Глава 1. Гвунны

Стоит открыть дверь, высунув за неё веснушчатую голову, как мир, набитый невидимыми для обычного глаза человека существами, обескураживает мой и без того мутный взгляд. Оттого я и не люблю вылазки наружу. Спущу жалюзи, закрою двери и тщетно попытаюсь стереть ластиком воображения «нечто» с улиц, с мелко насаженными острыми зубами в зияющей красной пасти.

Это моё проклятие. Я вижу их, а они – меня. Я боюсь их, а они – меня. Раньше, когда лицо моё было чисто от навязчивых мелких коричневатых брызг солнца, а губы и щёчки – пухлы, я думал, что этот мир видят таким все люди. Правда мне открывалась медленно – вопиюще жестоким образом, подобно тому, как снимают пластырь, вытягивая по волоску из кожи, или шатая иглу, вонзившуюся в вену, не удосужившись хотя бы придержать её пальцем.

Все дети любят гулять. Их выводят на свежий воздух в погоне за свежим румянцем – под возгласы слащаво сюсюкающей, но на самом деле ни на йоту не умиляющейся соседки. Вместе с несвежим лицом такой дамы, отталкивающей своей наскоро вбитой в щёки крупной пудрой, надо мной склонялся тёмный призрак в грязной копоти, словно размытый плаксивым дождём. Если этот мир наносит всем остальным людям один удар за другим монотонно и щадяще, то меня он прям с рождения хрястнул ударом хай-кик, который прошиб насквозь. Мне оставалось лишь одно при виде таких женщин – заплакать и отвернуться.

Мир мамы, полный чаяний и надежд на сына, стал рушиться, как только я начал говорить. В каждом человеке я видел это «нечто». Я их зову гвуннами. Они – вроде кучеров. Вроде лошадь идёт сама, но всегда в ту сторону, куда направляет её кучер. Почти так же у гвуннов с людьми. Почти. Есть исключения, хотя их и очень мало. Крайне мало. За всё время существования на земле лично я видел только одного человека, не управляемого гвунном. У всех гвуннов разный размер, в зависимости от возраста, и степень безобразия, в зависимости от предпочитаемых его человеком грехов.

Почему я назвал их именно так? Те гвунны, что подольше оставались возле меня со своим человеком, подметив, что я их вижу, (позже я измерил это время, когда они подмечают в моём взгляде неладное – ровно полторы минуты) распахивали круглые пустоцветные глаза и, открыв рот прямоугольными воротами с копьями бордово-синих зубов, произносили: «Гвунн, гвунн, гвунн...»

И если рядом оказывались другие прохожие, то все их гвунны, услышав жухлое бормотание собрата, начинали вторить ему в той же невыносимой манере.

Мне становилось неистово тоскливо, будто душу мою засасывает воронка чёрной дыры. Я ревел, призывая на помощь мать, и с остервенением прижимался к ней, зарывшись головой под её жакет или длинный платок. Постепенно мать подметила, что я успокаиваюсь лишь по мере отдаления от места Х, и в дальнейшем не пыталась меня обнимать, поднимать, успокаивать (всё это неоднократно заканчивалось провалом), а просто быстро уводила меня подальше. Мамин гвунн, к счастью, меня никогда не видел. То есть не замечал, что я его вижу. Не знаю почему. Он дико озирался, когда запевалы начинали свой невыносимый ор, в поисках объекта их внимания, но никого не находил.

Постепенно я научился притворяться, что не вижу их. Перестал подмечать их черты, вглядываться, выдавать глазами страх и тошноту от их вида, указывать пальцем на гвуннов гостей или прохожих. Потому что от таких действий мне попадало не только в виде рёва гвуннов, но и доставалось от родителей, которые мало-помалу начали подозревать во мне неладное. Тихо перешёптывались с бабушкой, звали знахарей, обливали святой водой.

Я был очень глуп, когда был маленьким, потому что говорил всё, что видел. Теперь-то я уж точно знаю: нельзя рассказывать обо всём, что видишь. Не всякий поймёт, да и не всякому это нужно, как оказывается.

– Его змеиный язык лезет тёте в ухо.

– Толстый, пропахший тухлым яйцом, ест с дядей его еду. Подставляет свой огромный рот перед ртом дяди, и сначала еда попадает в рот гвунна, а уже после, провонявшая его слюной, попадает в рот дяди. А дядя ничего не понимает. Всё ест и ест, не чувствуя сытости.

– Гвунн в дяденьку выпустил жёлтый дым, – это когда один из гостей увидел у сослуживца красивую жену. «Выскочка», – всадил гвунн ему в голову мысль. И тот решил не повышать по службе «счастливца».

Мои возгласы нагоняли на мать дикий страх, она не знала, куда себя деть от смущения. Отец выпроваживал меня в свою комнату, а после, глупо улыбаясь, оправдывался перед гостями:

– Насмотрелся мультиков-ужастиков.

– Да-да, – соглашались гости. – Портят детей с младенчества!

– А я вот запрещаю своим смотреть всякую мультяшку, – всегда вставляла моя тётя, костлявая, с выпуклым лбом.

Она чрезвычайно гордилась тем, что правильно воспитывает своих детей, а глядя на меня, молча качала головой. Ведь я был доказательством пагубного влияния всяких мультяшек. И сцена повторялась ещё не раз. Мать цепенела, отец валил всё на мультики, тётя вставляла напутственное слово, а её гвунн наполнялся красно-смоляным оттенком.

Вечно так продолжаться не могло, и меня перед приходом гостей стали заранее отводить в мою комнату. Я же тогда ещё не знал, что никто, кроме меня, гвуннов не видит, поэтому не мог понять, почему нельзя про них говорить.

Пока папа, собравшись с духом, не решил со мной серьёзно побеседовать. Отец мой работает бухгалтером в «Газпроме», но мечтает о создании уличного очистителя воды.

– Скажи мне, пожалуйста, зачем ты говоришь эти вещи?

– А почему про них нельзя говорить, папа, если они всё время в нашей жизни? Они всюду вмешиваются и шепчут людям всякие плохие слова.

– Ты взаправду видишь этих «гвуннов», о которых говоришь?

– Да, вижу.

– И-и-и... даже сейчас?

– Да.

– И что они делают?

– Я вижу твоего гвунна, папа. Твой и мамин гвунны меня не видят. Вернее, не видят, что я их вижу.

– Сынок, послушай меня очень внимательно. Всё, что ты рассказываешь... Всего этого нет. Всё это – твоё воображение. Гвуннов не существует.

– Не существует? Как же не существует, если я их вижу? Если они повсюду, и от них нет спасения. Я был бы рад, если бы все они исчезли. Твой очень часто шепчет тебе, что ты устал. Так и говорит: «Я устал, Боже мой, как я устал от всего!» И ещё он часто напоминает тебе о новой сотруднице. Говорит: «Какая она миленькая, слушает всегда внимательно, не то что моя». А ещё, когда ты хочешь поработать над своим проектом, он говорит тебе, что время уже упущено: «Слишком поздно. Да и когда я его закончу? Туда надо слишком много всего подготовить. Да и рискованно. Не факт, что одобрят мой проект, выделят средства, и даже если выделят, может всё прогореть... Тогда и работу потеряю, и там ни с чем останусь. А у меня дети. Куда уж мне!»

– Так что же получается, ты слышишь мои мысли? Есть такие люди, их называют телепатами. Возможно, что ты тоже такой! – взбодрился отец. Видимо, быть телепатом лучше, чем видеть гвуннов.

– Вот я сейчас подумаю о чём-нибудь, а ты вслушайся и повтори то, что услышишь в моей голове. Хорошо?

Отец присел рядом со мной на корточки, прищурил глаза, кивнул головой и заулыбался.

– Ну, давай!

Я смотрел на него, но ничего не слышал. Гвунн его молчал и, как и я, вглядывался в него, пытаясь понять, чем он так сильно взволнован.

– Ну скажи, скажи, что я внутри себя проговариваю!

– Я ничего не слышу папа, твой гвунн молчит. Ты думаешь, что все мысли в твоей голове – твои, но я слышу только те, что шепчет тебе твой гвунн.

– Получается, ты не слышишь мысли... Но тогда как же про новую сотрудницу, про проект? Ты не мог их придумать. Или, может быть, ты слышишь их лишь изредка? Конечно! – заключил отец. Возможно, нужно какое-то состояние, и ты пока не научился этим управлять. Это надо выяснить, – он уставился в окно и на минуту впал в задумчивость.

– Ну а маму ты тоже слышишь?

– Как и тебя.

– И что именно?

– Маме он шепчет гадости про тебя и меня, и ещё на кошку сердится, как она под ноги попадётся: – Да чтобы ты сдохла, наконец! Гвунны не любят кошек. Вот вчера, когда ты долго не приходил с работы, он нашёптывал ей: «Наверняка у него есть другая. Всегда во всех фильмах они говорят, что задерживаются на работе, а на самом деле...» А про меня шептал: «Твой ребёнок ненормальный, с ним явно что-то не так. Что люди говорить станут? Может, бабушку спросить? Хотя она скажет, что всё это из-за того, что я Богу не молилась». А мать огорчается, злится, но слушает, и чем больше слушает, тем чаще эти вещи он ей говорит и повторяет. Не встречал ни одного хорошего гвунна. Они все злые, ненасытные, радуются, когда их слушают.

Потом отец долго курил свои сигареты – одну за другой, ходил по комнате, садился и опять курил. Зашла запыхавшаяся мама с пакетами в руках и, едва отдышавшись, начала причитать:

– Надо же! Только до рынка дошла – и сразу дождь пошёл!

Платок у неё спал с головы и висел на шее. Прошла на кухню, на ходу бросила взгляд на меня – удостовериться, всё ли хорошо.

– Ты вообще в своём уме? Ребёнок в соседней комнате, а ты накурил так, что не продохнуть! – зашла она на кухню к отцу.

– Загра, он действительно что-то видит и что-то слышит. Это не выдумки, как мы раньше думали. И я боюсь, что видит он этих...

– Кого? – уставилась на него мать, а затем нетерпеливо повторила: – Ну, кого?

– Нечистых, – затушил он недокуренную сигарету, стараясь не глядеть на жену.

– Да ну? Не говори ерунды! Нельзя верить всему, что говорит ребёнок. Они не умеют ещё отличать выдумки от реальности.

– Он мне озвучил некоторые мои мысли. И даже твои.

– Ну, к примеру, что такого он сказал?

И отец пересказал ей наш разговор, утаив про новую сотрудницу.

– Ничего, – ответила мать. – Мы его вылечим. У моей однокурсницы дядя – психотерапевт. Я завтра же запишусь к нему.

Глава 2. Лечение

Так и записали меня к учёному доктору. Мама сказала, что он лечит голову словами. Я не против. Главное – уколов не делает. Словами не больно. Хотя и словами тоже бывает по-разному. Вот когда услышал нечаянно разговор мамы и папы про себя, было очень больно.

– Он бесноватый, – говорила она шёпотом отцу. – Его надо лечить. Серьёзно лечить.

После этих слов я почувствовал боль, как будто в новогоднюю ночь бросили петарду прямо в твоё сердце.

Врачи всё не устраивали маму. Сначала к одному месяц ходили, потом к другому. Когда одной серой докторше в очках я сказал, что гвунн отделил её сердце от головы, и что она теперь отделена от собственного света, мне назначили таблетки, после которых добрую половину дня я спал.

Как же она меня вылечит, если сама верит словам своего гвунна? Она мне задала нарисовать семью. Ну, я рисую, тут гвунн и начал ей нашёптывать: «Это твоя благодарность, за то, что я все эти годы терпел тебя. Так он мне написал. Значит, он меня терпел. Терпел, видите ли! Он не любит меня. Никто не любит меня. Зачем мне жить? Не хочу жить. Никому я не нужна на этом свете...» – и слезу тихонько вытирает. Да её саму вылечить надо, ей самой доктор не помешает! Чем она может мне помочь?

«Вот возьму и напишу ему, что не люблю его и никогда не любила», – продолжает шептать гвунн.

– Думаю, не стоит, – говорю я, дорисовывая себя между папой и мамой.

– Чего не стоит? – уставилась она на меня недоумённо.

Я ничего не ответил, хотя она и повторила вопрос. Просто пожал плечами.

Они хотели, чтобы я принял их правду, а у меня своя правда. И обе правды считают друг друга ложью. В следующий раз я сказал серой докторше, что не вижу ничего ни в ней, ни в окружающих людях. Сказал то, что они все хотели услышать: мир цветной и красочный, и я хочу играть в жмурки и пятнашки с другими детьми, а не сидеть в своей трёхметровой комнатушке, отгороженной от мира обилием плюшевых мишек.

– Ты выдумал их, этих гвуннов?

Тут уж мне совсем поплохело. Выдумал! Как же! Делать мне было нечего, захотелось себя и других потешить, помучить, нервы потрепать. Если я соглашусь с тем, что всё это выдумал, то выставлю себя полным идиотом. А сейчас я кто? Пожалуй, похуже, чем идиот.

– Да.

– Ты их больше не видишь?

– Нет.

– Зачем ты про них говорил?

– Скучно было, вот и говорил.

Вот так я окончательно понял, что люди не видят гвуннов, что о них никто не догадывается, и стоит только заикнуться о них, тебя напичкают таблетками от шизофрении.

Не могу понять, почему гвунны родителей не видят меня. Может, и они меня считают сумасшедшим? Что бы ни было причиной, безмерно этому рад. Уж не знаю, дожил бы я до своих девяти лет, если бы их непрекращающийся ор преследовал меня повсеместно. А звук действительно невыносимый – осиплый, словно царапающий стекло и металл одновременно на фоне сварки.

С того времени как я сказал, что всё выдумал, в меня начали закрадываться сомнения. Не может же быть на самом деле, что никто их не видит. Может, правда действительно одна, и не может быть двух противоположных правд одновременно? Может, действительно я – того, ку-ку? И мой «больной мозг рисует мне воображаемые страхи в реальности», как выразился один из моих умных докторов?

Но как объяснить тогда реакцию кошек? Кошки никогда не подойдут к человеку, гвунн которого чёрной тучей обволакивает своего носителя. Хотя это временное явление. Такими люди становятся, когда злятся, и гнев их посредством гвунна нагнетается ещё сильнее и заполняет ещё большее пространство вокруг своего носителя – настолько, насколько человек безотчётно отдаётся нахлынувшей ярости. В такие моменты подойти ближе – себе дороже. Или кинут в кота чем ни попадя, или разразятся ругательством. Не ластятся кошки и к людям, чьи гвунны заполнили чёрной въедливой жижей больше половины туловища человека. Такие никого не любят и любить не могут.

Собаки – существа непривередливые. Они всякого натерпелись на своём веку и предпочитают не дразнить гвуннов. Однако и они лают на особо облезлых и прихвативших больше четверти власти над человеком.

Есть ещё один вид гвуннов – их на дух не переносят ослы. Этих я зову свободными гвуннами. Ослов я увидел в селе, когда на каникулы отправили меня к бабушке.

Она тогда взялась за моё лечение и водила к местному знахарю на читку заклинаний. Но мне не помогло. Водили меня и к чтецу «Корана», изгоняющему джиннов. Но не могли понять, что я не был одержим ими. Я просто их видел – всех, разных, населивших планету плотно, намного плотнее, чем люди.

Гвунны не покидают своего человека до самой смерти, а свободные гвунны живут отдельно от людей и беспрепятственно передвигаются в пространстве. Ослы реагируют на свободных гвуннов громким продолжительным рёвом. Гвунны на дух не переносят их крика, затыкают свои уши и выражают крайнее недовольство. Я было засмеялся, увидев это зрелище, забыв, что нельзя показывать, что я их вижу. Они замолкли и уставились на меня, но я вовремя спохватился и, указав бабушке на ослиный хвост, отсутствующий на добрую половину, сказал:

– Какой смешной осёл! Кто оторвал ему хвост?

Гвунны поплыли дальше, я выдохнул и старался смотреть только под ноги.

Наблюдения за животными склонили меня к мысли, что гвунны всё-таки существуют. Но долгие рассуждения светил с учёными степенями всё же не позволяли мне полностью исключить вариант моей больной фантазии.

Мама моя очень любила горестно рассказывать каждому магистру и соседке о моём трудном пришествии на этот свет.

– Знаете, роды у меня были тяжёлые. Исстрадался он. Если бы знала, что так будет, кесарила бы. Это моя ошибка. Он надолго застрял в родовых путях. Его мозг страдал от нехватки кислорода. Не знаю даже, как он жив остался. Может, потому и... – на этом моменте она всегда вытирала слёзы.

Мне её было жаль. Жаль было и доктора, который, обрадовавшись разумной первопричине, серьёзно насупившись, кивал головой и говорил:

– Да-да. Вполне возможно.

И себя мне было жаль. Лучше бы маму кесарили, и я бы не стал «больным».

Глава 3. Сестрёнка

Пока я терзался сомнениями, пока копил всевозможные диагнозы – от «аутиста» до «шизофреника» – мать, видимо, решила: пусть первый блин комом, ничего, второй может вполне себе получиться – и родила сестрёнку. Вскоре их выпишут из больницы.

Я вообще до этого был уверен, что у грудных детей гвуннов не бывает, появляются они по мере взросления. Пытался вычислить точное время прихода. Получалось – между двенадцатью и тринадцатью годами. В школе я подобного навидался. Они появлялись после двенадцати лет – в какой-то день, видимо, известный только самим гвуннам, точно определить я не смог. Вернее, пытался, но не уловил, не раскрыл систему.

«После 12 лет, на третий месяц.

После 12 лет, на шестой месяц.

После 12 лет, семи месяцев и пяти дней...»

Но в любом случае новый гвунн всегда появлялся между двенадцатью и тринадцатью годами. У некоторых и до двенадцати иногда, но редко.

В один из дней ребёнок просто приходил в школу с новым маленьким, ростом с руку, тощим гвунном. И с этого момента рос гвунн, и вместе с ним росло его влияние. Я видел, как легко они стравливали детей между собой, как легко раздували гнев, как заставляли завидовать, раздражаться, срываться. Однако я слышал их ровно столько, сколько видел. Если их не видеть, то и того, что они шепчут, тоже не было слышно, и нужно было вовремя успеть отвести взгляд, пока они не заметили моё присутствие в их тайной жизни.

Я рисовал их, мой блокнот для рисования был полон изображений серо-чёрных мрачных существ. Блокнот я старательно прятал, мама очень не любит, если я рисую их. В прошлый раз она подарила мне набор карандашей, предварительно убрав чёрный. Теперь маленький чёрный карандаш, много раз зазубренный, и мой тайный блокнот всегда надёжно спрятаны под шкафчиком. А с тех пор как мама в больнице, я их уже не прячу – отец никогда не заглядывает в мои тетрадки.

– Наби, – послышались шаги отца в коридоре. Я поспешно закрыл блокнот и положил сверху книжку.

– Одевайся, мы идём забирать твою сестрёнку и маму из больницы.

Отец доволен, широко улыбается.

– А можно я мишку своего возьму?

– Зачем он тебе?

– Я его сестрёнке подарю.

– Так ты же больше всех игрушек его любишь. Как же ты без него?

– Я уже вырос. А он теперь будет сестрёнку оберегать.

– Ну, раз хочешь, бери, конечно, – улыбается отец. – Настоящий джигит! Ты смотри, а?

Мы сели в отцовскую чёрную приору и поехали.

Отец был с букетом уже слегка подувянувших цветов, проворно подсунутых ему продавщицей с противно ухмыляющимся гвунном.

Мелкие детали папа не умел подмечать, вот он и попался – ему вовремя сбыли портящийся товар. Я заметил, но решил не вмешиваться. Зачем? Завянут цветы через три дня или через шесть, разница небольшая.

Лишь бы из-за отцовских претензий после того, как я вслух подмечу этот факт, не видеть больше гнусную, ухмыляющуюся во весь беззубый рот физиономию гвунна. Старую, скрюченную и писклявую.

По дороге у розы отвалилось два лепестка и один воздушный шар лопнул. С потерями, но счастливые, мы стояли у стен роддома, испещрённых тысячами мелких надписей. Кто-то хвастался, что у него такого-то числа, месяца, года родился сын, кто-то признавался в любви жене, подарившей этому миру ещё одно маленькое чудо.

Я знал, что появился на свет в этом же роддоме. Мама рассказывала. Глаза невольно искали запись обо мне.

– Папа, а я тоже родился здесь?

– Да, здесь. Вот у этой стены я впервые взял тебя на руки.

– А где же моя надпись?

– Надпись? Какая надпись?

Я указал ему на настенные записи. Прямо на уровне моих глаз было написано: «У меня 1 мая родилась принцесса», «15.03.1999 г. родился джигит Расул!» Все стены исписаны именами, датами и сердечками.

– Так зачем? Толку от надписи? – отозвался отец. – Никому нет дела до чужих детей. Только стену портить. А кто-то ведь её красил когда-то. Я и без того знаю, когда ты родился, и мама твоя знает. Больше, поверь, никому это не интересно.

Аргумент, конечно, но всё равно как-то обидно. Мама говорит про отца, что он вечно что-то придумает, лишь бы не работать. Обо мне не известили мир. О стольких детях известили, а меня пропустили. Вот я от них и отличаюсь. Вот почему я такой. От одной маленькой надписи обо мне разве стена стала бы хуже, чем есть? Всего-то одна надпись среди сотен.

– Папа, а какого числа родилась сестрёнка?

И я нацарапал гвоздем, найденным на земле: «25.05.2001 родилась сестрёнка Аксана. Я рад».

– Так «Оксана» пишется с «о», – подошёл и, погладив меня по волосам, подметил отец.

Вообще-то у нас в селе нет никого с именем Оксана, папа с мамой долго спорили из-за этого имени, и мама имя отстояла. Так звалась её близкая подруга, и она непременно хотела, чтобы сестрёнка стала на неё похожа. В итоге сошлись на том, что в паспорте напишут Асия и односельчанам так сообщат, но мама будет звать её Оксаной.

– А наша будет с «а». Непохожая на других.

Но потом я задумался: хорошо ли это – быть непохожим? Вспомнил свою историю – и переправил «а» на «о».

Так оно лучше. Пусть фантазия сестрёнки не будет «больной».

Глава 4. Открытие

Живёшь себе, живёшь, а в какой-то момент – хрясь! И мир переворачивается с ног на голову. Так случилось и со мной. Открытие ввергло меня сначала в недоумение, потом – в ужас, в панику, а потом я долго плакал в своей комнате, крепко-крепко сжав в объятиях самого крупного мишку. Очень долго. Пока не заснул.

Пеленали сестрёнку. Она лежала на пеленальном столике, который отец сам смастерил неделю назад, и махала своими розовыми ручками и ножками. Мать ушла в другую комнату за пелёнками, велев мне присмотреть за Оксанкой.

А она такая маленькая, хиленькая. Почувствовав, что мать ушла, явно недовольная тем, что её оставили в одном памперсе, она вся раскраснелась и разразилась звонким плачем.

Я подошёл, положил руку ей на грудь и сказал:

– Всё хорошо. Я здесь. Мама сейчас придёт.

Живот её то сильно впадал, то раздувался от плача. И когда в очередной раз она втянула живот – в этот момент мой мир перевернулся. Там, на грудине, под ребром чернела точечка. Издалека она казалась мне родинкой, но сейчас, вблизи, я увидел в яйцевидной точечке спящего крошечного гвунна.

Он был там, в моей маленькой сестрёнке, и поджидал момента, чтобы вылупиться и диктовать ей мерзости. Так же, как и всем.

Подло! Гадко! Нет, только не это! Я всегда думал, что гвунны приходят после. Предполагал, что он придёт и ко мне к двенадцати годам. Как незваный неприятный гость, от которого невозможно избавиться. Который никогда не уйдёт и всё время будет донимать тебя. Но нет! Эти гнусные существа каким-то образом умудрились уже при рождении быть в нас, чтобы выбраться из своего кокона в тот момент, когда мы будем готовы их слушать.

Во мне словно взорвались сотни хлопушек одновременно. Хотя какая разница, как и откуда гвунн придёт, если всё равно он появится? Спит себе там, посапывает, пока ты растёшь, и поджидает.

Но это обстоятельство глубоко ранило меня. Я чувствовал себя обманутым. Кем? Собой?

Пришла мама и начала пеленать Оксанку.

Сестрёнка не умолкала. Страшная догадка сверлила мне мозг. Я ринулся в свою комнату к большому зеркалу в рост на дверце шкафа-купе. Стянул тёмно-синюю футболку и уставился в зеркало. Подреберье. Маленькая точечка. В том же месте, что у Оксаны. Подошёл ближе. А там – оно. Яйцевидное и уже большое.

Я всё думал, гадал, придёт или не придёт ко мне мой гвунн. Можно ли будет его прогнать, если придёт? А может, если я их вижу, он не придёт вовсе? А вдруг он начнёт горланить, как другие: «Гвунн, гвунн, гвунн...»? Не смогу же я, в самом деле, притворяться каждую секунду жизни, что не вижу его. Тысяча вопросов. Я, как последний дурак, надеялся, что он не придёт. А он всё это время был со мной, во мне. Ждёт. Вот так!

Я плакал. Отчаянно, безнадёжно.

И не с кем поделиться. Некому сказать. Некому утешить в горе. От этого стало ещё горше, а слезы – более жгучими. Неотвратимость надвигающейся участи лишила всякой надежды. Почему я раньше не замечал его вообще?

Не ощущал, как оно увеличивается? Не видел? Мне в голову не приходило искать его, потому я и не рассматривал пристально своё тело. А под одеждой его и вовсе не видно. Невылупившиеся гвунны, значит, не видны под одеждой. А вот вылупившихся видно всегда, хоть в три одеяла закутайся. Видел его в маме, когда она с температурой, в ознобе куталась в одеяла. Гвунн даже не становился менее видимым под толщей одеял.

А может, это и лучше, что знаю теперь, но не знал раньше? Раньше я был совсем маленьким, и у меня была надежда, что он ко мне и вовсе не придёт, а теперь я большой и должен приготовиться к его появлению.

Теперь я знаю, что это неизбежность, и мой гвунн явится ко мне.

Буду ли я видеть его? Глупый вопрос.

Я уже его вижу. Не станет же он невидимым после рождения? Вопрос задан неверно. Будет ли он видеть, что я его вижу? А что, если он оглушит меня ором? Или он, подобно гвуннам родителей, не будет видеть, что я его замечаю? Почему, кстати, они не видят?

Значит, им что-то застит глаза – подобно тому, как они делают так, чтобы мы не видели их. Боженька, пусть лучше я был бы сумасшедшим, и их на самом деле не существовало!

Теперь, когда я купался, то тёр это место сильнее – до покраснения, но на зародыше это никак не сказывалось. Физически на гвуннов воздействовать было невозможно. В один из вечеров я достал свой чёрный фломастер и закрасил место обитания моего гостя прямоугольным квадратом. В моём воображении он символизировал могилу гвунна. Так я его похоронил и тщательно следил за тем, чтобы могила не стёрлась, возобновляя процедуру закрашивания по вечерам. Я объявил ему войну, так легко я ему не сдамся.

Глава 5. Встреча с Диной

Притворяться, что не видишь их, невозможно. Особенно, когда ты в толпе. Стоит им уловить твой взгляд на себе (они умеют отличать этот взгляд) – и нужно срочно уходить. Они не умолкают, и ты должен отпроситься из класса в туалет или уйти в столовую. При повторном появлении они меня не замечают, пока я вновь не выдам себя. Поэтому на уроках я смотрю не на учителя, а на доску, или в окно, или на других ребят. Благо в моих одноклассниках они ещё два-три года не проснутся.

А по улицам хожу, глядя под ноги. Мама ради улучшения моего «эмоционального фона» записала меня в художку. Игра с цветом, с красками должна была положительно на мне сказаться.

Я не против. Вообще, я люблю рисовать. Но эта затея дала мне больше, чем я рассчитывал.

Я увидел её, как только вошёл в класс. Её трудно было не заметить. Белые (нет, вы не ослышались, действительно, белые) длинные прямые волосы до пояса, белёсые брови и даже ресницы с налётом белого. Таких я ещё не видел. Вот она – точно необычная, смотришь и не можешь отвести глаз. Я тоже необычный, но в плохом смысле этого слова, а она – необычная и притягательная. По крайней мере, мне страшно хотелось с ней заговорить.

Мы рисовали орнамент на кувшине.

– У меня никак не получается эта закорючка, – повернулся я к ней.

Её взгляд и улыбка вконец очаровали меня. Как же здорово, что она смотрит на меня. Я всё позабыл тогда. Совсем. И то, что я – дурак дураком, и маму, и сестрёнку, и даже гвуннов. Всё позабыл. Как же это здорово – утонуть в моменте счастья! Дома вспоминал, как она посмотрела на меня, и рот сам собой расплывался в улыбке. Невиданное дело!

Через некоторое время вспомню – и ещё раз улыбнусь. Волшебство какое-то...

– Хочешь помогу?

– Угу.

И она – вся такая в серо-белом – встает рядом со мной, волосы стекают вниз. Она чуть склоняется к моему мольберту, а волосы – густые и длинные – чуть было не угодили кончиками в банку с красками. Я бережно их подхватил. Она и говорит:

– Спасибо.

Это был самый чудесный день в моей жизни. Я в полной мере ощущал себя рыцарем, спасшим принцессу. К следующей встрече я подготовился тщательно. Расчесал аккуратно свои темновато-пшеничные волосы, предварительно намочив расчёску под краном. Это учитывая, что не люблю особо причёсываться. Так, рукой подправлю – и вперёд. Но тут – причесался, надел новый синий жакет, купленный мамой для школы, и тщательно почистил ботинки. Их я очень редко чистил, только если мама напомнит.

Только я скрылся из виду, мама и говорит отцу:

– Видал?

– Куда это он так наряжается? Праздник какой-нибудь в школе?

– Нет. На рисование, – шепчет она.

А я всё слышу. Я же рядом, в ванной.

– А что там?

– Видать, хорошенькая девочка.

Тут уж я не выдержал, щёки мои покраснели. Причём я им не велел краснеть, они сами. Вот бывает такое – тело, когда захочет, само берёт и делает что хочет, и ты не можешь с этим справиться. Даже если тело твоё, и ты делать ничего такого вовсе не хотел.

Тело – вещь странная. Вроде твоё, но в то же время и не вполне. Вот раздаётся на улице позади тебя сильный хлопок – из выхлопной трубы машины или петарду кто-то бросил. Тело берёт и вздрагивает. Ну кто его просил об этом? Никто. Я даже подумать не успел, что произошло, а оно взяло и вздрогнуло.

А одноклассники потом смеялись надо мной. Говорю же вам, делает, что ему вздумается, будто и не я его хозяин. Будто оно мой хозяин. Или, например, организм взял и увеличил СОЭ в крови. Врач тогда нас консультировала и прописала мне уколы. Моя мама – медсестра, и это СОЭ её всегда беспокоит. У бабушки я часто слышал из маминых разговоров, что это СОЭ у неё постоянно скачет. Вот теперь на меня, видимо, переключилось. Бабушка-то уехала в село, вылечившись.

Я как-то спросил маму, что такое это СОЭ? Звучит страшно, как что-то инопланетное. Оказалось, это скорость оседания эритроцитов. А я разве велел моему организму увеличить эту самую скорость?

Нет и нет! Я даже понятия не имею, сколько всякого без моего ведома тело само в себе вытворяет. Меня запихнули в какой-то заумный механизм. Крайне непонятный!

– А тебя как зовут? – шёпотом, чуть подвинувшись к девочке с белыми волосами, спросил я.

– Дина. А тебя?

– Наби. Мне девять лет.

– А мне – четырнадцать.

– Ух ты!

Она довольно захихикала. Дина ростом выдалась маленькая, меньше сверстников, она чуть выше меня. То, что ей четырнадцать, меня удивило, но не из-за её роста, а из-за того, что у неё не было гвунна. Я ещё не видел ни одного четырнадцатилетнего без гвунна.

– Гонишь? – недоверчиво смотрю, сверяя её взглядом.

– Нет. Могу паспорт показать.

– Странно.

– Что странного-то?

– Тебе не может быть четырнадцати.

Она засмеялась:

– Почему это?

– У тебя нет того, что есть у всех четырнадцатилетних.

– А вот это уже интересно. Что же это?

– Ты всё равно, не поверишь.

– А может, поверю.

– Расскажу, если паспорт покажешь.

– Настолько всё серьёзно? – рассмеялась она опять. – Ты мне не веришь?

– Верю. Но проверить надо.

– Завтра придём оба на полчаса раньше. И успеем поговорить. И паспорт принесу завтра.

Никто не верит. Разве она поверит? Тоже назовёт меня дурачком. Но почему у неё нет гвунна? Может ли быть такое, что он до сих пор не вылупился? А может, она тоже их видит и смогла прогнать своего гвунна? Было бы очень хорошо. Тогда я бы тоже смог. Может, рассказать ей всё? Посмотрю, как она отреагирует. Если не поверит, посмеюсь, скажу, что это была шутка.

– Принесла? – на следующий день я был очень серьёзен, чувствовал себя героем фильма – типа как спецагент. Я ещё до выхода из дома солнечные очки надел, выглядел очень круто, но всё же снял. Лучше без них, хотя чувствовал себя так, будто они всё еще на мне.

Она улыбнулась и протянула мне паспорт. Действительно, ей четырнадцать лет.

– Убедился? Рассказывай теперь, чего у меня там нет.

– Я вижу существ, которых не видит никто. До двенадцати-тринадцати лет они спят под ребром в тёмном яйце. А потом вылупляются. Они всегда присутствуют рядом со своим человеком и шепчут ему чёрные мысли! – выпалил я и взглянул на неё исподлобья.

Она призадумалась и вовсе не посмотрела на меня как на полоумного.

– И как они выглядят?

– По-разному. Они тёмно-серые. Бывают толстые, тонкие. Зрачки чёрные. Язык похож на змеиный, но длиннее – с руку по локоть. Иногда они проходят через горло к языку человека. Тогда он не может следить за языком – выскажет всё, что нашепчет гвунн. Некоторые заполняют всё тело человека тёмным зловонием – такой человек становится зол на всех и вся, и ничего не сделает его довольным.

Она слушала внимательно и вовсе не смеялась.

– И у меня он есть?

– В том-то и дело, что нет. Я ещё никого не видел без гвунна. Даже у моей маленькой сестрёнки он есть – спящий, а у тебя нет.

– Даже спящего?

– Этого я не знаю. Спящего в одежде я не вижу.

– Покажи, где он спит. В каком месте?

Я коснулся своего подреберья, под сердцем. Она подняла сиреневую футболку до этой точки. Гвунн там был. Он не спал, как у меня или у сестрёнки, а сидел в яйце со скучающим видом. Бледно-серый, тощий. Размером с палец.

– Есть?

– Да.

– Спит?

Он у тебя не вылупился, но и не спит. Видимо, выжидает. Пока у него не получилось вылезти оттуда, хотя и пришла пора. Как ты это сделала?

– Я ничего не делала.

– Ты тоже их видишь?

– Нет, не вижу.

– Как же ты мне поверила? Мне никто не верит. Даже мама.

– Я верю.

– Почему?

– Я всегда чувствую, когда говорят правду и когда врут. А ты мне веришь?

– Верю.

– Чудно! – засмеялась она. – Два дурачка нашли друг друга.

Я тоже засмеялся. И мы вместе залились смехом.

– Я тоже признаюсь тебе, – вдруг сказала она. – Иногда я их слышу.

– Кого?

– Тех, о ком ты говорил. В первый раз я услышала их шёпот ночью, в саду, когда была совсем маленькая, лет пяти-шести. Я пошла тогда в туалет, живот разболелся, до последнего не могла решиться выйти на улицу. Я тогда ночевала у бабушки в селе, родители в город по делам уехали. Выхожу из туалета – и тут слышу шёпот. А вокруг – ни души. Очень испугалась и толком не поняла, о чём они говорили. С тех пор не слышала ничего, даже подзабыла про это. Но в прошлом году я их услышала вновь. Я летом гостила у бабушки, и опять по дороге в туалет до меня донёсся шёпот. В этот раз я остановилась и прислушалась. Хотя было дико страшно. Я запомнила их разговор...

– Я не знаю, что сказать. Эти люди понятия не имеют, что с ними творят.

– Эти низшие создания глупы и невежественны. Они и сами содержат созданий ниже себя, именуемых животными, кормят их, поят, а потом съедают. Что должно мешать нам обращаться с ними так же?

– Наш Праотец уже обжёгся, посчитав их недостойными и более низшими, чем сам.

– И он до сих пор бьётся и доказывает это Богу. И разве не прав он был? Посмотри на них. На их расплывшийся мозг и затухшее сердце. Они, уверяю тебя, ничем не отличаются от собственного скота. И даже хуже. Бог одарил их разумом и духом. А у человека они хоть и есть, но в совершенно заброшенном состоянии. В мусорке.

– Но разве не сам Бог оставил Его искушать их сердца и испытывать их веками? Мы нужны Богу, чтобы отделить зёрна от плевел. Мы его помощники. Стражники. Как тебе такой взгляд на вещи?

– Не-ет. Бог оставил Его потому, что любил. Оставил в надежде, что Он когда-нибудь раскается. В надежде, что признает правду Бога и вновь обретёт Его.

– Неужели ты веришь этим глупым толкам?

– В чём наш Праотец может разувериться? Из десятков тысяч человечин лишь единица попадётся с сильным духом. Все остальные – Его рабы. И с каждым годом их всё больше. И когда не останется на Земле ни единого праведника, Он предъявит их Богу. Всех до одного. И Бог, увидев, что Он был прав, простит Его.

– Бог не оставит Землю без единого праведника. Так Он сказал.

– Праотец веками наблюдает их. Он близок к разгадке. И скоро найдёт способ перехитрить даже сильных. Будь уверен.

– Ты веришь в это?

– Безусловно.

– Значит, ты служишь ему?

– Да. Мы творим богоугодное дело. И скоро Господь простит и одарит нас высшей любовью. Потому что все жители небес увидят, какие люди на самом деле. И что Праотец наш сразу их разгадал.

– Как вы можете быть уверены, что творите благое дело, тогда как Господь проклял Его за неё, за гордыню?

– Проклял. Да. И это знают все люди и джинны. Но не сгубил Его. Не кинул в ад. А сделал бессмертным до конца этого мира. Разве это не тайный дар? Не тайный знак Господина своему рабу? Бог всегда говорил смыслами. Их не понять простым джиннам.

– А тебе это дано?

– Да. Меня посвятили в таинство. Теперь ИСТИНА – часть меня, и я служу ей верно и беспрекословно.

– Мне кажется здесь кто-то присутствует. Будто бы мы не одни.

– Я вся затряслась от страха и вспомнила, что бабушка наказывала мне всегда по вечерам при выходе из дома читать альхам^[1]. Я начала её читать и спешно побежала по направлению к дому. Я не могла ни оглядываться, ни смотреть вперёд, просто бежала по мере всех моих сил. А потом, уткнувшись в одеяло и продолжая читать всё те же аяты^[2], я продолжала трястись. Выгляну из-под одеяла – и всё мерещится мне, будто из окна на веранде кто-то на меня смотрит. У бабушки окон было много, вся галерея, испещренная мелкими окнами, и на самом верху – куполообразные. И как ни высунусь из-под одеяла – на этом окне вижу лик, смотрящий на меня. Пристально, не отрывая взгляда. Только под утро так и заснула под одеялом, выводя шёпотом всё те же аяты альхама. Поэтому я знаю, что ты говоришь правду, – взглянула она мне в глаза.

– Те, кого ты слышала, вероятно, свободные гвунны. А ты слышала привязанных к нам гвуннов?

– Нет. Больше никого не слышала. Только два раза, и оба раза у огорода бабушки.

Я отвернулся, отошёл чуть в сторону. Она молчала. Мне тоже не хотелось говорить. И мысли вдруг сотворили со мной невообразимое. Они набросились на меня, уловив тишину, и я ничего не мог с ними поделать. Они лились, словно дождь, и мне оставалось только промокнуть под этим дождём до нитки.

Значит, всё, что я вижу, – не выдумка. Все эти годы, эти мучения...

