Пролог

Со своего наблюдательного пункта, здесь, на верхотуре, Фул видел разбросанные у него под ногами неровные скопления огней. Их сложный узор складывался в карту города и отдаленных окрестностей, большая часть огней теснилась вокруг Хауски – бледное свечение, напоминавшее мерцание светлячков, исходило от ее баров, клубов и борделей. Более мелкие россыпи лежали дальше: районы, где тяжелые производства не останавливались на ночь, Вороньи Высоты, сияющие за стенами, разнообразные гетто и феоды – плавучие обломки, циркулирующие вокруг центрального яркого пятна. Самым жиденьким и блеклым светом, дальше всего от центра города, светилась Гавань Евы, где обитало больше всего рабочего люда. Пока он смотрел, новые огни зажглись, а другие погасли, ероша подбрюшье своих скоплений, но не нарушая в целом их очертаний. Он словно наблюдает, как дышит какое-то гигантское существо, подумал он, как жизнь и смерть пульсируют в каждом районе. А позади всего этого тлел Сад Огня, мерцал грязным, умирающим пламенем цвета обожженной больной древесины.

Широкая каменная стена, отделявшая город от того, что считалось пригородами, холодила Фулу спину, ее ледяное дыхание окутывало ему голову и плечи. Где-то на пределе слышимости до него доносились завывания тварей, которые дрейфовали и кружили на дальнем конце стены, потерянные и осипшие. Он развернулся, дрожа от холода, и плотнее запахнул пиджак, передвинул пистолет на бедре, чтобы не впивался в тело.

Холод, сочившийся из камня, пах чистотой и сыростью – насколько знал Фул, больше так не пахло нигде. В подобные моменты, когда воздух двигался, принося с собой жар из Сада Огня, можно было стоять к камню лицом, ощущая холод спереди и жар – сзади, и Фулу казалось, он находится в двух местах сразу. Сопровождать посланников было скучно, зато он выбрался из города сюда, где Ад становится всего-навсего картинкой из света и тьмы, и он может по собственному желанию повернуться к нему спиной, пусть всего лишь на несколько часов.

Фул снова развернулся: если слишком долго стоять неподвижно, начинали болеть ноги. Почва на Горе была грубая и жесткая, острые камни ощущались под подметками ботинок и впивались в ступни словно зубы. Были времена, когда по этой дороге двигался в обе стороны непрерывный поток грешников, босоногих и окровавленных, однако времена эти давно миновали. Он прошелся по дороге, сделав всего несколько шагов, зайти дальше не посмел. Частично из чувства долга – он понятия не имел, когда именно ожидаются посланники, и не мог рисковать тем, что его не окажется на месте в момент их прибытия, – но еще и из осторожности. Здесь, за краем, всего в нескольких футах от стены, обитали твари, которые даже по безумным меркам этого города считались дикими. Под самими воротами и вокруг них было безопасно, а вот за пределами бледно-голубого свечения, выходившего из тоннеля, тени обладали когтями и хорошим аппетитом.

Даже сейчас за Фулом наблюдали.

И об этом ему твердила не только интуиция: дважды лоскуты тьмы густели, двигались, перемещались вокруг него, пока он ждал, а один раз какой-то голос даже окликнул протяжным шепотом: «Человек – так невнятно, словно рот у говорившего был чем-то набит и не мог нормально выговаривать звуки. Чем именно набит, об этом Фул не хотел даже думать. Он снова развернулся, безрадостно хмыкнув про себя: «Вертлявый дурачок^[1]», и увидел, как что-то движется в тоннеле.

Насколько длинный этот тоннель, что там в его конце – этого Фул не знал. Ему было запрещено входить, как и всем остальным, за исключением посланников и преуспевших Скорбящих (которые к этому моменту были уже не Скорбящими, подозревал Фул, но скорее Ликующими или же Радующимися). Впрочем, он знал, что тоннель длинный: его освещенный отрезок тянулся настолько, насколько хватало взгляда, в этот широкий сводчатый коридор. Ламп, которые бросались бы в глаза, там не было, но тоннель все равно был залит светом, холодным сиянием, которое сочилось вроде бы из самих стен и не давало теней. Он приблизился ко входу, зная, что пройдет еще какое-то время, прежде чем посланцы появятся, но зная также, что в этом-то и суть, в этом его Долг. Он обязан быть здесь, почетный караул, эскорт, начиная с того момента, когда они выйдут из тоннеля, обязан дожидаться, словно покорный слуга, верный пес. «Собачка, – подумал он, – песик-дурачок». Задрав голову, он поглядел на облака. Даже в ночи они сияли, мерцали бело-голубым обещанием и надеждой. Они никогда не замирали, скользя и завихриваясь, время от времени расходясь и позволяя увидеть промельк города за ними.

Силуэты в тоннеле приближались медленно, понемногу отделяясь от света. Фул наблюдал, как они прорисовываются, уплотняются, и воображал, что это сам холодный голубой свет обретает совершенную, безупречную тугую плоть, и шевелил замерзшими пальцами в тонких ботинках. Ему было холодно, от воздуха, угнездившегося в складках одежды, скукоживалась кожа и вставали дыбом волоски на теле. Фул ждал и наблюдал, подмечая детали.

Четверо, как и всегда; первый разрезал воздух, словно нос корабля, остальные тянулись цепочкой за ним. Один из тех, что сзади, замыкавший шествие, был словно обрамлен аркой света, которая возносилась высоко над его головой, двигалась, широко изгибалась, заполняя тоннель. Фул вздохнул: посланники почти на месте, кожа их сияет, светящаяся, безупречная. У него оставалось время, чтобы бросить один, последний, взгляд на облака, снова расступившиеся, чтобы показать город над ними, его белоснежные стены и мириады окон, знаменующие всю возвышенную славу Небес.

Боковым зрением он различал под Небесами неровное и грязное свечение Ада, а затем ангелы приблизились к концу тоннеля и вышли к нему.

Первый выглядел старше Фула, его кожа была испещрена идеальными морщинками, которые сами собой схлопнулись, когда он улыбнулся ему и произнес:

– Привет. Ты наш сопровождающий, как я понимаю? Я Адам.

Адам был пониже Фула, с бородкой, а глаза у него были ошеломительной, сияющей голубизны, как воздух вокруг шпилей далекого Рая. Выдвинувшись из зева тоннеля, он широко раскинул руки, словно желая обнять Фула, и его черное одеяние всколыхнулось на нем, напомнив Фулу движение текущей воды. Кожа у него была бледная, едва ли не полупрозрачная, не испорченная сеточкой вен, волосками или порами. Фул отступил в сторонку, опустив глаза: смотреть на Адама было все равно что пытаться смотреть, не моргая, на пламя свечи – но даже почва сияла, словно отражая свет Адама. У Фула заболели глаза.

– Добро пожаловать в Ад, сэр, – произнес он, ощущая себя дураком.

Как бы часто он ни исполнял обязанности сопровождающего, он так и не привык к ощущению собственной неуклюжести и бестактности, которое охватывало его каждый раз рядом с этими созданиями. Они были такие прекрасные, такие грациозные, элегантный штришок на плебейском теле Ада, и он вечно не знал, как себя вести, несмотря на свой официальный статус, не знал, что сказать. А эти существа вообще мужского пола? Правильное ли обращение «сэр», или есть какая-нибудь иная форма, о какой ему следовало бы знать? Он чувствовал себя неловким и нескладным перед ангелом, а еще тупоумным, неповоротливым и тяжеловесным.

– Добро пожаловать? – беззаботно переспросил Адам. – Нет. Надеюсь, здесь нет никаких «добро пожаловать», а совсем напротив: осознание боли и страдания и еще далекий шанс на искупление.

– Вероятно, это существо хочет оскорбить нас, – произнес другой голос, и одна из фигур позади Адама выступила вперед, вышла из синевы в темноту, неся с собой свет, который не столько сиял, сколько ослеплял, как будто подогреваемый изнутри пламенем преисподней. Подняв голову, Фул почти ничего не различил в этом сиянии, кроме того, что ангел нагой, а огромные арки в воздухе у него за спиной движутся и трепещут. «Крылья, – подумал Фул, снова опуская взгляд туда, где земля купалась в отраженном свете. – Крылья ангела». – Куда это годится, приглашать в Ад посланцев Господа, а? Ему следовало упасть перед нами ниц, умоляя нас о милосердии и избавлении, молить, чтобы мы позволили милости Господней сжечь его дотла, а это существо вместо того стоит и рассыпается тут в приветствиях, словно мы обычные посетители. Неудивительно, что оно так и остается проклятым.

– Тише, Бальтазар, – мягко укорил Адам. – Он не хотел нас оскорбить.

«Бальтазар», – отметил про себя Фул. Оружие и охрана Адама, который у них мозговой центр и начальник; оставшиеся двое должны быть архивист и секретарь, их представлять не будут. Он иногда задавался вопросом, бывают ли у них вообще имена, или же они просто определяются своей ролью, лишенной личности.

– Может быть, это существо не понимает, что такое уважение или что есть он, а кто мы, – продолжал Бальтазар. Его свечение ослабло, лишившись интенсивности и потемнев так, что сделалось почти красным, и Фул отважился взглянуть на него. Ангел был выше Адама и моложе («Нет, – поправил он себя, – не моложе, а внешне кажется моложе. У них нет возраста, кроме того, который они демонстрируют по собственному выбору, разве не так объяснял как-то Бузинный Цвет?»), и сейчас у него в руке что-то было, он вскинул руку, взмахнув этим перед носом у Фула. Тот сначала подумал, что это меч пылающий, но нет, это оказался просто столп огня, который плясал и закручивался вокруг собственной оси, бросая жаркие отсветы ему на лицо.

– Бальтазар, – окликнул его Адам все так же мягко. – Не ищи сражения там, где его нет, друг мой. Он избранный представитель Ада и не собирался нас оскорбить, я уверен. Не так ли?

– Так, – ответил Фул, глядя на безбородое красивое лицо Бальтазара.

Ангел улыбался, обнажив зубы, похожие на полированный мрамор. Огонь еще мгновение колыхался перед глазами Фула, а затем померк – не уменьшился, а просто исчез. Бальтазар сложил руки на своем плоском животе и отступил назад, его крылья медленно затрепетали в воздухе над ним, снежно-белые и бесшумные. Он кивнул, хотя Фул так и не понял кому: самому себе, Адаму или же Фулу.

Фул развернулся и двинулся по тропинке в сторону города, оглянувшись через плечо, чтобы убедиться, идут ли за ним ангелы. Адам, улыбаясь, следовал за ним и чуть кивнул, заметив, что Фул смотрит. Затем шел Бальтазар, замыкали шествие оставшиеся двое. Они были меньше ростом, шли сгорбив плечи и опустив головы, отчего лиц было не разглядеть. Бальтазар так и двигался, вскинув крылья, выдвинув вперед, отчего они сейчас напоминали две острые косы, два полумесяца на фоне ночного неба Ада. Пока они шли, свет Адама и Бальтазара оттеснял тьму с тропинки, обнажая хилые изломанные растения, истощенную почву и что-то, скакавшее на периферии зрения Фула. Оно преследовало их всю дорогу до экипажа, хлюпая и причмокивая, а один раз даже воскликнуло: «Человек! Человек с друзьями! Миленькие друзья» – в полный голос, растянув последнее слово, словно пробуя его на вкус, словно посасывая что-то сладкое. При этом звуке Адам бросил взгляд в темноту и произнес:

– Тише, тварь.

– Храбрый человек, храбрые друзья, – отозвалась тварь.

– Умолкни, – приказал Адам, не меняя тона, – и прикуси язык.

Он коротко засиял, во вспышке голубого света в кустах проявилось что-то крупное, оно развернулось и метнулось прочь, больше они его не слышали.

– Вот на этом нам предстоит ехать? Такое они присылают для посланцев Небес? – спросил Бальтазар, когда они спустились со склона. Они остановились рядом с экипажем, Бальтазар встал перед задней дверцей, не давая ее открыть, Адам наблюдал за ним. Фул стоял между двумя ангелами, секретарь и архив сбоку от него, по-прежнему с опущенными головами. Бальтазар снова начал светиться, свет просачивался из его кожи, словно капли пота, он широко раскинул руки, крылья задрожали, медленно выдвигаясь, расправляясь у него за спиной.

– Бальтазар, – одернул Адам.

Фул стоял молча, понимая, что он ничего сделать не может. Экипаж был маленький, четыре сиденья сзади, и это означало, что ангелам придется ужиматься всю дорогу, но ничего другого Канцелярия не выделила. Экипажи побольше имелись, но мало, и водить такие он не умел. Большинство обитателей Ада ходили пешком или заскакивали и выпрыгивали на ходу в массивные поезда, которые неспешно перемещались между фермами и индустриальными районами. Фул и его коллеги, еще двое сборщиков информации Ада, обычно были в их числе.

– Мы полетим, – заявил Бальтазар, отступая от экипажа и с силой опуская крылья, отчего клубы пыли и песка взметнулись в воздух вокруг Фула. Один из безымянных, глядя на Бальтазара, тоже начал разворачивать крылья, и Фул смотрел, завороженный, как они распахнулись на спине. Эти были меньше, чем у Бальтазара, не такие грандиозные, и напоминали Фулу скорее худосочные отростки птиц из адских стай, стай, на которые охотились летучие твари покрупнее, время от времени заполнявшие мрачный небосклон. Нежные перышки топорщились по краям ангельских крыльев, но в следующий миг Адам взмахнул рукой, и секретарь, или архивист, мгновенно сложил крылья. Снова плотно прижатые к спине, они сделались почти невидимыми, поблекли и исчезли, слившись с одеждой.

Бальтазар сердито поглядел на Адама и опять взмахнул крыльями, подняв целый шквал, от которого Фула качнуло назад, а экипаж дернулся. Адам терпеливо наблюдал, как Бальтазар предпринимает еще одну попытку, яростно вскидывая крылья и с силой опуская. Еще одна пара крыльев, гораздо меньше, развернулась у стоп ангела и тоже бешено забила по воздуху. Фул закрыл глаза, когда полетел песок, и свет Бальтазара заполыхал, огненно-красный и насыщенный.

– Бальтазар, – сказал Адам, – это же Ад, место, где нет свободы. Ты не можешь летать здесь, потому что полет приносит радость, а здесь никакие истинные радости не позволены. Только меловушки и им подобные могут взмывать в воздух, Бальтазар, потому что им это не доставляет удовольствия, ты же знаешь. Тебе все объяснили перед тем, как мы отправились в путь. Мы здесь по приглашению, да, однако мы обязаны подчиняться правилам, как все живое и неживое здесь. Успокойся, мой друг.

Хлопанье крыльев и порывы ветра затихли, и Фул снова открыл глаза. Бальтазар сверлил Фула взглядом, его лицо искажалось и кривилось, превращаясь в нечто такое, на что невыносимо смотреть, что-то не имеющее отношения ни к человеку, ни к демону, ни к красоте. Перед ним стояло нечто ужасное, не воплощенная ярость, но абсолютная вера в себя, справедливость, не знающая сомнения. Ангел сделал шаг в сторону Фула, вскидывая руку, и мерцающий язык пламени сверкнул в воздухе, вырвавшись из ладони, а затем Адам снова произнес только одно слово:

– Бальтазар.

Ангел развернулся и молча выбросил крылья вперед, ударив сразу обоими по экипажу. Машина неистово всколыхнулась, поднялась, затем снова упала на колеса, отчего металл застонал и посыпались осколки стекла. На дверцах появилось несколько новых зазубрин, на одном из окон расползлась похожая на паутину трещина.

– Я прошу прощения за моего спутника, – произнес Адам, подходя к Бальтазару, который наконец-то опустил крылья, сложив на спине; маленькая пара обернулась вокруг лодыжек и исчезла, слившись с кожей. Огонь снова потух, оставив перед глазами отпечаток тлеющих алых углей, воспоминание о горящем костре запечатлелось в воздухе. Он не обернулся, когда Адам подошел к нему совсем близко, и не вздрогнул, когда тот вырвал у него из крыла перо. Адам развернулся, поднес перо Фулу и протянул руку.

– Бальтазар, вероятно, потрясен своим пер-вым визитом сюда, во владения Великого Врага, и он забылся. Или, наоборот, он слишком хоро-шо помнит себя, помнит о своей роли в Горних высях, и упускает из виду, что архангел Михаил в Аду не может действовать так, как привык на Небесах. Однако он научится, потому что, нравится ему или нет, но мы с ним и с остальными участниками посольства ваши гости, и мы обя-заны вести себя соответственно, – произнес он, так и держа перо на вытянутой руке, и оно пла-менем танцевало перед носом у Фула. – Символ нашего сожаления. Прошу тебя, прими в знак твоего прощения, – прибавил Адам.

Даже вырванное из крыла, лишившееся хозяина, перо мерцало каким-то внутренним огнем. Всполохи света, лениво закручиваясь, стекали по его стержню, падали, приземлялись на вытянутую руку Адама. Фул потянулся за пером, но затем замер. Это перо ангела, и, хотя он не ощущал от него никакого жара, ему представилось, как оно испепелит его, если он прикоснется, ведь это ликующее чудо, воплощенная чистота не сможет смириться с прикосновением его порожденной Адом плоти.

– Прошу тебя, – повторил Адам. Его улыбка сделалась шире, и на его лице Фул увидел доброту, не принимающую отказа, и сострадание, не имеющее конца. Он подумал, что противостоять такому куда страшнее, чем принять перо, пусть даже от его прикосновения тело вспыхнет огнем. Он беспомощно протянул руку и схватил перо.

Оно светилось по-прежнему, даже после того, как Адам выпустил его, однако не жгло; Фул смотрел на перо в изумлении, осторожно поводя им из стороны в сторону. Оно оставляло в воздухе светящиеся следы, крошечные сгустки света, словно от зарождающихся далеких звезд, и он невольно заулыбался. Оно было почти невесомым, несмотря на размеры, и таким мягким на ощупь. «Когда такие штуковины составляют часть тебя, – подумал он, – сознавать, что они и есть ты, должно быть самое восхитительное ощущение, какое только можно вообразить». Он снова помахал пером ангела, следя взглядом за арками переливающихся искр, остававшихся в воздухе. Ему казалось, он может смотреть на них вечно, затеряться в этих мерцающих далях. «Зачарованный дурак», – подумал он, а затем Адам произнес:

– Красивое, правда? Оставь себе, пусть оно подарит тебе правду Небес. А теперь, прошу тебя, нам надо ехать. Работа ждет. Необходимо решить вопрос нескольких Возвышений.

Унося с собой перо из ангельского крыла, Фул повез четырех ангелов в Ад.

Глава первая

День начался с Горди, который постучал в дверь Фула и вошел, не дожидаясь ответа. Он засуетился вокруг Фула, размахивая у него перед носом цилиндром с голубой лентой, словно потухшим факелом, пока Фул кое-как приподнялся, опираясь на локоть и протирая опухшие со сна глаза. Он обрадовался, увидев, что в другой руке у Горди кружка, над которой поднимается пар, источая аромат слабенького, паршивого кофе. Горди поставил кружку на столик у кровати Фула и сказал:

– Вот, пришло. Лента голубая. Никогда раньше не видел голубой.

Фул принял кружку и отхлебнул, радуясь горячему кофе, пусть даже не почувствовал вкуса, потому что тут же обжег язык. Он развернулся, стараясь не расплескать напиток, и поглядел наверх, на маленькое окошко под потолком, чтобы определить по свету, пробивавшемуся сквозь грязную льняную занавеску, время суток. Серые болезненные лучи расползались по стене под острыми углами, протягивая тени справа налево, – значит, все еще утро. Он исполнял свои обязанности по сопровождению посланников до... до какого часа? Примерно до того часа, когда бары начали закрываться, а фабрики открываться, решил он. Он вернулся в темноте, это он точно помнил, хотя ночные тени в его глазах играли всполохами света, задержавшимися на периферии зрения. Если до сих пор утро, значит, он проспал всего несколько часов. Фул простонал и отхлебнул еще кофе.

– Голубая, – снова сказал Горди, услужливо протягивая ему цилиндр с намотанной на него голубой ленточкой, свисавшей петлями. – Голубая, и цилиндр пришел только что. Я увидел, что голубая, а мы никогда таких не получали, поэтому я подумал, лучше принести тебе. Иначе я не стал бы тебя будить, ты же знаешь. Это может быть Падший.

Пока Горди говорил, он делал то, что, по его мнению, обязаны делать сборщики информации: стрелял глазами по комнате, осматривая предметы. Искал улики, хотя что это может быть, Фул понятия не имел. Комната у него была крохотная, как у всех у них, куда обычно помещалась только кровать, стол, небольшая тумба с ящиками, вешалка для рубашек и брюк и миниатюрный книжный шкаф без книг, если не считать «Путеводителя сборщика информации по правилам и офисам Ада».

Однако сегодня на полке шкафа лежало еще и перо.

Горди увидел его, когда Фул наконец сел и взял из рук коллеги цилиндр. Его младший товарищ разинул рот, руки безвольно повисли, и Фул невольно улыбнулся, несмотря на раннее утро и недосып, потому что Горди на совсем короткий миг стал похож на ребенка, невинное и радостное создание. На его лице читалось благоговение, кожа казалась чистой и гладкой, юной, а глаза широко распахнулись.

Перо лежало на верхней полке книжного шкафа, рядом с «Путеводителем» и пистолетом Фула, и было прекрасно. Изогнутое, с мерцающим стержнем и опахалом, оно было, наверное, не меньше фута в длину и белее кости, а еще оно слегка затрепетало, когда Горди подошел и потянулся к нему.

– Откуда?.. – начал он, но затем потерянно умолк. – Откуда... – начал он снова – и снова осекся. Фул не ответил. Он поглядел на перо, и его глаза чуть увлажнились, как будто весь яркий свет предыдущего дня на мгновение заглянул в комнату.

– Это подарок, – пояснил Фул, – от одного из ангелов. – Даже произнося эти слова, он почувствовал себя дураком, маленьким дурачком, потому что в Аду никто не получал подарков.

– Можно мне? – спросил Горди, и Фул кивнул. Его коллега снял перо ангела с полки, тихонько ахнув, и развернулся к Фулу.

– Оно прекрасно, как Саммер, – проговорил он и вздрогнул, глядя на перо с таким выражением лица, которое показалось Фулу почти подозрительным.

– Да, – отозвался Фул. А что еще он мог сказать? Горди так и держал перо, и внезапно Фула охватило острое желание, чтобы он положил его, оставил в покое, чтобы он смог взять его сам. Он сделал еще глоток кофе и кивнул на цилиндр.

– Голубой?

– Голубой! – подтвердил Горди, и в его голосе снова зазвучало волнение. Он положил перо обратно на полку и открутил крышку цилиндра, вытряхнув из него свернутую бумагу.

– Давай посмотрим, что там у нас, – предложил Фул. – Посмотрим, что Ад хочет показать нам сегодня.

Тело болталось на воде лицом вниз футах в шести от берега, зацепившись за скопление веток и листьев. Оно, покачиваясь, поворачивалось в водовороте, из-за которого вода у берега шла припадочной рябью. Несмотря на темную маслянистость Соломоновых Вод, было очевидно, что обнаженное тело принадлежало человеку; бледная кожа на нем была изодрана и свисала вялыми лентами, выставляя напоказ темные мышечные волокна.

– Я увидел его по пути на работу, – объяснял Фулу стоявший рядом с ним человек. – То есть я увидел вспышку, проходя мимо озера, но тело заметил только спустя несколько минут.

– Вспышку? – переспросил Фул.

– Да, была голубая вспышка. Я шел сверху, по дороге, и оттуда увидел здесь внизу вспышку, но из-за деревьев не смог рассмотреть, что это. Была голубая вспышка, а потом поток голубого света взметнулся в небо. Я спустился сюда посмотреть, что это.

– А ты всегда проверяешь все, что встречаешь по пути на работу? – спросил Фул.

– Только если есть шанс, что это Падший, – ответил человек. – Говорю же, вспышка была голубая. Я подумал, это, возможно, Падший, и я смогу заявить на него права. Но оказалось, это просто тело.

«Ах, да, – подумал Фул. – Это просто тело – значит, неважно, всего лишь мертвый человек, однако это мог бы быть Падший». Ходили слухи, что найденный Падший это гарантированное Возвышение, спасение из цепких лап Ада.

– Должно быть, ты был разочарован, – заметил Фул.

Человек, чье имя Фул уже забыл, но оно будет в записной книжке Горди, напрягся, уловив в голосе Фула раздражение.

– Слушай, мне жаль, что он умер, но люди все время умирают, каждый день, разве не так? Все мы тут не в безопасности, верно? В этом же нет ничего необычного? И я пропустил работу, дожидаясь здесь вас, и лишусь пищи за пропущенный день. Я, по крайней мере, дождался.

– Верно, – подтвердил Фул, не в силах опровергнуть хоть что-нибудь из сказанного человеком. В Аду убийства происходили каждый день и каждую ночь, слишком много, чтобы их сосчитать, больше, чем они смели надеяться когда-нибудь расследовать. Все эти случаи даже не попадали в отчеты, за исключением тех деталей, какие значились на бумаге из цилиндров, выпадавших из пневматической почты и обмотанных красной лентой или ниткой; бумаги Фул, как правило, прочитывал, а затем помечал штампом с буквами «РНП», «Расследованию не подлежит», прежде чем сунуть обратно в цилиндр и отправить по трубе наверх, в ведомство Бузинного Цвета. Единственная причина, по которой он сейчас находился здесь, – Канцелярия зарегистрировала голубую вспышку и тоже заинтересовалась, не Падший ли это. Цилиндр был обмотан голубой лентой, а у них имелась инструкция расследовать подобные случаи в приоритетном порядке; так было сказано в его «Путеводителе». Голубые цилиндры прибывали нерегулярно, и за все время Фула в Аду, на этот момент уже более пяти лет, ни разу не было ни одного Падшего, и он подозревал, что не будет. Восставшие ангелы и так уже здесь, а те, что остались на Небесах, теперь уже наверняка стали верными приверженцами, руками гнева, как Бальтазар, или милости, как Адам, – ни один из них не падет.

– Нам нужно тело, – сказал Фул Горди, отворачиваясь от человека, стоявшего рядом с ним, и переводя взгляд, – пока его не утащили озерные твари.

Тело уже успело дернуться несколько раз, и Фул подозревал, что его начали пожирать снизу. Соломоновы Воды было широким и полноводным озером, и в его чернильных глубинах обитали такие существа, каких Фул надеялся никогда не увидеть. Сравнительно недавно одно такое вылезло на сушу, успело сожрать человек сто, пока его не загнала обратно в озеро толпа демонов и людей – то был редчайший момент, когда обе группы работали вместе, изрыгая пламя и швыряя камни в общего врага. Так близко к берегу и всего одно тело, вряд ли оно привлечет нечто более крупное, чем какие-нибудь падальщики, но шанс всегда остается. И Фулу не хотелось, чтобы этот шанс выпал ему.

Горди приблизился к кромке воды и с опаской шагнул, волны все выше захлестывали его ботинки по мере того, как он удалялся от берега. Дожидаясь его, Фул снова развернулся к человеку.

– Ты видел что-нибудь, когда подошел сюда?

Он знал, что Горди уже задавал этот вопрос, но человек мог вспомнить что-нибудь новое, описать что-то по-другому или выдать какую-то дополнительную информацию.

– Нет, только тело, – ответил человек. Как бишь там его зовут? – У воды лежала одежда, но больше ничего.

Одежда была теперь в сумке у ног Фула, он осмотрит ее позже. Вещи были разорванные и в крови, это он уже успел заметить, и еще заляпанные грязью. Чуть выше по склону среди деревьев он обнаружил клочок выжженной, поврежденной, только что взрытой почвы. Кровь лужами стояла в недавно появившихся углублениях и уже начала свертываться, превращаясь в густую твердую массу. Рядом, на пропитанной кровью земле валялись четыре зуба, похожие на замороженные слезы; Фул подобрал их и убрал в карман, предварительно завернув в носовой платок. На одном из зубов остался кусочек десны, розовый хвостик, свисавший с корня зуба, окровавленный, напоминавший червя.

Наверху уже собралась толпа: наверное, человек десять-пятнадцать сбились за деревьями в плотную массу, остальные стояли разрозненными группками. Они тоже, заметив голубую вспышку, пришли на тот случай, если это Падший, подозревал Фул, только находились дальше его безымянного свидетеля или же услышали о случившемся позже, но все равно пришли. Они выглядели потерянными, бесцельно глазея вниз со склона, их лица было невозможно разглядеть с такого расстояния. Все в толпе были люди, хотя бы это Фул мог определить, демонов среди них не было, хотя, если толпа постоит еще немного, эти тоже появятся, привлеченные рухнувшими надеждами, разочарованием, запахом пота и отчаяния. Они явятся, чтобы кормиться.

– Сэр, – произнес Горди за спиной Фула.

Он подтащил тело к кромке воды и силился вытянуть на берег. Фул подошел, чтобы помочь ему, ухватил труп за ноги и приподнял, когда Горди вошел в воду и взял мертвеца за плечи. Фулу не понравилось, какой плоть оказалась на ощупь – холодной, липкой и вялой, проминающейся под пальцами, и он был рад возможности уронить тело на землю, как только Горди выбрался из воды. Оно упало на спину, словно лишенное костей, и Фул поморщился, увидев, в каком оно состоянии.

– Вот черт, – выдохнул безымянный за спиной у Фула. Фул успел позабыть, что он стоит там, и теперь подошел к человеку («Вест, – подумал он, вдруг вспомнив его имя, – Вест»), жестами отгоняя его назад и указывая на остальных, под деревьями. Вест отошел бледный, бледнее, чем раньше, он беспомощно хватал ртом воздух, не сводя взгляда с истерзанного трупа.

– Прошу тебя, поднимайся туда и дождись меня, – попросил Фул.

– Кто мог сделать такое? – спросил Вест, а потом перегнулся пополам, и его вырвало, бурно вывернуло на землю к ногам Фула. Запах пошел острый и кислый, а сама рвота была водянистой и серой. Последнее время Вест не особенно хорошо питался – никто не питался хорошо.

– Я не знаю, – сказал Фул, подозревая, что все-таки знает.

Покойник оказался – то есть был когда-то – мужчиной. У основания обвисшего пениса виднелись отметины зубов; струпья и пламенеющие алые порезы покрывали мошонку и низ живота, такие же тянулись выше по животу и груди. Одного соска не хватало, грудную клетку венчала разверстая рана. На коже покойника виднелась еще одна или две подобных отметины поменьше, и Фул подумал, что это, наверное, приложились обитатели Соломоновых Вод: маленькие пробные укусы тварей с самого низа пищевой цепочки этого озера, успевших до того, как на кормежку явились те, что покрупнее. Остальные укусы Фул опознал. Они остались от демонов, плоть сморщилась вокруг раны, где кожу опалило демоническим жаром. Следы в форме полумесяца покрывали лицо покойника и его шею в тех местах, где убийца колотил кулаками и пинал, эти отметины были свежее, не успели еще расцвести полноценными синяками. Одна щека была сорвана и болталась на коже, обнажая искореженную челюсть с кровавыми дырами на месте выбитых зубов, которые в данный момент покоились в кармане Фула. Он присел на корточки, всматриваясь в изуродованное лицо.

Кожа трупа уже начала распухать и морщиться от воды, веки над глазными яблоками слегка оттопырились. Множество мелких укусов испещрили лицо вокруг глаз, почти теряясь в следах свирепых побоев. Белок левого глаза был налит кровью, а сам глаз завернулся так, словно от мощного удара его сорвало с державшей его мышцы. Слезная жидкость, смешанная с кровью, вытекала из глаз медленными струйками.

– Отправляем его в Сад? – спросил Горди.

– Нет, – ответил Фул. Что-то в этом теле вселяло в него тревогу. И даже не степень насилия, примененная к нему, ведь он чуть не каждый день видел тела с похожими повреждениями. Нет, дело в глазах, решил он, и не в том, что они налиты кровью, а один из них получил такой чудовищный удар, что вовсе отвернулся от своего товарища, но в застывшем в них выражении. Там читалась беспомощность, беспомощность того, кто видит, как собственная смерть, или что-то еще более жуткое, приближается к нему, и он ничего не может с этим поделать. – Хочу, чтобы его осмотрел Морган. Хочу, чтобы его допросили.

– Допросили? Чего ради?

Рука Фула потянулась к перу ангела, надежно спрятанному во внутреннем кармане, – ощущение его близости отчего-то вселяло уверенность.

– Я хочу знать, кто сделал с ним такое, – сказал он, но не прибавил: «А еще схватить их и наказать», потому что знал: сколько ни надейся на подобный исход, это вряд ли случится. Это же Ад, и грехи здесь зачастую проходили незамеченными и почти всегда оставались безнаказанными. Самое большее, на что он мог надеяться, – узнать хоть что-то и вписать в рапорт для Бузинного Цвета, чтобы тот смог передать это своим хозяевам, – собрать информацию. Он сунул руку в карман, не тот, в котором лежали зубы или перо, и нащупал значок своего ведомства, чувствуя под пальцами вмятины и выпуклости, которые складывались в слова «Сборщик информации», после чего безрадостно улыбнулся. – Я хочу знать, – повторил он.

– Я вызову транспорт, – сказал Горди.

– Нет, – произнес новый голос, – он мой.

«Беда, дурачок», – успел подумать Фул, а затем что-то ударило его, и он распростерся в грязи рядом с мертвецом.

Глава вторая

Это был демон, высокое худосочное существо, лишенное кожи. Фул заскользил по грязи прочь, стараясь увеличить расстояние между собой и демоном, чтобы выхватить оружие, однако демон двигался следом, держась совсем близко. Выставленная наружу плоть на лице и руках влажно поблескивала, массивная и ошеломительно красная. Фул отметил, что кожи на нем нет совсем и мышцы на голове и груди двигались, пока он приближался к Фулу. Пальцы твари заканчивались загнутыми желтоватыми когтями, белые костяшки с грязными нарывами торчали из сырой плоти, полоски мышц, формирующие его губы, растянулись, обнажая зубы, размерами и формой напоминавшие обкатанные рекой голыши.

– Это взялось из озера, – проговорил демон, указывая на тело. Слова звучали искаженно, обретая новые формы из-за отсутствия губ, и он брызгал кровью, силясь выговаривать звуки. – Это мое.

– Нет, – сказал Фул, все еще пытаясь отодвинуться от демона, но не рискуя слишком сильно удаляться от тела, – он принадлежит Аду, Канцелярии. Поскольку я представитель Канцелярии, он мой.

В голове у Фула загудело, когда демон ударил его, и он ощутил, как что-то теплое заструилось из уха. Ему удалось нащупать пистолет, но демон неожиданно упал на него, зарылся коленями в грязь по бокам от Фула и подался вперед, прижав руку Фула к его животу. Ухмыляющаяся рожа придвинулась к лицу, источая густую кислую вонь. Капли сочились у него изо рта, стекали с влажной плоти, брызгая Фулу на лицо.

– Это мое, – повторил демон. – То, что из озера, – мое.

Фул пытался высвободить пистолет, но рука была зажата намертво. Демон почувствовал его движение и потянулся, схватил Фула за запястье горячей сальной лапой, словно по его венам («Если у него есть вены», – мимоходом подумал Фул) текла не просто кровь, а кровь с маслом. Запястье выскользнуло из хватки твари, когда Фул попытался вывернуться, однако освободиться полностью он не смог. За спиной демона, почти скрытый его плечом, появился Горди, выставив перед собой трясущуюся руку с пистолетом. Фул чуть качнул головой, и демон это заметил.

Он был быстрый, несмотря на похожие на палки конечности, и вихрем взметнулся, замолотив Горди своими палками и осыпая его брызгами крови. Горди, пошатнувшись под таким напором, оступился на склоне, потерял равновесие и упал в воду. Демон взвизгнул, попятился, встал на все четыре конечности, словно какое-то жуткое насекомое, и, метнувшись мимо Фула, запрыгнул на мертвое тело. Фул перекатился, стараясь подняться на ноги и в то же время передвинуться ближе – и то и другое получилось не очень. Кожа у него горела в тех местах, где на нее попала кровь демона, и в тех, где тот хватал его, и ему очень хотелось вытереться, отчиститься, однако вместо этого он выдернул пистолет из кобуры и нацелил на демона, выкрикнув:

– Нет!

Тот лишь бросил на него презрительный взгляд, а затем лицо твари исказилось, когда челюсти раскрылись и разошлись в стороны, словно на шарнирах. Демон развернулся, склонился ближе к мертвому телу, рот его раззявился еще шире, и блестящая плоть натянулась на голову покойника. Фул приставил пистолет к затылку демона, хотя ему вовсе не понравилось, как мышцы промялись под дулом, и произнес настолько твердо, насколько позволили ему боль, страх и выброс адреналина:

– Прекрати!

К его изумлению, демон отпрянул от тела, врезавшись в Фула и подняв вверх лапы. Палец автоматически дернулся, и Фул выстрелил, пуля прошла над головой демона и с шипением канула в Соломоновы Воды.

– Пустой, – проговорил демон искаженным, сиплым голосом. – Пустой. Что же он сделал? Что? Что? – Демон смотрел на Фула, отползая от него и тряся головой, но не сводя глаз с его лица. – Пустой, – повторил демон, его когтистые ладони оставляли ямки в земле, пока он отползал.

Фул нацелил пистолет на отступавшую тварь – бессмысленный жест, потому что его оружие перезарядится еще только через несколько секунд. Он спрашивал у Бузинного Цвета, можно ли как-то сократить время задержки, и получил ответ, что запрос на это отправлен. Было это почти год назад.

Демон сплюнул, во всяком случае попытался. Кровавая слизь повисла на зубах, а сам он издал такой звук, какой производит пневмопочта, засасывая цилиндр, после чего развернулся и побежал, следуя изгибам береговой линии. Фул смотрел ему вслед, пока он не превратился в далекое размытое пятно и вовсе исчез. Еще миг Фул не двигался, потом уронил пистолет и осел на сырую землю, дожидаясь, пока схлынут волны скопившегося, но не истраченного адреналина.

Чья-то рука легла ему на плечо, заставив вздрогнуть; он обернулся, уверенный, что вернулся демон или же заявились его дружки, но это оказался всего лишь Горди.

– Ты как? – спросил он.

– Вроде в порядке, – ответил Фул. Он поднял голову, чувствуя, как что-то похожее на кровь стекает по одной стороне лица. Протянув руку, нащупал короткий порез сразу у линии роста волос – еще одну рану, которая зарубцуется и превратится в шрам, вписавшись в историю его пребывания здесь, историю, записанную на его коже языком Ада.

Горди с Фулом наблюдали, как тело заворачивают в плотную парусину, которая когда-то была белой, но теперь приобрела тоскливо-серый оттенок. Грязь Соломоновых Вод замарала ткань, пока санитары перекатывали тело, и черная вода вылилась из разорванного рта мертвеца. Санитары были в униформе, такое же серой, как их парусина; подхватив тело, они дождались, пока с него стечет жидкость, а затем понесли вверх по склону, петляя между деревьями, и в итоге скрылись из виду. Фул потер повязку, которую они приклеили пластырем ему ко лбу: под ней зудело.

– Ты уверен, что не хочешь вернуться в контору? Отдохнуть немного? – спросил Горди, с тревогой поглядывая на Фула.

– Нет. – Он кивнул в ту сторону, куда унесли труп. – Поеду за ним в Допросный дом.

Они с Горди двинулись вверх по склону вслед за санитарами с их грузом. Когда подошли ближе, Фул с удивлением увидел, что среди деревьев до сих пор стоят люди, и тот, кто нашел тело, тоже еще здесь вместе с другими, и это почти толпа, пусть разрозненная. Люди, можно сказать, прятались, наполовину скрытые стволами низкорослых деревьев и тенями от перекрученных, погнутых ветвей. Когда Фул с Горди приблизились, человек, их свидетель, вышел вперед, ссутулившись, готовый в любую минуту бежать.

– Да, мистер Вест? – произнес Горди. «Даже после всего этого, – подумал Фул, – он просто знает, ему нет нужды задумываться».

– Ты напугал того демона. Ты его напугал. Ты стрелял в него, и он оставил тебя в покое, – начал Вест, и его голос был едва громче шепота. В нем слышалось благоговение, а в глазах застыло такое выражение, какое Фулу с трудом удалось определить. Трепет? Уважение? Точно не то. – Никогда такого раньше не видел. Никто из нас не видел. – Он махнул куда-то себе за спину, на остальных собравшихся.

– Нет же, – произнес Фул. – На самом деле я ни при чем. Это было...

– Было. Мы все видели, – подтвердил Вест. Он шагнул ближе к Фулу, потянулся к нему, взял за руку. Фул увидел свою ладонь в чистой, белокожей руке Веста, увидел на своих пальцах засохшую кровь и грязь, забившуюся под ногти, и ему вдруг стало стыдно. Он попытался высвободить руку, однако Вест держал крепко, словно Фул был его спасательным тросом, а он – утопающим. – Ты его напугал, – повторил он, – и он убежал. Я просто хотел сказать тебе спасибо. – С этими словами он отпустил Фула и метнулся обратно под деревья. Фул перевел взгляд на Горди, тот в ответ пожал плечами.

– Между прочим, что это была за тварь? Кто-то известный нам?

– Нет, безымянный, – отозвался Горди после секундного размышления, и Фул буквально увидел, как замелькали бесконечные карточки каталога, хранящегося в этой ничем не примечательной с виду голове. – Просто мелкий демон, хотя то, что он говорил о своем праве на содержимое озера, напомнило мне кое о чем, только пока не пойму, о чем именно. Может, мне вернуться в контору и проверить? – В его голосе угадывалась надежда, маленькая и отчаянная. Он ненавидел Допросный дом; когда первый раз увидел процедуру, его вырвало, и он так и не свыкся с тем, что приходится делать Моргану и другим мастерам допроса, и всеми правдами и неправдами старался избегать визитов к ним.

– Наверное, это разумно, – согласился Фул. – И проверь, не случались ли в этом месте другие смерти, которые мы, возможно, не расследовали. Очень не хотелось бы проморгать серию, если это она.

– А что насчет голубой вспышки?

Фул уже успел о ней забыть, и теперь настала его очередь размышлять. Голубые вспышки были признаком Падшего, во всяком случае так считалось, но не могло ли их порождать что-то иное: может, они результат кипучей, доводящей до исступления жизнедеятельности Ада?

– Не знаю, – признался он в итоге. – Проверь и это тоже. Эти вспышки никогда ничего не значили, насколько я помню, однако память у меня не всегда идеальная. Выясни, нет ли чего о них в записях.

– Не поговорить ли мне с Бузинным Цветом? Спросить у него?

– Нет, я сам поговорю, когда закончится допрос. – Фул снова потер повязку, нажимая на рану сквозь грубую ткань. Боль, коротко стрельнувшая в висок, заставила его вспомнить о растерзанном лице мертвеца, и он вздохнул. Еще один труп, еще один набор повреждений, которые необходимо описать и сличить, новые вопросы, новые не раскрученные ниточки расследования, которые, вероятнее всего, никуда не приведут. Новое топливо для Сада Огня. Фул почти не надеялся, что они сумеют раскрыть это убийство, как не сумели раскрыть большинство убийств, проходивших через них. Однако же он попытается. «В конце концов, это же Ад, – подумал он горько. – Что еще мне остается? Надежды почти нет, но мы обречены пытаться. Старательный дурак».

Соломоновы Воды – некогда чаша пламени, в которой горели грешники, а теперь неподвижное и черное озеро – наблюдали за ним, бесстрастные и молчаливые.

Глава третья

Фул по большей части любил свою работу, хотя и никогда не признавался в этом вслух или даже самому себе, разве что в самые интимные часы наедине с собой. Признаться в том, что получаешь какое-то удовольствие, означало лезть на рожон, привлекать к себе внимание Ада, самое пристальное внимание. Лучше сидеть пониже и потише, оставляя все удовольствия в тайне, при себе. Как и все остальные, он был рожден для своей роли, приписан к ней, как только его заново выуженная плоть перестала дрожать, и в самые темные свои часы он думал, что он, возможно, один из немногих людей в Аду, у кого имеется хоть какая-то цель. Впрочем, несмотря на все это, дознания он не любил.

Прибыв в Допросный дом, Фул застал Хэнда и Тайдимэна в просторном фойе здания. Они спорили, стоя над телом, которое до сих пор было завернуто в серую парусину, только лежало теперь на каталке, оказавшейся для него слишком короткой: тело свисало с одного края, и под ним уже натекла грязная лужица.

– Он мой, – говорил Тайдимэн, когда Фул вошел. – Сейчас моя очередь по расписанию.

– Ты не можешь его забрать, – возразил Хэнд. – У меня есть новая идея, как допрашивать такую разновидность плоти, и он необходим мне для эксперимента.

Оба они не обратили внимания на Фула, что того устраивало как нельзя лучше: он не любил их обоих. Хэнд был суетливый, вечно таскался с какими-то новыми способами дознания, совершенно не улучшавшими результат, а уж о неумехе Тайдимэне и вовсе нечего говорить. Они препирались так еще несколько минут – Тайдимэн все время ныл, Хэнд настаивал – пока Фул наконец не вмешался:

– А Моргана можно вызвать?

Оба развернулись и уставились на него. Мгновение все молчали. Затем Тайдимэн произнес:

– Сейчас не Моргана смена. Его нет в расписании. Сначала иду я, затем мистер Хэнд.

– И все же я предпочел бы его, если его можно вызвать.

– Нет, нельзя, – заявил Хэнд, снова разворачиваясь к Тайдимэну и отмахиваясь от Фула. Однако Тайдимэн продолжал глазеть на Фула, словно изучал какого-то особенно интересного покойника.

– Почему именно Морган? – спросил Тайдимэн.

– Потому что он быстрый, – ответил Фул, не в силах открыть им правду: Морган единственный, кому он доверяет, – и подыскивая оправдание. – А мне ответы нужны как можно скорее. Канцелярия требует ответов.

Кроме того, Моргана он любил и уважал его подход к мертвой плоти. По сравнению с этими двумя, стоявшими сейчас пред ним, Морган действительно действовал быстрее, а заодно и куда профессиональнее. В Аду было всего трое мастеров допроса и один-единственный Дом для всей поруганной и изодранной плоти, поставляемой Адом.

– Ты не вправе требовать, – заявил Хэнд, снова оборачиваясь к нему и говоря так, словно пытался своим голосом прихлопнуть комара.

Фул вздохнул, глядя на свое отражение в сверкающих мраморных стенах Дома, испещренных прожилками, которые протянулись через абрис его лица. Бледный, с темными глазами, волосы острижены совсем коротко и не скрывают контуров черепа и палимпсеста шрамов на коже; он старше некоторых людей в Аду, но младше других. Фул родился из Чистилища в этой плоти, в том месте, где возраст мало что значит, а внешность человека по большей части теряется под слоями грязи и боли. Его выудили из океана снаружи, чтобы он носил эту шкуру и исполнял свою роль, не имея другого выбора. Он сборщик информации, один из всего лишь трех в Аду, и ему надоело, он устал от препон, встающих у него на пути.

– В таком случае я прошу, а не требую, чтобы вы позвали его. Прямо сейчас.

– Нет необходимости, – произнес третий голос. Морган спускался по лестнице из жилых комнат наверху. – Если ты хочешь, чтобы я поговорил с этим несчастным, я поговорю. Тайдимэн, я понимаю, что это нарушает расписание, но мы можем поменяться. Хэнд, ты возьмешь следующего. Согласен?

Фул до сих пор понятия не имел, существовала ли внутри Дома официальная иерархия, однако неофициальная, похоже, сводилась к тому, что Морган первый среди равных. Тайдимэн во всяком случае подчинился ему, не задавая вопросов, и Хэнд тоже отступил после напряженной паузы, во время которой рот его открылся и закрылся, брови нахмурились, однако вслух он ничего не возразил. Морган улыбнулся, взялся за ручку каталки и сдвинул ее с места.

– Послушаем, – произнес он, – что он нам скажет.

Морган двинулся из фойе вглубь здания, миновав табличку, на которой просто значилось «ПЛОТЬ», прежде чем пойти по длинному коридору, где было стерильно чисто, а по обеим сторонам тянулись закрытые двери. Фул затопал следом, ничего не говоря, пока Морган не открыл последнюю дверь и втолкнул покойника внутрь. Бросив взгляд в коридор, Фул увидел дорожку из грязной воды, словно покойник отметил свой путь, чтобы потом сбежать из Допросного дома. Если учесть, что ему предстояло, Фул не стал бы его винить.

– Женевьева, – произнес Морган, как только развернул тело в допросной. – Есть повреждения, старые повреждения, на внутренней стороне бедер. Могу поспорить, что когда его переверну, то найду такие же раны в районе гениталий.

Фул, вспомнив об укусах, согласно кивнул.

Тело лежало лицом вниз на столе Моргана, и Морган показывал Фулу, прохаживаясь вокруг:

– Вот эти старые отметины на плечах там, где они его держали, пока мучили.

«Они» – это демоны: покойник был проституткой, чьими клиентами были демоны. Фул понятия не имел, почему такие несчастные души здесь именовали женевьевами, однако этим словом их называли все, с тех пор как он помнил. Профессия жертвы, которую теперь знал Фул, могла упростить установление личности, однако также подтверждала его изначальные подозрения: это дело заведет его в самые недра Хауски.

– Не поможешь мне его перевернуть?

Не дожидаясь ответа, Морган взял мертвеца за плечи и приподнял. Фул подхватил его ноги, и вместе они неуклюже перекатили тело. Еще немного воды вылилось изо рта покойника, оставив новые черные подтеки у него на подбородке. Вода натекла с головы, как будто ее тень пыталась сбежать, сгущаясь.

– Ничего себе, крепко ему досталось, а? – произнес Морган.

Фул ничего не ответил.

Склонившись над телом, Морган мягко надавил на подбородок, раскрывая покойнику рот. Спустя несколько секунд он произнес:

– Тут чудовищные повреждения. Помимо зубов и щеки, у него еще и язык частично оторван. Похоже, говорить ему будет непросто. И все же я попытаюсь.

Фул наблюдал, как Морган мечется по комнате, собирая все необходимое оборудование и реактивы. Некоторые предметы Фул узнавал: скальпели, иглы с ниткой, пузырек чего-то, весьма похожего на мутную мочу, – но о большинстве не имел ни малейшего понятия. Каждый допрос проходил по-своему, был уникальным для мертвого тела, и Морган крайне редко что-либо объяснял. Вот сейчас он капнул трупу в рот крошечную бусинку бесцветной жидкости, а затем сомкнул челюсть, пальцами сжав ему губы. Горло у покойника вздулось, словно он пытался проглотить какой-то твердый кусок, а потом обмякло. Морган выпустил его губы и спросил:

– Можешь рассказать нам, что случилось?

В комнате стояла тишина.

Морган повторил вопрос, снова услышал в ответ тишину, затем склонился над мертвецом, заглянув ему в рот.

– Любопытно, – проговорил он негромко. – А вот интересно...

– Что интересно? – спросил Фул.

Морган не ответил. Вместо того в третий раз задал вопрос, на этот раз крепко нажав трупу под ребра, выдавив у него изо рта воздух и струйки бесцветной, дурно пахнувшей жидкости. Она пузырями поднялась между зубами и губами с таким звуком, словно в воду упал кусок дерьма. Ничего похожего на слова в этом бульканье не угадывалось.

– Так что интересно? – снова спросил Фул, читая замешательство на лице Моргана.

– Я не уверен. Даже с такими повреждениями языка и челюсти мы должны были получить хоть какой-то ответ, пусть невнятный. Но никакого ответа нет. Это необычно, однако не сказать, что невозможно, просто мы попробуем что-нибудь другое.

Достав инструмент, похожий на сплюснутую ложку, Морган подсунул его под неповрежденный глаз покойника и быстрым, резким движением выковырнул глазное яблоко. Оно выскочило с таким звуком, словно кого-то стошнило, и легло, задрожав, в ложку, когда Морган перерезал глазной нерв. Из того же флакона он капнул воды на глазное яблоко, а затем поместил его на стеклянную панель, закрепленную горизонтально в металлической раме. Над рамой стояла лампа, Морган включил ее, передвинул линзы так, что свет под углом упал вниз, проходя через глаз и попадая на стол внизу. Морган несколько раз перенастраивал линзы, затем двигал по панели глаз, прежде чем отступить со словами:

– Нет. Ничего.

– Никаких изображений?

Иногда у покойников в студенистых глазах сохранялось то, что они видели последним, и картинки можно было разглядеть в свете лампы.

– Нет, вообще ничего осмысленного, на что можно было надеяться. Только свет.

Теперь заинтригованный голос Моргана звучал рассеяно, как будто издалека. При этом на Фула он не смотрел. Сняв глаз с панели, он положил его на лист толстой гигроскопичной бумаги и разрезал поперек, выпустив наружу густую массу. Когда она впиталась в бумагу, он поднес листок к свету. Влажные пятна заблестели.

– Ничего тут не узнаешь? – спросил он Фула.

– Нет.

– Вот и я тоже. Это крайне необычно. Кто-то действительно очень не хотел, чтобы этот несчастный заговорил, а?

– Но как они смогли заставить его замолчать? – спросил Фул.

На всех предыдущих допросах, какие он видел, ни один труп не оставался совершенно безмолвным. Многие после смерти становились настоящими болтунами: слова выливались из них долгими, захлебывающимися потоками, глаза их были полны предсмертных образов, описаний и имен.

– Я не уверен. Есть и другие способы его разговорить, один в особенности. Сейчас испытаю. Но сначала, впрочем, хочу попробовать еще кое-что.

Ничего не сработало: руки мертвеца отказывались писать, он не улыбался и не хмурился в ответ даже на самые элементарные общие вопросы, и его пальцы не указывали на ответы. В конце концов Морган достал маленькую бутылочку прозрачной воды, бережно держа перед собой, вытащил пробку и плеснул тоненькую струйку на лоб мертвеца. Вода растеклась по вискам, закапала на стол, где начала дымиться. Затем он вынул из ящика письменного стола белый диск и намазал на него что-то, по мнению Фула, разившее дерьмом. Этот диск Морган поместил под зад покойника, прежде чем отойти на пару шагов и снова задать вопрос. Покойник не шелохнулся, и вопрос остался без ответа.

– Такое впечатление, что у него все сознание вынули, – в итоге признал Морган. – Ответов нет, потому что не осталось ничего, чем воспринимать вопрос. И это не мозг, поскольку он-то как раз совершенно никак не пострадал, – не хватает того, что управляет мозгом.

– Управляет мозгом?

– Да. Расскажи, как ты его нашел. Что тебе известно?

Фул рассказал Моргану все, что узнал от Веста, а затем о безымянном демоне у Соломоновых Вод.

– Ага, – протянул Морган после того, как Фул договорил. – Я понял. Думаю, что понял, только я не уверен. То, что сделали с этим человеком, случается крайне редко. Лично я такого до сих пор ни разу не видел, только читал в одной из старинных книг. Ладно, если не можем добиться ответа от разума, придется спросить тело.

– Что с ним сделали? Насколько редко? – спрашивал Фул, но Морган снова перестал обращать на него внимание. Вместо того он закрепил на столе рядом с плечами и бедрами покойника колышки, на каждом колышке сверху была короткая цепь с небольшим крючком. Затем он быстро разрезал туловище покойника крестом, две линии пересекались где-то в области диафрагмы.

– Это старинный метод ведения допроса. Он базовый, очень грубый, однако может принести результат, и ответы в таком случае бывают точными. У тебя будет четыре вопроса, Фул. Формулируй просто и задавай с умом.

Фул на минутку задумался. Этот человек явно женевьева, как и сказал Морган, поэтому его первый вопрос был очевиден:

– Тебя убил клиент?

Морган поддел за край кусок плоти с одной четверти тела и потянул, отгибая, к крючку на цепи, насадив на острый конец. Цепь завихляла и туго натянулась, прежде чем замереть, крючок с легкостью пронзил кожу. Плоть подергивалась, но оставалась на крючке, снятая с тела.

– Да, – просто произнес Морган. – По крайней мере, он считает, что убийца – его клиент. Следующий вопрос.

– Это был постоянный клиент?

На этот раз мясо слетело с крючка, как только Морган убрал руку.

– Нет, – сказал он. – Следующий вопрос.

Фул снова задумался, стараясь не обращать внимания на головную боль, которая набухала под повязкой, словно вода заполняла воздушный шар. Покойник был убит новым клиентом, очевидно демоном, если принять во внимание его обычный круг общения. Фул пытался придумать, что бы еще могла рассказать ему плоть. Разумеется, никаких имен. Общие вопросы на «да» или «нет», самые важные, вот только что узнать важнее всего? «Думай, сбитый с толку дурачок, думай!»

– Ты встретил его в Хауске?

Третья четверть плоти тоже сорвалась с крючка, как только Морган отпустил ее.

– Нет.

Еще, еще один вопрос, только как извлечь из него пользу? Фул все еще размышлял, когда заговорил Морган:

– Если не можешь придумать вопрос, могу я сам задать последний?

Фул кивнул, он все равно не смог бы спросить ничего путного.

– Как думаешь, твою душу намеренно отделили от плоти? – спросил Морган у тела, и на этот раз, когда он подцепил мясо на крючок, оно осталось на месте, цепь негромко звякнула, принимая вес мышц и кожи. Морган кивнул, словно бы ответ подтверждал его собственные соображения, и сказал Фулу: – Думаю, это все, что мы можем. Я подготовлю тело для Сада, а потом мы побеседуем.

– В нем не осталось души, – произнес Морган, протягивая Фулу горячий напиток. Кофе, хороший, крепкий, не то что бурда у них в конторе. – Исчезла полностью. Даже никаких остатков нет, ничего не задержалось в темных углах, не прилипло глубоко внутри. Испарилось. Если бы там что-то было, он обязательно среагировал бы на воду или на облатку.

– Вода и облатка? – повторил Фул, ощущая себя далеко от дома, заблудившимся на незнакомых улицах.

– Вода, которую я наливал ему на лоб, святая, а под зад я подсовывал ему облатку, оскверненную дерьмом: крайние проявления Небес и Пекла. Он не откликнулся ни на что, а любое существо с душой обязательно откликнулось бы. В особенности в таком месте. – Морган взмахнул рукой, включая в это понятие не только Допросный дом, но и земли за его пределами, сам Ад и Чистилище. – И не просто жестокая сила отделила его душу от плоти, – продолжал он. – Одной только жестокостью такого не добиться. Сделано это было намеренно – должно было. Тут налицо злой умысел, Фул: скорее всего, какой-то демон как следует объел душу, после того как она освободилась. Я знаю, что все они в какой-то степени этим занимаются, пожирают так или иначе страх и боль, какие удается вызвать, только душу этого несчастного ублюдка, похоже, проглотили целиком. Голубая вспышка, какую заметил твой свидетель, означала подлинный раскол, отделение души от тела. Чтобы такого добиться, Фул, требуется громадная энергия, великое желание, а жестокость лишь инструмент, который ослабляет крепления души, позволяя выдрать ее наружу. Очень немногие демоны способны на подобное, что поможет тебе сузить круг поисков. У озерной мелочи нет такой силы, и желания нет, они там кормятся на любых крошках, какие попадают им на зуб: дурные сны и еще более дурные воспоминания. То, что может пожрать душу целиком – неважно, насколько усохшая это душа, – это нечто необычное, почти неслыханное, Фул.

– Поэтому демон у озера пришел в такой ужас? Потому что для него там ничего не осталось?

– Думаю, да. Только мертвая плоть, пустая и безвкусная. Кроме того, он понял, что рядом бродит нечто, способное пожирать целые души, так что, представляю, как он перепугался. Даже у демонов есть душа, Фул, и они тоже могут стать добычей для тех, кто стоит выше по иерархической лестнице.

Фул подумал о той твари, которая выбиралась из Соломоновых Вод несколько месяцев назад, о том темном и невнятном голосе, слышанном накануне у стены, и кивнул. Он подумал о том, каким местом когда-то был Ад, о языках неугасимого пламени, о громадных чудовищах, бродивших по его бескрайним равнинам, и мысленно простонал.

– Значит, мы ищем нечто древнее и могущественное, настолько могущественное, что способно пожирать души целиком?

– Нет, – возразил Морган, поглядев на Фула поверх своей кружки. – Не без удовольствия отвечаю, что не мы. Ты ищешь.

Глава четвертая

– Кто они?

Фул ничего не ответил. Бальный зал Дворца ассамблеи, административного сердца Канцелярии, был громадный, и голос Бальтазара эхом разнесся под его стрельчатыми сводами. Тон у ангела был вежливый и изумленно-недоумевающий, словно он задавал вопрос насекомому, прекрасно понимая, что ничего сказать в ответ то не может. Да и на ответ ему было плевать – просто хотел как-то заполнить выжидательную паузу перед началом дискуссии, где присутствие Фула было просто данью традиции: он не являлся настоящим действующим лицом, способным торговаться или принимать решение. «Бесполезный дурачок», – сказал Фул про себя, размышляя о демонах настолько могущественных, что они способны пожирать целые души.

– Кто они? – снова спросил Бальтазар, и голос его прозвучал жестче.

Фул поглядел в окно на толпу, собравшуюся на площади перед зданием. Все стояли тесно друг к другу, люди и некоторые демоны, просто так стояли и смотрели. Фул не знал, видят ли они, как за ними наблюдают отсюда, впрочем вряд ли. Окна во Дворце ассамблеи были грязные: если смотреть на Ад сквозь эти замурзанные стекла, он казался далеким и плохо различимым под слоем копоти.

– Это Скорбящие, – ответил он в конце концов. – Они знают, что здесь обсуждается.

– А пришли они сюда зачем?

«Ну что тут можно ответить?» – недоумевал Фул. Что они пришли в надежде хоть как-то повлиять на исход обсуждения, что легче прийти и ждать здесь, откуда хотя бы видно здание, что невыносимо работать или ждать где-то еще, когда в воздухе витает надежда, вдруг выберут тебя, надежда на Возвышение? И даже если это пустая надежда – неважно, потому что все, что имеется у обитателей Ада, – надежда, крохотная, скукоженная и чахлая.

– Они пришли ждать, – выговорил он в итоге. – Они пришли, потому что есть шанс на Возвышение, шанс, что на этот раз изберут их.

– Ну разумеется, – отозвался Бальтазар, с восторгом хлопая в ладоши, – и они надеются, что слава и милосердие Небес прольются на них.

– Полагаю, что так, – ответил Фул, хотя и сомневался в этом.

Они надеялись не на милость Небес, не на то, что обещало Возвышение, а скорее на захватывающую перспективу просто избавиться от самого Ада, спастись от страха, каторжных работ, голода и насилия.

– А ты, – продолжал Бальтазар, – ты не хотел бы быть там, с ними? Быть одним из Скорбящих, который надеется, что мы изберем его?

– Нет, – сказал Фул. – Возвышение происходит по случайному принципу, это я знаю. Стоя там и надеясь, ничего не добьешься. Позже они все разойдутся по домам, замерзшие и усталые. Еще более замерзшие и усталые, чем обычно. Но надеюсь ли я, что меня выберут? Да. – Вот. Высказался. И это вывело его из себя, не потому что признался – это все равно правда для каждого человека и большинства демонов Ада, – а потому что признался перед Бальтазаром.

– В самом деле? А почему ты здесь, в Аду? Ты заслуживаешь Возвышения? Ты искупил вину, как ты считаешь?

Фул не мог ответить. Он понятия не имел, почему оказался обитателем Ада, – никто из них не знал, – и он понятия не имел, как искупать грехи, о которых он ничего не помнит. Кроме того, он знал, что искупление имеет слабое отношение – если имеет вовсе – к Возвышению: то, что решалось здесь, между Канцелярией Рая и Канцелярией Ада, решалось не потому, что обитатели Ада поступали или думали хорошо, а на основании правил, которые были понятны только двум Канцеляриям.

– Ну же? – требовал ответа Бальтазар тихим и грозным голосом. Он подошел к Фулу поближе, вынудив того опустить взгляд из-за невыносимого сияния обнаженной ангельской плоти. – Я жду ответа, Фул. Неужели ты не знаешь, сборщик информации? У тебя нет информации по этому вопросу? Может быть, нам следует выставить тебя туда, к ним, пока ты не обретешь дар речи и не ответишь?

– У тебя нет на это права, Бальтазар, и я был бы признателен, если бы ты отошел от Томаса.

Это произнес Бузинный Цвет. Чиновник Канцелярии был маленький, немногим выше четырех футов, худенький, и его тщедушность подчеркивал черный плащ, который он носил постоянно – его полы подметали землю при каждом шаге. Он проворно пересек зал, копна спутанных волос подрагивала на ходу, и остановился между Фулом и Бальтазаром.

– Было бы неплохо, если бы ты помнил свое место, Бальтазар, – продолжал он, каким-то непостижимым образом при своем малом росте умудряясь нависнуть над ангелом и даже на мгновение заслонить от Фула эту блистательную плоть. Фул так и не был уверен до конца, человек Бузинный Цвет, или демон, или, может быть, вовсе что-то иное: почти все время он походил на человека, миниатюрного и хрупкого, но случались моменты, когда он превращался в нечто бо́льшее, нечто чужеродное и неведомое. – Ты здесь новенький, но я знаю тебя и знаю о тебе. Ты же один из воинства Михаила, верно? Наделенный чудовищным оружием и волей, чтобы его применить? Но здесь для тебя нет войны, не сейчас, и я буду признателен, если ты станешь держать свой гнев под контролем и говорить цивилизованным языком, раскрывая свой прекрасный рот.

А, я вижу, ты разочарован пребыванием в доме Великого Врага, да? Ты, наверное, ожидал увидеть озера огня, растерзанные тела на дыбах, плоть грешников, пожираемых зубастыми пастями во искупление их грехов? Где объятые огнем грешники, спрашиваешь ты? Где тесные ряды истерзанных тел, шеренга за шеренгой уходящие за горизонт? Ад теперь не такой, ангелочек, и давным-давно, целую вечность или даже несколько вечностей. Ад развивается, Бальтазар, зеркально отражая миры над ним, священность плоти и ее чудовищные терзания заменены кое-чем гораздо, гораздо худшим.

Бальтазар, кожа которого начала светиться, указал рукой на толпу, произнеся:

– Где же наказание? Где искупление грехов? Они стоят так, словно дожидаются новостей или указаний, как будто это заурядное событие, а этот еще и толкует мне, что не имеет ни малейшего понятия о грехе, приведшем его сюда! – Теперь ангел яростно пламенел, всполохи его света заполнили зал, заставив плясать тени в углах. – Какой же это Ад? Какая же это справедливость?

– Бальтазар, где они живут? – проговорил ледяным тоном Адам. – Какая у них здесь жизнь?

– Ад – это геенна огненная, – упрямо талдычил Бальтазар, словно раздражительный пьяница из тех, что время от времени попадались Фулу. – Они должны гореть и вопить от мучений.

– Адам, с момента твоего последнего визита твои товарищи стали совсем наивными, – заметил Бузинный Цвет. – Тебе стоит лучше наставлять их, прежде чем приводить сюда.

Фулу было интересно, станет ли Бальтазар снова полыхать огнем, берущимся из ниоткуда, и в какой-то момент показалось, что тот собирается: рука его опустилась, пальцы начали подрагивать, и рука самого Фула невольно потянулась к оружию. Атмосфера сгустилась, напряжение клубилось в воздухе вокруг них, словно завитки тумана.

– Для них нет тут безопасного места, – произнес Бузинный Цвет негромко, почти задумчиво, – ни единого. Посмотри на них. Жизнь у них короткая, жестокая и животная, чаще всего обрывающаяся из-за насилия или голода. Их плоть появляется из морей снаружи, избавленная не от своего греха, а лишь от знания о нем; они понимают, что наказаны за что-то, только не подозревают за что. Они стараются делать добро в надежде, что это поможет, они живут каждый день в ожидании смерти или чего-то похуже, наблюдая, как это случается с другими вокруг них. Они видят, как безнаказанно ведут себя демоны, как Возвышение происходит без очевидных причин, и они страдают. Не тела, прикованные к скалам цепями и объятые пламенем, не горящая плоть, изодранная на куски, – нет, кое-что гораздо хуже.

Они страдают, потому что боятся надвигающейся на них неизвестности, конца без искупления или логики, и знают, что совершенно бессильны. Но ведь это же Ад, здесь и должно быть то, что хуже простого насилия, а у Скорбящих имеется то, что хуже безнадежности: у них есть какая-то надежда. Всего лишь осколок, в этом будьте уверены, как раз столько, чтобы все страхи сделались еще сильнее. Может быть, сегодня тот день, когда демон оставит их в покое; может быть, сегодня тот день, когда Фул или кто-то из его конторы предотвратит преступление, восстановит справедливость. Может быть, сегодня тот день, когда Возвышение случится с ними, а не с другими, явно его не заслужившими. «Наверняка, это мое время», – твердят они в глубине себя, где их никто не подслушает, а потом, когда этого не происходит, им остается существовать дальше, и их единственная надежда – что завтра, возможно, будет по-другому, что завтра принесет перемены. Это Ад, Бальтазар, место для жестокостей настолько необъятных и непостоянных, что ты даже не можешь понять, где они начинаются или заканчиваются, и лишь некоторые из них для плоти. Здесь горят души, ангелочек, только пламя редко увидишь. А теперь, не могли бы мы уже начать?

Бузинный Цвет выскользнул из пространства между Фулом и Бальтазаром и отошел. Фул наблюдал, как замешательство исказило лицо Бальтазара, как кожа его еще сильнее потемнела, и даже на расстоянии Фул ощущал, какой жар исходит от нее. Ангел проводил Бузинного Цвета пристальным взглядом, затем быстро посмотрел на Фула, увидел, что за ним все еще наблюдают, и сделал заметное усилие над собой, чтобы успокоиться. Краска сбежала с его щек, кожа снова обрела розовую гладкость идеального мрамора. На другой стороне просторного зала Адам издал какой-то звук, среднее между кашлем и окликом, и Бальтазар с Фулом двинулись к нему.

Адам с Бузинным Цветом уже сидели лицом к лицу, разделенные низким столом. Бальтазар устроился позади Адама и, хотя держал крылья сложенными, сгорбился и съежился так, что они встопорщились, перья зашуршали, сопровождая своим шорохом начало встречи. Секретарь и архивист заняли места по обеим сторонам от Адама, однако на почтительном расстоянии; книги стояли на подставках, в ожидании, когда их заполнят. Адам улыбнулся Бузинному Цвету и произнес:

– Вот мы и снова здесь, старый друг.

– Да, – отозвался Бузинный Цвет.

Фул не встречал Адама в предыдущих посольствах, поэтому решил, что последний визит того пришелся на времена до извлечения Фула из Чистилища.

– На этот раз мы выберем пятерых, – сообщил Адам.

– Десятерых, – тут же отозвался Бузинный Цвет. – Пространства за стеной заполняются.

– Как пожелаешь, – согласился Адам. – Десять. У тебя есть кандидаты?

Бузинный Цвет не ответил. Вместо того он поманил из теней на краю зала какое-то суетливое существо, метнувшееся вперед и вручившее ему одинокий лист бумаги. Бузинный Цвет передал бумагу Адаму, который, вроде бы не читая, отдал ее одному из бессловесных своих спутников. Ангел начал вслух зачитывать имена, тогда как другой, секретарь, раскрыл перед собой огромную книгу: она появилась у него в руках, словно вынутая из пространства между двумя слоями воздуха. Ни одно из имен ничего не говорило Фулу, в точности так, как это было во время предыдущих Возвышений. Все это были анонимы Ада, работники с ферм или фабрик, женевьевы, бармены. Ничего особенного.

На седьмом имени Адам нарушил молчание.

– Нет, – произнес он негромко.

Бузинный Цвет вскинул брови, но Адам лишь улыбнулся. Бузинный Цвет кивнул, затем снова сделал знак тени. Суетливое существо выскочило еще раз, поднеся другой листок. Бузинный Цвет принял его и передал Адаму, который снова, в свою очередь, отправил его архивисту, вернувшему Адаму первый лист. Адам отдал этот первый лист суетливому существу, юркнувшему обратно в тени, пока его когтистые лапы сминали бумагу. После короткой задержки архивист принялся читать во второй раз, каким-то пыльным голосом.

После того как десять имен были зачитаны без замечаний со стороны Адама и записаны, Адам снова заговорил.

– Мы возьмем еще пятерых по твоему выбору, если ты согласишься принять одного из наших.

– Нет, – ответил Бузинный Цвет. – Мы должны принимать тех, кто снаружи. Плоть заявляет о своих правах у наших стен.

– Десять, – сказал Адам, все еще улыбаясь.

– Может быть, – отозвался Бузинный Цвет. – Мы могли бы настаивать на дальнейших уступках плюс к дополнительным Возвышениям.

– Каким именно?

Бузинный Цвет заговорил о каких-то других насущных делах, переговоры о которых велись прямо сейчас между Небесами и Адом, предлагая внести изменения в разнообразные соглашения и сделки. Адам отозвался отрицательно почти обо всех, и скоро они с Бузинным Цветом с головой ушли в дискуссию, практически перейдя на иной язык, когда заговорили о том, как заставить соглашения работать. Фул отключился от них, вместо того наблюдая за Скорбящими за окном. Те казались серыми из-за слоев грязи на стеклах, скорее силуэты, а не люди. Он знал, что теперь Бузинный Цвет и представители Небес будут торговаться часами, приходя к соглашению по поводу предложенных и принятых цифр, по поводу личностей Возвышенных и Пониженных («Но только никогда не Падших, – подумал он вскользь, – Падших – никогда».), по поводу смазки, благодаря которой вертятся шестеренки компромисса. Они будут повторять это снова и снова, в каждый из оставшихся шести дней, затем, после недели предложений и контрпредложений, посланцы вернутся обратно, избранные будут возвышены, а Ад раскроет объятия новым обитателям, явившимся снаружи или сверху. Время от времени Фула будут привлекать к обсуждению, спрашивать, знает ли он, имеет ли какое-то мнение по поводу отдельных личностей, их количества или типов, но главным образом его приглашали сюда, как он подозревал, чтобы уравнять число участников. Он был для Бузинного Цвета его Бальтазаром.

А на площади Скорбящие наблюдали, молчаливые и неподвижные.

Поезд провонял немытым телом, потом и грязью, но они все равно поехали, потому что идти пешком не было времени. Они втиснулись в свободное пространство во втором вагоне, умудрившись даже урвать одно место, чтобы Саммер могла сесть. В самом деле трогательно, думал про себя Фул, наблюдая, как Горди усаживает Саммер и старается сделать вид, что просто заботится о коллеге, а не о любимой. Саммер знала, что Фул давно догадался об их взаимоотношениях, но Горди, очевидно, был по-прежнему уверен в полном неведении Фула. Очень характерно для этого наивного человека считать, что Фул ничего не заметит, хотя все они жили в крошечных комнатенках в том же здании, которое служило им конторой. Фул иногда слышал их по ночам, слышал скрип кровати или торопливые шаги, когда кто-нибудь из них крался в комнату другого. Их было всего трое, сборщиков информации, на целый Ад, так что не требовалось обладать выдающимися дедуктивными способностями, чтобы вычислить, кому принадлежат те шаги. Заводить отношения с коллегами по службе не запрещалось, однако Саммер и Горди предпочитали не афишировать их по той же причине, по какой Фул не говорил вслух, что ему нравится его работа: даже крошку счастья лучше держать в тайне.

