Рин Чупеко

Ловушка шелкопряда

Rin Chupeco

The Suffering

Copyright © 2015 by Rin Chupeco

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency.

© Хусаенова Я., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

1. Прятки

Я не герой, уж поверьте. Я никогда не выносил младенцев из горящих зданий, никогда не пытался спасти горбатых китов или тропические леса. Никогда не был на митингах, не кормил голодных в Африке. В общем, не пытался решить хоть одну из тысяч проблем, которыми обременен современный мир. Героизм – не та черта характера, которая обычно присуща подросткам.

Зато глупости у нас хоть отбавляй.

Именно из-за глупости я, съежившись, сижу за большим диваном-кроватью, под тяжелым одеялом и, несмотря на гудящий в тишине кондиционер, обливаюсь потом. По телевизору идет наименее страшное шоу, которое я только смог найти: повтор «Пляжа»^[1] – все же по-своему ужасающий, но самое главное – не в том смысле, которое имеет значение. Я смотрю на экран не потому, что с нетерпением жду очередной выходки Снуки^[2], а потому, что хочу знать, когда оно придет за мной.

Ранее этим же вечером я взял потрепанную куклу, из которой уже достали хлопковую набивку, и наполнил ее сырым рисом и обрезками ногтей. После чего зашил игрушку красными нитками. Проделав это столько же раз, сколько и я, вы поймете, что шитье не хуже любого оружия. Затем, когда на часах пробило три ночи, я наполнил ванну и опустил в нее куклу.

– Думбелина, теперь ты – оно.

Не я дал ему это имя, но именно с этим именем мне пришлось работать. Сондхейм и его девушка использовали его в ритуале, который им так и не удалось завершить. Подбирая имя, вы показываете, что выделяете его. Просто чтобы избежать недоразумений, я повторил «Теперь ты – оно» еще два раза.

Кукла, как и большинство ей подобных, не ответила, лишь продолжила смотреть на меня из-под воды, как утонувшая Офелия с округлыми суставами, синтетическими каштановыми волосами и пластмассовыми глазами. Она была облачена в желтое платье из тонкого сукна, сшитое на какой-то из фабрик Китая. Кукла была настолько обычной, что запросто могла оказаться подделкой.

Воздух меняется. Невидимый паук пополз по моей спине, щекоча волоски на затылке. За последние пару лет с этим пауком я встречался не раз. Он шептал, что в комнате есть кто-то еще: кто дышит вместе с вами, наблюдает, улыбается вам.

Ненавижу этого проклятого паука.

На мгновение в свете флуоресцентных ламп густые каштановые волосы куклы кажутся черными и блестящими. На мгновение остекленевший взгляд игрушки приобретает едва заметный оттенок злобного осознания. На мгновение голова этого существа выныривает из воды и смотрит на меня.

Я выключил свет, вышел из ванной и закрыл дверь. Спрятался.

Играть в прятки с куклой кажется идиотизмом. Но это не так. Это одно из правил, которым я должен следовать.

Первое же из них звучит так: я должен закончить игру. Что бы ни случилось.

Я набрал полный рот соленой воды и начал считать про себя. Тысяча и один, тысяча и два, тысяча и три, тысяча и четыре...

На экране телевизора загорелый, точно апельсин, итальянец плотного телосложения с волосами, противоречащими всем законам гравитации, спорит с другим загорелым, точно апельсин, итальянцем плотного телосложения с волосами, противоречащими всем законам гравитации.

...Тысяча и пять, тысяча и шесть, тысяча и семь...

На мгновение я задумываюсь, где Ки. Обычно, когда я совершаю безрассудные ритуалы вроде этого, она тут же появляется. Но сейчас ее нигде не было видно, что беспокоит. Не то чтобы у нее много других дел.

Я не герой, но суперсила у меня все же есть. Только вот она исчезает, стоит ей только заскучать.

...Тысяча и восемь, тысяча и девять...

У телевизора на мгновение пропадает звук, а возвращается уже искаженным, будто неопытный диджей крутит сломанную пластинку, ставит песню на повтор. Голоса снижаются на несколько октав, пока не становятся грубыми, скрипучими и непонятными. Телешоу «Пляж» сменяют помехи.

Я тут же перевожу взгляд на дверь ванной, которая оказывается распахнутой настежь.

А ведь я точно ее закрывал.

Что-то движется по комнате. Я надеюсь, что это Окику, но не уверен.

Возникает ощущение, будто что-то волочится по полу. Словно оно еще не понимает, как правильно передвигать ногами.

Я рискнул выглянуть из-за дивана-кровати.

Из ванной тянутся мокрые следы, вода пропитывает ковер. На экране телевизора больше ничего не отображается, но тревожные звуки не утихают.

И тут в нескольких футах от себя я замечаю куклу, лежащую лицом вниз в луже воды.

Я снова прячусь в своей крепости из одеял и хватаю пластиковый стаканчик, наполовину наполненный той же соленой водой, что и у меня во рту. Также я беру маленький нож для чистки овощей. И только после этого высовываю нос из укрытия, взволнованно выглядываю из-за дивана...

...И оказываюсь лицом к лицу с куклой, которая на нем сидит. На том месте, где у обычного человека рот, ее лицо пересекает страшная черная язва.

Но ведь у куклы в ванне не было рта.

Она делает выпад.

Я пригибаюсь.

Фигурка пролетает у меня над головой и врезается в картину. Мне хватает выдержки, чтобы не проглотить соленую воду или не выплюнуть ее. Я не трачу драгоценные секунды на то, чтобы оглянуться, и спешу к шкафу – запасному укрытию на случай, если что-то пойдет не так. А это случается почти всегда.

Скользнув внутрь, я закрываю за собой дверь и стараюсь как можно более бесшумно затеряться среди одежды и обуви. Когда за вами гонится призрак, нет необходимости искать хитроумное укрытие. В тот момент, когда вы заключаете его в сосуд, чем и является пластиковое тельце куклы, его восприятие мира становится ограниченным.

Несколько долгих секунд я просто выжидаю. Вокруг тихо, но я не доверяю этой тишине. Стоит вам пошевелишься, и они вас увидят, найдут. И найдут быстро.

Сквозь узкие щели света, проникающего через решетчатую дверь шкафа, я замечаю какое-то движение. Затем – проблеск желтого, и в поле зрения появляется что-то маленькое и явно напоминающее куклу.

Оно ползет на четвереньках.

При каждом его движении слышится хруст костей.

Оно ищет меня.

Я задерживаю дыхание и жду, когда оно проползет мимо.

Второе правило игры: сначала оно ищет меня. Затем наступает моя очередь. Мы меняемся ролями каждые несколько минут, пока кто-то из нас не выиграет.

Выживет лишь тот, кто первым нанесет три ножевых.

Время вышло.

Я отсчитываю еще десять секунд, потому что лучше начать с опозданием, чем слишком рано, пока оно еще на охоте. После этого я выхожу, подавив трусливое желание спрятаться в шкафу до утра. Или, еще лучше, с криком убежать из квартиры, точно маленький ребенок.

Кукла неподвижно лежит на спине, буравя потолок черными, точно полночь, глазами.

Я, держа нож наготове, бросаюсь к ней: по правилам у меня есть две минуты, но опыт подсказывает, что эти ублюдки жульничают. Когда речь идет о сражении с призраками, все сходятся во мнении, что бить следует первым и как можно сильнее, потому что велика вероятность, что ты умрешь прежде, чем тебе выпадет второй шанс.

Я наношу удар. Мой нож попадает в цель, вонзаясь в грудь куклы. Я выплевываю соленую воду, которую до этого держал во рту, и она пропитывает ее хлопковое платье.

– Я победил! – выдавливаю я, а затем выдергиваю нож, чтобы проткнуть фигурку еще раз.

Именно в этот момент снова включается телевизор. На мгновение отвлекшись, я оборачиваюсь на экран. Двое парней все еще спорят. Когда я возвращаю взгляд на фигурку врага, куклы и след простыл.

Черт!

Стараясь не паниковать, я обыскиваю комнату так быстро и тщательно, как только могу. Заглядываю под диван, кровать, даже еще раз бегло наведываюсь в ванную. Ничего.

Единственным предупреждением становится капля воды, упавшая на ковер прямо передо мной. Я успеваю лишь поднять взгляд, прежде чем кукла падает на меня с потолка. Ее пасть с рядами острых на вид зубов слишком велика для игрушечного лица, а глаза полны ужасающей ненависти. На ум одновременно приходят две мысли – «Ох» и «Черт возьми».

Вы когда-нибудь сталкивались с одержимой куклой, которая врезается вам в лицо со скоростью 2 Маха^[3]? Это все равно что получить удар от озверевшей курицы. Я рухнул на пол, но кукла не отпускала, вцепившись щелкающими челюстями мне в щеку. Я закричал от боли и, схватив куклу за загривок, оттолкнул ее, лишь бы оказаться вне досягаемости ее страшных клыков. Чего я никак не ожидал, так это того, что шея фигурки удлинится на несколько дюймов, продолжив охоту за кожей.

– ЧЕРТОВ...

Я швырнул куклу через всю комнату. Она ударилась о стену и шлепнулась на пол.

Что-то не так. Первый удар должен был обездвижить ее, а не побудить в бешенстве броситься на меня. И последнее, чего я хочу, – это чтобы меня покусали.

Третье и последнее правило игры звучит как: не проигрывай. Точно сказать не могу, какая участь ждет проигравшего, но и выяснять не собираюсь. Я оставил метку на кукле, но и она пометила меня. Удача не на моей стороне.

Кукла извивалась и корчилась на полу, издав громкий надрывный крик.

Ее платье задралось, что-то шевельнулось под тканью. Я видел, как стежок за стежком расплетаются красные нитки. Рванув вперед, я снова вонзил нож в эту корчащуюся массу. Кукла безвольно осела.

– Я победил!

Но когда я поднял руку, чтобы нанести третий и последний удар, тело куклы треснуло. Из груди показалась рука, которая схватила меня за запястье. За рукой последовало пожелтевшее предплечье. Из останков куклы появилась еще одна рука, затем еще и еще.

Наконец, из ее тельца высунулась голова. Чудовищное, изуродованное лицо возвышается над фигурой, которая представляет собой не столько тело, сколько переплетение рук.

Оно воет – издает мяукающий протяжный звук – и снова тянется ко мне.

Никогда раньше я не бил женщину – ни живую, ни мертвую, – но, похоже, самое время стать женоненавистником. Существо отшатнулось, ослабив хватку, что позволило мне отодвинуться. Когда оно предпринимает очередную попытку подползти, я бью его прямо в челюсть. Чтобы завершить ритуал, мне нужно нанести последний удар. Только вот я ума не приложу, как удержать этого монстра на месте так, чтобы мне не отгрызли конечности.

Что-то снова падает с потолка, и существо оказывается зажатым между бледными руками, которые были бы тонкими и прекрасными, если бы не выглядели так, будто последние несколько столетий разлагались под землей.

– Окику! – выдохнул я.

Моя Окику и женщина-многоручка похожи: они обе мертвы и кровожадны, когда на примете есть цель.

Из-за завесы волос, которая прикрывает лицо, Окику кажется едва ли не чудаковатой. Ее руки – стальные тиски, подпитываемые тремя столетиями обид и закаленные удивительной нежностью ко мне. Что бы ни предпринимало другое существо, это не ослабило ее хватки.

– Спасибо, – с трудом выдавил я, а затем, прицелившись, в последний раз вогнал нож в то место, где шея семирукой женщины соединяется с телом. Напрягаюсь, готовясь к худшему. – Я победил!

Воздух наполняет самый ужасный, душераздирающий вопль, который я когда-либо слышал, и упырь взрывается.

Я падаю на пол, прикрывая голову руками, скорее от силы удара, чем руководствуясь инстинктами. Плач стихает, и я воспринимаю это как знак того, что можно подняться и оценить нанесенный битвой урон.

Взрыв вдребезги разбил маленькую лампу в стиле ар-нуво, вазу Уотерфорда^[4] и разорвал поникшую ветвь хризантем, которая в ней стояла. Густое облако пыли осело на пол и мебель, но от самого существа не осталось ничего, кроме испорченной куклы. Ее черные глаза были все такими же жуткими, но по крайней мере рот-язва исчез.

Я читал о хосо-де. Как правило, эти добродушные духи со множеством рук встречаются в каждом японском доме. Почему же этот оказался таким озлобленным и что он забыл в Америке, я понятия не имел. Возможно, в этом многоквартирном доме живет иностранец. Люди всегда привозят с собой своих призраков, хранят их, как выцветшие фотографии.

Окику, взволнованная не более, чем обычно, с невозмутимым видом сидела в центре беспорядка, а вокруг нее грязным ореолом были разбросаны осколки сражения.

– Надеюсь, Сондхейм не ждет, что я буду за это платить, – пробормотал я, поднявшись и пытаясь вытряхнуть из волос опилки. Моя подруга-дух ничего не ответила. Окику не из разговорчивых, она никогда не говорит, о чем думает. Я уже почти привык к этому.

К тому же я сам болтаю за двоих.

Окику подплывает ко мне и касается пальцем щеки, на которой остался след от укуса хосо-де. Она всегда делает так, когда хочет узнать, все ли со мной в порядке. Что довольно мило. Вблизи ее лицо – кошмар, воплощение того, каково это – быть одновременно живым и мертвым.

К этому я тоже почти привык.

– Лучше не бывает, – улыбнулся я, пытаясь скрыть дрожь в коленях.

Для меня, как и для нее, это была не первая попытка изгнать духа. За последний год я сталкивался с безликими женщинами, обезображенными призраками и карикатурными привидениями. У некоторых людей имеются опасные увлечения, вроде прыжков с парашютом, участия в ралли на грузовиках-монстрах и серфинга на ледниках. Я же? Я бросаю свою душу в бурлящие воды потенциального проклятия и жду, когда кто-то откликнется на зов. Неужели Окику занимается этим уже триста чертовых лет?

На всякий случай выливаю остатки соленой воды на куклу и сметаю ее в большой мусорный пакет. Окику наблюдает за мной, не пытаясь помочь. Из книг, которые мне дала Кагура, я знаю, что хосо-де – деревянные духи. Поэтому водные призраки, такие как Окику, не могут прикоснуться к их сосудам, не потеряв при этом силы. К счастью, битва закончилась достаточно быстро и не успела ослабить подругу.

Я выключил телевизор, перерыл одеяла в поисках своего мобильного телефона и набрал номер.

Как только Сондхейм ответил, я сообщил:

– Дело сделано.

Долго ждать не приходится. Энди Сондхейм – защитник в футбольной команде школы Пембрук – находится так далеко от меня по социальной лестнице, что поравняться с ним – как взобраться на Эверест. Он приводит с собой бойкую подружку-чирлидершу Триш Сейфрид, хотя в данный момент она не такая уж и бойкая. Сондхейм любит хвастаться, что у него есть собственное жилье, несмотря на то что за аренду квартиры платят родители. Хотя те так часто уезжают в командировки, что слова парня можно считать правдой.

Они с Триш уже полностью одеты. Предполагаю, прежде чем позвонить мне, они вернулись с какой-то вечеринки и планировали порезвиться. Сейчас же оба были бледны и дрожали, что, признаюсь, приходится мне по вкусу, ведь обычно Сондхейм ведет себя как придурок.

Окику, чьи черные волосы развеваются за спиной, точно вороново крыло, не обращает на них внимания и считает плитки на полу. Ни Сондхейм, ни Триш не видят ее. Мало кому вообще это удается.

– Оно ушло, – устало сообщил я, опустив подробности.

– Черт, Хэллоуэй, – ответил спортсмен, оглядывая свою квартиру. – Не мог сделать это, не устраивая здесь беспорядок?

Полагаю, ожидать от него благодарности было слишком самонадеянно.

– Я сделал то, с чем вы не справились. – Я поднял мусорный пакет: – Хочешь его сжечь?

Сондхейм отступил, глядя на пакет так, словно тот съел его бабушку.

– Ну уж нет, чувак, я к этому не притронусь.

Так я и думал.

– Ты уверен, что оно не вернется? – с сомнением уточнила Триш. – Действительно уверен?

– На все сто процентов.

– Ваза моей мамы, – простонал Сондхейм. – И в картине дыра!

– Всего лишь репродукция Мане. – Я пожал плечами. – Безвкусица.

Побочный эффект того, чтобы быть избалованным ребенком богача, заключается в том, что я знаю, что сколько стоит.

Спортсмен злобно сверкнул глазами, а Окику замерла у осколков вазы, пересчитывая их.

– Зачем я вообще послушал тебя, – возмутился Сондхейм, поворачиваясь к своей девушке. – Какого черта тебе приспичило играть с привидениями?

– Бет и Лиза тоже делали это, – проскулила чирлидерша, дергая себя за прядь золотистых волос. – И с ними ничего не случилось.

– Это потому, что вы нарушили правила, – заметил я без особого сочувствия.

Прятки с самим собой – это ритуал, единственная цель которого – вывести из себя находящихся поблизости духов. Пригласить одного из них в тело куклы, поиграть с ним часок, чтобы доказать свою мужественность, а затем – будем надеяться – без последствий отправить туда, откуда он пришел. Этот ритуал считается испытанием смелости.

– Вы не использовали соленую воду, не потрудились предварительно очистить помещение благовониями и, что хуже всего не закончили игру. Возможно, в общественном месте это сошло бы вам с рук, но, вызвав духа здесь, вы будто нарисовали над своим домом большой восклицательный знак.

Оба непонимающе уставились на меня.

– Как, черт возьми, мы могли закончить игру, когда эта... эта штука встала? – спросил Сондхейм.

– Бет и Лиза сказали, что у них кукла просто лежала, – вмешалась Триш.

Я подавил стон. Пожалуй, единственное, что они сделали правильно этим вечером, – это позвали меня на помощь. Хотя я не очень обрадовался, когда в два часа ночи меня разбудили люди, которые в обычной жизни не замечают моего существования. Понятия не имею, откуда у них вообще взялся мой номер.

– Ну, если не готовы столкнуться с чем-то паранормальным посреди ночи, тогда вообще не стоило играть в куклы.

Я перекинул пакет с мусором через плечо, зная, что это был первый и единственный раз, когда я уложил Эндрю Сондхейма на обе лопатки.

– И последнее: я, конечно, не рекомендую повторять подобное, но если все-таки соберетесь – в следующий раз, по крайней мере, выберите имя получше, чем Думбелина. Вы же не хотите разозлить существо еще до начала игры. Возможно, вам это кажется шуткой, но поверьте, дух воспринимает все очень и очень серьезно. А теперь, если позволите, у меня утром уроки, а еще надо куклу сжечь.

Я вышел, Окику поплелась следом. После того как дверь за мной закрылась, я услышал, как эти двое снова принялись спорить. Вероятно, они расскажут всем, что здесь случилось, породят новые слухи, которые только укрепят мой статус чудака. Хотя мне все равно. Триш любит преувеличивать, так что вряд ли кто-то в школе ей поверит.

Часы показывали половину пятого утра, и я жутко устал, но был рад, что живу всего в нескольких кварталах отсюда. Я вернулся на велосипеде домой и открыл дверь, даже не пытаясь вести себя тихо. Папа в командировке и вернется только после обеда, так что у меня полно времени.

Я сжигаю кукол в металлическом мусорном ведре, которое нашел на свалке несколько месяцев назад. Бо́льшую часть времени оно спрятано за кустами в саду. Папа, вероятно, даже не подозревает о его существовании. Я же использовал это ведро уже около тридцати пяти раз.

Я высыпаю содержимое мусорного пакета в корзину и, убедившись, что в нем ничего не осталось, чиркаю спичкой.

Кукла сгорает достаточно быстро. Она наблюдает за мной черными глазками-бусинками, пока ее личико не исчезает в пламени и дыму. Скоро от нее не останется ничего, кроме сажи и злых воспоминаний.

Окику улыбалась, наблюдая, как исчезает кукла. Она всегда так делает.

Не то чтобы я был обязан совершать эти обряды. Речь не о высшем призвании, которое заставляет облачаться в обтягивающий спандекс и плащ с капюшоном, лишь бы избавить от преступности город. Я не пытался искоренить несправедливость. Как и не преследовал какую-то конкретную цель, отлавливая и убивая этих существ последние несколько месяцев. Я советовал Сондхейму не лезть в то, в чем он не разбирается, но я и сам был не лучше: общался с духами, проверял границы своих страхов, смотрел, как далеко могу зайти за запретную черту, не оступившись.

Кроме того, Окику обожает охотиться. Она стала жертвой, поэтому теперь одержима жаждой мести. Окику убивает не ради каких-то высших целей. Ей не нужна причина, чтобы лишить кого-то жизни. Она делает это, потому что может. И я понимаю ее. Я и сам был жертвой бо́льшую часть своей жизни. Пока она все не изменила.

Я говорю себе, что делаю это – избавляю мир от тварей, которые бродят по ночам, – потому что хочу. Я говорю себе, что делаю это, потому что не собираюсь быть жертвой остаток своей жизни.

Я списываю все на выброс адреналина.

И, надо признать, именно в этом и заключается моя глупость.

Окику догадывается, где блуждают мои мысли, и на ее мертвом, покрытом пятнами лице отражается любопытство.

– Я в порядке. Давай покончим с этим.

Она снова улыбается.

Так что мы стоим и смотрим, как сгорает ночь.

2. Девочки

Раньше я забывал, что в комнате со мной Окику, а не женщина в маске из моего детства. Раньше я просыпался с криком, ночные кошмары мучили меня. Если Окику когда-то и выглядела беспомощной, то только в те моменты, когда я вскакивал с кровати, весь в поту и слезах. Она, не привыкшая кого-то утешать, все равно старалась, все равно обнимала меня иссохшими руками.

Затем мико храма Чинсей Кагура предложила обучить меня ритуалам, позволяющим изгнать демонов не только из моего окружения, но и из моей головы. «Чтобы защитить тебя», – сказала она. Все, что мне было известно о сдерживании духов, я узнал от бывшей послушницы.

Первый обряд экзорцизма я провел в Японии девять месяцев назад. Привидение казалось доброй пожилой дамой, которая просила дать ей попить что-нибудь сладенькое. Когда же я извинился и достал куклу, дамочка перестала быть доброй. Или старой. А после неожиданного преображения – и женщиной тоже.

Кагура была недовольна, сказав, что обучала меня не для того, чтобы я после вышел на улицу и без присмотра практиковался. Послушайся я ее, выполнил бы свой первый ритуал минимум через два года.

Я же указал на необходимость постоянной практики и на то, что меня всегда сопровождала Окику, которая не допустила бы, чтобы со мной что-нибудь случилось. Потребовалось немало уговоров, а также пришлось умолчать о том, как часто и для чего именно я использую свои таланты. Хотя Кагура так и не перестала беспокоиться. Благодаря ей и моей кузине Келли я получил столько материнской заботы, сколько мне требовалось.

После поимки первого духа я спал как младенец впервые за многие месяцы. Теперь же каждое утро казалось легким.

В этот раз я проснулся, отплевываясь от спутанных волос. Иногда мне кажется, что темные локоны Окику обладают собственным разумом. Они проскальзывают под мою подушку, прячутся под одеялом. Несколько избранных даже обвиваются вокруг моей руки, точно защитный кокон.

Все это время Окику не двигается. Свернувшись калачиком на потолке, у изголовья кровати, она не мигая смотрит прямо перед собой ввалившимися глазами. Назвать то, что она делает, сном – все равно что назвать ночлег у незнакомцев экстремальным видом спорта.

Можно предположить, что, просыпаясь каждый день и видя то, что большинство людей сочли бы мертвым телом, я должен был давно сойти с ума. Однако мертвые тела не пахнут ладаном и эвкалиптом. Аромат Окику проникает в мои простыни и остается на моей коже.

Я вылез из постели, усталый, но слишком взвинченный, чтобы и дальше спать; адреналин все еще бурлил в крови. Я направился в душ. Окику – внимательная соседка – тут же оставляет меня одного, как только возникает подозрение, что я раздеваюсь. Это хороший компромисс, потому что только из-за нее, находясь в своей комнате, я беспокоюсь о наличии одежды.

К тому времени, как я вышел, она уже проснулась, уложенные волосы перекинуты через худое плечо. На коленях – раскрытая книга. Слова завораживают Окику, и в этом месяце она поглощена романами Харуки Мураками. Призрак отрывает взгляд от страницы и печально смотрит в окно. Я знаю это выражение лица. Вот почему в последнее время она такая рассеянная. Окику нравится ловить духов и гоняться за куклами, но она осталась в мире живых не для этого.

– Еще один?

Она кивнула и указала пальцем в окно, как будто преступник, за которым она охотилась, прячется прямо за углом.

Когда дело касается выслеживания убийц, Окику никогда не ошибается. Мне почти жаль этого парня. Почти.

– Уже пятый за три месяца. Да ты жжешь, Ки.

– Не вижу никаких очагов возгорания. – Чувство юмора Окику умерло много веков назад вместе с ее физическим телом.

– Как насчет того, чтобы найти его сегодня вечером?

Я знаю, что когда Окику запланировала охоту, лучше не становиться между ней и ее целью. Чем дольше мы тянем, тем злее она становится. Чем быстрее Окику доберется до того негодяя, которого приметила, тем лучше для всех, кто в этом замешан. За исключением самого негодяя, конечно. Сегодня пятница, так что, думаю, смогу компенсировать усталость от двух ночей порока, хорошенько поспав на выходных.

Мое предложение оживляет Окику, действительно оживляет. На мгновение разлагающийся дух, стоящий у моего окна, исчезает, и на меня смотрит красивая кареглазая девушка в простом кимоно.

Окику требуется огромная концентрация, чтобы стать тем подростком, которым она когда-то была. Ей легче сохранять старые привычки и вселяющее ужас лицо, которое она носила дольше, чем была жива. Но в особенно хорошем настроении она прилагает усилия. И каждый раз в такие моменты у меня перехватывает дыхание. Солнечный свет вымывает остатки того призрака, которого я знаю и ценю, открывая мне девушку, которая скрывается за ним.

– Спасибо. – Даже голос ее звучит по-другому: он больше не шершавый, как наждачная бумага, а легкий и ясный. Окику улыбнулась мне, прежде чем ночь снова поглотила ее черты. Лицо девушки вновь становится олицетворением смертельной бледности и разложения.

Оставив Окику наедине с ее мыслями, я отправляюсь завтракать. Миссис Липперт – что-то вроде нашей домработницы, приходит по утрам, немного прибирается, но что еще важнее, она фантастически готовит. Когда я усаживаюсь на свое место, женщина подает мне завтрак, достойный короля или голодного семнадцатилетнего юноши: поджаренный бекон, омлет с ветчиной и сыром, свежевыжатый апельсиновый сок, запеченный в духовке хлеб и ее фирменный домашний джем. Мой желудок одобрительно урчит.

– Готов к весенним каникулам? – поинтересовалась миссис Липперт, когда я набросился на бекон.

– Да, – ответил я с набитым ртом. Несмотря на постоянные переезды из штата в штат и необходимость менять школу, это мой последний год, и я с нетерпением жду выпускного.

– Как у тебя с оценками?

– Когда в последний раз проверял, средний бал^[5] был равен четырем.

– А общие баллы? Разве ты не получил их вчера?

– Да, набрал 1570^[6].

Миссис Липперт лучезарно улыбнулась мне с другого конца стола. Мама умерла пару лет назад, а отец иногда отсутствует несколько недель кряду, так что я не стесняюсь принимать любую похвалу, которую только могу получить.

Я возвращаюсь в свою комнату, чтобы забрать сумку, но перед этим совершаю небольшой обход. Достаю из шкафа маленький пластиковый контейнер, выбираю двух кукол и убираю их в рюкзак вместе с набором для шитья и магнитофонной записью синтоистских^[7] молитв. Никогда не знаешь, что может пригодиться.

– Я готов, Ки. Пора...

Она растворяется во мне...

Окику бежит вдоль реки.

Перед ней мерцают подпрыгивающие по течению огоньки, которые манят следовать за собой. Это событие не радостное, но ее смех разносится по воздуху. Она бежит и останавливается только тогда, когда слышит позади голос матери, которая просит ее не спешить.

Один из огоньков застревает в русле реки, шипит в попытке пробраться через камыши. Окику подходит к кромке воды и приседает, чтобы получше его рассмотреть.

Это чочин – фонарь, изготовленный из такой тонкой бумаги, что неумелые руки запросто могут его порвать. На одной из сторон написаны молитвы и тайные желания – обычная вещь, которую жители деревни делали, прежде чем опустить эти самые фонарики в воду.

«Я хочу быть счастливым», – гласит надпись.

«Я тоже, – думает Окику. – Я тоже хочу быть всегда счастливой и...»

Осторожным толчком она отправляет фонарик в путь, чтобы он присоединился к своим собратьям, которые уже успели уплыть на несколько метров вперед. Некоторое время Окику наблюдает за ним, чтобы убедиться, что на пути его не встретится других препятствий.

«Я хочу быть счастливым».

Она машет чочину. Ведь в некотором смысле, теперь это и ее фонарик. Она снова бежит...

– ...идти.

Мое зрение проясняется, а сознание вновь возвращается в тело. Почти сразу же усталость от недостатка сна проходит, и я чувствую себя бодрее. Чувствую себя цельным.

Ощущаю вызванную Окику вибрацию, даже когда выхожу из дома.

Может, я и не популярен, но и не украшаю список отбросов. Не думаю, что большинство учеников вообще определились, что обо мне думать и уж тем более к какому классу меня отнести.

Возьмем, к примеру, BMW Z4, который я паркую на школьной стоянке. Папа купил мне бумер, когда в шестнадцать я сдал на права. Можно было подумать, что такой автомобиль сделает меня крутым, ведь в школе Пембрук считается чуть ли не антипатриотичным высмеивать любого, у кого есть классная машина.

Но ничего подобного не происходит. В основном из-за Окику, хотя я не могу винить ее за желание меня защитить. Я много раз говорил, что ей стоит обуздать свою тягу к беспорядку, но не знаю, что именно из сказанного она восприняла всерьез. После того как осколок разбившегося по необъяснимой причине зеркала порезал руку квотербека, который собирался меня ударить, а фонтанчик с водой взорвался и обрызгал спортсменов, которых не устраивало мое азиатское происхождение, меня перестали запугивать.

Ходили слухи о странностях, что случались в школах, где я учился ранее, о том, что моя мама, запертая в психиатрической лечебнице, умерла при весьма необычных обстоятельствах. Не говоря уже о заявлениях тех немногих, которым удавалось заметить рядом со мной Окику в те моменты, когда она ослабляла бдительность. В любом случае никто не верил в то, что болтают эти дети, но все сходились во мнении, что со мной что-то не так. Они боялись меня и предпочитали не иметь ничего общего с жутким японско-американским аутсайдером.

За исключением, как выяснилось, тех случаев, когда им нужен экзорцист.

Я надеялся, что мои вчерашние приключения останутся незамеченными, ведь Сондхейм не станет признаваться, что мне пришлось защищать его от одержимой куклы. Когда наступило время обеда, а вокруг не было слышно и писка, я начал расслабляться.

Поедая сэндвич, я проверил почту. Первое письмо от Кагуры вызвало у меня улыбку.

У некоторых людей есть забавные истории о том, как они познакомились со своими друзьями. Но нашу первую встречу забавной не назовешь. Когда я прилетел в Японию пару лет назад, она была одной из многих служительниц храма, которые совершили сложный ритуал, чтобы изгнать демона, что владел моим телом в течение десяти лет.

Теперь же Кагура вместе со своей тетей держала гостиницу у подножия горы Фудзи, но она по-прежнему посещает Чинсей, чтобы поддерживать там порядок.

Мы с Келли навещаем ее каждый год. Трудно разорвать связь с тем, кто спас вам жизнь.

Привет, Тарквиний!

Надеюсь, еще не слишком рано поздравлять тебя с предстоящим окончанием школы. Университет Брауна – отличный выбор, но, если передумаешь и решишь поступать в Токийский, я буду более чем рада помочь тебе с зачислением. То, что твои родители окончили этот университет, должно упростить процесс.

У Саи все хорошо. Теперь она работает в художественном музее Адачи и увлекается садоводством. Когда я сообщила ей, что вы с Келли приедете к нам на пасхальные каникулы, она тут же забронировала номер в «Камамэси».

Сая – еще одна из служительниц храма. Независимо от того, сколько раз они уверяли меня в обратном, я все еще чувствовал себя виноватым в том, как резко им пришлось сменить профессию.

Наконец-то прибыли американские охотники за привидениями, о которых я упоминала ранее. Сначала они попросили предоставить им необходимые материалы о горе Фудзи, а теперь им нужно, чтобы я помогала со съемками в лесу Аокигахара. Они исследуют легенды о деревне Айтоу, которая, как говорят, давным-давно располагалась в Аокигахаре, но теперь от нее не осталось и следа.

Гаррик Адамс, один из охотников за привидениями, говорит, что меня рекомендовали им, потому что мой отец изучал записи об этой деревне и был экспертом в данном вопросе. Они хотят получить доступ ко всем исследованиям и находкам, которые я сохранила после его смерти. Адамс-сан также считает, что, как бывшая мико, я могла бы отпугнуть всех призраков, которые встретятся им на пути.

Но даже несмотря на приведенные ими доводы, я все еще сомневаюсь. Мне понятен их интерес, но Аокигахара – не то место, куда стоит соваться.

Они уедут за несколько недель до вашего приезда, так что жаль, что вы с Келли не сможете с ними встретиться.

Кажется, они довольно популярны в Соединенных Штатах.

Я слышал о них. Гаррик Адамс и Стивен Райли – исследователи духов и ведущие «Охоты на призраков» – реалити-шоу о паранормальных явлениях, которое в последнее время получило большой резонанс. Адамс и Райли прославились далеко не безобидными попытками дразнить призраков, чтобы те наносили им увечья или вселялись в них... Полагаю, все что угодно, лишь бы рейтинги оставались высокими. Я попытался представить этих ребят с Кагурой, для которой осторожность прежде всего, и едва не подавился сэндвичем.

Боюсь, что Браун – мое окончательное решение, – печатаю я в ответ, – хотя я не против поступить на аспирантуру в Токийский. Папа хочет, чтобы я учился в Америке. Было бы неплохо узнать, каково это – оставаться на одном месте четыре года.

«Охота на призраков» – популярное шоу на кабельном. Но парни, слоняющиеся повсюду с камерами, не кажутся мне убедительными. Как по мне, нет ничего плохого в том, чтобы показать им это место. К тому же будет здорово увидеть тебя по телевизору! Можешь раздобыть для меня несколько автографов?

Я попытался подобрать шрифт, который лучше всего передал бы мой сарказм, но сдался. Вероятно, мико его все равно не уловит.

Передавай от нас привет Сае. С нетерпением ждем встречи через несколько недель!

Отправив письмо, я просмотрел остальную почту и улыбнулся, когда увидел еще одно сообщение. На этот раз от Келли.

– Надеюсь, эта улыбка предназначена мне, Хэллоуэй.

Я поднял взгляд и обнаружил у моего столика Триш Сейфрид, но обратилась ко мне не она.

Я не отношусь к чирлидершам предвзято. На каждую группку смешливых и безмозглых Триш Сейфрид обязательно найдется хотя бы парочка умных дерзких девушек. Кендалл Бейкер как раз из таких. Два семестра назад она вызвалась быть моей напарницей по лабораторным работам, и вскоре я осознал, что эта девушка не боится меня, в отличие от ее друзей. Это нервировало, особенно учитывая, как настоятельно Кендалл хотела, чтобы я подтянул ее по испанскому. Красивые зеленоглазые брюнетки обычно не хотят иметь со мной ничего общего, но теперь я хотя бы понял, у кого Триш взяла мой номер телефона.

– Я лишь хотела еще раз поблагодарить тебя, – сказала Триш, устраиваясь напротив, в то время как Кендалл занимает свободное место справа от меня. – За то, что спас нас с Энди от зомби.

Зомби?

– От зомби?

– Разве это не было что-то вроде зомби? Глупо было бы говорить всем, что это всего лишь кукла.

В ответ на ее слова у меня вырвался стон.

– Триш шутит, да? – спросила Кендалл. – Зомби же не изгоняют, им отрубают головы.

– Это был не зомби, – ответил я, – а семирукая японка.

Кендалл разражается смехом. Никто мне не верит.

К моему большому облегчению, она меняет тему разговора:

– Кстати, выходит новый фильм «Прогулка под дождем». Слышал о нем?

– Нет, я не любитель слезливых мелодрам.

– Его показывают сегодня вечером в торговом центре, – с улыбкой настаивала Кендалл. – Что думаешь?

– О, здорово, – соврал я, потому что одно только название наводит на мысль о том, что вместо просмотра я предпочел бы, чтобы мне просверлили все зубы. – Если так сильно хотите его увидеть, то вам с Триш обязательно стоит пойти.

У Кендалл приоткрывается рот, а Триш заливается смехом. Я совсем не понимаю девушек.

– Вообще-то у меня есть идея получше, – заявила Триш, прежде чем Кендалл успевает сказать что-нибудь еще. – Керен Макнил устраивает вечеринку сегодня вечером. В том большом доме на Бакл-стрит. Хочешь пойти? Ну, знаешь, в качестве благодарности. Что-то вроде награды за то, что помог мне и Энди.

Видимо, у нас с Триш очень разные представления о том, что такое «награда».

Кендалл бросает на подругу предостерегающий взгляд.

– Не думаю, что Тарку будет интересно на вечеринке, где полно спортсменов, Триш.

– Почему это? Уверена, ему там понравится.

Я прочистил горло.

– Звучит, ммм, круто. Но у меня уже есть планы.

По крайней мере, тут я не соврал.

Триш пожимает плечами.

– Облом. Что ж, если будет время, заходи. Мы с Кендалл будем там, да и ребята, уверена, возражать не станут.

Кендалл все еще хмуро косилась на меня, когда они с Триш поднимались. Стоило им уйти, как я расслабился. Никогда не умел разговаривать с девушками, а Кендалл сегодня ведет себя особенно странно.

Я вернулся к письму от Келли. Моя кузина учится на первом курсе Бостонского университета, но мы часто навещаем друг друга во время каникул. Келли не очень любит Окику, хотя та всегда была к ней добра. От некоторых предрассудков трудно избавиться.

Привет, Тарк!

Постараюсь быть краткой. Через пять минут у меня свидание с Тревором, но я все же хотела сначала поделиться с тобой новостями.

Я останавливаюсь, чтобы закатить глаза. Тревор Гудман – новый парень Келли.

Все решено: в дополнение к нашей поездке в Японию я увижу вас с дядей Дугом на твоем выпускном вечере. Уверена, что окончание школы будет не таким радостным, если я не приеду отпраздновать это событие!

Я так тобой горжусь! И знаю, что дядя Дуг тоже, как и тетя Йоко. Ты стал хорошим человеком. Я всегда считала тебя скорее родным братом, чем кузеном. Раздражающим младшим братом, но никто не идеален!

Ладно, заканчиваю, пока совсем не растрогалась. Как Окику? Все эти ночные вылазки вредны для твоего здоровья. Разве нельзя сделать так, чтобы Окику уходила, а ты оставался дома в безопасности? (Знаю, что задавала этот вопрос миллион раз, но, думаю, должен существовать способ получше.)

Увидимся через пару недель! Япония!!!

Я сдержал очередную усмешку. Келли пишет так, будто никогда раньше не была в Японии, хотя мы посещаем эту страну каждый год.

Почти не прерываясь, я доел свой сэндвич и встал. Но отодвинутый стул наткнулся на кого-то сзади.

– Эй!

Отлично. Из всех стульев во всех столовых всех частных школ округа Колумбия именно за моим оказывается золотой мальчик Макнил.

Я повернулся. Звездный квотербек, которого сопровождали товарищи по команде, хмуро смотрел на меня. Я случайно задел его поднос, когда поднимался, так что вода пролилась на его сэндвич.

– Извини, – сказал я и попытался уйти, но Мэтисон – один из подпевал Макнила – преградил мне путь.

– И это все, Хэллоуэй?

Я мысленно вздохнул. Хулиганы стали избегать меня после того случая с фонтанчиком, но это еще не значит, что не найдутся те, кому не терпится попробовать еще раз.

– Неприятности случаются. – Я попытался отодвинуться от парней, но резкий толчок в плечо побудил вернуться на место.

– Похоже, ты задолжал Макнилу сэндвич, фрик.

Я порылся в карманах и протянул Макнилу десятидолларовую купюру не потому, что действительно был виноват, а скорее потому, что не желал ввязываться в конфликт. Спортсмена, похоже, удивило то, как легко я согласился, но не следовало ожидать, что его головорезы удовлетворятся. На самом деле Мэтисон выглядел настолько оскорбленным, словно врезались в него.

– Ах ты, маленький тощий китайчонка...

Он протянул руку, чтобы схватить меня за воротник рубашки.

Я лишь успел услышать, как сверху раздалось шипение, прежде чем над нами вспыхнули лампы. Я отскочил в сторону, Макнил с друзьями попятились, а между нами рассыпался каскад искр. Светильник бешено вращался, но пока еще целые провода не позволяли ему рухнуть на пол.

В столовой воцарилась гробовая тишина. Все переводили взгляды с разбитых светильников на нас и обратно.

– Как я уже сказал... – я махнул десятидолларовой купюрой перед Макнилом, пытаясь принять равнодушный вид, хотя сам едва не выпрыгивал из собственной кожи, – это несчастный случай. Так что вот.

Макнил уже пришел в себя.

– Не утруждайся, Хэллоуэй. Это всего лишь сэндвич. Пошли, ребята.

Мэтисон хоть и хмурится, но тоже уходит, а остальные следуют за ним.

Я снова поднял глаза к потолку и нашел там Окику, провожающую парней взглядом. Ее плечи сгорбились, на руках выросли когти, которыми она вцепилась в цемент. Окику рычит, как будто собирается броситься в атаку, и она

Ох-ох...

– Ки!

Она отскакивает и исчезает, оставляя меня в комнате, полной незнакомых людей. Я сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, постепенно осознавая, что люди все еще смотрят на меня и начинают перешептываться.

– Представление окончено, ребята, – пробормотал я, засовывая деньги обратно в карман и краем глаза замечая в дверях Триш и Кендалл. Первая выглядит одновременно очарованной и испуганной. Состояние второй понять немного сложнее. Она смотрит на меня со странным выражением лица.

Стараясь держаться как можно более достойно, я вышел из столовой и направился в туалет. Убедившись, что поблизости никого нет, я прислонился спиной к дверце кабинки.

– Окику.

Она появляется на потолке и смотрит куда угодно, только не на меня.

– Что все это значит, Ки?

– Ничего.

– Черта с два, – возразил я. – Ты была готова содрать с тех парней кожу.

– Они мне не нравятся.

– Они не нравятся всем, кто в здравом уме. Кстати, это многое говорит о местных учениках, потому что они-то их любят. Ты нервничаешь из-за сегодняшней ночи?

Возникла пауза, после которой Окику кивнула. У меня появилось такое чувство, будто она чего-то недоговаривает, но я решил пока что оставить это без внимания.

– Не думай об этом. Знаю, тебе не терпится, но давай не будем пугать людей больше, чем необходимо. Сможешь продержаться еще немного?

Окику снова кивнула, на этот раз более решительно.

– Отлично.

И все же, когда мы вышли из туалета, я не мог не беспокоиться. У Окику никогда не было от меня секретов, но расспросы придется приберечь до того момента, когда работа будет сделана, а моя подруга-призрак успокоится.

Ночь обещает быть долгой.

3. Охотники

Когда я вошел в дом, запах еды подсказал, что папа вернулся как минимум час назад. Будучи признанным ценителем еды навынос в округе Колумбия, я научился определять настроение отца по блюдам, которые он приносит домой на ужин. «Ло Ван» означает, что он планирует поработать дома, так что лучше не беспокоить его до конца вечера. «Тай Ман» говорит о том, что он планирует отдохнуть, посмотреть одну или парочку игр.

Еда из «Кузина» – греческого заведения, которое, как он знает, мне нравится, – намекает, что он хочет поговорить со мной как отец. Правда этот разговор никогда не заходит дальше вопроса, как дела в школе, и выражения легкого разочарования по поводу недостатка внеклассных мероприятий в моем расписании. Японская кухня от «Суши-я» уводит беседу дальше, к урокам музыки или спортивным лагерям, в которые он предлагает мне записаться, хотя я всегда нахожу миллион причин, чтобы отвергнуть его идеи.

Но в этот раз все по-другому. Мои глаза становятся в два раза больше, когда я улавливаю слабый запах подгоревших макарон. Папа готовил, а такие мероприятия всегда заканчивались выездом дежурной команды пожарных.

Я бросил рюкзак на диван и помчался на кухню, где папа раскладывал по тарелкам набор предварительно нарезанных трав, расфасованных по крошечным дорогим контейнерам. Такие продаются специально для тех, кто понятия не имеет, как пользоваться плитой, но все же хочет попытать удачу. Отец сменил деловой костюм на рубашку поло и брюки, которые можно описать, только если назвать их наполовину джинсами и наполовину спортивными штанами.

Папа говорит на четырех языках и может простой презентацией в PowerPoint выжать миллионы долларов из условий мирового соглашения, но попросите его приготовить пищу, и зрелище будет таким же, как если бы котенок пытался включить газонокосилку. Самые ужасные фразы, которые можно услышать от моего отца на кухне, это «А для чего эта ручка?» и «Уверен, так и задумывалось».

Макароны уже явно готовы, но газовая горелка под ними включена на максимальную мощность. Воды в кастрюле едва хватает, зато пены осталось столько, что вокруг нее могли бы танцевать ведьмы из «Макбета». Я выключил конфорку, и папа оторвался от травяной акробатики, чтобы оглянуться на меня через плечо.

– Ты сегодня поздно.

– А ты убил макароны, – ответил я. – Так что я звоню в 911.

– Уверен? Я бросил их в воду минут двадцать – двадцать пять назад.

– Двадцать пять минут? – Я заглянул в кастрюлю, рассматривая кашеобразную массу, которая больше похожа на «Аль Капоне», чем на «аль денте»^[8], и вздохнул. – Пап, на упаковке написано «десять».

– Правда? Я думал, это займет больше времени. Подожди, я приготовлю песто, а потом...

– Вон из кухни, – приказал я, ткнув его в плечо. За последнее время я вырос. Папа, который на пару дюймов ниже шести футов, все еще выше, но я медленно, но верно исправляю ситуацию.

Он не без облегчения отступил, хотя все еще сопротивлялся для виду.

– Ты уверен? Я могу помочь...

– Можешь накрыть на стол. В доме еще не все застраховано.

В моей стряпне нет ничего особенного, но по крайней мере она съедобна.

Теперь, когда папа в безопасности и не мешается под ногами, я выбросил переваренные макароны в мусорное ведро и приготовил новую порцию. Во вторую кастрюлю выливаю уже готовый соус песто, который папа принес домой. Я волнуюсь. В последний раз он пытался готовить как раз перед тем, как сообщил мне, что мы переезжаем в Эпплгейт, поближе к моей матери. Тогда я не очень хорошо все воспринял.

Как только соус и паста готовы, я подаю их на стол.

– Пахнет намного лучше, чем то, что у меня получилось, – признал папа, глубоко вдыхая аромат ужина.

Не испытывающая голода и равнодушная к хорошей еде Окику снова пересчитывает плитки на полу, как будто со вчерашнего дня их количество могло измениться. Окику со мной уже два года, но она всегда находит, что посчитать.

– Ну, выкладывай, – сказал я, когда мы уселись.

– Что выкладывать?

– Все это. – Я указал на макароны. – Мы же не собираемся снова переезжать? Можем хотя бы подождать, пока я окончу школу? Тогда придет время уезжать в колледж, и это уже не будет иметь значения.

– О чем ты, Тарк?

– Ты пытаешься отравить меня своей стряпней...

Папа фыркнул.

– ...прямо перед тем, как преподнести какой-нибудь сюрприз. Сюрприз, который мне обычно не нравится. Так в чем же дело?

Папа поднял руки в примирительном жесте.

– Разве отец не может что-нибудь приготовить, просто чтобы провести время с сыном?

– Нет, – отрезал я. Папина улыбка слегка угасла, когда он заметил волнение, которое я безуспешно пытался скрыть.

– Тарквиний. – Положив локти на стол, он наклонился вперед. – Клянусь, нет никакого скрытого мотива. Я только что вернулся из изнурительной рабочей поездки, где вел переговоры с твердолобыми бизнесменами из Пекина. Единственное, о чем я сейчас думал, – это как насладиться тем временем, которое я могу провести с тобой на этих выходных, прежде чем наступит понедельник и придется начинать все сначала. Знаю, последние несколько лет были... не из легких, но я рад, что в наших отношениях наступил момент, когда мы можем разговаривать откровенно.

Это правда. Три года назад мы с папой были просто соседями, которые жили в одном доме, не более.

Я начал расслабляться.

– Правда?

– Правда. Хотя мне не нравятся намеки на то, что моя ужасная стряпня является предвестником плохих новостей.

– Моя теория заключается в том, что после того, как я съем твою еду, любые новости будет легче переварить.

Мы хохочем. Окику, пораженная внезапным шумом, прекращает считать, но, увидев, что ничего серьезного не произошло, утрачивает к нам интерес.

Паста получилась довольно вкусной. Папа способен выбрать хорошую еду, но приготовить ее самому ему не по силу.

– Хочешь посмотреть игру? – предлагает он, когда мы убираем со стола.

Я колеблюсь.

– Прости, пап. У меня вроде как есть планы. Ничего страшного?

– Ох. Встречаешься с друзьями?

– Да, можно и так сказать.

Ненавижу ему лгать, даже если полагаю, что на это у меня имеются веские основания. Хотя особого выбора у меня нет. Я чувствую себя неловко, зная, что он хотел провести со мной время, но папа выглядит довольным. Он настаивал, чтобы я был более общительным и, как обычный подросток, ходил на вечеринки и спортивные соревнования. Так что, очевидно, он видит определенный прогресс в том, что я не провожу вечер пятницы, запершись в своей комнате. Правда его напугала бы, а я этого не хочу.

– В таком случае не позволяй старику-папаше тебя задерживать. Куда идешь?

Первое, что пришло в голову, – приглашение Триш на вечеринку к спортсменам.

– Эм, недалеко отсюда, на Бакл-стрит, будет вечеринка.

– Никаких проблем, если вернешься домой... часам к десяти?

– К часу ночи? – возражаю я.

– К одиннадцати.

– В полночь.

– Договорились.

Моя очередь выдвигать предложение:

– На субботу у меня нет планов...

– Ах, хорошо, что напомнил. Деловой партнер подарил мне два билета на завтрашнюю игру в «Веризон»^[9]. «Волшебники» против «Всадников». – Увидев выражение моего лица, он улыбнулся: – Я так понимаю, тебе интересно.

– Ты лучший, пап! – Я вскочил, чтобы крепко обнять его, прежде чем отнести тарелки на кухню. Однако мой энтузиазм угасает, стоит только начать размышлять о предстоящей ночи.

Пятнадцать минут спустя папа устраивается перед телевизором, а я ухожу. Окику в нетерпении следует за мной. Обычно, когда ей хочется отправиться на охоту, папа в отъезде, так что мне не приходится незаметно ускользать. Как бы то ни было, перед побегом я убедился, что он сосредоточен на баскетбольном матче. Уверен, он задумался бы, зачем мне брать на вечеринку тяжелый рюкзак или, если бы решил проверить его содержимое, зачем мне перчатки, маска и темная толстовка с капюшоном.

Я запрыгнул в бумер и выехал с подъездной дорожки, стараясь дышать ровно, что, как я понял, было лучшим способом сохранить спокойствие.

Трудно объяснить, что я чувствую, отправляясь на охоту с Окику. С одной стороны, я постоянно боюсь, что меня могут поймать, что однажды полиция найдет что-то общее между этими необъяснимыми преступлениями и раздобудет достаточно улик, чтобы повесить все на меня. С другой стороны, меня будоражит опасность. Мысль о том, что я помогаю вернуть отбросы общества туда, где им самое место – в идеале шесть футов под землей, – приносит мне противоестественное удовольствие, которое я ненавижу, но которым наслаждаюсь.

Ночь выдалась теплой, так что я опускаю верх, и Окику встает на сиденье. Ее волосы развеваются на ветру, пока я мчусь по тихим улицам к более оживленным перекресткам. Когда Окику указывает на восток, я повинуюсь. Я так и не смог понять, как она определяет точное местоположение этих людей, но Окику никогда не ошибается. За последние несколько месяцев мы посодействовали закрытию парочки нераскрытых дел. Уверен, если бы полиция Вашингтона верила в привидения или приветствовала самосуд, они бы засыпали нас подарочными корзинками.

Когда я проехал еще несколько улиц, Окику указала на север. Почти каждый раз мы оказываемся в многоквартирном доме или дешевой гостинице между штатами, в нескольких милях от автомагистрали. Иногда это частный дом в пригороде, затерявшийся среди точно таких же. Ужасно, что преступники живут среди нас. Но в этот раз Окику ведет меня в коммерческий район города.

Когда Окику подала сигнал остановиться, я был почти уверен, что она шутит.

– «Пятерка парней»?^[10] Ки, почему мы у «Пятерки парней»?

Она пожала плечами. Полагаю, хладнокровным убийцам тоже нужно есть, поэтому я паркуюсь и мы заходим в ресторан. Внутри многолюдно, что для меня преимущество. Чем менее заметным я могу быть, тем лучше.

В воздухе витает аромат жареной картошки, когда я протискиваюсь на свободное место. Оглядев посетителей, я уже готов сказать Окику, что она ошиблась... когда замечаю его.

Я не способен видеть так же, как Окику. Чтобы сделать какие-то заключения, человек должен находиться в поле моего зрения. Однако от одного взгляда на незнакомца у меня внутри все переворачивается.

Мне не нравится, что большинство преступников выглядят вполне нормально. Как будто они, как и все остальные, имеют право заглянуть в «Пятерку парней» в любом городе любой страны и заказать себе чизбургер с беконом и картошку фри. Мне противна мысль, что никто не видит, какими гнилыми отбросами они являются на самом деле.

У мистера Нормального рыжие волосы и карие глаза. Одет он в джинсы и выцветшую футболку с «Rolling Stones»^[11], а свой бургер поедает так, словно за всю жизнь если и убил кого-то, то только корову.

Гниющие трупы трех девочек, ползающих по его спине, говорят об обратном.

На них всегда больно смотреть. По состоянию тел можно определить, как долго призраки прикованы к своему убийце, а эти девочки сопровождают его долго, очень долго. Их глаза почти провалились в глазницы, а волосы стали жесткими и спутались так, что видны куски крошащегося черепа. Сквозь кожу, которая провисает на локтях и плечах, просвечивают кости. Я отвел глаза, несмотря на то что видел мертвых детей и в худшем состоянии. Я просто не мог смотреть на них, не думая об опасности, что грозила мне самому. Не так давно я и сам мог оказаться на их месте.

Но еще больнее видеть живую, дышащую девочку, что сидит напротив него. Светловолосая и розовощекая, она забрасывает картошку фри в рот. Предполагаемая жертва? У меня сводит желудок, и я жалею, что все же поужинал перед выходом.

Окику ведет себя тихо, но ее взгляд прикован к убийце. Я чувствую, как спрятанные внутри ее тени рвутся наружу, жадно тянутся к мужчине, но их сдерживает шум собравшихся в ресторане людей и возможность оказаться замеченной.

Я и сам чувствовал эти тени. Не раз просыпался посреди ночи, бледный, весь в поту и, не стыжусь признаться, рыдал навзрыд, потому что странная злоба, разрастающаяся внутри Окику, иногда просачивалась в меня.

Призрачные голоса врывались в мой разум. Чем дольше Окику не вершит особый вид правосудия, тем труднее ей сдерживать тьму внутри себя, и она знает об этом. Желание побыстрее поймать этих головорезов – способ избавиться не только от моих страхов, но и от ее собственных.

