Николь Фиорина

Лощина Грешников

Nicole Fiorina

HOLLOW HEATHENS

© Copyright © Nicole Fiorina

© Cover by Okay Creations

© Ефросинья Аникина, перевод на русский язык

© В оформлении использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Пролог

В темноте таится многое: чудовища, призраки и прочие сверхъестественные существа. Они привязаны к земле бездонной мощью и обречены блуждать по ней безо всякой цели. В их черных душах растет и ширится дыра, происхождение которой они понять не в силах. Боль, гнев, скорбь, печаль... за годы эмоции сплетаются в тугой комок, и духи забывают, почему они здесь остались.

Самая жестокая среди этих эмоций – любовь. Даже после смерти она может превратить всех нас в самых ужасных монстров.

Я родилась, одной ногой стоя в этом мире, а другой – в ином.

– Ты – Гримальди, – повторяла Мариетта.

Я – Гримальди. Но сколько бы раз я ни повторяла это слово про себя, молодой человек в углу моей комнаты не исчезал. Он отказывался уходить: сидел в кресле, прижав колени к груди. В темные месяцы я всегда оставляла окно приоткрытым, чтобы впустить в комнату ветерок. Но трясло его не от холода. Духи чувствуют лишь то, как пожирают их эмоции. Но все же этого юношу трясло. Что-то с ним было не так. Что-то отличало его от всех остальных.

– Не плачь, – шептала я, склонившись над бумагами.

Луна прочертила полосу света между нами. Я научилась не бояться приходящих ко мне и никому о них не рассказывала. Но этот был особенно странным: он то появлялся, то исчезал, совсем как экран телевизора с плохим приемом сигнала. Губы его были синими, а волосы – белыми, как шерсть арктического волка. И его глаза... о, что за демонические глаза. Холодные, словно беззвездная галактика. Ужасающие.

Я скинула с ног толстое одеяло и коснулась стопами холодного деревянного пола.

– Как тебя зовут?

Он свел к переносице покрытые морозом брови и посмотрел на меня из-под пушистых мокрых ресниц. Он все еще дрожал. Большинство духов удивлялось тому, что я не только видела их, но и не боялась, но этот... Этого мой вопрос, похоже, поставил в тупик. Он не помнил собственного имени – значит, стал призраком совсем недавно.

Но он казался таким реальным... чуть ли не расплывающимся между измерениями.

На других совсем не походил.

Я подошла поближе – доски под ногами скрипнули – и застыла на полпути к нему, потому что со стороны деревянной лестницы раздались шаги Мариетты.

– Т-т-ты должна мне помочь, – отчаянно попросил он. – Н-н-найди меня.

Дверь в спальню со скрипом распахнулась, я поспешила лечь в постель и укрылась одеялом. Шаги звучали уже совсем близко, и я зажмурилась, притворяясь спящей. Волосы закрывали лицо. Я подтянула к себе руки и ноги, поджала пальцы и так, чтобы полностью спрятаться под плотным рукодельным одеялом.

– Я знаю, что ты не спишь, дитя луны, – протянула Мариетта своим приятным голосом.

Матрас просел – она присела на край постели, а потом убрала одеяло. Я повернулась.

– Нельзя не спать всю ночь... не то проспишь весь день, – добавила она, легонько коснувшись моего носа.

Я убрала волосы с лица и украдкой посмотрела на стул, где сидел призрак.

Но его там больше не было.

И я снова посмотрела на свою няню.

– Мне не спится. Расскажешь сказку?

– А! Сказку она захотела! – Фиолетовые губы Мариетты растянулись в полуулыбке.

Она укрыла меня одеялом, и браслеты на ее руке звякнули.

– Я расскажу тебе сказку, и ты заснешь, идет?

Мариетта приподняла бровь – эдакий изогнутый месяц.

Я с энтузиазмом закивала.

– Да, обещаю!

– О, ну, не знаю, – с сомнением протянула она. – Не думаю, что ты готова услышать эту сказку.

– Готова, Мариетта! Конечно, готова!

– Ох, милая, ну ладно. Просто, видишь ли... придется начать с самого начала. – Мариетта сделала глубокий вдох и пододвинулась поближе.

– Однажды, давным-давно, далеко-далеко отсюда нашли таинственную землю. Там построили город, но увидеть его издалека было нельзя. Многие знали, как он называется, многие хотели отыскать его... но зайти в него могли лишь те, перед кем он сам откроется. Между мирами не было барьеров. Случались странности. И стоял этот город – полный волшебства и коварства, где людей вперед вели лишь предрассудки и звезды... и где пути были непредсказуемыми, как атлантическое течение.

Видишь ли, столетия назад два разных ковена построили тот город: звезды сошлись, когда пересеклись и их пути. С моря приплыла лодка, пассажиры которой спасались от жестокости собственной страны. И в то же время изгнанники из Нового Мира пришли с юга, бежали от тягостей жизни сквозь плотный лес, где по обветренным лицам их бил снег.

И ни один народ не думал уходить, не хотел уступать: оба мечтали забрать эту землю. Они наколдовали невидимый щит, чтобы он защищал людей, и потому чужаки город не видели. Но ковен не знал, что в этих лесах жило что-то еще.

Зашептали ветви деревьев, запели темные песни вороны, зашелестели падающие листья под тяжелыми сапогами... Тайны леса открывались перед ними, плели свои слова, словно черная вдова – паутину. И это только лес, а ведь еще море, о, дитя, море! Оно проревело пророчество, и волны обрушились на неприступные скалы, и в вечных водах заблестели отражения всех лунных фаз.

Однажды город позовет тебя, о, лунное дитя. Но услышь мои слова: выбор всегда останется за тобой. Ты можешь не возвращаться. Но если вернешься – уйти не сможешь. Пока город не отпустит тебя сам...

– Вернусь? Куда? – спросила я, сжав пальцами одеяло и жадно вслушиваясь в слова.

– В Плачущую Лощину.

1

Фэллон

Придержав дверь холодильника бедром – выбор кофе тут был большой, – я поймала себя на том, что загляделась на собственное отражение. Белые волосы, бледно-голубые глаза... я выглядела полупрозрачной. В стекле дверки будто бы застрял мой двойник, и чем дольше я на него смотрела, тем больше не понимала, кого же все-таки вижу.

– Простите, – подал голос мужчина, открыв стеклянную дверку и вырвав меня из ступора.

На нем красовались красная рубашка в клетку и грязные джинсы: на руках и под ногтями виднелось что-то темное. Из холодильника он достал банку холодного кофе объемом ноль три и повернулся ко мне.

– Ну чо, выбрала уже?

Какой сложный вопрос. Похоже, я в самом деле выбрала, потому что иначе не стояла бы после полуночи в магазинчике на заправке, где на вывеске в слове SHELL не хватало буквы S. Получалось, конечно же, HELL^[1]. Последняя остановка перед тем, как я попаду в городок, о котором прежде слышала лишь сказки в бессонные звездные ночи. Я никогда не думала, что вернусь сюда.

Грязный дальнобойщик чего-то ждал. Может, ответа? Я все еще смотрела туда, где пару мгновений назад жило мое отражение, и теребила кольцо на безымянном пальце – то, которое, согласно рекламе, меняет цвет от настроения. Мужчина отпустил дверку и ушел, бормоча под нос:

– Ну лады тогда. Чо за чудачка.

Чудачка.

Я вновь распахнула дверцу, и поднимающийся изнутри холодильника мороз рассыпал по коже мурашки, приподнял белые волоски. Мне захотелось забраться внутрь и заснуть в этих ледяных течениях... Вместо этого я достала оттуда последнюю банку орехового кофе и направилась к кассе, опустив голову и не обращая ни на кого и ни на что внимания.

Ад после полуночи – словно маяк для педофилов и серийных убийц. А я – идеальная жертва.

Одиночка. Молодая. Странная. Изысканное блюдо. Чудачка.

Девушка, которую никто не будет искать. По которой не будут скучать.

По ту сторону кассы, за стойкой с лотерейными билетами, оказался парень: он приподнял локти, выключил телефон и положил его в карман. На глаза его упала черная прядка, и он откинул ее в сторону.

– Чот еще? – Он деланно вздохнул и протащил банку по стойке.

– Ага... – с неохотой протянула я и, достав айфон, открыла навигатор. – Я слегка потерялась. Не знаете, как добраться до Плачущей Лощины?

Грязный дальнобойщик, с которым мы столкнулись у холодильников, прохромал позади меня. Кассир уставился на кассу пустым взглядом. А потом посмотрел на дальнобойщика.

– Можно попасть отсюдова сюды, но отсюды дотудова – нет.

Мэйновский акцент у него был жуткий. Он слегка усмехнулся и покачал головой.

Дальнобойщик пробурчал что-то о том, чтобы мы поторапливались. Я опустила телефон и переставила ноги, обутые в черно-белые оксфорды. Уже за полночь. Я устала и потерялась. На загадки у меня времени не было.

– И что же это значит?

Кассир растянул губы в улыбке и стукнул по банке с мелочью.

– Три пятнадцать.

– Ну спасибо, блин, – пробурчала я, с силой хлопнув о стойку пятидолларовой бумажкой и забрав напиток.

Я вышла из магазинчика – прозвенел колокольчик. В лицо ударил легкий океанский ветерок. Я направилась к машине.

В дороге я провела около тридцати пяти часов: останавливалась, только чтобы заправиться и купить поесть в ближайшем автофастфуде. С каждым километром веки тяжелели все сильнее, и мне приходилось постоянно мотать головой, чтобы не заснуть. Я всегда была упрямой. Всегда тащила все пакеты с едой разом из машины в свой дом в Техасе. Увешивала руки, даже в зубы пакеты брала – все, лишь бы сразу унести все пакеты.

Я проглотила кофе и вернулась на трассу: машин тут, вдоль побережья штата Мэн, было мало. Я вспомнила, о чем писал дедушка в письме. О том, как добраться в маленький городок под названием Плачущая Лощина, который GPS отказывался находить. И чем дальше я ехала, тем хуже работала сеть – до самого выезда с Арчер-авеню.

С узкой пустынной дороги знак был едва заметен. Я медленно подъезжала к выцветшему знаку – фонарик заменяли тусклые фары моего серебристого «Мини Купера». Острые металлические края таблички с названием проржавели от дождя. Под ним значилось: «НАСЕЛЕНИЕ 665».

Я пересекла границу, и последняя цифра будто бы смазалась и превратилась в шестерку.

Я протерла глаза. Слишком устала, вот и видится всякое... так ведь?

И я продолжила путь по пустынной темной дороге, над которой нависали деревья. Сначала подумала: дорожные работы, а потом присмотрелась – это голодающие падальщики дрались за чей-то трупик. Столько крови. И черные крылья. Голод сделал птиц безжалостными: они даже с дороги не убрались. Им будто бы было абсолютно наплеввать на «Мини Купер», который грозился их переехать. Я медленно ехала вперед: за следующие километров пять деревья по обе стороны от дороги поредели, и теперь слева от меня темнели могильные плиты, а справа – детская площадка.

Высоко в небе висела прозрачная луна, и свет ее падал на ржавый железный знак, аркой поднимающийся над единственным входом... и единственным выходом.

Плачущая Лощина.

«Мини Купер» запыхался после утомительного путешествия по бесчисленным государственным трассам: он чихнул, и я притормозила у знака «СТОП», прямо перед кольцевой развязкой и видом на крошечный город, о котором столько всего слышала. Выглядел он так, словно ему совсем не место в прекрасном штате Мэн. Словно дьявол накарябал черным пером и темными чернилами на рваном холсте Салемов Удел^[2], а потом, даже не глядя, выбросил свое творение в мир, чтобы узнать, что получится, и как люди к такому привыкли. И люди, конечно, привыкли.

Я не заметила, как заглох двигатель, – настолько меня заворожил вид. На дорогах мерцали старинные фонарные столбы. Под полуночным небом, там, где акварельно-серые облака смазывали галактику звезд, накрывали их, будто вуалью, жители города прохаживались по сердцу Плачущей Лощины так, словно это было абсолютно нормально – бродить по мрачным улицам посреди ночи. Почти в три часа утра. В начале августа.

Кровь стыла в жилах. Прошло двадцать четыре долгих года, но я наконец вернулась туда, где родилась. Туда, где моя мать сделала последний вздох.

Я повернула ключ зажигания, надеясь услышать сладчайший звук работающего мотора. Двигатель зачихал и наконец ожил. Я ударила по рулю, а потом обогнула беседку.

– Вот так, милый! Мы уже почти на месте! Всего пару километров осталось.

Дедуля жил на побережье, в историческом сине-зеленоватом доме, двор которого выходил на морские скалы и открытое море. Прежде я видела этот дом лишь на старых фотографиях, которые лежали на чердаке дома в Техасе. Мариетта, моя няня, однажды нашла меня там на полу. И я спросила ее, вернемся ли мы в дом с фотографий – в дом из ее историй.

– Ты не сможешь вернуться, пока в тебе не будут нуждаться, лунный лучик, – ответила она, опустившись на колени и забрав у меня фотографии.

Мариетта была безумной старушкой с бархатистой кожей, черными маленькими глазками и сильным кенийским акцентом. Вечера она проводила на веранде, качаясь в кресле и попивая из кружки «Московский мул»^[3]. Глаза ее темнели от ужасных видений.

Большинство людей нас боялось: ходили слухи, что подходивших ко мне мальчишек проклинали. В старшей школе детишки старались меня не злить, потому что боялись, что ведьма-няня начнет колоть булавками куклы, если мне кто слово не то скажет. Я эти слухи не пресекала – не после того, что случилось. К тому же какая-то часть меня верила в то, что это и не слухи вовсе, а чистейшая правда.

Как дедуля и написал, в почтовом ящике меня ждал ключ. Я припарковалась на улице и оставила вещи в багажнике до утра. Жуткую тишину разбавлял шум ударяющихся о скалы волн. Я подошла к крыльцу и замерла, почувствовав на себе чужой взгляд. Такой, что волоски на коже зашевелились.

И неуверенно оглянулась.

Какая-то высокая и худая женщина стояла на крыльце соседнего дома – на ней не было ничего, кроме потрепанной белой ночнушки. Седые волосы ниспадали с плеч, длинные когтистые пальцы сжимали перила. Темные глаза вперились в мои, и я замерла. А потом заставила себя поднять руку и слегка махнуть ей, но старуха не перестала прожигать меня взглядом. Она лишь сильнее сжала пальцы на перилах: под словно бы эфемерной кожей вздулись синие вены. Будто только руки не давали ей улететь вместе с легчайшим порывом ветра.

Я поспешила в дом. Вырвавшийся из дверной скважины, порыв ветра, холодил пальцы. Я вставила ключ – тот подошел как влитой, – и новый порыв разметал мои белые волосы. Оказавшись внутри, я захлопнула за собой тяжелую дверь и прижалась к ней спиной, закрыв глаза и втянув ртом воздух. Пахло тут старостью и плесенью.

Добралась. Я наконец-то доехала до дедули, и казалось, будто я оказалась в Дюма Ки^[4] – каком-то выдуманном месте, о котором ты читал лишь в книжках.

Внутри дома оказалось холоднее, чем снаружи. Коленки задрожали: одного слоя черных чулок и шорт не хватало для противостояния такой погоде. Но, даже несмотря на дрожь, я чувствовала себя как дома.

Я заперла дверь.

Лязг колокольчиков пронзил тишину, и я дернулась. Распахнула глаза и тут же увидела огромные напольные часы из вишневого дерева: они отбрасывали в фойе монструозную тень. В ушах зазвенело, я откинула голову назад и заправила спутанные волосы за ухо, слегка засмеявшись про себя.

Звон стих, и старый дом ожил.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперед, и под ногами заскрипели старые доски, а потом скрип этот будто бы пронесся по стенам и с резким, тяжким вздохом пролез в приоткрытую дверь спальни сразу за прихожей. Я прошлась на цыпочках по доскам, чтобы заглянуть внутрь... а потом распахнула дверь.

Внутри с широко открытым ртом спал мужчина, о котором я знала лишь из писем – ими мы обменивались на протяжении последнего года. До того я и понятия не имела, что у меня вообще есть живой родственник. Когда я получила первый конверт с надписью «Плачущая Лощина», то подумывала его выбросить. Но любопытство – мой криптонит. Стоило пробежаться взглядом по первым словам... лунный лучик... и все изменилось.

Лившийся из окна лунный свет падал на старика и охватывал его спальню. Дедуля лежал на спине, чуть приподняв верхнюю половину туловища. Кожа его свисала с костей, словно растянутые резинки. Он был старым и покрытым морщинами и чуть ли не сиял в тусклой комнате, окруженный антикварной мебелью и темно-зелеными обоями. Стену перед кроватью украшали федоры и кепки газетчиков. В стеклянном стакане на столике рядом с кроватью плавали вставные зубы, рядом лежали очки в роговой оправе. Я оперлась на дверной косяк, чтобы хорошенько все рассмотреть.

Густые брови дедули были чуть темнее серых клочков волос, торчавших из его головы. Он громко всхрапнул – словно прочищал горло. Затем закашлялся, а потом шумно задышал, приоткрыв рот. Я знала его не то чтобы хорошо, но с каждым вдохом – таким, словно он давался дедуле труднее, чем все остальное на этом свете, – челюсть моя сжималась все сильнее, и сердце сдавливало все туже.

Он не признался в том, что болен, пока не стало совсем плохо. Последнее письмо привело меня сюда. Ему не нужно было говорить об этом, но это письмо показалось мне странным... словно крик о помощи.

Дедуля болел и не хотел уходить на тот свет в одиночестве.

Вот только он не знал, что я тоже была одиночкой.

– Я здесь, дедуль, – прошептала я в темноту. – Я наконец-то дома.

2

Фэллон

Оглушительный, величественный низкий звук пронесся по старому дому.

– И это воскресные «Пустые Заголовки»! Счастливого третьего августа! Берегите себя и помните: после трех утра никто не в безопасности!

А потом заиграло начало «Haunted Heart» Кристины Агилеры, и я сползла со скрипучей железной кровати.

За французскими дверьми моей новой спальни виднелось небо: по нему лениво ползли серые, пыльные облака. Я потерла глаза и сошла вниз по лестнице в том же темпе, что и эти облака, а также в такт обольстительному голосу Кристины – меня словно звал ее призрак.

По дому разносился хриплый кашель. Я завернула за угол: за небольшим столиком посреди масляно-желтой кухни с дымящейся чашкой кофе в руках сидел дедуля. Перед ним лежала газета. Дедушка уже оделся – в чуть измятую рубашку цвета слоновой кости, штаны цвета хаки и подтяжки. Из тапочек выглядывали рыжевато-зеленые носки в ромбик.

Правильная внучка поцеловала бы его в щеку, обняла бы и пролила немного слез – еще бы, впервые встретила дедушку! Наконец-то! Но я читала его письма. Бенни Гримальди был мрачным и не особо любил всякие нежности.

– Не стоит тебе тут сидеть. Отдыхал бы лучше, – непринужденно произнесла я, заходя на кухню, окна которой выходили на море.

Голос Кристины по радио сменили какие-то скрипучие мелодии.

Дедуля дернулся, поднял голову и опустил руку с помятой салфеткой, которой вытирал сухие губы. Я будто бы испугала его. Он смотрел на меня из-под полей своей рыжей федоры – долго, наверняка заметив во мне черты его единственной дочери. Сияющие карие глаза замерли, будто дедуля перенесся во времени на двадцать четыре года назад. Он словно бы увидел призрака.

А потом он опустил взгляд на газету.

– Пять буков, ни мертво, ни живо? – пробормотал он и поправил свои гигантские круглые очки, вернувшись к кроссворду.

Глупо было ждать, что он примется расспрашивать меня о дороге или поблагодарит за то, что приехала. В письмах дедушка жаловался на разносчиков, кидавших газеты, у почтового ящика, а не у входной двери, и на подростков, оставляли оставлявших бутылки на камнях за домом, и на Джаспера Эббота, который начал орать на вечере бинго в городской администрации. Дедуля насмехался над абсурдными предрассудками и традициями городка и его жителей, и каждую неделю я с нетерпением ждала его писем. Его собственные предубеждения раскрашивали мои серые будни.

Я повернулась и посмотрела на высящиеся на столе горы тарелок, кухонных и винтажных гаджетов и коснулась кофейника – еще теплый или нет?

Пять букв, ни мертвое, ни живое.

– Зомби.

Я открыла один из желтых ящичков. Где тут кружки?

– Кофи дерьмовый, – предупредил дедушка и снова раскашлялся – ужасно и мокро. – Луче тебе в город сгонять. Но толь не в ту столовку, они что-то кладут в свой кофи. Луче в «Бин». Толь кружку возьми. Им не нраятся незнакомцы. Закажь несколько стейков, раз уж поедешь. И держь в себе. А то кожа да кости.

Я повернулась к нему.

– Я не...

– Что ты десь забыла, лучик? Я тя не звал! – рявкнул он, не дав мне договорить.

Снова закашлялся, а потом поднес салфетку ко рту и продолжил:

– Не нужна ты тута.

Я приподняла брови... вот это удар.

Старик признался, что ему нехорошо, оставил инструкции о том, как добраться до Плачущей Лощины, даже оставил для меня в почтовом ящике ключ. И раз это не считается за приглашение, то зачем же все это делать? Может, он забыл о том, что писал мне в последнем письме? Может, вообще пожалел о том, что послал его? Может, ему еще хуже, чем я представляла. Может, он начал забывать вещи...

– Что ж, но я уже тут и уезжать не собираюсь. Мы здесь вдвоем. Из всей семьи у меня остался только ты, так что давай-ка попробуем ужиться, идет?

Дедуля закашлялся и пробормотал.

– И надолго? Я Джоне позвоню, у него для тя работенка есть в похоронке, займешься хоть чем. Не знаю, почему те мертвяки нраятся... Жуть, как по мне... Но те нужна работенка... и у Джоны она есть...

Я всегда хотела стать косметологом, но потом Мариетта умерла, и планы изменились. На похоронах няня лежала в открытом гробу: я была единственной гостьей, но она была рядом со мной. Ее дух стоял там же, и мы обе пялились на труп, который совсем на нее не походил. – Накрасили просто ужасно. Тогда я впервые увидела мертвое тело, а мне только и хотелось, что стереть ярко-красную помаду большим пальцем, достать из сумочки из змеиной кожи собственную, от «Мак», и самой нарисовать форму ее губ. Тогда я и поняла, чем буду заниматься.

Гробовщик – тоже призвание.

В смерти была своеобразная красота – как в увядшей розе с хрупкими лепестками. Зачаровывающая, безвременная красота. Заклинание. Самая старая сказка. Замершие в руинах истории.

Совсем как те, которые Мариетта рассказывала о Плачущей Лощине.

– Скажи ему, что с семьями я общаться не буду.

Я такая неловкая в вопросах проживания горя, что порой кажусь неискренней – что для бизнеса просто ужасно. Но пусть так.

– Агась. С Джоной обсудишь, – ответил дедуля.

У самой стены забитого до отказа шкафчика я наконец-то нашла кружку.

– Спасибо, дедуль.

Старик покачал головой и пробормотал:

– Зови меня Бенни. Все тута зовут меня Бенни.

Я усмехнулась.

– Буду называть тебя Бенни, если перестанешь называть меня «лунным лучиком».

Дедуля нахмурил густые брови.

– Буду звать тя как хочу, черт дери.

В словах его скользнула улыбка – еще одна морщинка в уголке губ. Я еще только разгадывала этого человека, но, может, он все-таки был мне рад.

– Я поговорю с директором похоронного дома. А теперь скажи-ка, что твой доктор говорит про кашель? – Я налила кофе в кружку с надписью «НАСТОЯЩИЕ ЖЕНЩИНЫ ВЫХОДЯТ ЗА КОЗЛОВ». Должно быть, она принадлежала бабушке.

Дедуля схватил со стола карандаш и наклонился над газетой, заполняя кроссворд. Я облокотилась на стойку и скрестила ноги. Поднесла кружку к губам.

– Ты ведь ходишь к доктору, да? – с нажимом произнесла я прямо в кружку кофе.

Дедушка застучал ластиком по столу – как ребенок, который пытался избежать ответа на вопрос.

Он скосил на меня взгляд, и я пожала плечами.

– Ладно. Сама ему позвоню.

Дедуля откинулся на стуле и наставил карандаш на меня.

– Те стоит кой-чего понять, лунный лучик. Мы тут дела проворачиваем иначево. По-своему. И этот вирус доктора не врачуют. Ничаво не могут поделать. Хочешь совет? Не лезь не в свои дела. Занимайся собственными. – Он махнул своей морщинистой рукой. – Похоронными делишками. Смертей тут немало, и дел тож.

– Не лезть не в свои дела? – усмехнулась я. – Думаешь, сможешь отвлечь меня работой? Что я просто отойду в сторонку и не стану тебе помогать?

Дедуля облокотился о стол и вернулся к кроссворду.

– Ну лан. Тогда выпью кофе снаружи, видом полюбуюсь. – Я отошла от стойки, протиснувшись мимо дедушки. – О, и я чуть позже в город съезжу. Так что постарайся не помереть до моего возвращения.

Он пробормотал почти плаксиво:

– Раз в город собираешься, тачку не бери. Здесь только снобы и хулиганье на них ездют. В гараже скутер стоит.

Я кивнула, сдерживая улыбку, схватила с дивана шерстяное одеяло, завернулась в него и вышла наружу.

Двор почти пустовал: я прошла мимо отдельно стоящего гаража и по каменным ступеням спустилась к краю скалы. Куда ни посмотри, глубокие синие воды Атлантики стелились до самого горизонта, и сливались с небом. Соленый морской ветер коснулся щеки, и я зажмурилась, вслушиваясь в печальную песнь моря, и сделала глоток кофе.

Дедуля был прав. Дерьмовый кофе.

Открыв глаза, я вдруг увидела, что внизу, там, где волны встречались с камнями, сидел какой-то парень. Он был один, в черном плаще с накинутым на голову капюшоном: смотрел в черно-синий океан и на серые облака. Руку он положил на согнутое колено и выглядел так, словно обрел мир и покой. Парень пялился на горизонт так, словно видел куда больше, чем просто море. Так, словно хотел стать частью всего этого.

Волны ударились о камни, и белая пена появилась у его ног... но коснуться его не смогла. Ничто не могло его коснуться. Я оглянулась: в такую рань на улице еще никого не было. Солнце едва только поднялось. И нас здесь было двое: мы смотрели на тот же бескрайний океан под одним и тем же серым небом, и между нами было не такое уж и большое расстояние.

Он поднял маленький камешек, повертел его в пальцах, а потом закинул в воду. Я сделала шаг вперед, и из-под моих ног вниз тут же посыпалась земля.

Парень обернулся.

Лицо его закрывала черная маска, я видела лишь глаза – такие же серебристые, как небеса. Взгляд его опустился на меня как снег в холодный зимний вечер – легко и почти нежно. По коже забегали мурашки. Мы оба замерли. Никто не произнес ни слова. Он смотрел на меня так, словно я застала его за чем-то слишком личным. Словно он занимался любовью с этим утром. Мне стоило бы отвернуться, но это казалось невозможным. Мне нужно было отвернуться: парень ведь пришел сюда, чтобы побыть один. И нормальная девушка так бы и поступила.

Я же вместо этого закричала:

– Что это ты там забыл?

Он приподнял лежавшую на коленке руку. Даже если парень и ответил, то я ничего не услышала: его слова смыли яростные волны. Маска мешала мне увидеть его губы. Но взгляда он не отвел.

В горле пересохло, и я попыталась сглотнуть.

– Меня зовут Фэллон! Фэллон Морган! – представилась я, надеясь, что он меня услышит.

Голос дрожал от волнения.

Парень на мгновение опустил голову, а потом снова поднял на меня взгляд. Мы безо всякого стыда пялились друг на друг несколько секунд. Я поднесла к растянувшемуся в улыбке рту пальцы... интересно, под маской он тоже улыбается? Надо бы подобраться поближе.

Незнакомец проследил за тем, как я брожу по краю в поисках спуска.

Одеяло спадало с плеч. В одной руке я сжимала кружку с горячим кофе, который переливался через край, а второй держалась за острые камни. Спускаться пришлось босиком.

Я почти добралась до парня: он приподнял брови и наблюдал за тем, как я покачиваюсь на камнях. Незнакомец поднялся, и меня словно молнией прошило до самого основания шеи по всему позвоночнику. Сжав меж двух пальцев камешек, парень подегивался так, словно готов был в любой момент сорваться с места, но что-то его все-таки удерживало.

Я подошла к нему и поднялась на более высокую часть камня.

– Мне оттуда тебя совсем не слышно.

– И ты решила, что я пригласил тебя вниз? – Он повернулся, не отрывая от меня внимательного взгляда.

Наконец обретя равновесие, я посмотрела на него: холодные глаза вытравили из меня последние остатки тепла. Мороз промчался от головы до кончиков пальцев: небось и кофе тоже остыл.

Он все пристальнее на меня смотрел: наверняка гадал, что за чудачка решила нарушить его утренний покой?

– Как тебя зовут? – спросила я.

Парень опустил взгляд на воду и покачал головой.

– Лады... – Я сделала глоток.

Волна захлестнула мои босые стопы: ну и холодрыга, словно тысячей иголок пронзило. Но я не стала отпрыгивать. Я посмотрела на незнакомца: теперь он смотрел на черный океан на горизонте так, словно его ничего не интересовало.

– Ты всегда здесь утра проводишь?

– Не всегда. – Он наклонился и зачерпнул горстку камней.

Они подпрыгнули на его ладони: один проскользнул между его указательным и большим пальцами.

– Просто вода нравится?

На его шее вздулась вена. Он закинул камешек далеко-далеко, и тот поскакал по гладкой поверхности мимо белых барашков.

– Она мне отвратительна.

– Тогда зачем ты здесь?

Он приподнял плечи. Я посмотрела на его профиль. А высокий этот парень, где-то сто восемьдесят пять сантиметров. Он снова отправил камешек в воду.

– Если скажу, ты отстанешь?

– Зависит от ответа. Не соврешь?

Он опустил подбородок и набрал в грудь воздух, а потом посмотрел на воду сквозь густые ресницы.

– Ты разницы-то не поймешь.

– Пусть так. Но я ведь незнакомка. Почему бы тебе не побыть честным?

И он наконец снова посмотрел на меня – по-настоящему посмотрел. Между нами было всего полметра, но от одного только его взгляда дух захватывало. Бесстрастные, словно пули, глаза... незнакомец осмотрел меня так тщательно, что я занервничала. Он познавал меня. Изучал меня. Открывал, словно потайную дверь.

А потом взгляд его будто отпустил меня и снова сосредоточился на океане. Ощущение было таким, словно меня держали на руках, а потом разжали их.

– Ладно. Если я скажу, что кидаю камушки и разводы от них напоминают мне звуковые волны, – он запустил еще один камень, – и эти волны передают сообщение на ту сторону... ты мне поверишь?

– Ага.

О наш камень ударилась очередная волна, вспенилась у носков его ботинок.

– А я могу помочь?

На ладони у него вновь оказалась целая куча камней.

– Это работенка для одного.

– Что ж, – начала я, оглянувшись вокруг, а потом наклонившись и поставив кружку позади. – Может, вдвоем у нас точно получится достучаться до того, кому ты посылаешь сообщения. К тому же...

Я подошла ближе к нему и продолжила:

– Я офигенно бросаю камни.

Я улыбнулась и протянула ему ладонь. Понять, улыбается он или нет, было невозможно. Взгляд его оставался все таким же пустым и далеким – таким же безжизненным, как тела, которые оказывались на моем столе в Техасе.

– Хорошо. – Он положил мне на ладонь один камешек. – Давай-ка проверим.

– Всего один?

– Чтобы постаралась!

– Ого, никакого давления! Ладно. – Я подкинула камешек в воздух и поскользнулась, не успев его поймать.

Парень схватил меня за руку, не дав упасть в океан.

– Камни тебе не игрушка, – поругал он.

Он посмотрел на свои пальцы, которые все еще сжимали мою руку, прокашлялся и разжал их – так быстро, словно я его обожгла.

Какая занимательная реакция.

Я прошептала:

– Прости.

Он распрямил плечи.

– Ошибка новичка, ага.

Над нами орали чайки. Я потерла камешек меж пальцев. Такой гладкий. Незнакомец продолжал наблюдать: холодок от его взгляда походил на ощущения от одеяла. Ледяное, яростное и знакомое, словно дом. По коже от него мурашки разбегались. Я попыталась от них избавиться, дернула рукой и, наконец, бросила камень.

Он сделал пару прыжков и потонул.

– Ты права. Это было... просто невероятно, – сухо произнес незнакомец.

– Эй! – закричал кто-то вдалеке.

Я обернулась и увидела женщину в халате и резиновых сапогах: в волосах ее виднелись бигуди, и она махала зажатой в руке газетой.

– Я ведь говорила тебе, держись подальше от нашей земли!

Она подошла к краю скалы и начала спускаться, выкрикивая угрозы. Мол, она пожалуется в администрацию на собрании.

Я повернулась к парню. Он качнул головой, улыбнувшись глазами – в уголках появились морщинки, – а потом развернулся и быстро пошел прочь. Дамочка закричала еще сильнее. Я оглянулась на нее, а когда снова захотела посмотреть на незнакомца, он уже исчез.

Приняв холодный душ, остаток утра я провела за распаковкой вещей и уборкой постели, на которой спала вчера.

Моя новая огромная спальня с отдельной ванной комнатой и видом на побережье располагалась на втором этаже. Потолок тут был высоким, с балками из дуба. С балкона, выходящего на море, спускалась винтовая лестница.

Через нее я и прошла во двор, а затем продралась сквозь густые кусты к гаражу – дедуля сказал, что там я найду скутер.

Дверь гаража открылась не сразу, но я все же с ней сладила: сложившись, она выпустила наружу облака пыли. У стены стояли целые башни из коробок. Я прошла мимо покрытой брезентом машины и нашла позади нее белый скутер.

Выглядел он так, словно им давно не пользовались. Ключ оказался в зажигании. Я провела ногтем по раме. Под тонким слоем пыли прятались остатки выцветшей серебристой эмблемы – такую же я видела на потрескавшейся коже фотоальбомов, которые лежали на чердаке дома в Техасе.

Пятиконечная звезда и пять символов внутри круга.

Повернув ключ, я оживила скутер: он кашлянул и завелся. Я убрала волосы под шлем, сделала пару кругов по нашей улице, а потом отправилась в город.

Ночью в Плачущей Лощине гуляли куда охотнее, чем днем. Вокруг беседки располагались крошечные магазинчики: книжный под названием «Странный и необычный», почтовый офис, «Продукты Хобба», кабинет врача, «Магазинчик на углу» и кофейня «Бин», которую уже упоминал дедуля.

Мрачный городок украшали потускневшие оранжевые, желтые и коричневые цвета – будто сейчас и не лето вовсе. Будто город умудрился застрять в осени уже сейчас, в самом начале августа. Искусственные листья висели на беседке, на крыльцах магазинчиков красовались тыквы и тюки сена. Яростные порывы ветра дышали удручающим запахом умирающих листьев – ничего общего с теплыми, игривыми ветрами Техаса.

Я припарковалась перед «Кафе Мины Мэй» и положила ключ в карман. Атмосфера внутри резко контрастировала с творившейся на улице скукой: у стойки расположился ряд плюшевых табуретов с голодными посетителями, за ними – кухня. Персонал – все в черно-белых полосатых рубашках и грязных фартуках – двигался с привычной для утренних часов скоростью. Никто не смотрел себе под ноги, и все же каким-то невероятным образом люди не сталкивались в окружавшем их хаосе.

Стоило мне только зайти в кафе, и все взгляды обратились на меня. Всего на мгновение, а потом посетители вернулись к своим делам, будь то разговор, работа или еда. Словно сразу поняли, что ничего интересного я из себя не представляю.

Я достала меню из кармашка под надписью «Найдите себе место» и заприметила пустой столик у окна. Присев туда на диванчик, я решила осмотреться.

Похоже, у «Мины Мэй» водились степфордские жены, осуждающие взгляды и завсегдатаи, которые приходили сюда каждый день последние лет пятьдесят. Три престарелых леди в изысканных шляпах пялились на меня и о чем-то шептались. Я вперила взгляд в меню, чувствуя чужие взгляды на коже.

– Дай-ка угадаю, – услышала я и тут же вскинула голову. – Фэллон Морган?

Парень, которому было где-то за двадцать пять, в бежевых слаксах, подошел к моему столику.

– Ага, – подтвердила я, оглядевшись, чтобы удостовериться, что обращаются все-таки ко мне.

Хотя он ведь и имя мое назвал, не так ли?

– Меня зовут Фэллон Морган. А ты одеваешься прямо как мой дедушка, – добавила я.

– Старина Бенни? – Незнакомец опустился напротив, положив кучку книжек и газет, и уперся локтями в гладкую поверхность стола.

Я кивнула и откинулась назад. Может, он меня с другой Фэллон Морган перепутал? Раньше по своей воле рядом со мной никто не садился.

– Приму за комплимент. Видишь ли, он – настоящая легенда, – сказал он, подняв вверх указательный палец.

Я приподняла бровь.

– Да ну?

Парень кивнул.

– А откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Люди болтают. Меня, кстати, Майло зовут. А ты откуда? Из Нью-Йорка? – Он приподнял кепку – под ней оказались мягкие на вид и зачесанные набок каштановые волосы с вьющимися кончиками.

Майло казался немного худым, но стройным. Его медово-карие глаза смотрели проникновенно, а в улыбке таились миллионы историй.

Я чуть приподняла голову.

– Почему Нью-Йорк?

– Уж больно ты выделяешься. – Он помахал пальцем в воздухе, указав на мою одежду. – Вся такая стильная.

Я закусила губу и опустила взгляд на свободную шелковую блузку, самую дешевую вещь из своего гардероба, и смутилась.

– Нет, я из Сан-Антонио, – поправила я Майло и снова подняла голову.

– Хм... никогда бы не догадался.

К нашему столику подошла старушка с длинной косой, перекинутой через плечо. Она громко вскрикнула, прижав ладонь ко рту, и уставилась на меня сияющими глазами.

– Ох, Господь! Ты ж внученька Бенни! – Официантка недоверчиво рассмеялась. – Я б тя обняла, но не хочу напирать.

Она посмотрела на Майло.

– Майло Эндрюс, дай девочке вздохнуть хоть, а? Она тута секунд пять, а вокруг уже папарацци кружат!

Мои губы растянулись в улыбке, и я замахала рукой.

– Да все в порядке. Это даже приятно – поговорить с человеком, который вроде бы не проглотил кол.

– А, ты про Бенни? – Она цокнула языком. – Не обманывайсь, сердце у него где-то есть... глубоко, правда, да.

Майло скосил на меня взгляд и кривовато улыбнулся.

– Мина Мэй с Бенни давно знакомы... если ты понимаешь, о чем я. – Он поиграл бровями.

Мина тут же дала Майло подзатыльник.

– Слухов не распускай, малец.

Мина покачала головой, а потом снова повернулась ко мне – на этот раз с блокнотом в руках.

– Что тебе принесть, милочка?

Майло ту же вклинился в разговор:

– Две порции пирожков. За мой счет.

Мина закрыла блокнот и закинула его вместе с карандашом в карман фартука.

– Фэллон Морган – не плоскоземелица. – Она уверенно кивнула и отошла от столика.

– Эта дамочка меня иногда пугает, – признался Майло, провожая ее взглядом. – Но пирожки у нее бомбезные.

После завтрака Майло утащил меня на прогулку по городской площади. Мы шли по уложенной елочкой плитке. Майло был около ста восьмидесяти сантиметров роста.

В руках он нес стопку книг. Я едва поспевала за его широким шагом, пока он без умолку болтал о Плачущей Лощине и ее жителях.

– У нас тут не много жителей равнин. Плоскоземельцев, так сказать. Ну, знаешь, людей издалека. И кстати, можешь не пытаться узнать хоть что-то о внешнем мире. Этот город заперт во времени. Таким его задумали основатели: отрезали нас, чтобы защитить от общественных течений и манипуляций. Новое мы узнаем только от жителей равнин... ну или если каким-то чудом ловим интернет.

Мы дошли до перекрестка, и Майло повернулся ко мне лицом.

– Про мобильник можешь забыть. Остается надеяться только на «Бин»... но будь осторожнее. Пока ты что-то ищешь, за тобой тоже будут наблюдать.

Майло отвел взгляд и продолжил путь.

– Плачущая Лощина – вне зоны доступа. Ей управляют два ковена. А ты и Морган, и Гримальди... а значит, важная шишка. Время быстро пролетит, и тогда...

Майло не глядя соскочил с бордюра и перешел улицу. Я посмотрела по сторонам, а потом быстро его догнала – насколько это вообще было возможно в моих черных ботильонах.

– Время пролетит, и что?

Майло замер и снова развернулся ко мне лицом – прямо посреди дороги.

– И настанет час твоей инициации, конечно, – сказал он так, словно я задала очень глупый вопрос, а это все было само собой разумеющимся.

Карие глаза оценили мой растерянный вид.

– Ты ведь сюда для этого приехала, так? – Майло нахмурился. – Ты не знаешь?

Я вскинула руки вверх.

– Не знаю чего?

Майло продолжал говорить, замахав указательным пальцем. Улыбка у него была такая же недоумевающая... какой я себя чувствовала.

– Теперь-то все понятно... вот почему Тобиас Морган тебя увез... – Он явно говорил сам с собой, но упомянул моего отца, и я прислушалась. – Два ведьминских ковена запутались в паутине, но семьи Гримальди и Морган...

– Ведьмы? – Пятки в ботинках пылали от быстрой ходьбы, и я схватила Майло за руку, притормозив. – А по-английски можно?

Он замер и повернулся ко мне всем телом: твидовая кепка бросала на его лицо тень.

– Да, твоя мать, Фрейя Гримальди, – она из ковена Северных лесов. – Майло махнул на лес. – Северный лес – что-то типа пустоши, пристанище низших классов. А вот отец...

Палец Майло уткнулся в море, и он продолжил.

– Из ковена Священного моря. Это выходцы из высшего света, и они контролируют восток – весь, до самого Пляжа Полумесяца. Ты заехала прямиком в центр конфликта, который заварил твой папа перед тем, как уехал. – Майло похлопал меня по голове. – Рано или поздно тебе придется присоединиться к Священному морю. Там твое место.

Ведьмы?

Майло продолжил путь по тротуару, а я замерла на месте, пялясь в пустоту.

Стоило ему только упомянуть ведьм, и я вспомнила непонятное поведение Мариетты: она запиралась на чердаке в странные часы, и с лестницы слышался шепот... Она рассказывала мне запутанные сказки о богах и богинях Плачущей Лощины. То есть я думала, что это сказки... полуночные истории.

Северные леса и Священное море. Давненько я не слышала этих названий.

Но... не может же отец быть выходцем из ковена? Тобиас Морган был военным летчиком, он служил своей стране верой и правдой и погиб на войне до того, как мне исполнилось пятнадцать.

И все же... Плачущая Лощина реальна. Может, и сказки Мариетты тоже? Неужели отец сделал ее моей няней специально, вытащил из этого городка прямиком в Техас, чтобы она обо мне заботилась?

– Эй! – Я догнала Майло, который унесся вперед на несколько метров. – Но я ведь не ведьма. Я сюда приехала, чтобы приглядеть за Бенни. Из-за болезни. Что, если я не хочу быть частью... этого всего?

Майло замедлился, но взгляда на меня не поднял. А потом пожал плечами.

– Не знаю, но ничего хорошего из этого не получится. Ты принадлежишь Священному морю. – Майло поймал мой беспокойный взгляд, и лицо его смягчилось. – Знаю, информации многовато. Давай-ка пока забудем о том, что я тут наговорил. Знаю я местечко, где тебе смогут помочь с кашлем Бенни.

Плотные желтовато-серые облака протащились над городской площадью. Мы остановились у магазинчика, украшенного осенними штучками. На качающейся над нами черной вывеске было выведено «АПТЕКА БЛЭКВЕЛЛА». На потрескавшихся ступенях расположились антикварные фонари, тыквы, горлянки и шишки: они вели к двери и обрамляли ее вместе с окнами.

Майло открыл дверь и придержал ее кожаной коричневой туфлей, помахав мне рукой. Дверь за нами захлопнулась. Я окинула крошечный магазинчик любопытным взглядом.

С потолка свисали живые растения: они вились по полкам с банками, на которых от руки было отмечено содержимое. Травы, цветы, пряности и эфирные масла. Майло ударил в колокольчик у стойки, а я подошла к маслам и начала принюхиваться к каждому, – от сандалового дерева до ромашки и ладана.

– Невероятно. – Я хмыкнула и прикрыла глаза, позволив теплому древесному запаху поглотить все мои чувства.

– Это заземляющая смесь, – раздался женский голос. – Хвоя, листья дерева хо, ладан, синяя ромашка и...

Что-то треснуло, и я быстро закрутила крышку.

– Ах да, синий цвет рябины. Приводит в равновесие разум и тело.

Лицо хрупкой женщины обрамляли подернутые сединой волосы цвета воронова крыла. Она была невысокой, лет под сорок-пятьдесят... но заметно это было лишь по морщинам и старческим пятнам на руках.

Она удивленно на меня воззрилась.

– Быть того не может, – прошептала она, а затем охнула, быстро поставила на стойку у кассы все, что держала в руках, и чуть ли не подбежала поближе ко мне.

Пальцы аккуратно провели по моим длинным белым волосам.

– Фрейя?

Я замерла под ее полным надежды взглядом.

– Фрейя была моей матерью.

– Ну конечно. – Она опустила руку и смутилась. – Прости, дорогая. Просто... я словно в прошлое заглянула.

В ее слабой улыбке таились потерянные воспоминания.

– Вы знали мою мать?

Так странно было оказаться здесь. Женщина, подарившая мне жизнь, скорее всего, ела в кафе Мины Мэй, заходила в эту аптеку и бродила по здешним улицам. Жители Плачущей Лощины наверняка знали ее... а я, ее плоть и кровь, была этого лишена. У них было то, чего я никогда не обрету, – воспоминания о ней. Меня вдруг накрыло дикой завистью к этому вырезанному из общества городу... просто потому, что когда-то давно он был частью жизни моей матери.

Женщина кивнула.

– Она была мне как сестра. Мы были неразлучны, пока... – Она запнулась и покачала головой. – Что ж, да... нас нельзя было разлучить, твою мать и меня.

Она легко усмехнулась, а потом смех ее угас, а глаза заблестели.

– Я думаю о ней каждый день, – продолжила она. – А ты, Фэллон... она любила тебя. Так сильно тебя любила.

Хозяйка аптеки смахнула слезу и втянула ртом воздух в попытке взять себя в руки.

– Но неважно... ты здесь из-за Бенни? Я могу кое-что смешать, чтобы помочь ему с кашлем.

– Да, мэм, – вклинился Майло. – Стоит ему кашлянуть, и весь город трясет. У всех морская болезнь развивается.

Я будто к месту приросла. В голове рой вопросов, а я только и могла, что наблюдать за тем, как хозяйка носилась по магазинчику, собирая баночки с полок. Она подошла к стойке и, открыв крышки баночки, начала смешивать что-то в мраморной чаше, а потом принялась мять и толочь.

– Чай поможет успокоить горло. На вкус он сладкий, словно мед, но послевкусие на языке горькое, как патока. Бенни – тот еще упрямец, так что тебе придется за ним следить.

Майло облокотился на стойку одной рукой и повернулся ко мне.

– Слышала, Фэллон? Мисс Агата знает, что делает. Она куда лучше скучного тупицы доктора Морли.

Мне удалось сдвинуться с места и подойти к Майло. Агата Блэквелл натянуто улыбнулась.

– Вы же знаете, что я прав. – Майло указал на Агату. – Зачем держать лицо, когда дело касается правды.

– Никогда не меняйся, Майло, – пропела Агата, покачав головой. Просеяла новую смесь в отдельную банку и положила ее в подарочный пакет.