– Ты взял его с собой? – неожиданно спросил Горди. Фулу не было необходимости спрашивать, о чем он: перо ангела.

– Да, – сказал он. Перо покоилось в его внутреннем кармане. Он теперь всюду носил его с собой, не желая расставаться с ним надолго. Ему нравилось ощущение, когда он проводил по нему пальцами и как оно касалось кожи сквозь тонкую ткань, и он старался не замечать свою радость, на случай если это как-нибудь привлечет к нему взоры Канцелярии.

– Можно... – начал Горди, но Фул перебил его.

– Нет. Не здесь, не на людях. – «Можно мне увидеть его снова? Можно Саммер посмотреть? Можно мне еще раз его подержать?» Фул слышал эти вопросы так отчетливо, словно Горди задавал их вслух.

– О, – протянул Горди, явно расстроившись. Саммер тронула его руку, мимолетно, и Фул понял, что она говорит ему: «Все хорошо, он прав, я посмотрю позже».

– Оно от Бальтазара, верно? – спросил Горди спустя миг.

– Да.

– Он воин, один из тех ангелов, которые охраняли границы Небес, когда Ад был другим, когда шла война. Он одно из величайших небесных оружий.

– Да, – повторил Фул, вспомнив о жаре ангела, о том пламени, которое исходило от его рук. Он снова коснулся пера, всего на долю секунды, и ощутил его силу, его чистоту. Прекрасные создания, которые на самом деле оружие, голубые вспышки, мертвые тела без души и глаз взывали к нему откуда-то из прошлого, из тех времен, когда они были живы и невредимы; все это было слишком необъятно, не имело смысла. Перо приятно холодило ему пальцы, и он произнес:

– Приехали.

Поезд доставил их в покрытое шрамами омерзительное сердце Ада.

В Хауске было тихо. Поезд изрыгнул из себя, помимо Фула, Горди и Саммер, большую часть здешней ночной смены: женевьевы и марии, бармены и музыканты вливались в ряды воров и нищих, которые уже запруживали улицы. Скоро начнут прибывать демоны, когда наступит настоящая ночь. Когда Хауска начнет источать из себя кислый, протухлый жар.

Саммер целый день провела рисуя покойника, восстанавливая в своих набросках его повреждения, насколько это было возможно, отчего его лицо стало цельным, гладким, узнаваемым. Потом они с Горди сделали как можно больше копий, устроившись в кухне за маленьким столом; Фул вернулся с заседания по поводу Возвышений и остановился в дверях, пока они трудились, и несколько мгновений смотрел на них, на то, как они соприкасаются плечами и бедрами, а потом потихоньку отошел. То, что происходило между ними, было таким новым, уязвимым, и он вовсе не хотел вторгаться в их мирок. Вместо того он вышел в коридор, а затем вернулся, громко топая, и к тому моменту, когда снова оказался в дверях, они уже сидели по разные стороны стола и даже не глядели друг на друга, копируя картинки.

Сейчас у Горди с Саммер были с собой стопки бумаг, сотня нарисованных версий того человека: молодой, с глазами, с целыми губами, застывший, безжизненный, мертвый. «Станет ли кто-нибудь смотреть?» – задавался вопросом Фул. А если кто-нибудь посмотрит на изображение и узнает человека, скажет ли он им, кто это? Вероятнее всего, нет, несмотря на то количество народу, который уже сейчас затапливал улицы Хауски. Толпа обтекала их, вырвавшиеся с фабрик дневные рабочие Хауски устало грузились в поезд, добавляя вонь своих немытых тел и химикатов, которые они производили, к миазмам дешевых духов и пота, какими уже были пропитаны вагоны.

Хауска была последним местом, куда Фул хотел бы отправиться по собственному почину, особенно после дня, проведенного с Бузинным Цветом, Адамом и Бальтазаром, однако выбора у него не было: если он обязан установить личность тела из Соломоновых Вод, делать это надо сейчас. Те цилиндры, которые прибывали по пневмопочте весь день, он мог игнорировать на законных основаниях и отсылать обратно Бузинному Цвету, поставив на них штамп «РНП». Обычная повседневная история для Ада: изнасилования, нападения, грабежи, о которых жертвы даже и не заявляли, хотя Ад знал все равно. Каждый такой штамп больно ударял по нему, отметка его бесполезности, однако сегодня он был им благодарен: он никак не мог вычеркнуть из памяти то изодранное лицо. Четыре зуба этого человека до сих пор лежали, завернутые в носовой платок, в ящике письменного стола Фула, дожидаясь шанса воссоединиться с телом и отправиться в Сад Огня. В данный момент само тело, снова завернутое в грязное полотнище, покоилось в подвале их конторы, где было достаточно холодно, чтобы считать это место моргом, и там почти не водилось крыс. Вопрос, сколько времени пройдет, прежде чем прибудет цилиндр с приказом расследовать очередное дело, от которого нельзя будет отмахнуться? Не так уж много, знал он. Недостаточно много.

– Начнем с борделей, пока вечер не начался, – предложила Саммер. И Фул кивнул. Они договорились встретиться позже, чтобы уже вместе, в целях безопасности, пройтись по барам на главной улице, хотя бордели были немногим безопаснее, и он надеялся, что с двумя его товарищами все будет в порядке. Он не просил их беречь себя, когда они уходили, – не было смысла. Обоих выудили из Чистилища не так уж давно, однако оба не были дураками, и оба до сих пор умудрялись уцелеть, служа сборщиками информации. За Саммер он переживал меньше, чем за Горди, потому что она интуитивно отступала перед неприятностями, тогда как он до сих пор считал, что его контора кое-что значит, заслуживает уважения, и имел обыкновение отвечать, когда ему бросали вызов. Фул, даже если бы захотел, не смог бы дать им стоящего совета или наставления, каких не давал раньше, и пойти с ними он тоже не мог. Когда он днем вернулся с заседания, в конторе его ждало сообщение. Его вызывали: ему предстояло навестить Человека из Цветов и Трав.

Цветотрав жил в центре Хауски, в доме, который стоял в глубине одной из маленьких боковых улиц и, судя по виду, не разваливался только благодаря самому хозяину, его растительности. Каменная кладка осыпалась, почти все окна зияли дырами, подслеповатые, лишенные стекол. Корни и лозы вились между кирпичами, заменяя собой раствор, и покрывали фасады дома. Двери в доме Цветотрава не было, только дверной проем с разодранной, расщепленной рамой, впрочем это были давние повреждения. Древесина распухла от сырости, причем идущей не снаружи, а изнутри: дом дышал, и каждый его выдох был влажным.

Внутри постройка состояла из сплошных углов, которые меняли форму и перекручивались, пока Фул смотрел на них. В какой-то степени это объяснялось недостатком света, но еще все стены, пол и потолок были покрыты корнями, стеблями и листьями; растения, с цветами и без, были повсюду. У некоторых имелись маленькие лепестки, у некоторых только листья, а у некоторых – широкие раскрытые чашечки, поросшие густыми волосками и обведенные по контуру тугим, жилистым волокном. «В основном я безвреден, – предупреждал Фула Цветотрав в его предыдущий визит, – но некоторые части – наоборот. Не приближайся к раскрытым зевам, Фул, никогда». И однажды Фул видел, как одна из таких чашечек сделала резкий выпад и сомкнулась на каком-то быстро пробегавшем мимо существе, то издало почти человеческий вопль, прежде чем задохнуться с шипением, напоминавшим треск горящих волос, и Фул порадовался, что прислушался к совету Цветотрава. Время от времени толстые лозы, покрывавшие пол, лениво извивались, сворачивались в кольца и разворачивались, пока он проходил мимо: он старался на них не наступать. В некоторых местах корни выходили из растительной массы и исчезали в каменных стенах, и Фулу казалось, что сам камень выглядит каким-то иссохшим вокруг этих корней, ломким и острым, и может раскрошиться от малейшего прикосновения.

Цветотрав жил в самой дальней от входа комнате, во всяком случае та его часть, которая обычно беседовала с Фулом. Фул осторожно прошел по коридору, старательно избегая раскрытых чашечек. Он не удосужился сообщить о своем приходе хозяину, который прекрасно знал, что Фул откликнулся на его зов, с того момента как Фул сказал об этом вслух у себя в конторе. Именно по этой причине Фул был здесь: Цветотрав знал. Он растянулся на громадные пространства в Аду, он видел, и он слышал, а иногда кое-что сообщал Фулу. Цветотрав очень редко позволял Фулу себя навещать, значит, его приглашение должно означать что-то важное. «Дурак, полный надежды», – подумал про себя Фул, оказавшись перед дверным проемом комнаты Цветотрава. И не успел он еще шагнуть за порог, а Цветотрав уже произносил:

– Здравствуй, дружище! Наш убийца демонов!

Когда Фул первый раз оказался в гостях у Цветотрава, тот оставался вполне узнаваемым человеком, хотя и тогда уже его обширное тело терялось под массой зелени. Прежде чем перейти к нынешнему образу жизни, он, должно быть, был невероятно тучным; в тот первый визит его колышущееся брюхо с бледной, растянутой кожей, выпиравшее из-под тонкой завесы листвы, травинок и мха, складками напоминало губы какого-то бесконечно жующего рта. Тогда руки Цветотрава еще двигались, теперь они превратились в толстенные канаты, сплетенные из лоз, они торчали из него, упираясь в стены, неподвижные, похожие на перекладину креста. Тогда его голос еще был человеческим, теперь – нет.

– Мой дом обычное место, Фул, едва ли подходящее для истребителя демонов, – проговорил Цветотрав.

Слова звучали так, словно получались от трения кусочков кожи друг о друга, жиденькие и шуршащие, и Фул подумал, как долго еще Цветотрав будет в состоянии разговаривать. Вероятно – не очень долго. А как он станет общаться тогда – шелестя листьями? Или же какая-нибудь из открытых чашечек начнет хлопать, порождая слова без помощи языка и легких? Фул видел, что хозяин этого дома почти полностью исчез, погребенный под буйной растительностью с цветами, занимавшей всю дальнюю часть комнаты. «Человек из Цветов и Трав», – подумал он. Именно так тот сам представился Фулу, хотя тогда ему было далеко до нынешнего себя. Теперь он соответствует имени, как никогда раньше. Тут до Фула дошел смысл сказанных хозяином слов, и он резко затормозил.

– Убийца демонов? – переспросил он. – Что?

– Неужели не слышал? – удивился Цветотрав, и пузырьки смеха вскипали за его словами, словно чье-то дыхание в грязной луже. – Ты же вчера убил демона у Соломоновых Вод.

– Нет, – возразил Фул, – я... – и он осекся. Убил демона?

– Ну, разумеется, убил, – подтвердил Цветотрав. – Люди об этом говорят. Это они приносят мне новости, Фул, все мои друзья из людей, кому необходимо мое расположение или информация в обмен на информацию. Я слышу их, Фул! Тебя видели, дружище, и если бы я пророс так далеко, я наверняка увидел бы это своими глазами. Ты схватился с ним из-за останков несчастного мертвеца, дрался за то, чтобы сохранить его достоинство хотя бы после смерти, если ему не удалось при жизни, и убил демона, который полез на тебя. Все только это и рассказывают – повесть о Фуле, истребителе демонов.

– Но я не убивал, – снова попытался возразить Фул, внезапно ощутив, как мир под ногами пошатнулся. Убийца демонов? В этом нет смысла, это даже отдаленно не похоже на то, что случилось, и он понятия не имел, как могут отреагировать другие демоны или Канцелярия, если там решат, что он убил одного из них. Плоть Цветотрава перешептывалась вокруг него, свет и тень заиграли в воздухе, когда он шевельнулся, и в прозвучавшем мягком шорохе угадывалось что-то озорное. «Я же не убивал», – думал Фул. Внезапно ему стало жарко и холодно сразу, он ощутил себя крошечным и потерянным, а еще каким-то ужасно, чудовищно видимым.

Неужели это оно? Неужели Ад его заметил?

– Естественно, ты не убивал, – согласился Цветотрав, все еще шелестя где-то над ним. – Подозреваю, что ты даже толком и не напугал эту мелкую тварь, верно? А как твоя голова, побитый Фул?

– Саднит, – честно ответил Фул. Боль теперь уже утихала, лишившись остроты свежей раны и превратившись в тупую пульсацию кровоподтека.

– Но все равно, Фул, это тоже кое-что значит для созерцающей толпы. Ты был ранен и все равно не отступил перед тем мелким безымянным демоном. Человек выстоял против демона? Неслыханно! Не отступил и уцелел, Фул, понимаешь? Это же Ад, и никогда человек не бросал вызов демону, а ты бросил. Демоны исконные обитатели Ада, они ненавидят нас за само наше существование и за то, что мы вторглись в их вотчину, они убивают любого, кто встает у них на пути, и любого, кого им хочется убить. Но не тебя, Фул. Ты выстоял против них, убил одного из них, и ты все равно жив.

А правда это или нет – разумеется, не имеет значения. Потому что те люди видели то, чего они ожидали увидеть так долго: человек бросил вызов демону и победил. Кому какое дело до правды, когда у них есть такая история, Фул? А истории, они, как и я, разрастаются, понимаешь? Уж ты-то, как никто другой, должен это знать.

Это была правда, Фул знал. В тех редчайших случаях, когда ему с остальными удавалось расследовать какое-нибудь из преступлений, подробности которого содержались в цилиндре из пневмопочты, каждый свидетель, каждый человек выдавал им совершенно разную информацию. И чем больше времени проходило между преступлением и расследованием, тем сильнее версии отличались друг от друга, напитанные страхом и неуверенностью, какие ощущали все в Аду, и каждая версия обретала вес, увеличивалась в размере, так что отыскать истину, лежавшую в ее основе, становилось почти невозможно. Работа сборщика информации, частенько размышлял он, не столько в том, чтобы собирать информацию, сколько в том, чтобы просеивать ее, стараясь отыскать в общей массе одинаковые фрагменты.

Густая растительность в углу комнаты слегка задрожала, листья папоротников зашуршали, и хотя Фул не видел за всем этим лица, у него появилось ощущение, что Цветотрав пристально всматривается в него. Вокруг него заколыхались стебли и канаты лоз, словно в комнате поднялся ветер; листья, цветы и бахромчатые раскрытые чашечки развернулись к нему.

– Рассказывай, Фул, – предложил Цветотрав, и чашечка над самой головой Фула, кажется, раскрылась еще шире, ее багровая пасть влажно заблестела. – До меня доходят странные истории об этом теле, о том, что с ним сотворили.

– У человека не осталось души, – пояснил Фул. – Полностью сожрали.

Цветотрав издал звук, похожий на вздох, и вся комната содрогнулась, пока он впитывал информацию. Фул дождался, пока дрожь стихнет, проследил, как последние судороги проходят вдоль ветвей, стекают с лепестков и листьев, заполнивших пространство, после чего спросил:

– Какое существо могло сделать такое? Ты ничего не слышал?

– Это должно быть что-то огромное и старое, – решил Цветотрав. – Я ничего не слышал и не ощущал ничего подобного. Когда-то в Аду таких было полно, но давно уже нет. Могу предположить, что оно либо только что поднялось из недр, либо проспало все последние годы. В данный момент у нас тут делегация с Небес.

Это был не вопрос, потому Фул не стал отвечать.

– Иногда посланники нарушают равновесие в Аду, и твари поднимаются из грязи и трясины по этой причине. У нас тут тесное пространство, Фул, населенное в основном людьми, которые мало чем отличаются от ходячей еды, и демонами, которые питаются их кошмарами, болью и горестями, но чьи аппетиты не чрезмерны. Настоящего зла осталось мало. Оно по большей части отступило, живет во тьме в сердце Ада и редко выбирается наружу. Вот там настоящая дикость, Фул, дикость, по сравнению с которой наши повседневные жестокости, какие ты привык видеть, покажутся просто любовными укусами.

Фул слушал в молчании, размышляя о людях, которых он видит каждый день, с вечно усталыми глазами, с опущенными головами, и гадал, насколько же хуже может быть великое зло. Насколько страшнее стало бы от него людям? Насколько больше ужаса и боли оно принесло бы с собой? Словно желая поставить точку в его размышлениях, один из ртов Цветотрава метнулся и схватил какое-то невидимое создание, сомкнулся на нем, хрустя ломающимися косточками и брызгая кровью.

– Я послушаю, Фул, – пообещал Цветотрав секундой позже. – Если что-нибудь известно, будет не так уж трудно узнать, верно? Ведь подобное существо будет закутано в ужас словно в пальто, тебе так не кажется? И там, где оно пройдет, ничто не останется прежним – ни человек, ни демон, ни растение.

Туша Цветотрава снова шевельнулась, на этот раз отпрянув от Фула. Путаница его ветвей, того, что произрастало из его плоти и тянулось куда-то вдаль, заполняла все пространство от пола до потолка. Фул краем глаза увидел, как какое-то летучее существо присело на край одной из раскрытых чашечек. Оно наклонилось, опасливо принюхиваясь к плотским отросткам внутри. Цветотрав издал почти неслышный звук, похожий на сладострастное причмокивание, – он уже не обращал на Фула ни малейшего внимания. Фул развернулся, чтобы уйти, поскольку не желал ни видеть, ни слышать того, что последует дальше, однако было уже поздно: когда он подошел к двери, его настиг смачный хруст, сопровождавшийся довольным выдохом самого Цветотрава. Когда Фул шагнул в темный коридор, Цветотрав, некогда человек, а теперь нечто, для чего у Фула не было даже слова, окликнул:

– Возвращайся поскорее, Фул, и я расскажу тебе то, что сумею узнать.

На дороге лежал мертвый человек.

Головы у него не было, и кровь до сих пор медленными толчками выплескивалась из разодранных артерий на шее, растекаясь лужей вокруг. Два мелких демона, чуть крупнее исчезнувшей головы, устроились у трупа на спине, терзая его плоть, третий валялся в сточной канаве, весь перемазанный кровью, и дергал свой раздутый, похожий на обрубок член. Фул двинулся к мертвецу, шуганув демонов. Те соскочили с тела, злобно сверкая на сборщика глазами, но далеко не ушли. Стоя на пропитанной кровью земле, Фул опустился на колени, и как раз в этот момент рукоблуд в канаве кончил, ухая и присвистывая. Двое других кинулись к нему, однако по-прежнему не сводили глаз с мертвого тела на дороге.

Безголовый человек был бос, в тоненьких штанах, верхняя часть его тела – то, что от нее осталось, – была обнажена. Грязь, застарелая, черная, въелась в кожу человека – значит, работник с фабрики. На спине у него виднелись царапины: некоторые поверхностные (от когтей этих мелких демонов, решил Фул), несколько глубоких, агрессивных ран. Подошвы ног у человека были изрезаны до мяса, в левой пятке торчал осколок стекла. Кровавые следы, ведущие к лежащему телу, неровно вились по отрезку растрескавшегося тротуара со стороны домов, баров и закрытых фабрик. Бары здесь, на окраине Хауски, были разрозненными, грязными и маленькими, лишенными блеска и соблазнов, по сравнению с более просторными заведениями ближе к центру.

Пока Фул всматривался в цепочку следов, кто-то появился между домами, увидел тело, увидел склонившегося над ним Фула и замер. Это был человек. Три демона о чем-то болтали между собой, и один из них, воспользовавшись тем, что Фул отвлекся, метнулся к покойнику и попытался вырвать кусочек плоти из разодранной шеи. Фул предвидел такое движение и ударил демона тыльной стороной ладони, отшвырнув обратно. Тело у того оказалось горячее, жар опалил костяшки пальцев, а демон окрысился на Фула, скаля крошечные окровавленные зубы.

Фул устало оглядел всех троих. Они вряд ли что-нибудь сделают ему: слишком маленькие, слишком объевшиеся свежей плотью и застарелыми страхами, чтобы представлять собой серьезную угрозу, – но все-таки. Он вытащил пистолет и нацелил на скалившегося демона, выразительно махнув дулом. Тот снова оскалился, а другой, что валялся в канаве, опять присвистнул; третий слизывал кровь с его лица. Фул перевел взгляд на силуэт у домов. Кто бы там ни был, он вдруг задрожал, перетаптываясь с ноги на ногу, и Фул неожиданно понял, что этот человек хочет что-то ему сказать, он должен что-то ему сказать, но только не там, где их увидят и услышат, потому что он боится говорить, и страх этот разрастается, и человек уже готов удрать. Фулу придется подойти к нему прямо сейчас.

Стоило ему отвернуться, как первый демон тут же припал к шее покойника, торопливо терзая плоть крохотными острыми когтями. Даже когда Фул сердито прикрикнул на него и пригрозил пистолетом, демон сунул в пасть обрывок окровавленной кожи и принялся жевать. Пока он смаковал то, что застряло в коже и теперь высвобождалось от быстрых движений его крошечных челюстей, по его физиономии расплывалось торжество. Фул предпринял еще одну попытку, ткнув мелкого дулом, однако тот лишь снова оскалился в ответ, демонстрируя зубы, между которыми застряли ошметки истерзанного человека, и ударил по концу дула, стараясь выбить его из рук Фула. Если и есть какая-то опасность, она исходит от этого, а не от тех двоих, это явно вожак их стаи, глупый как пробка, который пытается запугать Фула. «Тупая скотина», – подумал Фул мельком, вспомнил, как хрустели кости тех, кого успел сожрать Цветотрав, и спустил курок.

Пистолет громыхнул, звук прокатился по всей дороге и вернулся эхом, похожим на приглушенный взрыв, а демон исчез, рассыпавшись оранжевыми брызгами. Пуля прошла через живот с такого близкого расстояния, что обратила в пар часть внутренностей, вырвав оставшиеся и веером расшвыряв по дороге. Двое уцелевших демонов завизжали и метнулись прочь, позабыв об удовольствиях, тени, вздрогнув, отпрянули от тела, а затем со щелчком втянулись в него.

Во вспышке яростного света от выстрела фигура между домами предстала молодым человеком с круглым, похожим на луну лицом, который наблюдал за гибелью мелкого демона. Он поглядел на Фула, и на его лице читался ужас, ужас и что-то еще, чего Фул не смог определить, а затем человек развернулся и побежал.

Фул кинулся в погоню без особой надежды схватить беглеца: тот был моложе Фула и внешне походил на фабричного рабочего, тощий и жилистый. Может, не здоровый, но всяко здоровее Фула, который обходился почти без физических нагрузок и уже успел заметить, что мышцы за последние месяцы растеряли былую упругость.

Человек несся между рядами закрытых дверей в ту сторону, откуда пришел, Фул следовал за ним, уже ощущая, как колет в боку от нехватки воздуха. Однако, вместо того чтобы скрыться, человек притормозил у входа в небольшой бар. В бледном мигающем свете, проникавшем сквозь стеклянную дверь, стало видно, что он от шеи до пояса испачкан брызгами крови. Он обернулся на Фула, затем поглядел на бар, а потом снова побежал, на этот раз действительно быстро, а когда он исчез за углом, Фул не потрудился последовать за ним.

Человек остановился у бара, посмотрел на дверь. Фул давно уже не помнил, когда получал более ясные указания, настолько открытую, добровольно выданную информацию. Этого бара он не знал; с другой стороны, он вообще плохо знал злачные заведения. Иногда захаживал в один из немногих баров для Скорбящих, место, где люди могли выпить без докучливых демонов, однако большинство заведений в Хауске предназначались как раз для демонов, и люди там были всего лишь обслуживающим персоналом или чьей-то собственностью. Редкие бары на окраинах, вроде этого, безымянного и маленького, были именно теми местами, где случались нежелательные контакты, где фабричные рабочие выпивали по дороге домой и смешивались с демонами, выползающими в поисках ночных развлечений, но в большинстве случаев обе группы не мешали друг другу. Никто там не станет с ним говорить, никто не обрадуется его появлению. «Какой же тогда смысл заходить?» – спросил он себя.

Голова у мертвеца была оторвана.

Фул встряхнул пистолетом и ощутил вселявшую уверенность тяжесть новой пули, которая уже наливалась, – один из редких даров Ада; пистолеты были только у сборщиков информации, и пули в них формировались из воздуха стараниями Канцелярии, согласно понятной только им системе. Фул подумал об Аде, о безымянном мертвеце, о человеке, которому хватило храбрости подсказать ему что-то, пусть даже потом он сбежал, и о телах на улицах. «Сколько дел я раскрыл за все время здесь? – подумал он. – А сколько я не раскрыл?» Невозможно вспомнить. Сколько из этих смертей у него было основание расследовать? Это припомнить полегче: вероятно, пятнадцать или двадцать. А в этих немногих случаях сколько виновных было привлечено? Тут еще проще: ни одного. Будь то гибель от демона, достаточно могущественного, чтобы вырвать душу у человека и выпустить вспышкой голубого света, или дикое насилие над рабочим с фабрики, оставившем кровавые отпечатки на своем последнем пути, – смерть присутствовала здесь постоянно, и все они, включая и Фула, были просто звеньями в созданной ею цепи.

Фул был лишен такой роскоши, как вера в хотя бы малейшую пользу своих действий. Слишком много отбросов Ада он повидал и был достаточно честен, чтобы признавать: его собственная деятельность – в основном бесплодное битье по хвостам. Когда он глядел в зеркало, то видел какого-то усталого человека, который старается проложить свой путь через Ад, не создавая при этом волны, однако же он хочет большего, несравнимо, непостижимо большего. Он был в той толпе, которая загнала обратно в Соломоновы Воду жуткую тварь, это верно, но тогда было другое, там-то не было преступления, которое нужно раскрыть. Там не было злого умысла, просто демон вымахал громадный, необъятный и голодный, но остался при этом глупым и лишь следовал своим инстинктам. Там не о чем было размышлять, там не было улик – тварь просто полезла из воды в Ад, истребляя все на своем пути, и вернулась обратно только после того, как сопротивление оказалось сильнее.

Расследование преступлений – цель сборщиков информации, однако они почти никогда не достигали ее, и даже когда достигали, те факты, какие им удавалось выцарапать, терялись, погребенные в захламленных лабиринтах Канцелярии. «Ты ничего не делаешь, бессмысленный дурачок», – горько подумал он, а потом вспомнил лишенное души тело на краю озера; заляпанную дерьмом облатку, прижатую к анусу; оторванную голову новой жертвы и демонов, которые жрали от пуза, а потом онанировали. Он вспомнил перо ангела, которое покоилось у него в кармане, источая внутренний свет, такой чистый, что ему не с чем было сравнить, и он подумал: «Нет».

Сжав пистолет и стараясь не обращать внимания на то, как сердце скачет в груди, Фул вошел в бар.

Глава пятая

Он держал голову.

Демон сидел за столом в тускло освещенных недрах бара и держал голову так, словно это просто закуска, купленная у стойки, он мусолил истекающую кровью шею и посасывал мертвые губы, словно какой-то особенно вкусный коктейль, и Фул вошел и выстрелил в него без паузы и без размышлений.

Голова выскочила из рук демона и покатилась, исчезнув в тенях, пока остальные демоны и люди с воплями разбегались врассыпную. Пистолет начал медленно тяжелеть, пока наливалась новая пуля, а Фул, не дожидаясь, уже приближался к распростертому на полу раненому существу, и то пятилось от него, кровь ручьем вытекала из рваной дыры в брюхе.

В воздухе стояла вонь пороха и внутренностей демона. Другой демон из толпы, судя по виду, происходивший от того же древнего предка, что и раненый, двинулся в сторону Фула, но он развернулся ему навстречу, тут же прицелившись. Демон засомневался, губы растянулись, обнажая рот, который был просто черной дырой, где копошились какие-то невидимые твари, а затем кинулся прочь, обогнув Фула по широкой дуге и рванув к двери.

– По какому праву? – спросил Фул.

Он опустился на колени рядом с демоном, чтобы услышать ответ. Как жаль, что он не помнит всех этих подробностей и дополнительных имен; вот Горди взглянул бы на перья на плечах, на шерсть на ногах, оценил бы шелушащуюся кожу и тусклый недобрый свет вишневого оттенка, вырывавшийся изнутри, и просто понял бы, кто перед ним, знал бы имя демона и его историю, что он может, а чего не может. Фул такими способностями не обладал, понятия не имел, кого он только что подстрелил. Демон поднял голову, облизнул рот языком, похожим на узкую веревку, сплетенную из багровых нитей, и прошипел:

– Я хотел есть. Это была еда.

Пистолет стал достаточно тяжелым. Фул вскинул его, нажал на спусковой крючок, и голова демона взорвалась словно от удара молота, брызгами костей и ошметков плоти, фонтаном жидкости, которая была гуще крови и растеклась так, словно мокрый половик раскатали по деревянному полу, заливая Фулу руки и рубашку. Кто-то завизжал, Фул не знал, это он сам или кто-то из посетителей бара.

«Значит, вот такие ощущения? – спросил себя Фул, шагая по дороге обратно. – Вот так себя ощущаешь, когда тебя прожигает огнем? Неужели именно это чувствует Бальтазар? Адам? Бузинный Цвет? Все эти мелкие безымянные демоны, которые кормятся остатками, найденными на улицах или на поверхности Соломоновых Вод?»

Фул добрался до верхней оконечности Хауски, до той точки, где бары начали делаться просторнее и ярче, а улицы – оживленнее. Горди с Саммер будут ждать его где-то там, внизу, среди скопления людей, демонов и тех тварей, которые суетятся, ходят, бегают, и все они проталкиваются ближе, потеют, воняют, орут и сочатся похотью. И как только они выносят такое? Все это вокруг них постоянно, все время, весь этот хаос и шум, который давит на них. «Как мы можем быть настолько равнодушны к этому?» – задавался он вопросом. Как они могут этого не замечать? Не слышать? Не чувствовать? Он поглядел вниз, увидел, что до сих пор сжимает в руке пистолет, и сунул его обратно в кобуру. Руки стали какими-то непослушными, и у него ушло три попытки на то, чтобы попасть дулом оружия в кожаный зев кобуры, и еще две, чтобы перекинуть ремешок через рукоятку и застегнуть его. Руки были в пятнах засохшей, осыпающейся хлопьями крови, темной, разъедавшей кожу, и он с недоумением смотрел на них, прежде чем развернулся, перегнулся пополам и его вырвало в сточную канаву.

Прочистив желудок, Фул ощутил себя в состоянии боевой готовности, как будто прорвал некую оболочку, облепившую лицо, хотя он об этом даже не подозревал. Забросав лужицу блевотины песком с дороги, он двинулся дальше через Хауску, напряженно размышляя. Что он только что натворил? Какие неприятности навлек на себя, на Горди с Саммер и на всех остальных людей, обитающих в Аду? Он смотрел в землю, шагая вперед, и отчетливо видел темные брызги крови, впитавшиеся в его брюки. Он потер их, постарался отчистить. Подумал мимоходом, что ему следовало бы испугаться, ведь он не смог как следует оттереть кровь, а теперь он уже в центре Хауски, испугаться смысла этих кровавых брызг, испугаться того, кто из тварей может заметить их, кто из тварей, возможно, уже заметил. Однако он понял, что его это не пугает. Как будто у него в голове осталось слишком мало места для любых страхов, а только какая-то узкая пламенеющая плоска сконцентрированного внимания, сделавшего его воспоминания кристально ясными. Он ощущал тепло внутри, жар.

Жизнь.

В этот час, в доказательство тому, публика на тротуарах была охвачена несколькими видами вожделений, люди и не только люди приливными волнами накатывали на бары и бордели, чтобы пить или поить, и волны становились тем плотнее, чем ближе он подходил к центру. Люди по большей части не обращали на него внимания, зато некоторые из демонов поглядывали на Фула с любопытством, видели кровь на нем или, возможно, ощущали запах; один подошел близко, преградив ему дорогу, и начал принюхиваться, высунул язык, пробуя на вкус воздух у самого лица Фула, но тот просто раздраженно отмахнулся от него и обошел кругом. Демон позволил ему уйти, черты его лица были искажены от недоумения, которое как-то плохо вязалось с искривленным рогатым черепом, причины Фул не понял: то ли того смутил запах, то ли нежелание Фула выказать обычные для человека в таких случаях страх, оцепенение или почтительность – и Фул не стал задерживаться, чтобы это узнать. Сосредоточенное внутри жгучее внимание распространялось не только на его воспоминания, осознал он; кажется он начал лучше понимать происходящее вокруг, он знал, что тот демон проявил скорее любопытство, а не агрессию, а люди вокруг стараются не замечать кровь, стараются, чтобы никто не заметил, что они замечают ее.

Он брел уже по самому центру Хауски, ритмы которой дробились вокруг него, и высматривал Горди с Саммер, сознавая, что от него разит запахом смерти, сознавая, что сверкающие мечи мести и наказания, должно быть, уже нависли над ним. «Глупый дурак», – подумал он, но все равно никак не мог подавить веселье, вскипавшее в нем. Он взвел курок не ради защиты, даже не ради мести, но по какой-то другой причине, которую трудно определить. Ему хотелось... чего? «Равновесия, – подумал он, – уравновесить чаши весов, которые почти всегда в пользу демонов Ада». Люди радостно загудели, вдруг вспомнил он, когда голова демона разлетелась по всему бару, заливая кровью щели между половицами. Радостно загудели, несмотря на то, что их могли видеть, а один даже хлопнул в ладоши.

Что же он натворил?

Даже спустя сорок восемь часов с той минуты, как его выдернули из крыла Бальтазара, перо светилось. Фул не знал, угаснет ли оно когда-либо вообще, но надеялся, что нет. Раздевшись у себя в комнате, Фул взял его, позволяя отсветам играть на коже. Ноги гудели после долгого блуждания по барам с Горди и Саммер, кожа горела в тех местах, где он соскребал с себя кровь под душем, когда уже вернулся домой. Под медленно льющейся теплой водой Фул как мог отмылся, растираясь грубой тряпкой, чтобы наверняка избавиться от крови и демонов, и людей. Горди с Саммер он вместо объяснений сказал лишь: «Ерунда!», и они не стали задавать вопросов, однако по меньшей мере в глазах Саммер Фул прочел понимание, что это далеко не ерунда.

Они искали до тех пор, пока у них не осталось всего несколько изображений покойника, и ничего не нашли. Когда удавалось уговорить работников или посетителей баров взглянуть на рисунок, в ответ они получали лишь пустые взгляды, но по большей части их просто игнорировали. Фул, смущенно сознавая, как именно он выглядит и пахнет, держался позади Горди и Саммер, только это не помогало, и к тому моменту, когда они двинулись обратно к поезду, большинство демонов в Хауске откровенно глазели на него. Правда, никто не приближался, и он позволил себе ощутить благодарность хотя бы за это.

Вернувшись в контору на поезде, они посидели молча. Ощущение ясности и уверенности покинуло Фула, рассеявшись по дороге между барами и борделями; он чувствовал себя заторможенным и изможденным. Когда Горди заговорил, он поначалу даже не понял.

– Извини? – произнес он, поглядев на изборожденное морщинами усталое лицо коллеги.

– Никто его не знает, – повторил Горди, скорбно таращась на рисунок Саммер.

– Конечно, они знают, – возразила Саммер, нежно опуская руку на предплечье Горди и, подумал Фул, даже не сознавая того. – Они просто ничего нам не скажут. Они никогда с нами не разговаривают.

Фул, вспомнив о радостном гуле и аплодисментах, о человеке, показавшем ему нужный бар, промолчал.

Позже, когда прохладный успокаивающий свет от пера играл на его коже, Фул попытался собрать воедино осколки этого дня в какую-то более-менее внятную картину и понял, что почти ничего не помнит, кроме того, что все было каким-то рваным и неровным. Казалось, во всем, что он увидел и услышал, должны быть какие-то смыслы, какие-то важные намеки для него, только он никак не мог подогнать их друг к другу, чтобы получить внятное послание.

Раздался стук в дверь. Фул положил перо на полку книжного шкафа и еще мгновение смотрел на него. Пистолет тоже лежал на полке, и ему стало не по себе от того, что два этих предмета находятся так близко друг к другу. Ему не понравилось, как поблескивает пистолет, маслянистым, металлическим блеском, в свете пера, и он переложил его, убрав на нижнюю полку. Стук в дверь повторился, на этот раз настойчивее. Натянув чистые штаны, Фул подошел к двери и открыл, обнаружив на пороге Горди. Тот, как и Фул, был полуодет, глядел устало и сжимал в руке цилиндр пневмопочты. Металлическая трубка была обвязана разорванной и грязной белой лентой.

Глава шестая

Он сообщил Фулу, что зовут его Ракшасас, он – глава архидиаконов Ада, и одет он был во внутренности.

Демон восседал за длинным столом, всматриваясь в Фула так, словно тот был новым видом жука, любопытным, но совершенно незначительным. Так оно, подозревал Фул, и есть на самом деле. «Никчемный дурак», – подумал он, а затем Ракшасас подался вперед. От этого движения петли кишок вокруг его торса натянулись, заскользили по груди и плечам, словно змеи.

– Ты застрелил одного из защитников Ада, – сообщил он, и его голос был словно воздух, поднимающийся из гнилостной ямы, несущий с собой волны вони и жара. Сидевшие рядом с ним другие архидиаконы тоже подались вперед, один, с руками, на которых играли языки синего пламени, даже зашипел.

Архидиаконы были судьями Ада, лицом Канцелярии, и белая лента на цилиндре для Фула означала вызов на ковер. Его первым движением было бежать, а вовсе не являться в указанный в послании из цилиндра час, только куда ему бежать? Сколько им потребуется времени, чтобы его поймать, демонам или людям? Немного, знал он, вот потому он и был здесь, в суде Ада, стоял перед, можно сказать, инквизицией.

– Ты убил одного из защитников Ада, – повторил Ракшасас. Сероватый завиток кишки соскользнул с его плеча и неспешно развернулся, сползая на стол. Спустя миг он натянулся, возвращаясь обратно на грудь демона, и у Фула внезапно возникла мысль, что эти внутренности вовсе не часть Ракшасаса, а нечто, от него не зависящее, нечто, живущее по собственным правилам, решившее поселиться на демоне. – Ты его застрелил.

– Да, – подтвердил Фул

Отрицать это не было смысла: тело застреленного демона лежало на полу между Фулом и столом. Оно уже начало чернеть и подсыхать, кожа облетала с него, опускаясь на пол хлопьями золы. Месиво, оставшееся от головы, и дыра в животе таращились на Фула, он старался не смотреть в ответ, вместо того не сводя глаз с Ракшасаса.

– Человек убивает демона, одного из хозяев Ада, – проговорил Ракшасас, понизив голос. Другой демон, с синим пламенем, снова зашипел, рот у него распахнулся, и стало видно, как язык обвивает сам себя и тоже испускает пламя. – По какой причине, желаю я знать?

– Потому что он убил человека, – ответил Фул, не в силах сдержаться, когда вспомнил, как демон говорил о том покойнике. – Потому что он совершил преступление.

– Нет, – сказал Ракшасас, – человечишка, ты неправильно понял. Я хочу знать, по какой причине мы позволили тебе остаться целым и невредимым после такого правонарушения? Почему ты до сих пор дышишь, сборщик информации Фул? Ты не задавался таким вопросом?

– Задавался.

– И к какому выводу ты пришел?

– Ни к какому, – признался Фул. Как жаль, что здесь нет Бузинного Цвета: маленькому человечку, кажется, всегда удавалось разговаривать с архидиаконами, своими шефами из Канцелярии, не утрачивая красноречия и не теряя самообладания, чего Фул точно не умел.

– Нам интересно, сборщик информации Фул, интересно наблюдать, как далеко ты зайдешь.

Демон с синим огнем зашипел в третий раз, пламя вырвалось у него изо рта и заплясало по столешнице. Еще один демон из жюри, нечто, завернутое в тени, пузырившиеся словно черный брезент, издал такой звук, словно столкнулись две скалы.

– Ах да, – произнес Ракшасас, откидываясь обратно к спинке стула, отчего кишочки на нем расслабленно обвисли. – Сборщик информации Фул, у нас для тебя работа. Поручение, если ты пожелаешь как-то искупить свои прегрешения. – При этих словах архидиаконы расхохотались, громко и сипло.

– Поручение?

– Поручение, – подтвердил Ракшасас. – Нам известно, что ты знаком с человеком, который сейчас находится в процессе перевоплощения в нечто иное. Мы желаем, чтобы ты изучил его для нас.

– Я не... – начал Фул, затем умолк, потому что он был знаком, конечно, был знаком. Цветотрав.

– Да, ты знаешь, – продолжал Ракшасас. – Он вызывает у нас озабоченность. Мы были администраторами Ада нескончаемо долгое число лет, мы повидали самые разные лица и амбиции, однако же он нечто новое, по крайней мере мы такого не припоминаем. Мы желаем его понять, и тебя предложили в качестве посредника, чтобы сделать это, не привлекая ненужного внимания к самому факту, что нам интересно. Если окажется, что он пустое место, – ладно, ничего страшного.

– Что именно я должен искать? – спросил Фул, сжимая кулаки. – Как я смогу изучать Цветотрава, не выдав себя? У него, у этого, глаза и уши по всему Аду.

– Совершенно точно, – согласился Ракшасас. – Пока что он еще не повсюду, но может оказаться. Возможно, он уже настолько могущественный, что готов претендовать на руководящие позиции в Аду. Узнай, что он такое, сборщик информации Фул. Узнай и сообщи нам.

– Да. – Что еще он мог ответить? «Исполнительный дурачок», – подумал он горестно.

– Подумай вот еще о чем, Фул. Если он уже то, чем, как мы думаем, он может стать, изучая его, ты, возможно, отыщешь своего убийцу, того самого, чьей силы хватает, чтобы пожирать души. Иди, сборщик информации. Ты получил приказ.

– Да, – повторил Фул и вышел.

Вопрос: с чего начать? Как он вообще собирается исполнять то, что ему поручили? Фула выудили из Чистилища чуть больше шести лет назад, определив ему роль; однако, за исключением «Путеводителя сборщика информации по правилам и офисам Ада», его никак не обучали и не наставляли. Когда он только начинал, сборщиков информации было девять, но трое умерли в первый же его год, и на их место никого не назначили; еще трое погибли во второй его год, один был заменен новой плотью; затем умерли еще трое, и тогда заменили двоих. Фул оказался в итоге старшим сборщиком информации не благодаря каким-то особым способностям, а просто в процессе отбора. Он помнил, что в «Путеводителе» была строчка: сборщику информации надлежит «перерыть Ад в поисках правды и справедливости Ада», – и ему невольно представлялся тот, кто исследует пыль под ногами, пробивает себе путь в сосредоточенном, истовом поиске. Как Фул ни старался, себя он в такой роли не видел; да, ему доводилось ползать в грязи, только это было беспомощное наклонное скольжение в попытке спастись от демона, который напал на него с коллегами в ходе одного расследования несколько лет назад.

Перерывать почву вслепую, вести поиски – это как раз занятие Цветотрава. Как странно, подумал Фул, что ему поручили изучать Цветотрава, ведь из того получился бы куда лучший сборщик информации, чем когда-либо получится из Фула: теперь уже части его тела раскинулись на громадные расстояния по всему Аду, его глаза и уши там, где есть поля, темные места и почва, чтобы пустить корни. Никто не знает об Аде или его обитателях столько, сколько знает Цветотрав.

Никто? «Это верно, – подумал Фул, – но есть тот, кто знает очень много, и это Горди».

Возвращаясь на поезде после встречи с Ракшасасом, Фул делал то, чего никогда не делал раньше, не делал по-настоящему: он пытался выстроить план. Как ему представлялось, необходимо выполнить два дела: найти похитителя душ и не позволить ему нанести новый удар; разузнать что-нибудь о Цветотраве, чтобы бросить кусок Канцелярии, Ракшасасу, пусть радуются. Если Цветотрав настолько могущественный, как предполагает Ракшасас, или может сделаться настолько могущественным, если он как-то причастен к убийству женевьевы у Соломоновых Вод, то изучать его будет крайне опасно. Фул снова вспомнил то влажное чавканье, с каким рот Цветотрава сомкнулся на одной из крошечных меловушек, без видимых усилий сокрушая кости и превращая плоть в месиво, и содрогнулся. Придется проявлять осторожность, по возможности скрывая от Цветотрава, чем он занимается. Что касается погибшего, то тут у него, на самом деле, не было идей.

В их конторе было темно. Фул, как обычно, вошел без звука, чтобы не потревожить тех, кто, может быть, спит. Они работали вместе или по одиночке, в зависимости от задачи или указаний из цилиндров, и каждый быстро учился принимать в расчет действия остальных. Не зажигая лампы, Фул дошел до комнаты Горди, без малейших раздумий перешагивая через все скрипучие половицы, и постучал в дверь молодого коллеги. Ответа не последовало, поэтому Фул потихоньку открыл дверь – комната была пуста. Горди вызвали, решил он.

У него за спиной раздался стон.

Реакция Фула была настолько быстрой, что позже он удивлялся сам себе. Он крутанулся на месте – в голове теснились образы худосочных демонов с содранной кожей, – выхватывая оружие. В коридоре было по-прежнему темно, по-прежнему пусто, а затем еще стон донесся из-за одной из закрытых дверей, и ему представилось, что кто-то из его друзей ранен, умирает, истекая кровью, и он пинком распахнул дверь и ворвался в комнату, выставив перед собой оружие.

Горди лежал поверх Саммер в ее постели и, когда Фул ворвался, простонал в третий раз. Он двигался, выгибая спину дугой, тело блестело от пота. Фул, споткнувшись, затормозил в центре комнаты, беспомощно тыча в воздух пистолетом. Саммер, с поднятыми к потолку ногами, обнимала Горди, теснее прижимаясь к нему с каждым новым его движением, и сейчас она издала нечто среднее между стоном и пронзительным криком. Фул промямлил какие-то извинения и попятился, в этот миг Саммер поглядела на него через плечо своего любовника, и ее глаза широко раскрылись от испуга.

Фул ждал их в кухне, попивая паршивый кофе, глядя, как отражение его лица колышется на поверхности жидкости. Когда Горди с Саммер пришли, оба избегали его взгляда, оба смотрели себе под ноги, молча заваривая кофе. Наконец оба, словно в суде, уселись на противоположных концах стола и поглядели на него.

– Пожалуйста, не надо ничего говорить, – попросила Саммер.

– Кому я должен что-то говорить? И с какой стати? – спросил Фул, но он понимал, что на самом деле хотела сказать Саммер: «Не думай об этом, не привлекай к нам внимание, не думай, не думай, не думай».

– Мы не хотели, – сказал Горди, не отрывая взгляда от своей чашки на столе.

– Нет, хотели, – отрезала Саммер, отчего мужчины вздрогнули. – И я не намерена этого стыдиться, Горди. Я бы никому не сказала, но не потому, что мне стыдно, не смей даже думать так. – Она потянулась через стол, взяла его руку и пожала. Спустя миг он ответил на ее пожатие и медленно поднял голову, чтобы посмотреть Фулу в глаза.

– Это не мое дело, – сказал Фул. – В «Путеводителе» нет ни слова о том, что сборщики информации не имеют права на какие-то отношения друг с другом. – Это была правда, он проверил еще раз, пока оба они одевались, а он дожидался, когда закипит вода для кофе. – Если нужно мое мнение – делайте что хотите.

– Спасибо, – произнес Горди

Саммер улыбнулась ему, для чего ей пришлось поднять голову, и показалась вдруг гораздо моложе. Фул протянул руку и положил поверх их переплетенных пальцев. Он понятия не имел, на что в действительности похожи те чувства, какие они испытывают друг к другу, сам он никогда не переживал ничего даже отдалено похожего, однако он знал об их физических ощущениях, слышал о таком. Их руки были такими теплыми под его ладонью, и он вдруг с внезапным испугом понял, что впервые за всю жизнь в Аду прикасается к другому человеку по собственному почину; их кожа дышала под его рукой, горячая и мягкая, такая чуждая ему и удивительная, как само перо ангела.

– Делайте что хотите, – повторил он, – только осторожно. Я привлек к нам внимание – к себе, а заодно и к вам. Будьте осторожны, будьте осмотрительны и любите друг друга. Слушай, Горди, что ты знаешь о Человеке из Цветов и Трав?

– Никто не знает, кто он такой, – уже позже ответил Горди, – однако ходят слухи.

«Сколько времени?» – подумал Фул. Он не знал. Уйдя от Саммер с Горди, он вернулся к себе в комнату и провалился в сон, ему не снилось ничего такого, что он запомнил бы. Перо, лежавшее на своем месте на почти пустой полке, разливало по комнате свет, заставляя мерцать темные углы, купая кожу Фула в своем прохладном, умиротворяющем прикосновении. Позже он встал, оделся и уложил перо в карман, прежде чем отправиться в кухню, где дожидался Горди.

– Предполагается, что когда-то он был человеком, – продолжил Горди.

– Да, – согласился Фул, припомнив свое первое знакомство с Цветотравом. Как давно это было? Три года назад? Четыре? В Аду трудно отслеживать ход времени, если не сделать усилие: каждый день похож на предыдущий и следующий за ним, и все они сливаются в одну размытую линию одинаковости и страха.

– Еще одна теория утверждает, что он никогда не был человеком, а просто казался таковым, – сказал Горди. – На самом деле он демон, необычный, даже по стандартам Ада. Он способен сливаться с растениями, любыми растениями, и еще он ест других демонов. В основном меловушек, мелких летучих тварей, или тех, которые быстро бегают. Предположительно, существуют части Ада, где невозможно спастись от Цветотрава, и те части, куда он еще не добрался, однако на самом деле никто не в курсе, где какая и правда ли это вообще. Он много чего знает и уверят, что самые удаленные части его тела все видят и слышат, однако не исключено, что подобные сведения он получает, пожирая мелких демонов и впитывая их знания. Он помогает людям, однако не бесплатно, а за информацию, новости, сплетни, какие-то работы для него, причем эти работы всегда кажутся какими-то бессмысленными. Оставить камень на определенной улице, нарисовать мелом узор на указанном доме, донести засохшее растение до реки и бросить в воду.

О Цветотраве рассказывают одну историю, как компания демонов решила его убить, потому что он надоел им, потому что он, будучи человеком, как они считали, позволяет себе пожирать даже небольших демонов, потому что помогает людям, а это недопустимо. Так вот, больше ни одного из этих демонов никто не видел, и Канцелярия ничего не предприняла. Считается, он знает все на свете. Понятия не имею, правда это или нет.

– Откуда ты все это узнал? – спросил Фул.

– Я порасспрашивал, пока ты спал, – сказал Горди. – Большинство людей говорят, если поймать их в момент усталости или если спрашивать не как сборщик информации. Я просто спрашиваю, и все, а они рассказывают мне, что знают.

– Ты веришь в какие-нибудь из этих слухов? – спросил Фул, размышляя. «Просто спрашиваю, и все».

– На самом деле, нет, – признался Горди. – Нет, Цветотрав, конечно, уникальное явление в Аду, насколько я могу судить, однако все остальное здесь не менее странно, тебе так не кажется? Он человек, я считаю, или был им когда-то: демоны стараются не вредить своим, разве что в исключительных обстоятельствах.

– Да, – снова согласился Фул. Это согласовывалось с тем, что он наблюдал сам. Демоны считали себя исконными обитателями Ада, а людей – непрошеными гостями. К тому же какая им нужда нападать друг на друга? Всегда есть люди для удовлетворения их похоти, гнева и прочих желаний, и еще больше их ждет за стенами, если человеческое тело вдруг пострадает слишком сильно, и человек умрет.

– Гораздо интереснее, как демоны реагируют на Цветотрава или на упоминание его имени. То есть разговаривать с демонами трудно, однако в качестве сборщика информации иногда удается заставить их отвечать, но никогда – о Цветотраве. Они как будто боятся его, потому что не понимают. Они едва ли не прикидываются, что его вовсе не существует.

– Он опасен?

– В Аду опасно все, это ты сам сказал мне в первый же день, – напомнил Горди, улыбаясь. – Опаснее ли он остальных? Ну, он поедает некоторых представителей сообщества демонов и запугивает остальных. Он громадный, никто не знает, насколько он велик или где он есть, а где его нет, и это прибавляет ему силы. Так что да, он опасен, в основном потому, что никто его толком не понимает.

– Он растет, – произнес Фул. – Становится сильнее. И еще опаснее.

– Да, – подтвердил Горди, а затем умолк, когда из трубы в углу комнаты вылетел цилиндр. Он загромыхал по полу, подкатываясь к ним, и в итоге остановился у ноги Горди. Даже в мутном свете лампы было легко различить голубую ленту, которой он был обвязан.

Глава седьмая

Дом смотрел на них волком. Его доски закоптились от прежних пожаров, в некоторых местах они прогорели совсем или были выломаны, и в щелях проглядывали темные недра дома. В нем имелись окна, только они тоже были заколочены досками – расщепленные закопченные деревяшки были грубо набиты на рамы крест-накрест. В дверном проеме не было двери, пустая разинутая пасть всасывала, затягивала в себя свет и выпускала наружу нечто похуже: дом был слеп, но не нем, и он орал на них.

– Сиротский приют, – сообщил Горди то, что и так было ясно.

Даже если бы Фул не знал, маленькие трупики на земле вокруг дома подсказали бы ему. Их было всего несколько – почерневшие тела на земле, скорчившиеся и опаленные. Одно до сих пор горело, короткие языки оранжевого пламени лизали его череп и плясали на спине. След вел от дверного проема к горящему ребенку, до сих пор заметная мелкая борозда, оставленная в пыли слабыми и маленькими конечностями. Плоть блестела в тех местах, где языки пламени съели кожу и отступили, закручиваясь чернеющими кольцами. А дом – или то, что оставалось внутри, – вопил.

– Может, тебе стоит войти? – спросил кто-то.

– Может, тебе? – огрызнулся Фул, не повернув головы. Он никогда не бывал в приютах, не было необходимости входить. До этого раза. Горящий ребенок снаружи был достаточно плох, а то, что внутри, наверняка еще хуже.

– Нет-нет, думаю, это твоя работа, Томас, – проговорил тот же голос, и на этот раз Фул узнал его. Бузинный Цвет.

Он подошел беззвучно и теперь стоял позади всех троих, улыбаясь. Было невозможно понять, улыбается ли он от радости, раздраженья или скуки: выражение его лица было такое же отстраненное, как облака над головой, и прочесть его было невозможно. Фул кивнул, надеясь, что вид у него сейчас покаянный, однако Бузинный Цвет отмахнулся от его покаяний и сказал:

– Томас, у меня для тебя два сообщения, достаточно важных, чтобы доставить их лично, не дожидаясь, пока ты получишь их по пневмопочте. Первое: Ракшасас с удовольствием сообщает, что твой запрос удовлетворен, Томас.

– Какой запрос?

– На оружие, Томас, на оружие. На все ваши пистолеты, если точно. Пули взамен израсходованных будут появляться в них гораздо быстрее. Только вам в Аду дозволяется использовать оружие, Томас, за исключением природного или того, которое имеет двойное назначение.

«Природного?» – удивился Фул, а потом понял: зубы, когти, камни и ядовитые клыки. Природное.

– Признано целесообразным, – продолжал Бузинный Цвет, – с учетом сложившихся обстоятельств, позволить вам более эффективное оружие. В Канцелярии согласились, что ее сборщикам информации требуются средства, способные поддержать их в роли защитников и следователей. Архидиаконы передают свои наилучшие пожелания и выражают надежду, что это вас удовлетворит.

– Согласились? В самом деле? – Фул был сконфужен. Они защитники? Следователи? Ну, в теории да, а на практике? Нет. Вот только теперь они начали, осознал он, каким-то жалким, искаженным способом добиваться правды, которая стоит за смертью людей, а еще за происхождением и планами Человека из Цветов и Трав. – Спасибо тебе. Или им.

– Вот именно, – отозвался Бузинный Цвет.

Он ждал, пристально глядя на Фула. Под его пронзительным взглядом Фул снова ощутил, что Бузинный Цвет нечто такое, чего он не понимает, не в состоянии прочесть. Человек или демон, его место в Аду было Фулу не ясно. Время от времени он выставлял себя не более чем хорошим администратором, а по временам рассуждал так, словно имел определенную власть и влияние в Канцелярии. Он руководил офисом по сбору информации, по крайней мере был связующим звеном между их конторой и Канцелярией, и все отчеты и находки Фула, как и отчеты и находки Горди и Саммер, передавались ему, и все цилиндры с приказами присылал им он или же его служащие. Фул вспомнил о суетливом существе во Дворце ассамблеи, которое носило бумаги между ним и Адамом, о его когтистых ручках, мявших ненужные листы, и подумал, что еще способны сделать эти ручки по приказу Бузинного Цвета.

– В самом деле, Томас, ты меня разочаровываешь, – проговорил в конце концов Бузинный Цвет. – У тебя был накануне такой интересный день, ты проявил себя, неожиданно упорно доискиваясь правды, и тем не менее ты не задаешь самый очевидный вопрос.

Голова Фула пухла и шла кругом. Если и существовали какие-то вопросы, они были ему совсем не очевидны; он просто знал, что была голубая лента, убийство, совершенное в доме у него за спиной, в доме, который даже теперь взвизгивал то ли от боли, то ли от ужаса, то ли от гнева – или от всего сразу. Чего хочет от него Бузинный Цвет?

– Почему запрос был удовлетворен? Почему сейчас, а не раньше? – спросила Саммер, спасая Фула.

Она, как заметил Фул, вынула из кобуры свой пистолет и рассматривала его, словно выискивая изменения в непроницаемом металле, обозначающие новые возможности.

– В точку! – воскликнул Бузинный Цвет, хлопая в крошечные ладоши. Идеальной формы, отметил Фул, изящные пальцы и венчающие их ногти, гладкие, овальные, чистые. Хлопал он громко, перекрывая завывания дома и отупение в голове Фула.

– И каков же ответ?

– Тебя заметили, Томас. Два демона погибли за такой короткий промежуток времени! Давно уже люди не совершали ничего подобного, и уж точно не с такой решительностью. Мелкий демон ничего не значит, а вот тот из бара – у него родня в иерархии Ада, братья, которые даже сейчас интересуются, кто такой этот Томас Фул и почему люди говорят о нем с уважением и благоговением. Ну, не смотри так встревоженно, и вы тоже, – сказал Бузинный Цвет, оглядев их лица.

«Испуганный дурачок, – подумал Фул, – тупица, идиот. Замеченный дурак. Как я мог свалять такого дурака и решить, что смогу спокойно уйти? Уйти от Ракшасаса и остальных без отметки, безнаказанным?»

– Ты ничего неправильного не сделал, Томас. Совсем наоборот, знаешь ты или нет, но ты действовал по всем правилам. Кроме того, ты интересный, ты позабавил тех, кто умеет ценить подобные вещи. Архидиаконы сочли тебя любопытным, Томас. Ты яркая искра в скучном бытии Ада, и их взгляды прикованы к тебе. На тебе сосредоточено множество взглядов, и не только архидиаконов Ада. Кроме того, – продолжал Бузинный Цвет, – им нужно было экипировать тебя для той миссии, которую они на тебя возложили.

Фул ничего не ответил, подумав, что быть интересным, возможно, даже еще ужаснее, чем быть просто замеченным, и ощутил, как его окатывает странным, опасным гневом. Он был интересным, потому что сделал что? Убил демонов? Твари, люди и не-люди, умирали в Аду каждый день, каждый час, и вроде бы никто не интересовался ни ими, ни тем, что их убило. Бузинный Цвет говорил о повиновении, но только какой у Фула выбор, в самом деле? Они находились сейчас здесь, потому что цилиндры с голубой ленточкой потребовали от них расследования, а если бы он, или Горди, или Саммер не пришли? Насколько интересными были бы они тогда? И кто решил, что нынешняя смерть заслуживает голубой ленты? Он не знал.

– А второе сообщение? – спросил он.

– Хорошо, Томас, вот так-то лучше. Завтра потребуется твое присутствие.

– Мое присутствие? На совещании по поводу Возвышения?

– Нет, раньше. Посланники желают увидеть Сад Огня, затем стену и то, что за ней, и Бальтазар попросил, чтобы их экскурсоводом был ты. Они наши гости, и потому Ракшасас, разумеется, охотно согласился.

На мгновение Фул потерял дар речи. Слова были здесь, во рту, на кончике языка, на передних зубах, и губы дрогнули, чтобы выпустить их, но он не смог их озвучить. Экскурсия? Мать вашу, экскурсия? Для Бальтазара и Адама, для секретаря и архивиста, для прекраснейших обитателей Небес, спустившихся, не падших – только не они, – пришедших договориться о Возвышениях и пожелавших теперь обозреть достопримечательности Ада? Наверное, в награду за тяжкий труд?

– Нет, я не могу, – выговорил он наконец. – У меня есть работа, надо кое-что разузнать.

– Фул, – произнес Бузинный Цвет, и улыбку стерло с его лица. – Их пожелания были ясны. Они особо просили тебя, и мы пойдем им навстречу, потому что все мы слуги тех, кто сидит над нами. Твои коллеги смогут поддерживать огонь в костре расследования, пока ты исполняешь иные обязанности. Эти обязанности могут тебе не нравиться, но заруби себе на носу: ты исполнишь их наилучшим образом, ты будешь сама учтивость и выложишься на полную, отвечая на вопросы посланцев, и ты отвезешь их туда, куда они пожелают попасть, и покажешь им все, что они захотят увидеть. Это ясно?

– Да, – ответил Фул, не рискнув прибавить что-либо еще.

– Прекрасно. А теперь, как мне кажется, мертвое тело ждет вашего внимания.

Бузинный Цвет развернулся и двинулся прочь, деликатно постукивая подошвами по дороге. Фул не понял, куда он направляется: приют располагался вдали от центра, между тем районом, где проживала большая часть людей, и фермами за ним, сами они приехали сюда на поезде, а последнюю милю преодолели пешком. Отчего-то он никак не мог представить себе Бузинного Цвета в общественном транспорте, пусть даже поезд пойдет отсюда почти пустым. Он злился все сильнее, видя, как удаляется крошечная фигурка: Бузинный Цвет двигался словно человек, у которого нет забот, едва не вприпрыжку, человек, который исполнил свою часть работы и может благополучно уйти, зная, что всем остальным будет заниматься кто-то другой.

– Бузинный Цвет, – окликнул Фул, понимая, что ему не стоит ничего говорить, но позволяя внутреннему жару подсказывать слова. – Ты прислал нам сообщение, и там сказано, что в этом доме тело и что снова была голубая вспышка. Где же свидетели?

Бузинный Цвет обернулся, но не стал возвращаться к ним.

– Их нет, – сказал он, и на его лице снова появилось какое-то непонятное выражение.

– Тогда откуда ты узнал? Об убийстве и о вспышке?

– Потому что это Ад, Томас. Это же Ад, место, где все знаешь, не понимая, откуда взялось знание.

– Значит, ты знаешь, кто это сделал и что мы обнаружим внутри?

– Нет, зато знает сам Ад, Томас.

– В таком случае зачем нам что-то расследовать? Если Ад уже знает?

– Потому что это Ад, Томас. Неужели ты ничего не понял? Все мы делаем то, чего он требует от нас, неважно, насколько бессмысленными или тривиальными кажутся все эти дела. Мы все тут – все – подчиняемся прихоти сил, желаний и необходимостей куда более громадных, чем мы можем надеяться когда-либо понять и постичь. Ад знает, что ты обнаружишь там, только он не поделится своим знанием, потому что нужно, чтобы ты узнал сам. И это тоже важно, хотя я и не могу сказать почему, поскольку мне сообщают так же мало, как и тебе. Я просто знаю, что важно, до крайности необходимо расследовать это дело. Ракшасас и остальные архидиаконы отдали приказ мне, я приказываю тебе. Это ответ на твои вопросы? По твоему лицу я вижу, что нет. В таком случае позволь я попытаюсь еще раз, Томас, я буду говорить просто, чтобы помочь тебе понять.

Это Ад, и здесь есть лишь иллюзия выбора. Если тебе велено идти, ты идешь и надеешься, что доберешься до места назначения без повреждений. Тебя ценят, Томас, ты по-своему важен, хотя в данный момент тебе может казаться иначе; у тебя предначертание, Томас, как у всех нас. Мы расставлены по местам, обозначенным для нас архитекторами, которых мы никогда, наверное, не узнаем; встроены в структуры, которые мы видим лишь фрагментами. Такова механика Ада, Томас. Будь доволен и этим знанием и исполняй свою работу.

– Да, – сказал Фул, думая: «Нет». Он повернулся к Бузинном Цвету спиной и в криках, рвавшихся из приюта, услышал безумные отголоски собственного гнева и бессилия.

– Нет, – сказала Саммер.

– Саммер, это приказ. Вы оба останетесь здесь. Я не знаю, что там внутри, и вы тоже не знаете. Нет необходимости рисковать всем сразу.

– Нет, – снова сказала Саммер.

– К тому же мы знаем, – подхватил Горди. – Там просто дети.

– В Аду не бывает детей, – возразил Фул, – и не стоит верить слухам, будто они тут есть. Те, кто внутри, никакие не дети, они молодняк суккубов и инкубов.

Он знал, что это не совсем правда. По всему Аду было устроено три или четыре подобных приюта, места, куда женщины людей приходили рожать, оплодотворенные инкубами. Инкубы забирали сперму, полученную от мужчин суккубами, и использовали ее, чтобы женщины беременели и родившиеся в результате дети получались частично демонами, частично людьми, но в целом – чудовищами. Человеческая их составляющая, как рассказал однажды Фулу Бузинный Цвет, ослабляла их, и они были не в силах держать под контролем пылающее внутри них пламя, унаследованное от демонических родителей, потому их плоть ссыхалась и сгорала почти с самого момента рождения. Большинство умирало в приютах, те же, кому удавалось прожить достаточно долго, чтобы выйти оттуда, как правило, становились хищниками под стеной, куда почти не попадал свет и жизнь была особенно беспощадной. В Аду прошлого они получали работу палачей и истязателей, тех, кто караулил на берегу огненных озер или вращал громадные черные колеса пытки; теперь же они превратились в составляющую фабрики ночных кошмаров Ада.

– Мы идем, – заявила Саммер. – Это же наша общая работа. Мы все тут сборщики информации.

– Мы знаем, что там внутри, – снова заметил Горди. – Ты знаешь, что я знаю, и, наверное, получше тебя.

Тон у Саммер был решительный, Горди просто сообщал факт, и Фул не стал спорить. Той защиты, какую он мог предложить им прежде, теперь нет, неожиданно осознал он, она уничтожена интересом, проявленным к нему. А они его коллеги, почти друзья, каких удалось завести в Аду, за исключением, наверное, понял он с легкой тоской, Бузинного Цвета и Человека из Цветов и Трав, которые, может, и не люди вовсе.

Они подошли к дверному проему, и крики и визги сделались почти невыносимыми, не просто громкими, но болезненными и пронзительными. Фул, который за его годы в Аду каких только воплей не слышал, до сих пор не сталкивался ни с чем подобным; с другой стороны, до сих пор ему как-то не приходилось бывать в приютах. Крики звенели непрерывно, воздух от них колебался, они дергали Фула, заставляя ежиться. Горди ощущал то же самое, это было ясно: он хмурился, брови нависли над глазами, словно от сильной боли, однако больше всего Фул беспокоился за Саммер. Она уже вся покрылась испариной, и выражение ее лица было каким-то чуждым, такое Фул иногда видел на лице Бузинного Цвета. Там читалось тоскливое желание, как будто ее влек к себе этот неумолчный шум и ей хотелось распахнуть объятия ему навстречу, но в то же время она была полна решимости не позволить себя схватить. «Этот звук цепляет, – решил Фул, – и уже сумел глубоко зацепить Саммер».

Дом – или что-то внутри него – снова завизжал, и Саммер негромко простонала, закрывая глаза. Горди тронул ее за плечо, но она резко сбросила его руку. Однако едва заметное сочувствие со стороны Горди как будто оживило ее, она открыла глаза и спросила:

– Так мы идем?

Когда они быстро подошли к двери, Горди произнес:

– Я тут понял кое-что еще, насчет Цветотрава. Вспомнил, что слышал как-то.

– Позже, – отозвался Фул. Цветотрав – это следующая проблема, и что бы там ни вспомнил Горди, оно может подождать.

– Есть одна странность в том, как он растет. В том, чем он питается, – продолжал Горди.

– Расскажешь мне, когда разберемся здесь, – сказал Фул. Они уже стояли в двери, окруженные волнами жара и запахом паленых волос. Все трое застыли, а затем, коротко переглянувшись, дружно шагнули вперед.

В темноте внутри что-то коротко сверкнуло, и в этой вспышке они рассмотрели длинный коридор с дверями по обеим сторонам, а потом все снова погрузилось в темноту. Фул, озираясь, двинулся дальше, Горди с Саммер последовали за ним. Когда глаза привыкли к еле заметному свету, он увидел, что всего в шаге от них открытая дверь. За ней он рассмотрел закопченную комнату с разоренными стопками простыней и старыми матрасами, разбросанными по полу. Почти все матрасы были в пятнах, ткань покрывал темный налет, словно тени вдруг растеклись, а потом засохли. Вонь паленых волос и плоти, запах пота окутывали их, а крики так и звучали у них над головой и где-то впереди, вырываясь из жутких недр приюта.

Если не считать простыней и матрасов, первая комната была пуста. Комната напротив тоже была с простынями и матрасами, к которым еще добавились грязные полотенца, заскорузлые от старости и высохших на них жидкостей. Хилый мох, пепельно-серый в полумраке, расползался по полу между кучами тряпья, и Фулу показалось, он видит, как этот мох слабо пульсирует, делает вдохи, когда он подошел ближе. Горди принялся ворошить матрасы, поднимая и роняя обратно, и на миг Фул удивился тому, как он выискивает улики, даже не сознавая того. «Путеводитель» настаивал на «поиске информации, которая может находиться на месте преступления» и «читать окружающую обстановку», и Горди впитал это в себя. Фул когда-то пытался объяснить ему, что эта книга старая, древняя, дает ссылки на правила и идеи по охране правопорядка, о каких Фул никогда даже не слышал, однако Горди просто ответил тогда: «Но она должна иметь смысл, иначе они не стали бы давать ее нам, разве не так?» Ну как тут поспоришь? И даже если поспоришь, какой в том смысл? И чем этот отчаянный оптимизм хуже той беспомощной ярости, какую сам Фул испытывал недавно, стоя на улице над обезглавленным телом? Наверное, ничем. «Бедный дурак», – подумал он, не вполне уверенный, имеет ли в виду Горди или себя, а потом что-то взвизгнуло и проскочило в дверь.

Объятое огнем, существо низко льнуло к полу и выбрасывало густой столб дыма, вспыхивая на ходу маслянистыми кольцами света. Оно промчалось мимо них и врезалось в матрас, который держал Горди, выбив его из рук и скрывшись под ним, когда он упал. Горди покачнулся, едва не потеряв равновесие от этого столкновения, и Саммер выкрикнула его имя. Комната наполнилась вонью горящего мяса и ткани, когда огонь начал лизать матрас снизу, черного дыма прибавилось, и воздух сделался едким и пронзительным. То, что оказалось под матрасом, билось под его тяжестью, потом снова завопило, и звуковая волна всколыхнула висящий дым и эхом отдалась от стен комнаты. Откуда-то из недр дома донесся ответный крик, и матрас зашевелился, встал вертикально, выпустив наружу поток мерцающих искр, прежде чем упал обратно, накрыв существо.

– Это ребенок! – воскликнула Саммер, опускаясь на корточки. Новые языки пламени разбежались по поверхности матраса, остановившись и зашипев на границах старых пятен. Саммер попыталась поднять матрас, но языки пламени перекинулись ей на пальцы, и она выронила его. – Горди, пожалуйста, – попросила она, когда существо снова закричало.

Фул услышал в этом крике боль и тоску, злость и что-то еще, неведомое и хрупкое. Горди подошел к Саммер, бросив на Фула беспомощный взгляд, и помог ей перевернуть матрас, сбросив его с горящего существа, которое металось под ним безумными кругами.

– Это ребенок, – повторила Саммер, но это было не так.

У него было человеческое тело, это правда, однако тварь на полу была по большей части демоном. Помимо пары человеческих ног и человеческих рук, у него имелось еще четыре черные ноги, которые торчали из боков, словно лапы насекомого. Отростки, которые могли бы стать крыльями, выпирали из спины, но выглядели они недоразвитыми и недействующими. Закопченные черные стержни, вероятно остатки перьев, усеивали крылья, и кожа свисала с них обрывками. Когда маленький демон развернулся к ним, у него оказались громадные черные глаза на пол-лица и круглая раззявленная пасть, из которой стекали и слюна, и огонь.

И еще он горел.

Пламя рвалось из его рта и ушей, вытекало из глазниц и ануса, сползало по ногам, растекаясь по полу вязкой круглой лужей. Он увидел Саммер и раззявил рот еще шире, выкрикивая что-то сквозь огонь, опустился на человеческие колени и протянул к ней руки. Он был совсем крошечный, отметил Фул, не больше двух футов ростом, с круглым распухшим брюхом, колыхавшимся от его движений. Теперь он был почти полностью охвачен огнем, он то скрывался, то снова проступал из-за языков мерцающего голубого и оранжевого пламени и клубов дыма. Членистые лапы насекомого не выросли на теле естественным образом, а просто вырывались из плоти по бокам, оставив на выходе сочившиеся влагой засохшие струпья. Клешни на лапах раскрывались и щелкали, крошечные человеческие ладони были широко разведены в стороны.

Краем глаза Фул уловил за спиной какое-то движение. Он обернулся и увидел, что еще несколько детишек столпились в дверях, все разные, но в чем-то похожие: мелкие, розовые, закопченные, кособокие, горящие. Один вскарабкался по раме двери, глубоко впиваясь в древесину и штукатурку когтистыми руками и оставляя прожженные пятна. Сколько их еще в коридоре? Фул не смог определить. Он вытащил пистолет, разворачиваясь к тому, который был в комнате. Он еще не завершил движение, а маленький демон метнулся вперед, устремляясь к Саммер. Горди прокричал что-то нечленораздельное и выстрелил, половица перед демоном взорвалась, выбросив в воздух сноп щепок и заставив его вильнуть в сторону. Он обошел их по кругу, оказавшись между сборщиками информации и дверью, и поглядывал на них с опаской, пока ошметки пламени перетекали изо рта на грудь. Остальные сироты продолжали скапливаться в дверном проеме, и в коридоре теперь стало светло от их неровного, пульсирующего пламени.

– Где это чертово тело? – выкрикнул Фул.

