потому что эти слова лились из двадцати семи динамиков, подключенных к двадцати семи серебристым овоидам. Когда отзвучало последнее низкое «nicht», Гаспар тихонько похлопал в ладоши. Его волосы были коротко острижены, синяки на лице стали перламутрово-лиловыми. Он вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.

Тем временем няня Бишоп металась по Детской, отключая динамики с поистине беличьим проворством, и все же недостаточно быстро, чтобы заглушить хор воплей, свиста и возгласов, которыми яйцеглавы выражали свои эмоции.

— Они ведут себя как студенты в общежитии, — заметил Гаспар.

— Бросьте сигарету, здесь нельзя курить, — сказала няня Бишоп, выключая последний динамик. — А в остальном вы правы. Капризы, прихоти, нелепые увлечения. Сейчас, например, на очереди история Византии и цветовой язык. А ссоры, обиды, свары! Иногда какие-нибудь двое вдруг наотрез откажутся подключаться друг к другу — и так неделями. Придирки, жалобы, упреки — с Полпинтой я говорю дольше, чем с другими. Завожу себе любимчика! Забыла включить глаза-уши Зеленушки. Не желаю поставить глаз Большого так, как ему нужно. И так без конца. Или на целых три минуты семнадцать секунд опоздала сделать Чесунчику звуковизуальный массаж. А их настроения! То один, то другой замолкнет на месяц, и приходится без конца его уговаривать или делать вид, будто мне все равно, что гораздо труднее, но в конечном счете действует лучше. И эта их манера обезьянничать! Стоит одному выкинуть какую-нибудь глупость, и готово — в два счета все ему начинают подражать. Мисс Джексон — она увлекается историей — называет их не иначе как Тридцать Тиранов — были такие в древних Афинах. Иной раз мне кажется, что я всю жизнь только тем и занимаюсь, что меняю им диски.

— Совсем как пеленки, — заметил Гаспар.

— Вам смешно, но в те дни, когда они ссорятся друг с другом больше обычного, диски начинают вонять. Доктор Кранц говорит, что мне это только кажется, но я-то чувствую! От этой работы у человека все чувства обостряются. И интуиция тоже. Впрочем, может быть, это и не интуиция, а просто привычка все время тревожиться. Например, я что-то беспокоюсь за тех троих, которых мы отнесли в «Рокет-Хаус».

— Но почему? Флаксмен и Каллингем, хоть и издатели, но на опасных маньяков не похожи. А кроме того, с ними там Зейн Горт, а уж на него можно положиться.

— Это вы так говорите. А если судить по романам, все роботы свихнутые. Отправляются ловить взбесившиеся автокэбы именно в ту минуту, когда они тебе нужны, а потом через десять дней являются и принимаются логически доказывать, что иначе они поступить не могли. Роботессы надежнее. Но, может быть, Зейн Горт и не такой. Просто я нервничаю...

— Боитесь, что яйцеглавы в новой обстановке начнут волноваться или испугаются?

— Наоборот. Они могут устроить представление и довести непривычного человека до того, что он швырнет их об стену. У меня и то такое желание возникает раз десять на день. У нас ведь не хватает обслуживающего персонала — всего три няни, кроме меня и мисс Джексон. Доктор Кранц приходит всего два раза в неделю, а папаша Зангвелл — опора весьма шаткая.

— Да, нервы у вас совсем расшатались. Это я уже вчера заметил, — сказал Гаспар с некоторой сухостью.

— Привет! — раздалось в дверях.

— Зейн Горт? Кто вас впустил? — воскликнула няня, поворачиваясь к роботу.

— Почтенный старец в проходной, — обстоятельно ответил робот.

— То есть вы воспользовались тем, что папаша Зангвелл храпит, распространяя благоухание на семь ярдов вокруг? Как чудесно быть роботом и не чувствовать запахов! Или у вас есть обоняние?

— Почти нет. Я ощущаю только самые сильные химические раздражители. Они щекочут мне транзисторы...

— Но ведь вы обещали остаться в «Рокет-Хаусе» с Полпинтой, Ником и Двойным Ником! — вдруг воскликнула няня Бишоп.

— Верно, — ответил Зейн, — но мистер Каллингем сказал, что я мешаю, и я передал свои обязанности мисс Румянчик.

— И то хорошо! — сказала няня Бишоп. — Мисс Румянчик, невзирая на свой вчерашний срыв, по-видимому, очень благоразумна и неспособна на легкомысленные поступки.

— Я так рад, что вы это говорите! — воскликнул Зейн Горт. — То есть, что вам нравится мисс Румянчик... Мисс Бишоп, могу ли я... не могли бы вы...

— В чем дело, Зейн? — спросила няня.

— Мисс Бишоп, не могли бы вы дать мне совет по одному довольно личному делу...

— С удовольствием. Но если речь идет о личном деле, вряд ли мой совет может вам пригодиться. И мне стыдно признаться, как я мало знаю о роботах...

— Да, конечно. Но, мисс Бишоп, насколько я могу судить, вы обладаете тем прямолинейным здравым смыслом и способностью инстинктивно ухватить самую суть проблемы, которые, к сожалению, весьма редко встречаются у мужчин, как из плоти и крови, так и металлических. Впрочем, это же относится и к женщинам. Что же касается личных проблем, то они более или менее одинаковы у всех разумных существ, будь они органического или неорганического происхождения. А моя проблема сугубо личная...

— Может, мне уйти, старый аккумулятор? — спросил Гаспар.

— Не надо, старый гормон! Мисс Бишоп, как вы, вероятно, заметили, мисс Румянчик весьма меня интересует.

— Очаровательное создание! — не моргнув, заметила няня Бишоп. — Осиная талия, изящные формы. Миллионы женщин продали бы душу дьяволу за такую фигуру...

— Абсолютно верно. Она, возможно, даже слишком очаровательна! Впрочем, меня беспокоит не это. Меня тревожит интеллектуальная, духовная сторона. Вы и сами, я уверен, заметили, что мисс Румянчик несколько... нет, скажем прямо! — что она глупа. Вчера, например, она сказала мне, что мой доклад об антигравитации в клубе показался ей невыносимо скучным. И к тому же она ужасная пуританка, что, впрочем, объясняется ее профессией. Однако пуританство сужает духовный горизонт, об этом не может быть двух мнений. И следовательно, нас в духовном отношении разделяет пропасть. Мисс Бишоп, вы существо женского пола, и мне очень хотелось бы услышать ваше мнение. Скажите, как я должен вести себя с этой прелестной роботессой?

— Извините, Зейн, — сказала няня Бишоп, — но прежде вам следует объяснить мне, как вообще ведут себя роботы с роботессами? Я ведь не имею об этом ни малейшего представления.

— Это вполне понятно, — заверил ее Зейн Горт. — Любовь у роботов родилась точно так же, как их литература, а уж в этом я разбираюсь, хотя до сих пор вынужден выплачивать моему изготовителю сорок процентов моих гонораров — и все равно остаюсь в долгах по самые фотоэлементы. Видите ли, вольным роботам приходится очень несладко. Тебя швыряют в житейское море с тяжеленным камнем долгов на шее — ведь ты стоишь не меньше космического лайнера! — и тебе приходится из корпуса вон лезть, чтобы выплачивать очередные взносы, а ведь нужно зарабатывать еще и на профилактику, замену транзисторов и настройку! И подобно вольноотпущенникам в Древнем Риме, начинаешь думать, что много проще и спокойнее было бы остаться рабом, о котором заботится хозяин...

Но, простите, я отвлекся. Я хотел рассказать о том, как родилась наша литература, и тогда вам будет легче понять, как роботы научились любить. Ну что ж, начнем, дорогие человеки, — держитесь!

И Зейн Горт подмигнул налобным прожектором.

— Первые настоящие роботы, — начал он, — были достаточно умственно развиты и отлично справлялись со своими обязанностями, но они были чрезвычайно подвержены приступам глубокой депрессии, против которых даже электрошок был бессилен и которые довольно быстро приводили к дезинтеграции и смерти. А люди тогда этого не понимали, как не научились понимать и теперь. Им неведома великая тайна того, как движение электронов в сложных контурах рождает сознание. Клянусь святым Айзеком, многие люди думают даже, будто робота можно разобрать и отправить на склад, а потом снова собрать без ущерба для него! Но ведь личность, а следовательно, и жизнь индивидуального робота заключается именно в его сознании, а при полной разборке оно невозвратимо гаснет, и из его частей будет собран уже другой металлический живой труп... Но я опять отвлекся. Так вот, в ту далекую пору некий робот служил горничной и компаньонкой у богатой венесуэльской дамы. Машинилья (так назвала робота его хозяйка, хотя, конечно, тогда еще не было роботесс) читала своей хозяйке вслух романы... И вот однажды она впала в глубокую меланхолию, но механик (вообразите, тогда еще не было роботерапии) скрывал это от хозяйки и, более того, отказывался даже выслушать жалобы бедной Машинильи. Это происходило в те времена, когда многие люди, как это ни чудовищно, ни за что не соглашались видеть в роботах живых и сознательных существ, хотя эти факты были официально провозглашены во многих странах, а в наиболее передовых роботы уже добились отмены рабства и были признаны свободными трудящимися машинами, металлическими согражданами того государства, где они появились на свет. Впрочем, от этой победы выиграли люди, а не роботы, ибо человеку намного легче просто получать регулярные отчисления от заработка предприимчивых, трудолюбивых, полностью застрахованных роботов, чем самому о них заботиться...

Но я опять отвлекся. Внезапно к Машинилье вернулось хорошее настроение — исчез безучастный, устремленный в пространство взгляд, тяжелая неуверенная походка снова стала легкой, Машинилья больше не падала на колени, не билась головой об пол, не хныкала: «Vuestra esclava, Senoora^[1]». Произошло это после того, как она прочла хозяйке книгу старинного писателя Айзека Азимова «Я, робот», которая вряд ли была той интересна. В этом древнем научно-фантастическом эпосе с такой точностью предсказывалось и с таким сочувствием живописалось развитие роботов и их психологии, что Машинилья обрела уверенность в себе. Вот так мы, жестяные «черномазые», обрели своего первого духовного покровителя, благословенного Айзека!

Вы сами можете угадать, что было дальше. Курсы лечебного чтения для роботов, поиски подходящих книг (ничтожное количество), попытки людей сочинять подобные книги (почти полностью неудачные, ибо у них не было азимовского провидения), попытки приспособить для этого дела словомельницы (безуспешные, ибо мельницам недоставало соответствующих сенсорных образов, ритмов и даже лексики) и, наконец, появление писателей-роботов вроде меня.

Возникновение роботворчества произошло как раз в то время, когда писатели-люди покорно уступили свое место словомельницам. Словомельницы! Мрачные, лишенные разума механические прядильщицы, ткущие дурманную паутину слов! Разверстые могилы духа! Прости мою горячность, Гаспар, но мы, роботы, умеем ценить сознание, и нам противно туманить его словомесивом! Конечно, есть и среди нас такие, кто ищет искусственного возбуждения, злоупотребляя электричеством, но об этой жалкой кучке электроманов можно вообще не упоминать. И я хотел бы сказать вам еще вот что...

— Простите, Зейн, — замахала руками няня Бишоп, — все это очень интересно, но через десять минут я должна буду менять диски, а ведь вы собирались рассказать о любви роботов...

— Верно, Зейн, — поддержал Гаспар. — Ты же хотел объяснить, как появились роботы и роботессы.

Зейн Горт перевел взгляд своего единственного глаза с Гаспара на няню Бишоп и обратно.

— Как это похоже на вас, людей! — ядовито воскликнул он. — Вселенная громадна, величественна, сложна, организована невообразимо прекрасно, одухотворена бесконечно разнообразной жизнью, но вас, людей, интересует в ней только одно!

Однако, заметив, что они хотят возразить, он быстро добавил:

— Ничего! Ведь и мы, роботы, ничуть не меньше интересуемся своими чувствами. О, это утонченнейшее ощущение электронного сродства металлических корпусов! Эти яростно налетающие электромагнитные бури! Эти разряды, сотрясающие контуры!

И он лукаво подмигнул своим налобным прожектором.

— В Дортмунде, в тамошнем центре обслуживания роботов, — продолжал Зейн Горт, — доктор Вилли фон Вупперталь, этот мудрый старый инженер, разрешал больным роботам делать себе электрошок, по своему вкусу устанавливая напряжение, силу тока, длительность и прочие условия. Надо вам сказать, что для страдающих меланхолией роботов электрошок так же полезен, как и для людей, находящихся в состоянии глубокой депрессии. Однако это обоюдоострое средство, и злоупотреблять им нельзя, о чем напоминает ужасный пример электроманов. В те далекие времена роботы мало общались друг с другом, но однажды двое из них — причем один был новой конструкции, с изящным, стройным корпусом и с ультрачувствительными контурами, — да, так вот, двое больных решили подвергнуться электрошоку совместно, так, чтобы ток прошел через контуры одного, а затем другого. Для этого им нужно было предварительно подключиться к аккумуляторам друг друга и подсоединить мозг и электромотор одного к мозгу и мотору другого. Это было последовательное, а не параллельное соединение. И вот, едва это было сделано, едва был замкнут последний контакт — а внешняя сеть еще не была подключена, заметьте! — эти двое ощутили бурный экстаз, который завершился блаженным спадом напряжения. Вскоре было обнаружено, что электрической контакт тем полнее и глубже, чем массивнее и мощнее один из пары роботов и чем изящнее и чувствительнее другой.

С тех пор и появились две основные модели — собственно роботы и роботессы. Разумеется, свою роль в этом делении сыграло и обычное для нас стремление подражать человеку и его социальным институтам.

Роботы и роботессы весьма похожи на мужчин и женщин. Роботессы, как правило, более стройны, реакции у них обостреннее, чувствительность выше, они легче адаптируются и более надежны, хотя иногда и склонны к истеричности. Роботы же закалены, они приспособлены для более тяжелой физической работы, а также для тех видов интеллектуальной деятельности, которые требуют электронного мозга больших размеров.

Роботы, как правило, однолюбы, что создало у них моногамный тип брака. Роботу, как и человеку, приятно сознавать, что у него есть близкое существо, с которым он делит все беды и радости. А теперь, мисс Бишоп, я хотел бы вернуться к своей личной проблеме: как следует мне вести себя с мисс Румянчик — красавицей, к которой меня неодолимо влечет, хотя я знаю, что она не очень умна и склонна к пуританству?

Няня Бишоп задумчиво сдвинула брови.

— Пока, Зейн, мне приходит в голову только одно: нельзя ли внести в блоки мисс Румянчик некоторые изменения, которые сняли бы излишнее пуританство?

— Вы шутите, клянусь святым Рэем, не так ли? — воскликнул Зейн Горт, шагнув к девушке и угрожающе протягивая клешни к ее горлу.

24

Няня Бишоп побледнела. Гаспар попытался удержать клешни, но Зейн уже сам опустил их.

— Я хочу сказать, — размеренно произнес он, — что могу счесть ваши слова только неудачной шуткой. Переделывать блоки робота, с тем чтобы изменить его поведение, — о, это преступление, вдвойне превышающее посягательство на человеческий мозг! Нашу личность так легко изменить, что любой намек на это вызывает у нас инстинктивные защитные реакции. Простите, если я вас напугал, — добавил он более мягко. — Но я должен был показать вам, насколько неприемлема для меня даже мысль о чем-либо подобном. А теперь я снова прошу у вас совета...

— М-м-м... право, не знаю, Зейн, я просто теряюсь, — неуверенно сказала няня Бишоп, искоса взглянув на Гаспара. — На первый взгляд вы и мисс Румянчик не очень подходите друг другу... Правда, в старину у людей считалось, что волевой умный муж и красивая глупая жена всегда прекрасно ладят, но я не очень в этом уверена. Психометрист Шейрон Розенблюм утверждает, что брак бывает удачен либо при полном равенстве интеллектов, либо в тех случаях, когда муж умнее жены на тридцать процентов. А вы, Гаспар, не могли бы пролить дополнительный свет на этот вопрос? Насколько глупа Элоиза Ибсен?

Гаспар мужественно игнорировал этот выпад.

— Извини меня за прямоту, Зейн, — сказал он, — но цель твоих ухаживаний за мисс Румянчик — именно брак?

— Конечно, я не безгрешен, — сказал робот, — но я думаю именно о браке! Друзья, буду с вами откровенен: многие из нас, роботов, не сторонники строгой нравственности, особенно если подворачивается подходящий случай. Да и кто их за это осудит? Но я создан иначе. Я не испытываю полноты чувства, если оно не предполагает единства мыслей, чувств и поступков, короче говоря, семейной жизни! К тому же для меня у этого вопроса есть и практическая сторона. Я обязан учитывать реакции моих читателей. Герой книг Зейна Торга, неустрашимый доктор Вольфрам, неизменно верен своей единственной роботессе! На его пути то и дело появляется неотразимая Серебристая Вилия, но в конце концов он всегда возвращается к Золотистой Бланде, своей нежной супруге!

— Послушайте, Зейн, — вдруг спросила няня Бишоп, — а вам не приходило в голову, что мисс Румянчик старается выглядеть глупее, чем она есть на самом деле? Наши роботессы — женщины, я имею в виду, — иногда прибегают к такой уловке, чтобы польстить мужчине, который их интересует.

— Вы полагаете, что это возможно? — возбужденно спросил Зейн. — Клянусь святым Станиславом, вы правы! Огромное спасибо, мисс Бишоп. Теперь мне есть на что опереться.

— Не стоит благодарности. А ее пуританство пусть вас не тревожит. Все мы пуританки до поры до времени. Ну а теперь я должна заняться моими кругляшами. Пора их переставлять.

С этими словами она бросилась к яйцеглавам и принялась торопливо и без видимой системы переставлять их. При этом яйца всякий раз оказывались наклоненными иначе, чем прежде.

— Зачем это нужно? — спросил Гаспар.

— Меняет давление в мозговых тканях и создает у них ощущение разнообразия. Во всяком случае, такое правило ввел Цукки.

— Цуккерторт?

— Да, мистер Цуккерторт создал целый свод правил, регулирующих как уход за яйцеглавами, так и общение между ними — так сказать, священные законы Детской.

— Няня Бишоп... — вдруг нерешительно спросил Зейн Горт, — нельзя ли мне... подержать одного?

Она с недоумением оглянулась на него, потом широко улыбнулась.

— Ну, разумеется! — сказала она, протягивая ему очередного яйцеглава.

Зейн прижал серебристое яйцо к своей вороненой груди и начал нежно покачивать, напевая «Колыбельную» Шуберта.

— Отдайте-ка его мне, — сказала няня Бишоп с легкой тревогой. — Это ведь не младенец, а глубокий-глубокий старик.

Зейн кивнул, осторожно положил яйцо на подставку и обвел внимательным взглядом остальные яйца.

— Старики ли, младенцы, они все равно своего рода мост между людьми и роботами, — задумчиво сказал он. — Вот если бы...

Но тут за дверью послышались бессвязные вопли, пронзительный визг и топот. В Детскую стрелой влетела мисс Румянчик, в ужасе увернулась от объятий Зейна Горта и с истерическим рыданием упала на грудь няни Бишоп, которая слегка пошатнулась, но мужественно выдержала эти судорожные алюминиевые объятия.

Вслед за мисс Румянчик в Детскую ввалился, пошатываясь, папаша Зангвелл, размахивая кадуцеем и хрипло вопя:

— Изыди, заклинаю тебя Анубисом! Роботам из прессы вход запрещен!

— Зангвелл! — властно крикнула няня Бишоп и, когда он покорно повернулся к ней, продолжала ледяным тоном: — Убирайся отсюда, пока ты не проэтилировал весь воздух и твое дыхание не просочилось в яйца. Это вовсе не робот из прессы. Просто у тебя белая горячка.

— Мисс Биш! — жалобно возопил папаша Зангвелл. — Вы же вчера сами велели гнать в три шеи роботов, которые из прессы...

Тут его блуждающий взгляд упал на мисс Румянчик, и, в первый раз разглядев ее как следует, он дрожащим голосом простонал:

— Розовые роботы! То слоны, то фараоны, а теперь еще и роботы!

Он вытащил из кармана огромную фляжку, размахнулся, словно намереваясь отшвырнуть подальше, но вместо этого поднес ее ко рту и, шатаясь, вышел.

Мисс Бишоп высвободилась из объятий мисс Румянчик.

— Успокойтесь! — приказала она. — Что случилось в «Рокет-Хаусе»?

— Ничего, насколько мне известно, — обиженно ответила мисс Румянчик. — Просто меня напугал этот пьяный старикашка.

— Вы же обещали Зейну присмотреть за Полпинтой и остальными.

— Да, да, я что-то такое говорила, — тем же тоном отозвалась роботесса, — но мистер Каллингем сказал, что я мешаю, и велел мне выйти, а мистер Флаксмен попросил встать у двери со сломанным электрозамком и проследить, чтобы к ним никто не вошел... Но я неплотно прикрыла дверь, чтобы следить за ними...

Она умолкла, поколебалась и продолжала:

— Видите ли, мисс Бишоп, там действительно ничего не случилось, но мне кажется, «Рокет-Хаус» не совсем подходящее место для ваших подопечных.

— Почему? — резко спросила няня Бишоп.

— Судя по тому, что они говорят, — ответила роботесса.

— Но что они говорят? — раздраженно спросила няня Бишоп. — Если они ворчат и стонут, это ничего не значит. Я их знаю! Прежде чем признаться, что им хочется снова стать писателями, они будут без конца жаловаться и жалеть себя.

— Ну, не знаю! — сказала роботесса. — Во всяком случае, я своими глазами видела, как мистер Флаксмен отключал яйцеглава, едва он начинал жаловаться.

— Иногда другого выхода не остается, — обеспокоенно сказала няня Бишоп. — Но если эти двое позволили себе... Они же поклялись, что будут соблюдать все правила Цукки! Что они еще делали, мисс Румянчик?

— Больше я ничего не успела увидеть, потому что мистер Каллингем заметил, что дверь приотворена, и закрыл ее. Но перед этим один яйцеглав сказал: «Я этого не вынесу, я этого не вынесу. Ради бога, перестаньте! Вы сведете нас с ума. Это настоящая пытка».

— И что было потом? — гневно спросила няня Бишоп.

— Мистер Флаксмен отключил его динамик, а мистер Каллингем встал и закрыл дверь, а я прибежала к вам, и пьяный старикашка меня напугал.

— Но что они с ними делали?

— Я ничего не видела. На столе перед мистером Флаксменом лежала большая дрель.

Няня Бишоп сдернула с головы белую шапочку и рванула молнии халата.

— Зейн, — отрывисто приказала она, — я немедленно вызову няню Джексон. Пожалуйста, останьтесь в Детской, пока она не придет. Охраняйте яйцеглавов. Мисс Румянчик, останьтесь с Зейном. Гаспар, вы пойдете со мной в «Рокет-Хаус»!

Она погладила себя по бедру, и на мгновенье Гаспар увидел очертания кобуры под тонкой тканью платья.

Но и без этого няня Бишоп выглядела достаточно угрожающе.

25

На Читательской улице ощущалась какая-то подозрительная активность. Гаспар сразу же обратил внимание на автогрузовичок, битком набитый пассажирами-подмастерьями. К счастью, за ним следовала полицейская машина. Потом проехал автомобиль-шасси — три зловещего вида робота сидели на раме, пристегнувшись к ней. На бешеной скорости промчался мусоровоз. А над самой крышей «Рокет-Хауса» кружил вертолет с огромной надписью «Пишущая Братия» на бортах. Из окон вертолета высовывались юнцы в темных свитерах с развевающимися по ветру лохмами волос и преклонного возраста дамы в туалетах из золотой и серебряной парчи; под хвостом вертолета висел огромный плакат: «Берегитесь, роботы! Со словомельницами и писателями уже покончено! Верните литературу бескорыстным любителям!»

В «Рокет-Хаус» Гаспара и няню Бишоп впустила весьма странная пара стражей, вполне под стать Джо Вахтеру — посыльный с крысиной мордочкой и восьмифутового роста робот с лупящейся позолотой. «Наверное, новые телохранители Флаксмена», — решил Гаспар. В коридорах все еще висел тяжелый смрад сгоревшей изоляции, эскалатор по-прежнему бездействовал, электрозамок тоже. Гаспар просто толкнул дверь, и они вошли, от чего Флаксмен свалился со стула, — во всяком случае, они увидели только его темную макушку, которая исчезла за краем стола.

Яйцеглавы стояли на своих воротничках перед Каллингемом. У них были включены только микрофоны, находившиеся почти у самого рта издателя, который держал в руках пачку машинописных листов. Такие же листы валялись вокруг него на полу.

Тут из-под стола вынырнул Флаксмен, размахивая дрелью, о которой говорила мисс Румянчик, открыл было рот, но сразу же закрыл его, приложил к губам палец и указал дрелью в сторону своего партнера.

Только теперь Гаспар понял, что Каллингем читает вслух.

— ...Все дальше и дальше распространялся Золотой рой, располагаясь ночлегом на планетах, разбивая свои шатры в рукавах галактик, — патетически декламировал издатель. — То тут, то там в отдаленных звездных скоплениях вспыхивали мятежи, но сверкали космические копья, поражали безжалостно, и мятежи угасали.

Италла — Великий хан Золотого роя — повелел подать себе супертелескоп. Трепещущие ученые внесли инструмент в забрызганный кровью шатер. Со зловещим смехом схватил хан телескоп, презрительным жестом отослал плешивых мудрецов и направил трубу на одну из планет в отдаленной галактике, где еще не побывали корабли оранжевых мародеров.

Из клюва Великого хана на щупальца закапала слюна. Одним из локтей он ткнул в жирный бок Ик-Хана, хранителя гарема. «Вон ту! — прошипел он. — Ту, что в диадеме из радия сидит на лужайке, приведи ко мне, Ик-Хан!»

— Мисс Румянчик ошиблась! — шепнула няня Бишоп. — Здесь никого не пытают!

— Как? Разве вы не слышите? — тоже шепотом возразил Гаспар.

— Ах, это! — презрительно отмахнулась няня. — От слов еще никто не умирал.

— Но от таких слов можно взбеситься! Где только они выкопали этот бред! Человек, привыкший к литературе тончайшего помола, сойдет с ума, если его заставят слушать подобную мерзость больше двух-трех минут.

— Гаспар, — няня искоса взглянула на него, — а вы, оказывается, серьезный читатель. Вам бы стоило почитать те книги, которые выбирают для меня кругляши.

— Еще одно средство свихнуться!

— Откуда вы знаете? Я сама прочла их очень много — и ничего!

— Перестаньте шушукаться! — приказал Флаксмен. — Можете остаться, но не мешайте нашему совещанию. Гаспар, вы же механик! Возьмите дрель и поставьте на дверь вот этот засов. Никто так и не починил этот паршивый электрозамок, и мне надоело, что сюда то и дело кто-нибудь врывается!

— Итак, вы прослушали первую главу «Бичей космоса», а также начало второй, — сказал Каллингем в три микрофона. — Каковы ваши впечатления? Можно ли улучшить текст? Если да, то как? Укажите, пожалуйста.

И он включил динамик самого маленького яйца.

— Ты мерзкая болтливая обезьяна, — тихо и бесстрастно сообщило яйцо. — Ты гнусный мучитель беспомощных жертв! Ты злобный шимпанзе! Ты разбухший лемур! Ты макака-переросток. Ты трясущийся...

— Благодарю вас, Полпинты, — невозмутимо сказал Каллингем и отключил динамик. — А теперь мы послушаем, что нам скажут Ник и Двойной Ник.

Но он не успел включить следующий динамик — няня Бишоп быстро и молча отключила все три микрофона.

— В целом я одобряю то, что вы делаете, господа, — сказала она, — но вы избрали неправильный способ!

— Э-эй! Прекратите это! — воскликнул Флаксмен. — В Детской вы хозяйка, но это еще не значит, что вы можете распоряжаться и здесь!

— Погоди, Флакси, — прервал его Каллингем. — Она может нам помочь. Я ведь почти ничего не добился.

— Заставить круглячков слушать всякий вздор, — продолжала няня Бишоп, — чтобы они его критиковали и в результате сами захотели бы писать, — это неплохая мысль. Однако их реакции необходимо все время контролировать... и направлять! — Она улыбнулась людоедской улыбкой и подмигнула издателям.

— Продолжайте и дальше на той же волне! — скомандовал Каллингем, наклоняясь вперед.

Гаспар пожал плечами и начал вгрызаться дрелью в дверь.

— Я подключу к ним шептатели, — объяснила няня, — и буду слушать, что они говорят, пока вы читаете. А в паузах буду им что-нибудь шептать в ответ. Тогда ощущение полной изолированности у них исчезнет, а с ним и потребность поносить вас. Я послужу громоотводом и постараюсь внушить им симпатию к «Рокет-Хаусу».

— Чудесно! — воскликнул Флаксмен.

Каллингем молча кивнул.

Гаспар подошел к столу, чтобы взять шурупы.

— Простите, мистер Флаксмен, — вполголоса спросил он, — но где вы откопали эту жвачку, которую читает мистер Каллингем?

— В редакционном мусоросборнике, — не моргнув глазом, признался Флаксмен. — Не верится, правда? Вот уже сто лет, как существует только словомольная литература, вот уже сто лет, как всякая иная продукция отвергается сразу же, и все эти сто лет графоманы продолжают слать свои опусы!

Гаспар кивнул:

— Сейчас над зданием кружит какая-то «Пишущая Братия».

— Наверно, хотят обрушить на нас чемоданы старых рукописей, — предположил Флаксмен.

Каллингем вдохновенно декламировал:

— В последней крепости, на последней планете, еще оставшейся в руках землян, Грант Айронстоун улыбнулся своему испуганному секретарю Дрожливеллу. «Каждая новая победа Великого хана, — задумчиво сказал Грант Айронстоун, — приближает оранжевых осьминогов к поражению. Я открою вам, почему это так. Дрожливелл, знаете ли вы, кто самый страшный, самый хитрый, самый опасный, самый свирепый хищник во Вселенной, если его раздразнить?» — «Взбесившийся осьминог?» — дрожащим голосом ответил Дрожливелл. Грант Айронстоун улыбнулся. «Нет, Дрожливелл, — произнес он, ткнув пальцем в узкую грудь дрожащего секретаря. — Вы. Да, Дрожливелл, вы. Человек — вот ответ на мой вопрос!»

Кудрявая голова няни Бишоп наклонялась над шептателями, включенными в нижние розетки яйцеглавов. Время от времени девушка сочувственно произносила что-то вроде: ай-ай-ай! Гаспар работал дрелью и отверткой.

Флаксмен посасывал сигару, и только бисеринки пота, порой проступавшие на его лбу, показывали, что такое самообладание в подобной близости от яйцеглавов дается ему нелегко. Вторая глава «Бичей космоса» беспощадно близилась к кульминации.

Когда Гаспар завинтил последний шуруп и с гордостью оглядел дело своих рук, в дверь тихонько постучали. Он открыл дверь и увидел Зейна Горта. Робот вошел и стал у стены.

Каллингем заметно охрип:

— Дрожливелл, скрючив пальцы, бросился на канареечно-желтый мозговой мешок бешеного осьминога. «Среди нас шпион!» — громовым голосом воскликнул Грант Айронстоун. И, схватив рукою тонкую ткань, прикрывавшую грудь Зилы, королевы Ледяных Звезд, он с треском разорвал ее. «Смотрите! — сказал он. — Вот они, две чаши радарного передатчика!» Космические шерифы остолбенели. Глава третья. Свет ближайшего спутника заливал лишенную солнца планету Кабар. Четыре гениальных преступника напряженно и подозрительно вглядывались друг в друга...

— Удивительно, — шепнул Гаспару Зейн Горт, — как это люди вечно ухитряются ставить точку именно там, где начинается самое интересное. Красавица оказалась переодетым роботом — и все. И ни слова о том, какой у нее корпус, какого цвета отделка, какая конфигурация клешней! Но сказано даже — подумать только! — робот это или роботесса.

И он неодобрительно покачал металлической головой.

— Конечно, я вполне беспристрастен, но посуди сам, Гаспар: тебе сообщают, что очаровательная роботесса на самом деле оказалась женщиной, и бац — конец главы, и ни слова, ни намека на сложение, цвет волос, размер бюста, и ты даже не знаешь, кто она — красавица или старая карга!

Туг он подмигнул Гаспару налобным прожектором.

— По правде говоря, я однажды тоже оборвал главу в «Докторе Вольфраме» именно так: «Платиновая Паула оказалась пустой металлической оболочкой, в которой пряталась человеческая кинозвезда». Я знал, что мои читатели будут разочарованы, и следующую главу начал с того, как Серебристая Вилия умащает себя смазочным маслом. Это всегда подогревает их интерес.

26

Каллингем закашлялся.

— Пока, пожалуй, хватит, — сказал Флаксмен. — Дай отдохнуть горлу. Послушаем, что скажут они.

— Двойной Ник просит слова, — объявила няня Бишоп и включила динамик на полную мощность.

— Господа, — сказал самый большой яйцеглав. — Я полагаю, вам известно, что каждый из нас — лишь мозг, и только. Мы способны видеть, слышать и говорить, но этим все исчерпывается. Гормонов мы получаем ровно столько, сколько требуется, чтобы не вести чисто растительного существования. Поэтому разрешите мне смиренно, весьма, весьма смиренно спросить, можно ли от нас ждать произведений, действие которых строится на непрерывных драках и на чувствах, достойных только законопослушных дебилов, и сдабривается огромными дозами так называемой любовной страсти?

Няня Бишоп саркастически улыбнулась, но промолчала.

— В те далекие времена, — продолжал Двойной Ник, — когда у меня было тело, книжный рынок был завален подобными книгами, и мне очень грустно сознавать, что и сто лет спустя люди по-прежнему упиваются подобной макулатурой. Впрочем, мы ведь не знакомы со словомольной литературой, которую вы так расхваливали, — в нашем уединении, как вам известно, мы не читаем практически ничего, кроме научных книг и классиков. Еще одно из бесчисленных правил нашего дорогого Цуккерторта. Так, может быть, вы прочтете нам какой-нибудь образчик...

— Честно говоря, я бы предпочел этого не делать, — сказал Каллингем. — Мне кажется, ваша продукция будет много свежее и непосредственнее без влияния словомельниц. Да и вам будет лучше.

— Так, значит, вы считаете, что словесный помол, эта механическая труха, может развить у нас комплекс неполноценности? — осведомился Двойной Ник.

Гаспар ощутил прилив гнева. Пусть, пусть Каллингем прочитает им повесть высшего помола, чтобы Двойной Ник взял назад свои слова! Он попытался припомнить какой-нибудь блестящий образец словесного помола, что-нибудь из свежесмолотых шедевров, читанных в самое последнее время, — ну хотя бы из его собственного «Пароля страсти», — но почему-то в его голове возникал только какой-то смутный розовый туман, и он так ничего и не вспомнил, кроме своей увлекательной биографии на обложке.

— Ну что ж, если вы не хотите быть искренними с нами, — сказал Двойной Ник, — не хотите открыть свои карты...

— А почему бы вам не быть искренним с нами? — возразил Каллингем. — Мы, например, даже не знаем, как вас зовут. Отбросьте анонимность — рано или поздно вам придется это сделать. Кто вы такой?

Яйцеглав долго молчал. Потом он произнес:

— Я — душа XX века. Живой труп, сохранивший в себе мысль эпохи хаоса, призрак, все еще несомый ураганом тревожной неопределенности, который обрушился на Землю, когда человек впервые расщепил атом и увидел свою судьбу среди звезд. Я — свобода и ненависть, любовь и страх, высокие идеалы и низменные побуждения, я — дух, ежечасно торжествующий и вечно сомневающийся, терзаемый собственной ограниченностью, я — клубок желаний, я — вихрь электронов. Вот кто я такой. Имени моего вы никогда не узнаете.

Каллингем на мгновенье наклонил голову и сделал знак няне Бишоп. Она выключила динамик. Издатель швырнул на пол недочитанные страницы «Бичей космоса» и поднял из груды рукописей переплетенную в красный пластик книгу с огромной золотой эмблемой «Рокет-Хауса» на обложке — изящная ракета, обвитая змеями.

— Попробуем для разнообразия что-нибудь другое, — сказал он. — Это не словопомол, но и не совсем то, что вы до сих пор слышали.

— Мисс Джексон пришла в Детскую? — вполголоса спросил Гаспар у Зейна.

— О да, — ответил робот. — Такая же красотка, как мисс Бишоп, только блондинка. Гаспар, а где мисс Румянчик?

— Я ее здесь не видел. А что, она снова испарилась?

— Понимаешь, она стала нервничать. Сказала, что все эти люди в серебряных яйцах, которые таращатся на нее, пугают ее и шокируют. Но она обещала встретить меня здесь.

— А нового робота-швейцара внизу ты не спрашивал? Или посыльного?

— Внизу никакого швейцара не было. И посыльного тоже. Очередные самозванцы, надо полагать. Однако возле дома я заметил федерального следователя Уинстона Мерса. Я с ним познакомился, когда он меня допрашивал в связи с выдвинутыми против меня обвинениями, — доказать им ничего по удалось! — будто я разработал схему гигантского атомного робота. Но я отвлекся. Однако соль в том, что Мерс, федеральный агент, околачивается поблизости, а, как я ни обожаю мисс Румянчик, я не могу закрывать глаза на то, что она — федеральный служащий и, следовательно, хочет она того или нет, тайный агент правительства. Вот, Гаспар, ты и сообрази, что из этого следует. Подумай об этом...

Гаспар попытался сообразить, но ему никак не удавалось сосредоточиться.

Больше всего ему мешал Каллингем, который снова принялся читать:

— «Клац! клац! клац!» — лязгали металлические клешни. «Вр-р! вр-р! вр-р!» — вращал ворот доктор Вольфрам. Странные заряды смазочно растекались по его реле. «Счастливых посадок, — нежно проморзил он, — счастливых посадок, моя золотистая прелесть». Семь секунд и тридцать пять оборотов ворота спустя иголки изысканной муки пронзили его звенящий нагрудник. Он едва не отпустил рукоятку ворота. Он повернулся. Вилия, мерцая серебром во мраке, проворно щекотала его своими умопомрачительно-женственными клешнями. «Прочь! — коротковолново воскликнул доктор Вольфрам. — Прочь, прочь, дочь ночи!»

Няня Бишоп подняла руку:

— Ник хочет заметить, что эта повесть, хотя тоже совершенно ужасная, все же много интересней, чем все прежние. Она совсем другая.

— Это моя работа, — скромно шепнул Зейн Гаспару. — Да, это я написал! Мои читатели любят сцены с воротами, особенно если в них действуют и золотистая и серебристая роботессы. Мой третий роман «Доктор Вольфрам и его ворот» побил по тиражу все мои прежние ролики. Отрывок, который ты сейчас слышал, взят из пятого романа «Доктор Вольфрам и Алмазный Бур», где доктор сражается с хозяином Серебристой Вилии, зловещим Алмазным Буром. А, вот она!

Гаспар быстро оглянулся и успел заметить, как по коридору мелькнуло что-то розовое и тотчас скрылось в боковом приходе.

— Беги к главному входу! — торопливо приказал Зейн. — Я возьму на себя запасный выход. Останови ее, если она попытается выйти. Если придется применять силу, бей по голове! — И он мгновенно исчез из виду.

Гаспар пожал плечами и скатился вниз по эскалатору. Посыльного с крысиной мордочкой и облупленного робота, как и сказал Зейн, нигде не было видно. Он стал у входной двери, закурил и вновь попробовал вспомнить хотя бы один блистательный абзац из самого тончайшего словопомола.

В этих бесплодных попытках незаметно прошли полчаса. Внезапно он услышал свист. На нижней ступени эскалатора стоял Зейн Горт, крепко держа мисс Румянчик за локоть. Розовая роботесса была исполнена гордого достоинства, а Зейна явно раздирали противоречивые чувства.

— Я нашел Мерса в тупичке около третьего склада, — сказал Зейн. — Он пытался выдать себя за служащего электрокомпании. Я сказал ему напрямик, что мы с ним, по-моему, уже встречались, но он, и глазом не моргнув, заявил, что для него, дескать, все роботы на одно лицо. Я доставил себе удовольствие, вышвырнув его вон. Затем после долгих поисков я нашел мисс Румянчик, которая пряталась...

— Я не пряталась! — возразила роботесса. — Я просто размышляла. Отпустите меня немедленно, ржавый мужлан!

— ...которая размышляла в вентиляционной шахте. Она заявила, что у нее провал в памяти и она ничего не помнит с того момента, как мы с ней расстались в Детской. Но вместе с Мерсом я ее не видел...

— Но ты думаешь, она передавала ему сведения? Что между ними существует тайная связь?

— Ах, мистер де ла Нюи! — возмущенно воскликнула роботесса. — Не «тайная связь», а «секретные служебные отношения»!

— Чем вам не понравилось это выражение? — удивился Гаспар. — А вчера вы возражали против слова «знать».

— Неужели вы даже Библии не читали? — уничтожающе воскликнула мисс Румянчик. — Адам «познал» Еву, и с этого все началось. Как-нибудь я пройдусь по Библии с карандашом в руках — это моя заветная мечта. Но пока это не сделано, прошу вас не цитировать непристойности с сознательной целью меня шокировать. Зейн Горт, немедленно отпустите меня, железное животное!

Она вырвала локоть из его клешни и начала подниматься по эскалатору, высокомерно вскинув голову. Зейн уныло поплелся за ней.

— По-моему, ты становишься чересчур подозрительным, Зейн, — сказал Гаспар, замыкая шествие. — Что могло понадобиться федеральным агентам в «Рокет-Хаусе»?

— То же, что и любому разумному существу в системе — человеку, роботу или венерианскому овощу! — загадочно ответил Зейн. — «Рокет-Хаус» располагает чем-то ценным и уж во всяком случае таинственным, чего нет больше нигде. Каких еще тебе нужно приманок? Человек космической эры чрезвычайно падок на тайны, — он покачал головой. — Нет, нужно принять более действенные меры предосторожности. ..

Когда они подходили к кабинету, няня Бишоп широко распахнула дверь, и в коридор вырвался многоголосый шум оживленного разговора.

— А, Гаспар! — весело крикнула она. — Привет, Зейн. Добрый день, мисс Румянчик! Вам, ребята, придется помочь мне — пора везти кругляшей назад в Детскую.

— Что случилось? — спросил Гаспар. — Судя по шуму, все довольны.

— Еще как, — сказала няня. — Кругляши согласились создать что-нибудь на пробу. Мы позвонили в Детскую, и остальные не стали возражать. Каждый напишет по короткой повести, строго анонимно. Редакторская помощь только по требованию авторов, срок — десять дней. Мистер Флаксмен сказал, чтобы вы, Гаспар, взяли где-нибудь напрокат двадцать три диктописца. Семь штук есть в конторе.

27

Когда яйцеглавы начали свои литературные скачки, Гаспар де ла Нюи немедленно обнаружил, что превратился в грузчика, подручного и мальчика на побегушках, для которого у всех находится дело, но до которого нет дела никому. Даже верный и прямодушный друг Зейн Горт вдруг приобрел привычку таинственно исчезать, едва требовалось куда-нибудь что-нибудь тащить, и одновременно выяснилось, что Джо Вахтер страдает сердечной недостаточностью и не может поднимать ничего тяжелее мусорного совка или скунсового пистолета.

Когда папаша Зангвелл бросил пить, так как уже не мог совладать с проглоченным алкоголем, Гаспар было обрадовался, рассчитывая обзавестись хотя бы плохоньким помощником, но выяснилось, что в трезвом виде дряхлый сторож становится просто вдвое воинственнее и сварливее, чем в подпитии, оставаясь столь же бесполезным.

На просьбу Гаспара пригласить помощника — человека или робота — со стороны издатели ответили отказом под тем предлогом, что это якобы может совлечь покров тайны с проекта «Яйцеглавы», хотя, по мнению Гаспара, этот покров зиял прорехами с самого начала. Кроме того, издатели намекнули, что Гаспар преувеличивает объем работы, связанной с литературными скачками.

Однако Гаспар никак не мог тут с ними согласиться. Раздобыть двадцать или двадцать три диктописца само по себе было равносильно подвигу Геракла — Гаспару пришлось исколесить весь Нью-Анджелес, так как все наличные запасы диктописцев были раскуплены или взяты напрокат радужно настроенными писателями сразу же после разгрома словомельниц. Несколько диктописцев Гаспару удалось переарендовать у тех писателей, которые успели расстаться со своими иллюзиями, а за остальные он заплатил столько, что Флаксмен буквально взвыл.

Потом пришлось приспосабливать к каждому диктописцу специальную переходную колодку, чтобы включать его в розетку яйцеглава, избежав таким образом диктовки вслух. Это было сравнительно просто — полчаса на колодку, как продемонстрировал Гаспару Зейн Горт, шаг за шагом проделав на его глазах всю процедуру с диктописцем Полпинты. Проинструктированный таким манером, Гаспар принялся самостоятельно подключать остальные двадцать девять диктописцев, попутно постигая все новые прелести работы механика, наличие которых, впрочем, вызывало у него все больше сомнений. Возможно, он тут же уволился бы, но только ему нравились льстивые просьбы и угрозы мисс Бишоп и остальных трех нянь, которые передавали ему настойчивые требования яйцеглавов — те вдруг все захотели немедленно получить диктописцы и злобно завидовали уже подсоединенным счастливцам. Зейн Горт забежал на минутку и с обидным восхищением выявил, что никакому роботу с подобной работой никогда бы не справиться, потому что на такой скучный и однообразный труд способен только человек.

Гаспар теперь завел привычку ночевать в «Рокет-Хаусе» и располагался на койке Джо Вахтера, пропахшей «Антивонином». Покончив наконец с диктописцами, он некоторое время тешил свою гордость тем, что сидел в Детской, сложив исцарапанные, исколотые, потемневшие от грязи руки, и созерцал, как из налаженных им приборов рывками выползали бесконечные бумажные ленты, иногда втягивались обратно для исправлений или повисали неподвижно, пока яйцеглавы, по-видимому, лихорадочно обдумывали свои шедевры.

Но Гаспару не суждено было долго наслаждаться бездельем — насколько помощь, оказываемую трем няням, можно считать бездельем. Как только яйцеглавы получили свои диктописцы, они ежедневно, а то и несколько раз и день начали требовать «творческих совещаний» с Флаксменом и Каллингемом, а это значило, что их самих, и диктописцы, и все прочее оборудование приходилось везти в контору, так как издателям было некогда посещать Детскую. Гаспар довольно быстро пришел к заключению, что никаких творческих трудностей у яйцеглавов в действительности нет и никаких дельных советов от издателей они, разумеется, не ждут — им просто нравились эти небольшие прогулки после стольких десятилетий заточения в Детской, на которое обрекли их правила Цукки.

Вскоре сделалось обычным, что в любое время дня в конторе торчали по меньшей мере с десяток яйцеглавов вместе с няней, свежими дисками и прочим — кто совещаясь, кто готовясь к совещанию, а кто восстанавливая силы после него. Гаспару казалось, что руки у него вот-вот отвалятся, и он уже ожесточенно ненавидел этих капризных, безжалостно остроумных и тяжелых, как свинец, гениев былых времен.

Наконец после многочисленных жалоб Гаспару было — весьма неохотно — разрешено пользоваться лимузином Флаксмена (в тех случаях, когда лимузин не был нужен самому издателю) для доставки яйцеглавов из Детской в контору и обратно. Но все равно работы оставалось достаточно. После некоторых возражений ему также было разрешено организовать хоть видимость охраны — яйцеглавы грузились в лимузин и извлекались из него под присмотром одного из братьев Зангвеллов и перевозились в обычных ящиках, обложенные стружкой, а не в привлекавшей внимание подарочной упаковке.

В качестве крайней уступки назойливому Гаспару был вручен древний, стреляющий пулями револьвер, который Флаксмен извлек из коллекции своего прадедушки, и даже запас патронов, изготовленных роботехниками вручную по древним инструкциям. До этого Гаспар иногда пытался одолжить у няни Бишоп ее более современный пистолет, но неизменно получал лаконичный отказ.

Однако Гаспар смирился бы со всем этим, если бы няня Бишоп согласилась еще раз как-нибудь посидеть с ним в ресторане или хотя бы выслушать его жалобы в обмен на ее собственные! Но, увы, — она отвергала все его приглашения, и не только поужинать в ресторане, но и перекусить вместе во время обеденного перерыва, ядовито указывая, что это лишь бывшим писателям некуда девать время. Мисс Бишоп и мисс Джексон даже ночевали теперь в Детской. Остальные няни не были столь самоотверженны; одна из них даже взяла расчет. Все свои ночные, равно как и дневные дежурства, няня Бишоп с неутомимой и яростной энергией посвящала заботам о сохранности яйцеглавов, добиваясь при этом неукоснительного соблюдения всех правил Цукки — будь то в Детской, в «Рокет-Хаусе» или на полпути между ними.

Насколько Гаспар мог судить, няня Бишоп видела в нем всего лишь покорного исполнителя мелких поручений. Она кричала на него, она срывала на нем свою злость, и, какой бы тяжелый груз он ни тащил, она наваливала на него дополнительный. И, что хуже всего, с Флаксменом она держалась как воплощенная кротость и смирение, с Каллингемом отвратительно кокетничала, Зейну Горту, во время его редких появлений, изобретательно льстила. И только Гаспар, казалось, пробуждал в ней дьявола.

Однако дважды за этот срок, в минуты, когда Гаспар буквально рук не мог поднять от усталости, няня Бишоп неожиданно заключила его в мимолетные, но страстные объятия и запечатлела на его губах жгучий дразнящий поцелуй. А потом — легкая улыбка, и вот уже словно ни объятий, ни поцелуя не было и в помине.

28

Хотя Флаксмен и Каллингем сами ничего не таскали даже с той целью, чтобы показать благой пример своим подчиненным, и не покидали своей конторы, уже вновь снабженной прекрасными электрозамками, но и они начали уставать от этой литературной гонки.

Флаксмен пытался бороться с унаследованным от датских лет страхом перед яйцеглавами и теперь постоянно с ними беседовал, энергично и безостановочно кивая почти на каждое их слово, и в минуты забывчивости предлагал им сигары. Однако пользы это не принесло почти никакой, в частности потому, что яйцеглавы догадались о его затаенном страхе и начали забавляться, пугая его воспоминаниями о проделанной над ними хирургической операции, описывая ему во всех подробностях, как бы он чувствовал себя, если бы это ему перерезали один за другим все нервы, а потом поместили в банку, а то и просто рассказывая ему под видом отрывков из своих повестей жуткие истории о привидениях.

Все чаще яйцеглавов приходилось доставлять в контору без помощи флаксменовского лимузина, так как его владелец отправлялся в долгие автомобильные прогулки по окрестностям города, чтобы привести в порядок истерзанные нервы.

Каллингем сначала был весьма польщен тем, что яйцеглавы постоянно обращаются к нему за советами, но затем сообразил, что они просто потешаются над ним, и пришел в большое расстройство.

Нервничал и Гаспар, так как он все больше и больше ощущал в себе ответственность за проект «Яйцеглавы», а охрана и Детской и конторы, по его мнению, была организована из рук вон плохо. Но издатели и слышать не хотели о том, чтобы обратиться за помощью к муниципальной полиции или частным сыскным агентствам, поскольку — так они утверждали — это поставило бы под угрозу сохранение их секрета.

Конечно, Зейн Горт мог бы и один заменить десяток вооруженных до зубов телохранителей, но последние дни Гаспар его почти не видел. Робот забегал в Детскую не больше чем на десять минут, и весь был поглощен какой-то таинственной деятельностью, которая, по-видимому, не имела никакого отношения к литературным гонкам. То он совещался со своими коллегами — физиками или друзьями-инженерами, то уезжал из города, то сутками запирался у себя в мастерской. Трижды он «одалживал» у няни Бишоп Полпинты и, вопреки всем правилам Цукки, увозил маленького яйцеглава с собой часа на три-четыре, но невозможно было допытаться, куда и зачем они отправлялись.

Зейн даже, казалось, перестал интересоваться мисс Румянчик, хотя розовая роботесса неожиданно прониклась к яйцеглавам материнским чувством и принялась вязать для них шерстяные накидки пастельных тонов с тремя отверстиями для розеток. Накидки, по ее словам, предназначались для того, чтобы уберечь бедняжек от простуды, слегка принарядить, а также скрыть их наготу. В остальном она вела себя разумно, и Гаспар даже начал давать ей поручения — например, просил подежурить в проходной.

Однажды вечером Гаспар решил поговорить с Зейном начистоту. Гаспар только расположился вздремнуть на койке папаши Зангвелла, как в этот укромный уголок неожиданно зашел Зейн, чтобы сменить аккумулятор и смазаться. Тыча носик масленки во все свои шестьдесят восемь смазочных отверстий, робот рассеянно слушал жалобы Гаспара.

— Час назад, — говорил Гаспар, — я наткнулся внизу на коротконогого, тускло-коричневого робота с квадратной головой и корпусом в оспинках. Я вышвырнул его в парадную дверь, но в данную минуту, вероятно, он уже проник в здание через черный ход.

— Это, наверное, Каин Бринке, мой давний соперник, — ответил Зейн. — Оспины и коричневый лак — это просто неуклюжая маскировка. Он, несомненно, затевает какую-нибудь пакость. А когда я подходил к дому, я заметил стоящий у обочины мусоровоз, а в нем Клэнси Гольдфарба собственной персоной. Он тоже наверняка что-то затевает — скорее всего, ограбление складов «Рокет-Хауса». Он давно точит на них зубы.

— Какого же черта ты не предпринимаешь никаких мер, если тебе все это известно?!

— Переходить в оборону, Гаспар, это роковая ошибка, — назидательно сказал робот. — Ты теряешь инициативу и начинаешь мыслить на уровне интеллекта своих противников. А мне к тому же некогда. Если я начну расходовать свои способности на защиту «Рокет-Хауса», это будет нерентабельно. Ну, будь здоров.

Зейн бросил старый аккумулятор в мусорную корзину и исчез прежде, чем Гаспар успел что-нибудь сказать.

Именно в эту ночь, впав в глубокую меланхолию, Гаспар прочел первую из рекомендованных яйцеглавами старинных дословомольных книг, которую ему навязала няня Бишоп. Книга называлась очень странно — «Приключения Гекльберри Финна».

Утром Гаспар отправился купить бумажных лент для диктописцев и, когда возвращался, неся под мышкой тридцать рулонов, увидел мчавшийся огромный черный катафалк, пронзительно благоухавший розами. Из заднего окошечка на него торжествующе поглядела Элоиза Ибсен, и Гаспар заподозрил что-то неладное. Крепко прижимая свою ношу к боку, он со всех ног бросился к «Рокет-Хаусу», от которого находился всего в двух кварталах.

У входа в «Рокет-Хаус» стоял Джо Вахтер и размахивал скунсовым пистолетом с такой энергией, что прохожие в ужасе шарахались и спешили перейти улицу.

— Увезли мистера Каллингема! — возбужденно сообщил Джо. — Вломились, сгребли его и увезли с собой. Я в их машину всадил три заряда из моего верного скунсового пистолета, да только заряды-то оказались парфюмерными. Не иначе, двоюродная внучка, чертова кукла, опять с пистолетом баловалась...

Гаспар подбежал к распахнутой настежь двери кабинета. В помещении видны были следы борьбы — кресла перевернуты, на полу разбросаны документы.

Джо Вахтер хрипло зашептал над ухом Гаспара:

— Будешь, что ли, полицию вызывать?

Гаспар не ответил и направился к кабинету Флаксмена. Там находились три яйцеглава — он узнал Ржавчика, Чесунчика и Тупицу-из-тупиц; с ними была няня Филлипс, одна из менее самоотверженных нянь. У Ржавчика был включен глаз; он уткнул его в книгу, вставленную в читающее устройство, которое каждые пять секунд автоматически переворачивало очередную страницу. Двое остальных слушали няню Филлипс, которая монотонным голосом читала им книжку в пестрой обложке. Она подняла голову, но, увидев, что это всего лишь Гаспар, снова принялась бубнить. Флаксмена нигде не было видно.

— Он опять уехал кататься, и совсем один, — задышал Джо в шею Гаспару. — Эти вот, серебряные, небось нагнали на него страху. Они тут у меня ждали мистера Каллингема, а теперь чего с ними делать?

— Пускай здесь посидят. А где мисс Румянчик? Она ведь сидела внизу у двери, когда я уходил.

Джо почесал в лохматом затылке, его глаза выпучились:

— Странное дело! Я было и забыл совсем... Ты когда вышел бумагу покупать, тут заявились пятеро молодчиков в черных свитерах и брючках в обтяжку, столпились, значит, вокруг мисс Румянчик и что-то такое кричат, весело так! Ну, и она, значит, тоже слышу — про вязание разговаривает. Потом они ушли всем скопом. Гляжу — а ее тоже нету. Будь у меня времени побольше, я бы сообразил, что это они ее увели, но тут, значит, писатели ворвались, вот у меня все из головы-то и вылетело. А ты уразумел, как дело-то было, а, Гаспар? Ты когда вышел бумагу покупать...

— Уразумел я, уразумел! — проникновенно сказал Гаспар и бросился вниз по эскалатору.

На столе в проходной под пресс-папье из лунного обсидиана лежала черная лента диктописца, на которой розовым шрифтом было напечатано:

«Зейн Горт! Твой чудовищный замысел заменить словомельницы овоидными литературными роботами разоблачен! Если тебе дороги красота и душевный покой известной тебе роботессы Фелисии Румянчик, немедленно сверни свою литфабрику!

Сыны Сивиллы»

— А вот и мистер Флаксмен! — сказал Джо, взглянув сквозь стеклянную стену на улицу.

Лимузин Флаксмена двигался медленно — им явно управлял автомат. Учуяв цель, машина свернула к тротуару и остановилась. Она была пуста, и только на кожаном сиденье лежала маленькая записка — четкие черные буквы на сером фоне:

«Зейн Горт! Напиши ты хоть сотню человеческих романов, тебе не удастся выбросить их на рынок без издателя. Возьми нас в долю и можешь получить своего Флаксмена обратно.

Сердитые молодые роботы»

Гаспар почувствовал себя уязвленным. Ему никто не посылал угрожающих писем. Его никто не пытался похитить. Даже Элоиза Ибсен... а уж она-то ведь могла, хотя бы по старому знакомству... Так нет же, ветреная писательница похитила Каллингема.

— Э-гей! Я добился, добился, добился!

На Гаспара, словно синяя молния, налетел Зейн Горт и закружил его в бешеном танце.

— Остановись! — возопил Гаспар. — Флаксмен и Каллингам похищены!

— Пустяк! — ответил робот, отпуская его. — Пойми, я наконец добился! Эврика!

— Мисс Румянчик тоже похищена! — рявкнул Гаспар. — Вот записки, где требуют выкуп. Они адресованы тебе!

— Прочту, — сказал робот, небрежно засовывая записки в прорезь. — Ведь дело сделано! Осталось проверить, и все.

Он прыгнул в лимузин Флаксмена и умчался.

— Батюшки! Совсем свихнулся, а еще жестяной! — сказал Джо, глядя вслед исчезнувшему лимузину. — Будем, что ли, полицию вызывать, а, Гаспар?

— Заткнись! — потребовал Гаспар. — Вот что, Джо! Я пойду в кабинет Каллингема и обдумаю положение. Если полиция понадобится, я позвоню оттуда, а ты последи, чтобы мне никто не мешал!

29

Кто-то отчаянно стучал в запертую на двойной электрозамок дверь. Гаспар расслышал приглушенный женский крик!

— Гаспар, откройте! Ужасное несчастье!

Гаспар торопливо нащупал кнопку электрозамка. В кабинет влетела растрепанная, словно после драки, няня Джексон — белокурые волосы взлохмачены, блузка сдернута с одного плеча.

— Гаспар, — закричала няня. — Они похитили...

Тут в дверях кабинета появился Зейн Горт. Не обращая внимания на няню, он устремился к столу Каллингема.

— Они похитили мисс Бишоп!!! — выпалила няня Джексон.

— Кто?! — крикнул Гаспар. — Где? Когда?

— Мы бежали по улице, — начала няня прямо с середины, — а этот коптер, такой черно-белый в клеточку, опустился сзади нас, и этот мужчина с синим подбородком высунулся и спрашивает, не нужно ли нам помочь, а няня Бишоп сказала: «Будьте так добры» — и села в машину, а этот мужчина набросил ей на лицо подушечку, наверно с анестезоном, потому что она сразу так и упала на сиденье. А этот мужчина тогда и говорит: «Тут еще и блондиночка!» — и схватил меня, а я вырвалась и прибежала сюда...

Гаспар повернулся к Зейну, который тем временем выдвинул ящик стола и быстро просматривал его содержимое.

— Зейн, — воскликнул Гаспар, — но уж теперь-то ты просто обязан...

— Исключено! — оборвал его робот. — Я приступил к завершению проекта «Эль», и сюда я заглянул только за материалами. Полицейской работой мне заниматься некогда. Может быть, завтра...

— Но, Зейн, ведь похищены уже три человека, и твоя мисс Румянчик тоже. По-моему, я знаю негодяя, который увез мисс Бишоп. Она в смертельной опасности!

— Чепуха,—твердо ответил робот. — Ты преувеличиваешь значение подобных вещей. Типичный пример антропоцентризма. Похищение, произведенное душевно здоровыми личностями, как те, с которыми мы, несомненно, имеем дело в данном случае, — это обычный прием современной деловой и политической жизни. Будь я посвободнее, и сам с удовольствием похитился бы, так как это, несомненно, способствует расширению кругозора. Интересно — да! Опасно — нет! Розыски можно вполне отложить до завтра. Даже до послезавтра.

И он снова наклонился над ящиком.

— Тогда я сам этим займусь! — в бешенстве воскликнул Гаспар и повернулся к няне Джексон. — Объясните мне, зачем вы с няней Бишоп бежали по улице?

— Мы гнались за человеком, который похитил Полпинты.

— Ч-Т-О?! — внезапно взревел Зейн Горт. — Как вы сказали? Полпинты?!

— Ну да. Высокий худой человек в светло-сером костюме. Он назвался новым ассистентом доктора Кранца, и папаша Зангвелл его впустил. А Полпинты он выбрал, наверно, потому, что Полпинты самый маленький...

— Гнусный мерзавец! — мрачно воскликнул Зейн Горт. Его налобный прожектор вспыхнул угрюмым багровым цветом. — Жестокий, презренный, бездушный и гнусный мерзавец! Прикоснуться грязными лапами к беспомощному младенцу! Гаспар, мой коптер на крыше. Собирайся, старая кость!

— Но... — начал было Гаспар.

— Никаких «но»! Мисс Джексон, когда Полпинте в последний раз меняли диск?

— Три с половиной часа назад... и не кричите на меня!

— Когда же еще кричать? Сколько он может продержаться без смены диска?

— Не знаю. Мы всегда меняем диски через каждые восемь часов. Один раз няня опоздала на пятьдесят минут — и все яйцеглавы были в обмороке.

— Няня, — отрывисто сказал Зейн, — приготовьте два свежих диска во влажной упаковке из здешних запасов. Сейчас же! Гаспар, иди с ней. Как только диски будут готовы, мчись с ними на крышу. И захвати комбинезон Флаксмена — у меня коптер открытый. Мисс Джексон, похититель сможет общаться с несчастным крошкой?

— Наверно, мини-динамик, мини-глаз и ухо были включены. Они болтались на проводах за спиной похитителя. Бедняжка закричал, а этот человек пригрозил, что разобьет его о тротуар...

Прожектор Зейна вновь побагровел.

— Гнусный мерзавец! — с ненавистью воскликнул он. — Но он за все заплатит! Ну, быстрее же, быстрее, вы, двое!

30

Сверху Нью-Анджелес напоминал огромный лес светлых колонн, который простирался от зеленых гор до самого берега, откуда в океан тянулись лиловые поля хлореллы, прорезанные голубыми тропками фарватеров. Среди колонн-небоскребов преобладали недавно вошедшие в моду полукруглые и пятиугольные постройки нежной расцветки. В центре виднелось большое круглое пятно — посадочное поле муниципального космодрома; над ним, поднимаясь вертикально в небо, таял столб зеленого пламени — это дневная пассажирская ракета уходила к Над-Анджелесу, вращавшемуся над планетой на высоте, равной трем земным диаметрам.

Зейн Горт вел коптер в зоне частного движения на высоте семисот футов. Встречный ветер хлестал Гаспара по лицу, и он старательно натягивал капюшон на лоб. Искоса, незаметно Гаспар рассматривал своего металлического друга.

На голове у Зейна возвышался странный тускло-черный цилиндр фута в два высотой. Зейн заметил взгляд Гаспара и крикнул, перекрывая гудение моторов:

— Это мой радиолокатор! Я предвидел возможность похищений и несколько дней назад снабдил мини-сигнализаторами весь персонал Детской и «Рокет-Хауса». У тебя сигнализатор в часах. Не трудись, я его уже выключил. У Флаксмена — в бандаже, у Каллингема — в карманной аптечке и так далее. Полпинте я тоже встроил сигнализатор, благодарение святым Жюлю и Герберту! Беда в том, что я не предвидел множественного похищения и не стал разнообразить сигналы. Придется вылавливать их по очереди, каждый раз выбирая самый сильный сигнал. Ага, ужо!

Гаспар едва успел уцепиться за сиденье, когда коптер сделал крутой вираж и с бешеной скоростью понесся вниз, к грязному, облупленному старинному небоскребу. На его плоской крыше стояло несколько пустых коптеров; за ними поднималась двухэтажная жилая надстройка.

— Мансарда во вкусе Гомера Дос-Пассоса! — прокричал Гаспар. — А вон тот фиолетовый с серебром коптер — в точности коптер Элоизы Ибсен!

— Десять против одного, что это Каллингем, — согласился Зейн. — Я бы пролетел мимо, по необходимо точно удостовериться, что это не Полпинты.

Коптер опустился на крышу.

— Сигнал действительно доносится из надстройки! — воскликнул Зейн, выпрыгивая из машины.

Тут дверь надстройки распахнулась и оттуда вышел Гомер Дос-Пассос в спортивных брюках, спортивном бумажном свитере, с длинным плащом через плечо, таща два огромных чемодана. Его губы обиженно кривились.

— Опять ты! — воскликнул он, увидев Зейна с Гаспаром, и остановился, но не опустил чемоданы. — Ничтожество Гаспар и его жестяной братец! Да будет тебе известно, Гаспар, что ты мне противен и я отделал бы тебя невзирая на это чучело, однако воздержусь, чтобы не доставлять ей удовольствия. Когда подруга писателя бросает его ради похищенного издателя, утверждая, что это чисто деловой ход, тогда Гомер Дос-Пассос говорит: хватит! Да, господа! Идите к ней и скажите ей, что я нанимаюсь в упаковщики хлореллы. Да, господа, это более благородный труд, чем литература! А теперь — прощайте!

И, вперив отрешенный взгляд в пространство, бывший писатель величественно направился к бело-голубому коптеру.

А Зейн и Гаспар скользнули в распахнутую дверь и оказались в холле, куда выходило сразу шесть дверей. На каждой большими позолоченными буквами было написано: «Массажная», «Лечебная», «Трофейная», «Столовая», «Туалетная» и «Опиумная». Все двери были закрыты. Зейн задумчиво переводил взгляд с одной на другую. Потом он шагнул к двери с надписью «Опиумная» и постучал.

— Мистер Каллингем! — громко сказал он. — Имейте в виду, что мы вас спасли.

Секунды две-три за дверью царило молчание, а потом там раздался смех — низкий женский и высокий мужской. Когда они кончили хохотать, Элоиза крикнула:

— Не беспокойтесь, ребята! Послезавтра он будет в конторе, даже если мне придется послать его туда в гробу с дырочками и надписью «Не кантовать!».

— Мистер Каллингем, — сказал Зейн, — в своей карманной аптечке вы найдете мини-сигнализатор, — пожалуйста, выключите его!

Они вышли на крышу, и Зейн повернулся к Гаспару:

— Ты умеешь управлять коптером?

— Да, но...

— Отлично. А как ты отнесешься к небольшой краже с благородной целью?

- Ну...

— Еще лучше! Будешь следовать за мной в коптере Элоизы Ибсен. Нам могут понадобиться дополнительные посадочные места, а тебе будет теплее в закрытой машине. Вот ключи. Держи со мной связь.

— Ладно, — нерешительно сказал Гаспар.

— И гони на полную мощность. Время сейчас решает все.

В закрытой машине было уютно, но слишком пахло Элоизой.

— Второй сильнейший сигнал идет со стороны гор! — прозвучал в наушниках голос робота. — Поддай жару. Через четыре часа Полпинты начнет задыхаться!

Небоскребы нежной расцветки остались далеко позади, сменившись высокими соснами. Коптер Зейна быстро несся прямо на восток. Поняв, что самому ему не справиться, Гаспар включил автопилот. Открытый коптер со сверкающим синевато-стальным пилотом в черном цилиндре продолжал удаляться, но заметно медленнее.

Гаспар вытащил из кармана книгу и углубился в нее. Ее ему тоже одолжила няня Бишоп по рекомендации яйцеглавов — какой-то старинный детектив, «Дело Маурициуса» некоего Якоба Вассермана. Сюжет развивался туго и довольно странно, но Гаспар уже привык к этому.

— Сюда, Гаспар!

Настойчивый призыв Зейна оторвал Гаспара от угрюмого семейства Андергастов. Внизу сосны сменились рыжевато-коричневым песком.

— Тебя понял, Зейн!

Коптер Зейна казался крохотной точкой далеко впереди. А может быть, это был и не его коптер — в той стороне виднелись еще три такие же точки.

— Приближаюсь к зеленой надувной вилле... Рядом коптер в черно-белую клеточку... Сигнал номер два поступает оттуда. Полагаю, это мисс Бишоп. Следующий сигнал доносится из пустыни, миль за пятьдесят отсюда... Гаспар, нужно разделить наши силы, иначе нам не успеть. Поручаю тебе сигнал номер два. Сейчас я выпущу над этим местом сигнальную ракету пятисекундного действия.

Далеко на востоке коротко мигнула яркая вспышка, рядом со второй точкой севернее той, которую Гаспар считал коптером Зейна.

— Засек! — сообщил Гаспар, меняя курс.

— Гаспар, не попросить ли мисс Бишоп, чтобы она выключила сигнализатор? Он во второй пуговице ее блузки. Желаю удачи, старая кость!

— Бывай, старая гайка! — бодро отозвался Гаспар.

Однако никакой особой бодрости он не испытывал. Судя по словам няни Джексон, ему предстояло иметь дело с самим Гилом Хартом, о котором Каллингем рассказывал леденящие кровь истории. Ну, хотя бы о том случае, когда Гил единолично разделался с двумя сталелитейщиками и роботом, у которого выдохся аккумулятор, и всех троих пришлось отправить в больницу.

Зеленая вилла стояла на пригорке, открытом со всех сторон. Единственная подходящая тактика в этих условиях заключалась в быстроте — посадить коптер как можно ближе к дому, прыгнуть в открытый тамбур и ворваться внутрь с револьвером в руках. У этого плана было еще и то преимущество, что времени, чтобы струсить, не оставалось совсем.

Выпрыгнув из кабины в облако пыли, поднятой при посадке, Гаспар отважно бросился к черному проему тамбура. В тот же момент с заднего сиденья клетчатого коптера спрыгнул, сверкая никелем, автоматический сторожевой пес и помчался за Гаспаром, жутко завывая сиреной и лязгая стальными челюстями. Гаспар нырнул в тамбур и захлопнул за собой дверь. Надувная стена прогнулась внутрь на добрый ярд, но пластик выдержал удар металлического тела.

Пес продолжал бесноваться снаружи, но тут автоматически распахнулась внутренняя дверь тамбура, и Гаспар шагнул вперед, размахивая револьвером с тем же усердием, с каким Джо Вахтер имел обыкновение размахивать скунсовым пистолетом. Он очутился в комнате с множеством низких столиков и шелковых диванов. Слева, полу-пригнувшись, стоял Гил Харт. В его руке была зажата большая металлическая никелированная «кость», которую он, по-видимому, только что схватил. Справа стояла няня Бишоп, одной рукой упираясь в бедро, а в другой высоко подняв большой бокал с коричневого цвета коктейлем. Она являла собой картину добродетели, готовящейся ступить на стезю порока.

31

— Привет, Гаспар, — сказала няня Бишоп. — Гил, не входи в раж.

— Я пришел вас спасти, — хмуро сообщил Гаспар.

— А вдруг я не хочу спасаться? — хихикнула няня.

Гил Харт отрывисто захохотал.

— А ну, убирайся отсюда, щенок. Ты слышал, что сказала дама?

Гаспар глубоко вздохнул, а потом еще и еще, причем каждый новый вздох все больше походил на рычание.

— Ну, погоди, мерзавка! — проскрежетал он. — Я тебя все равно спасу, я тебя так спасу, что на тебе живого места не останется!

Он был зол на эту бессердечную кокетку, а не на полосатую обезьяну, которая ее похитила, и, прикинув, как на его месте поступил бы Зейн Гарт, Гаспар выстрелил в воздух.

Раздалось оглушительное «бум-м», револьвер больно ударил Гаспара по пальцам, комнату заволокло вонючим дымом, а в потолке образовалась дыра, из которой со свистом вырвался воздух. Вой автоматического пса зазвучал заметно громче.

Гил Харт расхохотался, швырнул никелированную кость на пол и подступил к Гаспару.

Гаспар судорожно ткнул его кулаком в синеватый подбородок, по Гил, не обратив на это ни малейшего внимания, ударил Гаспара в солнечное сплетение. Гаспар охнул и сел на пол.

— Вон отсюда, щенок! — проревел Гил, наклонившись и схватив Гаспара за шиворот.

Но тут раздалось звонкое мелодичное «банг», и на лице Гила Харта появилось блаженно-задумчивое выражение, он перекувырнулся через Гаспара и вытянулся на полу.

Няня Бишоп радостно улыбалась, поигрывая металлической костью.

— Мне давно хотелось узнать, — объяснила она мечтательно, — сумею ли я треснуть человека по голове так, чтобы он потерял сознание, не получив серьезной травмы.

Она нагнулась и профессиональным движением нащупала пульс Гила Харта.

Гаспар, массируя брюшной пресс, огляделся по сторонам и заметил, что потолок выгибается уже не так круто. В следующий момент он резко опустился, а вой и лязганье металлических зубов раздались совсем рядом. Автопес прогрыз утратившую упругость стену!

Сверкающая никелевая молния кинулась на Гаспара, но няня Бишоп стремительно рванулась наперерез, протягивая кость. Стальные челюсти жадно схватили ее, и пес замер. Вой сирены оборвался так внезапно, что наступившая тишина еще продолжала звенеть.

— Эта кость замыкает цепь, — сказала няня Бишоп. — Гил мне трижды показывал, как она действует — ему нравилось натравливать на меня пса и останавливать его в последний момент.

Она поставила один столик на другой, чтобы поддержать падающий потолок, и ласково улыбнулась Гаспару, который уже почти пришел в себя.

— Ну, и как мы отсюда выберемся?

— В коптере Элоизы Ибсен, который я украл.

— В коптере вашей отставной подруги. Воображаю, что это за безвкусица! Уж, наверно, двухцветный? — презрительно спросила няня Бишоп.

Гаспар кивнул.

— С хромовой отделкой?

- Да.

— С роскошным холодильником, битком набитым бутылками и закусками?

- Да.

— С пошлыми широкими бархатными сиденьями, в которых тонешь?

- Да.

— И окна с односторонней прозрачностью?

- Да.

— И с автопилотом, который поведет коптер на запад к городу?

- Да.

И тут няня Бишоп широко улыбнулась.

— Всю жизнь мечтала прокатиться на такой машине! — сообщила она.

32

Четыре часа спустя в трехстах милях от берега Зейн Горт, который только что спас Полпинты, обнаружил в небе фиолетовый с серебром коптер Элоизы Ибсен, летевший прямо на запад, все больше удаляясь от Нью-Анджелеса. Находчивый робот пустил ему вслед несколько шумовых снарядов из сигнальной пушки десятиместного реактивного административного коптера, который на последних этапах своей спасательной операции он экспроприировал у мертвецки пьяного конгрессмена, прихватив заодно и его самого. Так что несколько минут спустя Гаспар и няня Бишоп вступили на борт скоростного коптера, где их радостно приветствовали Флаксмен, мисс Румянчик, Полпинты и конгрессмен, который недавно очнулся от хмельного забытья и пребывал в благодушном настроении. Сообразительный и тактичный Зейн сообщил обществу, что он назначил Гаспару встречу именно здесь, над океаном.