– Сколько я вам должна? – спросила я, когда язык наконец решил меня послушаться.

Агата с нежностью на меня посмотрела.

– Первый заказ – за счет заведения. Я так рада увидеть тебя вновь после стольких лет! В прошлый раз ты была совсем малышкой... я даже не думала, что этот день настанет, если честно. Надолго ты здесь?

– Спасибо. И нет – только прослежу, чтобы Бенни поправился.

Что еще я могла сказать?

На этот раз улыбка у мисс Блэквелл получилась совсем уж искусственной – она скрестила руки и положила их на стойку.

– В любом случае мы очень рады, что ты здесь! Дай знать, поможет ли Бенни чай.

Мы попрощались, вышли из аптеки и спустились на тротуар. Туман усилился: он нависал над мокрыми улицами, пока мы продирались сквозь него в сторону моего скутера. Сейчас был только день, но солнце уже сгорело: будто бы все это время оно пыталось вырваться из-за облаков и потерпело неудачу.

Добравшись до перекрестка, Майло остановился – что-то привлекло его внимание. Я проследила за его взглядом: дальше по улице, там, где дорога исчезала в тумане, темнели очертания леса. И сквозь сырой туман проступили четыре силуэта. Они проявились один за другим: четверо мужчин в черных плащах, поношенных штанах или джинсах и ботинках. Они смотрели вперед, но маски скрывали их лица от окружающего мира. На одном красовалась бандана, на втором – хэллоуиновская маска кролика, на третьем – обычная черная. Но на том, что шел впереди, был надет череп антилопы, и длинные пепельно-коричневые рога устремлялись к укрытым облаками небесам.

– Кто это? – почти прошептала я, наблюдая за тем, как они приближаются.

Майло положил ладонь мне на плечо и притянул поближе.

– Бек, Зефир и Феникс. Последние четыре – из пяти – подлинных потомка ковена Северных Лесов.

– А четвертый?

Между нами оставалось метров пять, когда мужчина в зверином черепе замедлил шаг, и меня пронзил взгляд знакомых серебристых глаз, уверенный и завораживающий. Я задержала дыхание, не в силах отвести собственного взгляда. А потом он отвернулся, и я оказалась на свободе.

– Тот, что в центре? Это Джулиан Блэквелл. Сын Агаты.

Джулиан. Парень со скал.

Они прошли мимо, не обратив на нас никакого внимания. Они шли целенаправленно и уверенно. Их будто бы закрывало щитом – загрубевшим и недосягаемым.

Пальцы Майло сжались на моем плече.

– Они – Грешники Лощины.

3

Фэллон

У самого входа в Плачущую Лощину, там, впереди, где кладбище усеивали деревья, надгробия и мавзолеи, стоял Похоронный Дом Святого Кристофера. Главную дорогу пересекали заброшенные железнодорожные пути: они уходили за здание и исчезали в лесу.

Сегодня была среда, и я шла за Джоной Святым Кристофером Четвертым по сужающемуся коридору, пока мы не уткнулись в винтовую лестницу. Джона оказался куда моложе, чем я ожидала: на вид лет тридцать пять, в джинсах по размеру и чистой белой рубашке с тонким черным галстуком. И прическа стильная, короткая.

– Твой офис – там, в подвале, – пояснил он, пока мы спускались.

Джона замер на полпути, схватился за изогнутые перила и подергал их.

– Осторожней тут, надо бы починить.

Не успела я сойти с последней ступеньки, как из-за стола вскочила девушка: офисный стул на колесиках прокатился назад и ударился о бетонную стену. Губы девушки растянулись в улыбке.

– О, урашечки! – воскликнула она, подойдя поближе.

На ней были желтые вэнсы, а за ухом виднелась ручка с радужным помпоном. Незнакомка была самым цветастым существом из всех, что я встречала в Плачущей Лощине: под черным рабочим халатом виднелась облегающая водолазка с неоново-желтыми, ярко-розовыми и электро-голубыми полосками. Девушка протянула руку, и ее ярко-красные волосы качнулись в такт движению.

– Мандей Митчелл! А ты, должно быть, Фэллон! И не переживай, – она подалась вперед, но радостный голос не перешел на шепот, – Джона мне вчера рассказал, что ты с семьями дел не ведешь. Тут я тебя помогу!

Джона сунул руки в карманы джинсов.

– Ага, я обрадовался, когда Бенни позвонил. Нам тут лишние руки пригодятся. – Он повернулся к Мандей и кивнул. – Мандей тебе все расскажет. На тебе – одежда, косметика и гробы для ДУ.

Я выгнула бровь и перевела взгляд с Мандей на Джону.

– ДУ?

– Дорогие усопшие, – прошептала Мандей и подмигнула Джоне.

Тот сжал губы в тонкую линию и добавил:

– А еще следи за оборудованием и чистотой в комнате для подготовки. Она наверху.

– Конечно. Звучит здорово. – Я в последний раз оглядела подвал.

Стол Мандей был усыпан фотографиями почивших и походил на алтарь для фигурок, в том числе с качающимися огромными головами. На другом конце подвала стоял пустой стол с древним компьютером, а у задней стены высились двухъярусная кровать и шкаф.

– Это круглосуточная работа, 24/7, по вызову, – напомнил мне Джона.

Будто я раньше этого не делала. Но в последние пять лет я только этим и занималась: похоронными делами. Я знала о поздних сменах, внезапных звонках и случаях, когда приходилось бросать все и мчаться на работу, чтобы позаботиться о покойном.

Джона подошел к столу и поднял какую-то черную штуку.

– Вот этот бипер всегда держи при себе.

Он передал его мне. Я перевела недоуменный взгляд на Мандей и приподняла бровь.

– Бипер?

Пока я подписывала в офисе Джоны договор о неразглашении, он не переставая твердил о том, что бумажная волокита и сообщения о смерти в Плачущей Лощине отличались от того, что делали во внешнем мире.

Он сразу же окунул меня в гущу работы: остаток утра я провела за уборкой комнаты для дополнительной обработки и выставочного зала, где стояли гробы и примеры внутреннего убранства, которые предлагало бюро ритуальных услуг. Я не возражала: я уважаю любую работу, даже если это означает, что придется драить туалеты или стирать с кафеля различные человеческие выделения.

К холодильнику на кухне были приклеены разноцветные буквы «В ВАШЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ». Мандей забила холодильник сэндвичами из кафе Мины. Я схватила один с пометкой «итальянский», решив, что мне не повредит подышать свежим воздухом – пусть даже на кладбище.

Утренний туман рассеялся, и под рабочей обувью захрустели листья. Я пробиралась сквозь лабиринт надгробий, над которыми сплетались ветки деревьев – они будто бы готовились схватить любого прохожего. В воздухе застыла сырость. Пахло историей.

И смертью.

Где-то здесь, в этой священной земле, лежала моя мать. Мысль эта не покидала меня ни на секунду, пока я без особой цели слонялась меж расколотых и покосившихся надгробий. Я не стала читать надписи на них... ко встрече с матерью я готова не была. Ее дух никогда меня не навещал, и какая-то часть меня всегда верила, что это оттого, что я была повинна в ее смерти.

Я откусила кусок холодного бутерброда. Из-за огромной березы показалась огненно-красная шевелюра. Подойдя поближе, я увидела Мандей: она сидела на пожухлой траве, а рядом с ней лежала жестяная коробка для еды с нарисованным на ней сахарным черепом. Изо рта Мандей торчала морковка.

– Так вот куда ты сбежала.

Кроме нас двоих – и мужика, копавшего неподалеку могилу, – на кладбище никого не было.

– Типичный гробовщик... ест на кладбище...

– Звучит как начало плохой шутки. – Мандей улыбнулась и похлопала по земле, приглашая меня присесть.

Она даже отодвинула свою коробку. И сама тоже чуть подвинулась.

– Присядь-ка, – попросила она. – Лучшее место в городе.

Я опустилась рядом, скрестив ноги.

По мне скользнул изучающий взгляд Мандей, но стоило мне самой поднять голову, как девушка поспешно отвернулась.

В детстве дети относились ко мне по-доброму лишь потому, что боялись меня. Я походила на призрака: платиново-белые волосы, бледная, словно кость, кожа, тусклые голубые глаза... они словно два хрустальных шара – надолго в них никто не заглядывал. Дети боялись слухов – друзей у меня не было. Как бы то ни было, эта проблема показалась совсем мелкой после того, как школа закончилась и началась реальная жизнь. Тогда у меня появились другие, куда более важные проблемы: деньги, выбор карьеры и социальный статус, который приходилось зарабатывать в одиночку, без родителей.

Я доела сэндвич, наблюдая за тем, как мужчина выкидывает лопатой комья земли. Лицо его скрывала черная бандана. Колено Мандей чуть задело мое бедро, и я отвела взгляд.

– Ты как раз вовремя появилась, знаешь ли. Скоро День Вызова Суевериям, потом Мабон, Самайн...

Я вытянула ноги и скрестила лодыжки. Про Мабон я знала: это что-то типа Дня благодарения, только для викканов. Самайн приходился на Хэллоуин, тогда чествовали мертвых. Но...

– Что за День Вызова Суевериям?

– Никогда о таком не слышала?

– Не припомню.

– Глупый праздник, как по мне. Нельзя доверять празднику, который изобрели в 99-м. В чартах тогда LFO гремели, еще бы! А ты ведь знаешь, что с ними случилось... – Мандей замолчала, а затем заметила, что я приподняла брови и покачала головой.

Я понятия не имела, о чем она. И Мандей раскрыла от удивления рот.

– Ты шутишь? Рич погиб, чувиха! И это даже не самое жуткое. Группа распалась, а потом стоило им снова сойтись, и БАМ! Еще одна смерть! Говорю же. Су-е-ве-ри-е.

Мандей покачала головой и вгрызлась в морковку.

– Ты ведь в такое не веришь, да?

– Думаю, верить в такое – только удачу отводить, – пошутила я.

Между нами повисла неловкая тишина. Мандей смотрела на меня, я – на нее. Ну же, давай, пойми шутку!

А потом она приподняла уголок губ. Похоже, у Мандей был пинг секунды в три. Мне такие люди нравились.

– Теперь поняла! – Она кивнула.

На лице ее расцветала медленная улыбка.

– Откуда тебе вообще об этом известно? Я думала, что Плачущая Лощина от всего остального мира отрезана.

– Мне нравится музыка 90-х. – Она пожала плечами. – А когда тебе что-то нравится, ты найдешь способ до этого дотянуться. Но давай-ка лучше вернемся ко Дню Вызова Суевериям. Фестиваль ночной, там соберется весь город.

Я тут же вспомнила Джулиана – парня, которого встретила на скалах. Грешника Лощины, как назвал его Майло. Утром я возвращалась к скалам: проверить, нет ли там Джулиана. Но его там, конечно же, не было.

– Может, и стоит сходить, – протянула я безучастно.

Но думала я совсем о другом: о камнях, темно-синих волнах, зверином черепе и серебристо-серых глазах...

Мандей резко повернула голову и округлила глаза.

– О, ты просто обязана! Тебе стоит выбраться в свет, поучаствовать в жизни города... иначе все будут считать тебя плоскоземелицей. – Мандей не глядя откусив морковку. – К тому же мои друзья хотят с тобой познакомиться. Я рассказала им, что ты теперь тут работаешь.

Похоже, обо мне тут уже все знали. Я не привыкла к такому вниманию. Конечно, люди всегда на меня пялились, но при этом держались подальше. Махали мне рукой и улыбались, относились разве что как к знакомой. Но Мандей не только заговорила со мной, не только завалила вопросами, но и пригласила на праздник. Невероятно как-то. Большую часть жизни я держалась особняком, а в последние шесть лет меня интересовала лишь карьера. Я только и делала, что работала. Все мои друзья были мертвецами. Я готовила их к погребению и пересказывала сумасшедшие сны призракам. Делилась с ними тем, что не сплю ночами, потому что пара в квартире номер 7901 постоянно ругается из-за измен. Рассказывала, что пиво-понг не стоит считать спортом. А уж когда на «Нетфликсе» выходило мое любимое шоу... а потом я вдруг осознала.

Вот черт. Я превратилась в дедулю.

– Священное море... – продолжала Мандей. – Ну, то есть сестры Салливан, Майло, Маверик, Кир и Кейн. Вам нужно познакомиться до Дня Вызова, ты быстро вольешься в тусовку. В целом ты и так уже в ней. Оу!

Она подпрыгнула на месте, будто восторженная чудесной идеей, пришедшей ей в голову.

– Давай как-нибудь на следующей неделе после работы по магазинам прошвырнемся, – продолжила она. – Найдем тебе платье и маску. Маска обязательна.

– Если к тому моменту я еще не уеду, то сходим, – согласилась я, услышав имя Майло.

По крайней мере, я была знакома уже с двумя людьми. Может, пойти на вечеринку – не такая и плохая идея. Майло говорил, что когда-то мой отец был частью ковена Священного моря. Во мне проснулось любопытство: хотелось нырнуть в этот мир с головой, узнать, кто я такая, где вырос отец и прав ли Майло в том, что мои предки были ведьмами.

Отец всегда был где-то далеко: он ведь служил своей стране, и я уважала его выбор. Может, он не просто так держался подальше от собственного прошлого? И тем более не зря меня от него ограждал? И так ли уж я хотела узнать почему?

Откинувшись назад, я снова посмотрела на гробокопателя. Он пил из бутылки, горлышко которой поддел под бандану. Немного худоват, но в форме, с бритой головой. Он посмотрел на нас и тут же напомнил мне о Джулиане и Грешниках Лощины.

– А что насчет Грешников? Они на праздник придут?

Мандей тоже перевела взгляд на мужчину с лопатой.

– Они обычно на фестивали не ходят. Лучше тебе держаться от них подальше. – Она кивнула в сторону наблюдавшего за нами гробокопателя.

Он был одним из них. Я отвела взгляд и сосредоточилась на Мандей.

– Почему это?

– Бек тихий и не тронет тебя. Никто из них не станет к тебе лезть, если ты не сделаешь этого первой. – Мандей подалась вперед. – Но всем известно, что они практикуют черную магию. А с такой лучше дел не иметь. Священное море милые, но Грешники – нет. Ривер Харрисон убеждена, что это они прокляли Джаспера Эббота и свели его с ума.

– Прокляли... – повторила я, улыбнувшись безо всякой радости.

Не то чтобы я не верила в магию и колдовство: к такого рода вещам я всегда подходила без особого скепсиса, ибо и так видела больше, чем обычные люди. Знала, что в складках мира прячется сверхъестественное. Но я также прекрасно понимала, что люди могут надумать себе всякого и решить, что ты совсем не такой, каким кажешься. Сделать тебя центром жутчайших городских слухов.

– А ты не думала, что... ну, этот Эббот сам с ума сошел? У них что, была причина с ним так поступить?

– Они наказали его за то, что болтал лишнее. Так говорят. – Мандей замолчала, хотя я ждала продолжения истории.

Она хрустнула морковкой и обвела кладбище туманным взглядом.

– Встретимся здесь сегодня в полночь. Хочу тебе кое-что показать.

– Почему в...

Мандей помахала перед собой рукой.

– Просто приходи. И сама все увидишь.

До полуночи оставалось полчаса. Дедуля заснул на сине-зеленом клетчатом кресле. После работы я забежала в магазинчик за углом, купила все необходимое и приготовила большую кастрюлю чили, понадеявшись на то, что кайенский перец поможет дедушке с запорами... и с его кашлем тоже. Вдобавок к чили испекла еще хрустящий сладкий кукурузный хлеб. Мариетта всегда готовила мне чили, когда я болела: а бывало это довольно часто, иммунитет у меня слабенький.

Я нависла над спящим дедушкой, уже одетая для ночной прогулки. Надела черные леггинсы, большой серый свитер и оверсайз-джинсовку к нужному времени скорее из любопытства. Подогрев остывший чай, я оставила его на столе рядом с дедушкой – выпьет, когда проснется. На том же самом столе лежала черно-белая фотография, которая привлекла мое внимание. Страница из утреннего выпуска «Дневной Лощины». В груди кольнуло. Я прочла заголовок.

– Да вы шутите!

Майло? Я подняла плохо сложенную газету, скатала ее в трубку и заправила за пояс. А потом накрыла дедулю шерстяным одеялом и пошла к гаражу.

В восточной части города стояли красивые традиционные прибрежные дома: все в оттенках коралла, водорослей и – в случае домика дедушки – светло-синие, словно яичная скорлупа. Лишь в конце улицы, там, где скалы поднимались над всем нарушающий гармонию преогромный особняк, изъеденный разрухой и природой. Окна разбиты, повсюду ветки, по скелету – иначе не скажешь – дома вились, будто ядовитые вены, лозы.

Я объехала его кругом на скорости пятнадцать километров в час: по тротуарам в лунном свете бродили жители города. Даже в такой час все магазины были открыты. За стеклянными витринами внутри фонарей мерцали свечи, тыквы улыбались с перил беседки. Люди пили из серебряных кубков, маленькие девочки в платьицах первопоселенцев с лентами в волосах прогуливались в самом сердце города под льющиеся из колонок жуткие мелодии.

Люди смеялись и общались так, словно сейчас была не обычная ночь среды.

На одной из скамеек сидел Майло и рядом с ним расположилась темноволосая девушка. Она гладила своими длинными пальцами его ключицу и казалась совсем юной – лет восемнадцати.

Завидев парня, я почувствовала, как в груди ширится что-то неприятное. Я вспомнила о заголовке – том, что прятался в газете за поясом. Нужно было поговорить с ним... и у меня как раз нашлось десять лишних минут. Я развернула скутер и притормозила только тогда, когда колесо наехало на бордюр у самой беседки. Группа слегка пьяных подростков подпрыгнула и разбежалась – нужны они мне, переезжать их еще! Я оставила скутер и направилась в сторону парня.

– Майло! – гневно крикнула я, сжав газету в кулак. – Какого черта?

Отец никогда не впадал в ярость, и я винила в своих эмоциональных всплесках мать, которую никогда не знала. Или луну, кто ж его знает.

– Ты зависишь от луны, дитя, – вспомнились слова Мариетты.

Как бы то ни было, комок в груди превратился в целую тыкву и рухнул вниз, прямо в желудок. Подумать только, здешние жители уже могли придумать себе что-то из-за этой статьи!

Меня провожали взглядами: я прошла по лужайке у беседки прямо к Майло – тот вскочил с места и отмахнулся от пальцев девушки. Я остановилась у их ног и затрясла газетой так, чтобы она раскрылась.

– «Единственный потомок Тобиаса Моргана вернулся, но что несет это возвращение Плачущей Лощине...» – прочла я, а потом вперила в Майло угрожающий взгляд.

Тот стащил с головы кепку и зарылся пальцами в пушистые кудри, сжав губы.

Я продолжила:

– «Но вот в чем я точно уверен: невиновных не бывает, даже если так кажется на первый взгляд».

– Но это ведь факт, – заметила сидящая рядом с Майло девушка, и я тут же перевела свой укоряющий взгляд на нее.

– Чего? – Уверенный голос сменился шепотом – девушка отвела глаза. – Не бывает невиновных людей.

– Ривер, не сейчас, – пробормотал Майло.

Я прищурилась.

– Это клевета.

Майло опустил руку на вытянутые ноги и устроился поудобнее.

– Не думал, что тебя это так расстроит. Подумаешь, статья.

Я бросила в него газетой, но он успел поймать ее до того, как та ударила его по лицу.

– Найди себе другой объект для сплетен!

Я высказала все, что хотела, и хватит. Развернулась и понеслась к скутеру: кожа горела, мысли путались.

– Люди хотят о тебе узнать! – крикнул Майло мне вслед. – Я лишь подарил им то, чего они хотели.

Пара воронов сидела на гигантском мавзолее Блэквеллов. И их резкие крики резали уши, а черные глаза-бусины неотрывно наблюдали за каждым моим шагом. Скользящий туман вернулся и накрыл надгробия: они исчезали в сырой пустоте. Я задрожала.

Мандей ждала у кирпичной стены за углом похоронного бюро, одетая в черный махровый спортивный костюм. Края штанов она заправила в красные охотничьи сапоги – словно отказываясь одеться полностью в черное. Лучик цвета в этом печальном городе – потому Мандей и было так легко любить. Так легко, что это казалось наигранным: совсем как с девчонками в старшей школе Джонсона. Именно из-за них я поняла, что не отказалась бы от опыта в дружеской сфере: чтобы различать ложь.

– Не думала, что ты придешь, – призналась Мандей, вздохнув.

Я поплотнее закуталась в джинсовку и скрестила на груди руки.

– Я ведь пообещала, что приду. Что мы тут забыли?

Уже темно и так поздно. Что Мандей хотела сделать так далеко от главной городской площади?

Она оттолкнулась от стены и пошла к лесу.

– Хочу тебе кое-что показать. Стоит тебе это увидеть, и приближаться к Грешникам Лощины совсем расхочется.

Тропы не было, но Мандей, похоже, знала, куда идти, – а я старалась не отставать. Под ногами ломались ветки. мы заходили все глубже и глубже в лес. Деревья качались, словно в пляске смерти, их ветки извивались над нашими головами. Единственным источником света оставалась будто бы обожженная луна, проглядывающая сквозь изогнутые темные ветки. А если прислушаться, можно было услышать их разговоры: неугомонные листья делились в ночи секретами.

Я смотрела прямо перед собой, на красную ленточку в высоком хвосте Мандей.

Где-то вдалеке темнел большой круглый объект, нависающий над линией деревьев.

– Это что, колесо обозрения?

– Колесо обозрения? – Мандей повернулась и посмотрела туда, куда указывал мой палец.

Луна осветила лишь половину ее лица.

– Я ничего не вижу.

– Да вон там! – Я снова махнула пальцем. – Что колесо обозрения забыло посреди леса?

– Тише, мы почти пришли. – Мандей снова развернулась и зашагала вперед, но уже медленнее.

После еще пары ярдов меж деревьями полыхнуло что-то яркое. Красные и оранжевые искры поднимались над ветвями прямо в ночное небо. Валил дым. Мандей схватила меня за запястье и утянула за поваленное дерево. Она пригнулась, и я последовала за ней.

Перед костром стояли двое: их непокрытые торсы блестели в свете пламени. Трещало дерево. Огонь отражался в пустых глазах, блестевших из двух дыр в черных масках. Штаны их едва висели на бедрах. Я выглянула из-за дерева и подошла поближе. Мне нужно было подобраться поближе. Нужно было все хорошенько рассмотреть.

– Нет, не надо! Ты куда собралась? – с паникой в голосе зашипела Мандей.

– Мне ничего не видно. – Я подняла руку за спиной и замахала – мол, оставайся на месте.

Согнувшись, я подобралась поближе. Жар костра коснулся моего лица.

Я увидела остальных мужчин: их было четверо. Они стояли кругом с покрытыми головами и обнаженными торсами. Все, кроме одного.

Лицо его закрывала звериная маска: я видела часть его рта. Лишь расстояние и пламя разделяло меня и Грешников Лощины... меня и Джулиана Блэквелла.

Я не могла оторвать взгляда от того, как двигался в тенях под черепом его рот: медленно, точно, завораживающе. Жуткие слова тонули в ревущем пламени. Изо рта с каждым выдохом вырывались облачка пара и мешали моему обзору. Ночь-то ледяная.

На запястье Джулиана была повязана веревка. Он чуть повернулся и аккуратно потянул за нее: к нему вышла коза. По груди его катились капли пота, исчезая в изгибах живота. Я проследила за ними до самых черных штанов, свисающих с бедер.

Джулиан провел ладонью по спине козы и что-то прошептал ей на ухо. Он на мгновение замер с распахнутыми губами, а потом склонил голову в мою сторону.

За маской я не видела его глаз, но уверена: он увидел мои. Я чувствовала на себе его взгляд так же, как почувствовала бы прикосновение пальцев. По спине пробежался пот. Я замерла на месте, прямо за деревом. Дыхание перехватило: воздух начал медленно выходить из груди в такт шепоту, вырывающемуся изо рта Джулиана. Его длинные пальцы гладили медно-коричневую шерсть, успокаивали животное.

Слова зазвучали громче, напористее и быстрее, будто пытаясь догнать мое сердцебиение. Джулиан отвел руку назад и достал длинный острый клинок: адское пламя отразилось от металла.

Он поднес его к шее козы. Мне хотелось кричать. Плакать. Но я ничего не сделала. Меня будто бы парализовало. Я только и могла, что впиваться ногтями в ствол дерева.

Джулиан снова бросил на меня взгляд, и я знала, что последует за этим.

– Нет... – выдохнула я и закачала головой, а затем зажмурилась.

Тело упало на землю не сразу. Я задержала дыхание и вцепилась в дерево... и ждала. Прошло всего несколько секунд, а казалось, что вечность. Иногда вечность в самом деле длится несколько секунд. Особенно если ты коза.

Напевы стихли, но я отказывалась открывать глаза. Отказывалась верить в то, что случилось всего в метре от меня, в то, что сделал Джулиан. В то, что он отнял жизнь.

Лицо обдало порывом прохладного ветра.

Кончики прядок защекотали щеки.

Пылающая ночь беззакония вновь стала холодной и мирной.

Жар костра пропал.

Я открыла глаза и замерла: белый череп и широкая грудь оказались всего в нескольких сантиметрах от меня. Сначала я зацепилась взглядом за свисающий с его шеи серебряный медальон. А потом подняла голову и разглядела нависшего надо мной Грешника. Он был высоким, плотным, будто бы изваянным Микеланджело. Бледная кожа покраснела, взмокла и блестела после костра. Прежде я и не заметила, что его торс и бока пересекают бесчисленные белые и розовые шрамы – совсем как кора дерева. С его пальцев на лесную подстилку капала кровь. Я слышала каждую каплю. Слышала, как яростно вздымалась и опадала его грудь. Знакомый взгляд холодных стальных глаз поймал мой сквозь отверстия в черепе.

Джулиан Блэквелл... оставляющий после себя холод везде, где бы ни побывал.

И мне стоило бы испугаться. Может, какая-то часть меня так и поступила. Но другая моя часть... та, которая хотела вытянуть руку и коснуться его, убедиться, что он мне не приснился, что это не иллюзия... та часть не давала мне пошевелиться.

Губы его слегка раскрылись: яркие, дразнящие, алые. Лес затих. Во мне боролись страх и очарование... мысли куда-то неслись. Что с ним случилось? Что он со мной сделает? Куда делся нож?

На самом деле, все это умещалось в одно слово.

– Почему? – вылетело из моего рта шепотом, с придыханием.

Джулиан дернулся. Позади него задвигались тени: это остальные трое подходили к нам все ближе, ближе и ближе...

Они уже почти здесь. Страх расцвел в пустотах моих костей, прорезал путь к спинному мозгу, пробрался в позвоночник. Воздуха не хватало, горло сдавило паникой. Дышать становилось все тяжелее. Безликие маски поглощали луну, закрывали собой свет.

Инстинкты взяли надо мной вверх: я повернулась и припустила прочь из леса.

Позади раздались еще шаги – должно быть, Мандей, а может, и сами Грешники Лощины. Я прибавила скорости. Легкие горели, под ботинками трещали ветки. Темнота леса искажалась, показывая мне лица, закрытые черепами, – и они насмехались надо мной, но я не посмела оглянуться. Не вернулась за Мандей. Я не остановилась до тех пор, пока не пересекла железнодорожные пути и не ударилась ладонями о кирпичи похоронного бюро.

4

Фэллон

Внизу раздался звон дедушкиных часов. Я сунула в чемодан очередной комок одежды и принялась расхаживать от гардеробной до скрипучей кровати. Продержалась три дня: меня загнал в угол город, заголовки и Грешники. Я семнадцать лет не чувствовала себя такой... загнанной. Будто я оказалась в ловушке. И мне нужно было выбираться отсюда.

Я оставила дедуле записку у кофейной машины. Когда он ее увидит, я буду уже на полпути в Коннектикут. Но дедушка наверняка обрадуется: он ведь не хотел, чтобы я приезжала.

Во тьме ночи я закинула сумки в «Мини Купер». Вещей у меня мало, и я даже и не подумала переодеться. После уговоров и мольбы двигатель наконец завелся, и машина заревела. Из старых колонок раздалось «Я тебя заколдую». Я поставила айфон на зарядку и дождалась, когда экран оживет.

Жители города провожали мою тачку взглядами: я катилась по залитым туманом улицам, огибая беседку. Майло поднялся с парковой скамейки, детишки замерли в головокружительном танце, Мина из кафешки поднесла руку к груди... рядом с ней стоял разочарованный Джона.

Но они все целы и невредимы. А мне остается только оторвать от них взгляд и ехать вперед – пусть и на черепашьей скорости. Агата Блэквелл показалась в дверном проеме своей аптеки: ветер вытаскивал шелковые черные пряди из ее пучка, и она чуть ли не падала на крыльце с болью во взгляде. Она качала головой, будто не могла поверить.

Ей не стоило удивляться такому исходу – особенно после того, что написал Майло. Местным бы порадоваться, что им удалось так быстро от меня избавиться. Вместо этого их будто бы оскорбили. Неужели это потому, что я бросила дедулю? В сообществе его любили и уважали. Они знали его куда лучше, чем я, так почему же именно я должна за ним приглядывать?

Я добралась до арки с вывеской «Плачущая Лощина»: машина проползла под ней. Я вдавила педаль газа в пол и понеслась по узкой, извилистой дороге. Видимость была плохой: я куда лучше видела отражающееся в зеркале заднего вида место моего рождения, чем то, что творилось впереди.

Интуиция твердила мне развернуться. Но здравый смысл велел двигаться дальше. Я прибавила громкость радио, чтобы утопить мысли в музыке.

Снова появился металлический знак: на этот раз на нем была надпись «Вы покидаете Плачущую Лощину. Не оглядывайтесь».

Над словами сидела пара воронов, орущих в ночи.

По обе стороны от Арчер-авеню деревья становились плотнее: на фоне черного полотна ночи они казались белыми. Казалось, что они изворачиваются и... двигаются!

Я покачала головой. Должно быть, привиделось.

Но, проехав пару километров, я поняла, что мне не показалось.

Я остановила машину и уставилась на въезд в Плачущую Лощину.

Над дорогой аркой поднимался знак.

– Что? – просочилось сквозь зубы словно туман.

Я обернулась: позади меня во тьме исчезала дорога.

И я повернула обратно. Из колонок доносилась новая жуткая песенка с местного радио. По спине пробежались мурашки. Я крепко сжала руль, надавила на газ и развернула машину.

– Ты меня здесь не запрешь, – прошептала я, выпрямив руль.

Я не торопилась поднимать взгляд на зеркало заднего вида, но когда подняла... Не знаю, чего я ожидала. Не мог же город двигаться! Я, должно быть, схожу с ума.

Я снова нажала на газ, нервно косясь то на зеркало, то вперед... а потом радио зашипело статикой и двигатель затих, руль перестал поворачиваться, и я не справилась с управлением. Машина отправилась в кювет.

В панике я повернула ключ зажигания, выплевывая проклятья, забила ладонью по рулю – попыталась сделать хоть что-то, пока мой «Мини Купер» съезжал с дороги прямиком в лес.

И в ближайшее дерево. Заскрипел металл, из-под капота повалил дым, лениво поднимаясь к звездам.

Из глаз хлынули злые слезы, и я ударилась лбом о руль.

Мариетта была права.

Плачущая Лощина не хотела меня отпускать.

Она не отпустит меня до тех пор, пока не закончит со мной.

У меня не было выбора: я должна была вернуться. Втянув ртом воздух, я распахнула дверцу: металл снова скрипнул. Ноги коснулись асфальта.

Я достала сумки с заднего сиденья. Позади меня из леса выскочил белый, словно жемчуг, кот и уселся посреди улицы. Один глаз у него был зеленый, а второй – голубой, и оба неотрывно за мной следили. Над нами нависал знак с названием города.

– Ты с ним заодно? – полуутвердительно спросила я у кота, а потом уронила чемодан на асфальт. – Ну вот, теперь я с кошками говорю.

Я в самом деле потеряла рассудок.

И вороны смеялись надо мной всю дорогу до дома дедули: пока я ползла с чемоданом вперед в компании белого кота.

– Доброе утро, викканы! Сегодня четверг, и сентябрь подходит к концу! Полуночные улицы уже пылают преддверием праздника. Но в центре этого праздника... растет и количество усопших. Наши мысли с семьей Гордонов – и давайте поблагодарим их за пришедшую вслед удачу! С вами был Фредди Смертеутром, и помните... после трех утра никто не в безопасности. – Из кухонного радио раздался мрачный голос утреннего ведущего.

Я заворчала и еле-еле спустилась по лестнице.

К дедушке я вернулась уже ближе к пяти утра, и поспать мне почти не удалось. Все, что я видела ночью, – Грешники Лощины, огонь, лес, коза... эти мысли мне тоже спать не давали.

– Потрясающе, ты всейщо десь? – саркастично пробормотал дедуля со своего стула на кухне.

Она все так же сидел там, разложив кроссворд на столе.

– Я уж подумал, те надоело, и ты свалила. Как Тобиас, бросил мя тут с дурацким письмом. Не смог в лицо се сказать, а, – прорычал он, зажав карандаш меж пальцев.

– Прошу тебя, дедуль, у меня была длинная ночь. – Я потерла виски и поволочилась к кофемашине.

Кот, который увязался за мной прошлой ночью, потерся о ноги: он вообще от меня теперь не отходил.

Он дошел со мной до дома дедули, забрался по наружной лестнице ко мне в спальню и орал под дверьми до тех пор, пока я его не впустила.

Вот так просто сдалась. И назвала его Каспером.

Старое радио снова хрипнуло статикой. Дедуля стукнул по нему кулаком.

– Чертова вещица, – прохрипел он и снова закашлялся.

Я повернулась: дедушка достал из коробки салфетку и прикрыл рот. Плечи его приподнялись. Наконец он прочистил легкие.

– Чо с тобой случилося? Выглядишь, словно тя переехали. И где твой мусоровоз? На улице нету.

Я проигнорировала его тираду. Меня больше беспокоила едва заметная дрожь, которую дедушка явно пытался скрыть. Я подошла к нему и прижала ладонь ко влажному лбу.

– О господи, дедуль! Да ты горишь!

Дедушка отпихнул мою руку.

– Да в порядке я.

Он часто задышал, выругался и качнул головой.

– Если сейчас же не отправишься в постель, я сюда Мину приведу, – пригрозила я.

Дедуля округлил глаза и невидяще уставился в газету.

Я знала, что имя Мины, той престарелой леди с косой из кафешки, возымеет на него эффект. Не просто же так он не хотел, чтобы я туда ходила. Он порекомендовал мне «Бин»! Дедушка не хотел, чтобы я говорила с Миной.

– А ежели подумать, звучит заманчиво ващет, лунный лучик, – пробормотал он, поднимаясь на ноги. – Заваришь чайку, а? Я сам дойду, не носись.

Губы мои растянулись в ухмылке, но я тут же спрятала ее, когда дедуля оперся на стол, собираясь уйти.

Он устроился на кровати, и я вернулась в собственную спальню, подняла с пола чемодан, положила его на матрас и открыла. Каспер наблюдал за мной с гардеробной: длинный белый хвост качался из стороны в сторону, пока я доставала одежду. Нужно бы принять душ.

Он чуть хрипнул, когда вода полилась на спину и волосы: прядки прилепились к коже. После я оделась, схватила из шкафа бипер и вдруг заметила, что пропустила сообщение.

Меня еще никогда не увольняли, и у Джоны было на это всякое право: он ведь своими глазами видел, как я вчера пыталась умотать из города. Но раз я осталась, то и работа мне была очень нужна.

Глянув на часы на комоде, я поняла, что и на смену опоздала. Да еще как. Придется объясняться.

Солнце поднялось над скалами у моря, и моя потрескавшаяся кожа радовалась его теплу всю дорогу по тихому городку. Лампы внутри фонарей потускнели, музыка смолкла, и от вчерашних гуляний остался только мусор у беседки: на перилах стояли кубки, ветер разносил обертки конфет.

Я остановила скутер у знака выезда из города и посмотрела на извилистую дорогу – туда, где разбилась моя тачка.

Вот только «Мини Купера» там больше не было.

Он исчез.

Скутер подался вперед, и какая-то часть меня захотела проехать по Арчер-авеню и убедиться в том, что мне не привиделось. Но я схватилась за ручки и повернула скутер к похоронному дому.

Джона оторвал взгляд от своего компьютера и с удивлением уставился на меня, когда я вошла в дверь. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки.

– Прежде чем вы начнете говорить, – начала я, прикрыв за собой дверь. – Я очень хороша в этой работе. Я никогда не хожу на вечеринки, у меня не было друзей. И парня тоже. Я посветила всю свою жизнь школе и своему ремеслу. Это все, что у меня есть, и все, чем я хочу заниматься. Да, я опоздала сегодня и не ответила на звонок ночью, но это вовсе не означает...

Джона вздохнул и попытался прервать меня.

– Фэллон...

– Дайте мне второй шанс! Я не могу просто так торчать тут и не заниматься тем, что умею лучше всего. Я так с ума сойду. Мне нужна эта работа.

– Фэллон, – повторил Джона, и на этот раз я умолкла. – Я думал, ты уехала.

– По правде сказать, я попыталась уехать. Но потом моя машина врезалась в дерево на Арчер-авеню.

– Ты в порядке?

– Да, в порядке. Просто ночка выдалась та еще.

– А теперь... что? Ты останешься?

Я кивнула.

– Я остаюсь. Я перенервничала, но больше такого не повторится. Я обычно так не делаю. У меня в голове все... – Поднеся руки к вискам, я изобразила взрыв. – Давайте забудем о том, что случилось этим утром? Начнем с чистого листа?

Художник должен рисовать, певец – петь, а я... я должна быть в бюро ритуальных услуг. Это моя страсть, мое призвание. То единственное в этом мире, что никогда не покинет меня. Не умрет.

Джона ударил кончиком пальца по подбородку, делая вид, что глубоко задумался. Я надула губы, и он облокотился о стол.

– Ладно, но это лишь потому, что ты нужна мне куда больше, чем я тебе.

Он поднялся с места, обошел стол и присел на его край.

– И я не настолько высокомерен, чтобы в этом не признаться.

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Я рванула вперед и заключила Джону в объятья.

В нос ударил запах сельского одеколона, и я тут же осознала, как это непрофессионально с моей стороны.

– Черт, – выдохнула я, медленно разжимая руки. – Прости. Это...

– С чистого листа, – он прокашлялся и выпрямился. – Ничего не было.

Мы обменялись натянутыми улыбками. Я сделала шаг назад.

– Все окей?

Джона пригладил черную рубашку и поправил кроваво-красный галстук.

– Да, все окей. Почему бы тебе не взять выходной? Отдохнешь, а завтра начнешь все с начала?

– А Мандей со всем справится? Я чувствую себя просто ужасно. Я заметила бипер, и...

Я замолчала. Джона обогнул стол. На меня только что снизошло откровение: я бросила Мандей в лесу.

– Она ведь здесь, так? С ней все в порядке?

Джона чуть приподнял узел галстука и уселся на место.

– Мандей здесь. И она справится.

С губ сорвался вздох. Слава богу. Раньше я всегда работала одна и не могла ни на кого полагаться.

– Ты уверен? Я не против помочь. Пару часов я поспала, так что несколько чашек кофе, и...

– Фэллон, пожалуйста, – прервал меня Джона с усмешкой. – Выметайся отсюда.

– Поняла! – Я развернулась, а потом повернулась обратно и приподняла в воздух палец. – Еще кое-что. Если бы ты оставил машину на Арчер-авеню, и та исчезла, то где бы ты ее искал?

Лицо Джоны вдруг будто бы постарело лет на двадцать – столько морщин!

– Что ж, в первую очередь я бы проверил станцию рядом с городской администрацией, – начал он с плохо скрываемой осторожностью. – Она на другом конце города, рядом с баром «Вуду».

– Благодарю.

– Отдохни, Фэллон, – добавил он приказным тоном.

– Да, сэр!

Городская администрация находилась к северу от беседки: оба здания делили город напополам. Я остановилась перед большим белым зданием и посмотрела налево, на Сисайд-стрит, уходившую от Мейн-стрит: там, прямо рядом с «Вуду», притаилась мастерская. Джона не соврал.

Я проехала по пустой улице: скутер подпрыгнул на бордюре рядом с захудалого вида кирпичным зданием. В гараже прятался мой «Мини Купер»: его подняли на подъемнике, и кто-то чинил его снизу.

Я спрыгнула со скутера.

– Простите! – Я подошла поближе и подала голос.

Мужчина под моей машиной лежал ко мне спиной – я разглядела лишь повернутую назад кепку. Услышав меня, он замер, мышцы на руках напряглись.

– Это моя машина!

Незнакомец опустил голову, отряхнул руки и вылез из-под «Мини Купера».

– Я знаю, – безо всякого выражения произнес он, обойдя машину.

Он перевернул кепку и наконец вышел на свет.

Взгляд его пронзил меня, и я подалась назад, чуть не упав. Он тут же сделал еще шаг вперед.

– Ближе не подходи. – Я выставила вперед руку.

Джулиан склонил голову к плечу: рот и нос его закрывала черная тряпка.

– Не стоит тебе расхаживать по лесу ночью. – Он подходил все ближе, вытирая грязные руки о рубашку. – Не то поранишься.

Джулиан приподнял бровь и добавил:

– Или еще что похуже.

– Ты что, угрожаешь мне? – спросила я, но вопрос этот прозвучал как-то неправильно.

Слишком хрупко.

Я прищурилась, взывая к хваленой силе Гримальди.

– До меня доходили слухи о тебе... но ни один из них меня не пугает.

Ткань у его рта чуть натянулась – он с шумом выдохнул.

– Но ты все же от меня убежала.

Мне хотелось возразить: я убегала не от него. Я побежала, потому что они все загнали меня в угол. Но я промолчала. Близость его пробудила во мне непрошеное желание, которое огнем пробежалось от сердца и ниже. Язык словно бы онемел. Прошлой ночью Джулиан перерезал горло козе, и теперь мне казалось, что он сейчас держит меня и медленно режет мое горло. Я не могла даже вздохнуть нормально.

Он сделал еще шаг: под тяжелыми сапогами хрустнул гравий.

– Зачем ты вернулась?

– Ч-ч-его?

Я была уверена: если он отведет взгляд, я тут же упаду.

– Ты уехала двадцать четыре года назад и что, просто так решила вернуться? Зачем?

Козырек кепки бросал тень на его глаза, свет солнца больше в них не отражался. И все же под каменными, холодными цветами пряталась нежность – как за непробиваемым щитом.

Я нахмурилась. Он что, прочитал статью? И теперь считал, что я что-то скрываю?

– Я нужна Бенни.

– И все?

– Да.

Джулиан опустил взгляд на мою руку: я теребила кольцо, которое показывало настроение.

Затем он отвел глаза и отправился обратно в гараж.

– Твоя машина будет готова через пару дней. – Он схватил с полки какой-то инструмент и перебросил через плечо тряпку. – Прослежу за тем, чтобы ее тебе вернули.

Возникшая вдруг между нами необъяснимая связь исчезла. Но я не готова была его отпустить. Я еще не закончила... у меня оставалось много вопросов.

– Погоди, что вчера было? Что вы там в лесу делали? – Я поднялась за ним и вошла в гараж. – Зачем вы убили козу?

И откуда у тебя столько шрамов?

Джулиан поправил кепку, надев ее козырьком назад, и отправился под машину, возвращаясь к работе.

Я постояла там пару мгновений – может, он обернется и заговорит со мной? Но Джулиан продолжал работать: пальцы его двигались быстро. Сегодня на них была грязь. Вчера – кровь.

– Джулиан? – переспросила я.

Но он молчал.

5

Фэллон

Тим Гордон умер от сердечного приступа.

Сердечный приступ. Орган, за которым я последую на край света, не задавая лишних вопросов, не требуя объяснений. Когда мы терялись, когда ничего не понимали... лишь нашим сердцам нас учили доверять без остатка. Заявитель желаний, спаситель чувств, дарящий надежду... и все же он смел нас подводить.

Почти так же, как я чуть не подвела дедулю – если бы город позволил бы мне это сделать.

Вчера – в понедельник – мистера Гордона забальзамировали, и сегодня его кожа под моими пальцами была твердой, замершая плоть отказывалась принимать краски жизни – золотисто-бежевый и немного розового.

Красить труп – почти то же самое, что красить живого человека. Но техника другая. Некоторые предпочитали использовать аэрограф, но я работала подушечками пальцев. Я постоянно переводила взгляд на фотографию мистера Гордона – еще живого. Фотографию, которую в понедельник я попросила выудить у его скорбящей жены.

– Ты кто по Зодиаку? – спросила меня Мандей с другого конца комнаты, но я была вовлечена в процесс, и ее слова совсем не отложились в голове.

Мандей с легкостью простила меня за то, что я бросила ее в лесу, но вот за то, что я хотела уехать из Плачущей Лощины, решила отчитать.

– Фэллон?

– Рак. – Я провела рукой по волосам мистера Гордона, уложив их набок, как на фотографии.

На ней он был в костюме и галстуке – и на двадцать лет моложе. Рядом с ним стояла его потрясающая жена, сжимавшая в руках букет. Босые ноги новобрачных зарылись в песок.

Девочка, которая любила Тома Гордона^[5].

В тот день он подарил ей свое сердце.

Сердце, которое теперь ему не принадлежало. И не могло его подвести.

– Сегодня вы витаете в облаках, зажатые между дьяволом и глубоким синим морем, дитя луны. Глубокие чувства не дают вам расслабиться, но вы о них не распространяетесь. Возможно, они связаны с отношениями, которые еще не расцвели, или с близким, которого вы еще не увидели. Лучше вам предстать перед ними сильной и полной контроля над своей жизнью. Сегодняшние планетарные созвездия вопрошают: кого вы хотите обмануть? Проявлять слабость – часть доверия, – прочла Мандей, попутно ударяя желтым мячиком о бетонную стену.

Она поймала его и повернулась вместе с креслом.

– Ну что за чушь.

– Гороскопы специально такие пространные.

Но стоило ей все это прочесть, и я тут же вспомнила про Джулиана.

Я отошла от мистера Гордона к раковине, чтобы смыть с ладоней тональник... а заодно и убрать Джулиана из своих мыслей.

– Том готов. – Я решила перевести тему. – Я собираюсь домой.

Дедуля дышал все хуже и хуже: утром даже на кухню не спустился.

– Но сегодня ведь пятница!

– И что?

– И то! Пойдем потусим! Мы собираемся в «Вуду».

– В бар?

Когда-то я выпивала одна: на свой двадцать первый день рождения. Доехала до ликероводочного магазина Габриэля и купила бутылку... чего-то. Опыта у меня не было: я схватила первое попавшееся пойло, сангрию «Карло Росси» – просто потому, что бутылка была красивая. Сухое красное вино, вкус фруктового пирога и красных яблок заставлял меня возвращаться за новой порцией, обжигал язык, окрашивал губы... Я отключилась уже к утру. А когда открыла глаза и посмотрела на полупустую бутылку странной формы, то почувствовала не только головную боль, но и то, насколько я жалкая и одинокая.

Я вздохнула, прогоняя воспоминание.

– Должна предупредить: пить я не умею.

– Значит, вечер станет еще веселее.

По дороге домой я забежала в кафе Мины – за хлебом и куриным супом с овощами. Вернувшись, я разогрела его на плите. Каспер сидел на подоконнике и наблюдал за сломанным птичьим домиком на гаражном карнизе: синий и зеленый глаза метались в поисках хоть какого-то движения.

Когда я зашла в спальню дедули с едой и чаем на подносе, его отвисшая челюсть задрожала.

– Фрейя, – прошептал он.

Сквозь пыльное окно на кровать падали лунные лучи, освещая его худые ноги и выпирающие коленки. В карих глазах мелькнуло узнавание... оно сменилось сомнением, а после – разочарованием и болью, которую невозможно было ни с чем спутать. Болью отца от потери единственной дочери. Лицо дедушки накрыло тенью: все остатки света из прошлого будто бы смахнуло метлой. Осталась лишь чистая, опрятная правда. Лицо дедули похолодело.