– Где-то недалеко от двери, – ответил Горди, не поворачивая головы. – В одной из крайних комнат, если верить пневмопочте. – Он потряс пистолетом. – Уже заряжен, могу стрелять, – сообщил он.

– Прекрасно, возможно придется, – отозвался Фул. – Как убийца сумел войти сюда и выйти обратно? Сколько еще здесь таких тварей?

Пол в коридоре теперь было не разглядеть, столько там скопилось этих неуемно копошившихся тел. Дверная рама начала дымиться, серый дым поднимался, сливаясь с маслянистыми черными клубами испарений от этих существ, застарелые ожоги на стенах искрили, оживая, превращаясь в яркие оранжевые заплатки. Пасти раскрывались, клешни щелкали и вытягивались, как и переломанные и искривленные крылья. Фул вскинул пистолет, увидев, что Горди сделал то же самое.

– Это демоны, – произнес Фул. – Они только что родились, но они не глупы. Они нас пропустят, если поймут, что мы можем причинить им боль сильнее той, какую они уже испытывают.

– Каким образом? – спросил Горди.

– Нет, – сказала Саммер, голос у нее сел, потому что она поняла.

Фул выстрелил.

«Трое за сутки», – подумал он, когда ближайшую к нему тварь разнесло на куски в яркой вспышке и языках пламени, которые осели почти так же быстро, как взметнулись. «Весьма примечательный дурак». А потом выстрелил Горди, и Саммер закричала.

Этот крик был хуже всех звуков, какие производили демоны, все нарастающий вопль, который как будто раздирал ей горло, вырываясь наружу. Она протолкнулась мимо Фула и Горди, но твари уже бросились врассыпную, освободив коридор, если не считать клубов дыма, оставшихся от их передвижений, и ошметков того, которого подстрелил Фул. Когда они вышли все втроем, тот, в которого попал Горди, попытался отползти, волоча за собой переломанные ноги. Хотя он истекал кровью, новые языки пламени все равно продолжали возникать в его разорванном брюхе с выпавшими наружу внутренностями. Фул шагнул вперед и поднял пистолет, но Саммер снова протолкнулась мимо него и сама застрелила демона, обливаясь слезами.

– Они же дети, – сумела выговорить она, а потом упала на колени прямо в расползавшуюся лужу крови и внутренностей, какая осталась от твари.

– Саммер, – позвал Горди, – нельзя останавливаться. Они вернутся.

Она подняла на него взгляд и кивнула, слезы текли по ее щекам и капали с подбородка.

– Просто дети, – повторила она, протягивая к Горди руки.

Он помог ей подняться, и они обнялись, не сознавая того. Он зашептал что-то ей на ухо, она закивала, подняла голову и поцеловала его в губы.

– Мне жаль, – услышал Фул слова Горди, а затем вопли понеслись снова. Кричала теперь не Саммер, а сиротки, сливая голоса в бьющем по ушам яростном хоре. Неровное свечение уже снова разгоралось где-то за дальними дверями, выходившими в коридор: маленькие демоны явно сбивались в кучу.

Тело обнаружилось в следующей комнате. Оно распростерлось на матрасе в углу, брошенное на спину, обнаженное, выставленное на всеобщее обозрение. Оно было покрыто следами укусов, маленькими и неглубокими, и Фул тут же вспомнил отметины, оставленные самыми мелкими обитателями Соломоновых Вод, – сиротки попробовали тело на зуб, однако почти не повредили его. Кожа вокруг укусов была содранная, покрасневшая, но самые ужасные повреждения виднелись на лице и гениталиях. Пенис был начисто оторван, волосы на лобке напитались кровью из разрыва, а сам вялый отросток валялся тут же, свисал с левого бедра. Рваные раны еще больше и страшнее зияли на животе, тянулись через грудь, и мышцы проглядывали под лохмотьями кожи.

Лица у трупа не было.

– Найдем, во что его завернуть, и уходим отсюда, – велел Фул.

Кожа была полосками содрана с черепа и осталась свисать сбоку, словно пряди нечесаных волос. Один глаз превратился в месиво, зато второй таращился на Фула во всю ширь, как у совы. Какое существо сотворило такое? Что за демон срывает лица у тех, кем кормится, грызя и раздирая их? К тому же проделать все это в сиротском приюте, где в любую секунду могут собраться и напасть отпрыски демонов и людей? Неужели он настолько отчаянно спешил вырвать душу из плоти и сожрать, что вот так обошелся с человеком, разодрал его, оставив искореженную, раздробленную массу? За кем же они охотятся?

– Фул, помоги, пожалуйста, – несчастным голосом окликнул его Горди. Он пытался отделить одну простыню от стопки на другой стороне комнаты, а серый мох колыхался по ее поверхности, пульсировал, скользя к его рукам. Он встряхнул простыню, но мох прилип намертво, растекаясь, словно лужа медлительного масла. Фул подошел к Горди и схватил простыню за другой край, вместе они как следует встряхнули ее, но мох так и не отклеился.

– Не зови Саммер, – шепотом попросил Горди, пока они трясли тряпку. – Этот мох... мне кажется, он питается тем, что остается после их рождения, и я не знаю... – Он умолк, когда они еще раз тряхнули простыню. Большая часть мха отвалилась, шмякнувшись на пол с сырым чавканьем, и тут же начала просачиваться в щели между половицами. Последний хлопок, и они стряхнули остатки с ткани, заодно с россыпью искр от застарелых пятен, поверхность которых растрескалась и покрылась узором, похожим на паутину.

Вдвоем они торопливо закатали тело в простыню. Фул остро сознавал, что в криках, заполнявших комнату, все отчетливее слышится ярость, а за ними угадывается какая-то подспудная возня и клацанье зубов. Сиротки возвращались, стягиваясь к двери. Завитки черного дыма уже клубились в дверном проеме, выброшенные языками пламени, которые пульсировали в ритме сердца. Фул еще раз выстрелил куда-то в коридор, проделав дыру в оштукатуренной стене напротив двери и выбив облачко белой пыли, повисшее в воздухе. Что-то проскочило мимо, всколыхнув пыль и завив ее спиралью.

– Где Саммер? – спросил Горди.

– Не знаю, – отозвался Фул, волоча тело к двери. Оно оказалось слишком тяжелым, и руки соскользнули с простыни. – Помоги мне, Горди. Скорее.

– Куда она ушла? – недоумевал Горди, хватаясь за сверток в простыне.

Вдвоем они выволокли тело в коридор. В скачущем, неровном свете тени плясали по полу и стенам, заполняя собой коридор. Крики достигли такой громкости, что едва не ощущались на ощупь, ударяя Фула по ушам. Он почти ничего не различал и не видел выхода из приюта, настолько сгустился дым, зато он прекрасно чувствовал неистовство, кровожадность и неизбежное нападение.

Саммер стояла посреди коридора.

Глава восьмая

Ее окутывали клубы дыма, пистолет так и висел на бедре, и она говорила.

– Пожалуйста, – упрашивала она, – я знаю, вам больно, но ведь в чем-то вы люди. Мы просто хотим помочь этому несчастному, узнать, что с ним произошло. Может быть, расскажете нам? Вы должны были видеть. А если вы не можете, хотя бы позвольте нам пройти. Пожалуйста.

Поразительно, но сиротки на мгновение прекратили копошиться. Фул скорее ощутил, чем увидел, как они таращатся на Саммер злобными пустыми глазами.

– Саммер, – позвал он негромко, выронив свой конец свертка и шагнув в коридор.

– Саммер, – закричал Горди срывающимся голосом, – иди сюда. Бегом!

Саммер не обратила на них никакого внимания: присев на корточки, она протянула руку к ближайшему сироте, изодранному в клочья существу с человеческим лицом, утопавшем в теле, которое как будто состояло из черного пульсировавшего панциря, покрытого бесчисленными конечностями и дополненного колючим, похожим на хлыст хвостом. Тварь попятилась от ее руки, шипя и повизгивая, плюя огнем в пол, где он рассыпался искрами и угасал. Саммер вынула пистолет и показала сироте, чтобы тот видел, как она кладет его на пол.

– Ты человек, всего лишь ребенок, – продолжала она, – я знаю, что тебе больно, ты злишься, но тебе не станет легче, если бить нас.

Горди за спиной у Фула застонал, его утробный вопль потонул в криках сироток. А в следующий миг движение в коридоре уже напоминало закрученный воронкой вихрь: все маленькие демоны кинулись к Саммер.

Она выстрелила один раз, успев схватить пистолет и целясь в то существо, к которому мгновением раньше протягивала руку. Фул увидел, как тот демон ввинтился в толпу, забрызгав перед смертью ошметками пламени своих товарищей. Саммер отпрянула назад, но ее движения оказались слишком медленными, и ближайшие к ней сироты набросились на нее.

Огонь зазмеился по тонкой ткани ее формы, и Саммер закричала. Очередной сиротка упал на нее с потолка, болтаясь на горящей нити, длинные ноги растопырились в стороны, чтобы обхватить ее за голову, и она закричала снова, противник заглушил этот крик, сразу принявшись обматывать ее серебристыми нитями. Когда Горди ринулся на помощь, нити начали чернеть, их внешняя поверхность рассыхалась и трескалась, рассыпаясь, и к тому моменту, когда он сумел добраться до Саммер, первые проблески огня уже вспыхнули по всей длине. Он дернул за нити, вскрикнув, когда огонь охватил пальцы, а Саммер вопила и спихивала со своей головы сироту, пока другие пытались подняться по ее телу. Фул выстрелил, уничтожив ближайшего к ему суетливого демона, и вместе с Горди принялся стаскивать тварей с Саммер. Натянув на ладонь манжету рубашки, чтобы защититься от извивающихся огненных нитей, он сбивал сироток на пол и отпихивал ногами. Большинство были легкими и не слишком цепко держались за Саммер, но их было слишком много, их приливная волна накатывала неотвратимо, начиная затапливать всех троих.

Горди выстрелил, и сирота, поднимавшийся по ногам Саммер, взорвался в неистовой вспышке, разбрасывая клейкие огненные брызги по всем углам коридора. Горди снова взвел курок, но оружие лишь пусто щелкнуло. Наклонившись, он выхватил пистолет Саммер из массы темной плоти и пламени на полу и, распрямляясь, уже нажимал на спусковой крючок – пистолет не выстрелил, он не выстрелил, потому что стрелять из него могла только Саммер. А она все еще тянула за конечности ту дрянь, которая вцепилась ей в голову, путая волосы своими цепкими ногами. Горди сунул пистолет Саммер в руку, затем развернул дуло кверху и крикнул: «Стреляй!», убедившись, что у оружия надежный упор. Последовала новая вспышка, и корона из плоти подскочила, на мгновение зависла в воздухе над ними, а затем упала, разлетевшись брызгами по полу.

Горди потащил Саммер к выходу из приюта, отбиваясь от сироток кулаками и ногами, когда те оказывались слишком близко. Фул следовал за ними, волоча мертвое тело в его грязном саване, колотя тварей, когда они приближались к нему или его ноше. Пламя лизало края оторванной штукатурки на стенах, то разгораясь, то угасая. «Приюты, должно быть, строят из чего-то огнеупорного, или же это пламя недостаточно сильное», – подумал Фул на ходу. Ведь волосы у Саммер не воспламенились, несмотря на те горящие нити и сироту, восседавшего у нее на голове, да и на полу виднелись лишь поверхностные повреждения, широкие черные пятна, почти скрытые под колышущейся массой демонических сироток.

Горди выстрелил снова, как и Фул, их пули пробили дорожки в скоплении тварей впереди, открыв пространство, в которое они шагнули. Саммер, обливаясь слезами, выстрелила тоже, а потом покачнулась, когда один из обитателей приюта запрыгнул на нее, вцепившись в плечо. Она упала на одно колено, Горди потянул ее к себе в тот момент, когда она ударила напрыгнувшую на нее тварь. В итоге упали оба, неуклюжей кучей-малой приземлившись у стены, и сиротки нахлынули снова.

На этот раз они напирали не столько на Саммер, сколько на Горди. Саммер выпрямилась и принялась оттаскивать их, отрывать от него, но на место одного, отброшенного в сторону, являлся другой, черные глаза сверкали, конечности смыкались, хватая и обжигая. Фул протолкнулся к Саммер и погнал ее перед собой, волоча мертвое тело. Добравшись до Горди, он принялся пинками раскидывать тварей, нависших над ним, но их стало больше, чем прежде, все новые и новые падали с потолка, громоздясь копошащейся кучей и пытаясь нашарить добычу – человека внизу, исчезнувшего из виду. Пламя, яркое и горячее, вырвалось откуда-то изнутри живой горы, и Горди закричал. Сиротки на мгновение отшатнулись от этого огня, прежде чем ринуться обратно, и Фула пронзила странная догадка: эти языки племени человеческого происхождения, а не демонического. Хотя огонь этих сироток был сравнительно слабеньким, Горди все равно загорелся.

– Держи его! – проревел Фул, сунув в руку Саммер узел простыни, заставив ее взяться покрепче и волочить труп дальше, после чего вернулся к Горди. Большинство сироток не обращали на Фула никакого внимания, чувствуя слабость Горди; Фула они всего лишь щипали, когда он отшвыривал их в стороны, и попросту возвращались обратно к упавшему человеку с того места, куда забросил их Фул. Языки пламени, человеческого пламени, делались все яростнее, и Горди кричал все громче. Он каким-то образом умудрился подняться на четвереньки и пополз. Демоны свисали с него, держась мертвой хваткой, сомкнув челюсти на его одежде, цепляясь за него когтистыми руками и ногами. То тут, то там крошечные человеческие ручки и ножки пинались и взмахивали. Нечто с человечески лицом, которое пламенело изнутри, зашипело на Фула, когда он попытался ударить его ногой.

Фул с силой провел рукой по спине Горди, сбив с него все, что цеплялось, за исключением быстро разгоравшегося огня. Пламя успело охватить его униформу, ткань уже обуглилась, от Горди несло запахом горелого мяса и волос, слышался звук закипающего сала, демоны визжали, но все равно лезли, кусая Горди: из маленьких ртов лился огонь, губы двигались, глаза сверкали. Горди поднял к Фулу лицо, его рот тоже шевелился, кричал, потому что пламя с одежды перекинулось на кожу, превратив ее из розовой во вспухшую багровую. Коротко остриженные волосы искрили, сгорая на голове, крохотные всполохи света спрыгивали с него, исчезая в клубящемся дыму над ним. Фул старался сбить пламя, но оно разгорелось уже слишком сильно и попросту отшатывалось от его руки, чтобы тут же вернуться, с жадностью вгрызаясь в одежду и кожу Горди.

Горди еще раз с криком попытался рвануться вперед, протягивая горящую руку к Фулу. Фул потянулся к нему, но Горди отбил его руку.

– Уходи, – проговорил он ртом, полным огня, – уходи. Позаботься о Саммер.

Фул отступил назад, когда Горди рухнул в вихре искр и резвящихся языков пламени и сиротки снова накинулись на него.

Саммер за спиной у Фула закричала, ее голос влился в разрастающийся хор, когда обитатели приюта начали кормиться.

Саммер была у себя в комнате, но не спала: Фул слышал, как она рыдает.

Тело, которое они с Саммер вытащили из дома, лежало в подвале, туда его спустили двое неулыбчивых молчаливых мужчин – они так и понесли его в приютской простыне, чтобы не портить свою. Тело Горди осталось у сирот и останется там навсегда, хотя Саммер требовала от Фула вернуться за ним. Он отказал – не из трусости, просто понимал, что после демонов и огня от Горди вряд ли что-то осталось. Его тело наверняка начисто очищено от плоти, сиротки ободрали все до последнего лоскутка, чтобы сожрать все эмоции, какие смогли там найти. У Фула перед глазами стояла жуткая картина: насытившиеся, все так же визжащие, потому что их демоническая часть угнетает человеческую, но тем не менее впервые в жизни, довольные. «Стало ли им лучше благодаря любви Горди к Саммер?» – думал Фул. Насытили ли их украденные воспоминания о прекрасных моментах, какие Горди с Саммер удалось обрести друг с другом? Он надеялся, что да, и ненавидел их за это.

Вернувшись в контору, Фул обнаружил цилиндр от Бузинного Цвета, в котором оказался всего один листок пергамента. Прямо посередине было написано: «Довожу до вашего сведения, что замена будет обеспечена», и, читая эти строки, он снова преисполнился беспомощной, не имеющей адресата ярости. Саммер, прочтя это сообщение, просто в очередной раз расплакалась и убежала к себе в комнату.

Позади их дома был обнесенный стеной клочок земли. Вымощенный плитками старый двор, оставшийся с тех времен, когда Ад был совершенно иным местом, а здание имело иное назначение. В центре была выложена мозаика, но узор затерся, поглощенный почвой, возрастом и разложением. Каменные плитки были задушены сорняками и землей, усики растительности, пробивавшейся между ними, выталкивали их снизу, отчего весь двор являл собой пространство из кочек и рытвин. Вдоль стен стояли обшарпанные бесформенные статуи, их незрячие глаза таращились в центр двора как будто в ожидании чего-то, молчаливом, терпеливом и несокрушимом. Фул вышел во двор, сжимая в руке свернутый в трубочку листок, и прислонился к стене между двумя статуями, глядя вверх на облака. Даже они прекрасны, подумал он, грациозные, далекие и беззаботные. Он наблюдал, как они движутся и меняют форму, время от времени замечая проблеск Небес с их башнями, шпилями и окнами.

Горди больше нет.

Фул даже не успел толком узнать его, узнать по-настоящему, но ему нравился этот человек, нравился особенно за свою память, за готовность исполнять свою работу и за то, как они с Саммер поладили. На сколько бы хватило его готовности, этого Фул теперь уже никогда, разумеется, не узнает, Горди ушел и будет заменен кем-то нужным для Ада. Теперь только они с Саммер сборщики информации, и их работа продолжается, потому что продолжаются насилие и убийства. Где-то демон пожирает души, где-то людей обезглавливают на улицах, где-то демоны используют человеческое мясо для своих отвратительных утех, и на какой-то момент Фул позволил себе забыть обо всем этом и взглянуть на Небеса, мечтая о жизни, где от твоей одежды не разит горелой плотью и сожженными волосами друга.

– Фул, – произнес кто-то, растягивая слово так, что оно прозвучало скорее как усталый выдох, а не его имя. Фул отвел взгляд от города над ним, стараясь убедить себя, что картинка перед глазами расплывается, потому что он слишком долго смотрел на яркое небо, а вовсе не из-за непролитых слез, и обернулся. Никого не увидел, однако слово повторилось, растянутое, тоненькое, странно скрипучее.

Фул выдернул из кобуры пистолет, выставив пред собой. В густой растительности что-то зашуршало, и голос прозвучал снова, на этот раз выговорив приветствие, прозвучавшее мягко и с присвистом.

– Привет, Фул.

Фул не ответил. Ему не понравилось, как звучит этот голос, темный и грубый, и он особенно остро ощутил то внимание, какое, по словам Бузинного Цвета, привлек к себе. Сколько еще демонов он убил в приюте? Двух? Трех? Не пришло ли время ответить за это?

– Фул, – снова позвал голос, и листья зашуршали особенно энергично. Голос прозвучал отчетливее, и тут у Фула в голове прояснилось, и он понял, кто это – не некто в кустах, а сами кусты. Его зовет Цветотрав.

– Да? – откликнулся он.

– Приходи ко мне, Фул. Есть новости.

– Новости?

– О телах и бездушных тварях, Фул, телах и бездушных тварях. Завтра, Фул.

– Отлично, – произнес Фул, отступая обратно к стене и убирая пистолет в кобуру. Волны усталости, которые до сих пор сдерживала активная работа и страх, накатили на него, и захотелось спать. – Сначала я занят с посланниками и на заседании по поводу Возвышения. А потом я приду.

– Да. И еще, Фул.

– Что?

– Прихвати с собой перо.

Глава девятая

Сад Огня поглотил тело без лишней суеты. На мгновение пламя взметнулось чуть выше вокруг почерневшего силуэта, а затем снова осело, обретая ровное оранжевое свечение. Никаких голубых всполохов не наблюдалось, но Фул и не ждал их: голубое пламя плясало вокруг тел, которые скармливали Саду, когда в них имелись души, высвобождавшиеся, чтобы вернуться в Чистилище и ждать, пока их снова призовут заполнить собой плоть, а у этого тела не осталось души, которая могла бы сгореть.

– А что происходит теперь? – спросил Бальтазар.

– Ничего, – ответил Фул. – Просто горит.

Они стояли на смотровой площадке, устроенной на одной из толстых каменных стен, которые змеями вились через Сад. Даже с такого большого расстояния, высоко над огнем, Фулу было неприятно ощущать его жар, и он обливался потом. Адам с Бальтазаром были сухими, никакого намека на испарину на коже, ни крошки золы, которая планировала с неба и покрывала все вокруг. Они простояли здесь несколько минут, и Фул уже весь перепачкался: по опыту он знал, что нет никакого смысла чиститься, пока не уйдешь из Сада, потому что нападает новая. Под ними, в огне, двигались темные силуэты, неуклюжие фигуры, которые выискивали те сокровища, которые без всякой системы отдавал Сад.

– Очищение, – произнес Бальтазар, перегнувшись через край смотровой площадки, чтобы поглядеть на огонь. Пальцы ног, когда он наклонился, вцепились в камень с таким звуком, словно металл врезался в гранит. Затем он вытянулся всем телом, зависнув под совершенно немыслимым углом. – Вот таким и должен быть Ад, именно таким он подразумевался. Это ведь те огни, которые даруют освобождение, не так ли? Где проклятые могут получить отпущение грехов?

Фул не стал отвечать. Он не горел желанием возражать Бальтазару, но ангел был неправ: Сад Огня не давал никакого освобождения, никакого прощения грехов, по крайней мере в том смысле, какой подразумевал Бальтазар. Души освобождались от обгорающих оков плоти, это верно, но лишь для того, чтобы исчезнуть за стеной и плавать в Чистилище, пока их не призовут и они не найдут дорогу к новому телу. Единственное отпущение грехов, единственное освобождение было в Возвышении. Как ни парадоксально, внезапно осознал он, душа, обитавшая в том теле, которое они только что бросили в огонь, была свободнее других, она уже отпущена на волю, вот только куда именно – непонятно. Может быть, голубая вспышка, которую видел Вест, означала как раз, что душа, или какая-то ее часть, спаслась из пасти демона, напавшего на нее. Это была приятная мысль.

Размышляя о первом теле из Соломоновых Вод, Фул вспомнил того безымянного демона, который напал на них с Горди. Как он там говорил? Мысль не отпускала Фула, ему казалось, что он должен был сделать что-то еще, только никак не мог понять, что именно. Надо потом, когда вернется в контору, спросить у Горди: этот молодой человек все помнит, и они смогут начать работать с того момента.

А, нет. Горди мертв.

– Чем это они занимаются? – спросил Бальтазар, указывая на силуэты, копошившиеся среди огней.

– В Саду появляются кое-какие вещи, и иногда хорошо сохранившиеся, чтобы приносить пользу, – пояснил Фул. – Мебель, инструменты, что-то еще. Рабочие собирают все, что возможно, и выносят на берег.

Пока они наблюдали, один из силуэтов побрел обратно, к тому месту, где языки огня угасали, и из-под них проступала запекшимися заплатками земля. Фул не мог разобрать, что несет рабочий, но это было что-то большое и громоздкое. Из-за своей ноши и костюма, защищавшего во время блужданий в огне, рабочий походил не столько на человека, сколько на какого-то кривобокого уродливого демона.

– Откуда берутся вещи? – спросил Бальтазар, оборачиваясь к Фулу, но при этом продолжая свисать с края смотровой площадки под невозможным углом.

– Не знаю, – признался Фул. – Вещи просто появляются. Возможно, знают демоны, которые следят за работой Сада. Я могу найти старшего, и ты спросишь у него, если хочешь.

– Не стоит, – сказал Бальтазар с пренебрежением. – Никакой уверенности, что демон скажет правду.

И снова Фул удержался от комментария, не указав Бальтазару на его ошибку. Демоны редко лгут: им нет в том нужды.

– Возможно, те вещи, которые появляются здесь, это останки вещей, сожженных в мирах вокруг Рая и Ада, – негромко произнес Адам, – призраки предметов, погибших в пожарах, погребальных кострах, под бомбежками и от несчастных случаев? Которым удалось найти дорогу сюда среди разрушения и боли. Какая скорбная мысль, вам так не кажется? Что даже самые простые вещи в Аду рождаются из боли, страха и утрат. Но нам следует ехать дальше, сегодня предстоит еще обсуждать Возвышения, а мне хотелось бы увидеть в Аду как можно больше, прежде чем мы сосредоточимся на нашей приятной обязанности.

Они вернулись к тому транспортному средству, какое Канцелярия выделила им этим утром, – все той же маленькой потрепанной машине, которую Фул вел в первый день прибытия посланников. Бальтазар сразу же заметил, что это тот же самый экипаж, и рассердился, однако молча забрался внутрь, и вот сейчас он сделал то же самое. Его крылья заскребли по дверце, когда он усаживался, и Фул решил, что это он нарочно, рисуется. Адам, как и прежде, скользнул внутрь беззвучно, его лицо озаряла неизменная терпеливая улыбка. Вслед за ним забрались секретарь и архивист, все такие же тихие, такие же послушные.

Фермерские угодья начинались почти сразу за Садом Огня. Немногочисленные строения остались позади, сменившись широкими полями, которые покрывали жиденькие тщедушные посевы. Растения были какого-то нездорового зеленого цвета, а земля под ними – темно-серая. В неподвижном воздухе висела пыль, всколыхнувшаяся от движения их экипажа. Кое-где в полях работали люди, ряды работников собирали урожай или пропалывали сорняки, демоны, по одиночке или парами, наблюдали за ними без всякого интереса. Пока они проезжали мимо, Адам изредка задавал вопросы, а Бальтазар что-то бубнил себе под нос, возмущенно булькая, словно закипающий чайник.

– Останови, – внезапно потребовал Адам. – Останови. Прямо здесь.

Фул затормозил у обочины дороги, разбитой колеи, тянувшейся между двумя полями. Одно поле было покрыто растительностью, травой, которая в конечном итоге превратится в ту еду, которой питаются в Аду все люди. Другое стояло под паром, серая земля тянулась от них вдаль, скрываясь в жарком мареве.

– Кто это такие? – спросил Адам, выбираясь из экипажа и останавливаясь у покосившегося деревянного забора, окружавшего поле. – Что они делают?

Он глядел на ряд голых людей, скорчившихся среди голого же поля и медленно продвигавшихся по нему. Фул подошел к Адаму, за ним последовал Бальтазар. Пока они наблюдали, один из сидевших на поле испражнился, полужидкие экскременты забрызгали ему ноги, шлепнувшись на землю. Он развернулся и принялся пальцами впихивать дерьмо в почву, выкапывал ямку, а затем присыпал похожей на пыль землей. Прежде чем двинуться дальше, он сгреб пригоршню земли и сунул себе в рот, прожевал и сглотнул с решительным выражением на лице. После чего присоединился к остальным, медленно ползущим через поле. Пока посланцы Небес стояли и наблюдали, еще один из ряда испражнился и развернулся, совершая в точности такой же ритуал.

– Я спрошу еще раз, Фул: кто они и чем они занимаются? – произнес Адам и первый раз в его голосе прозвучало что-то, кроме терпения и сострадания. В нем угадывалось омерзение и ужас, нос его сморщился, словно ощутив в воздухе миазмы. Может, и ощутил, хотя лично Фул не чувствовал никакого запаха.

– Они удобряют почву, – пояснил Фул. – Это арухлианцы. Они рождаются для своей работы, как и все мы в Аду, каждый получает свою роль, когда оказывается здесь. Они едят землю и пыль, пьют дождевую воду, а продукты их жизнедеятельности служат пищей земле. Все фермы в Аду существуют благодаря им. Они надеются получить отпущение грехов, поглотив достаточное количество адских почв. – Об арухлианцах Фул знал, потому что его вызывали к ним вскоре после его собственного рождения здесь, когда несколько таких работников бесследно исчезли. Расследование длилось недолго: Фул прошелся по нескольким разбитым колеям и в итоге нашел пропавших работников – они были мертвы, похоронены на одном из полей, закопаны как дерьмо, остатки которого марали пальцы их сотоварищей.

Вблизи арухлианцы смердели, несносная вонь окружала их едва ли не осязаемой стеной. Кожа у них была почти такая же серая, как почва, которую они ели, вспомнил он, и болталась на телах словно старая мешковина. Они сбились в кучку, ища друг в друге защиты, когда один из них спросил:

– Почему мы? Мы же не причиняем вреда. Почему что-то захотело навредить нам?

Их начальник, если так можно сказать, поднял на Фула встревоженные глаза, слезы катились по его грязному лицу. Вокруг зрачков у него виднелись желтые кольца, а белки были водянисто-голубые, налитые кровью.

«Что-то, – отметил Фул, – а не кто-то». Они уже подозревали то, что он знал: их товарищей убил демон, возможно один из надсмотрщиков с фермы, заскучав и оголодав. «Почему вы? – хотелось ему сказать. – А почему нет? Почему не вы? Может быть, потому, что у вас была надежда. Даже при вашей кошмарной жизни у вас остается надежда – надежда, что, если съесть достаточно пыли и земли, произойдет Возвышение, а для демонов вкус надежды, должно быть, так же сладок, как отвратительна ваша плоть». Но он ничего не сказал. Вместо того он организовал перевозку тел в Сад Огня, оставив арухлианцев скорбеть и дальше поедать почву, прогрызать себе, как они надеялись, путь к спасению. Он не стал ничего расследовать, отправив Бузинному Цвету бумагу со штампом: «Мер не принимать», и больше о них не вспоминал.

– Во имя любви Христовой, – прошептал Адам. – Смотри, Бальтазар, сама земля в Аду засеивается страданиями и нечистотами.

– Это же Ад, – сказал Бальтазар. – Разве может быть по-другому?

Он распустил крылья и лениво взмахнул ими. Один-два арухлианца вдалеке увидели и замерли, глядя в их сторону. Фул подумал, вдруг это те же самые, с кем он разговаривал несколько лет назад, вдруг кто-то из них до сих пор жив на этой своей диете из земли, корней и дождя. Это вряд ли, понимал он.

Испустив усталый вздох, в котором угадывалась жалость, Адам вернулся в экипаж, спустя миг Фул последовал за ним.

Море колыхалось, волны накатывали и разбивались о стену, отступали назад, поверхность воды рябила прямо под бортиком толстого каменного ограждения, и лица в ней кривились и переворачивались, беззвучно раскрывая и закрывая рты. Фул не был уверен до конца, означает ли выражение этих лиц, что душам в Чистилище больно, или же это нормальное существование душ, отделенных от тела, в вечном движении, в поиске, в нужде. «Это же Ад, – подумал он, глядя вниз со стены, – значит, им больно. Разумеется, им больно».

– Господи, – произнес Адам едва слышно.

– Они страдают, – подтвердил Бальтазар. – Души грешников. Прекрасно.

– Почему ты такой жестокий? Ты ангел или кто? – спросил Фул, не сдержавшись, ошеломленный его словами. «Что со мной творится? – подумал он. – Что со мной происходит, почему я так себя веду? Храбренький дурачок».

Бальтазар, как ни странно, на мгновение задумался над вопросом Фула, после чего ответил сдержанно:

– Разве я жесток?

– Да, – сказал Фул, и ему внезапно представилась забавная картина, как пламя Бальтазара закручивается вокруг него и разрезает тело пополам.

– Может, и так, – согласился Бальтазар. – Я ангельская плоть, сборщик информации Фул, созданная ради огня и силы. На Небесах моя работа – сторожить стены, я солдат в армиях света и добра. Я создан не для того, чтобы выказывать безграничное милосердие и огромное сострадание, а чтобы добро было с кулаками.

– Как же их много, – все так же едва слышно продолжал Адам. – Я даже не подозревал. – Накатила новая океанская волна, ее живая поверхность являла собой дробящуюся мозаику лиц, беззвучно кричавших. Было невозможно определить, мужские они или женские, молодые или старые, местами их контуры расплывались, сливаясь с другими, порождая скопления с мириадами глаз и нескончаемыми ртами, раскрытыми и вопящими.

– Как они получают плоть? – спросил Бальтазар. – Как выходят из Чистилища для страданий?

– Их выуживают, – пояснил Фул, указав дальше на стену. На некотором расстоянии от них, на каменном выступе над водой сидела на корточках сгорбившаяся фигура с вытянутыми перед собой длинными руками. Существо внимательно всматривалось в воды Чистилища, наблюдая за приливными и отливными волнами у своих ног.

– Это что?

– Не знаю. Вероятно, какой-то демон. Даже среди демонов эти считаются самими старыми. Они первыми населили Ад, во всяком случае ходят такие слухи, и они никогда ни с кем не разговаривают – ни с людьми, ни с демонами. Для большинства демонов мы просто еда, или рабы, или добыча, или все сразу, а эти попросту не замечают нашего существования за исключением одного мига в самом начале.

Пока они наблюдали, существо на каменном выступе сунуло руки в воду, кисти у него были громадные и похожие на рыболовные сети. Оно поболтало ими в воде, а затем вытащило. Вода стекала с длинных загнутых когтей, и что-то серое и мокрое свисало из них. Существо обнюхало свой улов, высунуло длинный черный язык и лизнуло, а затем осторожно опустило его обратно в воду. Спустя еще миг оно вытащило другую мокрую тряпку, понюхало, попробовало, после чего выложило рядом с собой на землю.

Серый комок задрожал и начал увеличиваться в размерах. Он раздувался, колыхался, обретал выпуклости, наливался цветом, теряя свою блеклую серость и становясь светло-розовым. От него потянулись усики, раскатались по земле, стали наполняться, превращаясь в руки и ноги, а в воздухе над ним зашевелились пылинки и тени, которые кружились и опускались на разрастающуюся плоть. Над головами раздался такой звук, словно лезвием ножа скребут по металлу и стеклу разом, от которого у Фула даже заныли зубы. Адам с Бальтазаром смотрели, никак не реагируя, пока душа обрастала плотью, разбухая и дрожа в подобии жизни. Пока она росла, демон сидел на корточках рядом и тоже наблюдал.

Наконец вокруг души сформировался целый человек, юноша, который всхрипнул и перекатился на живот, выкашливая воду из легких. Демон бесстрастно наблюдал за ним.

Наконец демон поднялся, поставив человека на ноги.

– Что с ним будет дальше? – спросил Адам.

– Он станет женевьевой или рабочим, – ответил Фул. – С самыми молодыми это обычное дело. Я вот был старше, не особенно красивый, потому из меня получился сборщик информации. Этот человек будет знать, где он, но не будет знать почему; знать, что наказан, но не знать причину.

– И что, всегда так?

– Иногда они прибывают из глубин, – сказал Фул, указывая на беспокойную поверхность моря. Там вдалеке виднелась маленькая рыбацкая лодка, в которой сидел, скорчившись, очередной демон. У него в руках была сеть, которую он тащил по воде, время от времени подергивая.

– Как они узнают, кого пора вынимать, и сколько они вылавливают?

– Понятия не имею, – пожал плечами Фул, подумав о цилиндрах, которые вылетают из пневмопочты. – У Ада имеются способы доносить информацию. Ракшасас и остальные архидиаконы, самые старые члены Канцелярии, принимают решения, а нам лишь сообщают, что они решили.

– Вам? Ты же человек, Фул, и ты равняешь себя с демонами Ада? – Адам произнес эти слова с улыбкой.

«В самом деле? – удивился про себя Фул. – Я равняю? Не знаю, я – это просто я, дурачок, дурачок в Аду».

А демон на стене повел молодого человека прочь, не особенно вежливо подталкивая его перед собой по дорожке, погоняя в сторону складов, где ему дадут одежду и новую жизнь.

– Где я? – спросил человек на ходу.

– В Аду, – отозвался демон. – Ты в Аду.

Когда Фул с ангелами развернулись, чтобы уйти, они услышали, как человек разрыдался.

Глава десятая

Скорбящие были сегодня другими.

Поначалу Фул не мог решить, что именно в них изменилось, но затем понял: они двигались. Конечно, не все, но многие – достаточно, чтобы придать наблюдающей толпе движение, похожее на колыхание океана за стеной, создать человеческие водовороты перед Дворцом ассамблеи.

У него за спиной полным ходом шли переговоры о Возвышении, Бузинный Цвет с Адамом обменивались репликами, создавая фоновый шум, который он давно научился игнорировать. Если он понадобится, его позовут, ну а пока надо ждать, и он ждал, наблюдая.

Сквозь грязное стекло было невозможно разглядеть отдельные личности в толпе Скорбящих, однако он видел, как они движутся. Они толкались в нетерпении, что было для них ненормально. Один-два человека в толпе принесли с собой вытянутые исписанные транспаранты на палках, хотя он так и не смог их прочесть, и поднимались они ненадолго. Наверное, самым необычным было то, что он слышал голос толпы, которая всегда стояла молча; этот голос напоминал низкое ворчанье, не совсем речь, но то, что предшествует речи, – покашливание, чтобы прочистить горло, чтобы привлечь внимание перед тем, как что-то заявить или спросить.

Перед тем, как что-то потребовать.

Да что же там происходит? Скорбящие были беспомощными, отчаявшимися, а не этой движущейся, переменчивой массой. Переменчивой? Да, понял он, они были переменчивыми, как никогда раньше, беспокойными и напряженными. Он буквально видел это, видел произошедшие в них перемены, это были не те толпы, к каким он привык в Аду. Даже пока он наблюдал, кто-то что-то кинул, оно взвилось в воздух по дуге, прежде чем упасть недалеко от здания, приземлившись в одном из заброшенных дворов, обнесенных решеткой, которые отделяли Дворец ассамблеи от толпы. Снарядом оказался кусок кирпичной кладки с зазубренными краями. Теперь над головами взметнулись еще плакаты, усеяв людское море словно веснушками. Фул потер грязное стекло, пытаясь отчистить пятачок, но это не сильно помогло, слова на транспарантах так и остались размазанными пятнами. Над толпой взлетел еще какой-то обломок, взвился над головами и неграциозно шмякнулся на землю рядом с первым. Толпа вздыбилась вокруг того места, откуда он вылетел, по ней пошли волны от центра к краям, постепенно затихая. Громкость увеличилась, массы начали скандировать, все сильнее и пронзительнее.

Еще один снаряд вылетел из толпы, этот запустили с более близкого расстояния и с большей силой, он врезался в стену где-то слева от окна, в которое смотрел Фул. Еще один – и, хотя Фул не увидел его приземления, он услышал резкий звон лопнувшего стекла. Кто-то радостно завопил, и тут – как будто наконец-то был узнан тайный знак, рассекречен код – Скорбящие обрели голос.

Крики продолжали звучать у него в ушах, даже когда он добрался до дома Цветотрава.

Фул не стал сразу входить. Вместо того он прошелся вокруг строения и поглядел на него, по-настоящему поглядел, первый раз за все время. Дом был большой, рассыпающийся, его фундамент и нижняя часть терялись в густых зарослях трав и кустов. Хотя здесь не было ничего похожего на те пасти, которые Фул привык наблюдать внутри дома, он отметил невероятное множество скелетиков меловушек, застрявших в листве, – зеленые волокна, листья и ветви оплетали крохотные косточки, торчали из глазниц, заползали в лишенные плоти рты. Некоторые растения цвели большими алыми цветками, от которых несло смесью гари и гнилого мяса. Может, именно этот запах и привлекает меловушек снаружи? Запах, из-за которого им мерещится разодранная плоть, кровоточащая эмоциями и воспоминаниями?

Задняя часть дома была обращена к тому, что некогда, по-видимому, было обнесенным оградой садиком, ну а сейчас больше напоминало дикие непроходимые заросли, которые состояли из очередных частей Цветотрава. Здесь он разросся еще сильнее, из чахоточной растительности торчали чахлые деревья, погнутые и темные. Через остатки ворот, ржавые столбы которых согнулись под немыслимыми углами из-за давления зеленой массы из дома, Фул наблюдал непрекращающиеся колыхания Цветотрава и слышал издаваемый им звук, словно листы бумаги непрерывно терлись друг о друга. В дебрях Цветотрава виднелись какие-то фрагменты покрупнее, и когда Цветотрав шевелился, проглядывало что-то белое – длинные кости, совершенно очищенные от плоти, мелькали, а затем исчезали снова.

«Неужели это человеческие скелеты?» – недоумевал Фул. Или это меловушки покрупнее, те, которые размером с человека или даже больше? Или, может, это скелеты каких-то совершенно иных существ?

Неужели Цветотрав питался демонами? Может, об этом собирался рассказать ему Горди перед тем, как они вошли в приют?

– Фул, – произнес голос, который, на самом деле, не был голосом, – что ты делаешь?

– Ничего, – ответил Фул почти правду. – Думаю.

– В самом деле? Ладно, я бы предпочел, чтобы ты вошел в дом и поговорил, Фул. Мне необходимо развлечься. И знаешь, что еще, Фул?

– Да?

– Ты его принес?

Внутри дома Цветотрава было темно, тени ощетинились и замельтешили над головой Фула, когда он вошел. Что-то перекатывалось и скользило под ногами, пока он добирался до самой дальней комнаты, и кожа на этих существах была шершавая и теплая, он ощущал это сквозь тонкие подошвы ботинок. Один раз что-то ухнуло в темноте наверху, звук сопровождался сухим треском веток и крошечной болезненной вспышкой голубого света. Цветотрав, вечно голодный, вечно ест.

Когда Фул оказался в комнате, Цветотрав вытянул свои вечно растущие конечности, обхватив его; листья папоротников и ветки покрывали теперь все стены целиком. Дверь в комнату за спиной Фула была единственным не занятым пространством, разинутым зевом, который выплюнул его в листву и плоть Цветотрава. Он шагнул к массе в углу, где, по его предположениям, находился Цветотрав, где он видел человеческие очертания в свои первые визиты, и наконец ответил негромко:

– Да.

Он вынул перо ангела из внутреннего кармана, даже сейчас изумляясь, как его свет заполняет комнату, и протянул.

Одна из пастей Цветотрава вознеслась на стебле перед Фулом словно кобра, мохнатая чашечка широко распахнулась, демонстрируя багровую плоть зева. Загнутые шипы по краям напоминали клыки, и хотя над этой пастью не было глаз, Фул вдруг явственно ощутил, что она пристально всматривается в него, облизывая несуществующие губы языком, которого у нее нет.

– Дай, Фул, – сказал Цветотрав, слова звучали протяжно, не столько произнесенные, сколько выдохнутые, и звук шел ото всех стен сразу.

Фул колебался, понимая, что выбора у него нет, но все равно не желая поддаваться.

– Дай, – повторил Цветотрав, и слово растянулось еще сильнее, после чего Фул положил перо в разинутый рот. Тот сомкнулся со щелчком, задрожал, заперев в себе свечение, а затем метнулся куда-то в недра растительной массы.

В комнате все замерло, а в следующий миг туша Цветотрава начала содрогаться, посылая вибрации по стеблям, окружавшим Фула, отчего комната вокруг него затряслась и так и тряслась несколько минут. Пока Цветотрав содрогался, он издавал какой-то звук, похожий на бульканье воды, и спустя миг Фул понял, что он смеется. Эти движения встревожили тех существ, которые цеплялись за потолок комнаты, они забились, падая со своих насестов на обточенных водой карнизах и из дыр в штукатурке, заметались в воздухе над головой.

Свет пера двигался вдоль Цветотрава, двигался сквозь Цветотрава; Фул следил за его перемещениями, наблюдая, как бледный сгусток света мерцает, путешествуя по комнате, иногда подходя близко к поверхности Цветотрава, а иногда почти исчезая и превращаясь всего лишь в проблеск или в перемежающуюся, неровную тень.

– Фул, это бесподобно! – произнес в итоге Цветотрав. – Поистине великолепно! За все время здесь, куда бы я ни пророс, чего бы ни пробовал на вкус, никогда еще я не держал ничего столь же великолепного. И, подумать только, у этого есть вес, объем, оно осязаемо! Иногда, очень редко, я понимаю, что в мясе и плоти есть некая притягательность, как и в сохранении единой, плотной формы, если имеется способ эту форму сохранить. Хотя тут, разумеется, дело не в весе и не в единстве плоти, верно? Это нечто иное, нечто над и за пределами, ведь хрящи, кости и кожа ангела никогда не хрящи, не кости и не кожа, но нечто большее, овеществленный свет Небес и милость Небес. Фул, ты вообще понимаешь, что именно тебе подарили? Сознаешь его силу?

– Нет, – сказал Фул, – но я знаю, что оно прекрасно.

– Верно, верно, – согласился Цветотрав, – но тут гораздо больше, Фул, намного сильнее, чем просто красота. Это инструмент, Фул, настолько могущественный, что мне не нравится сама мысль возвращать его тебе, чтобы ты владел им, когда у меня его нет. Я подумываю, не убить ли тебя, чтобы завладеть им, Фул. Ты меня развлекаешь, это правда, но еще ты изучаешь меня, высматриваешь что-то вокруг моего дома, отправляешь своих лазутчиков задавать обо мне вопросы, чтобы потом рассказать обо мне Аду, и я обеспокоен, Фул, меня тревожит, что ты превращаешься в помеху.

Рты на стеблях поднялись вокруг Фула, раскрываясь, их багровые зевы и колючки-клыки шуршали словно иссохшая кожа. Поднимаясь, они покачивались из стороны в сторону, гипнотизируя, извиваясь, стебли закручивались, сплетаясь друг с другом. Рука Фула упала на рукоять пистолета, только один из ртов оказался быстрее – он метнулся вперед и выдернул оружие из кобуры, зашвырнув через всю комнату. Пистолет с грохотом ударился о дальнюю стену, и Фул кинулся за ним вдогонку, но стебли сомкнулись и остановили его, толстые отростки протянулись через преграду, которую теперь он никак не мог преодолеть. Он отступил, надеясь отыскать дверной проем, не оборачиваясь при этом, но лишь натолкнулся на другую движущуюся стену из растительности, жесткую, с выступами, и понял, что окружен.

Какие-то лозы или что-то подобное начали обвивать подошвы Фула, поднимаясь над его башмаками, цепляясь за края брюк, раздирая тонкую материю, пока закручивались вокруг него. Другие лозы обхватили его руки, растягивая их в стороны, дернули за ноги, отрывая от земли, разворачивая и удерживая в воздухе. Летучие твари зашумели, зачирикали между собой, негодуя на Цветотрава и Фула, залетали вокруг, пока бесчисленные конечности Цветотрава впивались в кожу Фула и новые пасти поднимались, дрожа и щелкая зубами.

– Нет, – произнес Цветотрав после бесконечно долгого момента, в который рты придвигались ближе, а лозы тянули сильнее. – Нет, не сейчас. Хоть ты и суешь свой нос куда не следует, Фул, ты слишком интересный, и то, что происходит, слишком интересно, чтобы прерывать все прямо сейчас, и, поскольку ты заметная часть происходящего, все может прекратиться, если я удалю тебя. Кроме того, ты еще можешь принести пользу.

Пасти отпрянули, смыкаясь и безвольно повисая, отчего стали снова похожи на обычные семенные коробочки, их стебли опустились широкими кольцами, лозы раскрутились, выпуская руки и ноги Фула, отскочили, отчего он тут же упал на пол. От пола несло сырой землей и застарелой, засохшей кровью.

Где-то в недрах Цветотрава снова появилось бледное свечение, расщепленное, разорванное сплетением его ветвей, понемногу оно делалось ярче, пока перо ангела двигалось к внешним контурам в сторону Фула. Оно было зажато в одной из пастей, нисколько не поврежденное, его стержень торчал между двух шипов. Фул протянул руку и забрал его, дернул так, что оно выскользнуло из стиснутого рта, шелковисто зашелестев. Когда Цветотрав выпустил перо, комната вокруг Фула снова затряслась, сначала неистово, но понемногу успокаиваясь. Фул подумал, что это дрожь облегчения, словно Цветотрав содрогнулся, расслабляясь после нахлынувшего оргазма.

Спустя миг один стебель лениво вытянулся перед Фулом, обмотанный вокруг его пистолета. Фул забрал оружие и сунул обратно в кобуру, обнаружив, что Цветотрав начисто оторвал удерживавший его ремешок и теперь застегнуть кобуру невозможно. Стебель неспешно отполз обратно, скрывшись в массе Цветотрава, который растекся по всей комнате, довольно затихнув и наблюдая.

– Это просто завораживает, тебе так не кажется, Фул? – спросил Цветотрав. Фул не знал, что ему отвечать, поэтому просто промолчал. – Как ты думаешь, Фул, почему я признался, что подумываю тебя убить? Что знаю о твоем расследовании?

– Понятия не имею. Чтобы поиграть со мной? Потому что я не имею значения? – Сердце у Фула по-прежнему билось слишком быстро, кожа стала липкой от стынущего пота, его подташнивало от неизрасходованного адреналина. «Беспомощный дурачок, уязвимый дурачок», – промелькнула короткая мысль.

– Эх, Фул, ты еще как имеешь значение! Я признался тебе, потому что не мог иначе, – сказал Цветотрав. – Перо – это инструмент, я же тебе сказал, из ангельской материи, оно вынуждает того, кто его держит, быть правдивым. Ведь оно так близко к Богу, оно от доверенных слуг Бога, Его могущественнейшего оружия, оно создано из Божественной истины, красоты, чести и любви. Оно не допускает ничего, кроме правды, потому что само оно абсолютное воплощение правды.

– Я не понимаю, – признался Фул. Он действительно почти не понимал – ни Ада, ни Небес, и уж точно ни демонов, ни ангелов, ни людей. «Похоже, единственное, в чем я понимаю, – насилие, – подумал он, – убийство, изнасилование и побои. Обезглавленные трупы, плоть, начисто лишенная души, горящие дети. Может, это все, что мне дозволено понимать».

– Да что тут понимать, Фул? – прервал размышления Фула Цветотрав. – О чем тут думать? Это же Ад, а тебе подарили кусочек Рая. Дорожи им, Фул, необязательно, что он долго будет с тобой: ему нет места здесь, в Аду.

– Тогда зачем вообще возвращать его мне?

– Потому что меня веселит возможность оставить его у тебя, – сказал Цветотрав, – знать, что оно где-то вне моей власти, выставлено Аду напоказ и Ад выставлен напоказ перед ним. Это искра порядка в хаосе Ада, Фул, а хаос с порядком плохо уживаются. Они создают ад кромешный, Фул, великий бушующий пожар, который способен сжечь дотла целые миры. Думаю, мне будет интересно наблюдать, как разыгрывается этот спектакль, меня позабавит, когда ты станешь плясать под мелодии, каких, вероятно, не понимаешь, исполняемые существами, каких ты не видишь, и как огонь вспыхивает вокруг тебя везде, куда ты ни пойдешь.

– А сам-то ты? – спросил Фул, злой, уставший, которому вспомнился Горди в огне. – Ты понимаешь? Ты сознаешь, в самом деле? Видишь все? Ну так скажи мне, что происходит, скажи, где искать того демона.

– Ты становишься смелее, Фул, и это тоже забавно, а Канцелярия беспокоится все сильнее, что еще больше добавляет веселья! Кто бы мог подумать, что Фул, сборщик информации, сможет убивать демонов, осмелится разговаривать со мной таким тоном? Ему поручат исследовать меня? Он рискнет сунуться в приют и выйдет оттуда, вытащив тело одного из убитых Адом? Да, Фул, это само по себе зачаровывает, а уж наблюдать, как оно развивается, просто бесконечное удовольствие! Я мог бы кое-что тебе порассказать, Фул, но меньше, чем ты думаешь или надеешься. Нет, разбираться в этом деле предстоит тебе самому, Фул, самому разгадывать загадку!

Знаешь что, Фул? Будь осторожен. Я решил тебя не убивать, однако я могу переменить мнение. У меня длинные руки, Фул, от огромных деревьев на границе Сада Огня до мха, который расползается по стенам человеческих жилищ. Может, я вижу и не все в Аду – еще остаются места, мне недоступные, – но почти до всего я могу дотянуться. До тебя дотянуться могу, Фул, ты в пределах досягаемости, не забывай об этом.

Ну, ладно, перо ангела ведь кое-чего стоит, не так ли? И я зазвал тебя сюда, пообещав новости, верно? Прекрасно. Во-первых, предположение, которое, ты, без сомнения, и сам уже обдумывал, но я все равно его выскажу: поищи на Высотах, Фул, на Вороньих Высотах. Именно там обитают самые важные и самые старые в Аду, они держатся вместе, скрываясь от мишурных наслаждений Ада. Задай себе вопрос, Фул, где предпочло бы жить самое древнее и неистовое существо? Среди древнего и неистового, где оно может остаться незамеченным, где на него не обратят внимания. Наверняка именно там прячется то, что ты ищешь, на глазах у тех, кто сочтет его нормальным. И последнее, Фул, последняя кроха информации для тебя: вчера, Фул, вчера случилось несчастье в одном из пансионов на окраине Хауски, где живут женевьевы. Один из них пропал, Фул, молодой. Продажный. Податливый, Фул, и, может быть, уже истерзанный, и это явно имеет отношение к делу, которым ты занимаешься, к трупам, которые наотрез отказываются говорить, несмотря на все утонченные ритуалы Моргана.

– Пансион? Какой?

– Тот, где на крыше выстроились демоны, Фул. Вот, теперь я рассказал тебе все, что знаю, и расскажу больше, когда узнаю сам, однако я жду платы за свои знания, Фул. Я надеюсь на развлечение, а не на приказы и гнев, Фул, не забывай. Веди свое расследование, Фул, веди! Разыщи для меня демона, какого я не видел прежде, убийцу людей и пожирателя душ. Расскажи мне, где он, чтобы я мог с ним познакомиться. Расскажи, о чем думает Канцелярия, что спрашивает обо мне Ракшасас, и сообщи им обо мне все, что захочешь, расскажи им все, чтобы они еще сильнее боялись меня; это знание обо мне и о том, чем я еще могу сделаться, посеет среди них семена тревоги. Я расту, Фул, ежедневно, и у них есть все причины бояться меня, и я хочу, чтобы они это знали. Расскажи им все, Фул, и поймай своего демона.

Все это звучало так просто, так сжато, выраженное такими словами. Просто найди его и схвати, этого демона, заново восставшего, только что разбуженного и способного творить такое насилие над человеческой плотью. Фул на мгновение закрыл глаза, увидев в темноте разорванные тела – и человеческие, и демонов.

– Разве ты не встревожен? Не напуган? Ты ведь был когда-то человеком, и эта тварь может узнать, что ты помогаешь мне, может разыскать тебя, дотянуться до твоей души. Убить тебя.

Цветотрав вокруг Фула снова затрясся, на этот раз в приступе веселья. Он хохотал, понял Фул, смеялся над таким вопросом. Смеялся над Фулом.

– Нет, Фул, моя душа расщеплена, распределена, скрыта в крошечном и невидимом, в растениях. Я просто зеленая масса, Фул, я слишком широко раскинулся, чтобы беспокоиться из-за демонов. Части меня умирают ежедневно, Фул, оторванные, съеденные, растоптанные, однако я живу дальше без всякого ущерба, и сердцевина моя защищена. У меня имеется и оружие, и способы защиты, Фул, больше, чем ты или этот обвешанный кишками лизоблюд Ракшасас способны понять. На сегодня все, Фул. Я должен есть, а ты должен меня развлекать. Ступай, Фул, и будь забавным.

«Забавный дурачок, веселящий дурачок», – подумал Фул, развернувшись, чтобы уйти. Цветотрав разомкнулся, освобождая дверной проем. Метавшиеся во влажном воздухе под потолком летучие твари ринулись к выходу, поблескивая над головой Фула. Одна из них пролетела слишком близко, задев крылом по его лицу, и ее прикосновение оказалось на удивление мягким и нежным, и пахло от нее сухой пудрой. Тварь зачирикала, высоко и пронзительно, проносясь мимо и взмахивая крыльями, баламутя воздух вокруг его головы теплым испуганным дыханием.

Когда Фул шагнул за порог комнаты, раздался хруст: одна из пастей Цветотрава схватила летучее существо, и раздался его долгий влажный вздох.

Глава одиннадцатая

Была ночь, когда он услышал это: кто-то плакал.

Фул еще не ложился, даже не дошел еще до своей комнаты. Он сидел в маленькой кухне, дожидаясь, пока из крана потечет чистая вода вместо коричневой жижи, чтобы как следует напиться. После своего визита к Цветотраву он прошелся по улицам Хауски, просто глядя по сторонам. Люди и демоны текли вокруг него густыми маслянистыми потоками, воздух был тяжелым от запахов свечного дыма и пота и как будто слегка бурлил от предвкушения и страха. Когда он вышел от Цветотрава, к тому в дом немедленно вошел еще один человек, быстро и крадучись. «Какую тайну он принес?» – заинтересовался Фул. Какого знания он ищет и какую цену заплатит? Он представил себе, как конечности Цветотрава протягиваются почти через весь Ад, тайны, слухи и знания пульсируют по его венам словно растительный сок, позволяя ему расцветать в одних местах и засыхать в других, – целая сеть информации и взаимообменов. А он, Фул, какое место занимает во всей этой системе? Крошечный лист, который несет по путям Цветотрава, или нечто чужеродное, сорняк, который Цветотрав пока терпит, но обязательно выдернет, когда Фул, исполняя требования Ракшасаса, станет слишком назойливым? «Выполотый дурак», – подумал Фул, увидев себя малюсенькой щепкой, которую швыряет в потоке, не им созданном, и затопал к поезду. Здесь он все равно больше ничего не узнает.

В конторе, кроме него, была только Саммер. Фул двинулся к ее комнате, но сразу понял, что рыдания доносятся не оттуда. Он развернулся и направился к спальне Горди. Дверь была закрыта, и он постучал, сначала осторожно, потом, не услышав ответа, громче. Поскольку из-за двери по-прежнему не доносилось ничего, кроме рыданий, он медленно приоткрыл ее, опустив свободную руку на пистолет; такое случалось редко, но все же случалось, когда призраки или демоны, притворившиеся призраками, заселялись в комнаты недавно умерших, чтобы питаться тем горем и страданиями, какие удавалось вызвать.

Дверь открылась в темную комнату. Фул отступил обратно в коридор и пригляделся к сумраку, пытаясь рассмотреть что-нибудь, хоть что-то, и понять, кто там.

– Саммер? – позвал он, однако снова не получил ответа, кроме всхлипов.

Сгусток тьмы шевельнулся, что-то блеснуло при движении и погасло. Из темноты донесся низкий, протяжный стон, дикий, утробный, а затем послышалось резкое царапание. Его рука сжалась на рукояти пистолета, затем ослабила хватку, снова сжалась в нерешительности – в оружии нет смысла, если это призрак: пули ему не повредят и никак не защитят от него. С другой стороны, если там демон, явившийся мстить за гибель своего сородича из бара или просто наказать Фула за то, что позволил себя заметить, что безрассудно решил быть человеком, а не жертвой, тогда, наверное, он сможет себя защитить. Он отошел от дверного проема и произнес, стараясь унять дрожь в голосе:

– А ну, покажись!

Снова что-то зацарапало, раздался новый стон, а затем голос отозвался:

– Я не могу вспомнить его лицо.

Это была Саммер. Почти. Голос у нее звучал грубо, невнятно и сыро. Фул шагнул в комнату, включил лампу, позволяя желтому свету забраться во все углы. Саммер сидела у дальней стены комнаты, подтянув к себе колени, пристроив на них блокнот. Лицо у нее покраснело и припухло, сделавшись мокрым от слез и прочих жидкостей, волосы стояли торчком. Она водила карандашом по листу бумаги, яростно пытаясь сделать набросок. Пока Фул смотрел, не зная, как действовать дальше, она вырвала лист из блокнота и смяла его, отшвырнув в сторону, где валялось уже много таких.

– Его лицо, – произнесла Саммер, – я не могу вспомнить его лицо. Как он выглядел? Как выглядел мой Горди?

Фул уселся рядом с Саммер у стены. Она уже начала делать новый набросок на чистом листе, карандаш начертил лицо, которое могло принадлежать Горди, но с тем же успехом могло быть лицом любого незнакомца на улице или какого-нибудь покойника, отправленного в Сад. Спустя миг Фул протянул руку и мягко опустил ее на руку Саммер, не давая ей рисовать. Она подняла на него глаза, из которых снова текли слезы, и произнесла:

– Пожалуйста.

– Он выглядел как Горди. Он выглядел как эта комната, – сказал Фул, обводя комнату рукой.

В отличие от его собственной аскетичной кельи, в комнате Горди было тесно от множества вещей. Стены покрывали листки бумаги, каждый испещрен заметками, идеями, обрывками информации – все это убористым, ровным почерком Горди. Фразы и отдельные слова прыгали со стен на Фула словно искры из костра: «Ронви умеют говорить», «Цветотрав строит остров?», «Скот?», «Пища?». Все мысли Горди, его знания и идеи лежали перед ним как на ладони. Некоторые листки были соединены друг с другом нитками или веревочками – связи между его подозрениями или фактами, связи между этим демоном и тем убийством, этим местом и теми слухами.

– Вот Горди, – продолжал Фул. – Все это, все то, что он знал, изучил, хотел знать, все это и есть он. Он собрал воедино столько всего, знал гораздо больше меня. Это был Горди. Я не знаю, кто такие эти ронви, а ты? Или остров? Какой остров? Мы не знаем, а Горди знал. Это и есть Горди, то, чем он был, то, что он делал. Вот таким и надо его помнить.

Саммер глубоко прерывисто вздохнула и окинула комнату взглядом.

– Да, – признала она в итоге.

Она снова принялась рисовать, и на этот раз под ее карандашом появилось лицо Горди, настоящего Горди, того человека, который был для Фула бесценным сборщиком информации, а для Саммер все последние месяцы – любовником. Фул, глядя на нее, внезапно ощутил, как сердце стиснула боль от понимания, что никто и никогда не станет рисовать его с таким отчаянием и страстью, с какими Саммер рисует Горди, и он закрыл глаза, чтобы не видеть.

В темноте своего сознания Фул задавал вопросы. Горди погиб в сиротском приюте, искусанный и сгоревший, и Фул невольно спрашивал себя, не наказание ли это за тех тварей на стенах, за тех тварей, каких Горди изучил или старался изучить, узнав то, что ему знать не полагалось?

Вдруг это Фул убил его, спросив, что ему известно об Аде?

Снова прерывисто вздохнув, Саммер перестала водить карандашом по бумаге и привалилась к Фулу, в который раз разразившись слезами. Фул обхватил ее за плечи, привлек к себе, впервые за все время, и они долго сидели так, без Горди.

Глава двенадцатая

ИМЯ УСОПШЕГО: Неизвестно.

МЕСТО ПРОЖИВАНИЯ УСОПШЕГО: Неизвестно, вероятнее всего какой-то из пансионов, смотри ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ ниже.

МЕСТО ОБНАРУЖЕНИЯ УСОПШЕГО: Сиротский приют Западной Трубы.

ОПИСАНИЕ УСОПШЕГО: Мужчина, чуть старше двадцати, блондин. Рост средний. Уровень недоедания средний. Признаки витаминодефицита.

ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: Отсутствуют, хотя характерные шрамы позволяют предположить, что жертва была женевьевой.

ПОВРЕЖДЕНИЯ / ПРИЧИНА СМЕРТИ: Серьезные травмы тела и головы; череп скальпирован, выбит один глаз. Пенис удален, скорее, вырван, а не отрезан или откушен. Мелкие повреждения нанесены после смерти хищниками, раны на ягодицах и бедрах старые. Кожа опалена. Причина смерти – выбирай любую. Обширные повреждения органов и кровопотеря – технически верные причины, однако умереть он мог после любого из них.

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ: Фул, этот рассказал немногим больше. У него вырвана душа, в нем не осталось ничего. Он, совершенно точно, еще одна женевьева, хотя и занимался этим не так долго, как предыдущая жертва. Повреждения не настолько застарелые, кроме того, имеются довольно свежие, залеченные травмы. Он старательно следил за собой, несмотря на недостаток нормальной еды. Мне в итоге пришлось допрашивать его плоть с помощью четырех цепей, как и в прошлый раз. Он рассказал, что это был клиент, но снова не из тех, которые встречаются в Хауске, и еще что у него не зародилось никаких сомнений насчет клиента. Тот, кто нанял его, не показался ему злобным или опасным, ни в коей мере. Четыре цепи имеют ограниченные возможности, и можно задавать только общие вопросы, хотя, если у тебя наберется достаточно таких же жертв, можно продлить цепочку вопросов и узнать больше. Пока что достаточно сказать, что убийца наверняка тот же самый, что и в случае у Соломоновых Вод.

Степень насилия здесь даже выше, чем в первом случае, более откровенная и масштабная. Чтобы вырвать пенис, требуется не просто физическая сила, но и воля, твердое намерение, такое запросто не сделаешь: мышцы и связки крепче, чем тебе кажется. По моему мнению, скальп тоже был снят голыми руками, на коже и костях черепа остались следы, похожие на следы ногтей или когтей. Он был жив, кстати, когда все это проделали с ним, значит, должен был кричать и отбиваться. Ногти обломаны, словно он царапал кого-то, однако под ногтями ничего, что вполне объяснимо, если на него напал демон: они редко бывают настолько мягкими, чтобы человеческие ногти могли им повредить. Фул, все это совершает какая-то жуткая тварь, нечто по-настоящему сильное, и мне представляется что-то древнее и не желающее, чтобы его нашли. Будь осторожен.

Фул прочел рапорт Моргана, все, что там было, пока они ехали на поезде в сторону фермерских угодий за пределами Хауски. Текст был напечатан на тонкой серой бумаге, чернила расплывались под пальцами, и, главное, там не было ничего неожиданного. Рапорт ждал его, когда он проснулся после всего пары часов сна, с затекшими мышцами, замерзший, все под той же стенкой в комнате Горди. Проснулся он в одиночестве, окруженный воспоминаниями и мыслями Горди, все тело, когда он поднялся на ноги. Хлипкую бумажку Фул сунул в карман, даже не взглянув на нее, и отправился будить Саммер, потому что ему хотелось двигаться, хотелось сосредоточиться, хотелось расследовать дальше.

Саммер не было.

Не в том смысле, что она исчезла, однако то, что делало ее Саммер, как будто ушло: тело было здесь, она ходила по комнате, но когда заговорила, голос звучал безжизненно и невыразительно, и она ничего не спрашивала и не предлагала, когда Фул пересказал ей информацию Цветотрава, которая, похоже, позволит им установить личность одного из погибших женевьев. Ее глаза, покрасневшие и припухшие, постоянно глядели вниз и оторвались от пола всего раз, когда он упомянул имя Горди. Прошлый вечер она не вспоминала. Как будто утрата его лица и новое его обретение сделали для нее его смерть более реальной, и Горди, умерев, прихватил с собой ту часть Саммер, какую она отдавала ему, ту часть, которая делала ее не просто ходячим телом. «Может, так и есть», – подумал Фул. Он никогда не отдавал никому даже малую частицу себя, потому понятия не имел, на что это может быть похоже, на что похоже, когда такие люди уходят и забирают с собой подаренную частицу. Он понятия не имел, что ей сказать, поэтому не сказал ничего. Покончив с рапортом, он передал его Саммер. Она прочла и молча вернула обратно.

Поезд был почти пуст. Было самое начало дня, большинство людей либо спали, либо занимались делами по требованию Канцелярии. Дымовые трубы вдалеке отрыгивали в небо свое грязное дыхание, шум фабрик доносился через открытые окна поезда, похожий на рокот надвигающейся грозы.

Они медленно проехали через Хауску. Днем она казалась меньше, ее стены и улицы как будто давили, лишенные тьмы, сверкающей огнями из каждого дверного проема, не подогретые сексом, выпивкой и насилием, царившими здесь каждую ночь. Некоторые бары стояли открытые, но выглядели спокойно. Демонов было мало.

Поезд покатил дальше, его ритм убаюкал Фула, погрузив в тяжкую дремоту. Когда он последний раз нормально спал? Месяц назад? Год? Никогда? Ему казалось, он вечно отстает, вечно на шаг, два, три опаздывает туда, где обязан находиться, упускает что-то, слишком уставший, чтобы ясно видеть и понимать. Отдых всегда приходился между другими событиями, зажатый между ними, вклиненный между этой встречей и тем мертвым телом, и даже когда он добирался до кровати, времени в его распоряжении бывало слишком мало. Он снова подумал о двух мертвецах, о плоти, разодранной до неузнаваемости, о еще одной вырванной душе, о Горди в огне, о Саммер; он думал, что все это разные виды смерти, но все они просто ужасны.

Горди как-то говорил Фулу, что Ад некогда был местом со строгой иерархией, когда-то давно, и каждая его часть соответствовала наказаниям, назначенным за определенные грехи, именно этим и объясняется его до сих пор различимая география. Хауска, где когда-то наказывали любодеев и алкоголиков с наркоманами, теперь стала средоточием ночной жизни, с барами и проститутками. Обнесенные надежными стенами Вороньи Высоты всегда служили резиденцией древних и могучих, человеческие существа теснились в Гавани Евы (где даже близко не было воды, и демоны называли это место, некогда предназначенное для пыток и заточения, Быдлоградом), демоны обитали на широких просторах Северной и Южной Надежды (на самом деле это был единый кусок земли, загнутый дугой почти вокруг всей Хауски и примыкающий к Гавани Евы, который люди называли попросту Трубой). В эти жилые районы вплетались другие участки Ада: Канцелярия, которая была одновременно и местом, и функцией, привязанной к офисам и залам, из которых она и состояла; индустриальные районы, вечно затянутые бесконечными тучами серого и черного дыма; Сад Огня, куда отправлялись мертвые; и фермерские угодья. Каждый район имел и свои функции, и своих обитателей, и они мало смешивались между собой, за исключением Хауски и тех мест, которые иногда именовались Сестрами. Пансионы располагались в одной из Сестер, на размытой границе между Хауской и Северной Надеждой, застроенной нескончаемыми приземистыми домиками, сложенными из старых, почерневших бревен.

Фул никогда раньше не бывал в пансионах, не возникало такой необходимости. Он даже и не знал, где они расположены, вплоть до этого дня, когда ему пришлось посмотреть в тонкой книжонке под названием «Обитаемые места Ада. Информация». Всего день назад он попросту спросил бы у Горди, который, кажется, знал о таких вещах все: держал либо в голове, либо на своих стенах.

Когда они сошли с поезда, все пансионы показались им на одно лицо: длинные ряды одно- и двухэтажных зданий без окон, построенные из тяжелых бревен с грубо прорезанными в фасадах дверями; однако, когда они подошли ближе, Фул начал замечать отличия. У пары домов имелись веранды, вытянутые крытые проходы вдоль передних стен, с перилами и расставленными стульями, у других оказались дополнительные двери или даже маленькие домики, пристроенные спереди или сбоку. В отличие от Хауски, здесь была заметна жизнь: люди двигались по улицам, демоны по-хозяйски поглядывали на них от дверей, когда они проходили мимо. У некоторых пансионов были даже названия, нацарапанные прямо на бревнах над входом, но в основном они были просто пронумерованы.

– Что это? – спросила Саммер. Первые слова, которые она произнесла с того момента, как они вышли из своих комнат, и первые за все утро, которые она произнесла по собственному почину.

– Здесь демоны держат своих женевьев, тех, которых они отправляют на работу в Хауску, – пояснил Фул. – Они защищают свои инвестиции. Обеспечивают им некоторую бе-зопасность: здесь женевьевы могут жить среди себе подобных, в Хауску и обратно добираются компаниями в начале и конце своей смены. У них есть пища, место для ночлега, иллюзия свободы, хотя они узники.

– Ты говоришь со злостью, – заметила Саммер.

– Нет, – сказал Фул и тут же понял, что лжет. Он действительно злился – не потому, что подобное место существовало, а потому, что оно не оправдало себя. Женевьевы должны быть здесь в безопасности, находить здесь подобие отдохновения между сменами, и все-таки двоих из них забрали и убили.

– Что имел в виду Цветотрав, пансион с демонами на крыше? – спросила Саммер. Голос у нее звучал так же безжизненно, но она хотя бы спросила о чем-то, и это обнадеживало. Возвращается? Нет, наверное, пока еще нет, но и это уже кое-что.

– Не знаю, – признался Фул.

Он оглядел крыши домов вокруг. Почти все были покатые, покрытые гонтом, растрескавшимся и покоробленным. Хотя в данный момент Фул их не видел, было ясно, что меловушки, птицы Ада, используют края крыш в качестве насестов: подтеки зеленого и серого помета сползали со стен и растекались густыми липкими лужами. Некоторые из них казались свежими, и Фул ощущал исходившее от них зловоние, другие были старыми, засохшими и понемногу обращавшимися в пыль, которую разносил ветер. Пока они с Саммер шли дальше, люди старались на них не смотреть. Демоны же, наоборот, пялились с нескрываемым любопытством.

Один из них, коротышка с кожей цвета надраенной меди и крыльями, изломанными и изодранными, вышел из двери, облокотился на перила и крикнул:

– Маленький человечек! Маленькая девушка!

Фул остановился, поглядел на демона почтительно, но стараясь не выказывать страха. Демон вынул что-то из сумки, висевшей у него на поясе, – скатанную в трубочку бумажку – и сунул в рот. Когтистой рукой зажег спичку и подпалил конец бумажной трубочки, затянулся горящей бумагой. Курили в Аду редко, отчасти потому, что было трудно достать табачный лист, но главным образом потому, что демоны редко обладали подвижными губами, способными удержать сигарету, не изжевав и не повредив ее. Привычка была привнесена из миров за пределами Ада, как рассказывали Фулу, хотя кто это ему рассказал, он не помнил. Может быть Горди или Бузинный Цвет в один из моментов откровения. Демон снова затянулся бумажной трубочкой, и глаза его при этом вспыхнули красными угольками, как и содержимое сигареты. Он струйкой выпустил дым изо рта, сунув длинный язык в густое облако, словно желая сполна насладиться вкусом, пока дым не рассеялся, смешавшись с тяжелым воздухом Ада.

– Вы попали не в то место, маленький человечек, маленькая девушка, – продолжал разговорчивый демон. В его голосе не было агрессии, пока не было.

– Нет, – возразил Фул. – Мы попали туда, куда нам нужно. Мы ищем одно место.

Демон огляделся по сторонам – все его движения были нарочитыми, театральными.

– Одно место может быть в любом месте, – заявил он, – но это не то место, где вам нужно быть. Разворачивай оглобли, маленький человечек, забирай свою маленькую девушку и уходите.

– Нет, – сказал Фул, удивив самого себя уверенным голосом. – Я один из сборщиков информации Ада, и я здесь, чтобы собирать информацию. – Он поглядел по сторонам в нелепой надежде увидеть здесь растения, в надежде, что Человек из Цветов и Трав видит все и веселится, однако здесь не было ничего, кроме пыли и пансионов.