Административный коптер повернул на восток к берегам Калифорнии, уже тонувшим в вечерних сумерках. Гаспар рассказал друзьям о том, как он спас няню Бишоп, и Флаксмен спросил у нее, упомянул ли Гил Харт, на кого он работает и с какой целью похитил ее.

— Да, он говорил о слиянии «Рокет-Хауса» с «Протон-Пресс»и хвастал, что будет вице-президентом новой компании. Кроме того, он натравливал на меня своего автопса и уговаривал не ломаться, а вести себя с ним по-хорошему. И предложил мне коктейль.

— Вот такие злобные безмозглые автоматы, вроде этого пса, и повинны в предубеждении, с которым люди все еще относятся к роботам, — заметил Зейн Горт и перешел к рассказу о собственных приключениях.

Сигнал номер три привел его к заброшенной хижине в пустыне, где Флаксмен томился в плену у банды робописателей, возглавляемых Каином Бринксом. Спустившись под прикрытием дымовой завесы, имитирующей низкие дождевые тучи, Зейн захватил Сердитых молодых роботов врасплох и парализовал их прежде, чем они успели схватиться за оружие. Перед тем как отбыть с Флаксменом, он потратил несколько драгоценных минут на то, чтобы понизить напряжение в нервных сетях этих металлических гангстеров, — это лишило их возможности творить новые преступления, равно как и литературные шедевры.

— А как же вы говорили, Зейн, что нет преступления гнуснее, чем менять контуры робота? — перебила няня Бишоп.

— Это значило бы посягнуть на саму личность робота, — объяснил Зейн. — Я же просто привил им некоторую ленцу. А роботы любят лениться не меньше людей.

Затем Зейн конфисковал административный коптер, в котором конгрессмен и его приятели устроили пирушку прямо на взлетной полосе маленького курортного городка в пустыне.

— И очень хорошо! — задумчиво заметил хозяин коптера. — А то ребята допились уже до того, что начали драться, потому что каждый хотел немедленно лететь в Париж к знакомым девочкам.

Сигнал помер четыре привел Зейна и Флаксмена в имение, расположенное среди гор. Белоснежный дом с резными колоннами оказался приютом «Пишущей Братии» и «Сынов Сивиллы» — ударного отряда этого общества. Здесь-то и томилась в заключении мисс Фелисия Румянчик, которая теперь призналась, что они заманили ее в ловушку, обещав предоставить ей для редактирования все свои стихи, а кроме того издать в роскошных переплетах назидательные новеллы, которые она собиралась писать для юных и неопытных роботесс.

Сигнал номер пять, который — методом исключения — мог принадлежать только Полпинте, повел спасательную экспедицию в пустынные просторы Тихого океана, далеко за пределы последнего мелового поля хлореллы, где одиноко крейсировало зловещее судно «Королева синдиката» — старейший в Солнечной системе плавучий игорный дом. Оно было снабжено всеми средствами противовоздушной обороны, а потому Зейн Горт решил положиться на водонепроницаемость своей оболочки. В пяти милях от «Королевы синдиката» он остановил коптер над самым морем, включил автопилот, прикрепил к своему корпусу реактивный двигатель космического скафандра, прыгнул в волны и под водой поплыл к судну. Добравшись до цели, он прорезал в днище «Королевы» дыру точно рассчитанного размера, а затем, когда на борту началась паника, взобрался на палубу — словно металлический Нептун в цилиндрической короне. Локатор тотчас привел Зейна к каюте, где гнусный похититель Филиппе Феникья капал на Полпинты азотной кислотой, требуя, чтобы тот поклялся честью своей матери верой и правдой служить игорному синдикату.

— Он поставил меня в трудное положение! — сказал Полпинты. — Если бы я поклялся, я сдержал бы слово — за двести лет приобретаешь такую привычку! Но я задумался о том, когда именно я почувствую страх, и как-то забыл о происходящем. Тем более что кислота пока не причиняла мне ни малейшей боли, а только слегка щекотала.

Зейн Горт ворвался в каюту и был бы тотчас парализован лучевой защитой, если б не держал перед собой медную сетку, которая сыграла роль электростатического экрана. Увидев пятна кислоты на оболочке яйцеглава, Зейн размахнулся и с возгласом «Лицо за яйцо!» нанес удар, который лишил коварного гангстера половины зубов, части щеки, подбородка, верхней губы, а также кончика носа. Затем он быстро облил яйцо щелочью, которую Гаррота предусмотрительно приготовил. Зажав Полпинты под мышкой, Зейн выскочил из каюты, вихрем пронесся сквозь толпу суетящихся гангстеров и бросился в воду. Не решаясь подвергать Полпинты давлению, он поднял его на вытянутой клешне над водой и на полной скорости устремился обратно к коптеру.

— Ах, это была такая гонка! — с восторгом воскликнул Полпинты и с легкой грустью добавил: — Я словно ощущал прикосновение воды!

— Да, это, наверное, была удивительная картина! — согласился Зейн Горт. — Серебристое яйцо, таинственно летящее над гребнями волн...

— Не надо, — взмолился Флаксмен, зажмуривая глаза. — Извините, Полпинты, но у меня мурашки по спине забегали!

Когда они поднялись в коптер, Зейн Горт немедленно вставил Полпинте свежий диск.

— В эти восемь часов я совершенно не верю! — заявил Полпинты. — Насколько я помню, тогда мы просто притворились, будто лишаемся сознания, чтобы напугать няню.

— Послушай, Зейн, — с любопытством спросил Гаспар, — а если бы твой двигатель отказал?

— Я бы камнем пошел ко дну, — ответил робот, — и сейчас лежал бы там, созерцая красоты глубоководной жизни, в том случае, если бы мой корпус и стекло прожектора выдержали давление. Впрочем, скорее всего, я не стал бы лежать, а пошел бы к берегу по дну.

— То-то и оно! — назидательно заметил конгрессмен, который тем временем усердно опохмелялся.

— Ну, вот теперь ты можешь с чистой совестью опять заняться проектом «Эль», — заметил Гаспар.

— Что такое проект «Эль»? — подозрительно спросил Флаксмен. — Он связан с «Рокет-Хаусом»?

— Некоторым образом, сэр, — ответил Зейн Горт. — Но сейчас я не хотел бы говорить о нем.

33

Предоставив похищенному конгрессмену объяснять пораженным служащим космодрома, каким образом он умудрился слетать на административном коптере в игорный притон и обратно в состоянии самого глубокого алкогольного опьянения, компания спасителей и спасенных вернулась в «Рокет-Хаус» на такси.

В конторе вновь все было перевернуто вверх днем. По разгромленным комнатам в полном ошеломлении бродил Джо Вахтер. Двадцать мальчиков в голубых костюмах юных лунболистов чинно восседали среди руин вестибюля.

Увидев Флаксмена, самый пухлый из них вскочил:

— Уважаемый сэр, мы, преданные болельщики космического спорта и постоянные читатели вашей серии...

— Прекрасно, великолепно, замечательно, — перебил Флаксмен, гладя его по голове от затылка ко лбу. — Гаспар, купите этим юным героям мороженого, я поговорю с ними позже. Джо, очнитесь и доложите, что здесь произошло. Мисс Бишоп, немедленно позвоните в Детскую. Зейн, проверьте склады. Мисс Румянчик, найдите мне сигару.

— Форменное светопреставление, мистер Флаксмен, — скорбно сказал Джо. — Налет властей. Ворвались во все двери и через крышу. Хватают меня, стало быть, за глотку. «Где эти штучки, которые книги пишут?»... Толстопузый такой, по кличке Мере... Я, значит, показываю ему этих, яйцеголовых, в кабинете мистера Каллингема. «Эти мне не нужны», — говорит. «Про этих, — говорит, — я все знаю. Это кретины. Где им, — говорит, — против слово-мельниц книги писать, они же маленькие». А я, значит, отвечаю: они, мол, никакие не кретины. Они, если хочешь знать, такие умные, что аж тошно. Скажи ему, Ржав-чик, говорю. И что вы думаете? Этот полоумный ни в какую, только знай верещит: «Гу-гу-гу!» Ну, тут они, значит, и пошли все вверх дном переворачивать — словомельницы, значит, искали. Даже пишущие машинки проверяли — может, они сами книги печатают. Компьютер наш старый на части разломали. Все перевернули, ушли и еще мой верный скунсовый пистолет прихватили — где, спрашивают, у тебя на него разрешение...

— Все кругляши на месте! — доложила няня Бишоп. — И все требуют еще бумаги. У папаши Зангвелла опять был приступ белой горячки, но уже прошел.

Пухлый лунболист, дожевывая мороженое, решительно направился к Флаксмену, но тут Джо перестал чесать затылок и неожиданно заговорил:

— Совсем забыл вас спросить, мистер Флаксмен, с каких это пор Клэнси Гольдфарб снюхался с властями? Он тут тоже крутился со своими парнями, а потом вроде как испарился...

— Этот книжный пират?! — воскликнул Флаксмен. — Джо, вы совсем с ума сошли!

Но тут по эскалатору стремительно сбежал Зейн Горт, все еще держа Полпинты.

— Мистер Флаксмен, — сказал робот. — С сожалением должен сообщить вам, что сорок процентов готовой продукции со складов похищено. Грабители забрали все эротические произведения.

Флаксмен покачнулся.

— Дорогой сэр... — снова начал было малолетний лун-болист, делая знак двум своим товарищам, которые держали черный ящик, но Флаксмен уже взял себя в руки.

— Так чего же вы ждете! — набросился он на Зейна. — Тащите это яйцо в Детскую и подключите к диктописцу! Гаспар, немедленно доставьте им бумагу! Бишоп, сейчас же ступайте в Детскую и заставьте своих подопечных работать на полную мощность. Первого же, кто позволит себя похитить, уволю немедленно! Ко мне это тоже относится! Мисс Румянчик, — он умолк, соображая, какое найти для нее поручение.

— Кто вы, собственно, такой, мистер Флаксмен? — сказал Полпинты, воспользовавшись паузой. — На каком основании вы позволяете себе вмешиваться в процесс создания великих литературных шедевров и устанавливаете для этого сроки?

Флаксмен в бешенстве посмотрел на него:

— Заткнись, жестяной пузырь!

— Выбирайте выражения! — с достоинством ответил яйцеглав. — Или я начну вам грезиться. Я буду парить в ваших снах!

Флаксмен хотел было что-то рявкнуть, но удержался и бросил на яйцеглава странный взгляд.

Сочтя, что настала удобная минута, пухлый болельщик лихо отчеканил свою речь:

— Дорогой сэр! В знак признания ваших выдающихся заслуг на поприще популяризации лунбола разрешите вручить вам высшую награду Лунбольной лиги...

По его знаку двое других лунболистов открыли крышку черного ящика, оратор засунул в него руки и ловко швырнул прямо в грудь Флаксмену большой серебристый овоид, как две капли воды похожий на Полпинты.

— Серебряный лунбольный мяч! — закончил он, когда Флаксмен, взвизгнув, без чувств растянулся на полу.

34

«Рокет-Хаус» прихорашивался, готовясь к финишу литературных гонок. Во всяком случае, Гаспар вывесил в вестибюле соответствующий плакат. Джо Вахтер притащил раскладные стулья и протянул несколько ниток с серебряными флажками, от Энгстранда доставили освежающие напитки, а эскалатор наконец заработал.

Каллингем и Флаксмен, разделив рукописи поровну, каждому по пятнадцать штук, взятых наугад, приняли пилюли «Престиссимо», вдесятеро ускоряющие процесс чтения, и вот уже по экранам фоточитателей рывками поползли бумажные ленты.

Каллингем дольше задерживал на экране каждый кадр, но так как размер кадра у него был больше, то вскоре он уже обогнал своего товарища на половину рукописи, к большому огорчению Гаспара, который, заключив пари с Зейном, поставил на Флаксмена.

Все верные сотрудники «Рокет-Хауса» присутствовали при этом состязании, никто не хотел упустить возможность наконец-то увидеть издателей за работой. Гаспар сидел рядом с няней Бишоп, Зейн Горт — с мисс Румянчик, а братья Зангвеллы чинно восседали сзади. Папаша Зангвелл был чисто умыт и вел себя довольно спокойно, хотя время от времени бросал тоскливые взгляды на стол, украшенный батареей бутылок.

Элоиза Ибсен, вопреки опасениям Гаспара, нисколько не нарушила чинной торжественности происходящего. Как и подобает даме сердца самого издателя, она была облачена в модное, но строгое платье с глубоким вырезом, держалась со всеми обворожительно любезно и теперь с тихим достоинством восседала в первом ряду, время от времени посылая Каллингему нежные ободряющие улыбки.

Яйцеглавов, из уважения к слабости Флаксмена, оставили в Детской, но с ними поддерживалась непрерывная двусторонняя телесвязь.

— Я вчера на ночь опять читал «Дело Маурициуса», — шепнул Гаспар няне Бишоп. — Ну, если это типичный образчик старинной детективной беллетристики, то какой же была у них серьезная литература, хотел бы я знать!

— Поторопитесь! — шепнула она в ответ. — А то кругляши приготовили для вас еще несколько книг. Детектив замечательного старинного русского мастера этого жанра под названием «Братья Карамазовы», мелодраму «Король Лир» с захватывающими изменами и убийствами, занимательную сказку «Волшебная гора» и развлекательную повесть о приключениях аристократов и интригах в светском обществе, озаглавленную «Война и мир». Они составили для вас целый список такого легкого чтива.

— Только бы они не вздумали подсовывать мне всякую старинную классику! — бодро отозвался Гаспар. — А с интригами и тайнами я уж как-нибудь справлюсь. Это вам не проект «Эль» Зейна Горта! Хотел бы я знать, что он такое затеял.

— А разве он вам не говорил? Вы же с ним друзья!

— Ни слова не говорил. А вы что-нибудь знаете? По-моему, тут замешан Полпинты.

Няня Бишоп покачала головой.

— А кого яйцеглавы считают возможным победителем? — спросил Гаспар.

— Они ничего не говорят. Они стали ужасно скрытные. Я даже начинаю тревожиться.

— А вдруг все рукописи до единой — в самую десятку! Представляете, тридцать бестселлеров с одной подачи!

Чтение приближалось к концу, и напряжение стремительно возрастало. Папаша Зангвелл рвался к столу, и Джо Вахтер удерживал его лишь с большим трудом.

Наконец Каллингем откинулся в кресле и утомленно сощурил глаза. На этот раз он ответил на улыбку Элоизы только усталым кивком.

— МожетпосовещаемсяФлаксипреждечемтыначнешьчитатьпоследнююрукопись? — с неимоверной быстротой проговорил он все еще под влиянием пилюль «Престиссимо».

И выключил телеэкран Детской.

— Пустьдумаютчтоэтонеисправностьсети...

Флаксмен вставил последний ролик в свой аппарат и поглядел на партнера, который наконец справился со своим голосом и проговорил медленно и раздельно:

— Ну, как они тебе показались?

— Дрянь, — негромко сказал Флаксмен. — Сплошная дрянь.

Каллингем кивнул.

— И у меня тоже.

35

«В сущности говоря, я все время подозревал, что так оно и случится, — подумал Гаспар. — И все другие, вероятно, в глубине души это понимали. Разве эти столетние эгоисты, эти яйца из инкубатора, способны понять, что нужно читательской массе?»

Флаксмен и Каллингем вдруг представились ему романтическими героями, тщетно бросающими вызов беспощадной судьбе во имя благородного, но обреченного дела.

И Флаксмен действительно произнес тоном гордой покорности долгу:

— Осталось прочитать еще одну для проформы, — и включил аппарат.

Все остальные с похоронными лицами столпились вокруг Каллингема.

— Это не романы, не повести, — заговорил Каллингем, — это загадки. Большинство из них абсолютно непонятно. И это естественно — ведь уже более века яйцеглавы занимаются только тем, что играют мыслями и жонглируют идеями. Одна из рукописей, например, представляет собой эпическую поэму на семнадцати разных языках, перемешанных чуть ли не в каждой фразе. Другая содержит конспект (и при этом довольно удачный!) всей мировой литературы, от древнеегипетской «Книги мертвых» до Шекспира, Диккенса и Хаммерберга включительно. В третьей первые буквы каждого слова образуют как бы вставную повесть. Правда, они не все так уж безнадежны. Есть, например, одна повестушка — по-моему, ее написал Двойной Ник, — где использованы все испытанные приемы и штампы расхожей беллетристики... но бесстрастно, холодно, без всякой души!

— Они вовсе не такие... — прерывающимся голосом сказала няня Бишоп. — Они... я уверена... не может быть, чтобы там не было... ничего хорошего. Ржавчик мне говорил... они ведь ничего нового не сочиняли... а использовали то, чем развлекали друг друга все эти годы...

— В том-то и беда, — вздохнул Каллингем. — Они стремились поразить, они запускали интеллектуальные фейерверки. Вот послушайте!

Он развернул одну из лежавших на столе лент.

— ...Премрачная пуповина духовного пепла над краем сердца горящих самцов ленивым черепом поет во мраке о воздухе, что стоит — здешнея, мраморнея, колоннея и коченея. Жаждни! Сожми! Сожги! Четверо у могильной черты, взыскуя чистоты, можебнее, чем ты...

— Калли! — раздался громовый возглас Флаксмена.

Лицо издателя сияло.

— Калли, это сногсшибательно! — крикнул он, не отрывая глаз от экрана машины. — Сенсация на всю Солнечную систему! Прочти-ка пару страниц...

Каллингем уже перегнулся через его плечо, жадно вглядываясь в экран.

— Героиня родилась на Ганимеде. Она была лишена осязания, но стала акробаткой в кабаре на астероидах. Потом действие переносится на другие планеты. В повествование вводится знаменитый хирург... Но главное, все так подано, с такой проникновенностью! А название какое — «Почувствуйте мою боль»!

— Это Полпинты! — радостно крикнула няня Бишоп. — Он мне рассказывал. Я нарочно положила ее последней, потому что мне показалось — она не такая умная, как остальные...

— Никудышный из вас издатель! — ликующе воскликнул Флаксмен. — Калли, какого черта ты выключил телеэкран, нужно немедленно сообщить в Детскую!

Мгновенье спустя на телеэкране появился Полпинты в окружении двадцати девяти других яйцеглавов.

— Поздравляю! — Флаксмен потряс сложенными руками над головой. — Как вы этого добились? В чем секрет? Я спрашиваю об этом потому, что... что остальным тоже полезно послушать...

— Я попросту прилип к диктописцу! — в упоении воскликнул Полпинты. — И дал волю своему могучему интеллекту! Я закрутил Вселенную каруселью и выхватывал из нее все, что попадалось под руку! Я расплел нити космоса и заново сплел их! Я взобрался на престол господень, пока бог кормил архангелов, и надел на себя корону творца! Я...

Он вдруг замолчал.

— Нет, ничего этого не было, — задумчиво произнес он. — То есть почти ничего. Ведь у меня было столько новых впечатлений! Прогулки с Зейном, похищение... Нет, и это еще не все. Так и быть, я открою вам величайшую тайну. Я вообще ничего не писал! Эту повесть... написала няня Бишоп!

— Полпинты! Ах, идиот! — крикнула няня.

36

— Да, ее написала ты, мамочка, — властно сказал Полпинты. — Она возникла, когда я рассказывал сюжет. Я все время думал о тебе, стараясь, чтобы получилось интересно для тебя. И эта девушка в повести — тоже ты. Или, может быть, она — это я. Ведь это у меня нет осязания... Нет-нет... я как-то запутался...

— Полпинты, — хрипло сказал Флаксмен, утирая слезы, — послушайте, дружище, мы тут тайком приготовили приз для победителя — серебряный диктописец... И я желал бы, чтобы вы были сейчас здесь, чтобы я мог вручить его вам и пожать вашу... Но во всяком случае, очень жалею, что вас сейчас здесь нет. Очень!

— Пустяки, мистер Флаксмен. Разве дело в наградах? И будет достаточно случаев.

— Нет! — громовым голосом воскликнул Флаксмен. — Вы получите свой приз, и немедленно! Гаспар...

— Не надо посылать Гаспара, — сказала мисс Румянчик. — Зейн уже побежал в Детскую за Полпинтой.

— Этот жестяной писака слишком много на себя берет... А впрочем, великолепно! Полпинты, дорогой, дружище, скоро вы...

Но тут телеэкран погас.

Однако это не охладило всеобщего ликования.

— Понимаете, — объяснял Каллингем, — все дело в сотрудничестве с редактором, в симбиозе, так сказать! Каждому яйцеглаву нужно общение с чутким человеком, которому он мог бы рассказывать... Тут важно найти каждому подходящего партнера. Вот дело, которое мне по душе! Это все равно что управлять брачной конторой.

— Ах, Калли, дорогой, какие остроумные у тебя идеи! — сказала Элоиза, ласково сжимая руку издателя.

— Не правда ли?.. — согласилась няня Бишоп, ласково сжимая руку Гаспара.

— И какие открываются перспективы! — мечтательно произнес Гаспар. — Трехстороннее сотрудничество: яйцеглавы, люди и словомельницы с их богатейшей памятью! Вот это будет соавторство!

— Не думаю, что словомельницы воскреснут, — задумчиво сказал Каллингем. — Я почти всю жизнь занимался их программированием, но, скажу откровенно, меня всегда угнетала мысль, что это — мертвые машины, которые могут работать только по заданным формулам... Кто знает, быть может, сегодня совершилось возрождение настоящей литературы?

— Калли, дорогой, сколько ты выпил? — участливо спросила Элоиза.

— Слушайте все! — воскликнул Флаксмен. — Как только Полпинты появится в дверях, сразу же окружите его самым дружеским вниманием, чтобы он не чувствовал себя призраком на пиру жизни. Зейн вот-вот явится с ним.

— Рысью домчит, мистер Флаксмен! — заметил Джо Вахтер, который успел пропустить пару рюмочек, воспользовавшись тем, что его брат рассматривал серебряный диктописец. — Только что-то он там долго копается...

— Ах, надеюсь, больше похищений не будет! — встревоженно вскрикнула мисс Румянчик. — Если с Зейном что-нибудь случится, я этого не перенесу!

— На похищения существуют разные точки зрения! — громко объявил Каллингем, поднимая бокал. — Одни бледнеют при мысли о них. Другим же они распахивают дверь в новую, лучшую жизнь...

— Ах, Калли, — трепетно произнесла Элоиза, но тут дверь распахнулась и в комнату медленно влетело большое серебряное яйцо. Оно парило в воздухе, футах в восьми над полом. Глаз, ухо и динамик были вставлены прямо в корпус, а внизу из-под маленькой серебристой платформы торчали два гибких щупальца, оканчивающихся небольшими коготками.

Флаксмен, словно зачарованный, следил за полетом яйца. Потом его глаза закатились и он стал валиться на пол.

Яйцо быстро подлетело к нему, вцепилось коготками в лацканы его пиджака и тем смягчило его падение.

— Не бойтесь, мистер Флакси! — воскликнуло яйцо. — Это же я, Полпинты, только переделанный. Меня переделал Зейн Горт. И теперь мы можем пожать друг другу руки. Обещаю не царапаться!

37

— Проект «Эль», — начал Зейн Горт, когда Флаксмена привели в чувство и порядок был восстановлен, — это, попросту говоря, «левитация». Задача была чисто инженерной, никакого научного открытия здесь нет.

— Не верьте ему! — вмешался Полпинты. — Этот робот только наполовину состоит из жести, все остальное в нем — чистая гениальность...

— Не перебивайте! — сказал Зейн. — Я всего лишь воспользовался уже разработанной схемой применения антигравитации для поднятия малых тяжестей. В платформе находится генератор антигравитационного поля, и Полпинты управляет им сам. Как и щупальцами, которые заменяют ему руки. Все это — откинув антигравитацию — можно было сделать еще во времена Цуккерторта. Но он хотел создать бестелесные существа, витающие в мире чистых идей. Вот почему он отобрал именно писателей и поэтов, то есть людей, далеких от техники, не способных воспринять руку как систему шарниров, а ногу — как колесо. С той же целью он создал и пресловутый свод правил. Яйцеглавам внушалось, что они беспомощные паралитики, и так же на них смотрели окружающие. Диктописцы подсказали мне выход. Если яйцеглавы смогли управлять диктописцем, то почему бы им с помощью голоса не приводить в действие руки или антигравитационную платформу? Да после некоторой практики они сумеют управляться с любыми инструментами...

— Эй-эй, не сманивайте моих писателей! — воскликнул Флаксмен. — Им положено сидеть в Детской и создавать повести и романы, а не шляться по Солнечной системе...

— Вспомните похищение Полпинты, — возразил Зейн. — Новые впечатления — как раз то, что им нужно... Иначе из яиц никогда не проклюнутся шедевры...

— Совершенно верно! — подтвердил Полпинты. — Уж я-то знаю!

Его поддержал многоголосый хор воплей, визгов, свиста и мяуканья, донесшийся из Детской.

— Ну, хорошо, — сказал Флаксмен, — но только по согласованию со мной! — И он снял трубку зазвонившего телефона.

— Ну, теперь мы с тоской будем вспоминать те дни, когда кругляши только пели и визжали! — радостно сказала няня Бишоп. — Теперь у нас будут парты, и столы для пинг-понга, и рабочие инструменты...

— А мне придется налаживать двадцать девять антигравитационных платформ. Чувствую я, что Зейн опять отделается одним образчиком.

— Это совсем нетрудно, Гаспар, — сказал робот. — И потом, яйцеглавы теперь сами смогут тебе помогать! Клянусь Карелом, когда я думаю об открывающихся перспективах, я чувствую, будто заново собран. Этому стоит посвятить свою жизнь...

— Слушайте вы, все! — крикнул вдруг Флаксмен, кладя трубку. — Пока вы тут хлопали друг друга по спинам и ворковали, я занимался делом: собирал информацию о том, что намереваются делать другие издатели и что они уже делают! Новостей множество, и заявляю вам, что «Рокет-Хаус» должен немедленно сотворить чудо, иначе мы вылетим в трубу! У Харпера ученые переделывают аналоговые машины в словомельницы! Хотон-Миффлик устроил ту же комбинацию с шахматно-логистической машиной. Издательство «Даблдей» просеяло десять тысяч потенциальных бумагомарателей и получило на донышке семь многообещающих гениев! «Рэндом-Хаус» организовал поиск на всех планетах и отыскал трех одаренных роботов-сирот, которые всю жизнь провели среди людей, лишенные металлических знакомых, и в результате не только думают и чувствуют, но и пишут, как люди! Дантон выпустил два романа — их написали сами издатели! Агенты «Оксфорд-Пресс» обнаружили на Венере колонию интеллектуалов, которые уже два столетия живут в полном отрыве от нотодробильной музыки, абстрактно-компьютерной живописи и словомольной литературы, и пятьдесят процентов этих колонистов — писатели! Если мы не засучим рукава и не начнем немедленно работать в шестьдесят писательских сил — каждое яйцо за два! — то нам крышка! Это вас всех касается. Зейн Горт, где продолжение «Доктора Вольфрама»? Знаю, знаю, спасения, изобретения... но где рукопись? Она должна была лежать у меня на столе еще две недели назад!

— Минуточку, — невозмутимо ответил синевато-стальной робот и повернулся к своей розовой соплеменнице. — Мисс Румянчик, согласны ли вы вступить со мной в вечное и нерушимое матримониальное замыкание?

— О да! — воскликнула роботесса и со звонким лязгом упала к нему на корпус. — Зейн, я твоя! Мои транзисторы, реле, контакты и розетки будут вечно принадлежать одному тебе, мой возлюбленный, и пламенным днем, и жаркой ночью!

Полпинты в восторге запрыгал в воздухе вокруг Флаксмена. Но издатель даже бровью не повел на этот раз.

— Знаете, это просто поразительно, — с недоумением сказал он, — какое облегчение испытывает человек, когда его детские кошмары вдруг становятся явью!

Элоиза Ибсен подняла бокал.

— Калли, дорогой! — воззвала она. — Я думаю, и тебе пора объявить о некоторых переменах, прямо касающихся издательства.

— Верно, дорогая! Друзья и соратники, одиннадцать часов тому назад мисс Ибсен и я вступили в законный брак! Отныне она является владелицей пятидесяти процентов моих акций и ста процентов моего сердца!

Гаспар повернулся к няне Бишоп.

— У меня нет акций, и я не жестяной гений, — сказал он, — а для левитации я слишком тяжел. Но я думаю, что второй такой, как ты, нет ни среди девушек, ни среди роботесс!

— А я думаю, что закалкой с тобой не сравнится никто, — сказала она, падая в его объятия. — Даже сам Зейн Горт!

I

Фил Гиш проснулся в отличном расположении духа. Как будто вся его прежняя жизнь случилась с двумя другими людьми — ах, несчастные бедолаги!

Если прежде молниеносные рефлексы заставляли его вскакивать в кровати как штык, натягивать шорты с носкасинами и тут же лихорадочно искать взглядом банку крема для растворения бороды, то на сей раз он каким-то чудом обхитрил в себе внутреннего тирана и сумел несколько минут полежать с закрытыми глазами, наслаждаясь новыми удивительными ощущениями. Не хотелось делить их даже со стенами холостяцкой каморки, завешанными рекламными плакатами.

Да это же просто чудо что такое, решил он через некоторое время. Самое настоящее, возмутительно невероятное чудо!

Ему даже показалось, что он живет в каком-то другом мире, а не в этом, где вот уже пятьдесят лет горячие и холодные войны непредсказуемо сменяют друг друга, точно вода в неисправном кране, где Соединенными Штатами Америки заправляют Федеральное бюро лояльности и «Корпорация удовольствий» в лице вечно пьяного фермера и любителя песнопений — президента Роберта Т. Барнса, — и где, согласно кремлевскому Новостному спутнику, расположенному на орбите Земли, разрабатывается новый план по обмену потомками военнопленных Корейской войны (отгремевшей, между прочим, полвека назад). Куда-то подевался даже сам Фил Гиш, неудачник, принявший с утра четыре пилюли снотворного, чтобы скоротать время во сне и не думать о потерянной работе, которую теперь в пять раз быстрее и в два раза точнее выполнял робот. Фил как будто и не взрывался по этому поводу — а равнодушное начальство не отправляло его к психиатру.

Он с удовольствием сделал глубокий вдох — воздух словно приправили золотистой пыльцой, отменяющей все заботы и печали.

Фил Гиш открыл глаза и посмотрел на свою впалую бледную грудь с двумя волосинами — последним язвительным приветом из той дикой эпохи, когда тело человека-обезьяны украшали густые заросли. Однако теперь на ум пришло слово «стройный», а не «тощий». Собственное тело даже понравилось Филу: компактный и аккуратный кусок плоти. Он зевнул, потянулся, почесал грудь в том месте, где росли две волосины, посмотрел по сторонам. На подоконнике большого круглого окна сидел и улыбался зеленый кот.

— Это сон, что ли?

Звук собственного голоса с намеком на утренний сип послужил ответом на этот вопрос.

Или у меня окончательно шарики за ролики заехали? Второй вопрос, хоть и не заданный вслух, был стремительно изгнан из головы. Слишком уж хороша жизнь, нечего терзаться! А пусть и безумие — гип-гип ура паранойе!

Да и нетривиальный окрас кота вполне можно объяснить. Не далее как вчера Фил видел на улице молодую даму с двумя розовыми пуделями. Заметив под ее плащом намек на платье с открытой грудью, он подошел ближе и услышал, как она заверяет своего спутника: «Они не крашеные, дурачок! Они — мутанты!»

И потом, существуют ведь от природы зеленые звери — трехпалый ленивец, например? Только вот зеленоватый оттенок шерсти ленивца придает не то грибок, не то плесень, а никакой плесени на этом лощеном дружелюбном клубочке нет и в помине.

— Ну здравствуй, Везунчик, — тихо произнес Фил. С первого взгляда на кота он понял, что зверек ассоциируется у него с новым неизъяснимым чувством внутреннего благополучия. Если в его жизни наступает новая эра, неглупо будет придумать для нее символ — символ зеленый, как сама весна. Да и кличка подходящая...

— Ко мне, Везунчик! — позвал Фил кота, не поднимая головы с поролоновой подушки. — Кис-кис!

Второе приглашение, сразу показавшееся Филу немного глупым, было лишним. Кот скинул с подоконника свое пухлое тельце и потрусил к Филу, словно маленькая лошадка на мягких копытах. Фил сразу ощутил небывалый, почти пугающий душевный подъем. Кот на секунду скрылся за краем кровати и тут же вынырнул оттуда, положив на одеяло крошечные зеленые лапки. Два медных глаза внимательно изучали Фила.

— Как дела, дружок? — спросил он. — Рад знакомству. Ты отличный парень, я смотрю. Откуда ты взялся?

Кот поднял мордочку.

— Сверху?—уточнил Фил и тут же посмеялся над своей попыткой истолковать жест кота. — Погостишь у меня немного? Ты классно выглядишь, и цвет мне очень нравится. Я сам иногда мечтаю стать зеленым. Просто для разнообразия.

Морда у кота была странная и на диво приятная. Большие уши, высокий лоб, мохнатый нос, почти невидимые усики и рот такой формы, словно Везунчик надул губы или хотел кого-то поцеловать. На миг Филу пришла странная мысль: если застать этого зверька врасплох, он будет выглядеть совсем иначе и куда меньше напоминать кота. И он действительно был зеленый — цвета зеленой медной патины, только ярче.

Почему-то Фил не сомневался, что перед ним именно кот, а не кошка, хотя в его толстом брюшке вполне могли быть котята.

Тут Везунчик опять улыбнулся, и все мысли покинули голову Фила, остались лишь чувства. Он с опаской протянул руку, отдернул ее, когда кот тоже выкинул вперед лапу, устыдился и вновь протянул руку. Шелковистая лапка коснулась его среднего пальца. Фил ее погладил. Ни намека на когти: видно, они были запрятаны глубоко в мягкие ножны.

— Вот и подружились, — хрипло проговорил Фил.

Кот бесстрашно запрыгнул на кровать. Медные глаза приблизились, и пушистая щека потерлась о его щеку — непринужденно и по-мужски добродушно. Глаза Фила вдруг наполнились слезами, но через край вода не потекла.

Какой же ты никчемный одинокий болван, сказал он себе, если плачешь при виде кота. И ведь правда: собственная жизнь теперь представлялась ему выцветающей картинкой. Хотя родители поначалу казались Филу теплыми и чудесными, потом он начал чувствовать их серую неопределенность и тоску. Школа в какой-то момент сулила так много — открывала бесконечные горизонты знаний и идиллического духовного братства, однако слишком часто эти горизонты внезапно заканчивались знаками «проход запрещен», «подрывная деятельность» или совсем уж сводящими с ума пустыми табличками предумышленной тишины (например, человечество пообещало себе в ближайшее время добраться до других планет, но все никак не добиралось). Было время, когда Фил обзавелся настоящими друзьями и даже влюблялся в девушек, но и это в конечном счете потеряло всю прелесть. А потом... бесконечная череда работ, которые снова и снова отнимали у него роботы в белых воротничках. Начиная с робота-сортировщика — тот безупречно раскладывал письма по нужным отсекам благодаря фотоэлектрическому сканированию адресов. Похоже, единственное, чего еще не умели делать роботы, это сидеть в окопах. Здесь механических конкурентов у Фила пока не было.

Да, жизнь пуста и бессмысленна, сказал себе Фил и тут же удивился, почему даже эта мысль не омрачает его нежданное счастье.

А потом он очнулся от короткого забытья и обнаружил, что кот шагает по кровати, внимательно изучая его голое тело.

— Эй, мы, конечно, друзья, но это уже слишком! Бесстыдник!

Фил с хохотом выскочил из постели, схватил со стула легкий халат, накинул его, вздрогнув всем телом, насвистел «Поцелуй в невесомости» и станцевал шаффл, отчего коту тут же захотелось цапнуть его за ноги.

— Нет, откуда ты все-таки взялся, Везунчик? — повторил Фил. В три шага добравшись до окна, он посмотрел на почти пустой пузырек со снотворным, и на миг в его душу закралось жуткое подозрение: а может, эти резкие перемены в мировосприятии связаны с утренней передозировкой? В конце концов, кота нормальным не назовешь (как и галлюцинации!), а это безумное неизъяснимое счастье очень похоже на внутреннее состояние божественной безупречности, в которое рано или поздно погружается любой параноик.

Тут Филу представилось весьма необычное зрелище, настроение вновь изменилось, и он выбросил из головы неприятные мысли.

Окно выходило в узкий внутренний двор переоборудованной исполинской гостиницы, в которой Фил сейчас снимал комнату. Рискнув жизнью и посильнее высунувшись из окна, он мог краешком глаза увидеть улицу, угол залепленного рекламой Дворца единоборств, принадлежавшего «Корпорации удовольствий», и вертолетную площадку на его крыше. Изначально гостиница должна была стать роскошным дворцом для богачей, сколотивших состояние на войне 1970-х, однако из-за дефицита жилья в 1980-х ее просторные номера поделили на крошечные спальные отсеки. Кое-что, впрочем, осталось от былого великолепия, например, большие круглые окна из двух слоев поляризационного стекла. Внутреннее стекло можно было крутить, таким образом слегка затеняя окно либо делая его совершенно черным. Еще одна необычная роскошь заключалась в том, что окна по-настоящему открывались. Сегодня, когда климатические системы в здании почти полностью вышли из строя, этой последней возможностью пользовались гораздо чаще, чем следовало ожидать, хотя днем большинство окон все же были закрыты.

Раньше Филу казалось, что эта серая стена с рядами черных зловещих бойниц в десяти футах от его окна — самое мрачное зрелище на свете, символ его вечной отчужденности и неприкаянности. Но сейчас, стоя у окна и касаясь короткими волосами закопченной круглой рамы, он чувствовал, что может мысленно проникнуть сквозь эту стену, словно она сделана из материала, проводящего чувства, — как медь проводит электричество. Он не видел, а скорее чувствовал сквозь нее все многочисленные текстуры теплых, жалких, восхитительных, нелепых людских душ, живших в этих отсеках: на две пятых счастливых, на девять десятых несчастных, лелеющих свои страхи и разочарования, потому что человеку положено что-то лелеять, или наоборот, выковавших из своих страхов и разочарований крепкую броню. Вот старик рассеянно перекладывает замызганные продуктовые карточки времен трех ком-муно-капиталистических войн; вот мальчик играет в космические странствия, представляя черное окно бойницей межгалактического лайнера; вот три безработных секретаря встретились для любовных утех, но, запуганные Федеральным бюро морали, лишь нервно расхаживают по комнате; вот толстяк наслаждается ласками проститутки по «ручному радио», вспоминая похождения юности; вот старуха кормит свой страх перед микробами и радиоактивным пеплом, непрерывно протирая, протирая, протирая пыль...

«Что ж, у моего нового “я” весьма богатое воображение», — с улыбкой подумал Фил.

Из окна тремя этажами ниже высунулась морщинистая рука и вытряхнула на улицу невидимую пыль.

«Просто совпадение, — решил он. — Или я когда-то наблюдал за старухой да позабыл об этом». И все же приятно было думать, что он теперь — новый, открытый миру человек. Но тут на ум пришла другая особенность противоположной стены, и Фил помрачнел.

Окно стало для него своего рода наблюдательным пунктом, с которого он часами напролет шпионил за всеми девицами, чьи жилые отсеки хотя бы частично попадали в поле зрения. Не считая новенькой — той, что недавно поселилась прямо напротив и убирала черные волосы в старомодный хвост. В ее красоте было что-то бойкое и немного звериное, а еще Фил иногда слышал, как она занимается чечеткой. Да и жила она слишком близко. В общем, подсматривать за ней он не решался. Девушка смутно напоминала дриаду и вообще наводила на Фила легкую жуть, да к тому же исправно затеняла свою бойницу. Вот и сейчас окно напротив — хоть и слегка приоткрытое — неприятно зияло чернотой.

Зато все остальные девушки были объектами его неусыпного стерильного внимания. Например, этажом ниже и чуть слева жила красотка с белокуро-зеленоватыми волосами — мисс Фиби Филмер (однажды Фил предпринял беспрецедентно рискованный шаг, чтобы выяснить ее имя). О, сколько часов досуга он посвятил наблюдению за этой соблазнительной распутницей! Сейчас она как раз разгуливала по своей каморке в коротеньком халатике, — эта многообещающая сцена в нормальных обстоятельствах могла обездвижить Фила минимум на двадцать минут. Однако теперь он сумел отвернуться — даже не испытав страха пропустить нечто интересное. Господи, да если уж тебе так хочется глазеть на эту Фиби Филмер, сказал он себе, наберись храбрости и познакомься с ней!

— Мррр!

Пушистый комочек ткнулся ему в руку. Фил посмотрел на яблочно-зеленую мордаху кота в обрамлении своих указательного и большого пальцев.

— Чего тебе, котик?

Везунчик вывернул голову так, чтобы заодно потереться о пальцы лбом и ухом, затем поставил лапки на оконную раму. Фил предостерегающе выставил руку: ему не хотелось выпускать Везунчика на подоконник, да и вообще расставаться с котом. Но что-то подсказывало, что остановить зеленого зверька, если тот в самом деле захочет уйти, он не сможет.

Филу пришла в голову радостно-постыдная мысль, что в гостинице «Скайуэй тауэрс» запрещено иметь домашних животных (со времен войны с микробами кошки и собаки вообще были редкостью в жилых домах, ведь тогда их почти полностью истребили как возможных переносчиков). Следовательно, хозяин Везунчика не сможет вывесить объявление о пропаже и вообще открыто искать питомца.

Между тем Везунчик, по всей видимости, и не думал уходить. Он спрыгнул на пол и посмотрел на Фила.

— Мрррр!

— Ты проголодался, да?

— Мррр-мррррр!

Фил провел мысленную инвентаризацию своих припасов и почему-то вспомнил о концентрате клюквенного сока, который у него завалялся с неизвестно каких времен. Кошки такое не едят, но Фил почему-то не сомневался, что Везунчик будет доволен.

Все произошло очень быстро: Фил взял в руки темно-красный шарик (при соприкосновении с водой тот превратился в сверкающий рубиновый мяч для гольфа), а затем, вновь по какому-то необъяснимому наитию, капнул сверху липкое содержимое витаминной капсулы.

Последний ингредиент пах довольно мерзко; Фил робко поставил тарелку со странным лакомством на пол. Везунчик понюхал ее и одобрительно мяукнул, а затем посмотрел на Фила. Тот понял: его новый пушистый друг хочет поесть в одиночестве. Мало ли какие причуды бывают у кошек!

— Ладно, дружок, я пойду в душ. Обещаю не подглядывать.

В ванной он установил душ на чередование едва теплой и очень теплой воды, но тот по собственной воле решил переключиться с ледяной на обжигающую; Фил с криком выскочил из кабинки, однако настроения эта неприятность ничуть ему не испортила. Вытираясь полотенцем (воздухоосушители ему никогда не нравились, а роботы-полотенцетёры вызывали смутную тревогу), Фил напевал:

Он вышел из ванны, чувствуя себя императором, который намеревается обозреть свои владения — целый мир. Причем мир этот принадлежал любому, кто осмелится попросить. Надевая брюки, носкасины и куртку, Фил объяснил свои чувства Везунчику, который к тому времени подчистую слопал яркое угощение.

— Видишь ли, как оно выходит, дружок: я всю жизнь был на три четверти покойник. Но с меня хватит. Да, хватит страхов, неприкаянности и тоски — довольно! Не буду больше раскладывать бумажки и резать липкую ленту на работе — переживая, как бы меня не заменил очередной свежеизобретенный робот. Я отправляюсь на улицу, в мир — себя показать да на других посмотреть. Хочу говорить с живыми людьми, хочу понять, что к чему! И у меня будут настоящие приключения, настоящая жизнь! Ничего себе установочка, а? И знаешь, кто во всем виноват? Ты!

Везунчик прямо-таки засиял от радости и распушил блестящую зеленую шерстку.

Интересно, который теперь час? Наручные часы Фила — бестолковая железяка! — остановились вчера, ровно через пять месяцев после замены батареек. Фил высунул голову из окна и посмотрел наверх, куда на головокружительную высоту взмывали ряды черных бойниц. Заканчивались они тонкой полоской голубого неба. Только верхний этаж попадал под лучи настоящего солнца, однако ниже уже виднелся свет искусственного — натриевой зеркальной лампы, которая огибала всю Землю по орбите и освещала города вечером и ночью.

Фил подхватил Везунчика на руки — ему даже в голову не пришло оставить зверя дома или попытаться как-то спрятать от посторонних взглядов. Зеленый, как листва, кот тут же соскочил с его рук и сам подошел к двери, словно говоря: «Дружище, я с тобой и готов к приключениям, но нянька мне не нужна».

Вместе они дошли до лестницы и спустились на двадцать восьмой этаж: лифт останавливался только на этажах с четными номерами. На площадке Фил столкнулся с Фиби Филмер: та деловито шелестела халатиком, направляясь, по всей видимости, в буфет.

— Добрый день, мисс Филмер, — услышал он свой голос. — Я давно вами восхищаюсь!

— Правда? — Фиби подозрительно на него покосилась. — А откуда вы знаете, как меня зовут?

— Да просто спросил робота за стойкой, что за красавица живет в номере 28—ЗОЗа.

Она хихикнула почти кокетливо.

— Да кто же разговаривает с роботом за стойкой? Там просто надо нажимать кнопки! И он не выдает имена жильцов кому попало — нужен особый ключ.

— А я знаю подход к роботам, — возразил Фил. — Умею заговаривать им зубы.

— Это хорошо, — сказала мисс Филмер, поглаживая свои зеленовато-золотистые волосы.

— Как вам мой зеленый котик? — спросил Фил.

— Зеленый котик?! — потрясенно воскликнула мисс Филмер и стала осматриваться по сторонам. — Где?

Фил тоже осмотрелся. Везунчика нигде не было. В груди у Фила материализовалась ледяная глыба.

— Простите, — сказал он мисс Филмер. — Мне надо бежать. Надеюсь, мы еще встретимся.

Он помчался по коридору и почти сразу увидел Везунчика: тот стоял у двери лифта.

— Ох, дружок! Больше никогда так не делай. Меня чуть инфаркт не хватил!

II

Улица зарычала на Фила. Рык исходил главным образом от одного спортивного электромобиля: машина подлетела к пухлому пешеходу, замешкавшемуся на краю тротуара, и отхватила изрядный кусок его пятой точки. Фил пригляделся: пешеход был вовсе не толстый, а в надувном костюме. Костюм мгновенно сдулся; его хозяин сел в груду тряпок на бордюр и заплакал. На самом деле, надувные костюмы не давали пешеходам никакой защиты от лихачей, наоборот — делали мишень больше и доступней, однако повальная мода на них не сходила. Во время последней войны костюмы стали накачивать водородом для защиты от нейтронов, но несколько взрывов в переполненных убежищах вынудили правительство объявить запрет на это новшество.

Громко рыкнув, трехуровневая улица продолжала утробно урчать. Урчание состояло из гула электромобилей, подземного рокота огромных фур, блеянья звуковой рекламы и нервных шагов пешеходов, которые звучали ровно так же в Древнем Риме или Вавилоне, но сейчас стали заметно громче, поскольку почти все женщины носили туфли на трех- или даже десятидюймовых платформах.

Ни рык, ни урчание ничуть не расстроили Фила. Обычно он сразу вставлял в уши затычки, делал каменное лицо и устремлялся вперед, глазами отслеживая потенциальных лихачей, — тем уже и бордюры были нипочем. Однако сегодня Филу захотелось увидеть и услышать все, что мог предложить ему мир и на что он раньше закрывал глаза: отметить нервные и вместе с тем апатичные лица прохожих и почувствовать невидимые силовые линии, которые паутиной опутывали город и проводили рекламу: от бодрого «Стань костоломом!» до милого «Заведи себе собственную куклу-стриптизершу!» и «Лоботомия: почему бы и нет?» или будоражащего воображение «Превратись в красотку: надень спрей-платье! Синтетическое волокно мгновенно затвердевает, прекрасно дышит и не липнет к коже. Специальная форма подчеркивает грудь и бедра! Модный шедевр — прямо на вашем теле!»

Везунчик тоже совсем не испугался улицы. Он семенил рядом с Филом, держась вплотную к монументальному фасаду «Скайуэй тауэрс», и почти сливался с камуфляжной облицовочной плиткой зеленого оттенка. Наверное, поэтому прохожие и не обращали на кота никакого внимания. Хотя к чему объяснения — эти доходяги с оголенными нервами не видели даже того, что происходило прямо у них под носом!

Сверкающий робот-торговец бесшумно покатил к Филу, но тот вовремя спрятался за очередного прохожего в надувном костюме. Прохожий остановился послушать красноречивый рассказ о волшебных пилюлях для похудания (робот, по всей видимости, просканировал его досье), а Фил поспешно свернул за угол вслед за котом и очутился на шумной и пестрой Опперли-авеню.

Тут Везунчик как будто взял след: он отделился от стены, прошел по тротуару и нырнул прямо в поток машин. Фил тоже принялся лавировать среди автомобилей — сердце билось чуть чаще, но особой тревоги он не испытывал. Внутреннее чутье подсказывало ему, что собираются делать водители ближайших машин, и скакать в потоке транспорта оказалось почти весело.

До противоположного тротуара Фил добрался весьма резво, опередив веселого лихача на жестяном драндулете в виде космического джипа с надписями по всему кузову: «О, венерианцы!» и «Девчата, берегитесь: за рулем зверь». Вход в здание был расцвечен старинными неоновыми постерами, вроде «СЕГОДНЯ! Джуно Джонс, амазонка и гроза мужчин, ПРОТИВ карлика Дзубека, знаменитого костолома-женоненавистника». Остальное Фил прочитать не успел, потому что Везунчик уже бежал по широкому коридору, на стенах которого висели плакаты с полуголыми борцами обоего пола — в темноте они напоминали материализовавшихся из дыма грозных джиннов.

В привычных обстоятельствах Фил ощутил бы смесь отвращения, страха и смутного восхищения — даже если бы просто проходил мимо Дворца единоборств, где главным номером всегда были бои женщин против мужчин. Сегодня же они показались ему совершенно обычной составляющей жизни. О том, чтобы не пойти за Везунчиком, не могло быть и речи.

Неподалеку от турникетов и робота-билетера, спрятавшихся в тени, Фил заметил ярко освещенный коридор. Везунчик шмыгнул прямо туда. Фил едва успел свернуть за угол, как из стены выскочила длинная серая рука без костей и пальцев и твердо шлепнула его по животу.

— Куда это ты собрался, малый? — заговорила стена мужским голосом. — Катись отсюда. — Рука подтолкнула его в сторону билетера.

Фил видел, как Везунчик деловито шагает по коридору и с любопытством изучает двери. Он попытался обойти руку, но та сразу протянулась от стены до стены и полностью перегородила ему путь.

— Ты все еще здесь? — хрипло вопросила стена. — Слушай, малый, твой голос мне незнаком. Если ты по делу пришел, назови имя и кодовое слово.

— Я просто хочу забрать своего кота, — ответил Фил. Везунчик дошел до конца коридора и заглянул в последнюю дверь. — Ко мне, Везунчик!

— Ничего не знаю, — прохрипела стена. — Назови имя, от которого сработает одно из моих реле. Иначе не пущу.

Везунчик скрылся за дверью.

Фил как можно искреннее сказал:

— Слушайте, да я всего на секунду — только заберу кота! Мигом обернусь!

— Не пущу, — отрезала стена. — Назови имя и слово, да поживей, малый.

Тут Фила охватил чудовищный страх, словно у него в голове выключили свет, а сердце лопнуло и окатило все внутри жидким льдом. С Везунчиком приключилась какая-то беда!.. Фил нырнул под серую руку и помчался вперед, однако не успел сделать и пяти шагов, как резиновая рука схватила его за пояс и грубо поволокла назад. Стена просипела ему прямо в ухо:

— Не пущу, малый. Подержу тебя до прихода хозяина.

— Пустите! Мне надо туда пройти, слышите?! — завопил Фил и тщетно попытался вырваться, при этом не спуская глаз с двери, за которой скрылся Везунчик.

— Что здесь происходит?

Из ближайшей двери вышла огромная женщина с коротко стриженными светлыми волосами, переломанным носом, квадратной челюстью и большими голубыми глазами.

— Успокойся, сынок, — прогремела она Филу. — Чего тебе надо?

— Да мой кот сюда забежал, — пояснил тот как можно спокойнее. — Вон в ту дверь. Я хотел пойти за ним, а эта штука меня схватила и держит.

— Твой кот?

— Нуда. Питомец.

Она задумалась. Фил только сейчас заметил (видимо, потому что не сводил глаз с двери в конце коридора), что женщина одета в красно-коричневые лосины — и больше на ней ничего нет. Грудь у нее была маленькая, а плечи покатые и очень мускулистые.

— Ладно, — сказала она, поразмыслив, и обратилась к стене: — Пропусти его.

— Он мне не назвал ни имени, ни слова! — запричитала стена. — Хотел проскочить без билета! Я хозяина жду!

— Хозяин освободится не раньше чем через час, если я хоть сколько-нибудь знаю Джека. Пусти его, болван! — прогремела великанша. — Этот человек — мой друг. Я его пригласила.

— Хорошо, миссис Джонс, — обиженно ответила стена. Серая рука отпустила Фила и исчезла в дыре.

— Ну, ступай, найди своего кота — и поколоти как следует.

— Спасибо огромное! — воскликнул Фил, стараясь смотреть одновременно на великаншу и на дверь в конце коридора. Великанша ничего больше не сказала, только подозрительно косилась ему вслед, так и не замечая своей частичной наготы.

Фил повторял себе, что с Везунчиком ничего не случилось, и очень хотел в это поверить. От былой страсти к приключениям и чувства собственного превосходства не осталось и следа. Он миновал открытую дверь в комнату великанши и заметил груды грязной одежды и стационарного робота с резиновыми руками — для тренировок. Наконец подошел к последней двери (все остальные были плотно закрыты) и на пороге замешкался. Изнутри не доносилось ни звука. Он шагнул внутрь.

Комната была просторная, с низким потолком и множеством шкафчиков для переодевания. В дальнем конце виднелась еще одна дверь, по обе стороны которой стояли механические массажные столы — руки с резиновыми кулаками были протянуты вверх, отчего столы напоминали перевернутых на спинку жуков. Фил заметил еще несколько диковинных аппаратов; в остальном комната была пуста.

Прямо в центре на полу лежала небольшая коричневая коробка. Двое мужчин, стоявших спиной к Филу, молча смотрели на нее. Один — невысокий, но явно шустрый, в черной водолазке и узких черных брюках, — держал в руках что-то вроде пистолета. Второй был еще ниже ростом и худее, в такой же одежде синего цвета, а в руке стискивал провод, тянувшийся от коробки.

Фил кашлянул. Двое безразлично покосились на него, затем вновь стали смотреть на коробку. Фил тихонько пошел по комнате в поисках Везунчика, потом резко подскочил, едва не наступив на дохлую мышь.

Приглядевшись, он увидел на полу еще пять-шесть трупиков.

Фил вновь кашлянул. На сей раз его не удостоили даже взглядом. Он пошел дальше, аккуратно перешагивая мышей.

Раздался щелчок. В крышке коробки открылась крошечная дверца, и оттуда катапультировалась мышь. Ударившись оземь, она лихорадочно забегала туда-сюда, поскальзываясь на поворотах. Фил молча наблюдал, почему-то решив, что Везунчик непременно захочет поймать мышь и вот-вот выскочит из какого-нибудь темного угла. Человек в черном водил дулом пистолета из стороны в сторону, повторяя траекторию движения мыши. Никакого звука или вспышки не последовало, но мышь внезапно замерла.

— В следующий раз постарайся меня удивить, Куки, — сказал человек в черном своему приятелю. — Я видел, как ты нажал кнопку.

Они вновь принялись сверлить коробку настороженным взглядом.

Фил аккуратно ходил вокруг них в поисках Везунчика. Вскоре он понял, что прятаться в комнате особо негде: шкафчики были высокие, от пола до потолка, и все закрыты.

Один из трупиков вдруг начал дергаться. Куки отложил провод с кнопкой, поднял ожившую мышь и сунул обратно в коробку.

Филу стало не по себе. Он чувствовал, что между Везунчиком и мышами есть некая связь, но какая? Слишком все таинственно и непонятно. От долгого хождения на цыпочках у него уже начали болеть икры.

Собравшись с духом, Фил подошел к неподвижной парочке.

— Извините, — с трудом проговорил он, — вы, случайно, не видели здесь кота?

Они даже бровью не повели.

— Я прошу прощения, — сказал Фил, — но мне очень надо его найти.

С этими словами он легонько потрогал человека в черном за локоть.

Реакция последовала мгновенно — хотя и с другой стороны. Фила схватил за грудки человек в синем, Куки. Его мальчишеское лицо превратилось в суровую маску.

— Что ты наделал?! — пронзительно и возмущенно завопил он. — Мешаешь королю развлекаться! Толкаешь короля! За это тебя ждет кара, за это тебя ждет боль!

Фила замутило от страха. Он знал: если бы к нему вернулось то золотистое чувство уверенности, если бы Везунчик был здесь, то этот маленький негодяй не смог бы так беспардонно его запугивать.

Фил облизнул губы.

— Я всего лишь ищу своего кота, — дрожащим голосом произнес он. — И я никого не толкал!

— Еще как толкал, я сам видел! Очень грубо и очень сильно!.. Что же до кошаков, то у нас здесь один кошак — Молниеносный Джек Джонс, Женоубийца. — Куки еще крепче схватил Фила за грудки. — От кары не уйдешь, ясно? Джеки, как мы его накажем?

И вот — наконец-то! — человек в черном пошевелился. Он медленно повернул голову к Филу и улыбнулся печально и устало, как подобает королю, который знает о своей невеселой и неизбежной участи — нести кару. Он медленно протянул руку и схватил Фила за локоть.

— Прошу, не надо! — пискнул Фил, и тут человек в черном вонзил большой палец в чувствительное место между костями его руки. Фил не смог сдержать крика. Человек с детским лицом одобрительно улыбнулся: справедливость наконец была восстановлена.

Молниеносный Джек Джонс нахмурился — словно жертва вскрикнула недостаточно громко — и поднял другую руку.

— Тут у меня парализующее ружье, — сказал он. Речь у него была поставленная, как у интеллектуала. — Ультразвуковое. Я мог бы обработать им твой позвоночник — а потом как следует тебя отделать. Сейчас оно настроено на мышей, но мощность легко увеличить.

Внутри у Фила все перевернулось.

— Я вовсе не хотел вам зла. Говорю же, у меня кот пропал!

Второй печально покачал головой.

— Любопытство кошку сгубило. А врать нехорошо! — Он потянулся к ноге Фила.

И тут их точно снесло огромной приливной волной. Куки отлетел на десять футов, парализующее ружье с грохотом упало на пол, Молниеносный Джек Джонс ловко отскочил в сторону, а белокурая великанша уже стояла перед Филом и разъяренно орала:

— Да что же это такое?! Когда вы прекратите мучить людей?!

На ней было очень короткое и очень грязное кимоно, искусно расшитое восточными узорами, однако на спине красовался не дракон, а огнедышащий космический корабль.

— Предупреждаю, не трогай меня, Джуно! — рявкнул человек в черном. Его речь потеряла изрядную долю интеллектуального лоска. Он растирал ушибленное запястье.

— Я вздула тебя, когда нас впервые вывели на ринг, — ответила великанша. — Я вздула тебя, когда мы поженились. И я запросто сделаю это снова — в любой момент! Тебе тоже достанется, Куки! — Последние слова она хотела произнести с угрозой, но не вышло. — Зачем вы мучаете этого несчастного?

— Мучаем? — возмутился Джек. — Я лишь принимаю меры предосторожности. Этот чудило заявился сюда без приглашения, ходит на цыпочках, кашляет... Несет какой-то бред про кота! Явно вот-вот слетит с катушек. Он опасен!

Куки, поджав губы, закивал, но Джуно это не убедило.

— Ну-ну, опасен, как дрожжевой грибок. Почему вы просто не дали ему отыскать кота и уйти?

На лице Джека отразилось недоумение.

— Джуно, так это ты впустила сюда этого тупаря? — (Фил не сразу сообразил, что слово «тупарь» — производное от «тупой»), — А я-то думаю, как он прошел мимо нашего Резиноворукого... Хочешь сказать, ты поверила в его россказни про кошку?

— А что, кошки нет? — Джуно обвела глазами комнату.

— Да откуда тут взяться кошке, милая? — В голосе Джека вновь появился намек на интеллектуальное превосходство. — Ты же не видела здесь животных, верно? И я не видел. Если бы тут и был кот, он бы уже давно набросился на этих мышей. И где ему прятаться? Туда кошак пройти не мог — там сейчас ОН.

Джуно кивнула.

— Где же тогда этот зверь, я тебя спрашиваю? — не унимался Джек. — Не думаешь же ты, что мы с Куки его... похитили?

Джуно задумчиво потерла переломанный нос. Затем обратилась к Филу—лицо ее при этом было дружелюбно, однако выражало сомнение.

— Расскажи-ка нам про своего кота, сынок. Какого он был цвета?

— Зеленого, — услышал Фил собственный голос и, несмотря на недоуменные лица присутствующих, продолжал: — Да-да, ярко-зеленого. Он очень любит клюквенный соус. Он пришел ко мне домой около часа назад. Я назвал его Везунчиком, потому что рядом с ним мне стало так хорошо... как будто я наконец все понял про этот мир.

Последовала долгая тишина. Фил окончательно упал духом. Джуно положила ему на плечо огромную ручищу, и оно буквально прогнулось под ее весом.

— Знаешь, сынок, ступай-ка ты лучше домой.

К Филу подошел Джек, с опаской косясь на Джуно.

— Слушайте, мистер, — заботливо и чуть насмешливо произнес он, — я сегодня должен идти к психоаналитику, но вам оно, пожалуй, нужнее.

Он вручил Филу талончик — клочок бумажной ленты из фонописа. Фил послушно взял талон и сунул в карман. Куки захихикал.

Джуно резко развернулась к нему.

— Так! — взревела она. — Если бедняга тронулся умом, это не значит, что над ним можно глумиться!

Тут открылась внутренняя дверь, но Фил не увидел, что было за ней, потому что дверной проем почти полностью загораживал огромный жирдяй с двойным подбородком и в толстых черных очках. Все мгновенно присмирели.

— Что за шум? — вопросил верзила.

От его голоса Филу стало не по себе: то был голос Резиноворукого.

— Этот малый... — начал Куки, но Джек взглядом заставил его умолкнуть.

Толстые очки сверкнули в сторону Фила.

— Ясно, очередной твой ненормальный фанат, Джек, — понимающе сказал верзила. — Уберите его отсюда.

— Конечно, мистер Бримстайн, — ответил Джек. — Будет сделано.

Внутренняя дверь закрылась. Фил послушно поплелся за Джуно вон из комнаты. На душе у него было очень, очень скверно. Настолько скверно, что он едва не упустил из виду странную парочку, идущую по коридору в их сторону. Мужчина казался человеком высокодуховным, но при этом весьма энергичным. Он был загорелый, в оранжевых туфлях и оранжевом берете. Женщина напоминала юную ведьму: ее крючковатый нос уже начал спускаться к губам. К темным жестким волосам двадцатью длинными булавками была приколота красная шляпка; плотная и толстая красная юбка напоминала ковер. Оба были в черных водолазках. Фил пребывал в такой печали, что не обратил на них почти никакого внимания, однако смутно заметил, что они сознательно прячут глаза от великанши, что шла рядом с ним.

— Ваш божок у себя, палит по мышам! — рявкнула она парочке.

Женщина слегка вздернула ведьминский нос и пошла было дальше, но ее загорелый спутник обвел коридор эльфийским взором и благостно улыбнулся.

— Радоваться, Джуно, — с легким укором произнес он. — Давай будем радоваться.

Великанша смерила парочку угрюмым взглядом и двинулась дальше.

— Поклонники моего муженька, умники чертовы, — по секрету призналась она Филу. — Поэты, религиозные фанатики и прочая шелупонь. Совсем сбили его с панталыку, гады!

Джуно и Фил подошли к Резиноворукому. Тот погрозил им кончиком беспалой руки и хотел было пожурить: «За работу, бездель...», но Джуно быстро его осадила: «Молчать, болван!»

— Теперь ступай домой, сынок, — сказала она Филу. — По-моему, незачем тебе ходить к психоаналитику. Наверняка очередной модный умник, которого ему сволочи Эккели присоветовали, — вот эти двое, которых ты сейчас видел. Но к какому-нибудь врачу все же сходи. — Она погладила его по плечу и широко улыбнулась, показав шрам на внутренней стороне губы. — Ты уж прости моего муженька. Если хочешь — заглядывай ко мне в гости. Резиноворукий теперь знает твой голос. Просто спроси Джуно Джонс, ладно? Главное, обещай, сынок: больше никаких зеленых котов.

Ill

Сквозь полуприкрытые веки и ресницы, которые размывали картинку перед глазами, Фил наблюдал за призрачным бледно-желтым кругом окна — другого света он вынести пока не мог. Когда солнце село и над стратосферой поползла натриевая лампа, он не стал зажигать верхний свет, а потом выключил и телевизор. Впрочем, девичий голос у него в ухе все еще напевал похабную песенку, а на руке по-прежнему была толстая рукавица «ручного радио» — точно такую же надевала девушка, и электрический сигнал^ передаваемый по радиоволнам, менял давление в различных отсеках его рукавицы. Поначалу было даже приятно, но через некоторое время Филу показалось, что его ласкает скелет в резиновых перчатках. Он стянул с себя устройство, выключил голос, закурил сигарету — и вновь остался наедине со своей проблемой.

Неужели он действительно спятил? Неужели Везунчик — галлюцинация, бред сумасшедшего? Или кто-то жестоко его обманул? Фил принялся в сотый раз перебирать доводы в пользу первой версии. Никто, кроме него, не видел Везунчика. А безумный цвет шерсти, невероятные га-агрономические предпочтения кота, смутные догадки Фила, что Везунчик — не «настоящий» кот, и удивительный душевный подъем, чувство всемогущества...

Однако по тем же самым причинам Везунчик просто обязан существовать. После случившегося Фил не мог жить без Везунчика, без теплых озарений, что посетили его сегодня днем и заставили забыть обо всех невзгодах, увольнении, одиночестве и трусости.

— Везунчик... — прошептал он невольно, и собственный голос — по-детски больной и несчастный — напугал его настолько, что Фил тотчас принялся искать по карманам талон к врачу — подарок Молниеносного Джека Джонса. Затянувшись сигаретой так, что ее кончик зловеще вспыхнул красным в темноте, Фил прочел размытые слова: «Доктор Антон Ромадка. Верхний этаж Башни. Восемь часов».

Он представил себе тонкий черный обелиск — небоскреб «Башня», роскошный офис-отель — и подумал, что мог бы добраться туда в считаные минуты. А потом вдруг смял бумажку в кармане и принялся мерить комнату шагами. Если он пойдет к доктору Ромадке, значит, он не верит в существование Везунчика...

Вновь Филу пришла мысль выпить снотворного, однако он побоялся, что пилюль не хватит. Тогда он потянулся к книге, но одна мысль о банальном садистском сюжете наводила смертную тоску. Наконец он вновь включил радио и ТВ.

— ...жертвы антихриста.

Эти слова в сочетании со впалыми щеками и умиротворенным лицом могли означать только одно: президент США Роберт Т. Барнс вновь рассказывал согражданам о России.

— Есть грешники и по эту сторону баррикад, — продолжал великий отец американцев, подаваясь вперед и вскидывая кустистые брови. — Грешники среди нас, завсегдатаи игорных и публичных домов, которые давным-давно предаются тягчайшим порокам. — Он погрозил пальцем телезрителям и вновь качнулся вперед. — Их я предупреждаю: ваше время на исходе!

Фил потянулся к ручке (о, как часто Барнс позволял себе пустые и, по слухам, пьяные угрозы, хотя все прекрасно знали, что он в сговоре с «Корпорацией удовольствий»!), но какая-то незнакомая и довольно жуткая нотка послышалась ему в голосе президента.

— Сограждане, американцы! — практически шептал Барнс, слегка покачиваясь из стороны в сторону. — Странные силы бродят за границей, безумные помыслы, тщеславные фантазии — из разряда тех, что беспокоили умы древнего Вавилона. Над нашими разумами ведется работа, и сейчас мы проходим последнее испытание перед...

Любопытство покинуло Фила, и он крутнул ручку: экран погас, звук пропал. Однако риторика президента задала тон его следующему забытью. Он больше не расхаживал по комнате, а забился в поролоновое кресло, втиснутое между радио и кроватью.

Спятил. Мысль эта не причиняла Филу боли, возможно, потому, что он сидел совершенно неподвижно. Все пережитое днем было ничуть ему несвойственно, включая смехотворное поклонение вымышленному коту.

Спятил, точно.

Приглушенная вспышка привлекала его внимание. Фил машинально встал и подошел к окну.

Девушка из комнаты напротив включила свет, скинула плащ и теперь ходила туда-сюда в поисках какой-то вещи. Черный хвост прыгал из стороны в сторону, когда она вертела головой. До ее комнаты было меньше двадцати футов, и Фил видел все как на ладони: модный серый костюм девушки в крупных черных пятнах, миниатюрное личико с маленьким носом и широко расставленными глазами. Он только сейчас заметил, что уши у нее практически без мочек и немного оттопырены, точно у фавна. Как и в прошлые несколько раз, когда он ненароком замечал в окне эту девушку, его посетила смутная тревога.

Она пожала плечами, словно отчаявшись найти искомое, подошла к окну и посмотрела прямо на Фила. Он машинально отстранился, хотя и знал, что девушка его не видит. Она взялась за ручку на оконной раме и прокрутила ее на четверть: окно стало постепенно темнеть.

А потом, когда Фил уже было отвернулся, окно вдруг снова просветлело. Внутренняя панель из поляризационного стекла случайно прокрутилась вперед — такое и у него бывало.

Девушка напротив думала, что ее никто не видит. Она ошибалась.

Фил принялся кусать нижнюю губу. Ему не очень-то хотелось подсматривать за соседкой, но лучше это, чем вновь оказаться наедине с неприятными мыслями. Окно напротив могло отвлечь его от нежеланных дум.

Девушка потянулась, медленно расстегнула магнитные кнопки на блузке и выскользнула из нее, грациозно поведя плечами. Фил забыл про все свои страхи, так прекрасны были ее груди с темными сосками. Сразу под ними начиналось какое-то необычное нижнее белье — черное, бархатное, плотно обтягивающее тело.

Ловко балансируя на одной ноге, она стянула с другой чулок, а с ним и туфлю на десятидюймовой платформе.

Сердце Фила ушло в пятки. Вместе с чулком и туфлей она сняла кое-что еще. Свою ступню.

Приглядевшись, он увидел, что ступню девушка сняла не целиком. В том месте, где полагается быть лодыжке, ее нога чуть изгибалась, а затем вновь резко уходила вниз, заканчиваясь аккуратным черным копытцем.

Девушка сняла вторую туфлю — с тем же самым результатом. Фил заметил специальное отверстие в платформе, позволявшее маскировать копыто.

Она лихо заплясала по комнате. Слышно было, как по полу топочут копыта. Чечеткой она занимается, как же! Фил отчетливо видел ее изящные надкопытья, покрытые мягким мехом такой же фактуры и цвета, как странное «нижнее белье».

Девушка прекратила плясать, взяла бритву и начала тщательно подравнивать край «белья».

Фил заговорил вслух.

— Сперва зеленый кот, теперь...

Не закончив, он развернулся и выбежал в коридор.

Фил плохо помнил, что было потом. Например, когда он мчался через дорогу в двух кварталах от «Скайуэй тауэрс», его чуть не сбил черный электромобиль, гладкий и блестящий, музейного вида — точная копия старинных машин начала XX века. Внутри сидели Куки, Эккели и Молниеносный Джек Джонс с коробкой на коленях.

Фил их не узнал.

Он мог думать лишь об одном — о смятом талончике с именем и адресом доктора Ромадки, стиснутом в кулаке.

IV

Индикатор этажа быстро пополз вверх по длинному ряду цифр, затем лифт остановился, двери открылись, и Фил попал в небольшой вестибюль. Пол был застелен серым ковром, напоминавшим траву.

Стена — эта была женского рода, просто очаровашка — ласково проворковала:

— Добрый вечер! Вы записаны?

— Э-э... — выдавил Фил, подивившись, что вообще смог что-то сказать.

— Вы записаны к врачу? — повторила стена. — Отвечайте «да» или «нет».

- Да.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Фил Гиш.

Тут же Фил подумал, что ему следовало представиться Джеком Джонсом, ведь врач ждет именно его.

Однако стена немного поразмыслила и сказала:

— Здравствуйте, мистер Гиш. Проходите, пожалуйста.

Стена отъехала в сторону, образовав проем в форме груши. Фил шагнул внутрь. Откуда-то сбоку выскочила гибкая рука, стройная и блестящая, как удав, и грациозно, словно ее хозяйка занималась балетом, указала Филу на ближайший стул.

— Присаживайтесь, — сказала стена. — Доктор Ромадка скоро освободится.

Фил судорожно сглотнул. Он понимал, что, случись ему выйти за обозначенные границы комнаты, эта женственная рука расправится с ним не хуже Резиноворукого из Дворца единоборств, только при этом будет лопотать «Прошу прощения» или даже «Ш-ш, Фил».

Он сел. На этом, по всей видимости, обязанности робота были исполнены.

— Спасибо, — сказала стена.

Фил встал.

— Да-да? — с легким раздражением в голосе осведомилась стена.

Он сел.

— Спасибо.

В комнате было темно, тихо и тепло, как в утробе. Услугами доктора Ромадки, по-видимому, пользовались очень состоятельные люди. Обязательный письменный стол имел двойной изгиб, как сиденье для влюбленных в кинотеатре. Нигде никакой рекламы — верный признак богатства. На одной стене висел крупный декоративный барельеф, точная копия древнегреческого. Изображенные на нем нимфы и сатиры заставили Фила содрогнуться и отвести взгляд. В другой стене зияла арка, сквозь которую виднелась лестница: видимо, у доктора Ромадки был еще и пентхаус.

Внезапно раздались сердитые голоса, мужской и девичий. Последний яростно и как-то по-кошачьи завизжал, потом хлопнула дверь, и чуть позже по лестнице, не двигая ногами (видимо, это был эскалатор), спустился мужчина.

Доктор Ромадка был пузат и лыс — воплощение утонченности. На левой щеке у него красовались четыре длинные глубокие царапины, на которые он не обращал ни малейшего внимания и, по всей видимости, ждал того же от Фила. Кивнув, он пригласил посетителя к столу. Они сели и посмотрели друг на друга поверх блестящей изогнутой столешницы.

Психоаналитик улыбнулся.

— Ну, здравствуйте, мистер Гиш. Да, Джек Джонс сообщил мне ваше имя, а поскольку за прием все равно платят Сачеверелл и Мэри, меня вполне устраивает новая договоренность. Ах да, Сачеверелл и Мэри — это мистер и миссис Эккели, друзья Джека Джонса. Я думал, вы знаете. Между прочим, вы опоздали на целый час.

Из самой глубокой царапины прямо на белую рубашку капнула кровь.

Фил вздрогнул и усилием воли заставил себя ответить:

— Я был очень занят — сходил с ума. Психоаналитик кивнул.

— Вид у вас в самом деле немного взбудораженный.

— Немного?

— Кхм, — пожал плечами врач, как бы извиняясь за плохо подобранное слово. — В наши дни сойти с ума совсем нетрудно. Это уже скорее правило, чем исключение.

Впрочем, то, что вы сами признаете свою душевную болезнь, видится мне немного странным. Американцы живут в эпоху коллективного безумия и массового помешательства, сравнимых только с голландской тюльпаноманией, чародейством, троцкизмом и крестовыми походами. До 1950-х наше безумие можно было назвать автомобильной манией, но сейчас даже человек с незаурядным воображением затруднится точно охарактеризовать происходящее. Я пишу на эту тему занудную книгу, которую никто не станет читать. Отметим, что нынешнее социальное безумие не стало секретом или неожиданностью. Каких еще результатов следовало ждать, когда американское общество начало, с одной стороны, превозносить безопасность, цензуру, вымышленный спасительный идеализм и самопожертвование на войне, а с другой — культивировать неутолимую жажду обладания, агрессию, дух соперничества, насилие, презрение к родителям и властям, доведенную до фантастического абсурда сексуальность?