– Лунный лучик, – пробормотал он.

– Может, мне сегодня дома остаться? – Я подтащила поднос поближе к кровати и поставила тарелку на тумбочку.

Дедуля присел и тут же закашлялся. Он повернулся набок и подождал, пока не успокоится... губы его дрожали.

– Я предпочел б, чтоб пошла.

– Дедуля...

Он двадцать четыре года жил заложником в этом доме – место, которое и не считал домом. В одиночестве. И пустота медленно съедала его. Я его не винила. Дом Морганов будто забрался тебе под кожу – от такого любой с ума сойдет. Хотя, может, все дело в городе.

Я узнала, что жена дедушки, моя бабушка, умерла при родах. Похоже, история повторилась: когда я пришла в этот мир, моя мама тоже умерла.

Майло сообщил, что ковен Северного леса изгнал маму и дедушку с запада после того, как мама осмелилась выйти за отца, мужчину Священного моря. Так они и переехали в дом семьи отца на побережье – особняк Морганов.

– Нету сил с тобой спорить. Иди уже. – Дедуля перекинул ноги через край и глянул в окно.

На меня он смотреть отказывался. Между нами повисла неловкая тишина. Дедуля поднял ложку дрожащей рукой и начал есть суп.

Мандей стояла у входа в «Вуду» с какой-то девушкой: они обменивались сигаретой. Заметив меня в свете фонаря, Мандей округлила глаза. Она затушила окурок о кирпичную стену, и обе девушки направилась к моему скутеру.

– Фэйбл, это Фэллон. Фэллон – Фэйбл, – представила нас Мандей, а потом посмотрела на меня. – Жесть какая, а не имена. Так, пойдемте-ка быстрее внутрь, тут похолодало!

Глаза ее сияли в тон улыбке: она прошлась по парковке в развевающейся юбке, которая подходила к ее огненно-красным волосам.

Мандей обернулась, и Фэйбл подняла три пальца – мол, ей хватит.

Вьющиеся от природы золотисто-каштановые локоны Фэйбл падали на ее темный-красный кожаный топ. Что-то в ее красоте было ведовское – как у модели «Виктории Сикрет». На такую красоту только пялиться: она медленно гипнотизирует тебя, пока не ударит в полную силу. Да так, что ты и не заметишь, сколько прошло времени. Вот настолько ведовская.

Двери внутрь открылись, и холод рассыпался в пыль. «Вуду» встретил нас темнотой, сдержанным интерьером и ностальгической атмосферой. Все столики были забиты, завсегдатаи устроились на стульях у бара.

Группа на сцене играла кавер «Black Hole Sun», которая тут же заедала в голове. Жуткий, пронизывающий до самых костей женский голос скользил по воздуху, а я огляделась, остановившись у двери и вбирая атмосферу.

На другом конце зала Грешники Лощины собрались у бильярдного стола.

Три пары глаз уставились на меня: я посмотрела на них всех по очереди и остановилась на Джулиане. Он, конечно, тоже был тут: оперся о кирпичную стену с кием в одной руке и стаканом в другой. Его черные волосы блестели, но прическа была слишком хаотичной. Одет он был во все черное – включая маску, – и его серые глаза прожигали меня через весь зал.

Меня тут же пронзило холодом – словно ментолом. Внутри все заморозило, и я будто приросла к месту. Музыка теперь доносилась словно издалека, а тело пульсировало от басов.

Не знаю почему, но ноги сами понесли меня вперед, к Джулиану. А потом Мандей схватила меня за руку и дернула на себя.

– Познакомься с моими друзьям! – вот что послышалось между словами песни. Кажется.

Один из Грешников ударил Джулиана в грудь, и тот отвернулся.

Мандей потащила меня к группе людей у бара.

– Майло ты уже знаешь. Это Иви и Маверик, остальные скоро подтянутся. – Мандей щелкнула пальцами, подняв руку в воздух, чтобы подозвать бармена.

Майло показал мне палец вверх – спрашивая, мол, у нас все в порядке после той статьи? Я кивнула.

Я легко прощала людей, потому что прекрасно знала, к чему приводят обиды. Как они выедают тех духов, которые меня навещали.

Блестящие черные волосы Иви едва доставали ей до плеч: челка была ровно отрезана. Ее обнимал Маверик, и на меня они внимания не обратили. Мандей пояснила, что Иви – одна из сестер Салливан, вместе с Фэйбл и Адорой.

Маверик приподнял лохматую блондинистую голову в приветствии: выглядел он так, словно учится в частной школе.

– Не обращай на них внимания, – прошептала Мандей. – Маверик просто бесится, что остальные парни еще не пришли... и что сегодня тут Грешники.

Бармен повернулся и усмехнулся: на нем была такая же черная маска, как и на Грешниках Лощины. Я снова бросила взгляд на бильярдный стол: насчитала троих. Должно быть, это четвертый.

Он нагнулся вперед, схватился за край стойки и подмигнул недовольному Маверику.

Тот качнул головой и схватил стакан, тут же его осушив.

– Я на улицу. Тут воняет мертвяками, нужно освежиться. – Он поднялся и оставил стакан на стойке, а потом повернулся к Иви. – Вы идете?

Иви с Майло согласно кивнули, и они удалились.

– Понимаешь, о чем я? – вздохнула Мандей.

На задней стенке бара, высоко над полками с алкоголем, висел череп антилопы: длинные коричневые рога загибались вверх.

– Чего те налить? – спросил бармен и уставился на меня своими золотыми глазами.

Я разглядела в них любопытство... он меня изучал.

– То же, что и мне, – вклинилась в разговор Фэйбл.

Повисла долгая пауза: Грешник отвел взгляд от меня и посмотрел на Фэйбл, а потом оттолкнулся от стойки и отошел. Фэйбл помрачнела, глаза Мандей опасливо блеснули. Фэйбл же отмахнулась.

– Ну не смотри ты на меня так.

– Он один из них? – прошептала я.

– Ага, Феникс Уайльдс. – Мандей подалась поближе. – Это его бар, но выгнать он нас не может. И мне кажется, это сводит его с ума.

– Зачем же вы сюда приходите, раз вам тут не рады?

– Это единственный бар, не считая «Портовой жемчужины». Тут не так много мест для того, чтобы позависать. – Она пожала плечами и подалась назад, когда Феникс вернулся, поставив передо мной стакан.

Со стороны бильярдного стола послышался громкий треск: это столкнулись шары на зеленом бархате. Потом они упали в кармашки, и звук этот смешался с музыкой. Я опустилась на стул между Мандей и Фэйбл: они обсуждали День Вызова Суевериям и Мабон.

Я перестала вслушиваться в их разговор и принялась осматривать зал, поглаживая деревянные края самодельного бара.

Джулиан наклонился над бильярдным столом: кий скользнул меж его пальцев, и – крак! Оглушительно. Джулиан посмотрел на меня и выпрямился, совсем не обращая внимания на то, что оба шара попали в цель.

– Вуху, Фэллон! – Мандей щелкнула пальцами прямо перед моим лицом, и я повернулась. – Тебе что, не хватило того, что мы в лесу увидели?

– Все не так. – Я попыталась тут же откреститься от ее странных предположений. – Просто есть в нем... что-то. Что-то иное.

Так оно и было. Или же во мне говорил алкоголь. Голову кружило. Меня словно околдовали. Либо выпивка отравила мне мозг, либо Джулиан проник прямиком в мою голову с помощью так называемой черной магии... или же меня тошнило от этого городка. Мне стоило бы бояться Джулиана после увиденного. Но я не боялась.

Мандей скрестила ноги и повернулась на стуле ко мне лицом.

– Иное? А что, масок недостаточно? Я понимаю... тебе любопытно. Ты заворожена. – Она пошевелила пальцами и округлила глаза. – Что за таинственные парни скрываются под этими масками? Но поверь мне, это тупик. Они холодны. У них нет личностей. Они почти и не люди вовсе. Не заговаривают ни с кем – только если приходится. Будто бы жаль тратить на нас воздух.

Я снова посмотрела на Джулиана: он со мной заговорил в тот день на скалах. Но Мандей и Фэйбл я об этом рассказывать не собиралась.

Я сглотнула и повернулась к девушкам.

– А зачем вообще маски нужны?

Они обменялись взглядами, а потом Фэйбл подалась вперед.

– Они прокляты.

– Проклятье Грешников Лощины, – добавила Мандей и потянулась к трубочке.

Фэйбл скинула длинные каштановые локоны с плеча и облокотилась на стойку.

– Джулиан из ковена Северного леса... а также Грешник Лощины.

– Ага, Майло мне о них рассказывал. Что они – последние четверо из пяти семей-основателей.

– Ага, – продолжала Фэйбл. – Предположительно маски они носят потому, что если увидеть их лица, то на тебя в ответ посмотрят все твои страхи. Стоит посмотреть на них, и...

Она щелкнула пальцами, и я дернулась.

– ...сердце твое остановится. Испугаешься до смерти.

Я выгнула бровь и прищурилась.

– Ты же это не всерьез...

Фэйбл сжала губы и пожала плечами.

– Никто не знает. Никто ведь не может пережить, так сказать, этот опыт и все рассказать. И жаль, правда. Ковен умирает. А им все равно.

Глаза ее погрустнели: она уставилась в затылок Фениксу, прожигая его взглядом.

– Им на все плевать.

– Фэйбл была влюблена в Феникса, – прошептала Мандей. – Думала, что сможет до него достучаться.

– Не «достучаться». – Фэйбл закатила глаза. – А знаешь что? Забудь. Ничего я вам больше не расскажу.

– Но почему только они ходят в масках?

Больше никто не скрывал здесь лиц.

Между нами снова повисла тишина.

Фэйбл скосила взгляд на Феникса, а потом вновь посмотрела на меня.

– Только первенцы семей-основателей. Смерть следует за ними. Отец Джулиана убил семерых двенадцать лет назад, и Совет повелел его казнить. Отец Бека не выходит из дома – его давно никто не видел. А Феникс... его родители... их больше нет, – продолжила она, и я посмотрела на Феникса, который стоял на другом конце бара спиной к нам.

Его коричневые волосы были собраны в низкий пучок у самой шеи. Одну руку он держал на рычаге, а во второй держал кружку с пивом. Его плечи напряглись, когда он услышал, что мы обсуждаем.

– Они – вымирающий вид.

– Ты забыла о мистере Хорошем Парне, – напомнила Мандей.

– Ах, да. Отец Зефира – Высший Жрец ковена Северного леса. Стал им после того, как казнили отца Джулиана. Рано или поздно ты встретишься с Кларенсом Гуди.

Казнили? Она так легко об этом говорила.

– А кто из них Зефир? – спросила я, снова посмотрев на бильярдный стол.

Фэйбл шепнула мне на ухо.

– Высокий блондин. Такого не пропустишь.

Рядом с Джулианом в самом деле стоял Зефир: он возвышался над всеми ними. Его грязные светлые волосы были зализаны назад, а под глубоко посаженными глазами цвета сияющих изумрудных фишек темнели круги. Они с Джулианом, похоже, о чем-то спорили – и, судя по тому, что смотрели они прямо на нас, дело было не в бильярде.

Феникс поставил на стойку перед нашими соседями две кружки, и мы чуть ли не подпрыгнули, когда пена начала переливаться через край. Он молча, не одарив нас даже взглядом, отошел к другому клиенту.

– Так, мне нужно еще выпить, – произнесла я впервые в своей жизни.

Ночь продолжалась – вместе с музыкой и напитками. Маверик, Майло и Иви вернулись, и не одни – число людей вокруг меня росло. Я едва могла запомнить имена и лица: особенно с учетом того, что у меня начало двоиться перед глазами.

– Тот самый Тобиас Морган – твой отец? – спросил парень по имени Кейн, что сидел рядом со мной.

Я кивнула и перевела взгляд с приятного на вид Кейна на Грешников Лощины. Они больше не играли в бильярд: просто сидели на другом конце бара.

– Я хочу познакомить тебя с отцом, – добавил Кейн шепотом.

Джулиан на меня косился. Я бездумно вертела пальцами кольцо настроения. Наши взгляды встретились. Переплелись. И...

– Фэллон?

Я резко вскинула голову.

– Агась?

– Мой отец. Хочу тебя с ним познакомить, – повторил Кейн.

– Может, сперва хоть на свидание сходим? – пошутила я, и Кейн непонимающе моргнул. – Успокойся, я шучу. И я в этом не особо преуспеваю... просто, когда нервничаю, говорю все, что в голову взбредет.

– Ага... – Кейн нахмурился.

– Я не люблю говорить про отца, – призналась я.

Правда была в том, что мне не нравилось говорить о той тайной части жизни отца, о которой знали все остальные. Мне начинало казаться, что я и вовсе его не знала.

– Что ж, Тобиас с папой были лучшими друзьями в детстве. Он был бы рад тебя увидеть. Безо всяких свиданий. – Кейн поднес стакан к губам, а потом приподнял плечо. – Прости.

Я кивнула.

– Ну я же пошутила. Я не всерьез.

Неловкая попытка выбраться из ямы, в которую сама себя и загнала. Они были первыми людьми, которые решили узнать меня, и мне не хотелось пугать их своей социальной неловкостью.

Кейн покачал головой и поднялся, делая последний глоток.

– Да все в порядке. Я привык. Правда в том, что... ты не в моем вкусе. Мы можем быть друзьями. И ничто не мешает тебе встретиться с моим отцом.

«Ты не в моем вкусе», – накручивал мой мозг.

Такое я частенько слышала и прежде... не напрашиваясь. Но сколько бы раз это ни повторялось, менее больно от этого не становилось.

– Ага, лады, – согласилась я, натянуто улыбнувшись.

Начал играть кавер «Sympathy for the devil», и Кейн приподнял брови, когда толпа взорвалась криками. Руки с шотами взметнулись вверх, алкоголь полился на пол. Толпа в баре начала бесноваться.

Мандей заверещала, забралась на стул, а оттуда – на стойку. Все три сестры Салливан последовали за ней.

– Что происходит? – спросила я у Кейна, пока бармен убирал со стойки напитки, чтобы не мешать танцующим девушкам.

– Ты тоже полезешь? – спросил он, не ответив мне, а потом опустил голову, и его нос коснулся моих волос. – Или этот город еще тебя не поглотил?

– Поглотил? – Я глянула на Феникса – тот закинул полотенце на плечо и облокатился о стену, наблюдая за Фэйбл.

Музыка и топот ног заставляли бар чуть ли не вибрировать.

– Что ты собираешься делать, Фэллон? Ты плоскоземелица или как? – подначивал Кейн.

Фэйбл подала мне руку, и мозг мой вдруг переклинило.

– Лады, – согласилась я, даже не подумав, чуть кивнула и рассмеялась.

Я взяла Фэйбл за руку, уже все решив. Кейн схватил меня за бедра и поднял на стойку. Оказавшись высоко в воздухе, я огляделась. Толпа смотрела на меня. Из колонок гремела музыка. Все ждали, что я что-то сделаю.

– Я – МЕСТНАЯ! – закричала я, вскидывая руки в воздух. – И Я ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ПЬЯНА!

От моих откровений взорвался весь зал: люди принялись танцевать под песню. И я тоже.

Все вокруг поплыло: я кружилась на месте, вскинув руки. Волосы мои развевались. Фэйбл схватила меня за руку и потащила к центру стойки. Они с Мандей начали учить меня правильно топать. Я понятия не имела, что творю... но я напилась, и мне было все равно.

Может, потому люди и пьют. Чтобы не думать.

Чтобы забыть. Чтобы освободиться.

Лицо пылало от широкой улыбки, растянувшей мои онемевшие губы. Конечности двигались так, словно обладали собственным разумом. Я посмотрела туда, где сидел Джулиан: он все еще наблюдал за мной с этим таинственным любопытством.

Внутри меня поднялась гравитационная волна... чувство легкости, как после того, как заедешь на небольшой холм. Свободное падение. Щекотка в животе.

А потом я поскользнулась.

6

Джулиан

Я среагировал.

Мне не следовало этого делать, но я не успел подумать. Оказался у стойки и поймал ее до того, как она упала. Я держал Фэллон Гримальди в своих руках... и мир померк. Музыка смокла. Толпа перестала танцевать. Полные ужаса глаза смотрели на нас. Остановилось все вокруг – кроме меня.

Я не смог остановиться. И среагировал.

Я держал ее на руках. И с этим уже ничего нельзя было сделать.

Фэллон пьяно улыбнулась.

Она меня совсем не боялась. И не потому, что выпила.

– И снова здравствуйте, – прошептала она.

Ее слова звучали словно заклинание.

Мне хотелось ответить ей... но я не мог. Все смотрели на меня. И на нее. Я заглянул ей в глаза и увидел там ясность. Я держал ее, и мне казалось, что я держу бомбу или цвета́ заката... в таком положении меня не должны были видеть.

– Блэквелл! – закричал кто-то, и заклинание рассыпалось.

Я зажмурился, и мир обрушился на меня.

А потом я открыл глаза, поднялся... и отпустил Фэллон. Та повалилась на пол.

Ах, если бы я мог отвернуться и не видеть ее падения.

– Что это ты делаешь? – рявкнул Кейн, ударив кулаком по стойке.

Я не стал обращать на него внимание: поправил рукава и сосредоточился именно на этом действии.

Все в зале молчали. Но напряжение росло.

Феникс поднял руки: в его яростном взгляде читался вопрос.

Я прошел мимо него и перепрыгнул через мокрую стойку, на которой девушки танцевали всего мгновение назад. На которой танцевала и Фэллон, качая бедрами в своих коротеньких шортиках, и семь морей качалось в ее взгляде.

– Я знаю, ты не станешь смотреть на это безобразие, – сказал Зеф всего час назад. – Она – одна из них.

Напоминание. А после – моя реакция.

Она танцевала. И я наблюдал за ней.

Я почувствовал, как Зеф прожигает меня взглядом.

– Пойдемте, – приказал я, надевая пальто.

Кровь кипела тьмой, грозилась залить весь бар. И все увидят.

– Эй, я к тебе обращаюсь! – прорычал Кейн позади меня.

Играл на моих нервах.

Я напрягся. Оглядел зал.

Все смотрели на меня, ждали, что я сделаю. Ждали, что я взорвусь, как мой отец. Думали, правдивы ли слухи... что та же одержимость жила и в моей крови. Они хотели увидеть доказательство того, что тень семьи Блэквелл – неизлечимая болезнь, что я стану таким же, как он. Сойду с ума, как все остальные мужчины из моей семьи.

Может, я уже сошел.

Я скосил взгляд на Фэллон: она стояла за стойкой, там, где я ее оставил, и смотрела вперед – так, словно потерялась и думала, что время проглотило ее целиком.

– Мы просто уйдем. – Я кивнул Фениксу.

Его бар больше не мог позволить себе потасовок – не как та, которая случилась шесть Самайнов назад, когда Священное море пришло сюда после полной луны. Ее свет проник в наши вены, заставил творить бесчинства.

– Держи свои нечестивые ручонки от нее подальше, Блэквелл! – выплюнул Кейн – храбрость так и сочилась из его пьяных пор. – Она с нами. Она Морган. И Морганы – это территория Священного моря.

На людях Кейн вел себя куда увереннее. Такое уже случалось, но напугать этого заморыша было легко. Он боялся нас так же сильно, как и все остальные жители города. Потому что знал: проклятье не выдумали. Все чего-то боялись – даже Кейн Прюэтт.

– Спасибо, господи, а я-то боялся, что чудачка – плоскоземелица, – раздался низкий голос Феникса откуда-то из-за Фэллон.

Я посмотрел на него, чуть склонив голову набок, – не потому, что удивился, что он вообще подал голос,... а просто потому, что бесконечно желал, чтобы он этого не делал. Мне было сложно контролировать и себя одного... что уж говорить еще и о нем.

Я бросил на него понимающий взгляд. Тот, в котором скрывалась просьба. Уймись. Но Феникс проигнорировал меня и сделал шаг вперед. Я поднял взгляд.

Ну вот, начинается...

– Теперь все понятно. Оно с тобой.

Я повернулся к Беку: тот начал пересчитывать пальцы, как делал всегда с тех пор, как мы были детьми. Один, два, три, четыре, один, два, три, четыре...

Кейн усмехнулся – в этих своих слаксах цвета хаки и отутюженной рубашке.

– Сними-ка эту свою грязную маску и скажи мне это в лицо.

Феникс зарычал и сделал еще один шаг. Мышцы заходили ходуном.

Испуганные посетители бара начали искать укрытия. Друзья Кейна что-то зашептали ему на ухо: пытались вразумить, не иначе.

Я поймал взгляд Феникса – надеялся, что тот будет держать рот на замке. Рукой я придержал Бека: за него я переживал сильнее всего. Он молчал, но его сердце под моей ладонью билось яростно.

– Бек, – процедил я шепотом, предупреждая... или угрожая.

Кто-то из нас должен оставаться спокойным, а я и так уже чуть не сорвался из-за Фэллон. Ее присутствие давило на меня, иссушало. Делало меня слабым.

Я огляделся: тут было слишком много народу.

Слева от меня Зефир наблюдал за всем этим чуть ли не с весельем. Справа Бек напрягался так, словно он был бешеным псом. Он был готов сорваться прямо здесь, на глазах у всех.

Кейн усмехнулся и сделал все только хуже.

– Тебе стоит прислушаться к этому парню.

И эта фраза ударила прямиком в мозг. Я склонил голову к плечу, посмотрел на Кейна, сжал и разжал пальцы – все, чтобы сдержать ярость. Моя трансформация походила на цикл оборотня.

Кейн перестал улыбаться. Он сделал шаг назад и врезался в стул.

Все замерли. В глазах людей плескался настоящий ужас: они боялись пошевелиться. Грудь моя поднималась и опадала, руки тряслись в попытке сдержаться. Но я чувствовал, как тьма просачивается наружу, как внутри пылает неугомонная энергия, – и сжал руки в кулаки.

В груди пробудился рык – и достиг горла. Я не смог остановиться.

Воздух наполнился животным ревом и ветрами иных сезонов. Окна затрясло, обе двери распахнулись с громким стуком. Яростные порывы понеслись по маленькому бару. Шепот и охи взрывались, словно фейерверки. Крик расходился кругами – как все те звуковые волны, что я посылал за море. С полок попадали бутылки, разбиваясь о пол. Со стен оторвало обои. Феникс подпрыгнул, чтобы поймать очередную бутылку, окликнул меня, но я его не слышал. Кто-то дернул меня за онемевшее плечо. Я знал, что это был Бек. И знал, что у него ничего не получится.

Стекло в наружном окне раскололось. Местные закричали, прижавшись друг к другу: стекло затянуло циклоном внутрь бара. И я слишком глубоко погряз во всем этом, чтобы остановиться. Ничто не могло меня остановить.

Ничто... пока я не зацепился взглядом за длинные волосы Фэллон, развевающиеся на штормовом ветру.

Сквозь вздымающиеся белые пряди я поймал ее взгляд. Сделал вдох и услышал, как она тоже набирает в грудь воздух, – так, словно стояла рядом со мной.

И все остановилось. Двери замерли.

Тишина. Ни движения.

Глаза Кейна превратились в щелочки.

Люди в толпе огляделись: ничего не понимающие, жаждущие ответов. Что сейчас только что произошло?

Я бросил на девушку последний взгляд, прошел сквозь толпу и вышел из «Вуду» вместе с Беком и Зефом.

Мы устроились вокруг костра на небольшой поляне в лесу, на заднем дворе моего дома.

– Серьезно, Джулс. О чем ты только думал? – спросил Бек.

Руками он слабо сжимал горлышко бутылки: она болталась меж его согнутых колен.

Прошло несколько часов. Огонь между нами пылал.

Я сделал глоток из собственной бутылки и подумал, что я вообще мог сказать.

– Я и не думал. – Взгляд мой зацепился за дом, где в окне на подоконнике мерцала масляная лампа. – Что-то не так.

Может, что-то изменилось внутри меня самого. Раньше я такого никогда не делал – по крайней мере, не на людях. Я бы никогда не подверг нас опасности: не сделал бы так, чтобы в нас тыкали пальцами. Я откинулся назад на стуле и поставил бутылку на колено.

– Что-то изменилось.

– Очевидно. – Зеф чуть склонил голову набок, и волосы закрыли его зеленый глаз. – Все дело в девчонке. Стоило ей приехать, и ты изменился.

В его голосе было столько презрения.

Если бы они узнали, что я выудил ее машину из кювета лишь для того, чтобы снова с ней увидеться, то завалили бы меня вопросами – и ответить на них я бы не смог, потому что понятия не имел, что творю. Нужно держать мысли о Фэллон при себе.

– Это Фэллон совсем не касается.

– С каких это пор ты зовешь ее по имени? – выдохнул Зеф.

Я показал ему средний палец.

– Как бы то ни было, жертвоприношения недостаточно, – добавил Бек, растягивая слова – так, словно прежде эти мысли его не посещали.

Он вырубится на моем диване и утром уйдет на кладбище, на работу, чтобы не разбираться с тем, что ждало его дома... с его отцом.

– Может, есть какой-то другой способ снять проклятье?

Где-то глубоко в лесу на ветку уселся ворон: я чувствовал на себе его осуждающий взгляд. От карканья кровь стыла в жилах.

С самого рождения меня преследовали знамения смер-ти, и с приездом Фэллон все стало только хуже... с того самого момента, как ее машина прокатилась под знаком с названием города.

Ворон снова каркнул, напомнив мне о том, что времени у меня не осталось. Смерть приближалась, и я не знал, за кем она придет на этот раз. И чьи руки будут в этом виноваты.

– Мутантка на тебя смотрела, Блэквелл, – объявил Феникс, внезапно выйдя из теней леса и указав на меня пальцем.

Я прекрасно видел в темноте: так умели многие не отбрасывающие тени.

Взгляд Феникса сочился злобой. Он вспыхивал, словно пламя. Ему сложно было сдерживаться, поэтому в его глазах он отчетливо виднелась внутренняя борьба. Но лишь так проклятые и могли выживать.

Оставайся пустым, ни на что не обращай внимания, следуй пути ковена.

– И кажется, что бы между вами ни происходило, это взаимно, – добавил он.

Она танцевала, и я наблюдал за ее танцем. Фэллон упала, и я не смог не помочь.

– Ты все не так понял.

Феникс качнул головой и опустился на деревянный стул.

– Сначала мы должны снять проклятье...

Я сжал челюсть.

– Я ведь сказал, все не так. Я просто среагировал. Перестань.

Слова мои прозвучали так резко, что все они затихли на мгновение. Остался лишь просыпающийся лес: корни стонали в холодной почве, ветви и листья шуршали. Лес был живым: он двигался, и я закрыл глаза, растворяясь в его привычном шуме.

Если не верность Грешникам, так таящаяся в моей крови тень должна была напомнить: не стоит сомневаться в моих приоритетах. Все мы видели, как проклятье уничтожило наши семьи. Я сильнее всего на свете хотел того, чтобы проклятье исчезло.

Двенадцать лет назад, после смерти Джонни, мы заключили в лесу договор и скрепили его кровью. Я провел большим пальцем по шраму на ладони. В напоминание.

Этот шрам не походил на все остальные наши шрамы.

Этот имел значение.

В последние двенадцать лет мы не отсвечивали, пытались завоевать доверие города, стать примерными гражданами. Играли по правилам, пробирались все ближе. Жертвовали отношениями. Мы делали то, чего не смогли сделать наши отцы. И мы подобрались так близко.

– Что это было, Джулс? – наконец спросил Бек.

Костер почти догорел. Мы все так же сидели кругом.

Происшествие в «Вуду».

Дверь распахнулась. По бару пронеслась самая настоящая буря, сотканная из магии и угроз, и взгляд Фэллон замер вместе с моим. Он будто бы накрыл меня, защитил... достал из пучины.

Я откинул голову назад и открыл глаза, глянув на беззвездное небо. Дым и искры поднимались к луне.

– Не знаю, – выдохнул я.

Ложь резанула горло.

– Давай сегодня просто выпустим то, что сидит внутри. Оно хочет выбраться.

Феникс хотел выпустить свою магию, избавиться от гнева. Ему нужен был предлог.

– Стань свободным, как прежде. Слишком много времени прошло.

– Никто никуда не уйдет, – произнес я.

Я не бегал по лесу уже двенадцать лет. И не собираюсь начинать сейчас.

Остальные молчали. Феникс забросил бутылку в костер и пробудил языки пламени.

Золото его взгляда коснулось меня сквозь огонь.

– Ты меня не контролируешь.

– Но кто-то же должен, – сказал Зеф.

Бек покачал головой.

– Мы не можем. Джулс прав.

– Нет, – рассмеялся Феникс, поднявшись с места и указав на меня снова. – Это не Джулс. Джулс ушел двенадцать лет назад. А это... я понятия не имею, кто это, черт побери, такой.

Он покачал головой и ушел.

Бек поднялся и проводил его взглядом.

– Пусть идет. Утром он все забудет. – Я поднес пиво ко рту, опрокинул бутылку и закрыл глаза.

Щит совета

Под полной морозной луной в последний месяц года 1803 снег покрыл новообретенную землю. Те, кто приплыл сюда сквозь ледяные декабрьские воды, страдали от морской болезни и жажды после изнурительного путешествия через Атлантику. Они плыли вперед лишь из-за якоря надежды – чтобы найти землю, где станут свободными. Когда до земли оставалось несколько километров, одна из женщин разжала руки, и тело ее мертвого дитя упало вниз. Ковен заставил ее выкинуть его за борт: кости его принадлежали отныне океану. Плач женщины разносился над морем, утонул в его водах. И если ты закроешь глаза, то услышишь ее рыдания, что сплелись с шумом волн еще два столетия назад.

С запада вышли из леса люди ковена Северного леса. Уставшие, они оставляли следы на нетронутом снегу. Пятеро мужчин шли впереди и с пустотой в глазах несли на рукодельных носилках погибших, тяжесть всего ковена.

Прошли дни и недели с тех пор, как они сплелись с теми, кого несли. Только так они могли двигаться вперед – спасти тех, кто еще остался.

Силы их истощались. Они жили на бруснике и грушанке и шли вперед, подальше от ведовских судов, оставшихся в месте, которое прежде называли домом.

И там, под мраморной луной, встретились Священное Море и Северный Лес. И были так истощены, что не могли сражаться. Не хотели.

Женщины приглядывали за детьми, а мужчины разожгли костер, который разделил землю. Они познали, что одинаковы, что все здесь убегают от ужасной судьбы. И два ковена заключили договор вокруг пылающего костра и сплели заклинание, которое защитит новую землю на века, закроет ее от врагов, готовых прийти извне. То был их мирный договор, их связь под законом Совета. И стихии пришли в равновесие, и ковены тоже, и наступили гармония и мир. Они обрели тихую гавань, где могли верить в то, во что хотели.

Всю ночь до самого утра – пока полная морозная луна не пролила розовый свет в самую холодную ночь года – выбирали лидеров Совета, и щит был завершен.

И оба ковена заснули, чувствуя дыхание костра на дрожащей коже. Остались лишь треск ветвей и шум волн у каменистых скал.

В лесу, неузнанные ковенами, прятались две испуганные беременные женщины. Они уже жили там и наблюдали наблюдая за пришельцами из-за деревьев, гадая, что может значить это прибытие. И в лесу они и решили остаться.

Пока шестнадцать лет спустя любопытная и упрямая девушка с волосами белыми, как снег, и глазами синими, будто аквамарин, не решила выйти из леса...

7

Фэллон

– Каждый день на поверхности – хороший день, эт я вам скажу с уверенностью, но что-то такое витает в воздухе, отчего мне не по себе. Может, дело в шторме, так что не выходите в море, морячки. Знаю, знаю, какой-то там шторм вас не удержит. Но кто я такой, чтоб судить, что вы там любите в суденышках... – Радиоведущий усмехнулся, а потом продолжил: – И это ваши «Пустые Заголовки» с Фредди Смертеутромом. Давайте начнем эту субботу с хорошей музыки...

Фредди прервал наш с дедулей разговор.

И дедушка снова подал голос, поправляя еле держащиеся вставные зубы.

– Се потому, что окошко в твоей комнате выходит на восток. Мож, стоит переехать в другую комнату, дальше по коридору, – заметил он.

Но я вовсе не считала, что приснившийся мне кошмар связан с тем, на какую сторону света выходят мои окна.

– Я думала, ты не веришь во всю эту ерунду с суевериями, – игриво подначила его я, опустившись на стул с теплой кружкой в руках и остатками кошмаров, не желавших убираться из головы.

Дедуля бросил на меня взгляд, чуть опустив очки.

– На седня мы с тобой разговаривать закончили.

– Да, да. – Я поднялась, когда хлеб выпрыгнул из тостера.

Выудив оттуда корочки, я бросила их на тарелку.

Вчера я оставила скутер у «Вуду» и до дома дошла пешком. Слова Кейна о том, что Морганы – это Священное Море, не шли из головы. Территория Священного Моря. А были чьи-то еще?

Территория.

Стоило только Кейну произнести это слово, и меня словно связали по рукам и ногам. По спине пробежались мурашки. Территория. Это слово плавало в мозгу всю дорогу до дома, и ночью мне приснилось то, о чем я отчаянно хотела забыть. Кровь, тьма и душераздирающие крики... то, что сделали со мной семнадцать лет назад. Я снова нервно покрутила кольцо на безымянном пальце.

– Лунный лучик. – Голос дедули вывел меня из оцепенения. – Мой тост.

Я опустила взгляд на тарелку – и в самом деле, там лежал поджаренный хлеб, который только и ждал, когда я намажу его маслом.

Я выдохнула и достала нож.

– Ты знаешь что-нибудь о семье отца и о Священном море? – спросила как бы между делом, размазывая сливочное масло по тосту.

Дедуля откинулся на спинку кресла и уронил карандаш, хотя кроссворд еще разгадывать не закончил. А из-за стола он не вставал до тех пор, пока не заканчивал.

– Я многовато знаю о местных. С чо ты спрашиваешь про Море?

Я слизнула кусочек масла с большого пальца и убрала нож в раковину. Подойдя к дедушке, я продолжила:

– Встретила вчера кое-кого. И он сказал, что Морганы – это... территория Священного моря.

Слова эти с трудом скатывались с языка. Они прилипали к горлу, словно разум отказывался вообще это произносить.

Кейн за секунду превратился из незаинтересованного парня в слишком уж яростного защитника. Он предпочел бы, чтобы я рухнула на пол, а не подошла к Грешнику.

Я села на место и подалась вперед, облокотившись на стол. И моргнула.

– Что это вообще значит?

Старик выглянул в окно, посмотрев на море. Крепко сжал трясущиеся челюсти. В его уставших глазах таились целые музеи истории, тайн и теорий заговоров. Он перевел взгляд на меня и нахмурился.

– Чо ты уже знашь?

Я выпалила так быстро, что сама удивилась.

– А что ты знаешь?

– Я первый спросил.

Ну что за упрямец, удивительно! До смешного... если бы мне хотелось смеяться, конечно.

Мы уставились друг на друга, словно в немом поединке: никто из Гримальди не хотел отступать. Но прошло несколько мгновений, и я сдалась.

– Когда я была маленькой девочкой, – начала я, а потом замешкалась в попытке подобрать нужные слова. Все обдумать.

Я опустила взгляд и вцепилась в край кардигана цвета овсянки, который покрывал мои колени.

– Днем я спала, а ночами нет. Мариетта называла меня «лунным лучиком». Я думала, это потому что я «просыпалась вместе с луной», как она говорила. – Я снова перевела взгляд на деда. – Она рассказывала мне сказки, дедуль. О Плачущей Лощине, Северном лесе и Священном море. Какие-то я все еще помню, а другие кажутся сном. Но я считала их сказками. Не верила в них до тех пор, пока не получила от тебя письмо. А потом приехала сюда, и Плачущая Лощина вдруг оказалась реальной. Отец был частью ковена. А мама... моя мама... я о ней все еще ничего не знаю, но этот город... он знает. Кажется, всем, кроме меня, тут известно все. В моем распоряжении лишь туманные воспоминания о сказках на ночь от няни.

Суровый взгляд дедушки поймал мой. Между нами повисла долгая пауза.

– Расскажи мне, что все это значит, – взмолилась я.

– Не стоит те водиться с щеголями, у которых не руки, а макаронины, – выплюнул дедушка, и щеки его покраснели. – Те не стоило приезжать вообще! Слишком много вопросов задаешь, как твоя мать! И я скажу те то же, что ей. Правда идет вместе с тяжестью знаний. У всего есть цена. Не задавай вопросов, ответы на которые не хошь слышать.

– Ты никогда не рассказываешь о маме. Вообще ни о чем важном не рассказываешь, – заметила я и возненавидела свой голос – тот дрожал, как у ребенка. – Почему у меня такое ощущение, что все от меня что-то скрывают? Ты и папа, никто не хочет говорить о...

– Ты понятий не имеешь, о чем говоришь! – резко выдохнул он, округлив глаза. – Тобиас забрал тя, чтоб защитить. Лучшее решение этого дуралея!

Я скривилась, как от удара... дедуля часто наговаривал на моего мертвого отца. Отца, который никогда не навещал дочь, которая могла общаться с мертвыми... лишь его дух я искала в каждой комнате, куда заходила.

Я прикусила щеку изнутри и решила не заострять на этом внимание.

– Почему я «территория Священного Моря», Бенни? – повторила я, на этот раз более решительно – как взрослая.

Я поняла, что только так я смогу вытащить из этого человека хоть что-то.

– Эт неважно! – закричал он. – И знашь почему?

– Почему?

– Потому что да, ты Морган, но и Гримальди тоже! Моя кровь, моя внучка! – Дедуля наконец произнес это хоть с каплей понимания. Щеки и палец его задрожали. – Ты – ничья территория, лунный лучик!

Сквозь окно гостиной я увидела свой «Мини Купер», и внимание мое переключилось.

– Чо там? – взволнованно выпалил дедуля.

Я поднялась из-за маленького кухонного стола. Дедушка пошевелился, будто собирался последовать за мной, но мы оба знали, что он этого не хочет. Кроссворд оставался неразгаданным.

– Кажется, кто-то приехал.

Я прошла по гостиной и выглянула в окно. На подъездной дорожке стояла моя машина. Я, босая, сошла по ступеням. С востока, со стороны Атлантики, несло темные облака, в воздухе повисло обещание тумана и дождя. Близилась буря.

Я прищурилась, убрав волосы, чтобы те не закрывали обзор. «Мини Купер» замер на дорожке, а потом дверца наконец открылась. На гравий опустились ботинки, и мой взгляд прошелся по черным штанам и плащу. Густые черные волосы чуть развевались на ветру. Джулиан повернулся, и взгляд его серых дымчатых глаз поймал мой.

На моей подъездной дорожке оказался Джулиан Блэквелл.

Порыв ледяного воздуха пронзил меня, и я поплотнее запахнула кардиган, пытаясь прикрыть топик и голый живот.

– Ты что здесь забыл?

Стоило мне только произнести эти слова, и я почувствовала себя ужасно глупо. Он ведь просто возвращал мою тачку, которую сам же и починил.

Джулиан подошел ко мне: одна рука в кармане, вторая – с ключами. Глаза его так и буравили меня, но не отвлекались на одежду или окружение. Глаза в глаза, и никак иначе.

– Твои ключи, – оповестил он, протянув мне ключи, не опуская ледяного взгляда.

Я вытянула ладонь, и он бросил ключи на нее, не коснувшись моей кожи. Специально.

Несколько секунд мы просто дышали и молчали. Даже не шевелились.

А потом из-за открытой двери послышался далекий стук – будто бы стекло разбилось. Джулиан моргнул и наконец отвел взгляд.

Сердце пропустило удар, когда до меня дошло.

– Господи, дедуля!

Я побежала вверх по лестнице и вбежала в дом через входную дверь. Дедушка неподвижно лежал на кухонном полу, вокруг – осколки разбитой тарелки. С его лысеющей головы спала шляпа. Я округлила глаза. Грудь сжало паникой.

– Дедуль! – закричала я, подбегая поближе и падая на колени рядом с телом.

Глаза его были закрыты. Мои – горели. Он не двигался.

Что же мне делать, что делать, что делать... мысли рассыпались, сердце я будто бы оставила где-то снаружи... может, его унесло ветром?

Вдруг рядом появился Джулиан: он склонился над головой дедушки и прижал два пальца к его шее.

– Отойди от него! – заорала я, пихнув его в плечо. – Не трогай!

Джулиан схватил меня за запястье, и я замерла.

– Он все еще дышит, – спокойно произнес он чуть хрипло, так, словно его совсем не трогало произошедшее. – Я пройду вон туда и позвоню доктору.

Пальцы его все еще сжимали мое запястье. Глаза смотрели прямо в мои.

Джулиан всмотрелся в мой паникующий взгляд, а потом положил мою руку на шею дедули, приложил пальцы к пульсу.

– Чувствуешь? – Слабые удары дедушкиного сердца, да, я чувствовала их – и кивнула. По лицу текли слезы, губы дрожали. – Все с ним будет в порядке. Держи руку на пульсе.

Джулиан вскочил и исчез где-то позади меня, схватил телефон со стены.

– Я здесь, дедуль. Только не смей умирать, слышишь?

Слова переплетались со слезами. Я сделала пару вдохов, чтобы успокоить дыхание. Под тонкой кожей я все еще чувствовала чужой пульс.

– Это я виновата, – запричитала я, не представляя, к кому обращаюсь – к тому, кто услышит?

К духам, что следовали за мной, к дедуле, к Джулиану.

– Мне не стоило так напирать. Не нужно было тебя расстраивать. Прости, прости. – Слова скатывались с языка одно за другим.

Дедуля болел, а я его взбесила своими дурацкими вопросами.

– Это моя вина.

Дедуля моргнул и открыл глаза. С губ его сорвался стон. Я подползла поближе.

– Ты в порядке, – облегченно выдохнула я, когда он пришел в себя.

По щеке скользнула очередная слеза.

Дедуля зашевелился, и его ошарашенный взгляд заметался по комнате.

– Не двигайся, Бенни. Доктор скоро приедет, – раздался сзади голос Джулиана.

Доктор Морли довольно долго проверял показатели дедушки и его голову. Дедуля сидел в своем кресле и сердито пялился на Джулиана, который занял место у стойки.

Док достал изо рта дедушки термометр.

– Тридцать восемь. Лучше вам полежать. Будете так перенапрягаться, и лучше вам не станет.

Морли был удивительно высоким: больше двух метров, если выпрямится – самый высокий человек из всех, что я здесь увидела. Большой каркас костей. Его коленные чашечки и локти чуть выпирали, даже когда он распрямлялся. Слаксы его едва доходили до лодыжек, а рукава не дотягивали до запястий.

– Клоуны. У менья прост голова закружилась, – пробормотал дедуля. – Стока драмы.

– Прислушайся к нему, дедуль, хоть сейчас.

На улице выл ветер, в кухонное окно стучал дождь. Буря добралась до нас: небеса почернели, хотя сейчас был день. В доме замигал свет.

– Завтра, – доктор Морли поднялся во весь свой впечатляющий рост. – Приезжайте ко мне в офис, там осмотрим его получше. Там оборудование.

Он опустил взгляд на хмурящего брови дедулю.

– Если я могу помочь еще чем-то, то говорите, пока не слишком поздно.

Дедуля сжал губы в тонкую линию и молчал.

До тех пор, пока доктор Морли не ушел.

Стоило двери закрыться за ним, и дедулю прорвало.

– Князь конечностей – тот еще придурок!

– Дедуль!

– Мне пора, – пробормотал Джулиан.

– Тут ты прав, ага, – прорычал дедуля. – И ты, ты, Грешник. Держися подальше от моей внучки.

Джулиан оттолкнулся от стойки и прошел мимо меня.

Он с силой захлопнул дверь, и я вскочила на ноги и побежала за ним.

– Ты куда эт, лунный лучик? – позвал дедушка. – Держися подальше от энтих Грешников... и от Блэквелла... слышь? Глупая девчонка.

Я бежала быстро: распахнула входную дверь настежь и сбежала по ступеням прямо под дождем. Промокла насквозь. Еще и ветер бил со всех сторон.

Я заметила Джулиана на дорожке: он стоял, опустив голову.

– Эй, погоди!

Джулиан обернулся.

– Ты чего сюда приперлась? – закричал он сквозь дождь и пошел к крыльцу.

А я не могла отвести взгляда от цилиндрической подвески на его шее: она раскачивалась туда-сюда.

– Иди внутрь! – Он указал на дом позади меня.

Его густые черные волосы намокли и прилипли ко лбу.

– Ты что, пешком домой пойдешь? Нет, давай я тебя отвезу!

Ветер крепчал, грозясь сорвать с нас одежду, выдрать с корнем волосы. Дождь вгрызался в нас, пытался проникнуть под кожу. В такую погоду он домой не доберется.

Загремел гром: так сильно, что я почувствовала это костями. Я слизала капли дождя с губ и вышла на мокрую траву за Джулианом – он замер, словно статуя. Футболка под промокшим плащом прилипла к острым линиям торса. Вода падала с кончиков волос на глаза.

– Прошу, позволь мне тебя отвести. Должна же я тебе хоть чем-то отплатить.

Джулиан мотнул головой и сократил разделявшую нас дистанцию, поднес рот к самому моему уху. Завис на мгновение, и я могла слышать лишь его дыхание и порывы ледяного ветра.

– Лучше уж я пойду домой в такую погоду, чем позволю кому-то увидеть тебя со мной. – Его пустой взгляд поймал мой.

Дождь стекал по его длинным черным ресницам.

Я смотрела в серый шторм не мигая, пытаясь понять его слова.

Джулиан качнул головой, развернулся и пошел вниз по холму.

Дождь лился на меня. Я наблюдала, как Джулиан уходит.

8

Фэллон

Буря продлилась три дня. На четвертый жители города собрались на городской площади, чтобы расчистить последствия в соседних районах. Ветка с огромной березы у беседки пробила окно «Продуктов Хобба». Агата и остальные помогли владельцу ее убрать.

Мина раздавала кофе: в ее кафе не было электричества, как и в большей части города. Я работала вместе с Джоной и Мандей, но глазами искала Джулиана.

Я не видела его с тех пор, как буря началась. Не видела никого из Грешников: они не пришли помогать. Но с чего бы они должны это делать? Если вспомнить рассказанное Мандей и Фэйбл, то их не интересовало ничто и никто. Они были холодными созданиями, головорезами, Грешниками, которые прятались в лесах и выходили лишь по ночам.

Когда вновь подключили телефоны, я позвонила доктору Морли, заставила дедулю выйти из дома и залезть в «Мини Купер».

– Эт чо? Эт не машина, а катафалк для карликов, – прокомментировал дедуля, бормоча всю дорогу до офиса доктора Морли и разглядывая кнопки на консоли. – Я те покажу настоящую тачку, лунный лучик. Вот.

Он стукнул по приборной доске и продолжил.

– Эт игрушка. Ты ее хоть заправляешь, или подключаешь к электричеству? К розетке? Мы по пути заедем за мертвой Барби, да?

Доктор Морли сообщил, что у дедули случился небольшой сердечный приступ, и недостаток кровяного тока к мозгу вызвал обморок. Мы уехали от него с баночкой аспирина и инструкцией: свести стрессовые ситуации к минимуму. Что до вируса – тот, наконец, прошел.

Ночью Каспер орал у кровати, бродил туда-сюда. Но из сна посреди ночи меня вырвал вовсе не кот.

Я всегда чувствовала это даже с закрытыми глазами – то ускользающее мгновение, когда дух смотрит на тебя из теней. Его взгляд проникал под кожу. Мрачное затишье. В эти моменты я и понятия не имела, что ждет меня после того, как я открою глаза. Но я знала, что оно ждет. Ощущала костями. Душой.

Я всегда готовилась к худшему. Искривленное лицо, разорванная кожа, сшитая в середине лба и через весь глаз, увечье после автокатастрофы, вбитая пулей часть головы – самые ужасные смерти.