Они существуют. А мне все твердили, что я больной. А я – не больной. Если всё время человеку говорить, что он больной, рано или поздно он поверит в это. Поверит в свою ущербность. Я был прав. Всё, что со мной происходило, было по-настоящему. Я прошёл через все эти тёмные ночи, сомнения, непонимание.

Невольно слёзы брызнули из глаз. И не прекращали литься. Хорошо, что Дина молчит. Вот говорил же, что тело не слушается меня. Всё, что в нём хранилось до сих пор без возможности поделиться с кем-либо и встретить понимание, отрицание всеми того, что со мной, действительно, происходило, весь мой страх и отчуждение – всё это будто вырвалось наружу. Будто сняли тяжёлую свинцовую крышку с сердца, и меня прорвало. И не остановить.

– Как думаешь, почему ты видишь их?

– Я не знаю. Я ничего не знаю о них, – всхлипывая, произнёс я.

Вытираю слёзы, а они, предатели, всё не останавливаются.

– Эй, ты чего? – она подошла ко мне и обняла.

И тут я потерял уже всякий контроль над своим телом. Уткнулся лицом ей в плечо и зарыдал, как младенец. «Немедленно прекрати», – приказал я себе. Стоп. Стоп! На какую кнопку нажать, чтобы моё «Я» перестало плакать?

– Досталось же тебе хорошенько.

Я лишь утвердительно кивнул.

Мы сели на корточки, прислонившись к стене.

– Пришли раньше всех и прогуляли занятие. Затянуло нас, – всхлипнул я в последний раз.

– Это удивительно, что среди стольких людей мы нашли друг друга. Ты так не считаешь?

– Хорошо, что мы нашлись, – улыбнулся и я ей, вытирая ладонью мокрые глаза.

Наконец-то у меня появился друг. Человек, который верит в то, что я говорю.

Мы сидели, и нам стало так хорошо оттого, что мы вместе. Спокойно. Не хотелось даже пальцем шевелить, даже встать, хоть мышцы и затекли. Я не хотел уходить. Мы – две единицы, оторванные от остальных и улетевшие в бесконечность. Но реальность не любит отпускать своих игроков далеко. Иначе они могут выйти из игры. Это крайне нежелательно. Условность, уловив своё таяние, экстренно принимается возвращать всё на свои места.

– Вы чего тут сидите? Почему не пришли на урок? – ворвался в нашу безбрежность голос учителя рисования.

Нас тут же выбросило из океана на корабль.

– У Наби живот заболел, и мы остались, – виновато пожала плечами Дина.

– Надо было прийти и сказать мне. Я за вас отвечаю. Надо говорить взрослым, если у вас что-то болит.

Гвунн учителя не был огромным и безобразным. Он был тощий, а глаза были выпуклые, изголодавшиеся.

Я ещё на первом занятии был удивлён этим. Сам учитель был добрым. С ним приятно находиться рядом. Значит, его гвунну не особо удалось захватить власть над ним. Это придало мне сил. Тот факт, что гвунн Дины, ещё не вылупился, а гвунн учителя тощ и мал, говорил о том, что им можно противостоять. С ними можно бороться. Чем? Не претворять в жизнь их наущения.

– Мы просто разговорились и забыли про время. Извините нас, – улыбнулась Дина.

От её улыбки любой айсберг растает.

Глава 6. «Не такой»

Это очень тяжело – быть «не таким». «Не таких» не принимают в круг приятелей. Мы – словно инопланетяне. Человеку дай только повод почувствовать превосходство над другим, и он тут же захочет это показать и закрепить.

Я уже привык, что меня не уважают, издеваются, смеются надо мной.

Особенно один мой одноклассник – он очень любит копировать, как я хожу, уставившись в пол, – и всем смешно, а мне хочется провалиться сквозь землю.

Боже, почему ты сделал меня «не таким»?

Никому нет пользы от меня. Мама сказала, что уже успела поседеть из-за меня, отец «морально устал» от всего происходящего, и ему неловко, когда спрашивают: «Так это твой сын?»

Я им в тягость. Зачем Господь сделал меня «не таким»? Почему не сделал таким, как все? Весёлым хулиганом, например. Зачем мне видеть гвуннов? От этого же нет пользы. Ни мне, ни им. Что делать – непонятно. Как жить – неизвестно. Я – псих. Ненужный обществу балласт. Я смирился с таким положением. Но Дина – другое дело, совсем другое. За что же её обижать?

В тот день мы рисовали. Я уже довольно хорошо рисую, так сказал мой учитель.

А ещё к нам пришёл новый ученик, с гвунном, всё время довольно ухмылявшимся. Его гвунн явно наслаждался укреплением своих позиций.

– Эй, белобрысая, тебя мама после купания сушиться, что ли, на солнце повесила? Вся обесцветилась.

Голос, изломанный в хруст, врезался в мою голову. До чего же тошнотворно глупы некоторые типы.

И опять моё тело встало (я тут совершенно ни при чём, сам удивился, что натворил мой организм), подошло к обидчику, рука взяла синюю краску с края его стола и вылила ему в лицо.

– Ты чего, обезьяна голландская, вытворяешь?! Рамсы попутал?!

Ну и вдарил мне хорошенько. Если бы спросили меня, я бы, конечно, велел своему аппарату не реагировать так остро. Во-первых, я младше, во-вторых, намного слабее и к тому же не умею драться. Но меня не спросили. Всё произошло молниеносно, и только потом, дома, «прокручивая ленту» в голове, я дивился самому себе. Я ли это?

Робкий пугливый мальчик – и тут такое вытворяет. Всё-таки хорошо я сделал. Эффектно. И Дина совсем по-другому на меня посмотрела. Ей тоже понравилось, как я его краской облил. Отец тоже одобрил. Сказал, что я настоящий джигит.

Но самое замечательное, что Дина пригласила меня на прогулку, узнав о моём дне рождения. Мне теперь 10 лет.

– Знаешь, что? Завтра ты идёшь со мной. У меня есть друзья. Они суперклассные. Правда. Мы договорились, что идём в три часа кататься на сапах. Хочешь?

– Меня мама вряд ли отпустит, – засомневался я.

– Вообще-то меня тётя тоже не пускает, если сказать, что на море. Я говорю, что в школьный кружок иду. Подготовка к КВН. У вас в школе что бывает?

– В школе некоторые ребята из нашего класса готовятся к последнему звонку. Но мама знает, что я не состою в этом списке. Могу сказать, что субботник, – напряг я мозг.

– Вот и отлично! – обрадовалась она и похлопала меня по плечу.

Матери о предстоящем субботнике я сообщил на следующий день по возвращении из школы. Зашёл в ванную комнату и как бы между делом, надеясь, что шум воды и повышенные тона в голосе помогут мне казаться более правдоподобным, крикнул:

– Мам, сегодня в три нас позвали в школу на субботник!

– Ничего об этом не слышала. Зачем назначать субботники на три часа. С чего вдруг? Тем более в шесть к нам придут гости на твой день рождения.

– Нам так сказали, – юркнул я в комнату переодеваться. – К тому же к пяти я вернусь.

Быстренько пообедал, постарался всё начисто съесть, чтобы не вызывать лишних нареканий, а мать, будто почуяв неладное, села напротив и спрашивает:

– Ну, а теперь рассказывай, куда это ты собрался в три? Правду только. Твоей учительнице я писала, она мне ответила, что никакого субботника не будет.

Я сглотнул, почувствовав, как лицо моё горит от стыда, и, склонив голову, сказал:

– Меня друзья пригласили на прогулку.

– Какие друзья?

– Ты их не знаешь, я на рисовании с ними познакомился.

– Ага, понятно. И куда вы собрались?

– На побережье моря, на новый пляж... Помнишь, мы там были, там и детская площадка, и тренажёры. Мы в футбол играть договорились.

– Ты же говорил, что не любишь футбол.

– Да, не особо люблю. Но им как раз одного игрока не хватает. Вот я и решил попробовать.

– А, ну хорошо. Я очень рада за тебя, – обняла она меня, улыбаясь. – Почему же сразу не сказал? Разве бы я не отпустила тебя? Я сама до пляжа тебя довезу. А потом через два часа заеду за тобой туда же. Двух часов-то тебе хватит?

– Ага.

– Вот и отлично! Я рада, что у тебя появились друзья. Правда, сынок, ты не скрывай ничего от матери. Я всегда на твоей стороне и всегда пойму и помогу. Хорошо?

– Угу.

Что поделать? Пришлось сделать крюк и направиться к футбольному полю. К моему счастью, там какие-то ребята играли. Я знал, что мать наблюдает за мной, поэтому зашёл в поле, поздоровался с первым встретившимся мне пацаном за руку и спросил пару мелочей об игре. Благо мать, увидев меня в компании, успокоилась и отъехала по своим делам. Ну а я тут же отправился на место встречи.

Дина уже поджидала, и мы скорым шагом направились к морю.

На пляже стояли двое. Я ещё издали различил маленькие тени над ними и потому заранее шёл, утопив взгляд в песок.

– Привет, – поздоровалась Дина, и долговязый кивнул в ответ.

– Здорово! – ответил второй, сверля меня взглядом.

– Простите, что без предупреждения. Это Наби. Он хороший малый, и я его пригласила с нами покататься.

– Ты же знаешь правила. Когда мы вместе, мы не приводим к нам других. С ними мы идём отдельно, если нужно.

– Да, я знаю, конечно. Но сегодня так нужно было. Я потом вам объясню.

– Говорил же я: девчонку брать не надо. С ними вечные проблемы. Всегда, – вставил второй.

– Дина, ты хоть головой думаешь? Он же маленький. Если вдруг что, ты за него не ответишь ведь. Родители знают, что он здесь?

– У него проблема, понимаешь? И никого нет. И друзей тоже нет. Ему нужно отвлечься, порадоваться чему-то. Позволь только на сегодня, пожалуйста, – попросила она.

– Отойдём на минутку, – кивнул в сторону долговязый.

– Я сейчас, – обратилась она ко мне и отправилась за Али, так звали высокого мальчишку. Они встали поодаль и говорили. «Конечно, обо мне, – подумал я. – Не возьмут».

– Чего нос повесил? – спросил меня второй, в красных кедах. – Не боись, тебе повезло, что он у нас главный. Будь я главным, ни за что не пустил бы. А он пустит. Нравится ему твоя подруга, понимаешь, потому и пустит. Эх! Говорил им с самого начала, что нельзя брать девчонку. Кто меня послушал? Никто, – и добавил после паузы: – Как, говоришь, тебя звать-то?

– Наби.

– А фингалом кто наградил?

– Так, пацан с кружка.

– И за что?

– Я его краской облил.

– А почему?

– Он на Дину обзывался.

– Вот оно что! И она тебя сюда пригласила после этого?

Я кивнул.

– Понятно. Картинка более или менее стала проясняться, – заключил он, глядя в сторону Али и Дины. – Чего на людей-то не смотришь? – спросил он немного погодя. – Всё мимо да в пол? Что с тобой не так, малёк?

Я замялся:

– В обморок падаю, если посмотрю.

Он невольно ухмыльнулся:

– Серьёзно, что ли?

Я промолчал. Да и что я мог сказать?

– Да-а-а, тебе, брат, лечиться надо.

– Так я лечусь, не помогает, – вздохнул я.

– Ладно, не дрейфь, от всего есть средство.

Али и Дина приближались к нам:

– Но возиться с ним будешь сама. И глаз с него не своди, – недовольно произнёс Али.

– Да, да, конечно, – довольно ответила Дина.

– Мал он ещё, как ты не понимаешь! Море – это не шутки! – не прекращал возмущаться Али.

«Приняли!» – пронеслась мысль в голове, и я невольно вздохнул.

Но немного погодя на меня нахлынули совсем другие чувства. Ноги мои будто онемели: они переставлялись друг за дружкой, как механические, еле поспевая за Диной. А вдруг у меня не получится? Упаду смешно в море, свесив ноги, а они будут смеяться надо мной. И главное, Дина может пожалеть, что взяла меня в свою компанию. Они ведь не мальки какие-нибудь, а девятиклассники. Рассказать – не поверит никто.

Но страхи мои были напрасны. Вечером того дня я лежал на своей кровати счастливый до опьянения. Я первый раз в жизни катался на сапах. Сначала с Диной вместе, потом меня и одного пустили. Али остался мной доволен, это больше всего меня обрадовало. Он улыбнулся, подал мне руку на прощание и сказал:

– Ну, дружище, бывай!

И я с радостью пожал его мокрую, местами облепленную песком руку.

– В следующий раз не жди, пока тебе вдарят, сам первым в нос дай, понял? – посоветовал мне Расул, тоже протягивая руку.

Я опять кивнул.

Они остались на пляже, а я пошёл к трассе. Как и договорились, мама приехала за мной в пять. И вот ночью я вновь и вновь мысленно возвращаюсь к морю, у меня в руках весло, рядом со мной Дина в соломенной шляпе, голубой футболке и джинсах до колен, подрезанных ножницами, с неровно торчащими нитками.

А дальше они собирались разжечь костёр, Али сыграет на гитаре, Дина – на пандуре. Как бы мне хотелось ещё хоть раз побыть с ними, вот так, как сегодня. Они все такие классные, весёлые. Как жаль, что в моей школе нет таких ребят.

Я невольно закрываю глаза, полудрёма уносит меня незаметно из реальности. Боковое зрение цепляется за штору. Тёмно-зелёная штора двигается. Нет. Она реально шуршит. Протираю глаза, приподнимаюсь и внимательно смотрю на штору, со страхом озираюсь по сторонам. От напряжения я чувствую, как глаза в моих глазницах двигаются, мой мозг весь сконцентрировался и сжался.

Показалось? Окно закрыто, дверь тоже, кошки у нас нет, мама их не любит, а штора шуршит. Я сжался в комок. Горло будто сжали когтями, дыхание перехватило, и всё размылось пред глазами.

Режущий звон в ушах сменился голосом, будто из ниоткуда, довольно-таки мягким и приятным:

– Я пришёл поговорить с тобой.

– Ты кто?

– Это неважно. И даже если назовусь, это не даст тебе никакого представления обо мне. И тем не менее, думаю, у тебя уже есть мысли о том, кто я.

– Вовсе нет.

– Я пришёл потому, что ты – один из тех, кто видит нас.

– А сколько нас таких на земле? – спросил я. Как я только осмелился? Но мне всегда хотелось узнать, есть ли в мире ещё такие «не такие».

– Мало. Всего восемь. К тому же стоит отметить, что ты хорошо маскировался. Долго не могли вычислить тебя. Звоночки шли, но ты быстро выходил из зоны видимости, поэтому пришлось повозиться. Кто тебе подсказал, как от них скрываться?

– Никто. Сам догадался. Их крик невыносим.

– Ожидаемо.

– Теперь вы меня сделаете одержимым?

Он рассмеялся. Холодно. Смех его звучал гулко и отзывался эхом. Но как ни старался, я всё ещё не видел его и ощущал, что смеётся лишь его голос, без внутреннего присутствия.

– Нет. Я этим давно не забавляюсь. Этим занимаются юнцы. А я повзрослел ещё лет эдак семьсот назад.

– А зачем они это делают? Ведь это не смешно, это мучительно больно!

– А зачем вы, юнцы человечьи, мучаете кошек и собак? Ведь им тоже несмешно. Тем не менее вас это не заботит.

– Я не мучил кошек.

– Ты нет, а твои сородичи? Как видишь, мы очень похожи. Больше, чем хотелось бы.

Сказать было нечего. Он прав.

– Почему я тебя не вижу?

Раздался свист, и в комнате нарисовался светлый синий силуэт в плаще болотного цвета с бордовым ошейником с металлическими вкраплениями.

Я только хотел спросить, но он опередил:

– Хочешь узнать, почему те видимы, а я нет? Я отвечу. Они самого нижнего уровня. У них меньше способностей и низкая степень защиты. Я же могу стать как видимым для тебя, так и невидимым.

– Защиты от кого?

– От людей, – снисходительно улыбнулся он. Лицо у него было обычное, но словно покрытое толстым слоем пыли, губы – в линию, подбородок слишком короткий, будто срезанный острой шпагой.

Он не был противен, как гвунны, не выглядел, как оборванец, подобно свободным гвуннам. Кажется, он выше их всех и сильнее.

– Это нас нужно защищать от вас, – сказал я. – Это нас вводят в заблуждение.

– Такова их работа. Но мы отдалились от темы моего визита. А времени у меня немного. Мне вскоре возвращаться к своим.

– Я раньше не видел таких, как Вы.

– Естественно. У нас свои места обитания, и мой ранг не позволяет маяться среди людей.

Помолчав немного, он добавил:

– У меня есть предложение к тебе. О сотрудничестве. Ничего трудного. От него выгод людям больше, чем нам.

– В чём же состоит сотрудничество?

– Мы тебе помогаем. Даём на служение тебе – заметь, на служение – двух джиннов или, как ты их называешь, свободных гвуннов. Они тебе будут подсказывать, что было в прошлом у людей и что с ними может статься в будущем. Люди будут приходить к тебе толпами, будут благодарить, благотворить, приносить дары. Молва о тебе пройдёт во все концы света. Ты станешь знаменитым и богатым.

– А вам какая выгода?

– Видишь ли, мы нуждаемся в энергии, а её нам можете дать только вы. Мы делаем брешь в обратившемся за помощью человеке, и в течение сорока дней его энергия стекает к нам.

– А что вам мешает брать её у всех подряд?

– На это у нас нет сил. Мы не можем сделать пробоину в любом человеке. Человек обращается к нам за помощью через таких, как ты (если согласишься на сделку), и в обмен на услугу мы можем пробить его поле и брать из него понемногу. Он потом восстановится. Не волнуйся о нём. Это наподобие того, как вы в помощь другим людям сдаёте в больницы кровь. Ты же сможешь помогать людям. Находить потерянных, проливать свет на их прошлое, предсказывать будущее и предлагать пути его корректировки. Твоя жизнь наладится. Эти существа больше не побеспокоят тебя, перестанут кричать при виде тебя. Если захочешь, могу даже сделать их невидимыми для тебя. Как тебе предложение?

– Не знаю.

– Хочешь подумать?

Я кивнул, и он исчез. Не попрощался, не сказал – ни когда придёт, ни придёт ли вообще.

И надо было ему прийти именно сегодня! Когда я был так счастлив. Будто специально. Нет, с этим миром явно что-то не так. Будто он задуман вертеться так, чтобы человек не поймал своего счастья, а если и поймает, чтобы сразу выронил, выпустил из рук. Я обозлился. Почему мой ангел не прогнал его?! Ведь если есть они, должны быть и ангелы. Почему последние не выполняют свою часть работы и не охраняют меня, не защищают? Что за несправедливость?

– Это нечестно! Нечестно! – с отчаянием выпалил я.

Чуть успокоившись, я набрал Дину.

– Ты чего звонишь в такое время? Я уже спать легла давно.

– А я... – и я заплакал.

Глава 7. Служитель

– Странный у них мир. Бабушка называет их нечистью. Нельзя с ними соприкасаться и даже говорить о них – нехорошо, – чуть ли не шёпотом говорит мне Дина на следующий день.

– Ты говоришь – говорить о них, а говорить с ними?

– На этот счёт у меня совсем нет информации.

– Они каждый день едят и спят с нами. Они с нами всегда, что бы мы ни делали. И не уйти от них, не убежать. Они с нами до самой смерти.

– Вот что я выяснила, – достала Дина блокнот и начала читать: «...Со светом луны стекаются они в мир людей. Сотворённые из огня предпочитают холодный свет луны; вылепленные же из глины – выходят под огонь солнца, словно подставляют себя под его жар, чтобы обжечь неокрепшую глину».

– Почему они существуют?

– Думаю, потому что их создал Бог. Так же, как и нас, – отвечает Дина.

– Было бы лучше без них.

– Не знаю... Раз они есть, значит, так надо. Может, у них своя миссия на земле. Этот мир любит сталкивать противоположности и потом смотреть, что из этого получится. Без этого было бы неинтересно. А может, это симбиоз? Вы уже проходили в школе, что это такое?

– Нет.

– Это когда два абсолютно разных существа взаимно дополняют друг друга. Взаимно полезны.

– Какая нам от них польза? От них только зло.

– Моя бабушка говорила, что зла не существует. «О ты, слышащий о том, что от него исходит зло. Истина в том, что зла не существует вовсе. Если зеркало твоего сердца потускнеет, уродливый покажется столь же прекрасным, как ангел».

– Бабушка так говорила?

– Мулла Сабзавари. Нашла в какой-то книге его слова, понравились, вот и запомнила.

– О чём это?

Я не очень понял эти слова, но она промолчала.

– Что предлагаешь мне ответить тому, кто ко мне приходил? – спрашиваю я.

– Отказаться. Я твёрдо убеждена, что с ними ни на какие соглашения идти нельзя. Даже если сулят добро и благо, нельзя. Нельзя верить им на слово, нельзя всецело доверять.

– А если он рассердится? Если разгневается и потащит меня в ад или ещё что похуже?

Она задумалась:

– Это ему не под силу, я думаю. В конце концов, они – такое же проявление Бога, как и мы. И всё. Просто не надо ничего усложнять и преувеличивать. Да, они есть, да, мы их не видим, да, они строят козни. Но максимум, что они могут сделать, так это внушить нам свои мысли. Мы боимся их, а они хвать – и пользуются нашим страхом, и потому нам кажется, что они сильнее нас. Но на самом деле это не так. Если ты сможешь владеть собой, – стукнула она себя по лбу ладонью, – сможешь победить. Понимаешь, на самом деле мы сильнее их. Представляешь? И твоя задача выстоять и не поддаться на их соблазны!

Дина старается говорить уверенно и бесстрашно, но нотки страха всё же проскальзывали в её речи. И оттого мне полностью не верится, что он не сможет мне навредить.

– Вы не видите их, а я вижу, и если другим они внушают мысли, то меня терзают своим невыносим звуком. А тот, кто приходил, сам сказал, что намного сильнее их, и, значит, может гораздо больнее и хуже сделать.

– Это тоже вполне возможно. И всё-таки я чувствую внутри себя, что правильнее будет отказаться.

– «Бог позвал Хариса и велел ему склониться перед Адамом. Он не склонился, и Харис превратился в Иблиса. “И над тобой Моё проклятие”. И покуда Иблис существует, всё, что он совершает, совершает ради этого», – прочитала с другого сайта Дина.

– Интересно, что это значит?

– Вот то, что здесь написано, немножко напоминает мне разговор, что я услышала в саду бабушки. Мы слишком многого не знаем о них, в то время как они, скорее всего, знают о нас всё. И потому не соглашайся, что бы он не обещал тебе. Они искушали даже пророков, и Ису, и Мухаммада

Моя бабушка говорила, что тьма не таит в себе свет, а бабушка моя знала толк в таких делах. Жаль, её нет в живых. Можно было бы спросить у неё. И также надо быть осторожными, потому что если мы вечером нечаянно нанесём им вред, обольём чем-то или брошенный камень попадёт – мы же их не видим, то они могут отомстить, могут сделать так, чтобы человек заболел, и никто не сможет его вылечить. Поэтому что-либо выбрасывать надо до вечернего азана или при крайней необходимости, только с молитвой – молитва их отпугивает, и ты точно не попадёшь в них.

– А если он разгневается и...

– Отомстит? Всё возможно, – задумчиво уставившись в пол, подтвердила Дина. Но лучше испить самый болючий горький яд, чем согласиться на их предложение. Это я знаю точно. Не бойся их.

Эти шесть дней протекали мучительно медленно. Легко сказать: «Не бойся»; – гораздо труднее, действительно, не бояться. Нутром своим я чувствовал, что отныне моя жизнь больше не будет прежней. В самой глубине души клокотало, а голова болела от разных мыслей. Под конец шестого дня меня отправили вынести мусор, несмотря на вечернее время.

– Боишься, что ли? – напряглась мать, увидев, как я нерешительно топчусь перед дверью.

Я вышел. Почему нельзя было пораньше сказать? Мама, мама! Если б ты только знала, сколько разных дымчато-чёрных тварей бродят там, в царствии ночи.

Я закинул пакет с мусором в ящик и отправился назад, идя, как всегда, с опущенной вниз головой.

В луже от вчерашнего дождя отражалась луна, свесившись ёлочной игрушкой на вытянутой дорожке асфальта. Погружённый в мысли, я перестал замечать внешнее, но тут взгляд мой зацепился за тень. Боковым зрением я заметил, что их у меня две. Одна тень была предо мной, другая – сбоку, одна короткая, а та, что сбоку – длиннющая. Я весь съёжился и заставил себя посмотреть назад. Там, крадучись, плелась за мной ещё одна.

В панике я обернулся в другую сторону – и там тоже, будто насмехаясь надо мной, была ещё одна. Всё нормально, сказал я себе. Здесь нет ничего странного. Здесь несколько источников света, луна, фонари. Сколько источников света – столько и теней. Вот сейчас я направлюсь вон в ту маленькую улочку без фонарей – и тени исчезнут. Однако же они не исчезали: как шла, так и идёт впереди меня маленькая, насупившись; длинная отвязано шагает в ногу; с другого бока равнодушно плетётся третья; а ещё одна сзади крадётся и следит за каждым моим шагом.

Их не стало ни больше, ни меньше: они всё так же, в том же порядке шли рядом со мной. Что же это? Мне кажется, что тут что-то не так, или я не знаю ещё каких-то законов физики, объясняющих множество теней под одним источником света? Никогда я не видел, чтобы было одновременно столько теней. Я моментально ускорил шаг.

– Только не беги, – приказал я себе, – иначе они побегут за тобой.

Читая на ходу молитву, иду торопливым шагом и, только зайдя на лестничную клетку, бегом добираюсь до квартиры. Запыхавшийся, трясущимися руками запираю дверь и, войдя в гостиную, включаю телевизор. Мама опять смотрит свой турецкий сериал в телефоне на кухне, а мне хотелось быстрее избавиться от гнетущей тишины и заполнить мозг пусть и ненужными, но звуками, которые отгонят пугающие мысли.

Несомненно одно: это знак. От моего ночного гостя. Предостережение. Угроза в случае моего отказа.

Отправляясь спать, я уже предчувствовал, что он придёт сегодня. Непременно ночью. Тени уже порядочно нагнали страху. Тишина окутала меня и начала сжимать плотным кольцом. Вот мышки запищали в стенах комнат, зашуршали. А меня от этого привычного в другие дни шума трясло, как от землетрясения. Внутренне. Сердце моё сжалось, казалось, до размеров орешка, который кто-то положил в натянутую резинку. Ещё секунда – и оно вылетит, как пробка, из груди, выскользнет из гнетущей плоти.

На стену, облитую лунным светом, медленно выплывали овальные тени. Они будто набирались сил, чтобы вытянуться во всю длину. Я вслед за ними недвижно поднимал взгляд. Глаза мои, хоть и открытые, не смели даже моргнуть.

Наконец, округлые тени на стене слились в одно и преобразовались в нечто с лохматой гривой и длинными острыми клыками. И в момент, когда вот-вот мой голос, наполненный ужасом, готов был вырваться из гортани, тень исчезла и предо мной встал он – холодный, надменный, бледный, с чёрными бровями.

– Тебе на раздумья было отведено шесть дней. Срок прошёл. Я пришёл за ответом.

Мои мысли быстро поскакали по невидимым нитям в поисках нужного ответа. И только мне покажется, что вот он, ответ – вытягиваю, а его уже нет, испарился, стёрся. Как бы сказать так, чтобы отказаться, но при этом чтобы он не разозлился? Мол, так и так. По обстоятельствам вынужден отказаться, хотя и очень хотелось бы.

Так ведь спросит, что мешает, раз хотелось. А что мне мешает, придумать не смог.

Нелегко придумать убедительную ложь. Чтобы в неё поверил собеседник, необходимо настроить ложь на его восприятие. Ясное дело, что с этим господином такие номера не пройдут. В конце концов, отбросив все немыслимые длинные конструкции, я решил сказать правду – просто и ясно.

– Я отказываюсь от Вашего предложения, – хотел сказать я твёрдо, но получилось неуверенно и невнятно.

– Напомню: в случае согласия у тебя не будет проблем с видениями. Никто не будет тебя беспокоить. Наоборот. Ты сможешь отдавать им приказы. Они будут исполнять любые твои капризы. В случае же твоего отказа последствия будут серьёзными. Мир теней обрушится на тебя, словно водопад на заводь, и взбаламутит всё твоё существо. От тебя не останется ничего, кроме безмолвных, наполненных безумием и ужасом глаз, – склонился он ко мне, всё понижая тон голоса и растягивая слова. – Твой ответ? – впился он в меня глазами.

Под тяжестью этого взгляда я не мог даже двинуться. Не слушались ни руки, ни ноги, ни даже веки. Глаза пересохли, во рту стало сухо. Сколько ни старался, я не мог двинуть ни одной частью своего тела.

– Хорошенько подумай! – упивался он моим состоянием.

На лбу выступили капли пота, и я, прилагая усилия, как при подъёме тяжёлой штанги, заставил язык коснуться кончиков передних зубов и, словно разжимая собственную челюсть железным ломом, прошептал:

– Нет...

В ту же секунду окно снаружи заполнилось дымчатыми существами: они впились в меня глазами и раскрыли акульи рты, испуская звуки, рвущие в клочья мои слуховые перепонки и голову. Один из них медленно просунул голову через стекло и молниеносно ринулся на меня, изрыгая злость и ненависть. Он впился в моё предплечье своими зубами, воткнул в меня свой иглистый язычок – и яд его потёк по моим внутренностям тонкой струёй огня, прожигающей меня изнутри.

Вслед за ним пробрались через стекло и остальные. Накрыли лицо, тело, окружили зловонием, от которого меня тошнило. Я всё ещё не мог двинуться.

– Я приду ещё через неделю, – услышал я голос того, главного. – Почувствуй, каково тебе будет в случае, если ты откажешься. Узри боль, напейся ею и ещё раз хорошенько всё обдумай.

Он ушёл, и только после этого я смог закричать, и крик мой, наполненный ужасом, болью и отчаянием, облетел весь наш многоэтажный дом во втором часу ночи.

Утром я очнулся в больнице. Всё тело моё было исцарапано в кровь мелкими кошачьими царапинами. И лицо, и тело, и даже пальцы.

Появился врач, поздоровался:

– Ну, молодой человек, здравствуй.

Поверх него глаза гвунна округлились, я услышал крик, подобный сирене. Он созвал тени, которые тут же накинулись на меня с тем же проворством, что и вчера. Я испустил из груди ещё один истошный крик и вновь потерял сознание.

Так происходило много, очень много раз. Стоило мне очнуться и столкнуться с человеком, как его гвунн давал клич теням, они накидывались на меня, и я выпадал из сознания под дозой снотворного. От нестерпимой боли я орал изо всех сил. Этот крик я воспринимал внутри себя всегда с удивлением, словно он чужой, не мой.

К концу отведённой мне недели я не помнил ни единой минуты без моего и их вопля. Мне казалось, что этот непрекращающийся страшный сон когда-нибудь должен оборваться.

– Умереть, умереть!.. – молило моё сердце и, как я потом узнал, мой язык вторил сердцу – словно путник, просящий в жажде глотка воды.

Доктора и родители недоумевали. Как только я просыпался и начинал орать, в меня вкалывали снотворное, прежде чем я исцарапаю себя и потеряю сознание.

Вижу сон. Маленький ветхий парусник на полноводной реке. Я ритмично нажимаю на вёсла, и ветер сдувает с меня печаль и тревогу. Всё спокойно, умиротворённо. Внутри меня колышется радость. Но погода резко меняется. Меня охватывает состояние ужаса и отчаяния. Небо покрывается тучами, порыв ветра ломает мачту, и парус падает прямо на меня. Я лежу под плотной тканью паруса, внезапно ставшей чёрной. С трудом дышу. Открываю глаза. Тусклый свет из коридора больницы пробивается через приоткрытую дверь палаты.

Меня по-прежнему что-то душит. Пытаюсь вскрикнуть – но язык не слушается, привстать – но на мне будто лежит тяжеленный камень. Я мечусь внутри себя, ору, голос уже охрип, но моё тело не двигается, и звук не издаётся во внешнем мире. Взгляд зацепился за указательный палец, спокойно лежащий на белой простыне и решил весь сосредоточиться на нём.

– Просто дёрнись, сдвинься с места, – если удастся пошевелить хотя бы им, то я верну власть над всем телом. – Двинься, просто на один миллиметр! И вот оно – он шевельнулся – и всё пропало, будто и не было.

Я смог присесть на кровати, огляделся.

Он уже стоял за мной, всё такой же бесчувственный и отрешённый. Он будто смеялся про себя над моим отчаянным сопротивлением и немощью перед его силой. Сел на высокий, обвитый тёмно-бордовой тканью стул, откуда-то вырисовавшийся точно так же, как и он, двумя пальцами провёл по краю отворота чёрного сюртука – от нижней пуговицы до самого воротника. Казалось, он присутствовал весь в этом моменте, забыв про меня и свою страшную месть.

Затем неспешно бросил на меня оценивающий взгляд, откинул голову на спинку, закинул левую ногу на правую и усмехнулся, вновь смерив взглядом мои изодранные в кровь лицо и руки.

– Полакомились. Они изголодались, мои бедные. Ты их насытил. Им этого хватит надолго, но если ты продолжишь упираться, то таких голодных у меня очень и очень много. До скончания твоего века хватит. Одно твоё слово – и этот ужас сменится усладой. Любая еда, питьё, домик у самого побережья моря, машина, настоящий спортивный лук. Не игрушечный. Я знаю, ты хочешь такой.

И передо мной появился лук на расстоянии вытянутой руки.

Я коснулся тетивы, и она забренчала.

– Возьми его.

Тут же появилась стрела, а впереди нарисовалась цель. Я вставил стрелу и прицелился. Глаз мой прищурен, а руки направляют стрелу в десятку. Всё моё тело, ум и сердце натянулись, как эта тетива, и в одно мгновение я быстро поворачиваюсь, отвожу лук влево, целясь прямо в ночного гостя, в моего мучителя. Стрела молнией полетела прямо в центр его груди. И в то же мгновение он исчез, словно погасили проектор, подсвечивающий диафильм. Стрела вонзилась в стену из дешёвого гипсокартона и застряла там.

А мой мучитель появился вновь в виде изображения на стене. Изображение разочарованно засмеялось:

– Ну почему всё, связанное с вами, так предсказуемо? Так и думал, что выстрелишь в меня. Но, увы, это лишь отражение. Сам я не так глуп, чтобы находиться там, где отражаюсь. Итак, твой ответ может изменить твою жизнь. Боль, страх, ужас – всё это исчезнет. Только скажи «да».

Слеза скатилась по моей щеке. Я сидел в полумраке перед своим мучителем, он был сильнее и намного могущественнее меня, умнее и хитрее. И слёзы лавиной потекли из глаз, скатываясь вниз по щекам к подбородку и дальше на грудь. Я выпустил лук из руки, он упал на пол и исчез, вслед за ним исчезла и стрела.

Меня поразило, что я не удивился появлению лука, но то, что он исчез, повергло меня в оцепенение.

Мы оба молчали. Он ждал ответа, а я боялся его произнести. Наконец, раздражённый моей нерасторопностью, взбешённый тем, что какой-то мальчишка так долго ему сопротивляется, он молниеносно приблизился ко мне, глянул со злобой, готовый разорвать меня на части, и процедил сквозь зубы:

– Ответь!

– Нет! – металлическим эхом отозвалось в палате, ударилось об маленькое зеркало возле умывальника и рассеялось в прах.

И лишь слеза успела выкатиться из глазницы, как на меня налетели те же жгучие красные глаза, опутанные тьмой и томимые жаждой. Я опять почувствовал остроту зубов, вонзающихся в плоть, и огненную нить, прожигающую тело изнутри. Забытьё.

Невозможно было вымолвить ни одного слова в этой агонии. И я ввергся обратно в ад.

Всё повторилось: как только какой-нибудь человек появлялся в зоне моей видимости, его гвунн распознавал моё местонахождение, и дальше что-либо сделать было невозможно.

Не знаю, не могу сказать, как долго всё это длилось. Я полностью выпал из жизни, не знал ни дня недели, ни месяца, не видел родителей, некому было меня обнять, унять боль, поддержать, пусть даже словом. Я перестал кричать, просить помощи. Чем дольше я молчал и притворялся спящим, тем больше я упивался ощущением жизни. Как это прекрасно – просто дышать полной грудью и смотреть на рассвет, максимально бесшумно приблизившись к окну. Только бы они не услышали, что я очнулся и не вошли бы ко мне.

«Не может же так продолжаться вечно. Не может», – думал я, ожидая чуда и спасения. В один из дней, когда я бился в конвульсиях, вновь услышал голос гостя:

– Когда будешь готов принять моё предложение, просто позови меня. Просто крикни: «Приди!» – и всё прекратится, исчезнет.

«Может, согласиться? – думал я. – А потом я как-нибудь обойду их и вовсе не сделаю того, чего они захотят...» Но разве я могу перехитрить тех, кто веками обманывает человечество? Скорее всего, нет. Кто я? Мне всего десять лет... А они в этом спецы, как сказала бы Дина. Но выносить всё это тоже больше не было сил. Интересно, если бы всему этому мучению подверглась бы Дина, она бы отказалась? Смогла бы день за днём выносить эту муку?

Видимо, врач начал понимать связь моих приступов с приближением ко мне людей. Сначала он подумал, что так я реагирую на белые халаты, попробовал без них, потом позвал моих родителей, но с ними повторилось то же самое. Мой безымянный гость изменил и эту милость. Теперь и их «наездники» распознавали меня. Мне было негде укрыться, негде спрятаться. Прослышав шаги, я кричал: «Не подходите. Уходите!» Но они меня не слушались. Заходили – и ад запускался всё по тому же кругу.

В очередной раз придя в сознание, я впервые подумал, что не хочу в эту реальность... Там, во сне, было так хорошо, реальность же стала тяжёлой ношей. «Опять, опять я здесь! Не хочу, пожалуйста, не надо! Господи, забери меня, забери к себе! Или помоги, пожалуйста, избавь меня от них! Только Ты можешь мне помочь, только на Тебя, на Твою милость я надеюсь...»

Полежав эдак полчаса, я всё-таки привстал. Смотрю – и не узнаю свою палату. То ли я в другой больнице, то ли в другой палате. Прошёлся. В принципе, разница небольшая, кровать удобная, столик есть, а к кровати прицеплен блокнот с карандашом. Я прочитал – там были записи: пульс, давление.

Я повернулся к окну: светало, новый день врывался в этот безумный мир. Но сейчас, в эти минуты, мне было хорошо. Больница ещё не проснулась, не зашумела, не загудела ульем. У меня есть некоторое время побыть одному.

Впервые я поблагодарил Господа чуть ли не со слезами. Какое это счастье, когда тебе не больно, не страшно, когда ты один и никто тебя не тревожит. Потом у меня мелькнула мысль: возможно, это поможет. Присел на кровать, осторожно взял в руки карандаш и написал в блокноте: «Здравствуйте. Мне плохо, когда вижу людей. Не подходите ко мне. Это очень больно».

На следующий день ко времени моего пробуждения завтрак был на столе, в углу висела камера и записка на кровати: «Хорошо. Я твой врач. Можно будет поговорить с тобой через дверь?»

Вот так я и нашёл покой. Доктору я не сказал о своей беде. Сказал только, что не могу видеть людей или оказаться в зоне их видимости. Ведь, по сути, это тоже правда.

Меня навещали родители, мы говорили через дверь. Потом частенько звонили по видеозвонку в ватсапп. Говорили они как-то осторожно, прикусывая губы.

– Как ты, сынок? – почти шепчет мать.

– Всё хорошо, – я стараюсь сделать голос бодрее.

– А сестрёнка твоя уже ходит, – делится радостью мать, но сквозь экран меня не пробирает этой новостью, а наоборот, будто жжённым протыкают грудь.

– Это хорошо, – стараюсь улыбнуться.

– Сынок, мы тебе тут новый ноутбук купили. Чтобы ты... ну... учился. И записали на домашнее обучение, – вставляет отец притворно бодрым голосом. – Завтра первые уроки. Дополнительно к урокам записали на ИЗО.