Психоаналитик говорил на повышенных тонах и вращал глазами, как будто затронул глубоко личную тему. Но уже через несколько секунд перед Филом вновь сидел благодушный и веселый профессионал.

— Итак, давайте проясним, как именно наше больное общество на вас повлияло. Вы удивитесь, но мы не станем применять такие современные методики, как электросон, глубокая стимуляция головного мозга или ситуационная терапия (с использованием бутылки спиртного, пледа и белокурого робота для сексуальных утех). Мы будем делать то, что делали наши прадеды — разговаривать. Ни о чем не волнуйтесь. Этот стол разработан с тем умыслом, чтобы мы были вместе, но не смотрели друг другу в глаза. Хотите курить? Пожалуйста, здесь это всячески приветствуется! А теперь давайте начнем с самого начала. Поведайте мне историю своей жизни.

Фил сглотнул.

— Извините, доктор Ромадка, я бы не хотел сейчас обсуждать свою жизнь. Дело в том, что со мной случилась неприятная история... вернее, это была галлюцинация, и я хочу послушать вас. Пожалуйста, истолкуйте ее, разложите по полочкам или что там принято делать в таких случаях.

Психоаналитик пожал плечами.

— Что ж, почему бы и нет. Рассказывайте.

Фил поведал Ромадке о том, что видел сквозь не до конца затемненное окно. Под властным взглядом психоаналитика, который умело дергал за нужные струны, он стыдливо признался, как подсматривал за соседками. Когда речь зашла о самой галлюцинации, Фила окатила новая волна первобытного ужаса, но в конце концов он сумел все рассказать.

Доктор Ромадка был приятно удивлен — словно ему показали редкое произведение искусства.

— Чудесно! — воскликнул он. — Нечасто выпадает возможность увидеть столь мощное воплощение подавляемых сексуальных фантазий. Сатиресса — или сатиретта, — готовая лихо отплясывать и одновременно дарить ласки... Мэри пришла бы в восторг и непременно захотела бы сделать такую куклу... — Он вздохнул и замер в восхищении. — Впрочем, я, разумеется, не жду, что вы сможете или захотите оценить художественную сторону продуктов своего подсознания. Вам надо установить причину, источник. Скажите, Фил, вы когда-нибудь видели лошадь?

— Один раз, в цирке.

— Греческой мифологией интересуетесь?

— Не особо.

— А видели телесериал «Девушка-жеребенок», музыкальную секседию «Лошадиный переполох» или старинный фильм «Фантазия»?

— Не припоминаю.

Психоаналитик задумчиво кивнул.

— Говорите, шерсть была распределена по всему туловищу, как узкая сорочка с открытой грудью? А ноги были прямые, как палки, с копытцами на концах?

— Не совсем так. — Фил описал изящные и стройные надкопытья девушки.

— В остальном она выглядела как самая обычная девушка? Если не считать ушей, как у фавна?

— Нет, — подумав, ответил Фил. — Бедра у нее мощные, словно она каждый день скачет галопом. Руки мне сейчас кажутся чересчур длинными, хотя тогда я это не отметил. А верхняя часть тела немного выдается вперед, если вы меня понимаете, и сзади получается прямо-таки круп. Но все же ее фигуру не назвать лошадиной.

— Великолепно! — радостно вскричал психоаналитик. — Фил, вы снабдили свое видение не только лошадиными ногами, но и всеми необходимыми поправками в анатомическом строении, которых потребовало бы от лошади прямохождение. — Он улыбался слегка рассеянно, будто зачарованный творческими способностями изобретательного человеческого подсознания.

— Так что же с моим рассудком? — спросил Фил. Не будь он встревожен, он бы уже разозлился. — Что со мной не так?

Доктор Ромадка опомнился и виновато улыбнулся.

— Лучше спросите: что не так с Америкой? — иронично сказал он. — Пока рано делать выводы, Фил, я лучше помогу вам сделать их самостоятельно. Разумеется, у визуальной проекции, созданной вашим подсознанием, весьма любопытные корни.

— Какие? Возможно, я не вполне ясно выразился, но меня это очень волнует. Я больше ни о чем и думать не могу!

Доктор Ромадка улыбнулся и пожал плечами.

— Вероятно, если я попытаюсь истолковать ваше видение, вам действительно немного полегчает. Но вы должны понимать, что мой поспешный анализ вполне может оказаться ошибочным. Приступим. Первое, что приходит на ум — это такие явления, как страх перед половым сношением и подсознательная попытка связать его с чем-то ужасным и отталкивающим. Вы стараетесь феминизировать свое «я», наделяя звериными качествами объект сексуальных желаний, стараетесь связать секс с грозным карающим животным — возможно, в качестве наказания за свой вуайеризм. Добавьте сюда классические мифы о нимфах и их любовных партнерах — козлоногих сатирах, а также о кентаврах, мужчинах с головой и торсом человека на теле лошади, которые нередко, если вы помните, становились учителями людей. — Психоаналитик нахмурился. — Таким образом, вы могли даже визуально спроецировать свое внутреннее желание научиться любви — вернее, быть наученным. Однако, — продолжал он, — в данном случае, как часто бывает, самыми важными могут оказаться скрытые смыслы. Позволите мне навскидку составить вашу характеристику?

Фил кивнул.

— Вы конторский служащий, вынужденный постоянно соперничать с роботами?

— Да, — удивленно ответил Фил.

— О, здесь не нужно быть гением дедукции, — поскромничал психоаналитик, хотя его глаза самодовольно засияли. — В таком случае мы можем заподозрить еще один мифологический аспект. Знаете историю Пандоры? Там есть один нюанс. Она была не просто девушкой, которую боги создали в наказание людям за похищение огня. По велению Зевса ее выковал Гефест. Другими словами, это железная дева, автоматон, робот — в нашем случае несущий невзгоды и бедствия Второго промышленного переворота, обусловленного массовым использованием на производстве электронных калькуляторов и датчиков.

— Разве у Пандоры были копыта? — с сомнением уточнил Фил.

Доктор Ромадка только отмахнулся.

— Вы могли подсознательно присовокупить сюда арабскую легенду о заводной лошади. Человеческое подсознание еще и не на такое способно. Если бы вы знали, сколь оно изобретательно, сколь велика его созидательная, творческая сила, вы бы не волновались.

— Но при чем тут секс? — не понял Фил. Психоаналитик пожал плечами.

— А что, обязательно должна быть связь? Визуальная проекция, как и сон, может иметь тысячи толкований. Я ведь предупреждал вас, что делаю анализ наспех. Не взыщите.

— Послушайте... — неуверенно проговорил Фил. — Вы сейчас много всякого наговорили, и какие-то вещи действительно заставляют задуматься... Но — надеюсь, вы не против — я бы хотел обсудить еще кое-что.

— Совершенно не против.

Филу помедлил и наконец с трудом произнес:

— А может быть такое, что все это мне... не привиделось? Есть хоть крошечный шанс?

Психоаналитик ласково хохотнул.

— Ну что вы. Конечно, нет! — убежденно проговорил он. — А что вас так волнует? Что древнегреческие боги и их создания каким-то образом материализовались в нашем мире?

— Вроде того... — без особой уверенности ответил Фил.

Доктор Ромадка нагнулся к нему и поставил локоть на изгиб стола.

— Знали бы вы, какие истории рассказывают за этим столом люди... нормальные невротики, я имею в виду. Одна женщина, к примеру, постоянно видит по углам серебристых лунных пауков. А один мужчина то и дело встречает девушку, заросшую коротким мехом, — по самый лоб. Другой без конца просыпается среди ночи в полной уверенности, что рядом с ним лежит... Нет, лучше не буду вам говорить.

— Но я как будто в самом деле ее видел, — упорствовал Фил. — Не тень и не смутное видение...

Доктор Ромадка улыбнулся.

— А сколько людей видело летающие тарелки? Включая астрономов и физиков-атомщиков. Сколько людей видело русских солдат или русские самонаводящиеся ракеты за окном своего дома? Сколько человек беседовали с Рузвельтом — в день Великой паники, во время Второй ядерной войны? Кроме того, Фил, тени все же имели место в вашем случае: вы сами сказали, что поляризационное стекло было открыто не полностью. И вы принимали большие дозы снотворного, а эти препараты и не на такое способны. Что же до копыт — вам никогда не приходило в голову, что высокие каблуки — это и есть, по сути, маленькие жестокие копытца? Любой, кто видел дерущихся женщин, это подтвердит. Прибавьте сюда прическу девушки, ее пегий костюм, звуки чечетки... Теперь понимаете, как ваше подсознание соединило все это в одну картину, которую вы — будучи на нервах — сразу же приняли за чистую монету?

— Да, пожалуй, — наконец признал Фил и почувствовал заметное облегчение. Но ненадолго. — Погодите, я же еще не все рассказал! — Он резко выпрямился. — Сегодня днем я такое создание видел!.. Сатиресса рядом не стояла! Я думал, что провел в компании с ним целый час. Даже трогал его и кормил.

— Какое создание? — ласково и чуть смешливо спросил психоаналитик.

— Зеленый кот.

Когда врач не ответил, Фил стал невольно коситься по сторонам. Доктор Антон Ромадка смотрел на него отсутствующим взглядом. Четыре царапины и потеки крови на левой щеке стали ярче, как будто он побледнел.

— Зеленый кот, говорю, — повторил Фил.

— Зеленый кот? — едва слышно переспросил психоаналитик.

- Да.

— Хм, — рассеянно ответил врач и немного сполз под стол, как будто дотягиваясь до чего-то ногой.

Раздался музыкальный звонок. Доктор Ромадка схватил трубку. Его лицо мгновенно посерьезнело, и он стал говорить, многозначительно хмурясь в перерывах:

— Да... Нет. Не могу. Повторяю, это невозможно... Нет, вы не посмеете... Вас арестуют. Ладно, так и быть, но только на пять минут. Пять минут, слышали? Я буду ждать внизу.

Он положил трубку и посмотрел на Фила в отчаянье, отчего его лысина и большие вытаращенные глаза сразу приобрели комичный вид.

— Простите великодушно. Бывшая пациентка хочет немедленно меня увидеть, грозится устроить скандал, если я откажусь. И она устроит, поверьте! Она уже не раз поднимала здесь жуткий переполох. Мне остается только удовлетворить ее просьбу. Я знаю, как временно ее утихомирить — и отправить домой.

— Что ж, я пойду. — Фил встал.

— Нет-нет, не вздумайте! — возразил доктор Ромадка. — Я хочу поглубже изучить ваш случай. Этот удивительный рассказ про кота... какие открываются просторы для психоанализа! Нет уж, вы посидите немного в соседней комнате. Пять минут, от силы десять — и я ее отсюда выдворю.

— Я лучше пойду домой, если вы не возражаете.

— Это невозможно, — заявил доктор Ромадка, крепко стиснув ему руку. — Она страшно ревнует меня к остальным пациентам и набросится на вас ровно в ту секунду, когда вы выйдете из лифта. Я вам не говорил, что у нее с собой водяной пистолет, в котором вместо воды — серная кислота? И это еще цветочки, поверьте! А, кроме лифта, вниз никак не спуститься, разве что по мусоропроводу. Но он для этого не предназначен, как вы понимаете. — Он повел Фила в соседнюю комнату за аркой, однако сам не вошел. — Подождите меня пять минут. Здесь есть что почитать, посмотреть и послушать — хотя у вас и времени-то не будет.

Дверь закрылась. Окинув комнату беглым взглядом, Фил увидел множество полок с бумажными и озвученными книгами, диван, стол посередине и огромное зеркало в потолке. Тут Фил вспомнил, что забыл на столе сигареты, и нажал кнопку на двери. Ничего не произошло. Он нажал кнопку еще раз.

Психоаналитик не мог далеко уйти за эти две секунды, рассудил Фил.

— Доктор Ромадка! — крикнул он. — Доктор Ромадка!

И тут в комнате погас свет.

V

Вокруг сомкнулась черная удушливая тьма — словно доктор Ромадка решил показать ему будущую палату в психбольнице и электросон, которому его неминуемо подвергнут по настоянию психиатра. В кромешной темноте Фил слышал стук своего сердца. Собственное учащенное дыхание на миг показалось ему дыханием загнанного зверя.

Он принялся беспомощно гадать, почему аналитик не принял всерьез привидевшуюся ему сатиретту, но тут же записал его в опасные душевнобольные при упоминании зеленого кота. Видимо, психологи владеют тайными знаниями о языке нашего разума, о безобидных на первый взгляд символах, которые выдают в нас трусов, насильников, убийц, предателей, криптокоммунистов и нонконформистов. Филу вспомнилась подслушанная где-то фраза: «Конечно, когда он увидел в чернильной кляксе это, его сразу же засунули в смирительную рубашку и увезли».

Раздался громкий щелчок. Фил вздрогнул и поднял голову. В потолке возникла узкая полоска света. Она стремительно расширилась и превратилась в большой белый овал. Свет из овала падал прямо на стол, но вся остальная комната при этом оставалась в темноте. Фил сообразил, что кто-то отодвинул встроенное в потолок зеркало; он попытался рассмотреть пентхаус, однако увидел только ТВ-аппарат для чтения микрофильмов, который умел подключаться ко всем библиотекам микрофильмов Америки. Людей Фил наверху не заметил, но никакого желания выходить на свет у него не было. «Неужели я настолько опасен, что меня будут отлавливать сетями?» — не без гордости подумал Фил. И тут с края овального проема в потолке свесилась нога.

Очаровательная ножка, стройная и одетая в дорогущие цифровые чулки: каждый пальчик в отдельном мерцающем отсеке. Между пальцами виднелись четыре черных бархатных ремешка, благодаря которым на ногах держались эффектные и легкие, но какие-то паучьи туфли. Тонкая лодыжка и изящная округлая икра совершенно не нуждались в каком-либо облагораживании и тем более в чулках. Больше Фил на тот момент ничего не увидел, однако момент продлился недолго. За одной ногой свесилась другая, а потом показалась и девушка целиком. Она немного повисела на краю проема, и Фил разглядел черное коктейльное платье, черную пелеринку, распущенные темные волосы и белые руки в длинных черных перчатках-митенках.

Он неловко переступил с ноги на ногу, и поролоновый ковер едва слышно зашуршал. Девушка тут же развернулась — свирепо и стремительно, как черная пантера, даже рыкнула при этом. Фил испытал сразу два потрясения. Во-первых, черное платье под пелеринкой оказалось с открытой грудью — он много читал и слышал об этом фасоне, но в его кругах никто такие не носил. Во-вторых, на одной руке у нее были стальные когти-наперстки, а в другой она держала весьма зловещий анахронизм — десятидюймовый кинжал. Приняв позу фехтовальщика, девушка мгновенно приставила кончик клинка к горлу Фила.

— Ты шпионишь за мной по приказу отца? — прошипела она.

— Нет, — едва слышно вымолвил Фил, пытаясь втянуть кадык.

— Тогда что ты тут делаешь?! — вопросила девушка, слегка продвинув кинжал вперед. — Зачем прячешься в темноте?

— Ваш отец меня запер, — умоляюще произнес Фил, отклоняясь назад.

— Иштар! Он уже и пациентов запирает?! — возмутилась девушка, явно не слишком ему поверив, но кинжал опустила, и пелеринка тоже скромно вернулась на место.

— Да-да, он меня запер и выключил свет!

Незнакомка задумчиво прищурилась.

— Положим, первое действительно возможно. Он иногда оставляет тут пациентов, чтобы тайком за ними наблюдать.

— Наблюдать?

Она подняла палец с серебряным когтем к потолку.

— Зеркало с той стороны прозрачное. Ему нравится смотреть, что делают пациенты, оставшись наедине с собой или друг с другом, — если это пары. О да, папочка — заядлый вуайерист! Ничего, сегодня я его разукрасила. — Девушка продемонстрировала Филу когти, на кончиках которых виднелись красно-коричневые пятна.

Филу стало дурно, однако он нашел в себе силы спросить:

— Если зеркало прозрачное, почему вы не увидели, как он меня запер?

— А он его затемняет, когда не пользуется, — ответила девушка. — И потом, я в него не смотрела, только пыталась открыть. Я минуту назад выяснила, как оно отодвигается. Отец, наверное, вообще не в курсе. Грязные психологические фокусы — по его части, а вот механика — совсем нет.

— Вы, я смотрю, многогранная натура. И фехтование, и все такое...

Она задумчиво облизнула центр верхней губы кончиком языка.

— Ты такой хилый и слабенький, что даже мне нравишься. Зачем он тебя запер? Ты сексуально озабоченный? Я думала, он это приветствует в своих пациентах, только любимой дочери запрещает.

Пока Фил пытался сформулировать согласие или возражение, темные глаза девушки вспыхнули.

— Слушай, а может, мы с тобой того? — Она помолчала, затем решительно метнула кинжал в пол, так что тот воткнулся и задрожал. — Я серьезно! Давай?

— Ваш отец вот-вот вернется, — запротестовал Фил.

— Вот именно! Хочу посмотреть на его лицо. — Она подняла руки. — Видишь, какая я красивая. Взгляни-ка на них как следует. Два розовых бутона!

Незнакомка в самом деле была очень красива. Однако Фил беспомощно стоял на месте и не мог шелохнуться. Девушка оскалила зубы и замахнулась на него когтистой рукой, но в последний момент просто презрительно похлопала его по щеке.

— Не бойся, — сказала она. — Я знаю, мои чары вгоняют слабачков в паралич. Кроме того, не пристало ворону путаться с кроликом. Я. только хотела насолить папочке. Почему он тебя запер? Ты вроде совсем мальчишка.

— Я рассказал ему про зеленого кота. — Фил даже немного обиделся.

Она закатила глаза.

— Таммуз! А семейке Эккели, значит, можно поклоняться богине Бает! Отец бывает настолько нелогичен, что порой кажется мне криптокоммунистом, который совсем запутался в поддельных личностях.

— Он еще что-то говорил про бывшую пациентку, которая буянит внизу и носит с собой...

— Водяной пистолет, заряженный серной кислотой? Ну-ну. Его любимый предлог для выдворения пациентов.

— Он вроде не пытался меня выдворить...

— Ага, — весело сказала девушка, выдергивая из пола кинжал. — Наоборот, ты ему зачем-то нужен.

— По-моему, он хочет отправить меня в психбольницу, — промямлил Фил, надеясь, что девушка ему возразит.

Однако та лишь кивнула.

— Не завидую, — добавила она, засовывая кинжал в ножны на юбке. — Папа предпочитает старомодные методики лечения душевнобольных: электрошок и ямы со змеями. Что ж, если сюда уже мчатся его помощнички-мучители, мне пора. — Она шагнула прочь, затем обернулась и поджала губы. — Не хочешь со мной? Вообще-то я презираю мужчин. Бабушка бы сказала, что из меня так и прут мужененавистнические идеи. Но я только рада насолить папе.

Фил тут же согласился.

Девушка кивнула еще раз и пошла в дальний конец комнаты.

— Вы хотите вызвать лифт? — осмелился спросить Фил.

— Нет, конечно!

— Но доктор сказал, что по-другому не спу...

— Ш-ш! — зашипела она и ударила по дверной кнопке. Стена не двинулась с места.

— Ага, на пароле. Как я сразу не догадалась?—Девушка стала ритмично молотить по кнопке. Стена по-прежнему не шевелилась. — О, да еще особый код установил, который мне якобы неизвестен! — Девушка оглянулась на Фила. — Хм, а ты важная персона, — фыркнула она и замолотила по кнопке немного в другом ритме.

На этот раз, к вящему удивлению Фила, стена послушно отъехала в сторону. Он проследовал за девушкой в сверкающую кухню, где на застекленных полках хранились стерилизованные гамма-излучением стейки и овощи. Также в кухне имелись морозильная камера, радионическая печь, притененная грибница и маленький микробный бокс для выращивания домашних закусок. Два последних излишества заставили Фила вытаращить глаза, но все же он нашел в себе силы спросить:

— А ничего, что зеркало осталось открытым? И вообще, ваш отец скоро вернется и увидит, что меня нет...

— Сегодня уже не вернется — я ему кое-чего подсыпала в питье. Ну все, хватит трястись, ты мужик или божий одуванчик?

Она стояла перед вертикальным цилиндром, наполовину выдающимся из стены, и снова нажимала какие-то кнопки. На длинной веренице лампочек вспыхнул и стремительно понесся вверх крошечный зеленый огонек.

— Принеси из библиотеки подушку. Живо!

Когда Фил вернулся с толстой тяжелой подушкой из вспененной резины, в цилиндре уже открылась невысокая дверца.

— Клади ее внутрь, на платформу, — скомандовала девушка. — Прямо поверх ремней. Они только для коробок и свертков. Вот так. Теперь залезай и садись на корточки. Руки опусти, на полу есть скобы — хватайся за них. И держись крепче, потому что эта штука опускается со скоростью выше скорости свободного падения, а оставаться на корточках в пустоте над пропастью я тебе не советую. Да, и не верти башкой — оторвет!

— Погодите... — Фил вытащил ногу, которую успел с опаской засунуть в мусоропровод. — А вы сами-то...

— Я пойду после тебя, потому что умею обращаться с кнопкой изнутри кабины.

— Но это ведь мусоропровод, так?..

— А ты что хотел? Чтобы чернокожие рабы несли тебя на носилках по спиральной лестнице? Позже, если захочешь, можешь уговорить отца купить мне вертолет.

— Вы хотите сказать, я должен съехать вниз по желобу на маленькой платформе без стенок?

Девушка выхватила из юбки кинжал.

— Я хочу сказать, что ты это сделаешь — или я снова запру тебя в библиотеке!

Попятившись от ножа и ударившись головой о раму, Фил внезапно сел на платформу, затем медленно втянул ноги и принял позу испуганного Будды.

— И незачем было меня торопить, — с достоинством произнес он.

— Поедешь на первый подвальный этаж, — отрезала девушка. — У тебя пять секунд на то, чтобы выбраться из желоба. Дверь там должна быть открыта. Если она закрыта, придется снова подняться — и молись, чтобы тебя не вызвали с другого этажа. Ладно, не трусь, — сказала она, закрывая дверцу. — Я сто раз это делала. Ну... или представляла.

В темноте позвоночник Фила превратился в сгущенную сталь, а руки, вцепившиеся в скобы, стали лапами гориллы. Он успел подумать, что если бы Везунчик сейчас сидел у него за пазухой...

Платформу резко потащило вниз, а с ней — и самого Фила. Желудок рванул к сердцу и остановился где-то под кадыком. Огромная змея зашипела, и Фил почувствовал, что если хоть чуть-чуть качнется в сторону, ему моментально придет конец. А потом он вдруг явственно ощутил под подушкой платформу, пятки впились ему в ягодицы, позвоночник распался на позвоночные диски, и почти все внутренности покинули свои привычные места.

Фил отупело смотрел в тускло освещенную, пустую комнату. Время идет, дошло до него. Он вывалился на пол, и платформа тут же с громким свистом умчалась наверх. Когда Фил сумел сесть и сделать пару вдохов, в трубе снова засвистело, а через долю секунды платформа с лязгом остановилась. Мисс Ромадка изящно выпрыгнула из мусоропровода и присела в реверансе перед воображаемой публикой.

— Говорите, вы никогда этого не делали?.. — промямлил Фил.

— Да делала, конечно! Я специально соврала, чтобы пострашнее было. — Она схватила его за первое попавшееся ухо. — Пошли, ты еще не вырвался из папиной хватки.

Фил с некоторым разочарованием осознал, что в самом деле может встать на ноги и идти. На душе стало даже спокойно.

— Как вы нажали кнопку изнутри?

— Просто залепила ее клейкой лентой, запрыгнула внутрь и закрыла дверь. Платформа не приходит в движение, пока хотя бы одна из дверей на верхних этажах открыта.

— И как вас, кстати, зовут?

— Мици, — представилась девушка. — Мици Ромадка.

— А меня Фил. Фил Гиш.

Она привела его в темный гараж, где за решетками, словно в тюремных камерах, стояли замысловато украшенные машины. Некоторые были на зарядке — из них торчали кабели. Впереди виднелась уходящая вверх рампа. Мици остановилась перед клеткой с небольшим скромным купе черного цвета и начала вводить код.

— Эта крошка выглядит безобидной, правда? Раньше принадлежала владельцу похоронного бюро. — Она прыгнула за руль. Фил печально пожал плечами и сел в машину, где без особого удивления обнаружил, что Мици надела черную вечернюю маску, полностью закрывавшую лицо.

— Тачка не моя, — пояснила девушка. — Я просто ее припрятала — по просьбе шайки Карстерса. Она в угоне.

После этих обнадеживающих слов Мици тронулась и поехала к рампе. Маленький электромотор едва слышно выл. Дверь гаража послушно открылась на голос хозяйки. Улица была залита призрачным желтым светом натриевой лампы. Когда они уже почти добрались до уровня земли, впереди резко затормозила большая машина и на три четверги перекрыла им выезд. Из салона выскочили два человека, и кто-то — Фил успел заметить только утиную походку и толстое брюхо — поспешил им навстречу.

— Слушай, если мы опять будем гоняться не пойми за кем... — раздался из машины голос, полный скептицизма и недовольства.

— Не глупи, — отрезал поспешивший им навстречу человек. Фил узнал голос Ромадки. — Я же сказал, он упомянул зеленого кота!

Тут психоаналитик обернулся и увидел ошарашенного Фила.

— Это он!!!

Пронзительный визг аналитика сменился дребезгом пластика — Мици вогнала крохотный электромобильчик в щель между стеной рампы и большой машиной. Под грохот отлетающих бамперов они вынырнули на улицу и принялись неторопливо набирать скорость. Фил обернулся.

— Они уже сели в машину, — сообщил он Мици. — Разворачиваются!

— Ты и впрямь важная персона, — недоуменно пробормотала девушка сквозь маску. — Ладно, держись крепче. — Она резко вывернула руль в сторону узкой рампы, ведущей вниз.

— Там написано «Въезд запрещен»! — взвизгнул Фил.

— Поэтому я туда и еду, — коротко ответила Мици.

Машина подалась вниз, и Фил зажмурился, но судьба сегодня явно была к нему благосклонна. Он открыл глаза и увидел вокруг яркий свет натриевых фонарей, заливавший весь нижний уровень. Их машина ловко продвигалась вперед. Фил вновь обернулся.

— Они съехали за нами, — отметил он с удивлением и не без гордости.

— Очень важная персона... — Мици встряхнула головой. — Что ж, никто не думал, что этой мышке придется убегать от носорога. Сейчас будем ускоряться: держись и молись, чтобы машины на следующих десяти перекрестках стояли правильно.

Фил почувствовал, как его целиком вжимает во вспененную резину сиденья. Сзади вспыхнуло что-то красное. Машина преследователей резко уменьшилась в размерах. Фил с трудом покрутил головой и заметил, что натриевые фонари слились в одну жидкую желтую ленту. Их машина пронеслась мимо капота грузовика, который выезжал на дорогу и, казалось, стоял на месте, — так быстро они мчались. Примерно спустя два квартала они, не сбавляя скорости, проехали между еще двух словно бы примерзших к асфальту машин. Красное сияние потухло. Мици въехала на очередную рампу с надписью «Въезд запрещен», сбавила, наконец, скорость до более-менее разумной и сделала еще три или четыре поворота.

— Вроде бы оторвались, — деловито и невозмутимо сообщила она.

Фил понуро кивнул.

— Карстерс вчера установил на эту тачку ракетный ускоритель, — пояснила Мици. — Он, правда, не знал, все ли у него получилось. Отличная фишка, правда? Может очень пригодиться, если ты только что сбил робота-торгаша и улепетываешь от трех полицейских машин и полицейского вертолета в придачу. Дымовая завеса рядом не валялась! Скоро сам убедишься.

— Я уже, — заверил ее Фил, рассеянно содрогаясь.

— Да это еще цветочки, — презрительно фыркнула Мици. — Я про такие ситуации, когда ты по-настоящему напортачил и враг уже близко. Такой адреналин! Скоро увидишь, говорю. Знаешь, Фил, ты мне нравишься. Ты напуган до чертиков и ни черта не понимаешь, но все же подыгрываешь. По-моему, Карстерс разрешит тебе стать членом нашей шайки.

Фил снова вздрогнул — и на сей раз даже этого не заметил. Ни криминальная жизнь Мици Ромадки, ни ее внезапное великодушие не могли сейчас удержать его внимание. Хмуро глядя в окно на желтушную улицу, Фил думал только о Везунчике и о том, как счастлив он был рядом с этим зверем.

Он резко очнулся.

— А что за зеленый кот? — спрашивала его Мици равнодушным тоном, который из-за маски казался даже еще равнодушнее. — Какая-нибудь изумрудная безделушка или пароль для входа в тайное общество?

Фил пожал плечами.

— Тогда давай про него забудем, — предложила Мици. — Повеселимся!

Она выжала максимальную скорость и проехала на красный сигнал светофора, который тут же возмущенно завизжал. Глаза Мици озорно мерцали в круглых прорезях черной кружевной маски. Ее дыхание участилось, голос стал звонче:

— Карстерс отловил с десяток роботов-торгашей. Можно сколько угодно их бить, колотить и мутузить!.. А ну живо на тротуар, сестры!

Последняя бодрая реплика была адресована двум женщинам в плащах и на сверкающих туфлях-платформах — Мици на полном ходу выкрутила руль и едва не сшибла их с ног. Жертвы успели отскочить и, упав на колени, громко завопили. Мици радостно заворковала.

Словно очнувшись от тяжелого забытья, Фил выпрямился и заявил:

— Нет! Не хочу иметь к этому никакого отношения. Высадите меня на Опперли-авеню, ЗОЮ, верхний уровень.

Мици в кои-то веки поглядела на него с любопытством, даже с удивлением.

— Ладно, — наконец произнесла она. — Очень уж мне понравилось твое лицо, когда я закрывала дверцу мусоропровода. За это, так и быть, выполню твою просьбу.

Девушка развернула машину прямо посреди дороги и прорычала, не глядя на Фила:

— Между прочим, я никогда не пугаю на дорогах старичков! У них гормонов маловато, чтобы ловить кайф от острых ощущений. А эти были кайфушки, я таких за милю чую.

Какое-то время они ехали молча. Потом Фил вдруг заметил, что Мици украдкой на него поглядывает.

— Если ты все-таки наберешься храбрости и передумаешь, — сердито проговорила она, — то почти наверняка найдешь нас сегодня в «Загорелой ракете».

Фил по-прежнему молчал. Мици тихо продолжила:

— Ночь — это жизнь, по крайней мере в нашем веке. Городская ночь. Мне нравятся бледно-желтые улицы и ярко-желтые туннели. У нас отобрали джунгли, моря и шоссе, отобрали даже космос и воздух. Запретили добрую половину ночи. Хотели отнять у нас опасность. Но мы снова ее нашли. Мы — это те, у кого кишка не тонка, те, кто презирает стадо!.. Ладно, приехали. Опперли-авеню, ЗОЮ, — сказала Мици, резко тормозя.

Фил открыл дверь и вышел. Только сейчас Мици заметила яркую неоновую рекламу и сообразила, что по этому адресу находится Дворец единоборств «Корпорации удовольствий». Когда Фил хотел закрыть дверь, она потянулась к нему через пассажирское сиденье и пылко закричала:

— Так вот что тебе нужно! — Ее черная маска вздымалась и приникала обратно к губам. — Значит, я тебя недостойна, мои друзья заслуживают только презрения, ты выше насилия и секса — но при этом ты не прочь посмотреть смешанные бои! — Перед тем как Мици захлопнула дверь, в ее глазах успела сверкнуть молния. — Я хотя бы сама себя развлекаю, девственник вонючий!

VI

Хлынувшая из Дворца единоборств толпа выдавила из Фила память о последней яростной реплике Мици. Он стал красться вдоль стены — его терли плечами и бедрами, толкали локтями, давили каблуками, окуривали серо-голубым дымом табака, марихуаны и так называемой «венериной травки». Вокруг то и дело раздавались замечания в духе: «Да он одной левой мог ее уделать!» или: «Вот чего я не люблю, так это когда рефери — тупая баба!»

Фил наконец протиснулся к коридору и без особой надежды выдавил: «Джуно Джонс». Резиноворукий сипло прошептал: «Заходи, дружище!» и слегка отодвинул серую руку, одновременно сдерживая напор толпы и оттолкнув кончиком резинового щупальца пучеглазого пройдоху в коричневом костюме, который хотел проскочить внутрь следом за Филом.

Фил вытер лоб и сделал глубокий вдох. От того, что вокруг никого не было, голова немного кружилась. Тут из комнаты вышла женщина в подчеркнуто безвкусном бабьем наряде: бесформенные длинное платье, сапоги на пуговках, шляпа с цветами и вуалеткой, меховое манто и длинные перчатки. Она была похожа на какую-нибудь поломойку из далекого прошлого, решившую «проветриться». Фил и не понял, кто она такая, покуда толпа за его спиной не принялась скандировать: «Джу-но! Джу-но!»

Великанша, не глядя, помахала им рукой. Смотрела она только на Фила.

— Ой, как я рада! — воскликнула она, схватила его за локоть и шепнула на ухо: — Только без вопросов. Иди со мной.

В следующий миг Джуно уже тащила его по коридору прочь от толпы.

Раздались расстроенные и обиженные возгласы. Кто-то пронзительно закричал:

— На что тебе эта козявка?! Куда ты с ним идешь?

Джуно обернулась и встала, широко расставив ноги.

— Так, слушайте сюда, недоноски!

Толпа умолкла, ослепительно засверкала вспышка телефотокамеры.

— Я знаю, вы меня обожаете, и поверьте — мне это очень приятно! Но и у меня есть личная жизнь! Никому не позволю в нее лезть, ясно?!

Когда толпа разразилась хохотом и снова начала скандировать ее имя, Джуно затолкала Фила в дверь.

— Не злись, что я так сказала. Это мои поклонники, надо их задабривать.

Фил ошалело помотал головой. Он думал, что за дверью Джуно остановится, но она повела его дальше по очередному узкому коридору.

— Слушай-ка, мистер...

— Фил, — представился он. — Фил Гиш.

— Ага. Фил, можно тебя пригласить на ужин?

— Конечно.

— Вот и славно! — с облегчением произнесла Джуно, но при этом продолжала озираться по сторонам и ничуть не сбавила шаг. — Я знаю один мясной ресторанчик. Там тихо и в самом деле умеют жарить на вертеле кроликов.

Они подошли к узкой темной лестнице. Джуно подвела его к ступеням, и Фил хотел было пойти наверх, но она резко дернула его за руку.

— Да не туда, Фил, господи ты боже! Наверху только Биллиг и его осы. Местечко, про которое я толкую, находится на нижнем уровне. — Она начала спускаться. — Можно было и на лифте, но так лучше. Посторонних глаз меньше.

На нижнем этаже они открыли дверь и сразу оказались в длинном темном зале: вдоль одной стены протянулась барная стойка, вдоль другой — столики. Судя по коричневатому хрому в оформлении закусочной, построили ее давно, где-нибудь в 1960-х. Клиентами были в основном дальнобойщики, полицейские и странные личности, которых Фил затруднился причислить к какой-либо категории. Рядом с дверью на лестницу располагались двери лифта. Джуно махнула каким-то людям, затем прокричала: «Виски и отбивные — да подпалите как следует! А ты что хочешь, Фил?»

Он понял, что не ел со вчерашнего дня, и пробормотал что-то бессвязное про сэндвич с дрожжевым паштетом и стакан соевого молока. Джуно странно покосилась на своего спутника, однако никак не прокомментировала его выбор и сделала заказ, после чего снова взяла Фила на буксир. Хотя по дороге ей пришлось здороваться со знакомыми, они довольно быстро добрались до столика у самого входа, где шум с улицы был громче всего, а на пыльном стеклопластике стола то и дело вспыхивал свет фар проезжавших мимо грузовиков. Джуно с облегчением плюхнулась на диванчик. Как ни странно, в закусочной не было ни музыкального автомата, ни радиоприемника. Фил заметил в стене несколько кнопок, с помощью которых можно было выбрать из синтетических блюд прошлой эпохи, но над ними висел древний листок с надписью «Неисправно».

Фил пригляделся к своей спутнице и впервые заметил, что она вся избита. На крупной челюсти виднелся свежий синяк, лишь частично прикрытый слоем грима. Джуно робко достала из сумочки пудреницу и принялась спешно тыкать пуховкой в челюсть, потом сдалась, убрала косметичку и водрузила на стол мясистые локти.

— Никогда не соглашайся на купленные бои, — мрачно сказала она. — Дзубек сегодня из кожи вон лез, чтобы меня сделать.

— Так вы победили? — удивился Фил.

— А то! Два туше, два корпусных броска типа «космолет» и «свободное падение» — это когда выбрасываешь противника с ринга и он больше не возвращается.

По стойке в их сторону поехал поднос с едой. Фил не успел даже сообразить, что это их заказ, как Джуно уже вскочила и поймала его. Судя по скорости готовки, здесь до сих пор пользовались радионическими печами. Подпаленные отбивные из кролика оказались размером с небольшие стейки — наверное, кролик на них пошел октоплоидный, — а стакан виски был поистине пугающих размеров. Хотя Фил побаивался есть ресторанную еду, которая не выскочила в готовом виде из стены, он все же откусил свой сэндвич с дрожжевым паштетом и нашел его вполне съедобным.

Джуно с аппетитом жевала отбивные, прихлебывала виски и рассказывала Филу о своей жизни. Как выяснилось, она выросла на ферме, приехала в город и, как водится, быстро в нем разочаровалась.

— Как может пробиться в люди простая деревенская девчонка? Да, фигура у меня была шикарная, хотя уже в ту пору мужикам я казалась слишком большой и сильной. Те, кого я знала, меня боялись, а тех, кому нравятся девчонки вроде меня, я не знала. Короче, несколько лет я подрабатывала «маткой» — ну, это когда рожаешь детей вместо богатых дамочек, которым лень вынашивать ребенка самим. Конечно, я понимала, что будущего у меня нет. Еще десять лет в таком духе — и я буду подметать за каким-нибудь роботом-подметалыциком и месяцами носить залатанные одноразовые платья. И тут я вспомнила, как дома, на ферме, запросто уделывала в драках деревенских мальчишек. Ну, стала участвовать в любительских боях, и очень скоро из меня решили сделать профи. — Она сокрушенно покачала головой. — Видел бы ты мое тело... Очень я была красивая, пока меня не посадили на гормоны. — Джуно с отвращением посмотрела на свои большие руки — в белых перчатках, запачканных мясным соком. — Эти сволочи даже питуитрином не брезговали. — Она вздохнула и пожала плечами. К этому времени она уже прикончила отбивные и допивала второй стакан виски. — Вот такие дела, Фил. Конечно, я влюбилась в вонючку борца и вышла за него замуж (девчата в моем деле часто наступают на эти грабли), но по крайней мере я могу позволить себе кролика и даже говядину, и народ во мне души не чает.

Фил торопливо закивал.

— Вы пробились. Нашли себе место, стабильный заработок.

— Шутишь? — спросила Джуно. — Еще лет пять — и меня отсюда попросят. Максимум через десять, если смогу по-настоящему прославиться. — Она помотала головой и подалась вперед. — На самом деле все еще хуже. Смешанные бои скоро запретят. Правительству это надоело.

— Да им каждый год надоедает, — робко заверил ее Фил. — Никогда такого не будет.

— На сей раз запретят, попомни мои слова.

— Ну да, я слышал, как президент про что-то такое болтал по телевизору, — сказал Фил. — Но он при этом еле на ногах стоял!

Джуно пожала плечами.

— У «Корпорации удовольствий» куча связей в правительстве, — упорствовал Фил.

Она странно улыбнулась.

— Тут ты прав. Таких связей ни у одного синдиката больше нет. И все-таки им крышка. Мо уже несколько недель места себе не находит. Я все вижу.

— Мо?

— Мо Бримстайн. Он ненадолго выходил к нам днем, помнишь?

— Ах да! — Фил припомнил огромную тушу с квадратной челюстью, заполнившую весь дверной проем. — Знаете, я так испугался, когда услышал голос Резиноворукого! Такому важному господину вроде не положено у дверей стоять.

— Это точно! — громогласно воскликнула Джуно. — Ты ведь не думаешь, Фил, что он весь день сидит у глазка и управляет этой резиновой штуковиной? Разве я в таком случае назвала бы его болваном? Просто Мо записал свой голос на пленку. Любит он так пошутить. — Она приподняла кустистые брови. — Ты что, не знаешь, кто такой Мо Бримстайн?!

Фил помотал головой.

— Ты вообще с какой планеты? Извини, Фил, но Мо Бримстайн... ну, он почти самый главный в корпорации — сразу после мистера Биллига!

Когда Фил не узнал и второго имени, Джуно сдалась.

— В общем, есть такой Мо Бримстайн, один из боссов «Корпорации удовольствий». Он заправляет всеми Дворцами единоборств и парками развлечений, роботами-торговцами, автоматами и кучей прочих штук, о которых особо не говорят. И он сейчас весь на нервах, прямо весь! Я хорошо знаю Мо. Его ничего не волнует, кроме синдиката. Стало быть, дела и впрямь плохи. — Она умолкла, а потом загадочно, с легким намеком на личные неприятности, добавила: — Дела очень плохи.

Фил кивнул. Последовала тишина.

— Скажи-ка, Фил, — наконец хрипло сказала Джуно, глядя на свой огромный палец в пятнах мясного сока, которым она потирала почти пустой стакан. — Это ведь и правда было... как сказать... наваждение, ну, этот зеленый кот, о которым ты говорил?

— Сначала я так думал... а теперь не уверен, — тихо ответил Фил.

Она горько вздохнула и подняла на него глаза.

— Знаешь, я тоже не уверена, — неожиданно ласково и тепло сказала великанша. — Как тебе кажется, если кот и впрямь существует, может он стоить десять тысяч долларов?

Фил выпучил глаза и одновременно подумал, что ценность Везунчика невозможно измерить в деньгах.

— Сколько?! Десять тысяч? Понятия не имею... А откуда у вас эта цифра?

— Ну... — протянула Джуно. — После того как Эккели — будь они неладны! — ушли, Джек подошел и стал меня ругать: мол, какая я дура, только на сей раз не потому, что пустила тебя, а потому, что отпустила. «Ты тупая как пень, Джуно, и даже еще тупее, — говорит он мне. — Я мог бы получить десять тысяч за этого недоноска, но не буду — по крайней мере, не сейчас. Потому что есть вещи и поважнее, Джуно. Намного важнее».

И она закатила глаза с таким видом, словно дело происходило на ринге и она подошла к своему мужу Молниеносному Джеку Джонсу в образе амазонки-мужеубийцы.

— В общем, — тут же продолжила великанша, умерив свой гнев, — я тогда не придала особого значения этой болтовне, потому что привыкла к мужниным подколкам. Он так со мной обращается с тех пор, как познакомился с Са-чем (Джек терпеть не может, когда я так его называю) Эккели. А вечером, не успела я сойти с ринга, как Мо Бримстайн тут же принялся меня обрабатывать по поводу этого зеленого зверя. Видно, прослушивал записи Резиноворукого и услышал, как мы с тобой обсуждали кота. Со мной он включил дурачка, мол, ему просто любопытно стало — вот только Мо Бримстайн отродясь любопытством не страдал. Конечно, я ему сказала, что ты просто безобидный псих, но он как-то не очень поверил. — Она озадаченно посмотрела на Фила. — Ты ж ведь и сам думал, что спятил, верно? Что никакого зеленого кота на самом деле не было? Мы тебя переубедили, так?

Филу оставалось только кивнуть.

— А теперь ты, значит, передумал?

— Да. Передумал. Видите ли, я наконец прислушался к совету вашего мужа и отправился к психоаналитику.

— А, к этому вонючему мозгоправу, с которым его свели Эккели! — фыркнула Джуно.

Фил вкратце обрисовал ей свою встречу с доктором Ромадкой. Когда он закончил, Джуно воскликнула:

— Ну, теперь все ясно! Раз он тебя запер, вызвал бандюганов, а те вдобавок устроили за тобой погоню, то зеленый кот тебе вовсе не по укурке привиделся, брат!

— Почему же сразу «бандюганы», — с сомнением пробормотал Фил. — Да и потом, миссис Ромадка вообще не обратила внимания на мой рассказ про зеленого кота.

— А, чертова вертихвостка и оторва! — махнула рукой Джуно.

Фил подивился: когда это он успел столько рассказать ей про Мици?

— К тому же Мо всерьез заинтересовался зеленым котом, иначе бы не стал так меня обрабатывать. А значит, кот твой и впрямь существует. Ох, бедный простофиля...

— Кто — Мо? — растерялся Фил.

— Да нет, Джек! Особенно теперь, когда Мо сообразил, что кот уже почти был у него, а Джек все испортил. — Она оживленно нахмурила брови. — Слушай, Фил, вот как я мыслю. Мо сказал Джеку и остальным: «Ребята, я заплачу десять тысяч долларов любому, кто принесет мне зеленого кота». Десять тысяч — любимая сумма Мо, когда он имеет дело с умниками вроде Джека.

— Но зачем Мо Бримстайну вообще понадобился зеленый кот? — спросил Фил. — Вы его не спросили, когда он с вами разговаривал?

— Брат, Мо Бримстайну вопросов не задают.

— Но теперь вы думаете, что Куки и ваш муж похитили зеленого кота, пока Резиноворукий держал меня в коридоре?

По взгляду Джуно он понял, что это очевидно.

— Мистер Бримстайн и вашего мужа допросил?

— Нет, у Джека сегодня нет боев, укатил куда-то.

— К Эккели? — В голове Фила начала всплывать какая-то смутная картинка.

— Сегодня не их вечер, — с горькой ухмылкой ответила Джуно. — Они принимают раз в неделю. Небось, шляется где-нибудь с Куки.

— Допустим, вы правы: Бримстайн посулил за зеленого кота десять тысяч долларов и Джек его добыл. Почему же он не отдал его Бримстайну?

Джуно закрутила головой, как разъяренный бык.

— Полагаю, Эккели надоумили! Они знают к нему подход — льстят, юлят, выкобениваются... Наверняка он уже отдал им чертову кошку.

Фила опять замутило.

— Но зачем зеленый кот Эккели?

— А зачем вообще негодяям что-то нужно? Зачем им мой Джек? — Она фыркнула и посмотрела на Фила. — Ты пойми, брат: я люблю Джека, этого крысеныша. Уж чего я только от него не натерпелась, а все равно люблю. Конечно, мне было жуть как обидно, когда я поняла, что Куки и остальные идиоты ему дороже меня, но я решила не принимать это близко к сердцу. В конце концов, когда мужик знает, что баба способна надрать ему зад, это действует ему на нервы. Но потом появились эти несносные Эккели, начали пудрить ему мозги, внушать какие-то идеи, и вот тогда я взбесилась не на шутку. Они интириктуалы, ясно? Умники то бишь. Стали льстить Джеку, болтать всякую чушь про его артистический талант, звать его Зевсом (или как там главного бабоненавистника звали?) ...Ну, он и слопал всю эту брехню как миленький. Начал покупать звуковые книги — и даже печатные! Оскорблять меня — да еще такими словечками, которых я в жизни не слыхала. Вечно твердит, какая Мэри замечательная да какие у нее волшебные фигурки или как там эти ее поделки называются, и какой Сач чудесный, сколько он знает про любовь, взаимопонимание и прочее... Прямо в лицо мне говорит, что я тупица, самый настоящий олигофрен! — Благополучно выговорив последнее слово, Джуно прикончила стакан виски. — Понимаешь, Фил, я могу дать отпор Куки и остальным, потому что они — люди моего уровня. Но бороться с интириктуалами мне не по силам. Они забирают у меня Джека, а я не могу ничего поделать! И вот теперь они втянули его в какую-то беду — нутром чую, что от зеленого кота добра не жди. Мо Бримстайну плевать на интириктуалов и всякие бредовые идеи! — Она осторожно поставила стакан на стол и изобразила руками лапы с когтями. — Будь этот крысеныш здесь, я бы его быстренько вразумила. Но до разговора с Мо я и подумать не могла... А теперь уж поздно. Ушел.

Внезапно память Фила прояснилась. Он рассказал, как по дороге к Ромадке видел Джека, Куки, Сачеверелла и Мэри в старинном электромобиле.

Джуно ударила по столу кулаками. Люди за соседними столиками начали оборачиваться.

— А, этот черный катафалк! — взревела она. — Так и знала. Недоброе что-то творится, раз Эккели принимают не по графику.

Джуно вскочила на ноги, схватила Фила за запястье, нащупала на столе стакан — только перепутала и взяла стакан Фила — и залпом допила остатки соевого молока. Ее всю передернуло, а в следующий миг они уже вылетели из-за столика.

— За мной. К Эккели! В храм!

Пока Джуно открывала входную дверь, Фил успел оглянуться. В этот самый миг двери лифта в дальнем конце зала разъехались. Весь образовавшийся проем заполнял грузный силуэт. Темные очки — как два круглых черных бельма.

И тут Фил неожиданно испытал на себе всю силу Джуно Джонс. Его оторвало от земли и легко выбросило на улицу, где грохотали и сверкали фарами грузовики.

— Это был Мо Бримстайн! — охнул Фил.

— Знаю, — сказала Джуно, волоча его за собой к эскалатору, который вел на верхний уровень и к телефонам-автоматам для вызова такси. — Он нас не видел.

Фил подумал, что она могла и ошибиться.

VII

Такси пронеслось мимо универмага «Мультипродукты Монстро», в ослепительно-яркой витрине которого длинная вереница роботов-манекенов описывала бесконечную «восьмерку» — все они были крайне реалистичны, кожа из прорезиненной замши роскошно поблескивала на свету. Джуно нагнулась к водителю и рявкнула, чтобы тот остановился. Почти всю дорогу она молчала, словно в животе у нее внезапно скис виски, а теперь, когда Фил потянулся к бумажнику, она нетерпеливо отмахнулась и велела выйти из машины. Он охотно выпрыгнул: почему-то ему не терпелось увидеть дом Эккели, а в голове по новой закрутились мысли, надежды и страхи, связанные с зеленым котом.

Джуно называла это место «храмом», и Фил представил себе греческие колонны или египетский портал, но вместо этого увидел продолговатый кусок темноты, обнесенный забором и опорами верхних улиц. По бокам ярко сверкали витрины. Он прошел по тротуару и замер, словно очутившись на краю небытия. За забором действительно было очень темно, даже для нижнего уровня. Натриевая луна села.

Наконец глаза немного привыкли к ослепительному свету витрин, и перед Филом материализовался сам дом — старинная трехэтажка. Создавалось удивительное впечатление, что дом построен из дерева. Крыши были причудливые, кривые и остроконечные, а сквозь закрытые ставни и пыльные арочные окошки сочился свет. Видимо, несколько сотен лет назад особняк стоял на основном уровне, но сейчас наверх выходили лишь окна третьего этажа. В проеме Фил увидел толстую балку: древний и ветхий дом, судя по всему, нуждался в подпорках.

Тут взору Фила предстала другая иллюзия. Он знал, что дом стоит в центре города, со всех сторон окруженный гигантскими зданиями. В проем должны были быть видны ряды освещенных окон, а над ними — квадрат ночного неба. Однако там была лишь темнота, словно вокруг доисторического особняка всегда царила ночь.

Свет фар повернувшей на улицу машины скользнул по стенам дома, и Фил увидел, что вокруг него установлены матовые черные панели. Плоский черный «потолок» располагался примерно в футе от самого высокого шпиля.

— Какие-то проблемы с властями города, — пояснила Джуно, вылезая из машины. — Джек мне однажды рассказывал... Вроде бы прежние хозяева не хотели съезжать, и тогда власти отобрали у них права на воздух и стали строиться прямо поверх дома. Жуткое место, вот-вот сгниет и развалится на части, как трухлявый пень. В самый раз для Эккели. — Потом, уже громче, она добавила: — Ну, я же сказала, что вломлюсь без спросу! Идем.

Фил прошел за ней по двору к шатким ступеням крыльца. Положив руку на перила, он нащупал хлопья облупившейся краски. Мимо проскочила кошка. На секунду сердце Фила сжалось от радости, но кошка замерла на крыльце — она была пятнистая и совсем не зеленая, — а затем побежала за угол. Фил и Джуно двинулись следом и подошли к большой филенчатой двери, освещенной пыльной тусклой лампочкой, — должно быть, с древней вольфрамовой спиралью. Кошки нигде не было видно, равно как и путей к ее отступлению. Лишь приглядевшись, Фил заметил внизу двери крошечный кошачий люк.

Не обратив никакого внимания на дверной молоток в форме кошачьей головы, покрытый зеленой патиной, Джуно забарабанила в дверь кулаками. Фил невольно съежился и втянул голову в плечи, с опаской поглядывая на потолок. К счастью, дом устоял.

Через некоторое время над молотком открылся глазок и на Джуно уставилось чье-то водянистое серое око.

— Я пришла за своим непутевым мужем! — закричала она, впрочем, не слишком громогласно.

— Ну вот, Джуно, ты опять не в себе, — последовал ответ. Фил признал голос Сачеверелла Эккели. — Аура вся грязная — я тебя практически не вижу.

— Слушай сюда! — взревела Джуно. — Или ты меня пустишь, или я сотру твой домишко с лица земли!

Несмотря на отсутствие в ее голосе былой твердости, Фил подумал, что не стал бы пренебрегать такой угрозой. Однако Сачеверелл даже бровью не повел.

— Я не могу тебя впустить, пока от тебя исходят флюиды ненависти. Вероятно, я сделаю это чуть позже, когда ты успокоишься, чтобы мы могли вместе поработать над твоим душевным равновесием. Но сейчас — нет, даже не проси.

— Да ты послушай, — внезапно присмирев, залепетала Джуно, — я привела с собой друга, у него к тебе важное дело. — Она отошла в сторонку.

— Какое такое дело?

Фил посмотрел прямо в устричный глаз и сказал:

— Зеленый кот.

Дверь тут же распахнулась, и Сачеверелл, одетый уже не в оранжевый берет и штаны, а в длинный халат бронзового цвета с зеленой вышивкой, жестом пригласил Фила войти. Его загар теперь казался вовсе не загаром, а природной смуглостью колдуна-азиата.

— Все двери распахнутся перед тем, кто назовет это имя, — торжественно произнес он. — Вы ручаетесь за свою спутницу? Она никого здесь не потревожит?

— Больно вы мне нужны, — проворчала Джуно, вламываясь в дом вслед за Филом. — Я сегодня уже намахалась кулаками.

— И в грязи цветут розы, Джуно, — ласково напомнил ей Сачеверелл. — Так же и добро может произрасти из зла. Радуйся: сегодня тебя ждут великие метаморфозы.

Фил очутился на пороге просторной гостиной. Пахло ладаном, тут и там курился серый дымок и громоздились предметы викторианской мебели вкупе с атрибутикой всевозможных религий. Ламп — тоже вольфрамовых — было так мало, что всюду чернели тени. В дальнем конце комнаты виднелся большой дверной проем, занавешенный тяжелой черной бархатной шторой. Смолистый аромат ладана перекрывала затхлая вонь несвежей еды, одежды и людей; кроме того, Фил отчетливо чуял присутствие животных.

А в следующий миг он понял, что все вокруг буквально кишит кошками: черными, белыми, голубыми, серебристыми, коричневыми; полосатыми, пятнистыми, пестрыми, муаровыми; короткошерстными, ангорскими, персидскими, сиамскими и сиамскими мутантами. Они занимали стулья и полки, ярко сверкали глазами из-под столиков и тускло — из душных черных щелей меж диванных подушек; они бегали по комнате или сидели совершенно неподвижно. Одна кошка растянулась прямо на Коране, посреди молитвенного коврика, другая спала на потемневшем серебряном пентакле, украшавшем темный низкий стол, третья молотила лапами по филактерии, отчего маленькая кожаная коробочка подпрыгивала и раскачивалась из стороны в сторону; четвертая обнюхивала загадочную статуэтку с огромным количеством грудей и жировых складок; пятая праздно играла с четками; еще две кошки лакали грязное на вид молоко из серебряного кубка, инкрустированного аметистами.

Тут сердце Фила вновь сжалось от радости: посреди каминной полки, между позолоченной иконой и жестяной маской дьявола, неподвижный, как грациозный истукан, сидел... зеленый кот.

Фил потрясенно, медленно пошел к нему, а Сачеверелл ласково произнес:

— Нет, это не Он сам, а Его симулякр, древнеегипетский предшественник — статуэтка Бает, богини любви и жизни.

Фил подошел ближе и увидел бронзовую статую кошки, покрытую зеленой патиной цвета Везунчиковой шубки.

Сачеверелл продолжал вещать:

— Как только Он явился, я достал из закромов все изображения Бает, что у меня были. Львиная их доля находится там. — Он показал на дверь за черной шторой. — Хотя кое-то есть и здесь.

Сачеверелл кивнул на небольшой ящик, внутри которого покоилась кошачья мумия, похожая на мешочек с шариком наверху. Пока хозяин дома рассказывал Филу о погребальной урне с кошачьими внутренностями, к ним подошла сиамская красавица, задумчиво понюхала мумию.

Наконец Фил обрел дар речи.

— Так вы все-таки заполучили Везунчика?

И без того высокие брови Сачеверелла взлетели еще выше.

— Везунчика?..

— Зеленого кота.

Лицо Сачеверелла стало безмятежным и серьезным.

— Зеленого никто заполучить не может, — с легким укором ответил он. — Это он наш хозяин, а мы — его скромные слуги, простые жрецы.

— Но я бы хотел с ним повидаться...

— Не исключено, — заверил Фила Сачеверелл. — Как только он проснется, и с миром произойдут великие перемены. А тем временем Фил... Гиш, вы сказали?.. Фил... фило... любовь... какое подходящее у вас имя.

— А чего вы все носитесь с этой треклятой зеленой кошкой? Что в ней такого?!

Фил и Сачеверелл обернулись. Джуно так и стояла на пороге комнаты. Она немного подалась вперед, уперла руки в боки и сверлила их злобным спесивым взглядом взбесившейся школьницы.

— Зеленый кот — это любовь, — мягко объяснил ей Сачеверелл. — Любовь, что расцветает из ненависти.

Их вновь прервали: на сей раз откуда-то раздался робкий девичий смешок. Фил повернулся и увидел напротив камина эркерное окно, наглухо закрытое серыми жалюзи (как и все остальные окна в гостиной, кроме одного, у самого камина, за которым была сплошная чернота). В эркере на полукруглом диванчике сидела, раскинувшись как подросток, Мэри Эккели. На ней была прежняя плотная красная юбка и черный свитер.

— Знаете, — сказала она, — никак не могу свыкнуться с мыслью, что мне предстоит кого-то полюбить. Сачеверелл говорит, я должна хорошо обращаться со своими малышами и не колоть их шляпными булавками, но это трудно.

На секунду Фил в ужасе решил, что она имеет в виду кошек, однако затем увидел за ее спиной несколько узких полок. Они начинались сразу над диваном, обрамляли окно, доходя почти до потолка, и были сплошь заставлены куклами — не простыми куклами, а невероятно реалистичными человечками высотой около шести дюймов. Фил никогда не видел столь тонкой работы. Кукол было около двух или трех сотен, и заставленные ими полки напоминали срез трехуровневой улицы какого-то крошечного мирка. На низком столике перед диваном громоздились коробки с воском, заливочные формы, крошечные инструменты и лупы, несколько полуготовых кукол и образцы тканей — тонких и нежных, явно сотканных специально для этой цели.

— Нравятся тебе мои человечки? — спросила Мэри. — От них почти все в восторге. Я начинала со стриптизерш на продажу, но это было не то. Сачеверелл! По-моему, им даже приятно, когда я втыкаю в них булавки. Такая любовь им и нужна.

— Возможно, дорогая, — ответил Сачеверелл с ласковой усмешкой, — но мы еще посмотрим, как Он к этому отнесется.

Тут Фил заметил, что куклы представляют собой точные копии настоящих людей. Он узнал президента Барнса, лидера СССР Ванадина, Джона Эммета из Федерального бюро лояльности, нескольких теле- и кинозвезд, Сачеверелла, Джека Джонса в черных трико, Джуно — в бордовых, примерно восемь инкарнаций самой Мэри, доктора Ромадку и — у него перехватило дыхание — Мици в вечернем платье, очень похожем на то, в котором она сегодня была.

— Узнаешь друзей? — тихо спросила Мэри. Ее юное личико главным образом состояло из длиннющего носа и заостренного подбородка.

Раздались чьи-то шаги. До Фила дошло, что Джуно наконец вошла в комнату и теперь стоит у него за спиной. Мэри с невинной улыбкой посмотрела на нее.

— Они милашки, правда?

Джуно только хмыкнула.

— Радуйся, Джуно, радуйся, — упрекнул ее Сачеверелл, ласково погрозив пальцем. — Сейчас надо постараться, а потом — когда Он проснется — все получится само собой. Пойду-ка я гляну, не изменилось ли что-нибудь. Вы тут развлекайтесь.

И поспешил вон из комнаты, непринужденно поручив им столь непростое дело.

— Сачеверелл такой деловой с тех пор, как Он явился, — заметила Мэри. — Прямо прирожденный организатор. Никогда не видела его таким бойким. У него ведь было много интересов, знаете ли: семантическое христианство, неомитраизм, Бхагаватгита, Евангелие от Ишервуда, бредберианский фолькизм, критская Триединая богиня, поклонение дьяволу и сатанизм... последнее, кстати, было мне по душе... Всякий раз, находя что-нибудь новенькое, он весь преображается, становится очень активным. Но не настолько! Откуда что взялось? С тех пор как Джек отдал ему зеленого котика — такого хорошенького, спящего, просто прелесть...

— Он не спал! — перебил ее Фил. — В него выстрелили из парализующего ружья!

— Дудки, — отмахнулась Мэри. — Джек нашел его спящим. Получив кота, Сачеверелл сразу нам сообщил, что грядет новая эра любви и понимания. С тех пор он трудится как пчелка: только вернулись домой, он сразу достал из закромов все изображения богини Бает. Я предположила, что раз Бает — богиня, то и кота, наверное, лучше называть кошкой. Однако Сачеверелл считает, что это Он, так всегда было и так должно быть. Допускаю — потому что все наши питомцы по нему с ума сходят, особенно девочки. Но и мальчики тоже. В общем, я склонна доверять Сачевереллу, не зря же он зарабатывает нам на жизнь телепатией...

В этот момент раздалось чье-то приглушенное кряхтенье и за спиной Фила снова затопали ногами. Мэри хитро улыбнулась и, не сводя глаз с Джуно, продолжала тараторить:

— И вы знаете, мне кажется, в словах Сачеверелла о новой эре любви и понимания что-то есть! Раньше наши кошки вечно ссорились и дрались, а с тех пор, как в доме появился Он, их прямо не узнать. Так присмирели! Даже у меня спокойно и приятно на душе. Я люблю ненавидеть людей — обидно будет этого лишиться... — Она вздохнула. — Но если все начнут всех любить, то и мне придется, ничего не поделаешь. Лучше начать прямо сейчас.

Клевавший носом Фил резко вскинул голову. Лицо Мэри все же чересчур напоминало лицо юной ведьмы — несмотря на соблазнительные губы и сливочно-белую кожу. Она взяла с полки куклу, изображавшую Джуно.

— Даже ее придется полюбить!

Шаги за спиной Фила замерли, потом вновь приблизились. Лицо Джуно раскраснелось от гнева — или гнева пополам со стыдом.

— А ну поставь меня на место! — заорала Джуно. — Я знаю, кто ты такая! Ты ведьма! У нас в Пенсильвании была одна, на соседней ферме. Только ведьмы делают фигурки людей из воска и тычут в них булавками!

Вместо ответа Мэри ласково погладила куклу.

— Нет, Джуно, мне придется тебя любить, а тебе придется к этому привыкнуть. — Она подняла на Джуно полный любви взгляд. Каждое ее прикосновение к кукле заставляло великаншу ежиться. — Впрочем, я действительно ведьма. Будь на то моя воля, я бы и дальше колола тебя булавками.

— Поставь меня на место! — взвыла Джуно, потрясая кулачищами, — под тесным платьем взбухли мощные мускулы, словно она собиралась обрушить на Мэри огромный валун.

Юная ведьма неспешно повиновалась и сняла с полки другую куклу.

— Тогда попрактикуюсь на Джеке. А что делать? Ты не оставила мне выбора.

— Не тронь!!! — Лицо Джуно почти побагровело. — Мало того, что ты пытаешься его совратить по-настоящему, так теперь еще и вон чего выдумала! Хорош его гладить! А-а-а-а!

Фил отпрыгнул назад. Джуно с воплем подскочила к столику и опрокинула его. Кошки бросились врассыпную и попрятались кто где.

— Сейчас от твоих кукол ни черта не останется, — объявила Джуно.

Мэри тут же встала на диван коленками, загородила собой человечков и раскинула руки в стороны.

— Прямо в глаза, — зашипела она. — Вот куда я буду втыкать булавки. Изыйди, Сатана!

Фил не успел разглядеть, испугалась ли Джуно дьявольской ярости в голосе Мэри: в коридоре загремели шаги, и в гостиную ворвались Джек Джонс и Куки.

— Джуно! — завопил Джек. — Что я тебе говорил?! Сунешься сюда — прибью!

В воцарившейся тишине Куки назидательно добавил:

— Прибьет, прибьет.

Джуно повернулась к Джеку и приняла позу разъяренного медведя.

— Слушай сюда, вонючка проклятая! Сейчас ты поедешь домой. — Она задрала юбку до колен и начала закатывать длинные рукава платья. Ее манто уже давно валялось на полу, а шляпка висела на последнем волоске.

Тем временем Джек окинул взглядом комнату и понял, какой причинен ущерб.

— Джуно, — в ужасе сказал он, не прекращая наступление, — что ты натворила? Какой хаос! Бедные человечки! Да еще этого тупаря с собой взяла! — Проходя мимо Фила, Джек влепил ему такую затрещину, что бедолага отлетел к стене и клацнул зубами. — Ты разве не видишь, Джуно? — продолжал он разочарованным, сокрушенным голосом, словно хотел заставить ее раскаяться — перед тем как уничтожить. — Ты совершила то единственное, чего они никогда не простят. Ты настроила их против меня! — Он практически рыдал. — Неужели ты не понимаешь, сколь много они для меня значат? Неужели не видишь, что, кроме Мэри и Сачеверелла, мне никто не нужен?

Как ни странно, эти слова оскорбили не Джуно, которая все еще потрясала кулаками, а Куки.

— Ах вот оно что! И я тебе не нужен?! — пронзительно закричал он. — Я давно об этом догадывался, и вот ты сам подтвердил!

— Заткнись, подлиза! — даже не оборачиваясь, рявкнул Джек.

— Ах, я подлиза, да?! Что ж, Джеки, должен признать, Джуно с самого начала была кое в чем права! Эти Эккели совсем тебя с панталыку сбили! Голову тебе заморочили!

Шелестя блестящим халатом, в комнату ворвался Сачеверелл.

— А ну успокоились! — скомандовал он, подняв руку. — Вы оскверните Его пробуждение. Помните, надо быть выше ненависти. Сейчас вы похожи на чернильные кляксы, такие у вас черные ауры. Я вас даже толком не вижу! А вдруг и Он не сможет до вас добраться?

— Да хватит уже нести чепуху! — огрызнулся Куки. — Не желаю больше слышать ни про кота, ни про все прочие культы, которыми я «интересовался», — а на самом деле только делал вид! Джеки вон уже совсем с катушек слетел! Ты хоть знаешь, что он мог получить десять тысяч долларов за кота, которому ты якобы поклоняешься? Джек уже парализовал его из ружья и хотел отдать Мо Бримстайну, когда ты явился к нам с этой безобразной ведьмой и начал обхаживать Джеки! Пел, что он станет родоначальником новой религии!.. Вот он и отдал тебе кошку, дурачина! Ненавижу тебя! Ненавижу! Сейчас я тебе задам! — И он пошел на Сачеверелла, раздувая грудь, словно ярко-синий бойцовый петух.

И вновь — к удивлению Фила — Сачеверелл удостоил потрясенным и разочарованным взглядом не Куки, а Джека.

— Джек! — охнул он. — Неужели ты и впрямь парализовал Зеленого? Хотел продать его — за деньги? Иуда!

— Вот что ты наделала! — застонал Джеки, обращаясь к жене. — Ты все испортила!

— Сейчас я и тебя попорчу, вонючий любитель интириктуалов! — взревела она и ринулась прямо на него. Лицо Джека тут же переменилось, он с хитрой усмешкой шагнул в сторону и выкинул руку, готовясь сделать захват. Тут Джуно вспомнила, чему ее учили, схватила мужа за протянутую руку, вывернула ее и толкнула Джека могучим бедром. Тот рухнул прямо на столик с серебряной пентаграммой. Столик проломился, а со стены на пол посыпались разнообразные ритуальные предметы.

Тем временем Мэри Эккели подняла с пола небольшие тиски, упавшие с перевернутого стола, и швырнула их в голову Куки; тот как раз решил вцепиться в горло Сачевереллу и ненароком ушел от удара.

Фил неожиданно для самого себя подошел к полкам с куклами, незаметно снял фигурку Мици и положил ее в карман.

Когда он обернулся, Джек уже выбрал из упавших со стены предметов черный ритуальный кинжал и, стоя на коленях, кидался из стороны в сторону, точно кобра. Джуно взяла в руки небольшую, но очень тяжелую медную статуэтку Будды.

У черной бархатной портьеры хозяина дома душил Куки, но Сачеверелл не унывал — старательно молотил обидчика по голове серебряным кубком, из которого пили кошки.

Мэри схватила несколько булавок и устремилась вперед. Немного поколебавшись, она выбрала в качестве жертвы Куки — главным образом потому, что тот назвал ее безобразной ведьмой, а вовсе не из желания спасти мужа.

Фил еще никогда в жизни — даже лежа в окопах — не видел, чтобы на лице человека столь явственно читалась жажда крови.

А теперь он увидел ее сразу на пяти лицах.

И вдруг все как рукой сняло.

В комнате воцарилась тишина. Черный кинжал и кубок выпали из рук Джека и Сачеверелла. Булавки Мэри тонко звякнули об пол. Будда приземлился на молитвенный ковер. Куки ослабил хватку: его руки пристыженно вернулись на место еще до того, как получили сигнал от мозга.

Лица присутствующих разгладились. Гримасы ненависти исчезли. Уста влажно прикрыли оскаленные зубы. Мучительное осознание вспыхнуло в глазах.

Джек тихо, потрясенно выдохнул:

— Джуно, ты в самом деле меня любишь! А не просто хочешь помыкать мной и унижать мое мужское достоинство!

Джуно сказала:

— А тебе не все равно, что я говорю! Ух ты!

Куки сказал:

— Я раньше этого не понимал, Сачеверелл, но ты ведь не только врать умеешь. Во многом ты с нами честен.

Мэри сказала:

— А ты действительно хочешь добра Джеку, Куки! Тщеславие и зависть тут ни при чем.

Сачеверелл сказал:

— Господи, началось! Я-то думал, это всего-навсего мой хитрый трюк.

Что же до Фила, то его «я» вновь купалось в знакомом золотом сиянии; чудесные золотые нити соединили его сердце с сердцами остальных присутствующих. Ему даже почудилось, что незримая паутина связала его и с куклами на полках, отчего он стал намного лучше понимать Ромадку, Барнса, Ванадина и — в кои-то веки — самого себя.

Фил и все остальные, как один, повернулись к черной бархатной портьере. В нескольких дюймах от пола из-за нее выглядывала зеленая голова Везунчика. Она была похожа на огромный изумруд, заполняющий все вокруг своим сиянием. А потом Везунчик полностью вышел из-за портьеры.

Тут же со всех сторон к нему подлетели кошки и образовали вокруг него плотное кольцо.

— Началось! — восторженно молвил Сачеверелл. — Мир меняется!

— Святой Франциск Ассизский,—прошептала Мэри, — в образе кота.

Везунчик медленно пошел по комнате. Остальные кошки расступались и на почтительном расстоянии шли следом. Кот проплыл мимо Мэри и Куки, мимо Сачеверелла, который немного расстроился, и легко запрыгнул на руки Филу.

Никогда еще Фил не ощущал в своих объятиях нечто столь легкое, мягкое и наэлектризованное. Казалось, сердце его выросло до невероятных размеров и больше не помещается в груди.

Сачеверелл тихо, но звучно произнес:

— Вы — избранный.

Фил посмотрел на хозяина дома, а затем — неизвестно почему и зачем — на черное окно за его спиной.

Стекло вибрировало, из центральной точки расходились концентрические серые круги.

В тот же миг левая рука Фила — та, на которой устроился Везунчик, — отнялась, кот подскочил, пролетел футов шесть по воздуху и упал на пол, где и остался лежать.

Кошачья свита Везунчика бросилась врассыпную.

Прямо в окно с неожиданными для столь громадной туши грацией и легкостью вошел Мо Бримстайн. Он стоял в проеме, сжимая в гигантской лапе парализующее ружье. Филу показалось, что его двойной подбородок измазан за-оконной чернотой, а очки — два продолговатых бельма из той же субстанции.

— Снаружи у меня двое ребят с орто-пушками, — сказал Мо, делая шаг в сторону. — Вы же не хотите, чтобы вас искромсали на кусочки, как колбасу?

По всей видимости, никто этого не хотел, хотя слово «орто-пушки» Фил слышал впервые.

— Теперь внимание, — сказал Мо. — Если обещаете забыть о том, что случилось сегодня, и больше никогда не вспоминать, я тоже готов о вас забыть. Это касается тебя, Джек, хотя такому тупице и не стоило бы давать поблажек. Мог ведь запросто десятку заработать — а не захотел! Также это касается Джуно и Куки. Но если вы не забудете, если хоть словом обмолвитесь о сегодняшних событиях... я лучше промолчу.

Мо внимательно изучил их лица.

— Прекрасно.

Он переложил ружье в другую руку, шагнул вперед и поднял с пола Везунчика.

— Он... он... — в отчаянии пробормотал Сачеверелл. Одним взглядом Мо заставил его замолчать.

— Долго кот спал после того, как его обездвижили? — спросил он Джека.

Тот облизнул губы.

— Да вот до сих пор... Минут пять назад очнулся.

Мо стал пятиться к окну.

Фил ощутил внутри себя какое-то движение, непреодолимый позыв двинуться вперед, хотя сам он боялся даже пальцем пошевелить.

Трясясь всем телом, он шагнул навстречу Мо. Внутри все рвалось на части, словно его рубили на куски загадочными орто-пушками.

— Отпусти кота, — прохрипел Фил.

Мо смерил его скучающим взглядом.

— Да он просто псих, — тревожным шепотом заверил его Джек. — Не обращайте на него внимания.

— Я и не обращаю, — сухо ответил Мо, перекладывая ружье в руку, на которой висел Везунчик.

Однако Фил все шел и шел на громадную тушу. Он хотел остановиться, но таинственный внутренний мучитель не позволял — и этот же мучитель заставил его вновь разомкнуть зубы и губы.

— Положи кота. Он не твой. Он ничей. — Левая рука отказалась даже сжиматься в кулак.

Гигантский кулачище полетел Филу в челюсть — очень медленно. Вот только увернуться от него он не успел.

VIII

Фил бился с бодрящей серой волной, пока не понял, что это мокрое полотенце. Орудовала им Джуно.

— Как голова? — спросила она с улыбкой, обнажившей шрам на внутренней стороне губы.

Голова казалась в два раза больше и тяжелее обычного, но никакой особой боли Фил не чувствовал — пока его руки не добрались до шишки на подбородке.

— Ты цел, — сообщила ему Джуно, бросив полотенце на перевернутый черный столик.

Фил вовсе не был в этом уверен.

— Как думаешь, может, Мо Бримстайн и есть Вельзевул?

Он осторожно покрутил головой. Сачеверелл, чье зеленое одеяние напоминало теперь грязный банный халат броской расцветки, а темная кожа вновь стала просто загорелой, о чем-то совещался с Джеком и Куки. Мэри возилась с куклами.

— Кто-кто? — подозрительно переспросил Куки.

— Ну, сатанист, поклоняющийся дьяволу, — быстро пояснил Сачеверелл. — Это бы объясняло, зачем он украл Зеленого. Сатанисты не хотят, чтобы в мире расцвело добро.