По лицу прокатился ветерок. Закололо кожу. Что бы это ни было, оно было здесь, со мной. Я больше не была одинока, и ленивый ужас забрался мне под кожу – как и всегда перед тем, как я давала понять духу, что я знаю, что он здесь. Тем духам, что меня находили.

Я открыла глаза. Двери балкона распахнулись и скрипели на ветру. Атлантика сливалась с ночным небом, неотличимая от бесконечной и темной его глубины. Дедушкины часы отбили время, и я задержала дыхание.

С балкона раздались детские смешки, и я тут же посмотрела туда.

Маленький мальчик с короткими темными волосами и в полосатой красно-белой рубашке появился за развевающимися занавесками. Его тихий голосок выманил меня из постели, и я уперлась обеими ногами в деревянные доски.

Он смеялся и ринулся вниз с балкона, прямо по лестнице.

Я отодвинула занавески и вышла на балкон. Волосы заскользили по плечам и водопадом спали по перилам – я посмотрела вниз.

Наши взгляды встретились, и я охнула.

Мальчику было не больше четырех лет. Или даже трех. Я провела пальцами по перилам и сошла вниз, не отрывая от духа взгляда. Он стоял внизу, сжимая кулаками край рубашки. У него была бледная, чуть ли не жемчужная кожа, под грустными карими глазами залегли глубокие тени.

Я сошла с последней ступеньки, и с его сухих губ сорвался еще один пронизывающий до костей смешок. Дух подпрыгнул на месте, а потом припустил вокруг дома, в сторону улицы. Я последовала за ним – прочь из района, через городскую площадь, к Северным лесам на другой стороне города... но не по собственной воле. То есть я шла за ним, потому что хотела, но меня не покидало чувство, что, если я этого не сделаю, мальчишка не оставит меня в покое.

Он прыгал, шел спиной вперед и скакал по пустым улицам под ночным небом. С каждым поворотом меня встречала кривая улыбка – просто детская игра. Он размахивал руками, пел, смеялся и тащил меня все дальше на территорию Северных лесов. Как мы оказались здесь так быстро?

Голубые сапожки, которые были ему велики, испачкались в грязи. Они тащились по асфальту, пока мы не добрались до кромки леса. Под моими босыми ногами зашуршали листья. Дух прибавил ходу, мелькая меж берез и перепрыгивая через упавшие ветки.

– Погоди! – полушепотом прокричала я, стараясь догнать его.

На мне была только пижама: короткие шорты и такой же короткий хлопковый топ. Температура упала до десяти градусов, и лес стонал в темноте: деревья тянули ветки, поднимались надо мной.

– Прах, прах... – звучал голос мальчика.

Я следовала за его игривым голосом все глубже, глубже и глубже в лес.

Пока не увидела привидение.

Я остановилась, пораженная.

На земле сидел полуголый Джулиан: голову он спрятал меж согнутых коленей и раскачивался вперед-назад. На идеальной коже темнела кровь. Вокруг были раскиданы мертвые вороны.

Я посмотрела на мальчика, который тут же начал исчезать: рука его лежала на плече Джулиана.

– Мы все. Упадем, – произнесло привидение и исчезло – словно выключили старый телевизор.

Хоп – и нет его.

Я провела рукой по шее и груди – и чтобы убедиться, что я все еще дышу, и чтобы попытаться прийти в себя. Джулиан поднял глаза, и его взгляд – два смертельных клинка – пронзил меня. И в тот момент я поняла, что не дышу. Легкие горели.

Под глазами Джулиана темнели круги. Пальцы дрожали, сжимая нож: он лежал, подогнув одно колено, и с острия стекала кровь.

– Смерть пришла, – прошептал он.

Маски на нем не было, и лицо его скрывали лишь тени леса.

– Она здесь, и я не могу ее остановить. Почему я не могу ее остановить?

– Джулиан? – прорвалось единственное слово сквозь паникующие вдохи.

Он медленно встал, но головы не поднял: с бедер свисали темные штаны. Грудь голая, ноги босые... он будто бы прирос к месту – еще одна бледная береза. Ветви соседних деревьев качались вместе с ним, закрывали его лицо, защищали. Любили человека, который был больше лесом, чем плотью.

Черное и красное закрыло все. Темно-малиновая кровь на его руках. Мертвые вороны, устилающие землю у его ног: свернутые шеи, сломанные крылья, клювы, безжизненные черные глаза-бусинки.

Взгляд Джулиана поймал мой. И в его глазах я не увидела света – лишь бездну, пустые комнаты, необитаемые планеты. Мертвую зону. И в тот момент я поняла. Чего бы он ни хотел, чего бы ни жаждал... оно превратило его в нечто чудовищное.

– Иди домой, – прошипел он так, словно ему было больно это говорить.

Его свободная рука сжалась на груди – там, где над шрамами висела серебряная подвеска. Над сердцем краснела кровь.

Призрак привел меня сюда, чтобы я это увидела... но зачем? Чтобы помочь ему? Чтобы стать его следующей жертвой? Все может быть. И все же вопреки всему я сделала шаг вперед.

– Джулиан... – повторила я, пытаясь достучаться до него, и что-то шевельнулось в глубине его глаз.

Жизнь, паника, страх, шальная мысль, недоумение – или нечто совсем иное. Я не уверена. Но он дрожал... почему он дрожал? Или вопрос получше... почему я не убегала?

Кар!

Очередное предупреждение от ворона: он хлопнул блестящими крыльями прямо на фоне луны и уселся на ветку над нами.

Глаза Джулиана, привлеченные его песней, тут же нашли ворона и пальцы сжались на клинке. Грудь заходила ходуном безо всякого ритма. Вокруг нас зашуршали листья – колыбельная Северных лесов. Она играла в такт биению моего сердца.

Кар, шурх, удар!

Я делала шаг за шагом. Волосы развевались вокруг меня. Я не поднимала рук. Хрустели под ногами кости, меж пальцев пробивалась свежая кровь, к пяткам липли перья.

До него оставалось всего несколько сантиметров. Пальцы дрожали: я протянула руку и коснулась предплечья Джулиана. Он был таким холодным на ощупь... и тут же дернулся. Его глаза посмотрели туда, где мои пальцы вели вниз по его руке, прямиком к ножу.

– Ты хочешь причинить мне вред? – Я закусила губу, чтобы не ответить самой.

Дикий взгляд Джулиана нашел мой, его брови нахмурились.

– Что? – Взгляд его смягчился. – Нет.

Он произнес это так, словно удивлялся, зачем ему вообще убеждать меня в такой простой вещи.

Я выдохнула через нос. Нож упал в горку трупов.

Джулиан перестал дрожать. Ворон каркнул где-то над нами, и парень зажмурился. Я прижалась рукой к его груди, и он тут же распахнул глаза. И накрыл мою руку своей.

– Вороны не оставляли меня в покое, – прошипел он сквозь зубы. – Почему они не хотят оставить меня в покое?

Деревья двигались вместе с ним, закрывали лицо тенями. Я стояла так близко, но все еще не видела ничего, кроме тьмы и дыма и его глаз.

Я подняла его окровавленную руку и приложила ее к своей шее – скользкие холодные пальцы коснулись моего пульса. Совсем как тогда, когда он успокаивал меня дома у дедули. Я знала, как успокоить кого-то в подобной ужасной ситуации, лишь благодаря ему. Джулиан чуть расслабился, дыхание его выровнялось.

Он сжал пальцы на моей шее: большой палец оказался под подбородком. Я закрыла глаза. Он притянул меня ближе. Холодное дыхание обдало губы. Они задрожали.

Джулиан прижался лбом к моему лбу.

– Не смотри на меня, – прошептал он прямо мне в рот и приложил ладонь к моей щеке.

Губы его были совсем близко к моим.

– Что бы ты ни делала, не смотри на меня.

И стоило ему это произнести, как я тут же открыла глаза.

Из легких выбило весь кислород, и меня поглотила тьма. Ужас объял меня, резанул по зажившим, но так и не исчезнувшим ранам. Из горла вырвался крик: я пыталась выбраться из вдруг окруживших меня стен.

– Джулиан!

Колодец.

Я больше не была в лесу.

Джулиан исчез.

Я в панике огляделась.

В ловушке, в ловушке, в ловушке.

Ладони ударились о кирпич. Меня окружал только он. Внутри взорвалась паника, и я яростно заскребла по стенам. Полная луна сияла сквозь небольшое окошко наверху. Вода доставала до колен. Я продолжала царапаться и скрести по стенам, пыталась выбраться наружу. Сломала ногти. Зарыдала. Сорвала горло от криков. Пальцы кровоточили. Но я должна была выбраться.

– ПОМОГИ МНЕ!

Зубы застучали, конечности задергались. Все мое существо отчаянно жаждало лишь выбраться из горячего колодца в ужасающую жару летней ночи.

– Джулиан! – закричала я снова.

Горло горело огнем. В него будто кинули куски стекла.

– ...срочное собрание администрации состоится в восемь утра. Как и всегда, присутствовать могут все. Кроме тебя, Джаспер Эбботт. Тебе рады не будут. – Фредди усмехнулся и продолжил. – И это были «Пустые Заголовки» с Фредди Смертеутромом. Давайте начнем четверг с хорошей музыки. И помните, ведьмы, никто не в безопасности после трех утра...

Я проснулась в постели, дрожащая от ужаса. Кожу покрывал холодный пот. Во сне я сбросила простынь на пол. Над синей водой рассвет поднимался и расплывался по небу.

Каспер прыгнул на кровать с гардеробного шкафа и лег рядом с моим бедром.

Я упала на подушку.

– Это всего лишь сон, – принялась убеждать себя я, приложив руку к бешено бьющемуся сердцу. – Всего лишь сон.

9

Фэллон

Администрация, самое большое здание на городской площади, стояло сразу позади беседки. Белые колонны, черные ставни-жалюзи... изогнутая дверь сбоку от главного входа вела в большой зал, где перед подиумом расположились ряды раскладных стульев.

Жители города один за другим заполняли зал: как знакомые лица, вроде Мины Мэй, доктора Морли, Агаты Блэквелл, так и те, кого я не знала или видела лишь на улице.

Джона пояснил, что я тоже обязана бывать здесь по понедельникам. Мы втроем уселись с краю центрального ряда. Под низкими потолками зазвучали разговоры. Я повернулась: Грешники Лощины стояли у задней стены, скрестив руки.

Джулиан смотрел вперед, но стоило мне посмотреть на него, и вены на его руках вздулись. Под моим взглядом он едва мог сосредоточиться.

Стоило мне закрывать глаза, и я вспоминала тот сон. Призрак... Джулиан. Цвет черного льда и смородины... Джулиан. Предзнаменования смерти и деревья... Джулиан. Кровь и черные крылья, что липли к коже в темноте жуткого леса... и Джулиан, Джулиан, Джулиан.

Оно казалось таким реальным, насколько реальным могут быть сны... насколько все может быть реальным во сне. Стоило этой чепухе проявиться в голове, и она вдруг обрела смысл.

Я все еще чувствовала холодные прикосновения пальцев к шее, его дыхание на своих губах и невероятный ужас, который вырвал меня из его объятий.

Остановиться я не могла, как и избавить себя от этих воспоминаний. Теперь в моем зловредном воображении жил Джулиан – и даже не знал об этом. Что бы ни появилось в моей голове, я прошла этот путь вместе с ним.

Раздался удар молотка – бам! Что тут же привлекло внимание. На трибуне стоял старик: его коричневый парик был идеально зачесан набок.

– Мы начинаем! – возвестил он с ослепляющим авторитетом.

Разговоры стихли.

– Это собрание пройдет со всем уважением. Я не потерплю повторения прошлого месяца.

Джона прошептал мне на ухо:

– Это Августин Прюэтт, один из четверых членов Совета, что управляет городом. Считай, они тут закон.

Я кивнула, не отводя взгляда от мистера Прюэтта: тот продолжал.

Он говорил о предстоящих праздниках, о новостях Плачущей Лощины, о последствиях шторма.

В зале раздавались стоны, охи и ахи: люди реагировали на каждое его слово, соглашаясь или споря. Старик держался очень прямо в своем вязаном жилете поверх синего блейзера. Он был приятным на вид, и в уголках его глаз и рта разбегались морщинки.

Рядом с мистером Прюэттом стояла Агата Блэквелл. Чуть подальше стояла женщина, которую я никогда прежде не видела, и мужчина в белой пластиковой маске мима. На его худые плечи падали светлые волосы.

– Кто это? – прошептала я Джоне, кивнув в сторону странного создания рядом с мистером Прюэттом.

– Кларенс Гуди. Он тоже в Совете, вместе с Агатой Блэквелл и Виолой Кантини.

Разговоры сменились обсуждением мелких проблем жителей. Со своего места встал хозяин продуктового магазина – его вызвал мистер Прюэтт.

– Что будем делать с моим окошком? – Он яростно потряс кулаком. – Пусть платит город! Буря пробила мне окошко и четверть всего промочила! Чо будете делать с этим, Прюэтт?

Плечи Джоны затряслись в беззвучном смехе.

– Гус Хобб – тот еще скряга. Всегда требует от города денег. Рынок ведь такая необходимая вещь.

Он снова усмехнулся. Жители города в основном потеряли интерес к спору, закатив глаза и оглядываясь друг на друга.

– Присядь, Гус, – раздраженно протянул мистер Прюэтт. – Мне стоит напомнить тебе о том, что ты уже две луны не платил городской сбор? Ты сам оплатишь и налоги, и разбитое окно. А до тех пор рынок будет закрыт. Грузовик, что приедет на этой неделе, оставим в восточном крыле, и город покроет стоимость еды... но и то, что жители купят, вернется в фонд. Вот мой тебе совет, Гус: возьми себя в руки, или с грузовиком мы будем поступать так каждый раз.

Гус покраснел.

– Но вы не можете!

Прюэтт его проигнорировал.

– Если все согласны, скажите «да»!

Жители города откликнулись громкими «да» – с улыбками и парочкой смешков.

– Следующий вопрос на повестке дня, – произнес Прюэтт.

А Гус, хромая, вышел из здания. Он бормотал пустые угрозы себе под нос.

– На побережье был Грешник! – прокричала сидящая позади меня женщина. – Один из них вечно ошивается у скал рано утром.

Джулиан.

Я повернулась: одна из соседок дедули наставила палец на стоящих позади Грешников. Те даже не пошевелились. Им было все равно, особенно Джулиану.

Августин Прюэтт отошел в сторонку и позволил выйти на трибуну мистеру Гуди – высокому мужчине в выкрашенной белым маске.

– Который? – спросил он низким, словно у бас-гитары, голосом.

– Не знаю я, который, черт побери! Они все одинаковые!

– Если не знаете, кто это был, то уверены ли вы, безо всякого сомнения, что это вообще был Грешник? Может, это был сын Августина, Кейн... – Мистер Прюэтт сделал шаг вперед, но мистер Гуди остановил его рукой. – Или Долорес Клейборн^[6], или Джаспер Эбботт, или таинственный Фредди Смертеутром?

Люди рассмеялись от его нелепых предположений.

– Ирен, вы ведь знаете, что если не можете назвать виновника, то я ничего не могу сделать.

– И как же я должна его узнать? – тут же отозвалась Ирен. – Северный лес были на нашем побережье! В этом я уверена!

Жители городка огляделись – затишье перед бурей.

– Может, в следующий раз он придет на восток, чтобы проклясть это место. Или забрать женщин из нашего ковена – как та северная ведьма Фрейя забрала Тобиаса. НАШЕГО ВЕРХОВНОГО ЖРЕЦА! – выплюнула Ирен сквозь сжатые зубы, и толпа закивала, соглашаясь.

Внутри все сжалось. Я в панике огляделась.

– Они идут! Они в отчаянии, и у нас есть причины для беспокойства! Они будут лишь забирать, забирать и забирать, словно голодные волки Каллы! – Женщина обвела бешеными от ярости глазами зал, будто предупреждая людей. – Запомните мои слова, будет хаос! Порядок рассыплется, и щит падет. Мы все обречены!

Голос ее звенел под потолком и наполнял людей тревогой. Больше половины жителей города подпитались ее огнем, начали выкрикивать свои теории: бензин и спички. Ковен Северного леса молчал и не двигался, будто все эти угрозы их не касались.

– Сядь, Ирен! – закричал мистер Гуди и застучал молотком, чтобы успокоить толпу. – К порядку!

Его светлые волосы закачались. Никто его не послушал.

Половина зала поднялась и принялась обвинительно тыкать пальцами: на Грешников Лощины, на людей по левую часть комнаты. Но ковен Северного леса не реагировал, лица их были пусты.

Стоило ей только упомянуть моих родителей, и мысли о них заполонили мой мозг. Я не могла думать, не могла сосредоточиться. Могла лишь оглядываться, замечая в глазах одних людей страх, а других – пустоту.

– Это был я, – проревел голос Джулиана на всю комнату.

Он сделал шаг вперед. Зал затих. Жители городка опустили руки в удивлении. Остальные Грешники так и смотрели вперед, будто ничего не случилось, а Джулиан обратил все свое внимание на Ирен.

– Будьте уверены, нам не нужны ваши женщины, – без выражения произнес он, на мгновение скосив взгляд на меня, а потом снова посмотрев на Ирен. – Мы верны своим. Океан глубок и широк, он взывает ко мне, и я слушаю.

– Врешь, чудовище! – выплюнула Ирен.

На сцену выпрыгнул Кейн, одетый так, словно пришел в церковь.

– Джулиан Блэквелл пришел за Фэллон Морган, – добавил он. – И использовал свою тень против меня, когда я вмешался.

По залу разбежались шепотки, и все посмотрели на меня.

Сердце стучало в ушах.

Я посмотрела на Джулиана. Да что в этом такого?

Джулиан не пошевелился.

Августин Прюэтт, отец Кейна, подошел к мистеру Гуди и нахмурился.

– Это правда? – спросил он, переводя взгляд с Джулиана на меня.

– Я... я... – Слова мои потонули в разговорах.

Все смотрели на меня.

– Говорите, что хотите, но обвинение слабоватое, – ядовито фыркнул Джулиан. – Эта девица ведь плоскоземелица, нет?

Кейн зарычал, но Джулиан продолжил:

– Да и какой смысл желать Морган? Если хотите знать, Северным лесам не чужда мораль, и я – чудовище – обладаю вкусом. Девчонка эта не стоит внимания и времени Северного леса. И да, я виновен в рыцарстве. Не смог смотреть на то, как бедная девчонка падает на пол... пока эго Кейна тянет его вниз.

Его слова ножом полоснули по тем местам, которых я прежде не чувствовала. Боль, отличная от всего остального. Почему мне так больно?

Кейн резко вышел вперед.

– Ты...

– Мистер Гуди, – прервал его Джулиан. – Не нужно сеять панику из-за простого недопонимания. Давайте вернемся к более важным делам, вроде еды, которую придется распределять до приезда грузовика на следующей неделе.

– Согласен, – решил мистер Гуди и ударил молотком по трибуне, закрывая вопрос.

Мистер Прюэтт покачал головой – ему явно не понравилось, как обошлись с этой проблемой. Но через пару мгновений он распрямил плечи и проглотил все терзающие его мысли.

– Собрание объявляю закрытым.

Люди явно не были довольны тем, как все закончилось. Я осталась сидеть на месте, пока они поднимались рядом со мной и толкались по дороге к выходу.

Сегодня я узнала две вещи. Первая: после этого сна я не могла быть рядом с Джулианом. Я увидела его таким ранимым и открытым, но он все еще оставался темной душой, контролирующей темный лес и темные силы, его населявшие. Но сегодняшний Джулиан был совсем другим: замкнутым и неприступным. Вторая: отец был высшим жрецом Священного моря, и поколение постарше очень о нем пеклось. Уважало его когда-то давным-давно. В те времена, когда меня еще не существовало. А моя мать... что было такого ужасного в ее любви к моему отцу? Почему все ее ненавидели?

Отец редко о ней говорил. Он вообще редко бывал дома, чтобы со мной говорить.

Он был красивым мужчиной с итальянским носом, блестящими черными волосами и яркими синими глазами. Когда он бывал дома, то проводил большую часть времени в гараже, возясь с моделями аэропланов. Почти каждый день он получал кучу коробок для своего хобби. Мы с Мариеттой оставляли их у гаражной двери, и они месяцами ждали возвращения отца – как и я. А когда он возвращался, то исчезал на еще более долгое время.

Как только отец заканчивал с моделью, мы с ним выходили в поле. Только там мы проводили время вместе, лишь вдвоем, – высокая трава щекотала мне ноги. Деревьев там не было, и людей тоже: только земля на километры вокруг и чистые техасские небеса. Мы запускали самолеты до самого заката, а иногда и дольше. Отец не болтал, держал рот на замке. Его словно совсем не было рядом, но когда дело касалось самолетов, он вдруг проявлялся: лишь тогда я видела в нем хоть искру жизни. В другое время его запирали в клетку далекие воспоминания, мысли блуждали далеко-далеко. Там, где меня не было.

Изредка он приходил ко мне по ночам: от него пахло опилками и моторным маслом. Он садился на край кровати и тогда говорил о Фрейе, моей матери. Он убирал прядки с моего лба и плакал, извиняясь за собственные страдания. Он говорил, что сам виноват в том, что не мог из них выбраться. Что жизнь без любимой была невыносимой и походила на медленную смерть, полную боли... но ему нужно было держаться, потому что он обещал.

Из ступора меня вытащила Мандей:

– Джона отпустил нас до конца дня, но приказал следить за биперами. Пошли по магазинам?

Я оглядела комнату. Джона уже ушел. И Джулиан тоже. В зале осталось совсем мало людей: парочка из них сплетничала у дверей.

– Эй, Фэллон. – Мандей щелкнула пальцами перед моими глазами и поймала мой взгляд. – День Вызова Суевериям, помнишь? Осталось недели три. Если задержимся, то все уже раскупят.

– Мне сначала надо проверить, как там Бенни. – Мне не хотелось оставлять его одного – почти так же сильно, как Бенни бесило то, что я рядом.

Но если что-то случится, а меня не окажется рядом... не знаю, смогу ли себя простить.

– Ага, ладно. – Мандей кивнула. – Сгоняй к нему, а потом приезжай к беседке через полчасика. Я тебя дождусь.

Стояло позднее утро, и дедуля дремал: на столике у кровати лежал решенный кроссворд, и стояла пустая кружка из-под кофе. Солнце поднялось высоко, свет падал на его морщинистое лицо. Я закрыла занавески и повернулась, чтобы прибрать со стола.

– Оставь, ну, – пробормотал он, едва дыша.

– Ты голоден?

В холодильнике еще оставался суп, что после бури притащила Мина: до нее дошли слухи, что к нам приезжал доктор Морли.

– Могу разогреть рыбную похлебку.

Календарь лунных фаз в газете был так сильно обведен карандашом, что тот прорвал газету.

– Если б я хотел похлебки, думашь, я бы не встал уж? – возразил дедушка. – Не хочу я чертову похлебку, лунный лучик.

Я прикусила щеку с внутренней стороны и убрала со стола, прихватив газету. В одну руку я взяла чашку из-под кофе, в другую – салфетки. Дошла до двери и обернулась.

– Знаешь, Бенни, я ведь не прошу многого. Я приехала сюда издалека лишь для того, чтобы позаботиться о тебе. Безо всяких вопросов. Мог бы хотя бы отнестись ко мне с уважением.

– Не знаю, скока еще повторять раз, я тебя не звал. Не нужна ты мне здеся! – Глаза его похолодели.

Сердце колотилось в груди. Глаза закололо будто бы тысячами иголок. Но я не стану плакать перед дедушкой – хватит с него стресса. И вместо этого я прикрыла дверь, прислонилась к ней спиной и попыталась сдержать рвущееся наружу цунами.

Пустая кружка в руке затряслась. Я опустила взгляд и заставила руку замереть. Успокойся, успокойся, успокойся...

Пусть дедушка продолжает напоминать мне о том, что я ему не нужна... я должна напоминать себе о том, что больше у него никого из семьи не осталось. Я знала, что, несмотря на его жестокость, он был мне рад. Почему же он тогда не мог этого признать?

Я поставила кружку в раковину и подошла к подоконнику, чтобы закинуть на стопку скопившихся там газету новую... и тут заметила обведенную дату.

Две полных луны в октябре

С первого числа

Судя по тому, как идет год, ждите октябрь, наполненный магией, убийствами и безумием. Полные луны могут проявить сочувствие, проклясть или открыть давно зарытую правду.

10

Фэллон

Бутик «Ох, божечки!» располагался в восточной части городской площади. В «Вуду» мы с Фэйбл легко сошлись, но с остальными сестрами особо пообщаться не удалось.

Все трое были почти погодками: разница в год-два. Они были прекрасными и очаровательными – но каждая в своем стиле.

Иви была самой старшей: с черными, словно угли, волосами до плеч. Фэйбл – самая младшая, со светлой кожей и каштановыми волосами, которые доставали ей до груди. У Адоры – средней – волосы были цвета меда. Кожа у нее была загорелая, и она показалась мне самой неприступной.

Блестящий пол разрисовали фиолетовыми, синими и черными галактиками, а стены и потолок оставались белыми. Одежда висела здесь на серебристых проводах, растянутых по стенам. На круглых столах лежали обувь, маски и украшения.

Шаги мои эхом разносились по помещению.

– Какой потрясающий пол.

– В самом деле, да? – выдохнула Адора, прижав руки к груди. – Фэйбл с комплиментами не особо дружит, но она отличная художница!

Адора чмокнула кончики своих пальцев.

Фэйбл закатила глаза: она стояла за прилавком, отрабатывала смену.

– Я просто не особо знаю, что на них отвечать, – поправила она. – Не то чтобы я с ними не дружу.

– А что вообще люди носят в День Вызова Суевериям?

– Зависит от того, собираешься ли ты бросать вызов или нет. Если собираешься, то надеваешь маску, чтобы Вселенная тебя не увидела, – пояснила Мандей.

Она держала перед собой на вытянутых руках черную кожаную куртку с шипами на плечах и критично ее рассматривала, склонив голову. Изо рта ее торчала палочка от леденца.

– Если не бросаешь, то просто напиваешься и не связываешься с суевериями. Но люди в масках смогут над тобой подшучивать, попытаются склонить на свою сторону.

– Я точно в маске пойду, – добавила Фэйбл. – Не хочу повторять прошлый год.

– О, в прошлом году чудесно получилось. – Иви рассмеялась. – Помните?

Она повернулась к Адоре: темные волосы ударили ее по щеке, словно буря. Адора, задумавшись, кивнула: она держала в руках очередную рубашку. Мой взгляд пока ни за что не зацепился.

– Значит, нужно заставить людей без масок бросать вызов суевериям. Фэйбл... – Она попыталась успокоиться. – К концу праздника Фэйбл так напилась, что произнесла тост с водой вместо алкоголя. Я подменила ее стакан. Но самое худшее... это был безумный Джаспер Эбботт.

Мандей, Адора и Иви громко расхохотались.

Но Фэйбл молчала.

– Прости, Джаспер. Это не я. Я не хотела. – Иви насмешливо изобразила Фэйбл.

– И посмотри, что с ним стало. – Фэйбл подняла палец в воздух.

– Ой, прекрати. Он ведь все еще жив, – добавила Адора.

– Не догоняю.

– Если поднять тост с водой в сторону человека – это как смерти ему пожелать, – пояснила Мандей. – Так что лучше надень маску. Лучше уж так, чтобы никто не прикапывался.

Она схватила с центра стола греческую маску и протянула ее мне.

– Эта тебе подойдет.

Она была серебристой: по краям и вокруг глаз бежали бусинки.

– Похоже, тогда буду в маске.

Если бы год назад я сказала себе, что приеду в Плачущую Лощину, чтобы ухаживать за больным дедушкой, и надену на День Вызова Суевериям маску, то ни за что бы себе не поверила.

– О, крутяк! – выдохнула Адора и дьявольски улыбнулась.

Ее длинные светлые волосы упали на одно плечо: она поднесла одежду к себе, приложив к другой руке.

– И у меня есть подходящее платье.

Адора ждала у занавески в примерочной. Я посмотрела на себя в зеркало: черное кожаное платье будто стало моей второй кожей. Щедрый вырез до середины бедра, прикрытые плечи... я бы могла такое надеть, но не на фестиваль в крошечном городке. Я повернулась, чтобы застегнуть молнию на спине.

– А это не слишком? – прокричала я из кабинки.

Адора отодвинула занавеску в сторону и снова закрыла ее за собой. Она подошла к зеркалу позади меня, убрала белые волосы с одного плеча и перекинула их на другое: те водопадом упали до самого пояса.

Начала застегивать молнию.

– Знаешь, Фэллон, – начала Адора, глядя на меня в зеркало своими зелеными глазами. – Мне кажется, от тебя добра не жди. Особенно в этом платье.

Но она не улыбалась. Не шутила. Молния медленно скользила по моей спине. Адора дышала мне в шею.

– Едва ли, – попыталась выдохнуть я.

Мне хотелось сказать что-то еще, но воздух в комнате будто бы сгустился. Его стало слишком мало для нас обеих. Дышать нечем. Я сжала губы. Красные ногти Адоры провели по моей руке.

Ее недовольные губы тронула слабая, будто бы недоумевающая улыбка.

– Пусть мне это и не нравится, но ты должна стать одной из нас.

Я сглотнула.

– Почему тебе это не нравится?

Она ведь меня совсем не знала. Из всех сестер Салливан лишь Фэйбл хоть как-то старалась со мной общаться. Адора до сегодняшнего дня вообще со мной не разговаривала.

– Потому что с Кейном должна была остаться я.

– Но я ведь не в его вкусе. Он сам так сказал, – я повернулась к Адоре. – Так что можешь не беспокоиться.

Разве это состязание? Адора так прекрасна. К тому же все мои мысли поглотил Джулиан Блэквелл.

Я не могла перестать думать о том сне. Он казался таким реальным... чересчур реальным. И сегодня я собиралась вернуться в Северный лес, чтобы проверить это.

Пальцы Адоры впились мне в бедра, подтянули поближе: она прижалась грудью к моей спине.

– Это неважно. Он выберет тебя. Я только прошу тебя: не флиртуйте рядом со мной. Не хочу этого видеть.

Голос ее был ледяным, словно айсберг... но все же таял под напором эмоций. На лице Адоры я видела то же, что видела на лицах многих призраков: разбитое сердце.

– Адора, ты не так меня поняла, – попыталась возразить я.

Как она могла подумать, что я походила на девушку, которую мог желать хоть какой-то мужчина?

– Нет, милая. Это ты не так поняла нас.

И с этими словами Адора исчезла за занавеской, оставив меня в примерочной одну.

Я дождалась, пока дедуля заснет с «Историей Лиззи» Стивена Кинга на коленях.

На часах четверть после полуночи. Я тихонько прикрыла за собой дверь, дошла до гаража и выкатила на улицу скутер. Мне не хотелось будить дедушку.

Если нутро меня не подводило, то мертвые птицы все еще должны были лежать где-то в лесу – это и будет доказательством того, что мне все это не приснилось. Я не успокоюсь, пока не узнаю наверняка.

На улицах сновали люди, все магазины открыты. Уличные фонари освещали городскую площадь тусклым желтым светом. Дети играли в траве, и какие-то старшеклассники заняли беседку и проводили меня взглядами.

Сквозь ромбовидное окно кафе «Бин» я заметила сестер Салливан и Мандей: они с какими-то парнями из ковена сидели за столом, смеялись, что-то пили и... просто существовали. На своем месте.

Я припарковалась у похоронного дома и зашла в лес, отчаянно жаждая получить ответы. Доказать, что я не сошла с ума.

Лес вдруг накрыла неестественная, жуткая тишина. Меж деревьев лениво ползли тени, следуя за ветром. Листья и хвоя хрустели под моими ногами с каждым шагом. Дорогу мне освещали лишь созвездия. Я прошла всего ничего, но чем глубже в лес заходила, тем темнее становилось.

Уханье совы поднялось к верхушкам деревьев и прокатилось по моей коже, но я упрямо продолжала идти. Я думала, что запросто смогу отыскать обратную дорогу, недооценив окружающий меня кошмар. Я вдохнула холодный воздух и ускорила шаг.

Вдалеке появилось оранжевое свечение. Чем ближе я подходила, тем отчетливее слышала голоса парней: четверо сидели у костра рядом с хижиной. Я опустилась за дерево, надеясь, что меня не увидят.

– ...и, когда ты сказал, что у тебя есть вкус, я чуть не сдох, Джулс, – рассмеялся один.

– Морган прав, – произнес второй. – Если тебе чумные нравятся...

– Мог бы разложить ее на столе и вдохнуть все это чудачество.

Чудачество.

Сердце ухнуло вниз.

– Вдохнуть? Я бы ее и палкой не тронул.

В ночи раскатился смех.

Большего я знать не хотела, но застряла тут. Сделала аккуратный шаг назад и наступила на ветку: где-то взлетела птица. В лесу что-то шевельнулось. Я задержала дыхание.

Четыре Грешника повскакивали со стульев и начали всматриваться в темноту – туда, где стояла я. Я спряталась за дерево так, чтобы ни ноги, ни руки не выглядывали.

– Кто там? – крикнул один.

– Видел что-то, Джулс?

– Пойду проверю.

Это мой шанс. Я могу сбежать прямо сейчас – они вряд ли меня догонят. Но я не могла пошевелиться: будто примерзла к этому дереву. Я умоляла собственные ноги сделать хоть что-то, но ничего не получалось. Откинув голову на ствол дерева и прикусив губу, я медленно задышала через нос. Тишина. Шаги. Я упустила свой шанс: если побегу сейчас, то меня тут же схватят и повалят на землю.

Кто-то приближался. Сердце колотилось как бешеное. Каждый шаг по сырой земле – как плохое предзнаменование. А потом Грешник прошел мимо меня: на нем были черные штаны и черный плащ. Его черные волосы торчали во все стороны, будто он только что вылез из кровати.

Это был Джулиан. Он застыл на мгновение, выпрямившись. Я наблюдала за тем, как двигаются под плащом его лопатки, как еле заметно наклоняется голова – он прислушивался к зашитым в деревья тайнам.

– Ну что там? – крикнули откуда-то позади меня.

Джулиан повернулся и тут же увидел меня.

На мгновение мы замерли. Его пустой взгляд поймал мой испуганный. А потом в его глазах появилось то, чего я не смогла узнать. Нечто знакомое и бесстрашное.

Он прижал указательный палец к маске – мол, тихо – и подошел поближе. Кончики его ботинок теперь касались моих оксфордов.

– Ничего! – крикнул он в ответ, а потом прошептал, обращаясь ко мне: – Тебе здесь находиться нельзя.

– Прошлая ночь в самом деле случилась? – взмолилась я тихонько.

Я должна была узнать.

– Скажи, что все было по-настоящему. Скажи, что я не спятила.

– Ты спятила. – Джулиан прищурился. – Вот, теперь ты знаешь. Уходи.

Он сделал шаг назад, и меня словно ножом полоснуло. Я затрясла головой. В этом не было никакого смысла. Если Джулиан прав, и все это сон... он не стал бы меня прятать. Не стал бы врать своим друзьям.

Я схватила его за руку.

И Джулиан замер.

Прошло несколько мгновений. Он опустил голову.

– Прошу. Джулиан. Не ври мне.

Его большой палец коснулся моей кожи. Он сжал пальцы сильнее, и тишина за несколько рваных вдохов слепила нас воедино. А потом Джулиан повернулся и подвел меня обратно к дереву. Схватил меня за шею и запрокинул голову назад.

Дернулось его адамово яблоко. Он всматривался в меня, а я не могла пошевелиться.

– Я приду к тебе, но ты не должна никому об этом рассказывать, – прошептал он.

Я кивнула. Взгляд Джулиана метнулся к остальным, а потом снова поймал мои глаза.

И он отпустил меня, исчезнув в лесу и оставив меня одну с колотящимся сердцем.

– Погнали в «Вуду», – позвал он парней.

Так он хотел помочь мне выйти из леса незамеченной.

Костер мгновенно погас, забрав с собой тепло и свет.

Я подождала, пока не растворятся вдали их голоса, а потом пошла через лес.

Не помню, сколько я бежала меж деревьев, перепрыгивая через корни... я не разбирала дороги. Каждый поворот казался похожим на предыдущий. Я бегала кругами? Лес вокруг меня менялся. Дразнил меня. Ноги горели, но мысли о Джулиане не давали остановиться.

«Я приду к тебе», – пообещал он.

Я споткнулась о корень и упала лицом вниз на землю. Что-то треснуло подо мной.

Засохшая кровь, нежные на ощупь крылья, фрагменты костей... все это усеивало лесную подстилку. В горле застрял крик: я вскочила на ноги, бешено сбрасывая с рук, с волос, с ног останки смерти и ее запах.

Я осмотрела воронье кладбище. Глаза птиц побелели, словно от катаракты. Их тела были разорваны на клочки и раскиданы вокруг.

Значит, мне не приснилось.

Джулиан убил их всех. Его взгляд был таким диким, таким отчаянным... я чувствовала его пульс, его кровь и как его губы подались вперед, к моим, и темную воронку его лица...

Ужас.

Все это случилось на самом деле, и воспоминания вдруг ясно вспыхнули перед глазами.

«Смерть идет, – сказал он, и его голос преследовал меня до самого выхода из леса. – И я не могу ее остановить».

11

Фэллон

Несколько часов я расхаживала по спальне: ночной ветерок холодил щеки, волнуя и без того расшатанные нервы. Я присела на край кровати, поговорила с Каспером, достала из сумки журнал, попыталась почитать, успокоиться, но у меня не получилось. Через несколько часов взойдет солнце, а Джулиана так и нет.

Каспер развалился у изножья кровати и наблюдал, как я расхаживаю по комнате. Дощатый пол скрипел под моими босыми ногами.

Один зеленый глаз и один голубой неотрывно следили за каждым моим движением – Каспер внимательно прислушивался, навострив уши.

– Это случилось на самом деле, – вздохнула я, а затем села рядом с котом и запустила пальцы в его мягкую белую шерстку. – Если бы это был сон... все было бы куда проще.

Каспер мужественно мяукнул – насколько это могло получиться у кота, конечно, – а затем выгнул спину, прижимаясь к моей ладони.

– Не было бы, – произнес чей-то голос, и я резко повернулась на звук.

Сквозь тонкие занавески я увидела Джулиана: он стоял на моем балконе, чуть в стороне от перил, и смотрел на океан. Лунный свет обволакивал его, но парень не отбрасывал тени.

– Ты ведь видела: я убил всех этих птиц. И ты все равно вернулась в лес, чтобы найти меня.

Он повернулся, и сквозь ночные тени я почувствовала на себе взгляд холодных серебристых глаз.

– Как я и сказал – сумасшедшая.

Мышцы вздрогнули от прилива адреналина. И Каспер запрыгнул с кровати на свое любимое место на шкафу. Джулиан подошел поближе, и в горле пересохло. Меня охватило головокружительное желание: оно прокатилось от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног.

Я прокашлялась.

– Я должна была убедиться, что все это было реальным.

Джулиан нависал надо мной. Позади него сквозь открытые французские двери виднелось ночное небо. Мои ладони вспотели – так крепко я вцепилась в край матраса.

– Ты кому-нибудь рассказала о том, что видела? О том, что я сделал?

Я видела лишь его глаза – сквозь щели на маске.

– Нет, я бы ни за что! – отрезала я, и мои плечи поникли. – Но что же произошло между нами прошлой ночью? Почему ты убил тех птиц?

У меня накопилось так много вопросов.

В комнате вновь воцарилась тишина. Я начала терять терпение, но стоило мне только открыть рот, чтобы заговорить, как Джулиан скрестил руки на груди. Он посмотрел на меня пустыми глазами: на фоне густых черных ресниц они казались еще светлее.

– Я сорвался, – выпалил он, вспоминая, хотя его взгляд оставался отстраненным. – Сколько бы я ни...

Он замолчал на полуслове, покачал головой и продолжил:

– Их все больше, и они поют, они преследуют меня. И нет этому конца. Становится только хуже.

– Вороны – это что-то вроде предзнаменования смерти? – спросила я, вспомнив историю Мариетты о воронах, черных жуках и белых мотыльках. О предвестниках судьбы.

Джулиан мрачно кивнул.

В голове возник еще один вопрос. От одной только мысли об этом заныло в груди. Почему? Я прикусила нижнюю губу, но слова все равно вырвались, хоть я и старалась их удержать. Я должна была узнать.

– Ты умрешь?

Джулиан нахмурил брови.

– Ты видишь, как я убиваю птиц из-за того, что они знаменуют собой смерть, и спрашиваешь, не я ли умираю?

– Что это вообще значит? – Я почувствовала, как разгоряченная плоть превращается в кусок льда, словно вся кровь ушла из ног. Я попыталась подавить панику. – Тогда... Бенни? Или я?

– Да, однажды. Мы все медленно умираем. – Джулиан был резок, словно удар под дых.

Он провел рукой по своим черным волосам – должно быть, заметил ужас на моем лице.

– Я не знаю, чья эта смерть, – наконец признался Джулиан, затем оглянулся через плечо и заерзал на месте, прежде чем снова перевести взгляд на меня. – Да и какая разница. Я пришел сюда не поэтому.

– Тогда зачем ты здесь?

Джулиан не торопился с ответом. Я будто бы видела, как проносятся в его голове слова, прямо сквозь глаза в щелях маски.

– Я не люблю строить предположения, пока не буду в чем-то уверен на все сто. Так и с людьми. Но, судя по недавним нежелательным визитам, я вижу, что ты из тех, кто не остановится, пока не получит ответы на все вопросы, а в Плачущей Лощине ответов нет. Реальность здесь искажается. То же самое и со временем. Иногда очень сложно отличить, что реально, а что нет. Чем усерднее ты пытаешься разобраться, тем быстрее этот город сводит с ума. Так остановись. Держись подальше от леса. И держись подальше от меня.

– А если я не хочу?

Если я не могу, особенно сейчас?

В его напряженном взгляде сверкнула стальная буря.

– Разве ты недостаточно увидела? Я – тот самый темный и проклятый незнакомец, о котором тебя все предупреждали, – насмешливо произнес он.

Грудь Джулиана заходила ходуном, и он хлопнул по ней ладонью.

– Я мог бы убить тебя. Я должен был убить тебя, – произнес он с яростью в глазах. – Такова моя суть.

– Я не уверена, что именно произошло прошлой ночью, но, что бы ни случилось, это не твоя вина... – начала я, и он опустил голову, качнул ею, будто отказываясь это слышать. – Я видела тебя. Ты был напуган и словно...

Джулиан бросил на меня взгляд.

– Словно?

Во рту пересохло.

– Не знаю, ты словно нуждался во мне... – Эти слова, сказанные вслух, прозвучали особенно странно. – И что-то мне подсказывает, что ты никогда намеренно не причинил бы вреда ни мне, ни кому-либо еще. Возможно, я смогу помочь.

Я замолчала, чтобы перевести дыхание.

– Я вижу тебя иначе, Джулиан. И не боюсь тебя, как все остальные.

– Не говори глупостей. Ты боишься чего-то. И этого достаточно. – Джулиан приподнял брови. – Ты хоть представляешь, на что я способен?

Я сжала челюсти.

– Стоит тебе увидеть мое лицо целиком, и на тебя тут же обрушатся все твои страхи. И когда ты посмотрела на меня прошлой ночью, я был там, с тобой, в том темном месте, которого ты так боишься. Я почувствовал твой ужас. Слышал твои крики. Я почувствовал их у себя в горле! Что бы ни произошло между нами там, в лесу, – он наклонился и заглянул мне в глаза, приложив ладони к щекам, – что бы это ни было, оно исчезло, как только ты посмотрела на меня. Ты должна была умереть.

Легкие застыли, а сердце забилось так, словно все звезды погасли и рассыпались по небесам моей груди.

Глаза Джулиана сверкнули: он понял, насколько мы близко стоим, и отдернул руки. Провел ладонью по своим волосам, сжал затылок.

Все, что Фэйбл и Мандей рассказывали мне о Грешниках Лощины, оказалось правдой. Они были прокляты, и я убедилась в этом лично. Я заглянула в лицо Джулиана, и меня словно отбросило назад, в колодец из моего детства.

Я все это наконец осознала. Почувствовала, как по спине бегут мурашки.

– Но как я оказалась дома? Не помню, как возвращалась...

– Ты потеряла сознание, и я отвез тебя домой. – Джулиан тяжело вздохнул. – Я вижу разницу: твой страх больше походил на воспоминание. Как ты там оказалась? Ты поэтому боишься темноты?

– Темнота? – Голос мой сочился язвительностью, хоть я того и не хотела, и я покачала головой. – Я боюсь вовсе не темноты.

– Тогда чего же?

– Разве это имеет значение?

– Да, – резко выдохнул он.

– Почему?

Джулиан присел рядом со мной на край матраса, опустил локти на колени и уронил голову вниз. Он тяжело выдохнул, а я, затаив дыхание, ждала ответа.

Когда он поднял голову, его взгляд поймал мой.

– Ты – единственная, кто смог заглянуть мне в лицо и выжить. Ты выжила, и в этом нет никакого смысла. Никто раньше этого не переживал.

По какой-то причине я доверяла незнакомцу, который забрался ко мне в комнату и мог ввергнуть меня в пучину моих собственных страхов. У меня не было причин доверять ему, но я это делала. Если все это правда, то Джулиан пережил ту ужасную ночь из моего детства меньше двадцати четырех часов назад. Только он мог меня понять.

Мы были связаны.

Я развернулась всем телом, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Заточения, – выпалила я, нервно теребя пальцы.

Я никогда и никому раньше об этом не рассказывала, и с этим признанием с плеч словно груз свалился.

– Тесных местечек и стен, заточения... что меня лишат свободы... что я окажусь в ловушке. Всего этого. Что я не смогу сбежать...

Закончить я не смогла. Я больше не могла об этом думать, поэтому позволила мыслям затихнуть. И казалось, что после моего признания затих и весь мир.

Джулиан тоже повернулся, сосредоточив на мне все свое внимание. Его рука скользнула по моему обнаженному бедру.

– Расскажи мне, что произошло.

Это было одновременно и так ново, и невероятно знакомо. По спине пробежала дрожь. Одним своим присутствием он заставлял меня чувствовать то, чего я никогда прежде не испытывала, смотрел на меня с яростной нежностью.

Я огляделась. Может, я все еще сплю?

Может быть, я вообще никогда не просыпалась.

Реальность здесь искажается.

– А это реально? – Кажется, я произнесла это вслух.

На тумбочке тикали часы.

Джулиан поймал мой взгляд.

– А ты этого хочешь?

– Да, – произнесла я так быстро, чтоб не думать.

Да, очень хочу.

– Расскажи мне, что произошло, – настаивал он.

Каспер мяукнул со шкафа: он внимательно наблюдал за нашим разговором. Джулиан убрал руку и откинулся назад, уперевшись ладонями в матрас.

Он был таким нежным... и таким настойчивым. Как это возможно? Лунный свет выбивал из него тени, и его светлые глаза сияли в темноте, будто требуя – продолжай. И я продолжила, прерывисто вздохнув.

– Мне было всего семь. Дети на моей улице постоянно дразнили и изводили меня, преследовали всю дорогу от автобусной остановки. Раньше они называли меня отродьем сатаны, злой ведьмой... чудачкой. Представь любое злое слово – они называли меня именно так. «Не смотри ей в глаза», – говорили они.

Мои слова надорвали ткань, укрывающую детские воспоминания...

Я замолчала, чтобы сдержать эмоции. Джулиан напрягся, но он не сводил с меня глаз, даже когда мне пришлось отвести взгляд.

