Дмитрий Емец

За 1000 лет до Тани Гроттер

Молот Тельхинов

Иллюстрации и дизайн обложки Инны Гюнтер

Иллюстрации на форзаце и нахзаце, а также

внутреннее оформление Марии Поздняковой

© Емец Д.А., текст, 2026

© Гюнтер И.В., иллюстрации, 2026

© Позднякова М.И, иллюстрации 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Ланий взгорок

Тень разбудила Рюрика посреди ночи со свойственной ей бесцеремонностью. Зажала ему ладонью рот, чтоб не вопил, и ткнула пальцем в окно. Из окна свешивалась длинная верёвка с узлами, по которой Тень и забралась в башню. Рюрик знал, что спорить с Тенью бесполезно. Особенно спросонья, когда голова его соображала особенно плохо. Рюрик встал и послушно поплёлся сваливаться в окно.

– Стоп, мой повелитель! Обувь! – остановила его Тень.

Рюрик покорно вернулся. Варяжская обувка хороша уже тем, что она одинаковой формы – годится и на правую, и на левую ногу.

– Умничка! Послушный мальчик! – похвалила Тень. – Нагрудник!

Рюрик нацепил нагрудник.

– Ух ты, мой герой! Горжусь и трепещу! Меч!

Рюрик вытянул из-под кровати свой ВММ – великий магический меч. Меч тоже спал, мягкий, как тряпка, и тихонько похрапывал. Отчаявшись вставить его в ножны, Рюрик попросту обмотал меч вокруг пояса и завязал узлом. Это было не слишком уважительно, но практично.

Пока Рюрик готовился, Тень окинула взглядом общую спальню. Все соседи Рюрика – тридцать мальчишек-вождей от первого года обучения до четвёртого – дрыхли как сурки. Одни на кровати, как Рюрик, другие в гамаке, третьи на соломе. Кто-то сопел в две дырочки, кто-то во сне ругался, кто-то скрежетал зубами, кто-то звал мамочку.

– Хтоньская хтонь! – Тень зажала нос. – Тридцать мальчишек в одной башне – явный перебор! У вас тут пахнет, как в зверинце!

Рюрик уже спускался по верёвке. Ветер его раскачивал. Из-за туч подглядывала луна. Земля казалась маленькой и далёкой. Громада Жилой Башни ощетинилась множеством дымивших труб.

Первоначально Жилая Башня никак не отапливалась, и ученические комнаты зимой превращались в галереи ледяных статуй. Позднее кто-то из первых директоров – Лёль Нудящий или Гнусь Сопящий – послал отряд воинов выкрасть печника. Печника отловили поблизости, в Племени Белок, и притащили в школу в мешке. Страшно ругаясь и грозя волосатым кулаком (у людей из этого племени волосы растут даже на ладонях), печник выстроил две дюжины печей. Каждая имела жестяную трубу, эти трубы растопырились, как ежиные колючки. Печи приходилось топить непрерывно, тепла они давали мало, ещё и ветер постоянно вдувал дым в комнаты вместо того, чтобы уносить его куда подальше. Зато по трубам было удобно карабкаться, особенно если тебя подстраховывала длинная верёвка с узлами.

– Ну ты, Рюр, прям принцесса! Живёшь в башне, да такой высоченной!.. Ещё и циклоп внизу сторожит, чтоб вы ночами не шастали! – дразнилась по дороге Тень.

Она спускалась по верёвке гораздо ловчее Рюрика, так что успевала не только отдавливать ему пальцы, но и осматриваться по сторонам.

– А тебя разве не охраняют? – поинтересовался он, когда Тень заехала ему пяткой по макушке.

– Меня путают с Золушкой! Вообрази: вчера заставили драить котлы! Ну я им так надраила – теперь долго ничего не попросят! – задиристо отозвалась Тень.

Тень с Рюриком, хотя и считались женихом и невестой, свадьбу отложили до тех пор, пока им не стукнет восемнадцать. Раньше восемнадцати вождём Лосиных Медведей Рюрика всё равно не сделают, следовательно, и с браком лучше повременить.

Тень, как единственная ученица в школе вождей, спала в чердачной комнатке над кухней. Кухня гудела как улей. Здесь трудились степенные бородатые домовые в колпаках и циклопы, занятые на подсобных работах.

Кипела вода в котлах, стучали ножи. Под ногами носились сбежавшие из клеток куры и поросята. По субботам являлись лешие с корзинами овощей, по воскресеньям водяные приносили садки с рыбой, и начинался торг. Пока прижимистые домовые спорили с запасливыми лешими и водяными, циклопы не зевали и таскали окорока и колбасу. Всё это, разумеется, пресекалось, но шума было много.

На кухонный чердак не вела даже лестница. Но Тени лестница была не нужна. Она прыгала, как белка. А ещё Тень периодически устраивала «рыбалку». Дожидалась момента, когда повар отворачивался, в пропиленное в потолке отверстие опускала верёвку с крюком и цепляла всякие вкусности. Крюков для рыбалки у неё было много. Одни для мяса, другие для выпечки. Имелся даже ковшик – им можно было зачерпнуть компот.

– Спустился, Рюр? Умничка! И часу не прошло! Теперь беги за лошадлой!.. – скомандовала Тень. – Ой, простите, мой властелин! Я, кажется, опять указываю, что вам делать!

Она считала себя смиренной девушкой, а Рюрика своим властелином, но почему-то всегда командовала, а повелитель либо бунтовал, либо (чаще) слушался.

– Придушу! – буркнул Рюрик и, цепляясь отвязавшимся мечом за стену башни, направился к свинопотамне, где поселились Хрюйс и лошадла Герундий.

Напомним для тех, кто запамятовал. Свинопотам – коротколапый массивный ящер. Напоминает бронированную свинью и одновременно бегемота. Бегают свинопотамы чудовищно быстро, особенно когда как следует разогреются на солнце. Нрав имеют крутой. В эпических бегалках – древней игре, которая предшествует драконболу, – свинопотамов загоняют в пещеры, служащие воротами.

Когда хрюйс, топая по проходу, жевал украденную тряпку или мощными зубами перемалывал репу, все свинопотамши восхищённо следили за ним своими маленькими глазками, а все свинопотамы точили клыки о деревянные загородки. Свинопотамы хрюйса справедливо побаивались: броня у него была крепче, а рог острее. Тот же был к свинопотамам равнодушен. Разве что к содержимому их кормушек проявлял неизменный интерес.

А вот Герундию приходилось спасаться от свинопотамов, что он и проделывал с ловкостью горного козла. Сейчас лошадла дремал, стоя на вбитом в землю бревне посреди свинопотамни. Когда Тень и Рюрик открыли дверь, Герундий ловко спрыгнул и по бронированным спинам взбешённых свинопотамов помчался к выходу. Самый резвый свинопотам, устремившийся в погоню, получил по лбу костяным шаром – главным оружием лошадл.

Тень и Рюрик запрыгнули на спину Герундию, тот вскочил на крышу свинопотамни, перепрыгнул на стену и помчался по зубцам стены к подвесному мосту.

– Успеем? А то влетит, что из школы сбежали! – крикнул Рюрик.

Тень шмыгнула носом. Разновидностей шмыганья носом у неё имелось пять. Каждая имела своё значение. Это было № 3. Хотя не исключено, что и № 4. Отличие состояло в том, что шмыганье № 3 было размышлительное с оттенком уверенности, а № 4 – размышлительное с оттенком неуверенности.

– На сто хтоней да! Смотаемся к Кузе и Фиоле, побудем у них пару часиков – и на рассвете обратно. Никто и не заметит, что мы отлучались!

Рюрик сильно в этом усомнился, однако спорить не стал.

– Еду для них взяла?

Тень тряхнула мешком. В проживании на кухонном чердаке есть масса преимуществ.

На их счастье, ветер был слабый, подвесной мост не сильно раскачивался, и лошадла преодолел его в несколько прыжков. Верёвки, держащие мост, обледенели. С них свисали сосульки. Такие же сосульки украшали и редкую – правда, уже в целых семь волосинок! – бороду Рюрика Мощного. Нагрудник из драконьей кожи заиндевел, отвердел и позвякивал, когда по нему щёлкали пальцем.

Холод, лютый холод заграбастал в свои ненасытные лапы Бешеный Полуостров. Нахохлившись, сидели на ветках птицы. Кашляли в небе простуженные вороны. Жались к Жилой Башне.

Тень давным-давно изучила окрестности Школы вождей. Поэтому направила лошадлу не к посёлку, где жили обслуживающие школу ремесленники, а свернула туда, где в океан впадала горная речка. Она замёрзла почти везде, кроме стремнины. Герундий, робея и поскальзываясь, двинулся по льду. У левого берега была полоска прозрачного льда, с которого ветер смёл весь снег. Видно было, как подо льдом в ямах сидят большие голодные чудилы. Вчера их было девять. Сегодня из пасти у восьмой торчал чей-то хвост. Эта восьмая чудила есть уже явно не могла, зато остальные семеро уставились на лошадлу с жадным вниманием. Их большие глаза горели как угли.

Герундий правильно истолковал эти взгляды и поднажал. Ноги его начали разъезжаться. Резкий прыжок спас ему жизнь. За спиной послышался треск. Это голодные чудилы, надеясь на добычу, мордами взломали лёд.

– Ну что за хтонь, мой повелитель? Нас чуть не сожрали! – воскликнула Тень. – Может, надо было всё-таки идти по горам, а не по реке?

Властелин и повелитель возразил: тех чудил, что прячутся подо льдом, хотя бы было видно. А вот тех, что сидят в трещинах занесённых снегом скал, станет видно только изнутри их желудков.

– А как же Кузя? – спросила Тень.

– Кузя – это Кузя. Ты на него не равняйся! Кузя для каждого чудилы всё равно что родственник! – отозвался Рюрик.

Ещё пару вёрст они проехали по льду. Там, где река делала крутой поворот, наверх вела дорога, усыпанная битым камнем. Скалы здесь расслаивались как-то необычно, на тонкие ровные пласты, точно непрозрачное хрупкое стекло. В школе вождей они порой использовались как чертёжные доски.

Дальше дорога протискивалась меж двух холмов и вела к замёрзшему озерцу. По весне здесь ночами звучал дружный лягушачий хор. Прячась в озёрной траве, сотни самцов настойчиво призывали невест. Самих певцов видно не было, лишь шевелились водоросли, а вода дрожала и кипела. Теперь же озеро угадывалось только по сухому прибрежному тростнику. От озерца дорога поднималась к выгону, где сейчас гуляли лишь стылые ветры и раскачивали остекленевший репейник, который тихонько позвякивал. За выгоном был овражек, куда повара обычно сваливали кости и объедки.

Сейчас в овраге явно хозяйничал кто-то из голодных чудил, потому что сороки метались в ветвях и скандалили. Чтобы не встречаться с чудилами, Тень круто забрала вправо, и они оказались в горном лесу. Буки, каменные дубы, сосны. Местами в снегу встречались небольшие лужайки с зелёной травой и цветочками, выглядящие как венчальные поляны фейс, как тут называли фей. Такие поляны умный лошадла объезжал стороной, предпочитая провалиться по брюхо в глубокий снег. Связываться с фейсами было опасно даже зимой, когда они спали в дуплах громадных буков.

Склоны горы были изрезаны. Когда-то давным-давно здесь, взламывая почву, проползла огромная древневидла. Там, где земля вздыбилась, теперь были овраги, в которых любили прятаться олени, кабаны и лани. Они лежали в своих надёжных убежищах до последнего, и лишь когда лошадла оказывался рядом, снег точно взрывался. Лани и зайцы бросались удирать вверх по склону, а кабаны, которых редко бывало меньше десятка, обычно бежали навстречу преследователю и проносились мимо, едва не сшибая его с ног.

Герундий, уже подуставший, угрюмо плёлся в гору.

– Вот и Ланий взгорок! – воскликнула Тень.

Ланий взгорок – так называлось место, где жили Кузя и Фиоля.

– Я замёрз! – простучал зубами Рюрик.

Тень хихикнула:

– Сам виноват. Меховой геройский набрюшник пока что никто не отменял!

– Опять издеваешься?

– Прости, жених и повелитель! Привычка! Не унывай, скоро согреемся! Мы уже на месте! Вон Кузя нас встречает!

На срезанной вершине Ланьего взгорка курились три дымка. У среднего, самого тонкого дымка виднелась маленькая фигурка.

Глава 2

Марк, Афиноген и Ферапонт

Окоченевший Рюрик свалился с лошадлы в сугроб. Кузя и Тень принялись растирать ему уши и пальцы снегом. Растирание плохо помогало. Рюрик поскуливал. Тогда Кузя протащил его немного и усадил на что-то твёрдое. Быстро согревшись, Рюрик обнаружил, что сидит на гранитной плите, которая мало того что горячая, но ещё и дымится.

– Привет, Мудрила! Ты меня что, на сковороду посадил? – спросил он.

– И тебе привет, вождила! – отозвался Кузя. – Это не сковорода. Знакомься! Мои друзья! Марк, Афиноген и Ферапонт. Все они вулканы.

У Рюрика глаза на лоб полезли. Это сколько ж надо высидеть в чаще, чтобы дружить с вулканами и давать им имена!

Тень же шаркнула ножкой, ничуть не удивившись, что ей представили троицу вулканов.

– Очень приятно, Марк, Афиноген и Ферапонт! А я Тень!

– Я дал им имена, потому что надо же как-то различать их между собой. Марк – это мой кухонный вулкан. На нём я готовлю. Подальше от жерла жара меньше, поближе – больше.

Марк был низенький, пыхтящий, деловитый вулканчик. Сейчас на нём помещался котелок с горячей водой. Кузя кивнул на большой шалаш, поставленный прямо на куче камней.

– Думаете, это просто куча веток? Это Афиноген. На нём я сплю. Он такой тёплый, что даже одеяла не надо, но если ночью пойдёт снег, волосы примёрзнут. Однажды я буквально в ледяную глыбу превратился. Фиоле пришлось откалывать лёд. Ну а потом мы догадались построить сверху шалаш.

Рюрик внезапно обнаружил: что-то мешает ему смотреть. Поднял руку и негнущимися пальцами отломил сосульки, свисавшие с бровей.

– А где третий вулкан? Ферапонт? – спросил он, начиная что-то смутно подозревать.

– Ты на нём сидишь!

Кузя присел на корточки, озабоченно на что-то взглянул и нахмурился.

– Быстро сделай пять шагов в сторону! Быстро, тебе говорят!

Рюрик поднялся и сделал шаг или два. В следующий миг вулкан взорвался и Рюрика сшибло с ног потоком горячего газа. Кузя поднял его на ноги.

– Цел? Ожогов нет? Ну и отлично!.. Я же сказал, пять шагов, а не два! Ферапонт – дикий, истерящий вулкан. С ним сложновато. Привыкнуть надо!

– А-а-а! Варяги-растяпы! – заорал Рюрик. – Раньше нельзя было предупредить, что вулкан надумал извергаться?

Кузя презрительно фыркнул:

– И это ты называешь извержением? Это Ферапонт чихнул. Извержение будет где-то через час! Ну да, Ферапонт – капризный вулкан. У него много разных настроений.

– Хтоньская хтонь! И как ты до сих пор не погиб? – восхищённо спросила Тень.

Кузя объяснил, что это всё дело привычки.

– А, ерунда! Перед тем как Ферапонт начинает извергаться, вот оттуда тонкой струйкой идёт пар. И звук ещё такой свистящий.

Кузя потрогал рукой вулкан, довольно кивнул, после чего махнул Рюрику, мол, можно садиться. Но Рюрик садиться не стал. Ферапонту он больше не доверял.

Кузя пожал плечами.

– Ну, не уговариваю!.. Я тебя понимаю, вождила!.. Сам поначалу побаивался Ферапонта! Когда мы сюда прибыли, то поселились вот в той пещере. Но оказалось, что там живёт пламенник. Это довольно мрачная чудила. Выдыхает огонь кинжальной струёй, если кто сунется. А в соседней пещерке живёт плевадло. Он терпеть не может пламенника. Почти каждый вечер они затевают перестрелку. Один огнём шпарит, другой камнями так плюётся, что они в коре дерева залипают!.. Но в целом здесь хорошо! Мирно!

Тень шмыгнула носом и промокнула его варежкой. То, что в дело была пущена варежка, означало: мы имеем дело со шмыганьем № 2. Закончив вытирать нос, Тень придвинула к Кузе мешок с едой.

– Вот! Это вам. Натащила с кухни всякого разного. А где Фиоля?

Кузя ткнул пальцем, показывая на Афиногена.

– Спит в шалаше.

– А она сегодня не... – осторожно начала Тень и смущённо замолкла.

– Не арысь? – угадал Кузя. – Нет. Сегодня Фиоля человек. Она три дня в неделю человек. А вот если бы вы пришли завтра... Но вам повезло!

Рюрику стало не по себе. Он, конечно, был Рюрик Мощный, да ещё перепоясанный магическим мечом, но арысь есть арысь.

– А почему нам повезло? Могла нас не узнать?

Кузя успокоил его, пояснив, что арысь-поле узнала бы их и вряд ли тронула. Но, с другой стороны, пока Фиоля – арысь, речь у неё становится неразборчивой, а характер портится.

Кузя заглянул в мешок.

– О, пирог! Соскучился! Мы тут всё больше на мясной диете сидим. Когда Фиоля охотится, от неё ни одна лань не умчится. Да и кабаны тоже.

Тень попыталась представить, как это происходит. Поёжилась. Девушка с телом рыси бесшумно подкрадывается к лёжке кабанов. (Со стороны такие лёжки почти незаметны: просто горка комковатого снега где-нибудь под ёлкой.) Прыгает в снег, и тот словно взрывается. Кабаны бросаются в разные стороны, а кто-то и на Фиолю. Но острые, как стилет, клыки рыси уже впились в затылок молодому кабанчику...

– И это дочь императора... – сказала Тень.

– Да. Я тоже долго привыкал! – согласился Кузя.

Тень и Рюрик помолчали. Кузю и Фиолю они не видели недели три, и всё это время беспокоились, как они тут. Не замёрзли? Оказалось, неплохо живут.

– Что нового в Школе? Бодуэн ваш не свирепствует? – поинтересовался Кузя.

Рюрик мотнул головой, слегка завидуя, что Кузя столь небрежно называет директора «ваш», а сам больше никак от него не зависит. Бодуэна, который недавно отправил их почти на верную смерть и даже прощения потом не попросил, Рюрик с Тенью терпеть не могли. Волосы Рюрика, было оттаявшие, снова превратились в ледяную шапку.

– Ничего, терпимо! С эпическими бегалками вот только история вышла. Гугнилла выпустила на поле сразу шесть свинопотамов. Игра завершилась с нулевым счётом. Нас больше волновало, доживём ли мы до конца матча. В результате сами спрятались в воротах и охраняли их от свинопотамов. Камнями в них швырялись, палками. И кто оказался во всём виноват?

– Конечно вы. «Тряпки! Жалкие трусы! Девчонки! Позор своих отцов! Ваши деды рыдают в могилах! Такие рохли не то что племенем, дохлой мышью управлять не способны!» – отозвался Кузя.

У Рюрика отвисла челюсть.

– Откуда ты знаешь? Цитируешь, словно там был!

Тень фыркнула. Фырканий у неё было не меньше, чем шмыганий носом.

– Он там не был, но угадать несложно. Гугнилла всегда вопит одно и то же после провальных матчей. Самое смешное, что слово «девчонки» у неё имеет ругательный смысл, хотя она сама отнюдь не мальчишка и вообще многодетная мать. Ах да! Ещё новость! Препод по чудиловедению – всё, пирует у Одина.

– Как «всё»? Старик Боссе погиб?

Тень развела руками.

– Ты же знаешь! На дедушку порой находило. Тут на одном уроке он стал уверять, что взгляд василиска в темноте не опасен. Ты не видишь василиска, значит, не видишь и его взгляда. А раз не видишь, то он тебе и не страшен. Мы сдуру стали над ним смеяться. Боссе рассвирепел, помчался в подвалы искать василиска и нашёл на свою голову. Но всё же в руках у него был меч. Успел как-то вытащить. Так что всё у него нормально. Без меча бы его к Одину на пир не пустили!

Кузя вздохнул. Он любил старика Боссе. Тот много знал о чудилах, хотя многие его сведения были не особенно достоверными. Например, Боссе уверял, что существует такая чудила, которая называется «слон». Ноги слонов лишены колен. Такие здоровенные колонны. А раз так, то, упав, слон уже ни за что не поднимется. Слоны знают это и спят, прислонившись к дереву. Чтобы добыть слона, надо лишь подкрасться ночью и подпилить ствол дерева. К счастью, на Бешеном Полуострове слонов не водилось, так что Боссе всё же дожил до встречи с василиском.

– И кто теперь преподаёт чудиловедение?

– Пока что сам Бодуэн. Но он не особо доволен, ведь препод по чудиловедению должен следить за всем зоопарком. Ждём нового препода. Бодуэн послал за ним птероящера.

– А кто это будет?

– Не знаю. Но кто-то крутой. Вроде пойдёт к нам зимой через горы, – отозвалась Тень.

– Зимой? Через горы? Ты серьёзно? – не поверил Кузя.

Тень шмыгнула носом. Шмыгнула тихонечко, почти свистнула. Это был её шмыг № 1.

– Да. Мы тоже все надеемся, что он идёт с мечом в руке и успеет на одну пирушку с Боссе! – сказала она.

Рюрик нашёл замороженную треть кабаньей туши и стал её поджаривать, вертя над вулканом. Вкусно запахло. Ветки, из которых был сложен шалаш, шевельнулись. Вылезла Фиоля. Молча подошла к вулкану и стала греть над ним руки. Ни с Тенью, ни с Рюриком не поздоровалась, только слегка им кивнула. Тень с Рюриком тоже не лезли к Фиоле с общением. Правило № 7 истинного вождизма гласит: «Не стоит разговаривать с только что проснувшимся человеком, пока он не заговорит с тобой сам».

Тень с любопытством поглядывала на Фиолю. Нет, не арысь. Действительно, Фиоля, но одетая так, как зимой одеваются мужчины-варяги. Кожаная куртка, местами сильно потёртая. Плащ с прорезью для рук, на плече скреплённый застёжкой-фибулой^[1]. Фибула самая простая, бронзовая, но с длинным выступом, который сошёл бы за кинжал. На ногах – кожаные сапоги выше колен, защищающие от снега. Голенища сапог привязываются кожаным шнурком к штанам из тюленьей кожи так, чтобы не попадала внутрь влага.

– А почему... – вопросительно начала Тень, но продолжать не стала. Сама сообразила, что женскую зимнюю одежду в этой части полуострова раздобыть непросто.

Кузя протянул Фиоле котелок с травяным чаем. Фиоля отпила и немного согрелась. На голове у неё была такая же ледяная шапка, как у Рюрика. Горячий чай позволил Фиоле оттаять настолько, что она смогла улыбнуться.

– Разговаривайте! – потребовала она.

– Чего-чего? – переспросил Рюрик.

– Разговаривайте между собой! Не со мной, а между собой! Я хочу слушать! – по-царски приказала Фиоля.

– Ну да, – признала Тень. – Всё верно. Интуитивно ты сформулировала «Правило № 8 истинного вождизма»: «Когда рядом с тобой только что проснувшийся человек, не надо на него обрушиваться и испепелять своим вниманием. Лучше всего спокойно ему улыбнуться и продолжать разговаривать между собой». Только, Рюрик, не надо! У тебя нормальная улыбка только когда ты не знаешь, что улыбаешься. В противном случае получается запугивающий боевой оскал!

Фиоля несколько раз подпрыгнула, разминая ноги. В её волосах зазвенели сосульки.

– Ну всё! Я оттаяла! И знаете, что я сейчас скажу?

– Очень плохое слово? Которого ты раньше не знала, но теперь всегда будешь употреблять? – попыталась угадать Тень.

– Я сейчас ляпну глупость. Мне порой нравится быть арысью. Когда я арысь, я по-другому чувствую запахи, зрение становится острее. А слух! Я не просто слышу шорох, а точно знаю, что это мышь задела хвостом сухой дубовый лист. А в трухлявом дереве сидит короед и протачивает ход... Я не мёрзну ночью, а днём не боюсь ветров. И вообще никого и ничего не боюсь, зато все боятся меня. Не стоило этого говорить, но я же предупреждала, что ляпну глупость!

– А мудрила тебя боится, когда ты арысь? Бедолага! Ну, так ему и надо! – ехидно спросил Рюрик. Мужская дружба – странная штука. Вроде бы ты с человеком дружишь, но одновременно с ним конкурируешь и ищешь в нём слабые стороны. Ага, вот он запутался, а вот тупит, а вот испугался...

Фиоля серьёзно покачала головой.

– Нет. Кузя меня не боится. Мне кажется, он даже лучше ко мне относится, когда я арысь. Иногда я задумываюсь, что как арысь он любит меня сильнее, чем как человека. И тогда я ревную сама к себе. Смешно!

Кузя потрогал раскалённый бок Афиногена и подул на палец.

– Тут не в тебе дело, а в людях в целом. Волк – он всегда волк. Чудила – всегда чудила. Ты знаешь, что ждать от молодого волка, а что от паука-норника. А люди – они очень разные, и в книге целителя Ктесия о них не написано, – серьёзно сказал он.

Внезапно Фиоля напряглась, вскинула голову и рукой подала всем знак замолчать.

– Скрипит снег. К нам кто-то идёт! – предупредила она.

– Кто?

– Не знаю. Двое. Один тяжёлый, другой лёгкий. У тяжёлого одышка. У лёгкого в правом сапоге острая щепка. Он её не вытащил и прихрамывает.

Тень не слышала вообще ничего. Обычные лесные звуки. Ветер. Скрип веток, трущихся друг о друга.

– И ты говоришь, что у арыси слух острее, чем у тебя?

– Гораздо, – заверила её Фиоля. – Слух у меня сейчас примерно как у тебя. Но я умею истолковывать то, что слышу... Вон они!

На Ланий взгорок поднимались двое. Маленькую фигурку они узнали сразу. Она то забегала вперёд, то останавливалась и поджидала. Это был Роман Рычащий, их рыжеволосый товарищ, который не выговаривал букву «р» и ещё половину алфавита. Чуть позади крупно вышагивал могучего сложения варяг со спутанной бородой, на его трофейном нагруднике скалилась львиная морда. В гиганте легко угадывался отец Романа Рычащего – вождь племени Страшных Варягов Ярополк Яростный.

Глава 3

Молот Тельхинов

Единственное, что роднило малыша и гиганта, – цвет волос. Не будь Ярополк столь же рыжим, можно было бы решить, что аист ошибся и не того ребёнка подкинул в капусту. Огненная грива Ярополка спадала на лоб, а из-под неё поблёскивали упрямые медвежьи глазки.

Роман подскочил к вулкану и, грея над ним руки, затарахтел:

– Мы шли по вашим следам! Папа плиплыл ночью на ладье, ему нужно...

Ярополк яростно чихнул, и сын сразу притих. Великий вождь Страшных Варягов вообще всё в жизни делал яростно. Яростно ходил, яростно размахивал секирой, яростно отдавал команды. Интересно, спал он тоже яростно? Хотя можно же яростно храпеть!

Тень, Рюрик, Кузя и Фиоля ждали. Они понимали: когда такой серьёзный вождь является в школу ни свет ни заря, проделав долгий и опасный путь, а потом сразу отправляется на Ланий взгорок, это явно не затем, чтобы поблагодарить их за дружбу с его сыном.

Однако Ярополк Яростный, если и имел к ним дело, по старой варяжской традиции сразу разговора не начинал. Бросая голодные взгляды на вулкан, над которым поджаривалось мясо, Ярополк утверждал, что ему ужасно НЕ хочется есть. Варяги всегда всё говорят наоборот. К примеру, если варяг жаждет получить ваш меч, он раз сто произнесёт, что он его НЕ хочет. Разумеется, вождя немедленно накормили, и оставшаяся треть свиньи превратилась в одну пятую.

– Вкусно? – спросила Тень.

– Сойдёт! Я так долго не ел, что слопал бы даже дохлую кошку! Хах! – рявкнул великий вождь.

Тень спохватилась, что задала невежливый вопрос. Когда великий вождь хочет похвалить, он делает это без подсказок. После того как Ярополку Яростному ужасно НЕ хотелось есть, ему ужасно НЕ захотелось пить.

– Ну раз вам не хочется, тогда и не надо! – попыталась пошутить Фиоля.

Ярополк бросил на неё далёкий от восхищения взгляд. Фиоля ощутила, что на сей раз ей удалось-таки ляпнуть ужасную глупость.

– У нас есть травяной чай, – сказал Кузя.

Ярополк Яростный яростно вздохнул. Травяной чай – не тот напиток, который уважают грозные вожди Страшных Варягов.

– Ну давайте уж! Всё лучше, чем снег есть! – согласился он и выдул весь чай из котелка. – Могло быть гораздо хуже!.. Хотя хуже просто быть не может! Мы все в опасности! УКРАДЕН МОЛОТ ТЕЛЬХИНОВ!

Ярополк хлопнул себя по нагруднику. Оскаленная львиная морда зазвенела. Больше Ярополк ничего не сказал и пристально поглядел на Кузю, словно тот прямо сейчас должен был сознаться, что молот тельхинов утащил именно он.

Кузя сознаваться не стал, а закрыл глаза. Память работала у него странно. В ней будто пролистывались страницы древней книги Ктесия, пока не открывалась нужная. Казалось, книга не уничтожена, а продолжает жить в глубинах его сознания.

Ярополк Яростный удовлетворённо кивнул.

– Да. Про тебя не наврали, ты действительно кой-чего соображаешь. Может, знаешь, кто похитил молот?

– Не знаю.

Ярополк нахмурился.

– А кому молот мог понадобиться? Про это в твоей книге было?

– Надо припомнить, – сказал Кузя. – Часто какие-то сведения проскальзывают и на других страницах.

– Ты уж вспомни, пожалуйста! Хорошенько думалку напряги! – настоятельно попросил Ярополк Яростный. – А не то...

– Что «а не то?» – ласково спросила Фиоля. Арыси не любят никаких «а не то» и вообще скрытых угроз.

Ярополк уловил в голосе Фиоли дразнящий колокольчик и задумался, в какое из двух положений перещёлкнуть мозговой тумблер. (В голове у каждого великого вождя существует тумблер с положениями: «Казню» – «Щедро награжу».)

– А не то награжу! Ой, наоборот! Найдёте молот, щедро награжу! – исправился он.

– А если не найдём? – задиристо промурлыкала Фиоля.

Это был уже явный вызов. Ярополк начал раздуваться от гнева, из ушей буквально пар повалил. Роман Рычащий, знавший, что за этим последует, присел на корточки и закрыл голову руками. Однако взрыва не произошло.

– Если не найдёте, то будет ничего, – сказал Ярополк, и яростный голос его внезапно дрогнул и стал жалким и дребезжащим. – Ни Племени Страшных Варягов. Ни Школы Вождей. Ни полуострова. Очень большое НИЧЕГО.

И вождь поведал историю.

* * *

Отца Ярополка Яростного звали Эдмунд Свирепый. Отца Эдмунда Свирепого звали Гундольф Бешеный. Отца Гундольфа Бешеного звали Вавила Сердитый. Этот Вавила был довольно мрачный и подозрительный тип с кошмарным неуживчивым характером. Варяги вообще народ буйный и не слишком приветливый, поэтому для того, чтобы получить прозвище Сердитый, надо очень и очень постараться.

Вавила Сердитый имел привычку по утрам прогуливаться по берегу и проверять, не вынес ли ночной прилив что-нибудь интересное, например, утопленника, разбитую ладью или сундук. Утопленников прилив доставлял регулярно, а вот сундуков и ладей было негусто, да и особой ценности их содержимое обычно не представляло: матросские штаны да амфоры с проросшей пшеницей.

Но вот однажды Вавила Сердитый обнаружил на берегу непонятное существо. Это был старец со спутанной зелёной бородой и хвостом как у кашалота. Старец был едва жив. Похоже, он всю ночь пытался доползти до воды и вконец обессилел. Вавила Сердитый был истинный варяг. То есть великодушия и здравого смысла в нём было примерно поровну. Он велел принести длинную цепь с якорем, прицепил её к хвосту старца и тогда только перенёс его в океан.

Как многие, конечно, уже догадались, старец был тельхином, причём тельхином знатным.

Некоторое время он жадно вдыхал жабрами взбаламученную океанскую воду, после чего принялся проклинать Вавилу Сердитого и потребовал расковать цепь. Вавила отпускать старца наотрез отказался: он-де спас его от смерти, за что тот теперь по гроб жизни обязан. Старец заявил, что о помощи не просил, и если Вавила Сердитый немедленно его не освободит, то может сильно об этом пожалеть. Вавила отвечал, что, если морской старец немедленно не предоставит достойного вознаграждения, его вытащат на берег, чтобы оставить в том же положении, в котором нашли. В общем, вышла одна из тех некрасивых свар, которые викинги вечно затевают со всеми подряд. Старец и Вавила спорили до хрипоты, с угрозами и проклятиями, и неясно, чем бы всё закончилось, если бы не продолжавшийся отлив: старец опять почти оказался на берегу, что ослабило его переговорные позиции.

В результате пленник дал нерушимую клятву подарить Вавиле Сердитому нечто такое, о чём тот никогда не мечтал. Вавила справедливо возразил, что формулировка весьма расплывчатая. Быть может, это будет какая-нибудь такая глупость, которая и мечты-то не стоит. Тельхин, по правде говоря, планировавший подсунуть ему дохлого осьминога, выругал про себя хитрого старикашку и повторил клятву, используя уже более внятные определения. Вавила, на этот раз не найдя подвоха, принёс морскому старцу извинения и расклепал цепь. Тельхин с плеском скрылся в океане, а на следующее утро вынес из глубин Вавиле молот.

Вавила вслух радости выражать не стал, но сразу почуял: вещь стоящая. На рукоять из морёного дуба (который, как известно, в воде не портится, а становится только лучше) был насажен прямоугольный массивный брус железа, украшенный узором из переплетённых рун. Временами по рунам пробегала красная искра – быстро, затейливо и всякий раз по-разному. Навстречу же ей неслась ещё одна искра – зелёная. Точно повозки, летящие навстречу друг другу, искры расходились совсем близко, скользя по причудливым рунам.

– А что будет, если они столкнутся? – спросил Вавила.

– Если они столкнутся – это будет ВСЁ, – торжественно произнёс тельхин.

– А большая ли у молота сила? – задал Вавила второй вопрос.

– Проверь! Только не усердствуй! Начинай с малого! – предложил морской старец.

Вавила взмахнул молотом и, примерившись, ударил по огромному валуну. Ударил в треть силы, но валун рассыпался в мельчайший песок. Океан при этом сильно волновался, и ладьи в бухте ходили вверх-вниз.

Вавила размахнулся, собираясь припечатать следующий валун.

– А вот этого я бы уже не делал! – заметил старец.

– Это ещё с какой радости? – спросил Вавила, уже прикинувший, что молот поможет ему в считаные дни разобраться с наглыми соседними племенами Ласок, Куниц и Хорьков. Ни один частокол и ни одни окованные медью ворота не устоят перед нежным постукиванием такой вот кувалды.

– Будешь много размахивать молотом – призовёшь силу, которая всё сотрёт в порошок! – сказал старец, тряхнул своей зелёной, похожей на водоросли бородой, нырнул и был таков.

Вавила Сердитый, будучи упрямым каменноголовым варягом, конечно, старцу не поверил, а собрал войско и отправился разбираться с Племенем Барсов. Племя проживало на огромной скале. Барсы превратили её в крепость, куда тащили всё, что украдут у соседних племён. Наказать же их было невозможно: слишком мощное, неприступное укрепление они себе отгрохали. Но вели при этом себя, с точки зрения варягов, скорее как наглые обезьяны, чем как гордые барсы: кидались камнями, показывали языки, орали всякие непотребства.

Во главе небольшой рати Вавила Сердитый подошёл к крепости барсов и совершил самый значительный героический поступок в своей жизни – и последний. Размахнулся молотом и со всей силы вдарил. Полуостров содрогнулся. Океан забурлил. Гигантские волны потопили в бухте весь флот Страшных Варягов, не считая прочих, случайно оказавшихся в тех краях ладей. Скала затряслась, осыпалась и погребла Вавилу вместе с половиной его войска, а заодно и всех кривлявшихся на стенах барсов.

Так закончилась жизнь Вавилы Сердитого, и отбыл он на пир к Одину. По странному стечению обстоятельств молот не пострадал и оказался поверх всей этой груды обломков. Сын Вавилы Гундольф Бешеный был хоть и бешеный, но с головой дружил. Он осторожно взял молот и воздвиг надёжное укрытие, где его день и ночь охраняли четверо лучших воинов Племени Страшных Варягов. Так было и при Гундольфе, и при его сыне Эдмунде Свирепом, и при самом Ярополке Яростном. Молот сделался символом племени. Соседние народы боялись Страшных Варягов, потому что у тех был непобедимый молот, сами же Страшные Варяги опасались своего молота, ибо помнили бесславный конец Вавилы Сердитого и его рати.

– И вот вчера утром молот исчез! – закончил свой рассказ Ярополк Яростный.

– А воины, которые его сторожили? – спросил Рюрик.

Ярополк уставился в землю.

– У них всё прекрасно! – пробасил он. – Они погибли с мечами в руке. Все, кроме одного. Он перед смертью зачем-то бросил меч. Видно, испугался. На пир к Одину он не попадёт, и валькирии его не полюбят. Будет сидеть под столом и питаться объедками.

– Хтоньская хтонь! – воскликнула Тень. – Погодите... Вы говорили: молот нельзя украсть, потому что там совершенная охранная система! Но его всё-таки украли.

Вождь Страшных Варягов гневно засопел. Вожди не любят, когда их слова ставят под сомнение. Особенно мелкая вертлявая девчонка со вплетённой в косу свинчаткой.

– Ворота сломаны. Дверь пробита тараном или чем-то типа того. Те раны, что были на телах... Это ни копьё, ни кинжал... Нагрудники не спасали. И, главное, всё случилось быстро, за считаные минуты. Мы услышали шум, примчались, но поздно... молот уже был похищен.

– Значит, охрана состояла только из четырёх воинов, ворот и двери? Ломай ворота, вышибай дверь, победи воинов – и молот твой? – спросила Тень.

– Нет. Охрану молота продумал ещё мой дед Гундольф Бешеный. Он башковитый был, всё предусмотрел: что стражу могут подкупить, усыпить, отравить, нападёт целый отряд, прилетит дракон и тому подобное. Дед поступил так. Построил частокол с воротами. Внутри, за частоколом, – каменное строение с крошечными окнами, в которые не пролезет и кошка. Внутрь ведёт только одна дверь, за ней четыре стражника. Они охраняют закрытую комнату, в которую сами войти не могут. Дверь в эту комнату окована толстыми железными прутьями. Оружие стражи никак не позволит им сломать эту дверь. Любая секира рассечёт лишь дерево, но не прутья. За дверью – постамент, к которому цепью прикован молот. Но цепь – это на всякий случай. На самом деле к молоту никому не подойти, даже если сломать дверь.

– Почему?

– Змеехвосты, – коротко ответил Ярополк. – За дверью их была ровно сотня. И очень голодных. Так что к молоту никто в здравом уме бы не сунулся.

Тень оглянулась на Кузю. Тому даже не пришлось закрывать глаза, чтобы мысленно пролистать книгу. Про змеехвостов он помнил и так:

– У деда вот ума хватило. Он не только изловил несколько змеехвостов, но и регулярно кормил их. Они расплодились и помогали охранять молот. Но на сей раз и змеехвосты, переклюй их птица Рух, не спасли. Не знаю уж как, но цепь перебита, а молот исчез.

– А сами змеехвосты целы? Они пытались ужалить похитителя? – спросил Кузя.

Лицо Ярополка, включая рыжую бороду и ястребиный нос, выразило испепеляющее презрение к змеехвостам.

– Целы. Что им станется? А пытались или не пытались, это я без понятия.

– Погодите, – перебил Кузя. – Так они жалили или нет? Зазубрины на хвостах целые? Необломанные? И сколько их теперь? По-прежнему сотня?

Ярополк свирепо глянул на него. Ясно было, что подсчёт змеехвостов – самое последнее дело, которым он займётся. Будет считать овец при бессоннице, чудил, драковидл, но уж точно не змеехвостов. И уж их хвосты великий вождь разглядывать точно не собирается.

Кузя вздохнул и поинтересовался, не осталось ли каких-то следов на месте похищения. Ярополк рявкнул, что там, где идёт бой, следов всегда куча. Снесено две двери, убиты воины. Всё, что могло упасть, – упало. Всё, что могло разбиться, – разбилось. Обломки оружия, крошево из щитов.

– А чего-нибудь необычного вы не заметили?

Ярополк запустил руку в бороду и хорошенько поскрёб, будто там прятались самые ценные его мысли.

– Ничего не припомню. Разве что вот – валялось снаружи у входа в сокровищницу. Едва ли это принадлежало моим воинам...

Вождь Страшных Варягов сунул руку под нагрудник и достал скелетик на проволочках. Скелетик был сделан с большим искусством из крошечных костей. Ярополк встряхнул его. Длинные костлявые руки мотнулись, вспыхнули глаза из осколков хрусталя. Фиоле захотелось зашипеть и отпрыгнуть, что она и сделала бы, будь сейчас в облике арыси. От тонких костей исходило слабое веяние магии.

– Можно взять? – попросил Кузя.

Вождь немного подумал и перебросил ему скелетик.

– Бери, если нужен... По мне, так эта глупая ведьминская безделушка. Я не просто так приплыл к вам ночью. Хочу, чтобы поисками молота занялись вы. Тень, Рюрик, Кузьма и... – Ярополк чуть помедлил, думая, видно, какое из имён употребить для важной особы, – цезаревна Фиоля.

– Почему именно мы? – спросила Тень.

Рыжая борода Ярополка полыхнула точно пламя.

– Потому что в прошлый раз вы совершили невероятное. Продажный старикан Бодуэн – Роман, заткни пальцами уши, я не хочу, чтобы ты ляпнул это в школе!.. – дал вам задание, которое нельзя было выполнить и вернуться живыми. Но вы смогли похитить дочь Базилика и возвратились. Это кое-что значит для любого, кто хоть немного соображает. Слишком много везения, чтобы это было только везением.

– Всякое везение может закончиться! – сказала Фиоля.

– Может. Но отказаться нельзя. Если тот, кто украл молот, пустит его в ход... В прошлый раз, когда Вавила разрушил крепость барсов, он нанёс всего один удар. Мой прадед не отличался крепким сложением, и ему было за шестьдесят. Кое-кто из наших уцелел и обо всём потом рассказал... А если нанести несколько ударов в полную силу, то не знаю, чем всё закончится. И уж конечно, укравший молот сделал это не для того, чтобы им любоваться... Так что если вы не сможете распутать это дело и вернуть молот...

Ярополк Яростный огорчённо крякнул и с некоторым разочарованием покосился на Кузю, Рюрика, Фиолю и Тень.

– Вообще, я представлял вас иначе... Столько невероятных подвигов! Скальды, эти хитрые корыстные обжоры, шастают из племени в племя и поют о вас песни на пирах. И в их песнях вы ну очень героические... А тут вот вас увидел, и вы оказались какие-то мелковатые!

Рюрик Мощный рассвирепел. Если он чем-то и гордился, то своими ростом и силой, а тут его записали в личинки.

– Я? Да мне уже давно пятнадцать! Буквально на днях будет! И трёх месяцев не пройдёт! В самом начале лета!

– Разве до начала лета три месяца? – шёпотом спросила у него Тень.

Рюрик запыхтел, как ёж, и уставился на неё взглядом, который на любом языке мира означает: «Молчи, женщина!»

Ярополк Яростный махнул рукой, повернулся и пошёл по снегу. Он был без плетёных лыж, поэтому глубоко проваливался. За ним, часто оглядываясь, по подмёрзшему насту прыгал Роман Рычащий.

– Погодите! – крикнула Тень им вслед. – А когда нам надо отправляться на поиски молота?

Ярополк остановился так резко, что увяз в снегу по колено и не смог даже повернуться. Топтался на месте, свирепо выдыхая в бороду, отчего она покрывалась новыми сосульками.

– НЕМЕДЛЕННО!

Рюрик задумался, что само по себе было почти чудом.

– А школа? Отец меня убьёт, если я вылечу. Все посещения выбиваются на каменной таблице, прямо на скале. Десять пропусков без уважительной причины – и тебя катапультируют в океан. Причём катапульта взводится на столько делений, сколько было прогулов.

– С Бодуэном я договорюсь... Роман, заткни уши снова, а то ты вечно всё перевираешь! Слава Тору, во рту у тебя такая каша, что понять тебя способна только мать!..

Маленький рыжик заткнул уши пальцами, но не очень плотно.

– Ваш директор первый обрадуется, если вы куда-то отправитесь и не вернётесь! Опять же, если молот не будет найден, то возвращаться вам будет просто некуда! – сказал Ярополк.

Как истинный вождь, он всегда зрил в корень и чётко выражал свои мысли.

Глава 4

Жена-умница и дочь-красавица

Рюрик и Тень отправились в Школу вождей, чтобы собраться в дорогу, а заодно немного подразнить Бодуэна. Дразнить его, конечно, намеревалась Тень. Рюрик был настроен мирно: пусть директор отпустит их, не задавая лишних вопросов и не грозя отчислением. Ярополк Яростный обещал поговорить с Бодуэном, так что теплилась надежда на такой исход.

Фиоля и Кузя ожидали их возвращения у вулкана по имени Ферапонт. Того, который самый бешеный и истеричный, но и самый тёплый в холодный вечер. Недавно Ферапонт хорошенько извергся: от него попахивало серой, мерцали алые сгустки неостывшей лавы.

Кузя поджаривал на палочке мясо. Фиоля нервно наматывала круги вокруг вулкана. Она чувствовала, что скоро превратится в арысь. Кровь в висках стучала, сердце ускоряло ритм.

За эти месяцы Фиоля успела хорошо себя изучить. Превращалась она обычно двумя способами. Первый – быстрый и болезненный. Это происходило, если кто-то на неё нападал или она получала рану. Любая выступившая капелька крови – и она уже арысь. Организм защищал себя: уж конечно, у арыси шансов выжить больше. Но после таких внезапных превращений Фиоле всегда бывало плохо: головокружение, слабость, сильный голод.

Если же ничего экстремального не происходило, Фиоля превращалась в арысь ночью. Ложилась спать человеком, а просыпалась арысью. Перед тем, как уснуть, накануне превращения она всегда испытывала тревогу и беспокойство.

Такой вечер был и сегодня.

– Не забыл сказку про арысь? – спросила Фиоля, останавливаясь и оглядываясь на Кузю.

Кузя, разумеется, помнил эту сказку. В ней была скрыта тайна. Всякий знает, что сказки врут во всём, кроме главного. Но в чём это главное?..

СКАЗКА ОБ АРЫСЬ-ПОЛЕ С ВКРАПЛЕНИЯМИ ОКОЛОНАУЧНЫХ РАССУЖДЕНИЙ КУЗИ

Мысли Кузи: Хм? Зачем на Бешеном Полуострове женщины до сих пор ходят за ягодами в лес? Пищевой пользы от ягод меньше, чем от любой скучной тыквы, которая растёт на огороде сама собой. В каком-то смысле это вечное щекотание нервов. Мужчине, чтобы попасть на пир к Одину, нужно умереть с мечом в руках, а женщине, видимо, ходить по ягоды в лес.

Мысли Кузи: Хм! Получается, что мужчины – пластичные сознания. Они ко всему приспосабливаются. Если хорошенько подумать, увернуться от табурета не сложнее, чем от копья, а слушать вопли всяких вождей и вождьков мужчины привыкли ещё с детства.

Мысли Кузи: Хм... Как именно арысь сбросила шкуру и какие биологические механизмы были при этом задействованы, сказка умалчивает. Если речь шла о магической трансформации, то шкуру сбросить технически невозможно. Всякому ясно, что шкура – это не рубаха, которую можно просто натянуть через голову. Но ведь и Василиса Прекрасная сбрасывала кожу, только лягушачью. То есть сброс шкуры-кожи, рысьей или лягушачьей, – научно зафиксированный факт, ибо сказки никогда не врут в главном.

Мысли Кузи: Хм!!! Интересный такой варяжский обычай: ЖАЛОВАТЬСЯ ВЕДЬМЕ, ЕСЛИ ЧТО-ТО ГДЕ-ТО НЕЧИСТО.

Мысли Кузи: Хм... Тут сказка явно о чём-то умалчивает. Видимо, обходит момент, что арыси не особенно хотелось превращаться в человека, да и бегать по лесам ей, в принципе, нравилось, равно как устраивало и то, что днём с ребёнком сидит муж.

Мысли Кузи: Хм! Традиционный финал варяжской сказки, связанный с наживой. Что-то подсказывает, что под добром тут подразумеваются всё же не гуманистические ценности, а мелкий и крупный скот, телеги и строения.

Об отце девушки в сказке больше не упоминалось, равно как и о том, женился ли он в третий раз, или предыдущего опыта ему оказалось достаточно.

* * *

Эта сказка об арысь-поле была в ходу у варягов в нескольких разновидностях. Каждое племя рассказывало её по-своему. В одних вариантах возникала нянька, она же мамка, которая уносила голодное дитя в лес, а муж только сжигал шкурку арыси, что сильно упрощало его сказочную задачу. В других, например, в племенах Куниц и Хорьков, рассказывалось, будто мачеха имела уродливую дочку, которая переодевалась в одежду жены молодого варяга, а муж очень долго не замечал подмены. Довольно странно. Он что, узнавал жену только по одежде? Даже не разговаривал с ней никогда? Всё же тот вариант, который знали Фиоля и Кузя, казался самым правдоподобным. Вот только момент со сброшенной шкуркой оставался неясен.

– Василиса тоже сбрасывала кожу, когда была лягушкой. Муж сжёг эту кожу в печке. Царевна-лебедь сбрасывала перья. Царевна-щука – чешую, – сказал Кузя. Он знал намного больше сказок и варяжских легенд, чем Фиоля, хотя цезаревна многое чувствовала звериной сутью. Одно дело рассказывать про превращения, а совсем другое – превращаться самой.

– И какие варианты? Сбросить шкуру я не смогу.

– Да и не стоит, – мягко сказал Кузя. – А вдруг не поможет?

– Это потому, что ты больше любишь арысь, чем меня! Будь ты мужем той девушки, ты, конечно, не сжигал бы её шкуры! – гневно заявила Фиоля.

Кузя спорить не стал. Фиоля попала в точку. Всё-таки арысь такая красивая. А как напружинивается её спина, когда она тащит кабанчика!

Что-то шевельнулось на земле. Там, где лава растопила снег, в траве лежал скелетик. Кузя поднял его. Руки и ноги дёрнулись, как живые, и провисли. Хрустальные глаза поблёскивали. Фиоля ощутила неприятное магическое пощипывание.

– Что это за кости? Младенческие? Почему такие тонкие?

Кузя поёжился.

– Не, вряд ли... – Он всмотрелся. – Тут человеческих вообще ни одной. Череп вырезан из моржового клыка... Здесь шип плевадлы. Тут мышиные кости, тут кротовые... Это кто-то из мелких чудил. Каждая кость – отдельный вид.

– Зачем?

– Не знаю. Может, это воровайка?

– Воровайка – это что?

– Воровской талисман.

– И как он действует?

– Не знаю. Как-то действует. И вообще такие штуки изготавливают только в одном месте на всём Бешеном Полуострове... Эй, скелет! Куда нам идти? Где искать молот?

Кузя подбросил скелетик. Скелет перевернулся в воздухе, упал и вытянул руки на северо-запад. Кузя подбросил его ещё раз. И снова странным образом талисман извернулся, как живой, и его руки указали в ту же сторону.

– Ну уж нет! Не желаю я туда идти! – сказал Кузя.

Фиоля, разумеется, захотела узнать почему. Кузя набрал мелких камешков и головешек, утрамбовал снег и старательно стал выкладывать на снегу карту.

– Вот смотри... Здесь Великая Дряхлеющая Империя. Здесь степные земли и кочевники... Здесь, малость поближе, земли славян... дреговичи, кривичи, дулебы. Тут сербы, тут моравы, тут радимичи и северяне. Тут большая река и Хольмгард – город на острове! Здесь Белоозеро. Там Судрдаларики. Тут наш Бешеный Полуостров. Здесь... вот эта головешка... Школа вождей, она отдельно. Вместо моста прокидываю сосновую иголку... Тут долина вулканов. А вот тут ещё дальше – Запретные земли. В прошлый раз мы их восточнее обходили, вот через эти перевалы.

– Зачем обходили? Ведь пришлось делать крюк! – удивилась Фиоля.

– Да, – согласился Кузя. – Но все наши всегда тут крюк делают. Запретные земли не от хорошей жизни так назвали. Тут пять рек, которые протекают в царстве Аида, – Стикс, Ахерон, Ле́та, Кокитос и Флегетрон.

Фиоля недоверчиво уставилась на кучку камней, которые Кузя раскладывал на снегу. Кучка, мягко скажем, не впечатляла.

– Царство Аида? А у нас в империи говорят, что оно на краю земли, там, где океанские волны срываются в бесконечность. Ниже уже только слоны и гигантская черепаха.

– Оно здесь, у нас! – сказал Кузя просто. – Сама подумай! У нас вечно дымы, грохот, извержения, чудилы в пещерах скрежещут, ну и так далее. Где ж ещё царству мёртвых быть? Тут в Стикс впадает Кокитос, а тут, на этом мысу – Костянка!.. С двух сторон её прикрывают реки, а здесь – горная гряда, через которую ведёт только один проход. Все тёмные артефакты, мечи, заговорённые наконечники стрел, всякие ступки для ядов и так далее – они к нам оттуда приходят. Из-за Костянки Запретные земли и стали запретными.

– Тень сказала бы: «Хтоньская хтонь!» – подытожила Фиоля. – Короче, ты думаешь, что молот тельхинов надо искать в Костянке?

Волосы Кузи стали ещё пшеничнее, а взгляд ещё наивнее.

– Да, – признал он.

Пальцы скелета согнулись, царапая землю. Хрустальные глаза вспыхнули.

На небо выкатилась луна. Была она циркульно-круглая, с отчётливо проступавшими континентами. В эту ночь превращений луна особенно волновала Фиолю. Она беспокоилась, вскакивала, металась. А Кузя просто лежал на плоской вулканической плите и, закинув руки за голову, неотрывно смотрел на луну.

– Там живёт лунный народ, – сказал он.

– А? – рассеянно отозвалась Фиоля.

– Лунный народ живёт. У них там океаны, материки, корабли, города – всё, как у нас. Только они живут головой вниз, потому что они – наверху. Понимаешь?

– А! – повторила Фиоля.

Её сейчас волновал только момент превращения в арысь. Момента этого она всегда боялась. А лунные народы... пусть живут себе тихо, ходят кверх ногами и не сваливаются с луны. Вот и всё, что можно им пожелать.

Послышался треск ветвей. Фиоля и Кузя насторожились. На Бешеном Полуострове треск ветвей – штука опасная. Он как минимум свидетельствует, что к тебе приближается некто, не боящийся трещать ветвями, шуметь и топать. Обычно это кто-то сильный и грозный.

Сквозь лес проламывался хрюйс. На спине у него не слишком горделиво, поскольку его раз пять уже сносило склонившимися ветвями, восседал будущий вождь Рюрик Мощный. К импровизированному седлу боевого рогоноса были приторочены два здоровенных мешка. Хитрый Герундий резво прыгал следом, пользуясь просекой, которую проделывал для него хрюйс. Тень полулежала на спине у лошадлы, придерживаясь за костяные зубцы, заменявшие этому животному гриву.

– Бодуэн вас отпустил? – крикнул Кузя.

Рюрик свалился с седла в большой сугроб. Хрюйс приветливо подышал на него сверху. Его привязанность к Рюрику была прямо-таки невероятной. Тот, с кем ты съел одну луковицу ататы, навеки твой брат.

– Угу. Поначалу упирался, конечно. Ярополк Яростный на него поднажал, а он опять ни в какую. Но знаешь, кто нам сильно помог? Йадд!

Кузя с трудом в это поверил.

– Йадд? Вождь Хитрых Скунсов? Гад этот?

– Да, – подтвердил Рюрик. – Он тоже почему-то в школе оказался. Приехал чуть попозже Ярополка. Разразился прочувствованной речью. Молот тельхинов... опасность, мол, для школы и детишек! Дети – наше будущее. Разрыдался... Глаза платком вытирает, а из платка выпала половинка луковицы! Короче, Йадду важно было, чтобы нас отпустили, и мы нашли молот.

– Ему не молот был важен! – мрачно сказала Тень.

– А что?

– Головой думай, жених и владыка! Если ты погибнешь, кто станет наследником племени Лосиных Медведей? Йадд Младший, его сын! Кстати, приехал вместе с папочкой.

– Со мной ничего не случится! – заявил Рюрик.

– Да-да, конечно! – подтвердила Тень. – Йадд Младший так и сказал: «Я знаю, что с тобой ничего не случится, друг! Прощай же навек!» – после чего разрыдался у тебя на плече.

– Не рыдал он! Нос о меня вытер. Но фразу про «не случится» помню. Он раза три её повторил! – убито признал Рюрик.

Настроение у него стремительно ухудшилось. Чтобы немного взбодриться, он открыл мешки с провизией и хорошенько подкрепился. Бодуэн, Ярополк и Йадд не скупились, собирая их в дорогу. Припасов было очень много, причём разнообразных. Рюрик так аппетитно работал челюстями, что Тень присоединилась.

– Словно сами по себе справляем тризну!^[2] Кстати, а куда мы завтра едем? Какие-то идеи есть? – поинтересовалась она.

– В Костянку, – ответил Кузя.

– Хтоньская хтонь! – выругалась Тень и больше вопросов не задавала. После таких новостей лучше всего отдышаться.

Глава 5

Мировуд

Толстый Герцог помнил, как был пронзён рогом хрюйса и упал в трещину. Как бесконечно долго летел, ударяясь о выступающие скалы. Как лихорадочно пытался хоть за что-то уцепиться, но присоски, а порой и концы щупалец отрывались. Затем последовал сильнейший удар – и он лишился чувств.

Очнувшись, Герцог долго не понимал, умер он или нет. Когда ты застрял в тесном проходе на безумной глубине, когда под тобой клокочет лава, а из трещин вырывается горячий газ – тебе очень плохо. Это единственное, что тебя волнует. Если бы Герцог был просто человеком, он бы погиб ещё в момент удара. Но Толстый Герцог был древневидлой в человеческом теле, или человеком в облике древневидлы. И он просто пополз, цепляясь щупальцами. Поначалу Герцог ещё вёл отсчёт времени, потом уже нет. Здесь, в подземелье, день и ночь никак не различались. Ориентироваться в пространстве тоже было трудно. Но Герцога влекла вверх кипучая ненависть. Он полз и воображал, как жестоко отомстит тем, кто сбросил его сюда.

Зацепиться щупальцем. Убедиться, что опора держит. Податься немного вверх, помогая себе и другими щупальцами. Не скользит? Отлично! Опять протянуть щупальце и повторять это бесконечно. Поначалу рана от рога болела, но вскоре Герцог почувствовал, что она затянулась. Присоски тоже восстановились. Тело Герцога использовало для регенерации собственные ресурсы. Правда, оно потеряло при этом в весе, так что к жгучей ненависти добавился волчий голод.

Толстый Герцог полз очень-очень долго, и вот наконец его вытянутое щупальце зачерпнуло пустоту. Проверяя ощущение, он протянул ещё одно щупальце, затем протиснулся в темноту всем телом. Скальный проход больше его не сдавливал. В первый миг Герцог решил, что это уже свобода и он наверху. Но нет. Он находился в большой заброшенной гномьей пещере.

Сверху в пролом проникал лунный свет. Герцог устремился к этому тусклому свету и... убедился, что всё бесполезно. Не за что было уцепиться. В трещине ему помогали стенки, а здесь... Щупальца не могут цепляться за воздух. Несколько раз он высоко подпрыгнул, но всякий раз шлёпался на камни.

Потянулись тоскливые дни. Герцог перепробовал все возможные и невозможные способы освободиться. Крошил скалы и пытался выстроить из них пирамиду. Исследовал стены, старался разгрести завал и воспользоваться старыми гномьими ходами. Всё бесполезно! Чёртова пещера была как жуткая земляная тюрьма: ты видишь небо, и белый свет совсем близко, но выбраться тебе не под силу. Только и оставалось, что проклинать гномов, и в этом Герцог себе не отказывал.

Под конец он так ослабел, что уже просто лежал, смотрел днём на солнце, а ночью на луну и разговаривал со светилами. Это было на грани безумия. Ему являлись люди, которых он когда-то казнил, и он беседовал с ними. Причём как-то запросто, на равных, точно казнь была чем-то вроде мимолётной драки в трактире.

Вот и сейчас было то же самое. Герцог защищался от призрака рукой и не понимал, пальцы у него на руке или щупальца. Думал о пальцах, и они возникали, забывался – и они делались щупальцами. Кажется, древневидла постепенно пожирала в нём человека.

– Ты меня отравил! – с укором произнёс кто-то. Герцог узнал голос, даже вспомнил лицо, которое теперь стало совсем призрачным, но не смог вспомнить имени. Да, точно, отравил. А вот за что? Этого память не сохранила.

Герцог с досадой отвернулся от навязчивого отравленного и увидел слабо мерцающую тень, которая отделилась от скалы и приблизилась. Это была тень плотного молодого человека с круглым лицом и вздёрнутым носом.

– А меня ты помнишь? Ты тогда ещё не был Герцогом, а я считал тебя своим другом! Я столько раз помогал тебе! – напомнил этот человек.

Впервые Герцог ощутил шевеление совести.

– Мне не стыдно! – ответил он торопливо. – Давай восстановим ситуацию! Нас было двое, а выжить мог только один. Разве на моём месте ты не поступил бы так же?

– Как видишь, не поступил!

– Ну и гордись собой! Чего ты ко мне пристал?

– Я к тебе не приставал! – удивлённо произнёс кто-то.

Герцог резко повернул голову. На этот раз он увидел худощавого человека с длинной седой бородой. Лицо столь измождённое, что скулы проступают, как у черепа. Одет в просторную холщовую рубаху с широким разукрашенным поясом. Человек сидел на корточках и молча, с большим интересом разглядывал Герцога. «Я что, тоже убил его? Не помню. Да какая разница!» – подумал Герцог и потребовал у седобородого сгинуть.

Человек в длинной рубахе понимающе кивнул.

– Мертвецы являются? – спросил он участливо. – Занятно, да? Материальное тело истончается, и граница между мирами становится проницаемой. Всякие там спириты охотно в это играют. Но это несерьёзно.

Он махнул рукой, показывая, что не намерен входить в подробности, ибо не видит в этом никакого смысла.

– Ты кто такой? – просипел Герцог.

– Мы уже на «ты»? – обрадовался худощавый. – Ну и отлично. Могу ли я попросить тебя об одолжении? Превратись, пожалуйста, в человека! Благодарю. Это, конечно, условность, но, согласись, так общаться гораздо привычнее.

– Ты кто? – повторил Герцог.

– Я Мировуд. Волхв, – с достоинством представился худощавый и выпрямился во весь рост как бы для того, чтобы Герцог смог лучше его разглядеть.

По плечам волхва скакала рыжая белка. В руках он держал посох. Длинный, с трёхгранным наконечником, который мог бы посоперничать с копейным. Навершием посоха служил крупный белый камень, внутри его словно клубился молочный туман с золотистыми искрами. Герцог готов был поклясться, что камень этот магический.

– Мировуд. А-а-а... – повторил Герцог. Имя ему ничего не говорило.

Волхв недовольно подвигал губами.

– Ты что, не желаешь, чтобы я помог тебе выбраться из пещеры? Ты хоть своды-то её рассмотрел? Отличная резьба по камню. Труд титанический! Гномы молодцы. Чем бесполезнее работа, тем с большим рвением они её всегда исполняют.

– Хочу. Помоги мне! – попросил Герцог робко. Он боялся, что седобородый просто возьмёт и исчезнет.

– Тогда представься! – потребовал Мировуд. – У меня нет привычки спасать незнакомцев.

– Я Герцог! – сказал Герцог.

Если он и надеялся произвести впечатление, то это не сработало.

– Это прозвище такое? – вежливо улыбнулся Мировуд. – Понимаю-понимаю! У моего приятеля была мышь по кличке Король. Вообрази, её слопал кот Султан. Странный был приятель. Всякого таракана называл не иначе как Бароном. Мания величия!

– Я Герцог! – повторил Герцог с раздражением. – Слышал про торговые города на побережье? Все они мои!

В руках у волхва возник стеклянный шар с горевшей внутри свечой. Как свеча могла гореть в шаре – загадка, но она горела. Некоторое время волхв смотрел вглубь шара и явно просвещался.

– А, так ты герцог! – произнёс он приветливо, совершенно не споря. – Вот оно как! А кто такой тогда герцог Вульт, владыка торговых городов?

Герцог так обозлился, что лицо у него пошло рябью.

– Что? Какой ещё Вульт? Мой секретарь?

– Увы. После смерти прежнего герцога его место занял Вульт, лучший друг и верный советник бывшего владыки! – печально поведал Мировуд и промокнул глаза. – Душераздирающая история! Герцог скончался на руках у Вульта, израненный в бою с разбойниками. Напоследок он успел прошептать: «Вульт, я вверяю тебе своих подданных! Береги их! Новый герцог теперь ты!» И, как я понимаю, испустил последний вздох... Минуту! Вздох или вдох? Я вечно их путаю!

– Я назвал Вульта, эту пупырчатую гномолягушку, своим другом? Вульт заявил, что я погиб? И ему поверили? – прорычал Герцог.

– А почему нет? Вульт ушёл с Герцогом и его отрядом. Вернулся без Герцога. Показал перстень, который прежде всегда находился у Герцога на пальце. Его слова подтвердил Йадд, уважаемый варяжский вождь. Все знают этого вождя и его сына, Младшего Йадда, достойного отпрыска почтенного родителя. Он тоже, разумеется, повторяет всё слово в слово.