Все замерло. Несколько человек, на самом деле мальчишек, переходивших пыльную улицу вслед за Фулом и Саммер, обернулись, чтобы посмотреть. Краем глаза Фул заметил, что еще несколько мужчин остановились, глазея на него; в дверных проемах и из-за домов появлялись новые лица. «Замечен раз – замечен навсегда», – подумал он, а в следующий момент демон нагнулся и начал раздуваться, горящая бумажная трубочка с табаком упала на веранду к его ногам, забытая. Он выдохнул, и дым, на этот раз не сигаретный, вырвался у него изо рта, темнея и клубясь вокруг головы, глаза вспыхнули красным, когти впились в деревянные перила, выдирая из них щепки.

Ощущение было такое, словно на миг мир поставили на паузу: все зависло, все обездвижело вокруг них. Демон сверкал глазами на Фула с Саммер, мужчины смотрели на них, дома таращились светящимися провалами дверей, за которыми сгущались тяжелые тени. Инстинкты Фула требовали отступить, склонить голову в знак осознания вины и надеяться, что этого хватит, только он не сделал ничего подобного. В нем по-прежнему клокотал гнев, и языки его пламени были такими же злыми, как и глаза демона.

– Скажи мне, демон, где тут дом с демонами на крыше? – произнес он размеренным, словно задумчивым тоном. «Дурачок заходит слишком далеко, зарвавшийся дурак».

– Он убьет тебя, – проговорил кто-то за спиной у демона. Тот вздрогнул, слегка подскочив на месте, огляделся по сторонам, затем развернулся обратно к Фулу. Огоньки в его глазах потухли, и он задрожал; дым, выходивший у него изо рта, на миг заколебался.

– Так это он? – спросил демон и простонал, утробно и прерывисто.

«Он боится! – понял Фул, и это понимание ошеломило его. – Он боится меня!»

– Лучше скажи ему, – продолжал тот же голос, и из дома, из-за спины демона, выступил человек. Он был старый, толстый, покрытый шрамами и с виду суровый. – А не то он застрелит тебя, – продолжал человек, – и что тогда будет с нами, если мы лишимся хозяина?

Демон поглядел на старика, и в его глазах снова загорелись огоньки, яростные и горячие. Старик, вероятно поняв, что зашел слишком далеко, попятился, бормоча что-то, может быть извиняясь или заверяя его в своей верности и послушании.

– Я не стану в тебя стрелять, – произнес Фул. – Зачем мне?

– Ты стреляешь в демонов, – сказал демон с уверенностью, снова поворачиваясь к Фулу. – Сотни уже застрелил. Почему же для меня исключение?

– Да не застрелил я сотни, – ответил Фул. Сотни? Откуда такое взялось?

– Ты убиваешь демонов, когда они не говорят тебе то, что ты хочешь узнать. Тебя видели, – продолжал демон. – Ты человек, но убиваешь демонов. Такое нельзя позволять.

«Позволять? – подумал Фул. – Мне и не позволяли, я этого не делаю!»

Только это же неправда, так? Сотни раз он этого не делал, вот это правда, но все-таки делал. Эксперимента ради он позволил руке упасть на кобуру – демон дернулся. Затем вынул из своего кисета еще одну бумажную трубочку и прикурил. Рука у него слегка подрагивала, пока он держал спичку.

– Ты убиваешь демонов? – спросил кто-то на улице позади Фула.

Обернувшись, он обнаружил, что за ними собралась довольно внушительная толпа молодых мужчин. Женщин не было. Они живут в другой Сестре, вспомнил Фул, и те места, где они работают, те демоны, которых они обслуживают, отличаются от этих.

– Нет, – ответил он.

– Да, убивает, – подтвердила Саммер, голос у нее по-прежнему звучал безжизненно, зато громко, и он прокатился по всей улице. – Он истребляет их, когда они ему не повинуются.

– Чего тебе от меня надо? – спросил демон заискивающим несчастным голосом.

Он успел сдуться, казался теперь худее, кожа приобрела оттенок нечищеной бронзы, огоньки в глазах неуверенно мерцали. Это же один из мелких, догадался Фул, который раздулся, стараясь казаться больше, и вот теперь, когда его продырявили, он снова стал маленьким. Может, у него даже нет имени, а просто видовая принадлежность, как у меловушек, существ, лишенных личности. Неважный для Ада, важный только для тех тварей и людей, которых он в состоянии держать в узде и запугивать.

– Расскажи мне о доме с демонами на крыше. Где он находится?

Секунду демон молчал, затем плюнул под ноги Фулу. Его слюна запузырилась и задымила – дешевый фокус в попытке напугать.

– В конце Сестры, – сообщил он, махнув в конец длинной улицы. – Самый большой дом.

Когда Фул сдвинулся с места – Саммер рядом с ним, – он отметил, что остальные двинулись следом, не демоны, а люди, мужчины, которые высыпали из пансионов и влились в разрастающуюся толпу у них за спиной. Они ничего не говорили, эти мужчины, только ноги мягко шаркали по пыли. Когда Фул обернулся, он отметил, что большинство из них босиком или с тряпичными обмотками на ногах, зато одежда у всех была броская, переливающиеся яркие лохмотья и шлифованные камешки, а еще кусочки полированного металла и стекляшки. Все казались только что вымытыми, у некоторых даже не высохли волосы и капли воды на коже, но все держали глаза долу и вышагивали съежившись, втянув голову в плечи.

– Почему они идут за нами? – спросил он.

– Потому что ты убиваешь демонов, – пояснила Саммер. – Может, надеются увидеть, как ты это делаешь.

– Я не убиваю, – беспомощно запротестовал Фул.

– Нет, убиваешь, – возразила Саммер. – Убил двух на днях. Убивал сирот. Только слишком мало сирот. Слишком мало.

Фул ничего не ответил – а что он мог сказать? Толпа следовала за ними.

Самый большой дом в Сестре оказался высоким, трехэтажным, хотя и не лучше других. Так же, как у соседних, у него были грубые стены из толстых бревен и зияющие дыры вместо дверей и окон на верхних этажах. Фул заметил густые заросли кустов вокруг пансиона и подумал о Цветотраве. Он улыбнулся, с трудом удержавшись от того, чтобы не кивнуть или не помахать кустам.

Крыша на доме была двускатная и сзади спускалась почти до земли, а спереди вдоль ее края торчало несколько мелких демонов.

Совсем коротышки, они сидели на корточках, таращась на Фула, на Саммер и на толпу за ними. Глаза их поблескивали, разделенные на сегменты и темные. Сами демоны были цвета гнилой осенней листвы, испещренные коричневыми, черными и серыми пятнами, и их контуры было трудно различить на фоне гонта на крыше, пока они не начинали двигаться.

– Это дом Бар-Игуров, – выкрикнул один из них. – Чего вы тут забыли? Вы не отсюда.

– Мне нужна информация, – ответил Фул, – об одном из женевьев, который жил здесь.

– У нас нет никакой информации, – заявил один из демонов, хотя Фул не понял, это тот же самый или уже другой. – Лучше уходи, сборщик информации.

– Мы пришли за информацией, – повторил Фул.

– Может, ты плохо слышишь, маленький сборщик информации? – проворчал демон, а потом у него взорвалась голова.

Это оказалась Саммер. Ее пистолет был вынут из кобуры, над дулом вился дымок, а тело демона скатилось с края крыши и с влажным шмяканьем упало на землю. Грохот выстрела унесло прочь, эхо прокатилось по улице, после чего наступила тишина. Фул сверлил Саммер взглядом, но она смотрела на крышу и не замечала его. Она вскинула руку, когда в пистолете сформировалась очередная пуля, и прицелилась в следующего демона.

– Он не маленький человечек, а я не маленькая девушка, – объявила она громко. – Мы не маленькие, это не про нас.

Демоны на крыше завизжали, а потом начался настоящий бедлам.

Толпа позади них ликовала, приглушенно, но явственно, люди и демоны высыпали из домов вокруг. Один из демонов скатился с крыши, тяжело шлепнувшись на крыльцо перед домом и подняв тучи пыли. Не успев приземлиться, он стремительно кинулся вперед, низко пригибаясь к земле, и прыгнул с крыльца прямо на них. Остальные твари спрыгивали с крыши вслед за ним, завывая и визжа. Толпа сзади тоже разразилась воплями, крики перемежались с радостным улюлюканьем, когда люди выдвинулись вперед, обтекая Саммер с Фулом, протискиваясь мимо них. Демоны и люди схлестнулись, две волны накатили друг на друга, рыча, размахивая руками и пинаясь.

Демоны были сильнее, яростнее, зато у людей имелось численное преимущество, и уже скоро вокруг закружили клубки тел, люди облепляли демонов, гнали их назад, нападали на них. «Что здесь творится? – недоумевал Фул. – Что это?» Бросив взгляд через плечо, он увидел, как демоны высыпают из других пансионов, размахивая крыльями и когтями, щелкая зубами и растопыривая конечности, надвигаясь на плотную массу людей и демонов. «Они же перебьют их, – подумал Фул. – Они перебьют нас!»

Когда первые из демонического подкрепления добрались до них, когда Фул выхватил из кобуры оружие и выстрелил в воздух. Выстрел получился громким, громче стоявшего вокруг шума, еще один взрыв, оглушивший всех вокруг и оставивший после себя тишину. Люди и демоны замерли, потрясенные этим звуком.

– Хватит! – заорал Фул в этой тишине, устремляясь к крыльцу. Обнадеживающая тяжесть новой пули уже ощущалась в пистолете, когда он взлетел по ступенькам, разворачиваясь к толпе лицом. – Нам просто нужны сведения. Дайте их нам, и мы уйдем.

Саммер вышла из толпы, у нее на щеке наливался свежий синяк, волосы растрепаны, зато рука, сжимавшая оружие, не дрожала, нацеленная на демонов, оставшихся на крыше. Пистолет Фула, как будто сам собой, тоже нацелился на ближайшего демона и людей, прижимавших его к земле.

– Отпустите его, – велел он.

Поначалу он не был уверен, что люди исполнят его приказ, но все-таки они подчинились. Тот гнев, который двигал ими, уже понемногу испарялся, это Фул видел, и приходило осознание того, что они наделали. Не отрывая взглядов от земли, они уже пятились назад, втягивая головы в плечи и стараясь спрятать лица в толпе, дающей анонимность. Демоны, шипя и отплевываясь, двинулись вслед за людьми, однако Фул вскинул пистолет, выстрелил снова – еще один взрыв пламени и дыма, кусочек металла, разорвавший небеса, – и сказал:

– Нет.

Последовала еще одна пауза, в которую Фул ощущал, как его мир висит на волоске. Демоны переглядывались, подсчитывали что-то, люди пятились, стараясь избежать того внимания, какое привлекли к себе, и были еще Фул и Саммер, те оси, вокруг которых, похоже, все вертелось. Затем как будто громадный камень упал с души, когда твари слегка разомкнули ряды. Когти втянулись, и демоны немного отступили.

– Впустите их. Дайте им то, чего они хотят.

Голос прозвучал сверху, это сказал один из мелких демонов с крыши. Фул поднял на него глаза: демон всматривался в них с Саммер с каким-то странным выражением в злобных глазках. Ненависть? Страх? Нет, что-то другое, что-то такое, чего Фул никогда не видел раньше в глазах демонов.

Неуверенность. Ситуация ему непонятна, он не знает, что делать дальше. Он не владеет положением, и ему это не нравится. Что-то меняется, новые события происходят, события, которые они не контролируют, никто из них не контролирует; Фул с Саммер и все остальные, похоже, просто застигнуты ими, у них нет выбора – лишь плыть по течению и стараться не попасть на стремнину, пока волны бросают из стороны в сторону. Кивнув демону, Фул пересек крыльцо, и они с Саммер вошли в дом.

Внутри пансиона воняло. Это был не один запах, а смесь различного вида зловоний: свежий пот, застарелый пот, дешевое мыло, паленые волосы и мясо, подгоревшая пища, моча, дерьмо и что-то еще, не так хорошо поддающееся определению. Коридор, начинавшийся у двери, был узкий и захламленный, полутемный, стены грубые и кривые. Фул медленно двинулся вперед, прислушиваясь к звукам дома, окружавшим их. Где-то впереди и вверху звучали шаги, негромкие голоса, что-то медленно протащили по полу.

– Что вы хотите узнать? – спросил кто-то.

Тень шевельнулась в конце коридора, огромная, смазанная, и рука Фула сомкнулась на пистолете. Тень двинулась им навстречу, втягиваясь сама в себя, делаясь плотнее и превращаясь в некрасивого толстого человека.

– Картер, – представился он, протягивая руку, оказавшуюся, когда Фул пожал ее, холодной и влажной, похожей на то тело, которое они выловили из воды. Человек шагнул назад, туда, где коридор упирался в просторную комнату со светом, и Фул увидел, что он очень бледный, почти белый, и кожа у него лоснится от испарины. – Картер, – повторил человек, словно это что-то им объясняло.

– Ты кто? Что ты здесь делаешь? – спросил Фул.

– Управляю этим домом, – ответил Картер. – От имени Бар-Игуров. Я слежу, чтобы парни были чистыми, нарядными, готовыми к работе. Укладываю их спать, когда они возвращаются, поднимаю их в нужное время для очередной смены. Штопаю их раны, когда возникает нужда.

– Тебе платят за это? – спросила Саммер. – За то, что ты готовишь тела других людей, чтобы продать их демонам?

– Дают стол и кров, – сказал Картер. – Я выполняю свою работу, не высовываюсь, не вмешиваюсь. Я в безопасности, Бар-Игуры обеспечивают мне безопасность. Я работаю на них. Плоть все равно будут готовить на продажу, так уж лучше это буду делать я. И получать от этого выгоду.

Фул чувствовал, что Саммер рядом с ним трясет, чувствовал, как напряглись его собственные мышцы. Разумеется, ничего необычного в Картере не было, все они работали на демонов в том или ином смысле, в том числе и они с Саммер, просто Фул никогда не задумывался о такой работе. Этот человек собственноручно готовил своих сородичей на поругание демонам, посещавшим Хауску, готовил к изуверствам, ожогам, унижениям. Фул подумал, продает ли он людей сам или предоставляет это демонам, и продавали ли или покупали его самого. «Вопросы, – подумал он, – у меня есть вопросы. Я веду расследование».

– Ты знаешь всех парней, которые проживают здесь?

– Знать – это моя работа.

– Ты знаешь, если вернулись не все? Я имею в виду после ночной смены? Когда они заканчивают?

– Моя работа – знать все это, – повторил Картер.

– Все парни ходят в Хауску?

– Все парни покидают дом, Бар-Игуры указывают им, куда идти. Места в Хауске, да, иногда какие-нибудь иные места.

– Иные? Их что, покупают частные лица? За пределами Хауски?

– Спроси Бар-Игуров, – сказал Картер, уставившись в потолок.

«Демоны на крыше», – понял Фул. Горди, конечно, знал, узнал бы всех их и их имена по книгам, прочитанным в свободное время, знал бы о них все еще до того, как войти сюда. Он знал бы о Картере, о людях подобных Картеру, нисколько не удивился бы ему и не испытывал бы к нему отвращения. Интересно, свой Картер есть в каждом таком пансионе? В каждом пансионе в каждой из Сестер? Их сотни? Тысячи? Как Фул может этого не знать? Чего еще он не знает? Сколько?

– Один парень пропал, – сказала Саммер – не вопрос, а утверждение.

– Они всегда пропадают, – отозвался Картер. – Не приходят после ночи, слишком уставшие и вымотанные. Каждый день, новые и потерянные.

– Нет, – возразил Фул, вспомнив сведения, переданные Цветотравом. – Тут кое-что необычное, совсем другое.

– Что другое? Люди исчезают, люди возвращаются. Обычное дело, – заявил Картер, а в следующее мгновение, не успел Фул ее остановить, Саммер шагнула вперед и дала ему оплеуху. Звук удара был увесистый, как и сам удар, и когда Картер упал на колени, заливаясь кровью из рваной раны на лбу, до Фула дошло, что она ударила его не рукой, а рукоятью пистолета. Саммер опустилась на колени рядом с Картером, прижав дуло к его виску и надавив так, что кожа вокруг вспухла.

– Этот парень пропал, – продолжала она, и пока она говорила, слезы текли по щекам, – пропал на этой неделе, и не просто не вернулся из Хауски, а совсем по-другому. Вероятно, он выглядел так. – Она бросила на пол перед Картером один из немногих оставшихся набросков первой жертвы и дулом пистолета заставила его повернуть голову. – Сборщики информации единственные люди в Аду, которым позволено носить оружие, ты, кусок дерьма. Я никогда не стреляла в человека, но сделаю это, если ты не скажешь нам то, что нам необходимо знать. Посмотри на него, ты, жирная свинья, – сказала она. – Смотри! Кто он? – Кровь из раны на лбу Картера капала на бумагу, смешиваясь со слезами Саммер, и бледно-розовая жидкость текла по листу.

– Саммер, – позвал Фул.

– Нет! – огрызнулась она, и слезы потекли сильнее. – Он знает! Он знает, и он нам скажет.

– Саммер, он принадлежит им! – сказал Фул. – Если ты ему повредишь, они заставят тебя заплатить. Заставят нас. Я не понимаю, что именно здесь происходит, но та защита, которой мы обладаем, очень ненадежная. Саммер, прошу тебя. – Мысленно он уже видел Ракшасаса с его кишками, которые напрягались и расслаблялись в предвкушении.

Саммер медленно поднялась с колен. Слезы ручьями текли по ее лицу, и она негромко причитала – не то чтобы выла, но и на слова это было не похоже.

– Убери ее от меня, – пробубнил Картер заплетающимся языком.

– Ответь нам, – сказал Фул, и тут его охватило вдохновение, – а не то я отправлюсь исследовать дом сам, а ее оставлю с тобой поговорить.

– Нет, пожалуйста, не надо, – зачастил Картер. – Диамант. Это Диамант. Он вернулся, а потом ушел. Плохой мальчик, сказал я ему, оставайся, поспи, подготовься назавтра, но он сказал нет и ушел.

– Когда?

– Две ночи назад? Три? Не могу вспомнить. Все настолько одинаковое, трудно запомнить, правда?

– У него была комната?

При этих словах Картер поднял голову. Багровый обрывок кожи свисал со лба, глаза казались совсем белыми на фоне окровавленного лица.

– У него было место, угол в третьей комнате. Они все живут вместе.

– Покажи нам.

– Там же спят другие парни.

– Покажи нам, – сказала Саммер. Она больше не плакала. – Покажи нам угол Диаманта.

В третьей комнате не было двери, только занавеска на куске веревки, натянутой вдоль верхнего края дверного проема. Из-за занавески доносились звуки храпа, выпускаемых газов, кто-то негромко плакал. Когда Картер отдернул занавеску, потертую от возраста тряпку, Фул поначалу не понял, что именно видит. Комната как будто была полна искаженных теней, безумно наслоившихся друг на друга пятен, а вовсе не спящих людей, как он ожидал.

– Подъем! – выкрикнул Картер, голос к которому еще не вернулся до конца.

Он протянул руку в комнату, дернул за что-то, и силуэты попадали, один за другим. Проволока, понял Фул, они спали стоя, опираясь на натянутую крест-накрест на высоте груди проволоку. Картер ослабил проволоку, и теперь спавшие проснулись, растянувшись на полу; они ругались, стонали и барахтались, пытаясь подняться.

– Разве уже пора? Пожалуйста, нет, не надо, – вырвалось у кого-то.

– Посетитель! – прокричал Картер, а затем обратился к Фулу: – Место Диаманта на другом конце комнаты. Полка с одеждой. Занимайтесь.

Там, как обнаружил Фул, было немного: две рубашки, обе ярких цветов, но линялые, и запасные штаны. Пока он осматривал полку, вокруг него столпились обитатели комнаты.

– Это Диаманта, – произнес один из них. Другой, поглядев на Саммер, спросил:

– Вы кто?

Агрессии у него в голосе не было, только усталое любопытство.

– Я... – начал Фул, но кто-то его перебил.

– Это Томас Фул, – произнес кто-то. – Он тот человек, которого боятся демоны.

– Нет. Это не так, – возразил Фул.

– Боятся-боятся, – продолжал тот же голос.

Кто-то согласно промычал, а потом все заговорили разом, выкрикивая что-то, задавая вопросы, требуя.

– Прошу вас, – начал Фул, а потом прокричал: – Пожалуйста, дайте мне сказать. Я Томас Фул, верно, но во мне нет ничего особенного, демоны меня не боятся. Я просто пытаюсь выяснить, что случилось с Диамантом и еще одним человеком, таким же парнем, как и вы. Оба они убиты, убиты чудовищно жестоко, и мне нужно знать, можете ли вы чем-то помочь. Почему Диамант на днях ушел из дома, накануне своей гибели? Куда он отправился? Кто-нибудь из вас знает?

Установилось неуютное молчание. В конце концов кто-то произнес:

– А почему тебя это волнует?

«Потому что его душа была вырвана из тела, потому что я учусь расследовать дела, потому что я хочу знать. Потому что мой друг погиб, пытаясь узнать. Потому что я Фул, ищущий дурак, а Человек из Цветов и Трав желает развлечений, и Ад хочет, чтобы я нашел ответы на вопросы, которые я, на самом деле, не знаю, как задать. Потому что. Потому что». Но вслух он сказал:

– Потому что это моя работа.

– Наша работа, – поправила Саммер, – и мы стараемся сделать ее как можно лучше.

– Ты стрелял в демона? – Незнакомый голос.

– Да, но вы не поэтому должны ответить мне.

– Ты его убил?

– Разве это имеет значение?

– Ты его убил?

– Да.

– И даже не одного?

– Да.

Снова повисла тишина, на этот раз пронизанная любопытством. Фул физически ощущал их интерес к своей персоне, чувствовал, как нужен им, не сам, а то, что он значит для них, для этих мальчишек. Ему хотелось указать на Саммер и сказать: «Она тоже это сделала, убила одного из тех, что на крыше» – но он промолчал.

– Он встречался с клиентом, – произнес кто-то в комнате, тоже новый голос. – Сказал, разговорился с ним, пока ждал поезд.

– Он сказал, кто это?

– Сказал, это был не обычный клиент, – произнес кто-то еще, поясняя. – Сказал, это кто-то новый.

– Больше он ничего не сказал?

– Нет. Мы не разговариваем.

Интерес к нему улетучивался, Фул ощущал, как он ускользает. Некоторые из парней начали отходить к полкам, снимать с них рубашки и штаны, одеваться. Об убийстве демонов интересно послушать, о гибели женевьевы – нет. Их отчужденность уязвляла, и больше они ничего ему не сказали.

Позже, на пути домой, Фул обмяк на своем сиденье в поезде и задумался. Что же он узнал? На самом деле? Что первого парня звали Диамантом и случилось с ним – что? Кто-то пристал к нему на улице? Да, пристал уже после того, как он закончил работу в Хауске, но пристал не в самой Хауске, а за ее пределами, в темноте, перед его возвращением в пансион. Можно ли предположить, что вторую жертву заманили таким же способом? Этого Диаманта убили, и его душа вырвалась наружу перед тем, как тело вышвырнули в Соломоновы Воды, словно мусор, после чего демон отправился за второй жертвой. Значит, он вступил с ними в контакт, заманил в уединенное место в Аду, а затем прикончил без свидетелей и без осложнений? Фул предполагал, что так, и пока его версия не будет опровергнута, ему придется принять ее и двигаться вперед, основываясь на ней. Значит, демон рыщет по окраинам Хауски, незаметный, пока не проявит себя, выбирает женевьев, умыкает их прочь, а затем вырывает души из их плоти? Да, да, это имеет смысл, это имеет логическое обоснование, которое кажется Фулу здравым. И если логика тут есть, то не смогут ли они опередить убийцу, предсказать его следующий шаг? Да, и еще раз да, они могут попытаться попасть туда, куда стремится демон, опередив его, могут попытаться предотвратить следующее преступление. Но как? У них нет еще одного сборщика информации, который мог бы помочь, а пространства вокруг Хауски огромные. И как же они с Саммер узнают, куда идти, где ждать? «Столько вопросов я должен был задать, – думал он, погружаясь в дремоту под стук тяжелых колес поезда. – Где Диамант ждал поезда? Где именно в Хауске он работал? Где был той ночью? Где находился, когда демон схватил его? Где?»

Когда они вернулись в контору, их ждало новое послание с голубой лентой.

Глава тринадцатая

Очередной дом в Аду, на этот раз огромный и заброшенный.

Почти весь фасад у него выкрошился, медленно проигрывая битву с жарой и бурями Ада. Древесина с черными пятнами от палящего солнца вспучилась, выставив напоказ липкие тени и опоры конструкции, похожие на гнутые гниющие ребра. То и дело встречались разболтавшиеся доски, которые вихлялись, стукаясь о соседей, словно постройка, вытянув пальцы, медленно барабанила свои собственные ритмы. В крыше над балками, рассекавшими пространство, зияли большие дыры. Меловушки, из самых мелких, гнездились в некоторых прорехах, и их помет был единственным украшением этого дома: густые белые, зеленые и коричневые подтеки сползали по оставшимся черепицам, налипая плотными кучами в сточных желобах.

– Что это?

– Я не знаю, – ответил Фул, не оборачиваясь. – Может, фермерский дом, который бросили, когда земля умерла.

Вокруг них мотались на ветру невысокие жилистые кусты, разбросанные по пустоши. За спиной у Фула Адам заинтересованно хмыкнул. В записке из цилиндра пневмопочты были не только подробности смерти. «Посланники желают увидеть, как ведется расследование. Томас, возьми их с собой и покажи». Он хотел поспорить с Бузинным Цветом, спросить, каким образом он должен показать им расследование, когда и сам, если честно, не знает, как это делается, когда он импровизирует на ходу. Спорить он, разумеется, не стал, просто подчинился, и вот теперь они были здесь.

– Оно внутри? – спросил Бальтазар.

– Он внутри, – поправил Адам. – Он внутри, Бальтазар, или она. Мы пришли увидеть кончину человека, а не просто кусок мяса или товар.

– Да, – согласился Бальтазар, нисколько не смущенный и не переубежденный.

В садике перед домом валялись ржавые обломки каких-то механизмов, медленно врастающие в землю, облепленные растительностью и почвой, словно скелеты давно вымерших животных. Фул провел посланников Рая по дорожке к двери дома. Дверь была закрыта – заклинила, как оказалось, когда он дернул ее, – и открылась только после нескольких сильных толчков.

– Где? – спросил Бальтазар, проходя мимо Фула в дом.

– Я не знаю, – повторил Фул. – Сведения были не настолько подробными. Мы ищем. – Фул прошел вперед, обогнав Бальтазара, и Саммер двинулась следом.

Внутри дом оказался в таком же плачевном состоянии, как и снаружи. Стены заваливались внутрь комнат, в прогнивших половицах зияли дыры. Фул с опаской шагнул в коридор вслед за своей тенью, пробуя пол на прочность одной ногой, прежде чем двинуться вперед. Саммер неотрывно следовала за ним, а ангелы остались наблюдать издалека. Исходившее от них сияние, терявшееся под солнцем Ада, пульсировало бледным бело-голубым светом в этом мрачном пространстве, отчего тень Фула колыхалась. В доме было тихо, если не считать шагов Фула и Саммер, пока они продвигались дальше.

Коридоры с комнатами протянулись по всему периметру дома, грязные и почти пустые. В углу одной из комнат была сложена куча старых клеенок, покрытых пылью, в другой обнаружились следы костра, почерневший выжженный круг прямо в деревянном полу, и в воздухе висел густой запах застарелой копоти. Фул прошел мимо всего этого и добрался до конца коридора. Коридор выводил в просторную кухню, где пахло пригоревшей едой, плесенью и испорченным мясом. Посередине стоял стол, заросший пылью и жиром, старая металлическая плита, покрытая ржавчиной и сажей, притулилась у дальней стены. По стенам кухни тянулись навесные шкафы с давно отвалившимися дверцами и полками, и их деревянные остовы покоробились, изогнувшись словно ребра. Голые доски пола покрывал нетронутый ковер из пыли и въевшейся грязи.

В противоположной стене оказалась еще одна распахнутая дверь, а за ней – лестница, ведущая вниз. У ее подножья что-то рябило и переливалось в ангельском свете, который выдвинулся из-за спины Фула, заливая пространство. Фул пошарил по стене, нашел шнурок, который, как он знал, должен там быть, и дернул. По подвалу внизу разбежались искры света и так же быстро потухли. Он еще раз дернул шнурок, и на этот раз искры разгорелись сернисто-желтым сальным светом, когда газовые лампы все-таки заработали. Адам за спиной Фула восторженно захлопал в ладоши и произнес:

– Какая изобретательность, даже в Аду!

– Удивительно, как они еще работают, – проговорил Фул, – если учесть, что это место, судя по виду, заброшено давным-давно.

– Может быть, с Божьей помощью, – предположил Адам.

Фул окинул взглядом царившее вокруг запустенье и ничего не ответил.

Ступеньки, по счастью, оказались надежными, зато сам подвал был затоплен, густая маслянистая вода подступала прямо к нижним ступеням, заливая их. Фул присел на корточки на ступеньке над самой водой – Саммер и ангелы позади – и увидел, что подвал тянется под всем зданием. Но теперь он превратился в гигантскую лужу лениво колыхавшейся воды, на поверхности которой играли оранжевые и голубые отражения ламп. Большинство ламп, закрепленных на стенах, не горели: некоторые проржавели и рассыпались хлопьями металла, другие обросли грязью, лишились плафонов или разбились. В воздухе висел запах стоялой воды с острым привкусом газа.

В центре подвала дрейфовало мертвое тело.

Поначалу Фул его не увидел и только потом заметил, как вода расступается, обтекая его, превращая выпуклости на своей поверхности в контуры спины и раскинутых в стороны рук человека, который лежит лицом вниз. Фул опасливо сошел еще на ступеньку, вспомнив о Соломоновых Водах и мелких тварях, населявших их, и понадеялся, что здесь никто не живет. Вода захлестнула его ботинки, холодная, с маслянистыми пятнами, которые, разбиваясь о его подошвы, вспыхнули радужными созвездиями, прежде чем угаснуть. Еще шаг вниз, в глубину, и на этот раз вода поднялась ему до колен, а затем Бальтазар спустился и встал рядом.

Вода отшатнулась от ангела, оттянулась двумя губами по бокам от него и отхлынула, обнажив грязный пол, который просыхал у Фула на глазах, грязь превращалась в плотную корку, запекаясь и растрескиваясь. Бальтазар двинулся в центр подвала, и вода отступила еще дальше, от подножья лестницы к мертвому телу потянулась дорожка. Когда расходившаяся в стороны вода достигла тела и отхлынула от него, тело покачнулось, а затем мягко опустилось на пол. В воздухе слышался хруст – трескалась обнажившаяся корка грязи.

– Это поможет? – спросил Бальтазар.

– Да, – ответил Фул. – Спасибо.

– Прими это в качестве извинения. Они заслуживают почтительного отношения, – сказал Бальтазар, – о чем я до сих пор как-то забывал.

– Да, – согласился Фул, – он заслужил.

– Ты знаешь, что это должен быть мужчина? – спросил Адам.

– Нет, – сказал Фул, всматриваясь в бледного мертвеца. – Я только предположил, потому что предыдущие жертвы – мужчины. Точнее, мальчики.

– Но ты знаешь, что он очередное звено в этой цепочке?

– Нет, – снова сказал Фул. – Я предположил из-за голубой ленты на цилиндре.

– Ясно. И что ты будешь делать теперь?

– Я расследую дело, – пояснил Фул и направился к телу.

Это был очередной молодой человек, от пребывания в воде он распух, и плоть отдавала призрачной белизной. Еще вода промыла его раны, отчего они стали выглядеть даже хуже, темно-красные и багровые на фоне бледной кожи. На груди и плечах у него виднелись синяки, рваные раны на бедрах и животе, а лицо представляло собой наслоение порезов и царапин. Кожа на затылке тоже была разорвана, и когда Фул примерил к этим ранам свои руки, он решил, что их вполне могли оставить пальцы демона, который надавил так сильно, что кожа лопнула и даже кость сломалась. Почти все зубы у парня были выбиты или сломаны, а оставшиеся покрылись грязью спереди, та же грязь набилась ему под десны и в ноздри. Склонившись над телом, Фул внезапно представил себе, как этого человека стаскивают вниз по ступеням, бьют, его лицо погружается в стоячую воду, вжимается в грязный пол, грязь затекает ему в нос, ошметки грязи скребут по зубам, въедаются в плоть, кость на затылке, не выдержав давления, прогибается, трескается, словно сухая ветка.

– Тут его одежда, – произнесла Саммер за спиной у Фула.

Развернувшись, он увидел, что она указывает на стену воды рядом с собой, в которой он различил движение чего-то пестрого. Саммер сунула руку в жидкость и ухватила пестрый ком, вытянула его; оказалось, это рубашка из полос разной ткани, неумело сшитых между собой: стежки были видны даже с расстояния, нитка накладывалась сама на себя, перекрещивалась. Ткань в руках Саммер обтекала, оставляя лужи на только что просохшем полу. Она снова сунула руку в стену воды и на этот раз выудила брюки, насквозь мокрые и почти разорванные пополам.

– Что здесь случилось? – спросил Адам.

– Они пришли сюда, – пояснил Фул, – и человека убили. Его избили, вероятно утопили, сорвав с него одежду, а потом его бросили плавать здесь, словно какую-то дрянь.

Гнев снова вскипал в нем, ярость, и он чувствовал, как рука сама потянулась к оружию. Только в кого здесь стрелять? Он поднял голову, словно надеясь увидеть в потолке над собой отпечаток вырвавшейся из тела души, но там не было ничего, кроме путаницы пляшущих теней, потолочных балок и грязи – такой же не дающий ответов хаос, как и все остальное вокруг.

– И ты это знаешь? – спросил Адам.

– Я догадываюсь, – сказал Фул. – Я все время строю догадки, это все, что мы можем. Мы догадываемся, и иногда мы правы, но в большинстве случаев мы неправы, но это все равно не имеет значения.

– Ничего все равно не меняется, – подтвердила Саммер, и «кап-кап-кап» воды, падающей с рубашки у нее в руках, походило на ритм мелодии, которую Фул не слышал.

– И что ты будешь делать теперь? – спросил Адам, явно не услышав или же предпочитая не замечать гнев в голосе Фула.

«Вероятно, он слышит, но ему все равно, – подумал Фул, – потому что он знает, что у меня нет выбора, я должен отвечать ему и прислуживать ему, такой глупый раб, как я». Но вслух он сказал:

– Постараюсь установить, как было дело. Постараюсь выяснить, кто этот человек, откуда он.

– Каким образом?

– Мы отправим тело в допросную, – пояснил Фул, – и посмотрим, проявится ли что-нибудь, хотя, если все так же, как в предыдущих случаях, я сомневаюсь.

– А все так же, как в предыдущих случаях?

– Да.

– И что потом?

– Не знаю, – сказал Фул, но, не успев договорить, понял, что он знает. То было неосознанное знание, не совсем знание, а нечто глубинное, нечто ожившее и закопошившееся, проявившее себя. Тут можно строить надежные предположения, по крайней мере достаточно надежные, чтобы с ними работать: погибший молодой человек – женевьева, он был убит чем-то чудовищно сильным, его душа полностью вырвана из тела, его забрали не из Хауски, а откуда-то за ее пределами. По пути домой? И гнев внутри Фула, в его голове, сосредоточившись на этих предположениях, обретал новые формы: они смогут расспросить других женевьев о погибшем, сделать наброски, выяснить, не видел ли его кто-нибудь. Может, его знают Бар-Игуры или кто-нибудь из других содержателей пансионов. У человека было имя, была жизнь, в той же мере, в какой у всех в Аду, и Фул сделал бы его гибель чуть менее бессмысленной, если бы установил все это.

У него был убийца, и его Фул тоже сможет установить, надеялся он.

– Прошу прощения за свои вопросы, просто у нас на Небесах не бывает ничего похожего на расследование, – сказал Адам. – Нам нет такой нужды, не случается преступлений. Меня чарует то, как ты исполняешь свои обязанности, какие шаги предпринимаешь, чтобы схватить злоумышленника.

– Мы будем задавать вопросы, – произнес Фул, пропустив мимо ушей слова о поимке злоумышленника. – Можем обнаружить что-нибудь полезное. Я осмотрюсь здесь; вдруг отыщутся какие-нибудь знаки, которые я смогу прочитать. Никак невозможно узнать заранее, что мы обнаружим. Человек, может быть, посодействует, хотя здесь внизу нет растений, во всяком случае я не вижу, так что вряд ли.

На стенах не было даже мха и лишайников, и в воде ничего, кроме грязи и маслянистой пленки.

– Человек?

– Человек из Цветов и Трав, – пояснил Фул. – Он помогает людям, сообщает им разные сведения за определенную плату. Я не знаю его настоящего имени. Он любит, когда его развлекают, и потому рассказывает мне разные полезные новости, а я, похоже, развлекаю его, следуя по его наводке.

Фул исполнил коротенькую горестную пародию на танец, размахивая перед собой руками и шаркая ногами, словно кукла, но затем замер, пристыженный. Он чувствовал себя беспомощным, отупевшим от гнева, глупым, слепым, вечно отстающим на шаг.

– Что ты можешь сказать, глядя на тело? – спросил Адам, подходя ближе к мертвецу.

– Не много, – признался Фул. – Он молодой. И мертвый.

– Мне кажется, этот твой Человек потребует рассказать ему что-нибудь поинтереснее, – заметил Бальтазар. Звучавшее чуть раньше в его голосе сочувствие исчезло, и теперь ему стало скучно. Он глазел на подвал, поглядывал поверх разделенной на две части воды, и его свечение приобрело красноватый оттенок далекого костра. – И что, все расследования такие? Такие медленные?

– Да, – сказал Фул. – Все идет медленно, настолько медленно, что мы почти никогда не ловим демонов, которые творят все это.

– А это обязательно демоны? – удивился Адам. – И никогда люди не убивают людей?

– Обязательно, – подтвердил Фул. – Это всегда демоны, а не люди.

– Наверное, если бы люди могли убивать людей, вы бы истребили друг друга, чтобы только вырваться из Ада, – предположил Бальтазар.

– Да, – согласился Фул, чувствуя, как тяжело пистолет давит на бедро, а затем он снова развернулся к телу. Он услышал, что сверху уже приближаются санитары.

Санитары тяжело поднимались по дороге, волоча тело. Оно было завернуто в брезент, и с него текло, струйки жидкости просачивались между складками материи и оставляли тени на пыльной дороге. Фул наблюдал, как носильщики уходят в сторону Хауски, их силуэты уменьшались, подернутые дымкой, и теряли очертания по мере того, как они удалялись. Когда от них не осталось ничего, кроме смутного ощущения движения, он снова развернулся к дому, и оказалось, что все остальные смотрят на него в ожидании.

– Что будешь делать теперь? – спросил Адам. Секретарь и архивист у него за спиной стояли, опустив головы, и ждали. Бальтазар отошел в сторонку, по-прежнему глядя на Фула, и застыл среди беспорядочной растительности у боковой стены. Меловушки вернулись к себе на крышу, сверху доносился их шорох, чириканье, пронзительные крики и иногда грохот, когда они перепархивали с балки на балку или на черепицу. Что он будет делать теперь? Фул не имел ни малейшего понятия.

«Нет, – возразил он себе, – это раньше у меня не было идей, но теперь все по-другому, теперь я учусь, я все понимаю лучше. У меня есть идеи». Он взглянул на дом и постарался вспомнить: дверь была открыта, когда они пришли сюда? Нет, она была закрыта, и пришлось применить силу, чтобы передвинуть ее по вспученным половицам в прихожей. И что это значит? «Думай, дурак, думай, – подгонял он себя. – Что из этого следует?» Это было важно, хотя он не мог сказать почему. Почему важно то, что парадная дверь была закрыта, явно не отворялась много месяцев, даже лет, что она сопротивлялась при движении и ее скрежет походил на далекий крик?

Потому что это означало, что человек со своим убийцей вошли в дом не через парадную дверь, а если не через парадную дверь, значит, должен быть другой вход.

Фул оставил Адама с Саммер и прошел вдоль фасада здания. Бальтазар отступил с его дороги, когда он дошагал до угла и завернул за него. Растительность здесь была гуще, еще более спутанная, примятая и темная, и земля насыпалась с дорожки.

– Ты здесь ходил? – спросил Фул, обернувшись на Бальтазара.

– Ты хочешь задавать мне вопросы? Я что, под следствием? – возмутился Бальтазар и засветился ярче, насыщенным красным светом, растекшимся по его безукоризненной коже, – душа воина в нем взывала к оружию.

– Нет, – как можно сдержаннее объяснил Фул, – просто здесь растения примяты, и мне нужно знать, не ты ли их помял. Если не ты – вероятнее всего, именно здесь поджидал тот, кто убил женевьеву.

Рядом со стеной дома был вытоптан неровный круг футов пять шириной. Если кто-то стоял здесь ночью, его бы вряд ли заметили. Фул остановился в центре вытоптанной площадки, медленно поворачиваясь вокруг своей оси, не обращая внимания на ангелов, не обращая внимания на Саммер. Он старался увидеть все с точки зрения демона: вот он дожидается появления женевьевы, выдвигается из густых теней и растительности, хватает молодого человека с улицы, когда тот возвращается к себе в пансион. Фул сунул руку в карман и провел пальцами по перу ангела, все еще погруженный в размышления, все еще понуждая разум работать с известными фактами, пытаясь взглянуть на них под новым углом, заставить их принять новую форму.

Растения. Демон стоял среди растений.

Растения.

Цветотрав наверняка видел его, он сможет рассказать Фулу, как выглядел демон, куда тот направился потом! Внезапно Фул воодушевился: Цветотрав ему поможет! Он быстро прошелся вдоль боковой стены дома, зашел за него, убеждаясь, что там тоже пустошь: поросшая кустами, болезненного вида желто-коричневая земля. Здесь меловушки шумели громче, их сердитые крики так и звенели в пыльном воздухе. Целая стая сидела на земле неподалеку, ссорясь друг с другом, и почва под ними была вздувшейся и темной. Фул выдернул пистолет и двинулся на них, они взлетели при его приближении, заметавшись узкими, раздраженными кругами над ним, устремляясь к земле, но ни разу не посмев задеть Фула. Их помет падал на землю вокруг него тонкими струйками, воняло так, что запах разъедал глаза.

Что-то прошипело в воздухе над Фулом, взметнулся язык пламени, и меловушки прекратили вопить. Их ошметки посыпались вниз, когда шипящее пламя свернулось и ударило снова, на этот раз в другую сторону. Новые фрагменты их тел упали на землю вокруг Фула, дымясь.

Рука Фула сжалась на пистолете, но тут Бальтазар произнес:

– Они нам больше не помешают.

Когда Фул обернулся, ангельское пламя уже успокоилось, его руки опустились. Бальтазар улыбался, широко, показывая зубы. Первый раз на его лице отражались какие-то иные чувства, а не гнев или скука, и Фулу показалась жуткой эта огненная, ликующая радость. Ангел-воин наконец-то смог кого-то убить.

Впрочем, меловушки поднялись повыше, они больше не пикировали и не бомбардировали пометом, хотя и по-прежнему громко вопили. Звуки были какими-то странно человеческими, едва ли не слова доносились из-под небес, пока Фул изучал то, до чего пытались так отчаянно дорваться адские птицы. Это оказалось пятно, теперь заляпанное по спирали их пометом, растянутое в неровный круг и поднимающееся на несколько футов по задней стене дома. Оно было темным, впитавшимся в почву и дощатую обшивку, но все равно было очевидно, что это кровь. Фул нашел то место, где на человека напали.

Сразу за пятном виднелись утопленные в земле ступени и останки деревянных дверей. Сами двери были вырваны из рамы, врезанной в стену ниже уровня земли, и на сломе проглядывала светлая древесина: доски пострадали совсем недавно и не успели почернеть или сгнить. Фул подошел к верхней ступеньке и увидел, что лестница уводит вниз, в мерцающую темноту.

– Вход в подвал, – пояснила Саммер у него за спиной. Он не услышал, как она подошла, настолько глубоко он погрузился в новое для него ощущение расследования – нахождения вещей.

– Да, – согласился он. – Именно отсюда его и затащили.

– Мальчик был еще жив? – На этот раз вопрос задал Адам, остановившись за спиной у Саммер, его одеяния развевались вокруг него. Фул подумал о пятне, о его размерах, о тех повреждениях, какие видел на теле, и ответил:

– Не исключено, но даже если и был жив, то недолго. Думаю, его избили здесь, а затем тело затащили в подвал и утопили.

– Чтобы спрятать? – Снова Адам.

– Не знаю, – ответил Фул. А остальные тела разве прятали? То, из приюта, – возможно, ну а первое? Нет. Его выбросили как ненужный хлам, это точно, но не пытались спрятать, разве только демон надеялся, что обитатели Соломоновых Вод сожрут его раньше, чем тело обнаружат. Нет. Нет, все было не так, что-то тут не стыкуется. Этот демон не боится, что его схватят, он просто бросает тела там, где захочется.

– Он это делает, чтобы усложнить нам задачу, – сказала Саммер. – В Соломоновых Водах, где мы могли столкнуться с другими демонами, среди сирот, которые напали на нас, и вот теперь в подвале, откуда его было не так-то просто достать. И мы бы не извлекли его с такой легкостью, если бы не помощь Бальтазара.

– Думаешь, это убийца ради нас старается? – удивился Фул.

– Убивает? Нет, – ответила Саммер. – Но все остальное, места, где он оставляет тела, – да.

От этой идеи, от ее чудовищности, у Фула голова пошла кругом. Ад заметил его, наблюдает за ним, Ракшасас дал ему ответственное задание, Цветотрав веселится, глядя на него, и использует его, чтобы направлять собственные растущие силы против Канцелярии, и вот теперь еще и какой-то древний демон, творя беззаконие, думает о них, когда бросает тела убитых женевьев? Разве такое возможно?

Возможно?

– Но зачем? – спросил он, мысленно прощупывая идею.

– Чтобы помешать нам найти? – предположила Саммер.

– Нет, точно не по этой причине. Вы для него просто забава, – заявил Бальтазар, походя ближе. – Ему нравится, что он затрудняет вам работу, заставляет вас ползать по воде и грязи, или что он там еще выберет, только ради того, чтобы извлечь тело. Это же демон, он каждое свое действие направляет против как можно большего числа людей. Если в Аду теперь нет вечного пламени и мучений, а я вынужден признать, что это так, то Ад полон неудобств, трудностей, страхов и неуверенности, и убийца просто вносит свой вклад. Эти мертвые души часть его игры.

– Это не игра, – возразил Фул, снова представив себе тела, плавающие в воде, брошенные в грязь, обезглавленные и истекающие кровью на улицах Хауски. – Они не вещи, которые можно использовать, а потом вышвырнуть прочь, они люди.

– Нет. Они были людьми, но теперь уже нет, – негромко произнес Адам. – То, что делало их людьми, исчезло, и теперь они просто пустая плоть.

Глава четырнадцатая

Дискуссия в тот день длилась меньше, поскольку утро посланники провели с Фулом, а перед началом заседания едва не вспыхнул бунт, однако когда они продолжили, казалось, обсуждению не будет конца.

К тому времени, когда Фул доставил ангелов на место, толпы Скорбящих уже успели собраться перед Дворцом ассамблеи, и они мешали проезду, вынуждая Фула сбросить скорость почти до нуля. Руки колотили по окнам, лица прижимались к стеклу, похожие на бледные луны, и произносили одними губами: «Возьмите меня», и «Пожалуйста», и еще «Сейчас моя очередь, моя». Их экипаж был почти у ворот здания, которые начали открываться, когда в крышу ударил первый снаряд.

Он приземлился с громким, бешеным грохотом, отставив вмятину в металле, ямку над головой Бальтазара. На мгновение толпа рядом с машиной затихла, а потом снова поднялся гвалт. На этот раз в нем слышались нотки несогласия и гнева. Когда Фул поехал дальше, проталкиваясь сквозь толпу, плакат, кусок ткани с надписью, прикрепленный к деревянному шесту, покачнулся в напирающей массе народа и ударил в лобовое стекло. На секунду ткань закрыла стекло, и стала видна надпись «Мы достойны!», а затем ее унесло прочь с потоком людей. На крышу машины посыпались новые удары, люди колотили руками и чем-то еще, потяжелее. Что-то резко врезалось в заднее стекло, и по нему расползлась паутина трещин.

Когда машина вползла в ворота, демоны кинулись оттеснять напиравшую толпу. Новые камни и куски кирпичной кладки падали во двор вокруг экипажа, пока Фул с ангелами выбирались наружу. Пламя Бальтазара снова взметнулось, разрезав воздух на полоски, каждая полоска, рисуя замысловатый узор, приняла на себя по снаряду, разбросав их в стороны с металлическим грохотом. Искры сыпались, словно распухшие светлячки, каждый раз, когда пламя и камень соприкасались, бледные и недолговечные в бурлящем воздухе. Адам между тем просто пошел ко входу в здание, опустив голову, и секретарь с архивистом последовали за ним. Ни один из камней, летевших с неба, его не задел, они, кажется, просто меняли направление и в последний момент благополучно шлепались на землю. Один камень ударил по голове секретаря, спешившего за Адамом, но тот, похоже, ничего не заметил, а старший ангел даже не обернулся.

Бальтазар не особенно вежливо подтолкнул Фула к двери. Ангел светился гневным красным светом, его кожа походила на начищенную бронзу, в которой отражаются погребальные костры, и он широко улыбался, сверкая зубами. Он явно наслаждался происходящим, его руки теперь потонули в срывающихся с них языках пламени, размытое жаркое пятно разрывало небо, оберегая их. Глаза ангела, видел Фул, превратились в кроваво-красные сферы, лишенные зрачков и белков. Несмотря на свою красоту, он был самым жутким существом из всех когда-либо виденных Фулом, и когда ангел перевел взгляд на него и сказал: «Шагай», Фул едва не вприпрыжку побежал к двери.

К тому времени, когда Адам с Бузинным Цветом уселись за стол и помощники в ожидании застыли за их спинами, демоны уже ввинтились в толпу и прекратили это метание камней. Фул наблюдал сквозь грязные окна, лишь краем уха слушая начавшуюся за спиной дискуссию, как людская масса перед зданием колышется и бурлит. Плакаты появлялись и исчезали, поднятые и снова опущенные при приближении демонов, чье движение можно было проследить по подобию кильватерной струи в море людей, что напомнило Фулу о движении тех плавучих тварей из Соломоновых Вод, присутствие которых можно только угадать по взбаламученной поверхности воды. На некоторых плакатах был лозунг, ставший уже привычным: «Мы достойны!», но другие он видел в первый раз: «Помогите нам!» и «Заберите нас наверх!». Один, который он никак не мог толком разглядеть, был всего с одним словом, и в какой-то момент ему показалось, там написано просто «Фул», но он тут же отмел эту мысль как совершенно нелепую.

– Какие они упрямые, – заметил Бальтазар. Он снова побледнел, кожа приобрела нормальный оттенок, и глаза стали почти человеческими.

– Похоже, ты впечатлен, – отозвался Фул.

– Впечатлен? Да. Они больше не ведут себя как скот, а действуют как положено людям, борются против зла, как и предназначил им Бог.

У них за спиной негромко звучала литания имен, принятых и отвергнутых, и ушам Фула казалось, вода просачивается в толстый слой пыли.

– Каким будет следующий шаг в твоем расследовании? – поинтересовался Бальтазар. Первый раз его тон сделался почти любезным, словно бы Фул был если не равным ему, то по крайней мере каким-то любопытным видом братьев наших меньших.

– Пойду навестить Цветотрава, – сказал Фул, – выясню, простирается ли он настолько далеко, чтобы увидеть дом, в котором мы побывали сегодня. Возможно, он заметил что-то.

– А если так, он скажет тебе?

– Не знаю. Может быть, скажет, если это покажется ему забавным или если я смогу предложить что-то на обмен. Я возьму с собой твое перо: возможно, он захочет поторговаться.

– И обычно твои расследования так и проходят?

– Нет, – ответил Фул. – Обычно никому нет дела до мертвецов.

– Даже тебе?

– Даже мне, – сказал Фул, признавая стыдную правду. – Их так много, столько насилия и страданий, столько преступлений, что мы не в силах расследовать все, потому мы в итоге перестали их расследовать вовсе. Я перестал их расследовать вовсе.

– А это? Оно другое?

– Нынешнее? Да, то есть нет, оно не другое на самом деле, но это я другой. Я обязательно расследую это дело.

– Почему?

– Потому что если не я, – спросил Фул, – то кто же?

– Мы закончили, – громко провозгласил Бузинный Цвет у них за спиной.

За все время обсуждения он не задал Фулу ни единого вопроса. Когда Фул развернулся, чтобы выйти, Бальтазар усмехнулся ему, снова сверкнув зубами, и произнес:

– Знаешь, Фул, тебе надо быть осторожнее. Ты становишься героем Ада.

– Нет, – сказал Фул.

– Еще как да, – настаивал Бальтазар. – Я пришел с Небес, Фул, а на Небесах полным-полно героев. Я научился их распознавать.

«Героический дурак, – подумал Фул, когда Бальтазар отошел к Адаму, – маленький героический дурак».

Глава пятнадцатая

Когда посланники завершили свое обсуждение, Фул пересказал Бузинному Цвету последние события, что заняло много времени. Маленький человечек задал кучу вопросов, цепляясь к каждому моменту расследования, желая знать, что делали и говорили посланники Рая. Фул дергался, хотел уйти, сознавая, что день переходит в ночь и его контора уже полна цилиндров, содержимое которых требуется отметить штампом «РНП» и отправить туда, откуда они появились, прежде чем он сможет навестить Цветотрава и пересказать последние события ему, позабавить его, сообщить о Диаманте и спросить, не разузнал ли он что-нибудь еще. Фул был измучен и пытался вспомнить, когда последний раз спал в кровати. Он дремал в поездах, это он помнил, а до того спал в комнате Горди, но чтобы в кровати? Вчера? Два дня назад?

Бузинный Цвет наконец отпустил Фула со словами:

– Кажется, тебе не терпится действовать, Томас. То, что тебя заметили, придает тебе сил.

– У меня еще остались дела, – ответил Фул, – связанные с убийствами. Голубые ленточки, я имею в виду. И имеется одна мысль...

Он не знал, как выразить то, что он пытается воплотить, просто никогда не делал такого раньше. У него был один-единственный факт, даже меньше на самом деле, скорее надежда на факт, и благодаря этому перед ним расстилался настоящий путь.

– Я иду по следу, – произнес он в конце концов. – Остались кое-какие знаки вроде кусочков мозаики, и каждая новая догадка уводит на несколько шагов вперед по сравнению с предыдущей, значит, это может куда-нибудь привести. Я не знаю.

– Ты хорошо справляешься, Томас, – одобрил Бузинный Цвет. – За тобой наблюдают с интересом. Ракшасас шлет тебе свои комплименты, он велел передать, что с нетерпением ждет твоего рапорта. Архидиаконы назначили собрание, и они требуют твоего присутствия. Это что-то новенькое для Ада – то, что ты делаешь. Ты должен гордиться.

– Угу, – невнятно буркнул Фул. Путь, след – вот все, что волновало его сейчас, и то, куда приведет этот след. Его направляют, он действует по наводке, и ему не терпится увидеть, где он окажется в итоге.

– Ступай, Томас, ступай, – сказал Бузинный Цвет. – Будь сборщиком информации.

Дом Цветотрава отчего-то выглядел еще более запущенным и еще сильнее утопал в растительности. Фул прошел по дорожке до двери, зиявшей перед ним черной дырой, и услышал, как чирикавшие внутри летучие твари завопили громче, сообщая о его приближении.

Он вернулся в контору, уйдя от Бузинного Цвета, и забрал рапорт о допросе последнего тела. Текст оказался короче того, который Морган составил по покойнику из приюта, он просто написал:

Картина сходная, хотя раны чище. Убийца действовал голыми руками, следов когтей и порезов нет, но он ничего не сказал мне, этот несчастный парнишка, лишь намекнул, что был убит клиентом, но не из тех, с кем встречался раньше. Души нет.

Именно этого Фул и ожидал, однако все равно немного разочаровался, что Морган ничего для него не нашел, ничего нового, чтобы открылись еще какие-нибудь пути. Никаких больше наводок.

Он оставил Саммер сортировать содержимое цилиндров. Их скопилась целая куча, и все новые вылетали из плюющейся трубы, пока он читал рапорт: новые избиения, изнасилования, кражи и сотни прочих преступлений, на которые никогда не обратят внимания. Когда он уже выходил из конторы и перо ангела заняло свое привычное место в недрах внутреннего кармана, Саммер окликнула его:

– Фул, а это другое!

Она держала перед ним тонкий листок бумаги, края которого загибались навстречу друг другу, побывав в цилиндре. Он взял у нее листок и пробежал глазами, затем прочел еще раз, внимательнее. Первый раз за то время, что он исполнял обязанности сборщика информации в Аду, в цилиндре содержалось сообщение не о демоне, напавшем на людей, а совсем наоборот: группа людей атаковала одного из мелких демонов Ада, который и сам был в Хауске почти рабом, и забила его до смерти. Его обнаружили в проулке на окраине Хауски в начале вечера, изломанного, окровавленного, почти до неузнаваемости обезображенного, согласно короткому отчету.

– Лента была голубая? – спросил Фул.

– Нет, – ответила Саммер, – красная, как и остальные.

– В таком случае и отношение такое же, как к остальным, – сказал Фул и очень осторожно, очень медленно прижал к бумаге штамп «РНП», после чего сунул ее обратно в цилиндр; цилиндр он поместил в трубу в углу комнаты, и они вместе с Саммер наблюдали, как его засосало и унесло прочь с пневматическим хлопком. Фул поймал себя на том, что улыбается, как и Саммер.

На улицах стояла тишина, было еще слишком рано, вечер еще не расцвел буйным цветом, лепестки страха, агрессии и угодливости пока еще были плотно сжаты. То тут, то там попадались группки людей, некоторые двигались к поезду или от него натоптанными дорожками, другие стремились в бары и клубы Хауски. Перед дверями одного бара выпивала довольно большая человеческая компания – все грязные после работы на какой-то из фабрик Ада. Когда Фул проходил мимо, его заметили и по неизвестной причине приветствовали радостными возгласами.

Дом Цветотрава был освещен изнутри, бледное свечение мерцало почти во всех окнах и проемах отсутствующих дверей. Никогда еще Фул не являлся к нему домой без приглашения, и, хотя он подозревал, что Цветотрав знает о его приближении, он все равно подходил с опаской. Несмотря на то, что у Фула было при себе перо ангела и сам он забавлял Человека из Цветов и Трав, он не переоценивал свою значимость: он мелочь, удостоенная сомнительной чести быть замеченным Цветотравом и другими большими шишками Ада, и ничего более. Он удостоверился, что кобура открывается легко, а перо лежит глубоко в кармане, и двинулся дальше.

Внутри дома светилось сильнее, свет колебался, делаясь то ярче, то тусклее, затем снова ярче, словно билось фосфоресцирующее сердце.

– Привет! – прокричал Фул, осторожно пробираясь через похожие на веревки лозы, беспорядочно расползшиеся по полу. Они едва заметно извивались, сжимались и подрагивали, и он всеми силами старался на них не наступить. Рты Цветотрава ритмично открывались и закрывались, опускались, раскачивались и хлопали. Один прикусил штанину Фула, но тут же раскрылся, отпуская ее, оставив след словно от зеленой пудры. Летучие твари перекликались в воздухе над головой, пикировали на него, пока он шел по коридору к той комнате, где Цветотрав присутствовал наиболее явственно.

Свечение здесь было ярче всего, лениво пульсируя вдоль конечностей Цветотрава, протянувшихся из основной его массы, сосредоточенной в углу. Все в комнате подрагивало, трепетало, отчего воздух был наполнен шорохом папоротников, которые терлись друг о друга. Нечто внутри зеленой массы задвигалось, зашевелилось, затем содрогнулось. Усики Цветотрава на мгновение возбужденно сжались, несколько их оторвалось от стены и замоталось по воздуху, прежде чем упасть на пол. Листы на всех многочисленных конечностях Цветотрава съежились, но затем вроде бы расслабились. Новая вспышка света озарила комнату, после чего Цветотрав вздохнул, протяжно и неторопливо.

Фул ждал: он мог явиться в дом без приглашения, однако ступить в комнату без разрешения Цветотрава было бы чересчур, к такому шагу он был не готов. Он к тому же не до конца понимал, что именно сейчас наблюдал, и понятия не имел, в каком настроении пребывает Цветотрав. Может, Цветотрав каким-то образом расширяется? Прорастает в какое-то новое место? Или, может, какую-то часть его сожгли или вытоптали? Фул вдруг подумал о фермерских угодьях, о тех жалких колосьях, которые растут на полях: неужели они тоже часть Цветотрава? И он чувствует, как его жнут и сеют заново, как корни прорастают в иссушенную почву, как наливаются зерна? Или же это одна из тех областей, куда, как он говорил Фулу, пока еще не добрался? А еще трава растет по краям Сада Огня, неожиданно вспомнил Фул, интересно, это Цветотрав? Или же жар там слишком силен и все время сгорать на краю невыносимо? Фул подозревал, что никогда этого не узнает, в тот миг его пронзило осознание, как далеко от человеческой природы ушел Цветотрав, насколько иным он стал, и Фул задумался, как объяснить все это архидиаконам, объяснить Ракшасасу. Даже демоны были доступны пониманию, доступны количественному измерению, имели логичную классификацию, несмотря на все индивидуальные различия, многообразие размеров, форм, видов и истории, однако же Цветотрав превратился в нечто уникальное в целом Аду.

– Фул? – позвал Цветотрав совсем тихо.

– Я здесь, – откликнулся Фул.

– Входи, – сказал Цветотрав так же тихо. Его голос звучал как-то иначе, хрипло и с придыханием. Фул вошел в комнату, снова переступая через части Цветотрава, покрывалом устилающие пол. В основном они лежали без движения, хотя парочка лоз слегка шевелилась, едва заметно подрагивала и сжималась. Пока Фул шел к центру комнаты, многообразные веточки и листья Цветотрава, занимавшие все пространство, начали понемногу двигаться, поднимаясь с пола. Рты Цветотрава раскрылись, и когда он заговорил снова, его голос звучал отчетливее.

– Что ж, Фул. Ты станешь меня развлекать?

– Нет, – признался Фул со смущением, – спрашивать.

Повисла пауза, во время которой конечности Цветотрава продолжали двигаться, вытягиваясь и снова сокращаясь. Это нелепым образом напомнило Фулу о движениях, которые он сам иногда совершает, проснувшись: потягивается, а затем снова прижимает руки к себе.

– Так что же, Фул? – спросил Цветотрав в итоге.

– Тот дом, в котором обнаружилось последнее тело, – начал Фул. Он не стал объяснять, какое из многочисленных тел Ада имеет в виду, подразумевая, что Цветотрав должен знать, должен наблюдать за его передвижениями весь день.

– Да?

– Ты его видишь? В смысле, ты же пророс вокруг него?

– Да.

– Что ты видел этой ночью? Видел того, кто убил женевьеву?

– Да, – ответил Цветотрав, все еще колыхаясь вокруг Фула. Летучие твари чирикали, проносясь над головой Фула, усаживались на Цветотрава и снова взлетали. Одна из них приземлилась на край разинутой пасти, ее крылья даже задели колючки на губах. Спустя еще миг крылатое существо взлетело, нисколько не пострадав.

– Что это было?

– Нечто ужасное, Фул, – сказал Цветотрав. – Нечто, окутанное тьмой и старое, то, что обитает в самом сердце Ада. Оно было слишком жуткое, чтобы как следует его разглядеть, Фул, объятое пламенем и залитое кровью, оно высмотрело того парня на улице и разодрало его в клочья.

– И это все? – вырвалось у расстроенного Фула. – Больше ты ничего не видел, что может помочь мне его найти? Схватить его? – «Оптимистичный дурачок, – подумал он. – Глупый оптимистичный дурачок».

– Ты собирался его схватить?

– Ну да. Я схвачу того, кто совершает эти убийства, и... и... – Он умолк. «И что? Расскажу Бузинному Цвету в надежде, что он что-нибудь сделает? Расскажу Ракшасасу и остальным демонам из суда в надежде, что они начнут действовать? Напишу письмо, суну в цилиндр и отправлю по пневматической трубе туда, куда положено отправлять такие письма, чтобы его прочел тот, кто обязан их читать?»

– Не теряй веру, Фул, – сказал Цветотрав. – Держи перо ближе к себе и продолжай. Ты участвуешь в благородном деле, стараешься отыскать убийцу всех этих несчастных. И у тебя получится, я уверен, ты победишь.

– Как, когда мне не с чем двигаться дальше, нет следа, по которому можно идти?

– Оно было старым, Фул, – повторил Цветотрав. – А где живут самые старые твари в Аду? Вероятно, ты можешь начать оттуда.

– Они живут в районе, обнесенном стеной, – отозвался Фул, размышляя. Да. Да, ему уже говорили об этом раньше, искать на самом высоком месте. «Они живут на холме, глядя на всех нас сверху вниз, – самые старые и те из них, кто больше не хочет, чтобы их видели. Они живут на Вороньих Высотах».

Глава шестнадцатая

– Бузинный Цвет неправ, – сказал Ракшасас. Остальные архидиаконы вокруг него закивали и согласно загудели. – Нечем тебе гордиться, – продолжал Ракшасас. – Нет никакой гордости в том, что ты делаешь. Ты червь, который пробивает себе дорогу в дерьме Ада, слепой и потерянный.

– Да, – согласился вслух Фул, подумав: «Нет».

– Ты червь, который ищет там, куда мы направляем тебя. Ты отправился изучать Цветотрава. Расскажи нам, что ты узнал. – Ракшасас подался вперед через стол, и кишки туго натянулись на его торсе. Звук, похожий на гудение мух, заполнил воздух, металлический и знойный. Один из архидиаконов злобно замерцал, рот у него был разинут, и язык вывалился длинной извилистой волной. Воздух над ним подернулся дымкой и как будто заполнился какими-то существами, которых Фул не мог толком рассмотреть: они метались из стороны в сторону.

– Он сильный, и его душа находится во всех частях его тела, – сообщил Фул. – Если уничтожить какую-то из частей, ему это никак не повредит. Думаю, он нарочно сделал это каким-то образом.

– Да, – согласился еще один демон, условно женского пола, с нитями чего-то, похожего на экскременты, сухими, крошащимися, вместо волос. – Это старинная магия, которую он открыл. Но все же у него есть тело. Плоть. Сны. Он не неуязвим.

– Я не знаю, – сказал Фул, размышляя о тех скелетах, которые он видел в зарослях на задворках дома, о том, как двигается Цветотрав, о его проворстве, о том, как все это время его бледная кожа постепенно исчезала из виду в той комнате, где теперь угол занят одной лишь зеленой массой, вросшей в стену дома. – В смысле, да. Думаю, какая-то плоть до сих пор существует, и его сердцевина все еще в доме. У него должно быть сердце, как я полагаю, однако он защищен и спереди, и сзади.

– Сны он видит?

Кто задал этот вопрос? Фул не смог определить, это был просто еще один голос со стороны стола перед ним, и теперь все архидиаконы подались вперед, облаченные в плоть, навоз, грязь, огонь и дым, и все пристально всматривались в него. Сны, вечно они жаждали снов и страхов – этим питались демоны, высасывали из плоти, словно содержимое мозговой косточки. Видит ли Цветотрав сны? Фул вспомнил, как Человек из Цветов и Трав содрогался, когда вынул ангельское перо из одного из своих ртов. Был ли то оргазм? Или заодно и сон – сон, на один краткий миг воплотившийся в реальность?

– Да, – сказал он после секундной паузы, – мне кажется, видит. Ему снится, как Ад горит, изменяется. Ему снится хаос. И удовольствия.

– В самом деле? – спросил Ракшасас, и кишки на нем напряглись и сердито запульсировали.

– Удовольствия, – протянул один из архидиаконов. – Оно считает, ему позволены удовольствия? Оно смеет видеть сны об удовольствиях? Такое нельзя разрешать. Нельзя.

«Оно, – отметил про себя Фул, – не он». Человек из Цветов и Трав настолько далеко ушел от того, что понимали архидиаконы, утратил человеческое настолько, что даже лишился пола. Теперь гул поднялся по всей комнате, доносился до Фула со всех сторон, когда правители Ада принялись обсуждать Цветотрава. У одного из пасти полезла пена, он отплевывался, и жидкость шипела и прожигала дыры в тех местах, куда падала, а потом он выскочил из-за стола, потрясая руками и ногами, которые больше напоминали щупальца, и издавая свист выкипающего чайника. Остальные не обращали на него внимания, сосредоточившись на Фуле. Их взгляды обладали физическим весом, жгли ему кожу, щипали так, словно он сунул руку в заросли ядовитых растений или в воду, смешанную с кислотой.

– А убийства, Фул? Что насчет убийств?

– Они происходят, – ответил Фул. – Души у мертвецов съедены полностью.

Заявление Фула заглушил общий шум. Архидиаконы должны были знать об этом, подумал он, они обязаны, ведь они сами писали те пергаменты, которые Бузинный Цвет пересылал ему, это им Бузинный Цвет передавал отчеты, и Фулу было непонятно, почему они так забеспокоились, услышав его слова, но затем до него дошло: только у них в целом Аду достаточно сил, чтобы сожрать душу целиком, однако они не причастны к этим смертям. «Они встревожены, – вдруг подумал Фул. – Они встревожены, потому что потеряли уверенность. И я знаю, что они встревожены, потому что я все лучше вижу то, что скрывается под поверхностью, и различаю то, что мелькает в глубине».

– Выясни для нас больше, Фул, – приказал Ракшасас. – Ты выказал себя более полезным червем, чем мы предполагали, и мы довольны. Может быть, у нас найдутся для тебя награды, если ты и дальше будешь действовать в том же духе, копать так же удачно. Узнай для нас больше о Цветотраве и об этих убийствах.

Фул снова вспомнил о костях, о пастях, которые поднимаются, открываются и закрываются, о голосе Цветотрава, о том, как он переплетается, растет, ест, о телах с вырванными из них душами – и ничего не ответил. Что он мог сказать? Он сборщик информации Ада, один из двух, и у него имеется след, по которому можно идти. Развернувшись, он покинул архидиаконов, которые склонились друг к другу и заговорили, их разговор был чуть более сиплой версией тех заседаний с ангелами, на которых присутствовал Фул, и он не стал мешать их работе.

Было поздно, слишком поздно, чтобы заниматься расследованием: на улицах стало небезопасно. Даже на коротком пути от Дворца ассамблеи до конторы сборщиков информации Фула не покидало ощущение опасности. Конечно, опасность была константой Ада, она присутствовала всегда, всегда нависала, но по ночам она становилась более осязаемой. По ночам все производства, кроме самых тяжелых, прекращали работу, и люди были вольны отправиться в Хауску. Некоторые, кому было что продать, шли выпивать, другие просто болтались там в надежде украсть, выпросить или взять выпивку в долг. Некоторые демоны покупали алкоголь людям в обмен на мелкие укусы и грубости, прежде чем найти себе женевьеву и пуститься во все тяжкие, другие просто брали то, чего хотели, кулаками, когтями и зубами. Даже здесь, на относительно спокойных улицах района Канцелярии что-то таилось в тенях, какие-то силуэты сливались с пятнами тьмы или следовали за тобой в надежде, что представится шанс. Фул шагал, держа руку на рукоятке пистолета и уповая на то, что не придется его доставать.

В их конторе стояла тишина. Саммер отправилась к себе, но не спала, он слышал через дверь, как она плачет. Минуту он постоял рядом с ее комнатой, уже занес руку, чтобы постучать, не зная, сможет ли чем-то утешить ее. Затем краем глаза заметил свое отражение в маленьком зеркале с потемневшим и кривым стеклом, висевшем в коридоре, – его побитое морщинистое лицо было сплошной массой синяков и царапин, короткие волосы торчали колючей щетиной в тех местах, где их опалили сиротки, – и подумал: «Какое утешение я могу принести?» Рука его упала, он развернулся и отправился в их главный кабинет.

Хотя еще днем он все рассортировал, на полу перед трубой пневмопочты уже скопилась гора новых цилиндров. Фул, вздохнув, сел за свой стол и принялся открывать их, ставить штампы и возвращать обратно. Однако почти сразу он прервался и уставился на помятые металлические цилиндры. Каждый из них был преступлением, каждый содержал сухой отчет о боли, страхе и потере, отправленный Ракшасасом и другими архидиаконами, и этот нескончаемый прилив Фул никак не мог ни остановить, ни предотвратить. Он вспомнил свое отражение в зеркале, старше, чем Горди, и подумал, сколько еще он протянет. Еще день? Месяц? Год?

Бросив цилиндры, он отправился в свою комнату, разделся и лег в кровать. Сон пришел быстро, и ничего ему не снилось.

Глава семнадцатая

Вороньи Высоты были самой старой обитаемой частью Ада, как утверждали слухи, – огромный, обнесенный стеной анклав, где селились самые старые и самые могущественные демоны. Это была – наравне со стеной между Адом и океанами Чистилища за его пределами и Горой, от которой начинался тоннель, ведущий к Небесам, – самая высокая точка в топографии Ада. Фул никогда не бывал там дальше ворот.

Слухи, вечно были слухи, ходили волнами от человека к человеку, всегда такие жуткие, что одна мерзость накладывалась на другую, пока правда – если таковая вообще была – не потерялась окончательно. Черные повозки проползали по улицам Ада – так говорили, – подбирая одиноких прохожих, увозя их на Высоты; управляли повозками демоны из младших, и если они кого забирали, то никто уже больше тех людей не видел. Обитатели Высот поселились там, когда Ад осушил свои серные озера и загасил большинство огней, поскольку им был отвратителен новый подход к наказанию Скорбящих, и никто и ничто, за исключением черных повозок, везущих людей, предназначенных в пищу этим самым старым и самым могущественным демонам Ада, не входил и не выходил из-за стены Вороньих Высот. Здания в центре Высот были вечно объяты огнем, пламя бушевало внутри почерневших стен, и сам Сатана постоянно обитал в этом пламени, никогда не покидая его, но вечно сгорая, наблюдая и ухмыляясь.

Разумеется, почти все эти слухи были полной ерундой, это Фул знал. Посланники с Небес изредка останавливались на Высотах, в просторных гниющих зданиях недалеко от главных ворот, и пища, и документы доставлялись туда, а отходы вывозились огромными серыми машинами, рулили которыми люди в сопровождении демонов. Фул несколько раз сопровождал туда Бузинного Цвета, и, хотя ему ни разу не позволяли войти внутрь, он достаточно видел от ворот, когда деревянные шлагбаумы, почерневшие от возраста и грязи, открывались. В такие короткие моменты Высоты являли ему себя как несколько грязноватых улиц, исчезавших между постройками, сложенными из влажного крошащегося камня. От мутных луж поднимались завитки тумана, наполняя улицы призраками. За исключением Бузинного Цвета и участников делегаций, он никогда никого там не видел, только туман клубился на Вороньих Высотах.