– Круть! – корчу я довольную гримасу.

Я не любил, не радовался приходу родителей, мне не хотелось говорить ни с кем. Тяжело давались разговоры через дверь, но ещё тяжелее – звонки по ватсаппу – приходилось причёсываться, умываться, улыбаться. Так прошло три месяца.

Видеозвонки – по-прежнему жуть. Мать пристально вглядывается в меня, насколько сильно я осунулся, отец готов испариться, лишь бы не быть там, где ты ничем не можешь помочь, лишь бы не видеть мой бледный скелет с потухшими глазами. Тускло звучат вопросы и ответы: «Как ты?», «Всё хорошо...» И тут в комнату врывается моя сестрёнка, глазки блестят, сама улыбается, показывая единственные два зубика, а мордашка вся измазана в шоколаде, в руках держит палочку твикса и мазюкает в щёку отца, говорящего со мной серьёзным тоном о важности посещения уроков, к которым я перестал подключаться.

Отец оглядывается на Оксанку, она мазюкает уже ему нос и проходится быстро по лбу. Я смотрю – и впервые за два года улыбаюсь по-настоящему. Лёгкий такой, искренний смех. Отец тоже улыбается и выдаёт сдавленное: «Ха!» Оксанка принимает смех за одобрение и мазюкает и маму, пытавшуюся увести её. Тут уж мы с отцом укатились в хохот, и мама расхохоталась, аж на слезу пробило.

Я сам не заметил, как мой смех превратился в отчаянный гогот, а затем и в рёв. До меня дошло, что родители уже не смеются, что слышен только мой голос – уже не смех, а истошные крики из самого потаённого даже от самого себя дна души.

Отключаю звонок, закрываю ноутбук. Я у стены – мой кулак раз за разом ударяется в стену, и на нём появляется красная отметина, которую позже я превращу в мак, раскрасив красной гуашью.

Что мне делать?! Неужели вся моя жизнь пройдёт здесь, в этих четырёх стенах? Так и умру здесь, в полном одиночестве!

Поначалу одиночество мне казалось раем, лишь бы не чувствовать боль вонзающихся в меня существ... Теперь же я отгорожен от них. Вне зоны прямого контакта с людьми они мне не страшны, но на смену боли пришло нечто очень страшное, тонущее в тоске и безысходности.

– Мне немножко одиноко тут и скучно, – как-то проговорился я матери. И уж как они уговорили врачей – не знаю, но вскоре в моей комнате появились попугаи – волнистые попугаи, жёлтенький и голубоватый. Они несколько скрасили моё пребывание здесь. Летали по комнате, садились на карниз, гадили, конечно, нещадно, но ничего, я убирал. Потихоньку я их приручил, они садились ко мне на руку или на плечо. Но через год голубоватый попугайчик стал менее подвижен, сидел, нахохлившись, появилась дрожь. Он перестал есть.

Я читал в интернете, что делать, давал воду с лимонным соком из шприца, но несмотря на это он не поправлялся. Попугай сидел на полу клетки и совсем не двигался, не ел, не пил и в один из дней начал биться в конвульсиях.

Я вынул его из клетки, положил рядом с печкой, где теплее, но он продолжал биться, переворачиваясь с одного крыла на другое, поднимал и опускал крыло, потом в последний раз высоко поднял его, дёрнул ножкой в судороге и замер навсегда.

Впервые в жизни я столкнулся со смертью. Даже у этого маленького существа, безвинного и такого хорошенького, смерть забирала душу в таких страшных конвульсиях. Нет, я не плакал, я застыл, меня поразила глубокая печаль от осознания, что нечто живое вот так, за долю секунды, перестало быть таковым. Раз – и всё, это тельце больше не взлетит, не запищит, не вздрогнет. Я немного подождал, тронул его осторожно пальцем пару раз – он не реагировал. У меня была коробочка от телефона, который несколько дней назад подарили мне родаки, в ней-то я и решил похоронить своего маленького друга.

В саду, под утро, пока никто туда не вышел, я выкопал маленькую яму валявшимся здесь осколком кафеля, опустил туда коробочку с попугаем и засыпал землёй. На его могилу я положил оранжевые листья, маленький жёлтый цветок, который сорвал здесь же, во дворе, и стеклянный шар, подаренный мне отцом. Факт того, что я оставлю рядом с мёртвым тельцем какие-то вещи, утешал меня, и я подумал, что процесс похорон больше нужен живым, чем мёртвым. Это делает прощание не таким тягостным. Как будто ты ещё чем-то можешь помочь ему, оказать последнюю услугу.

– Я попрощался с этой маленькой жизнью и остался жить, чтобы в своё время тоже скорчиться и уйти, – так подумалось мне, когда я вернулся обратно в палату.

Под утро, примерно с 5 до 8 утра, пока не начнётся рабочий день в больнице, мои окна бывали всегда открыты. Но на следующий день после смерти попугая я штору отодвинул, однако же окна не открыл. Просто сел рядом и смотрел через холодное стекло на зелёный газон, на солнце, всходящее каждый день, несмотря на темноту, сквозь которую ему приходилось пробиваться.

Вот тогда появился он, мой новый друг. Он вскочил на подоконник – рыжий кот с белыми пятнами. Нос чёрненький, взгляд острый. Он всё стоял на том же месте и смотрел через холодное окно на меня. Будто он знает меня, мою печаль и тревогу, будто увидел в груди моей шип с застывшей на нём кровью и раздумывал – зайти ему и рискнуть или просто уйти. Я тоже смотрел на него, ждал, что же он выберет. Мне страшно захотелось, чтобы он зашёл, сел бы рядом, я бы его погладил, обнял, рассказал бы ему всё, возможно, расплакался бы.

Он – живой, и я пока ещё дышу.

– Ксс, Ксс, Ксс – прошептал я.

Он насторожился.

Скорее всего, он голоден, а у меня в холодильнике лежала еда, надо постараться не спугнуть его и тихонько дать поесть. Но несмотря на моё осторожное приближение, он спрыгнул с подоконника. Я, приоткрыв окно, позвал: «Кис-кис-кис!» – и бросил ему кусочек варёного мяса.

Он отбежал, и я отошёл от окна, чтобы не пугать его, встал сбоку и начал смотреть. Кот долго смотрел на этот кусочек мяса, потом медленно подошёл, понюхал раз, другой, посмотрел на окно и съел мясо.

С тех пор он начал приходить – то через день, то каждый день, то через неделю. И каждый раз я давал ему что-нибудь поесть. С каждым разом бросал мясо всё ближе и ближе к подоконнику, пока в конце концов не положил кусочек прямо на подоконник.

Он, конечно, спрыгнул вниз, увидев меня, но потом, вскочил обратно и съел. Так мы с ним окончательно сдружились, теперь он без стеснения приходил поесть, оставался поспать, позволял мне гладить себя. Даже если весь мир закрыл перед тобой двери, найдётся кот, который полюбит тебя и позволит себя приласкать.

Глава 1. Альбинос

Шёпот.

Шёпот повис в воздухе, облетел больничную палату, проник в злачные закоулки села, закружился около родника над головами женщин с кувшинами и разошёлся по домам, дальним и ближним.

Шёпот нёс в себе невиданную весть: явилось на свет божеский дитя со странными внешними признаками.

Девочка с белыми волосами, белыми ресницами, белыми бровями и, что страшнее всего, с разными по цвету глазами: один карий, другой серый.

Дитя, рождённое в момент, когда тьма ещё не отступила, а рассвет не вступил в свои права.

С первыми лучами восходящего солнца больничную палату заполонил плач новорождённой. Белый холод кафеля на стене, шершавость морщинистых рук врача. Медсестра, месяц назад прибывшая на практику, с короткой чёлкой на лбу, выбивающейся из-под чепчика, склонилась над ребёнком, вгляделась и проронила:

– Вай! Что это? Такое бывает?

– Что с моим ребёнком? С ней что-то не так? – всполошилась мать.

– Типун тебе на язык! – отстранила медсестру врач. Взяла ребёнка на руки и положила на тёплую грудь матери. Ребёночек притих.

– У тебя родилась здоровая дочка. Волосы – ничего, у новорождённых такое может быть. Потом станут обычными, и бровки тоже могут стать, – в голосе врача чувствовалось сомнение. – А насчёт глаз – не знаю. Сорок лет работаю гинекологом, и ещё ни разу такого не видела.

Мать немного погодя легонько тронула пару раз по щеке ребёночка, чтобы девочка открыла глаза, и обомлела, увидев их: правый – светло-серый, а левый – карий. Белые, едва различимые ресницы, брови, волосы.

Ребёночек был похож на утреннюю росу, в которую попала чёрная капля из грязной лужи. Так выделялся этот тёмно-карий глаз – не к месту среди всей окружающей блёклости.

Мать ребёнка испуганно взглянула на доктора, и та недоумённо развела руками.

Этим ребёнком была я.

Мать не показывала меня прибывшим поздравить с рождением ребёнка односельчанам и даже родственникам. Те тоже скромно отмалчивались. Все давно услышали про дефекты и скромно, жалеючи, не проронив ни слова, уходили.

– Только заснула, – говорила мама, закрывая дверь в детскую.

И гости, вручив подарок и отпив чай, уходили, пожелав здоровья маме и ребёнку.

Конечно, мама ринулась меня лечить. Ездили в город, не поверив одному врачу, возили к другому.

– Как же так? Почему ничего нельзя сделать? Хоть витамины какие-то, процедуры. Ведь явно ребёнку чего-то не хватает, чтобы обрести хотя бы цвет волос.

– Альбинос.

– Я, когда впервые озвучили этот диагноз, подумала, что это птица какая-то, – шёпотом делилась горем мать с отцом. – Никогда о таком не слыхали, не видали, – сглотнула она слёзы в кафешке напротив больницы, куда зашли с мужем отдохнуть и переварить всё, сказанное терапевтом.

– Ну хотя бы волосы чтобы? Так же не бывает, чтобы ничего нельзя было сделать, – ринулась мать уже к третьему врачу, пытаясь подсунуть деньги в халат.

Та не позволила, закрыв руками карман.

– Поверьте, было бы хоть что-то, я бы вам сказала. Такой она родилась. На всё воля Всевышнего. Дочка ваша здорова. Просто она такая.

– Как же ей жить такой? Ведь засмеют её, доктор. Кто её замуж возьмёт?

– Идём, Муминат. Ни к чему тут причитать. На всё воля Аллаха, – вставил отец своё твёрдое слово, и на том хождения по врачам прекратились.

Меня не отправляли в садик, а когда пришло время идти в школу, то каждую неделю красили волосы и брови. Всегда одним цветом, краской одной марки, и я носила линзу. Теперь я – кареглазая шатенка.

Я знаю, что я другая. И все остальные тоже это знают, но не говорят, шушукаются по углам да разносят за глаза.

Всё было хорошо, пока разговоры взрослых не услышали мои одноклассницы. Как назло, по телевизору ещё показали фильм про вампиров.

Девочки-второклассницы решили бороться со злом. Они поняли то, чего не знали взрослые. Поняли, почему я такая – потому что вампир.

После школы они предложили спуститься к роднику, пустить кораблики в двухметровый бассейн, шириной в 70 см, сооружённый на окраине села как поилка для скота.

Пока другие пускали в воду деревянные палки, называя их корабликами, я подобрала жёлтый лист берёзы, росшей рядом. Кончик стебля листика протянула к его основанию и проткнула. Получился настоящий парусник.

– Ну, чего ты там возишься, быстрей! – поторапливали меня девчата.

Я скорей подбежала, осторожно спустила на воду свой «кораблик» – он шёл кругами, натыкаясь на большие деревянные палки – «лодки». Девочки встали за мной. Я думала, они хотят на мой кораблик смотреть, но нет. Совсем другое было у них на уме. Они хотели разоблачить меня, подтвердить свои предположения. Девочки сзади навалились на меня, толкнули вперёд и погрузили в воду по пояс.

С силой пытаюсь вырваться из их цепких рук, держащих меня за шею в воде, не получается! Погружаюсь ещё ниже, в глубину, и, вцепившись руками в железный край бассейна, резко поднимаюсь. Девочки чуть отступили. С меня стекает вода, жадно вдыхаю воздух, пытаясь осознать происходящее и, уловив их замешательство, с размаху толкаю одну из них, Заиру, от себя. Та неуклюже падает ничком. Справа ощущаю толчок от толстой Супии и падаю вся в воду, словно в гроб.

Пузыри поднимаются рядом с головой, касаются щёк большие белые бантики на косичках, я вижу камни разных лет давности, брошенные сюда мальчишками и обросшие зелёной тиной. Совсем немного отделяет меня от глотка воздуха, в котором так остро нуждаюсь, отталкиваюсь руками от скользких камней, что на дне бассейна, но всё никак не получается встать.

Чувствую, как большая крепкая рука хватает меня за платье на спине и рывком вытаскивает из водного плена.

С появлением односельчанина в зоне видимости – пастуха Бекмирзы – девчонки уже отбежали на безопасное расстояние.

– Вы чего это творите?! Как же так можно?! – кричит он им вдогонку.

– Можно! – выпалила Супия, остановившись. – Она – вампир. Не человек вовсе!

– Или шайтанка, – поддакнула Напка.

– Чего это вы тут несёте?! Кто вам такое сказал?!

– Мы слышали, что у неё глаза разного цвета.

– И она красит волосы.

– Притворяется человеком! – вставила Заира.

– Это неправда! – выкрикнула я вчерашним подругам.

– И вы хотели её утопить? – ошеломлённо спросил мужчина.

– Нет, мы хотели, чтобы её линза слетела и с волос смыть краску. Чтобы знать точно.

– С чего вы взяли такие нелепости?

– Мы слышали, как взрослые говорили о её волосах и глазах, и поняли, что она вампирка.

– Или шайтанка, – отстаивала свою позицию Заира.

– Тогда мы бы её не видели даже, – продолжила давний спор Напка.

– А ну, идите сюда, сейчас я вам покажу, как людей топить! – крикнул на них Бекмирза, делая шаг в их сторону.

«Борцы с вампирами» тотчас разбежались.

Матери я ничего не сказала о произошедшем. Играли с девочками, споткнулась и упала в воду – так объяснила мои промокшие насквозь одежду и волосы.

Ко мне больше не лезли. Но и не дружили.

Я ходила с Лейлой из другого класса. Она тоже всё слышала про меня, но это не пробудило в ней желания сорвать с меня маску и обличить во лжи.

– А ты, действительно, такая, как они говорят?

– Нет. Нет, конечно. Я такая же, как вы. Просто у меня болезнь. Мама сказала, что это очень редкая болезнь. В моём организме не хватило какого-то вещества, и я родилась такой. Но разве это самое важное? Я не вампир и тем более не шайтан. Я ко всем была добра. Никому не делала зла. Помнишь, я им свою куклу приносила играть. Такой ни у кого не было. Глаза закрывает-открывает и «мама» говорит. И платьице у ней было красное в белую полоску, и носочки белые, и даже туфельки были. Потом я поставила её на брёвна у стены, пока в резинку играла, и она пропала.

– Да это они её спёрли!

– Нет, мы тогда ещё дружили...

– Даже если дружили, одна из них точно её себе стырила.

– Я любила свою куклу. Она такая хорошенькая была. Папа мне её на день рождения подарил. А я за неделю потеряла. Мама сказала, больше такую дорогущую не смогут купить. Надо было беречь.

– И всё равно надо будет им доказать, что ты не вампир.

– Как?

– У вампиров кровь синяя бывает, – со знанием дела проговорила Лейла. – Надо порезаться и показать кровь. Сможешь?

– Угу.

На следующий день после этого разговора мы с одноклассницами собрались опять. Только теперь с нами была и Лейла. Она притащила в школу лезвие от бритвенного станка отца.

– Если она покажет вам свою кровь, вы поверите? – с таинственным видом шёпотом спросила Лейла.

– Поверим! – уверенно сказала Супия.

Лейла протянула мне лезвие. Я осторожно сняла с него бумажную обёртку, приложила у основания большого пальца и, зажмурив глаза, протянула вниз. Брызнула красная кровь, острая боль проткнула сердце шилом, но я не заплакала, не вскрикнула, лишь крепко сжала зубы. Тут более важные вещи были на кону: доказать, что ты тоже человек, такой же, как они. Лейла схватила мою окровавленную руку и, протягивая в сторону девчонок, победоносно сказала:

– Вот!

Те довольно покачали головами:

– Ладно, верим.

Дружба была восстановлена; чтобы уж наверняка, скрепили её твердым рукопожатием. А после и все вместе протянули вытянутые руки вперед, сложили ладонями друг на дружке.

– Друзья навсегда, – сказала Лейла.

– Навсегда! – повторили остальные.

– Мы тогда домой пошли. Завтра увидимся.

Мы с Лейлой остались. Я промыла рану и зажала рукой, чтобы остановить кровь. Нужны ли такие друзья? По крайней мере, пусть не будут врагами.

Глава 2. Дерево

С событий у родника прошло уже два года. Время покрыло мои раны толстым слоем щебня. Теперь, если сильно не присматриваться, можно и не увидеть того, что под ним затаилось. Наличие одной раны вовсе не защищает от последующей. А может, она была подготовительной? К более сильному и жестокому удару.

Я обхватила толстенный ствол дерева маленькими ручками, прижалась к нему сильно-сильно. Если бы была ещё одна я, которая обхватила бы его с другой стороны, то мы заключили бы дерево в кольцо. Но другой меня нет. Жалко... Возможно, она стала бы моей лучшей подругой – вместо Лейлы, которая переехала с семьёй жить в город, – и меня не смогли бы так легко сломить.

Смотрю вверх.

Ногу дотянуть до «подбородка» старого дерева, ухватиться за топорчатый «нос», потянуться выше, к могучим «рукам», добраться до «указательного пальца», тянущегося к востоку, – и всё. Можно присесть.

– Здравствуй, дедушка, – здороваюсь со старым деревом, откинувшись на ветвь сзади, словно на спинку стула, и глубоко вздыхаю.

– Как ты? – подождала минутку, чтобы он успел ответить. – А у меня вот – не очень.

Обняла его за вертикальный ствол, прислонилась боком и замерла. В щёку запечатались узоры шершавой коры, в голове всплывали одна за другой, быстро сменяя друг друга, картины прошедших событий – вспышки самых ярких моментов.

– Я... Я... Меня... – картины затуманились, поплыли перед глазами. Я открываю рот – и из меня вырывается истошный беззвучный крик (нельзя издавать ни звука, это привлечёт внимание, а это мне совсем ни к чему). Набираю в лёгкие воздуха побольше и – ещё один безголосый крик, а вслед за ним – ещё. Живот втянут, диафрагма выталкивает все остатки воздуха из лёгких, на шее проступают от натуги жилы. Ощущение, будто силюсь выйти сама из себя, выбросить вместе с выдохом горечь мертвечины. Представляю, какой страшный выдался бы крик, не держи я звука. Пожалуй, он испугал бы даже меня саму. Мне становится чуть легче дышать. Слёзы с моих неодинаковых глаз текут одинаково обильно. Прислонившись туловищем к дереву, ловлю себя на действии: хватаю отломленные кусочки коры и бросаю вниз. Один, второй, третий. Чуть потянувшись, отрываю сверху. Я лечу его раны. Он терпеливо ждёт. Мы всегда так.

Бессмысленно гляжу на речку, видимую с высоты дерева, протекающую по краю села, смотрю на запылённую, посыпанную щебёнкой дорогу, на мамин кувшин для воды у калитки дома (скоро она отправится за водой). Раньше всегда меня отправляла, а теперь, со вчерашнего дня, мне ничего не поручает, и как-то не по себе из-за этого. Вот пойду, возьму кувшин с водой, а она вдруг скажет что-нибудь колючее, и я не совсем уверена, что вынесу ещё.

Пришла соседка, и они с мамой пошли к роднику. Я смотрю им вслед. Смотрю на удаляющийся мамин силуэт. Бледно-голубой платок на голове, завязанный сзади, новые резиновые калоши. Мне хочется спрыгнуть с дерева, обнять маму и заплакать. Громко.

– Ма-ма... – тихо всхлипываю я. – Посмотри на меня, мама. Ма-моч-ка, – молю я полушёпотом.

– Ты видишь Дину? А я нет! Я её не вижу. Всё внутри омертвело, засохло. То, что ты видишь, – это давно не я! Меня нет, мама. Будто что-то сожгло всё внутри меня... – я кричу, беззвучно, в абсолютной немеющей тишине. Разве чувствующий себя мёртвым думает о паутине у порога, о том, что её пора снять? Или о пятне на футболке, или о посуде в раковине? Разве неживого могут интересовать такие пустяки? Для него это всего лишь мелкая суета. Ничто.

Ты хотела убить во мне всё, что тебе не нравится, и не заметила, как убила меня саму, потому как чувствую себя выпотрошенной заживо. Неужели ты думала, что убьёшь во мне меня, и я останусь? И теперь я не то что жить, умереть не могу! Не мо-гу у-ме-реть! Ты так искусно вонзаешь в меня нож. Ударяешь словом – всматриваешься: насколько меня пробрало? А я молчу, терплю, мои раны кровоточат, но я скорчу равнодушную гримасу, выставляю её как панцирь, готовясь к отражению нового удара. Слова сыплются волной и стекают с меня, словно столкнувшись об невидимый купол. А ты возьмёшь и ещё раз ударишь, и подвернёшь, покрутишь слово ножом в сердце: вправо, влево, вглядываешься – наконец-то пробило!

Ты уловила на моём лице гримасу боли (левый глаз дёрнулся и наполнился слезой), тебе удалось дойти до самых истоков, и я взорвалась, как обезумевшая, не в силах выносить эту словесную муку. Да и как тут вытерпишь, если саму душу защемили железными щипцами? Но больше ты уже не сможешь этого сделать. Твои кинжалы больше не вонзятся в моё сердце. Потому что от сердца уже ничего не осталось. Пустота! Только пустота!

Знаю, ты всё делаешь мне во благо, ты хочешь сделать меня лучше. Переделать. Ты же, в конце концов, не виновата, что именно я родилась у тебя. Бог так неумело подкинул меня тебе. Что ж он так с тобой? Не доделал Он меня – доделай ты, мама! Но разве это дано тебе?..

У меня сердце хотя бы было, мама... Хотя бы было... А у тебя? Ты хотела привязать меня к миру. Но разве ветер можно заключить в оковы?

– Что опять с тобой приключилось, дитятко моё? – глухо спросил дедушка.

Мой дедушка был для меня больше, чем дедушка. Это был человек-гора с целым миром на плечах, и это был единственный человек на земле, с кем я могла просто говорить.

Его истории, наполненные саркастическим смехом, навсегда остались в моей памяти. Дед шутил, что, прежде чем увидеть его, люди видят его “мег!ер” (нос).

– Это не нос, а топор! – говорил дед указательным пальцем втыкая в него. – Неприятель видит его и тихо улепётывает. Но у нас в селе был Махмуд с носом больше, чем у меня, – довольно ухмылялся дед (на аварском языке у слова “мег!ер” два значения: нос и гора). – Так вот, этот Махмуд был ещё больший выдумщик, чем я. Как-то раз приходит гость из другого села в годекан^[3] и спрашивает: «Мне сказали, у вас тут “мег!ер” продают, хотел бы купить. К кому можно обратиться?» Ну уж, думаю, такого случая нельзя упустить. Протираю руки про себя и смеюсь. «На краю села живёт Махмуд. Он продаёт», – говорю ему. А никакой горы у Махмуда нет, кроме носа.

Ну, гость отправляется к Махмуду, говорит, зачем пришёл, тот быстро смекает, что к чему, и, указывая на стороны своего носа, спрашивает: «Тебе нужна восточная сторона или западная?» – вспоминал дед, ухмыляясь, и разглаживал рукой усы – от середины к краям.

Дедушка мой частенько сидел под старым толстым деревом. Это была яблоня-дичка, на которой росли мелкие кислые яблочки, с витиеватым стволом, с множеством зарубок ножом и огромными ржавыми гвоздями, забитыми для хозяйственных нужд. На них вешали всякие вещи, по мере необходимости. Сидя под яблоней, дед строгал мне разные игрушки из дерева. То коня, то куклу, то кружечку, то ложечку. Сюда приходили его друзья молодости, и я, частенько оставляемая под его присмотром, слушала их истории.

– Али, расскажи про картошку Сайпулы́, – говорил один.

Второй, от предвкушения ударив ладонью об ладонь и тихонько хохотнув, заранее сгибался от смеха вдвое.

– Отчего же не рассказать, – соглашался дед. – Переехал к нам в село, с низовьев Сайпула́, муж моей двоюродной сестры. И говорит мне: «Что это вы всё кукурузу сажаете?». – «А что сажать-то?» – спрашиваю. «Картошку, – удивляется тот. – Кукуруза, конечно, хорошо. Но уже все сажают картошку. Только вы в горных районах вцепились в эту кукурузу. Можно одно поле кукурузы, а одно картошки сделать». И задела меня как-то его речь. Видишь ли, специалист с низовьев приехал и учит тут уму разуму! «А у нас что ни посади, всё равно только кукуруза растёт», – говорю ему с серьёзнейшим видом.

Гости уже разрываются от хохота. Дед продолжает:

– Ну, приезжий и говорит: «Вот я посажу, и увидите как раз!» Посадил он, значит, картошку, я ночью пробрался в поле, откопал картошку и посадил вместо неё кукурузу.

– И не лень тебе было? – хохотал толстый дедов гость.

– Лень. Но обида была сильнее. Зато видели бы вы его лицо, когда первые ростки пошли не от картошки, а от кукурузы! Как я смеялся, как смеялся! Он только ходит по полю и, как идиот, повторяет: «Как так? Как так-то?» И смотрит, и ходит взад-вперёд, словно глазам не верит. Прямо руками откапывает землю – картошка, посаженная им, пропала. «Что за дела такие?!» – чешет голову. А я еле сдерживаю смех и говорю такой: «Я же говорил! У нас здесь только кукуруза растёт». Потом пришёл домой и смеюсь с него, уж как смеюсь. Бабка моя тоже ничего не понимает. «Аллах, Аллах, образумь его, Аллах!» – молит. Я и говорю: «Если ещё больше образумит, то вы все вообще с ума сойдёте!»

Вот какой он был шутник. Но мама совсем не такая. Нет.

А потом заболел мой дедушка, по врачам много ходили. Стал плохо слышать. Сначала приходилось говорить ему громче, потом купили слуховой аппарат, потом и он перестал помогать.

Но шутить дедушка не перестал. Весельчак.

Как-то во время обследований, пока слух полностью ещё не ушёл, отправляет его медсестра на рентген – для полного медосмотра. Глядит медсестра через окошко в двери, дед стоит – и вдруг резко вниз идёт.

«Упал!» – думает она, вбегает в комнату, а там никого. Выйти незаметно он не мог. Она же у порога была. Просто растворился в воздухе. Поражённая и растерявшаяся, она медленно подходит к аппарату рентгена, а дед сзади говорит своим хриплым голосом: «Вууу!»

Так медсестра еле живая осталась от испуга. Ничего не сказала.

– Прости, детонька, это я на старости сдуру пошутить решил, – извиняется дед.

А та машет рукой, мол, идите, а сама слёзы вытирает, слова выговорить не может.

– Не думал, что так сильно испугаешься. Ты прости старого... – говорит он.

– Идите. Главное, всё с вами в порядке.

Бабушка моя вскоре умерла, а дедушка так и остался сидеть под старым, никому не нужным деревом, строгая ножом какую-нибудь безделицу. Я же, вернувшись из школы, ставила портфель за калитку и садилась рядом с дедушкой. Он кивком головы приветствовал меня и строгал дальше. А я смотрела.

А в один из дней я зашла нехотя и бесшумно присела на деревянную скамеечку.

– Всё хорошо в школе? – спрашивал дедушка.

Я обычно улыбалась широко и кивала. Ведь он больше не слышал моего голоса. Но не в этот раз.

Дед настороженно посмотрел на меня.

Я уткнулась в его исхудавшее плечо головой, две каштановые косички, туго заплетённые с утра мамиными проворными руками, свесились вниз. Дедушка положил руку на мою голову.

Подняла голову, посмотрела на него.

– Что случилось с тобой? – слышу его хриплый голос.

Указала рукой на правый – серый, без линзы – раскрасневшийся от слёз глаз, не могла выговорить ни слова. Дедушка всё сразу понял.

– Все увидели?

Я кивнула головой и, не выдержав больше, заплакала. Он похлопал меня по плечу.

– Обидели тебя?

Я, рыдая, кивнула головой подряд два раза.

Он тяжело вздохнул.

На мой плач вышла мама. Я прильнула к дедушке.

– Дочка, милая... – тянет она меня к себе. Я не поддаюсь.

– Не плачь. Что случилось?

Я не могу говорить. Я не скажу. Не смогу сказать. Стараюсь не смотреть на неё.

– Ну-ка посмотри на меня, – говорит мать. Я отворачиваюсь.

– Посмотри же на меня! Живо!

Поднимаю глаза, и мать в ужасе уставилась на мой правый глаз.

Дедушка протиснулся меж нас.

– Успокойся, успокойся. Ей и так плохо. Они увидели. Узнали всё.

– Ты, ты... Ты выронила её, дура такая!? Я говорила тебе... Говорила быть внимательной. Каждый день говорила. Что ты наделала?! Что ты наделала?! – бьёт она меня по плечу, ещё удар, ещё.

Мне не больно от ударов. Мне горько от боли, что обрушилась из-за меня на мать. Дедушка отдёргивает меня от неё. Он видит, что она не в себе.

– Успокойся, Муминат. Ребёнок не виноват ни в чём. Рано или поздно это должно было случиться. Ты не могла скрывать это всю жизнь.

Мама рыдает, садится прямо на землю и рвёт зелёную траву, рвёт и бросает на землю.

– Что теперь будет? Что люди скажут? Моя бедная девочка! Что за несчастная судьба у меня? В чём, о Аллах, я провинилась? За что ты нас наказываешь? – причитает она.

– Иди в дом. Тебя услышат. Успокойся, дочка. – Обращается он к матери (голос дедушки тихий и спокойный).

– Заходи, заходи в дом быстро! – хватает она меня за руку и ведёт в дом.

– О Аллах, несчастье-то какое! Что теперь будет?

Смотрит на меня пристально. Мне не по себе. Смотрю в пол.

– Что они сказали, когда увидели? Не молчи. Мне нужно знать. Мы найдём выход. Ну же, не до твоих мямлей сейчас!

Школьная столовая. Наргиз (неумеха толстая) пролила на пол суп. Прозвенел звонок. Я всегда остаюсь последней. Надо доесть (учительница следит), а я не люблю суп. Звонок. Все поспешно выходят. Робко гляжу на учительницу.

– Ладно, иди, Дина. А то целый урок тут проторчишь.

Бегу, поскальзываюсь и падаю на глазах у всех. Но это было лишь началом беды. Я в центре внимания, все взгляды устремлены в мою сторону. Мне неловко, смущена от взглядов, ребята перешёптываются. Отряхиваю платьице, улыбаюсь – думаю, все смотрят так из-за того, что я упала. Подбегает учительница.

– Ничего. Всё хорошо.

Смотрю на них опять и вижу лица с застывшими глазами, уставившиеся на меня. Друг дружку толкают локтем, указывают в мою сторону кивком.

Мой взгляд упёрся в пол на месте падения. Там предательски лежит моя линза. Всё понятно. Я пропала.

– Я же говорила, а вы мне не верили! – съязвила одноклассница.

– Вай! Шайтанка! – громко выпалил безголовый Мустафа весёлым сиплым голосом.

Я подхватила линзу и ринулась к двери через толпу. Громкий смех резал барабанные перепонки.

– Прекратите! Живо! – жестом учительница велит молчать.

Почему я сразу не ушла домой? Почему осталась?

Гробовое молчание. Чувствую, как горят мои щёки, сажусь на место за синей партой. Сзади шушукаются.

Провалиться бы сквозь землю, раствориться в воздухе. Мне нужен плащ-невидимка!

Перемена. Входят, выходят. Чувствую их взгляды, раздирающие мои внутренности. Мои глаза опущены. Я их больше не подниму. Я сижу и заполняю дневник, лишь бы не сидеть с тупым лицом, уткнувшись взглядом в пол.

Учитель опаздывает на урок. До меня долетают отдельные слова из жужжания одноклассников: «и не человек вовсе», «пришелец», «шайтан», «я же говорила», «я тоже слышала», «а клыки есть у неё?», «стопудово спилила, ха-ха!»

Капля слезы, преодолев беспрепятственно путь от глазницы до кончика носа, скатилась с наклонённой головы на страницу исписанной тетради. Я не вытираю. Они поймут по жесту, что я плачу. Ни за что не покажу, что мне больно! Наконец пришёл учитель. Все умолкли. Часы тикают, но 45 минут никак не заканчиваются. Пять минут, три минуты, ещё целых десять секунд.

Выскочила из школы первой и пошла домой почти бегом. Боялась, что догонят. Но никто и не пытался.

– Ну, так сказали чего или нет? – теребит меня мать.

– Сказали! Ведьмой обозвали, шайтанкой, и ещё им интересно, есть у меня клыки или нет!

Хочется уткнуться в подушку и больше никого не видеть.

Я стала чужой в классе. Не своей. Раньше были догадки, слухи. Никто не видел моих глаз, моих волос в их истинном цвете. Знать, слышать и воочию увидеть – разные вещи. Учителя разговоры детей пресекали, но я ощущала их настороженность в отношении меня. Теперь меня считали и за глаза называли шайтанкой. Я всё меньше разговаривала, в конфликты вообще не лезла и начала их избегать – вдруг при всех вслух обзовут меня шайтанкой? Страх, что меня обзовут в лицо, сковывал меня.

Дни превратились в жвачку, давно потерявшую вкус, приобрётшую жёсткость, давно надоевшую, но тем не менее жующуюся по привычке.

– Ну, ничего, пройдёт. Пройдёт, – тихо шепчет мне дедушка в один из дней.

...Потом он ушёл. Насовсем. Пришли мужчины в тюбетейках и унесли его на носилках. А я осталась под деревом, под дедушкиным деревом. Все взрослые заняты. Им не до меня.

Смотрю на дедушкино место, вглядываюсь в могучий ствол яблони. Да это же он, дедушка мой! Вот его нос, выпиленный у основания, веткой торчит, под ним подбородок раздвоенный. Мускулистые руки чуть повыше отведены назад – словно зовут кинуться к нему и обнять. А он – хвать меня и посадит на плечи, и пойдём играть в коня, как в детстве.

Сижу у него на шее, полная счастья, в спешке вытираю слёзы.

– Дедушка, это ты?

Слышу твёрдый голос:

– Хе-хе, конечно, я, кто ж ещё?

Обнимаю его, хватая за одну из ручищ (теперь их у него много), и улыбаюсь во весь рот от счастья: «Мой дедушка! Дедушка не уйдёт, дедушка остался. Только его больше никто не видит. Он спрятался в дерево, и об этом знаю только я».

– Спросишь, отчего я такая подавленная? Ты же знаешь, мама моя недовольна мной. И только бы из-за моих глаз и волос. Я как-то не удалась с самого начала и во всех смыслах. Не удалась физически, да и характером не вышла, не получилось из меня ничего ни в чём. Вот в чём проблема. Я не отличница, не разговорчива, не улыбчива, а ведь это так важно для хорошего мнения окружающих... И более всего я не хозяйственная. Уборка, готовка, огород, скотина – всё не моё. Уборка – это самое отстойное занятие, какое может быть на свете. А моя ровесница, соседская девочка, торт вчера испекла и в больницу своей маме отнесла. И пока её мама отсутствует, она всё дома делает – и чисто, и приятно к ним заходить. А моя мама, когда вернулась из поездки, обнаружила только беспорядок. Не люблю я всё это. Скучно, нудно. Всё время свободное на это уходит. Я тогда, к слову сказать, вообще ничего не сделала по дому. Мама уехала в город по делам. Дом весь на мне, восьмикласснице, – как говорит мама, уже взрослой девушке. Я с горем пополам сварила макароны, посуду немытую засунула в шкаф и села играть с братьями в денди, потом посмотрели фильм. Ну и затем принялась рисовать. Помнишь то высохшее дерево у обрыва? Я его рисовала. Красиво получилось. Только картины больше нет. Мама разорвала. Просто контраст сильный получился, поэтому она разошлась. После сравнения-то с соседской дочкой.

– Дина-а-а! – взорвалась мать с порога.

Я полусонная вскочила и побежала к двери.

– Тьфу, дура! – плюнула она на пол. Вот ты и твой хасият^[4]. Только свиньи так живут!

С силой ущипнула меня за предплечье.

– Что ты делала целый день? Дебилка такая!

В предчувствии апокалипсиса я встала перед картиной. Но она уже успела увидеть. И я знала, что ничего меня не спасёт.

– Вот почему ты ничего не делала! – схватила она картину на веранде. – Вот тебе картина, вот тебе рисульки! – изорвала она её от злости на мелкие части. – Никому оно не нужно! И ничего ты не достигнешь в жизни, марая красками бумагу. Лучше посуду помой, хоть какой-нибудь толк будет от тебя, хоть матери помощь будет. Бессердечная!

Она словно втыкает в меня ржавые гвозди, и я постепенно, из раза в раз, превращаюсь в кактус, чтобы не дать гвоздям проникнуть ещё глубже. Она злится уже на мои шипы, что не пускают её вглубь, обижается, разражается взрывом.

Я медленно отступаю, а она в порыве злости надвигается на меня тяжёлой тёмной тучей.

Мои пятки упираются в кресло, я падаю в него и прижимаюсь к спинке.

– Всё, что ты можешь в жизни, – это спать и гадить. Больше ни на что ты не способна!

Схватила меня за горло и впилась глазами.

– Или ты станешь нормальной, или я задушу тебя собственными руками. Ты поняла меня? Поняла? – сильнее сжала, резко отпустила и заметалась по комнате. – Несносная! Никчёмная!

Я бы, дедушка, всё снесла, все порывы её злости. Но случилось нечто страшное, чего я совсем не ожидала. Мама... Моя мать протянула руки к небу, вся в слезах:

– О Аллах! Будь проклят день, когда ты родилась! О Аллах, почему я не умерла в тот день?! – и катились слёзы по её щекам. И руки ещё выше протягивались к небу. – Лучше бы я умерла, чем родить такую! Чем я прогневала тебя, Господь, что ты наказал меня так жестоко?! Мечтала о дочери, а родилось позорище. Под какой несчастной звездою я родилась?

Всё поплыло у меня перед глазами, пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть. Этот удар проник в самую глубь сердца, он пробил все мои щиты. Против такого не было защиты. И сердце словно омертвело, словно последние частички души были уничтожены. Свет – маленький, слабенький, что хранился, – погас. Теперь я – никто. Я – кусочек глины, ваза без воды. Я знала, что разорву кого-угодно ради матери, но в то же время готова сама её убить. Во мне появилась какая-то колючесть. Будто брошенные мамой слова смыли между нами мост, и осталась лишь пропасть.

Я искренне жалела мать в её несчастии иметь такую дочь, как я.

Но что же я могу поделать?

Лучше бы я вовсе не родилась! Или умерла бы сразу при рождении! Так горя было бы меньше.

Я ничего не сказала ей. Она права. Она во всём права. Терпеть меня – и то большое испытание.

Я плохо учусь, я плохая дочь, плохая в домашних делах, плохая в разговоре с людьми. И приношу я всем (самое главное – собственной матери) только несчастья. Я – чёрное пятно на белой одежде. Я порчу всё платье. Меня нужно отбелить. А я ещё и не поддаюсь. Сопротивляюсь.

И даже... Даже художник я – тоже никчёмный. И никогда мне не стать художником. Это больнее всего.

– Дедушка, я чувствую себя мёртвой. Совсем, понимаешь? Мне не хочется жить, не хочется улыбаться, не хочется дышать и даже рисовать, – обращаюсь вновь к дереву и вспоминаю, что было дальше.

Я медленно отступаю, мои ноги выносят меня к двери, а мать всё ещё стоит с протянутыми к небу руками. Я повернулась и выбежала во двор, на свежий воздух, вдыхаю его глубоко и бегу дальше.