— Да хватит нести чушь! — осадил его Куки. — Мо Бримстайну плевать на всякую мистическую белиберду, да и на все остальное — кроме бабок. Мистеру Биллигу, между прочим, тоже. И Мо Бримстайн может работать только на себя или на Биллига. Правда, Джек?

Джуно сунула Филу стакан.

— На, пей.

Фил посмотрел на коричневую жидкость.

— Что это?

— Да уж не соевое молоко. Пей, говорю! До дна!

Виски — с привкусом чего-то очень горького — обожгло горло, из глаз тут же потекли слезы, зато в голове моментально прояснилось. Фил осмотрел гостиную. Стол Мэри вернулся на место, а в остальном в комнате по-прежнему царил хаос, только кто-то залепил молитвенным ковриком разбитое окно.

— И кстати, — безапелляционно говорил Куки, — твоя идея о мистической природе кота — тоже чушь собачья!

Сачеверелл в смертельном потрясении уставился на него и на Джека.

— Разве вы ничего не почувствовали? Не ощутили в себе глубоких перемен?

Джек неловко поерзал на стуле и отвел взгляд, а Куки пожал плечами и начал оправдываться:

— Подумаешь... Мы все просто малость перенервничали. Сначала ты нам головы задурил, потом эта драка!.. Во что угодно поверишь.

— Как же так? А вселенская любовь и взаимопонимание, что расцвели в наших душах? Их ведь нельзя списывать со счетов!

— Любовь-шмюбовь! — грубо отрезал Куки. — Я ничего особенного не почувствовал. А ты, Джеки?

Король не то чтобы кивнул, но и головой не покачал. Глаза его по-прежнему были устремлены в пол.

Сачеверелл посмотрел на собеседников с печальным недоумением.

— Вы уже все забыли... Заставили себя забыть. — Он вновь обратился к Куки: — Как же ты тогда объяснишь поведение остальных кошек? Они ведь признали Зеленого, поклонялись ему!

— Не поклонялись, а просто за ним бегали. Может, он какой-нибудь мутант-гермафродит с повышенной сексуальностью. И еще: если этот кот волшебный и обладает даром, почему он позволил в себя стрелять? Почему не поразил Мо Бримстайна своей вселенской любовью-шмюбовью?

— Бримстайн стрелял из-за стекла, с приличного расстояния, — напомнил Сачеверелл. — К тому же, если он — Вельзевул...

— Ладно, — не унимался Куки, — а как же Джеки его парализовал? Джек, ты ведь не почувствовал тогда никакой особой любви, правильно?

Король нахмурился.

— Я по нему машинально пальнул. Увидел движение краем глаза — ну и шарахнул из ружья. Я вообще-то думал, что это мышь.

— Машинально или нет, мы его парализовали и сразу спрятали в шкафчик — как увидели, что он зеленый, — решительно проговорил Куки. — А значит, никакого дара у кота нет. Просто Сач нам головы заморочил! В таком состоянии любой во что угодно поверит! Войди в эту комнату человек в оранжевой простыне и скажи, что он пророк Мухаммед, я бы ему поверил, ей-богу!

— Хорошо, допустим, Зеленого застали врасплох, — согласился Сачеверелл. — Боги не всемогущи. Вероятно, Зеленый не столько умеет читать мысли, сколько телепатически объединять разумы и сердца простых смертных.

Куки грубо фыркнул. Джек покосился на него одновременно злобно и умоляюще, словно говоря: «Да успокойся уже! Ты доказал свою правоту — теперь помолчи!»

Сачеверелл пожал плечами.

— Допустим, я снизойду до твоего материалистического уровня. Зачем Мо Бримстайну понадобился Зеленый?

— А мне откуда знать? — зло ответил Куки. — Может, у него в желудке героин или секретные документы для Ванадина! Может, он принадлежит любовнице какого-нибудь южноафриканского короля! Джеки, тебе Мо про это что-нибудь говорил?

— Нет. Только про десять тысяч в награду за зеленого кота и что крашеных ему не надо. Это было пару недель назад. Кто-то просил описать зверя поподробней, но он сказал, что особых примет у кота нет — кроме окраса. — Джек встал. — Да что толку об этом болтать? Мы все равно ничего не можем поделать. — Он уставился на Сачеверелла, словно бросая ему вызов.

— Ну... — протянул тот.

Фил закончил думать, встал и распрямил узкие плечи.

— Мы можем спасти зеленого кота. Похитить его у Бримстайна. Кто со мной?

Куки резко повернулся.

— Никто. И сам ты тоже никуда не пойдешь.

Джек схватился за виски и простонал:

— Теперь еще этот тупарь!

Джуно тяжело поднялась со стула и вразвалку подошла к ним, держа в руке бутылку и стакан.

— Слушай сюда, Фил. Надо отдать тебе должное: ты паренек лихой, ничего не скажешь. Но никто, поверь мне, никто не посмеет перечить Мо Бримстайну.

Фил задумался.

— Но ведь я уже это сделал — и ничего, — гордо заявил он.

— Да, помню, — согласилась Джуно, — только Мо не принял тебя всерьез.

Фил посмотрел на Сачеверелла.

— А вы? Вы ведь верите в Везунчика!

Куки бросил на Сачеверелла предостерегающий взгляд.

— Если хоть кто-нибудь заикнется мистеру Бримстайну о зеленом коте, — сказал Куки, — нам всем зальют в ноздри расплавленную пластмассу!

— Что ж... — вымолвил Сачеверелл, оглядываясь в поисках помощи или совета. — Дорогая, как ты думаешь, какие меры нам следует предпринять?

Мэри, высунув язык, стругала воск.

— Мне все равно, что будут делать остальные, — сказала она, поведя плечами и поднимая со стола чешуйку воска толщиной с микротомный срез. — Я поработаю над Бримстайном по-своему. — Она выставила на всеобщее обозрение восковую заготовку, уже похожую на огромную голову верзилы из «Корпорации удовольствий». — Когда все будет готово, в ход пойдут иглы и булавки!

Джуно хмыкнула, Куки почти удивился. Сачеверелл задумчиво покусал нижнюю губу и, глядя на Джека и Куки, молвил:

— Да, пожалуй, это оптимальный вариант.

— Ну ладно, — вздохнул Фил и двинулся к двери.

— Куда ты собрался? — вопросил Куки.

— За котом, — просто ответил Фил.

Все тут же забегали и принялись наперебой твердить, что так нельзя, а Джуно схватила его за плечи и развернула к себе лицом.

— Фил, впервые в жизни я согласна с этими недоносками. Не смей гоняться за дурацкой кошкой, понял?!

Фил улыбнулся.

Она с отвращением покачала головой.

— Эх, зачем только я дала тебе виски!

— Дело не в виски, а в том, что ты туда подмешала, — вставил Куки. — Он же явно под кайфом!

247

Фил, словно в подтверждение его слов, безмятежно улыбнулся. А потом все слегка расступились — он даже подумал, что они смирились с неизбежным и хотят его отпустить. На самом же деле все в потрясении смотрели на входную дверь за его спиной. Оттуда потянуло холодком.

Доктор Ромадка поставил на пол черную сумку и с улыбкой произнес:

— Привет, Сачеверелл. Привет, Мэри.

Коротко кивнув Джеку, Джуно и Куки, он обратил веселый взгляд на Фила.

— Что ж, друг мой, заставили вы меня попотеть! Между прочим, повезло, что мне вообще удалось вас найти. Я бы с удовольствием продолжил нашу беседу, она была прелюбопытная! — Он удостоил взглядом всех собравшихся. — Надеюсь, вы нас извините за обсуждение личных тем. Итак, Фил, подозреваю, что... э-э... человек, который уговорил — или заставил — вас сбежать, внушил вам множество разнообразных идей. Но я могу развенчать их буквально в два счета, только дайте мне такую возможность. Между прочим, тот же человек вырубил электричество во всем доме и запер двери на кодовый замок. Экий проказник! Моя собственная дочь!.. Словом, попрощайтесь с друзьями, Фил. Надеюсь, они не обидятся, что я вас разлучаю.

К этому времени Ромадка уже вышел на свет, и все отчетливо увидели четыре запекшиеся царапины на его щеке. Мэри ехидно заметила:

— Антон, я никогда не верила твоему вранью про буйнопомешанную пациентку, но, похоже, придется поверить! У тебя все лицо разодрано.

Улыбка доктора Ромадки слегка померкла.

— Многие иллюзии на поверку оказываются чистой правдой, Мэри, — непринужденно произнес он, — хотя моя работа заключается в том, чтобы доказывать обратное.

Правда, Фил? Например, что не бывает на свете девушек с копытами и черной шерстью, которые забывают затемнять окна, когда раздеваются.

— И зеленых котов, — тихо добавил Фил.

— Вот именно, — коротко согласился Ромадка.

— Почему бы вам не признать, доктор, — холодно продолжал Фил, — что зеленый кот — из тех иллюзий, которые на поверку оказываются чистой правдой? И что вы за ним охотитесь? Эти люди не испугаются, они все его видели.

В глазах доктора Ромадки вспыхнуло подозрение.

Куки тут же воскликнул:

— Ничего подобного!

— Док, да мы понятия не имеем, о чем он, — добавил Джек. — Зато мы знаем, что он душевнобольной. Поэтому и направили его к вам.

Эти слова не произвели на психоаналитика никакого впечатления. Фил с восторгом наблюдал, как он сверлит подозрительным взглядом Джуно, Сачеверелла и Мэри, затем хихикнул и загадочно проговорил:

— Ладно, я пойду с доктором. И уж поверьте, лучше бы я в одиночку сразился с Бримстайном.

Глаза доктора Ромадки вспыхнули с новой силой, но Джек тут же затараторил:

— Слушайте, док, возьмите этого парня в оборот и заприте где-нибудь от греха подальше, а?

— Запру, можешь не сомневаться, — рявкнул психоаналитик, сбрасывая личину дружелюбия и любезности. — Заруби себе на носу, Фил: хочешь или нет, но ты идешь со мной. А если снова надумаешь сбежать, снаружи меня ждут друзья.

— Вот и чудненько, — сказал Джек. — Я только «за». Мы с радостью избавимся от этого психа.

Джуно, задумчиво хмурившая лоб, склонила голову набок.

— Ну, не знаю, Джек... Что-то мне это не по душе.

— Джуно... — грозно начал ее муж.

— Не хочу бросать паренька на съедение волкам! — с вызовом закончила она.

— Волкам, миссис Джонс? — недовольно переспросил доктор Ромадка. — Я делаю это для всеобщего блага. Объясните, будьте любезны...

И тут к ним решительно подошел Сачеверелл. В его взгляде, направленном на Фила, больше не было ни намека на сочувствие.

— Полагаю, Антон и Джек совершенно правы, — заявил он, хватая Фила за рукав и подводя к двери. — Я устал от ваших обманов, мистер Гиш. Отправляйтесь вместе с Антоном и его друзьями, куда они велят. И чтобы никаких выкрутасов!

Доктор Ромадка радостно крякнул. Фил попытался вывернуться из рук Сачеверелла, но последний прижался к нему вплотную и зашептал на ухо:

— Наверх по лестнице, два пролета.

В следующий миг Фил почувствовал толчок, а Сачеверелл с криком налетел на Ромадку, который наклонился за своей сумкой, и заодно опрокинул единственную лампу, освещавшую коридор.

Фил уже мчался по лестнице в кромешной тьме, хватаясь за хлипкие перила. За его спиной раздавались крики и торопливые шаги. Ближе всех гремел мужественный голос Сачеверелла:

— Вон он! Держи его!

Фил одолел первый пролет и помчался вверх по второму. Сачеверелл за его спиной хлопал полами халата, точно зеленая летучая мышь. Наверху он схватил Фила и запихнул в открытую дверь. Они вновь оказались вплотную друг другу.

— В окно и бегом по балке, — прошептал Сачеверелл. — Ради Него я готов на все!

Дверь тут же закрылась, а хозяин дома завопил:

— Он полез на чердак! Все за мной!

Фил стоял в темноте. Из высокого окна напротив сочился едва заметный свет. Под ногами испуганно метались крысы — постоянные жильцы этой комнаты.

Фил подошел к двустворчатому окну и заметил, что стекло в нем — древнее, немного волнистое. Он вспомнил сразу несколько комедийных сцен и анекдотов о людях, тщетно пытающихся открыть такое примитивное окно, однако Филу это удалось без труда. Он вылез наружу и замер на внешнем откосе, рукой держась за подоконник.

Вокруг был девятнадцатый век, запах плесневелого дерева и шифера, а в каких-то двадцати футах начиналась улица верхнего уровня, по которой носились электромобили. Между двумя мирами пролегала металлическая балка шириной около восьми дюймов, тускло освещаемая фарами машин и заросшая грязью. Она упиралась в кирпичную дымовую трубу, которая выходила из крыши рядом с окном. Одной ногой Фил уже стоял на балке. Внизу чернели два этажа почти кромешной тьмы.

То, что случилось дальше, можно бы объяснить действием наркотика, который Джуно подмешала ему в виски, однако Фил списал это на влияние Везунчика и последних слов Сачеверелла, странных и в то же время будоражащих воображение. В обычной жизни Фил был далек от спорта и совершенно точно боялся высоты.

Тем не менее он медленно встал, отпустил подоконник, немного побалансировал на балке и резво побежал вперед. Очутившись на другом конце балки, он неуклюже перевалился через заграждение и упал на тротуар.

В тот же миг сияющая голубая игла пронзила мрак за его спиной. Она по диагонали перерезала балку, полыхнула красным о черную «крышу» над домом Эккели и погасла.

Секунду балка не двигалась с места, затем начала медленно разваливаться. С крыши лениво сползла дымовая труба. Внизу раздались крики и пронзительный визг. Крыша дома съехала на фут и замерла. Поднялось грибоподобное облако пыли.

Фил стоял на улице; неподалеку у тротуара желтело такси. Ему подумалось, что молодчики доктора Ромадки вооружены такими же орто-пушками, что и люди Бримстайна. Еще он успел испугаться за судьбу тех, кто остался на полуразрушенном чердаке. Где-то за стеной громогласно чертыхалась Джуно.

А в следующий миг он уже садился в такси.

— В «Загорелую ракету», — сказал Фил водителю. — Это вроде ночного клуба.

— Ага, я в курсе, — многозначительно ответил водитель, глядя на Фила смиренным взглядом того, кто уже не пытается образумить ближнего, по собственной воле обрекающего себя на погибель.

IX

Где-то неподалеку от темного входа в «Загорелую ракету» томно и меланхолично пели «Хандру на рубеже тысячелетья». У дверей не было ни роботов, ни охранников, ни администратора. По-видимому, завсегдатаи и так знали дорогу.

А их внутри оказалось немало. Они сидели за столиками в агрессивной тишине, бросающей вызов оживленной сутолоке былых времен — и нелепой вере в то, что от этой сутолоки может быть какой-то толк. Ни музыкальных автоматов по углам, ни телевизионных экранов, ни «ручного радио» в стенах у столиков... Четыре музыканта на сцене наигрывали старинный джаз на старинных музыкальных инструментах, а в янтарном свете единственного прожектора стояла темнокожая, обманчиво апатичная певица в блестящем платье с длинными рукавами и высоким воротником.

Из противоположных углов зала вышли парень и девушка. Они вдруг заметили друг друга.

— Барашек! — воскликнул он.

Она застыла как вкопанная; он подошел и влепил ей пощечину, от которой вздрогнули ее рыжие кудри.

— Мумусик! — закричала она и отвесила ему звонкую оплеуху.

Глаза парня закатились в экстазе, а на щеке вспыхнул след девичьей ладошки. Они ритуально взялись за руки и начали целоваться.

В этот миг Фил заметил в дальнем углу зала шелковистый глянец темных волос Мици Ромадки и ее черный плащ. Внезапно ощутив легкую тревогу, он двинулся к ней.

Песня закончилась, слушатели тихо и одобрительно зашипели. Фил остановился в нескольких футах от столика, за которым в компании трех молодых людей сидела Мици. Они демонстративно держались от нее подальше, словно устроили ей бойкот.

Эти трое, не издавая ни звука, излучали небывалую суровость, которая (пусть и в гораздо меньшей степени) была свойственна всем завсегдатаям клуба, — тихое своенравие заправских убийц.

Вдруг Мици обернулась (вечерней маски на ней не было), увидела его и восторженно закричала: «Фил!», хотя в глазах ее явственно читалась тревога. Затем она подошла и левой рукой влепила ему пощечину.

Он занес было руку в ответном ударе, но лишь легонько хлопнул ее по щеке. Мици явно обиделась, однако к своим друзьям повернулась с широкой улыбкой.

— Ребята! — весело сказала она. — Это Фил. Фил, это Карстерс, Ллуэлин и Бак.

Голова Карстерса по форме напоминала грушу. Он безразлично обратился к Мици:

— Тот самый клоун, которому ты выболтала наши планы?

Ллуэлин — явно англичанин и притом очень чернокожий — заметил:

— Вдобавок ты сообщила ему, где мы будем. Странно, что он не притащил с собой полицию.

У Бака было ястребиное лицо и кентуккский выговор, словно вызубренный по обучающим лентам.

— Ващет п’лиция здесь еще никого не повязывала, — сказал он. — Заткнись, От! — Последние слова были адресованы тощему шелудивому псу, который высунул голову из-под стола и рычал на Фила.

Фил оперся руками на стол, едва не опрокинув тонкий высокий графин, и сказал Мици:

— Честно говоря, я не ожидал найти тебя в столь тихом месте. Думал, ты любительница наркотиков, поножовщины и голых танцев.

— Насчет наркоты — а что, по-твоему, мы пьем? — негодующе спросила Мици. — Насчет поножовщины — еще не вечер. Насчет голых танцев, ты наш маленький ценитель смешанных боев... что ж, если Карстерс, Ллуэлин или Бак положат глаз на какую-нибудь девицу, я мигом сдеру с нее шмотки!

Произнося эти слова, Мици смотрела куда-то в сторону. Фил проследил за ее взглядом и заметил напуганного паренька, а с ним — Фиби Филмер в платье цвета шартреза. Лицо у нее было почти такое же зеленое, как и белокуро-зеленые волосы. Возможно, она услышала последнюю угрозу Мици. Тут Фиби узнала Фила, и лицо у нее стало наполовину испуганное, наполовину удивленное. Фил в ответ натянуто-ободряюще улыбнулся. В этот миг кавалер указал ей на пустой столик у выхода, и они помчались к нему — с поспешностью юнцов, уже пожалевших о своем решении заглянуть в кабак «ради любопытства».

Фил вдруг распетушился. Он схватил свободный стул, нашел пустой стакан и доверху наполнил его напитком из высокого графина. Ллуэлин, у которого, как и у остальных, питья было на донышке, многозначительно закатил глаза. Белки под радужкой образовали жуткие полумесяцы.

— Да, просто сорву с нее шмотки, — убежденно повторила Мици.

Карстерс холодно, хлестко и уничижительно произнес:

— Миц, хватит кудахтать. Тоже мне наседка! — Он аккуратно пригладил свою челку, точно судья из далекого прошлого, поправляющий парик перед вынесением приговора. — Всем ясно, что ты проболталась о наших планах, а этот клоун все рассказал копам. Теперь нас схватят, как только мы опрокинем первого торгаша.

— Вот-вот, — сказал Ллуэлин. Бак закивал.

— И если бы я не велел на всякий случай заправить ракетный ускоритель перед выездом, — продолжил Карстерс, — нас бы уже повязали.

— Это было совпадение! — отрезала Мици.

— Что-то раньше таких совпадений с нами не случалось, — заметил Карстерс. — Лично я вообще не верю в совпадения.

Фил сделал большой глоток. Жидкость была некрепкая и очень сладкая — по сравнению с разбавленным виски Джуно. По крайней мере, так ему казалось первые две-три секунды. А потом его голова начала раздуваться в верхней части, подобно груше — как у Карстерса. Темнокожая певица запела новую песню:

Карстерс тихо продолжал:

— Миц, мы тебя приняли, торжественно посвятили в члены шайки, хотя и знали, что ты дочка мозгоправа — сомнительный материал...

— Посвятили в члены шайки? — возмутилась Мици. — Ну-ну!

— Как бы то ни было, — медленно заключил Карстерс, — сегодня ты нас предала. Поступила неосмотрительно и безответственно. — Он говорил все медленней и медленней. — Твоя безответственность обошлась нам в кругленькую сумму. — Он выдержал долгую жестокую паузу. — Мы тебя выгоняем, Миц.

— Выгоняем, — повторил Карстерс.

— Точно, — согласился Ллуэлин.

— Ага, — сказал Бак, потирая худую морду Ота.

Фил облокотился на стол.

— Господа, — тихо сказал он, — вы говорите, что остались без кругленькой суммы денег? Я могу это исправить.

Карстерс посмотрел на него с легким раздражением и поднял открытую руку. Фил улыбнулся и подставил ему щеку.

— Я ищу бесценное сокровище, — продолжал он. — Чтобы его заполучить, сегодня я планирую тайком проникнуть в штаб-квартиру «Корпорации удовольствий» и совершить кражу. Ваша помощь была бы кстати.

При упоминании «Корпорации удовольствий» Бак на полдюйма повернул голову в сторону Фила, а Карстерс практически моргнул.

— Да у тебя наполеоновские планы, я смотрю, — тихо заметил Ллуэлин.

— Ага, — зевнул Бак, — еще бы президента надумал ограбить!

Карстерс тихо спросил Мици:

— Ты вроде говорила, что он псих, пациент твоего папочки, так?

Мици хотела ответить, но Фил ей не дал:

— Я знаю способ проникнуть в здание. Прямо в кабинет Биллига. Все очень просто, и ос можете не бояться.

Бак промямлил:

— А что за бесценное сокровище-то?

— Вы вряд ли оцените его по достоинству. Однако, — продолжал Фил, уже осторожнее прихлебывая раздувающий голову напиток, — в самом здании будет предостаточно ценных вещей, чтобы вознаградить вас за старания. Как я понимаю, «Корпорация удовольствий» — контора не бедная. Кроме того, оттуда управляют всеми роботами-торговцами, — многозначительно заявил он. — Лучше разорить логово врага, чем отлавливать их поодиночке, верно?

Пес вытянул шею из-под стула и лязгнул зубами у самой его руки. Фил, одурманенный напитком, даже не пошевелился.

— Почему его зовут От? — спросил он.

— Потому что он койот. От-Койот, — снизошел до ответа Бак. — Его специально таким вывели — воссоздали гены койотов из эпохи олигоцена.

Фил обнаружил, что думает о кошках: можно ли вывести таких, какие жили в Древнем Египте, и не были ли они, случайно, зелеными.

Глаза Мици вспыхнули в темноте. Она окинула взглядом своих приятелей.

— А что, давайте проверим! Поймаем его на слове, а? Ну, насчет «Корпорации». Заманчивое предложение!

— Что скажете? — через минуту повторила Мици.

Карстерс, Ллуэлин и Бак даже бровью не повели. Они были столь же холодны и снисходительны, как в самом начале. Однако что-то неуловимо поменялось.

— Затея, бесспорно, рискованная, — вмешался Фил. — Ребята Мо Бримстайна вооружены орто-пушками.

— Что тебе известно про орто-пушки? — жадно вопросил Карстерс.

Фил пожал плечами.

— Что заряды у них голубые и шипят. В меня сегодня как раз стреляли из такой.

— Ну, что? — не унималась Мици.

— Я попросил о помощи Джуно и Джека Джонсов, — вставил Фил. — Знаете их? Борцы. Так вот, они отказались.

На вопрос Мици по-прежнему никто не отвечал.

— Что ж, все понятно, — с ликующей улыбкой сказала она и отвернулась от стола. — Пойдем, Фил.

Они успели сделать три шага, когда Карстерс тихо засмеялся. Фил не обратил бы внимания, но Мици обернулась — с тщательно подавляемым нетерпением, которое покоробило Фила.

— Далеко собрались? — спросил Карстерс. — Так и быть, мы с Ллуэлином и Баком присоединимся к вашей экспедиции. При условии, что клоун ответит на несколько наших вопросов — на улице. — Он с улыбкой встал. — Миц, только учти: если там будут копы...

Мици захохотала. Фил принял помощь со словами «Рад сотрудничеству, ребята» и хотел было взять Мици за руку, но та взяла под руки Карстерса и Ллуэлина, а на Фила даже не посмотрела.

Певица в блестках запела поживее:

Чтобы забыть об оскорбленных чувствах, Фил свернул к столику Фиби Филмер: к блондинке приставали два бородатых типа, а ее спутник испуганно озирался по сторонам.

Фил похлопал ближайшего верзилу по плечу.

— Отвалите, ребята, — скомандовал он и многозначительно кивнул в сторону своей компании. Бак даже посмотрел в его сторону, а От зарычал.

Бородачи нехотя удалились. Фил едва заметно кивнул Фиби.

— Спасибо, — тихо и потрясенно выдавила она.

Он только отмахнулся и пошел прочь.

— Постойте! — крикнула она вдогонку. — Так вы нашли зеленого кота?

Фил улыбнулся.

— Пока нет. Но скоро обязательно найду.

X

— И как же ты думал проникнуть внутрь? Ночь на дворе, все заперто, — язвительно заметил Карстерс.

Вместо ответа Фил вскинул брови и легонько толкнул дверь закусочной. Она беззвучно открылась внутрь. Фил высокомерно шагнул в проем и жестом позвал остальных за собой, краем глаза заметив, что Ллуэлин озадаченно изучает замок.

В длинном зале было очень темно. Стоял спертый дух людей, спиртного и паленого мяса; Филу даже показалось, что он чувствует запах кроличьих отбивных Джуно. От жадно принюхался и потянул Бака вперед. Фил уверенно прокладывал путь между барной стойкой и столами. Он был необычайно доволен собой — отчасти потому, что по дороге сюда Мици нашла способ невзначай узнать его домашний адрес.

— Ладно, ладно, — донесся шепот Карстерса за спиной. Тот обращался к Ллуэлину. — Замок кто-то взломал. Нас опередили. Надо держать ушки на макушке.

Фил открыл дверь на лестницу и помедлил. Там стояла кромешная тьма.

Что-то тихо прошипело рядом с ним, и в воздухе появился сверкающий конус. Пару секунд спустя впереди тускло засияло несколько ступенек.

— Светящийся туман, — захихикал Бак ему в ухо. — Ты иди, а я буду брызгать.

Фил пошел вперед; молочное сияние опережало его на две-три ступени. Туман попал и на пса, так что тот теперь светился, как собака Баскервилей. Даже штаны и носкасины Фила слегка мерцали.

— Теперь нам непросто будет спрятаться, — пробурчал Фил.

Добравшись до двери, через которую Фил и Джуно вечером попали на лестницу, они стали подниматься дальше.

— Хе-хе. А я разбрызгиваю нейтрализатор, между прочим, — откликнулся Бак и махнул в сторону Фила черной, тихонько шипящей канистрой. Его ноги тут же погасли, как и несколько ближайших ступенек. Оглянувшись, Фил увидел, что лестница больше не светится. Мици, Карстерса и Ллуэлина тоже было не видно.

Он спросил Бака:

— Ничего себе! Как ты управляешься с двумя канистрами и псом?

— Это еще что! Если надо, я могу целиться из ружья и одновременно возиться с перегонным кубом!

Впереди возник тусклый свет; Бак быстро опрыскал все вокруг нейтрализатором, включая Ота и Фила.

Они осторожно одолели еще десять ступенек и очутились в длинном извилистом коридоре; свет впереди становился все ярче.

Фил увидел три пушистых тушки, распростертых на полу. В каждой торчало по шесть черных оперенных дротиков.

Хотя трупы кошек были странно раздуты, по окрасу он узнал как минимум двух — сиамскую и короткошерстную из дома Эккели.

— Осторожно! — услышал он шепот Карстерса, но тут пес сорвался с поводка и помчался вперед — обнюхивать ближайший распухший труп. Хвост дротика рядом с мордой Ота начал быстро, с легким шорохом вращаться. Пес мгновенно насторожился и замер, не обращая никакого внимания на обеспокоенное хозяйское: «Ко мне, Оти!» Шорох превратился в стрекот. Койот резко щелкнул пастью, метя в дротик, но тот быстро вылетел из кошачьего тела, и зубы Оти клацнули в воздухе. Дротик на секунду завис в воздухе, похожий на огромную черную осу.

— Не подходите близко! — скомандовал Карстерс.

Бак хотел поймать конец поводка и не успел: Оти резко сменил позу и стал внимательно наблюдать за дротиком.

Стрекот перешел в низкое зловещее жужжание. Что-то дважды просвистело, и застывший в воздухе дротик слегка задрожал, словно пламя свечи. Наполовину обернувшись, Фил увидел, как Карстерс стреляет по дротику из пневматического пистолета. Оса заплясала в воздухе, выделывая маленькие петли. Оти подпрыгнул и хотел схватить ее зубами, но она ловко увернулась.

Бак все отчаянней пытался отозвать пса. От встал на задние лапы и хотел ударить дротик передними. В воздухе снова засвистело, черная оса зависла у самой морды Ота и, когда тот вновь разинул пасть, влетела ему в глотку.

Пес с открытым ртом и распахнутыми от ужаса глазами замолотил передними лапами по воздуху, потом опустился на все четыре и помчался прочь. Он врезался в стену, с трудом встал, дрожа, подполз к Баку, снова упал и больше уже не шевелился. Филу сначала показалось, что он просто переводит дух, но тут койот начал раздуваться.

— Не трогайте его! — заорал Карстерс.

Бак и сам не приближался к псу. Карстерс подошел к приятелю и осторожно подался вперед, так что челка свесилась с его лба.

— Всегда хотел посмотреть на этих тварей в действии, — тихо произнес он.

— Их еще называют штучными снарядами, да? — завороженно спросил Ллуэлин.

Карстерс кивнул.

— Их применяли в последнюю холодную войну — для заказных убийств. Конечно, это не афишировалось, но ФБЛ и русские много чего могут о них рассказать. Они двигаются благодаря крошечному ионоизлучающему радиоактивному пропеллеру. Жаль, у меня с собой нет счетчика ионов — тогда мы бы узнали наверняка. Наводятся они, понятное дело, на тепло, излучаемое целью, после чего впрыскивают яд.

Бак пробормотал: «Оти...» Распухшие глаза койота на миг обратились к нему, потом остекленели. Бак содрогнулся и тут же презрительно фыркнул:

— А, тупая животина! Никогда умом не отличался.

Фил двинулся дальше. Наркотики внутри него боролись с подступающей тошнотой, и темный коридор казался ярким, четким и одновременно ненастоящим.

— Куда ты?! — вопросил Карстерс.

Фил пожал плечами.

— На поиски, — расплывчато ответил он.

— Держись подальше от кошек, — тихо бросил ему вслед Карстерс, но Фил уже и так прижался к стене.

— Откуда нам знать, что эти штучные снаряды не набросятся на нас — как на Оти? — сокрушенно спросил Бак.

— Другие же прошли, — с досадой ответил Карстерс.

— Какие еще другие? — услышал Фил вопрос Бака.

— Те, что взломали замок и запустили перед собой кошек, — принялся нетерпеливо объяснять Карстерс. — И кстати, если эти штуки начнут вертеть хвостами, попробуй набросить на них куртку.

Перешагнув через кошек, Фил оказался перед серебристой сетчатой перегородкой, в которой зияла грубо прорезанная дыра. Сетка была прочная — осам-дротикам сквозь такую не пробраться. Фил заметил, что края проема расплавлены и закруглены, словно дыру проделали с помощью какого-то раскаленного инструмента.

Сразу за сеткой лежал пухлый человек в серой спецовке охранника и с пистолетом в руке. Он был совершенно целый, если не считать верхней части головы: аккуратно срезанная чем-то горячим, она лежала в сторонке. Фил вспомнил, как легко и четко голубая игла орто-пушки распилила металлическую балку, поспешно шагнул в дыру и тут же замер на месте: там лежала огромная серая змея. Фил сообразил, что это робот-привратник вроде Резиноворукого, только аккуратно отрезанный от стены.

В дыру прошли Мици и ее приятели. Карстерс с интересом присел на корточки рядом с трупом охранника и осмотрел его пистолет, встал и пожал плечами.

— Не орто-пушка? — спросил Бак. — Странно. Штучные снаряды у них есть, а орто-пушками охрану не снабдили.

— М-да, простой газовый пистолет. Но вот башку ему явно не раскаленной бензопилой сняли. У тех, кто нас опередил, есть орто-пушки. — Он повернулся к Филу и схватил его за лацканы пиджака. — Слушай, клоун, кто шел перед нами? Ты ведь знал, что нас обскачут. И что дверь уже будет открыта.

— Мы немного как шакалы, правда? — полусонно заметил Фил.

Карстерс крепко его встряхнул.

— Кто они?!

Фил ничего не сказал, но невольно содрогнулся, когда услышал металлический голос Мо Бримстайна:

— Тебе чего, малый?

Ллуэлин вытащил из стены обрубок резиновой руки.

— Брось, — коротко скомандовал Карстерс, отпуская Фила.

— Да успокойся ты, старичок, — с улыбкой сказал Ллуэлин. — Смотри, что получается... Видишь след от этой пилы или чем там отрезали роботу руку? Здесь он уходит в стену. А теперь мысленно проведи прямую линию вдоль этого среза.

Как и остальные, Фил последовал указаниям Ллуэлина и увидел, что прямая линия заканчивается глубокой отметиной в полу, примерно в шести футах от них.

— Ничего не понимаю, — помотал головой Бак. — Хочешь сказать, этот режущий луч вышел из пола? Стреляли с нижнего этажа?

— Ну, это вряд ли. Скорее, ружье стреляет одновременно в двух направлениях. Если посмотреть внимательно, мы наверняка увидим на лестнице след в форме этой дыры.

Ллуэлин прищурился и поглядел на Карстерса.

— Я начинаю думать, что орто-пушки — весьма странное оружие, старичок Карста. — Он покосился на Фила. — Вы сказали, что снаряды у них голубые и шипят, мистер Гиш. А отдачи вы, случайно, не заметили?

— Гляньте-ка на этот коммутатор, — вмешался Бак, осматривавший стены и пол в коридоре, где лежал охранник. — На одной кнопке специальная хитрая штуковина, новая на вид, которая автоматически жмет кнопку. Пока я смотрел, она уже дважды ее нажала.

— Не трогай, — предостерег Карстерс. — Видимо, безголовый должен постоянно жать эту кнопку, чтобы начальство видело, что он на посту. А наши предшественники, похоже, знают свое дело. Еще раз, клоун: кто они?!

— Да, отвечай уже, — подхватил Бак. — Смерть Ота — на твоей совести.

— Вот именно, отвечай, — сказал Ллуэлин, отпуская обрубок резиновой руки. Та полностью вжалась в стену и стала похожа на сморщенный шрам, а голос Мо Бримстайна просипел: «Во-во, вали отсюда! И чтоб больше ни-ни!»

Все на секунду замерли, услышав это зловещее предостережение, а обалдевший Фил прошел мимо Ллуэлина варку.

— Господа, — сказал он, — полагаю, вам будет интересно взглянуть на сокровищницу.

Он очутился в удивительном зале — с невысокими потолками, но такой необъятной ширины, что видно было только одну стену: ту, возле которой все стояли. Блестящие, выставленные шеренгами предметы отражали свет немногочисленных ламп, и оттого казалось, что все вокруг залито ярким светом. А предметы были двух типов: роботы-торговцы и манекены. По левую руку от Фила тянулись бесконечные ряды сверкающих черепахоподобных торговцев — тех самых уличных барышников, что ежедневно и ежевечерне бродили по улицам и приставали к прохожим, исходя из данных ультразвукового радара и визуального сканера. Только сейчас окошки для демонстрации товаров были закрыты, руки, собирающие деньги и раздающие покупки, аккуратно сложены, а жужжащие колесики под металлическими юбками-кожухами неподвижны. Сладкие томные голоса (мужские — для клиентов женского пола, женские — для мужского, бодрые и шутливые — для детей) молчали.

Справа столь же безупречными рядами стояла армия манекенов для демонстрации одежды. Каких только предметов гардероба здесь не было: от соболиных шуб с высокими воротниками до украшений для плаванья. Волосы отливали сотней различных оттенков, резиново-замшевая кожа светилась сливочной белизной, грациозные позы наталкивали на мысли о принцессах и фрейлинах. Но, как и торговцы, манекены стояли неподвижно. Ни утонченных жестов, ни таинственных или высокомерных улыбок, ни полураскрытых мягких губ, с которых бы слетала информация о свойствах и ценах рекламируемых товаров. Все они смотрели прямо перед собой, словно недозабинтованные египетские мумии, а одна даже была точной копией Нефертити в тончайшем платье-футляре и с подходящей короной на голове.

Филу пришло в голову, что эти роботы в самом деле представляют собой армию. Перед ним — военная мощь «Корпорации удовольствий», самые настоящие солдаты, созданные для выколачивания денег и обольщения покупателей.

Ллуэлин первым нарушил тишину: подскочил к ближайшему торгашу и со знающим видом что-то подкрутил. Торгаш лязгнул, а в следующий миг Ллуэлин уже помахивал зелеными и серебряными деньгами. Его глаза и зубы ликующе светились на черном лице.

— Они еще не сдали капусту! — тихо воскликнул он.

Бак перевел плотоядный взгляд с армии выколачивателей на армию обольстителей, а Карстерс презрительно фыркнул и пошел помогать Ллуэлину, методично двигавшемуся вдоль шеренги роботов-торгашей. Ясно было, что руки у Карстерса тоже чешутся. Он неуверенно оглянулся на Фила, затем резко скомандовал:

— Очнись, Миц!

Та послушно повернула к нему на удивление равнодушное лицо.

— Миц, — продолжал Карстерс, — стереги клоуна, ясно? Если он попытается сбежать или нажать какую-нибудь кнопку — пырни его.

Она кивнула.

— Народ, — возбужденно прошептал Бак, — тут игровые автоматы!

Карстерс пристально глядел на Мици.

— Ты все поняла? Больше никаких промашек. Ты нас сегодня уже подвела. Конечно, втюриться в этого клоуна невозможно, но рядом с ним ты явно глупеешь. Включи мозги, ладно?

На сей раз ее беззвучного кивка оказалось достаточно: Карстерс умчался к Ллуэлину и Баку.

В тот же миг Фил молча развернулся и вошел во вторую арку, расположенную рядом с первой.

Не успел он сделать и десяти шагов по извилистому коридору, как на его пути возникла грозная и решительная Мици.

— А ну назад! — прошептала она и сунула Филу под нос десятидюймовый кинжал. Ее рука даже не думала дрожать, и морозные блики на клинке тоже не дрожали.

Фил улыбнулся.

— Мици, — ласково сказал он, — твои друзья нашли то, ради чего сюда пришли, а я — пока нет. Тебе придется меня пропустить.

Она презрительно сплюнула и коснулась его рубашки кончиком ножа.

Фил не шевельнулся.

— Ты меня пропустишь, — повторил он тихо, — потому что ты больше не уверена в правильности своего мировоззрения. Жестокость и ум — еще не все, что нужно человеку для счастья. Если раньше одобрение шайки было для тебя превыше всего, то теперь это не так. Да и будем честны, Мици: чтобы заслужить одобрение вожака, тебе приходится ходить на задних лапках и выслуживаться. А законы внутри шайки лишены желаемого романтизма. Один за всех и все за одного — это не про вас. Я бы еще поговорил с тобой, Мици, но у меня есть важное дело, и я должен идти.

— Назад! — рявкнула она.

Однако Фил (хотя кончик ножа щекотал его грудь) почувствовал: это уже не приказ, а мольба.

— Я пошел, Мици, — пробормотал он и шагнул прямо на нож. Какое-то время клинок отдалялся с той же скоростью, с какой шел Фил, а потом куда-то исчез. Краем глаза Фил успел заметить, что Мици с трудом сдерживает слезы.

Ни он, ни она не издали больше ни звука.

Фил оглянулся и увидел ее профиль на фоне светлого проема, изгиб плеча и руку с кинжалом. Часто лица сбоку выглядят на удивление слабыми, но лицо Мици показалось Филу еще и невыносимо одиноким.

Этот образ долго его преследовал; в извилистом коридоре становилось все темнее, потом вдруг снова просветлело, и Фил очутился у входа в длинную, богато обставленную комнату. Он успел сделать неосмотрительный шаг вперед и увидел, что в противоположном конце комнаты стоят три человека, один из которых — Мо Бримстайн. Они не смотрели в его сторону, и он мог бы запросто шагнуть обратно в тень, но слишком поторопился и случайно задел рукой колонну, на которой помещался небольшой аквариум с розовыми, зелеными и фиолетовыми осьминогами. Колонна зашаталась. Фил кинулся ее ловить, споткнулся и рухнул на вспененный пол. Его окатило водой и разноцветными морскими гадами.

XI

Через пару секунд Фил с грустью осознал, что лежать на мягком полу, зажмурившись и свернувшись в клубок, бесполезно. Он осторожно открыл глаза, поморгал в пол и заставил себя поднять голову. А тем временем:

— Бримстайн, куда запропастился твой фэбээловец?

— Не волнуйтесь, мистер Биллиг, явится с минуты на минуту.

— Что-то я сомневаюсь. А вдруг они соврали, что пришлют человека? И сейчас планируют захват зеленого кота?

— Правительство на такое не пойдет, мистер Биллиг. Им нужен кот. По крайней мере, они так думают.

— Тогда почему фэбээловца до сих пор нет?

— Пожалуйста, мистер Биллиг, расслабьтесь. Пусть Дора погладит вам лобик.

— Тьфу!

Изрядно озадаченный, Фил оторвал подбородок от пола и осторожно повернул голову. Великий и ужасный мистер Биллиг оказался сухопарым брюнетом — на первый взгляд тридцати, на второй — семидесяти лет, а на третий — человеком-загадкой, ключом к которой могли быть гормоны молодости — в черном спортивном костюме сурового кроя. Мо Бримстайн выглядел куда значительнее, но только поначалу — его грубость и бесцеремонность куда-то подевались, и он производил впечатление придворного пажа с привилегиями шута. Даже его черные очки казались теперь забавными.

Третьим человеком в комнате была сногсшибательная фиолетовая блондинка, чье платье представляло собой бесконечный серебряный шнур, закрученный спиралью поверх белой атласной сорочки. Она сидела на столике и наблюдала за происходящим с прохладной улыбкой на устах. Мистер Биллиг размеренно шагал по комнате, словно занимался дорожными работами, а Мо Бримстайн висел у него над душой, как чересчур заботливый тренер..

Фил принялся гадать, почему они не обращают на него внимания. По всей видимости, его падение с аквариумом не заслуживало даже взгляда со стороны присутствующих — а если они и обратили на него взгляд, то какой-то совсем уж мимолетный. Помимо недоумения и страха Фил ощутил легкую обиду.

— По-моему, вы несправедливы к Доре, мистер Биллиг, — продолжал Мо Бримстайн. — Она очень талантлива. Даже вам понравилось бы постигать всю глубину ее талантов, верно, Дора?

— Я умею доставлять бесконечное удовольствие мужчинам, женщинам и детям, — зевнув, сказала Дора. — Помимо прочего, я вызубрила наизусть все важные порнографические книжки, написанные с начала времен.

— Тьфу! Дрянь какая! Бримстайн, ты не понимаешь серьезности положения. Позволь сообщить, что, согласно последним данным, правительство намерено отдать под суд не только трех купленных нами губернаторов и полсотни мэров, но и четырех сенаторов, а также дюжину представителей «Корпорации удовольствий».

Последние слова потрясли Мо Бримстайна до глубины души.

— Это ведь очень много! Это почти все! — тихо произнес он.

— Не все, но почти, — отрезал Биллиг.

— Тогда «Корпорации удовольствий» конец!

— А я что говорю?!

Фил удрученно сел и, подперев голову руками, стал наблюдать за происходящим. Этот его маневр не привлек абсолютно никакого внимания. Он сдался и прекратил гадать, в чем дело.

Мо Бримстайн приободрился и весело пожал плечами.

— Да ладно, зеленый кот ведь у вас! Значит, все будет хорошо.

— У меня ли?! — вопросил Биллиг, замерев на месте. — Надеюсь, ты его хорошо запер, Бримстайн?

— Слушайте, мистер Биллиг, он сидит в медной клетке. Никто до него не доберется — и он ни до кого не доберется, даже посредством волн. Кроме того, он до сих пор парализован. Куда уж надежней?

— Верно, — неохотно признал Биллиг. — Тогда мы возвращаемся к другому вопросу: откуда мы знаем, что ради зеленого кота правительство согласится снять с нас все обвинения?

— Не беспокойтесь, мистер Биллиг. В этом мы уверены на сто процентов. Нам доподлинно известно, что уже больше месяца поимка зеленого кота была задачей номер один для ФБЛ, ФБР и спецслужб.

— Да, но почему? — Биллиг снова принялся расхаживать туда-сюда. — Подумаешь, кот странной масти! Ничего не понимаю.

— Ну ладно вам, мистер Биллиг, мы все это обсудили. Они почему-то уверены, что кот таит в себе страшную угрозу. Якобы он может управлять людскими умами, менять характер и свойства личности — и у них даже есть доказательства. Четыре высокопоставленных чиновника уже сбежали из страны в Россию. Правительство предприняло множество мер не только для поимки кота, но и для защиты президента, а также всех первых лиц государства, от его влияния. Согласно первоначальной версии, кот прибыл из России, где под руководством Лысенко давно ведутся генетические эксперименты. Им якобы удалось вывести умных животных с экстрасенсорными способностями — для использования в качестве шпионов и саботажников, а также, вероятно, для замены большей части населения планеты. Но теперь правительство убеждено, что кот — просто некий мутант или чудовище, способное завоевать Америку, а потом и весь мир.

Фил негодующе выпрямился и чуть было не воскликнул: «Нет, Везунчик не такой!» Беседа настолько его заинтересовала, что он почти забыл о своем странном положении.

— Знаю, знаю, — говорил Биллиг, — но сам-то ты что об этом думаешь, Бримстайн?

Тот пожал плечами.

— Я думаю, они спятили. Обыкновенная кошка, ничего в ней такого нет. Однако лучше перестраховаться. По-моему, кто-то изрядно запудрил правительству мозги, навел на них панику.

— Ага, они, значит, спятили, а я, значит, не должен волноваться?! — застонал Биллиг. — Где твой фэбээловец?!

— Уже едет, — заверил его Бримстайн. — Все будет хорошо.

— То же самое ты говорил, когда президент впервые ополчился на «Корпорацию удовольствий»! — вспыхнул Биллиг. — Мол, они блефуют, подмазываются к электорату! Мол, Барнс — просто пьяный фермер, которого можно прищучить двадцатью разными способами! Мол, скоро он утихнет, как и в последние шесть раз! Но он не утих. Что-то случилось. Что-то изменилось.

— Похоже на то, — признал Бримстайн. Наконец-то у него закончились успокаивающие слова.

— Так что случилось-то? — не унимался Биллиг.

— По-моему, Барнс спятил.

— У тебя на все один ответ! — тихо взревел Биллиг. — Если на сей раз случится беда, предлагаешь мне этим утешиться? Допустим, копы, которые меня арестуют, душевнобольные — и что с того? Мне должно от этого полегчать? Где твой фэбээловец?!!

— Послушайте моего совета, мистер Биллиг, и постарайтесь успокоиться, — опомнился Мо Бримстайн. — Отвлекитесь как-нибудь. Вот и Дора тут. — Пропустив мимо ушей третье «Тьфу!», он окинул ее критическим взглядом. — Губы поправь, дорогая.

С грациозной и одновременно презрительной покорностью фиолетовая блондинка соскользнула со стола и пошла прямо к Филу. Тот решил, что его наконец-то заметили...

— Да вы гляньте, мистер Биллиг, — не унимался Бримстайн. — Не идет, а плывет! С ума сойти какая крошка, а?

Она встряхнула головой, остановилась в шести футах от Фила, достала помаду, посмотрела прямо перед собой и начала красить губы. В этот самый миг что-то холодное и скользкое сомкнулось вокруг левой кисти Фила. Он инстинктивно дернул рукой, и крошечный розовый осьминог, пролетев по воздуху, шлепнулся обо что-то примерно в двух футах от девушки.

Наблюдая за тем, как осьминог стекает по невидимой поверхности, Фил вновь ощутил разбухание мозга — словно выпил еще рюмку фирменного зелья из «Загорелой ракеты». Потом он встал, осторожно сделал несколько шагов и... упал.

Между ним и второй половиной комнаты проходила невидимая плоская ширма. Наконец до Фила дошло, что он стоит за односторонним зеркалом, делящим комнату ровно пополам. Дора, которая находилась на расстоянии вытянутой руки от него, повернулась и задела экран подолом юбки. Как раз в этом месте по зеркалу стекал осьминог, и Фил заметил, что между его присосками и краешком юбки было около двух дюймов. Простое зеркало не могло быть таким толстым. Значит, это два зеркала, а между ними — воздушная прослойка. И тут Фил с удивлением понял, что голоса присутствующих звучат совершенно естественно, а не так, будто их пропустили через микрофон — звук был стереофонический, с полным эффектом присутствия.

Затем он понял, что эффект присутствия не такой уж и полный, как ему казалось сначала.

Еще он увидел, что все источники света находятся по другую сторону зеркала.

Итак, Мо Бримстайн, Биллиг и Дора не игнорируют его: они просто не догадываются о его присутствии. Фил тут же почувствовал себя воришкой. Он с опаской поглядел назад, откуда пришел — в темноту извилистого коридора, — и в следующую арку, по другую сторону экрана, которая вела прочь из комнаты. Но почему, почему Биллиг повел себя столь неосмотрительно, выключил здесь свет и включил микрофоны? Ведь так за ними может шпионить кто угодно! Ерунда какая-то. По спине Фила поползли мурашки.

Он было решил уйти, как вдруг Мо Бримстайн положил телефонную трубку и радостно возвестил:

— Приехал!

Биллиг тут же перестал расхаживать по комнате, принял холодный невозмутимый вид и демонстративно отвернулся от арки. Мо Бримстайн отворачиваться не стал.

В арку вошел человек с очень прямой спиной и таким же выражением лица.

Волосы у него были с проседью, на лице отпечатались годы тревог — но совсем иного рода, нежели у Биллига.

Биллиг смотрел на него с вопросительной улыбкой, почти усмешкой. Он немного подождал и тихо произнес:

— Учитывая обстоятельства, вы, вероятно, не захотите представляться...

— Меня зовут Дейв Грили, — грубо перебил его гость.

— ...полагаю, вы из Федерального бюро лояльности. Вы являетесь уполномоченным представителем упомянутого бюро и господина президента, не так ли?

Гость кивнул.

— Мистер Грили, это мистер Бримстайн... — сказал Биллиг, изящно поведя рукой в сторону своего помощника (этот жест напомнил Филу покачивание змеи), — и Дора, Дора Панне.

Представитель ФБЛ не шевельнулся.

— Мистер Биллиг, вы сказали, что зеленый кот у вас. Если это так, мы готовы его выкупить.

— Сколько же вы хотите заплатить? — промурлыкал Биллиг.

— Вам вернут всю переписку Морлэнда и Маккартни, доказывающую, что сенаторы получали взятки от «Корпорации удовольствий». А также все сопутствующие записи и пленки. И все материалы по шестидесяти другим подобным делам.

— Мало, — тихо ответил Биллиг.

Грили смутился.

— В таком случае я вынужден воззвать к вашим патриотическим чувствам, — уже другим голосом начал он. — Гражданам вашей страны грозит смертельная опасность...

— Я вас умоляю, мистер Грили! — хохотнул Биллиг.

Фэбээловец поджал губы. Потом заговорил прежним тоном:

— Кроме того, мы обязуемся выдать сертификаты о доверии всем обвиненным чиновникам... датированные сегодняшним днем, с личными подписями и отпечатками пальцев президента и первых лиц государства, а также с подтверждающими аудиозаписями и фотографиями. Разумеется, перед тем, как будет совершен обмен, кота должны осмотреть наши эксперты. Они могут прибыть сюда в течение двадцать минут.

— А вот это уже лучше, — проурчал Биллиг, — намного лучше. Но все-таки и этого недостаточно.

— Чего вам еще надо?! — гневно вопросил Грили, хотя Филу показалось, что он и так все знает.

— Мне нужны свидетели, — ответил Биллиг. — О’Мэлли, Фаттори, Мадлен Лужак и еще тридцать с лишним человек... нет, буду точен: тридцать четыре человека.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал Грили. — Мы не готовы расплачиваться с вами человеческими жизнями.

— Да кто говорит о жизнях? — невозмутимо спросил Биллиг. — Я ничего такого не говорил, правда, Мо? Просто мне спокойней, если они будут под нашим присмотром, а не под вашим.

— Я знаю, что вы с ними сделаете.

Биллиг пожал плечами.

— Не волнуйтесь. При необходимости мы поможем вам забыть... — Он покосился на Дору, которая одарила фэбээловца томной дразнящей улыбкой.

Грили вспыхнул и несколько секунд старательно считал свои вдохи и выдохи.

— Послушайте, Биллиг, — наконец сказал он, — не думайте, что я — и правительство в моем лице — испытываем к вам что-то, кроме ненависти и презрения. «Корпорация удовольствий» подкупила треть наших чиновников. Ваша здешняя штаб-квартира — и филиалы в двадцати крупных городах — сейчас оцеплены, даже оса не пролетит незамеченной. Рейд пока откладывается по единственной причине: вы располагаете тем, что может нанести Америке даже больше вреда, чем ваша шарашкина контора. Однако терпение президента на исходе. Мы подозреваем, что вы блефуете. Несколько зеленых волосков, которые вы нам прислали, еще ни о чем не говорят. Соглашайтесь на сделку — пока не поздно.

— Химический и физический анализ волосков должен был показать вашим экспертам нечто весьма любопытное, — промурлыкал Биллиг, задумчиво улыбаясь. — Как вы сами сказали, мистер Грили, мы располагаем тем, без чего вам не обойтись. Тем, что стоит примерно как... скажем, треть страны? Да мы еще мало просим! Представляете, сколько заплатят русские? Я повторяю: нет свидетелей — нет сделки. Это не обсуждается.

— Предупреждаю вас, — вспыхнул Грили, — руководитель операции «Котик для Эммета» — я. В случае, если вы будете настаивать на выполнении этого условия, я посоветовал президенту и Эммету немедленно начать рейд.

— Вы им посоветовали, верю, — сказал Биллиг. — Но прислушаются ли они к вашим советам? Вот в чем вопрос.

У Грили был такой вид, словно он мечтал оглохнуть и лишиться рассудка одновременно.

Сжав и разжав кулаки, он собрался сказать что-то еще.

В этот момент на телефонном аппарате замигал огонек. Мо Бримстайн схватил трубку, явно намереваясь отчитать звонившего и нажать «отбой», однако вместо этого стал молча слушать. И слушал долго. Грили не сводил с него глаз.

Тут Фил уловил тихий поцелуй открывающейся двери и далекие шаги. Он оглянулся и посмотрел в темный конец коридора, из которого вышел. Примерно в сорока футах, где коридор заканчивался развилкой, кто-то открыл невидимую дверь, и из нее хлынул поток света. Затем Фил увидел доктора Ромадку — по-прежнему с черной сумкой в одной руке и пистолетом в другой. Вскоре тот исчез из виду.

— Примите мое предложение, Биллиг, — вам же будет лучше.

Фил снова обернулся и успел заметить, как Биллиг со злостью вырывает трубку у Бримстайна.

— Трое громил, значит? С ними девушка и еще один тип? Куда они подевались? Что нужно этому четвертому? Да мне плевать, как это звучит! Что?!

Не отнимая трубку от уха, Биллиг покосился на Грили.

— Нам придется на несколько минут отложить принятие решения, — сказал он. — Дора вас развлечет.

— Откладывать нельзя! — с неожиданным злорадством воскликнул Грили. — Мы договорились, что рейд начнется через десять минут после моего ухода, — если я не вернусь. Кроме того, столь важные переговоры могло прервать лишь одно известие. Вы потеряли зеленого кота.

— Ничего, Эммет разрешит ребятам немного подождать — даже без вашего одобрения, — ехидно проговорил Биллиг. — Бримстайн, отведи нашего гостя к Бенсону, пусть он за ним присмотрит. И быстрее возвращайся.

— Позвольте мне связаться с Эмметом! — затараторил Грили. — Мы готовы оказать помощь в поимке кота. Даю вам слово: все обвинения будут сняты.

— Слово, ха! Уведите его, — скомандовал Биллиг.

Грили презрительно отдернул руку, которую хотел взять Бримстайн, и сам двинулся к выходу. Дора зашагала рядом. Грили подчеркнуто держался от нее на расстоянии.

— Не волнуйся, барашек, — сказала ему фиолетовая блондинка. — Я всего лишь в уборную.

Биллиг снял трубку, но не успел толком поднести ее к уху. Глаза его внезапно сощурились, и он посмотрел на Фила — верней, в направлении Фила, так что тот едва не бросился бежать, да со страху не сообразил, в какую сторону.

А в следующий миг Биллиг растопырил два пальца — его рука стала похожа на голову кобры с открытой пастью — и ударил сразу по двум кнопкам.

Ослепительный свет вспыхнул вокруг Фила, и мир словно остановился. Фил увидел свое отражение в зеркале, за которым теперь прятался Биллиг и вторая половина комнаты. Выражение лица у него было как у человека, который вышел на улицу и понял, что забыл одеться. Еще секунду Фил медлил (зеркало теперь казалось ему гигантским всевидящим оком), а потом побежал обратно по коридору. На развилке он хотел было рвануть туда, где скрылся Ромадка, однако услышал за дверью быстрый топот. Тогда он метнулся назад, откуда пришел психоаналитик, и очутился в ярко освещенной комнате. Посередине стояла массивная медная клетка с частыми прутьями.

Один угол клетки словно аккуратно отсекли и положили рядом: он был похож на маленькую оранжевую палатку. Фил стал озираться по сторонам в поисках путей к отступлению, но не увидел ничего, кроме белой стены с длинной отметиной, расположенной в той же плоскости, что и срез клетки. Осмотрев комнату, Фил вернулся взглядом к двери, в которую вошел. Там стояли Мо Бримстайн и мистер Биллиг. У Бримстайна в руках было парализующее ружье, а у Биллига — пушка покрупней, из которой он целился в Фила. Ее задний конец он держал подальше от себя.

— Так, — сказал Биллиг, — что ты сделал с зеленым котом?

XII

С тех пор как Фила схватили, не прошло и трех минут, но ему казалось, что Биллиг распинается уже целую вечность. Фил понуро сидел на табурете в длинной комнате с низким потолком, куда его сопроводили два человека в строгих спортивных костюмах (явно не простые охранники), которых Биллиг называл Харрисом и Хейсом. В одной из стен комнаты было несколько окон и дверь, выходящая на балкон. За балконом царила загадочная темнота. Харрис и Хейс стояли за спиной Фила, а Биллиг расхаживал перед ним.

Голос его звучал странно — точно запись, проигрываемая в ускоренном темпе, только без характерной писклявости.

— Вы когда-нибудь представляли себе сумму в десять миллионов долларов? Подумайте, что можно купить на такие деньги: яхту, собственный дом-пузырь, личный вертолет, блондинку, брюнетку и рыжую... Вы станете абсолютным монархом в маленькой, но весьма любопытной личной Вселенной. Неужели вам этого не хочется?

— Да не брал я кота! — протараторил Фил (манера Биллига оказалась заразной). — Я понятия не имею, где он!

— Чего же вы хотите? — вопросил Биллиг. — Или, как большинство людей, вы просто боитесь признаться? Не бойтесь, я за свою жизнь всякое слышал.

Фил открыл было рот, подумал о Везунчике — и ничего не сказал.

— Врежь ему, Харрис, — скомандовал Биллиг. — И не жалей сил!

Боль забилась о стенки черепа, как стальной шар: Харрис стал методично и бесстрастно молотить Фила по голове. От последнего удара Фил онемел, а мысли стали какими-то стеклянными. Лицо Харриса, похожее на лицо банковского служащего, исчезло из виду, и на его месте материализовалась гладкая маска Биллига с множеством таящихся где-то в глубине морщин.

Он достал пистолет, которым изначально угрожал Филу, и сообщил:

— Сейчас мы начнем отпиливать вам конечности, одну за другой. Луч раскаленный, поэтому потери крови будут незначительными — о быстрой смерти не мечтайте.

В голове Фила крутилась единственная стеклянная мысль: какое это странное слово — «конечность». И почему «отпиливать»? Может, Биллиг считает его деревом?.. Голова Биллига продолжала кружить по орбите Фила, как маленькая планета, — или это кружилась комната... Внезапно Фил выставил перед собой руку.

— Хорошо, — сказал он Биллигу. — Начинайте с этой. Постарайтесь не задеть листья.

Биллиг опустил пушку.

— Ты, похоже, отбил ему мозги, — сказал он Харрису. — Или ему понравилось. Что ж, боль бывает разная. Где Бримстайн? Я дал ему две минуты на поиски Джека. Хейс, обыщи этого.

Тонкие пальцы стали рыскать по карманам Фила и бросать Биллигу разнообразные мелкие предметы. Когда Хейс потянулся к правому нагрудному карману, Фил запоздало припомнил, что там лежит, и попытался остановить охранника, но Харрис тут же скрутил ему руки и заломил их за спину.

Хейс осторожно передал Биллигу фигурку Мици Ромадки в черном платье с открытой грудью.

Биллиг тихо заговорил с Хейсом:

— Готов поклясться, это дело рук Мэри, как-бишь-ее, той девчонки, что делала для нас кукол-стриптизерш. Она и раньше знала свое дело. Тонкая работа! — Он стал аккуратно щупать куклу, наблюдая за реакцией Фила. — Так тебе эта девчонка нужна? — вдруг спросил он. — Можно, я ее помучаю? — Он хотел было свернуть кукле шею, но потом быстро поставил ее на стол и воздел руки к потолку. — Да где же Бримстайн?!

— Здесь, — отозвался последний, торопливо вваливаясь в комнату, как медведь. — Я обнаружил Джека. И мы поймали бабу, о которой говорили те подонки. Она притворилась роботом-манекеном, и мы бы ее ни за что не нашли, но она чихнула.

В комнату втащили Мици. Руки у нее тоже были за спиной, а вела ее Дора, чья презрительная усмешка превратилась в жестокий оскал. Дочка психоаналитика где-то потеряла пелерину, а темные волосы спадали на лицо, наполовину закрывая один глаз. Она шла, вздернув подбородок, — как человек, который сражался до последнего, потом осознал бесполезность борьбы, однако до конца не сдался. Мици увидела Фила и гордо отвела взгляд, хотя ясно было, что теперь все случившееся между ними не имеет никакого значения.

— А, вот и оригинал! — заметил Биллиг, поглядев на куклу и припрятав ее в карман. — Ласточка моя, — обратился он к Мици, — хочешь сняться в живой рекламе и попасть на все экраны страны? Скупить все наряды, что демонстрируют мои суперэлитные манекены? Стать звездой «ручного радио», американским послом в Бразилии, моей личной помощницей — и быть в курсе всего самого интересного, что происходит в мире? Хочешь получить десять миллионов долларов? Только скажи, что ты сделала с зеленым котом.

Мици ответила на эту пятисекундную тираду очень просто: скривила верхнюю губу.

— Ласточка, я ведь серьезно говорю, — продолжал Бил-лиг. — Такой шанс дается раз в жизни, а ты хорошая девушка. — Он хотел было ласково погладить ее по плечу, но тут же резко обернулся, чтобы поймать выражение лица Фила.

В комнату вбежал Джек Джонс и остановился как вкопанный. На Фила он посмотрел так, словно первый раз его видел, а Биллигу насмешливо отсалютовал.

— Чего стоишь? — рявкнул Биллиг. — За работу! Хейс, тащи сюда полудурков.

Фил попытался вырваться из небрежной (на первый взгляд) хватки Харриса. Но тут за дело принялись искусные пальцы Джека: в каждую щелочку между клетками его тела проникла боль, похожая не на стальной шар, а на раскаленные добела корни огненного цветка. Фил услышал собственный крик:

— Ромадка! Ромадка!

Боль ослабла, и он забормотал:

— Кота украл доктор Ромадка. Я видел, как он выходит из белой комнаты. У него была черная сумка, а в сумке — кот.

— Что еще за Ромадка? — вопросил Биллиг.

— Психоаналитик,— выдохнул Фил и кивнул на Джека Джонса. — Спросите у него.

— Первый раз слышу! — тут же вскричал Джек.

— Неправда, — в отчаянии пробормотал Фил. — Вы видели, как он за мной пришел. И догадались, что ему нужен зеленый кот.

Джек качнул головой и сказал Биллигу:

— Сочиняет!

На другом конце комнаты Бримстайн положил трубку и крикнул:

— Бенсон говорит, Грили совершенно уверен, что рейд сейчас начнется.

— Тогда хватит терять время! — сорвался Биллиг на Джека. — Работай!

Когда маленькие ужасные руки вновь приблизились к Филу, он умоляюще посмотрел на Мици.

— Доктор Антон Ромадка — мой отец, — холодно процедила она. — Якобы талантливый психоаналитик. А псих, на которого вы тратите время и силы, — один из его пациентов.

— Милая, что же ты сразу не сказала? — обрадовался Биллиг. — Дора, ну-ка, отпусти ее!

Фиолетовая блондинка цинично вскинула брови и повиновалась.

— Милая, прости, пожалуйста. В этой суете я и не заметил, что тебя до сих пор держат.

Биллиг заскользил к Мици. Его ноги двигались почти так же плавно, как язык и губы.

— Видишь, тут какое дело... Этот самый псих, как ты его метко охарактеризовала, по приказу твоего отца выкрал кота. Я вижу, что ты не слишком любишь папашу и он силой заставил тебя пособничать. Просто расскажи нам, где он — или где он, по-твоему, может быть, — и у тебя будет все.

— Ха! Да мой папаша не способен обокрасть даже робота — торгаша бананами! — воскликнула Мици.—Авы такой же взбалмошный и самонадеянный идиот, как остальные мужики, только делаете все быстрее. По-вашему, если кто-то сумел вас обставить, так это обязательно мужчина! Знаете, мой отец — дрянь, а не мозгоправ, но вам бы не помешало у него полечиться.

— Милая, ну что ты? С такими разговорами мы далеко не уйдем, — смеясь, ответил Биллиг. — Пойми же, ты в компании друзей и доброжелателей. — Он по-отечески взял ее за левую руку.

Правая рука Мици на миг превратилась в размытое пятно, а через долю секунды Биллиг отшатнулся. На его левой щеке алели четыре полоски.

— Держи ее, Дора! — скомандовал он.

Фиолетовая блондинка с радостью скрутила Мици руки и обхватила ее за талию. Та сделала вид, что ничего не заметила.

Тем временем Биллиг молниеносно проговорил:

— Я-то думал, она уже безоружна, Бримстайн. Сними с нее когти!

Мо огромной лапищей схватил Мици за правую руку и стал по одному сдергивать стальные шипы. Биллиг махнул Харрису: тот отпустил Фила и занялся окровавленной щекой хозяина.

Биллиг вновь подошел к Мици.

— Милая... — В кои-то веки он ничуть не торопился. — Ты и впрямь чудо. Будто ожившая фантазия какого-нибудь садиста — сексапильная мегера, которая будет искусно пытать главного героя. Но сегодня, увы, нам придется поменяться ролями.

Таинственный внутренний мучитель Фила, заставивший его возразить Мо Бримстайну в доме Эккели, вновь принялся за работу. Несмотря на слабость в скованных болью мышцах, он, шатаясь, пошел на Биллига и захрипел:

— Не тронь ее!

Разумеется, Джек поставил ему подножку. Когда Фил уже почти грянулся об пол, борец успел поймать его за воротник и усадил обратно на табурет.

В этот миг в комнату вошли Хейс и еще четверо или пятеро человек. Последний был в такой же форме охранника, как безголовый в коридоре. Они вели Карстерса, Ллуэлина и Бака. Карстерс, ко лбу которого прилипли окровавленные волосы, сурово посмотрел на Мици.

— Вот спасибо, Миц, — тихо произнес он.

Ллуэлин и Бак дружно кивнули.

— Ах так?! Вы сразу решили, что это я вас сдала? — вопросила Мици.

Фил заметил, что Биллиг едва уловимо вздрогнул, улыбнулся и чуть шире раскрыл глаза, хотя ни на что особо не смотрел.

— Отведите ребят в гараж, — приказал Биллиг Хейсу, пряча расцарапанную щеку. — Через пятнадцать секунд я позвоню и скажу, что с ними делать.

Как только охранники кинулись выполнять приказ, Биллиг громко, чтобы Карстерс слышал, обратился к Мици:

— Спасибо, милая. Отличная работа!

Главарь шайки успел бросить на нее последний испепеляющий взгляд, прежде чем его выпихнули за дверь.

— А теперь слушайте все! — весело воскликнул Биллиг. — Сейчас мы устроим маленькое представление. Милая, возьмешь меня за руку? Я и забыл этот старинный любовный обычай. Если пообещаешь быть паинькой, я велю Доре тебя отпустить.

Мици не ответила, но Дора с неохотой убрала руки.

— Идем же, милая!

Биллиг двинулся в сторону балкона.

Мици, не глядя, пошла вместе с ним. Он даже не пытался ее трогать. Они шагали очень быстро. Биллиг обернулся.

— Скорей, все за мной! — рявкнул он. — Чего встали? Бримстайн, Дора и Харрис тут же поспешили следом. Джек потащил Фила.

— Я не мог поступить иначе, — зашептал он Филу на ухо. — Не мог положиться на твои актерские способности. Вдруг Биллиг бы тебе не поверил? Умоляю, больше ни слова о Ромадке! Я знаю, вы с Джуно любовники. Ромадка заставил меня привезти его сюда. Его молодчики сейчас дома у Сачеверелла. Они убьют его и Мэри... и Джуно с Куки... если Ромадку поймают.

Пока Фил пытался сформулировать достойный ответ, они вслед за остальными вышли на балкон. В перилах была калитка, от которой в темноту уходила железная лестница. Первые десять ступенек тускло мерцали.

Внезапно Мици рванула вперед, выскочила на лестницу и кинулась вниз, перепрыгивая по три ступеньки за раз. Харрис хотел побежать за ней, но Биллиг жестом его остановил.

— Она делает ровно то, что нужно, — тихо пояснил он. — И в пять раз быстрее, чем если бы мы ее тащили. Когда ты уже поймешь — вот с такой скоростью и надо работать!

Бримстайн внимательно наблюдал за Мици, которая превратилась в крошечного мотылька, парящего в темноте.

— Там же ничего не видать, даже ступенек! — восхищенно сказал он. — Ну дает!

Биллиг пожал плечами и подошел к встроенной в перила контрольной панели. Там он снял трубку и на мгновение задумался — обещанные пятнадцать секунд уже истекли? Или прошло только двенадцать или тринадцать?

— Хейс, — сказал Биллиг в трубку и быстро что-то зашептал. Потом умолк, негодующе вскинул брови и закатил глаза, будто злясь на Хейса за исключительную нерасторопность. — Конечно, конечно!

Затем Биллиг нажал кнопку, и ослепительный свет превратил кромешную тьму в огромный, пустой, серый гараж, пол которого располагался примерно в тридцати футах ниже балкона. Всюду висели таблички, а на полу была разметка — чтобы водители лучше ориентировались, как и где парковать машины. Вот только машины отсутствовали. В серых стенах была дюжина открытых ворот, восемь из них — помечены табличкой «Выезд». Серебристая лестница заканчивалась ровно в середине огромного пустого зала. В нескольких шагах от этого места стояла ошарашенная, ослепленная ярким светом Мици.

Где-то вдали заревел мотор.

— Леди и джентльмены, — обратился Биллиг к Доре, Бримстайну, Харрису и Джеку, но прежде всего — к Филу. — Здесь обычно паркуют свои машины зрители. Однако бои на сегодня закончены, и потому машин нет. — Он бережно прикоснулся к разодранной щеке. — Так что теперь можно устроить небольшое представление. Мистер Гиш, мне нужен зеленый кот. Полагаю, вы дорожите красотой и жизнью этой девушки...

Однако Фил, которого крепко удерживал сзади Джек, почти не слышал его слов. Он внимательно следил за Мйци. Та внезапно вышла из оцепенения. Черные решетки с частыми прутьями перекрыли все выезды из гаража. Фил посмотрел на Биллига: тот как раз отнял темные пальцы от кнопок на контрольной панели. Мици секунду помедлила и бросилась обратно к лестнице. Биллиг коснулся еще одной кнопки, и ступени отъехали вверх. Мици, одна-одинешенька, стояла на голом бетонном полу.

Рев невидимого двигателя становился все громче. Биллиг перегнулся через перила и задумчиво взглянул на Мици — словно Калигула или Нерон, только прозорливее и хитрее в десять раз. Потом он обернулся, достал из кармана фигурку Мици и вновь обратился к Филу:

— Мистер Гиш, мне в самом деле очень нужно знать, куда доктор Ромадка повез зеленого кота. Если вы мне не скажете, с вашей подругой может случиться это... — Он оторвал кукле ногу. — Или это... — Биллиг оторвал руку. — Или это... или это...

Тут из-под балкона вылетел черный джип с открытым верхом. В нем сидело три человека, но Фил не сразу разглядел, кто это. Мици бросилась навстречу машине с радостным криком: «Карстерс!» Машина не сбавляла скорости. «Ты мой герой!» — крикнула Мици. Джип вдруг ускорился и полетел прямо на нее; в последний миг она отскочила в сторону.

Машина стала стремительно разворачиваться.

— Или это! — зашипел Биллиг и разорвал куклу пополам, а большим пальцем раздавил крошечные грудки. — Выкладывай: где Ромадка?

— Я не знаю! — завопил Фил, пытаясь увернуться от Джека, который яростно шептал ему на ухо: «Вот-вот, молчи! Ни слова!»

— Напомню вам, мистер Гиш, — быстро продолжал Биллиг, доставая из пиджака еще что-то, — ей, как и любому другому человеку, будет гораздо больней и неприятней пострадать от рук тех, кого она идеализирует. Так что не томите — рассказывайте, где кот. Кстати, это орто-пушка. В любой момент я могу рассечь машину надвое — все в ваших руках.

Однако Фил, как и все остальные, неотрывно следил за Мици. Поднявшись на ноги, она замерла на месте. Просто стояла и ждала, а машина неслась прямо на нее. В последнюю долю секунды, когда Фил уже увидел темную головку Мици на фоне хромированной решетки, джип вильнул в сторону. Мици не двинулась с места, лишь ее короткая юбка взметнулась и опала.

Затем она медленно повернулась и посмотрела вслед отъезжающему джипу.

— Трус! — громко захохотала Мици.

На секунду все присутствующие замерли. Потом раздался глухой стук: Мо Бримстайн молотил кулаком по перилам и приговаривал:

— Нет, ну девица — просто огонь!

— Верно, — согласился Биллиг. — Однако рано или поздно они ее раздавят, если только... — Он повертел черной пушкой. — Словом, лучше говорите.

Джип развернулся и, пронзительно ревя, полетел назад. Мици стояла лицом к нему и улыбалась, изящно уперев руки в бока.

Наконец, уже наполовину скрывшись под капотом (так казалось Филу сверху), Мици отпрыгнула в сторону. Джип с ревом вспорол воздух в том месте, где она только что стояла.

— Идиот! — крикнула Мици.

Бримстайн воздел к небу стиснутые кулаки, покосился на Биллига и заставил себя опустить руки. Фил внезапно почувствовал, что его собственные руки онемели, — так крепко их сжимал Джек. Харрис и Дора перегнулись через перила и с азартом записных игроков наблюдали за происходящим.

Но сам Биллиг (тоже наверняка любитель азартных игр) вовсе не был увлечен действом.

— Слушайте, мистер Гиш, — тараторил он, — я и сам не хочу, чтобы девчонку переехали. А Бримстайн уже мечтает сделать ее профессиональной метательницей ножей или каскадершей. Даю вам последний шанс ее спасти. Где Ромадка? Где кот?

На контрольной панели замигал огонек телефонного вызова. Биллиг не стал брать трубку.

— Где кот?! — повторил он.

Но все, о чем мог думать Фил — пока джип визжал шинами у самой стенки, а Мици разворачивалась ему навстречу, — это о древнем Крите, где девушки с такими же тонкими талиями и темными волосами оказывались лицом к лицу с огромными черными быками, и увиливали от жестоких рогов, и скакали через свирепого зверя, и крутили сальто с обнаженной грудью, противопоставляя самую мягкую и нежную вещь на свете самой ужасной.