– Однажды мы шли домой с автобусной остановки, и они не останавливались. Толкали меня. Украли мой рюкзак. Таскали меня за волосы. Издевались надо мной, дразнили... А потом столкнули в колодец, потому что «там ведьмам самое место». В аду. И сначала я не могла подняться. У меня ужасно болел бок... но в какой-то момент я поднялась. И всю ночь пыталась выбраться. Я так старалась, что с пальцев слезли ногти. Я истекала кровью, мне было больно, я осталась одна и верила, что скоро умру. Это была самая долгая ночь в моей жизни.

Я содрогнулась от одной мысли о возвращении туда. И я точно знала: если когда-нибудь увижу лицо Джулиана, то снова окажусь там, в колодце, и у меня сжалось сердце. Я продолжила, чтобы он ЭТОГО не заметил.

– Моя няня, Мариетта, меня нашла. Я провела там тринадцать часов. – Я покачала головой. – Джексон Дженкинс на следующий день ослеп. Брэди Мэтьюз потерял дар речи неделю спустя... и... после этого никто больше не подходил ко мне, не прикасался ко мне и не разговаривал со мной. Они были добры.

Это слово горчило язык, но я продолжила:

– Потому что боялись меня и того, что я могла сделать.

– Совет был правильным. Ничего не изменилось, – пробормотал Джулиан, нахмурив брови и глубоко задумавшись. – Прошло столько лет, но мир остался прежним.

Он пристально посмотрел на меня.

– Но это ведь не ты прокляла тех детей? После всего, что они с тобой сделали?

– Нет. Даже если бы я могла, то не стала бы этого делать. – Я покачала головой и сжала край матраса. – Думаю, что это сделала Мариетта. Но даже если она могла такое сотворить, то лишь для того, чтобы защитить меня. Она не была злой.

Я подняла на Джулиана взгляд.

– Я никому об этом еще не рассказывала. Даже отцу.

Затуманенный, измученный взгляд Джулиана впился в меня с безумной страстью. Морщинка меж его бровями углубилась, выражая понимание... или печаль? Я заметила эту крошечную деталь, и она свела меня с ума.

Между нами царила комфортная, но такая громкая тишина. Я не могла понять, о чем он думает, и потому нарушила молчание.

– Но потом я приехала сюда, и кажется, что тут все хотят быть моими друзьями. Обычно меня все боятся. Меня избегают. Но не в Лощине. Здесь все по-другому.

– Потому что всем им что-то от тебя нужно, – ответил он. – Они хотят, чтобы ты была в их ковене.

– Но не ты, – отметила я, стараясь говорить так, чтобы мой голос не дрожал. – Тебе все равно. На самом деле, если мне не изменяет память...

Я вспомнила, что сказал Джулиан на собрании в администрации.

– У тебя есть вкус. И желать меня – абсурдно.

Его взгляд застыл.

– Я... я был...

– Ведь я чудачка, верно?

Джулиан прищурился.

– Фэллон...

– Нет, я слышала вас в лесу. Слышала, как вы меня обсуждали. Я слышу такое всю свою жизнь. Обо мне говорят так, будто меня нет рядом. Будто это совсем не причиняет мне боли. Но это больно! Ты сам так сказал и видел мои воспоминания. Думаешь, мне понравилось то, как со мной поступили? Понравилось то, что пришлось выслушать от твоих друзей? Думаешь, то, что я никому не нравлюсь, приятно? Боже упаси, чтобы кто-нибудь потратил время на то, чтобы узнать меня по-настоящему.

Джулиан замер, взгляд похолодел. Он зарычал, едва сдерживая ту самую ярость, что выплеснул в «Вуду».

Он вскочил, схватил меня за руку и потащил через всю комнату к высоченному зеркалу, стоящему в углу. Я оказалась лицом к лицу со своим отражением. Сердце бешено колотилось: Джулиан встал позади меня, и я спиной уткнулась ему в грудь.

Он посмотрел на мое растерянное выражение лица. Мой взгляд упал на девушку в зеркале: без макияжа, с белоснежной кожей и еще более белыми волосами. Бесцветные, пугающие, голубые, словно стекло, глаза уставились на меня из зеркала, и я отвернулась.

– Нет, посмотри на себя, – приказал он хриплым, словно наждачка, голосом.

Джулиан обхватил пальцами мою челюсть и силой повернул мне голову: я снова смотрела на саму себя.

– Что ты делаешь? – Я попыталась вырваться из его хватки, но она лишь усилилась.

Одна рука Джулиана сомкнулась на моей челюсти, другая оказалась на бедре.

– Ты – чудачка, – прошептал он мне на ухо.

Я прикрыла глаза, и он сжал мою челюсть: я распахнула рот.

– Ты – неуверенная в себе чудачка. Сибирская язва. Бледная поганка. Отродье сатаны. Призрак. Мутант. Странная, чертовски странная!. Только посмотри на себя!

С каждым словом его голос звучал все громче.

Мое зрение затуманилось. Я попыталась вырваться из его крепкой хватки, но Джулиан прижал меня к груди, не позволив сдаться.

– Это что, слезы? Ты... что? – Он наклонил голову – в его взгляде читалась насмешка, и я пожалела, что не могла зажмуриться.

– Ты слушала их двадцать четыре года? Позволяла им определять тебя? Потому что тебя так волнует, что думают о тебе другие, так ведь?

– Прекрати, – процедила я сквозь стиснутые зубы.

На глаза наворачивались слезы. Я попыталась вырваться из его хватки.

Джулиан превратился во что-то иное. Во что-то необузданное. Что-то грубое. Во что-то откровенное и очень жестокое. Форма страстной тени, цвет убийцы.

Я что-то не то сказала?

– Зачем ты это делаешь?

– Я? Но ты сама сделала это с собой, – настаивал он, тяжело дыша, прижимаясь грудью к моей спине. – И это ли не печально. Принятие – тюрьма из восьми букв, в которую мы все так жаждем попасть.

Его дикие, живые глаза так яростно блестели.

– Ты позволяешь всем вокруг определять себя. Они говорят, кто ты есть, и ты их слушаешь. Ты позволяешь тому, что вышло из-под твоего контроля, управлять тобой! И посмотри, кем ты стала – заперта в своем личном аду, окруженная решетками из оскорблений. Это твоя вина. Только себя тебе остается в этом винить. И теперь ты – ничто. Только эта. Маленькая. Чертова. Чудачка. Ты так и осталась в том колодце, куда упала много лет назад. Ты оттуда не выбралась.

Я прищурилась и оттолкнула его. Джулиан снова склонил мою голову вперед и обхватил рукой мою талию, прижимая к себе, продолжая:

– Держу пари, слова эти преследуют тебя. Ты носишь ту самую маску, которую эти лицемеры шьют для тебя каждый день, и, держу пари, она тяжелее моей.

По онемевшему лицу тихонько катились слезы, перекатываясь на его пальцы.

Джулиан замер. Его взгляд впился в эти слезы. Затем он приподнял маску и показал свой рот. Ярко-алые губы.

Наружу показался его язык: он слизнул мои слезы с костяшек пальцев.

– На вкус тоже совсем как чудачка. Только соленая. – Его глаза встретились с моими. – Люди всегда найдут, что сказать. Но ты сама виновата в том, что стала такой. Ты хотя бы можешь дать отпор. Не все из нас могут позволить себе такую роскошь.

Мои ягодицы подались ему навстречу, и пальцы правой руки Джулиана сомкнулись у меня на горле.

Я замерла.

И Джулиан тоже.

Мои испуганные глаза встретились с его глазами: они мерцали внутренней борьбой.

Но она испарилась. Все, что осталось, – это слабый и ранимый мужчина, который не мог нормально вздохнуть. Время замедлилось. Его движения – тоже.

Джулиан убрал мои волосы с плеча. Пальцы на горле ослабили хватку: Джулиан склонил мою голову, и сердце забилось чаще. Я не чувствовала ничего, кроме его рук, его пальцев, оказавшихся под моим кардиганом. Они коснулись моей обнаженной кожи: Джулиан стянул с плеча ткань. По нему разбежались мурашки.

Затем он поцеловал меня в плечо – так нежно. Словно прикосновение крыльев. Словно шепот. Я не могла. Не могла ухватиться ни за одну мысль.

Лишь смотрела на его рот, на то, как его мягкие губы скользили по моей коже, и чувствовала, как погружаюсь в эйфорию, как разгораюсь и падаю. Ресницы мои затрепетали. Я не понимала, что происходит; как злость сменилась грустью, а потом... этим. Но что именно это было? Это чувство, от которого я не хотела избавляться? Как его назвать?

Его язык скользнул по моему плечу до самой шеи. Горячие губы накрыли плоть. Колени подкосились, но я не упала. Меня удерживали его руки, его рот... Это было так мучительно. Недостаточно. Жар пробрался меж моих ног. Губы Джулиана будто вырезали символы острым лезвием, но все же они казались такими нежными, когда он поцеловал мою шею в последний раз.

Джулиан поднял голову: ледяное дыхание коснулось кожи там, где совсем недавно был его рот.

– Ну вот, – произнес он спокойно и собранно, любуясь делом рук своих; а потом его серебристые глаза нашли мои в зеркале. – Теперь, проснувшись утром, ты увидишь это и поймешь, что все было реальностью.

Он вернул кардиган на место и убрал руку с моего горла.

– И не забывай – держись от леса подальше.

12

Фэллон

Утром меня разбудил писк бипера. Двери балкона слегка покачивались взад-вперед, и я протерла глаза: над горизонтом восходило солнце. Пятно цвета индиго пылало над Атлантическим океаном.

Я провела пальцами по засосу, который оставил Джулиан. Он пульсировал на шее так, словно у него было собственное сердце.

Я вскочила на ноги, пробежала по деревянному полу и посмотрелась в зеркало. Синяк был темно-фиолетовым. След от его рта. Я закрыла глаза, вспоминая прошлую ночь.

Он появился так внезапно и все равно ушел. Оставил меня, полную желания... предупредил, потребовал, чтобы я держалась подальше от леса. И я бы так и поступила. Но сам Джулиан держаться подальше от моих мыслей не станет.

Особенно теперь, когда его метка пульсировала у меня под кожей.

Быстро собравшись, я включила для дедушки кофеварку и позвонила Джоне с домашнего телефона на кухне. Джона попросил встретиться с ним у трейлера в районе Северного леса. Сказал, что не сможет меня дождаться и потому сам подвезет на место катафалк и будет ждать моего прибытия.

Трейлерный парк прятался в лесу за баром «Вуду». Черный катафалк стоял перед одноместной кабиной, водруженной на бетонные блоки: снизу их обвивали куски сломанного решетчатого забора.

У желтой ленты, ограждающей дом по периметру, собралась небольшая толпа. Я заметила Джону: тот пытался успокоить соседа. Рядом с ними суетились полицейский и Мандей.

– Ты чего так долго? – выдохнула Мандей, проталкиваясь сквозь разъяренную толпу.

Не сцена, а полный хаос. Уши полнились проклятиями и обвинениями. Мандей тащила меня сквозь толпу.

– Пэриша в парашу! – скандировали некоторые. – Убийца! В городе больше не безопасно!

Майло тоже был тут – с приклеенным к руке блокнотом. Девушка рядом с ним держала магнитофон – брала интервью, желая нарыть эксклюзив. Я осмотрела трейлерный парк и заметила людей, наблюдающих за происходящим сквозь жалюзи или из-за штор. Мой пристальный взгляд скользнул по улице, увидел машины, выстроившиеся вдоль тротуара.

И меня осенило.

Разъяренные горожане вовсе не были соседями.

Одежда, прическа, обувь... Все они принадлежали к высшему классу из восточной части города.

Я округлила глаза.

– Что тут, черт возьми, происходит?

Мандей бросила на меня удивленный взгляд, приподняла ленту и потянула меня за собой.

Бек сидел на ступеньках трейлера с зажатой в татуированных пальцах сигаретой. Капюшон был надвинут на лицо, голова опущена, дым поднимался из зияющей пустоты на месте его лица. Он поднял на меня отрешенный взгляд. Его колено неудержимо подрагивало.

Я узнала Бека Пэриша лишь потому, что уже бесчисленное количество раз видела его на кладбище с лопатой в руках. Я узнала его по телосложению, по манере держаться и по ледяным водам, таящимся в зеркалах его души.

Мандей провела меня мимо него – прямо в дом на колесах. В нос ударили запах сигаретного дыма и застоявшегося алкоголя.

Мы прошли в гостиную, где на продавленном диване, обхватив голову руками, сидел мужчина. Стены были отделаны виниловой обивкой под искусственное дерево. Ковер был грязным, весь в пятнах. Дом – если его вообще можно было так назвать – был одновременно пепельницей и кладбищем пустых пивных банок и коробок из-под еды навынос.

Из-за кофейного столика, за которым лежало тело, выглядывали коричневые рабочие ботинки.

– Это Эрл Пэриш. Отец Бека, – представила Мандей мужчину, сидевшего на диване, и тот оторвал взгляд от своих ног. Лицо его скрывала рубашка, в блестящих голубых глазах кипела ярость и агония. Отец Бека.

Мандей опустилась на колени рядом с телом: оно лежало лицом вниз. Я последовала ее примеру. Крови не было, и трупное окоченение уже наступило, что означало лишь то, что он пролежал здесь по меньшей мере три-четыре часа. От тела несло смертельным холодом, кожа его была бледной, а снизу, там, где оно соприкасалось с полом, темнело фиолетовыми пятнами.

– Готов говорить, Эрл? – спросил кто-то, и я обернулась.

В проеме стоял другой офицер полиции. Он продолжил:

– Ни Бек, ни Джулиан – никто не колется. Но я выбью ответы сегодня. Если понадобится, отвезу всех троих в участок.

Джона толкнул входную дверь.

– Офицер Стокер, на пару слов, пожалуйста, – попросил он, схватив полицейского за локоть.

И тогда я увидела его – темный силуэт, съежившийся за входной дверью. Дух дергал себя за редеющие волосы, изрыгая проклятия, которые слышала только я. Он потрясенно уставился на собственное мертвое тело – тело, в котором он обитал всего несколько часов назад и от которого осталась лишь оболочка, тень его прежнего. А все остальные передвигались по трейлеру так, будто его там и не было.

Но он был там. Я видела его – разъяренного, испуганного и бессильного.

Офицер продолжал угрожать Эрлу.

Джона уже терял терпение, пытаясь оттащить полицейского подальше от мужчины.

– Чего думаешь? – спросила Мандей.

В дом вошел второй офицер: он запросил подкрепление, чтобы сдержать толпу снаружи.

Призрак вышел из-за угла, требуя, чтобы его выслушали.

В ушах зазвенело, комната закачалась, колени подогнулись от разворачивающегося вокруг меня хаоса. Дыхание участилось. Ладони вспотели.

Слишком много людей. Слишком много голосов.

Я зажала уши руками, чтобы заглушить шум.

– ТИХО!

Все, включая призрака, внимательно уставились на меня. Все заткнулись даже снаружи. Я опустила руки.

– Разбирайтесь на улице, – объявила я. – Позвольте мне делать свою работу.

Чего я действительно хотела, так это проверить, смогу ли я достучаться до призрака. Духи всегда стояли на первом месте. Всегда.

– Агась, – поддакнула Мандей.

Я посмотрела на нее.

– И ты тоже на выход, Мандей.

– Подожди, что?

Либо я доказывала всем свою невероятную странность, либо оставляла на произвол судьбы призрак этого человека – растерянного и не понимающего, что произошло. Из-за этого дара я всегда считала, что это моя обязанность – помочь им, поговорить обо всем случившемся.

Некоторые духи больше всего на свете хотели отомстить за свою смерть. Другие наблюдали, как карма сама настигает противников – медленно и мучительно. Последнее было одновременно и веселым, и опасным, поскольку боль привязывала их к земле, позволяя оставаться рядом и наблюдать. Но наблюдение превращало их в безумных духов – тех, что никогда не мог обрести покой.

– Пожалуйста, – произнесла я более спокойным голосом. – Дайте мне минутку.

Офицер вывел Эрла из комнаты и повел вниз по ступенькам – туда, где его ждали разгневанные горожане. Джона и Мандей проследовали за ними. Когда дверь за ними закрывалась, я мельком увидела Джулиана: тот стоял перед Беком. Сердце замерло в груди. Джулиан поднял на меня взгляд как раз в тот момент, когда дверь захлопнулась, оставив меня наедине с мертвым телом, призраком и последствиями всего этого душераздирающего происшествия.

Я втянула воздух и обратила внимание на призрака в углу комнаты.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Что со мной случилось? Как так вышло, что я тут стою? Верни меня на место! Я в порядке! Сделай так, чтобы все прошло!

Он округлил глаза и осмотрел свои руки, свою рубашку, попытался обхватить себя руками.

– Исправь меня!

– Не могу, ты уже мертв, – медленно произнесла я, надеясь успокоить его.

Раньше призраки не причиняли мне физической боли, и я не знала, возможно ли такое вообще.

– Можешь рассказать, что здесь случилось?

– Я... я... не помню, – заикаясь, пробормотал он, а затем зарычал и несколько раз ударил себя ладонью по виску. – Почему я не могу вспомнить?!

– Потому что ты еще не смирился с тем, что произошло. Тебе нужно это принять, тогда и воспоминания твои вернутся.

– Откуда ты это знаешь? Ты кто такая?

– Фэллон. Фэллон Гримальди.

«Ты Гримальди», – повторяла Мариетта, и я не знала, почему в тот момент повторила за ней, но это показалось правильным – как будто это могло ответить на все мучавшие призрака вопросы. Я была Гримальди. Девушкой, которая видела призраков и разговаривала с ними. Девочкой, чей отец был ведьмаком, а мать... о матери я до сих пор почти ничего не знала.

Да, я была Морган, но я также была и Гримальди – возможно, это что-то да значило.

Я не знала, сколько прошло времени. Я следила за тем, как менялось выражение его лица: он пытался смириться, пытался вспомнить. Он уставился на стены, на дверь, в пол – так, будто комната могла ему что-то сообщить.

– Юрий. – Призрак поднял на меня взгляд. – Меня зовут Юрий Смит.

Я кивнула, сохраняя молчание, чтобы его не прерывать.

– Я был не в себе... Не знаю, как я там оказался, но я так разозлился. Я пришел сюда, чтобы обсудить кое-что с Эрлом, и он так удивился, увидев меня. Но в чем же было дело... Убить Эрла...

Его взгляд метнулся назад, к двери.

– Там был еще один мужчина! Он... он напал на меня сзади! – Юрий посмотрел на свою руку, и его лицо преобразилось – будто вместе со светом исчезло и воспоминание. – Я держал что-то в руке, но оно упало на пол.

Его взгляд скользнул к дивану.

Я проследила за его взглядом и заглянула под диван. Там лежал нож, но крови видно не было. Нож не использовали по назначению.

– Его лицо, – продолжал он. – Я никогда не видел ничего настолько... настолько...

– Пугающего? – спросила я, стоя на коленях рядом с диваном.

Сердце бешено колотилось: я посмотрела на призрака, в потухших глазах которого отражался весь ужас мира.

Он стиснул зубы, яростно затряс головой, вцепившись в волосы.

– Что ты увидел? – подсказала я.

– Ты мне поверишь, если я скажу, что там прячется клоун? В том самом лице? – спросил он, выходя из темного угла комнаты, нахмурив лоб. – Клоун, он душил меня одной рукой. Я не мог дышать.

Призрак вцепился в рубашку, прикрывающую его торс, задрал ее и обнажил волосатый живот.

– Он ударил меня ножом! Я помню, как горели мои легкие!

Мы оба опустили глаза и осмотрели его живот. Призрак покрутился на месте, но мы не обнаружили никаких рваных ножевых ранений. Он сбросил рубашку и задрожал всем телом.

Затем призрак поднял на меня взгляд своих странных бледных глаз.

– Но я это почувствовал. Оно меня, черт возьми, пырнуло!

– Оно? Ты имеешь в виду Эрла? Бека? – внутри все сжалось.

Неужели Джулиана?

– Нет же! – закричал он. – Клоуна!

Джулиан

Позже той же ночью

Я рассказал ей о том, о чем должен был рассказать давно. Рассказал все, с чем не мог смириться.

На душе Фэллон Гримальди темнело то же пятно, что и на моей, – бремя отвержения и оскорблений. Страх в ее глазах отражал мой собственный, и, возможно, именно поэтому я его заметил – именно поэтому мне сделалось неловко оттого, что она не понимала, что в этом полном лжи городе она была бы самой настоящей. Она носила в себе ту же ложь, что и я последние двенадцать лет, но Фэллон Гримальди не была рабыней маски. Фэллон Гримальди не нужно было прятаться, изолировать себя, становиться кем-то, кем она не являлась.

Фэллон Гримальди была доброй. Она не была убийцей, как я.

Чистая, а не проклятая, как я.

Она была моей полной противоположностью... и все же смотрела на меня – на меня – так, словно мы были связаны.

Один ее взгляд сводил меня с ума и вместе с тем успокаивал. Боже, я наконец ощущал покой, хотя и не заслуживал этого. Просто находясь рядом с ней, я чувствовал, будто она приставила нож к моей груди и вспорола меня, выпустила наружу всю мою тьму. Рядом с ней я чувствовал, что погружаюсь в себя и сталкиваюсь со своей душой. Рядом с ней? Я чувствовал себя обнаженным – бремя, выставленное напоказ, треснувшие шрамы. Все становилось таким острым, таким ярким, словно открытая рана. И я сорвался. Сорвался!

Мне хотелось наказать ее за то, какие чувства она во мне вызывала.

Я старался сохранять хладнокровие и держаться на расстоянии. Я пообещал себе, что поступлю именно так, но как я мог, когда она смотрела на меня с другого конца бара, и ее нежно-голубые глаза бросали вызов и наполняли меня своим лунным светом? Как будто я не убил человека менее двадцати четырех часов назад. Как будто я это заслуживал. Ее заслуживал.

И как будто ее невинность и так не сводила меня с ума, она еще и надела то облегающее черное платье. В Фэллон было не больше ста шестидесяти сантиметров, но ноги ее казались бесконечными, а уложенные в пучок белые волосы открывали вид на засос, который я ей и оставил.

Мне хотелось, чтобы Фэллон Гримальди никогда не забыла проклятого Грешника, который залез к ней в комнату, чтобы потребовать держаться подальше от леса. Для ее же блага.

Ненавидь меня, лунная девочка. Ненавидь меня, как и все остальные. Ненавидь меня так, как я ненавижу себя сам.

Потому что, если ты этого не сделаешь, один из нас убьет тебя, и, вероятно, этим человеком стану я.

– Джулс, твоя очередь, – пропел Зеф, обходя бильярдный стол.

Я допил остатки напитка и поставил его на полку.

Мы зависали в «Вуду» каждый вечер пятницы с самого детства: совсем как наши отцы и их отцы до них. Зеленый фетр порвали еще тогда, когда мне было четыре: это я зацепился за него коричневой игрушечной машинкой «Камаро» Hot Wheels 1968 года выпуска, изготовленной на заказ. Я спрятал машинку в боковой карман, в дырку, и с тех пор она там застряла. Машинка теперь стоила по меньшей мере три тысячи долларов, но единственный способ ее откопать – разобрать бильярдный стол. А мы его очень любили.

Вмятина на правом углу появилась, когда Беку было тринадцать. Я стянул бутылку из трейлера Эрла, и тот пришел сюда, пьяный, схватил Бека за затылок и ударил его головой об угол, потому что Бек отказался меня выдать. У него появилось два шрама – тогда пьяному Эрлу последний раз разрешили войти в «Вуду».

Мой большой палец задел трещину в кие – она появилась в тот раз, когда Маверик шлепнул сестру Зефа по заднице. Мне было шестнадцать. С тех пор Маверик всегда ходит, чуть наклонившись в сторону. Скол на бильярдном шаре? Шесть лет назад Феникс Уайльдс впервые сорвался на публике, и никто из нас толком не понимал, почему он бросил шар через весь бар. Дыра все еще была там, вокруг нее – пустая деревянная рама.

Он датировал ее и назвал «Стрелком».

Мы научились играть в бильярд и с тех пор окружали этот стол каждую пятницу.

У нас было только два правила: никакой магии и никаких новых участников.

Бильярдный стол принадлежал Грешникам Лощины.

Я оглянулся на Фэллон и увидел, как рука Кейна скользит по ее бедру под стойкой бара. Кий скользнул между костяшками пальцев, отбросив восьмерку мячей за солид. Фэллон поерзала на стуле – ей явно было некомфортно. Я сжал зубы.

– Думаешь, она знает? – спросил Бек, и я услышал его, но смысла не понял.

– Ты знаешь, она выгнала всех из моего трейлера и зависла там на какое-то время. Это было странно.

Бек беспокоился о том, что кто-то узнает о моем убийстве Юрия Смита. А меня волновало лишь то, что Кейн Прюэтт прикасался к бедру Фэллон – ему не следовало этого делать.

– Нужно было просто сжечь тело, как в прошлый раз.

Я уловил все сказанные им слова, но глаза Фэллон были прикованы ко мне, а рука Кейна лежала на ее бедре.

Бек толкнул меня в плечо.

– Посмотри только на себя, чувак. Ты здесь, но тебя тут будто и нет.

– Да здесь я, – возразил я, бросив на него быстрый взгляд.

Зеф расставил шары по местам. Я стоял рядом с Беком, снова сосредоточившись на Фэллон и крепче сжав кий.

– Она ничего не сможет доказать.

Я убил Юрия Смита. Юрий заявился в трейлер Эрла с ножом, совсем с катушек слетевший, как будто его заколдовали или внушили это злое намерение. Ни Эрл, ни Бек не были виноваты в том, что случилось с Юрием. У меня не было другого выхода, кроме как убить его. Юрий Смит вошел в трейлер лишь с одним намерением – выйти оттуда с кровью на руках. И мне пришлось принять решение. Все рассчитывали на меня. И безопасность ковена Северного леса была для меня на первом месте. Всегда.

– Мы с тобой оба знаем, что мертвые умеют говорить, – продолжил Бек.

Я глянул на него, и тот перевел взгляд на Зефа, затем снова на меня. Понизил голос до шепота:

– Кажется, все забывают, что она тоже Гримальди. Ее мать знала эти леса лучше тебя, а это о многом говорит, Джулс. Фрейя всегда бродила по нашим лесам и разговаривала с мертвыми.

Мне захотелось рассмеяться. Никто не знал эти леса лучше меня. Пусть Фрейя Гримальди и гуляла по лесу, но я спал в нем. Сумеречный лунатик, свернувшийся калачиком в утробе Северного леса, словно я родился там, прямо из холодной, твердой земли.

– Что, если она такая же, как ее мать? Я что, единственный, кто думает, что нам стоит загнать ее в угол? Узнать, что ей известно?

Зеленые глаза Зефа метнулись в нашу сторону. Он услышал.

Клянусь на своей теневой крови, я бы не позволил Зефу или кому-либо из них приблизиться к Фэллон.

– Если загоним ее в угол, только раззадорим любопытство. Честно говоря, я не особо беспокоюсь. Я сделал это. Я убил Юрия, не вы. К тому же никаких доказательств нет. Пусть мертвые поют свою песню. Фэллон ничего не сможет доказать.

Зеф сжал кий в кулаке.

– Если она сорвет наши планы...

Я выдавил из себя смешок.

– Считаешь, плоскоземелица с рыбьими мозгами сможет помешать нашим планам? Тем самым, что мы годами разрабатывали? – Я цокнул языком, чтобы скрыть настоящие чувства. – Ты ее переоцениваешь.

Я обхватил рукой его шею и повернул его голову в сторону Фэллон.

– Глянь на нее. Прямая спина, сжимает стакан так, что костяшки побелели, не может даже посмотреть в глаза своим новым друзьям. Она чувствует себя не в своей тарелке.

Рядом со мной она никогда так не выглядела.

– Она просто испуганная, неуверенная в себе девчонка. У нее не хватит духу перечить Кейну, что уж говорить о нас.

Слова лились из моего рта, но я сам в них не верил. Почему я защищал ее от своих же людей?

Я отпустил Зефа, и его взгляд посуровел. Но мое внимание оставалось прикованным к Фэллон, которая в глубокой задумчивости смотрела в никуда. Я прислонился спиной к кирпичной стене. Она часто так делала, когда была рядом с ними. Вроде бы оставалась там, но исчезала. Куда ты уходишь в такие моменты, Фэллон?

Зеф снова надрал мне задницу, и мы забились в угол, пока диджей крутил пластинки. Феникс освободился и наконец налил нам по стаканчику. Фэллон стояла в стороне, качая головой: рыжеволосая девушка потащила ее на танцпол. Я допил шот под маской, двумя пальцами вытер уголки рта и облокотился на стойку бара, наблюдая за ней и особо не слушая, о чем там болтают парни.

– Привет! – перекрикивая музыку, произнесла девушка.

Она неуверенно подошла к нам с двумя подругами. Они, конечно, боялись нас – это неудивительно. Обычно с нами никто не разговаривал – никто даже не подходил, – но время от времени к нам подкатывали храбрецы, жаждущие проверить, смогут ли провести ночь с Грешником. Им было любопытно узнать, каково это – проверить, есть ли у нас вообще сердца. Может, даже попытаться изменить нас. У монстров тоже есть сердца, и правда заключалась в том, что мы не отличались от любого другого живого существа. Но мы не подпускали никого достаточно близко для того, чтобы это сердце могли почувствовать, увидеть, изменить...

Нам приходилось отталкивать их ради их же блага.

Потому что, когда люди подбираются к нам слишком близко, они умирают.

Взгляд Бека был прикован к стакану в его руке. Феникс не отрывал глаз от барной стойки, а я смотрел на танцпол, наблюдая, как Фэллон неловко покачивается на месте с соломинкой в зубах.

– Меня друзья на слабо взяли, – продолжала любопытная девушка, но ни один из нас не открыл рта, чтобы заговорить с ней.

Рано или поздно она уйдет.

Оставшаяся часть молчаливого и неловкого отказа отошла на задний план, когда Кейн потянул Фэллон глубже в толпу, и она пролила напиток, расплескав его на ноги. Я напрягся. Фэллон толкнула его в грудь, замотала головой, и взгляд ее заметался по сторонам, пока не остановился на мне. Она не хотела этого. Я крепче сжал стакан.

– Что, даже не потанцуем? – Любопытная девушка не унималась.

Руки Кейна скользнули по талии Фэллон. Белая рубашка, которую она носила под облегающим платьем, задралась по бокам, обнажив гладкую белую кожу. Я перегнулся через стойку и вслепую потянулся за бутылкой.

– Не интересует, проходите мимо, – раздраженно сдался Феникс, отмахиваясь от жителей равнин, пока те не разбежались. – Черт возьми, я же не кусок мяса.

Последнее он прошипел себе под нос.

Я отхлебнул из бутылки, пока Кейн пытался успокоить Фэллон, используя свой дар.

Прюэтты были морскими ведьмами, обладавшими способностью управлять погодой, морем и маленькими чудачками тоже, если того хотели. Кейн мог обманывать и влиять на сознание, а в худшие дни и проникать в подсознание, вызывать эротические сны, наполненные похотью фантазии, заставляя любого влюбиться в себя. Благодаря дедушке Кейна нам всем было запрещено использовать нашу магию открыто – особенно с тех пор, как население равнин увеличилось, – но Кейн был инфантильным, любил возвышаться над остальными.

И то, что он вытворял с Фэллон, было шоу. Специально для меня.

Манипуляции Кейна подействовали на нее. Его руки скользнули в разрезы платья, ее ягодицы коснулись брюк цвета хаки. Его глаза встретились с моими – они сияли победой. Губы Фэллон растянулись в пьяной улыбке – она опьянела и от его чар тоже.

– Не надо, – предупреждающе прошептал Бек мне на ухо, все поняв по моему взгляду.

От него ничего не получалось скрыть. И притворяться перед ним не стоило.

– Он следит за тем, как ты среагируешь.

– Я не играю в игры.

– Знаю, чувак. Просто говорю.

Кейн одарил меня самодовольной ухмылкой, его руки сжали тело Фэллон, и я швырнул пустую бутылку в мусорное ведро по другую сторону бара.

– Я пошел.

Зеф склонил голову набок, наблюдая за тем, как я надеваю пальто.

– Ночь только началась.

Поправив пояс, я посмотрел на Фэллон: внутри все кружилось от гнева, и я до конца не понимал причину. Если Зеф или Феникс заметят, как сильно она на меня влияет, то наверняка выкинут какую-нибудь глупость. Причинят ей вред, решат от нее избавиться. Я не мог так рисковать. Именно поэтому я и попросил Фэллон держаться подальше от леса, подальше от них, подальше от меня.

– Мне утром на работу вставать.

Я вышел из «Вуду», и меня накрыло тьмой.

13

Фэллон

Домой я шла в каком-то оцепенении: ветер трепал волосы и гладил щеки. По черному небу ползли клубящиеся облака цвета мокрого пепла, воздух пропах гнилой смертью. Крупные капли дождя лились, как из протекшего крана, прямо на лицо и одежду. Вода хлюпала в кожаных ботинках, а волосы рассыпались из пучка и болтались теперь мертвым грузом.

И Кейн, и девочки предлагали подвезти меня, но я сказала им, что мне нужно немного подышать.

Мне нужен был воздух, пространство и возможность побыть подальше от новых друзей, но тишина оглушала, ночь полнилась шепотом, шею покалывало от паранойи, пока я неуверенно шла по Сисайд-стрит.

Я понятия не имела, который сейчас час. Время здесь текло то медленно, то так, будто его вообще не существовало, словно городок этот затерялся между мирами. Может быть, именно здесь мне и было самое место – в Плачущей Лощине, городе, затерянном в чистилище.

Я свернула к городской площади: вокруг завывал ветер, засос на шее пульсировал. Джулиан никак не шел из головы. Он был повсюду. Он был нигде. Сбежать от него невозможно.

А потом я услышала их.

Тихие всхлипы то становились громче, то затихали, будто растворяясь в воздухе. Я обернулась, осмотрела тропинку позади. Мой взгляд скользнул по пустой городской площади... и зацепился за серебристую фигуру.

На ступеньках беседки сидел маленький мальчик в красно-белой полосатой рубашке: он обхватил руками прижатые к груди колени. Поначалу он казался клочком тумана. Лестница проявилась позади него, как плохо сделанная фотография из тех времен, когда меня еще и в проекте не было.

У меня перехватило дыхание. Пульс ускорился. Мне бы следовало уже привыкнуть к подобным ситуациям, но адреналин подскочил.

Это был тот же самый призрак, что всего несколько ночей назад привел меня в лес к обезумевшему Джулиану. Такой маленький, всего лишь малыш... а уже такой потерянный, что сердце разрывается. Я напряглась, заглянув в его печальные, полные слез глаза. Крошечные ручки сжались в кулачки.

И призрак вскочил на ноги!

– Джай! – крикнул он. – Джай, прекрати! Прекрати! Джай, нет!

Он словно бы промелькнул по лужайке, приближаясь. Кружился ветер.

Когда призрак добрался до меня, сильный порыв ветра отбросил меня к кирпичной стене аптекарской лавки. Лицо его было бледным и покрытым пятнами, волосы – мокрыми, в глазах плескалась смесь боли и мучения.

– ДЖАЙ, НЕТ! – повторил он, и я почувствовала, как его душевная боль пронзила меня насквозь.

Очередной порыв холодного ветра пробирал до костей. Внутри меня будто бы жил дом с привидениями.

А потом дух исчез, словно статика на телевизоре.

– Джай, остановись, – жуткий шепот еще звучал, и я пошла на звук вниз по тропинке.

Этот дух нуждался во мне. Маленький мальчик был таким сильным, таким безжалостным, таким решительным... я должна была ему помочь.

Когда его крики стихли, я ускорила шаг, и, когда эхо затихло, меня охватила паника. Я добежала до переулка и нырнула в тень, понятия не имея, куда он меня ведет.

Я бежала и бежала, пока ноги не онемели, а пятки не покрылись волдырями, а ладони не уткнулись в сетчатый забор за торговым центром. В свете единственного жужжащего фонаря посреди баскетбольной площадки спиной ко мне стоял Джулиан. Его плечи и мышцы напряглись: он держал за горло повисшую в воздухе девушку. У нее были короткие черные волосы, но это была не Иви. Эту девушку я не узнала.

– ДЖАЙ, НЕТ! – крикнул дух прямо мне в ухо.

Вопль разорвал воздух, будто бы окружил меня коконом. Оглушительный, пронзительный крик. Крик Джулиана.

Я попыталась пробиться сквозь него, вцепившись пальцами в забор и расшатывая его.

– Джулиан! – позвала я, но он меня не услышал. Даже не пошевелился. – Джулиан!

Я в панике поискала глазами проход: нашла один в самом конце. Побежала мимо мужчины, прислонившегося к мусорному контейнеру... У меня не было времени проверить, спит он или уже мертв.

– Джулиан! – Я пыталась перекричать его, но безуспешно. – ОСТАНОВИСЬ!

Лицо девушки посинело. Кровь сочилась у нее из ушей, когда он держал ее под тусклым, гудящим светом. Джулиан словно был заперт в другом мире. Оцепенел. Собрав все свои силы, я врезалась в Джулиана, сбив его с ног и вырвав девушку из его хватки.

Часы казались короткими. Секунды – длиннее, но прошло точно не несколько часов.

Девушка, закашлявшись, пришла в себя, поднялась на ноги и побежала прочь по баскетбольной площадке. В голове стучало, лицо я прижала к холодному бетону. И ничего не слышала. В мозгу словно атомная бомба взорвалась. Но крики Джулиана прекратились. Хоть это я знала точно.

Я моргнула, наблюдая за тем, как девушка бежит и зовет на помощь. Джулиан лежал рядом: его бедро касалась моей голой ноги, а рука прижималась к моей. Он смотрел в ночное небо так, будто хотел слиться с ним воедино. Было холодно. И сыро. Я дышала. Джулиан дышал. Девушка, которую он чуть не убил, тоже дышала. Она была жива.

Я закрыла глаза, а затем снова открыла их, не в силах отодвинуться от него, словно мы стали одним целым.

Меня ведь не просто так тянуло к нему! Должна же быть какая-то причина... будь то я, этот призрак или что-то совершенно иное. Должна была быть причина, по которой я не умерла, посмотрев ему в лицо, как все остальные. Все это должно было что-то значить...

Звон в ушах медленно рассеивался. Грудь Джулиана поднялась, и я услышала его печальный вдох под маской.

– Что со мной происходит? – прохрипел он в ночь, и свет луны и звезд очертил его профиль.

Его фигура, его контуры, его цвета... Джулиан был одновременно и темным, и ярким, словно мрачное черное солнце.

– Не знаю, – ответила я, перекатившись на спину и посмотрев на небо вместе с ним. Облака ползли по усыпанному звездами холсту – ленты чернил и вечности. – Что ты помнишь?

На мгновение Джулиан замолчал. Ночь тоже молчала. Мир словно перевернулся с ног на голову, или мы перенеслись туда, где нет места тревогам. Воцарилось спокойствие.

– Ничего. Я лежал в своей постели. А теперь лежу здесь. Теперь я с тобой. И это приятно. Я не хочу уходить.

Я тоже не хочу уходить.

– И часто такое случается?

– Не знаю. Я больше ничего не знаю. Такое чувство, что мной что-то управляет... У меня больше нет воли. Я – не я. Я – нечто иное. Нечто темное. У тьмы нет пальцев, чтобы вонзиться в меня, или ног, чтобы преследовать меня. Она не преследует меня и не охотится. Она не может утащить меня куда-то, потому что тьма – она уже здесь. Повсюду... Всегда... Она живет внутри меня. И больше от меня ничего не осталось. Я – тьма.

Он расслабил плечи.

– И ты все еще здесь. Почему ты все еще здесь?

Почему я все еще здесь? Он имел в виду – здесь, в Плачущей Лощине? Или на этой баскетбольной площадке? Рядом с ним?

Ответов у меня не было. А если бы и были, то ни один из них не имел бы смысла... ни для кого, кроме меня самой. Я все еще здесь, лежу рядом с Грешником Лощины, потому что это казалось мне знакомым. Нормальным. Но если бы меня не было здесь, сама мысль об этом не имела бы для меня смысла.

Все уложилось в шесть слов.

– Потому что я хочу здесь быть.

Джулиан выдохнул. Все, что он делал, было таким громким, казалось таким близким – независимо от того, как далеко находился он сам. Его дыхание звенело у меня в ушах, как барабанная дробь, а каждое движение длинных черных ресниц было подобно нотам, вылетающим из виолончели. Он был громким. Его вдохи и выдохи наполняли и меня.

– Хорошо, – произнес он. – Можем просто полежать вот так самую малость?

Слова его сжали мое сердце, заставив его биться с новой силой. Я скользнула взглядом по его фигуре, по густым черным волосам... по твердым чертам лица. Все в нем было наоборот: он носил свою душу как кожу – и душа его была прекрасна. Не как роза, например, но как черная петуния.

Никогда в жизни я не встречала мужчину обаятельнее. Обычно взгляд его горел безумием. Мышцы напрягались – возможно, от бремени, которое он нес. Но бывали моменты – подобные этому, – когда глаза сияли ностальгией и тоской, сладким сочетанием меланхолии.

И бремя Джулиана, должно быть, безумно и мучительно. С этим городом иначе никак. С этим проклятием, превратившим его в таящийся в тени кошмар. Но, несмотря на все это, Джулиан все еще был способен на некую ледяную нежность, и мне хотелось окутаться ею и заснуть в ее прохладе.

Я придвинула руку поближе – мои пальцы коснулись его. Я проследила за тем, как глаза его на мгновение закрылись, а потом снова распахнулись. Может, он пытался понять живущую во мне странность. Чудачка. Существо, похожее на привидение. Нечто не совсем обычное. Но я не почувствовала его отстраненности – признака того, что он, возможно, все это принял.

Джулиан повернул голову и заглянул мне в глаза, провел кончиком пальца по всей длине моей ладони. Переплел свои пальцы с моими.

И лежа на спине и сцепившись руками, мы снова обратили свой взор к звездному ночному небу.

Больше не нужно было разгадывать его. Не осталось места для вопросов.

Я просто должна была быть рядом с ним. Быть настоящей, как сейчас.

Джулиан Блэквэлл был проклят. А теперь проклята и я.

14

Джулиан

После всего, что произошло во время собрания, и после смерти Юрия Смита я прекрасно знал, что меня рано или поздно вызовут сюда, в палату Совета. Меня приглашали сюда не впервые. И да, Совет выслал официальное приглашение по почте, и его доставили лично в дом моей матери, с печатью на конверте.

К счастью, Оушен, бездомный, спавший за закусочной Мины, был в отключке и не видел меня с плоскоземелицей после того, как я отключился. А девушка, которую я чуть не убил, была пьяна, и ее рассказ вряд ли заслуживал доверия. Офицер Стокер явился в автомастерскую для допроса. Я рассказал ему, что она приставала ко всем нам в «Вуду» и что мы ей отказали. Что после бара я пошел прямиком домой. Кучка полуправды, превратившая чудовище в труса.

Но, стоя перед Советом рядом с самодовольным Кейном Прюэттом, я понял, что это не имеет никакого отношения к тому, что произошло в трейлере Эрла или на баскетбольной площадке. Мы все собрались здесь совсем по другой причине. И я вдруг пожалел, что это не связано с убийством Юрия Смита или с моим нападением на девушку, потому что понял: дело касалось Фэллон.

Залы Совета располагались в туннелях прямо под беседкой. Августин Прюэтт, Виола Кантини, Кларенс Гуди и моя мать, Агата Блэквэлл, восседали на верхней ступеньке лестницы за длинным столом. Четыре члена Совета. На каменной стене над ними висели два заветных символа, призванных защищать зал. Пентаграмма в виде пятиконечной звезды символизировала ковен Северного леса, пять первоначальных семей, связанных со стихиями земли, воздуха, огня, воды и духами – Грешниками Лощины.

На другой стороне висел кельтский узел, символ ковена Священного моря – Плачущих Ведьм.

Свечи зажглись в нишах в стенах комнаты, вдоль пола и по лестнице, ведущей к Совету. Тут всегда было сыро и холодно, независимо от времени года.

Здешнее собрание совсем не походило на то, что проходило в городской администрации. Пока не спросят – голос не подавай. Жителям равнин здесь не рады – за исключением Мины Мэй. И наказание для члена ковена было гораздо хуже, чем то, что ожидало плоскоземельца. Нас и в собственном-то городе не особо уважали, но там я хотя бы знал почему.

В наших жилах текла магия. У нас было преимущество. А у них – нет.

Вот почему Мина Мэй сидела в углу зала, всегда выступая в роли посредника. Предки Мины были одними из первых жителей равнин, прибывших сюда в конце 1800-х годов, уже после того, как мы предъявили права на эту землю. Как мы знали из истории, наши ковены были потрясены тем, что кто-то вообще смог этот город найти... что уж говорить о том, чтобы пройти через защитный барьер!

С тех пор каждые десять лет в городе таинственным образом появлялись новая семья, пара или одинокий житель равнин, которые потом здесь и оставались. Некоторые узнавали о наших обычаях, наших верованиях и выбирали себе сторону. Другие держались особняком, но процветали в маленьком городке Плачущая Лощина благодаря своим талантам и профессиям. Так наш город и стал таким, каким и был сегодня.

Семья Мины пользовалась в обществе большим уважением: она стала голосом для жителей равнинных земель и следила за тем, чтобы каждое решение, принимаемое Советом, было справедливым и принималось с учетом их безопасности. Мину можно было назвать феей-крестной города.

Я выпрямился, заложив руки за спину. Сайрус, сын Виолы Кантини, сидел позади нас. Мы были похожи, словно родственники: оба высокие, с черными как смоль волосами и светлыми глазами, но на самом деле происходили из разных миров, пусть и существовавших в одном городе. Мы с Сайрусом никогда не враждовали. Он держался особняком, никогда не создавал проблем Северному лесу или Грешникам. Но я понятия не имел, почему он здесь, какое отношение имеет к Фэллон или зачем тут вообще все эти люди. В эту маленькую комнату набилось слишком много морских ведьм: они превосходили меня числом.

Я стоял неподвижно, стараясь не показывать, что до Фэллон мне вообще есть дело.

В центре сидел Августин Прюэтт, перед ним лежала стопка книг. Я сразу узнал книгу Блэквэлла – по серебряной отделке. В академии мы изучали отрывки каждой из этих книг – из копий, конечно, сделанных по заявлению. Однако перед Советом лежали недоступные остальным оригиналы. Эти книги содержали историю нашего дома, наших семей, заклинаний и проклятий, наложенных на город, и историю Блэквеллов с тенями вместо крови.

Мистер Прюэтт поправил очки на носу и прикусил язык, листая потрепанные страницы.

– Сначала обсудим небрежное использование магии в «Вуду». Кейн, в чем твоя претензия?

– Это была не магия, заимствованная у стихий, – уверенно заявил Кейн, стоя в своих чертовых лодочных туфлях и поло. – Это была магия, какой мы не видели в городе со времен...

Он замолчал, отвел взгляд и опустил глаза.

– Джавино Блэквелла.

Если Агата и почувствовала укол, она этого не показала. И неудивительно – кузнецы души ковали ее сердце из закаленного железа, но с примесью золота. Она была добра и чутка к тем, кто заслуживал ее сострадания, но после гибели мужа и сына научилась скрывать эмоции и слабости. Она будто бы укрывала их плотным плащом, застегнутым на все пуговицы.

– Мы все прекрасно понимаем, что Блэквеллы – носители теневой крови, – заговорил мистер Гуди, как всегда вставая на защиту моей семьи. – Давайте считать это уроком истории. Их стихия – дух. Он вбирает в себя все четыре элемента, включая и темную пустоту. Это не новость. Здесь все это знают.

Он повернулся к Августину.

– Джулиан – образцовый гражданин.

– Джулиан? – резко переспросил мистер Прюэтт, нахмурив свои идеальные брови над очками. – Не расскажешь, что там случилось?

– В ту ночь в баре было больше шестидесяти человек, – сказал я. – Оба ковена, плоскоземельцы – это мог быть кто угодно.

Долго ли еще я планировал прятаться за полуправдой? Случившееся было моей виной. Просто доказать этого никто не мог.