Вся моя злость и отчаяние вылились в этот бег, словно в полёт. Я бегу по морю тёмно-жёлтой травы с вкраплениями мелких фиолетовых цветов. Мокрые щёки, красные глаза, нос раздражает плаксивая текучесть. Господи, ну зачем?! Зачем я родилась, зачем живу в мире, где я никому не нужна? В мире, который никогда не примет меня. Никогда, никогда!

Я лишний элемент запчастей этого мира. Лишний, который за ненадобностью не жалко выбросить в мусорку.

Я дышала рыбой, выброшенной из моря, в боку отдавалось тяжестью, ноги сами несут меня к утёсу – туда, куда никто не ходит по узкой тропе над пропастью. У самого края, в шаге от пасти бездны, я присела, прислонившись к каменной глыбе. Детей никогда сюда не пускают, да и взрослые сюда не ходят. Края тропки обваливаются, а внизу – бурный поток, зажатый меж скал и потому свирепо глотающий всё, что упадёт с каменистого утёса с выжженной солнцем мелкой травой. Мой голос набрал силу, вырываясь из горла, ломкий и тёмный, как эта река, воюющая со скалами, зажавшими её в тиски. Мой крик обогнул утёс, разбился о свинцовые волны реки и утонул в ней.

– Рывок вперёд, падение – и всё. Страдания исчезнут! – слышу я чей-то голос.

– Кто это? – вздрогнула я, в спешке пробегая глазами вокруг.

Недолгое молчание, только мелкие камешки посыпались в зияющую пропасть из-под моих ног.

– Ты меня слышишь?

– Слышу...

– Странно. Меня даже свои не видят и тем более не слышат. Ты видишь меня?

– Нет, – ответила я, оборачиваясь на звук голоса, как будто тернистого с наслойкой свежескошенной травы.

– Я здесь, на утёсе. Видишь?

Вижу облака, висящие в небе, остриё утёса будто хочет врезаться в их рыхло-белую мякоть. А вокруг – никого.

И подумалось мне, что это голос утёса.

– Ты умеешь говорить?

Голос разразился юношеским смехом:

– Ага, умею! Только с тобой говорит не утёс, а некто, сидящий на нём.

– Но на утёсе нет никого.

– Это мне уже стало ясно. Ты не видишь меня, но никак не возьму в толк, почему слышишь?

– Возможно, потому что я – другая, непохожая на остальных людей.

– Действительно, другая. У тебя глубокий завораживающий взгляд.

– Это линзы.

– Я говорю не о линзах. Я говорю о глазах, спрятанных за стеклом линз. Один глаз – небо, второй – земля. И эти сокровища окружают белые, как утренний рассветный туман, волосы и ресницы. Творец наш небесный никогда не перестаёт удивлять. Ты не видишь меня, я стою за твоей спиной, почти касаюсь твоих волос, но ты меня не только не видишь, а даже не ощущаешь касания. Ты так пристально уставилась на утёс!

Резкий поворот головы, глаза силятся рассмотреть пространство между собой и голосом. Но нет. Ничего нет! Только трава, камни и молчаливое небо.

– Так и есть. Ты меня только слышишь. Интересно. Очень интересно.

– Кто же ты?

– Я тот, о ком не знает даже Искушающий. Тот, на дне которого застыли тысячи криков, подобных твоему. Только ещё во сто раз сильнее и горше. Ваше человеческое счастье, что век вам отпущен недолгий. Век короткий, но зато превращения души быстротечны по сравнению с нами. Если бы ты только знала, как томительно длительны для меня даже эти бурные потоки. Представь себе: если упаду туда, я тоже умру, как и ты. Но и живу я намного больше, чем ты, можешь себе представить. Столетия назад я с волнением любил всматриваться вглубь этой темноты. Но за тысячи лет на земле я не встречал никого, подобного тебе. Это очень, очень любопытно!

– Это глаза мои тебя заинтересовали?

– О, нет! Я видел много разных творений Господних. И с глазами, и безглазых. Самых разнообразных. Нет, совсем не цвет твоих глаз меня заинтриговал, а то, что ни одно живое существо, кроме матери, не видит меня. Даже родной отец. А ты, человек, причём маленький, меня почему-то слышишь.

– Да кто же ты?

– Кто я есть?.. Это слишком трудный вопрос. С которым я и сам ещё до конца не разобрался. Впрочем, обсудим этот вопрос в другой раз. Лучше расскажи, кто тебя так сильно огорчил?

– Никто. Я сама виновата.

– Понятно. Говорят, боль – это дар Бога. Если одарил он тебя ею, значит, он тебя любит.

– Как же боль может быть даром? Дар – это что-то хорошее, радостное.

– Чтобы свету проложить дорогу в твоё сердце, нужно сначала пробить расщелины, через которые он будет проходить, а пробить эти расщелины во многих случаях под силу только боли. Значит, боль открывает твоё сердце для света.

– А можно попросить Бога не любить меня так сильно?

– Можно, но не стоит. Не всё так просто в этой жизни. Прожить жизнь порой бывает так томительно. Как тебя зовут, девочка-феечка? – шутливо спросил голос чуть погодя.

Я ответила.

– А ты зови меня Давуд. И как захочешь со мною поговорить, приди сюда и кликни. Я объявлюсь.

– Эй, эй! – оглядываюсь, вслушиваюсь. Никто не отзывается. – Давуд! – кричу я.

– Не думал, что ты так быстро меня позовёшь.

– Мы же не простились с тобой.

– Зачем?

– Как же я узнаю, что ты ушёл, если не простились.

– Ну, раз это так необходимо... До скорой встречи!

– Пока!

Я отправилась домой – взволнованная, заинтригованная, взбудораженная. Мои переживания из-за никудышности собственной персоны отошли на второй план.

На следующий день после школы я пошла туда ещё раз.

С волнением оглядываюсь вокруг, сегодня ветрено, прохладно. Страх подкрадывается к сердцу всё ближе и ближе. Тем не менее мои сухие, обветренные, искусанные губы произносят:

– Давуд! – и полушёпотом добавляю: – Приходи.

– А ты смелая, оказывается. Думал, не придёшь больше.

– Я хотела знать, удостовериться, что вчера я, действительно, слышала тебя. Хочу узнать о тебе.

– И что же ты желаешь узнать про меня?

– Ум-м-м. У тебя есть друзья?

– Нет.

– Ни одного?

– Ни единого.

– У меня тоже их нет.

– Тяжело тебе от этого?

– Не знаю, у меня их никогда не было, но, наверное, да. Мне грустно из-за этого.

– А почему ты одна? Почему нет друга или там подруги, так вы, кажется, называете друзей-девочек?

– Я – другая. Отличаюсь от них всех, поэтому. Ты тоже другой?

– Другой, – по голосу слышу, что он улыбается. – Другой... – повторил ещё раз. – Какое точное слово! Скорее, да, я тоже другой.

– А в чём ты другой?

– Ты, я смотрю, очень умна, маленькая девочка. В чём же я другой? В том, что я не видим и не слышим. Меня не видит никто из моих сородичей, и люди тоже не видят, – проговорил он, рассматривая странное дитя. – Никто, кроме моей матери.

– Почему это так?

– На то были причины. Мать укрыла меня от отца, чтобы он не нашёл меня. Он ищет – она прячет.

– Почему ты прячешься от отца? Зачем ей тебя от него прятать?

– Потому что я – недостающий элемент в пазле отца. Причём очень важный. Я нужен отцу для определённой миссии. А мать не сторонница этого. Была, по крайней мере... Потому я и прячусь, что не хочу зла для этого мира. И давай мы не будем говорить об этом.

– Давай.

– Я вижу, ты грустна. Может, я могу подарить тебе капельку радости? Вот что бы ты сейчас хотела? Что принесло бы тебе радость?

– Я бы хотела лететь! – я развела руки в стороны.

И в ту же секунду я чуть приподнялась над землёй, примерно на полметра, и повисла в воздухе. Лицо моё исказилось, в испуге я посмотрела вниз и вскрикнула.

– А говорила, хочешь летать! – услышала я задорный смех. – В то время, как даже полметра не вытерпела.

– Давай ещё раз, – говорю. – Я больше не испугаюсь. Не думала, что это возможно в самом деле.

– Ах, если бы ты только знала, как многое возможно в этом мире, если поверить в саму возможность. Самое трудное – не сотворить чудо, а поверить в него.

И будто ветер меня подхватил и понёс неспешно в бережных руках вокруг утёса, а потом вниз, к самому потоку, и я, наклонившись, коснулась рукой тёмных вод. Предки говорили правду, здесь речонка превращалась в бурный быстрый поток, уносящий на дно все сухие, отжившие свой век ветки и листья.

Вернув меня обратно, Давуд сказал:

– Ну вот, другое дело. Теперь в твоих глазах не отображается бездна. Да, прежде чем мы простимся с тобой, я должен тебе сказать: обо мне нельзя никому рассказывать. Совсем никому, понимаешь? Иначе никогда больше ты меня не услышишь, и я не отзовусь на твой зов. Это наша с тобой тайна. Ты умеешь хранить тайны?

Я кивнула.

Глава 3. Спилили

Высота манила меня к себе с детства. Если захочется есть черешню – то только с самых верхних веток, собирать яблоки – с веток, где остальные не осмелятся набрать. Но на дереве, уютно расположившемся у самого нашего дома, распластав ветки прямо над крышей, на этом дереве я любила просто сидеть и смотреть, любоваться и говорить с ним. С моим деревом, в котором жила частичка души моего дедушки и утешала меня.

И вот в тот день, когда мать прокляла день моего появления на свет, а я, в свою очередь, имела неосторожность рассказать своему дедушке-дереву о моём несчастье, не уследив за собой, – вот тогда случилось ещё одно несчастье, на которое я сначала не обратила большого внимания, но впоследствии оно оказалось поворотным моментом в моей жизни.

Я, ничего не подозревая, изливала душу моему деревцу и, к своему несчастью, посмотрев вправо, увидела соседку, мамину подругу. Она стояла под деревом, за оградой, и подслушивала меня. Я поняла: теперь – всё. Конец. Но и предположить не могла таких последствий. Я думала поругают меня, а не то, во что это вылилось впоследствии.

Началась всё вечером, после ужина, мама многозначительно на меня посмотрела (слегка приподнялись крылья её носа: это означало одно – мама в тревоге; возможно, даже в панике)

– Динка, поди-ка сюда, присаживайся.

От этих слов я сразу почувствовала холодок в теле. Настучала уже – пронеслось в голове.

– Я понимаю, – начала мать, – тебе тяжело дался уход дедушки из жизни. Мы все тоже огорчены. Но ты называешь яблоню дедушкой, разговариваешь с ним часами. Я понимаю, раньше ты с дедушкой сидела под деревом и болтала с ним. Но дерево – это не он. И ты не маленькая. Тебе пора принять тот факт, что дедушка умер. А дерево – это всего лишь дерево.

– Дух дедушки переселился в него. Он там. Я знаю. Он разговаривает со мной.

– И как же он говорит с тобой?

– Я у него что-нибудь спрошу. Если да, дерево помашет ветвями, если нет, то не двинет.

– Но ты должна понимать, что, когда ветер есть, тогда оно и машет.

– И вовсе нет.

– Послушай меня, дочка. Я запрещаю тебе сидеть там, разговаривать с деревом и тем более – называть его дедушкой. Тебя сейчас всем селом сумасшедшей обзовут. Понимаешь? И в школе начнут обзывать всякими плохими словами, как в тот раз, помнишь – из-за линзы ты попалась. Пойми, люди не примут таких вещей. Люди, нормальные люди, не разговаривают с деревьями. Айша пообещала мне, что никому не расскажет. Пожалуйста, не позорь меня.

Мама права.

Во всём права.

От меня толку – ноль.

Неумёха я рассеянная.

Дура набитая. Идиотка.

Лицом не выдалась, с деревом разговариваю, да ещё и с голосом Давуда. Полный попадос!

Я реже стала посещать теперь дедушку, прохожу мимо, поздоровавшись про себя, а если и обнимаю – то крайне редко, как следует осмотревшись вокруг. Если захочется залезть, поджидаю ветреный день, ветер повернёт антенну в другую сторону, и мама тут же отправит меня на крышу, на которую можно взобраться только через моё дерево. Обниму деревце сильно-сильно, залезая, и прощения попрошу, что так долго не приходила.

Несмотря на все мои ухищрения, нас всё же ещё раз увидели. Так уж получилось, что в конце октября я поссорилась с Марзигат, старшеклассницей. Они ставили девчачий танец, лезгинку, но, как я выяснила, без меня. Я тоже хотела участвовать. К тому же, я люблю танцевать и танцую ничуть не хуже остальных. А она сказала, что я не буду с ними танцевать и что я только числюсь в их команде, но ни в чём участвовать не буду. Я возразила. Забыла, что надо стараться быть невидимой в школе. Спросила:

– Почему это?

– Да потому что ты – шайтанка, сумасшедшая. Иди вон с шайтанами танцуй или с деревом пой.

В этот момент что-то случилось со мной, ярость охватила всё моё существо. Я набросилась на неё и вцепилась ей в волосы.

– Сама шайтанка! Сама сумасшедшая!

Надо было сдержать себя. Но я так долго старалась пропускать мимо ушей их усмешки, шушуканья. Притворяться, что это не обо мне. Со мной никто не играет. Была одна подруга Лейла, и та переехала в город. Я со звонком выхожу из школы и быстрым шагом, чтобы, отрыв между мной и остальными был больше, отправляюсь домой. Но это конкурс. И я в команде. Я хотела быть со всеми. Теперь для них я точно шайтанка.

Нас разняли другие девочки. Щека Марзигат была исцарапана от уха до подбородка.

Я подобрала упавший платок и пошла вперёд.

– Ведьма! Яга! Дура! Твоё место в психушке! – кричала она мне вслед, поправляя свой платок.

Я вбежала во двор. Дома никого не было. Я знала это. И я совершила ещё одну, самую большую ошибку. Я кинулась к «дедушке», обняла его и зарыдала. Платок свисал с моей правой руки, плотно соприкасаясь с корой. Маленький чёрный муравей полз вверх совсем рядом с моим лицом. Портфель на спине тянул вниз. Нахлынувшая боль давила изнутри. Увидела паучка, взбиравшегося вверх сбоку от меня. Это дедушка меня предупреждал. Знает, не люблю мелких насекомых, особенно пауков. Повернулась вправо, чтобы его не видеть. А там она, соседка, стоит сверху, у своего двора, и смотрит на меня пристально. Доложит теперь маме и по секрету всему селу вдобавок. Я опустила руки, обхватывавшие дерево, и зашла в дом. Но, на удивление, ничего не произошло. Ни вечером, ни на следующий день. Мама не подозвала меня, не ругала, не запрещала.

Больше к дереву я не подходила. Поздоровавшись быстро, про себя, шмыгала дальше. Но это нас не спасло. Через неделю, в субботу, в слишком ясный для осени день, возвращаясь из школы, повернув на развилке в сторону дома, я не увидела привычную крону яблони. Глухой, режущий вой бензопилы ударил в уши.

Я не плакала, когда умер дедушка, потому что я нашла его в деревце, а родители его спилили втихую, пока меня не было.

Они спилили его для моего блага, чтобы я больше не взбиралась на него и не говорила с ним, как с живым дедушкой. Выдала-таки соседка меня, сдала. Вот и решили родаки, что надо дочку срочно спасать. Как? Конечно, спилить дерево.

Услышав звук бензопилы, я ощутила, как сердце моё начало, подобно мячу, бьющемуся между рукой и полом, отплясывать в межреберье.

Прибавляю шаг и вижу через металлическую сетку ограды отца, стоящего, согнувшись, спиной к калитке и режущего бензопилой ствол яблони на пенёчки. И мать рядом стоит в тёмно-синем халате, перекинув салфетку через плечо. Вбегаю в калитку, смотрю на них. В глазах матери – вызов, а отец виновато потупился, но опилки на его стёганой ветровке и шапке его выдали.

Вот моего дерева топорчатый «нос» в углу двора валяется, «руки» его аккуратно спилены.

Я слышу журчание воды, стекающей со шланга перед домом вниз по узенькой канавке – звук напоминает шум неловящего волн радио.

Родители уставились на меня, отец прикусил губу, мать развела руки. Я смотрю и хочу спросить: как вы могли? Силюсь открыть рот и не могу произнести ничего. Звуки покинули меня. Всё вокруг завертелось, солоноватый вкус слёз появился во рту, в голове – чувство сладкой ваты, только не розовой, а голубой. Проваливаюсь в туман, а он всё гуще, плотнее, увесистей.

Очнулась уже дома на кровати. Меня окружали врачи в белых халатах. Женщина в чёрном, сельский фельдшер, показывает два пальца, синие у самых кончиков, с ясно различимыми следами от зубов.

– Смотри, как ты меня укусила сильно.

Зачем мне её кусать? Я её вообще не видела.

Лица у всех напряжённые. Отец в углу сидит. Мать вся в слезах. Доктор с морщинистым лицом и гладко выбритым подбородком под усами тепло улыбнулся:

– Ну, всё позади. Теперь всё хорошо.

Потом мне сказали, что случился припадок, и что я чуть было не проглотила свой язык.

Недельку из дому не выходила, всё боялась, что мой сон окажется явью. Ведь это был сон, что дерево спилили. Но глубокое чувство потери, говорило мне об обратном. Родители молчали, будто стёрли из памяти всё, о чём лучше забыть.

Но мы не можем прятаться от реальности вечно. Лучше изменить саму реальность. Так я истолковала сон, после которого осмелилась выйти из дома.

На стене гостиной, окрашенной белой эмульсионкой, почти у самого угла комнаты сидела сороконожка. Это была обычная сороконожка – ровно до того момента, пока я и другие присутствующие (их было пара человек) не подошли к ней.

– Сороконожка! – говорит кто-то.

Та, почувствовав на себе наш пристальный взгляд, начинает двигаться. Я внимательно, задержав дыхание, смотрю на неё – и тут она начинает увеличиваться.

– Это не совсем обычная сороконожка, – говорю я, не отводя от неё взгляда.

Как только эти слова были произнесены, сороконожка начала двигаться к нам. Мы в страхе отпрянули. Она уже размером с приличного котёнка. Стоило мне об этом подумать, как у неё вырастает кошачий белый хвост, и, спустившись со стены, она уже движется по полу, по красному ковру – прямо ко мне.

«И вовсе она не страшная, а даже смешная», – проскользнуло у меня в уме, и в тот же миг сороконожка начинает гоняться за своим пушистым кошачьим хвостом.

«Реальность – это и есть та самая сороконожка, которая танцует под дудку твоих мыслей», – ясно осознала я и с первыми лучами солнца вышла во двор.

На месте яблони не было ни веток, ни пенёчков, ни самого пня в земле. Ничего не оставили. Насколько я потом узнала, они заказали машину, ЗИЛ бортовой, загрузили на неё распиленное дерево и увезли, а двор засыпали привезённым при помощи того же ЗИЛа щебнем. Скоро здесь всё зальют цементом, чтобы ничего не напоминало мне о том, что когда-то здесь было дерево, на котором я любила сидеть и смотреть с высоты на ручеек, на гору, на наш маленький сад.

С течением времени воспоминания о старой яблоне стали сопровождаться треском разбитого стекла, будто в стакан залили кипяток, и стакан треснул. Верх стакана зажат в руках, вода растеклась по полу, а дно осталось лежать на столе...

Теперь я знаю, что есть раны, которые заноют, даже если погладить – любое прикосновение к ним причиняет боль.

Глава 4. Давуд

Ночной ветер дышит в окно, плавно поднимая и опуская белую занавеску.

Тьма глядит оком из щели между оконной рамой и шторами.

Я закрываю глаза, пред моим взором всплывает картина – утёс, гул реки доносится из ущелья, и слышу голос, который просил позвать.

– Давуд, появись, – шепчу я чуть слышно.

– Я уж думал, ты совсем про меня забыла и не зовёшь. Боялся. Ждал.

– Нет, вовсе нет. Просто события всякие навалились... В школе с одной девчонкой крупно поцапалась, а потом и дерево моё спилили, – говорю, запинаясь и озираясь по сторонам. – И я боялась, что тебя тоже нет, как и дерева.

За окном ветер качает оголённые ветви дерева, а иззябший кот сидит перед соседской дверью, ожидая, когда отворят дверь и впустят в комнату погреться.

– А ты бы хотела, чтобы это было так?

– Нет. Я надеялась, что ты отзовёшься. И ты отозвался. И всё же, кто ты? Ангел или?..

– Или кто? – в голосе послышалась усмешка.

– Ну, понятно кто.

– Мне непонятно.

– Демон, – виновато, шёпотом говорю, прикрывая рот зажатым кулачком и смотря снизу вверх.

– Если тебя успокоит, то я прямо перед тобой стою. Может, предложишь мне присесть?

– Я же не знала. Вот, – ставлю перед собой большой деревянный, обитый жёлтой тканью стул и усаживаюсь опять на диван, на прежнее место.

– Благодарю. Так вот, возвращаясь к твоему вопросу. Могу сказать тебе, что я точно не ангел и не демон в том понимании, что ты в него вкладываешь. Я – совершенно другое существо.

– Какое же?

– Есть вещи, которые невозможно объяснить на вашем человеческом языке, и как бы я ни объяснил тебе – это понимание будет ложным.

– Но что ты несёшь в себе? Добро или зло?

– А ты?

– Я не знаю, – честно отвечаю ему.

– Вот и я тоже.

– Кто же ты?

– Друг.

– А как ты выглядишь?

– Да... – протянул он. – На что я мог надеяться? Ты просто ребёнок. Просто человек с наивными вопросами. И особо ничем от них, кажется, не отличаешься, разве что тем, что слышишь меня. Интересно. Я всё пытаюсь узнать, кто ты. А ты хочешь выяснить ровно то же самое про меня. У меня нет рогов, нет хвоста и шерсти, – устало, с иронией в голосе произносит он. – Я выше тебя почти на целый метр. У меня чёрные волосы и острый нос, широкие скулы и длинный подбородок.

– А у тебя нет бороды?

– Нет. Чего нет, того нет.

– А сколько тебе лет?

– В нашем мире не спрашивают лета, – всё так же устало отвечал тот. – В нашем мире спрашивают века. Не знаю можешь ли ты себе это представить?

– Ой, а скажи мне, о чём ты мечтаешь?

Раздался смех, глухой и сиплый. Голос Давуда казался то юношеским, то принадлежавшим мужчине лет 40.

– Наверное, ни о чём. Мечта – это веяние времени, когда ты думаешь, что всё впереди, когда полон надежд и чаяний.

– А разве можно жить, не имея мечты? Мне кажется, это было бы очень скучно и неинтересно. Это как убрать звёзды с ночного неба.

– Да, согласен, жить без мечты пресновато. Но о чём мечтать, если у тебя всё есть? Всё, чем бредят остальные, для тебя обыденность.

– Может, ты мог бы мечтать о славе, о друзьях.

– Как я могу мечтать об этом, зная, что меня для остальных не существует?

– А может, тогда тебе хотелось бы стать видимым?

Он не ответил больше.

Ушёл, не попрощавшись. И в последующие дни не отзывался на зов.

Через недельку, отпросившись на прогулку, я отправилась на его место – к обрыву.

Заглянув в ущелье, вижу внизу женщин, несущих на спине стог сена. Идут они медленно, полусогнувшись. Я отхожу от края, чтобы они меня не увидели.

– Давуд... – тихонько зову я.

– Здесь я, – сразу отозвался он и прибавил, словно не исчезал никуда: – А о чём мечтаешь ты?

– Ой, я бы хотела стать великим художником. Больше всего на свете хотела бы этого! – обрадовалась я его появлению.

– Хорошая мечта.

– Да, только навряд ли она осуществится.

– Почему?

– Этим надо заниматься, учиться. А тут, в селе, нет учителя. Эх, жить бы мне в городе! Лейла говорит, там можно посещать кружки рисования.

– Ну, это нетрудно. Вполне можно устроить.

– Как?

– Я подскажу твоим родителям нужные мысли, что тебе для психического здоровья тут оставаться нежелательно. В связи с последними событиями они радостно примут эту мысль и, скорей всего, отправят тебя жить к тёте – в Махачкалу. Подходит?

– Так, значит, ты можешь внушать мысли?

– Подсказывать – так будет вернее сказано.

– Не ты ли и мне подсказал прийти к тебе сюда?

– Не буду скрывать, я хотел, чтобы ты пришла, но подсказывать – нет, не подсказывал. Я внезапно исчез, так со мной бывает. Иногда нахлынет уныние, и нужно время, пока не отхлынет всё. Наверняка то, что ты меня слышишь, что-то значит. И мне нужно понять, разгадать эту тайну. Об этом тоже надо было поразмыслить.

– Но я слышу не только тебя. Я слышала и других, – и я рассказала ему об услышанном у бабушкиного дома разговоре. Он ничего на это не сказал, и мы простились.

Вскоре меня отправили к тёте. Перевели в городскую школу. Здесь немного проще. Линзы я оставила как есть, сменив с карих на серые, но волосы уже давно не крашу и брови тоже. Удивительно, мой натуральный белый цвет волос воспринимают за крашенный. Тётка раз отправила меня отнести лепёшку со сладким пахухом^[5] соседке, та в начале оторопела, а затем и говорит, смерив меня взглядом свысока.

– Такая благочестивая у тебя тётя, и как только она позволяет тебе издеваться над волосами? Выкрасилась! – поджала она губы. – Подождала бы до старости, они бы у тебя сами обелились, красила бы ещё их с остервенением в каштан. Что за мода пошла? Что за молодёжь?

– Спасибо, тётя, я передам тётушке Айне всё, что Вы сказали.

– Вы посмотрите только, какая наглость! Какая невоспитанность! Этого и следовало ожидать. А ещё из села приехала! – не прекращала она причитать.

Я ушла. Естественно, тёте я ничего не сказала, но пожалела про себя, что не сняла свою линзу и не показала свой второй карий глаз. Представляю, как она ухватилась бы за сердце, а я бы расхохоталась.

Но я знала, что не осмелилась бы на такой поступок. Злило больше всего то, что говорит она про благочестие, и в то же время сама ядом брызжет. Вот и делай после этого людям добро, относи к соседям пахухи!

Придя домой после двухчасового разговора с соседкой, тётя молча подозвала меня к себе, заплела мои длинные волосы в косу, завязала сзади платок, как бандану.

– Волосы можешь не красить, но будешь отныне ходить так, ведь ты в селе в платке ходила. Не будешь слушаться – домой обратно отправлю.

Я не люблю косу. Чувствую, как будто связали меня саму, зажали в тугие тиски, но делать нечего, лучше уж так, чем обратно в село.

Здесь мне легче дышится, потому что вокруг много незнакомых людей, которым, в принципе, ты безразличен. А если кто-то и подумает что-то при виде тебя или кого-нибудь что-то возмутит, то они не прибегут с круглыми глазами доложить всё твоей матери.

В кладовой тёти, когда она отправила меня поискать коробку с инструментами дяди, на верхней полке я нашла пандур. Дядя увлекался им в юношестве, а потом забросил.

– Тётя Айна, можно я возьму пандур? Я у вас в кладовой видела.

– Вон у дяди спроси, это его.

Я только успела протянуть ему коробку, как дядя в спешке взял её и сказал: «Можно».

Не прошло и минуты, как я, забрав пандур, уселась дёргать его струны, вслушиваясь в звучание каждой из них.

– Я знаю, что ты здесь. Когда ты смотришь на меня, я чувствую твой взгляд. «Тяжёлый взгляд, кстати», – говорю я, глядя прямо перед собой, предполагая, что он там.

– Скорее, обладающий сильной энергией. Приветствую тебя. Я пришёл, а ты играешь. Засмотрелся на тебя. Тебе идёт.

– Я только взяла его в руки. Ещё не умею играть на нём, но хочу научиться. Ты же ждал всегда, пока я не позову тебя?

– Завтра ты идёшь в новую школу. Пришёл поддержать тебя. Боишься?

– Да, – улыбнулась я, глядя в пустоту перед собой. Мне страшно немного. Они тоже не примут меня? Как думаешь?

– Непременно один из них начнёт испытывать тебя, выяснять, что ты из себя представляешь.

И надо с первой же минуты обозначить кто ты: с характером или нет. Если поставишь себя в ряды заек, будешь плакаться, отмалчиваться, сомневаться и терпеть – будешь всю жизнь по углам прятаться да от любого шороха трястись.

– И что же, мне стать такой, как они?

– Нет, никогда не будь рядовым в стае. Будь выше их. Сильнее их. И они сами примкнут к тебе, сами поклонятся и сами за тобой пойдут.

– Да разве же это возможно?

– Запомни одно очень важное правило. Сначала ты решаешь внутри себя, кто ты есть, а потом другие это в тебе признают. И никогда не наоборот.

– Я не смогу так. Во мне нет такого напора. Я робкая, молчаливая, боюсь лишний раз что-то сказать.

– Это было в прошлом. Сейчас самое время всё изменить. Это ты сама сделала себя такой, из страха, что тебя обзовут. Но что будет, если тебя обзовут?

Я молчу, не знаю, что ответить.

– Тебе настолько страшно это представить, что ты даже не знаешь, что сделаешь, если вдруг это произойдёт? Так что же ты сделаешь?

– Ничего. Ничего я не сделаю. Что я могу сделать? Обзову в ответ или в волосы вцеплюсь, как это случилось однажды.

– И тем самым подтвердишь, что они правы.

– Вовсе нет! – возмущаюсь я.

– Горбатая!

– Это ты мне? – удивляюсь я.

– Кривоногая!

– Вовсе и нет! – смеюсь я.

– Шайтанка, ведьма, никчёмная, ни к чему не способная! – процедил холодным шёпотом голос.

Я замерла, глаза мои налились слезами:

– Это неправда! Неправда!

– Дело не в том, правда это или неправда. Вся суть в том, что ты это считаешь правдой. Понимаешь меня? На первые слова у тебя не было реакции, они не задели тебя, потому что ты знаешь, что не горбатая и не кривоногая, а на последние слова ты среагировала так, потому что ты сама так про себя думаешь. Ты можешь говорить, что нет. Но это лишь реакция мозга, а в душе твоей эти слова плотно засели.

Он помолчал, а затем я услышала:

– Ты вампирка!

– Нет! – со злостью ответила я.

– Ты шайтанка?

– Нет!

– Ты шайтанка?

– А ты Дюймовочка? – съязвила я.

– Вот у тебя и получилось, – смягчился его голос. – Ты сейчас пойдёшь в 8-й класс. Неужели ещё четыре года будешь всё так же всего бояться? Ты этого хочешь?

– Нет.

– Хочешь, я помогу тебе?

– Хочу! – взбодрилась я.

– Я нанимаю тебя актрисой. Только играть нужно будет с 8 утра до 2 дня.

– И что мне будет за игру? Гонорар какой?

– Да у тебя уже получается! Схватываешь на лету. Взамен научу тебя играть на пандуре, вернее, твой дядя научит. Так вот. Вместо тебя прежней в школу будет идти смелая, сильная, красивая, уверенная в себе девочка. Она белая ум-м... белая птица – царица всех птиц.

– Круто. Мне нравится. Думаешь, я смогу?

– Белая птица никогда не сомневается, она обдумывает и действует. И даже если ошибётся, то она поднимется и исправляет; а если проигрывает, она попробует ещё раз. Её не сломить, не принудить, не согнуть. Она всегда идёт вперёд и всегда с поднятой головой.

Глава 5. Новая школа

– Я – белая птица. Я ничего не боюсь, – прошептала я, стоя у порога школы.

Меня представили классу, я улыбнулась и села за парту, которую указала учительница.

– А почему у тебя волосы белые? – подошла девчушка на перемене и задорно сверкнула глазами.

– А почему у людей нос длинный, ноги короткие, зубы кривые? Я такая родилась. Такой создал меня Аллах. Его и спросите, – улыбнулась я добродушно.

– А слабо пари? – подошёл парнишка с засаленными, не расчёсанными волосами.

– На что?

– Мы всем новичкам предлагаем? Пройдёшь испытание – войдёшь в наш клуб. Но если не пройдёшь – дежуришь за всех целую неделю.

– И что нужно сделать?

– Мы запрём тебя в подвале школы. Там есть маленькая комнатка, кладовая. Нужно пробыть там 10 минут.

– Я согласна.

– Подожди. Никто из девчонок его не прошёл, и даже мальчишки не прошли. Там есть гроб. В нём когда-то лежал покойник, и его дух всё ещё там. Когда закрывается дверь, становится темно. Мы даже со включённым светом и открытой дверью туда не заходим.

– Круто! Непременно пойду туда. А что за клуб у вас? Чем он примечателен?

– У нас тайное общество, – ответил долговязый. – Секрет раскрывается лишь членам клуба.

– И когда пойдём туда?

– После уроков, в половине третьего.

– Хорошо.

Девочки наперебой рассказывали про скрипы и движущиеся предметы внутри. Некоторые выскочили оттуда за минуту, самые стойкие продержались три минуты. И лишь пятёрка выдержала.

– Их группа называется «Тени». И ничем особенным они не занимаются. Собираются то тут, то там и бездельничают. Ещё катаются на скейтбордах. Как будто мы не можем собраться и кататься! – съязвила Сабина.

– А вы собираетесь?

– Нет, нам это неинтересно. У Зубаржат танцы, я математику учу дополнительно. Ещё куча уроков. У нас своих дел хватает.

Глава 6. Испытание

Весь 8 «Б» класс, кроме четверых человек, которых забрали родители, спустился вниз по лестнице.

– Видишь, там дверь деревянная. Спустимся вниз, ты сядешь на стул. Мы закроем дверь и включим таймер. Тебе надо продержаться всего 10 минут.

Я кивнула головой и пошла за долговязым. Войдя в небольшую тёмную кладовку, села на стул. На полу вразброс валялись запылённые книги, на полке стоял старый граммофон, рядом – коллекция камней, на одной из таких же пыльных полок стояло пластмассовое яблоко, «откушенное» сбоку, где видны были чёткие очертания двух передних зубов, на верхней полке бросались в глаза муляжи мухоморов с выцветшей краской.

В углу стоял огромный деревянный ящик – тот самый, в котором, по слухам, в стародавние времена (не уточнялось, в какие именно) лежал покойник.

Гробы я видела в фильмах, этот деревянный ящик был длиннее обычных, но для гроба, мне кажется, явно был маловат, к тому же уж больно дешёвый МДФ. Кто же гробы так делает?

– Готова?

Я кивнула...

Долговязый плотно закрыл дверь, поднялся наверх к остальным и включил таймер.

Ждали напряжённо, но вот прошли шесть минут, никто не вышел. Ни шума, ни криков, никто не бежит вверх по лестнице, ополоумев от страха.

– Может, она того, в обморок упала? Надо бы туда пойти, – робко предложила Рабиат.

– Надо подождать, чтобы всё по-честному.

Мобильник Али запищал об истечении заданного времени, стал слышен и приглушённый звук таймера Дины. Долговязый побежал вниз по лестнице.

Он только протянул руку к железной, косо прибитой ручке двери, как заскрежетали старые петли, дверь отворилась и вышла совершенно спокойная Дина.

– Никто не смог продержаться там до конца, – ошарашенно округлив глаза, подметила Рабият.

– Мой таймер запищал. Вроде десять минут прошли? – спросила Дина.

– Прошли, – подтвердил долговязый Али, не сводя с неё глаз.

– Значит, я теперь принята в вашу группу? – улыбнулась она. И в её улыбке не было ни натянутости, ни злорадства над ними. Просто добрая, весёлая улыбка в ожидании награды за пройденное испытание.

Дину окружили сначала девочки, потом примкнули и мальчики, и шёпотом, перебивая один другого, засыпали вопросами:

– Расскажи, расскажи, что там было?

– Странные скрипы слышала?

– Крышка ящика отодвигалась?

– Только один Магомед дотерпел до крышки ящика. Остальные при первых же скрипах выбегали.

– Ну, расскажи, что там было, что видела?

– Что же было?

Дина ясно помнила, что сидела на деревянной табуретке, потрёпанной временем, и как только дверь закрылась, страх накрыл её, и ничего не пришло на ум, как шёпотом позвать «его».

– Давуд, приходи, – еле слышно прошептала она и зажмурила глаза.

И тут же услышала:

– Не бойся. Это всё мальчишеские игры. Не говори ни слова. Говорить буду я. А ты только слушай. Никакого привидения здесь нет и не было. Это они сами придумали, чтобы пугать ребятишек и возвести себя в ранг бесстрашных. За полками сидит Марат, у него в руке стекло и гвоздь. Сейчас он начнёт царапать.

Тут же раздались скрипящие звуки, воображение рисовало когтистое чудовище, царапающееся в окно, чтобы пробраться внутрь.

Дина была готова вскрикнуть, но не успела, голос Дауда её остановил:

– Я же сказал, там Марат сидит. Не бойся темноты дня. В темноте дня ничто не прячется. Что-то притаиться может только в темноте ночи. А сейчас ты точно знаешь, – день. А теперь Расул, наверное, начнёт звякать посудой. Вижу, как он притаился за столом и держит в руках старые белые тарелки, испачканные с внутренней стороны ржавыми кругами от цветочных горшков, вернее, банок из-под краски, использовавшихся вместо горшков.

Раздалось лязганье посуды.

– Улыбнись, – сказал Давуд. – Ребята изо всех сил стараются нагнать на тебя страху. Ответственно относятся к своему делу.

И Дина действительно заулыбалась, представив мысленно Марата за полкой и Расула за партой, сидящих на корточках, царапающих и лязгающих.

– А вот сейчас тебе станет не просто весело, а смешно. В этом деревянном ящике, с выкрашенным мелом лицом, с нацепленным на голову цилиндром, прикреплённым обычной резинкой под подбородком, сидит Сергей. Вы его зовёте Серым.

Звуки, скребущие стенки ящика, насторожили Дину. «Там прячется приведение, говорили ребята...» – пронеслось у неё в голове.

– Там сидит, скорчившись, Сергей и скребётся, чтобы ты пулей выскочила из этой каморки и проиграла! – захохотал Дауд. – Дальше будет комедия, смотри! Вглядись ему в глаза. И ты увидишь, что я прав.

Крышка ящика чуть подвинулась вперёд, потом назад, затем с грохотом отодвинулась в сторону. Из щели на окне падал свет запыленной полосой прямо перед ящиком. Ящик был еле виден.

Из ящика показался чёрный круглый цилиндр, а затем медленно нарисовалась голова поверх контуров ящика. Глаза закрыты, лицо мертвецки белое. Глаза медленно открываются...

– Привет! – улыбнулась Дина.

Глаза несколько раз моргнули, потом голова вместе с нацепленным цилиндром скрылась внутри ящика. Высунулась рука и надвинула на ящик крышку.

«И что им сказать? – думала про себя Дина. – Рассказать всем, что это был розыгрыш? Раскрыть все карты? Тогда я превращу пятёрку затейщиков в фокусников в глазах одноклассников. А если скажу, что всё видела и слышала, но не испугалась, то повышу свой рейтинг». Эта позиция показалась Дине более выгодной.

– Всё было, как вы и рассказывали. Сначала царапанье по стеклу, бряцанье посуды, а затем скрежет ногтями по стенкам гроба. Я сидела, затаив дыхание. Крышка отодвинулась и... – Дина сделала паузу, думая, что сказать дальше.

– И? – все в нетерпении уставились на неё.

– И оттуда появился мертвец во фраке.

– И... И что он сделал?

– Он посмотрел на меня внимательным и долгим взглядом и скрылся.

– Куда?

– Обратно в гроб.

– Ух ты!

– И ты не испугалась?

– Было страшно, конечно, но я решила про себя досидеть до конца и не шелохнулась.

– Вот ты молодец! – похлопала её по плечу Алия.

– Круто! – послышался голос Заура.

«Это действительно круто – чувствовать себя героем!» – подумала про себя Дина.

Между тем Али недоумённо посмотрел на вылезших из своих убежищ в не меньшем недоумении Марата, Расула и Сергея и гневно спросил:

– Вы чего там напортачили? Почему она не выбежала? Чего наделали?