– Перстень отрубили вместе с краем моего щупальца! – сказал Герцог.

– Ты называешь свои пальцы щупальцами?

Герцог почувствовал, что над ним издеваются. Отлично. Придётся немного потерпеть. Во всяком случае, до освобождения из пещеры.

– Поможешь мне выбраться? Я верну власть и щедро награжу тебя, – пообещал он.

Мировуд ответил не сразу. Он сидел и гладил белочку, которая льнула к его руке. Герцог начинал тревожиться. Тип был странный. Вроде бы ласковый, общительный, но какой-то не такой.

– Заманчиво, – произнёс наконец Мировуд. – Только награду я выберу себе сам. И ты не сможешь мне отказать. Идёт?

– Идёт, – ответил Герцог, улыбаясь как можно приветливее.

Он уже поклялся себе убить этого худощавого, едва покинет пещеру. Это и будет для него наградой: быстрая безболезненная смерть.

– Прекрасно! – кивнул Мировуд. – Приятно иметь дело с человеком, который быстро принимает решения. Я согласен!

Он дважды повёл своим посохом сверху вниз. Прочертилась одна серебристая линия, другая. Подождав, пока линии окрепнут, Мировуд быстрыми движениями прибавил с полсотни перекладин и придирчиво оглядел свою работу. Герцог облизал губы. Он сообразил, что это были лунные лучи, которыми волхв рисовал, как красками.

– Сойдёт! – сказал Мировуд. – Но лучше поспешить. Если луну сейчас закроют тучи, лестница исчезнет, и мы разобьёмся. По этой причине при штурме крепостных стен лунные лестницы используются редко.

Герцог перевернулся на живот, поднялся на ноги, и его тотчас качнуло вперёд. Он попытался устоять, и его качнуло назад. Пещера вела себя как палуба корабля. Волхв поддержал его под руку.

– Прости, Герцог! Настоящие мужчины терпеть не могут, когда им помогают. Принять помощь – признак слабости. Хотя иногда, мне кажется, стоило бы попросить.

Герцог не отозвался. Он прикидывал, как будет карабкаться по лестнице. Пожалуй, опять придётся превратиться в древневидлу. У спрута явно осталось больше сил. Так Герцог и поступил. Перекладины лунной лестницы были ледяными, внутри переливался голубоватый свет. Щупальца древневидлы примерзали к ним и отдирались, оставляя кусочки плоти.

Мировуд поднимался вслед за Герцогом. Посох он прихватил большим и указательным пальцами левой руки, а остальными держался за перекладины. Оказавшись наверху, Герцог отполз подальше от края, развернулся, свернул пару щупалец спиралями и стал ждать Мировуда. Он легко перерубал щупальцем лошадиную ногу или молодую сосну. Для тощего волхва, конечно, достаточно будет одного хлёсткого удара.

Показался Мировуд. Кожа у него казалась голубоватой, а белка с плеча исчезла. Герцог позволил ему сделать несколько шагов, а потом хлестнул щупальцем. Распрямившееся щупальце рассекло воздух, но не причинило волхву никакого вреда. Герцог, ничего не понимая, хлестнул другим щупальцем, потом раз за разом повторял удары всё с большей силой. Попал по камню. Брызнула каменная крошка, а со щупальца полетела чешуя. Но все удары проходили сквозь Мировуда. Тот продолжал смотреть на Герцога не то с насмешкой, не то с удивлением. А потом попросту растаял.

И сразу же из трещины появился ещё один Мировуд. На сей раз с белкой. Он озабоченно разглядывал ранки на руках, оставленные перекладинами, и к Герцогу не приближался.

– Лунная магия – неприятная штука... – поведал он как ни в чём не бывало. – В основном из-за этого дикого холода. Главное, чтоб не было капелек влаги. Ребёнком мне как-то случилось лизнуть на морозе край секиры... Язык, конечно, примёрз. Это было... Ну, я думаю, ты понимаешь... Малыш с испуганным лицом! Даже позвать на помощь трудно!

Герцог тупо смотрел на место, где только что растаяла тень. Он уже убрал щупальца и вновь стал человеком. Полуодетым, грязным, дико уставшим, но человеком.

– Ч-Т-О Э-Т-О Б-Ы-Л-О? П-Р-И-З-Р-А-К?

– Сдались тебе эти призраки. Это был простейший морок, причём сделанный наспех. Странно, что ты не заметил... И да... Давай кое-что обговорим, ну просто для взаимопонимания. Ты был голоден и хотел меня убить? Не надо оправдываться. Очень дельная мысль. Ты в горах, далеко от своих земель. Ты обессилел, а идти ещё долго. Твоя древневи... твоя вторая натура сильно изголодалась?

– Она не моя вторая натура, – огрызнулся Герцог.

– Да, я понимаю. Вы одно целое! – признал Мировуд и тотчас опять всё нарушил вопросом: – Ты ведь вообще не питаешься как человек, только она?

– Да, – ответил Герцог. В человечьем обличье он практически ничего не ел. Пил только воду.

– Отлично! – обрадовался волхв. – Тогда я могу предложить ей... предложить тебе вместо себя кабана... Он весит намного больше моих бедных косточек и уж, конечно, питательнее. И, кстати, просто на будущее: я не боюсь больших спрутов. И древневидл. Если мне будет нужно, я рассыплю твои щупальца в прах. Ты мне веришь или надо доказывать? Есть лишние щупальца?

Герцог посмотрел ему в глаза и буркнул:

– Допустим, верю. Лишних нет.

– Чудесно. Так что насчёт кабана?

Герцог ощутил сосущий голод. Такой сильный, что его не мог испытывать человек. Он съел бы не просто кабана. Он съел бы копыта кабана, шкуру кабана, следы кабана... а-а! В такие секунды Герцог сам боялся своих желаний, потому что начинал подозревать, что древневидла не подчиняется ему. Что с неё взять? Тупая, сильная, практически неуязвимая тварь!

– Кабан свежий? – спросил Герцог. – Хотя это не важно.

– Я убил его утром, – ответил Мировуд. – Почему-то животные совершенно меня не боятся. Я накормил кабана яблоком, почесал за ушком... Он там, за кустами.

Герцог ел кабана долго. Разумеется, сырым. Подробности опустим, но, когда он перестал есть, от туши осталось не больше трети, а сам Герцог вновь стал Толстым Герцогом.

– Ты не впадёшь в спячку? – осведомился Мировуд. – Не хотелось бы неделю ждать, пока ты проснёшься.

– Нет, – с трудом произнёс Герцог. – Спать я буду два-три часа, не больше. Так кто ты такой? Некромаг? Некромант?

– Я волхв, просто скромный волхв. Почему все так стараются обидеть меня, называя некромагом? Да, я умею управлять мёртвой плотью. Но и кроме этого, я много чего могу. Леший может заставить сухое дерево ходить на корнях, но никто же с ужасом не кричит: «Смотрите! Деревомант!»

Рыжая белка продолжала скакать по плечам Мировуда. Волхв приманил её орехом на открытую ладонь. Погладил, подождал, пока белка возьмёт орех, улыбнулся доброй улыбкой, а затем коснулся пальцем её носа и что-то прошептал. Белка умерла так быстро, что даже не поняла этого.

Герцог дёрнулся.

– Что за...

– Она нужна была мне мёртвой, – спокойно объяснил Мировуд. – Требовалось поблагодарить посох за лунную магию. «Поблагодарить» – это, конечно, в переносном смысле. Он принимает именно такие формы благодарности.

Мировуд взял белку и стал водить её пушистым хвостом по венчавшему посох белому камню. Белка – только что такая яркая и живая – выцветала, а посох наливался силой, засеребрился, замерцал.

– Я не злодей, – объяснил волхв. – Я практикую всеначалие! Использую вообще все силы, какие могу.

Мировуд вскинул посох над головой. Посох соединился с луной безмерно тонкой, почти неразличимой нитью. Человек по этой нити не поднялся бы, а муравей – вполне, но едва бы успел, потому что существовала эта нить всего лишь миг.

– Ясно. То есть убиваешь тех, кто тебе верит. Я понимаю. Я занимаюсь примерно тем же самым, – сказал Герцог.

Он зевнул. Веки у чудилы, которая считала себя Герцогом (или у Герцога, который всё больше поглощался чудилой) тяжелели и опускались. И уснул он очень вовремя, потому что Мировуд начинал не на шутку злиться. Всеначальные маги не должны злиться (ведь и злость – энергия, которую можно накопить). Значит, не достиг ещё истинного всеначалия. К тому же и дохлая белка валялась под ногами. Она выглядела так, будто умерла уже очень давно. Выцветшая, плоская, жалкая.

– Уходи отсюда! Надоела! – сказал Мировуд и слегка шевельнул посохом. Внутри молочного камня встретились две искры.

Мёртвая белка с усилием приподнялась и поплелась в темноту. Мировуд с досадой покосился ей вслед, ощущая муки художника. Насколько же его мастерство уступает самой обычной незамысловатой жизни!

Скольких существ он убил, пытаясь постичь её тайну.

Состав? Химически живая белка мало чем отличается от мёртвой.

Движение? Заставить двигаться можно и труп. Тогда что же? Что-то неуловимо маленькое, упрямое, живое бросало вызов волхву. Что-то такое, чего он не мог постичь и на что не мог посягнуть.

Это непонятное, упрямое, крошечное и живое Мировуд определял для себя как душу. Но что такое душа? Мировуд изучал этот вопрос с той нездоровой тщательностью, которая является визитной карточкой некромагов. Что если душа – «дыхание», которое угадывается в самом слове? Кто-то в нас что-то вдохнул? Или импульс мысли? Или кровь, бегущая в жилах? Ведь когда кровь замедляется, замирают и движения сердца. Даже жалкая погода может влиять на настроение. Суровой зимой люди ведут себя как первобытные панцирные чудилы, но весной их согревает солнышко, они оживляются, начинают ползать и питаться.

Однажды, когда Мировуд смотрел с мостика в воду и зрение у него было расфокусировано, он увидел в толще воды голубую искру. И лишь спустя мгновение искра стала спешащей куда-то рыбой. Потом он увидел ещё искру и ещё. И каждая искра была рыбой. Он поймал одну из рыб, убил – и голубая искра погасла.

«Ага! А что, если душа и есть эта искра жизни?» – подумал Мировуд.

Он стал исследовать всё живое и обнаружил, что подобная искра есть у каждого существа.

Искры простейших чудил были бесцветными, как амёбы-туфельки. Плоские, малоподвижные. В сходных жизненных ситуациях эти чудилы действовали по алгоритму. Спрятался – выполз – осмотрелся – кого-то съел – опять спрятался и так до тех пор, пока в твою схему не закрадётся роковая ошибка. Например, ты не вовремя выползешь и тебя самого слопают. И все остальные чудилы подумают в этот миг, что ты сам виноват. Почему не увидел тени? Не услышал шороха? Зачем отполз слишком далеко от норки? Короче, ты нарушил правила, а вот нам бояться нечего. В общем, это были неинтересные души, лежащие в основе пирамиды.

Искры рыб (голубые плавучие блики) отличались от искр птиц (огненные сполохи). Торопливые искры ласок (мелькающие золотистые спирали) отличались от неспешных и обстоятельных душ барсуков (упорные фиолетовые капли). Чем меньше весило тело, тем быстрее ему передавался импульс от маленькой живой искры. Пчела или птица реагировали мгновенно, а мамонт или хрюйс лишь спустя несколько секунд. Видимо, дожидались, пока жар от искры передастся в кровь и разогреет её, распространив по всем членам массивного тела.

У людей тоже имелись искры. У совсем младенцев – несмелые, жмущиеся к огонькам матерей. У ребёнка лет трёх – торопливые, бестолковые. Увидела искра осу, заинтересовалась, погнала к ней тело проверять, что ползёт по коре дерева. Тело схватило осу рукой, оса ужалила, и вот уже ребёнок вопит от ужаса, а его искра мечется, пугается и понуждает спешить к огоньку матери, чтобы принять от него успокоение. У подростка искра целеустремлённая, смелая, впадающая в крайности и легко погасающая от тоски и отчаяния. У взрослых – искры маниакально упрямые. Каждая выбрала себе направление и летит туда, таща за собой склонное к лени тело. У старцев искры либо ясно и ровно горящие, либо уже погасшие...

В течение жизни искры попеременно то затухали, то разгорались и в конце концов должны были опять вернуться в пламя породившего их большого солнца, которое либо примет их, признав своими, либо изгонит, превратив в золу и копоть. Это большое солнце Мировуд представлял себе опять же как материнский огонь, к которому бежит ужаленный осой ребёнок. Но сам почему-то этого солнца не любил и к нему не стремился.

Именно наличие искры отличало мудрого ходячего мертвеца (а бывали и такие, которые знали вообще всё!) от никчёмного пьянчужки, дрыхнущего у городских ворот.

Искры в живых существах находились до того момента, пока Мировуд не убивал их. Тогда он мог управлять их телами, но это были уже марионетки... Мировуд же хотел получить над искрами такую же власть, какую имел над мёртвыми телами.

Вот только власти над этими крошечными искрами у него не было никакой, они словно дразнили его, и потому его грызла зависть. Он видел, насколько его умение меньше умения Того, кто сотворил всё живое. Да, конечно, волхв мог заставить труп ходить, но лишь до тех пор, пока магия дёргала за ниточки сохранившихся нервов.

Разве это власть? Это профанация!

Уловив в снегу движение, Мировуд напряг ноги, готовясь к прыжку, и вскинул посох. К костру вышла мёртвая белка. Она вся была покрыта иглами инея. Похоже, свалилась в вулканический источник, выбралась из него и сразу заиндевела. Белка двигалась механически, монотонно и страшно, но казалось, будто она пришла к огню потому, что хочет тепла. И она тоже жаждет тепла!

Мировуда это почему-то взбесило, хотя он и понимал, что белка уже ничего желать не может. Это просто труп, который управляется магией. Но всё же в том, как зомбобелка упрямо пробивается сквозь снег, пытаясь добраться до костра, было что-то живое, бросающее вызов власти некромага. Концом посоха Мировуд пригвоздил белку к земле, что-то прошептал и обратил в пепел.

Глава 6

Две сделки

Мировуду снился сон. Громадный волк, отощавший, с облезлой шкурой, шагал по вершинам гор и перепрыгивал бездонные ущелья. На шее у него болтались обрывки цепи, а пасть была так велика, что, когда он её распахивал, одна челюсть касалась земли, а другая – неба. По дороге волк пожирал целые стада, не выплёвывая и костей, когда же подходил к городу, то проглатывал всех его жителей. Потом волк шёл к ближайшему озеру и выпивал его до капли, ибо жажда его, как и голод, была безмерна.

Осушив очередное озеро, волк внезапно остановился и, почуяв Мировуда, повернул к нему морду. Голодные глаза волка встретились с холодными глазами волхва. Что-то вспыхнуло в глазах чудовища, и волхв узнал его.

Волка звали Фенрир. Он жил в Асгарде среди древних богов. Но вскоре боги стали его страшиться. Им ясно стало, что волк растёт так быстро, что вскоре не останется добычи, чтобы утолить его лютый голод. Фенрир опустошит всю землю, сожрёт всех людей и зверей.

Кормить его решался только Тюр, бог воинской храбрости, которого волк считал своим другом, иных же и близко не подпускал. Боги решили заковать волка. Изготовили цепь Лединг и накинули ему на шею, предложив испытать силу. Волк, играя, разорвал цепь, точно это была просто нитка.

Боги выковали другую цепь – Дромми. Она была в сотни раз крепче первой, но и её волк разорвал с такой лёгкостью, что она лопнула сразу во многих местах, как стеклянная. Осколки цепи Дромми разлетелись по всему миру. До сих пор можно отыскать их на дне рек, на вершинах гор или в толще скал, куда они вплавились при ударе. После повторной неудачи боги обратились за помощью к гномам, и хитроумные гномы изготовили Глейпнир. Тонкий и мягкий, как шёлк, Глейпнир сочетал в себе коварство паучьих пут и прочность стали. Гномы выковали Глейпнир из шума кошачьих шагов, бороды женщин, корней гор, медвежьих жил, дыхания рыб и слюны птиц. Всего этого больше нет в мире, ибо всё это вобрал Глейпнир.

Железных цепей Фенрир не боялся, но эта цепь вызвала у него подозрения. Он долго обнюхивал её и рычал. Чтобы волк позволил накинуть цепь себе на шею, бог Тюр вложил ему в пасть свою руку. (Это была история предательства, ибо Тюр знал, что задумали другие боги.) И только тогда волк позволил набросить на него цепь. Фенрир раз за разом пытался порвать её, но цепь не поддавалась. Когда он напрягался, Глейпнир вытягивался. Когда сила волка ослабевала, цепь вновь сжималась.

Взбешённый Фенрир откусил руку Тюру, а тот в первый миг этому даже обрадовался, ибо для бога воинской доблести ощущать себя предателем было куда мучительнее. Пленённого Фенрира спрятали в подземную пещеру, а вход завалили. Конец цепи древние боги продели сквозь каменную плиту и вмуровали её в громадный камень. Плиту они закопали очень глубоко, а камень ещё глубже, едва ли не в центр земли. Зачем они при этом дали имена плите и камню, а также концу цепи отдельно – загадка. Древние боги всему любили давать имена. Можно дать травинке в лесу имя – и травинка обретёт судьбу. Без имени же судьбы у неё не будет и истории тоже.

Опасаясь, что Фенрир перегрызёт цепь, боги пробили его пасть мечом, острый край которого упёрся в нёбо. Опутанный цепью волк лежит в пещере, и его раненая пасть истекает слюной, которая превращается в реку. Воды этой реки полны яда, и всякий, выпивший из неё воды, погибает.

Всё это Мировуд считал в одно мгновение, когда его глаза встретились с голодными глазами волка. Внезапно вершины гор, и разрушенные города, и выпитые озёра с бьющейся на камнях рыбой исчезли, и волхв понял, что волк всё ещё под землёй, в глубокой пещере, и цепь Глейпнир держит его.

А потом волк зарычал из-под земли. Рычание его было невнятным, как трущиеся жернова или шум горного обвала, но Мировуд различил в нём слова:

– Однажды в день Рагнарёка цепь порвётся, и я уничтожу всех своих врагов! Но она может порваться и раньше! Помоги мне, маг! И ты получишь всё, чего пожелаешь! Сможешь управлять своими искрами!

– Как тебя освободить? – спросил Мировуд.

Волк ответил не рычанием, а просто послал яркий образ. Волхв ясно понял, что цепь можно перерубить. И понял, как это сделать. Нужны для этого три предмета. Правда, получить их непросто. Придётся попотеть.

* * *

Толстый Герцог проснулся на рассвете. Он был бодр и свеж. Тело древневидлы почти восстановилось. Справа белели снежные вершины. Где-то там – перевал. Дальше другая горная цепь, после неё – второй перевал, и дальше подъём на равнину. Есть и иной путь в торговые города герцогства – на ладье вдоль побережья. Интересно, как пупырчатая гномолягушка Вульт смотрится на троне? Подушку под себя не подкладывает? Герцог стал представлять, что он сделает с Вультом, и мысли о мести его согрели.

Потом Герцог вспомнил о Мировуде.

Волхв лежал у погасшего костра, весь занесённый снегом. Со стороны он смахивал на небольшой сугроб. Скулы голубели под корочкой льда. Герцог решил, что он умер, но Мировуд был жив. Когда Герцог хотел коснуться его, Мировуд распахнул глаза и сел.

– Я думал, ты замёрз, – сказал Герцог.

– Ничто не укроется от зорких глаз твоих, о герцог! Я понизил температуру тела. Нагреть весь лес мне не силам. Проще остудить тело до температуры леса, – насмешливо отозвался Мировуд.

– Подозреваю, что то же самое может сделать каждый разбойник. Кистенём.

– Безусловно, о мудрейший. Но остуженное таким образом тело уже не сможет бегать. А вот обо мне этого сказать нельзя, – согласился Мировуд.

Герцог подумал, что тут он прав. Двигался волхв так быстро, что Герцог не сумел бы к нему прикоснуться.

– Перестань называть меня «о мудрейший»! – огрызнулся он.

– Обещаю больше этого не делать, о скромнейший и достойнейший! – поклонился Мировуд. – Я долго жил у восточных владык. На Востоке даже осла нельзя попросить посторониться, не сказав: «о вернейший друг мой, о вместилище репьёв и солнце очей моих, ты загораживаешь своей достойной особой единственные ворота в моё обиталище! Не будет ли угодно тебе отыскать иное место для послеобеденного отдыха?»

– Разве не проще огреть осла палкой? – спросил Герцог.

– Не всегда самый простой путь – самый короткий, о мудрейший. Не стоит считать осла безобидным созданием. Его копыта разят как молоты, а его зубы лишают пальцев нерадивых погонщиков. Как-то при мне скромная ослица уложила двух крупных охотничьих псов просто потому, что встала, как гласит мудрейшая из поговорок, не с того копыта.

Герцог решил, что на сегодня узнал про ослов достаточно.

– А что ты делал на Востоке? – сменил он тему.

– Защищал султанов от ядов. Ты ведь знаешь, что, если принимать яды малыми дозами, потом можно не бояться отравлений? Митридат Евпатор принимал яды всю жизнь. Когда потом его собственный сын подослал к отцу убийц, правитель горько плакал: «О, я несчастнейший! Лучше б я не принимал ядов, чтобы не видеть предательства сына!»

Волхв встал и принялся отряхивать снег. На его холщовой сумке было множество завязочек, верёвочек и шнурочков. Все они дубели, леденели, смерзались, но Мировуд явно получал от этого удовольствие. Вот и сейчас он развязывал узел чуть ли не минуту, помогая себе зубами.

– Это моя школа терпения... – смиренно сказал Мировуд, но уже следующий узел просто разрезал кинжалом, ощерившись. – А это моя школа психопатии! В жизни всё может пригодиться!

Герцог подумал, что хорошо быть всеначальным магом. Чего бы ты ни сделал, это всё равно будет школа хоть чего-нибудь.

Мировуд наконец развязал сумку и вытряхнул на снег всё её содержимое: волчьи челюсти, которые сами по себе щёлкали и пытались взлететь, два страшных крылатых глазных яблока вместе с нервами, костяная рука скелета с зажатым в ней кинжалом и грязный, постоянно вздрагивающий платок, вызывавший у Герцога какие-то неприятные ассоциации. Наконец он понял, что этот платок из ткани, которую в дальних землях используют для мумификации. Тут же была и иссохшая лапа какого-то животного, бережно завёрнутая в отдельную тряпицу.

– Мои небольшие запасы всяких полезностей! – объяснил волхв Герцогу. – Челюсти можно куда-нибудь послать. Рука убийцы неплохо рубит в ближнем бою. Платок превращается в гробовое покрывало. В нём я могу месяц провести в земле, если надо укрыться от погони...

Болтая, Мировуд достал ещё рубаху и штаны и перекинул их Герцогу.

– Оденься, о достойнейший. Размер даже тебе подойдёт. Ты ведь не из худеньких. Я снял их с огромного упыря, который с кем-то меня перепутал.

– Разве некромаги с упырями не дружат? – удивился Герцог.

Мировуд печально задумался, пытаясь всесторонне осмыслить этот вопрос, после чего ответил так:

– У нас всё сложно. Порой дружим, порой не очень. Впрочем, как и у всех... Так ты берёшь одежду или предпочтёшь возвращать своё герцогство в костюме Адама?

Герцог поразмыслил и рубаху со штанами взял – от собственных остались лишь клочья. Рубаха упыря была из дорогой плотной ткани, щеголевато пошита, хотя и пробита в паре мест осиновым колом. Видимо, упырь прежде был имперским купцом, преуспевающим и упитанным. «Интересно, кто работал колом? Мировуд? Или у упыря были какие-то похождения до финальной встречи с волхвом?» – подумал Герцог, прикидывая, что дыры можно легко заштопать. К тому же они были только на груди. До спины кол не доходил.

Пока Герцог переоблачался, волхв убрал в сумку всё лишнее. Параллельно извлёк откуда-то корешки, листья, мешочки с приправами и принялся варить всё это в маленьком котелке, помешивая иссохшей звериной лапкой.

– Теперь я понял, почему ты такой тощий. Заячья лапка – это, конечно, для бульона? – поинтересовался Герцог.

Мировуд вытащил иссохшую лапку из своего варева, и Герцог увидел, что никакая она не заячья. Лапка была гораздо шире, с иным расположением когтей. Шкурки на ней практически не осталось, а отдельные кости были скреплены случайными проволочками.

– Ты ошибся. Не для бульона. И не заячья. Это лапка арыси! – отозвался Мировуд.

– Чья-чья? – переспросил Герцог, переставая улыбаться.

– Арыси, – терпеливо повторил волхв. – Крайне необходимая вещь для ряда ритуалов. Вытягивает яды, закручивает спирали магий, придавая им определённый рисунок. Но, к сожалению, эта лапка почти уже никуда не годится. Время безжалостно... А почему ты переспросил?

– Просто так. На древнем гербе империи была изображена арысь, – сказал Герцог.

– Да, – елейно признал Мировуд. – Арысь – это не рядовой оборотень. Арысей в нашем мире очень мало. Вот эти крылатые глаза много летали и многое повидали, но ни одной арыси им углядеть не удалось.

Мировуд пристально посмотрел на Герцога.

– Сочувствую, – ответил Герцог. – Жаль, что не могу тебе помочь.

– Спасибо, о добрейший друг мой, что хотя бы изъявил желание. А ещё когти арыси оставляют примерно такие царапины, как на твоей щеке, – сказал волхв.

Герцог схватился за щёку, но сразу отдёрнул руку.

– Разве всё ещё царапины? Я думаю, уже шрамы, – возразил он.

Оба замолчали. Мировуд прихлёбывал из котелка своё варево. Герцог не мог смотреть на него без омерзения. Волхв с укором произнёс:

– Когда ты пожирал кабана, это тоже было не особо приятно. Но я собрал волю в кулак.

– Я был голоден, – сказал Герцог.

– Это вполне оправдывает тебя, о благороднейший! Недаром восточная пословица гласит: «Голод не сестра твоей матери и не иная достойная твоя родственница!» А теперь, если уж судьбе угодно было сплести дороги наших судеб воедино, почему бы нам не заключить сделку? Давай ты скажешь мне, чего ты хочешь от меня, а я скажу, чего хочу от тебя!

Герцог притворился, что задумался. Искусством переговоров владел в совершенстве – знал не меньше десятка видов. Бывают переговоры мозгокрутные. Это когда тебе говорят: «Давай менять козу на барана!» – «А зачем мне баран?» – «Ты поменяешь его на гуся». – «А зачем мне гусь?» – «Ну как же! Гусь всегда нужен!» Вся эта схема повторяется бесконечно, пока более слабая разумом сторона не пойдёт на уступки. Разумеется, в роли «гуся», «барана» и «козы» выступают пошлины, сборы, налоги и земли.

Есть восточный тип переговоров. Много цветистых фраз, куча лести, сложнейшие обороты речи, миллион обещаний, и при этом постоянно нужно напоминать себе, что нельзя нюхать поднесённые цветы, пить из незнакомых кубков и подпускать к себе близко милых девушек с невинными голубыми глазами. Хитрее восточного владыки ты всё равно не будешь, поэтому надо просто не играть с ним в шахматы на его доске и его фигурами.

Есть переговоры, которые любят кочевники. Эти вначале три дня едят и три дня пьют, вообще не объясняя, зачем приехали и чего хотят. Насытившись и напившись, они молча сидят на ковре и смотрят на тебя. Слова им абсолютно не нужны. Они всё знают наперёд. И про тебя, и про себя. Им важно заглянуть в твою душу, и ещё важно, кто первый дрогнет. Кто первый дрогнет – тот и проиграл.

Есть тип переговоров, который предпочитают вожди варяжских племён. Эти всё время кричат и хвастают, что-то шумно требуют и непрерывно врут. Тонкость тут в том, что варяги всегда сами себе верят, когда врут. То есть если варяг сказал, что он одной рукой задушил циклопа, значит, так оно и было, потому что действительность в его сознании мгновенно трансформировалась.

Есть переговоры с Империей. Тут всем надо посылать подарки и давать взятки. У императора куча полководцев. После любой мелкой стычки с варягами они моментально посылают ко двору гонца с сообщением, что одержали грандиозную победу. А варяги, разумеется, считают, что победили они. Так что, ко взаимному удовлетворению, в любом сражении с Империей всегда два победителя.

Но вот переговоры с некромагом Герцог проводил впервые. Что сейчас нужно делать? Хитрить? Запугивать? Продавливать?

– Хорошо, – сказал Герцог. – Ради разнообразия давай начистоту. Я желаю получить власть над Империей.

Герцог опасался, что волхв засмеёт его, но тот лишь поморщился.

– И это всё? Больше ты ничего не желаешь?

– Да, – подтвердил Герцог.

– Скучная у тебя мечта! Не жизнь, а сплошная работа. Бояться заговоров, сидеть на троне и принимать участие в тоскливом официозе. Однако чужие мечты грязными пальцами не трогают. Каждый человек должен убить свою мечту сам. Но ты уверен, что ничего не пропустил? Может, есть какие-то промежуточные цели? Ну, там, красавица-невеста с золотыми волосами?

Герцог хорошо задумался над промежуточной целью.

– Перед тем, как воевать за Империю, неплохо бы прогнать Вульта и вернуть себе моё прежнее герцогство.

– Отлично. Ты получишь и Империю, и герцогство! – сказал Мировуд.

Герцог недоверчиво нахмурился. Он не подозревал, что волхв согласится так сразу.

– Так ты мне поможешь?

– Да, о могущественнейший владыка, ты займёшь место, предначертанное тебе небесами! И, разумеется, я помогу тебе! – пообещал Мировуд.

– А зачем тебе самому это нужно? – удивился Герцог и сразу получил ответ.

– Порой одна и та же дорога ведёт сразу в два места. Допустим, в лавку и на городскую площадь. Я же сказал, что наши дороги переплелись, так что цели у нас теперь разные, а путь один.

– То есть твоя цель – помочь мне сесть на императорский трон? – уточнил Герцог.

– Моя цель – получить три артефакта: Молот, Кубок и Рог. Зачем они мне – это моё дело. Но эти же три предмета параллельно помогут тебе скинуть Базилика с трона и усесться на него самому.

Герцог славился тем, что быстро давал обещания и принимал решения. Если что-то пойдёт не так, то любое обещание потом можно нарушить, а решение изменить.

– Отлично. С какого из трёх артефактов начнём?

– Уже из двух... – уточнил Мировуд. – Один я достал сам, но зарёкся впредь действовать в одиночку.

Волхв завязал сумку и сдул с неё снег. Затем перевернул сумку другой стороной, той, что касалась его тела. На кожаные шнурки разной длины были нанизаны бусины в форме черепов со светящимися глазами. Покачиваясь, как живые, черепа ударялись друг о друга и клацали зубами. Мировуд чуть поморщился и стал сдвигать бусины по шнуркам выше или ниже, выстраивая одному ему ведомую комбинацию.

В какой-то момент он ошибся. Шнурок превратился в полупрозрачное щупальце и хлестнул его по руке, а череп вцепился зубами в палец. Герцога поразило, что выражение лица волхва при этом никак не изменилось, лишь между бровями пролегла складка. Не пытаясь освободиться от острых зубов, Мировуд потянул бусину выше, и лишь тогда череп разжал зубы, а щупальце вновь превратилось в шнурок.

– Ишь ты... до кости рассекло... Ну да сам виноват... забыл, что кое-что поменял, – проворчал Мировуд, разглядывая кожу. Помимо следа от удара проступил ещё и страшный ожог.

– Яд? – спросил Герцог.

– Сильный яд от укуса скелета. А тут так, ерунда, – сказал волхв и что-то зашептал над рукой, заговаривая кровь. Кровь у Мировуда хоть и была на вид человеческой, но вела себя, как живая. Отдельные её капли вертелись на месте, а затем дружно втекли назад в рану. Кожа сомкнулась, оставив лишь узкий беловатый рубец. Следы ожога тоже совершенно изгладились.

Больше Мировуд не ошибался. Когда последний череп был передвинут по шнурку на нужное ему место, с сумкой волхва что-то произошло. Из холщовой она сделалась кожаной и намного увеличилась в размерах. Из сумки волхв уже без малейших предосторожностей достал берестяной футляр, а из футляра – молот. Рукоять – крепкая, прекрасно прилаженная, но без особых изысков. Намного интереснее был сам молот. Простой по форме, он был затейливо украшен рунами, составлявшими единый узор. Некоторые руны были на поверхности молота, другие уходили вглубь. По рунам непрерывно скользили две искры – красная и зелёная. Они мелькали так быстро, что все руны испускали сияние.

– Как это? – спросил Герцог. – Искр же всего две!

Волхв ответил вопросом на вопрос:

– Когда ты был герцогом, к тебе во дворец приходили факиры, показывающие фокусы с огнём?

– Да.

– А случалось такое, что факир так быстро размахивал горшочком на верёвке, что пламя превращалось в огненное колесо, хотя источник огня был всего один?

– Да. Много раз.

– Вот тебе и ответ, как две искры смогли сотворить такой рунный узор. Они сразу везде. И, кстати, они никогда не встретятся, потому что, если встретятся, ничего хорошего не произойдёт...

Волхв щёлкнул ногтем по молоту. Совсем слабо щёлкнул, но Герцог схватился за уши. Ему почудилось, что ударили в огромный колокол.

– Неплохо, да? Порой я задумываюсь, что же такое бытие? Вдруг всё, что существует в мире, – это единственная крошечная частица, которая движется бесконечно быстро? Так быстро, что может сплести всю вселенную? Она быстрее времени, потому что и время – это тоже она. И вот из движения этой частицы возникают масса, расстояния, силы притяжений и все многочисленные физические законы. Но на самом деле всё это – одна-единственная частица. Сверхдуша, пронизывающая всё. Самое великое в самом малом. Как тебе такое определение?

Герцог что-то проворчал. Он не любил сложных рассуждений. Вместо этого он разглядывал искры на молоте, движения которых его завораживали.

– Где ты его взял?

– Украл у Ярополка Яростного. Змеехвосты чуть меня не прикончили. Их яд оказался сильнее, чем я предполагал. Да и стражники дрались, как ненормальные. Никто не хотел умирать тихо и мирно. – Волхв покачал головой, казалось, крайне удивлённый этим фактом.

– Как называется этот артефакт?

– Молот тельхинов.

Герцог сомкнул пальцы на рукояти и хотел на пробу махнуть молотом, но Мировуд остановил его:

– Не стоит. Давай я сам!

Волхв отобрал у него молот и легонько – совсем легонько – тюкнул по крупному скальному обломку. Удар был таким слабым, что, на взгляд Герцога, не разбил бы и скорлупы яйца, но прочнейшая скала рассыпалась в пыль.

– Довольно. Сильнее не надо. Обвал в горах нам совсем не нужен. И трещина, из которой хлынет лава, тоже, – сказал Мировуд.

– Неплохо! – Герцог набрал в ладонь песка, в который превратилась скала, и задумчиво пропустил его сквозь пальцы. – Уверен, главные императорские ворота можно было бы сокрушить тремя – пятью ударами такого молота.

– Тремя – пятью? – удивился Мировуд. – Что за неуверенность в себе! Но такие вещи лучше обсуждать в пути. Разметай угли кострища! Не стоит оставлять следов.

Разбрасывая угли и втаптывая их в снег, Герцог размышлял: волхв не просто так оказался в старой пещере гномов и не просто так протянул ему руку помощи.

Глава 7

Тарарах

Вот уже несколько дней юные варяги были в пути. Мешки, притороченные к седлу хрюйса, похудели. Ночами их приходилось охранять. Мелкое зверьё спешило забраться в мешок и облегчить его. В подарок зверьё оставляло свой помёт, следы зубов и лапок.

– Знаете, чего я скажу... Со временем млекопитающие сильно потеснят чудил... Ну как нынешники потеснили древневидл. Они, конечно, мелкие, но очень шустрые... – пророчески изрёк Кузя, сдувая с окорока мышиный помёт.

– А я надеялась, ты сказанёшь что-нибудь типа «Опять эта гадость в мешок поналезла!» – возмутилась Тень. – Не, быть такого не может, чтоб потеснили! Чудилы – они – во! Сплошная броня! А млекопитающие... им бы только млекопитнуться!

Но всё-таки Кузя был прав. Зимой, когда в деревьях замерзали все соки и в стволах что-то лопалось и трещало, холоднокровные чудилы тихо сидели в своих пещерах или грелись в вулканических трещинах. Жизнь в них останавливалась так же, как и в деревьях. И тогда даже колония обычных крыс могла сожрать чудилу без остатка.

Как-то перед рассветом явилась седая крупная волчица и с ней пятеро подросших, но ещё не вошедших в силу молодых волков. Они были поджарыми, брюхо прилипло к позвоночнику. Топтались за спиной у волчицы, притворялись, что бросаются, и сразу отскакивали. Волчица стояла неподвижно и скалилась, вздыбив шерсть. Она должна была нападать первой. Или не нападать. Решение было за ней. Пока что она колебалась, не уверенная в успехе.

Хрюйс покачивал острым рогом. Герундий жался к хрюйсу, но хвост держал наизготове. Дело решила арысь-поле, вернувшаяся с неудачной охоты. Выскочив из леса, она замерла между варягами и волками. В растрёпанных волосах поблёскивала корона с вещим камнем.

Арысь и волчица обменялись взглядами. Что они сказали друг другу, никто не понял, но старая волчица перестала скалиться, поднялась и устало, не спеша захромала в лес. За ней, оглядываясь и огрызаясь, спешили молодые волки. Отойдя метров на пятьдесят, они сбились в кучку и стали совещаться. Затем один из них, сильно прихрамывая, трусливо направился к арыси.

Арысь опрокинула его на спину и пальцами стала расправлять ему кости. Почему-то она хорошо представляла, как они должны быть расположены. Волк скулил, а потом вдруг замолк. Арысь вытерла руки о снег и отошла от него, сделав знак, чтобы он уходил. Волк встал и поплёлся к своим. Тень заметила, что он больше не хромает.

– Что за хтонь ты с ним сделала? – спросила она.

– Иего, – ответила арысь.

– А зачем трогала ему лапу?

– Ео оранил аба. Ау оала язь. Епе е уе орошо. Ои оись, – отозвалась арысь.

Тень вопросительно оглянулась на Кузю.

– Его поранил кабан. В рану попала грязь. Но теперь всё будет хорошо. Кости срослись, – перевёл Кузя.

Как он понимал арысь, было загадкой для всех, даже и для него самого.

– Ты срастила ему кости? Как? – удивилась Тень.

Фиоля посмотрела на свои руки.

– Не аю. Ак-то ак, – ответила она просто.

Арысь не знала не только этого. Она не знала даже, что заставило молодого волка искать у неё помощи. Кто ему подсказал?..

* * *

Пару дней спустя арысь опять стала человеком. Обратное превращение происходило тоже не гладко и не мгновенно. Обычно она уходила для этого в лес и возвращалась уже цезаревной. Шла неуклюже, проваливаясь в сугробы, падала и ойкала, когда снег забивался в рукава. Подходила и молча садилась у костра, отогревала сведённые холодом тонкие пальцы. Кузя вопросов не задавал, не говорил ни «здрасте», ни «привет». Тень и Рюрик, наученные опытом, тоже помалкивали.

Потом Кузя протягивал ей котелок с травяным чаем и какую-нибудь еду из запасов.

– Правило № 8 истинного вождизма. Если у девушки скверное настроение, она хмурая и злая, её надо срочно накормить. Но сделать это осторожно, будто невзначай, потому что кормление голодных девушек – вещь небезопасная. Девушка будет спорить и не верить, что она голодна. А вот выяснять отношения в эти минуты не следует, – по памяти оттарабанил Рюрик.

– Ты ужасно умный, мой повелитель! – восхитилась Тень. – Долго учил? Больше года?

После превращения волосы у Фиоли напоминали свалявшуюся гриву. Приходилось долго расчёсывать её гребнем. Фиоля чуть не плакала и несколько раз порывалась отрезать их ножом или отсечь топором. А Кузя смотрел, как Фиоля причёсывается, и думал, что ему ужасно нравятся её волосы. Именно такие, какие есть: длинные, волнистые и спутанные, похожие на воронье гнездо. Но Кузя никогда этого Фиоле не говорил. И вообще опыт подсказывал, что, пока она раздражённо расчёсывается, лучше от комплиментов воздержаться.

– В общем, превратившаяся Фиоля – это Фиоля проснувшаяся... А Фиоля проснувшаяся – это Фиоля расчёсывающаяся. Крайне всё непросто с этими Фиолями, – вполголоса пожаловалась Тень. – Вот почему я никогда не устраиваю всякого такого скандального?

– У тебя было трудное детство. У нас, варягов, почти у всех было трудное детство. Драка с медведем за мешок сухого гороха – обычная вещь. А если победил, никто тебя поздравлять не будет, – иди бери иголку с ниткой и зашивай порванный мешок! – ответил Кузя.

Тень его версия не устроила.

– И что? Это бонус такой – трудное детство?

– Видимо, бонус. Кто после такого детства выжил, всегда потом за него благодарит, – сказал Кузя.

* * *

Чем ближе к Костянке, тем более лесистыми становились места. Хрюйс питался корой молодых деревьев. Больше всего он, конечно, любил луковицы и мох, которые добывал из-под снега, раскапывая его рогом. Хитрый лошадла предпочитал явиться на уже готовые раскопки и задать шороху мышам и ящерицам. И тех и других он буквально вытягивал из норок длинным и липким языком.

Порой встречались проплешины оттаявшей земли. В каменных вулканических чашах кипела вода. Временами она, собравшись с силами, фонтаном била на несколько метров и обрушивалась на лес. Все деревья вокруг были покрыты ледяным панцирем и тихонько позванивали.

Одна из вулканических чаш не кипела. Над ней лишь клубился лёгкий дымок. Фиоля, утопая по колено в снегу, приблизилась и потрогала воду рукой. Вода была в самый раз для купания. На дне каменной ванны лежал одинокий жёлтый лист, а рядом с ним что-то белело.

– Мы тут остановимся, хорошо? – крикнула Фиоля, всё ещё всматриваясь в это белеющее, которое почему-то не нравилось ей своей формой. Рябь от руки улеглась, и Фиоля разглядела, что белеет кость, по всем признакам, челове...

Огромный сугроб рядом с чашей шевельнулся немного, совсем неприметно. Может быть, это просто ветер. Но у сугроба разве бывают два голодных жёлтых глаза? В другое время Фиоля бы среагировала быстрее, но после превращения она соображала медленно, как спросонья, да и от мороза мысли смерзаются.

– Беги, дурища! Беги-и-и! – заорал кто-то.

Дальше разом произошли три события. Сугроб взорвался. К Фиоле устремилась зубастая морда. С дерева спрыгнул человек – косая сажень в плечах, правой рукой отшвырнул Фиолю, а левой метнул что-то в распахнутую пасть.

Послышался леденящий душу визг. Рюрик Мощный кувырком скатился со спины хрюйса, а Тень присела на корточки и ладонями зажала уши. Пасть захлопнулась. Морда чудища отпрянула. Широкоплечий человек ринулся следом, схватил монстра за ноздрю и махнул выхваченной из-за плеча секирой. Громадная голова упала в сугроб.

Спаситель Фиоли вытер секиру о снег, придирчиво оглядел и вернул в ножны, сооружённые из двух верёвок и куска жёсткой шкуры. Потом присел на корточки и горестно уставился на мёртвую голову. На его лице отразилось искреннее сожаление.

– Ох, бедолага! – сказал он. – Это ж двенадцатиглавник был, который подругу вашу слопать хотел! Стал быть, одиннадцать бошек ему хтой-то из секайл снёс, а одна башка осталась. И он из последних сил к источнику, стал быть, приполз и тут всех жрямкал, бедолага. Я б этим героям, которые так геройствуют, руки б оторвал. А ведь сейкалы зачем это делают... Они у ней, у чудилы-то, чиркальный коготь ищут.

– Какой ещё чиркальный коготь? – спросила Тень.

– Ну как же? Ты откеда пришла, из очень тёмного леса? Таких историй не слышала? «Срубил варяг змею голову, а змей голову подхватил, чиркальным когтем провёл, и голова на место приросла». Вот и верят, что чиркальный коготь конечности отрубленные обратно приращивает. Да только бред это. Коготь у древневидл и правда такой есть, здоровенный, кривой, да только ничегошеньки он не приращивает. Он для разделки туш служит.

Широкоплечий разрыл сугроб, под которым оказалось исхудавшее, почти из одних костей и кожи состоявшее тело древневидлы. Одиннадцать голов были отрублены когда-то давно. Раны на шеях зарубцевались, но выглядело всё это скверно. Человек сжал короткие пальцы в кулаки и заскрипел желтоватыми крепкими зубами.

– Ненавижу секайл! Секайлы – это которые древневидл убивают. За всякие чиркальные когти, пластины, глаза у магов много чего выменять можно. Вот секайлы этим и промышляют. А ещё они магию вытягивают из древневидл и разными способами её запасают. Рыжьём^[3] эта магия называется, – пояснил он.

– Вы меня спасли! – воскликнула Фиоля. – Спасибо!

Спаситель взглянул на неё. Нижняя челюсть у него была размеров настолько героических, что о неё можно было сломать кулак. Одет он был в жилетку из звериных шкур, открывавшую мощные руки, покрытые жёстким волосом.

– Ну как, красава, не испужалась? Самочуха хорошая? Ну и славно! Двенадцатиглавника вот из-за тебя добить пришлось. Да только он, бедняга, всё равно не жилец был. Меня звать Тарарах. Питекантроп Тарарах. Может, кто слыхал? Никто не слыхал? Ну и ладно.

– А что вы делали на дереве? – спросил Кузя.

– Прятался. Вас услышал и залез, – ответил Тарарах.

– То есть если бы Фиоля не подошла к источнику...

– Вы бы меня и не увидели. Я за общением не гоняюсь. Тут, у Костянки, не таковский лес, где ко всякому путнику надо кидаться с воплями: «Брат, давай дружбанить!»

Тень, сама знавшая толк в прятках, деловито оглядела дерево, понимающе кивнула и шмыгнула носом по четвёртому типу. Четвёртый тип – это когда делаешь один вдох и два коротких выдоха. Получается такое ежиное: «фыр-фу-фуф».

– Вы вообще куда направлялись? – спросил Тарарах.

– В Костянку, – ответила Тень.

Тарарах очень удивился.

– Зачем вам туда? Скверное место.

– Знаем, что скверное, но долгая история, – сказала Фиоля и, обменявшись взглядами с Кузей, рассказала о молоте тельхинов.

– Да-а-а, – протянул питекантроп. – Паршивое дело выходит с этим молотом! Там, в Костянке, кого только нет. И гномы, и нежить всякая... Запросто могли свистнуть и молот, и чего угодно. Но ежели вы думаете, что туда заявитесь, а они вам молот на блюдечке вынесут... Сознаёмся, мол, раскаялись, обещаем впредь не грешить, загладим долг перед обществом... Откуда идёте-то?

– Из Школы вождей, – сказала Тень.

Тарарах недоверчиво посмотрел на неё, Кузю, Рюрика, а потом что-то смекнул и расхохотался.

– Серьёзно? Вождята, значит? Я, стал быть, к вам иду, а вы от меня? Ну и ну!

Ребята переглянулись.

– Вы идёте к нам? – переспросила она.

– Я ваш новый преподаватель чудиловедения!.. Выдумали, тоже мне, название предмета! Чудил любить надо, а не ведать. Когда кого любишь, он тебе и открывается... А коли не полюбишь, в помёте его не измазюкаешься, так и ведать ничего не будешь.

Тень о чём-то вспомнила.

– А кто визжал так, что мы оглохли? Ну, вы его бросили чудиле в пасть?

Тарарах секунду глядел на Тень с разинутым ртом, а затем хлопнул себя по лбу, кинулся к отрубленной голове и выудил из её пасти маленького, очень возмущённого человечка. Руки и ноги у него были как корни.

– Прости, Федя! Совсем забыл про тебя! Из головы прям вывалилось! – обратился к нему Тарарах, вытирая его о свою жилетку и убирая в особый нарядный мешочек.

– Это альраун мой, визжальный человечек из корней мандрагоры... Федей звать... Истинное имя у него такое, что язык сломаешь. Что-то типа Феоэдудяэодяоэлиуэс. Я зову его Федей. Альрауны, они, стал быть, жуть какие капризные. Их, ежели по всем правилам, надо одевать в белые одежды с золотым поясом, купать каждую пятницу и держать в коробке. А ежели ему чего не по вкусу, он вопить начинает для внимания. А уж вопить он могёт знамо как! Вопнёт так вопнёт! Сами слыхали!

Земля затряслась. Зазвенели обледеневшие ветви. Тарарах обернулся. На него, выставив рог, летел хрюйс. Хрюйс был не гений и соображал порой туговато. Он наконец смекнул, что неподалёку лежит огромная мёртвая чудила, а рядом с ней стоит непонятный дядька. И что надо бы на всякий случай проткнуть этого дядьку рогом...

Тарарах поступил довольно странно. Вначале он хотел было залезть на дерево, но внезапно что-то заметил, передумал и кинулся навстречу хрюйсу.

– А ну СТОЙ, ДУРАЧИЛА! СТОЯТЬ, КОМУ СКАЗАЛ! – рявкнул он таким страшным голосом, что – невиданное дело – хрюйс осел на задние лапы. Острый рог остановился в метре от груди Тарараха. Питекантроп с облегчением выдохнул.

– Уф! Это что за фокусы? Ты куда бежал? Не видишь, тут ветка? Ты прямо веткой на глаз бежал... Тьфу ты... глазом на ветку!

И, отломив острую, с ледяным выступом ветку, Тарарах укоризненно помахал ею перед носом хрюйса. Кузя только сейчас сообразил, что означал его облегчённый выдох. Чудиловед радовался за хрюйса.

– Вы его не испугались? Это ж хрюйс! – спросил Кузя недоверчиво.

– Что я, девочка-свинарка, чтоб хрюйсов всяких бояться? Сроду такого не было, чтоб мне чудила какая повредила! Я энтих... ну, которые всякие там драковидлы, нынешники и прочие... изнутри чую! – И Тарарах потрепал хрюйса по пластинам брони.

Рюрик Мощный ревниво засопел. Прежде хрюйс только ему позволял такое делать.

– Вообще никакая чудила никогда не трогала? – не поверил Кузя.

На волосатых руках Тарараха было немало шрамов, а на шее – ожог от драконьего пламени. Кроме того, верхняя часть левого уха была кем-то отгрызена.

Питекантроп смутился:

– Ну, всякое бывает, канешн! Иной раз лечишь дурачилу, а она грызть тебя с перепугу начнёт. Такое, стал быть, дело.

– Вы лечите чудил? – спросил Кузя.

Тарараху вопрос не понравился. Он нахмурился. Брови у него были ершистые, а глаза чёрные и выпуклые, как маслины.

– А ты думал, чудилы не болеют?.. Лежит себе такая страхолюдина под корягой и рычит, а лечиться не желает. Ты к ней суёшься с лекарством, живи, мол, рожа страшная, а она тебя тяпает. Ну дурачила, мозг с горошину, что с неё взять?

Питекантроп повернулся и поманил их за собой.

– Вот что, ребята, у меня тут шалаш недалеко и костерок. Раз уж мы двенадцатиглавника грохнули, надо теперь подкрепиться. Не пропадать же мясу!.. Хотя какое тут мясо? Одни кости.

– Двенадцатиглавник – это древневидла! Их нельзя есть! – сказал Кузя.

– Ну да, – легко согласился Тарарах. – Их, канешн, с разбором лопать нужно. Только те куски, которые я вам давать буду. Иначе – ни-ни! Я этих двенадцатиглавников как облупленных знаю. Они, почитай, такие же, как шестиглавники и девятиглавники, только голов побольше.

Это он говорил, уже разделывая секирой тушу. Действовал очень ловко. Кожу снимал так, чтобы не повредить. Верхний край секиры был отточен острее бритвы.

– Сделаю потом нагрудник или, там, куртку новую. Я ведь как бессмертным стал... Слопал, стал быть, древневидлу, – объяснил он.

Сказано это было очень просто, точно о чём-то совершенно рядовом.

– Вы бессмертный? – ошарашенно переспросила Тень.

– Ну как бессмертный? Я не старею и особо не болею. Ежели с этого боку, то да. А ежели меня, положим, копьём проткнуть или чудила какая обглодает, то тут уж, сами понимаете...

За ближайшей скалой обнаружился малоприметный шалаш из веток и рядом с ним костёр. Тарарах раздул угли, подбросил свежих дров и стал готовить мясо. Разговор он поддерживал с удовольствием. Чувствовалось, что давно жил один и ни с кем общаться не приходилось.

– Тут какая история вышла с бессмертием этим. Повадилась к нам в племя драковидла летать. Белая такая, видать, совсем из древневидл. Обычные драковидлы жрут, чего видят. Без всяких, стал быть, капризов! Корову увидят – корову слопают. Овцу увидят – жрут овцу. А эта белая с капризом жрала. Сто овец убьёт, а сожрёт одного ягнёнка. Ну, мы сообразили, что добром тут дело не кончится. Собрались, стал быть, всей толпой и отправились эту драковидлу мочить. Много она наших ребят положила. Огнём пышет, хвостом машет... Ну, у нас тоже народец крепкий! Подсобрались мы и, стал быть, ухлопали её. На радостях устроили пир горой. И пришло тут кому-то, братцы, в голову, что хорошо бы эту драковидлу сожрать! Мол, она наш скот жрямкала, а мы её саму сожрямкаем!

Тарарах передёрнулся. Должно быть, воспоминания были ещё сильны.

– Ну, дурацкое дело нехитрое. Приготовили мы её на костре и слопали. Где-то с час ничего, а потом наши стали раздуваться, как шары, и лопаться... Жуткое, стал быть, зрелище! И я тоже жду, что вот-вот лопну, а не лопнул. А дальше смотрю, годы идут, а я не старею. Ну тут и смекнул, что в белой драковидле тут всё дело. Они ж твари магические, первомир ещё застали. И вот есть у ней кусочек у хвоста, который и даёт бессмертие.

Тарарах секирой перевернул большой кусок мяса. Готовил он на каменной плите, используя её как сковороду. Рядом топтался хрюйс. Земля здесь была твёрдая, обледеневшая, корней не раскопать, поэтому хрюйс обгладывал с деревьев кору. Под корой часто обнаруживалась какая-нибудь живость, которая доставалась лошадле. Так что питались они парой.

– Значит, вы последний питекантроп на свете? – изумился Кузя.

Тарарах вздохнул.

– Стал быть, так. Давненько я наших не встречал. Может, и сохранились где, да только навряд ли. Варяги теперь считают, что они самые умные. Византийцы, ну которые из империи, думают, что самые умные они. А самые умные, канешн, питекантропы. И самые красивые питекантропы. И самые сильные питекантропы! Но это так, чисто между нами! Я этим особо не хвастаю!

– А почему вы тогда вымерли, если вы самые-самые? – задиристо спросил Рюрик.

Тарарах поскрёб затылок.

– А мы были не только самые умные, красивые и сильные. Мы были ещё и самые наивные. И самые благородные! Это иногда мешает выживанию, – сказал он и загрустил.

Впрочем, грусти его хватило ненадолго. Видимо, питекантропы были не только самыми умными, красивыми и сильными, но и самыми весёлыми.

– А вообще бессмертным быть непросто... – продолжал он. – Обычные варяги нас, бессмертных, не любят. Так и норовят гадость какую учуднуть. В пруду тебя притопить или там копьями истыкать. Приходится каждые лет десять из племени в племя переходить. А потом, лет так через семьдесят, случайно вернёшься в то же племя. Смотришь: только что вот такулечная карапулька была, а теперь она уже бабулька! Таращится на тебя и хорошо ещё, если вообще не признает. А то приходится собственным внуком прикидываться. Бабулька такая: «Встань-ка на свет, милок! Дай тебя разглядеть! Как ты на деда своего похож! Только дед-то помощнее был и лицо не такое дурковатое! В наше-то время все богатыри перевелись!» А мне чего? Мне обидно! Я прям аж передёргиваюсь!

Тень взглянула на Тарараха с недоверием.

– То есть вам это не смешно? – быстро спросила она.

– Нет, – сказал Тарарах. – Тут и лошадле ржануть не над чем! Если я мой дед, то почему он мощный, а я нет?

– Тарарах, ну это же шутка! Шутка – это когда что-то не соответствует действительности. Ну там девочка спрашивает у лисы: «Ты моего цыплёнка видела?» Лиса отвечает: «Такого маленького?» – «Да». – «Жёлтенького?» – «Да». – «Вкусненького?» – «Да». А лиса ей: «Нет, не видела!»

– Врёт она всё! – возмущённо закричал Тарарах. – Так она ж его сожрамши! Чтоб лиса и цыплёнка не сожрала? Да не в жись! Странноватая девчонка эта, если ей верит! Часом, древневидлу никакую не слопала?

Тень поняла, что пример с лисой не сработал.

– А ещё шутка есть, когда, например, кто-то пытается сесть, а ты вытаскиваешь из-под него лавку! – сказала она.

Глаза у Тарараха загорелись.

– Во! У нас тоже так делали! Только энтих... лавок в пещере не было! Просто мы жили. Скромно, но дружно! Помнится, вёсен по шестнадцать там было! Сидим как-то, за жись треплемся... Хорошо нам! А парнишка один, дружбан нашенский, запрятался с окороком, чтоб, значит, если кто войдёт, его окороком по башке вдарить, чтоб он с ног слетел! Как, ты говоришь, это называется? Шутка? Ну а мы чего? Наше дело сторона. Сидим, ждём. А тут вождь влетает, злющий-презлющий, потому что надо было ловчую яму на мамонта копать. Мы, как вождя увидели, глаза выпучили. Одеревенели, стал быть, от ужаса! А парнишке-то со спиняки не видно, кто это. Он размахнулся окороком и ка-а-а-а-ак...

Распалившись, Тарарах схватил окорок древневидлы и занёс его над головой Фиоли, явно собираясь продемонстрировать, как всё было, но вовремя передумал. Запахло жареным.

Убедившись, что мясо прожарилось как следует, Тарарах насадил его на нож и предложил всем отведать, но желающих не отыскалось. Не обидевшись, питекантроп пожал плечами.

– Ну, на нет и суда нет! На одного любой кусок делить проще, я так считаю! – заявил он, заталкивая в рот здоровенный бифштекс.

Это надолго заняло его жевательный аппарат. Пока могучие челюсти питекантропа работали, мозг продолжал мыслить, потому что, ещё до конца не проглотив мясо, Тарарах произнёс:

– Погоди! А ежели, например, ты обещал девушке, которая полоскала на ручье бельё, жениться, а не женился? Это же тоже шутка? А то она, кажись, шутки не поняла. И братья её тоже. Бегали, копьями в меня швыряли. Ну, пещерные совсем, дремучие, чего с них взять? Я ж почему не женился... Неприятно смотреть, как твои детишки стареют. Ворчат, ругаются, замечания тебе делают... Какой я им папаша, когда я любого из них моложе? Я всё мелкое люблю, радостное... Зверьё там, птиц, чудил – этих я люблю.

Съев мясо драковидлы, Тарарах сильно подобрел и забрался в шалаш, где принялся ворочаться, устраиваясь поудобнее.

– Ну и чего мне с вами делать? Вы, стал быть, в Костянку, а я в школу к тёплому очагу? И что я Бодуэну скажу? Встретил, мол, дорогой мелких вождят. Навряд ли они из Костянки живыми вернутся.

– Не переживайте. Бодуэн не огорчится, – успокоил его Кузя.

– Да он-то да. Зато меня совесть заест, – ответил Тарарах. – Чудил спасаю, а вас бросил. Что ж вы, хуже чудил? Оно, стал быть, может, и похуже малость, да всё равно ж живые создания!

Питекантроп засопел, явно начиная засыпать.

– Не. Не брошу я вас! Опять же, ежели молот тельхинов в ход пустят, школа вождей уцелеет разве? Решённое дело – с вами в Костянку пойду. Вы ко мне в шалаш залезайте! Не сказать, чтобы теплее, да хоть снег на башку не валится! – пригласил Тарарах.

Не прошло и минуты, а шалаш уже вздрагивал от его могучего храпа. Засыпал Тарарах всегда мгновенно. И утром, проснувшись, сразу начинал что-нибудь готовить, чинить или мастерить, используя каждый миг бесплатного освещения, которое даёт солнце.

Когда утром Рюрик вылез из палатки, Тарарах старательно сшивал жилами две шкуры. Рядом с ним на пне сидел человечек из мандрагоры Федя и заворожённо наблюдал, как движется костяная игла в пальцах Тарараха. Рюрик пожелал питекантропу доброго утра. Тот выразил уважение: очевидно, Рюрик величайший маг, если может определять степень доброты или злобности того или иного утра. Рюрик, моргнув, незаметно заглянул под большой кусок коры. Под корой не было ничего.

Рюрик до крайности растерялся и глазами стал искать поблизости другой похожий кусок коры.

– А где?.. – спросил он жалобно.

– Какое такое «где»? – заинтересовался Тарарах, зубами перекусывая швейную жилу и дёргая шкуры в разные стороны, чтобы проверить крепость шва.

– Кусок коры, – решился Рюрик. – Под ним был кусок мяса.

– Какой кусок мяса?

– Который ты жарил. Я припрятал его на завтрак. Вчера уже сил не было есть.

Тарарах потряс головой для лучшего осмысления.

– Погоди минуту! Рюрик, который поднялся ни свет ни заря и наколдовал всем доброе утро, ищет какое-то «где», которое на самом деле кусок коры, под которым он припрятал от своих друзей кусок мяса, чтобы ни с кем не делиться. Ха-ха! Теперь я вспомнил! Нету твоего мяса! Мураши утащили!

Рюрик жалобно заморгал.

– Какие ещё мураши?

– Ну такие... размером с собаку... Ты это, пока дрых, они цап-царап и дёру!.. Перемигивались ещё! Я уж к ним, извини, не полез. Врежут ещё, а ты всё равно не поделишься.

– Кто врежет? Мураши?

– Да. Мураши, которые перемигивались, утащили кусок мяса, который готовили вчера, который Рюрик спрятал под кусок коры, чтобы съесть его, когда он поднимется ни свет ни заря, чтобы наколдовать всем доброе утро!

Тарарах подмигнул мандрагору Феде. Визжальный человечек хихикнул и полез в сумку. Рюрик же, сообразивший наконец, что мяса не найдёт, уныло полез в шалаш.

Тень и Кузя не спали и слышали весь разговор.

– Мне кажется, у Тарараха всё же есть чувство юмора. Оно хоть и пещерное, но очень даже ничего, – сказала Тень Кузе.

– Это я уже понял, – подтвердил Кузя.

Глава 8

Деревня секайл

Герцог неосторожно оступился и полетел кувырком под гору, вызвав небольшую лавину. Среди камней встречались и крупные, так что главной заботой Герцога было теперь замедлиться и пропустить их вперёд. Всё же, когда Герцог приземлился, один осколок скалы тюкнул его по макушке. Когда полчаса спустя Герцог открыл глаза, рядом сидел Мировуд и играл на варгане^[5]. Глуховатые дрожащие звуки нарушали безмолвие вечных снегов.

– Куда мы идём? – поинтересовался Герцог.

Мировуд ответил не раньше, чем доиграл мелодию до конца.

– Ты же не устал?

– Нет. Мне нравится идти с утра до вечера, а ночью вмерзать в снег, – с раздражением ответил Герцог.

– Это хорошо, что нравится. Жизнь человека – вечный путь. Куда бы он ни шёл, он движется в поисках истинного себя.

Герцог долго смотрел на Мировуда, пытаясь определить, издевается тот или нет. Это порой было непросто.

– Куда мы идём? Я хочу узнать маршрут! – повторил Герцог.

Мировуд снова заиграл. Играл он долго. Звуки варгана тревожили Герцога, будили в нём что-то древнее и жуткое. Он вдруг увидел костёр, а с ним рядом белую лошадь. Герцог понял, что должен убить её и съесть её сердце. Он пополз было к лошади, но она исчезла. Мировуд отнял варган от губ и спрятал его в маленький мешочек на кожаном шнурке.

– У тебя острое зрение? Если да, то посмотри немного правее вон той сосны! – сказал он.

Сосна на скале была крошечной, как уцелевшая щетинка на палёной шкуре кабана. Сама же скала словно имела два контура. Ближний чёткий, а дальний чуть расплывался.

– Там две скалы. Большая и маленькая, – заметил Герцог.

– Верно. Между ними – долина, а в долине – деревня секайл. Я не просто так сейчас играл на варгане. Это была тренировка. Местный шаман отлично им владеет, а меня недолюбливает.

– Разве тебя можно не любить? – насмешливо спросил Герцог.

– Можно, – ответил Мировуд серьёзно. – Несколько раз я приходил в деревню и делал секайлам выгодные предложения. Они долго колебались, потому что работёнка была опасной, но потом принимали их. Секайлы уходили со мной, а немного погодя я возвращался один, чтобы сделать ещё одно выгодное предложение.

– Не пойму, как секайлы тебя не убили, – сказал Герцог.

– Я хорошо платил оставшимся. И потом, секайлы понимали, что их друзей убил не я.

– Но их шаман тебя не любит... – подытожил Герцог.

Мировуд прокрутил на пальце потрёпанный мешочек с варганом.

– Вскоре ты увидишь шамана и поймёшь, что слово «любовь» вообще не из его лексикона, – пообещал он. – А пока давай просто подниматься в гору.

И они начали восхождение по обледеневшей тропе. Тропа то расширялась, то жалась к скале, то принимала вид мостика, переброшенного через ущелье. К середине дня она оборвалась перед пропастью, явно насмехаясь над теми, кто ей доверился. Мировуд бегал и ругался, отыскивая, куда подевалась тропа, Герцог же сидел на краю бездны и болтал ногами.