Прежде чем подойти к воротам, Фул немного прошелся по периметру Высот. Было ранее утро, еще темное, и он прихватил с собой фонарь. В его неровном свете он разглядел то, что уже видел прежде, но никогда по-настоящему не присматривался. Издалека стена, окружавшая Высоты, казалась громадной и прочной, однако с близкого расстояния Фул обнаружил признаки медленного разложения. Растения пускали корни в цементных швах, обвивались вокруг ржавеющих металлических шпилей, торчавших из кирпичной кладки гниющей короной. Мох, зеленый и серый, покрывал большие каменные блоки, а те, на которых он не успел поселиться, были покрыты каплями, словно выступившей от страха испариной.

По меньшей мере в двух местах, как обнаружил Фул, стена раскрошилась, на земле валялись неровные камни и зияли дыры, через которые были видны все те же молчаливые улицы Высот. Они были такими же грязными и изрытыми колеями, а дома вдоль них – старыми, покосившимися и черными. Туман стелился по земле, тянулся вверх по стенам домов длинными щупающими пальцами. Больше никакого движения не наблюдалось.

Проблема была в том, что Фул не знал, что он ищет. Какого великого демона, который слоняется по улицам Высот, выковыривая человечину из зубов? Завернутого в пламя, как утверждал Цветотрав, и черного. Наверняка тут сотни подобных демонов, во всяком случае старые примерно так и выглядят, они редко выходят, но Фул знал о том, что они существуют, точно так же, как знал, что некогда Ад был местом, объятым огнем. Некоторые редчайшие старожилы из числа людей уверяли, что помнят те времена, когда жуткие твари с рогами, когтями и сегментированными черными глазами бродили среди людей, а Соломоновы Воды горели, и кругом была бесконечная боль. Только ничего подобного не наблюдалось уже долгие годы. Считалось, что старшие демоны выглядят фантастически, однако в мире фантастических преувеличений как он сможет понять разницу? Один из архидиаконов, припомнил он, как раз был завернут в языки пламени.

Как он что-либо поймет?

Большинство демонов, с которыми имел дело Фул, были маленькими, враждебными, бешеными, уверяли, что являются потомками самых древних родов, однако сами к старшим не принадлежали. Они селились кучно, исполняли возложенные на них обязанности и мечтали, как рассказывали Фулу, чтобы им позволили подняться в миры людей за пределами Ада или призвали служить в тех местах, которые находятся перед Адом. Они мечтали скользить между людьми, пугая их и питаясь их дурными снами, мечтали прожить несколько тысячелетий, чтобы превратиться в нечто древнее и могущественное, точно так же, как люди мечтали избежать хватки Ада, оказаться Возвышенными. Все мечтали о каком-то другом месте, все мечтали о чем-то ином.

Здесь не было ничего, во всяком случае ничего, что он мог увидеть. Что он, по мнению Цветотрава, должен найти? Даже если он увидит какого-нибудь облаченного в пламя демона, он все равно не поймет, тот ли это старый демон, которого он ловит; стоять перед стеной Высот равносильно тому, чтобы стоять на берегу Соломоновых Вод и всматриваться в черную воду, надеясь понять, что же там внутри. Он должен войти, или его вечно будут игнорировать. Только ему не дозволено входить на Высоты, и никогда не будет дозволено.

Впрочем, он сомневался, что это правда. Бузинный Цвет однажды использовал слово «полномочия», говоря, что полномочия сборщиков информации распространяются на весь Ад целиком. Тогда Фул не обратил внимания, просто задвинул этот комментарий на какую-то дальнюю полку, уверенный, что Горди все поймет и сумеет объяснить, если когда-нибудь возникнет необходимость. Разве полномочия не означают, что он имеет право отправиться куда угодно?

Имеет ли?

Он поднялся на один из выпавших каменных блоков. Тот слегка закачался под его весом, нога скользнула по влажной поверхности, прежде чем найти равновесие. Еще шаг – и он поднялся выше, балансируя, держа фонарь перед собой. Третий шаг – и он поднялся на следующий блок. «Я это делаю, – изумился он, – неужели?»

Нет.

«Нет, не потому, что мне не следует, а потому, что если уж я войду, то войду не как вор, забравшись через разлом в стене. Если я войду, то войду через ворота, потому что у меня есть такое право, потому что я представитель офиса по сбору информации Ада и у меня полномочия».

Фул поднялся достаточно высоко по каменным блокам, чтобы увидеть чуть больше. Улицы Вороньих Высот уходили вдаль широкими прямыми линиями, и, насколько мог заметить Фул, их постройки были одинаково обшарпанными и пустынными. Какие-то дома вдалеке были больше, темнее, они тенями поднимались на фоне слегка светлеющих небес. Водя из стороны в сторону своим фонарем, Фул оглядел изрытую колеями дорогу, которая вела к главным воротам. Впереди коротко вспыхнул свет и тут же погас, откуда-то донесся утробный вой, но тоже сразу умолк. Вороньи Высоты были ничем не хуже других частей Ада, виденных Фулом. В некотором смысле, подумал он, даже лучше, и уж точно спокойнее. Спустившись с каменных блоков, он вернулся на дорогу вдоль стены и двинулся в обратный путь, к главным воротам.

Фул трижды постучал в ворота Вороньих Высот рукоятью своего пистолета. От ударов на гниющей древесине остались бледные полумесяцы и приглушенное эхо разнеслось по воздуху. Несколько секунд ничего не происходило, затем в одной створке ворот с лязганьем открылось окошко, и в нем возникла блеклая тень. Окошко располагалось над головой, квадрат фут на фут, примерно в семи футах над землей. В свете фонаря Фула тень зашевелилась и покачнулась, у него сложилось впечатление, что в центре ее расположены глаза, уставившиеся на него, хотя он так и не смог определить, демон это или человек.

– Торговцы входят через боковую дверь, – произнес чей-то голос.

– Я не торговец, – ответил Фул.

– Тогда отвали, – сказал голос, и окошко начало закрываться.

Фул, дернувшись, сунул дуло пистолета в окошко, чтобы оно не закрылось, и сказал:

– Мне нужно войти.

– Отвали, – повторил голос. Створка стукнулась о пистолет Фула, но он не убрал его.

– У меня есть вопросы, – заявил Фул.

– Здесь на все вопросы ответ «Отвали», – отрезал голос, и Фул снова ощутил в себе тот огонь, искра которого зародилась в нем после того, как он застрелил демона в баре. Он передвинул дуло, целясь вниз, за ворота, и приказал:

– Открывай!

Кто-то за воротами захохотал, не веря своим ушам, и Фул позволил пламени в себе разгореться и спустил курок.

Звук выстрела был заглушен толстой древесиной ворот, вспышка пламени заполнила собой все окошко, распугав тени по сторонам. Рука Фула дернулась от отдачи, дуло стукнулось о верхнюю перекладину окошка, а затем он отскочил от ворот. Он ожидал, что что-нибудь произойдет, но ничего не произошло. Он отошел еще на несколько шагов, держа пистолет наготове, и принялся ждать, пока новая пуля наливалась вселявшей уверенность тяжестью.

– Открывай, или я выстрелю еще раз, – заорал Фул и, к собственному изумлению понял, что он это серьезно, он почти хочет этого. За воротами раздался тяжелый удар, а затем как будто соскользнуло что-то мокрое, после чего ворота начали открываться.

Никакой вспышки ярости, какую Фул ожидал увидеть из-за ворот, никаких горящих глаз, дыма из пасти не последовало. Вместо того он увидел перед собой маленького демона с почти человеческим лицом. Тот был одет в слишком длинный для него балахон, украшенный драной парчой, из которой торчали нитки, и с дымящейся дырой в одном из хлопающих обшлагов; рядом с ним стоял большой ящик. Демон увидел, что Фул заметил ящик, и попытался закрыть его собой. На ящике сверху виднелись отпечатки ног.

– Чего тебе надо? – спросил демон, и Фул узнал интонации в его голосе. Именно такие он слышал от людей, слышал их постоянно, сам говорил так: огрызаясь, стараясь казаться уверенным, когда испуган, не уверен в себе, когда пытаешься храбриться.

– Войти, – сказал Фул.

– Никто не входит, – заявил демон, одергивая подол своего балахона. То, что Фул принял за толстые нитки, вылезшие из истрепанной материи, оказалось тканями самого демона, осенило его, и эти висящие сосульки из шерсти, кожи и чешуи медленно сплетались друг с другом.

– Я сборщик информации Ада, и я войду, – заявил Фул, проходя мимо демона на территорию Вороньих Высот.

Демон завизжал.

Фул никогда еще не слышал такого громкого крика, его громкость обладала массой, тяжестью, острыми краями, это было нечто большее, чем просто звук, и он ударил его по ушам, повалив на колени. Ему удалось обернуться через плечо, болезненно вывернув шею. Рот демона был разинут, шея вытянута, высунутый язык болтался туда-сюда, отчего звук вибрировал. Свисавшие с него лохмотья собственной плоти натянулись и приподнялись, и Фул увидел на конце каждой нити собственный крошечный рот, вносивший свой вклад в эту какофонию. «А ты решил, у него не будет никакого оружия? – подумал он, пока звук раздирал его – в нем как будто слышался голос Горди. – Решил, он не в состоянии себя защитить? Самоуверенный дурачок!» Зубы у Фула заскрежетали в собственном ритме, и ладонь разжалась. Пистолет упал на землю, когда он зажал уши руками, пытаясь приглушить звук. Не помогло.

Держать глаза открытыми стало больно, как будто ему в лицо швыряли песок. Фулу удалось проморгаться, смахнув слезы, веки задрожали, и он заметил движение у домов впереди. Силуэты выскальзывали из дверных проемов, пригибались, выходя, затем распрямлялись, длинные волны черного и красного катились по земле в его сторону. Они расплывались, звук вибрировал в голове, перед глазами все плыло, однако ему удалось рассмотреть языки пламени, когти и рога. Что-то взревело, слышное даже в этом кошмарном вопле. Внутренности Фула сжались, мышцы живота напряглись. Он наклонится, нашаривая свой пистолет, и нашел его. Тот был облеплен грязью, скользкий на ощупь, но он все равно поднял его. Он ничего не видел, ничего не слышал, не ощущал ничего, кроме запахов грязи, огня и вони гниющей плоти.

Обитатели Вороньих Высот собирались.

Глава восемнадцатая

– Это что?

Крик внезапно оборвался, перекрытый новым голосом. Что-то ухватило Фула за плечо и вздернуло вверх. Он принял вертикальное положение, умудрившись ощутить ноги и землю под ними, но затем его понесло еще выше, и он заболтался в воздухе. Он старался сосредоточить взгляд, но глаза по-прежнему как-то вяло хлюпали в глазницах. Он развернулся вокруг своей оси, заморгал, когда картинка перед глазами начала проясняться, но затем все снова расплылось, потому что нечто огромное заслонило собой все. Оно держало его длинным щупальцем, то появляясь в поле зрения, то снова расплываясь, и он отвернулся.

– Нарушитель, – доложил мелкий демон у ворот. Фул чувствовал, что голова по бокам мокрая, и подумал, может кровь из ушей течет, но затем решил, что это, вероятнее всего, просто слезы с грязью: теперь, когда крик затих, боль тоже прошла.

– Нарушитель? – изумился второй голос. Фул ощутил, как его вздернули еще выше, и то, что держало его, еще сильнее впилось в плечо. Щупальце заскользило вокруг пояса, и такое же обкрутилось вокруг запястья. Резко заползло в ладонь, и он разжал руку, во второй раз роняя пистолет. Успел увидеть, как оружие стремительно удаляется от него, а в следующий миг оказался лицом к лицу с демоном, который его схватил.

Тот напоминал одного из обычных обитателей Соломоновых Вод, выросшего до немыслимых размеров: чудовищная масса без нормальных конечностей, с одними только щупальцами и чем-то, похожим на пару крыльев, которые, впрочем, запросто могли сойти и за плавники. Глаза у него были огромные, водянистые, размером с суповую тарелку, а пасть с толстыми губами густо усеивали похожие на иголки зубы.

– Нарушитель, – повторил демон, словно впервые пробуя слово на вкус, и Фул понял: единственное, почему он до сих пор жив, – потому что вторгся сюда незаконно и это вызывает к нему интерес. Продлится этот интерес недолго, осознавал он. Необходимо действовать безотлагательно.

– Я Томас Фул, – сказал он, – и я сборщик информации. Я работаю на Ад. У меня к вам вопросы, если кто-нибудь здесь сможет ответить мне.

Он успел испытать ощущение свободного падения, а в следующий миг все тело сотряс удар: демон выпустил его, и только грязь, густая, илистая, податливая, спасла его от серьезных повреждений. Фул лежал на спине, таращась в утреннее небо, глядя, как серые облачка проплывают в вышине, пронизанные отблесками белого света от сияющих далеких Небес, а затем он перевернулся, нашаривая пистолет. После лихорадочных поисков он нащупал его и вытянул, тот вышел из грязи, причавкнув. Вокруг Фула собирались демоны.

Они не нападали, а просто стояли рядом тесным полукругом. Вход на Вороньи Высоты, а теперь и выход, был у Фула за спиной, и он попытался по-крабьи отползти в ту сторону. Успел преодолеть всего несколько шагов, когда стукнулся спиной обо что-то твердое – ящик низкорослого привратника.

– Так, значит, это он.

Голос донесся из гущи толпы. Какой-то свет замерцал рядом, и Фул увидел, что тут же в грязи лежит на боку его фонарь, одно из стекол разбилось, но он каким-то удивительным образом не погас. Свет от него исходил неровный и мутный, и еще фонарь сильно чадил, но Фул все равно ухватил его за ручку, опасаясь нападения. Но по-прежнему ничего не происходило. Он поднял фонарь и оружие, сел прямо, стараясь занять надежную позицию. Мышцы живота запротестовали, болезненно сжавшись. Он ощущал во рту вкус грязи, ощущал ее запах, грязь хрустела на зубах. Он сплюнул.

– Точно, – подтвердил еще один голос в толпе.

– Фул, – сказал третий.

– Точно, – повторил второй голос, и Фул, несмотря на пронзительно вопящие во всем теле боль и страх, узнал его. Что-то двигалось через толпу, проталкиваясь между другими демонами, отодвигая в сторонку многоцветные тела, покрытые шерстью и чешуей, гладкие и украшенные плетением из затвердевших кожистых отростков.

– Убийца демонов, – проговорил еще чей-то голос, на этот раз с угрозой. – Защитник людей. И он пришел, чтобы задавать нам вопросы.

– Точно, – снова подтвердил все тот же голос, а в следующий миг фигура выдвинулась из общей массы и зашагала по узкой грязной дороге к Фулу. Никто из демонов не шелохнулся, а если и шелохнулся, то лишь для того, чтобы попятиться назад, смыкая ряды.

– Привет, Фул, – произнес Ракшасас, протягивая когтистую руку. Связки кишок, обвивались вокруг ручищи демона, внутри них что-то двигалось и пульсировало.

Фул, слишком испуганный, чтобы пошевелиться, поначалу подумал, что архидиакон хочет помочь ему встать, но затем он увидел: Ракшасас держал в руке цилиндр. И даже в неровном оранжевом свете фонаря Фул разглядел, что обвязан тот голубой лентой.

– Ты не в том месте, Фул, – сказал Ракшасас и уронил цилиндр в грязь у ног Фула.

– Это убийца демонов, и он должен умереть, – заявил кто-то за спиной у Ракшасаса, и демон, который раньше держал Фула в воздухе, придвинулся ближе. Рот его шевелился, зубы клацали, слюна капала с толстых губ и падала на землю. Согласный гул поднялся вокруг Ракшасаса с Фулом, и у последнего сложилось впечатление, что когти вытягиваются, рты скалятся, обнажая зубы, гребни на спинах встают дыбом, рога опускаются, а какая-то тварь, похожая на гигантского паука, которая то выпускала, то втягивала обратно дополнительные лапы, нависла над ним.

Все приготовились.

Фул снова заморгал, картинка перед глазами по-прежнему то прояснялась, то расплывалась, он водил пистолетом из стороны в сторону, пытаясь прицелиться во всю свору демонов сразу. Рука дрожала, дуло пистолета глядело то туда, то сюда, с него капала грязь. Спусковой крючок под пальцем хрустел песком и выскальзывал. Наверное, он успеет выстрелить разок, прежде чем его разорвут на куски, подумал он, но не больше.

– Нет, – отрезал Ракшасас, развернувшись на месте. Неожиданно он как будто сделался больше, кишки на нем распухли и растопырились, словно крылья. На фоне неба он выглядел как какой-то ангел, развращенный и сгнивший, испещренный дырками и воняющий дерьмом и кровью. Он был нисколько не похож на архидиакона, который, сидя за столом, отдавал Фулу указания, смущенный и сбитый с толку Цветотравом, теперь это было нечто дикое и пугающее. Когти, торчавшие из пальцев, вытянулись и загнулись, кривоватые ноги под живым плащом из похожих на канаты кишок показались узловатыми и толстыми. Когда он выдыхал, облака черного дыма вырывались у него изо рта. Очередной дешевый трюк или же Ракшасас в гневе превращается в огненное существо? Фул не знал.

Спустя миг собравшаяся толпа попятилась, открыв проход, в котором Фул увидел здания, улицы, свободное пространство и, похоже, спасительный выход. Держа над головой пистолет и фонарь, он уперся спиной в ящик, чтобы подняться на ноги. Одежда насквозь пропиталась грязью Вороньих Высот, черной, клейкой, достающей сквозь тонкую ткань до его холодной кожи своими поцелуями. Тот демон, который раньше держал его, зарычал, но Фул просто ему кивнул – а что еще оставалось?

– Ночью произошло новое нападение, Фул, – продолжал Ракшасас, снова развернувшись к нему, его накидка из кишок обвисла и начала переползать на прежнее место на торсе. Он опять протянул Фулу цилиндр, обвязанный голубой лентой. – Мне показалось, удобнее передать это тебе лично в руки, чем задействовать Бузинного Цвета.

– Спасибо, – пробормотал Фул, принимая цилиндр.

– Архидиаконы продолжают наблюдать за тобой с интересом, Фул. Ты нас изумляешь. Как, бишь, доложил нам Бузинный Цвет, передавая твои слова? Ты говорил, что у тебя появился след и ты идешь по нему, шаг за шагом? Изумительно! Иди, расследуй дальше, приведи мне Цветотрава, найди своего убийцу. Ступай по своему следу, и мы пойдем за тобой, мы станем за тобой наблюдать. Мы всегда будем рядом, Фул, вечно у тебя за спиной. Не забывай об этом, наш маленький удивительный Фул.

«Удивительный Фул, – подумал он, пятясь к воротам и по-прежнему высоко держа пистолет. – Удивительный дурачок, за которым наблюдает весь Ад».

Саммер уже была на месте преступления. Она стояла на краю ямы, заглядывая внутрь, и когда Фул подошел ближе, он увидел слезы на ее лице.

Они находились на краю поля за Хауской, в захолустье между фермерскими угодьями и необитаемыми областями. Дорога заняла, наверное, час пешком и на одном из обшарпанных поездов, и за это время воздух успел потемнеть, сделавшись мрачно серым, и дневной свет с трудом просачивался сквозь сгустившиеся плотные облака. Поле казалось желтым в мерцающем свете Сада Огня, который доставал сюда, хотя до Сада было несколько миль. Надсмотрщик с фермы, демон, поросший грубой коричневой шерстью, с короткими кривыми ногами и длинными руками, волочившимися по земле, расставлял по периметру ямы фонари на шестах. С каждым новым зажженным фонарем картина внизу, под ногами Фула, становилась все яснее.

Яма была заполнена телами, все изорванные и избитые. Земляные стенки ямы пропитались кровью, распухли от нее, и у Фула промелькнула циничная мысль, что почва в этой части фермы хотя бы станет здоровее и плодороднее. Само поле воняло, удобренное дерьмом и кровью арухлианцев.

– Сколько? – спросила Саммер.

– Шесть, – ответил Фул, помахав сообщением, вынутым из цилиндра. Казалось, что больше: так много было кусков и так они были перемешаны. – Сопротивляться они точно никак не могли.

С краю от общей массы истерзанной плоти лежал мужской торс, голова арухлианца была вывернута под таким неестественным углом, что он как будто смотрел на Фула через плечо. Кожа на лице была залита кровью, его собственной или чьей-то еще, рот широко раскрыт. Вид у него был укоризненный.

– Почему они оказались здесь? – спросила Саммер, слезы у нее лились уже в три ручья.

– Это их дом, – пояснил демон, забивая в землю последний шест с фонарем. Фонарь закачался, отчего тела внизу как будто заколыхались темными волнами.

– Это же дыра в земле, – возразила Саммер. – Чертова дыра! Здесь нет ни стен, ни крыши. – Тут она по-настоящему зарыдала, протяжно и судорожно, и Фул подумал: интересно, она плачет по мертвым арухлианцам, по сироткам, по Горди, или по себе? Может быть, по всем сразу.

– Дом, – повторил демон. Фул, припомнив тех арухлианцев, которых уже встречал, с их желтоватой кожей и зловонным дыханием, гниющими зубами и незлобивостью, подумал, что, возможно, таков был их собственный выбор, очередной самообман в надежде сократить время пребывания в Аду. И вот, пожалуйста, все мертвы. Их души, был готов поспорить Фул, вырваны из плоти. Может быть, они наконец-то обрели то, чего хотели.

– Нам потребуется больше носильщиков, – сказал Фул вслух, снова заглядывая в яму.

Нужно было рассортировать останки, поэтому у Фула не осталось выбора, пришлось спускаться в яму и, стоя по щиколотку в жидкой грязи, перемешанной с кровью, пытаться собрать мясо и кости. Саммер присоединилась к нему, все время обливаясь слезами, пока поднимала, рассматривала, переворачивала. Фул решил, она не сознает, что плачет, а потом подумал: может, и с ним то же самое? Лицо было мокрым, хотя от пота или от слез – он не мог определить. Пока они работали, Саммер заговорила.

– Я была в комнате Горди, читала, – сказала она осипшим и сдавленным голосом. – Он делал заметки о Цветотраве, о том, чем тот питается, и о голубых вспышках. Люди разговаривали с ним, рассказывали ему разное, не знаю почему. Они почему-то верили ему.

– Да, – согласился Фул, поднимая очередной кусок тела и добавляя к аккуратной куче, которую они успели сложить. Все ноги и руки у него были в крови, запах крови стоял в носу. И запах дерьма, особенно остро ощущавшийся здесь, в яме, смешивался с металлическим запахом крови. Тонкие ошметки экскрементов обвивались вокруг его ног, пока он бродил туда и сюда между покойниками, пытаясь рассортировать, описать отдельные куски. Санитары, выстроившиеся на краю ямы, наотрез отказались помогать, согласившись только вытягивать те части тел, которые были слишком тяжелыми для Фула с Саммер, чтобы вытолкнуть их наверх.

– Он не особенно много знал о Цветотраве, однако записал, что тот может распространиться на весь Ад, а еще заключает сделки со многими людьми и даже некоторыми демонами.

– Сделки?

– Да, обмен информацией, протекция, решение каких-то проблем. И много того, о чем мы ничего не знали, – продолжала Саммер, – так много того, о чем мы даже не догадывались. Цветотрав помогает людям, а позже просит о какой-нибудь услуге. Месть, пища, сведения, хранение вещей для людей – он занимается всем, и не только для людей, но и для демонов.

«И именно поэтому Ракшасас и боится его, – подумал Фул. – Потому что он крепко держит демонов своими усиками, в точности как и людей. Стоит ли доверять своим демонам, если они могут оказаться во власти Цветотрава из-за какой-нибудь услуги, какую он оказал им?» Мысленно он увидел, как демон обращается к Цветотраву, желая заполучить какой-то особенный вид плоти, и Цветотрав добывает для него в одной из Сестер, торгует телами, умами и знаниями. Но в чью пользу в конечном итоге? Он не знал. Он расскажет все Ракшасасу, и пусть архидиаконы сами разбираются.

– Что ему удалось разузнать о голубых вспышках?

– Раньше их не было, таких не было, – ответила Саммер, поднимая не поддающийся определению кусок мяса, изодранный и истекающий жидкостями, и укладывая его к остальным на краю ямы. Слезы катились по ее лицу, медленно, непрерывно и неотвратимо. – Наиболее вероятная его догадка, что голубая вспышка – это душа, выпущенная из тела не для того, чтобы вернуться в Чистилище, как это происходит в Саду Огня, а отправленная на все четыре стороны за пределы Ада. Почти точная противоположность Падшим, решил он: Вознесшиеся.

Фул ничего не ответил, а лишь поднял наверх очередной кусок мертвой, изодранной человеческой плоти, словно предлагая его набухающим тучами небесам. Они наконец-то почти закончили, куски были собраны в аккуратные кучи. Спустя миг Саммер заговорила снова.

– Он пытался нарисовать перо, представляешь? Ничего у него не получилось, однако он сделал кучу маленьких набросков на листе бумаги, множество, повторяя снова и снова.

– Вот ведь, – отозвался Фул, невольно потянувшись ко внутреннему карману, но затем вспомнил, что пиджака на нем нет, он был сложен на земле, подальше от крови. Но даже отсюда ему казалось, он чувствует перо ангела, такое успокаивающее, такое мягкое и нежное. – А Горди ничего не написал по этому поводу?

– Нет, там были только рисунки, – сказала она. – Много плохих маленьких набросков.

Еще один кусок тела, и теперь у них под ногами остались только мелкие ошметки, а еще вонь у Фула в носу, от которой, как ему показалось, он может уже никогда не избавиться. Еще кусок, сочащийся, с обломками костей, торчащих из мяса, пронзающих его иглами, и он выложил его наверх под взгляды равнодушно наблюдавших санитаров, под набрякшее, безразличное небо.

– Почему они не дрались? Не убежали? – спросила Саммер.

– Я не знаю, – ответил Фул. – Может, они пытались, но оказались недостаточно сильными или недостаточно быстрыми.

– Может, они приняли заслуженную судьбу, будучи грешниками, – произнес Бальтазар у них над головами. Фул поглядел на ангела, который появился беззвучно. Адам стоял рядом с ним. С ними пришел и Бузинный Цвет, и Фул решил, что еще две фигуры позади ангелов, скорее всего, секретарь и архивист, преданно следующие за своими хозяевами.

– Никто не заслуживает такого, – возразила Саммер. – Они жили в яме в земле, и что-то разорвало их в клочья. Это же... – Она умолкла, словно не могла подобрать слова достаточно емкого или достаточно горестного, чтобы описать это.

– Это и есть Божественная справедливость? – поинтересовался Фул, распрямившись и обведя рукой окровавленную землю. Большинство фрагментов были уже на носилках, им оставалось вынуть всего несколько последних кусков, которые плавали среди дерьма в жидкой грязи. – Именно этого хочет Бог? – Он наклонился и выдернул из кровавой почвы длинную змею чего-то, что могло быть чьими-то внутренностями. Она скользнула у него между пальцами, и он ощутил внутри какие-то твердые кусочки; арухлианская пища, предположил он, его или ее последняя трапеза, теперь оставшаяся навсегда в кожистой трубке. Бальтазар ничего не ответил, зато Адам сказал:

– Любовь Господа есть даже здесь, хотя она и может принимать формы, которые мы не понимаем.

Фул огляделся по сторонам, гадая, где же здесь спрятался Бог. В грязи? В землистом склоне, из которого торчат спутанные корни? В дерьме и крови? Это казалось маловероятным.

– Что с ними будет дальше? – спросил Адам, когда Фул с Саммер наконец-то выбрались из ямы, вскарабкались по стенам, утопая ногами и руками в напитанной влагой земле и опираясь на корни.

– Они отправятся на допрос, – сказал Фул, – на случай, если Моргану удастся вызнать что-нибудь у тел в таком состоянии. – Он подумал о корнях и прибавил: – А затем я навещу Цветотрава: возможно, он расскажет мне, что еще видел и есть ли здесь какие-либо его части.

– Их будут допрашивать? Подвергать новым унижениям?

– Может быть, они видели что-то и смогут нам рассказать. Это ведь тот же самый убийца, согласно отчету из цилиндра, но на этот раз все иначе. Погибли не женевьевы, и тут не один человек, а группа. Убийца обезумел, потерял контроль и, возможно, допустил какой-нибудь промах.

– Допустил промах?

– Может, оставил кусочек души и он все еще тут. Морган тогда сможет найти и, наверное, даже разговорить его.

– Каким образом?

– И в Аду имеются мастера, Адам, – вставил Бузинный Цвет, заговорив первый раз с момента появления в компании ангелов. – Морган и его коллеги знают множество способов разговорить душу и плоть мертвеца.

– Возможно, я смогу помочь, – произнес Адам и направился к свернутым кускам брезента на земле, внутри которых покоились останки. Санитары отступили в сторонку, опустив глаза в землю. Один даже вскинул руку, чтобы прикрыть глаза от сияния Адама, и Фул вдруг понял, что сам больше не замечает этого света, только если тот мерцает или становится ярче, что он привык смотреть и на Адама, и на Бальтазара. «Что это означает?» – задумался он. Что он меняется или становится крепче? Он не знал.

Адам взялся за край одного брезента, отвернул его, открывая женское тело. Женщина все еще была в просторной куртке и халате, заляпанном грязью и кровью. Голова у нее была свернута набок, и сломанные шейные позвонки торчали сквозь кожу. Адам встал на колени и положил одну руку на голову женщины. Его темные одеяния опустились вокруг него в грязь, свет его разгорелся, а затем он поднялся и произнес:

– Нет. Ничего не осталось.

– Ничего?

– Ни капли. Эта бедняжка и ее товарищи ушли, от них осталось только это. Только плоть.

– И все же, – сказал Фул, – мне бы хотелось, чтобы Морган хотя бы взглянул на них. Не исключено, что в Аду он приобрел некоторые навыки, которые можно применить.

– Нет. Они не будут страдать от лишних унижений, – заявил Бальтазар, выступая вперед. Он вскинул одну руку и воссиял, яркий, как Небеса, даже ярче; его свет из красного разгорелся в белое ослепительное пекло, вынудив Фула отвернуться. Он услышал, как застонал один из санитаров, а затем свет потух, остались лишь его отпечатки перед глазами. Когда Фул развернулся, из-под кусков брезента валил жирный дым, серый в вечернем воздухе. Фул наблюдал, как голова женщины, со всех сторон омываемая белым сиянием, начала улыбаться. Нет, это не улыбка, это ее плоть съеживалась, выгорая без настоящего огня, спутанные волосы встали дыбом и исчезли, губы оттянулись назад, веки обратились в ничто, глаза закипели и испарились. Кожа свернулась, обнажив мышцы, а затем и кость под ними, после чего вспыхнуло все, обращаясь в золу, и от женщины ничего не осталось. Остальные брезенты раздулись и приподнялись, когда из-под них вырвался ослепительный голубой свет и завеса дыма, после чего грязь вокруг Фула на миг запузырилась, пока испарялась кровь. Вонь чего-то паленого наполнила воздух, и Фул услышал, как кого-то вырвало.

– Они были собственностью Ада, – сказал Бузинный Цвет, когда с сожжением было покончено.

– Да, – ответил Бальтазар, – и я дал им освобождение.

– Что не входит в твои обязанности.

– Верно, – согласился Адам, – и с ним проведут беседу по этому поводу. Небеса примут на десять душ больше, чтобы компенсировать Аду его потери.

– Пятнадцать.

– Согласен.

– Принимаю, – сказал Бузинный Свет. – Может, пойдем уже? С этим делом покончено, и надо отдохнуть. Завтра нам предстоит обсудить новые Возвышения.

Глава девятнадцатая

– Его не было там, – сказал Фул. – Это существо было в каком-то другом месте. Оно убило снова, на этот раз больше. Куда оно ушло? Куда ударит в следующий раз?

Цветотрав ответил не словами, а движением: всего его многочисленные конечности поднялись и зашуршали вокруг Фула, штуковины, служившие ему пастями, развернулись к нему, угрожающе открываясь и закрываясь.

– Ты ждешь, что я предскажу тебе будущее, маленький Фул, маленький человечек? – прозвучал наконец кожистый голос. – Расскажу тебе, что да где? Нет, Фул, ты просто развлекаешь меня, ничего больше. Я поделился с тобой той информацией, какая была, но как ты ее используешь, это уже твое дело.

– Я побывал на Высотах, – сказал Фул. Он снова разозлился, вонь погибших арухлианцев так и стояла в носу, несмотря на то, что он успел поспать, вымыться и переодеться с тех пор, как бродил среди их останков. Он присутствовал на утреннем обсуждении в бальном зале Дворца ассамблеи, скучал, слушая, как торгуется Ад и Рай. Души, предназначенные наверх, дополнительно навязанные благодаря неосмотрительности Бальтазара, меняли, покупали и продавали. Глядя сквозь грязные окна на волнующуюся, вечно движущуюся толпу, Фул клокотал от гнева, сохраняя бесстрастное лицо. Да что он такое, этот демон, который незамеченным расхаживает по улицам Ада? Который может по собственному произволу устроить массовую резню? Неужели никто ничего не видел?

После заседания Фул встретился с Саммер, прежде чем отправиться к Цветотраву. Она все утро опрашивала людей, раздавала в поездах листовки, отпечатанные на тонкой бумаге, в которых они просили о помощи, развешивала на стенах по всей Хауске новые изображения Диаманта, однако не получила в ответ ничего.

– Странно, – сказала она Фулу. – Мне всегда казалось, люди знают что-то, но не говорят, а теперь я чувствую, что они действительно не знают. Демоны не стали меня прогонять и позволили говорить с людьми, люди не проявляли агрессии. На самом деле, наоборот, чувствовалось, что они хотят помочь, просто не могут. Даже Горди тут потерпел бы неудачу, как мне кажется.

В общем, никто ничего не видел, никто ничего не знал, даже покойники хранили молчание, уста их были разорваны, но запечатаны. Фул знал сейчас так же мало, как и тогда, когда они с Горди нашли первое тело.

Нет, это не совсем правда. Он узнал, что это был демон, очень старый и могущественный, которого, судя по всему, боятся даже другие демоны, что он не испытывает интереса к сексу, его привлекает только убийство, что он вырывает души из мертвой плоти и пожирает их в припадке безумия. «Даже больше, – подумал Фул, – я знаю больше, я научился большему. Я знаю, что он забирает только одиноких людей, и это наверняка означает, что его можно увидеть, только он старается не попадаться на глаза. Почему? Он опасается, что его опознают, или схватят, и это означает, что схватить его можно. Женевьевы – идеальные жертвы, поскольку в их жизни так много демонов, они подолгу остаются с ними наедине, и потому, наверное, все демоны для них на одно лицо».

И самоуверенность этого только растет. Арухлианцы сидели в своей яме одни, их не видно от края поля, но их все-таки было шесть человек, а он все равно напал, уверенный, что они не смогут сбежать или дать ему отпор. Должно быть, он огромный, мощный. Кто-то должен что-то знать.

Значит, остается Цветотрав с его информацией.

– Я рад, что могу тебя развлечь, – сказал Фул, – но мне требуется помощь.

– Справедливый обмен, Фул, – заявил Цветотрав. – Расскажи мне о Высотах, а я расскажу тебе, что еще мне известно.

– О Высотах? Да там нечего рассказывать. Я ничего не видел.

– Ничего?

– Я вошел туда, но мне даже не удалось ни с кем поговорить, да они все равно не стали бы со мной разговаривать. И если бы не Ракшасас, мне бы не позволили выйти оттуда.

– В самом деле? Они убили бы тебя?

– Не раздумывая. Они же демоны, самые старые и самые могущественные в Аду, а я просто человек. Ну, расскажи же мне.

Он отдает приказы Цветотраву, дошло до него. «Вот же дурак», – подумал он, поглядывая на многочисленные пасти Цветотрава, выстроившиеся рядом с ним, позади него и над ним, обрамлявшие ветви, которыми стал Цветотрав. Эти многочисленные рты казались голодными, их края и шипы приобрели коричневый оттенок, лишившись своего обычного зеленого блеска.

– Это кошмарное существо, – сообщил Цветотрав, – творящее кошмарные дела. У тех из ямы не было шансов. Он заполнил небосвод чернотой и огнем, разодрал их на куски раньше, чем они успели закричать, Фул, точно так же, как он поступил с беднягой на берегу озера, а потом он ушел обратно, вернулся на Высоты. Иди, Фул, иди снова к Вороньим Высотам и жди его там. Он придет, и ты узнаешь его, когда увидишь; жди самое ужасное существо из всех, оно и будет тем, кого ты ищешь, Фул. Самое ужасное существо.

Фул вспомнил корни в стенке той ямы, подумал о том, как далеко разросся Цветотрав, и услышал собственный голос, который звучал так, словно говорил кто-то другой и из какого-то иного места.

– Это точно демон? Ты уверен? – Что за интонации в его голосе? Недоверие? Обвинение? Фул сам не знал.

Цветотрав задрожал, комната всколыхнулась и закружилась вокруг Фула.

– С чего бы мне врать?

– Все врут, – отозвался Фул. – Здесь мало правды, разве не ты сам говорил мне об этом?

– Это правда, – настаивал Цветотрав. – Возвращайся на Высоты, Фул, и найдешь там правду Ада.

Фул ждал, однако Цветотрав больше ничего не говорил. Наконец Фул сунул руку в карман и достал перо ангела; он теперь постоянно держал его при себе, потому что ощущал удивительную защищенность от его близости. Высоко подняв перо, чтобы свет заполнил комнату, он дождался, пока Цветотрав отреагирует, предложит что-нибудь за право еще раз прикоснуться к перу, однако тот так и не заговорил. «Отверженный дурак, сказано тебе, возвращайся на Вороньи Высоты, в самое сердце Ада, и делай что велено», – подумал он, развернувшись, чтобы уйти.

А потом развернулся обратно.

– Почему это ты так упорно отправляешь меня на Высоты? Если этот демон такой ужасный, как ты говоришь, ты же можешь рассказать мне, когда он выйдет, и тогда я с легкостью выслежу его. И откуда тебе знать, что он делал на берегу озера? – спросил он, снова подходя к Цветотраву. – Ты же говорил мне, что не пророс настолько далеко и ничего там не видел. Что вообще происходит?

Фул ждал, когда Цветотрав ответит, однако тот не ответил.

Вместо того он вдруг опал.

Вся его масса в углу обмякла и сложилась пополам, конечности по всей комнате шмякнулись на пол. И пасти упали, обвиснув. Откуда-то потекла тонкая струйка зеленой жижи, и воздух наполнился запахом гнили и плесени. Никогда еще Фул не видел Цветотрава таким, а когда он присмотрелся внимательнее, то заметил в комнате и другие несоответствия. Летучие твари стайками пристраивались на ветки Цветотрава, причем теперь их стало больше и они никак не реагировали на движение его пастей и не осторожничали. Не опасались. По всей комнате на полу виднелись лужицы зеленой жижи, некоторые успели высохнуть, другие были еще свежими, и спутанные лозы валялись повсюду мотками. И в самом Цветотраве произошли даже еще более заметные перемены: он сбросил листву, и она усыпала все углы в комнате и большими кучами лежала под стенами. На оставшихся листьях не было прежнего лоска, ветки высохли, кора начала отваливаться.

Фул подошел к основанию туши Цветотрава, к тому месту, где находилось его тело, когда Фул приходил сюда в первый раз.

– Что случилось? – спросил он.

Цветотрав не ответил.

Фул, теперь встревоженный, уверенный, что что-то случилось, причем уже достаточно давно, хотя он ничего до сих пор не замечал, выхватил оружие. Летучие твари задвигались и зашумели вокруг него.

– Что не так? – Он жалел, что не знает настоящего имени Цветотрава, но ведь он всегда звал его просто Человеком из Цветов и Трав или Цветотравом. С легким потрясением он понял, что знает по имени только одного-единственного человека в Аду – Саммер, теперь, когда Горди не стало. Он знал по именам больше демонов и ангелов, чем мужчин и женщин. Это же Ад, сознавал он, придуманный для того, чтобы разобщать людей, и люди старались не привлекать к себе внимания, и в данный момент он ненавидел Ад, не повседневной ненавистью, не той ненавистью, какую испытывали к нему все, но как-то сильнее, эта ненависть горела и горела, никак не угасала внутри, и весь огонь, уже бушевавший в нем, выплескивался теперь наружу. Он ненавидел, он был в гневе, а Цветотрав молчал.

Первый раз Фул протянул руку, чтобы коснуться Цветотрава. Он сделал это рукой, в которой сжимал перо, держа его тремя пальцами и трогая Цветотрава вытянутым мизинцем. Верхушка пера задела наглухо сомкнутые папоротники, формировавшие тело Цветотрава, и его стержень засветился ярче на фоне зеленой темноты. С такого близкого расстояния Фул рассмотрел, что крошечные лепестки и листики, обрамлявшие ветки на груди и животе Цветотрава, скрючились и побурели. Он поводил пером вверх и вниз по телу Цветотрава, не зная зачем, но интуитивно понимая, что это может помочь.

От прикосновения ангельского пера Цветотрав испустил протяжный стон. Это были не вполне слова, скорее шумный выдох, вырвавшийся из легких и задевший голосовые связки, которые силились прийти в движение. «А остались ли у Цветотрава голосовые связки? А сердце? Сколько вообще человеческого сохранилось в нем?» – гадал Фул.

Цветотрав простонал снова, пока перо ходило по нему вверх-вниз. На этот раз Фулу показалось, он угадал в выдохе слово «врут», растянутое и превращенное в нечто бесконечное и неровное.

Еще один взмах пера – и новый стон: «Врут». Фул, подчиняясь внутреннему чутью, развернул перо и сунул его стержнем вперед между похожими на ветви ребрами Цветотрава. Перо проскользнуло без помех, идеальный кинжал для иссыхающей плоти, и Цветотрав застонал, на этот раз громче.

– Врут, Фул, – сказал он, – все врут.

– Кто именно?

– Я, Фул... – Голос Цветотрава звучал прерывисто, искаженно, замирая на концах слов. – Я.

Свет пера разгорался внутри Цветотрава, пульсировал, бросая тени на Фула.

– Я лжец, Фул.

– В чем твоя ложь? – спросил Фул, подозревая, что уже понял, но не желая того.

– Я покойник, Фул, – сказал Цветотрав.

Фул выдернул перо из туши Цветотрава, когда тот начал заваливаться вперед. Он отпрыгнул, перевалившись через сплетение похожей на канаты древесной плоти, растянувшейся по комнате у него за спиной, и тяжело упал. Перо вырвалось из руки и секунду парило над ним, заливая всю картину ясным живым светом.

Цветотрав отделялся от своего угла, загибаясь вперед медленной изящной дугой. Его части отрывались от стен вокруг Фула со звуком ружейных выстрелов, наполняя воздух спорами и пылью. Летучие твари сорвались с конечностей Цветотрава, присоединив свои сиплые крики к общей какофонии, заметавшись широкими испуганными петлями и врезаясь в стены. Кольца Цветотрава обрушились на Фула, пока он силился встать на ноги, стараясь удержать пистолет и дотянуться до пера. Ему удалось схватить перо, но затем вся туша Цветотрава грохнулась на пол, подняв еще больше пыли, взвившейся по спирали, похожей на туманный выдох в этом бледном свете. Запах крови и перегноя исходил от опавшей плоти Цветотрава, пока вся комната вокруг Фула складывалась.

Ветви отделялись от стен, лозы, щелкая и трепеща, ссыхались прямо в воздухе над головой Фула. Листья неровно закружили, поднимаясь к потолку, а затем начали планировать вниз на волнах гнилостного ветерка. Обломки древесины, куски веток, лоз и папоротников дождем посыпались на Фула, чудовищные конечности рухнули на него, погребая под собой. Слышался треск раздираемой древесины, которая лопалась и расщеплялась, и его сопровождали приглушенные дробные удары.

Когда все конечности Цветотрава наконец отделились от стен, комната медленно осела в наступившей тревожной тишине. Фул выскользнул из-под останков Цветотрава и встал. Перо ангела медленно проплыло мимо, и Фул выхватил его из воздуха, изумляясь тому, что даже сейчас оно способно парить с такой грацией и изяществом. Разгладив перо, Фул снова убрал его в карман и развернулся, опасливо подходя к тому, что, как он теперь понимал, было трупом Цветотрава. Он пробирался через путаницу ветвей, листьев и пастей, ноги крушили части тела Цветотрава, пока он гадал, что же здесь произошло.

Цветотрав оторвался от своего обычного места в углу комнаты, и оставшаяся в стене вмятина в форме римской цифры V была темной и пятнистой. Фрагменты корней и листьев все еще цеплялись за штукатурку, вросшие в нее, а в стене виднелись две дыры, в самом центре того пространства, которые обычно занимало тело Цветотрава. Присмотревшись, Фул заметил и две дыры в центре теперь оказавшейся на виду спины Цветотрава. Здесь еще сохранялась его первоначальная плоть, бледно-розовая и гладкая, с проросшими из нее усиками, тянувшимися откуда-то из-под кожи. Дыры были с рваными краями, блестящие изнутри, красно-коричневые от крови, отражавшей свет.

У Фула не было выбора, пришлось карабкаться наверх по бокам Цветотрава, чтобы добраться до дыр в стене, и сквозь них он увидел садик позади дома Цветотрава. В зелени была проделала огромная брешь, кусты, ветки и деревья вырваны и отброшены в стороны, а то, что не было вырвано, безжизненно клонилось к земле. Пробоины в кирпичной кладке свежие, решил Фул: на голых поверхностях стены не было мха, красный кирпич, выставленный теперь всем ветрам, был разломан только что. Неровная прогалина в спутанной растительности заканчивалась у стены, прямо под дырами.

Фул развернулся к отверстиям в спине Цветотрава. Они были глубокими, дюймов шесть в диаметре, и выглядели они... как? Не гладкие, не ровные – наоборот, с зазубренными краями, но явно свежие, как будто их пробили кулаком, а не прорезали. Фула посетила вдруг жуткая мысль, и он убрал пистолет обратно в кобуру. Он медленно просунул в дыры руки, и они по локоть вошли в спину Цветотрава. Плоть была холодная, клейкая, наполненная острыми обломками, которые царапали кожу Фула. Он сунул руки глубже, преодолевая сопротивление, ощущая запах гнили, сырости и плесени, и когда двигаться дальше стало невозможно, он оказался в Цветотраве почти по самые плечи.

На дне отверстия он нащупал, осторожно водя пальцами, то, что больше всего напоминало набор толстых струн и канатов. Эксперимента ради он надавил на канаты («Не канаты, – подумал он, – жилы, мускулы, волокна плоти, ветви, стебли и корни, сплетенные воедино»), затем сжал сильнее, а затем потянул.

Части Цветотрава пришли в движение.

Оно было очень слабым, это движение, просто некоторые конечности на другом конце комнаты задергались. Фул потянул еще раз, пересиливая сопротивление закоченевших волокон в руках, и еще одна часть Цветотрава напряглась, пасти дернулись и открылись. Фул ослабил хватку, и рты рухнули обратно на пол. Он вынул руки из отверстий, усиленно размышляя. «Кто-то управлял Цветотравом, словно марионеткой, манипулировал этими узлами плоти и голосом, чтобы снабжать меня ложной информацией, чтобы отправить меня по ложному следу». Они вторглись внутрь Цветотрава со спины, захватили его, искорежили и заставили говорит то, что им нужно. «Управляемый дурачок», – подумал Фул, скорбя по Цветотраву. Он не знал его по-настоящему, даже не любил и опасался, но Цветотрав все равно не заслуживал такого конца – превратиться всего-навсего в инструмент, выброшенный, когда в нем отпала нужда.

«Преступник хотел, чтобы я погиб, – продолжал размышлять он, – хотел, чтобы обитатели Высот убили меня. Но почему? И почему бы не убить меня собственноручно? Зачем действовать таким образом? Потому что я слишком заметен? Потому что имеются связи между мною и им или потому что я угроза, потому что он не хочет, чтобы я догадался, что представляю для него некоторую опасность. И каким образом? Что я могу ему сделать?»

Фул услышал снаружи какой-то треск, а затем кто-то пронзительно закричал.

Воздух был заполнен дымом.

Ниже по улице языки пламени вырывались из окон одного небольшого бара, отбрасывая оранжевые и красные всполохи на соседние здания. Крик сделался громче, это был не один голос, а целый хор, в нем слышались пронзительные нотки ужаса, басовые – гнева и рев множества демонов. Фул перешел на бег, приближаясь к источнику пламени и выдергивая пистолет. Несколько силуэтов впереди него переметнулись через улицу, скрывшись в узком проулке, все они громко орали на бегу. Откуда-то дальше впереди доносились звон бьющегося стекла, новые крики и визги.

Горели костры, их свет заливал небо над Фулом, создавая подобие потолка из клубившихся облаков и дыма. Он миновал несколько незначительных пожаров: перед барами горели бочки и кучи мусора. Демоны толпились тут же, затаптывая пламя, отчего по улицам разлетались искры. Люди бежали из клубов густеющего дыма, некоторые явно были женевьевы, другие просто посетители баров. Один человек был охвачен огнем, его руки и рукава горели, и товарищи хлопали по нему, пока он подвывал.

Когда Фул приблизился к центру Хауски, на улицах прибавилось публики и хаоса. Он прошел мимо группы людей, швырявших камни в витрины баров, а прочие метательные снаряды – в любого демона, который появлялся на улице. Большая группа людей забаррикадировала дверь бара, который назывался просто – «Мясо», и демоны вопили по другую сторону баррикады, потому что у них за спиной разгорался огонь.

В Аду бушевали массовые беспорядки.

Фул, конечно же, слышал этот термин, в его «Путеводителе» это называлось одним из самых тяжких преступлений, только сам он никогда подобного не наблюдал. И никто до сих пор. Вместо того чтобы удирать окольными путями, держа глаза долу, люди сражались с демонами, банды осаждали демонические существа, швыряя в них камни, колотя их палками и досками, выдранными из деревянных рам. За то короткое время, пока Фул решал, как быть дальше, шум нарастал, вопли становились все громче и безумнее. Все страхи, вся ненависть вырывались всплесками брани, пока мужчины и женщины сражались. Фул услышал, как они скандируют: «Мы достойны!» и другие слова. Именно этот лозунг он видел на плакатах в толпе, собиравшейся во время заседаний, посвященных Возвышению, вспомнил он – и вдруг подумал, а стихийный ли это бунт или же подготовленный заранее.

Фул разрывался на части. Будучи человеком, он хотел, чтобы демоны пострадали, получили сдачи за все те разы, когда унижали и причиняли ему боль, однако, будучи одним из сборщиков информации, он знал, что его полномочия простираются на всё и на всех, так должно быть, иначе это никакие не полномочия. В «Путеводителе» говорилось, что его задача – защищать всех обитателей Ада, на практике это было зачастую невозможно, и его роль была сведена к тому, чтобы подчищать за ними грязь. Но теперь это означало, что ему предстоит защищать демонов от людских толп.

Какая-то компания на главной площади Хауски взяла в кольцо демона, в котором Фул узнал работника одного из крупных баров. Он был один из множества, не великий, не могучий, без связей, едва ли чем-то отличавшийся от безымянных секретаря и архивиста, определенный исключительно своей функцией и ничем более. Фул неоднократно наблюдал, как он и ему подобные творят бесчисленные мелкие бездумные жестокости, в точности так же, как и все прочие демоны. Сейчас же он стоял на четвереньках, и толпа колотила его, кулаки, сжимавшие камни, опускались быстро и жестко, обломки стекла, обернутые тряпками или зажатые между двумя деревянными щепками, врезались в него. Его плоть, дубленая кожа, как у всех демонов, пока выдерживала напор, однако это не будет длиться вечно, уже сейчас виднелись порезы на боках и на макушке чешуйчатой головы, а отрубленный кончик хвоста подергивался, забытый, в грязи. Люди плевали в демона, наступали на него, выкрикивали оскорбления. Чья-то нога ударила по одному горящему желтому глазу, погасив его свет, словно задули свечу, из глаза брызнула светлая жидкость, и Фул принял решение. Он вскинул пистолет и выстрелил в воздух.

Хотя вдалеке мятеж продолжался, люди на площади притихли, когда вокруг прокатилось эхо выстрела. Фул протолкнулся между ними, пользуясь их ошеломлением, и сказал:

– Хватит.

– Это же демон, – возразил кто-то из толпы.

– Да, – подтвердил Фул, – и уже хватит.

Демон поднялся за спиной Фула – он не столько увидел, сколько ощутил его движение, умудрился отскочить в сторону, когда тот ринулся вперед и пушечным ядром врезался в ближайшего в толпе человека. Мгновение ничего не происходило, а потом все пришло в движение. Демон с человеком сцепились и покатились, сбивая с ног людей вокруг. Остальные разом кинулись к ним, но не осмеливались бить, потому что боялись зацепить человека. Челюсти демона сомкнулись на человеческом лице, голова его начала распухать и надуваться, пока он вытягивал из человека его ночные кошмары. Зубы впивались в щеки человека, и кровь брызгала во все стороны, пока они катались по земле. Фул побежал за ними, крича, чувствуя, как пистолет в руке потяжелел от веса новой пули – а потом вцепился в демона. Кожа у того оказалась скользкая и горячая и выскользнула из его хватки, когда он выкрикнул: «Стоять!» Но демон продолжал жевать, срывая новые куски плоти с человеческого лица и выставляя напоказ свои неровные коричневые зубы, залитые кровью. Фул от беспомощности приставил пистолет к основанию шеи демона, убедился, что дуло смотрит в сторону от человека, и нажал на спусковой крючок.

Пуля впилась демону в шею и вышла с другой стороны в брызгах молочно-белой крови. Демон завыл, заметался, выпустив человека. Толпа немедленно накинулась на него снова, и на этот раз, уже ослабевший, он не смог выстоять под градом камней, дубинок и стекла. Кровь, хлеставшая из раны в шее, собиралась в лужу под ним и впитывалась в землю, затоптанная ногами толпы.

Когда мелкий демон умер, толпа окружила Фула, его молотили кулаками и хлопали, но не пытаясь побить, а в знак одобрения, а затем все они ушли, утекли куда-то искать новую жертву. Фул стоял над телом демона, сильнее обычного ощущая внезапно навалившуюся усталость. Чего хорошего он тут сделал? Он перевел взгляд на тело человека с изжеванным лицом, с которого на землю свисали обрывки кожи.

Воздух вокруг него вспыхивал оранжевыми пятнами огня, дым валил все гуще и гуще, клубясь над головой. Искры рассыпались и пританцовывали, когда сверху, словно хлопья черного снега, падали куски золы. Огонь издавал запах, но не костра, как в Саду Огня, а чего-то грязного и острого, полного алкогольных испарений и паленых волос, а еще обугленной одежды.

Ад горел.

Такое не могло длиться долго. Пока Фул наблюдал, на краю площади появилась фаланга демонов постарше, они бежали трусцой, шаркая ногами и кое-как держа строй, а потом, разбившись на тройки и попарно, рассеялись по боковым улицам и барам. Скоро воздух наполнился криками людей, спасающихся бегством. Фул, внезапно ощутив упадок сил, уселся на землю рядом с телом демона. У его ног лежал мертвый бунтарь, лицо уже окоченело, застыв в кровавой усмешке.

Отряд демонов, теперь уже шагавший вразброд, остановился в центре площади, и из их рядов выдвинулся Бузинный Цвет. Отчего-то Фул нисколько не удивился. Он вынул из кобуры пистолет и взял его за дуло. Металл до сих пор был теплым. Когда Бузинный Цвет подошел, он протянул ему оружие, не поднимая взгляда.

– Что ты делаешь, Томас? Мне это не нужно.

Вот теперь Фул поднял на него глаза. Хотя он сидел, его голова находилась почти на одном уровне с головой Бузинного Цвета. Подсвеченные сзади огнями, которые бушевали теперь по всей Хауске, волосы маленького человечка завивались на голове крутыми спиралями, а черты его лица терялись в тени. Крики эхом разносились по улицам и на площади, дым валил из выбитых окон и дыр в крышах. Горящая зола кружила вокруг, искрясь и переливаясь. «Может, именно таким и был Ад, – подумал Фул, – жарким, шумным, полным смерти и боли».

Фул снова протянул свой пистолет и произнес:

– Я убил демона. Ты же пришел за мной.

– Нет, Томас, нет, у тебя не будет неприятностей из-за того, что ты убил это мелкое существо, – сказал Бузинный Цвет. – На самом деле, совершенно наоборот. Ад доволен тобой. Ракшасас и остальные архидиаконы довольны! Цветотрав больше не вызывает у них беспокойства, а ты все дальше и дальше продвигаешься в поисках таинственного убийцы.

Бузинный Цвет покопался в большой сумке, висевшей у него на плече, вынул из нее что-то и бросил на вытянутую руку Фула. Когда Фул согнул локоть, он обнаружил, что это темная куртка с большими карманами и галунами на плечах. Еще на куртке имелись крупные металлические пуговицы, заблестевшие в свете пожаров. Бузинный Цвет выудил из сумки что-то еще, такие же темные брюки, и тоже протянул Фулу.

– Это в знак благодарности Ада, Томас.

– Благодарности?

– Ты защитил демона, Томас.

– Нет, я убил его.

– Твои соплеменники увидели, что ты убил его, это верно, но перед тем, как убить, ты его спас. Ад видит такое, Томас, и он не забывает. Ты вызываешь интерес, Томас. Ты пытаешься делать то, чего в Аду не делали прежде никогда, и это так волнующе – наблюдать, куда приведет тебя очередной поступок. Ты изучал Цветотрава, ты изучаешь этого убийцу, и твое расследование вынудило убийцу использовать Цветотрава против тебя, и таким образом Ад избавился от явления, которое грозило перерасти в неприятности. Этот бунт – реакция на происходящее, на смерть Цветотрава и на что-то еще, на то, что ты делаешь. Ты создаешь, Фул, а созидание вовсе не свойственно Аду. Эта новая одежда – твоя униформа, знак твоего нового статуса. Точнее, она доказывает, что Ракшасас и архидиаконы, а через них и вся Канцелярия, признают тот статус, каким ты и без того обладаешь, просто до сих пор он не вызывал должного уважения.

Фул не знал, что на это сказать. Он поглядел на куртку со штанами, на блестящие пуговицы, провел пальцами по плотной грубой ткани, затем пощупал тонкую материю одежды на себе. Он снова поглядел на Бузинного Цвета. Кажется, что-то требовалось сделать, и он сказал:

– Спасибо.

Что-то с треском рухнуло на землю на другой стороне площади, рассыпав по земле брызги стекла и металла. Откуда-то сверху раздались крики; подняв голову, Фул увидел, как какой-то человек бежит по карнизу здания, которое еще не успел охватить огонь. На бегу он раскидывал какие-то бумажки, и эти белые листки, планируя через густой дым, посыпались на них.

Бузинный Цвет протянул руку и схватил одну из бумажек, когда она пролетала мимо. Он поднял ее повыше, присмотрелся, покрутил из стороны в сторону. На этой тонкой бумажке в неверном, мутном свете Фул разглядел какие-то слова и вроде бы картинку.

– Что ж, – произнес Бузинный Цвет, передавая бумажку Фулу, – тебя заметило куда больше глаз, чем я предполагал, Томас.

Листок был обрезан неровно, края лохматились, слова на нем были написаны толстыми и корявыми буквами.

Под лозунгами был грубый рисунок, и Фул не сразу догадался, что это, должно быть, его изображение.

Глава двадцатая

Затем Фул провел самые странные несколько минут в обществе Бузинного Цвета за все время своего пребывания в Аду. Маленький чиновник принялся перечислять все места, где возникли волнения, в подробностях пересказывая, что именно происходит и кто участвует: какие бары горят или разгромлены, где именно собираются группы людей и чем они заняты, какие из демонов ранены, а какие буйствуют на улицах.

И все это происходило не в одной только Хауске – например, в одном из пансионатов толпа женевьев напала на своих хозяев, после чего попыталась поджечь здание, а на одной из ферм работники на поле (не арухлианцы, рассеянно отметил про себя Фул) ополчились на надсмотрщиков. Несколько из них погибли от ответной атаки, когда товарищи надсмотрщиков явились им на помощь, а остальных прямо сейчас, как сказал Бузинный Цвет, согнали в один из сараев, где они и сидят под замком, надеясь на спасение, но в ожидании смерти. Что-то сожжено, что-то рушится, люди попрятались, разбежались или до сих пор разбойничают.

Фул слушал Бузинного Цвета, а беспорядки бушевали вокруг них, и ощущение было такое, словно они беседуют в каком-то пузыре: они с Бузинным Цветом внутри, а весь остальной Ад – снаружи. Шум побоища, пронзительные вопли, грохот, пожары, рев и крики, топот бегущих ног и цоканье когтей по земле доносились словно откуда-то из бесконечного далека. И ничто не приближалось к ним – ни бежавшие мимо люди, ни топавшие через площадь демоны. Даже дым пожаров висел над ними, не опускаясь к земле, а сбиваясь в облако у них над головами.

Наконец Бузинный Цвет договорил, завершив речь вопросом:

– Итак, Томас, что ты рекомендуешь?

– Рекомендую?

– Что нам делать, Томас, чтобы затушить огонь, чтобы взять ситуацию под контроль?

Фул растерялся. Саммер успела подойти где-то на середине речи Бузинного Цвета, понял вдруг он, и теперь стояла у него за спиной. Она была в новой униформе, похожей на его собственную, которая болталась на ее хрупкой фигуре мешком, и если бы он не знал ее, то ни за что не определил бы, женщина перед ним или мужчина. Фул повернул к ней растерянное лицо, однако, когда она шагнула к нему, Бузинный Цвет зашипел на нее. На мгновение лицо маленького человечка исказилось, рот растянулся, издавая шипящие звуки, и только когда Саммер остановилась, его физиономия обрела нормальный вид.

– Я не знаю, – произнес в итоге Фул. – Что мы можем?

– Как именно ты хочешь задействовать свои войска? – спросил Бузинный Цвет.

– Какие войска?

– Твои войска, Томас, солдат, которые пришли на помощь, желая вернуть Аду его прежний вид, – пояснил Бузинный Цвет, махнув себе за спину на выстроившихся в неровную колонну демонов. – Демонов, которые хотят порядка, Томас, которые мечтают о тех временах, когда они были в Аду законными правителями, а люди – просто рабами, материалом, предназначенным мучиться от огня, кипящего масла, камней и кнутов. Они даже согласны временно послужить под командованием человека, лишь бы добиться своей цели и вернуть в Ад порядок, Томас. Они полностью в твоем распоряжении.

– Войска? – повторил Фул и перевел взгляд на униформу, лежавшую сейчас у него на коленях. Что все это значит? Что здесь происходит? Ему казалось, земля Ада уходит у него из-под ног, и он уже в свободном падении, и голова кружится то ли от радостного воодушевления, то ли от ужаса. Листовки все еще падали с неба, некоторые опускались, а затем снова взмывали, подхваченные потоками разогретого воздуха, поднимались по спирали и исчезали где-то над крышами домов. Человека, бросавшего их, нигде не было видно. – Кто-то должен пойти и остановить надсмотрщиков, которые убивают работников с ферм, – произнес он в конце концов. – Это самая отдаленная точка, поэтому кто-то должен отправиться туда немедленно.

– Кто? – спросил Бузинный Цвет.

– Не знаю, – сказал Фул, но затем исправился: – Вот эти двое, – он указал на первых двух демонов в ряду. Те немедленно тронулись с места, быстро шагнув назад, и исчезли в клубе дыма.

– И? – настаивал Бузинный Цвет.

«Я не знаю, как это делается», – подумал Фул, а затем почувствовал, что Саммер мягко коснулась его плеча. Он перевел взгляд на мертвого демона и мертвого человека, увидел, как носки его башмаков зарываются в землю, покрытую пятнами крови, вспомнил о Горди, о его записях, соединенных ниточками, и принял решение.

– Пожары необходимо потушить, – заявил он, – а не то все выгорит дотла. Огонь же распространится.

Фул быстро прошелся по списку несчастных случаев, составленному Бузинным Цветом, и отправил демонов все улаживать: остановить драки, освободить людей, погасить огонь, восстановить порядок, предотвратить гибель, предотвратить разрушение – он выдавал одно указание за другим, и каждый раз демоны, на которых он указывал, исчезали, не задавая вопросов. «Я – человек, отдающий приказы демонам, – подумал он. – И они подчиняются!»

Когда все демоны ушли, Бузинный Цвет кивнул Фулу, крутанулся на своей миниатюрной пятке и тоже исчез. Последнее, что успел разглядеть Фул, – как крошечную фигуру поглощают клубящиеся черные облака и ее завернувшиеся по спирали волосы стоят над головой, сливаясь с тенями.

– Что это было? – спросила Саммер, наконец подходя и останавливаясь рядом.

– Не знаю, – признался Фул. Зола с хрустом рассыпалась под ногами, запах пожаров разъедал ноздри. Он поднял голову: человек с листовками снова появился на крыше, и, хотя он находился слишком далеко, чтобы его рассмотреть, Фул неожиданно ясно осознал, что тот наблюдает за площадью и наверняка видел все, что происходило тут в последние минуты. Когда Фул пристально поглядел на него, человек вскинул руку со сжатым кулаком и прокричал какие-то слова, которые перегретый воздух подхватил и унес прочь, а затем неистовая голубая вспышка расколола небо, превратив человека и здание, на котором он стоял, в угловатую, лишенную объема черную тень.

Поначалу мозг не отреагировал: просто голубая вспышка, мазок на картине горящей Хауски, но затем пришло осознание – это была вспышка, голубая вспышка, взметнувшаяся в небо. Но ведь этого не могло быть. Или могло? Настолько близко, всего в паре улиц отсюда? Нет.

Да.

Даже не раздумывая, Фул бросил свою новую униформу и вскочил, побежал туда, откуда пришла вспышка. Спустя несколько мгновений Саммер припустила за ним, с легкостью нагнав его своими длинными молодыми ногами. Когда они обогнули кучу горящих деревяшек и рванули в переулок между баром с женевьевами, еще одна вспышка разорвала ночь впереди, и эта оказалась даже ярче первой. Ее отпечаток запечатлелся в глазах у Фула, и он споткнулся, ударившись плечом в неровную кирпичную стену. Последовала третья ослепительная вспышка, заполнив проулок пляшущим голубым светом, в котором бежали Фул с Саммер.

Проулок выводил в какое-то грязное пространство, в широкий двор, протянувшийся на задворках сразу нескольких заведений Хауски. Друг против друга гнили кучи мусора, испуская густое зловоние, смешанное с испарениями сточных канав, под ногами Фул ощутил грязь, ненадежную и водянистую. Между кучами мусора валялись обломки мебели, стулья без сидений, скамейки с разбитыми ножками, столы с расколотыми столешницами в порезах. Эту часть Хауски, заброшенную и разрушенную, видел мало кто из людей, это Фулу с Саммер и Горди доводилось едва ли не каждую неделю забирать тела из подобных мест.

Они осторожно пробрались через двор, тесно прижимаясь к задней стене, по необходимости обходя кучи мусора, и оба держали оружие перед собой. В дальней части двора оказалось еще больше задних дверей заведений, скрытых высоким забором, который, в свою очередь, был частично заслонен горами отбросов.

– А был... – начала Саммер, но в следующий миг что-то бледное взметнулось между двумя кучами впереди.

Оно рванулось в воздух и шмякнулось в стену перед ними, соскользнув по кирпичной кладке с таким звуком, словно рвалась бумага. Саммер вскрикнула, выстрелив, и теплый оранжевый свет дульного пламени охватил их длинными пальцами. Грязь и вода брызнули в стороны в том месте, куда угодила пуля, которая с визгом отрикошетила, оставив после себя закрученную струйку пара.

Это оказалось тело.

На нем было не так много повреждений, как на предыдущих жертвах, однако те, что были, выглядели даже страшнее. Это был человек, не женевьева, решил Фул, а обычный посетитель бара, какой-то фабричный рабочий в замасленной одежде, с черной каймой под ногтями и въевшимися в кожу вокруг носа и рта следами грязи по контуру дешевой маски, которую надевали рабочие на смену. Горла у него не было, плоть была вырвана до самого позвоночника, края раны неровно махрились. Верхняя часть тела полностью перекручена, и носки ног смотрели назад, а не вперед, рубаха разорвана на плечах. Тело в этих прорехах было проткнуто громадными когтями до самых костей, казавшихся ослепительно белыми на фоне красных мышц. Все это Фул уловил после одного краткого взгляда, изумляясь тому, как много успел заметить, какими внимательными успели сделаться его глаза, хотя сам он при этом просто пробежал мимо тела к проходу между двумя горами мусора, через который и явился преступник.

Откуда-то из дальнего конца двора донесся треск, ворота широко распахнулись, затем с грохотом захлопнулись, и Фул побежал дальше на этот звук, за демоном, распахнувшим ворота и оставившим столько мертвых людей на своем пути. Грязь хлюпала, прилипая к Фулу, пока он бежал, вода брызгала ему на штаны, стекала по носкам ботинок, леденя ноги, а затем он оказалась перед воротами.

Это были одни из нескольких ворот в заборе, деревянные, старые, поцарапанные, с осыпающейся краской. Фул потянул створки на себя, отскочил назад на случай, если демон дожидается его там. Демона не было, за воротами оказался всего лишь еще один переулок, короткий и пустынный, ведущий неизвестно куда. Фул побежал по нему – Саммер не отставала ни на шаг – и выскочил в один из кварталов, населенных демонами.

Хауска, насколько знал Фул, гораздо меньше, чем кажется и остается в памяти; она, словно сточное отверстие в трубе, притягивает к себе все, в том числе внимание и страхи людей, однако в реальности это просто одна главная улица с несколькими короткими поперечными улицами и переулками, застроенными борделями и барами, заведениями, где демоны вгрызались в страхи, потери и ужас купленных ими людей. Точно так же, как женевьевы обитали в своих пансионах, а рабочий люд считал некоторые районы Ада своими, демоны селились вместе тесными группами в кварталах, именовавшихся четвертями, хотя их было, по непроверенным сведениями Фула, как минимум пять и они составляли целый обширный район демонов под названием Труба. Фулу до сих пор не доводилось бывать ни в одной из четвертей, и вот сейчас он замешкался перед входом: он зашел так далеко, как никогда раньше, оставив позади рассуждения, здравый смысл и безопасность, однако же он не до конца утратил ощущение себя и инстинкт самосохранения. Это квартал демонов, это Труба, и им с Саммер следует действовать осмотрительно.

Прошло всего несколько секунд, а пребывание в Трубе начало действовать Фулу на нервы. Архитектура зданий была здесь какой-то неправильной. Прямо перед ним невысокие, приземистые постройки казались нормальными, но пока они с Саммер углублялись в квартал, держась середины дороги, те дома, которые оставались на периферии зрения, кажется начинали принимать какие-то немыслимые формы, словно были неправильно приставлены друг к другу строителем, или изгибались, оставаясь за спиной, или даже разворачивались, чтобы наблюдать за их продвижением. Большая часть окон была заколочена, доски кривые и почерневшие, по меньшей мере из одного ряда окон ручьями стекала вода, оставляя на стенах узоры из пятен, похожие на подтеки постоянно высыхающих и снова текущих слез.

– Куда он ушел? – шепотом спросила Саммер.

Фул не ответил, но махнул пистолетом, отправляя Саммер в дальний конец улицы, а сам принялся обследовать ближний. Он дергал каждую дверь, встречавшуюся на пути, однако ни одна не открылась. Саммер отрицательно покачала головой, когда он обернулся на нее, и подергала одну из запертых дверей, показывая ему, что имеет в виду.

Некоторые из дверей на самом деле оказались воротами, и Фул поднялся на цыпочки, чтобы заглянуть за одни. За воротами оказался узкий проход между зданиями, слишком узкий для того, чтобы называться хотя бы проулком. Точно такие же проходы тянулись и за остальными воротами, почти все они были пустыми, хотя в одном из них Фул разглядел кучу вроде бы костей, затянутых грязью и, судя по виду, обгрызенных.

Ничто не двигалось, ничто не производило ни звука, однако Фул чувствовал, что за ним с Саммер наблюдают, всматриваются из бесчисленных комнат за заколоченными окнами и дверями, подглядывают с крыш. Здесь было холоднее, и дыхание Фула вырывалось туманом, влажные облачка пара тянулись за ним следом, пока он шагал вперед. Он улавливал промельк движения за забитыми окнами, кляксы тьмы перемещались, когда он проходил мимо. Доносились какие-то шепотки, долгий выдох, растянутый и ехидный. Дробный топот слышался из-за дверей – какие-то существа без пальцев на ногах старались двигаться потихоньку, присматриваясь к вновь прибывшим.

По здешней дороге ходили нечасто. В некоторых местах образовались плотные наносы из грязи и мусора, тяжелые кряжи, спрессованные от времени и не проминавшиеся под ногами, когда Фул наступал на них. Вот и теперь перед ним оказалась одна из таких преград, наверное фута два высотой, протянувшаяся поперек дороги. Он забрался на кучу, не сводя глаз с дверей рядом, затем поглядел на Саммер, которая до сих пор топталась на другой стороне дороги, однако опередив его футов на десять. Она обернулась, когда он забрался на кучу, и он увидел, как ужас отразился на ее лице. Фул попытался отпрыгнуть, однако оказался недостаточно быстрым, чтобы спастись от удара того существа, которое поднялось у него из-под ног.

Когда его отбросило назад, у него перед глазами на мгновение промелькнуло нечто, покрытое грязью и навозом, поднявшееся из земли, куда закопалось, и это нечто, расставив громадные ручищи, двинулось на него, сверкая глазами и скаля зубы. Фул умудрился выстрелить, вспышка ослепила его, а в следующий миг что-то вцепилось в него, бешено мотая из стороны в сторону.

В итоге Фул врезался в стену, от удара дрожь прошла по всему телу, и он выронил пистолет. Он почти сполз на землю, прижатый лицом к стене, когда демон ударил его снова, дернув в сторону и перевернув; Фул ободрал лицо о кирпичную кладку, и ноги подкосились. Он ощутил, как слезает кожа, ощутил боль, словно жала насекомых вонзились в то, что осталось от его щеки, а в следующий миг его плечо оказалось в грязи и голова ударилась о пистолет. Демон напрыгнул на него, впечатывая ногами в почву, вбивая туда его лицо. Фул пытался вдохнуть, набрал полный рот омерзительной на вкус грязи и задохнулся, сплюнул, ощущая, как скрипит на зубах песок, как обдирает ему десны. Он снова вдохнул, почувствовал какие-то крошки в глубине горла, попытался вызвать рвоту, только выхода для нее не было – рот стремительно наполнялся желчью, отработанным воздухом и грязью; Фул задыхался, не мог вдохнуть, а затем раздался гулкий грохот, и тяжесть спала с него.