– Мы всё сделали, как всегда.

– Ага, всё строго по сценарию, – подтвердил Расул, снимая с рубашки налипшую паутину.

– Я, главное, выхожу такой из ящика, а она мне: привет! Представляешь? Привет, говорит. Другие бы уже на стенку полезли от страха. А эта спокойненько, чуть не смеясь, мне так говорит.

– Ну, а ты что?

– Что я? Ничего. Не отвечать же ей тоже привет. По голосу она меня вмиг раскусила бы. Я просто обратно в ящик и крышку закрыл.

– А она что?

– Ничего. Тут вскоре таймер запищал, и она вышла, ну и мы через заднюю дверь наружу сиганули.

– И что же теперь, нам девчонку в группу принять? С девчонкой группа будет не та.

– Вот именно, что девчонка. Она наш распорядок и правила увидит, и сама уйдёт. Ни один нормальный родитель не отпустит девчонок гулять под вечер, да ещё с пацанами.

– Это ты правильно говоришь. Молодец!

– И чтоб наверняка, на эту неделю усложним график. Добавим туда лишние часы.

Мальчишки вышли из класса и незаметно влились в толпу одноклассников.

Долговязый Али подошёл к Дине, протянул руку и торжественно сказал:

– Поздравляю, ты принята в нашу группу.

Глава 7. База

Наше секретное место, база (как её именовали мальчишки), находилось рядом с квартирой Марата. Это был гараж его дедушки, только машины в нём не было. Дедушка подарил машину одному из сыновей, а маме Марата, которая жила рядом, уступил гараж. Но у мамы машины не было, гараж почти не использовался – и это было хорошо. Там у них получилась отличная база.

Первое, что я увидела при входе, это стена напротив и чёрно-белое граффити. Там был изображён пацан с короткой стрижкой, в чёрном надвинутом капюшоне – и кто-то руками закрыл ему глаза.

В центре небольшого помещения, над досками, закрывавшими смотровую яму, красовался стол с лежащими на нём хаотично журналами и потрёпанной книжкой «Повелитель мух», сбоку стоял облезший и окончательно просевший диван, рядом со столом – пара деревянных стульев и одна табуретка. На подставке красовался телевизор девяностых годов, рядом – электрообогреватель, на другой стене висел старинный дагестанский ковёр, красный с белым и чёрным, по центру которого были изображены три многоконечные звезды, больше походившие на крылья бабочки – шесть лучей с одной стороны и шесть с другой. В центре – звезда голубая, а две другие – белые – изнутри.

В кресле сидел долговязый Али, короткая стрижка с длинной чёлкой, худой до того, что рёбра можно пересчитать, и высокий, немного сутулящийся.

На диване расположились рыжий Марат в спортивках и Расул в очках, с узковатыми глазами и будто расшибленным носом.

Рядом с Али, за столом – Серый (вернее, Сергей) в мелких крапинках веснушек, с отросшими светлыми волосами, пятым был Гази. В глаза бросалось правое сломанное ухо, волосы, стриженные под машинку, и взгляд исподлобья.

– А тебе разрешают с пацанами тусить? – с вызовом спросил Гази.

– Да.

– А ты не боишься, что мы можем обидеть тебя? – не унимался тот.

– Я – нет, а ты?

Вопрос поставил его в ступор.

– Мне-то чего бояться? Мои сёстры дома сидят, матери помогают. Им по гаражам шастать лично я не разрешаю.

– Зачем же вы приняли меня в группу, раз так не хотели взять. Я вам не навязывалась, не просилась. Сами подошли и сами всё предложили.

– Меня в этот день не было в школе. У меня тренировки. Был бы я, ты бы из той кладовки вмиг выбежала, – Али толкнул под столом ногу Гази. – Э! – махнул рукой Гази. – С вами разговаривать – век не достучаться. Лично я не собираюсь с ней возиться! – с вызовом обратился он к Али.

– Со мной не нужно возиться. Я вам не ребёнок. И постоять за себя я умею. Если вы не хотите и отказываетесь от своего предложения, я уйду.

– Поднимите руки, кто за то, чтобы принять Дину в нашу группу, – оглядел всех Али, поднимая руку.

Поднялись руки Расула и Серого. Марат и Гази переглянулись и уставились на Али.

– Три голоса за. Значит, ты в нашей группе, – сказал Али, обращаясь ко мне. Затем повернулся к товарищам: – Давайте так, дадим ей испытательный срок, скажем, в две недели, и уже потом проведём ещё одно окончательное голосование.

Затем он снова обратился ко мне:

– Здесь мы не обращаемся друг к другу по именам. У нас тайные имена. Я – Гуру, – представился Али. – А это – Шахматист.

Расул чуть наклонил голову.

– Сальво, – продолжил Али, указывая на Марата. – Кстати, рисунок на стене – его работа.

– Вообще-то я – Сальвадоро, но друзья зовут меня Сальво, – улыбнулся Марат.

– Я представлюсь сам, – привстал Гази и, подогнув одну ногу под себя, уселся заново. – Я – Волк-хан. Можно просто Хан, если, как некоторым, трудно произнести слово «Волк».

– А я – Перри, – указывая на себя рукой, добродушно улыбнулся Серый.

– Гитарист? – догадалась я.

– Да она своя, ребята! – подошёл и протянул мне руку Расул. – А как тебя зовут?

– Белла.

– Читал я про Беллу, кажется, конец у неё был не слишком счастливый.

– Это не Лермонтовская Белла. Я – Белла от слов «белая птица».

– Ты и похожа на неё. На эту самую белую птицу, – вгляделся в меня Гуру. – Расскажи нам, Белла, как ты прошла наше испытание? Что чувствовала в той комнатке в школьном подвале?

– На самом деле мне было страшно. Но страшнее оказаться вновь без друзей. У меня их никогда толком не было. И я пришла к вам сюда в поисках настоящей дружбы. Страшно мне было много раз, но оттого, что я убегала, страх не отступал, только притаится под боком и выскочит, когда не ждёшь. Если страшно, я закрываю глаза и говорю себе: это ненастоящее. И становится легче.

– Что же, это честно. Мне кажется, что мы не ошиблись, приняв тебя в наш круг, и остальные тоже поймут и примут это, – оглядел всех Али. – Мы здесь собираемся каждый день, с 3 до 4 и с 6 до 8. У нас заранее составленный график. С 3 до 4 мы играем на улице в футбол, катаемся на роликах, на скейтах.

Иногда просто болтаемся по улицам, помогаем Сальво рисовать на стенах граффити, летом идём на море. С 6 до 8 мы опять здесь собираемся. Слушаем музыку, читаем книги, смотрим разные фильмы, двигаем разные темы.

Видишь ли, мы считаем, что нужно что-то делать в этом мире. Стоящее. Чтобы жизнь была настоящая и интересная. Мы хотим знать, открывать.

– Мы – искатели, – подтвердил Серый.

– Мы многое прочитали, прослушали, и чтобы быть с нами на одной волне, тебе в ускоренном порядке надо будет всё это перечитать. Тут у нас есть записи прочитанных книг, прослушанной музыки, просмотренных фильмов, – протянул мне Гуру тетрадку, синюю, замасленную, с тёмными отпечатками пальцев на углах страниц.

– Хорошо, – взяла я тетрадку.

– Тетрадь не терять и каждый раз приносить сюда, пока не ознакомишься со всем, или лучше возьми сегодня домой и перепиши себе, завтра вернёшь обратно.

– Сегодня день Хана, и мы в его стихии. Сегодня читаем «Искусство войны» Конфуция минут сорок. Обсуждение – минут десять. В следующий его день, вот здесь отмечено, мы смотрим трансляцию чемпионата по борьбе за прошлый год. И он покажет нам новый приём или будет отрабатывать старый. Так он учит нас, а мы помогаем ему.

– Отлично придумано! Классно!

– Я составляю график по интересам каждого, потом мы обсуждаем и, если все согласны, двигаемся согласно плану. Суббота и воскресенье – свободные дни, просто болтаем или во что-нибудь играем. Можем посмотреть фильм.

И завертелось... Мы читали, смеялись, рубились в карты, спорили, я купила ролики и училась дома на них кататься, чтобы быть с ними наравне.

В один из дней разговор зашёл о счастье.

Гуру спросил:

– Белла, скажи нам, в чём твоё счастье? Отчего бы ты здесь и сейчас стала счастлива?

– Возможность парить над землёй, – вспомнив про Давуда, сказала я.

– Какое парение? О чём ты вообще? Поражаюсь, как, отвечая на подобные вопросы, многие желают дать о себе возвышенное представление. Да все уже счастливы! Вам есть что пожрать, тёплая постель, родители, возможность учиться. Вы ответьте честно на вопрос: я уже счастлив, просто не осознаю этого. Я за то, чтобы трезво оценивать ситуацию и отвечать честно, прежде всего, перед самим собой. Ну, вот возьмём тебя. Не воспаришь ты – и что? Ты – несчастный человек? – уставился на меня Хан.

– Если учитывать тот факт, что счастье – сиюминутное ощущение, то почему нет? – возразила я. – Понятно, изголодавшийся человек может испытать чувство счастья даже от куска чёрствого хлеба, но человек, чьи физические запросы удовлетворены, не может испытывать того же счастья даже при виде обжаренного, тёплого, мягкого хлеба.

– Тут, я заметил, любят принижать материальную составляющую вопроса. Но я скажу вам одну вещь: духовная возвышенность невозможна без материальной составляющей. Озябший, голодный и нищий ни о какой духовности не помышляет. Где эти возвышенные натуры прятались среди крестьян, положим, XIX-го века? Их не было, – вставил Шахматист. – Для всего необходима возможность, а эти возможности доступны тем, кто всем материально обеспечен, в том числе хорошим образованием. Деньги решают не всё, но очень многое. И не говорите мне, что не в деньгах счастье. Потому что я скажу, что без них счастье и вовсе невозможно. Не может быть счастьем то, что длится лишь мгновение.

Шахматист привёл довод морковки на верёвке, подставив вместо морковки это самое счастье. И спор разгорелся с новой силой. Али рассказывал об аскетах, Серый утверждал, что есть понятие радость, а счастье – это вымысел и иллюзии человека, чтобы к чему-то стремиться, двигаться и жить.

– Да у тебя что ни возьми – всё иллюзия, самому не надоело? – разгорячился Хан.

– А может, ты, Хан, и прав, может, мы не осознаём этого самого счастья, и нам нужно учиться быть счастливыми.

– А я о чём твержу с самого начала? Все любят ныть, и никто не желает чего-либо сделать.

Я молча слушала, в основном, пытаясь впитывать и вникать во всё, о чём они страстно спорили.

Под вечер Давуд пришёл ко мне по дороге домой.

– Так значит, ты хочешь ещё раз парить?

– Откуда ты знаешь? Ты подслушивал меня?

– Маленькая ты моя, мне не нужно подслушивать! Твой страж, приставленный к тебе (а они есть у всех людей), знает и видит всё, он-то мне и поведал о твоём желании. Почему не сказала мне сама?

Тут вихрь подхватил меня, и я вновь воспарила невысоко над землёй.

– Нет-нет, опусти. Тут могут и увидеть. Давай, как в прошлый раз – днём, в красивом месте, а не здесь, в тёмном переулке.

– Твоё желание для меня – закон, миледи. Слушаюсь и повинуюсь.

После испытательного срока мальчишки меня оставили в своей компании. Возможно, потому что я оказалась им полезна. Я пару раз убиралась в гараже, приносила пирожки, испечённые тётей для садака^[6]. У неё умер пятилетний сын два года назад, несчастный случай, вот она и раздаёт садака при возможности и наличии времени. Она посылает меня, мол, выйди на улицу, раздай прохожим и соседям, а я отношу на базу, ребятам. Кому бы ни отдавала, я отдаю. Близился конец второй недели моего испытательного срока, и я боялась, что они откажутся от меня.

В один из дней мы гуляли на Родопском бульваре. Мальчишки помчались вперёд, я немного отстала.

– Ну как ты? – чуть отстав от остальных и поравнявшись со мной, спросил Гуру.

– Мне нравится ваша команда! Я готова ночами читать допоздна книги и до боли в ногах кататься.

– Ты же знаешь, у нашего Хана завтра соревнования в пять часов. Мы собираемся туда. Ты с нами? Но учти, на соревнованиях в основном мужики. Да что и говорить, там девчонок в принципе нет.

– Я пойду. Обязательно.

– Да, кстати, голосование проведём после твоего вечера. Чем ты интересуешься? Что хотела бы изучать сама и заодно с нами делиться?

– Я? Я...

– Ну, смелее!

– Я интересуюсь сверхспособностями людей.

– А сама обладаешь?

– Не знаю.

– Что ж, очень интересное направление. Я впишу в программу, и будем изучать, если, конечно, останешься с нами.

– Я бы хотела. Мне нравится ваша компания, ваши беседы и даже споры. Гуру, скажи, а как вы придумали всё это?

Серый в шлеме с нарисованным пламенем примчался к нам, крича: «У-у-у-у!»:

– О чём воркуем в сторонке? – с широкой улыбкой, снимая с головы шлем, спросил он.

– Мы разговариваем, новенькая наша интересуется, как нам пришла мысль о создании команды.

– Всё началось с нашего Гуру. Он начитался в книгах о подобных группах – типа Тимуровская команда, Общество мёртвых поэтов. Мы все живём тут рядышком, понимаешь ли, соседи. Играли частенько вместе во дворе. Вот он и предложил нам образовать круг, который не только веселится и играет, но и попутно что-то изучает. То, чего мы не проходим в школе, и то, что интересно каждому.

Про нашу группу прознали, и многие захотели тоже присосаться. А мы не хотели брать всех, кто любопытства ради будет тут зевать, вот и придумали это испытание с привидением. Так мы от всех отмазались. Никто не прошёл его, кроме тебя.

И он вопросительно посмотрел на меня. Взгляд был дружеский, откровенный, и этот взгляд ждал откровенности в ответ.

– Ты что-то увидела, услышала?

– Пообещайте, что никому не скажете.

Лица их посерьёзнели, уставились на меня, кивнули.

– Конечно!

– Обещаю!

– В общем, у меня есть друг. Невидимый. Он приходит, когда я позову его. И тогда, в подвале, я позвала его и попросила помочь. Он сказал мне, что там нет никакого привидения. Описал, как мальчишки Серый, Расул и Марат притаились кто где и издают все эти звуки. Поэтому я не испугалась. Вы мне верите?

– Ну... Довольно странно всё это... – Серый переглянулся с Али.

– Тогда позови его сейчас.

– Давуд, приходи, – шепчу я, закрыв глаза. Но никто не пришёл.

Повторяю, ещё и ещё раз. Его нет.

Чувствую, как краска отхлынула с лица, побледнели губы, и холодная дрожь пробрала.

– Что? Что с тобой?

– Он не придёт! Он больше никогда не придёт! – глотаю я слёзы. – Он предупреждал меня, что не придёт, если я расскажу хоть кому-нибудь. Я рассказала, и теперь потеряла его.

Он не придёт.

Так я обрела друзей, мир принял меня, в школе моя пятёрка мальчишек меня защищала. Сам Гази врезал пареньку, посмевшему меня обозвать. Мне теперь хорошо. Можно даже сказать, что я вполне счастлива. Только я потеряла своего невидимого друга, который помог мне. Это ему я всем обязана. Он спас меня, помог мне обрести друзей, устроил мои дела и исчез. Исчез, потому что я не смогла сдержать язык за зубами, не сохранила тайну. Предала. От этих мыслей леденящий холод сквозил в моём сердце.

Летом меня записали в кружок по рисованию, и там я встретила мальчика, который тоже чудак, даже больше, чем я. Ему нужна помощь, и Давуд наверняка помог бы. Но он так и не появился, сколько я ни звала.

Глава 8. Дина и мать

Прошло шесть лет – целых шесть лет, как я потеряла доверие Давуда, и он так и не появлялся больше. Наби несколько лет уже в больнице, а друзья по школе разъехались по университетам в другие города России. Только я осталась в Махачкале, поступила в художку, остался последний год. В село после всего я вернулась четыре года назад и каждый год приезжала на каникулы.

На том месте, где росло дерево-великан, теперь выложена аккуратная плитка, сверху папа построил навес, теперь здесь за столом собираются наши соседи и родственники. Раньше тень давали ветви дикой яблони, теперь – металлочерепица. Ни разу ещё за все эти годы я не входила под этот навес, но в этот раз я надолго осталась одна дома, родители уехали на поминки дальних родственников. Вышла во двор и уселась на стул на том самом месте, где некогда росло моё деревце.

– Здравствуй, дедушка, – сказала я тихо. – Ты же не умер совсем, твои корни наверняка всё ещё живы, да только замуровали тебя в земле, цементом залили и плиткой сверху уложили. Я теперь многое поняла про себя, ты не серчай на них, то, что они не могут объяснить, пугает их, вот они для добра от добра и открещиваются. Они как дети – не ведают, что творят. Я живу хорошо, обо мне не беспокойся, теперь я не такая слабая и беспомощная, как тогда. Теперь могу постоять за себя и отстоять своё.

И так стало спокойно и уютно на душе от того, что наконец пришла, сказала, приняла. Слёзы наворачиваются на глаза, и я их закрываю.

Оборачиваюсь назад – рядом со мной дерево, сбоку, всё такое же, в рубцах и морщинах, спокойное и массивное.

– Как ты, милое моё деревце? – спрашиваю.

– Хорошо, – отзывается оно во мне дедушкиным голосом. Ощущение, будто ватные облака подхватили меня и несут ввысь по синему простору... Я смотрю вниз и вижу, что сидит девушка под деревом – то ли спит, то ли мечтает. Всматриваюсь пристальнее и понимаю, что под деревом вижу саму себя, что сижу там, будто уснула – глаза закрыты, белые пряди волос слегка колышутся на ветру, платок перекосился, а рука, охваченная бесчисленным множеством разноцветных браслетов из бисера, свисает безжизненно вниз.

Так странно видеть себя со стороны, словно чужую, словно другого человека, но мне не страшно, нет, наоборот, легко и отрадно. «Мама бы испугалась, завидев меня такую», – мелькает мысль. Только подумала о матери, как в миг оказываюсь рядом с ней и папой в машине. Вот она, уставшая, дремлет, слегка свесив голову вниз. Мост, обрушенный в далёком детстве, в это мгновение вновь восстановился. Я ощутила, как безмерно люблю её, обнимаю, улыбаясь, прижимаюсь к ней, как кошка, осознаю, что она меня не видит, но, видимо, что-то чувствует, вижу, что она улыбается, тихо так, младенчески.

– Что хоть снится тебе? – про себя шепчет отец.

Подлетаю к нему, охватываю его сбоку и окутываю его теплотой света.

– Чудно как-то! – улыбается он в ответ, не понимая, откуда к нему пришла эта тихая радость.

Оглядываюсь и думаю, кого бы ещё вспомнить, кого ещё хотела бы я увидеть.

– Наби! – аукнулось в сердце, и в ту же секунду я оказываюсь в маленькой комнатушке.

Наби с кистью в руках стоит у мольберта и наносит точечные черточки чёрной краской в хаос тёмных и светлых изветвлений, выведенных на холсте. Вглядываюсь в него самого и подмечаю исхудалое бледное лицо, острый взгляд, худющие руки.

«Был бы Давуд, он помог бы тебе», – мелькает новая мысль. И стоило только подумать о нём, как я очутилась на краю пропасти. Шум воды, с рёвом несущейся внизу, в ущелье, врезается в уши. Чуть поодаль, на большом камне пристроился кто-то. Различаю силуэт молодого мужчины, но черт лица его не разобрать.

– Давуд... – неуверенно произношу я.

– Ты? – слышу я голос Давуда.

Он привстал и смотрит в мою сторону.

– Да, это я, – улыбаюсь я.

– Но как? Как ты нашла меня, как очутилась здесь? Как это возможно?

– Сама не знаю! – весело пожимаю я плечами.

– Ты меня видишь?

– Немножко вижу: так, будто ты в сотне метров от меня, хотя я понимаю, что вот ты здесь, стоит протянуть руку – и я коснусь тебя, – я касаюсь его тёмно-синего сюртука и ощущаю мягкую шероховатость.

– Где ты находишься сейчас? – слышу я его встревоженный голос.

– Здесь, рядом с тобой, – недоумённо улыбаюсь я.

– Нет, ты настоящая где? Где твоё тело? – в его голосе чувствуется нарастающая тревога.

– У себя дома, во дворе.

– Ты в первые вышла из себя? Долго отсутствуешь?

– Да, такое со мной впервые. Минут 15, наверное.

– Срочно, слышишь, тебе срочно нужно вернуться назад, иначе застрянешь в этом состоянии. Возвращайся к себе. Завтра можешь прийти на наше место, позови – и я приду. А сейчас уходи, – показывает он обеими руками, будто отталкивает меня назад.

Я представляю себе двор и себя, сидящую на стуле.

Поворачиваю голову и начинаю ощущать, как тётя слегка бьёт меня по щекам, я вся мокрая, моя двоюродная сестрица несёт большую, до краёв наполненную кружку, из которой выплёскивается вода, видимо, несёт, чтобы на меня прыскать. Тётка выхватывает кружку из дрожащих рук сестры и прямо с размаху выплёскивает воду на меня, крича: «Очнись!» Я зажмурила глаза, открываю их – холодно.

– Дина, Дина! Ты меня слышишь? Слава Аллаху, глаза открыла. Как ты, милая?

– Всё хорошо, – говорю я, – только холодно очень.

А потом, примерно через час, пришла мама. Она вбежала в комнату, расстёгивая пуговицы пальто на ходу, кинулась ко мне и обняла. Прижала к себе, стиснула так, будто я – самое дорогое, что у неё есть. Было некомфортно, немножко даже больно от таких крепких объятий, и в то же время приятно и радостно. В этот день я поняла: мама любит меня и всегда любила, просто я этого не понимала. Она жизнь отдаст за меня, потому что я её дитя. Без условностей, без ожиданий, просто так, изначально вложенной в ней Богом любовью.

Я не помню, чтобы мать меня обнимала, никогда такого не было, разве что когда была очень-очень маленькой. И стоило мне только подумать об этом, как я задаюсь вопросом: почему? Почему я никогда не ощущала её любви? Я так сильно желала, чтобы она похвалила меня, гордилась мной. А потом думала, что она вовсе меня не любит, да и не за что любить меня. И я заплакала от всех этих мыслей, и мама заплакала навзрыд.

– И зачем, зачем ты села на то место, зачем туда пошла? Извести мать хочешь, в конец извести. Да, может, это ошибка была с деревом-то, разве я зверь, разве зла хочу для дочери? Ну, признайся, что и когда дерево было здесь, всё было не в порядке, ты сходила с ума. Я обязана была на корню избавиться от него, чтобы спасти тебя... Понимаешь?

– Да, – выдавливаю я из себя, всё ещё прижатая к её груди. Она гладит меня по голове, целует, целует и снова гладит.

– Что же делать? Что делать? Боже, сохрани мою доченьку. Тебе я её вверяю, больше некому.

Она уложила меня, ещё раз поцеловала и тихо отошла от кровати.

Пришёл отец, накрыл меня одеялом, сел рядом. Мои глаза закрыты.

– Может, не всем надо быть обычными, может, нужны и те, кто не похож на всех. И может, не нам вас менять, а, скорее, вам нас. Да хранит тебя Аллах и направит на верный путь, – говорит, как бы про себя отец.

Идёт к матери в зал – скрип стула. Мать делится горем с отцом.

– Может, действительно, ей лучше оставаться в городе. Тут видишь, какие дела... А оделась-то как, как вырядилась! Я ведь хотела с ней серьёзно поговорить вечером, что люди скажут, если увидят её такую. И волосы её белые, и джинсы надела. Ума не приложу, как это всё объяснить, и даже понимаю, что нельзя ничего объяснить. Аллах, ну чем я провинилась так перед тобою? Образумь её, Господь.

Я накрываю голову одеялом, закрываю глаза, и единственное, чего я хочу – это исчезнуть насовсем, будто меня и не было. И чтобы все они забыли про моё существование, чтоб мама моя забыла, что я вообще родилась.

Утром я надела платок – большой, синий, а не бандану, как в городе, юбку (как мама и хотела) и отправилась к Давуду, на наше место.

– Почему ты не приходил? Я столько звала тебя.

– У нас не принято спрашивать, если ты знаешь ответ.

– Всё из-за меня? Да, я проболталась, но я раскаялась, я говорила много-много раз, что больше никому не расскажу, чтобы ты простил меня... Ты слышал меня?

– Ты ранее, если помнишь, уже не сдержала обещание. Я не верю тому, кто не держит слово, такой мне не друг.

– А почему же явился сейчас?

– Я недооценил тебя в полной мере. Ты наделена способностями гораздо большими, чем я думал. Это ты ко мне явилась, если помнишь.

– Помню. Но я всё время думала, что это ты так устроил... И я не знаю, как это случилось, я ничего не делала ради этого.

– А делать ничего и не нужно было, ты смогла войти в состояние и выявила своё желание. Это всё, что требуется для его исполнения.

– Как странно. Как много в жизни такого, о чём и представления многие люди не имеют. Люди не знают такого мира. И я очень много думала о тебе. О том, кто ты. Даже сомневалась в твоём существовании, заново задавалась вопросом, действительно ли ты существуешь или ты просто был плодом моего воображения? Кто ты? Об этом ничего не было сказано, всё вокруг да около. А теперь я выросла. И я хотела бы всё-таки узнать.

– А как ты сама думаешь?

– Я не знаю. Я надеюсь, что ты ангел, и боюсь того, что окажешься...

– Окажусь кем? – переспросил он.

Я не смогла ответить. Не смела произнести это слово.

Он рассмеялся металлическим холодным смехом. Смех эхом ударялся о скалы, в нём звучало превосходство взрослого мужчины. Я испугалась и отступила несколько шагов назад.

– Рассмешила ты меня, – проговорил он, всё ещё смеясь. – Могу тебя успокоить и ответить, как и в прошлый раз: я ни то, ни другое.

– Расскажешь?

– Расскажу, но начну не с себя, не со своего рождения. Эта история началась гораздо раньше, четверть Луны назад, по-нашему. Вы, люди, ещё не появились здесь, а мы уже владели землёй.

Глава 9. Четверть Луны назад

Четверть Луны назад началась эта история. Мир вступил в новую ветвь реальности. Он сместил с пьедестала нас и короновал туда вас, людей. Целый мир принадлежал лишь нам. А теперь мы вынуждены делить его с вами...

Что же произошло тогда, четверть Луны назад? Что произошло на самом деле?

В день 16 луны, наш предводитель, Харис из сонма ангелов спустился на землю, к сородичам, джиннам.

Здесь собрались они в чрезвычайном волнении, их лица, искажённые страхом, молили о помощи.

– Когда же он придёт к нам?

– Терпение. Он придёт непременно. Не было такого, чтобы Харис не сдержал своего слова, ибо он – лучший из нас. Он тот, кого Бог допустил до семи небес, тот, кто возглавил сонм ангелов, будучи джинном. Он тот, кто провёл 700 тысяч лет в поклонении Господу. И не осталось на Земле и на небе места, где бы он не поклонился в благоговении Единому. Как смеем мы проявлять нетерпение? Как можем позволять сердцам усомниться?

– Идёт.

– Это он.

– Это он.

– Он спасёт нас.

В небе показался силуэт в белом – от верха до низу – балахоне. Он быстро приближался к месту сбора джиннов, объявленному повсеместно вождями.

Минута – и уже можно было различить черты его лица.

У него было чуть вытянутое лицо, волосы мягко спускались вниз, до пояса, и были скреплены сзади в кольцо из засохшей травы. На чёрном поясе сбоку прикреплён один белый адонис^[7]. Взор его был ясен, полон достоинства и уверенности в себе. Черты лица манили к себе: высокий лоб, скулы на щеках, чёрные, как уголь, глаза.

– Приветствую вас. Чем вызвано ваше волнение и зачем вы позвали меня?

– О, наш царь, любимец Бога и наместник его на Земле, мы позвали тебя, так как дошли до нас вести, Предсказание от ангелов, в чём нет сомнения. Эта весть словно захлестнула нас петлёй, и нет нам покоя. Мы лишились сна, и ужас охватил наши сердца, – выступил старик в тёмно-зелёном одеянии, подпоясанном ризой.

– Что за весть вас так взбудоражила?

– Доложили нам, что некто из джиннов станет проклятым Богом, и будет носить печать его проклятия, и будет отвергнут Богом. Мы страшимся этого. Каждый из нас боится, что проклятие это обрушится именно на него, и никто из нас не желает этого.

– Так чем я могу вам помочь? Раз решение сие Господа нашего, то его не отменить.

– Ты свят! – кинулся на колени верховный, а вслед за ним и все остальные. – Ты приближен к Нему. Господь возвысил тебя до небес ангелов, твоей мольбы он не отвергнет. Мы просим тебя, попроси его, чтобы никто из нас, включая всех джиннов, живущих здесь, под небесным сводом, не был подвержен столь тяжкой ноше и судьбе.

Харис глубоко задумался, оглядел их всех и поднял руки пред собой в молитве.

Все повторили за ним его движение, и каждый из них с жадным волнением вглядывался в своего царя.

– О наш Господь, всемилостивый и могущественный, я прошу тебя сжалиться над моими сородичами и никого из них не сделать ослушавшимся тебя. Аминь!

– Аминь! – эхом разнеслось вокруг.

– И что же, Господь не принял его мольбы? – спросила я, слушая его историю, затаив дыхание.

– В том-то и дело, что принял. Всё дело в этом. Этим окаянным стал он сам. Он попросил за всех них, не упомянув себя, не включив себя в дуа^[8]. И Господь сделал проклятым единственного джинна, не упомянутого в ней. Его самого. Так Харис превратился в Иблиса. Он не принял Адама, не поприветствовал его поклоном, как велел ему Всевышний, за что Господь его и покарал.

Этот день был судьбоносным не только для моего отца, но и для меня.

Я родился в день сотворения первого человека, в день, когда мой отец стал проклятым. Адам ещё не сошёл из Рая на землю, а я уже был рождён для великой смуты, я был рождён для конца. Только мать моя прослышала весть об изгнании отца, как её одолели родовые схватки, а когда родился я, её мучения лишь усилились. Она поняла, что стала не только женой отвергнутого, но и матерью.

И тут наши судьбы немножко похожи. Когда мать моя посмотрела на меня, её охватили страх и отчаяние – такие же, как и твою. Если твою мать шокировали твои глаза, мою сразило родимое пятно на моём плече в виде чёрного лука. Всё наше сообщество знало эту притчу о ребёнке с таким знаком, который станет началом конца, который поможет уничтожить мир, который станет самым страшным оружием Проклятого.

Стоило ей понять это, как она тут же с дерева смахнула паутину, заплела её с золотой нитью, сполоснув водой из пещеры Сааб, и соткала для меня покрывало, делавшее меня невидимым, а всем объявила, что дитя её родилось мёртвым.

Он помолчал и добавил после паузы:

– Помню ещё кое-что. Я только родился, меня ещё не обмыли, не обласкали молоком матери, когда надо мной нависла дрожащая рука с лезвием ножа и железной рукоятью, зажатой в руке до боли. Я помню, как рука поднялась выше, потом резко опустилась вниз и остановилась в миллиметрах от моего крохотного сердца. Это была рука моей матери. Она не рассказывала мне, но я знал, что это она. Она хотела убить на корню зло, которое уничтожит весь мир, и не смогла. А я не плакал, глядя на этот блестящий на солнце нож, я знал, что не от него мне предстоит умереть. Что не тот это нож, от которого истечёт моя кровь. Так мать моя и сокрыла меня не только ото всех, но, прежде всего, и от отца моего.

Я могу стоять рядом с ним на расстоянии одного дыхания, и он не то что не увидит, не услышит, и даже не ощутит моего присутствия.

– Значит, ты видел, какой он?

– Видел? Стоит только проскользнуть в моей голове мысли о ком-либо и о чём-либо, как я в милю секунды окажусь там. Никто так не может, кроме моего отца. Я знаю отца лучше, чем любой из его сыновей. А их у него 70 тысяч. Он с волнением ожидал рождения каждого из них, впивался зорким взглядом в плечо только что явленного в жизнь дитяти и с горьким разочарованием уходил, не обнаружив заветного знака.

Я ходил за ним как тень, я вглядывался в его глаза, я всматривался в него, когда он одурманивал людей своими речами, я узнал все тонкости его мастерства. Когда родился последний из обещанных сыновей, он был уверен, что это точно будет тот, кого он искал. И когда не увидел желанного знака на плече ребёнка, то растерянно глянул и удалился в пещеру Сааб. О ней знали только он и моя мать. Мать никогда не рассказывала мне о ней и не рассказала бы, но я узнал о пещере, так как был всё время рядом с отцом.

Он сел на трон, высеченный из чёрного гранита, и ушёл в раздумья. Насколько я понял, он отматывал день за днём назад. Так он сидел 9 дней. За эти 9 дней он отмотал каждый миг своего существования до момента первой встречи с Адамом. Потом он встал и ушёл. Я же понял по металлическому отблеску, промелькнувшему в его глазах, что он близок к разгадке.

И вскоре мы очутились у дерева под названием Горный пепел, у того дерева, под которым был рождён я. Это дерево обладает силой хранить в себе всё, что происходило рядом с ним, и в его память можно заглянуть и посмотреть. Мать родила меня там, чтобы запечатлеть в веках миг появления на свет её дитяти. Отец коснулся рукой ствола дерева и закрыл глаза, я повторил вслед за ним. Вижу женщину рядом с матерью, она держит меня в руках и испуганно смотрит на мать, не решаясь, сказать ей или нет.

– Что там такое? Отдай мне его!

Женщина в тёмно-серой накидке протягивает ей меня, и я вижу этот знак на левом плече.

– Это он, – шепчет женщина. – Тот, кто принесёт погибель, явился. Как совпало: не прошло и часа, как проклятие настигло отца его, как родился тот, кому предрекают стать его орудием и погубить наш мир. Не обижайся, но он есть носитель тьмы, и ты наравне со всеми, как каждая женщина, вступающая в брак, давала клятву, что убьёшь отмеченного знаком младенца, если тот явится на этот свет через тебя. Мне жаль, что сия участь выпала тебе, но тебе необходимо сдержать клятву. Если же ты не сможешь, как никак он – твоё дитя, то я помогу тебе.

– Да, да, – растерянно говорит мать, натягивая на голову сиреневую накидку. – Я сама, сама, – и смотрит, не отрывая взгляда, то на зияющее чёрное пятно на моём плече, то в мои полные любви к ней и к миру глаза.

– Ты сможешь, точно? Может, лучше я? – спрашивает женщина.

– Я сама, – твёрдо отвечает мать.

Матери протягивают нож, точно тот, который я видел в своих первых воспоминаниях. Она держит его надо мной, глаза матери наполнены отчаянием.

– Не медли, – шепчет ей повитуха. – Тем труднее будет.

А я такой маленький, миленький, в глазах столько любопытства и теплоты.

– Дай лучше мне! – говорит повитуха, протягивая руку к матери.

Хотя я знаю, что я жив, и что с этим малышом ничего не случилось, тем не менее я страшно за него переживаю, как и за маму. Одного из нас она должна убить – меня или повитуху, и я понимаю, кого она убила. Она нанесла быстрый и точный удар прямо ей в грудь. Повитуха не мучилась, умерла сразу. Тело её мать спрятала на дне озера, накрыв тяжёлым камнем. И только успела накрыть меня только что сплетённой невидимой тканью, как пришёл он, отец, омрачённый болью и тоской.

– Что скажешь мне, жена, где мой первенец? Я заставил себя встать от осознания горькой своей участи только из-за него. Ты, конечно, уже всё знаешь. Мы не ожидали этого, я раздавлен. И весть о рождении сына хоть немного утешит меня.

– У меня печальные вести, мой господин. Дитя наше родилось мёртвым и уродливым. Поэтому я, не дождавшись тебя, похоронила его тут же, под этим деревом.

– Значит, Бог отнял у меня и моего первенца в наказание. За мой проступок наказал сына, – прислонился он к соседнему дереву.

– Дети у тебя ещё будут, а у меня – нет, это было единственное дитя, предречённое мне, – заплакала мать.

– Значит, на то воля Его, – сказал отец и ушёл.

Мать тоже пропала, потом вернулась и подожгла дерево.

– Не вини меня, родное моё деревце, – сказала она. – Видит Бог, я этого не хотела. Но ты должно умереть, чтобы жил мой сын, чтобы тайна его не открылась никому. Прости. Я хотела сделать тебя красивым воспоминанием, а вместо этого сделала свидетелем преступления и хранителем тайны. Я уберегу сына от этого мира и мир сберегу от сына. Ведь дал же Господь нам свободу воли, значит, и ему дал, и я сделаю всё, чтобы он не принёс в этот мир то, что на него возложили. Вот увидишь, мой сын не станет орудием своего отца. О нём никто не узнает. Я воспитаю его благородным, честным, праведным.

Она думала, что уничтожила дерево, ствол и листья его обгорели, засохли, впоследствии, в ночь сильных ветров, ствол и вовсе свалился. Но корень остался цел, шли годы, и дерево вновь пробилось к свету, набралось сил и зацвело. Только мать его уже не застала. Мать повитухи, долго искавшая дочь, наконец во сне увидела её мертвой и прокляла убийцу своего ребёнка, кем бы тот ни был.

Это проклятие легло тяжёлой болезнью на плечи матери. Чтобы выздороветь, нужно было рассказать всё и попросить прощения у той женщины. Но мать отказалась, сказала, что наша тайна важнее её жизни. И взяла перед смертью с меня обещание.

– Обещай, что ты не откроешь себя ни отцу, ни миру. Обещай, что не восстанешь против мира и не поможешь его уничтожить, не станешь искусителем и не поведёшь людей за собой на погибель. Ты будешь добрым и справедливым. Ты не пойдёшь по пути отца своего.

– Обещаю! – ответил я ей.

Я тогда был примерно твоего возраста, если наши года перевести в ваши. Я обещал. И не нарушу обещания. Не нарушил бы, если бы не это дерево. В тот миг, когда мы оба прикоснулись к дереву и заглянули в его память, отец нашёл и даже увидел меня. Но не потому, что я сам захотел. Так оно получилось. Я не знал, что я видим для дерева. Мать мне этого не сообщила.

Отец, узнав через дерево, что тот, кого он так долго искал, был уже давно явлен в свет, обрадовался и, видимо, задал ещё один вопрос дереву: кто ещё смотрел сквозь него на прошлое? И тут дерево показало ему его самого по центру и меня по краю, стоящего рядом с ним. Я вижу одновременно рисунок памяти дерева и отца, смотрящего в мою сторону. Видимость – будто ты под водой, всё скользкое, размытое. Он пристально смотрит на меня, а я стою и не знаю, что делать.

– Не уходи, – говорит отец. – Уйти и вновь стать невидимым ты всегда успеешь, дай хоть раз взглянуть на тебя своими глазами, а не через дерево. Ведь ты сын мне, а я отец тебе.

Я снял шапку и плащ, подбитый с внутренней стороны тканью, даровавшей мне невидимость.

Я стал видим для него.

– Хорош, очень хорош, – сказал он. – И давно ты рядом со мной?

– Очень давно. Я был рядом с тобой, как твоя тень. Иногда уходил надолго, иногда не отходил долго.

– Ты похож на неё, на маму свою. Те же брови и овал лица, а глаза мои.

Почему я не убрал руку с дерева, когда понял, что он увидел меня? Почему я снял одеяния, сшитые матерью для защиты от него? Этого я до сих пор понять не могу. Возможно, в глубине души я хотел, чтобы он знал, что я – его сын, и что я тоже существую в этом мире. Я проявил слабость, поддался чувствам.

– Она хорошо придумала, хорошо спрятала тебя. Я всегда знал, что она очень умна. Надо же, убила свою подругу ради тебя. Она с ней была очень дружна.

Я вздрогнул, ухватился за плащ, чтобы снова накинуть его.

– Не бойся меня. Я рад, что ты остался жив. Ты – мой первенец, моё дитя.