– О разумнейший брат мой! Верно ты поступаешь! – одобрил волхв, выныривая из каменного лабиринта. – Многие чудилы только на движение и реагируют. А уж толкнуть кого-нибудь в спину, чтобы полакомиться им на дне ущелья, – это вообще за милую душу. В прошлый раз на этом самом уступе кто-то сожрал сразу двоих секайл из моего отряда.

Герцог ничего не ответил, однако от края пропасти отодвинулся. Мировуд, и сам, как видно, подуставший, разжёг костёр. Дров на скалах не было, но, когда требовалось, волхв умел зажигать камни. Он ударял по камню острой частью посоха, и выступали большие тёмные капли. «Каменные слёзы», – называл их волхв. Правда, горели они плохо и тепла от них было мало. Когда камень догорал, он оставался того же объёма, но терял в весе и выцветал.

Мировуд растянулся у костра.

– Я сообразил, где тропа. Мои друзья секайлы, кроме настоящей тропы, проложили ещё две ложные, гораздо более заметные, – сказал он.

– А куда ведут ложные?

– Вариантов немного. На дно пропасти или в волчью яму. Секайлы терпеть не могут гостей. А вот сами в гости ходят охотно, причём часто не предупреждая хозяев. Но давай о чём-то более интересном. В твоём герцогстве есть древневидлы, наделённые какой-либо сильной и интересной магией? – спросил волхв.

Магией Герцог особенно не интересовался. Магия насквозь нелогична. И вообще, сколько Герцог ни держал придворных магов, все они заканчивали одинаково – сходили с ума. Иногда впадали в буйство, вплоть до попыток уничтожить дворец, иногда тихо пересыпали песочек.

– Есть. Например, каркаданн – громадный мощный единорог. Его рог обеззараживает любую грязную воду. А ещё ему достаточно заглянуть в глаза человеку, чтобы понять, хороший он или дурной. Дурных он протыкает рогом.

– Бред! – буркнул Мировуд. – Добра и зла не существует!

– Тогда загляни в глаза каркаданну! Тому, у кого нет плохих мыслей, каркаданна можно не бояться.

Волхв кашлянул.

– О ехиднейший брат мой! Если каркаданн сочтёт меня злым, это будет ошибочное представление отдельно взятого единорога. И вообще мне приходилось убивать единорогов и посильнее каркаданна. Я делал это издали, не подставляясь под удар. И про каркаданна я слышал. Обычный магический середнячок. Вообще, да будет тебе известно, носорог – это растолстевший единорог. Чем ещё похвастаешься?

Герцог держал пальцы над горящими камнями. От тепла он временами терял контроль, и его руки превращались в щупальца.

– Ещё есть цилинь – зверь добрых предзнаменований, подаренный мне купцами из Чайнии. Живёт в дворцовом парке. У него голова дракона, тело коня и хвост льва. Он так деликатен и застенчив, что не примнёт ни одной травинки. Когда кому-то плохо или грустно, он появляется и сразу исчезает. Ко мне он, откровенно говоря, не подходил ни разу.

– Бедняга! Может, тебе просто никогда не было плохо или грустно? – хмыкнул волхв. – Цилинь – тоже середнячок, но магия интересная. Кто-то ещё?

– Рокуроку́би. Ро-ку-ро-ку-би, – по слогам повторил Герцог.

Мировуд вскинул брови.

– Надо же. А этот откуда? Тоже подарок купцов? – заинтересовался он.

– Подарок Йадда.

– Вождя Йадда из Племени Скунсов? Ты уверен, что, делая этот подарок, он желал тебе добра? Мне приходилось сталкиваться с этой достойной личностью. Я оказал ему пару услуг, он не расплатился и послал воинов убить меня. Ну что ж... Из всех посланных воинов один всё же вернулся, пробитый двумя копьями, и передал, что если плата не поступит, то, чтобы задушить Йадда, скелет его собственного дедушки встанет из гроба.

Герцог поморщился, представив себе такое.

– Собственный дедушка? Гадость какая... Погоди, воин, пробитый двумя копьями?

– Да.

– И как он дошёл? Или воин был не совсем живой?

– Что такое «живой»? – раздражённо отозвался волхв. – Очередная глупая условность! Короче, Йадд намёк понял и плату я получил сполна... Но вернёмся к рокурокуби. Рокурокуби – тварь с Япунских островов. Днём выглядит как обычный человек. Ночью его шея удлиняется, отрывается от тела, и голова летает сама по себе. На восходе или на закате она неожиданно подлетает со стороны солнца и атакует. Зубы у неё острые и ядовитые. Стрелы, палицы – ничего не поможет. Единственный вариант – спрятать тело, пока голова летает. Если голова не найдёт тело за несколько ночей, то обратится в прах... Кстати, что твой рокурокуби делает днём?

– Днём он работает садовником. Ночью его голова охраняет сад. Сад у меня огромный. Раньше там вечно прятались заговорщики, теперь же почему-то перестали, – ответил Герцог со смешком.

– О, я вижу: ты всё знал про рокурокуби! Очень удобно, о экономнейший из владык! Днём – садовник, с заката до рассвета – охранник. Два слуги по цене одного. К тому же плату он наверняка получает пажами и фрейлинами, которых ловит ночью в саду. С тобой рокурокуби связываться не будет, только всегда правильно выговаривай его имя. В этом он вылитый злобный гном Румпельштильцхен – бывший логопед с высокими ставками за урок.

Болтая, Мировуд поигрывал своим посохом. Он редко с ним расставался. Даже во сне всегда прижимал к себе. Утром, разминая мышцы, вытворял с посохом невероятные вещи. Подбрасывал его, ловил, прокручивал. Трёхгранный наконечник посоха штопал воздух как игла. В такие минуты Герцог размышлял о том, что ему совсем не хочется столкнуться с мирным и бедным волхвом в бою...

– Кстати, о магии, как ты запасаешь рыжьё? – спросил Герцог. – От придворных магов я слышал, что если запасать его в теле, то сходишь с ума.

Запасы магии – не та тема, которую волшебники охотно обсуждают. Глаза Мировуда превратились в два буравчика, но звучание голоса не изменилось.

– Да, о мудрейшей. В собственном теле магию держать нельзя. Она как раскалённое золото прожжёт тебя насквозь. Разве что немного магии можно сохранять в бровях, в ногтях, в зубах, на худой конец. Великий восточной колдун Хоттаб хранил магию в бороде, всякий раз вырывая по волосинке. Не слишком удобный способ, да и бороду жалко. Тут надо что-то качественно иное, вмещающее бесконечно много магии, но при этом компактное.

Толстый Герцог посмотрел на посох. В венчавшем посох прозрачном камне-шаре клубился туман и метались маленькие молнии.

– Ну допустим, – сквозь зубы ответил Мировуд. – Ты, конечно, можешь попытаться украсть мой посох, но я искренне не советую. Ты ведь знаешь, Герцог, что такое мир первотворения? Представь, что тысячи щедрых солнц взрываются одновременно. Твари раннего мира впитали столько магии, что всякая мелкая букашка могла бы превратить гору в золото.

Герцог со знанием дела взглянул на гору.

– Золото сразу упадёт в цене. Либо придётся окружить её стражей и продавать по кусочкам.

– Ты и это уже просчитал, о бережливый брат мой? Но зачем букашке золото? Она скорее превратила бы гору в гниющий плод, чтобы отложить личинки. А сколько магии было в крупных существах? Во всех этих царь-рыбах и первочерепахах, которые, окаменевая, превращались в острова? Послушай как-нибудь подвыпившего старика из рыбацкой деревеньки! Он тебе скажет: «Раньше вон того острова не было. Но во времена деда моего деда приплыла змея и высунула из воды морду. А один дурень возьми и вдарь ей сгоряча гарпуном промежду глаз. Она, конечно, ладью-то потопила, но и сама, видать, околела, потому что океан три дня у берега кипел. Потом глядь, а там новый остров!»

– Я считал, что это всё сказки, – сказал Герцог.

– И правильно считал, о мудрейший! Именно сказки! Дураки слушают глашатаев, не понимая, что их новости на один день, умные же слушают сказки. Сказки где-то подвирают, но всегда опираются на правду. Ну а дальше всё мельчало. Титанов сменили великаны, великанов – циклопы, циклопов – люди и карлики. Где были древневидлы, там стали нынешники. В современном чудиле магии меньше, чем в одном когте мёртвой древневидлы. Мне приходится убивать десятки чудил, чтобы...

Мировуд понял, что ляпнул лишнее, и замолк. Толстый Герцог изобразил полнейшее равнодушие, чтобы его не спугнуть, но волхв к этой теме не вернулся.

– Если кратко, то дело обстоит так. Каждому роду древневидл была определена своя магия. Чем меньше древневидл в роду осталось, тем больше этой магии в каждой особи. Если какая-то древневидла последняя, магии в ней будет очень много^[6].

– Я тоже древневидла, – сказал Герцог.

Волхв окинул его оценивающим взглядом.

– В прошлый раз ты называл себя чудилой. Путаешься в показаниях, о свет очей моих. Нет, ты не чудила. Ты в самом деле древневидла, но не особенно редкая. Магии в тебе маловато. Ты просто бедолага-оборотень, который что-то не то съел в своём трактире. Впредь советую сперва думать, а потом есть. Именно в такой последовательности!

Толстый Герцог моргнул. К слову «трактир» у него, как у сына трактирщицы, было сложное отношение.

– Короче, ты убиваешь редких древневидл и запасаешь их магию в камне, потому что жизнь для них зло, а смерть добро? – спросил он, не удерживаясь от ехидства.

– Так и есть, брат мой! – елейно признал Мировуд. – Никто не знает, что есть зло, а что добро. Порой свобода хуже рабства. Голод лучше сытости. Счастье ведёт к несчастью. Мудрость есть безумие. Я охотно освободил бы всех одиноких старых древневидл от их затянувшегося бессмертия, но, увы, это непросто. Остались лишь самые осторожные. Те, что таятся на дне океанских впадин или в толще скал... В общем, отыскать их не под силу даже моим посланцам.

Волхв щёлкнул пальцами. Повинуясь этому щелчку, в прореху в сумке выбралось глазное яблоко, взлетело и повисло, быстро вращаясь и осматривая местность. Крошечные крылышки вибрировали. Мировуд небрежно махнул рукой, подул, и яблоко унеслось. Полёт у него был порхающий, как у воробья.

Толстый Герцог завистливо отслеживал его полёт. На шпионов тратишь кучу денег. Шпионы медленно передвигаются и часто врут, потому что их перекупают конкуренты. А тут идеальное и недорогое решение.

– И ты видишь всё, что видят они? – спросил Герцог.

– Да, – отозвался Мировуд. – Но это совсем непросто, поверь. Срок службы у каждого глаза – считаные дни. А порывистый ветер? А скалы, туман, мороз? А океанский шторм? А голодные летающие чудилы? Прямо скажу, находить с помощью таких вот глаз древневидл – задача безумно сложная. Глаз не пошлёшь в глубины океана, на дно болот, в лабиринты пещер. Проклятые же древневидлы, набитые магией под завязку, никогда не теряют бдительность!

Мировуд ощерился и взмахнул посохом. На миг его худое благообразное лицо стало злобным, как у хорька.

– Ну, идём! Отдохнули! – сказал он и легко вскочил на ноги.

* * *

Вблизи деревня секайл выглядела не так уж и грозно. Частокол. Крыши из гнилой соломы и потемневшей осиновой щепы. Ров заполнен мусором и помоями. Пока что, на морозе, особенно не воняло, но весной всё оттает, и начнутся обиды на чуму и холеру, которыми небо наказало бедную деревеньку. Два гуся деловито протопали по снегу след в след. За гусями, явно ощущая себя частью команды, шествовали восемь свиней от мала до велика. Волхв сказал, что это свинки – золотые щетинки. Золота в их щетинках немного, зато животные очень сообразительны, а наличие в щетине металла, пусть и мягкого, неплохо защищает от зубов и клыков чудил.

– Я бы тоже хотел таких свиней, – сказал Герцог.

– Попроси у секайл! Тут, как на Востоке: если ты что-то похвалил, тебе это срочно дарят. Правда, на обратном пути могут нагнать и отобрать. А заодно и голову отсечь.

Единственное, что отличало деревню секайл от любой другой варяжской деревеньки, была громадная гора костей, наваленная у бревенчатого низкого строения. Кости были припорошены снегом, который Мировуд растопил посохом. Казалось бы, кости и кости, но некоторые были размером с дерево, а другие – с два человеческих роста.

– Тут живёт шаман. Здесь же и древневидл разделывает для продажи. Рядовые охотники многого не знают. Рыжьё до капли выкачают, а у каждого древника, кроме магии, ещё много чего заветного имеется, – поведал волхв. – Ого! Да секайлы без дела не сидели! Этого я ещё не видел!

Поворошив кучу, он показал на огромный скелет со множеством шей. На одной или двух сохранились головы с острыми, как иглы, зубами и круглыми, близко посаженными глазницами. Мировуд очень оживился.

– Смахивает на гидру... Гляди: у каждой головы своя специализация... Вот эта огнемётная... а тут такие канальцы в носоглотке, видишь?.. это для жидкого яда. Они изолированы, чтоб саму гидру не травануть!.. А зубы какие? Смотри, у этой головы разделочные зубы, а у этой – загнуты внутрь для удержания добычи... И ещё одна голова бессмертная. Надо её отрубить, чтобы прикончить чудовище. А вот тут, на передней лапе, у гидры должен был чиркающий коготь. Она им чиркнет по отрубленной шее, и голова прирастёт...

Мировуд, не поленившись, раскопал переднюю лапу, но, разумеется, чиркающего когтя не нашёл. И бессмертной головы тоже.

– Гады, загнали уже кому-то из магов! Нет чтоб мне предложить! Это всё шаман! – обиделся волхв и, увязая в снегу, обежал костяную кучу. Послышался его возмущённый вопль:

– Грифона угробили! Смотри: огромные крылья, орлиный череп, а строение рёбер как у крупного кошачьего. Когти на передних лапах, как ятаганы^[7]. Он ими пронзает и поднимает в воздух быка. А ещё этими же когтями выкапывает золото и драгоценные камни и выстилает ими дно своего гнезда. На хвосте львиная кисточка. Если этой кисточкой грифон хлестнёт по лицу, человек всё забывает... Но кисточки, разумеется, нету. Шаман её загнал. И когтей ятаганных нету... Всё ценное распродал, зараза!

Послышался свист. Стрела ударила Герцога в спину. Мудрое тело древневидлы отреагировало быстрее, чем мозг осознал угрозу. Толстый Герцог ощутил, как вдоль позвоночника, протыкая ткань, у него проступают шипы. Бедная купеческая рубаха, как ей не везёт! То осиновый кол, то шипы чудилы. Стрела срикошетила. В следующий миг развернувшееся щупальце сдёрнуло с крыши лучника – белобрысого парня с перекошенным от ужаса лицом.

Мировуд тем временем метнул свой посох. Метнул не как копьё, а с раскрутом, как обычную городошную биту^[8]. Несколько раз провернувшись в воздухе, посох снёс с ног ещё троих. Они рухнули на снег и не могли двинуться. Их связали с посохом тонкие серебристые нити. Стоило Мировуду шевельнуть посохом, как лежащие вскрикивали от боли. Рядом с одним валялся шестопёр, рядом с другим – нож. Третий был с небольшим топориком, увенчанным острым наконечником. Пожалуй, эту штуку при необходимости можно было бы метнуть, и она просадила бы щит.

– У меня есть вредная привычка. Перед тем как кого-то убить, я прошу его представиться! Кто вы такие? Если секайлы, то я вас не помню! – заявил волхв.

– Мы тоже тебя не помним! – прохрипел рыжий детина, тот самый, что выронил шестопёр. – Мы недавно среди секайл! Не убивай меня! Я царь, и сын царя, и внук царя!

– В самом деле? И почему же ты не на троне? – спросил волхв.

– Я вынужден скрываться. Мой дядя отравил моего отца. За мою голову назначена награда.

– Ай-ай-ай. Это такой намёк, чтобы я не выбрасывал твою голову, а отправил её дяде? А ты кто такой? – спросил Мировуд у другого разбойника.

– Сын главного визиря. Султан казнил моего отца, а мне послал шёлковый шнурок. Я выпрыгнул из окна в океан. Султан уверен, что меня сожрали рыбы, потому что я утопил тело раба в своей окровавленной одежде.

– Ай-ай-ай! Очень великодушно со стороны раба было помочь господину. А ты кто?

– Я Тэрбиш, сын хана кочевников, великого Нэргуя, – ответил смуглый юноша, рядом с которым в снегу валялся нож.

– И какой ты счёту сын, позволь узнать?

– Триста первый.

– Несчастное число. До трёхсот – ещё куда ни шло, а вот дальше! Давно заметил, что, когда у хана рождается триста первый сын, первые триста почему-то совершенно не рады братику. Все значимые должности в орде давно поделены, и ханши насмерть перегрызлись между собой. Одна радость! Сёстры! Молодые женщины – крайне великодушные создания, ну, до момента, как станут ханшами, разумеется. Сколько у тебя сестёр, Тэрбиш, сын Нэргуя?

– Четыреста! – сказал Тэрбиш. – Сёстры души во мне не чаяли и помогли мне бежать. Зашили меня в шкуру дохлого осла. Шкуру вынесли из города три подкупленных телохранителя. За это их всех живыми сварили в масле.

– Гадость какая! Зачем было портить масло? А ты кто? – спросил Мировуд у юноши, который выстрелил в Герцога из лука.

– Я Кролиг, сын Герцога! – ответил юноша.

От удивления Герцог разжал щупальца, которыми его держал.

– У меня нет детей! – заявил он.

Юноша поднялся на ноги. Ростом он был с Герцога, хрупкий на вид, но решительный.

– Можешь убить меня, но мне так сказала моя почтенная мать, – упрямо сказал он.

Мировуд расхохотался.

– Герцог, у тебя теперь два выхода: либо убить ложного сына, либо поверить его почтенной матери и всё-таки признать его. Я бы поверил. Тем более что рабочих и крестьян среди секайл, как ты сам видел, практически не встречается.

– Как звали твою мать? – спросил Герцог.

– Гунна, – ответил Кролиг.

Герцог задумался, потом отвёл Мировуда в сторону и тихо проговорил ему:

– У моей матери была служанка Гунна. Матери она не нравилась, и однажды она просто выставила её за порог... Но я никогда не слышал, чтобы у Гунны был сын...

– Этот парень чуть не пристрелил тебя из лука, хотя лично даже не знал. Типичный эдипов комплекс. Когда сын впервые видит отца, он всегда на него набрасывается. Не веришь Гунне, поверь древним мифам, – сказал Мировуд. – Но давай пока что отложим этот разговор. К нам идёт шаман! Хорошо, что мы не прикончили никого из секайл! Теперь с нами хотя бы поговорят.

* * *

Шаман был маленький, встрёпанный, до черноты грязный и с обкусанными ногтями. По снегу он шёл босиком, не ощущая холода. Из его медвежьей жилетки торчали ветки и солома. Лицо было крохотным, безбородым, красным. Поблёскивали маленькие глазки и алел на пятку похожий нос.

Шамана окружала толпа секайл. Мировуда и Герцога она мгновенно взяла в кольцо, причём и Кролиг, и Тэрбиш, и внук царя с шестопёром мгновенно улетучились. В том, как пресекались все возможные попытки к бегству, угадывался немалый опыт. Несколько лучников, чтобы оказаться выше толпы, вскарабкались на плечи к товарищам. Не самое удобное положение, чтобы пускать стрелы, но что-то подсказывало, что промаха не будет.

– Тебя, и правда, здесь как-то не любят, – язвительно заметил Герцог.

– О солнце души моей! Меня невозможно не любить! От меня тут просто отвыкли, – отозвался волхв.

Толпа раздвинулась, пропуская шамана. Маленькие, на бусины похожие глазки нашарили волхва. Сказать, что шаман обрадовался, было бы преувеличением.

– Это ты, Мировуд? Говорил я вам, что он вернётся один? Где те двадцать секайл, которых ты увёл с собой в последний раз? – проскрипел шаман.

– А где чиркальный коготь гидры и кисточка грифонова хвоста? За сколько ты их продал и поделился ли с охотниками, которые их добыли? – в тон ему ответил Мировуд.

Шаман закашлялся, кое-кто из секайл стал вопросительно поглядывать на кучу костей, что-то соображая, и Герцог не в первый уже раз в жизни убедился, что ответ вопросом на вопрос – лучшая форма дискуссии.

Шаман крякнул, и у него в руке сам собой возник варган. Но Мировуд оказался быстрее. Прежде чем воздух завибрировал, он оттолкнул Герцога своим посохом. Когда-то того лягнул задним копытом каркаданн, которого не устроила степень доброты во взгляде Герцога. Так вот – толчок посохом лишь немногим уступал удару копыта. Герцог поднялся в воздух и приземлился в толпу секайл. Те дружелюбно встретили его рогатинами^[9] и копьями, но Герцог успел свернуться в шар, из которого со свистом выдвинулись шипы. Бедная упырская рубаха опять сильно пострадала.

Шипастый шар прокатился сквозь врагов, оставив широкую просеку. Там, где Герцог стоял прежде, пока Мировуд не оттолкнул его, уже всё бурлило и клокотало. Из-под земли ударил фонтан раскалённой лавы. Свались Герцог в этот пролом, его не спасло бы никакое родство с древневидлой. Волхв уклонился от лавы, легко перескочил через трещину и направил конец посоха на шамана. Внутри белого шара сверкали молнии.

– Ага, посох! – крикнул шаман, обращаясь к секайлам. – Я говорил, что этот трус применит посох! Он втянул в него всё рыжьё, которое вы, дураки, ему продали!

Рука Мировуда дрогнула. Он опустил посох и закинул его за спину, где тот буквально прирос к котомке.

– Отлично! – крикнул волхв. – Я думал просто заморозить тебя, но ты сам напросился! Варган так варган! Битва на варганах!

Мешочек с кожаным шнурком заплясал в воздухе, и варган сам прыгнул к нему в пальцы. Шаман в ответ торопливо закусил свой варган крепкими зубами, и воздух задрожал от атакующей песни, сплетённой из музыки, заклинаний и магии.

Куча костей, рядом с которой стоял волхв, разлетелась словно от сильнейшего удара. Мировуд перекувырнулся и, на лету прикусив варган, превратился в куницу. Шаман обратился в барса. Прежде чем барс растерзал куницу, Мировуд превратился в шелудивого медведя. Медведь и барс стали рвать друг друга. Барс прижимался к земле, бил медведя лапами и пытался вскочить ему на шею. Медведь сам подмял барса и вцепился зубами в горло. Барс, видя неминуемую смерть, превратился в удава. Удав обвил медведя и принялся его душить. В ответ медведь обратился в громадного орла. Орёл схватил удава когтями, поднял высоко над лесом и сбросил на камни. Удав ударился о камни, разбился вдребезги – и вылетел рой огромных ядовитых ос. Орёл сделался щуркой-пчелоедом, которая стала хватать ос на лету.

Секайлы и Герцог наблюдали за боем, затаив дыхание. Всё это сопровождалось звуками варганов – как играли варганы, неведомо, но их звуковые волны встречались в воздухе, точно волны в озере от двух упавших камней. Воздух дрожал и плавился. Из-под земли тонкими струйками била лава.

Последняя уцелевшая оса бросилась в озеро и обратилась в окуня. Щурка превратилась в щуку. Окунь выпрыгнул почти из самой её пасти, взметнулся над водой и обернулся тучей мелких мошек. Мировуд сделался огромным стрижом, который принялся их пожирать. Сожрал всех, но последняя мошка нырнула в растрёпанную крышу сарая и затерялась в соломе без следа. Стриж несколько раз пронёсся над крышей, но мошки не отыскал. Тогда он ударился о землю и превратился в Мировуда. Воздух перестал дрожать. Герцог точно проснулся, он сомневался, было ли всё, что он видел, в действительности. Волхв тяжело дышал и обтирал варган о снег. Худая щека Мировуда была располосована ударом когтя. Волос в бороде стало на четверть меньше, край её был опалён. С одежды стекала вода. При этом озеро, где недавно бились щука и окунь, таинственным образом исчезло. То ли его вообще не существовало, то ли оно замёрзло, и его занесло снегом.

На секунду волхв опустился на одно колено. Он тяжело дышал, у него кружилась голова.

– Уф! Шаман сбежал и вряд ли скоро вернётся. Я почти все силы у него забрал. Ну как тебе мои превращения?

– А почему медведь был шелудивым? По замыслу или экспромт? – спросил Герцог, чтобы волхв сильно не зазнавался.

Мировуд недовольно покосился на него, но тотчас, вскочив на ноги, крикнул:

– Всё видели, секайлы? Я победил вашего шамана без посоха, в честной битве на варганах! Кто из вас хочет бросить мне вызов? Может быть, Кролиг, сын Герцога? Или Тэрбиш, сын Нэргуя?

Кролиг и Тэрбиш вызов Мировуда не приняли. Внук же не помню какого царя и вовсе так надёжно затерялся в толпе, что его не нашли даже месяц спустя. Причём вместе с ним пропали кое-какие ценные вещички: сапоги-скороходы, дырка от бублика и зевок сон-рыбы.

– Ну тогда, уважаемые секайлы, почему бы вам не послушать меня? Я сделаю вам предложение, от которого никто из вас не сможет отказаться!

– Ага, чтоб опять все погибли? – крикнул кто-то из толпы.

– Не опять, а снова! – поправил волхв. – Если кто-то слушать не собирается, может спокойно отправляться по домам и готовить деткам тефтельки! Или, может быть, подарить вам прялки?

Секайлы оскорблённо засопели. Слова «детки», «тефтельки» и «по домам» среди истинных секайл считаются ругательными. Предложение же подарить прялку для варяга втройне оскорбительно, ибо равняет его с женщиной. Когда варягам надо скинуть вождя, они начинают распространять про него слухи, что его видели посреди ночи в лесу вяжущим шерстяной носок или что его поколотила жена.

– Короче, кто хочет меня слушать, идёт за мной! Кто не хочет – по домам вязать носки! – крикнул Мировуд и, ничего больше не добавляя, решительно направился к деревенским воротам. Секайлы, огрызаясь и споря, потянулись за ним. Некоторые обзывали волхва нехорошими словами, однако по домам никто не расходился. Мировуд хорошо знал их характер, потому что ни разу не обернулся.

* * *

Волхв чертил посохом в воздухе огненные линии, они застывали, и возникала карта. Секайлы глядели, разинув рты.

– Узнаёте? Здесь океан! Здесь то, что вы называете Бухтой Скелетов. В ней когда-то топили разбойников, кости которых до сих пор шевелятся на дне. Каюсь, это моя вина. Злоупотребил магией, а отозвать её не могу. Здесь подводная пещера. Вход в неё глубоко. Нырять надо с тяжёлым камнем, чтобы не тратить силы на погружение.

– Камень на шею, что ли, вешать? – подал голос один из секайл.

– Обхохочешься, Кролиг, сын Герцога!.. Чувство юмора у тебя папино! Нет, достаточно держать его в руках, но лучше привязать к камню верёвку... Под водой темно, но я освещу всё посохом, а в глаза вам закапаю слюну вурдалака! Она позволит долго не дышать!

– Это не опасно? – спросил Тэрбиш, сын Нэргуя.

Волхв ушёл от прямого ответа.

– Всё на свете опасно! Но если хочешь посидеть дома с прялкой...

Секайлы расхохотались. Взбешённый Тэрбиш, детина мощный, бросился на них с кулаками и многих посшибал с ног. Пока секайлы дрались, волхв продолжал чертить посохом, и огненные линии не гасли.

– Вход в пещеру тут, на дне! Он длинный и извилистый. Когда мы проплывём по этому ходу, то окажемся выше уровня океана. Здесь уже можно будет дышать воздухом. Конечно, он довольно затхлый. Мы пройдём лабиринт и окажемся здесь...

Мировуд нарисовал скалу. Скала раздвинулась, спутанные ходы лабиринта расплелись, и показалась...

– Небольшая, тесная, прекрасно охраняемая пещера! – представил волхв. – Не преуменьшая опасности, скажу: до пещеры доберутся совсем далеко почти что не все! Но и выйдут из пещеры абсолютно немногие! Кубок Лавы – наш главный приз. Разумеется, я заберу его себе. На всякий случай хочу предупредить: трогать кубок нельзя! Ронять его тоже нельзя! Любое неосторожное движение приведёт к подводному извержению вулканов.

– А ради чего мы будем рисковать? – крикнул белобрысый.

Мировуд удручённо покачал головой.

– Нет, ты точно сын Герцога, Кролиг! Ни одного бескорыстного движения души! Ну, так и быть. Вам тоже кое-что перепадёт!

– Что?

– Весь пол пещеры буквально выстлан самоцветами! Всю вашу деревню можно купить за любой из них.

Волхв махнул посохом, и ковёр из множества самоцветов засиял в небе, конкурируя с солнцем. Секайлы занервничали. Некоторые протягивали руки, пытаясь коснуться хоть одного камешка.

– Откуда там самоцветы? В наших горах их нет! – проскрипел седой, весь в шрамах секайла. От старого секирного удара его нос казался раздвоенным, а лицо было точно скроено из двух половин.

– Когда-то в этой пещере жила Ламия, дочь морского бога. За кровожадность обращена в змею с золотым хвостом. Ламию узнавали по никогда не закрывавшимся глазам. Она так любила самоцветы, что выслеживала и убивала гномов, а затем похищала содержимое их сундуков. Про прочие привычки Ламии не упоминаю. Пожирать живьём младенцев – самая безобидная из них. Оружие из железа ей не опасно. Из слабостей: боится петушиного крика.

– Но она же мертва? – перебил изрубленный секайла.

– Мертвее мёртвого, – подтвердил Мировуд не моргнув глазом.

– А зачем нам тогда знать, какие у неё были привычки и слабости?.. Самоцветов там действительно много? Клянёшься?

– Жизнью клянусь! Устилают всё дно пещеры! – ответил волхв.

Секайлы попросили дать им время на размышления, отошли в сторонку и принялись совещаться. Не обошлось без неизменных споров, крика и мордобоя. Волхв подослал к секайлам отрубленное ухо, которое подслушало, о чём они спорили. Одни утверждали, что Мировуду верить нельзя. По мнению других, ради самоцветов рискнуть всё же стоило, даже если вернутся «совсем далеко почти что не все». Но волхва надо извести, лучше, конечно, хитростью, поскольку он личность сомнительная. Тут же озвучивалась примерная цена на посох некромага, и она впечатлила даже Герцога. Третьи, в числе которых был и изрубленный, настаивали, что волхва трогать не следует, потому что без него им до самоцветов не добраться. А уж когда доберутся и вернутся с добычей, тут уже можно забрать и самоцветы, и посох, и кубок, ну а волхв... мало ли что с ним может случиться? Например, когда он вынырнет полуживой от усталости и голова его покажется над водой, меткий лучник с берега может всадить в неё стрелу. А ещё лучше две или три. Маловероятно, что плывущий Мировуд сумеет воспользоваться посохом, варганом или выкинуть другой фокус.

– Этот изрубленный – большой мудрец! Очень надеюсь, что послушают именно его! – похвалил волхв отрубленное ухо, когда оно приползло назад.

Так и случилось. Изрубленный вышел из-за сарая и сообщил, что за самоцветами согласилось идти пятнадцать секайл. Остальные будут ждать на берегу, чтобы в случае, если из океана внезапно нападут тельхины, нашпиговать их стрелами.

– Секайлы – прекрасные стрелки! Легко попадают в цель размером эдак с голову или с небольшой арбуз! – одобрительно сказал волхв.

Секайлы согласно закивали, расплываясь в дружелюбных улыбках. Причём изрубленный умилялся больше товарищей. Кстати, его звали Эдвин Слонёнок, видно, из-за изуродованного носа. Варяги обожают едкие прозвища.

До океана был день пути. Решили отправиться на следующий день с утра. Герцог и Мировуд заняли жилище шамана, на всякий случай оставив пару крылатых глаз патрулировать небо над крышей. Ночь провели неплохо, но скучно: спали. Сны видели тусклые и невещие. В общем, восстанавливали силы. Правда, под утро во дворе поднялся переполох. Маленькая белая змея попыталась незаметно проползти в дом. Летающие глаза благополучно её проморгали, но чуткие белые гуси захлопали крыльями и загоготали. Змейка быстро развернулась и, скользнув в кучу костей, растаяла. Мировуд выпустил ей вслед пару молний из посоха, но едва ли попал.

– Шаман? Хотел нас убить во сне? – спросил Герцог.

– Если и так, это вполне в его духе, – отозвался Мировуд и куда-то крадучись отправился. Вернулся он скоро с петухом под мышкой. Петух возмущался и хлопал крыльями. Волхв поспешил спрятать его в мешок.

– Зачем тебе петух? – спросил Герцог.

Мировуд поведал ему рецепт куриного супчика, который варила ему в детстве бабушка. Воспоминание было красочным, но Герцога не обмануло.

– Не надоело врать? Хочешь я скажу, зачем тебе на самом деле эта птица? «Когда-то в пещере жила Ламия, прекрасная девушка-полузмея...» Куда красотка девалась потом, ты почему-то не упомянул, но берёшь с собой петуха. Она и сейчас там живёт?

Волхв завязал на своей сумке один из кожаных шнурков. Теперь все сказанные им слова притягивались к шнурку, повторяли все очертания узла, после чего вороватыми червячками заползали в уши Герцога.

– Я никогда никого не обманываю. Вспомни точно, как я сказал! Слово в слово! – потребовал волхв.

– «Ламия мертвее мёртвого!» – повторил Герцог. – Так?

Всеначальный волхв улыбнулся. От его доброй улыбки у старушки из племени Летучих Мышей скисло на печи молоко, а воин из племени Скунсов, обувая в тёмной хижине сапог, сунул ногу в горшок с углями.

– Живее мёртвого, мертвее живого! – подтвердил он.

Герцог невольно сделал шаг назад, наступив на петуха, который завозился в мешке.

– А фраза «жизнью клянусь»? Тоже ложь?

– Почему сразу ложь? Откуда у некромагов жизнь? Опять же: чьей именно жизнью я поклялся? – отозвался Мировуд и улыбнулся ещё раз.

В племени Лосиных Медведей женщина наступила на присыпанные сеном грабли, причём произошло это впервые в истории человечества. К сожалению, даты этого события так никто и не записал.

Глава 9

Кубок тельхинов

Утром Тарарах проснулся ни свет ни заря и принялся всех будить. Будил со знанием дела: кому-то лицо растёр снегом, кому-то гаркнул в ухо, кого-то пощекотал соломинкой, над кем-то противно пожужжал, точно большой шмель.

– Зорьку надо в дороге встречать! День сегодня трудный! Все эти горячие ванны, что тут кипят, вон в то озерцо сливаются. Перед озерцом болотце. В нём кикиморы живут, лесные заблудяшки. Девки всякие, которые за ягодами пошли и в чаще сгинули. Мхом себя украсят, кувшинки в волосы вплетут. Очень кикиморы лесть любят. А вот если обидишь её, брякнешь не то – не выйдешь из болота. Есть ещё другие кикиморы. Эти из проклятых матерями дочек...

Болотце они миновали осторожно, по краю. Кикимор не встретили. Лишь в трясине кто-то возился и пускал пузыри. Огромные, тягучие, пузыри поднимались и лопались. И пахло чем-то тяжёлым, душным, нутряным.

– Ну и хорошо, что не встретили! – сказал Тарарах. – Теперь озерцо! Как к берегу подойдём, будут к нам русалки приставать! Зимой они все сюда, в тепло, собираются. С русалками раньше кто дело имел?

Кузя полез было с цитатами из своей книги, но Тарарах только головой мотнул.

– Больно заумно всё у твоего целителя! Я проще скажу. Чтоб русалки на дно не утянули, вот чего надо. Первым делом – на русалок глаз не пялить и красотой их не любоваться. Всё время напоминай себе, что она, стал быть, хоть и красотка, но рыбина рыбиной. Как карасей они жрут, видали? Башку им откусывают и сырыми лопают. Второе правило: не признаваться, что щекотки боишься. Иначе русалка тебя защекочет насмерть. Третье правило: имя им своё не называть. Назовёшь имя, она ночью его шептать будет и до того зашепчет, что сам в воду кинешься. Четвёртое: берегись русалочьего голоса. Очень уж у них голоса красивые, прям внутри всё переворачивает. А поют... ох... как поют... Был у меня приятель один, слепой музыкант. Просил, чтоб я его на ночь у реки к дереву привязывал. Песни он русалочьи слушал. А верёвка – это для надёжности, чтоб в воду не броситься, если приманят. Прихожу я как-то утром, а там только верёвка у омута и валяется. Утянули, стал быть, парня. Ёрзал-ёрзал он верёвкой по коре – и перетёр. И последнее: отвечать русалкам надо не прямо, а вопросом на вопрос.

– Зачем? – спросил Рюрик.

– А затем. Если напрямую отвечать, русалки тебя заболтают. А если вопросом на вопрос, русалки сами себя заболтают. Разницу уловил?

Они вышли к озеру. Озеро было мелкое, с заросшими берегами. Топкая почва дышала как живая. Даже среди зимы тут было полно комаров. Комары летали тучами. Долетев до человека, расхаживали по нему пешком, ища, куда воткнуть жало.

Если хорошенько приглядеться, у комаров обнаруживались крохотные сапожки с подковками и гусарские ментики^[10]. Фиоля спросила у Тарараха, что это за комары.

– Комары-цокотушники! Ну, которые на мухах женятся.

Хрюйс тем временем сунулся в болото и увяз. Пришлось его выволакивать. Русалки плескались в воде и давали ценные советы. Некоторые предлагали хрюйса щекотать. Другие утверждали, что надо ему спину вымазать клейкой смолой и насыпать сверху крошки. Прилетят мелкие птички клевать крошки и прилипнут. Начнут махать крылышками и вытянут хрюйса.

Рюрик старался на русалок не смотреть, краснел и дёргал себя за несколько волосков бороды. От русалок это, конечно, не укрылось.

– Посмотри на нас, молодой и прекрасный! Как тебя зовут, красавчик? – игриво интересовались они.

Рюрик уже раскрыл было рот, но после пинка Тарараха вспомнил, что своё имя русалкам говорить нельзя, потому как они тебя зашепчут.

– Имя у меня редкое. Догадаться невозможно. И совершенно точно оно не Рюрик! – заявил юный вождь и горделиво выпятил грудь, гордясь своей хитростью.

Тень тихо застонала. Русалки, конечно, тоже кое-что смекнули.

– И как тебя зовут на самом деле, Нерюрик? – ласково заворковали они.

Одна даже вынырнула. Её серебристый сильный хвост кокетливо плеснул на Рюрика водой. Простоватый вождь Лосиных Медведей окончательно растерялся, но его снова спас Тарарах.

– А почему это вас так волнует? Вам, стал быть, так сильно понравился наш Нерюрик? – поинтересовался он вскользь.

«Ага! Вот оно! Вопросом на вопрос!» – прошептала Тень.

Русалки заподозрили неладное и старались на вопросы Тарараха не отвечать. Но одна всё-таки не удержалась. Другие её объяснением остались недовольны. Принялись спорить, ловить на слове, припоминать старые обиды. Потревоженный шумом, из озера вылез пузатый зелёный мужик с бородой и спрятался в камыше, откуда вскоре послышался храп. Русалки перемыли друг другу все кости и помирились. Но заявили, что через своё озеро никого не пропустят, а других дорог тут нет.

– Если хотите, чтоб пропустили, утопите в нашем озере вашего Нерюрика. А то наш утопленник старый уже, сонный. Только ворчит и ругается. А ваш Нерюрик смешной и глупый. Мы таких щекотать любим! – заявили русалки.

– Хорошо, – кивнул питекантроп. – Жалко нам, что ли? Утопим в вашем озере Нерюрика!

– НЕТ! – закричал Рюрик, никак такого не ожидавший. – Я на такое не согласен!

– А тебя, женишок, вообще никто не спрашивает! – сказали ему русалки, а Тарарах толкнул будущего вождя Лосемедведей в спину, чтоб помалкивал.

– Утопим, раз слово дали! – повторил он. – Но с одним условием и с одной маленькой оговорочкой! Условие такое: вы поможете нам переправиться и вытянуть из трясины хрюйса. А про оговорочку я попозже скажу!

Хрюйс к этому моменту так глубоко увяз, что из тины торчала только морда. Русалки, работая хвостами и выбрасывая тонны грязи, принялись его откапывать. Перепачкались, устали, но хрюйса вытянули. Затем, соорудив плот, с немалыми трудами переправили и хрюйса, и лошадлу, и всех путников.

Когда работа была закончена, русалки заявили:

– Ну всё! Сами знаете: обещание нарушать нельзя! Топите вашего Нерюрика!

Зелёный пузатый мужик проснулся и нехорошо ухмылялся из камыша, цыкая зубом и многозначительно показывая заточенный штырь. Куда больше штыря Рюрику не нравился его зуб, тонкий и длинный. Видать, русалки в неизбывной тоске по сильному мужскому плечу в прошлый раз притопили вампира. Рюрик занервничал и собрался уже дать дёру в чащу. Тарарах придержал его за шкирку, слегка оторвав от земли.

– Утопим, – сказал Тарарах. – Обещали, так утопим. Но, помните, я упоминал про оговорочку? Оговорочка такая: Нерюрик достанется самой красивой! Кто у вас тут самая красивая?

Нет такой русалки, которая бы не считала себя привлекательнее прочих. У одной симпатичнее нос, у другой плечи, у третьей волосы. Слово за слово, щипок за щипком, и вот уже пруд закипел от ударов хвостами. Кто-то визжал, кто-то вцеплялся товаркам в волосы и царапался, кто-то истерично рыдал. Зелёный мужик, наученный опытом, предпочёл забиться поглубже в камыш.

Драка стихла лишь полчаса спустя. Русалкам стало не до Рюрика. Они стонали, охали и промывали водой царапины. Тарарах отпустил молодого вождя и стал осторожно пятиться от берега. Остальные последовали за ним.

– Эй вы! Погодите! – окликнул их кто-то.

Тарарах обернулся. К нему обращалась немолодая русалка с красными волосами, смахивающая на утопшего завуча по культурно-воспитательной работе. Прочие русалки, притихнув, молчали.

– Ладно, варяги, обхитрили вы нас! Можете оставить себе своего Нерюрика и не топить его! А то мы вечно из-за него драться будем!

Тарарах кивнул, не спеша благодарить. Он чувствовал, что русалка сообщила далеко не всё, что хотела, и главное ещё впереди.

– Хотим предупредить кое о чём. Очень на вас тельхины злятся, – поджав губы, сказала красноволосая русалка.

Тарарах напрягся.

– Откуда знаете?

– Слухами вода полнится. Тельхины тоже водный народ, – ответила русалка уклончиво.

Говорила, а сама щурилась. Летописцы обожают описывать русалочьи глаза. Мол, там и вызов, и кокетство, и тысячелетняя мудрость. На самом деле всё куда проще. Русалочий глаз устроен так, чтобы лучше видеть под водой, где почти всегда темень, муть и преломление солнечных лучей. На суше глаз русалки быстро пересыхает, и ей приходится щуриться. Так что взгляд русалки и её великолепный прищур мало о чём говорят, а вот голос говорит очень даже о многом. И в данный момент голос выдавал злорадство.

Кузя ладонью отёр тину со спины Герундия. Чешуя на спине лошадлы была грубой, пластинчатой, а на животе нежной, как у ящерицы.

– А тельхины конкретно на нас злятся или на людей вообще? – уточнил он.

Улыбочка русалки стала совсем сладкой. С такой улыбкой она, должно быть, сообщала родителям юных варягов, что не все детки имеют одинаковые способности.

– Так сразу и не скажешь! – промурлыкала красноволосая русалка. – Думаю, на людей в целом, но достанется вам! В драке бьют обычно не того, кто виноват, а того, кто первый подвернулся.

– Что случилось?

– У тельхинов украли молот.

– У тельхинов? Молот украли у Ярополка Яростного, – сказала Фиоля.

– Не просто так молот называют молотом тельхинов. Раз люди его не уберегли, тельхины грозят объявить войну.

– Очень страшно! Воображаю, как тельхины полезут на берег! – фыркнул Рюрик.

Русалка взглянула на него с тем ехидным состраданием, с которым любой завуч по учебно-воспитательной работе смотрит на рослое, усатое, но неразвитое и нравственно не сформировавшееся существо мужского пола.

– Меня всё больше радует, милый мальчик, что ты не стал нашим утопленником! Это не тельхины полезут на берег. Это вы не приблизитесь к океану. Ни одна ладья не отойдёт от причала. И рыбные косяки не приблизятся к берегам – тельхины пасут рыб так же, как вы пасёте овец. В конце концов суша – это всего лишь четверть океана! А в океане хозяева – тельхины. Но всё же больше тельхинов я бы опасалась кое-кого другого.

Вроде бы и вещи русалка говорила неприятные, язвила, но голос её играл. Он то журчал, как река, то бурлил, как волна, то переливался ручейком. А ведь русалка даже не пела. Кузя вспомнил слепого музыканта, который, заслушавшись русалок, бросился в омут.

– Кого? – спросил Кузя.

– Гномов.

– А гномы тут при чём? – возмутился Рюрик. Он хотел ещё что-то вякнуть, но Кузя положил ему на плечо руку. Почему-то в такие минуты друзья всегда менялись местами: огромный тугодум Рюрик начинал слушаться худенького умного Кузю.

– Гномы знают, что украден молот тельхинов. И ещё им известно, что какие-то люди идут к Костянке, – ответила русалка.

– Откуда?

– Вы думаете, лес молчит? А скрипы деревьев? А птицы? А текущая вода? Гномы хоть и живут в пещерах, прекрасно знают, что творится на поверхности. Корень дерева уходит глубоко под землю. Топор дровосека ударил по стволу, дрожь передалась корню. Где-то осыпался песок с потолка гномьего тоннеля. Гномы знают, что вы идёте в Костянку. А недалеко от Костянки, в бухте, под охраной всё тех же тельхинов, у гномов спрятано кое-что ценное.

– И что же? – поинтересовалась Тень.

Прежде чем ответить, русалка долго изучала её лицо. Потом плеснула хвостом.

– Кубок. Когда-то давно его выковали гномы. Уничтожить кубок нельзя. При любой попытке причинить кубку вред начнётся подводное извержение вулкана.

– Подумаешь! Под водой это разве так опасно? Разве там могут быть обвалы? – опять влез Рюрик.

Русалка прищурилась и снизу, из озера, посмотрела на него долгим рассеянно-удручённым взглядом.

– Под водой, конечно, обвалы не столь опасны. Но залезь вон в ту каменную ванну, мы её слегка вскипятим и добавим серы, которой полно в магме! Если на суше спастись от вулкана можно, просто отбежав подальше, то в океане это не поможет. Вулкан отравит всех и вся.

Кузе, в отличие от Рюрика, ничего не надо было объяснять. Когда в океане случались извержения, множество мёртвых рыб выбрасывало на берег. Прибой покачивал их, тёр о камни, и рты у рыб были распахнуты, словно они задохнулись. Меж рыб сновали прожорливые крабы, от жадности потерявшие страх.

Кузя толкнул Рюрика локтем.

– Тихо, вождила!

– Это ты тихо, мудрила! – огрызнулся Рюрик, но так, что Кузя понял: он послушается.

– В общем, опасайтесь гномов! Если же пропадёт и кубок, тогда лишь один артефакт будет преградой большой войне, – сказала русалка.

– Какой? – спросил Кузя.

Вроде бы вопрос был очевидный, но русалке он не понравился. Голос у неё перестал журчать и переливаться, сделался визгливым, как пила, и резким, как хлыст.

– У тебя слишком много вопросов. У меня слишком мало ответов. Прощайте!

Она плеснула хвостом и исчезла. Вода разгладилась, как зеркало. Ни одной русалки на поверхности озера больше не было. Лишь пузатый утопленник ворочался в камыше, высовывал голову и кривлялся. Кузя увидел, что вода на чешуйчатых боках лошадлы превратилась в ледяной панцирь, из-за чего сам лошадла стал молочно-белым. Таким же молочно-белым стал и хрюйс.

А ещё Кузя понял, что сам дико замёрз и у него стучат зубы.

Глава 10

Хранительница самоцветов

Дорога к Бухте Скелетов началась со спуска в ущелье. Там в трещинах жила куча чудил. Рвуны, рычуны, змееголовы, ядоплювы, обвивайлы. Попадались хлестуны и плевадлы. Ущелье стоило отряду двоих секайл. Один достался змееголовам, которые долго делили его на дне расселины. Второму плевадла на излёте попала камнем в ногу. Он сгоряча решил, что это ерунда, но после захромал, стал отставать и, опираясь на копьё, как на костыль, принуждён был вернуться в деревню.

После ущелья начался подъём в гору. На её вершине в огромном гнезде обитала птица Рух. Она схватила одного из секайл и куда-то утащила. Остальные, наудачу послав вслед Руху полдюжины стрел, оплакали товарища.

– Тебя не интересует птица Рух? Ты даже головы не поднял! – спросил Герцог волхва.

– Интересует, но не очень. Рухи пока что не редкие, – отозвался Мировуд.

– Но они же огромные!

Волхв сердито сдул с верхней губы усы. Они были не такие седые, как борода, отрастали быстро, и, чтобы не лезли в рот, Мировуд порой отрезал их ножом из острой костяной пластины.

– В крошечной ящерице может быть больше магии, чем в десятке Рухов, если она ПОСЛЕДНЯЯ из древневидл, – сказал он.

Рядом с Герцогом шёл молодой Кролиг. Он сердито посматривал на отца и сердито бубнил, как сильно его ненавидит.

– Из-за матери? Она, конечно, умерла, и случилось это в глухом лесу? – понимающе спросил Герцог.

– Кто умер? Моя мать? Почему умерла? – удивился Кролиг.

Оказалось, что Гунна давным-давно вышла замуж за кузнеца, причём отчима Кролиг ненавидел даже сильнее, чем Герцога.

– Он заставлял меня работать! Раздувать горн, перекладывать раскалённые железяки и всякое такое! Меня! У которого отец-герцог купается в золоте!

Герцог испытал немалое разочарование, что Гунна жива, да ещё и замужем. В его представлении она должна была умереть с его именем на устах, прижав к груди портрет, написанный на берёсте.

– Ну да ладно... а сёстры и братья у тебя есть? – спросил он.

– Да, пять сестёр. Но они все кузнечихи, краснощёкие хамки, а я сын герцога, но на моего отца, то есть на тебя, мне наплевать! – сказал Кролиг.

Его куцые бровки выразили такое глубокое презрение, что Герцог готов был щупальце дать на отсечение: Кролиг ежедневно доводил честного кузнеца до белого каления, пока однажды не сбежал в деревню секайл.

– Что ты меня терпеть не можешь, это я уже уяснил. Давай сменим тему. Меч у тебя есть?

– Есть, но дрянной. Если прощёлкать его ногтем, у рукояти слышна раковина – кузнечный брак. Зато очень красивый.

– Понятно. Меч, чтобы ходить на танцульки.

Услышав такую ересь, Кролиг передёрнулся.

– Нет! Нельзя ходить на танцульки с мечом, который может сломаться. На танцульки у нас ходят с рогатинами и боевыми топорами.

– Серьёзное мероприятие эти ваши танцульки. Видимо, ходят на них целыми отрядами.

– Да. Мы ходим на танцульки в соседние племена, – подтвердил Кролиг.

– Хм... Это случайно называется не нашествие викингов?.. Ладно, что меч неважный, я уже понял. На лошадле ездить умеешь?

– Может быть, умею. Не пробовал, – равнодушно ответил Кролиг.

– А метать камни?

– Может быть, тоже умею. Не пробовал...

Вскоре обнаружилось, что юный Кролиг мало что успел попробовать в жизни. В деревню секайл он прибыл всего несколько месяцев назад, окончательно рассорившись с Гунной и кузнецом, которые никак не желали понимать его сложную благородную натуру.

– Какое ещё благородство! Я сын трактирщицы, – сказал Герцог.

– Ну, это твои проблемы! Потому что я-то сын герцога! – не смутился Кролиг.

– Но твоя бабушка была трактирщицей! Странно, что Гунна об этом забыла.

– У каждого короля когда-то была бабушка-трактирщица. Но я-то сын герцога, мне этого достаточно! Слушай, отец, а ты скоро умрёшь?

Герцог напрягся. Он из суеверия не любил таких вопросов.

– А что?

– Ну, я же единственный твой наследник. Или есть и другие? – забеспокоился Кролиг.

– Других нет, но тебе ничего не светит. Меня свергли. Нового герцога зовут Вульт. Я скончался у него на руках, вручив ему свой перстень и попросив заботиться о народе.

Кролиг не особенно огорчился.

– Вульт, видно, очень заботливый, раз ты ему это велел. Но у тебя же есть шанс свергнуть Вульта?

– Не беспокойся. Я верну себе герцогство, потом завоюю Империю, а потом быстренько скончаюсь и вручу всё тебе, Гунне и кузнецу, – сказал Герцог.

Самое смешное, что юный Кролиг принял всё всерьёз, потому что едва не прослезился.

– Да, пап, хорошо. Договорились... Но кузнецу не надо ничего вручать! Маленькая просьба... лично для меня... ты казнишь отчима? Я поклялся ему отомстить, когда он... ну, короче, этот грубый мужлан осмелился поднять на меня руку! И не только руку! Ремень и черенок от лопаты он тоже много раз поднимал!

– Обязательно! – не моргнув глазом, пообещал Герцог. Про себя же решил, что подарит кузнецу новый ремень, новый черенок от лопаты и, возможно, даже новую кузню. Наследник начинал сильно его раздражать. Кузнец же, святой человек, терпел его довольно долго и даже выкормил в огромного лба.

К вечеру они поднялись на гору. Скалы выступали здесь далеко в океан и почти смыкались, образовывая залив с узким горлом. Получалась гигантская фляга, которая во время прилива наполнялась водой, а потом с дикой силой извергала воду назад в океан. У горловины скапливались хищные чудилы, поджидающие, что съедобного вынесет на сей раз из бухты.

Скалу венчала плоская площадка. Секайлы, Герцог и Мировуд стояли на ней и смотрели вдаль. Океан был пенист, непрозрачен и грязен, волны выносили склизкие брёвна, которые бились о скалы. У секайл, да и у Герцога сразу исчезло желание нырять в это бурлящее варево.

– Бухта Скелетов. Названо, откровенно говоря, без воображения, – сказал Мировуд.

– Там точно есть вход в пещеру? – шмыгнув изрубленным носом, спросил Эдвин Слонёнок.

– Я когда-то кого-нибудь обманывал? – оскорбился волхв.

Все вежливо промолчали, после чего ещё трое секайл беззвучно растаяли во мраке.

– Ныряем завтра? – спросил Слонёнок.

– Сегодня, – ответил волхв.

– Уже почти темно.

– Под водой и в полдень светло не будет.

Мировуд расшнуровал сумку и достал небольшую бутылочку, закупоренную пробкой. Пробку он вытащил зубами, понюхал и поморщился. Затем вымочил в жидкости перо, провёл себе по глазам и хорошенько поморгал. Потом тем же пером коснулся губ и облизал их. Его совиные глаза стали ещё более плоскими. Дыхание сперва участилось, потом замедлилось так, что, казалось, исчезло.

Поманив к себе изрубленного, он взял его ладонь и заставил коснуться своей груди.

– Слюна вурдалака! Слышишь удары сердца? Их почти нет. Сердце бьётся один раз в час!.. И слюна же позволяет видеть в темноте.

Эдвин Слонёнок проворчал что-то про дураков, которые едят части древневидл в надежде приобрести бессмертие и вообще экспериментируют с чем попало. Он-то знает, чем всё это заканчивается.

– Мы люди простые, и ндравы у нас такие ж. Вурдалак лежит себе в земле полёживает. Ему и без всяких дыханиев хорошо, знамо дело. Ну а коли уж вылез, ты его колом двинул, с проворотцем, и он опять себе лежит, знамо дело, – авторитетно заявил Слонёнок. Однако всё же позволил закапать себе в глаза и коснуться пером губ.

– Ишь ты! И правда, как днём! – сказал он, и надвое рассечённый кончик носа у него порозовел.

Вслед за Эдвином слюной вурдалака воспользовался Тэрбиш, сын Нэргуя, и тоже остался доволен, заявив, что видит самую малую звезду на небе так, словно она лежит перед ним на блюде. За Тэрбишем рискнул ещё один секайла, и ещё. А вот Герцогу воспользоваться содержимым бутылочки Мировуд не разрешил.

– Без обид! Не подумай чего! Для будущего императора никаких слюней не жалко, но магия на магию не ложится. Невесть как взыграть может.

– А ты сам? – спросил Герцог.

– Ну... я – это я, – уклончиво отозвался Мировуд. – И упырёк тоже не особо живой был... Это тот, кто рубашечку тебе одолжил.

Секайлы, собиравшиеся нырять, деловито готовили мешки для самоцветов. У большинства мешки были с заранее нашитыми лямками. С десяток секайл изрубленный оставил наверху, на скале. Мировуд с Герцогом переглянулись, отметив, что почти у каждого из оставленных имелся лук.

– Самоцветы требуют охраны, знамо дело! – пояснил Эдвин Слонёнок.

Кролиг тоже подошёл за слюной упыря. Герцог, догадывавшийся, что внизу не ждёт ничего хорошего, был против, чтобы новообретённый сын нырял.

– Возьми его с собой! Секайлы видели, что он вертелся возле нас, и могут от него избавиться. Там ты за ним вернее присмотришь! – посоветовал волхв.

Спустились к воде. Нашли тяжёлые камни, обвязали верёвками.

– Когда погрузитесь на дно, двигайтесь на свет! Герцог и Кролиг! Вы замыкающие! – сказал волхв и прыгнул первым. Одной рукой он держал привязанную к камню верёвку, в другой у него был посох.

За Мировудом попрыгали секайлы. Большинство приладили оружие за спину, понимая, что оно помешает плыть. Оружие брали какое поменьше. Рогатину захватил с собой только Эдвин Слонёнок. Она была коротковата, неважно заточена, но очень тяжела и имела кожаный ремень, позволявший носить её за спиной. Эдвин Слонёнок явно мастерил её под себя, и, судя по множеству зазубрин, в бою она покусала немало окованных железом щитов, топоров и мечей. Вода была ледяная.

Герцог с Кролигом вместе держались за один камень. Камень быстро тянул их вниз. Ледяная вода больно давила на уши. У дна белел расплывчатый круг света. Когда камень уткнулся в грунт, Герцог и Кролиг поплыли на свет. Мировуд, загребая одной рукой, а другой держа посох, плыл к скале, окружённый секайлами. Быстрое течение, похожее на бурлящую струю, шло вдоль дна. Один из секайл был унесён этим течением в океан и сожран чудилами.

Доплыв до скалы, волхв стал ощупывать её. Скала сильно обросла водорослями, которые плавно покачивались и мешали разглядеть проход в пещеру. Да и, похоже, Мировуд точно не знал, где искать...

Вдруг из заросших скал ударил густой тёмный поток. Сквозь чернильное облако не проникал даже взгляд, усиленный слюной вурдалака. Но вот из облака выдвинулось щупальце с присосками. Оно обвивало отчаянно борющегося секайлу. Другое щупальце обхватило ногу изрубленного и потянуло его за скалу. Слонёнок, не растерявшись, выдернул рогатину и принялся наносить во тьму удар за ударом.

Мировуд наудачу послал в облако поток искр. Под водой искры двигались медленно, быстро теряли магию и гасли. «Магия огня быстрая, яростная, истеричная, а магия воды медленная, обволакивающая и тягучая», – впомнилось почему-то Герцогу.

Облако, поначалу густое, постепенно размывалось. Угадывались щупальца, толстые, как деревья, и фигура секайлы, решительно орудующая рогатиной. После нового потока искр, который Мировуд выпустил почти в упор, осьминог отпустил обоих секайл и скрылся во мраке. Первый секайла погрузился на дно. Ему было уже не помочь...

Эдвин Слонёнок, не выпуская рогатины, подплыл к волхву. Ко множеству шрамов добавился и ожог от скользнувшей по ноге искры. Волхв ободряюще загнул указательный палец, показывая изрубленному, что с одним из стражей пещеры покончено. Эдвин в ответ провёл себе ногтем по горлу и показал два пальца, явно имея в виду тех двоих, которых они потеряли под водой.

Мировуд выпустил из камня на посохе поисковый луч. Тонкий и беспокойный, луч обшарил скалу и уткнулся в одну точку. Волхв подплыл и стал обрывать в этом месте водоросли. Под ними оказалась кованая решётка, пострадавшая от океанской соли. Решётку защищали полустёршиеся руны, мешающие расплавить её магией или перепилить.

Основы магии гласят, что руны подобны узлам или загадкам. Любую загадку можно разгадать, а узел распутать. Пока волхв соображал, как расплести руны, Герцог обнаружил, что к одному месту решётки, где зазор между прутьями был самым большим, прилипла золотистая чешуйка, будто кто-то тут уже протискивался. Это навело его на ряд мыслей, которыми он не стал ни с кем делиться, а просто подал Кролигу знак, чтобы тот вперёд не совался. Кролиг и так никуда соваться не собирался. Он был из тех военачальников, которые считают, что самая большая трагедия для отряда – это потерять своего полководца.

Расправившись с решёткой, волхв протиснулся в щель. Шар на его посохе разливал голубовато-белый свет. За Мировудом последовал Эдвин Слонёнок. За Эдвином – Тэрбиш, сын Нэргуя, с ножом в зубах. Остальные секайлы по одному протискивались между разогнутыми прутьями. Герцог плыл последним, вслед за Кролигом. Пятно света впереди было уже едва различимо.

Лабиринт оказался проще, чем ожидал Герцог, но и наказывал за ошибки жёстче. Когда один из секайл нырнул в боковой тоннель, там что-то мелькнуло, и секайлу буквально втащило в узкую трещину в скале. Кто сожрал его, выяснять не стали и мстить ему тоже. Эдвин Слонёнок переглянулся с волхвом и показал ему три пальца. Волхв пожал плечами и потрогал пустой мешок, что должно было означать: меньше секайл – больше самоцветов. Как находил дорогу сам Мировуд, долго оставалось для Герцога загадкой, пока он не заметил, как от посоха волхва отрываются разноцветные искры и уносятся по ходам лабиринта.

Внезапно Герцог увидел, что Кролиг бестолково размахивает руками и явно пытается плыть назад. Говорить под водой было невозможно, но по перекошенному лицу Кролига Герцог сообразил, что у того заканчивается воздух. Сам Герцог пока что в воздухе не нуждался – тело древневидлы умело запасать кислород не хуже любой глубоководной рептилии. Герцогу было ясно, что отпускать Кролига в обратное плавание нельзя. Сын никогда больше не поднимется на поверхность. Обвив Кролига левой рукой, превращённой в щупальце, Герцог другой рукой отталкивался от стен тоннеля, стараясь не отстать от волхва. Мировуд был уже далеко впереди и дожидаться никого не собирался – голубоватая искра едва уже мерцала. Кролиг слабо барахтался, потом обмяк и потерял сознание. И не он один. Вскоре Герцог увидел тела ещё двоих секайл, лежащие на камнях. Скорее всего, слюны упыря им досталось меньше, чем прочим. Помогать беднягам Герцог, разумеется, не стал.

Ещё несколько толчков – и он увидел, что белый шар света поднимается наверх и делается ярче. Герцогу почудилось, что он плывёт навстречу зеркалу, которое рябит и отблёскивает. Не пытаясь разгадать загадку, Герцог с силой оттолкнулся и вытянул Кролига на поверхность.

Над ними нависал потолок пещеры. Дальше начинался извилистый и тесный ход. Герцог передал Кролига секайлам, и те за нагрудник вытащили его из воды. Пока Кролиг откашливал воду, Герцог выбрался на камни. Воздух был затхлый, стоячий. Явное подземелье. Значит, ход сюда вёл и с суши.

Эдвин Слонёнок успел уже послать на разведку четверых секайл. Те бесшумно поползли вперёд. Тэрбиш, сын Нэргуя, полз впереди маленького отряда. Вскоре секайлы вернулись. Лицо Тэрбиша было белым, перекошенным. Одежда насквозь мокрая, на лбу кровь. Он дрожал и дико улыбался.

– Двух гномов завалили... не готовы оказались ребятки... топоры, щиты в кучу сложили... варили себе что-то в котелке... знамо дело, подземную пещерку охранять дело скучное... – поведал он.

Один из бородатых секайл, стоявших у него за спиной, что-то ел руками. Судя по всему, из гномьего котелка. Гномья работа была искусной: выгравированная виноградная лоза вилась как живая.

– Больше охраны не было?

– Не заметили. Там уж и пещера близко.

Первым пошёл Мировуд, держа разливающий свет посох в вытянутой руке. Ход, поначалу узкий, постепенно расширялся. Тела убитых гномов секайлы уже оттащили, и Герцог увидел только дымящий костёр.

Волхв уже разглядывал дверь, на вид самую простую, без рун. К ней вели четыре ступени, причудливо облицованные каменной плиткой. Кролиг, сын Герцога, хотел ступить на них, но волхв его удержал.

– Как камни отблёскивают, видишь? Всё это виды кварца: горный хрусталь, морион, халцедон, цитрин, агат, аметист. И узор мне не нравится. Уж больно затейливый.

– И что будет, если наступить? – спросил Кролиг.

– Скорее всего, ничего хорошего. Да и зачем нам эти ступени? Ведь дверь – это не дверь.

– Как не дверь? – не поверил Кролиг.

Мировуд нетерпеливо махнул ладонью у него перед глазами, а заодно перед глазами Герцога и Тэрбиша, стоявших рядом. Дверь исчезла. Герцог увидел распахнутую пасть малоподвижной чудилы. Чудила была плоская, бугристая, вся в наростах. Края пасти покрыты мелкими пилообразными зубами. Появились у двери даже два близкопосаженных крохотных глаза. Типичный древний скальник из тех, что ест раз в тысячу лет, зато много и с аппетитом.

– Она ж дохлая, – сказал Эдвин Слонёнок.

– Она не дохлая. Чтобы полностью распахнуть пасть, этой чудиле требуется несколько часов. Но вот захлопывает она её быстро. Буквально стрелу перерубает на лету, – пояснил волхв.