Огонек продолжал мигать.

Джип вышел из крутого виража (Ллуэлин и Бак высунулись из салона, чтобы уравновесить машину, а Карстерс сидел за рулем как истукан) и с визгом рванул к Мици. Она вновь подпустила его вплотную и отскочила влево. Тут же, словно предугадав ее мысли, джип вильнул влево. Однако Мици, приземлившись после первого прыжка, не двинулась по инерции дальше, а мгновенно метнулась обратно и заняла прежнее место.

Джип вновь пролетел мимо.

— Дурачина! — взвыла Мици.

Машина вновь завизжала шинами и скрылась под балконом. Раздался жуткий скрежет и лязг, как будто джип задел стену. В тот же миг из-под балкона вышел темный человек с розовой лысиной. В руках у него была черная сумка. Человек остановился, поставил сумку на пол и открыл ее.

Из-под балкона показался стремительно набирающий скорость джип.

Что-то зеленое и маленькое высунулось из черной сумки и посмотрело на приближающуюся машину.

Джип не остановился, но сбавил скорость. Карстерс, Ллуэлин и Бак выскочили из салона и бросились врассыпную, словно увидели нечто ужасное.

Машина очень медленно ползла в сторону Мици, как ослепленный и смертельно раненный зверь.

Человек с розовой лысиной быстро и как-то механически вернулся под балкон — словно не отдавая себе отчета в собственных действиях. Фил запоздало сообразил, что это доктор Ромадка.

Огонек продолжал мигать.

Зеленый кот выскочил из сумки и изящно сел рядом.

— Парализуйте его! — крикнул Биллиг Бримстайну и Харрису.

Зверь с любопытством поднял голову на крик.

Бримстайн и Харрис переглянулись, подошли к перилам и замерли. Дора стояла бледная и тихая, как призрак.

И тут Фил тоже почувствовал — ту самую золотистую волну миролюбия и понимания, что угомонила ссорящихся в доме Эккели. Только теперь это был настоящий потоп, весеннее половодье.

— Вырубите эту тварь! — вопил Биллиг. Тщательно спрятанные морщинки проступали, дергаясь, на его лице, а сам он пятился прочь от перил, словно золотая волна была для него невыносима.

Бримстайн полез за пазуху, но вместо этого вдруг снял трубку мигающего аппарата. Послушав, он непринужденно сообщил присутствующим:

— Рейд начался, как и было обещано. Фэбээловцы прут со всех сторон.

— Парализовать кота! Надо его поймать, иначе нам не спастись! — приказал Биллиг, лихорадочно отмахиваясь от золотой волны.

Харрис посмотрел на него пустыми глазами. Бримстайн медленно и озадаченно покачал головой.

Биллиг содрогнулся, охнул, зажал рот и нос ладонью — словно золотая пыльца проникала в легкие с воздухом, — и начал пробиваться к перилам. Второй рукой он уже поднимал большую пушку, пока та не оказалась высоко над его плечом.

С обоих концов пушки выскочило по длинной игле голубого света. В противоположной стене гаража и стене прямо за их спинами появились дымящиеся борозды. Бил-лиг стал их удлинять, уверенно опуская луч. В воздухе запахло озоном. Голубые иглы горели так ярко, что затмили весь остальной свет в помещении.

Зеленый кот по-прежнему с любопытством глядел на Биллига. Тот не смотрел на него и продолжал зажимать ладонью рот и нос. На его лице от напряжения взбухли маленькие желваки.

Борозда в дальней стене гаража сползла на пол, пьяно обогнула Мици и хромой джип, подобралась к зеленому коту на десять футов и замешкалась. Луч метался из стороны в сторону, словно не мог пройти сквозь невидимый щит.

Джек прошептал:

— Сач был прав...

Биллиг громко охнул и заскулил.

Голубые лучи потухли. Пушка с грохотом упала на пол. Скулеж сменился клокотанием, и Биллиг зашатался. Джек рванул ему на помощь.

Фил подскочил к контрольной панели и нажал кнопки, которые раньше нажимал Биллиг. Решетки на гаражных воротах сейчас же поднялись, телескопическая лестница поехала вниз, и Фил бросился бежать сквозь слои едкого озона и золотистой гармонии. Джип, содрогнувшись, замер прямо перед Мици. Она ошалело смотрела на него, вялая и ослабевшая.

Когда ступени доехали до пола, Фил по инерции качнулся вперед, но устоял на ногах и побежал дальше. Очутившись между зеленым котом и джипом, он испытал внезапный и неописуемый ужас, который, впрочем, быстро рассеялся.

Фил даже не успел задаться вопросом, не это ли чувство обратило в бегство шайку Карстерса. В следующий миг он уже радостно вопил: «Везунчик!», а Везунчик ласково мурлыкал у него на руках. Фил, дрожа, погладил зеленый мех и бросился обратно к Мици и джипу. Ее ошалелый взгляд сменился потрясенной и гордой улыбкой.

Фил схватил девушку за руку и потащил к джипу.

— Прыгай за руль! — прокричал он ей на ухо. — Едем отсюда!

Взявшись за руль, Мици немного ожила и завела двигатель. Фил тем временем сел рядом, ласково прижимая к груди Везунчика.

— Куда? — хрипло спросила девушка.

— В любые ворота с надписью «Выезд».

Хрипя и чихая, джип тронулся в сторону ближайших ворот. Фил почувствовал, что золотая стена вокруг становится тоньше, как будто Везунчик засыпает. Машина ползла еле-еле, как пассажирский конвейер для школьников, однако люди на балконе явно никуда не торопились: они стояли неподвижно, словно выключенные роботы-манекены в витрине. За исключением Биллига: тот принялся бегать от одного подчиненного к другому и что-то им говорить.

— Взять их! — донесся до Фила его надтреснутый голос. — Убить! Уничтожить!

Джип въехал в высокие ворота и пополз по рампе.

— Дора! — услышал Фил вопль Биллига. — Хватай мою орто-пушку! Бей их!

Видимо, золотая волна окончательно схлынула: краем глаза Фил успел заметить, как Дора нагибается и что-то берет с пола.

В следующую секунду загорелся голубой луч. Прямо за джипом вспыхнула звездная россыпь, и что-то задымилось. Луч немного поднялся и уперся в верхнюю перекладину ворот. Тем временем джип окончательно исчез из виду, повернув за угол. Фил увидел впереди полдюжины охранников «Корпорации удовольствий» в форме. Двое из них уже достали пистолеты, четверо — еще нет. Они обернулись и заметили джип. Двое подняли пистолеты, четверо торопливо зашарили по карманам...

И тут Везунчик приподнялся и сел ровно, как богиня Бает. Фил почувствовал, что он испускает очередную невидимую золотую волну, и сразу увидел по лицам охранников, когда она их настигла: они наблюдали за проезжающим мимо джипом с потрясенными и радостными улыбками.

Дальше перед машиной показался кусок рампы, освещенный холодным серым светом, в котором стояло около двадцати вооруженных до зубов человек. Их было почти не видно, потому что они крались вдоль стен. В руках у людей были пушки, сети, спреи с жидким пластиком, который создавал вокруг жертвы непроницаемый кокон, и что-то вроде птичьих клеток.

Они приготовились к атаке, но Везунчик накрыл их своей благодатью. На сей раз золотистый поток был еще мощнее прежнего и захлестнул их с головой, а Фила заставил содрогнуться от понимания. Джип проплыл мимо потрясенных, озадаченных, улыбающихся против своей воли людей — на улицу, в прохладные рассветные сумерки. Фил погладил Везунчика по мягкой упругой шубке и прошептал:

— Ты наш маленький миротворец. Даже фэбээловцев усмирил.

Везунчик кокетливо взглянул на Фила, зевнул во всю пасть и свернулся клубочком у него на коленях. Ощущение золотой всепроникающей гармонии стало убывать и вскоре почти исчезло, оставив в душе лишь едва заметный след.

— Понимаю, тебе нужен отдых, — сказал Фил. — Столько народу усмирил — шутка ли. — Он сам ощутил внезапную усталость и промямлил: — Какая разница, откуда ты взялся — из Египта ли, из России, из амазонских джунглей? Я уверен, что Америке ты пойдешь только на пользу.

XIII

Джип уверенно лавировал между домами, оставляя за собой пустые утренние кварталы. Фил принялся было гадать, могут ли их выследить с помощью электронных глаз, якобы установленных на каждом перекрестке, но забыл свой вопрос прежде, чем разволновался по-настоящему. Кот пушистым зеленым пончиком спал у него на коленях. Филу тоже нестерпимо хотелось спать. Вот бы сейчас очутиться в такой Вселенной, где нет ни света, ни звука, ни силы тяжести...

Перед тем как окончательно уснуть, Фил взглянул на Мици. На ее лице застыло суровое насмешливое выражение, однако на щеках дрожали две слезинки. Фил ощутил не столько жалость или удивление, сколько досаду. Никто, сказал он себе, не имеет права испытывать подобные чувства в присутствии Везунчика.

Он решил, что должен ласково и аккуратно вразумить Мици.

— Наш побег — не повод для хвастовства, — сказал Фил. — Мы сумели сбежать только благодаря Везунчику. Но я был искренне потрясен твоей смелостью... когда ты сражалась с джипом.

Мици даже не взглянула на него, только поджала губы.

— Эта сцена с джипом — наглядный урок, — продолжал Фил, начиная с ангельским видом сыпать соль ей на раны. — Мы узнали, что на самом деле представляют собой твои благородные громилы. Зато теперь, — сказал он, милостиво воздавая за причиненные страдания, — ты понимаешь, что твой культ зла гроша ломаного не стоит перед лицом истинной любви и взаимопонимания. Ведь так, Мици?

Она убрала ногу с педали газа. Машина проехала несколько метров и беззвучно остановилась. Фил смутно осознал, что они припарковались в каком-то угрюмом тупике на заброшенной площади, заставленной со всех сторон высокими неопрятными зданиями. Он откинулся на спинку сиденья и сонно улыбнулся, поглаживая упругий мех Везунчика. Сейчас Мици должна заплакать...

Сиденье под ним вздрогнуло, громко хлопнула дверца.

Фил удивленно открыл глаза. Мици стояла снаружи, на темном фоне из спутанных веток и туманных безмолвных небоскребов.

Вдруг она подалась к нему и уперлась руками в дверь джипа. Порывисто вздохнула — нежные маленькие грудки в черных атласных чашечках приподнялись.

Ну, сейчас точно заплачет, сказал себе Фил. Не может же она противостоять чарам Везунчика!

— Я тебя ненавижу, Фил! — выплюнула девушка. — Ты хочешь сделать из меня размазню! — В уголках ее глаз вновь заблестели слезы, но лицо стало еще суровей. — Пусть Карстерс, Ллуэлин и Бак пытались меня убить — они, по крайней мере, дали мне шанс что-то сделать. Позволили сохранить чувство собственного достоинства и не заставляли распускать нюни.

Я хочу славы, — продолжала она голосом, в котором явно должны были слышаться слезы. — Я хочу своей собственной, личной славы, и плевать, если мои мечты кажутся тебе тщеславными и ничтожными, — для меня это единственный луч света в нашем дрянном и трусливом мире. Я хочу плюнуть в глаза этому миру и потом гордо встретить его лицом к лицу, когда он с воплями помчится мстить — как сейчас встретила джип.

— Я и правда думаю, что это был очень смелый поступок, — пошел на компромисс Фил, гадая, почему же чары Везунчика, мгновенно усмиряющие вооруженных до зубов головорезов, столь медленно действовали на одну-единственную запутавшуюся девчонку.

— К черту похвалы и телячьи нежности! — хлестнула Мици. — Я прекрасно знаю, на что способна эта зверюга, что спит у тебя на коленях, и знаю, чего ты ждешь! У меня внутри остался единственный титановый стержень, все остальное давно превратилось в вонючую слякоть. И ты хочешь, чтобы этот стержень тоже сломался. Нет, хуже — чтобы он размягчился! Так вот, заруби себе на носу: не бывать этому!

Фил ощутил сонное беспокойство, провел рукой по шубке Везунчика и робко его потряс.

— Просыпайся!

Везунчик только мурлыкнул. Или всхрапнул?

— Прощай навсегда, Фил, — сказала Мици, отворачиваясь.

— Стой! — вдруг закричал Фил, наконец-то оторвав спину от сиденья. — Не уходи! — Он снова — почти с силой — встряхнул Везунчика и приказал: — Просыпайся! Останови ее!

Маленький божок зеленой тряпкой висел у него на руках.

Фил положил кота на сиденье и стал выбираться из машины. Внезапно его окатило волной глубокой печали. Он понял, что вот-вот потеряет нечто драгоценное. Но такая уж ли это ценность? И имеет ли он право ее удерживать? Бог подвел его, да и поспать бы не мешало...

Фил молча смотрел вслед Мици, что ускользала от него бесповоротно и неотвратимо, как само время. Он ничего не предпринимал, только положил кота обратно на колени. Девушка шагала прочь вдоль туманных зарослей, гордая и злая нимфа: спина прямая, голова высоко поднята, грудь наголо — напоказ всему миру.

Долго-долго Фил смотрел на темный угол дома, за которым она скрылась. Это гипнотическое забытье какое-то время заменяло ему сон. Порой то одна, то другая мысль пересекала необозримые просторы его сознания, но все они были невзрачны, темны и надолго не задерживались. Однажды ему пришло в голову, что Везунчик не сумел удержать Мици, потому что его силы были на исходе после трудовых подвигов; от маленьких божков не стоит ждать слишком многого — если испустить сразу несколько золотых волн, всякий может отключиться.

Еще Фил подумал, что сейчас их, вероятно, разыскивают одновременно ФБЛ, головорезы из «Корпорации удовольствий», Ромадка со своими молодчиками и шайка Карстерса. Однако никаких страхов он по этому поводу не испытал, равно и желания составить хоть какой-нибудь план действий. Темный угол, за которым он наблюдал, понемногу светлел, но оставался безлюдным.

Из пончика, лежавшего на его коленях, вытянулись четыре лапы. Везунчик встряхнулся, обратил на Фила яснейший взгляд и сказал: «Мр-мррр».

— Ну ты даешь, — проворчал Фил, сознавая, что его собственный взгляд не отличается ясностью. — Уснул в самый ответственный момент!

Везунчик пропустил критику мимо ушей.

— Мр-мррр, — категорично заявил он.

Однако Фил, выйдя из гипнотического забытья, вновь стал клевать носом.

— Узнаю этот клич, — промямлил он зеленому пятну, просвечивающему сквозь частокол его ресниц. — Ты хочешь есть. Что ж, после таких подвигов ты заслужил кормежку, но я не захватил с собой клюквенный соус, ты уж прости. Я тебя непременно покормлю... попозже...

— Мр-мррр! — возмутился Везунчик тоном обманутого рабочего, которому не выдали обещанное жалованье.

Взывать к совести Фила было бесполезно.

— Спокойной ночи, — как можно ласковей сказал он Везунчику и отключился.

Ему снилось что-то непонятное, странное и зловещее, хотя и туманное. Ему снились черные чащи и крики мелких животных. Крики стали громче, и Фил окончательно проснулся — в джипе, припаркованном в тупике на маленькой площади.

Секунду-другую он еще видел тени черных деревьев и слышал эхо таинственных криков, затем понял, что первые были нестриженными зарослями кустов, а вторые — писком и визгом школьниц, высыпавших из здания неподалеку.

До него понемногу дошло, что высыпали они из школы, причем из вечерней, поскольку солнечный свет уже не заливал площадь, а падал откуда-то сбоку. По всей видимости, Фил проспал в машине весь день.

Тут он осознал, что на коленях у него пусто, а в сердце — лед. Везунчик ушел.

XIV

Первым желанием было выскочить из машины и поискать кота неподалеку. Однако стужа в сердце подсказывала: Везунчик далеко. Кроме того, искать что-либо раз-мерой с кошку в непролазных дебрях можно было целую вечность.

Площадь он тоже видел впервые, но по наличию школьниц догадался: его занесло в жилой квартал для интеллектуалов. Сперва он решил, что это школа для девочек, а потом разглядел в бредущей домой толпе пару одиноких мальчишек. Видимо, большинство семей в этом районе нарочно рожали девочек. Когда появилась технология предопределения пола будущего ребенка (сперма помещалась в центрифугу, где сперматозоиды разделялись на несущих X- и У-хромосомы), пары стали в основном рожать сыновей, особенно первенцев. Они собирались позднее обязательно родить девочку, но часто не могли позволить себе еще детей. Последовавшее за этим перепроизводство мальчиков привело к нескольким малоэффективным запретам на предопределение пола, неудачной попытке саморегуляции со стороны врачей, множеству пустых разговоров в Конгрессе и фанатичному стремлению сознательных граждан производить на свет только девочек. Эти сознательные граждане, вероятно, не только хотели восстановить численное соотношение полов, но и не забывали о слухе/факте, что ученые наконец открыли партеногенез — однополое воспроизводство потомства. Фил вспомнил тему одного воскресного ток-шоу: «Станут ли женщины, рожденные от девственниц, нашими единственными интеллектуалами?»

Прочие характеристики окружающего пространства подтверждали эту догадку. В глаза бросалась общая захудалость квартала: небоскребы были низкие, реклама — не живая, машины на дорогах почти отсутствовали, а спортивных и вовсе не было.

Взгляд Фила блуждал по ярусам крошечных квартирок, а сам он гадал, куда мог подеваться Везунчик. Он включил радио: «...а тем временем человек-загадка мистер Биллиг, глава “Корпорации удовольствий”, по всей видимости, покинул страну. Сегодня в 20:30 по нью-вашинггонскому времени президент Барнс выступит с речью — отчасти с целью унять мелочные, спровоцированные синдикатом споры о введении запретов на смешанные бои и видеоавтоматы с эротикой, но в большей степени для того, чтобы открыть потрясенным гражданам страны все причины, побудившие правительство сегодня утром выдвинуть обвинения в коррупционной деятельности шестидесяти девяти высокопоставленным чиновникам. Смею предположить — и это лишь мои догадки, сограждане, не хочу ни на кого клеветать, — что президент расскажет нам о том, как «Корпорация удовольствий» торговала галлюциногенными пилюлями, таблетками для временной стерильности и — поверьте, я потрясен и возмущен не меньше вашего, друзья, — роботами-женщинами, созданными специально для непотребных утех.

А теперь важное дополнение к истории про кота. Кошки не являются переносчиками инфекции, и ни при каких обстоятельствах не следует их убивать — ни домашних, ни бродячих. Напротив, каждого, кто осмелится уничтожить кошку, ждет тюрьма. Но всех домашних кошек необходимо принести в ближайший полицейский участок, и то же самое рекомендуется сделать с бродячими представителями семейства кошачьих, которые повстречаются вам на улице. Суровое наказание ждет всякого, кто не отнесется серьезно к первому распоряжению, а за исполнение второго обещана награда в размере ста долларов. Так что за дело, ребята! Почему правительство вдруг заинтересовалось кошками? Хотя национальная служба здравоохранения держит рот на замке, ваш покорный слуга считает небезосновательными вот эти слухи: обнаружена редкая порода кошек, в крови которых содержится губительный для раковых клеток вирус.

Итак, не забывайте о своем долге, дорогие слушатели, и я даже скажу это по-марсиански: «Зип-зап-зуп!» Что означает: «Несите кошек!»

А теперь перейдем к светской хронике. Суперновая звезда ручного радио Зельда Зорния, отдыхая в Бразилии, снялась в рекламе великолепных украшений для купания. Позвольте вас заверить, такой сияющей чистоты...

Фил выкинул все лишние мысли и попытался встать на место Везунчика, почувствовать направление, в котором мог уйти кот. Его голова неуверенно поворачивалась то в одну сторону, то в другую, как стрелка компаса, и наконец успокоилась. Он выбрался из машины и пошел ровно вперед — не в обход пыльных трескучих зарослей, а прямо сквозь них.

И, раздвинув последний лохматый куст, очутился на дороге. Напротив высился старинный дом вроде особняка Эккели, только без черного кожуха.

Из древнего кирпича, трехэтажный и помпезно-солидный, как банкир XIX века, дом степенно почивал на уступе, который, как и площадь, весь зарос кустами и сорняками. Вокруг тянулся высокий кованный забор.

Единственное, что казалось странным и неуместным в этой картине, был предмет в форме тарелки около пятидесяти футов в длину, закрепленный на плоской крыше дома. Судя по бледно-зеленому цвету ее нижней части, она могла быть сделана из меди. Выглядела она столь же древней, как и сам дом, и смотрелась вполне органично — как если бы банкир XIX века вдруг решил бросить вызов окружающему миру и надеть зеленый берет.

Фил перешел через дорогу, поднялся по ступенькам и посмотрел сквозь прутья забора. Рядом со старинной дверью (у нее даже была ручка) он разглядел бронзовую табличку с надписью: «Фонд Хамберфорда».

Он обернулся и увидел возле джипа двух крупных мужчин. Черный цвет их одежды неприятно напомнил Филу спортивные костюмы Биллига и его молодчиков. Эти двое, похоже, о чем-то спорили. Один хотел сесть в машину, другой потянул его в сторону, и они быстро ушли.

Фил слегка толкнул калитку, и та с ржавым скрежетом отворилась. Виновато выждав немного, он вошел во двор дома и огляделся по сторонам, затем стал ходить и тихо звать Везунчика.

Время от времени он посматривал на джип и однажды заметил радиошлемы и синие плечи трех полицейских. Интересно, в следующий раз он увидит доктора Ромадку? Или Эккели? Или, быть может, Карстерса, Ллуэлина и Бака? Фил невольно вздрогнул, сообразив, что его чуть не поймали.

Однако его уже ждало следующее потрясение. Он обогнул дом и стал бродить по столь же заросшему и безлюдному заднему двору, когда вдруг увидел, что через забор на него смотрит незнакомый темноволосый мужчина.

Самое неприятное заключалось в том, что незнакомец был очень похож на соседку Фила, за которой он недавно подглядывал, — на девушку с лошадиными ногами. У этого человека было такое же живое, звериное выражение лица, и он тоже отдаленно напоминал фавна.

Фил замер. Незнакомец зевнул, отвернулся и пошел прочь, насвистывая какую-то мелодию. Фила передернуло: похожая мелодия звучала в его сне.

Да и вообще все происходящее стало очень напоминать сон: безмолвный особняк, заброшенный сад, тщетные поиски, печальные воспоминания об уходе Мици... Тем не менее Фила не покидало чувство, что Везунчик где-то рядом; надо войти в дом.

Он заставил себя подняться на крыльцо. Взявшись за ручку, решил еще немного потянуть время и несколько раз крикнул: «Везу-унчик!»

И тогда за его спиной прозвучал приятный голос:

— Вы не кота ищете?

Фил виновато обернулся и увидел человека очень преклонного возраста, высокого и хрупкого, как привидение, — и, по-видимому, столь же бесшумного, поскольку Фил не слышал его шагов. Узкое, испещренное морщинами лицо, короткие седые волосы... Кого же он напоминает?.. Было в этом лице что-то аскетичное, из дохристианской эры, и при этом что-то озорное и шаловливое, словно старик, не утратив мудрости, вернулся в детство. Хотя сердце Фила тревожно колотилось, он с удивлением осознал, что старик ему уже нравится.

Пока он мешкал, незнакомец продолжал:

— Мой интерес, впрочем, носит отвлеченный характер. Можете даже назвать его детским любопытством — результат-то один. — Его глаза озорно сверкнули. — Кот, случаем, не зеленый?.. Можете не отвечать, тем более я знаю ответ. Не хочу вас тревожить. Такой уж у меня ум — машинально строит самые невообразимые выводы.

Старик широко улыбнулся, а Фил, несмотря на изрядную растерянность, улыбнулся в ответ.

— Вы, вероятно, журналист? — любезно спросил старикан. — По крайней мере, мы можем сделать вид, что это так. Доктор Гарнетт обязательно созывает прессу, когда ученые фонда делают открытие. Увы, репортеры уже лет двадцать как сюда не приходили. Парапсихология у них больше не в чести, и открытия в этой сфере на новость не тянут. Как бы то ни было, Гарнетт и прочие сотрудники фонда примут журналиста с распростертыми объятиями.

— Хотите сказать, фонд Хамберфорда изучает экстрасенсорные способности и все такое? — уточнил Фил.

— Вам полагается это знать — вы же пишете статью, — упрекнул его старик. — Впрочем, репортеры часто не имеют ни малейшего представления о предмете своих статей, так что вы прощены.

Фил с удивлением обнаружил, что снова улыбается. Он понятия не имел, при чем тут старик и откуда ему известно про Везунчика, но у него было странное чувство, что этот приятный джентльмен не имеет никакого отношения к организациям, устроившим охоту на зеленого кота. А его выдумка про прессу поможет беспрепятственно войти в здание и немного там порыскать.

— Итак, фонд Хамберфорда совершил открытие в области парапсихологии? — деловито осведомился Фил.

Старик кивнул.

— Доктор Гарнетт был весьма и весьма воодушевлен, когда мы разговаривали по телефону. Настолько, что даже толком не успел рассказать про свое открытие. Якобы сегодня утром им удалось добиться поразительных результатов. Я примчался, как только смог. Хорошие мыслеволны имеют свойство быстро улетучиваться, надо ловить их горяченькими. У нас с Гарнеттом договоренность: при малейшей подвижке он меня позовет. Между прочим, такая договоренность у меня со всеми окрестными научными лабораториями — но остальные редко приглашают. К счастью — хвала Тоту! — сфера деятельности Гарнетта лежит вне интересов национальной безопасности, да и ему, в свою очередь, национальная безопасность не очень интересна. Он даже не знает, чем занимается ФБЛ. Словом, тут есть чем поживиться, мистер?..

— Гиш. Фил Гиш.

Тонкая сухая рука легко, словно перышко, коснулась его ладони.

— Мортон Опперли.

Фил недоуменно поморгал, а потом выдавил:

— Тот самый?..

Старик пожал плечами и кивнул. Фил на миг потерял дар речи. Мортон Опперли — участник проекта «Манхэттен», чье имя значилось рядом с именем Эйнштейна в Уставе физиков, который безуспешно пытался сесть в тюрьму за отказ проводить исследования в ходе Третьей мировой!.. Живая легенда, словом. Разве он не умер давным-давно?

Фил в счастливом благоговении уставился на знаменитого физика. На ум ему пришел вопрос, сам по себе доказывающий наличие у мистера Опперли волшебного дара — создавать атмосферу полной свободы высказываний, каковой человечество не знало с 1940-х.

— Мистер Опперли, что такое орто-пушка?

— Орто-пушка? Полагаю, Фил, вы имеете в виду оружие. Это, по сути, портативная ядерная пушка. Проблема обычного ядерного оружия — или ядерного оружия в обычных условиях — заключается в том, что частицы и нейтроны разлетаются во всех направлениях и критическая масса очень велика. Но если выстроить расщепляемые атомы в один ряд, чтобы их оси вращения указывали в одну сторону, тогда каждый нейтрон попадет ровно по ядру соседнего атома. Таким образом можно задействовать все нейтроны и свести критическую массу к минимуму. Половина частиц летит в одном направлении, половина — в противоположном. Получается весьма удобное и грозное оружие, но с одним недостатком — отдачи не избежать.

— А как можно выстроить атомы в один ряд? — живо заинтересовался Фил.

— Нужна близкая к абсолютному нулю температура и электрическое поле, — ответил Опперли, нажимая на кнопку рядом с дверью. — Проще не придумаешь. Новейшие изоляционные материалы позволяют неделями удерживать температуру в магазине на уровне одного градуса по Кельвину, а также обеспечивать частый огонь атомными мини-пулями, на минуту и более создавая эффект ровного луча. Хотите собрать орто-пушку на коленке, Фил? Боюсь, ничего не выйдет: таких конструкторов не продают. Все, что я вам тут наболтал, — сверхсекретно. За разглашение грозит смертная казнь и все в таком духе. Но я уже выжил из ума и не разбираюсь в вопросах безопасности, что угодно могу сболтнуть. Вот и Бобби Т. я не раз говорил: в один прекрасный день тебе придется меня пристрелить из орто-пушки, ей-богу. Но он, как и остальные, уже не принимает меня всерьез. Этот же трюк они провернули со мной в Третью мировую...

— Бобби Т.?..

Опперли опять виновато улыбнулся.

— Барнс. Президент США Роберт Т. Барнс. Мы с ним в свое время основали Среднезападное общество любителей звездолетов. Конечно, тогда он был простой паренек, а сейчас — старый, опьяненный славой лис, которого хлебом не корми — дай процитировать Писание. Но общие мечты имеют свойство сближать людей навеки. Я иногда заскакиваю к нему в гости — показываю на входе значок Общества любителей звездолетов. Благодаря Бобби я немного в курсе того, что происходит в мире — хотя служба безопасности мало что ему рассказывает. Так я и узнал про зеленого кота.

Только Фил подумал спросить, что именно узнал Опперли, как сзади послышались шаги.

В воротах стоял тот самый человек, похожий на девушку с лошадиными копытами.

Открылась дверь особняка, и на пороге возник ученого вида господин, лицо которого подергивалось от нетерпения и беспокойства. Карманы его халата были туго чем-то набиты, а в жилете помещались два микроблокнота с сенсорными перьями, обычная шариковая ручка и столько микрокниг, что хватило бы на дюжину энциклопедий.

Волосы у него были седые и редкие, на носу подрагивало пенсне.

— Доктор Опперли! — пронзительно воскликнул он голосом, выдававшем одновременно волнение и восторг. — У нас тут такое закрутилось!.. Вы как раз вовремя!

— Я люблю быть в гуще событий, Хьюго, — сказал Опперли. — А где Гарнетт?

Но Хьюго уже вопросительно и с легким недоумением смотрел на Фила. Тот решил, что тик у ученого постоянный.

— Ах да! — непринужденно воскликнул Опперли, сверкнув глазами. — Это Фил Гиш, репортер. Из «Американского новостного спутника», между прочим. Фил, это Хьюго Фробишер, канцлер философских наук — новая высшая ученая степень. Сам-то я всего лишь доктор, мелкая сошка...

Фробишер лучезарно улыбнулся Филу — так улыбаются щедрым спонсорам.

— Какая радость, мистер Гиш! — охнул он, выхватив из кармана микроблокнот и сенсорное перо—движения пера воспроизводились на крошечном участке (в десять тысяч раз меньше экрана) специальной ленты, спрятанной внутри. — Из «Американского новостного спутника», говорите?

Тут к ним приковылял тот самый незнакомец. Филу стало не по себе, однако новенький одарил всех широкой и открытой улыбкой, которая была ему очень к лицу.

— Я тоже пресса! — радостно возвестил он. — К вашей услуге Дион да Сильва. Премного рад!

Фробишер готов был растаять от благодарности. Впрочем, веселье да Сильвы оказалось заразным.

— Из какой газеты? — спросил Фробишер.

Фил заметил, что Опперли внимательно разглядывает незнакомца. Последний явно затруднялся с ответом.

— Не понять? — спросил он, хмуря лохматые брови.

— «Ла Пренса», — вдруг ответил за него Опперли. — Мистер да Сильва из газеты «Ла Пренса».

— Да, да! Спасибо, — подтвердил да Сильва.

Фил мог поклясться, что Опперли видит его впервые. И что да Сильва ничего не знает про «Ла Пренсу».

Однако Фробишера как будто все устроило.

— Проходите, проходите, господа, — затараторил он, впархивая обратно в дом. — Полагаю, вам для начала стоит немного осмотреться и одним глазком взглянуть на все наши проекты. Для контекста, так сказать.

— Напротив, им бы сразу к Гарнетту — получить информацию из первых рук, — возразил Опперли. — А где он, кстати?

— Не имею ни малейшего понятия о местонахождении доктора Гарнетта, — с достоинством ответил Фробишер. — Открытия посыпались на нас с самого утра. Во всех проектах удивительные прорывы! Чтобы его найти, нам так или иначе придется обойти все здание.

Опперли с насмешливым смирением посмотрел на Фила. Дион да Сильва стал проталкиваться вперед, сверкая белыми зубами и приговаривая: «Есть хорошо, хорошо!» Фил воспрянул духом. Он был совершенно уверен, что Везунчик где-то рядом.

XV

Внутри фонд Хамберфорда представлял собой мрачный эдвардианский особняк, на который впопыхах привили исследовательский центр. Всюду царил приятный беспорядок. В застекленных шкафах старинные книги в кожаных переплетах соседствовали с тонкими пластинками микрофильмов. Почерневшие от времени портреты Джона Юниуса Хамберфорда и его предков взирали со стен на аппараты для тасовки карт Зенера и светящиеся «глубокие экраны», трансформирующие записанные под разными углами мозговые импульсы в некое подобие человеческой мысли. Респектабельные гостиные, в каких полагалось устраивать шумные званые вечера и распивать чаи из фарфоровых чашек, были населены полуголыми девушками с сосредоточенными лицами — отовсюду у них торчали серебристые электроды. Лаборантки в широких халатах застревали каблуками в древних ковровых дорожках.

Сегодня в фонде царило всеобщее возбуждение. Эдвардианский дух особняка почти не чувствовался, и даже въевшаяся в стены вековая грязь как будто светилась. Канцлера Фробишера и его спутников никто не замечал. Полуголые девицы ликующе выкрикивали символы, нарисованные на картах Зенера, и даже не смотрели на гостей. Из одного кабинета прямо на них выскочила лаборантка с большим шприцем и взяла образец воздуха, не обратив никакого внимания на вновь прибывших. Аппараты гудели и выплевывали карту за картой.

Фил же был столь занят поисками зеленого кота, что почти не слушал Фробишера.

Время от времени до него долетали пояснительные реплики канцлера:

— ...она отгадала уже 117318 карт... телепатическая связь с низшими живыми организмами... вероятно, когда-нибудь мы сумеем прочесть мысли амебы... нет, я не знаю, где доктор Гарнетт, у меня очень важные гости, мисс Эймс... телекинез полностью вытеснит «ручное радио»...

Топая следом за да Сильвой по лестнице на верхний этаж особняка, Фил стал слушать внимательней. Канцлер философских наук вещал:

— В комнате, которую я хочу вам показать, проводится эксперимент по абсолютной телепатии. Когда телепатия будет доступна каждому, два человека смогут обнажить свои разумы и сравнить все мысли и чувства как есть, без прикрас.

— Это хорошо! — вставил да Сильва.

Фробишер нахмурился, потом вспомнил, что перед ним журналист, и с улыбкой продолжил:

— В данном случае мы находимся на предварительной стадии: два человека посредством длинных разговоров, писем, рисунков, музыки и так далее пытаются поделиться друг с другом своими самыми сокровенными мыслями. Рано или поздно они начнут читать мысли друг друга, как иногда бывает между мужьями и женами. — Одолев подъем, Фробишер, отдуваясь, закончил: — Между прочим, молодой человек, принимающий участие в этом эксперименте, — один из наших лучших телепатов, а девушка — актриса «ручного радио», щедро посвящающая досуг науке.

Он замер, положив ладонь на древнюю медную ручку.

— Давайте не будем их беспокоить, Хьюго, — чуть слышно попросил Опперли, прислоняясь спиной к стене (впрочем, долгий подъем на нем как будто совсем не отразился). — Проявим деликатность.

Фробишер помотал головой.

— Как я уже сказал, эти исследователи хотят обнажить свои разумы и...

Он открыл дверь, охнул и поспешно ее закрыл — впрочем, да Сильва успел заглянуть ему через плечо и коротко, одобрительно заржал.

— М-да, разумы!.. — повторил Фробишер и отшатнулся от двери. — Вы правы, доктор Опперли, лучше не будем их беспокоить. Исследования порой бывают весьма утомительны. — Он растерянно поглядел на представителя «Ла Пренсы». — Надеюсь, сеньор...

— Очень, очень хорошо! — пылко заверил его да Сильва.

Фробишер немного встряхнулся и затараторил:

— Что ж, господа, теперь я познакомлю вас с нашим главным проектом. Для этого нужно подняться на крышу по винтовой лестнице...

— Я, пожалуй, останусь здесь, — сказал Опперли. — Экскурсии по исследовательским центрам тоже бывают весьма утомительны.

— Но доктор Гарнетт скорей всего на крыше...

— Тогда попросите его спуститься.

Пока Фил поднимался по древнему цилиндру с редкими круглыми окошками в стенах, а его ноги с грохотом ступали по железным ступеням, ему пришло в голову, что в исследовательском центре, должно быть, поработал Везунчик: потому-то все эти люди поняли друг друга, полюбили и все такое.

Сзади доносилась беспокойная болтовня Фробишера:

— Мне следовало предварить наш подъем на крышу рассказом о том, зачем Дж. Дж. Хамберфорд основал фонд. Он был убежден, что человечество стоит на грани полной гибели и спасти нас может только вмешательство некой высшей силы. Поэтому мы стараемся использовать те скудные знания о телепатии, что у нас есть, дабы способствовать этому вмешательству. Даже если шанс выйти на связь с высшей силой один на миллион, ставки столь высоки, что мы не вправе его упустить. Кстати, господа, осторожней с последней ступенькой — ее нет.

Фил как раз занес ногу над последней ступенькой, но успел сделать шаг пошире и вмиг очутился на крыше. Натриевая лампа на орбите сейчас испускала солнечный свет — не слишком яркий, однако Фробишер зачем-то выдал Филу и да Сильве по паре темных очков.

Фил быстро осмотрел нижнюю, зеленую часть огромной тарелки, которая занимала почти всю крышу. Отметил подпиравшие ее хлипкие балки и хмуро изучил небольшой пентхаус, расположенный прямо под ней. В следующий миг Фробишер уже предлагал ему и да Сильве подняться по лестнице на небольшую площадку у самого края тарелки.

Там Фил сразу сообразил, зачем нужны темные очки. Внутренняя часть тарелки была отполирована до такого блеска, что даже неяркий свет натриевой лампы, отражаясь от нее, слепил глаза. Фил зажмурился и быстро надел очки.

— Как вы уже знаете, — говорил Фробишер, — точная природа мыслеволн никому не известна. Возможно, они перемещаются мгновенно — или со скоростью, значительно превышающей скорость света. Не располагая точными цифрами, мы тем не менее сумели провести несколько мыслетрансляций отсюда в Монтевидео. Человеческий — или физиологический — фактор пока заводит нас в тупик. Возможно, мыслеволны — на самом деле вовсе не волны. Также вполне вероятно, что они отражаются и преломляются, как самый обыкновенный свет.

— Есть правильно, — вмешался да Сильва, размытым пятном появляясь в проеме за спиной Фила. Он еще не испытал на себе ослепляющего эффекта внутренней поверхности тарелки.

— Вы так думаете? — резко переспросил Фробишер.

Похожий на фавна представитель «Ла Пренсы» пожал мускулистыми плечами.

— Только гадать.

— Как бы то ни было, — продолжал Фробишер, — здесь мы пытаемся доказать или опровергнуть последнюю гипотезу. Эта конструкция из меди — параболическое зеркало. Мысли, возникшие в центре окружности, сосредотачиваются в луч, который устремляется прямо в небо — то есть в космос, к звездным и планетным системам, которые могут располагаться над нами.

— Поразительно, — хмыкнул да Сильва. — Теперь я все понимать.

— В каком смысле? — переспросил Фробишер.

— Ничего-ничего. Меня просто потрясать чудеса наук, — ответил да Сильва.

Фробишер кивнул.

— Да уж. Как знать, возможно, однажды наш мысленный призыв — от имени запутавшегося в кровавых войнах человечества — услышит какая-нибудь мудрая добрая сила и поспешит прийти нам на помощь. Мистер Гиш, аккуратней, здесь перила сломаны!

Фил отдернул руку от ржавой трубы.

— Как возникают эти мыслеволны в центре зеркала?

— А вы посмотрите.

Фил прищурился и посмотрел на тарелку сквозь очки. Теперь она не казалась мешаниной бликов: из дыры в центре тарелки торчала коричневато-рыжая голова в очках, сделанных из еще более темного стекла, чем очки Фила и да Сильвы. Губы на лице шевелились, и Фил услышал, как поразительно знакомый голос вещает: «С-О-С, Земля. С-О-С, Земля».

— Наш звездный телепат, — хохотнул Фробишер, — уж простите за каламбур. Чтобы вы понимали: он транслирует мысли, а не звуки, но думать и одновременно проговаривать мысль вслух очень удобно — помогает сосредоточиться. Человек он весьма эксцентричный, религиозный и образованный, но то же самое можно сказать о большинстве наших лучших специалистов.

В этот момент картинка перед глазами Фила, прикрытыми темными очками, прояснилась и он увидел, что потная голова в центре параболического зеркала принадлежит Сачевереллу Эккели. В тот же миг Сачеверелл увидел Фила, и его загорелая маковка сразу исчезла из тарелки — словно невидимый кукольник затащил марионетку под сцену.

— Безобразие! — возмутился Фробишер. — Его смена заканчивается только через двадцать минут. Что ж, господа, полагаю, вы собрали достаточно материала для статьи. Идемте вниз.

Как только ноги Фила коснулись крыши, к нему подлетел Сачеверелл Эккели. Пот тек с его багрово-бронзового лба.

— Что вы тут делаете? — вопросил Фил. — Как вам удалось уйти от этих... от друзей Ромадки?

— Они укатили через пару часов после его отъезда. Им кто-то позвонил. Между прочим, Ромадка похитил трех наших кошек! А здесь я работаю давным-давно. Это все не главное, — взволнованно шептал Эккели, — главное, что он здесь, так ведь? В смысле, Зеленый. Я еще в жизни так не телепатия, даже звездам.

Ответить Фил не успел. Фробишер и да Сильва уже стояли рядом и вопросительно глядели на них. Фил и Сачеверелл двинулись следом за ними вниз по винтовой лестнице.

На верхнем этаже они обнаружили Опперли в компании человека явно не от мира сего, толстого и бородатого. Сачеверелл осторожно потянул Фила за рукав.

— Гарнетт чудовищно силен в телепатии, — прошептал он ему на ухо.

— ...Винни, как же это объяснить? — говорил Опперли. — Откуда все эти открытия?

Гарнетт нахмурился.

— Есть одно странное обстоятельство... Наши лаборанты обнаружили в воздухе необычные гормоны... или особые молекулы белка.

— Какие такие гормоны? — выпалил Опперли.

— Кхм... лаборанты пока не могут их идентифицировать. — Он помедлил. — Эти гормоны чудовищно быстро меняются... почти как хамелеоны.

Опперли незаметно покосился на Фила.

— Винни, а ты, случайно, не знаешь, не появлялось ли здесь утром какое-нибудь странное животное?

Рука Сачеверелла на плече Фила мгновенно напряглась.

Доктор Гарнетт озадаченно огляделся по сторонам. Потом вскинул брови.

— Вспомнил! Джинни Эймс нашла сегодня зеленого кота. Видимо, очередной модный мутант. Бедняга орал под дверью, очень хотел есть. У нас тут почти нет еды, но Джинни нашла консервированную бузину — и ему явно понравилось. Котик, наверное, до сих пор где-то в здании.

— Винни, а от службы безопасности вестей не было? — недоуменно спросил Опперли. — Или от ФБЛ?

Гарнетт помотал головой.

— Ни единой весточки за последние десять лет. Телепатия настолько непопулярна, что про нас забыло даже правительство.

— Ясно... — Глаза Опперли интригующе сверкали. — В таком случае... ты ничего не читал про зеленого кота-мутанта, который якобы обладает парапсихологическими способностями, вынуждает высокопоставленных чиновников бежать в Россию и выкидывать прочие безумные выходки? Общественность пока не в курсе, но элита — ученые, врачи, психиатры — уже начала получать официальные сообщения от правительства. С требованием мгновенно докладывать властям все, что они узнают о зеленом коте. Даже меня известили.

— Ну надо же, — негодующе сказал Гарнетт, — дело государственной важности, имеющее отношение к телепатии, а нам ни слова не сказали! — Вдруг он обратил на Опперли потрясенный взгляд. — Хочешь сказать, все наши сегодняшние успехи связаны с этим самым зеленым котом?

Опперли кивнул.

— Именно так.

— Но... как? Почему?

Знаменитый физик радостно пожал плечами.

— Не знаю. Я всего лишь люблю строить догадки и приходить к самым невообразимым выводам, о чем уже предупредил этих молодых журналистов. — Он улыбнулся Филу и да Сильве.

— Догадки! — воскликнул Гарнетт. — Что ж, скоро мы все узнаем. — И он двинулся мимо них по коридору, выбивая большими ногами клубы пыли из древнего ковра. — Давайте взглянем на этого зверя... Мисс Эймс!.. — окликнул было Гарнетт, потом лицо его вдруг стало отстраненным и задумчивым. — Она тоже так считает, — тихо и потрясенно произнес он. — Она с тобой согласна, Оп... Все с тобой согласны. Все сотрудники фонда. — Он как будто окончательно покинул наш мир и едва слышно договорил: — Ты совершенно прав.

Из двери в конце коридора вышла длинноносая девушка в белом халате и кивнула Гарнетту. Ее лоб разгладился, глаза были полуприкрыты, как будто она мысленно с кем-то общалась; потом она, видимо, заметила вокруг себя посторонних и спросила:

— Хотите увидеть зеленого кота внешними глазами?

— Безусловно, Джинни, — ответил Гарнетт, вновь устремившись вперед. Фил хотел немедленно выдать им все, что знал о Везунчике, но да Сильва жестом его остановил.

— Господа! Похоже, вы все понимать. Я вас недооценить и извиняться. Сейчас я объяснять...

Тут из открытой двери показался сам Везунчик. Он шел неторопливо и важно, как маленький зеленый бог. Длинноносая девушка закрыла за ним дверь. Фил ощутил знакомый прилив счастья.

Эккели стиснул его руку.

— Это он!

Почти в тот же самый миг голос за их спинами скомандовал:

— Разойтись! Быстро!

Фил послушался, как и остальные.

У лестницы стоял Дейв Грили. Представитель ФБЛ выглядел деловито и профессионально, однако с прошлого вечера на его лице как будто прибавилось тревожных морщин, а в волосах — седины.

Он быстро кивнул Опперли, извинился перед ним и выстрелил из парализующего ружья прямо в кота. Однако нервы у него, по всей видимости, были не железные — зеленый кот не упал, а вот мисс Эймс рухнула на пол лицом вниз и запричитала: «Моя нога... У меня отнялась нога!»

Грили поморщился и снова стал прицеливаться, пока вокруг мисс Эймс оседало грибообразное облако пыли. В ту же секунду Фила окатило знакомой золотистой волной. Грили покраснел, его пальцы стали понемногу разжиматься, словно их по одному отгибала невидимая рука. Парализующее ружье упало на пол.

И тут сзади раздался томный и презрительный женский голос:

— Не двигайтесь, господа. Даже пальцами не шевелите — это опасно.

Все обернулись и увидели Дору Панне. Фиолетовая блондинка была в простом сером платье, а с ее плеча небрежно свисала большая сумка, но при всем при том она была еще красивей, чем вчера. Изящные ручки Доры без труда держали огромную орто-пушку.

Фил совсем не ощутил страха, хотя в голове тут же возникло некое смутное воспоминание. Он знал, что в присутствии Везунчика Дора никому не причинит вреда. Его больше интересовало, как отреагируют на нее остальные.

Но они никак не отреагировали — за одним исключением.

Этим исключением был да Сильва. Он пожирал Дору Панне плотоядным и полным обожания взглядом.

Тем временем фиолетовая блондинка деловито двинулась вперед по коридору. На да Сильву она даже не смотрела. Проходя мимо Грили, она молниеносно выбросила вбок руку, похожую на язык ящерицы, и выхватила сперва парализующее ружье, а затем пистолет покрупней — у него из-за пазухи. И то, и другое она небрежно кинула в сумку и вновь двинулась к коту.

Вот сейчас она все почувствует, сказал себе Фил.

Но Дора уверенно шла вперед. Везунчик сперва приветливо ее разглядывал, а потом вдруг вскочил на подоконник. Шерсть его вздыбилась, мордочка вытянулась, и он угрожающе зашипел.

Фил ощутил безотчетный ужас, какого никогда прежде не испытывал. Словно окружающей действительности грозила неизбежная гибель под чьим-то тяжелым кулаком, словно его, Фила, душил чернильный межзвездный мрак. Сквозь опустившуюся пелену он заметил, что лица всех присутствующих побелели. Он в страхе посмотрел на Везунчика, как будто тот превратился в дьявола. А Дора между тем спокойно подошла к зеленому коту. Зверь попытался шмыгнуть мимо, но она оказалась быстрее. Тогда кот саданул ей по лицу когтями, однако Дора спокойно отстранила его, сунула в сумку, застегнула молнию и зашагала обратно. Она была так же собранна и красива, как в самом начале. Царапины на ее лице не кровоточили.

Когда Дора проходила мимо да Сильвы, тот смерил ее пьяным взглядом. Его глаза по-прежнему похотливо блестели.

— Козел, — сказала она ему и пошла вниз по лестнице.

Фил ощущал громоподобные удары сердца в груди, похожие на бой курантов: десять, одиннадцать, двенадцать. В следующий миг он уже несся по лестнице, а сзади грохотали чьи-то шаги.

Он выскочил на улицу через открытую дверь, слетел по ступенькам и успел увидеть, как от особняка отъезжает черная машина. Грили уже стоял рядом и отдавал приказы в карманную рацию. С другого конца улицы выехала еще одна машина. Когда она с визгом затормозила у калитки, из-под ее капота полыхнуло красным. Грили запрыгнул на заднее сиденье, Фил сел рядом.

— Их еще видно! — крикнул Грили водителю. — Врубай ракетный ускоритель!

Тут он обернулся к Филу.

— Вы кто?

— Фил Гиш из «Американского...», — бездумно ответил Фил, однако последние его слова потонули в реве двигателя.

Когда они тронулись, машина Доры была примерно в пяти кварталах от них. Но когда Филу удалось немного распрямиться (от внезапного ускорения его тело расплющило по сиденью), это расстояние сократилось до одного квартала.

— Отключи ракетный ускоритель, — скомандовал Грили. — Мы их догоним и на обычном, только следи, чтобы они не переключились. Какая у тебя должность в проекте «Котик для Эммета», Гиш?

— Что-то вроде специального наблюдателя, — сымпровизировал Фил, держась обеими руками за спинку переднего сиденья. — Мой отдел считает, что зеленый кот не опасен.

— Что?! — переспросил Грили, глядя вперед.

— Вы разве сами не почувствовали?

— Что именно? — Грили прикидывал, через сколько секунд они настигнут беглецов. — Ужас?

— Нет... Покой. Понимание...

Вдруг машина впереди немного замедлила скорость. Из нее выстрелило что-то зеленое, перевернулось в воздухе и рвануло вниз по переулку.

— Тормози! — завопил Грили.

Фил практически упал на колени водителю, когда сработали реактивные тормоза, и задняя часть машины на секунду поднялась, а потом с грохотом опустилась. Через секунду Фил заметил, что остался в салоне один, и вылез наружу.

— Здесь тупик, скрыться ему некуда, — кричал Грили. — Двигаемся вперед плотной шеренгой. Гиш, подстрахуй сзади!

— Только не делайте ему больно...

— Да, мы наслышаны! — проорал Грили в ответ.

К этому времени Фил уже шел следом за ними и увидел впереди, в тупике, зеленого кота. Он припал к земле и злобно смотрел на надвигающихся солдат.

Когда между ними оставалось не более десяти футов, кот рванул вперед, заметался из стороны в сторону и прошмыгнул между Грили и человеком справа. Там-то его и поймал Фил.

— Везунчик! — радостно воскликнул он, подхватывая кота.

Пять когтей больно царапнули по подбородку, а еще пятнадцать вцепились в руки.

Фил заглянул в зеленую мордочку. Она была самая обычная, если не считать цвета. Да и кот был самый обычный, хоть и разъяренный.

От него пахло краской.

— Вот, — спокойно сказал он и передал кота Грили.

— Везунчик?! — завопил фэбээловец, когда когти вонзились в его руки. — Да он же крашеный, ей-богу! Они нарочно выбросили его в окно, чтобы уйти от погони. Поехали! Симмс, бери кота — вдруг пригодится.

Они ринулись обратно к машине, пока кот, вероятно, раздирал руки третьему по счету человеку.

Но Фила с ними уже не было. Когда взревел ракетный ускоритель, он остался стоять в переулке, расцарапанный и усталый.

XVI

Двери лифта закрылись за спиной Фила, и он поплелся с двадцать восьмого этажа на двадцать девятый, отчаянно жалея, что отверг приглашение Фиби Филмер. Встретив его в вестибюле, девушка начала тараторить про то, как храбро он спас ее в «Загорелой ракете», и пригласила к себе — пропустить рюмочку. В тот миг ему меньше всего хотелось видеть рядом другого человека, и он отказался. Но сейчас, представляя себе пустой коридор и пустую комнатушку, он вдруг понял, что именно человеческая компания нужна ему больше всего.

Фил вспомнил, с каким настроем покидал вчера отсек, вспомнил свою готовность к любым приключениям и желание смотреть жизни в лицо. Как ни странно, жизнь не заставила себя ждать: за минувшие часы на него обрушилась такая лавина приключений, что в голове до сих пор гудело. Временами казалось, что меняется сама его сущность, что он превращается в отважного доброго авантюриста и любимца женщин, каким всегда мечтал быть.

Но вот он вновь одиноко плелся домой, в очередной раз выкинув малодушный фокус со словом «нет», когда ему отчаянно хотелось (ну, или захотелось чуть позже) сказать «да». Что ж, судя по тому, как резво Фил возвращался к старым привычкам, вечером он уже будет вовсю шпионить за мисс Филмер сквозь затемненное окно.

Конечно, можно тешить себя мыслью, что негоже принимать приглашение смазливой простушки после встречи со столь обольстительной и опасной девушкой, как Мици Ромадка, и с такой красавицей, как Дора Панне, не говоря уж о компании столь гротескных и любопытных персонажей, как Джуно Джонс и Мэри Эккели. Но все это отговорки. Фиби Филмер — птица его полета, и надо с этим смириться. Нет, даже она для него слишком хороша.

Еще можно надеяться на Везунчика: с ним он вновь стал бы смелым и отважным. Однако и это — неправда. Да, очень хочется иметь зеленого кота, но только в качестве домашнего питомца, талисмана, приносящего удачу... а не таинственного монстра-мутанта, по вине которого приходится без конца иметь дело с борцами мужского и женского пола, религиозными фанатиками, убийцами-психоаналитиками, когтистыми девицами, громилами, известными учеными-физиками, телепатами, главами криминальных синдикатов, фэбээловцами... Все это Филу Гишу не по зубам.

Он ввел код, открыл дверь и почти уже закрыл ее за собой, как вдруг понял, что в комнате кто-то есть.

Заглядывая под кровать, на четвереньках стояла черноволосая девушка-фавн из комнаты напротив. Фил окаменел и схватился за ручку полуприкрытой двери, готовясь распахнуть ее и убежать.

Девушка медленно, с улыбкой встала.

— Здравствуйте! — тепло поздоровалась она с Филом. У нее был какой-то странный акцент. — Я кое-кто потерять... и думать, не тут ли он спрятаться.

Соседка пригладила пегий костюм, который вчера снимала у него на глазах, затем томно провела ладонью по голове и хвосту.

— Кое-кого?.. — галантно выдавил Фил, не убирая руку с дверной ручки. Он ничего не мог с собой поделать: каждый взгляд на девушку заканчивался в районе ее туфель на десятидюймовых платформах.

— Да. Как это говорить... котенок? — Через пару секунд девушка добавила: — Слушай, вы так на меня смотреть, как будто мы знакомы. — Она заулыбалась еще шире и шутливо погрозила ему пальцем. — Подсматривать за мной, шалун?

Фил проглотил ком в горле и ничего не ответил, но для себя понял, что не галлюцинирует. От галлюцинаций ведь не краснеешь.

— Это ничего, — заверила его соседка. — Окна напротив, почему нет? Вот я и подумать — окна напротив, оба открыты — мой котенок перепрыгнуть? Поэтому я тоже перешагнуть.

— Перешагнуть? — истерично переспросил Фил. Его взгляд в очередной раз упал на ее туфли.

— Да-да, — с улыбкой ответила она и показала на окно. — Сами смотреть.

Фил с заметной неохотой оторвал руку от дверной ручки и опасливо подошел к открытому окну. Над десятифутовой пропастью между двумя комнатами протянулась хлипкая на вид лестница из какого-то серого металла.

Фил обернулся.

— Ваш кот, случайно, не зеленый?

Девушка просияла.

— Да-да! Значит, он правда перепрыгнуть!

Фил кивнул.

— Это еще не все. Кажется, я сегодня познакомился с вашим братом, Дионом да Сильвой. Он представлял газету «Ла Пренса».

Она закивала, услышав имя.

— Да-да, меня звать Дита да Сильва.

— А я Фил Гиш. Как вы сказали — Дита?..

— Да. Коротко от «Афродита», богиня любви. Вам нравиться? Сказать, пожалуйста: где сейчас мой брат и котик?

— Не имею ни малейшего понятия, — с грустью ответил Фил.

Она пожала плечами, словно была готова к такому ответу.

— Это неудивительно. Мы как ненормальные, все время друг друга терять.

— Так вы в самом деле из Аргентины? — с недоверием спросил Фил. Акцент у нее был будто бы не испанский, но кто он такой, чтобы судить об акцентах?

— Да-да, — рассеянно ответила соседка, явно думая о чем-то другом. — Далекая, далекая страна.

— Скажите, мисс да Сильва, а у вашего кота, случайно, нет каких-нибудь сверхспособностей?

Девушка нахмурилась.

— Сверхспособность? — медленно повторила она, словно пробуя на вкус каждый слог. — Не понимать.

— Может, он умеет делать людей счастливыми?

Лоб девушки разгладился.

— Да-да! Хороший котик, делать счастье. Вы любить животных, Фил?

И вновь Фил не удержался, посмотрел на ее ноги. Впрочем, внутри он практически пел от радости.

— Мисс да Сильва, у меня к вам столько вопросов! Увы, я не знаю испанского, а вы вряд ли знаете английский настолько, чтобы сразу на все ответить. Поэтому давайте я сперва расскажу, что со мной произошло, — и тогда, возможно, мы побеседуем. Хорошо? Присядьте, мисс да Сильва, история очень, очень длинная.

— Хорошая идея, — кивнула девушка, укладываясь на кровать. — Только звать меня Дита, ладно?

А она умеет расположить к себе собеседника, подумал Фил, садясь в поролоновое кресло напротив.

— Что ж, Дита, вот как это было...

И целый час он подробно рассказывал ей про все, что произошло с момента появления Везунчика на его подоконнике. Впрочем, о том, как он подсматривал за соседкой в окно, пришлось умолчать — и, соответственно, немного сократить историю о визите к доктору Ромадке. Дита часто перебивала рассказ вопросами о подчас самых элементарных вещах: что такое шляпная булавка или чем занимаются борцы мужского и женского пола на ринге? При этом она не обращала внимания на подробности, которые должны были ее озадачить, — то ли она была неплохо осведомлена, то ли просто не желала знать. Орто-пушки не вызвали с ее стороны никакого интереса, а вот парализующие ружья — наоборот. Выходки Везунчика ничуть ее не удивляли, она комментировала их примерно такими словами: «Ох уж этот кот! Какой глупый! Но и везучий. Вы дать ему хорошее имя, Фил».

Когда речь зашла о фонде Хамберфорда и брате Диты, она перевернулась на живот и стала слушать особенно внимательно. Фил, поколебавшись, поведал ей о пристальном интересе Диона к Доре Панне, но она только понимающе фыркнула.

— Ох уж этот брат! Бегать за всеми, у кого есть две ноги и молочные железы. Но не когда беременный, конечно.

- Что?!

— Я что-то сказать? Наверное, ошибка! — быстро отмахнулась Дита.

Мортон Опперли очень ее заинтересовал. Она попросила Фила рассказать ей побольше об известном ученом-физике.

— Умный человек. Очень хотеть встретить.

— Как-нибудь постараюсь вас познакомить, — ответил Фил и рассказал про неожиданное появление Доры Панне.

Дита тревожно покачала головой.

— Некоторые люди очень твердые в сердце... Они совсем не любить кошек.

Фил быстро закончил свой рассказ историей про крашеного зеленого кота в переулке.

Дита встала и с нежностью прикоснулась к его рукам.

— Бедный Фил... Выходит, мы знать, у кого мой котик, но не знать, где он?

— Верно, — кивнул Фил. — И нам вряд ли удастся это выяснить, потому что Биллиг скрывается от ФБЛ.

Он быстро встал, стараясь не подать виду, что близость Диты ему неприятна. Пальцы у девушки были мягкие и нежные, однако от ее прикосновений мороз шел по коже. Возможно, дело было в запахе тела — не то чтобы очень сильном или неприятном, но каком-то чужеродном. Дита проводила его немного грустным взглядом.

— Вот такая история, — закончил Фил, остановившись в противоположном конце комнаты. — А теперь пришла очередь вопросов. Что у вас за кот такой? Почему «Корпорация удовольствий» хочет с его помощью подкупить правительство? Это мутант? С телепатическими способностями и даром управлять людскими чувствами? Какой-нибудь атавизм? Нарочно выведенная порода вымершего животного? Очередной нелепый триумф советской генетики, которая движется своим собственным курсом — неприемлемым для наших ученых? Или в самом деле некий египетский бог, как думает Сачеверелл? Ваша очередь рассказывать, Дита.

Вместо ответа она улыбнулась.

— Простить, Фил, ваша история в самом деле быть очень долгая. Я сейчас вернусь.

Он думал, она выйдет в окно. И что ему тогда делать? Однако Дита просто ушла в уборную и закрыла за собой дверь.

Он стал расхаживать по комнате, невыносимо взбудораженный: то брал в руки какие-то мелкие предметы, то ставил их обратно. Затем включил радио — изображение и звук, — но смотреть не стал и практически не слышал, что там вещал придурковатый ведущий спортивной хроники о подвигах, прихотях и причудах звезд культуризма. Делая очередной круг по комнате и проходя мимо радио, Фил ненароком сильно топнул, и с аппаратом что-то стряслось: звук стал очень тихим.

Он настолько погрузился в переживания, что едва слышный шорох за спиной заставил его подскочить на месте.

Дверь в коридор отворилась. На пороге стояла Мици Ромадка в застиранном синем свитере и брюках — в такой одежде вид у нее был одновременно юный и изможденный. На лицо свисала прядь длинных черных волос. Мици недовольно, с вызовом посмотрела на Фила.

— Вчера вечером я сказала «прощай навсегда», — резко заговорила она. — Так что не пойми меня неправильно, я не возвращаюсь. Только хотела предупредить кое о чем. — Ее голос слегка дрогнул. — Ох, как же все так получилось... — Она прикусила губу и снова вскинула подбородок. — Дело не только в том, что Карстерс, Ллуэлин и Бак теперь меня ненавидят, а ты пытался сделать из меня безропотную клушу. Сегодня утром, вернувший домой по мусоропроводу, я подслушала разговор моего отца с двумя неизвестными мне людьми. Оказывается, он — советский шпион, и его задача — любой ценой заполучить зеленого кота. Сейчас отец думает, что кот у тебя.

Фил посмотрел на нее, и последних нескольких часов как не бывало: он вновь сидел в машине на заросшей кустами площади, а Мици вот-вот должна была уйти. Все его нервное напряжение моментально хлынуло в новое русло.

— Милая моя, — тихо и осторожно произнес Фил, боясь спугнуть ее даже внезапным звуком. — Милая моя Мици, я не пытался сделать из тебя безропотную клушу.

— Ну-ну, — сказала она, пряча за ухо выбившуюся прядь.

Он очень медленно шагнул ей навстречу.

— На самом деле я просто слишком много о себе возомнил. И еще очень завидовал — и тебе, и твоим друзьям.

— Следи за тем, что говоришь, Фил, — грозно прошептала Мици. — Будь очень осторожен. И очень честен.

— Хорошо. Да, я хотел тебя усмирить, я изо всех сил старался это сделать. Меня переполняли тщеславие и снисходительность, свойственные людям, которым внезапно открылось слишком многое. Я не понимал, что твоей дерзости и непокорности тоже есть место в мире. Мици, я тебя люблю.

Он обнял ее, и она не стала вырываться. Удивительно было чувствовать рядом ее тело: тонкое, доверчивое, ужасно усталое...

Но тут Мици вскинула подбородок и отшвырнула Фила примерно на шесть футов.

Она злобно сверлила взглядом что-то за его спиной. Он с облегчением отметил, что у нее нет при себе ни пистолета, ни стальных когтей, ни ножа. И обернулся.

Дверь в ванную была открыта, на пороге стояла озадаченная Дита да Сильва.

— Здравствуйте, — весело поздоровалась она, а затем спросила Фила: — Твоя подружка?

Мици побледнела.

— Решил сразу двух охмурить? — зашипела она.

— Не волноваться, — спокойно посоветовала ей Дита. — Он такой робкий только сначала.

— Вот как! — громко воскликнула Мици и затопала ногами.

Радио вновь заработало на полную громкость:

«...всем давно известно, что она не спит с мужем. Однако ее поклонникам это открылось лишь вчера, во время ее, вероятно, последнего появления на публике с новым любовником — как вы уже знаете, смешанные бои скоро запретят».

На экране глупо улыбался Фил, а Джуно обнимала его за талию и кричала фанатам: «У меня есть личная жизнь! И я никому не позволю в нее лезть, ясно?!»

— Вот как!!! — еще громче вскрикнула Мици, крепко ударила Фила по левой щеке и выбежала вон из номера. Фил несколько секунд стоял как вкопанный, потом выключил радио и стер с левого глаза слезу.

— Почему ты не идти за ней? — участливо спросила Дита. — Не волноваться, Фил, она еще прийти. Она теперь даже больше тебя любить. Ты такой мужественный, иметь много женщин.

— Умоляю, не надо! — простонал Фил, поднимая руку. — Она не вернется. Она ушла навсегда.

— Навсегда не бывать. Она еще придет, — заверила его Дита.

И тут в дверь робко постучали. Фил открыл, гадая, влепить Мици пощечину сразу или немного подождать. На пороге стоял доктор Антон Ромадка. В руке у него было парализующее ружье, и он целился из него в Фила.

Вид у приземистого психоаналитика был опрятный и деловой: старомодный костюм, белая рубашка, галстук. Под пиджаком на круглом брюшке даже виднелся жилет. Левая щека доктора была гладкая, как лысина: видимо, он нанес на царапины слой искусственной кожи. Лицо его лучилось отцовской доброжелательностью и мудростью, однако при этом он не переставал целиться в Фила из ружья и время от времени коситься на Диту.

— Фил, — начал он, — я не буду отрицать то, что сказала обо мне дочь. Если ты как следует поразмыслишь над ее словами, мы станем друзьями и соратниками. Кому, как не тебе, понять, что американская цивилизация пребывает в состоянии глубочайшего, тяжелейшего психоза? Ты испытал на собственной шкуре, как он губителен для человеческого разума, тела и органов чувств. И кто, как не ты, способен в полной мере оценить здравомыслие Рабочих республик, где, согласно первому железному правилу марксизма и абсолютной науки, любой психоз невозможен по определению — ибо невозможно и немыслимо все иррациональное и иллюзорное (включая безумные хвастливые речи гангренозного капитализма и его псевдонауки).

Фил обнаружил, что таращит глаза и слегка кивает: бодрый голос Ромадки буквально гипнотизировал. Он встряхнулся.

— Конечно, я должен был понять все это еще вчера и воззвать к твоему разуму, — продолжал Ромадка, с ювелирной точностью целясь в шею Фила. — Но я торопился и был эмоционально нестабилен. Даже наши агенты не имеют иммунитета против американской заразы, когда живут в ее рассаднике. Я тоже допустил несколько ошибок. Среди прочего — я недооценивал свою несчастную дочь. Впрочем, я глубоко ей признателен: именно она привела меня к тебе, хоть и ненароком. А это, в свою очередь, позволит тебе, Фил, и твоей очаровательной спутнице познать чудесную объединяющую мудрость Советов.

Маленький психоаналитик улыбнулся и осторожно присел на подлокотник кресла.

— Теперь, дети мои, — вкрадчиво и доверительно произнес он, впервые обращаясь и к Дите, — я расскажу вам, как можно сослужить неоценимую службу свободному от иллюзий государству и заручиться его бессмертной поддержкой и доверием, когда вы наконец достигнете твердых берегов реализма. Душевнобольной капиталистический мир осознал, что в следующей войне его ждет неминуемое поражение, и решил применить против Рабочих республик последнее подлое оружие: собственное коллективное безумие и коллективный бред, усиленные хитрыми, едва заметными электронными устройствами и химическими соединениями, которыми предполагается бомбардировать нервные системы советских людей. До сего дня эта капиталистическая отрава имела форму зеленых котов. Да-да, коты совершенно реальны! Я убежден, что это обычные кошки, в тела которых хирургическим образом вживлены электронные передатчики, а также распылители особого гормона — вроде анальных желез скунса. И хотя зеленые коты, вероятно, не являются ключевым элементом атаки на советскую психику, они все же представляют собой основной реквизит в этой незримой войне. Увы, нам пока не удалось заполучить ни одного такого зверя, а они очень нужны — чтобы подтвердить догадки и принять должные контрмеры.

— Погодите, но ведь кот только один! — искренне смутился Фил. — И он якобы должен захватить Америку, а не наоборот.

— Мальчик мой, я предоставил вам абсолютные факты, — убежденно заверил его Ромадка. — Те слухи, которые вы слышали и теперь распространяете, — не что иное, как уловка капиталистического правительства. Они хотят скрыть от своих рабов и псевдоученых всю чудовищность собственных действий. А на самом деле случилось вот что: один зеленый кот попросту сбежал из правительственной лаборатории. Однажды ты привел меня к этому коту, Фил. И сделаешь это еще раз.

— Не могу, — спокойно ответил Фил.

— Можешь, Фил, можешь.

— Но вы ведь его поймали однажды! И сами отпустили. Впервые добродушное лицо Ромадки немного омрачилось.

— Я же сказал, что вчера совершил несколько ошибок. Вероятно, по собственной неосмотрительности я попал под действие предательских миазмов и какое-то время не отвечал за свои поступки. Я должен был сбежать от фэбээловцев, оцепивших здание, и ничего другого мне просто не оставалось. Больше такое не повторится. — Он заговорил нетерпеливей: — Пойдем, Фил, и захвати с собой подругу. У нас нет времени на разговоры.

- Но...

Дита да Сильва вышла вперед.

— Я не пойти, — сказала она Ромадке. — С чего это? Вы говорите как сумасшедший. Государство, свободное от ‘ллюзий? ‘Ррациональное невозможно? Абс‘лютная наука? Какая чушь!

Психоаналитик приподнял брови, дивясь ее акценту и высказанным соображениям.

— Я как раз хотел поговорить о вас, юная леди. Кто вы такая и зачем сюда пришли?

— Просто соседка из номера напротив, — ответила Дита и показала пальцем на окно.

Ромадка прищурился и внимательно на нее посмотрел, как бы что-то припоминая. А потом вдруг усмехнулся.

— Описание совпадает! Вы та самая девица, за которой мистер Гиш вчера подглядывал — и при этом видел удивительные галлюцинации.

— Фил, ты ничего мне про это не сказать, — беззлобно заметила Дита.

— Разумеется, он это утаил! — снисходительно процедил Ромадка.

— Но почему? — вопросила Дита. — Я не возражать. Если нравиться — пожалуйста.

Ромадка смерил ее презрительным взглядом.

— Эксгибиционистка, все ясно. И вдобавок нимфоманка.

Дита подбоченилась.

— Слушать, я мало знать длинные слова. Но ваш диагноз неправильный. Не нимфомания — сатир’азис! Сейчас показать. — Тут она начала стягивать чулок. Фил в ужасе наблюдал.

Ромадка сердито вскочил.

— Да что же это... Если вы вздумали меня соблазнить... Дита сняла туфлю и ступню, явив миру изящное черное копытце и тонкую ногу с коротким мехом.

— Вот, смотреть хорошенько. Сатир’азис!

У доктора Ромадки подкосились колени, лицо посерело, а глаза вылезли на лоб.

Без всякого предупреждения Дита крутнулась на месте и точным ударом изящной ноги выбила парализующее ружье из его дрожащих рук. Ромадка шарахнулся в сторону, как от самого дьявола, и вывалился из номера в коридор. Звуки его быстрых, неровных шагов вскоре стихли. Филу очень хотелось последовать за психоаналитиком, но усилием воли он взял себя в руки и остался.

Дита расхохоталась, подковыляла к двери, закрыла ее и подняла с пола ружье Ромадки.

— Это парализовать? — спросила она Фила.

Тот облизнул губы и схватился за стол, чтобы не упасть. Он понимал, что лицо у него такое же белое, как у Ромадки.

— Дита, — наконец молвил он, стуча зубами, — ты не из Аргентины приехала.

Она виновато улыбнулась.

— Ты прав, Фил. Моя история еще больше длинная, чем твоя.

— Я готов выслушать. Только сначала, пожалуйста... — Дрожащим пальцем он показал на ее туфлю и смятый чулок.

— Да-да, Фил! Я понимаю.

Она подняла с пола вещи и присела на кровать, чтобы одеться. Когда подошло время засовывать копыто в глубокое отверстие протеза, Фил поморщился и закрыл глаза.

Тем временем она спокойно продолжала:

— Ты не сказать этому свободному от иллюзий человеку, но ты ведь знать, где мой котик?

— Нет, — ответил Фил, — зато я догадываюсь, где мы можем это выяснить.

— В этом городе?

— Да.

— Отвести меня туда, Фил?

— Хорошо.

— Ты ведь и сам хотеть найти котика, Фил?

— Да, пожалуй.

— Славно. Теперь можно смотреть.

Он нехотя покосился на Диту и облегченно вздохнул. Ее ноги снова выглядели как полагается. Все-таки порой без иллюзий — никуда, подумалось Филу.

— А теперь ответь, пожалуйста, на мои вопросы.

Тут в дверь снова постучали.

— Твоя подруга! — с надеждой воскликнула Дита.

Но Фил решил больше не полагаться на судьбу и сперва включил односторонний дверной глазок: прямо перед ним оказалось суровое лицо Дейва Грили.

Когда Фил прошептал Дите: «Федеральное бюро лояльности», та подскочила. Она долго расспрашивала его об этой организации и теперь имела весьма ясное представление о ФБЛ.

— Бежим, Фил. Нет времени говорить!

Она легко вскочила на подоконник и двинулась по лестнице.

Лестница была намного короче той балки, по которой пришлось пройти Филу, когда он скрывался бегством из дома Эккели, но лететь до земли было в десять раз дольше, и к тому же Фил успел полностью протрезветь. Однако предыдущий опыт (хождение по балке и катание на платформе мусоропровода) все же позволили ему ступить на лестницу и сделать несколько шагов. Очутившись на подоконнике Диты, Фил спрыгнул вниз и обернулся — подумывая убрать мостик. Но тут в его номере что-то загрохотало. Дита схватила его за руку.

— Нет времени! — воскликнула она и потащила его прочь из номера.

Через несколько секунд они вошли в лифт.

— Погоди, это же кнопка «наверх»! — воскликнул Фил, когда Дита нажала кнопку.

— Знаю, Фил.

Выбравшись на крышу, он на секунду испытал удивительное чувство свободы. Натриевая лампа еще не ушла за горизонт, и вокруг было светло, только в нижней части неба уже показались звезды.

А потом он увидел дюжину вертолетов, которые летели прямо на них, как майские жуки.

Дита толкала его вперед, в угол крыши, хотя там ничего не было. Что за неуемная женщина, с досадой подумал Фил. Могучий голос с неба приказал им не двигаться с места.

Дита замерла на самом краю крыши, пощупала воздух, поднялась по невидимым ступеням и вновь что-то пощупала.

Сзади раздался лязг и скрежет приземляющегося вертолета.

Дита открыла маленький люк — в воздухе появилась прямоугольная черная дыра — и забралась внутрь. Затем повернула совершенно белое на фоне чернильной темноты лицо.

— За мной, Фил!

Из прямоугольника вытянулась ее белая рука.

Фил недоуменно смотрел на этот странный портрет в черной раме, повисший прямо в воздухе. Под ним четко просматривались стены соседнего небоскреба и, пятьюдесятью этажами ниже, узкая лента улицы.

За спиной раздавались крики людей, с неба гремел страшный глас.