Я пробовал остаться дома, пока она охотилась по ночам. Но не получилось. Не прошло и пяти минут после ухода Окику, а на меня уже напал заблудший призрак. Как никогда благодарный Кагуре за ее уроки, я едва сумел удержать его дух в кукле. Вскоре Окику почувствовала неладное и вернулась.

Всякий раз, когда она уходит слишком далеко, другие существа пытаются заявить на меня свои права. Хотят завладеть моим телом. Как говорит Кагура, для многих духов я – отличная недвижимость, в которой легче поселиться, ведь я уже был одержим. Тем не менее, пока Окику защищает свою территорию, остальные призраки ко мне не лезут. Но стоит ей удалиться больше чем на полмили, как это правило перестает действовать.

К моему облегчению, через полчаса мужчина встает из-за стола. Я с ужасом наблюдаю, как девочка бросается вперед, чтобы взять его за руку. Последовав за парочкой на парковку, я подошел к своей машине как раз в тот момент, когда они сели в белый «Бьюик». Мы с Окику двинулись за ними по улице.

К тому времени, как они останавливаются, я взвинчен до предела, так что мечтаю, чтобы все поскорее закончилось. На протяжении всей поездки я беспокоюсь о девочке, которая понятия не имеет, что ее ждет. Чтобы свести к минимуму любые улики, Окику часто забирается в логово одна, в то время как я паркуюсь в квартале от нужного места и жду, держа руки на руле, как любой готовый дать деру водитель.

Как только дело будет сделано и мужчина умрет, я смогу вернуться домой, забраться в постель и утешать себя тем, что сегодня ночью в мире стало на одного ублюдка меньше. Иногда меня это даже радует.

Я отметил, в какой комнате скрылись мужчина и девочка – в номере 5. Затем нахожу место для парковки.

– Разберись с ним, Ки.

Окику, напряженная, точно натянутая тетива лука, уже готова к прыжку. Она уходит прежде, чем я успеваю договорить.

Я сделал глубокий вдох, устроился поудобнее и зажмурил глаза. Нервно потеребил кожаные перчатки в надежде, что все это не займет много времени.

Так и случилось.

Через несколько минут у меня в голове раздается пронзительный крик, который эхом разносится в ночном воздухе. Хоть я и знаю, что никто, кроме меня, его не слышит, все же оглядываю окрестности, будто ожидая, что кто-то примчится на шум.

Но когда начинаются видения, я больше ни о чем не забочусь.

Я стиснул зубы, пытаясь заглушить шум в своей голове. Перед глазами предстал последний образ: Окику стоит над окровавленным трупом, лицо которого уже начинает раздуваться. Я видел большинство ее жертв, но к такому зрелищу просто невозможно привыкнуть.

Я напряженно жду еще несколько мгновений, пока не чувствую, как Окику покидает мотель, проходит сквозь дверь номера так, будто ее там никогда и не было. Я ощущаю, как она направляется ко мне, а значит – пора выходить из машины.

Окику прижимает к груди три светящихся шарика, и, несмотря на печаль, отражающуюся в ее чертах, на ее лице также видно удовлетворение.

Меня тут же охватывает облегчение. Три шарика означают, что три несчастных призрака, которых я видел раньше, не будут всю жизнь цепляться за спину своего убийцы. Значит, девочка, оставшаяся в номере мотеля, теперь в безопасности.

Окику замирает посреди небольшой автостоянки перед тем, как отпустить шарики в небо, как она уже делала бесчисленное количество раз. Когда она наконец раскрывает объятия навстречу ночи, я вижу на ее лице тоску. В отличие от нее, эти девочки попадут в рай. Я знаю, что отчасти Окику остается здесь из-за меня – чтобы отгонять духов, которые не так добры ко мне, как она, – тем не менее я подозреваю, что подруга чего-то недоговаривает.

Наблюдать за тем, как души, точно яркие сияющие светлячки, устремляются ввысь, – одно из самых глубоких переживаний, которые я когда-либо испытывал. Что бы они ни нашли на другой стороне, надеюсь, это будет лучше короткой жизни, которую они провели здесь. В те мгновения, когда они занимают свое место среди звезд, я ощущаю умиротворение, которое, уверен, Окику разделяет со мной.

Но стоит только вернуться к реальности, как это чувство рассеивается.

Я надеваю маску и натягиваю капюшон. Когда я поворачиваюсь к мотелю, Окику смотрит на меня с любопытством.

– Мне нужно убедиться, что с девочкой все в порядке, Ки.

Окику теперь понимает, что значит предотвратить преступление. Я стал ее первым успешным экспериментом. Но маленькая девочка, только что получившая тяжелую травму, вряд ли захочет столкнуться лицом к лицу с ужасающим призраком, который скажет ей, что все в порядке.

Наверное, мне не стоило проверять, ка́к она. Будь дверь в комнату заперта, меня можно было бы признать эгоистом, но, к сожалению, она распахнулась от легкого прикосновения.

Маленькая девочка стоит на коленях перед высохшим трупом и плачет.

Я сглатываю желчь, которая подступает к горлу, и подхожу к ребенку. Она поднимает на меня свои прекрасные голубые глаза, покрасневшие от слез, и завывает:

– Папа не двигается.

Даже не знаю, что ей сказать.

Но делаю то, что в моих силах. Уношу девочку от мертвого отца. Она цепляется за мою шею так, будто я ни в чем не виноват. Я не снимаю маску, но остаюсь дольше, чем следовало бы, – достаточно долго, чтобы увидеть, как она ложится в постель в той маленькой комнате и плачет, пока наконец не засыпает. Достаточно долго, чтобы солгать ей, сказав, что ее отец теперь в лучшем месте.

После этого я набираю 911 из ближайшей телефонной будки и шепотом сообщаю оператору подробности. Говорю, что слышал крики, доносившиеся из номера мотеля, но оказался слишком напуган, чтобы пойти и проверить самому. Я никогда не снимаю перчаток, никогда не опускаю капюшон и на всякий случай протираю телефон. Изо всех сил стараюсь не оставлять после себя следов.

Не дожидаюсь приезда полиции или скорой помощи.

Вместо этого мчусь по улицам, пока не нахожу другую парковку – у магазина Costco, – чтобы остановиться и схватиться за голову. Лишь редкие звуки проезжающих мимо машин пробиваются сквозь чувство вины, которое я испытываю.

Иногда я забываю, что у негодяев тоже есть дети.

– Тарквиний? – Я слышу Окику, в чьем хриплом шепоте сквозит беспокойство. Она понимает, что ночные вылазки отнимают у меня много сил – причем в некоторые дни больше, чем в другие, – но непохоже, что у кого-то из нас есть выбор. Когда она снова произносит мое имя, ее голос меняется:

– Тарквиний.

Я чувствую ее руку на своих волосах. Затем подруга нежно обхватывает мое лицо, и, подняв глаза, я встречаюсь с ее пристальным взглядом. Окику снова приняла человеческий облик, и хотя руки у нее холодные, смотрит она с теплом. Окику обнимает меня, но выходит неловко, поскольку у нее не было шанса научиться.

Не то чтобы у нас были другие варианты.

– Теперь я в порядке, – пробормотал я через минуту, сжав ее руку. – Давай вернемся домой.

Но Окику качает головой:

– Нет.

– Нет?

Она поворачивается ко мне, и я с ужасом понимаю, что

злоба полностью не покинула нас. Ки напала на новый след, и голоса не утихнут, пока и с этим не будет покончено.

Я смотрю на время – 9:30 вечера. Не так поздно, а значит, можно отправиться еще на одну охоту. Если это в моих силах, я не хотел бы провести еще одну ночь с безумием в голове.

– Куда нужно ехать?

4. Вечеринка

– Не могу поверить, что ты все-таки приехал! – завизжала Триш Сейфрид, когда я вошел в дом.

Мне и самому не верилось. Подъехав к дому Макнила, я удивился даже больше, чем когда мы остановились у «Пятерки парней», но Окику была непоколебима.

– Ты, должно быть, шутишь, Ки.

Вопрос риторический, но она все же покачала головой.

– У Макнила? У Макнила в доме убийца? Если ты хотела попасть на вечеринку, могла бы не придумывать отговорки...

О черт.

– Ладно, ладно, – проворчал я, все еще неуверенный, что это не ошибка. Учись в старшей школе Пембрук убийца, я бы его уже давно заметил. – По крайней мере, перед тем, как что-то предпринимать, позволь мне убедиться.

От меня не ускользнул намек на то, что кто-то, кого я знаю, может оказаться убийцей. На этот раз я позволил нездоровому любопытству взять верх. Что-то подсказывало, что сделанное открытие мне не понравится, но я хочу встретиться с виновником лицом к лицу, прежде чем натравить на него Окику.

Есть причина, по которой я избегаю вечеринок и уже жалею, что переступил порог этого дома. Хотя хозяин – Керен Макнил – один из немногих популярных ребят, которые никогда меня не задирали, а также отличный подающий, которого любят за способность отбивать подачи с шестидесяти ярдов так, словно у него на хвосте нет дюжины защитников. Для спортсмена он довольно неплох, если не считать того, что среди его твердолобых приятелей есть такие, как Мэтисон, которые бросают обидные комментарии и относятся к нам, простым смертным, как к грязному нижему белью. Многие девушки находят этих парней привлекательными... Вот почему я и не понимаю девушек.

Я слабо улыбнулся Триш и заметил Кендалл, которая сидела на диване спиной ко мне, а Хэнк Армстронг обнимал ее крепкой рукой за плечи. Моя улыбка тут же превратилась в гримасу.

– Ага, спасибо, что пригласила.

Триш, пожалуй, единственная, кто рад меня видеть. Некоторые спортсмены, как и чирлидерши, смотрят на меня с насмешливыми ухмылками, как будто я – лягушка, которую собираются препарировать. Триш же, как всегда, ничего не заметила. Она схватила меня за руку и, без умолку болтая, провела на кухню.

– Давай найдем тебе выпить чего-нибудь холодненького. Знаю, ты не привык к такого рода вечеринкам, поэтому я могу тебе все здесь показать. Ты ведь никогда не был у Макнила, верно? Его родители иногда уезжают на несколько недель, так что мы часто здесь зависаем. У них тут телевизор с широким экраном и огромный бассейн. Единственный минус в том, что соседи придурки. Каждый раз, когда мы включаем музыку погромче, они начинают жаловаться. Отец Макнила знаком с комиссаром, так что ничего страшного, если они вызовут копов, но раздражает то, что из-за этого приходится прерывать вечеринку. Понимаешь, о чем я?

Я не понимал, но меня это не волновало. Пока Триш продолжала болтать, я оглядел толпу. Все подозреваемые здесь, разговаривают и смеются. Мне невероятно хочется на ком-нибудь сорваться, – может, потому что образ маленькой девочки, стоящей на коленях возле трупа отца, все еще крутится у меня в голове.

– Вы с Макнилом близкие друзья? – спросил я.

Триш на мгновение замолчала, а когда ответила, в ее голосе послышалось раздражение:

– Я... нет. Не совсем. Мы не то чтобы хорошо знакомы. Я здесь только потому, что другие чирлидерши тоже пришли.

– Что он здесь делает?

Сондхейм, который был явно не рад меня видеть, нахмурился, потому что Триш все еще держала меня за руку.

– Я его пригласила, – попыталась оправдаться Триш. – Он помог нам прошлой ночью. Не думаешь, что мы ему задолжали?

Ни один из них не заметил, как Окику отошла от меня и отправилась осматривать остальную часть дома. Макнилы невероятно богаты, поэтому их жилище больше похоже на особняк с дорогими кожаными диванами и домашней развлекательной системой, по сравнению с которой папина выглядит ущербно. Я заметил, что в комнате не так много бьющихся предметов – видимо, Макнил достаточно хорошо знает своих друзей, чтобы оставить антиквариат на местах. Вокруг пахнет пивом, и я уже вижу несколько целующихся парочек.

– Ладно, неважно. Послушай, приятель, без обид, но это дом Керена, так что он решает, кого приглашать. Шастающие здесь изгои ему не понравятся. Только потому, что ты считаешь, что мы должны...

Я прервал Сондхейма, поскольку мне становилось все труднее улыбаться, не выглядя при этом сумасшедшим.

– Не страшно, если я побуду здесь? Уверен, Макнил не станет возражать против еще одного человека. Триш права, быть приглашенным большая честь для меня.

Сондхейм заколебался.

– Хм, думаю, да. Эй, детка, как насчет того, чтобы принести нам по бутылочке пива?

Триш посылает своему парню воздушный поцелуй и неторопливо удаляется. В соседней комнате несколько спортсменов с подружками смотрят баскетбольный матч на сорокадюймовом широкоэкранном телевизоре и то и дело возмущаются. Остальные, развалившись на стульях и диванах, смеются. Когда мы подошли, Макнил, вскинув брови, поинтересовался:

– Кто его пригласил?

– Триш, – ответил Сондхейм. – Он оказал ей услугу на одном из уроков, так что она хотела его отблагодарить.

– Я знаю способ получше, которым она могла бы его отблагодарить, – выкрикнул парень, чья фамилия Крайник, и собравшиеся одобрительно ревут. Сондхейм краснеет. Подозреваю, что даже среди футбольных суперзвезд он занимает низшее положение.

Я огляделся по сторонам, ожидая увидеть, как мимо проходит кто-то, по чьей спине карабкаются бестелесные дети. Но мне не везет. Мэтисон и его приятели все еще сурово смотрят на меня, очевидно, не простив сцены за обедом. Я напрягся в попытке придумать, что бы сказать.

– Так что? На этих тусовках вы, ребята, только сидите здесь и пьете пиво, пока смотрите игру?

Улыбка застывает на лице Макнила.

– Да. А почему нет?

– Я-то всегда полагал, что вы уходите в отрыв. Был уверен, что у вас яиц больше, чем мячей, которые вы бросаете на поле.

Смех становится громче. Макнил ухмыльнулся.

– Привел с собой умника, Энди.

Но никто не возражает, когда мы занимаем свободные стулья.

– Лучше бы прихватил с собой девушек, Сондхейм.

– Макнил, у тебя и так целая толпа поклонниц, есть из кого выбрать, – возразил кто-то.

После этого разговор увял: любую фразу заглушают одобрительные возгласы и улюлюканье, ведь на экране команде соперников надирают задницу. Я воспользовался возможностью и осмотрел комнату в надежде заметить свисающий с чьей-нибудь спины труп. Чем скорее я найду убийцу, тем скорее Окику сможет с ним разобраться, а я – уйти отсюда. Я то и дело бросаю взгляд на Кендалл и стараюсь не хмуриться, поскольку она все еще болтает с Армстронгом.

– Эй, Макнил, – окликнул квотербека один из парней в перерыве между подачами. – Ты все еще встречаешься с той девушкой? Рыженькой, с косичками?

– Нет. Ты хоть представляешь, что мне нужно сделать, чтобы... – Макнил замолчал, мельком посмотрел на меня и улыбнулся. – Дерзай, Гарсия, но я сомневаюсь, что она станет встречаться с таким уродом, как ты.

Вокруг снова раздался хохот. Триш подошла, чтобы вручить Сондхейму пиво, но, заметив остальных, замялась.

– А мое где? – Макнил тянется за пивом, которое она собиралась передать мне. Триш вздрагивает и роняет банку. Я не любитель выпивки, так что поднимаю пиво и бросаю его Макнилу. Несколько сбитый с толку, я наблюдаю, как побледневшая чирлидерша спешит прочь, а Сондхейм встает, чтобы последовать за ней. Я еще раз быстро оглядываюсь по сторонам, но не замечаю ничего необычного. А наверху тоже кто-то есть? Обрывки голосов, все еще

проникают в мой разум, а значит, Окику тоже не нашла убийцу.

– Кстати, что у тебя с глазами? – спросила меня одна из девушек. – Мне всегда было интересно.

– О чем ты?

– Почему они голубые? Разве ты не китаец?

– Японец.

– Разве это не одно и то же?

– Он азиат только наполовину, Даниэль, – раздался позади меня голос. Кендалл, которая, похоже, не слишком рада меня видеть, стоит, уперев руки в бока. Хэнка Армстронга на горизонте не видно. – Я украду у вас Хэллоуэйя.

– Не прошло и десяти минут, а ты уже нашел себе подружку, Хэллоуэй, – протянул Макнил. – Видишь, что значит оказаться в хорошей компании?

Парни смеются, а я пожимаю плечами – надеюсь, добродушно, – прежде чем встать и последовать за Кендалл к свободному дивану в наименее людной части комнаты.

– Что ты здесь делаешь? – прошипела она, плюхаясь на подушку.

– Меня Триш пригласила. – Не знаю, почему мои слова звучат так, будто я пытаюсь оправдаться. – Ты же сама слышала.

– Знаю, но зачем ты пришел?

– А почему нет? – Я демонстративно окинул комнату взглядом. – Думаешь, я хуже тех парней, что здесь собрались?

Кендалл краснеет.

– Ты же знаешь, я не это имею в виду.

– Тогда что ты имеешь в виду?

– Ты не такой, как они.

– Да ты в ударе, Шерлок.

– То есть ты не такой, как они. Ты не придурок. Я видела твое лицо: о чем бы они ни говорили, тебе это явно не понравилось. Есть те, которые хотят стать частью этого, даже если придется превратиться в засранцев, но я-то знаю, что ты не один из них. Так почему же ты здесь?

– А ты почему?

– Потому что большинство чирлидерш встречаются со спортсменами! А я дружу с этими чирлидершами! Друзья проводят время вместе, даже если не могут договориться о том, куда пойти в пятницу вечером! Надя считает, что нам нужно чаще встречаться, чтобы более слаженно работать на поле. А ты все еще не ответил на мой вопрос!

– Может, я хочу стать придурком. – Кендалл, похоже, расстроило мое заявление, что меня озадачило. – То, что пару семестров я был твоим партнером по лабораторной работе и репетитором, еще не значит, что ты хорошо меня знаешь.

– Если бы считала тебя недоумком, вообще не стала бы просить стать моим напарником, идиот. Триш пригласила тебя не потому, что хотела отблагодарить за услугу, которую ты оказал ей и Сондхейму. Она использовала это как оправдание, потому что думала, что делает мне одолжение.

– Не понимаю, – моргнул я.

– Для такого умника ты немного туповат. Я не хотела, чтобы ты приходил сюда, но хотела, чтобы ты пригласил меня на свидание, – выдохнула Кендалл. У любой другой девушки это не прозвучало бы так женственно. – Честно говоря, ты самый недогадливый парень из всех, кого я встречала. Я флиртовала с тобой, выбрала тебя своим партнером по лабораторной, а ты едва удостоил меня взгляда на уроке. Сегодня я пригласила тебя в кино, но ты меня отшил. Я надеялась, что ты поймешь мой намек, но...

– Ты приглашала меня на свидание? – Кендалл Бейкер хочет со мной встречаться? Я осознал, что от удивления у меня отвисла челюсть, и мне потребовалась добрая минута, чтобы прикрыть рот. – Почему?

– Почему? – хихикнула Кендалл. – Даже не знаю. Ты отличаешься от остальных парней. Да, звучит банально, но это правда. – Она наклонилась ко мне: – Ну, если не брать в расчет, какой ты безнадежный, бесчувственный, невнимательный...

Мы всего в нескольких дюймах друг от друга: от Кендалл приятно пахнет смесью духов и мяты.

– А как же Армстронг? – Я привел последний аргумент.

– Он пытался, но мне это неинтересно. Я ему отказала. – Кендалл придвинулась ближе и шепнула: – Так я ошиблась? Я тебе совсем не нравлюсь? Ты никогда не задумывался об этом?

Хотелось бы мне отвергнуть ее ухаживания. Или сказать, что она ошиблась.

Я осознал, что Кендалл уселась мне на колени, только когда она уже поцеловала меня. У нее мягкие и сладкие губы. Очевидно, она уже делала это раньше. А я нет, из-за чего заметно волнуюсь. Я положил руки ей на спину – в основном потому, что попросту не знаю, куда их девать, – а она прижалась к моей груди и приглушенно вздохнула.

– Это был твой первый поцелуй? – поинтересовалась она, когда мы прервались, чтобы глотнуть воздуха.

Вопрос вполне в духе Кендалл. Как и вызов, перед которым я не могу устоять. Полагаясь на инстинкты, я вынуждаю ее замолчать, снова целуя, быстро и крепко. Когда мы отрываемся друг от друга, она тяжело дышит. Тонкая маска застенчивости исчезает с ее лица.

– Ответ – да.

Я звучу как грубая пародия на самого себя, а после ее следующего предложения и вовсе теряю дар речи.

– Хочешь, это станет первым из тех многих вещей, которыми мы можем заняться сегодня вечером?

– Тебя потянуло в трущобы китайского квартала, Кендалл? – присвистнул кто-то с дальнего конца комнаты.

– Я – японец, – пробормотал я.

– Заткнитесь, – бросила Кендалл и мне, и тому, кто меня задирал, а после снова поцеловала меня.

В этот момент погас свет.

От неожиданности я выпрямляюсь, и Кендалл соскальзывает с меня. В комнате звучит визг, растерянный смех, а также несколько проклятий тех, кто споткнулся в темноте. Я выглядываю в ближайшее окно. Судя по уличным фонарям и другим домам, света нет только у Макнила.

– Должно быть, перегорел предохранитель, – прорычал откуда-то Керен. – Чертовы подрядчики.

– Что происходит? – спросила Кендалл. Я хотел покачать головой, когда вспомнил, что она меня не видит. Порывшись в карманах, достаю фонарик, который всегда ношу с собой на экстренный случай.

– Не знаю. – Я включил свет. Кто-то последовал моему примеру, а несколько человек используют для освещения мобильные телефоны. Лучи распространяются по всей комнате. – Похоже, что...

Сверху доносится тяжелый удар, и несколько человек вскрикивают. Вновь раздавшееся нервное хихиканье замолкает, когда кто-то кричит. На этот раз от страха.

Свет фонариков направлен на лестницу, по которой сбегают два раздетых человека. Флетч Грэхем, прикрывающий стратегически важное место подушкой, и, как я предполагаю, его девушка, завернутая в одеяло. Последняя все еще кричит во все горло.

– Наверху кто-то есть! – вопит она.

– О чем ты, черт возьми? – огрызается Сондерс.

В свете фонариков Грэхем кажется бледным.

– В комнате кто-то был, чувак. Сначала погас свет, а потом нечто поползло по потолку и застонало. Я до смерти перепугался!..

Не нуждаясь в дальнейших объяснениях, я осторожно отстранился от Кендалл.

– Жди здесь, – прошептал я, а затем, протиснувшись мимо дрожащей парочки, побежал наверх.

Комнату, из которой выскочила парочка, найти несложно. Брюки Грэхема валяются в коридоре, точно указатель.

– Окику, – прошипел я, входя. – Знаю, ты меня слышишь. Что это было?

Подруга не ответила. Мне не терпелось все выяснить, но я мало что могу сделать, потому что за мной прибегают Макнил и еще несколько парней, которые осматривают комнату на наличие посторонних. Прекрасно понимая, что они ничего не найдут, я отошел в сторону.

– Непохоже, что здесь кто-то есть, – наконец с отвращением заметил Макнил. – Ну что за слабак.

Повисшее в воздухе напряжение спадает. Ребята, перебрасываясь шутками, уходят, готовые поднять на смех трусливого товарища по команде.

– Лучше ему заплатить за простыни, – все еще раздраженно пробормотал Макнил, собирая с пола пострадавшее постельное белье и бросая его обратно на кровать.

Стоит ему закончить, как я вижу Окику: она неподвижно стоит на потолке и смотрит на Макнила тем самым взглядом. Я чувствую, как она напряжена, чувствую, как из нее вырывается тьма и голод,

сжимающиеся кольцом вокруг нас, вокруг спортсмена.

Окику булькает.

– Нет! – Я заслонил парня, прежде чем Окику успела прыгнуть. К тому времени, как Макнил обернулся, ее уже нигде нет.

– Что с тобой такое?

Я хватаю первое, до чего могу дотянуться, – старинную рамку для фотографии, что стоит на комоде.

– Ты ее чуть не опрокинул, – сказал я Макнилу. Он слишком далеко, но из-за царящей вокруг темноты вряд ли сможет это заметить. – Не хочу пугать всех внизу.

Макнил смеется.

– Да, верно подмечено. А ты ничего, Хэллоуэй. – С улыбкой он хлопнул меня по спине.

Он причинил им боль.

– Что?

Окику оказывается рядом со мной прежде, чем Макнил успевает сделать еще хотя бы шаг по направлению к выходу. На ее лицо страшно смотреть.

Он причинил им боль.

– Ты что-то сказал, Хэллоуэй? – Спортсмен обернулся как раз в тот момент, когда Окику снова растворяется в моем теле.

Это правда: Окику может получить доступ к любой моей мысли. Но она достаточно уважает мое личное пространство, чтобы этого не делать. То же относится и к ее мыслям, которых я изо всех сил избегаю. Ее воспоминания могут окончательно свести меня с ума.

Вдобавок Окику достаточно сильна и способна одним лишь взглядом прочитать мысли большинства людей, извлечь их воспоминания. Вот откуда она все знает.

Существует множество веских причин, по которым она не делится со мной добытой информацией. Но данный момент – один из тех редких случаев, когда она удаляет разделяющий нас фильтр...

Я почти не в силах справиться с этой неразберихой из выпивки и кожи. Окику милосердно скрывает свои мысли, и меня мгновенно охватывает облегчение. Когда я прихожу в себя, то понимаю, что лежу на полу, хотя даже не помню, как упал.

Я вижу нависшую надо мной тень Макнила и с отвращением отталкиваю его руку, когда он пытается помочь мне подняться.

– Господи, Хэллоуэй, да что с тобой такое?

– Ты их изнасиловал?

– А?

– Марджори Саммерс. Эбби Торп. Изабелла Сантьяго. – Я видел их во время краткого обмена с Окику, видел, что Макнил делал с ними. Втирался в доверие, угощал выпивкой, а после пользовался их опьянением. Уверенный в собственной безнаказанности, подталкивал девушек на поиск того, кто поверит их россказням.

За образом золотого мальчика скрывается маленький больной психопат, и я шокирован, несмотря на весь мой опыт общения с серийными убийцами. Теперь я понимаю, почему Окику не могла себя контролировать, стоило ему только оказаться поблизости, и во мне разрастается часть ее ненависти. Хочется протереть глаза изнутри.

А выражение лиц этих девушек... Такое же, как у всех у всех призраков, которых спасла Окику.

– Триш Сейфрид станет следующей, да?

С ней Макнил еще не зашел так далеко, как с другими. Однако он приставал к ней. Загонял в угол в женском туалете. Засовывал руку под юбку, когда Сондхейма не было рядом. Говорил, что она сама виновата, раз оделась так вызывающе. В отличие от предыдущих девушек, он больше не тратит время на то, чтобы завоевать расположение Триш. Это говорит о том, что его жестокость растет в геометрической прогрессии. Судя по тому, что я видел в мыслях Макнила, сомневаться в его намерениях не приходится.

То, как Триш отпрыгнула от его прикосновения, когда он потянулся за пивом, ее очевидное беспокойство, когда он рядом. Она напугана.

Окику могла выделить его по одной-единственной причине.

Даже в темноте я могу разглядеть улыбку Макнила. Его голос звучит едва ли не покровительственно, поскольку он уверен, что сможет убедить меня в обратном.

– Кто тебе такое сказал? Одна из этих девушек? Они не могут ничего доказать. Они сами напрашиваются, судя по их нарядам...

Я бью Макнила в нос, заглушая его слова, но я не учел одного – этот парень сделан из гранита. Я отступил, разминая руку, вполне готовый испытать еще немного боли, лишь бы нанести второй удар. Макнил же выглядит скорее удивленным, чем раненым.

Почему я вынужден выслеживать подобных придурков? Потому что родился на триста лет позже, чем следовало, чтобы отомстить тому, кто убил Окику.

Потому что я чертовски зол.

– Я знаю, что ты с ними сделал, – прорычал я. – Даже если придется посвятить этому жизнь, я найду необходимые доказательства, чтобы убедиться, что ты отсидишь за каждую девушку, которую использовал и выбросил. Можешь быть в этом уверен.

Поскольку парочка даже не потрудилась задернуть шторы, в скудном свете, что проникает снаружи, я вижу застывшую на лице Макнила улыбку. Вижу, как он кривит губы в жесткой усмешке.

Никогда не знаешь по-настоящему, какую маску носит человек, до тех пор пока не удается ее сорвать.

Если отбросить привлекательную внешность и уверенность в себе, то под слоем кожи, внутри Керена Макнила, скрывается монстр, которого он прячет от всех остальных.

Квотербек ростом в шесть футов и весом в сто девяносто фунтов против худощавого японского паренька, едва достигающего веса в сто сорок пять фунтов? Так себе сражение, чего я не учел, когда наносил первый удар. Макнил бьет меня прямо в живот, и я оказываюсь на полу прежде, чем успеваю понять, что происходит. Я смутно слышу крики, но звуки доносятся будто из второсортных динамиков с дешевыми басами. Боль пронзает ребра, и в промежутках между спазмами я понимаю, что Макнил пинает меня, поэтому выставляю руки, чтобы защититься.

Керен рычит, но мой разум не улавливает слов. Мне не нужно их слышать, чтобы понять, что именно он кричит.

И тут его удары прекращаются.

Я приоткрываю один глаз и вижу, как Макнил смотрит поверх меня. Он больше не сердится. Скорее, наоборот: выглядит так, будто вот-вот намочит штаны. Его глаза выпучены, рот открыт от ужаса перед чем-то, чего никто, кроме него, не видит.

Кроме него и меня.

Окику во всей своей дьявольской красе приближается к нему шаркающей походкой. Ее волосы свисают, прикрывая лицо, из горла доносятся тихие, булькающие звуки. Это ее предсмертный хрип – последний звук, который она издала, прежде чем умереть, и последний звук, который слышит ее жертва перед смертью.

– Нет, Окику, – прохрипел я, но она не слушает. Пребывая в таком взвинченном состоянии, она никого не слушает. Я снова пытаюсь встать, но ребра протестуют, и я сгибаюсь пополам, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха.

И тут я почувствовал, как меня крепко обняла Кендалл.

– Идиот, – услышал я ее шепот.

Макнил сбежал. Окику нигде не видно. Меня беспокоит то, что она может натворить, оставшись без присмотра. Но сейчас не могу отправиться на ее поиски, поэтому лишь надеюсь отдалиться от Макнила так, чтобы наша связь не позволила ей добраться до него.

– Можешь встать?

– С трудом.

В какой-то момент, пока мне надирали задницу, вокруг собралась толпа, но лишь Кендалл рискнула помочь мне. Благодаря ее поддержке я поднимаюсь на ноги и отвергаю взволнованные предложения отвезти меня в ближайшую больницу.

– Со мной все будет в порядке. Не думаю, что что-то сломано, и хах, все зубы на месте.

– Не смей над этим шутить! – Кажется, Кендалл вот-вот расплачется.

– Прости. Мне нужно идти, Кендалл.

– О чем ты? Тебе нужно оказать медицинскую помощь...

– Я должен убраться отсюда! – Я изо всех сил стараюсь не паниковать. – Жизнь Макнила зависит от того, как быстро я выберусь из этого дома. Чем дальше я окажусь, тем лучше. Это важно, Кендалл.

Услышав страдание в моем голосе, она смягчается.

– Хорошо, но я поеду с тобой. Все равно на этой вечеринке больше не весело.

В вертикальном положении удары, нанесенные Макнилом, кажутся менее болезненными, так что я почти самостоятельно спускаюсь по лестнице и без чьей-либо помощи добираюсь до машины. Как только Кендалл устраивается на соседнем сиденье, я завожу двигатель и в последний раз оглядываюсь на темный дом. Макнила по-прежнему не видно.

Но меня беспокоит то, что и Окику тоже нигде нет.

5. Свидание

– Я домой не поеду, – заявила Кендалл, как только машина выехала с подъездной дорожки Макнилов. – И я хочу, чтобы ты сходил к врачу.

– Ты мне не мать, Кендалл. – Я чувствовал себя так, словно стадо коров станцевало фламенко где-то между моим четвертым и пятым ребром, но все же продолжал уверенно вести машину. – Да и она бо́льшую часть моей жизни ничего не решала.

– Тарк, любой, у кого есть мозги, увидел бы, что тебе больно. Следует хотя бы убедиться, что ничего не сломано. У тебя двоится в глазах? А может, ты не можешь чем-то пошевелить?

– Все в порядке, Кендалл. Я пережил достаточно драк, чтобы чувствовать разницу между побоями и разрывом поджелудочной железы.

Она скрестила руки на груди и окинула меня оценивающим взглядом.

– Полагаю, – согласилась Кендалл, хоть и неохотно, – для вас, мужчин, в порядке вещей отказываться от помощи. Что ты такого сделал, что Макнил тебя ударил?

– Дал ему в нос.

– Ты ударил Макнила? – Кендалл пристально посмотрела на меня. – Тарк, ты с ума сошел? Что на тебя нашло?

– Триш рассказывала тебе, что Макнил ее домогался? – Мы остановились на светофоре, и я повернулся к Кендалл лицом. Окику по-прежнему нигде не было видно.

– О чем ты? – Выражение лица девушки говорит все, что мне нужно знать. – О чем ты? Что Триш тебе сказала?

– Неважно. – Я сжал зубы. Если Триш ей не рассказала, то не мне это делать. Хотя, возможно, уже слишком поздно давать заднюю. – Послушай, давай просто забудем об этом.

– Легче сказать, чем сделать, – проговорила Кендалл, но, к моему удивлению, быстро сменила тему: – Послушай, что бы это ни было, уверена, у тебя имелись веские причины, чтобы его ударить. Ничего страшного, если ты не хочешь рассказывать. Но я попрошу кое-что взамен.

– И что же? – уточнил я, внезапно насторожившись.

– Я и правда не хочу пока возвращаться домой. Если ты действительно не пострадал, то мы могли бы где-нибудь перекусить?

Я открыл рот, но впервые в жизни не нашел остроумного ответа.

– Ты... приглашаешь меня на свидание?

На ее лице появилась торжествующая улыбка.

– До тебя наконец-то дошло.

Я бы не выбрал фургончик с едой для первого свидания, но было уже поздно и большинство ресторанов либо закрылись, либо уже закрывались. Мне же не хотелось отправляться в какое-нибудь банальное заведение вроде «Денни»^[12] или «Эпплби»^[13]. Кендалл сказала, что никогда не пробовала фо^[14], поэтому я отвез нас на угол Двадцатой и Эл-стрит, где стоял один из моих любимых фургончиков, который выделялся своим декором в стиле панк.

Однако меня все еще беспокоило отсутствие Окику. Я то и дело поглядывал в зеркало заднего вида, ожидая, что она появится в любой момент, но с каждой проходящей минутой моя нервозность только возрастала.

Скорее всего, переживать не о чем. Окику знает, что ей не стоит отходить слишком далеко, а отсутствие других духов, пытающихся завладеть моим телом, означало, что она где-то рядом, даже если я ее не вижу. Кроме того, случись что-нибудь у Макнила, уверен, Триш уже позвонила бы Кендалл.

– Это потрясающе, – пробормотала Кендалл, с удовольствием прихлебывая из своей тарелки.

Кажется, она не возражала против столь неформального перекуса. В ресторане «ФоЗависимые» нет особого разнообразия – их меню состоит в основном из вьетнамского супа с лапшой и роллов, – но я перепробовал практически все, так что уверен, что готовят здесь вкусно.

Кендалл выбрала фо со стейком. Я же, менее разборчивый, остановился на всех видах мяса.

– Никогда раньше не ела в фургончиках, – призналась она, когда я сел рядом на небольшой выступ вдоль тротуара и поставил между нами тарелку с роллами из креветок. – А ведь это вкусно. Как ты нашел это место?

– Если проехать по этому району достаточное количество раз, можно обнаружить все его кулинарные шедевры. Напомни в следующий раз угостить тебя роллом с лобстером в «Красном Крюке».

Как только эти слова слетают с моих губ, я хочу дать себе пинка. Довольно самонадеянно полагать, что следующий раз действительно состоится. Я исправляю свою оплошность тем, что быстро отхлебываю из своей тарелки, едва не обжигая при этом язык. По крайней мере, боль в ребрах начала утихать. К счастью, Макнил был слишком взбешен, чтобы нацелиться на мое лицо или гениталии. Просто бил по тем местам, в которых синяки пройдут достаточно быстро и при этом их будет легко спрятать.

– Да что ты? – рассмеялась Кендалл. – Хочешь сказать, что бродишь по ночам в поисках лучшей еды в городе? Ты, случайно, не ведешь кулинарный блог?

– Ничего, над чем пришлось бы работать. – Я начал расслабляться. Девушка явно пытается не упоминать о произошедшем, потому что, как и я, не хочет портить момент.

Повинуясь какому-то инстинкту, я поднял глаза от тарелки с супом и посмотрел туда, где несколько человек выстроились в очередь к грузовичку.

Окику скользила в толпе, молча пересчитывая прохожих. При виде нее часть меня облегченно выдохнула, но другая в панике оцепенела.

С тех пор как Окику поселилась у меня, я не ходил на свидания, как и, стоит признать, не ходил на них и до этого. Я не знал, как призрак отреагирует на Кендалл, но моя подруга и не смотрела в нашу сторону, сосредоточившись на группе подростков, громко требующих спринг-роллы.

– Эй, Земля вызывает Хэллоуэйя. – Мне потребовалась секунда, чтобы увидеть руку, которой Кендалл махала перед моим лицом. – Ты о чем-то задумался. Со мной что, так скучно?

– Нет! – вырвалось у меня громче, чем хотелось бы. – То есть нет, прости. Просто сегодня произошло много такого, к чему я не был готов.

– Расскажи мне, – Кендалл придвинулась ближе, чуть не опрокинув при этом стоящую между нами тарелку с роллами. – Если хочешь, конечно.

Я не привык к тому, чтобы Кендалл вела себя столь тактично. Хотя, судя по тому, как она ерзает на месте, ей и самой это в новинку.

– Чисто гипотетически, – начал я. – Нарушила бы ты закон, если бы знала, что так сможешь наказать того, кто вполне этого заслуживает?

Кендалл задумчиво пожевала бобовый росток.

– Думаю, все зависит от того, о чем именно речь. Ты подразумеваешь убийство? Чисто гипотетически.

Я определенно не хотел вдаваться в подробности.

– Или, например, противозаконно удерживать его. Плохая идея оставлять такого человека на свободе.

– Насколько плохая?

– Как выгнать Гитлера из художественной школы. Все еще гипотетически, конечно.

– Плохо нарисованная картина лучше, чем потенциальный Холокост. Но какое это имеет отношение к тому, что сегодня случилось?

Я сделал глубокий вдох.

– Я серьезно подозреваю, что Макнил навредил нескольким девушками из школы, Кендалл.

– И Триш? Поэтому ранее ты упомянул ее?

Я надеялся, что она окажется не такой проницательной.

– Ну... да. При мысли о том, что все это сойдет ему с рук, у меня кровь в жилах закипает.

– Навредил им, говоришь? Как именно?

– Думаю, речь идет о сексуальном насилии. Триш пока что не постигла эта участь, но, кажется, она следующая. Из-за этого мы с Макнилом и повздорили.

Кендалл посмотрела на меня сквозь пар, поднимающийся от ее тарелки.

– Он во всем признался? Поэтому ты его ударил? У тебя есть какие-нибудь доказательства, которые можно предъявить властям?

Пусть я и не могу представить Окику в качестве свидетеля, мне нравится, что Кендалл не спешит отвергать мои подозрения.

– Догадаться было довольно просто. Но это не то признание, которое можно использовать в суде. В подобных делах у меня достаточно опыта.

– Чувствую, за этим кроется нечто большее, чем ты мне рассказываешь.

Какое-то время я молча наблюдал за тем, как Окику подняла голову, закрыла глаза и начала медленно кружиться. Она всегда так делает, когда о чем-то глубоко задумывается.

Я постарался ответить Кендалл так правдиво, как только мог.

– Есть кое-кто, кто мне очень близок, – начал я, и Кендалл удивленно на меня посмотрела. – Она самый самоотверженный человек, которого я когда-либо встречал. К тому же она не раз меня спасала. У нее была тяжелая жизнь, а такие придурки, как Макнил, заставили ее думать, что она не стоит спасения. Так что нет, я не жалею, что врезал ему. Если уж на то пошло, мне бы хотелось ударить его посильнее.

– Должно быть, она очень важна для тебя.

Окику открыла глаза и внезапно сосредоточила внимание на маленьком блуждающем светлячке, неуклюже кружащемся в воздухе над нами. Похоже, он принял яркий свет уличного фонаря за потенциального партнера. Окику протянула руку, но светящийся шарик ускользнул из ее пальцев, взлетая все выше, к верхушкам деревьев. Девушка-призрак улыбнулась его проделкам. Странно видеть такое выражение на ее бледном, увядшем лице, но оно невольно побуждает и меня улыбнуться.

– Да. На данный момент она самый важный человек в моей жизни, – признался я. – Кажется, я убил бы ради нее, если бы пришлось. Чисто гипотетически, конечно же, – поспешно добавил я, понимая, как много уже выболтал.

Кендалл, похоже, ничего не заметила, но ее улыбка увяла.

– Так ты ее любишь?

– Конечно. Я же только что сказал, что она важна для меня.

– Я не об этом. Ты влюблен в нее?

– Что? – Вопрос девушки застал меня врасплох, поэтому я отвожу взгляд от Окику и смотрю на Кендалл. Я никогда не думал об этом в таком ключе, так что не знал, что и сказать. Конечно, Окику мне небезразлична, и при желании она может быть невероятно красивой. Но проблема в том, что она трехсотлетний призрак, а обычно это не то качество, которое ищут в девушке. – Это... Не знаю. Все гораздо сложнее.

– Ты либо любишь ее, либо нет, Хэллоуэй, – Кендалл покачала головой. – Разве так сложно в этом разобраться? А еще говорят, что женщин не понять. – Но мой ответ, кажется, улучшил ей настроение, и она с вновь обретенным энтузиазмом набросилась на свой фо.

Я же снова оглядел толпу, но Окику уже исчезла.

Кендалл умело перевела разговор на более легкие темы, и к тому моменту, как мы закончили трапезу, на часах была уже почти полночь.

Девушка с полным удовлетворения вздохом откинулась на пассажирское сиденье.

– Ужин выдался приятным. Знаешь, я мечтала прокатиться на этой машине с тех пор, как впервые ее увидела.

– Так вот почему ты напросилась быть моим напарником по лабораторной? – Я аккуратно выехал на улицу.

– Нет, я это сделала, чтобы проверить, так ли хорошо ты целуешься, как кажется.

Я не отрывал взгляда от дороги, но был уверен: кончики моих ушей горят так же ярко, как фары. Почувствовав затылком движение, я взглянул в зеркало заднего вида и обнаружил Окику, которая, удобно устроившись, наблюдала за Кендалл с необычной отстраненностью.

Вот блин. Меня снова охватили прежние опасения. Я никогда раньше не подвозил девушек домой – до этого момента в моей машине вообще не ездили другие девушки, – поэтому я не знал, как Окику отреагирует на это.

– Триш предлагала просто подойти и поцеловать тебя. Только вот я не была уверена, что ты оценишь.

Из-за Окику и текущей темы разговора я сомневался, что смогу добраться до дома, не превратившись в натянутый комок нервов.

– Спасибо за заботу, – пробормотал я.

– Я поговорю с Триш о том, что ты мне рассказал. С одной стороны, я злюсь из-за того, что она не доверилась мне, а с другой – чувствую себя плохим другом, потому что сама ни о чем не догадалась.

– Наверное, мне не следовало тебе говорить. Это не мое дело.

– Нет, я даже рада. Рада, что мы ушли с вечеринки пораньше. Не тому, что Макнил тебя поколотил, понятное дело. Но так я не узнала бы, что Триш нужна помощь, а ты так бы и не понял намеков. – Кендалл захихикала, когда я покраснел. – У нас неплохо получалось, пока свет не вырубили. Кстати, разве это не странно? Меня приглашали на подобные вечеринки несколько раз, но ничего такого никогда не случалось.

– А ты бывала там с Триш или с кем-то еще? – не удержавшись, поинтересовался я.

Девушка улыбнулась мне.

– Ты так мило стараешься не ревновать. Да, я была с Триш. Я не из тех, кто резвится со случайным парнем на тусовке или где-либо еще. Если хочешь знать, ты первый, на кого я накинулась, и то только потому, что ты такой недалекий.

– Спасибо. Кажется.

– Но если хочешь, я всем расскажу, что это ты сделал первый шаг. Мне же нужно поддерживать репутацию.

– Почему ты вообще общаешься с этими придурками? – не смог удержаться я от вопроса.

– Думаю, в основном из-за Триш, – поморщилась Кендалл. – А также из-за остальных чирлидерш, которые предпочитают зависать со спортсменами. Но насколько я знаю, они вполне безобидные.

– Знаешь, немногие поверили бы в то, что я сказал о Макниле. Ты проявила гораздо больше понимания, чем я ожидал. Спасибо за это.

– Я никогда не считала тебя лжецом, Тарк. Это мне в тебе и нравится.

– В школе я не лучший вариант.

Звучало так, будто я напрашиваюсь на комплименты, но Кендалл могла бы заполучить любого... И уж точно парня без подмоченной репутации.

– Не знаю, откуда взялось это ощущение, – она пожала плечами, – но иногда мне кажется, что тебе нравится и ты даже поощряешь те странности, что о тебе болтают. Потому что так тебе легче отталкивать людей. Думаю, ты по-своему опасен.

– Я? – Мне пришлось переспросить, поскольку я не поверил своим ушам. – Кендалл, только что спортсмен чуть не вырубил меня одним ударом.

– Думаю, ты мог бы поступить с Макнилом гораздо хуже, но сдержался. Ты не из тех парней, которые строят из себя непонятно кого, потому что тебе плевать, что думают другие. И мне это даже нравится.

Я молчал, потрясенный тем, как легко она меня раскусила. Когда мы подъехали к дому Кендалл, девушка выскочила из машины.

– Ты пришла к этим выводам, пока сидела со мной на нескольких лабораторных работах? – уточнил я.

– И пока ты помогал мне с уроками. Не забывай об этом. Кстати, – добавила Кендалл, обходя машину, – тебе следовало бы спросить, оказалась ли я права.

– В чем?

– В том, что ты целуешься так же хорошо, как я думала. – Она наклонилась и чмокнула меня в губы. – Какой же ты недалекий, – рассмеялась Кендалл, прежде чем вприпрыжку пробежаться по подъездной дорожке и скрыться в доме. Я тупо смотрел ей вслед, пока не вспомнил, что в машине мы были не одни. Пришлось несколько раз кашлянуть, чтобы снова обрести дар речи.

– Окику?

Она посмотрела на меня очень странным, почти озадаченным взглядом. Я похлопал по пассажирскому сиденью, и, подчинившись, она пересела. Я же вырулил на перекресток.

Я не знал, как объяснить подруге, кто такая Кендалл – я не мог этого даже себе объяснить, – но Окику не проявляла никакого интереса, поэтому я решил отложить этот разговор. Вообще-то после того, как мы остановились на светофоре, именно Окику проявила инициативу и прервала молчание.

– Он один из них.

– Что? – переспросил я, несколько сбитый с толку, поскольку думал, что сначала она захочет обсудить Кендалл.

– Парень с каштановыми волосами. Парень с мертвыми глазами. Он один из них.

– Подожди. Одно дело – быть серийным насильником, но ты же не можешь утверждать, что Макнил планирует убить...

– Один из них, – повторила она, как судья, который вынес смертный приговор.

– Окику, не может быть, чтобы Макнил кого-то убил. Люди бы знали. Я бы увидел, что он весь покрыт...

– Не убивал. Но убьет.

– Почему ты так уверена?

– Я знаю. Чувствую его так же, как и остальных.

Иногда двусмысленность слов Окику раздражает.

– Окику, если он никого не убивал, ты не можешь взять и сделать с ним все, что захочешь. Существуют правила.

– Не мои правила.

– Послушай, я знаю, что он совершил ужасные вещи. Но мы договорились преследовать тех, кого закон обошел стороной, помнишь? Поверь, я тоже хочу, чтобы Макнил поплатился за содеянное. Но мы не можем действовать по-твоему. Сначала нам нужно поступить по закону.

– Не мои правила.

– Я запрещаю тебе, ясно? Ты не можешь... – Я умолк, поскольку Окику смотрела на меня с неподдельным гневом, сверкающим в ее темных глазах, а пассажиры соседней машины недоумевали, почему я спорю с пассажирским креслом.

– Мы поговорим об этом позже, – наконец выдавил я, когда загорелся зеленый свет.

Но и после нам не удалось это обсудить: всю оставшуюся дорогу Окику молчала и исчезла вскоре после того, как я пошел в дом. Она никогда раньше не сердилась на меня, но, полагаю, все когда-нибудь случается в первый раз.

Когда я вошел в свою комнату, то почувствовал, что Окику где-то надо мной, невидимая и, как я подозревал, недовольная. Я позвал ее, но она не ответила. Мне осталось только вздохнуть, потому что я был слишком измотан, чтобы предпринять еще одну попытку помириться.

Забираясь в постель, я решил оставить это на завтра, когда перестанет казаться, что весь мир давит мне на плечи; когда застывшее выражение лица Окику, поцелуи Кендалл и маленькая девочка, взывающая к отцу, наконец исчезнут из моих мыслей.

Иронично, но остаток выходных проходит гладко.

Мы с папой ходили на игру. Мы топали ногами, вскакивали со стульев и кричали, пока не охрипли. Я был рад тому, что отец не заметил, что со мной что-то не так. Я годами хранил от него секреты, которых накопилось столько, что он уже не смог бы меня простить.

Остаток воскресенья я провел дома, в основном за ноутбуком, выполняя все домашние задания, которые откладывал, и успокаивая себя тем, что такая зубрежка не светит мне до самой осени, пока не придет время поступать в колледж.

Окику все еще молчала. Я обращался к ней, когда папы не было рядом, просил прислушаться к моим словам, но все мои попытки вдребезги разбивались об ее безмолвие.

В воскресенье вечером мне позвонила Кендалл. Неуверенный, собирается ли она снова пригласить меня на свидание, я ответил, скрыв нервозность под тонким слоем напускной самоуверенности.

– Если планируешь прошвырнуться со мной по низкопробным фургончикам с едой, то тебе стоит...

Взволнованный голос Кендалл опроверг мои предположения.

– Тарк, я у Макнила. Кое-что случилось. Думаю, тебе лучше приехать сюда как можно скорее.

Спортсмен пропал в пятницу вечером. Все решили, что он просто обиделся, но на следующий день он не встретил родителей в аэропорту, и те начали волноваться. Подать заявление об исчезновении можно было максимум через сутки, поэтому родители, а также несколько членов футбольной команды начали самостоятельно прочесывать окрестности. Сондхейм нашел Макнила всего в двух кварталах от дома, в маленьком заброшенном сарае на заросшем участке. Как я позже узнал, многие спортсмены иногда собирались там, чтобы покурить втайне от тренеров.

Кендалл позвонила мне через пятнадцать минут.

Я протиснулся мимо собравшейся толпы, минуя очередную волну протестов Кендалл, и заглянул в сарай.

Макнил лежал в позе эмбриона, прикрывая голову руками.

Его лицо раздулось вдвое и начало гнить так, будто его несколько дней держали под водой.

Мой желудок сжался, и я едва подавил тошноту.

Его лицо...

На меня обрушились видения.

Кровь, забрызгавшая кафель в ванной.

В своих воспоминаниях я перенесся на два года назад, в то время я еще жил штате Мэн, и смотрел на лежащую на раковине голову Тодда Маккинли. Черты его лица были настолько искажены, что и родная мать не узнала бы.

Тодд Маккинли стал первым, кого женщина в маске убила в попытке вырваться из моего тела. Сегодня я видел его так ясно, словно с момента его убийства прошло всего несколько часов. Потому что мертвое лицо Маккинли напоминало лицо Керена Макнила: не то, с фальшивой веселостью или гневом, а его настоящее лицо: посеревшее, оскверненное и мерзкое. С языком, свободно свисающим изо рта, как у бешеной собаки, которую нужно усыпить.

Тень женщины в маске, которая столько лет преследовала меня в ночных кошмарах, исчезла. Ее место заняла Окику, которая безмятежно разглядывала свое творение.

6. Последствия

Окику не подходила ко мне до среды – пока репортеры с их взрывными заголовками не выжали все, что только смогли, из школы Пембрук и ее так называемых футбольных героев. Пока тело Керена Макнила не увезли, пока репортеры не признали сделанные фотографии слишком тревожными для основных средств массовой информации.

После того как меня вызвали в кабинет директора, чтобы я дал показания ожидающим меня там полицейским. После того как свидетели назвали меня потенциальным подозреваемым из-за того, что я подрался с Макнилом в пятницу вечером. После того как Кендалл, Триш, футболисты, которые видели, как я уходил, и ребята из «ФоЗависимые», достаточно наблюдательные, чтобы узнать меня по фотографиям, предоставили мне алиби, подтвердив мое местонахождение на момент убийства.

После того как полиция допросила меня по поводу схожих обстоятельств смерти другого спортсмена в моей старой школе. После того как я сказал: «Вам не нужно ходить вокруг да около, офицер. Я не убивал Маккинли, как не убивал и Макнила, что может подтвердить по меньшей мере дюжина человек. Да, офицер, вот такой я невезучий».

После того как в школу приходил мой отец, чтобы потребовать объяснений, почему со мной обращаются как с преступником.

Правильный ответ: «Потому что я не футболист, пап». Возможно, мне не хватило ума предотвратить смерть Макнила, но все же у меня достаточно мозгов, чтобы держать рот на замке. Поиски убийцы велись с таким рвением, что я испытывал ко всем, кто требовал справедливости, отвращение, которое не выразить словами.

Потому что никто не поверил бы, что Макнил был подонком.

«Он не такой, как вы думаете!» – хотелось бы сказать мне, но я понимал, что поезд уже ушел.

Кендалл спросила, откуда я знал, что в ту ночь на вечеринке Макнилу грозила опасность. Полиция же обратилась к другим, более многообещающим версиям – командам соперников, друзьям, что завидовали, и бывшим, что затаили обиды.

Я пожал плечами, потому что мне никто не поверит, потому что Окику – секрет, который мне суждено хранить.

– Не знаю. У меня просто возникло предчувствие.

– Довольно точное предчувствие.

Поскольку в момент смерти Макнила мы были вместе, она не подозревает меня, но волнуется.

Я не ответил. Ждал, когда она отшатнется, но Кендалл не отпустила мою руку.

– Я тебе верю.

– Правда?

Она покраснела.

– Триш мне все рассказала. Ты был прав. Чувствую себя тупицей, потому что не поняла раньше, особенно учитывая то, как он отзывался о девушках. Не думаю, что теперь, когда он мертв, можно что-то доказать. Триш не хочет ничего говорить, как, думаю, и остальные жертвы. Но, как бы то ни было, в тебе я не ошиблась. Я знала, что ты пришел на вечеринку не развлечения ради, а потому что подозревал Керена. Просто... не могу поверить, что кто-то из моих знакомых способен на подобное.

Кендалл неправильно указала причину, по которой я пришел в дом Макнила, но я не мог рассказать ей больше.

– Все знают убийцу, – вздохнул я, – даже если сами того не подозревают.

Остаток недели папа внимательно наблюдал за мной в ожидании нервного срыва, который я пережил в прежней школе. Он настаивал на том, чтобы сводить меня к психотерапевту, и я согласился. В основном – чтобы он почувствовал себя лучше.

Я даже с энтузиазмом отнесся к походу. Сообщил психотерапевту, что со мной все в порядке, что я переживаю из-за смерти Макнила, но не могу чувствовать себя виноватым за то, что не в состоянии контролировать. Терапевт, похоже, удовлетворился моим ответом, но все же предложил продолжить сеансы. Я сказал папе, что предпочел бы этого не делать, поскольку не желаю, чтобы в выпускной год меня изучали точно под микроскопом. Благодаря общению с психотерапевтами я знал правильные ответы, поэтому он верил, что со мной все в порядке, даже когда я сам в это не верю.