– Прям уж и стрелу... Ну-ка, проверь! – велел Слонёнок.

Один из секайл, недоверчиво хмыкнув, наклонился вперёд и протянул руку. Хлопок челюстей и вопль – оба звука слились воедино. Вопил секайла, рука которого была откушена ниже локтя. Скальник неуклюже отползал в угол пещеры.

– Ну да. Теперь верю. А где настоящая дверь? – спросил Эдвин Слонёнок.

Настоящая дверь отыскалась в углу пещеры. Была она низкой и почти наполовину вросла в землю. Запах здесь стоял густой, едкий. Тэрбиш, сын Нэргуя, присел на корточки и, морщась, стал ковырять ножом культурный слой. Тут были и осколки человеческих костей, и одежда, и разбитое оружие, и части ножен.

Тэрбиш поддел лезвием сверкающую чешуйку вроде той, которую Герцог уже видел, и передал её Эдвину. Слонёнок нехорошо улыбнулся. Старый секирный шрам проходил и по губам.

– Ох, волхв, схитрил ты. Чешуя-то золотая. Знамо дело, внутри нас ещё кто-то поджидает. Самая что ни на есть злобная нежить... Помнится, ты говорил про Ламию...

– И что будем делать, если так? Повернём назад, а самоцветы бросим? – спокойно спросил Мировуд.

Эдвин покачал головой.

– Не бросим. С нежитью мы тоже опыт имеем. Ты нам, главное, дверку открой, а дальше мы сами.

Пока волхв разбирался с дверью, секайлы готовились. Один раскручивал серебряную цепь с тяжёлыми шарами. У другого оказались три коротких сулицы^[11] с древками из осины и зазубренными наконечниками. Герцог вспомнил, что как-то видел подобные сулицы в магической лавке с бирками: «Кол метательный, усовершенствованный». Что касается Эдвина Слонёнка, он доверял только своей рогатине. Правда, и на неё он прежде пошептал и чем-то тщательно её обмазал.

– Яд? – спросил Герцог.

– Пожалуй, и похуже яда. Кончили мы как-то одного паучилу, который мертвяками самодвижущимися питался. Так это вот его подарочек... – отозвался секайла.

Герцог оглянулся на Мировуда. Того рассказ о яде паучилы, кажется, не слишком впечатлил.

– Готово! Дверь рухнет от лёгкого толчка! Мы с Герцогом войдём первыми! – сказал волхв.

Эдвин Слонёнок цокнул языком.

– Ну уж нет! Посохом молнии пулять – это не дело. Первыми пойдём мы... На мягких лапках прокрались, нежить втихую кончили. Нежить-то она частенько не готова к бою бывает. Нажралась и спит себе месяцев по шесть. Тут-то и самое время с ней разобраться.

Волхв понимающе кивнул.

– Если дело в самоцветах, они все ваши. Но кубок не должен пострадать.

Эдвин Слонёнок сплюнул. Секайлы мало кому верят, но память у них хорошая.

– Лавой, говоришь, затопит? Что ж, услыхали, не глухие! Давай, ребятки! Шустренько! Не ковыряемся!

Перехватив рогатину, Эдвин вышиб ногой дверь и первым ринулся внутрь. За ним вбежали все секайлы, кроме Кролига. Тот тоже бросился было в пещеру, но Мировуд, придержав его за плечо, дохнул ему в нос и легонько хлопнул ладонью по глазам. Кролиг обмяк и точно уснул. Волхв подхватил его и оттащил в тёмный угол.

– Не переживай! Я сделал это для тебя. Скоро очнётся, – шепнул он изумлённому Герцогу.

Тот хотел его о чём-то спросить, но волхв оскалился и, вскинув палец, стал прислушиваться к происходящему. Ожидался бой, но внутри всё было тихо. Слышно было, как секайлы тихо переговариваются и что-то шуршит у них под ногами. Голоса секайл становились всё громче, потом кто-то коротко и радостно вскрикнул. На него шикнули и, кажется, заткнули ему рот.

– Теперь скоро. Держи! Следи, чтоб он не закричал раньше времени! – негромко сказал Мировуд и передал Герцогу мешок с петухом. Тот не только не захлебнулся в воде, но странным образом ощущал прилив сил: барахтался в мешке и хлопал крыльями.

– Идём, пока они не добрались до кубка! – велел Мировуд и, качнув посохом, отчего камень ярко вспыхнул, шагнул в пещеру.

Оказавшись внутри, Герцог едва не ослеп. Сияние посоха дробилось во множестве самоцветов, покрывавших пол сокровищницы толстым ковром. Секайлы пока держались вместе, держа наготове оружие. Вот только против кого пускать его в ход, было неясно.

Постепенно они начали разбредаться по пещере. Камни покрывали пол неравномерно. Где-то они вздымались, как волны, обтекая сохранившийся сундук, где-то образовывали углубление. Рядом с крупными изумрудами лежали змеевики и лабрадоры^[12]. Переливались жемчуг, лунный камень, агат и бирюза. Сверкали рубины и сапфиры, перламутр, оникс и опалы.

Секайлы опьянели от сокровищ. Падали животами на камни, хохотали, загребали их руками. Набивали мешки самоцветами, а потом их выбрасывали, чтобы набрать более ценных. Двое секайл ухитрились подраться из-за крупного рубина. Один с руганью подмял под себя другого и занёс уже было нож, но Эдвин Слонёнок пнул его в плечо ногой и замахнулся рогатиной.

– Дружим дальше! Напоминаю: ссоримся мы в деревне, а под землёй мы стая товарищей! – предупредил он.

– Что-то твои люди больно разошлись! – заметил Герцог.

– Это да. Ошалели чуток ребятки! – признал Эдвин.

Он и сам уже высмотрел для себя с дюжину камешков, но пока что совал их в карманы, а не в мешок. Да и рогатину держал наготове.

Волхв заинтересовался большой корзиной в углу и решил проверить, не там ли кубок. Пока он осторожно ступал, огибая все подозрительные места, Тэрбиш, сын Нэргуя, добрался до стены пещеры, где драгоценные камни были навалены особенно высокой горой. Он лёг и запустил под самоцветы руку. Рука ушла до плеча и не коснулась пола.

– Чего там? – крикнул ему Эдвин.

– Не пойму... Сундук деревянный без крышки... – отозвался Тэрбиш, продолжая шарить. – О, какая-то цепочка! Сейчас достану!

Тэрбиш подцепил цепочку пальцами и, упираясь ладонью другой рукой, с силой потянул. Поначалу цепочка поддавалась плохо, но внезапно пошла легко. Слишком легко. Волхв остановился и, глядя на Тэрбиша, что-то соображал.

– Это был не сундук, – негромко сказал он.

– А что?

– Открытый гроб.

Сказал Герцогу, но Эдвин Слонёнок услышал и спросил:

– Почему гроб и почему открытый?

– Потому что его крышка лежит вон там.

Глава 11

Девушка с незакрывающимися глазами

Эдвин Слонёнок издал предупредительный вопль, но было уже поздно. Тэрбиш, одержав последнюю в своей жизни победу, вытянул цепочку. Над россыпью самоцветов, точно Венера из морских вод, поднялась прекраснейшая из девушек. Длинный сильный хвост, покрытый золотой чешуёй, с лёгким шелестом изящно струился по камням. Тонкие белые руки закрывали грудь. Лицо было неземной красоты, но холодное и неподвижное. Больше всего пугали глаза: они не моргали и, кажется, вообще не закрывались.

– Ламия. Живее мёртвого, мертвее живого! – торжественно представил её Мировуд.

Тэрбиш, сын Нэргуя, отпустил цепочку. Хвост Ламии, завершавшийся костяным наконечником, коснулся его спины и без малейшего усилия проткнул тело насквозь. Ламия небрежно стряхнула Тэрбиша и улыбнулась. Вот уж точно говорят, что улыбка – зеркало души. Пока лицо Ламии оставалось неподвижным, оно ещё сохраняло торжественную красоту. Теперь же Ламия утратила всякое сходство с человеком. Улыбка была дикая, безумная, а зубов во рту только четыре, но все тонкие и длинные, как стилеты. И немигающие горящие глаза, забрызганные кровью Тэрбиша.

Секайла с осиновыми сулицами метнул их одну за другой. Первая попала Ламии в плечо. От второй и третьей сулицы полузмея уклонилась. Зашипев, вырвала из плеча копьё и, хлестнув хвостом, взметнулась в прыжке. Пронеслась по воздуху, длинная, золотистая, прекрасная телом и, обвив гибкими руками бросавшего сулицы секайлу, скрылась с ним под самоцветами. Всё произошло мгновенно. Лишь зашуршали камни и точно волна под ними прокатилась.

Эдвин Слонёнок раз за разом бил рогатиной, метя в эту волну, но Ламия уже ушла в глубину. Секайлы, позабыв о самоцветах, сбились в кучу. Тот, что был вооружён серебряной цепью, отбежав от остальных, неторопливо, с большим опытом раскручивал смертоносную гирьку.

– Где она? – нервно спросил молодой секайла с двумя короткими клинками.

– Где-то тут, – сквозь зубы отозвался секайла с цепью. – Под нами! Чую, камни дрожат. Сейчас...

Ламия выпрыгнула между Герцогом и Мировудом. Посох Мировуда отлетел в сторону и померк. Но Герцог успел заметить длинное тело, которое, раскинув руки, летело прямо в гущу секайл. Рот у Ламии был распахнут, с подбородка капала кровь.

Схватив секайлу с парными клинками прежде, чем он пустил их в ход, Ламия нырнула в самоцветы, поглотившие его последний крик. Эдвин Слонёнок несколько раз ударил рогатиной, метя по ускользающему хвосту, но чешуя Ламии не уступала доспеху.

Опять зашуршали камни и прокатились волны. Слонёнок, работая на упреждение, дважды ударил по самоцветам рогатиной, а Мировуд добавил наконечником посоха. Попали они или нет, непонятно, но Ламия скрылась надолго. Порой она мелькала в разных местах, словно дразня их, и опять пряталась.

Уцелевшие секайлы больше не стояли кучно. Они разделились и быстро перемещались по сокровищнице, понимая, что так Ламии будет тяжелее рассчитать прыжок. Помелькав, Ламия затаилась и принялась пожирать добычу, временами выбрасывая наружу кости. А потом прыгнула опять. Этого после сытного обеда делать не стоило. Прыжок оказался не самым удачным. Секайла успел метнуть цепь. Перехлестнувшись гирьками, она несколько раз опутала Ламию. Та зашипела, забарахталась и всё же ухитрилась скользнуть под камни. Но на этот раз и Слонёнок дважды достал её рогатиной повыше хвоста.

– Оружие из железа ей не опасно. Любые раны затянутся, – напомнил Мировуд.

– Но не от яда паучилы!

– И не от моей цепи. От неё нельзя освободиться. Она заговорённая, как твоя палка с набалдашником.

Посох оскорбился, и молнии в нём заметались быстрее. Мировуд промолчал.

Ламия не показывалась. Даже камни не шевелились.

– Издохла! – удовлетворённо произнёс секайла с цепью.

– Нет ещё. Помирать поползла! Тут щелей разных много. Где-то там и окочурится, – предположил Эдвин.

Они подождали ещё немного, а потом, осмелев, подобрали мешки и вновь занялись сбором самоцветов. Секайла с цепью, наполнив свой мешок доверху, внезапно обнаружил, что поодаль валяется мешок одного из погибших, наполненный особенно ценными камнями.

– Вот так вот живёшь, надеешься, а потом – раз! – и не повезло. Ну, так и быть! В память о нём возьму! – сказал секайла и наклонился за мешком.

Едва он к нему прикоснулся, самоцветы зашуршали, из-под них высунулась тонкая девичья рука, обхватила алчного секайлу за лодыжку и утянула под камни.

– Это как? А яд паучилы? – ошалело уставился на волхва Эдвин Слонёнок.

– Ламия – дочь Посейдона. На полубожество яды не действуют, – ответил Мировуд.

Лица у секайл вытянулись.

– Ну всё, ребята! Камешков мы уже набрали знатно. Идём, кому жизнь дорога! – сказал Эдвин, закидывая рогатину за спину и хватая в каждую руку по мешку.

Уцелевшие секайлы, навьючившись сокровищами, торопливо направились к выходу. Уже у двери Эдвин вопросительно оглянулся на Герцога и Мировуда.

– Вы с нами?

– Кубок, – ответил волхв.

Он выпустил из своей сумки все летающие глаза, а сам стал торопливо разгребать посохом большую гору самоцветов. Гора эта была в центре пещеры, и Ламия, когда скользила под камнями, всякий раз огибала её стороной.

– Вытаскивай петуха! – велел Мировуд.

Герцог послушался. Петуха он держал за ноги. Петух был с облезлой шеей, с куцым хвостом, но злобный: руку Герцогу клевал отчаянно. Герцог выпустил его. Петух, хлопая крыльями, чтобы просушиться, сердито побежал по самоцветам. Но кричать и не думал. Видимо, от долгого пребывания в мешке у него сбились биоритмы.

– Молчит! – пожаловался Герцог.

– Увы! Мне не известно ни одного заклинания, которое заставило бы петуха закричать, когда это надо тебе, а не ему. В этом, собственно, главная сложность использования петухов в качестве боевого оружия. Иной раз захватишь с собой на кладбище мешок с петухами: упыри так и шастают, а те знай себе помалкивают. Ты хоть раз видел, как перемещается голодный упырь? Быстрее молнии, – отозвался Мировуд.

Волхв докопался до сути – древнего как мир сундука. Изъеденная жучками крышка выглядела ветхой, но ветхость магических предметов – вещь условная. Мировуд, приглядевшись, обнаружил, что дырочки от жучков образуют рунный узор. Ничего себе сундучок, на котором даже жуки выгрызают лишь защитные руны!

Волхв предпочёл отойти подальше и послал вместо себя посох, который, налетая, коротко жалил сундук копейным наконечником. Сундук хлопал крышкой, причём так яростно, что, окажись на месте посоха человеческая рука, ей бы пришлось несладко. Наконец посох, в котором магии было побольше, одержал победу. Сундук хлопал всё слабее, а потом изнемог, и крышка его, распахнувшись, так и осталась открытой.

В сундуке не было никаких сокровищ – лишь причудливо украшенный резьбой кубок с широкой ножкой. По резьбе, не сталкиваясь, навстречу друг другу проносились две искры – красная и зелёная. В центре кубка подрагивала крошечная капля лавы. Почему-то она не темнела и не остывала.

Мировуд взял кубок. Проверяя, слегка качнул его. Капля размером с булавочную головку раздулась до размера мелкой монеты. Волхв перестал покачивать кубок, и капля лавы опять уменьшилась.

– Это он! – сказал волхв и спрятал кубок в сумку, где он исчез без следа, а сумка при этом не увеличилась. Куцый петух прохаживался вокруг Мировуда и задиристо поклёвывал его влажную обувь. Кричать он по-прежнему не собирался, хотя временами задирал голову на облезлой шее, покрытой белым пушком новых перьев, и точно прокашливался.

Герцог с тревогой наблюдал, как его спутник сдвигает бусины на охранявших сумку кожаных шнурках.

– А не... – начал он.

– Нет. Внутри сумки – нет, – кратко ответил волхв.

Он прислушался к тишине, уж больно она была обманчивой. Внезапно посох сам прилетел к нему в руку. Волхв немедля метнул его. Брызнули, разлетаясь, самоцветы. Ламия взметнулась в прыжке, а посох уже мчался ей навстречу. Полузмея невероятным образом извернулась, и наконечник посоха лишь рассёк ей кожу. Ламия сшибла Мировуда с ног и почти вцепилась зубами ему в горло, но тут закричал петух. Кричал он хиленько, хрипло и на конкурсе петушиных криков получил бы разве что утешительный приз.

Но, услышав этот крик, Ламия отпустила Мировуда и принялась закапываться в самоцветы. Двигалась она неловко, точно засыпая, и зарыться смогла лишь наполовину. Часть её золотого хвоста так и осталась на поверхности. Герцог толкнул его ногой. Хвост не шевельнулся. Утратив золотой оттенок, он стал твёрдым и белым, точно из мрамора.

– Она больше не опасна, – сказал волхв.

– Мы её убили?

– Она окаменела. Не знаю уж, насколько. Но выйти отсюда мы успеем.

Выбраться из пещеры они действительно успели. Но едва Герцог сделал шаг наружу, как что-то тёплое плеснуло ему на щёку, попав даже в ухо. Герцог хотел вскинуть руку, чтобы вытереться, но не смог. Хотел сделать шаг, но нога застыла, едва оторвавшись от земли. Герцог покачнулся и повалился на бок, не ощутив боли от падения. Он лежал и понимал, что не способен даже моргнуть. Рядом с ним точно в таком же состоянии лежал Мировуд. Похоже, в него плеснули той же жидкостью: на ноге Мировуда было несколько алых капель.

Пару секунд спустя кто-то бесцеремонно толкнул Герцога в спину ногой, проверяя, не притворяется ли он. Тело Герцога качнулось, и в поле его зрения попал Эдвин Слонёнок, на корточках сидевший перед Мировудом.

– Видал? – обратился к волхву Эдвин, ухмыляясь разрубленными губами. – Думал, мы ушли? А мы вот решили повременить. Куда, думаем, спешить? Знамо дело... слюнка упыря неплохо работает... да не одними упыриками земля полнится. Повадился тут в одно племя дракон Ладон. Душил людей и разрывал на части. Ну, припекло их. Наобещали они нам с три короба, только помогите. Глядим: и впрямь мерзкая тварина. Завалили мы его, грешным делом, хоть и наших немало полегло. А там смотрим, где упали капли его крови, выросли драконовы деревья. Стали мы их рубить, а внутри – красный, как кровь, сок. На кого его капли попадут – потом долго двинуться не может.

Мировуд сделал чудовищное усилие, всё лицо его перекосилось, но не смог двинуть даже кончиком пальца. Тело было напряжено, кровь замедлилась, мысли точно замёрзли, а каждый нерв превратился в раскалённую спицу.

– Больно? – догадался Эдвин. – Мышцы прям деревянные становятся. Уж я-то знаю... Каменеешь, как мертвец, и соображаешь плохо. В меня тоже как-то брызганули.

Волхв попытался что-то выговорить. Но языком он не владел, губами тоже, и у него получилось только замычать.

– Не понимаю, хоть убей... – пожаловался Слонёнок. – Хочешь спросить: зачем мы это сделали? А ты думал, мы обид не помним? Кучу раз ты наших секайл невесть куда уводил. Никто живым не вернулся. Просто так шаман наш на тебя взъелся? Нет, убивать вас мы не станем! И посох с кубком брать тоже... С ними часа не проживёшь. Но не радуйтесь сильно! Завтра вас Ламия найдёт, а ещё вернее, гномы с вами разберутся, когда своих убитых отыщут. Когда есть кому отомстить, и на сердце легче... Знамо дело!.. Ну всё, ребята, хватай мешки! Пора!

На миг в поле зрения Герцога мелькнул сапог. Донёсся звук удаляющихся шагов и голос Эдвина, рассуждающий сам с собой:

– Теперь бы только обратную дорогу отыскать. Зажигайте факелы, ребята! Я оставлял на стенах знаки. Шептала мне чуялка, что пригодятся...

Дальше Мировуд и Герцог просто лежали и дышали. Вдох-выдох. Выдох-вдох. Простое дыхание стоило им таких усилий, что не оставалось сил жалеть себя. Герцог почти ничего не видел. Моргать он не мог, и глаза слезились. Что-то медленно проплывало мимо. В одну сторону, потом в другую. Герцог сперва проявил к проплывающим объектам мало интереса, а потом вдруг обнаружил: это же чьи-то ноги! И на них варяжская обувь!

Кто-то присел рядом, потряс его за плечо, и Герцог услышал знакомый голос:

– Ой, папа! А я тут, кажется, уснул! Ты тоже отдыхаешь, да?

Герцог узнал Кролига. Это его обрадовало, но ровно настолько, чтобы не мешать дыханию.

– А где секайлы? В сокровищницу же не следует идти одному, да? Там же всякие жуткие опасности? – уточнил Кролиг.

«Как хорошо, что он трус!» – подумал Герцог.

Ответить он Кролигу не смог, но Кролиг и не ждал ответа. Ходил, размахивал руками и сам себя в чём-то убеждал. Потом спросил:

– Папа, а если я не помогу тебе сейчас, трон же будет мой, да?

Герцог, разумеется, промолчал.

– Молчание – это знак согласия или несогласия? – забеспокоился Кролиг. – Вроде бы согласия. Но, сдаётся мне, что, если я просто так заявлюсь ко двору, цветами меня не встретят... Так и быть, помогу!

Кролиг забегал. Он то тормошил Герцога и Мировуда, то хлопал их по щекам, то, стараясь не запачкать рук, принимался вытирать тряпкой сок драконова дерева.

– Эх! Да очнитесь вы уже! Разлеглись, отдыхают! Без вас мне всё равно отсюда не выбраться. Но, отец, ты всё-таки плохо поступил тогда с мамой. И отчим у меня полный придурок. А сёстры... Видел бы ты их! Натуральные кузнечихи! – бормотал он.

Видя, что его попытки ни к чему не приводят, Кролиг додумался потянуться к посоху Мировуда, но посох предупредил его сухим потрескиванием искр. Кролиг отдёрнул руку.

– Ну тогда я не знаю! Если как-то можно вам помочь, вы уж сами подскажите! – сказал он беспомощно.

Посох копейным наконечником указал на амулет, вшитый в ремень сумки Мировуда. Амулет смахивал на дохлую сколопендру с многочисленными лапками, которые продолжали сами по себе шевелиться.

– Ага! Амулет! – обрадовался Кролиг и, высвободив его, приложил ко лбу Мировуда.

Амулет пополз по щеке волхва, собирая оставшиеся капли сока драконова дерева. Мировуд слабо шевельнулся, потом застонал и перевернулся на живот.

– Всё тело ломит! – пожаловался он. – Ну попадись мне этот Слонёнок! Надеюсь, его нашпигуют стрелами вместо нас, когда он вынырнет... Поднимайся, Герцог! Ах да, амулет! Имей в виду, поначалу будет немного больно!

Было не «немного», а очень больно. Когда амулет вытянул сок драконьего дерева, вся отложенная в сведённом теле боль разом атаковала Герцога. Но всё же он собрался и рывком встал.

Освещая посохом проход и послав вперёд пару глаз, чтобы не наткнуться на секайл, они добрались до затопленной части тоннеля. Долго плыли в ледяной воде. Вынырнули у прибрежных скал. Проверяя, нет ли поблизости засады, Мировуд выпустил из сумки ещё один летающий глаз. Герцог оценил его осторожность. Вроде бы некромаг, но ловить лишних стрел не хочет.

Они вылезли на берег. Кролиг рухнул на камни и стучал зубами от холода. Жалкий вид его говорил, что приключений ему хватит на всю оставшуюся жизнь. На мелководье волны покачивали тела двух секайл, утыканные стрелами так, что напоминали ежей. Эдвина Слонёнка среди убитых не было. Мешки с самоцветами исчезли.

– Эдвин меня радует. Использовал бедолаг как носильщиков, после чего его люди всех их перебили. Посылаю ему флюиды гуманизма и сто миллионов братских поцелуев! – сказал волхв. Что-то тёмное, зловещее, похожее на облачко праха, отделилось от его посоха и быстро улетело.

Кролиг сложил пальцы в отводящий знак.

– Это чего такое было? – с суеверным ужасом спросил он.

– Старое проклятие некромантов. Кого не добьют флюиды гуманизма, того ухлопают поцелуи!.. Эй, ты куда?

Это он крикнул уже вслед Кролигу, который вскочил и бросился бежать.

– К кузнецу! Не желаю быть герцогом! Не хочу кладов! Хочу к маме! А-а-а-а-а-а! – вопил он.

Бежал Кролиг очень быстро. Так быстро, как может только человек с подобным именем.

– Не огорчайся особо! Всё верно! Если бы он стал герцогом, как бы его дразнили, догадываешься? Вот и утешайся этой мыслью! – сказал Мировуд.

Глава 12

Дорога на костянку

Миновав русалочье озеро, путники словно пересекли незримый рубеж. До Костянки было ещё неблизко, но места становились всё более дикими. Даже солнце казалось иным: не обжигало глаз, когда на него смотришь. Небо было точно театральная декорация. Тучи, при полном безветрии, двигались навстречу друг другу. И это, казалось, всё управляется разлаженными театральными машинами. Ты наступал на снег, а скрип раздавался спустя несколько секунд. Или не раздавался. Птица взлетала с дерева и... терялась где-то в полёте.

Чёрные, точно из антрацита^[13] вырезанные деревья торчали из снега. Стволы блестели. Когда ты стучал по коре, то слышался звук камня, а не спящего зимнего дерева. Хрюйс и лошадла жались друг к другу. Часто вскидывали морды, с тревогой нюхали воздух.

– Последним дурачилой надо быть, чтоб в такие края таскаться! В нормальном лесу дерево, чтоб углём стать, тыщи лет в болоте лежит, а тут прям стоя превратилось! – ворчал Тарарах. – Да и снег странный! В руках не тает, а оплывает, точно кусок жира. Раз пять я здесь бывал, и всегда не от хорошей жизни. Здесь и пища вкуса не имеет, и вода дрянь. Вот уж точно царство мёртвых!

Тень подумала: нормальный посёлок Костянкой не назовут... Варяги, хоть и едкие на язык, названия любят красивые. В какой бы дыре ни жили, хоть и в земляных хижинах с копотными трубами, а назовут её Небесный Гром, Орлиный Взлёт, Лунная Секира, Алмазная Бухта и так далее. Кому охота жить в Мервянке, Тухлянке либо в Кислом Болоте? До неё наконец дошло.

– Хтоньская хтонь! Мы что, в царстве мёртвых? Мне, конечно, наплевать, но всё же... – сказала Тень как можно небрежнее. Варягам бояться нельзя. Всякий раз, когда варяг боится, он вслух уверяет, что НЕ боится.

– Что за глупости! – сам себе возразил Тарарах. – Какое царство мёртвых, если я всякий раз живым возвращался? И пса-цербера тут, стал быть, никакого нету... Ну выла как-то в лесу странная жуткая псина... Прям так выла – душа чуть в теле осталась. А сколько у той псины голов – я без понятия.

– А, ясно! – отозвалась Тень, ничуть не успокоенная его словами.

Дорогу Рюрику преграждала ветка. Он отвёл её в сторону. Ветка сломалась, но треск при этом раздался от соседнего дерева.

– Да... тут деревья малость чудят! – добродушно признал Тарарах. – Бывает, одно толкнёшь, а упадёт другое. Или вечером сжёг его, стал быть, на костре, а утром оно опять торчит, и снова – старое и сухое.

– А мертвяки тут есть? – спросила Фиоля.

Без особого страха, просто для информации. В ней пробуждалась арысь. Она шла чутко. Вслушивалась, вглядывалась.

– Не-а, – ответил Тарарах. – Откуда? Вот уж кого не видал, того не видал.

Тень с облегчением вздохнула.

– Да только, – продолжал питекантроп, – ночью как-то просыпаюсь и слышу: снег скрипит. И, как в этих краях бывает, не пойми с какой стороны. Не стал в героя играть: на дерево влез, к стволу прижался и жду. Вижу: выходят двое и шмыг к костру. С виду натуральные секайлы. Один с копьём, у другого – сломанный меч. Ходят-бродят вокруг костра, меня, стал быть, вынюхивают. Котелок опрокинули, одеяло всё насквозь истыкали. Так всю ночь и проходили, а на рассвете ушли.

– Может, действительно секайлы? – спросила Тень.

Тарарах охотно с ней согласился.

– Вот и я ж говорю! Ежели кто одевается, как секайла, и вооружён, как секайла, и морда у него, как у секайлы, то обычно это секайла и есть! Да только больно уж они тупые. Чтоб башки не задрать, когда следы прямо к дереву идут! И нагрудники у них изрублены. А у того, что с копьём, нога сломана. Ну не может секайла, у которого кость торчит, всю ночь бродить! Ни в жись не поверю.

– Может, они всё-таки живые? Ну израненные только? – спросил Рюрик неуверенно.

Тарарах ободряюще хлопнул его по плечу.

– Во, дело говоришь! По мне, если не можешь точно сказать, что кто-то мертвяк, то нечего на него и клепать. Верно я говорю?

Желающих спорить не нашлось.

Они поднялись на плоский древний холм. Тарарах вспоминал дорогу. Земля дрожала. Из множества разломов и трещин пробивалось алое сияние. Что-то на дне кипело и дымилось, лопались тягучие пузыри. Хрюйс и лошадла присмирели, словно маленькие испуганные козявочки. Юным варягам тоже было тревожно, поэтому они ещё раз громко повторили, что им наплевать. А Рюрик так даже и плюнул в трещину, раскрывшуюся у его ног.

Тарарах тряхнул косматой головой.

– А вот этого бы я на твоём месте не делал. Даже не смотрел бы туда лишний раз!

– Почему?

Питекантроп задумался. Ему было трудно выражать сложные мысли. Он принимался шевелить пальцами, двигать губами, поднимать брови, и вид у него был такой, словно он ворочает тяжеленный камень.

– Да тут, стал быть, дело такое. Когда смотришь на чтой-то жуткое – оно тоже смотрит на тебя. А тебе это надо? У меня вот тоже дружбан был не разлей вода... вместе на стенах пещеры углём рисовали. Как узнает, что есть где какая жуть, мигом мчит поглазеть. Хоть издали, хоть одним глазком. И что? Как-то убежал, да и не вернулся. Лучше смотрите на горы! Вон там гряда начинается – ворота в Костянку! Да только, чтоб туда попасть, надо через реку Стикс переправиться. Но это завтра... А пока заночуем!

– Здесь на холме заночуем? – спросил Кузя.

– На холме не надо. В низинке. Место уютное: яма такая, почти без грязюки, – сказал Тарарах.

Кузя, Тень и Рюрик многозначительно переглянулись. Они достаточно изучили питекантропа. Тарарах был настолько неприхотлив, что уютным ему казалось вообще всякое место. Дупло – укреплённый замок. Шалаш из двух палок – вилла императора Базилика. Если же рядом имелась лужа, то это вилла с бассейном.

Питекантроп смутился:

– А чего такого? Нормальное ж место, безветренное... Надо только вон те огромные кучи помёта убрать, пока в них хрюйс не вывалялся.

Всю ночь они просидели у костра. Дров перевели кучу, но толком не согрелись. Огонь казался каким-то холодным. Несколько раз Кузя быстро проводил над ним рукой, убеждаясь, что так оно и есть.

– Не делай этого больше! – посоветовал Тарарах. – Даже если огонь холодный, он всё равно огонь. Уважай его!

Кузя заметил, что питекантроп держит секиру под рукой, хотя и прикрыл её шкурой. Хрюйс и лошадла жались к костру. Стояли и пыхтели, даже не думая пастись. Огонь отблёскивал в их выпуклых глазах. Визжальный человечек Федя вылез из сумки и тоже глядел на огонь. Тарарах страшно округлил глаза, чтобы все вели себя так, будто Феди не замечают. Кузя удивился, но вспомнил, как ведёт себя разбуженная Фиоля... Барабанные перепонки не для того созданы, чтобы мандрагор сверлил их воплями да заодно и мертвяков привлекал.

Немного погодя усталость взяла своё и Кузя задремал. Во сне он мёрз, и ему снился какой-то бред, будто он не спит, а кто-то шепчет ему, что это не сон в полусне предсонья. «Это как?» – растерялся Кузя. «Дрых в задрыхе, но не дрых! Полуявь и полушмыг! Храп в захрапе, но не храп! Полусон и полумрак!» – отозвался неведомый голос. Но странная беседа прервалась: Кузя проснулся от двойного вопля. Первый крик, короткий и хриплый, был Фиолин. Второй – словно шилом кольнули в ухо. Это кричал мандрагор Федя. Кузя вскочил и приготовился бежать на помощь. Но Фиоля уже помогла себе сама: к земле прижалась готовая к прыжку арысь.

Вот арысь прыгнула, в кого-то вцепилась, и они покатилась по земле прямо через костёр. Тот, кого арысь драла задними лапами, сумел отбросить её и освободиться. Кузя разглядел крупную фигуру в ржавом нагруднике. Под шлемом, сплюснутым мощнейшим ударом палицы, белел череп. Глазницы тускло сияли зелёным могильным светом. На поясе болтались пустые ножны. Секунду-другую фигура стояла неподвижно, потом повернулась и ушкандыбала в лес на шатких костяных ногах. Арысь не преследовала её, осталась у костра. Как бывало после мгновенных экстренных превращений, её колотила крупная дрожь.

Тарарах, замешкавшийся, потому что и он тоже спал, примчался с секирой в руках. Арысь подалась назад и предупреждающе зашипела. Однако питекантроп уже и сам разобрался, что к чему.

– О, арыська! – произнёс он радостно, ничуть не удивившись превращению цезаревны, и привычным движением отправил секиру в ножны из двух верёвок и куска жёсткой шкуры.

– Кто это такой? – спросил Кузя, кивая на глубокие следы в снегу. – Скелет в нагруднике и смятом шлеме, с пустыми ножнами?

– Ну если скелет, то драугр. Мертвец, который был оживлён для охраны сокровищ. Обычно какой-то известный воин прошлого, – ответил Тарарах.

– От него же одни кости остались...

– Ну и что? Хорошо, меча у этих костей не оказалось, а то не поздоровилось бы. Магия таких драугров оживляет, а вот оружием их обеспечить не может. Ну а сами они, стал быть, не особо сообразительные. Шатаются туда-сюда, приключений ищут на свою черепушку. Видать, костёр его наш привлёк.

Драугр вновь появился из леса и, не приближаясь, смотрел на костёр. Пламя отблёскивало на его помятом нагруднике. Было в его одинокой фигуре что-то безмерно грустное.

– А что за сокровища он охраняет? – спросил Рюрик.

Тарарах пожал плечищами.

– Да кто ж теперь расскажет? Я так думаю, что и нет уже никаких сокровищ. Зарыли их где-то в кургане. Курган расхитили, а драугр вылез из него и шатается. Магия-то сроку не имеет.

Тень трогала уши и морщилась.

– Вообще ничего не слышу! Этот мандрагор меня оглушил! – пожаловалась она.

Кузя с тревогой оглянулся на визжального человечка.

– Она Федю назвала мандрагором. Он не обидится? – шепнул он Тарараху.

– Не-а, почему мандрагор должен обидеться, если его назвать мандрагором? – махнул рукой питекантроп, но всё же поскорее убрал Федю в сумку.

После нападения спать больше не ложились. Арысь сторожила. Каждый хруст веточки был для неё сейчас как удар колокола, а писк мышонка – как визг мандрагора. Драугр шатался вокруг костра, выглядывал из леса, но близко не подходил. Он был уже почти свой, приручённый.

– Не нападёт больше. Только не окликайте его и к нему не обращайтесь! Не то с собой уведёт! – предупредил Тарарах.

– Как уведёт? – задиристо спросила Тень.

– Так. Сама за ним пойдёшь. Заклятие такое. Так и будете вдвоём шататься! – ответил питекантроп с такой убеждённостью, что Тень, хотя её подмывало проверить, удержалась и драугра не окликнула.

Под утро арысь снова насторожилась. Чёрная тень ползла по дороге. Послышалось звяканье будто бы от ручки ведра. Звяканье это услышала не только арысь, но и Тарарах. Что-то смекнув, питекантроп хлопнул себя ладонью по лбу.

– Стал быть, вот в чём дело! А я-то сообразить не могу, откуда в лесу ямина! Тут раньше дом был, а потом или сгорел, или драугры расхитили. А ведром звякнул – это дворовой!

– Какой дворовой? – не поняла Тень.

– Не встречала таких? Дворовые – они коров оберегают, сараи, имущество всякое. Но если новую козу купил – осторожно её надо во двор вводить, не то дворовой её изведёт. В бане тоже ночевать нельзя. Дворовые вместе с банником пакость тебе сотворят. А заругаешься на них и того хуже – самопроклятиком станешь.

– Самопроклятики – это... – начал Кузя.

– Которые сами себя прокляли. Такие проклятия самые сильные. Например, рыбак крючок себе в палец воткнёт и заорёт в недобрый час: «Чтоб меня мертвяки разорвали!» Ну, мертвяки сразу и полезут его разрывать, а он хоть и будет кричать, что пошутил, кто ж его послушает? Ещё овинник есть. Этот добрый, лохматый, бородатый. Любит гривы лошадям расчёсывать. Хочешь овиннику понравиться – подари ему ленту, он её лошади в гриву вплетёт...

Арыси наскучило вертеться у костра, и она скользнула в лес. Прочие же, не теряя из виду драугра, который никак не желал уходить, стали играть в любимую игру варягов. Суть игры состояла в том, чтобы сообразить, о чём тебе говорят. Варяги всё называют очень запутанно. Не скажут «секира», а Великанша Битв или Крушительница Щитов. Не меч, а Кусающий Ногу, Факел Битвы, Огонь Щита. Не щит, а Ладонь Тора, Стена Храбрости, Несокрушимые Ворота. В результате, когда один варяг начинает хвастать, другому приходится догадываться, что он имел в виду. Самым большим хвастуном из собравшихся у костра был, разумеется, Рюрик. Любой вымысел он превращал в чистую правду, потому что сам начинал в него верить.

Сейчас Рюрик придумывал, как сокрушил лучшего рубаку из племени Барсов. Якобы это случилось в глухом лесу, и раньше он никому об этом не рассказывал, потому что всего ведь не упомнишь.

– Ну, короче, одноглазый мрачный тип! Плечи пошире, чем у Тарараха. С ним навьюченная лошадла и оруженосец. Он меня увидел, сразу понял, что я-то с дороги не уйду, и говорит оруженосцу: «Олаф! Дай мне Грозу Кольчуг и Скалу Секир!».

– Меч и щит, что ли? – зевнула Тень. Она прочитывала Рюрика легче, чем мать угадывает желания годовалого сына.

– Откуда ты знаешь? – поразился Рюрик. – А я схватил Крушитель Щитов!

– Секиру? Ты у меня такой опасный, суслик! Я тебя боюсь! – промурлыкала Тень.

Рюрик выпятил грудь. Комплименты он заглатывал без масла и хлеба.

– Кгхм. Поначалу я, конечно, хотел взять Кусающую Молнию, но...

– Сулицу хотел взять! Умничка моя предусмотретительная! Всё-всё продумал! – опять угадала Тень.

– Да. Но дротик-сулица щита не пробьёт. И вот мы сражаемся! Вижу: к нему не подступиться. Начинаю вокруг него прыгать, кружить... Изучаю.

Рюрик запрыгал, показывая, как он это делал.

– Пожалуйста, только без прыжков лосося! С утра я плохо переношу твои мельтешения! – попросила Тень.

– Ну хорошо... Бьёмся мы, бьёмся. Смотрю, а он ошибочку раз за разом допускает. При ложных финтах дёргает своей Скалой Секир, а ногу открывает. Ну я и достал его по ноге. Он как взвоет! Кинулся к оруженосцу и орёт: «Олаф! Давай сюда Лунный Луч!» Оруженосец как-то слегка смутился, но Лунный Луч дал. Он схватил Лунный Луч и – раз! – пронзил насквозь оруженосца!

Тень вскрикнула, но не оттого, что пожалела придуманного оруженосца, а потому, что Рюрик сделал рукой такое решительное движение, что едва не сбросил её в костёр.

– Двину, если ручки за спину не спрячешь! Очень мне интересно с фингалом под глазом ходить! – предупредила Тень, после чего вежливо добавила: – Мой герой!

Рюрик, смутившись, спрятал руки за спину. Тени стало его жалко.

– Умница! Всё хорошо! Врагов нет! Мамочка тут, с тобой! – сказала она Рюрику и, обняв, похлопала его по спине.

Тарарах перекладывал в сумке пузырьки, склянки и таинственные кожаные мешочки. Слушал он, впрочем, Рюрика с интересом.

– А зачем рубака из племени Барсов пронзил оруженосца? – спросил питекантроп.

Рюрик, приунывший было, воспрял.

– Лунный Луч – это заговорённое копьё. Оружие ночное, разбойничье. Боится солнца. А тут был день. Вот он и проткнул оруженосца, чтобы разбудить Лунный Луч свежей кровью! Ну уж и досталось мне от этого Лунного Луча! С одной стороны мелькнёт, с другой... Отбить нереально. Он мне так... так... сяк...

Рюрик вскочил, размахивая руками в опасной близости от носов своих друзей. Глаза у него горели, голос дрожал. Он весь переселился в ту далёкую, абсолютно несуществующую, но ставшую такой реальной битву.

– Короче, пришлось мне разрывать дистанцию. Отпрыгнул в снег, использовал Громы Одина и ухлопал этого типа на месте!

Тень обежала Рюрика вокруг и, как кошка, потёрлась щекой о его плечо.

– Громы Одина? Праща и камни? Молодец! У меня самый умный жених в мире! Я бы ни за что не додумалась!

Рюрик сразу перестал дуться и просиял.

– Как ты догадалась, что Громы Одина – праща и камни?

– Это было не очень сложно. Громы – это грохот. Грохот – это камнем по щиту. Ну а пращой ты отлично владеешь.

Тут Тень скромно умолчала, что лучше всех владеет пращой она, потом Кузя, а Рюрик лишь на почётном третьем месте.

Глава 13

В гостях у Ягге

Наконец взошло солнце – хоть и белое, холодное, но всё-таки солнце. Драугр грустно удалился в чащу, а трое юных варягов, арысь и питекантроп продолжили путь. Они опять шли, увязая в снегу, но иногда всё же, когда дорога становилась ровнее, забирались на спину к хрюйсу.

У мандрагора Феди что-то болело, он ныл и взвизгивал. И обычные дети неплохо умеют выносить мозг, когда ноют, а уж мандрагоры... Недовольный мандрагор – это целый детский сад в одном лице.

Тарарах совершенно растерялся и принялся укачивать его, размахивая сумкой над головой. Но Федя почему-то не успокоился, хотя питекантроп размахивал, не жалея богатырской мощи.

– Может, надо сильнее размахивать? – предположил Рюрик.

И вот тогда-то Тень, не выдержав, забрала мандрагора. На руках у неё Федя мгновенно замолк. Идеал младенца из книг про малюток-мандрагор. Но один глаз у него был приоткрыт и внимательно отслеживал изменение обстановки. И когда Тень пыталась отправить Федю в сумку, вместе с глазом мгновенно распахивался и рот.

Тень правильно понимала намёк. Федя оставался у неё на руках и мигом превращался в идеального младенца.

– Избалуешь ты его так... – сказал Тарарах, с укором покачивая головой. – Мандрагоры они ж того... визжуны... Как я с ним потом-то буду... Может, пригрозить, что медведям его отдадим? Хотя не... Медведи сами мандрагоров боятся.

Внезапно хрюйс резко остановился и подался назад. Перед ними открылась река. Её воды были точно отлиты из металла – чёрные, медлительные, с серебристым отблеском. Казалось, залипнешь в них, как в смоле, да там навеки и останешься. Не только хрюйс испугался. Герундий тоже осел на задние ноги и издал звук, полный первобытного ужаса.

Тарарах хлопнул себя по лбу.

– Эх, ну и дурачилы же мы! Не ту дорогу выбрали! Сразу к Стиксу выскочили! Теперь придётся вверх по течению подниматься, вон к тем скалам!

– А почему Стикс не замерзает? – спросил Кузя.

– Такая река. Здесь в камнях много магии первотворения. Ну и вулканы, стал быть, воду нагревают. Через Стикс на ладье перевозит Харон. Мрачный мужик, упёртый. Но не бойтесь: его переправа сильно подальше. А ещё в Стикс мать окунула младенца Ахилла, и он стал неуязвимым. Ну, кроме пятки, за которую она его держала.

Узнав про Ахилла, Рюрик вознамерился искупаться в Стиксе. Храброму вождю Лосиных Медведей вовсе не помешало бы, чтобы от него отскакивали стрелы. Тарарах подождал, пока Рюрик стянет с себя нагрудник, после чего добавил:

– Да только тут вот какое дело. Мать-то Ахилла была богиней! Стал быть, знала, как окунать. А ещё водой Стикса отравили Александра Македонского. Так что сам решай, надо тебе туда или нет.

Рюрик опасливо отодвинулся. Он вдруг заметил, что ни хрюйс, ни лошадла к Стиксу не суются и попить из него не рискуют, хотя пить им явно хочется. Интересно, кто учит чудил, как поступать, а как не поступать? Может, разум – не единственная форма познания мира? Может, существует кто-то, кто тихо подсказывает нам, что делать? Но на большинство людей он давно махнул рукой, потому что приходится бесконечно спорить из-за всякой очевидной ерунды. «Не пей!» – «А вот назло тебе выпью!» – «Не ломай!» – «А вот назло тебе сломаю!» – «Не трогай!» – «А вот назло тебе потрогаю!»

Берега Стикса обледенели. Лёд нависал над водой, но нигде её не касался. Была эта наледь изломанной, бугристой. Впереди темнела горная гряда, замыкавшая длинную косу между Стиксом и Коцитом. В гряде угадывался узкий проход ущелья.

Они пошли вдоль берега. Вскоре открылась равнина с множеством небольших вулканов, которые не столько извергались, сколько пофыркивали. Травы здесь росли невиданные, заветные. Прямо в снегах, в проломах чёрных скал, попадались зелёные лужайки, покрытые мелкими алыми цветами, пестрящие клевером. На лужайках путники устраивали короткие привалы.

Тарарах срывал траву, объяснял:

– Держи-трава... Заснёшь ночью – запутает, не распутаешься. А ещё вора укажет. Пожуй-трава – голод утолит. Пили-трава – цепь железную распилит. Пинай-трава – лентяев ускоряет. Сон-трава – сон нагоняет. Люби-трава – зелье любовное. Чихай-трава – чихать заставит. Ломай-трава – стены разрушает. Надо дырок в стене насверлить и травинки внутрь вставить. Срастун-трава – раны зашивать. Спор-трава. Когда спорят, кто какую соломинку вытащит: длинную или короткую, подсунь спор-траву – завсегда выиграешь.

Рюрик честно пытался всё запомнить, но от избытка сведений голова у него так отяжелела, что её начало клонить к земле. Кузя же не только слушал, но и пополнял запасы трав. Срывал, связывал в пучочки, а пучочки заворачивал в берёсту, чтобы не помять. Как правильно сохранять травы, ему было известно с детства.

– Адамова голова? – уточнял он.

– Да, затаившуюся нечисть увидеть помогает... Возьми, пригодится! Это нечуй-ветер. Корабельщики её с собой берут. В бурю ветер остановит. Есть ещё расковник. Его под кожу руки вращивают, чтоб удар сильнее был. Как оглоблей бить будешь. Да только не советую с ним связываться. Захочешь, к примеру, лошадлу своего погладить – спину ему сломаешь. Нос себе захочешь почесать – на сторону свернёшь. А уж если комара на ком прихлопнуть захочешь... А вот плакун-трава...

– Знаю. От неё нечисть плачет! А разрыв-траву найти можно?

Питекантроп задумался.

– Это которая оковы и замки ломает? Не, она под землёй. Её, стал быть, как ищут – где коса сломается, там и копать начинай. Ещё другой способ. Можно много разной травы в реку бросить. Вся трава по течению поплывёт, а разрыв-трава – против... Ну всё, пора идти! Не дело, если нас ночь в ущелье застанет!

* * *

Перед входом в ущелье попался деревянный щит, прибитый к гнилому дереву. Тень, конечно, немедленно подошла к нему и отряхнула снег, чтобы прочесть: «ЗЛО ПОЖАЛОВАТЬ СЮДА! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ОТСЮДА!» Для неграмотных прямо под щитом были кучкой навалены черепушки. Тень, наступив на череп, от неожиданности взвизгнула, а сразу за ней, и гораздо громче, завизжал мандрагор Федя.

– Да, – сказал Тарарах, зажимая уши. – Вотанно у кого Соловей-то Одихмантьевич свистеть научился!

Тарараха, разумеется, никто не услышал. Он даже сам себя не услышал, потому что от визга мандрагора все оглохли минут на пять.

Когда уши у всех отложило, Тень заявила, что надпись на щите её не впечатлила. Раз тебя пугают, значит, сами тебя боятся. Рассуждения были здравые, но голос у Тени дрожал. А тут ещё арысь выскочила из-за скалы и уставилась на неё дикими лесными глазами. В глазах этих не было ни страха, ни тоски, ни, пожалуй, даже мысли. Они были холодными, как ночное небо, и грозными, как штормящий океан...

Из ущелья дул холодный ветер равномерно и низко, словно говорил: «Оставь надежду всяк, сюда входящий!» С одной стороны – Стикс. С другой – невидимый отсюда, но тоже не особенно жизнерадостный Коцит.

Хрюйс и лошадла упрямились. Что-то такое приносил этот встречный воющий ветер, что им совершенно не нравилось. Рюрик несколько раз пытался послать хрюйса вперёд, но тот, кажется, не сдвинулся бы с места даже за луковицу ататы.

Тарарах запустил пятерню в волосы и решительно поскрёб короткими пальцами. Та мысль, что выскрёбывалась сейчас у питекантропа, очень его смущала.

– Вотанно чего. Не стоит нахрапом в Костянку переться. Прежде стоит в кой-какое местечко наведаться. Увидеть одного человечка, перетолковать с ним – дурного не посоветует. Если, конечно, вообще посоветует, потому как от настроения зависит...

– А что за человечек? – спросила Тень.

– Может, она того... и не человек вовсе. Скорей отставная богиня... Стал быть, предки наши верили, что она в мир приводит и из мира уводит. Вроде как дважды пуповину перерезает. А может, никакая и не богиня. На лбу ж не написано, кто богиня, а кто нет... Вы сами ей ничего такого не говорите... просто с уважением... стал быть, как к бабусе... И арыське надо сказать, чтоб особо не фырчала. А то дофырчится! – проворчал он.

Они обогнули скалу и, словно переступив невидимую границу, оказались в небольшой долине. Лес, по которому они шли раньше, был зловещим. Мёртвые деревья, пламя из подземных трещин, многократное эхо шагов, непонятные шорохи, скрипы и уханье сов. Тут же, в долине, всё было иначе. Лес сделался уютным и приручённым. Зима отступила. Снег исчез. Зеленела трава.

Они подошли к старому замшелому дубу. У его подножия громоздился бурелом. Питекантроп оглядел дуб с интересом, что-то буркнул про дурелом, после чего вполголоса предупредил:

– Стал быть так! Ежели к вам избёнок подбежит и задираться начнёт, терпите! Не вздумайте его в ответ задирать!

– Кто-кто подбежит? И это ещё почему? – спросил Рюрик, приосанившись.

Истинный варяг не спускает обид. Если жителя Бешеного Полуострова обидели, а он стерпел, то это конец всему. Он потерял лицо.

Тарарах не успел ответить. К ним подбежал избёнок. Крошечный, растрёпанный, на тонких куриных ножках. Вначале он задиристо бегал вокруг, потом пнул Тень и немедленно отскочил. Та погрозила ему кулаком. Избёнок подкрался к Кузе, вскарабкался по его штанам, хорошенько оттолкнулся и крышей врезал Рюрику в живот. Рюрик, охнув, осел. Избёнок запрыгал у него на спине и закудахтал, торжествуя победу. Но радовался он рано. Рюрик с воплем вскочил и попытался прихлопнуть его щитом. Избёнку это не понравилось: из трубы повалил чёрный дым. Он захлопал окнами и дверьми и задиристо пискнул. Услышав его призыв, откуда-то выпрыгнули ещё с десяток избят: кто с гусиное яйцо, кто со страусиное. У одного крошки на крыше ещё болталась скорлупа, но труба уже лихо дымила. Все они дружно накинулись на Рюрика. Вышибли щит, надавали пинков, сбили с ног. Рюрик выхватил меч.

– Ну всё! Я за себя не ручаюсь! Я сейчас вас всех ка-а-ак! – завопил он.

Тарарах предостерегающе кашлянул, а Рюрик так и застыл с занесённым мечом. Послышался скрип, низкий и грозный. То, что они сочли старым дубом, внезапно покачнулось и медленно повернулось. Над Рюриком нависло чудовище. Со взлохмаченной крышей, сердито распахнутыми окнами, с трубой, выбрасывающей чёрный дым и алые искры. А потом что-то непонятное, но огромное взметнулось над его головой, явно намереваясь его раздавить. Рюрик понял, что это гигантская трёхпалая куриная нога с жёлтыми когтями. Тут не помогла бы никакая секира, никакое копьё. Даже хрюйс не смог бы выручить. Он, кстати, и не пытался. Когда в драку лезть не стоит, хрюйс вспоминает, что он не хищник, а всего лишь жалкое жвачное. Рюрик Мощный тоже вспомнил маму, зажмурился и...

– А ну перестань мальчишку пугать! Ишь разошлась, клуша! Трубу раскочегарила! – внезапно раздался недовольный женский голос.

Громадная лапа застыла, так и не раздавив Рюрика.

– Давай-давай, милая! Встань к лесу задом, а окошками так, чтоб я гостей рассмотреть смогла!.. Вот умница! Угомонись! У меня из-за тебя блины сгорят!

Труба перестала дымить. Громадные куриные ноги затоптались на месте, и изба, повернувшись, неуклюже уселась на гнездо. Именно гнездом и была та куча бурелома. Окна избушки были широко распахнуты. Опершись локтями на широкий, заставленный цветочными горшками подоконник, на них смотрела старая женщина, одетая ярко, как цыганка. Красное платье с множеством юбок. На плечах – цветастая шаль. На шее украшения, звякающие при каждом движении избушки. Старушка была смуглой и сухонькой. В её морщинах затаилась вечность. Возможно, когда первые чудилы вылезли из океана на сушу, она выглядела так же. Ну разве что на мгновение моложе. В руке хозяйка держала трубку. Клубы дыма принимали форму невероятных животных.

– А вы, мелкие, кыш-кыш! Вот я вас! – прикрикнула она на избят, прыгавших вокруг гостей.

Избята метнулись в разные стороны. Последним удирал крошка с прилипшей скорлупой. Тарарах торопливо прошептал:

– Совсем забыл, башка дырявая! Не называйте её Бабой-ягой! Она этого терпеть не может... Называйте её...

И в этот момент Рюрик радостно завопил:

– О! Я вас знаю! Про вас сказки рассказывают. Вы Баба-я...

Старушка выдохнула из трубки сердитого дымного зубра, который, помчавшись прямо на Рюрика, вбежал ему точно в разинутый рот. Бедный вождёнок закашлялся, а потом вдруг остолбенел.

– Я уж не знаю, чья я там «баба» и при чём тут ты... Меня зовут Я́гге, – сказала хозяйка сухо. – Просто Ягге. Если хорошо меня понял, два раза моргни!

Рюрик два раза моргнул.

– Умница! Считать умеешь! – одобрила старушка. Помедлив, она качнула чубуком трубки, и к Рюрику вернулась способность двигаться.

А Ягге уже смотрела на питекантропа весело и просто, как на старого знакомого.

– Привет, Тарарах! Кого привёл на этот раз? Свежих детишек? На жарку или на бульон?

Из гостей расхохотался почему-то только один питекантроп. Смеялся он до тех пор, пока очередной зубр, выдохнутый из трубки Ягге, вежливо не постучался рогами в его лоб.

– После неудачной шутки глупее всего – объяснять, что это была шутка! – сказала Ягге, обращаясь к Тени и Кузе. Она как-то сразу выделила их из остальных, хотя и на арысь, сидевшую поодаль, взглянула с пониманием. А ещё отметила хрюйса, который стоял и с дурацким видом вертел рогом.

– Славная животинка! Такого хлебом не корми, только пожрать дай!.. Намекните ему, что, если он заберётся на мои грядки, я спущу на него избу! Ты понял, хрюйс?

Кузя готов был поклясться, что после этого вопроса тупейший в мире хрюйс согласно качнул рогом. Ягге махнула трубкой.

– Цветочки мои видали? – продолжала она. – Тут вот у меня аленький... Для купеческих дочек держу... Этот вот, рядом, – цветик-семицветик. Желания исполняет, если лепесток оторвёшь и по ветру пустишь. Это вот роза забвения. С ней осторожно надо. Отшибает кроткосрочную память. Уколешься о шип и два часа повторяешь: «А где я? А кто я? А что тут делаю?» Тебе ответят, а ты опять: «А где я? И что тут делаю?»

– А это что за цветы? Тоже волшебные? – спросила Тень.

– О, это просто фиалки! И просто герань! – отозвалась старушка. – Фиалки вечно болеют, ибо одному Аиду ведомо, как их поливать. Каплю лишнюю перельёшь – и она уже цветёт на радуге. А герань так пахнет, что спать невозможно! А ещё она лысеет, если её не пересаживать!

Ягге говорила о цветах, об огороде, ещё о всякой мелочи, смеялась, одёргивала края платка, а сама точно существовала отдельно от своих слов и действий. Кузя улавливал эту странную раздвоенность. Старушка посматривала на них с интересом и соображала что-то своё.

Тарарах выглядел растерянным. Кажется, его смущало, что он, не посоветовавшись с Ягге, привёл к ней гостей. И Ягге прекрасно видела, что Тарарах не в своей тарелке. Не спеша его успокаивать, она сурово поглядывала на питекантропа из-под косматых бровей, заставляя ёрзать на месте. Наконец смилостивилась и, что-то решив для себя, пригласила всех в избушку. Вроде бы маленькая снаружи, избушка странным образом расширялась внутри. Чувствовалось, что в случае необходимости здесь, несмотря на низкий потолок, поместилась бы вся команда по эпическим бегалкам, причём вместе со свинопотамами.

На стенах висели веники из трав, засушенные птичьи крылья и связки красного лука. У печки стояла старая потрескавшаяся прялка, вроде бы похожая на сотни других, однако узоры на ней постоянно менялись. Только что были ромбы, затем треугольники и круги. Тут же была и ступа, в которой дрожала растрёпанная метла.

Ягге сердито цыкнула на неё, и метла притихла. Хозяйка принялась накрывать на стол, щедро раздавая гостям поручения: «Подержи!», «Отрежь!», «Подай-ка котелок из печки!», «Грибков из бочки налови!», «Эх! Самобранку из сундука давай! Не люблю я самобранкой пользоваться – много магии уходит. Ну да чего уж!»

Угощать гостей Ягге любила. Она вообще всё на свете делала радостно и от всей души. Сейчас старушка искренне любовалась, как ест голодный Рюрик. А он трескал так, что даже щёки покрылись толстым слоем жира.

– Кушаешь, радость моя? – спросила Ягге лукаво.

– Кушаю, – не распознав подвоха, откликнулся Рюрик.

– Во! Почему-то чем здоровее богатырь, тем больше он любит слово «кушаю». Если детина весом шесть пудов трескает поросёнка, он обязательно застенчиво скажет: «Кушаю».

– Это Рюрик – мой жених и будущий вождь! Он меня обожает! – похвасталась Тень.

Рюрик, чей рот был забит под завязку, возразить явно не мог, а рычание, которое он издал, вполне можно было истолковать двояко.

– А ты его сама-то любишь? – спросила Ягге.

– Ну так... терплю местами... Хотя Рюрик – страшный копуша! А я люблю делать всё быстро. Приходится буквально колотить его кулаками по спине, чтобы он пошевеливался! Прости, мой жених и повелитель!

Рюрик всем положением тела выразил мысль, что спешить некуда и тише едешь – до́льше будешь.

– А вообще-то мы алерионы! Я и Рюрик! – продолжала Тень восторженно. – Мы проходили их на чудиловедении. Это такие огромные орлы ярко-рыжего цвета. Символ взаимной магической любви. Крылья у них острее бритв. Могут разрубить быка надвое, если пикируют сверху. На всём свете могут жить только два алериона.

– А как же появляются новые? – спросила Ягге, улыбаясь.

– О! Всё продумано! В возрасте 66 лет самка алериона откладывает два яйца. Потом они с самцом погибают! А их птенцов выкармливают другие птицы!

Рюрик перестал жевать и издал жалобный звук. Он явно был не готов к таким поворотам судьбы. Глаза же Тени восторженно сияли.

– Увы, – улыбнулась Ягге. – Удобно, конечно, свалить на кого-то воспитание детей. Но, не хочу тебя разочаровывать, алерионов куда больше двух, и в океан они не бросаются.

– А как же тогда?

– Типичная магическая отмазка. Кто-то из скальдов придумал этот бред, что алерионов, мол, всего два. Его поймали на слове, и вот скальд вынужден выкручиваться. С непобедимыми артефактами та же история. Допустим, сражаются два героя. Про одного известно, что он с непрорубаемым щитом, про другого – что он с непобедимым мечом. И как скальду выходить из положения?

– Ну, который с мечом отвлечёт того, что со щитом, ударом сверху и перерубит ему ноги. Или второй вариант: непобедимый меч встретит разрыв-травинку и разлетится в куски! – предположил Кузя.

– Ты не скальд? – удивилась Ягге. – Нет? Тогда обязательно будешь!

Кузя преисполнился гордости, хотя и подумал, что быть скальдом всё равно не так интересно, как изучать магических животных.

Когда все насытились, настало время поведать Ягге об их путешествии и о похищении молота, из-за которого тельхины грозили объявить войну. Кузя передавал основные события, Тень дополняла его рассказ деталями. А Ягге разглядывала её косу.

– А это что? Медвежий коготь? – спросила она, перебивая рассказ.

Рядом с боевым грузилом в косу Тени был вплетён кожаный шнурок с ножичком, похожим на подточенный медвежий коготь.

– Да! Им можно что-нибудь отрезать.

– Сама делала?

– Это наш семейный, – ответила Тень и слегка помрачнела.

Ягге кивнула.

– Значит, был украден молот... Это скверно. Тогда под угрозой кубок и рог... – сказала она.

Всем, разумеется, захотелось узнать подробнее про рог и кубок, но старушка притворилась, что не расслышала. Она вообще имела милую привычку пропускать мимо ушей вопросы, на которые ей не хотелось отвечать.

В конце обеда послышалось мурлыканье, напоминающее скрип старой двери. Появился крупный чёрный кот с белой манишкой и жёлтыми выпуклыми глазами. Не арысь, конечно, но вполне сопоставимых габаритов. Не верилось, что кот таких размеров может довольствоваться мышками. Когти у него выдвигались со щелчком, как кривые ножи. Новорождённым избятам в его присутствии было неуютно, они прятались за большую избу. Ощущалось, что отношения у избы и кота напряжённые.

– Баюн! – представила Ягге. – По златой цепи вокруг дуба ходит. Идёт направо – песнь заводит, налево – сказочки мурчит. Подброшу идею на творческую тучку для какого-нибудь ещё не рождённого скальда.

– А лешаки тут есть? – спросил Кузя.

– Как не быть? Мой лешак здоровенный. Летом ничего, добрый. Ветки на лоб зачёсывает, в гамадриад влюбляется. А вот зимой с ним лучше не встречаться... мёрзнет, деревья со злости ломает...

Услышав про златую цепь, Тень навострила ушки и дважды искоса взглянула в сторону дуба. Ягге считала её мысли и усмехнулась.

– Стащить не удастся! Цепь за столетия в дуб вросла! Ты, девица красная, не из племени ли Летучих Мышей?

– Откуда вы знаете? – поразилась Тень.

– Да уж знаю. Как-то прогостила я в вашем племени недельки две. По своей по лечебной части. Ну что сказать? Там у вас быстро учишься бережному отношению к предметам. Даже мои лапти-самоходы кому-то понадобились, а уж стоптаны были вконец. Только напрасно на лапти-то вор позарился.

– Почему? – полюбопытствовала Тень.

– Лапти-то с норовом были. Мелкими прыжками ещё ничего, цок-цок-цок, если ноги вместе держать, куда угодно допрыгать можно. А вот если шаг большой сделать – ой, матушки! – одна нога здесь, а другая за версту!

– Мой дедушка был одноногим, – сказала Тень и задумалась, при каких обстоятельствах он потерял ногу.

Кот Баюн стал бочком подбираться к окороку на скатерти-самобранке. При этом на стол, на скатерть и тем более на окорок он даже и не смотрел.

– Тарарах! – сказала Ягге громко. – Когда кот на окорок прыгнет, пшикни в него из водомётной груши!

– И далеко эта груша водой бьёт? Или за котом бегать надо? – спросил Тарарах с интересом. Похоже, ему не терпелось испытать заморскую штуку: хрустальный сосуд с серебряной трубочкой и большим шаром из сока заморского дерева.

– Зачем бегать? – удивилась хозяйка. – Ты не смотришь на кота, ты расслаблен, созерцаешь штукатурку на печке. Кот вцепляется в окорок и тут ты – пшик! – и вор летит вверх тормашками.

Баюн презрительно сощурился. Он, вне всякого сомнения, владел человеческой речью, раз уж рассказывал сказки.

– Настоятельно прошу в моём присутствии не упоминать обо мне в третьем лице! – произнёс он хорошо поставленным профессорским голосом.

Избушка покачнулась. Между геранями и цветиком-семицветиком легла тяжёлая морда. Это хрюйс соскучился по Рюрику и решил выяснить, куда же тот подевался. Кот Баюн со щелчком выдвинул когти, но посмотрел на рог хрюйса – и убрал когти обратно.

– Извините, коллега! Ваш аргумент, конечно, весомее, впрочем, как и вы сами! – съехидничал он.

Ягге разглядывала довольную морду хрюйса и массивные щитки брони, прикрывавшие её с боков.

– А вот за что, ты думаешь, хрюйс тебя так любит? – спросила она Рюрика.

– Луковица ататы! – ответил Рюрик.

Старушка пальцем поманила его к себе и ладонью провела перед глазами, считывая воспоминания.

– Ну-ка, ну-ка! Да, с ататой интересно получилось! Но заметь, как тебя самого тянуло к этой луковице! И нашёл её ты, и с собой протаскал не пойми сколько времени.

– И чего? – напрягся Рюрик.

– А ничего, – передразнила Ягге. – Странная привязанность к случайно найденной луковице, не находишь? Ну ты, например, можешь представить, чтобы Кузя вцепился бы в луковицу зубами, отнимая её у боевого рогоноса? Да никогда в жизни! Моя версия, что хрюйс – это твоя вторая сущность. Твоя тень.