– Но ты проклят Богом, и из-за тебя проклят и я. Из-за тебя я всю жизнь обречён на одиночество. Неужели даже обещание ада не остановило тебя от этого шага? Неужели ты не сожалеешь?

– О содеянном я не сожалею. Так было нужно. Ведь ты не знаешь всей правды. Не знаешь тех слов, что сказал мне Господь до того, как показал мне Адама. Я сделал то, что должен был. Но это не значит, что я не страдаю. Моя печаль больше самой большой океанской впадины, и даже больше. Мне даже кажется, что она бездонна. И пустоту моей тоски не заполнить ничем, и ничем не унять зияющую в груди боль.

Эта боль – по утрате Его любви. И нет для меня ничего мучительнее, чем это. И никакие адские мучения не смогут быть выше этого, наоборот, я буду рад им, может, так хоть на секунду утихнет боль моей души.

Поэтому нет, ад меня не пугает, меня ранит то, что не удостоен буду там Его узреть. Нет томительнее этой боли. Влюблённый без памяти, я на тысячелетия ввергнут в муки невидения и неслышания Возлюбленной. Я отвергнут и проклят, я мучим ревностью, что жжёт сердце сильнее адского огня. Мой взор пронизан отчаянием, я тону в тоске по любви Его, которую он предпочёл отдать другому. Тому, кто ничего не сделал ради этой любви. Его только лишь сотворили, а уже объявили наместником Земли и тем, кому поклонятся ангелы. Я же своё право на возвышение завоёвывал годами, тысячелетиями.

Крылья моей души связаны, мне некуда лететь, в моём сердце – чёрная дыра, она засасывает всё, но никак не наполнится. Вся беда в том, что эту пустоту не заполнить...

Он посмотрел на меня. До сих пор помню этот взгляд – завораживающий, глубокий и отчаянный.

И тут я убежал, на бегу нацепив плащ и шапку. Отныне он знал, что я жив, и искал меня. Мне нужно было быть осторожным. Поэтому, когда ты рассказала друзьям обо мне, это слышали не только они, но и их поселенцы. Я был вычислен. Мне нужно было пропасть, чтобы защитить не только себя, но и тебя.

– А теперь что же? – спросила я.

– Теперь они мне не страшны, я научился усыплять их слух и стирать из памяти любые следы, ведущие ко мне.

– Тогда, может быть, ты сможешь помочь моему другу? Его зовут Наби. Он обладает способностью видеть вас. Он не видится с людьми, потому что их поселенцы нападают на него. Ты сможешь сделать его невидимым для них?

– Смогу.

– Поможешь ему?

– Помогу, раз ты просишь.

– Да, прошу. Я чувствую, что должна помочь ему.

Глава 10. Давуд и его отец

Впервые невидимым гостем я явился в день 42 от упокоения моей матери. Я похоронил её рядом с нашей пещерой, под сенью клёна. Отца я нашёл у небольшой земляной насыпи в горах. Рядом с насыпью, будто разбросанные для посадки зёрна кукурузы, лежали громадные, в три раза больше человеческого роста глыбы тёмных, почти чёрных камней, местами покрытых мхом. Отец сидел на одном из таких камней, прямо напротив насыпи, взор его был обращен к нему, и я понял, что тот обращается к кому-то, захороненному здесь.

– Ты получил всё, чего я страстно желал, к чему я шёл всю свою долгую жизнь...

Кажется, я настиг его в паузе его речи. Кто, интересно, здесь лежит?

– Задолго до твоего сотворения Господь коснулся моей души, и душа моя воспылала. Она вся воспламенилась, этот огонь стал моим путеводителем по жизни. Ничто более не могло завладеть даже долей секунды моей жизни. С того дня, как я познал блаженство Его Света, я искал Его, служил Ему, молился Ему, и не осталось мест ни на земле, ни на небе, где бы моё тело не склонялось ему в поклоне, где бы сердце моё слёзно не умоляло Его прийти ко мне. Он избрал меня среди миллионов моих сородичей и сделал меня наместником на Земле. Он позволил мне подняться на небо, быть равным среди ангелов, быть почитаемым самими ангелами, я был преданным Его слугой.

Я трудился, я молил, желал этого всей душой. А Господь взял и отдал всё, чего я хотел, тебе. Ты даже не заслужил всего этого. Не стремился, не шёл. Стоило ему сотворить тебя, как Он сразу тебя короновал, в то время как я дошёл до этого непрестанным поклонением и самоотречением. И по одному этому, ты сам видишь, что изначально тебе даровали то, чему я посвятил всю свою жизнь.

– О мой Господь, – обратил он взоры к небу, – Ты отдал предпочтение ему, а не мне. А ведь я более всех это заслужил. Я более всех Тебя любил. Тобой заполонил пространство моего дыхания. Всё, о чём я мечтал, Ты предпочёл отдать ему. Конечно, мне больно. Мне нестерпимо больно и обидно. Ты его приблизил к себе больше, чем меня, его благословил, а меня проклял. Ты простил ему грех ослушания, а мне нет. (И в этом ты отнёсся к нам по-разному.) Разве это справедливо? Он тоже ослушался тебя! Я обижен, унижен, но всего труднее для меня, что Ты отдалил меня. Из-за него! – с яростью посмотрел он на землю рядом с чёрным камнем. – Поэтому я буду преследовать их, твоих любимцев. И докажу Тебе, что они не достойны того пьедестала, на который Ты их возвёл. Я сильнее, смелее, преданнее, чем они. А Ты всё с ними возишься, всё прощаешь и продолжаешь любить.

Молчание.

– Он мне – Чёрный плащ, а тебе – благословение, Адам! – вновь с гневом и отчаянием в голосе обратился отец к насыпи. – Но знай же, что этот Чёрный плащ дороже мне всей Земли и благ земной жизни. Потому что это – от Него, и проклятие Его мне по-своему, но греет душу. Тебе не понять во веки меня. Он создал меня из огня, хоть и без дыма, а тебя сотворил из грязной глины. Господь мне потом сказал, что в полости твоей спрятал чистейший небесный свет, и огонь, из которого я был сотворён, не стоит пылинки света в твоей груди...

Что ж, это Его воля, но не твоя заслуга, слышишь? Он возлюбил тебя раньше, нежели вдохнул в тебя жизнь, возвеличил раньше, нежели ты заслужил, в то время как я к Богу шёл через тернии и самоограничения. Он дал мне взлелеять мысль о своей избранности – и отобрал мои чаяния, породив тебя. И теперь я – твой вечный враг, враг всех твоих потомков до скончания времён. Вы отгоните меня сбоку, я выгляну с другого, отгоните сверху, а я подступлю снизу. Я весь в ваших мыслях, в биении сердец. Ты стал началом моего конца, я же стану кошмаром каждого твоего дыхания.

Прервав свою речь, он пристально смотрел вдаль. Взгляд его был тяжёл, а на лбу вырисовывались три маленькие вертикальные полоски.

– Ты покоишься здесь, и только я из ныне живущих знаю об этом месте. Лишь я помню тебя... Ты умер, а моя боль и отчаяние остались со мной. В миг, когда Он приказал поклониться тебе, в сердце моё капнуло горячей магмой и прожгло изнутри. Этот кусочек магмы не затвердел, он до сих пор во мне и жжёт, жжёт и не потухнет.

Я смотрел на отца сзади, хотя и спереди он не увидел бы меня, но тогда я ещё боялся, что мой, наделённый немыслимой силой отец, сможет увидеть меня. Я хотел уже отойти, как меня привлекло прикосновение его руки к щеке, будто ребёнок, утирающий в обиде свою слезу.

Да, и правда, это была слеза, вот вторая, которую он не успел стереть, капнула, и я увидел, как от камня, куда она упала поднялся пар. Потом отец резко встал в свой громадный в три метра рост, плащ чернее чёрного еле видно качался на ветру, потом он взмахнул рукой, с крупно выступающими на ней жилами и исчез.

Я подошёл к месту, где сидел отец. Это место было усеяно маленькими выемками. Мне стало его почему-то жаль, пусть он проклят и носит плащ этого проклятия, но он тяжело и глубоко страдает. Не знаю, этот факт как-то смягчил мою злость к нему и с тех пор я и начал скрытно с ним быть. Я хотел разгадать его, понять, может быть даже помочь.

Глава 1. Наби в больничной палате

Четыре стены, кровать, тёплое одеяло, и я под ним просто лежу, свернувшись калачиком, и только так меня не трясёт от дикого, тотального одиночества, бессмысленности и отчаяния.

Однообразно раздражающе скрипело ветхое кресло-качалка. Так же, как и моя жизнь.

Время стало для меня тягучей, вязкой, однородной массой. Мне казалось, будто я увяз в нём и меня засасывает медленно, словно при замедленной съёмке в кино.

Часы, белые с чёрными циферками, – прямо над входом в комнату. В первое время они были беззвучны, но день за днём их тиканье усиливалось, звучало всё нахальнее и наглее. Они невзлюбили меня – били, словно кувалдой по голове, своим «тик-тик».

Я смотрел на них пристально, прислушивался, пытался понять, чего они хотят и за что так меня мучают. Но они оставались безучастны к моим немым вопросам.

Люди в фильмах, в книгах терпели бедствия, преодолевали препятствия. В их жизни были эмоции, проблемы, а ещё – другие люди.

В их жизни что-то происходило, а в моей – всё замерло. Единственное, что произошло за последнее время, так это маленький паучок на потолке из западного угла перебрался в восточный. У него там домик. Он его укрепляет, ловит мелких мух, залетающих в окно. Он занят делом. Я ему завидую.

Воспоминание уносит меня на море, туда, где мы с Диной и её друзьями катались на сапах. Как жаль, но порой ощущение, что ты был счастлив, приходит только тогда, когда это время безвозвратно прошло. А в тот самый миг счастья ты не думал о нём. Ты просто был там, присутствовал, беспокоился о сотне вещей, о разных глупостях. Вот я, например, боялся, что не понравлюсь друзьям Дины, боялся упасть и вызвать их смех. Тревожился, не прознает ли мать, торопился, смотрел на часы, чтобы не опоздать и чтобы мать не уличила меня во лжи. И не понимал, что это был самый счастливый момент в моей жизни. А теперь это воспоминание, приправленное приятной грустью, стало частью моих грёз.

Душевное гнетущее томление всё гуще накрывает меня. Я валяюсь на кровати, опустив ноги на пол, потом – ноги наверху, прислонённые к стене, туловище свисает вниз, голова упирается в пол.

Потом и вовсе сплю на полу перед печкой. Оставляю подушку поодаль и ложусь в полутора метрах от неё. Она согревает меня. Я зову её Чеча, желаю спокойной ночи, спрашиваю о самочувствии. Не шалят ли провода?

Она стойкая. Всегда улыбается в ответ.

Собственные мысли причиняют мне боль не менее жгучую, чем от гвуннов. Спать, спать, спать. Сладкая вязкость обволакивает, сжимает круги, и ты растворяешься в ней. Нет гнетущих мыслей, нет дурманящего болота – я уношусь в другую реальность... Мне там хорошо, там всё по-другому. Каждый раз здесь, в реальности, всегда одна и та же комната, один и тот же распорядок. Неужели здесь я встречу и свою смерть? Вот так? Может ли жизнь быть более бессмысленной и более никчёмной, чем моя? И зачем я родился? Зачем я нужен? Ведь зачем-то я нужен? Для чего-то Бог дал мне жизнь и этот никому не нужный дар? Зачем Он дал мне его? Зачем дал это проклятие? Что-то же должно быть! Непременно должно! Ведь уходят же люди в Гималаи и живут оторвано от других людей, и вполне возможно, что мои Гималаи находятся здесь.

Родители звонят мне по ватсаппу, у меня есть ноут, домашнее обучение... Да, я учусь, только вот не знаю, зачем. Общаюсь в соцсети и говорю при знакомстве, что живу в Махачкале, выставляю фотки с фотошопом заднего плана: вот я у моря, вот я с пацанами играю в волейбол, я – нападающий, вот я на концерте... А на самом деле я – заложник, узник, я прячусь здесь от внешнего мира, от людей, но мне негде укрыться от собственных мыслей. Негде, кроме сна.

Пересмотрел все фильмы, прочитал книжки, у меня много дисков и самый классный музыкальный центр (родители подарили его на моё восемнадцатилетие). Только ведь не включишь его на всю громкость, не пригласишь друзей на вечеринку. В день, когда распаковал свой подарок, я включил его и кружился, кружился вокруг себя, растопырив руки, кружился до тех пор, пока не свалился на пол. Кружится пол, стены, потолок... Так и заснул на полу, а проснулся оттого, что страшно ныла рука, на которой я, неловко согнув локоть, спал. Повернулся на спину, сжимаю и разжимаю руку – она будто чужая, приклеенная ко мне только что, слушалась нехотя из-за онемения.

А над дверью часы неустанно тикают, рассекая тишину моего жилища так же, как стук сердца – мою душу.

Вглядываюсь внутренним зрением в сердце, вслушиваюсь в его ритм и ощущаю жгучий трепет.

В центре сердца я вижу шарообразный сгусток черноты. Прикасаюсь рукой и измазываюсь ею, она липнет, словно сажа. Беру в руки белую салфетку, тру и тру, соскребаю ножом частички въевшейся черноты, которые отскакивают, будто от дна подгоревшей кастрюли – и оттуда пробиваются крапинки света.

А потом приходит это неистовое чувство выплеснуть этот ворох ада на холст, и я берусь за кисть. Он мой спаситель и утешитель, он мой верный друг. Часы перестали бить колоколом, мысли спрятались по затаённым уголкам – остался лишь я да крапинки света под толстым слоем черноты.

Лишь я, кисть, краски и холст.

Глава 2. Освобождение

За всю зиму не было добротного снега – он выпал 30 марта. На расцветших в полную силу ветках абрикосовых деревьев лежал плотный слой снега. Если вечером будет минусовая температура, цветы погибнут, и урожая не будет.

Бело-голубой потолок, бледно-зелёные стены. На одной из стен мелками было нарисовано огромное оранжево-жёлтое солнце. Лучи его, наткнувшись на угол стены, не останавливались, а пробивались на другую стену, оставляя за собой линии, пересекавшие зеленоватый фон. На окне висела плотная чёрная штора. На неё были наклеены планеты и солнце, вырезанные из бумаги и закрашенные мелками.

На стене, у входа в палату, висел ключ от двери на гвозде, наспех забитом недоумевающим санитаром больницы под крики больного. Пол, застеленный зелёным ковролином, был чист, в углу стоял маленький пылесос. Одна из стен была уставлена книжными полками, в углу – письменный столик, на нём – ноутбук, рядом с ноутбуком в пластиковой четырёхугольной коробке от торта, выкрашенной чёрным цветом, росли полевые цветы и трава.

В деревянной двери снизу был вырезан квадрат той же жилистой, с мозолями, рукой санитара. В дверь стучали. Пациент изнутри открывал фанерную вставку, закрывающую место, вырезанное санитаром, и туда просовывали еду.

Стук в дверь. Наби неторопливо подошёл к двери.

Снаружи просунули поднос с едой.

– С Вами желает увидеться девушка по имени Дина, – сообщил голос из-за двери. – Утверждает, что Вы её знаете.

– Пусть подойдёт к двери, но не заходит, – отвечает Наби, еле выдавливая слова из-за волнения, нахлынувшего, как волна. Сердце мячиком заколотилось в груди.

«Сколько времени, сколько лет прошло, а она не забыла, пришла! Хотя я и не общался с ней. Заблокировал в соцсетях и в телефоне».

Сквозь дверь послышались шаги и тихое:

– Как ты?

«По-прежнему не любит здороваться», – улыбнулся про себя Наби.

– Хорошо. А ты?

– Почему ты не общался со мной все эти годы? Почему заблокировал?

– Я думал, так будет лучше.

– Для кого?

– Для тебя.

А потом она пришла ещё раз. И ещё. Говорила задорным голосом, рассказывала, что победила в каком-то художественном конкурсе, её работу взяли на юношескую выставку, и что она ужасно этому рада.

– Представляешь, моя мама с отцом тоже пришли на выставку, она обняла меня прямо в зале, при всех, и сказала, что безмерно рада моему успеху. И в школе, из которой я ушла, в моей сельской школе на доске почёта висит моё фото.

– Дина, значит, ты счастлива?

– Да, можно и так сказать. Но у меня ещё много планов на дальнейшую учёбу. В прошлом году я закончила художественный и хочу поехать в Москву, продолжить обучение там.

– Это замечательно. Я искренне рад за тебя.

– А ты как? Рисуешь?

– Да, пишу понемногу. В данный момент работаю над одной картиной. Почти год её пишу.

– Ух ты! Скинешь фото? Хотелось бы посмотреть.

– Нет, я её сначала закончу, потом скину.

– Мы непременно отправим её на конкурс. Уверена, ты написал хорошую картину. Но знаешь, у меня для тебя добрые вести. Я нашла кое-кого, кто может тебе помочь, и эти существа больше не будут тебя беспокоить, и ты сможешь жить, как все.

Взгляд Наби взбудоражился, но промолчал.

– Круто?

Наби не отвечал.

– Круто ведь, – слышался её голос из-за двери.

– Круто, – раздался его голос, кажется успокаивающий её, нежели верящий в её слова.

Дина всё рассказала про Давуда. Может быть, это, действительно, сработает, и он вскоре попрощается с этой комнатой. Он сможет выйти отсюда.

– Завтра, возможно, я покину эту комнату навсегда, – думал Наби тем вечером, лёжа в своей кровати.

Тихая радостная грусть опустилась на него, глаза мокрые, но слёз нет.

– Нет, Господь не забыл про меня, не оставил... – он не помнил, как заснул той ночью. Долго ворочался, чертыхался, встал, сделал пару приседаний, причесался и вгляделся внимательно в своё отражение в зеркале. Может ли это лицо ей понравиться?

Нос у него не такой маленький и аккуратный как в детстве, это настоящий кавказский нос с горбинкой, лоб широкий. «Да, лицо моё не назовешь миловидным», – заключил он. Рассмотрев и торс без пресса и руки ненакачанные, Наби пришёл к выводу, что никак не может ей понравиться.

Но тем не менее принял душ, приготовил на завтра отстиранные вещи и лёг спать.

Сон его той ночью был неспокойный. Просыпался пару раз, а потом, посмотрев на часы, засыпал снова. Проснулся к восьми утра и, выполнив все утренние процедуры, сел, уставившись на дверь. О, как томительно ожидание! Стрелки часов никогда не были так медлительны, как в эти два часа, они будто специально растягивали свой тик и бессердечно долго не издавали звука. Ноги его, выпрямленные и упиравшиеся в пол с кровати, взваленные одна на другую, бились в нетерпимом тике. Они молча гнали время вперёд, торопили его, сокращали.

И наконец он услышал едва различимые быстрые мелкие шаги, а потом её голос – попросила санитара оставить её одну, чтобы поговорить со мной.

– Ты здесь? Привет.

– Привет. Да.

– Я пришла с ним, как и договаривались. Ты готов?

– Да.

– Откроешь дверь?

Ключ повернулся в замке, звякая и щёлкая. Рука Наби слегка дрожала. Дверь скрипнула и застонала. Свет хлынул внутрь, лаская закоулки спрятанного от него в полумрак помещения, разнося с собой пыль, скопившуюся на двери.

Наби, щурясь, взглянул на неё, и его щёки залило краской, а сердце затрепетало от волнения. «Понравлюсь ли я ей?» – промелькнула мысль.

Дина – уже не та девчонка, которую он знал. Длинные, белые, как у куклы Барби, волосы достают почти до колен. Передние пряди отведены назад и обвязаны ярко-зелёным маленьким платочком, из-под платка вниз стекают заплетённые такими же ярко-зелёными, бледно-розовыми и голубыми ленточками тоненькие косички. На запястьях рук – разноцветные браслеты из бусинок, нанизанных на леску. Серебряный перстень с поднятыми вверх крыльями бабочки. Серые джинсы с прошитой на них голубой бабочкой и серая кофта с той же бабочкой, чуть повыше на груди, вышитым розовыми и зелёными нитями, выходящими одна из другой.

Глаза её приветствовали его. «Дедушкины», – отметил про себя Наби, хотя он никогда не видел её дедушку. Но именно так она сама описала его глаза когда-то давно. Кажется, это было в другой жизни.

– Рада видеть тебя.

– И я.

Исхудалый, с впалыми бессонными глазами, Наби попытался улыбнуться. Дина восприняла это как мучительную гримасу человека, давно позабывшего и пытавшегося вспомнить, каково это – улыбаться.

Тощий и немощный гвунн Дины, впавший в сон от обезвоживания, открыл мутные глаза, впился взглядом в Наби и что есть силы заверещал визгливым, сиплым, режущим слух голосом.

Наби заткнул уши, сел на краю кровати, будто укрываясь от звуковой волны, весь съёжился и пробормотал:

– Уходи, уходи, уходи. Он заметил меня.

Дина воткнула иголку ему в бедро и вколола снотворное. Наби отключился.

... Он идёт через чёрный лес, состоящий, казалось, из одних коряг. Они засохшие, скрюченные, словно руки чудищ, цепляют его за одежду, толкают в грудь, ставят подножки. Кроссовки измазались от слякоти под ногами. Кругом мрак и лёгкий туман. Кто-то хватает его за руку и тащит. Не видно ни лица его, ни одежды, только чёрный длинный силуэт человека, будто нарисованный только чёрной краской, потрёпанной от многократного использования кистью. Наби уже не страшны тьма и преграждающие путь «руки» веток, он всецело поглощён этим чёрным существом. Куда он его тащит? Кто это вообще такой? Он тоже изнутри тёмно-серый?

Чёрный, как будто уловив его мысли, поворачивается к нему и говорит:

– Не бойся.

– Я не боюсь, – отвечает ему Наби и чувствует, что тот улыбается. Хотя на месте лица видно просто серое пятно. Впереди озеро, мутное, с запахом тлена, который так и бьёт в лицо. Наби морщится и осознаёт, что его ведут именно туда.

Ну, нет уж! В ловушку хочет заманить? Добреньким притворился и к погибели поманил?! Наби пытается вырвать руку, упирается ногами в землю, виснет, как трёхлетний ребёнок на руке взрослого, словно дитя который внезапно споткнулся – и его сильной рукой потянули в верх, чтобы не упал. Он размахивает ногами, но всё та же рука тащит его, повисшего в воздухе, дальше. Затем, когда они очутились у берега озера, чёрный силуэт схватил его обеими руками и силой толкнул вперёд, как мяч, прямо в озеро: прямо в холодную, колючую, вонючую воду. Она проникает в Наби, в его кожу, забивается в поры, во внутренности. Руки его обретают трупный оттенок, само дыхание наполняется гнилью.

– Где же ты, мой Боже? – вскричал Наби. – Спаси меня от шайтанов и бесов, спаси от козней дьявола, ибо ты один Всемогущ и Всесилен!

Он всплывает на поверхность, глубоко и жадно вдыхает, ожидающий на берегу силуэт опять улыбается, Наби это чувствует.

Он подаёт руку, вытаскивает юношу на берег. Вонючая гниль скатывается с его одежды, лица, запястий.

Наби хочет ему врезать с размаху, но кулак проходит сквозь него, рассекая воздух. Силуэт смеётся. Наби кидается на него с желанием задушить – и проваливается сквозь него на пол.

– Стоп, стоп! – наклоняется он к нему, выставляя обе руки вперёд. – Дина, успокой его, не то угробит себя эдак раньше времени.

– Дина? – Наби оглядывается вокруг и обнаруживает себя в комнате. Дина стоит у двери и робко машет рукой, пытаясь улыбнуться.

– Дина, – слышит Наби свой же голос будто через стену.

– Очнись. Всё хорошо. У тебя всё хорошо. Тебе ничего не угрожает. Ты отныне свободен. Понимаешь? Абсолютно свободен, – произносит она медленно и тихо.

Наби открывает глаза. Над ним белый незнакомый потолок. Рядом Дина в белом свитере, не в той одежде, что пришла в больницу, и платка нет.

Перед ним – молодой человек, нос топориком, заострённый к краю, но не слишком большой, волосы взъерошенные, волнистые, до ушей, пробор с левой стороны. Тёмно-серый пиджак, без кармашков, застёжек, пуговиц и даже воротника, широкие тёмно-синие штаны и свитер молочного цвета. На правой щеке шрам, еле видный из-под волос, глаза тёмные и отсвечивают, как у кошек в свете фонаря. На вид – лет 25.

– Кто ты? – пристально вглядывается Наби в незнакомца.

– Ты его видишь? – подходит ближе Дина.

– Ну, раз я вижу тебя, значит, вижу и его. Где я?

– А моего гвунна ты видишь? – не отстает Дина со своими вопросами, даже не думая отвечать Наби.

– Вижу, сидит, будто в сонном похмелье. И кажется мне, он уже не видит меня. Да, точно, я уже сколько времени на него смотрю, но он не реагирует на меня.

– Он отныне не будет видеть тебя, и другие, такие же, тоже не увидят. Ты их видишь, они тебя – нет.

– Как это возможно? – удивляется Наби.

– Давуд это сделал. Он может! – улыбается Дина.

– Но как? – Наби смотрит на молодого человека.

– Скучно мне, не люблю говорить об очевидных вещах, – отвечает тот. – Но что меня интересует, что беспокоит – так это то, что ты видишь меня. Как это возможно? Она слышит. А ты, получается, и видишь, и слышишь. Загадка.

– Значит, ты его не видишь? – обращается Наби к Дине.

Она качает головой.

– Так кто же ты? – Наби переводит взгляд на незнакомца.

– Я пока и сам не знаю. Но я не ангел, не дьявол и не бес, как вы любите называть. Нет. Мы не все такие. И кроме того, шайтаны бывают и среди людей. Вы, люди, почему-то любите оставлять это обстоятельство без внимания. Конечно, легче во всём винить невидимых злодеев, чем себе подобных недолюдей. А между тем, в услужении у дьявола есть много людей, переплюнувших даже джиннов. С некоторыми был лично знаком. Занятные были персонажи. Впрочем, мне пора. Нужно обдумать сегодняшний поворот событий. И насчёт тебя подумать надо. Явно в тебе что-то сокрыто. Явно есть какая-то закавыка. Но чья? Это нужно выяснить. Надеюсь, не того, о ком я думаю. Не знаю, поставил бы он на такого, как ты? Что в тебе примечательного? Да, видишь гвуннов, но таких на моём веку было много, и ни один из них не мог ни видеть, ни слышать меня. Клубок вяжется... Но пусть попытается. Ничего! По крайней мере, не будет скучно.

– Дина, я ещё приду, – сказал он, резко встав, и исчез, будто и не было его вовсе.

– Получается, ты спасла меня? – Наби не знает, что сказать.

– Получатся, спасла, – счастливо улыбается она. Её глаза блестят. Я протягиваю руку и касаюсь её белых волос.

– Да, да, это точно не сон, – толкает она меня в плечо.

Что ж вставай, пойдём в больницу, заберем твои вещи, встретимся с твоими родителями, с сестрой твоей. Вот они обрадуются.

Она в спешке взяла руки Наби и потянула к двери.

Глава 3. Размышления

Я впал в задумчивость, в руке – кружка остывшего кофе.

Освобождение пришло, когда я перестал уже ждать и надеяться. Через столько лет я вернулся домой. Моя комната ждала меня, нетронутая, всё так же наполненная плюшевыми мишками. В них я когда-то искал спасения, укрытия, понимания.

После вмешательства Давуда меня перестали мучить гвунны. Они больше не видят, что я их вижу. Уж не знаю, как он это сделал, но я теперь свободен. Вернулся в больницу, с радостным волнением открыл дверь, вошёл в коридор, встретил доктора. Там нашёл и родителей, они приехали сразу, как только их известили о моей пропаже. Исполнив все формальности, меня выписали.

Из больничной комнаты я забрал лишь эскизы картин и своего кота. Возвращение домой запомнилось мокрой от слёз щекой матери, соприкасающейся с моей. Она всё целует, целует меня и никак не хочет отпускать от себя. Отец крепко обнимает. «Сынок мой!» – говорит больше себе, чем остальным. Сестрёнка робко глядит и теребит одну из многочисленных тонких своих косичек.

А я сижу теперь в своей комнате, и нет ощущения, что она моя, нет щемящей радости. Будто я из детства сразу перешёл в мир взрослых – скучный, занудный. Всё какие-то условности, обычаи, нормы приличия. Мне кажется всё это бредом. Мать тащит меня на свадьбы родственников, мало того, выталкивает меня в свадебный круг, несмотря на мой отпор. Говорю ей:

– Не умею.

– Да там уметь нечего. Просто руки держи и ходи за невестой двоюродного брата. Брата надо поддержать.

Оно и понятно. Её сын вернулся, и, конечно же, она хочет вывести меня в люди. Показать мне жизнь, а жизни – меня.

Я танцую, как первоклашка, вернее, топаю за невестой и, сделав круг, удаляюсь, передав эстафету другому брату. Сразу же выхожу из зала на свежий воздух. Мать торопится сделать меня нормальным, отец показывает сжатый крепко кулак, втолковывая мне: вот таким должен быть мужик. Готовым преодолеть любые препятствия. Мой отец немногословен, понапрасну говорить не любит, он – человек дела, вернувшись с работы, что-нибудь чинит, ремонтирует, забивает. Не любит сидеть без дела.

Я стараюсь влиться в ритм окружающей жизни – и всё-таки чувствую себя чужим. Да и все мои ровесники из многочисленной родни, и даже взрослые смотрят с любопытством. Чувствую их любопытные и в то же время настороженные взгляды.

Что мне нравится в новой моей жизни, так это то, что здесь я встречаюсь с Диной. Разговариваю, делюсь мыслями.

– Моя кошка убежала. Помнишь ту, что была в больничной палате со мной? Не осталась. Ей не понравился мой новый дом, или она не желает покидать место, к которому привыкла. Вот ты бы согласилась уехать из Дагестана, допустим, куда-нибудь в Европу?

– Думаю, нет. Зачем мне жить там, где нет моих друзей, родственников, и моих гор, и могильных плит моих предков? Здесь ты – листочек на дереве, а там, в чужом краю, ты – оторванный лист. Ты один. Мне кажется, там ты лишаешься чего-то глубинного, крепкого, ценного. Земля, в которую проросли твои корни, – это очень важно, без неё ты букашка, единичка в толпе чужих людей.

– Знаешь, ты нереально красивая. Это правда. Я это говорю не для того, чтобы понравиться тебе. Недавно я проходил мимо магазина серебра и увидел этот браслет, он старинный и необычный. И мне захотелось его тебе подарить, чтобы отблагодарить за всё, что ты для меня сделала. Это кубачинский браслет. Нравится?

Браслет имел узкую основу и утончённый декор в виде лепестков трав. Это был вид разомкнутых браслетов, которые часто дарили невестам. Но Дина об этом не знала.

– Да, он очень красивый, – закрепила его на запястье Дина.

– Неужели мальчишки в твоём селе не видели, не замечали твою красоту?

– Девочки только. Это они меня не переваривали. Мальчишки нормально относились. Нейтрально. А один даже признался мне в любви. В анкету подложил записку.

– И что потом?

– Ничего. Мама сказала, что любовь мальчишек ровным счётом ничего не значит. Баловство. Вырастут и женятся на других, а девочки выйдут замуж ещё до того, как одноклассники вырастут.

– Грустно как-то всё это устроено.

– Вовсе нет. Я так не думаю. Вот на Западе девочки с ума сходят. Не знают, где найти мужей. Им приходится встречаться с разными парнями, их обманывают и чаще всего просто ими пользуются. А тут ты можешь быть спокойна. Родители выдадут тебя, да ещё с приданным. Бывало, конечно, что и против воли девушки. Но это редкие случаи, и то давнишние. Исключения всегда бывают. Но это не значит, что правило должно подстраиваться под исключение, а не под большинство. Большинству так удобно и безопасно. В конце концов, девушка привыкает к своему мужчине, какой бы он ни был, и горячо привязывается. Это можно даже назвать любовью.

– А ведь ты сама входишь в категорию исключений, и всё же встаёшь на сторону общего. Ведь ты не выйдешь замуж за того, за кого засватают родители.

– А может, и выйду. Откуда тебе знать?

– Тогда можно, я к тебе посватаюсь?

– Ты-то куда? Не дорос ещё! – засмеялась она. – К тому же, ты младше меня лет на пять. Вот вырастешь, тогда посмотрим.

– Мне уже девятнадцать лет.

– Нет, в девятнадцать жениться рано. Мозгов ещё нет. Надо подождать.

– Сколько?

– Годика два-три хотя бы, – зевнула она, прикрывая рот тыльной стороной левой руки, и направилась к двери.

– Прогуляемся? – предложил я, и она согласилась.

Мы шли сквозь толпу. Я шёл и смотрел вперёд, не боясь. Смотрел в глаза людей, на их гвуннов, довольных своей властью над человеком. Они проносились мимо, не видя меня и не издавая страшных звуков, отдаляющих меня от жизни.

Мы отправились к морю. В той больничной комнатке я всегда страшно тосковал по морю. Дина достала из рюкзака синие пледы с прошитыми на них синими птицами более тёмного оттенка. Мы расстелили их и сели. Волна накатывает за волной, одна за другой. Волны меняют очертания, изгибы – они похожи и одновременно непохожи. Они следуют друг за другом, догоняя одна другую, цепляясь за текучий песок и с шумом откатываясь назад.

– Как хорошо здесь, – говорит Дина.

– Да, – соглашаюсь я. – Когда я был маленьким, то часто думал, что девочки, вырастая, из маленьких принцесс превращаются в ведьм. Но только не ты, ты смогла остаться принцессой.

– Доля правды в этом есть, – расхохоталась Дина. – Я не ведьма, я – ведунья, – прошептала она тихо. – А ведь это слово – от слова «ведать». Знать. Знать тайное. Недоступное всем. Вот я, например, обладаю силой исцеления. Могу сделать так, чтобы человек заболел или же исцелился. Нет. Я не колдунья. И никаких мистических заклятий и тому подобного не делаю. Вот допустим, человек болеет. Я беру яблоко или любой другой фрукт и представляю, как из меня по моей руке, держащей фрукт, проистекает энергия света и исцеления в этот фрукт. И в конце говорю: когда ты его съешь, ты исцелишься. И действительно, через пару дней ему становится лучше. А вот хворь наслать тоже могу. Эту способность я открыла случайно. Однажды моя соседка несправедливо обвинила мою мать в том, что та якобы перекрыла ей воду для полива в поле. После словесных выпадов она напала на мою мать, с разъярёнными глазами вцепилась ей в волосы. Их разняли соседи. Мама моя плакала. Тут я и произнесла в сердцах обидчице мамы: «Чтобы ты больше встать не смогла в своём поле!» Не прошло и пары дней, как та просто упала и сломала ногу. Или, если кто сильно меня обидит, даже если не говорю слов, просто озлоблюсь на него, и даже не хочу, чтобы он пострадал из-за меня – он пострадает. Неудача в делах, на работе, упадёт, заболеет. Я это наблюдала много раз. Так что будь со мной осторожен! – рассмеялась она.

Наби улёгся на траву.

Небо было пасмурно. Солнце не слепило глаза. Верил ли он в то, что говорит Дина. Скорее да, чем нет. Почему бы нет? Если есть на свете зло, в которое с трудом верится, то почему бы не поверить и в добро.

– Знаешь, в мире столько чудесного, а ты – одно из проявлений этих чудес. Но люди этого не замечают. Как будто застили нам глаз чем-то, сокрыли от нас что-то очень важное. Люди живут на земле, как тела без душ, заботясь только о довольстве тела. Еда, комфорт, удовольствия – всё для тела. А для души даже на чердаке места не оставили. Они забыли, что прежде всего мы – духовные существа, что в нас первостепенен дух, а не тело.

– Да, годы затворничества не прошли для тебя даром. Ты озабочен общими вопросами, которые тянут ко дну, в то время как должен думать о себе. Это ещё большой вопрос: рождён ты для них или они для тебя?

Глава 4. Любовь

– Знаешь, пока я был узником в своей палате, очень много думал. У меня было на это время, слишком много времени. Мне кажется, человеку труднее вынести, вернее, трудней тащить этот груз, который называется «слишком много времени». Это тяжелее самой тяжёлой работы. Это сводит с ума. Там, за стенами твоей комнаты, жизнь кипит – все куда-то идут, чем-то заняты, у них срочные дела, они не успевают, а я никуда не тороплюсь, не опаздываю, от меня ничего не ждут, я свободен. Этот мир чужд для меня не только потому, что я вижу его иначе, нет. Я с самого начала чувствовал себя чужим, чужим и бесконечно одиноким. И не грела меня ни материнская улыбка, ни отцовская похвала. Было время там, в больнице, что я мало ел и лежал целыми днями, уставившись в потолок или на стены. Вот тогда-то доктор и придумал, как мне помочь. Мне выделили время на прогулки по территории больницы, когда на улице никого нет – с 5 до 7 часов утра. Уже за одну возможность видеть небо нам стоит благодарить Бога, уже одно то, что Бог дал нам небо, служит утешением в минуты отчаяния и опустошённости. Прогулки спасли меня, возможно, от сумасшествия. Там я кормил голубей, сидел, молчал, смотрел. Мне становилось грустно оттого, что многие люди так всю жизнь и проживут, не увидев неба по-настоящему, не только глазами, но и сердцем. И я понял ещё, что у этих существ, от которых я скрывался, есть мощное орудие против нас. Способность шептать нам мысли, которые прослышав в своей голове, мы воспринимаем за свои. С видимым врагом бороться легче, потому как ты признаёшь, что это враг. Одно – это видение – уже половина победы. Но с невидимым врагом всё обстоит сложнее. Пока враг невидим, все преимущества у него. Ты беззащитен перед ним, как младенец. Всё, на что ты способен – это зализывать раны. Так можешь и умереть, не узнав, что же с тобой происходило. Потому что, пока все мысли в твоей голове роем накидываются на тебя, и ты не в состоянии привести их в порядок – ты не владеешь собой. Они не часть тебя, не часть! Факт чужеродного появления мыслей в твоей голове – это открытие страшное, но отрезвляющее. Твои невидимые оковы сняты! Теперь ты можешь принять меры защиты. Ты переходишь от фазы зализывания ран в фазу защиты от стрел. Я наблюдал, как эта нечисть шепчет, и их шёпот воспринимается людьми за своё, и человек легко поддаётся им. Я не доверяю никому из невидимых. А ты, Дина, насколько ты доверяешь этому Давуду?

– Я сама не знаю. Честно. Он меня немножко пугает, но пока он делал только хорошее, он выручал меня, помогал, поддерживал. И тебе, кстати, тоже помог. Жаль, я не могу видеть его, как ты. Мне интересно, как он выглядит. Опиши мне, пожалуйста, какой он.

– Зачем тебе? Ты им заинтересовалась?

– Просто любопытно.

– Он страшно некрасив, можно даже сказать, пугающе некрасив. На его щеке – чёрная выпуклая бородавка с торчащими из неё мелкими волосами, нос горбатый, тянущийся вниз.

– Неправда, он вовсе не такой. Ты смеёшься надо мной!

– Отчего же неправда? Я его видел или ты?

– Ты обманываешь меня, я знаю! Я чувствую это. Только не могу понять почему. Он спас тебя, ты должен быть благодарен ему. А вместо этого я чувствую твоё раздражение. Или же ты ревнуешь? – произнесла она тихо, сама себе не веря.

Наби рассмеялся:

– Это у тебя такой способ выспросить у меня правду?

– Тогда почему же ты не говоришь мне правды?

– Просто, мне кажется, ты слишком заинтересовалась им.

– Вовсе и нет.

– Не забывай, кто он.

– И кто же он?

– Сын сама знаешь кого.

– Но он не с ним. Он столько лет скитается в одиночестве, лишь бы не примкнуть к отцу.

– А может, выжидает своего часа?

– С какой целью?

– С целью войти в царство Отца во всей славе. Того часа, который ему предрекают. Раз этот час нам предсказан, причём всеми пророками, то этот час настанет рано или поздно. И если эту ношу предрекли ему, значит, он её тоже понесёт, когда настанет время. Если уже не настало, – прошептал он, побледнев. – И меня напрягает тот факт, что мы с ним в связке.