Потому что смерть Макнила меня совсем не тронула. И это меня пугало.

Окику присутствовала на сеансе. Она была явно расстроена, потому что не пыталась пересчитать что-нибудь в комнате. Просто стояла и смотрела на меня изъеденными глазами в ожидании, когда же я обращу на нее внимание. А я этого не делал.

Я игнорировал ее и на следующий день. Она же молчала и продолжала ждать.

– Как ты узнал? – спросила Триш. Она выглядела усталой, под глазами залегли темные круги. – О том... как ужасно обращался со мной Макнил? Даже Энди не знает.

Девушка поймала меня на парковке, преградила путь к машине и отказывалась уходить, не получив ответов на свои вопросы.

– Я знаю знаки, видел их раньше. Тебе не стоит об этом беспокоиться.

– Ты его проклял?

– Что? – Такого вопроса я не ожидал.

– Как с той куклой. Я видела его лицо. Не думаю, что человек мог сотворить подобное.

Я недооценил Триш, ведь она ближе всех подобралась к истине.

Она удивила меня еще больше, когда подошла и поцеловала в щеку.

– Если ты и правда сделал это, – тихо проговорила она, – то спасибо. Я никому не расскажу, обещаю. Ведь теперь я у тебя в долгу.

Взволнованно прижимая руку к щеке, я долго смотрел ей вслед. Я определенно недооценивал Триш.

Последние несколько дней я не проверял электронную почту, а к тому моменту, как нашел в себе силы сделать это, уже наступила пятница. Первое письмо, которое бросилось мне в глаза, пришло совсем недавно. От Саи. Я заволновался, задаваясь вопросом, не дошли ли до Японии новости о Макниле, но Сая ненавидела технологии и считала интернет чем-то вроде всемирного заговора. Хотя в ее письме говорилось о чем-то еще более пугающем:

Тарквиний-сан, это Сая. Я попросила друга напечатать этот текст за меня. Кагура как-то пересылала мне твое электронное письмо, и, слава богам, я его сохранила. Тарквиний-сан, Кагура-тян пропала.

Что?

Опрокинув стул, я вскочил на ноги прежде, чем осознал, что делаю. В ужасе взирая на экран, я продолжил читать:

В прошлый понедельник она отправилась с американцами в Аокигахару. С тех пор их никто не видел. Я очень беспокоюсь о ней. Поиски ведутся уже несколько дней, даже американскую полицию поставили в известность. Если тебе что-нибудь известно о Кагуре или американской съемочной группе, пожалуйста, немедленно сообщи нам.

Ниже была небольшая приписка, без сомнения, добавленная другом Саи:

Если вы можете помочь, пожалуйста, приезжайте как можно скорее. Сая с ума сходит от беспокойства.

Нет. Нет, нет, нет.

Я просмотрел остальные письма и увидел, что за несколько дней до этого от Кагуры пришел ответ, который я так и не прочитал. С бешено колотящимся сердцем я нажал на послание:

Думаю, нет ничего плохого в том, чтобы показать окрестности этим охотникам. Деревня Айтоу была затеряна так давно, что вряд ли мы найдем ее, даже если будем рыскать по Аокигахаре неделями. Как бы странно это ни звучало, но чем больше я просматриваю исследование моего отца, тем больше оно меня интригует. Папа умер несколько лет назад, но я будто чувствую, что он рядом и помогает мне.

Отправляю тебе фотографию съемочной группы. Автографы, о которых ты просил, у меня, но чтобы получить их, тебе придется приехать!

Я нажимаю на прикрепленную фотографию и жду, пока та загрузится. Просьба об автографе была скорее шуткой, чем реальным интересом к съемочной группе, но Кагура восприняла мою просьбу буквально.

На фотографии она стояла рядом с командой охотников за привидениями. Я подсчитываю – всего их семеро.

Я могу только предположить, что это съемочная группа, потому что у пяти из них отсутствуют головы.

Единственные, у кого они сохранились, – это один из охотников и сама Кагура. Они смотрят на меня: их лица искажены, почти неузнаваемы и ужасно искривлены, как будто их намазали растворимой краской и оставили под дождем. И только хаори подсказывает, что на снимке действительно Кагура.

Кроме отсутствия голов, на фотографии нет ничего необычного. Среди деревьев мне удается разглядеть то, что, вероятно, является храмом, с изогнутыми крышами, что характерно для традиционной японской архитектуры. Немного дальше я вижу то, что, как мне кажется, является горой Фудзи. В остальном же вокруг только листва.

Я вглядываюсь в экран, пытаясь найти что-нибудь, хоть что-нибудь, что помогло бы приблизиться к разгадке.

– Во что ты ввязалась, Кагура? – прошептал я, осознавая, насколько лицемерными кажутся мои слова. – Где ты? Черт возьми, неужели ты не могла подождать, пока мы приедем, чтобы защитить тебя, как ты всегда защищала нас?

Я сосредоточил свое внимание на лице Кагуры в попытке представить его выражение прямо перед тем, как что-то исказило ее черты.

Но стоило мне это сделать, как нечто позади Кагуры приходит в движение.

Открывает глаза и смотрит на меня.

Я отскакиваю, едва не споткнувшись об упавший стул.

Черт, черт, черт, черт.

– Оно блуждает, – тихо проговорила Окику, которая стояла рядом, склонив голову и сложив руки перед собой.

– Что... что это?

– Дух. Он недоволен. С Кагурой что-то случилось.

Я сглотнул.

– Она... они ведь не умерли, да?

– Не знаю. Но Кагура сейчас очень близка к миру духов.

– Я должен ее найти. – Тень отступила за спину Кагуры. Это лишь черный силуэт без четких очертаний, но я инстинктивно понимаю, что дух – женщина. Женщина, которая удерживает Кагуру.

Женщина, которая хочет поиграть.

Я долго и пристально смотрю на фото, но существо больше не появилось.

– Если Кагура в беде... Я многим ей обязан, Ки. Я разрушил ее жизнь, вынудил переехать... Из-за меня погибли обасан^[15] и Амайя. Мне нужно знать, что случилось. Если это... существо удерживает ее, полиция нам вряд ли поможет.

– Ты все еще злишься на меня? – прошептала Окику.

Когда я оглянулся, она опустила голову. Я вздохнул.

– Окику. – Оторвавшись от ноутбука, я опустился на кровать и похлопал по пустому месту рядом с собой: – Иди сюда.

Все еще глядя в пол, она подчинилась. Как только она оказывается рядом, я дотрагиваюсь до ее подбородка и заставляю взглянуть на меня. Пусть по выражению лица Окику нельзя что-то сказать, но я чувствую, как внутри ее нарастает беспокойство. Несмотря на всю свою кровожадность, Окику – просто девушка, которой так и не выпало шанса побыть таковой.

– Если мы сердимся друг на друга, нужно просто сесть и поговорить. В противном случае наши обиды никуда не денутся и причинят нам боль тогда, когда мы меньше всего этого ожидаем. Вполне нормально, что иногда ты злишься на меня или что я злюсь на тебя. Но это не значит, что я ненавижу тебя или что-то в этом роде. Понимаешь?

Окику не ответила, но по ее взгляду я убедился, что она меня услышала.

– Отлично. А теперь, как я и обещал, мы поговорим. Я начну первым. – Я сделал глубокий вдох. – Я разозлился на тебя, потому что ты убила того парня, хотя я просил этого не делать. Это... это неправильно. Ты не можешь наказывать человека за то, чего он еще не совершил.

– Он причинил боль многим девушкам.

– Это недостаточно веская причина для убийства. Для того чтобы отправить его за решетку – да. Но не убивать.

– Останься он в живых, я бы не смогла предотвратить его преступления. Чем дольше он был безнаказанным, тем заметнее менялись его желания. В следующий раз он кого-нибудь убил бы.

– Ты знаешь правила, Окику. Нельзя расправляться с ним только за то, что он подумал об убийстве. Замечала ли ты за ним что-то странное раньше?

– То, что он сотворил с девушками, изменило его. Насилие стало его возбуждать. Он точно сделал бы это снова и с каждым разом был бы все более жестоким.

– Люди постоянно думают о том, чтобы кого-нибудь прикончить, но никогда этого не делают.

– Он хотел убить тебя.

Я замер.

– Меня?

– Я видела это, когда он тебя ударил. Он убил бы тебя даже при свидетелях. Той ночью его остановили, но однажды он бы подкараулил тебя одного и избил так, что в лучшем случае ты остался бы инвалидом. Я видела это в его голове. Я не хотела ждать, когда он пойдет на поводу у своих стремлений. – Окику прикрыла глаза. – Прости, что не послушалась. Но он собирался тебя убить.

Несколько минут я просто молчал. Если Окику утверждала, что Макнил собирался меня убить, значит, так оно и было. Я почувствовал себя ужасно, потому что игнорировал ее несколько дней.

– Окику, прости меня. Но ты все равно должна говорить мне, прежде чем действовать, даже если кто-то хочет надрать мне задницу. Я и так не могу найти себе места из-за всего этого беспорядка.

– Но ты не переживаешь из-за его смерти.

– Дело не в этом! Неважно, переживаю ли я. Это неправильно! Вот почему мы поступаем так только с убийцами, которые смогли избежать правосудия. Если ты собираешься носиться по округе и убивать тех, кто тебе не нравится, то ты ничем не отличаешься от...

Я выпалил эти слова не подумав, а когда сообразил, к чему веду свою пламенную речь, быстро закрыл рот. Но проблема в том, что Окику имела доступ к моим мыслям и уловила то, о чем я умолчал.

– Я совсем не похожа на нее, – прищурилась она.

– Я не хотел сказать, что ты...

– Я совсем на нее не похожа. – Подруга вскочила с кровати. Прежде чем я успел ее остановить, Окику исчезла в стене, оставив меня приподнявшимся с места, с протянутыми в ее сторону руками.

Я застонал. На этот раз ты сам виноват, Хэллоуэй.

Мой ноутбук выбрал именно этот момент, чтобы оповестить меня о входящем видеозвонке. Испытанное мной облегчение испарилось, когда я понял, кто именно мне звонит.

– Что у вас там, черт возьми, происходит? – Я поморщился, увидев на экране лицо Келли. Удивляться не стоило. В конце концов, моей кузине прекрасно известно, как выглядят жертвы Окику. – Тарк! Это все Окику? Она там? Что заставило тебя так открыто...

– Прежде чем ты завалишь меня обвинениями, Келли, хочу сказать, что это несчастный случай. – Я понизил голос и поспешил надеть наушники, пока кузина не увеличила громкость нашего разговора. – Он напал на меня, и Окику... кое-что предприняла.

– «Кое-что предприняла» – это еще мягко сказано. Расскажи мне все, – приказала Келли. – Хочу знать то, о чем не говорили в новостях.

Мне не потребовалось много времени, чтобы раскрыть все подробности. Келли тем временем успокаивалась: первоначальная ярость сменилась беспокойством.

– О, Тарк, – со вздохом проговорила она.

– Не начинай, Келли. Что еще я мог сделать?

– Для начала не давать в нос этому парню. Но, учитывая обстоятельства, я не могу тебя винить. – Она помолчала. – Как со всем этим справляется дядя Дуг?

– Я же не подозреваемый, так что все в порядке. Папа снова отвел меня к психотерапевту, но он делает это каждый раз, когда думает, что со мной что-то не так. – Я сделал глубокий вдох. – Келли, ты станешь думать обо мне хуже, если я скажу, что меня это совсем не беспокоит?

– Что ты имеешь в виду?

– Мне все равно, что этот парень мертв. Даже если в его кончине виноват я. Думаешь, я занимаюсь этим так долго, что стал невосприимчив к подобным вещам?

– На самом деле ты хочешь сказать, что Окику начинает оказывать на тебя влияние, да?

Я кивнул. Келли всегда хорошо понимала меня.

– Может, я и не совсем доверяю Окику, но она спасла тебе жизнь... и мне тоже. Я никогда не смогу отблагодарить ее за это, так что меньшее, на что я способна, – попытаться понять ее. Просто мне не нравится ваш союз. Мне было бы легче, если бы она не таскала тебя с собой на охоту. Думаю, вам нужно просто сесть и поговорить по душам.

– Может, это тебе стоит стать моим психотерапевтом, – фыркнул я. – Но есть еще одна проблема, Келли.

– Еще одна? Ты что, пытаешься установить какой-то мировой рекорд?

– Кагура пропала.

С другой стороны экрана воцарилась тишина. Келли смотрела на меня, покусывая нижнюю губу, осознавая услышанное.

– Она и несколько человек из шоу «Охота на призраков» исследовали какую-то деревню неподалеку от горы Фудзи. Теперь их не могут найти. Я хочу помочь в поисках. В этих лесах что-то обитает, а я и Окику сможем понять, что именно.

– Тарк, ты с таким трудом избежал неприятностей, а теперь предлагаешь отправиться на поиски странной деревни, которая, может, и не существует? Туда, где мы никогда не были?

– Но что прикажешь мне делать? – требовательно спросил я. – Я не могу просто сидеть здесь и притворяться, что все в порядке. Я ничего не рассказал папе, потому что он точно не разрешит мне поехать. Знаю, ты с нетерпением ждешь путешествия на горячие источники, так что пойму, если не захочешь в этом участвовать.

– Не говори глупостей. Конечно, я хочу найти Кагуру. Но... ты уверен, что после всего, что случилось, дядя Дуг не станет возражать против нашего отъезда?

– Для папы ты – настоящее сокровище. Как думаешь, почему он всегда приглашает тебя в наши поездки? Он все еще чувствует себя виноватым из-за того, что произошло в Муцу. – Два года назад в Аомори Келли сильно пострадала в результате неожиданного землетрясения в храме, который мы посещали. По крайней мере, так мы сказали моему отцу.

– Еще неизвестно, принесем ли мы больше пользы в Японии или же тебе лучше остаться в Вашингтоне, а мне в Бостоне. – Келли известно о моей привычке приобретать кукол, но относится она к этому с меньшим энтузиазмом, чем Кагура. – Но ты же поедешь, несмотря ни на что, да?

– Я обязан Кагуре жизнью, Келли.

Она вздыхает.

– Знаю. Как и я. Я тоже хочу помочь.

– Ты так ворчишь, потому что придется на несколько дней расстаться с парнем? Кстати, не думаю, что папа станет платить и за Тревора. Придется тебе тайком провозить его в чемодане.

Келли показала мне язык. Когда мы наконец закончили разговор, я откинулся на спинку стула и продолжил изучать странную фотографию Кагуры.

– Пришло время вернуть тебе долг, Кагура-тян, – сказал я изображению.

Попробовав еще раз связаться с Окику, я почувствовал, как она отклоняется и отступает. Решив не настаивать, я со вздохом отправился в постель.

Точно не знаю, в какой момент она вернулась, но, проснувшись, я обнаружил, что подруга сидит рядом и смотрит на меня с беспокойством. Никогда раньше я не видел такого выражения на ее лице.

– Окику, – прошептал я. На этот раз она не отстранилась, и я крепко сжал ее руку.

Черты лица Окику смягчились. Складки в уголках рта разгладились, а кожа вокруг глаз перестала быть туго натянутой.

И, держа ее за руку, я попросил прощения:

– Эй, хочешь сходить к ручью?

В это время суток нам не положено находиться в парке Рок-Крик^[16]. Для посетителей он откроется только на рассвете, так что у меня будут неприятности, если кто-то заметит меня слоняющимся здесь. Подозреваю, это Окику заботится о том, чтобы меня не поймали.

Мы разбили лагерь в нашем любимом месте – на небольшой поляне с ручьем, который в нескольких милях отсюда впадал в реку Потомак. Чаща достаточно густая, чтобы скрыть нас от рейнджеров, но не настолько, чтобы я мог заблудиться без моей бестелесной спутницы. Я прихватил парочку сэндвичей на случай, если Ки захочет перекусить, хоть она никогда и не испытывает голода.

В любом случае мы приезжаем сюда не ради пикников. Мы приезжаем сюда, чтобы увидеть светлячков.

Обычно в Вашингтоне их не так много, но что-то в Окику привлекает их. Они не показываются, пока мы не устроимся поудобнее, а потом выползают по одному или по двое и вскоре группируются в маленькие облачка.

Ничто так не радует Окику, как находиться в центре внимания этих огоньков. Они вьются в ее волосах, вплетаются в темные локоны, пока на лбу у нее не образуется корона из звезд. Когда нам не на кого охотиться, именно светлячки заставляют голоса в ее голове утихнуть. Я рад ей помочь.

В такие моменты Окику невероятно красива.

Как всегда, в разговорах нет нужды. Я снова беру Окику за руку, и мы просто сидим и смотрим, как светлячки порхают вокруг нее.

Я чувствую, что она еще не до конца оправилась. Что между нами не все гладко.

Но когда речь идет о нас с Окику, я уверен, что все будет хорошо.

7. Зацепки

– Добром это не кончится, – заявила Келли.

В ответ я махнул в ее сторону куклой Кьюпи^[17]. Кагура довольно быстро объяснила мне, что куклы нинге используются в ритуалах мико скорее для эстетики, как формальная традиция, а не необходимость. Сойдет любая, у которой целы все части тела.

– Ты боишься этой малышки? – Еще два года назад я был бы так же напуган, как Келли. – Думал, вы, девочки, любите играть в куклы.

– В те, в которых не заперт злой дух. – Кузина сглотнула. Она прибыла в Вашингтон только вчера, а уже завтра мы улетаем в Японию. – Добром это не кончится, – повторила она.

– Тише.

Папа работал допоздна, так что мы решили поужинать бургерами... сразу после краткого визита на ближайшее кладбище. Келли пребывала в смятении, поскольку не привыкла к могилам и царящему здесь запаху, но я уже делал это раньше.

– Осталось недолго. Она всегда приходит в назначенное время.

И действительно – она появляется через несколько минут. Маленькая старушка, буквально материализовавшись из воздуха, ковыляла по дороге. Я ждал, что она остановится у могилы в нескольких футах от того места, где спрятались мы. Старушка посмотрела на надгробие со странным выражением лица, которое, как я успел выяснить, означает лишь затишье перед бурей.

– Я ничего не вижу, – прошептала Келли. Она уже несколько лет не видела призраков, но во время своих визитов настаивала на охоте вместе со мной. Как будто одно ее присутствие не позволит ужасным событиям случиться.

– Тише.

В любом другом случае я оставил бы бестелесную пожилую даму в покое и напал бы на по-настоящему злобных духов. Но эта старушка отличается от остальных.

Пожилая дама издала оглушительный крик, вымещая свой гнев на обитателя могилы. Со стоном я заткнул уши. Именно из-за неземных воплей я на нее и наткнулся.

– Что происходит, Тарк?

– Тише.

Я вылез из укрытия и включил аудиозапись на телефоне. Звучные, мелодичные песнопения наполнили воздух. Мне ни за что не спеть все мантры, которые Кагура и другие мико успели выучить за время своего послушничества, но я обнаружил, что запись работает не хуже. И неважно, что песнопения буддийские, а пожилая дама – сердитая белая американка. Кагура говорила, что все дело в энергии, которая передается через песню.

Старуха перевела на меня взгляд черных глаз навыкате и снова пронзительно закричала. Песнопения обволакивают ее прозрачный силуэт, обездвиживают, делают беспомощной. Я поднимаю куклу Кьюпи, и та, точно магнит, притягивает к себе дух, который осыпает меня оскорблениями и сопротивляется невидимым путам. В момент, когда пожилую даму засасывает в куклу, я покачиваюсь от отдачи...

Она пряталась под кухонным столом, крепко прижимая к груди своего ребенка. Снаружи слышались выстрелы. Она закрыла глаза, беззвучно молясь, в то время как малыш извивался и кричал, но все звуки терялись среди грохота пушек. С потолка посыпались щепки и пепел. Весь дом содрогнулся, но она не перестала молиться в надежде, что ее ребенок выживет в этой битве, в этой войне. В надежде, что она сама выживет. Гнев на Союз и Конфедерацию^[18]...

...Меня шатает, но Келли, положив руки мне на плечи, помогает удержаться на ногах.

– Я почувствовала что-то вроде порыва ветра, – пробормотала она, когда я остановил аудиозапись. – Дух?..

Я показал ей куклу, чьи глаза стали непроглядно черными. Достаю нож и тут же, чтобы завершить ритуал, вонзаю его в маленькое тельце.

– Потрясающе. Теперь мы можем ее сжечь?

– Нет.

– Почему нет?

– Она мертва уже больше ста лет. Вероятно, погибла во время Гражданской войны, как и большинство обитателей этого кладбища. Она обозвала меня маленьким простофилей.

– Ты и с ней связался телепатически, как какой-то джедай или вулканец?

– Во-первых, я связываюсь телепатически со всеми, кого ловлю. Во-вторых, ты же понимаешь, что вулканцы и джедаи^[19] – герои двух разных фильмов? – Я убираю куклу в рюкзак. Когда мы вернемся домой, я добавлю ее к растущей куче таких же одержимых фигурок, которые лежат в моем чемодане вместе с одеждой, туалетными принадлежностями и книгами. Во время первой поездки в Японию с коллекцией кукол в багаже я всерьез беспокоился, проверяют ли таможенники посетителей на предмет их разумности. Не проверяют. – От любого духа, блуждающего более ста лет, трудно избавиться, поэтому их придется сжечь на фестивале Обон.

Сжигание кукол традиционно проводится во время фестиваля Нагаси-бина, который проходит в начале марта, но этот ритуал практикуют все реже, поэтому ему на смену пришел Обон. Поскольку он проходит в мое отсутствие, в июле, всю работу обычно выполняет Кагура. Одна мысль о ней вызывает у меня новый приступ беспокойства.

– И сколько у тебя уже накопилось столетних духов?

– Одиннадцать. – В Соединенных Штатах явно не хватает экзорцистов, так что призраки копились годами. – Этого я приберег к твоему приезду.

– Ну, спасибо тебе. Может, пойдем уже? Эта статуя ангела как-то странно на меня смотрит.

К великому раздражению Келли, по пути к машине я только и делаю, что указываю на статуи, которые определенно поглядывают на нее подозрительно.

По дороге домой я рассказывал ей о древних призраках, пойманных в этом году: о рыжеволосой девочке, которую нашел плачущей у мемориала Линкольна, о женщине без лица, бродившей возле небольшого азиатского продуктового магазина, о старике, блуждающем в заброшенном доме в трех кварталах отсюда. Келли почти ничего не сказала, пока мы не уселись в «Денни» и не съели половину заказанных креветок и стейков по-деревенски.

– Я нашла много информации о лесе Аокигахара. – Покусывая ноготь, кузина наконец заговорила. – В Японии он известен как место, куда люди часто приходят прощаться с жизнью. Но о том, что в нем есть деревня, ни слова. Ты уверен, что она существует, Тарк?

– Ты спрашиваешь меня об этом с тех пор, как приехала, Келли. Доверься мне. Как насчет более обыденных вопросов вроде: «Как дела в школе?» или «Почему с каждой нашей встречей ты все красивее?».

– Обойдешься, – отмахнулась кузина, потягивая молочный коктейль. – Но о школе я все же спрошу. Полиция все еще там дежурит?

Отложив вилку, я начал хмуро изучать содержимое своей тарелки.

– Не совсем. Двое парней все еще находятся под следствием по делу об убийстве, но не думаю, что когда-нибудь станет известно о темных делишках Макнила. Уверен, никто из девушек не собирается подавать в суд на его семью, особенно потому, что он местный герой.

– Как обстоят дела с Окику? Обычно, чтобы разлучить вас, мне приходится использовать лом, распятие или что-то еще, но в этот раз она как будто избегает меня.

Окику – единственный призрак, которого Келли способна видеть. Кузина не знает причины этого явления, ну а я предполагаю, что это как-то связано с испытаниями, которые им довелось вместе пережить.

– Она все еще рядом. – Я чувствую, как Окику подсчитывает заказы и бургеры на кухне.

– А как насчет моего совета поговорить по душам?

– Я пробовал. Она восприняла это не слишком хорошо.

– Вот как?

– Отчасти я сам виноват.

Келли закатила глаза.

– Я в шоке. Правда в шоке. Как вообще можно поругаться с призраком?

– Я сравнил ее кое с кем.

– С девушкой?

– Конечно же нет!

Но Келли замечает румянец, который проступил на моих щеках.

– Ого! Значит, тут замешана девушка! – Она радостно захлопала в ладоши. – Кто она? Она симпатичная? Когда я смогу с ней познакомиться? Ты же представишь нас друг другу, пока я здесь?

– Кендалл не моя девушка, а ты не станешь ни с кем знакомиться. Каникулы уже начались, так что тебе не удастся меня опозорить.

– О, так ее зовут Кендалл. Окику к ней приревновала?

– Ты хоть понимаешь, как нелепо это звучит? Окику – моя... – Я умолк, пытаясь понять, что для меня значит Окику. Никогда по-настоящему мне не приходилось задумываться об этом. Я всегда воспринимал ее как нечто само собой разумеющееся. Да, она одержима жаждой крови и бесконечным желанием отомстить, но я также знал ее как девушку, которая каждое утро стоит у окна и любуется солнечным светом. – Это сложно, – наконец произнес я, повторяя то, что сказал Кендалл. – Она особенная.

– Ты ведь не рассказал своей девушке об Окику?

– Конечно нет! И она не моя девушка!

– Тогда что же случилось с Окику?

– Возможно, сам того не желая, я сравнил ее с той женщиной.

Это заставило Келли на мгновение замолчать, пока наконец она с шумом не выдохнула.

– Ну, если бы ты меня с ней сравнил, я бы тоже разозлилась.

– Ну спасибо, – отозвался я.

– Просто пытаюсь тебя подбодрить.

– Получается у тебя не очень.

Улыбка Келли погасла.

– А может, я пытаюсь подбодрить себя саму. Я тоже беспокоюсь за Кагуру, Тарк. Надеюсь, с ней все в порядке.

– Да, – ответил я. На несколько мгновений мы замолкаем, думая о служительнице храма, обо всем, чем обязаны ей, о долге, который, возможно, никогда не сможем вернуть. – Я тоже на это надеюсь.

Перед отъездом мне удается встретиться с Кендалл лишь раз. На следующее утро она поджидает меня, расхаживая по лужайке.

– Ты меня преследуешь? – спросил я, опасливо оглядываясь на дом, чтобы убедиться, что Келли не подсматривает за нами.

– Размечтался, – ухмыльнулась Кендалл. – Я часто здесь бегаю. Но раз уж наткнулась на тебя, хотела бы узнать, как ты. Учитывая все, что случилось на прошлой неделе.

– Не стоило так утруждаться... но спасибо.

– Хочешь куда-нибудь сходить?

– Мне нужно успеть на самолет.

– О... – Кендалл выглядела разочарованной. – Куда улетаешь?

– В Японию, с кузиной, чтобы навестить друзей. Что-то вроде ежегодной традиции.

– Ну, тогда, может, в следующий раз, – сказала Кендалл и улыбнулась мне, прежде чем уйти. Я, все еще не уверенный в ее мотивах, провожаю девушку взглядом. У меня никогда не было близких друзей, а тем более девушек, но Кендалл заставляет меня переосмыслить все, что я прозевал, вынуждает задуматься о том, что еще могу упустить.

Кендалл остановилась в конце квартала и обернулась.

– Здесь ты должен был побежать за мной, – закричала она. – Чтобы договориться о новой встрече.

– Хм?

– Назначь другую дату, глупый.

– Э-э-э... Как насчет того, чтобы встретиться в другой раз?

– Ловлю тебя на слове, – рассмеялась она и снова отвернулась. – Такой недалекий, – бросила она достаточно громко на случай, если я не расслышал.

Я направился к дому и увидел, что Окику смотрит на меня из окна моей комнаты. Улыбнувшись, она исчезла.

После короткой пересадки в Шанхае мы с Келли встречаем Саю в аэропорту Сидзуока. Всегда странно видеть ее и Кагуру в чем-то еще, кроме нарядов служительниц храма. Сая в плотной блузке и длинной юбке излучает совсем другую ауру, чем Сая в красных хакама^[20] и белом хаори.

– Каким высоким ты стал, Тарк-тян! – воскликнула она, обхватывая мое лицо руками. – А Келли только хорошеет! Хотелось бы мне, чтобы мы встретились при более благоприятных обстоятельствах.

– Ты выглядишь прекраснее, чем когда-либо, Сая-сан, – поддразнил я. Японцы, как правило, очень сдержанны даже с друзьями, но Сая застала меня врасплох крепкими объятиями, которые также дарит и не менее удивленной Келли.

Она посвящает нас в детали, пока ее «Тойота Приус» несется по зеленому ландшафту к маленькой гостинице, которой Кагура управляет вместе со своей пожилой тетей.

– Она пропала почти неделю назад, – вздохнула Сая, беспокойно барабаня пальцами по рулю. – Тетя Кагуры, Фудзико-сан, сходит с ума от беспокойства. На гору Фудзи прибыло множество новостных групп из разных уголков мира. Местная полиция не привыкла к такому вниманию, но американская съемочная группа оказалась куда популярнее, чем мы думали.

Все обстояло именно так. Новости о необъяснимом исчезновении Адамса и команды «Охоты на призраков» не перестают мелькать в американских СМИ, хотя Кагуру никогда не упоминали по имени.

– Мы найдем ее, Сая-сан, – уверенно заявила Келли. – Не уедем из Японии, пока поиски не завершатся успехом.

Сая, которая все еще морщит лоб от беспокойства, все же посылает нам улыбку через зеркало заднего вида.

– Надеюсь. Сегодня вы уже не успеете присоединиться к спасательным работам в Аокигахаре, поэтому предлагаю поехать в «Камамэси рекан», а утром отправиться на гору Фудзи. В любом случае тетя Кагуры хотела бы сначала поговорить с вами.

Я кивнул. Она лучше других знает, что случилось.

«Камамэси рекан» – необычная гостиница, в которой можно посетить знаменитые горячие источники Хонсю. Тетя Кагуры, Фудзико Кадзи, ждет нас у входа. Женщина выглядит намного старше своих шестидесяти пяти, но улыбка, которой она нас одаривает, теплая и искренняя.

– Мы так рады, что вы приехали, Тарквиний-сан и Келли-сан, – сказала она. – Кагура вот уже несколько недель с нетерпением ждала вашего визита. – Уголки ее губ опустились при упоминании о том, что ее племянница пропала. Команда «Охоты на призраков» также расположилась в гостинице, и я знаю, что тетушка винит себя и в их исчезновении.

– Мы приехали, чтобы помочь, тетя, – произношу я по-японски. С годами мой уровень владения языком вырос, так что, за исключением ужасного акцента, я изъясняюсь вполне сносно. – Завтра утром мы отправимся на гору Фудзи, чтобы присоединиться к поискам.

– Тогда вам нужно хорошенько выспаться, – захлопотала тетушка. Как гостеприимная хозяйка, она продолжила: – Знаю, всякий раз вы настаиваете на том, чтобы оплатить свое проживание, но сейчас я прошу вас этого не делать. Вашей помощи вполне достаточно.

Нас проводят в комнаты. Как и в большинстве традиционных гостиниц, в моем номере очень мало мебели: только небольшой туалетный столик и удобный на вид футон. На стенах висят несколько картин в стиле суми-э^[21]. Лишь раздвижная дверь отделяет комнату от большого горячего источника, пар от которого змеится в холодном, бодрящем воздухе, точно взмывающий дракон.

Когда я вхожу в комнату, тетушка кланяется.

– Надеюсь, и вам будет удобно здесь, Окику-тян.

Тетя никогда не видела Окику, но Кагура рассказала ей о моем призраке. Не знаю, как много ей известно о том, чем именно занималась ее племянница, будучи мико в Чинсей, но присутствие Окику, кажется, никогда не беспокоило Фудзико Кадзи. Она обращалась к ней так, словно та была еще одним постояльцем гостиницы.

– Если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь звонить в колокольчик... или попросите Тарквиния-сана сделать это за вас.

После ухода тети я поспешно переоделся в голубую юкату, украшенную маленькими белыми ирисами, и оглянулся в поисках Окику. Раздвижная дверь оказалась слегка отодвинута, так что в комнату проникало немного пара. Окику сидела рядом с источником, на ее теперь человеческом лице застыло задумчивое выражение. Она никогда не говорила об этом, но подозреваю, что ей нравятся такие поездки. Я читал, что в прежние времена горячие источники считались чем-то вроде роскоши и служанкам не позволялось их посещать.

– Здесь хорошо, – проговорила Окику, глядя на мелкую рябь, покрывающую темные воды.

– Очень, – согласился я, а затем, поколебавшись, спросил: – Ты все еще сердишься на меня, Ки?

Она тщательно обдумывает вопрос, пока не поворачивается ко мне с легкой улыбкой на розовых губках-бантиках.

– Это неважно, – ответила Окику и, отвернувшись, продолжила рассматривать струящийся в сгущающейся темноте пар.

До того как переехать в Яманаси и открыть гостиницу, тетушка Кагуры была известным в Осаке шеф-поваром. И поданный нам ужин служил доказательством ее мастерства. Она невероятно хороша в кайсэки-рери^[22], каждое блюдо искусно приготовлено и тщательно отобрано, чтобы дополнить меню и стоящее на дворе время года.

На первое подали тушенного в имбирном маринаде карпа с икрой лосося, черной фасолью в сладком соусе и креветками, запеченными в ламинарии. Затем – лангусты в клецках и яичные рулетики с кусочками гинкго на гарнир. Я гордился как собой, так и Келли. Мы не набросились на еду, не принялись поглощать ее, как голодные варвары, какими могут быть иностранцы вроде нас.

К подаче второго блюда – тушеные овощи с кусочками тофу и рисовые шарики в густом супе на основе дайкона^[23] – стало ясно, что тетушка не желает говорить о Кагуре. Одного моего взгляда оказалось достаточно, чтобы Келли поняла, что и я не хочу обсуждать то, что произошло с Макнилом. Вместо этого мы болтаем об улучшениях термальных ванн, о работе Саи в музее и об учебе Келли в Бостоне.

Тем временем новые блюда все прибывали – сладкие красные моти, поданные в отдельной круглой керамической миске, мисо-суп с неожиданным привкусом тыквы, полоски кальмара, поджаренные в особом уксусе на гриле, и сырой лосось, настолько свежий, что я почти ощутил его сердцебиение. Мы рассыпаемся в похвалах, от которых на лице тетушки мелькает благодарная улыбка.

– Я хотела бы кое-что показать вам, – сообщила она после ужина. Мы вышли из столовой и последовали за ней по узкому коридору, пока не оказались в маленькой комнате, которая, как я сразу понял, принадлежит Кагуре. Обычно комнаты в японском стиле обставлены скудно, чуть ли не строго, но в этой книги теснятся почти у каждой стены. Некоторые сложены аккуратными стопками в углу, потому что на полках не осталось места.

Большинство книг посвящено японской истории и древней философии, а некоторые, по-видимому, являются трактатами по буддизму и даосизму. Последние два года Кагура помогала тете управлять «Камамэси рекан», но при этом всегда являлась самим олицетворением служительницы храма.

– Кагура всегда была умной, настолько, что я иногда не понимаю, во что она ввязывается, – призналась тетя. – Но в ночь перед ее исчезновением, перед тем как она собралась показать американской съемочной группе окрестности Аокигахары, я видела, как она копалась в нем. – Фудзико Кадзи указала на небольшой сундук в одном из углов комнаты. – Я ничего здесь не трогала, но думаю, вы трое быстрее поймете, что именно случилось.

– Кагура сказала вам что-нибудь перед отъездом? – спросила Келли, когда я опустился перед сундуком на колени.

– Она была взволнована, сказала, что исследования ее отца не просто так не увенчались успехом. Отец Кагуры – мой шурин, Кадзухико Кино, – начала объяснять тетя, – был известным историком, специализировавшимся на фольклоре и легендах Хонсю, особенно о деревне Айтоу. Он был одержим этими историями с детства. Многие историки отрицают существование деревни, поскольку тому нет никаких доказательств, но Кадзу всегда верил в то, что она есть. Он даже утверждал, что побывал в Айтоу, но никогда не вдавался в подробности. Какие бы секреты ни хранил мой шурин, он настаивал на том, что деревня существует. Хотя не думаю, что кто-то из его коллег к нему прислушивался.

– Странно. Если он так увлекался деревней Айтоу и все об этом знали, почему же он предпочитал умалчивать подробности? – Я поднял крышку сундука, который оказался заполнен старыми тетрадями и маленькими, замысловато выполненными деревянными коробочками.

– Кадзу всегда был особенным, – вздохнула тетушка. – Он придавал большое значение своей работе. За несколько месяцев до исчезновения он обнаружил нечто, что, по его словам, оказалось жизненно важным для исследования. Он клялся, что наконец-то разгадал проклятие, лежащее на деревне. Он погрузился в работу, забыв обо всем, даже о моей сестре и Кагуре.

– Подождите-ка, – встрепенулся я. – Вы сказали, что он исчез?

– Десять лет назад, в Аокигахаре. Я всегда думала, что одной из причин, по которой Кагура решила приехать сюда, было желание оказаться поближе к месту, которому ее отец посвятил свою жизнь.

– Кагура никогда не рассказывала нам об этом, – заметила Келли.

Но Сая кивнула.

– Кагура не любит об этом говорить. Вскоре после нашего приезда она попыталась разыскать отца, опираясь на результаты его исследования, но у нее ничего не вышло. Она смирилась с его смертью... пока не приехала съемочная группа.

– Ох, – мягко вздохнула Келли. Она раскрыла небольшую пачку фотографий, сделанных лет двадцать назад, и подняла одну из них. С фото нам улыбалась девочка с волосами, заплетенными в косы. Она сидела на плечах серьезного мужчины. Очевидно, что они были родственниками – у обоих высокие скулы и вздернутые носы.

При ближайшем рассмотрении я заметил что-то на шее мужчины: странный камень на тонком шнурке.

– Кагура с отцом, – пробормотала тетушка.

Это была единственная фотография маленькой Кагуры. На остальных же был изображен только мужчина. Казалось, что Кадзухико Кино никогда не улыбался. На большинстве снимков он был старше: начал горбиться, а в темных волосах появилась седина. Морщины на лице стали более заметными. Только на одной фотографии он был изображен маленьким мальчиком, одетым в неудобную на вид юкату, но и здесь он был все такой же мрачный. Однако и на этом снимке на его шее висело странное ожерелье.

– Это магатама, – пояснила Сая, проследив за нашими взглядами. – Кажется, он носил ее всю жизнь. Интересно, от чего он пытался защититься?

Магатама – это украшения, изготовленные из драгоценных камней в форме запятой или половинки инь-ян. В Японии они особенно важны и почитаются как священные. Многие храмы имели свою собственную версию магатамы, которую считали религиозным объектом.

– Думаю, вам стоит сохранить их, – проговорила Келли, осторожно вкладывая в руки тетушки просмотренные фотографии. Та кивнула, ее взгляд затуманился. Чтобы немного разрядить обстановку, я как можно аккуратнее достал и открыл первую из тетрадей. Но тут же разочарованно сообщил:

– Она на японском.

– Кагура перевела те, которые, по ее мнению, могли пригодиться американцам. Думаю, большинство из них все еще здесь.

Потребовалось несколько минут, чтобы найти нужные заметки, оставленные аккуратным, ровным почерком мико.

Говорят, что Айтоу была построена в начале 1900-х, вскоре после прихода режима Мэйдзи^[24]. Сведений об этой деревне было немного, поскольку уже тогда Айтоу считалась таинственным и пугающим местом. Известно лишь, что лидером Айтоу являлся некто Хироси Микаге – известный оммедзи^[25] при дворе императора Тайсе, который позже по какой-то неизвестной причине впал в немилость. Ходили слухи, что его поймали на использовании запрещенной магии.

Микаге бежал с горсткой последователей и, как говорят, сменил личность, чтобы избежать дурной славы, поскольку имя «Микаге» стало ассоциироваться со злом и бесчестием. Никому не известно, какая судьба постигла его после этого: большинство полагало, что он погряз в пороках или что вызванные им демоны в конце концов забрали его душу. Но его современники при дворе подозревали, что расправиться с Микаге было непросто.

Всего несколько лет спустя пошли разговоры о таинственной деревне в лесах Аокигахары. Будто ее вождь обнаружил врата в ад и научился контролировать их с помощью сложного ритуала. Несколько придворных экзорцистов попытались провести расследование, подозревая, что это дело рук Микаге (с момента его изгнания прошло не более пяти лет), но ни один из них так и не вернулся из Аокигахары, что только подлило масла в огонь.

Аокигахара так и хранит эту тайну. Никому не удалось составить карту этих извилистых лесов, и даже вооружившиеся самыми точными компасами и лучшим оборудованием в конце концов сбивались с пути.

С годами Аокигахара стал известен как место, куда люди приходят в состоянии отчаяния, и я верю, что деревня Айтоу и ее лидер, спрятанные где-то в густых зарослях, не помогают предотвратить эти мрачные смерти.

– Кажется, Кагура-тян одолжила еще одну тетрадь кому-то из американцев, – сообщила тетушка. – Насколько я помню, дневник. Возможно, он все еще лежит в его комнате.

– Странно, – заметила Келли, которая достала из сундука новую тетрадь. – В этой, кажется, ничего не написано.

Она оказалась права. Тетрадь выглядела такой же старой и выцветшей, но ее пожелтевшие страницы были пусты, в то время как остальные были исписаны корявыми японскими иероглифами.

– Ну, – пропыхтел я, пытаясь поднять со дна сундука тяжелую книгу. – Зато эта, похоже, заполнена от и до. Давай меняться.

– Ну уж нет. – Келли перелистнула несколько страниц тетради и удивленно моргнула. – Подождите-ка. Здесь что-то есть. – Она повернула страницу к нам, показывая всего лишь несколько строк.

Сая перевела их дрожащим голосом:

Мико задрожала, когда отложила тетрадь и указала на рисунок на одной из страниц:

– Это символ тории – традиционных японских ворот, которые отмечают вход в священное место. Но именно этот знак другой.

Мы с Келли переглянулись.

– Что значит «другой»? – уточнила моя кузина.

У Саи задрожали губы.

– Он нарисован вверх ногами. Так обозначают врата ада.

8. Дневник

Я взял с собой в комнату бо́льшую часть заметок Кагуры. Тетя попыталась меня отговорить, опасаясь, что из-за них я не смогу нормально выспаться, но мне все же удалось настоять на своем. На этих страницах точно притаилась какая-то подсказка, что-то, что поможет мне найти Кагуру или, по крайней мере, позволит узнать, чего ожидать завтра в Аокигахаре.

Любопытство, возможно, и сгубило кошку, но человек не лишается его после того, как становится призраком. Я чувствовал интерес Окику, когда ввалился в комнату с охапкой тетрадей и чаем, который приготовила для меня тетушка.

Окику пролистывала записи, пока я устраивался поудобнее. Кажется, в исследовании нет определенной хронологии или организации. В какой-то момент Кагура писала о традиционных бумажных куклах и их значении для местной культуры, а в следующий – об организованных браках. Если такое исследование оставил после себя Кадзухико, то возникал вопрос, насколько здравомыслящим он вообще был.

Тем не менее, несмотря на то что темы заметок не вязались друг с другом, в них содержалось много информации. Так я выяснил, что традиционные бумажные куклы были распространены в сельской местности, а не в шумных мегаполисах, потому что их было дешевле изготавливать.

Свадебные куклы использовались для представления девушек во время свадебных церемоний, – писала Кагура. – Хотя такая практика считается довольно редкой. Однако в деревне Айтоу они всегда использовались для ритуальных свадеб. Никто из жителей деревни, включая родителей брачующихся, не присутствовал на этих церемониях. Среди приглашенных были лишь каннуси^[26] и его помощники.

Я наклонился вперед, желая узнать больше об Айтоу, но вскоре моя надежда угасла. Я переворачивал страницу за страницей, но не встречал ни одного упоминания деревни. Вместо этого я наткнулся на большой раздел, посвященный приготовлению и использованию белладонны.

Потеряв интерес после прочтения длинных отрывков, состоящих из медицинских определений и малопонятных научных терминов, я бегло просмотрел оставшийся текст. Сразу за этим следовал еще более утомительный трактат о разведении шелкопрядов.

Я уже был готов сдаться, когда нашел записку Кагуры, адресованную одному из американских охотников за привидениями.

Я прошу прощения за отсутствие связности на этих страницах, но мой отец, похоже, считал эти детали важными для его исследования. У меня есть все его записи, но я не могу определить, какие источники он использовал для описания Айтоу. Как и любые другие источники, что странно.

Мне были переданы и остальные документы, такие как красный пергамент, в котором должна содержаться более интересная для вас информация. Не знаю, где мой отец его нашел, но он исписан не его почерком и кажется куда более древним.

От двух других книг будет больше пользы. «Книга неестественных изменений» довольно сложна для прочтения, поэтому я перевела лишь те отрывки, которые выделил мой отец. Я помню, он был очень взволнован, когда принес эту книгу домой. Он обнаружил ее в старом храме, который вот-вот должны были снести. Тогда мой отец сказал, что она помогла ему разгадать «проклятие Айтоу». Он никогда не вдавался в подробности, а я теперь жалею, что тогда не расспросила его.

Я перевела все отрывки так хорошо, как только могла, но кое-что все же было утрачено при переводе.

Вторая книга – дневник девушки – самая ценная вещь.

Я по-прежнему настаиваю на том, чтобы вы взяли с собой несколько деревянных кольев, которые я вам дала. Они были вырезаны из упавших веток дерева в храме Чинсей, который мы считаем священным. Если во время поисков Айтоу мы столкнемся с чем-то неприятным, они, как и офуды, защитят вас.

Кагура рассказывала мне, что такое офуда. Это длинная полоса ткани, сделанной из сухой конопли. Как правило, на ней пишут обращение к божеству или просьбу о покровительстве храма – в нашем случае Чинсей, самого могущественного из мне известных. Офуды часто используют для отпугивания призраков, вот почему у меня не было причин прибегать к их помощи. Прежде всего это не понравилось бы Окику.

Но красный пергамент? Я просмотрел остальные страницы, но, похоже, ни один из переводов не относится к этому документу.

Окику парит надо мной, предпочитая просматривать все сразу, а не выделять какую-то конкретную запись. Без особого энтузиазма я пролистал «Книгу неестественных изменений», но от ее содержимого у меня начала болеть голова, поэтому я вернулся к заметкам Кагуры. Радует то, что все они довольно короткие. Большинство расшифрованных отрывков взяты из главы под названием «О методах проведения малоизвестных церемоний» и занимают не более пары страниц.

Восемь – число с бесконечным потенциалом. Следовательно, исполнение восьми ритуалов подряд обеспечивает наибольшую силу и наибольшие шансы на успех. Для открытия врат ада требуется восемь ритуалов. Восемь ритуалов требуют восемь жертвоприношений. Для того чтобы закрыть врата, требуется всего семь ритуалов, но чтобы управлять ими, нужен восьмой.

Каждый ритуал усмиряет врата ада и не позволяет их силе вырваться наружу до тех пор, пока не будет проведен седьмой, закрывающий ритуал. Но чтобы управлять вратами, необходимо провести восьмой и последний ритуал, пока мощь врат еще не утихла. Этот ритуал может быть осуществлен как после нескольких минут, так и после трех лет после проведения седьмого.

Все ритуалы должны быть выполнены в соответствии с балансом доступных элементов. Если в данной местности преобладает элемент огня, ритуал следует усилить водой. Если же доминирует дерево, то необходимо закалить ритуал металлом.

Окику – водный дух. Я содрогнулся, вспомнив о том, как она сражалась с женщиной в черной маске. Демон был порождением огня, и битва вышла не из приятных. Пусть вода и превосходила огонь, демон оказался настолько сильным, что его убийство отняло у Окику много энергии.

Чтобы управлять вратами, последняя жертва должна быть принесена добровольно.

Но чтобы закрыть врата, все семь жертв должны страдать, дабы утолить голод ада.

Совершивший все ритуалы познает силу. Будет править демонами, станет победителем: его враги будут миллионами падать на поле боя. Он сможет бросить вызов даже могуществу самого короля Ада Энме Дайо. Вся Япония падет к его ногам, если он того пожелает.

Интересно, как Кагура отнеслась к этим записям? Верила ли она в исследование своего отца? А верила ли в него команда «Охоты на призраков»? Трудно воспринимать их всерьез, поскольку в своем шоу они лишь прятались в темных комнатах, размахивали руками и вопили без явной на то причины.

Он также может использовать силу врат ада, чтобы воскресить кого-то. Во время ритуала Ста дней траура он может вернуть чьей-то душе прежний облик.

Только самые могущественные из оммедзи могут выполнять подобный ритуал. Простой жрец не переживет ярости врат.

Если какой-либо из ритуалов не удастся, принесенные жертвы вернутся в мир людей. Столкнувшиеся с их гневом будут обречены.

Если врата падут, остается только одна надежда: заманить жертв в сосуды и провести в их присутствии заключительный ритуал.

В противном случае нам остается лишь принять судьбу такой, какой ее предначертали боги.

– Глупо с моей стороны было думать, что в этом есть хоть какой-то смысл, – проворчал я, глядя на большую книгу так, словно это она была во всем виновата.

Тетушка нашла дневник, о котором упоминала Кагура. Он лежал в комнате Стивена Райли, прямо на его футоне. Его я просмотрел следующим. За дневником хорошо ухаживали. Несмотря на возраст, страницы переворачивались с такой легкостью, будто записи в этой тетради часто перечитывали.

Автору дневника было явно далеко до Анны Франк^[27], но все же было что-то притягательное в том, как девушка рассказывала о своей жизни. От ее заметок все еще веяло печалью, хотя владелицы дневника давно уже не было в живых.

Печалью и страхом, как я понял, пока читал, а Окику заглядывала мне через плечо. Девушка была невероятно напугана.

Тайсе, 7-й год, август

Отец настоял, чтобы сегодня я надела карагину^[28] и мо^[29], а после раскритиковал меня за цвета, которые я выбрала для рукавов. С годами его одержимость придворными церемониями только усиливается, но я не могу понять почему. Мало кто посещает эту деревню, а император вряд ли решит засвидетельствовать свое почтение тем, кто так далеко от двора. Однако отец, по-видимому, ожидает именно этого. Остальные, кому позволено присутствовать на церемонии, думают так же.

Я прервался, чтобы погуглить дату на телефоне. Для своего календаря японцы придумали названия эпох в зависимости от произошедших в это время неблагоприятных событий или момента, когда на трон взошел новый император. Я узнал, что эпоха Тайсе охватывала период с 1912 по 1926 год, что ознаменовало подъем либерального движения и зарождение демократии. Седьмой год означает, что запись в дневнике была сделана в 1918 году.

Тайсе, 7-й год, сентябрь

В этом году светлячки прилетели рано. Я вижу нескольких из них в саду у своего окна: пока ночь медленно опускается, они летают над травой и подмигивают мне. Я не могу не завидовать им. Хотелось бы и мне выйти в сад, потанцевать среди цветов. Но я не могу. Я как птица в клетке, жду весны, которая, возможно, никогда не наступит.

Тайсе, 7-й год, октябрь

Мне приснилось, что Юкико-тян похоронена под храмом, что она одновременно и жива, и мертва. Отец посмеялся надо мной и сказал, что моя подруга путешествует по миру с Макото-куном и что я буду делать то же самое с Томео, когда мы поженимся.

Тайсе, 7-й год, ноябрь

Кто-то из помощников жреца сказал Томео, что есть возможность воскреснуть из мертвых. Говорят, если вы обладаете огромной духовной энергией, то способны вернуть душу из подземного мира. Томео поделился, что в последнее время каннуси много болтает об этом. Когда же я спросила отца, тот лишь рассмеялся. Но выражение его лица показалось мне странным.

Томео расспрашивал жрецов о моем ритуале, желая убедиться, что все пройдет хорошо. Я заверила, что каннуси проводил этот ритуал много раз. Каждому в деревне известно, зачем это делается.

Отец говорит, что у меня, как у всех избранных, сильная ки, так что я привлекаю в деревню демонов и невезение. Поэтому-то меня и нужно отослать – чтобы злые духи последовали за мной. Ритуал защитит меня от худших из них, а брак с Томео – часть этой защиты.

Отец утверждает, что в нашей деревне никогда не было засухи, эпидемий или мора, потому что ритуал всегда проходил успешно.

Я не боюсь. Нет, если это значит, что я буду с Томео.

Тем не менее отец говорит, что мое присутствие в деревне заставляет всех нервничать. Из-за этого я чувствую себя виноватой. Чувствовала ли Юкико-тян то же самое перед своим ритуалом?

Тайсе, 7-й год, декабрь

Мы с Томео говорили о том, чем займемся, когда уедем из Айтоу. Он хочет работать плотником. Я спросила, в чем, по его мнению, была бы хороша я, и Томео ответил, что хочет лишь того, чтобы я стала его женой.

Счастливее меня не найти.

Тайсе, 8-й год, январь

Помнят ли меня жители деревни? Я была заперта в этой комнате почти три года. Знаю, многие смотрят на меня свысока из-за моих глаз, но отец считает, что они – двойное благословение. Он говорит, они такие, потому что моя мама была красавицей из Акита, племени Айну. Томео тоже считает меня красивой. Для меня важно лишь его мнение и мнение моего отца.

Боялась ли Юкико-тян, что ее тоже забудут, пока она ждала здесь своего ритуала? Я до сих пор помню Юкико-тян. Помню, какой доброй она была. Отец говорит, что Юкико обладала огромной духовной силой. Из нее получилась бы сильная жрица. Поэтому ему жаль, что боги избрали для нее другое предназначение.

Я помню, как в день проведения ритуала родители Юкико представили всей деревне ее кимоно. Самое красивое зеленое кимоно с журавлями, выглядывающими из-за бамбуковых и сливовых деревьев. Они отдали его жрецам-помощникам, чтобы те передали его Юкико-тян. Когда я думаю о Юкико, мне нравится представлять ее именно в этом одеянии. Отец тоже подарил мне кимоно для ритуала – белое, с цветами глицинии, обвивающими вишневые деревья.

Будет ли кто-то помнить меня, когда настанет моя очередь?

Тайсе, 8-й год, февраль

Сегодня я украла кое-что со стола отца, чтобы после отдать Томео. Я слышала, как отец говорил, что это амулет, отгоняющий демонов, а поскольку церемония приближается, я все больше беспокоюсь. Не могу избавиться от страха, что случится что-то плохое, что Томео может пострадать. Надеюсь, амулет защитит его.

Я не горжусь своим поступком, но при необходимости сделала бы это снова.

Тайсе, 8-й год, март

Ритуал назначен на завтра, а сегодня вечером я должна очистить свой разум и тело, избавиться от зла, что живет внутри. Но мне не по себе.

Папа был раздражен, когда навещал меня сегодня утром. К нему приходил отец Юкико, который хотел отправиться за пределы деревни, на поиски дочери. Похоже, она снилась ему и он посчитал это предзнаменованием того, что с Юкико случилось нечто ужасное. Он не успокоился, пока отец не показал ему дорогу, по которой Юкико вышла из деревни. Из-за этого моя церемония начнется немного позже.

Сегодня днем Томео снова приходил повидаться. Однако он был зол, заявил, что отец солгал о ритуале. Только вот прежде чем обвинять его в чем-либо, он хотел бы раздобыть доказательства.

Я заверила Томео, что отец проводит этот ритуал уже много лет и каждый раз тот заканчивается успешно. Но теперь я беспокоюсь. Томео обещал вернуться, но уже наступила ночь, а его все нет. Чай, который приготовил для меня отец, остыл, поэтому я отставила чашку в сторону. Я буду ждать Томео. Надеюсь, с ним ничего не случилось.

Все эти записи, по-видимому, противоречили утверждениям Кадзухико Кино о том, что жертвоприношения совершались в рамках какого-то языческого ритуала. Если эта девушка была одной из избранных, то ничто в дневнике не указывает на нечто необычное. Если, конечно, вы считаете ритуальные браки «обычными».