– Э, а вот этого не надо! Его Тень, первая и единственная, это я, – вполголоса сказала Тень.

Со смуглым, сухоньким, похожим на печёную картошку лицом Ягге произошло что-то интересное: словно сотни мелких морщинок договорились сложиться в улыбку.

– Это да, спору нет. Но у каждого есть своя тень – какое-то животное, с которым он связан. Например, ты, Тень, чем-то напоминаешь ласку. Кузя похож на годовалого лосёнка. Некоторые царевны напоминают кого-то из рода кошачьих... – Ягге мельком взглянула на арысь, которая внимательно прислушивалась к её словам. – А ты, Рюрик... ну ты уже понял, кто твоя тень! Хотя у тебя две тени! Одна из них хорошенькая, а другая очень большая и сильная! Тебе, безусловно, суждено стать храбрым воином и знаменитым вождём!

Рюрик, отчасти польщённый, отчасти смущённый, извлёк свой Великий меч и принялся его осматривать и протирать. Он делал это во всякую свободную минуту.

То и дело Рюрик спрашивал у Ягге:

– У вас сала медвежьего не найдётся? А тряпочки? А точильного камня?.. Правда, он самый красивый? И самый милый! И самый чудесный!

А Ягге наблюдала. Будущий вождь лосемедведей открывался ей с новой стороны. Да и меч интересовал всё больше. Она искоса поглядывала на него и играла морщинами.

– Приходилось ли тебе слышать о боге плодородия Фрейре, брате-близнеце богини Фрейи? – спросила она у Рюрика.

Рюрик что-то промычал. Школа вождей научила его, что, если чего не знаешь, не стоит в этом сразу признаваться. Полезнее издать полный глубокомысленности звук, который каждый сможет истолковать по-своему.

– Фрейр посылает солнце, дождь и обильные урожаи. Прекрасный, добрый и светлый бог, – продолжала старушка, не обманутая этим мычанием. – Однажды Фрейр полюбил Герду, дочь морского великана. Уверена, какой-нибудь скальд назовёт её именем маленькую девочку, великую духом... Герда была столь прекрасна, что юный Фрейр заболел от тоски. Он хирел и не исполнял своих прямых обязанностей. Дожди не шли, солнце не светило, люди умирали с голоду. Видя, куда идёт дело, отец Фрейра, Ньёрд, послал своего слугу Скирнира в Ётунхейм, страну великанов, за девушкой. Поручение опасное. Великаны – народ непредсказуемый. Скирниру велели не возвращаться без Герды, ну а в случае успеха в награду пообещали волшебного коня и некий волшебный меч. Причём, насколько я помню, и то и другое дали сразу.

Тут Ягге искоса взглянула на меч Рюрика.

– Отправляясь за невестой, Скирнир взял с собой одиннадцать молодильных яблок, умножающее богатство кольцо Драупнир и портрет прекрасного Фрейра на роге, доверху наполненном мёдом.

Однако Герду ни Фрейр, ни портрет не впечатлили. Мёд она хоть и выпила, великаны это дело любят, но замуж выходить наотрез отказалась. Мол, останусь в стране великанов и буду строить карьеру. Думая подкупить её, Скирнир подарил ей одиннадцать молодильных яблок – она запустила их в него по одному и ни разу не промахнулась. Кольцо Драупнир её тоже не заинтересовало. «Приумножать богатство не женское дело», – заявила она, небрежно сунув его в карман. Скирнир вышел из себя, выхватил волшебный клинок и стал угрожать отрубить Герде голову, если она не согласится. Все великаны из Ётунхейма, которые стояли вокруг, в ужасе отпрянули, потому что клинок сиял как солнечный луч и любые щиты рассекал, как отточенный нож бумагу. И всё потому, что изначально этот меч был выкован из солнечного луча!

И Ягге опять посмотрела на меч Рюрика.

– И Герда испугалась? – спросила Тень.

– А вот Герда как раз и нет. Грызя одно из последних, пока не запущенных в цель молодильных яблок, она заявила: ну, руби, если делать больше нечего!

– И Скирнир казнил Герду? – нетерпеливо перебила Тень.

– Нет, конечно, – сказала Ягге. – Он сообразил, что, отрубив Герде голову, точно не выполнит поручения. Поэтому поступил хитро. Прыгая по залу, Скирнир принялся размахивать мечом, чертить в воздухе всякие премудрые знаки, которые, кстати, не сразу таяли и повисали, как лёгкий дымок, и бормотать бессмысленные слова.

– Зачем? – спросила Тень.

– Вот и Герда, конечно, сразу спросила: «Зачем?» Скирнир ответил, что раз Герда всё равно не собирается выходить замуж, то он накладывает на неё заклинание уродства. Строить карьеру в Ётунхейме оно не помешает, зато хозяин не накажет его за то, что он не выполнил поручения. Он-то посылал его за красавицей. Герда испугалась и согласилась встретиться с Фрейром. Ледяное сердце великанши растаяло, она влюбилась, ну и стали они жить-поживать.

Рюрик, что-то долго соображавший, махнул мечом по воздуху. Ничего особенного не произошло.

– Не руби! Мелкими движениями! – подсказала Ягге.

Рюрик начертил концом меча причудливую руну. Руна повисла в воздухе, провисела секунду или две и только тогда растаяла. Рюрик охнул.

– А что случилось с мечом Скирнира? – спросил он.

– Он его лишился во время боя с драконом. Тот издали дохнул в него ядом или пламенем – драконы особо не лезут в ближний бой, имей в виду. Меч долго лежал во влажной тёмной пещере. Его приковали цепью к камню, отчего его характер испортился. Он захирел, покрылся ржавчиной и стал рубить всех подряд. И вот его нашёл один вождь, который его полюбил...

– Я? И это был я? – спросил Рюрик восторженно.

Ягге засмеялась.

– Ты. И это был ты. Но будь осторожен. Мечи ревнивы, – предупредила она. – В его присутствии не советую тебе увлекаться каким-то другим оружием. Разве что щит он более-менее стерпит.

Рюрик обхватил меч двумя руками и прижал его к груди.

– Я тебя ни на кого не променяю и никому не отдам! – пообещал он и опасливо добавил: – А у Фрейра осталось какое-нибудь оружие? Ну, если он подарил свой меч Скирниру?

– Увы. Меча у Фрейра больше нет. И вернуть свой подарок он больше не сможет. Артефакты, раз кому-то подаренные, больше никогда не возвращаются к хозяину. Но и без меча у Фрейра много чего есть. Слышал сказку про Свинку Золотую Щетинку? Так вот, на самом деле это чудесный вепрь Гуллинбурсти, покрытый золотой щетиной, от которой отскакивают копья и стрелы. Он огромен, как боевой конь. Его клыки выкашивают деревья в лесу. В сражениях Фрейр обычно скачет на спине этого вепря. Ещё у Фрейра есть корабль Скидбладнир, построенный карликами-двергами. Он может перемещаться как по морю, так и по суше. Его паруса всегда наполняются ветром. Внешне Скидбладнир небольшой, но в него может поместиться всё воинство Асгарда... Но пока хватит об этом!

Старушка отвернулась от Рюрика и стала смахивать со скатерти крошки.

– А почему вы решили идти в Костянку? Тарараха же вы потом встретили? – спросила она и пристально взглянула на Кузю, будто знала, чьё это было решение.

Кузя сунул руку под нагрудник и нашарил скелетик на проволочках. Кузе показалось, что тот вцепляется в него руками, зубами, едва ли не пальцами на ногах. Но всё-таки Кузя кое-как его выпутал и положил на скатерть-самобранку. Скатерть встопорщилась, как живая, и сбросила его на пол. Еда разлетелась в разные стороны. Баюн звучно произнёс: «Простите, господа, но мне срочно нужно уединиться!» – схватил окорок и выпрыгнул с ним в окно.

– Хтоньская хтонь! – восторженно воскликнула Тень.

Скелетик корчился на полу и щёлкал зубами. Его хрустальные глаза тлели как две искры. Ягге разглядывала его брезгливо, как паука. Потом пальцем поманила к себе ступу с метлой. Скелетик не стал дожидаться, пока она дотянется до метлы. Подпрыгнул, забрался на подоконник, прошмыгнул рядом с мордой хрюйса и выскочил в огород. Видно было, как он удирает между грядок, а за ним несётся лошадла и пытается припечатать его копытом.

Ягге вернулась к столу и стала сердито сворачивать скатерть, чтобы убрать её в сундук. Повсюду валялись осколки посуды.

– Простите, – пробормотал Кузя.

Хозяйка мрачно взглянула на него.

– За что тут прощать? Подумаешь: чашке сто лет, а блюду так и все двести! Давно собиралась выкинуть!.. И что? Ты всё это время таскал скелет с собой?

– Ну... – смутился Кузя.

– И где ты взял эту дрянь? Нашёл её на месте, где был украден молот? Кому-то очень надо было заманить вас в Костянку. Скажите спасибо, что встретили Тарараха! Без него вас и в живых бы уже не было, – сказала наконец старушка.

– «Спасибо» за меня? Это сильно! По мне, так и одного «пожалуйста» много! – хохотнул питекантроп. – А чего за скелет-то?

Ягге отозвалась не сразу.

– Да скелет-то так, безделушка. Оживляющая магия. Но все кости от разных животных. Некромагия чистейшей воды, – проворчала она.

– Еромаия? – переспросила арысь.

Она лежала у печки и сквозь приоткрытую заслонку смотрела на огонь и, казалось, впитывала его зрачками. Ягге прекрасно поняла Фиолю.

– Именно! Некромагия! Когда кто-то творит добро – замечательно! Если кто-то творит зло, думая, что это добро, – паршиво, но порой терпимо. Он ещё может прозреть и всё исправить, хотя такое и нечасто бывает. А вот всеначалие – хуже всего. Добра и зла тогда вообще как бы не существует. Любой магией пользуйся, что хочешь твори. Зачем какие-то жалкие границы, если ты выше? Всеначальные хуже сумасшедших. Вечером – друг, а ночью – раз! – проголодался и тебя съел.

Кузя угадал, что Ягге говорит о ком-то определённом, чьё имя она почему-то старается не упоминать. А уж если отставная богиня не называет чьего-то имени, это верный признак, что история нехорошая. Только очень сильные маги всегда слышат свои имена, когда бы и кем бы они не были произнесены.

– Значит, так! – сказала хозяйка. – Сегодня вы ночуете у меня, а на рассвете отправляетесь в Костянку и ищете гномов. Запомните: первое правило, чтоб не поссориться с гномами, – не обидеть белоснежку. Сами гномы – они с хитринкой, грубоватые, запасливые мужички, любят поприбедняться, любят цену заломить, но поладить с ними можно. А вот белоснежки такие порой попадаются! Правда, в особо важных делах гномы их не слушают. Но если уж они примут решение, даже самое кривое, вы никак их с пути не свернёте.

Рюрик задиристо схватился за рукоять меча.

– Я не боюсь каких-то там гномиков!

– Напрасно, – возразила Ягге. – Они ростом, и правда, невелики, но пять-шесть гномов легко затащат твоего хрюйса на вершину горы и скинут его оттуда тебе на голову. А киркой гном может размахивать двое суток, прежде чем чуток вспотеет. Уверен, что готов с ними сражаться?

– Вождила, не бузи! – прошептал Кузя.

– А ты не учи меня, мудрила! – огрызнулся Рюрик, но меч дёргать перестал.

– А зачем нам искать гномов? – поинтересовалась Тень.

– Чтобы они сами вас не нашли. Гномы подозревают, что вы хотите украсть рог. Когда живёшь в пещерах и тоннелях, подземные чудилы тебе особенно опасны, а ведь в раскалённых безднах земли их тьма тьмущая. А рог как раз пробуждает бездны и призывает чудил.

– И гномы их боятся? – спросил Рюрик.

Морщинки у глаз Ягге заметно повеселели.

– Белоснежки их точно боятся. А гномы боятся за белоснежек и за всех мелких гномиков. А ещё гномы терпеть не могут тельхинов. Это их главные конкуренты по кузнечным делам. При гномах упоминать о тельхинах – пожалуй, опаснее, чем подмигнуть белоснежке не тем глазом.

– Рог, кубок и молот! – перечислил Кузя. – Артефактов только три?

Ягге быстро взглянула на него. На миг Кузе показалось, что кто-то подул ему сзади на голову. Лёгкое шевеление волос и мыслей.

– Артефактов в мире безумное количество. Но рог, кубок и молот больше, чем артефакты. Это залоги. Мир между людьми, тельхинами и гномами поддерживается только благодаря трём залогам. Тарарах, расскажешь?

Питекантроп смутился.

– Да я не особо помню. Про магию и всякую колдунятину – это вообще не ко мне.

– Ну расскажи про войну.

– А чего про неё рассказывать? Ну, стал быть, было большое рубилово. Я, хоть и дурачила дурачилой, в него особо не влезал. Мне хоть сказочников и жалко, но уж больно здоровы они драться... Вотанно чего! Да и люди не лучше были... Такие попадались, что...

Ягге замахала руками и рассказала всё сама. Ну а Тарарах вставлял ремарки.

Три залога

Замечание Тарараха:

– Чушь! Зачем тельхинам эти белоснежки? И что это за белоснежка такая, которая сто вёрст тащилась с бельём? Всякий дурачила знает, что гномы своим белоснежкам по горячему источнику в каждую пещеру проводят!

Замечание Тарараха:

– Сказочники – это, стал быть, которые на человеков смахивают, но не человеки. Лешие, домовые, водяные, тролли, оборотни и прочие – это сказочники. А дракон – он уж не сказочник. Он чудила.

Замечание Тарараха:

– Это маленько нечестно, что они же его и хранят, но гномы они малость того... твердолобики. Сто лет с ними будешь спорить – с места их не сдвинешь. Ну и пускай, гномы первыми редко когда лезут. Сидят там у себя на мешках с драгоценностями и тихо жлобятся.

– И что он сделает дальше?..

Ягге замолкла. Она явно не ожидала, что на её вопрос кто-то ответит, но желающий нашёлся. И это был, конечно, будущий великий вождь Рюрик Мощный.

– Я знаю! Украдёт рог и свалит всё на людей! – завопил Рюрик, оглядываясь с безумно счастливым видом.

– Да, – сказала Ягге серьёзно. – Я тоже думаю, что рог в опасности. Поэтому ступайте завтра к гномам. Но помните: если что, гномы наваляют не тому, кто украл, а тому, кто оказался ближе.

– Так и надо! Бей своих, чтобы чужие боялись! – одобрил Рюрик.

– Мой жених и повелитель! Ты гений! – похвалила его Тень. – Да почиет на мне тень твоего разума!.. Ой, как-то двусмысленно получилось. Тень-то – это я!

Кузе вспомнилось, что в книге целителя Ктесия было написано: «Странное дело! Для слова дурак есть 117 синонимов, а для гений всего пять. Не означает ли это, что мы встречаемся реже?» Но Тень обычно синонимов не использовала.

Глава 14

Пять одиноких древневидл

Ночью к Ягге мягко подошла арысь и улеглась рядом. Ягге сидела на корточках у печи, выгребая золу в ведро.

– Посмотри на Тарараха! – шепнула она. – Никогда на лавке не ляжет! Всегда на шкуре. Уж я и перину ему подсовывала – ни в какую. И подушку под голову не положит, только ладонь! Только и научила его, что в избе спать. А так на улице всегда растянется под дождём. Зимой как-то снегом его занесло. Сугробище намело, а он дрыхнет себе под шкурой и хоть бы ноги спрятал!

Арысь глядела на тлеющие в печи угли.

– Молодцы! До Костянки дошли и не сожрали вас! – словоохотливо продолжала старушка. – Особенно эти чудны́е, которые друг друга «вождила» и «мудрила» кличут! Ну, вождила-то знатный! Глянь, он и во сне пытается полком командовать!

Она кивнула на Рюрика, который во сне делал рукой движения, словно направлял в битву легионы. В изголовье у него лежал меч, а у ног уютно устроилась Тень. Она спала тихо и чутко, как кошка.

– Хорошая у него невеста! При таком деятельном вождиле полезно, если рядом кто-то верный и с мозгами окажется, – похвалила Ягге.

Арысь оглянулась на Кузю, выясняя у Ягге, что она думает о нём. Кузя спал на животе, подложив под голову кота Баюна. Причём ни Кузя не знал, что у него под головой кот, ни Баюн не ведал, что работает подушкой. Когда кот во сне пытался сдвинуться, Кузя за хвост или за лапу подгребал его поближе.

– Кузя славный! У него прямо дар с животинками ладить. Баюн такое мало кому разрешил бы... Мудрила-то и впрямь мудрила. Каждую штучку в руках повертит, про всё спросит, а вождила тот больше соображает, как бы чего сокрушить!

Непонятно было, слушает эту болтовню арысь или нет. На её лице ничего не отражалось. Было оно торжественным, неподвижным, лесным. Лишь в глазах плескал огонь. Ягге ответа и не ждала. За долгие годы одиночества она научилась разговаривать с чем угодно: с печкой, с избушкой, со ступой. «Когда с печкой беседуешь, это нормально. Главное, чтоб она тебе не отвечала!» – рассуждала она.

– а е а елоеком? – внезапно спросила арысь.

Ягге вздрогнула. Ей показалось, что это действительно сказала печка. Или огонь.

– а е а елоеком? аеда! – повторила арысь.

– Как тебе стать человеком навсегда? – угадала Ягге. – А ты хочешь? Иногда ж, знаешь, хочется и арысью побыть. Ночь, лес, запахи. Те чудилы, что сожрали б тебя в другом обличье, удирают со всех ног. Чем быстрее ты бежишь, тем быстрее бьётся сердце. Все мысли уходят. А утром приходишь в себя и видишь, что на руках у тебя кровь, а к щеке прилипло перо тетерева. Бывало такое?

Фиоля кивнула. На прошлой охоте она убила зайца. Причём, судя по всему, действовала прямо зубами. Ягге считала её воспоминания и нахмурилась.

– Скверно, если память начала исчезать. Значит, звериная сущность постепенно поглощает тебя. С каждым следующим превращением ты всё дольше будешь арысью, хоть на несколько минут, но дольше, и всё меньше человеком. Сейчас ты арысь... сколько дней? Три? Потом будет четыре, пять, и наконец ты и вовсе не сможешь вернуть себе человеческое обличье.

– а еи ечь уу? – с отчаянием спросила Фиоля, что означало «А если сжечь шкурку?»

Лес звал её. Она слышала, как кричит филин. Что-то небольшое, напуганное шуршало в чаще. Молодая лань? Кормится где-то в ямине, не соображая, что выдаёт себя треском заваленных снегом гнилых веток. Фиоля не видела лани, но уже всё про неё знала. Взрослая, но ещё недостаточно, чтобы спастись бегством! Цезаревна Фиоля бы сделала из этого один вывод, но арысь делала совсем другой.

– Сжечь? Ты ведь не сбрасываешь кожу? – спросила Ягге.

– Нет.

– Ну и как ты собираешься её сжигать? Прыгнуть в костёр? Сказка – не всегда прямое руководство к действию. Сколько старых царей перемёрло, кидаясь в кипящее молоко. И хоть бы один помолодел.

– И о е тоа деать?

Старушка звякнула ведром.

– Да что тут сделаешь? Есть, правда, один способ, но его лучше и вовсе не знать...

Ягге почувствовала, что Тень проснулась и приоткрыла один глаз. И арысь тоже, хотя дыхание Тени изменилось всего на миг, в момент пробуждения, а потом она продолжала безмятежно посапывать.

Ягге и арысь повернулись к Тени. Ягге на всякий случай положила руку на плечо Фиоле.

– Тень! – сказала старушка мягко. – Раз ты всё равно не спишь – сходи, родная, к колодцу. Там у колодца ведро. Только проверь, чтобы в ведре не оказалось щуки. Ну и золотую рыбку тоже проверь.

– Темно. Я ничего не увижу, – отозвалась Тень.

– Ничего страшного. Просто пошарь в ведре рукой. И не кричи в колодец. Я знаю, в него многим хочется покричать, но мой совет: не стоит!

Тень свесила с лавки ноги, обулась и потащилась к двери.

– Хтоньская хтонь! На улице сыро как-то, – пожаловалась она.

– Это ничего. Ты же идёшь за водой.

Тень закрыла за собой дверь и пошла по дорожке. Ну, во всяком случае, первые несколько шагов она сделала крайне решительно. Сомнений, что она уходит, ни у кого не возникло.

– Тень, – сказала Ягге, не повышая голоса. – Может, тебе уши на макушку переставить, чтоб удобнее подслушивать было? Я могу!

– Ой, не надо! – виновато попросила Тень откуда-то из-под окна и на этот раз ушла в самом деле. Вскоре плеснула вода и послышалось вороватое: «Эй!», а немного погодя гулкое и храброе: «Уг-г-уу!!!! Ага! Эге-гей!» Тень всё же не удержалась и гаркнула в колодец.

– И о теерь бует? – спросила арысь.

– Ничего, если не свалится, – ответила Ягге. – Я специально сказала ей про колодец, чтобы у неё появился безопасный повод нарушить мои указания. Больно уж девка боевитая! Я сама такая была!.. Так вот, рассказываю, как тебе перестать быть арысью! Иди сюда!

Она поманила Фиолю к столу, достала из сундука яблоко и блюдце. Яблоко было мелкое, литое и тяжёлое. Блюдце же знавало и лучшие времена. Золотая каёмка истёрлась, а по краям заметны были мелкие трещины. Ягге пустила по блюдцу яблоко, и оно забегало, ускоряясь. Трещины на блюдце исчезли, всё заволокло туманом. Арысь ничего не видела в тумане, а вот Ягге явно какие-то контуры различала, потому что долго всматривалась, покусывая вишнёвую трубку.

– Да-а, – протянула она. – Порой ответ так сложен, что лучше его и вовсе не знать. Помочь тебе смогут только пять одиноких древневидл, каждая из которых передаст тебе часть своего дыхания! Просто дохнёт на тебя, говоря проще, и при этом не убьёт.

– ять оиноких еивидл?

– Пять одиноких древневидл, – повторила Ягге. – Это те создания первомира, что остались без пары. Некоторые из них почти бессмертны. Например, есть одинокий огненный дракон Горгорын. Он летает от планеты к планете и пьёт свет звёзд. Иногда он греется на поверхности солнца. Там оно не очень горячее. Изредка Горгорын прилетает на землю и проводит несколько дней где-нибудь на горных пиках. Найти его непросто. Он не жаждет общества.

– О олже на ея доуть? – спросила Фиоля.

– Да. Он должен на тебя дохнуть и при этом не спалить... Или вот в океанской трещине, которая доходит до центра земли, живёт змей Аквариус, огромный, как остров. Он ищет пару: раз в пять – десять лет всплывает и зовёт её. Издаёт громкий, унылый, бесконечно одинокий звук... Невеста, понятно, не отзывается. Тогда Аквариус вновь ныряет на дно, в темень и холод... Погружается долго, потому что глубина колоссальная. И вот в ту ночь, когда Аквариус должен будет всплыть, ты выйдешь на берег океана. Это будет тёмная безлунная ночь, когда океан спокоен, как гладь чёрного озера. Ты зажжёшь свечу и начнёшь делать ею вот такие движения! – Ягге стала покачивать свечой. Снаружи, у колодца, плескала вода. Тень слишком увлеклась, развлекаясь с ведром. Видно, надеялась наловить много волшебных щук.

– Эо чоы он мея аул?

– Да, чтобы Аквариус тебя узнал и не стал нападать. Свеча будет его завораживать. Но надо, чтобы она не погасла... Вообще никогда не допускай, чтобы твоя свеча гасла. Третья одинокая древневидла – Живолес.

– иво... ес? ак ес? – переспросила Фиоля.

– Нет, не лес. Громадное существо. Лежит на земле, похожее на огромный холм, а щетина на его спине – это сосны, берёзы, ели. Они, кстати, настоящие, выросли в трещинах кожи Живолеса. Изредка Живолес поднимается, медленно переходит на другое место и где-то посреди равнины вдруг появляется холм с лесом.

– Я ак-то ойму о эо Жиолес?

Арысь выговаривала слова уже чуть чётче.

– Это трудно. Бывает, на Живолесе строят деревню, и никто из жителей и знать не знает, что живёт на древневидле. Разве какой-нибудь мальчишка из тех, что шастают повсюду, заявит, что в земле открылся и сразу закрылся глаз. Или что колодец – это на самом деле чьи-то ноздри, потому что они дышат. Но кто ему поверит?

– Я, – сказала Фиоля.

Ягге немного поразмыслила, какое слово означает это «я», пока не поняла, что «я» – это просто я.

– Ещё есть крошечный жучок-скалоточец Скробус, – продолжала она. – Живёт в центре огромной горы. И изредка – не знаю уж насколько, возможно, раз в тысячу лет – показывается на поверхность. Минуты три проводит на лунном свете, впитывает его и... опять ныряет протачивать свои ходы. Пятая одинокая древневидла – Птиценочь. Огромная, больше птицы Рух. Может годами парить в небе, и никто не будет знать, потому что она меняет цвет. Днём крылья у неё голубые, а ночью тёмные, и на них изображены созвездия.

– ак её айи?

– Если смотреть на небо достаточно долго, можно заметить, что одно из созвездий смещается не туда, куда ему положено. Я видела Птиценочь однажды, когда мы с миром были чуточку моложе. Я стояла ночью на горе, и она пыталась меня склевать. Видно, сообразила, что я её заметила. На меня точно небо обрушилось. Там, где она долбила клювом скалы, до сих пор ущелья.

Фиоля представила, что вот она стоит на горе и на неё обрушивается небо. И что ей надо как-то убедить Птиценочь просто дохнуть на неё, а не убить.

– Ох! – тяжело вздохнула она.

– Да, ох!.. А ты-то, наверное, думала: магия – это искру зелёную пустил, заклинание пробормотал, эликсир из жуков-вонючек выпил, и всё?

Цезаревна легла у огня и протянула к нему руки. Тепло просачивалось между пальцами и было почти осязаемым.

– А я согу их ех айи?

– Сможешь, если проявишь настойчивость, – ответила Ягге убеждённо. – Ведь ты арысь! И не только потому найдёшь, что у тебя хороший слух и отличное зрение. Древневидлы – и эти, и многие другие – сами будут искать тебя!

– ачем?

– Древневидлы, даже почти бессмертные, тоже порой болеют. Для их исцеления где-то в горах Запретных земель находится Камень-голова. Это самая крупная частица, оставшаяся от первотворения. Драконы, чудилы и все без исключения древневидлы сползаются и слетаются к ней со всех концов земли.

Арысь ощутила странное беспокойство, точно кто-то подошёл к ней сзади и тихо, одними губами, произнёс её имя. Ей казалось, что всё это она уже переживала когда-то. Что она всё это знает, только забыла.

– И оа им омогае? – спросила она.

Ягге ласково взглянула на Фиолю, точно прекрасно понимала, что у неё на сердце.

– Да. Достаточно прикоснуться к Камень-голове, чтобы исцелиться. Но не все раненые древневидлы или погасающие драконы способны доползти до Камень-головы. И вот для того, чтобы они тоже могли получить помощь, и существует арысь. Её ладони наделены даром исцеления. Арысь спускается в ущелье или пробирается в глухой лес, чтобы помочь захворавшим. Древневидлы не скрываются от арыси. Напротив, если у них что-то болит, они инстинктивно ищут арысь. Но тут важно, чтобы арысь сохранила человеческое сердце. Если она озвереет и начнёт убивать... Все предыдущие арыси погибли именно потому, что их звериная сущность победила человеческую.

– Я оиаю... – отозвалась Фиоля.

Как же всё сложно! Она хочет перестать быть арысью, потому что боится своих инстинктов, но, оказывается, как арысь, многим нужна! Ты несёшь смерть, но можешь нести и жизнь...

Морщинки Ягге сложились в улыбку.

– А ещё – ну если тебя это утешит! – ты сильнее любой из арысей, которые когда-либо существовали в мире. В волосах у тебя корона с окаменевшим глазом Пифона. От имени Пифон возникло слово пифия. Люблю пробовать на вкус старые слова. На дне такого слова всегда лежит загадка. Если знать в этом толк, старые слова растворяются во рту, как неведомая заморская сладость, называемая сахар, крупинка которого стоит десять крупинок золота.

Фиоля вспомнила: когда-то послы с Востока принесли её отцу щедрый дар: кусок сахара размером с маленькую дыню. Торжественно внесли его на блюде в тронный зал, все придворные восторгались, и ей дали маленький кусочек, растаявший во рту быстрее, чем его удалось толком распробовать. А восточному хану отец подарил за это, кажется, караван верблюдов вместе со всеми товарами.

– Да, – продолжала Ягге. – Глаз Пифона передаёт тебе мысли чудил, а им будет открывать твои мысли. Ты сможешь общаться с чудилами даже издали, призывая их к себе. Но будь осторожна... Чудилы очень легко переходят от дружбы к вражде. Одна неправильная мысль – и от тебя не останется даже пятнышка. Что такое арысь по сравнению с Птиценочью, Аквариусом, Живолесом или Горгорыном? Да и Скробус не так уж безобиден. Не просто так его боятся титаны. Он прогрызает их насквозь, забираясь им в уши и ноздри, и что они могут сделать? Не бить же друг друга по головам палицами? Тише, вода плещет! Тень возвращается!

– А вот и нет! Я давно вернулась! – похвасталась Тень из-под окна. – Вода плещет – это потому, что я ведро на верёвку подвесила и верёвку раскачала. Такая вот я хитрющая и коварная! Но я никому ничего не скажу, потому что всё уже забыла. Жуки-вонючки какие-то, которые скалы грызут. Ну просто жутко интересно! Где там мой Рюрик? Хочу вернуться в ноги к своему великому вождю.

Ягге нахмурилась, но потом махнула рукой.

– Ладно... Чего уж! Есть такая хорошая женская традиция – устраивать ночные пожирунчики. Садитесь, девчонки, за стол!

Они раскинули скатерть-самобранку, а вскоре, привлечённые вкусными запахами, к ним присоединились Кузя и Тарарах. Только Рюрик продолжал храпеть, досадливо дрыгая во сне ногами. Они мёрзли, потому что их больше не грела верная Тень.

Немного погодя Кузя вышел на крыльцо. Высоко в небе сияла луна. Видны были все её кратеры, горы и океаны. Кузя представил, что где-то там, на луне, в одном из кратеров, сидят лунные варяги и глядят на землю, такую же круглую, залитую тусклым ночным светом.

– Интересно, а им видны слоны и черепаха, на которых стоит земля? – спросил Кузя.

– Не мёрзни! Иди спать! – зевая, отозвалась из избушки Тень. У Тени была здоровая психика. Когда встал посреди ночи и поел, лучше всего снова лечь спать. Утро вечера мудренее. Если же и утром не обретёшь особой мудрости, то можно поспать подольше.

Глава 15

Бледная рука

В ту же ночь двое других смотрели на луну, разглядывая её океаны и кратеры. Один из них был наполовину древневидла, но задавался тем же вопросом:

– Интересно, а лунным варягам видны слоны и черепаха, на которых стоит земля?

– Да, но там живут не варяги! Там живут джинны с одной ногой, одной рукой и одним глазом! Все камни вокруг них – драгоценные. Алмазы, рубины. Дороже всего у них ценится обычный булыжник! За кусок нашей скалы или за камень с мостовой они отдали бы сто телег алмазов! – убеждённо ответил волхв.

– И что бы они сделали с этим камнем?

– Вставили бы его в корону лунного властелина. Когда кругом одни алмазы, ценность булыжника сильно повышается. Хоть на чём-то может отдохнуть глаз, – сказал Мировуд.

Герцог покосился на него с сомнением. Обычно он сразу понимал, врут ему или нет, но у волхва не менялся ни голос, ни выражение. Идеальное шулерское лицо.

– Хорошая получилась бы торговля, – мечтательно произнёс Герцог.

– Не получилась бы! Увы, око души моей! Между Землёй и Луной лежит незримое чудовище, имя которому Пустота. Оно непобедимо, ибо его невозможно поразить. У него нет ни глаз, ни мозга, ни тела. Ни одной крошечной мишени, куда можно воткнуть копьё или стрелу! Где бы ты ни находился – ты у чудовища внутри, и оно медленно тебя переваривает, используя главное своё оружие – время! – отозвался волхв.

– Грустно. А то можно было бы, к примеру, дразнить одноногих и одноглазых лунатиков, а они в отместку швырялись бы в нас алмазами! – пожалел Герцог.

Мировуд взглянул на него. Глаза у волхва были плоские, огромные, совиные. На измождённом лице они выглядели пугающе. Временами Герцогу чудилось, что глаза волхва не отражают свет, а втягивают его внутрь, точно две холодные скважины.

– С неба в нас и так бросают камни. И с луны, и с других далёких планет. Как-то я шёл по пустыне. Днём укрывался от жары, а ночью поднимался на бархан повыше и осматривался. При лунном свете все когда-либо упавшие в пески камни блестят и видны издали. Свой молочный камень я тоже нашёл там. Думаю, небо роняет их и в океан, и в горы, но в песках они заметныее. В прочих же местах их скрывает трава.

Толстый Герцог хотел поинтересоваться, сколько магии запасено у Мировуда в белом камне с клубящимся туманом, но раздумал. Всеначальный волхв отличался непредсказуемостью. Мог долго любоваться каким-нибудь цветком, а потом раздавить его ногой. Или кормить пшеном птицу, чьё сердечко быстро стучало, а потом задаться вопросом, как именно оно стучит и нельзя ли рассмотреть его поближе.

«Как только я стану императором, я его казню», – подумал Герцог.

«Ты никогда не станешь императором. Если я освобожу Фенрира, он уничтожит весь мир!» – подумал Мировуд.

И оба приветливо улыбнулись друг другу.

Вскоре Герцог отправился на боковую, ибо имел вредную привычку спать ночами. Мировуда же охватило странное беспокойство. Его тревожила луна. Она смотрела на него сверху – большая, выпуклая и яркая. От неё невозможно было нигде укрыться. Волхв, всегда мнивший себя великим, внезапно ощутил себя маленьким и жалким. Луна рассматривала его без ненависти, но с таким всеобъемлющим презрением, словно он был клопом. Это страшно разозлило Мировуда. Он вскинул посох и атаковал луну потоком алых боевых искр, истратив на это много магии. Искры, разрастаясь, взмывали в небо. Вначале они были как сливы, затем как яблоки, потом как арбузы. Где-то в верхних слоях атмосферы громадные шары взрывались. А луна даже не чесалась. Чем больше искр выпускал Мировуд, тем сильнее она веселилась. Словно бы жалкий клоп погрозил ей не одной лапкой, а, допустим, тремя.

Мировуд успокоился. Вонзил в землю посох и стал прохаживаться вокруг костра. Из трещин в скалах дул ветер. Он свистел, он играл, как на флейте, он выл. Странно, что задувало снизу. Мировуду чудилось, что он ходит по огромному куску проеденного мышами сыра. Это заставило волхва задуматься. Где есть трещины, ходы и пещеры – там всегда есть гномы.

Именно гномы были нужны теперь Мировуду, а ещё точнее – то, что они тщательно скрывали. Волхв достал из сумки крылатый глаз, который мог видеть и в кромешном мраке, и запустил его в трещину. Глаз долго петлял по лабиринтам, выхватывая то шахты, то шероховатости скал, то пещеры с колоннами, то чёткие, точно по линейке вычерченные контуры горных пород, то озёрца лавы, то извилистые гномьи дороги. Дороги эти, петляя, огибали затопленные участки, осыпи и разломы.

Когда летающий глаз повернул в очередной тоннель, что-то мелькнуло и изображение пропало. Волхв, воспринимавший глаз как часть себя и соединённый с ним в одно целое, в ужасе упал на колени и обхватил голову руками. Ему почудилось, что сожрали его самого. Мировуд отмотал воспоминания вспять. Увидел два непрерывно вращавшихся зубчатых круга – маленький внутри большого. И эти круги с торчавшими наружу короткими зазубринами были не что иное, как зубы быстро ползущего существа.

«Что ж, хищники есть везде. В океанах свои, в лесах свои, в небе свои. Было бы странно, если бы под землёй никого не оказалось», – подумал Мировуд.

* * *

Утром волхв разбудил Герцога без особых церемоний. Попросту толкнул его ногой. Герцог, как всякая уважающая себя чудила, умел защищать свой сон. Не просыпаясь, он попытался обвить Мировуда щупальцем. Волхв выпустил из посоха искру – маленькую, сердитую и жалящую, как оса. Герцог расслабил щупальце и открыл глаза. Некоторое время его зрачок размышлял, какую форму принять. Затем принял всё-таки человеческую.

– Недоброе утро! – сказал Герцог.

– Оно самое, – отозвался Мировуд. – Ты, конечно, хотел сказать: недоброе и незлое всеначальное утро, но несколько подсократил! Поднимайся! Нам сегодня целый день плыть!

– Плыть? – переспросил Герцог.

– По Стиксу. Увы, мы сильно отстаём. Я хочу оказаться в Костянке раньше варягов.

– Зачем?

– По нашей версии, о разумнейший брат мой, во всех мировых бедах виноваты именно варяги. Это они крадут артефакты и ссорят людей, гномов и тельхинов. Если варяги нас опередят, возникнет недоразумение. То есть варяги-то виноваты, а вот в чём – непонятно. Эти приземлённые гномы любят во всём разбираться досконально! Значит, нам надо оказаться в Костянке раньше и всё им популярно объяснить.

Чёрная, серебристо отблёскивающая вода Стикса, казалось, не текла, а стояла на месте. Отдельные струйки выползали на берег и пытались дотянуться до ног Герцога и Мировуда, чтобы обвить их и затащить на дно. Волхв обжигал их посохом, и струйки отдёргивались.

– Занятные привычки у здешней воды! – одобрил Мировуд. Местность была низменная, пустынная, однако впереди на взгорке виднелся лес. Они шагали по берегу, а из реки доносились глухие стоны.

– Как мы поплывём? Стикс же... – осторожно начал Герцог.

– Река мёртвых, ты хотел сказать? – уточнил Мировуд, вручая Герцогу топор, которого мгновение назад не существовало. – Да. Поэтому мой совет: руби деревья потолще. Чем толще бревно, тем дольше его будут прогрызать.

Герцогу это добавление совершенно не понравилось.

– Но ведь у Стикса медленное течение, – продолжил он.

Мировуд усмехнулся.

– Это оттого, что внутри Стикса нет времени. Но мы-то с тобой пока живы. Так что для нас течение будет таким быстрым, только держись! – пообещал Мировуд.

Этому обещанию Герцог тоже несильно обрадовался.

Они добрались до леса. Он был чисто дубовым. Ни одного больного дерева, ни одной обломленной ветки, ни одного сухого листа. И это посреди зимы, когда всё занесено снегом! Каждый ствол в четыре обхвата, вершины теряются в небе. Выглядело всё это очень странно. Мировуд и то был смущён. Он немного потоптался, а потом тряхнул посохом, который с неохотой, но всё же превратился в пилу, шагнул в лес и вонзил пилу в первое же дерево. Герцог направился было за ним, но тут что-то страшно затрещало, заскрипело, заухало, а ещё через мгновение Мировуд вылетел из леса. И не просто вылетел. Он взмыл в небо выше, чем выпущенная из арбалета стрела, и жабой плюхнулся на скалы.

Герцог подошёл к волхву и остановился в нерешительности. Однако тот пошевелил вначале рукой, потом ногой. Затем, немного помедлив, другой рукой и другой ногой. Закончив проверку, Мировуд поднялся на ноги и шмыгнул носом, перед этим пальцами восстановив его форму.

– Местный лешак! Ни в чём не разобрался, а драться лезет! – пожаловался он.

– И что? Объясним и повторим попытку?

Волхв ещё раз шмыгнул носом. Точно услышав его шмыганье, из леса кувырком вылетела пила, в воздухе превратившись в посох. Посох вонзился в землю рядом с Мировудом и мелко затрясся.

– Дубы у него большие слишком! Для плота не пойдут! – сказал волхв.

– Ты что, слабее лешака? – спросил Герцог.

Мировуд обиженно ответил, что, разумеется, сильнее, просто не желает связываться. Роща не абы какая, а заповедная, лешаку силу даёт. Вдали от рощи его любой одолеет. Герцог понимающе кивнул. Пришлось ограничиться куцым леском вдали от Стикса. В нём росли не дубы, а хилые сосенки, зато и лешак отсутствовал. Мировуд поплотничал от души. Посох превращался то в пилу, то в топор. Гвозди возникали из воздуха. Но волхв был явный гуманитарий. Короткие брёвна чередовал с длинными, а кривые с прямыми. Несмотря на щедро применённую магию, плот получился таксебешный. Но всё лучше, чем ничего.

Поскольку магия временно иссякла, настало время Герцога показать свою силу. Он оторвал плавсредство от земли и потащил к реке, держа над головой. Когда на Стикс лёг плотный белый туман, Мировуд велел Герцогу спустить плот. К его удивлению, никакого всплеска не последовало, тяжёлое сооружение воды не коснулось и повисло поверх тумана. Мировуд удовлетворённо кивнул, опустил посох белым шаром в туман и что-то пробормотал.

В ту же секунду плот сорвался с места и понёсся с ошеломительной скоростью. Туман подсвечивался снизу голубоватыми сполохами. Под плотом что-то стонало, ныло, угрожало, умоляло и проклинало. Вода кипела. Пару раз её вспарывала чешуйчатая спина с наростами, похожими на зубья пилы. Один раз из тумана возникло огромное чудище с распахнутым ртом. Герцог в ужасе закричал, но Мировуд не моргнув глазом взял курс ровно на пасть и выплыл через его жабры.

Когда впереди появлялась скала, волхв резко рулил посохом и плот поворачивал с резвостью, которой от него трудно было ожидать. Герцог, опасаясь свалиться, лежал, вцепившись щупальцами в плот. Так они плыли всю ночь. Перед рассветом Герцог углядел слева на берегу быстро проносящиеся скалы. За скалами угадывались смазанные огни и дымы селения.

– А там что? – крикнул он.

Мировуд повернул голову, и лицо у него посерело. Заспешив, он попытался развернуть плот. Но не успел: плот резко застыл, словно во что-то врезавшись. До берега было совсем близко. Кто-то высунувшийся из воды вцепился в посох. Когда туман немного развеяло ветром, Герцог разглядел держащую посох руку. Рука была худая, но сильная, потому что волхв не мог высвободить посох. На лбу у него вздулись жилы толстые, как канаты. Герцог попытался помочь, но едва он коснулся посоха, его отбросило.

– Не трогай посох! – пропыхтел Мировуд. – Тяни мои руки! Давай, ну!

Герцог обхватил Мировуда за кисти и с силой потянул, так что и щупальца едва не оторвались, но и вдвоём они не могли одолеть бледную руку. Послышался хруст, и посох погрузился глубже в туман.

– Ну вот, один палец сломался! – пожаловался Мировуд.

– Бросай посох!

– Нет! Никогда! Обхвати меня поверх пальцев! Как только прошепчу заклинание, дёргай!

Что именно прошептал волхв, Герцог не услышал. Это были слова первоязыка. Они выглядели как шаровые молнии, повисавшие и сразу лопавшиеся с сухим хлопком. Одновременно погружённый в туман камень посоха выбросил сноп искр. От искр туман стал голубым огнём. Река вскипела от тысяч спин, лиц, голов. Рука разжалась и медленно погрузилась в воду. Посох на радостях выдал столько магии, что плот не просто выбросило на берег, но и пронесло по нему с полверсты, после чего он врезался в камень и развалился.

Герцог, которого сбросило с плота первым, поспешно превратил щупальца в ноги и подошёл к волхву. Мировуд лежал ничком. Посоха он из руки не выпустил, хотя сломанный палец торчал, как сухая ветка.

– Эй! Ты жив? – окликнул Герцог.

– Странный вопрос. Эх, не стоило мне произносить здесь слова первоязыка, – произнёс Мировуд в землю.

– А кто держал посох?

– Ты что, не понял? Его держало время! Мы проскочили по Стиксу ниже по течению, а Стикс – он такой же, как Лета! Это время, которого не вернуть. Словами первоязыка и прорвой магии я смог разжать объятия времени, и мы вырвались из плена, но это нам аукнется.

Волхв наконец поднялся, точно собирая себя по косточкам. Одежда его потемнела и висела лохмотьями. Посмотрев на свой сломанный палец, он вернул его на место, что-то небрежно буркнул – и палец прирос.

– И всё? – спросил Герцог.

– Это просто кость. Но со всем остальным всё не так уж просто. Не надо было мне говорить слова первоязыка над Стиксом, ох не надо! – продолжал стенать Мировуд.

Волхв повернулся и, сутулясь, поплёлся туда, где дымили трубы. Про Герцога он точно забыл. Тот, подобрав вещи, слетевшие с плота, нагнал Мировуда только у рва с частоколом. Частокол был прогнивший. Одни брёвна завалились, другие глубоко ушли в землю. Зато кто-то регулярно выливал за частокол содержание ночных горшков и помои из лоханок. Всё это обледенело и составляло вторую, более надёжную линию обороны. Волхв нетерпеливо дёрнул рукой. Два гнилых бревна накренились и упали в их сторону, образовав мостик. Они переправились в селение.

На прочищенной от снега дороге стояла маленькая, до черноты закопчённая кузня. В кузне творилось нечто странное. Гном с редкой, многократно опалённой огнём бородкой раскачивался на качелях рядом с большой железной доской, закреплённой между столбами. В доске было множество отверстий. Раскачиваясь, гном прихватывал клещами раскованный в проволоку железный прут и протаскивал его сквозь отверстия. Дальше он летел к потолку, не выпуская прута. Возвращаясь, успевал перехватить прут клещами и тащил проволоку дальше. И так бесконечно, раз за разом. При этом гном напевал себе под нос нечто магическое, монотонно-тягучее, отчего горн разгорался ярче, а молотки, позванивая, ударяли по наковальне.

– Что он делает? – шепнул Герцог.

Мировуд взглянул на гнома на качелях и усмехнулся:

– Это мастер-кольчужник. Изготавливает заговорённую кольчугу. Протянет проволоку сквозь большое отверстие, разогреет, через следующее протащит, чуть поменьше, и так до самого маленького, пока проволока не станет нужной толщины. Всех отверстий в железной доске три десятка. И через каждое проволоку нужно протащить. Потом проволоку нарубит, концы расплющит и сделает отверстия для заклёпок. И так тридцать тысяч раз. Над каждым колечком пошепчет и начнёт собирать. Там целая вязь из колец. Большое с маленьким чередуется, где с заклёпкой, где цельное, да узоры, да стыки.

Герцогу приходилось встречать заговорённые кольчуги, но он никогда не видел, как работают кольчужники.

– Какова же длина проволоки?

– Кто-то мне говорил, что не меньше версты. Хорошо, если за два года с работой управится. Сделает непробиваемую кольчугу, а потом сам же втихомолку выкует копейный наконечник и сплавит его при случае тому, кто лучше заплатит. Только этим наконечником эту кольчугу и пробьёшь! Идём, не стоит ему глаза мозолить!

Дорога вела к приземистому зданию с соломенной крышей, в котором угадывался трактир.

– Где мы вообще? – спросил Герцог.

– В Костянке. Быстро нас река донесла... Ещё до скал мне нужно было сообразить, что мы рядом... Чтоб тебе в могиле отоспаться не дали, глупец! – отозвался Мировуд и принялся колотить себя кулаком по лбу. Он явно был не из тех, кто легко прощает себе ошибки.

Герцогу было скучно стоять и мёрзнуть, наблюдая, как волхв занимается самоедством. Рядом на колу висел здоровенный череп с рогами, как у буйвола, но с медвежьими зубами. Кое-где на черепе сохранились куски шкуры. Герцог попытался представить, как выглядело это существо при жизни, но не смог. К тому же и сейчас оно было не так уж мертво. Даже на колу череп продолжал подпрыгивать и щёлкать зубами, явно пытаясь укусить Мировуда.

– И куда мы идём? – спросил Герцог.

– Уже пришли, – буркнул всеначальный волхв. – Прежде, чем мы войдём в эту дверь, несколько слов о Костянке. Костянка – это такое место, куда может заявиться вообще кто угодно. Здесь принимают и укрывают всех беглецов. Но выгоды от этого беглецам мало. Девиз Костянки: «Все жрут всех».

– А кто тут живёт?

– Всякая шваль, – ответил Мировуд, особо напирая на это слово. – Тут, извиняюсь за шокирующую подробность, жил даже я. Основные группы населения такие: упыри, гномы, сказочники... только не думай, что они будут рассказывать тебе сказки... а также откровенная хтонь и нежить.

Герцог поинтересовался, чем нежить отличается от сказочников. Грань же тонкая. Русалка, к примеру, это кто? Нежить?

– Русалка – пятьдесят на пятьдесят. По мне, так она больше к сказочникам относится. Леший тоже сказочник. Кикиморы и все прочие – в то же лукошко. А вот всякие Страшилы-Потрошилы, Душилы-Пожиралы, Чёрные Шторы, Варёные Клоуны, Скелеты с Золотыми Зубами и прочие – это чистейшая хтонь... И здесь её навалом! Ну всё! Идём!

И, толкнув дверь острым концом посоха, потому что костяная ручка, сделанная из крысиного черепа, как-то нехорошо скалилась, волхв вошёл в трактир.

Глава 16

Повелительница гморфов

В трактире было шумно. Упырь за стойкой, до того раздувшийся, что с трудом передвигался, дирижируя длинными усами, управлял командой упыриков помладше и похудее. Увидев Мировуда и Герцога, он явно сделал какие-то выводы и, хотя вновь прибывшие были чрезвычайно грязны, моментально отправил к ним приседающего от усердия служку. Тот провёл их за лучший столик, а минуту спустя к ним, чтобы поприветствовать лично, подкатился и сам хозяин. Прочие упырчики и упырята, заметив такое исключительное внимание к гостям, заметались втрое быстрее. Да и сам главный упырь оказался довольно резвым. Герцог прикинул, что, если встретиться с таким в бою, непросто будет защитить от укуса шейную артерию.

Кажущаяся медлительность – грозное оружие. Герцог пару раз сталкивался с ней в стычках с народами Востока. На дорогу перед тобой выползает старичок ростом с грибок в треугольной соломенной шляпе. Увидев на пути войско, старичок пугливо мечется туда-сюда и роняет рисовые палочки. Дружина начинает хохотать и на миг ломает строй. В следующую секунду старичок невесть как пробивается под щиты, уходит в ноги, бешено закручивается, из рукавов у него вылетают две складные косы, и начинается потеха.

– Мы бедные неимущие путники! Посидим где-нибудь в уголочке! – не отрывая взгляда от хозяина, медленно произнёс Мировуд.

Хозяин склонился в поклоне. Он проявлял столько сообразительности, что было даже неинтересно.

– В нашем трактире всех бедных, неимущих путников принимают и кормят по законам гостеприимства! – сказал он.

Не прошло и минуты, а стол уже ломился от множества блюд. Прочие посетители трактира, скорее всего, не настолько бедные и неимущие, чтобы на них распространялись законы гостеприимства, смотрели с завистью. При этом ни Мировуд, ни Герцог к еде не прикасались. Герцога интересовали только сырые туши, и то не каждый день, а Мировуд отдавал предпочтение непонятному вареву из трав и корений, которое сам же и готовил в медном котелочке, помешивая высохшей лапкой арыси.

– Он тебя знает? – спросил Герцог волхва, показав глазами на хозяина.

– Немного знает. Я долго жил здесь. Мы не друзья, но сталкивались в связи с моей профессиональной деятельностью, – уклончиво отозвался Мировуд. – Что же касается вас, то Костянка не настолько глухое место, чтобы здесь не знали бывшего герцога. Конечно, сейчас у власти мудрый и чуткий правитель Вульт, который действительно заботится о любящем его народе, однако...

В руках у Герцога сам собой сплющился железный кубок.

Волхв притворился, что ничего не заметил, тонко улыбнулся и подозвал к себе хозяина.

– Уважаемый, мне нужна Фро.

Хозяин трактира явно встревожился. Один его тонкий усик метнулся вниз, другой вверх.

– Видел её на днях. Сейчас пошлю за ней. Если она вернулась из Подземья и если захочет прийти... – осторожно начал он.

– Что, может не пожелать? – удивился Мировуд.

Хозяин смутился ещё больше. Его длинные усы засуетились. Они сплетались, расплетались и щёлкали, как кнуты. Видно, на охоте он использовал усы как удавки, чтобы захлёстывать добычу. Путаясь в усах и в словах, трактирщик пояснил, что Фро – девушка капризная и с какой ноги она встанет, никто не знает.

– Может, нам лучше самим к ней заскочить? – перебил Мировуд.

– Не стоит, а то мало ли... – ещё торопливее ответил хозяин и движением усов отправил куда-то двух упырей. – Бегите к Фро и передайте, что её желают видеть два важных господина! Чтобы молнией!

Посланные упырчики, невзирая на предписание, тащились еле-еле и что-то бормотали про осиновые колья, которыми эта самая Фро бросается.

– Нет чтоб один кол сделать потолще, как все приличные упыреборцы. От одиночного кола и увернуться несложно. Проскочил под колом и цап зубом в бедро. Отскочил, подождал, пока ослабнет, и тяп в шею... А эта понаделает с десяток лёгких колышков, заострит и, как сулицы, швыряет. В прошлый раз Годюню подшибла, а перед этим Маракасика.

Волхв, услышав эти жалобы, усмехнулся.

– Женщины весьма коварны. Поэтому лично я по духу и по мировоззрению – старый холостяк со скверным характером! – сказал он.

– И я старый холостяк со скверным характером! – присоединился к нему упырь-трактирщик.

– А эти упырики тогда кто? – спросил Герцог.

– Это мои племяннички, дети сестры. Я лично их перекусал, чтобы подарить им бессмертие.

Герцог подумал, что такого рода бессмертие, когда днём спишь в гробу и боишься осиновых кольев, – дар сомнительный, но спорить не стал, а поведал, что и он старый холостяк и тоже, как ни странно, со скверным характером.

– А вроде как слухи ходили, что какой-то герцог собирался жениться на царевне Фиоле? – удивился волхв.

– Исключительно ради трона!

Волхв и трактирщик покачали головами и заявили, что в их клуб принимаются только убеждённые холостяки и исключительно со скверными характерами.

Тут заседание клуба холостяков было прервано. Дверь трактира – чиненая-перечиненая, пробитая копьями, стрелами, проплавленная драконьим огнём и боевыми искрами – сорвалась с петель, словно по ней ударил костяной хвост шипоклюва. В трактир протиснулось нечто шарообразное. На шар был нахлобучен ещё шар с двумя крошечными глазками и ртом, который был раз в пять шире, чем самая широкая щель самого большого почтового ящика. Существо огляделось и решительно направилось к уставленному яствами столу Герцога и Мировуда.

– Глотало-Пожирало проснулся! Всё тут сожрёт, меня по миру пустит! – простонал трактирщик.

Ловким прыжком он скаканул за стойку и помчался звать циклопов-вышибал. Глотало-Пожирало хватал со стола одно блюдо за другим, распахивал рот и опрокидывал туда всё содержимое. Глотал, не жуя, целиком. Мировуд покрепче сжал посох и глазами предостерёг Герцога, чтобы тот Пожирале не мешал.

Закончив с едой, Пожирало раздобыл полувёдерный бочонок вина и стал переливать его себе в глотку. Он ещё пил, когда примчались вышибалы – здоровенные, откормленные низколобые детины. Не тратя времени на профилактические беседы, они принялись впечатывать чугунные кулаки в спину Глотале-Пожирале. Тот стоял и покачивался, при каждом ударе издавая ухающие звуки. Самое удивительное, что пить он при этом не переставал и особого сопротивления не оказывал. Громадное чрево булькало. Огромный красный нос с прожилками истекал слизью. Циклопы, войдя в раж, колотили его по груди и спине, пытаясь вышвырнуть на улицу.

– На их месте я бы побежал, и быстро... – тихо сказал Мировуд.

Но циклопы были на своём месте и явно не понимали, что им осталось на нём быть недолго. Они воспринимали Глоталу как сугубо мирную и очень большую боксёрскую грушу. Били ногами и руками, разбегались, чтобы врезаться лбом.

Глотало-Пожирало аккуратно поставил бочонок на стол и вытер рукавом губы. Маленькие глазки зажглись опасным огнём. Окинув взглядом циклопов, он позволил им вытолкать себя наружу и выйти следом. При этом сам шагал осторожно, столов не опрокидывал и стульев не крушил.

– Ну всё! – объявил волхв. – Сейчас начнётся.

Но ничего не началось. Всё, наоборот, закончилось. На улице было тихо. Потом заскрипело крыльцо и в выбитую дверь, деликатно икая, протиснулся Глотало-Пожирало. В полном одиночестве. Он стал так огромен, что едва двигался. Держась у стеночки и шагая подчёркнуто осторожно, чтобы не снести лишней мебели, он проследовал к барной стойке, положил на неё мелкую медную монетку и вышел.

Из-под стойки вылез хозяин. Кисло посмотрел на монетку, подбросил её ногтем большого пальца и убрал в кошель.

– Ну всё. Он сыт. Теперь полгода от него отдыхаем. Эй, кто-нибудь! Оповестите там кого надо, что нам требуются новые вышибалы!

* * *

В трактире, как видно, привыкли к разгромам. Не успел Пожирало уйти, дверь уже вернули на место, а дыры в ней заколотили досками. Упырчики действовали сноровисто, успевая ещё и обслуживать посетителей. Хозяин наблюдал за процессом, а Герцог и Мировуд, предоставленные сами себе, смогли осмотреться.

Публика в трактире была обычная для этого времени суток. Две вампирессы, очень красивые, но улыбающиеся в ладошку, потому что глазные зубы у них были с карандаш. Три или четыре местных призрака, которых можно было заметить только когда они попадали в лунные лучи, пробивавшиеся сквозь соломенную крышу. Несколько разбойников, до того окоченевших от долгого пребывания в зимнем лесу, что их развезло от пары стаканов. Один, подначиваемый собутыльниками, уже минут десять пытался подняться на ноги, чтобы ограбить Герцога, но всё время падал. Когда же всё-таки доплёлся до Герцога, то уронил себе на ногу кистень и уснул.

Какой-то буйный дедок, косматый, краснолицый, широкий в плечах, устроился в углу за хромоногим столиком. С виду лешак, но в тех местах, где у лешаков положено быть коре (шея, запястья, виски), покрытый блестящей чешуёй, смахивающей на русалочью. Упырчики глядели на него презрительно, но одновременно побаивались. Мировуд объяснил Герцогу, что это лешак-изгой. У лешаков неприличным считается влюбляться в русалок, здесь же мы видим явный плод такого запретного союза.

– По профессии он вор и наёмный убийца. Абсолютно бесстрашен! Его зовут Громкубик Засланец. Обычно убийцы любят тишину, а этот сразу начинает страшно шуметь: орать, буянить, ломать лес, трезвонить о своих намерениях. Это в своём роде странствующий рыцарь сэр Кассиан: такой же бескорыстный и линейный в плане тактики, но только неблагородный и глупый, – сказал волхв и весело крикнул: – Эй, Громкубик! Слышишь меня? Плачу тебе золотом! Убей хана, а его жён возьми себе в награду!

Громкубик Засланец вздрогнул, потом вскочил, ударил кулаком по столу и с боевым кличем помчался вон из трактира.

– Самое интересное, что он даже не спросил, какого хана надо убить. Их же много, – сказал волхв задумчиво. – Ничего, протрезвеет и с полдороги вернётся выяснять.

За освобождённый Громкубиком столик скользнули новые гости – три тихих и приличных пана из Аршавы. Перед ними нетерпеливо подпрыгивал стаканчик.

– Всё проиграем, себе ничего не оставим! Такое уж у нас настроение! Хотим продуться вчистую! – кричали паны.

И правда, любой подошедший к ним гость моментально начинал выигрывать, но уже через несколько минут оставался совершенно без денег, после чего упырики, состоявшие с панами в сговоре, выкидывали проигравшего беднягу во двор.

– Это шулеры, – сказал Герцог. – У них заговорённые перстни. Играют в кости.

Волхв заинтересовался.

– О, кости! У тебя осталось что-то ценное? Какие-нибудь драгоценности? Можно, конечно, сыграть на мой посох, но они побоятся.

У Герцога ничего не оказалось, кроме массивного золотого браслета.

– Ты что, собрался выиграть у шулеров? – поинтересовался он, бросая его на стол.

Волхв молча взял браслет и, поймав им отблеск свечи, принялся дразнить аршавских панов золотыми зайчиками. Паны приветливо заулыбались и пригласили его пересесть к ним. Вернулся волхв минут через десять, отдал Герцогу его браслет, а на стол бросил мешочек, полный монет. Шулера что-то объясняли упырчикам, требуя немедленно вмешаться. Упырчики разводили руками. Герцог и волхв явно были им не по зубам.

– Как ты это устроил? – спросил Герцог.

– Эти глупые паны хотели выиграть у меня в кости! Только вдумайся: у меня – в кости!!!

Вдруг раздался звук, словно под землёй трескались камни. Здание трактира накренилось. Одна из потолочных балок рухнула, ненамного опередив хлынувшую вслед за ней солому. Сквозь пол в трактир пробился гморф – бронированная многометровая сколопендра. Вслед за гморфом по оставленному им в земле тоннелю юрко скользнула девушка. К гморфу была привязана верёвка с узлами и двумя петлями. Девушка вставляла в петли руки, бралась за узлы, и гморф тянул её за собой, как ладья тянет привязанную к корме лодчонку.

Одета девушка была в грязную кожаную куртку. Снаружи куртку защищали костяные пластины брони – такие же, как у гморфа. (Очевидно, это были пластины, которые гморф потерял при линьке.) Никакого оружия у неё Герцог не заметил. Разве что тяжёлый нож. Ближе к концу он не сужался, а расширялся, так что, пожалуй, мог использоваться и как сапёрная лопатка.

Девушка стояла посреди трактира и смотрела на Мировуда, в то время как гморф, обвившись вокруг её ног, сформировал защитное кольцо. В пасти у гморфа непрерывно вращались два ряда зубов.

– Его зовут Эйрик Зубастый, – сообщила девушка Герцогу, не смущаясь тем, что видит его впервые. Мировуда же она явно знала, но при этом демонстративно игнорировала.

– Он взрослый? – спросил Герцог.

– Взрослые раза в два длиннее. Они медлительные и неповоротливые. Эйрик – бешеный подросток-переросток. Примерно как и я. Меня зовут Фро. Имя не склоняется. Ненавижу, когда ошибаются!

– Да-да, просто Фро. Никаких Фря, Фру, Фры... Её это бесит! Кстати, здравствуй! – проявил несвойственные ему заботу и приветливость Мировуд.

Но девушка не обратила на эту реплику внимания, как будто с ней разговаривало пустое место.

– Как ты управляешь гморфами? Они же тупые, – брякнул Герцог.

Фро нахмурилась.

– Гморфы не тупые. Вы можете определить, окажется ли впереди озеро с лавой? Они могут. Когда лава уже хлынула в тоннели, в какую сторону от неё уползать – знаете? Они знают. Можете почуять стадо овец и подрыться так осторожно, чтобы остался лишь дёрн, а овцы бы ничего не заподозрили? Можете определить по дрожи подземного тоннеля, где другие гморфы? И простучать им хвостом ответ, чтобы совместно начать охоту? А что они не сочиняют саг и не болтают на отвлечённые темы, так это им не особо надо.

– А как ты научилась управлять гморфами? – примирительно спросил Герцог.

Фро усмехнулась.

– Я ими не управляю. Просто представляю, как варит у них котелок. Я с трёх лет среди гморфов.

– Как это?

– Мои родители были из племени Белых Волков. Отец повздорил с ярлом и был объявлен вне закона. Это означало, что всякий, кто пожелает, имел право убить его. Пришлось бежать. Родители нашли заброшенный дом на окраине Костянки и превратили его в крепость. Отец был хорошим воином. Тут куча всякой нежити, и почти вся она мечтала сожрать младенца. Три года они с матерью продержались, но однажды удача изменила отцу. Как-то ночью его убил Душило-Потрошило. Трёхметровая нежить с руками, как плети, и ртами, разбросанными по всему телу. Мать всадила в него три или четыре копья, но этой хтони было всё равно. Потрошило сожрал отца, а потом и мать. Сожрал бы и меня, но я провалилась в яму под полом. Он погнался за мной. Я ползла всё дальше, дальше, а там были тоннели гморфов. Я упала прямо в огромный клубок гморфов, и они меня не тронули. Потом я уже разобралась почему. Вовсе не оттого, что им нравятся детишки. Гморфы не едят перед линькой, а они линяли. К тому же я была для них слишком мелкая – добыча не по рангу. Но когда на них сверху свалился Душило-Потрошило, весь утыканный копьями, всё ещё голодный и взбешённый, гморфам это не понравилось. Когда ты линяешь, психи с копьями представляют для тебя опасность. Руки-плети и рты по всему телу не спасли Душилу-Потрошилу. Так что за родителей я отомстила. И осталась жить у гморфов. Потом ещё много всякой хтони пыталось до меня добраться, и все они об этом пожалели. Часто я сама заманиваю хтонь. Стою у тоннеля и жду, пока она за мной погонится. Наружу не поднимался никто. Постепенно меня стали бояться. Мои гморфики любят нежить, конечно, меньше, чем овец, но не было случая, когда они от неё отказывались.

– Было страшно? Тогда, в детстве? – спросил Герцог.

Фро ответила не сразу. У неё была привычка честно думать перед ответом, не отделываясь дежурными фразами, и это к ней располагало.

– Нет. Будь мне лет десять, я бы, конечно, умерла со страху, но мне было всего три. В три года понятие страха очень размыто. Ты ничему особо не удивляешься. Постепенно я научилась понимать гморфов. У них свой язык, своя логика, свои законы. Надо полностью перестроить сознание, чтобы мыслить, как они, но при этом оставаться человеком... И – да! Главное правило! Все чудилы однофокусные. Пока я отвлекаю гморфа одной рукой, он не отслеживает, что я делаю второй. Смотрите! Показываю на Эйрике!