– Это не так. Ты ошибаешься! – строго сказала она. – Он справедливый, добрый, сострадательный. Он сам столько веков страдал, выносил свою боль в одиночку.

– Откуда тебе знать?

– Я верю ему. Он так участлив, так мудр.

– А может, хитёр и коварен?

– Ну зачем ты так?

– Я не верю ему! И считаю, что мы должны отдалиться от него.

– Даже так?

– Да. Даже так. Он сын своего отца, и я считаю, что любой контакт с ним – не во благо. Я боюсь за тебя, пойми ты это!

– Я понимаю тебя, и твои опасения мне тоже понятны. Однако ты не прав. Я доверяю ему, потому что он помог мне, в самые трудные минуты жизни он был рядом со мной. Он привнёс в мою жизнь радость и уверенность, позволил почувствовать себя человеком.

– Он нравится тебе?

– Скажешь тоже! И с чего вдруг такие вопросы? – покраснела она.

И эта-то краска на её щеках и начала беспокоить Наби.

«Дина влюблена в него», – в который раз повторял Наби про себя после этого разговора, отправившись на берег моря. Он развёл огонь в старой металлической бочке, лежавшей на берегу, и присел рядом, глядя на пенящиеся волны и при этом не видя их из-за раздумий.

В этот миг в реальность будто вмешался художник, нарисовав ковровую дорожку, тёмно-бордовую, длинную, протянувшуюся прямо к ногам Наби. На другом конце этой дорожки появился силуэт в чёрном капюшоне и плаще, и блеск его чёрных глаз был виден издалека. Наби почувствовал леденящий холод, побежали мурашки по коже, глаз нервно дёрнулся. Он в изумлении уставился на видение, и в ту же секунду всё рассеялось, будто удалили наслоившийся ненужный рисунок.

– Сынок, – раздалось слева от него.

Наби обернулся – рядом стоял старик с седыми волосами, зачёсанными назад, седые брови, маленькие впалые глаза и семь седых волос на подбородке. Правый глаз его был белёсый, видимо, он не видел им. Наби оторопел при виде его и не смог ничего сказать.

– Сынок, – повторил старик снова.

Наби вопросительно взглянул на него.

– Не мог бы ты и меня пустить погреться к твоему огоньку? Холодно нынче ночью.

– Где же твой дом?

– Я потерял всё – были обстоятельства, меня обвели вокруг пальца и оставили ни с чем. Остался я один в старости, без крыши над головой и без надежды на смерть в кругу семьи.

Наби пересел, уступая место на деревянной дощечке старику, который тут же вытянул к огню руки – ловил ладонями тепло. Наби бросились в глаза его длинные ногти, забитые грязью. Сам он не мог терпеть на своих руках даже миллиметра отросших ногтей.

– Самому не в радость, – сказал старик, заметив его взгляд. – Жизнь на улице тягостна, тут не до чистоты. Выжить бы, укрыться от дождя, съесть краюшку хлеба. Ножницы мои потерялись, а купить – денег нет. Только если в мусорке найду.

Наби сунул руку в карман, там была тысячная купюра из данных матерью утром денег. Он протянул их бездомному.

– Благодарствую, – ответил тот, спрятав купюру в кармане своего балахона. – Я, знаешь ли, в благодарность помогу тебе. Вижу, у тебя горе, на душе – тягостная дума. Ты влюблён. Но девушка любит другого. Я могу помочь тебе. Могу сделать так, чтобы она увидела тебя, полюбила тебя.

Старик постарался взглянуть на Наби добрыми глазами. Но, однако же, юноша уловил, что его собеседник не совсем прост и не так добр, как хочет показаться.

– Вы... не случайный прохожий и вовсе не тот, кем пытаетесь выглядеть.

– Да, ты прав. Ты видел мой подлинный облик, я не думал, что ты можешь видеть даже меня, и как только понял, что видим, скрылся, чтобы тебе было комфортно со мной. Я пришёл к тебе из-за сам знаешь кого. И я тоже не заинтересован в союзе моего сына с твоей возлюбленной. Я могу сделать так, чтобы она полюбила тебя, но для этого мне нужно твоё согласие.

– Вы ошибаетесь, если думаете, что я соглашусь. Я никогда не пойду на соглашение с Вами, что бы Вы ни говорили.

– Никогда? – вид бездомного на глазах начал меняться – он облагородился, стал более молодым, исчезли глубокие морщины, белёсый глаз стал таким же, как и левый, седые волосы на подбородке тоже куда-то пропали, исчезли длинные ногти. – Ты так уверен в себе, бросаешь громкие слова, а не пожалеешь ли потом? Ведь я предлагаю тебе самый лучший и безопасный вариант.

– Я знаю, что любовные привороты – это насилие над душой человека, и оно не безвредно.

– Да-да, ты знаешь, – повторил старик, глядя вдаль и чувствуя усталость от незнания людьми обычных вещей. – Но есть у вас такое выражение, что из двух зол выбирают меньшее. Так вот, я предлагал тебе наименьшее, пока оно ещё возможно. Потому что вскоре оно станет невозможным, ибо их любовь всё крепнет, скоро чары будут бессильны, и тогда ты будешь жалеть, что не принял моей помощи.

– Мне, если нужно будет, поможет Бог. В твоей помощи я не нуждаюсь.

– Бог, говоришь? Где был твой Бог, когда ты нуждался в нём? Где Он был, когда в детстве твоё сердце сжималось от ужаса перед видом моих подопечных, где был Он, когда они впивались в тебя, пронзая горячими иглами, где Он был, когда ты в заточении психушки молил его прийти к тебе? Он пришёл к тебе хоть раз? Утешил хоть единым словом? Если бы мой сын не спас тебя, ты бы так и сидел в своей конуре до скончания отпущенных тебе дней. Ты не нужен Богу, Ему дела нет до твоих болячек. У Него дел полно и без тебя. Я же дело тебе предлагал – спасти не только себя, но и подругу свою. Уверен ли ты, что их союз будет безопасен для неё?

– Я не поддамся твоим речам! – взволнованно выкрикнул Наби, вскочил и начал отходить назад спиной к морю, не сводя глаз со своего собеседника.

Тот встал, улыбнулся сухо и прошептал:

– Не поддавайся, – и повторил ещё раз громче и насмешливей: – Не поддавайся!

И исчез.

Наутро Наби помнил, что немедленно после этого разговора отправился домой, мать его встретила у порога запахом запечённого пирога и подгоревшего соуса.

– Сынок, как хорошо, что ты пришёл. Кушать уже готово.

– Нет, мама, спасибо. Я поужинал с друзьями, мне хочется отдохнуть.

Ещё он помнил, что закрылся в комнате, как колотушкой отбивало сердце, а слова – и «его», и свои – прокручивались в голове, повторяясь, сбиваясь, запинаясь и возвращаясь вновь.

Проснувшись утром, он сделал омовение, исполнил двухракаатный намаз и попросил Господа отдалить от него всех нечистых. Утром, как ни пытался, он не помнил всего, что происходило вчера вечером. Только обрывки фраз. Также не мог вспомнить черты лица старика. Каждый раз, когда он хватался за какую-нибудь деталь, образ отдалялся от внутреннего взора. Состояние затуманенности разума преследовало его целый день.

Глава 5. Вместе

В пятом часу дня Наби отправился на встречу с Диной. Они встречались два раза в неделю на побережье. Идти к ней в этот раз было тяжелее. День был прохладный, небо заволокли тучи, однако дождя не было. Наби шёл сквозь толпу. Толпу без лиц. Он шёл и смотрел на людей, а также на их гвуннов, довольных своей властью. Они проносились мимо, не видя его или притворяясь, что не видят.

В этот раз Дина была не одна. Рядом с ней расположился на каменном отвесе он, Давуд. Правая нога его расправлена, левая согнута, и рука его упирается в согнутое колено. Он смотрел на неё своими чёрными, горящими огнём глазами. Приблизившись к ним сбоку, Наби сказал:

– Почему мы всегда встречаемся здесь?

– Просто Давуду нравится здесь, а я не против. Мне, в целом, тоже нравится. И вид красивый, и людей вокруг нет. Мы можем смело разговаривать, не боясь, что меня сочтут сумасшедшей, – улыбнулась она.

Дина чуть подвинулась, уступая место Наби рядом с собой.

– Как хорошо здесь! – вздохнула она.

– Пронзительно, – отозвался Давуд.

– Всё хотел тебя спросить, Давуд, чем ваш мир отличается от нашего? Понятно, что мы живём в одном пространстве. И всё же восприятие этого пространства у нас разное. Так вот, хотелось бы знать, в чём для тебя разница.

– Для меня ваш мир – лишь условность, карточный мир. Ни ваши стены, ни крыши, ни сверхпрочный цемент – ничто не является для меня препятствием. Это как рисунок, воображаемый, сквозь который можно пройти, как через нити паутины... Хотя нет – нити рвутся и липнут, а ваши стены – нет. Нам не нужны ни ваши гаджеты, ни сверхмощные машины – мы в мгновенье ока можем очутиться в космосе и в долю секунды, быстрее вашего смс-сообщения, оказаться рядом с тем, с кем захотим поговорить. Наши возможности куда выше ваших. Мы ютимся на широких водах и в заброшенных местах. Самые досточтимые из нас предпочитают жить там, где никогда не столкнутся с вами, с людьми. А те, кто из кланов пониже, ютятся рядом с вами. Просто вы их не видите.

– Да, способностей, бесспорно, у вас больше. И всё же, я думаю, человек превосходит вас силой сердца, силой веры в Бога и преданности ему.

Давуд рассмеялся холодным металлическим смехом:

– Вы ничем нас не превосходите. И вы, и мы – создания Божьи, и сердцем вы тоже нас не превосходите. Если бы ты только видел, как вы подвластны нашей воле!

– И всё же есть люди, неподвластные вам. С которыми даже сам дьявол не может совладать. К тому же Бог повелел Иблису поклониться человеку.

– Да, есть такие люди, однако их очень мало. Может быть, один из миллиона. А веление поклониться ничего не значит. Мой отец считает, что это было лишь испытание для него. Само это повеление было сделано ради того, чтобы испытать отца. А не потому, что Адам лучше.

– Может, этот один из миллиона и важен Богу. Что, если всё создано и переплетено друг с другом ради этого одного? Мне Дина рассказывала, что ты говорил, будто отец твой в дуа не попросил за себя, и он стал проклятым, так как больше из джиннов никого не осталось. А мне кажется, что, кроме твоего отца, никто и не мог бы им стать. Никто бы больше не осмелился, даже не подумал бы, что такое возможно. Ты говоришь, что прячешься от отца, и тем не менее защищаешь его.

– Я прячусь, да. Я вовсе не хочу, чтобы отец использовал меня, и не хочу стать тем, судьбу которого мне предсказывали. Есть такая вещь, как свобода воли, и я волен выбирать, по какому пути мне идти, а по какому нет.

– И ты уверен, что не пойдёшь по пути своего отца?

– После всего, что случилось с отцом, мне кажется, что никто не может быть уверен за себя. Отец не думал, что станет тем, кого проклянёт Бог. Он был уверен, что достиг очень многого, ведь Бог возвысил его выше всех его сородичей. Он не мог допустить даже мысли, что после всего этого может упасть на самое дно. Бог показал ему, что надеяться на себя – самое последнее дело. Рождение Адама стало его концом, это сняло с него венец царя и облачило в чёрный плащ проклятия. Я видел отца много раз, я провёл рядом с ним лет больше, чем вы живёте. Вам кажется, что он – носитель тьмы. А я в нём увидел глубокого страдальца. Он страдает по любви Бога, изнывает от жажды увидеть Его ещё раз, лицезреть Его, ощутить Его свет. И чем сильнее его тоска по Нему, тем сильнее он ненавидит вас и тем сильнее желает вашего конца.

– Но лично мне кажется, что страдание – не есть оправдание. Страдание, в конце концов, личный выбор каждого.

– Бог сказал ему: «И над тобой Моё проклятие». И вот это слово – «МОЁ» – дороже для него целого света. Он считает, что этим словом «МОЁ» Бог выделил его. Не кого-нибудь, а именно его. Пусть не благословение, а хотя бы проклятие, пусть не похвала, а хула. Лучше так, чем вообще ничего. Значит, он Ему не безразличен. Вот что его греет в этой темноте.

– Да, интересная интерпретация. Впрочем, дьявол – гений в придумывании оправданий.

– Но согласись, что он не просто носитель зла и ненависти, как его утрированно вы изображаете, но одновременно тоска, горечь, любовь, надежда, долг.

– Да, всё это, возможно, имеет место быть, но всё же. Он есть явный враг человека и делает всё, чтобы спутать и свести человека с правильного пути.

– Это тоже верно в некотором отношении.

– Как он может хотеть конца? Разъясни, пожалуйста, – вступила в спор Дина. – Разве Бог не дал ему отсрочку до конца света? И с концом мира он тоже погибнет и прибудет в ад, – глядя в сторону Давуда, хотя и не видела его, поинтересовалась Дина.

– Ад! – снисходительно улыбнулся Давуд. – Дело в том, что в самый ужасный ад он уже низвергнут и до сих пор там. С тех пор, как он лишился милости Господней, он в аду. И ад тоски по Создателю – один из самых жгучих. Так, по крайней мере, он говорил не раз.

– Зачем же тогда ему нужен конец?

– Чтобы получить освобождение.

– Не понимаю, – потёрла подбородок Дина.

– Ты не можешь понять. Ты – всего лишь дитя.

– Вовсе нет, я уже взрослая.

– Да, да, конечно же. Однако мне пора.

– Подожди. Так много хочется спросить... Чем вы живёте? Как и где? Что едите? Чем занимаетесь?

– Я расскажу, но при одном условии.

– Каком? – с любопытством спросила Дина.

– Я тебе потом скажу.

– Уходишь? – спросил Наби Дауда.

– Проводи её до дома, – ответил тот, кивком головы указывая на Дину.

Наби тоже в ответ кивнул, пытаясь улыбнуться непринуждённо, однако его задело. С какой стати он командует здесь?

– Всенепременно! – шутливым тоном добавил он и бросил изучающий взгляд на Дину.

Та словно их и не слышала, рассеяно смотрела на море, скрестив руки на груди.

– Всё же, как бы он ни помог и мне, и тебе, он меня настораживает. У меня смутные неприятные предчувствия. Мне кажется, что всё это не приведёт к добру.

Дина сняла линзу и обернулась к Наби. Её два глаза совершенно противоположных цветов всё-таки ошеломляли его и выбивали из колеи. Она встала прямо у кромки воды, так что лёгкие волны касались её подошв. На ней было платье выше колен небесно-голубого цвета, а волосы были просто распущены, без многочисленных мелких косичек, белые волосы развевались вокруг её лица, как морские волны у берега.

– Скажи, я красивая?

– Очень! – покраснев от неожиданности её вопроса, ответил Наби.

– Сфотографируй меня.

Сделав несколько кадров, Наби показал ей, что получилось, нагнувшись к ней ближе. Её волосы касались его плеча, от неё исходил лёгкий запах цветов. Его сердце забилось сильнее.

– Распечатаешь для меня?

У Наби дома был цветной принтер, и она об этом знала.

– Да, конечно.

Он мог бы для неё не только распечатать фотографии, он сделал бы для неё что угодно.

Глава 6. Игра на пандуре

Вечером следующего дня Дина сидела на диванчике у себя в комнате, её белые волосы были заплетены в одну большую, не тугую косу, не закреплённую резинкой.

– У тебя очень хорошо получается! – раздался голос рядом с ней.

Дина вздрогнула, поправила ноги, убрала рукой прядь волос с лица.

– Ты давно здесь?

– Нет, только что пришёл.

– Я бы хотела увидеть тебя. Как-то глупо говорить и не видеть того, с кем разговариваешь.

– А ты скажи: «Будь!», и я стану видимым.

– Что, правда?

– Правда.

– Ну, тогда будь! – неловко оглянувшись по сторонам, произнесла она.

Оказалось, он сидел напротив, на стульчике возле её столика. На нём была надета тёмно-синяя рубашка поверх белой футболки.

– Ну, вот он я. Весь, какой есть. Теперь тебе спокойно? Как я тебе? Я красивый? – улыбнулся он широко.

– Какие чёрные у тебя глаза, – пристально смотря на него произнесла Дина.

– Это у меня от отца, – встал он и выпрямился. – Кажется, у тебя было много вопросов ко мне?

– Да. В прошлый раз ты говорил про какое-то условие, – вставила она, указывая ему присесть и садясь сама на край дивана, напротив него.

– Есть такое условие, – он испытующе взглянул ей в глаза. Дина смутилась. – Если ты согласишься быть моей. Выйдешь за меня. Станешь моей женой – как у вас говорят – сказал он, привстав и протянув ей красную коробочку.

Дина от неожиданности залилась краской.

– Как-то не ожидала такого поворота. И ты даже не подготовил меня.

– Ты спросила, я ответил, – всё так же, вытянув руку и улыбаясь, ответил Давуд. – Может просто посмотришь, просто возьмёшь? Это тебя ни к чему не обязывает.

Дина взяла коробочку и открыла. В нём было маленькое серебряное колечко с мелкими крапинками бриллиантов в форме бабочки.

– Кольцо очень красивое.

– Оно изящное, как и ты сама, – пристально посмотрел он на неё.

– Разве это возможно? Я знаю историю любви демона и девушки. Он её поцелует и это её убьёт.

Он рассмеялся.

– Всё это сказки.

– Сказки?

– Может, и не сказки, – проговорил Дауд. – Однако я не собираюсь брать твою душу и идти куда-либо. У меня, знаешь ли, нет власти такой, чтобы брать души, забирать их куда-то... Ты явно преувеличиваешь мои возможности. Это подвластно лишь нашему Создателю. И даже если допустить возможность такого поворота, просто подумай, к чему мне это? Есть вариант получше.

– Какой же?

– Я ради тебя откажусь от существования в своём обличии и стану человеком.

– Разве это возможно?

– Есть врата, только двое знают, где они. И тот, кто пройдёт через них, придёт в этот мир младенцем и, представь себе, будет помнить всё, что было здесь, всё о себе. Мы придём в этот мир вместе, найдём друг друга и поженимся. Купим домик, у нас будут дети. Мы будем путешествовать и радоваться жизни. Будем нянчить детей и внуков. Потом мы вместе состаримся и уйдём из этой жизни с миром. И, представь себе, я не явлюсь сюда тем, кого ожидают, и мир не разрушится, и надежды моего отца не оправдаются. Мы будем жить, и люди тоже будут жить.

– Это правда?

– Правда.

– «Клянусь я первым днём творения»? – процитировала Дина.

– Я не буду клясться и доказывать. Разве я тебя подводил? Обманывал? Ради тебя я готов обменять свою вечную жизнь на коротенькую человеческую, потому что люблю тебя. Лишь рядом с тобой мне не одиноко. С тобой моё сердце бьётся быстрее и трепещет. Лишь с тобой я чувствую, что живу, дышу. Понимаешь?

– Я бы хотела подумать над твоим предложением.

– Конечно, я тебя не тороплю. Времени у нас много. И каково бы ни было твоё решение, я не изменю своего отношения к тебе. Если ты решишь до конца прожить тут, я буду верным твоим другом. Поверь, мне ничего от тебя не нужно, кроме твоей любви.

– А кто эти двое, которые знают про эти врата.

– Я и мой отец. Я узнал про них случайно. Я рассказывал тебе, что я часто был рядом с ним, неведомо для него. И вот как-то раз он пришёл туда и сказал: «А ведь я могу покончить со всем разом. Зло в моём лице исчезнет, и я получу второй шанс». Он подошёл к вратам. «Стоит мне войти туда, и я приду в этот мир младенцем, – проговорил он. – Человеком». Он задумался, а потом воскликнул: «Стать тем, кого я так ненавидел все Луны? Нет! Ни за что!»

И ушёл. Потом я нашёл в книге упоминание об этих вратах. Кто пройдёт через них, тот придёт в мир младенцем и получит второй шанс прожить жизнь с чистого листа. Это ли не мечта всех времён? Ты веришь мне?

– Верю.

– Любишь ли ты меня?

Дина взглянула на него. Он встал и сделал шаг к ней. Она резко отпрянула и прошептала:

– Нет, не сейчас. Мне нужно подумать. Не обижайся, но...

– У тебя есть опасения насчёт меня? Что тебя настораживает?

– То, что ты – не человек. То, что тебе предсказано стать тем, кто принесёт смуту в мир. А ведь тот, кто принесёт смуту, он будет в человеческом обличии, да только возможности его будут выше человеческих и, может, даже выше ваших. Что, если эти врата и есть дорога к предначертанной тебе судьбе?

Она начала говорить быстро, сбивчиво, к концу замедлилась и посмотрела неуверенно на него, при последнем слове вся, побледнев, понимая про себя, что это, возможно, и есть путь к его предназначению.

– Ты считаешь, что я пройду через эти врата и стану человеком, который посвятит жизнь не тебе, а служению отцу? Не любящим тебя, а несущим с собой темноту и хаос?

Дина не ответила. Она подняла голову и задумчиво уставилась в окно, за которым уже спустились сумерки.

– Значит, ты так и думаешь. Да только вот какая дилемма. Если кто пройдёт через эти врата с сердцем, наполненным любовью и счастьем, тот станет носителем света и добра в своём новом воплощении. А ежели кто пройдёт полным ненависти и гнева, тот станет носителем темноты. Видишь? У меня есть свобода выбора. И это предсказание не сбудется, так как я войду туда с тобой, счастливый и влюблённый. Понимаешь? Ты – моё спасение. Моё счастье. Мой шанс прожить жизнь света. Секунду. Я тебе докажу!

Он исчез и тут же появился с раскрытой книгой в руках. Большая тяжёлая книга с выведенными золотом буквами. Их нельзя было прочесть. Таких Дина ещё не видела. Они были растянуты и с кружочками на красивых изгибах, разной величины и количества.

– Прочитать ты, конечно, не сможешь, но посмотри на картинку.

На картине были изображены врата и на другой её стороне был младенец.

– Да. Это выглядит правдоподобно.

– Ты спасёшь мир от меня, от такого, каким меня ему предсказывают. Видишь, Бог даёт выбор даже мне. И я выбираю мир, любовь и свет. Я выбираю жизнь! – улыбнулся он, взяв её за руку и обхватив её ладонь своей.

– Ты веришь мне?

– Верю... – робко взглянула она в его глаза и тут же отвела взгляд.

– Тогда я буду ждать твоего решения. Думай. Я не буду тебе мешать. Не буду давить. Пусть это будет твоё осознанное решение. И когда ты решишь, что пойдёшь со мной, только позови – и я явлюсь в тот же миг. Если же решишь идти своим путём, то просто живи. Просто живи, я не буду тебе мешать.

– Договорились, – ответила она.

– Сыграешь для меня? Я бы очень хотел, чтобы ты сыграла только для меня.

Она робко взглянула на него, склонилась к инструменту и зазвучала старинная аварская мелодия.

Когда она подняла голову, его уже не было в комнате.

* * *

– Знаешь ли, я думала о том, как мало мы стоим, как легко убедить людей в самой величайшей глупости, сказав, что это суперкруто, или выгодно, или правильно. Я понимаю, что спорить бесполезно, и доказывать, и приводить аргументы. А может, так и надо, может, не нужно терять время и нервы на их переубеждение? Может, это программа, которая в них заложена? И если у тебя нет доступа, чтобы изменить коды в игре, нет доступа к монитору, то разве твои внешние слова изменят их код? На это не следует и надеяться. Всё, что мы можем сделать, это принять их как сопутствующее условие игры, как её персонажей, у которых свои роли. И вот на какие мысли меня всё это наводит. Допустим, возьмём книгу, давай Достоевского «Преступление и наказание», к примеру. Ты ведь читал?

Наби кивнул.

– Так вот. Там, по сути, самый главный герой – это Раскольников. И все остальные герои – и двойники его, и сестра, и Разумихин, и даже мать, и Сонечка, и даже сама старуха-процентщица – все они созданы для Раскольникова. Для его раскрытия. И каждый из них играет свою роль в его жизненном сценарии. Его карту жизни снабдили этими героями и создали поле битвы для добра и зла.

Я думаю, есть и в жизни герои, то есть люди делятся на главных и второстепенных. Их задача – строго придерживаться своей программы и быть испытателями для него. А цель главного героя – духовно развиваться через боль, страдание и преображение, несмотря ни на что.

Другими словами: а что если некоторые люди – вовсе и не люди? Что если большинство из них созданы для фона, для реализации задачи? Что если есть некоторое количество людей, которые проходят испытание на этой земле, и есть остальные, служащие для их раскрытия?

Иными словами, они созданы лишь для того, чтобы послужить другим: обидеть вас, предать, убить вашего близкого. Они – лишь носители вашего испытания, поэтому бессмысленно на них гневаться. Они, как роботы, исполнят то, для чего были созданы, и уйдут. Иначе как объяснить существование маньяков, извращенцев, бездушных людей? Важно то, как ты через всё пройдёшь. Как исцелишь, очистишь своё сердце от злобы, зависти, презрения. Важно лишь твоё сердце.

А эти псевдолюди (или второстепенные персонажи) несут в себе лишь заложенную программу и реализуют её. Это их цель и предназначение. И такие люди, как Гитлер, Наполеон, они всего лишь псевдолюди, чья цель – поставить настоящих в определённые ситуации, чтобы посмотреть, как те отреагируют, как раскроются. Они лишь воплощают в жизнь испытания, через которые настоящие должны пройти.

Может, кто-то богат и успешен только для того, чтобы ты перешагнул свою зависть, и для того, чтобы двигался вперёд.

А больной ребёнок?

Возможно, он тоже присутствует в твоей жизни, чтобы посмотреть, как ты к этому отнесёшься. Откажешься от него, пожалуешься судьбе, пожелаешь, чтобы он не родился вовсе или скорее умер. Или приложишь все силы для его поддержки. Здесь важно то, что испытывают не его, а тебя. Он – лишь носитель программы. А может, сам ты родился больным, чтобы больше времени смог уделить душе.

Бывает же такое, что захотел песню, определённую послушать, крутится мелодия у тебя в голове – и бац! Вот она уже по радио звучит! Или подумаешь о каком-нибудь человеке – и на тебе! Случайно встречаешь его на улице. Скажешь: со мной такого не случится, и тут же оно случается. Чтобы сотни случайностей могли происходить одновременно, мне кажется, нужны носители программ, которые уловят частоту позывов и ответят на них. Нужны люди, посылающие вибрации, и носители программ, отвечающие на их запросы, придающие иллюзорности реальность.

Наби посмотрел на неё, но ничего не ответил.

– Что скажешь?

– Я не знаю, честно, никогда об этом не задумывался. Мы знаем так ничтожно мало. Всё может быть, и то, что ты сказала, тоже может быть, а может и не быть, я не знаю. И ты не знаешь. Это родилось в твоей голове, когда ты пыталась восстановить рассыпавшийся в прах свой мир. Чтобы принять этот мир, принять тот факт, что люди, выглядящие, как люди, могут быть такими жестокими, ничтожными и порой мерзкими. Ты встала на ноги, потому что сделала их не людьми, а носителями программ, как ты говоришь второстепенными персонажами.

И добавил немного погодя:

– Может, ты и права, а может, и нет.

– И всё-таки, это опасные дебри, которые могут привести к плачевным результатам. Ведь каждый решит, что он – главный герой, а все остальные могут стать для него пустым местом. Это может привести к равнодушию и даже жестокости.

– Если кого-то эти мысли приведут к таким чувствам, значит, он и есть второстепенный персонаж. А главный герой – это существо с более высокой духовностью. И знание этой истины просто поможет ему не реагировать остро на боль, исходящую от людей. Поможет простить и принять как испытание, ниспосланное ему, а не увязнуть в ненависти, злобе и обиде. И, естественно, поможет быть добрее, отзывчивее к тем, кто в этом нуждается, даже если они – тоже второстепенные герои, через них тоже идёт испытание. На способность твою быть добрым, благодарным, искренним. Когда ты начнёшь воспринимать всё не как настоящее, а как игру – это даёт облегчение и повод улыбнуться всем горестям. Это круто!

– Всегда было известно, что люди разные. Поэтому рождались теории о сверхлюдях или о тех, кто право имеет. Возможно, что многие умы инстинктивно чувствовали, что не все люди равноценны.

Наби вгляделся вдаль, стараясь будто рассмотреть там ответ на вопрос.

– А как тебе теория о спящих? – продолжил он. – Мне, например, она нравится больше. Мол, есть те, кто спит, – это те, в ком не развита осознанность, есть близкие к пробуждению и, собственно, просветлённые – те, кто пробудился. По-моему, эта теория менее бесчеловечна, чем твоя. И она тоже помогает примириться с болью, страданием и несправедливостью. Мол, многие не осознают, что творят. А пробуждённые не злятся на спящих и не обижаются на их глупые выходки, так как снисходительны к ним и понимают, что они – спящие.

– Да, тоже хорошее объяснение. Я о нём тоже читала. И кажется, что я говорю и что ты – одно и то же, по сути, просто, другими словами.

– Тоже может быть. Они сродни, но не идентичны. Нехорошо будет, если в твою теорию поверит спящий и, как Раскольников, начнёт испытывать. Чувства спящих надо беречь, и их нельзя будить раньше времени, иначе они могут сломаться.

И раз ты поделила людей на таковых, мне интересно, к какому типу ты отнесла меня. Я второстепенный персонаж или главный герой, человек или носитель программы?

– Я не знаю, это и не дано нам знать. Возможно, что я была создана только для того, чтобы быть тебе другом, помогать и поддерживать тебя, а может, и нет. Мы не можем этого знать. Это и неважно, потому что скоро всё может измениться для меня. И я всё хочу сказать тебе важную вещь и никак не решаюсь. В общем, я ухожу, Наби.

– Куда это?

– К Давуду.

Наби недоумённо посмотрел на неё:

– И как ты себе это представляешь?

– Мы выходим из этой игры и перезагружаемся в новую, но уже с данными из этой игры.

– Интересно. Вот какими словами мы выражаемся. А не спутала ли ты жизнь с компьютерной игрой? Другими словами, ты умираешь и рождаешься заново?

– Я не знаю, какими словами это всё объяснить, и в тоже время ты единственный, кто хоть сколько-то можешь понять меня. И я хочу ответить тебе без лишнего пафоса. Как бы тебе объяснить ...? Нет, я не умираю в смысле смерти. Мы вместе пройдём через ворота какие-то, и наши души придут в этот мир заново младенцами, и Давуд начнёт новую жизнь, он станет человеком ради меня. И таким образом не станет тем, кем ему предрекали.

– Какие-то ворота... Какие-то! И ты всерьёз мне это говоришь? Ты, которая ещё девчонкой говорила, что им верить нельзя, ни на какие соглашения с ними идти нельзя! Не смей верить ему! Слышишь? Он тебя дурит. Такие вещи никогда добром не кончаются. Вдруг за теми воротами вовсе не то, что он тебе рассказал? Вдруг он заманивает? И эта твоя жизнь прекращается, ты говоришь это не смерть, но момент прекращения биения сердца здесь – это и есть смерть.

– Я понимаю твои опасения. Он показал мне древнюю книгу, где всё подробно описано о действии этих врат.

– А книгу он напечатать и подделать типа не мог, да?

– Я не хотела уходить, никому ничего не сказав. Я подумала, что только ты можешь понять меня. Я хотела, чтобы ты знал, что ценен для меня, и я люблю тебя как младшего брата.

– А может, я не хочу, чтобы ты любила меня как брата. Я тебе не брат и не желаю им быть.

– Ясно. Я ошиблась, что рассказала всё тебе. У тебя ко мне чувства, и это мешает тебе понять меня. Считай, что я ничего тебе не говорила.

– Дина, да чёрт с ними, с моими чувствами! Речь о твоей жизни. Это очень важное решение, и надо всё тщательно взвесить, ещё раз передумать. Давай ты ещё подождешь, обдумаешь. Мы попробуем сами проверить эту информацию. Пообещай мне, что ты в ближайшее время не пойдёшь с ним.

– Всё, я ухожу, – встала она и направилась к двери.

Наби бросился к ней.

– Дина, не убегай. Не смей! Давай мы подумаем, попробуем всё разузнать. Зачем торопиться?

– Хорошо, хорошо. Успокойся. Я ещё не совсем всё решила.

– Ты ведь не совершишь такую глупость?

Она молча уставилась в пол.

– И что бы ты ни решила, ты ведь скажешь мне, когда решишь? Ты не уйдёшь, не попрощавшись? Я сейчас же, сию минуту начну поиски. Я не буду спать и попробую раздобыть информацию об этих воротах.

– Да, конечно. Узнай.

* * *

Сколько я ни искал – ни в интернете, ни в библиотеках – никакого напоминания об этих воротах не было. Ни единого слова.

Она позвонила сама, через два дня после разговора.

– Нашёл что-нибудь?

– Ни единого слова. Нигде. Даже просто упоминания нет. Но я ещё не везде поискал. Нужно ещё время.

Нет, я не поверил ей. После всего, что я ей сказал, и после того, как она уверилась в моих чувствах к ней, она меня не предупредит. Тем более, когда выступил так резко против. Я начал следить за ней. Она на пару дней поехала в село. «С мамой проститься», – подумал я. А затем поздно вечером мне позвонил Али.

– Что у вас там происходит? Что там с Диной?

– А что? – спрашиваю я.

– Да сообщение мне написала, мол, за всё благодарна и в таком роде.

– С ней, действительно, не всё хорошо, – отвечаю я. – Но это не телефонный разговор.

– Но не могу же я из Астрахани прямо посреди практики приехать. Я попытаюсь максимально понять. Рассказывай.

И я рассказал.

– Погоди, погоди. Ты сейчас всё это говоришь мне вполне серьёзно? Или это такой ваш розыгрыш?

– Нет. Не розыгрыш.

– Или вы оба шизанулись, или вы меня разыгрываете. Ты, правда, считаешь, что я поверю в это? Да, мы знаем и изучали много, что выходит за рамки нормального, однако же вы это придумали с перебором, дружище!

– Она его любит. А я не знаю, имею ли я право мешать им. Я не знаю, как будет правильно. Не знаю, можно ли её отпускать с ним. От одной этой мысли меня всего передёргивает.

– Дружище, я буквально через 10–12 дней приезжаю. Давай тогда мы это всё обсудим. Дине я звонил и писал. Выключено у неё. Но я позвоню ещё. Я дозвонюсь.

– А ты бы отпустил её, Али?

– Да-да, конечно. Приеду, и обязательно все увидимся. Марат и Расул тоже приедут после сессии. Гази писал, что не получается, у него соревнования. Все скоро соберёмся и обсудим.

– Разве можно её отпускать?

– Непременно увидимся, дружище. Посидим. Давай! – сказал он и отключился.

Итак, каковы факты? К маме съездила, с Али попрощалась. Она уходит.

Я вылез через окно из дома, как только родители легли спать. И с часу ночи сидел под деревом на скамеечке около дома Дины...

* * *

Предчувствие Наби не обмануло, и под утро, примерно в половине пятого, открылась железная дверь подъезда, и на улицу вышла она. На лоб нацепила национальное украшение, серебряный браслет и кольца на руке, светлые джинсы и широкая, длинная, белая рубашка с пришитыми её любимыми бабочками, синими и жёлтыми, справа у груди.

– Дина! – окликнул её сзади Наби.

Она испуганно обернулась.

– Дина, ты не пойдёшь с ним. Не смей! Ты не спасёшь ни его, ни мир. Лишь себя потеряешь, слышишь?

– Наби, ты очень, очень хороший. Я жалею, что рассказала всё тебе. Я взвалила на твои плечи большой груз. Прости меня, но решение уже принято. Я ухожу. Прости. Мне жаль.

– А почему бы тебе не уйти, прожив здесь ещё немного? Или когда постареешь. Зачем так торопиться?

– Давуд говорит, что если я выйду замуж и у меня будут дети, то я не смогу уйти из-за них. К тому же, где уверенность, что я доживу до старости? Вдруг я умру, и тогда мы не сможем пройти. А жить здесь без него – мне не хочется. Я люблю его, Наби. Пожалуйста, прими это.

– Вдруг он обманывает тебя?

В этот момент рядом с ней появился Давуд. Он поприветствовал Наби, сняв свою шляпу, и протянул Дине руку. Она улыбнулась и подала ему свою.

Он сделал шаг вперёд, и Дина двинулась за ним, держа его за руку, на полшага позади.

– Твоя жизнь для него – лишь миг! – в отчаянии крикнул Наби. – Он выкинет тебя, как только ты ему надоешь!

При этих словах Давуд обернулся, глаза его налились синим пламенем, вспыхнули – и Наби упал, сражённый невидимым ударом.

– Ты что наделал?! – вскрикнула Дина. – Ты обещал мне!

– Не бойся. С ним ничего не случилось. Очнётся через час.

– Правда?

– Конечно, правда. Разве я посмею обмануть тебя? Всё, что я говорил тебе, – правда. Всё, что обещал, – правда. Не слушай никого. Он бы не смог отпустить нас, и всю дорогу мучились бы и ты, и он. Так всем будет спокойней.

Дина опустила голову и неслышно вздохнула...

– Нельзя его оставлять там, валяться на дороге, простынет ведь.

В тот же миг в таком же лежачем положении он приподнялся над землей и переместился на скамейку.

– Так подойдёт? – спросил Давуд.

Дина кивнула в ответ.

Глава 7. Патхун

Наби открыл глаза, рядом с ним лежало испепелённое дерево – истлевший ствол да маленькие корявые ветки. В бок впивались мелкие камешки.

– Где это я? – простонал он. Местность совсем незнакомая. Никогда здесь не бывал.

Потом всё вспомнил, приподнялся, упершись локтями о землю и зарыдал в голос, до хрипа. Он плакал, как ребёнок, неистово, горько. С самого основания своей души.

– Лучше бы ты не спасала меня из моей палаты, Дина. Ты меня погубила, – закрыл он руками лицо.

Неизвестность того, что же с ней будет, пробудили в нём невидимой силы гнев.

– Га-а-а! – остервенело, с сипом крикнул он, не в силах совладать со злостью, наполнившей его нутро. И тут он увидел, как выскочил из него тощий, морщинистый (морщины крупные, свисающие волнообразно, идущие от носа к уху) с землистым, перемешанным местами с сажей, цветом лица, с соломенной бородкой сорванец. Тело его, кроме лица, было покрыто пепельной шерстью, местами короткой, местами свисающей вниз, разной длины, от 3 до 10 сантиметров.

Он уставился на Наби. Тощий, как спичка, с блёклыми глазами, собственный гвунн, наконец вырвавшийся на волю, вглядывался в Наби. Он услышал то, что юноша сказал вслух. А раньше не слышал. Жил в своём коконе. Что-то вскормило его, и он вылупился, когда Наби было уже 19 лет. На пять лет позже, чем он ожидал, и вывалился наружу в момент, когда не ожидал. Когда Наби забыл про осторожность и поддался гневу, услышав то, чего не должен был слышать.

«Беда, действительно, не приходит одна», – подумал Наби. Однако в этот момент появление гвунна не сильно его взволновало, как это случилось бы в любой другой день. Теперь же ему было слишком больно.

– Хорошо бы выпить сейчас воды, – не слишком громко сказал гвунн.

– Даже если я выпью, то тебе не достанется ни капельки. Уж я знаю, как её пить! – ответил Наби и со злостью посмотрел на него.

– Ты меня слышишь, – вгляделся гвунн в парня.

– И даже вижу твоё изголодавшееся по человеческой душе существо.

Гвунн удивился, набрал изо всех сил воздуха в слабые, ещё не успевшие окрепнуть после появления на свет лёгкие, открыл пошире рот, выпятив острые зубы – но только выпустил выдох. Звука не последовало.

– Не старайся зря. На мне заклятье. Вы больше не можете воздействовать на меня своим криком, – со злостью сказал Наби.

– Меня зовут Патхун, – ответило существо, словно ничего и не случилось.

– Это означает «болтливый»?

– Как ты догадался?

Ответа не последовало, хотя Патхун с интересом ждал.