Просто чтобы убедиться, что прочитал все, что было важно, я тихо вернулся в комнату Кагуры. Снова порывшись в сундуке, я нашел маленький свернутый пергамент странного красноватого цвета. Края выглядят так, словно когда-то этот документ спасли от огня. Я вернулся со свитком в свою комнату, где Окику устроилась рядом и заглянула мне через плечо. Я надеялся увидеть рисунок или хотя бы что-то, превосходящее мой базовый уровень японского, но передо мной оказались лишь шесть строк неразборчивого текста.

Кагура была права. Рука, что вывела эти строки, не принадлежала Кадзухико Кино. Судя по выцветшим чернилам, непохоже даже, что текст на пергаменте был написан в этом столетии.

– Бессмыслица какая-то, – пробормотал я.

– Девушка и юноша должны желать этого.

Я повернулся, чтобы посмотреть на Окику. Ее взгляд был прикован к пергаменту.

– Все девочки от восьми до двенадцати лет должны принести похожую на себя ханайоме нинге. Когда дверь закроется, солнце погаснет. Когда же оно возродится вновь, та, чьей кукле была оказана честь, станет избранной. Эта девушка должна с радостью принять свою судьбу.

В течение трех лет она не должна общаться ни с кем, кроме мальчика. Когда же избранной, наряженной и связанной, будет оказана честь, она обратится в светлячка.

Тишина затянулась, пока мы оба всматривались в текст, пытаясь осмыслить то, что только что прочитала Окику. Написанное вполне могло оказаться бессвязным бредом сумасшедшего, выпившего слишком много чашек саке. Но я повидал много девушек, что превратились в светлячков, и, к сожалению, для данного перевоплощения имелось лишь одно условие.

– Окику, что такое ханайоме нинге?

– Свадебная кукла.

Я достал заметки Кагуры и быстро нашел нужный отрывок.

Свадебные куклы использовались для представления девушек во время свадебных церемоний.

– Окику, речь идет о жертвоприношении, да?

Я продолжил читать записи Кагуры:

Чтобы жить вечно, нужно управлять вратами. Чтобы управлять вратами, нужно принести жертву. И жертва эта должна быть добровольной.

Я сделал паузу.

– Ни одна из этих девушек, должно быть, не знала, что ее ждет. Неужели эти люди убивали невинных в ходе какого-то непонятного ритуала в надежде открыть врата ада?

Мне было ужасно жаль ту, которая изливала душу этому дневнику. У нее были такие надежды на будущее. Что же с ней случилось?

Окику ничего не сказала, но я знаю, каков был бы ее ответ. Ее глаза заблестели. Этот ритуал все больше и больше напоминает чемпионат мира по борьбе с серийными убийцами, в котором моей подруге-призраку не терпится поучаствовать. Я же не испытываю подобного энтузиазма.

– Тарк? Ты еще не спишь? – Келли заглянула в комнату и нахмурилась, увидев разбросанные вокруг книги. – Тарк, тебе нужно немного отдохнуть. Завтрашний день и так обещает быть напряженным, а мы еще и сменили часовой пояс.

– Я просто просматривал кое-какие записи. – Я не могу рассказать Келли о том, что нашел. Она и так беспокоится, так что любая дополнительная информация способна выбить ее из колеи. – Разве к тебе это не относится? Почему ты не спишь, Келли?

– Не могу уснуть, – призналась она. – Мысли в голове не дают покоя. Я волнуюсь о Кагуре и об этом... исследовании. Мне оно кажется слишком уж невероятным.

– Два года назад ты сказала бы то же самое.

– Ага. Не напоминай. – Келли заметила Окику и слегка улыбнулась ей. – После того как ты ушел, я поговорила с тетей. Думаешь, отец Кагуры и правда нашел деревню в Аокигахаре?

– Трудно поверить, что никто не натыкался на нее раньше.

– По словам тети, он утверждал, что он нашел неоспоримые доказательства. Только вот они так и не были подтверждены другим независимым источником. По-видимому, он решил найти что-то еще подтверждающее его слова – кого-то еще, – но так и не вернулся. А прошло уже десять лет.

– Почему Кагура нам об этом не рассказывала?

– Тетя сказала, что Кагура не любила вспоминать об этом, хотя приезжала несколько раз в Аокигахару на поиски отца.

Келли вздохнула.

– А теперь она тоже пропала. Даже не знаю, что и думать об этом. Перед ее отъездом не произошло ничего странного, верно? Тетя говорит, что в Аокигахаре легко заблудиться. Якобы GPS-навигаторы и сотовые телефоны там не работают. И, насколько я могу судить, лес довольно большой. Тарк, ты меня слушаешь?

Слова Келли натолкнули меня на мысль.

– Прости, что ты сказала?

– Серьезно, Тарк? Я тут болтаю без умолку, а ты и слова из того, что я сказала, не слышал... Эй!

Кузина сердито посмотрела на меня, когда я сфотографировал ее на телефон.

Из-за вспышки Келли выглядит бледной как полотно, хотя это не скрывает ее яростного взгляда. Посмеиваясь, я показал ей снимок.

– Шучу, я слышал каждое слово, – заверил я. – Теперь моя очередь посоветовать тебе успокоиться. Искупайся в горячем источнике, например.

– Может, так и сделаю, – улыбнулась мне Келли. – Мне не помешает отмокнуть. При условии, что ты пообещаешь больше не листать эти старые книги и отправиться в кровать.

– Обещаю. Можно попросить тебя об одолжении?

– О каком?

– Если, ну, знаешь, со мной что-нибудь случится – в самом что ни на есть гипотетическом смысле, – ты сделаешь все, что в твоих силах, чтобы найти...

Прежде чем я успеваю закончить, Келли бросается ко мне и зажимает мой рот рукой.

– Ни в коем случае, – категорически заявила она. – Я отказываюсь что-либо делать за тебя, Тарквиний Хэллоуэй. В прошлый раз, сказав что-то подобное, ты пытался себя заколоть, а я провела неделю в больнице. Так что лучше тебе беречь себя и не делать глупостей. Потому что я больше не собираюсь тебя выручать. Понятно?

Я пробормотал «да» сквозь ее пальцы и поднял руки в знак капитуляции.

– Отлично. Теперь из-за тебя мне хочется выпить чего-нибудь покрепче.

– И мне тоже? – надеждой спрашиваю я.

– Нет.

– Злючка.

– Не моя вина, что ты несовершеннолетний.

– Какой была и ты еще пару месяцев назад.

– Знаю. Разве не здорово?

– В последнее время ты смахиваешь на настоящую алкоголичку, Келли.

– Заткнись.

Я продолжал улыбаться, пока она не ушла. После этого опустил взгляд на телефон в своей руке и сделал селфи. Окику смотрит на меня так, словно уже знает, что я задумал.

На экране появляется фотография. Возможно, я догадывался, что увижу, потому что совсем не удивился.

– Чего и следовало ожидать.

Прислушавшись к собственному совету, я сбросил одежду и вошел в горячий источник. Тепло воды противоречит пронизывающему холоду ночи на моей коже.

Я нашел удобное местечко и, погрузившись в воду по шею, закрыл глаза, размеренно дыша. Я был не уверен, когда вернусь сюда... если вообще вернусь. Открыв глаза, я обнаружил Окику притаившейся у края источника. Она отвернулась, когда я раздевался, но теперь смотрела на воду с печалью, которая передалась и мне.

– Ки, ты тоже можешь окунуться, если хочешь.

– Это неприлично.

– Будь это неприлично, источник не называли бы общим. Давай же.

Несмотря на показательную смелость, я все же отворачиваюсь и жду всплеска, которого так и не прозвучало. К тому времени, как я понял, что призраки не создают рябь, Окику, все еще полностью одетая, уже оказывается в источнике. Поднимающийся пар застилает мне глаза, так что я могу разглядеть лишь копну ее волос у самого дальнего края.

– Прости, Ки, – проговорил я.

– За что?

– Ты видела мою фотографию. Знаешь, что это означает.

– Никогда не поздно что-то изменить.

Проходит еще минута, прежде чем я говорю:

– Ты точно больше не злишься на меня?

– Это не имеет значения.

– Знаешь, когда девушки говорят так, это значит, что они все еще злятся.

Она не ответила.

– Окику, можешь мне кое-что пообещать? Обещай, что поговоришь со мной прежде, чем кого-то убьешь. Я бы предпочел быть в курсе того, что ты чувствуешь к этому тягу, чтобы я мог поискать альтернативные варианты. Ну, например, начал бы держаться подальше от парня и, что важнее, не выступал бы против него публично.

– Ты мне не доверяешь?

В ее сухом тоне сложно было уловить какие-либо эмоции, но я знал, что моя просьба задела ее.

– Не говори глупостей, Окику. Я доверяю тебе свою жизнь, но в этом-то и проблема. Из-за случившегося мы едва не оказались в центре всеобщего внимания, а это последнее, что нужно делать, чтобы нас не поймали. Ну, чтобы не поймали меня. Ты за пределами правовой юрисдикции. Понимаешь, о чем я?

– Зачем ты это делаешь?

– Ну, убийство человека из-за предположения, что он может причинить кому-то вред...

– Нет. Почему защищаешь его, если его смерть тебя совсем не тронула?

Окику всегда знает, как перейти к сути.

Я погрузился под воду и пустил пузыри, прежде чем вынырнуть.

– Ты права – его смерть меня не задела, но именно поэтому я и чувствую себя виноватым. Мы не можем позволить эмоциям руководить нами. Мы и так нарушаем закон всякий раз, когда расправляемся с одним из убийц. Давай не будем добавлять в список еще и тех, кто может стать убийцей в будущем, потому что тогда в мире останется не так много людей. Так... мы не должны походить на них, понимаешь?

– Это предотвратило бы гибель невинных людей.

– Даже если так. – Я прикрыл глаза. – Прости, Ки.

На этот раз ей требуется больше времени, чтобы ответить.

– Я понимаю.

– Хорошо. А теперь давай обнимемся и забудем об этом.

– Нет.

– Не стесняйся. Из-за пара я едва тебя вижу. О, может, лучше мне самому подойти.

С шумным плеском я двинулся в ее сторону, но к тому времени, как добрался до места, Окику уже вылезла из источника и теперь качала головой в ответ на мой ярый энтузиазм.

– Давай же, – смеясь, уговаривал я, но она, проигнорировав меня, исчезла в комнате.

Без Окику в источнике быстро стало скучно, поэтому через несколько минут я вылез из воды, надел свежую юкату и забрался на футон.

Взяв телефон, я пристально посмотрел на свою фотографию. Свернувшаяся калачиком на полу Окику наблюдала за мной. Ничто не выползает из снимка. Не скручивается вокруг моего лица, как на фотографии Кагуры. Не двигается.

9. Деревня

Я не представлял себе масштабов поисковой группы, пока мы не прибыли к подножию горы Фудзи, недалеко от входа в Аокигахару. Вокруг было полно людей, в основном полицейских и волонтеров. Здесь же толпились репортеры, среди которых было много иностранцев, и приставали к полицейским с расспросами. Полагаю, СМИ всегда наготове на случай каких-либо изменений.

Некоторые из журналистов бросились было к нам, но их оживление сошло на нет, когда мы присоединились к ожидающим указаний волонтерам.

Не в силах скрыть свое беспокойство, я переминался с ноги на ногу. Не люблю репортеров, хотя стоит признать, что причиной тому мой прежний опыт. Окику же менее предвзята. Она скользила между делающим доклад журналистом и его оператором, и под звуки его непрерывной болтовни заглянула в объектив. Уверен, зритель, хоть немного склонный к спиритуализму, получит от этой передачи особое удовольствие.

Я почти не спал. Проснулся рано утром и перечитал дневник и заметки к «Книге неестественных изменений» столько раз, что, уверен, мог бы процитировать их дословно. Но усталости я не ощущал. Честно говоря, что-то на этих страницах не давало мне покоя, но я не знал, что именно. Поэтому-то и чувствовал себя не в своей тарелке.

Тетушка, после того как подвезла нас, потребовала пообещать, что мы обязательно сообщим ей, как только что-нибудь узнаем. Сая, которой в ее возрасте тоже не следовало бродить по лесам, решила составить тетушке компанию.

– Я не думала, что здесь будет так много людей, – призналась Келли, оглядываясь по сторонам.

– Да, но ничто так не мотивирует, как кабельный телеканал, который дышит вам в затылок, потому что вы потеряли звезд реалити-шоу, что приносит неплохой доход.

– Но это же хорошо? Не думаю, что поиски были бы такими же активными, если бы пропала только Кагура.

Я напомнил, что охотники за призраками – единственная причина, по которой Кагура вообще пропала, так что в доводах Келли не было никакого смысла.

Один из ответственных добровольцев призвал всех к вниманию, чем пресек возражения Келли. Наверное, ей лучше не знать о моем искаженном фото. Я и сам не знал, что оно означает. Я вспомнил присланный Кагурой снимок, на котором ее лицо было так же изуродовано, как и мое, а у большинства ее спутников отсутствовали головы.

Не знаю, как трактовать увиденное, но почти уверен, что отсутствие голов подразумевало, что эти люди мертвы.

Я нервно дернул за лямки рюкзака. Сегодня утром я пробрался в комнату Кагуры и стащил все необходимое. Я планирую извиниться, если – когда – найду ее, но от этого не чувствую себя менее виноватым. Я думал, что Келли заподозрит неладное, потому что у нее будто бы срабатывает шестое чувство всякий раз, как я что-нибудь замышляю. Но и другие взяли с собой рюкзаки, так что моя кузина ничего не заметила.

Волонтеры делятся на небольшие группы, каждую из которых возглавляет по крайней мере один знакомый с Аокигахарой человек. Японский Келли не так хорош, как мой, поэтому я перевожу указания, пока координатор продолжает бубнить.

– Держитесь отмеченных дорожек. Их не так много, поэтому не забывайте следить за тем, где ваш партнер. Не уходите далеко, чтобы не потерять из виду свою группу. Если заметите что-то необычное, позовите других, прежде чем выяснять, что это.

Как мы узнали, большинство местных жителей называют Аокигахару «Дзюкай», что буквально означает «Море деревьев». Несмотря на поток туристов, которые приезжают сюда каждый год, мало кто решается зайти в лес, полагая, что в нем прячутся демоны и духи.

Лидер нашей группы также напоминает о других возможных опасностях. Каждому выдают свисток, который нужно повесить на шею на случай, если понадобится позвать на помощь. В процессе поисков мы можем заблудиться или пораниться, а также, что пугает меня больше всего, обнаружить трупы. Полагаю, мрачная репутация Аокигахары возникла не на пустом месте.

Еще стоит раннее утро, когда нашей группе разрешают войти в Аокигахару. Лес довольно обманчив, поскольку в нем присутствуют все признаки популярных туристических маршрутов: узкие, но ухоженные пешеходные тропы, усыпанные удивительным количеством мусора, не говоря уже о полосках скотча, обмотанных вокруг стволов деревьев. Лидер пояснил, что туристы используют их как ориентиры. Позже один из волонтеров шепотом рассказал нам, что некоторые полоски были оставлены теми, кто пришел сюда покончить с собой, – на случай, если они передумают. Это открытие приводит Келли в ужас.

Через несколько миль любое напоминание о цивилизации исчезает. По твердой лесной подстилке стелются корни, о которые запросто можно споткнуться, если не смотреть под ноги. Хоть мы и не в помещении, деревья все же вызывают чувство клаустрофобии. Сражающиеся друг с другом за каждую каплю света, они жадно тянутся к солнцу, и этот эгоизм растет по мере того, как мы углубляемся во все более темный лес.

Царящую здесь тишину нарушают лишь шаркающие шаги и хруст сухих веток. Время от времени волонтеры перекликаются друг с другом, а собаки-спасатели, обследующие те же окрестности, что и мы, начинают лаять. Но здесь не слышно ни пения птиц, ни бегающих белок. Нам говорят, что в «Дзюкае» очень мало диких животных. Кажется, в этом месте не растет ничего, кроме деревьев.

В глубине леса нет ни дорог, ни расчищенных тропинок. Иногда, чтобы продолжить путь, нам приходится взбираться на высокие выступы или съезжать по крутым склонам. И всегда остается возможность подвернуть лодыжку, оступившись о какой-нибудь корень или камень.

И все же лес прекрасен. Даже во время депрессии я слишком люблю себя, чтобы всерьез задумываться о конце жизни, но могу понять, почему это место кажется некоторым особенно притягательным в тяжелые моменты. В «Дзюкае» есть что-то благородное, долговечное и величественное.

Восхищение природой проходит, как только я их увидел. Духов. И призраков, что сразу лишили меня спокойствия. С посеревшей кожей и открытыми глазами, они свисали с ветвей, слонялись у стволов и наблюдали за мной, когда я проходил мимо. Не знаю, какими людьми они были при жизни, но после смерти казались блеклыми и незначительными.

Окику следила за ними, но не предпринимала никаких действий. Они не те, на кого она охотится. Призраки не нападали на нас, потому что, как подсказывало чутье, большинство из них не склонны к насилию. Единственные жизни, которые они были способны отнять, принадлежали им самим.

Меня не пугали их опухшие лица, искаженные от веревок, на которых они повесились, или от передозировки снотворного, которое они приняли. Если честно, я ощущал лишь не отпускающую грусть. Я мог лишь посочувствовать их беспомощным страданиям. Эти люди покончили с собой в надежде отыскать в смерти тот смысл, который не смогли найти при жизни. Но в этом месте нет ничего, кроме сожаления и тоски.

А еще зуда, легкого, едва ощутимого. Что-то в этом лесу притягивает смерть. Заманивает несчастных жертв своим странным зовом, а затем, получив желаемое, оставляет их гнить. Своего рода венерина мухоловка для человеческих душ.

Что-то не так: внезапно лес перестает казаться таким уж привлекательным и величественным, как когда мы приехали.

Поблекшие призраки низко кланяются проплывающей мимо Окику, а она лишь кивает в ответ. Многие также склоняют головы и передо мной.

Я судорожно сглотнул.

– Что такое? – прошептала Келли, дергая меня за руку.

Правда лишь усугубит ситуацию. Меньше всего я хочу, чтобы Келли начала сходить с ума от беспокойства в этом затерянном месте. Поэтому я ответил:

– Ничего. У меня просто мурашки по коже от этого леса.

– Даже не знаю. – Келли огляделась по сторонам. – Если бы не все эти истории о самоубийствах, я бы сказала, что здесь довольно красиво.

– Вот так этот лес и затягивает.

Кузина бросила на меня странный взгляд, но не стала ни о чем допытываться.

С другой стороны леса раздались крики, а волонтеры начали перешептываться.

– Кажется, одна из собак нашла тело, – перевел я для Келли, чувствуя, как от страха сжимается сердце.

Проходит еще несколько напряженных минут, прежде чем нам сообщают: это тело неизвестного туриста – скорее всего, покончившего с собой.

Поиски возобновляются, прервавшись только на короткий обеденный перерыв. По моим подсчетам, мы прошли около трех километров по ближайшей туристической тропе, но так и не нашли никаких признаков Кагуры или кого-либо из съемочной группы. Нам разрешили вести поиск только до пятикилометровой отметки, а остальную часть леса площадью 3500 гектаров исследуют более опытные специалисты. Чтобы охватить всю территорию – если это вообще возможно, – потребуются недели, а возможно, и месяцы. Сомневаюсь, что Аокигахара когда-нибудь будет полностью исследован. День клонится к концу, и надежда на то, что Кагура все еще цела и невредима, гаснет, как солнце.

В четыре часа дня добровольцы прекращают спасательные работы. В определенных районах «Дзюкая» уже слишком темно, а некоторые поисковые группы сообщали о местах, где из-за скопления деревьев царит непроглядная мгла.

Мы с Келли смертельно устали: одежда испачкалась, а руки были покрыты царапинами и синяками из-за постоянного лазанья и скольжения по выступам. Я вспотел, мышцы болели от напряжения и таскания тяжелой сумки. В конце концов, брать с собой рюкзак оказалось плохой идеей.

– Мы вернемся завтра, – сказала как всегда настроенная оптимистично Келли. – К тому же полиция и спасатели продолжат поиски, так что, возможно, они на что-нибудь наткнутся.

Остальные члены нашей группы уже уходят, опустив головы и глядя себе под ноги.

– Конечно, – отозвался я, хоть на сердце и неспокойно.

Когда Келли отвернулась, всего в нескольких футах от того места, где мы стояли, я заметил нечто, почти скрытое листвой.

– Эй, Келли, смотри. – Я присел, чтобы рассмотреть находку получше, и радостно вскрикнул. Передо мной лежала портативная видеокамера: немного потрепанная, но все еще целая. Ее мог уронить неосмотрительный турист, помешанный на дорогих безделушках, но туристы не забираются так далеко. Так что камера, должно быть, принадлежала кому-то из команды «Охота на призраков».

– Келли, я кое-что нашел! – снова крикнул я, но кузины нигде не было видно. Она ушла. Как и все остальные. Я оказался совсем один. Даже призраки исчезли.

Вот черт.

– Эй, есть здесь кто-нибудь?

Мой голос, громкий, но беспомощный против сгущающейся темноты, эхом отдается от деревьев. Ощущая подступающую панику, я снова позвал на помощь, но никто не ответил. Вокруг ни души. Я схватился за свисток, но и его пронзительный зов остается неуслышанным.

Вот черт. Вот черт. Вот черт. Вот черт.

– Окику?

Стоило ей появиться, как меня охватило облегчение. Окику никак не отреагировала, когда я бросился вперед, чтобы обнять ее. Хотя взгляд впалых глаз казался испуганным.

– Где все, Ки?

Она качает головой.

– Келли стояла буквально в трех футах от меня. Она не могла просто исчезнуть...

– Здесь что-то есть.

– Что-то хорошее или плохое? – уточнил я.

Окику бросила на меня красноречивый взгляд.

– Конечно же. Зачем я вообще спрашивал? – Я осмотрелся. Солнечный свет стремительно мерк, поэтому нужно срочно что-то предпринять, пока не стало слишком темно, чтобы что-либо разглядеть. Не говоря уже о том, чтобы найти Келли и остальных.

Позабыв о том, какой обузой казался тяжелый рюкзак, я опустился на землю и нашел в нем фонарик. Включив его, я нервно шарю лучом по деревьям в поисках еще каких-нибудь признаков жизни. Но кроме меня и Окику, которая, строго говоря, вообще далека от всего живого, вокруг никого нет.

Теперь темнота не подкрадывается, а обрушивается на меня, точно меткий удар по голове. Но что действительно пробирает до костей, так это внезапно наступившая тишина, которая отличается от обычной. Возникает ощущение, что здесь больше никого не должно быть... но кто-то все же есть. Я с трудом сглотнул и, стараясь, чтобы мой голос не сорвался на визг, спросил:

– Ты знаешь, куда идти, Окику?

Она колеблется.

– Здесь что-то есть, – повторяет она очень тихо. – Что-то блокирует мои чувства. Мы можем бесконечно бродить по лесу, которому не видно конца. Но я чувствую что-то. Прямо здесь.

– Похоже, у нас нет выбора.

Я взял Окику за руку. Обычно я так не делаю, ведь она избегает физического контакта, но на этот раз после секундного колебания она все же сжимает мои пальцы.

Благодаря свету фонарика я не спотыкаюсь, но без тропинки продвигаться вперед получается невероятно медленно. Я проверил телефон, но пока мы не выберемся из леса, он не более чем дорогое пресс-папье, поскольку связи нет. Даже время смартфон показывает неправильно. Цифры искажаются: сначала 7:00 вечера, затем 8:31 утра, а затем 76:92, пока на экране не появляется то, что, как я могу только предположить, является кодом какой-то ошибки.

Мое беспокойство растет с тех пор, как я упустил из виду Келли. Теперь, после фокуса с моим телефоном, оно достигает высшей точки.

Окику – единственный компас, указывающий мне путь. Она безошибочно выбирает направление, никогда не сбиваясь с дороги, а я нахожу утешение в ее уверенности. Я крепче сжал ее руку. Такое чувство, что мы идем уже несколько часов, но призрак не отпускает меня.

Наконец мы оказываемся на поляне, и я спотыкаюсь от увиденного.

Перед нами деревня.

Деревня, которая, похоже, уже некоторое время заброшена. Деревянные ворота расколоты в нескольких местах, как будто в них врезалось что-то большое, вселяющее ужас. Мы вышли из плотных зарослей деревьев, но маленькую деревушку, словно вечерний плащ, окутывает густой туман.

– Окику, это Айтоу? – прошептал я.

Окику нахмурилась. Она тоже не знает, что именно перед нами, но точно уверена в том, что мы здесь не одни.

Мне страшно, но я не вижу другого выбора. Поэтому, перешагнув через сломанный барьер, я ступаю на неровную тропинку. Это все же лучше, чем бродить по джунглям. Если Кагура здесь, если кто-то из команды охотников за привидениями здесь, я найду их.

Хочется закричать в надежде, что меня кто-то услышит, но осторожность закрывает мне рот. Лучше не шуметь. В таком месте не стоит привлекать к себе внимание.

По обе стороны тропинки выстроились дома, но ни в одном из них нет признаков жизни. Все выглядит действительно заброшенным, и единственное цветовое пятно, которое я вижу, – блеск золота впереди. Вдалеке виднеется что-то вроде храма с изогнутой крышей и колоннами. Это строение кажется мне знакомым, хотя в данный момент я не понимаю почему.

Но лучше всего начать поиски ответов с видеокамеры, которую я прихватил с собой. Теперь, когда мы выбрались из леса, стоит проверить, если ли на ней какая-то запись. Я присел на корточки у каменной скамьи, что стояла рядом с ближайшим домом. Окику тем временем медленно кружилась на месте, осматривая все, что нас окружало.

Я нашел кнопку, и камера включилась. Прокрутив меню, чтобы получить доступ к данным, я обнаружил всего четыре записанных видео. Выбрав самое первое, я нажимаю «Воспроизвести», на экране появляется Кагура. Она сидит на стуле и выглядит на удивление взволнованно. Напротив нее Гаррик Адамс.

– Не нервничайте, – сказал он.

Кагура пытается улыбнуться.

– Простите. Я не привыкла, чтобы меня снимали.

Приятно слышать голос друга, глубокий и теплый, даже на записи.

– Все в порядке. Не обращайте внимания на камеру. Представьте, что я просто задаю вам вопросы.

– Интервью, – слышится другой голос за кадром, – через три... два... один и начали!

– Мисс Кино, не могли бы вы рассказать нам побольше об этой деревне?

– Об Айтоу, как и о ритуалах, которые, как поговаривают, практиковали ее жители, известно немного. – Кагура прочистила горло. – Согласно исследованиям моего отца, каждые три года в Айтоу проводилась церемония. Отбирали девушек, дабы очистить предполагаемые врата ада и умилостивить находящихся там духов. Какие роли отводились девушкам, не совсем ясно, но мой отец полагал, что их приносили в жертву.

– Откуда такие выводы? Ни в одном известном источнике мне не удалось найти тому подтверждений. Вы и сами это признавали.

В голосе Кагуры появились оборонительные нотки.

– Мой отец был очень скрупулезным человеком. Он тщательно изучил практику оммедзи того времени и нашел воспоминания современников Хироси Микаге, экзорциста, который, как считается, основал Айтоу. Их труды подтверждают, что ритуал, о котором идет речь, закрывал врата ада. Микаге и сам писал об этом, и думаю, мой отец прочитал те немногие работы, что дошли до нашего времени.

– Сохранил ли ваш отец какие-либо записи Микаге?

– Если и сохранил, я не нашла их среди его вещей.

– Мог ли ваш отец каким-то образом принять за этот ритуал многочисленные смерти в Аокигахаре? – уточнил Адамс.

Кагура, все еще обиженная тем, что исследования ее отца ставятся под сомнение, покачала головой:

– Такого не может быть.

– Почему нет? Это кажется возможным.

– Не дави на нее, Гаррик. – Откуда-то донесся голос Стивена Райли, в котором тоже слышится раздражение. – Почему вы так думаете, мисс Кино?

– Духи в «Дзюкае» – следствие ритуала открытия врат, а не его причина. Деревня возникла задолго до большинства смертей. Что-то в лесу... получает удовольствие от них, и это влияет на многих, кто осмеливается в него войти. Хотя ритуал был достаточно известен среди оммедзи того времени, о его деталях, насколько я знаю, никогда не писали. Похоже, его хранили в секрете, чтобы помешать всем желающим открыть врата.

– Расскажите побольше о том, как заключались браки в Айтоу. Есть ли какие-нибудь доказательства того, что девушек приносили в жертву?

– Брак между деревенским парнем и избранной девушкой считался частью ритуала открытия врат. Он должен был защищать пару от злых духов, с которыми они могли столкнуться, покидая деревню.

– Несколько лет перед ритуалом каждую девушку держали в затворничестве. Навещать ее позволялось только суженому. Мой отец считал, что таким образом пытались укрепить связь между ними, дабы их души не вернулись в деревню в поисках мести.

– То, что девушек приносили в жертву, хранилось в строжайшем секрете. После ритуала ни одну из избранных больше не видели. Мой отец сомневался, что жители деревни вообще знали правду. Они считали, что после свадьбы и проведения ритуала пару отсылали из деревни. Так Айтоу оставалась защищенной от несчастий еще на три года, после чего приходилось проводить новый ритуал.

– Откуда ваш отец узнал эти детали?

– И снова – я не знаю.

– Вашему отцу удалось выяснить цель этих ритуалов?

– Целью могло стать простое желание обеспечить хороший урожай. В тридцатые годы в Японии царил великий голод Тэмпо, и многим нечего было есть.

– Звучит ужасно.

– Людьми жертвовали и за меньшее.

– Существуют ли доказательства того, что кто-то из жителей деревни противился этому?

– Только намеки, описанные в дневнике, который нашел мой отец. Урожай в Айтоу всегда был обильным, так что жители деревни, вероятно, верили, что причина тому – ритуалы.

– Обнаружил ли ваш отец что-нибудь еще?

– У него была приблизительная карта самой деревни. Не могу поручиться за ее точность, но на некоторых домах были указаны фамилии... Всего их семь. Считалось, что это семьи семи девушек, которые были принесены в жертву, и... подождите. – Кагура замолчала, бросив взволнованный взгляд в камеру. – Мне показать копию карты прямо сейчас? Или ваши люди добавят ее позже?

– Мы вставим ее позже, – с улыбкой ответил Гаррик. – Если не возражаете, перед тем как отправиться в путь, мне хотелось бы сделать копию для каждого члена группы. Возможно, карта неточная, но это лучшая зацепка, что у нас есть. – Теперь Гаррик тоже посмотрел в камеру: – Этого достаточно, Джерри?

– Думаю, да, – ответил кто-то еще, и видео заканчивается.

Туман стал гуще, и я поежился от холода. Прежде чем я успел выбрать следующий видеофайл, шипение Окику вынудило меня поднять глаза. Сжимая кулаки, она смотрела куда-то вдаль, явно готовая к атаке.

В нашу сторону ползло ужасное, омерзительное существо. Длинные черные волосы закрывали лицо, а пальцы заканчивались не ногтями, а обрубками костей. За ней волочились остатки кимоно, что сползло с плеча, на котором совсем не осталось плоти.

Я не стал ждать, когда тварь доберется до нас и заведет разговор, а, схватив рюкзак и видеокамеру, помчался в дом.

– Ки!

Окику оказалась рядом, когда я ворвался в помещение и достал офуду, которую прихватил из комнаты Кагуры. Последнее, что я услышал, прежде чем захлопнуть за собой дверь, – это стон ползущей женщины. По безмолвной деревне разнесся отчаянный крик, молящий о крови.

10. Глаз

Поначалу я беспокоился, что офуда не протиснется между ширмами-седзи, разделяющими комнаты, но она без труда встает на нужное место. Талисман скорее баррикада, чем оружие, но, по крайней мере, он помешает призракам последовать за мной. Тут я осознал, что офуда также может помешать нам с Окику выйти отсюда... а я определенно этого не хочу.

Комната, в которую я ворвался, – безопасное убежище, и, насколько я могу судить, без призраков. Помещение, пахнущее сухим сеном, скудно обставлено: только несколько гниющих циновок, сломанный стол и выцветшие свитки на стенах. Маленькая, запылившаяся, но на удивление хорошо сохранившаяся кукла в кимоно сидит на том, что, скорее всего, было семейным алтарем для богослужений.

Мне даже негде спрятаться, если откуда-то покажется еще один дух. Я забился в дальний угол, на случай если существо все еще ползает поблизости. После чего достал диктофон и выпотрошенную куклу, потому что не хочу рисковать.

Что-то скребется в дверь. Я вижу, как по ширме движется тень, в тонкую стенку упирается рука, на которой вырастают когти. В намеренном скрежете слышится явная злоба.

«Я знаю, что ты здесь, – сказал он мне. – Знаю, что ты здесь, и офуда лишь временное неудобство, которое я совсем скоро преодолею».

Царапанье прекращается. Несколько секунд тень не двигается.

Я чувствую, как существо смотрит на меня через полупрозрачную перегородку.

Затем оно уползает: его силуэт медленно исчезает из виду.

Я, готовый включить запись, если существо вдруг передумает, по-прежнему направляю куклу на ширму.

Все это время Окику молчит, но краем глаза я заметил, как напряжены ее плечи, как она упирается костяшками пальцев в пол, чтобы при необходимости нанести удар. Когда еще несколько минут ничего не происходит, она расслабляется и садится, поджав под себя ноги. Я тоже успокаиваюсь и в изнеможении опускаю куклу.

– Что это, черт возьми, было, Ки?

– Блуждающий дух.

В отличие от призраков, на которых мы охотились, об этих Окику говорит без злобы, жажды расправы или нетерпения. Погруженная в свои мысли, она нахмурилась.

– Сколько их?

– Много. Но есть и другие. Другие вещи. Сосуды. Куклы.

– Куклы?

– Я... Трудно сказать наверняка. Но я все равно их чувствую.

Я снова роюсь в рюкзаке и достаю все, что взял из комнаты Кагуры: дюжину офуд и дюжину деревянных кольев, каждый около трех дюймов. Затем я проверяю остальные припасы: диктофон, двух кукол, набитых рисом, набор для шитья, перочинный нож, две бутылки (одна с питьевой водой, другая – с соленой), фонарик, запасные батарейки и аптечку скорой помощи, которую раздали волонтерам утром. В аптечке находится еще один набор для шитья, бинты, немного мази и маленькая ручка. Теперь причина, по которой я надрывался весь день, очевидна. Теперь я благодарен судьбе за то, что догадался прихватить с собой такую ношу.

Я засунул офуду в передний карман рюкзака, чтобы при необходимости быстро ее достать, а учитывая мое везение, такая необходимость точно возникнет. Прячу диктофон в правый карман, делаю быстрый глоток воды, после чего складываю все вещи обратно в рюкзак, оставив себе только фонарик и один из кольев. Кагура не говорила, как именно следует его использовать, но я видел достаточно сериалов про вампиров, чтобы самому догадаться.

Кукла на алтаре все еще смотрит на меня. Становится жутковато, так что я поворачиваю ее лицом к стене.

Закончив, я сел и проверил видеокамеру. Я не собирался выходить из укрытия, пока не буду хотя бы на восемьдесят процентов уверен, что существо снаружи переключило свое внимание на другую жертву. Окику, все еще погруженная в свои мысли, тоже не двигается с места.

Я решил посмотреть второе видео.

Адамс улыбается в объектив.

– Аокигахара, – начал он, – один из самых красивых лесов Японии, но в то же время и один из самых трагичных. – В объективе мелькает знакомый ряд деревьев и тропинки, по которым я проходил ранее. – Смерти, случившиеся в этом лесу, подробно задокументированы. Здесь были зарегистрированы сотни смертей, и с каждым годом их число только растет.

Но совсем иначе дело обстоит с деревней Айтоу, что якобы притаилась в окрестностях Аокигахары. В современных документах или личных записях о ней ни слова. Сохранилось очень мало свидетельств, подтверждающих, что она действительно существовала. Если Айтоу не вымысел, то она очень тщательно хранит свои секреты.

За этим следует пауза, после которой голос Адамса звучит куда более расслабленно.

– Что думаешь, Генри? Достаточно убедительно, чтобы добавить в выпуск?

Камера перемещается на одного из членов съемочной группы.

– Это я пишу тексты, Адамс. Так что перестань делать мою работу. – Слышится приглушенный смех. – Но да, звучит неплохо. Попрошу Джейкобса просмотреть это для следующей публикации.

Камера снова перемещается, и мое сердце подпрыгивает, когда она фокусируется на стоящей в стороне Кагуре.

– Куда теперь, мисс Кино?

– Точного местоположения я не знаю, но нам нужно углубиться в лес. Боюсь, карта моего отца нарисована очень грубо... в основном наугад.

– Это лучше, чем ничего, мисс Кино, – заверил мико тот, кто держал видеокамеру. – У всех есть копия карты, ребята?

В ответ раздался хор подтверждающих возгласов.

– Честно говоря, я многого не ожидаю, – заметил Адамс. – В крайнем случае, если отыскать деревню не удастся, попытаемся вызвать лесных духов. Но кто знает, да?

– Да, – пробормотал я, – кто ж знал?

Видео длится еще десять минут. Хотя из него мне мало что удается узнать. Во время путешествия съемочная группа в основном молчит, лишь Кагура несколько раз предупреждает, как действовать в тех случаях, когда местность оказывается особенно труднопроходимой. Когда камера не двигается, она, как правило, задерживается на Кагуре, которая время от времени останавливается, чтобы взволнованно оглядеться.

Стивен Райли почти все время находится рядом с ней, поддерживая беседу и указывая на что-то, не охваченное объективом. Украдкой, когда Кагура не видит, он бросает на нее взгляды, и по выражению лица мужчины я могу сделать вывод, что мико ему нравится. Тихие смешки за кадром подсказывают, что об этом известно и оператору.

Только когда видео подходит к концу, я замечаю призрака.

Меня поразило то, что, как и Окику, она очень молода. Однако, в отличие от моей подруги, ее глаза полны безумия, а губы, растянутые в улыбке, обнажают почерневшие зубы. Кожа призрака бела, как бумага, а короткие волосы подстрижены в стиле кукол кокэси^[30]. Она одета в тяжелое церемониальное кимоно, шелковистый шлейф которого волочится за ней по земле.

Мое внимание привлекли ее брови: они были сбриты, а на их месте теперь виднелись каплевидные мазки туши. Насколько я помню из прочитанных книг, этот придворный обычай называли «хикимаю». Подобная практика была популярна среди благородных дам, хотя к началу эры Мэйдзи сошла на нет.

Призрак издает пугающий, завывающий звук. Я в ужасе наблюдаю, как он запрокидывает голову и бросается к Кагуре.

Именно в этот момент видео обрывается.

– Да чтоб тебя! – Я лихорадочно включил следующий ролик, но, похоже, мое беспокойство было излишним.

– Мы нашли ее! – В голосе Адамса слышится волнение. Кажется, никто не заметил призрака, которого я видел в предыдущем ролике. Я вздохнул с облегчением при виде Кагуры, которая замерла рядом с Адамсом.

– Боже мой, мы действительно ее нашли!

Они наткнулись на деревню. Надежда боролась с растущим во мне отчаянием. Кагура и съемочная команда, должно быть, где-то поблизости, но это также означает, что они могли столкнуться с блуждающим призраком.

– Не могу поверить, – услышал я, как шепчет Кагура по-японски.

Остальные слишком поглощены ликованием, чтобы заметить охватившую мико тревогу.

– Невероятно, – говорит Стивен Райли. – Мы действительно нашли легендарную деревню Айтоу. Место, которое никто не видел более ста лет. Это почти как... как своего рода Эльдорадо для охотников за привидениями. Просто феноменально.

– Здесь царит именно та атмосфера, которую и стоило ожидать: жуткий туман и бесконечные ряды заброшенных домов, – замечает кто-то за кадром. – Идеальное место, чтобы поговорить с призраками.

– Пожалуйста, остановитесь. – Камера возвращается к Кагуре, которая явно напряжена. В каждой руке она держит по деревянному колу. – Пожалуйста, прошу вас, помолчите. Здесь опасно.

– Опасно? Лично я не вижу ничего опасного, мисс Кино. Здесь никого не осталось.

– Это не имеет значения, – настаивает Кагура. – Пожалуйста, держитесь поблизости и делайте, как я говорю. Здесь все еще обитают духи. Не стоит их злить.

– Кагура... – начал Райли.

– У нас нет времени, Стивен! Мы должны немедленно найти кукол и изгнать призраков. В записях моего отца говорится, что это единственный способ. Не гневите духов!

– Мисс Кино, – возмутился Адамс, – наш бизнес основан на том, чтобы выводить призраков из себя. Мы идем на этот риск каждый раз, когда отправляемся в такие места, как это.

Но стоит ему произнести эти слова, как в воздухе раздается испуганный крик. Камера перемещается на одного из членов съемочной группы, который теперь дрожит на земле.

– Франц исчез!

– Что? Но он только что стоял...

– Я видел ее. Видел, как она вынырнула из тумана и утянула его за собой. – Мужчина поднимает руку, и камера следует в указанном направлении, прочь от деревни. Но лес уже не видно в бесконечном водовороте тумана, такого густого, что на нем можно было бы танцевать чечетку. – Боже мой, она утащила Франца!

– Бегите! Бегите к храму!

На этот раз страх в голосе Кагуры не остается незамеченным. Мужчины спасаются бегством, камера подпрыгивает так, что просмотр записи вызывает головокружение.

Затем в объективе снова появляется Кагура, которая осталась позади, чтобы встретиться с притаившемся в тумане призраком. За несколько секунд до конца ролика я вижу, как что-то поднимается у нее за спиной. Я ставлю запись на паузу, чтобы получше рассмотреть существо. Это не девушка из предыдущего видео. Призрак смотрит в сторону, поэтому я могу лишь сказать, что его волосы длиннее, а голова расположена под неестественным углом. Мои надежды рушатся. Кагуре пришлось противостоять этому духу?

Я просматриваю последнее видео. Сначала экран остается черным, будто с объектива не сняли крышку. Но затем в поле зрения появляется мужчина. Я предполагаю, что именно он все это время держал камеру. По бледному лицу течет кровь, хотя я не понял, принадлежит ли она ему или кому-то другому. Мужчина хрипит, будто ему трудно дышать. Не знаю, где он. Камера с трудом фокусируется на окружении. Кадр выглядит серым и размытым.

– Если кто-нибудь... у-увидит это, пж-пж-пожалуйста, помогите, – с трудом выговаривает он, задыхаясь, – не позволяйте ей... не позволяйте ей забрать меня. Разгадка в храме. Храм...

Мужчина замолкает, широко раскрыв глаза. Что-то подкрадывается к нему сзади, бледные руки обхватывают лицо. На экране появляется мертвая девушка, мужчина роняет камеру, и та падает на землю. Вдалеке раздается странный булькающий звук.

Запись продолжается. Я, затаив дыхание, жду, разрываясь между ужасом за беднягу и страхом, что ничего не могу сделать. Я знаю, что уже слишком поздно. Единственное, что мне остается, – отомстить за этого мужчину и остановить забравшего его призрака.

Вскоре я уже сожалею об этой идее. Девушка снова появляется в объективе, ее лицо так близко, что я отшатываюсь от камеры и ударяюсь затылком об стену.

Это не тот призрак, который следил за съемочной группой, и не тот, что появился за спиной Кагуры. И даже не тот, ползущий, с которым я встретился снаружи. К моему удивлению, у нее те же брови в форме слезинок, та же черная, натянутая улыбка... но это явно другая девушка.

– Это не он, – шепчет призрак в камеру, а затем тянется ко мне.

Тяжело дыша, я выключаю видеокамеру. Что бы я сейчас ни чувствовал, Окику ничего не предпринимает. Ее глаза закрыты.

Из просмотренных видеозаписей я делаю три вывода. Охотники за привидениями прибыли в деревню, где сейчас нахожусь и я. В этой деревне обитают по меньшей мере четыре злых духа.

Теперь я понял, почему храм, который я увидел при входе в деревню, показался мне знакомым. Тот же самый храм был на фотографии, которую прислала мне Кагура. И если она и кто-то из мужчин еще живы, то, скорее всего, они находятся именно там.

А значит – хочу я того или нет, мне придется выйти из этого дома.

Ух.

– Здесь бродит много призраков, – прошептала Окику, будто бы почувствовав, о чем я думаю.

– Я знаю.

– Здесь бродит призрак.

– Думаю, она ясно дала это понять, когда загнала нас сюда.

– Нет. Призрак бродит по этому дому.

Меня пробирает озноб. В панике я оглядываюсь на раздвижную дверь, но офуда по-прежнему на месте. Снаружи не чувствуется зловещего присутствия духов.

Но тут раздаются глухие удары, и, похоже, шум доносится слева от меня.

Уцелевшие части и разваливающиеся обломки мебели, что осталась в доме, свалены у одной стены. Кто-то скребется за ними.

Я отодвинулся как можно дальше от шума, но Окику из другого теста – она идет прямо на звук.

– Окику...

Она игнорирует меня.

– Он безвреден, но ты должен с ним разобраться.

– С кем разобраться?

Мебель падает. Окику сметает оставшийся мусор мощным взмахом руки и открывает взору странное, похожее на кокон существо. Оно размером со взрослого человека, если бы взрослые люди сворачивались в клубок, точно гусеницы, и бились об пол в немой агонии.

– Что это такое? – в ужасе спросил я.

– Жертва, – печально ответила Окику.

– Ты...

Она покачала головой.

– Я не могу к нему прикоснуться. Зато ты можешь.

– Я? Ки, я не притронулся бы к этой штуковине, даже будь она миллионом долларов.

Миллионом долларов, который корчится на полу.

– Дерева будет достаточно.

Я опустил взгляд на кол, который все еще держал в руке.

– Пожалуйста, – голос Окику стал мягче. – Он страдает...

Я не хочу. Действительно не хочу этого делать. Но моя подруга-призрак никогда раньше не умоляла...

Я сглотнул и сделал шаг вперед. Когда я занес руку, существо издало похожее на стон звук.

Стоило мне нанести удар, как кокон раскрылся. Он напоминал хрупкий гроб из высохших ниток. Внутри оказалось нечто, похожее на молодого человека в рабочей одежде, на его лице застыло выражение неописуемого отчаяния. В тот момент, когда он исчез, кокон рассыпался в пыль. На его месте остались лишь нити, распростертые на полу, точно паутина.

– Шелкопряды, – пробормотала Окику.

Я содрогнулся. Мне известно, что многие сельские поселения были основаны для торговли шелкопрядами, но насколько большими они были в Айтоу?

– Внутри кокона был мужчина, Ки?

Она кивнула.

– Он страдал. Деревня все еще страдает.

– Но зачем кому-то так с ним поступать?

– Здесь царил голод.

– Почему ты сама его не освободила? – В моих словах слышится раздражение, но я ничего не мог с собой поделать. Мысль о существе, что убило и заманило в ловушку жителей деревни, тревожно напоминала о том, в каком именно месте мы застряли.

– Он был земным духом.

Любого другого это заявление могло бы поставить в тупик, но я понял, о чем она. Согласно у-син, китайской философии, часто ассоциируемой с фэн-шуй, определенные элементы могут подпитывать или разрушать другие. Металл ослабляет дерево, дерево ослабляет землю, земля ослабляет воду, вода ослабляет огонь, а огонь ослабляет металл. Полагаю, именно поэтому деревянный кол так хорошо справился с задачей. Теперь я понял, для чего Кагура взяла их с собой и почему настояла, чтобы каждый член съемочной группы вооружился хотя бы одним.

Мне казалось странным, что Окику избегала ползучего существа, хотя раньше никогда не сдавала позиций. Или что она попросила меня убить существо-кокон, ведь раньше всегда сама наносила смертельный удар, лишь бы этого не пришлось делать мне.

Окику стояла так неподвижно, словно боялась сломаться от малейшего шевеления. Я шагнул к ней, и она наклонилась вперед, ее хрип был болью, а не предупреждением о надвигающейся смерти. Я поймал ее, прежде чем она успела упасть. И тогда понял.

– Ки, если вокруг лишь земные духи, то ты...

Земля ослабляет воду.

– Это не имеет значения.

Хотелось бы мне, чтобы она перестала так говорить.

– «Не имеет значения», а то как же. Ты едва держишься на ногах, Ки. Если пребывание в этой деревне ослабляет тебя, тогда нам нужно убраться отсюда как можно скорее. – Я немного помолчал, пытаясь найти выход из создавшегося положения. – Послушай, не хочешь... не хочешь немного отдохнуть? Мне будет не хватать твоей компании, но это позволит тебе набраться сил.

Подруга посмотрела на меня.

– Я не шучу. У меня есть это... – Я взмахнул колом. – А еще фонарики, офуды и прочее. Давай же. Чем скорее мы найдем Кагуру и уберемся отсюда, тем скорее сможем окунуться в еще один горячий источник, чтобы вывести тебя из меня.

В ответ на мои неуклюжие попытки пошутить Окику наконец-то улыбнулась, подошла ближе и коснулась моего лица. У нее холодные пальцы, но не настолько, как клубящийся снаружи туман.

– Будь осторожен, – произнесла она, прежде чем раствориться в моем теле, и...

Она не дышит. Пытается выбраться.

Промозглые, холодные, обескровленные пальцы цепляются за безжалостный камень, и она не дышит. Ей требуется так много времени, чтобы выбраться из водяной могилы, и она не дышит. Она кричит, голоса в ее голове кричат, но ночь вокруг кажется странно тихой, безразличной, и,

больше неспособная прощать, она достигает вершины.

Ее скрюченный труп поднимается из колодца. Из горла вырываются ужасные звуки. Она не дышит. Ее пальцы, теперь ставшие когтями, с нарастающей яростью рассекают тонкий воздух, оставляя бороздки на ветру.

Первое решение, которое она принимает после смерти, – это месть. Она карабкается по стенам замка, замка, который должен что-то для нее значить, но воспоминания – роскошь, которой она больше не обладает, потому что она

не дышит. Она ищет его. Она ищет его, потому что она не дышит, а он – ее возможность отомстить.

Он смотрит в окно и плачет, когда она предстает перед ним. Несмотря на все свои недостатки, он солдат, который обнажает меч. Она пронзительно смеется, когда он вонзает лезвие в ее тело и не встречает сопротивления, потому что она не дышит. Он больше не может

прикасаться к ней.

Впервые она видит мальчика. Больше похожий на скелет, чем на юношу, он, широко раскрыв глаза, лежит на спине и дрожит. Его одежда, явно слишком большая, изрядно потрепана. Она не была его первой жертвой, и ярость

из-за того, что он не предоставил ей даже такую привилегию, только растет.

Вассал начинает

И когда все заканчивается, она...

Я опускаюсь на пол, на мгновение позабыв, что у меня есть ноги.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться и сморгнуть настигшие меня образы. Обычно, когда мы с Окику объединяемся, я вижу фрагменты из ее прошлой жизни, но это был первый раз, когда я увидел ее после смерти. Я почувствовал страх вассала и радостное удовлетворение Окику, когда она вдавливала его глаза. Зрелище его смерти – пусть и заслуженной – оставляет неприятный осадок в моей душе.

Я закрыл глаза, ожидая, пока уймется дрожь. Позже мне придется о многом расспросить Окику.

Я поднял рюкзак, но мне требуется несколько минут, чтобы собраться с духом и сорвать офуду. Ничто не прорывается с криками сквозь ширму-седзи, поэтому я, все еще ожидая худшего, медленно открываю ее. Но на другой стороне меня никто не ждет... Ну чем не каламбур?

– Пора идти, Ки, – пробормотал я себе под нос и побежал.

Я старался держаться в тени, не зная, смогут ли духи просто увидеть меня или же они используют какое-то сверхъестественное чутье. Я не дал им такой возможности, перебегая от дома к дому, постепенно пробираясь к храму. Тот выделялся на фоне темной ночи, и остальная часть моего путешествия, к счастью, прошла без приключений.

По пути я заметил еще пару коконов размером с человека. Я освободил и их тоже, потому что знал – Окику настаивала бы. В первом коконе был заключен дух молодой матери и ее ребенка, а во втором – маленького мальчика. Не уверен, что теперь они упокоятся с миром, но больше я никак не мог им помочь.

Некоторые из домов, мимо которых я пробегал, были уже непригодны для жилья, но все еще не обвалились. Снаружи, вдоль стен, каждое строение, похоже, имело ограждение в виде шкафа с множеством перегородок, хотя я также видел похожие конструкции и в уличных навесах. Я задумался об их предназначении, но решил, что в данный момент у меня есть проблемы поважнее.

И самой большой из них оказался сам храм. Главные двери были заколочены, а у меня с собой не было ничего, что могло бы открыть их. По иронии судьбы, лом – первое, что Келли, скорее всего, захотела бы взять с собой.

При воспоминании о кузине у меня защипало в глазах. Мысль о том, что она тоже могла оказаться здесь, поначалу привела меня в ужас. Но утешал, хоть и немного, тот факт, что на ее фото, которое я сделал, не было ничего необычного.

Понятное дело – она, должно быть, расстроена из-за того, что мы упустили друг друга из виду.

– И что теперь? – спросил я сам себя.

Я осмотрел храм так тщательно, как только мог, но так и не нашел другой вход. Отступив на шаг, я изучил доски. Их прибили как попало, без особого изящества, но в дереве были маленькие дырочки, позволяющие заглянуть внутрь.

От увиденного мое настроение испортилось еще больше. В полу зияла огромная дыра. Кагуры здесь не было.

Я подумал о том, чтобы воспользоваться фонарем, но опасался, что свет привлечет больше внимания, чем мне хотелось бы.

За моей спиной хрустнула ветка, и я резко обернулся. На дороге никого не было, и я не заметил никакого движения между домами. Но все же я крепко сжал в правой руке кол, а в левой – фонарик, на случай если удастся ударить им призрака по голове. В конце концов, эти уроды всегда жульничают.

Я снова посмотрел в одно из отверстий. Пол и стены храма, окрашенные в разные оттенки темноты, исчезли. Все стало синим, как будто, пока я не отвлекся, отверстие прикрыли одеялом. Только вот в центре этой синевы – маленький черный кружок.

Я ничего не понял.

Пока черный кружок не расширился... А сама синева не моргнула.

11. Цель

Я не помню, как я перешел от изумления при виде девушки-призрака к тому, чтобы спрятаться в ближайшем доме. Но я прикрепил еще одну офуду на ширму еще до того, как осознал, что делаю. После этого я опустился на колени, потому что если меня не прикончат призраки, то с этой задачей точно справится сердечный приступ.

Я чувствую волнение Окику.

– Нет, – прохрипел я. – Я в порядке.

Она все еще не оправилась полностью, и, несмотря ни на что, мужская гордость настаивала на том, что я смогу справиться со всем в одиночку.

Я осветил фонариком комнату, пытаясь уловить любой стук или скрип, но, похоже, в этот раз я не делил это пространство ни с каким другим существом, бестелесным или нет. Убедившись, что нахожусь в безопасности, я с отчаянным всхлипом рухнул на пол ничком, потому как был напуган до чертиков.

Голубые глаза. У призрака, чтоб его, голубые глаза. Кроме себя самого, я не видел азиатов с голубыми глазами, а мои достались мне от отца. Кадзухико Кино не упоминал, что кто-то из девушек имел иностранные корни, из-за чего ситуация кажется еще более запутанной.

Успокоившись настолько, насколько вообще это было возможно, я еще раз осмотрелся. Комната была намного больше, чем та, в которой я уже был. Здесь было также больше мебели: даже столы и стулья, которые выдержали испытание временем. Мое внимание привлекли книги – некоторые все еще стояли в книжных шкафах и на самодельных деревянных полках, другие разбросаны по полу, как будто кто-то уходил отсюда в спешке и не потрудился навести порядок. На полу рядом с одним из дальних книжных шкафов я нашел еще один извивающийся кокон, который быстро разрушил. На этот раз пленницей оказалась пожилая женщина.

В центре комнаты лежал пожелтевший и изъеденный молью футон. В одном из углов была установлена маленькая статуя Дзидзо с небольшим каменным гротом. Это единственная вещь, которая выглядит нетронутой, даже несмотря на то что некоторые части ее лица разрушились под гнетом времени.