Двигая левой рукой, Фро убедилась, что подросток-переросток гморф на ней сфокусировался, и правой быстро перевязала верёвку с узлами на другие пластины брони. При этом она бесстрашно проносила руку перед вращавшимися челюстями. Затем коснулась бронированной спины гморфа в двух-трёх местах, точно постучав ему в броню. Гморф послушно развернулся и скользнул под пол, в прорытый ход. Далеко он, впрочем, не ушёл, продолжая и оттуда охранять свою хозяйку.

– Неужели всё так просто?

– Не так уж просто. Гморфы чуткие, улавливают малейшую вибрацию. Пошлите упырика сделать то же самое! Ну, кто хочет поуправлять гморфом? Может быть, вы, ясновельможные паны?

Среди упыриков охотников не нашлось. Ясновельможные паны, обыгранные Мировудом, тоже не горели желанием. Как ни странно, и всеначальный волхв не стал играть в героя, пробормотав что-то про желудочный сок гморфов, который растворяет даже кости.

– Однофокусные... – протянул Герцог. – Верное замечание! Белка на дереве или птица фокусируются на охотничьей собаке и совершенно не видят охотника.

– Да, но ведь и люди не особо многофокусные. Кто-то две вещи в голове держит, кто-то три, мало кто больше. Когда мы думаем об одной вещи, мы выкидываем из головы другую, – сказал Мировуд. Его идея однофокусности тоже явно заинтересовала.

Фро испепеляюще посмотрела на него. На сей раз она его слов мимо ушей не пропустила.

– ПУСТОЕ МЕСТО ЗАГОВОРИЛО! Ну надо же! – восхитилась она.

Герцог заметил, что Мировуд растерялся. Совсем слегка, но всё же. Видеть волхва таким ему редко доводилось.

– В былые времена у нас с Фро возникло небольшое недоразумение, – объяснил он Герцогу.

– Очень небольшое. Он послал меня на верную смерть! Выкрасть только что снесённое яйцо у птицы Гром, которое она оберегает день и ночь!

– Ты могла взять с собой своих гморфов! Самых длинных, десятиметровых!

– Чтобы Гром их переклевала? Это как пугать ворону дождевыми червями!

– Ну ты же жива!

– Жива только потому, что никуда не полезла! Посмотрела на гору издали, а потом развернулась и ушла.

– То есть ты не выполнила поручения?

– Ты не сказал, что посылаешь меня на смерть!

– Не хотел лишний раз тебя тревожить.

– Самое интересное – как ты хотел поступить с яйцом птицы Гром? Уж явно не высиживать его собирался?

Волхв пробормотал, что в птенцах интересная магия, которой нет во взрослых птицах...

Из дальнейшего спора Герцог понял вот что. Мировуд долго жил в Костянке. Его укусила ядовитая древневидла-подземник, и он никак не мог до конца излечиться. Мировуду было скучно, и он познакомился с Фро. Волхв научил её читать, писать, распознавать травы, преподал кое-какие азы магии. Фро очень к нему привязалась. В Костянке особо не с кем было общаться. Душило-Потрошило, Синий Дядя, Глотало-Пожирало, упыри с вампирами... На фоне этих сомнительных личностей волхв смотрелся достойно. Мировуда вообще почему-то любили дети, равно как и ёжики с белками. А сам волхв поступал с ними, как алхимик с белыми крысами. Вот и свою ученицу он однажды взял и не пойми зачем отправил на верную смерть.

– Не обижайся, солнце моё! Я подумал, что мне пора уходить из Костянки, а я начинаю к тебе привязываться. А тут ещё эта птица Гром снесла яйцо, – объяснил Мировуд.

– Угу. Лучший метод разлуки – превратить меня в помёт птицы Гром! – кивнула Фро. – От врага хотя бы знаешь, чего ждать! А когда предаёт друг – это всегда удар в спину. Делай любые гадости, а потом говори: «Я весь такой сложный, непонятый, изломанный. У меня было ужасное детство! Папаша дал мне подзатыльник, а мамаша не купила на рынке игрушку! С тех пор я мщу всему миру!» Вот оно ваше всевластие!

– Всеначалие! – поджал губы волхв.

– Наплевать. Заруби себе на носу: наплевать!

Она дважды слегка стукнула пяткой по полу, передавая вибрацию. В ту же секунду Эйрик Зубастый вылетел и обвил волхва с ног до головы. Его челюсти со звуком мельничных жерновов вращались в паре сантиметров от лица Мировуда. Тот даже не успел воспользоваться посохом. Эйрик Зубастый был тот ещё гиперактивный подросток гморфьего племени.

– Уберёшься по-хорошему или попросить Эйрика снять с тебя скальп? Эйрик, конечно, не всеначальный маг, но тоже жрёт что попало без угрызений совести! – спросила Фро.

Волхв с беспокойством разглядывал челюсти, стараясь, чтобы в них не затянуло волосы или бороду.

– У тебя есть брат, – сказал он, желая, по всей видимости, сменить тему.

– Кто у меня есть? – переспросила Фро недоверчиво.

– У тебя есть старший брат. Перед тем, как бежать в лес, твои родители отдали его дальним родственникам.

– Откуда ты знаешь?

– Твои родители рассказали об этом бабке-ворожее, здесь в Костянке, а бабка мне. Ну а я потом был в тех краях и чисто из любопытства кое-что разузнал. Его опекуны погибли, ворожея тоже. Тебе самой не найти брата.

Несколько секунд Фро пристально смотрела на Мировуда, затем подошла к гморфу и пальцами пробарабанила что-то по щиткам. Гморф отпустил волхва и вновь скрылся под землёй.

– Почему ты не говорил мне о брате раньше?

Мировуд озабоченно расправил одежду.

– Тогда я сам ничего толком не знал. Да и не хотел тебя тревожить.

Фро фыркнула. Оба затихли и молчали довольно долго, не глядя друг на друга. Потом Фро сказала:

– Мне наплевать на брата!

– Ну и мне тогда наплевать, – равнодушно отозвался Мировуд.

– А мне наплевать, что тебе всегда на всех плевать! Гм...

– Что «гм?»

– Ничего. Но просто ради интереса: где мой брат?

Мировуд что-то прикинул, прищурился и острым концом посоха показал в пространство на тёмные вершины гор.

– Там! Нет, пожалуй, чуть правее! Где-то вон там!

Фро криво усмехнулась.

– Всё ясно. Тебе нужно, чтобы я выполнила для тебя какую-то работу. И что на этот раз? Снова птица Гром?

Мировуд очертил посохом круг по полу, потому что упырчики очень уж прислушивались. Просто даже как-то неловко было отвлекать их от уборки помещений и прочих служебных обязанностей.

– Мне нужен гроотсленг, – сказал Мировуд. – Слонозмей. Но на самом деле не он сам, а то, что он охраняет.

Фро насупила брови. Одна бровь была наполовину седая. Когда-то её обожгло магическим пламенем.

– Что ещё за гроотсленг?

– Представь себе слона с бивнями. А теперь убери у слона хобот и замени его на десяток толстых и мощных змей. Они и ядом дышат, и кусают, и огонь выдыхают. Если тебе нужен сторож, который редко ест, никогда не пьёт, может просидеть в любом подземелье тысячу лет и при этом не умрёт и не утратит бдительности, то тебе нужен гроотсленг. Подкупить его невозможно. Это ж чистейшая хтонь! Минус только один: если уж он что-то сторожит, то не подпускает вообще никого, даже хозяина. Поэтому гроотсленгу доверяют только самые ценные клады. Например, один из известных мне гроотсленгов охранял огромную яму, полную алмазов, – сокровища древних богов.

– А откуда здесь гроотсленг? – спросила Фро.

Мировуд оглянулся на защиту. Несмотря на очерченный круг, упырики очень уж прислушивались. Особенно один длинноносенький, деловито протиравший салфеткой идеально чистый стакан.

– Как он так ухитряется? – пробурчал волхв. – А, понял! Клейкая магия! Но от неё и сам не отлипнешь. Ну а если так, солнце души моей?

Он качнул шаром на посохе, и длинноносенький зажал уши руками и стал кататься по полу, распахивая рот.

– Хочешь меня подслушивать – подслушивай. – объяснил Мировуд. – Но я усилил для него все наши звуки в сто раз. Или в сто тысяч раз? У меня с ноликами плохо.

– Где гномы раздобыли гроотсленга? – повторила Фро.

– Представь себе, купили на чёрном рынке. Есть купцы, у которых можно приобрести и не такое. Затем спустили его в самую надёжную из своих пещер и там посадили охранять некий предмет, который мне очень нужен. Рог.

Фро шевельнула опалённой бровью.

– И ты хочешь, чтобы я проникла в пещеру и украла рог у симпатичного одинокого слоника?

– Не ты одна. Если дюжина гморфов разом нападут на гроотсленга... Он не бессмертен. Но будь осторожна. Вблизи он дышит огнём и наносит удары щупальцами, на дальние же дистанции выдыхает ядовитый газ. Не знаю уж, как там с гморфами, но человека он уложит сразу.

– Ясно, – сказала Фро. – Значит, тебе нужно, чтобы я убила гроотсленга и принесла рог?

– Нужен рог. А уж убьёшь ты при этом гроотсленга или нет, меня не волнует.

– Меня это всё дико бесит! – с вызовом заявила она. – У меня сегодня вообще день рождения! Мне пятнадцать!

– Поздравляю! – воскликнул Мировуд. – Когда ты вернёшься и принесёшь рог, я сделаю тебе подарок! Расскажу, как найти брата. Пошлю летающий глаз, чтобы он указывал тебе дорогу.

Фро, не отвечая ни да, ни нет, резко поднялась и пошла прочь.

– У неё правда есть брат? – спросил Герцог.

– Ты мне не веришь? Думаешь, я способен лгать? – возмутился волхв.

– Если нет добра и зла и всё исходит из одного начала, что такое ложь? Что такое правда? Это лишь слова! – отозвался Герцог.

Мировуд не любил, когда его дразнят.

– Да, – ответил он сухо. – Брат у неё есть, и он кошмарный. Пошлый, подлый и самодовольный. Такой смазливый красавчик. Про обстоятельства нашей с ним встречи я расскажу чуть позже, но, поверь, будь у меня такой брат, я бы не заморачивался с его поисками. И зовут его сможешь угадать как? Кай!

Глава 17

Утро в Костянке

В то самое время, пока Герцог мило беседовал с Мировудом, Кузя лежал на спине и, закинув руки за голову, смотрел в ночное небо. Звёзды были рассыпаны неравномерно. Где-то густо и ровно, в других же местах – лишь мелкая пыль. Всякому варягу известно, почему так вышло. Когда-то по небесному тракту, направляясь на ярмарку, неспешно ехала громадная колесница с грузом монет – солнц, звёзд и планет. На колесницу напала Дикая Охота – гигантские призрачные всадники, сотканные из лунного света, ветра и метели. Эти всадники вечно скачут за зайцем, которого им не суждено догнать, ибо тогда мир схлопнется и время остановится. Кони, запряжённые в колесницу, испугались и понесли. Монеты рассыпались, образовав Млечный Путь.

Встретить Дикую Охоту не к добру. Она предвещает голод, войны и мор. Если же один из охотников остановится и протянет тебе руку, то за неё нельзя браться и на вопросы его нельзя отвечать. Порой к Дикой Охоте присоединяется сам Один. Он скачет на восьминогом коне Слейпнире, быстрее которого нет во всём мироздании. Слейпнир может скакать по горам, по океанским волнам и даже по радуге.

Рядом с Кузей сидела арысь. Кузя разговаривал с ней, хотя арысь давно ему не отвечала, а слушала и щурилась. Голос Кузи её, как видно, убаюкивал.

– А вон там, видишь? Там гора Эльпа. Она уходит в небеса так высоко, что никому из живых не суждено не только подняться на вершину, но даже увидеть её. На вершине Эльпы живёт гигантская двухголовая птица Гром. На крыльях птица Гром приносит грозовые облака с молниями. Пищу хранит в глубоком ущелье, наполненном льдом. Приносит туда быков, нанизывая по одному на коготь, и сталкивает крыльями горных баранов. Они для неё, как семечки, поэтому за отдельными баранами она даже гоняться не будет. Не меньше, чем за стадом.

– А пица ром не иценочь? – внезапно спросила арысь, зная, что Кузя легко поймёт её.

– Нет. Птиценочь – лёгкая птица, сотканная из ветра и неба, поэтому всегда парит в облаках. А Гром – тяжёлая птица, которую даже Эльпа едва выдерживает. Летает же она, на мой взгляд, не сильно лучше курицы.

С заснеженных вершин Эльпы грохотнуло.

– Лучше, намного лучше курицы. Даже и сравнивать нельзя! – торопливо поправился Кузя.

Тарарах собирался в дорогу. С утра заново перевязал верёвки и жёсткий кусок шкуры, приладив ножны так, чтобы секира извлекалась единым движением. Саму секиру заточил получше и смазал салом.

– Да только надежды на неё никакой. Ты в Костянке-то оружием не особо размахивай. Лучше и вовсе глаза никому не мозоль. Старая мудрость питекантропов. Оружие, стал быть, мешает выживать, – заявил он Рюрику, убирая секиру за плечи.

– Ча-аго? – зевая, спросил только что разбуженный им Рюрик.

– Нича-ааго, – передразнил Тарарах. – Когда встретишь что-то действительно опасное... древневидлу, оборотня, нафаршированного магией по самые уши, хоть бы и непонятную какую змейку... забудь про оружие и беги. Мечом своим не размахивай, хоть бы он сто раз был разволшебный.

– Почему?

– Владение оружием сбивает воина с толку. «Если у меня есть меч, – начинаются рассуждения, – значит, я должен кому-то вдарить!» Он начинает приплясывать на месте, размахивать железкой и – финал всегда один... Что ты сделаешь древневидле своей ковырялкой? А когда ты безоружен, ты на рожон не лезешь. Ты прячешься. Не рискуешь. Зарываешься в снег или в листву, чтобы переждать опасность. При таком раскладе твои шансы на выживание повышаются. Вотанно чего! Разницу чуешь?

Рюрик, видно, разницы не прочувствовал. Меч перекинул через плечо. Меч, подыгрывая будущему вождю лосемедведей, превратился в двуручный, с извилистым лезвием меч германского ландскнехта.

– Я НЕ буду задираться! Буду вести себя тихо и мирно! – пообещал он Тени. В переводе с варяжского языка на нормальный это означало, что Рюрик в Костянке собирается буянить. Героизм уже наполнял его от пяток и до вздыбленных бровей. Предупреждению Тарараха он не внял.

– Ты великий? Я великий! Мы оба великие! Ты меня уважаешь? Я тебя уважаю! – временами обращался Рюрик к мечу.

Они пошли по ущелью. Первой кралась арысь. За ней, выставив рог, топал хрюйс. На спине у него воинственно восседал Рюрик с мечом. Тень сидела рядом и держала наготове лук и стрелы.

Тарарах и Кузя замыкали шествие. В скалах было множество трещин и нор. У одной узкой трещины питекантроп прилёг на живот и поманил к себе Кузю.

– Смотри! – прошептал он. Вернее, ему показалось, что прошептал. Питекантропы шепчут так, словно им нужно дошептаться до кого-то на вершине горы.

Вначале Кузя ничего не увидел. Потом это ничего шевельнулось, и он разглядел множество блестящих выпуклых глаз. Все глаза принадлежали одному существу.

– Стал быть, гигантский брахипельм! – объяснил Тарарах. – Паук! Они где-то с лошадлу бывают! Не бойся, не нападёт! Он готовится к линьке... А вот руку к нему не засовывай! Вотанно чего! Он агрессивный норник.

Кое-где ущелье сужалось. Рюрику и Тени приходилось беречь ноги, чтобы хрюйс не переломал их о скалы. На самом узком участке камни были запачканы белым жидким помётом. Кто-то немелкий всю ночь просидел на застрявшей между скалами сломанной сосне и кормился, а потом уполз в высокую пещеру.

– Горгулья ведьму умяла. Летают тут всякие. Ну ничего, мы проскочим... Она пока что сытая, – пробормотал Тарарах.

– Почему именно ведьму? – спросил Кузя.

– Да вон метла валяется, а там кольцо серебряное с камнем в помёте залипло! Тени не показывай колечка! Она его зацапает, я точно знаю... А перстень-то опасный, боевой. В таких перстнях маги рыжьё запасают. Вотанно чего! Ну, что я говорил... зацапала! Ну и шустрая же девица! И как узнала?

«Шептать надо было тише», – подумал Кузя. Тарарах поспешил всех успокоить:

– А может, и обойдётся всё! Раннее утро – самое мирное время в Костянке. Упырики уже насытились и спят... Нежить тоже утром особо не буянит. Есть, правда, всякие Терзалы-Растерзалы, Страшилы-Потрошилы, Синие Дяди и Красные Упыри... ну этих мы сторонкой обойдём!

– А далеко ещё до Костянки? – спросил Кузя.

– Да вон уже видать её! – отозвался Тарарах.

Стены ущелья раздвинулись, и там, где алые, бурлящие, как кровь, воды Коцита смешивались с неподвижным мертвенным Стиксом, на песчаной длинной косе возникла Костянка.

Кузя смотрел на мир глазами художника. Вначале он зачерпывал взглядом самое важное и главное, чтобы сохранить впечатление, а потом уже начинал разглядывать детально.

Костянка вся была какая-то сине-чёрная, мрачная, прижатая к земле. Домишки низкие, скособоченные. Окна маленькие, двери массивные. Каждый дом огорожен: вначале просто забор, потом ров с грязью, шевелящейся от ядовитых змей, за ним ещё один забор с гвоздями и вмазанным стеклом. Вдобавок группы домиков были обнесены частоколом, чтобы проще было обороняться от опасности, которая могла явиться откуда угодно. Но укрепления не особо помогали. Ближайший к ущелью частокол был проломлен. В грязи оттиснулись следы огромнейших босых ног с широко расставленными пальцами. Каждый след был таких размеров, что в нём легко могла уместиться девушка ростом с Тень.

– Этот мир чудовищно хочет любви. Он злобный и очень несчастный, – сказал Кузя, разглядывая след.

Рюрик гоготнул со спины у хрюйса, а Тень весело сказала:

– Ага. Подойди вон к тому мужику и поделись своей теорией!

Кузя увидел громадного мужика ростом метра за три. Мужик стоял за частоколом и, положив на него руки, задумчиво на них смотрел. Он был жирный и такой расплывшийся, словно внутри у него не было скелета. А потом рот у мужика растянулся, как у лягушки, которая пытается заглотить что-то крупное.

– А зубы где? – охнула Тень.

Тарарах неопределённо махнул рукой куда-то ввысь.

– Там зубы! Это Чавкало. Зубы у него отдельно по небу летают, а потом пикируют на цель и втыкаются! Но пока что он нам не опасен. Он с хрюйсом связываться не станет.

Хрюйс и Чавкало друг другу симпатии не внушили, но Чавкало не понравился хрюйсу сильнее. Настолько, что тот проломил рогом частокол. Брёвна разлетелись как спички. Чавкало удрал, прыгая, как большая жаба, и демонстрируя удивительную резвость при таких габаритах.

– Пузо у него мягкое... Рога не выдержит. Синий Дядя, Страшило-Потрошило, Объедало и Тормошило примерно такие же, но, стал быть, каждый со своими особенностями. Чем питаются, говорить не стану, потому как они вообще всеядны! Вотанно чего!

По извилистой улице они медленно продвигались к центру Костянки. За глухими заборами что-то шебуршало, шевелилось. Кто-то подглядывал в щели, перешёптывался. Несколько раз через заборы, явно целя в них, метали какую-то дрянь. Тарарах предостерегающе помахивал секирой, Рюрик мечом, а Герундий со свистом раскручивал хвост с костяным шаром.

– Сложные люди тут живут. Редкостная, будем говорить, хтонь! – отозвалась Тень, когда рыбий скелет запутался у неё в волосах.

Тарарах мирно поправил, что далеко не все тут люди. А вот про редкостную хтонь это верно. Вдруг послышался звонкий смех и на дорогу выбежала хорошенькая девочка лет двенадцати. Огромные голубые глаза, светлые волосы, жёлтое платьице, красный чепчик, а в руках корзинка. Как такой ребёнок выжил посреди Костянки, где бродят Синие Дяди и голодные Потрошилы, – загадка.

Хрюйс от удивления осел на задние ноги, чтобы не задеть её рогом. Девочка сделала книксен и обратилась к Рюрику:

– Добрый и славный мальчик! Помоги мне донести корзинку с пирожками до моей бабушки! Бедная старушка очень больна и нуждается в горячей пище!

Голос у неё звенел как колокольчик. Рюрик заглянул в её голубые глаза, всё на свете позабыл и стал слезать с хрюйса. Однако Тень что-то почуяла и двинула его кулаком по спине.

– Считаю до трёх и пускаю стрелу! Осиновую! – предупредила она, натягивая тетиву.

Девочка с корзинкой не стала ждать, пока Тень досчитает до трёх, и рванула в переулок. Когда она повернулась, Рюрик увидел у неё на спине огромный вертикальный рот и единственный глаз.

– Молодца! – одобрил Тарарах. – Это Очень Красная Шапочка. Оборотень-людоед, но односторонний. Вторую сторону не может воспроизводить. Там у него всякие жвалы!

Питекантроп сунул секиру в ножны и забрался на лошадлу.

– Вотанно чего, ребяты! Забыл я об одной штуке предупредить! Никаких сделок тут не заключайте! Как бы выгодно ни казалось! Будут за медный грош весь мир предлагать – и то не соглашайтесь!

– Это почему? – спросил Рюрик.

– Да уж потому. Тут, помимо сказочников, много всяких древников проживает. Божки всякие языческие, каждый со своей специализацией. Вот, например, денежный божок. С ним никаких игр не надо – он тебя всегда вокруг пальца обведёт. Раз он деньги придумал, то ими крутит как хочет. Или вот божок костей игральных. Хочешь с ним в кости сразиться?.. И таких тут мильон!

– А как я узнаю, божок он или не божок? – озадачился Рюрик.

– Да никак. На лбу-то у него не написано. Они все тут малость того... Божки, полубожки, дети божков, внучата. Кто торговлишку ведёт, кто чего. Короче, ежели чего непонятно – на меня смотрите!

Они вышли на небольшую площадь, где сходились пять или шесть кривых улочек. У пруда, почему-то не замёрзшего посреди зимы, стоял огромный деревянный щит с объявлениями.

Кузя, изголодавшись по чтению, кинулся к нему. Объявлений было такое множество, что они висели одно на другом в четыре слоя. Приходилось эти слои отдирать.

– А что это за знак? – Кузя показал на изогнутую линию, похожую на латинскую Sec.

– Sec. Знак секайл, – отозвался Тарарах. – Секайлы запрещены даже тут, поэтому знак означает примерно следующее. «Нужны древневидлы? Оставь здесь свои координаты. Секайлы сами с тобой свяжутся».

Кузя понимающе кивнул и стал с упоением читать и комментировать:

– Нет уж, лучше я научусь «четать и песать» у кого-нибудь ещё, – сказал Кузя, переходя к следующему объявлению, сообщавшему:

– Видать, сильно он хочет кушать! Прям так и вижу, как он прокрадывается и углём поверх чужих объявлений корябает! Ох, поймают беднягу баба Ганя, баба Аня и баба Саня!

– На месте купцов я бы от этой команды держался подальше... Двойной убыток: и груз отберут, и за охрану возьмут, – заметил Тарарах.

Рюрик спросил, кто такие эйнхерии, хримтурсы и вампалы. Питекантроп изумился:

– У вас в Школе вождей чего, только эпическим бегалкам учат? Эйнхерии – это ж по вашей варяжской части. Доблестно павшие воины из дружины Одина. Днём крошат друг друга в капусту, а ночью пируют. Раны, естественно, затягиваются. Вампалы – горные чудовища. Лохматые такие, мощные. Дерево с корнем вырвут, если надо, и будут им размахивать. Камнями швыряют – мама не горюй. Хримтурсы – инеистые великаны. Магия у них со снегом и льдом связана. Могут вырастить сосульку локтей так в пять и проткнуть тебя насквозь. Вампалы, хримтурсы и эйнхерии вечно между собой дерутся... А тут, гляди, даже подружились, чтоб купцов дурачить.

Следующее объявление – аккуратная, явно художником выполненная афиша – гласило:

– Кто такой этот Бокси? – заинтересовался Рюрик, любивший подраться.

– Самый храбрый боец в мире, – сказал Тарарах. – Крошечный, тощий... нос расплющен, уши смяты, но ничего не боится! Сын гнома и кешалии^[14]. Кажется, бессмертен. В первый раз я присутствовал на его боях лет триста назад. Помню, как Бокси пропустил удар циклопа и его отскребали от стены. Веса немного не хватило. Но техника у него, надо сказать, блеск!

– Почему это он самый храбрый? – спросил Рюрик ревниво. Для юного варяга признать, что кто-то храбрее тебя, – вещь абсолютно нереальная.

– Ну сам подумай! Если ты сильный и обижаешь слабых – это понятно. Так многие делают. А вот если ты ростом с малютку Бокси, обладаешь его телосложением и при этом лезешь к циклопам, хримтурсам и вампалам, то это уже граничит с отвагой... А он именно так и поступает.

– И его правда вечно бьют?

– И ещё как! – сказал Тарарах.

Рюрик хохотнул.

– Ну, так ему и надо! Я его тоже побью, если встречу! – пообещал он.

Объявление мигнуло, от него дохнуло жаром, и все буквы на миг перемешались. Рюрик едва успел заслонить лицо руками.

– А-а-а! Что это было?

– Бокси тебя услышал! Это же магическое объявление. Вызов, стал быть, принят! Не знаю когда, сейчас или через год, но когда-нибудь тебе предстоит с ним сразиться! – объяснил Тарарах.

У Рюрика отвисла челюсть.

– Я горжусь тобой, мой герой! Уверена, тебе повезёт! – проворковала Тень, лёгким апперкотом^[15] возвращая его челюсть на место.

Рюрик не отозвался. Вместо этого он протянул руку и показал куда-то за спину Тени, на площадь. Палец у него трясся. Тень обернулась.

По выходящим на площадь улочкам к ним двигались гномы. Все с топорами, каждого защищал огромный щит. Из-за щитов только и было видно, что бороду, шлем и похожий на еловую шишку нос. И, конечно, во главе каждой группы гномов была своя белоснежка. Не прошло и минуты, как площадь была окружена. Все входы и выходы отрезаны.

Тарарах закрыл Кузю и Тень своим мощным телом.

– Приготовьсь, ребяты! Рюрик, не буянь! Арысь, не шипи! Тень, лук убери! И вот ещё чего! Белоснежек не задирайте! – торопливо шепнул он.

– Почему? – спросила Тень недовольно.

– Скоро поймёте! – объяснил Тарарах, расплываясь в самой неискренней, но самой любезной улыбке в мире.

Тени стало тошно от такого притворства, и она вскарабкалась хрюйсу на спину. Несколько белоснежек мрачно следили за ней. В основном белоснежки были женщины средних лет, в высоких сапогах и в передниках, щедро обвешанные золотыми и серебряными украшениями. Тень хорошо изучила этот типаж ещё в родном племени. Женщина с таким лицом никогда не будет довольна, не скажет «спасибо» и не улыбнётся. Самое большое поощрение, которое можно от неё получить, если всё сделал правильно, – это фырканье, означающее, что тебя не прикончат. Ну, во всяком случае, до ближайшего промаха.

Почти каждая белоснежка имела на поясе связку увесистых ключей, которая при случае могла бы послужить моргенштерном. В некоторых связках насчитывалось ключей по тридцать. Чем больше ключей, тем более преуспевающей считалась группа гномов, а значит, выше был ранг их белоснежки. На таких и украшения были подороже. На плече у одной темноволосой белоснежки с большой бородавкой на носу красовалась застёжка-фибула, украшенная крупным алмазом. Тень прикинула, что, если стащить этот алмаз, её родное племя Летучих Мышей могло бы кормиться три зимы подряд...

Гномы окружили их сплошной стеной. Очень сердитой стеной. Носы-шишки пунцовели. Брови топорщились. Усы сурово вздымались. Пышные бороды свисали на медные щиты. Топоры были выставлены вперёд. Человеку средней силы пришлось бы поднимать такой топор двумя руками, гномы же помахивали ими, как тростинками.

На площади уже и яблоку некуда было упасть, а по улицам двигались всё новые и новые отряды. Гномья река текла из огромных пещер в скальных уступах. Всё гномье царство кипело, как взбудораженный улей.

Кузя держал руку на спине арыси, успокаивая её. Арысь не любила непонятностей. Она признавала две ситуации. Первая – «дерёмся так дерёмся». Вторая – «дружим так дружим». А тут вроде и драка ещё не началась, но и дружбой совершенно не пахло.

– У меня нехорошее предчувствие! – сказал Кузя.

– Какое? – краем рта отозвался Тарарах.

– Про рог!

Кузя сказал это тихо, почти прошептал. Едва ли сердито гудящая и взбудораженная толпа могла его услышать, но что-то переменилось. Над площадью повисла тишина. Сразу три белоснежки выдвинулись вперёд. Одна была пожилая, седовласая и тучная, подстриженная ёжиком. Её пояс отягощала самая массивная связка ключей. Другая – брюнетка с бородавкой и алмазной фибулой. И третья – совсем молодая, видно, недавно похищенная. Её связка ключей насчитывала всего три ключика, украшений было раз-два и обчёлся.

Седовласая говорила раскатисто, медленно. Её щёки раскраснелись на морозе. Ключи позвякивали.

– Слушайте меня, люди! Мы не звали вас, вы пришли сюда сами! Когда-то давно, когда я тоже считала себя человеком, меня похитили из племени Куниц. Я тогда была робкой девушкой, которая только и умела, что перекинуть овцу через ручей и отбиться от драковидлы камнями! Вначале я плакала, потом привыкла и полюбила этот мир. Я уже много лет белоснежка! Мои гномы состарились! Мои сыновья украли много новых белоснежек! Мои внуки уже носят бороды! Так ли это, гномы?

– Та-а-ак! – нестройно откликнулся гномий хор.

– Наш гномий мир – мир с историей! Мы пробиваем в подземельях новые проходы, расширяем пещеры и собираем сокровища. Мы знаем все камни! То, что для вас просто «гранит», в гномьем языке имеет двести понятий, обозначающих каждый вид гранита в отдельности. Мы знаем, где можно долбить ходы, а где их затопит лавой. Мы изучили каждую золотую жилу и по выбросу пиритов находим алмазные трубки! Так мы жили бы и дальше, тихо и спокойно, но сейчас наш хрупкий мир под угрозой! ИЗ-ЗА ВАС!

– Давайте покороче! Вы думаете, мы хотим украсть рог? – радостно перебил её Рюрик. – Типа, мы его стащим, подуем в него, явятся миллионы подземных чудил, станут бегать по вашим тоннелям и всех жрать! Да?

Кузя застонал. Великий вождь и герой Рюрик Мощный говорил мало, но всегда восхитительно невпопад.

– Молчи, вождила! – прошептал он, но было уже поздно.

Сотни гномов вскинули топоры и с грохотом ударили по щитам.

– Гномы, все слышали, что сказали пришельцы? Они явились за нашим рогом! Схватить их! – гаркнула седовласая белоснежка.

Глава 18

Гномья королева

Если бы Рюрик не спал на уроках сравнительного гномоведения, вероятно, события не развивались бы столь стремительно и драматично. А проспал он вкратце вот что.

ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ О ГНОМАХ. Не стоит думать, что гномики – добрые пищащие человечки с бородами и кирками. Гномы – древний народ антропоморфов-подземников. Живут в многоуровневых пещерах, соединённых галереями и тоннелями (длина некоторых достигает сотен вёрст). Количество уровней зависит от промышленной ценности пласта. Вокруг алмазной трубки, например, гномы могут зарываться под землю очень глубоко, и получаются перевёрнутые небоскрёбы. Ещё гномы ценят месторождения каменного угля, но поблизости не селятся, потому что угольная пыль разъедает лёгкие. Ну и самоцветами, серебром, золотом и прочими драгметаллами гномы, разумеется, тоже не пренебрегают.

Месторождения соединяют так называемые гномьи дороги – одиночные тоннели, которые намеренно поддерживаются в предельно плохом состоянии, чтобы их сложнее было использовать в военных целях. Дороги служат для меновой торговли между разными племенами гномов. Перемещаются на безрельсовых вагонетках – это такие тележки, в которые запрягают гморфов.

Полезные ископаемые залегают неравномерно. Чаще это районы разломов, горообразований, стыков геологических платформ, древних морей. Там ресурсов больше – и гномов, следовательно, тоже. Есть районы безресурсные и пустые: ни одного гнома на сотни вёрст.

По этой причине племена гномов разнятся между собой довольно сильно. Различаются цвет кожи, длина бород и прочее. Язык один – гномий, восходящий к древневсеобщему праязыку, а именно к русалочье-лешаковскому языковому семейству. Некоторые учёные поэтому считают, что гномы произошли от леших. Мол, изменился климат, исчезли леса, стало шпарить солнце, и, чтобы выжить, лешие ушли в шахты выращивать там съедобный мох и постепенно огномились... (Обязательно поделитесь своими знаниями с гномами, а заодно, для надёжности, и с лешаками. Это поможет вам умереть быстро и без мучений.)

КАК ПОЯВЛЯЮТСЯ НОВЫЕ ГНОМЫ. Анатомия гномов и их клеточное строение примерно такое же, как у людей, с тем исключением, что хромосомы у гномов только Y, то есть девочек у гномов не рождается, и их популяция, таким образом, обречена на вымирание. Когда юные гномы начинают брить бороды, они собираются в группы по семь и отправляются в варяжский мир за белоснежками. Всё, что у гномов имеется на старте, это два-три сундука с разным хламом, самая ничтожная кузня и небольшая пещера. В пути гномы претерпевают всевозможные лишения и не возвращаются, пока не отыщут достойную белоснежку. А дальше всё зависит от самой белоснежки. Если она будет иметь характер и сможет держать своих гномов в строгости, то со временем у них появятся несколько огромных пещер, отличная оборудованная кузня и множество сундуков с самоцветами.

Культура гномов белоснежкоцентрична. Главная цель гномов – получше украсить свою белоснежку драгоценностями, желательно до такой степени, чтобы она едва могла передвигаться и никуда не сбежала. Гномы – отличные работяги, шахтёры, кузнецы, а кроме того, отважные воины. Сердце у них (при их малом росте) гораздо крупнее человеческого, а сердце – это, как известно, главный мотор выносливости. В сагах часто упоминается, как гном сражался с богатырём трое-четверо суток подряд. А это, согласитесь, впечатляет. Примерно с таким же усердием гномы и работают, пробивая свои тоннели.

РАЗВЛЕЧЕНИЯ ГНОМОВ. Развлечений у гномов мало. Литературы нет. Театр не развит. За отсутствием всего этого гномы ничего не ценят так сильно, как хорошую драку. Драка – главная разрядка для уставшего от монотонного труда гнома. Начинается драка по сигналу и по сигналу же прекращается. Зла друг на друга гномы не держат. Поработали – подрались – поукрашали белоснежку – немного поспали. И дальше по кругу.

ТЕХНИКА БОЯ. Техника боя у гномов, как правило, состоит из следующих элементов:

1. Удар топором снизу, сверху и сбоку. Варианты выполнения ударов: а) с воплями; б) без воплей.

2. Работа щитом. Защитные и атакующие элементы. Удар щитом сверху, сбоку, с разворота и по голове. Варианты: а) с воплями; б) с проклятиями; в) с проклятиями, сопением и пыхтением.

3. Пинок ногой. Варианты выполнения: а) просто с воплями; б) с воплями, ругательствами, сопениями и пыхтением; в) по стоящему сопернику и по сопернику лежащему. В этом случае пинки повторяются чаще и с большим жаром.

Когда атакует гном, это ни с чем не спутаешь. Что-то не особо крупное, но безумно сильное сшибает тебя с ног, размахивая топором, который снёс бы дерево, окажись оно у него на пути.

Итак, событиям ничего не оставалось, как развиваться стремительно и драматично.

– ...Схватить их! – гаркнула седовласая белоснежка.

Толпа гномов бросилась на дерзких варягов и Тарараха с разных сторон. Белоснежки, оставаясь позади, отдавали отрывистые приказы, распоряжаясь своими маленькими отрядами. Порой то одна, то другая выдвигалась вперёд и наносила резкий удар связкой ключей. Учитывая размеры и вес ключей, а также рваные раны, которые оставляли их несимметричные зубья, топор часто оказывался более гуманным оружием.

Хрюйс и лошадла с гномами не церемонились. Хрюйс смёл с ног добрую дюжину, да и лошадла припечатал хвостом не меньше десятка. Когда костяной шар врезался в щит, звук раздавался такой, будто по листу жести ударял камень. Тарарах, не прибегая к секире, воевал кулачищами. Его боевой стиль можно было назвать «бешеной мельницей». Всё, что зачерпывали его руки, разлеталось в разные стороны. Гномы в панику не впадали, совершали в воздухе кувырок, приземлялись, скользили на щитах по льду и, притормозив, снова кидались в бой.

Рюрик сражался хоть и отважно, но непродолжительно. Его магический меч почему-то наотрез отказывался биться с гномами и застрял в ножнах. Пытаясь вырвать меч, Рюрик на миг перестал держаться за хрюйса, и тот, круто развернувшись, сбросил его прямо в гущу гномов. Ещё в полёте сообразив, чем всё закончится, Рюрик крикнул: «Прячься!» – и забросил меч на крышу ближайшего дома, покрытую соломой. Хитрый меч мгновенно превратился в соломинку и затерялся. Ну а потом два гнома повисли у Рюрика на плечах, и бой для героя завершился бесславным пленом.

Тень выпустила пару стрел, но одна из белоснежек в ответ ухитрилась так метнуть связку ключей, что перерубила ей тетиву. Лопнувшая тетива хлестнула Тень по скуле, а распрямившийся лук спружинил в Кузю. В результате оба были выведены из строя одним-единственным – причём собственным! – луком. Гномы схватили их, умело связали и поволокли вслед за Рюриком.

Некоторое время спустя к ним присоединился и Тарарах, которого несли сразу десять крепких гномов. Руки и ноги питекантропа были спутаны толстой растрёпанной колодезной верёвкой. Кадка волоклась за Тарарахом, подпрыгивая на камнях. Рачительные гномы её не отвязывали, явно собираясь вскоре вернуть на место.

На хрюйса и лошадлу гномы накинули сеть, причём одну на двоих. Пытаясь распутаться, животные только сильнее опутали друг друга, на что гномы и рассчитывали.

Арысь исчезла. Только что была здесь и сражалась, но вот три гнома прыгнули на неё – и её уже нет. Невидимкой арысь не становилась, но прятаться умела не только в буреломе. А вокруг площади было много старых сараев и домиков с провалившимся крышами...

В скале были медные ворота. Сторожевые гномы открыли их, чтобы протиснуть хрюйса. Петли ворот, которыми давно не пользовались, заскрипели. Гномы поморщились, закрыли ворота и принялись смазывать. Гном так устроен, что не переносит халтуры ни в какой работе. Те, кто тащил пленников, тоже были истинные гномы. Поэтому терпеливо ждали, пока ворота смажут, хотя некоторым приходилось держать на плечах лошадлу и хрюйса.

Тень ругалась, выпуская во вселенную множество хтоней. Ей было досадно, что она не успела спрятаться. Проклятая тетива! При этом на очередной шрам Тени было наплевать: шрамом больше, шрамом меньше... Лучшее зеркало для варяга – начищенный щит врага, который вскоре станет твоим трофеем.

Хрюйса и лошадлу оставили в одной из огромных верхних пещер, всех же прочих потащили в глубину. Начались бесконечные тоннели, которые буквально ввинчивались в землю штопором. Ступени, лесенки, подъёмы, плавные и резкие спуски... Горные породы капризны: где-то осыпи, где-то ручьи и грунтовые воды, где-то пески и граниты. Поэтому гномьи тоннели настолько запутаны, что лабиринт Минотавра для гнома – фигня на палочке.

Через какое-то время (попытки запомнить дорогу были абсолютно бесполезны) их втолкнули в круглую пещеру, освещённую пластинами горного хрусталя. (Гномы обожают такое: свет единственной свечи отражается в сотнях зеркальных пластин и, медленно затухая, утекает в тоннели и коридоры.) Тюремщики бросили пленников на пол, развернулись, как по команде, и ушли.

Кузя перевернулся на живот. Питекантроп, поверх которого он лежал, был так плотно замотан верёвкой, что напоминал бабочку, пробивавшуюся из кокона: с одной стороны торчали его грязнющие ступни, с другой – лохматая голова. Узел был, по счастью, где-то на груди, и особенной сложности не представлял – Кузя развязал его зубами.

– Жизнь – она того... барахтанье в невыгодных условиях, стал быть! – сказал Тарарах, катаясь по полу, пока его верёвка окончательно не размоталась. Тарарах зашвырнул её подальше вместе с колодезной кадкой, после чего занялся распутыванием Кузи и Рюрика. Питекантроп ворчал себе под нос:

– Эх... По юности я представлял идеальный бой так. Я на вершине скалы сижу со здоровенной дубиной, а на меня лезут громадные пещерные медведи. Штук десять. По одному. Только он башку высунет, я ему – бац! Он улетает, а я следующему – бац! А в жизни-то всё наоборот... Попадётся тебе самый плохонький, самый кривозубый медведь, да только ты или не на скале, или дубину дома забыл. То есть не надо себе ничего воображать, всё ровно не так окажется.

Тень освободилась сама. Раскрутила косу с боевым грузилом и перекинула её вперёд. На косе болтались берестяной кошелёк, амулеты и прочее. Тень зубами поймала нужное: ножичек из медвежьего когтя и перерезала верёвку.

– Почему нас не охраняют? Что вообще за дела? Где стража? – спросила она.

Тарарах подошёл к стене пещеры и наклонился, что-то разглядывая.

– Я тебе, стал быть, объясню, почему нас не сторожат, если ты ответишь, что это такое, – сказал он, ковырнув стену пальцем.

– Гранитная крошка. В стене была дыра, но её засыпали гранитной крошкой! – заявила Тень.

– И правильно сделали. Червядлы не любят гранита и острых камней. Они раздирают о них бока, – одобрил Тарарах.

– Червядлы?

– Подземные чудилы... Представь огромного белого червя... Бока у него покрыты слизью, которая позволяет ему протискиваться в любые дыры. Пасть не закрывается, челюсти работают, как у гморфа, но гморфы поопаснее. Зато червядл намного больше.

– Червядлы питаются гномами? – попыталась угадать Тень.

– Да всем подряд! Гморфы больше любят на поверхности добычу искать, а червядлы – где угодно. Живое или мёртвое – им без разницы. Гнилая древесина, гномы, нежить – всё сгодится. Самое страшное для гномов – если такая дрянь прорывается из глубин в их тоннели.

Тень помрачнела.

– То есть гномы засунули нас в лабиринты, где полно червядл, зная, что мы всё равно не убежим?

– Ну разве что к червядлам, – согласился Тарарах.

Они осторожно двинулись по коридору и вскоре услышали скрипучие гномьи голоса. Впереди была ещё одна пещера с колоннами из розового мрамора и с диковинной резьбой на стенах. Звякали молоточки. Багрово пылал уголь в жаровнях.

Тень прокралась ко входу и поманила за собой остальных. Отсюда было прекрасно слышно, как дремучий, с пегой бородой гном, объясняет товарищу помоложе:

– Один мастер выковал клещи. Половина клещей – всё как положено, а вторая у него в оплыв ушла. Из огня один ошмыглик достал.

– Ошмыглик? Почему? – удивился молодой.

– Сам догадайся! Кузнец ты или кто? Вначале он на древесном угле ковал, а потом перешёл на каменный! А там жару-то побольше!

Молодой гном хлопнул себя по бёдрам.

– После древесного на каменный? Небось, ещё и поддувал! Ха-ха-ха! А другой гном из их семёрки поверх пережога перегрев сделал! У него разлом, а он на разлом закрепку! Ослабленный металл заклёпкой удержать хотел! У них вся семёрка такая!

Тут оба гнома покатились со смеху. Хохоча, они дубасили друг друга кулаками в животы, плечи и грудь. Стоило одному согнуться от удара, как другой сразу добавлял ему по затылку. Со стороны это выглядело как драка, но самим гномам такая забава нравилась. Вскоре к дравшимся присоединились с десяток других и тоже принялись тузить друг друга, припоминая старые грешки:

– Мастер – кривые руки! Брусок ещё растягивать и растягивать, а он уж по наклёпу сломался!..

– Сам хорош! Хто ж по большим заготовкам мелким молотом колотит? Вот у тебя заковы и пошли! Ха-ха-ха!

– Что тут смешного? Заклёпки какие-то! Железки! – прошептал Кузя.

– У гномов все шутки про кузню и про горные породы, – отозвался Тарарах. – Но это ещё терпимо! А то как-то меня лешаки изловили. Ёлку я молодую срубил, а она редкая была, короче, непонятка вышла... В горах бы я от них удрал, а тут чаща глухая! Продержали меня в яме три дня. Узнал я кучу нового про кору, луб и пробку. У лешаков шутки все древесные: про всяких жучков-вредителей, пожары и дровосеков. Ежели какой лешак двух древоточцев меж собой спутает, ему это долго припоминать будут! Запилят! А ругательства у них все про пыльцу, тычинки да пестики... В общем, ежели с лешаками общаться будете, энтих тем избегайте. И на дриад особо не пяльтесь. У гномов белоснежки, у тех дриады. Ну это я, стал быть, на всякий случай...

Послышался низкий гул. Нигде – и сразу везде. Прокатился и смолк, лишь стены продолжали вибрировать... Гул сменился новым звуком. Неприятным, чмокающе-чавкающим, с покряхтываньем. Сквозь слежавшуюся глинистую породу прогрызлось нечто – шевелящееся, белое, измазанное слизью. Слизь, смешанная с землёй, была похожа на клей. В этой клейкой массе вращались три грани горного бура. Это была голова...

Голова выбирала цель. Видеть она ничего не видела, но всё, что её интересовало, чуяла. Например, безошибочно учуяла Рюрика, всю его мощь и упитанность, и устремилась прямиком к нему. Кузю при этом проигнорировала, хотя тот был ближе. Это был первый случай в жизни Кузи, когда он выиграл от того, что был лёгким и тощим.

Рюрик в один миг из богатыря превратился во вкусную котлету, спасавшую собственную жизнь. С громким воплем он отпрянул в дальний угол пещеры, но и там стена уже проломилась, и он врезался в склизкий бок другого подземника.

– Червядлы! – завопила Тень, узнавая их по описанию.

Трещали стены, осыпались камни. Отовсюду лезли громадные белые черви, а бедный, впавший в панику Рюрик барахтался, пинался и вопил. Тарарах схватил его за ворот и, перепрыгивая через червей, кинулся в самую гущу гномов. За ним скачками неслись Кузя и Тень. Гномы пару секунд соображали, с кем им биться, с червядлами или с варягами, но Рюрик вопил очень искренне и благонадёжно. Ощущалось, что он глубоко свой и совершенно не на стороне червядл.

Решив, что с Рюриком можно разобраться и позднее, гномы-кузнецы мигом выстроились в две шеренги. В первой шеренге были те гномы, что со щитами. У кого щита не нашлось – похватали промывочные тазы, мало в чём уступавшие. Гномы второй шеренги вооружились раскалёнными полосами железа, выхваченными из горнов. Этими полосами, как огненными копьями, они кололи червядл. Те гномы, что не попали в шеренги, притаскивали новые нагретые полосы и возвращали в горны те, что уже остыли от слизи червядл.

Действовали гномы спокойно, слаженно, без паники и ненужного героизма. Чувствовалось, что народ это опытный, бывалый. Никто не гнался за каждым червядлой в отдельности. Никто не стремился нанести слишком уж мощный и пронзающий удар. Всё, что гномы делали, – это смыкали стену щитов, раскалёнными же прутьями мешали червядлам наваливаться на неё всей массой.

Но увы! Червядл становилось всё больше. В воздухе едко пахло горелой слизью. Один из гномов неосторожно сдвинул щит. Тотчас в нижнюю часть щита ударила голова червядлы. Удар был так силён, что щит, провернувшись, подсёк гному ноги, и бедняга полетел в гущу червядл. Безоружный гном, защищая лицо руками, истошно вопил и лягался. Гномы растерялись, не решаясь разрушить строй, чтобы устремиться к нему на помощь. И тут неожиданно в бой вступил Тарарах. Вооружившись двумя щитами, он прыгнул через гномьи головы в гущу червядл.

Гномы завопили, убеждённые, что питекантропа сейчас сожрут, но ничего подобного. Тарарах сгруппировался, острым краем щита врезал в морду червядлы и приземлился на щит. Оттолкнулся ногами, перекатился – и опять приземлился на щит, на сей раз на второй. Откуда бы не бросались на него червядлы, повсюду они встречали одни лишь щиты. Казалось, что Питекантроп бронированный!

В одну минуту Тарарах докатился до упавшего гнома, схватил его за ворот и уже с ним по головам червядл пробился обратно в гномьи ряды.

– Уф! Вотанно чего, ребяты! Что-то я подустал... Давненько не тренировался! – пожаловался он Рюрику, утирая пот.

– Что это было? – восхищённо охнул Рюрик.

– Пляска двух щитов, – пояснил Тарарах. – Ещё её называют «бешеным колесом». Стал быть, когда всё оружие порастерял и с одними щитами остался.

Червядлы между тем напирали и всё меньше страшились раскалённых железных полос.

Пока гномы соображали, что делать дальше, по леснице спустилась новая белоснежка. Была она рябовата, кучерява, голосом громка, ростом невысока, в плечах поката. Пояс отягчался кольцом с таким количеством ключей, что и не сосчитать. В руках белоснежка держала лохань с грибами. Грибы смахивали на дождевики, такие же пупырчатые, упругие, с белыми наростами. Увидев грибы, гномы дружно заткнули уши мхом и закрыли глаза. Кузя, Тень и Тарарах, мха не имея, прикрыли уши ладонями и тоже зажмурились. Рюрик же, жалимый пчелой всеконтроля и руководства, принялся вопрошать:

– А зачем? А как? А чагой-то это вы творите?

Белоснежка, не отвечая, нацепила очки с огромными тёмными стёклами и метнула в гущу червядл первый гриб. За ним второй, третий. Грибы взрывались с оглушительными хлопками и вспышками маленьких солнц. После каждого хлопка белоснежка выжидала секунды две, потом метала следующий гриб. Причём целила в дальние тоннели, где масса червядл была особенно густой.

Червядлы хоть и отличались редкостной глупостью, взрывавшихся грибов боялись. После первых же вспышек они стали торопливо разворачиваться и уползать в тоннели. Гномы бросались к проломам и затыкали их щитами. Щиты же приваливали балками, мешками с углём и вообще чем придётся.

Рюрик оглох после первого же хлопка. После пары вспышек он ослеп, поэтому пропустил всё самое интересное. Когда же снова обрёл способность что-то видеть и слышать, то обнаружил, что лежит на спине, а рядом с ним сидит белоснежка и держит в руке гриб.

– Называется грибукс! Только грибуксами можно прогнать червядл. Когда грибукс бросают, ушки нужно затыкать, а глазки закрывать! – объясняла белоснежка.

Она была окружена пятью или шестью юными гномиками. Существа это презабавные. На поверхности они показываются редко. Взрослые гномы всячески их оберегают, особенно в таких населённых хтонью местах, как Костянка. Бороды у гномиков ещё не выросли, но щёки уже очень толстые, мясистые – как бы заранее подготовленные природой для кормления бород. Брови ещё не косматы, но уже весьма густы. Так густы, что юному гномику, чтобы просто посмотреть вперёд, приходится приподнимать себе бровь пальцем. И носы огромные, как шишки, явно выращенные природой впрок. Ладони и стопы у гномов тоже растут всегда быстро, на опережение, так что младенец-гном отчасти смахивает на тюленя.

Окружавшие белоснежку гномики ныли и часто повторяли «ну мам!». Маленькие гномы (как, впрочем, и взрослые) отличаются исключительным занудством. Они могут часа по два объяснять, чем медь отличается от бронзы и почему опасно спутать бронзовую заклёпку с медной. Белоснежка выслушивала своих гномиков довольно терпеливо, внимая их жалобам. Некоторым раздавала лёгкие поощрительные подзатыльники, других звучно целовала в щёку. И первые, и вторые относились к этому проявлению материнской ласки с обычной для гномов серьёзностью.

Из коридоров вернулись дозорные гномы и сообщили, что заделали проходы, но червядлы где-то рядом, сильно взбудоражены и могут снова напасть. И что перед тем, как червядлы нахлынули, стены дрожали от звука призывающего их рога. Кузя вспомнил рокочущий гул...

Белоснежка помрачнела и сурово посмотрела на пленников.

– То, чего мы боялись, произошло! Кто-то – не знаю уж, как ему это удалось! – проник в нижние пещеры и выкрал у Гроотсленга рог!

– Хтоньская хтонь! Это не мы! – заявила Тень. – Когда рог протрубил, мы были здесь, с вами! Теперь-то вам ясно?

Белоснежка тяжело опустилась на гору щитов, которую гномы услужливо придвинули к ней.

– Я Маргарита, – сказала она устало.

– А я почему-то думала, что вас зовут Белоснежка! – удивилась Тень.

– Старайся меньше думать. У тебя всё равно плохо получается. Белоснежка – это не имя, как король не имя и вождь не имя. На древнем языке sneggi – «снежная дама, повелевающая гномами». Есть ещё sneggurochka, верховная повелительница льдов и великанов-хримтурсов. Она очень стара, хотя и имеет вид девочки. По слухам, она живёт далеко на севере... Я – мать гномов Костянки. Главная белоснежка всех здешних кланов. Типа гномья королева... Вы точно не брали рог? Чем докажете?

– Я из Племени Летучих Мышей, – гордо сообщила Тень.

Белоснежка усмехнулась.

– Хорошенькое доказательство! Самое известное воровское племя!

– Оно самое, хтоньская хтонь! У нас даже трёхлетний ребёнок знает: «Стырил меч – поменяй ножны!» Короче, если б рог украла я, вы бы меня вообще никогда не нашли! И уж точно я не заявлялась бы в Костянку средь бела дня!

Маргарита вперилась в Тень испытующим взглядом.

– Ну, допустим. И кто тогда украл наш рог?

– Кто-то, кто хорошо ориентируется в пещерах! То есть явно не один из нас!

Маргарита уныло кивнула:

– Ты плохо представляешь, что этот рог означает для гномов. Он заставляет нижние горизонты горных пород трескаться. Шахты заливает лава. Она пугает червядл, а червядлы нападают на нас! Червядл миллионы! Если они разом хлынут, гномам придётся удирать на поверхность! Для гномов же это такой ужас, которого и вообразить нельзя!

Тень фыркнула неведомо каким уже типом фырка, но явно одним из коронных.

– Разве непонятно? – спросила она. – Кто-то хочет стравить людей и гномов! До этого он уже стравил людей и тельхинов, когда выкрал молот и чашу. Скоро, похоже, начнутся две большие войны. Вот интересно только: тельхины с гномами выступят против людей единым фронтом? Или друг дружку тоже будут мутузить?

Маргарита переглянулась с гномами. Вооружённые топорами, они окружали пленников. Смотреть на гномов вблизи – к этому надо привыкнуть. Сверху шлем или колпак, снизу спутанная борода, а между шлемом и бородой – прямо над шишкой носа маниакально блестящие глазки. Приученные видеть почти в полной темноте, они смахивают на кошачьи.

– Что думаешь, Рюх? Если война начнётся, то кто на кого? Тельхинов тоже мутузим? – деловито спросила Маргарита у старшего бородача.

Тот запустил в бороду пятерню, да так, что не сразу смог вытянуть короткопалую руку обратно. Ответ тоже был коротким: помутузить тельхина для гнома – дело стоящее. Потом пошли избитые аргументы: кузнечная работа у тельхинов не та... Разве в воде железо без хитростей скуёшь? Вон они магию и бодяжат.

– А вы магию не разбавляете? – задиристо влезла Тень.

Рюх горделиво выпрямился, выставив живот. Для воина-варяга живот иметь хуже некуда – купчиной брюхатым задразнят. У гномов же, чем живот больше – тем гном почтеннее.

– Никогда не бывать такому! Чтоб мне до старости застёжки на эльфийские башмаки ковать! – произнёс он с достоинством.

– Точно? Как-то мой отец купил наконечники стрел гномьей работы... Ни одна до частокола не долетела. То перелёт, то недолёт! – усомнился Рюрик.

Рюх задумался.

– Гномья работа, точно? Не у красношапников ли, часом, брали? Скальные гномы на чистом древесном угле куют, с пережогом. Вот у них стрелы дерева и боятся. Другую мишень поищи – тут уж мимо не пролетит.

Снова послышался гул. Зудящий, тревожный, он заставлял дрожать и кости, и скалы. Тонкая струйка песка побежала с потолка. Гномы, караулившие у тесных проходов, заткнутых щитами, забеспокоились и навалились на щиты богатырскими плечами. Похоже, червядлы опять взволновались...

Маленькие гномы спрятались за Маргариту. Тень видела их круглые испуганные лица. Белоснежка коснулась скалы. Скала больше не тряслась, песок перестал бежать, но капли воды на потолке дрожали.

– Опять рог! Тот, кто украл его, тревожит глубины, – сказала Маргарита.

– А нельзя выследить, откуда идёт звук, и послать туда воинов? – предложил Тарарах.

Маргарита ободряюще взлохматила волосы одному из гномиков и прижала его круглое лицо к своему животу.

– Мы не успеваем засечь. Тот, кто похитил рог, трубит кратко... Он может находиться в любом месте Костянки. Если бы он захотел, он протрубил бы сильно, и тогда мы не удержали бы червядл.

– А грибуксы? – спросил Рюрик.

– Грибуксы смогут удержать сотню червядл... Но если хлынут тысячи... От звуков рога начинаются разломы земной коры, внизу всё вскипает, и червядлы лезут в наши пещеры.

Тень топнула ногой.

– Отпустите нас! Мы тут рядом с вами стоим и без всякого рога! Значит, виноваты не мы!

Маргарита посмотрела на неё ясным взглядом.

– Рог похищен. И это произошло в тот день и час, когда вы явились в Костянку. Из этого мы делаем единственный правильный вывод: похищение рога как-то связано с вами.

– Но Тарарах спас вашего гнома! – воскликнула Тень.

Белоснежка кивнула.

– Я видела. И меня это впечатлило. Но если наши пещеры заполнят червядлы, его поступок ничего не будет стоить. Поэтому верните нам рог!

– Не вернём! – как всегда некстати брякнул Рюрик. Он, конечно, хотел сказать, что не вернут они рог потому, что у них его и отродясь не было, но Маргарите было выгодно повернуть всё по-своему.

– Гномы! Все слышали, что сказал этот толстый подросток? Они не вернут нам наш рог! – крикнула она.

Рюрик оскорбился и погрозил белоснежке кулаком. (Упитанным, богатырского сложения людям всегда неприятны такие намёки, особенно если они будущие вожди лосемедведей.)

– Гномы! – возмутилась Маргарита. – Вы позволите ему угрожать мне? Бросить их в Тесную пещеру!.. Рюх!

Старший бородач подал знак. Гномы сомкнулись вокруг пленников.

– Зачем вы это делаете? Почему вы не любите людей? Вы же сама человек! – воскликнул Кузя, обращаясь к Маргарите.

У той судорожно дрогнул угол рта. Кажется, она давно не мыслила о себе как о человеке, а только как о sneggi.

– Кто человек? Я? – процедила она. – Да, я была когда-то человеком. Радостная, краснощёкая девчонка! Носилась по лугу и радовалась жизни, пока однажды в наши края не заявились семеро молодых гномов с мешком. Они где-то спрятались, мешок оставили открытым, а в нём были всякие вкусности и горсть блестящих камней... Так я оказалась в пещерах... Не скажу, что со мной тут плохо обходятся. Гномы выполняют все мои желания. У меня ключи от всех сундуков...

– Но людей вы не любите... – сказала Тень.

– И знаешь почему? Когда меня украли, никакие отважные охотники и герои из нашего племени не клялись, что сносят семь пар железных сапог и изгрызут семь алмазных краюх хлеба, пока не найдут меня, жалкую заплаканную девочку! Я знаю, что под землёй, в пещерах, меня никто бы никогда не отыскал. Но ведь и не пытались! И вот я стала sneggi, и теперь мои дети-гномы крадут таких же белоснежек... Унесите их!

Гномы взметнули Кузю, Рюрика, Тень и Тарараха над головами и потащили вниз, петляя по проходам и узким лесенкам. Наконец их куда-то втолкнули и захлопнули дверь.

Пещера не была тесной, только сырой. Кто-то в ней непрерывно посвистывал. Это был сквозняк, живший в сотнях щелей.

Глава 19

Волхв и муха

После приключений в упырском трактире Толстый Герцог и Мировуд перебрались от греха в трактир на соседней улице. Его содержал полутролль-полуэльф Эуоялаяо, личность сомнительная даже для Костянки. Заведение считалось роскошным. Внутри прозрачных колонн, наполненных водой, завораживающе шевеля хвостами, плавали русалки. Временами то одна, то другая всплывала и принималась зазывно петь. От пения клиенты теряли память, после чего мешочки с монетами и ценные украшения обычно бесследно исчезали.

А ещё здесь был ринг. На ринге задиристо прыгал тот самый малютка Бокси – тощенький, со смятыми ушами, переломанным носом, рассечённой бровью, с ног до головы покрытый шрамами. Он дрался с пузатым четырёхруким великаном, размахивающим кулаками, как мельница. Малютка Бокси врезался в канаты ринга и рикошетил как раз на кулак великана. Удивительно, но Бокси всякий раз поднимался, а великан уже малость подустал.

Всякий раз, как Бокси вскакивал, публика приветствовала его криками.

– Поверишь ли, за всю свою карьеру он не одержал ни единой победы! Всегда выбирает слишком сильных противников, – сказал Мировуд, любуясь Бокси.

– Зачем? – спросил Герцог.

Волхв поискал что-то у себя в бороде, искомого не обнаружил и перекинул бороду через плечо.

– Ну как зачем? В магическом мире полно сильных бойцов. Всякие там полубоги, сказочники, хтонь. Какой-нибудь крошка-эльф, имеющий достаточное количество магии, легко может поднять носорога и никого этим не удивит. Здешним жителям не особо интересно наблюдать за силачами и победами. А вот Бокси – это Бокси. Сила духа, возведённая в абсолют. Не тот выиграл, кого свалили, всех валят, если на то пошло, а тот, кто после этого быстро вскочил! Потом, когда тебе самому плохо, вспоминаешь Бокси – и становится чуть легче.

К Мировуду, узнав его, подошёл хозяин трактира. Они обменялись парой слов, и полутролль-полуэльф провёл их в комнату. Комната была тесной и пыльной, без единого окна, зато с двумя кроватями. На одну из них волхв немедленно взгромоздился, вонзив копейный наконечник посоха в доски пола.

– Предлагаю вздремнуть! – сказал он. – Глупец, когда переживает, не спит вообще и выгорает как головешка. Гений же поступает по строго противоположному алгоритму! К Гроотсленгу путь неблизкий, так что мы, как гении злодейства, подождём возвращения Фро оптимальным способом.

Герцог прилёг на соседнюю кровать. От его богатырского веса кровать заскрипела. Герцог осторожно пошевелился, проверяя, не вылезли ли из спины шипы.

– Что ты искал в бороде? – полюбопытстовал он.

– Блоху, – с зевком ответил Мировуд.

– Какую?

– Видишь ли, есть такая золотая блошка, единственная в мире! Она странствует по бородам варягов. В каждой бороде она проводит не больше минуты, после чего перепрыгивает дальше. Но если в тот момент, пока она в бороде, произнести желание, оно сбудется.

– Это же здорово!

Мировуд покосился на Герцога так кисло, что за стеной вода у русалок покрылась тиной.

– Это с какой стороны взглянуть. Обычно никто из варягов понятия не имеет, что у него в бороде золотая блоха. И хорошо, если произнесённое желание будет великим и дерзновенным. Чаще варяги произносят что-то в духе: «чтоб я сдох» или «чтоб я лопнул»... И всё это, разумеется, моментально сбывается!

– А что пожелал бы ты, запрыгни тебе в бороду золотая блоха? Парад марширующих скелетов? Чего вообще хотят некромаги? – спросил Герцог.

Мировуд ничего не ответил и закрыл глаза, притворившись спящим. Вопрос Герцога сильно задел его, хотя он и не подал виду. Пока некромаг молодой, ему нравится управлять костями, вызывать мертвецов и разговаривать с отрубленными головами. Ещё приятнее, когда рядом красивая девушка, которая, округлив глаза, наблюдает за всем этим с благоговейным ужасом. Но чем опытнее становится некромаг, тем отчётливее он осознаёт, как мало он на самом деле может.

Он ничего не творит. Лишь играет с поломанными игрушками, в которых и души-то давно нет. А вот сотворить ничего своего не умеет – даже отрубленную руку не смог бы воссоздать с нуля. Нужны как минимум исходные кости и магия в посохе.

Чем старше становится некромаг, тем сильнее его терзают подобные мысли. Он начинает вести себя как скряга. Убивает древневидл, запасает в перстень или посох магию. Больше магии – больше силы. Но ведь и магию не он сотворил! Будь он всесилен, разве потребовалось бы что-то запасать?

Герцог вскоре уснул, Мировуду же не спалось. Он думал о Гроотсленге и Фро, которую снова послал на верную смерть. Когда перед девчонкой окажется это чудовище, всё будет зависеть лишь от того, насколько сильно гморфы готовы защищать свою хозяйку от яда, щупалец и огня. Отчасти Мировуду было неловко. Он в самом деле привязался к ней. Смешная мелкая девчонка! Зарывается в солому на крышах, чтоб никто её не увидел, ворует, никому не верит, боится всех этих Потрошил, Растерзал и прочей здешней публики. И как вообще выжила? Ну понятно, что окружила себя гморфами и научилась стучать их по броне, потому что глупые червяки понимают и слышат только вибрации. Понятно, что Фро хотелось и человеческого общения, вот волхв и приручил её со скуки, как всех этих белок и куниц, которых потом скармливал прожорливому камню посоха. Это в первый раз предавать сложно. Потом уже как-то попроще, особенно если начинаешь рассматривать предательство с философской точки зрения. Допустим: «Я не потому перерезал верёвку, что хотел сбросить друга в пропасть, а просто верёвка не выдержала бы двоих. Погибли бы вдвоём? А кому от этого легче?» Тогда становится ясно, что и предательства никакого нет, а есть просто не очень приятный поступок, который нужно было кому-то совершить.