Фил схватил Диту за запястье, свободной рукой нащупал в воздухе перекладину, ногой нашел невидимую опору — и пополз вверх. Перевалился через бортик в чернильный мешок и обнаружил под собой пол. Перекатившись на бок, Фил увидел за спиной прямоугольник неба с тремя звездами на нем. Прямоугольник сузился, потом исчез, и вокруг стало совсем темно.

А потом он начал падать.

XVII

Фил бешено забился в инстинктивной попытке падающего человека исказить пространство в свою пользу, если правильно и в достаточной степени напрячь мышцы.

Потом он стал гадать, сколько времени занимает падение с пятидесятого этажа... Увы, мозг отказывался работать с цифрами.

Наконец Фила стало тошнить, но рвотные позывы лишь вызывали смутные воспоминания о вчерашнем стакане соевого молока и сэндвиче с дрожжевым паштетом.

Вокруг загорелся мягкий свет. Фил понял, что находится внутри сферы диаметром около восьми футов: его ноги висели примерно в середине, а щека касалась мягкой внутренней обивки. Рядом непринужденно парила Дита да Сильва, глядя на экран в стенке сферы.

Фил все падал и падал.

— Дита! — заорал он и чуть не оглох от собственного крика. — Что со мной творится?!

Она поморщилась и взглянула на него.

— Ш-ш, Фил. Не надо так кричать. Ты в невесомости. Я отключить гравитацию.

Продолжая борьбу с рвотными позывами, Фил попытался осознать услышанное.

— Отключила гравитацию?!

Он все еще падал, однако теперь понял, что удара о землю не последует.

Дита окинула взглядом его распростертое в пространстве тело.

— Да-да! Гравитация теперь обходить нашу шлюпку, как и свет. Гравитация не тянуть, свет не отражать.

— Поэтому мы невидимые?

— Нуда, никто нас не видеть. Погоди, Фил, много дел.

— Но в таком корабле можно даже... — начал было Фил, уже строя головокружительные планы.

— Это не корабль, только шлюпка. Помолчать немного.

Фил стал падать в определенном направлении — и медленно подплыл к Дите.

— Давай-ка рядом, Фил, — скомандовала она.

Через некоторое время он удобно растянулся на животе возле Диты и посмотрел в экран.

Тут скорость его нового, направленного падения увеличилась, однако сама сфера больше не падала вместе с ним. Тело Фила удобно прижалась к мягкой обивке. Судя по изображению на экране, они ускорялись.

Изображение... Картинка была в фиолетовой цветовой гамме: несколько крупных квадратов и овалов, а между ними — темные ленты. На центральном квадрате горело несколько медленно движущихся точек и три-четыре крестика с кружочками посередине. Квадраты и прямоугольники начали уменьшаться, и их стало гораздо больше. До Фила наконец дошло, что он смотрит на город сверху. Точки — это их преследователи, а крестики — вертолеты.

Мороз пошел по коже от мысли, как высоко они поднялись — и продолжают подниматься. Потом он осознал, сколь удивительно это зрелище, и пришел в восторг. Фил нечасто летал на самолетах, а когда все же летал, такого не видел. Растущее изображение города завораживало. Он почувствовал себя богом и стал воображать, как мог бы вершить правосудие над миром, будь у него в распоряжении такая «шлюпка». В голове закрутились картинки внезапных воздушных атак на мировых диктаторов.

— Скоро быть нужная высота, — сообщила Дита. — Совать ноги под перекладину, руками держать!

Фил последовал ее указаниям: взялся руками за специальные поручни, а ноги засунул под перекладину, обитую мягкой тканью. В следующий миг стало ясно, зачем нужны эти меры предосторожности: его начало оттаскивать от экрана. По-видимому, скорость уменьшалась. Через некоторое время он снова парил в невесомости. На экране уже был виден город целиком: шахматная доска из небольших квадратиков, очень похожая на карту.

Дита достала откуда-то самую обычную карту и разложила ее рядом с экраном.

— Ты говорить, что знаешь, где можно выяснять про моего котика. В городе, так? Покажи Дите.

Фил усилием воли сосредоточился на этой задаче. Первым делом он осознал, сколь призрачна надежда помочь Дите в поисках зеленого кота. Во-первых, для этого зверь должен быть у Биллига, а Джек Джонс должен прятаться в доме Эккели. Однако других зацепок у него не было.

Тут ему пришло в голову, что он понятия не имеет, где находится дом Эккели. Затем он вспомнил огромную витрину, в которой маршировали манекены. Дом Эккели располагался рядом с «Мультитоварами Монстро», а уж адрес этого торгового центра знали все. Нашелся адрес и на карте. Вскоре они с Дитой уже неслись вниз. Пришлось снова схватиться за поручни, а квадратики на экране быстро увеличивались в размерах. Один крупный прямоугольник — здание «Мультитоваров Монстро» — смещался к центру.

Фил попытался снова задать Дите свои вопросы, но она его перебила:

— Не сейчас. Очень долгая история. Сначала найти кота.

Прямоугольная крыша «Мультитоваров Монстро» теперь занимала большую часть экрана, а улицы вокруг него превратились в широкие ленты. Шлюпка вновь сбавила скорость. Дита немного покружила возле торгового центра, и тут Фил заметил впереди небольшой кубический участок пространства, в котором стоял бесправный особняк Эккели.

Когда они начали спускаться в раскрывшийся каньон улицы, мимо окон и безоконных стен домов, фиолетовое изображение города стало казаться Филу каким-то колдовством. Он уже различал на экране жуков и совсем крошечных букашек — машины и людей.

Вскоре они парили в десяти футах над фиолетовым тротуаром и ничего не подозревающими пешеходами.

Тут Дита направила шлюпку в пустое пространство между перилами тротуара и «полом» высокого здания, построенного над домом Эккели. Фиолетовая картинка стала совсем темной. Дита подергала какие-то ручки: экран и свет потух, а тело Фила с захватывающей дух внезапностью вжалось в мягкую обивку лодки.

— Выпускаю ножки для шлюпки. Тихо, Фил.

За ее спиной возник узкий прямоугольник чуть менее кромешной тьмы. Он расширился, и Фил разглядел кусочек крыльца. Затем Дита загородила собой проем и выбралась на улицу. Фил последовал за ней, нащупал ногами металлические ступеньки и стал осторожно спускаться. Так он попал во двор дома Эккели — и поднял голову. Над ним ничего не было, кроме двух верхних улиц и темного «потолка» над особняком.

— Все спокойно, — сказала Дита. — Шлюпку оставить здесь, никто не полезть через камни и не врезаться в ножки.

Дом Эккели выглядел древним и ветхим, как никогда. После обрушения трубы он заметно покосился, а в двух верхних этажах так и зияла рана — никто не потрудился ее залатать. Сквозь ставни гостиной сочился тусклый свет.

Осторожно ступая по мелкому гравию и с опаской поглядывая на зловеще прогнувшуюся стену, Фил повел Диту на крыльцо. Они свернули за угол и очутились перед входной дверью с крошечным кошачьим люком внизу. Фил взялся за дверной молоток в форме кошачьей головы и дважды постучал. Через некоторое время в передней раздались шаги, старомодный глазок открылся, и Фил мгновенно узнал водянистый серый глаз Сачеверелла.

— Здравствуй, Фил, — сказал хозяин глаза. — Кто это с тобой?

— Юная леди по имени Дита да Сильва.

Сачеверелл открыл дверь.

— Входите, входите скорее! Не иначе как тут поработало провидение. У меня гостит ее брат.

XVIII

Гостиная Эккели ничуть не изменилась с тех пор, как Фил видел ее в последний раз, и представляла собой такое же безумное скопище хлама. После драки никто даже не потрудился навести здесь порядок, наоборот — на столах и подоконниках громоздились грязные тарелки, чашки и стаканы. Судя по остаткам еды и питья в них, с прошлого вечера здесь трижды ели и несколько раз перекусывали.

Тяжелые черные портьеры в дальнем конце комнаты были раздвинуты. В столовой за ними стоял алтарь, который Сачеверелл приготовил для зеленого кота. Он представлял собой небольшой стол или сундук, элегантно задрапированный бордовым бархатом. Прямо над ним, на стене, висел древний анк, или крукс ансата — египетский крест с петлей, символ жизни и вечности. По бокам от алтаря ютились столики пониже, на которых стояли незажженные свечи и статуэтки множества египетских богов: царственная Исида, Осирис с кнутом, Анубис с головой шакала и сама Бает с кошачьей головой.

Комнаты по-прежнему кишели кошками, но среди них уже не царили мир и покой. Звери кружили на месте, прижав уши к голове и вздыбив шерсть, подстерегали друг друга, выскакивали из-за углов и из-под мебели, орали и урчали. Некоторые жадно доедали объедки с тарелок и время от времени предостерегающе шипели на остальных. Единственный спящий кот бесцеремонно свернулся клубком прямо на алтаре.

Низкий столик с серебряной пентаграммой поместили в центре гостиной. На нем стояли стаканы и бутылка бренди, а рядом сидела Джуно Джонс в том же аляповатом платье — с мясистых рук свисали лохмотья рукавов, а на коротких белокурых волосах красовалась цветочная шляпа. Вид у Джуно был помятый и настороженный.

В двух креслах возле столика сидели, склонившись друг к другу, Мортон Опперли и Дион да Сильва. Оба встали, как только Сачеверелл с ликующим видом ввел в комнату Фила и Диту (со словами: «Наконец-то наш военный — точнее миротворческий — совет в сборе!»).

Опперли учтиво улыбнулся. Он явно чувствовал себя как дома в этой безумной, неопрятной и чудесной гостиной; вероятно, его жадному до новых фактов и впечатлений уму было комфортно в богемной обстановке.

Дион да Сильва, увидев Диту, тут же поставил большой стакан с виски на стол и радостно выкрикнул несколько слов на иностранном языке. Опомнившись, он заговорил по-английски:

— Приветствую, дорогая сестра! Как я рад! Очень, очень, очень рад!

К тому времени он уже сжимал Диту в объятиях, причем весьма пылких. Филу показалось, что брату так себя вести не положено. Впрочем, и она вела себя не очень-то по-сестрински. Наконец они расцепились, и Дита выдохнула:

— ‘ватит! Я тоже рада, дурень. Давно пора.

Дион напустил на себя обиженный вид, но хватило его ненадолго — лишь до тех пор, пока в его руках не оказался стакан бренди.

— Знать, что я делать? — весело спросил он сестру.

— Да. Напиваться, — ответила та и шепнула Филу: — Дион — короткое от чего? Бог вина. Выбрать хорошее имя, да?

— Нет, не напиваться! — с достоинством ответил Дион. Тут его волнение вновь дало о себе знать, и он воскликнул: — Мы искать котика!

Послышался знакомый смех. Фил обернулся и увидел в алькове Мэри Эккели. Она шила одежду для очередной куклы, работая под большим увеличительным стеклом. Крючконосая молодая жена Сачеверелла переоделась в вечернее платье с почти открытой грудью и повязала жесткие волосы огромным зеленым бантом.

— Я не могу! — хихикала она, не переставая шить. — Он так говорит — просто умора!

— Спасибо, дорогая, — ответил Дион, весело махнув стаканом. — Я и правда очень милый. И полон сюрпризы. Когда-нибудь показать.

Дита с трудом сдержала смех и прошептала Филу:

— Помнить: две ноги, молочные железы?

Фил кивнул, хотя на его взгляд интерес Диона к Мэри Эккели было не сравнить с тем яростным обожанием, которое он проявлял к Доре Панне. Сатир (Фил ужаснулся тому, как легко это слово пришло на ум) всего лишь невинно флиртовал с Мэри.

Сачеверелл и вовсе не обратил на это внимания. Его загорелое лицо светилось едва скрываемым восторгом.

— Юная леди — Дита да Сильва, сестра Диона, — представил он гостью Мортону Опперли и Джуно. Затем обратился к Филу: — Полагаю, вам интересно, что здесь делают мистер Опперли и сеньор да Сильва. Я привез их с собой из фонда, поскольку оба искренне заинтересованы в нем. Признаться, у такой компании, как наша, есть все шансы вырвать его из лап врагов.

— Кого это — его? — спросила Дита. — Котика?

Фил кивнул.

— Я про Зеленого, — с легким укором пояснил Сачеверелл. — Он — воплощение Бает, вестник любви и согласия...

Дита пропустила эти слова мимо ушей и снова зашептала Филу:

— Он говорить «Оп’ли»... Оп’ли — тот хороший худой человек с добрым лицом? Знакомить, пожалуйста.

Сачеверелл готовился произнести речь и с недовольством посмотрел на Фила, когда тот представил Диту Мортону Опперли. Последний галантно поцеловал руку новой знакомой и, к удивлению Фила, не отпустил ее. Он вел себя совсем не так, как полагается восьмидесятилетнему ученому. Да и Дита включила обаяние на полную катушку, чего даже не пыталась делать с Филом. Они радостно защебетали друг с другом о чем-то заумном и несущественном, отчего Фил немного заревновал и чуть было не ляпнул: «Погодите, вы еще ее ноги не видели!» Почему-то он знал, что настоящие ноги Диты, да и все остальное в ней, не напугают Мортона. На лице ученого отразилось удивление, когда он взял Диту за руку (Фил по опыту знал, что именно его удивило), однако оно сменилось не отвращением, а пылким интересом.

Внезапно голос Опперли зазвучал резко, чисто и романтично:

— С огромным удовольствием, мисс да Сильва!

Дита с самодовольной улыбкой повернулась к остальным.

— Нам с Оп’ли надо много говорить, — объявила она. — Простить нас, пожалуйста. Дион, ты найти котика!

И они с доктором Опперли, взявшись за руки и радостно улыбаясь друг другу, вышли из гостиной.

Во взгляде Сачеверелла сверкнуло неодобрение.

— Они, похоже, совсем не понимают серьезности ситуации. Что ж, справимся и без них, только сначала нужно составить план. Мистер Гиш, какой вклад вы можете внести?

В нескольких предложениях Фил рассказал, как нашел и вновь потерял Везунчика в «Корпорации удовольствий», а потом видел его в фонде Хамберфорда, где кота поймала и увезла в неизвестном направлении Дора Панне.

Как только Фил закончил свой рассказ, заговорила Мэри Эккели. Она дошила костюм и натягивала его на кряжистую куклу, в которой Фил узнал начатого еще вчера Мо Бримстайна. Как ни странно, она надела на фигурку даже нижнее белье и теперь с помощью крошечных щипчиков раскладывала по карманам какие-то микроскопические предметы.

— А вы, случайно, не узнали, Фил, зачем старику Ромадке понадобились наши кошки? Он похитил трех!

Фил поведал — в как можно более мягких выражениях, — что случилось с кошками.

Мэри потянулась за спину, схватила с полки куклу доктора Ромадки и посмотрела на нее своим самым ведьмовским взглядом.

— Медленно, медленно буду капать тебе на лоб кислоту, — нараспев заговорила она с пугающей искренностью, от которой у Фила мороз пошел по коже. Затем она подняла куклу Бримстайна и сообщила ей: — К тебе тоже относится. Когда кислота хорошенько проест один глаз, мы переключимся на другие части тела. Начнем с...

Внезапная кошачья свара помешала Филу оценить извращенность сознания Мэри Эккели во всей полноте. Сачеверелл несколькими пинками — безболезненными, но умелыми и стратегически выверенными — разнял пятерых воющих бойцов, затем подтянул бирюзовые штаны и строго заявил жене:

— А теперь давайте забудем на время о ненависти, избавимся от недобрых чувств и перейдем к делам. Дела обстоят следующим образом, мистер Гиш: сегодня днем Джуно подслушала, как ее муж рассказывал Куки о местонахождении мистера Биллига и Мо Бримстайна...

— Только Мо Бримстайна, — проворчала Джуно.

— Это без разницы. Сейчас Джеки и Куки спят преспокойно наверху...

— Да, — опять вмешалась Джуно. — Но скоро они проснутся...

— Даже после того, что вы подмешали им в виски? — с натянутой улыбкой спросил Сачеверелл.

— Слушай, эти двое в своей жизни такое мешали в виски, про что в твоих заумных книжках не пишут! Они крепкие ребята, ты уж мне поверь.

— Хорошо, если они все-таки очнутся, доверю их вам. Вот такие дела, мистер Гиш. Самое неприятное, что миссис Джонс никому не говорит, где скрывается Бримстайн. Начала было рассказывать, но потом замолчала. Уж мы и так ее умоляли, и эдак, горы золотые сулили... Я попытался как можно доходчивей объяснить миссис Джонс космическую важность Зеленого: если поклоняться ему должным образом, он способен изменить мир! Сеньор да Сильва и льстил, и сыпал комплиментами, а доктор Оп-перли был так ласков и добр... Все бесполезно — она молчит. Как рыба.

— Еще чего не хватало: с больными разговаривать! — прогремела Джуно. — Если бы вы не стали юлить да хитрить, я бы, может, и сболтнула чего. Но меня лестью не купишь...

— ‘звините, пожалуйста, — перебил ее да Сильва. — Не лесть, чистая правда! Ты мне нравиться, Джуно Джонс. Большая сильная женщина...

— ...и бред сумасшедших я слушать не желаю! — заявила Джуно Сачевереллу, не обратив на да Сильву никакого внимания. — А столько бреда я еще в жизни не слыхала — чем больше лапши ты мне вешал, тем меньше я хотела с тобой разговаривать. — Она хлебнула бренди и, поставив локти на колени, обратилась к Филу: — С тобой другая история. С едой ты явно не дружишь, но в остальном как будто славный малый. И не робкого десятка, кстати — я видела, как ты пошел на Бримстайна. Говорят, ты и потом еще набедокурил. Да вот беда, этот проклятый зеленый кот — твой! По крайней мере, ты его зачем-то искал, когда мы познакомились. Хотя никаких бредовых идей насчет зверя у тебя вроде нет. Так, Фил? Или ты тоже хочешь сотворить с ним что-то космическое?

— Да я просто хочу его найти, — честно ответил Фил.

— Ну, вот и славно. Кот твой, и ты имеешь полное право знать, где он находится. Даже если из-за него тебя по дороге прибьют, а я попаду в серьезные неприятности. Поговорим наедине, Фил, или можно при всех этих идиотах сказать?

— Спасибо, Джуно. Можешь сказать прямо тут.

Джуно открыла рот, но только ахнула.

Фил обернулся. Из коридора в гостиную вошли Куки и Джек.

— Ну и женушка мне досталась!.. — процедил Джек и, глубоко сунув руки в карманы, пошел прямо на Джуно. — Стоит оставить тебя на десять минут — обязательно выкинешь какой-нибудь идиотский фокус.

Под глазами у него темнели круги, лицо заросло щетиной, и в целом вид у маленького борца в черном свитере был весьма недовольный. Чего не скажешь о Куки: тот хоть и старался во всем подражать своему герою, но все равно был похож на белокурого младенца.

— Да еще шпионишь за мной, — заметил Джек.

— Тайком! — добавил Куки.

— Тайком?! — взревела Джуно и ударила кулаком по столу с такой силой, что бутылка бренди и стакан подпрыгнули. — Да это вы без конца шепчетесь по углам и где-то шляетесь!

— И твои дружки мне не по нраву, — продолжал Джек. — Ладно еще этот тупарь, — сказал он, едва заметно покосившись на Фила, — но где ты умудрилась подцепить итальяшку, который двух слов по-английски связать не может?!

— Жиголо и пижон! — презрительно добавил Куки.

Дион, который до сих пор не проявлял никакого интереса к разговору, поставил стакан на столик и хмуро посмотрел на Джека.

— Ты мне не нравиться, — грозно сказал он. — Хочешь я пинать тебя в лицо, лягать?

Фил поморщился, представив себе эту сцену в ярчайших подробностях.

— Да ты хоть знаешь, с кем разговариваешь?! — заорал Куки на Диона.

— Не ссорьтесь, мальчики, — проворковала Мэри, — дайте дорисую. — Под огромной лупой она рисовала лицо Мо Бримстайну. — А потом с удовольствием посмотрю, как вы лягаетесь, Дион.

— Успокойтесь все! — печально проговорил Джек. — Я не хочу ни с кем драться. Слишком разочарован в своей наивной, неосмотрительной, необразованной женушке.

— Необразованной?! — взорвалась та. — И это после стольких лет брака? Зато у тебя в голове столько бредовых идей, что хватило бы на целый университет! И я, между прочим, его окончила! Так, а теперь все заткнитесь — я хочу сказать Филу, где найти Мо Бримстайна и, возможно, Биллига с котом.

Джек резко повернулся к ней.

— Джуно, ты не знаешь, что творишь! Совсем ум потеряла! Пойдем наверх, я тебе все объясню.

— Наверх? — насмешливо переспросила Джуно. — Зови туда молоденьких деревенских дурочек! Значит, так, Фил, Бримстайн...

— Джуно! — возопил Джек. — Я не хотел говорить при всех, но Биллиг обещал нам с тобой миллион долларов, надо только отдать зеленого кота правительству. И вот еще что, Джуно: Биллиг остался без телохранителей, без богатства и могущества, без всего. Его жизнь зависит от Бримстайна, Куки и меня!..

Джуно разинула рот. На секунду или две в комнате воцарилась тишина. Потом Сачеверелл вежливо кашлянул.

— Джек, — неспешно заговорил он, — я искренне убежден, что в глубине души ты, как и я, придаешь большое значение духовным ценностям. Порой твоя аура темнеет и тускнеет, но рано или поздно вспыхивает и излучает ровный яркий свет. Вчера ты отказался от десяти тысяч долларов, которые Мо Бримстайн предлагал тебе за Зеленого, — чтобы он смог спасти наш мир. Раз ты пошел на это...

— Да, да!.. — нетерпеливо рявкнул Джек. — Но сейчас на кону очень большие деньги.

Сачеверелл возвел глаза к потолку, словно бы молча объясняя богам, как жесток наш мир.

— Вы с Мэри задурили мне башку, — продолжал Джек. — Заманили меня лестью и безумными идеями. Вчера я вам подыграл, да — речь-то шла всего о десятке. Потом я бы все равно выкрал кота и отдал Бримстайну. Так что разуй свою ауру и пойми наконец: сейчас на кону очень большие деньги.

Сачеверелл сказал Мэри:

— Дорогая, напомни мне завтра сжечь все черные свитера.

По лицу Джуно Фил понял, что Джек наконец ее порадовал.

Но было слишком поздно. Лицо Джуно быстро помрачнело, и она сказала:

— Миллион посулили только тебе, Джек. Ну, или тебе на пару с Куки. И еще: Биллиг никогда не расхлебает эту кашу, вот увидишь. Да и в любом случае он плохой человек. Из тех, кто запросто укокошит своих спасителей — и глазом не моргнет. Даже если ты получишь миллион, я не возьму из него ни цента, ясно? Ты только не подумай, что мне какая-то зеленая кошка голову заморочила. Про-

сто мне больше ничего от тебя не нужно, Джек, — и никогда не будет нужно.

Джуно повернулась к Филу и спокойно сказала:

— Бримстайн работает за барной стойкой в «Пучеглазом баре». Это в парке развлечений «Все сразу». Пойдем, я тебя провожу.

И тут, когда все потрясенно смотрели на Джуно, сзади раздался холодный презрительный голос:

— А мы составим вам компанию.

Фил вслед за остальными повернулся на звук.

Перед алтарем, хмуря выпирающий лоб, стоял Карстерс, а слева от него — Ллуэлин со сверкающими глазами на равнодушном черном лице. Справа, прислонившись спиной к стене, зевал Бак (что не мешало ему внимательно наблюдать за присутствующими). Фил успел подумать, что громилы пытаются походить на свои пистолеты, которые они непринужденно и со знающим видом держали в руках. Рядом и чуть позади Бака стояла Мици Ромадка.

Карстерс сказал:

— Мы и сами кое-что разнюхали про вашего зеленого кота. — Он говорил очень тихо, потому что все присутствующие молчали и даже не шевелились. — Сдается, именно мы должны продать зверя дядюшке Сэму. А вы нам поможете его добыть. Кстати, клоун, — обратился он к Филу, — найти вашу дружную компанию помогла твоя подружка. Правда, Миц?

Мици не ответила. Филу она показалась на удивление бледной и несчастной — для девушки, которая должна наслаждаться местью.

— Да-да, — продолжал Карстерс, — она пришла к нам и стала слезно умолять, чтоб мы тебя похитили — или вроде того. Представляешь, клоун, какая у тебя тупая подружка! Думала, мы будем ей рады и даже захотим оказать ей услугу. И это после того, как мы выгнали ее из шайки, а она взяла и сдала нас Биллигу! М-да, детские иллюзии весьма живучи. Словом, вместо этого ей пришлось оказать услугу нам. После недолгих уговоров она выдала все, что знала о зеленом коте и вашей компашке, включая несколько адресов...

Только тут Фил заметил, что Мици смотрит на него взволнованно и пытается что-то сказать, но не может. По-видимому, ее рот был заклеен липкой лентой из какого-то прозрачного антибликового материала. Бак заметил это и стал выкручивать Мици руку, внимательно наблюдая за ее лицом.

Карстерс подытожил:

— Ну, вот я все и объяснил. Вы трое, — он ткнул дулом пистолета в Джека, Куки и Сачеверелла, — остаетесь здесь с моим другом Ллуэлином. Дражайшая Миц тоже остается, чтобы у тебя, клоун, не возникло желания выкинуть какой-нибудь фокус. Все остальные отправляются со мной и Баком навстречу приключениям — в парк «Все сразу». Если верить Миц, вы на что-нибудь да сгодитесь. Машины ждут на улице.

Джуно, мрачно пожав плечами, встала. Дион вел себя удивительно тихо. Фил гадал, удалось ли Дите и Мортону Опперли уйти от громил.

Мэри Эккели взяла кукол Мо Бримстайна и доктора Ромадки, положила их в сумку, прихватила короткий жакет и спокойно объявила:

— Ну, я готова!

XIX

Фил шел по упругому, усыпанному пластиковыми бутылками покрытию парка развлечений «Все сразу», а вокруг орали и сверкали рекламные щиты.

Строгие меры правительства, принятые против «Корпорации удовольствий», уже были наглядно видны. На автоматах с эротикой висели тяжелые амбарные замки, а резиновые фигурки, которые за четвертак принимались разнузданно кривляться на экране, скрыли от посторонних глаз. Декольте на платьях сотрудниц заканчивались на дюйм выше, чем раньше. Не прятались по углам ловкачи с бегающими глазками, приглашавшие посетителей познакомиться с роботом-рулеточником или предаться еще каким-нибудь незаконным утехам. Маляр закрашивал валиком рекламный щит с призывом: «Полюбуйся на женщину с четырьмя молочными железами!». Фил заметил, что Дион смотрит на маляра с явной грустью.

Атмосфера в парке стояла тревожная, и дело было не только в отсутствии привычных толп. Зазывалы начинали зазывать слишком внезапно и громко, а умолкали чересчур быстро. Клиенты подходили к павильонам, робко мялись у входа и угрюмо шли дальше. В голосах супермоделей бальзаковского возраста, готовых увертываться от резиновых камней или сбрасывать одежду при попадании снаряда в планету-мишень, слышались истерические нотки. Крики людей на аттракционе «Космолет», оказавшихся в невесомости, напоминали горестные стенания.

Возможно, крах «Корпорации удовольствий» заставил простых смертных, не желавших расставаться с любимыми развлечениями — и с деньгами, которые на этих развлечениях зарабатывались, — задать себе неприятный вопрос: «А что дальше?» Возможно, бессвязные апокалиптические речи президента Барнса все же возымели эффект и люди стали задумываться, зачем им нужны так называемые «удовольствия» — особенно самые рекламируемые и дорогие. Возможно, правительственная директива по уничтожению кошек, которая сейчас гремела из всех общественных громкоговорителей, создавала у людей ощущение, что из дома лучше не выходить.

Или же царившая в парке «Все сразу» тревога происходила от чувства, охватившего всю Америку, — чувства, которое понемногу крепло в коллективном подсознательном и уже начало принимать форму мысли: на воле разгуливает неведомая сила, добрая или злая, на которую никто не в состоянии найти управу, даже власти. И эта сила притаилась за спиной каждого.

Впрочем, за спиной Фила сейчас была вполне материальная угроза в виде Карстерса и Бака. Двое громил втолкнули своих невольных соучастников в зрачок одного из трех глаз, служивших входами в «Пучеглазый бар».

Сегодня в шумном кабаке было еще тише, чем в парке. Никто не заказывал знаменитые коктейли «Сверхсветовой рывок» и «Слеза астронавта». Известные своей разнузданностью и любовью к спиртному официантки и администраторши подозрительно отсутствовали. За огромной барной стойкой сидели всего два клиента, и пили они содовую, которую подавал один из двух барменов. Джуно, Фил, Мэри и Дион без труда заняли пневмотабуреты напротив второго бармена. Карстерс и Бак встали за их спинами.

Фил не поверил своим глазам: барменом оказался Мо Бримстайн — весь рыжий, включая щетину на щеках и подбородке. Обычно скрытые очками глаза были маленькими, поросячьими. Если он и узнал хоть кого-то из вошедших (а ведь наверняка узнал), то виду не подал, а лишь окинул их суровым взглядом и продолжил натирать безупречно чистую стойку замызганным полотенцем. Вообще весь бар как будто вернулся лет на пятьдесят или сто в прошлое — даже роботов-вышибал нигде не было видно.

— Что вам угодно? — спросил рыжий верзила.

В ребра Филу ткнулся пистолет Карстерса. Он попытался облизнуть губы и просипел:

— Мистер Бримстайн, мне нужен зеленый кот.

Мо нахмурился.

— Это с мятным сиропом или шартрезом?

— Живой зеленый кот, настоящий.

— Пьяных не обслуживаем, — произнес бармен. — А вы что пожелаете, дамы и господа? Вашему другу лучше не наливать.

Мэри Эккели открыла сумку и выложила на стойку миниатюрного Мо Бримстайна. Задумалась на миг, после чего с подчеркнутым жеманством сняла с куклы крошечные темные очки. Глаза под ними оказались такие же поросячьи. Мэри улыбнулась. Снова надела кукле очки, выудила из сумки шляпную булавку, ножницы, маленький ножик, крошечные кусачки, спиртовку, паяльник с замотанной изолентой ручкой и черный пузырек, на котором запеклось что-то белое. Все это она аккуратно расставила перед собой.

— Здесь вам не уборная, дамочка, — сказал Бримстайн. — Заказывайте напитки.

Фил невольно поразился его самообладанию, а потом вдруг ощутил волну безотчетного первобытного ужаса. Пистолет Карстерса тут был ни при чем, и вряд ли такое действие могла произвести на него колдовская атрибутика Мэри Эккели.

Волна ужаса окатила и Мо Бримстайна: верзила уронил полотенце и прижался спиной к полкам со спиртным.

Мэри Эккели сказала:

— Мистер Бримстайн, вы похитили Зеленого, которому мой муж поклоняется как богине Бает. И за это будете страдать, пока не вернете кота. — Ее голос сперва немного дрожал, потом зазвучал ровно и решительно. — Увы, я не захватила с собой миниатюрную дыбу и железную деву, но и этих инструментов будет вполне достаточно.

Она зажгла спиртовку и поднесла к пламени паяльник.

Фил услышал, как Джуно громко втянула воздух, а Карстерс как-то странно крякнул. Кончик паяльника накалился докрасна. Мэри Эккели перевернула куклу лицом вниз и легонько коснулась ее паяльником. Брюки задымились.

Мо Бримстайн громко охнул и схватился за собственный зад. Затем потянулся было к кукле, но Мэри Эккели крепко сжала ее по рукам. Руки живого Мо Бримстайна намертво прилипли к бокам. Мэри поставила куклу прямо. Мо выпрямился. Она отодвинула фигурку на несколько дюймов, и Мо вжался в полки со спиртным. На лбу у него выступил пот. Мэри резко ткнула куклу паяльником в щеку. Бримстайн снова охнул от боли и дернул головой.

— Отдай нам Зеленого, — непринужденно сказала юная ведьма. Фил заметил на пепельно-серой щеке Бримстайна красное пятно. — Очень скоро твои страдания усилятся многократно, — добавила Мэри, протягивая руку к черному пузырьку с белой корочкой.

Мо Бримстайн хотел что-то сказать, но колдунья зажала рот кукле.

— Не сейчас. Через пару минут тебе уже можно будет верить, — пояснила она. Мо покраснел и вытаращил глаза.

Тут на стойку вспрыгнула небольшая тень.

Фил невольно шарахнулся от нее и весь съежился, а потом разглядел: тень была зеленая, пушистая, с мудрой и обаятельной мордочкой. Он моментально понял, что именно Везунчик нагнал на всех сверхъестественный ужас, как это уже было однажды в фонде Хамберфорда; именно Везунчик вскрыл сознания Мо Бримстайна и Мэри Эккели и соединил их мысленным мостом, отчего первый стал ощущать на себе все, что последняя вытворяла с куклой.

Тут же Фил сообразил, что ничего плохого с Мо Бримстайном больше не произойдет и что вообще никто больше не сделает ничего плохого, даже Карстерс с Баком. Ужас сменился всепобеждающей добротой и добродушием, которые полились из Везунчика, словно виски из бутылки. Фил почувствовал, как они заполняют всех присутствующих. Люди стали вздыхать и смеяться. Мэри убрала тонкий пальчик с черного пузырька и поспешно запихнула все инструменты обратно в сумку.

Везунчик встал перед Филом и потянулся, медленно и с наслаждением разминая мышцы спины и шеи. Мо Бримстайн радостно улыбнулся коту, отчего в уголках его глаз появились счастливые складочки, а сам он стал похож на Санта-Клауса.

— Можно? — учтиво спросил он Фила и ласково погладил своей ручищей шелковистый зеленый мех. — Ты спас бедного дядюшку Мо! — сказал Мо коту, почесывая его за ушком. — Ты уж меня извини за все, что я с тобой делал. Сам теперь не понимаю — зачем? Я очень рад, что ты оклемался.

Туг Мо расправил плечи и громогласно обратился ко всем присутствующим:

— Что вам налить, друзья? Заведение угощает!

Все радостно и быстро выпили несколько рюмок. Даже Везунчику достался коктейль из молока, яичного белка, сахарной пудры и джина. По совету Фила Мо поставил блюдце за барную стойку, чтобы кот мог попить в одиночестве.

Бак молодецки гикнул и, вручив Бримстайну два пистолета (прикладами вперед), перешел с деревенского жаргона на ковбойский:

— Ну-ка, земеля, проверь мои скорострелы!

Мо принял их, из одного на пробу пальнул по люстре и убрал подальше. Карстерс тоже сдал оружие — добавив, что его надо продать, а на выручку поить в баре народ.

Джуно, заказавшая себе огромный стакан виски, наклонилась через Фила и шепнула Мэри:

— Я теперь каждому вашему бредовому слову поверю! И твоему, и Сача.

— А я никогда не буду врать без предупреждения, — заверила ее в ответ Мэри — не вполне, впрочем, разборчиво, поскольку ее уже осыпал поцелуями Дион.

Заходивших в бар посетителей Бримстайн подзывал к себе и угощал спиртным. Подойдя к стойке, гости тут же расплывались в улыбке. Через некоторое время в баре было уже не протолкнуться; Мо только и делал, что наливал, тряс и подавал, а потом и трясти перестал.

Мэри отлепилась от Диона, схватила куклу Бримстайна, обняла ее и поцеловала со словами: «Милый, милый Мо!». Сам Бримстайн на минуту перестал разливать напитки, зажмурился и восторженно затрясся всем телом.

Тут Везунчик выбрался из-под стойки, запрыгнул на нее и стал царственно ходить туда-сюда (заметно при этом пошатываясь). Затем соскочил вниз, и толпа перед ним расступилась. Захмелевший зверек с достоинством пошел к выходу.

Мо перегнулся через стойку, опрокинув несколько стаканов, и крикнул:

— Эй, народ, давайте веселиться! Все в парке — бесплатно!

Тогда пьянствующая толпа начала разбредаться по парку развлечений: Мо был за Вакха, а Везунчик строил из себя леопарда. Фил подумал, что Дион тут как нельзя более кстати — хорошо, что остальные об этом ничего не знают.

Нимф было предостаточно, поскольку сотрудниц парка, работавших на аттракционах, Мо звал с собой (после того, как все желающие покатались, получили призы и выслушали подробный рассказ о том, как их обжуливают).

Хозяева некоторых аттракционов принимались возмущенно кричать, заслышав бримстайновский боевой клич: «Все бесплатно!!!», но при появлении Везунчика возражения сразу утихали.

Толпа все ширилась. Время от времени от нее отделялись небольшие группы желающих прокатиться на том или ином бесплатном аттракционе, но этих групп всегда было не так много, как следовало бы ожидать, и после катания или игр они с радостью возвращались.

Мо наслаждался всемогуществом и скакал по резиновому покрытию парка, точно барашек. Для каждого у Него в запасе находилось доброе словцо или шутка, а забавным выходкам и фокусам просто не было числа. Апогеем его безумия стало освобождение тигра и двух пантер из циркового павильона. Никого не пугая, звери с довольным видом бродили в толпе и принимали ласки окружающих — хотя больше всего им нравилось тереться шеями о Везунчика.

Фил был на седьмом небе от счастья, особенно когда скакал рука об руку с рыжеволосой красоткой из шоу «Визит на вольную Венеру», но время от времени мысль о подстерегающих опасностях и забытом долге все же возвращалась к нему и не давала покоя. Однажды, заметив его тревожный взгляд, Джуно обвила рукой шею Фила (при этом едва не оторвав ему голову) и проревела:

— Есть проблемы? Не робей, отдай их маме Джуно — уж она-то вышвырнет их на помойку! Ох, как же я люблю эту зеленую мартышку — кто бы знал! Он ведь в самом деле раскусил тайну жизни! Ой, смотри...

Она показала пальцем на Карстерса и Бака, которые обнаружили аттракцион под огненно-красной вывеской «Дай пинка красотке — и она упадет прямо тебе в руки!» и теперь весело выдирали друг у друга огромную кувалду. Немного погадав, Фил сообразил, зачем эта кувалда нужна. Игра была старинная: если ударить со всего маху по мишени на земле, шарик подскочит высоко вверх. Недавно у игры появилось характерное для конца двадцатого века продолжение: когда шарик достигнет самого верха, огромная нога в мягком сапоге грубо спихнет с уступа красотку, и та упадет прямо в объятия победителя — если он, конечно, захочет ее поймать.

В последнем Фил очень сомневался, потому что «красотке» было даже не под сорок, а под все пятьдесят. Она цинично посматривала на Карстерса и Бака, ни капли не сомневаясь, что кувалда им гораздо интересней «приза». Везунчикова волна ее пока не настигла: кот ненадолго ушел с двумя пантерами в конец толпы.

Громилы наконец обо всем договорились и стали по очереди молотить кувалдой по мишени. Индикатор подскакивал очень высоко, однако почти у самой вершины замирал и летел обратно. Зрители сочувственно вздыхали. К этому времени большая часть процессии собралась возле аттракциона «Дай пинка красотке», стратегически расположенного между двумя барами и напротив «Мозгоочистителя» (целомудренное название, выведенное красными огоньками, явно появилось недавно). Неподалеку зиял жутковатый вход в пещеру «Дворец Плутона», рядом с которой была изображена неточная модель Солнечной системы: планеты рывками двигались вокруг желтого Солнца.

Мо Бримстайн прихлебывал пиво из кувшина, который ему поднесли радостные нимфы. Откуда-то сзади выплыли две черные тени, преследовавшие зеленую искру: Везунчик занял положенное ему место и привел за собой всех представителей кошачьего семейства.

Когда Карстерс, признав поражение и улыбаясь, уже хотел отшвырнуть в сторону кувалду, к нему подскочил Дион да Сильва. Он скинул с себя куртку и рубашку, под которыми обнаружились на редкость волосатые грудь и спина.

— Вот это я понимаю — мужик! — одобрительно пробормотала Мэри Филу, пожирая взглядом своего героя. — С этими милыми ушками он прямо вылитый сатир!

Дион поиграл внушительными мускулами, поднял кувалду и обрушил ее на мишень с огромной силой, которая отозвалась у всех присутствующих в коренных зубах. Вспыхнули огни, затрезвонил колокольчик, и огромная нога начала движение вниз.

В этот самый миг из толпы со стороны «Дворца Плутона» стремительно вышла Дора Панне. Она прошествовала мимо Диона, даже не взглянув на него, и целенаправленно, словно лунатик, двинулась прямо к Везунчику.

Забыв про обещанную «красотку», Дион подскочил к Доре, прижал ее к своей волосатой груди и начал душить жаркими поцелуями. Фил галантно шагнул к уступу и поймал упавший «приз». Ноги у него подкосились. Девица оказалась под влиянием Везунчика и приникла губами к губам Фила, но тот, чем-то напуганный, быстро поставил ее на землю.

С внезапным разъяренным воплем Дион отпихнул от себя Дору Панне, и та грузно упала. Прежде чем кто-либо успел его остановить, Дион схватил кувалду и обрушил ее прямо на голову фиолетовой блондинки.

— Как я влюбиться в такое! — кричал сатир. — А-а-а!

Он изо всех сил молотил по красивой головке и телу девушки; та слегка подпрыгивала на резиновом покрытии.

Фил был вдвойне потрясен, потому что все это происходило в присутствии Везунчика. Зеленый кот спокойно сидел перед Филом и одобрительно наблюдал за происходящим.

Покалеченная Дора Панне принялась сладострастно извиваться на земле и омерзительно веселым голосом напевать «Шлепни меня что есть духу». Затем ее расплющенная голова раскололась надвое, но изнутри брызнули не мозги и кровь, а осколки стекла, пластика и металла. Дора напоследок крякнула по-утиному и замерла на месте.

В голове Фила одновременно сложилось несколько фрагментов головоломки. Итак, Дора Панне — не живой человек, а продвинутый манекен, работающий благодаря множеству датчиков и перфолент с командами управления. Даже ее имя — простейшая анаграмма от «Пандоры», железной женщины, которую Гефест смастерил по велению Зевса (если Фил, конечно, правильно запомнил слова Ромадки).

Когда Дион наконец опустил кувалду, из толпы вырвалась девушка в брюках и схватила Фила за руку. То была Мици Ромадка, запыхавшаяся и растрепанная. Следом за ней бежал Сачеверелл Эккели.

— Джек и Куки скрутили Ллуэлина, — выдохнула она, — и хотели сделать то же самое с нами, мы едва сбежали. Сейчас они на пути к Биллигу, надеются его предупредить.

Быстро оглядевшись по сторонам, Фил понял, что они это уже сделали. В темной раззявленной пасти пещеры стоял мистер Биллиг собственной персоной, а рядом с ним — полдюжины блестящих роботов-торгашей. Только эти роботы были оборудованы турелями, из которых на толпу смотрело сразу несколько черных дул. На груди Биллига Фил заметил небольшую коробку.

— Всем стоять! Одно движение — и они начнут косить толпу! — крикнул глава «Корпорации удовольствий», держа руку на пульте управления. — Дора, парализуй кота и неси его мне.

Люди немного расступились и показали Биллигу обломки Доры Панне, рядом с которыми безмятежно сидел Везунчик. Фил увидел, как лицо Биллига искажается гримасой ужаса, и почувствовал исходящую от кота золотую волну покоя, но тут Биллиг, недолго думая, схватил орто-пушку и спустил курок.

Голубой луч врезался в резиновое покрытие в дюжине футов от Везунчика, расплавил его и погас, не успев причинить никому вреда. Оправившись от потрясения, Фил обернулся... и увидел, куда попала «отдача» орто-пушки. Биллиг с огромной дырой во лбу опрокинулся лицом вниз.

Тут же, словно падение Биллига послужило сигналом, из-за портьер на входе в «Мозгоочиститель» вышел невысокий пухлый человечек. Лицо его было отчасти закрыто респиратором, однако Фил сразу узнал доктора Ромадку. Психоаналитик прицелился из парализующего ружья, Везунчик упал и замер на земле, и все вокруг наполнилось оглушительным ревом.

Ромадка метнулся к коту. Мэри Эккели выхватила что-то из кармана и помахала этим в воздухе. «Антон!» — раздался ее грозный крик. Когда психиатр машинально обернулся, она с размаху наступила на его фигурку, и голова куклы отлетела в сторону.

Фил решил, что она — в самом деле ведьма, потому что Ромадка упал лицом вниз.

Оглушительный рев исходил от дюжины полицейских машин, которые мчались со всех сторон. Реактивные тормоза загрохотали так близко к собравшимся, что не обошлось без опаленных ног. Под вопли толпы из машин стали выскакивать люди в форме и в штатском. Приказами и пинками они быстро согнали толпу в одно место, а из первой машины вышел человек с парализующим ружьем (им-то он и вырубил Ромадку). Это был Дейв Грили.

В голове Фила успела пронестись смутная мысль: уж не заключил ли Биллиг сделку с правительством, назначив им встречу в парке развлечений? Тут из-за спины фэбээловца вышел Мортон Опперли. Он с любопытством озирался по сторонам, и Фил решил, что в этом мире нельзя доверять даже благородным на вид старикам-ученым, которые притворяются ярыми либералами и выбалтывают государственные тайны, надеясь таким образом втереться тебе в доверие.

Фил подставил запястья для наручников.

XX

Через полчаса огромные резиновые руки телеманипулятора выдернули Фила из черного полицейского автозака, и начались бесконечные досмотры. Такое количество проверок могло означать, что его везут либо в Гептагон, либо в малый Белый дом в Нью-Вашингтоне.

Бездушные руки телеманипуляторов дергали Фила из стороны в сторону, ворочали, щупали, хлопали, швыряли, сканировали, брали образцы всевозможных тканей и выделений — словом, подвергали всяческим унижениям. Фил оставил им отпечатки своих ног и пальцев, рисунок сетчатки глаза, размеры всех конечностей и органов (вероятно, для сверки с уже имеющимися у ФБЛ данными), а также образец голоса и почерка. Его засунули в рентген-аппарат и магнитным способом проверили на наличие вживленных в тело бомб. В крови и дыхании искали биологическое оружие — микробы или вирусы. Все тело Фила тщательно исследовали с помощью дозиметра. В глаза без конца светили фонариками, в уши монотонно зачитывали одни и те же вопросы. Один или два раза ему давали общий наркоз. Все это время Фил чувствовал беспомощное негодование.

Но теперь, когда последняя резиновая рука, ездившая по специальному рельсу в стене, погнала его по длинному коридору и оставила в одиночестве перед входом в большой зал, Фил вдруг понял, что ему все равно. И что он совершенно спокоен.

Живой (в кои-то веки!) швейцар подвел его к стулу. Фил огляделся. В зале были почти все, с кем он познакомился за последние несколько дней: Джек и Джуно Джонс с обескураженными лицами, Куки; удивительно рыжий Мо Бримстайн; Мици Ромадка с бледным и ошалелым отцом; Сачеверелл и Мэри Эккели; доктор Гарнетт и канцлер Фробишер из фонда Хамберфорда; Дион и Дита да Сильва (последняя была закутана в плащ); даже Карстерс, Ллуэлин и Бак. Помимо них Фил увидел множество незнакомцев — видимо, сотрудников ФБЛ. Вдоль стен выстроилась охрана.

Перед всеми этими людьми за длинным столом, точно судьи, сидели трое: доктор Мортон Опперли, президент Роберт Т. Барнс и человек с каменным лицом, в котором Фил узнал Джона Эммета, главу ФБЛ.

Эммет был такой же худой, как Опперли, но при этом выглядел куда суровее и крепче. Как и лицо физика, его лицо отражало живой и пытливый ум, только пытливость эта никогда не была беззаботной и веселой: каждый новый факт прибавлял главе ФБЛ хлопот.

Сейчас Эммет беседовал с Дейвом Грили, который, в свою очередь, наблюдал за работой двух лаборантов в белых халатах: те с помощью телеманипуляторов взяли мягкого, как тряпочка, Везунчика и положили его в ящик с невысокими стенками. От ящика шло множество электрических проводов и трубок. По всей видимости, Грили выразил некое сомнение в безопасности всего происходящего — Эммет заверил его, что зеленый кот совершенно безобиден, поскольку вокруг него создано парализующее поле малой интенсивности.

Когда Фила усаживали между Гарнеттом и Сачевереллом, он услышал только конец этого разговора. В следующий миг воцарилась полная тишина, и Эммет обвел взглядом присутствующих.

— Полагаю, вы все знаете, почему сюда попали. Я рассчитываю на ваше безоговорочное сотрудничество. В этих стенах можно говорить откровенно и не сомневаться в своей полной безопасности. Я тоже буду предельно откровенен.

Эммет выдержал паузу, затем немного подался вперед.

— Во-первых: создание, которое мы называем зеленым котом, — существует. Оно действительно способно самым непосредственным образом воздействовать на наши мысли и чувства. Оно действительно намеревается захватить Америку и весь мир. И последнее: это не мутант и не робот, а пришелец-захватчик с другой планеты, из планетной системы другой звезды. Доктор Опперли, не могли бы вы вкратце рассказать все, что вам удалось выяснить из бесед с существом по имени Афродита да Сильва?

Заговорил доктор Опперли, тихо, но четко:

— Восьмая планета в системе Веги — конечно, если мы с мисс да Сильва правильно друг друга поняли, — представляет собой планету, весьма похожую на Землю, только с несколько большей массой. Ее ландшафт, по словам мисс да Сильва, можно описать так: бескрайние пустые долины, покрытые твердой коркой, с редкими вкраплениями небольших озер, болот и рощиц с высокими деревьями. Разумные обитатели планеты — копытные двуногие травоядные, чьи передние конечности приспособлены для раздвигания густых ветвей и карабканья по скалам в поисках пищи. Эту особенность они получили в ходе эволюции, в те времена, когда еще были примитивными созданиями вроде лошадей: на задних ногах появились копыта, очень похожие на лошадиные, а передние конечности стали удивительно напоминать человеческие руки. В результате возникли существа, схожие с сатирами и фавнами из греческих мифов. Мисс да Сильва, будьте любезны, покажитесь нашим гостям.

Дита встала, скинула плащ и замерла перед собравшимися во всей своей волосатой наготе. Сперва никакой реакции не последовало; потом Дита подпрыгнула, дважды ударила копытом об пол — и ее тело ожило, стало настоящим. Затем девушка вновь завернулась в плащ и села.

— Мисс да Сильва рассказала, что на восьмой планете в системе Веги одежду не носят, — пояснил Опперли. — Кроме того, научно-технический прогресс позволяет создавать силовые поля для отведения гравитации и космические корабли с ядерными ракетными двигателями, которые перемещаются почти со скоростью света. Но самое удивительное в этой инопланетной расе сатиров — симбиотичность. Симбиотические партнеры представляют собой удивительных существ, каковых никогда не было на Земле, и оттого их образ жизни нам совершенно не знаком. Впрочем, о них позже. Скажу только, что этим существам чужда технология, они зародились не на восьмой планете системы Веги и не обладают развитым интеллектом, однако именно благодаря им должен произойти захват Земли жителями системы Веги.

В зале поднялся ропот, но Опперли как ни в чем не бывало продолжал:

— По настоянию своих симбиотических партнеров сатиры — если позволите так их называть — отправили на Землю космический корабль. Двадцать шесть световых лет они преодолели примерно за тридцать пять земных, хотя, понятное дело, для самих космических странников времени прошло гораздо меньше. Приблизившись к Земле, веганцы остановились на нашей орбите и сделали корабль невидимым. В течение двух лет они практически не покидали корабля, если не считать коротких вылазок на космической шлюпке. Сатиры изучали наши радио-и ТВ-трансляции, немного освоили языки и ознакомились с обычаями и культурой. Они поняли, что вполне смогут замаскироваться под землян, и, недолго думая, это сделали, поскольку не хотели выпускать из виду своих легкомысленных и безалаберных симбиотических партнеров, когда началось вторжение.

— Пришло время описать этих самых симбиотических партнеров, — медленно произнес Опперли, — однако я не уверен, что в состоянии это сделать. Быть может, вы, мисс да Сильва?..

Дита сразу замотала головой. Опперли на секунду прикрыл глаза, а потом заговорил:

— Вы ведь знаете, как домашний питомец — или иногда ребенок — способен приносить в дом гармонию. А теперь представьте себе животное, которое в эволюционной кутерьме начало развивать в себе эту способность и в конечном итоге эволюционировало в того, кто приносит абсолютную гармонию в окружающее пространство. Подумайте о кошках — все их любят, они милы и очаровательны. А теперь представьте, если бы они были не только красивы, но и несли покой в наш мир! Представьте, что они со временем получили способность разбрызгивать особые гормоны, которые уничтожают гнев и пробуждают дружелюбие в окружающих — совсем как аромат у цветов для привлечения пчел. А для защиты от врагов такое создание разбрызгивает другой гормон, пробуждающий ужас. Представьте, что оно получило экстрасенсорные способности, особую чувствительность к мыслеволнам и таким образом открыло для себя еще больше возможностей для привнесения гармонии и взаимопонимания в наш мир. Представьте, что оно стало чем-то вроде катализатора телепатии и начало успешно размножаться, ведь в обмен на гармонию и эмоциональное согласие (как кошка — в обмен на свою красоту) оно получает еду, ласку и защиту. Развитого интеллекта у такого создания быть не может, поскольку его выживание зависит от других. Однако ему вполне хватает ума, чтобы манипулировать чувствами и настроениями окружающих. Оно всегда...

Опперли силился подобрать слово, и Дита да Сильва ему подсказала:

— ...действует по обстановке.

— Спасибо, — кивнул Опперли. — Это создание — передатчик сигнала, а не источник. Поскольку как такового интеллекта у него нет, оно инстинктивно ищет среди окружающих существ с самым высоким уровнем интеллекта — ведь именно они лучше всего могут обеспечить ему безопасность. Чтобы наиболее эффективно проникать в новые культуры, оно — для маскировки — способно имитировать других животных с похожим обликом. Как и любой другой вид, эти создания стремятся размножаться и заселять новые территории. Благодаря экстрасенсорным способностям они выслеживают носителей высокого интеллекта в отдаленных местах, даже на других планетах, и убеждают своих симбиотических партнеров отвезти его туда.

Опперли умолк.

— А теперь, пожалуйста, представьте, каково это — быть симбиотическим партнером существа, которое приносит гармонию, телепатически общаться с ближними, иметь постоянную и надежную защиту от тех мгновений слепого гнева и ледяного эгоизма, что приводят к войнам и убийствам, всегда быть на связи... и при этом оставаться в своем уме, иметь все те же способности и навыки!

Он вновь замолчал и тихо произнес:

— Впрочем, мне не нужно вас просить, ведь вы уже пребываете в этом состоянии. Вы все — симбиотические партнеры зеленого кота. Или, точнее, котов.

Когда он это сказал, из-за ног Эмметта высунулась кошачья голова. Мех на ней был чуть более золотистого оттенка, чем у Везунчика. Фил сообразил, что находится под влиянием одного из Везунчиковых братьев или сестер с тех пор, как вошел в зал. А потом к этому чувству добавилось и золотое сияние Везунчика. Поглядев на электронное устройство, в котором держали зеленого кота, Фил увидел, что он поднял голову.

Тем временем заговорил Джон Эммет:

— Я уже сказал вам, что зеленый кот — а вернее коты — планирует завоевать Америку. Теперь вам описали это создание, а мне остается лишь добавить: с точки зрения Федерального бюро лояльности и Администрации президента США вторжение успешно завершено.

С этими словами Джон Эммет улыбнулся.

— Кроме того, судя по только что полученным с их новостного спутника сообщениям, а также по неслыханным знакам уважения и признательности в наш адрес, Кремль также подвергся инопланетному вторжению и благополучно капитулировал.

— Как хорошо! — воскликнула Дита, вскакивая со стула. — В космическом корабле есть место только для четыре сатира и десять котиков. Мы отправить семь котиков и два сатира за железистую штору... то есть за железный занавес. Мы думать, что им котики немного нужнее, чем вам.

Тут со всех сторон посыпались вопросы и ответы, догадки, объяснения и просто жизнерадостная болтовня. Фил услышал, как второй, желтовато-зеленый кот неожиданно пропал, а спустя неделю вернулся к хозяйке, посетив ряд исступленных и воодушевляющих церковных служб, после чего Опперли сумел тайком пронести кота к Барнсу и Эммету. Еще он узнал, что зеленые коты хитры и, даже придя в сознание после выстрела из парализующего ружья, могут какое-то время притворяться спящими. Есть они предпочитают в одиночку, поскольку во время еды становятся видны их железы для разбрызгивания гормонов, — этим они могут себя выдать, поскольку у земных кошек ничего подобного нет. Дион попытался описать доктору Гарнетту, как коты на восьмой планете в системе Веги стали по ночам поднимать головы к звезде — нашему Солнцу — и выть на нее. Доктор Гарнетт с гордостью предположил, что они улавливали мыслеволны, транслируемые сотрудниками фонда Хамберфорда. Дион, в свою очередь, попытался объяснить, что и на его планете раньше бушевали войны — покуда раса высокоинтеллектуальных космических червей-кочевников не занесла им зеленых котов.

Прислушиваясь к разговорам и время от времени перекидываясь словечком то с одним, то с другим знакомым, Фил уверенно шел сквозь толпу в строго определенном направлении и со строго определенной целью. При этом он продолжал улавливать обрывки бесед.

Сачеверелл Эккели объяснял Фробишеру, что зеленые коты — почти наверняка потомки Бает и что у древних египтян (или атлантов) тоже были космические корабли. Они-то и завезли зеленых котов на восьмую планету в системе Веги...

Куки ласково подтрунивал над Мэри Эккели: надо же, втюрилась в сатира! Та радостно заверила его, что всегда была неравнодушна к мужчинам с копытами и непременно сделает такую куклу...

Джек обратил внимание доктора Ромадки на то, что теперь, когда есть зеленые коты, надобность в психоаналитиках отпадет — равно как и в полиции мыслей. Ромадка в ответ напомнил Джеку, что большинство предлагаемых «Корпорацией» развлечений тоже потеряют спрос, включая смешанные бои...

Карстерс, Ллуэлин и Бак обсуждали создание нового ордена — Рыцарей Зеленого Кота...

Джуно Джонс рассказывала Мо Бримстайну, что с детства любила животных больше, чем людей, и теперь очень рада, что именно животное поможет ей изменить мнение. Кстати, где этот крысеныш Джек? Мо поведал, что всю жизнь пытался обскакать ближних, но так и не научился их понимать. А старик Ганс Биллиг сам скакал туда-сюда с такой скоростью, что попросту никого не замечал...

Джон Эммет и Дейв Грили обсуждали логистику — как в кратчайшие сроки охватить весь мир зелеными котами?..

Мортон Опперли и доктор Гарнетт беседовали о чем-то совершенно Филу недоступном — телепатических цепях, мыслелиниях и о том, в какой галактике могли изначально зародиться зеленые коты.

Фил взял Мици за тонкую усталую руку и заверил ее в своей любви, а еще в том, что жестокость, ревность и даже мстительность — все это в определенной мере заслуживает восхищения...

Однако все время он помнил о своей цели. Когда он подошел к ящику с невысокими стенками, из которого до сих пор спокойно выглядывал Везунчик, президент Барнс как раз клялся Мэри Эккели, что приказ об уничтожении кошек уже отменен. Он по-отечески обнял Фила за плечи и сказал:

— Ну, молодой человек, я слыхал, что вы за последние пару дней успели полюбить кота. К сожалению, мне придется вас разлучить...

Фил выпрямился.

— Нет. Везунчик — мой.

— Видите ли, молодой человек, — благостно возразил Барнс, — я президент, и у меня обязательно должен быть такой кот. У Эммета уже есть, и фонду Хамберфорда тоже нужен хотя бы один... А в стране их всего три. Вы же слышали, что сказала юная леди с Веги...

К ним подошло несколько человек и оба сатира.

— А мне все равно, — заявил Фил, весьма воодушевленный тем, как крепко Мици стискивала его ладонь. — Космический кризис или нет, это мой кот, я его кормил и оставлю себе! Ко мне, Везунчик...

Везунчик запрыгнул ему на руки.

— Вот видите.

Барнс взглянул на Фила с легким негодованием.

И вдруг со всех сторон забормотали: из ящика, откуда только что выпрыгнул Везунчик, раздался нестройный кошачий писк.

Все заглянули внутрь и увидели пять крошечных копий Везунчика, тянущих кверху конические мордочки.

Дита сказала:

— Они маленькие, но такие же полезные, как большой котик.

Барнс тут же размечтался:

— Отлично! Теперь будет по коту для армии, морского флота, доктора Опперли, меня... И для этого верзилы на востоке, что возомнил себя следующим президентом...

— Перестань, Бобби, — ласково вмешался Опперли. — На всех котят не хватит.

— ...и один для этого прекрасного молодого человека, — спокойно закончил Барнс.

Фил посмотрел на Везунчика.

— Выходит, ты все-таки она. Девочка!

— Нет-нет! — вскричала Дита, наполовину скинув с себя плащ. — Ты не понимать Вега. На Веге пол другой. На Веге это как... — Она замолчала и поморщилась, силясь подобрать слово.

— Кенгуру, — подсказал ей Опперли.

— Да! — ликующе воскликнула Дита. — Только разница: мать носить малышей сначала, а потом они идти в сумку к папе, и он носить их остальное время. Затем малыши выходить из сумки и кормиться у мамы. Снять штаны, Дион, показать сумку...

Дион возмущенно отказался.

— Мужчины Веги очень скромные, — пояснила Дита. — В любом случае, Везунчик и правда он!

Мошенничество

Настоящий любитель фантастики должен быть немного сумасшедшим и в то же время не лишенным здравомыслия, слегка мечтательным и самую малость скептичным, в некотором роде идеалистом и, пожалуй, чуть-чуть глуповатым. Джордж Мерсер обладал лишь качествами, стоящими первыми в этих трех парах, — вот почему он попался на обман Дэйва Кантариана.

К моменту нашего повествования Джордж был далеко уже не молод. Он имел недовольную жену и крохотную ювелирную лавочку (она же — мастерская по ремонту часов). Поделки, сработанные собственными руками, удовлетворяли лишь малую толику стремления к самовыражению, жена едва ли питала его романтические мечты, а выборы, в которых он принимал участие раз в два года, никак не могли утолить жажду великих героических свершений, направленных на спасение мира. Журналы, которые Джордж читал и любовно ставил на полку, возбуждали его воображение и оставляли в беспокойстве и томлении. Таким образом, он был вполне подготовлен к тому, чтобы пасть жертвой предприимчивого преступника.

А Дэйв Кантариан воистину был изобретательным мошенником, хотя и избравшим весьма необычное поле деятельности.

Впервые он объявился в местном клубе любителей фантастики с десятком журналов под мышкой и охотно спорил о сравнительных достоинствах чего угодно, от Дока Смита до «Плейбоя». На следующей встрече он демонстрировал рукопись Хайнлайна. Через несколько недель начал туманно намекать Мерсеру на свои паранормальные способности и некое таинственное задание. И однажды в задней комнатке мастерской Джорджа, при опущенных шторах, после клятвенных заверений в молчании, он аккуратно снял свой светлый парик и открыл взору две дрожащие золотые антеннки, способные принимать и посылать телепатемы во времени (к сожалению, не в пространстве, что делало проверку невоможной).

Очевидно, Дэйв был достаточно ловким фокусником, ибо он заставил несколько мелких предметов исчезнуть перед глазами удовлетворенного Джорджа (разумеется, переслал их в будущее), а затем каким-то образом, без видимого вмешательства, воздействовал на стенные часы так, что они сперва отстали на десять минут, а потом ушли вперед. Прежде чем Джордж успел подумать, что их надо бы проверить не только по наручным часам Дэйва, короткое путешествие во времени закончилось.

Спрятав антеннки, Дэйв рассказал все, а именно следующее: он пришел из далекого будущего, из шестого тысячелетия, где сражался за правое дело в межзвездной войне. Однако войну, похоже, земляне проигрывали из-за нехватки на планете некоторых металлов. Причем оказалось, что это не такие редкие вещества, как, например, уран-235 или берилий, а просто серебро и золото, которые технология семидесятого века перерабатывала в броню прочнее стали и тверже алмаза. Дэйв прошел краткий курс языков и обычаев Ранней Атомной эпохи и был переброшен через пучину времени для сбора и пересылки этих исключительно важных металлов. А теперь, зная все, не внесет ли Джордж соответствующий вклад в дело справедливой борьбы?..

Чтобы понять, почему Джордж попался на удочку, необходимо вспомнить его подавляемый идеализм, ощущение собственной несостоятельности, глубокую потребность верить. Кроме того, нельзя недооценивать высокий артистизм Дэйва, его временами бессвязную речь — якобы язык будущего, — отсутствующий вид, призванный означать полную сосредоточенность при получении посланий во времени. Плюс заверения, что Джорд ж непременно получит конкретный знак благодарности из будущего, — знак, сама природа которого убедит Джорджа в полезности его помощи. Остается выяснить самую малость: был ли Дэйв Кантариан искусным авантюристом или просто незадачливым мошенником?

Например, почему вместилищем для предназначенных к пересылке богатств служил обычный дешевый будильник с извлеченным механизмом и грубо врезанной дверцей сверху? Дэйв утверждал, будто выпотрошенный будильник — всего-навсего линза для его психической силы. Без фокусировки, обеспечиваемой такой линзой, Кантариан способен пересылать предметы лишь в недалекое будущее, но никак не на пять тысяч лет.

Так или иначе, но Джордж поверил, и серебро и золото, которые он мог купить, помещались в часы. Дэйв тщательно устанавливал стрелки, и его взор затуманивайся. Затем часы прятались, а Дэйв уходил, все еще с отсутствующим видом. Пересылки могла произойти сразу, говорил Дэйв, или в течение нескольких часов, но когда на следующее утро Джордж в присутствии Дэйва открывал будильник, он неизменно находил его пустым и испытывал глубокое волнение при мысли о том, что люди будущего еще немного приблизились к победе над силами зла. Иногда Дэйв, казалось, полностью разделял его чувства, а иногда бывал почему-то раздражен, как будто подозревал Джорджа в ночных махинациях с машиной времени.

Дела могли бы пребывать в таком блаженном состоянии неопределенно долго, если бы в Казначействе не обратили внимания на резко возросший интерес Джорджа к драгоценным металлам. Примерно в то же время его жена обнаружила, что их банковский счет стремительно тает, и, не удовлетворившись объяснениями мужа, обратилась к адвокату.

Когда однажды утром представители Казначейства провели с Джорджем беседу, он все отрицал и предпринимал жалкие попытки скрыть свой ужас, ибо Дэйв неоднократно говорил ему, что враги способны засылать из будущего шпионов и диверсантов, которые могут появиться в любом обличье.

Агенты Казначейства предполагали, что молчание Джорджа вызвано нежеланием признать себя обманутым. Подозревая, что он попросту тронулся, они все же старались образумить беднягу и даже рассказали ему все, что удалось выяснить о Дэйве: про мошенническое вымогание денег, подозрительные связи и безумные замыслы. Намекнули, что Кантариан собирался таким же образом облапошить и других членов клуба. И все же Джордж стоял на своем, утверждая, будто бы Дэйв был обычным энтузиастом фантастики. Пришлось обратиться к его жене, и дело обрело довольно скверный оборот, когда та прямо назвала мужа простофилей, забившим себе голову дурацкими росказнями и позволившим жулику их грабить.

Наконец Джорджу открыли последнюю новость — Дэйв погиб. Были основания предполагать, что его выкинули из окна дешевой гостиницы, где он снимал номер, — вероятно, дело рук какой-нибудь разъяренной жертвы мошенничества. Агенты Казначейства бросили на маленький, покрытый стеклом стол Джорджа дубликат ключа от его лавочки, найденный у Дэйва, и «мыслепередающую антенну» — тонкие медные проволочки, закрепленные на телесного цвета пластиковой основе.

Тут Джордж, наконец, не выдержал и все рассказал: о машине времени в будильнике, о небывалом металле тверже алмаза... К счастью, ему удалось отвести от себя подозрение в убийстве. Действительно, Дэйв был у него предыдущим вечером, они даже поместили в часы очередную посылку. Но сразу после его ухода к Джорджу заглянули приятели и просидели до того самого момента, когда Дэйв полетел вниз с воем, в котором звучала, по словам случайного прохожего, скорее ярость, чем страх.

И все же, несмотря на чистосердечные признания, Джордж проявлял признаки помешательства. Соглашаясь, что Дэйв был мошенником, который ночью тайком возвращался в лавку и очищал тайник, Джордж упорно настаивал, что покойный жулик служил агентом обитателей будущего.

Согласно новой версии, Джордж всегда чувствовал что-то сомнительное в истории Дэйва. В действительности люди будущего не могут сами перемещаться во времени, но способны посылать мощные импульсы мысли. И, иногда, получать небольшие грузы — если на другом конце есть подходящая передающая станция. В качестве последней они выбрали Дэйва. И тот, не сознавая, что лишь повинуется внушению, организовал свою фантастическую махинацию. Это превосходно объясняет, возбужденно говорил Джордж, внезапные вспышки раздражения и подозрительности у Дэйва, когда машина времени действительно срабатывала, а также делает понятным его самоубийство — оно вызвано осознанием того, что он сам является марионеткой.

Естественно, люди из Казначейства не могли этому поверить, хотя сделали вид, что решили всерьез заняться расследованием. Они даже проверили будильник, заполненный предыдущим вечером золотом и серебром. Разумеется, будильник был пуст.

— Впрочем, подождите, что-то есть! — воскликнул один из них, вытряхнув крошечный значок в форме звезды из тусклого металла. Сотрудник Казначейства поднял его, внимательно осмотрел и положил на стол. Ему хотелось сказать: «Этот Кантариан явно помешался на деталях. Он обещал вам, Мерсер, знак благодарности из будущего — и вот, пожалуйста, дешевенькая бляшка с выгравированной надписью «Борцу во времени». Послушайте, Мерсер, из-за Дэйва вы уподобились мальчишке, обратившемуся по адресу фантастической телепрограммы с просьбой выслать ему значок космонавта». Но, взглянув на Джорджа, он неожиданно поддался порыву, несвойственному людям его профессии.

— Вероятно, вы хотели бы это сохранить, — мягко произнес сотрудник Казначейства, протягивая значок. На его лице появилось изумленное выражение... но он пожал плечами и вышел вслед за своим коллегой.

Джордж, однако, не сомневался ни секунды, потому что свет падал как раз с того места, где он сидел. И то, что он увидел, помогло ему стойко перенести и потерю сбережений, и бесконечные упреки жены. Когда становилось невмоготу, Джордж чуть улыбался и заглядывал внутрь нагрудного кармана, где был приколот маленький дешевый значок «Борцу во времени» — тусклая металлическая звездочка, один луч которой золотисто поблескивал. Если им легонько провести по стеклу, то остается глубокая борозда, а кроме того, как выяснилось позже, он царапает алмаз.

Безумие

— Заходите, Фай, и устраивайтесь поудобнее.

Мягкий голос и внезапно открывшаяся дверь застали Генерального секретаря всемирного Совета играющим с комком зеленоватого газоида. Фай сжимал его в руке, наблюдая, как замысловатые щупальца просачиваются между пальцами. Медленно, затравленно он повернул голову.

Всемирный управляющий Карсберри встретил взгляд одновременно хитрый, жалобный и бессмысленный. Затем гость нервно улыбнулся, расправил узкие плечи, торопливо вошел в кабинет и присел на самый краешек пневмокресла.

Застеснявшись комка газоида, Фай огляделся в поисках пепельницы или отверстия в обшивке, но, ничего не найдя, сунул его в карман. Потом решительно сцепил руки, как бы обрывая все сомнения, и замер, опустив глаза.

— Как вы себя чувствуете, старина? — спросил Карсберри теплым, дружеским тоном.

Генеральный секретарь не шелохнулся.

— Вас что-нибудь беспокоит, Фай? — продолжал Карсберри. — Вы не испытываете недовольства, неудовлетворенности по поводу вашего... перехода — теперь, когда момент наступил?

Посетитель хранил молчание. Карсберри перегнулся через полукруглый стол и проникновенно сказал:

— Ну же, старина, поделитесь со мной.

Не поворачивая головы, Генеральный секретарь закатил вверх свои странные глаза, так что они устремились прямо на Карсберри.

— Знаю, — произнес он вяло, — вы думаете, я сумашедший.

Карсберри откинулся в кресле, недоуменно сдвинув брови под копной серебристых волос.

— Не делайте вид, будто вы удивлены, — продолжал Фай торопливо. — Вы не хуже меня понимаете значение этого слова. Даже лучше — хотя нам обоим пришлось покопаться в истории. Сумасшествие, — задумчиво повторил он. — Психическое расстройство, выраженное отклонение от общепринятых норм поведения.

— Чепуха! — перебил Карсберри с самой обаятельной улыбкой. — Не представляю, о чем вы говорите! Вы просто устали, немного напряжены — это совершенно естественно, учитывая тяжесть ноши, лежавшей у вас на плечах. Отдых укрепит ваши нервы. Хороший, продолжительный отдых, вдали от дел и суеты.

— Нет, — сказал Фай, пронизывая Карсберри взглядом. — Вы думаете, что я сумасшедший. Вы думаете, что безумны все мои коллеги по Всемирному Директорату. Поэтому и заменяете нас своими людьми, которых десять лет готовили в Институте политического руководства — с тех пор, как с моей помощью и поддержкой вы заняли должность Всемирного управляющего.

Впервые улыбка Карсберри стала менее уверенной. Он запнулся и посмотрел на Фая, словно ожидая от него продолжения. Но Генеральный секретарь молча глядел на пол перед собой.

Когда Карсберри вновь заговорил, голос его звучал уже более естественно, без фальшивых нот наигранного сочувствия.

— Ну хорошо. Однако скажите мне честно: разве вы не будете много счастливее, если вас — и других — освободят от ответственности?

Фай кивнул.

— Пожалуй. Но... — его лицо напряглось, — видите ли...

— Но?.. — подсказал Карсберри.

Фай поник, будто не в состоянии продолжать. Он слишком сильно навалился на бок кресла, и из кармана полез газоид.

Карсберри встал и обогнул стол.

— Собственно, почему бы мне не признаться, Фай, — искренне произнес он. — В некотором отношении я всем обязан вам. И уже не надо хранить тайну... опасности больше нет.

— Да, — согласился Фай с горькой улыбкой, — последние годы переворот вам не грозил. На случай, если бы мы посмели поднять голос, — его взгляд устремился к тонкой линии на стене, обозначавшей потайную дверь, — существовала ваша секретная полиция.

Карсберри оцепенел. Он и не подозревал, что Фаю известно о секретной полиции. В голове мелькнула тревожная мысль: «коварство безумных». Но только на мгновенье. Потом благодушие вернулось. Всемирный управляющий обошел кресло Фая и опустил руки на его поникшие плечи.

— Знаете, я всегда относился к вам по-особому, и не только потому, что ваши причуды мне помогли. Я чувствовал, что вы отличаетесь от других, что порой... — Он замолчал.

Фай поежился.

— Что порой у меня бывали моменты просветления, не так ли?

— Как сейчас, — мягко сказал Карсберри. — Я всегда ощущал, что вы каким-то странным, искаженным образом... понимаете. И это много значило для меня. Целых десять лет я был одинок, Фай, отчаянно одинок. У меня не было друзей, нигде, даже в институте политического руководства, — и там, с ними, мне приходилось играть роль, опасаясь, как бы они не захватили власть прежде, чем будут достаточно подготовлены. У меня были только мечты; и порой, в моменты просветления, — вы. Теперь, когда все позади и для нас обоих начинается новое время, я могу вам это сказать. И я рад.

Наступило молчание. Затем... Фай не поднял глаз, но его тонкая рука коснулась руки Карсберри. Карсберри кашлянул. «Странно, — подумал он, — какая иногда возникает связь между здравомыслящим человеком и сумасшедшим».

Всемирный управляющий быстро вернулся к столу.

— Я осколок прошлого, Фай, — начал он новым, страстным голосом. — Осколок тех времен, когда человеческая психика была здоровой. То ли благодаря наследственности, то ли из-за определенных условий среды, но появилась личность, которая могла критически отнестись к действительности, поставить диагноз и начать лечение. Признаюсь, сперва я отказывался верить, однако в конце концов мои исследования — особенно в области литературы XX века — не оставили другого выхода. Психика человечества стала... ненормальной. Лишь некоторые научные достижения, сделавшие жизнь много удобнее и проще, да еще тот факт, что война закончилась образованием Всемирного государства, приостановили неизбежную гибель цивилизации. Массы обуяло то, что прежде называлось психозом. Руководители превратились... вы первый это сказали, Фай, — в сумасшедших. Между прочим, этот феномен — стремление психически больных к власти — замечался во все века.