Очевидно, что мне следовало просмотреть книги, но я не знал, сколько информации смогу из них почерпнуть. Написанные иероглифами, они стали настолько хрупкими, что могли рассыпаться от любого прикосновения. Нет ничего печальнее книги, о которой не позаботились должным образом, книги, слишком потрепанной, чтобы ее можно было прочесть.

Тем не менее я постарался просмотреть те, которые казались наиболее сохранившимися. Я надеялся наткнуться на иллюстрации или какую-нибудь подсказку о том, где могут находиться Кагура и остальные. Некоторые книги выглядели так, словно их напечатали на старом печатном станке, но другие, похоже, были написаны от руки. Я сконцентрировался на последних. Мне попался том с серией грубо начерченных схем и рисунком, который я благодаря недавно пережитому страху сразу же узнал.

Шелкопряды. На диаграммах были изображены разные стадии их жизни – от яйца до куколки, а после – к уродливому летающему насекомому.

Я содрогнулся, вспомнив, как белая бесформенная масса билась об пол.

В других томах я нашел еще несколько рисунков – либо владелец этой комнаты увлекался разведением шелкопрядов, либо Айтоу занималась торговлей шелком. Между всем этим и большим существом, которое мне пришлось убить, должна существовать связь, потому что коконы никак не могли быть естественными.

Помните моего любимца-паука? Так вот, он вернулся. Я понял, что за моей спиной кто-то есть, еще до того как обернулся. В то время как диктофон находился в пределах досягаемости, в поисках куклы, которую я прихватил с собой, придется порыться в рюкзаке. Выходит, надежда только на деревянный кол.

Я сделал глубокий вдох, а затем резко развернулся, при этом шагнув назад на случай, если дух набросится на меня.

Он этого не делает. Передо мной предстал не ползающий призрак, не привидение из видео, и даже не то, что я видел в храме.

А старик, который и не думал нападать. Вместо этого он стоял и смотрел на меня с грустным, поникшим выражением на посеревшем лице. На нем простое одноцветное кимоно и шапочка эбоси^[31], свидетельствующая о том, что в деревне он был важной персоной. В каждом прочитанном мной учебнике по истории Японии в этом высоком черном головном уборе изображались писцы.

Старик продолжал смотреть на меня – не то чтобы со злобой, но и без радости. Он поднял руку и, указав на что-то над моей головой, исчез.

Я повернулся в указанном направлении. На одной из верхних полок стояла парочка книг, покрытых пылью и паутиной. Я осторожно снял их и медленно, стараясь не задохнуться от летящей в лицо пыли, открыл первую.

Она не сильно отличалась от тех, что я уже пробовал читать, но почерк был гораздо более разборчивый. Так что я мог понять примерно по одному слову из каждых семи или восьми. Некоторые, такие как «хитори-какуренбо» и «кеккон», сразу бросались в глаза, потому что я провел достаточно исследований, чтобы запомнить обозначающие их иероглифы.

«Хитори-какуренбо» переводится как «прятки с самим собой». Именно в эту игру я играл с Сондхеймом, Триш и семирукой женщиной, которую, к сожалению, назвали Думбелина.

Слово «кеккон» я обычно не употребляю, но знаю, что оно означает «женитьбу». Отец Кагуры писал о ритуальных браках, что заключались в деревне, а Кагура упоминала о них на видео.

Мне не нравится, к чему все это ведет. Упоминание брака в связи с деревней меня не удивляет, но какое отношение к этому имеют «прятки с самим собой»?

Я выделил еще несколько слов, но общий смысл ускользал от меня. Я узнал такие понятия, как «служительница храма», «кукла» и «спутник», но остальная часть параграфа с таким же успехом могла быть рисунками пещерного человека. Мое разочарование нарастало. Я был уверен, что на этих страницах написано что-то важное, но никак не мог это прочесть!

Когда я перевернул еще несколько страниц, из книги выскользнул листок бумаги. Я поднял его: написанное напоминало список.

Большинство иероглифов были мне не знакомы, но я догадался, что третья колонка – это список дат согласно японскому календарю. Причем последняя относится к тому же периоду, что и записи в дневнике девушки. Это может быть важно.

Я обратил внимание на обложку книги. На ней нет ничего, кроме имени, нацарапанного в самом низу. Японские имена понять еще труднее, чем слова, потому что один дополнительный штрих может полностью изменить его значение. Но владелец этого дома – возможно, тот самый человек, чей призрак указал мне на книгу, – явно был важной персоной.

– Ты здесь? – Мой голос дрожал. Помог мне старик или нет, он все еще призрак, а я не знаю его мотивов. Пусть я и не ждал ответа, молчание все же разочаровывает.

– Тарквиний? – услышал я шепот Окику. После чего почувствовал, как она выходит из моего тела, уже более окрепшая... Еще один признак того, что поблизости нет других духов, во всяком случае, злых.

– Мне нужна помощь. – Я показал на книгу: – Догадываешься, что все это значит?

Окику быстро просмотрела страницы. При желании она могла бы за считаные минуты прочитать целую библиотеку.

– Это ритуал, – тихо ответила она.

– Что за ритуал?

– Жертвоприношение. Гнусное жертвоприношение.

Я сглотнул, внутри нарастало дурное предчувствие. Я попытался собрать воедино всю информацию, которую мне удалось получить.

– Что именно здесь написано?

– Что в этой деревне девушек отдавали в жены парням.

– Значит, речь идет о ритуальных браках, да? Полагаю, что одна часть исследований отца Кагуры подтвердилась. Что-нибудь еще?

– В течение трех лет девушкам разрешалось видеть только своего суженого. В конце она сама желала этого брака, и он тоже шел добровольно. Девушка становилась избранной.

– Понятно, это лишь более приятный способ сказать, что ее убьют. – Общался ли Кадзухико с кем-нибудь из женихов до того, как они стали... Нет, не думаю. Столь важную деталь он бы точно упомянул в своих исследованиях. Да и Кагура никогда не говорила об этом. – Ты знаешь, для чего нужен этот список? – Я показал листок Окику.

– Девушки, – тихо произнесла она, касаясь первой колонки, после чего скользнула пальцем по остальным. – Возраст. Нэнго. – Я кивнул. Нэнго – японские эпохи, которые чаще всего именовались в честь правившего императора. Их использовали вместо дат по стандартному западному календарю. В своем дневнике девушка отмечала время точно таким же образом. Исходя из представленных в этом списке нэнго, я предположил, что новое имя вписывалось каждые три года. Итого – семь имен за двадцать лет. Окику кивнула в знак подтверждения и указала на последнюю колонку: – Парни.

– Ты понимаешь, что это значит? Это те девушки, которые были принесены в жертву? Почему тогда в последней строке указано лишь имя? – Я замер, внимательнее присматриваясь к иероглифам. Затем забрал у Окику книгу и снова проверил обложку. – Ки... В этом имени есть те же иероглифы, что и на обложке.

– Оймикадо Хироси. – Окику коснулась книги, а затем вернулась к списку. – Оймикадо Хотоке.

– Они родственники? То есть... отец и дочь?

Может ли отсутствующая информация означать, что девушке удалось сбежать, а ритуал так и не был завершен? Маловероятно. Я знаю на собственном опыте, что неудачно проведенные ритуалы могут привести к проклятиям и пробудить призраков. Теперь я начал подозревать, что бродящие по деревне духи – это принесенные в жертву девушки. Так вот что пытался сделать призрак мужчины? Показать мне, как снять проклятие?

Что там говорилось в записях Кагуры?

Если какой-либо из ритуалов не удастся, принесенные жертвы вернутся в мир людей. Столкнувшиеся с их гневом будут обречены.

Черт возьми!

Откуда-то снаружи донесся крик, еще более ужасный, поскольку он явно принадлежал человеку. Я бросился к двери и, стараясь не задеть офуду, распахнул ее. Я все еще опасался, что это может оказаться ловушкой, хотя, думаю, ни одному призраку не под силу передать тот абсолютный ужас, который я слышал.

На земле лежал мужчина, его рубашка была перепачкана кровью и грязью. На лице несколько порезов, а одна нога, похоже, сломана. При виде меня его глаза округлились.

– Помогите! – выдохнул он, испуганно оборачиваясь через плечо.

Мне не нужно знать почему. Ползучий призрак вернулся и теперь стремительно приближался. Я понимал, что самостоятельно мужчине до дома не добраться.

Сорвав офуду, чтобы распахнуть дверь как можно шире, я бросился на помощь. Мужчина был фунтов на тридцать тяжелее меня, так что тащить его оказалось одновременно утомительно и страшно, ведь призрак подбирался все ближе. На мгновение у меня возникло искушение оставить незнакомца на волю судьбы и спасти собственную шкуру. Но призрак издал ужасный щелкающий звук, и каждая мышца в моем теле кричала, чтобы я перестал думать и, черт возьми, затащил мужчину в дом.

Призрак находился всего в нескольких ярдах, когда мы завалились внутрь. Я буквально швырнул беднягу в центр комнаты и захлопнул дверь, хотя от силы удара ширма приоткрылась на пару дюймов. Я вытащил еще одну офуду и прикрепил ее прямо между перегородками за мгновение до того, как в поле зрения возникло мертвенно-белое лицо девушки, которая скалила на меня зубы.

Готовый обмочиться от страха, я замер в ожидании, что офуда не сработает. Мы смотрели друг на друга, и улыбка призрака становилась только шире, словно она наслаждалась игрой, в которую я позволил ей играть. Девушка-призрак вскинула руку и положила ее на ширму-седзи. Однако стоило только Окику появиться у меня за спиной и уставиться на врага таким же неживым взглядом, как улыбка девушки увяла. В конце концов призрак отступил, но не только из-за Окику. Она скосила затуманенные глаза куда-то влево и яростно зарычала, прежде чем исчезла в тумане. Но не раньше, чем я успел разглядеть ее окровавленное зеленое кимоно.

При виде одеяния призрака кровь застыла у меня в жилах. На кимоно были изображены журавли – как там их описала в дневнике девушка? – «выглядывающие из-за бамбуковых и сливовых деревьев».

В дверном проеме показался другой призрак, со склоненной набок головой и волосами, что, к счастью, закрывали лицо и избавили меня от ужасающего зрелища. В отличие от первого, этот не удостоил меня и взглядом. Ее внимание, кажется, было сосредоточено на первом призраке, так что, когда девушка исчезла, я был слишком рад, чтобы задуматься о ее безразличии.

Потрясенный, я осел на пол, прежде чем вспомнить, что со мной в доме раненый мужчина. При ближайшем рассмотрении все оказалось серьезнее, чем я думал. На его груди глубокие красные порезы, один из которых тянется до самой щеки. Насколько я мог судить, от его правой ноги больше не будет никакой пользы. Мне не нужно медицинское образование, чтобы догадаться – ее уже не исцелить. Мужчина издавал хриплые звуки, почти неразборчивые из-за агонии.

В лучшем случае я смогу позаботиться о рваных ранах у него на груди. Я вылил на них немного воды и перевязал глубокие порезы бинтами из аптечки. Мужчина, все еще всхлипывая, потерял сознание. На изорванных остатках рубашки я увидел логотип «Охоты на призраков», и у меня не осталось сомнений, что он – член съемочной группы. Это вселило в меня надежду на то, что Кагура и другие, возможно, тоже выжили, но также и страх, что все они столкнулись с тем же призраком, который так ужасно обошелся с этим парнем.

Окику сидела на вершине небольшой груды обломков и смотрела на мужчину так, будто перед ней была ядовитая змея. Я прогнал подругу, потому что медсестра из нее вышла бы не очень компетентная.

– Вы не умрете, – сказал я мужчине, стараясь, чтобы мои слова прозвучали не слишком мрачно. Я действительно не хотел, чтобы на моей совести оказалась еще одна смерть. К тому же, если я надеялся найти его товарищей живыми, нужно, чтобы он продолжал дышать и рассказал мне обо всем, что случилось.

Через несколько минут мужчина пришел в себя, и я дал ему воды из бутылки. В голову пришла мысль, что в этом месте, похоже, нет чистой питьевой воды, а поскольку мои запасы истощились более чем наполовину, позже нужно будет что-то придумать.

– Ты не призрак, – прошептал мужчина, сделав последний глоток.

Я подавил желание съязвить и вместо этого понизил голос, чтобы звучать успокаивающе.

– Нет, я друг Кагуры. Вы же из команды охотников за призраками? – Ответом мне послужил лишь слабый стон. – Я искал вас. Вам известно, где остальные?

– В храме. Они направились к храму...

– Я был в храме. Он заколочен.

Мужчина попытался покачать головой, но снова застонал от боли. Я подложил ему под спину свернутый футон. У нас не так много одеял, поэтому я рад, что дом достаточно прочный, чтобы не пропускать сквозняки.

– ...Другой путь, – с трудом выдохнул мужчина. – Есть другой путь...

– Другой путь в храм? Где он?

– Куклы, – всхлипнул мужчина. – Мисс Кино...

Силы покидают его, и он снова впадает в беспамятство.

Я хмуро смотрю в потолок, словно ожидая, что оттуда на меня обрушится ответ. Затем, порывшись в рюкзаке, достал видеокамеру. От одной мысли об этом видео у меня мурашки бегут по коже, но я не могу заставить себя удалить его из-за абсурдной, извращенной идеи, что в нем все еще может быть полезная информация, которую я упустил.

Я прокручиваю второе видео с интервью Кагуры, пока не добираюсь до нужной части.

– У него была приблизительная карта самой деревни. Не могу поручиться за ее точность, но на некоторых домах были указаны фамилии... Всего их семь, – говорит Кагура. – Считалось, что это семьи семи девушек, которые были принесены в жертву...

Я снова нажал кнопку, но вскоре останавливаю перемотку.

– Если не возражаете, перед тем как мы отправимся в путь, мне хотелось бы сделать копию для каждого члена группы, – говорит на этот раз Гаррик. – Возможно, карта неточная, но это лучшая зацепка, что у нас есть.

Бинго.

Копаться в брюках лежащего без сознания мужчины, когда они все еще на нем, не входит в число моих заветных желаний, но, учитывая, как много поставлено на карту, я пробормотал извинения и начал рыться в карманах с таким рвением, будто от этого зависела моя жизнь. Я нахожу зажигалку, бумажник (в водительских правах указано имя Алан Джордж) и листок бумаги, который я с нетерпением развертываю.

Очень верно подмечено, что карта «приблизительная». На ней указаны лишь дома, где жили девушки, но, судя по тому, что я успел увидеть снаружи, строений в деревне намного больше и ни на одном крыльце фамилии не написаны. Окику сможет определить, где находятся призраки, так что, если понадобится, позволю ей указать мне правильный путь.

В любом случае все дома кажутся одинаковыми, поэтому, чтобы сориентироваться, я отталкиваюсь от храма. Если карта точна, то дом, в котором мы сейчас находимся, принадлежал семье Оймикадо. Это многое объясняет. Должно быть, я видел старшего Оймикадо, чья дочь была принесена в жертву последней.

Но что с ней случилось? Согласно списку, седьмой ритуал был не завершен. Так где же девушка? Стала ли она одним из духов, бродящих по этой деревне, или же ей удалось сбежать?

Я снова просмотрел карту, чтобы сравнить ее со списком. Иероглифы фамилий девушек совпадают с указанными на карте, что подтверждает достоверность обоих. Но должны ли мы что-то найти в этих жилищах? И если да, то для чего? Резиденция Хироси Микаге на карте не обозначена, но я предположил, что самый важный человек в деревне должен был проживать в своего рода дворце. Почему же его не отметили?

Все девочки от восьми до двенадцати лет должны принести похожую на себя ханайоме нинге. Когда дверь закроется, солнце погаснет. Когда же оно возродится вновь, та, чьей кукле была оказана честь, станет избранной. Эта девушка должна с радостью принять свою судьбу.

Уверен, что девушек для церемонии отбирали именно таким образом. Если семьи в деревне Айтоу действительно придерживались традиций так строго, как кажется, они точно сохранили бы куклы своих дочерей. Нашли бы для них почетное место в семейных святилищах, где их защищали бы и почитали наряду с другими богами.

К тому же если дочери этих семей все еще бродят по деревне, то единственными сосудами, способными их удержать, будут именно эти куклы. Если они еще сохранились.

– Вот черт, – прошептал я. Чтобы закрыть врата ада, требуется семь ритуалов, и по крайней мере шесть из них уже были проведены. Шесть девушек – значит шесть кукол. Теперь я понял, какая связь между прятками с самим собой и этой деревней. Чтобы сдержать призраков, мне придется поиграть с каждым из них.

– Вот черт, – повторил я просто потому, что мог. Даже мысли об одной игре в прятки достаточно, чтобы я разрыдался. Что уж говорить о шести.

– Окику, можешь произнести ее имя... Вот это? – Я указал пальцем на шестую девушку в списке.

– Утияма Юкико.

– Утияма Юкико, – повторил я. Та Юкико-тян, о которой упоминается в сохраненном Кагурой дневнике неизвестной девушки. Та самая Юкико-тян, облаченная в кимоно с журавлями и сливовыми деревьями.

По какой-то непонятной причине ее прогнал другой призрак. Неужели у каждой своя территория? Это стоит запомнить.

Мужчина слабо закашлялся и снова открыл глаза. Я тут же оказываюсь рядом.

– Мистер Джордж, – начал я, стараясь выражаться как можно точнее, желая узнать как можно больше, но без того, чтобы давить на мужчину. – Меня зовут Тарк Хэллоуэй. Я ищу Кагуру и остальных членов вашей команды. Вы меня понимаете?

Мужчина моргает, глядя на меня, но все же кивает.

– Хорошо. Мне жаль, что вам больно, но это очень важно. Я хочу, чтобы вы повторили все, что Кагура рассказала об этом месте. Вам известно, где она или остальные? Что она советовала вам сделать?

Алан сглотнул и устремил взгляд на ширму.

– Никто не войдет, Алан. – Я постарался, чтобы мои слова звучали обнадеживающе. – На двери защита, которая никому не позволит проникнуть внутрь. Пожалуйста, мне нужно знать.

Губы мужчины зашевелились.

– Куклы, – прохрипел он. – Куклы – это ключ.

– Ключ?

– Ключ к храму, что внизу. Мисс Кагура... – Он снова закашлялся и попытался сесть. Я, не желая, чтобы он видел, насколько серьезны его раны, снова уложил мужчину на матрас. – Мисс Кагура забрала... призрака. Его... засосало в куклу. Но есть и другие...

– Что это была за кукла? – уточнил я.

– Она нашла ее. В одном из до-домов... – Он снова терял силы, отчего голос звучал все тише. – Она назвала ее... ханаме... хайоме...

– Ханайоме нинге.

Свадебная кукла, как и говорила Окику. Точно такая же, как та, что таращилась на меня в первом доме. Я же принял ее за обычную детскую игрушку.

Значит, в домах вокруг должны быть и другие.

Это все объясняет. Как бы странно это ни звучало, но слова Джорджа вселяют в меня надежду. Кагура жива. Я знаю. Она застряла в этом странном чистилище, но сделала именно то, на что я рассчитывал: начала изгонять призраков. Если обследую дома, то, возможно, смогу найти не только свадебных кукол, но и ее тоже.

Проблема лишь в том, что для этого мне придется набраться храбрости и снова выйти на улицу.

Встретиться лицом к лицу с призраками и другими существами, что бродят в темноте.

Но выбора нет.

– Я их чувствую, – сообщила Окику.

– Призраков? – уточнил я, игнорируя растерянное выражение, которое появилось на лице мужчины.

– Нет. Куклы. Они все еще в деревне.

– Они целы? То есть мы же можем их использовать?

– Куклы остаются, пока призраки бродят, – поджала губы Окику.

– Звучит обнадеживающе.

– Странно. Они как будто...

Я жду, что она закончит, но на этом ход мыслей Окику обрывается.

Вместо этого она с хмурым видом встала у ширмы.

Я дал мужчине еще немного воды и поправил футон, чтобы ему было удобнее.

– Мне нужно уйти, – начал я, а затем вынудил его замолчать, когда он, встрепенувшись, попытался возразить. – Нет, послушайте. Я наложил на двери защиту. Здесь вы в безопасности. То есть мы пробыли здесь уже какое-то время, но ничего не случилось, да?

Я вложил ему в руку несколько офуд, после чего добавил к ним парочку деревянных кольев.

– Держите их при себе. Они вас защитят. Я снова запечатаю двери, когда буду уходить. Никому ее открывайте. Как только отыщу Кагуру и остальных, сразу же за вами вернусь.

– Ты собираешься выйти туда? Ко всем этим... существам?

– Кто-то же должен. Мне нужно найти Кагуру. Я... ее ученик.

По телу мужчины пробежала легкая дрожь, но через мгновение он снова кивнул, на этот раз тверже.

– Будь осторожен.

«Скорее всего, не получится», – мрачно подумал я, когда закончил приготовления и открыл дверь. Столь простым действием я выставил себя всем ужасам напоказ. Но, эй, на сегодня у меня все равно не было других планов.

– Давай надерем призракам задницы, Ки.

12. Материнские кости

Окику назвала мне имена девушек, и прежде чем выскользнуть из дома, я записал их и постарался запомнить.

В одном кармане у меня была спрятана драгоценная карта, а в другом – диктофон, потому что впереди долгая ночь и я предпочел бы занять руки вещами, которые можно использовать, чтобы заколоть или изгнать нечистую силу.

Туман становится гуще, и у меня мурашки бегут по коже. Но Окику не останавливается, скользя по дымке так, будто мы прогуливаемся по Диснейленду. Я последовал ее примеру, надеясь, что она заметит нечто необычное намного раньше меня.

Согласно карте Кагуры, ближе всего к нам расположен дом семьи Хирано, поэтому мы направились именно туда. Я рассчитывал обойти деревню по часовой стрелке не только ради упорядоченного поиска Кагуры и остальных, но также чтобы не возвращаться к храму. Хочу зайти в него со всеми одержимыми куклами, чтобы сжечь их разом.

Я заметил, что Юкико Утияма бродила по окрестностям резиденции своей семьи, так что, полагаю, эти призраки не отходят слишком далеко от того места, где жили. Во всяком случае, большинство из них, поправил я себя, вспомнив существо, которое прогнало Юкико.

Прятки с самим собой приобретают здесь совершенно иное значение. Мне не нужно готовиться, чтобы заманить призраков. Я не могу натереть стены и полы травами или святой водой для защиты. Не могу начертить маленькие круги солью. Но кукол должно быть достаточно, чтобы привлечь призраков, что хорошо. При этом у меня не будет никакой личной защиты, что плохо.

– Сюда, – шепнула Окику, когда мы вошли.

Представший перед нами дом был в еще худшем состоянии, чем два предыдущих. Часть крыши обвалилась, повсюду мусор и пыль. Я точно не нашел бы куклу один, но Окику, как верная ищейка, в метафорическом смысле, подвела меня в центр комнаты, к большой куче гнилого дерева и обрывков ткани. Жаль, что я не захватил с собой какой-нибудь защитный костюм, потому что если уж меня не убьют призраки, то с этой задачей справится плесень.

Я прикрыл нос воротом футболки, лишь бы не задохнуться от пыли. Здесь все настолько обветшало, что удивительно, как вообще хоть что-то уцелело. Я заметил хоть и пыльное, но не разбитое зеркало, осколки посуды и погнутые кухонные принадлежности, а также остатки того, что, по-видимому, когда-то было чайным сервизом.

Моя подруга-призрак обошла груду обломков почти с меня ростом. Она держится на расстоянии. Технически Ки сделана из того же материала, что и другие духи, но отличается от них наличием совести и силы воли размером с Токио. Она никогда не прикасается к куклам, которыми я пользовался раньше, потому что их также можно использовать и против нее. Подозреваю, это сродни прикосновению к собственной могиле.

Я принимаюсь разбирать гору: убираю большие камни и куски дерева, прежде чем начать копаться в центре. Через пятнадцать минут мне удается добиться некоторого прогресса, хотя мои руки теперь покрыты синяками и порезами от случайных заноз.

– Пока ничего, Ки? – пропыхтел я, отодвигая со своего пути трехфутовую доску.

Заметив, как Окику смотрит на поленницу, я удивился, почему та еще не воспламенилась. Причина столь пристального внимания вскоре становится очевидной. Я вытащил последний кусок дерева, но когда увидел то, что скрывалось под ним, едва не уронил эту чертову штуковину себе на ногу.

В центре кучи лежал труп, состоящий скорее из костей, чем из плоти. Это была женщина, судя по обрывкам кимоно, которые цеплялись за то, что осталось от тела, и по прядям черных волос, разбросанным там, где раньше была голова.

В ее сморщенных руках покоилась кукла, которую я так долго искал. Грязная, в потертом кимоно, она все же хорошо сохранилась по сравнению со своей владелицей. На самом деле даже слишком хорошо для того, что разлагалось годами. Из записей Кагуры я помнил, что в маленьких деревнях большинство девочек играли с бумажными куклами, поскольку не могли позволить себе ничего другого. Так что жители Айтоу явно покупали церемониальных кукол не в качестве хобби.

Должно быть, это ханайоме нинге. Она могла бы принадлежать дорогой коллекции кукол, которая когда-то была у моей матери.

Ссохшиеся руки крепко держали куклу, как будто никогда не собирались ее отпускать. Пустые глазницы смотрели на меня, призывая приблизиться.

– Ну что за, – пробормотал я, потому что совсем не хотел этого делать, – отстой.

Я подошел как можно ближе к останкам и трясущимися руками взял куклу. Я не хотел прикасаться к трупу, чтобы не заразиться всевозможными бактериями, болезнями и бешенством. В качестве компромисса я осторожно поднял рукав кимоно вместе со спрятанной в нем костлявой рукой и отвел его от куклы. Затем проделал то же самое и с другой рукой.

– Прошу прощения.

Мертвец схватил меня как раз в тот момент, когда я оторвал куклу от его груди.

Не стыдясь своего крика, я взмахнул рукой, и кукла, повинуясь инерции, приземлилась на голову в паре ярдов от нас. Я резко опустился на задницу, пока скелет гремел костями в попытке подняться на ноги. Гниющее тело повернуло голову в мою сторону и застонало.

– Ки! – Я нащупал пальцами куклу как раз в тот момент, когда что-то схватило меня за лодыжку и потянуло на несколько футов назад, но я не выпустил игрушку. Использовать кол в качестве основного оружия не получалось, учитывая, что на теле осталось не так много плоти, которую можно было бы проткнуть. – Ки! Чего ты ждешь?

Окику замерла рядом с озабоченным выражением лица, пока существо еще одним яростным рывком притянуло меня ближе к себе. Я пнул его по руке, и та разлетелась на кусочки, но тогда труп начинал ползти.

– Я обещала.

– Что?

– Я обещала не нападать, не посоветовавшись с тобой.

За мою задницу цепляется скелет, а Окику выбрала именно этот момент, чтобы обсудить то, что я сказал.

– Окику, я беру свои слова обратно! Я разрешаю тебе его убить!

– Ты действительно этого хочешь...

– Убей его, Окику.

Подруга с силой наступает на запястье скелета. Раздается тошнотворный хруст, и вся рука рассыпается в мелкую черную пыль. Остальная часть тела, съежившись, падает на пол. Окику нависает над трупом в ожидании, когда он снова поднимется.

Позади меня слышится шорох ткани. Тихий стон. Внезапное движение привлекает мое внимание.

Я повернулся и снова заметил грязное зеркало: мое отразившееся лицо, покрытое паутиной и копотью, едва узнаваемо.

Но я вижу достаточно, чтобы понять, – у меня за спиной стоит нечто с широко раскрытыми темными глазами.

Я в панике пополз на четвереньках и в этот момент почувствовал, как кто-то с грубым рычанием ударил меня по затылку. Невеста-призрак снова тянется ко мне вихрем волос и загребущих рук. Когда она поднимает голову, я понимаю, что мы еще не встречались. Судя по тому, что мне удается разглядеть на ее изуродованном лице, она моложе и стройнее, но с такой же искаженной улыбкой и с такими же черными бровями, как у других невест.

Окику вцепилась ногтями в желтое кимоно призрака, но тот вырвался из ее хватки и бросился в атаку. Моя подруга с трудом увернулась. Призрак попытался нанести еще удар, щелкнув гнилыми зубами.

Я достал диктофон и включил запись. Звучные песнопения, наполнившие комнату, еще никогда не казались столь мелодичными.

– Хирано Ран, – прохрипел я. – Хирано Ран. Хирано Ран.

Призрак невесты остановился и с тихим шипением повернулся ко мне. Окику, воспользовавшись моментом, нанесла еще один удар по лицу девушки, отчего та пошатнулась. Я поднял ханайоме нинге, не переставая повторять имя призрака.

«Ран».

Это вырвалось не у меня и не у Окику. Сглотнув, я повернулся к скелету в центре комнаты.

Он приподнялся, но не пытался причинить нам вреда. Его пустые глазницы были устремлены на призрака Хирано.

«Ран», – вырвалось между челюстей, на которых не осталось плоти.

Призрак невесты замер, и под пеленой ее волос появилось другое лицо – не еще одного существа из крови и слизи, а лицо молодой девушки.

«Окаасан», – протяжно произнесла она, словно уже отвыкла говорить.

Эмоции, которыми пропитан ее голос, возвращают меня в Вашингтон. Я снова в старом мотеле на углу Первой и Третьей улиц, смотрю, как маленькая девочка оплакивает отца-подонка.

– Хирано Ран, – повторил я срывающимся голосом.

Она смотрит на меня. В ее внешности нет ничего мрачного. Ужас исчез. Теперь девушка кажется неуверенной, почти испуганной.

«Ран, – постукивает костями скелет, – следуй за ним».

Я не собираюсь спорить, поэтому под звуки все еще играющих мантр протягиваю куклу и сглатываю. Я жду, что у девушки вырастут клыки и когти, но этого не происходит. Песнопения притягивают ее к кукле, она начинает скользить по полу. Еще мгновение она сопротивляется, лицо снова мрачнеет. Однако она закрывает глаза, позволяя молитве унести ее за собой...

В комнате восемнадцать кукол, расставленных вокруг небольшого алтаря. В каждом углу горят свечи, отбрасывающие густые тени на ничего не выражающие лица игрушек. Она ставит куклу, чем завершает круг, и отступает, не в силах оторвать глаз от странного зрелища.

– Все в порядке, – с легкой дрожью в голосе говорит мать у нее за спиной. – Иди сюда, Ран-тян. Позволь богам самим решать. – За словами следует странный, отрывистый кашель.

Она в последний раз оглядывает комнату и возвращается к матери. Дверь за ней закрывается.

Утром она, как и другие дети, стоит в дверях. Боги приняли решение. Семнадцать кукол больше не образуют идеальный круг, они разбросаны по комнате. Нетронутой осталась только ее.

За спиной девочки плачет мать.

Боги выбрали ее...

...И я сгибаюсь пополам, хрипя и отплевываясь. Отшатываюсь, уцепившись за стену в надежде, что головокружение пройдет. Судя по выражению лица Окику, она тоже все видела. Все, что мелькает в моем мозгу, не остается для нее незамеченным. Кукла пульсирует в моих руках, ее глаза приобретают знакомый зловещий оттенок черного. Я хватаю кол и прицеливаюсь. Требуется всего секунда, чтобы убедиться, что призрак никуда не денется.

В комнате по-прежнему находится еще один неупокоенный дух, и я снова поднимаю диктофон, роясь в рюкзаке в поисках одной из кукол, которых прихватил с собой.

– Подожди.

Я замер.

– Подожди, – повторила Окику, на этот раз более настойчиво.

С большой неохотой я выключил диктофон. Скелет какое-то время остается неподвижным. Затем он сгибается и встает на колени, поджав под себя ноги в формальной позе сэйдза. При этом к ней прирастает хрупкий, почти прозрачный образ – фигура пожилой матроны, обернутая вокруг костей.

Это зрелище нервирует. Теперь я могу представить, как она выглядела при жизни, но при этом будто бы смотрю на рентгеновский снимок. Однако взгляд матроны прикован к Окику, которая присаживается рядом со мной в точно такой же позе. Я же с бешено колотящимся сердцем не двигаюсь, потому что не понимаю, что, черт возьми, происходит.

Пожилая женщина-скелет плачет. В воздухе все еще витает угроза сражения, но со всеми формальностями чайной церемонии.

Уютненько.

Окику первой нарушает молчание:

– Она была неполноценной. Ее душа все еще оставалась в деревне.

В глухом завывании скелета чувствуется опустошение.

– Да.

– Как так получилось?

– Каннуси выбрал для нее такой путь.

– Опасный путь.

– Да.

– Ваша дочь отличается от других.

– Она не стала арагами. Ее поработили не полностью. Я не такая, как другие матери. Но это мало что изменило. – В этом измученном, безнадежном голосе слышалось горе. – Я осталась ради нее. Она хорошая дочь, послушная и готовая выполнить свой долг.

Перед тем как мою дочь принесли в жертву, я опутала ее заклинаниями и чарами, которые были призваны помочь в путешествии. Я не знала, что каннуси солгал. Когда последний ритуал провалился, ее и остальных невест поглотил хаос, а я погибла вместе с остальными жителями деревни. Я не могу уйти, пока она здесь. Она не может уйти, пока я здесь.

– Теперь вы свободны.

Призрак повернулся, чтобы посмотреть на куклу, которую я все еще сжимал мертвой хваткой.

– Да. – В ее голосе появляется некоторое оживление, когда она встречается со мной взглядом.

– Он не такой, как остальные.

– Да, – отозвалась Окику.

– Каннуси будет искать его.

– Да.

– Вообще-то я сижу прямо здесь, – вмешался я, но они не слушают.

– Не позволяйте каннуси забрать его. Это очень рискованно.

Ответ Окику отзывается болью в моей груди:

– Ради него я готова рискнуть чем угодно.

– Хорошо. Пожалуйста... освободите жителей деревни. Девушек. Они все угодили в ловушку шелкопрядов. Помогите нам упокоиться с миром.

Пожилая женщина больше ничего не говорит, жестом велев мне продолжить ритуал. Я подчиняюсь и снова включаю песнопения. Призрак поднимается и, прежде чем закрыть глаза, низко кланяется сначала Окику, а затем мне. Она с легкостью сдается...

Она сидит в темноте, держа в руках ханайоме нинге. Она совершенно спокойна.

Снаружи конец света. По маленькому домику проносится безумие, сотрясая раздвижные ширмы. Эхом разносятся раскаты дикого смеха, перемежаемые криками тех, кто еще жив и пытается убежать. Этой силы достаточно, чтобы опрокинуть ее скудные пожитки: вазы разбиваются, дерево разлетается в щепки, вокруг валятся обломки потолка. Но она все так же сидит. Все так же ждет. Она знает, что ей больше некуда идти.

Двери распахиваются, и в комнату заползают существа.

В клубке конечностей она кое-кого узнает и, еще крепче вцепившись в куклу, продолжает шептать молитвы. Один из трупов подходит все ближе. С момента ее смерти прошло уже много лет, но даже не взглянув в лицо, женщина знает, кто перед ней.

– Каааасааан, – произносит дух нараспев, – Мама, мама, мама...

Обычно я не провожу два ритуала изгнания подряд, поэтому мне требуется не менее десяти минут, чтобы перевести дух и осознать, что я только что увидел.

– Видение о последнем ритуале, что был проведен в деревне, – проговорил я с внезапной ясностью. – Что-то освободило призраков тех девушек, которые ранее были принесены в жертву. Нужно выяснить, что именно пошло не так.

– Женщина была сильной, – тихо заметила Окику, – раз сумела не забыть себя.

– Похоже на то. Она ни разу не попыталась съесть мою селезенку, – отметил я. – Что она имела в виду под шелкопрядами? И видение девушки Ран... Вот как они выбирали, какую девушку принести в жертву? Это... это же безумие. Как женщина назвала ее? Арагами?

– Та, которую принесли в жертву напрасно и которая вернулась озлобленным духом.

– Напрасно? Но я думал, что предыдущие ритуалы были завершены.

– Нет. Все эти ритуалы складываются в один более масштабный и действенный. Он не был завершен. Каннуси задумывал его с самого начала. – В голосе Окику звучит сталь. Передо мной злая, мстительная, стремящаяся к справедливости Окику, которую я знаю и люблю. – Для этой цели каннуси и основал деревню. Он собирался пожертвовать всем ради адских врат. Его заботила лишь сила, которую они сулили. Последний ритуал хоть и заманил жителей деревни в ловушку, но его так и не закончили.

– Так всему виной каннуси? Мастер церемоний? Но зачем ему это? – И тут до меня дошло. – Думаешь, каннуси – тот самый Хироси Микаге? Тот, кого изгнали со двора императора за использование запрещенной магии?

– Женщина не знает. Ей известно лишь то, что магия каннуси забрала тело ее дочери и вдохнула в него злобу. Так же он поступил и с другими невестами. Пока ритуал не завершен, они привязаны к деревне. Защита, которую женщина использовала, позволила ее дочери сохранить некоторые воспоминания. Мать оставалась со своим ребенком до тех пор, пока дух девушки не оказался побежден.

– Возможно, и другие призраки будут настроены не враждебно?

– Этот, скорее, оказался исключением.

– Ненавижу тот факт, что именно хорошие люди становятся исключением. – Очень осторожно я вынул кол и положил куклу в рюкзак. – Итак, с одной покончено, осталось как минимум шесть. Где ближайшая кукла, которую ты можешь почувствовать?

– На востоке.

– Отлично. Но сначала...

Окику не двигается, когда я подхожу к ней. Она выглядит озадаченной.

– Я собираюсь тебя обнять, – предупредил я, а затем действительно заключил ее в объятия.

– Почему? – Ее голос звучит приглушенно из-за моего плеча.

Ради него я готова рискнуть чем угодно.

– Потому что захотелось. – Мой голос все еще звучит хрипло. – Так твое мнение об обнимашках не изменилось?

– Нет.

– Ну вот, убила все веселье. – Я отпустил Окику. – Думаю, здесь нам больше делать нечего. Пойдем к следующему дому.

Следующим на карте значился дом семьи Кунаи. Как и жилище Хирано, это строение не устояло перед натиском лет: в половицах зияли дыры, а стены обвалились, из-за чего смысла приклеивать офуды не было. Я не отрывал взгляда от пола, страшась, что тот обвалится при следующем моем шаге. На цыпочках я пробирался вдоль стен, где дерево выглядело прочнее, а фундамент казался менее поврежденным. Окику, которой, похоже, нравилось быть несправедливой, просто переплывала через щели.

Семейный алтарь расположился во внутренней комнате. На нем сидела кукла, окруженная остатками благовоний и разбитой глиняной посуды, в которой когда-то хранились подношения почитаемым божествам. Перед нами возникла только одна проблема – на месте провалившегося пола образовалась зияющая дыра, поделившая комнату надвое. Между нами и куклой примерно восемь футов – по крайней мере, на четыре фута больше, чем я способен перепрыгнуть. Я вгляделся в пропасть, но увидел лишь темноту. Скользнул светом фонарика по каменной дорожке, что спускалась футов на двадцать в землю. Что это – подземная пещера или обрушившийся туннель?

– Что это, черт возьми, за архитектура такая? Зачем строить свои дома над ямами?

Конечно, внятного ответа я не получил. Окику, которая, как я уверен, ненавидела дыры в земле даже больше, чем я (учитывая, что она умерла в одной из них) пристально смотрела в отверстие.

– Есть вероятность, что всего разочек куклу достанешь ты? – принялся упрашивать я.

Окику неохотно пересекла комнату, чтобы удовлетворить мою просьбу. Ее руки проходят сквозь куклу, будто той вовсе нет. По этой же причине Окику не могла прикоснуться к кукле в квартире Сондхейма – водные духи не могут дотрагиваться до сосудов, предназначенных для духов деревянных. Как в принципе и все духи не в силах прикоснуться к сосудам, созданным, чтобы заманивать их в ловушку. Именно из-за этого призраки не прячут своих кукол. В большинстве случаев это единственное преимущество, которое остается у людей.

Если врата падут, остается только одна надежда: заманить жертв в сосуды и провести в их присутствии заключительный ритуал.

Хоть и с большой неохотой, но я вынужден был отдать каннуси должное. Он тоже читал «Книгу неестественных изменений» и, скорее всего, велел семьям девушек почтить своих дочерей через свадебные куклы. Ведь он знал, что будет использовать их как сосуды для проведения восьмого ритуала – того самого, который позволит ему управлять вратами.

– Видимо, нет. – Я огляделся по сторонам в поисках какого-либо способа преодолеть препятствие. Рядом валялось несколько длинных деревянных досок, которые несильно разложились и были все еще достаточно прочными, чтобы по ним можно было пройти.

– Я определенно не собирался становиться гимнастом, – пожаловался я, устанавливая одну из досок. После чего подтащил еще несколько к первой, пока дыра не оказалась закрытой наполовину. Если не буду налегать всем весом только на одну из досок, вероятность того, что они прогнутся, уменьшится.

Я снял рюкзак и сделал неуверенный шаг, расставив руки, чтобы сохранить равновесие.

– Будь Келли здесь, – продолжил ворчать я, – точно сказала бы, что это худшая идея, которая только приходила мне в голову, и была бы права. Хорошо, что Келли здесь нет.

Зачем жителям деревни понадобилось строить свои дома над тем, что выглядит как туннель? Как им вообще удалось соорудить что-то подобное?

И еще один вопрос: что же находится на дне этих ям?

Я добрался до другой стороны без происшествий и, забрав куклу, пустился в обратный путь.

– Здесь что-то есть, – сообщила Окику.

Уже от одного этого заявления я едва не потерял равновесие.

– Черт возьми, Окику, обязательно говорить подобное, когда я перехожу...

И тут что-то схватило меня за ногу, и я действительно потерял равновесие. Кукла выскользнула из рук и упала во тьму, что распростерлась внизу. Бросившись вперед, я едва успел ухватиться за край уцелевшего пола. Когда я опустил взгляд, то чуть не упал в обморок от увиденного.

Мою лодыжку обхватила руками девушка, явно мертвая. Она была покрыта грязью и зеленой слизью с ног до головы, а ее одежда изорвана так, что уже ничего не разобрать. Волосы падали ей на лицо, а широко раскрытые глаза обрамляли все те же каплевидные брови.

Внезапный запах смерти и разложения стал невыносимым. У меня свело горло, и я попытался высвободиться, но призрак шипел и цеплялся за меня.

Окику перелетела через меня, чем застала призрака врасплох, и они обе кувырком свалились в черную яму.

– Ки! – Вскарабкавшись, я оказался в безопасности и тут же направил луч фонаря вниз, отчаянно пытаясь разглядеть подругу. – Окику!

Я чувствовал, как от страха сжимается сердце. Окику была ослаблена окружающей обстановкой, к тому же поодиночке у нас не оставалось никаких шансов на выживание. Но ее нигде не видно.

Я схватил рюкзак и постарался взять себя в руки.

– Очень глупая идея, – пробормотал я себе под нос... прежде чем прыгнуть.

13. Пещеры

Не позволяйте героям боевиков вас одурачивать – падать с двадцати футов на каменный пол больно.

У меня хватает ума сгруппироваться и перекатиться, но удар все равно выбил из легких весь воздух, и я не остановился, пока не врезался лицом в противоположную стену. Я лежал так еще несколько мгновений, хрипя, точно старик, и сожалея о том дне, когда пренебрег годовым абонементом в местный тренажерный зал.

Меня никто не подстерегает, но и Окику нигде нет. Хотя в нескольких футах от себя я замечаю куклу, грязную, но уцелевшую.

– Ки? – зову я и, несмотря на кашель, нахожу в себе силы подняться. Правую ступню пронзает острая боль, и я вздрагиваю. – Ки? – снова зову я. Мой голос слабым эхом разносится по туннелю, но никто не отвечает.

Мне приходится зажать фонарик в зубах, чтобы направить луч света в туннель и при этом держать в одной руке кол, а в другой – куклу. Если под этим домом есть скрытые проходы, то они есть и под другими. Я не эксперт, но предполагаю, что в то время, как пещеры кажутся естественными, некоторые из соединяющих их проходов выглядят так, будто их прорывали вручную. Сколько людей трудились, чтобы соорудить подобное? И с какой целью?

– Окику?

Паниковать, конечно, бесполезно, но без нее у меня мало шансов выбраться из этой деревни живым, не говоря уже о том, чтобы осуществить спасательную операцию. Игнорируя легкую тошноту, вызванную испугом, я закрыл глаза и попытался понять, в какую сторону направилась Окику. Пусть я и могу идти, превозмогая боль, но все же очевидно, что я не способен опираться на правую ногу.

– Все лучше, чем сломать лодыжку, – попытался я себя утешить.

Окику была слаба, так что я начинаю беспокоиться: возможно, она все еще не вернулась потому, что попала в беду. Я шагаю по туннелю так быстро, как только могу.

Позади раздается скрежет.

Скорее всего, ничего особенного.

На всякий случай я ускоряю шаг, стараясь унять нарастающий дискомфорт в ноге.

Позади слышится какая-то возня.

Не смотри. Не смотри. Эта мантра крутится в голове, когда я ускоряюсь еще больше. Ерунда. Такой звук, скорее всего, издает вода, просачивающаяся сквозь камень, или какое-то мелкое насекомое. Меня определенно никто не преследует. Ногти слишком хрупкие, чтобы водить ими по камню.

Правда же?

Черт. Теперь у меня не получается выбросить этот образ из головы.

Не оглядывайся. Не оглядывайся. Именно так в фильмах умирают люди. Не оглядывайся.

Но я оглядываюсь.

Ползущая ко мне длинноволосая девушка заставляет забыть о боли в ноге. Я перехожу на бег, но смотрю только вперед, потому что худшее, что я могу сделать прямо сейчас, – это упасть. Я ощущаю, как присутствие Окику усиливается, будто она тоже почувствовала меня и теперь направляется в мою сторону.

Я бегу быстрее. Скрежет за моей спиной становится громче: не знаю, то ли потому, что призрак настигает, то ли потому, что он просто разозлился.

Рядом со мной раздается странное шипение.

Свет фонарика выхватывает приближающуюся ко мне Окику. Ее ввалившиеся глаза горят, а рот растянут шире, чем возможно для обычного человека. Я привык к тому, как Окику выглядит, но вот сталкиваться с ней в заброшенном туннеле, когда за мной по пятам следует еще один призрак, для меня в новинку.

Я падаю на землю как раз в тот момент, когда Окику бросается на преследующего меня духа. От силы удара они врезаются в стену.

Фонарик откатывается в сторону, но я вскакиваю на ноги и нащупываю диктофон. Вокруг раздаются вопли, но я не могу определить, откуда именно они доносятся.

– Эй! – закричал я и поднял диктофон. Вскоре звуки песнопений переплетаются с ужасающим ревом.

Так бывает не всегда. Если дух слишком силен, он не сразу внимает записи. Тогда, чтобы усмирить его, требуется немало усилий.

Обе девушки пролетают мимо, в нескольких дюймах от моей головы, и падают на землю. Призрак накидывается на Окику, впиваясь ногтями ей в лицо.

Я даже не задумываюсь. Просто вонзаю кол прямо в грудь духа невесты, тем самым пригвоздив ее к скале.

– Ки! – Я опустился на колени и оттащил подругу от извивающегося, визжащего призрака. Глаза Окику закрыты, она не двигается. Ее лицо, намного более иссохшее, чем обычно, искажено.

Мертвая девушка торжествующе шипит и пытается броситься вперед, отчего кол слегка соскальзывает. Тогда я вгоняю второй ей в живот, прямо в центр розового цветка, что изображен на белом кимоно. Призрак кричит. Третий и четвертый удерживают ее плечи. Я отшатываюсь. Мертвая девушка царапает воздух когтями в попытке дотянуться до меня, но я поднимаю куклу и позволяю записанным песнопениям сделать свое дело.

Еще больше неразборчивых звуков вырываются из горла призрака, но я все так же направляю куклу в ее сторону, пока она не начинает чувствовать неизбежное притяжение. На моих глазах девушка тает, как пар, и просачивается в куклу. От нашей встречи не остается ничего, кроме четырех колов, все еще вогнанных в стену...

– Мне страшно, – наконец удается произнести ей. – Я хочу увидеть Акено.

Они идут по сырому темному туннелю. У нее связаны руки, а охранники лишают возможности сбежать. Это не имеет значения, потому что она чувствует себя слишком слабой для того, чтобы попытаться. Ее движения вялые, она раскачивается, не в силах идти прямо.

Никто ее не слушает. Молчаливая процессия продолжается, а она изо всех сил старается за ней поспеть. Девушка чувствует себя сонной, будто, несмотря на все усилия, ее разум в тумане.

Впереди она видит затылок каннуси, он на ходу перебирает четки. Она не узнает других жрецов, потому что все они одеты в белое, а их лица скрыты под масками. Лишь она и главный жрец одеты иначе: он – в церемониальном облачении, а она – в своем любимом кимоно с коралловыми пионами.

– Мне страшно, – пытается она крикнуть, но выходит едва слышно, так что никто не обращает на нее внимания.

Проход ведет в подземную пещеру. Когда они приближаются, девушка видит обрывки льющегося сверху света. Ее глаза расширяются, когда она замечает прямо перед ними великолепное дерево. Оно достигает каменного потолка. Тем не менее, судя по черным ветвям и отсутствию листьев, дерево явно мертвое. И все же оно кажется таким живым. Засохшие сучья скручиваются и распрямляются, словно тонкие, манящие к себе пальцы. С его ветвей свисают темные силуэты, парочка из которых извивается, но зрение девушки слишком затуманилось, чтобы разглядеть, что это.

Жрецы гуськом входят в пещеру, но каннуси, как и двое его помощников по обе стороны от девушки, не двигается с места.

– Сначала нам нужно кое-что сделать, – сообщает каннуси. Она находит силы, чтобы молча кивнуть, прежде чем ее уводят в другой туннель.

Должно быть, она задремала на ходу, потому что почти ничего не помнит, пока не оказывается перед зияющей ямой. Разум девушки сжимается от ее размеров.

– Хочешь увидеть Акено, прежде чем мы начнем? – спрашивает каннуси. Она кивает и непонятно почему от этого вопроса чувствует себя еще более напуганной.

– Тогда подойди, Минеко. Вот сюда. Смотри.

Каннуси подводит ее к краю ямы. Дрожащая девушка смотрит вниз и видит...

...И я прихожу в себя. Вкручиваю кол в грудь куклы, хотя в этом больше нет необходимости. На мгновение я вижу лицо духа, который скрипит острыми зубами в надежде нанести последний удар. Но его образ исчезает, и он превращается в куклу, которая наблюдает за мной горящими и черными, точно полночь, глазами.

Для ритуалов каннуси не нуждался в женихах. Ни в «Книге неестественных изменений», ни в заметках Кагуры не упоминалось об их важности, помимо того, что брак обеспечивал бы девушек защитой. Но в исследованиях Кадзухико упоминалась одна вещь:

Чтобы управлять вратами, последняя жертва должна быть преподнесена добровольно.

Но чтобы закрыть врата, все семь жертв должны страдать, дабы утолить голод ада.

Не этого ли каннуси добивался с самого начала – чтобы судьба, постигшая парней, увеличивала страдания девушек?

Поскольку опасность миновала, я снова подполз к Окику, которая все еще лежала ничком на земле.

– Ки, – прошептал я, прижимая ее к себе. Мне нужно, чтобы с ней все было в порядке.

Я уже видел, как Окику была ранена в бою. К нашему удивлению, возле небольшого храма в Киото скрывался особенно злобный земляной дух. Ей потребовались недели, чтобы восстановиться, несмотря на то что я хлопотал над ранами, которые никак не заживали. Они исчезли только после того, как она провела две недели в моем теле, свернувшись калачиком у моего сердца. Мне еще раз напомнили, что бессмертие не означает, что кто-то посильнее не сможет нанести Окику смертельный удар.

Она находит меня взглядом. Ее лицо не выражает каких-либо эмоций, но в глаза больно смотреть.

– Я устала, – прошептала она.

– Я со всем разберусь, – заверил я. – Тебе нужно спрятаться на некоторое время. Здесь. – Я постучал себя по груди. – И «нет» как ответ не принимается.

– Пока нет.

– Пока? Что ты...

Я замолкаю, потому что она меняется: смерть покидает ее черты, и Окику превращается в человека с несколькими ранами, усеивающими обнаженную часть живота в том месте, где кимоно было разорвано в клочья.

– Вытащи их.

Приглядевшись, я побледнел, потому что увидел несколько кусочков дерева и... впившиеся в кожу ногти. Я едва сдержал рвотный порыв, но тут же принялся за работу.

Окику не вздрагивает, когда я достаю занозы и ногти, за нее это делаю я. Будь она человеком, раны оказались бы куда серьезнее, но с каждым кусочком, который я вынимаю, ее порезы, кажется, затягиваются, а кровотечение прекращается.

Убедившись, что ничего не пропустил, я прижимаю ее к себе.

– Ты в порядке?

– Нет. Я зла.

– Неудивительно. Ты злилась на меня еще задолго до приезда сюда. – Я перестал улыбаться, когда увидел, как она нахмурилась. – Ты ведь больше не злишься на меня, Окику?

– Нет.

– Тем вечером нам так и не удалось поговорить. – Я намеренно менял тему – что угодно, лишь бы отвлечь ее от боли, которую, я был уверен, она испытывала. – Я понял, что ты злишься на меня, еще до истории с Макнилом. Мы собирались поговорить, а потом я сболтнул лишнего, и ты... – я пытаюсь придумать, как бы поаккуратнее сказать «убежала разгневанная», – убежала разгневанная.

Окику удается присесть. Ее лицо уже не кажется таким бесцветным, если, конечно, считать бледность за цвет.

– Она мне не нравится.

Я моргнул.

– Она? Призрак Минеко Кунаи? Я тоже от нее не в восторге...

– Нет. Девушка-человек.

– Келли? Знаю, она все еще относится к тебе с настороженностью, но не думаю, что...

– Нет. Та девушка.

– Та... ты о Кендалл? Тебе не нравится Кендалл? – Это признание кажется нелепым, ведь с тех пор, как я приехал в Японию, у меня не было времени думать о Кендалл.

– Да.

Я жду дальнейших объяснений, но Окику молчит, лишь выжидающе смотрит на меня.

– Э-э, ладно. А почему она тебе не нравится?

Теперь настала ее очередь хмуриться.

– Не знаю. Уверена лишь в том, что не хочу видеть тебя с ней. Это... это меня расстраивает.

Мне еще не приходилось видеть, чтобы Окику ревновала. Краска заливает мое лицо. Подруга смотрит на меня с тем же озадаченным выражением, и я понял, что она даже не догадывается о причине. Так что тот факт, что смущаюсь только я, кажется мне несправедливым.

– Кендалл просто... друг. Как Келли, за исключением того, что мы не родственники.

– Келли тебя так не целует.

Возникает чувство, будто мое лицо полыхает в огне.

– В этом ничего такого! Не заморачивайся. – Может, я чего напридумывал, но... – Ки, ты же не ревнуешь?

– Ревную? К чему?

Ну точно, напридумывал.

– Не бери в голову. Я лишь хочу сказать, что моя дружба с другими людьми вполне... нормальна. Это еще не значит, что между нами что-то поменяется. – Я уловил в выражении ее лица что-то еще. – Это не все, да?

– Прости меня.

Обычно Окику не свойственны перепады настроения, но сейчас ее голос звучит так мягко, как бывает, когда ее охватывает странное чувство подавленности.

– За что?

– За то, что лишила тебя нормального детства, когда ты должен был ходить на... вечеринки. Знакомиться с людьми, которые не просят охотиться за странной добычей.

Я, не в силах сдержаться, начинаю хохотать.

Окику смотрит на меня так, словно я сошел с ума.