Фул перекатился, выдергивая лицо из земли, которая, кажется, не хотела его отпускать, и изрыгнул из себя массу слюны, рвоты и грязной жижи. Кашляя, он попытался встать, набирая полную грудь мерзкого воздуха, ободранное горло засаднило, и его снова вырвало. Глаза болели, лицо горело, мелкие капли рвоты попали на тыльную сторону ладоней. Придерживаясь за стенку, он кое-как принял сидячее положение, с присвистом дыша. Он никак не мог сосредоточить взгляд, видел лишь сквозь пелену, как что-то выцветшее и темное, в неровных заплатах, отползает от него. Фул заморгал, избавляясь от земли в глазах, и увидел, что подходит Саммер, держа перед собой пистолет. Она выстрелила еще раз, и воздух заполнил вопль. Демон проскочил мимо Фула, метнулся обратно на дорогу, ведущую в Хауску, и врезался в одни из ворот. Дерево треснуло от удара, ворота вырвало из петель, и затем тварь скрылась; Саммер выстрелила еще разок и бросилась в ворота вслед за демоном.

Фулу удалось подняться на ноги. Щека была словно в огне, и, когда он поднес к ней руку, пальцы сразу же намокли от крови. Он еще немного поморгал, потер глаза, и нормальное зрение вернулось к нему. Он снова закашлялся, отплевываясь. Изо рта вывалилась какая-то коричневая полужидкая дрянь. Он потянулся за своим пистолетом, сдержался, когда накатила волна тошноты, после чего двинулся в ту сторону, где скрылись Саммер с демоном.

Ворота находились между двумя зданиями, из заколоченных окон которых лилась вода, а за воротами начинался новый переулок, узкая полоска земли, уводящая вниз под горку к луже темно-коричневой жижи. Фул слышал о таком, о демонах, живущих в воде над уровнем земли, которые заполняют свои дома необходимыми им жидкостями. Просачиваясь наружу, вода скапливается вокруг домов, здесь она стекала сзади. Поверхность воды рябила, волны плескали в стены, затем откатывались назад, находя друг на друга. Всполохи света играли на волнах, рассыпаясь на искры и собираясь снова. Саммер не было видно.

Фул шагнул в воду, нашаривая дно носком ботинка. Почва казалась мягкой, кашеобразной, и он не понимал, на что именно наступает. Ему было дурно, тошнота подступала все сильнее, заставляя стискивать челюсти, крутя и баламутя живот. Зрение снова начало туманиться, мир разделился на две картинки, затем снова сложился в одну. Он крепко зажмурился, стараясь сосредоточиться, а когда открыл глаза, увидел яркую вспышку.

Она не была голубой, зато яркой – светло-желтое дульное пламя, – а вслед за вспышкой раздался приглушенный грохот. Воздух над головой содрогнулся, и Фул оступился, упав на одно колено. Вода доходила до груди, воняла стоячим болотом, отчего его затошнило сильнее и вырвало в третий раз, потому что он не смог удержаться. Из него выплеснулось всего ничего жидкости, горькой на вкус, однако ему сразу полегчало, и он даже сумел снова подняться. Он подумал, что надо бы окликнуть Саммер, но ему не хватило сил.

Переулок в нескольких футах впереди расходился в разные стороны. Фул повернул налево, повинуясь интуиции, о наличии которой у себя до сих пор не подозревал, и заметив отпечаток руки на стене и то, как вода разошлась и сомкнулась снова, давая понять, что именно здесь кто-то прошел. Чем дальше он шагал, тем глубже становилась вода, и сейчас она доходила ему до пояса. Он жалел, что при нем нет фонаря или другого источника света, потому что дома теперь нависали над ним и в затопленном переулке было почти темно. Что-то задело его по ногам, затем двинулось дальше, и он понадеялся, что это плавучий мусор, а не что-то живое. Какие же демоны живут вот так? Он пытался припомнить, но не смог, Горди, разумеется, знал бы, однако Горди мертв.

Впереди был тупик. Фул подошел к кирпичной стене в том месте, где смыкались два соседних дома. Прямо над водой находилось окно, а рядом с ним в кирпичной кладке зияла дырка, срез был ровный и – Фул потрогал пальцем – теплый. «Выстрел Саммер», – подумал он. Окно было открыто, он подтянулся на невысокий подоконник, а затем медленно забрался в проем. Тело болело, и он провозился там несколько минут.

Пространство за окном было темным, и когда Фул перевалился на другую сторону, оно еще показалось ему обширным и пустым, ощущение было, что это склад или амбар. Воздух был холодный, и движения Фула многократным эхом возвращались к нему, отраженные от стен. Он почти ничего не видел, поскольку влажный свет от окна освещал всего несколько футов под ним. Фул прислушался, однако не услышал ни Саммер, ни того, за кем они гнались. Он не видел, куда идти, и все сокрушался, что у него нет никакого света с собой, пока не вспомнил: есть.

Фул вынул из кармана перо ангела и поднял высоко над головой. Пусть и неяркое, свечение разлилось по всему пространству вокруг, придав очертания теням. Он увидел вокруг обширную пустоту и пыльный деревянный пол. В некоторых местах от пола до потолка поднимались квадратные кирпичные колонны. Одна-единственная цепочка следов, темных и сырых, тянулась через все помещение, каждый последующий след был бледнее предыдущего, по мере того как подсыхали подошвы Саммер. Фул двинулся по следам.

Следы огибали колонны, иногда шагая широко, иногда семеня впритык друг к другу. «Она бежала и замедлялась, приспосабливаясь к местности, наверное прислушиваясь», – подумал Фул. И еще: «Маленький хвастливый дурачок». Он понял, что подобные мысли отвлекают его от страхов. Каждый сделанный им шаг был шагом за демоном, ярости которого хватало, чтобы вырывать души из плоти и перекручивать тела, придавая им новые формы, – у него не было причин считать, что он сможет выстоять или победить подобное существо, однако он все равно шел по следу. «Зачем, – недоумевал Фул, – зачем я это делаю? Из-за покойников? Ради всех этих женевьев, которые спят на проволоке? Справедливости ради? Нет, нет и нет, ничего из этого».

«Из-за полномочий. Потому что если не сделаю я, то кто?»

Раздался еще один выстрел, проревевший в почти полной тишине, затем, мигом позже, пронзительный крик. Кричала Саммер, но крик вдруг захлебнулся на середине, оставив недосказанность. Фул побежал, стремясь, как он считал, к источнику звука. Призрачные шаги Саммер уже испарились, остались только зарубки в пыли, разделенные несколькими футами, которые тянулись к дальней стене помещения. Впереди был какой-то свет, бледнее свечения пера, в котором он почти растворялся, подрагивая. Фул поднажал, чувствуя, как дыхание разрывает ему горло, чувствуя, как тело сопротивляется усилию, как намокшая ткань брюк липнет к ногам, как пульсирует лицо и в животе сжимается и хлопает. Перо дрожало, пока он бежал, свет метался взад и вперед. Фул обогнул одну из колонн, все еще следуя за зарубками в пыли и надеясь, что Саммер снова подаст голос, чтобы он смог ее найти, что он услышит ее за собственными сиплыми вдохами.

Впереди, раскинув руки, поднялась какая-то тень на бесчисленных, похожих на палки нижних конечностях, словно гигантский паук, поджидавший его, кинулся ему навстречу из своей паутины. Ноги у Фула вдруг ушли вперед, обогнав верхнюю половину тела, и он рухнул на пол.

Первая мысль была, что надо бежать, за ней по пятам явилась вторая, что это здание каким-то образом опускается, погружается обратно под воду. Пол был залит жидкостью, плотной и густеющей, которая покрыла Фула, пока он барахтался, пытаясь встать. Она прилипла к его лицу, затекла в рот, соленая и горькая, и он сплюнул, ожидая, что демон может наброситься на него в любой момент. Пистолет скользил в руке, и он старался взять его понадежнее, однако тот ерзал, пальцы соскользнули со спускового крючка, и он принялся нашаривать его снова. Привалившись к очередной колонне, Фул постарался собраться, развернулся, держа оружие перед собой, а над головой – перо ангела.

Страшная тень не шевельнулась.

Зато она производила звук. Фул отважился поднять голову и увидел, что с чудовища сочится и капает жидкость, над которой поднимаются тонюсенькие струйки пара. И на полу собираются в лужу тени, которые тянутся в его сторону. Нет, это не тени, а что-то иное. Лужа растекалась по полу, и он рассмотрел цвет – темная ржавчина, потому что это была кровь. Кровь покрывала все, крови было так много, а существо над ним было вовсе не демоном, а Саммер.

Она висела между двумя колоннами, раскинутые руки держались на разодранной форменной куртке, обмотанной вокруг каменных опор. Голова свесилась на грудь, волосы упали на одно плечо, а живот у нее был распорот, и все внутренности выдраны наружу, свисая широкими петлями, которые слегка покачивались. Брюки тоже были разорваны и намотаны на колонны, чтобы удержать ноги в растянутом положении. Тело белело в тех местах, где не было залито кровью, но кровь, густая, блестевшая красным, была почти повсюду. Тоненькие голубые нити света пробегали вверх и вниз по телу Саммер, вырывались на волю, а потом возвращались обратно. «Ее душа», – подумал Фул, а затем уловил какой-то бледный отблеск у нее на боку, и что-то жестоко ударило его в висок.

От удара Фул отлетел, с треском приземлившись в лужу крови Саммер и заскользив по полу. Это было больно, искры боли вспыхивали в голове, и он разозлился, разъярился от собственной беспомощности. Фул попытался встать, однако сигнал от мозга телу потерялся где-то на середине пути, исказившись, и потому он встал не прямо, а как-то боком, ноги отказывались выполнять приказания, его повело на сторону, и он снова упал. Глаза заливали кровь и боль, он как будто тонул, мир сгущался вокруг него, теряя определенность. Тело Саммер висело, разлагаясь, превращаясь в нечто, не имеющее краев, и он увидел, как бледное существо приближается к нему; он понял, что это то самое, и с ним покончено насовсем – покончено с беспомощностью и страхами, с болью и неуверенностью, и выбора у него не осталось – с каждым шагом приближающегося демона полоска его жизни сужается еще на чуть-чуть, и скоро не останется ничего. Пистолета у Фула не было, выскользнул где-то в озере из крови Саммер, потерялся, однако перо ангела он по-прежнему сжимал в руке и потому поднял его, изумляясь исходившему от него свечению, и, несмотря ни на что, сумел улыбнуться, дожидаясь того, что случится дальше.

Глава двадцать первая

– Какой ты везучий, – произнес чей-то голос. Голос был негромкий, но все равно с грохотом врезался в мозг Фула, отдавшись эхом камнепада в каньоне. Он попытался сесть, но его стиснули путы боли. Мышцы в нижней части спины свело судорогой, он упал обратно на, как он понял теперь, мягкий матрас, прогнувшийся под ним, и головокружительная волна боли прошла через все тело, крепко его сжимая. Он услышал собственный стон, и голос прибавил: – Не пытайся двигаться, пока еще рано.

Пока боль затихала, не исчезая, но хотя бы возвращаясь в стадию угрожающую, но не нападающую, Фул повиновался голосу и лежал неподвижно. Кто-то обошел изножье кровати и приблизился к нему сбоку, взял его за запястье. Фул эксперимента ради пошевелил головой – в щеке запульсировало, и заныли зубы, разболелась вся челюсть, но он, по крайней мере, в состоянии двигаться. Впрочем, перед глазами все было подернуто дымкой, с потолка той комнаты, куда он попал, свисали приглушенно светившие фонари, однако их цвет и форма остались для него загадкой. Он поднял руку, но обладатель голоса, размытое белое пятно, удержал его и сказал:

– Не все сразу. Тебя здорово поколотили, будет больно.

Голос передвинулся дальше вдоль кровати, и Фул увидел, что он принадлежит молодому человеку. Тот был облачен в несвежий белый халат поверх обычного для Ада костюма, состоявшего из серой рабочей рубахи и штанов, под глазами у него залегли полумесяцы теней, почти черных от усталости. Фул теперь ясно видел его, и внезапно угол зрения расширился, и он увидел над своей кроватью муслиновый полог, ниспадавший пышными волнами до самого пола, отчего все вокруг и расплывалось. Человек перехватил взгляд Фула и пояснил:

– Чтобы обеспечить тебе немного приватности.

– А где я? – отважился спросить Фул, однако голос походил на сиплое карканье, какое он даже сам не узнавал. Человек подсунул руку под затылок Фула, не обратив внимания на то, как он дернулся, и очень бережно приподнял его. Другой рукой он поднес к губам Фула стакан с водой, сказав:

– Глотни. Медленно.

Фул глотнул. Вода была холодная, она промыла дорожку в пыли, которой, как оказалось, было покрыто его горло. Он глотнул еще, обмывая теперь зубы и ощущая, как они стынут с левой стороны. Он пощупал ту часть десны языком и обнаружил, что зубов там почти не осталось.

– Где я? – повторил он свой вопрос, с радостью услышав, что голос звучит почти нор-мально.

– Это госпиталь Иёмантэ, – сказал человек. – А я Дроу.

– Что случилось? Почему я здесь? – спросил Фул, оглядывая себя сверху вниз. Он лежал раздетый и чистый, грудь была обмотана бинтами. Он чувствовал, что под простыней, доходившей ему до пояса, он лежит совершенно голый. – Где моя одежда?

– Тебя принесли сюда, – сказал Дроу. – Твою одежду сожгли.

– Но... – начал Фул, однако Дроу перебил его.

– Беспокоиться не о чем, маленький человечек принес тебе другую одежду.

– Маленький человечек? – переспросил Фул, и тут до него дошло, о ком говорит Дроу. – Бузинный Цвет?

– Я не знаю. Тебя принесли сюда два демона, что вполне обычно для этого места. Я подумал, ты несколько староват для женевьевы, впрочем я встречал и постарше. Этот маленький человечек – Бузинный Цвет, ты сказал? – появился почти сразу после них со стопкой одежды для тебя и пистолетом. Он сказал мне, что ты Фул, сборщик информации.

– Да, – подтвердил Фул, а потом вспомнил о Саммер. – А со мной больше никого не приносили?

– Нет.

Надежда была тщетная, он знал это еще до того, как задал вопрос. Саммер разорвали пополам с невероятной жестокостью, она никак не могла выжить. Сначала Горди, теперь Саммер отобрали у него, вырвали из Ада, пока полыхали пожары и лилась кровь. «Может, они как раз и есть счастливчики, – подумал он, – потому что вырвались из всего этого, а я до сих пор здесь». Дроу он спросил:

– Госпиталь Иёмантэ? А что это за место?

Вместо ответа Дроу опустил Фула обратно на кровать, на этот раз подсунув ему под спину две тощих подушки, чтобы он смог оглядеться, полулежа. Он отдернул в сторону муслиновый полог, закрепив на ржавом металлическом крючке, вкрученном в стену.

– Иёмантэ, – сказал он, обводя рукой комнату перед глазами Фула. – Здесь мы лечим женевьев и марий.

Это оказалось вытянутое помещение с высокими сводчатыми потолками, со светло-коричневыми деревянными панелями на стенах, вдоль которых стояли ряды кроватей. Некоторые были задернуты муслиновыми пологами, скрывавшими людей на них, но другие были открыты, и на каждой Фул видел по молодому человеку. Некоторые бодрствовали, лежали с открытыми глазами и таращились в потолок. Двое сидели и болтали, остальные спали, пребывали в забытьи или даже хуже – в свете ламп лица у них были белые.

– Демоны бывают грубыми со своими игрушками и ломают их, – пояснил Дроу. – Иногда они приносят их сюда в надежде, что мы сумеем починить, чтобы можно было играть снова.

Человек на кровати рядом с Фулом был спеленат бинтами, окровавленные белые полоски обматывали его грудь и доходили до шеи. На лице багровели царапины, покрытые коростами. Женевьева на следующей кровати пристально всматривался в Фула. Один глаз у него был налит кровью, совершенно красный вокруг громадного черного зрачка, и синяк играл всеми цветами радуги. На шее виднелись еще синяки, в которых Фул узнал отметины толстых когтистых пальцев. Он хотел заговорить, но не стал, не зная, что именно сказать этому человеку. Вместо того повернул голову к Дроу.

– Здесь одни мужчины, – заметил он.

– На самом деле, юноши, – поправил Дроу. – Как и все женевьевы. У женщин отдельные палаты в Иёмантэ, чтобы не было никаких склок.

– Склок?

– Между женевьевами и мариями. Они не ладят, часто дерутся. Мы стараемся держать их подальше друг от друга, иначе никому не будет покоя.

Марии – женские версии женевьев, и всех их лечат здесь, а он даже не подозревал о существовании Иёмантэ. «Сколько всего еще ты упустил за время своих блужданий по Аду?» – удивлялся Фул. Сколько еще других жестокостей, сколько еще других мест, подобных этому? Сколько людей попали в его поле зрения? С другой стороны, разве не в этом суть Ада? Избегать чьего бы то ни было внимания, держаться тише воды ниже травы и надеяться, что никто не проявит к тебе интерес? Быть ничем, меньше, чем ничем, в том месте, где быть чем-то опасно? Фул вздохнул, поморщившись от боли в груди, вызванной этим вздохом.

– Некоторые синяки у тебя выглядят очень нехорошо, – заметил Дроу, переходя на деловитый тон. – Еще, возможно, треснули одно-два ребра. И чудовищные повреждения лица. Что произошло?

– На Томаса напали, – произнес Бузинный Цвет, оказавшийся рядом с кроватью, – во время исполнения им служебных обязанностей. Привет, Томас. Как себя чувствуешь?

– Не знаю, – честно признался Фул. – Больно, когда шевелюсь. Вообще все болит.

– Да, – сказал Бузинный Цвет. – Нападение было зверское.

– Как я оказался здесь? Подозреваю, это твоя заслуга?

– Разумеется. После твоего блистательного распределения войск ситуацию в Хауске и окрестностях удалось быстро взять под контроль. Ракшасас дал мне разрешение направить двоих из войска, завершивших работу, на поиски. Они пошли по твоему следу до жилища водяных демонов и нашли тебя.

– А это было еще там? – Это, та тварь, для которой до сих пор не было имени, тварь, убившая Саммер, женевьев, арухлианцев и, косвенно, Горди.

– Оно сбежало, услышав, как приближаются воины, – пояснил Бузинный Цвет. – Оно любит тени и приватность. И все-таки, Томас, я уверен, настанут иные времена. Ты был так близко.

– Да, – согласился Фул. «Такой близкий дурачок, просто недостаточно близкий».

Бузинный Цвет протянул что-то Фулу. Это был цилиндр пневмопочты, обернутый не голубой и не красной лентой, а зеленой.

– Первое Возвышение, – сказал он. – Состоится завтра, и требуется твое присутствие.

– Да, – буркнул Фул, принимая цилиндр. Передвижение душ, вознесение нескольких счастливчиков. Это означает, что посланники Рая почти завершили свою работу, им осталось быть здесь всего несколько дней. – Где Саммер?

– Мертва, – сказал Бузинный Цвет. – А, ты имеешь в виду ее тело? Отправили в Сад, Томас, как и остальные тела в Аду.

– Нет, – спешно возразил Фул, подавшись вперед и не обращая внимания на боль в животе, груди, руках, ногах, голове и сердце. – Нет, мне надо, чтобы ее отправили к Моргану. Требуется допрос. Немедленно.

– В самом деле? Ну, если ты настаиваешь, Томас. Я отправлю кого-нибудь из воинов в Сад, чтобы ее забрали, пока она не попала в пламя. Будут другие приказы?

– Нет, – сказал Фул, а потом: – Да. Тело из Хауски тоже необходимо допросить, и я хочу, чтобы обоими занялся Морган – не Тайдимэн и не Хэнд.

– Как пожелаешь, – согласился Бузинный Цвет. – Я прослежу. Теперь я оставлю тебя отдыхать. И, пожалуй, прежде чем уйти, дам кое-что почитать. – Бузинный Цвет вынул из кармана кипу бумаги и протянул Фулу. Листок, лежавший сверху, он уже видел – листовка, слетевшая вчера с крыши в Хауске, остальные были такого же размера. На второй красовалось очередное схематичное изображение самого Фула и под ним подпись: «Этот человек убивает демонов»; на следующей – другое, хотя такое же схематичное, изображение Фула и фразы: «Он сражается за нас» и «Борись вместе с ним». Остальные были похожими, вариации на одну и ту же тему. Глядя на них, читая их, Фул чувствовал, как в нем разрастается новая боль, точнее старая боль становится больше и пронзительнее.

– Я не хочу этого, – сказал он Бузинному Цвету. – Я не просил их. Я тут не при чем.

– Канцелярия знает, – кивнул Бузинный Цвет. – Поверь, Томас, знает, поскольку ты до сих пор жив, чтобы заявлять о своей невиновности. Вчера вечером ты оказал Аду услугу, однако, как оказалось, обитающие в Аду люди тоже тебе признательны. Такие листки появились по всему Аду, Томас. Тебя замечают не только те, кто наверху, но и те, кто внизу. А ты посередине, Томас, и Ад вращается вокруг тебя. Поразительные времена настали, не правда ли?

– Наверное, – согласился Фул, все еще в смятении. Он выронил бумажки на пол, стараясь доказать Бузинному Цвету, что это ему неинтересно.

– Я пойду, – произнес Бузинный Цвет. – Или осталось что-то еще?

– Да, – сказал Фул после паузы, в которую старался сосредоточиться и думать. – Я не понимаю.

– Не понимаешь чего?

– Ничего. Все не имеет смысла. Например, вот это место, госпиталь Иёмантэ. Зачем?

– Что – зачем, Томас?

– Зачем он здесь? Они лечат некоторых женевьев и марий, однако не всех. Почему же просто не оставить их умирать, заменяя новыми из Чистилища?

– Томас, за последние несколько дней ты стал удивительно наблюдательным, наверное тебе следует поучиться и слушать тоже. Адам ведь уже говорил тебе. Ад не место для полной безнадежности, Томас, это место, где дозволено разгораться самым мизерным искрам надежды. Почти все женевьевы проживают короткую, полную жестокостей жизнь, даже по меркам Ада: их забивают до смерти, они становятся жертвами изуверства своих клиентов. Однако одного, двух, десятерых приносят сюда и спасают. Они возвращаются и рассказывают своим друзьям, если у них есть друзья, своим товарищам, таким же женевьевам, об этом месте, и вдруг вспыхивает мельчайшая искра надежды в сотнях сердец, что, если они пострадают, может быть их тоже спасут. Это место служит той же цели, что и Возвышение.

Конечно, настоящей благотворительностью или добротой тут и не пахнет. И существование этого места для демонов оправданно исключительно деловыми соображениями. А вот Канцелярия допускает существование этого места по куда более сложным причинам. Посмотри на Дроу. Хороший человек? Да. Дождется ли он когда-нибудь Возвышения? Нет.

– Почему?

– Подумай над ответом сам, Томас. Подумай о том, что ты уже знаешь, и сам ответь мне на свой вопрос.

– Потому что, – сказал Фул после секундного размышления, – тогда люди решат, что Возвышение возможно заслужить, и это даст им не просто надежду, но устремления. Надежда на Возвышение должна оставаться чем-то случайным, что невозможно толком рассмотреть, что дается не тем, кто заслуживает, а тем, у кого нет на это очевидного права. Обида, страх, омерзение и крохотная мерцающая искра надежды, до которой никак не дотянуться, это ведь Ад, верно?

– Разумеется. Иёмантэ, Возвышения, случайные люди, которые вроде бы добиваются здесь подобия счастья, как двое твоих покойных коллег, – всему этому Ад позволяет произрастать крошечными чахлыми ростками, отчего для всех остальных все становится лишь неизмеримо хуже.

– Да, – согласился Фул. Бузинный Цвет знал о Горди с Саммер, несмотря на все их старания и предосторожности. А разве он ожидал чего-то иного? Нет. Он только надеялся и сейчас осознал, что надеялся тогда на подобное счастье и для себя, и он ненавидел Бузинного Цвета за то, что выставил сейчас его надежду напоказ, заставив понять. Он лег обратно, глядя вверх, на муслин над головой.

– Ад не должен быть легким и милым, Томас, – продолжал Бузинный Цвет на удивление мягко. – Это же Ад, предполагается, что это место для наказания. И всем нам полагается страдать. Мы пляшем под музыку тех, кто стоит над нами, даже я, и надеемся, что эта пляска порадует наших хозяев.

– Да, – снова согласился Фул и закрыл глаза.

– Завтра, Томас, – сказал Бузинный Цвет все так же мягко. – В новом мундире. Возвышения начинаются завтра.

Фул не собирался, но, должно быть, заснул, потому что спустя какое-то время его разбудил шум далекого движения. Двери открывались и закрывались, перекликались голоса, где-то кто-то громко закричал. Фул приподнялся на локте, морщась от выстрелов боли, пронзившей плечи и спину.

– Просто новая смена заступает, – пояснил один из женевьев, заметив, как он озирается. – Не волнуйся, скоро все успокоится. Дроу со всеми остальными уйдут домой, а новые придут. Им далеко до смены Дроу, и они ни черта не смыслят в том, как нас лечить, но помогут дойти до туалета, если приспичит, поднесут воды и все в таком роде. Ты ведь он, да? Тот, который убивает демонов?

– Да, – подтвердил Фул, со смущением понимая, что у него под кроватью валяются листовки, а мочевой пузырь заявляет о себе. Он сел на кровати, перекинув ноги и свесив их на пол. Оглядел свое обнаженное тело, увидев росчерки новых ранений. Кожа на бедрах почернела от синяков, по левой ноге тянулась длинная ссадина, правая была сплошь покрыта царапинами, синяками и распухла вокруг колена. Двигать ею было больно.

– Поболтай ногами вперед и назад, – посоветовал тот же самый женевьева. – А то все тело затечет, тебе надо расслаблять мышцы.

– Спасибо, – отозвался Фул, тут же последовав совету. Было неприятно, однако движение действительно помогло разжать тиски боли. – Давно ты уже здесь?

– Несколько дней. Я почти готов выйти и вернуться к работе, – сказал молодой человек. – Я Пэрри. А ты Фул?

– Точно, – ответил Фул, и тут понеслись крики.

Поначалу Фул подумал, это просто очередной пациент Иёмантэ: крики через неравные промежутки времени раздавались постоянно, пока он бодрствовал, крики страха и боли. И этот начался на низкой ноте, но быстро взлетел так, словно глотку кричавшего что-то раздирало изнутри, а затем звук резко оборвался. Раздался грохот и новые крики, много сразу, наложившихся друг на друга. Серия ударов прокатилась эхом, вслед за ними послышался треск рвущейся ткани, сменившийся влажным частым шлепаньем.

Новые крики, что-то вроде смешка, какой мог бы издать обладатель рта, не приспособленного толком для смеха, и знающий о смехе только понаслышке, опять грохот, крик, а затем голос.

– Я тебя чую, Фул, – проорал он, и слова отдались эхом, поднимаясь к потолку, где и затерялись между фонарями и потолочными балками. – Я чую тебя!

Женевьевы, лежавшие в одной палате с Фулом, завопили, их голоса влились в какофонию ударов, криков и эпизодического бульканья, которое доносилось снаружи. Фул поднялся, забыв о своей наготе, забыв о боли, забыв о полном мочевом пузыре, и заковылял вокруг кровати. У дальней стены стоял шкаф с открытыми полками, и на одной из них лежала стопка его одежды. Он присел на корточки, быстро отшвырнув униформу в сторону, выискивая кое-что еще, что могло быть там. Выискивая свой пистолет, надеясь, что кто-нибудь его подобрал и принес сюда, пока он спал.

Тот оказался под униформой. Кто-то неумело почистил его, и в углублениях на металле, в грубых стыках до сих пор виднелись подтеки грязи и крови Саммер, однако он хорошо, надежно и тяжело лег в руку. Опираясь на кровать, чтобы не рухнуть, Фул выпрямился и развернулся лицом к двери. Теперь уже было невозможно понять, какие крики несутся снаружи, а какие издают женевьевы внутри палаты. Некоторые из молодых людей вылезли из кроватей и лихорадочно одевались. Один – Фулу показалось, это Пэрри – сумел придвинуть свою кровать к двери и орал, чтобы остальные сделали то же самое. Фонари над головами начали раскачиваться из стороны в сторону, порождая подвижные черные тени в оранжевом свете, между которыми метались розовые и коричневые тела пациентов. Почти все толкали кровати к дверям, ставили их на попа, приваливая друг к другу, металлические каркасы с матрасами образовали неопрятную кучу. Выглядела она хлипкой и ненадежной.

Фул вскинул оружие, нацелив на баррикаду и дверь за ней, и выстрелил. Прошло несколько мгновений, но в конце концов женевьевы умолкли, и он сказал:

– Хорошо. Успокойтесь, встаньте у меня за спиной. Ходячие помогают тем, кто не может передвигаться. – Он надеялся, что тварь за дверью как-нибудь потеряет его запах, не сумеет его отыскать, однако он сильно сомневался в этом. Словно желая подкрепить его подозрения, голос зазвучал снова, как будто воздух с трудом проталкивали сквозь толщу грязи:

– Я чую тебя, Фул! Я знаю твой запах, знаю, где ты!

Фул, голый, успел уже доковылять до середины палаты, вытянув перед собой руку с пистолетом, который слегка подрагивал, некоторые из молодых людей устремились за ним. Другие так и лежали в кроватях, покинутые остальными, но все они что-то бормотали, плакали и кричали. И гул их голосов казался каким-то физическим присутствием, которое своей навязчивостью мешало Фулу как следует видеть и выводило из равновесия.

Снаружи донесся очередной жуткий вопль, перекрывший все остальные, взлетевший до визга и даже непонятно чей – мужской или женский. Завершился он щелчком и каким-то бульканьем, словно кто-то выпил, после чего снова раздался рокочущий смех.

Двери загромыхали.

– А вот и мы, – сообщил голос почти буднично, и дверь с треском распахнулась, а потом снова захлопнулась, ударившись о самодельную преграду. Кто-то взвыл от ярости, и дверь распахнулась во второй раз, на этот раз сорванная с петель и закинутая на гору кроватей и матрасов. Баррикада опасно зашаталась, развалилась под грохот металла, после чего обладатель голоса оказался в комнате вместе с ними.

Ему пришлось согнуться пополам, чтобы пройти в дверь, и на ходу он вырвал почти всю дверную раму, деревянные панели выскочили из стены, повиснув на его широких плечах. Торс у него был чудовищно огромный, напоминавший бочонок, голова над ним косматая, с вихрами волос и двумя закрученными зловещего вида рогами, глаза горели красным огнем. Сам он был покрыт длинной засаленной шерстью, которая стояла торчком и колыхалась вокруг него от каждого движения.

– Фул! – выкрикнул демон, а затем протянул невозможно длинную руку, схватив одного из лежачих пациентов, и Фул вдруг понял, что уже видел раньше это существо – это тот самый похожий на паука демон из толпы на Вороньих Высотах.

Когтистая лапа сомкнулась на лодыжке парня и дернула, потянула, размахивая им так, что он стукнулся о все металлические каркасы кроватей, прежде чем оказаться рядом с демоном. Женевьева врезался в мясистый торс демона, и его крики внезапно сделались приглушенными. Послышалось жуткое короткое шкворчанье, и человек растворился в плоти демона, шерсть которого сомкнулась вокруг него, пронзая тело, впиваясь, и какая-то часть его исчезла бесследно, а все остальное хлынуло на пол густым брызжущим потоком. Демон взревел от смеха, снова вытянул руку, на этот раз схватив женевьеву с другого конца комнаты.

– Фул, – выкрикнул он снова, когда второй женевьева врезался в его торс и со шкворчанием обратился в мокрое место, – я пришел за тобой!

Фул в миг ужасающей ясности увидел, как тело твари распухает от растворенных в нем останков людей из Иёмантэ, успел подумать: «А где же Дроу?», после чего выстрелил.

Пуля прошла слишком высоко, выбив кусок кирпича из тонкой стены позади демона. Тот припал к полу и пополз вперед, словно гигантский паук, расшвыривая каркасы кроватей с матрасами, а затем встал в полный рост перед Фулом, когда новая пуля сформировалась, и он выстрелил во второй раз. Теперь пуля вошла демону прямо в живот, выпустив наружу дурной запах и струйки темной густой жидкости, задымившейся в тех местах, где она брызнула на пол. Демон отпрянул в сторону, снова припал к полу, а потом прыгнул на Фула. Фул успел в один кошмарный миг увидеть, как демон летит к нему, раскинув конечности, как колышется на нем шерсть, как искажено от боли его лицо, а в следующий миг он упал, и тварь пролетела над ним. Фул попытался перекатиться на бок, но затекшее тело слушалось плохо, и вместо того он упал обратно. Занозы впились в кожу, когда он развернулся, пытаясь разглядеть, куда подевался демон.

Тот приземлился перед сбившимися в кучу женевьевами в дальнем конце комнаты и двинулся на них, сграбастал тощими лапами и потянул к себе. Фул выстрелил снова, не заботясь о цели, и кончик одного рога твари рассыпался вдребезги, подняв облачко пыли. Демон взвыл, крутанулся на месте, присев, и снова засеменил в сторону Фула. Он рвался к Фулу, широко растянув пасть в ухмылке и выставив напоказ зубы, размерами и цветом напоминавшие человеческие черепа. Фул выстрелил еще, и один глаз демона взорвался, красное свечение потухло в дрожащей массе плоти и гноя. Демон завизжал, выкрикивая имя Фула, метнулся вбок и едва не схватил его – одна конечность прошла в паре дюймов от Томаса.

Демон ударил по одной из кроватей, лежавший на ней человек успел крикнуть разок и тут же растворился в волосатой шкуре с таким шипением, словно сало жарили на решетке. Тварь металась по палате, путаясь в складках муслина и одеялах с кроватей, и в итоге неуверенно замерла. Конечности демона теперь укоротились, втянувшись вовнутрь и дрожа, и он поглядел на Фула. Пуля в пистолете еще не успела налиться. Фул был пока беззащитен, и он пятился назад в надежде выиграть для себя пару секунд. Кто-то кричал, может даже он сам – он не смог определить.

– Ты без приглашения явился в наш дом и требовал, чтобы мы разговаривали с тобой, – прошипел демон, – и ты думал, мы потерпим такое? Это ты убивал наших братьев? Напал на Бар-Игуров в их собственном доме? Ты человек, Фул, меньше, чем пустое место. – Он разинул пасть пошире. Слюна капала, падая на пол, который начал дымиться. – Здесь нет Ракшасаса, чтобы защитить тебя, человек, – продолжал он. – И я собираюсь насладиться моментом.

Он прыгнул.

Фул выстрелил, но не в демона, а над ним. Пуля прошла сквозь фонарь, свисавший с потолка, расшвыряв по сторонам осколки стекла и взорвав сосуд с маслом. Жидкий огонь дождем хлынул на демона, пропитывая муслин и тонкие шерстяные одеяла, какие тот успел на себя намотать. Ткань вспыхнула мгновенно, и когда демон, корчась, упал на пол, он уже вовсю горел. Фул снова нажал на спусковой крючок, но ничего не произошло. Демон визжал, судорожно дергаясь на полу, оставляя после себя след из трепещущего огня. Фул сумел устоять на ногах, выстрелил снова, и на этот раз пистолет громыхнул, выпустив пулю в пламенеющую корчившуюся массу.

– Бегите, – проорал он, махнув уцелевшим молодым людям. Они кинулись бежать, все еще крича, а Фул успел перехватить Пэрри и сказал: – Помоги неходячим. Живо! – А затем развернулся к демону и выстрелил еще раз.

Изначальные очертания того уже смазались в пламени – неровная черная масса в самом центре бушующего пожара. Одна конечность высунулась, слепо зашарила по полу, выискивая Фула, зарылась в доски пола, затем дернулась, помогая горящему демону подтянуться. Несмотря на огонь, он умудрялся говорить, хотя голос звучал еще более искаженно, выплевывая слова шариками пламени.

– Ты подохнешь, мелкое дерьмо, – сказал демон, – человечишка, пустое место.

Фул ощущал жар горящего демона, все еще слышал крики, несущиеся через весь Иёмантэ, и поднял оружие. Прицелился в голову демона, теперь уже шар ярко-желтого пламени, из которого до сих пор торчал одинокий красный глаз.

– Все демоны Ада увидят, как ты сдохнешь, – пообещало горящее чудовище. Его глаз распух и взорвался, содержимое глазницы моментально закипело и испарилось.

– Да пошли они, – сказал Фул, спуская курок.

Глава двадцать вторая

В какой-то миг Фул утратил ощущение времени. Он считал, день еще не кончился, пусть далеко за полдень или даже ранний вечер, однако в памяти смутно отложилось, что, когда он выбрался из пылающего госпиталя Иёмантэ, ночь была в разгаре и начался дождь.

Грозы в Аду бушевали частые и неистовые, проливные дожди заливали улицы, порождая холодные ручьи, которые бежали между домами и плескали в основания стен. Они превращали улицы в наносы грязи и камней, по которым стремительно неслась вода. Адские ливни уносили прочь людей, подхваченных потоками, в которых было столько грязи и грунта, что, по слухам, тебя словно колотило жидкими камнями.

– По слухам, – проговорил он вслух, не беспокоясь о том, кто может его услышать. – Вечные слухи.

Дождь падал крупными каплями, ударяя в землю с такой силой, что выбивал ошметки грязи, летевшие вверх, навстречу воде, и Фул видел в основном собственные ноги, тогда как остальной мир вокруг двигался серыми силуэтами, лишенными четких очертаний. Свет пожара отражался в воде, обращая ее в тусклое оранжевое свечение, и, хотя дождь лил как из ведра, Иёмантэ горел жарко. Облака пара валили от здания, потому что дождь встречался с огнем, столбы пара с шипением поднимались в ночное небо, порождая призрачные, смазанные лица, таращившиеся сверху на Фула.

Он так и выскочил на улицу голый, сидел на грубом бордюрном камне, отделявшем пешеходную дорожку от проезжей части, обхватив руками колени и запрокинув голову. В разгар суматохи он где-то выронил свой пистолет, растерял бинты, обматывавшие грудь, и синяки с коростами резко выделялись на бледной коже. Одна из них лопнула, и кровь тоненькими струйками стекала по ребрам. Щека горела, саднила там, где на нее падали капли дождя.

Чтобы выбраться из Иёмантэ, пришлось поблуждать в пекле, таща за собой перепуганных женевьев через густой черный дым, оживленный искрами и языками огня. Пока он искал выход, толпа мужчин и женщин у него за спиной, становилась все больше, потому что по дороге в их ряды вливались все новые отчаявшиеся, охваченные ужасом пациенты. Некоторые несли товарищей, некоторые хромали, кто-то плакал, кто-то кричал, а кто-то шагал в угрюмом молчании.

Из-за демона здание загорелось и в нескольких других местах, потому что он посбивал с потолка фонари, когда искал Фула, и многочисленные источники возгорания стремились навстречу друг другу, пока Фул стремился к выходу. Некоторые открытые им двери вели в очередные палаты, наполненные дымом, огнем и перетрусившими людьми, за другими были только огонь и жар. Некоторые же оказались настолько горячими, когда он прикасался к ним, что он так и оставил их закрытыми.

Фул не знал, сколько народу погибло в здании, наверное много. В одной из комнат он видел почерневший комок из людей, на котором все еще играл огонь, и дым валил, источая вонь горелого мяса и паленых волос. Крики неслись со всех сторон, однако он не отличал человеческие голоса от треска горящей, взрывающейся древесины. Шел он все время не разбирая дороги, поскольку понятия не имел, где здесь входы и выходы, и ему пришлось двигаться наудачу. По меньшей мере один раз он оказался в тупике и с трудом развернул толпу своих охваченных ужасом последователей, заставив их двинуться обратно. Воспоминания у него сохранились смешанные, отрывочные и противоречивые. Вроде бы он нашел комнату, полную стеклянных сосудов, содержимое которых кипело, срывая с горлышек крышки и вырываясь наружу брызгами и тучами пара? И, кажется, перешагнул через тело какой-то марии, на которой уже пировали две мелких твари – демоны и сами почти горели, однако не обращали внимания на огонь, увлеченно пожирая останки? Он не знал наверняка. Знал только, что Иёмантэ горит и если он остановится, то тоже сгорит.

Выход он нашел скорее по счастливому стечению обстоятельств, чем по трезвому расчету. Узкий лестничный пролет, ведущий вниз, вывел Фула в затянутый дымом просторный вестибюль с сорванными с петель дверями. Подгоняемый сзади клубами черного воздуха с лестницы, Фул вывалился на воздух уличный, хватая его ртом, и его тут же с силой вырвало, дымом в основном. Люди беспорядочно топтались рядом, некоторые наталкивались на него, а он подумал о пожаре и демонах, и его снова вырвало. Ребра болели, все тело болело.

Внутри Иёмантэ что-то взорвалось, выбросив в небо сжатый кулак огня. Крыша госпиталя с ревом провалилась внутрь, балки держались еще мгновение, вырисовываясь на фоне пламени ребрами скелета, а затем они тоже загнулись и рухнули. От строения осталась в основном коробка стен, едва ли способных удержать пламя внутри, окна превратились в зазубренные квадраты, оранжевые, желтые и красные, и дверной проем, через который вышел Фул, был теперь заполнен огнем. Почти все женевьевы и марии, спасшиеся из Иёмантэ, разбежались, те же, кто остался, сбились в кучу и наблюдали, как горит госпиталь. К ним присоединялись другие люди, прибежавшие из Хауски, которая находилась всего в нескольких сотнях футов от этого места. Все они напоминали Фулу Скорбящих, собравшихся, чтобы наблюдать, ждать и надеяться, хотя на что именно, он понятия не имел.

– Фул, ты потерял уже второй мундир, – произнес кто-то сбоку от него. – Тебе следует быть осторожнее.

– Привет, Бузинный Цвет, – отозвался Фул не глядя. Фул ждал, что Бузинный Цвет появится: у миниатюрного чиновника, кажется, имелась способность появляться где угодно, выходить из темноты или света одинаково грациозными шагами.

– Ну и деньки у тебя выдались, Томас, – заметил Бузинный Цвет. – Ты преследовал убийц, переживал нападения, успокаивал бунты, а теперь еще и спас толпу перепуганных людей из горящего здания. И, похоже, ты убил еще одного демона, Томас, и не какого-то уличного бродягу, нет, одного из древних! Ничего подобного люди не делали целое поколение, Томас, два поколения, десять или даже больше, так мне говорили. Может, такого вообще никто до сих пор не делал!

– Мне надо бояться? – спросил Фул. – Мне следует переживать по поводу собственной безопасности, потому что их явится еще больше, чтобы отомстить мне за мое очевидное неповиновение? Я не стану. У меня нет на это сил. Передай им, скажи, пусть посылают кого угодно – я их убью, или они убьют меня. В любом случае пошли они куда подальше.

– Ты приказываешь мне? Томас, ты забыл свое место, мне кажется.

– Мне плевать, – сказал Фул. – Я слишком устал, чтобы переживать, мне слишком больно. Если ты должен меня наказать, ладно, пусть, но тебе придется встать в очередь тех, кому, судя по всему, я не нравлюсь.

Бузинный Цвет засмеялся – негромко захихикал на вдохе – и бросил что-то на согнутые колени Фула: новая униформа.

– Оденься, Томас. Негоже единственному сборщику информации Ада разгуливать нагишом.

Фул раскрыл рот, чтобы напомнить Бузинному Цвету, что он один из сборщиков информации Ада, а не единственный, но тут же вспомнил: Саммер погибла, Горди погиб. Остался только он.

Он действительно единственный сборщик информации Ада.

В униформу было завернуто и нижнее белье, увидел Фул, и вытащил его. Он попытался натянуть его на себя не вставая, но ничего не получилось, поэтому он поднялся и устало оделся под взглядом Бузинного Цвета. Процесс занял у Фула много времени, и каждая секунда сопровождалась болью. В небольшом тючке не обнаружилось ни носков, ни ботинок.

– Вот, – сказал Бузинный Цвет, вынул что-то еще из сумки на плече и протянул Фулу. – Еще один подарок от архидиаконов Ада в знак того, как высоко они тебя ценят.

Это оказался пистолет, новый. Вороненое дуло поблескивало, густые, маслянистые отсветы пожара играли по всей его длине. Бузинный Цвет протянул Фулу и портупею, и Фул надел ее, убрал пистолет в кобуру и застегнул. Тяжесть этого оружия и пугала, и вселяла уверенность.

– Не потеряй эту форму и это оружие, Томас. Если тебе нужен хоть какой-то совет от меня, обрати внимание на этот. Слушай, Томас, и смотри, и не потеряй униформу в третий раз. Ракшасас и остальные довольны тобой, несмотря на то, что ты словно нарочно постоянно их раздражаешь, однако их благосклонность может и закончиться, если ты по беспечности потеряешь очередной их подарок.

– Прекрасно, – сказал Фул. Ад им доволен. «А какая часть Ада?» – подумал он. Точно не обитатели Вороньих Высот, один из которых только что пытался его убить. И не тот демон, который поубивал женевьев и Саммер, не тот, который уничтожил Цветотрава (скорее всего, тот же самый), пытавшийся прикончить и его тоже. «Кто, – недоумевал он, – или что может быть им довольно?» – Кто наблюдает за мной, наблюдает за нами всеми? Только Ракшасас и другие архидиаконы? Или вся Канцелярия? И почему я, а не кто-то другой? – спросил он Бузинного Цвета, подумав: «Может, я их забавляю. Может, им нравится следить за тем, как развивается эта история, нравится читать эту летопись, написанную на мне синяками и ранами. Может, я заставляю их улыбаться, маленький бессмысленный дурачок».

– Ну что ты, Томас, весь Ад наблюдает, и он очарован тобой. – С этими словами Бузинный Цвет развернулся и ушел.

Фул поглядел себе под ноги. Одна из листовок пронеслась мимо его босой ступни, подхваченная водой в сточной канаве, и с размокшей бумаги на него взглянуло собственное лицо. Люди считают, что он сражается за них, нечто в Аду им довольно, весь Ад наблюдает, пусть даже дома сгорели, Фул только что практически учинил допрос Бузинному Цвету, а Саммер и Горди мертвы.

И что-то еще тоже сгорело.

Он вдруг вспомнил, что перо ангела было у него в пиджаке, так ведь? А его пиджак сожгли, когда принесли его в Иёмантэ. Перо сгорело. Он старался вспомнить: он держал его в руке в том пустом доме, перед тем как на него напал демон. Он не увидел его в шкафчике, когда забирал свой ныне утерянный пистолет. Неужели перо сгорело? Или же до сих пор там, в том здании, где Саммер распяли между двумя колоннами, вырвав из ее живота все внутренности? Он надеялся, что так, и ненавидел себя за эту надежду.

Он не стал снимать униформу, прежде чем войти в воду, приняв во внимание совет Бузинного Цвета. Все равно разница невелика: форма была сшита из какой-то тяжелой ткани, которая сделалась еще тяжелее, быстро намокнув под дождем, так что от погружения в грязную воду хуже уже не станет. Фул держал перед сбой новый пистолет, стараясь не обращать внимания на толпу за спиной.

Он собрал их, не желая того, пока шел через Хауску обратно в квартал демонов; возглавляли шествие женевьевы и марии, сформировавшие ядро у него за спиной, другие выскакивали из баров и переулков и тащились следом, громко улюлюкая и восклицая на ходу, однако замирая на месте каждый раз, когда он оборачивался. Он хотел, чтобы они ушли, но они не уходили, и он не знал, как сказать им об этом. Он не знал, почему они вообще идут за ним.

Фул рассудил, что в квартал демонов они за ним не сунутся, однако ошибся. Они сунулись, хотя притихли и насторожились, ведь они оказались в Трубе, доме демонов, и, хотя никто из демонов не показывался, атмосфера сгустилась. На этот раз Фул не стал осторожничать, а двинулся прямо посреди улицы, и снова у него возникло ощущение, что за ним – за ними – наблюдают из заколоченных досками окон, и он недоумевал, отчего никто не выходит, чтобы бросить ему вызов. Это же прямое оскорбление: люди вышагивают по улице в квартале демонов, в Трубе, не потому что их пригнали сюда на работу или в качестве добычи, а потому что они сами так решили. Потому что они так захотели, словно бы они вольные существа, а не имущество, каковым их считает большинство демонов.

Дойдя до того места, где заполненный водой проулок расходился вправо и влево, Фул в последний раз обернулся на толпу. Никто не полез следом за ним в воду, но и непохоже, чтобы хоть один ушел. Они выстроились у входа в узкий переулок и пристально глядели на Фула, вызвав у него какое-то смутное воспоминание, какое он поначалу никак не мог уловить. И только когда он подтянулся и влез в по-прежнему открытое окно, ощущая, как протестуют все мышцы, его осенило: вот так, выжидающе глядя на него, они похожи на фалангу демонов, которых передал в его распоряжение Бузинный Цвет в разгар бунта. Они похожи на войско. От этого осознания ему стало не по себе.

Пройти через здание беззвучно оказалось невозможно – он был словно дождь в миниатюре: вода стекала с его нового мундира, ударяя в пыльный пол с непрерывным «кап-кап-кап». Если здесь кто-то есть, он уже знает о его приходе. Новый пистолет как-то непривычно лежал в руке, отличаясь по тяжести и балансировке от прежнего оружия, и Фул жалел, что потерял тот, к которому привык. «Привередливый дурак», – подумал он и улыбнулся сам себе, а в следующий миг уже оказался на том месте, где погибла Саммер.

Ее кровь по-прежнему была тут. Засохла толстой черной коростой, огромной лужей, растекшейся между двумя колоннами по направлению к дальней стене. В грязном сером свете пол походил на замороженную ракушку с завитками и полосами. Фул подошел к стене и обнаружил знаки своего прежнего присутствия: вмятины в сложившемся орнаменте здесь, отпечаток руки и ботинка там.

А еще дальше лежало перо ангела.

Оно покоилось на неровном пятачке чистого пола, загустевшая кровь вокруг него была подернута волнами, словно какая-то сила сдула ее и высушила. Рядом с пером валялись мертвые мелкие твари, скукожившись, словно дохлые мухи. Фул опасливо приблизился, в смятении сознавая, что его мокрые босые ноги ступают по останкам Саммер, и поднял перо ангела. Оно засветилось от его прикосновения, мягкий голубоватый свет полился, озаряя его кожу. Пар повалил от форменной куртки в том месте, где ткань начала подсыхать в свете пера.

Позже, уже у себя в комнате, Фул присел на кровать и поглядел на свои руки: одна с пером, другая – с пистолетом. Обратно в контору он вернулся без новых приключений, все так же в сопровождении толпы. Он страшно устал и страдал от жажды. В маленькой кухне Фул налил себе стакан воды, но она оказалась противно теплой и не столько утолила жажду, сколько переместила, опустив изо рта куда-то ниже по глотке. «Может, я никогда не смогу от нее избавиться, – подумал он, глядя на стакан с водой. Стакан был из Сада Огня, мутный и деформированный, и вода в нем имела коричневатый оттенок. – Может, я всегда буду хотеть пить. Может, огонь высушил меня настолько, что я навсегда останусь таким, маленьким иссушенным дурачком».

Перо ангела и пистолет, в одной руке и в другой. В конторе валялись сотни неоткрытых цилиндров, но он не обратил на них внимания. Они, на самом деле, не казались важными. Он положил перо и пистолет на полку книжного шкафа, глотнул еще воды, поставил стакан на ту же полку и прилег.

Перо ангела, пистолет и стакан коричневатой воды. Тут прослеживалась какая-то логика, связь, которую он не в состоянии уловить, подумал он, но, что бы там ни было, оно может подождать до завтра.

Фул спал.

Глава двадцать третья

Дождь прекратился на следующее утро, когда Фул добрался до Дворца ассамблеи. Его униформа за ночь высохла мятыми складками и пахла плесенью, однако он все равно ее надел. Сначала не хотел, решив, что мундир еще больше отдалит его от остальных людей в Аду, сделает его еще более заметным, но пока он сидел, глядя на форму, его осенило: ведь форма его собственность; как ни странно, помимо пера и пистолета, это единственная вещь, которая принадлежит ему по-настоящему, подарок. И носить ее важно, потому что она принадлежит ему и он в некотором роде любит ее и то, что она олицетворяет. В форме он становится символом того, чего сам не может понять, не может разглядеть, хотя и знает, что оно существует, слишком громадное, чтобы осмыслить его до конца, и слишком важное, чтобы игнорировать его. И потому он надел мундир, положил перо ангела во внутренний карман и застегнул портупею с пистолетом на бедре.

Он сборщик информации Ада, единственный, и он не станет прятаться.

Рядом с ангелами он по-прежнему ощущал себя дефективным оборванцем.

Бузинный Цвет с Адамом возглавляли процессию, Бальтазар с Фулом замыкали, а между ними вышагивали первые семь человек, которых ждало Возвышение. Их созвали с самого утра, поэтому они были кто в пижаме, кто в рабочей одежде, один вообще шел голый, и все пребывали в экстазе, хотя и старались не показывать этого. За спинами Фула и Бальтазара собралась изрядная толпа Скорбящих, тех, кого не выбрали, они сопровождали их до Горы. Впереди показалась стена, вход в тоннель уже светился голубым светом. Именно через этот тоннель посланники Рая прибывали в Ад и Скорбящие покидали его, здесь Фул мог выбирать, повернуться спиной к Преисподней или же к стенам Чистилища, здесь потерянные и проклятые твари ползали в тенях и окликали других искаженными, обманчивыми голосами.

Это была граница, место, где все изменялось.

Некоторые из Скорбящих несли с собой плакаты, но не поднимали их, сами подавленные и тихие. Возвышение было самым тяжким временем для тех, кого не выбрали, когда тоска пересиливала зависть, и мысли у всех, как подозревал Фул, были сходными: «Это мог бы быть я, это должен был быть я, почему же они, а не я? Почему не я? Почему?»

Почему?

Свет, исходивший из тоннеля, разгорелся ярче, когда они подошли ближе, переливающаяся голубизна заливала ангелов и тех, кого выбрали для Возвышения, и их тени падали на Бузинного Цвета и Скорбящих. Адам, подойдя к ним, остановился: он не станет входить в тоннель, знал Фул, а лишь пригласит туда первого из людей. Даже теперь голый человек проталкивался вперед через группу, стараясь оказаться во главе. Адам, блаженно улыбаясь, протянул руку, чтобы успокоить человека.

– Настало время, когда ваши души станут свободными, – сказал он, – когда вас призывает слава Господня и вы освобождаетесь от ужасов Ада. Ступайте с нашим благословением.

Отступив с дороги, Адам позволил голому человеку войти. Когда тот шагнул в свет, все увидели невероятную голубую вспышку, всколыхнувшую воздух над ними. Фул заморгал, а Скорбящие издали общий вздох, в котором тоска смешивалась с благоговением. В сердцевине вспышки какое-то мгновение был виден контур человека, черный силуэт, очищающийся пламенем от своих грехов и забот, а потом все исчезло.

– Следующий, – произнес Бальтазар. Голос у него был скучающий.

Потребовалось всего несколько минут, чтобы все семеро прошли Возвышение и покинули Ад. С каждой новой вспышкой Скорбящие испускали свой вздох, короткий и усталый, а черный силуэт в центре пламени распадался на кусочки, которые притягивало к стенам тоннеля, однако они исчезали раньше, чем успевали коснуться стен. Фул на самом деле никогда не наблюдал до сих пор процесс, никогда не видел ничего в центре вспышки. И увиденное ему не понравилось.

– Ты начинаешь видеть яснее, Томас, – заметил Бузинный Цвет. – Твое зрение обостряется, превосходя даже мои ожидания.

– Они умирают?

– Нет, – сказал Бузинный Цвет. – Они начинают перерождаться.

– На Небесах?

– Естественно. Разве не это им обещано?

– Расскажи мне, на что похож Рай, – попросил Фул, гадая, насколько это радостно, если оказаться там можно только после того, как твое тело испепелит очищающий огонь.

– Откуда же мне знать, Томас? Я же простой чиновник.

Фул поглядел на Бузинного Цвета, который наблюдал за последним Возвышением.

– Простой чиновник? Нет. Я понятия не имею, кто ты, но, сделавшись теперь подозрительным Фулом, я уверен, что это не так.

– Не так? Ну, это ничего не значит, Томас. Мы закончили, – объявил Бузинный Цвет, когда последняя вспышка взметнулась к небу над их головами, растаяв от прикосновения к облакам. – Идемте. Нас ждут еще новые обсуждения.

Он развернулся и начал спускаться со склона холма, толпа Скорбящих расступилась перед ним, освободив путь для Адама, Фула и Бальтазара, и, пока они проходили, их сопровождал невнятный ропот. Фул не мог разобрать слов, только низкое ворчание, и он расстегнул кобуру, чтобы было легче вынуть оружие.

Сбоку от тропы лежало мертвое тело.

Оно распростерлось среди спутанных унылых кустов примерно в двадцати футах от дорожки, и Фул заметил его только потому, что шел во главе толпы вместе с Бузинным Цветом и никто не заслонял ему вид. В том месте, где обычно царила густая тьма, подчинявшая себе даже дневной свет, сегодня все было залито огнем факелов и сиянием, по-прежнему исходившим от ангелов, и потому Фул увидел руку с когтями, указывавшую в небо. Сначала ему показалось, это просто очередной демон, один из тех, которые слоняются у стены, чудовище, которому недостает мозгов даже для того, чтобы существовать внутри обычного сообщества в Аду, подглядывающее за процессией, однако оно не пошевелилось, когда они подошли ближе. Оно было серым, рука торчала вверх, пальцы скрючены, когти на концах черные. И торчала эта рука из путаницы колючих ветвей, которые тоже показались Фулу черными, но потом он понял, подойдя ближе, что на самом деле они залиты кровью. И вокруг висел запах.

Сойдя с тропы на мягкую землю, Фул двинулся к этой руке. По пути он вынул оружие, ощутив, что ангелы, Бузинный Цвет и толпа у него за спиной остановились и наблюдают за ним. «Дурачок со своей публикой, – подумал он мимоходом, – дурачок, на которого смотрят».

– Томас, – окликнул Бузинный Цвет, – нам сегодня еще работать.

– Да, – бросил Фул через плечо. – Я как раз этим и занимаюсь.

Это действительно оказался демон, и он был разорван на куски. Рука, которую заметил Фул, все еще держалась на оторванном фрагменте плеча, серая кость торчала из неровной плоти, а торс валялся в нескольких футах в стороне на клочке вытоптанной травы и прочей растительности. Голова лежала на боку рядом с торсом, ног Фул не увидел, но на истоптанной поляне были еще какие-то длинные штуковины, похожие на щупальца. Вонь стояла жуткая, у Фула от нее слезились глаза и сводило живот.

– Томас, – позвал Бузинный Цвет снова, на этот раз жестче.

– Минуточку, – отозвался Фул. В лице мертвой твари, в ее голове виделось что-то, что беспокоило Фула. Пасть была разинута, губы в пятнах запекшейся крови. Несмотря на запах,

Фул, закрыв рот краем куртки и задерживая дыхание, подошел к голове. Разинутая пасть был темной пещерой с рядами сотен похожих на иголки зубов. Челюсть была деформирована, вытолкнутая вперед бесчисленными зубами, но суть заключалась не в этом, имелось что-то еще, что-то за зубами. Сунув пистолет в кобуру, Фул присел на корточки. Голова была громадная, с его грудную клетку, а пасть шире его сжатого кулака. Глаза демона, раскрытые, уже начали разлагаться, и их поверхность подернулась зеленой плесенью, и насекомые врассыпную бросились от его тела. Это существо погибло уже достаточно давно, решил Фул, не меньше нескольких дней. В растительности вокруг Фула слышалось какое-то движение: крошечные падальщики Ада негодовали, что он прервал их трапезу.

Фул очень медленно протянул руку. Палец коснулся края пасти, бессознательно замер, но затем продолжил движение. Слухи, вечные слухи: некоторые демоны могут месяцами жить в расчлененном состоянии, даже если разлагаются, потому что все равно преисполнены желчи и кислой ненависти. В любой момент он ожидал, что челюсти сомкнутся на его ищущей руке и отхватят ему пальцы.

– Фул! – выкрикнул Бузинный Цвет; первый раз за все время, понял Фул, он не назвал его Томасом.

– Еще минуточку, – крикнул он в ответ. Он уже нащупал это – то, что лежало во рту у демона. Сухое, чешуйчатое, жесткое. Он дернул за него. Голова на земле покачнулась, однако предмет не вышел изо рта. Фул потянул еще раз, и на этот раз оно поддалось, начало вытягиваться из пасти. Застряло в зубах, загнутых вовнутрь, и ему пришлось снова потянуть, чтобы высвободить это.

Это оказался язык.

Он был раздвоенный на конце, снабженный колючками, и кто-то выдрал его с корнем. Толстые мышечные волокна и жилы торчали у его основания, высохшие и загнутые.

– Сборщик информации, – крикнул Бальтазар. – Помощь нужна? Неужели мертвый демон настолько интересен?

– Нет, – отозвался Фул, выронив язык. Это означало что-то, очередная стоянка на его пути, только пути куда? И вообще, верный ли это путь? Все это настолько сбивало с толку, все попытки понять, что важно, а что нет. Нечто убило этого демона, какая-то одичавшая тварь, которую стоило опасаться даже самым неистовым обитателям Трубы. Язык у демона был вырван, а затем засунут обратно в рот вместе с... вместе с грязью, увидел Фул. Густой слой грязи покрывал и рот демона.

– Томас, – позвал Бузинный Цвет, и на этот раз его голос прозвучал угрожающе тихо.

– Да, – сказал Фул, понимаясь. Ноги болели, голова болела. Голова демона у его ног перекатилась и невидящим взглядом уставилась в небо.

Обсуждение заняло несколько часов и продвигалось трудно. Фул с Бальтазаром заняли свои места у окон в ожидании результата, пока Адам с Бузинным Цветом препирались, сидя на разных концах низкого стола, не по поводу нескольких людей, как обычно, а по поводу всего одной персоны. Такое часто случалось, когда время пребывания посланников в Аду близилось к концу: напоследок принимались во внимание самые мелкие детали, решения основывались на тончайших моментах, которые Фул даже не надеялся понять.

Когда они приступили, толпы за окнами не было, но когда Бузинный Цвет с Адамом глубоко погрузились в беседу, Скорбящие начали собираться. Первые Возвышения привели их в подавленное состояние, и теперь, словно в противовес прежнему смирению, они желали бунтовать. Ручейки людей вливались в стремительно нарастающую массу, текли по извилистым дорожкам туда и сюда. Взметнулись плакаты, затем снова опустились только для того, чтобы мигом позже появиться в других местах. Кто-то подкинул в воздух стопку листовок, и они посыпались на землю хлопьями снега.

– Мы возьмем одного, – сказал Адам.

– Троих, – возразил Бузинный Цвет. Они завершили спор по поводу личности, ставшей камнем преткновения, и снова вернулись к цифрам.

– Одного, – повторил Адам, и так оно и тянулось. Фул настороженно наблюдал за Скорбящими: ему не нравилось, как они движутся. Была граница, на которой движение останавливалось, волна застывала. Затевались драки, сквозь грязные стекла похожие на вспененные сгустки в толпе.

– Нам нужно троих, – продолжал Бузинный Цвет у Фула за спиной.

– Одного.

Фул увидел в отражении в стекле, как позади него восстало что-то расплывчатое и светлое: когда он обернулся, крылья Адама успели проявиться и распахнуться, поднимаясь над его спиной в черных одеяниях словно лезвия косы. Ангел встал из-за стола, и его голос эхом разнесся по комнате, когда он снова произнес:

– Одного.

Рука Фула опустилась на пистолет, но стоило ему взяться за рукоятку, как он ощутил на горле жар, исходивший от Бальтазара.

– Думаешь, успеешь вытащить его раньше, чем я снесу тебе голову? Думаешь, это как-то повредит нам, если даже ты достанешь его и выстрелишь? – поинтересовался ангел спокойно.

– Нет, – сказал Фул. «Вечно я, кажется, отвечаю односложно, – подумал он, – бессловесный тупоумный дурачок».

– Нет, – повторил Бальтазар. – В таком случае убери руку от кобуры, сборщик информации.

– Нет, – ответил Фул и в следующий миг уловил боковым зрением, как что-то задвигалось.

Тени по краям зала сгустились, слились и ринулись вперед. Это были не демоны, подумал Фул, не совсем демоны. Это были лишь частично овеществленные существа, тьма, на несколько мгновений уплотнившаяся – кое-что из защитных средств Ада. Они кренились, двигаясь, тела их были неправильными, неровными, зато быстрыми, и они выстроились плотным кольцом вокруг фигур в центре комнаты. И без того неяркий свет они втянули в себя, и на Фула с Бальтазаром упали густые тени.

– Адам, присядь, пожалуйста, – попросил Бузинный Цвет. – Нет причин для противостояния. Нам нужно, чтобы вы взяли троих, нам необходимо пространство.

– А мы желаем взять одну-единственную дополнительную душу к тем, о которых мы уже договорились. – Крылья ангела вытянулись еще дальше, почти до невозможности, их кончики почти задевали сгустки теней. Рука Фула сомкнулась на пистолете, и жар Бальтазара сильнее опалил его под подбородком. Жар впился в него тонкой полоской боли на коже. Он напирал, боль усиливалась, глубоко вгрызаясь куда-то под челюсть Фула, а в следующий миг все прекратилось.

– Оставь их, маленький сборщик информации, – произнес Бальтазар. – Это часть игры, как мне кажется, и не нам из-за этого беспокоиться. – Столп его огня исчез, руки снова были сложены на гладком паху.

Адам встряхнул крыльями, сбив в сторону пару плотных теней, а затем втянул их обратно. В ответ густые тени снова растворились в углах комнаты, расплелись вокруг оконных рам, отпустили на свободу мутное освещение, породившее их. В комнате стало светлее.

– Великолепно, – произнес Бузинный Цвет, который за все время этой стычки даже не шевельнулся. – Итак, начинаем с того места, на котором остановились, да? Все успокоились?

– Да, – сказал Адам. – Я приношу извинения.

– Не стоит, Адам, не стоит, – отозвался Бузинный Цвет, и именно в этот момент в окно влетел камень.

Нет, не камень, увидел Фул, а обломок статуи, пострадавшая от непогоды голова какого-то каменного хранителя с одного из зданий, выстроенных по периметру площади. Каменная голова, прокатившись по потертому ковру, напомнила Фулу о лишенной языка голове демона. За то время, пока их с Бальтазаром внимание было сосредоточено на Бузинном Цвете с Адамом, толпа успела разволноваться, дошла до точки кипения и забурлила. Над массой людей взлетали снаряды, бомбардируя стены здания или приземляясь рядом во двор. Некоторые, падая, отскакивали и высекали искры, другие проносились стремительно, словно насекомые. Толпа напирала на ограду, кто-то уже начал перелезать через нее, карабкаясь к ржавым заостренным пикам на столбах.

– Томас, – сказал Бузинный Цвет, – пожалуйста, разберись с этой помехой.

– Помехой? – переспросил Фул, а затем понял, что Бузинный Цвет имеет в виду толпу. – Как?

– У тебя же есть войска, Томас, они просто ждут твоего приказа.

Войска? Фул поднял голову и увидел, что это правда: демоны выстраивались в ряды во дворе, никак не реагируя на падавшие рядом с ними камни.

– Прошу тебя, Томас, быстрее, – попросил Бузинный Цвет. – Нам необходимо завершить работу. Возьми с собой Бальтазара.

– Прекрасная мысль, – одобрил Адам. Новый снаряд пробил одно из высоких окон, расшвыряв осколки по полу. Ни Адам, ни Бузинный Цвет не отреагировали, хотя Фул подскочил от неожиданности. Вслед за камнем в комнату прилетел гул толпы, голоса призывали, срываясь на визг. Все еще не уверенный в том, что собирается делать, Фул вышел из комнаты в сопровождении Бальтазара.

Глава двадцать четвертая

Звук тяжело давил, когда Фул вышел из здания и оказался во дворе, присутствие этого звука ощущалось физически, он с грохотом ударял и ревел вокруг него. Отдельных голосов было не различить, как будто сама толпа обрела единый голос, выпустивший на свободу все страхи и злость составлявших ее личностей. Камни врезались в землю и стены, их стаккато звучало непрерывно. Один задел Фула по локтю, когда он проходил, и боль молнией пронзила всю руку, а затем пришло онемение. На него смотрели ряды демонов.

Его войска смотрели на него.

Некоторые из толпы уже вскарабкались на верх ограды и пытались перевалить на другую сторону, а тех, которые стояли внизу, как видел Фул, теснила, подталкивая вперед, людская масса за ними. Лица, прижатые к ограде, протискивались между прутьями: рты разинуты, глаза крепко зажмурены или выпучены, течет кровь. То тут, то там в воздух над ними взметались голубые искры, и Фул внезапно понял, что это фрагменты их душ, вырывающихся на свободу, и подумал: может, просто позволить этому произойти, позволить им умереть и освободиться?

Нет.

Не было смысла доставать оружие: здесь больше народу, чем он может надеяться застрелить, даже если бы хотел, и они точно не услышат звук, если он выстрелит в воздух. Скорбящие были единым живым существом, громадным, бездумным и разъяренным, и ему необходимо что-то настолько же огромное, чтобы это существо увидело и сумело понять. Ему требовалось привлечь их внимание, заставить поднять глаза и ощутить трепет перед чем-то поважнее, чем он сам.

– Бальтазар, – позвал он, – сколько огня ты можешь создать?

Столп был гигантским, колонна пламени вытянулась до неба, вознеслась над движущейся толпой, заливая людей своим светом. Камни летели по дуге к огненному столпу, врезались в него, но не выходили с другой стороны: от жара все вокруг коробилось и трескалось. Высоко вскинув руку, Бальтазар направил к небу свой огонь, а Фул направил демонов снимать людей с ограды.

– Без убийств, – велел он, сам не зная, обращается к демонам или к Бальтазару, на чьем лице застыла неистовая, бешеная радость. Первая шеренга демонов начала сбивать людей с ограды, роняя их на спины и головы стоявших внизу: демоны тыкали в людей между прутьями решетки, отцепляя их руки и ноги от прутьев и заставляя падать.

– Отодвиньте их подальше от ограды, – приказал Фул, и остальные демоны тут же принялись перелезать на другую сторону. Наблюдая за их приближением и пятясь от жара ангельского пламени, толпа пришла в движение, изменила направление и отхлынула. Зазвучали крики, на этот раз боли, ручейки людей все быстрее и быстрее потекли прочь. Некоторые из тех, кого успели вжать в основание ограды, лишились сознания или пострадали сильнее, и теперь они валялись на земле, кровь шла у них ртом и носом, лица с отпечатавшимися на них прутьями ограды блестели от пота. В удалявшейся толпе, залитой светом Бальтазара, люди падали и исчезали из виду.

– Поднимайте, – проорал Фул, – тащите их оттуда немедленно!

Демоны, его войско, клиньями врезались в толпу, выдергивая из нее упавших людей и даже буквально вышвыривая их на свободу. Поднялся вопль, жуткий голос толпы, и с ним слился рев демонов. Воздух раскалялся все сильнее, пот катился по лицу Фула и по телу под мундиром, грубая ткань натирала шею. Он не видел, что происходит в дальней части толпы, и принялся озираться по сторонам в поисках, на что бы встать. Ничего не попалось, поэтому он подошел к ограде и вскарабкался на нее, держа в одной руке пистолет, отчего все движения получались неловкими.

Подходы к площади были узкими, и у каждого образовалась пробка из людей, уплотнявшаяся все сильнее и сильнее, напирая на стены и здания вдоль проходов. Воздух вокруг людей был подернут дымкой, волны бледно-голубого света прокатывались то тут, то там. По мере того как демоны все дальше пробивались через толпу, Скорбящие пытались бежать, отчего толкотня становилась только сильнее. Визги и рев слились в единый сгусток шума и боли, а огонь Бальтазара горел высоко, яростно, окрашивая толпу в оттенки красного. «Они умирают, – подумал Фул. – Я вогнал их в панику, они теперь давят друг друга и умирают. Это моя вина, бестолковый, безголовый дурак!»

Огни пылали на площади, хотя Фул понятия не имел, когда они успели заняться. «Может, пламя самих демонов вырвалось, – подумал он, – разрослось в них и выплеснулось из-за того, что они оказались в эпицентре боли?» Вроде бы Горди как-то рассказывал ему о чем-то подобном, что демоны могут потеть огнем, когда волнуются или пресыщаются? Ведь именно по этой причине раны женевьев и марий редко кровоточили: их просто прижигал огонь демонов, перевозбужденных в пылу зверств, драк или убийств? Хлопья золы от сгоревших листовок кружили в воздухе, пританцовывая. На земле валялись плакаты, смятые и обугленные, огонь перекинулся на толкавшихся, охваченных ужасом людей, расцвел на тонкой одежде, разгораясь сильнее. Мысль «Демоны, огонь, люди, боль и страдания – должно быть, таким и был раньше Ад» стремительно пронеслась через сознание Фула, он услышал крик и понял, что кричит сам.

– Бальтазар! – вопил он. – Сделай что-нибудь!

– Что тут сделаешь, сборщик информации? – отозвался Бальтазар, и его голос звучал отчетливо даже над гулом толпы. Он подошел к ограде, и столп огня исчез бесследно, все его тело засветилось, разливая свет вокруг, крылья распахнулись и затрепетали. С каждым взмахом крыльев Фул сотрясался от порывов ветра, а Бальтазар поднялся на несколько дюймов над землей и затем опустился обратно.

– Я могу управлять собственным огнем, но не остальными, – сказал ангел, а в следующий миг над толпой взметнулась огромная голубая вспышка.

Она стремительно пронеслась над площадью, разрастаясь в тех местах на выходах, где Скорбящие были теснее прижаты друг к другу, превращая огни в колышущиеся, волнующиеся бесформенные голубые лужи, обращая демонов в застывшие ночные кошмары, а Скорбящих – в почерневшие, лишенные человеческих черт обломки. Она моментально подошла к Фулу, стена, восставшая над площадью, и крепко ударила по нему, отрывая от ограды. Грохот стоял как от урагана, словно все крики, какие когда-либо слышал Фул, слились воедино в общий протяжный громовой раскат, звук сопровождал его в коротком полете до земли, а когда он ударился о землю и замер, сделался еще пронзительнее. Звук обжигал глаза, оставался видимым, даже когда он зажмурился, звенел внутри него. Разум заполнился образами, множившимися и несвязными, видами Ада сверху, снаружи, видами стены, которая была единственной стеной, видами бесчисленных душ, спрессованных в океане Чистилища, где невозможно дышать, где нет сознания, нет надежды, но если обрести плоть, можно пройти Возвышение, – и Фул закричал, он кричал, кричал и кричал.