– Несмотря на инцидент, никто не пострадал, и у нас нет неопровержимых доказательств ни с одной стороны.

Краем глаза я заметил, как Мина удовлетворенно кивнула.

Мистер Прюэтт перевел взгляд на Сайруса.

– Сайрус, ты ведь тоже там был. Расскажи свою версию.

Кейн повернулся к Сайрусу. Я – нет.

Мне слишком хорошо были знакомы внутренние порядки Священного моря. Не просто ведь так отец Фэллон двадцать четыре года назад передал свое место Виоле Кантини – матери Сайруса. Кантини славились своей беспощадной честностью и надежностью. Они жили по Закону Возврата: какую бы энергию человек ни выпустил в мир – светлую или темную, – она вернется к нему втройне.

Северный лес когда-то тоже следовали этому закону. Или, по крайней мере, делали вид.

Я не сомневался: Сайрус скажет правду.

Стоявший рядом Кейн стиснул зубы, когда Сайрус громко и четко начал излагать события той ночи – не упустив и вспышку ярости Кейна, и его отвратительные поступки. Слово за словом он предавал друга. Ровно так, как я того и ожидал.

Единственное, о чем он умолчал, – это о своих догадках касательно происхождения той проклятой бури.

– Понимаю... значит, все это началось с Фэллон Морган, – пробормотал мистер Прюэтт, явно раздраженный услышанным и глубоко разочарованный – если не сказать пристыженный – собственным сыном.

Он выпрямился.

– Позвольте мне выразиться с предельной точностью. Чтобы щит оставался цел, законы, которые мы установим сегодня, должны соблюдаться. Совет и все, кто находится под щитом, обязаны сохранять равновесие.

Грудь сжало.

И тут в зале раздался голос Виолы Кантини:

– Тобиас доверил безопасность Фэллон Священному морю – если она когда-нибудь вернется. По причинам, которые я не могу раскрыть. И потому с этого момента Фэллон Морган находится под защитой Священного моря.

Я слышал об этом и раньше. Зеф рассказал мне о слухах, гулявших по ковенам в последнее время. Кейн выплюнул те же слова в «Вуду», когда я поймал Фэллон, сорвавшуюся с барной стойки.

Она не плоскоземелица.

И не свободная.

Она принадлежит Священному морю.

Даже подсознание меня предупреждало. Но внутри все сопротивлялось – не желало слушать голос разума.

Я стоял прямо, внешне невозмутимый, но внутри, черт возьми, рассыпался на куски.

Голова гудела.

Челюсть свело.

Я закрыл глаза.

Фэллон могла успокоить меня – я и не представлял, что такое возможно. Она будто находила оборванную струну в моей груди, распрямляла ее и заставляла звучать – тихо, ровно, как песнь соловья в Северном лесу.

Какая-то часть меня это предвидела. Я понял это еще тогда, при первой нашей встрече на скалах. И я пытался игнорировать это чувство. Но было слишком поздно.

Между нами возникла связь – странная, нездешняя, такая же нереальная, как сам этот город и все, что он скрывает.

И объяснить Совету причины моего поведения было невозможно.

Мне нужно было избавиться от нее. И побыстрее.

– У Тобиаса была причина увезти ее, – голос внезапно подала моя мать.

В зале воцарилась тишина. Агата никогда прежде не перечила мистеру Прюэтту.

– Ни он, ни Фрейя не хотели, чтобы Фэллон становилась частью этого мира. И я поговорила с ней. Ее единственная цель – помочь Бенни выздороветь. Сомневаюсь, что она захочет вступать в ковен. И задерживаться здесь не станет.

– Она не может уехать, – возразил мистер Гуди. – Город ее не отпустит.

И он был прав.

Фэллон, сама того не зная, въехала в город под тяжестью Черничной Луны. Двадцать четыре года назад потребовались колоссальные усилия и магия, чтобы позволить ей и Тобиасу покинуть это место. Кто именно помог им сбежать – до сих пор оставалось тайной.

Я наблюдал за ней из леса в ту ночь, когда она попыталась уехать снова. Ждал, когда город остановит ее. Молился, чтобы она не пострадала.

Мысль о том, что Фэллон может исчезнуть, заставляла мышцы каменеть. Возможно, ее отъезд облегчил бы мне жизнь. Но я не знал, что хуже.

Потому что даже просто видеть ее было сладкой пыткой для моей мазохистской души.

– Фэллон Морган принадлежит Священному морю, – окончательно изрек мистер Прюэтт, захлопнув книгу.

Пыль взметнулась со страниц в тот же миг, в который мое сердце забилось сильнее.

– Кейн, она тебе интересна?

Я не смог сдержаться и шевельнулся – жалкая попытка сдержать ярость, гудящий в позвоночнике гнев.

Кейн посмотрел на меня. Затем снова на отца.

– Нет. Честно говоря, девица Морганов меня не интересует. Но ты знаешь – я готов на все ради ковена. И позабочусь о том, чтобы она ответила мне взаимностью.

Что-то дикое внутри моей груди треснуло и рассыпалось, не в силах осмыслить происходящее.

– Прекрасно, – объявил Августин Прюэтт. – Фэллон Морган находится под защитой Кейна. И, сын, сделай все необходимое, чтобы она прошла посвящение в Священное море к Мабону.

Они... заставят ее?

– Нет! Это неправильно! – воскликнул я. – Что в ней особенного? Зачем ей защита? Почему у нее нет выбора, как у остальных?

Перед глазами поплыло. Я посмотрел на Агату – в ее взгляде был чистый ужас. Возможно, она, как и все остальные, думала, что я схожу с ума. Что теневая кровь возьмет верх. Что история повторится.

Но это решение шло вразрез со всем, во что мы верили. У Фэллон отнимали свободу – это ведь ее главный страх.

Агата должна была меня понять.

Но она лишь медленно покачала головой, умоляя меня остановиться.

Я стиснул зубы за маской, безмолвно прося ее вмешаться. Сделать хоть что-нибудь.

– Защита от кого, по-твоему, Блэквелл?! – взревел Прюэтт. – От проклятых Грешников. От тебя!

Он выпрямился во весь рост.

– Решение принято. Этого хотел ее отец. Это окончательно. Ты не подойдешь к Фэллон Морган ближе, чем на пять метров. Не заговоришь с ней. Не прикоснешься к ней. Не вдохнешь в ее сторону без нашего приказа. Она принадлежит Священному морю. А ты и Грешники будете держаться подальше.

Я уставился на него.

– Вы лишаете ее свободы воли. Насколько далеко вы готовы зайти? – Голос дрожал от ярости. – У нее должен быть выбор – вступать в ковен или нет.

Мистер Гуди и Агата обменялись взглядами. Виола внимательно посмотрела на Прюэтта.

Тот вскочил на ноги, его лицо налилось краской.

– Сомневаешься в решениях Совета, Блэквелл? С учетом твоей крови, поступков отца и того, на что ты способен... советую отступить. Сейчас же. Или я приму меры.

Я шагнул вперед, и тут Агата резко поднялась с места.

– Это правильно, Джулиан. Этого хотел ее отец. Я знаю, это кажется несправедливым, но... это всего лишь одна девушка.

Она смотрела на меня так, будто я потерял рассудок. Возможно, так и было.

– Пожалуйста, Джай, – прошептала она сквозь стиснутые зубы. – Отступи.

Вечером в комнате меня ждал Бек. Он сидел на краю матраса с дымящейся кружкой в руке, рядом с Джоли, которая крепко спала в моей постели. Горячий аромат белого жасмина и меда наполнил маленькую спальню. Это был любимый чай Джоли.

– Что здесь забыла моя сестра? – спросил я.

Если Бек не работал, чаще всего он был именно здесь. У него не было ни братьев, ни сестер – не говоря уже об отце. Его мать, уроженка равнин, умерла вскоре после его рождения. Она была любовницей на одну ночь и не поверила Эрлу, когда тот рассказал ей о проклятии – о том, почему ему приходилось прикрывать голову. И когда она увидела лицо новорожденного, ее охватил страх.

Бек заботился о Джоли, как о родной сестре. Он провел ладонью по бритой голове и поднял на меня взгляд.

– Они с твоей матерью поругались. Она пришла сюда, чтобы найти тебя, – а нашла меня. Мы хотели поговорить. Я никогда не видел ее такой расстроенной, чувак. Я отлучился всего на пять минут – сделать ей чай. Думаю, она плакала, пока не уснула.

Лоб и щеки Джоли поблескивали от пота: она спала в углу моей кровати, свернувшись калачиком под тяжелым одеялом. Влажные черные волосы прилипли к лицу, дыхание было ровным. Она тихонько посапывала.

– В чем дело? – спросил я.

Джоли зашевелилась под одеялом, услышав наши голоса. Я кивнул в сторону двери, и Бек еще раз посмотрел на нее, прежде чем встать и выйти вслед за мной.

– Не уверен. Она отключилась прежде, чем я смог из нее это вытянуть, – сказал он мне в спину, пока я шел к холодильнику.

Скорее всего, дело было в других детях в академии. Детям из семей Грешников приходилось тяжелее всего: Джоли не в первый раз приходила ко мне расстроенной. У нее был слишком острый язык – и он часто приводил к неприятностям. За закрытыми дверями она оставалась пятнадцатилетней девочкой с сердцем, слишком большим для собственного рта.

Агата не терпела ее театральности.

Мы же с Беком каждый раз на нее велись.

Я открыл холодильник и выудил оттуда две бутылки пива. Бек продолжил:

– Должен же быть какой-то выход, чувак. Может, Совет...

– Нет.

Я захлопнул дверцу холодильника, поставил одну бутылку на стойку и ударил кулаком по крышке. Она с треском отлетела, и я протянул пиво Беку. Я уже понимал, к чему он клонит.

– Я только что вернулся из залов Совета, – продолжил я, открывая вторую бутылку. – Все изменилось. Совсем не так, как раньше. Это именно то, чего они всегда хотели. Священное Море хочет, чтобы Северные леса утратили силу, – и я это вижу. Прюэтту плевать на наше проклятие, равновесие или ковен. Они запугивают людей, отталкивают их от Северных лесов. Прюэтт печется только о своих.

– Да, но твоя мать – член Ордена, – заметил Бек. – И неплохой, между прочим. В книгах должно быть что-то, чего никто раньше не пробовал. Мы должны их украсть. Разорвать этот цикл.

Я покачал головой, держа бутылку у рта, и кивнул на заднюю дверь – продолжим разговор на улице. Если Джоли проснется, ей не стоит слышать то, что причинит ей еще больше боли. Она и так слишком много пережила. Всегда думала о ковене и Грешниках куда больше, чем о себе. Защищала нас, заступалась, боролась – даже когда мы умоляли ее остановиться. И от этого ей становилось только хуже.

По щелчку пальцев костер в яме снова разгорелся. Мы устроились в больших креслах, которые соорудили с Фениксом из поваленных берез. Бек вытянул ноги и откинул голову назад. Бандана закрывала его нос и рот, голубые глаза смотрели в затянутое облаками небо.

Проклятие коснулось и нас. Нам не позволялось видеть друг друга – или собственные лица в зеркале.

– Почему тебя позвали на Совет? – наконец спросил Бек. – Это как-то связано с Юрием?

– Нет. В любом случае у них не было доказательств.

Я не стал говорить ему, что дело в Фэллон. Он бы все понял. Увидел бы эти мои... чувства. Странные, навязчивые, запретные. Способные отвлечь от того, что действительно важно. Но Бек не стал бы использовать эти знания против меня.

Он был преданным, чутким, понимающим, но при этом слишком чувствительным – в нем бушевала буря эмоций. Если его прижимали к стене, он либо взрывался настоящей эмоциональной катастрофой, либо замыкался в себе.

С самого первого дня он принимал чужую боль как свою. А кроме этого, был еще и экстрасенсом – дар и проклятие одновременно, как и у всех нас. У магии была своя цена.

У меня – теневая кровь.

У Бека – его способности.

И у каждого – проклятие, которое нельзя снять.

Бек заговорил о Фэллон задолго до ее возвращения.

Это был пьяный разговор много лет назад, когда он вошел в транс. Он рассказал о девушке с белыми волосами и лунным светом в глазах – о том, как однажды она упадет с ночного неба и утащит меня за собой.

Я знал, что она придет. Мы оба ждали лунную девушку. Но Бек никогда не говорил о том чувстве, которое накрыло меня, когда я впервые увидел Фэллон на скалах у моря, – будто она сама призывала волны.

Если Бек и понимал, что значит ее возвращение, то не говорил об этом. Он сказал мне только то, что мне нужно было услышать.

– Совет хотел услышать мою версию событий в «Вуду», – произнес я, постукивая талисманом на пальце по стеклу бутылки. – Я от них отбился. Но теперь она принадлежит Кейну. Августину даже не пришлось произносить слово «принуждать» – все в Зале и так поняли, что он имел в виду.

Я скривился, разозлившись на себя за то, что снова о ней заговорил.

– Ему буквально приказали: делай все, что потребуется. А моя мать просто сидела и молчала. Не понимаю, зачем ей вообще нужна защита.

Я никогда не причиню ей вреда намеренно.

– Перестань врать мне, чувак. – Бек опустил подбородок на пальцы, внимательно глядя на меня. – Это тебя задело. Просто скажи причину.

– Ты и так ее знаешь.

Он хотел услышать это от меня – признание, что Фэллон для меня что-то значит. Это было бы единственным логичным объяснением того, почему я, Джулиан Блэквелл, перепрыгнул через барную стойку, чтобы поймать ее на глазах у всех.

Вместо этого я глянул на лес и отхлебнул пива. Я доверял Беку, но с этими чувствами и внутри головы было трудно бороться. Я не мог представить, как произнесу их вслух – перед всем миром, перед вечно слушающим лесом.

– E pur si muove, – сказал Бек и отпил из бутылки, чуть подняв бандану.

Я посмотрел на него.

– Что?

– Оно все еще движется, – сказал он, сглотнув и проведя ладонью по голове. – Галилео под пытками заставили отказаться от своей теории. Знаешь, что он сказал потом? После всех насмешек, после того как все ему твердили, что он неправ?

Я приподнял бровь.

– «И все-таки она движется». – Бек подался вперед и уперся локтями в колени, поймав мой взгляд. – Ни побои, ни уговоры, ни угрозы не изменят правды: это Земля вращается вокруг солнца, а не наоборот. Чему бы тебя ни учили, каким бы послушным ты ни пытался быть, какими бы ни были твои добродетели, мораль, Совет или наш договор – ты не сможешь сбежать от своей правды, Джулиан. Вороны все равно будут тебя преследовать. Смерть придет. И у тебя появятся чувства к этой девушке. Они не исчезнут лишь потому, что ты этого потребуешь.

Он откинулся назад и тяжело выдохнул.

– Она все равно, черт возьми, движется. И ты ни черта не можешь с этим поделать.

После того как Бек ушел, я встал перед зеркалом.

Снял маску.

Глубоко вдохнул.

Поднял голову и посмотрел себе в лицо.

В одно мгновение я оказался на вершине колеса обозрения, глядя вниз. Ветер трепал куртку, бил по лицу, будто пытаясь сбросить меня вниз. К горлу подкатила тошнота. Я ударился ладонями о край раковины.

– Борись! – кричал я, чувствуя, как пот стекает по спине.

Голова закружилась. Меня затошнило.

– Я не боюсь, – повторял я снова и снова.

Кабина раскачивалась.

Слишком высоко.

Слишком далеко от земли.

Какой там контроль... он исчез. Бежать некуда.

Я заставлял себя держать глаза открытыми, пока не стало совсем невыносимо...

Рвота обожгла горло, и меня вырвало в раковину. Глаза защипало от слез, и они потекли по лицу, в которое я никогда не смогу смотреть спокойно. Костяшки побелели – так сильно я их сжал, – и я закричал, ударив кулаком по отражению, в котором жили мои страхи.

Кровь хлынула из разбитых костяшек. Я попытался сделать вдох. Вдох, который удержал бы меня. Мягкий. Тихий. На вкус – как спасение. Как вкус... как Фэллон.

Мне нужно было увидеть ее снова. Хотя бы раз.

15

Фэллон

Фэйбл слизала пену с края пластиковой кофейной чашки: мы сидели за угловым столиком в «Бине» и ждали остальных: Мандей, сестер Салливан, Кейна и его друзей.

Солнце медленно садилось, пряча последние клочки света под городской площадью. Наступил День Вызова Суеверия: сидя в кофейне, я наблюдала, как торговцы расставляют палатки вокруг беседки, украшая город к ночи.

Прошло три недели с тех пор, как мы в последний раз разговаривали с Джулианом. Последнюю ночь вместе мы провели под звездами – на баскетбольной площадке. Я не могла перестать думать о нем, не могла перестать высматривать его на улицах.

Фэйбл снова позвала меня по имени, и я перевела на нее взгляд, сделав глоток тыквенного латте.

– Майло сказал, что Юрий умер от сердечного приступа, но я в это не верю, – продолжала она. – Это либо Бек виноват, либо Пьяница Эрл. Заговор, сто процентов. Офицер Стокер наверняка тоже замешан. Он даже расследование нормально проводить не станет.

Правда заключалась в том, что, Юрий Смит, сам не понимая почему, ворвался в дом Пэришей с ножом. По крайней мере, так он сам мне сообщил. Он почти ничего не помнил, кроме удара сзади. А после того, как он увидел Пеннивайза, его сердце просто не выдержало.

Это мог быть Бек. Мог быть Эрл. Мог быть и Джулиан тоже.

Но если это был Джулиан, значит, им управляло что-то другое. Темное. Злое. Или он сделал это, чтобы прикрыть Бека и Эрла. В конце концов, это Юрий размахивал ножом. Джулиан никогда бы не стал сознательно причинять кому-то боль. Я отказывалась в это верить.

– Бедный мистер Юрий, – добавила Фэйбл, когда я не ответила. – Ты не знала? Его совсем недавно посвятили в Священное море. Какого черта он там вообще делал?

– Он был ведьмаком?

– Нет. Юрий с девушкой приехали с равнин. Магии у них не было. Но ведьмаком может стать любой – если придерживается викканских верований. Много лет назад у него сломалась машина на Арчер-авеню. Он дошел до Плачущей Лощины пешком, с пустыми руками, и так здесь и остался. Прюэтт годами называл его «парнем из Колорадо» и уверял, что тот вырос в горах. Представляешь?

– Ты дружишь с его девушкой?

– Кэрри Дрисколл? Боже, нет. – Фэйбл поморщилась. – Почти с ней не общаюсь. Эта девчонка меня пугает, сис. Но Прюэтт буквально готов есть у нее с рук, а она нашего возраста. Я этого не понимаю.

– Но Юрию было пятьдесят три.

Разница почти в тридцать лет.

Фэйбл пожала плечами и поджала темно-фиолетовые губы под маской, которая сочеталась с моей.

– Они и сами были полными противоположностями. Кэрри и Юрий... я никогда этого не понимала. О, глянь, там Мандей!

Я обернулась и увидела, как с той стороны нам помахала Мандей. Остальные толпились на углу улицы.

Мы вышли из кофейни: над городской площадью витал запах корн-догов, пончиков и карамельных яблок. С карнизов витрин свисали лестницы, а по брусчатке и дороге были рассыпаны монетки, мерцающие в желтом свете фонарей, словно медные бриллианты. Повсюду стояли палатки в черно-белую полоску: гадания по ладони, пророчества, хрустальные шары, карты Таро, кристаллы, камни, курильницы для благовоний.

Вокруг беседки мужчины на ходулях раздавали детям полосатые шарики, а взрослые несли матовые кубки. Половина города была в масках и костюмах – вторая же половина предпочла не искушать судьбу.

– Где-то через час дети разойдутся, и начнется настоящее веселье, – заметила Мандей, поймав мой взгляд.

Солнце окончательно село, и на город опустился пронизывающий холод. Я плотнее запахнула джинсовую куртку поверх нового черного кожаного платья.

– Фэллон.

Кейн подошел поближе; рядом с ним толкались Маверик и Сайрус – те самые парни из «Вуду».

– Выглядишь потрясающе.

– Спасибо.

Порыв ветра взметнул мои белые волосы: Кейн убрал прядь с моего лица и забрал у меня кофе. Не успела я протянуть руку, как чашка тут же летела в мусорку.

– Давай-ка я принесу тебе нормальный напиток.

Я не стала подавать виду, насколько меня это взбесило. Мой тыквенный латте уже не вернуть. Парням стоило бы знать: никогда не отбирайте у женщины кофе... разве что для того, чтобы его подогреть.

Но я не собиралась тратить силы на перевоспитание Кейна. В голове крутились совсем другие, непристойные мысли – о том, чье лицо я была готова больше никогда не видеть. Главное быть с ним рядом.

Мы подошли к киоску с большим котлом, стоявшим на подносе с сухим льдом. Из-под него поднимался дым, а в жидкости кружились красные и золотые всполохи.

– Это мой отравленный яблочный сидр. – Мина Мэй игриво приподняла брови, наполняя бронзовый кубок.

– Он охренительно вкусный, – добавила Мандей. – Мина готовит его на каждое сборище.

Где-то с час мы бродили по улицам, заглядывали в палатки, пили «яд» и дурачились с суевериями.

У фиолетовой палатки хироманта я остановилась, разглядывая три рисунка, подвешенных на перекладинах. Тонкие карандашные линии, темная краска... я подобного никогда не видела. Под ними вились надписи «Сумасшедшая роза» и «Волшебник и стекло».

– Это ты сама нарисовала? – спросила я погромче.

Девушка обернулась. Черные гладкие, словно ленты, волосы рассыпались по плечам. Кожа – цвета теплого сиропа с золотым отливом, глаза – мед.

– Да. Рисую только то, что приходит в голову.

Какой бархатный голос! Идеальная фигура... и лицо как у куколки!

Я зашла в палатку.

– Как тебя зовут?

– Киони.

– Та, кто видит и находит нужное, – улыбнулась я, и Киони глянула на меня с любопытством. – Моя няня была кенийкой. – Погадаешь мне по руке?

Раньше никто не предсказывал мне судьбу по ладони, но я так отчаянно старалась сбежать от Кейна и его странного поведения – пусть всего на мгновение. Он сказал, что ничуть во мне не заинтересован... и вдруг прилип как банный лист.

Киони смутилась и как будто бы опечалилась.

– Я бы рада, но это палатка моей бабушки Элеаноры. Я просто за ней присматриваю. Можешь подойти попозже, когда она вернется?

– Честно? Мне просто нужна передышка. Необязательно гадать – просто притворись.

Я ткнула пальцем себе за спину и прошептала:

– Некоторые люди в этом городе... душат вниманием.

Киони понимающе рассмеялась и кивнула. Она подошла ко входу и закрыла полог. Шум праздника чуть стих. Единственным освещением остались светящиеся кристаллы и свечки на батарейках.

Киони выдвинула из-под столика стул.

– Садись. Прячься. – Она улыбнулась и кивнула на мою чашку. – Отравленный сидр Мины?

Я кивнула, и Киони подалась вперед, положив руки на стол.

– Будь осторожна. Ходят слухи, что она добавляет туда зелье правды. Говорят, этому ее научила ведьма по имени Одинокая Луна. Зелье это должно усиливать работу подсознания. Каждое наше мероприятие заканчивается либо дракой у беседки, либо оргией на Пляже полумесяца. А иногда – и тем, и другим. Мина любит баламутить воду... будто Плачущей Лощине и без того мало хаоса.

– Милая старушка Мина из закусочной?

Киони прищурилась.

– Она может казаться милой, но умна, как черт. Играет за обе стороны – за ту, что выгоднее.

– Она не местная?

– Нет. И ковену никакому не принадлежит. Она городская биби... бабушка, если угодно. Я ею восхищаюсь. Она ненавидит секреты. Говорит, что иногда правду и безумие нужно выпускать наружу. Для здоровья полезно.

Я покрутила кубок между пальцами, наблюдая за тем, как перекатываются в нем остатки красно-золотистой жидкости. Моя вторая чашка.

– Ну, я облажалась по-крупному.

Киони снова рассмеялась, и тут полог распахнулся. На нас уставилась растерянная Мандей.

– Я тебя повсюду ищу!

Я поднялась и вытянула руку.

– А я тут просто гадаю по руке, – выпалила я, словно меня застали за чем-то запретным.

Мандей частенько на меня так влияла. Она посмотрела на Киони, а потом на меня.

– Мы собрались на Дьявольскую площадку. Пошли, Кейн тебя заждался!

– Жуть, – пробормотала Киони. – Не забудь, что я сказала.

Отравленный сидр.

– Спасибо.

Мы вошли в здание администрации через массивные двойные двери. Прежде я бывала только в западном его крыле – там, где проводили собрания. Парадный зал превратился в зеркальный лабиринт: потолок, стены – везде отражалась я. Пол блестел, словно черная лакрица, а туман стелился по полу густыми слоями.

Адора, хищно улыбаясь, схватила Маверика за руку. Она приподняла подбородок и бросила взгляд на Кейна, а потом они с Мавериком исчезли внутри лабиринта. Айви и Мандей убежали в другую сторону. Фэйбл с Сайрусом – в третью. Все разошлись, а мы с Кейном остались у входа.

– Хочешь посмотреть, что тут? – спросил он так, словно ему плевать было и на Адору, и Маверика.

В лабиринте раздавался смех, где-то играла жуткая музыка. Отсюда казалось, что кто-то постоянно пробегал за стеклом – отражения постоянно двигались.

– Я дам тебе фору. – Его мальчишеская улыбка была слишком кривой. Слишком грязной.

Я глянула на головокружительный лабиринт, чувствуя, как сдавливает горло. Покачала головой, сделала шаг назад. В ловушке. В ловушке. В ловушке.

Кейн что-то сказал. Просил, чтобы я пошла за ним, взял меня за руки... в ушах звенело. Кейн не прислушивался к моему бормотанию: начал идти спиной вперед, тащить меня в лабиринт. Я изо всех сил старалась смотреть только на него. Маска, казалось, все тяжелела. Шаги, дыхание, бешено колотящееся сердце... все здесь казалось таким тяжелым.

За поворотом я увидела себя. Белые волосы, черное платье, светло-голубые глаза, кричащие: беги.

Я повернулась к Кейну. Его смех эхом отпрыгнул от зеркала. Разве он не понимал, насколько мне страшно?

– Найди меня! – крикнул Кейн, поднял руки, ослепительно улыбнулся, а потом припустил внутрь лабиринта, оставив меня одну.

Я побежала за ним, выставив вперед руки. Впереди я видела лишь себя... и слева тоже. И справа. И позади. Меня окружала лишь я. Я прибавила шаг, отчаянно ища выход.

– Кейн! – закричала я.

В ответ я услышала еще больше смеха, еще больше насмешек. Все это чуть заглушила раздающаяся с Дьявольской Площадки песня.

Я врезалась в зеркало. Повернулась, прижалась к нему спиной, закрыла глаза, пытаясь отдышаться.

А потом открыла глаза и заметила в зеркале его.

Всего лишь кусочек. Вспышку. Но этого хватило для того, чтобы сердце мое остановилось. Чтобы все мои волнения рассыпались в пыль.

Джулиан, Джулиан, Джулиан... в отражении он парил, словно тень смерти. Цикл жизни.

– Джулиан... – Я пошла к нему, вытянув руки вперед ладонями вверх.

Руки скользнули по запотевшему стеклу... я прибавила шаг. Сердце заколотилось сильнее. Я гналась за силуэтом парня с серебряными глазами и черной маской. Он был где-то здесь. Я чувствовала, как меня тянет к нему будто бы невидимой нитью.

Я снова оказалась в тупике и обернулась, мельком увидев черное пальто, черные брюки, черные ботинки и растрепанные черные волосы. Черный, черный, черный... но ничто не могло убедить меня в его порочности.

– Фэллон, – по лабиринту разносился голос Кейна. – Ты где?

Я прижалась спиной к стеклу, глаза мои забегали. О, пусть он меня не найдет! По меньшей мере три моих отражения смотрели на меня ледяными голубыми глазами. Они кружились, как капля черной краски в воде, – побочный эффект сидра Мины. Басы гремели в ушах. Джулиан исчез, а туман душил меня, затрудняя дыхание. Мышцы напряглись. Я не могла пошевелиться, не могла повернуть шею. В ловушке, в ловушке, в ловушке... Единственное, что я могла сделать, – закрыть глаза и ждать, когда эта ночь закончится. Ждать восхода солнца. Ждать, когда кто-нибудь найдет меня в лабиринте утром.

И тут я почувствовала чье-то прикосновение.

Холодная и нежная рука скользнула по моей коже, дотронулась до кончиков пульсирующих пальцев. Мои ресницы затрепетали, колени задрожали, и из легких вырвался воздух.

– Фэллон, – снова окликнул меня Кейн, появившись в зеркалах как раз в тот момент, когда меня утащили в другую комнату. – Ты все еще прячешься от меня?

Голос Кейна звучал насмешливо.

Джулиан прижал палец к своей маске и отступил назад, увлекая меня за собой. Моя спина уперлась в другую зеркальную стену. Поток холодного воздуха до костей заморозил кровь.

Джулиан подошел поближе, и в его глазах я увидела того беззащитного, обнажившего себя человека из леса. Его взгляд скользил по моему лицу, изучал меня. Он провел дрожащими пальцами по моей руке.

– Джулиан, ты дрожишь, – выдавила я, сомневаясь, что он услышит меня из-за гремящей музыки. Несмотря на собственное волнение, я заметила и его дрожь тоже. И это меня успокоило.

Джулиан

Фэллон была права. У меня дрожали руки. Я не мог это остановить – неважно, была Фэллон рядом или нет. В любом случае это уже совсем неважно. Я понятия не имел, что делаю. Мне не следовало приходить на празднование Дня Вызова, не следовало притворяться, что помогаю Агате... на самом деле я хотел лишь увидеть Фэллон. Слишком много прошло времени. Мне нужно было найти ее: я осмотрел всю площадь в поисках белых волос и голубых, будто бы стеклянных глаз. Глаз, которые видели во мне не маску, а человека. Человека, а не Грешника. И мое сердце билось свободно, напоминая, что в моей груди еще осталось место для чего-то, кроме тьмы.

В нас не было никакого смысла. И все же я стоял перед ней, и она видела все то во мне, что казалось ужасным. Она вернула меня, снова сделала тем человеком, которым я давно перестал являться. Фэллон не замечала проклятия, и поэтому я не мог не замечать ее.

Ее улыбка раскрашивала кошмары в небесах, и я не мог прикоснуться к ней без дрожи. Она была особенной девушкой с печатью небожителя.

Сегодня вечером я бросил вызов всем и каждому.

Потому что, когда она смотрела на меня снизу вверх, вот так, как сейчас, благоговейно приоткрыв губы, с любопытством в глазах, мне больше не было дела до Совета или до того, какому ковену она принадлежала. Я хотел лишь быть здесь, рядом с Фэллон.

– Я не очень в этом хорош, – признался я.

Костяшки пальцев задели покрасневшую щеку Фэллон, не заботясь о последствиях. Я выпил яд и потерял рассудок.

Тонкие пальцы Фэллон потянулись к моей маске. Я перехватил ее запястье и покачал головой. Не нужно.

Ее губы шевельнулись. «Поверь мне», – произнесла она, но в моих ушах гремела только музыка. Я разжал пальцы. Доверился ей. Потому что сделал столько неправильного... и потому хотел сделать правильно хоть что-то. Она закатала мою маску, открыв только рот. Подушечкой большого пальца провела по моей нижней губе. По телу прокатилась волна жара.

Сердце бешено колотилось.

Фэллон приподнялась на цыпочки. И ее губы коснулись моих.

Так мягко, так нежно, так хрупко... и в то же время шок и ужас пронзили меня, потому что я еще никогда и никого не целовал, никогда раньше не хотел этого и не знал, смогу ли. Я мог убить ее... по-настоящему ее убить. Одна только мысль об этом заставляла меня застыть на месте. Фэллон отстранилась, и я моргнул. Нахмурился, следя за ее реакцией. Темно-розовые губы Фэллон растянулись в неестественной улыбке.

Я не убил ее. Я не втянул ее внутрь урагана страха. Она поцеловала меня, и, если сегодняшняя ночь – все, что у нас осталось, я не собирался тратить ее впустую. Я схватил ее за локоть одной рукой, а другой – за затылок. Притянул к себе, поймал ее рот своим.

Губы Фэллон слились с моими. Мой язык скользнул по ее языку, и, наконец, моя душа вздохнула, а сердце словно взлетело. Этот поцелуй был настоящим. И я почувствовал, как нас будто одеялом накрыла нормальность.

– Фэллон! – снова крикнул где-то мистер Мерседес^[7].

Он приближался.

Я схватил Фэллон за руку, и мы побежали по лабиринту. Я оглянулся – посмотрел на кожаное платье, облегающее ее тело, на руку, прикрывающую улыбку, – и улыбнулся в ответ. И моя улыбка показалась неловкой. Заржавевшей, будто я давно этого не делал.

Мы оказались в очередном тупике: я ударился спиной о другое зеркало. Фэллон практически упала на меня. Мои руки запутались в ее волосах, ее губы отыскали мои. Мы прижались друг к другу и зажмурились, вкус яблок обжигал наши языки. Мы целовались, опьяненные одним и тем же ядом. Нас сводило с ума одно и то же заклятье.

Мы целовались так, словно занимались этим всю жизнь... и в то же время будто нас этого лишали. До этого самого момента. Жаждущие рты, не устающие хватать руки, трущиеся друг о друга тела, пульсирующий член... Мои пальцы впились в ее талию, прижали поближе, вся моя темная кровь прилила к поверхности. Я схватил Фэллон за затылок, сжав в кулаке копну белых волос. На языке я ощутил вкус полной луны. На половину невинна, на вторую половину – разрушительна. Снежинка, затерянная в кошмаре.

Голос Кейна донесся до нас откуда-то из темного тумана.

Фэллон подняла на меня взгляд. Мы никак не могли отдышаться.

– Забери меня отсюда, – взмолилась она, выдохнув слова прямо мне в рот.

Я снова потащил Фэллон сквозь лабиринт. Сердце колотилось в груди: мне хотелось остаться с ней наедине. Но это было так опасно... что, если нас поймают?

О чем я только думал? Мы уже давно в опасности.

Кейн следовал за нами по пятам.

Я замер посреди лабиринта: нас окружали дымные зеркала.

– Фэллон, куда ты делась? – звал ее Кейн.

Мне нужно было отпустить ее, но от одной только мысли об этом по позвоночнику прокатывались мурашки – до самых кончиков пальцев. И мне хотелось кричать.

Я не мог удержать ее. И отпустить тоже не мог.

Зеркала вдруг начали трещать: это моя теневая кровь рассыпала по ним узоры в виде паутины. В панике я снова схватил лицо Фэллон, зажмурился и накрыл ее губы своими.

– Прости меня. – Два слова, готовые разрушить судьбу.

Два слова, сорвавшиеся с губ, которые ненавидели меня. Два слова, способные меня погубить. Я неохотно отпустил руку Фэллон и скользнул меж двух зеркал, оставив ее там, где ее отыщет Кейн Прюэтт. Человек, которому она принадлежала, потому что так сказал Совет.

Тайна Беллами и Сири

– Совсем как у меня, Мариетта, – прошептала я, дернув за прядку волос.

– Белые волосы, как у тебя, – повторила Мариетта. – Девушка не успела выйти из леса, а ее уже назвали Сириусом Сири Ван Дорен. Ей было всего шестнадцать, и она жила на границе вместе с матерью по имени Ида и ее дорогой подругой Хариетт с дочерью Аннитой...

И все четверо сбежали в город еще до того, как тот обрел название, и поселились там – задолго до всех остальных. А потом туда пришли два ковена. Ида и Хариетт научили своих дочерей тайнам. Они ходили по лесу тихо, словно шепот, и даже тени не отбрасывали, потому что боялись темной магии новых жителей.

Но Сири Ван Дорен жаждала приключений! Да-да! Едва ей исполнилось шестнадцать, она вышла из одного из множества лесных укрытий – все потому, что встретила мальчика. Который со временем превратился в мужчину.

Поначалу она наблюдала за тем, как растут его мышцы, как темнеют его каштановые волосы с каждым прошедшим днем. Она запоминала каждую черту его лица, каждое движение, каждую улыбку. Сири знала о Беллами Блэквелле все – кроме того, каким он был человеком.

Весной днем было тепло, а ночью холодно... пришло время, когда распустились нежные белые фиалки и фиолетовые триллиумы... так много их было, словно они были огнем, который появился там, где разлили масло. Ночью Беллами босиком ходил по лесу в одиночестве – под светом Полной Розовой Луны.

Он редко бывал один, и Сири поняла, что это ее шанс. Она наконец могла встретиться с мальчиком, который был ей так интересен. К недовольствию Анниты, Сири была уверена, что Беллами был добр и что матери их ошибались на его счет.

– И прошу, молчи, – умоляла Сири рваным шепотом, уперев руки в бока и глядя на Анниту, которая была куда выше сестры.

Хариетт и ее дочь Аннита были защитниками рода Ван Доренов – лунных детей. Аннита понимала, что ничего хорошего от ковенов ждать не стоило, но она любила подругу с небывалой силой и потому согласилась хранить молчание.

Сири шла по лесу легко: когда она догнала Беллами, то начала нервничать, потому что ждала этого момента больше десяти лет.

Она спряталась за деревом и подождала, пока успокоится ее сердце.

– Кто здесь? – спросил Беллами и прищурился, стараясь разглядеть что-то в густом лесу.

Судьбоносные весенние ветры прокатились по белым волосам и явили ее миру.

– Можешь выйти, – настоял Беллами, заметив, что это всего лишь девушка.

Девушка с такими волосами, каких он никогда прежде не видел.

– Я тебя не обижу.

Сири выглянула из-за дерева, взгляды их встретились, и она отступила назад.

Едва улыбнулась.

И он тоже.

– Меня зовут Беллами, – представился молодой человек, подойдя поближе – так, словно нашел величайшее в мире сокровище. – Ты потерялась?

Сири не могла выдавить ни звука. Она посмотрела на небо, где сверкали под розоватой луной звезды. Она задержала дыхание до тех пор, пока легкие не начали гореть, а потом выдохнула. Рвано.

Беллами провел пальцами по дереву, обошел его и оказался лицом к лицу с Сири.

И замер, потому что не знал, что в этом мире существовала такая красота. Он распахнул благоговейно губы, и они оба уставились друг на друга.

– Как тебя называют? – спросил он.

– Сириус, – ответила она и звук ее голоса, ни с чем не сравнимого, проник глубоко внутрь Беллами.

И тот протянул к ней дрожащие пальцы и коснулся кончиками пальцев полных розовых губ. Может, для того, чтобы удостовериться, что не выдумал ее. Что она была теплой. Не призраком и не духом.

И Сири позволила ему: она приподняла голову и прикрыла глаза, когда его пальцы нежно провели по ее лицу.

– С тобой может сравниться лишь редкая голубая луна в полуночном небе, когда идет первый снег, – произнес Беллами так тихо, что Сириус едва услышала его под ударами собственного сердца.

Она заправила прядку волос за ухо и позволила себя касаться. Беллами наслаждался ею, словно произведением искусства.

– Ты будто бы родилась из лунного сияния.

И они провели ночь вместе.

И следующую тоже, и ночь после...

Ночи превратились в недели, а недели – в месяцы. Беллами и юная Сири служили друг для друга тайнами годы и годы: в темном лесу, пока весь остальной мир спал.

В начале весны Беллами срывал первый цветок, прорвавшийся сквозь слой снега, и выл на полную луну. Он сходил с ума от эмоции, в которой позже узнает любовь. А Сири танцевала – и сезоны подпрыгивали в ее карманах, словно желуди, и она надеялась, что они сохранят ее вечно молодой.

Они жадно целовались на рассвете, потому что не знали, настанет ли для них следующая ночь.

– Встретимся у перевернутого дерева, похожего на половинку сердца, – умоляла его Сири, неохотно отстраняясь.

Но ей нужно было сказать это и нужно было услышать в ответ то, что повторял Беллами каждый час.

Он притянул ее поближе, потому что не мог иначе.

– Беллами, скажи же, – просила Сири. – Скажи, что встретишься со мной.

– Я встречусь с тобой, – отвечал он с болью в сердце, потому что знал, что проведет еще один день без нее.

Сири целовала его в последний раз, а потом исчезала в лесу.

– СИРИУС ВАН ДОРЕН! – кричал Беллами, сжимая кулаки, – чтобы отсрочить ее уход, чтобы задержать ее и увидеть ее лицо еще разок.

И Сири оборачивались: белые волосы развевались. Яркие глаза ловили взгляд Беллами, и все его существо будто бы рассыпалось на части... чтобы собраться в новое, сильное целое.

– Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ДО САМОЙ СМЕРТИ! – кричал Беллами в ночные небеса.

Сири улыбалась, и Беллами приходилось делать шаг назад – так сильна была эта улыбка.

– А я буду любить тебя до тех пор, пока не умрет луна! – пропевала Сири, и в ее глазах блестели слезы.

16

Фэллон

Дождавшись, когда город заснет, я выскользнула из дома дедули и направилась в лес. На небе не было ни звездочки: укрытые тенями улицы города походили на сатанинские жилы в тихой ночи. Я добралась до кладбища, бросила там скутер и прошла по лабиринту могильных камней, мимо кладбища домашних животных прямо к лесу.

Как-то Джулиан сказал, что этот город искажает реальность, смешивает ее с выдумкой. Что было реальным? В самом ли деле мы с ним целовались на Дьявольской площадке всего несколько часов назад?

Я час бродила по лесу в пижаме: сердце ухало где-то в желудке, губы кололо от поцелуя. Он должен был быть настоящим. Должен! Я обязана была увидеть Джулиана... мне нужно было его увидеть!

Под лунным светом сердитые ветры вели себя совсем буйно: срывали с веток листья, разносили по лесу ужас. Ветви цеплялись за мою одежду: я шла по лесу и искала Джулиана.

Где-то наверху жутко ухнула сова, и я тут же подняла голову: белые стволы деревьев разрезали тьму.

Я споткнулась и чуть не упала: уперлась спиной в чью-то голую грудь. Оглянулась, и сердце заколотилось, словно барабан: я лицом к лицу оказалась с тем, кто, казалось, всегда был здесь.

– Ты здесь, – произнес Джулиан куда-то мне в макушку.

Он поднял меня, и я развернулась. Его брови тут же взметнулись вверх.

– Ты что здесь забыла, Фэллон? Тебе нельзя здесь быть!

Я убрала прядь волос за ухо, вспомнив, зачем я вообще сюда пришла. Но не могу же я просто так ему это выдать?

– Мне хотелось тебя увидеть, – призналась я.

Сердце колотилось как бешеное. По телу прокатилась дрожь – я так близко, что Джулиану только руку протянуть остается! И я сделала шаг вперед.

– Мне нужно было увидеть тебя снова. Мы поцеловались, и это... – Я качнула головой.

Слов не хватало. Я видела, как в более старых духах жили сожаления: призрак внутри призрака. Смерть не приносила облегчения, и духов тоже преследовали собственные призраки. И если я не выскажу ему все, то... то однажды и я буду от этого страдать. Нужно было выразить это словами.

– Я хочу поцеловать тебя снова. Я хочу... все, – призналась я, а потом замолчала, приподняв подбородок и выпрямив плечи. Сама уверенность.

Я втянула ртом воздух.

– А ты хочешь меня... так же, как я хочу тебя?

Взгляд Джулиана скользнул по моему лицу, и он сделал шаг назад. В глазах его плескалась боль.

Я сделала еще шаг вперед.

– Джулиан?

– Как тебе это удается? – спросил он. – Как ты так просто высказываешь все, о чем думаешь? Тебе нельзя. Нельзя целовать меня так, как ты меня целовала. Нельзя и говорить все, что тебе вздумается. Это глупо. Безрассудно. И...

Он покачал головой и отвел взгляд, прислушиваясь к деревьям – словно они шептали ему ответы, которые он так давно искал.

Джулиан прищурился, будто бы задумавшись. А потом снова посмотрел на меня.

– И что мне делать прикажешь?

– Я все сказала. И назад забирать свои словам не намерена.

Черты Джулиана смягчились. Он сделал шаг вперед и положил руки мне на плечи, а потом на шею. Провел пальцами по волосам. Открыл рот, словно собирался что-то сказать, но что-то вдали привлекло его внимание. Я проследила за его взглядом, а потом мы снова посмотрели друг на друга.

– Здесь слишком опасно. Слишком открыто. Пошли.

Джулиан схватил меня за руку, и мы отправились дальше в лес, в самую его глубину. Джулиан шел быстро и тихо, без труда петляя меж деревьев – так, словно карта леса была отпечатана на его стопах. Я вся дрожала от нетерпения... интересно, куда он меня тащит?

Иногда Джулиан оглядывался: словно мог защитить меня одним только взглядом. Меня пронизывало волной ностальгии до самых костей.

Мы прошли через железнодорожные пути, а потом последовали по ним до заброшенного вагона. Тогда Джулиан выпустил мою руку и забрался на покачнувшуюся платформу, а потом протянул ладонь. Я на мгновение задумалась: глянула на темное, тесное пространство, на дверь, которая вполне могла бы захлопнуться. Тогда мы окажемся в ловушке. Это всего лишь пустая металлическая труба на колесах. Четыре стены. Сплошная тьма.

Джулиан пошевелил пальцами.

– Я тебя не брошу.

Я опустила взгляд на его руку.

Я отправилась в лес, чтобы отыскать его, и вот он – стоит на пошатывающемся полу вагона, протянув уверенно руку. В глазах его – непокорность. Он смотрел на меня, умоляя присоединиться.

И я подала ему руку. Он подтянул меня вверх.

Джулиан поймал мой взгляд. Платформа перестала шататься.

– На свете слишком мало таких мест, где я могу снять маску и быть собой, – пояснил он, и плечи под черным пальто напряглись.

Неужели он нервничал? Джулиан расцепил мои скрестившиеся на груди руки и заключил ладони в свои.

– Я тоже этого хочу. Но я также хочу, чтобы ты была со мной, а не с проклятым Грешником.

Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Слова его заползли прямо меж ребер и обняли сердце. Несколько часов назад мальчишка по имени Роджер был единственным человеком на земле, которого я когда-либо целовала – и то потому, что меня подначили на вечеринке. Мы играли, и это был «вызов». Меня туда пригласили лишь ради развлечения: они называли меня цирковым представлением.

Я облизала губы и сглотнула.

– Хорошо, – кивнула я.

Кожа горела.

Джулиан дернул дверцу вагона, и она захлопнулась. Звук отскочил от стальных дверей. Здесь было ужасно темно, и я замерла на месте.

– Джулиан? – прошептала я.

Взгляд мой метался, не в силах разглядеть ничего в этой кромешной тьме.

В ловушке, в ловушке, в ловушке.

– Я здесь, – отозвался он, и я почувствовала прикосновение пальцев к щекам.

Джулиан, Джулиан, Джулиан.

Я прикусила губу.

– Хорошо.

Он довел меня до стены, я уперлась в нее спиной, а потом почувствовала его холодное дыхание. Оно холодило губы – словно предупреждение. Джулиан нависал надо мной. Проверял границы. Я приоткрыла губы. Наши носы соприкоснулись.

Я поднесла пальцы к его лицу – маски не было.

Джулиан снял ее. Я крепко зажмурилась в попытке справиться с наполнившими комнату эмоциями и их силой. Они кипели и в нас. И как только хоть кто-то может чувствовать себя свободным лишь в темноте? Я провела пальцем над его длинными ресницами, над слегка изогнутым носом, над высокими скулами, нижней губой, по подбородку – чтобы представить его лицо. И Джулиан позволил мне: подался вперед, чтобы пальцы мои коснулись его лица. Будто бы никто прежде так его не трогал.

Кончики пальцев коснулись каждого сантиметра его лица. Я будто бы трогала неон: это бодрило, но в то же время казалось запретным. Он прижался ко мне бедрами. Я положила руку ему на шею, провела пальцами по мягким, густым волосам... я ничего не видела, кроме темноты, но чувствовала его повсюду. Тьма и Джулиан не сплетались.