– Во-первых, я не любитель вечеринок, так что вряд ли ходил бы на них, даже если бы тебя не было рядом. – Я сделал паузу, потому что не знал, как лучше объяснить мой второй довод. – Во-вторых, я не знаю, что именно чувствую к Кендалл. То есть она мне нравится. Она единственная, с кем я общаюсь в школе, что может показаться жалким. Но независимо от того, что я о ней думаю, я обещаю – между нами ничего не изменится. Меня, может, и подташнивает от охоты на плохих парней, но это еще не значит, что я сожалею о прошлом. И дело не только в том, что ты спасла мне жизнь. Я хочу, чтобы ты была счастлива, Ки, потому что с тобой и сам становлюсь счастливее.

Я сделал паузу.

– А теперь поторопись. Чем скорее войдешь в мое тело, тем быстрее поправишься.

С каждым моим словом улыбка Окику становилась шире. Когда я закончил, она наклонилась, чтобы коснуться моего лица пальцами, как поступает всегда, когда хочет продемонстрировать привязанность. Затем улыбка уступает место решительности, что отражается на ее лице. Окику делает шаг...

– Я ничего не сделала, – говорит она, но ее голос дрожит, несмотря на заявление.

Молодой господин не слушает, а даже если бы и слушал, не поверил бы ей. Он снова оглядывается на свою драгоценную коллекцию тарелок. Там, где раньше было десять, теперь только девять, но она здесь ни при чем.

– Пересчитай их, Окику, – сердито приказывает он.

Беспомощная, она уже знает, каков будет результат, но все же начинает считать. Вассал стоит в стороне и с улыбкой наблюдает за ней.

– Девять, – шепчет Окику. – Я ничего не сделала.

– Не лги мне, Окику! – рычит ее господин.

На глаза наворачиваются слезы. Его голос тут же становится мягче, и он кладет руку ей на плечо.

– Окику, – начинает господин, на этот раз нежнее, – если признаешься сейчас, я обещаю, что обойдусь с тобой справедливо и не стану наказывать.

На мгновение у нее возникает искушение пойти легким путем: сказать, что она украла тарелку, и покончить с этим.

Но она не может солгать. Даже ради него. Однажды он уже доверился ей, и это спасло ему жизнь. Так что он точно поверит ей и в этот раз.

– Клянусь могилой моей матери, господин, – плачет она, – я этого не делала.

Она видит, как меняется выражение его лица, чувствует, как он убирает руку с ее плеча, смотрит, как он поворачивается к вассалу.

– Ты прав, – заявляет он. – Поступай с ней как тебе заблагорассудится...

– Вот же ублюдок, – прошипел я, приходя в себя. Глаза покалывало от подступившей к ним соли. – Тупой гребаный придурок.

Я ненавижу человека, которого Окику так нежно любила: иногда почти так же сильно, как его проклятого вассала. Окику старается оградить меня от своих самых тяжелых воспоминаний, но когда она слаба, те все равно просачиваются. При виде того, как этот мужчина предал Ки, у меня кровь закипает в жилах. Поэтому приходится напомнить себе, что в данный момент желание задушить давно умершего представителя японской знати не является приоритетом.

К тому времени, как я встаю, боль в ноге становится лишь легким дискомфортом. Я выдергиваю колья из стены – дерево, из которого они изготовлены, оказалось не только священным, но и на удивление острым и прочным, – и прячу в рюкзак все, за исключением свадебной куклы и одного из кольев. Разобравшись с этим, еще раз освещаю фонариком стены туннеля. Похоже, в этой части пещеры не осталось озлобленных духов. Остается надеяться, что так будет до тех пор, пока я не найду следующую куклу.

Вот почему для меня становится неожиданностью, когда луч фонарика высвечивает облаченную в рясу фигуру. Я тут же отступаю, не уверенный, стоит ли рискнуть и попытаться пробежать мимо призрака или же спрятаться и дождаться лучшей возможности. Заведя руку назад, я роюсь в рюкзаке в поисках еще одной куклы, которая обеспечит мне дополнительную защиту. В этот момент фигура поворачивает голову и печально смотрит на меня. Призраком оказывается тот самый старик, которого я видел раньше, в доме семьи Оймикадо.

Он поднимает руки. Я расцениваю это как знак того, что у него нет злых намерений. Старик указывает на коридор и, не дожидаясь моего ответа, идет в обозначенном направлении. За неимением другого выбора я следую за ним.

Старика, похоже, совсем не беспокоит луч фонарика, который я направляю на его полупрозрачную фигуру. Он продолжает двигаться ровным шагом, пока не останавливается на едва видимой тропинке, которую я сам, скорее всего, не заметил бы. Туннель заканчивается небольшой лестницей, которую вырубили прямо в земле, но ведет она в никуда. Я пребываю в растерянности, пока старик не выводит на стене какую-то фигуру и большой камень не отодвигается в сторону. Меня встречает холодный туманный воздух. Это же выход!

Я бы обнял призрака, но боюсь, он все неправильно поймет. Он уже начал исчезать: едва различимый силуэт задерживается еще на пару секунд, прежде чем окончательно раствориться.

Просто чтобы убедиться, что поблизости нет других призраков, я приподнимаю руку, в которой сжимаю диктофон. Когда никто не появляется, я осторожно выбираюсь наружу и осматриваюсь. Вокруг только еще больше обломков и гнили. Я оказался в другом доме.

Быстро взглянув на карту, я определил, что нахожусь либо у семьи Кадзивара, либо где-то рядом. Сколько подземных проходов соединяет эти дома и какой цели они служат? Чем больше ответов я получаю, тем больше вопросов у меня возникает.

Большой камень, передвинутый стариком, оказывается задней частью небольшого храма Дзидзо, который, я готов поклясться, был высечен прямо в скале. Я чувствую, как Окику, несмотря на все мои наставления, не спит, а утягивает меня в противоположную сторону деревни. Подчинившись, я пробираюсь мимо деревьев и мусора, все еще готовый наткнуться на что-то подозрительное.

Я начал улавливать некую закономерность между девушками-призраками. Если предыдущие две считать примером, то духи невест не уходят далеко от своих кукол. Точно так же, как Окику тянет ко мне, стоит ей только отойти на слишком большое расстояние. С некоторым ужасом я осознал, что и сам во многом похож на куклу.

И, как и девушки в этой деревне, Окику тоже в каком-то смысле была принесена в жертву. Трудно не сравнивать их, учитывая, насколько они похожи – неотмщенные духи, которых предали и обрекли на страдания люди, которым они доверяли. Поэтому я отчасти жалею этих призраков, даже если они изо всех сил стараются перегрызть мне горло.

Я размышляю о том, стоит ли вернуться в дом старосты и проведать члена команды «Охота на призраков» или же поискать других призраков. Кагуру нигде не видно, и я снова падаю духом при мысли о том, как долго она или кто-либо другой сможет продержаться.

«Еще одна кукла», – решил я и вспомнил записи из дневника несчастной девушки, то, как она отзывалась о Юкико-сан. На ум приходит первое привидение, которое я заметил, – агрессивная маленькая гадина, которая гналась за мной до самого дома. Только вовремя прикрепленная офуда и смогла ее остановить.

Повинуясь внезапному озарению, я просматриваю список имен девушек. Один из иероглифов совпадает с тем, что был указан в дневнике. К тому же я отчетливо помню, как точно его владелица описала кимоно, которое было на другой девушке перед тем, как ее принесли в жертву.

Юкико Утияма. Предпоследнее имя в списке. Но это значит, что автором дневника была...

Я смотрю на последнее имя. Оймикадо Хотоке. Старик, пытавшийся мне помочь, должно быть, приходился ей отцом. Потому-то он и был в доме Оймикадо. Все сходится.

– Спасибо, – бормочу я. Только благодаря дневнику Хотоке я смог собрать воедино те скудные обрывки информации, которые у меня имелись, и теперь чувствовал, что единственный способ отблагодарить ее – это выяснить, удалось ли ей сбежать... или же она была принесена в жертву, как и ее предшественницы.

Полагаю, самый быстрый способ совершить задуманное – найти призрак Юкико, единственной девушки, которую Хотоке упоминала по имени. Я позволил Окику отвести меня к нужному дому. Резиденция семьи Утияма находится недалеко от входа в деревню: это подтверждает мою теорию о том, что призраки невест бродят возле домов, в которых выросли.

«Если только не преследуют кого-то», – подумал я, с содроганием вспоминая Алана.

Тем не менее я не могу избавиться от чувства настороженности, когда отодвигаю ширму и заглядываю внутрь. Эта невеста настроена более враждебно, чем остальные, а я не уверен, что справлюсь без Окику.

– Начнем, – пробормотал я.

Однако едва я переступаю порог, как замираю от испуганного крика, что доносится изнутри. Вскоре за ним следует череда знакомых сутр и песнопений. Мои глаза расширяются. Я узнаю этот голос.

– Кагура!

14. Воссоединение

На ней все еще хакама и хаори, хотя подол штанов был оторван и использован в качестве импровизированной повязки на предплечье. Повязка эта была пропитана красным. На здоровом плече болталась холщовая сумка, а волосы Кагуры были распущены, а не собраны в конский хвост, как обычно. Ее лицо оказалось покрыто царапинами и грязью, как будто ей пришлось продираться сквозь колючие кусты-людоеды. Как по мне, Кагура выглядела довольно собранной – для человека, который несколько дней блуждает в кишащей призраками деревне.

При виде меня ее глаза расширились, а голос начал дрожать. Пение оборвалось, и Юкико Утияма, воспользовавшись моментом, бросается вперед и одним точным прыжком сбивает мико с ног. Моя запись продолжает мантру с того места, где остановилась Кагура. Я же бросаюсь ей на помощь и наношу меткий удар ногой в голову призрака, прежде чем тот успевает сомкнуть зубы на лице мико. Когда Юкико отшатывается, я пробую пронзить ее колом. Юкико оказывается быстрее, чем я рассчитывал, и уклоняется, но зато отступает от Кагуры, которая, растянувшись на земле, пытается восстановить дыхание.

Призрак предпринимает новую попытку приблизиться, но все еще звучащая запись настолько настораживает его, что он так и не сокращает образовавшееся между нами расстояние. Я пытаюсь загородить собой мико, пока, наконец, бросив на нас последний злобный взгляд, невеста не пятится, растворяясь в стене.

– Что ж, – выдохнула Кагура, присаживаясь, – рада видеть, что ты серьезно отнесся к своей подготовке.

– А я рад видеть тебя! – Я поспешно обнимаю ее, стараясь не давить на раненое плечо. – Что случилось? Где остальные? Как, черт возьми, нам отсюда выбраться?

– Вопросы, на которые в данный момент довольно сложно ответить, – слабо улыбнулась мне Кагура. – Где Окику?

Я указываю на свою грудь, и ее улыбка меркнет.

– Так и знала, – вздохнула она. – Я надеялась, что вы сюда не попадете. Вокруг земляные духи, чье давление на Окику может оказаться непосильным. Так что ты здесь делаешь?

Я вкратце описываю произошедшее, начиная с поисков в Аокигахаре, в ответ на что Кагура качает головой.

– О, Тарк.

– Ты прямо как Келли, – парирую я. – Ты и я, мы оба здесь, так что нет смысла на этом зацикливаться. Но мне бы очень хотелось знать, что происходит. – Я осматриваю комнату на случай, если невеста-призрак решит вернуться. – Я нашел видеокамеру одного из членов съемочной группы. На ней было видео, когда вы, ребята, только приехали. Как вам вообще удалось спастись от... того, что вас преследовало?

– Я и сама не знаю, – поморщилась Кагура. – Думаю, мы не пережили бы и первого нападения, если бы не она.

– Она?

– Там был еще один призрак. Как бы странно ни звучало, она... защитила нас от первого арагами. – Кагура шумно выдохнула. – Никогда не видела подобного. За исключением Окику, конечно. Я не знаю, кто этот призрак и почему она решила мне помочь. У меня не было времени на расспросы – не тогда, когда остальные либо разбежались, либо были ранены.

– Заметила ли ты что-то необычное в этом призраке?

– Да. У нее были голубые глаза. – Услышав мой резкий вдох, Окику бросила взгляд в мою сторону. – Что такое?

– Я уже видел ее. Она пряталась в храме и, кажется, помогла отразить нападение еще одного призрака.

– Похоже, в Айтоу у нас есть как минимум один союзник. Но нам все равно нужно найти кукол, Тарк, и использовать их, чтобы изгнать духов. Надеюсь, что, когда мы соберем их всех, заклятье будет разрушено и мы сможем уйти.

– Я тебя немного опередил. – Не без самодовольства я предъявил мико две ханайоме нинге. Кагура выглядела удивленной, но довольной. Я быстро рассказал обо всем, что произошло, начиная с того, как мы с Келли нашли оставленные ей записи, и заканчивая моими приключениями в Айтоу.

Кагура хмурится, когда я упоминаю о пожилой женщине и ученом в эбоси, и просит более подробно описать последнего.

– Он мог быть одним из тех, кто помогал каннуси проводить церемонии, – предполагает она.

– Кем бы ни был этот старик, похоже, он хочет помочь.

– Надеюсь. Я уже изгнала двух невест. – Она открыла сумку и показала мне еще двух кукол с такими же темными глазами-бусинками, что и те, которых нашел я. – Нарико Конно и Кита Моримото. – После этого Кагура поднимает еще одну. – Я нашла куклу Юкико Утиямы, но, как ты уже успел заметить, ее дух поймать немного сложнее. Включая Юкико, остается всего три. – Она замолчала. – Как долго я уже считаюсь пропавшей?

– Две недели, плюс-минус. Твоя тетушка ужасно волнуется, и тебя разыскивают всевозможные телевизионные репортеры и поисковики.

– Они разыскивают команду «Охоты на призраков», – поправила Кагура с печальной улыбкой. – Мне следовало довериться своим инстинктам и не показывать им исследование отца.

– Думаю, они нашли бы другой способ и без твоей помощи. Они ведь не... мертвы, правда?

– Не знаю. Мы собирались зайти в храм, но он оказался заколочен. Поэтому я привела их в дом рядом с тем, что принадлежал семье Конно, и велела не выходить на улицу без моего разрешения. Это было самое прочное строение из оставшихся. Я защитила комнату, как могла, но, когда вернулась, внутри никого не было. – Кагура провела рукой по волосам. – Это я во всем виновата. Их безопасность – моя ответственность...

– Ты ответственна лишь за то, что предоставила им информацию об Айтоу, – перебил я. – Они взрослые люди, которые гоняются за призраками. Они знали, во что ввязываются. В любом случае я нашел одного из них – Алана Джорджа. Я забрал у него карту и оставил его в одном из домов вместе с офудами, что у меня были. Он довольно сильно пострадал.

– То, что он жив, утешает. У меня не получилось найти остальных. О, Тарк, хотелось бы мне, чтобы тебя здесь не было!

– Не волнуйся об этом, Кагура, – сказал я со всей уверенностью, на которую был способен. – Я сам решил прийти. Должен признать, пока что путешествие развивается так себе. Думаю, я сыт по горло видами, которые предлагает Аокигахара. Что будем делать дальше?

– Мне нужно рассказать тебе все, что я знаю об Айтоу. Мой отец пропал в Аокигахаре, Тарк. Боюсь, он знал больше, чем говорил, и нашел свою смерть в этой деревне. И о ритуале ему было известно больше, чем я думала. Это так на него похоже – хранить секреты, особенно те, что могли обеспокоить меня или маму.

– Я видел старые фотографии в твоей комнате. Вы очень похожи.

– Спасибо. Он не любил фотографироваться, но это все, что у меня от него осталось. – Она слабо улыбнулась. – Он всегда носил на шее маленькую магатаму. Кто-то очень важный подарил ее, когда он еще был ребенком. Отец верил, что она защищает его от духов. Ты прочитал старый пергамент, который лежал у меня в сундуке?

– Я помню, что вычитал что-то из красного, но написанное больше напоминало загадку, чем что-либо дельное.

– Думаю, это доказательство. Доказательство того, что ему удалось побывать в Айтоу и выжить. Он так и не объяснил, как вообще нашел деревню, но, уверена, он хотел собрать побольше улик во время последней поездки. Только вот, – по лицу Кагуры пробежала тень, – ближе к концу он был настолько одержим поисками Айтоу, желанием доказать собственную правоту, что не всегда принимал правильные решения. Боюсь, он поплатился за это. Я не собираюсь идти по его стопам. Наш единственный выход – это найти других невест-призраков и позаботиться о том, чтобы они упокоились с миром. А для этого нам нужно попасть в храм.

– Но он заколочен.

– Это всего лишь фасад, настоящий храм находится под землей. Под некоторыми домами расположены туннели. Подозреваю, жрецы использовали их, чтобы незаметно для остальных проникать в зал для церемоний. В записях моего отца говорилось, что эти пещеры существовали задолго до появления деревни, которая была построена с учетом того, что находилось внизу. – Кагура стала невероятно серьезной. – И где-то внутри этих пещер спрятаны врата ада.

– Пожалуйста, скажи, что нам не нужно туда идти.

Если это в моих силах, я предпочел бы не отправляться в место, в названии которого фигурирует слово «ад».

– Мы должны, если хотим найти храм. Ты прочитал все мои заметки?

– Все, что смог найти. Я прочитал дневник, все о ритуалах и странные пергаменты, которые сохранил твой отец. – Я хмурюсь. – Хотя я не знал, что храм находится под землей, как и о других ритуалах, упомянутых в его исследованиях. Почему дом Хироси Микаге не отмечен на карте, которую ты дала команде «Охоты на призраков»? В конце концов, он же жрец. Я думал, что твой отец сначала захочет найти его дом.

– Я и сама не знаю, где он. В отчетах моего отца об этом ни слова.

– Возможно ли, что Хироси Микаге и есть каннуси, Кагура? О верховном жреце не так много информации, а поскольку он управлял церемониями и находился во главе, – скорее всего, он во всем и виноват.

Кагура задумывается над моими словами.

– Это имеет смысл. Каннуси, должно быть, наблюдал за всеми ритуалами, что проводились в деревне, и это делало его самым важным человеком в Айтоу.

– И ритуал должен был проводиться под землей?

– Да. Место, где начались ритуалы, также обязано стать и местом, где их нужно завершить. Ты сказал, что нашел один из туннелей.

– Да, но некоторые его части обвалились. Тропинка, по которой я шел, вела из дома семьи Кунаи в тот, что располагался слева от этого.

Кагура кивнула.

– Думаю, это дом Кадзивара. В записях отца говорится, что Кадзивара принимали активное участие в церемониях и ритуалах. Это объясняет, почему в их доме был подземный ход, ведущий в храм.

– Стоило бы догадаться, – простонал я. – Давай покончим с этим.

– Предлагаю начать отсюда. Не знаю, как ты, но я хотела бы избавиться от этого призрака, прежде чем мы предпримем что-то еще. Вот уже некоторое время я пытаюсь выследить ее, но она довольно умна... и сильнее других.

– Уж мне не рассказывай. Она стала первым призраком, на которого я нарвался. И встретила она меня с распростертыми, покрытыми плесенью объятиями.

Соблюдая максимальную осторожность, мы прошлись по комнатам резиденции Утияма. Не знаю, как все прошло с другими невестами, на которых охотилась Кагура, но ясно, что как бы восторженно дочь Оймикадо ни отзывалась в своем дневнике о Юкико, более безумную, чем она, еще следовало поискать.

Другие дома тоже были давно заброшены и находились в плачевном состоянии, но эта невеста-призрак сделала все возможное, чтобы посетители знали, что здесь обитает сумасшедший дух. Она швыряла стулья в зеркала, из рам которых все еще торчали куски дерева. Пол усыпали осколки керамики, а некоторые стены были испещрены глубокими царапинами от ногтей. Остальная часть здания оказалась обильно исписана грубыми иероглифами, которые, скажу вам, были нанесены явно не красной краской. На месте ее жениха я бы уже давно отменил помолвку.

– Не пей чай, – перевела Кагура, глядя на стену.

– Куда сдержаннее, чем я ожидал.

– Не думаю, что, сойдя с ума, ты станешь выбирать, что именно написать.

Я, полностью согласный с Кагурой, перешел в следующую комнату, где оказалось еще больше надписей, начиная от «Остерегайтесь прекрасной смерти» и заканчивая «Здесь водятся монстры». Я стоял перед первой и силился понять, почему она кажется такой знакомой и где я уже слышал подобные фразы.

В конце концов Кагура подтолкнула меня. Призрака нигде не было видно.

– Нет смысла здесь задерживаться, – сказала Кагура после того, как мы закончили осматривать завалы. – Пусть мне и не хочется оставлять ее здесь, особого выбора у нас нет. Давай заглянем в тот дом, где есть подземный проход.

Температура воздуха заметно понизилась, и дыхание вырывалось изо рта клубами пара, пока я бежал трусцой, лишь бы не отстать от Кагуры. Та спешила к резиденции Кадзивара. Из-за полуразвалившихся стен внутрь проникал ветер, из-за чего я дрожал еще сильнее. Несмотря на обнаженное плечо, Кагура, казалось, не чувствовала холода.

Пусть комната была и открыта для воздействия всех природных явлений, кукла, которая выглядела вполне сносно, находится там, где мы и ожидали ее увидеть, – у импровизированного алтаря.

Чего мы точно не ожидали, так это множества других кукол, разбросанных вокруг.

Большинство из них были не закончены или сделаны наполовину. У некоторых отсутствовали волосы, у других – глаза и лица. Пыль и ржавчина покрывали целые груды рук и ног. Время обошлось с ними безжалостно, но из-за своего плачевного состояния они казались еще более ужасными.

– Я была права, – пробормотала Кагура. – Если Кадзивара были кукольниками, в Айтоу они обладали большим влиянием. Как мастера церемоний, они могли считаться самой влиятельной семьей в деревне, сразу после Микаге. Скорее всего, они вступили в сговор с каннуси в обмен на какую-то часть власти. Ты же помнишь, что после изгнания он покинул Эдо не один, а с горсткой последователей. Среди них могли быть и Кадзивара.

– Я так рад, что нашел тебя, – лишь ответил я и сделал шаг вперед, но Кагура остановила меня.

– Будь настороже. Призраки привязаны к своим ханайоме нинге. Стоит прикоснуться к кукле, как невеста ринется в атаку.

– Жаль, что я не знал об этом две куклы назад.

Несмотря на наше положение, Кагура улыбнулась. Согласно ее плану, мы сначала обошли комнату, стараясь не обращать внимания на обилие кукольных голов и конечностей. Это самое большое помещение из всех, в котором мы успели побывать, что только подтверждало предположение о том, что Кадзивара были очень богатой или очень уважаемой семьей, раз могли позволить себе такую роскошь в сельской глуши. Но даже несмотря на это, одна из их дочерей все же была принесена в жертву. Мне стало интересно, сопротивлялись ли они или просто смирились со своей участью.

Кагура обыскивала одну сторону комнаты, в то время как я обходил ее в противоположном направлении. Вдруг мико приложила палец к губам, знаком велев мне остановиться. Ее слух был куда острее, так что мне потребовалось несколько секунд, чтобы уловить странное жужжание, доносящееся из комнаты перед нами, с другой стороны ширмы-седзи.

На наших глазах из-за нее выросла тень – силуэт женщины с длинными волосами, развевающимися за спиной. Несколько мгновений он раскачивался взад-вперед, а жужжание не прекращалось. Затем я в ужасе увидел, как фигура удлинилась и расширилась, шея вытянулась, и еще, и еще, пока не оказалась на высоте нескольких футов над полулежащим телом.

Поднятая голова повернулась и уставилась на нас.

Несмотря на трясущиеся колени, мне удалось отступить на несколько шагов. Кагура же была тверда как кремень. Она скользнула к ширме и одним резким движением распахнула ее. Та с легкостью отодвинулась, но за ней обнаружились лишь татами и поеденное молью кимоно, висящее на небольшой бельевой веревке.

В глубине комнаты, однако, стоял небольшой шкаф.

– Кагура, – прошептал я, обливаясь потом, несмотря на холод.

– Возможно, тебе стоит встать позади меня, – с пугающим спокойствием произнесла мико. – Хватай куклу, как только я дам сигнал.

Я повиновался, и она вошла в комнату. Стоя у алтаря с занесенной над куклой рукой, я наблюдал за Кагурой. У мико были стальные нервы. Она не дрожала и каждый шаг к шкафу делала с таким невероятным спокойствием, словно прогуливалась по магазинам в Акихабаре^[32].

Медленно Кагура протянула руку к дверце, и я приготовился к худшему. Ловким движением она распахнула шкаф.

Внутри было пусто. Кагура чертыхнулась, что ей было несвойственно.

– Следи за языком, – решил пожурить ее я, не уверенный, радоваться мне или ужасаться. Она повернулась, чтобы сердито посмотреть на меня, но тут же побледнела.

– Тарк!

Кто-то хихикнул мне в ухо.

Схватив куклу с алтаря, я бросился прочь, но недостаточно быстро. Боль пронзила верхнюю часть спины, когда ногти впились в кожу. Я рухнул на пол. Инстинкт подсказывал мне ползти как можно дальше, что я и сделал. Позади послышался звук тяжелого удара, за которым последовал пронзительный визг. Я рискнул оглянуться. Кол угодил прямо в цель: вонзился в грудь невесты-призрака. У Кагуры глаз как у орла. Призрак вцепился в мой рюкзак, что не позволило ему добраться до меня и буквально спасло мне жизнь.

Священные колья ослабили девушку, но она все еще подбиралась к нам. Глаза были чересчур велики для лица, а рот, распахнутый в крике, слишком широк.

Кагура бросилась ко мне: знакомые песнопения сорвались с ее губ, когда она занесла руку, готовая метнуть еще один кол. Боль в спине становилась невыносимой. Не думаю, что мико успеет меня спасти.

Но смертельный удар так и не случился. Я скорее почувствовал, чем увидел, как Окику выглянула из моего тела, чтобы отвести когтистую лапу. Раздался ужасный тошнотворный хруст, за которым последовал пронзительный крик.

Я повернул голову и увидел, как призрак, чье запястье теперь безвольно свисало, отшатывается. Не обращая внимания на боль в спине, я сделал выпад и попал своим колом невесте в живот. Она упала, а я едва не оказался сверху. Еще больше деревянных щепок разлетается в стороны, когда кол вонзается в пол. Дух скорчился в агонии.

– Не двигайся, – прорычал я, но призрак был не готов подчиняться командам. Она потянулась ко мне здоровой рукой, но я откатился в сторону. Кагура, которая в мгновение ока оказалась рядом со мной, вонзила еще два кола в плечи невесты-призрака. Все это время она не переставала читать сутры, поэтому, когда я поднес куклу к мертвому, почерневшему лицу Кадзивары, ее изгнание не заняло много времени.

– Тарк, подожди! – выдохнула Кагура. – Позволь мне взять куклу и...

Слишком поздно.

Она висит на его ветвях и знает, что должна бежать. Но конечности отказываются подчиняться крику, раздающемуся у нее в голове. Они остаются неподвижными, неспособными сопротивляться. Она чувствует себя усталой и измученной, будто уже давным-давно утратила контроль над собственным телом.

Ее ноги связаны, как и запястья, что теперь закинуты над головой. Она тщетно пытается пошевелиться, подумать, освободиться, но тихий голос говорит, что все будет хорошо, что ей всего лишь нужно выполнить свое предназначение.

Ей хотелось бы, чтобы Торио был здесь. «Нет. Торио не может присутствовать, – вспоминает она. – Торио не может быть со мной, потому что... потому что...»

Становится все труднее думать, заставлять слова звучать в голове.

На мгновение ее зрение проясняется, и она видит торжественно стоящего прямо перед ней каннуси. Помощники – ее отец и братья – расположились по обе стороны от него, держа в руках длинные ярды ткани, такой белой и чистой, что та кажется почти невидимой в их руках.

– Засыпай, Фудзико. – Голос каннуси столь нежен. – А пока спишь, защити эту деревню от того, что грядет.

Ее отец и братья растягивают перед ней ткань, которая касается ее кимоно. Она, не понимая, что должно произойти дальше, пытается взглянуть на отца.

Ее подвесили на нижней ветке большого дерева. Темное и умирающее, оно все же кажется великолепным, хотя на нем и не осталось листьев, которые можно было бы сбросить.

Неподалеку раздается странный бой барабанов, и отец и братья начинают обматывать тканью ее живот. Их движения ускоряются, по мере того как ее грудь и вся нижняя часть затягиваются в шелковистый материал. Ей трудно дышать.

Теперь ее ноги стянуты так туго, что она не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела. Материал обвивает грудь, шею – едва ли не душит – и наконец рот. Последнее, что она видит перед тем, как тонкая ткань заволакивает глаза, – это наблюдающий за ней каннуси, чье лицо спрятано за маской...

Придя в себя, я едва осознал, что лежу лицом в пол. Кагура изо всех сил трясла меня, чтобы разбудить.

Во рту у меня пепел, горький и зернистый. Я хватаю ртом воздух. Кажется, будто это меня задушили вместо Фудзико Кадзивары.

Невеста-призрак давно исчезла, единственным свидетельством того, что она вообще здесь была, являются лежащие на полу священные колья. Я все еще сжимаю в руках ее ханайоме нинге, в чьих глазах, огромных на безмятежном фарфоровом личике, появилась знакомая чернота. Кагура сжала ножку игрушки.

– Кагура, ты видела...

– Достаточно, – едва сдерживает рыдание мико. – Бедные, бедные девочки...

После увиденного попытки девушек убить любого, кто входит в Айтоу, не удивляют. Но мы должны сделать кое-что еще для Фудзико Кадзивары, так что Кагура, наконец, наносит последний, положивший конец страданиям удар. В ее глазах стоят непролитые слезы, когда она выдергивает из пола один из деревянных колов и вонзает его прямо в грудь куклы.

15. Последние слова

– Я в порядке, Кагура. Уже почти не болит. Видишь? – Чтобы доказать свои слова, я резко повел плечами, но тут же почувствовал, как по спине, пританцовывая, поползли огненные муравьи. – О-ох. – Рана оказалась всего лишь царапиной, но от этого она болела не меньше.

– Не припомню, чтобы ты был таким капризным, – упрекнула Кагура, накладывая повязку на рану у меня на спине. Теперь я осознал, что взял с собой не так много средств первой помощи, как следовало бы, но, к счастью, Кагура тоже отправилась в путешествие подготовленной.

– Не припомню, чтобы меня когда-нибудь раньше царапал призрак, – ворчливо отозвался я и снова вздрогнул. Верхняя часть рюкзака изорвана в клочья, но я наспех зашил его, пока Кагура обрабатывала мне спину. Так что теперь он способен вместить бо́льшую часть моих припасов. Плотная ткань, а также своевременное вмешательство Окику не позволили призраку-невесте вонзить когти слишком глубоко.

– Нужно было дать мне закончить обряд изгнания, Тарк.

Я бросаю красноречивый взгляд через плечо, но вдруг меня осеняет:

– Кагура... Я прочитал все твои заметки, но так и не нашел, как именно проводился ритуал. Ты знаешь?

Мысль о том, что девушки, точно пойманные насекомые, были задушены, когда их медленно заворачивали в ткань, вызывала отвращение.

– Я точно не уверена. В записях отца нашлись лишь общие упоминания, без каких-либо подробностей.

– Они пеленали девушек, превращая их в коконы. – Глазами призрака Минеко Кунаи я увидел огромное, наводящее ужас дерево и свисающий с его ветвей извивающийся кокон. – Твой отец утверждал, что ритуал проводился раз в три года. Если внутри кокона что-то двигалось, значит, одна из девочек оставалась жива в течение... – Потрясенный самой идеей, я замолкаю.

– ...трех лет. – Кагура свернула оставшиеся бинты, и я осторожно опустил рубашку. – Микаге занимался очень темной магией, Тарквиний-сан, магией, которая может в некотором роде поддерживать жизнь, в то время как ее жертва испытывает невероятные страдания. Но тебе известно, что настоящей жизнью это не назовешь. Это как Окику – ты можешь существовать, но при этом быть мертвым.

– Отлично. Призрак Шрёдингера.

– Ты читал записи моего отца о методах разведения шелкопряда?

– Нет. Тогда я не знал, какое отношение они имеют к Айтоу.

– К сожалению, даже большее, чем подозревал отец. Достигнув определенного возраста в качестве личинки, шелкопряды начинают плести коконы. Когда же подходит момент превращения в моль, они разрушают тюрьму, в которую себя заточили, но при этом портят шелк. Из-за этого производители варят коконы, прежде чем те достигнут этой стадии.

– Полагаю, шелкопрядам при этом приходилось несладко.

– Нет. – Даже сейчас Кагура не замечает моего сарказма. – Ткань, которую использовали для ритуала... Во многих домах я заметила свидетельства шелководства. Думаю, в этом смысле Айтоу была независимой деревней. Кажется, они отбирали лучшие из шелков и ткали из них церемониальные ткани, которыми после обматывали девушек...

– Но для чего? – вырвалось у меня. – Это же какое-то безумие. Зачем все так усложнять? Если они собирались принести девушек в жертву, разве не могли сделать это более гуманным способом?

– Страдание – самый важный компонент подобных ритуалов, Тарквиний-сан. Чем больше жертва страдает, тем успешнее получается ритуал. – Кагура с грустью улыбнулась. – Я так надеялась, что ты не найдешь сюда дорогу. Несмотря на все, через что тебе пришлось пройти, ты слишком добр, чтобы понять, на какое зло способен человек, которому подвернулась такая возможность. Лучше не думай об этом. Мы должны спланировать наш следующий шаг.

– И каков же он?

– Прежде всего нам нужно изгнать Юкико. Если не получится, нам следует пробраться в подземный храм, чтобы найти коконы и, при необходимости, очистить их. Также не помешало бы узнать судьбу девушки, которую принесли в жертву последней.

– Дочь Оймикадо? Тебе тоже неизвестно, что с ней стало?

– В записях о ней не упоминалось. Единственное, на что я могла опереться, это ее дневник.

– У нее были голубые глаза, – внезапно заявил я. Холод пронзил меня насквозь, вызвав слабый приступ боли в спине. Из-за царящей вокруг суматохи я не задумывался о цвете глаз девушки, поэтому только сейчас свел факты воедино. – В дневнике говорилось о том, что люди косо смотрели на нее из-за глаз. И о том, что ее мать была из племени Айну.

– Я помню эту запись. Айну часто подвергаются дискриминации из-за смешанной расы и своих кавказских корней. Среди них голубые глаза не редкость.

– Я видел ее в храме, когда пытался проникнуть внутрь. Должно быть, она и есть тот призрак, что помогает нам, Кагура! Только вот, если она одна из призраков, – я сглотнул, – ее, должно быть, тоже принесли в жертву.

Меня подташнивало. Вероятность того, что Оймикадо Хотоке удалось сбежать, была невелика, но от этого охватившие меня гнев и разочарование не становились меньше.

Кагура же была более прагматична.

– Если ее принесли в жертву, единственное, что мы можем сделать, это помочь ей обрести покой. Как Окику?

– Спит или настолько близка ко сну, насколько это вообще возможно. Думаю, Кадзивара отняла у нее больше сил, чем она готова признать.

– Чем дольше она находится в спячке, тем лучше. Ей не стоит задерживаться в этой деревне.

Уверен, Кагура ничего такого не имела в виду, но из-за ее слов я все равно чувствую себя виноватым. Окику не жаловалась, не протестовала, когда я решил отправиться в Айтоу, хотя, должно быть, знала, что деревня кишит существами куда более сильными, чем она.

– Кагура, что ты увидела, когда поймала двух других призраков?

Мико, которая не спешила отвечать на мой вопрос, спрятала аптечку обратно в сумку. Наконец, она с осторожностью начала:

– Не думаю, что их воспоминания важны.

– Я рассказал тебе о том, что видел, – напомнил я. – С твоей стороны было бы честно сделать то же самое. Так мы сможем сравнивать впечатления.

– Я не смогла извлечь много информации из воспоминания Киты Моримото. Она двигалась так, словно находилась не в своем уме. Ее облачили в церемониальное кимоно, а после сказали, что ее жених – кажется, его звали Акихико – тоже готов к свадьбе. Что касается Нарико Конно...

– Ну? – поторопил я, так как Кагура замолчала на несколько секунд.

– В ее воспоминаниях не было большого дерева, но ее, как и Минеко Кунаи, подвели к краю очень большой ямы. Она заглянула внутрь и...

Мико вздрогнула. Я практически слышу, как она раздумывает, говорить мне или нет, пока наконец не сдается. В каком-то извращенном смысле я уже знаю – или по крайней мере догадываюсь, – что она скажет. Страха и ужаса, которые передались мне от Минеко, было достаточно, чтобы понять, что именно скрывалось в яме. Даже если видение закончилось до того, как я разглядел полную картину.

– Она увидела тела, Тарквиний. Тела жителей деревни, которые, как она узнала, были ярыми противниками ритуала. Тела мертвецов, которые выглядели так, словно пролежали в этой яме не один год. Среди погибших был и Акихико, все еще в свадебном одеянии. Его убили прямо перед ее приходом.

После этих слов мы некоторое время молчали, пытаясь осознать, с каким злом нам пришлось столкнуться. Я думал о дневнике девушки из семьи Оймикадо, об отце Юкико, который требовал рассказать, куда после свадебной церемонии пропали его дочь и ее жених. Полагаю, в конце концов он обо всем узнал.

У меня возникают некоторые опасения, когда Кагура настаивает на возвращении в маленький грот, который мне удалось найти. Она хочет убедиться, что через него нельзя попасть в храм.

– Ты искал возможные проходы или же просто сбежал? – спросила она. – Чем скорее мы найдем вход в храм, тем лучше. При этом мне хотелось бы знать, что все выходы перекрыты... в буквальном смысле.

Я неохотно признал, что она рассуждает логично. Мне не нравится мысль о возвращении в подземный туннель, но все же я удивился, что Кагура лишила меня выбора.

– Я сама все проверю, – заявила она тоном, не терпящим возражений.

При ближайшем рассмотрении у маленькой статуэтки Дзидзо на спине обнаруживается рычаг, который открывал проход, уводящий под землю.

– Там, внизу, ты не видел рычага, за который можно было бы потянуть? – спросила Кагура.

– Нет, старик находился слишком далеко, чтобы я мог разглядеть, что он делает. Спросить у него я не решился.

– Поскольку проход можно открыть только снаружи, тебе следует оставаться здесь, пока я не вернусь. Не хочу оказаться в ловушке.

– Ты пойдешь одна? Кагура, это же неразумно.

– Я имела дело с призраками задолго до того, как ты достиг половой зрелости, Тарквиний-сан. Раз уж до сих пор мне удавалось выжить, я верю, что смогу продержаться еще немного.

Пусть с анатомической точки зрения у Кагуры Кино отсутствовали яйца, но все же они были куда больше моих.

– Пожелай мне удачи.

Мико исчезла в недрах земли. Несмотря на все жалобы, меня так и подмывало последовать за ней, но в ее словах был смысл. Кагура всегда мыслила рационально.

– Над чем ты смеешься? – пробормотал я каменной статуэтке, но тут же вспомнил, что Дзидзо служили оберегами для детей, которые умерли раньше своих родителей, а также являлись своего рода покровителями путешественников.

Много пользы они принесли девушкам в Айтоу... или нам, раз уж на то пошло.

У меня не было возможности осмотреть это жилище раньше, но сейчас я не отходил далеко от статуэтки, на случай если Кагура вернется раньше, чем ожидалось. Я оглядел остальную часть комнаты. Как и в других домах, здесь было не так много мебели, но книги сохранились немного лучше – что само по себе странно, учитывая их хрупкое состояние. Кажется, некоторые можно было даже взять в руки, но другие могли рассыпаться в прах, стоило на них подышать.

Я не вижу ни одного зеркала, что только радует. Из-за отражений все выглядит еще более устрашающим, а это место и без того наводит ужас. Но здесь больше картин, чем в любом другом доме. В основном это изображенные тушью пейзажи. Один из холстов привлекает мое внимание, поскольку он окаймлен чем-то похожим на сусальное золото. Подобное мне доводилось видеть лишь на дорогих картинах в японских музеях.

Сам же рисунок выполнен в минималистичном стиле. Четыре или пять небольших японских сосен на снежном фоне. При ближайшем рассмотрении становится видно, что художник уделил большое внимание деталям.

На заднем плане виднеется маленькая парящая пылинка. Сначала мне кажется, что по холсту ползет муха. Только это не муха. Изображение в одночасье становится четким, и на фоне ослепительного снега я различаю форму головы, очертания тела.

Та же тень, что я видел на полученной по электронной почте фотографии, на которой Кагура запечатлена вместе с американской съемочной группой. Как и раньше, тень поворачивается и открывает глаза.

Найди меня.

Я резко отшатнулся от картины. На секунду мне кажется, что фон движется: ветер окутывает маленькую черную фигурку, превращает ее в белое пятно.

Оставаться одному в этом доме легче, поскольку мы уже изгнали дух Кадзивары Фудзико. Тем не менее я покрываюсь мурашками. Паук – он же шестое чувство – бегает под кожей. Я не один. Поблизости есть кто-то еще, но я не чувствую исходящей от него злобы. Не как в случае с невестами-призраками.

Я ощущаю чье-то присутствие за своей спиной.

Оборачиваюсь.

Старик – тот самый, что помог мне и, как я предполагаю, являлся главой семьи Оймикадо, – стоит в тридцати – тридцати пяти футах и пристально смотрит на меня. Как и прежде, он не выглядит враждебным, скорее усталым. Его руки сложены, словно в молитве. Он низко кланяется мне. Я же не знаю, как на это отреагировать. Затем призрак подходит к небольшому книжному шкафу, в котором хранятся несколько томов, уцелевших после гибели деревни. Проводит ладонью по тонкому корешку одной из книг, а затем, как и прежде, растворяется.

Я бросаю испуганный взгляд на статую Дзидзо, но Кагура еще не вернулась. Прошло от силы минут пятнадцать, но я не могу не волноваться. Только после этого я позволяю себе пройтись по следам старика и медленно вытянуть книгу, на которую он указал.

На кожаном переплете, сухом и шершавом, нет названия. Страницы, несомненно, знавали лучшие времена. Их немного, а при тщательном изучении я понимаю, что в книге всего лишь одна глава – две страницы, написанные на японском, мелким аккуратным почерком. Похоже на своего рода дневник.

Я почувствовал, как Окику зашевелилась и медленно отделилась от моего тела.

– Тебе нужно отдохнуть, Окику.

Она качает головой. Подруга выглядит лучше, настолько, насколько возможно для мертвой девушки. Явно встревоженная, она заметно хмурится.

– Здесь что-то не так.

Не без некоторого трепета я пытаюсь уточнить, что она имеет в виду, но Окику лишь снова качает головой. Поскольку она не ведет себя так, будто поблизости есть кто-то еще, я показываю ей книгу:

– Ты понимаешь хоть что-то из того, что здесь написано, Ки?

Погруженная в собственные мысли, она поначалу даже не слышит меня.

– Ки? Ты в порядке?

Моргнув, Окику поднимает на меня черные глаза и отвечает: «Да». Хотя не кажется, что она сама в это верит. Вдобавок моя подруга-призрак ничего не объясняет.

Вместо этого она встала справа от меня и медленно прочитала:

– Я последний, кто остался в деревне.

От ужаса у меня мурашки бегут по коже.

– Все было напрасно – жертва моей дочери, жертвы других отцов – мы потерпели неудачу. Мертвые бродят по улице, нацепив лица тех, кто поддался безумию, лица тех, кто ушел до них. Даже мои собратья-жрецы не устояли перед этой болезнью, но это еще не самое худшее.

Я видел лицо моей бедной Фудзико, которая ушла из жизни много лет назад. В ней не осталось и следа от прежней красоты и человечности. Она среди проклятых, а рядом с ней – ее упокоенные в том же храме сестры.

Оймикадо Хотоке оказалась храброй. Такая же жертва, как и все избранные невесты до нее... но все же самая храбрая из них. Иронично, что она стала его погибелью.

Они не успокоятся. Не успокоятся, пока не будет проведен последний ритуал.

Во всем виноват Хироси. Теперь я это понимаю. Он провел церемонию не так, как следовало. Хотел не закрыть врата, а управлять ими. В безумном стремлении к власти предал нас, принес всех в жертву. Когда я думаю о том, что мы сделали с этими бедными мальчиками...

...Взгляд, который бросила на меня ошеломленная Фудзико, когда увидела, что лежало в той яме...

Но уже слишком поздно. Слишком поздно. Даже если мы не знали, что натворили, наши руки запятнала их кровь. Для мертвых это ничего не изменит.

Если будет на то воля ками^[33], я вернусь в храм. Завершу ритуал и покончу со всем раз и навсегда. Вряд ли мне это удастся, но я должен попытаться искупить свои грехи.

Где-то поблизости раздался приглушенный стук. Я оглянулся, гадая, Кагура это или кто-то другой, но Окику, не обращая внимания, продолжала:

– И ты, о бедный путешественник, случайно наткнувшийся на труды несчастного! Пусть мои слова послужат тебе предупреждением – немедленно покинь деревню или же будь готов разделить нашу участь. Если выход окажется закрыт, отыщи статуи Дзидзо и отправляйся к дереву шелкопряда. Освободи бедных девушек из его лап, сожги его. И если что-нибудь встанет у тебя на пути... Пусть боги смилостивятся над твоей душой.

Когда Окику закончила, я выдохнул:

– Терпеть не могу, когда они заканчивают записи подобным образом.

Но теперь я понял... Надписи на таинственных пергаментах, ненависть невест-призраков... даже безумные граффити Юкико Утиямы на стенах.

Раздался еще один приглушенный удар, а затем какой-то сдавленный звук, похожий на чертыханье, который донесся из одного из шкафов. Я поднялся на ноги, и Окику бросила на меня вопросительный взгляд. Наверное, мне следует быть осторожнее, но я уверен, что японские привидения не знают английских ругательств.

Я стремительно пересек комнату и открыл дверь, из-за которой доносился шум. Стоило мне это сделать, как меня встретил самый безбожный вопль, и я не смог удержаться, чтобы не завопить в ответ.

Передо мной предстал Стивен Райли. Мужчина, смотрящий на меня безумными глазами, был совсем не похож на ухоженного, уверенного в себе ведущего «Охоты на призраков». Его волосы оказались растрепаны, подбородок покрывала жидкая бородка. Если только камера действительно не прибавляет десять фунтов, мужчина значительно похудел, а лохмотья, в которые он был облачен, едва ли можно назвать рубашкой и брюками. Стивен выглядел так, словно его швыряли, пинали ногами, а затем сбросили с лестницы. Что ж, по крайней мере, он не выглядит мертвым, как большинство жителей этой деревни.

– Тише, тише, тише! – Я вскинул руки, когда он начал отползать в тщетной попытке защититься. – Я друг Кагуры. Слышите? – Стивен замер, уставившись на меня так, словно я – галлюцинация. – Мы здесь, чтобы вытащить вас, так что никаких нервных срывов. Мы...

Кто-то хлопает меня по плечу, и, клянусь, подпрыгни я чуть выше, пробил бы головой дыру в крыше.

– Что здесь происходит? – Похоже, Кагура раздражена, а значит – ей не удалось обнаружить новые туннели. Она уважительно кивнула Окику и посмотрела поверх моего плеча. Ее глаза стали в два раза больше, когда она заметила Райли. – Стивен-сан?

– Кагура! – Мужчина был буквально вне себя, когда, спотыкаясь, вышел из маленькой комнаты и вцепился в ее руку, как в спасательный круг. – Я думал, мне конец! – выдохнул он.

– Стивен-сан, я рада, что с вами все в порядке. – Я уже упоминал, что Кагура – просто мастер все преуменьшать? – Что случилось? Я вернулась и обнаружила, что большинство из вас ушли, а Гаррик и Генри... – Ее голос слегка дрожит.

– Гаррик потерял терпение. Он хотел выяснить, что происходит, поэтому снял офуду, которую вы повесили на дверь. Я пытался отговорить его, но к тому времени эта... та девушка пробралась внутрь. Мы бросились бежать. Гаррик... Гаррик не выжил?

– Боюсь, это мне неизвестно. Я нашла только тело Генри.

Плечи Стивена поникли. Что касается меня, то я искренне рад, что не ворвался в дом семьи Конно, где сначала прятались охотники за призраками. Не хотелось бы знать, в каком состоянии находится тело Генри.

– Кто ты? – спросил Стивен, пристально глядя на меня. – Как, черт возьми, ты сюда попал?

– Так же, как и вы, – с легкостью ответил я, не желая пугать беднягу еще больше. – Кагура, нам нужно вернуться в дом Оймикадо. Можем ввести мистера Райли в курс дела по дороге.

– Почему?

– Потому что я знаю, как попасть в храм.

16. Яма

В доме Оймикадо я нашел список имен невест и впервые столкнулся со стариком, хотя теперь его нигде не было видно. Кагура была настроена скептически, даже когда я показал ей дневник, на который призрак любезно указал.

– Это может быть ловушкой, – заметила она.

– Даже если и так, у нас все равно нет другого выхода, верно? Он показал, как попасть в храм, а именно это мы и пытаемся сделать. – Думаю, Кагура чувствовала бы себя лучше, если бы сначала мы изгнали Юкико, но мы не видели ее милого изуродованного личика с тех пор, как она пыталась расцарапать мне спину.

Понятное дело, Стивену Райли не хотелось вылезать из темного, пропахшего плесенью чулана, только чтобы после бродить по темным, пропахшим плесенью пещерам. Поэтому мы решаем отвести его в дом Оймикадо, к коллеге по съемочной группе. Он обрадовался, когда я сообщил, что нашел Алана Джорджа, поскольку счастлив, что кто-то еще выжил. Пусть даже последний и не в лучшей форме.

Стивену, который довольно долго просидел на корточках, требуется некоторое время, чтобы восстановить кровообращение в ногах, но, несмотря на слабость, после нескольких неудачных попыток у него все же получается идти самостоятельно. К моему большому облегчению, он не замечает Окику, даже когда та стоит рядом. Не то чтобы я ждал, что будет иначе. Он же только играет роль охотника за призраками по телевизору. Удивительно, но мужчина сохранил священные колья, которые дала ему Кагура. Если раньше он и сомневался в их эффективности, то теперь, после того что случилось с его командой, с радостью готов был ими воспользоваться.

Я предложил Стивену немного воды, а у Кагуры нашлась вяленая говядина; и то и другое американец с удовольствием съел. Я не знал, как долго уже находился в Айтоу, и уж тем более сколько здесь пробыли Кагура и Райли – похоже, в этой деревне время течет иначе, – но каждый из нас страшился того момента, когда запасы еды и воды подойдут к концу.

Этот страх не отступал до тех пор, пока в поле зрения не появился дом Оймикадо. Пока я не раздвинул коленом ширму и не обнаружил, что офуда, которую прикрепил между ними, теперь валяется на полу, разорванная пополам.

Я поднял руку, останавливая Кагуру, а затем широко распахнул дверь. В ноздри ударяет безошибочный металлический аромат крови, земли и нечистот. Перед моим уходом здесь так не пахло. Алана Джорджа в доме не оказалось, но вокруг было достаточно свидетельств того, что он был здесь и, возможно, ушел по собственной воле. Стена, у которой, как я помнил, остался Алан, была покрыта коркой сажи, а на полу валялись комья чего-то застывшего. Дуновение ветерка подсказывало, что мне лучше не знать, что это.

– Где Джордж?

Я не уверен, что Стивен Райли выдержит еще один удар: по охватившей его дрожи видно, что он понял – с его другом случилась беда.

– Мне жаль, Стивен, – сказал я, внезапно разозлившись. – Я говорил ему! Говорил не снимать офуду!

– Он не стал бы этого делать, не будь на то веской причины, – принялся рьяно защищать своего товарища по команде Райли. – Мы все видели, что случилось, когда Гаррик снял защиту. Джордж не допустил бы подобной ошибки.

– Тогда что здесь, черт возьми, произошло? Мне не следовало оставлять его одного. – Мой голос стал хриплым от эмоций.

– У тебя не было выбора, – напомнила Кагура, хотя сама помрачнела и поджала губы. Быстро взяв себя в руки, она храбро вошла в комнату. Я, хоть и с меньшим спокойствием, последовал за ней, а затем запечатал дверь еще одной офудой, пусть и не был уверен, что это что-то изменит, если существо уже внутри.

– Вы же не собираетесь оставить меня здесь? – в панике спросил Райли. Как его за это винить?

Кагура сделала глубокий вдох – подозреваю, она все еще рассматривала этот вариант.

– Алан-сан снял офуду, хотя не должен был этого делать. В любом случае здесь для вас безопаснее.

– Вы собираетесь оставить меня на съедение тварям, которые здесь бродят? Ну уж нет. – Страх – отличный мотиватор, так что каким бы слабым Райли ни был, он не отступит. – Я пойду с вами. Не отстану. Только не... не оставляйте меня здесь с этой штукой, что забрала Алана.

Кагура бросил на меня взгляд, и я кивнул, все еще чувствуя вину за то, что бросил парня на произвол судьбы. Лучше умереть вместе, чем в одиночку.

– Думаю, нам стоит осмотреть это место, просто чтобы убедиться, – сказал я. То, что разорвало офуду, может скрываться внутри, а я сыт по горло сюрпризами. Кагура кивнула. У Райли энтузиазма поменьше, но мы все молча приступаем к поискам. У меня все еще ноет спина, хотя адреналин помогает игнорировать боль.

Алан Джордж нашелся в соседней комнате. Несмотря на больную ногу, он поджал колени и уткнулся в них лицом, обхватив икры руками. Он раскачивался взад-вперед и, кажется, не слышал, когда я тихо позвал его.

Я отступил, повернул голову в ту сторону, где были остальные.

– Кагура, я нашел Алана. Он...

Разделяющая две комнаты ширма закрывается в нескольких дюймах от моего лица, едва не задевая мой нос, и обрубает не только мои слова, но и обратный путь к Кагуре. Вздрогнув, я дернул ширму, но та не поддалась.

– Что за чертовщина? Кагура!

С другой стороны тоже слышится звук, и я понял, что мико, как и мне, не удается открыть дверь.

Отступив, я занес ногу и ударил по дереву.

– Алан? – крикнул я, снова пиная дверь. Мужчина слишком оцепенел, так что не обращает внимания на громкий шум и неожиданную паранормальную активность. – Эй Алан, с вами все в порядке? Мы нашли Стивена Райли. Мы вытащим вас, как только... – Я снова со всей силы бью по двери: дерево скрипит, но не подается.

И замираю как вкопанный. Теперь, когда я перестал шуметь, до меня донеслось странное шипение. Ненормальное. На самом деле вообще не похожее на звук, который может издавать человек.

Я с трудом сглотнул и заставил себя произнести:

– Вы ведь не Алан Джордж?

Шипящего, квакающего хрипа, который раздается в ответ, уже достаточно.

– Нет.

Я чувствую, как Окику поднимается, готовая к бою, но я мягко отправляю ее назад. С этим существом я справлюсь сам.

– Алан Джордж мертв, да? – Я так сильно сжал деревянный кол, что мог бы выжать из него воду.

Я слышу за спиной шорох и на этот раз не жду ответа. Полагаясь на проверенную тактику притворяться мертвым, вместо того чтобы защищаться, я падаю на пол, и когтистая лапа пролетает над моей головой. Я целюсь в ступни, полагая, что больная нога не излечится, неважно, одержим ее владелец или нет. Трюк срабатывает, и тело Алана Джорджа падает на пол: пронзенная колом лодыжка позволяет ему лишь лежать, размахивая руками.

Одного взгляда на мужчину достаточно, чтобы понять – мы опоздали. У Алана такое выражение лица, словно он больше не нуждается в жировой ткани, которая стремительно разлагается. Похожие на паутину нити собираются на шее и обвиваются вокруг головы; могу сказать, что это первоначальная метаморфоза, через которую прошли все жители деревни, прежде чем окончательно превратиться в коконы.

Кагура и Райли все еще пытаются выломать дверь, но у меня нет времени ждать их.

– Мне жаль, – сказал я телу Алана. Одно дело – пронзать кольями призраков, людей, которых вы считаете умершими, и совсем другое – встретиться лицом к лицу с тем, с кем вы только что разговаривали, кто был жив, когда вы уходили.

– Мне очень, очень жаль.