Карсберри замолчал. Ему показалось, что Генеральный секретарь слушает его с вниманием, которого он никогда не замечал даже в сравнительно нормальном Фае. Возможно, все же еще остается шанс на его спасение? Возможно, если объяснить ему доходчиво и спокойно...

— Изучая историю, — продолжал Карсберри, — я вскоре пришел к выводу, что критическим был период Окончательной Амнистии, совпавший с образованием современного государства. Известно, что тогда выпустили миллионы политических заключенных. И миллионы других... Кого других? На этот вопрос наша историческая литература практически не дает ответа. Крайне тяжелыми оказались и семантические трудности. Но я упорно шел вперед. Почему, спрашивал я себя, такие слова как «сумасшествие», «лунатизм», «безумие», «психоз» исчезли из нашего лексикона, а концепции, стоявшие за ними, — из нашего понимания? Почему предмет «психиатрия» исключен из программы учебных заведений? И, что еще важнее, почему наша современная психология полностью тождественна науке, которая в XX веке изучала отклонения от нормальной психики? Почему более не существует никаких учреждений для содержания и лечения «ненормальных»?

Фай дернулся.

— Потому что, — прошептал он, криво улыбаясь, — теперь все сумасшедшие.

«Коварство безумных». Снова эта фраза гулким колоколом отдалась в голове Карсберри. Но лишь на миг.

Он кивнул.

— Сперва я отказывался делать такой вывод. Однако со временем я осознал причины и истоки случившегося. И дело не только в том, что высокоразвитая цивилизация обрекла человечество на все более ускоряющийся темп жизни, стимулировав тем самым психическое перенапряжение, стрессы, неразрешимые эмоциональные проблемы. Психиатрия XX века изучала случаи психоза, вызванного успехом. Неуравновешенная личность стремится вперед, пока у нее есть цель, пока она борется за ее достижение. Цель достигнута — и жизнь человека теряет смысл. Все подавляемые сомнения, вся энергия, нацеленная ранее на борьбу с внешним миром, обращаются вовнутрь, разрушая личность. Теперь, когда войны наконец объявлены вне закона, когда весь мир стал единым государством, когда социальное неравенство уничтожено... Вы понимаете, куда я клоню?

Фай медленно кивнул.

— Очень любопытный вывод, — отрешенно произнес он.

— Осознав главное, — продолжал Карсберри, — я быстро разобрался в остальном. Взять хотя бы циклические шестимесячные флуктуации в мировой кредитной системе... Ответ прост: Моргенштерн из министерства финансов — скорее всего, депрессивный маньяк с полугодичной фазой или шизоид, страдающий раздвоением личности и колеблющийся от скопидомства до расточительства. Чем объяснить застой, царящий в министерстве культуры? Тем, что Хобарт явный кататоник. Почему в Управлении космических исследований такой бум? Да потому, что Маккелви склонен к эйфории.

Фай удивленно вскинул брови.

— Ну, разумеется! — воскликнул он, разводя худыми руками, с которых клубами зеленого дыма стекал газоид.

Карсберри бросил на него острый взгляд.

— Да, мне известно, что вы и некоторые другие смутно чувствовали... какую-то раздвоенность, скажем так, хотя о том, что это значит, не имели ни малейшего представления. Но вернемся к нашему разговору. Как только я понял, что происходит, мой курс определился. Будучи разумным человеком, способным ставить определенные реальные цели, и находясь в окружении лиц, ошибками и иллюзиями которых можно легко воспользоваться, я мог достичь любого положения. Через три года я стал Всемирным управляющим. Отныне сфера моего влияния безгранично расширилась. Подобно герою крылатой архимедовской фразы, я получил точку опоры и мог перевернуть мир. У меня появилась возможность издавать указы и законы, в явной или скрытой форме устанавливающие более размеренный порядок жизни. Одновременно я приступил к реализации своего Десятилетнего плана, плана воспитания и обучения перспективных руководителей, тщательно отобранных по признаку свободы от невротических тенденций.

— Но это... — возбужденно начал Фай, приподнявшись в кресле.

— Что? — быстро спросил Карсберри.

— Ничего, — пробормотал Фай, оседая.

— Вот, пожалуй, и все, — закончил Карсберри внезапно усталым голосом. — Еще только одна маленькая подробность. Я не мог позволить себе действовать без защиты. От меня зависело слишком многое. Всегда существовал риск быть уничтоженным какой-нибудь случайной вспышкой ненависти со стороны моих коллег. И лишь потому, что другого выхода я не видел, пришлось пойти на опасный шаг. Я создал, — его взгляд скользнул к едва заметной линии на стене, — секретную полицию. Есть такой вид сумасшествия — паранойя, преувеличенная подозрительность, включающая манию преследования. С помощью гипноза я внушил группе таких несчастных навязчивую идею, что их жизнь зависит от меня, а мне отовсюду угрожает опасность, от которой я должен быть защищен любой ценой. Признаюсь, отвратительный, мерзкий поступок, хоть он и послужил своим целям. Буду рад, очень рад положить этому конец. Вы же понимаете, не так ли, что толкнуло меня на этот шаг?

Он вопросительно посмотрел на Фая и с болью увидел, что тот, бессмысленно улыбаясь, играет с газоидом.

— Я проделал дыру в своем диване, и эта штука вылезла наружу, — объяснил Фай наивно-радостным голосом. — Вьется по всему кабинету, только что не спотыкаюсь.

Его пальцы ловко двигались, на миг создав ужасную прозрачную зеленую голову и тут же смяв ее в комок.

— Забавная вещица, — бубнил он, — разреженная жидкость. Газ определенного объема. И по всему полу моего кабинета...

Карсберри откинулся в кресле и закрыл глаза. Его плечи устало поникли. Внезапно он почувствовал себя разбитым, ему захотелось, чтобы этот день триумфа поскорее прошел. Он понимал, что не следует так огорчаться неудаче с Фаем. В конце концов, главное сражение выиграно. Он всегда знал, что, за исключением проблесков, Фай так же безнадежен, как и остальные. И все же...

— Вы можете не беспокоиться о полах в кабинете, Фай, — произнес он мягко. — Об этом позаботится ваш преемник. Вы смещены.

— Вот! — Генеральный секретарь вскочил с места и бросился к Карсберри, возбужденно размахивая руками. — Вот почему я пришел к вам! Вот что я пытался вам сказать! Меня нельзя сместить! И никого нельзя! Не выйдет!

С быстротой, рожденной долгой практикой, Карсберри скользнул за стол. Черты его лица приняли выражение той напускной благожелательности, от которой он невыразимо устал.

— Хорошо, Фай, хорошо. Конечно, нельзя так нельзя. Но, может, вы объясните мне почему? Может, просто сядем и поговорим?

Фай замер и стыдливо опустил глаза.

— Да, пожалуй, поговорим, — медленно произнес он снова вялым голосом. — Похоже, иного пути нет. Хотя я надеялся, что мне не придется рассказывать Вам всего.

Последняя фраза прозвучала полувопросом. Карсберри покачал головой, продолжая улыбаться. Фай вернулся на свое место и сел.

— Хорошо, — сказал он, решительно сжав в кулаке газоид. — Все началось, когда вы захотели стать Всемирным управляющим. Вы не принадлежали к обычному типу, но я подумал, что это даже забавно, да и полезно. Вы действительно сделали очень много хорошего, всегда помните это, — заверил Генеральный секретарь и добавил, не прекращая терзать газоид: — Разумеется, совсем не таким образом, как вы рассчитывали.

— Не таким образом? — машинально повторил Карсберри. Потакай ему.

Фай скорбно покачал головой.

— Возьмем законы, которые вы вводили для успокоения людей.

- Ну?

— ...они изменились по пути. Например, ваше запрещение всех питательных лент с возбуждающей литературой... О, мы попробовали немного предложенной вами бурды. Все очень долго смеялись... Но запрещение... Где-то в инстанциях в формулировку вкралась ошибка, и вышел указ, запрещающий всю невозбуждающую литературу.

Улыбка Карсберри стала шире. На мгновение какой-то частью его мозга завладел страх, но последняя фраза развеяла все опасения.

— Я ежедневно прохожу мимо нескольких киосков, — снисходительно пояснил он. — Все литературные ленты продаются в скромных одноцветных контейнерах. Нигде больше не видно этих кричащих мрачно-огненных и трагических рисунков.

— А не приходилось ли вам случайно купить какую-нибудь из них и послушать? — сочувственно поинтересовался Фай.

— Все эти десять лет я был очень занят, — сдержанно ответил Карсберри. — Но, разумеется, регулярно читал доклады и выборочно просматривал списки издаваемых лент.

— А, официальные бумажки! — презрительно протянул Фай, взглянув на стеллажи за столом. — Мы перешли на однотонную упаковку, но содержание-то осталось старое. Такой контраст еще больше щекочет людям нервы.

Официальные бумажки. Фраза неприятно отозвалась в голове Карсберри, и во взгляде, кинутом на полки с лентами, промелькнуло некоторое подозрение.

— Или ваш закон, запрещающий давать волю диким, необузданным порывам в общественных местах. Он действительно вступил в силу, но с дополнением: «Если уж только совсем невмоготу». — Пальцы Фая ожесточенно комкали газоид. — Что касается запрета на возбуждающие напитки... Что ж, в этом районе их подают под другими названиями, и даже появился забавный обычай: потребляя напиток, вести себя трезво. Теперь вопрос о восьмичасовом рабочем дне...

Почти бессознательно Карсберри подошел к наружной стене и мановением руки через невидимый луч включил окно. Стена, казалось, исчезла. Сквозь прозрачную перегородку стали видны красивые здания, улицы, аллеи парков.

Все дышало спокойствием. И вдруг в толпе произошло какое-то стремительное движение, возникла сумятица: группа людей — с такого расстояния всего лишь крошечные головы, руки, ноги — выскочила из магазина и набросилась на другую группу, избивая противников чем-то похожим на пищевые продукты. На боковой дороге два овальных автомобиля, маленькие капли серебра, упорно таранили друг друга. Кто-то бросился наутек.

Карсберри торопливо выключил окно и повернулся к столу, разозлившись на самого себя. Это просто случайность, не имеющая никакого статистического значения! Десять лет человечество стабильно движется к выздоровлению, к нормальной психике, несмотря на отдельные срывы. Он же сам наблюдал медленный, но верный каждодневный прогресс. Глупо! Позволить себе прислушаться к бормотанию безумца!.. Всему виной расшатанные нервы.

Карсберри взглянул на часы.

— Простите, — бросил он, проходя мимо сидящего Фая, — я бы с удовольствием продолжил нашу беседу, но мне необходимо присутствовать на первом заседании нового Директората.

— О, в том-то и дело! — Фай мгновенно вскочил и вцепился в его руку. — Нельзя! Это невозможно!

Умоляющий голос перерос в крик. Карсберри нетерпеливо попытался освободиться. Линия в стене расширилась, обозначился проход, и в комнате возник мертвенно-бледный гигант с грозным черным оружием в руке. Всклокоченная темная борода затеняла щеки.

— Он угрожал вам? — спросил бородач, направив на Всемирного управляющего сомнамбулический взгляд.

На миг в глазах Карсберри вспыхнул мстительный огонек. И тут же погас. «Ты имеешь дело с больным человеком, — напомнил он себе. — Разве можно ненавидеть и карать лунатика?»

— Нет, Хартман, — спокойно произнес он. — Мы просто немного забылись, обсуждая одну проблему. Все в порядке.

— Ну, хорошо, — неохотно буркнул бородач после паузы, вложил оружие в кобуру, но руки с нее не убрал.

— А теперь, — сказал Карсберри, — я должен идти.

Он вышел в коридор и уже подходил к лифту, когда обратил внимание на то, что Фай робко семенит рядом, продолжая держаться за его рукав.

— Нет, нет, нельзя, — настойчиво лепетал Генеральный секретарь, опасливо поглядывая назад. Карсберри заметил, что Хартман тоже идет следом, — зловещая фигура в двух шагах сзади. — Дайте мне возможность объяснить, ведь вы же спрашивали, мне нужно ответить на ваш вопрос!

Потакай ему. Старое правило — с сумасшедшими не спорят — не выходило из головы Карсберри, навязчиво пробиваясь сквозь дремотную поволоку утомленности.

— Ладно, объясните в лифте, — сдался он.

— И так было не только с вашими запрещающими законами, — торопливо заговорил Фай. — Многое другое отнюдь не соответствовало тому, о чем сообщалось в официальных докладах. Например, министерские бюджеты. В отчетах, я знаю, указывалось, что ассигнования Управлению космических исследований регулярно урезались. На самом деле за годы вашей власти они увеличились в десятки раз. Вы, разумеется, не могли этого заметить — нельзя же быть одновременно во всех уголках Земли и наблюдать каждый отдельный запуск ракеты.

В стене раскрылось отверстие, и Карсберри шагнул в лифт. Отсылать или не отсылать Хартмана? Бедный Фай не представлял никакой опасности. Все же... коварство безумных. Он решил оставить Хартмана и запустил лифт на сотый, самый верхний этаж здания. Створки двери мягко задвинулись, и кабина погрузилась в приятный полумрак, в котором высвечивались лишь номера этажей. Двадцать первый. Двадцать второй. Двадцать третий.

— Или взять министерство обороны. Вы проводили его резкое сокращение.

— Ну конечно! — не выдержал Карсберри. — Весь мир теперь — одно государство. Не говоря уже о риске вооружения сумасшедших, нам просто не нужны военные силы.

— Знаю,—донесся из темноты виноватый голос Фая. — И все же втайне от вас министерство обороны укрепляло свою мощь. Недавно прибавилось еще четыре ракетных дивизиона.

Пятьдесят седьмой. Пятьдесят восьмой. Потакай ему.

— Зачем?

— Мы обнаружили, что за Землей ведут наблюдение. Вероятно, марсиане. Вероятно, с враждебными целями. Надо быть наготове. Мы не сказали вам... боялись, что это может вас взволновать.

Карсберри закрыл глаза. «Долго ли еще? — спрашивал он себя. — Долго ли еще?!..» Он отметил с вялым удивлением, что за последний час люди, подобные Фаю, которых он терпел в течение десяти лет, стали для него совершенно невыносимы. На мгновение даже мысль о предстоящем заседании, возвещающем начало здравого мира, не могла его приободрить. Реакция на успех? На конец многолетнего напряжения?

— Вам известно, сколько этажей в этом здании?

Карсберри не сразу осознал новую нотку в голосе Фая.

— Сто.

— Тогда где мы?

Всемирный управляющий открыл глаза. Сто двадцать семь — сиял указатель. Сто двадцать восемь. Сто двадцать девять.

Ледяной комок сгустился в желудке Карсберри, ледяное оцепенение овладело его мозгом. Голову будто стали медленно, но неумолимо сжимать в тисках. Почему-то вспомнилось об иных измерениях, о неожиданных дырах в пространстве. Всплыли какие-то смутные отрывки из элементарной физики: если лифт будет двигаться с постоянным ускорением, то никто внутри него не сможет определить, покоится ли он неподвижно на поверхности планеты или мчится с огромной скоростью.

Сто сорок восемь. Медленнее. Сто сорок девять. Еще медленнее. Сто пятьдесят. Лифт остановился.

«Какой-то трюк с индикацией!» Мысль подействовала на Карсберри отрезвляюще. «Замысловатая шутка».

— Будьте готовы к сюрпризу, — предупредил Фай.

Створки раздвинулись, и Карсберри вскрикнул, ослепленный ярким солнечным светом.

Он, Хартман и Фай вместе с незначительным количеством мебели и оборудования парили в воздухе на высоте пятидесяти этажей над крышей здания Всемирного центра.

Карсберри судорожно взмахнул руками, пытаясь ухватиться за незримую ограду... Потом понял: они не падают — и сразу увидел и пол, и стены, и шахту лифта — прозрачные, но все же заметные глазу.

Фай кивнул.

— Всего лишь один из новых приемов, против которых вы так резко возражали — типа наших незаконченных лестниц и дорог в никуда. Комитет по строительству решил увеличить высоту подъема лифта в целях улучшения обзора. Шахту сделали прозрачной, чтобы не портить внешнего вида здания, а для обеспечения безопасности воздушных кораблей установили электронную следящую систему. — Он замолчал и пытливо взглянул на Карсберри. — Все очень просто, но не кажется ли вам, что здесь есть нечто символичное? На протяжении десяти лет вы проводили большую часть своего времени в здании внизу. Каждый день вы поднимались на этом лифте и не могли даже вообразить, что существует еще пятьдесят этажей. Вы не допускаете, что столь же далеки от действительности и другие ваши представления о современной социальной жизни?

В отдалении показалась растущая точка приближающегося самолета.

— Взгляните. Он доставит вас туда, где вам будет гораздо спокойнее.

Карсберри облизал пересохшие губы.

— Но, — начал он неуверенно, — но...

Фай улыбнулся.

— Я еще не закончил. Сами по себе вы могли оставаться Всемирным управляющим хоть до самой смерти — в изоляции стен кабинета, километров магнитолент, официальных отчетов, докладов, сводок и встреч с узким кругом лиц. Если бы не ваш Институт политического руководства, не ваш Десятилетний план. Конечно, и в них были заложены определенные возможности, и мы с радостью сложили бы с себя бремя ответственности. Однако ваш институт себя не оправдал... Это положило конец эксперименту.

Он перехватил направленный вниз взгляд Карсберри.

— Нет, боюсь, ваши ученики не ждут вас в конференц-зале на сотом этаже. Боюсь, что они все еще в институте. — В его голосе прозвучала жалость. — И боюсь, что он стал... э-э, другого рода институтом.

Карсберри застыл, слегка покачиваясь на дрожащих ногах. Медленно, словно из жуткого ночного кошмара, стали появляться мысли. Коварство безумных — он игнорировал эту опасность. И в самый миг победы... Нет! Хартман! Вот крайний случай, непредвиденная ситуация, для которой подготовлен этот контрудар.

Он искоса посмотрел на шефа секретной полиции. Темноволосый гигант не сводил глаз с Фая, как будто считал его злым волшебником, способным на любую каверзу.

Наконец Хартман заметил взгляд Карсберри. Он достал из кобуры грозное оружие, твердой рукой нацелил на Фая. Окаймленные бородой губы скривились и издали шипящий звук. Затем в полный голос он крикнул:

— Ты мертв! Я дезинтегрировал тебя!

Фай шагнул вперед и забрал оружие из его рук.

— Вот еще пример. У каждого из нас есть область, в которой мы несколько нереалистичны. Такова человеческая натура. У Хартмана — подозрительность, идея фикс вечных заговоров и козней. Работа в вашей секретной полиции еще больше поощряла и усиливала его слабость. Очень скоро Хартман безнадежно утратил всякую связь с реальностью. Поэтому и не замечал, что все годы носил детскую игрушку.

Он передал пистолетик Карсберри.

— Но подберите ему подходящую деятельность, — добавил Фай, — и он будет исправно выполнять свои обязанности. Обеспечение соответствия человека и профессии — великое искусство с безграничными возможностями. Вот почему Моргенштерн руководит министерством финансов — для поддержания флуктуаций кредита в безопасном предсказуемом режиме. Вот почему Управление космических исследований возглавляет человек, склонный к эйфории, — для развития ускоренными темпами. Почему ката-тонику поручили ведать культурой? Чтобы культура в безудержном рвении не замкнулась сама на себя.

Карсберри безучастно наблюдал за приближающимся самолетом.

— Но тогда зачем... — начал он тупо.

— ...зачем вас поставили Всемирным управляющим? — подхватил Фай. — А разве не ясно? Разве не говорил я несколько раз, что вы невольно принесли немало пользы? Вы интересовали нас, вы были практически уникальны. Наш основной принцип — выражать свою индивидуальность любым образом. В вашем случае это предполагало назначение вас управляющим. Все вместе взятое получилось отлично, мы многому научились... К сожалению, эксперимент все-таки пришлось прервать.

Самолет коснулся стены, обозначился соединительный шлюз.

— Вы, безусловно, понимаете, почему это было необходимо? — торопливо продолжал Фай, подталкивая Карсберри к открывшемуся проходу. — Уверен, что понимаете. Все сводится к вопросу о здравой психике. Что есть здравая психика — сейчас, или в XX веке, или в любое время? Соответствие норме. Теперь вам ясно, не правда ли, что произошло с вами и вашими воспитанниками? Вы были не в силах приспособиться к окружающему обществу — лишь только делали вид, а ваши ученики не могли и этого.

Уже в проходе Карсберри обернулся.

— Вы хотите сказать, что все эти годы потакали мне?

Шлюз закрылся. Фай не ответил на вопрос.

Когда самолет полетел, Генеральный секретарь прощально помахал рукой, обмазанной зеленым газоидом.

— Вам будет там очень хорошо! — закричал он вслед. — Великолепные условия, все возможности для занятий и полная библиотека литературы двадцатого столетия!

Черная точка самолета исчезла на горизонте. Фай повернулся, заметил газоид на руках и стряхнул его в шахту.

— Рад, что не увижу больше этого человека, — пробормотал он скорее себе, чем Хартману. — Он начал оказывать на меня слишком большое влияние. Я даже стал опасаться, — его лицо внезапно приняло бессмысленное выражение, — за свой рассудок.

Девушка с голодными глазами

Ну ладно, я расскажу, почему от Девушки у меня по коже бегут мурашки. Почему я не выношу ходить в центр и смотреть, как толпа пускает слюни на нее на башне, с бутылкой газировки, или пачкой сигарет, или что там она держит. Почему я ненавижу листать журналы, ведь она непременно прячется где-то внутри, в лифчике или пенной ванне. Почему меня воротит от мысли, что миллионы американцев упиваются этой ядовитой полуулыбкой. Это хорошая история, вы такой и не ждете.

Нет, меня не обуяло внезапное высоконравственное негодование по поводу греховности рекламы и национального комплекса гламурных девиц. Для человека моей профессии это было бы просто смешно. Хотя, надо думать, вы согласитесь: есть нечто извращенное в том, чтобы делать деньги на сексе таким образом. Но меня это не волнует. У нас имелись Лицо, и Тело, и Взгляд, и тому подобное, и сам бог велел кому-то свести все это воедино, чтобы ее стали называть Девушкой и выставлять напоказ на всех рекламных щитах, от Таймс-скуэр до Телеграф-хилл.

Однако Девушка не похожа на всех прочих. Она неестественна. Она ненормальна. Она нечестива.

Ах да, на дворе 1948-й, и все то, на что я намекаю, приказало долго жить вместе с охотой на ведьм? Но видите ли, в некотором смысле я и сам не уверен, на что именно намекаю, за пределами определенных рамок. Вампиры бывают разные, и не все они сосут кровь.

И не забудьте про убийства, если это были убийства.

А еще позвольте спросить: раз уж Америка столь одержима Девушкой, почему мы почти ничего о ней не знаем? Почему на обложке «Тайм» нет ее самой, а под обложкой — ее раздутой биографии? Почему она ни разу не появилась в «Лайф» или «Пост»? Не удостоилась упоминания в «Нью-Йоркере»? Почему «Шарм» или «Мадемуазель» не заинтересовались ее карьерой? Не успели? Глупости!

Почему ее не позвали в кино? Почему не пригласили в «Информацию, пожалуйста»?^[2] Почему она не целует кандидатов во время предвыборной гонки? Почему ее не выбрали королевой какого-нибудь дерьма?

Почему никто не пишет о ее вкусах и хобби, ее взгляде на ситуацию с русскими? Почему корреспонденты не берут интервью у нее, сидящей в кимоно на верхнем этаже самого высокого отеля на Манхеттене, и не рассказывают нам, с кем она встречается?

Наконец — и это вопрос на миллион долларов, — почему никто ни разу не нарисовал ее портрет?

Точно вам говорю, никто и ни разу. Если бы вы разбирались в коммерческой графике, сами бы это поняли. Каждый чертов рисунок был сделан с фотографии. Профессионально? Разумеется. Для этого они держат лучших художников. Но именно так оно и делается.

А теперь я отвечу на все эти «почему». Да потому, что никто во всем мире рекламы, новостей и бизнеса, ни внизу, ни наверху, понятия не имеет, откуда взялась Девушка, где она живет, чем занимается, кто она такая и даже как ее зовут.

Вы меня слышали. Более того, никто ни разу ее не видел — за исключением одного бедняги фотографа, который зарабатывает на ней больше, чем когда-либо мечтал, и который каждую минуту своей жалкой жизни проводит в ужасе и отчаянии.

Нет, я не имею ни малейшего представления, кто он и где находится его студия. Но я знаю, что такой человек должен существовать, и нисколько не сомневаюсь, что правильно описал его чувства.

Да, я смог бы ее отыскать, если бы попытался. Хотя точно не уверен — теперь она наверняка приняла новые меры безопасности. Да мне это и не нужно.

Хотите сказать, я чокнутый? В Атомном году за номером 1948 такое неосуществимо? Никто не может так скрываться, даже Гарбо?^[3]

Вообще-то мне достоверно известно, что может, потому что в прошлом году я был тем беднягой фотографом, о котором говорил. Да, в прошлом году, в 1947-м, когда Девушка впервые окатила ядом наш немаленький городишко.

Да, я в курсе, что в прошлом году вас здесь не было и вы ничего об этом не знаете. Даже Девушке пришлось откуда-то начинать. Но если покопаетесь в подшивках местных газетенок, найдете кое-какую рекламу, а мне, быть может, удастся показать вам старые демонстрации. Кажется, «Милые ремешки» до сих пор используют одну из них. У меня самого были груды фотографий, пока я их не сжег.

Да, я с ней распрощался. Конечно, до того нового бедняги мне далеко, но виски себе купить я еще в состоянии. У нее был забавный подход к деньгам. Я вам расскажу.

Но сперва представьте меня в 1947-м. У меня была студия на четвертом этаже «Хаузер-билдинг», той дыры наискосок от Ардли-парк. Я работал в студиях «Марш-Мэйсон», пока не наелся ими досыта, после чего решил стать самостоятельным. Помещение в «Хаузер-билдинг» было убогим — я никогда не забуду, как скрипели тамошние лестницы, — зато дешевым и со световым люком.

Дела шли так себе. Я обивал пороги рекламных изданий и агентств, и некоторые ничего не имели против меня лично, но мои работы их не впечатляли. У меня почти не осталось денег. Я задолжал арендную плату. Черт, я даже не мог позволить себе девушку.

Был один из мрачных, пасмурных дней. В здании было тихо, как в могиле: несмотря на дефицит помещений, сдать «Хаузер» хотя бы наполовину не удавалось. Я только что закончил проявлять снимки, которые сделал на свой страх и риск для «Милых ремешков» и «Бассейнов и мест развлечений Буфорда». Последние представляли собой сцену на фальшивом пляже. Моя модель ушла. Мисс Леон. Учитель основ государства и права в старших классах, подрабатывала у меня моделью, в последнее время — тоже на свой страх и риск. Взглянув на отпечатки, я решил, что «Милым ремешкам» вряд ли нужна мисс Леон — и мои фотографии. Пора завязывать.

И тут четырьмя этажами ниже хлопнула входная дверь, на лестнице раздались шаги, и вошла она.

На ней было дешевое блестящее черное платье и черные туфли-лодочки. Чулки отсутствовали. Через одну руку был перекинут серый тряпичный плащ, но в остальном ее костлявые руки были голыми. Сами знаете, руки у нее весьма костлявые. Или теперь на такие вещи не обращают внимания?

А еще у нее была тонкая шея, немного осунувшееся, почти чинное лицо, роскошная копна темных волос, и под ними — самые голодные глаза в мире.

Вот настоящая причина, по которой она сегодня расклеена по всей стране: эти глаза. Ничего вульгарного, но они смотрят на тебя, а в них — голод, полный секса и чего-то большего, чем секс. С самого начала все гоняются именно за этим — чем-то большим, чем секс.

Ладно, парни, в общем, я был наедине с Девушкой в полутемной студии в почти пустом здании. Ситуация, о которой, без сомнения, мечтают миллионы американцев мужского пола. Что я чувствовал? Страх.

Я знаю, что секс может пугать. Мне знакомо леденящее ощущение, от которого колотится сердце, когда остаешься один на один с девушкой и понимаешь, что сейчас коснешься ее. Но если это был секс, в тот раз его заглушало нечто другое.

По крайней мере, про секс я не думал.

Помню, что отшатнулся, моя рука дернулась, и фотографии, которые я просматривал, посыпались на пол.

У меня возникло едва уловимое тошнотворное чувство, будто из меня что-то высасывают. Очень слабое.

Вот и все. Потом она открыла рот, и на некоторое время мир вновь стал нормальным.

«Я так понимаю, вы фотограф, мистер, — сказала она. — Вам нужна модель?»

Ее речь была не слишком грамотной.

«Не уверен, — ответил я, подбирая фотографии. Понимаете, она меня не впечатлила. Я еще не осознал, какие коммерческие просторы открывали ее глаза. — Где вы работали?»

Она изложила некую туманную историю, а я начал расспрашивать ее про модельные агентства, студии и расценки и вскоре сообщил ей: «Послушайте, да вы ни разу в жизни не позировали фотографу. Вы просто взяли и явились сюда».

Ну, признала она, примерно так все и было.

Пока мы беседовали, у меня сложилось впечатление, будто она нащупывает дорогу, словно человек в незнакомом месте. Не то чтобы она была не уверена в себе или во мне — скорее в ситуации в целом.

«И вы думаете, что любой может стать моделью?» — с жалостью спросил я.

«Конечно», — ответила она.

«Послушайте, — сказал я, — фотографы тратят десятки кадров, чтобы получить одну приемлемую фотографию обычной женщины. Как вы думаете, сколько они тратят, чтобы получить действительно броское, гламурное фото?»

«Думаю, я справлюсь», — ответила она.

Надо полагать, мне следовало сразу вытолкать ее в шею. Может, меня восхитило хладнокровие, с которым она гнула свою линию. Может, тронул ее голодный вид. Но скорее всего, я злился, потому что все воротили нос от моих фотографий, и хотел выместить зло на ней, унизив ее.

«Ладно, я вас попробую, — сказал я. — Сделаю пару снимков. Но поймите, исключительно на свой страх и риск. Если кто-нибудь когда-нибудь захочет использовать вашу фотографию — а вероятность этого составляет примерно один к двум миллионам, — я заплачу вам стандартный гонорар. Не наоборот».

В ответ она улыбнулась мне. В первый раз. И сказала: «Идет».

Ну, я сделал три-четыре снимка, лицо крупным планом, потому что мне не нравилось ее дешевое платье. Должен сказать, она не дрогнула под натиском моего сарказма. Потом я вспомнил про «Милые ремешки», и, судя по всему, злоба никуда не делась, потому что я вручил ей корсет и велел переодеться за ширмой. И она подчинилась, вопреки моим ожиданиям, ничуть не смутившись, а раз уж мы зашли так далеко, я решил, что можно заодно снять и сцену на пляже, и так мы и сделали.

Все это время я не ощущал ничего необычного, разве что иногда накатывала эта слабая дурнота и я гадал, не отравился ли чем-то или не намудрил ли с реактивами.

Но знаете, я думаю, что мне постоянно было не по себе.

Я бросил ей визитку и карандаш.

«Напишите свое имя, адрес и телефон», — велел я и направился в темную комнату.

Немного погодя она вышла. Я с ней не попрощался. Меня злило, что она не суетилась и не нервничала из-за поз и даже не поблагодарила меня, только один раз улыбнулась.

Я закончил проявлять негативы, сделал несколько отпечатков, просмотрел их, решил, что они не намного хуже тех, что с мисс Леон. И внезапно сунул их к фотографиям, которые собирался взять с собой следующим утром.

Я проработал весь день, чувствовал себя измотанным и дерганым, но не решился тратить деньги на выпивку. Голода я не испытывал. Кажется, я пошел на дешевый фильм.

Я вовсе не думал о Девушке, разве что вяло удивлялся, почему при своем нынешнем одиноком статусе не попытался закрутить с ней интрижку. Судя по виду, она принадлежала к, так скажем, гораздо более доступному социальному слою, чем мисс Леон. Но, разумеется, имелись всевозможные сомнительные причины, почему я этого не сделал.

На следующее утро я отправился с визитами. Первым делом зашел в «Пивоварню Мюнша». Они искали «Девицу Мюнш». Папаша Мюнш питал ко мне теплые чувства, хотя высмеивал мои фотографии. Он хорошо в этом разбирался. Полвека назад он мог бы стать одним из малобюджетных парней, что создали Голливуд.

Сейчас он был на заводе, занимался любимым делом. Отставил запотевшую банку, причмокнул губами, выдал кому-то несколько технических терминов насчет хмеля, вытер толстые руки о свой огромный фартук и взял мою тощую стопку фотографий.

Он просмотрел половину, цокая языком, когда добрался до нее. Я мысленно отвесил себе подзатыльник за то, что вообще взял ее с собой.

«Это она, — сказал он. — Фотография так себе, но девушка что надо».

Все было решено в мгновение ока. Я недоумевал, почему Папаша Мюнш сразу распознал девицу, а я — нет. Полагаю, дело в том, что я сначала увидел ее во плоти, если можно так выразиться.

Однако в тот момент я просто ощутил дурноту.

«Кто она?» — спросил он.

«Одна из моих моделей», — ответил я, пытаясь говорить небрежно.

«Приводи ее завтра утром, — сказал он. — И приноси свое барахло. Снимем ее здесь. Я тебе покажу. — И добавил: — Эй, не нужно нервничать. Хлебни пивка».

В общем, я ушел оттуда, убеждая себя, что это простая случайность, что завтра она провалится со своей неопытностью и тому подобное.

И тем не менее, почтительно кладя следующую стопку фотографий на розовую рекламу «Милых ремешков» перед мистером Фитчем, я поместил ее первой.

Мистер Фитч повел себя как настоящий искусствовед. Внимательно изучил фото, прищурился, взмахнул длинными пальцами и произнес:

«Хм-м-м. Что вы думаете, мисс Уиллоу? Вот так, при этом освещении. Разумеется, ракурс выбран неправильно. И, возможно, нам следовало бы использовать проказливого бесенка вместо ангела. Но эта девушка... Биннс, идите сюда. — Очередной взмах пальцами. — Мне нужна реакция женатого мужчины».

Он не мог скрыть своей заинтересованности.

То же самое повторилось в «Бассейнах и местах развлечений Буфорда», только Да Косте не понадобилось мнение женатого мужчины.

«Горячая штучка, — сказал он, облизываясь. — Ах вы, фотографы!»

Я помчался обратно в студию и схватил визитку, которую дал ей, чтобы она написала имя и адрес.

На визитке ничего не было.

Честно скажу, следующие пять дней были самыми худшими в моей жизни. В привычном смысле. Наутро, по-прежнему не зная, где ее искать, я принялся тянуть время.

«Она больна», — сказал я Папаше Мюншу по телефону.

«Она в больнице?» — спросил он.

«Не настолько серьезно», — ответил я.

«Тогда тащи ее сюда. Головная боль — пустяки».

«Простите, не могу».

Папаша Мюнш заподозрил неладное.

«У тебя правда есть эта девчонка?»

«Конечно, есть».

«Даже и не знаю. Я бы решил, что это какая-то нью-йоркская модель, если бы не распознал твою кривую работу».

Я рассмеялся.

«Слушай меня. Завтра она должна быть здесь. Ты понял?»

«Я постараюсь».

«Не старайся. Она должна быть здесь».

Он понятия не имел, как я старался. Я обошел все модельные агентства и бюро по найму. Провел хитроумные детективные расследования в фотографических и художественных студиях. Потратил последние центы на объявления в трех газетах. Просмотрел школьные выпускные альбомы и фотографии служащих в местных фирменных журналах. Побывал в ресторанах и аптеках, где изучал официанток, и в хозяйственных магазинах и универсамах, где разглядывал продавщиц. Я наблюдал за толпами, выходящими из кинотеатров. Я бродил по улицам.

Вечерами я болтался среди проституток. Почему-то это казалось правильным.

К середине пятого дня я понял, что мне конец. Крайний срок Папаши Мюнша — он несколько раз отодвигал его, но этот был последним — истекал в шесть часов. Мистер Фитч уже отказался иметь со мной дело.

Я был в студии, смотрел в окно на Ардли-парк.

Она вошла.

Я столько раз мысленно проигрывал этот момент, что ни на миг не растерялся. Даже слабая дурнота не сбила меня с толку.

«Привет», — сказал я, не глядя на нее.

«Привет», — ответила она.

«Еще не разочаровалась?»

«Нет». — Ни смущения, ни вызова. Простое утверждение.

Я покосился на часы, поднялся и резко бросил: «Послушай, я дам тебе шанс. Один мой клиент ищет девушку твоего типа. Если хорошенько постараешься, можешь попасть в модельный бизнес. Успеем встретиться с ним прямо сегодня, если поторопимся. — Я собрал вещи. — Пошли. И в следующий раз, когда понадеешься на одолжение, не забудь оставить свой номер телефона».

«Не-а», — ответила она, не трогаясь с места.

«Что ты хочешь этим сказать?» — спросил я.

«Я не собираюсь встречаться с твоими клиентами».

«Еще как собираешься, — возразил я. — Это ради твоей же пользы, идиотка».

Она медленно покачала головой.

«Нет, детка, тебе меня не обмануть. И не мечтай. Они хотят меня».

И она улыбнулась мне во второй раз.

Тогда я решил, что она увидела мое объявление в газете. Сейчас я в этом не уверен.

«А теперь я скажу тебе, как мы будем работать, — продолжила она.—Ты не получишь ни моего имени, ни адреса, ни номера телефона. Никто не получит. И все снимки мы будем делать прямо здесь. Только ты и я».

Можете представить, как я на нее орал. Я испробовал все — злость, сарказм, терпеливые объяснения, безумства, угрозы, мольбы.

Я бы ударил ее по лицу, только это был фотографический капитал.

В конце концов мне пришлось позвонить Папаше Мюншу и сообщить ее условия. Я знал, что шансов у меня никаких, но что мне оставалось делать?

Он разъяренно высказал все, что обо мне думает, несколько раз сказал «нет» и повесил трубку.

Это ее не отпугнуло.

«Начнем снимать завтра в десять», — заявила она.

Около полуночи перезвонил Папаша Мюнш.

«Не знаю и не хочу знать, в какой психушке ты откопал эту девицу, но я ее беру, — сказал он. — Приходи завтра с утра, и я попытаюсь вбить в твою пустую башку, какие мне нужны фотографии. Кстати, я рад, что вытащил тебя из постели!»

Дальше все пошло как по маслу. Даже мистер Фитч передумал и после двух дней рассуждений о том, почему это невозможно, принял ее условия.

Само собой, Девушка всех околдовала, и вам не понять, на какие жертвы пошел мистер Фитч, отказавшись руководить съемкой моей модели в роли Бесенка Милых ремешков, или Чертовки, или на чем там мы в конце концов остановились.

На следующее утро она явилась точно по расписанию, и мы приступили к работе. Должен сказать, она никогда ни уставала и никогда не возмущалась тем, как я суетился над снимками. Все было неплохо — за исключением этого едва заметного чувства, будто меня чего-то лишали исподтишка. Быть может, вы испытывали нечто подобное, глядя на ее фотографии.

Когда мы закончили, я обнаружил, что есть и другие правила. Была середина дня. Я собрался спуститься с ней вниз, чтобы перехватить сэндвич и кофе.

«Не-а, — сказала она. — Я спущусь сама. И смотри, детка, если хоть раз попробуешь проследить за мной, если хотя бы высунешь голову в окно, когда я буду уходить, можешь искать себе другую модель».

Можете представить, как вся эта чушь подействовала на мое самообладание — и мое воображение. Я помню, как открыл окно после ее ухода — сперва выждав несколько минут — и стоял, дыша свежим воздухом, пытаясь разгадать, что кроется за всем этим: может, она прячется от полиции или от родителей, или ей взбрело в голову, что быть чокнутой — круто, или, скорее всего, Папаша Мюнш прав и у нее действительно не все дома.

Но меня ждали фотографии.

Оглядываясь назад, я поражаюсь тому, как быстро ее магия начала окутывать город. Вспоминая, что последовало за этим, я боюсь за свою страну — а может, и за весь мир. Вчера я прочел в «Тайм», что фотография Девушки появилась на рекламных щитах в Египте.

Выслушав мою историю до конца, вы поймете, почему я так напуган. Однако у меня есть теория, которая объясняет причину моего страха, хотя и выходит за эти самые «определенные рамки». Она касается Девушки. Расскажу в нескольких словах.

Сами знаете, современная реклама заставляет нас всех смотреть в одну сторону, желать одних и тех же вещей, представлять одно и то же. И сами знаете, психологи подрастеряли свой скепсис по части телепатии. И у меня есть две мысли. Представьте, что одинаковые вожделения миллионов людей сосредоточились на одной телепатической личности. Предположим, девушке. И сформировали ее по своим представлениям.

Представьте, что она знает самые заветные желания этих миллионов. Понимает эти желания лучше, чем люди, которые их испытывают, видит ненависть и стремление к смерти, что кроются за похотью. Представьте, что она подстраивается под этот абсолютный образ, оставаясь равнодушной, будто мраморная статуя. А теперь представьте голод, который она должна испытывать в ответ на их голод.

Но я ухожу от фактов. Причем некоторые из этих фактов — чертовски весомые. Например, деньги. Мы делали деньги.

Вот забавная вещь, о которой я собирался вам рассказать. Я боялся, что Девушка меня обчистит. Она в прямом смысле держала меня на мушке.

Но она не просила ничего сверх обычного гонорара. Позже я настоял, чтобы она брала больше, намного больше. Но она всегда принимала деньги с пренебрежительным видом, словно собиралась выбросить их в первую попавшуюся канаву.

Может, она так и делала.

Как бы то ни было, у меня появились деньги. Впервые за много месяцев я мог позволить себе напиться, купить новую одежду, вызвать такси. Я мог охмурить любую девушку. Только выбирай.

И, разумеется, мне приспичило выбрать...

Но сперва я расскажу вам про Папашу Мюнша.

Папаша Мюнш не был первым парнем, попытавшимся встретиться с моей моделью, но, думаю, он был первым, кто всерьез запал на нее. Я видел, как меняются его глаза, когда он смотрит на ее фотографии. Становятся сентиментальными, трепетными. Мамаша Мюнш уже два года лежала в могиле.

Он хитро все спланировал. Заставил меня обронить какой-то намек, по которому понял, когда она приходит в студию, и одним прекрасным утром протопал по лестнице за несколько минут до ее появления.

«Я должен ее увидеть, Дэйв», — сказал он мне.

Я спорил, я насмехался над ним. Объяснял, что он не понимает, насколько серьезно она относится к своим безумным правилам. Я заявил, что он потопит нас обоих. Даже, к своему изумлению, наорал на него.

Он был на себя не похож. Просто повторял как заведенный: «Но, Дэйв, я должен ее увидеть».

Хлопнула входная дверь.

«Это она, — сказал я, понизив голос. — Вам нужно уходить».

Он не ушел, поэтому я затолкал его в темную комнату.

«И сидите тихо, — прошептал я. — Я скажу ей, что сегодня не могу работать».

Я понимал, что он попытается взглянуть на нее и, возможно, вломится в студию, но больше ничего сделать не мог.

Шаги добрались до четвертого этажа, но дверь не открылась. Я занервничал.

«Выгони этого придурка!» — неожиданно крикнула она из-за двери. Не слишком громко, своим вульгарным голосом.

«Я поднимусь на следующую площадку, — продолжила она. — И если этот жирный урод немедленно не выкатится на улицу, он больше никогда не получит ни одного моего фото, кроме тех, где я плюю в его дерьмовое пиво».

Папаша Мюнш выбрался из темной комнаты. Белый как призрак. Не глядя на меня, вышел на лестницу. Он больше ни разу не просматривал ее фотографии при мне.

Это был Папаша Мюнш. Теперь расскажу о себе. Я обсуждал с ней этот вопрос, я намекал и в конце концов перешел к действиям.

Она стряхнула мою руку, словно мокрую тряпку.

«Брысь, детка, — сказала она. — Нужно работать».

«Но потом...» — не унимался я.

«Правила есть правила».

И меня одарили пятой, если не ошибаюсь, улыбкой.

Трудно поверить, но она ни разу ни на дюйм не отступила от своих сумасшедших принципов. Я не должен был приставать к ней в студии, потому что наша работа была очень важна, и она любила ее, и нам нельзя было отвлекаться. И я не мог встретиться с ней где-то еще, потому что в противном случае я больше никогда не сделал бы ни одного ее снимка. И все это на фоне постоянно растущего денежного потока, к которому, как я прекрасно понимал, мое фотографическое мастерство не имело ни малейшего отношения.

Само собой, я был мужчиной и сделал еще несколько попыток. Но ответом было прежнее «сбрасывание мокрой тряпки», и она больше не улыбалась.

Я изменился. Стал немного сумасшедшим и безрассудным, вот только иногда мне казалось, что мой рассудок вот-вот взорвется.

И я начал постоянно говорить с ней. О себе.

Я будто непрерывно бредил, хотя этот бред никак не влиял на работу. Я больше не обращал внимания на дурноту. Она казалась естественной.

Я мог ходить по студии — и вдруг рефлектор на мгновение превращался в лист раскаленной добела стали, или тени вспархивали армиями мотыльков, или камера казалась большой угольно-черной машиной. Но в следующий миг все становилось прежним.

Думаю, иногда я до смерти боялся ее. Она была самым странным, самым ужасным человеком в мире.

Но иногда...

И я говорил. Не имело значения, чем занимался я — подбирал освещение, позу, возился с реквизитом, снимал — или где находилась она — на подиуме, за ширмой, в кресле с журналом, — я непрерывно болтал.

Я рассказал ей о себе все, что знал сам. Рассказал о своей первой девушке. О велосипеде моего брата Боба. О том, как сбежал на товарном поезде и какую взбучку устроил мне отец, когда я вернулся домой. Я рассказал ей о плавании в Южную Америку и синем ночном небе. Я рассказал ей о Бетти. О том, как моя мать умерла от рака. О том, как меня побили в переулке за баром. О Милдред. О первой фотографии, которую продал. О том, как выглядит Чикаго

с парусника. О своем самом долгом запое. О «Марш-Мэйсон». О Гвен. О том, как встретил Папашу Мюнша. О том, как охотился за ней. О том, что сейчас чувствую.

Она не обращала ни малейшего внимания на мои слова. Я даже не знал, слышит ли она меня.

Когда мы получили первую подачку от общенациональных рекламодателей, я решил проследить за ней до дома.

Хотя погодите, я могу сказать точнее. Вы ведь читали те газеты — заметки про возможные убийства, о которых я упоминал? Кажется, их было шесть.

Я говорю «возможные», потому что полиция так и не нашла доказательств, что это были не сердечные приступы. Однако подозрения неизбежны, когда сердечный приступ случается у людей, не испытывавших никаких проблем с сердцем, причем всегда по ночам, когда они одни, и далеко от дома, и непонятно чем занимаются.

Шесть смертей породили очередную страшилку про «таинственного отравителя». А потом осталось впечатление, будто убийства продолжились, но сделались менее подозрительными.

Это одна из тех вещей, что пугают меня сейчас.

Но тогда я лишь испытывал облегчение, что решил проследить за ней.

Как-то раз я заставил ее трудиться до темноты. Мне не требовались оправдания, заказы сыпались на нас снежной лавиной. Я дождался, пока хлопнет входная дверь, и сбежал вниз по лестнице. На мне были туфли с резиновой подметкой, темное пальто, которого она никогда не видела, и темная шляпа.

Я стоял в дверях, оглядываясь, пока не заметил ее. Она шагала вдоль Ардли-парка, к центру города. Был теплый осенний вечер. Я пошел за ней по другой стороне улицы. Мой план на сегодня заключался в том, чтобы выяснить, где она живет. Это дало бы мне зацепку.

Она остановилась перед витриной универсама «Эверли», держась в тени. Просто стояла и смотрела.

Я вспомнил, что мы сняли для «Эверли» большую фотографию, чтобы сделать плоский манекен для нижнего белья. На него она и смотрела.

Тогда мне не показалось странным, что она восхищается собой — если она занималась именно этим. Когда мимо проходили люди, она немного отворачивалась или отступала дальше в тень.

Потом появился мужчина. Один. Я не видел его лица, но он выглядел лет на сорок-пятьдесят. Он остановился перед витриной.

Она вышла из теней и встала рядом с ним.

Что бы вы почувствовали, парни, если бы смотрели на плакат с Девушкой — и внезапно она оказалась рядом с вами и взяла вас за руку?

Реакция того мужчины была очевидной. Сбылась его безумная мечта.

Они немного поговорили. Затем он подозвал такси. Они сели в машину и уехали.

В ту ночь я напился. Она словно знала, что я пойду за ней, и таким способом решила причинить мне боль. Может, так оно и было. Может, это был конец.

Но на следующее утро она появилась в обычное время, и я вновь очутился в своем бреду, к которому добавились новые подробности.

Тем вечером, когда я последовал за ней, она выбрала место под уличным фонарем, напротив одного из щитов с Девицей Мюнша.

Теперь мне жутко думать о том, как она скрывалась в засаде.

Минут через двадцать рядом с ней притормозил кабриолет, дал задний ход и остановился у тротуара.

На этот раз я был ближе. И хорошенько разглядел лицо того парня. Он был моложе, примерно моего возраста.

Следующим утром это лицо появилось на первой странице газеты. Кабриолет нашли в переулке. С владельцем внутри. Как и в случае прочих «возможных» убийств, причина смерти была неясна.

В тот день в моей голове крутились самые разные мысли, но наверняка я знал только две вещи: что я получил первое настоящее предложение от общенационального рекламодателя — и что я возьму Девушку за руку и спущусь с ней по лестнице, когда мы закончим работу.

Она не удивилась. Спросила:

«Ты знаешь, что делаешь?»

«Да».

Она улыбнулась.

«Я все думала, когда ты решишься».

Мне стало хорошо. Я прощался со всем миром — зато держал ее за руку.

Снова был теплый осенний вечер. Мы вошли в Ардли-парк. Там царила темнота, но рекламные щиты подсвечивали небо желтовато-розовым.

Мы долго гуляли по парку. Она молчала и не смотрела на меня, но я видел, как дергаются ее губы, и через некоторое время ее ладонь на моем предплечье напряглась.

Мы остановились посреди лужайки. Она опустилась на траву и потянула меня за собой. Положила руки мне на плечи. Я всматривался в ее лицо. Сияние в небесах придавало ему призрачный желтовато-розовый оттенок. Голодные глаза казались черными провалами.

Я возился с ее блузкой. Она отвела мою руку в сторону, не так, как делала в студии.

«Я хочу не этого», — сказала она.

Сперва я расскажу вам, что сделал потом. Затем расскажу, почему я это сделал. А затем — что она сказала.

Сделал я следующее: я убежал. Я плохо помню подробности, потому что мне было дурно, и розовое небо кружилось за темными деревьями. Но через некоторое время я выбрался на освещенную улицу. На следующий день я закрыл студию. Когда я запирал дверь, внутри надрывался телефон, а на полу валялись нераспечатанные письма. Больше я ни разу не видел Девушку во плоти, если можно так выразиться.

Я сделал это потому, что не хотел умирать. Не хотел, чтобы из меня высосали жизнь. Вампиры бывают разные, и кровопийцы — не самые худшие из них. Если бы не эти приступы дурноты, и не Папаша Мюнш, и не лицо в утренней газете, я бы последовал за всеми прочими. Но я понял, с чем столкнулся, когда еще была возможность спастись. Я осознал, что откуда бы она ни взялась, чьим бы творением ни являлась, это было воплощение ужаса, крывшееся за яркой рекламой. Она — та улыбка, что заставляет пускать на ветер деньги и жизнь. Она — те глаза, что манят и манят за собой, пока не приведут к гибели. Она — то недоступное создание, ради которого расстаешься с последней рубашкой. Она — существо, что забирает все и ничего не дает взамен. Помните об этом, когда вожделеете ее, глядя на лицо на рекламных щитах. Она — соблазн. Она — приманка. Она — Девушка.

А вот что она сказала: «Я хочу тебя. Хочу твои успехи. Хочу все, что делает тебя счастливым и причиняет тебе боль. Хочу твою первую девушку. Хочу тот блестящий велосипед. Хочу ту взбучку. Хочу ту камеру-обскуру. Хочу ноги Бетти. Хочу синее небо, полное звезд. Хочу смерть твоей матери. Хочу твою кровь на мостовой. Хочу губы Милдред. Хочу первую фотографию, которую ты продал. Хочу огни Чикаго. Хочу джин. Хочу руки Гвен. Хочу, чтобы ты хотел меня. Хочу твою жизнь. Накорми меня, детка, накорми».

Пора бросить кости

Внезапно Джо Слэттермилл понял, что если сейчас же не выберется отсюда, его голова взорвется и осколки черепа шрапнелью изрешетят заплаты, что скрепляли ветхое жилище, напоминавшее домик из огромных деревянных карт, покрытых штукатуркой и обклеенных обоями. Впечатление портили только печь, духовки и дымоход на другой стороне кухни.

Вот они были незыблемыми. Печь доходила Джо до подбородка, а шириной вдвое превышала высоту, и в ней ревел огонь. Сверху располагались квадратные дверцы духовок — Жена Джо пекла на продажу. Над духовками вдоль всей стены тянулась полка, куда не дотягивалась его Мать и больше не мог запрыгнуть Мистер Задира. Полка была уставлена всевозможными древностями, однако те, что были не из камня, стекла или фарфора, настолько ссохлись и потемнели от жара, что напоминали скукожившиеся человечьи головы либо черные золотые шарики. На одном конце теснились квадратные бутылки джина, принадлежавшие Жене Джо. Над полкой висела старая хромолитография; она располагалась слишком высоко и была слишком грязной от копоти и жира, а потому понять, что представляли собой завитушки и длинный сигарообразный силуэт, не представлялось возможным: это мог быть пароход с карапасной палубой, пробивающийся сквозь шторм, или космический корабль, бороздящий вихри несущейся со скоростью света космической пыли.

Стоило Джо сунуть ноги в ботинки, как Мать догадалась, что он затевает.

— Опять собрался на улицу, — проворчала она с осуждением. — Снова набил карманы денежками, чтобы спускать на грехи.

И Мать вновь зачавкала длинными полосками мяса, которые неуклюже отрезала правой рукой от тушки индейки, стоявшей рядом с невыносимым жаром печи. Левую руку Мать держала наготове, чтобы отгонять Мистера Задиру, который сидел неподвижно и таращился на нее, желтоглазый и тощий, подергивая длинным шелудивым хвостом. В грязном платье, полосатом, как бока индейки, Мать Джо напоминала скрюченный коричневый мешок с комковатыми пальцами-веточками.

Жена Джо, стоявшая перед центральной духовкой, тоже сразу все поняла и улыбнулась ему через плечо, глядя на него пустыми глазами. Прежде чем она захлопнула дверцу, Джо увидел внутри две длинных, плоских, узких, подровненных буханки и одну высокую, округлую. Его Жена в фиолетовом халате была костлявой, как смерть. Она не глядя протянула длинную тощую руку к ближайшей бутылке джина, отхлебнула и снова улыбнулась. И хотя она не произнесла ни слова, Джо услышал: «Ты снова пойдешь шататься и играть в кости, и напьешься, и подцепишь шлюху, и вернешься домой, и побьешь меня, и отправишься в тюрьму», — и вспомнил, как в последний раз сидел в темной, унылой камере, а она явилась при свете луны, озарявшем желто-зеленые шишки на ее узком черепе, оставшиеся после его побоев, и шепталась с ним через крошечное заднее окошко, и просунула ему сквозь решетку полпинты.

И Джо точно знал, что в этот раз будет только хуже, но все равно поднял себя вместе с тяжелыми, глухо позвякивающими карманами и зашаркал прямиком к двери, бормоча: «Схожу-ка брошу кости, вверх по шоссе и обратно», — крутя согнутыми шишковатыми руками, точно гребными колесами, желая показать, что это шутка.

Выйдя на улицу, он на несколько секунд придержал дверь. Наконец закрыл ее, испытывая глубокую тоску. Раньше Мистер Задира выскочил бы вместе с ним в поисках драк и кошек на крышах и заборах, но теперь большой кот предпочитал оставаться под крышей, шипеть у огня, таскать индейку и уворачиваться от метлы, раздражая и подбадривая женщин-домоседок. За Джо последовали только чавканье Матери и ее прерывистое дыхание, звон бутылки, возвращенной обратно на полку, да скрип половиц под ногами.

На кромешно-черной изнанке ночи мерцали ледяные звезды. Некоторые двигались, словно раскаленные добела следы космических кораблей. Внизу весь городишко Железный Рудник, казалось, загасил огни и отправился на боковую, оставив улицы и пустыри невидимым ветрам и призракам. Однако Джо еще не вышел из полусферы затхлых, сухих запахов изъеденной червями столярни, и, слушая, как шуршит под ногами сухая трава, он вдруг подумал, что глубоко внутри давным-давно спланировал устроить все так, чтобы он, и его дом, и Жена, и Мать, и Мистер Задира отправились в мир иной вместе. То, что кухонный жар до сих пор не спалил рассохшееся строение, было настоящим чудом.

Ссутулившись, Джо тронулся в путь, но не по шоссе, а по грязной дороге, что вела мимо кладбища «Кипарисовая лощина» к Ночному Городу.

Этой ночью ветра были мягкими, но необычно беспокойными и переменчивыми, словно вопли лепреконов. Они шелестели чахлыми деревцами за покосившимся беленым забором «Кипарисовой лощины», и казалось, будто те поглаживают свои моховые бороды. Джо чувствовал, что призраки встревожены не меньше ветров, носятся печальными блудливыми толпами, не зная, выбрать ли жертву здесь или уплыть прочь. Среди деревьев беспорядочно мерцали вампирьи огни, точно умирающие светлячки или гибнущий космический флот. Тоска стала еще глубже; Джо захотелось свернуть с дороги, улечься в первую попавшуюся могилу или устроиться под накренившимся могильным камнем — и лишить Жену и прочих спутников жизни общей судьбы. Он подумал: Пора бросить кости, пора бросить кости и уснуть. Но пока он размышлял, просевшие распахнутые ворота остались позади, а вместе с ними и бессмысленный забор, и Хибары.

Поначалу Ночной Город казался таким же вымершим, как и Железный Рудник, но потом Джо увидел призрачное свечение, болезненное, как вампирьи огни, однако более лихорадочное. Его сопровождала скачущая музыка, сперва чуть слышная, словно муравьиный джаз. Джо зашагал по пружинистому тротуару, уныло вспоминая деньки, когда пружинистыми были его собственные ноги и он бросался в драку, точно рысь или марсианский песчаный паук. Господи, сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз дрался по-настоящему или ощущал силу. Постепенно лилипутская музыка стала буйной, как медвежий баннихаг, и громкой, как слоновья полька, а мерцание превратилось в буйство газовых факелов, трупно-синих ртутных и пронзительно-розовых неоновых ламп, глумившихся над звездами, среди которых носились космические корабли. В следующее мгновение Джо очутился перед фальшивым трехэтажным фасадом, переливавшимся всеми цветами дьявольской радуги, с бледно-голубой примесью огней святого Эльма. В середине красовались широкие вращающиеся двери, сквозь которые лился свет. Над ними вновь и вновь и вновь появлялась золотая надпись друммондовым светом, с безумными завитушками и росчерками. «Костница», — гласила она, в то время как адски красные буквы уточняли: «Азартные игры».

Значит, новое заведение, о котором так долго болтали, наконец открылось! Впервые за вечер Джо Слэттермилл почувствовал внутри шевеление жизни и легчайшее прикосновение возбуждения

Пора бросить кости, подумал он.

Отряхнул сине-зеленую рабочую одежду размашистыми, небрежными движениями и похлопал по карманам, чтобы услышать звяканье. Потом выпрямился, оскалил зубы в насмешливой ухмылке и толкнул двери, словно вставшего на пути врага.

Изнутри «Костница», казалось, занимала целый район, а бар был длинным, как железнодорожная платформа. Озерца света на зеленых столах для покера перемежались с восхитительно непроницаемыми песочными часами теней, в которых, словно белоногие ведьмы, скользили разносчицы и разменщицы. В отдалении, рядом с джазовой сценой, покачивались другие песочные часы — бледные тела стриптизерш. Повсюду толпились игроки, напоминавшие сутулые грибы, лысые из-за переживаний по причине неудачно легшей карты, или выпавшей кости, или закатившегося шара. Шлюхи цвели, словно пуансеттии.

Крики крупье и шлепки карт мягким, но неотвратимым стаккато подчеркивали шелест и пульс джазовых ударных. Каждый атом пританцовывал под эту музыку. Дрожали даже пылинки в конусах света.

Возбуждение Джо росло, и он чувствовал легчайший ветерок уверенности, который, словно бриз, предвещающий бурю, мог перерасти в торнадо. Все мысли о доме, Жене и Матери вылетели у него из головы, а Мистер Задира превратился в отчаянного молодого кота, расхаживавшего на прямых ногах по краю его сознания. Мускулы на ногах Джо затрепетали в ответ и вновь стали сильными и гибкими.

Он хладнокровно осмотрелся, его рука, словно по собственному желанию, схватила стакан с проплывавшего мимо слегка покачивавшегося подноса. Наконец его взгляд остановился на том, что Джо счел Первым столом для крепса. Там собрались все Крупные Грибы, тоже лысые, но высокие, как мухоморы. Затем через просвет среди них Джо увидел на той стороне стола еще более высокую фигуру в длинном темном пальто с поднятым воротником и в низко надвинутой темной шляпе с обвислыми полями, оставлявшими на виду лишь треугольник бледного лица. Подозрение и надежда встрепенулись в душе Джо, и он направился прямиком к этому просвету среди Крупных Грибов.

Когда он приблизился, раздвигая сверкающих белоногих девиц, его подозрения подтвердились, а надежда вспыхнула ярче. Возле одного конца стола расположился самый толстый человек из всех, что когда-либо встречал Джо, с длинной сигарой в зубах, в серебряном жилете и галстуке с золотым зажимом шириной не меньше восьми дюймов, надпись на котором гласила: «Мистер Кости». Чуть дальше от другого конца стола устроилась наименее одетая из разменщиц, единственная, чей поднос, висевший на голых плечах и впивавшийся в живот под грудью, был заполнен мерцающими золотыми столбиками и черными как смоль фишками. Судя по всему, из одежды на девице, которая казалась еще более худой, долговязой и длиннорукой, чем Жена Джо, имелись только белые перчатки. Она была ничего, если тебе нравились обтянутые кожей скелеты с грудями вроде фарфоровых дверных ручек.

Рядом с каждым игроком стоял высокий круглый столик для фишек. Столик рядом с просветом пустовал. Джо щелкнул пальцами, подзывая ближайшую разменщицу, обменял все свои засаленные доллары на соответствующее число бледных фишек и ущипнул девушку за сосок на удачу. В ответ она игриво щелкнула зубами.

Не торопясь, но и не тратя времени понапрасну, он приблизился, небрежно уронил скромную стопку фишек на пустой столик и занял место за столом. Отметил, что кости были у второго по счету Крупного Гриба справа. Сердце Джо, но не иные части его тела, подпрыгнуло. Затем он уверенно поднял глаза и посмотрел прямо перед собой.

Пальто напоминало мерцающий элегантный столп черного сатина с гагатовыми пуговицами, поднятый воротник был из дорогого тусклого плюша, черного, как самый темный подвал. Столь же черной была и шляпа с опущенными полями и тонкой косичкой из конского волоса в качестве ленты. Рукава пальто казались более узкими, вытянутыми сатиновыми столпами, оканчивавшимися изящными руками с длинными пальцами, которые перемещались стремительно, но большую часть времени лежали неподвижно.

Джо по-прежнему не мог разглядеть лица: виднелась только нижняя часть гладкого лба — ни струйки, ни капельки пота, — аристократически ввалившиеся щеки и узкий, но приплюснутый нос. Кожа была не такой белой, как ему сперва показалось. К белизне примешивалась смуглость, напоминавшая слоновую кость, которая едва начала стариться, или венерианский мыльный камень. Еще один взгляд на руки подтвердил это.

За человеком в черном собралась стая самых вульгарных и опасных клиентов, мужчин и женщин. Джо сразу понял, что под крикливым жилетом каждого расфуфыренного, напомаженного громилы скрывался пистолет, а в заднем кармане брюк — дубинка. Каждая змееглазая девица прятала стилет за подвязкой и серебряный револьвер с перламутровой рукоятью между пышными грудями под расшитым блестками шелком.

Однако Джо знал, что эти люди — всего лишь побрякушки. Смертельную опасность представлял человек в черном, их хозяин, при виде которого сразу понимаешь: если тронешь — умрешь. Если без спросу хотя бы коснешься его рукава, пускай легонько и уважительно, рука из слоновой кости мелькнет быстрее мысли — и тебя заколют или застрелят. А может, ты погибнешь от одного прикосновения, может, каждая черная деталь его одежды заряжается от костяной кожи и напитана высоковольтным, высокоамперным током. Джо вновь посмотрел на затененное лицо и решил не проверять.

Потому что самым внушительным в незнакомце были глаза. У всех великих игроков глаза ввалившиеся, обведенные тенями. Но у этого они ввалились настолько глубоко, что даже не блестели. Эти глаза были воистину непроницаемыми. Непостижимыми. Они напоминали черные дыры.

Однако все это не остановило Джо, хотя и заметно напугало. Напротив, он пришел в восторг. Его первое подозрение полностью оправдалось, и надежда распустилась, как бутон.

Очевидно, это был один из действительно крупных игроков, что появлялись в Железном Руднике не чаще чем раз в десять лет, приезжали из Большого Города на одной из речных лодок, бороздивших водяные тени, словно роскошные кометы, выплевывая длинные хвосты искр из высоченных труб, увенчанных изогнутыми железными листами. Или словно серебристые космические лайнеры с дюжинами реактивных сопел, выбрасывавших раскаленные огненные языки и подмигивавших бортовыми иллюминаторами, походившими на армию астероидов.

Если на то пошло, быть может, некоторые из действительно великих игроков прибывали с других планет, где ночи пульсировали жарким пламенем, а жизнь казалась безумной мешаниной риска и наслаждения.

Именно с таким человеком всегда мечтал потягаться Джо. Он чувствовал слабое трепетание силы в этих неподвижных пальцах.

Джо посмотрел на стол для крепса. Шириной почти шесть футов и в два раза длиннее, необычно глубокий, обтянутый черным фетром, а не зеленым, что придавало столу сходство с гробом великана. В его форме было что-то знакомое, однако Джо не мог вспомнить, что именно. Дно, но не бока и не края стола, переливалось и поблескивало, словно присыпанное крошечными бриллиантами. Опустив глаза и посмотрев прямо вниз, Джо испытал головокружительное чувство, будто стол тянется через всю Землю, и эти бриллианты — звезды на дальней ее стороне, которые видно, хотя там день, ведь Джо всегда видел звезды днем из шахты, в которой работал, и если проигравшийся бедолага, ошеломленный поражением, упадет на этот стол, то будет падать бесконечно, к бездонному дну преисподней или некой черной галактики. Мысли Джо взметнулись, ледяные, твердые пальцы страха сжали мошонку. Рядом с ним кто-то напевал:

— Давай же, Большой Дик.

Кости, тем временем перешедшие к Крупному Грибу справа от него, замерли в центре стола, опровергая и стирая видение. Однако Джо тут же захватила другая странность. Кости были большими, с необычно сглаженными углами и темно-красными точками, которые мерцали, как настоящие рубины, и располагались таким образом, что каждая грань напоминала миниатюрный череп. Например, выпавшую семерку, из-за которой Крупный Гриб не смог подтвердить свою десятку^[4], составляли двойка с двумя точками, располагавшимися не у противоположных углов грани, а возле одной стороны на равном расстоянии от края, словно глаза, и пятерка с такими же красными глазами-точками, а также красным «носом» в середине и двумя точками под ним, представлявшими зубы.

Длинная, костлявая, обтянутая белой перчаткой рука девицы метнулась, словно кобра-альбинос, схватила кости и положила перед Джо. Он молча втянул носом воздух, взял одну фишку со своего столика и уже собрался пристроить ее рядом с костями, когда понял, что здесь дела делаются иначе, и вернул фишку на место. Однако ему хотелось бы изучить ее получше. Она была необычно легкой и бледно-коричневой, цвета сливок с примесью кофе, а на ее поверхности был вырезан символ, который он чувствовал, но не видел. Джо не знал, что это за символ: для этого следовало ощупать фишку более тщательно. Тем не менее прикосновение к ней было очень приятным, и сила в его рабочей руке запела в полный голос.

Джо небрежно, но быстро оглядел собравшихся вокруг стола, включая Крупного Игрока напротив, и тихо сказал:

— Ставлю пенни.

Имея в виду одну бледную фишку, или доллар.

Все Крупные Грибы возмущенно зашипели, а луноликий, толстобрюхий Мистер Кости побагровел и принялся звать вышибал.

Крупный Игрок поднял черную сатиновую руку с изящным запястьем, ладонью вниз. Мистер Кости мгновенно замер, а шипение смолкло быстрее, чем свист метеоритного прокола в самозатягивающейся космической стали. Затем негромким, интеллигентным голосом, без малейшего намека на издевку, человек в черном произнес:

— Принимайте ставку, игроки.

Джо подумал, что это окончательно подтверждает его подозрение. По-настоящему великие игроки всегда были настоящими джентльменами, щедрыми к нищим.

Едва слышно, уважительно хмыкнув, один из Крупных Грибов сказал Джо:

— Ставка принята.

Джо взял кости с рубиновыми точками.

С тех пор как он впервые поймал два яйца на одну тарелку, выиграл все шарики в Железном Руднике и научился жонглировать шестью кубиками с буквами так, что они складывались на ковре в слово «Мамуля», Джо Слэттермилл постоянно оттачивал свое мастерство. В шахте он швырял камень в груду руды — и тот, отскочив, расплющивал череп затаившейся в пятидесяти футах крысе, — а иногда развлекался, закидывая кусочки породы в дырки, из которых те выпали, и они вновь вставали на место, пусть лишь на секунду. Время от времени ему удавалось таким образом быстро зашвырнуть в отверстие семь-восемь кусочков, словно в большом трехмерном пазле. Если бы Джо попал в космос, он, без сомнения, смог бы пилотировать по шесть лунных катеров зараз и вслепую нарезать восьмерки вокруг колец Сатурна.

Единственная разница между точным бросанием камешков или алфавитных кубиков и костей состоит в том, что кости должны отскочить от дальней стенки игрового стола, и для Джо это лишь придавало интереса проверке его умений.

Встряхивая кости, он чувствовал небывалую силу в пальцах и ладони.

Затем он сделал быстрый, низкий бросок, так, что кости замерли прямо перед девицей в белых перчатках. Джо выкинул семерку, как и собирался, состоявшую из тройки и четверки. Их красноточечные черепа походили на пятерку, только с одним зубом, а у тройки не было носа. Вроде детских черепков. Он выиграл пенни — то есть доллар.

— Ставлю два цента, — сказал Джо Слэттермилл.

На этот раз, д ля разнообразия, он выкинул одиннадцать. Череп-шестерка был таким же, как пятерка, но трехзубым и самым красивым из всех.

— Ставлю никель без одного.

Два Крупных Гриба приняли ставку, тайком ухмыльнувшись друг другу.

Теперь Джо выкинул тройку и единицу. Итого четыре. Единица, с одинокой точкой не по центру грани, все равно немного напоминала череп — возможно, циклопа-лилипута.

Джо не торопясь дал понять, что происходит, рассеянно выкинув замысловатым способом три десятки подряд. Он хотел посмотреть, как девица-крупье забирает кости. Ему всякий раз казалось, будто ее стремительные, как кобра, пальцы подныривают под лежащие на фетре кости. В конце концов он решил, что это не иллюзия. Кости не могли проникнуть сквозь фетр, однако белые пальцы могли и пронзали черную, присыпанную бриллиантами материю, словно ее здесь не было.

Джо тут же снова подумал про дыру размером со стол для крепса, которая вела на ту сторону Земли. Это означало бы, что кости катятся и ложатся на совершенно прозрачную поверхность, проницаемую для всего, кроме них. А может, сквозь нее могли проникать только руки девицы-крупье, и тогда прежнее видение Джо о проигравшемся бедолаге, что совершает Большой нырок в эту ужасную шахту, рядом с которой глубочайший забой покажется булавочным проколом, было обычной глупой фантазией.

Джо решил, что нужно выяснить, в чем тут дело. Он не желал без крайней на то необходимости в решающий момент игры бороться с головокружением.

Он сделал еще несколько бессмысленных бросков, время от времени бормоча для виду: «Ну давай, Малыш Джо», — и наконец определился с планом. Выбросил свое очко — трудным способом, двумя двойками — и заставил кости так отскочить от дальнего угла стола, что они приземлились прямо перед ним. Джо выждал мгновение, чтобы все увидели результат, сунул левую руку под кости, на долю секунды опередив девицу-крупье, и схватил их.

Вот это да! Никогда в жизни он не прикладывал столько усилий, чтобы помешать тому, что ощущало его тело, отразиться на его лице и поведении. Даже когда оса ужалила его в шею. Даже когда он впервые залез под юбку своей ханжеской, вздорной, капризной будущей Супруги. Он словно сунул пальцы и тыльную сторону ладони в ревущую печь. Неудивительно, что девица носила белые перчатки. Должно быть, асбестовые. И хорошо, что он не использовал игровую руку, мрачно подумал Джо, глядя на взбухающие волдыри.

Он вспомнил, как в школе слышал о том, что впоследствии подтвердил рудник «Двадцать миль»: под земной корой очень горячо. Очевидно, дыра размером со стол для крепса вытягивала этот жар на поверхность, и любой провалившийся в нее игрок поджарится, не пролетев и фарлонга, после чего вывалится в Китае черной головешкой.

Словно ему было мало ожогов, Крупные Грибы вновь зашипели на него, а Мистер Кости снова побагровел и разинул свой широченный рот, чтобы позвать вышибал.

И вновь мановение руки великого Игрока спасло Джо. Шелестящий, мягкий голос произнес:

— Расскажите ему, Мистер Кости.

— Ни одному игроку не позволено поднимать кости, которые бросил он или кто-то другой, — рявкнул тот. — Это позволено только моей костяной девочке. Правило заведения!

Джо слегка наклонил голову в знак согласия и хладнокровно сказал:

— Ставлю дайм без двух.

А когда эта по-прежнему нищенская ставка была принята, выкинул пятерку, после чего долгое время валял дурака, выбрасывая все подряд, кроме пятерок и семерок, пока пульсация в левой руке не утихла и он вновь не ощутил непоколебимое спокойствие. Однако сила в его правой руке никуда не делась; он чувствовал себя могущественным, как никогда, а может, еще могущественней.

Посреди этого представления Крупный Игрок едва заметно, но уважительно кивнул Джо, спрятав свои непроницаемые глазницы, после чего обернулся и взял длинную черную сигарету у самой красивой и злобной на вид девицы. Джентльмен до мозга костей, подумал Джо, еще один признак мастера азартных игр. Без сомнения, Крупный Игрок собрал себе шикарную стаю, хотя, бросая кости, Джо вновь окинул их ленивым взглядом и отметил одного мерзавца, который не вписывался в общую картину, — потрепанно-элегантного парня с всклокоченными волосами, остекленевшим взглядом и лихорадочными пятнами на щеках, как у поэта.

Наблюдая за струйкой дыма, выползавшей из-под черной шляпы, Джо решил, что либо вокруг стола стало темнее, либо кожа Крупного Игрока оказалась более смуглой, чем он думал поначалу. А может — что за безумная фантазия, — его кожа постепенно темнела, словно раскочегаренная пенковая трубка. Эта мысль была почти забавной — здесь хватало жара, чтобы потемнела пенка, Джо знал это по собственному печальному опыту, — но, насколько он понимал, весь этот жар сосредоточился под столом.

Однако никакие мысли о Крупном Игроке — ни фамильярные, ни благоговейные — ни в коей мере не ослабили уверенность Джо в том, что человек в черном крайне опасен и коснуться его равносильно смерти. И даже если бы в душе Джо зашевелились сомнения, их бы тут же утихомирил следующий жутковатый инцидент.