Его нос коснулся моего: один раз, второй. Губы его прошлись над моими. Дыхания участились. Я не могла больше терпеть.

– Джулиан... – Имя его пело внутри меня.

Он прижался щекой к моей щеке, я шеей чувствовала его дыхание. Затем ухом. Он обволакивал меня, словно бездна тени, – повсюду и нигде одновременно. Он проник в каждую точку моей души... даже туда, куда я сама боялась заглянуть. В груди Джулиана родился низкий стон: он прижался ладонями к стене. Я почувствовала его стон кожей.

Джулиан был таким громким. Таким свободным. Таким храбрым.

Он схватил меня за подбородок, провел ладонью по горлу... заставляя мой рот открыться.

А потом его язык проник внутрь – сладкая, медленная агония.

И я тонула. Тонула, тонула и тонула, растворялась в этом поцелуе. На вкус он был совсем как ночь. Его прикосновение – словно затмение. Каждое касание его языка, такое отчаянное, открытое, высекало внутри меня искры. Я подсела на это ощущение, словно курильщик, который вытягивал сигарету за сигаретой. Понятия не имела, правильно ли у меня получается, но я сдалась. Отпустила. Позволила ему забрать меня. Джулиан захватил зубами мою верхнюю губу, оттянул ее, зарычал. Я почувствовала этот рык грудью. Мы тонули вместе. Он целовал меня так, словно что-то искал. Словно вновь нашел частичку себя внутри меня. Нашел то, что потерял по дороге.

– Знаю... – попытался выговорить он и схватил меня за шею, запустив пальцы в волосы на затылке. – Знаю, это...

Он впился своими губами в мои, а потом отпустил и продолжил:

– Я знаю, что со мной случилось. Почему так я ощущаю себя лишь с тобой.

Голос его хрипел, был хрупким – совсем как это мгновение.

– И что же? – выдохнула я.

Его губы коснулись моего подбородка, его руки провели по моим рукам. Языки наши вновь сплелись, и я забыла, о чем он хотел мне поведать. Он целовался, будто умалишенный. Он дразнил меня, пел мне, пробовал меня на вкус. У меня кружилась голова.

– Лунатикус, – выдохнул он прямо мне в рот. – Когда тебя поражает луна, это называется лунатикус... и ты поразила меня. В самое сердце.

Поцелуи его стали еще более жадными, он сплел наши пальцы. На его языке все еще чувствовался вкус отравленного яблока. Джулиан оторвался от меня и прижался своим лбом к моему.

– Что-то мной овладело. И я должен обладать тобой.

Лунатикус.

Я стащила с него пальто – он мне помог. Затем снял с меня топик, а с себя – футболку. Предметы одежды исчезали один за другим. Я старалась не думать. Я не могла. Я потерялась в Джулиане, и нужда внутри меня прокатилась до самого низа – меж моих ног. Большие пальцы Джулиана провели по моей груди. Мне стоило бы смутиться, но я не почувствовала ни капли смущения. Я выгнула спину под его прикосновением. Он целовал меня повсюду: мои ключицы, мои груди, затем снова губы. Мои пальцы оказались на пуговице его штанов. Я понятия не имела, что делаю, – знала лишь, что нуждаюсь в Джулиане. Не отрывая от меня губ, он расстегнул пуговицу, замок и стащил штаны с бедер.

А затем растаял, прижавшись членом к моему животу. Я будто бы тоже растворялась там, в темноте: прижатая к стальной стене, полураздетая в этой тьме.

Джулиан схватился за мои пижамные шорты и снял их вместе с трусиками: он стащил их с щиколоток, и они оказались на полу.

Его губы оказались на моем бедре. Он двигался вокруг меня, прижимаясь ко мне. Вместе со мной. Так, словно видел меня в темноте.

– Что это? – спросил он, нащупав на коже патч.

– Я – девственница, – выпалила я и тут же прикусила губу.

Зачем я об этом сообщила? Зачем показала, насколько неопытна?

Она не только чудачка, но еще и девственница.

– Это контрацептив. Помогает с анемией и... эмоциональными взлетами и падениями.

Пальцы его замерли на моей коже.

– Ты – девственница?

В горле пересохло, и я сглотнула.

– Ага.

– Ладно, – ответил он, и его рот прошелся по моему бедру, по животу, спустился ниже.

Я распахнула глаза и запылала. Схватилась за его волосы... Джулиан поднялся и навис надо мной.

– Пока ты ею и останешься, – добавил он, и его горячее дыхание опалило мне голову.

Джулиан приложил пальцы к моей шее, а потом направил мой рот вниз, к своему. Голову снова закружило.

– Тебя когда-нибудь касались там? – спросил он.

Его губы, его слова и его дыхание касались меня, его рука оказалась меж дрожащих бедер.

Я понятия не имела, как все еще стояла: казалось, ноги мои превратились в воду, а внутренности – в пламя. Я прикусила щеку изнутри и качнула головой. Предвкушение оглушало так же, как присутствие самого Джулиана.

– Нет.

Тогда два длинных пальца коснулись моего центра. Джулиан прикусил мою верхнюю губу. Изо рта вырвался вздох, и я зажмурилась. Тело дрожало, ослабнувшее и... пробудившееся? Мне хотелось большего, и я схватилась за бока Джулиана, притянула его поближе. Пусть исследует меня, словно путешественник. Пусть поглотит меня. Пусть подтащит к самому краю...

Он засунул язык мне в рот, проглотив все всхлипы. Пальцы его коснулись чувствительных точек, которых прежде касалась лишь я.

– Тебе нравится, Фэллон?

– Да... – Я содрогнулась, когда его член прижался к моему животу.

А затем охватила пальцами всю его длину – такую теплую, такую твердую и... какую-то еще. Пульсирующую? Словно сердце. Я задвигала рукой, коснулась кончиками пальцев головки. Джулиан тут же рвано выдохнул, а потом поцеловал меня еще более страстно и опустил палец ниже, нарисовал круги вокруг моего входа. Я касалась его, не думая о том, что делаю, – поддавшись инстинкту. Все казалось таким естественным – близость с Джулианом. Все это.

Я касалась его, а он касался меня. И вместе мы исследовали друг друга в темноте, растворяясь в отчаянном ритме рапсодии. Поцелуи превратились в рваные дыхания: мы оба будто бы напились, напитались друг другом. У меня дрожали коленки, и я проваливалась вниз, вниз, вниз... рассыпалась под его прикосновениями.

Джулиан зарычал, схватил меня за бедра, приподнял, прижал к себе и ударил спиной о стену. Его член провел по моему входу, и я рассыпалась на миллионы маленьких кусочков. Увидела в темноте звезды. Трение вызвало страстный огонь, нервы обнажились, мы забрались на новые высоты. Кончики его пальцев гладили меня, приводили меня в исступление. Я откинула голову назад: Джулиан терся членом о мое влажное сосредоточие и низко, грубо стонал.

Мы потерялись в безумии. Я крепко обхватила его ногами – те начали дрожать. Пальцы Джулиана впились в мой зад: они контролировали меня, водили мною по его длине... но он так и не вошел внутрь. Другая рука Джулиана нажимала, мяла плоть меж моих ног, и я не могла просто так сойти с такой высоты. Он отпустил меня вниз. Снова прикусил мою нижнюю губу.

– Кончи вместе со мной, – проговорил он, имея в виду, конечно, гораздо большее.

Кончай со мной. Иди со мной, и я покажу тебе то, что никто больше не покажет. Иди со мной, и я расскажу тебе о том, о чем никто больше не расскажет. Я подарю тебе все, скормлю тебе все запретные мысли – мысли, о которых ты даже не знала. Но которые хотела познать.

Внутри меня взорвался целый вихрь ощущений. Ногти впились в его скальп: Джулиан исторгал из меня оргазм так, словно это была моя душа. Его движения сделались точными и глубокими: вагина скользила по его длине. Он ударил ладонью по стальной стене рядом с моей головой, и по всему вагону прокатились вибрации. Он кончил, но его палец все еще двигался внутри меня, касался мест, которых не касался никто до него.

Я запрокинула голову – тело содрогалось. Меня переехали. Я летела. Мне схватили и освободили. Мною обладали. Меня оправдали. И все это – в едином вдохе, который я едва смогла сделать. Джулиан целовал мое горло, пока я пульсировала вокруг его пальца.

После я уронила голову ему в шею и почувствовала на его коже что-то лесное, сумеречное и естественное. Мы тяжело дышали, вместе. И Джулиан держал меня до тех пор, пока дыхания наши не выровнялись. Он водил ладонью по моей спине и тоже зарылся лицом мне в шею.

– Ты такая тихая. Словно шепот, – пробурчал он мне в волосы. – Я попытался проигнорировать это, но не смог. Что бы они ни говорили, ты всегда была моей. И всегда будешь моей.

О чем это он? Я совсем не понимала. Губами я чувствовала его пульс и его слова. Я закрыла глаза и напомнила себе: должно быть, дело в яде. Джулиан говорил все это из-за яда. И сделал все это тоже из-за него. И когда ночь закончится, он снова исчезнет.

– Поверить не могу, что мы это сделали. Я никогда еще...

Мы сидели на краю вагона: я положила голову ему на колени, его пальцы зарылись в мои волосы. Джулиан снова надел маску. И мы оба оделись: сентябрьские ветры словно лед вгрызались в мою разгоряченную плоть.

– Я тоже, – выдохнул он, а потом опустил на меня взгляд и покачал головой, будто бы удивляясь.

– Ты что, в самом деле нечасто таким занимаешься?

Не знаю, почему я это спросила. Но лучше бы я этого не делала. Хотела ли я вообще об этом узнать?

Джулиан посмотрел на лес, а потом провел пальцами по моей ключице, будто бы задумался.

– Никогда. То, что мы сделали... это другое. Я занимался этим для ритуалов, да, но это и все. В моем ковене лишь Грешники рождаются с магией. Но я никогда еще не делал этого без маски. Не отдавал что-то, кроме тела... до сего момента. – Джулиан говорил все это так спокойно, так лениво... словно его отравили.

И все же он произнес это безо всяких эмоций – просто констатировал факт. Такова его обязанность. Мое сердце сжалось.

– Они могут забрать части меня, но я отказываюсь отдаваться им полностью.

– Тогда... почему я?

Его слова не имели никакого смысла с учетом того, что мы сделали. Мы не занялись сексом, но ведь... все еще сделали что-то. Или он подарил мне лишь малый кусочек самого себя? И если так, то согласится ли он однажды подарить мне всего себя?

Грудь Джулиана опала. Он опустил голову и посмотрел на меня, приложил ладонь к моему животу, забравшись под топик. Звезды слегка освещали его разгоряченную кожу. Его дикие черные прядки были мокрыми: кончики их сияли. Я ждала, что он признается в том, что совершенное было ошибкой. Что он отравился напитком Мины, а я – всего лишь странная девушка, которая подвернулась ему в лесу как раз вовремя.

– Потому что, когда ты смотришь на меня... ты меня видишь. С тобой все иначе. Благодаря тебе я забываю, что на мне маска, – вместо этого произнес Джулиан.

Так что же получается... это он был странным парнем в лесу? Он был чудаком, не я?

– Я сниму это проклятье, – добавил он шепотом. – Я должен.

Долгое время мы сидели в вагоне и вслушивались в ночь. Я всегда представляла, что если с кем-то и сойдусь, то он будет таким же странным, как я. Но какая же удивительная получилась бы история – влюбиться в Джулиана Блэквелла, чудовище, которое пряталось в лесах, но смотрело на меня так, словно я была прекрасной фреской. Сомнений не осталось: я боялась его, но в то же время меня к нему влекло. К нему – одному из проклятых Грешников Лощины.

Боялась... потому что он мог меня уничтожить.

Но я была уверена: мне суждена небывалая любовь, о которой мои внуки будут рассказывать своим внукам, а те – своим и так далее, не так ли? Такие истории пишут о созданиях, которых боятся больше всего, но которых любят без оглядки. Потому что такие чудаки, как мы, заслуживали странностей. И яростной, такой яростной любви.

– Я хочу тебе кое-что показать, – произнес Джулиан.

Я села, а он поднялся на ноги. Вагон покачнулся, когда Джулиан спрыгнул с него с громким стуком. Затем он повернулся и подхватил меня за талию. Как только ноги мои оказались на земле, Джулиан тут же побежал в лес. Я не могла оторвать взгляда от его чудесного тела, от освещенного звездами и лунным светом силуэта. И я побежала вслед за Грешником, открывшим собственную душу напоказ, – и неважно, хочет он, чтобы его преследовали, или нет. Руки Джулиана скользили по деревьям: он бежал сквозь нагой лес, и тот успокаивал его, направлял его и питал.

Мы бежали друг за другом глубоко в чащу – до тех пор, пока Джулиан не привел меня к дереву, которое называл «дерево полсердца и вверх тормашками». Он приподнял меня и усадил на белый скрюченный ствол: я вцепилась в него. В серебристых глазах Джулиана я увидела интерес и улыбнулась. Тот чуть склонил набок голову, а потом снова глянул на меня сквозь густые ресницы.

После мы сидели на поваленных стволах. Джулиан ходил задом наперед с такой элегантностью... держа руки за спиной, не отрывая от меня взгляда.

Никогда не отрывая от меня взгляда.

– Тебе нравится чинить тачки? – спросила я, осторожно переставляя ногу.

– Да, – просто ответил он.

Я дошла до конца бревна и спрыгнула.

– Почему?

Он на мгновение задумался, засмотревшись на кроны. А потом посмотрел на меня и ответил.

– Если честно, не знаю. Просто нравится, и все.

А потом мы лежали под луной, и Джулиан показывал мне созвездия. Пояс Ориона и оба Ковша. Он рассказал мне про Сириус, самую яркую звезду на небосклоне. А потом мы набрели на заброшенную теплицу со стеклянными окнами всех форм и размеров. За ними яркие цвета отражали ночь: лианы с белыми цветами обнимали колонны. Я проследовала за Джулианом.

– Что это?

Джулиан потер лепесток пальцами.

– В детстве мы с Фениксом построили ее для моей матери. Это ее ночной сад. На городской улице стоит ее аптека, и тут она выращивает лекарственные травы, – пояснил он, но я ведь уже знала о его матери. Об Агате. Я встретила ее в самый первый день в Лощине.

– Ипомея альба, – произнес Джулиан и сорвал белый цветок с лианы, повернувшись ко мне.

Он убрал с моего лица прядки и заправил цветок за ухо.

– В ночи оживает целый мир. Лунный цветок открывается лишь под светом луны.

Его пальцы коснулись моей щеки, и у меня перехватило дыхание – казалось, что Джулиан сообщает мне что-то гораздо большее. Будто бы его слова несли в себе и скрытое значение тоже.

Мы проводили время вместе, и весь остальной мир был позабыт. Мы не торопились. Мы были свободны. Могли идти куда угодно. Мы целовались в тени деревьев до самого восхода солнца и после тоже: никто не хотел, чтобы ночь заканчивалась.

По дороге к похоронному дому – там меня ждал скутер – солнце угрожающе пролилось в утренней дымке. Ритуальное бюро я уже видела. Джулиан схватил меня за руку и повернул к себе.

– Привет. – Он сжал мою руку и посмотрел на меня так, как смотрел тогда, когда собирался выдрать сердце прямо у меня из груди.

Я отвела взгляд – просто не могла смотреть ему в глаза. Яд выветрился. Сейчас Джулиан заберет назад все свои слова... и действия тоже.

– Фэллон, я человек скрытный. То, что между нами происходит... не хочу, чтобы кто-то об этом узнал. Даже если бы все было иначе, если бы не было никакого проклятья, а ты не была... другом Священного моря. То, что мы делим, принадлежит лишь нам. Мы не делимся этим ни с кем.

– Я и не хочу ни с кем это делить, – согласилась я. – Так что будем делать?

– Оставим это во тьме.

17

Фэллон

На следующее утро Мандей зарычала, уткнувшись лицом в стол и вытянув руки.

– Я неудачница. Никакой мотивации ни на что не осталось, – простонала она. – Кажется, я совершила вчера несколько ошибок.

Я посмотрела на нее, и она повернула голову и приоткрыла один глаз.

– А ты чего улыбаешься?

Я приподняла плечо.

Мандей подняла голову: к ее мокрой от слюны щеке приклеилась бумага.

– О, ты была плохой девочкой! Кто это? Кейн? Это его язык вчера в тебя проскользнул?

Я почти ответила «нет», но проглотила слова. Мандей будет допытываться до тех пор, пока не откопает всю грязь. А я не могла вот так просто рассказать ей о том, что была вовсе не с Кейном. Даже если бы Джулиан не попросил меня держать все в тайне, я бы все равно промолчала. То, что произошло ночью, принадлежало лишь нам... только нам... и все так и должно было остаться.

Я пожала плечами и не стала ничего объяснять.

Мандей оторвала бумагу от щеки и приподняла бровь.

– Ага, все понятно. Ну и ладно, мне надо тело забальзамировать.

Появилось еще одно тело – произошло несчастье на воде. Дух рыбака все еще был привязан к телу, которое лежало наверху, в морге. Дух нарезал круги, потерянный и ничего не понимающий: должно быть, думал о последних мгновениях своей жизни, будто бы это могло как-то изменить результат. Как только тело его закопают, он, скорее всего, отправится домой, к семье. Побудет с ними до тех пор, пока это не станет слишком тяжелым... или пока не обретет покой. Сложно пока сказать, как оно выйдет.

На следующий день я все утро провела за работой, а днем спала. Вечер я провела с дедушкой. После ужина мы читала в зале: я устроилась на углу дивана с «Гвенди и ее шкатулкой». Дедуля сидел в кресле, зарывшись в другую книжку Кинга – «Доктор Сон». Иногда мы переговаривались, но по большей части вечер прошел спокойно.

Как только дедушка отправился спать, я ушла к себе на второй этаж и несколько часов пролежала без сна: французские двери нараспашку. Я ждала Джулиана. Он так и не пришел.

Вместо этого на балконе я нашла белый цветок – лунный цветок. И в следующие две ночи тоже. После третьей я больше не смогла терпеть и выбралась из дома, чтобы отыскать Джулиана в этих горьких, эгоистичных лесах, где мы могли быть свободными.

Но его нигде не было.

Проходили дни, но Джулиана не было ни в гараже, ни на городских улицах. К четвергу под глазами у меня появились мешки. А на балконе все так же появлялись лунные цветы.

Благодаря Джулиану я впервые в своей жизни не боялась и не стыдилась быть собой. Я не считала, что рядом с ним обязана прятаться. Не думала, что он осуждает меня. Впервые в жизни я не чувствовала себя чудачкой. И я хотела почувствовать это снова.

Я без конца проворачивала нашу совместную ночь в своей голове, держа в руке цветы, ощущая мягкость их лепестков и вспоминая его слова... куда он делся? Почему не хотел со мной встретиться?

Кейн, Мандей и Фэйбл частенько заглядывали в дом дедушки после работы, чтобы куда-нибудь меня пригласить. На пляж Полумесяца, к костру, на семейные ужины. Но я не могла перестать думать о Джулиане – единственном человеке, с которым хотела проводить время.

Я думала и о словах Киони, гадалке из шатра. Может, она была права. Может, ядовитый сидр Мины всех отравил безумием, и Джулиан хотел лишь забыться, устроить мятеж, расслабиться вместе с остальными. Но Киони также сказала, что сидр вытаскивает наружу правду. Какая-то часть меня хотела верить в эту теорию больше. Мне хотелось верить в то, что той ночью мы разделили с ним нашу общую правду.

– Прошла уже неделя, а я все никак не отойду после праздника, – рассмеялся Фредди из радио. – Совсем скоро Мабон и первая полная луна октября, а затем, мои дорогие ведьмы, и Самайн. Так много празднеств в будущем! Но давайте-ка начнем это пятничное утром с жуткой классики...

Из колонок полилась музыка, и Фредди завыл.

– ...это Фредди Смертеутром, и это «Пустые Заголовки». Помните – после трех утра никто не в безопасности!

Из спальни дедушки заиграл кавер «Toxic» Бритни Спирс. Я перетащила туда радио, потому что ему все сложнее было добираться по утрам до кухни. Сегодня был выходной: с того кошмара с лодкой смертей не было, и мы с дедушкой сидели в его комнате: оба – с газетами.

– Эй, дедуль? – спросила я, зажав стерку на кончике карандаша в зубах. – Почему он всегда говорит...

Я прокашлялась и попыталась изобразить низкий, депрессивный голос Фредди.

– Никто не в безопасности после трех утра.

– Эт ведьмин час, – пробормотал дедушка, даже не подняв взгляда.

Он уже опередил меня: заполнил половину кроссворда. Я говорила ему, что это не гонка, но мы оба прекрасно понимали, что это именно она и была. Так мы проводили утра: соревновались в скоростном заполнении кроссворда и пили кофе в полутемной комнате, а также слушали Фредди.

– Что это значит?

Дедуля сжал карандаш и посмотрел в стену, чуть опустив очки, – туда, где висела его коллекция шляп. Я терпеливо ждала, зная, что не стоит его подталкивать.

– То и значит, лучик. Никто не в безопасности в ведьмин час, особливо плоскоземельцы. Сверхъястественное и черная магия и все энто очень сильно. Вот работа твоя, в бюро, когда тяжелей всего?

– После трех.

– Бинго, – пробормотал он. – Значит, ты слышишь. И видишь.

На последних словах, сорвавшихся с его потрескавшихся губ, зазвонил дверной звонок, и звук этот раскатился по всему дому.

– Эти сукины дети! Пока ты не приехала, меня никто не тревожил! За эту неделю проклятый звонок слышал больше, чем за последние двацать лет! Чо им так рано надобно, а? Я поднялась с кровати.

– Уже почти полдень.

– Полдень? То есть мы все утро с кроссвордом возимся?

Я рассмеялась и вышла из комнаты, чтобы открыть дверь.

На пороге стоял Кейн: в простом белом поло, ветровке и штанах хаки, завернутых у щиколоток, а также чистых белых ботинках. Он опустил руку.

– Итак, смешная история. Мы сидели чуть раньше в «Бине», разговорились... Мандей сказала, что у тебя то еще чувство юмора, а я подумал – быть не может. Я и улыбки твоей не видел. Не может же эта девчонка быть такой смешной, какой ее рисует Мандей. А потом я подумал... что ж, мне нужно убедиться в этом самому, – бормотал он. – Нужно вытащить ее из дома, послушать шутки, заставить посмеяться, увидеть ее улыбку. Нужно срочно все это сделать, и ничто меня не остановит, пока ты не скажешь «да».

Он замер, чтобы сделать вдох, и оперся рукой о косяк.

– Мы начали не с того, так что будет справедливо, если я смогу узнать тебя получше, Фэллон.

– Как друга?

Кейн пожал плечами.

– Конечно, если ты того хочешь.

Я облокотилась на дверь и приподняла бровь.

– Хочу. И что же, где я, по-твоему, должна рассмеяться? И когда?

– Сегодня все идут в «Вуду», но мы можем отколоться, устроить особнячок. Тебе решать. Можем пойти, куда хочешь.

Я несколько раз видела Джулиана в «Вуду» – и могу увидеть снова! Моя полумертвая надежда зашевелилась.

– Значит, «Вуду», – согласилась я, хотя внутри все перевернулось.

Я использовала добрую волю Кейна в своих эгоистичных целях.

Кейн удивленно улыбнулся и приподнял подбородок.

– Ладно, так что, зайду за тобой в десять? Или...

– Давай встретимся там.

– Конечно! Встретимся там, – повторил Кейн.

Он не стал напирать. Наверное, никак не может поверить своей удаче. Он повернулся и пошел к машине спиной назад, вытянув вперед руку.

– И не забудь! «Вуду»! Девять вечера. Если не придешь, я приеду, чтобы тебя похитить! – Он сверкнул белоснежной улыбкой.

Я засмеялась и кивнула.

– Не забуду.

Закрыв дверь, я повернулась и увидела застывшего позади дедулю: его длинные брови опущены, губы поджаты. Я подпрыгнула, совсем не ожидав того, что он не только поднимется, но и подслушает наш разговор.

– Не. Не-не-не-не-не, – бормотал он, качая головой и направляясь назад, в спальню.

Я последовала за ним.

– Моя внучка не станет якшаться с Прюэттом! Глупые... – А затем он закрыл дверь прямо перед моим носом.

Я опустила голову и втянула ртом воздух, а потом открыла дверь.

– Как по-взрослому, – заметила я.

Дедуля забрался на кровать, закашлялся, затряс коленями и локтями.

– Не понимаю. Ты ведь ненавидишь Грешников. И Кейна Прюэтта тоже, очевидно, хотя мы всего лишь друзья... не то чтобы это твое дело. Так что, дедуль, просвети, кто же достоин дружбы с твоей драгоценной внучки?

– Хороший парень из Техаса, – заявил он, и из горла моего вырвался смешок. – Прюэтты – ни на что не годные свисяки^[8]...

– Свисяки? О. Чем. Ты. Вообще?

– Погляди значение, агась, зачем те технологи твои? – Дедуля прищурился. – Мне плевать, кого ты там выберешь, главное, шоб не спали... ни с кем из этого проклятого города... и ваще, что ты тут делаешь все еще, а? Сколько недель прошло, лучик? Ехай домой! Возвращайся к своей нормальной жизни!

Но в Техасе для меня жизни не было. Я так и не сумела ее построить. Отца и Мариетты не стало, и я чувствовала себя не на своем месте.

Ничего из этого я говорить не стала.

– Ты устроил целое представление и умолял меня приехать. Послал мне письмо, расписал, как добраться до твоего дома, оставил мне ключ, даже работу мне нашел! Глубоко внутри, дедуль, ты хочешь, чтобы я осталась. Ты просто слишком упрямый баран, чтобы это признать. Ты даже не можешь признать, что тебе помощь нужна!

Он затряс пальцем – его челюсти затряслись вместе с ним.

– Я нашел те чертову работу, но я не посылал письма! Я никогда б не позвал тебя сюда.

Побежденная, я резко повернулась и, вылетев из комнаты, побежала вверх по лестнице. Оказавшись в комнате, я схватила с пола сумку и вытрясла все ее содержимое на кровать. Если я буду настаивать на том, что он совсем все забыл, это ни к чему хорошему не приведет... может, его даже снова приступ ударит, как в прошлый раз.

Я сошла со ступенек, зажав в руках письмо... надо сделать все как можно аккуратнее. Дедуля должен понять, что я ему нужна, и в этом нет ничего плохого. Я готова быть с ним рядом.

Я зашла в его спальню: дедушка уже снова распахнул газету и разгадывал кроссворд. Он не поднял взгляда, когда я вошла.

Я уселась на край кровати и дрожащими пальцами развернула письмо.

– Когда ты впервые отправил мне письмо год назад, то назвал меня «лунным лучиком». И тогда я впервые почувствовала себя счастливой с тех пор, как умерла Мариетта. Я ответила тебе, дедуль, и целый год я каждый день ждала твоего письма. Если я тебе не нужна, это ничего, но я не настолько упряма, чтобы не признаться: ты мне нужен. Я хочу быть здесь, рядом с тобой – не потому, что ты болен, но потому, что я хочу получше узнать своего дедушку.

Я протянула ему письмо, но он все еще не смотрел на меня. По ощущению, прошла целая жизнь, прежде чем он прочел письмо. Я, затаив дыхание, ждала, когда он закончит и скажет уже хоть что-нибудь. Неважно что: главное, чтобы он не расстроился и не разозлился. Или еще чего похуже.

– Лунный лучик, – прохрипел он. – Ты написала мне шисят пять писем за последние двенадцать месяцев. А я написал шисят шесть.

Он замолчал, а потом посмотрел на меня, задумавшись. Я видела, как в глазах его блестит борьба. Что-то его беспокоило... говори же скорей, дедуля.

– Эт письмо? Я его не посылал. Это не мои слова. Это... – он сжал бумагу и потряс ею, – не мой почерк. Я бы никогда тя сюды не позвал. Я хотел любить тя на расстоянии. С тя хватит смертей. Было бы несправедливо, если бы ты встретила меня и тут же потеряла бы.

От его слов плечи мои опустились. Он сказал, что хотел любить меня... и все остальное было неважно. Его признание заставило меня заплакать... потому что я знала, как тяжело ему это далось. Но выражение лица дедушки было совсем не похоже на мое. Глаза его светились пониманием и ужасом. И именно это заставило меня задать вопрос, с которым столкнулся и он сам.

– Тогда кто же послал мне это письмо?

18

Фэллон

Каспер прошел за мной из спальни в ванную: он петлял между ног, пока я стояла у зеркала и готовилась к вечернему выходу. Я наложила несколько слоев туши, нарисовала крылья на веках. Кот мяукал у моих ног, так, словно знал, чем я занимаюсь, и ему это совсем не нравилось.

Дедуля отказывался говорить про письмо – сказал только, что сильно устал. Ужинали мы в тишине, наверняка вдвоем думая про письмо и гадая, кто же его послал... и чем это для нас обернется. У дедушки ответов не было, я никогда не видела его таким потрясенным и паникующим... и от этого мне стало только хуже.

Я опоздала: приехала в «Вуду» в половине одиннадцатого. Внутри монетке негде было упасть. Я тут же нашла взглядом ярко-красные волосы Мандей и протиснулась сквозь толпу, задевая всех локтями. Большинство людей столпились у мишеней для игры в дартс в углу, рядом с огромной доской на кирпичной стене, на которой можно писать мелом.

Мел держала Адора: она сидела в углу на высоком барном стуле, скрестив ноги и наблюдая за Кейном. Несмотря на то, что произошло тогда в примерочной, мне все еще хотелось с ней подружиться. Она просто не желала видеть нас с Кейном вместе... а я даже не подумала о том, что она тоже здесь будет и как мое присутствие на нее повлияет. Пусть я и видела в Кейне лишь друга.

Я замерла посреди зала и осмотрела толпу: в основном люди из Священного моря. Люди проскальзывали мимо, и я чувствовала себя здесь чужой. Внутри кипели нервы.

– Фэллон! – позвала меня Фэйбл, отыскав взглядом через всю комнату.

Ее длинные, вьющиеся каштановые волосы касались бедер: она подошла ко мне, подняв руки.

– Маверик уделывает Кейна, тот в бешенстве, – объяснила она мне ситуацию, подведя поближе к группе собравшихся неподалеку людей. – Обычно Кейн всегда выигрывает. На каждом соревновании, без исключения.

Она продолжала говорить, а я искала взглядом Грешников... и Джулиана.

Не знаю, возможно ли это, но я чувствовала, как сердце опускается все ниже, стоит мне посмотреть на очередное лицо. Не то лицо. В груди похолодело. Джулиана здесь не было. Я вновь повернулась к Фэйбл и выдавила улыбку.

Остальные поприветствовали меня: Кейн обхватил меня рукой за плечи и прижал к груди.

– О, ну теперь-то ты попал, Мав. Моя удача вернулась! – обратился он к Маверику, и его горячее алкогольное дыхание обожгло мне лицо.

Руки нелепо висели по бокам – я ждала, когда Кейн меня отпустит. Наконец он так и поступил.

– Кейн, бросай уже давай! – Адора махнула рукой.

Остальные поддержали, перекрикивая музыку и громкие разговоры. Я опустилась на стул рядом с Мандей и Фэйбл, у бара. Кейн выпрямился, зажал дротик меж двух пальцев и прищурился, а затем приподнял подбородок. Показал, что совсем не шутит.

– Выпить хочешь? – спросила Мандей, не отрывая взгляда от Кейна.

Я оглянулась. Из угла на меня пялился Феникс: между плечом и ухом он зажал трубку барного телефона, пока наливал пиво в холодную кружку.

– Бармен, похоже, занят, – указала я.

Не то чтобы я не хотела выпить, но я прежде никогда ничего здесь не заказывала. Не знала как. Впрочем, как и с первой заправкой и с тем, чтобы вызвать такси. Правда ли придется просто поднять руку, как в кино?

– Ой, да брось! – Мандей развернулась и подалась вперед, облокотившись на стойку. – Бармен, ты занят или как? Налей-ка моей подружке выпить!

Феникс грохнул стаканом перед гостем, забрал у него деньги и повесил трубку... а потом повернулся ко мне. Пальцы его сжали край стойки – он наклонился ко мне.

– Чего тебе налить?

– Пива?

– Уверена? – Желтые глаза под черной маской блеснули. – Какого?

Я пожала плечами и указала туда, где обычно наливали пива.

– Какого-нибудь из тех.

Он обернулся, а потом снова посмотрел на меня: в глазах его плескалось веселье.

– Хочешь пива из крана?

– Хватит ее путать! Налей джина с тоником, – вмешалась Фэйбл, а потом повернулась ко мне и закатила глаза. – Не обращай на него внимания. Они будто совсем не знают, как с людьми разговаривать.

Феникс ее явно услышал – перевел на нее взгляд.

По группе вдруг пронесся громкий рев, и я повернулась так, чтобы заглянуть за Фэйбл: похоже, Кейн попал в яблочко и вырвался вперед.

Мой напиток прибыл, и я тихо сидела в уголке, пока люди вокруг общались. Кейн, чемпион по дартсу, вызвал на бой нового претендента: он постоянно подмигивал и улыбался мне. Пусть я пришла сюда совсем не за тем, но я не думала, что проведу вечер сидя в углу и наблюдая за тем, как Кейн играет, а девчонки пьют и свободно веселятся. Парни переговаривались, и я осталась одна-одинешенька. Чувствовала себя совсем лишней. Не к месту.

Классический рок сменился танцевальной музыкой. На сцену вышел диджей, и перед ним собрался импровизированный танцпол. Часть людей перешла от досок для дартса к танцам, но Кейн продолжал выигрывать. Подбадривать его остались лишь друзья.

– Я любого из вас обыграю, черти! – прокричал он.

Совсем накидался. Обвел пальцами бар.

– Я тебя победил, и тебя, и тебя... – бормотал Кейн, по очереди указывая на побежденных.

А потом вдруг замер, и улыбка его сменилась злобной ухмылкой.

Я проследила за направлением его пальца и увидела, как толпа у входа расступается, пропуская Грешников. Джулиана, Бека и Зефира.

Верхняя часть лица Джулиана закрывала маска, но очаровательные губы оставались на виду. Те самые губы, который я целовала. Его взгляд выхватил меня из толпы, и все внутри меня загорелось. Я будто бы под кайфом оказалась... а вот Джулиан выглядел совсем не так.

Глаза его были холодными, отрешенными и пустыми.

Кейн продолжил:

– А, Джулиан Блэквелл!

Толпа стихла: все посмотрела на Грешников. На их маски, на темные плащи. На то, какими недоступными они казались.

– Признай! Ты уже проиграл!

Члены Священного моря притихли. Посетители бара затаились, ожидая, что будет дальше.

Джулиан улыбнулся и чуть склонил голову, чтобы скрыть улыбку. Но я ее заметила. Такая быстрая, такая легкая... словно она жила своей жизнью. Он молча занял место у бара вместе с остальными Грешниками – так, словно Кейн Прюэтт не стоил и слова. Феникс подал ему напиток: Джулиан поймал его, и только потом оторвал от меня взгляд.

Если Кейн его задел, то он не подал и виду – так, словно наша ночь никак на него не повлияла. Он не поздоровался со мной. Даже не помахал.

Гости бара вернулись к танцам и разговорам. Кейн казался разочарованным отсутствием реакции со стороны Джулиана. В этом я его понимала. Кейн схватил со стойки стакан и выдул его одним глотком, а потом бахнул обратно и щелкнул пальцами, чтобы заказать еще один.

– Фэллон, твоя очередь! – Кейн стащил меня со стула – в потной ладони он сжимал дротики.

Я покачала головой.

– Я никогда не играла.

– Нет, я сам против себя сыграю. – Он поставил меня у стены под мишенью, приложив ладони к плечам. – А ты стой тут и выгляди на все сто.

Я не сразу поняла, что происходит. А потом Кейн начал отходить назад, и все вдруг уставились на меня: кто-то – с беспокойством, другие – с усмешкой.

– Ну уж нет. – Я вышла из зоны и вернулась к стулу.

Кейн склонил голову к плечу и поднял дротик.

– Ой, да ладно тебе! Ты мне не доверяешь? Адора, ну ты ведь мне доверяешь?

Адора качнула головой и выпалила: «Ни черта». Кейн чуть разозлился. Склонился набок – невидимая сила алкоголя в действии.

– Адора, становись под мишень, – приказал он.

Адора метнула на меня обеспокоенный взгляд. Потом обменялась с Кейном понимающим взглядом и поднялась с кресла. Нижняя юбка ее платья в богемском стиле упала на пол – она нервно прошла к стене. Так, словно Кейн полностью ее контролировал. Так, словно у нее не было выбора.

– Ладно, я готова, – вмешалась я, сама не понимая почему.

Почему-то мне очень хотелось, чтобы Адора мне доверяла. Пусть знает, что я совсем не такая, какой она меня считает. Я приехала в этот город не для того, чтобы сделать ее жизнь хуже, чтобы что-то у нее отнять... что мы можем стать подругами. Хотя бы попытаться.

– Готова, – повторила я, подходя к доске.

На лице Адоры проступило облегчение. Она вернулась на свое место.

– Моя девочка! – похвалил меня Кейн и облизал дротик.

На каблуках головой я доставала до центра мишени, по которой весь вечер стрелял Кейн. Шансы на то, что он меня не заденет, велики, но я все равно занервничала. Ладони вспотели.

А потом я почувствовала, как в груди тяжелеет. Мне хотелось провести ладонью по шортам, но я не могла пошевелиться. Попыталась пошевелить головой, чтобы отвернуться и не смотреть, но будто бы застряла. Я не могла шевелить конечностями – меня будто бы пришпилило к стене какой-то магией. Кейн злобно усмехнулся.

Тревожность зашкаливала. Я рвано задышала и нашла глазами Джулиана: он несся по бару быстрее стервятника. Кейн не успел даже замахнуться – позади него появился Джулиан и выхватил у него дротик.

– Будешь играть против себя – ничего не докажешь. Сыграй со мной.

Его предложение привлекло всеобщее внимание.

Разговоры снова стихли. Все смотрели на них, вцепившись в то, что под руку подвернулось.

А я все еще не могла пошевелиться. Я оказалась в ловушке. Я могла лишь моргать, сглатывать и сосредоточиться на дыхании – для того, чтобы убедиться в том, что я все еще здесь и никуда не исчезла.

Кейн повернулся – он почти сравнялся ростом с Джулианом – и удивленно округлил глаза.

– Боишься за нее, Блэквелл?

Джулиан дернул уголком рта.

– Да эта девчонка едва до мишени достает. Не нужно большого таланта для того, чтобы по ней не попасть... или ты в нее, наоборот, целишься? – Он посмотрел на меня и сжал дротик в кулаке. – Отпусти ее.

Это был приказ. Джулиан качнул головой.

Кейн указал на меня и опустил взгляд.

– Не, пусть остается. – Он чуть склонил голову и посмотрел на Джулиана, а потом указал на меня всей ладонью. – Давай же, Грешник. Кидай, и я ее освобожу.

Между ними повисла тишина. Джулиан сжал челюсти, на шее его вздулись вены. Он раздумывал над словами Кейна. Взгляд мой метался между Джулианом и Кейном. Что происходит? Что Кейн имеет в виду? Сердце бешено колотилось в груди.

– Я это сделаю... и ты ее отпустишь? – переспросил Джулиан. – Отпустишь свою хватку?

– Точняк, – пропел Кейн и сделал шаг назад, ткнув большим пальцем куда-то позади себя. – Но тебе придется бросать отсюда.

К тому моменту нас обступило больше народа. Я стояла под мишенью, чувствуя, как желудок подпрыгнул к горлу. По шее скатилась огромная капля пота. Как так случилось: в одну секунду всем было на меня плевать, а теперь они на меня пялятся? Здесь было так жарко. Мне хотелось скинуть пиджак, но я не могла и шагу сделать.

Зефир сделал шаг – толпа расступилась. Он возвышался над всеми – в нем было как минимум метр девяносто. Зефир склонил голову и что-то прошептал Джулиану. Его грязно-блондинистые волосы упали на белую маску: он посмотрел на меня своими яркими лаймово-зелеными глазами. Джулиан кивнул.

Кейн обвел взглядом толпу и нервно усмехнулся.

– Вы там закончили обжиматься или как?

Грешники разошлись: Джулиан сделал несколько шагов назад, не отрывая от меня взгляда. О, как он смотрел на меня... его взгляд снял всю тревожность. Паника отступила. Я слышала лишь один звук – сердцебиение. Оно так громко билось прямо в ушах. Успокаивающе. Непрерывно. И я сосредоточилась на этом. Я могла расслабиться и довериться ему.

Джулиан замер метрах в пяти от меня, если не больше. Мне хотелось закрыть глаза, но я не могла этого сделать.

А потом Джулиан прокатил дротик меж пальцев, и я могла смотреть лишь на его серебро и зелень. Джулиан и Зефир сосредоточили все свое внимание на мне. Они чувствовали меня, дышали мной, касались меня – так, будто бы стояли всего в паре сантиметров.

Без всякого предупреждения Джулиан шевельнул запястьем, и дротик рассек воздух. В зале повисла такая тишина, что я услышала звук, с которым дротик летел, а затем тихий стук, когда он попал в стену. Я стояла, замерев и не моргая, все еще глядя Джулиану в глаза, и ждала, когда кто-то прикажет мне дышать. Потому что мозг не мог больше отдавать мне команд.

Джулиан выдохнул и чуть прикрыл глаза, а потом моргнул.

Облегчение. Мы выдохнули одновременно, все еще стоя в пяти метрах друг от друга. Никто не произнес ни звука. Я видела пару отвисших челюстей, еще несколько округлившихся глаз и приподнятых бровей.

– Браво, Джулиан! – Кейн медленно захлопал в ладоши. – Видишь, где ты стоишь? Ближе ты к Фэллон Морган не подойдешь.

Джулиан сощурился, быстро дыша. Все еще стояла под мишенью: Джулиан наверняка попал в самое яблочко, но я не могла проверить – была парализована. Он снова посмотрел на меня, и я почувствовала, как успокаиваюсь.

Кейн рассмеялся: в ушах все еще ухало сердце, взгляд метался меж двух миров. Время замедлилось. А потом Кейн щелкнул пальцами, и оно понеслось вновь, бар зашумел. С моих плеч будто бы упал тяжелый груз. Мышцы расслабились от ощущения свободы. Тело чувствовало себя так, словно я пробежала несколько километров.

Джулиан кинул мне извиняющийся взгляд – таким же он одарил меня на Площадке Дьявола. И после, когда мы прощались в лесу. Судя по всему, он исчезнет и сейчас, и я качнула головой... но какой в этом смысл? Джулиан все равно повернулся ко мне спиной, а я была слишком слаба, чтобы остановить его... ни голос, ни руки, ни ноги меня не слушались.

Джулиан махнул Фениксу, и тот кивнул и-за барной стойки.

А потом Грешники ушли.

Кейн посмотрел на меня, дьявольски усмехаясь.

– Это было потрясающе! – Ко мне подошла Адора, и я тут же отвлеклась от Кейна.

Девушка оттащила меня от мишени и подвела к бару. Кейн заговорил с друзьями: все они провожали взглядами Грешников.

– Поверить не могу, что ты это сделала. Ради меня! – продолжала Адора, но приятное чувство внутри меня сменилось печальной пустотой.

Мне хотелось побежать вслед за Джулианом, поблагодарить его, ударить, поцеловать... все это вместе. Но Адора ко мне будто приклеилась: надутые губы ее растянулись в улыбке.

– Пустяки, – отозвалась я глухо, не отрывая взгляда от двери, за которой исчез Джулиан.

Не могла же я просто так его отпустить! Мне нужно было с ним поговорить. Нужно было узнать, что он думает о нашей ночи.

Я сделала шаг.

– Ты куда? – позвала меня Адора.

Я не знала, что ответить. Но не могла ведь я вот так все оставить.

Проталкиваясь сквозь толпу, я старалась избавиться от накрывшей меня тревоги. Нужно добраться до Джулиана, пока он совсем не ушел. Я должна была узнать, что произошло. Что происходило с нами. Почему он меня избегал.

– Фэллон! – позвал меня Кейн, но я продолжала идти.

Толкнула двойные двери и чуть ли не выпала из бара – свежий воздух практически ударил меня по лицу. Джулиан обернулся. Бек и Зефир тоже. Все трое остановились, и серебристые цепи покачивались на их шеях.

– Так что, вот так оно? Никаких «привет»? Никаких «пока»? Просто решил заявиться сюда... и все? – Я понеслась к Джулиану, подогреваемая адреналином.

Я готова была скрыть то, что мы с ним разделили, но отказывалась не говорить с ним, игнорировать его и притворяться, что мы друг для друга незнакомцы. Джулиан бросил взгляд на Зефира, а потом на меня.

– В чем смысл?! – прокричала я.

Я чувствовала себя так, словно меня использовали.

Зефир схватил Джулиана за плечо, потянул назад.

– О чем это она, эта чудачка, а, Джулиан?

Джулиан качнул головой так, будто удивился. В глазах плескалась ложь.

– Фэллон! – позвал меня Кейн, и музыка из «Вуду» вылилась на улицу. – Они к тебе пристают?

Мрачный взгляд Джулиана поймал мой: грудь его ходила ходуном, руки сжались в кулаки. В глазах будто мелькали слова. Все те слова, которые он хотел прокричать мне в лицо... все они расходились от него волнами, будто гневная песнь.

А потом он развернулся и ушел, оставив меня на холоде.

19

Фэллон

Девушку, совсем молодую плоскоземелицу, принесли в похоронный дом. Джона сам привез тело, даже не сообщил мне: сказал, что не хочет прерывать нашу с дедушкой утреннюю рутину. Знал, что ему становилось хуже. А после того, что случилось вчера с Джулианом, мне хотелось поспать подольше.

Я всю ночь проворачивала в голове его уход. Джулиан, человек, который казался всем неразрушимым, готов был сломаться прямо на глазах у людей. Но нет, он не мог себе такого позволить. И чем больше я о нем думала, тем больше это сводило меня с ума.

И потому я решила отвлечься на недавнюю смерть.

Девушку идентифицировали как Бет Клейтон – восемнадцатилетнюю дочь Джереми и Кристины Клейтон, владельцев магазина хозтоваров на западной стороне города. Тело нашел единственный бездомный Плачущей Лощины, которого звали Оушен.

У него была палатка в переулке за торговым центром. Офицер Стокер не стал его допрашивать, потому что у Оушена было алиби на время смерти Бет. Ран, полученных в ходе борьбы, обнаружено не было, но губы Бет были зашиты черной нитью уже после смерти. Первым в морг приехал Майло и тут же начал задавать вопросы о причинах смерти милой, невинной Бет Клейтон.

Я не рассказала об этом Майло, но во время осмотра тела, мы с Джоном и доктором Морли не обнаружили признаков сердечного приступа. Все указывало на Грешников Лощины... на Джулиана. Она была такой молодой. Здоровой. Сердце бы просто так не отказало. Все доказательства смотрели мне прямо в лицо, но мое собственное сердце не готово было это принять. Может, оно тоже решило меня подвести.

Мы с ней были похожи: длинные светлые волосы, бледная кожа, тот же рост, то же телосложение. Она была всего на шесть лет моложе. Джона ничего не упомянул. И Доктор Морли тоже. Если они что-то и заметили, то ничего не сказали. Но нельзя же отрицать очевидное.

Мы с Бет Клейтон могли бы сойти за сестер.

Я не стала делиться подозрениями... может, это просто паранойя. Но после письма, которое, как выяснилось, было отправлено не моим дедушкой, я не могла не думать, что кто-то хотел меня избавиться?

Или я просто хотела отыскать того, кого могла бы обвинить во всем вместо Джулиана.

Оушен ненадолго задержался, чтобы отдать дань уважения найденной девушке.