Но всё равно перед девчонкой было неудобно. Если она как-то обойдёт огонь и щупальца, а потом добудет рог, то всё равно умрёт от яда Гроотсленга. Этот яд убивает либо сразу, либо долго и мучительно. Даже на хтонь этот яд действует. Мировуд немного знал ядов, которые могли бы с ним соперничать.

Волхв уловил рядом движение и осторожно приоткрыл глаза. На высокой спинке кровати сидела муха и деловито чистила лапками крылышки. Что делала она среди зимы, почему проснулась так рано? Должно быть, в тепле трактира на кухонных отходах мухи продолжали размножаться круглогодично. Волхв смотрел на неё не отрываясь. Если вы когда-либо видели, как кошка вылизывает заднюю лапу, то поверьте, в мире есть нечто более изящное. Муха тёрла задние лапки одну о другую, вытягивая их как балерина. Затем подгибала крыло – необычно упругое – и тщательно чистила его лапкой. Крыло принимало самые причудливые положения. То поднималось почти вертикально, то окутывало всю муху, как прозрачное одеяло. Тогда казалось, что правое и левое крылья меняются местами.

В движениях мухи было столько грации, что Мировуд испытал зависть и гнев. Но сам понял это лишь тогда, когда с воплем вскинул посох и буквально прожарил чистящуюся муху вместе со спинкой кровати. Сердце колотилось в груди. Волхв заставил его замедлиться. Медленнее... ещё медленнее... вот так... Вместе с контролем над ударами сердца вернулось и спокойствие.

«Бросаю вызов Создателю жизни, а сам невероятно жалок. Мне никогда не создать такой мухи. Я сам такая же муха, если разобраться. Вот это меня и злит», – подумал Мировуд.

Толстый Герцог так и не проснулся. Лежал себе и беззаботно похрапывал.

Мировуд успел потушить пожар, пока не прибежал трактирщик, и снова лёг.

«Хотя бы муху... хотя бы букашку хочу сотворить сам! Но не могу! Могу радоваться Его творениям, но ненавижу Его за то, что он мудрее меня!» – мучился он.

Закрыл глаза и неожиданно провалился в сон, словно кто-то толкнул его в бездну. Волхв летел к центру земли, проносясь сквозь скалы, грунтовые воды и кипящую лаву. А потом, всё ещё продолжая падать, увидел волка.

Громадный и грязный, обкрученный цепью Глейпнир, волк лежал в тесной пещере. Пасть его была пробита снизу мечом, который, превращаясь в скалу, уходил в небо. Гигантская гора Эльпа была наконечником этого меча. Волк мог лишь тихо рычать, но в его рыке угадывались слова.

– Кузня Гномов! – услышал волхв. – Рог, молот и кубок нужно доставить туда! Расплавить и выковать из них большой нож. Этот нож будет мягче масла, крепче стали и тоньше волоса. В нём сольются дыхание жизни и холод гибели. Он рассечёт мои цепи, а ты всем отомстишь за своё бессилие! И не только ты. Я тоже отомщу.

Глава 20

Битва с Гроотсленгом

Эйрик Зубастый был, по меткому слову Фро, бешеный подросток-переросток. Пока громадные гморфы только ещё раскочегаривались, Эйрик уже нёсся. Фро скользила за ним в кромешной темноте, держась за верёвку с узлами и представляя себя тряпочкой. Требовалось крепко сжимать пальцы, чтобы не выпустить верёвку, прижимать подбородок к груди и при этом предельно расслаблять всё тело. Только так можно было скользить по подземным тоннелям, не рискуя ничего себе сломать. Тоннели были очень разные, прямые и извилистые. Часто они резко поворачивали. Порой из стенок торчали острые камни. Гморфа от них спасали броня и слизь. А вот что спасёт девичье колено или локоть?.. Добавим, что, если верёвка порвётся, следующий гморф прожуёт Фро быстрее, чем сообразит, что съел не то.

– Зачем мне брат? Наплевать мне на брата! Он меня искал? Нет. Он с места сдвинулся? Нет! А я тут глину глотаю! – бормотала Фро, скользя по тоннелю, и тотчас, словно для того, чтобы слова не расходились с делом, действительно поймала ртом кусок глины.

Сердито выплюнула её, но вслух размышлять не перестала.

– Мне вообще никто не нужен! Кай – на редкость противное имя! Меня от него трясёт! Нормального человека Каем не назовут! – подытожила она и поняла, что, если она хочет добраться до нижних пещер и всё-таки стащить рог у этого проклятого Гроотсленга, надо искать подходящего вожака.

Фро доверяла чутью старой неповоротливой гморфихи, той самой, что когда-то спасла ей жизнь. Прозвище у неё было Рыня Трескуха. Именно такой звук издавали её расшатанные щитки, когда ударялись друг о друга. Она ползла хоть и медленно, зато всегда знала куда и никогда не блуждала. Сколько Рыне лет, Фро и примерно представить не могла. Двести? Больше? Она вообще не знала, сколько живут гморфы. От старости гморфы умирали редко. Чаще им помогал кто-нибудь сердитый и голодный.

Не так просто объяснять что-то гморфам. Нельзя сказать: «Дорогая Рыня, давай ты доставишь меня глубоко в подземье, где в пещере живёт грозный Гроотсленг, враг гморфов!» У них свой язык. Фро переползла к морде Рыни и успокаивающе принялась водить пальцем по вогнутой пластине, под которой вращались челюсти. Пластина обладала большой чувствительностью. Это было открытие Фро, ставшее залогом её выживания под землёй. Движения пальца означали определённые понятия. Например, палец, скользивший назад, – это «низ». Два скольжения подряд – «глубина». Если одновременно другой ладонью коснуться бокового усика, то это уже «пещера». Если чуть дёрнуть усики – это «враг». (Усики всегда страдают в битвах гморфов.) Чем сильнее дёрнуть, тем опаснее «враг».

Сейчас пальцы Фро объяснили гморфихе примерно следующее:

– Низ – пещера – чудовище – враг – большой враг – опасная битва – победа – еда – много еды – хорошая безопасная пещера – яйца – охрана – дети.

Гморфы редко планируют что-либо наперёд. Их мысль всегда равняется действию. Если гморф думает: «надо ползти», то он уже ползёт. Думает: «надо поесть» – и сразу начинает искать добычу. И понятие «страх» для гморфа слишком абстрактное. Гморфы редко его испытывают. Нет смысла бояться того, что впереди. Страх выматывает и снижает шансы на выживание. Когда встречаешь того, кто может сожрать тебя, – надо срочно уползать. Когда встречаешь то, что можешь сожрать ты, надо обедать. Пообедал – готовься к линьке, меняй бронепластины, дорастай до нужного размера, откладывай яйца и производи на свет новых гморфов. Если ты где-то ошибся и тебя съели, то ничего не попишешь.

Рыня Трескуха поняла примерно следующее: внизу есть отличная пещера, в которой живёт сильный враг, битва будет опасной, но, если повезёт, врага можно съесть, а в пещере безопасно отложить яйца. В глубинах не так много хороших пещер, где не слишком сыро и холодно. Если там живёт сильный враг – значит, пещера удобная и отлично подойдёт гморфам. Самка гморфа обычно откладывает около сотни яиц и сворачивается вокруг них кольцом. В полной тишине, чутко улавливая вибрации земли, она охраняет их около пяти недель, пока не выведутся малявки. С виду они точь-в-точь как взрослые гморфы, только крошечные и долго нуждаются в кормлении и уходе.

Рыня Трескуха решительно пошевелила усиками, выбирая направление, а затем уверенно скользнула в один из старых ходов, ведущих вниз. Фро успела перехлестнуть Рыню верёвкой с узлами и теперь скользила за ней, как прежде за Эйриком. Разве что скорость стала поменьше. Если подросток-переросток нёсся рывками, как безумный, то Рыня погружалась в глубины как вихляющий и дребезжащий бур.

Фро знала, что, если гморфы проиграют битву, она одна никогда не найдёт выхода наружу. Так глубоко Фро никогда прежде не погружалась. Становилось всё жарче. Временами Фро видела в трещинах алые полоски лавы, похожи на ветви огромного подземного дерева. От духоты и жары мысли её переплетались, как эти ветви...

– Кай какой-то. И откуда взялся? Что я творю? – шептала Фро себе под нос.

А потом вдруг что-то переменилось. Рыня Трескуха нашла, что искала. Скорей всего, был и гномий ход, но гморфы предпочли пробиться в пещеру напрямую, сверху. Фро услышала, как посыпались камни, потом ощутила сквозняк, и её захлестнуло вонью. Гморфы тоже не благоухают, а их привычная пища и подавно, но эта вонь была куда омерзительнее всего. Глаза щипало, желудок выворачивало. Фро отпустила верёвку, и это спасло ей жизнь, потому что она осталась в верхнем тоннеле. Гморфы же один за другим проваливались в пещеру и шли в атаку.

Трудно описывать бой, происходящий в кромешной темноте. Участники его в свете, разумеется, не нуждались. Когда Гроотсленг выдохнул пламя, Фро увидела его огромные выпуклые близкопосаженные глаза. При следующем его выдохе она разглядела его бивни. Один огромный желтоватый бивень был загнут кверху, а другой, обломленный, торчал вперёд. На том месте, где он когда-то переломился, бивень стал белым и отточенным. Этим бивнем Гроотсленг наносил гморфам удары направо и налево, их пластины трещали. При третьем выдохе Фро рассмотрела щупальца, покрытые присосками. Они хватали гморфов, сдавливали, и у тех трескались бока... Когда огонь Гроотсленга плавил слизь на боках гморфов, слышалось отвратительное шипение.

Но гморфы, несмотря на потери, отступать не собирались. Их было больше. Наползая со всех сторон, гморфы теснили Гроотсленга. Все они, даже раненые, пожирали те части его щупалец, до которых могли дотянуться. Загнанный в угол пещеры, Гроотсленг прибегнул к своему последнему оружию – выдохнул яд, а заодно и пламя, поэтому Фро смогла кое-что разглядеть. Зелёное облако, расползаясь, окутало гморфов. Те, что повисли на щупальцах, один за другим размыкали свои челюсти и застывали на полу. Те, что были в задних рядах, ещё сражались, но яд добирался и до них. Одной из последних застыла Рыня Трескуха – два раза вздрогнула и затихла. И в том, как она умерла, не было ни укора, ни страха смерти. Просто жизнь гморфа. Напоследок Рыня смогла даже хорошенько тяпнуть Гроотсленга своими сточившимися от долгой жизни челюстями-бурами.

– Ры-ы-ы-ыня! – закричала Фро.

Трескуха была первым гморфом, с которым Фро свела судьба. Почему Рыня её тогда не тронула? Может, детские пальцы случайно повторили движение, которое совершают усиками малыши-гморфы, когда просят защиты? Или её остановило что-то ещё?..

И вот теперь Рыня погибла. В эту минуту Фро не размышляла ни о чём. Ни о том, что Мировуд снова воспользовался её доверчивостью, ни о том, что она привела гморфов на верную смерть, ни о том, что одна никогда отсюда не выберется. Даже боль была пока не сильной, потому что сильной она становится после, когда к ней подмешиваются чувство вины, досада и мное другое. А тут никакого «после», скорее всего, и не предполагалось. Сейчас Фро испытывала только ярость и бешено заорала:

– К-А-А-АЙ! Мировуд! И ты, гад с бивнями! Я вас прикончу!

Она схватила свой тяжёлый нож, который расширялся, как сапёрная лопатка, и приготовилась к последнему в жизни прыжку. Фро даже не видела, куда прыгает. Огня Гроотсленг не выдыхал, слышно было, как он пожирает гморфов. Шансов на победу у неё не было, конечно, никаких. Вероятнее всего, Гроотсленг даже не ощутил бы удары ножа...

Однако случилось нечто совершенно неожиданное: один гморф всё же уцелел. И это был подросток-переросток Эйрик Зубастый! В бой он почему-то не полез – то ли заупрямился, то ли струсил, – а теперь прибежал искать остальных. Эйрик врезался во Фро сзади. Она стрелой влетела в нижнюю пещеру, угодила точно в глаз Гроотсленгу и отлетела в угол пещеры. Яд, видимо, ещё продолжал действовать, но теперь убивал не так быстро. Фро охватило безразличие. Какая-то погибшая Рыня, какой-то Мировуд, в очередной раз её подставивший, какой-то брат с идиотским именем, Эйрик вроде явился на помощь и снова исчез...

А Гроотсленг как раз, похоже, заинтересовался, что за муха влетела ему в глаз, и принялся шарить вокруг щупальцами.

Фро лежала на спине и смотрела во мрак. Слышала, как копошится в темноте Гроотсленг.

«Всё-таки надо найти нож! – вяло подумалось ей. – Я буду держать его в руке, и когда Гроотсленг меня сожрёт, то хотя бы подавится ножом... Смешно! Ха!»

Фро загребала руками, лёжа на спине, точно плыла. Что-то брякнуло в темноте. Но это был не нож, а нечто иное. Фро ощупала предмет, всё ещё надеясь, что он может послужить оружием. Что-то костяное, полое, с бороздками.

– Кость, что ли?

В досаде Фро размахнулась, чтобы запустить в Гроотсленга хотя бы этой костью. И вдруг случился последний проблеск сознания: да ведь это рог, за которым её послали в пещеру!

Фро поднесла рог к губам и протрубила. Это был тот первый звук – низкий, хриплый, – который переполошил гномов и вызвал нашествие червядл. Дрожали стены, потолок, раскалывалась голова. Очевидно, от боли она ненадолго потеряла сознание.

Придя в себя, Фро поняла, что стало чуть светлее, потом ощутила жар. Пол пещеры треснул, и снизу, подрагивая, подступала раскалённая лава. Густое месиво, мерцавшее багровым и алым, казалось живым и мыслящим существом. Фро перевернулась на живот и принялась медленно отползать от огненной трещины. Гроотсленг заволновался. Забыл о гморфах, о Фро, стал отдёргивать щупальца, соображая, куда бежать. Лава – это гнев земли, и какой бы хтонью ты не был, встречи с лавой тебе не пережить.

Сжимая в руках рог, задыхающаяся, отравленная ядом, полуживая, Фро ползла. За ней подтягивал тяжёлое туловище Гроотсленг. Лава поджаривала ему пятки.

«Сейчас догонит. Мне конец. Но надо, чтобы и он погиб!» – подумала Фро.

Она поднесла ко рту рог и ещё раз протрубила. Звука не услышала, но стены пещеры задрожали, посыпались камни. Всё стало ослепительно-алым, смертельно ярким. Что-то врезалось во Фро сбоку, и она опять отключилась. Очнувшись, Фро с удивлением поняла, что её волокут на животе по гномьей дороге.

Эйрик Зубастый, который не исчез, а просто затаился, решил, что пора удирать от лавы, и вот он летел по тоннелям, а за ним, не пойми как вцепившаяся в верёвку, тащилась Фро.

Она успела увидеть, как гнев земли настиг Гроотсленга: там, где была пещера, вскипело озеро лавы. Дальше Фро уже мало что помнила, но осознавала, что Эйрик тянет её вверх. Он отыскал почти вертикальный тоннель, а дальше закладывал безумные петли, на которые один и был способен.

И вроде бы наверху уже смутно брезжил свет, когда тряска внезапно прекратилась. Фро больше никуда не тащили. Она лежала в кромешной темноте. Было холодно. Фро пыталась ползти, но не знала куда. Яд лишал её воли и разума. Силы её покинули.

– Я только немного отдохну, – сказала себе Фро, подложила руки под голову, закрыла глаза и провалилась в ещё бо́льшую черноту.

И тут что-то коснулось её щёк, затем висков. Фро почудилось, что это чьи-то ладони. Прохладные руки тормошили её, не давали уснуть. Кажется, кто-то даже ругал её, но слов она не понимала. Они были какие-то странные, состоящие из одних гласных.

Вначале пришла боль, которую Фро до сих пор не испытывала, – сразу во всё тело, до того совершенно онемевшее и почти чужое. Потом боль превратилась в тепло, и словно раздвинулась зелёная ядовитая завеса. Фро вновь начала видеть, дышать, мыслить и жить.

Рядом горел огрызок свечи. Свечку держали человеческие руки. Ближе к локтям руки начинали покрываться желтоватой, с тёмным подпалом шерстью. Торс девушки переходил в тело крупной рыси. Но Фро пока не понимала, что это рысь. Свет жил только в маленьком маслянистом пятачке вокруг свечки.

Свеча переместилась повыше, оказалась у чьего-то лица. Лицо было человеческое, но с него на Фро смотрели кошачьи глаза.

– Ты кто? – спросила Фро.

Девушка улыбнулась, и Фро испугалась её улыбки. Таких длинных, на стилеты похожих зубов, не встречается и у вампиров.

– аысь иоля, – ответила она.

Тускловатый, с молочным камешком обруч, вплетённый в её волосы, вспыхнул, и Фро поняла, что девушку зовут Фиоля и она арысь.

Глава 21

Два одиночества

Когда сражение с гномами подходило к концу и стало ясно, что на победу надежды нет, арысь ухитрилась нырнуть в окно бревенчатого дома. Она промчалась сквозь комнату, в которой сидели одеревеневшие от страха кикиморки, выпрыгнула в другое окно и дальше удирала согласно старинной традиции – огородами. Арысь проследила, в какую пещеру гномы затащили её друзей, и принялась дожидаться ночи. Будь она сейчас цезаревной, она умерла бы от ненужных волнений, но как арысь мало чего боялась. Только что спасшаяся от медведя кошка будет хладнокровно вылизывать лапу на дереве, изредка поглядывая вниз, чтобы выяснить, ушёл медведь или лезет следом.

А потом протрубил рог. С первым нашествием червядл гномы кое-как справились. Когда же рог протрубил повторно, арысь заметалась: куда деваться в осыпающемся коридоре, когда со всех сторон лезут бесконечные червядлы?.. Вскоре она обнаружила, что заблудилась. Тоннелей были десятки. Одни уходили вглубь, другие ветвились, а тут ещё лазы червядл и гморфов, гномьи дороги, шахты, вентиляционные отверстия, тупики – и всё это в темноте, с которой едва справлялись даже лесные глаза арыси.

Вдруг мимо неё, едва не впечатав её в стену, промчался бронированный гморф. За гморфом, держась за верёвку, быстро скользила девушка. Пока ошеломлённая арысь осмысливала увиденное, тоннель заполнился червядлами. Фиоля переждала их нашествие, забившись в боковой лаз, а потом помчалась по следу девушки. Времени прошло уже довольно много, Фиоля тревожилась... Вскоре она почувствовала: впереди кто-то есть.

Девушка лежала неподвижно. Она была вся исцарапанная, с ног до головы покрытая скальной пылью, словно серым гримом. Ни бровей под ним не было видно, ни губ, ни одежды. Девушка умирала. Арыси захотелось помочь ей. Она видела, что под скальной пылью девушку опутывает зеленоватая ядовитая поволока, похожая на плесень.

Не зная, как она это делает, арысь протянула руку и стала счищать эту плесень. Нужно было убрать её тщательно, не оставив ни кусочка. Плесень поначалу сопротивлялась, но затем поддалась, будто арысь ухватила мокрую расползшуюся губку. А потом арысь осознала, что руку протянула мысленно, потому что её руки, оказывается, придерживали девушку за плечи.

Ни один маг до конца не понимает, как действует его дар. И арысь не ведала. Не объяснять же, что она сдёрнула и отбросила какие-то зелёные нити? Это было так же глупо, как спрашивать её о формуле яда. А ведь существовали наверняка и яд, и его формула. Да и что такое «яд»? Просто слово.

Девушка открыла глаза. Взор сразу стал осмысленным. Вялость исчезла.

– Ты кто? – спросила она.

Фиоля представилась. Фро особо не удивилась. Девушки, странствующие по костянским подземельям, умеют принимать мир во всей его противоречивости и быстро справляются с удивлением.

– У меня был рог. Я достала его для волхва. Не надо было мне в него трубить, – произнесла Фро, сама себе напоминая, зачем полезла в подземье.

– Где он? – Фро мгновенно научилась понимать речь арыси.

– Кажется, я его потеряла.

Тут Фро ощутила под курткой что-то неуютное, коловшее ей под мышку, и достала пустотелый костяной обломок с бороздками. Похоже, в суматохе она ухитрилась сунуть его за ворот. Всё ещё не веря, что такая дрянь способна вызвать землетрясение, она поднесла рог к губам, но торопливо отдёрнула руку.

– Кубок и молот тоже украла ты? – спросила арысь.

– Только рог.

– И ты отдашь его волхву?

– Да.

– Он уничтожит мир. Стравит людей, гномов и тельхинов.

– Мне наплевать, потому что и миру на меня наплевать. А уж Костянка и подавно противное место! Пусть она провалится! – убеждённо выдохнула Фро.

Арысь кивнула, вполне с ней соглашаясь. Подумаешь, мир, в самом деле. Арыси не слишком сентиментальные существа. Но всё же кое-что её интересовало.

– Зачем ты ему помогаешь?

– Волхв знает, где мой брат. Он обещал сказать, – добавила Фро торопливо.

– И ты веришь, что он скажет правду?

– Нет.

– Мы найдём его сами. У тебя есть семья?

Фро ответила, что последней её семьёй были гморфы. Но и они погибли из-за волхва. Остался только Эйрик, но он сбежал. Фро вздрогнула. Только сейчас она поняла, какое огромное горе её постигло. Она разом лишилась всех. Кто она теперь такая?..

Они помолчали, не зная о чём говорить и не умея дружить. Два одиночества в сыром тоннеле. Дикое лесное одиночество арыси и подземное одиночество Фро.

Посыпалась каменная крошка. Фиоля вскинула руку со свечой. Из небольшой дыры выглянул невзрачный серый жучок. Он явно не ожидал, что здесь окажется тоннель, и попытался развернуться, чтобы ползти обратно. Но не рассчитал и свалился Фиоле на волосы.

Фиоля пересадила его на руку. Жучок был похож на светлячка. Такого же цвета, размера, но с более мощными челюстями и очень деловитый. На спине у него был тонкий рисунок, точно золотая гравировка.

– Кто это? – спросила она.

– Скробус. Жучок-скалоточец, – отозвалась Фро. – Я слышала гномью легенду. Видишь золотую вязь? Такая есть только у Скробуса!

Вспомнив, что говорила ей Ягге, арысь поднесла жучка к носу. Она не понимала, как крошечный жучок сможет дохнуть на неё. Устройство лёгких у него явно было иным. Но что-то, видимо, произошло. Причём первой изменения обнаружила Фро.

– Зубы покажи! – велела она.

Арысь послушно оскалилась.

– Уф! Ну, клыки на месте. А то я уже волновалась! А вот шерсть исчезла! – сказала Фро, забирая у Фиоли свечу.

– Где?

– Ну, смотри... шерсть у тебя начиналась от локтя. А теперь её нет! Отпусти козявку! Гномы говорят, Скробус протачивает ходы даже в алмазе, если тот попадается у него на пути.

Фиоля поднесла жука к просверлённому им ходу. Скробус деловито ощупал ход усиками, зацепился одной лапкой, потом другой и исчез. Никакой скорби по поводу расставания с арысью он не испытывал. Благодарности от неё тоже не ожидал. У Скробуса были важные дела. Нужно было и дальше протачивать скалу, чтобы через тысячу лет показаться на поверхности и три минуты нежиться в голубоватом лунном свете.

Фро принюхалась и, предостерегая, ткнула пальцем в один из ветвящихся тоннелей. Арысь уловила слабое дуновение: потягивало чем-то зловонным глубинным. Потом ветерок стал настойчивым, горячим. Точно кто-то раздувал огонь опахалом.

Фро торопливо озиралась, ища пути отступления. Приближалось грозное розовое зарево. Раскалённая лава двигалась вязко, но неуклонно. Потрескивали камни. Вспыхивали алые искры.

– Каменный палец не выдержал, – буркнула Фро. – У гномов три запора от лавы. Каменный палец, Титанье ухо и Черепаха. Говорили этим гномам: не ройте столько тоннелей! Вы ослабляете скалы! А этим жлобам только бы цветные камешки собирать!

Они побежали. Первой двигалась Фро, за ней короткими перебежками арысь. Арысь могла бы и быстрее, но не знала дороги. Фро же один раз ошиблась, и им пришлось возвращаться, рискуя свариться в лаве.

– Гадкий завал! Ну что стоило гномам написать: «Завал!» Позаботиться о ком-то, кроме своих белоснежек.

– А ты не думала стать белоснежкой?

– Да был разок случай! Получили пинков и улетели вместе со своим мешком и монеткой. Рыни они боялись. Рыня не то чтобы злопамятная, но умеет объяснить даже гномам... умела...

В голосе Фро прозвучала тоска. Теперь-то её мог обидеть каждый. Это было то невысказанное, что уловила арысь.

– Белоснежкой быть неплохо. Грибы у них ничего, вкусные. А вот с мясными блюдами хуже.

– Они и крыс едят? – спросила арысь.

– Ещё бы! Но в основном по праздникам! Чаще лопают всяких подземников! У гномов какая идея: ничего несъедобного нет, если умеешь приготовить... уф...

Фро то и дело оглядывалась. Пот градом катился по её грязному лицу. Волна жара толкала их в спину. Арысь чувствовала, как на спине у неё плавится шерсть.

– Вот оно чего! – сказала Фро. – От лавы бегут червядлы. Сейчас нас догонят. Слушай внимательно! Выбираешь крупного червядлу и прыгаешь к нему в пасть! Смотри, как делаю я, и повторяй! Когда окажешься внутри червядлы, не проталкивайся вглубь. Там желудок. Упрись, вцепись... Чем крупнее червядла, тем лучше! Не выбирай мелкого – задохнёшься! И не наткнись на челюсти, когда будешь прыгать!

Ничего больше не объясняя, Фро выбрала место пошире и прижалась к стене. Показались червядлы. Выбрав огромного, Фро оглянулась на арысь, затем свернулась в прыжке, спрятав голову между локтями, буквально вкатилась в его пасть и исчезла. Арысь, растерявшись, пропустила несколько червядл. Стало совсем жарко. Теперь не осталось выбора: или свариться в лаве, или быть сожранной. Она метнулась навстречу приотставшей червядле и прыгнула, уже в полёте осознав, что та была не такой уж крупной.

Самый большой круг зубов арысь проскочила, центральный тоже, а вот маленький задел кожу на плече. Казалось, сейчас её перемелет в фарш, но лапы погрузились во что-то мягкое и липкое. Благополучно проскочив челюсти, она барахталась в пасти. Её сдавливало, проталкивало дальше, в желудок. Арысь задыхалась. Всё же ей удалось повернуться, вцепиться пальцами и когтями в стенки живого шланга и получить возможность дышать. Она поняла, как сильно рисковала, выбрав недостаточно вместительный транспорт. Мысли путались. Мир плавился, трескался, растекался. Арысь опустила голову на руки, закрыла глаза и будто провалилась в сон, ощущая лишь, как её тесный транспорт несётся в темноте...

* * *

Когда Фиоля очнулась, над ней было небо. Она повернула голову и увидела мёртвую червядлу, наполовину высунувшуюся из земли. Фиоля повернула голову в другую сторону. Там была ещё одна мёртвая червядла, отчего-то завязанная в узел, а рядом с ней Фро. Фро лежала на боку, тянула к Фиоле руки и точно пыталась о чём-то предупредить. Но Фиоля сейчас была не в том состоянии, когда чему-то удивляются или чего-то боятся. Она отвернулась, чтобы и дальше смотреть в небо, но небо закрывали два каких-то овала. Они то приближались, то удалялись, издавая звуки. Очевидно, овалы – это лица, но чьи?.. Что означают звуки? Этого она понять сейчас не могла. Когда же сама попыталась что-то произнести, языком ощутила, что острых клыков у неё больше нет. Значит, внутри червядлы, потеряв от духоты и вони сознание, она вновь стала человеком.

Было очень холодно. Слизь червядлы, покрывавшая её тело, застывала, превращаясь в корку льда. Но тот же холод помог Фиоле окончательно прийти в себя. Она узнала одно из лиц – это был Толстый Герцог. Второй человек – худой, бородатый и страшный, с плоскими совиными глазами – был ей неизвестен. Глаза эти не излучали свет, а втягивали его, как две чёрные дыры. Заглядывать в них было больно. В руках у этого страшного бородача был смахивающий на копьё посох с молочным камнем, внутри которого клубился туман. Этим посохом он и прикончил червядл.

– Вот так встреча!.. Хочу тебя познакомить, Мировуд. Моя невеста. Дочь императора Базилика! – услышала она голос Толстого Герцога, обращённый к спутнику.

– Выглядит чуть лучше дохлого лягушонка. Бремя власти очень её придавило, – сочувственно произнёс обладатель посоха.

– Ты не видел её в обличье арыси. В прошлую нашу встречу она едва меня не прикончила, – заверил его Герцог.

– В самом деле? Ну так привыкай, раз хочешь жениться. Это самая обычная вещь в королевских браках! Возьмёшь её с собой?

– А она не превратится в арысь? – опасливо спросил Герцог.

Мировуд присел на корточки и, бесцеремонно оттянув Фиоле веко, на что-то посмотрел.

– Сейчас нет. Она недавно была арысью. Так берём её с собой?

Герцог подумал, после чего превратившаяся в щупальце рука выдернула из волос Фиоли обруч с камнем. Фиоля вскрикнула от боли.

– Пожалуй, пока что ограничусь короной. К сожалению, дорогая, со свадьбой придётся повременить. Моё герцогство захватил Вульт. Если ты не в курсе, это такая пупырчатая гномолягушка.

– Твоим подданным повезло. Любая лягушка будет править ими лучше, – с трудом выговорила Фиоля.

– О, ты уже разговариваешь! На правах будущей жены можешь поругать меня ещё, – кивнул Герцог. – Как видишь, я открыт для критики.

Повертев обруч, Герцог не стал надевать его, а просто сунул в сумку.

– Смешно! Первая корона империи – и без империи. Это всё равно что иметь ключ от сундука с сокровищами, но не иметь самого сундука, – проворчал он.

Волхв мельком взглянул, как он убирает корону, но особого интереса к ней не проявил.

– Я бы не взял этой короны и даром, – процедил он.

– Отчего же?

– Это так называемый «нравственный артефакт». Самый поганый вид артефактов. Постоянно считывает состояние твоей души. Пока ты хороший, он в лепёшку ради тебя расшибётся. Но если твои мысли хотя бы на минутку станут черны́, твой же артефакт тебя и прикончит...

– Как это так «прикончит»? А ты ему объясни, что добра и зла не существует! Всё относительно, – невинно возразил Герцог.

Мировуд побагровел. Багровел он как-то особенно неприятно – пятнами.

– Герцог! Если тебе не сложно, подожди меня в трактире. Мне нужно завершить одно дело, – попросил он.

Герцог помедлил, но кивнул и ушёл. Двигался он косолапо, глубоко проваливаясь в снег.

Мировуд присел на корточки рядом с Фро. Увидел, что она дрожит от холода, и качнул посохом. Рядом с Фро вспыхнул огонь. Огонь был рыжий, но с зеленоватым отблеском. Фиоля увидела, как к костру неспешно ползут ветки, даже обломки досок и солома с ближайших крыш. Костёр притягивал их как магнит. Самое странное, что дрова сгорали быстро и бесследно. На глазах у Фро огромное влажное бревно, которое в обычном костре не прогорело бы за целую ночь, подползло к огню и почти мгновенно в нём растворилось.

– Грейтесь! – сказал волхв. – Смело можете засовывать в пламя руки – ожога не будет. Всем хорош этот огонь, вот только чуть холодноват, а пищи ему надо много. За спасение можете не благодарить. Прикончить пару червядл было нетрудно.

– Я тебя ненавижу! Ты послал меня на смерть, – сказала Фро.

– Ну... что такое жизнь, что такое смерть... – пробормотал волхв, но пристальный совиный взгляд всё же на мгновение отвёл. – Ты принесла рог?

Не успела Фиоля крикнуть: «Нет! Не отдавай ему!» – как Фро с яростью швырнула в Мировуда рогом, хотя прежде клялась, что рога ему не видать. Волхв поймал рог на лету.

– Ну зачем так резко, солнце моё? Знаешь, что случилось бы, если бы он врезался в скалу? С такими артефактами надо быть осторожнее! – укоризненно предупредил он.

– Где мой брат Кай? Или ты и здесь обманул? – спросила Фро.

Мировуд покачал головой.

– Я никогда никого не обманываю. Порой не говорю всей правды, о чём-то умалчиваю, но не обманываю никогда. Долина Трёх Скал. Трактир «Золотая телега». Держит трактир завязавший разбойник, которому надоело мёрзнуть в лесах. Рядом в чаще живёт пока что не завязавший разбойник. Когда в трактир приходят богатые купцы, завязавший разбойник посылает твоего Кая с устным посланием к незавязавшему. При таких обстоятельствах мы и встретились. Вообрази, меня, бедняка, у которого только и было, что сумка с хламом и посох, приняли за продавца драгоценностей! На месте не завязавшего разбойника я бы пореже прикладывался к бутылке. Хотя теперь это уже ни к чему. Я рассердился и прикончил его. Живущее во мне добро не потерпело царящего в его душе зла.

– А Кай? Он жив?

– Ещё бы! Твоего Кая я не тронул, когда понял, чей он родственник! – похвалился Мировуд и достал из сумки большой кусок мешковины. Присел на корточки, расстелил его на снегу и выложил в ряд молот, кубок и рог. Рог Фро видела и раньше. А вот кубок и молот никогда прежде. Внешне оба предмета были ничем не примечательны. Кубок не драгоценный, хотя и неплохой работы. Молот тоже самый простой, кузнечного вида, с деревянной рукоятью. Объединяли их только причудливо вырезанные руны, по которым навстречу друг другу носились красные и зелёные искры. И на молоте, и на кубке красных и зелёных искр было только по одной, но они мелькали с такой скоростью, что превращались во множество. Фро мельком подумала, что, возможно, вся вселенная состоит из одной-единственной крошечной точки-искры, только она носится так быстро, что присутствует сразу повсюду.

– А если два этих огонька столкнутся? – спросила она.

Угол рта у Мировуда дёрнулся не то в судороге, не то в усмешке.

– Если столкнутся, никакого «если» уже не будет. Но это не огоньки. Можешь называть их «злом» и «добром». Созидательным началом, разрушительным... Добрая магия, злая магия – тысячи названий. Но успокойся, они не столкнутся. Во всяком случае, не внутри руны. Вскоре не будет ни кубка, ни молота, ни рога. Они прекратят своё раздельное существование.

Сучья и ветки прыгали в костёр, только что сожравший все брёвна огромного сарая. За пределами костра металась нежить, собравшаяся со всей Костянки. Было в магическом огне нечто такое, что привлекало нежить и одновременно отгоняло её. Фиоля грела ладони. Приходилось буквально помещать их в пламя. Однако слова Мировуда, произнесённые им негромко, точно для себя, заставили её очнуться.

– КАК ПРЕКРАТЯТ? Почему? – спросила Фиоля.

Мировуд посмотрел не на Фиолю, а куда-то сквозь неё.

– И Империи вашей тоже не будет, – с внезапным вдохновением произнёс он, убедившись, что Герцог ушёл и его не слышит.

– Почему не будет? – не поняла Фиоля.

– Не будет ничего. В тесной пещере, обкрученный цепью Глейпнир, которую невозможно порвать, лежит волк. Его пасть пробита огромным мечом. Посмотри на гору Эльпу! Это лишь наконечник этого меча! А теперь представь себе весь этот меч, а главное, волка! Голова его упирается в небесный свод, а если он завоет – задрожит земля!

Мировуд говорил нервно и быстро. Поначалу медленная и ржавая, речь его ускорялась, и вот уже ржавчина превратилась в кипящий, раскалённый докрасна металл. Волхва было не узнать, он бормотал самозабвенно, точно бредил.

– Волка зовут Фенрир. Чтобы он вырвался, кто-то должен спуститься в земные недра и рассечь его цепь. Это можно сделать только ножом, обладающим силой молота, яростью кубка и той властью над глубинами, которая есть у рога. Когда нож будет выкован в Кузне Гномов, я освобожу волка! Пробьёт час Рагнарёка. Всякий, кто сейчас таится в бездне, устремится в атаку. Сын Фенрира – чудовищный волк Сколль – догонит солнце. Другой сын Фенрира, волк Хати, сожмёт в челюстях месяц. Из глубин покажется мировой змей Ёрмунганд и нападёт на Тора, отравив его своим ядом. Великая рать сынов Муспельхейма проскачет по радужному мосту Биврёст, который при этом рухнет. Явятся хримтурсы, инеистые великаны. Из Хельхейма приплывёт корабль Нагльфар с войском ётунов под предводительством великана Хрюма. Нагльфар слишком тяжёл, чтобы подняться из бездны сейчас! Он сделан из ногтей мертвецов и не может всплыть, потому что один его якорь тяжелее всех этих гор. Но когда океан вскипит, а потом замёрзнет, Нагльфар будет выброшен на поверхность и покатится по льду. Явится огромный пёс Гарм. Огненный повелитель Сурт пылающим мечом выжжет всю землю и всё живое на ней и победит Фрейра, утратившего свой меч... И тогда старый мир рухнет, и я...

Из темноты вынырнуло нечто огромное, жуткое, лишь отдалённо напоминающее человека. То ли Раздутый Дядя, то ли Брюхожор. Длинный беззубый рот размещался по центру громадного живота. Брюхожор сгоряча сунулся к костру, пытаясь схватить Фиолю, но огонь метнулся к нему – и монстр, захрипев, отпрянул. Волхв посмотрел на Брюхожора, что-то прикинул и, сдвинув брови, стал стягивать края мешковины.

– Ну, мне пора! И не волнуйтесь, я вас не убью, хотя и рассказал вам как-то многовато.

– Отчего же не убьёте? Из-за добра в душе? – спросила Фро.

Мировуд оглянулся.

– Нет, – произнёс он. – Потому что вас прикончит нежить... Её привлекает мой костёр. Но он же её и отгоняет. Но когда костёр погаснет, нежить вас сожрёт!

Фро с Фиолей украдкой огляделись. Из полумрака на них были устремлены сотни пылающих глаз. Что-то ухало, скрипело. Не решаясь сунуться к костру, нежить от нетерпения пожирала друг друга. Земля ходила ходуном и разверзалась. Из-под земли тоже кто-то лез.

Мировуд ковырнул взрытую землю наконечником посоха, на что-то посмотрел и скривился.

– Фу, мерзость какая! Кто-то из виеобразных явился. Я думал, таких больше и не осталось!

Волхв щёлкнул пальцами, и дрова, сползавшиеся к костру со всех сторон, попа́дали на землю там, где находились.

– Я бы пособирал те деревяшки, что поближе к костру! – мягко посоветовал Мировуд и посмотрел на Фро ласковыми глазами, какими глядел на белку перед тем, как скормить её камню своего посоха. – Это немного продлит вам жизнь... Счастливо оставаться! Я за Герцогом и в Гномью Кузню!

Мировуд вскинул посох и щедро выбросил поток магии. Поток прорезал проход в тесном кольце нежити. Шипя от боли, нежить метнулась в разные стороны. Мировуд вышел, и кольцо нежити сомкнулось за его спиной.

Фро торопливо вскочила и принялась собирать дрова.

– Они же мгновенно сгорают! – воскликнула Фиоля.

– Не зли меня! Собирай! – рявкнула на неё Фро.

По мере того как костёр затухал, кольцо сжималось всё сильнее.

Глава 22

Страж колодца

Пещера, в которой гномы заточили пленников, находилась в нижних пределах гномьего мира. Из множества щелей и дыр тянуло холодом. Хорошо, что гномы оставили пленникам светильник, наполненный жиром неизвестного подземника. Свет он разливал тускло, и вонь от него была ужасная, но всё же лучше, чем ничего. Вход в пещеру преграждали кованые ворота. Тарарах щёлкнул по металлу ногтем.

– Старинная гномья работа. Раньше вещички того... надолго, стал быть, делались... Всякий ключик гном ковал на века. Знал, что и внук им пользоваться будет, и правнук деда добром помянет. А уж если сломается ключ, правнук головой покачает и скажет: «Эх, не умел прадед ковать!» Позорище для гнома ужасное!

– А теперь? – спросила Тень.

– Ну а теперь по-всякому. Гномов артефактное оружие испортило... Много у них его купцы берут, вот гномы и ляпают чего придётся.

– А как артефакт может кузнеца испортить? – спросил Кузя.

Тарарах зачерпнул пустоту над своим левым плечом, где у него раньше помещалась секира. Сейчас гномы её отобрали.

– Эх, и показать не́ на чем. Ну, стал быть, спешишь, чтоб побольше наковать... Опять же вредная штука артефакты, нельзя им до конца доверять! Допустим, меч-щиторуб. Обычно щиты только секирам по зубам, а тут меч! Заманчиво! Иной варяг десять лет будет монеты собирать, чтоб такой заполучить! И что? Щиты-то меч исправно прорубает, это варяг пять раз перепроверит, а, положим, блюдо медное в трактире не прорубит, потому как это не щит. Тут варяг и голову сложит. Или, допустим, этот же меч разлетится вдребезги при встрече с обычной сосулькой... На сосульки-то гарантии никто не давал!

Рюрик мог слушать про такое бесконечно.

– Я понял! – крикнул он горячо. – Когда сражаешься с воином, у которого артефакт, нужно постоянно путать ему карты! То надеть кольчугу из крыльев бабочек, то привязать меч к ноге, то поразить его отражение в луже, то...

– Кольчуга из крыльев бабочек! Я в тебе не ошиблась, Рюрик! Ты романтик! – восхитилась Тень.

Рюрик сильно смутился. Что такое «романтик», он представлял себя плоховато, но, зная ехидство своей боевой подруги, не ожидал ничего хорошего.

– Мой меч не стал сражаться с гномами! Почему? – спросил он.

– Ну, гномы-то нам не враги, – предположил Тарарах. – Может, меч это вовремя сообразил? Где он, кстати?

Не успел Рюрик ответить, как пол пещеры содрогнулся. Звук был неприятный, резкий и сухой, будто глубоко под ними треснула каменная плита. Стены затряслись. Тени за ворот затекла струйка воды. Тень вскрикнула, потому что вода была горячая.

– Опять кто-то с рогом балует! – сказал Тарарах и озабоченно добавил: – Как бы лавой не залило!

Звук рога повторился ещё дважды. Пещера быстро начала наполняться паром. Кузя коснулся стены ладонью. Скала под его ладонью плясала. И ещё она была раскалённой.

Тень кинулась к воротам и принялась колотить по створкам кулаками, но никто им не открывал. В коридоре попросту никого уже не было.

– Тихо! – внезапно крикнул Кузя. – Кто-то идёт!

Кулак Тарараха, занесённый для очередного удара, застыл в воздухе. Кузя ошибся. Снаружи доносились звуки, но это были не шаги. Что-то лопнуло и зашуршало, словно в мешке с пшеницей кто-то прорезал дыру и пшеница хлынула наружу. Огромная сила давила на ворота, проверяя их на прочность.

– Хтоньская хтонь! Червядлы прорвались! – прохрипела Тень.

Теперь всё изменилось. Если до этого пленники старались вырваться, то теперь они, наоборот, навалились на ворота, мешая им открыться. Старинная гномья работа не подвела. Ворота выдержали, а вот пол под ними – нет. Послышался треск камня, и давление на ворота спало. Червядлы устремились в нижние ярусы.

Тарарах, отдуваясь, отошёл в сторону.

– Надо отсюда выбираться, пока не сварились! Будем соображать, как открыть эту штуку! Вытаскивайте всё, что у вас есть.

Он поставил на пол светильник. Все собрались вокруг. Кузя извлёк пращу и пару камней. Рюрик – несколько наконечников для стрел.

– Ещё что-то есть? – спросил питекантроп.

– Разве что моё колечко! – отозвалась Тень, передавая Тарараху серебряное кольцо с камнем.

Это был тот самый перстень, который она извлекла в ущелье из помёта горгульи и, тщательно протерев, оставила у себя. По внутренней части перстня пробегала маленькая красная искра.

Тарарах сквозь кольцо посмотрел на Тень.

– О! Да тут полно магии! Как-то слышал я краем уха, как колдунцы ворожат! Интересно, что там у них на этот случай? Таранус прошибалус? Катапультус камикадзис? Феррум проплавлятус форте?

При первых заклинаниях ничего особенного не произошло, зато когда Тарарах произнёс феррум проплавлятус, кольцо выбросило двойную алую искру. Искра проплавила в воротах здоровенный лаз. Питекантроп не удержал раскалённый перстень, и тот залип в скале.

– Во дела! Мы ж не знаем, кому оно раньше принадлежало. Явно не ангелочку, раз искры красные, да ещё и двойные. Хорошо, я его на палец не накрутил, – сказал Тарарах и, подняв плошку с жиром, высунул руку в дыру.

Рядом с воротами в полу чернел пролом. Ход шёл почти вертикально, проложенный в слежавшихся пластах глины.

– Я к червядлам не полезу! Может, по гномьему коридору побежим? – спросила Тень.

– По гномьему нельзя! – заупрямился Рюрик. – Почему тогда червядлы его не выбрали?

Победила всё-таки Тень. Тарарах с угасавшим светильником двинулся первым. Кузя, бежавший последним, частенько озирался. Его тревожили алые отблески преследующей их лавы.

Внезапно Тарарах преградил им путь.

– Не туда свернули, стал быть! Говорил я, в другой коридор надо было!

Под ногами у него пролегала широкая расселина. Впереди был маленький островок, похожий на высунутый из бездны язык окаменевшего чудища. Точно дразня их, в узкий тоннель-колодец голубым с поволокой глазом заглядывала одинокая звезда.

Спасаясь от лавы, беглецы перескочили на островок. Рюрик переусердствовал и Тарараху пришлось ловить его за шкирку.

– Уф! – обрадовался питекантроп. – Ну как вы, не испужались? Самочуха хорошая? Ну и лады! Сидим-отдыхаем!

Он уселся на каменный язык и, свесив ноги, стал поджидать лаву. Лава доползла до края, остановилась, точно соображая, что ей делать дальше, и начала медленно сползать в пропасть.

– Хоть ножки погреем! – обрадовался Тарарах, любивший находить во всём хорошее.

При алых отблесках лавы Кузя разглядел, что стенки уходящего вверх тоннеля не идеально ровные. В них много трещин и выступов, за которые, пожалуй, можно будет зацепиться, если очень повезёт.

– Пожалуй, рискну! Тарарах, сможешь забросить меня вон на тот уступ? – сказал Кузя.

Тарарах поскрёб затылок.

– Ну оно, того, верно. Кто-то попробовать должон. Ты у нас цеплючий паренёк! Погодь, возьми с собой моего Федю! Он много чего умеет!

Подсаженный Тарарахом Кузя с альрауном на плече вцепился в уступ, подтянулся, вскарабкался и быстро, как белка, начал карабкаться по камням.

– Уда-а-ачи! – донеслось снизу.

Кузя взбирался долго. Стимул не сорваться у него присутствовал. Голубая с поволокой звезда светила спустя рукава. Гораздо хуже, чем кипела внизу алая лава. Наконец Кузя попал на старую гномью дорогу. Дорога шла вдоль краёв тоннеля, спиралью поднимаясь наверх. Где-то на четвереньках, где-то бочком Кузя продолжил путь. Возле каждой глубокой трещины он прислушивался, зная, что оттуда на него может броситься голодная чудила. Хлестуны, плевадлы, голодники – места для таких тварей самые подходящие. Дважды Кузе попадались сильно повреждённые кости. Они напоминали человеческие, но были короче и толще. «Гномьи», – сообразил Кузя. Выглядели кости так, будто кто-то скрёб по ним чем-то острым, тщательно счищая малейшие кусочки плоти.

До поверхности оставалось немного, когда Кузя услышал шорох. Навстречу ему кто-то неспешно двигался. Кузя различил существо, покрытое красными пластинами-щитками. Размером оно было с большой таз. Временами изгибалось, приподнимая голову с короткими усиками, и Кузя видел её во всех подробностях. Нижняя челюсть напоминала зубец рубанка. Нападать с такими челюстями на живую добычу никто не станет. А вот на неживую...

Кузя вспомнил источенные кости гномов.

«Падальщик, – догадался он. – На мокрицу гигантскую похож».

Пытаясь убрать падальщика с прохода, Кузя толкнул щитоносца в пластинчатый бок. Тот издал скрежещущий звук и угрожающе подался вперёд. Пластины его сжались, изменили цвет на тёмно-красный, и Кузя почувствовал, как тёплая волна пробежала по пальцам в мозг. Он засмеялся от опьяняющего счастья. Боль в ладонях, исцарапанных о камни, холод, дрожь – всё это ушло куда-то. Кузе почудилось, что и тоннеля больше нет, а он лежит на тёплом песке у ручья и слышит голос мамы. Он совсем маленький, ему год или два.

Кузя потянулся было к гигантской мокрице во второй раз, но что-то заставило его провести по лицу рукой. Из носа шла кровь. Выпуклые капли явно заинтересовали мокрицу. Она скользнула по его руке усиками. Кузя вспомнил похожую на рубанок челюсть, но почему-то страх отступил. Разумом он понимал, что прикасаться к мокрице не стоит, но рука уже сама к ней тянулась, точно кто-то захватил власть над его телом. Опять стало хорошо. Снова мама звала его. Кузя дышал быстро и часто. Придвинув к себе мокрицу, он опустил на неё голову, как на подушку. Подушка была липкой, пахло от неё скверно, но длилось это всего лишь миг. Кузя услышал смех мамы и увидел, как прыгают солнечные блики в быстро текущем ручье. Забытое детское счастье!

Книга мага Ктесия распахнулась на развороте:

Мокрица пощёлкивала пластинами. Она напоминала прохладный мокрый камень, обросший водорослями. Запах от неё тоже исходил скальный, моховой.

– Тут я и останусь! Тарарах, Тень, Рюрик застрянут на скале. Когда я не вернусь, следом полезет Тень. Или Рюрик. Они тоже доберутся до этого места, где их будет поджидать строгальщик. Интересно, что привидится им? Что-то одно или каждому своё? – Кузя закрыл глаза. Наконец-то он может отдохнуть и вкусить свой глоток счастья.

Опять залитый солнцем песок у частокола. Пасутся на траве кони. Из ручья высовывается русалка, поёт и тянет к нему руки. Кузя хочет сделать то же самое, но внезапно русалка перестаёт петь и начинает кричать: «Помогите!» почему-то голосом Фиоли.

Кузя вздрогнул и отпрянул от строгальщика. Русалка сразу исчезла вместе с ручьём, песком и солнцем, а вот голос Фиоли остался и продолжал звать на помощь. Фиоля была где-то совсем близко! И она была в опасности! Но строгальщик по-прежнему преграждал дорогу и убираться никуда не собирался. Вместо этого он шипел и пытался вцепиться Кузе в ногу своей челюстью-рубанком.

– Помогите! Рюрик! Кузя! Я здесь! – опять закричала Фиоля.

И откуда только силы взялись! Кузя приподнял строгальщика двумя руками – он был тяжёлый, как валун, и сбросил его в пропасть.

Не успела Фиоля крикнуть ещё раз, как Кузя был уже на земле.

Фиоля и незнакомая девушка стояли у стены полуразвалившегося сарая. Со всех сторон на них напирала нежить. Фиоля была совсем измучена, незнакомка же держалась решительно. В руках у неё был факел, пылавший рыже-зелёным огнём. От этого огня факел прогорал очень быстро, почти на глазах. Одной рукой девушка размахивала им, целя в раскисшие морды нежити, а другой выламывала из кровли сарая новую доску. Фиоля помогала ей, порой прерываясь, чтобы издать очередной призыв о помощи.

Не понимая, что делает, Кузя бросился на нежить с голыми руками. Пробежал шаг или два, и в барабанную перепонку ему точно шилом кольнуло. Было так чудовищно больно, что Кузя не сразу осознал: это был боевой крик альрауна Феди.

Кузя упал и вжался в землю, зажав уши. Человечек из мандрагоры соскочил с его плеча. Кузя видел, как на своих корненожках он отважно ковыляет навстречу нежити. Вскидывает над головой ручки, тоже похожие на корни, раздувается. Нежить уже совсем близко. Впереди, как всегда, вездесущие и мелкие хмыри, спешащие всё урвать первыми.

Один из хмырей почти схватил альрауна, и тут Федя снова закричал. Кузя его уже не услышал, потому что оглох ещё от первого крика. Этот вопль превратился в сияние, волной захлестнувшее нежить и рассеявшее её, как утренний крик петуха. Те, кто не рассыпался в прах или не растёкся в лужицу слизи, стремительно уносили ноги.

Спасённые девушки подбежали к Кузе и буквально отодрали от земли своего грозного избавителя.

– Как же вы уцелели? – восхищённо спросил он, когда опять смог слышать.

– Древняя варяжская мудрость! Если дрова не идут к путнику, то путник идёт к дровам! Мы перебегали от сарая к сараю и от забора к забору, чтобы было что скармливать магическому огню! Но этот сарайчик был последним, так что ты появился вовремя! – отозвалась незнакомая девушка.

Одна бровь у неё была наполовину седой – когда-то её обожгло магическим пламенем.

Ковыляющей походкой вернулся боевой мандрагор Федя и вскарабкался на Кузино плечо. На Фиолю и незнакомку он косился подозрительно.

– Вот он как, оказывается, может! – восхитился Кузя, вспоминая подробности из книги:

Глава 23

Кузня гномов

Дружба Кузи и Фро началась с того, что Фро заявила:

– Ты меня раздражаешь! Имей в виду: нас спас не ты, а мандрагор!

– Знаю! – ответил Кузя.

Фро, надеявшаяся на хорошую ссору, озадачилась. Потом нашлась и буркнула:

– Заруби себе на носу: терпеть не могу, когда со мной соглашаются!

– Договорились. Буду с тобой не соглашаться! – пообещал Кузя, глядя на неё изучающим лучистым взглядом, как и на всех интересных древневидл и новых людей. Глаза его смеялись, и это выводило Фро из себя.

– Мутный ты тип! – фыркнула она и отошла.

Вызволить Рюрика, Тень и Тарараха из расселины оказалось делом непростым. К счастью, выход обнаружился сам собой. Вначале он высунулся из норы под старым пнём и сразу спрятался. Потом показался немного поближе. Выглядел этот выход как мелкий гномик, отбившийся от мамы-белоснежки во время всеобщего бегства от червядл. Подойти ближе гномик опасался, но и оставаться один боялся тоже, поэтому выбрал промежуточный вариант: сидел в норе и хныкал. Прятался и одновременно привлекал к себе внимание.

Фиоля и Фро извлекли гномью мелочь из норы и заботились о ней, пока их не высмотрел гном постарше, ради разнообразия возникший из дупла. Гномы часто используют старые деревья для тайного обзора местности, устраивая в трухлявых стволах тоннели и лестницы. Этот дозорный кого-то позвал. Молодая белоснежка вынырнула из расселины с целым гномьим отрядом, вооружённым до зубов. Минут пять она то обнимала и целовала своего потеряшку, то отрывала его от себя, чтобы отвесить тумака, к чему тот относился со свойственной мелким гномам серьёзностью.

Прочие гномы, прикрыв их со всех сторон щитами, сурово взирали на Фро, Фиолю и Кузю из-под косматых бровей и мерцали огромными носами, которые во множестве своих оттенков, пожалуй, не уступили бы новогодней гирлянде. Мало-помалу всё разъяснилось. Молодая белоснежка позвала Маргариту. Та поначалу раскричалась на Кузю, ругая его за то, что они вообще вылезли из пещеры и спаслись (белоснежки имеют привычку шуметь по любому поводу), а потом приняла деятельное участие в спасении узников расселины. Закипела работа. Гномы принялись вспоминать про заброшенные штольни, замурованные ходы, отыскивать уцелевшие карты, ругаться, спорить, обвинять друг друга в некомпетентности – и не прошло и часа, как Тарарах, Тень и Рюрик были извлечены на поверхность.

Сюда же переместились и хрюйс с лошадлой, освобождённые из верхних пещер. Выглядели они вполне довольными. Особенно хрюйс, которого гномы накормили досыта, восхищаясь его аппетитом. Гномы обожали угощать, а хрюйс – поглощать, так что они нашли друг друга. Лошадла закусывал ящерицами, в изобилии мелькавшими между камнями, не считая мелкой подземной живности, которую скармливали ему любопытные юные гномики.

Когда все немного перевели дух, в одной из верхних пещер состоялся военный совет. Там был такой длинный каменный стол, за которым легко помещались все гномы Костянки. Обычно пока звуки голосов с одного края стола, разносимые эхом, долетали до другого края, тема разговора успевала смениться. Но не сейчас.

– Они идут в Гномью Кузню, чтобы расплавить молот, рог и кубок?! – Маргарита задала вопрос так громко, чтобы её услышали все гномы.

Воцарилась полная ужаса тишина.

– Хуже ничего быть не может! – продолжала королева. – Гномья Кузня – священное место гномов. Мы верим, что после смерти наши души отправляются на перековку. В этом мире многие гномьи души могут быть изъеденными ржавчиной или иметь какие-то изъяны. Там же они выправятся.

– А как выглядит Гномья Кузня? – тихо спросил Кузя у гнома Рюха.

– А ты как думаешь? – приподнял тот бровь пальцем.

– Ну, наковальня... горн... уголь... щипцы всякие...

– Нет. Гномья Кузня существовала даже тогда, когда не было никаких горнов и наковален. Это пещера. В центре – колодец, в который нельзя заглядывать, потому что мгновенно ослепнешь от жара. Что внутри, не знает никто, но говорят, что снаружи колодца так холодно, что дыхание превращается в лёд. Внутри же колодца так жарко, что металлы плавятся сами собой. Достаточно бросить туда что-то и подумать о том, какую вещь ты хочешь из него получить, и всё возникает само собой. Как это происходит – величайшая тайна.

Гномы за длинным столом закивали. Все они сидели, выложив на стол бороды. Прятать бороду под столом – для гнома величайшее к ней неуважение. Стол казался засланным скатертью из сотен разноцветных бород – рыжих, пшеничных, тёмных и седых.

– Существует легенда, что через огненный колодец есть проход к волку Фенриру. Из колодца временами доносятся вой и отвратительное зловоние. – Маргарита произнесла это негромко, но её слова всё равно разнеслись по всем пещерам.

– Гномья Кузня – где-то под нами? В глубинах? – спросил Кузя.

– Нет. Посреди Стикса есть небольшой островок. Это ещё не царство мёртвых, но уже и не царство живых.

Тень поёжилась. Она вспомнила воды Стикса – мертвенно-серебристые, менявшие цвет, похожие сразу и на воду, и на ртуть, и на что-то живое.

– Плыть по Стиксу? Это возможно? – спросила она.

Маргарита кивнула.

– У нас есть ладья, которая доставит вас на остров. Только держитесь подальше от её бортов, не слушайте шёпота Стикса и не заглядывайте в его глубины... Кто-то один должен держать рулевое весло. Знайте, ему будет сложнее других.

– За руль встану я! – вызвался Тарарах.

Белоснежка оценивающе на него взглянула.

– Нет. Ты слишком тяжёлый, а ладья сделана для гномов. Так что хрюйса и лошадлу вы взять с собой не сможете. Мы присмотрим за ними до вашего возвращения.

Кузя заметил, что голос Маргариты дрогнул. Кажется, она не особенно в их возвращение верила.

– Тогда за рулевое весло встану я, – твёрдо произнёс Кузя.

Маргарита взглянула на него с жалостью.

– Ну, ты подходишь. Ты самый слабенький здесь. Но у тебя самое большое сердце.

– Ничего себе похвалили! Я бы обиделась, если бы меня назвали мелкой девчонкой с большим сердцем. Зарубите это себе на носу! – фыркнула Фро.

Она единственная ощущала себя тут уютно и гномью кашу лопала с аппетитом, не задаваясь вопросом, почему она хрустит.

– Кузя мудрила, – заявил Рюрик. – Он мудрила, я вождила!

– Иногда хорошо бы совмещать. Так или иначе выплываете вы утром, на рассвете. Ночь – не то время, когда переправляются через Стикс, – сказала Маргарита.

Она коснулась Кузиной руки и тихо добавила:

– Когда будешь управлять плотом – будь осторожен! Не позволяй водам Стикса дотянуться до себя!..

Захватив Тарараха, Рюрик сбегал за мечом. Дом, на крышу которого он его забросил, отыскали с трудом. Это были те самые места, где Фро и Фиоля отбивались от нежити. Стены дома сгорели, крыша провалилась. Рюрик долго бегал по пепелищу, призывая меч. Он кричал, умолял, угрожал, пинал обгоревшие брёвна, а под конец рухнул на землю и разрыдался.

Тарарах стоял рядом, чесал шею, сочувственно шмыгал носом и бормотал:

– Ишь ты оно как... А мою-то секиру гномы вернули... вотанно как вышло.

Рюрик поднял испачканное углём лицо и дико посмотрел на него.

– Он мог сгореть?

– Если твой меч – меч Фрейра, он выкован из солнечного луча. Сгореть он, стал быть, не мог. Но ежели он в этот момент был соломой, то, стал быть, мог...

Рюрик зарыдал ещё громче.

– Если б он был со мной, я бы так его любил! Я бы смазывал его медвежьим салом! Ножны бы ему раздобыл самые надёжные! – стонал он.

Одна из травинок выбралась из кучи горелой соломы и, складываясь вдвое, как путешествующая гусеничка-листомерка, подползла к руке Рюрика. Просочилась между пальцами и превратилась в рукоять меча. И сразу же рядом, среди головешек, засиял меч. Рюрик тупо уставился на него.

– Ты что, издевался надо мной? Слушал, как я тут убиваюсь и несу чушь, и хихикал себе?! – завопил он, покраснев от негодования.

Меч виновато поёрзал, точно пожимал плечами. Будущий вождь правильно оценил этот жест.

– Я тебя переплавлю, железка ржавая! В Стикс тебя заброшу! Да я... Ножны тебе новые? Да я...

Тарарах отошёл, чтобы не слушать этот любовный бред, вернулся к остальным. Фро сидела у костра и, обхватив колени, тихонько раскачивалась. Она смотрела на пламя с бесконечной тоской. Не рыдала и не вопила, как Рюрик, – её горе было другим, более затаённым и менее карнавальным.

– Чего с тобой такое? Плачешь? – спросил Тарарах.

– Я предала своих гморфов. Рыню Трескуху, Щитоморда, Скрипуна... Даже Эйрик Зубастый уполз! – отозвалась Фро глухо.

Тарарах опустил ей на плечо свою ручищу.

– Ну ты это... не хотела... Их потеряла, а нас, стал быть, нашла... Мы тебя не бросим! Ты залезай лучше под шкуру, пока её Рюрик не занял, и спи. А то утром ты, может, в Стиксе потонешь! – прогудел Тарарах.

Фро улыбнулась сквозь слёзы.

– Умеешь утешать. Но, знаешь, сработало! – сказала она и полезла под шкуру.

* * *

Поднялись они на рассвете. Несмотря на ранний час, на берегу их уже поджидала Маргарита и несколько почтенных седобородых гномов. Воды Стикса покрывал молочный туман. С берега на ладью была перекинута длинная доска, служившая мостками.

– С вами пойдёт гном Мракобей! – сообщила Маргарита. – Он очень старый. Все остальные гномы из его семёрки вместе с белоснежкой давно ушли в Гномью Кузню на перековку душ. Мракобей раз сто нам говорил, что ему тоже пришла пора переселяться!

Гномы вытолкали вперёд древнего горбатого гнома. Нос у него был похож на луковицу, а глаз не видно вовсе – их закрывали мохнатые седые брови. Борода у гнома была уже не белая и не седая, а зелёная от старости. Он постоянно наступал на неё и гневно перебрасывал через плечо. В руках у Мракобея был топор, на который он опирался, как на костыль. Для того же, чтобы острая часть топора не резала ему подмышку, гном обкрутил лезвие тряпками.

– Вы покажете нам остров с кузней? – крикнул ему на ухо Тарарах.

– Ась? – переспросил Мракобей, по привычке многих старых гномов приподнимая мохнатые брови пальцем, чтобы лучше разглядеть собеседника. Глаза у Мракобея оказались неожиданно умными и живыми.

– Он всё прекрасно слышит. Просто одичал немного в пещере! Характер у него тяжеловат! Счастливого тебе перерождения, Мракобей! Ты вернёшься к нам маленьким гномиком! – торопливо сказала белоснежка и кому-то подмигнула, после чего гномы торопливо перебросили Мракобея с берега на ладью и убрали мостки, пока он не вылез обратно.

Кузя взялся за рулевое весло. Рюрик воинственно сжимал рукоять меча. Похожий на солнечный луч, меч прорезал молочную пелену.

– Куда плыть? – спросил Кузя.

Гном Мракобей сердито ткнул рукояткой топора в туман. Это, в принципе, могло означать что угодно, так как видно в тумане всё равно ничего не было.

Кузя навалился на рулевое весло, и ладья бесшумно отчалила от берега. Гномы, прощаясь с Мракобеем, махали ему руками и трясли бородами, тот же почему-то, мало растроганный, грозил им костылём. Это удивило Кузю, но он сказал себе, что у каждого народа свои обычаи.

Воды Стикса липли к днищу ладьи и пытались затащить её в глубины. Несколько раз Кузя замечал, как по рулевому веслу в ладью пытается вползти серебристая гадючка, сотканная из тысяч капель. Кузя бил по веслу ладонью, мешая каплям собираться вместе. А ещё очень тревожили звуки из тумана – стоны, крики, вздохи. Казалось, они плывут по чему-то живому и страдающему.