Уверен, он уже потерял способность чувствовать, но я все же вздрагиваю, когда вгоняю кол в его руку. Глаза Алана закатываются так, что остаются видны только белки. Его щеки обвисают. Я беру себя в руки, выдавливаю еще одно «Мне жаль» и вонзаю последний священный кол ему в грудь как раз в тот момент, когда Кагура и Райли, вооруженные чем-то похожим на обломки стула, врываются в комнату.

Тело Джорджа вздрагивает, мышцы напрягаются, как будто он наконец вспомнил о трупном окоченении, которое уже должно было наступить. На мгновение я вижу его таким, как в первый раз, когда его черты еще не были искажены. Но в следующий миг все его существо рассыпается в прах.

– Черт возьми, – выдохнул Райли, уставившись на то место, где раньше лежал его друг.

Из-за ужаса на лице Кагуры я чувствую себя еще хуже.

– Это я во всем виноват, – пробормотал я, выдергивая колья из пола. – Он доверился мне, а я не принял мер предосторожности, не думал, что он снимет офуду...

– Нет, это все моя вина. Мне не стоило... – Голос мико сорвался, и Райли положил руку ей на плечо.

– Это мы с Адамсом повели себя как дураки, – хрипло произнес он.

Мы мало что можем сказать. От Алана почти ничего не осталось, поэтому мы стоим полукругом, сохраняем минуту молчания, пока Кагура не сообщает, что нам пора уходить.

Кто бы ни вторгся в дом и ни овладел Джорджем, он, похоже, уже ушел. Я показываю дорогу к тому месту, где заметил статую Дзидзо. На ней тоже есть рычаг, который находится в таком же положении, что экономит нам время. Он точно так же сдвигается в сторону, открывая еще одну лестницу, что уводит вниз, в темный туннель.

Я практически слышу, как Райли раздумывает, стоит ли спускаться с нами, но, к его чести, не издает ни звука. Кагура настояла на том, чтобы идти первой, и освещает фонариком пропитанную сыростью глубину. Она не спешит, на случай если кто-нибудь выскочит и нападет на нас. Мы с Окику следуем за мико. Сбоку оказался еще один рычаг, который позволяет сдвинуть статую изнутри, так что никому не нужно охранять вход. Это заметно облегчает задачу. Мы можем быть съедены и разорваны на куски любыми существами, которые попадутся в туннеле, но по крайней мере мы не окажемся в ловушке.

Как и прежде, в туннелях нет света, поэтому ориентироваться нам помогают лишь два фонарика. Я держусь поближе к Окику, не желая проявлять чрезмерную заботу, но и не в силах сдержаться. Она выглядит намного лучше, но я-то знаю, что до полного восстановления ей далеко. Ее усталость, смешанная с моим собственным беспокойством, выбивает из колеи.

– Знаешь, ты могла бы спрятаться внутри меня, – прошептал я, пока мы медленно продвигались по пахнущей плесенью тропинке. Пещера сверкает от того, как лучи света падают на неровные стены. Я мысленно делаю пометку добавить маску в список необходимых вещей, которые нужно взять с собой, когда в следующий раз окажусь в городе, населенном призраками. – Тебе не обязательно присутствовать здесь физически.

Окику смотрит на меня так, словно я разговариваю на клингонском^[34].

– Я в порядке. Мне... любопытно.

Странное заявление. Меня так и подмывает спросить, чем именно вызвано ее любопытство, но Райли подозрительно на меня смотрит, так что я замолкаю.

После стольких лет охоты на призраков в телешоу можно было бы предположить, что он чувствует духа, когда тот находится поблизости.

– Здесь что-то есть, – прошептала Окику.

– Развилка, – сообщила стоящая впереди Кагура.

Небольшая тропинка сворачивает направо, а прямо перед нами предстает еще один туннель. Ничего не отличает один от другого, так что невозможно определить, какой маршрут приведет нас к храму.

– Я предполагаю, что один из туннелей ведет к дому Кунаи, тот, что был заблокирован, а другой – прямо к храму. Проблема лишь в том, чтобы выбрать правильное направление. – Кагура прикусывает губу. – При входе в пещеру мы стояли лицом на восток, но храм расположен на севере. Если ритуал проводился прямо под ним, то нам следует пойти направо.

Едва она произносит эти слова, как раздается громкое, звучное пение, эхом отражающееся от стен и доносящееся со всех сторон, так что у нас не получается определить его источник. Я лишь знаю, что это не Кагура и не запись на моем диктофоне.

– Что происходит? – громко спросил Райли.

– Успокойся, мужик! – рявкнул я, пытаясь понять, откуда доносятся голоса – с тропинки перед нами или же с той, что расположена справа. – Кагура, что это за песнопения?

– Ничего подобного я раньше не слышала... Я даже слов не могу разобрать. Давайте отдалимся от них, если возможно. – Мико шагнула по разветвленной тропинке, а мы с Райли последовали за ней. Только пройдя около ста ярдов, мы, наконец, выяснили, откуда исходит шум.

Из стен появляется рука призрака, которая пытается схватить Райли. Охотник за призраками отреагировал моментально: отскочил в сторону и пронзил колом светящееся запястье. Раздалось приглушенное возмущение, и рука исчезла.

Я не могу не заметить:

– А ты не так плох, старик.

– Может, сейчас по мне и не скажешь, – слабо улыбнулся Райли, – но я умею драться.

Я не успеваю ответить. Из стен появляется еще больше рук; некоторые их обладатели так далеко высовываются в туннель, что становятся видны их рясы и шляпы. Я охаю, когда кто-то хватает меня за волосы, и вонзаю священный кол в лоб призрака, который бросается на меня с выпученными глазами и жалобным стоном. Кагура прорубает дорогу сквозь лес рук, как дровосек, который прорывается сквозь заросли колючек. Мы проскакиваем через созданный проход, пока не привлекли еще больше внимания.

– Ты это видел? – спросила мико, тяжело дыша, поскольку мы все еще бежали.

– Ничего я не видел, – фыркнул я у нее за спиной, не настолько уставший, чтобы позабыть о сарказме.

– Я узнала их одежды. Это церемониальные жрецы, Тарк. При дворе императора они проводили самые священные из ритуалов. Должно быть, мы уже близко.

– К чему? – буркнул я, но Кагура только ускоряется, так что мы с Райли стараемся не отставать.

Что-то бьет по моей больной лодыжке, и я заваливаюсь вперед, выставив руки как раз вовремя, чтобы не удариться головой о каменистую землю. Один из проклятых духов-жрецов вцепился мне в ногу, и, чтобы убедить его отстать, требуется парочка ударов колом. Неподалеку слышатся стоны его собратьев, но Окику уже на месте, впиваясь когтями в призрачные глазницы, чем выигрывает достаточно времени, чтобы я успел вскочить на ноги. К этому моменту Райли и Кагура уже исчезают из виду, так что я удваиваю скорость. Еще раз оглядываюсь и едва снова не спотыкаюсь от увиденного.

Призракам в рясах недостаточно просто тянуться к нам из-за стен, теперь они пытаются отделиться от камней. Масса размахивающих рук и голов со все возрастающей скоростью движется по камням, преследуя нас. Я мчусь по туннелю, зову Кагуру, но никто не отвечает.

На пути возникает новая развилка, но ни на одной из тропинок не видно ни Кагуры, ни Райли. Я громко выругался. Судя по звукам, преследователи приближались. Я должен принять решение – и быстро.

– Вперед, – шепнула Окику.

Ее инстинкты куда лучше моих, поэтому я, не задавая вопросов, бросаюсь в указанном направлении. Я все еще надеюсь увидеть своих спутников, но каждый раз, когда направляю луч фонарика в глубь туннеля, не могу разглядеть ничего, кроме бескрайней тьмы. Кажется, что узкий проход тянется на многие мили, хотя через несколько сотен ярдов тропинка неожиданно расширяется и я оказываюсь в большой пещере.

Позади меня все стихает; жрецы прекращают преследование. Эта часть пещеры ведет в тупик, но мне хватает одного взгляда, чтобы понять, почему Окику повела меня именно этим путем.

Большого дерева шелкопряда из видений девушек здесь нет, но эта часть пещер стала свидетелем совершенно другого ритуала. В стене высечена статуя высотой более двадцати футов. Над этим каменным изваянием, также высеченное в скале, нависает самое жуткое лицо, которое я когда-либо видел. Размером оно около десяти футов в ширину, а в высоту – даже в два раза больше.

Его глаза запали так глубоко, что представляют собой лишь впадины. На голове два рога, по одному с каждой стороны. Щеки измождены и выступают как у скелета, что только подчеркивается тенями. Рот растянут в ту же линию, что и губы невест-призраков. Не знаю, как, используя лишь примитивные деревенские инструменты, кто-то смог вырезать что-то подобное. Хотелось бы мне, чтобы они не были настолько талантливыми.

Я и раньше видел буддийские алтари и жертвоприношения, но не такие. Этот высмеивает сам смысл богослужения, искажая его до такой степени, что оно становится не чем иным, как личным видом извращения.

Вокруг нас коконы с человеческий рост. Фонарик освещает, как они извиваются в своих шелковых тюрьмах, отталкиваются от связывающих их нитей. Мой опыт показывает, что они не опасны, но это все равно не избавляет меня от желания сбежать, даже если для этого придется снова столкнуться со жрецами-призраками.

Окику пристально смотрит на массивную статую демона.

– Ты знаешь, что это, Ки?

Она не отвечает. Вместо этого, все еще загипнотизированная лицом, нависшим над нами, подходит к каменному алтарю. Тот выглядит так, будто покрылся ржавчиной, и к тому времени, когда Окику прерывает молчание, я понимаю почему.

– Это место убийств. Это место жаждет крови.

Окику отходит в сторону от гротескной часовни и смотрит на что-то за ней. Я догоняю подругу, чтобы проследить за ее взглядом. За алтарем прячется большая яма, и по мере того как я подхожу все ближе, запах гнили и разложения становится все сильнее.

Яма полна костей – настолько, что я не вижу дна, только груду пожелтевших хрящей и черепов, которые служат подстилкой. Я не сомневаюсь, что передо мной жители деревни, которые бросили вызов своему лидеру, Хироси Микаге. Я содрогаюсь, понимая, что среди этих костей лежат и останки несчастных парней, которые были обручены с девушками-призраками. Кагура видела это в воспоминаниях Конно, а я у Минеко Кунаи.

Но в яме есть кое-что еще: на костях распростерт труп. Его голова повернута набок, так что он смотрит прямо на меня, а то, что осталось от руки, поднято параллельно подбородку. На костях все еще остались кусочки плоти. Этот человек пролежал здесь не так долго, как другие, и кто знает, сколько времени ему потребуется, чтобы разложиться в этой прохладной, сырой пещере.

Длинный, украшенный драгоценными камнями кинжал торчит между ребер. По другим скелетам не понять, что стало причиной их смерти, и ни одна из девушек-призраков, с которыми я сталкивался, не имела привычки атаковать свою жертву ножом... Хотя могу поручиться, их ногти достаточно остры, чтобы справиться с этой задачей.

– Он не один из них.

– Я тоже так думаю. Его одежда отличается.

Когда я направляю свет фонарика в яму, мое внимание привлекает что-то блестящее. На шее трупа болтается маленький драгоценный камень на веревочке. Я знаю, что это!

– Ки, это магатама. – Я сглатываю, поскольку теперь знаю, кто этот бедняга. Я видел это ожерелье на фотографиях Кагуры.

– Это отец Кагуры. Кадзухико Кино.

Молчание Окику – единственное подтверждение, в котором я нуждаюсь.

Я почти слышу, как Кадзухико говорит мне, что делать, и знаю, что не смогу уйти, не совершив этого.

– Ты сможешь достать магатаму для меня, Ки?

В последний раз, когда я пытался что-то забрать у скелета, все пошло не по плану.

Окику качает головой. Духи не переносят некоторые священные предметы: видимо, магатама один из них.

– Ладно. Помоги мне найти веревку.

Я нахожу длинный кусок веревки, свернутый в углу, при этом стараясь не задеть извивающиеся коконы. Обещаю себе разобраться с ними позже.

Алтарь – самый близкий к яме предмет, поэтому я наспех обвязываю один конец вокруг его ножки, а затем опускаю оставшуюся веревку в яму. Несколько раз дергаю ее, чтобы убедиться, что узел не распутается. Оставив рюкзак у края ямы, я скольжу по веревке, стараясь не обращать внимания на окружающую меня смерть, запах открытой могилы и тошнотворный звук, который раздается, когда я наступаю на череп какого-то бедолаги. Я осторожно подбираюсь к останкам Кадзухико, вздрагивая всякий раз, когда костяная подушка не выдерживает моего веса и утягивает меня по щиколотку.

Я поскальзываюсь на выбеленной голове, которая оказывается более гладкой, чем я ожидал, и приземляюсь на четвереньки прямо над отцом Кагуры. Крошечная белая личинка выбирает именно этот момент, чтобы выползти из глазницы, и я с отвращением отшатываюсь. Не желая здесь больше задерживаться, я нащупываю магатаму и снимаю ее с шеи трупа. В последнюю минуту хватаю и украшенный драгоценными камнями кинжал, потому что любая дополнительная защита придется кстати.

Невидимых пауков, что ползут по моему позвоночнику, становится только больше. Они извиваются на каждом сантиметре моей кожи. Я достаточно знаком с этим чувством, чтобы понять – что-то должно произойти. Только вот когда это случится, я не хочу находиться в этой яме.

Я был уже на полпути наверх, когда услышал хруст костей, их сердитое скольжение по камню. Щелкающий звук вынуждает меня ускориться, и в кои-то веки у меня хватает ума не оглядываться, пока я не перебираюсь через край ямы, загребая руками так, что касаюсь земли подбородком. На краткий миг, клянусь, что-то задевает мою ногу, но я стискиваю зубы и отталкиваюсь, чтобы выползти оттуда.

Примостившаяся на краю Окику хладнокровно оценивает ситуацию.

– Негодяйка, – прорычал я, но без особого раздражения. Раз она не нападает, значит, призраки не настроены враждебно.

Я убеждаюсь, что маленький камень, который я крепко сжимаю в руке, совершенно цел, и только потом позволяю себе взглянуть на то, из чего только что выбрался.

Это напоминает фильм ужасов. Мертвецы поднимаются из кладбищенских траншей и с шумом устремляются к краю ямы, ко мне и Окику. Тщетно скребутся о камень. Похоже, никто из них не способен выбраться. Только тело Кадзухико остается неподвижным. Хоть он и мертв, но не является частью этого проклятия.

Я смотрю на магатаму в своей руке. Скелеты зашевелились сразу же, как только я начал карабкаться. Так что мне становится интересно, не удерживал ли их на месте этот отполированный камень. В кулоне проделана дырочка, через которую проходит шнуровка, но отверстие больше, чем должно быть... по моим оценкам, около дюйма в диаметре.

Через дырочку в магатаме я заглядываю прямо в яму и от увиденного едва не роняю украшение.

Я вижу не скелеты, а бледных и испуганных мужчин и женщин – деревенских жителей, судя по одежде. Их руки подняты в безмолвной мольбе. Я вижу нескольких жрецов в рясах. С проломленными головами, лишенные челюстей, они умоляюще смотрят на меня. Но мое внимание привлекают несчастные парни примерно моего возраста, у которых перерезано горло, а кровь все еще обильно стекает по груди.

Я отстраняюсь от магатамы, и жители деревни снова превращаются в скелеты.

Теперь я понял, для чего предназначалась эта вещица. По крайней мере, одна тайна раскрыта.

Окику тихо шипит. Она больше не смотрит на кишащую скелетами яму, ее взгляд сосредоточен на чем-то позади меня.

Над алтарем стоит Хотоке Оймикадо, последняя из невест-призраков.

17. Дерево шелкопряда

Она явно мертва. Как и у остальных, у нее бледное лицо и странные брови, а кимоно, именно такое, как описано в дневнике, украшено глициниями и вишневыми деревьями, правда, которые уже нельзя назвать белоснежными. Но, в отличие от сестер-призраков, у Хотоке ярко-голубые глаза: те, что я увидел, заглянув в заколоченный храм. И, в отличие от других невест, ее губы, тонкие и бесцветные, поджаты, а не растянуты, как у марионетки-убийцы.

К тому же голова Хотоке почти снесена с плеч. Ее шея перерезана от уха до уха, кровь капает на одежду.

Съежившись, я сделал шаг назад, прежде чем вспомнил о толпе скелетов за моей спиной. У Окику, похоже, было свое мнение на этот счет, потому что она встала между нами. Я схватил ее за руку.

– Нет, Ки! – Я не хочу, чтобы она противостояла призраку, но и другого варианта предложить не могу. Я скорее рискну и попытаюсь поймать Хотоке, используя диктофон и последнюю оставшуюся куклу Кьюпи вместо ханайоме нинге, чем снова увижу Окику беспомощной.

– Все в порядке, – сжала мою руку Окику.

– Но...

– Смотри.

Призрак, не сводя голубых глаз с моего лица, кружил вокруг нас, но не нападал. Как будто мертвая девушка пыталась на что-то решиться. Мстительный дух уже пытался бы отгрызть мне лицо.

– Ее не принесли в жертву, – сообщила Окику.

Хотоке медленно кивнула. Мне потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что они имеют в виду.

– Она не принимала участия в ритуале, – пробормотал я, пытаясь разобраться в собственных мыслях. Это объясняло, почему причина ее смерти – достаточно очевидная – не имеет ничего общего с удушением, которому подверглись остальные.

Я вспомнил видения: то, как вяло другие девушки шли на казнь, будто плохо контролировали свое тело.

Чай, который приготовил для меня отец, остыл, – написала Хотоке в своем дневнике, – поэтому я отставила чашку в сторону.

Это объясняло, почему Кадзухико Кино изучал использование белладонны. Большинство записей я пролистал, но кое-что все же запомнилось. Белладонна – яд, который может оказывать парализующее действие, – известен также как «прекрасная смерть».

Даже в безумных каракулях Юкико Утиямы присутствовала доля здравого смысла.

Не пей чай.

Остерегайтесь прекрасной смерти.

– Они что-то подмешивали в чай, – осознал я. – Вот почему другие девушки не сопротивлялись. Они отказались бы от мучений, поэтому следовало найти способ заставить их повиноваться, прежде чем их принесут в жертву так, как предписано ритуалом. Но ведь ты не пила чай, Хотоке-сан? Когда за тобой пришли, когда ты узнала правду, ты не подчинилась. Ты прервала ритуал.

«Я отказалась».

Ее голос булькал из-за нескончаемого потока крови, который вытекал из пореза на шее.

– Томео рассказал тебе, что на самом деле случилось с другими девушками. Он подозревал, что они и их нареченные были убиты? И когда его постигла та же участь, ты попыталась покончить с собой, поскольку полагала, что твоя смерть сведет на нет усилия Хироси Микаге. – Я изо всех сил пытался вспомнить, что упоминалось в «Книге неестественных изменений». – Но этого не произошло. Все пошло прахом. То, что поддерживало стабильность адских врат, рухнуло. Каннуси больше не мог ничего контролировать, вся деревня оказалась обречена на погибель.

«Страдание. Возмещение».

– Поэтому ты помогла нам? Чтобы отомстить за смерть Томео и спасти деревню?

«Нет».

Для той, кому перерезали горло, Хотоке двигалась очень быстро. В мгновение ока ее мертвое лицо оказалось прямо напротив моего. Я отступил, но она протянула руку, коснулась моей щеки, и я...

– Тебе не победить, – торжественно заявляет она.

Она не сопротивляется, когда мужчины берут ее за руки, потому что знает – ей не убежать. Это не имеет значения. Лицо Томео, которого тоже удерживает помощник жреца, покрыто грязью. Однако она находит утешение в его близости, собирает все силы, которые ей понадобятся. Томео смотрит на нее и пытается улыбнуться...

Подождите. Я знаю этого парня! Знаю...

Даже несмотря на маску, за которой скрывается лицо стоящего перед ней каннуси, она понимает, что он зол. Мерцание маленьких факелов, расставленных в пещере, отбрасывает жутковатый свет на дерево шелкопряда.

– Мы победим.

– Нет.

– Можешь снова сбежать, но мы все равно найдем тебя, – без капли раскаяния повторяет каннуси. – Твои попытки тщетны. Пришло время покончить с этим. – Он взмахивает рукой, и мужчины повинуются. Они подталкивают Хотоке к алтарю, но она по-прежнему не сопротивляется. В центре плиты лежит длинный церемониальный нож, его темное лезвие маняще поблескивает.

– Прости, Хотоке, – говорит каннуси. – Другого выхода нет.

– Всегда существует другой выход, – возражает она, горько рыдая. – Я доверяла тебе! Все жители деревни доверяли тебе! Ты не можешь так поступить!

– Могу, дитя мое. – Мужчина снимает маску, чтобы улыбнуться своей дочери. – Представь, на что мы будем способны, обладая подобной силой, Хотоке! Представь, как мы изменим страну, поспособствуем наступлению новой эры процветания и силы! В отличие от подхалимов императора я достаточно прозорлив, чтобы понять это. Как только мы получим контроль над вратами, Хотоке, я верну тебя, верну всех жителей деревни! Воскрешу твою душу с помощью ритуала Ста дней. Клянусь!

Хотоке не отвечает отцу, вместо этого сосредотачивает все свое внимание на Томео.

– Поклянись мне, – говорит она, – поклянись, что сбежишь. Это единственный способ.

Он не пытается притвориться, что сможет спасти ее. Его глаза наполняются слезами.

– Клянусь.

– Сейчас. – С внезапным приливом энергии она вырывается из рук своих похитителей и хватает нож. Воспользовавшись суматохой, Томео отталкивает помощника жреца и бросается прочь.

Прежде чем кто-либо успевает остановить ее, Хотоке прижимает лезвие к горлу.

– Ты солгал, отец, – говорит она, и...

– Хватит, – резко бросает Окику, обрывая связь между мной и призраком. Я отшатываюсь и, не задумываясь, закрываю глаза руками в инстинктивной попытке защититься от того, как Хотоке Оймикадо перерезает себе горло. Хотя трудно отгородиться от подобного, когда это происходит у тебя в голове.

Когда я поднял глаза, Окику, пытаясь защитить, нависает надо мной, злобно сверля взглядом призрак Хотоке.

– Я... я знаю этого парня, – с трудом выговорил я, охваченный дрожью. – Я знаю Томео.

Я видел его лицо среди вещей Кагуры – мальчика на выцветшей фотографии с торжественной, печальной улыбкой, а затем, когда на склоне лет он позировал со своей дочерью.

Кадзухико Кино был Томео. Вот почему он утверждал, что побывал в Айтоу, но никогда не рассказывал Кагуре, как ему это удалось. Вот почему он был так одержим идеей вернуться и снять проклятие. Когда Хотоке покончила с собой и открыла врата ада, Томео, должно быть, нашел способ сбежать.

Пока я переваривал настигшее меня прозрение, Хотоке молчала. Из всех духов, обитающих в этом крошечном чистилище, она единственная, кого не коснулась злоба адских врат, но ей все равно пришлось годами скитаться в ожидании, когда кто-то снимет проклятие.

– Она не может явиться на территорию каннуси в таком виде, – шепнула Окику. – Иначе дерево поймает ее в ловушку.

– Как же нам все исправить?

Подруга указала на магатаму в моих руках. Поддавшись внезапному порыву, я снова поднес драгоценный камень к глазам.

Девушка, которую я вижу в отверстии, больше не напоминает ночной кошмар. Печальные глаза Хотоке смотрят на меня с сожалением и решимостью.

«Соверши последний ритуал до того, как это сделает он, – звучат ее слова в моей голове. – Ты не должен позволить ему опередить тебя».

Я знаю, кого она имеет в виду. Каннуси. Ее отца. Не уверен, насколько велика сила магатамы – защищала ли она Кадзухико от невест-призраков или помогала ему сохранить рассудок во время пребывания здесь, – но она все же не смогла уберечь его от гнева жреца. Если даже Хотоке не смогла спасти Кадзухико, то от каннуси не так легко избавиться.

Хуже того, я узнал и каннуси. Это он вывел меня из подземного туннеля и указал на нужные книги из своей библиотеки.

Скелеты все еще цепляются о края ямы, но теперь, когда я знаю правду, они больше не кажутся мне злобными, лишь умоляющими. Я наблюдаю, как Хотоке приближается к ним, останавливается у тела того, кто в отрочестве составлял ей компанию. Человека, который пережил первый отбор только для того, чтобы много лет спустя пасть жертвой судьбы, которой когда-то избежал. Я слежу за тем, как Хотоке наклоняется, проводит рукой по впалым щекам мужчины, чертит пальцами узоры на увядшей коже.

– Ты поможешь мне? – спросил я.

Чтобы уйти из этой деревни, я должен завершить ритуал. А чтобы завершить ритуал, мне придется принести жертву.

Хотоке не ответила, даже не повернулась, чтобы посмотреть на нас. Однако я слышу ее ответ громко и отчетливо.

– Спасибо, – произнес я, но она продолжала гладить лицо мертвеца, как будто я ничего и не говорил.

Я чувствую, как Окику дотрагивается до моего рукава.

– Ты мне доверяешь?

– Конечно, – ответил я, потрясенный, что она вообще об этом спросила. Тем не менее по тому, как подруга отказывается встречаться со мной взглядом, я понимаю – смерть Керена Макнила все еще стоит между нами. Окику не забыла, как я обвинил ее в том, что она ничем не лучше женщины в черном, которая так долго преследовала меня.

Я обхватил лицо Окику ладонями.

– Я доверяю тебе свою жизнь, Ки. Я всегда буду тебе доверять.

Линия ее губ становится менее напряженной.

– Ей что-то от тебя нужно.

Я бросаю взгляд на призрака. Хотоке стоит на коленях рядом с останками возлюбленного, в то время как скелеты – масса призрачных воспоминаний, почитающих свою королеву, – толпятся вокруг нее. Через мгновение она встает и подходит к нам. Я невольно отшатываюсь.

– Ты ей доверяешь? – спросил я Окику.

– Достаточно, чтобы достигнуть цели.

Ответ не слишком утешительный, но я все же киваю. Призрак рассматривает меня едва ли не с любопытством, и я снова ощущаю легчайшее прикосновение к своему разуму...

Ближе к вечеру группа дровосеков натыкается на мальчика. Пребывая в бреду, он слишком слаб, чтобы сопротивляться, так что они уносят его с собой. Призрак, стоящий у ворот проклятой деревни, провожает их взглядом, пока они не исчезают из виду, а их шаги не растворяются в тишине леса.

– Не возвращайся, Томео, – шепчет она. – Не возвращайся...

Не совсем помню, что случилось дальше, но, когда я вернулся к реальности, Хотоке уже не было. С ее уходом остальные призраки тоже замерли, превратившись в разрозненные кости, как и в момент, когда мы вошли сюда.

– Она пожелала остаться одна, – сообщила Окику. Я решил не спорить. Кагура и Райли все еще где-то бродят в туннелях, и мне нужно как можно скорее найти их.

Но сначала я вешаю магатаму себе на шею и разбираюсь с коконами, в которых прячутся сущности остальных жителей деревни и нескольких помощников жреца, которые оказались слишком невинны, чтобы понять, в какой церемонии принимали участие.

В последнем коконе я наткнулся на знакомое лицо, и сердце сжалось от сочувствия.

Я нашел Гаррика Адамса. Не знаю, как он отыскал это место – зашел ли так далеко благодаря опыту общения с призраками, – но мне грустно находить еще одного человека, которого мы не сумели спасти.

Когда мы вернулись к развилке, где я упустил из виду Кагуру и Райли, старик уже стоял там. Похоже, он ждал меня. Наклонив голову, призрак указал на другой конец туннеля.

– Хватит притворяться, каннуси, – огрызнулся я. Воспоминания Хотоке, точно безоблачный день, были все еще ясны в моей голове. Ее ненависть к отцу смешивалась с моим собственным отвращением. – Или лучше называть тебя Хироси Микаге? Перестань делать вид, будто помогаешь мне. Мы оба знаем, что тебя интересует лишь завершение ритуала. Где мои друзья?

Если я и надеялся каким-то образом запугать старика, то ошибся. На его лице появилась едва заметная, почти насмешливая улыбка. Такое же выражение я видел, когда он снял маску и приговорил к смерти собственную дочь, использовав ее жизнь, чтобы укрепить свою собственную.

Моя предыдущая догадка подтвердилась. Хироси Микаге – господин Оймикадо, каннуси Айтоу. «Микадо» в переводе с японского означает «император», на что следовало обратить внимание раньше. Судя по тому, как его описывали до изгнания с императорского двора, Микаге не опустился бы до того, чтобы использовать какое-то скромное крестьянское имя.

Не говоря ни слова, Оймикадо заскользил по коридору. Уже догадываясь, куда мы направляемся, я последовал за ним.

Когда мы входим в пещеру, еще более широкую, чем та, в которой находился алтарь, первым в глаза бросается дерево шелкопряда. Каждый его дюйм такой же внушительный и устрашающий, как в видениях девушек: завораживающий памятник упадку и безумию.

Необходимости в факелах нет; странный свет исходит откуда-то над нашими головами. Я не могу сказать, уходит ли потолок в небо или свет излучает какая-то люминесцентная плесень.

Кагура стоит под деревом шелкопряда: ее запястья связаны над головой почти так же, как у призраков-невест. Мои руки сжимаются в кулаки, когда я вижу, что нижняя часть ее тела уже завернута в длинную шелковую ткань. Ее сумка лежит на полу, а свадебные куклы, которые она собрала, расставлены у дерева полукругом. Подойдя ближе, я вижу окружающие ее коконы и с отвращением осознаю, что некоторые из них шевелятся.

Райли, чьи руки связаны за спиной, стоит на коленях рядом с Кагурой. Два призрака – судя по одежде, помощники жреца, которые даже после смерти остались верны каннуси, – стоят позади него. Ведущий «Охоты на призраков» выглядит напуганным, не понимая, что произойдет дальше, но Кагура спокойна и собранна. Хотя стоило ей заметить меня, как ее взгляд стал жестче.

– Уходи отсюда, прошу тебя, Тарквиний-сан.

– Не уйду, Кагура. Не думаю, что смог бы, даже если бы захотел. Единственный способ покончить со всем этим – встретиться лицом к лицу с Хироси Микаге и демонами, которым он позволил пройти через врата ада.

Каннуси необязательно предъявлять мне какие-то условия. Я и так понимаю, чего он хочет.

– Моя жизнь в обмен на ее, верно? А если откажусь, ты убьешь их обоих?

– Не делай этого, Тарк!

– Он запланировал это с самого начала, Кагура. Иначе зачем ему утруждаться и помогать мне? Он хочет, чтобы я был здесь. Он показал мне ту старую книгу в своем доме, помог пройти по туннелям... Сделал все, чтобы я узнал о ритуале, чтобы добрался до дерева шелкопряда. Я должен стать частью жертвоприношения.

Потому что я именно тот, кто нужен каннуси: парень, испытывающий сильную привязанность к девушке-призраку, которая хоть и не была убита во время ритуала, проведенного лордом Оймикадо или Хироси Микаге, тем не менее отвечает всем требованиям.

Окику действительно соответствует запросам каннуси. Для нее я – как Томео для Хотоке. К тому же чтобы укрепить нашу связь, Окику не нужно проводить три года в изолированной комнате. Она полна духовной энергии. Чтобы управлять вратами, один должен страдать. Окику будет мучиться из-за моей смерти, как того и требует ритуал. А Микаге явно желает управлять вратами.

Именно по этой причине он так долго не совершал седьмой ритуал. Он был готов ждать столько, сколько потребуется, пока в деревню не придет восьмая жертва... чтобы провести и восьмой ритуал. Должно быть, Кагура сначала казалась каннуси подходящим кандидатом, пока он не обратил внимание на Окику.

– Но ты не можешь этого сделать, не так ли, господин Оймикадо? Или Хироси Микаге, или придурок, или как там ты себя теперь называешь. – Я достал из-за спины ханайоме нинге. – Здесь пять кукол, но тебе все равно нужна шестая. – Я указал на ту, что одиноко лежала на некотором расстоянии от круга. Ханайоме нинге, в которую еще не заточили дух Юкико.

Если врата падут, остается только одна надежда: заманить жертв в сосуды и провести в их присутствии заключительный ритуал.

Разве не это говорилось в «Книге неестественных изменений»?

– Ты не властен над невестами-призраками, иначе привязал бы их еще много лет назад. Несмотря на всю силу, которой ты якобы обладаешь, ты не способен взять контроль над собственными неудачами. Вообще-то, – добавил я с внезапной уверенностью, – ты редко выходишь из дома, да? Все эти призраки, ползающие по деревне, пугают тебя. Ты им не нравишься, правда? Вот почему я видел тебя только в твоем собственном доме или здесь, под землей. Ты прячешься.

Я не собирался дразнить каннуси, но, похоже, дело в моем характере. Выражение его лица становится суровым, а мягкие, почти сострадательные черты искажаются. Монстр, прятавшийся внутри, вырывается наружу. Точно так же, как было с Кереном Макнилом. Собственная несостоятельность, очевидно, раздражает Микаге, так что мои колкости попадают прямо в цель.

Я рискнул еще больше, когда поднял пустую свадебную куклу. Едва заметное движение над нами говорит о том, что мне стоит беспокоиться не только о жреце, так что я изо всех сил стараюсь последовать примеру Кагуры и сохранить самообладание. Особого выбора у меня нет: чтобы совершить задуманное, круг невест-призраков должен быть полным. Проблема лишь в том, что господину Оймикадо-Микаге-придурку нужно то же самое.

Еще одна проблема – призрак, скрывающийся в тени над нашими головами, – Юкико Утияма в кимоно с журавлями, а также сливовыми и бамбуковыми деревьями. Мы с Кагурой так и не поймали ее, но мико рассчитывала на то, что Юкико привлечет духовная энергия этого места, призраки-невесты, запертые внутри кукол. Ее собственная ханайоме нинге, которую мы забрали и которую я теперь держал в руках.

Я почувствовал, как Окику, чье внимание сосредоточено на потолке пещеры, выходит из моего тела. Только это мне и было нужно, чтобы подготовиться. Все еще сжимая в руке деревянный кол, я достал из кармана диктофон.

Сигналом становятся шипящие, нечеловеческие звуки, и я поднял глаза.

Призрак Юкико Утиямы ползет по скале, оставляя за собой кровавый след и другие виды безумства. На этот раз внимание мертвой девушки сосредоточено не на мне. Ее взгляд устремлен на Хироси Микаге – человека, ответственного за все годы ее мучений. Широкая улыбка Юкико сияет обещанием кровавой бойни.

Вот в чем проблема, когда в одном месте сосредоточено слишком много энергии. Куклы приумножают энергию дерева. Точно так же, как я привлекаю духов, когда Окику нет рядом, дерево привлекает тех, кто жаждет поживиться.

Хорошо, что здесь присутствует кто-то еще, кого Юкико ненавидит больше, чем подающего надежды экзорциста.

В тот момент, когда призрак атакует, воздух прорезает тонкий, душераздирающий вопль. Юкико вонзает когти в каннуси, сбив его с ног. Я же бросился к Кагуре и Райли. Помощники жреца заметались, разрываясь между желанием защитить своего господина и предотвратить побег пленников. В конце концов они бросились защищать Хироси Микаге.

– Это было рискованно, – шепнула Кагура после того, как я с помощью украшенного драгоценными камнями кинжала разрезал сначала ее путы, а затем освободил Райли.

– Добавь это в мой ежегодный отчет о проделанной работе.

Юкико все еще вымещала злость на каннуси, но, поскольку ни один из них не был способен истечь кровью, я не знал, насколько сильно пострадал Микаге. Когда к нему подбежали помощники жреца, Юкико и бровью не повела. Она вонзилась рукой в одного из них так, словно тот сделан из бумаги, и светящаяся фигура рухнула на колени.

Один небрежный взмах руки Юкико, и голова мужчины, подпрыгивая, покатилась по земле, а затем, поглощенная тьмой, исчезла вместе с распростертым телом. Я вспомнил, как Хотоке упомянула в своем дневнике, что Юкико могла стать могущественной жрицей, и это оказалось правдой.

В царящей вокруг суматохе каннуси исчез, но у меня не было времени убедиться, расправилась ли с ним Юкико. Я включил запись, и буддийские песнопения наполнили пещеру, меланхолично отражаясь от стен. Юкико обезглавила второго помощника и, оскалив зубы, повернулась ко мне. Она сделала выпад, и я ударил ее по голове ханайоме нинге, точно бейсбольной битой, – призрак упал, и я оказался под ней, наслаждаясь крупным планом гниющего ухмыляющегося лица.

Ее пальцы зависли в нескольких дюймах от моего лица. Я почувствовал, как что-то начало жечь в районе груди. Магатама пульсировала так, словно обладала собственным сердцебиением. Призрак застыл. Она попыталась вцепиться ногтями в рубашку, но наткнулась на преграду, которую я разглядеть не в силах.

В этот момент Окику набросилась на Юкико, нанося удары и царапаясь. Она нападает на невесту со свойственной ей жестокостью, кромсая плоть призрака. Юкико, шипя, начала отбиваться, от чего голова Окику откидывается назад. Я чувствовал, что моя подруга теряет позиции. Земля превосходит воду, а здесь, в глубокой пещере, у Юкико неисчерпаемый источник энергии.

Кагура отвлекает невесту-призрака. Метко прицелившись, она вонзает заостренный кол в одну из рук Юкико. Без промедления та отбрасывает Окику в сторону и поворачивается, чтобы ударить мико, которой удалось вовремя отстраниться. Райли тоже пытается поучаствовать в сражении, хотя ему не удается подобраться достаточно близко, чтобы нанести удар.

Даже пригвожденная к полу, Юкико не сдается. Воткнутый кол проходит сквозь камень, создавая мелкие трещины в твердой почве. Ее свободная рука мелькает в воздухе, и Кагура, застигнутая врасплох, вздрагивает. На и без того испорченном хаори мико появляются глубокие порезы.

Я замахиваюсь в попытке удержать духа и каким-то образом умудряюсь проткнуть ей ногу. Юкико спотыкается, но не останавливается. Когда она бросается на меня, я отшатываюсь, едва сдержав крик боли, потому что ее ногти царапают мне лицо. Будь я медленнее на полсекунды, она перерезала бы мне горло.

Окику еще не выбыла из игры; она снова атакует Юкико и пропускает удар: пальцы, похожие на ножи, вонзаются в грудь Окику.

Все вокруг застилает красный туман, и я осознаю, что кричу, но не понимаю слов, которые произношу; лишь чувствую, что они наполнены гневом. Я смутно припоминаю, как проигнорировал приказы Кагуры и прыгнул на Юкико. К тому времени, как я прихожу в себя, невеста-призрак лежит на земле, а с ее оскаленных зубов капает пена. Из центра лба торчит деревянный кол, а из отвратительной раны сочится что-то черное. Ее рука оторвана от запястья. Должно быть, это сделала Окику.

Окику в моих объятиях: из ее ран течет черная кровь. Я прижимаю руки к ее груди в попытке остановить кровотечение. Не осознаю, что плачу, пока не чувствую, как слезы стекают по подбородку.

Юкико выкрикивает в наш адрес ужасные проклятия. Она пытается поднять голову, от чего кол приподнимается на несколько сантиметров от земли.

И тут настает очередь Райли. Прежде чем призрак успевает освободиться, он вонзает свой кол ей в грудь. Ужасный булькающий визг, который издала Юкико, будет вечно преследовать меня в кошмарах. Не отпуская Окику, я поднимаю куклу. Сейчас или никогда.

– Покойся уже с миром, черт возьми! – прорычал я. Кагура точно выбрала бы другие слова, но они все же срабатывают. Колья, удерживающие Юкико, снова сдвигаются, но на этот раз не по ее воле. Они притягивают невесту к кукле, которую я направляю в ее сторону. Юкико отчаянно сопротивляется: ее оторванная рука, которую утягивает вместе с владелицей, цепляется за землю, оставляя на камне глубокие борозды. Призрак издает последний вопль...

– Пожалуйста, не надо, – умоляет она.

Лицо Макото представляет собой искривленный пазл, черты стали почти неузнаваемы. Его подвесили над ямой. Удерживающие веревки скручиваются всякий раз, как он корчится от боли. Макото раздет донага, жрецы вырезали на его коже символы, которые уже невозможно стереть. Кровь стекает по его телу и собирается на кончиках пальцев ног... капает, капает, капает в темноту под ним.

Макото все еще жив. Хотя ей хотелось бы, чтобы было иначе.

– Пожалуйста, хватит, – всхлипывает Юкико.

– Пока что ты самая сильная из них, Юкико-тян, – говорит каннуси.

Она висит на дереве шелкопряда, обвязанная длинными полосками ткани до самой талии, но жрец заставляет ее смотреть на страдания парня.

– Ты самая сильная, Юкико-тян, а значит, ты должна страдать больше всех...

Кукла вздрагивает в моей руке. Я роняю ее, не в силах удерживать еще дольше. Упав на пол, она переворачивается на спину и наконец затихает, глядя на мир злобными черными глазами. Райли наносит еще один удар, чем завершает ритуал.

– Куклы, – выдавила Кагура между вдохами. Призрак Юкико сильнее остальных, так что даже эти куклы не смогут надолго ее удержать.

Райли понял намек. Трясущимися руками он взял сосуд, подбежал к остальным куклам и замкнул круг.

– Маленькая идиотка, – выдохнул я, баюкая Окику.

Она улыбается, но выражение ее лица кажется странным.

– На этот раз никаких протестов, – заявил я. – Никаких «это не имеет значения». Тебе нужно отдохнуть. – Кровотечение слабее, чем несколько минут назад, – я знаю, что Окику быстро исцеляется. Я сморгнул слезы. – Ты отдохнешь, а мы пока закончим ритуал. Я надеюсь, что не увижу тебя, пока мы не выберемся из этой проклятой деревни.

– Ты злишься на меня.

– Черт возьми, да, злюсь. Но мы поговорим об этом позже, когда у тебя в груди не будет дыры. – Я наклонился и коснулся губами ее влажного лба, игнорируя странные взгляды, которые Райли бросает в мою сторону. Для него, скорее всего, все выглядит так, будто я воркую с воздухом. – А теперь запрыгивай, а я пойду проверю, как там Кагура.

Окику тихо вздыхает в знак согласия, и я чувствую, как она скользит...

...Когда все заканчивается, она осознает, что плачет.

Она убегает от тела – проклятого, раздутого трупа человека, которого убила. Она должна торжествовать, она надеялась, что его смерть принесет ей удовлетворение, но все, что она чувствует, – лишь странную пустоту, которую она ненавидит. Голоса, которые наполняли ее голову заманчивыми обещаниями мести, умолкли, и впервые Окику осознает, что она по-настоящему одинока.

Почти ослепнув, она цепляется за стены. Некоторые из них рушатся от силы, которой она теперь обладает. Окику хочет отдалиться от замка Химэдзи, от этого запаха живой плоти и человеческих сердец. Это больше не ее дом. Мертвым, как она, здесь не место.

Она видит лорда прежде, чем он замечает ее. В халате, со свечой, поднятой над головой, он решил проверить, откуда исходят странные звуки. Их взгляды встречаются. Он отшатывается, на его лице отражаются шок и страх. Его голос больше не кажется певучим и уверенным; теперь он дрожит.

– Окику?

Ей следует убить и его тоже. Это он отдал приказ. Он отверг ее, несмотря на все мольбы... Но когда она приближается, лорд с тихим стоном падает на колени и начинает плакать. Никогда раньше она не видела хозяина замка Химэдзи таким уязвимым.

– Прости меня, – рыдает он. – Прости меня!

Но она не может.

Она отворачивается от него и желает, чтобы тени поглотили ее, унесли все воспоминания о прошлой жизни. Вместо этого, когда Окику снова открывает глаза, она оказывается за пределами Химэдзи. Ничто, кроме звезд над головой, не свидетельствует о ее горе. Она чувствует тепло в своих ладонях и раскрывает их, чтобы увидеть крошечную душу, которую спасла, расправившись с убийцей. Эта душа всплывает, касается ее склоненной головы, а затем уносится в темное небо, чтобы смешаться с ночью.

«Возьми меня с собой, – говорит Окику. – Не оставляй меня здесь ни с чем».

Но небеса не отвечают.

Опустившись на колени, Окику рыдает...

– ...Что-то не так, – заметила Кагура.

– Что? – Я выключил запись после того, как мы изгнали Юкико, но песнопения продолжались. Их исполняли не буддийские монахи, а кто-то один, причем на языке, который я не узнавал. Занятый Окику, я не обратил внимания на тревогу в голосе Кагуры, пока не стало слишком поздно.

Внезапно голову пронзила боль. Это последнее, что я запомнил, прежде чем меня поглотила тьма.

18. Восьмой ритуал

Тебе здесь не место.

Моя голова кажется неестественно тяжелой, как будто кто-то набил ватой череп размером с наперсток. Отвратительный привкус гранита на языке сообщает моему мозгу, что я снова лежу на земле, лицом вниз. Повернув голову, я пытаюсь сплюнуть, но рот отказывается нормально функционировать. Следующим ко мне возвращается слух.

Ты слишком слаба, чтобы противостоять мне.

Это мужской голос, но слова произносит не Райли. Я открываю глаза и жду, когда все вокруг перестанет вращаться. Я все еще в пещере: вижу дерево шелкопряда и его завернутых в коконы обитателей, что раскачиваются на неведомом ветру. У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю Окику, стоящую лицом к лицу с каннуси. У нее не было времени, чтобы исцелиться. Она согнулась так, будто не выдерживает собственного веса. Земля вокруг нее потемнела от крови, которая продолжает сочиться из ран.

Кагура и Райли лежат на земле неподалеку. То, что ударило меня, задело и их. Райли без сознания, но Кагура, хоть и не в состоянии пошевелиться, наблюдает за происходящим.

Каннуси улыбается Окику так, словно уже победил. Я пытаюсь оторваться от земли, но не могу.

«Здесь только мальчишка», – говорит каннуси сквозь маску, а Окику слушает.

«Не надо», – хочу я сказать, но вместо этого из меня вырывается лишь невнятное бормотание. Единственный способ закрыть врата ада – провести седьмой ритуал. Шесть из них уже прошли успешно. И Окику это знает.

Нигде не говорилось о том, что для жертвоприношения нельзя использовать призрака, если тот отвечает всем требованиям.

У тебя есть только мальчик. Без него что у тебя остается?

Окику поворачивается ко мне. Ее лицо смягчается, а потом на меня смотрит та красивая девушка, какой она когда-то была. Ее печальная улыбка полна тоски.

– Ничего, – шепчет она, – без него я ничто.

Не забирай его.

– Ки-и-и-и, – выдохнул я.

Что-то теплое касается моей груди. Магатама.

Я освобожу тебя. А его пощажу.

Каннуси лжет. Он не освободит ее, а привяжет ее душу к ритуалу. Я знаю это, Окику знает это. Однако у нее нет выбора, ведь иначе он убьет меня. Поэтому она собирается согласиться.

Это не входило в план. Седьмой жертвой должна была стать не Окику, а Хотоке. Все должно было закончиться на ней. Но Окику готова смириться со своей судьбой, потому что доверяет мне... даже ценой собственной жизни.

Ради него я готова рискнуть чем угодно.

Мне нужно подняться. Сейчас же.

– Ки-и.

Магатама становится все горячее. Тепло стекает по моей спине к рукам и ногам. Концентрируется там, и почти мгновенно я чувствую, как мои конечности оттаивают. По коже пробегают мурашки, когда ко мне возвращается контроль над телом. Но есть кое-что еще – я чувствую, как что-то странное шевелится внутри меня. С Окику я испытывал подобное бесчисленное количество раз, но сейчас все по-другому.

Окику становится под деревом шелкопряда, и полоска ткани обвивается вокруг нее. Я все еще слишком слаб, поэтому лишь смотрю, как шелк опутывает ее руки, быстро оборачивается вокруг ног и талии, поднимается к груди. Магатама оставляет клеймо на моей коже.

– Окику!

Она улыбается мне в последний раз, прежде чем водоворот ткани навсегда скрывает ее фигуру.

Каннуси поет, но молитвы теряются в моем крике. Она знала. Можно выполнить еще два ритуала – один, чтобы контролировать врата, а другой – чтобы управлять ими. При этом жертвы должны быть принесены добровольно. Окику отдала свою жизнь, чтобы спасти мою.

Продолжая бубнить, каннуси поворачивается и берет церемониальный нож, который я прихватил с собой. Он все равно убьет меня – если не для того, чтобы увеличить ее страдания, так просто потому, что может.

И тут из-за моей спины вырастают две руки, что-то вырывается из моего тела. Хотоке Оймикадо появляется, точно акробат, выползающий из коробки: ее лицо и шея все еще ужасно изуродованы, она злобно смотрит на своего отца запавшими глазами.

Пение каннуси обрывается. Он не ожидал, что призрак его дочери использует меня в качестве укрытия.

Думбелина, теперь ты – оно.

Но мне было все равно, даже если бы из-за моей спины вылез сам сатана. Мой взгляд прикован к седьмому кокону. Я лихорадочно ищу в своем сознании знак того, что Окику все еще здесь... но ничего не нахожу. В отчаянии протягиваю руку и натыкаюсь на пустоту. В этот момент у меня наконец появляются силы пошевелиться.

Должно быть, когда я это сделал, диктофон упал. Он лежит в нескольких метрах от меня. Я нажимаю кнопку воспроизведения, и воздух наполняется песнопениями монахов. Когда справа раздается слабый металлический лязг, я ползу на звук так быстро, как только могу. По-прежнему неподвижная, Кагура полными ужаса глазами наблюдает за происходящим.

Добравшись до ритуального кинжала, я, пошатываясь, поднимаюсь на ноги. Теперь-то понятно, почему нож остался в другой пещере, а не у каннуси. Когда ритуал его дочери провалился и злоба захлестнула его, каннуси превратился в деревянного духа, такого же, как врата ада – дерево шелкопряда, которому он поклоняется. Из-за этого он стал чувствителен к священному металлу, даже к тому, что когда-то принадлежал ему самому.

Кадзухико, отец Кагуры, должно быть, знал об этом и использовал кинжал, чтобы сразиться с каннуси. Только вот он оказался слишком стар или слишком слаб, чтобы победить. Как если бы я имел доступ к воспоминаниям Хотоке, я почти вижу, как ослабленный использованием кинжала каннуси убегает из пещеры как раз перед появлением невесты-призрака... Которая пришла слишком поздно, чтобы спасти своего возлюбленного.

Хотоке не так сильна, как Юкико, так что каннуси удалось отразить большинство ее ударов. Но дочь сорвала маску с его лица; взгляд каннуси безумен от того, как близка сила, которой он стремится обладать. Я все еще ощущаю присутствие Хотоке в своей голове, и, хотя ее мысли – не более чем мешанина эмоций: страх, гнев, ярость, исступление из-за собственной смерти, – я чувствую, что отец недооценивал ее даже при жизни. Он думает, что победит... Без поддержки Окику это вполне может стать правдой.

Все же это не останавливает меня от того, чтобы вонзить кинжал ему в спину, в то крошечное сердце, которое у него осталось.

На этот раз бульканье исходит из горла каннуси, а я вытаскиваю лезвие и снова вонзаю его, вытаскиваю и вонзаю, вытаскиваю и вонзаю. Он не истекает кровью, но кинжал все же ранит его, вынуждает пошатнуться.

Я хочу видеть, как он страдает. Хочу увидеть, как он падет, хочу поставить его на колени тем же оружием, которым он причинял горе и мучения стольким девушкам.

Мой последний удар пронзает горло каннуси. Раньше меня бы стошнило от подобного, но не в этот раз. Гнев и печаль от потери Окику все еще слишком сильны. Я включаю диктофон и прижимаю ладони к лицу каннуси.

– Тарквиний-сан! – кричит Кагура, но я не слушаю. Я тяжело дышу, пот струится из каждой поры. Я чувствую, как жрец сопротивляется. Царапает ногтями мои руки, кусает меня за ладони, но я едва ощущаю боль.

Я двигающаяся, живая, дышащая кукла – возможно, не настолько эстетичная, как ханайоме нинге, но все же мало чем от них отличающаяся. Кагура говорила это достаточно часто. Все, что нужно, чтобы удержать злого духа, – это сосуд – куклы нинге, Кьюпи.

Или я.

Я служил сосудом с пяти лет.

Трудно объяснить, каково это, когда внутри тебя сидит враждебно настроенный призрак... Это даже хуже того, что я пережил в юности, с женщиной в черной маске. На моей коже были татуировки, не позволяющие ей вырваться на свободу. С каннуси внутри и без печатей, которые могли бы его запереть, я борюсь, чтобы помешать ему использовать мое тело как свою собственность – руку здесь, глаз там, – пока моя защита не ослабевает. В попытке запугать он насылает на меня кошмары, но я защищаю свой разум и сердце воспоминаниями об Окику.

Мне не нужно долго удерживать каннуси – ровно столько, чтобы закончить то, что он начал, но на своих условиях. Мы меняемся ролями. Теперь я проникаю в его голову и получаю доступ к его знаниям.

Я забираюсь в его разум, узнаю все, что мне нужно, чтобы управлять вратами и лишить его контроля.

Семь, чтобы закрыть, и восемь, чтобы править.

Я тащу себя к алтарю. Хотоке, раскинув руки, плывет к дереву шелкопряда. Ткань легко находит ее, чуть ли не с любовью обвиваясь вокруг ее распростертых конечностей. Она тоже готова принести жертву.

Нужные мне непонятные мантры легко слетают с губ, но звучат не моим голосом. Я подношу церемониальный кинжал к своему телу. От этого прикосновения присутствие каннуси рассеивается, он замолкает на мгновение, достаточное для того, чтобы я смог извлечь из его сознания необходимые слова. Воздух вокруг меня изгибается от плавно льющейся молитвы, но впервые я рад этому.

Жрец кричит у меня в голове. Ткань в последний раз обвивается вокруг Хотоке Оймикадо, и та исчезает в струящемся шелке.

В воздухе раздается ужасный звук, напоминающий раскат грома. Мое дыхание учащается, губы шевелятся быстрее. Песнопения становятся громче, и я наблюдаю, как дерево шелкопряда медленно раскалывается, а его злоба – черная бесформенная фигура – начинает, извиваясь, выползать через постепенно расширяющийся вход. Я чувствую его тяжелое прикосновение к своему разуму, его присутствие настолько всепоглощающе, что сначала мне хочется убежать.

Я делаю глубокий вдох и погружаюсь в темноту.

Я освобождаю свой разум, пока не зашел слишком далеко, пока дерево не убедило меня, что я никогда не смогу вернуться. Я слышу, как оно скрипит, когда я выскальзываю из его хватки.

Я в последний раз проникаю в разум жреца, пробиваюсь сквозь его безумие, чтобы найти то, что мне нужно. Прежде чем тьма заберет у него то, что не смогла забрать у меня. Я начинаю читать новую молитву, которая разрушает печати, удерживающие силу этого места, которая позволяет этой силе хлынуть через меня. Я заставляю себя взглянуть в самый центр дерева, где вижу врата ада в их истинном виде: как бесконечную пустоту и отчаяние. Я чувствую, как жрец вырывается на свободу, как он воет и визжит, когда тьма затягивает его в свою зияющую пасть, навстречу его судьбе.

Изо всех сил, используя мысли об Окику как собственный храм, я впитываю все, что могут предложить врата, впитываю их силу. Несколько мгновений мне кажется, что я не выдержу подобного натиска, но продолжаю, продолжаю и продолжаю, пока не остается ничего, что они могли бы мне дать.

Я управляю вратами. Их сила настолько огромна, что я понимаю, почему ради нее каннуси был готов убить многих. У меня голова идет кругом от того, что я могу все разрушить, подчинить все своей воле. Я могу сдвинуть горы, низвергнуть молнии с неба.

Я подобен богу. Мог бы стать богом.

«Нет», – слышу я чей-то шепот в самых темных уголках моего сознания – в той части, где хранится все, что осталось от Окику. Этого достаточно.