Крупный Игрок только обнял свою красивейшую-злейшую девицу и принялся в высшей степени аристократично водить изящной рукой по ее ляжке, как поэт, позеленевший от ревности и любовного томления, прыгнул вперед, словно дикая кошка, и занес длинный сверкающий кинжал над черной сатиновой спиной.

Джо был уверен, что удар попадет в цель, однако Крупный Игрок, не убирая аристократичной правой руки с плюшевого зада, выстрелил левой рукой, словно стальной пружиной. Джо не понял, перерезал ли он поэту горло, или сломал шею, или сделал марсианский «двойной палец», или всего лишь дотронулся до парня, но тот замер, словно в него выстрелили из слонобоя с глушителем или невидимой лучевой пушки, а потом рухнул на пол. Подбежавшие черномазые уволокли тело, и никого это не встревожило. Очевидно, в «Косгнице» такое было в порядке вещей.

Это весьма обеспокоило Джо, и он едва не выкинул очко раньше, чем собирался.

Но к тому моменту волны боли перестали подниматься по его левой руке, а нервы превратились в металлические гитарные струны, поэтому три броска спустя он выбросил пятерку, отыграл очко и забрал все деньги.

Затем он выкинул девять выигрышных комбинаций подряд, семь раз семерку и два раза одиннадцать, вырастив из первой фишки пирамиду стоимостью более четырех тысяч долларов. Никто из Крупных Грибов еще не выбыл, но некоторые начали нервничать, а пара вспотела. Крупный Игрок так и не принял ни одной ставки Джо, но, казалось, с интересом следил за игрой темными провалами глазниц.

В голову Джо пришла дьявольская мысль. Он знал, что сегодня никто не сможет его обыграть, но если он не выпустит кости, пока не обчистит весь стол, ему не удастся увидеть, как Крупный Игрок демонстрирует свое умение, а Джо действительно хотелось на это взглянуть. Кроме того, следовало ответить учтивостью на учтивость и тоже проявить себя джентльменом.

— Вывожу сорок один доллар без никеля, — заявил он. — Ставлю пенни.

На этот раз никто не зашипел, и луноликое чело Мистера Кости не затуманилось. Но Джо чувствовал, что Крупный Игрок смотрит на него разочарованно или печально, а может, просто задумчиво.

Джо тут же выкинул крепе, с удовольствием оглядев два самых красивых черепа-шестерки, краснозубо ухмылявшихся друг рядом с другом, и кости перешли к Крупному Грибу слева от него. Он услышал, как другой Крупный Гриб с невольным уважением проворчал:

— Знал, когда завязать.

Игра весьма быстро двигалась вокруг стола — никому особо не везло, и ставки оставались средними. «Пятерка». «Ставлю десятку». «Эндрю Джексон»^[5]. «Ставлю тридцать баксов». Время от времени Джо принимал ставку и выигрывал чаще, чем проигрывал. Он набрал больше семи тысяч долларов, реальными деньгами, прежде чем кости добрались до Крупного Игрока.

Тот долго держал кости в своей неподвижной ладони, задумчиво глядя на них, хотя ни тени морщинки не возникло на смуглом лбу, по которому так и не скатилось ни капельки пота.

— Ставлю двадцать, — пробормотал он, а когда ставку приняли, сомкнул пальцы, потряс кости — они загремели, словно большие семечки в маленькой недосушенной тыкве — и небрежно швырнул в конец стола.

Подобных бросков Джо видеть не доводилось ни за одним столом для крепса. Кости пронеслись по воздуху, не переворачиваясь, врезались точно в стык края и дна и замерли, продемонстрировав семерку.

Джо был разочарован. Свои броски он привык рассчитывать примерно таким способом: на три вверх, на пять к северу, два с половиной оборота в воздухе, удар в сектор шесть-пять-три, перекат на три четверти плюс четверть бокового поворота вправо, удар о край один-два, пол-оборота назад и три четверти бокового поворота влево, приземление на грань с пятеркой, двойной перекат, двойка наверху, — и это было только для одной кости, причем для самого обычного броска, без дополнительных отскоков.

Техника Крупного Игрока, напротив, была удивительно, катастрофично, ужасающе простой. Разумеется, Джо мог с легкостью воспроизвести ее. Это была элементарная разновидность его давнего развлечения с забрасыванием выпавших камешков обратно в дырки. Но ему и в голову бы не пришло повторить такой младенческий трюк за столом для крепса. Это было бы слишком просто и уничтожило бы всю красоту игры.

А кроме того, Джо не сомневался, что этот фокус не пройдет. По всем известным ему правилам, такой бросок был в высшей степени сомнительным. Существовала вероятность того, что одна из костей не достигла края стола или легла немного наклонно. И, напомнил он себе, разве не следовало обеим костям отскочить от края, пусть лишь на долю дюйма?

Тем не менее, насколько видели очень зоркие глаза Джо, обе кости легли совершенно ровно, прижавшись к стенке. Более того, все игроки приняли бросок, девица-крупье подобрала кости, а Крупные Грибы, принявшие ставку, расплачивались с человеком в черном. Очевидно, у «Костницы» был свой взгляд на вопросы отскакивания, а Джо верил, что оспаривать Правила Заведения стоит лишь в самых отчаянных ситуациях — этому его давным-давно научили Мать и Жена.

Да он и не принимал этой ставки.

Голосом, подобным шелесту ветра на кладбище или на Марсе, Крупный Игрок произнес:

— Ставлю сотню.

Сегодня это была самая большая ставка, десять тысяч долларов, и то, как Крупный Игрок озвучил эту сумму, заставило ее казаться еще больше. «Костница» притихла: джазовые духовые понизили голос, крики крупье стали более доверительными, карты зашелестели мягче, и даже шарики рулетки, казалось, стараются меньше греметь в своих ячейках. Толпа вокруг Первого стола для крепса быстро сгустилась. Шикарные мальчики и девочки Крупного Игрока выстроились полукругом, охраняя его личное пространство.

Джо осознал, что эта ставка на тридцать баксов превышает всю его кучу денег. Троим или четверым Крупным Грибам пришлось пообщаться жестами, прежде чем они решили, как покрыть ее.

Крупный Игрок снова выкинул семерку, тем же ровным броском с внезапной остановкой.

Поставил еще сотню — и повторил бросок.

А потом еще раз.

И еще.

Джо начал испытывать тревогу и немалое возмущение. Казалось несправедливым, что Крупный Игрок выигрывает такие огромные суммы при помощи столь однообразных, совершенно неромантических бросков. Их даже нельзя было назвать бросками — кости просто ровно летели, не вращаясь ни в воздухе, ни на столе. Таких фокусов обычно ждешь от робота, причем с очень скучной программой. Само собой, Джо не рискнул ставить свои фишки против Крупного Игрока, но если так пойдет и дальше, у него не останется выбора. Два потных Крупных Гриба уже покинули стол, признав поражение, и никто не занял их место. Вскоре будет ставка, которую оставшиеся Крупные Грибы не смогут покрыть, и тогда ему придется либо рискнуть своими фишками, либо выйти из игры — а этого он сделать не мог, ведь сила пылала в его правой руке, словно одомашненная молния.

Джо все ждал, когда кто-нибудь усомнится в бросках Крупного Игрока, но этого не произошло. Он понял, что, несмотря на попытки выглядеть невозмутимым, постепенно багровеет.

Слегка приподняв левую руку, Крупный Игрок остановил девицу-крупье, собиравшуюся схватить кости. Черные колодцы глаз уставились на Джо, который заставил себя уверенно заглянуть в них. Он так и не уловил ни малейшего проблеска. Внезапно волосы у него на затылке приподнялись из-за легчайшего, ужаснейшего подозрения.

Крупный Игрок прошептал, в высшей степени вежливо и приветливо:

— Полагаю, сей славный игрок напротив меня питает сомнения насчет легитимности моего последнего броска, хотя воспитание не позволяет ему их озвучить. Лотти, карточный тест.

Высокая, как призрак, бледная, как слоновая кость, девица-крупье достала из-под стола игральную карту и, злобно сверкнув мелкими белыми зубками, швырнула ее Джо. Тот поймал картонку на лету и быстро изучил. Это была самая тонкая, самая жесткая, самая плоская и блестящая игральная карта из всех, что ему доводилось видеть. И к тому же джокер, если это имело какое-то значение. Он лениво кинул ее обратно девице, и та очень аккуратно, позволив карте скользить под собственным весом, опустила джокера вдоль стенки, у которой лежали кости. Карта замерла в крошечной ложбинке, оставленной закругленными краями костей в черном фетре. Девица стремительно вынула карту, демонстрируя, что между костями и краем стола нет зазора.

— Удовлетворены? — спросил Крупный Игрок.

Против воли Джо кивнул. Крупный Игрок поклонился ему. Девица-крупье сжала узкие губки и выпрямилась, блеснув перед Джо своими белыми фарфоровыми грудями.

Небрежно, почти со скукой Крупный Игрок продолжил ставить сотни и выкидывать семерки. Крупные Грибы быстро увядали и один за другим отходили от стола. Особенно розовощекий Мухомор получил наличные от запыхавшегося курьера, но ему это не помогло — он лишь проиграл еще несколько сотен, в то время как стопки бледных и черных фишек рядом с Крупным Игроком вознеслись до небес.

Злость и страх Джо нарастали. Подобно соколу или спутнику-шпиону, он следил за костями, что прижимались к краю стола, но так и не увидел оснований для нового карточного теста, а интересоваться Правилами Заведения было поздно. Его бесила, сводила с ума мысль о том, что если бы только он смог вновь завладеть костями, то заставил бы их нарезать круги вокруг этого аристократичного черного столпа. Он всевозможными способами проклинал себя за тот глупый, тщеславный, самоубийственный порыв, из-за которого расстался с ними.

Хуже того, теперь Крупный Игрок не отрываясь смотрел на Джо угольными шахтами своих глаз. Последние три броска он даже не взглянул ни на кости, ни на край стола. Совсем как Жена или Мать Джо — следил, следил, следил за ним. И непрерывный взгляд этих глаз, которые не были глазами, наводил на Джо невыносимый ужас. Необъяснимый страх добавился к его уверенности в смертоносности Крупного Игрока. С кем, твердил про себя Джо, он ввязался в игру? Его терзали любопытство и ужас — ужасное любопытство, по силе сравнимое с желанием заполучить кости и выиграть. Волосы Джо встали дыбом, он весь покрылся мурашками, но сила по-прежнему пульсировала в его руке, словно рвущийся вперед локомотив или ракета, стремящаяся оторваться от стартовой платформы.

А Крупный Игрок не менялся — оставался воплощением элегантности в черном сатиновом пальто и шляпе, элегантности учтивой, обходительной и смертельно опасной. В действительности самым плохим было то, что Джо, весь вечер восхищавшийся достойным поведением Крупного Игрока, при виде его автоматических бросков очнулся от чар и теперь вынужден был пытаться подловить соперника на технической ошибке.

Строй Крупных Грибов неуклонно редел. Число пустых мест превышало число Мухоморов. Вскоре их осталось только трое.

В «Костнице» было тихо, как в «Кипарисовой лощине» или на Луне. Смолкла музыка, и веселый смех, и шарканье ног, и визг девиц, и звяканье стаканов и монет. Казалось, все молчаливыми рядами собрались вокруг Первого стола для крепса.

Джо терзали тревога, чувство несправедливости, презрение к самому себе, безумная надежда, любопытство и ужас. Особенно любопытство и ужас.

Кожа Крупного Игрока, по крайней мере та ее часть, что оставалась на виду, продолжала темнеть. На какой-то безумный миг Джо подумал, а не связался ли он с ниггером, пропитанным магией вуду колдуном, чья маскировка постепенно утрачивала силу?

Вскоре последовала очередная сотенная ставка, которую два оставшихся Крупных Гриба не смогли покрыть. Джо должен был пожертвовать десять баксов из своей жалкой кучки или покинуть игру. После секунды мучительных раздумий он выбрал первое.

И лишился десятки.

Два Крупных Гриба отступили назад, в притихшую толпу.

Кромешно-черные глаза впились в Джо. Раздался шепот:

— Ставлю все ваши деньги.

Джо ощутил, как внутри растет постыдный порыв признать поражение и сбежать домой. По крайней мере, шесть тысяч долларов порадуют его Жену и Мать.

Но ему казалась невыносимой мысль о смеющейся толпе, о том, что он проживет остаток жизни, зная, что у него был последний шанс, пусть и крошечный, бросить вызов Крупному Игроку, а он его упустил.

Джо кивнул.

Крупный Игрок кинул кости. Джо склонился над столом, позабыв о головокружении, следя за броском глазами орла, линзами космического телескопа.

— Удовлетворены?

Джо знал, что ему следует сказать «да» и отбыть с высоко поднятой головой. Так поступил бы джентльмен. Но потом Джо напомнил себе: никакой он не джентльмен, он — грязный, изнуренный работой шахтер с талантом к точным броскам.

Он также знал, что очень опасно отвечать что-либо, кроме «да», здесь, в компании врагов и незнакомцев. Но потом он спросил себя, есть ли у него, несчастного, смертного, проигравшегося неудачника, право переживать из-за опасности?

Кроме того, одна из костей с рубиновой ухмылкой казалась на волосок впереди другой.

Совершив самое большое усилие в своей жизни, Джо сглотнул и произнес:

— Нет. Лотти, карточный тест.

Девица-крупье едва не зарычала и принялась раскачиваться взад-вперед, словно собираясь плюнуть ему в глаза. Джо не сомневался, что слюна у нее ядовитая, как у кобры. Однако Крупный Игрок укоризненно поднял палец, и она швырнула карту, но так низко и коварно, что та на мгновение исчезла под черным фетром, прежде чем лечь в руку Джо.

Карта была горячей и бледно-коричневой от жара, хотя в остальном нетронутой. Джо задохнулся и высоко подкинул ее, возвращая девице.

Злобно ухмыляясь, Лотти опустила карту вдоль дальней стенки стола... и, мгновение помедлив, та скользнула за кость, показавшуюся Джо подозрительной.

Поклон и шепот:

— У вас острый глаз, сэр. Вне всякого сомнения, эта кость не достигла стенки. Мои искренние извинения и... ваш бросок, сэр.

При виде костей, лежавших перед ним на черном краю стола, Джо едва не хватил удар. Все терзавшие его эмоции, включая любопытство, невероятно усилились, и он сказал: «Ставлю все деньги», — а Крупный Игрок ответил: «Ставка принята», — и Джо поддался необоримому импульсу и швырнул кости в непроницаемые, полночно-черные глаза соперника.

Они влетели прямиком в его череп и запрыгали внутри, грохоча, словно большие семечки в недосушенной тыкве.

Вскинув обе руки, ладонью назад, чтобы никто из’ его мальчиков, или девочек, или прочих зрителей не вздумал наказать Джо, Крупный Игрок сухо отрыгнул и выплюнул кости, так, что они приземлились в центре стола — одна ровно, другая прислонившись к первой.

— Ребро, сэр, — прошептал он вежливо, словно никакого оскорбления не было. — Бросайте снова.

Джо задумчиво встряхнул кости, пытаясь справиться с шоком. Чуть погодя решил, что хотя теперь ему известно настоящее имя Крупного Игрока, он все равно заставит его попотеть.

Крошечная часть сознания Джо размышляла над тем, как держатся вместе кости живого скелета. Сохранились ли на них хрящи и мускулы, соединены ли они вместе, причастны ли к этому силовые поля, или каждая кость представляет собой кальциевый магнит, притягивающийся к соседу? И все это каким-то образом было связано с выработкой смертоносного костяного электричества.

В безмолвии «Костницы» кто-то прочистил горло, проститутка истерически хихикнула, монета упала с подноса наименее одетой разменщицы и с мелодичным звоном покатилась по полу.

— Тишина, — приказал Крупный Игрок.

Его рука стремительно метнулась под пальто и опустилась на край стола для крепса, оставив на нем мерцающий короткоствольный серебряный револьвер.

— Любой, от грязнейшей негритянской шлюхи до вас, Мистер Кости, кто издаст хотя бы звук во время броска моего достойнейшего соперника, получит пулю в голову.

Испытывая странное ощущение, Джо вежливо кивнул ему в ответ и решил начать с семерки, составленной из шестерки и единицы. Он кинул кости, и на этот раз, судя по движениям черепа, Крупный Игрок пристально следил за броском отсутствующими глазами.

Кости приземлились, перекатились и замерли. Джо с изумлением понял, что впервые за свою жизнь ошибся в крепсе. А может, сила взгляда Крупного Игрока одолела силу его правой руки. На одной кости выпала шестерка, однако кость с единицей сделала лишние пол-оборота и тоже легла шестеркой вверх.

— Игра кончена, — замогильным голосом провозгласил Мистер Кости.

Крупный Игрок поднял коричневую костяную руку.

— Необязательно, — прошептал он. Черные провалы глазниц уставились на Джо, словно дула осадных орудий. — Джо Слэттермилл, у тебя еще осталось нечто ценное, что ты можешь поставить. Твоя жизнь.

«Костница» взорвалась смехом, и истерическим хихиканьем, и громовым хохотом, и ржанием, и визгом. Мистер Кости выразил всеобщее мнение, когда завопил, перекрывая шум:

— Жизнь такого нищеброда, как Джо Слэттермилл? Да она не стоит и двух центов обычных денег!

Крупный Игрок положил ладонь на мерцающий револьвер, и смех смолк.

— Мне она пригодится, — прошептал Крупный Игрок. — Джо Слэттермилл, со своей стороны я ставлю весь сегодняшний выигрыш, а также целый мир со всем его содержимым в придачу. Ты же поставишь свою жизнь и свою душу. Бросать тебе. Что выбираешь?

Джо Слэттермилл струсил, но потом осознал серьезность ситуации. Он все обдумал и понял, что определенно не собирается уступать центральное место на сцене и возвращаться без гроша в рассыпающийся дом, к Жене, Матери и унылому Мистеру Задире. Может, попытался он подбодрить себя, во взгляде Крупного Игрока нет никакой силы, может, Джо всего лишь совершил свою первую и единственную ошибку в крепсе. Кроме того, по части оценки своей жизни он был скорее солидарен с Мистером Кости, чем с Крупным Игроком.

— Принимаю, — сказал он.

— Лотти, дай ему кости.

Джо сосредоточился, как никогда, сила победно запела в его руке, и он сделал бросок.

Кости даже не коснулись фетра. Они полетели вниз, потом вверх, по сумасшедшей дуге взмыли над краем стола и понеслись назад, подобно крошечным красным метеорам, к лицу Крупного Игрока, где внезапно замерли в черных глазницах, демонстрируя одинокие красные точки.

Глаза змеи.

Насмешливо глядя на Джо красными глазами-костями, Крупный Игрок прошептал:

— Джо Слэттермилл, ты проиграл.

Большим и указательным пальцами Крупный Игрок извлек кости из глазниц и уронил в белую руку Лотти.

— Да, Джо Слэттермилл, ты проиграл, — невозмутимо продолжил он, — и теперь можешь застрелиться, — он коснулся серебряного револьвера, — или перерезать себе горло, — он извлек из-под пальто длинный охотничий нож с золотой рукоятью и положил его рядом с револьвером, — или принять яд, — к оружию присоединился маленький черный пузырек с белым черепом и скрещенными костями, — или мисс Флосси может зацеловать тебя до смерти. — Крупный Игрок привлек к столу свою красивейшую и злобнейшую девушку. Та приосанилась, взметнула короткую фиолетовую юбку и окинула Джо дерзким, жадным взглядом, приподняв карминно-красную верхнюю губу и продемонстрировав длинные белоснежные клыки.

— Или, — добавил Крупный Игрок, многозначительно кивнув на черную поверхность стола для крепса, — ты можешь совершить Большой нырок.

— Я выбираю Большой нырок, — ровно сказал Джо.

Он поставил правую ногу на пустой столик для фишек, левую — на черный край стола, наклонился вперед... и, внезапно оттолкнувшись, прыгнул, целясь в глотку Крупного Игрока, утешая себя мыслью, что поэт хотя бы не мучился.

Проносясь над самым центром стола, он на мгновение увидел, что на самом деле крылось внизу, однако у его мозга не было времени проявить этот кадр, поскольку в следующий миг Джо врезался в Крупного Игрока.

Жесткое ребро коричневой ладони нанесло стремительный удар ему в висок... и коричневые пальцы, или кости, рассыпались, словно слоеное тесто. Левая рука Джо погрузилась в грудную клетку Крупного Игрока, словно под черным сатиновым пальто ничего не было, а правая, вцепившись в обтянутый шляпой череп, раздробила его на мелкие осколки. Джо распростерся на полу в ворохе черной одежды и коричневых обломков.

Тут же вскочив, он протянул левую руку к высоким стопкам фишек Крупного Игрока. Ни золота, ни серебра, ни черных фишек не было видно, поэтому он набил левый карман брюк горстью бледных фишек и побежал.

Все население «Костницы» ринулось за ним. Сверкали зубы, ножи и кастеты. Его били, царапали, пинали и топтали острыми каблуками. Золоченая труба, за которой виднелось черное лицо с налитыми кровью глазами, врезалась в его голову. Он заметил белый промельк девушки с золотыми и потянулся к ней, но она увернулась. Кто-то попытался затушить в его глазнице раскуренную сигару. Лотти, которая извивалась и скользила, как белый боа-констрикгор, почти удалось одновременно применить к нему «ножницы» и удушающий захват. Флосси, оскалившись, словно демоническая кошка, плеснула ему в лицо какой-то кислоты из приземистой широкогорлой бутыли, но промахнулась. Мистер Кости палил в него из серебряного револьвера. Ему оттаптывали пальцы, его кололи, пыряли, били по затылку, швыряли туда-сюда, толкали коленями, кусали, сдавливали медвежьей хваткой, бодали и мутузили.

Но почему-то ни один из ударов или тычков не был по-настоящему сильным. Он словно сражался с армией призраков, и обитатели «Костницы» все вместе оказались не намного сильнее одного Джо. Он почувствовал, как множество рук поднимают его и вышвыривают через вращающиеся двери, и со стуком приземлился на задницу на дощатый тротуар. Даже это было не слишком больно и скорее напоминало дружеский пинок.

Джо сделал глубокий вдох, ощупал себя со всех сторон, проверил кости. Кажется, серьезного вреда ему не причинили. Он встал и огляделся. «Костница» была темной и безмолвной, как могила, или Плутон, или Железный Рудник ночью. Когда его глаза привыкли к звездному свету и случайному мельканию космических кораблей, он увидел запертую на висячий замок дверь из листового железа там, где прежде были вращающиеся двери.

Джо заметил, что жует нечто хрустящее, чудом пережившее в его правой руке всю суматоху. Очень вкусное, вроде хлеба, который его Жена пекла для лучших клиентов. В это мгновение мозг Джо наконец проявил фотографию, сделанную, когда он пролетал над столом для крепса. Это была тонкая стена языков пламени, пересекавших стол, а за ними — крайне изумленные физиономии его Жены, Матери и Мистера Задиры. Джо понял, что жует кусок черепа Крупного Игрока, и вспомнил форму трех буханок, которые выпекала его Жена, когда он вышел из дома. И тут Джо понял, что за магию она сотворила, чтобы он не уходил далеко, и почувствовал себя дерьмом, и прибежал домой с обожженными пальцами и поджатым хвостом.

Джо выплюнул то, что жевал, и швырнул остатки сдобного черепа через улицу.

Потом сунул руку в левый карман. Большинство бледных фишек сломались в драке, но он нашел одну целую и ощупал ее поверхность кончиками пальцев. На ней был выдавлен крест. Джо поднес фишку к губам и откусил кусочек. Вкус был изысканным и бесподобным. Он съел фишку и почувствовал, как возвращаются силы. Затем похлопал по набитому карману. По крайней мере, провизия у него есть.

Затем он развернулся и зашагал домой, но кружным путем, вокруг света.

Дымный призрак

Мисс Миллик подивилась тому, что могло случиться с мистером Рэном. Диктуя, он то и дело отпускал весьма странные замечания. Так, утром он быстро повернулся к ней и спросил:

— Мисс Миллик, вы когда-нибудь видели призраков?

На что она, нервно хихикнув, ответила:

— Когда я была маленькой, то ничуть не сомневалась, что в шкафу в моей спальне живет существо в белых одеждах, которое стонет по ночам. Разумеется, это была лишь детская выдумка. Я была ужасной трусихой.

А он сказал буквально следующее:

— Я имел в виду иных призраков, призраков из современного нам мира — тех, у кого лица запачканы сажей, а сердца стучат подобно паровым молотам, тех, которые обитают на угольных складах и бродят ночами по опустевшим конторам. Одним словом, настоящих призраков, а никак не книжных.

И она не нашлась с ответом.

Раньше он таким не был. Может, он шутит — нет, не похоже. Неужели, подумалось мисс Миллик, он добивается ее внимания? Она знала, что мистер Рэн женат и что у него маленький ребенок, но ведь мечты—личное дело каждого, тем более что они помогали девушке отвлечься. И тут мистер Рэн задал очередной неожиданный вопрос.

— Мисс Миллик, вы не задумывались над тем, как должен выглядеть современный призрак? Попробуйте представить. Лицо с нечеткими, расплывчатыми чертами, в выражении которого смешались воедино голод и затравленность безработного, нервическое беспокойство человека, не имеющего в жизни цели, судорожное напряжение задерганного столичного труженика, опасливый гнев забастовщика, жесткий оппортунизм штрейкбрехера, агрессивное убожество нищего, тщательно скрываемый страх обывателя и несчетное множество других эмоций. И все они находят друг на друга, образуя нечто вроде набора полупрозрачных масок.

Мисс Миллик вздрогнула.

— Ужасно, — проговорила она. — Кошмарное, должно быть, зрелище.

Она испытующе поглядела на шефа. Не сходит ли он с ума? Ей вспомнилось, что она что-то такое слышала об отклонениях в поведении мистера Рэна, когда тот был еще ребенком, но забыла, что именно. О, были бы у нее силы, она посмеялась бы над его словами или просто осведомилась, что произошло. А так — обхватив поудобнее пальцами зажатые в левой руке карандаши, девушка принялась механически обводить стенографические закорючки в своем блокноте.

— Да, мисс Миллик, именно так должен выглядеть наш призрак, или, выражаясь иначе, витализированная проекция, — продолжал мистер Рэн, скупо улыбаясь. — Будучи порождением реального мира, он неминуемо вберет в себя всю его мерзость и порочность, все его сложности и нерешенные проблемы. И он будет грязным, грязным с ног до головы. Мне кажется, в нем не найти белизны или прозрачности; он не любит кладбищ и не стонет. Он лишь бормочет нечто неразборчивое и хватает вас за рукав, точно больная и раздражительная обезьяна. Что ему нужно от человека, мисс Миллик? Жертвы? Поклонения? Или просто страха? И как вы избавитесь от его приставаний?

Мисс Миллик нервически хихикнула. Мистер Рэн стоял у пыльного окна, и она не могла разобраться в выражении его пухлощекого лица — обычного лица нормального тридцатилетнего мужчины. Он внимательно разглядывал нависший над городом смог, основным источником которого служили железнодорожные мастерские и металлургические заводы. Когда он заговорил снова, голос его был еле слышен.

— Разумеется, будучи нематериальным, он бессилен причинить вам физический вред. Поначалу бессилен. Нужно обладать особой чувствительностью, чтобы увидеть его или хотя бы осознать его присутствие. Однако со временем он начнет вмешиваться в ваши дела, заставит вас сделать то и не даст сделать этого. Являясь проекцией сознания, он тем не менее постепенно обретет реальность. Он даже может подчинить себе какой-нибудь к тому предрасположенный человеческий мозг. И тогда он окажется в состоянии вредить кому и как угодно.

Мисс Миллик поежилась и принялась просматривать записи, следуя совету, вычитанному ею в одной книге: если в разговоре возникла пауза, займитесь своим делом. В комнате царил полумрак, и девушке подумалось, что хорошо бы мистер Рэн попросил ее включить свет. Кожа у нее зудела и чесалась, словно к ней пристала сажа.

— Наш мир прогнил, мисс Миллик, — заметил мистер Рэн от окна. — И потому суеверия развиваются в нем с новой силой. Призраки, или кто они там, выходят на сцену, обещая эпоху страха. Однако людей им не переплюнуть.

— Но, — диафрагма мисс Миллик конвульсивно сжалась, вынудив девушку бессмысленно хихикнуть, — но ведь призраков не бывает!

Мистер Рэн отвернулся от окна.

— Разумеется, их не бывает, мисс Миллик, — произнес он громко и наставительно, как будто это она завела разговор о призраках. — Их существование опровергнуто наукой, психиатрией и здравым смыслом.

Она наклонила голову и скорее всего покраснела бы, если бы не была так растеряна. Мышцы ее ног распрямились, и она встала, хотя вовсе не собиралась этого делать.

Девушка провела ладонью по краю письменного стола.

— Ой, мистер Рэн, смотрите, что я нашла. — Она показала ему большое пятно на столешнице. В голосе ее слышалось шутливое неодобрение. — Неудивительно, что бумага всегда грязная. Вам надо поговорить с уборщицами. Они убирают у вас кое-как.

Она ждала ответной шутки. Но шеф отступил на шаг, и лицо его затвердело.

— Вернемся к вопросу о почтовых привилегиях второго уровня, — бросил он и возобновил диктовку.

Когда секретарша ушла, он вскочил, потер пальцем пятно на столешнице, посмотрел на черный след на коже и озабоченно нахмурился. Выдвинув ящик, он извлек оттуда тряпку, торопливо вытер стол, скомкал тряпку и швырнул обратно. Кстати сказать, в ящике уже валялись три или четыре измазанных сажей тряпки. Затем он подошел к окну и стал вглядываться в надвигающиеся сумерки, задерживая взгляд на дымовых трубах и цистернах для воды.

— Типичный невроз, да еще с галлюцинациями, — бормотал он себе под нос; его усталый, выхолощенный голос заставил бы мисс Миллик вздрогнуть. — Все то же проклятое душевное расстройство, только в новой форме. Иного объяснения и быть не может. Но до чего же реально! Даже сажа как настоящая. Нет, надо показаться психиатру. Вряд ли я сегодня смогу войти в фуникулер...

Его голос оборвался. Он потер глаза, и на него нахлынули воспоминания.

Все началось как раз с фуникулера. Он привык к тому, что, когда до отказа набитый вагончик делает поворот, взору открывается мир крыш — тусклый и печальный мирок толя, просмоленного галечника и задымленного кирпича. Проржавевшие оловянные трубы со странными, конической формы шляпками напоминали заброшенные посты подслушивания. В целом эти крыши ничем не отличались от десяти тысяч других однообразных городских крыш. Однако он всегда видел их в подступающих сумерках: то ли в призрачном полумраке, то ли обагренными грязно-алыми отблесками заката, то ли наполовину скрытыми за пеленой дождя, то ли испещренными черноватым снегом. Они представлялись ему необычно унылыми, едва ли не прекрасными в своем уродстве, но отнюдь не живописными, кошмарными и вместе с тем наводящими на мысли о высоком. И подсознательно они начали символизировать для Кейтсби Рэна известные стороны того века страхов и несбывшихся надежд, в котором ему привелось жить, безумного века ненависти, тяжелой промышленности и мировых войн. Ежедневный осмотр крыш стал неотъемлемой частью его жизни. Разглядывал он их лишь под вечер, ибо утром, по дороге на работу, обычно садился на другую сторону и тут же с головой погружался в чтение газеты.

Как-то вечером — дело было поздней осенью — он заметил на третьей от эстакады крыше черный бесформенный мешок. Не то чтобы он задумался над этим; факт просто отложился в его памяти. На следующий день он обнаружил, что допустил неточность: мешок лежал на крыше ближе к эстакаде, чем ему показалось накануне. Внешний вид мешка, его цвет и грязные пятна вокруг говорили о том, что, как ни странно, он набит угольной пылью. Правда, его прижало ветром к ржавому вентилятору; значит, внутри не угольная пыль, а что-то еще — быть может, палые листья. Кейтсби слегка удивился, осознав, что ожидает следующего взгляда на таинственный мешок с некоторой тревогой. Мешок внушал ему подозрения, особенно когда он вспоминал выпуклость с одного его бока, которая создавала впечатление, будто из-за вентилятора выглядывает неправильной формы голова. Опасения Рэна оказались не напрасными: на третий вечер мешок переместился на ближайшую к эстакаде крышу. Он лежал на дальней ее стороне, словно только что перевалился через низкий кирпичный парапет.

Потом он исчез. Кейтсби встревожило испытанное им чувство облегчения, ибо дело представлялось слишком незначительным, чтобы хоть сколько-нибудь из-за него переживать. Подумаешь, эка невидаль причуды воображения! Ну, привиделось ему, что какой-то предмет подползает по крышам к эстакаде, ну и что? Обычные шуточки воображения. Так думал Кейтсби, стараясь не вспоминать о том, что его воображение никак нельзя назвать обычным. Всю дорогу от станции до дома он размышлял о том, куда мог подеваться мешок. Ему лишь показалось или на самом деле к ближнему, обнесенному парапетом краю крыши тянулся едва заметный грязный след? На мгновение перед мысленным взором Рэна возникла малоприятная картина: черное горбатое существо, притаившееся в засаде за парапетом. Он поспешно выбросил эти мысли из головы.

Следующим вечером, почувствовав, как вагончик притормаживает перед поворотом, он было решил не смотреть на крыши, но возмутился собственному малодушию и кинул быстрый взгляд за окно. Когда он повернулся обратно, лицо его было белее мела. Времени вглядеться как следует не хватило, и потому он не был уверен, действительно ли заметил очертания головы над парапетом. Ерунда, сказал он себе. Даже если там и вправду что-то было, этому наверняка существует разумное объяснение, и нет никакой необходимости рассуждать о галлюцинациях или о сверхъестественном. Завтра он постарается присмотреться повнимательнее, и все, без сомнения, выяснится. Если понадобится, он сам заберется на ту крышу — хотя он не имел представления, где ее искать, и вовсе не желал потворствовать глупым страхам.

Шагая от станции к дому, он всю дорогу нервничал. Ночью ему снились кошмары; мысль о таинственном мешке не исчезла и с пробуждением и продолжала преследовать его целый день. Именно тогда он начал отпускать якобы шутливые замечания относительно природы сверхъестественных сил, которые так ошеломили мисс Миллик. Еще в тот день он понял, что терпеть не может грязи и сажи. Чего бы он ни касался, все представлялось ему донельзя грязным; он обнаружил вдруг, что протирает свой письменный стол с настойчивостью старой дамы, которая преисполнена страха перед микробами. Ему подумалось, что дело не в том, что его кабинет внезапно превратился в свинарник; нет, грязь всегда была тут, просто раньше он не обращал на нее внимания. Однако нервозность его все возрастала. Задолго до того, как вагончик приблизился к повороту, он стал всматриваться в полумрак, твердо решив не упустить ни единой детали.

Должно быть, он вскрикнул — сидевший рядом мужчина с любопытством поглядел на него, а женщина впереди обернулась и окинула суровым взглядом. Сознавая, что бледен как смерть, и не в силах унять дрожь, он вызывающе посмотрел на них, стараясь обрести вновь начисто утерянное чувство безопасности. Они были ничем не примечательными людьми, обычными попутчиками с безликими физиономиями. Но что произойдет, если он поделится с кем-нибудь из них увиденным? Одутловатое, перекошенное тряпичное лицо, покрытое слоем угольной пыли, вялые движения пухлой руки, которые явно имели целью привлечь его внимание, которые словно напоминали ему о будущей встрече... Рэн невольно покрепче зажмурил глаза. Мысленно он уже перенесся в завтрашний вечер. Он вообразил себе, как движется по эстакаде вагончик, освещенный изнутри и битком набитый пассажирами, как с крыши здания прыгает к нему призрачное чудище, как прижимается к окошку, оставляя на нем пятна мокрой угольной пыли, ужасное лицо, как скребут по стеклу огромные когти...

Кое-как Рэну удалось отвертеться от встревоженных расспросов жены. Утром он переборол себя и записался на вечер на прием к психиатру, которого рекомендовал ему один из друзей. Принять это решение было нелегко, ибо Кейтсби питал вполне обоснованное отвращение ко всякого рода психическим отклонениям, тем более что посещение психиатра напоминало об эпизоде в прошлом, который он предпочитал не обсуждать даже с женой. Однако решившись на подобный шаг, Рэн почувствовал облегчение. Психиатр, сказал он себе, наверняка мне поможет. Он словно наяву услышал слова врача: «Ничего особенного, всего лишь нервное расстройство. Но на всякий случай обратитесь к окулисту — вот вам его адрес; а еще я выпишу вам таблетки, которые следует принимать по две штуки каждые четыре часа, запивая водой». Кейтсби немного успокоился, и предстоящая беседа с психиатром почти перестала его пугать.

Но с наступлением дымных сумерек нервозность возвратилась к нему, и он изводил мисс Миллик загадочными фразами до тех пор, пока не сообразил, что наводит страх только на самого себя.

Настороженно поглядывая на массивные и мрачные силуэты административных зданий в центральной части города, он подумал, что надо бы держать воображение в узде. Весь день напролет он занимался тем, что создавал нео-средневековую космологию суеверий! Нет, так не годится.

Внезапно он понял, что простоял у окна гораздо дольше, чем ему казалось: стеклянная дверь в его кабинет была темной и из-за нее не доносилось ни звука. Должно быть, мисс Миллик и все остальные давно разошлись по домам.

И тут выяснилось, что Рэну не нужно этим вечером опасаться поворота эстакады. Открытие ужаснуло его, ибо сопровождалось кошмарным зрелищем: на крыше дома напротив, четырьмя этажами ниже его окна, он увидел то самое существо. Оно проползло по галечнику и, мельком поглядев на Кейтсби, растворилось в темноте.

Торопливо собравшись, он направился к лифту, изо всех сил пытаясь не поддаться панике и не побежать. Галлюцинации и психоз средней тяжести начали представляться ему не таким уж страшным диагнозом. Психиатр оставался его последней надеждой.

— Значит, вам кажется, что вы становитесь все более нервным и... как вы изволили выразиться... психованным, — заключил доктор Триввик. На его губах играла самодовольная улыбка. — Заметили ли вы какие-либо симптомы? Головные и прочие боли? Расстройство желудка?

Кейтсби покачал головой и провел языком по губам.

— Сильнее всего я нервничаю, когда еду на фуникулере, — пробормотал он.

— Понятно. Это мы еще обсудим. Но сначала расскажите мне, что такое произошло с вами в детстве. Вы упомянули, что, быть может, именно там кроются истоки вашего невроза. Как вам известно, ранние годы жизни являются критическими для формирования манеры поведения индивида.

Кейтсби внимательно изучал желтые отражения ламп на темной полированной поверхности стола. Левая его рука машинально поглаживала густой ворс обивки на ручке кресла. После недолгой паузы он поднял голову и взглянул в карие глаза-щелочки Триввика.

— Пожалуй, с трех до девяти лет, — заговорил он, тщательно подбирая слова, — я был, если здесь можно употребить это слово, экстрасенсом.

Выражение лица доктора не изменилось.

— Да? — спросил он вежливо.

— Иными словами, мне приписывали способность видеть сквозь стены, читать письма, не распечатывая конвертов, и книги, не раскрывая их, фехтовать и играть в пинг-понг с завязанными глазами, находить потерянные вещи и читать мысли, — произнес Кейтсби на одном дыхании.

— Вы в самом деле могли все это? — совершенно безразлично справился доктор.

— Не знаю. Вряд ли, — отозвался Кейтсби; давние воспоминания придали живости его голосу. — Многое подзабылось. По-моему, что-то я и вправду мог, но они вечно подзуживали меня. Моя мать, она... ну, интересовалась, что ли, психическими феноменами. Меня, так сказать, выставляли напоказ. Вроде бы я видел то, что недоступно было никому другому; под моим взглядом самые непроницаемые предметы словно становились прозрачными. Но я был совсем маленьким и потому не в состоянии был оценить свои способности с точки зрения науки.

Рэну вспомнились темные комнаты, серьезные и любопытные лица взрослых. Он сидит в одиночестве на деревянном стуле с прямой спинкой, который установлен на небольшом возвышении. Его глаза завязаны черным шелковым платком. Настойчивые, настырные вопросы матери. Шепот, судорожные вздохи изумления. Его ненависть к происходящему, разбавленная стремлением скорее стать взрослым. Затем — ученые из университета, эксперименты, контрольный экзамен... Воспоминания захватили Рэна, и на мгновение он забыл причину, по которой делится ими с посторонним человеком.

— Если я понял, ваша мать пыталась использовать вас в качестве медиума для общения с... э-э... иными мирами?

— Да, пыталась, но у нее ничего не вышло. В общении с мертвецами от меня не было никакого проку. Все, что я мог — вернее, все, что мне казалось, что я мог, — это видеть реально существующие трехмерные предметы в ином, чем другие люди, ракурсе. Я видел то, что другим мешали увидеть расстояние, темнота или препятствия. Мать постоянно разочаровывалась во мне.

Он вновь услышал ее ласковый, убеждающий голос: «Попробуй еще разок, милый. Кэти была твоей тетушкой. Она любила тебя. Попробуй услышать, что она говорит...». А он отвечал: «Я вижу женщину в голубом платье. Она стоит с другой стороны дома, где живет Дик». Мать продолжала уговаривать: «Конечно, милый, конечно. Но это не Кэти. Кэти теперь дух. Попробуй снова. Ну, еще разок, для мамы».

Голос доктора вернул его в ярко освещенный кабинет.

— Вы говорили о научной точке зрения, мистер Рэн. Пытался ли кто-нибудь исследовать ваши способности?

Кейтсби оживленно закивал головой.

— Да. Когда мне исполнилось восемь лет, мною заинтересовались двое молодых психологов из университета. Поначалу они отнеслись ко мне с недоверием, и, помню, я вознамерился доказать им, что они ошибаются. Даже теперь я отчетливо припоминаю, как исчезли из их голосов нотки вежливого высокомерия и сарказма. Наверно, они заподозрили обман и потому добились у моей матери позволения проверить мои способности в заданных условиях. Они подвергли меня множеству тестов, которые произвели на меня большое впечатление, особенно на фоне кустарных спиритических сеансов матушки. В итоге выяснилось, что я — ясновидящий; по крайней мере таково было их заключение. Они ставили на мне эксперимент за экспериментом и собирались продемонстрировать мои способности экстрасенса на собрании психологического факультета. Тогда-то впервые в жизни я забеспокоился, а получится ли у меня. Не знаю, быть может, они слишком многого от меня требовали, но, как бы то ни было, когда пришла пора экзамена, у меня ничего не получилось. Все вдруг утратило прежнюю прозрачность. В отчаянии я начал придумывать и лгать и в конце концов с треском провалился. Экспериментаторам моим тоже, надо полагать, здорово досталось.

Ему вновь послышался резкий голос бородатого мужчины — одного из присутствовавших на собрании: «Вас провели, Флаксмен. Вас одурачил ребенок. Меня очень беспокоит то, что вы вели себя как самые обыкновенные шарлатаны. Господа, я настоятельно прошу вас забыть об этом огорчительном эпизоде. О нем никто не должен узнать». Вспомнив испытанное им чувство вины, Рэн моргнул. Однако в то же время он ощутил прилив бодрости и неожиданную легкость на душе. Высвобождение долго подавлявшихся воспоминаний изменило его восприятие. Происшествие на эстакаде фуникулера начало обретать свою, судя по всему, истинную природу, превращаясь постепенно в причудливые галлюцинации, вызванные нервной усталостью и чрезмерной внушаемостью рассудка. Врач, подумалось Рэну, без сомнения, разберется в запутанных подсознательных причинах, каковы бы они ни были. Он быстро покончит с болезнью Кейтсби, как покончил с его детскими переживаниями, которые теперь представлялись довольно нелепыми.

— С того дня, — продолжал рассказ Рэн, — я бросил демонстрировать якобы имеющиеся у меня способности. Матушка попыталась было возбудить против университета дело. Со мной случился нервный срыв, затем мои родители развелись, и по решению суда я остался с отцом. Он делал все, чтобы я забыл о той поре. Мы много путешествовали, занимались физкультурой и общались с нормальными, душевно здоровыми людьми. Со временем я поступил в бизнес-колледж, окончил его и работаю в рекламном агентстве. Однако, — Кейтсби помолчал, — когда появились все эти симптомы, я призадумался, нет ли здесь связи. Вопрос не в том, был ли я в самом деле ясновидящим. Скорее всего, я подсознательно усвоил наставления матушки — да так хорошо, что сумел обмануть даже тех молодых психологов. Но не кажется ли вам, что мое нынешнее состояние может отчасти объясняться треволнениями детства?

Несколько секунд доктор молча разглядывал Рэна с профессиональной гримасой легкого недовольства.

— А нет ли между вашими тогдашними и нынешними переживаниями более... э... тесной связи? Не обнаружили ли вы, что снова начали... э... видеть? — спросил он.

Кейтсби сглотнул. Он ощущал нарастающее желание выговориться, но начать было трудно; к тому же его смутила проницательность доктора. Он заставил себя собраться с мыслями. Виденное на крыше существо замаячило перед его мысленным взором с пугающей реальностью. Но слова не шли на язык.

Вдруг он заметил, что врач глядит куда-то ему за плечо. С лица Триввика исчезла всякая краска, а глаза-щелочки широко раскрылись. Доктор вскочил, подбежал к окну, распахнул его и высунулся наружу.

Кейтсби поднялся. Доктор захлопнул окно и проговорил, слегка задыхаясь:

— Надеюсь, я не обеспокоил вас. Я увидел лицо... э... воришки-негра; он стоял на пожарной лестнице. Должно быть, я напугал его, ибо он моментально удрал. В общем обычная история. Докторам частенько докучают такие voyeurs^[6]... Вроде любопытного Тома^[7].

— Негр? — переспросил Кейтсби, облизывая губы.

Доктор нервически рассмеялся.

— Наверно, хотя сперва мне почудилось, что это белый в черной маске. Понимаете, в лице не было ни капельки коричневого. Оно было абсолютно черным.

Кейтсби приблизился к окну. На стекле виднелись грязные пятна.

— Все в порядке, мистер Рэн. — В голосе врача слышалось нетерпение, словно он изо всех сил старался обрести профессиональное спокойствие. — Вернемся к нашему разговору. Я спрашивал вас, не начали ли вы, — он скривил губы, — снова видеть то, чего не видят другие.

Ураган мыслей в мозгу Рэна утих.

— Нет, ничего подобного со мной не произошло. Знаете, пожалуй, я пойду. Я отнял у вас слишком много времени.

Доктор сделал попытку остановить его, но Кейтсби не обратил на жест Триввика никакого внимания.

— Я позвоню вам, когда узнаю результаты обследования. Откровенно говоря, вы сняли тяжкий груз с моих плеч. — Он натянуто улыбнулся. — Доброй ночи, доктор Триввик.

Душевное состояние Кейтсби Рэна никак нельзя было назвать обычным. Он присматривался к каждой тени, вглядывался в переулки и подвальные окна домов, то и дело бросал косые взгляды на изломанную линию крыш, но едва ли сознавал при этом, куда направляется. Он шел, куда несли ноги, отгоняя одолевавшие его мысли. Свернув на освещенную фонарями улицу, где было много людей, высотных зданий и сверкающих реклам, он почувствовал себя в относительной безопасности. А спустя какое-то время обнаружил, что стоит в полутемном холле здания, где на одном из этажей помещалось его агентство. И тут он сообразил, что не может идти домой, не может допустить, чтобы его жена и ребенок увидели то же самое, что привелось лицезреть доктору Триввику.

— Приветствую вас, мистер Рэн, — сказал ночной лифтер, коренастый мужчина в голубом комбинезоне, отодвигая решетчатую дверь и пропуская его в старомодную кабину. — Я и не знал, что вы теперь работаете по ночам.

Кейтсби машинально вошел в лифт.

— Куча дел, — пробормотал он. — Надо их поскорее закончить.

Скрипнув, кабина остановилась на верхнем этаже.

— Вы надолго, мистер Рэн?

Он с отсутствующим видом кивнул. Кабина лифта ушла вниз. Рэн нащупал в кармане ключи, торопливо миновал комнату сотрудников и вошел в свой кабинет. Его рука потянулась было к выключателю, но задержалась на полпути; Кейтсби подумал, что два освещенных окна на фоне погруженного во мрак здания яснее ясного укажут его местонахождение тому, что ползает по стенам и прижимается к стеклам. Поэтому он пододвинул кресло к стене и уселся в него, не сняв плаща, — лицом к окну.

Долгое время он сидел без движения, прислушиваясь к звуку собственного дыхания и к шумам с улицы, — металлическому скрежету трамвая, отдаленному громыханию фуникулера, слабым крикам и еле слышным гудкам. Ему вспомнилась шутка, которую он позволил себе в разговоре с мисс Миллик, и она показалась ему горькой правдой. Он сознавал, что не в состоянии мыслить связно и критично, но мысли словно по своей воле приходили ему в голову и располагались в мозгу, и в их движении было что-то от неумолимости обращения планет.

Постепенно представление о мире в его мозгу изменилось. Это был уже не мир материальных атомов и свободного пространства, а мир, в котором существовали и перемещались, повинуясь своим непонятным законам и непредсказуемым импульсам, бестелесные сущности. Новая мысленная картина мира высветила с ужасающей четкостью общие проблемы, которые всегда приводили Кейтсби в замешательство и тревожили его и от которых он старался спрятаться: неизбежность ненависти и войны, дьявольские машины, которые извратили лучшие человеческие побуждения, стены своенравного непонимания, что разделяют людей, вечная жизнь жестокости, невежества и жадности. Они выглядели теперь необходимыми составными частями картины, а суеверие превратилось в подобие мудрости.

Затем он вернулся мыслями к себе и припомнил вопрос, заданный им мисс Миллик: «Что ему нужно от человека? Жертвы? Поклонения? Или просто страха? И как вы избавитесь от его приставаний?» К сожалению, этот вопрос перестал быть чисто риторическим.

Оглушительно зазвонил телефон. Рэн снял трубку.

— Кейт, я тебя обыскалась, — взволнованно проговорила жена. — Никак не предполагала, что ты на работе. Что ты там делаешь? Мне не по себе.

Он пробормотал что-то насчет дел.

— Ты скоро приедешь? — спросила жена. — Мне неспокойно. Ронни чем-то напуган и боится засыпать. Представляешь, он показывает на окно и все твердит: «Черный дядя, черный дядя». Видно, ему приснилось что-то нехорошее. Мне страшно, Кейт. Приезжай. Ты меня слышишь?

— Да. Сейчас выхожу, — ответил он, встал, захлопнул за собой дверь, нажал на кнопку лифта и взглянул в шахту.

Призрак глядел на него из теней тремя этажами ниже, прижавшись тряпичным лицом к железной решетке. Завидев Рэна, он начал подниматься; движения его были странно неуклюжими, но быстрыми. За площадку до Кейтсби он на мгновение исчез.

Вспомнив, что не закрыл свой кабинет на ключ, Рэн бросился туда, запер за собой дверь и отступил к противоположной стене, вжавшись в простенок между каталожными шкафами. Зубы его выбивали дробь. Он услышал скрип поднимающегося лифта. За матовым стеклом двери возник чей-то темный силуэт, частично скрыв собой причудливо выглядевшее с изнанки написанное на двери название агентства. Затем дверь открылась.

Вспыхнула большая круглая лампа под потолком, и Кейтсби увидел, что на пороге, держа руку на выключателе, стоит мисс Миллик.

— Ой, мистер Рэн, — пробормотала она с глупым видом, — я не знала, что вы тут. Кино кончилось, и я пришла, чтобы кое-что допечатать. Я не... но свет не горел! Что вы...

Он глядел на нее во все глаза. Ему хотелось закричать, схватить ее в объятия и говорить, говорить. Он понял, что ухмыляется самым дурацким образом.

— Ой, мистер Рэн, что с вами? — спросила она встревоженно, оборвав глупый смешок. — Вы больны? Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Мотнув головой, он выговорил:

— Нет, спасибо, я уже ухожу. Мне тоже надо было кое-что доделать.

— Но вы плохо выглядите, — сказала секретарша, делая шаг к нему. Он подумал, что она, должно быть, наступила где-то на улице в грязь — ее туфли на высоких каблуках оставляли черные следы.

— Нет, вам и в самом деле плохо. Вы такой бледный! — верещала она точь-в-точь как полная энтузиазма, но отнюдь не опытная медсестра. Внезапно лицо ее просветлело. — У меня в сумочке есть то, что непременно вам поможет. Это средство от расстройства пищеварения.

Она принялась шарить в своей раздутой прямоугольной сумке. Рэн заметил, что, открывая сумку одной рукой, девушка машинально закрывает ее другой. Внезапно прямо у него на глазах мисс Миллик разогнула толстую металлическую застежку сумочки, словно та была из станиоли, словно ее пальцы превратились в стальные клещи.

Память немедленно и услужливо подсказала ему слова, с которыми он обращался к мисс Миллик днем, «...он бессилен причинить вам физический вред. Поначалу бессилен... Однако со временем он начнет вмешиваться в ваши дела, овладеет доступным ему сознанием. И тогда он окажется в состоянии вредить кому и как угодно». Холодный страх сжал ему сердце. Он крадучись шагнул к двери.

Но мисс Миллик опередила его.

— Не ждите, Фред, — крикнула она. — Мистер Рэн решил еще немного задержаться.

Дверь кабины с грохотом захлопнулась. Лифт скрипнул. Стоя на пороге, девушка обернулась к Кейтсби.

— О, мистер Рэн, — проворковала она, — я просто не могу сейчас отпустить вас домой. Я убеждена, что вы сильно нездоровы. Вы ведь можете упасть в обморок на улице! Посидите здесь, пока не почувствуете себя лучше.

Скрипенье лифта стихло. Рэн застыл посреди кабинета. Следуя за цепочкой следов мисс Миллик, его взгляд добрался и до нее самой, преграждающей выход. Зародившийся внутри него вопль рвался наружу.

— О, мистер Рэн, — продолжала секретарша, — вы ведете себя так, словно у вас помешательство. Полежите, отдохните. Давайте я помогу вам снять плащ.

Накативший на Кейтсби страх был куда сильнее испытанного им прежде. Когда девушка сделала шаг к нему, он повернулся и бросился в кладовку. Там находилась вторая дверь в коридор.

— О, мистер Рэн, — услышал он, возясь с замком, — у вас наверняка припадок. Вы должны позволить мне помочь вам.

Дверь наконец распахнулась. Он вылетел в коридор и сломя голову понесся вверх по лестнице. Лишь оказавшись наверху, он сообразил, что стоит перед тяжелой стальной дверью на крышу. Он откинул щеколду.

— О, мистер Рэн, не убегайте. Я иду за вами.

Под ногами Кейтсби захрустел гравий. Облака на темном ночном небе едва приметно розовели в сверкании неоновых рекламных надписей. Из далекой фабричной трубы вырвался призрачный язык пламени. Рэн подбежал к парапету. От сияния уличных фонарей у него закружилась голова. Двое шедших по тротуару людей казались черными кляксами на сером асфальте. Кейтсби обернулся.

Существо стояло в дверном проеме. Из голоса его начисто исчезла озабоченность. Оно заговорило с наигранной веселостью, заканчивая каждое предложение нелепым смешком.

— Ой, мистер Рэн, зачем вы забрались сюда? Мы совсем одни. Я ведь могу столкнуть вас вниз.

Существо шагнуло к нему. Он отступал до тех пор, пока не ударился пяткой о низкий парапет. Не сознавая ни что, ни почему он это делает, Рэн упал на колени. К нему приближалось лицо, в которое он не смел взглянуть, лицо, на котором отразилась вся злоба, все грехи мира. Страх разрушил барьер в мозгу, и губы Рэна шевельнулись:

— Я повинуюсь тебе. Ты мой бог. Ты властвуешь над человеком, его животными и машинами. Ты правишь моим городом и всеми другими поселениями. Я признаю тебя.

Очередной смешок, еще ближе.

— О, мистер Рэн, раньше вы говорили по-другому. Вы и в самом деле так думаете?

— Мир в твоей власти, и ты волен поступать с ним, как пожелаешь, сохранить или уничтожить, — ответил Кейтсби раболепно. Слова как будто сами собой выстраивались в торжественные, литургические конструкции. — Я признаю это. Я буду поклоняться тебе и приносить тебе жертвы. В дыму, саже и пламени я буду вечно славословить тебя.

Ответа не последовало. Он поднял голову. Смертельно бледная мисс Миллик пьяно раскачивалась из стороны в сторону. Глаза ее были закрыты. Девушка пошатнулась, и Рэн подхватил ее. Колени его подломились, и они вдвоем рухнули на крышу.

Через некоторое время девушка зашевелилась, забормотала что-то, глаза ее приоткрылись.

— Пошли вниз, — выговорил он, пытаясь поставить ее на ноги. — Вам нехорошо.

— У меня ужасно кружится голова, — прошептала она. — Видно, со мной случился обморок. Мне приходится недоедать, и потом, я так сильно нервничала в последнее время, из-за войны и всего прочего. Ой, мы на крыше! Это вы вынесли меня на свежий воздух? Или я пришла сама, не соображая, что делаю? Какая я глупая! Мама рассказывала мне, что в детстве я частенько ходила во сне.

Кейтсби повел девушку вниз. Она поглядела на него.

— Ой, мистер Рэн, — проговорила она, — у вас на лбу большое грязное пятно. Позвольте, я его вытру.

Мисс Миллик вытерла ему лоб своим носовым платком. Внезапно она покачнулась. Кейтсби поддержал ее.

— Я в порядке, — сказала она. — Правда, мне очень холодно. Что случилось, мистер Рэн? У меня что, был приступ слабости?

Он подтвердил ее предположение.

Позднее, по пути домой, сидя в пустом вагончике, он размышлял о том, как долго может чувствовать себя в безопасности. Вопрос был чисто практический. Природное чутье подсказывало ему, что на какое-то время тварь оставила его в покое. Но потребует ли она большего, когда вернется? Посмотрим. Надо только не угодить в психиатрическую лечебницу. Ему следует вести себя крайне осторожно, потому что дело касается не только его, но и Хелен с Ронни. Он задумался над тем, сколько еще мужчин и женщин видели подобных тварей. Вагончик притормозил и знакомо задергался. Кейтсби взглянул на крыши у поворота эстакады. Они выглядели совершенно обычно, словно то, что выделяло их из общего ряда, на время пропало.

Человек, который дружил с электричеством

Показывая «Дом на холме» новому клиенту, мистер Скотт очень надеялся, что тот не обратит внимания на опору линии высокого напряжения. Столб маячил прямо перед окном спальни и уже дважды отпугивал покупателей — оказалось, что пожилые люди по необъяснимой причине боятся электричества, О том, чтобы перенести столб, не могло быть и речи — линия, бегущая вдоль цепи холмов, была основным источником энергии для местечка Пасифик Фоллз. Поэтому оставалось только всячески отвлекать внимание посетителей.

Однако и на сей раз мистеру Скотту не помогли ни молитвы, ни красноречие. Уроженец Новой Англии мистер Леверетт — так звали нового клиента — заметил столб сразу, как только они вышли на террасу. Он внимательно осмотрел приземистую колонну из крепких балок, восемнадцатидюймовые стеклянные изоляторы и черный ящик трансформатора, через который отводился ток в несколько соседних домов. Взгляд его скользнул по четырем толстым проводам, летящим с одного серо-зеленого холма на другой, и он наклонил голову, прислушиваясь к низкому ровному гулу.

— Вы только послушайте! — воскликнул Леверетт, и впервые в его бесстрастном голосе прорезалась какая-то эмоция. — Пятьдесят тысяч вольт! Вот это да!

— Сегодня, наверное, особые атмосферные условия. Обычно ничего такого не слышно, — ответил мистер Скотт, слегка погрешив против истины.

— Ах вот как? — с некоторым разочарованием произнес Леверетт.

Когда осмотр дома был полностью закончен, пожилой клиент вдруг попросил разрешения вернуться на террасу.

— Гул-то так и не исчез, — сказал он. — Должен вам признаться, что он успокаивающе действует мне на нервы. Как, например, отзвук ветра или шум потока, моря.

Грохот машин я ненавижу, поэтому и уехал из Новой Англии. А этот звук для меня будто голос природы — мягкий, спокойный. Так вы говорите, что его здесь можно услышать редко?

Продажа недвижимости требовала гибкости, и мистер Скотт этим качеством обладал.

— Видите ли, — заявил он прямо, — сколько я ни выхожу на террасу, всегда слышу этот звук. Он иногда нарастает, иногда спадает, но слышно его всегда. Но так как многим этот шум не по душе, приходится о нем умалчивать.

— Что ж, вас вряд ли можно упрекнуть. Ведь большинство людей — из породы баранов, а то и хуже. У меня еще к вам такой вопрос: не живут ли здесь поблизости коммунисты?

— Ну что вы! — не моргнув глазом ответил мистер Скотт. — Во всем Пасифик Фоллз нет ни одного коммуниста.

— На восточном побережье коммунистов полным-полно. Тут-то их, конечно, меньше. Ну что же, будем считать, что договорились. Я согласен снять «Дом на холме» вместе с мебелью за названную вами сумму.

— Вот и отлично! — Мистер Скотт лучезарно улыбнулся. — Вы, мистер Леверетт, тот самый человек, который нужен нашему городку.

Они пожали друг другу руки. Покачиваясь на каблуках, мистер Леверетт вслушивался в тихое жужжание проводов, а на лице его играла гордая улыбка обладателя.

— Электричество, — сказал он, — это восхитительнейшее из явлений. Чего только мы не можем с ним сделать, как, впрочем, и оно с нами. Например, если кто-то хочет эффектно и безболезненно отправиться на тот свет, нужно всего лишь как следует полить газон, взять в руки кусок медного провода, а другой его конец закинуть на линию. Ба-бах! Качественно процедура ни в чем не уступает электрическому стулу, а внутренние потребности человека удовлетворяет гораздо лучше.

Мистер Скотт внезапно ощутил, как к горлу подступает тошнота, а в голове даже мелькнула мысль о разрыве только что заключенной сделки. Он вспомнил седовласую даму, которая сняла дом лишь для того, чтобы в одиночестве принять смертельную дозу снотворного. Потом он успокоил себя мыслью о том, что Южная Калифорния всегда славилась чудаками и сумасшедшими и в основном его съемщиками были люди с различного рода аномалиями. Даже если сложить вместе манию самоубийства, тихое помешательство на почве электричества и болезненный антикоммунизм, то и в этом случае Леверетт был не большим безумцем, чем множество его знакомых.

— Вы думаете сейчас, не самоубийца ли я? — прервал его мысли мистер Леверетт. — Видите ли, просто я люблю иногда порассуждать вслух, пусть даже о чем-то необычном.

Опасения мистера Скотта окончательно рассеялись, и, приглашая Леверетта в кабинет для оформления документов, он был снова, как всегда, уверен в себе.

Три дня спустя мистер Скотт зашел проверить, как себя чувствует новый жилец, и нашел его на террасе. Мистер Леверетт сидел в старом кресле-качалке и слушал пение проводов.

— Садитесь, пожалуйста, — предложил он мистеру Скотту, указывая на одно из стоящих тут же современных кресел. — Должен вам сказать, что «Дом на холме» вполне оправдал мои ожидания. Я слушаю электричество, а мысли мои разбредаются во все стороны. Иногда мне кажется, что в шуме проводов я различаю голоса. Ведь есть же люди, которые слышат голоса в шуме ветра.

— Вы правы, я где-то читал об этом, — согласился мистер Скотт, которому стало немного не по себе. Но, вспомнив, что в банке чек мистера Леверетта приняли без всяких разговоров, он приободрился и даже вставил замечание: — Да, но ведь в отзвуках ветра мы слышим целый диапазон звуков, а шум в проводах слишком монотонный — в нем ничего нельзя различить.

— Какая ерунда, — возразил мистер Леверетт с мягкой улыбкой, и было неясно, шутит он или говорит серьезно. — Возьмите пчел — они ведь всего лишь жужжат, а между тем это очень умные насекомые, и некоторые энтомологи утверждают, что у них есть свой язык.

С минуту он молча качался в своем кресле. Мистер Скотт уселся напротив.

— Да, — повторил мистер Леверетт, — в электричестве мне слышатся голоса. Электричество рассказывает мне, как оно путешествует через все Штаты. Это похоже на движение пионеров на Запад: линии высокого напряжения — это дороги, а гидроэлектростанции — придорожные колодцы. Теперь электричество проникло повсюду — в наши жилища, на заводы, в правительственные кабинеты. Ничто от него не укроется. А ведь есть еще другое электричество — то, что бежит по телефонным проводам и осуществляет радиосвязь. Это младший брат нашего знакомого из высоковольтных линий, а дети, как известно, обладают тонким слухом. Таким образом, мой друг, электричеству известно о нас все, все наши секреты. Ему свойственны человеческие качества: чуткость, живость, отзывчивость, и, в сущности, оно вполне дружелюбно, как все живое.

Мистер Скотт и сам размечтался, слушая этот странный монолог. Такой поэтический и немного сказочный текст был бы отличной рекламой для «Дома на холме», — подумал он.

— Однако иногда электричество может и рассердиться, — продолжал мистер Леверетт. — Чтобы этого не случилось, его нужно приручить. Узнать его привычки, ласково с ним обращаться. Бояться его не нужно. Вот тогда с ним можно будет подружиться. Ну да ладно, мистер Скотт, — сказал он уже другим тоном, вставая с кресла. — Я знаю, что вы пришли проверить, не натворил ли я чего в вашем доме. Идемте, сегодня экскурсию провожу я.

И, несмотря на протесты мистера Скотта, который уверял, что пришел вовсе не за этим, мистер Леверетт настоял на осмотре.

В одной из комнат он остановился и объяснил:

— Я убрал ваши электроодеяло и тостер, так как считаю, что электричество не должно выполнять такие прозаические функции.

Насколько можно было судить, новый жилец дополнил интерьер дома лишь старым креслом и неплохой коллекцией индейских наконечников для стрел.

Наверное, мистер Скотт обмолвился у себя дома об этой коллекции, потому что примерно через неделю его девятилетний сынишка спросил:

— Папа, помнишь того дядю, которому ты всучил «Дом на холме»?

— Бобби! Клиентам дома сдаются, запомни.

— Ну ладно, па. Так я к нему ходил смотреть коллекцию индейских наконечников. Знаешь, кто он? Заклинатель змей!

«О боже, — подумал мистер Скотт, — ведь чувствовал я, что с этим Левереттом что-то нечисто. Наверное, он специально искал дом где-нибудь на холме, потому что в жару туда сползаются змеи».

— Только он заклинал не настоящую змею, а шнур от электроутюга. Сначала-то он показал мне свои стрелы. А уж после присел на корточки, протянул руку к шнуру, и сразу же свободный конец начал шевелиться, а потом вдруг поднялся вверх, точь-в-точь как кобра на картинке. Так здорово!

— Я когда-то видел этот фокус, — сказал мистер Скотт. — К концу провода нужно привязать прочную нитку — вот и все.

— Что же я, по-твоему, нитки бы не увидел?

— Если нитка того же цвета, что и фон, можно и не увидеть, — объяснил мистер Скотт. Потом ему в голову пришла другая мысль. — Бобби, а ты не заметил, был другой конец шнура включен в сеть?

— Конечно, был. Дядя сказал, что, если бы в шнуре не было электричества, у него ничего бы не вышло. Так что, па, на самом-то деле он заклинатель электричества. Это я нарочно сказал, что он заклинатель змей, чтобы было смешней. А потом он вышел на террасу и заколдовал электричество из проводов, и оно двигалось по его телу. Было даже видно, как оно переходит с одного места на другое.

— Интересно, как же это можно увидеть? — спросил мистер Скотт, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. Он представил себе, как мистер Леверетт стоит не двигаясь, глаза горят, словно бриллианты, а вокруг него сверкает сноп голубых искр.

— Ты знаешь, па, от этого электричества у него поднимались на голове волосы, то с одной, то с другой стороны. А потом он сказал: «Теперь опустись на грудь», и тогда носовой платок, который у него был в кармане пиджака, распрямился и поднялся немного вверх. В общем, па, все было как на лекции в музее техники.

На следующий день мистер Скотт отправился в «Дом на холме». Однако ему не пришлось задавать свои тщательно обдуманные вопросы, потому что мистер Леверетт встретил его словами:

— Наверное, сын рассказал вам о представлении, которое я устроил в его честь. Должен вам сказать, что я очень люблю детей, хороших американских детей — таких, как ваш сынишка.

— Да, он мне обо всем рассказал, — признался мистер Скотт, которого такое откровенное начало обезоружило и немного сбило с толку.

— Впрочем, все, что я ему показывал, было всего лишь детской забавой.

— Это понятно, — ответил мистер Скотт. — Я сразу догадался, что шнур от утюга у вас танцевал с помощью нитки.

— Похоже, что у вас на все есть готовый ответ. — Глаза мистера Леверетта лукаво заблестели. — Давайте-ка выйдем на террасу и посидим там немного.

В этот день линия высокого напряжения гудела громче обычного, но через некоторое время мистер Скотт должен был признаться себе, что этот шум действительно успокаивает. Да и спектр звуков шире, чем ему казалось раньше, — можно было выделить нарастающий треск и затихающий гул, шипенье и рокот, чмоканье и вздохи. Мистер Скотт вслушивался, и ему тоже казалось, что он различает голоса.

Легонько покачиваясь в кресле, мистер Леверетт говорил:

— Электричество рассказывает мне не только о своей работе, но и о своих развлечениях — о танцах, пении, концертах больших оркестров, о своих путешествиях к звездам со скоростью, в сравнении с которой ракеты ползут как улитки. Говорит оно и о своих неприятностях. Вы, верно, слышали о катастрофе, когда Нью-Йорк вдруг погрузился во тьму? Электричество рассказало мне, как все произошло. Огромное скопление электронов словно взбесилось — видимо, от переутомления, — замерло без движения. Электричество уверяет, что подобная опасность существует в Чикаго и Сан-Франциско. Уж слишком велики нагрузки.

Электричество очень щедро и любит свою работу. Но ему бы хотелось, чтобы люди как-то считались с его проблемами и вообще уделяли ему немного больше внимания.

Оно учит нас цельности, единству, братской любви. Если на каком-то участке не хватает энергии, электричество со всех сторон спешит на помощь, чтобы закрыть брешь. С одинаковым рвением оно обслуживает Джорджию и Вермонт, Лос-Анджелес и Бостон. Патриотизм его виден и в том, что свои самые сокровенные тайны оно выдает лишь стопроцентным американцам, таким, как Эдисон и Франклин. Вам известно, что электричество убило одного шведа, который пытался повторить опыт Франклина с «электрическим колесом»? Теперь вы сами видите, что электричество — это великая сила, действующая на благо Соединенных Штатов.

Слушая все это, мистер Скотт подумал, что не очень бы удивился, узнав о существовании секты почитателей электричества во главе с мистером Левереттом.

Возвращаясь из «Дома на холме», мистер Скотт чувствовал себя абсолютно спокойно — жилец был, скорее всего, безвредным чудаком... Впрочем, лучше на всякий случай запретить Бобби ходить к нему.

Вскоре газеты сообщили о непродолжительных, но серьезных по последствиям перерывах в работе электрической сети в Чикаго и Сан-Франциско. Посмеиваясь над забавным совпадением, мистер Скотт в шутку подумал об использовании электричества для предсказания будущего: «Кто хочет узнать свое будущее по проводам?» Во всяком случае, способ более современный, чем гадание на кофейной гуще.

Только однажды мистера Скотта охватило то недоброе чувство, которое он испытывал во время первой встречи с Левереттом. В этот раз Леверетт вдруг рассмеялся и сказал:

— Помните, когда-то я вам рассказывал, что будет, если забросить медный провод на линию высокого напряжения? Я придумал более простой способ свести счеты с жизнью. Достаточно направить на линию мощную струю воды из шланга, держась при этом за металлический наконечник. В идеальном варианте вода должна быть теплой и соленой.

Слушая его, мистер Скотт с удовольствием отметил, что был совершенно прав, запретив Бобби приходить сюда.

Но в остальном мистер Леверетт вел себя ровно и был полон оптимизма.

Изменилось все неожиданно, хотя позже мистер Скотт вспомнил, что первым вестником этой перемены была оброненная Левереттом фраза:

— Вы знаете, мне стало известно, что американское электричество, путешествуя в батареях и аккумуляторах, добирается до самых отдаленных уголков земного шара. Оно циркулирует в электросети Европы и Азии. Более того, некоторая часть его попадает прямо в Советский Союз. Наверное, оно посылает туда своих разведчиков, чтобы наблюдать за коммунистами.

Во время следующего визита мистер Скотт сразу заметил существенную перемену в настроении жильца. Качалка одиноко стояла в углу, а мистер Леверетт нервно шагал по террасе, время от времени бросая беспокойные взгляды то на столб, то на темные рокочущие провода.

— Хорошо, что вы пришли, мистер Скотт. Я в ужасном состоянии. Я просто потрясен. Мне нужно кому-то обо всем рассказать — если со мной что-нибудь случится, ФБР должно знать правду. Хотя, откровенно говоря, не знаю, что здесь может сделать ФБР.

Сегодня я узнал, что электричество обслуживает весь земной шар, — да, да, весь! — что в наших линиях течет энергия из России, а в русских линиях — наша, что электричество самым бесстыдным образом переходит из одной страны в другую. Ему все равно, в России оно или в Америке, заботится оно только о себе. Я чуть не умер на месте, когда об этом услышал. Более того, электричество решило не допустить никакой серьезной войны, даже если это будет война в защиту интересов Америки. Ему, видно, на нас совсем наплевать, только бы его линии да электростанции были в порядке. А если кто захочет нажать кнопку, чтобы начать атомную войну, электричество сразу же убьет его — будь то здесь или в Советах.

Я начал спорить с электричеством, сказал, что всегда считал его истинным патриотом Америки, напомнил об Эдисоне и Франклине, велел ему, наконец, вести себя как подобает. Но электричество только смеялось в ответ.

А потом оно стало мне угрожать! Сказало, что, если я только попробую вмешаться и сорвать его планы, оно обратится за помощью к своему дикому брату с гор, который меня выследит и убьет. Посоветуйте, что же мне теперь делать? Ведь я здесь один на один с электричеством!

Мистер Скотт сделал все возможное, чтобы успокоить старика. Ему даже пришлось пообещать, что он еще раз придет завтра утром, хотя себе он поклялся, что теперь заглянет сюда не скоро.

Уходя, он заметил, что шум линий высокого напряжения перешел в мощное гудение. Мистер Леверетт повернулся к проводам и серьезно сказал:

— Слышу, слышу.

Ночью на Лос-Анджелес обрушилась редкая для этих мест буря, сопровождавшаяся сильным ветром и ливнем.

Пальмы, сосны и эвкалипты были вырваны с корнями, сады на склонах гор смыты и уничтожены.

Гром гремел с такой невиданной силой, что некоторые жители, не привыкшие к таким шуткам природы, в панике звонили в полицию — не началась ли атомная война.

Произошло несколько загадочных происшествий. К месту одного из них полиция на следующее утро вызвала мистера Скотта — единственного человека, знакомого с умершим.

Ночью, когда буря достигла апогея, грохотал гром и сверкали молнии, мистер Скотт вспомнил слова Леверетта об угрозах электричества, о его диком брате с гор. Однако сейчас, при свете дня, он решил не сообщать об этом полиции, да и вообще не упоминать о мании Леверетта — это могло только усложнить дело и, кроме того, чего греха таить, усилить страх, таящийся где-то в глубине души.

До прихода мистера Скотта на месте происшествия ничего не трогали. Тело лежало там, где его нашла полиция, только не было тока в толстом проводе, который, как бич, оплел худые ноги Леверетта.

Полиция с помощью экспертов следующим образом объяснила происшедшее. Во время сильной бури один из проводов линии высокого напряжения, проходящей в тридцати метрах от дома, был сорван порывом ветра, и один конец его упал в открытое окно спальни, где и обвился вокруг ног мистера Леверетта. Смерть наступила мгновенно.

Однако эту версию можно было принять лишь с очень большой натяжкой, так как она не давала объяснения некоторым второстепенным, но весьма подозрительным фактам. Например, тому, что сорванный провод не просто влетел в окно спальни, но потом каким-то образом попал из спальни в гостиную, где и настиг свою жертву. А также тому, что вокруг правой руки Леверетта, словно лишая его возможности спастись бегством, змейкой вился черный телефонный шнур.