От гнома Мракобея толку было мало. Он непрерывно бубнил что-то себе под нос. Тень поняла, что гном переживает за оставленные в пещере сокровища. Когда какая-то семёрка полностью вымирала, другие гномы кидались делить содержимое её сундуков. Мракобей, как последний из своей семёрки, разумеется, был в курсе, как это происходит.

Когда Кузя не смог больше удерживать рулевое весло один, ему стал помогать Рюрик, а потом и Тень. Теперь они ворочали веслом втроём. Тарараху пришлось отойти на нос ладьи, чтобы ладья не зачерпывала воду кормой.

Внезапно из тумана возникло нечто огромное. Кузя решил, что их несёт на острые скалы. Но это огромное было живым, а скалы были зубцами на спине гигантского змея.

– Хтоньская хтонь! Оно плывёт к нам! – завопила Тень.

Рюрик, пытаясь развернуть ладью, упирался ногами в борт, руками толкая весло вверх, точно выжимал груз. Кузя и Тень ему помогали. Мракобей же уселся на корточки, обхватил голову руками и принялся раскачиваться взад и вперёд, что-то бормоча. Судя по всему, прощался со своими сундуками. Впереди горели жёлтые глаза, громадные, как луны.

Фиоля что-то торопливо искала в своём мешке. Наконец нашла и издала радостный крик. Кузя увидел, как в её ладони пляшет маленький огонёк. Фиоля вскинула руку и делала какие-то магические движения. Крошечный огонёк согревал ночь Стикса. Туман рвался, как мокрая вата. Сперва ничего не происходило, а потом огромные прожектора змеиных глаз сместились, заворожённые крошечным огоньком. Фиоля продолжала танец одинокой свечи. Их судёнышко задрожало. Кузя решил, что ладья разваливается, но нет – это змей поворачивал голову, повторяя движения свечи. И вместе со змеем шевелились тяжёлые, точно отлитые из металла воды реки. Страшная пасть захлопнулась. Фиоля скользнула на нос ладьи, пробежала по мощной спине Тарараха и, склонившись вперёд, коснулась ноздри змея. Огонёк свечи раздвоился в громадных глазах, и равнодушное и пустое выражение в них сменилось на осмысленное, наполненное надеждой. Ладью пронесло мимо. Видно было, как змей тяжело поворачивается ей вслед, а где-то там, уже позади, Стикс волнуется и выходит из берегов.

– Он нас не тронул! Ему и глотать нас не надо было! Просто чуть рот приоткрой – нас бы туда течением затянуло! – выдохнул Тарарах. – Как тебе это удалось?

– Я вспомнила, что Ягге рассказывала про змея Аквариуса. Огромный, как остров. Лежит на океанском дне и раз в десять лет всплывает, чтобы издать призывающий одинокий звук. И, если делаешь свечой такие движения, то он вроде бы успокаивается. Вот я и подумала, что вдруг это Аквариус! – объяснила Фиоля.

– Это не Аквариус, – возразил Кузя. – Но я, кажется, понял, кто это. Аквариус живёт в океане, а его невеста застряла в водах Стикса – они же очень плотные. Стикс погрузил её в полудремоту. Воды Стикса – мёртвые. Теперь же, кажется, невеста вновь движется в океан.

Они обернулись. Маслянистые воды Стикса тяжело раскачивались в берегах. Громадная змея шевелила хвостом, направив морду к далёкому океану. Каждое движение хвостом продвигало невесту Аквариуса хотя бы немного вперёд. Главное, чтоб огонёк свечи в её глазах не угас.

– Главное, чтобы ей хватило сил! – шепнула Фиоля Кузе. – И знаешь что... Я почувствовала... Она передала мне часть своего дыхания.

Кузя с тревогой оглянулся на Фиолю. Тарарах поднял Мракобея, который всё ещё качался и бормотал, и как следует встряхнул его.

– Где Кузня Гномов? Мы не проплыли мимо?

Мракобей ткнул рукояткой топора вправо и вперёд. В тумане Тарарах различил плоский островок с небольшим скальным возвышением. В сравнении с огромной невестой Аквариуса островок не впечатлял. Не встряхни сейчас Тарарах гнома, они непременно проскочили бы мимо.

Кинувшись на корму, Тарарах навалился на рулевое весло. Весло затрещало. Ладья тяжело повернула к берегу, и нос её заскрежетал по камням. Опасаясь, что ладью отнесёт, Фиоля спрыгнула на берег первой. За ней последовали остальные. На ладье остался только безутешный гном.

Вниз уходили ступени. Немного в стороне Фро увидела плот. Брёвна плота выглядели недавно срублеными, но были уже порядком ободраны.

Фро толкнула плот ногой и хмуро произнесла:

– Мировуд уже здесь... Интересно, как он отнесётся к тому, что я ещё жива?

Рюрик извлёк меч и, крадучись, двинулся к ступеням. Меч прекрасно чувствовал, что хозяину страшно, и сиял совсем тускло. Внезапно Тарарах с воплями кинулся к ладье, но, не добежав до Стикса, остановился и принялся орать, потрясая кулаком.

– Что такое?! – крикнула Тень.

– Ничего. Ладьи у нас больше нет.

– Как нет? – недоверчиво выдохнула Тень, вглядываясь в туман.

Остальные застыли с раскрытыми ртами.

– Гном Мракобей смылся вместе с ней. Сундуки ему покоя не давали. Видать, решил, что ему ещё рано помирать.

– Хтоньская хтонь! – воскликнула Тень. – Мы тут что, на всю жизнь застряли?

– У нас есть плот Мировуда. Только без посоха он не поплывёт, – сказал Кузя.

– Ну и отлично! Тогда за посохом! – воскликнул Рюрик, и меч в его руках наконец полыхнул. Будущий вождь лосемедведей нанёс короткий рубящий удар сверху вниз, а потом сразу укол. Следом за Рюриком спускался Тарарах с секирой. За ним, поигрывая тяжёлым, на сапёрную лопатку похожим ножом, шагала Фро.

Кузя подумал, что, когда шансов нет, это всегда даёт дополнительные шансы, потому что перестаёшь бояться. А когда уходит страх, из отсутствия страха возникает новая надежда.

Глава 24

Капризный союзник

Криво прорубленные ступени, уходившие в земные недра, казались бесконечными. Фро, спускавшаяся впереди, несла запас лучин, по мере прогорания воспламеняя их друг от дружки. Лучины горели плохо, тускло. Только и удавалось разглядеть, что отблески на влажных камнях и руку Фро, сжимавшую лучину.

– Что это за ходы, в которых даже гморфов нет? Ну хоть бы червядлы! – сердилась она.

Тень и Рюрик, по обыкновению, бранились. Кузя старался лишний раз не вспоминать, что вокруг глубокие воды Стикса, отыскивающие малейшую щёлочку, чтобы просочиться... Шли они долго и совсем истомились. Пещера открылась внезапно. Она была совсем маленькой. Из трещины в полу пробивалось ослепительно-алое сияние. Внутри угадывался страшный жар. И тем страннее, что в самой пещере было холодно. Перед трещиной на коленях стоял волхв, длинная борода которого представляла собой сосульку, и разворачивал мешковину. Герцог, хмурясь, наблюдал за его действиями. Мировуд вытащил молот, взвесил его в руке и с сожалением бросил в трещину. Потом туда же отправил рог и кубок. Падали они долго. Наконец трижды коротко полыхнуло и сразу донёсся зловещий вой волка, полный яростного нетерпения. Звучал он на фоне равномерного звонкого перестука множества молоточков – точно там, внутри пролома, работали сотни невидимых кузнецов.

– Духи огня трудятся на Гномьей Кузне! Уже скоро будет готов нож и освобождён волк! – торжественно произнёс Мировуд.

– А как насчёт моего герцогства и империи? – поинтересовался Герцог.

Мировуд повернул к нему оскаленное, алыми отблесками озарённое худое лицо и усмехнулся.

– Ещё немного терпения, великий друг мой! Ты держишься за обломки! Вскоре начнутся новые времена! Не останется ни одной империи и ни одного жалкого герцогства!

Герцог явно напрягся: подобная перспектива его не слишком обрадовала.

Тут Кузя, успевший промёрзнуть до костей, глухо чихнул.

Волхв резко повернулся в его сторону. Посох прыгнул к нему в руку и выбросил поток света.

– Кто там? О! Вот это да! Варяги! Арысь! Фро! – воскликнул он.

Рюрик сделал шаг вперёд и с угрозой занёс меч. За его спиной Тень натянула тетиву лука. Ещё одна стрела была у неё в зубах. Со стрелой в зубах можно было только мычать, поэтому традиционное «Сдавайся! Или умри!» крикнул её господин и повелитель. Меч полыхнул у него в руке ослепительно ярко. Глаза волхва остановились на мече, узнали его и сузились.

– О, что я вижу! Меч Фрейра! Помнится, среди древних богов долго шли споры, можно ли так отсечь солнечный луч, чтобы он сохранил свои свойства. И удалось это лишь единожды. Правда, потом Фрейр отдал меч несчастному слуге, который привёз ему девушку. Логичный вопрос: а самому нельзя было съездить за невестой в Ётунхейм, раз уж тебе принадлежат самая быстрая в мире лошадь и самый сильный меч?

– Сдавайся! – повторил Рюрик.

Герцог неприметно отодвинулся и завёл руку за спину. Рюрик заметил, что его рука, точно вытекая из рукава, превращается в щупальце.

– Конечно, сдаюсь! – закивал волхв. – И это всё, что тебе надо: просто сказать «сдаюсь»? Ну всё, сказал! Можете топать отсюда!

Рюрик сделал ещё один маленький шажок вперёд. Мировуд усмехнулся.

– И ещё вопрос на засыпку. Если твой меч так хорош, почему его приковали, и он тихо ржавел, пока ты его не нашёл? Он никому не был нужен? – спросил Мировуд.

Рюрик остановился.

– Тогда я тебе скажу зачем. Слишком капризное оружие. Мало того, что он ревнив и уложил кучу собственных хозяев, он ещё имеет кучу всяких ограничений. Например, здесь, в пещере, он бессилен.

Рюрик недоверчиво моргнул.

– Почему?

– Потому что он – солнечный луч. А мы там, где солнце не имеет власти. Не просто на огромной глубине, а почти что в царстве мёртвых. Ну, ударь меня мечом, если хочешь! Смелее, суслик! Ну!

Рюрик заорал: «Не верю!» – зажмурился и рубанул волхва мечом. Ровным счётом ничего не произошло. Волхв провёл рукой по своей груди.

– Уф! – выдохнул Мировуд. – А знаешь: было страшно! Знание-то моё было теоретическое!

В воздухе пронеслась стрела, выпущенная Тенью. Всего одна, потому что потом Мировуд дёрнул посохом, и тетива лука лопнула. Но стрела всё же успела впиться волхву в плечо. Сдвинув брови, он выдернул её и продемонстрировал Тени: кровь на наконечнике отсутствовала, как если бы он вонзился в мёртвое тело.

– Где ты видела волхва, которого можно убить стрелой? Сотня стрел – и та только помешала бы мне двигаться.

Всё же больно Мировуду, видимо, было. Морщась, он вскинул посох и направил его на юных варягов.

– Ну! Ещё герои есть? Предупреждаю, не останется и пепла!

Рюрик попятился.

– Так что, всё? И сразу тема ушла куда-то! – сквозь зубы процедил волхв и опустил посох. – Ну так и быть! Я не убью вас. Зачем? Скоро пробьёт час Рагнарёка. Признаться, даже мне страшновато будет наблюдать за тем, что вот-вот начнётся, в одиночестве! Лучше уж в компании! Но всё же...

Тут Тарарах бросился на Мировуда (тот про него совсем позабыл), замахнувшись секирой. Герцог, очнувшись от глубокой задумчивости, выдвинул щупальце и перерубил древко. Секира, звякнув, упала на пол и задела ногу принцессы Фиоли. Задела легко, но выступила кровь, Фиоля вскрикнула, а уже в следующий миг в прыжке превратилась в арысь. Лапами она ударила Герцога в грудь, сшибла с ног, а потом обрушилась на Мировуда. Тот, проявив неожиданную резвость, отскочил. Фиоля прокатилась по полу, вскочила, но волхв уже крутанул посохом, и поток магии безжалостно закрутил арысь и бросил на каменный пол.

Фиоля барахталась и не могла подняться. Тело ей не повиновалось. Она с трудом осознавала, что происходит. Не понимала, что за страшный человек сидит рядом, с интересом её разглядывая.

– Но что я вижу? Классический кентаврид. Торс девушки на теле рыси. Ты даже не представляешь, дитя моё, какое ты редкостное сокровище!

Мировуд бесцеремонно сгрёб её переднюю лапу и принялся разглядывать. Фиоля попыталась выпустить когти, и ей это даже удалось. Мировуд отдёрнул руку. На его ладони проступили четыре длинных борозды.

– Да! – сказал волхв. – Лапка царапается! Но не это главное свойство арыси. Главное – вот!

Он опять схватил арысь на сей раз не за переднюю лапу, а за запястье и коснулся её человеческой рукой своего раненного стрелой плеча.

– Видела? Рана затянулась! Сам себе я бы затягивал её гораздо дольше! – сказал он. – Арысь – классическая целительница. У неё четыре лапы и две человеческих ладони. Странствует по миру, карабкается на горы, пробирается в пещеры и лечит древних чудил. Ладони арыси исцеляют. Звериные лапы закручивают спирали магий... Да ты меня вообще слушаешь? Ах да! Я взял у тебя многовато сил! Ну прости! Немного про запас.

Фиоля застонала. Она ослабела и не могла дольше быть арысью. Кузя бросился к Фиоле, обнял её, затем приподнял и усадил. Стоять она не могла, зубы стучали.

– Ну надо же! Теперь ты просто слабая девушка... Какая трогательная сцена! Просто голубки! – разглядывая их, заявил Мировуд. – Жаль, что позднее мне придётся забрать у тебя переднюю лапу. Но не сейчас. Потом, когда превратишься... А пока дела!..

Волхв качнул посохом. Из него вылетели тонкие шёлковые нити. Они опутали всех с головы до пят. Рюрик попытался порвать их и повалился, барахтаясь в паутине.

– Не сочтите за недоверие... Хотел поэкспериментировать с чарами, похожими на те, что держат Фенрира, – объяснил волхв.

Что-то звякнуло. Удары невидимых молоточков в трещине смолкли. Из алой щели вылетел нож и покатился по полу. На холоде нож быстро остывал. Он чем-то смахивал на тесак Фро – грубой ковки, весь покрытый следами от ударов молота. Рукояти у ножа не было – под неё имелся лишь хвостовик.

Волхв наклонился, с интересом разглядывая нож. Потом осторожно взял его в руки.

– Не гномья работа! Зато он рассечёт то, с чем не справится ни один нож в мире, – цепи Фенрира. Шум кошачьих шагов, борода женщин, корни гор, медвежьи жилы, дыхание рыб и слюна птиц – всё это, соединённое вместе, сможет одолеть только этот нож.

Точно услышав слова волхва, завыл волк. К жару кузницы примешался смрад его тяжёлого дыхания.

Волхв вертел нож в руках, что-то соображая.

– Так... А вот это я упустил из виду! Сам собой нож пут не разрежет. Прыгать в расселину? Не хочу вечно жариться, оставаясь живым. Значит, остаётся только одно.

Он сосредоточился и что-то забормотал. Посох выбрасывал искру за искрой. Застывая в воздухе, искры сплетали рунный узор. Внутри узора, не встречаясь и не сталкиваясь, скользили такие же искры, как прежде в молоте, роге и кубке.

– Уже недолго осталось... там в подземье лабиринты... Чтобы все их распутать, ножу предстоит узнать путь.

Сплетённые в узор руны внезапно превратились в деревянную рукоять для ножа.

– Ну, как-то так. Сойдёт! Остался один маленький штрих! – сказал волхв.

На сей раз крошечная искра вырвалась не из камня на посохе, а изо рта Мировуда и медленно поплыла по воздуху к ножу. Это была странная искра, она чем-то напоминала маленького прозрачного человечка, шагавшего по воздуху. Человечку совсем не хотелось идти. Он петлял в воздухе, часто оборачивался и, кажется, хотел вернуться.

Мировуд размахивал руками и посохом, точно угрожая ему и отгоняя от себя.

– Душа и дыхание... Не просто похожие слова! Я наделяю нож своей собственной душой... – шептал он.

Скоро, очень скоро Фенрир будет свободен. Тарарах, хоть и в путах, с отчаянным воплем прыгнул на волхва, сшиб его с ног и повалился сам. Мировуд с лёгкостью поднялся, но, пока они барахтались, человечек успел повернуть назад и почти уже добрался до его рта.

Волхва, казалось, это потрясло больше, чем внезапное нападение Тарараха.

– Надо же! Похоже, я сам этого боюсь!.. Не стоило смешивать магию с душой! – негромко произнёс он и опять властно погнал искру к ножу.

Внезапно Герцог, до того стоявший точно в полусне, повернулся к Мировуду. Его длинное шупальце щёлкнуло, как кнут. Волхв повалился лицом вперёд. Прозрачный человечек, не добравшись до ножа, заметался, а после очень медленно вновь направился к Мировуду и втянулся в него.

– Недурственный удар щупальцем! – похвалил себя Герцог. – Не поверите, но я так деревья валил.

– Вы что, перешли на сторону добра? – недоверчиво спросил Кузя.

– Ни в коем случае, – ответил Герцог. – Я на своей собственной стороне. Где моя выгода – там и моя сторона. Это Мировуд тридцать раз на дню переходил то туда, то обратно.

Вновь превратив щупальце в руку, Герцог осторожно подобрал нож и рассёк на пленниках путы. Нож разрезал путы легко, точно они были сплетены из нитей влажного тумана.

– Хороший нож... – похвалил Герцог. – И да, с того момента, как мы ступим на берег, мы опять враги. Пока же перемирие!

– И давно вы поняли, что Мировуд не поможет вам вернуть герцогство? – спросила Тень.

– Сомневался давно. Но окончательно убедился только теперь. Не хочу слишком уж приближать день и час Рагнарёка!

– А вот это напрасно! – раздался хриплый голос.

Мировуд перевернулся на спину, лежал и улыбался. Герцог метнулся к нему. Рука волхва, не выпустившая посох, дёрнулась. Посох выбросил поток искр, обратившийся в тонкий алый кнут. Кнут, как змея, обвил ногу, а потом и всё тело Герцога. Щупальца древневидлы и кнут сплелись в схватке.

Мировуд уже вскочил на ноги. Посох продолжал метаться в его руке, порождая всё новые искры, которые жалили Тарараха и Рюрика. Ловкая Тень пока уклонялась от них, швыряя в Мировуда всем, что попадалось под руку.

– Давай разом, варяг! – заорал Тарарах, повисая у волхва на спине. Рюрик собрал всю свою могучесть в кучку и, подкатившись снизу, опрокинул Мировуда на землю. Размахивать посохом он теперь не мог, однако и торжествовать победу было рановато. Могучие Рюрик и Тарарах едва вдвоём удерживали волхва. Они пыхтели, вцепившись ему в руки и в ноги. Единственное, чего у них не получалось, это отобрать у него посох.

Наконец Мировуд перестал барахтаться.

– Ну всё. Поигрались и хватит! На эпическую битву это всё равно не тянет! – произнёс он с сожалением.

Алая змея перестала извиваться, развернулась и деловито поползла по посоху. Пока змея ползла, она утолщалась и превратилась в огромного удава. Удав обвил Рюрика и Тарараха и лениво отбросил их в сторону.

– Уф! Сколько магии на вас истратил. Пару древних чудил уж точно. Любой стожар осудил бы меня за такую расточительность. Буквально за несколько капов мог бы вас прикончить. Но пора!

Мировуд выдохнул. Из его дыхания вновь возник прозрачный грустный человечек, который по воздуху зашагал к ножу.

Кузя по-прежнему прижимал к себе дрожащую Фиолю. Рука Фиоли, слепо шарившая вокруг, запуталась в кожаном шнурке у него на шее. Освобождая её руку, Кузя нащупал кусок янтаря. Внутри янтаря застыл многолапый паучок, покрытый красными ворсинками. Несколько мгновений Кузя бессмысленно глядел на него, пока в памяти не вспыхнуло: «Стоглазий. Залипший в янтаре паук, растягивающий время». Кузя сорвал шнурок с шеи и, не размышляя, как освободить паука, вместе с янтарём запустил в Мировуда. В этот бросок Кузя вложил всю силу. Он громко крикнул, привлекая внимание волхва. Мировуд, решивший, что Кузя швыряет в него по меньшей мере куском скалы, махнул посохом, сформировав защитный барьер. Поток магии из молочного камня встретился с янтарём и мгновенно растопил его. Конечно, он сжёг бы и стоглазия, но маленький паучок сумел себя защитить. Его окутало зеленоватым сиянием. Сияние это охватывало лишь часть пещеры, но на этом пространстве время сгустилось, став плотным, как стекло. Застыл расплавленный янтарь и его капли, падавшие на землю. Застыл Мировуд с искажённой улыбкой. Застыли искры из его посоха. Кузя не мог ни моргнуть, ни вдохнуть. Все они замерли вместе со временем. Как же это страшно! Колесница времени несётся дальше, дребезжа колёсами, а ты сидишь на дороге, в пустоте, и только и можешь, что провожать её беспомощным взглядом.

И по этой остекленевшей жизни, замершей в стоп-кадре, окружённый сиянием, целеустремлённо полз маленький паучок. Его не заботил барьер из раскалённой магии. Всё это работало только во времени, а паучок был его единственным властелином. Паучок подполз к Мировуду и укусил его в шею. Сразу после этого зеленоватое сияние погасло и время ожило. Мировуд схватился рукой за место укуса, пытаясь раздавить быстро уползшего паучка. Сделал несколько шатких шагов, слепо зашарил руками, прошептал пару проклятий и рухнул.

– Готов! – констатировал Тарарах. – Как ты его ухлопал, Кузя?

– Это Стоглазий. Я не хотел... просто бросил янтарь!

Питекантроп уважительно кивнул. Он был наслышан про Стоглазия. Потом покосился на прозрачного человечка. Душа Мировуда не могла решиться: идти ей к телу или к ножу. То шагала к колодцу, то мучительно простирала руки к телу. Кузе было жалко душу. Словно что-то живое и искреннее – частица вечного света – досталось глупцу и страдает.

Ещё несколько секунд душа колебалась, потом сделала шажок. Ещё шажок. И наконец с явным облечением вновь скользнула в Мировуда. Рука волхва слабо шевельнулась.

– Кажется, он жив! – воскликнул Тарарах.

– Не может быть! Яд стоглазия убивает всех, включая нежить, – возразил Кузя.

– Тут есть тонкость, – отозвался питекантроп. – Некромага нельзя убить, потому что он уже мёртв. Но и мёртвым как таковым он не является! В общем, что-то среднее.

– То есть Мировуд выживет?

– Похоже, да. Даже стоглазий не сможет его надолго остановить. Но посох у него лучше забрать! – Герцог потянулся к посоху, но одумался и спрятал руку за спину.

– Нет, не получится! Как дотронуться до посоха, которого может коснуться только волхв?

Тень шмыгнула носом. И было это шмыганье № 6. Победительное во всех смыслах, но несколько затаённое. В шмыганье этом прочитывалось: я великая, спору нет, но в данный момент готова это не обсуждать.

– Моё племя часто применяет интересную магию. Соседние вожди имеют неприятную привычку заговаривать сундуки и ларцы, чтобы они узнавали лишь хозяина и отхлопывали пальцы всем посторонним.

– У вас что, племя жуликов? – поинтересовалась Фро.

– Нет! Но в голодные зимы моё племя предпочитает не нервировать соседей занудными просьбами отсыпать полмешка пшеницы. Если они добрые, то и так дадут. А если злодеи и жмоты, то лучше их не волновать! – отозвалась Тень.

– Знакомо! – кивнула Фро. – Когда я в детстве украла котелок каши у Фредди Большие Зубы, тоже не стала его будить. Видно же, что человек устал, раз спит в обнимку с пилой. И каша была пригоревшей. Я когда возвращала котелок, так ему и сказала: «Заруби себе на носу: готовить ты не умеешь!»

– И что Фредди?

Фро ухмыльнулась.

– Фредди сидел тихо, как зайчик. Торжественно обещал научиться. Правда, со мной были Рыня Трескуха и три её сына. Потом Фредди всё-таки сожрали, но не в тот день.

– Проникновенный рассказ! Начинаю люто любить Костянку! – одобрила Тень.

Она подошла к Мировуду, расправила ему пальцы на правой руке и, коснувшись ладони, что-то тихо зашептала. Их ладони слились воедино, точно склеились. Это был древний заговор, слова его были неразличимы. Легко было представить, как Летучие Мыши шепчут его ночами, пробираясь между спящими воинами в хижине вождя. Закончив шептать, Тень протянула руку к посоху. Это был новый жест, раздражительный и требовательный, не свойственный прежде вкрадчивой Тени. Тень не просто похитила у Мировуда его прикосновение, но и сама двигалась теперь, как некромаг. Посох послушно лёг к ней в руку. Тень удерживала его с трудом.

– Хтоньски тяжёлая штука! Ну всё, топаем отсюда побыстрее! Я не нанималась брёвна таскать! – пожаловалась она, закинула посох на плечо и двинулась к лестнице.

– Эй! А что с волшебным ножом? – окликнул Рюрик.

– Возьмём с собой. Оставлять его волхву явно не стоит, – сказал Кузя.

Они начали подниматься. Молочный камень разливал свет и выбрасывал искры. Из расселины вслед нёсся разочарованный вой прикованного волка.

Когда они вновь оказались у Стикса, плот был на месте. Спеша покинуть негостеприимный остров, они оттолкнулись от берега. Кузя опасался, что перегруженный плот глубоко уйдёт в воду, однако он повис над туманом.

– И как мы поплывём? – поинтересовалась Тень.

Герцог стал припоминать, как это делал Мировуд.

– Переверни посох! Опускай шар в туман! Не касайся воды! – раздавались команды.

– Снова эксплуатация женского труда! Ну и отлично!

Тень перевернула посох молочным камнем вниз. Оказавшись в тумане, посох засветился голубоватым мертвенным светом. Внутри камня сияли сполохи, напоминавшие спутанный клубок молний. Руки у Тени ходили ходуном.

– Я не удержу! – пожаловалась она. – Рюрик, помоги! Нет, поверх моих пальцев! Отлично! Хороший мальчик, много кашки ел! Простите, великий вождь, вашу великую повелительницу! Я не желала вас смутить!

Рюрик, встав позади, обхватил руки Тени, и плот понёсся по Стиксу. Со стороны острова донеслись вопль и вой. Непонятно, что из них было более яростным. Очевидно, Мировуд не только очнулся, но и выбрался из подземья.

– Наш всеначальный, кажется, перестал нести в мир добро и теперь несёт зло. К счастью, он без посоха и уплыть ему не́ на чем, – озабоченно сказал Герцог.

– Вождила! Не отвлекайся! Не дёргай посохом! Мы чуть не врезались! – закричала Тень. – Кузя, иди помогай!

Теперь удерживать посох ей помогали не только Рюрик, но и Кузя, а под конец и Тарарах. Чудом обогнув несколько внезапно выросших из воды скал, они высадились на каменистый берег с редким, мёртвым, изломанным лесом. Типичный лес на берегу Стикса.

– Уф! Всё-таки немного легче! Передпоследний штрих! – сказал Герцог, вытаскивая плот на берег.

– А какой последний? – поинтересовалась Тень.

– Такой! – Герцог размахнулся и забросил волшебный нож в Стикс. Стикс принял нож мгновенно и без вплеска. Навстречу ножу рванулась волна, обвила его и жадно утянула в глубины.

В момент, когда нож упал в воду, с острова вновь донеслись протяжный волчий вой и яростный крик. Неизвестно как, но Мировуд понял, что нож утрачен навеки.

– Из Стикса он его не достанет? – спросил Кузя.

Герцог покачал головой.

– Стикс никогда ничего не возвращает. Значит, новой войне гномов, тельхинов и людей не бывать. Хотя, конечно, и недовольство будет, и свары, но до крупной войны не дойдёт. Ну да со временем всё уляжется! – заявил он.

– Зачем вы нам помогли? – задала давно мучивший её вопрос Фиоля.

Герцог очень удивился.

– Не хочу тебя разочаровывать. Я помогал себе. Так уж вышло, что наши интересы совпали. Мировуду надо уничтожить мир и выпустить заточённый хаос. Мне же нужна чистенькая, ухоженная и приносящая доходы Империя. Ну и цезаревна Фиоля! Ха-ха! Это была шутка, разумеется! Жена-арысь мне абсолютно ни к чему! Две чудилы на престоле – явный перебор.

Тень подошла к берегу и размахнулась, примериваясь.

– Что ты собираешься сделать? – всполошился Рюрик.

– Утоплю посох в Стиксе! – сказала Тень.

– А не лучше оставить его у себя?

Рюрик размечтался, как, заполучив посох, племя лосемедведей покорит весь Бешеный Полуостров. Тень шмыгнула носом. Это было финальное шмыганье № 7. Короткое, яростное и недовольное, означавшее, что с Тенью сейчас лучше не спорить.

– Я, кажется, переоценила свои силы. Одурачивающая магия перестаёт действовать. У меня начинает покалывать пальцы. Ещё пару минут – и посох нас всех испепелит! – заявила она.

– А если наложить новую магию?

Тень замотала головой.

– Увы. Один предмет можно одурачить всего один раз. Во второй раз он распознает обман!

– Да посмотри ты на него, вождила! – посоветовал Кузя.

Посох в руках у Тени действительно вёл себя странно. Камень стихийно выбрасывал молнии, а сам посох изгибался и пытался вырваться.

– Мировуд его призывает! Я видела такое раньше, в Костянке, – прошептала Фро.

– Надо скорее бросить его в Стикс! Рюрик, помоги! Он слишком тяжёлый! Размахнись, а я разожму пальцы!

Рюрик подбежал, и вдвоём с Тенью они зашвырнули посох в Стикс. Посох взмыл высоко и, кувыркаясь, стал быстро падать в туман. Рюрик удовлетворённо крякнул, ожидая момента, когда вода затянет его, как это случилось с ножом. Однако молочный камень выбросил сноп искр, и посох, развернувшись, помчался над рекой, явно направляясь к далёкому острову. Видно было, как в тумане плещут голубоватые молнии.

– Мировуд его перехватил! – охнула Фро.

– Есть у меня скверное предчувствие! Вернее, целая куча нехороших предчувствий, – сквозь зубы сказала Тень.

– Ничего! На острове нет ни щепки. Плот на берегу, а на нашей ладье уплыл гном! – бодро сказал Рюрик.

Остальные вежливо промолчали, лишь Тень буркнула сквозь зубы, что оптимизм – второе счастье. А глупость – первое. Рано или поздно, а Мировуд с острова выберется.

Герцог дожидаться этого счастливого момента не стал, и повернулся, готовясь скользнуть в лес.

– Хорошо хоть, нож в Стиксе! А вот мне пора! Надо ещё заняться обнаглевшим секретарём!

Тень остановила его.

– А попрощаться? – воскликнула она, бросаясь к Герцогу, как голодная кошка к ногам отпирающего дверь хозяина.

Герцог удивлённо хмыкнул.

– А ты вообще ничего! Фрейлиной при моём дворе станешь?

Тень чуть не запрыгала от счастья.

– Ах! Такое предложение скромной девушке! Жизнь складывается на глазах! А Рюрика мы возьмём к себе штатным берсерком? Он, когда сердитый, дико страшный! Можно поручить ему охранять капустное поле!

Рюрику Мощному идея Тени не понравились. Он бледнел и злился, пока Тень не отпустила Герцога и он не скрылся в лесу.

– Зачем ты устроила весь этот цирк? – завопил Рюрик.

– А вот зачем!.. Держи, Фиоля! Твоя корона! Надеюсь, он не сразу её хватится!

Тень прокрутила на пальце невесть откуда появившийся обруч с камнем.

– Как ты это сделала? Склептоманила? – спросила Фиоля.

Тень выдала самый яркий фырк в истории мироздания.

– Что за слово! Фи! Затрофеила!.. Думаешь, к чему нужны были все эти прощальные обнимашки? Неужто я променяю моего Рюрика на какого-то герцога? Он у меня тоже вождила, пускай и лосемедвежий! Ну да, видно, у меня на роду написано стать лосемедведихой!

Рюрик, только что такой несчастный, гордо приосанился. Тарарах озабоченно наблюдал за свинцовыми водами Стикса. Сияние посоха почти докатилось до острова. Оно перемещалось как живое существо, как огромная голубая светящаяся молния. Ещё немного – и волхв с посохом воссоединятся.

Однако прежде, чем это произошло, из воды высунулась громадная зубастая морда, схватила посох и скрылась. С острова долетел разочарованный вопль Мировуда. Его задача явно усложнилась. Теперь в плане побега с острова первым пунктом стояла охота на подводных чудищ с инвентаризацией содержимого их желудков. Занятие достойное, но продолжительное, которое без посоха могло занять века.

– Вот это да! Яркий свет привлекает подводных чудил! Стоило волхву об этом вовремя вспомнить! – пробасил чрезвычайно довольный питекантроп.

Глава 25

Вечные странники

Первый, кого они встретили на берегу, был сбежавший гном Мракобей. Старик уже выволок из пещеры все сундуки, пооткрывал крышки, и, дразня других гномов, пересчитывал сокровища у всех на глазах.

– Как вам этот алмазик? Не слишком крупный? – бубнил он. – А этот рубинчик? Не слишком ли алый?.. Эх, гномы, гномы, рано вы меня списали! Да я ещё новую белоснежку себе найду! А, Маргарита? Пойдёшь за меня? Кто ж тебя, бедную, ещё красиво приоденет?

Гномы злились. Маргарита хохотала, а сам Мракобей, пальцем приподнимая брови, смотрел на мир лукавыми глазами. Он уже сообразил, что, вернувшись с острова, можно сказать, с того света, попал во всемирную историю гномов.

Кузя подробно рассказал Маргарите о роге, кубке и молоте, которые ныне, превращённые в нож, будут вечно покоиться на дне Стикса. Та выслушала его, но, кажется, больше поверила пыхтенью Тарараха и его отрывистым репликам.

– Ну в Стиксе, так в Стиксе. Зато, стал быть, волчару не выпустили! Разницу чуете?

– Ладно, – вздохнула Маргарита. – С тельхинами мы поговорим, а с людьми вы сами разбирайтесь. Признаться, нам от этого рога было одно беспокойство. Пещеры нижние все лавой затопило, а средние уровни все червядлами забиты. Работы встали. Молодые белоснежки не получают ежедневных бриллиантов и от злости перестали варить детям кашку... Для кого как, а для нас это трагедия!

Кузя представил, как он сообщит Ярополку Яростному о молоте, и не испытал особого страха. Во-первых, с ним будет Тарарах, а во-вторых, задание они всё же выполнили. Молот нашли. Опять же, в беспокойных варяжских руках от молота были бы одни неприятности. А теперь вроде бы все неприятности позади и можно наконец отдохнуть...

От богатырского храпа Тарараха с еловых ветвей осыпался снег. Холод питекантропа не страшил. Он отпраздновал с гномами победу над Мировудом, и ему было так тепло, что он даже не укрылся, просто рухнул на шкуру. Рюрик и Тень тоже спали. Голова Тени лежала на плече у Рюрика. Даже во сне Тень чутко охраняла своего вождилу. А утром проснётся и будет изводить его придирками. Прекрасная профилактика, чтобы Рюрик не задавался.

А Фиоля и Кузя лежали рядом у костра и смотрели в небо. Звёзды мерцали, переливались, а между ними огромным шаром катилась луна.

– Если увидишь, что какое-то созвездие куда-то не туда сместилось, не подавай виду, что заметил! Это Птиценочь! Если она рядом, то долбанёт клювом и все скалы тут разлетятся, – предостерегла Фиоля.

– Хм... Птиценочь злая? – спросил Кузя. Он мысленно заносил сведения в книгу. Книга ещё не была написана и, как и Птиценочь, парила где-то, но невидимые страницы её постепенно заполнялись.

– Не злая. Просто не любит, когда её замечают, – предположила Фиоля и рассказала Кузе об одиноком огненном драконе.

– Его зовут Горгорын. Он пьёт свет звёзд, а иногда греется на солнце. И ещё меньше Птиценочи жаждет, чтобы о нём кто-то узнал. Воображаю, что будет, если Птиценочь и Горгорын познакомятся! Ну или просто увидят друг друга. А, как думаешь?

– Не будет ничего, – предположил Кузя. – Первичники не любопытны. Их волнует лишь то, что напрямую их касается. До всего прочего им и дела нет. Они просто посмотрят друг на друга, подумают: «Ну Горгорын...», «Ну Птиценочь...» – и разлетятся в разные стороны.

Они замолчали и снова стали смотреть на мерцающие звёзды. А потом Фиоля вдруг сказала:

– Знаешь, раньше меня дико пугало, что однажды я могу стать арысью насовсем. Буду приходить в себя с кровью тетерева на губах, не помня ни о чём, что было ночью... Это... брр... страшно! Я ужасно хотела избавиться от арыси. Ну, от арыси в себе.

– А теперь?

– А теперь я знаю, что не растворюсь. После той встречи со Скробусом, а ещё больше после встречи с невестой Аквариуса я обрела контроль над собой. Теперь точно понимаю, где я, а где арысь. И звериная природа меня не растворит.

Голос Фиоли звучал тихо, отстранённо. Точно она шёпотом читала кому-то книгу. Кузя уже знал, что именно так порой звучит человеческая искренность.

– И что ты теперь собираешься делать? – поинтересовался он так же отстранённо, точно они говорили о какой-то мелочи.

– Теперь я вижу свой путь. Моё назначение – исцелять чудил, которых встречу и которым больше никто не поможет. Буду странствовать по всему миру!

– А я?.. – спросил Кузя.

Ему показалось, что жизнь его опустела. Зачем всё это, если с ним рядом никогда не будет Фиоли?

Цезаревна почувствовала это, повернулась к нему и улыбнулась. Они по-прежнему лежали рядом. Её пальцы коснулись Кузиной щеки.

– Разве я сказала, что мы расстанемся? Ты будешь странствовать со мной. Мы обойдём весь Бешеный Полуостров и весь континент! Встретим множество чудил, и когда-нибудь ты напишешь о них книгу!

* * *

После отдыха в Костянке и трёх дней в гостях у Ягге все засобирались.

– Пора в Школу вождей! Соскучилась я по своему чердаку и по рыбалке из поварских котлов, – заявила Тень. – Фиоля! Кузя! Вы же с нами?

Фиоля с Кузей переглянулись.

– Да, – сказал Кузя. – Пока с вами! А весной уже... ну, об этом потом.

– И я в школу! Ужасно соскучился по эпическим бегалкам! – заявил Рюрик.

– Значит, наши недавние бегалки эпическими для тебя не были? – съехидничала Тень.

Фро смотрела на них и молчала.

– Ну, рада была пообщаться! Раз все уходят, тогда я тоже пошла! – произнесла она подчёркнуто небрежно.

Все разом повернулись к ней. Лицо у Фро было независимым, лишь полуседая бровь заползла на лоб чуть выше обычного.

– Куда ты пошла? – спросила Тень.

Фро пожала плечами.

– В Костянке полно домов, где недавно кого-нибудь съели. Жильё найти несложно, – ответила она.

– Ну уж нет! – отрезал Тарарах. – Ты отправляешься с нами в Школу вождей! Как преподаватель чудиловедения, я могу пригласить любого ученика!

– Но я же не вождиха! – засомневалась Фро.

– И что с того? Обещаю, что Бодуэн тебя либо примет, либо сам будет менять опилки у свинопотамов!

Глаза у Фро загорелись.

– Уверена, рад он мне не будет! – воскликнула она.

Тень расхохоталась.

– Наверняка! Бодуэн никогда никому не рад. Меня он мечтает найти уже который месяц, чтобы выгнать из школы! Вдвоём дразнить его будет куда интереснее!

– Если человек не рад всем подряд, то у него просто характер такой и можно не заморачиваться! – поддержал Кузя.

– Ну, тогда мне с вами точно по пути. Едва ли характер у вашего Бодуэна сильно хуже, чем у Фредди Большие Зубы. И – да! – весной я всё-таки найду своего брата Кая! Ну хотя бы из любопытства! – крикнула Фро и в два прыжка догнала Тарараха, который уже направлялся к лесу, где их ждали Герундий и хрюйс.

Хрюйс уже учуял хозяина и нёсся к нему навстречу, сшибая деревья, так что любому постороннему могло показаться, что он сейчас нанижет его на рог. Но рог застыл в сантиметре от нагрудника Рюрика. Повторять этот трюк не советуем никому!

За хрюйсом по просеке, которую тот проламывал своими боками, скакал лошадла.

Забравшись на спины к хрюйсу и лошадле, друзья отправились к ущелью. Описывать их обратный путь едва ли стоит, потому что даже если варяги идут обратно, они всё равно идут вперёд. И вот уже вдали маячит громадная, похожая на огромный маяк, сторожевая башня Школы вождей.

Навстречу им, как-то углядев их с башни, выбежал Роман Рычащий. Он нёсся к ним, утопая в сугробах, смешно ойкая и подскакивая, потому что не успел обуться и ноги у него мёрзли.

Когда затихли счастливые восклицания и растопили снег слёзы радости, Роман сообщил:

– У меня новости: холошая и холошая, но с небольшим элементом глусти.

– Начни в свободном порядке. А мы будем угадывать, где какая! – посоветовала Тень.

– Длакон! – пролычал Роман. – Помните яйцо в толще скалы? Из него вылупился длакон! Очень быстлый. Плямо глазом не уследишь. И осень голодный. Я назвал его Тефтелет.

– Это, надеюсь, не новость с элементом грусти? – напрягся Кузя.

– Это холошая новость. А с элементом глусти – это то, что Тефтелет испепелил Бодуэна. Никто глазом молгнуть не успел. Бодуэн только плотянул луку и заолал: «Это что ещё такое! Убелите отсюда эту букаску!», и – пшик!.. Теперь в дилектолском зале висит его полтлет! А Тефтелета так никто и не поймал! Кажется, он улетел в земли бабаев.

Все загрустили, но ненадолго. Кузе представилась длинная вереница портретов:

Зус Корпящий

Лёль Нудящий

Гнусь Сопящий

Щур Тупящий

Зигмунд Спящий

Варнава Скрипящий

Людвиг Вопящий

Лось Спешащий

Бодуэн Ворчащий.

Что ни говори, а быть вписанным в историю довольно приятно, хотя каждому хотелось бы стать портретом попозже.

– У нас тепель новый глава школы! – продолжал Роман. – Плислали взамен Бодуэну! Его зовут... зовут...

Тут Роман Рычащий явно напрягся, припоминая сложное и пока что не очень выученное имя.

– Длевнил!

– Что, просто Древнир? Не Древнир Рубящий Всех в Капусту, но Добрый, Мудрый и Пушистый? – съехидничала Тень, знавшая тщеславную привычку обычных школьных директоров прицеплять к своему имени какое-нибудь украшение.

– Нет. Плосто Длевнил. Очень сильный маг. Ещё у Длевнила есть ученик... Салданапал Челномолов! Вот он, кажется, лубит всех в капусту, участвуя в битвах света и млака. Ну и волшебник, говолят, холоший!

Фро, с интересом разглядывавшая башню Школы вождей, фыркнула.

– Челномолов... Странное прозвище для варяга! – заявила она.

– Почему странное? – оспорила Тень. – Самое что ни на есть варяжское прозвище! Где-то есть мол, причал то есть, и у мола привязан челн... Короче, Древнир и какой-то Лодочников! Ну ладно! Посмотрим, что за типы! Может, и получше Бодуэна окажутся! – оптимистично заключила она.

Много веков спустя Школа вождей станет магической школой для трудновоспитуемых волшебников ТИБИДОХС, а очередное извержение вулкана превратит южную оконечность Бешеного Полуострова в ОСТРОВ БУЯН. Ученики школы научатся накапливать магию в перстнях и использовать её. Эпические бегалки сменит более динамичный ДРАКОНБОЛ. Древнир уступит управление школой своему ученику. Сарданапал соберёт под крыло лучшей в мире волшебной школы Ягге, Медузию, Зубодёриху, Тарараха, который будет ещё долго странствовать, то оставляя школу, то вновь в ней появляясь, и многих-многих других.

Но это уже совсем другая история.

Эпилог

Таня Гроттер закрыла книгу и погладила её деревянный, с медными углами переплёт. Дерево потеплело под её рукой, будто живое.

– И это всё? – спросила она.

– Да. Это книга великого ветеринарного мага Кузи. Лучший справочник по чудилам и драконам... Начал Кузя с того, что восстановил по памяти труд Ктесия, а потом расширил его, добавив в него чуть ли не три сотни новых видов чудил... – поведал Шурасик.

Главный отличник Тибидохса сидел рядом и посматривал Тане через плечо, читая вместе с ней и попутно страхуя её от джинна Абдуллы, который в любой момент мог появиться в библиотеке.

– Кузя и Фиоля так и жили в лесу?

– В лесах тогда много кто жил, хотя, конечно, время показало, что безопаснее жить в горах, а выгоднее на равнинах... Кузя и Фиоля провели всю жизнь в походах. Искали редких чудил и лечили их.

– Тень и Рюрик поженились?

Шурасик насмешливо вскинул брови.

– Вопрос, конечно, напрямую не относящийся к предмету моей научной компетенции, но... да! Тень стала матерью множества сыновей и дочерей. А вот у Кузи и Фиоли детей было всего шестеро. Но это потому, что всю жизнь они провели в странствиях. Конечно, Фиоля, как дочь императора, должна была унаследовать империю, однако сидеть на троне – это не путь арыси.

– Я тоже так хочу! – сказала Таня. – Жить где-то в лесу, в тайге, с любимым человеком...

– А нельзя жить с ним не в тайге? Скрип лешаков, конечно, приятная музыка, но, по-моему, от неё быстро взвоешь... – спросил Шурасик.

– Ничего ты не понимаешь в жареных хомячках! – ответила Таня, не собиравшаяся вступать в напрасные споры.

– Я-то как раз всё понимаю. Чтобы быть глобально счастливой, ты должна в деталях быть чуть-чуть несчастной... Обычная танькинская история, – отмахнулся Шурасик.

Правила истинного вождизма

(с дополнениями)

Правило № 1

Когда разговариваешь с девушкой, полезно добавлять в голос металла.

Правило № 2

Когда обманываешь девушку, это надувательством не считается.

Правило № 3

Если девушка спасла тебе жизнь, никогда не признавай этого. Лучше всего сказать: «Я тебя не просил меня спасать!

Это было нужно тебе самой!»

Правило № 4

Девушек надо непрерывно дразнить. В дождь и холод. В туман и в зной. Это тяжёлый, неблагодарный, но обязательный труд. Только регулярное дразнение способно сделать женщину человеком.

Правило № 5

Если девушка тебе понравилась настолько, что начинаешь терять голову и земля уходит из-под ног, сразу начинай искать у неё недостаток. Сойдёт что угодно: слишком визгливый голос, торчащие уши. Как только ты нашёл недостаток, сразу начинай его преувеличивать. Представляй, что голос визгливее пилы, а уши, как крылья птероящера. Пуф! Ты снова сам себе хозяин!

Правило № 6

Если всю работу за тебя выполняет девушка, то нормально, если ты ею руководишь.

Правило № 7

Не стоит разговаривать с только что проснувшимся человеком, пока он не заговорит с тобой сам.

Правило № 7.1

(дополнение к правилу № 7)

Когда рядом с тобой свежепроснувшийся, либо застенчивый, либо только что пришедший человек, не надо на него обрушиваться и испепелять своим вниманием. Лучше всего спокойно улыбнуться и продолжать разговор.

Правило № 8

Если у девушки скверное настроение, она хмурая и злая, её надо срочно накормить. Но сделать это осторожно, будто невзначай, потому что кормление голодных девушек – вещь небезопасная. Девушка будет спорить и не верить, что она голодна. А вот выяснять отношения в эти минуты не следует.

Правило № 9

Женщину надо ловить на деталях и давить авторитетом.

Типология шмыгов тени

Шмыг № 1

Тихий, мирный и сопящий шмыг дружелюбно настроенной Тени.

Шмыгание № 2

Вместо тыльной части руки используется варежка, плечо друга или любой другой предмет.

Шмыганье № 3

Размышлительное с оттенком уверенности.

Шмыганье № 4

Размышлительное с оттенком неуверенности. Один вдох и два коротких выдоха (похожее на ежиное: «фыр-фу-фуф»).

Шмыганье № 5

«Так и быть! На этот раз промолчу, хотя мне есть что сказать!»

Шмыганье № 6

Победительное во всех смыслах, но несколько затаённое. (Я великая, спору нет, но в данный момент не готова это акцентировать.)

Шмыганье № 7

Короткое, яростное и недовольное. Означает, что Тень лучше не доставать.

Энциклопедия чудил и драковидл

АЛЬРАУ́Н – существо из корней мандрагоры. Живёт в земле, ведёт одиночный образ жизни, необщительно. Тело имеет слабое, уязвимое, зело привлекательное для всех видов хищнецов, включая жалконичтожных мышей. Главное оружие, которым спасаются мандрагоры, – крик. «Громче вопишь – тише сидишь!» – их жизненный лозунг.

Боевой шёпот – это самое последнее предупреждение. Альраун ещё не зол, а просто просит вас удалиться подобру-поздорову. Когда слышишь такой шёпот, лучше поскорее покинуть это место, пока альраун настроен мирно.

Боевой голос – это когда ты просто лежишь, ничего не слышишь и не можешь сдвинуться с места.

Боевой крик – очень громко, очень страшно, иногда даже смертельно.

Боевой вопль мандрагоры – лучше его никогда не слышать, потому что звуки невероятным образом превращаются в свет.

АМБИСФЕ́НА^[16] – сей змей гигантский две главы имеет. Пока одна глава спит, другая её стережёт, так что подстеречь ту тварь сонной невозможно. Глаза у амбисфены в ночи яко головни светятся, а сама она так горяча, что в дождь от неё пар валит. Яда у сей древневидлы столько, что едва она от него не лопается. И плевать им может, и пары ядовитые выдыхает. Зубы столь острые имеет, что любой панцирь прогрызёт, но больше любит добычу целой глотать, что у змей, по привычке их подлой, в обычае. В движениях проворна. После смены кожи зла и прожорлива. Из кожи её сброшенной доспех можно изготовить или вокруг посоха ту кожу обкрутить, дабы запах её других змей отпугивал. Во времена былые, сказывают, когда армия Катона-воителя чрез Ливийскую пустынь шествовала, амбисфены за войском день и ночь следовали, главы свои двойные над песком воздымая. Павших же и отставших с костями поедали. И была амбисфен пропасть великая, так что страшился кто от войска отдалиться.

БОЛТУ́Н крупный – массой до одной тонны – малоподвижный монстр. Он легко сливается с местностью и обрастает кустарником и молодыми деревьями. Главное средство охоты болтуна – длинный и крайне липкий язык. Болтун подползает к тропе, высовывает язык и придаёт ему привлекательную форму.

БУКЕНТА́ВР – полубык-получеловек. Очень сильный и мощный. Самым известным букентавром был Минотавр. Но вообще-то, чем длиннее имя у букентавра, тем он умнее и сильнее. Три имени – значит лучший. Два имени – так себе. Одно имя – совсем плохой. У Минотавра – одно имя.

ВОЛКОЛЕ́НЬ – король драконов, ибо может мысли иных чудил направлять куда пожелает. Не могут чудилы взгляду его магическому противостоять. Любит башни старые или пещеры. Питается птицами, ягнятами или иной добычей, которую в горах или на равнине словит. Огнём же вовсе не дышит, не надобен ему огонь, и окромя зубов никакого иного оружия не имеет, разве что ногами задними и передними, яко олень истинный, дрыгать может метко.

ГИРГЕ́Й МОРСКО́Й – огромный дракон с широкими кожистыми крыльями и длинным хвостом. Головы некрасивые, угловатые, с шипами. Гиргеи относятся к роду угольников – драконов, которые едят древесину и перерабатывают её в желудке. От типично водных драконов угольники отличаются тем, что живут в прибрежных скалах, не умеют плавать и охотятся в основном на прибрежных отмелях на морских львов и дельфинов. Морских львов подкарауливает на лёжках, а дельфинов на лету выхватывает из воды. Выдыхают огонь, а не горячий пар.

ГМО́РФЫ – чудилы-подземники. Длинные бронированные многоножки, которые перемещаются в земле, будто плывут в воде. По взрытой земле только волна прокатывается. Взрослые гморфы живут в глубинах, там, где земля раскалена. Любят степи, которые все почти источены их подземными ходами. Гморфы всегда голодны, в перемещениях быстры и в еде неразборчивы. Охотятся гморфы просто. Для того, чтобы гоняться за отдельным путником или овцой, они слишком велики. Такое позволяют себе только гморфы-малютки длиной меньше десяти метров. Прочие же, ощутив вибрации земли, которые производит стадо овец или коров, начинают ползать концентрическими кругами. Снаружи травяной покров сохраняется, но под ним ловушка. Когда всё готово, гморф перестаёт скрываться. Проламывает почву и, щёлкая головными щитками, производит леденящий душу звук. Стадо приходит в ужас и бросается бежать. Порой земля проваливается не сразу и тому, кто бежит первым, удаётся ускользнуть. Участь остальных незавидна. Гморф втягивает их в пасть с непрерывно вращающимися зубами.

ГОЛО́ДНИК – скальный дракон. Он настолько похож на скалу, что на чешуе часто появляются трещины, а в трещинах вырастает мох. Малоподвижен, так как бережёт энергию. Лет до ста может просидеть, так ни разу и не шевельнувшись. А потом рядом пройдёт лошадь или какой-нибудь одинокий путник – и голодник проглотит их со всеми потрохами, чтобы потом ещё много лет не пошевелиться.

ДРАКЛЕ́Т – тварь сия, драклетом именуемая, в пещерах проживает. Тело имеет жирное, муравьиному льву подобно. Лапы коротки зело и неуклюжи. Сие ведая, из пещеры своей драклет редко когда наружу выходит, разве что ожениться пожелает, однако ж питаться каждодневно нужду имеет! Посему драклет – мозгокрут знатный. Прожорству своему ненасытному потакая, сознание бабочкам али стрекозам перемыкает и полётом их управляет, в каку ину сторону сие ему угодно. За бабочками ящерки малые гоняются. Драклет же ящерок к себе подводит и пожирать их изволит. Окромя ящериц, может мышь сожрать или ину какую тварину мелкую. Человеку драклет не опасен, разве что сапог иной раз обвоняет. Хотя люди бывалые рекут, что иной старый драклет, которому в охотах везло, великих размеров достигает и может и крупную добычу хапать. Однако мы сами того не видели, а чего не видели, о том и писать не желаем, ибо и бывалые порой врут.

ДРЕВНЕВИ́ДЛЫ – исконные, древние чудилы либо драконы, часто (но далеко не всегда) наделённые магическими свойствами. Если нынешники более-менее предсказуемы, то в случае с древневидлами ничего нельзя знать наверняка. Чтобы яйца проклюнулись, часто требуются особые условия. Чрезвычайно холодная зима, которая заставит скорлупу треснуть, или чудовищно жаркое лето, которое как следует прогреет яйцо. Удар молнии, океан, выступивший из берегов; извержение вулкана с раскалённой магмой, в которой яйцо будет плавать, как в бульоне. В общем, что-то из ряда вон выходящее.

ДРЕВНЕВИ́ДЛО ТРЁХГЛА́ВОЕ, он же горын полево́й – древний, почти вымерший вид чудилы. Горын полевой летает медленно и только на короткие расстояния. Огневая мощь у него солидная – всё-таки три глотки.

ЗМЕЕХВО́СТ – чудила коварная и опасная. Размером сия тварь с локоть, не больше, стал быть, с василиска. Перемещается тоже как василиск. Не ползёт, а преломляется посерёдке и словно шагает. В прыжке быстр, едва глазом уследишь. Зубом жалить обычая не имеет. Хвост заканчивается зазубриной, гарпуну подобной, а в ней яд смертельный. Когда убить кого надо, змеехвост сию зазубрину в добычу всаживает. Вепрь за час умирает, а человек и минуты не проживёт. Змеехвост весьма прожорлив, но зато и голод долго терпит. Кормить змеехвостов можно раз в год, если у кого на такую глупость ума хватит.

КОСТЕКРЫ́Л ГИГА́НТСКИЙ – нынешник, не древневидла. Ищет падаль, а ещё старых или больных животных. Телепатически их чувствует и летит за ними. Целый месяц может лететь. Мертвечиной тоже не брезгует. На человека не нападает.

КОШМА́РНИК – существо, наделённое способностью насылать ужасные сны. Живут кошмарники в трещинах или на дне пропастей. Никто никогда их толком не видел, но порой находят останки жертв кошмарников и становится очевидно, что кошмарник – нечто вроде громадного полупрозрачного слизня. Он наползает на разбившуюся жертву и поглощает её, оставляя одни кости.

КОШМАРИ́ДЛЫ – вечно голодные чудилы с прозрачным брюхом. Пока они кого-то переваривают, ты это прекрасно видишь.

ЛОША́ДЛА СТРАХОВИ́ДНАЯ – он же страховид. Переходная стадия между ящерами и млекопитающими. Детёныши рождаются из яиц, отложенных в тёплый песок у мирного, предсказуемого, но не до конца погасшего вулкана. Яиц до десятка в год. Кладка одна – весенняя. Родившиеся лошадлы бегают за мамой, как цыплята. Она их охраняет и учит. Растут быстро. С удовольствием хрумкают насекомых, улиток, птичьи яйца. Лошадлы – твари мирные, сильные, послушные. Но костяным шаром на хвосте влупить может. И лягается неплохо. Лошадлы телепаты. То есть врежет только в том случае, если ощутит враждебность.

МАНТИКО́РА – древневидло переходное, полунынешник, тварь древняя и грозная. Тело имеет львиное, а лицо человеческое, токмо нос широкий. Ко всему тому хвост скорпионий. Кого тем хвостом кольнёт – сразу сгинет.

МЕЛКРО́БЫ – крайне мелкие и почти невидимые существа, живущие в грязи. Теоретически предсказаны Гундрей фон Хамс.

МОКРО́ЙЦЫ – сии чудилы древние мокройцами зовутся. И другое название имеют, зловещее весьма – арбузик монстерозный. Щитками брони покрытые, на суше ныне проживают, однако дышат жабрами. Ежели влаги нет – мрут на месте. Туман утренний влажный, низины покрывающий – излюбленное их время. В тумане этом зело быстро они переползают и, кого поймать могут, жрут без жалости.

МУРАВЕ́ЙНЫЕ БРА́ТЬЯ – есть чудилы дивные, муравейными братьями называемые. Выглядит сия братия муравейная так: лапы короткие, а нос ерзучий и длинный. Муравейные братья большими группами обитают. Питаются муравьями, а также червями, жуками, ящерками или иными тварями мелкими, коих только словить могут. Существа мирные, на человека первыми не нападают, разве только когда детёнышей своих защищают. Тут с ними лучше не вздорить. Когда призывающий вопль детёныша своего услышат, свирепеют. Скатываются в шары тяжёлые, костными пластинами и шипами покрытые. Шары сии так разгоняются, что часто глазом уследить невозможно. Случаи бывали: стены городские муравейными братьями сокрушались, когда детёнышей их в зверинцы забирали.

НЫ́НЕШНИКИ – современные драконы либо чудилы. Магией, как правило, не обладают, живут намного меньше, но более подвижны и быстрее размножаются, так как несутся регулярно, как куры. Постепенно вытесняют более медлительных древневидл.

О́ССЫ – мелкие дракончики, живущие роем, как пчёлы. Морда как у морского конька, толстое грушевидное туловище. У каждого по четыре прозрачных крыла. Тела оссов каждую минуту меняют цвет. Так рой определяет своих. Осс, который не успел правильно окраситься, сразу уничтожается.

ПЛЕВА́ДЛА – чудила на диво страховидная: огурец, шипами утыканный. В огурце два глаза круглых, зорких и как бы в один сливающихся. Зубов у плевадлы никто сроду не видывал. Целиком добычу заглатывает, коли судьбина к нему лицом повернётся. Глотает и кости мёртвые, колючки, плоды древесные, а всего более камни небольшие любит. Когда видит добычу какую или напасть кто на неё желает, раздуется плевадла поперёк себе шире, и те камни плевать начинает с большой меткостью. И с такой силой их пущает, что в коре древесной они едва ли не на палец застревают. Если в шлем попадёт – не спасёт шлем. Разве что щит и нагрудник порой выручают. Вот по сему свойству плевадла и таковым именуется.

РАМФОРИ́НХУС – чудила рыбоядная. Со скал в воду кидается и зубами острыми рыбу пронзает. Бывает, от жадности рамфоринхус столь крупную рыбу схватит, что она его на дно океанское утянет, где и конец себе обретёт. Для людей не опасен, разве что ребёнка в океане узрит. Но кто ж детей одних в океан пустит?

СТОГЛА́ЗИЙ – тварь есть на свете диковинная, стоглазий именуемая. С виду паук малый, красными ворсинками покрытый. Умеет сей паук время растягивать. Покуда добычи нет, он и год может в засаде просидеть, и тысячу лет. И ни разу за тот срок не ворохнётся. Когда же добычу стоглазий заметит, голодом и яростию ведомый, время растягивает. Стрелу в него пущенную видит, как на месте в воздухе стоящую. По копьям летящим, как по лестнице карабкаться может. Грозен сей стоглазий весьма и быстр. Укус его смертелен для любого существа и любой древневидлы.

СТРАХОЖРЯ́ДЛО УЖА́СНОЕ – громадный неповоротливый дракон-угольник. Каждый день таскает по овце или корове, разоряя деревни. Летает неважно. Хорошо бронирован.

СТРОГА́ЛЬЩИК ЩИТОНО́СНЫЙ – тварь весьма древняя и коварная. Подземные ходы населяет, вулканами подогреваемые, ибо холода лютого не терпит и быстро от него вымерзает. В родстве с мокрицами. Так же, как оные, жабрами дышит, отчего во влаге нужду имеет. В движениях не быстр. На живую добычу не нападает.

СЦИ́ЛЛА И ХАРИ́БДА – сказитель Омер в книге своей рёк, что живут в некоем море два чудища. Одно рекомое сцилла, другое – харибда. Меж ними проход узкий. Шесть длинных шей у сциллы и двенадцать лап. Визжит, на разные голоса стонет. Шипит, кричит, лает, завывает. Обитает в пещере скальной. Выслеживает добычу и, шеи выбрасывая, с кораблей людей хватает. Харибда же засасывает в себя воду и корабли, людьми наполненные, и одни брёвна выплёвывает.

Сциллы и харибды живут парно. У них симбиоз. Харибда создаёт течение, которое прижимает морских львов ближе к берегу, где их хватает сцилла. А сцилла со скалы наблюдает и своими криками оповещает харибду о приближении добычи или об опасности.

ТЕЛЬХИ́НЫ – божества весьма зловредные. Одни утверждают, что они сыновья Посейдона. Другие – что сыновья Тартара и Немесиды. Третьи рекут, что родились тельхины от вулканов, в бездне океанской извергающихся. Выглядят тельхины многоразлично. Порой видят их, как гигантов бородатых с хвостами русалочьими. Порой вместо русалочьих хвостов у них щупальца спрутов.

ТОСКО́ТЫ – нет тварей омерзительнее. Выглядят тоскоты как крысы, шерсть которых словно намазана чем-то вроде застывшего жира и имеет вид колючек. Зубов нет, зато есть тонкий извивающийся хоботок. Хоботки хрупкие, тоскоты их берегут. Хвост длинный, цепкий, и заканчивается острым шипом.

Тоскоты не сжирают, они высасывают своих жертв хоботками до капли, как комары, оставляя только высохшую кожу. Невероятным образом тоскоты всегда чуют слабого или выбившегося из сил. Любимая их добыча – измученные дорогой путники. Тоскоты садятся такому путнику на хвост и следуют за ним по пятам, не давая ему ни сна, ни отдыха.

Ночью, когда путник пытается дремать, тоскоты окружают его и осторожно покалывают своими хоботками. Прежде проверяют, много ли в нём осталось сил и воли к жизни. Если путник поднимается и начинает расталкивать тоскотов ногами – они с писком отступают, но далеко не уходят. Толпятся, пыхтят. Мечта тоскота, чтобы путник валялся на тропе слабый, сдавшийся, потерявший интерес к жизни.

ХРЮЙС – он же боевой рогонос. Смахивает на очень древнего, очень крупного носорога. Массивный, весь покрыт бронёй. Тому, кто хоть раз видел рогоноса в атаке, он всегда будет сниться в кошмарах. Очень – ну просто безумно – любит луковицы ататы.

ХЛЕСТУ́Н – чудила, на шар с хвостами похожая. Хвосты сии навроде лап ей служат, но ни суставов, ни костей никаких внутри не имут. Может хлестун своими хвостами добычу, как спрут, опутать либо удары будто кнутом наносить. Умеет по деревьям скакать сноровисто. Одну ветвь обкрутит, качнётся, другую ветвь захлестнёт – и так скачет. Любит пещеры, дупла, ямы и иные подобные места, где укрытия себе ищет. Морозов зимних не переносит. От морозов тех лапы его трескаются и отламываются.

ШПРОХ – существо томящееся, вечно стонущее, на всё жалующееся, никогда ничем не довольное, силы выпивающее одним своим видом. Нос шпроха истекает слизью. В своём носу, как говорят сведущие, шпрох выводит редчайшие вирусы. Весьма в этом многознающ, и никто с ним тягаться не может. Одет шпрох всегда не меньше, чем в семь одежд. Но сии не одежды суть, а слои кожи его отмирающие...

ЭХОВИ́К – драконопаук, живущий в трещинах скал. Малоподвижен. Заманивает заблудившихся варягов, повторяя их голоса. Свою добычу высасывает до капли, после чего наполняет человеческую кожу, как мешок, своими яйцами.