Я чувствую нетерпение тьмы, ее голод.

Закрыв глаза, я беру циркулирующую через меня энергию и оборачиваю ее вокруг злобы. Та, застигнутая врасплох, сопротивляется. На мгновение ее ненависть почти подавляет меня, переполняет меня. Но я цепляюсь за воспоминания об Окику и изо всех сил пробиваюсь сквозь тьму.

В результате я приземляюсь на задницу. В ушах раздается вопль чистой агонии, когда зияющая дыра в дереве взрывается, а затем, подобно темной сверхновой звезде^[35], в мгновение ока исчезает сама по себе.

Когда мир перестает вращаться, я поднимаю голову и выплевываю пыль изо рта. Дерево шелкопряда все еще на месте, но когда-то вибрирующее от энергии, теперь оно неподвижно. Половина его ветвей исчезла, а коконы...

Я проскакиваю мимо Кагуры, которая, наконец, может двигаться, но недостаточно быстро, чтобы остановить меня. Я бросаюсь к коконам. После взрыва они разлетелись в разные стороны, так что я не знаю, в каком именно Окику.

Сжимая в руке кинжал, я разорвал ближайший кокон и в награду получил едва заметное видение – девушку в кимоно с пионами. Ран Хирано. Я подошел к следующему, взмахнул лезвием. Фудзико Кадзивара. Минеко Кунаи.

Внутри четвертого кокона нашлась Хотоке Оймикадо, но, в отличие от остальных, она не рассеивается. Она настолько прозрачна, что ее практически не видно, но все же она здесь, выжидает.

Пятый кокон пуст, но я чувствую слабый аромат эвкалипта, ощущение утреннего света на моем лице.

– Нет!

Я ощупал шелковистую оболочку в поисках каких-либо следов ее присутствия, но там ничего нет. Окику исчезла.

– Нет! Нет, нет, нет, нет!

Я точно не помню, что произошло потом, но, кажется, я пытался удержать обрывки шелковых нитей, как будто Окику вернулась бы, сжимай я их достаточно долго.

Она не могла уйти. Ни за что не оставила бы меня с воспоминаниями о том, чем ей пришлось пожертвовать ради меня.

Потому что это несправедливо. Я не осознавал последствий. Только сейчас, когда мы выиграли битву и остатки ритуала осели на нас, как омертвевшая кожа, я был напуган по-настоящему. Мне придется оставить Окику здесь, с этим ужасным деревом вместо надгробия.

Оно не заслуживает ее. Ни одна могила ее не заслуживает.

Я слышу, как Кагура зовет меня по имени, но не отвечаю. Я чувствую, как она обнимает меня, но все еще сгибаюсь, все еще не двигаюсь с места. Ничто не может меня утешить.

Я плачу, когда Кагура отпускает меня и забирает из моих рук церемониальный кинжал. Я плачу, когда она направляется к проклятому дереву и прорезает путь между искривленными ветвями и паутиной, стелющейся по полу, точно тонкие одеяла. Я плачу, когда она поднимает руки – кинжал сверкает в неестественном свете – и яростно вонзает лезвие в гниющий ствол. Из него вытекает что-то черное и пенистое. Мико обходит дерево, вонзает и вонзает кинжал, проделывая новые отверстия в шероховатой коре, проливая все больше крови.

Дерево, которое теперь не подпитывают жертвы в коконах, гибнет. То, что осталось от сучьев, истончается, кора отслаивается от веток, кончики которых дымятся, и будто щепки для растопки пожирают древесину. Словно все это было лишь иллюзией. В течение нескольких минут дерево гниет, пока на его месте не остается взбухший пень.

А я все еще плачу.

Рядом кто-то шевелится, и я уже знаю кто. Я не оборачиваюсь, потому что мне все равно. Однако Хотоке Оймикадо заставляет посмотреть на нее. Ее пальцы холодны, но магатама светится, когда она дотрагивается до нее. Из ее центра поднимаются бесформенные клочья тумана, которые постепенно принимают более ясные очертания, пока, наконец, передо мной не встает призрак Кадзухико Кино, не старика, а внимательного, дерзкого и юного парня. Я вспоминаю его труп в яме, наполненной скелетами. В отличие от других жителей деревни и команды охотников за призраками, он не был заключен в кокон. Магатама, возможно, и не спасла ему жизнь, но по крайней мере сохранила его душу нетронутой.

Парень поворачивается к Кагуре, которая смотрит на него с благоговейным трепетом. Улыбаясь, он опускается перед ней на колени, отчего та начинает плакать.

Лежащие вокруг меня коконы извиваются. Их движения становятся неистовыми, полными отчаяния.

На наших глазах из шелковых тюрем вырываются светлячки. Хлопая крыльями, они летают во тьме, окружают меня. Как один, они поднимаются выше, а я не задумываясь протягиваю руку, будто моя конечность понимает, чего я хочу, еще до того, как это осознает мой разум.

Я ловлю один светящийся огонек, и Хотоке тянется к моему лбу...

...Я больше не в темной пещере с засохшим деревом, а в каком-то поле. На дворе ясное утро. Я стою на коленях, шелковые нити кокона Окику, которые связывали ее со мной, исчезли. Над моей головой парят светлячки. Некоторые из них останавливаются, чтобы прижаться к травинкам в попытке защититься от неугомонного ветра. Другие хлопают крыльями по моим щекам, чтобы вытереть следы, оставшиеся от слез.

Окику рядом. Она больше не облачена в смерть – на ее щеках румянец, а глаза сияют. Она одета в простую коричневую юкату. Запрокинув голову, Окику с удивлением разглядывает небо, как будто видит его впервые и удивляется, почему раньше не находила времени полюбоваться подобной красотой.

– Окику! – Я беру ее за руки, но мне трудно удержать их. Они выскальзывают из моих ладоней, хотя Окику не пытается ни отстраниться, ни оттолкнуть меня.

– Здесь так красиво, – тихо говорит она.

– Да, – отзываюсь я, желая остаться с ней навсегда. – Помнишь, как я брал тебя охотиться на светлячков в Вашингтоне? Тебе всегда это нравилось.

– Мне нравилось любое место, где ты был со мной.

Воздух наполняет мои легкие... слишком быстро. Я задыхаюсь в попытке найти, что сказать.

– Не оставляй меня, Ки.

– Я пришла, – говорит Окику, – чтобы попрощаться.

– Нет! – Светлячки разлетаются, испуганные моим напором. – Я не могу отпустить тебя, Окику!

– Я не хочу уходить. Но я должна. – Она кажется счастливой и красивой, но в ее голосе слышится сожаление. – Я не могу остаться с тобой.

– Я не позволю этого. Должен быть какой-то выход.

– Мне это не подвластно.

В поле зрения появляется небольшая процессия. Я узнаю их: Юкико Утияма, больше не одержимая злобой, а безмятежная и облаченная в белое одеяние. Как и она, остальные призраки нарядились в свадебные кимоно, а рядом с ними стоят их нареченные. Мать, чей скелет мы обнаружили в доме Хирано, воссоединилась с дочерью. Обе выглядят счастливыми.

Мимо нас, разговаривая и смеясь, проходят и другие жители деревни. Бремя проклятия Айтоу свалилось с их плеч, так что они готовы воспарить туда, где гораздо лучше. Хотоке и Кадзухико следуют за ними. Они улыбаются мне и Окику, пока светлячки не окружают их в бешеном полете, в урагане ярких огней и обещаний, который вращается все быстрее. Постепенно их огни становятся размытыми, превращаясь в звездный водоворот.

И так же внезапно, как и появились, они меркнут и исчезают.

– Тарквиний. – Окику прижимается мягкими губами к моему лбу. Опускается ниже, чтобы поцеловать меня в нос, и где-то, в пространстве между нами, разбивается мое сердце.

– Я солгала, – прошептала она. – Прости.

– О чем?

– Я знаю, почему она мне не нравится. Та девушка. Она олицетворяет ту жизнь, которую ты должен был бы вести, не будь я такой эгоисткой. Но еще не слишком поздно. – Она прижимается своим лбом к моему. – Вспоминай меня иногда...

...Стоя на коленях, мертвое тело, которое когда-то было Окику, горько плачет о том, чего требовала от нее жизнь, о том, что она была не готова отдать.

Что-то касается ее лба. Мимо проносится пульсирующий свет, и когда она поднимает голову, то видит множество светлячков. В знак благодарности они скользят крыльями по ее лбу, кружатся вокруг, пока она не оказывается в центре созданного ими водоворота. Они – крошечные потерянные души, в чьем сиянии она видит цель. Она видит проблеск будущего и души, которые еще могла бы спасти. Бесконечный поток детей и невинных существ, у одного из которых черные волосы и необычные голубые глаза...

В этом мире у нее ничего нет.

Но теперь она не одинока, и этого достаточно...

Луг погружается в темноту, и я снова оказываюсь на земле, в пещере. Совсем скоро я смогу наполнить слезами открытое пространство, потому что Окику ушла.

19. Неестественные изменения

Я не запомнил, как мы выбрались из той проклятой пещеры обратно на солнечный свет.

Я чувствовал, как Кагура крепко держала меня за локоть, чтобы не позволить упасть, и отрывисто приказывала Райли делать то же самое. Я знал, что они разговаривают, но не прислушивался. До меня доносились обрывки, что-то о шоке. Они точно говорили обо мне, но я понимал, что мне все равно.

Я чувствовал себя странно. Я научился распознавать признаки одержимости: ощущение тяжести в груди, как будто что-то завладело вашими внутренностями. Когда оно идет против вашей воли, то впивается когтями, лишает сил, как делала та женщина в маске, которая жила в моем теле долгие годы. Но если существо становится добровольным партнером, каким была Окику, оно дарит вам внезапный прилив энергии.

Чужое присутствие не было явным, просто теплилось на грани осознания – давало понять, что оно здесь, и только. Пока что.

Тем временем мое тело налилось свинцом, по лицу заструился пот.

Раз или два Кагура приказала Райли остановиться, чтобы измерить мою температуру и проверить пульс. При этом она поджимала губы, но ничего не говорила.

Они закинули мои руки себе на плечи, в то время как остальное мое тело прижималось к ним, точно тряпка, вывешенная сушиться. Я осознал, что мы прошли мимо гниющей древесины, которая когда-то служила питомниками шелкопрядов, мимо домов с разлагающимися в них душами. Где-то в глубине я помнил, что до того, как все пришло в упадок, на алтарях стояли куклы, которых почитали те, что остались позади. Я помнил дневник и материнскую любовь.

Легко оглядеться вокруг и забыть, что когда-то здесь царила жизнь. Что когда-то здесь жила любовь.

Впереди показались ворота. Кагура и Райли попытались открыть их, при этом удерживая меня между собой. Когда мы вышли, я начал сопротивляться.

– Я не могу, Кагура. – У меня не осталось ни слез, ни слов. Я повторял одни и те же слова снова и снова, как будто, если произнести их достаточное количество раз, что-то изменится. – Я не могу, Кагура. Не могу.

Как бы иррационально это ни звучало, я не хотел оставлять ее.

– Мне жаль, Тарквиний-сан, – мягко прошептала Кагура, – но нам нужно идти.

Мы снова оказались в гуще леса. Я был настолько слаб, что мог лишь брыкаться и скулить, так что в конце концов мико добилась своего. Земля была усеяна ветками и камнями, но, несмотря на все травмы, Кагура и Райли крепко держали меня, не позволяя упасть.

На какое-то время я отключился. Не знаю, как долго мы блуждали, прежде чем нас нашли. Все началось с шума – криков и свиста, которые нарушили тишину Аокигахары.

Райли как безумный бросился вперед, принявшись улюлюкать, вопить и размахивать руками. Я заморгал, а в следующее мгновение оказался лежащим на земле, а люди перекладывали меня на грубые носилки. Я увидел, как Кагуру, несмотря на ее явные протесты, также устраивают на носилках, а затем перед моим взором возникла Келли. Она появилась откуда-то из-за шума и заключила меня в крепкие объятия, от которых перехватило дыхание.

– Ты чуть не довел меня до сердечного приступа! – зарыдала она, и наш общий вес вынудил медицинский персонал опустить носилки на землю. – Куда ты ушел? Почему вот так сбежал? Я же просила никогда больше так со мной не поступать. Ты солгал!

Мне удается выдавить из себя только вялое «Келли», прежде чем мужчины снова поднимают меня и несут через лес под одобрительные возгласы и гул возбужденных голосов.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, то ощущаю клейкий и сладкий запах дезинфицирующих средств. Келли дремлет у моей кровати, свернувшись калачиком и обхватив мою руку своей. Но даже слабого движения оказывается достаточно, чтобы ее разбудить. Она поднимает голову – несмотря на покрасневшие глаза, я еще никогда не видел, чтобы она так широко улыбалась.

– П-ивет, – пробормотал я.

– И тебе привет. – Келли протерла глаза тыльной стороной ладони. – У тебя порез на спине, но все не так страшно, как кажется. Врачи сказали, что ты просто очень устал, так что они могут отправить тебя домой уже завтра. Но сегодня вечером тебя оставили под наблюдением, чтобы убедиться, что других травм нет. А значит, я могу сделать это. – Она легонько шлепнула меня по носу, точно непослушного щенка, отчего я вскрикнул. – Что заставило тебя вот так броситься в лес?

– Я не...

– Тебя не было два дня! Я думала, у тети случится сердечный приступ. Даже Сая присоединилась к поискам. Мы все так волновались. Каждый раз, когда спасатели находили тело, я думала, что это ты. – Из ее горла вырвался всхлип. – Как ты нашел Кагуру? И что случилось с остальными из команды «Охоты на призраков»?

Что-то, что не являлось частью меня, зашевелилось, но я вынудил его успокоиться. Мне не хотелось обсуждать произошедшее.

– Можем поговорить об этом в другой раз?

Келли смягчилась.

– Ох, конечно. Прости, Тарк. Я немного на взводе. Отдыхай, сколько потребуется. Только... – Ее глаза снова наполнились слезами. – Я так рада тебя видеть.

– Я тоже рад тебя видеть, Келли. – Благодарный за тепло и близость, я обнял ее в ответ, но внутри возникло странное жжение.

Оно не оставляло меня с тех пор, как мы покинули Айтоу.

– Как Кагура?

– Она сильно пострадала, но стремительно идет на поправку. Врачи никак не могут убедить ее отдохнуть. С тем охотником за призраками тоже все будет в порядке. Поиски остальных все еще продолжаются.

Я прикрыл глаза. Они могут искать сколько угодно, но так и не найдут остальную часть съемочной группы. Меня снова охватывает чувство вины, которое все же не притупляет жжения внутри.

– Не волнуйся, – ободряюще сказала Келли. – Уверена, скоро мы их найдем. Давай поболтаем позже, когда тебе станет лучше.

Но мне не становится лучше. В том смысле, что важнее всего.

Как только ко мне немного возвращаются силы, я начинаю расхаживать по палате. Появляются Келли и медсестра, которые уговаривают меня вернуться в постель. Но я не могу уснуть. Я слишком обеспокоен, хотя сам не знаю почему.

На следующий день меня выписывают из больницы, и Келли убеждает меня вернуться в «Камамэси рекан», не дожидаясь, пока Кагуру тоже отпустят. Там я продолжаю расхаживать по комнате, слишком взволнованный, чтобы заниматься чем-то еще. В новостях меня упомянули лишь как заблудившегося члена поисковой группы, благодаря чему я избежал внимания прессы, которое, без сомнения, не обошло стороной Кагуру и Райли. Я дважды видел, как по телевизору транслировали интервью с охотником за призраками, но не с мико.

Почти сразу, как я устроился в комнате, Келли вернулась в больницу, чтобы отбиваться от злостных газетных стервятников и присмотреть за мико. Мне же оставалось лишь ждать. Часами напролет я только и делал, что расхаживал по помещению и смотрел на горячий источник за окном. Вспоминал о том, как Окику наслаждалась паром и водой. Время от времени я поворачивал голову, чтобы спросить ее о чем-нибудь, но осознавал, что ее больше нет. По мере того как тянулось время, моя боль лишь усиливалась.

Пусть я не чувствовал присутствия Окику, но ощущал кое-что другое, кое-что странное. Я чувствовал, как оно движется. Шепчет: «Мы – сила».

– Заткнись, – рявкнул я и до конца вечера больше не слышал ни слова.

На вторую ночь моего пребывания в гостинице меня навестила тетушка. Я не рассказал ей обо всем, что произошло, как, уверен, и Кагура. Женщина нежно меня обняла.

– Я так сожалею о твоей потере.

В ее словах звучало горе.

Может быть, она все поняла по моему душевному состоянию, а может, связь с призраками всегда была сильна в роду Кагуры. В любом случае я наконец даю себе волю и, точно ребенок, оплакиваю потерю Окику, уткнувшись тетушке в плечо. Столь сильная разрядка помогает мне взять себя в руки, хотя мне стало лишь немного легче.

На следующее утро позвонил папа, отчаявшись узнать, все ли в порядке с Кагурой.

Так я выяснил, что Келли проявила хитрость и не сказала ему, что я тоже пропал. Ради спокойствия отца я и сам умолчал об этом. Поскольку в новостях о нас с Келли не упоминалось, но имя Кагуры теперь, когда ее нашли, то и дело мелькало, мне даже не пришлось врать. Я рассказал папе о текущем состоянии мико, преуменьшая важность полученных ею травм, и уверил, что у нас с Келли все в порядке.

– Даже не знаю, Тарк, – неуверенно начал папа. – Каждый раз, как ты отправляешься в Японию, случаются странные вещи. И вы трое в них замешаны.

– Ты же не запретишь нам приезжать сюда, правда? – Это последнее, чего я хочу. – Кагура ни в чем не виновата. К тому же тебе известно, что говорят об Аокигахаре...

– Знаю. Конечно, я не виню Кагуру. Просто чувствую себя ужасно из-за того, что не был рядом, чтобы помочь ей. Местной полиции следует ограничить доступ в этот лес. Если даже опытная съемочная группа может там заблудиться, неизвестно, что ждет обычных туристов. Находиться в другой стране, когда происходит что-то подобное, мне кажется неправильным.

– Ты слишком сильно беспокоишься, пап. Мне же почти восемнадцать. Я могу о себе позаботиться.

– В этом я не сомневаюсь, Тарк. – В его голосе звучит улыбка. – Но это не значит, что я не буду беспокоиться. Ты же мой сын.

– Знаю. – Я тоже улыбаюсь. – Видимо, придется с этим смириться.

В ту ночь мне снится Окику – счастливые времена, проведенные вместе, мелочи, которые я принимал как должное. Я скучал по нашей охоте, по долгому молчанию, когда не было необходимости говорить, и по тому, как мы сидели на особенном поле светлячков. Когда я проснулся, осознание того, что я потерял, вернулось сильнее, чем когда-либо. Я упустил что-то еще. Что-то забыл.

Я прокрутил в голове то, что сказал каннуси своей дочери перед тем, как она...

Я достал из чемодана все материалы по исследованию и перечитал их. Я все еще мало что мог сделать с книгами Кадзухико, которые Кагура не перевела на английский, поэтому просматриваю лишь заметки, которые могу разобрать. Я пролистал дневник Хотоке, анализирую каждую деталь, выискивая все, что может показаться неуместным.

Я углубляюсь в те части, что пропустил перед поездкой в Айтоу, – о растительных свойствах белладонны, различных традициях заключения ритуальных браков, разведении шелкопряда, использовании свадебных кукол. Я просматриваю их столько раз, что уверен – запоминаю все наизусть. Однако я все еще в растерянности, все еще не могу избавиться от чувства разочарования.

Тетя считала, что такое безумие намного лучше мучений, в которых я пребывал. Она никак не комментирует мою новую навязчивую идею, лишь приносит мне еду и чай.

Я перехожу к заметкам по «Книге неестественных изменений». Уходит два дня на то, чтобы обнаружить то, что я искал.

Через несколько дней Кагура и Келли наконец-то вернулись домой. Парочка нетерпеливых репортеров следует за ними по пятам в надежде получить эксклюзивное интервью. Я впервые вижу, как тетушка из заботливой хозяйки гостиницы превращается в ревностную волчицу. Всякий раз, когда кто-то из журналистов или операторов заходит на ее территорию, обычно тихая пожилая женщина бросается на улицу, размахивая метлой – или, что еще смешнее, длинным садовым шлангом, включенным на полную мощность. При этом она выкрикивает ругательства на японском, которые без труда понимают даже иностранные корреспонденты. Они спешат уйти, прежде чем она намочит их идеально уложенные волосы или снаряжение.

– Ты в порядке? – Это был первый вопрос, который задала мне Кагура. Если не считать повязки на руке и небольших синяков на лице, она выглядела как обычно.

Я заставляю себя улыбнуться.

– Кажется, это я должен задать этот вопрос.

– Почему ты не сказал мне, Тарк? – с возмущением спросила Келли. Похоже, Кагура рассказала ей все в больнице, потому что кузина явно старается не упоминать Окику, хотя обычно просит сообщить все в подробностях.

– Ничего страшного, переживу. Тетя приготовила для нас целый пир. Она так рада твоему возвращению, Кагура, что готовила весь день и даже уговорила меня помочь.

Обе выглядят озадаченными переменой в моем поведении, но у них хватает ума пока что воздержаться от комментариев. Я с показательными почестями провожаю их к обеденному столу, где нас уже ждет тетя. На этот раз она отказалась от традиционных блюд и вместо кайсэки приготовила множество закусок из японской уличной кухни – жареные шарики из теста такояки с кусочками осьминога, лапшу якисоба, приготовленную вручную буквально из ничего, а также шашлыки из курицы и говядины с зеленым болгарским перцем и зеленым луком в специальном сладком соусе, а еще пышные пирожные моти с зеленым чаем. Бонусом тетушка состряпала суши с жирным тунцом и икрой летучей рыбы, а в завершение – миски с дымящимся рисом и угрем-гриль, которые так любят японские школьники и ее племянница. От этого замечания мико краснеет.

Настроение праздничное. В присутствии тети мы не говорим о том, что произошло в Айтоу. Кагура уклоняется от большинства вопросов, полностью игнорируя упоминания деревни. Вместо этого она рассказывает о том, как отделилась от остальной группы и несколько дней бродила по лесу, полагаясь на свои навыки выживания. Она добывала пищу и разумно распределяла провизию, которую так предусмотрительно захватила с собой. Сначала она якобы нашла меня, а затем Райли, незадолго до того как нас обнаружила поисковая группа. Этого оказалось достаточно, чтобы успокоить тетушку, и я рад, что нам не нужно объяснять что-то еще.

Келли же не настолько доверчива. Как только мы убрали со стола, а Кагура с тетушкой удалились в свои комнаты, она выпалила:

– Кагура мне все рассказала. – На глаза кузины наворачиваются слезы. – О, Тарк, мне так жаль.

Я заставил себя улыбнуться.

– Ты всегда мечтала, чтобы моим телом больше не владели духи. Теперь, когда это так, ты будто хочешь, чтобы все было иначе.

– Не говори со мной в таком тоне, Тарк. Я хотела, чтобы вы решили все мирным путем, – всхлипнула Келли. – Что дальше? Куда она ушла?

У меня перехватывает дыхание, так что я не сразу нахожу в себе силы ответить. Я думаю о том луге, о светлячках, а также о счастливых и свободных призраках новобрачных. Но Окику отличалась от них. Она не радовалась обретению мира, хотя и заслуживала его.

«Я не хочу уходить, – сказала она. – Но я должна».

Сужу ли я предвзято? Пытаюсь ли убедить себя, что Окику действительно не хотела уходить, лишь бы оправдать то, что собираюсь сделать? Эта мысль преследовала меня, едва ли не убеждая, что я ставлю собственный эгоизм выше счастья Окику.

Но я помню ее печальное лицо и то, как долго ее губы прижимались к моей коже. Я верил, что она смирилась со своей судьбой, но внезапно осознал, что она не хотела, чтобы все так закончилось. Только не так.

– Прости, Келли, но мне нужно увидеть Кагуру. Это может быть важно.

Кагура была в своей комнате. Она просматривала результаты исследований своего отца, аккуратно укладывая тетради и пергаменты обратно в большой сундук. В ее глазах затаилась печаль.

Я остановился в дверях, не зная, стоит ли входить и нарушать этот момент. Но Кагура сказала:

– Я тоже его видела. Хоть и на мгновение, но видела своего отца. Несмотря на все, что произошло в Айтоу, по крайней мере эта тема теперь закрыта.

– Иногда ты пытаешься забыть о боли, что испытал в прошлом, – начал я, опускаясь на пол рядом с ней, – убегаешь так быстро, как только можешь, полагая, что, отдалившись, сможешь оставить все позади. Однако эта боль возвращается, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Иногда единственный способ сбежать – это столкнуться с этой болью лицом к лицу.

Кагура слабо улыбается.

– Звучит так, будто ты говоришь не только о моем отце. – Она поднимает фотографию, на которой изображена еще девочкой, вместе с Кадзухико, и откладывает ее в сторону. Остальные же прячет в сундук. – Но думаю, ты прав. По крайней мере, теперь я понимаю, почему он все время был занят работой, так что казалось, что в его жизни нет места ни для меня, ни для моей матери. Надеюсь, теперь он обрел покой.

Я вспомнил, как в последний раз видел отца Кагуры на том тихом лугу с Хотоке и другими духами.

– Обрел.

– Ты уверен, что в порядке, Тарк? Я знаю, ты не хочешь говорить об этом, но...

– Вообще-то за этим я и пришел.

Мико удивленно посмотрела на меня, а я достал из сундука «Книгу неестественных изменений» и положил ее прямо перед ней. Открыл тяжелый том на странице, описывающей нужный мне ритуал.

– Я хотел поговорить с тобой об этом.

Глаза Кагуры расширяются.

– Тарквиний. Ты?..

Она тут же приподнимается на колени и касается рукой моего лба. Заглядывает мне в глаза, пытаясь понять, что я уже и так знаю. Тьма внутри меня откликается на прикосновение, жар разливается по лбу, и Кагура отдергивает руку так, будто ее ударило током.

– Ками-сама, – выдохнула она, отшатываясь. – Я знала, что что-то не так, но не думала...

– Прости, Кагура. – Я чувствую, как во мне бурлит энергия – энергия, которую я вобрал в себя, когда закрыл врата ада, сила, к которой так отчаянно стремился каннуси. – Но тебе придется научить меня всему, что ты знаешь о ритуале Ста дней.

20. Траур

У меня в запасе еще девяносто три дня.

Мы с Келли вернулись в Соединенные Штаты – она в Бостон, а я в Вашингтон. Мы провели в Японии всего неделю, но кажется, что прошла целая жизнь. Было тяжело уезжать, но я знаю – самое трудное еще впереди.

После окончания весенних каникул все по-прежнему говорят о Макниле. Как бы эгоистично это ни звучало, я не думал о нем с тех пор, как уехал в Японию. А теперь все, чего я действительно хочу, – это запереться в своей комнате и позволить дням проплывать. Папа ничего не замечает, главным образом потому, что, когда он поблизости, я веду себя, как и прежде, беспечно. Не хочу, чтобы он волновался больше, чем следует.

Многие ученики злобно поглядывают на меня во время занятий или в коридорах. Они всегда будут винить меня в смерти Керена Макнила, но в данный момент мне на это плевать. Я прохожу мимо того места, где товарищи по команде воздвигли небольшой алтарь в память о футболисте: украсили его цветами и записками. Кто-то положил рядом с большой фотографией Керена его джерси.

Я сопротивляюсь желанию

поддаться своей низменной натуре и напомнить всем, каким человеком был их герой. Вместо этого я отворачиваюсь. Керен мертв и, несмотря на все его злодеяния, больше не должен играть для меня роли.

Раньше я беспокоился, что общение с Окику пробудит во мне темные пороки. Теперь же я понимал, что дело было не в ней. Тьма таилась во мне с самого начала. Возможно, именно она и привлекла Окику.

Верная своему слову, перед отъездом Кагура научила меня всему, что мне нужно было знать.

– Я никогда раньше не совершала таких ритуалов, Тарквиний, – предупредила она меня. Кагура объясняла все с неохотой, но понимала, что у меня нет выбора. – Не могу гарантировать, что это сработает.

– Все равно это лучше, чем ничего, – заметил я.

Надежда – единственное, что не дает мне сойти с ума. Не хочу даже думать о том, что произойдет, если ритуал, который я собираюсь провести, не увенчается успехом.

Но я знаю, что все получится. Поскольку уверен в злобе, что живет во мне, и знаю, что ритуал реален. Другой вопрос – достаточно ли я силен, чтобы совершить задуманное.

Иногда злоба давит на меня – беспокойная, она ищет выход. Иногда мне требуется все самообладание, чтобы не позволить ей вырваться. Иногда кажется, что ее вообще нет. В такие дни я беспокоюсь, что потерял над ней контроль и она нашла другое тело, чтобы притаиться.

Потому что, если исчезнет злоба, я никогда не смогу вернуть Окику.

Так что вместо того, чтобы размышлять об этом, я заставляю себя придерживаться определенной схемы: иду на уроки, возвращаюсь домой, делаю домашнее задание, медитирую, ложусь спать. Иду на уроки, возвращаюсь домой, делаю домашнее задание, медитирую, ложусь спать. Но иногда я просто не могу с собой справиться: когда одиночество становится невыносимым, я жду, что она придет ко мне, хоть и знаю, что надеяться бесполезно.

Иногда я все еще просыпаюсь, ожидая почувствовать на себе тяжесть ее волос.

– Хотелось бы мне, чтобы ты рассказал, что тебя беспокоит, – говорит Кендалл, когда в запасе у меня остается еще пятьдесят четыре дня. Она единственная, кого я готов впустить в свою жизнь, потому что чувствую, что задолжал ей это. Несмотря на мою репутацию, она остается хорошим другом, не обращает внимания на то, что обо мне говорят. Интересно, отвернулся ли от нее кто-то из-за меня, даже несмотря на ее популярность. Если и так, Кендалл не признается.

– Все в порядке, правда, – уверяю я.

Теперь мы не просто едим в фургончиках. Иногда я приглашаю ее в настоящий ресторан или на фильм, который мы оба хотим посмотреть. Точно не уверен, на каком этапе находятся наши отношения. Мы не обещали хранить друг другу верность. Я знаю, что она ходит на свидания с другими, но ни с кем не заводит серьезных отношений. Кендалл была бы не против, поступи я так же. Она не пытается навесить на нас ярлык. Как бы то ни было, мне действительно нравится Кендалл и я ценю ее чуткость.

Мы сходили в кино, а затем устроились в итальянском кафе прямо за углом от кинотеатра.

Кендалл ковыряет ложкой мороженое с нугой и орехами.

– Ничего страшного, если ты не хочешь об этом говорить. Но на тот случай, если ты решишь излить душу вместо того, чтобы быть ворчливым, задумчивым альфа-самцом...

– Ты начиталась любовных романов, – поддразнил я. За много миль от тех, кто обо всем знает – от Кагуры, Келли, тетушки или Саи, – мне не с кем поговорить о том, что случилось на весенних каникулах. – Помнишь девушку, о которой я тебе рассказывал? Та, которая... эм...

– Та, из-за которой ты ударил Макнила, – с улыбкой подсказала Кендалл. – Да, помню.

– Она ушла.

– Что значит «ушла»? – Кендалл выглядит удивленной. – Она ведь не умерла? Ты вдруг стал таким мрачным.

Трудно объяснить. Во многих отношениях Окику действительно умерла, и все же...

Почувствовав направление моих мыслей, темнота внутри меня начала пульсировать.

– Не совсем. Ей пришлось уехать, и я не знаю, вернется ли она когда-нибудь.

– Ох. – Кендалл кладет свою руку на мою. – Мне жаль, Тарк. Как ты себя чувствуешь?

– Немного не в себе.

– Ты ее любишь? – Вопрос звучит скорее неуверенно, чем с обычной, присущей девушке напористостью. – И не надо болтать о том, как ты не хочешь ранить мои чувства. Я прошу тебя быть со мной честным.

Я не смог ответить, когда она впервые задала этот вопрос несколько месяцев назад, когда Окику еще была частью меня. Теперь же слова приходят сами собой.

– Да, люблю. – Не могу назвать это чувство романтичным, потому что оно и является, и не является таковым. В нем заключено все, но ирония состоит в том, что я не могу объяснить свою любовь к Окику, не показавшись при этом сумасшедшим. Без нее я пребываю в растерянности. Не знаю, что делать со своей жизнью. Для меня она самый важный человек в мире, а теперь я, возможно, больше никогда ее не увижу.

Кендалл закусывает губу и опускает взгляд.

– Должно быть, она потрясающая, раз ты о ней так заботишься.

Я отгоняю мрачные мысли, не желая портить вечер.

– По правде говоря, я не знал, стоит ли что-то говорить, учитывая твои чувства. Но я обещал, что буду с тобой честен.

«Насколько это возможно», – добавляю я про себя.

– Спасибо за это. Я не... – Кендалл вскинула голову. – Подожди-ка. Что значит «учитывая твои чувства»?

– Учитывая то, что я безумно тебе нравлюсь. – Я самодовольно улыбнулся, но отстранился, когда она сделала вид, что хочет швырнуть в меня мороженым.

– Ты самый невыносимый, высокомерный, несносный...

Я заставляю ее замолчать, когда наклоняюсь и накрываю ее губы своими.

Кендалл почти тут же сдается.

Недалекий, а то как же.

– Как это отразится на наших отношениях? – тихо спросила Кендалл чуть позже. Мороженое уже съедено, так что она придвинула свой стул поближе к моему, чтобы устроиться у меня под мышкой. Скоро мне нужно будет отвезти ее домой, но пока я наслаждаюсь тем, как она прижимается ко мне.

– А ты как думаешь? – отозвался я.

– Мы ведь скоро разъедемся, верно? Через месяц мы окончим школу. Ты поступишь в Браун, а я в Стэнфорд.

– Ах, да. Стэнфорд. Приятно видеть, что все те уроки, которые я тебе давал и в которых ты совсем не нуждалась, окупились.

Она ткнула меня локтем в бок.

– Серьезно. Мы это не обсуждали, но я полагала, что тебя не интересуют отношения на расстоянии. Вот почему не просила о чем-то большем. – Уже мягче она продолжает: – Мне хотелось бы, чтобы у нас все получилось, но... Думаю, все будет намного сложнее, чем нам обоим хотелось бы.

Я знаю, что Кендалл права. С осени мы будем жить на разных концах страны. К тому же мы до сих пор официально не встречались.

– Думаю, нам следует плыть по течению. Не давать никаких обещаний. Просто наслаждаться обществом друг друга так долго, как только возможно. – Я сделал глубокий вдох, и холодный ночной воздух наполнил легкие. – Если я чему-то и научился за последние пару лет, так это тому, что следует проводить каждое мгновение с теми людьми, с которыми ты хочешь быть.

Когда у меня в запасе остается еще двадцать семь дней, наступает время вручения дипломов. Эта церемония ничем не отличается от тех, которые проходили до нее, как, уверен, и от тех, что состоятся после. Единственное, что знаменует этот день, – это освобождение от старшей школы Пембрук, чего мы все не могли дождаться.

После официальной части Кендалл находит меня и дарит полный радости поцелуй, при этом не обращая внимания на то, как улыбаются папа и Келли. Через пару недель она уезжает в Стэнфорд, так что мы обещали провести оставшееся время вместе. Папа угощает нас всех праздничными бургерами и молочными коктейлями. Думаю, в глубине души он испытывал облегчение от того, что мне все же удалось окончить школу, несмотря на те трудности, что преследовали нас на протяжении нескольких лет.

– Ну так, – шепнула мне Келли, когда папа завел с Кендалл разговор о «Вашингтонских Волшебниках» – команде, заядлыми фанатами которой они оба являлись. – Вы, ребята, собираетесь поддерживать отношения на расстоянии?

– Не думаю, – тихо ответил я. – Она мне действительно нравится, и я знаю, что нравлюсь ей, – при этих словах Келли закатывает глаза, – но у нас вряд ли хватит сил продолжить, несмотря на тысячи миль между нами. Она не создана для таких отношений, как, уверен, и я тоже.

– Ох, как жалко. Она мне понравилась.

– В этом я не сомневался. Мы все обсудили и согласились, что это только на время. – Я сделал паузу. – Какой бы замечательной я ни считал Кендалл, иногда мне кажется, что я просто использую ее. Как будто пытаюсь забыть.

– Окику?

– Да. Это несправедливо по отношению к ней.

Келли сделала глубокий вдох, как всегда, когда опасалась задать вопрос, который мог меня разозлить.

– А ты в порядке? Это... это существо все еще с тобой?

Даже не знаю, как назвать то, что прячется внутри моего тела, но интонация, которую использует Келли, кажется, прекрасно подходит.

– Я в порядке. Привык быть одержимым бестелесными духами, ты же знаешь. По крайней мере, этот не болтает.

– Ты все еще планируешь провести ритуал? – Келли выглядит по-настоящему испуганной. – Я не собираюсь тебя останавливать, но не думаю, что тебе следует делать это в одиночку. Я могла бы погостить чуть дольше, чтобы быть рядом, когда ты...

– Нет, – твердо заявил я. Что бы ни случилось, независимо от того, удастся ритуал или нет, я должен сделать это один. – Спасибо, Келли, но это ритуал считается личным. Только так он и сработает.

Остается четырнадцать дней, когда я вижу его.

С противоположной стороны улицы я наблюдаю, как он ждет на автобусной остановке. У него шрам на щеке и голубые, налитые кровью глаза. На голове красная бейсболка. Я не знаю, кто он. Если бы сегодня я подавил желание побродить по городу, как делал вот уже несколько вечеров, то не узнал бы о его существовании.

Но он существует, как и три испуганных и отчаявшихся призрака, что цепляются за его бедра. Я наблюдаю, как самый маленький из мальчиков судорожно дергает мужчину за волосы, но тот не обращает внимания на повисших у него на спине духов. Только хмуро смотрит на часы и нетерпеливо постукивает ногой по бетону.

Я отворачиваюсь. То, что я вижу призраков даже без Окику, доказывает, что именно это и было моим предназначением. С ней или без нее.

Остается двенадцать дней, а я чувствую, что у меня впереди еще уйма времени.

Кендалл с родителями уезжает в Калифорнию, чтобы обустроиться в Стэнфорде. Я поехал с ней в аэропорт, чтобы проводить, но, каким бы эмоциональным ни был момент, не ожидал, что она заплачет. На глазах у своих родителей Кендалл заключает меня в объятия и, к моему большому смущению, дарит влажный поцелуй. Я встречался с ее родителями всего пару раз, но не думаю, что они хотели бы видеть, как ее дочь устраивает со мной реслинг на языках. Хотя они выглядят скорее удивленными, чем рассерженными.

– «ФоЗависимые» навсегда в моем сердце, – шепнула Кендалл, больше не пытаясь скрыть слез, когда мы наконец отрываемся друг от друга.

После того как они прошли досмотр, я решил немного прогуляться, проветрить голову.

Раньше я ненавидел перемены. Перемены означали невозможность остаться где-либо надолго. Мне казалось, что меня выдергивали, как сорняк, еще до того, как я успевал пустить корни. Мы с папой переезжали из штата в штат, так что у меня никогда не было чего-то постоянного, на что можно было бы положиться. Даже папа и Келли, самые важные люди в моей жизни, несмотря на все их желание, не всегда были рядом, когда я в них нуждался.

Окику стала первой, чье внимание принадлежало исключительно мне, точно так же, как я стал единственным человеком, который полностью посвятил себя ей. Она научила меня смотреть в лицо внутренним демонам, научила, что их присутствие еще не означает, что я сломлен. Она полюбила мою темноту, как я полюбил ее свет.

Я не знал, как долго бродил, но, очнувшись от своих мыслей, понял, что наступила ночь и с неба мне подмигивали первые звезды. В груди болезненно запульсировало. Внезапное давление застало врасплох, и я слегка пошатнулся, прежде чем прислониться к ближайшему дереву.

Становилось все труднее сдерживать энергию, бурлящую в моем теле. Становилось все труднее бороться с желанием... разрушать. Проверить, на что я способен.

Думаю, я мог бы сровнять этот город с землей. Мог бы стереть его с лица земли. Мог бы сделать то, к чему стремился каннуси, Хироси Микаге – подчинить Японию своей власти. Сделать то же самое с этой страной. Я смотрел на свои пальцы и практически видел, как энергия накапливается, ожидая, когда я обрушу ее на ничего не подозревающее население.

Я мог бы править любым городом – вообще-то всем, чем захочу. И больше не пришлось бы терпеть какие-либо перемены.

Но я этого не сделаю. Я контролирую боль. За плечами у меня годы практики. Я держу свои темные желания под замком.

Даже неразумные, наводящие ужас существа, те, что крадутся в темноте без всякой надежды на свет; даже злоба, которая тлеет внутри меня, жаждущая жертв и раздраженная моим бездействием... Даже они хотят быть свободными.

Еще двенадцать дней.

Накануне ритуала мне по скайпу позвонила Кагура, что было неожиданно, ведь она никогда раньше этого не делала. Я понимал, о чем она хочет поговорить, задолго до того, как ее лицо появилось на экране. Она выглядела взволнованной, совсем как Келли, с которой я общался час или около того назад.

– Как Райли? – спросил я, предвосхищая ее первый вопрос.

После того как шумиха в СМИ утихла, Стивен Райли решил на какое-то время остаться в Японии, чтобы восстановить силы и продолжить поиски своих друзей. Нам было известно, что Гаррику Адамсу и Алану Джорджу уже не помочь, но он все еще надеялся отыскать остальных.

Однако я не ошибся на его счет. К большому неудовольствию мико, мужчина проникся к ней симпатией и навещал каждые пару дней в «Камамэси рекан». Вообще-то он сделал все, кроме разве что открытого приглашения на свидание. Его чувства были очевидны для Кагуры и для всех остальных. Уверен, однажды он наберется смелости.

– Это неважно, Тарк! – Мико залилась румянцем.

– Уверен, Келли уже сказала все за вас двоих, Кагура-тян, – смеясь, проговорил я. – Да, со мной все будет в порядке. Да, я просмотрел твои записи сотни миллиардов раз и знаю, что делать. Да, я готов принять любой исход, даже если ритуал не сработает. Я обещаю не дуться...

– Тарк, – улыбнулась Кагура. – Я не за этим позвонила. Просто хотела еще раз поговорить с тобой перед тем, что ожидает тебя завтра.

– Я очень польщен, Кагура-тян. Правда.

– У тебя сохранилось чувство юмора, что я считаю хорошим знаком.

– Чувство юмора всегда при мне. А что, по-твоему, я должен был сделать – пройтись по Вашингтону так, что Годзилла показался бы безобидным хомячком?

– Так ты прошелся?

По Кагуре никогда не понятно, что она шутит, поэтому я некоторое время наблюдаю за ней, чтобы убедиться, что она говорит серьезно.

– Ты боялась, что я поддамся искушению и воспользуюсь... этим? – Я указал на свое тело. – Теперь мне грустно, что ты мне не доверяешь. Может, я и заберусь на башню, чтобы сбить парочку самолетов.

– Но ведь тебе сложно, не так ли? – Кагура пристально смотрела на меня через экран. – Врата ада были очень мощными, а ты высосал из них бо́льшую часть энергии. Эта сила хочет вырваться наружу, так что она вполне могла убедить тебя не дожидаться ста дней.

– Все под контролем. Прошло уже девяносто девять дней. Уверен, что смогу продержаться еще один.

– Ты не ответил на мой вопрос.

На мгновение я прикрываю глаза.

– Я бы солгал, если бы сказал «нет». Зло рождает в моей голове мысли, к которым я не испытываю отвращения. Но я сильнее этого, Кагура. Давай просто скажем, что я преследую более высокую цель, чем стать преступным авторитетом.

– Ты действительно любишь ее? – В голосе мико не слышится ни насмешки, ни страха. Никакого осуждения или отвращения.

Будучи мико, Кагура имела дело со многими призраками. Полагаю, она лучше всех понимала мои отношения с Окику.

– Да. Во всех смыслах этого слова. – Я сделал паузу. – Знаешь, это довольно иронично. Перед тем как... уйти, Окику сказала, что чувствует себя виноватой в том, что у меня не было нормальной жизни. Хотелось бы мне сказать ей, что она ошибалась. Она могущественный дух, понимаешь? Она могла бы стать кем угодно, Кагура. При желании могла бы достать луну с неба, превратиться в настоящую богиню. Но она выбрала меня: быть со мной, защищать меня. – Я снова умолк. – Знаю, звучит странно...

– Совсем нет, – улыбнулась Кагура. – Если я в чем-то и уверена, так это в связи между вами. Просто пообещай мне, Тарк, пообещай, что будешь в порядке, что бы ни случилось. Если какая-то часть тебя сомневается, не проводи ритуал. Любые сомнения, которые ты испытываешь, ослабят его действие и не останутся незаметными для зла. Я доверяю тебе, но не могу притворяться, что не боюсь за тебя.

– Не стану лгать, что мне не страшно. Но любовь к ней сильнее страха.

После того как Кагура отключилась, я вернулся к стопкам заметок, что лежали вокруг ноутбука. Большую часть ночи я просматривал необходимые мантры и исследования мико, запоминал все, что понадобится для завтрашнего ритуала. Я перечитываю ритуал Ста дней вот уже, кажется, в восьмисотый раз. Я нервничаю, испытываю надежду и страх. Но последнее, что я чувствую, – это сомнения, потому что я уверен, что доведу этот ритуал до конца, что бы ни случилось.

Это не первый раз, когда я пробираюсь в парк Рок-Крик, и сомневаюсь, что последний. Папа легко отпустил меня, решив, что я собираюсь прокатиться, чтобы проветриться. Ведь я все еще расстроен отъездом Кендалл.

В некотором смысле он прав. Я скучаю по Кендалл, несмотря на многочисленные электронные письма и звонки с тех пор, как она уехала в Калифорнию. Но сегодня вечером мне нужно сделать кое-что важное, от чего напрягается каждый нерв в моем теле. Даже бурлящая во мне энергия полна нетерпения и ожидания. Гнев будто уменьшился, отдалился и стал более контролируемым.

Я добрался до нашего с Окику любимого места и выждал, когда стемнеет. На всякий случай проверил, что поблизости нет смотрителей или работников. И только через час или два приступаю к делу.

Этот ритуал не так уж сложен, на самом деле даже проще тех, которые я совершал за последние несколько месяцев. Однако в книге говорится, что никогда не знаешь, чем он закончится, независимо от того, насколько хорошо ты подготовился. Это личная церемония. На ней не может присутствовать никто другой, что лишает оммедзи возможности убедиться, действительно ли проводящий ритуал добился успеха. Отказываться от величайшей силы без внимания зрителей кажется вполне уместным. Это доказывает, что вы делаете это добровольно в обмен на что-то более важное.

Для этого ритуала записанные мантры или заклинания не подойдут. Так что я выучил все наизусть. Я знаю каждый необходимый жест. Кагура тренировала меня до тех пор, пока я не достиг совершенства, а затем настаивала на постоянной практике, пока у нас обоих не осталось сомнений в том, что если во время церемонии что-то и пойдет не так, то точно не по моей вине.

Не нужно зажигать свечи или чертить на земле защитные знаки. Когда начинается час ведовства, мне остается лишь закрыть глаза и позволить песнопениям сделать свое дело, позволить ветру унести мои слова высоко в небеса, чтобы моя мольба оказалась услышана.

Сила внутри меня вопит, возмущенная тем, что ее используют для созидания, а не для разрушения. Но прелесть траурного ритуала в том, что любовь может превратить даже самую отвратительную, самую извращенную энергию в искупление.

Я произношу заклинания, растворяюсь в них, и все вокруг откликается.

Когда я открываю глаза, меня окружают столбы света, простирающиеся так высоко, что я не вижу их вершин. Я чувствую шепот, легкие, точно перышко, прикосновения к щекам и лбу, покалывание в тех местах, где они оставляют след. Меня окружают духи, некоторые – из прошлого. Я снова вижу сияющее лицо Хотоке Оймикадо и даже Обасан и Амайю из храма Чинсей – мико, которые год назад отдали свои жизни, чтобы спасти мою.

Слезы застилают глаза, и я не стыдясь плачу, когда вижу перед собой дух матери. Любовь в ее взгляде согревает меня. Мой голос дрожит, но я, не забывая о цели, продолжаю читать мантры с удвоенной силой.

Мне следовало проявить силу, продолжить свой путь без Окику, принять, что ее больше нет. Люди теряют любимых каждый день и как-то учатся жить дальше. Но я не герой. Я лишь семнадцатилетний парень, который хочет ее вернуть.

В своих воспоминаниях я слышу, как она говорит: «Вспоминай меня иногда». Она произнесла это так, словно смирилась со своей судьбой, но ее тон говорил об обратном.

Светлячки кружат вокруг меня, и я чувствую, как клубящаяся черная злоба покидает мое тело. Я слышу, как она в последний раз кричит «мы – сила», а после исчезает, поглощенная яркими огнями. Мама касается моей щеки.

«Я так горжусь тобой, мой Тарквиний», – слышу я в своей голове перед тем, как яркий свет гаснет, а моя мать, как и другие духи, исчезает, оставляя меня в темноте.

Но теперь я не один.

Я слышу, как кто-то движется у меня за спиной. Я измотан, лишен энергии, которая поддерживала меня последние несколько месяцев, и сил, которые сдерживали кишащую внутри злобу. Чье-то присутствие кажется таким приятным, таким знакомым, что я закрываю глаза и поднимаю лицо к небу.

– Спасибо, – шепчу я всем и в то же время никому. Поворачиваюсь.

И улыбаюсь.

– Почему ты так долго?

21. Умиротворение

Для человека, который почти всю свою жизнь выслеживал жертв, прежде чем похитить их и убить, Стивен Блэр был крайне недогадлив, раз не замечает, когда слежка ведется за ним.

Окружающим он казался любителем выпить, жизнерадостным парнем, который рассказывает небылицы в пабе, потягивая «Гиннесс» и поедая острые куриные крылышки. На нем все та же красная бейсболка, а на раскрасневшейся от выпивки щеке белел шрам. В конце одной из эпатажных историй – я не настолько близко, чтобы расслышать ее, хотя недоверчивый смех слушателей служит мне подтверждением, – он нежится в центре внимания, распушив метафорические перышки. Я же откидываюсь на спинку стула и позволяю ему насладиться всеобщим восхищением. Это его последнее выступление, так что я могу проявить немного великодушия.

Официанты подозрительно косятся в мою сторону. Пусть я и изготовил поддельное удостоверение личности, все же выгляжу слишком молодо, чтобы мне поверили. Пока я заказываю апельсиновый сок, а не крепкие напитки, никто не спешит выставлять меня за дверь, так что я спокойно жду, когда моя цель соизволит покинуть заведение.

Примерно за десять минут до полуночи Стивен, наконец, машет друзьям на прощание и, пошатываясь, выходит на уже опустевшую улицу. Я допиваю остатки сока, бросаю на стол достаточное количество купюр и бочком выхожу вслед за ним. При этом не забываю низко надвинуть на глаза кепку на случай, если поблизости окажутся камеры слежения. Обычно они висят почти везде, но благодаря темной кепке и темному свитеру мои черты будет невозможно определить.

Я точно знаю, что в переулке, куда только что забрел Стивен Блэр, не ведется видеонаблюдение. Я следил за мужчиной неделю, изучил его привычки. Почти каждый вечер он заглядывает в паб, а выходит всегда через черный ход.

Стивен остановился, и его тошнит за одним из мусорных контейнеров. Когда он выпрямляется, я уже загораживаю выход на улицу. Нахмурившись, мужчина косится на меня. Для него я немного староват, если судить по трем пятилетним малышам у него на спине.

– Уходи, парень, – он замахнулся, но поскольку стоит в десяти футах от меня, то едва не падает лицом на асфальт.

– Уверен, маленьким мальчикам, которых ты убил, ты говорил обратное, – заметил я. Мой голос звучит в тишине неожиданно громко.

Мужчина бледнеет и как будто резко трезвеет.

– О-о чем, черт возьми, ты говоришь?

– Узнаешь примерно через пять секунд.

В узком переулке почти нет света, но его все же достаточно, чтобы разглядеть тени, играющие на обрамляющих его грязных кирпичных стенах. Я наблюдаю, как еще одна фигура отделяется от моей, удлиняется, пока не приобретает размеры и форму, которые никак не могут быть человеческими.

Развернувшись, я ухожу.

Мужчина успевает вскрикнуть лишь раз. Бульканье вскоре стихает. Я вышел на улицу, плотнее запахнул пальто и проверил, не привлек ли шум случайных прохожих. Нет, только не в это время ночи.

Я сел на бордюр и сделал глубокий вдох, наслаждаясь прохладой воздуха. Эти ночные казни меня больше не беспокоят. Если я чему-то и научился за последние несколько месяцев, так это тому, что каждый волен выбирать свое предназначение. И вот оно мое.

Проходит совсем немного времени, прежде чем я чувствую, что она стоит рядом. Я ощущаю тепло душ, которые она держит в своих объятиях, покой и облегчение, которые приходят с каждым спасением. Технически меня больше не нужно оберегать от посягательств других духов – энергия врат ада, покидая мое тело, каким-то образом излечила меня от этого недуга. Но от вредных привычек трудно избавиться. Пусть я мог бы находиться за много миль отсюда и спокойно спать в своей постели, я обнаружил, что моя потребность быть с ней так же велика, как и ее потребность быть со мной.

Она сидит, все еще прижимая к груди пятилетних детей. Изменения, произошедшие в Окику, поразительны. В самые мрачные моменты она по-прежнему принимает облик утонувшей нежити, но чаще всего выглядит как человек. Сто дней, проведенных в загробном мире, дали ей возможность сохранить большее сходство с той, кем она была при жизни. Она больше не слышит пугающие, злобные голоса. Ритуал забрал ее злобу, как забрал и силу, которую я получил от дерева шелкопряда. Теперь Окику охотится на убийц не из-за голосов в голове.

Но мы не прекращаем этого делать. Впервые у нас есть выбор.

Теперь, задумавшись, я осознал, что мы легко приняли это решение. Странно, что некоторые действия, которые мы предпринимаем, полагая, что у нас нет выбора, совпадают с тем, что мы делаем, когда он у нас есть.

Я взял Окику за руку и почувствовал, как маленькие трепещущие души танцуют на моей ладони. Мы отпускаем их всех разом. Они ускользают, ненадолго задержавшись над нами, как привлеченные пламенем мотыльки, прежде чем опомниться и улететь в ночь.

– Ты ни о чем не жалеешь? – спросил я, наблюдая, как исчезают духи. – Ты могла бы быть там, наверху, с ними.

– Нет, – сжала мою руку Окику. – Я счастлива.

После этого мы, просто мальчик и его призрак, ничего не говорим – лишь с радостью смотрим на небо, даже когда на нем уже не видно звезд. Возможно, я сделал эгоистичный выбор. Кто-то более благородный, чем я, позволил бы Окику насладиться умиротворением, которое она заслужила. Кто-то с меньшим жизненным багажом, чем у нее, позволил бы ему это.

Но со всеми нашими недостатками мы идеально дополняем друг друга.

И, в конце концов, я не герой.

Благодарности

Эта книга была бы невозможна без поощрения и поддержки многих людей, в том числе:

• моего агента Ребекки Подос, чей энтузиазм по поводу странных вещей, которые я пишу, сквозит в каждой правке, электронном письме и переписке;

• моего редактора Аннет Поллерт-Морган, к чьим бесценным советам я всегда прислушиваюсь, пусть они и приходят с другого конца света;

• моего производственного редактора Элизабет Бойер и ее команды супергероев, которые сотворили с моей книгой настоящее чудо; а также моего издателя Кэтрин Линч, которую я благодарю за то, что всегда держала меня в курсе событий;

• моих родителей, которые хвастались мной перед своими друзьями и заставили пережить смущение, которое хоть раз в жизни обязана почувствовать любая дочь;

• и моего мужа, который, взглянув на обложку моей книги, сказал: «Нет. Нет. И еще раз нет».