Голубой свет существовал всего лишь какой-то миг, но это был самый худший миг, какой доводилось переживать Фулу.

Когда свет погас, когда глаза перестало жечь и давление в голове более-менее вернулось в норму, Фул умолк. Горло саднило, и он сплюнул, увидев в слюне сгустки крови – очередное ранение к его списку. Он перекатился на спину, затем сел. Бальтазар стоял рядом с ним, запрокинув голову и раскрыв рот, словно пробуя воздух на вкус.

– Ты их почувствовал, сборщик информации Фул? – произнес Бальтазар. – Все эти души? Вместе летевшие на волю, вместе освободившиеся?

– А это были они? – спросил Фул.

– Конечно, – сказал Бальтазар. – Господь был здесь, всего лишь миг, сборщик информации, сопровождал души в момент их освобождения.

Фул, вспомнив те образы, какие увидел в голубом свете, ничего не ответил. Вместо того он поднялся с земли и оглядел площадь.

Пожары все еще горели, перекинувшись на какие-то из зданий по периметру площади. Мертвые тела усеивали площадь, некоторые дымились, другие были охвачены огнем. Впрочем, не все здесь были мертвы, и тишину, установившуюся после освобождения душ, прорезали болезненные крики и стоны. Фул снова подошел к ограде, ощущая усталость и в голове, и в теле, взялся за прутья – они были теплыми. На земле рядом с ним валялся обугленный плакат со словами «МЫ ДОСТОЙНЫ!». «Да, – подумал он, – достойны, просто это же Ад, поэтому мы ничего не получим». Подняв глаза, он увидел в одном из окон Бузинного Цвета. Маленький человечек кивнул Фулу, а затем развернулся и отошел, и стекло заполнили безмолвные тени.

Глава двадцать пятая

Уборка площади заняла остаток утра и половину дня. Фул выделил часть своего войска в помощь, заставив демонов разбирать курганы из обожженных спутанных тел на выходах с площади. Трупы, вжатые в стены, отрывались с жутким треском, скрюченные так, как не должно быть скрючено ни одно человеческое существо, кости у них были раздроблены тяжестью давившей на них толпы. Некоторые задохнулись и, когда их укладывали на землю, казались просто спящими, другие же были обезображены до неузнаваемости, почерневшие, покрытые волдырями, свернувшиеся от жара в тугие клубки. Тех, кто выжил и был не слишком сильно ранен, тоже отправляли помогать – складывать в кучи тела, чтобы их было легче грузить и везти; даже Бальтазар помогал: носил трупы и укладывал в подобие поленниц.

Санитары толкали повозки под руководством Фула, доставляя кучи тел в Сад Огня, поднимая их на деревянные платформы, перетаскивая в гамаках из серого плотна. В воздухе стоял густой запах паленой плоти, сгоревших волос, обуглившейся древесины. Тучи пара валили от горевших на площади домов, которые демоны поливали водой, и ручьи теплой жидкости растекались по площади, омывая заодно мертвые тела.

Когда площадь наконец очистили от мертвецов и осталась только земля, покрытая хлопьями золы, клочками изорванной бумаги, плакатами, лужами крови и мочи, воды и грязи, Фул отошел в сторонку и присел, привалившись спиной к ограде. Его новый мундир покрылся грязью, но по крайней мере, подумал Фул, он все еще на нем. Он прислушался к совету Бузинного Цвета и повиновался, такой послушный дурак, и вот вам результат: весь день в Сад Огня свозили тела, из которых страхом и болью вырвали души, отправили обратно в Чистилище. Разве он чем-то лучше того демона, который убивал женевьев? Или того, который заявился в Иёмантэ, чтобы убить его самого, и прикончил кучу народу на своем пути? Он поглядел на свой пистолет, повертел его в руках. Зев дула печально уставился на него, черный, разинутый, ждущий момента, чтобы выдохнуть. Разве он чем-нибудь отличается? Чем-то лучше?

Может, он демон? В конце концов, он теперь отдает демонам приказы – какие-никакие, – а они исполняют их без всяких возражений. Что он такое? Он был сборщиком информации, единственным в Аду, бессильным существом, которое внезапно вроде бы обрело власть.

Власть. Он снова поглядел на пистолет и сунул его в кобуру. Разве он обладает властью? В самом деле?

Нет, он такой же бесправный, как любой покойник, такой же беспомощный, как женевьевы и марии, которые болтаются по улицам Хауски и заполняют бордели, однако, даже втолковывая себе это, он знал, что это не так. Может быть, он сам не понимает, может хочет отстраниться от понимания, однако у него действительно имеется власть, во всяком случае некоторая.

Вопрос в другом: если у него есть власть, что ему с ней делать?

Позже, уже у себя дома, Фул пытался разобраться, где они были изначально и к чему он пришел. Он говорил Бузинному Цвету, что «идет по следу», только по какому следу? След начинался у тела, плававшего в Соломоновых Водах, затем вел мимо тела в приюте, дальше через фермерский дом и к куче погибших арухлианцев. На этом пути имелись ответвления, но все они были побеги от одного корня: перо ангела, которое светится и не терпит крови, ангелы, Возвышения и бунты, гибель Горди, Саммер и Человека из Цветов и Трав. Где-то на этом пути и его ответвлениях должны были найтись хотя бы намеки, какими должны быть следующие шаги, разве не так?

А разве их там не было?

Фул набросал себе заметки, вопросы и ответы, и снова вопросы, и разложил их на столе в маленькой кухне конторы. Начав с самого начала, он попытался еще раз обдумать каждый сделанный с тех пор шаг, однако их было так много, и далеко не все из них он делал по собственному выбору. С той самой стычки с мелким демоном у озера он не только двигался сам – его двигали, причем последнее даже чаще.

Демон у озера.

Фул взглянул на свои заметки по поводу первого тела. Демон набросился на них, пытался отнять тело, впился в него словно пиявка, а затем бросил. Он ощутил на вкус его пустоту, пришел в негодование, однако при этом он сказал что-то, верно? Что же он там сказал?

Он сказал: «Что же он сделал?»

«Он» – значит, не демон.

Он.

В этом был смысл, который Фул до сих пор неизбежно упускал, но увидел теперь кое-что, по-видимому, важное. Демон сказал «он», подразумевая не демона. Может быть, он видел того, кто убил первого женевьеву? Может, расскажет Фулу, как выглядел тот убийца? Фул встал, всю сонливость и усталость как рукой сняло, его била дрожь.

Поднимаясь из-за стола, он вспомнил: есть же еще свидетель, может даже двое. Они у Моргана. Там Саммер и тело из переулка, и в теле Саммер хотя бы осталась душа, Саммер могла уже что-то рассказать.

Глава двадцать шестая

Они проезжали через индустриальный район по пути к Допросному дому, причем не на поезде. Когда Фул вышел, его на улице ждал заведенный экипаж. За рулем сидел демон, а Бузинный Цвет разместился на заднем сиденье, придерживая для Фула открытую дверцу.

– Так быстрее, чем на поезде, – пояснил Бузинный Цвет, – а Канцелярия желает, чтобы ты поторопился с этим делом, Томас. Оно и без того уже затянулось, и это нарушает равновесие. Ад многие годы не видел бунтов, и еще реже люди нападали на демонов. Такое количество смертей, как сегодня, и вовсе что-то неслыханное; нельзя, чтобы океан Чистилища вышел из берегов от переизбытка освободившихся душ. Они уже стоят вровень с берегом, и есть риск затопления.

– Потоп из душ?

– Потоп из душ, Томас, который ты точно не захочешь пережить.

– Не захочу?

– Нет, Томас, не захочешь. Поверь мне на слово.

Поверить Бузинному Цвету? Разве он верит ему?

– Но почему?

– Потому что, Томас, больше верить тебе некому.

А вот здесь, печально подумал Фул, Бузинный Цвет прав.

За эту поездку Фул увидел Ад таким, каким никогда не видел раньше. Бунты распространились, огонь полыхал, почти никак не сдерживаемый, трепетал за толстыми каменными стенами, а где-то ревел, выбрасывая неровные языки пламени из разбитых окон и дверей. Люди больше не ходили, уставившись взглядом в землю, стараясь быстро прошмыгнуть, сами по себе, по две или по трое, – нет, они патрулировали улицы огромными толпами, иногда даже перекрывая движение транспорта. Даже когда они расступались, то делали это неспешно, шли вслед за их экипажем, заглядывали в окна, изучая Фула, Бузинного Цвета и их шофера-демона. Хауска казалась пустыннее обычного, но на улицах, ведущих отсюда к пансионам было довольно оживленно. Они обогнали поезд, медленно подползавший к Хауске: поезд горел, последние два вагона полыхали особенно ярко.

– Что происходит? – спросил Фул.

– Ад меняется, – пояснил Бузинный Цвет.—

Его меняют. Появилось нечто, обладающее невероятной силой, и одно лишь его присутствие искажает все вокруг. В кровопролитии нет ничего необычного для Ада, Томас, ты же сам знаешь, но настали необычные времена. Эти смерти, эти убийства стали чем-то из ряда вон выходящим, Томас. То, что все уже увидели, превосходит обычную норму боли и страданий, поэтому необходимо, чтобы увидели, как мы делаем что-то. Я должен помогать тебе всем, чем смогу, чтобы положить конец этой ситуации и тем событиям, какие она спровоцировала. Ад обретет контроль над собой, Томас. Он будет нести ответственность за все, что происходит в его границах.

Экипаж доставил их до места.

– Запланированы новые Возвышения, – продолжал Бузинный Цвет, выбираясь наружу. – Мы утвердили несколько счастливчиков, и им покажут путь наверх сегодня ночью. Еще несколько назначены на завтра, заодно с последними обсуждениями. Тебе позволено не присутствовать ночью, но на финальном заседании ты, разумеется, обязан быть.

– Разумеется, – согласился Фул.

– Иди, Томас, – произнес Бузинный Цвет. – Иди и смотри, Томас, и слушай, и разреши эту загадку.

– Хотя это никакая не загадка, да? – сказал Фул. – Ты же знаешь, кто все это делает, ты знаешь, кто они такие, где они, – ты должен знать.

– Должен? Я уже говорил тебе раньше, Томас. Твоя работа – расследовать, а моя – помогать тебе там, где могу. Мы крохотные фрагменты огромной картины, это правда, мы в состоянии увидеть те кусочки, где обитаем сами, и понять, что они значат, или не понять. То, что я, может быть, вижу и знаю, я не могу рассказать: таким правилам я обязан следовать. Ладно, тебя там ждет тело, Томас, а меня ждут Возвышения. Ты должен присутствовать на них, а я должен присутствовать при Адаме с Бальтазаром.

Маленький чиновник развернулся и ушел в ночь. Фул еще успел увидеть напоследок, как колышутся складки его одежды и волосы стоят торчком, словно сухая трава, а в следующий момент тьма сомкнулась вокруг него. «Он одинаково проходит и сквозь темноту, и сквозь свет», – подумал Фул, по-прежнему не постигая сути Бузинного Цвета.

Несмотря на поздний час, в прилегающем индустриальном районе было шумно, воздух полон дыма и каменной пыли, и Фул с трудом глотал. Все давалось с трудом, все саднило, все в нем болело, но это же Ад, чего еще он ожидал? Путь, по которому он двигался – предположительно, двигался, – преследуя демона, чьей внешности даже не знал, – как же можно надеяться выследить его, когда каждый поворот, похоже, приводит в тупик и в тупике ждет новая смерть, а каждый новый след закольцовывается на самом себе? Неужели он всерьез надеется, что Саммер заговорит, расскажет ему что-нибудь? А тот мелкий демон из Соломоновых Вод мог что-то видеть? И захочет рассказать ему что-нибудь, если видел?

Да, потому что иначе он может с тем же успехом лечь в ил у кромки воды, вдохнуть полные легкие грязи Ада и позволить втаптывать себя туда до полного исчезновения. «Это мой крохотный осколок надежды, наверное, – подумал он, – маленький, полный надежды дурак жаждет схватить демона, настолько могущественного, что он способен пожирать целые души и двигаться по всему Аду, не замеченный никем». Он вспомнил о демоне, который приходил за ним в Иёмантэ, и о том, как он спасся. Если действовать в том же духе, он снова окажется на Высотах, полагал он, и их обитатели снова обратят на него внимание, ополчатся на него. Вдруг они уже послали кого-нибудь за ним? Или же пока выжидают, наблюдают за его следующим шагом?

Может ли он остановиться? Просто залезть обратно в экипаж и велеть шоферу везти его отсюда? Вернуться в контору и сделать вид, что цилиндры с голубой лентой значат не больше других преступлений, пометить их штампом «РНП» или «Неизвестно», а потом сидеть у себя и ждать, пока ему пришлют кого-то вместо Саммер и Горди? Сидеть тихо, сидеть низко, не привлекать внимания? Он зашел так далеко, но не добился ничего, кроме гибели людей рядом с собой, что-то значивших для него, это не считая побоев, из-за которых каждое движение давалось теперь с трудом.

Может ли он остановиться? Может?

Он окинул взглядом Допросный дом: самое время решить. Фул опустил руку на рукоять пистолета, ощутил его форму и тяжесть, подумал, насколько тот мал по сравнению с ужасами, таящимися в Аду, поглядел на свою руку, покрытую коростами и бледную, словно лапа раненого паука. Он обернулся на дом, густо увитый лозами, и подумал о Цветотраве, как он лежал мертвый с дырами в спине, с выставленной напоказ мускулатурой, через которую им управляли. «Демон мог убить меня, но не сделал этого, – подумал он. – Он отправил меня на Вороньи Высоты, чтобы меня убили другие. Он играет со мной, заставляет плясать под свою дудку, развлекаясь. Бузинный Цвет, этот демон, Цветотрав, Ракшасас и все остальные члены Канцелярии находят меня настолько интересным, что готовы наблюдать за мной, они все играют со мной, следят, как я исполняю то, чего они хотят, пляшу под их музыку». Он оглядел свою униформу, уже измятую и грязную, и вспомнил вкус крови Саммер на губах, запах обгоревшего тела Горди и его крики, голос демона в Иёмантэ. «Неужели они находят это интересным? И волнует ли их хоть как-то происходящее? Если они наблюдали за мной, когда погиб Горди, убитый, пусть и опосредованно, тем самым демоном, на что это, черт побери, было похоже?

Прекрасно, теперь они смогут наблюдать, как я схвачу негодяя».

Даже с дальнего конца дорожки Фул увидел, что парадная дверь Допросного дома сорвана с петель и валяется внутри, в широком коридоре, усеянном щепками. Он выдернул пистолет, глядя на дверной косяк: обереги и руны, призванные защищать Допросный дом, были по-прежнему на месте. Он провел пальцами по одному из черных узоров, начерченных на листке тонкой бумаги, пришпиленном к древесине, и ощутил под пальцами покалывание. Они все еще обладали силой, эти заклинания против самых необузданных обитателей Ада, однако же что-то прорвалось мимо них внутрь. «Сколько же силищи в этом демоне?» – подумал Фул. Сколько, если он способен растоптать защиту, которую мастерам допроса гарантировала Канцелярия?

Фул с опаской вошел в здание. Выломанная дверь покачнулась под его ногами, когда он наступил на нее, щепки впились в подметки. Внутри было светло, лампы на стенах все еще весело горели, отчего тени были тонкими и слабенькими. Если не считать разбитой двери, никаких признаков вторжения не наблюдалось: вывески с надписями «ПЛОТЬ» и «АДМИНИСТРАЦИЯ» блестели, в натертом полу отражалось расплывчатое изображение Фула, пока он настороженно продвигался дальше: длинная стойка, где регистрировали трупы, была пустой и чистой.

Из главного фойе лестница вела наверх, в личные комнаты работников, и верхняя площадка терялась в сумраке. Фул подошел к подножью лестницы, но затем остановился, интуитивно понимая, что наверху ему нечего делать, он просто пойдет по очередному ответвлению своего следа, неважному. А основной путь, твердо понимал он, лежит через допросные, которые расположены в задней части здания. Он уже тронулся с места, когда у него над головой прозвучал брюзгливый голос.

– Оно ушло? – Из темноты выдвинулся Тайдимэн. Его белые волосы нимбом стояли над головой, руки стиснуты на груди.

– А ты его видел?

– Тайдимэн был слишком занят, он удирал, – заметил Хэнд, выступая из-за спины коллеги.

– Значит, его видел ты? – уточнил Фул.

– Нет, потому что я тоже удирал. Мы были в фойе, мы с Тайдимэном, обсуждали новую технику допроса покойников, расчлененных на куски, когда что-то ударило в главную дверь. То, что стучало, было настроено решительно, поэтому мы побежали, когда оно ударило снова и дверь слетела с петель. Я не оглядывался.

– Где Морган?

– Не знаю.

– Вы не пытались помочь ему? Найти его?

– Нет.

– Это не наша вина, – заявил Тайдимэн, когда Фул поднял на них глаза. – Что мы могли сделать?

– Вы могли попытаться, – сказал Фул.

– Мы могли умереть, – возразил Хэнд, глядя на Фула так, словно тот был идиотом. – С чего бы нам рисковать собой ради Моргана? Разве он стал бы рисковать ради нас? Или ты?

– Нет, – ответил Фул. – Я поступил бы так же, как и вы, я бы убежал, спрятался и не стал смотреть, надеясь, что выживу. – Он говорит правду, подумал он, по крайней мере ту правду, которая главенствовала в его жизни до недавнего времени. Он отвернулся от них с отвращением, не уверенный, к кому именно испытывает это чувство, и пошел обратно в фойе.

Обнаружил всего один предмет, говоривший о непорядке: стул лежал на спинке на входе в коридор, ведущий в дальнюю часть здания. Он прошел мимо и двинулся по коридору к дверям в конце, все они были закрыты.

В Доме стояла тишина.

«Позвать или нет, – размышлял Фул, – молчать или пошуметь?» А потом: «Если этот демон здесь, он уже знает, что я пришел. Позвать».

– Есть здесь кто?

Его голос эхом прокатился по длинному коридору.

– Эй? – крикнул он снова, но никто не отозвался, и ничто не шевельнулось. Он сделал еще шаг, прислушался: тишина. Еще шаг – и он оказался почти у первой двери, протянул руку, все еще прислушиваясь и по-прежнему слыша лишь собственное дыхание и тишину Допросного дома вокруг. – Эй! – попытался он в третий раз, и рука сомкнулась на ручке двери. Та была теплой и скользкой.

Дверь открылась легко, показав ему пустую комнату. Стол в центре был голый, его металлическая поверхность, полочки для инструментов, пузырьки и весы покрыты тонким слоем пыли. Фул испустил долгий вздох, с удивлением поняв, что все это время задерживал дыхание. Комната напротив оказалась в таком же состоянии, только стол, приготовленный для допроса, был чистым и неиспользованным.

Оставалось всего две двери. Первая оказалась заперта, но вторая приоткрылась немного, когда Фул толкнул. От движения она заскрежетала, дерево цеплялось о дерево. С близкого расстоянии он увидел на верхней панели отметины: два следа от удара отпечатались в краске на уровне его головы. Он надавил на дверь сильнее, почувствовал слабое движение, затем сопротивление, толкнул снова. За дверью что-то соскользнуло, ударилось о нее, а затем вывалилось в открывшийся проем. Фул отскочил – все его инстинкты вопили, – когда появился торс Моргана и обрубок его шеи кроваво подмигнул Фулу. Часть Фула, какая-то часть внутри, надрывалась от крика, но сам он оставался бесстрастным, спокойным и молчаливым.

Морган упал на пол с густым, клейким стуком – еще одно мертвое тело, еще один мешок истерзанной, униженной плоти, как Горди и Саммер, и Фулу он интересен прежде всего той историей, какую может поведать, и уж только потом как тело человека, которому симпатизировал Фул. «Во что я превращаюсь? – недоумевал он, и ответ явился почти мгновенно: – В агента Ада». Он толчком распахнул дверь и вошел в комнату, для чего пришлось перешагнуть через тело Моргана.

В комнате царил разгром. Стойка, тянувшаяся через всю комнату вдоль задней стены, была сорвана с креплений, и инструменты Моргана разлетелись по всему полу. В воздухе теснили друг друга разные запахи: густые масла, свежая кровь, острые реактивы и что-то еще, горькое и вонючее. У рухнувшей стойки натекла громадная лужа крови, брызги попали на стену над столом, нарисовав силуэты деревьев. Посреди лужи лежала на боку голова Моргана, развернутая к центру комнаты, и ее открытые глаза по-совиному таращились на Фула.

По полу тянулись кровавые отпечатки. Некоторые принадлежали Моргану, гладкие отпечатки следов, влажные, вишневые. Другие были плохо различимы, кровь на них запеклась толстой черной коркой, сами следы были неровные, где-то побольше, где-то поменьше, искаженные, оставленные как будто не ногами, а копытами с когтями. «Жар от него должен исходить невероятный», – подумал Фул, глядя на запеченную кровь. Сможет ли он отследить передвижения по комнате, угадать последние действия Моргана, следуя по этим пятнам? Ступить на след демона и погнаться за призраком Моргана? Что он увидит, если сделает это? Страх? Боль? Гнев?

– Мы можем помочь? – спросил голос от двери. Тайдимэн с Хэндом стояли в коридоре, выглядывая из-за двери, частично заслонявшей им комнату и ее содержимое.

– Да, – ответил Фул. – Убирайтесь. Возвращайтесь по своим комнатам и не путайтесь под ногами. Я работаю.

Он отвернулся от них, тут же о них позабыв, и подошел к упавшему телу Моргана.

– Прости меня, дружище, – произнес он, переворачивая его. Кровь напитала одежду Моргана, лишь кое-где на груди еще проглядывала серая ткань, а ноги были сплошь заляпаны густыми пятнами. Когда Фул взял руки Моргана в свои, чтобы осмотреть, ему не понравилось, что плоть до сих пор теплая, на ладонях он обнаружил несколько глубоких порезов. Внезапно Фул представил себе, как Морган пятится, вскинув руки, а демон ударяет по ним, отбивает в сторону, вцепляется в ладони, а затем хватает Моргана за голову, сворачивает шею, высасывая вырвавшуюся наружу душу, жадно заглатывая ее.

Вздохнув, он выпустил руки Моргана и поднялся, оглядывая остальную комнату.

Стол для допроса, обычно стоявший посередине, был перевернут и отшвырнут к дальней стене, его ножки покосились, словно кто-то подбил их, выдирая из гнезд в полу. Из-за края стола виднелась кисть руки с побелевшей кожей и скрюченными пальцами, которые словно тянулись к Фулу в приветствии. Рука была маленькая, на запястье виднелись красно-черные борозды в том месте, где она была привязана. «Растянута между двумя колоннами, – подумал Фул. – Саммер».

Когда Фул отодвинул стол от стены, оказалось, что только рука Саммер и спаслась от огня. Все остальное тело почернело и облезло, поверхность стола вокруг него покоробилась. Ее кожа треснула во многих местах от огня, и разрывы походили на усмешки, голова лишилась волос и покрылась волдырями от неистового жара. Копоти не было, вообще никаких следов дальше нескольких дюймов от тела – ни царапин на стене, ни каких-то признаков, что здесь горел нормальный, человеческий огонь. Саммер поглотило пламя, живущее в плоти демона, чтобы ее душа не смогла заговорить и напитала его еще больше.

Фул оглядывал комнату, надеясь, что Морган успел поговорить с Саммер до того, как явился демон, что успел оставить какие-то заметки. Как было бы здорово найти записку, в которой просто значилось бы имя демона и место его обитания – и все это аккуратным почерком Моргана. Только ничего подобного не нашлось. «Надежда, – подумал Фул и безрадостно усмехнулся. – Как я беспомощен перед ней, я понимаю, что это бесполезно, но все равно продолжаю надеяться. Полный надежды дурачок». Он понял, что плачет, и утер глаза, надеясь заодно стереть боль и гнев, рвущиеся из него вместе со слезами. С чем он остался? Саммер заткнули рот, его единомышленник из Допросного дома убит, ему, как подозревал Фул, тоже заткнули рот: одного взгляда за разорванную, перекрученную кожу на шее хватило, Фул не сомневался, что столь жестокая смерть выпустила на волю душу, которую тут же сожрал демон. Он знал, что в конторе его будет ждать цилиндр, обвязанный голубой лентой, с описанием преступления и приказом расследовать его.

– Так я уже, – сердито проговорил он вслух. – Уже расследую.

Теперь, когда погиб Морган, единственный мастер допроса, которому он доверял, его шансы найти ответы сделались призрачными как никогда. В его распоряжении Допросный дом, полный оборудования, и не единой идеи, как им воспользоваться. У него нет ничего.

«Нет, – внезапно вспомнил Фул, – не ничего. У меня до сих пор имеется маленький безымянный демон с озера».

Глава двадцать седьмая

Сумка колотила Фула по ногам, когда он выходил из экипажа. Сумка была тяжелая, от нее болели руки, и он перебрасывал ее из одной руки в другую, стараясь облегчить ношу. «По крайней мере, больше не капает», – подумал он. Кровь, натекшая на сиденье рядом с ним, запеклась и осыпалась хлопьями, когда он поднял сумку. На грубой ткани сиденья осталось пятно, он подумал, не рассердится ли по этому поводу Бузинный Цвет, и понял, что ему плевать. Он старался не думать о том, что несет в сумке, что колотит его по ноге.

И о том, что собирается делать.

Покинув Допросный дом, Фул быстро заскочил домой. То, что ему требовалось, он отыскал в одном из шкафов: моток веревки, запылившейся и спутанной, которую он накрутил на руку, выудив с полки рядом со стопкой бумаги, записными книжками и коробкой дешевых тонких карандашей. После он прошел в свою комнату, только там ничего не оказалось: все ценное, все, что принадлежало ему, он носил с собой. Перо ангела по-прежнему покоилось в кармане, пистолет лежал в кобуре, а униформа была на нем. «Путеводитель сборщика информации по правилам и офисам Ада» он хотел было оставить, но затем передумал, положив в карман и его. В конце концов, это ведь его правила – правила Ада в том виде, в каком были ему даны. Это дело, расследование, как будто сдвинулось с места, причем движение было безудержным, оно увлекало его за собой, не оставляя возможности управлять им. Он обязан каким-то образом оказаться впереди, как-то замедлить этот вал, взять бразды правления в свои руки. И что тогда? У Фула появилось нехорошее ощущение, что он, может быть, видит свою комнату в последний раз, хотя он и не вполне понимал, откуда взялось такое предчувствие.

Нет, если честно, все он понимал, он прекрасно сознавал вероятность собственной смерти, и это был не тот страх смерти, какой испытывали все в Аду, а страх перед кое-чем вполне определенным, кое-чем особенным. Он меняется, понял он, уже изменился, стал каким-то другим. Прежний Фул исчез, сгорел в огне пристального внимания, гнева и решительного желания распутать дело, найти демона и заставить его заплатить. Этот демон проложил для него путь, по которому он должен следовать, подумал он, а потом попытался помешать ему следовать, пусть даже в погоне за ним он заплутал среди новых открывшихся дверей и старых позабытых идей, получивших новое развитие. Это чудовище убило Саммер, потому что она подобралась слишком близко, оказалась на расстоянии вытянутой руки, но Фул тоже был рядом и помешал ему сожрать ее душу на месте. Тут демон допустил ошибку, понял Фул, однако исправил ее, опередив Фула, чтобы завершить начатое дело. «Бедняжка Саммер, – подумал Фул, – убита не один раз, а дважды. А я? Он же мог убить меня, когда я приходил домой к Цветотраву, однако же не стал. Почему? Потому что хотел посмотреть, как далеко я зайду? Потому что я забавляю его, как забавлял Цветотрава? Потому что он считал, я попаду в те ловушки, которые он расставил для меня, и хотел посмотреть, как я буду страдать? Но я выжил, и теперь, наверное, я уже не такой забавный. В следующий раз он не станет мешкать.

Он убьет меня».

Погоня за этим демоном не просто завела Фула в новые для него места, она вынудила его самого принять новую форму. Он стрелял в демонов, убивал их, приказывал им, и они повиновались его приказам. Он повидал в Аду места, о существовании которых никогда не подозревал, уходил все дальше и дальше от того Фула, какого считал самим собой, и собирался зайти еще дальше. Он развернулся, чтобы выйти из комнаты, понимая, что если даже вернется, то изменится еще сильнее, и гадая, будет ли вообще узнавать себя к тому времени, когда все это закончится.

Комната Саммер стояла прибранная, почти стерильная, единственное, что выдавало ее недавнее присутствие, – одежда на вешалке и сложенные в стопки трусики и лифчики на полке книжного шкафа. Рядом с ними лежало несколько листов бумаги, придавленных карандашом. Фул взял бумаги и пролистал их, это, как он понял, были наброски, множество набросков на каждом листе. Какие-то места и люди, которых он узнавал, на некоторых был Горди, на других он увидел себя самого. На этих рисунках Фул выглядел серьезным, а вот Горди все время улыбался. На последнем листке были все трое, три лица, набросанные в общих чертах, но узнаваемые: Саммер, Горди и Фул. Сборщики информации Ада, и вот теперь двое мертвы, а третий превратился в нового человека. Он сложил листок и сунул его в карман вместе с «Путеводителем».

В комнате Горди царил кавардак. Стены по-прежнему были покрыты бумажным декором, пришпиленным кнопками, гвоздиками, а одна заметка даже держалась на вилке. Фул прочитал еще несколько из них, несмотря ни на что, заинтригованный, и нашел новые загадочные идеи и мысли («Алруны кричат, когда им угрожает опасность, и предсказывают будущее», «Существует тайная торговля и тайные торговые маршруты»), разрозненные записи по географии, крошечные скверные рисунки каких-то предметов, демонов и строений. Некоторые клочки бумаги, соединенные друг с другом отрезками бечевки, понял Фул, относились к тем делам, какие они не расследовали или же расследовали, но не смогли раскрыть. «Неужели Горди двинулся по этому пути раньше, – подумал Фул, – начал узнавать следы, улики, возможности и решения?» Очень может быть, именно таким и был Горди: всегда задавал вопросы, искал, старался упорядочить все на свете. В комнате было тяжко от близости его призрака, и Фул вышел, тихонько закрыв за собой дверь.

Их контора уже успела покрыться тонким слоем пыли, словно новой кожей. В углу, где с потолка спускалась пневматическая труба, пол был усеян цилиндрами, и среди этой кучи виднелся один с голубой лентой. Фул открыл пару цилиндров, но не стал трогать голубой, рассудив, что он касается Моргана, и обнаружил в них обычное ассорти из убийств, изнасилований и побоев, горечи, несчастий и боли. Один цилиндр был с белой лентой, вот его он поднял. Еще не открывая, вынул из кармана рисунок Саммер и разгладил его, положив на свой рабочий стол. Все трое, запечатленные Саммер, когда она оттачивала свои навыки. В записке внутри цилиндра просто говорилось: «Новые сотрудники вскоре прибудут».

«У меня имеется войско, а скоро будут и сотрудники, – подумал Фул. – Новая Саммер и новый Горди. Может, даже кто-то еще?» Он не знал, его это не волновало. Уже скоро новые души выудят из-за стены, дадут им плоть и отправят сюда. Последние следы Саммер и Горди будут стерты, лифчики и трусики унесут, бумажные заметки соскребут со стен, и Фулу придется обучать новых сборщиков информации, узнавать их. Он окинул взглядом свой мундир с блестящими пуговицами и встал. Убрал рисунок обратно в карман, оставил на столе записку, а на полу – каталог преступлений, помещенный в отдельные цилиндры, и вышел из конторы.

Сумка была из тонкой ткани, ручки пришиты плохо, но Фул понадеялся, что они не оторвутся, когда пропускал через них веревку.

Дорога до Соломоновых Вод не заняла много времени. Экипаж с бессловесным демоном за рулем прокатился по в целом спокойным улицам, хотя кое-где стояли группки людей, молча наблюдавших за их продвижением. Бунты, похоже, стихли, как будто бы Ад сделал паузу для нового вдоха, хотя один раз Фул точно увидел потасовку в конце переулка, только не рассмотрел, кто в ней участвовал: они слишком быстро проехали мимо, чтобы он успел понять. Земля была усыпана листовками, они взметались в воздух, потревоженные колесами их экипажа, и парили над ними. Фул заметил, что некоторые из них больше форматом, сложены пополам в настоящие буклеты и сплошь покрыты текстом. Он подумал, не попросить ли водителя остановиться, чтобы поднять такой буклет и прочитать, но не стал. Они уже близки к развязке, хотя какой будет эта развязка, он понятия не имел, но ему хотелось побыстрее оказаться на месте и покончить с делом.

Как только веревка была надежно затянута, Фул принялся размахивать сумкой, сначала просто туда-сюда, а затем все сильнее и сильнее, чтобы она описывала полные круги у него над головой, все быстрее и быстрее. Наконец он метнул сумку над поверхностью черной воды, веревка заскользила в руке, но он не выпустил ее.

Сумка ударилась о воду, подняв корону брызг, и даже издалека Фул увидел, как вода растворила засохшую кровь, выпуская ее на свободу, разнося в стороны от сумки, позволяя растечься по Соломоновым Водам. Лицо Моргана на миг сделалось узнаваемым, когда ткань сумки прилипла к голове, а затем оно перевернулось и скрылось в глубине.

Прошел всего миг. Веревка в руках Фула дернулась, сначала в одну строну, затем в другую, вперед, размоталась на несколько футов, уходя под воду. Фул вцепился в нее обеими руками, потянул, ощутил сопротивление, но не поддался. Веревка снова дернулась, ободрав ему ладони, но он удержал ее, поморщившись, и потянул. Рядом с концом веревки образовалось несколько волн, самая большая, по центру, двигалась в сторону берега, пока он тянул, а маленькие вокруг нее то вздымались, то опадали. Под поверхностью воды вокруг головы Моргана началось какое-то безумное движение: самые крохотные обитатели Ада кусали и мусолили сумку.

Фулу требовалось вытащить голову Моргана на берег раньше, чем сумка развалится, это была его единственная наживка, и если водяные обитатели в самом деле умудрятся впиться в плоть, то быстро поймут, что души там нет и лакомиться нечем. Фул не знал, похожи ли они на таких же сухопутных тварей, однако подозревал, что в подавляющем своем большинстве они питаются болью, страхом, дурными воспоминаниями и прочими ошметками души, а плоть просто служит вместилищем всего этого. Как только они почуют, что в голове нет ничего, кроме плоти, они разбегутся, а ему необходимо, чтобы они остались. Ему нужно, чтобы они собрались в кучу, привлекая таким образом тварей покрупнее.

Когда голова Моргана оказалась на мелководье почти у самого берега, она заскребла по дну. Сумка вспорола поверхность воды, снова скрылась под водой, затем появилась, соединенная с Фулом туго натянутой веревкой. Он потянул сильнее, вода вокруг сумки забурлила, вскипая брызгами, мелкие твари метались из стороны в сторону, их спины то и дело мелькали над поверхностью, снова скрываясь. В сумке уже появились прорехи, из ее боков и ручек торчали нитки в тех местах, где ее погрызли водяные хищники. Фул дернул, и сумка вылетела из воды.

Когда она оказалась достаточно близко, он протянул руку и вынул ее. И как раз вовремя: ткань снизу разошлась, и обрубок шеи Моргана уже торчал наружу, сочась жидкостью. Фул взял сумку за верхнюю часть и тряхнул, позволяя прорехе расшириться под весом головы, пока она не увеличилась настолько, что голова вывалилась и покатилась по земле. Фул ногой удержал ее от падения обратно в озеро, остановив в том месте, где встречались суша и вода. Лицо Моргана было обращено к небу, его черты уже выглядели не так, как при жизни. Смерть и погружение в воду размягчили их, отчего губы растянулись, а волосы прилипли к затылку. Жидкость стекала с головы и выплескивалась изо рта, капая в Соломоновы Воды, разнося, как надеялся Фул, запах смерти и добычи, которая побывала в озере, но была оттуда извлечена.

Туман клубился вокруг ног Фула тонкими завитками. Сколько уже времени? Он не знал, потеряв счет часам. Примерно полночь, решил он, ведь был ранний вечер, когда он отправился в Допросный дом, провел там какое-то время, затем вернулся в контору, прежде чем в итоге приехать сюда. Это последние часы все того же дня? Или первые – следующего? Он ощущал себя странным образом оторванным от всего этого, словно время – это то, что имеет касательство к другим людям. На сегодня назначено Возвышение? Да, подумал он, только позже, утром. А ему надо присутствовать там? Да. Это последний полный день пребывания посланников в Аду, ему полагается сопровождать их, а потом, уже на следующее утро, проводить обратно к тоннелю, когда они соберутся домой.

Фул сел, холодная вода просачивалась сквозь ткань форменных штанов, намочив ему ноги до самых ягодиц. Ему было холодно, и он начал уже думать, что это была плохая идея. Даже если какой-то демон вылезет, откуда ему знать, тот ли это? Горди сказал тогда, что это целая порода демонов, которым дарованы воды, а не один-единственный. Они живут семьей? Или по одиночке? Действуют скопом или каждый сам по себе на своей территории? Он не знал. Так много всего, чего он не знает, до сих пор не узнал. И как же он надеется схватить его, понять? Мысли переполняли его.

– Это наше, – сообщил чей-то голос над ухом Фула. Он вздрогнул, отпрянув от источника звука и нашаривая одной рукой пистолет. «Надо же было вытащить сразу», – мимоходом подумал он, а затем снова оказался лицом к лицу с одним из демонов из Соломоновых Вод.

Это не тот, тут же определил он, этот пониже ростом и приземистый, конечности у него не такие жалкие, помускулистее. Лишенная кожи плоть была сухой, мышцы от движения растрескались и обтрепались на концах. С виду он был старый, сидел на корточках выше по склону и глядел на Фула, склонив голову набок. Он бросил короткий взгляд на мертвую голову и высунул язык, который затрепетал в воздухе, затем исчез.

– Это наше, – повторил он.

– Ваше, – согласился Фул, мысленно прося прощения у Моргана, – в обмен на кое-что.

– Никаких обменов, – заявил демон и скатился чуть ниже, придвигаясь. – Это наше. Все, что из воды, принадлежит нам.

Что-то плеснуло за спиной у Фула, что-то там осторожно задвигалось. Он нарочито медленно нацелил пистолет на голову, зажатую между его ногами, и проговорил громко и отчетливо:

– Если ты или кто-то из ваших тронет меня, я это уничтожу.

– Нет! Это наше! – прошипел демон.

– Обмен, – повторил Фул.

Демон ничего не ответил. У него за спиной, почти скрытые стволами деревьев, двигались темные силуэты. Фул обернулся через плечо и увидел еще несколько демонов, вылезавших из воды, незаметных, замаскированных ночным светом, не сводивших с него глаз. Когда он снова повернул голову, тот, который сидел перед ним, стремительно переместился ближе, все так же на корочках, его когтистые руки впились в почву в нескольких футах от мертвой головы. Глаза вспыхнули красным светом, когда Фул шевельнулся, все так же уверенно нацеливая пистолет.

– Ты у них главный?

Демон кивнул, то и дело высовывая язык, пробуя на вкус туман.

– Ты знаешь меня? Знаешь, кто я?

Тот снова кивнул.

– Прекрасно. Мне необходимо переговорить с тем демоном, который напал тут на меня на днях, – сказал Фул. – После чего вы получите голову.

– Нет, отдай. Это наше, – заявил старый демон. Фул развернулся, поднял пистолет, прицелился в ближайшего к нему демона из стоявших в воде и выстрелил.

Грохот выстрела разнесся над поверхностью Соломоновых Вод, вспышка на мгновение словно соединила Фула и демона, который завизжал и отскочил назад, перевернувшись в воздухе. Он неуклюже шлепнулся в воду, разбрызгивая взбитую пену и все так же визжа. Фул быстро сдвинулся с места, развернул пистолет и снова нацелил на голову Моргана. Необходимо заканчивать с этим, и побыстрее, они уже скоро догадаются, что, если навалиться всем скопом, он не сможет от них отбиться. Надо, чтобы они и дальше волновались и недоумевали: люди же никогда не торгуются, никогда не нападают, никогда не проявляют авторитет. Должно быть, он в глазах демонов выглядит так же, как демоны выглядят в глазах людей, вооруженный, злой, требовательный.

– Обмен, – отрезал он, – или я уничтожу голову. Последний шанс.

– Стой, подожди, – выкрикнул демон с берега. – Это же из воды, значит, наше по праву.

– Это мое, – заявил Фул, – для обмена. Хочешь получить? Тогда соглашайся.

Демон издал нечто среднее между воплем боли и согласным стоном, после чего попятился, не поворачиваясь к Фулу спиной. Он так и полз задом наперед до самых деревьев, где и остановился. Фул сдвинулся, по-прежнему целясь в голову у себя под ногами и пытаясь смотреть во все стороны сразу. Демоны в воде попятились подальше от берега. Тот, которого он подстрелил, остался, у него из плеча текла кровь, выбивалась густыми струями темной жидкости, сочилась по лишенной кожи плоти, капала. Когда капли касались воды, над ней поднимались тонкие серые завитки пара, темнее тумана. Демон зашипел на Фула, но не поднял на него глаза, так и стоял, опустив голову. Еще больше страха, еще один демон, который будет ненавидеть его не просто за то, что он человек, а за то, что он человек, посмевший ранить его. «Должно быть, я самый примечательный человек в Аду, – подумал он, дожидаясь. – Заметный дурачок.

Прекрасно».

Новые силуэты поднимались из озера, к берегу не приближались, но все равно присутствовали, в основном в виде ряби и движения вокруг наполовину погруженных под воду голов и плохо различимых конечностей. Развернувшись чуть дальше, Фул увидел, как силуэты между деревьями продолжают двигаться, скользя от ствола к стволу, собираясь на краю леса. Он на пробу дернул пистолетом. Движение замерло, а когда возобновилось, то сделалось медленнее и даже сменило направление: часть силуэтов отступила, растаяв в тенях. Они если и не боялись его, то по меньшей мере опасались: слухи, доходившие до них, подтвердились, когда он выстрелил в их товарища и отказался отдать им голову просто так. Прекрасно. «Прекрасно».

Туман сгущался, окутывая все вокруг него. Видимость падала, и неважно, насколько они боятся или опасаются его, – если он потеряет демонов из виду, они убьют его.

– Хватит! – сказал он, противясь желанию заорать. Ткнул голову ногой, вжимая ее глубже в грязь. – Раз, – начал он, слегка понизив голос. – Два.

– Я готов говорить, – произнес новый голос. Он доносился из сгустка тумана, из густого серого облака, которое уплотнилось, превращаясь в того демона, который напал на него из-за первого тела несколько дней и целую вечность назад. Его выставленные на всеобщее обозрение мышцы влажно блестели, загнутые зубы торчали наружу, глаза походили на горящие угли. – Поговорим и потом обмен, так?

– Так, – кивнул Фул. – Помнишь меня? И тот день, когда ты пытался съесть тело?

– Да. Глупые людишки с пустым телом.

– Пустым, да. После того как ты понял, что оно пустое, ты сказал кое-что. Ты сказал: «Что же он сделал?»

– Да, – подтвердил демон, его взгляд метался между Фулом и головой под его ногами.

– Кого ты имел в виду?

– Двоих между деревьями, парня и того второго, – сказал демон и сдвинулся на несколько шагов вперед. Он был уже на расстоянии вытянутой руки, его пальцы сжимались и разжимались. Фул не отводил взгляда, не смотрел потупившись. «Как сильно я изменился», – подумал он.

– Что ты имел в виду?

– Ничего не имел. Имел в виду, что он забрал весь вкус.

– Кто?

– Тот второй.

– Как он выглядел? Расскажи мне.

– Бледный, – произнес демон, – бледный и белый.

– Не понимаю, – сказал Фул. – Он был бледный?

– Бледный, – подтвердил демон и схватил голову Моргана, теперь покрытую грязью и смешанной с водой кровью.

– Нет, – возразил Фул, перекатывая голову подальше от лап демона. – Я все еще не понял. Расскажи подробнее.

– Чего «подробнее»? – возмутился демон. – Он был бледный. Белый.

– А форма? Что за вид демона?

– Да не демон, человек. Бледный человек, который бил другого, все бил и бил. Тот другой скоро умер, а бледный все его бил, потом была голубая вспышка. Просто бледный человек, – подытожил демон, а потом набросился на голову, когда Фул отступил, чувствуя, как мир пошатнулся у него под ногами.

Глава двадцать восьмая

Вопль демона раздался за спиной у Фула, когда тот обнаружил то, что уже подозревал Фул: душа Моргана была вырвана из его плоти и остались только безвкусные ошметки. Фул шагал вверх по склону, удаляясь от озера, не обращая внимания на звуки, убрав пистолет в кобуру на бедре. Когда он добрался до деревьев, силуэты бросились от него врассыпную, расчищая для него безопасную дорогу к выходу.

Человек. Бледный человек. Возможно ли такое? Одно из правил Ада, что люди не могут убивать друг друга, – не просто записанное правило, а Закон, такой же, как другие Законы: необходимо дышать, чтобы жить; небо находится над землей; летать в Аду умеют только меловушки; а оружие есть только у сборщиков информации – все это встроено в саму структуру Ада. Люди рождались из Чистилища снаружи со знанием, что их грехи сняты с них до самого базового уровня, и жили по прихоти не друг друга, а демонов и их желаний. Никаких побегов, никаких спасений, кроме бессистемного процесса Возвышения, а всякие намеки на счастье всегда мимолетны и еле уловимы.

Человек. Нет, не может такого быть, люди не могут убивать людей. Вероятно, кто-то из сироток, похожий на человека издалека, но на деле демон? Нет, демоны всегда узнают друг друга, отличают человека от демона, именно поэтому даже самые мелкие из них и самые слабые понимают, над кем издеваться, а кого обходить стороной. Если демон сказал, что это был человек – если только он не солгал – это был человек. Бледный, смертельно опасный человек.

Под деревьями было темнее, ветви над головой и сгущавшийся туман разрезали свет на кусочки. Пахло плесенью и гнилью, как будто почва здесь никогда не просыхала, как будто влажность в воздухе была вечным недобрым присутствием. Где-то в этом месте та замаранная кровью земля, по которой рассыпалось ожерелье зубов с приставшим к ним червяком десны.

Неужели человек научился искусству убивать? Жестокости? Люди нападали на демонов во время бунтов, вспомнил Фул, пожары той ночью расцветали из-за его собственных поступков, из-за того, что он сам, как считали люди, сделал на берегу озера. Он же изменился, понял он, превращается в кого-то другого; может, он не один тут такой. «Возможно ли?» – задавался он вопросом. Человек, который изменился, научился каким-то образом ломать правила и теперь убивает других людей, своей жестокостью исторгая из них души? Может, убийство человека человеком само по себе высвобождает души покойников?

Возможно ли такое?

Что-то хрустнуло у Фула за спиной, он услышал шаги, приглушенный топот, как будто кто-то бежал по напитанной влагой земле, топот становился все громче по мере приближения к нему. Он развернулся и увидел, что на него несется демон из озера, петляя между деревьями и размахивая головой Моргана, зажатой в когтистой руке. Он остановился в нескольких шагах от Фула, вытянулся и запустил в него головой. Фул присел, и лицо Моргана пролетело над ним по дуге, белая комета на фоне темноты, прежде чем врезаться в дерево с таким звуком, словно ногу выдернули из заболоченной почвы. На древесном стволе осталась темная отметина, когда голова отскочила, и пучки седых волос застряли в шершавой коре.

– Она пустая, – прошипел демон. – Дрянь!

– А я и не говорил, что полная, – заявил Фул. Он крепче взялся за пистолет, но не поднимал его, сознавая движение вокруг: тени сливались и перетекали в водовороте, центром которого сделался Фул. – И ты не спрашивал.

Словно в ответ, демон перегнулся пополам, и его вырвало тонкой струйкой вонючей слизи, брызги желчи цвета слоновой кости полетели из пасти. Он поднял голову, пристально всматриваясь в Фула, глаза его туманились, подернутые тонкой пленкой, мышцы вокруг рта потемнели и растрескались. «Должно быть, плоть без души действительно омерзительная», – решил Фул и невольно улыбнулся.

– Пустая, – повторил демон и, сгорбившись, протянул руки, широко растопырив пальцы. Ногти были у него загнуты в зловещие когти, а между пальцами виднелись перепонки, и Фул отстраненно подумал, что эти тонкие полоски кожи помогают ему плавать. Он представил себе, как этот демон с трудом пробирается под темной поверхностью Соломоновых Вод, и подумал: интересно, на дне озера предметы появляются так же, как на обгорелой почве Сада Огня? Ходили слухи, что Соломоновы Воды уходят вглубь на расстояние, превышающее расстояние до неба, и вмещают в себя еще целый Ад с такими же демонами, как тот, который год назад выбрался на берег. У этого мелкого с перепончатыми лапами и вонючей блевотиной не было бы ни шанса в таком случае выжить среди подобных обитателей вод, подумал Фул и на миг ощутил к нему сострадание.

– Как выглядел тот человек? – спросил он, поднимая пистолет.

– Бледный, белый, – снова забормотал демон, а затем что-то выдвинулось у него из-за спины и заговорило.

– Ты теперь якшаешься с демонами, сборщик информации?

– Привет, Адам, – отозвался Фул. – Я тебе нужен?

– Господи помилуй, – выдохнул Бальтазар, выступая из-за плеча Адама и вытягивая руку. Его ладонь коротко засияла, и демон между ним и Фулом просто рухнул, тело его внезапно обмякло. Когда он шмякнулся на землю, крохотная голубая искра по спирали вылетела у него изо рта и устремилась к ветвям деревьев. Мгновение она светила им, зависнув над головами, а потом моргнула и погасла. Что-то взвыло между деревьями, но в следующий миг вой резко оборвался, заглушенный шипением, как будто масла плеснули в огонь.

Адам кивнул Фулу.

– Ты нужен, – признал он.

Один из водяных демонов выглянул из-за дерева, пламя Бальтазара кинулось на него, аккуратно разрезав надвое его торс. Демон упал на землю, половинки тела распались в разные стороны, кто-то из оставшихся демонов закричал, и в следующий момент все они появились – тени обрели вес и скорость, бросившись в атаку.

Внезапно Фул оказался в эпицентре жары, в воздухе стоял треск разделяемых тел и запах льющейся крови. Адам подошел и встал рядом с Фулом, пока демоны падали под напором другого ангела, и сияние Бальтазара окрашивало деревья в мрачные оттенки красного. Один из демонов подкатился к Фулу, прижался к его ногам, выкрикивая:

– Хватит! Хватит!

Это был тот самый старик, которого Фул признал главным в... в чем? В семье? Группе? Племени? Он прилип к Фулу, когти впивались в ноги сквозь ткань форменных брюк, лишенное кожи лицо было задрано к нему.

– Прошу, – взмолился он, а затем Бальтазар вышел с другой стороны поляны и срезал ему голову.

– Хватит, – сказал Фул.

Свечение бушевало вокруг него – от ангелов падали вытянутые, искаженные тени, – и источником его была полыхающая ярость Бальтазара. Пламя было живым, не столпом, а извивавшейся веревкой, которая обматывалась вокруг демонов, и они перешли от нападения к бегству.

Попытались перейти. Земля была усеяна частями тел, аккуратно расчлененных, срезанные края дымились.

– Хватит, – повторил Фул и развернул пистолет, целясь в Бальтазара.

– Томас? – изумился Адам рядом с ним, первый раз назвав его по имени. – Ты угрожаешь ангелу?

– Нет, – сказал Фул. – Я ему не угрожаю, я ему приказываю.

– Приказываешь ему? – Веревка из огня, потолстевшая и яркая, обвилась вокруг дерева. Вдруг повалил пар, хлынула жидкость, а мигом позже из-за дерева вывалилось тело демона с отсеченными конечностями.

– Как сборщик информации Ада, приказываю ему остановиться, – произнес Фул.

– Приказываешь мне? – переспросил Бальтазар. – Ты должен благодарить меня, я тебя спас. Снова.

Красная полоска щелкнула, взметнувшись, и что-то упало с дерева над ними. Маленькое, свернутое в клубок, голова оторвалась и покатилась, когда оно хлопнулось о землю.

– От этого? – изумился Фул. – От них? – Он кивнул на демонов, которые скатывались по склону, удирая в воды озера.

– От опоздания, – вставил Адам. Он протянул руку и мягко опустил на дуло пистолета, развернув его книзу. – У нас есть дела.

Воздух как будто вздохнул, красное свечение втянулось обратно в тело Бальтазара, широкий язык пламени сжался, заплясал между деревьями, возвращаясь, и исчез в ладонях ангела. Крылья – а Фул и не заметил, что они раскрыты, – хлопнули разок и пропали, сложившись и исчезнув в спине и на лодыжках. Грудь и живот, на которых под кожей прорисовывались идеальные мышцы, содрогнулись разок, а затем Бальтазар стал нормальным, по крайней мере настолько нормальным, насколько был до сих пор.

– Ты угрожал мне, – произнес Бальтазар. Голос его звучал мягко, буднично.

– Нет, – возразил Фул так же мягко. – Я приказывал тебе.

– Ты забываешься, человек, – сказал Бальтазар. Он шагнул к Фулу, но тот не шелохнулся.

– Не о чем мне забывать, – ответил Фул. – Я сборщик информации, у меня имеются полномочия, а еще существуют правила.

– В самом деле, – подхватил Адам. – Правила. Возвышения.

Как и всегда, на это Возвышение было назначено больше народу, чем на предыдущее, число возрастало каждый раз, вплоть до последнего, самого массового подъема душ. Несмотря на смерти, случившиеся, когда они собирались на площади, толпа Скорбящих была больше обычного – громадная колонна двигалась из Ада к стене и до прохода в Горе, плотная масса людей, марширующих вместе. Возглавляли ее Адам с Бузинным Цветом, за ним двигалась группа из тринадцати человек, назначенных на Возвышение, замыкали группу Фул с Бальтазаром, а уж потом текла толпа. Скорбящие в основном молчали, отдельные крики раздавались, но никто их не подхватывал; некоторые из Скорбящих пели, слишком тихо, чтобы Фул сумел разобрать слова, просто какая-то мелодия разливалась в дневном воздухе Ада. Такого они никогда раньше не делали.

Размеренное движение оказалось весьма кстати, обнаружил Фул: помогало думать о том, где он успел побывать, где находится теперь, куда завели его последние шаги по следу. Все это время он вел свое расследование, уверенный, что вот-вот нагонит какого-то великого древнего демона, а теперь оказалось, это человек. И все случившееся представало в новом свете. Гибель Цветотрава, например: каким образом ему удалось? В данный момент вопрос зачем прояснился: чтобы отправить Фула в то место, где на него обязательно напали бы и, при должном везении, убили. Каким-то образом этот неведомый убийца миновал части Цветотрава, обитавшие в саду, проломил стену позади него, а затем проковырял две дыры в его спине, добравшись до похожей на виноградные лозы плоти, после чего управлял им, словно марионеткой. Но как? Он должен был проделать все это быстро, иначе Цветотрав наверняка сумел бы защитить себя.

А как насчет массового истребления арухлианцев? Как сумел сделать это один человек? Может, он был не один? Банда? Но как же он может быть не один?

Да как может быть хотя бы один?

Следы закольцовывались сами на себя, вынуждая Фула бродить кругами. Не демон, но и не один человек – группа людей, действовавших заодно, что казалось невероятным: невероятное явление в невероятном месте.

Вход в тоннель уже светился, жадный до новых душ. Как и всегда, никаких церемоний не было, Адам с Бузинным Цветом просто стояли по сторонам от портала и приглашали Возвышенных, одного за другим.

Первый шагнул в голубое сияние, сделал несколько шагов, и с каждым шагом его плоть облетала, кусочки устремлялись к стенам тоннеля, нити теней создавали подобие живой паутины. Наконец последовала неистовая голубая вспышка, напомнившая Фулу, как прокатился голубой свет над столпотворением под Дворцом ассамблеи. Его передернуло от воспоминания, и он заметил, что Бальтазар улыбается ему.

– Ты действительно выстрелил бы в меня? – спросил ангел.

– Да, если бы ты не остановился, – сказал Фул.

– Но это же были демоны, сборщик информации. Демоны, не люди, мерзкие твари, гнушающиеся Бога. Они заслуживают гораздо худшего, чем получили от меня.

– Они граждане Ада, они имеют такое же право на защиту, как и все остальные здесь, – заявил Фул, с удивлением понимая, что верит собственным словам. – Мы с ними договорились об обмене, и они не нападали на меня, когда ты начал их убивать. Они не были виноваты.

– Не были виноваты? – переспросил Бальтазар. – Демоны всегда виновны. По самой своей природе они не могут быть невиновными.

– В тот момент они не делали ничего противозаконного, – сказал Фул, удивляясь, с чего это он так упорствует и спорит с Бальтазаром. Дело было не в поступке ангела – на самом деле, Фул не питал никакой любви к демонам, к любым из них, – тогда что же? И тут он понял. – Ты вмешался в ход моего расследования. Я в тот момент еще разговаривал с ними.

– Они лгут, – пренебрежительно отмахнулся Бальтазар. – Какие бы сведения ты ни получил от них, они порочны и искажены. Только ангелы правдивые существа, Фул, ангелы и то, что их породило, Господь над нами. – Бальтазар устремил глаза к небу, к Небесам, затем снова поглядел на Фула. Вокруг них шаркала ногами толпа, взирая на пульсирующий свет, исходивший от стены.

Еще один человек прошел Возвышение, за ним еще; раздираемые на клочки светом, их души увеличивались в объеме, впитываясь в камень. Когда они исчезали, Скорбящие испускали скопившееся в них протяжное «а-а-а-а-а», нечто среднее между выдохом благоговения и горя.

– Ты все еще надеешься раскрыть эти убийства? – спросил Бальтазар.

– Да, – ответил Фул.

– Ад не предполагает ответов, – продолжал Бальтазар. – Уверен, Адам сможет это лучше объяснить, но ведь это в конце концов Ад, Фул, он и должен быть местом, где нет ответов, местом, где только горе, страх, боль и неуверенность. В этом-то и суть, так с чего бы тебе преуспеть?

– Может, Господь мне поможет? – спросил Фул и тут же ощутил, что шея у него горит. Бальтазар двигался слишком быстро, чтобы заметить движение, он напирал на Фула, его пламя окутывало горло Фула, не касаясь кожи, но достаточно близко, чтобы стало больно. Он почувствовал запах паленой ткани и подумал, горит ли воротник его униформы или просто тлеет.

– Господь действует здесь только через нас, человек, – заявил Бальтазар, зловеще шипя. – Через Адама и меня, через секретаря и архивиста. А ты один из проклятых, и в прежние времена ты был бы среди тех, кто горит, кто прикован к скале, кто плывет по озеру огня, пока все твои грехи не обгорят, и мы не решим, что ты достоин освобождения. А все эти заседания, сделки, списки имен? Это не Небеса и не Преисподняя, человечек, ничего подобного.

Раздался звук, похожий на щелчок хлыста, и пламя отступило от шеи Фула. Он поднял руку и нащупал ряд мелких волдырей, почувствовал жар от них на кончиках пальцев.

– И ты, и демоны, и души всего и вся здесь принадлежат Небесам, сборщик информации, никогда об этом не забывай. И все эти обсуждения происходят, потому что мы дозволяем, и только потому. Даже не думай, будто ты обладаешь властью или правом выбора, потому что это не так.

– Да, – согласился Фул и прибавил: – Но если у меня нет выбора, кто тогда мною управляет?

Бальтазар не ответил, а толпа испустила свой негромкий стон, когда очередной избранный был вознесен из Ада на Небеса.

Глава двадцать девятая

А после Возвышения жизнь, как она есть, продолжилась.

Фул вернулся к себе, ощущая едва ли не полный упадок духа, сумбур в голове, невысказанные слова и нерастраченную энергию, и несколько часов открывал металлические цилиндры, ставя на заключенные внутри бумажки штамп «РНП», даже не читая, запечатывал цилиндры и запихивал обратно в пневматическую трубу. Среди множества других он нашел и голубые ленточки, означавшие смерти Моргана и Саммер. Поскольку подходящего штампа у него не было, он написал от руки на каждом листке «Ведется расследование» и отправил в трубу вслед за остальными, и каждый глоток трубы обозначал конец чего-то. Он понятия не имел, куда попадают эти цилиндры. К Бузинному Цвету? Передаются Ракшасасу или кому-то еще из членов Канцелярии? Или же они оказываются где-то на Вороньих Высотах и их прочитывает сам Сатана, окутанный пламенем, черным, словно ужас?

Но точно не на верхний этаж, туда цилиндры не попадали, несмотря на очевидный факт, что труба уходила в потолок. Фул как-то раз поднялся наверх, но обнаружил только ряд заброшенных комнат, а пневматическая труба торчала в затхлом воздухе, обрываясь где-то на середине стены. Конец трубы был ржавый и загнутый, слишком узкий, чтобы цилиндр мог протиснуться, однако же ни одного из тысячи цилиндров, которые Фул отправил за свое время на посту сборщика информации, здесь не было. Он хотел расспросить об этом Бузинного Цвета, но не стал, решив тогда, что подобный вопрос привлечет к нему внимание, – смешно, если учесть, что успело произойти с тех пор.

За время его отсутствия комнаты Горди и Саммер успели вычистить, лифчики и трусики исчезли с полки, разрозненные записи и бумажки Горди, его карандаши и блокноты унесли. Не осталось ничего от той жизни Фула, какая была для него привычной в последние месяцы, той жизни, какую он понимал с момента своего рождения в Аду за несколько лет до того. Даже он стал другим, новое существо, постоянно движущееся и развивающееся. «Ад меняется, – подумал он, – кружится и рябит вокруг меня, вокруг всех нас». Люди, человек, бледный человек, убивающий других людей, демоны, сражавшиеся с ним, новый мундир, войска, чертовы войска из демонов, исполняющие приказы человека.

И еще перо ангела.

Он сжимал его сейчас, ощущая трепещущий жар и свет, льющийся ему на пальцы. Перо было с ним с самого начала этой истории, этой странной ситуации, с той ночи, когда он встретил небесную делегацию. Перо пережило пребывание внутри Цветотрава, бунты в Хауске, смерти на площади, погружение в кровь Саммер и ночь в том подвале, оставшись нетронутым, неповрежденным. Как там сказал Цветотрав? Это воплощение красоты и истины, изысканная нотка в музыке Ада? Не совсем так, кажется, но что-то в этом роде. Это перо от Бальтазара, из крыла ангела, существа, которое выглядит как человек, но является гораздо большим, существа, воплощающего красоту, благоговение и ужас.

Было что-то, вертелось что-то на кончике языка, дожидаясь, чтобы он произнес слово, дав ему жизнь. Что-то насчет первых тел, насчет их ранений – чудовищных, вспомнил он. Такие раны не от человека, они были от демона, слишком огромные, чтобы человек смог их нанести. Разве не это говорил ему Морган? Он не помнил точно, зато помнил, как выглядели раны, с рваными краями, неровные, жуткие. Нечеловеческие повреждения, причиненные демоном, однако же обитатель озера видел человека; когда смотришь на демона, видишь искаженное, извращенное изображение человека, кроме того демон всегда узнает демона. Значит, если обитатель озера видел не человека и не демона, кого же он видел? Того, кто выглядит по-человечески, как человек, бледный, и обладает силой, чтобы вырвать душу из плоти и закинуть ее в небо. Как же сказал демон? Что он не просто был бледным, а еще и белым. Бледный и белый.

– Эти души никто не сожрал, – произнес Фул вслух, позволяя правде облечься в слова. – Если бы их сожрали, никто бы их не увидел, а их видели: вспышки уносились в небо. Души возносились, улетали, освобожденные. Что бы это ни было, души оно не поглощало.

Бледный, белый человек.

Белый.

– Ну ты и идиот, ты, дурак! – выдохнул Фул, внезапно поняв. Белых демонов не бывает, не бывает белых людей. Только одно существо в Аду было белым.

Только ангелы бывают белыми.

Глава тридцатая

Если при мысли о том, что убийства совершил человек, мир пошатнулся под ногами у Фула, то при мысли о том, что это был ангел, земля и вовсе ушла у него из-под ног. Он сумел встать и оттолкнуться от стола, а затем ноги у него подкосились, и он с тяжелым грохотом осел на пол. Стул из-под него отлетел к стене, опрокинувшись набок и нацелив на него свои ножки.

Ангел, а не человек и не демон.

Ангел.

Фулу сделалось дурно, он перекатился на бок и раскрыл рот, чтобы его стошнило, однако не получилось ничего, кроме сдавленного, придушенного звука. Горло сжалось, затем расслабилось, сжалось, расслабилось, живот скрутило.

Ангел.

Фул хотел бы ошибиться, но знал, он знал, что прав. Единственные белые люди в Аду были не люди, они были ангелы, им полагалось быть совершенными, непорочными и неспособными к пороку. Есть в этом какой-то извращенный смысл, подумал он: совершенство Бальтазара и его брезгливость; его гнев на все, что он здесь увидел, просачивался постоянно, неконтролируемый и несдерживаемый. Фул вспомнил, как ангел злился на Ад за нехватку наглядного наказания, и подумал: может быть, Бальтазар взял на себя обязанность причинять ту боль, какую, по его мнению, должен был обеспечивать Ад. Он сам стал тем Адом, которому, по его убеждениям, надлежало быть, превратился в существо, несущее кары и пытки, огонь, боль и жестокость.

Бальтазар был его убийцей, ангел-воин со своим ужасным оружием.

Как же Фулу остановить его? Привлечь к ответу? Сила Бальтазара невероятна, хуже того – он в Аду гость, еще более недоступный для Фула, чем даже старшие демоны. Как он сможет его обвинить? Арестовать его? И в самом ли деле полномочия Фула простираются настолько далеко? Нет, нет, наверняка, нет, не может быть.

Да, может.

Фул наконец сел прямо, затем поднялся на ноги, придерживаясь за стол. Он сунул руку в карман и извлек оттуда «Путеводитель сборщика информации по правилам и офисам Ада», пролистал страницы, пока не нашел нужный раздел. Разумеется, все это он уже читал раньше, только это не имело значения, потому что до сих пор он ничего такого не делал, никогда не ходил по следу, не собирал улики, не думал о проведении ареста, однако же вот оно, набрано черным, слегка неровным шрифтом: «Все в Аду, что ходит, летает и плавает, находится в юрисдикции закона, осуществляемого сборщиком информации, который волен ступать куда пожелает и слово которого распространяется на всех». И это означает, что он может отправиться куда угодно, преследуя свои цели, разве не так?

Не так? Он может попробовать арестовать ангела? Выследить Бальтазара и потребовать от него подчиниться? Он вспомнил об огромном полукруге почти невидимого огня, танцевавшего на поляне, протянувшегося от руки Бальтазара к небу, вспомнил, как водяные демоны падали на землю, рассыпаясь на куски в клубах пара и едкого запаха, и попытался представить, как Бальтазар просто позволяет ему себя арестовать, безропотно подчиняется. Картина никак не складывалась.

И куда он его потом денет? Фул сомневался, что в Аду найдется место, способное удержать ангела. Дурацкая идея.

Он обязан попытаться.

Какой у него выбор? След привел его сюда, он зашел по нему так далеко, вехами на его пути были тела Саммер, Горди и многих других, позади него остался хаос и разрушения, и если он и ошибался в какие-то моменты, одно он знал наверняка: он обязан раскрыть дело и довести до конца.

Убедившись, что пистолет по-прежнему на бедре, Фул натянул свою форменную куртку и вышел из конторы. На этот раз он не стал оглядываться по сторонам, уходя: у него не осталось ни времени на вопросы, ни надежды на успех. Фул в одиночестве отправился арестовывать ангела.

Его экипаж уехал. Фул стоял на улице и глядел на далекое пятно Вороньих Высот, черное на фоне пустого ночного неба. Самая высокая точка, если не считать стены вокруг, всматривалась в Ад, и, как считалось, глаза за ее оградой видели все. Фул подумал о черных повозках, пропавших людях, о слухах и ощущении, что все самое древнее, могущественное и разрушительное обитает на Высотах, и понял, что обитатели Ада заблуждаются. Самые страшные существа живут в глубине бюрократического квартала, во Дворце ассамблеи, где для ангелов выделены комнаты. Фул снова коснулся пистолета и пустился в путь.

Поезд тащился вдоль широкой дороги, ведущей из Хауски. Он опередил Фула, и ему пришлось бежать, чтобы перехватить его, – это было нетрудно, потому что двигался тот со скоростью торопливого пешехода. В этот вечерний час в поезде было тихо, ночные кутежи еще толком не начинались. Поезд не довезет его до Дворца ассамблеи всего несколько сотен ярдов, однако на дорогу уйдет какое-то время, поэтому Фул нашел почти пустой вагон и уселся. Но спустя минуту снова встал, не в силах усидеть на месте. В нем клокотала энергия, голова была битком набита мыслями, слипшимися словно мокрые куски ваты. Бальтазар с его пламенем и гневом, убивающий Диаманта и остальных. Он представил себе, как ангел спускается в яму к арухлианцам, широко раскинув крылья на фоне неба, огромные зубы сверкают на запрокинутом от жуткой радости лице; а вот он тащит женевьеву в затопленный подвал, и его красное свечение превращает воду в лужу крови. Фулу стало страшно. Он заметался по вагону из конца в конец, хватаясь за свисающие с потолка петли, чтобы не упасть.

– Ты – это он? – В вагоне было еще два человека. Это заговорила женщина, моложе Саммер, с въевшейся в кожу грязью. Она едет с одной из фабрик, решил он, возвращается в свои казармы. Если ей повезло, она живет в комнате всего с четырьмя-пятью другими женщинами, если не повезло, приходится делить помещение на двадцать или тридцать человек. – Так ты – он? – повторила она вопрос.

– Нет, – бросил Фул, продолжая вышагивать по вагону. До самого конца и поворот, и когда он возвращался обратно, все еще размышляя о Бальтазаре, неспособный выбросить из головы мысль об ангеле, распихавшую по сторонам все остальные мысли, человек, мужчина, сидевший рядом с женщиной, тоже заговорил.

– Это ты.

– Нет, – повторил Фул. – Это не я. Я никто. – И это была правда: он и был никто, просто человек из Ада, сборщик информации, но не кто-то особенный. Он никто и счастлив быть никем.

– Это ты, – настаивал мужчина, протягивая ему стопку бумаги. – Ты – он. Ты Фул. Мы тебя узнали.

Фул взял бумагу. Точнее, бумаги, поскольку там было несколько листков с загнутыми уголками, сложенных в подобие книжки. На каждой странице был густой черный текст и рисунки от руки. На первом листке под жирным заголовком «ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ДЕРЖИТ ДЕМОНОВ В УЗДЕ» было изображение, по-видимому, самого Фула. Рисунок был скверный – набросок Саммер куда лучше, – но все-таки он узнавался. В тексте под картинкой перечислялись подвиги Фула, некоторые настоящие, но в основном разная чепуха. Все остальные страницы были вариацией на тему, он понял это, наскоро пролистав: подробности его расследования; дела, предположительно, совершенные им; результаты, которых он, надо полагать, достиг. Все до крайности преувеличено, а в худшем случае – выдумано от начала до конца. На последнем листке, под словами «МНОЖЕСТВО ЖИЗНЕЙ СПАСЕНО» было еще одно изображение, вероятно, Фула: охваченный языками пламени, которые изображались толстыми черными линиями, он указывал на двух карикатурных демонов, уходивших прочь, с понуро свешенными головами. Под картинкой был комментарий: «Он завоевывает Ад».

– Это что? – спросил Фул.

– Они везде, – сказала женщина. – Никто не знает, кто их сочиняет, но они на всех фабриках и на всех улицах. Демоны собирают их, но появляются новые. Они вообще повсюду.

Повсюду. Это означает, что люди читали листовки, демоны читали их, читают. Читают о нем. Интересно, что по этому поводу думает Ракшасас, но вряд ли он сильно доволен. И еще интересно, кто же сочиняет эти листовки, нельзя ли как-то остановить их или заставить печатать что-то другое. Однако он понимал, что теперь уже, скорее всего, поздно. Даже если бы он попытался, иная версия Фула уже родилась на бумаге, мало похожая на Фула настоящего. «И даже он уже не такой, потому я действительно больше его не узнаю», – подумал он, возвращая листки этой парочке. Он заметил, что они держатся за руки, их пальцы крепко сплетены. Он знал, что еще несколько дней назад они не посмели бы так сделать.

Фул снова заметался по вагону. Доходя до конца, он разворачивался и шел назад, все дальше и дальше, и в каждом конце вагона чьи-то лица всматривались в него сквозь разделенное на четверти стекло в дверях. Поначалу ему казалось, это люди, которые собираются войти, но затем он понял, что они просто наблюдают за ним. Он хотел, чтобы они перестали, хотел крикнуть, чтобы прекратили пялиться на него, но не стал. «Замеченный дурачок, – подумал он, – все теперь на тебя глазеют». Поезд громыхал и дергался, медленно подползая к месту.

На площади перед Дворцом ассамблеи было спокойно. Фул вышел на середину, чтобы оказаться подальше от переулков и скрытых тенями дверей, выходивших на площадь. Если на него нападут, он хотел заметить движение заранее и суметь защититься. Он вытащил оружие, но решил, что странно вот так идти, и убрал обратно в кобуру. Окна вокруг него были темными, жизнь в этом квартале Ада кипела в основном днем. Земля была залита кровью, высохшей до оттенка застарелой грязи, и покрыта выжженными заплатами, кое-где до сих пор валялись порванные и затоптанные плакаты. Измочаленная, разодранная бумага была втоптана в грязь, покрыта красными, черными, коричневыми пятнами. Фул выпрямился во весь рост, стараясь казаться как можно выше, и двинулся к воротам. Они были не заперты, и он вошел, приблизился к главным дверям и постучал.

– Чего надо? – раздался голос с той стороны.

– Мне нужно увидеть ангелов, – ответил он.

– Да пошел ты, – сказал голос. – Кем это ты себя возомнил?

– Я Томас Фул, – ответил Фул. – Я сборщик информации Ада, у меня есть право войти и говорить с кем или с чем мне будет угодно. Впусти меня.

– Да пошел ты, – повторил голос. Фул опустил руку на оружие, начал расстегивать кобуру, когда за дверью раздался приглушенный удар. Кто-то, вроде бы обладатель того голоса, слабо проговорил: «Сэр», после чего послышался звук отодвигаемых засовов, и дверь открылась.

– Привет, Томас, – произнес Бузинный Цвет. – А я все думал, когда ты придешь.

– Ты знал, что я приду?

– Разумеется. Ракшасас сообщил мне по пневмопочте несколько минут назад, что ты обязательно придешь.

Фул шагнул в коридор Дворца ассамблеи, пройдя мимо упавшего ниц привратника. Тот весь трясся, прижимая к себе руки и пряча лицо в ладонях. Он рыдал. Фул поглядел на него и спросил:

– Что это с ним?