– Видишь ли, мы с тобой уже не соответствуем. Ты опоздал лет на пять. Я уже не подросток и на такие тупости давно не ведусь.

– Ну ладно. Я всё равно появился. Ты долго держал меня в плену кокона. Но наконец высвободил. Спасибо! – мигом очутился он на шее Наби, свесив согнутые, как у козла, ноги.

Наби схватил его за одну ногу и сбросил на землю. Такого с другими, ему подобными, он сделать не смог бы. А этого коснуться и тем более сбросить – мог.

– А-а-а! Зачем так сурово? Я же тебе ничего не сделал!

– Никогда не смей ездить на мне. Понял?

– Я же невесомый, трудно тебе, что ли? Тем более я слаб ещё. Я же только что родился.

– Поздравляю. Дважды повторять не стану. Утоплю тебя.

Патхун заулыбался:

– Ты не можешь убить меня. Пока ты жив – я твой спутник, я бессмертен. А после я обрету свободу и должность.

– Должности ты не дождёшься. Я не дам тебе победы над собой.

– И почему из всех людей на земле мне достался человек, который меня видит, слышит и может касаться? Это намного сложнее и нечестно!

– Легко, когда ты невидимый, подкрадываться, как змея, и подливать незаметно яд. Не повезло-то как! Но, с другой стороны, чем сложнее задачу удастся решить, тем большего ранга будешь удостоен. Так что у тебя всё впереди. Жди себе. Да рот не разевай! – ухмыльнулся Наби.

– Пить охота. Да и поесть не помешало бы. Я ужасно голодный. Быка бы съел.

– Ты не будешь ни есть нашу пищу, ни пить.

– Я умру от обезвоживания.

– Не пытайся мне врать. Я знаю, что вы не мрёте от обезвоживания.

«Как долго я боялся того дня, когда он вот так предстанет предо мной, – подумал Наби. – Ждал, боялся и ждал. И вот теперь он появился, но мне уже не страшно, меня не бросает в дрожь от ужаса перед ним. Возможно, потому что, сам того не ожидая, я гораздо раньше столкнулся с тем, кто намного и сильнее, и страшнее его... Какая странная штука жизнь! Всё время душить себя страхом, который того не стоил. Нисколько. Что мне делать теперь? Идти искать Дину? Всё равно не найду, я даже не знаю, где эти их ворота. Пусть, пусть... Может, действительно это правильно, и она подарит этому миру шанс?»

Недалеко от места, где очнулся он увидел дорогу и вскоре словил попутку. Оказалось, что он недалеко от Махачкалы. Видимо Давуд забросил его подальше, чтобы тот не вздумал раньше времени забить тревогу и поставить всех на уши.

Наби отправился домой, умылся, сделал омовение. Только поднёс воду ко рту, чтобы испить, как его рот ровно совместился со ртом Патхуна.

– Бисмилляхи Рахмани Рахим! – произнёс он.

И недовольный гвунн сел поодаль.

Сделав намаз, Наби достал «Коран» и начал читать. Патхун закрыл уши руками.

– Нам сказали не слушать. Нам нельзя слушать.

– Как ты думаешь, почему вам нельзя его слушать? Раз запрещают, значит, в нём есть сила. Раз есть сила, значит, это правда. Ведь ложь страшится только правды.

Патхун вяло сел в углу.

– Вообще-то, это не по правилам, – недовольно сказал он. – Моё место – рядом с твоим разумом. Меня к такому не готовили. Не учили, даже ни единым советом не обогатили.

– Помолчи немного, а? Вот совсем не до тебя мне сейчас.

– Я вообще рождён не для того, чтобы молчать. Моя профессия – говорить. Но на первых порах я пойду навстречу твоему желанию. Мне и самому надо подумать, как быть. У меня сложное положение.

Наби взял горсть земли из цветочного горшка и кинул её в сторону Патхуна. Тот моментально очутился в другой стороне комнаты, сел с надутым лицом, подогнув ноги крест на крест, и, не сводя глаз, уставился на Наби.

«Всевышний! – взмолился Наби. – Неужели всё это взаправду происходит со мной? Или, может, всё это – лишь чей-то нелепый сон. Может быть, я – простой человек, уставший от жизни и работы, которому настолько наскучила его однообразная жизнь, что ему снится это... Не знаешь даже, что хуже. Быть во мгле незнания, в серости бытия или гореть в свете познания?»

– Небось думаешь, что судьба покарала тебя, – подал голос Патхун. – Не тебя одного! Мы с тобой – братья по несчастью. Оба столкнулись – при чём изначально! – с суровыми испытаниями. И нам с тобой не на кого опереться в плане опыта в таких делах. Может, мы с тобой поможем друг другу?

– В чём же, интересно, враги могут друг другу помочь?

– Я тебе не враг, абсолютно! Я тебя понимаю, и мне как-то даже жаль тебя.

– Не нуждаюсь я в твоей жалости и твоём сочувствии! Этот ход провален. Придумай что-нибудь ещё.

Глава 8. Пещера

Золотистый, чистый, слегка тёплый песок под ногами. Сверху он усыпан лепестками цветов – крупных и мелких, разноцветных и пёстрых. Стены – тоже в цвет жёлтого песка у моря. Мягкий свет от огня в центре пещеры.

– Надо будет снять обувь, сюда входят босиком, – глянул он на неё с полуулыбкой.

Белое, чуть ниже колен платье, обшитое по краю тремя красными полосками тесьмы, широкое от пояса, с волнистыми краями. Он ещё вчера принёс это платье, чтобы Дина надела его именно сегодня.

На голове – бандана цвета петроль. В волосы, в мелкие косички до половины длины вплетены небесно-голубые ленты, а дальше ленточки свисают вниз свободно. На руках браслеты из бисера – белые и голубые, а на левой руке серебряный браслет – подарок Наби.

– Если честно, мне тоже безумно страшно, – произнёс тихо Давуд. – Я знаю столько же, сколько и ты. Но что бы ни произошло, меня радует, что в этот момент ты будешь со мной рядом. Ты подарила мне счастье, это волнение, этот блеск в глазах. С тобой мне ничего не страшно. Видишь, я уже третий день хожу без мантии. Я не боюсь отца больше. Я чувствую, пока ты рядом со мной, он ничем не приманит меня к себе. Ты – моя вселенная, и я ни за что не откажусь от тебя.

– Я хочу сказать тебе: то, что сейчас происходит, – это невероятно! И никто не поверит, что такое возможно в жизни. И мне самой иногда не верится и кажется, что всё это нереально. Моё сердце бьётся, как никогда. Я счастлива и в то же время мне страшно. Страшно проснуться и осознать, что...

– Что?

– Что ты обманул меня. Я доверилась тебе. И... Я не знаю. Мне страшно, что всё окажется лишь пылью.

– Будь я на твоём месте, даже не знаю, хватило бы мне столько смелости или нет. Ты необычайно храбрая, и я люблю тебя в том числе и за это, – он взял её за руку и поцеловал в лоб. – Закрой глаза. Доверься мне.

Он сделал шаг, потом ещё. Дина, мелкими осторожными шагами последовала за ним. Он ещё крепче сжал её руку. Прошептал: «Заходим...» – и сделал через стену шаг в неизвестность.

Стена, подобно напылённому изображению, пропустила его через себя. Дина видела его, как за полупрозрачной клеёнкой, потом её рука, протянутая к нему, стала такой же. Сердце бешено билось, и Дина сделала шаг за ним, она чувствовала его руку, крепко сжимавшую её ладонь...

И тут её пронзила острая боль. Она подняла глаза и увидела застигнутое врасплох, поражённое, искажённое недоумением лицо Давуда. Только после этого она осознала, что услышала звук выстрела, а потом её, словно пылесосом, высосало обратно.

Глава 9. Наби и Иблис

– Думаешь, это Бог сжалился над тобой? Бог подослал Давуда, чтобы высвободить тебя? Как бы не так! – вырисовался он из стены комнаты и встал, чуть поправив, сбившийся в сторону тёмно-серый пиджак. – Это мой сын тебя освободил. А сделал он это потому, что я устроил так, чтобы вы встретились. Это я всё спланировал и подстроил. Это благодаря мне ты встретил Дину. Потому что мои подданные нашептали твоей матери записать тебя в тот же кружок, в который ходила Дина.

– Это неправда.

– Это правда и самая настоящая! Ты же любишь играть в шахматы? И ты знаешь, что в них играют с помощью разных шахматных фигур. Вот так же и я играю вами, людьми. И ты – тоже фигура в этой игре. Как думаешь, чья?

– Не твоя, видимо, раз против тебя столько лет боролся и твоего предложения не принял. Я служу только Господу и предан только ему!

– Кто ты такой, чтобы бороться против меня? Не много ли ты о себе возомнил? Может быть, моя задумка была именно в том, чтобы ты отказался от предложения моего слуги и оказался там, запертым от дневного света и людей, чтобы мой сын встретился с тобой, и ты думал, да и он тоже, что именно он, Давуд, освободил тебя. Предан! Служит он! Не смеши меня! – глухо рассмеялся он. Звук был, будто снег сошёл с крыши: – Ты даже понятия не имеешь, что подразумевают эти слова. Вам в Книге верно сказано, но вы всё время упускаете из виду одну, но существенную деталь. Шайтаны бывают из числа джиннов и людей. Шайтаны – не все джинны. Есть джинны, верующие в Бога и не служащие мне. А шайтанами бывают и люди. Не хотите поразмыслить об этом. Не признаёте в себе моих поданных.

– А они есть?

– Есть, и их очень много. Гораздо больше, чем ты себе представляешь. Их задача – разочаровывать в людях, в мироздании, даже в самом Боге. “Почему Бог допустил такое?” – вопрошаете вы. Глупцы, глупцы! Лицемеры, предатели, лжецы, воры, бездари – они владеют властью, силой и деньгами, потому что они – мои фигуры и пешки. Глядя на них, люди думают: почему, о Господь, Ты облагодетельствовал их, вот таких, а нас обделил? И вот оно – разочарование в Боге! О, как вы предсказуемы и смешны! Мы вас не сотнями – тысячами берём.

– Значит, ты называешь и меня своим?

– О, нет! Те – мои воины. Ты – другое. Ты – пешка, на которую я сделал очень крупную ставку.

– И в чём же моя миссия?

– Мне не нужно твоё служение. Я просто скажу тебе правду, которую от тебя скрыли. Ты поможешь мне, а я – тебе.

– Что-то подобное я уже слышал, и отказ мой был твёрд.

– О нет, нет! Тогда, в детстве, к тебе приходил не я. По таким мелким делам я не выхожу. Ты должен понимать. Это был лишь мой служащий. Сейчас дело касается моего сына, и только поэтому ты имеешь честь говорить со мной. То, что я предлагаю, послужит добром и тебе, и мне.

– Я знаю, что нельзя верить твоим словам.

– Верю, не верю. Пойми, я пришёл не для того, чтобы искушать тебя. Твоя душонка слишком мелкая, чтобы я позарился на неё. Повторяю, я пришёл из-за сына. Как ты уже знаешь, он собирается уйти из нашего мира в мир людей, и не один, а вместе с твоей знакомой, с твоей любимой.

Наби покраснел:

– Да, и я отпустил её. Раз это её желание, я не стану мешать её счастью.

Иблис привстал и похлопал в ладоши с насмешливой улыбкой на губах:

– Как это благородно! Как мило! Какая сильная любовь. Но ты не учёл, что тот, кого она любит, – не человек. Он сын дьявола. Существо, которое, явившись в этот мир, испепелит его!

– Он не общается с тобой и не собирается выполнять возложенную на него миссию.

– Неужели ты думаешь, что он в самом деле невидим для меня, как он вам сказал? Тогда откуда я знаю, где он сейчас, что предложил Дине, как вы вчера тут не совсем мило попрощались? Как забросил тебя чёрте куда? Откуда бы мне это всё знать?

Наби побледнел, губы его пересохли, в горле начало жечь. Сглотнув с усилием слюну, он жадно впился глазами в своего собеседника. «Это обстоятельство многое меняет», – подумал он. Давуд врал им. Давуд обманул Дину.

– Его имя даже не Давуд. Он придумал это имя, чтобы подходило к имени твоей любимой. Давуд и Дина – как сочетается! Прямо созданы друг для друга. Какая прекрасная пара. Не так ли?

– Давуд – лжец, – заключил Наби.

– Всё верно. И второе. Куда они идут? В преддверие рая? В царство джиннов? Или как он там вам наплёл, чтобы родиться заново человеком? Кто пожертвует почти бессмертием за ваш короткий срок? Вправду ли они родятся заново в этом мире людьми? Крайне сомневаюсь. А может быть, я создал эту книгу специально для него? Может, я специально, зная, что он рядом, сказал про эти врата? С какой стати мне бы говорить тогда один на один вслух? Может, я знал, что он рядом? И даже если пройдут через врата перерождения, как ты думаешь, как она проникнет туда? Он – понятно, а как быть ей с телесным обличием? Что произойдёт с её нынешним телом?

– Ты хочешь сказать, он убьёт её и заберёт в свои тёмные чертоги?

– О, там у него уже целая коллекция, такой нет даже у меня.

– А тебе какая выгода с этого?

– Как ты не понимаешь? Она нужна ему, чтобы пройти через ворота и стать тем, кем ему предрекали. Нужна в качестве жертвы, добровольной жертвы чистой души, понимаешь. Он уже давно решился и поджидал этого часа. Я же пока ещё не хочу, чтобы начались события, после которых дни этого мира будут сочтены. Пока ещё рано. Он не слушает меня, когда я говорю, что не настало ещё его время. Если она не пройдёт с ним туда, то тогда и он вернётся обратно. Право же, это чистая правда. Только ты можешь его остановить, и только тебе это под силу. Ты хочешь очутиться рядом с этой пещерой?

Наби кивнул.

И тут же его подхватил вихрь, который закружился вокруг него, и Наби исчез...

* * *

Я оказался в пяти метрах от какой-то пещеры. Неподалёку от меня на белом песке лежал пистолет. «Возьму на всякий случай», – мелькнула мысль.

Я поверил ему. Поверил каждому слову. Поверил и побежал спасать любимую, спасать мир. Я возомнил, что могу стать тем, кто спасёт их. Что, возможно, именно для этого я и был рождён, и цель моя – спасти Дину от рокового шага. Спасти любой ценой.

Стремительный бег участил моё дыхание, и одна мысль билась в голове: успеть, успеть!

«Главное – не допустить, чтобы она вошла в ворота!» – звучал голос в моей голове. Машинально трогаю карман брюк – смертоносное железо на месте. Только – конечно, нет, я не выстрелю ни в коем случае, просто пригрожу. Притом я ещё окончательно не выбрал, в Давуда прицелиться или в себя. Ради кого из нас она откажется от рокового шага? Можно сначала к своему виску приставить, а если не передумает, то прицелиться в него. Правда, непонятно, можно ли его убить вот так, из пистолета. Скорее всего, нет, учитывая их быстроту и возможности. Давуд избежит пули, но хотя бы у меня самого будет время поговорить с Диной и переубедить её.

* * *

Наби еле взобрался по большим серым камням вверх и практически вбежал в пещеру. От горячего источника, бившего ключом, повсюду стоял пар. Только он сделал первый шаг вглубь, как увидел Дину, шагающую за стену, и Давуда, едва различимого уже за стеной.

Наби понял: это и есть ворота, о которых ему говорил Иблис. Дальше за стеной стояла густая пелена пара, и разобрать, что же находится за ней, было невозможно. Он не успел что-либо осмыслить, сообразить, как его руки словно сами выхватили пистолет, – и раздался выстрел. Он чётко помнил, что почти не целился, и не знал, насколько метко выстрелил...

От шока он зажмурил глаза и не решался их открыть. Что он мог сейчас увидеть, какой вариант его бы удовлетворил? Если промахнулся и выстрел прошёл мимо, то Дина достанется ему, если попал, то возможно, что Дина умерла и не досталась никому. Самым лучшим исходом был бы вариант ранения. В таком случае её можно спасти и отговорить.

Все эти мысли промчались в его голове всего лишь за долю секунды. Наби открыл глаза и увидел, что Дина лежит на полу поперёк стены: до пояса она здесь, от пояса – там. Одним прыжком оказавшись рядом, он подхватил её и вытащил назад, в пещеру. В ужасе всмотрелся в бледное лицо с закрытыми глазами. Белое платьице девушки на груди окрасилось в алый цвет – кровавое пятно расплывалось по тонкой ткани всё дальше и дальше. Надо же он попал прямо ей в сердце.

Как это возможно?! Чтобы он, никогда не стрелявший, – и попал в сердце?

Нет-нет-нет! Почему не в плечо?! Почему не в руку?! Это невозможно! Это неправда! Этого не может быть!

Длинные белые волосы с заплетёнными в них голубыми ленточками рассыпались веером вокруг её головы, глаза открыты.

– Дина... – с дрожью в голосе произнёс он её имя. – Пожалуйста, умоляю тебя, не умирай! Ты не можешь умереть!

Красное пятно на платье расползалось всё шире. Тёмный её глаз потускнел, а голубой – будто поблёк. В глазах уже не было отклика на происходящее, только – утренний свет, отражённый стенами пещеры.

– Я не хотел... – простонал Наби. – Я совсем не хотел этого! Я даже не думал, что выстрелю в тебя.

В это время Давуд упёрся по ту сторону стены в ворота, в попытке вернуться обратно, он будто двигался против сильного ветра, но никак не мог переступить стену. Максимально приблизившись к границам ворот, он наконец увидел Дину. Увидел её бледное лицо, синие губы, красное пятно, растёкшееся по белому платью, будто кто-то опрокинул на неё алую краску.

– Нет!.. – в отчаянии застонал он.

Наби поднял взгляд и увидел слёзы в глазах Давуда, у людей не бывает таких крупных слёз – это пять человеческих слёз в одной.

– Мы оба её потеряли, – прошептал Наби побелевшими губами, искусанными в кровь.

– Я уничтожу тебя! – выкрикнул Дауд. – Глупец! Ничтожный человечишка! Ты отплатишь мне за это! Вы все отплатите, я всех вас уничтожу! Вы сами вынудили меня! Отобрали единственное, что было дорого мне... Вы все мне за это ответите! Ждите! – в гневе бросил он и исчез. Ворота заволокло чёрным дымом, а когда он рассеялся, Наби увидел просто каменную стену.

– Ты была слишком хороша для этого мира, чтобы жить долго, и слишком красива, чтобы быть счастливой, – с печалью в голосе проговорил Наби.

Он поправил её волосы и закрыл рукой потускневшие разноцветные глаза.

– Но не беспокойся. Я не оставлю тебя здесь, я отдам тебя твоим родителям. Тебя похоронят рядом с любимым дедушкой. А меня не похоронят рядом с тобой, даже если напишу об этом в васияте^[9].

Он поднял её на руки и нёс несколько часов, иногда останавливаясь для передышки. Наконец, увидел родник с водой. Он выпил воды, ополоснул своё лицо, потом протёр и её лицо, намочив белый платок, чтобы ей не было жарко.

Добравшись до автомобильной дороги, он уселся под тенью дерева, уложив бережно Дину рядом с собой.

Мимо проехала белая «Лада», забрызганная грязью, сбросила скорость, но не остановилась.

– Скоро за нами придут, Дина, – сказал Наби. – Ты пока отдохни. Мы здесь подождём их.

Наби снял рубашку, надетую поверх футболки, и накрыл девушку.

Глава 10. Снова один. Почти

Через шесть часов полиция обнаружила их. Худенький парень сидел, прислонившись к дереву, голова девушки покоилась на его коленях, рука её безжизненно касалась холодного камня. Поодаль валялся пистолет, Наби забрал его, когда уходил из пещеры, и теперь бросил рядом, чтобы у полиции не оставалось лишних вопросов.

Что он мог рассказать полиции?

– Кто убил?

– Я.

– Почему? Из-за чего?

– Чтобы спасти.

– Интересно. Чем только не оправдывают люди свои поступки. Ну и как? Спас?

– Не знаю. Я сейчас во всём сомневаюсь. Не знаю, правильно поступил или нет. Но убивать её я не хотел. Хотел только остановить, чтобы она осталась и не ушла с нечистью в другой мир.

От него требовали правды, и он им всё рассказал.

Его вернули в ту самую комнату, только снаружи теперь висел замок. Он больше не сможет выйти за дверь. Да ему и не хотелось. Что ему делать там – без неё?

В палату родители принесли все его вещи, в том числе и эскизы. Через пару дней явился и его кот и, как ни в чём не бывало, поев и приласкавшись, заснул рядом. Хоть одно утешение в этой холодной тьме событий.

Наби не знал, сколько дней или месяцев прошло. Чем больше он прокручивал в голове произошедшее, тем больше вопросов возникало. «Пешка, пешка, пешка!» – эхом звучало в его голове. Нет сомнения, Иблис использовал его, чтобы выманить сына на свой путь, предречённый ему. Столько лет Давуд прятался от него, и всё же жизнь вынудила его выйти к своему отцу.

«Во всём виноват лишь я один», – решил Наби. Так и есть, он и только он сам послужил причиной смерти Дины, и не только её смерти, но и гораздо больших бед. Неужели он собственными руками отдал дьяволу самое сильное оружие против человечества? Неужели он будет тем звеном, с которого начнётся в мире смута? Теперь Давуд высвободит свой гнев там – в жизни, в которую он ушёл.

Патхун появился на третий день. Наби с любопытством вгляделся в него.

Он весь выпрямился, не был уже таким исхудалым и явно увеличился в размерах. Если раньше он был высотой в полметра, то теперь он вырос до целого метра.

– Ты? Надо же, какой статный стал! Подрос, окреп. Ты, наверное, очень доволен собой?

– Крайне рад, – слегка склонил Патхун голову, придерживая рукой оранжевую шляпу, и улыбнулся во весь свой зубастый безобразный рот.

– А кроме шляпы, другой одежды не нашлось? Или пока ещё не заслужил?

– Почему же? Захотел бы, нацепил бы. Но одежда стесняет меня в движениях. К тому же моя шерсть отлично меня согревает.

Наби передвинул кресло, чтобы очутиться к нему спиной.

– Не больно-то и мне хотелось твоего общения. Мне тоже нужно, между прочим, личное пространство! – отозвался тот сзади.

Наби решил, что не будет с ним разговаривать, и даже если тот что-либо скажет, не ответит.

Патхун пристальным взглядом наблюдал за Наби из угла. Но стоило ему открыть рот, как Наби доставал «Коран» и начинал читать, и этот звук жёг глаза и уши гвунна. Поэтому он научился помалкивать, решил обождать, пока Наби сам к нему не обратится.

– Патхун, скажи мне, почему ты служишь Иблису? Почему вы все служите ему? Разве и вам не обещан ад за это? Ведь есть и среди вас верующие и поклоняющиеся Аллаху? Я знаю, что есть. Так что вас побуждает, зная обещание Аллаха, быть на стороне тьмы?

– Почему были люди, которые отправляли детей в газовые камеры? Почему были те, что расстреливали по приказу, те, кто брал, в конце концов, в руки топор и отсекал голову тем, кого осудили? Почему все не отказывались? Если бы все отказывались, может, всего этого и не происходило бы. Ведь и вам обещан ад за злодейства, но разве это вас останавливает?

– Но между нами есть разница. Вы знаете, что Бог есть, вы знаете это точно. А мы – нет. Мы лишь веруем, и вера эта не у всех одинакова, а у многих даже этой малости нет.

– Да, мы на стороне Иблиса, проклятого Богом. Но это лишь ваша версия. Мы же – служители Бога. Наша работа – ваше испытание. Иблиса невозможно убить, можно лишь пройти сквозь него. И это не так уж просто – у него много голов, жал, масок: от самой добродетельной, какую только можешь представить, до самой кошмарной, какую можешь вообразить. И знаешь ли, именно маской добродетели, благочестия и религиозности он сажает на крючок большинство. И к тому же мы не бросаем никого в огонь и не отрезаем головы, мы не пытаем людей так, что даже у зверей сердца содрогнутся от увиденного. Мы лишь предлагаем вам это сделать. Предлагаем вам мысли. Делать или нет, слушать или нет, выбираете всегда вы сами. Так что не надо во всём винить нас и думать, что вы – бедные овечки, которых мы растлили. Нет. Почему ты пошёл туда, за Диной? Почему ты поверил Иблису, а не сыну его, который всю жизнь прятался от него? Почему ты выстрелил? Ведь это ты выхватил пистолет и выстрелил в неё! Ты говоришь, там был дьявол. Да, он был. Но он ничего не смог бы сделать, если бы ты не слушал его. Внимательно слушал. Вопрос лишь в том, почему?

– Замолчи, замолчи! – с болью в голосе вскрикнул Наби.

– Видишь, ты разгневан, потому что в глубине своего существа знаешь, в чём загвоздка. В чём первопричина. Нет, не чтобы спасти мир или же Дину, ты предпочёл поверить в эту версию. Просто поверить в неё было легче, чем признать правду. Ты слушал Иблиса, потому что ревновал. Страшно ревновал! Потому что на самом деле ты не хотел, чтобы они были вместе. Да, ты сказал ей, что для тебя важно её счастье. Но! Но! Но! От её счастья тебе нисколько не было счастливо. Ты был несчастен и раздавлен. Ведь ты думал, надеялся, верил, что она любит тебя. Разве вернулась бы она к тебе, стала бы спасать тебя из этой палаты, если бы не любила? Так ты думал, строил планы – и бах! Она говорит, что любит другого, а не тебя. Ты с радостью помчался за ней к вратам, потому что думал разлучить их, думал, что если она одумается и не пойдёт с ним, то приглядится к тебе. Что, будешь отрицать?

– Ты-ы-ы..! – завопил Наби в ярости, и голова его задёргалась в исступлении – Ты всё это говоришь, чтобы вывести меня из себя. Гадкая тварь, я знаю вас. И ты, прекрасно знаешь, что не из ревности. Нет! Я душу её хотел спасти. Я поверил! Это ты! Ты мне шептал тогда в пещере. Это были не мои мысли. Ты нашептал мне: спаси хотя бы душу её, не упусти. Ты ввёл меня в заблуждение! И после этого окреп и вырос. Так тебя отблагодарили за службу? – Наби схватился за голову. – Глупец, какой же я глупец! Как я попался на крючок. О, Боже! – чуть ли не завопил Наби. – А теперь хочешь заставить меня сомневаться в себе, не из ревности ли – насколько простирается твоё коварство, есть ли ему предел?

– И всё же ты решил довериться моим мыслям, – съязвил весело Патхун. – Я победил, а ты проиграл. Я обыграл тебя как мальчишку.

– Вы обманули меня. Я перестал тебя видеть! Иблис проклятый этому способствовал, конечно. С того момента, как он пришёл ко мне, и до сегодняшнего дня ты исчез. Я был слишком занят своими переживаниями, чтобы заметить это, и ты возымел власть надо мною, став невидимым... И так как я не смог различить твой голос, я поверил, поддался твоему шёпоту. Вы одурачили меня. Умно! Очень умно! Я, действительно, стал пешкой в вашей игре, – с горечью признал Наби.

– У нас есть заповедь: слова нашего предводителя. Я получу то, что хотел от него, если выиграю три вещи у сына Адама: если он забудет свои грехи, высоко оценит свои поступки и полюбит своё мнение. Я взял тебя этим! Далеко искать не нужно было. Но знай же, что это наша работа. Есть работа прокуроров, палачей, как ты сам говорил, а есть работа шептать. Что из них хуже? Ты должен был знать, что я не могу уйти. Мы уходим от тел лишь после смерти носителя. Ты поддался чувству и поддался моему шёпоту, – Патхун рассмеялся надменным скрипучим смехом, оголив свои клыкастые зубы. – Ты должен был учесть, что подобные мне всегда рядом, даже пророк Сав не был исключением, и у него был свой приставленный. Кстати, это был мой дедушка. И меня приставили к тебе, потому что я – один из лучших! – с усмешкой победителя заключил он.

– Как же они были святыми, при том что подобные тебе всё время сбивали их?

– Так и были. На то они и святые, что не поддаются, слышат, но могут отличить наш шёпот. А ты не смог отличить, тебе показали, что ты тоже не можешь противиться нам, как и все обычные люди. Стоило тебе, как всем людям, перестать видеть меня, как стал так же, как и они, управляем.

Наби отвернулся к стене и накрылся одеялом.

* * *

«Дина, Дина, моя небесная девочка! Зачем ты только спасла меня? Эх, я был по-своему, но счастлив, пока ты не пришла ко мне. Пока не вернула в жизнь, к людям. Здесь, в своей маленькой комнатушке, мне было хорошо. Было понимание, что я страдаю за правое дело. И это утешало меня в минуты щемящей темноты. Я верил, что борюсь со злом. Что я на правой стороне. А теперь я не знаю, на чьей я стороне. Я не знаю, где находится правая сторона, где начинается добро и кончается зло. Я потерян. Исковеркан думами, обманут надеждами, втоптан в грязь гордыни, осыпан лаврами слёз. Я удручён. Зачем ты вернула меня, если не любила? Я надеялся. Разве это плохо – надеяться на взаимность? Я чувствую себя подобно Адаму и Еве, сброшенным из Рая на грешную землю. Вот что ты со мной сотворила! Это очень больно – быть нелюбимым. И ещё больнее, если тот, кого ты любишь, влюблён в другого. А этот другой к тому же – неизвестно что, и ты уходишь с ним».

«Если я с ним ухожу, значит, там моя жизнь. Мой рай там, где он. Понимаешь?» – отвечает мне, в который раз из воспоминаний Дина. Она улыбается мне, как взрослый улыбается маленькому ребёнку, который не понимает происходящего в силу своего возраста.

«Иди в свой рай тогда. Будь счастлива», – пытаюсь улыбнуться ей.

Ведь мы уже простились, я отпустил; зачем же пошёл вслед?

В мою комнату заходит доктор. Только с ним я иногда говорю. Больше ни с кем. Даже с сестрёнкой не стал говорить. Не захотел.

– Ты же говорил, что эти существа больше не преследуют тебя звуком, почему ты полностью закрыт, почему не уберёшь эту чёрную ткань с окна, почему сидишь в полутьме даже днём? Впусти свет, умойся, расчешись!

– Зачем? Есть ли в этом смысл? Как только я открываю глаза, самое трудное – это заставить себя встать, хотя нет, ещё труднее – осознавать, что ты проснулся, и придётся снова быть в этой жизни. Вот и сегодня такой хороший снился мне сон, а потом – эта непроглядная тьма.

– И что же снилось тебе?

– Маленький домик у самого озера. Озеро небольшое, где-то 8–9 метров длиною. Белое деревянное окно, а за ним свет мелькает – не так, как от лампочки, а как от звёзд на небе. А в озере том, в самой середине, тоже мерцает огонь, такой же, как в окошке, только побольше. Издали кажется, будто горит озеро, будто вспыхнул в нём огонь, и меня одолевает непреодолимое желание войти в самую его середину. Оно манит, зовёт, тянет. Я, как зачарованный, гляжу на этот огонь, разгоревшийся под толщей воды, и будто исчезаю сам, остаётся лишь кто-то внутри меня, смотрящий на пламя, от которого невозможно отвести глаз. Вот такой снился мне сон. Мне было так хорошо, волнительно смотреть на огонь, а потом я проснулся и увидел моего жильца – паука. Вот он там сидит, в углу. Раньше я смотрел на него и думал, что этот мир очень страшный, раз в нём живут пауки. Они смотрят на тебя сверху вниз, а потом спускаются по невидимой нити, растопырив длинные, согнутые щупальца. Рассмотришь их вблизи, и воздаёшь хвалу Богу за то, что они маленькие и не могут высосать из тебя соки, как из этих мух, которые попадаются в их сети. А теперь я думаю, что этот мир страшный, потому что в нём живёт человек.

– Ты не прав, – отвечает мне из угла Патхун. – Мир не страшен, потому что в нём живёт человек, а жалок! В этом мире нет ничего, стоящего даже Его взора. И вы, люди, которых Бог поставил на пьедестал, ползаете в грязи, как свиньи, не осознавая оказанной вам чести и не оправдывая даже сотой доли надежды, возложенной на вас. Наша работа заключается в том, чтобы отделить зёрна от плевел. Это почётная миссия, которую взял на себя наш Господин. Ты говоришь, зачем мы служим злу? Но в том-то и дело, что нет зла, как и добра. Есть только испытание и предназначение. Знай же, что прежде, чем повелеть моему Господину поклониться Адаму, Господь шепнул ему, чтобы не кланялся никому, кроме Него.

– Ты смеешь утверждать, что Иблис служит Господу подобным образом?

– Да, и мы верим, что в конце времён Бог объявит, что простил его.

– Бог его проклял и обещал ему вечный ад.

Патхун рассмеялся надо мной, как над несмышлёным ребёнком.

– И с кем ты сейчас разговаривал? – вставил уставшим голосом доктор.

– С самим собой, – так же устало ответил я.

– Ты больше не пишешь картину? Твоя картина всё так же стоит нетронутая, хотя прошло уже больше полугода, как ты вернулся обратно. Почему?

Мать отправила сюда мои вещи и эскизы, в том числе и начатую картину, на второй день моего пребывания в больнице.

– Не знаю, – ответил я понуро. – Настроения не было ни писать, ни жить, ни дышать.

Раньше я работал над этой картиной чуть ли не каждый день. С тех пор, как Дина вытащила меня отсюда, я к ней не притрагивался. Всё-таки раньше у меня была хоть какая-нибудь мечта, хоть какие-то планы. Вот у двери стоят журналисты, чтобы взять интервью у великого художника в психушке (я горестно улыбаюсь при этой мысли). В журналах пестрят статьи о загадочном художнике, не выходящем за пределы больничной палаты. Я сажусь на стульчик рядом со своей картиной и смотрю на неё долго-долго. Приближаюсь почти вплотную, отклоняюсь подальше – и вновь всматриваюсь в старательно выведенный мазками образ юного себя. Внезапно я начинаю нервничать, закрываю глаза, хватаюсь за голову – я вижу странную особенность своей картины: если посмотреть издали на неё, то она, как пазл, составляет черты лица Давуда. Что же это получается? Как это так? Получается, я, когда рисовал картину, Давуда ещё не видел, всех этих событий ещё не было, а что-то внутри меня уже знало, что я с ним встречусь, и что он сыграет в моей жизни большую роль. Что-то внутри меня всё это знало? Это может говорить только об одном: со всем этим мне уже изначально было суждено столкнуться.

В один из дней пришли санитары и убрали с окон чёрную ткань, а на стёкла наклеили самоклеящуюся тёмную плёнку. Я, недолго думая, взял одну из кисточек, вставил в неё отломленный кусочек лезвия, предварительно убрав из кисти щетину, и начал бережно выводить на плёнке линии на самом большом стекле окна, вытаскивая мелкие вырезанные кусочки плёнки. В течение двух дней на стекле появился её силуэт: волосы, глаза, лицо, шея, плечи. Стену напротив я выкрасил в синий цвет. И при свете дня солнечные лучи, пробиваясь через прорезанную плёнку на окне, создавали на противоположной стене причудливый портрет Дины.

– Очень похожа. Ты очень талантлив, – похвалил Патхун.

– Тебя не спросил!

– Только она тебя не любила и никогда бы не полюбила.

– Заткнись! – вскипел я.

– Ты так метко в неё выстрелил, прямо в сердце, это так ты хотел выгнать из её сердца Давуда?

– Я убью тебя, задушу собственными руками! – кинулся я к нему, и мой гвунн исчез, появившись у противоположной стены.

– Дорогой мой, я уже обрёл силу, и теперь ты не сможешь коснуться меня.

На этих словах я настиг его, направив удар кулаком прямо ему в глаз. Однако мой кулак прошёл сквозь него и врезался в стену, заставив меня скорчиться от боли.

– Теперь я не так беззащитен, как при рождении. Ты хорошенько меня покормил, спасибо тебе.

Я отступил, немного оторопев, и внимательно посмотрел на него.

– Ты всего лишь тварь, приставленная ко мне, чтобы меня запутать. Я не поддамся тебе. Ты хочешь вывести меня из себя, но я не поддамся.

Я сел на намазный коврик и прочитал аяты «Ясин». Теперь гвунн умолкнет надолго.

В один из дней мне привиделось, что Дина сошла со стены, со световых линий, отсвечиваемых от окна, села рядом, согнув колени, и заговорила, как всегда, не поздоровавшись.

– Чем занят?

– Я всегда хотел узнать, почему ты не здороваешься...

– Зачем? Мне кажется, это лишняя трата времени.

– Но так принято.

– Принято, но не мной. Об этом ты хотел поговорить со мной?

– Я хотел бы знать, что это ты, а не кто-либо в твоём обличии.

– Узнал? – как и прежде, матерински улыбнулась она.

Меня от её улыбки накрыло отчаянием и болью.

– Прости меня, что убил тебя, я не хотел этого, бес попутал!

– Знаю, знаю, – грустно сказала она. – Не казнись. Чему суждено быть, то произойдёт. Нам не дано это изменить. Знай одно: нельзя верить им, никогда и ни в чём. У их правды всегда есть изнанка, которая сокрыта от глаз.

– Получается, нам было суждено поработать на него, Служителя Тьмы, самим того не понимая? Так же, как было суждено Адаму и Еве быть низвергнутыми на землю, а дьяволу – не поклониться Адаму? Так же, как было суждено Давуду выйти на его путь? Тогда получается, что выбор – это иллюзия. Всё предрешено. Получается, мы сыграли свою роль? Тогда почему в то время, как ты уже ушла и освободилась, я всё ещё здесь? Раз моя роль сыграна, что мне делать тут? Какой смысл мне здесь ждать, не зная, когда придёт конец? Что, если ждать придётся до старости? Это слишком долго! Возможно, ты скажешь, что это мне в наказание, но мне кажется, такое наказание – слишком тяжкое. Пусть меня пытают лучше, избивают, и я умру мучительной смертью. Но не так! Не в этом щемящем одиночестве, не с этим грузом на сердце! – слёзы скатывались по моим щекам одна за другой.

Дина встала и подошла к мольберту.

– Твоя роль сыграна не до конца. Ты ещё не прошёл весь свой путь.

Я молча уставился на неё в ожидании продолжения.

– Ты тоже должен пройти через эти ворота, – сказала она. – Ты должен пройти, войти в новую жизнь и сделать всё возможное, чтобы помочь в борьбе с ним. Ты будешь помнить, кто он, и поможешь распознать его и противостоять ему.

– Кому помочь?

– Там узнаешь.

– Но как? Как ты себе это представляешь?

Дина ничего уже не ответила, улыбнулась, как всегда, будто ребёнку, и медленно рассеялась в лучах, проникающих сквозь прорези в затемнённом плёнкой стекле.

– Ты же не поверил в этот бред? – вставил своё слово Патхун. – Неужели ты считаешь, что тебе, человеку, под силу преодолеть сына моего Господина?

– Не я его преодолею, но я буду с тем, кто это сделает.

– А тебя не смущает, что ты в психушке? И что про врата тебе приснилось? Как ты можешь доверять снам и видениям? Ты, не раз ими обманутый.

– Я вижу, ты всерьёз обеспокоен. Теперь я уверен. Теперь я точно уверен на все сто процентов, что мне нужно пройти через эти ворота. Ведь пока не пришла моя смерть, пока я ещё жив, всегда можно что-то сделать, найти выход. Лучше уж я попробую пройти через врата, чем всю жизнь проторчать здесь.

* * *

Из местной газеты:

«Из психиатрической больницы в Махачкале сбежал преступник с диагнозом “шизофрения” Наби Газимагомедов. Как в среду 30 августа узнали “Известия”, мужчина проходил принудительное лечение в клинике.

“В ночь с пятницы на субботу пациент протиснулся через решётку в окне на первом этаже больницы, дальше перелез через забор и убежал”, – рассказал источник редакции.

Известно, что незадолго до побега в отношении мужчины было возбуждено уголовное дело по статье 105 УК РФ «Убийство».

Отмечается также, что после побега Газимагомедов был замечен идущим в сторону Тарки^[10]. Сотрудники правоохранительных органов ведут поиски преступника, однако задержать его пока не удалось».