– Я просто объяснил ему, как глупо стоять на пути у сборщика информации, который исполняет свои обязанности. Ты человек Ада, Фул, и никто не смеет преграждать тебе дорогу.

– Мне надо увидеть Бальтазара.

– Да, – согласился Бузинный Цвет. – Ты считаешь, что он как-то связан с этим делом?

– А он связан?

– Откуда же мне знать?

– Ты все знаешь об Аде. – Это было наполовину утверждение, наполовину вопрос.

– Правда? Нет, мне кажется, не знаю. И не забывай, Томас, ангелы Аду не принадлежат. Они над, и за, и извне. Так мы идем?

Коридоры во Дворце ассамблеи были длинными и низкими за пределами тех мест, какие Фул привык считать «публичными». За свое время в Аду, и всегда в сопровождении Бузинного Цвета, Фулу доводилось бывать в нескольких небольших комнатах для заседаний, в кабинетах и в большом бальном зале, но ни разу он не оказывался за их пределами, в угодьях Канцелярии. Потолки были здесь совсем низкие, вынуждая Фула слегка пригибать голову, хотя Бузинному Цвету они были в самый раз. Свет был мутным и неровным, маломощные газовые лампы горели желтым и оранжевым в своих креплениях на стенах. Воздух удушливый из-за запахов огня, газа и мертвых или умирающих существ.

– Вот это их комнаты, – сказал Бузинный Цвет, когда они пришли к двустворчатым арочным дверям. На верхней перекладине над дверью были вырезаны символы, как и на дверной раме по бокам. Они как будто двигались в игре света и теней, складываясь в надписи и снова распадаясь. – Еще одно, Томас, – продолжал Бузинный Цвет. – За этими дверями, строго говоря, не Ад, а боковое ответвление Рая, небольшой пузырь совершенства в нашем омерзительном мире. Что бы ты ни задумал, за этим порогом у тебя нет полномочий и нет власти. Твой пистолет не будет работать, и я не смогу ни помочь, ни защитить тебя. Вымани ангелов наружу, и они покинут Небеса и снова окажутся в Аду, и твоя сила восстановится. Ты меня понял?

– Нет, – честно ответил Фул. Как это комнаты в Аду могут принадлежать Раю? Он считал, что это неважно, на самом деле. Важными были только все покойники, пристально следившие за ним из его сознания: Саммер, растянутая между двумя колоннами; Горди, исчезнувший под горящей хаотичной массой существ, которые были и не до конца демонами, и не вполне людьми; Человек из Цветов и Трав, рухнувший с дырами в спине. Значение имели только покойники.

Фул сделал глубокий вдох, выхватил пистолет и постучал его рукоятью в дверь. Спустя миг створки отворились. Оттуда полился чистый голубой свет, в середине которого угадывалась фигура секретаря. Или, может, архивиста, Фул не был уверен.

– Мне необходимо поговорить с Бальтазаром, – сказал Фул.

– В таких случаях обычно говорят «пожалуйста», – произнес голос за спиной маленького ангела. В свет вышел Бальтазар, сияние его безукоризненной кожи было настолько прекрасным, что больно смотреть. – Чего ты хочешь, сборщик информации? Снова явился отдавать мне приказы?

– Да, – ответил Фул и сделал над собой усилие, чтобы опустить оружие. – Нам необходимо обсудить один последний момент нашего дела. Мне нужно, чтобы вы прошли в бальный зал. – Верный ли это способ? Фул не знал, он никогда не делал ничего подобного раньше. Существует ли вообще верный способ? А неверный? След завел его так далеко, но вот теперь он дошел до конца пути или почти до конца, но еще меньше понимает, как нужно действовать.

– Какого дела?

– Дела Ада, – вмешался Бузинный Цвет, выступая вперед.

– У нас нет ничего такого в расписании, – возразил Адам, тоже выходя в поток света. Как-то тесновато становится в дверях, подумал Фул; секретарь, или архивист, вероятно подумал о том же, потому что шагнул за спины Адама с Бальтазаром и скрылся из виду.

– Нет, – подтвердил Бузинный Цвет, – но это тем не менее важно. Я вынужден настаивать, Адам, чтобы это было улажено до вашего отбытия.

– Что ж, хорошо, – согласился Адам. – Бальтазар, позови остальных. У нас дела.

Глава тридцать первая

– Так о чем речь, Бузинный Цвет? – спросил Адам.

Они оказались в бальном зале, Адам с Бузинным Цветом уселись на привычные места, Фул с Бальтазаром стояли позади них, вместо того чтобы отойти к окнам. В комнате было холодно и темно, свет давали только несколько ламп, которые приказал зажечь Бузинный Цвет. Если слуги Бузинного Цвета и оставались по-прежнему в углах комнаты, они прятались в тенях.

– Кое-что вышло на свет, – сообщил Бузинный Цвет.

– Но все равно останется неясным и неверным, – заявил Бальтазар, – как и все в этом месте.

– Ты ведь до сих пор не понимаешь, даже проведя здесь столько времени, да? – произнес Фул, стараясь говорить будничным тоном. – Все в Аду правда, даже ложь, потому что в них верят. Люди все видят вокруг себя, видят несправедливые, безжалостные наказания, и знают: это просто потому, что они не помнят, не знают о собственных грехах. Это место – воплощенное проклятие, место, где правда просто такая же суровая и горькая, как ложь, и тебе не стоит недооценивать силу всего этого.

– К делу, – напомнил Адам, молитвенно складывая ладони, усаживаясь поудобнее и закидывая ногу на ногу.

– Томас? – позвал Бузинный Цвет.

Фул попытался заговорить, понял, что в горле пересохло так, что не вымолвить ни слова, он сглотнул комок, похожий на песок, и попытался еще раз.

– Бальтазар, зачем ты их убил?

Ангел не ответил, он просто секунду пристально смотрел на Фула, а затем его смех разнесся по бальному залу, сухой и трескучий, он отразился от потолка и рассыпался по лепным карнизам.

– Разве это смешно? – спросил Фул, не повышая голоса, чувствуя, как нарастает в нем гнев и позволяя ему выплеснуться наружу. – Смерти, убийства – это смешно?

Смех Бальтазара оборвался.

– Ты это серьезно? – спросил он. – Думаешь, я совершил все эти убийства, которые ты расследуешь? Фул, я же ангел.

– Да, – подтвердил Фул, вспоминая демонов у озера, которые падали, разваливаясь на куски, и меловушек, валившихся с неба дымящимися ошметками, – ты ангел, и все это время ты последовательно уничтожал мои улики и убивал моих свидетелей. Ты спалил тела арухлианцев, чтобы они вдруг не заговорили и...

– Я уничтожил их, чтобы сохранить им остатки достоинства, – прервал Бальтазар.

– Ты убил демона на озере раньше, чем он успел описать тебя мне; ты убил Цветотрава, чтобы использовать его и направить меня по неверному следу. И потому я спрошу еще раз. Зачем?

– Фул, я не убивал их, – сказал Бальтазар, на этот раз официальным тоном, делая заявление. – Я использовал свое оружие только в тех случаях, когда защищал тебя. Почему, ради Господа нашего, ты решил, что это я уничтожил эти несчастные души?

Это был тот вопрос, какого Фул мысленно избегал, самое главное почему. Почему Бальтазар убил женевьев, арухлианцев и всех остальных? Они вызывали у него брезгливость, это верно, такие слабенькие, никчемные грешники. Но ведь этого недостаточно? Или достаточно? Да.

Нет. Нет, потому что внезапно ответ пришел, ясный и сияющий у него в голове и в воздухе перед ним, и он раскрыл рот, чтобы язык успел его озвучить.

– Из-за душ, – произнес Фул не раздумывая, позволяя словам развивать мысль. – Потому что ты действительно освободил их души и в то же самое время наказал их. Они не отправились обратно за стену, когда ты убил их, они были отпущены. Именно по этой причине убийства были такими жестокими, должны были быть, чтобы покойники не отправились обратно в Чистилище, жестокость очищала их от грехов и освобождала их. Голубые вспышки – души, вырвавшиеся из Ада и возносящиеся, проникающие в Рай.

– Очень хорошо, Томас, – сказал Бузинный Цвет, а потом пламя скатилось с руки Бальтазара и начало подниматься.

– Я не убивал их, – повторил ангел, и крылья его распахнулись, выходя из спины черными арками, их уменьшенные тени возникли на лодыжках, он вскинул руки на фоне огромных крыльев, и его тело приобрело оттенки пламени и золы.

– У меня есть свидетель, – заявил Фул. «Был свидетель», – мысленно поправился он, вспомнив, как рухнула на лесную подстилку голова демона, убитого тем ангелом, против которого он выдвигал теперь обвинения. Он выхватил пистолет, нацелил на Бальтазара, глядя, как хлыст огня вырвался из рук ангела, становясь длиннее и толще, извиваясь и дрожа, словно язык рептилии. Свет сбежал из комнаты, тени в углах уплотнились, когда Бальтазар впитал в себя все освещение, сделавшись пламенеющим центром внимания.

– Свидетель, – повторил ангел, – кто и что видел?

– Светлого человека, – сказал Фул, и сам услышал, насколько жалко звучат его слова.

– Разве я светлый? – удивился Бальтазар, который сейчас бурлил приглушенным огненно-красным цветом, волны жара прокатывались от его тела, наполняя воздух рядом с ним спутанными тенями. – Разве так, маленький сборщик информации, маленький дурачок? Неужели я кажусь светлым?

Огонь взметнулся завитком, затанцевал вокруг Фула, обхватил его запястья, но не сжимая. Он ощущал исходивший от него жар, видел, как волоски на тыльной стороне ладони начали съеживаться и обугливаться, и старался сохранять спокойствие: одно движение – и его рука с пистолетом точно упадет на пол.

– Повторю снова: я не убивал их, – произнес Бальтазар.

– Нет?

– Я не лгу, Фул. Я не умею лгать. Неужели ты не понимаешь? Я же ангел, Фул, один из святых посланцев Господа, и правда в моей сущности, как кровь – в сущности человека, а зло – в сущности демона. У тебя есть мое перо, частица меня. Разве ты не заметил, что люди говорят правду, когда держат его? И что ты сам говоришь себе правду, когда оно у тебя, когда ты носишь его при себе или держишь в руках?

– Говорю себе правду? – переспросил Фул, но тут же вдруг понял. Туман Ада выгорел внутри него не просто так, не из-за его поступков или того, что жило в нем самом, а потому, что у него было перо ангела, он носил при себе нечто прекрасное, чистое и ясное. Он увидел след, понял смысл знаков на пути, улик, потому что, единожды подаренное, перо обострило его зрение. Почти все время оно было при нем, оно держало его в напряжении, усилило его чувства, заставило сосредоточиться, вынудило быть здесь, и теперь он ощутил себя преданным и опустошенным. Больным.

– Перо просто сделало тебя лучшей версией того, что уже было, – продолжал Бальтазар с подобием нежности в голосе.

Завиток пламени расширился, медленно отодвигаясь, а потом и вовсе отпустил вытянутую руку Фула. Он осторожно сжал кисть, чувствуя, как натянулась в нескольких местах обожженная кожа.

– Я способен убивать, – признал Бальтазар, – но в Аду я не убил никого и ничего, не заслуживавшего смерти, Фул. Моя работа здесь – служить делегации, и ничего больше.

– В таком случае, если это был не ты, и не человек, и не демон, кто же тогда их убил? – спросил Фул, рассуждая вслух, потому что его язык по-прежнему опережал ход мыслей. Ему требовались ответы, что-то определенное, чтобы ухватить и понять. Если это был не Бальтазар – а это был не он, не мог быть, потому что ангел совершенно прав: он вовсе не светлый, его свечение неровное, плотское, оно словно сочится из пор, сгоняя к нему тени, – если это был не он, тогда кто? – Кто это был? – снова спросил Фул. – Кто их убил? Кто убил всех этих людей?

– Я, – произнес Адам, и комната наполнилась самым ярким светом, который когда-либо доводилось видеть Фулу.

Это был даже не свет, а нечто за его пределами, тяжелое, массивное, объемное, оно отпихнуло Фула назад, сбив с ног. Где-то внутри этого света, затерявшийся в нем, закричал Бальтазар, а затем красное свечение ангела поглотило белое сияние. Фул крепко зажмурился и попытался развернуть пистолет в ту сторону, где, по его мнению, находился Адам, но тяжесть света давила так, словно он пытался двигаться в грязи или же в плотной, маслянистой воде, цеплявшейся и толкавшей его. Как ни странно, больно не было, наоборот – он чувствовал, как опаленная кожа на запястье смягчилась и успокоилась, боль в лице и теле вспыхнула на мгновение, а затем начала затихать. Свет исцелял его, но был безжалостным – даже с зажмуренными глазами ему пришлось отвернуться. «Белый человек, – вспомнил он. – Белый и светлый».

– Я даровал им свободу, – заявил Адам. – Они благодарили меня.

– Ты убил их, – возразил Фул, и свет двинулся по его телу, он ощущал это движение, все убыстрявшееся, превращавшееся в ураган, и он подумал, наверное для остальных это так и было: они оказались в центре чего-то слишком огромного, слишком быстрого, слишком яркого, чтобы понять, но знали при этом, что оно надвигается, ужасное, болезненное и безжалостное.

– Это не убийство, – парировал Адам, и его голос был ровной нотой в бушующем урагане света. – Они и без того были мертвые. Я просто сделал то, что перестал делать Ад, и я отпустил души на волю. Это же Ад, и мне пришлось быть жестоким, чтобы принести величайшее добро, снять путы с их душ, но это была работа во имя Бога – то, что я сделал с этими несчастными существами.

– Ну вот, начинается, – произнес откуда-то Бузинный Цвет. Судя по звуку, он перемещался, но когда Фул попытался открыть глаза и посмотреть, то понял, что по-прежнему не может.

– Мы не мертвые, – возразил Фул.

– Нет? – удивился Адам. – Ты уверен?

– Но, Адам, все здесь живые, – заметил Бузинный Цвет, его голос продолжал двигаться по комнате, вроде бы приближаясь, а затем снова удаляясь. – Плоть, вмещающая в себя душу, – живая плоть, ты же знаешь.

– Значит, ты убийца, – сказал Фул, ощупывая пространство перед собой свободной рукой. Он нашарил стену и поднялся, опираясь на нее. Он так и держал пистолет наизготовку, превозмогая тяжесть света, услышал, как что-то просвистело мимо него, ощутил, как жар разрезал свет и пронесся по коже. Был и еще один звук – словно цепи туго натянулись и хлопнули, а затем свет перестал давить, и сияние за зажмуренными веками померкло. Он рискнул приоткрыть глаза, щурясь сквозь невольные слезы, из-за которых комната расплывалась, и увидел, что Адам стоит перед окнами.

Огонь Бальтазара окутывал Адама, языки пламени обхватывали голову и лицо ангела, скользили по его черному одеянию. Адам не обращал внимания на огонь, глядя при этом на Фула.

– Ты арестуешь меня, сборщик информации? Арестуешь представителя Господа в Аду по слову какого-то демона?

– Да, – сказал Фул.

– Ад – вотчина Бога, Фул, и освобождать души – работа Бога. Разве это преступление – исполнять работу Бога?

– Да, – сказал Фул. – В Аду правила связывают даже детей Господа. У тебя не было позволения уничтожать плоть или красть души. Ты вышел за пределы дозволенного посланникам. Преступление есть преступление, совершено оно человеком, демоном или ангелом, и по правилам Ада ты согрешил.

– Господь защитит меня, – заявил Адам, протягивая руку и перехватывая пламя Бальтазара. Он дернул, и Бальтазара бросило вперед. Когда он оказался рядом с Адамом, тот взмахнул другой рукой. От движения она обратилась в серебристое сияние, взметнувшееся вверх и ударившее Бальтазара в живот, отчего того подбросило в воздух и швырнуло через всю комнату. Рука Адама потянулась следом, переливаясь серебром, сверкая и разрастаясь, пока не преодолела пространство и не нагнала Бальтазара. Красный ангел застонал, когда его отбросило еще дальше и он врезался в стену. Что-то треснуло от удара, хотя Фул так и не понял, это случилось в стене или внутри самого Бальтазара. Адам замахнулся, готовясь к новому выпаду.

Фул, хотя руки тряслись, выстрелил, и неровная трещина пробежала по щеке Адама. Свет хлынул из нее, словно жидкость, стекая на плечо ангела и заливая лицо. Руки Адама втянулись обратно, уменьшаясь, снова делаясь нормальными руками.

– Думаешь, сумеешь мне навредить? – спросил он, и, пока он говорил, его одежды взметнулись, разложились у него за спиной веером, и Фул понял, что никакие это не одежды и никогда ими не были. Это же его крылья, крылья существа, потому что Адам теперь даже отдаленно не походил на человека, он сделался сгустком света, непреклонности и блеска, человекоподобным, но никак не человеком. Его глаза горели серебром, безукоризненная алебастровая кожа сияла, словно подсвеченная изнутри, а крылья были просто огромными, и краски играли на них, словно маслянистая пленка на поверхности воды. Потом он заговорил, и его голос эхом загромыхал по комнате, выбивая пыль из швов и балок над ними.

– Я ангельской природы, Фул, один из хозяев Небес. Твое оружие не может причинить мне вред. – Крылья его изогнулись, заслоняя собой окна у него за спиной, их кончики полоснули по стенам с таким звуком, словно когти заскребли по стеклу.

– В действительности, уже нет, – произнес Бузинный Цвет, подходя и вставая между Адамом и Фулом. Его маленькое тело расплывалось, контуры терялись в сиянии ангела, осталась только черная клякса в центре. – В смысле, не ангельской. Ты преступник, и ничего больше. Ты убил граждан Ада, напал на своего товарища. Секретарь все записал, полагаю?

– Да, – подтвердил тусклый, лишенный интонаций голос. «Они разговаривают, – возликовал Фул, – они умеют говорить!»

– Бузинный Цвет, – возмутился Адам, – что за глупости ты говоришь?

– Ты преступник, – настаивал Бузинный Цвет, – в Аду тысячи таких, как ты, ты ничем не отличаешься от других существ тут. Просто преступник. Кем бы ты ни был раньше, теперь ты всего лишь такой. Томас, не окажешь любезность?

– С удовольствием, – отозвался Фул и снова выстрелил в Адама.

Адам, больше не ангел, а просто бледное, светлое существо, взорвался.

Глава тридцать вторая

Бальный зал во второй раз залило светом. На этот раз он был голубым, темным и клейким, и Фула встряхнуло от него. На самом деле, свет не был ярким, однако заполнил все пространство, и еще он был густым, искажающим контуры Бузинного Цвета и Адама, превращая их в неровные силуэты, которые как будто парили над полом. Адам кричал, вопил, а потом все в комнате сместилось, словно она завалилась набок. Фула потащило куда-то, ноги оторвались от пола, подогнулись, он пролетел по воздуху и врезался в Бузинного Цвета, а потом его отшвырнуло к толстым оконным переплетам. Спустя миг Бальтазар ударился в окно рядом с ним, и Фул успел только понять, что висит в нескольких футах над полом, а потом в стекла вокруг него начала биться мебель.

Фула вжало в раму, лицо расплющилось по квадрату стекла. Стул ударился в раму рядом с ним, треснул, пыльная набивка вывалилась из старого распоротого сиденья. Вокруг вихрился голубой воздух, свет клубился и сгущался перед ним. Он услышал удар, за которым последовал какой-то утробный звук, а потом Бальтазар произнес:

– Адам.

Адам пронзительно завопил.

Это был крик проклятого. Он разрастался, сиплый, полный боли, потери и страха, обдирая и царапая, становясь все громче и громче, пока уши у Фула не заболели. У света имелся вкус и запах: старой медяшки и выплюнутой слюны, а еще давно догоревшего пожара – все это заполняло его рот и нос. Он был не в силах вдохнуть, чувствуя застрявший в горле комок, который надавливал на язык. Фул силился сплюнуть, но не мог, а вопль повторился, и на этот раз был даже хуже прежнего.

– Адам! – снова окликнул Бальтазар, и опять уши Фула заполнил пронзительный треск. Давление на него усилилось, вжимая дальше в стекло, и он почувствовал, как под щекой зазмеилась трещина. Края стекла едва заметно разомкнулись, впиваясь ему в кожу, тоненькие штрихи боли разрезали щеку, новая боль заместила ту, которую успел смыть с него ангельский свет Адама. Опять затрещало, на этот раз где-то дальше и ниже. Рука завернулась под тело, пистолет впился ему в живот. Он силился вывернуться, силился вдохнуть, но не мог.

Затрещало еще раз. Голубизна густела, и остальная комната скрылась из виду окончательно. Вопль прозвучал в третий раз, невнятные слова, булькая, прорывались сквозь него, а потом окна под Фулом растрескались еще сильнее. Деревянные рамы начали выгибаться, давивший на него груз потяжелел. Он силился заговорить, сделал глубокий вдох, который так и застрял во рту, не двинувшись дальше, задохнулся, а в следующий миг он уже падал в граде осколков и щепок и кружащего, танцующего голубого света.

Ощущение было головокружительное. Фул вывалился из комнаты, а потом сменил направление, все еще падая, но не наружу, а вниз, и все вокруг неслось вместе с ним по дуге, кроме голубизны, рвавшейся в противоположном направлении, взбиравшейся обратно в комнату. Он увидел Бузинного Цвета, у которого за спиной пелериной развевался плащ, и Бальтазара, хлопавшего крыльями. Секретарь пронесся мимо него, за ним последовал архивист. «На каком этаже бальный зал?» – подумал Фул. Он не мог вспомнить. Осколки звездами вспыхивали вокруг него, а тяжесть пропала, он вовсе лишился какого бы то ни было веса, и запах исчез, и он снова мог дышать и смотрел на Ад снаружи, а потом ему в лицо бросилась земля.

Грязи не было, площадь начисто выскребли после бунта и смертей, и Фул ударился обеими ногами в плитки. Ноги подкинуло кверху, колени с силой врезались в грудь, опрокинув его на спину, весь воздух вырвался из легких взрывным выдохом. Стекло захрустело под ним, когда он покатился, осколки все еще падали вокруг, и он вскинул руки, обхватив незащищенную голову. Затылком, прикрытым ладонями, он крепко ударился о камень и услышал тонкий хруст пальцев, сломавшихся за миг до того, как нахлынула боль.

Главное, не рука с пистолетом – даже пока он катился, а затем растянулся во весь рост и тут же сжался в клубок, нянча руку, он думал именно об этом. Пистолет он потерял при падении, однако когда найдет, то сможет стрелять.

– Дай мне руку, – велел Бальтазар, останавливаясь перед Фулом. Крылья были сложены у него над головой, защищая их обоих от все еще падавших сверху обломков.

Фул протянул руку. Два пальца были переплетены и согнуты под странным углом.

– Отвернись, – сказал Бальтазар. Фул огляделся по сторонам: Бузинный Цвет стоял неподалеку, у него за спиной – секретарь и архивист, а затем Фул увидел возносящийся свет.

Он вырывался из бального зала и поднимался к небу, пронзая облака. Сливаясь в плотный пульсирующий столб, он напомнил Фулу переплетенные лозы Цветотрава, а потом Бальтазар потянул его за пальцы, и боль затмила собой все остальное. Когда белое сияние перед глазами померкло, голубой поток света тоже поблек, подрагивая. Еще несколько секунд – и не осталось ничего.

– Тебе надо их перевязать, – посоветовал Бальтазар, выпуская руку Фула.

– Спасибо.

– Его забрали обратно, – сказал ангел, глядя на небосвод, в сторону Небес. Фул только хмыкнул в ответ, сомневаясь, сможет ли говорить. Боль и гнев бурлили в нем, саднящие, обжигающие. Адам сбежал, умудрился спастись от всякого справедливого возмездия. Черт! Черт!

– Нет, – возразил Бузинный Цвет, – ничего подобного.

– Тогда где же он? – спросил Фул.

– Падает, – сказал Бузинный Цвет. У них над головами облака вскипели, закручиваясь в клубы, а затем извергли из себя грязный голубоватый комок.

«Все вертится вокруг света, – подумал Фул, когда с неба потянулся ус холодного огня. – Все эта история с самого начала крутилась вокруг света. Свет, который входит, свет, который высвобождается. Свет, который что-то значит. Адам с Бальтазаром существа из света, горячий свет и свет холодный».

Падающий свет.

Все в Аду было залито пульсирующим светом из-под облаков, и его нечистые голубые нити тянулись книзу. Казалось, к земле устремляются полоски размоченной бумаги, испачканной дерьмом и сажей. Фул сидел на корточках, наблюдая за этим светом: когда тот коснулся твердой почвы, последовал беззвучный взрыв, и свет брызнул обратно вверх, но только чтобы выгнуться дугой и снова упасть на землю. Наконец вспыхнуло ярче всего, и небо отрыгнуло яйцо голубого пламени, опутанное влажными усиками, которое грохнулось о землю.

Свет неистово содрогнулся напоследок, рванулся было к небу, но разошелся и опал волнами. Перед глазами тех, кто собрался во дворе, на фоне мутного, поднимавшегося и падавшего света выделялись, черные и бесстрастные, некоторые самые мрачные фрагменты архитектуры Ада. Они походили на сломанные зубы в лишенном десен рту, зазубренные и неровные.

– Это что? – спросил Бальтазар.

– Это изумительно, – прошептал Бузинный Цвет.

– Стена, – произнес Фул. Он узнал верхний край, увидел контуры чего-то знакомого. – Это же стена.

– Самая старая стена в Аду, Томас, – поправил Бузинный Цвет, – вокруг самой старой части Ада.

– Так он на Высотах?

– Разумеется. Куда еще мог упасть Адам? Он первый Падший в Аду за многие годы, и он в некотором смысле важная персона. Может даже, роковая. Он старый, могущественный, он знает вкус крови – Падший, которого следует бояться. Он превратится в кошмарного демона, Томас, жестокого, полного желчи и злобы, и он упал в самое сердце самой сокровенной части Ада. Но ведь справедливость все равно необходимо восстановить, не так ли?

У Фула ушло какое-то время, чтобы понять смысл сказанного Бузинным Цветом. Световое представление подходило к концу, свет догорал, его извивающиеся усики почти выцвели. Падение, по сути, завершилось.

– Я не могу, – произнес он.

– Разве у тебя есть выбор? – возразил Бузинный Цвет. – Он совершил ряд преступлений, напал на одного из посланников, убивал людей и демонов. Он принадлежит Аду, Томас, в точности как и ты. Тебе предстоит играть свою роль, и Ад требует, чтобы она была сыграна.

– Он же на Вороньих Высотах, – заупрямился Фул, думая о горящем демоне, визжащем и плюющемся, который приходил его убить, думая о мести и злобе.

– Это место глубже и шире, чем кажется снаружи, Томас. Тебе лучше поторопиться, потому что Адам может затеряться в его недрах и выберется только после того, когда тебя уже не станет. И кто тогда остановит его?

– Я не могу, – повторил Фул.

– Можешь, – произнес голос у него за спиной. Руки подхватили его под мышки и мягко подняли, ставя на ноги.

Бальтазар выпустил Фула и обошел кругом, встав лицом к лицу. Крылья Бальтазара, громадные, были раскинуты, руки окутаны языками пламени, но он стоял склонив голову.

– Я весь твой, – сказал он. – Я обязан загладить свою вину перед тобой. Адам был моим товарищем, а я ничего не замечал и в своей слепоте я допустил предательство и Рая, и Ада. Его необходимо схватить, но я всего лишь солдат, и я не могу пойти против него без приказа.

– Чудесно! – воскликнул Бузинный Цвет, хлопая в ладоши. – И не забывай, Томас, у тебя есть и другие воины.

– Нет, – тут же отозвался Фул, представив, что случится, если он приведет своих демонов на Вороньи Высоты, насколько хватит их преданности ему, когда они подпадут под влияние тамошних стариков. Некоторые из обитателей Высот были первыми звеньями в цепи поколений, восходящих в итоге к его воинам, а он, с другой стороны, всего лишь человек.

«Я подумал о них, как о „своих“ демонах, – вдруг осенило Фула. – Да что со мной творится?»

– Очень хорошо, – согласился Бузинный Цвет. – Очень хорошо, тебе виднее. В конце концов, это твое расследование. Канцелярия всего лишь требует, чтобы ты довел его до конца. Значит, вы с Бальтазаром, Томас, арестуете его или же удостоверитесь, что он больше не представляет угрозы. Ваш транспорт уже едет.

У ворот Вороньих Высот собралась толпа, часть Скорбящих теснилась, сбившись в кучу, другие рассеялись по дороге. Экипаж Канцелярии с неизменно молчаливым демоном за рулем замедлил ход, приближаясь, и масса людей вокруг машины становилась все плотнее и плотнее, пока Фул не приказал остановиться. Он глядел на Скорбящих из окна: они наблюдали за стенами и воротами, и на их лицах читалась сложная смесь тоски, страха и надежды. На машину они не обращали внимания.

– Они хотят найти Падшего, – пояснил Фул, заметив смущение на лице Бальтазара.

– Зачем?

– Они верят, что тот, кто найдет его первым, получит Возвышение.

– Нет, – сказал Бальтазар. – Не может такого быть. А что, если его найдет демон? Мы не станем возвышать демона или того, кто еще не раскаялся или не расплатился за свои грехи.

– Правда? – удивился Фул. «Бедняга Бальтазар, – подумал он, – ему так хочется верить, что за всем этим скрывается логика, но нет здесь никакой логики, только не в Аду. Есть только каждый новый день и выживание. И бедный я, я же сочувствую ангелу! Дурак, перевернутый с ног на голову. Не иду ли я сейчас навстречу собственной смерти? Со сломанными пальцами, с новыми синяками, рядом с ангелом, таким же наивным, насколько я слабосильный? Иду.

Иду».

Бальтазар смотрел из окна экипажа на Скорбящих. Один-два человека бросили на машину равнодушный взгляд, а затем отвернулись и снова принялись изучать стену. Некоторые, заметил Фул, начали отходить, следуя вдоль извилистой каменной преграды, и кто-то из них, не сомневался он, найдет тот пролом, в котором он стоял на днях. Станут ли они входить? Перелезут ли через эти почерневшие скользкие камни, рискнут ли проникнуть на Высоты? Он сомневался. В отличие от толпы перед Дворцом ассамблеи, эти казались недостаточно разгневанными, чтобы отважиться на какой-либо риск, во всяком случае не в этот раз. Однако их присутствие может им помочь: они с Бальтазаром попробуют смешаться с толпой, затеряться в массе людей и проскользнуть в пролом в стене, чтобы оказаться там тайно, подумал он, но тут же одернул себя: «Нет!»

Нет. Они войдут через ворота, как официальные лица, какими они и являются. Он не позволит, чтобы от него отмахнулись ни на этот раз, ни впредь. К черту демонов, к черту привратников. Если ему суждено погибнуть в погоне за Падшим ангелом, то уж точно не прячась в тени стены, словно жалкий червь.

– Идем, – сказал он Бальтазару и открыл дверцу.

Фул вынырнул из машины в холодный воздух. Бальтазар открыл дверцу с другой стороны, выбрался наружу, распрямился, разминая мускулистые руки. Его свечение померкло до слабого красноватого оттенка, кожа снова приобрела цвет обычной здоровой кожи, и Фул почувствовал себя тщедушным оборванцем рядом с этой воплощенной красотой. Они вдвоем пошли к воротам, Фул на шаг впереди, увлекая за собой Бальтазара. Толпа расступилась перед ними, многие оборачивались, чтобы взглянуть на Фула с ангелом, однако нашлись и такие, кто не обратил на них внимания, не в силах оторвать глаз от стены. На лицах этих застыло такое же выражение, какое бывало у Скорбящих, когда они стояли под окнами во время переговоров, посвященных Возвышению, еще до бунтов, до летящих камней и плакатов: надежда, отчаяние, настороженность. Над толпой разносились шепотки и бормотанье, все больше и больше Скорбящих наблюдали за ними. Фул поднял руку и постучал в деревянные ворота рукоятью пистолета.

– Чего надо? – спросил голос. Тот же самый, что во время его последнего визита? Или другой? Было невозможно определить. Голос был заглушен дюймами разделявшей их древесины, и на этот раз привратник не отворил окошко, чтобы посмотреть, кто пришел. Вороньи Высоты, похоже, были на замке.

– Я вхожу, – предупредил Фул. Ни выбора, ни предложения, ни вопроса. Только вперед, а там будь что будет.

– Вот еще, – возмутился голос. Он напомнил Фулу прошлый раз, только сейчас у него нет времени на препирательства. «Хватит уже прятаться», – сказал он себе снова.

– Я сборщик информации, и у меня есть право войти, – произнес он. – Последний шанс: открываешь или нет?

– Да пошел ты, – сказал голос.

– Бальтазар? – позвал Фул.

– Всенепременно, – отозвался Бальтазар и просто распахнул створки.

Деревянные ворота не брызнули щепками, они раскололись, словно хрупкий металл, когда Бальтазар ударил кулаком и рванул их на себя. Одна створка треснула у верхней петли и, пьяно пошатнувшись, рухнула, вторую он просто сорвал с креплений и швырнул в грязь рядом. Треск стоял оглушительный, ошеломительный – грохот рухнувших устоев и старого порядка.

За сломанными воротами Вороньи Высоты купались в огне.

Хотя Падение завершилось, последние всполохи света еще метались по земле и играли на стенах. Когда Фул вошел на территорию Высот, привратника нигде не было видно – сбежал или прячется, – и он был этому рад, ему не хотелось лишних конфликтов. Вокруг него то тут, то там лениво клубились по земле остатки света. Там, где они падали на мох или тощие кустарники Высот, начиналось тление, которое угасало само собой, и растения рассыпались, обращаясь в черные, обугленные остовы. Бальтазар опустился на колени, схватил такой всполох света и поднял. Когда он сжал его, свет обвился вокруг его руки, прежде чем померкнуть и кануть в небытие, оставив на его коже едва заметные голубоватые следы.

– Он болен, – произнес ангел. – Сгнил.

– Да, – согласился Фул, ему хотелось добавить: «Это же Ад», но он не стал. Сколько времени пройдет, прежде чем сам Бальтазар изменится, если задержится здесь? Как скоро то, что он видит, сделается обыденным? Когда его праведный гнев и презрение вынудят его делать все то, что сделал Адам?

Сколько времени пройдет до его Падения, когда он перевоплотится в нечто иное?

Позади них в ворота с опаской просачивались Скорбящие, они озирались по сторонам, первый раз в жизни видя Вороньи Высоты. В ответ на них бесстрастно таращились здания. Ничто не двигалось, кроме света.

– Он впереди, – сказал Бальтазар. Фул знал это и без ангела: все нити света тянулись в одном направлении, змеились между домами назад, бросая отблески на стены, старинные, покосившиеся, темные. Откуда-то издалека донесся грохот и протяжный нечеловеческий крик. Послышался раскатистый рокот обвала, словно неистово закашлялся кто-то неимоверно огромный, а затем из-за домов вырвалась вспышка, осветившая небо и отразившаяся от облаков.

Новый вопль, новая вспышка, а затем вой ярости. Воздух от него завибрировал, все сильнее и сильнее, пока не заболели уши, после чего он внезапно оборвался. На мгновение повисла тишина, за которой опять последовал грохот обвала, и на этот раз Фул заметил движение, сопутствовавшее звуку: одно здание накренилось, а затем рухнуло, поднимая тучи пыли и битого кирпича.

– Что творится? – спросил один из Скорбящих, мужчина. Он поднял с земли длинную деревяшку, доску из сломанных ворот, и испуганно выставил ее перед собой.

– Падшее существо злобствует и бушует, – пояснил Бальтазар. – Оно лишилось славы Небес.

Снова не «он», а «существо»: Адам исчез для Бальтазара, понял Фул.

– А этот крик? Что это? – продолжал расспрашивать мужчина.

– Это? Возможно, демон, а возможно, нечто куда страшнее, – сказал Бальтазар. Он усмехался, сверкая белыми зубами.

– Убийца, – прибавил Фул.

– И ты пришел, чтобы забрать его отсюда? – Новый голос донесся из одного переулка впереди. Нечто ссутулилось в его глубине, и хотя Фул не смог его рассмотреть, у него осталось явственное ощущение, что там множество глаз и силуэт, который постоянно движется и рябит. – Ты его заберешь? Он же все крушит. Вдребезги.

– Вам нужна моя помощь? – спросил Фул.

– Да, – признался демон из переулка. – Мы многие годы не сталкивались ни с чем подобным. Тысячелетия.

– Вы же пытались меня убить. Вы подослали одного из ваших, чтобы уничтожить меня, а теперь вам понадобилась моя помощь?

– Мы приносим извинения, – с легкостью отозвался демон. – Ты раздражал нас. Но это хуже тебя, а ты уже здесь.

Снова раздался грохот, на этот раз несколько тише, откуда-то из-под земли, поэтому Фул не только услышал его, но и ощутил, как он прошелся по телу вверх от пяток.

– Фул, чем дольше мы ждем, тем больше вероятность, что это существо ускользнет, – сказал Бальтазар.

– Где оно? – спросил Фул. Демон из переулка поднял что-то вроде щупальца, которое заканчивалось разветвленной клешней из трех или четырех загнутых сегментов, и сообщил:

– Оно напало на дом Бвыгов.

– Бвыгов?

– Призраков. Оно в доме, которого здесь нет, сборщик информации. Бери своего ангела, и отправляйтесь за ним.

– Ладно, – сказал Фул. Он пошарил в кармане и провел пальцами по перу ангела. Этот демон, все здешние демоны, используют его, когда он им нужен, а затем убьют, если смогут, потому что именно так они и поступают, и он подумал, а есть ли у них, на самом деле, какой-то выбор. В данный момент они нуждаются в его помощи, чтобы найти Адама, поскольку сами они напуганы и не рискнут выступить против Падшего, но что потом? Они снова начнут его ненавидеть, это несомненно, потому что такими они созданы, именно этого требует от них Ад.

Неужели это перо объясняет ему положение дел? Нет, все и так очевидно: демоны ненавидят людей, используют их, питаются их страхами и несчастьями. «Сейчас я боюсь только превратиться в паршивую закуску для них, – подумал он. – Если они подождут, я, наверное, стану еще вкуснее, потому что все это пугает не меньше, а только больше. Перепуганный дурачок. Дурачок в ужасе».

Новый грохот, новый вопль. Адам опережал их, и им оставался только один путь.

Глава тридцать третья

Эта часть Вороньих Высот казалась не столько построенной, сколько выросшей из земли. Пока Фул с Бальтазаром шагали по переулку, стены изгибались так, что строения нависали над головами, камни и кирпичи выпирали из боков волдырями, выщербины проваливались вглубь, превращаясь в ямы теней. Отверстия в кирпичной кладке могли быть окнами, только лишенными стекол, искаженными и скругленными, с рамами, которые гнулись под немыслимыми углами или закручивались спиралью, а могли быть ртами или глазами. Все вокруг как будто покрывала испарина, стекавшая длинными широкими струями, наполнявшая воздух влажностью и кислым запахом. Демон, очертания которого так и остались загадкой, шагнул дальше во тьму переулка и исчез. У них за спиной раздался крик, человеческий, и слабый грохот.

Переулок выводил на улицу пошире, похожую на ту, где на Фула напали в его прошлый визит на Вороньи Высоты, вдоль нее тянулись ряды каменных и деревянных домов. Их фасады выглядели вполне нормальными, когда Фул смотрел на них в упор, но стоило ему отвернуться, как они принимались двигаться, колыхаться волнами на периферии зрения. Пустые окна наводили его на мысль, что кто-то – или что-то – скрылся оттуда секунду назад, хотя он не понимал, откуда такие подозрения. Это же Ад, предположил он, очередные его уловки и ужасы.

Искривленные лучи света, теперь блеклые, тянулись по середине дороги толстыми пальцами, его отблески извивались в переулках и проходах между зданиями. От света валил пар, поднимая с собой запах опаленной земли и выгоревшей грязи. Когда пар касался Бальтазара, то с шипением исчезал; когда он касался Фула, то льнул к его мундиру влажными сребристыми завитками. На крышах вокруг сидели меловушки, молча наблюдая за ними, на коньках некоторых крыш были вырезаны деревянные алруны, все в потеках помета меловушек, с истертыми лицами. Они оборачивались и смотрели вслед Фулу с Бальтазаром, но тоже молчали, как и летучие твари, их компаньоны.

Впереди раздался новый оглушительный грохот, и что-то закрутилось в воздухе, выгнулось в их сторону, а потом грохнулось о землю у них под ногами. Это оказался комок рваной плоти, не человеческой. Бальтазар потыкал его ногой, и спустя миг тот перекатился, выпустил щупальца и с ленцой направился к ближайшему дому. Бальтазар расчленил ошметок на мелкие кусочки, и тот замер.

– Это существо убивает демонов, Фул, – сказал Бальтазар. – Может, мне не стоит его трогать?

– Он убил людей, – напомнил Фул.

– И отпустил на свободу их души.

– Он нарушил правила. Он нарушил закон.

– Да, – согласился Бальтазар после секундной паузы, в которую Фул успел услышать новый отдаленный рев голосов. – Ад – это закон. Для меня это ново, Фул, и я ощущаю неуверенность. Я верю, что он согрешил, но ведь все здесь грешники? Разве не в этом смысл?

– Возможно, – ответил Фул и вдруг ощутил усталость. – Если я согрешил, то я понятия не имею, что именно сделал. Я не знаю, что сделал каждый из этих погибших, знаю только, что они умерли, знаю, что убил их Адам. Может быть, таков план Ада для них, может нет. Может, все это план Ада: мое расследование, след, по которому я шел, – если так, то так тому и быть. Адам явился сюда, убил, и я обязан осуществить правосудие. Помоги мне, если хочешь или можешь, я в любом случае пойду.

– На Небесах у нас такого не бывает, – заметил Бальтазар.

– Не бывает, – согласился Фул. – Так ведь у нас не Небеса, Бальтазар. Здесь другие правила.

– Я не привык испытывать неуверенность, Фул, – продолжал Бальтазар, и Фул подумал, позволено ли ему ощущать сострадание к ангелу: голос Бальтазара звучал беспомощно и потерянно. Даже светился он приглушенно, его кожа отливала скорее голубым светом Падшего Адама, а не обычным для него красным пламенем. – Я же из ангелов огня, из воинства Михаила. Ангелы огня, ангелы Михаила, всегда оружие и защита, солдаты на службе великого добра. Я нуждаюсь в приказах, Фул.

– У Ада есть в некотором роде приказ, – сказал Фул. – У нас приказ, и весьма простой. Мы обязаны остановить Адама.

– Да, – согласился Бальтазар. Они уже добрались до места, стояли перед домом, который не всегда был здесь, домом Бвыгов. – Приказ.

– Так ты со мной или нет? – спросил Фул.

Дом терял цвет, приливал и отливал, в один миг находясь здесь, а в следующий – почти исчезая, и только его контур оставался видимым на фоне окружающих строений. Грязный голубой свет сочился из его окон, потеки этого света струились по стенам. Соседнее здание успело рухнуть, пыль до сих пор стояла в воздухе над ним. Когда призрачный дом снова уплотнился, в его окнах оказалось полно лиц, и человеческих, и нет, и все они вопили, широко разинув рты.

Звука не было слышно, и, пока Фул смотрел, одно из окон затянула дымка голубого света, скрыв лица; когда свет рассеялся, их больше не было. Дом снова поблек, сделавшись плохо различимым намеком на тень, после чего вернулся в поле зрения.

– Да, – сказал Бальтазар, – я с тобой. Это необходимо остановить.

Когда Фул потянулся к ручке двери, ему показалось, рука пройдет насквозь, настолько нематериальной она выглядела; однако ничего такого не произошло, ручка под пальцами была вполне плотной, хотя сам дом выцвел в очередной раз, а когда он повернул ее, дверь открылась без всякого сопротивления. Дверь распахнулась внутрь, и алруны на зданиях вокруг них завизжали, а меловушки взлетели со своих насестов, кружа в воздухе и вливаясь в хор алрунов, нестройный и буйный.

– Они чуют опасность, – заметил Бальтазар.

– И я тоже, – согласился Фул. Он хотел вынуть пистолет, но обнаружил, что уже держит его в руке. Он не помнил, чтобы доставал его после падения из окна бального зала. Он поднял оружие и толкнул им дверь, открывая шире, за ней оказался пустой вестибюль с грязным деревянным полом и ведущая вверх лестница у дальней стены.

– Я боюсь, – сказал Фул вслух.

– Не бойся, – ответил Бальтазар. – Господь с нами.

«Это же Ад, – подумал Фул, когда они ступили в дом Бвыгов, – так что я как-то сомневаюсь».

Дом изнутри оказался вполне плотным и материальным, он не выцветал и не пульсировал. Впрочем, в отличие от населявших его привидений, которые успевали соткаться вокруг них и в тот же миг снова исчезнуть. Большинство были людьми, худосочными мужчинами и женщинами, которые проскальзывали мимо, вперив глаза в пол и скрестив тощие конечности, однако некоторые точно были демонической природы. Мимо метнулось что-то, похожее на сиротку, едва не наступив на ноги Фулу, а на лестнице сидело громадное рогатое существо с копной косматых волос. Призраки совершенно не обращали на них внимания, Фул не знал, способны ли они на это, сознают ли вовсе происходящее. А Горди знал? Может быть, знал, а может, нет; Бвыги редко встречались за пределами Вороньих Высот, появляясь лишь в некоторых самых старых постройках. Большинство людей считали их просто слухами, верили, что мертвые в Аду никогда не оставляют призраков, но Фул знал, что это тот редчайший случай, когда слухи правдивы, по старым коридорам иногда проплывает нечто и слышатся крики в углах комнат, где случилось что-то чудовищное.

Лестничные пролеты тянулись у них над головой, уводя на следующий этаж, а лестница у дальней стены вела вниз, в подвал здания. Свет снова слабо колыхнулся, такой бледный, почти незаметный, выходя словно со всех сторон сразу. Длинные узкие полоски света протянулись по полу, оставляя чуть выжженные отметины, а затем померкли.

– Надо поспешить, – сказал Бальтазар. – В чем бы ни заключался процесс, он уже завершается. Если это существо обвыкнется в своем новом состоянии, у нас будет мало шансов выстоять.

Фул поднял голову. Адам явно вошел через крышу и теперь, скорее всего, находится на одном из верхних этажей. Призраки заполнили все пространство перед глазами, а затем снова исчезли. Как жаль, что они не говорят, они могли бы подсказать им, куда идти, чего ждать; однако они были лишь немногим больше, чем движущиеся картинки. Так им наверх?

Он заглянул в лестничный пролет, уводивший вниз. Лестничная площадка терялась в тенях, по темноте время от времени проходила световая рябь в уже знакомом Фулу ритме.

– Бальтазар, ты сказал, что ты ангел Михаила, создание из огня. А как насчет Адама?

– Он был ангелом Гавриила, один из ангелов воды, только это больше не Адам. Чем бы ни сделался Падший, он не тот, кем был прежде, он сделан не из той плоти, он больше не принадлежит своей семье.

– Я это знаю, и ты знаешь, – сказал Фул, начиная спускаться по лестнице, – но так ли это?

Лестница привела их в затопленный подвал, темная вода поднималась на четыре нижние ступеньки, поэтому, когда Фул сошел с последней из них, ноги утонули в грязи, вода доходила ему до пояса. Бальтазар спустился и встал рядом с ним, махнул на воду рукой, и она начала отступать, откатываясь к дальней стене, обнажая земляной пол, разжиженный до состояния густой маслянистой слизи.

Пространство вокруг них было завалено хламом. Над головой хаотично возносились колонны, поддерживавшие здание, темные углы были забиты старыми сундуками, какими-то ржавыми деталями механизмов, покосившимися шкафами без ящиков. Вода поднялась двумя высокими стенами выше их роста, и в ней плавала разная дрянь: бумажки, рваные тряпки и прочие, слабо поддающиеся определению вещи. Выставленная теперь наружу грязь лежала неровным слоем из-за утонувших в ней и вовсе непонятных предметов. Фул шагнул вперед, озираясь в свечении, исходившем от Бальтазара, и держа пистолет в вытянутой руке. Его ноги вязли в полу, с чавканьем выдираясь из него при каждом шаге. Что-то замерцало впереди, что-то в воде всматривалось в них. Фул сделал еще несколько шагов, медленно приближаясь.

– Привет, Бальтазар. Привет, Фул, – произнес ровный голос, а затем стена воды обрушилась.

Она с силой ударила Фула, перевернув его и подхватив волной, нахлынувшей из-за спины, когда рухнула вторая стена воды. Он успел заметить, как волны ударили Бальтазара сбоку, однако ангел устоял на ногах, а Фул в следующий миг ушел под воду. Она была затхлая, плотная и вонючая. Он ударился обо что-то, или что-то ударилось в него, и выскочил на поверхность, хватая ртом воздух. По нему били какие-то предметы, врезаясь в него, а затем его подхватила рука, дернула вверх и удержала. Свободной рукой Бальтазар махал на воду, однако волны, яростно клубясь, больше не размыкались.

– Неужели ты решил, что тебе хватит сил выстоять против меня? – снова заговорил ровный голос. Он походил на голос Адама, если бы Адам говорил, набрав полный рот земли и сунув в него тряпку.

– Покажись, – приказал Бальтазар. Завиток огня сорвался с его руки, свернувшись вокруг Фула, но не приближаясь и не обжигая. В тех местах, где он касался воды, она шипела и брызгала.

– Обязательно, – пообещал голос, и тут же бледная рука вынырнула из тьмы, шлепнула Бальтазара по лицу и немедленно скрылась. Спустя миг из темноты в другом конце комнаты взметнулся такой же бледный кулак и двинул Бальтазара в висок, сбивая с ног. Ангел выпустил Фула, и тот упал. Его подхватило течение и понесло, пока он не врезался в одну из колонн. Фул ухватился за нее, понял, что пистолет по-прежнему у него в руке, и поднял его, всматриваясь в грязный воздух.

– А, маленький Фул, – проговорил Адам, и из тьмы высунулась рука, потянувшаяся к пистолету Фула, она двигалась медленно, словно играя с ним, и Фул легко увернулся, придерживаясь за колонну. – Ты пришел меня арестовать?

– Да, – ответил Фул. Что-то белое шевельнулось в углу подвала, и он выстрелил в него. Пуля просвистела вдоль дальней кирпичной стены и с шумным плеском ушла под воду. Белое в углу исчезло.

– Думаешь, можешь ранить меня?

– Да, – ответил Бальтазар и запустил извилистый язык пламени через подвал. Фул пригнулся, нырнув под воду, и огонь разрезал воздух у него над головой, прожигая кирпичную кладку колонны, разбрасывая во все стороны искры и клубы пара.

– Ну, Бальтазар, – произнес Адам, его голос, различимый под водой не хуже, чем в воздухе, звучал почти сочувственно, и еще один бледный кулак обрушился на голову Бальтазара, когда Фул вынырнул. Рука Адама казалась гигантской, вытянутая полоса во тьме, однако когда Фул попытался определить, откуда она взялась, то не смог: слишком быстрым было движение. Бальтазар покачнулся и упал на одно колено, и тут же последовал новый удар, на этот раз со спины, опрокинувший его в воду. Белое нечто снова шевельнулось, промчавшись сквозь густую жидкость, породив изогнутую волну, ударившую Фула по ногам. Он выстрелил, однако пуля лишь шумно плюхнулась в то место, где только что было существо, после чего оно бросилось на Бальтазара, и вода взорвалась, когда Адам восстал из нее.

Падение изуродовало того, кто недавно был ангелом. Если раньше это был статный, красивый мужчина с бородкой и подернутой сединой шевелюрой, то теперь он стал совершенно лысым и кожа вымерзла до оттенка холодного алебастра. Крылья лишились изящества, их изодранные темные контуры выпирали из спины громадными загнутыми клыками. Когда Падший поднялся из воды, обдавая брызгами все вокруг себя, в том числе Бальтазара, его крылья бешено заколотили, раскрывшись рывком и врезавшись в стену и в одну из колонн.

Бальтазар кинулся на Адама, с его ладоней сорвалось пламя, однако Адам отбил его в сторону и схватил Бальтазара за голову. Руки у него раздулись, пальцы скрючились, смыкаясь вокруг головы Бальтазара и крепко впиваясь. Бальтазар застонал и распахнул свои крылья, молотя ими по воздуху. От этого движения его бросило вперед, и оба они скрылись под водой с новым всплеском.

На мгновение установилась тишина, а затем поверхность воды завернулась и треснула, когда Бальтазар вырвался из нее и вознесся дальше на руках Адама, который затем швырнул его в колонну. Ангел ударился и тяжело приземлился на огромный деревянный комод, разбив его в щепы. Фул выстрелил в Адама и упал, черная дыра разверзлась в плече Падшего. Он крутанулся, разворачиваясь к Фулу, и дыра сомкнулась и исчезла, не успел он завершить движение. Его голова вытянулась, сужаясь, сделалась угловатой, а глаза превратились в черные сферы. Они засверкали, когда он произнес:

– Подожди минуточку, Фул. Еще минуточку.

Фул выстрелил снова. Новая дыра появилась, на этот раз в шее Адама, а затем сомкнулась. Адам сплюнул, и кусочек металла пролетел, упав в воду между ними.

Бальтазар поднялся за спиной у Адама и окутал его своим огнем, повалил пар, когда языки пламени заплясали вокруг Падшего. Тот пронзительно завопил и схватил огонь в охапку, бешено дернул. Бальтазар покачнулся, а в следующий миг Адам принялся крутить его вокруг своей оси, удерживая пламя в кулаке и вытягивая в неровный, состоявший из отдельных брызг круг. Бальтазар кричал, силясь вырваться, остановить движение, однако Адам лишь дернул сильнее, и языки пламени оторвались от Бальтазара, скатанные в подрагивающие раскаленные шары. Он швырнул их в разные стороны, они ударились о воду, зашипели и, извиваясь и угасая, пошли ко дну.

Бальтазар пронзительно закричал, выставив перед собой руки, закружился на месте и упал на колени. Адам схватил Бальтазара за крылья, одной рукой вцепился сразу в оба у основания и принялся дергать их вверх и вниз. Бальтазар снова закричал, а в следующий миг основания обоих крыльев треснули. Фул услышал этот треск, услышал влажное чмоканье, увидел, как они выгнулись под неестественным углом, а затем крик Бальтазара достиг такой громкости, что перестал восприниматься, и Адам отшвырнул ангела в сторону, разворачиваясь к Фулу.

Рот у Адама был разинут, громадный, с загнутыми треугольными зубищами, губы, обрисованные растрескавшимися серыми линиями, тянулись через щеки к самым ушам. У него за спиной Бальтазар болтался на воде лицом вниз, покачиваясь на набегающих волнах, с изломанными, повисшими крыльями.

– Это оказалось так легко, – произнес Падший, – настолько легко. Все эти грешники нуждались в отпущении грехов, и я обеспечил его им, выпустив на свободу души проклятых. Как же просто было уйти из комнаты и отправиться в Ад, пока Бальтазар был искренне уверен, что я сплю у себя, красться через бунтующую толпу, убить человека, сделанного в основном из листвы, чтобы использовать его против тебя. А ты, Фул, маленький Томас Фул, все время натыкался на препятствия, вечно оставался на шаг позади, вечно опаздывал. Я исполнял работу Бога, Фул, в том месте, где это требовалось больше всего, и если за это мне пришлось примерить облачение грешника, то так тому и быть.

– Работу Бога? – изумился Фул, не в силах сдержаться. – И вот где ты оказался, Падший. Может, Бог не хотел, чтобы его работу выполняли вот так?

Адам завизжал, еще шире разинув рот и сгибая пальцы. Фул оценил его когти и пасть, мысленно увидел, как впиваются в него эти зубы, глубоко вдохнул и опустился под воду.

Он ногами оттолкнулся от колонны, стараясь доплыть до соседней, выставив перед собой руки. Предметы, болтавшиеся в воде, ударялись о него, бумага обматывалась вокруг тела, что-то более твердое больно врезалось. Вода казалась плотной, словно жидкий камень, и требовались усилия, чтобы продвигаться в ней, отталкиваясь ногами. Она была черной, и что-либо увидеть было невозможно, лишь размытые контуры предметов, которые бились ему в лицо и в вытянутые руки. Наконец он врезался во что-то, оставшееся на месте, и подтянулся, разрезая воду, ухватился за эту опору, тяжело дыша и неловко пытаясь спрятаться за нее.

Без свечения Бальтазара, без его огня в подвале стало гораздо темнее. Голубые вспышки играли вокруг Фула со всех сторон, вспарывая воду и танцуя над поверхностью, однако, вместо того чтобы светить, они лишь делали глубже тени.

– Где ты, Фул? Думаешь, я тебя не найду? – позвал Адам. Что-то плеснуло в воде на другом конце подвала, и Фул сделал осторожный шаг вдоль того предмета, за которым спрятался: деревянный, с ручками. Сервант? Во всяком случае, что-то не очень большое. Он пригнулся, погружаясь в воду до подбородка, и пытался высмотреть Адама.

Бледный силуэт стремительно промелькнул вдалеке, затем скрылся. Снова раздался плеск, и волна ударила Фула в нос, отчего он задохнулся. Что-то ухватило его под водой, подняло и выдернуло на поверхность. На какой-то миг он завис в воздухе, а потом ударился о воду, почувствовал ее прикосновение к лицу и плечам и снова оказался под водой.

Он вскочил на ноги, потеряв ощущение пространства: где же стена? А колонна? Он вскинул оружие, которое по-прежнему крепко сжимал в руке, и заозирался по сторонам, стряхивая с глаз воду.

– Где я, Фул? – окликнул Адам и на мгновение возник прямо перед Фулом.

Когда Фул выстрелил, Адам исчез из виду, беззвучно скрывшись под водой. Спустя миг что-то ударило Фула по спине, толкнув вперед. Он упал на колени, развернулся и выстрелил. Во вспышке дульного пламени увидел, как пуля ввинтилась в жуткую ухмылку Адама, увидел, как моментально сошлись края разорванной кожи, а затем Адам снова исчез.

– Почти готово, Фул, – продолжал Адам. – Я снова почти целый.

Червяки света падали с потолка, извивались в щелях между досками наверху, приземлялись в воду, где и исчезали, сверкнув напоследок.

– Пора тебе умереть, как мне кажется. Я могу съесть твою душу, вместо того чтобы отпустить ее, и стану тем, кем ты меня считаешь. А я проголодался. – Адам поднялся из воды прямо перед Фулом, не обратив внимания на пулю, которую он тут же всадил ему в живот, и схватил его за голову. Давление было чудовищное, волны боли и звука ударяли в Фула. От руки Адама воняло кровью, дерьмом и чем-то старым, гнусным, От смрада глаза у Фула словно раздувались, наливаясь кровью. Зрение померкло, и поначалу он решил, что движение позади Адама – его собственная смерть, которая с ревом приближается к нему через весь подвал, но оказалось, что это не так.

Это оказался Бальтазар.

Ангелу удалось подняться на ноги, истерзанные крылья болтались за спиной. Ковыляя к Адаму, он на ходу протянул руку за спину, схватил одно из искалеченных крыльев и вырвал из него пучок перьев. Он вскинул их над головой, а затем со стоном всадил в спину Адама.

Адам взвыл, отшвырнув Фула в сторону, закрутился на месте, стараясь дотянуться до перьев и выдернуть их. Вода всколыхнулась серебристым занавесом, брызнув на стены. Адам врезался в одну из колонн, и стержни перьев переломились, их обломки глубоко засели в плоти. Его ищущие пальцы никак не могли нашарить их, Фул заметил это, когда выбирался из воды, держась за опрокинутый набок шкаф. Бальтазар снова упал, и волны понемногу уносили его прочь, на этот раз на спине, с искаженным от боли лицом. Вода в подвале забурлила, пока Адам метался, и наконец его когтистые пальцы дотянулись до пеньков обломанных перьев. Он выдернул один, с довольным ворчанием швырнув его в воду. Черная жидкость потекла из раны, оставляя потеки на спине и впитываясь в его собственные перья. Когда он выдернет оставшиеся пеньки, понял Фул, то завершит начатое, и он, Фул, умрет.

Перья. Что там говорил Бальтазар о своих перьях? Он сунул руку в карман, нащупал то перо, которое теперь уже считал своим, и крепко сжал его. Перья. Бальтазар вонзил свои перья в плоть Падшего. Почему? Потому что это было единственное оставшееся у него оружие? Последний отчаянный жест?

Нет, нет, здесь кроется что-то еще, нечто большее. Это связано со свойствами перьев.

Адам выдернул еще один обломок и вышвырнул его. Еще один. Сколько их там осталось? Одно, может два? И уж точно не больше трех.

Еще один обломок пера канул в воду, и Адам поднял голову, сверкая глазами на Фула. Его рот искривился, вероятно в усмешке, снова обнажив жуткие треугольные зубищи, и он произнес:

– Ты готов, Фул?

Еще один обломок пера упал. Адам запустил руки себе за спину, но он уже поводил плечами и выгибался – должно быть, остался последний обломок. В чем же тут суть? Фул крепко держал свое перо, надеясь на ответ, и вдруг подумал: «Правда».

– Как мне тебя убить? – выкрикнул он.

– Дождись, пока я откроюсь, Фул, это твой единственный шанс.

– Откроешься? Не понимаю. Что ты имеешь в виду? – спросил Фул, но слишком поздно. Адам выдернул последний обломок Бальтазара из своей спины и испустил долгий удовлетворенный вздох.

– Итак, Фул, – заявил он, – я еще сильнее проголодался.

Глава тридцать четвертая

Фула вжало в обломки мебели, вода бурлила вокруг его ног и ступней, острые края впивалась в бедра. Голова болела, мышцы ног дрожали, руку с зажатым в ней пистолетом сводило судорогой. Он замерз, его трясло, вода текла с волос, заливала глаза, отчего их щипало, и Адам был всего лишь размытым пятном цвета слоновой кости, когда соскользнул в воду и исчез.

Фул сдвинулся с места, вжимаясь спиной в неведомую мебель позади него. Какие-то ее части глубоко впивались в тело, цеплялись за одежду, мешая сдвинуться, и он услышал треск рвущейся ткани. Он потерялся в подвале, не понимая, где осталась лестница. Его единственная надежда – двигаться вдоль стены по периметру, стараясь ее отыскать. Жив ли Бальтазар, который все еще держится на поверхности воды, или же он погиб? Фул подумал, не попробовать ли добраться до ангела, но отмел эту идею: он должен выйти отсюда.

Где же Адам?

Здесь. Белая тень скользила под водой. Фул выстрелил, но силуэт отпрянул, и водяная корона в том месте, куда вошла пуля, поднялась весьма далеко от его цели. Падший развернулся, зигзагом разрезая пространство, двигаясь все быстрее, отчего волны заплескали в стены, возвращаясь обратно в центр подвала рваной рябью. Фул выстрелил еще раз, грохот отразился от влажной кирпичной кладки, и взметнулась новая корона из воды. Силуэт не остановился, даже не замедлился.

Ускорился.

Крылья Адама разбили поверхность воды, за ними тянулась темным треугольником кильватерная струя. Его все еще корежило, форма его изменялась, теперь он сделался длиннее и тоньше, менее похожий на человека. Это его искаженная истинная ангельская сущность или что-то новое? Он снова сменил направление, приближаясь прямо к Фулу и поднимаясь из воды. Поверхность разошлась вокруг его теперь уже конической головы, рот был широко разинут, растянут в гримасе. Падший преодолел разделявшее их расстояние немыслимо быстро, наконец восстав в водяной пене и не произнося ни звука. Фул пытался бежать, ощутил, как форменная куртка разрывается дальше, но так и не смог высвободиться из хватки мебели, а в следующий миг Адам стоял перед ним.

Свет лился из черных глаз Адама и изо рта, из ран в спине – единственное, что осталось от его ангельской природы. Свет заполнял его ноздри и рот, и зубы казались громадными на фоне клубящегося голубого сияния. Он протянул руки с когтистыми ладонями, и свет засочился с кончиков пальцев и с основания когтей. Фул поднял пистолет, выстрелил, а затем Адам врезался в него, и они оба снова рухнули в воду, подминая под себя обломки мебели. Фул снова мог двигаться, он старался оттолкнуться ногами, но руки Адама сомкнулись вокруг него, крылья изогнулись, образуя крышу над ними обоими. Рот растянулся еще шире, шар света пробился наружу из-за зубов. Рот раззявился еще, зубы сверкали, голова наклонилась. Он наклонялся все ниже и ниже, рот продолжал растягиваться, губы обнажили десны, побелевшие, покрытые ямками, уже в нескольких дюймах от Фула и... «Он раскрылся!» – промелькнула дикая мысль, после чего Фул сунул дуло пистолета в пасть Адаму и выстрелил в очередной раз.

Дульное пламя вспыхнуло на короткий миг, столкнувшись с собственным огнем Адама у него во рту, а потом он вскрикнул и отпрянул назад. Одно крыло опустилось, ударив Фула по голове, отшвырнув его в сторону, вжимая его под воду. Жидкость залила Фулу рот, и он вдохнул ее, горло сжалось, затем конвульсивно дернулось, выталкивая в кашле остатки воздуха и содержимое желудка. Он забил руками, силясь вырываться на поверхность, хлебнул еще воды, снова дико закашлялся. Сердце заходилось, легкие пытались втянуть воздух, а рот – захлопнуться. Где же верх? Где низ? Он перекатился, все еще шаря перед собой, потерялся в пузырях и черноте, а потом его рука вырвалась на поверхность, ощутила воздух, заколотила.

Оказавшись наверху, Фул опять закашлялся, его вырвало одними только нитями желчи, пока он старался впустить в легкие хоть что-то, кроме воды. Его сотрясало от кашля, легкие заставили горло разжаться, он умудрился сделать прерывистый вдох, а потом закашлялся снова. Он ухватился за что-то, сгорбился, затем перегнулся пополам, надсадно кашляя, дыша и отплевываясь одновременно.

Адам.

Фул развернулся, пытаясь что-нибудь разглядеть, хоть что-то, но перед глазами только мельтешили многоцветные линии и искры. Он заморгал, ничего не видя, зато слыша крик. Вода била в него, стараясь опрокинуть, и он крепче ухватился за свою опору. Наконец проморгавшись, он начал различать огни и уставился на водоворот в центре подвала.

Адам стремительно вращался, крылья хлопали по воде, а сам он пронзительно вопил. Голова была оплетена светом, расползающейся паутиной из белых и голубых нитей. В затылке у Падшего зияла дыра, большая, с неровными краями, верхушки черепа не было, и раны не исцелялись. Он прихлопнул свет руками, закрывая дыру, но рвущиеся наружу краски отбросили его руки. Вода закручивалась вокруг него, взбиваясь в высокую пену. «Я его ранил, – подумал Фул с изумлением. – Он открылся, чтобы сожрать меня, а я его ранил. Хорошо».

Хорошо.

Он поднял руку с пистолетом и тут понял, что пистолета у него больше нет. Он поглядел вниз: рядом с ним кружил водоворот, он ничего не видел, кроме вскипавших пузырей и черноты. Он попробовал повозить ногой, нащупывая оружие. Ничего. Адам замедлял движение, поток света, рвавшегося из поврежденной головы, уменьшился теперь до струйки. Он кренился набок, плечи перекошены, одна рука безвольно повисла, одно крыло обмякло, волочась по воде. Он остановился, взбив брызги, развернулся слишком далеко, зашлепал по кругу обратно, пристально глядя на Фула.

Фул никогда не молился – никто, подозревал он, не молится в Аду, потому что знают, что Бога нигде не найти, – однако сейчас он начал молиться. Адам с трудом сделал шаг в его сторону, подволакивая одну ногу, теперь из головы ему на плечи стекали струйки смолистой жидкости. Он сказал:

– Я рад, что ты станешь моей первой трапезой, Фул. – Голос у него звучал невнятно и надломленно. – Я съем тебя и тогда исцелюсь. Я уже выздоравливаю, я это чувствую, – заявил он, клацая зубами при каждом слове.

Фул не умел молиться, понятия не имел, кому молиться и правильно ли он это делает, но он взмолился все равно: «Помоги мне, помоги мне, помоги, помогипомогипомоги». Адам сделал еще шаг, споткнулся, оперся на здоровое крыло, чтобы не упасть, и побрел дальше. Он был почти на расстоянии вытянутой руки от Фула, и тот попытался отступить, но какой-то предмет за спиной, металлический офисный шкаф с распухшими от ржавчины крашеными боками, не пускал. Он толкнул его, когда Адам то ли заговорил невнятно, то ли застонал, а в следующий момент нога Фула нащупала что-то.

Он упал на колени и зашарил по полу – «Помогипомогипомоги», – и его пальцы сомкнулись на пистолете. Он поднял его, когда Адам сделал очередной неуверенный шаг и протянул руку. Фул услышал крик, понимая, что это кричит он сам, прицелился и выстрелил.

Пуля попала Адаму в левый глаз, Падшего развернуло и швырнуло обратно в центр подвала. Он все еще был открыт, все еще уязвим, и Фул последовал за ним, набросился на того, кто больше не был ангелом, и выстрелил, как только сформировалась новая пуля.

Она попала Адаму в плечо над повисшим крылом и вырвала кусочек кожи с мышцей. Края раны начали смыкаться, видел Фул, только медленно, неохотно и неаккуратно. Участки кожи образовывались, а затем расходились, но он все равно исцелялся. Фул выстрелил снова, и снова.

Адаму удалось пересечь подвал, где во вспышках дульного пламени тени метались по стенам, и вывалиться к лестнице. Обернувшись на Фула, он зашипел и замахал уцелевшим крылом, второе тоже начало понемногу шевелиться, поднималось, подергиваясь. Крыло ударило Фула, но не настолько сильно, чтобы сбить его с ног. Однако он все равно снова оказался в воде, постарался выскочить тут же и выстрелил, только промахнулся, выбив кусок камня из стены рядом с головой Адама. В бездонных черных глазах Адама Фул увидел кое-что новое, он усмехнулся и выстрелил.

Адам был в ужасе.

Пуля пробила крыло, на котором больше не было перьев, просто кусок толстой, составленной из фрагментов плоти, и Адам взвыл. Он стремительно взлетел по ступенькам, оставляя за собой ручьи воды и крови, а затем прорвался в дверь наверху.

Фул ринулся за ним, в отчаянии выпустив пулю в дверной проем. Он споткнулся о ступеньки, выбираясь из воды, ноги у него подкашивались, и ему пришлось схватиться за стену, чтобы не упасть. Сколько еще он выдержит? Недолго, решил он. Во всем теле не осталось ни клеточки, которая не болела бы, не саднила и не пульсировала. Он поднялся еще на две ступеньки, и глаза оказались на одном уровнем с полом следующего этажа, и вот тут Адам снова возник в поле зрения и схватил его за голову.

«Идиот, дурак!» – успел подумать Фул, а в следующий миг его дернули наверх и потащили к выходу. Адам держал не особенно крепко, но достаточно, чтобы Фул не мог вырваться. Пока Падший волок его через вестибюль здания, он сумел поднять пистолет, только не смог развернуть так, чтобы не попасть в себя, однако решил, что все равно он, скорее всего, погибнет, и все-таки выстрелил.

Он ощутил, как пуля просвистела рядом с ухом, обдав его порывом ветра. Адам выпустил Фула и упал, ударившись о входную дверь. Падший зашипел, яростно, без слов, а затем перекатился на спину и задергал дверь. Фул пытался поднять оружие, но рука ослабела и не слушалась, и он так и не смог оторвать ее от пола. Призраки мелькали перед глазами, когда Адам разинул похожую на пещеру пасть, шипение переросло в пронзительный визг, и двери открылись.

Первый камень угодил ему в голову, второй – в плечо, а потом Адама не стало видно за градом камней и обломков кирпича. Летевшие снаряды вынудили его отступить обратно в дом, и в открытый им дверной проем хлынул широкий поток Скорбящих. Некоторые были вооружены шестами и дубинками из дерева и металла, и они обрушили их на Адама, у остальных имелись в запасе камни, и они швыряли их или, зажав в кулаке, наносили удары. Адам рухнул на колени, развернулся, сгорбившись, подставляя нападавшим спину. Один из Скорбящих метнулся вперед и ударил его обломком камня по затылку, оставив свое оружие в уже расходящейся ране. Все новые люди наседали на Падшего, нанося удары.

Адам рванулся, щелкнул челюстями, сомкнув их на ближайшей шее, брызнула кровь. Падший замотал головой, разрывая плоть, выплевывая куски, из которых успел высосать скопившийся там страх. Кто-то ткнул в него обломком острой палки, Падший широко разинул пасть, впиваясь зубами в голову человека. Он поднял его, с чавканьем заглатывая его боль и страх, а потом очередной Скорбящий метнул в него кусок кирпича.

Фулу удалось принять сидячее положение, хотя весь пол вокруг него был усыпан осколками камня и кирпича, впивавшимися в ладони.

– Не давайте ему жрать, – произнес он, силясь закричать, но голос у него звучал чуть громче шепота. – Не давайте ему жрать! – попробовал он еще раз. На этот раз получилось лучше, но слова все равно потонули в криках толпы.

Все новые и новые люди врывались в дом, и все старались подобраться поближе к Адаму, ударить его. Фул поднял пистолет, опустил: он держал его недостаточно крепко, чтобы стрелять, да и прицелиться толком не мог. Горло у Адама дергалось, пока он высасывал человека, и раны на нем начали затягиваться, теперь, когда он подкрепился.

– Да чтоб вас всех! Хватит его кормить! – Фулу удалось прокричать эти слова, а потом он осел на пол. Он слишком устал, слишком пострадал, чтобы сделать что-нибудь еще.

Скорбящие снова надвинулись на Адама, обступили того, кто некогда был ангелом, не позволяя ему сдвинуться с места. Кто-то в толпе размахнулся длинной толстой доской, фрагментом ворот, и удар пришелся Адаму по челюсти, заставив выпустить жертву. «Вот так хорошо, – подумал Фул, – вот это правильно».

Один из Скорбящих – работник с фермы, решил Фул – был вооружен мачете с зазубренным, изношенным лезвием, но все же достаточно острым, и он вскарабкался на спину Адама, перепиливая и рубя его крылья. Адам тянулся рукой за спину, старался развернуться, но движения его были замедленными, и человек с легкостью уклонялся от хватающих пальцев и продолжал рубить. Масса людей сделалась еще плотнее, они били ногами и кулаками, больше не метали камни, а использовали их как ножи, кромсая краями плоть Адама.

Первым оторвалось поврежденное крыло, его зашвырнули в толпу под радостные крики, и за ним быстро последовало второе. Адам пронзительно вопил, силясь упасть на спину и перекатиться, однако толпа одним своим весом и массой удерживала его почти вертикально, удерживала его как мишень для своего гнева. Все это было слишком огромно, слишком неистово, чтобы это можно было остановить.

Скорбящие, зажавшие Адама в кольцо, были в ярости, и Падший скоро исчез из поля зрения Фула.