Он был худым и очень волосатым мужчиной, который обычно сидел на углу бульвара Брэм и Джойленд-лейн и играл на гармонике. Прежде я с ним никогда не говорила... знала о нем только из дедушкиных писем. Оушен много чего знал. Он замечал вещи, которые никто не видел, слышал то, что никто не думал рассказывать. Мина Мэй кормила его, чтобы он присматривал за городской площадью по ночам – эдакая живая камера наблюдения.

Но утром, где-то между трех и четырех, Оушен подвел милую Бет Клейтон.

Говорил он мало, но его слова я никак не могла выбросить из головы.

– Она выглядела так мирно... я подумал, что она спит... а потом заметил зашитый рот. Она просто лежала на ковре из фиолетовых цветов со сложенными крест-накрест руками, рядом с мусоркой. Милая, милая Бет, – сказал он. – Такая прекрасная в своей трагедии сцена.

Я выудила несколько штук цветов из ее светлых волос и проверила в интернете, чтобы убедиться. Фиолетовые гиацинты были символом скорби. Кто-то просил о прощении. Они сожалели о том, что убили не ту девушку? Собрали ли эти цветы в саду у Агаты? Это Джулиан просил прощения – за то, что не смог себя сдержать?

Я вышла из погребальной конторы и увидела Кейна Прюэтта – тот ждал меня, облокотившись на свою машину и запустив руки в карманы штанов цвета хаки.

– Привет, Фэллон! – тут же поприветствовал он, и в голосе его слышалось... извинение?

Выглядел он смущенным. Я на мгновение остановилась и хорошенько вгляделась в выражение его лица... а потом подошла к нему и скрестила руки на груди.

– Мандей сказала, ты на обед собралась. – Он замолчал и огляделся, явно нервничая. – Я вчера повел себя, как настоящий придурок.

Наконец-то признался.

Я поправила лямку сумки на плече.

– Продолжай, я слушаю.

Кейн усмехнулся.

– Что ж, я хотел извиниться.

– А ты всегда так? Сначала творишь всякую ерунду, а потом просишь за это прощение?

– Если честно, да. Но, видишь ли, я стараюсь измениться. Мне нравится одна девушка, и я совсем голову потерял.

– Это не оправдание, – заметила я.

– Знаю, но только оно у меня и есть. А, и еще моя незрелость, конечно. – Он пожал плечами и посмотрел на меня, изображая невинность.

Я прикусила губу и покачала головой.

– Полагаю, этого парня можно простить. Ну, знаешь, за честность.

Кейн облегченно выдохнул и приложил руку к груди. Мы ведь не на свиданке были. Мы просто друзья. Может, я перенервничала. Ожидала большего, хотя не стоило этого делать.

– Хорошо, потому что... – Он открыл багажник – в нем лежал кулер.

Его крышка тоже поднялась.

– У меня тут сэндвичи и напитки. И я подумал, что мы можем пообедать на пирсе. Ты как?

Я вчера почти не спала, да и утречко выдалось диким... и потому я согласилась. Кейн ведь старался. И раз он не пьян, то и стерпеть его можно. Его компания стала даже в какой-то степени приятной.

Я проехала за ним на скутере до пирса: тот оказался совсем недалеко от дома дедушки. На окраине Плачущей Лощины у Прюэттов был морской ресторанчик и магазинчик для рыбной ловли. Кейн провел меня вниз по деревянным ступеням дока, туда, где стояли лодки. В одной руке он нес кулер, а второй указывал путь: мы шли по длинному пирсу. В доках суетились кулики, над ними кружили чайки. Рыбаки доставали из лодок утренний улов. В свежем сентябрьском воздухе отчетливо ощущалась соль. Волны ударяли по доскам.

Мы добрались до конца пирса, и Кейн присел на краю и поставил кулер рядом.

– Надеюсь, тебе нравится итальянская кухня. – Он кинул мне сэндвич.

– Обожаю итальянскую кухню. – Я поймала его в полете и присела рядом с Кейном.

Теперь мы оба наблюдали за изменчивым течением.

С моего приезда я видела столько разных состояний океана: гладкий, словно песнь о любви, неспокойный, как мои ночи, живой – совсем как мое сердце, когда мы с Джулианом оказывались в одной комнате. Но в этот самый момент океан был непреклонным и запутавшимся, словно моя душа – самое великое отвлечение, преграда между мной, Кейном и моим беспокойным рассудком. Мы ели в почти уютной тишине.

Рядом со мной сидел будто бы совсем другой человек, не похожий на того, кто пил вчера в баре. Кейн был расслабленным и уставшим: словно ему сложно было поддерживать свой образ.

– Видишь вон тот маяк? – Кейн указал куда-то влево, и там, вдалеке, поднималась над Атлантикой черно-белая спиральная башня.

Я утерла кончик рта большим пальцем.

– Ага.

– Это Костяной остров. Заброшен уже двадцать лет. Смотритель маяка умер, когда мне было пять. Тело нашли на камнях. Однажды отец сказал, что послал троих людей проверить остров, но они так и не вернулись. Потом послал еще одного. И это было, кажется... – Кейн прищурил один глаз. – Лет восемнадцать назад. А знаешь, что здесь самое жуткое?

– Что?

– Маяк все еще работает.

– Как?

– Никто не знает. Кто-то говорит, что на острове призрак.

– А ты что думаешь?

Он пожал плечами, а потом проглотил еду.

– Думаю, нам стоит как-нибудь туда наведаться. Ты ведь не боишься призраков, Фэллон Морган?

Я рассмеялась. Если бы он только знал... Кейн выгнул бровь, а я прищурилась. Он улыбнулся и продолжил:

– Пошли, хочу тебя кое с кем познакомить.

Он вскочил, обтер ладони о штаны, а потом подал мне руку.

Солнце скрылось: небо растянуло бесконечной пастельной серостью. Кейн кивнул парочке мужчин, которые разгружали стоявшие на якорях лодки, и одному, что смывал с пирса запах рыбы шлангом. По докам прыгали белые птицы, охотясь на объедки. Мы обходили их, и щиколотки наши брызгало водой.

– Когда ты выйдешь в море с нами, Лав? – спросил Кейна рыбак.

У него были ясные голубые глаза и нечесаная борода. На нем красовались подтяжки и черные резиновые сапоги. Он нес огромные ведра с чем-то, похожим на рыбьи внутренности.

– Когда босс отпустит, – пошутил Кейн, изогнув губы в улыбке. – А ты что-то припозднился, Чэп. Если будешь выходить раньше, то тебе больше повезет.

Старик улыбнулся, кивнул и опустил ведра на доски. Вода выплеснулась.

– Потому ты нам и нужен!

– Он назвал тебя Лав? – спросила я, когда мы добрались до ведущей в ресторан лестницы.

Кейн взял меня за руку и потащил ко входу, чтобы я прошла первой.

– Да, это мое второе имя.

– От чего сокращение?

– От Главка. Длинная история. Для другого дня.

Большой белый зал «Прибрежной жемчужины» был заполнен целым морем рыбаков. На каждом столе стояли ведра с пивными бутылками, словно с букетами цветов. Кейн взял меня за руку и провел к лазурно-голубому зданию, где сновали по пустующему залу официантки и помощники: убирали после обеда. Внутри «Прибрежная жемчужина» выглядела изысканно, само очарование Мэйна во всех его деталях.

Мы прошли мимо бара, через стальную, очень чистую кухню и добрались до офисов. Кейн постучал трижды, а я провела ладонями по руке, оглядываясь по сторонам: работники за нами наблюдали, не отрываясь от своих занятий.

– Входите! – отозвался мужской голос, и Кейн повернул ручку.

Офис оказался просторным, с видом на Атлантический океан, на длинный пирс и на маяк. Лучащийся чуть ли не эфемерностью Августин Прюэтт приятно улыбнулся. Он сидел за столом, рядом с ним стояла какая-то женщина.

– Фэллон, это мой отец, Августин Прюэтт, – представил нас Кейн.

Он держался совсем по-другому: стоило ему увидеть эту женщину, и радость предвкушения сменилась разочарованием.

– Я не ожидал увидеть здесь мисс Дрисколл, – прошипел он сквозь зубы, пока мистер Прюэтт пожимал мне руку.

– Прошу, зови меня Кэрри, – настояла женщина и тоже подала мне руку.

Кэрри Дрисколл. Я помнила это имя. Фэйбл как-то упомянула ее: сказала, что она была девушкой Юрия Смита. А вот чего Фэйбл не сообщила, так это того, какой ослепительно прекрасной была эта Кэрри: с медового цвета волосами, ниспадающими по плечам до самого пояса, и чуть приподнятыми уголками глаз, холодных, словно айсберг.

– Кэрри живет далеко от побережья, – сообщил истер Прюэтт, гордо улыбнувшись.

Фэйбл была права: Кэрри примерно столько же, сколько и нам. Не больше двадцати шести, это точно.

– Она как раз говорила мне о том, что собирается сделать с теплицей за старым черным особняком. Она планирует его купить.

Кейн нахмурился.

– Никому дела не было до той земли с тех пор, как умер Ланс. Лучше бы поговорили со мной до того, как что-то планировать. Ты же знаешь, мне тоже эта земля интересна. Только мне не плевать на тот дом и на маяк.

Мистер Прюэтт откинулся на спинку кресла и скрестил ноги, а затем подставил руки под подбородок.

– Это мы как раз и обсуждаем. Она прекрасно управляется в саду и с лодкой. Нам ведь нужна своя теплица. А у тебя и времени на сад нет, что уж говорить про маяк. Я думал, ты хотел управлять «Прибрежной жемчужиной»?

Кейн сжал зубы.

– Я хотел приобрести дом.

– Да тебе целого мира мало! – усмехнулся мистер Прюэтт, и его хитрый взгляд обвел комнату.

Кэрри улыбнулась, когда взгляд Прюэтта добрался до нее, но ее улыбка быстро погасла, когда тот повернулся к Кейну.

– Позже все обсудим, Кэрри.

В воздухе повисла тяжелая неловкость, и я опустила взгляд. Кэрри вышла из офиса. Дверь щелкнула, и мистер Прюэтт подал голос, в котором теперь слышались неодобрительные нотки.

– Прошу прощения за моего сына, Фэллон. Должно быть, он оставил свои манеры на пирсе.

Краем глаза я заметила, как переступил с ноги на ногу Кейн, затем выпрямился, сцепил руки перед собой и поднял глаза к потолку.

– Вы воспитали хорошего человека, – соврала я.

То есть, кажется, соврала. Я ведь все еще не знала Кейна достаточно хорошо... думаю, жизнь под одной крышей с одним из глав города не пошла ему на пользу.

Взгляд Кейна метнулся ко мне, его карие глаза моргнули недоуменно – он сделался похож на сову. Похоже, он удивился моим словам не меньше, чем я сама. Особенно с учетом его поведения в баре. У Кейна в «Вуду» была не самая лучшая репутация, но какая-то часть меня его жалела.

Мистер Прюэтт прокашлялся.

– Ты сегодня с нами отужинаешь?

– Простите, не могу оставить Бенни одного. Не сегодня. Может, в другой раз?

– Очень хорошо, буду ждать.

Кейн схватил меня за руку и вытащил из комнаты. В спину нам раздалось:

– Рад видеть вас вдвоем!

Кейн повернулся, кивнул и положил ладонь мне на талию. А потом вывел наружу.

– Я думала, ты упомянул, что на том маяке погибли люди, – прошептала я по дороге через кухню. – Почему ты хочешь стать смотрителем?

– Меня интересует не маяк, а поместье. Тот дом кое-что для меня значит. К сожалению, дом без маяка не продается, – прошептал он мне на ухо, кипя от злости. – Чертова Кэрри Дрисколл ни за что не получит мой дом.

Дедуля отказался от ужина: утверждал, что не голоден. Я предложила перейти в зал, чтобы почитать, но он яростно затряс головой. Кашель усилился. На белой салфетке оставалась кровь. Он попытался скрыть ее, но я уже все увидела.

Состояние его здоровья продолжало ухудшаться. Единственным советом доктора Морли оставался «следите, чтобы ему было удобно». Дедуле скоро должно было стукнуть семьдесят восемь, но почему бы ему не пожить еще с десяток лет? Хотя бы? До последних месяцев он был здоров, как бык. С чего он так скоро начал угасать? Откуда эта лихорадка, эти хрипы в груди?

Прошел вечер, и я устроилась на шезлонге на балконе с ноутбуком на коленях. На перилах меня ждал свежий лунный цветок. Я встала и скинула его вниз: он медленно падал, а потом опустился на землю. Я опустилась на место. Облака разошлись, обнажив звездную ночь. Я отчаянно нажимала на кнопки клавиатуры, силясь найти интернет-соединение.

Майло был прав: доктор Морли довольно глуп для врача. Я не собиралась бездействовать и наблюдать за тем, как дедушка угасает.

Наконец я сдалась и отложила компьютер. Натянула одеяло до самой шеи и уставилась в небо, пока ветер насвистывал мне успокаивающую, милую мелодию. Холод целовал щеки, успокаивал. Баюкал.

Не знаю, долго ли я спала, но, когда открыла глаза, вокруг все еще царила тьма. Меня разбудили булькающие, полные боли звуки. Над кожей сверкнули искры: я посмотрела туда, откуда доносились звуки. Это призрак. Всего лишь призрак.

Если я не стану обращать на эти звуки внимания, то они исчезнут. Иногда это срабатывало.

Но стоны становились все громче. Пульс ускорялся.

Я нехотя подняла голову...

Внизу, у края скалы, спиной ко мне стояла женщина. Волосы ее белой рекой стекали по спине. Я моргнула, и женщина исчезла... чтобы появиться посреди лужайки, уже лицом ко мне. Голову она опустила, и я не видела призрачного лица. Я снова моргнула, и женщина оказалась прямо под балконом: я видела ее платиновую макушку.

Вскочила на ноги и уронив одеяло, я дрожащими руками я схватилась за перила и посмотрела вниз. Кровь шумела в венах.

Я моргнула. Она исчезла.

Уголком глаза я заметила, что призрак появился на верхней ступеньке балкона. Я повернулась и увидела ее во всей красе. Спиной я уперлась в перила. Девушка подошла поближе и подняла голову.

И я чуть не упала, но вовремя схватилась за перекладину.

Синие губы были зашиты. Я тут же узнала ее лицо.

– Бет? Бет Клейтон?

Она попыталась заговорить и снова застонала. Слов было не разобрать.

– Что с тобой случилось? – Голос мой дрожал.

Я поверить не могла, что вот так просто встретила ее. Ее убили утром, а она уже нашла меня. С телом надолго не осталась.

– Кто это с тобой сделал?

Большие глаза покрылись белой пленкой, и она попыталась содрать с губ нити. Из ранок текла кровь – там, где нить стягивала губы особенно сильно. Ногти вонзились в плоть, разрывая рот. Она скребла отчаянно и подходила все ближе и ближе. Из ее белых глаз лились слезы. Одна рука потянулась ко мне. Вторая продолжила разрывать нить.

Она застонала. Я закричала, когда внутри дома забили дедушкины часы: громкий звон в ночи.

Почувствовав прикосновение теплой ладони на лбу, я распахнула глаза и увидела серебристый взгляд.

И тут же упала обратно в шезлонг, не в силах замедлить дыхание. Не в силах упокоиться. Мой взгляд метался по балкону в поисках призрака.

Рядом со мной сидел Джулиан: рука его поддерживала меня за затылок.

– Эй, эй, – повторял он, пытаясь поймать мой взглшяд и еревести внимание на себя. – Все в порядке, это всего лишь кошмар, – вырвалось из-под его черной маски. – Всего лишь кошмар.

Я откинулась на шезлонг и прикусила губу, не в силах сдержать панику.

– Нет, я видела ее, – настаивала я. – Она была здесь.

Бет должна была быть здесь. Она пыталась мне о чем-то рассказать.

Плечи Джулиана расслабились. Я приложила руку к его ладони, лежащей на моей щеке. Просто чтобы убедиться, что он мне тоже не снился. На ощупь реален. Я выдохнула и прикрыла глаза. Он провел по моему подбородку большим пальцем.

А потом я вспомнила, как он ушел из «Вуду». Вспомнила, как обращался со мной на глазах у всех, и я открыла глаза.

– Джулиан... – Я выпрямилась, схватившись за накинутое на плечи одеяло.

Он убрал руку с моего лица.

Я прищурилась.

– Что ты здесь забыл?

Он положил руку на колени и повернулся на краю шезлонга, опустил взгляд на ботинки.

– Я сегодня с Фениксом тусил, и мы услышали, как кто-то говорил о мертвой девушке. О девушке с белыми волосами... ну, я и примчался. – Он говорил так, словно и сам не мог поверить в то, как отреагировал. – Я должен был убедиться, что ты в порядке.

– То есть теперь ты со мной разговариваешь? – Я покачала головой.

Он чуть склонил голову набок и нахмурился.

– Чего?

– Ты говоришь со мной лишь тогда, когда это удобно для тебя. И навещаешь тоже. Вчера ты со мной даже не поздоровался... – Я затрясла головой.

Голос у меня тоже дрожал. Я не могла остановиться. Не понимала, как больно мне было.

– Ты должен уйти.

– Что? Нет, ты все не так поняла. – Потерянный взгляд Джулиана скользнул по моему лицу, и он снова нахмурил брови. – Слушай, прости за то, что случилось в «Вуду».

– Уходи, Джулиан, – прошипела я сквозь зубы.

Это к лучшему. Так твердил мне рассудок, хотя сердце знало, что он ошибается.

– Можешь продолжать притворяться, что между нами ничего не было.

– Я НЕ МОГУ, В ТОМ И ПРОБЛЕМА! – крикнул он. – Думаешь, мне легко? Думаешь, мне хочется чувствовать все это?

Джулиан вскипел, ударил кулаком по коленке, а потом округлил глаза и замотал головой. Опустил ее, схватился за волосы.

– Я не в этом смысле. Все сложно, ладно?

Я поднялась. Джулиан не отрывал от меня взгляда. Я схватила одеяло, завернулась в него и ушла в комнату.

– Фэллон, – отчаянно позвал он, поднимаясь на ноги. – Погоди. Остановись, просто дай мне секунду.

За моей спиной пробежал Каспер.

– Прощай, Джулиан. – Я закрыла двери, оставив его на балконе. А затем щелкнула щеколдой.

20

Джулиан

Понятия не имею, сколько я простоял на холодном балконе Фэллон, уставившись на разделявшие нас двери. Ночной ветер выл и стонал. Я смотрел на отражение собственного силуэта в дверях балкона... потому что Фэллон я увидеть не мог.

Она отказала мне. Да, я заслужил это после того, как обошелся с ней у «Вуду». Но я загнал себя в угол. Что мне оставалось делать?

Мне не хотелось уходить с ее балкона и возвращаться в лес. Фэллон Гримальди закрыла дверь прямо перед моим носом, и оттого мои чувства разгорелись лишь сильнее. Она была куда сильнее, чем я думал, а я был глуп и болен. Я пожертвовал всем, чтобы быть рядом с ней... пусть и всего на пять минут. Потому что каким-то неведомым образом она успокаивала живущую во мне тьму. И если я в самом деле хотел быть с ней и поступить правильно, у меня не было выбора. Я должен был использовать свою злость в борьбе с проклятьем, чтобы Совет больше не видел во мне угрозы.

– Мы об одной и той же Фэллон Морган говорим? О девушке Кейна? О той, которая не смогла пива себе заказать? – насмешливо спросил Феникс, когда мы шли по окружающим город лесам почти на рассвете.

Он назвал ее «девушкой Кейна», и мне тут же захотелось оторвать себе уши – пока остальные смеются до безумия. Смеются, и смеются, и смеются, ловят мои чертовы уши, закидывают в кроны деревьев, чтобы шум усилился, а мои проклятые уши страдали еще больше. Постоянное напоминание о том, что она – девушка Кейна. Вовсе не моя. Она принадлежала Кейну Прюэтту, не мне.

Мне не стоило признаваться им в том, почему я тут же сбежал, заслышав слова Сумасшедшего Эббота. И рассказывать о том, как она закрыла дверь прямо у меня под носом.

– Ладно, а девчонка не так плоха, – продолжил Феникс. – Может и укусить в ответ! Мне нравится. Похоже, есть в ней все-таки что-то от Гримальди.

– Или Прюэттов, – добавил Зеф и тоже рассмеялся.

Еще один удар по моей и без того отвергнутой душе. Я затих, и Зеф легонько ткнул меня локтем в руку.

– Ты идиот, что вообще к ней пошел. Девчонка Морган – не часть плана. И не наша ответственность, – прошептал он мрачным тоном.

Пусть я не отбрасывал тени – потому что она жила в моей крови, – но Зефир Гуди сам был тенью. Наши предки подарили ему такую внешность, чтобы отвадить тень, – светлые волосы и воздушно-зеленые глаза. Но Зефир, воздушная стихия, был темным шепотом куда опаснее зловещего предзнаменования. Лишенный всяческих эмоций. Таинственная сила, более опасная, чем все другие твари, таившиеся в ночи.

– Если чудачка помрет посреди городской площади, так тому и быть, – продолжил он. – Минус одна для них, нам же лучше.

Темные леса зашумели под моими шагами: я не выдержал, протащил Зефа меж деревьев и вжал в ствол.

– Не говори о ней так! – Я не успел сдержать слова, и зеленые сферы засияли, почти смеясь.

Я схватил его за за ворот пиджака.

– Помни, что мы живем по чести, – добавил я.

Пусть Зефир Гуди был тенью, но я ведь видел в темноте.

Он вздохнул. В лесу повисла тишина. Грешники тоже заткнулись. Ледяная тень пронеслась по моим венам.

– Он просто шутит, – подал голос Феникс и положил ладонь мне на плечо. – Так ведь, Зеф? Это штука.

– Не испытывай мое терпение, – предупредил Зеф, отталкивая меня.

Я позволил ему это сделать и поправил плащ. Обвел взглядом Грешников, задержался на Фениксе: тот прищурился, в его глазах читался вопрос.

– Давайте уже с этим покончим.

План наш был удивительно прост, но смел: выкрасть книги первых семей из Палат, чтобы снять проклятье.

Мы нависли над тайной дверью недалеко от городской ратуши: отсюда вел подземный ход прямо в Палаты. Лес вокруг застонал, подталкивая нас к предательству против города. Листья шумели на ветру, предупреждая нас, но это это был единственный способ. Я попытался не вслушиваться, но вдали каркнул ворон, напомнив мне о смерти, что была повсюду. Фэллон могла стать следующей.

Подземные тоннели под Плачущей Лощиной расходились, словно паутина, в форме пентаграммы Северных лесов. Пять точек входа. Эта находилась прямо на севере от ратуши. Вторая была в поместье Прюэттов. Третья – в юго-восточной пещере под землями Морганов. Четвертая – на кладбище. И последняя – на плантациях Гуди. Полный круг, и все дороги ведут в центр – под беседку, где находились первые Палаты.

– Ты уверен, что готов к этому? – спросил Бек, пока Феникс подвязывал волосы. – Потому что стоит нам это сделать, и назад дороги не будет.

Я ожидал от него нечто подобное: он попытается убедить меня отказаться от задуманного, потому что мы делали что-то неправильное. Обычно я на такое не соглашался. Бек чувствовал мою неуверенность. И если бы я отказался сейчас, он поддержал бы меня. Таков уж наш Бек.

Феникс опустился на корточки и убрал листья с деревянной двери. Поднял на нас взгляд.

– Я пройду зеленую милю до конца, с вами или без вас.

Мы назвали это «зеленой милей^[9]», потому что заключенные проходили несколько километров по этим тоннелям – прежде чем их приносили в жертву. И делал это в том числе мой отец.

Из того поколения в живых остался лишь отец Зефа. Не считая Пьяного Герцога, Зеф был наследником и мог стать членом Совета. До смерти отца это место должен был занять я. Но разве хотелось мне взваливать на свои плечи всю тяжесть ответственности перед Советом? Нет уж.

Зефир мог отнять жизнь быстро и хитро, и ему бы не помешали эмоции. Мне такое было не под силу. Я лишь хотел, чтобы Совет оставался справедливым. Сбалансированным. Но даже если мы разрушим это проклятье, мертвое сердце Зефа это не исцелит. Исправить Зефира Гуди могло лишь одно: если бы он полюбил кого-то больше, чем самого себя.

Деревянная дверца скрипнула и открылась: внутрь упали грязь и листья. Из темноты тут же выскочил вихрь летучих мышей: Феникс закричал и упал назад. Я сжал губы, стараясь не засмеяться.

Мы посмотрели на Феникса. Тот наконец успокоился и усмехнулся.

– Да ладно вам, никто ведь такого не ожидал.

– Как скажешь. – Я пошел первым.

– Знаешь, кто так кричит? Девчонки, – заявил Бек, последовав за мной. – Так кричат девчонки, Никс.

– И те придурки с восточной стороны, – добавил я.

– Что, по сути, одно и то же, – заключил Зеф.

Мы забрались внутрь и прошли по узкой лестнице под землю. Феникс запалил факел, и каменные стены осветил мягкий желтый свет. Я шел впереди. Из трещин в камне сочилась вода и бежала по грубым граням тоннеля, который построили наши предки. Под землей весь год температура оставалась в районе десяти градусов – неважно, что творилось на улице.

Дорога разделилась: разные тоннели вели в разные пещеры. В одной из них был подземный источник. Сегодня времени на плаванье у нас не было. Нужно было добраться до библиотеки залов – до хранилища книг, в котором покоились дневники первых семей.

Мы прошли примерно пару километров, прислушиваясь к воде, просачивающейся сквозь трещины в холодном мокром камне – кап-кап-кап – прямо в лужи. На трех четвертях пути дорогу на м преградили металлические прутья. Я схватился за них руками и подергал. Не поддались. Замков тоже видно не было.

– Я знал, что легко не будет, – пробормотал Бек позади меня.

Феникс выругался себе под нос и проскользнул вперед, встав между мной и Беком. Пнул решетку, и та отозвалась громким звоном.

– Держи себя в руках, – выпалил я сквозь зубы, положив руку ему на плечо и оттащив назад. – Как думаешь, сможешь пройти?

– Мне понадобится помощь, – признался Феникс и уронил факел на пол рядом со стеной.

Мы встали перед решеткой: Феникс подозвал огонь от факела, и пламя перетекло ему на ладонь, затанцевало над пальцами. Бек и Зеф отошли подальше: Феникс вытянул руку вперед. Второй схватился за мое запястье – чтобы глотнуть энергии. Он начал бормотать, и я повторял за ним, зачарованный пламенем в его руках. Я сдался жару, пробежавшему над нашей кожей.

А потом пламя накрыло кулак Феникса, и жар пробежался по всей его руке до того места, где мы соприкасались. Я почувствовал этот жар пальцами, а затем и внутри. И вместе мы провели пальцем по прутьям, разрезая железо обжигающим клинком.

Железные прутья упали на землю с громким звуком.

– Что ж, это было горячо, парни. – Бек захлопал в ладоши и протиснулся мимо нас, потирая ладони. – Миленько вышло.

Я прошел за ним.

– Давайте уже заберем книги, и дело с концом.

Мы прошли последнюю четверть пути – мимо камеры викканской тюрьмы – и добрались до Залов. Я взломал замок, нельзя было терять ни минуты.

– Только дневники, – напомнил я. – Заберем только самое необходимое.

Я не поделился с ними тем, что хотел забрать и книгу Кантини тоже. Она хранила тайны Плачущей Лощины. В их дневнике таились ответы на вопросы о том, почему отец Фэллон заставил ее присоединиться к Священному морю. И по какой-то абсолютно мазохистской причине мне хотелось увидеть его просьбу своими глазами. Хотелось увидеть подтверждение того, что Тобиас не хотел подпускать свою дочь к нам из-за проклятья. Другой-то причины быть не могло. Я повернулся и уставился прямо в голубые глаза Бека.

– Следи за выходом. Я заберу книгу Пэриша.

Он кивнул и оперся на каменную стену.

Дверь распахнулась, и мы прошли под аркой в Залы с заднего входа. Я бывал здесь гораздо чаще, чем остальные, и потому показал на коридор слева – там была библиотека.

– У меня от этого места вечно мурашки по коже, – прошептал Феникс.

Тени на стенах принадлежали не нам. Вечные взгляды наших предков.

Под пыльными стеклянными колпаками хранились черепа, мешки с костьми, камни и артефакты прошлого. Я подошел к стене с книгами и подул на корешки, подняв в воздух тучи пыли. Теперь можно было разглядеть золоченые буквы: они блестели в свете факела Феникса. Зефир рылся в одной из старых коробок. Феникс застыл у двери, следил за коридором. Я посмотрел на книги Пэриша, Гуди и Уайльдса. Только три из нужных. Книги Дэнверса не хватало, и книги Кантини тоже, и... моей... книги Блэквелла. Куда она могла подеваться?

Я провел рукой по корешкам, жадно вчитываясь.

Блэквелл, Блэквелл, Блэквелл.

Даты, имена... 11/22/63^[10]и прочие. Я подошел к Фениксу, выхватил у него факел и вернулся к стене книг. Поднял источник света повыше и взмолился, чтобы он осветил серебристые буквы моей фамилии.

– Ну где же ты?

Взгляд метался по корешкам, колонкам и рядам. Ее тут не было.

– Зеф, – позвал я громким шепотом, схватив три нужные книги.

Феникс склонил голову и посмотрел на нас. Я глянул на Зефира: тот уронил фотографии и подошел ко мне.

– Книг Дэнверса и Блэквелла здесь нет.

Про книгу Кантини я не упомянул. Я видел все нужные книги всего пару недель назад, на собрании Совета.

– Может, они все еще на алтаре.

– Хватит и трех, – произнес Зеф, напомнив мне о своем мнении.

Блэквеллы очернены безумием. То есть книга Блэквелла была бесполезна.

– И Дэнверс нам тоже не нужен. Они уже век как мертвы.

Но секрет снятия проклятья мог быть в любой из этих книг. Или во всех пяти. А еще подтверждение слов про Фэллон в книге Кантини... в той, что хранила тайны. Я рискнул всем ради этих книг.

– Дэнверсы жили здесь еще тогда, когда проклятье только появилось, – нетерпеливо возразил я.

Зеф чуть склонил голову к плечу.

– Пятая семья была слабой и бесполезной.

Я сердито на него посмотрел.

– Я не выйду отсюда без всех пяти.

Я передал ему три книги и прошел вниз по коридору – туда, где стоял перед Советом тогда, когда Августин Прюэтт отдал все Кейну. Я хотел найти не только способ снять проклятье Грешников Лощины. Я был намерен узнать, почему отец Фэллон отдал ее ковену. Понять, почему Совет впервые в жизни запретил мне к кому-то приближаться.

«Это всего лишь девчонка», – сказала Агата.

Но она не была всего лишь девчонкой. Она была особенной девчонкой. Я не мог вот так просто сдаться.

Мне нужны были все книги. Все ответы. Мне нужна была она.

Я поднялся к длинному столу, взгляд в отчаянии заметался по камням.

Но стол был пуст. Я повернулся и осмотрел комнату.

Но книг не было.

Кто-то другой украл их отсюда.

21

Фэллон

– Доброе утро и счастливого девятнадцатого сентября! В это сентябрьское утро приветствуем особого гостя! Майло Эндрюса! – Раздались записанные аплодисменты. – Майло, не расскажешь нам о том, какого черта происходит? Сначала мистер Гордон, потом Юрий Смит, а теперь милая, милая Бет Клейтон...

– Знаю, Фредди, это просто ужасно. И до Мабона всего пара дней осталось...

– А это правда? Все трое умерли от сердечного приступа?

– Так написано в отчетах, – подтвердил Майло.

– Но ведь не может же быть все так просто. И я знаю тех, кто вполне способен на такое...

– Да, что ж, моя работа – не сплетни распускать, Фредди. Я пришел сюда, чтобы напомнить о том, как важно следовать комендантскому часу, особенно с учетом того, что сегодня состоится ежегодный Ночной киномарафон Плачущей Лощины. В этом году «Шоу Рокки Хоррора» начнется на час раньше, в одиннадцать. И давайте отлично проведем эту ночь, ведьмочки.

– Вы слышали, это были «Пустые Заголовки», и помните, – начал Фредди, и Майло присоединился к нему: – После трех утра никто не в безопасности.

Мы шли по городской площади с Фэйбл.

Над лужайкой у беседки возвышался большой экран. К нему начали подходить жители: с одеялами и корзинками для пикника. «Шоу Роки Хоррора» начиналось через час, и мы с Фэйбл отошли за попкорном и напитками.

– Какого... – Голос Фэйбл слился с темнотой сентябрьской ночи.

Очередь за едой начиналась за углом и шла по всей улице. Девушка замерла и вздохнула.

Люди отходили от шатра с залитым маслом попкорном, шоколадными конфетами и сидром.

Фэйбл остановила проходящих мимо парней – они были помладше нас, лет по семнадцать-восемнадцать.

– Куплю у вас за двадцатку эти «Гневные сады». – Фэйбл качнула головой, и мальчишка непонимающе посмотрел на меня.

– Заплачу вам вдвое больше того, что вы за них заплатили. К тому же мы оба знаем, что у вас припрятана целая бочка, маленькие Уайльдсы. Не тупите, берите деньги.

Маленькие Уайльдсы. Мальчишка прищурил сверкнувшие золотом глаза. Его каштановые волосы будто бы разметало ветром. Он был высоким, одетым в белую футболку, джинсовку и рваные черные джинсы. Красивый. Он улыбался так, словно всегда держал в руках удачный расклад.

– За сорок отдам.

– Забудь, – вылетело из моего рта, и я недоумевающе рассмеялась. – Оно того не стоит, Фэйбл. Он ведь с нами играет.

Фэйбл закатила глаза и снова посмотрела на очередь, чуть ли не подпрыгивая.

– Засранец.

– Надо было подготовиться, дорогая. – Он сунул руку в пакет попкорна, который держал у груди, и отправил в рот целую горсть.

Мальчишки ушли.

– Кто это был?

– Задолбавший меня кусок дерьма. Это Рен Уайльдс, младший брат Феникса.

По очереди, словно эффект домино, пронеслись стоны и жалобы. Я вытянула шею, заметив в шатре Мину Мэй: из косы выпадали седые прядки. Она носилась туда-сюда, насыпала попкорн, наливала напитки и обменивала деньги. И ей помогал всего один человек. Мина утерла лоб полотенцем – казалось, что еще немного, и она свалится в обморок.

В голову мою тут же закралась идея – я поспешила к шатру.

– Ты куда это? – позвала меня Фэйбл, а потом догнала меня у самого шатра и встала у стойки, прошептав. – Фэллон!

Но я уже надевала фартук и завязывала его за спиной: черный свитер я купила в The Row, не хотелось его запачкать.

– Ты с ума сошла, понимаешь?

Мина Мэй в полосатом фартуке поспешила ко мне.

– Фэллон, ну что за душка! Давно пора было кому-нибудь нам помочь! Всем нравятся такие мероприятия, но грязную работу выполнять никто не хочет.

– Десять минут, – сказала я Фэйбл и подозвала следующего покупателя. – Я лучше помогу сократить очередь...

Я взяла заказ и понеслась к машине с попкорном.

– Это лучше, чем ждать в очереди. К тому же Мина нас отблагодарит. Не так ли, Мина?

– Пирожков еще положу, милочка, – подмигнула она.

Фэйбл перепрыгнула через стойку и тоже схватила фартук.

Вчетвером мы минут за двадцать справились с очередью. В толпе посетителей я вдруг поймала взгляд серебристых глаз.

Пульс участился. Дыхание сперло. Внутри все будто бы полыхнуло – особенно под осенним ветром.

Джулиан стоял перед аптекой, опираясь согнутой ногой о стену, и наблюдал за мной из тени.

– Молодцы, девчонки! – Мина устало выдохнула, а я протянула ведро попкорна последнему покупателю. – Можете взять, что захотите. И приятного просмотра!

Когда я обернулась, Джулиана у аптеки уже не было.

Мы повесили фартуки на место, взяли по два пива и ведро попкорна, пачку «Твиззлерс» и орехи-пекан в шоколаде. Порыв ветра растрепал мои волосы, и они коснулись лица – пахло от них сахаром и маслом.

– Оно того стоило! – выдохнула Фэйбл, сделав глоток из бутылки своего «Гневного сада». – Еще и доброе дело совершили!

Она повернулась ко мне, когда мы добрались до лужайки.

– Фэллон Морган, да ты превратишь меня в лучшую версию себя! Никогда не уезжай из Плачущей Лощины.

Я улыбнулась и забросила в рот несколько мармеладок.

Члены Священного моря сидели на задних рядах. Мы подошли, когда кино уже начиналось, и уселись на большое одеяло на траве: Кейн жестом пригласил меня сесть рядом с собой.

Иногда я поглядывала на аптеку Блэквеллов – вдруг покажется Грешник, из-за которого я теряла самообладание?

Кейн прошептал мне на ухо:

– Скоро Мабон.

Я кивнула, продолжая искать взглядом Джулиана.

– На пляже Полумесяца разведут большой костер. Идеальный момент для того, чтобы официально стать одной из... Эй! – Он резко повернулся и потер затылок. – Черт, Мандей. Ты чего меня бьешь?

– Хватит уже болтать! – громко прошипела она.

Кейн обнял меня и притянул поближе, уткнувшись носом в волосы.

– Одной из нас.

– Не знаю, что это значит, – прошептала я в ответ, отсев подальше.

От Кейна пахло океаном алкоголя в бурю, а от Джулиана – природой, лесом и свежим воздухом. Морозной зимней ночью.

Я прикрыла глаза и представила нашу совместную ночь. А когда открыла их, то увидела его: он стоял с остальными Грешниками под большой березой у экрана. Его серебристые глаза нашли мои: он стоял, приложившись затянутой в черный плащ спиной к стволу.

Пальцы Кейна провели по моей щеке, привлекая внимание, а потом заправили за ухо прядку волос.

– Мы – смесь удовольствия и силы. Вот кто мы такие. – А потом он что-то то ли запел, то ли замычал мне на ухо.

Я не разбирала слов и положила голову ему на плечо. Уголком глаза я увидела, как Джулиан отлепился от дерева и посмотрел на нас. Я почувствовала губы Кейна на своей шее, его рука замерла рядом с моими шортами, на бедре.

– О чем ты?

У меня кружило голову. Я ничего не понимала. Во мне пробудилась нужда – то ли от зачаровывающего голоса Кейна, то ли от взгляда Джулиана. Он буквально заставлял себя оставаться на месте, сжимая руки в кулаки.

– Кейн, хватит, – смогла выдавить я.

Но рука Кейна вцепилась мне в бедро, попыталась прижать поближе.

Кейн хотел меня поцеловать, но я оттолкнула его.

– Какого черта, Кейн?

– Ну чего? – Он недоуменно огляделся. – Тебе же нравилось!

– Нет. – Я поднялась и поправила свитер.

Нашла глазами Джулиана: он выглядел таким же потрясенным, как и Кейн.

– Больше не смей такое проворачивать, – произнесла я, обведя остальных взглядом. – Увидимся позже.

И я понеслась через лужайку к скутеру. Что сейчас, черт побери, произошло?

– Прости, вернись! – позвал меня Кейн.

Жители города зашикали на него. Мол, заткнись, Кейн.

Я неслась вперед по пустым, плохо освещенным улицам. Перед кафе Мины мигал фонарь: я схватила шлем со скутера и надела его на голову.

– Что это было? Что он с тобой сделал? – Из теней между зданиями вышел Джулиан.

Я закачала головой и села на скутер.

– Уходи, Джулиан.

– Поговори со мной! Что случилось? – настаивал он, приложив ладонь к кирпичной стене.

– Он просто придурок.

– Значит, у него не получилось... – сказал он больше себе, чем мне, и провел рукой по волосам.

А потом поймал мой взгляд и подался вперед.

– Фэллон, ты ему не поддалась!

Поддалась? Я приподняла брови и устроилась поудобнее.

– Конечно, нет, глупый ты Грешник! Я не могу перестать думать о тебе по какой-то дурацкой причине!

– Да? – Глаза Джулиана засияли.

Он вышел из переулка, а потом огляделся и снова спрятался в тени.

– Подойди ко мне?

– Нет, я все еще на тебя злюсь. – Я сжала пальцы на рукояти руля.

– Ты хочешь меня поцеловать, или продолжим ругаться? Потому что я никак не могу понять, какие сигналы ты подаешь. Не понимаю, что со всем этим делать. Все это очень ново для меня, Фэллон.

– Что ж, для меня тоже, – начала я, не в силах подобрать слов. – Но я ведь рассказала тебе о вещах... о том, о чем никому больше не говорила. Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было. Я разделась перед тобой...

Я замерла. Горло пылало, словно предупреждая. Я оглянулась: на краю городской площади были лишь мы, и над головами нашими мигал одинокий фонарь.

Я стояла в его свете, Джулиан оставался в тени.

– Знаешь, раз я так неопытна... или выгляжу так, словно у меня совсем самоуважения нет... ты – не первый парень, который подумал, что меня легко соблазнить. Но угадай что, Джулиан? Я вообще не в отчаянии! Это я дала тебе шанс, потому что подумала, что ты не такой, как все. Я такая идиотка... подумала, что ты-то меня поймешь. Я была не против молчать о наших отношениях. Я бы никому об этом не рассказала, но я не подписывалась на то, чтобы ты вел себя со мной как незнакомец, притворялся, что мы даже не друзья. Этого я не выдержу.

Я покачала головой и продолжила.

– Скажи честно, это потому, что ты не хочешь, чтобы нас видели вместе? Ты меня стесняешься? Потому что я чудачка?

– Чудачка? Фэллон, ты шутишь, что ли? Я думал, это мы уже прошли.

– Тогда скажи мне хоть что-нибудь. Что-нибудь реальное. Скажи то, что поможет мне отыскать во всем этом смысл. Хоть что-нибудь скажи! – взмолилась я.

Джулиан замер. Между нами повисла тишина. Воздух изменился, и атмосфера тоже, и мы оба поняли, что теперь могут произойти всего две вещи. Либо я спрыгну со скутера и подойду к нему, либо уеду. И, судя по всему, Джулиан не собирался предпринимать никаких усилий для того, чтобы выйти из тени.

Он никогда не перестанет прятаться.

Я подалась вперед, сжала руль и завела двигатель.

– Я боюсь высоты! – выпалил он из теней, и я резко подняла на него взгляд. – Я каждый день снимаю маску и стою перед зеркалом, и тут же...

Ладонь его ударила по стене.

– Я оказываюсь на вершине колеса обозрения или на краю скалы. И меня тошнит, и голова кружится, и все вокруг тоже... мне кажется, что меня вырвет. Или что я потеряю равновесие и упаду. Я понимаю, что это иррациональный страх. Но я продолжаю пялиться на себя в зеркало и думаю, что смогу побороть его. Надеюсь, что смогу взять себя в руки, что однажды преодолею страх и увижу скрытого за ним человека. Увижу свое собственное лицо. Может, я сам смогу снять с себя проклятье. Но я отворачиваюсь прежде, чем потерять сознание. – Он замирает и качает головой, словно пытается отогнать от себя пробужденные воспоминанием ощущения. – Иногда я забываю, чего боюсь больше: высоты или самого себя.

Он рассмеялся, но смех этот был совсем невеселым.

– Вот тебе кое-что настоящее. Я боюсь высоты.

Я выключила двигатель. Наши взгляды встретились: глаза Джулиана были колодцами, полными отчаяния. Джулиан Блэквелл боялся высоты. Такой обычный страх... особенно с учетом того, что принадлежал человеку, которого боялась половина города.

Высота. И после его признания меня вдруг накрыло странным чувством.

Я спрыгнула со скутера и подбежала к Джулиану. Тот выпрямился и не стал ждать – подхватил меня на подлете, вытянув руки к свету и схватив меня за руку.

– Прости. – Ладони его тут же оказались у меня на лице, спина прижалась к стене. – Ты должна понять, что все совсем не так, как выглядит.

Он приподнял маску и прижал свои губы к моим... мы снова целовались. Меня будто бы затянуло в водоворот, больно ударило тонкой резинкой. Время текло сквозь нас: я вспомнила, как мы познавали друг друга в вагоне.

– Они все врут... но мы – мы нет. Это не ложь, – прорычал он.

Его язык пробовал меня на вкус, поцелуи становились отчаяннее. Я готова была исчезнуть... или рассыпаться пылью прямо в его объятьях.

Одной рукой я вцепилась ему в шею, вторую приложила к груди и чуть отпрянула. Разум и сердце никак не желали договориться.

– Джулиан, – прошептала я, и он опустил голову мне на плечо.

Из его горла вырвался стон: я почувствовала вибрации прижатыми к нему бедрами.

– Я стараюсь, Фэллон, – выдохнул Джулиан мне на ухо.

– Я хочу лишь, чтобы мы были реальны друг для друга. Рядом со мной – будь собой. Мне это необходимо. – Я замерла и прижалась лицом к его густым волосам.

Вдохнула аромат зимы и леса и заставила себя продолжить:

– Может, ты боишься совсем не высоты. Может, ты боишься падения.

Джулиан поднял голову и поймал мой взгляд.

Я думала, что он что-то мне ответит, но он молчал.

Я выскользнула из его объятий и добежала до скутера, зная, что меня не станут преследовать.

– Фэллон, ты ведь понятия не имеешь, о чем говоришь, – закричал Джулиан, ударив ладонью по кирпичу.

Я надела шлем и перекинула ногу через скутер.

– Не надо так!

Но я уехала. Эту ночь мы потеряли.

22

Фэллон

Мне всегда было интересно: почему люди так любят ужастики?

И не только их, но и триллеры тоже. Все это напряжение... кровь и кишки...

Книги, от которых я кривилась, подпрыгивала, пряталась, кричала и спала с включенным светом. Книги, от которых мышцы каменели, сердце колотилось как бешеное, а в животе будто бы оживала целая стая летучих мышей. Те самые книги, которые пробуждали древний инстинкт – бей или беги.

Те самые книги, что жили на полках в кабинете дедули.

Мне всегда была интересна эта любовь, но теперь я понимала.

Может, так мы пытались отвлечься. Заполнить разбитое сердце, оставленную горем пустоту или одиночество. Так познавали, что есть кое-что куда большее. Напоминали себе о том, что на самом деле вовсе не одиноки. И хотя большинство людей не способно было увидеть существ, что таились рядом каждый день, может, незримая любовь все же существовала всегда. Может, если бы у любви было лицо, это было бы лицо зла, либо того, что вызывает привыкание... эмоционального чудовища с неутолимым голодом.

Да, поэтому мне так нравились ужасы – и потому, что мышцы каменели и сердце колотилось, и из-за бабочек – то есть летучих мышей – в животе. Книги вызывали реакцию – бей или беги – совсем как Джулиан. На какой-то крошечный момент ужасы утоляли мою жажду, усмиряли пустоту, которая хотела заполнить меня. Заглянуть мне в лицо. Или навсегда остаться забытой.

Почему-то утренние выпуски с Фредди в похоронном доме звучали совсем по-другому. Шепотки электрической статики заполняли зал подготовки и играли на струнах моего пустого сердца, как на гитаре.

Тьма обнимала меня – не считая единственного источника света над окоченевшим телом Бет Клейтон. Она лежала на холодном металлическом столе, но на самом деле ее здесь не было. Лишь я и пустой сосуд. Я сжала в руках щипцы и вытащила нить из ее упрямых губ. Мне давно хотелось это сделать: я надеялась, что Бет вернется и выдаст все упрятанные в ее душе тайны. Может, потому убийца и зашил ей губы... чтобы она не смогла поговорить со мной. Но раз он это сделал – значит, знал, что я умею говорить с мертвецами. Кем бы он ни был... но он знал, что Бет Клейтон окажется на моем столе, а ее дух предстанет перед моим взором.

Но ведь об этом не знал никто.

Я тут же вспомнила Юрия Смита и тех людей, которых я выгнала из трейлера, чтобы с ним поговорить. Мандей, офицер Стокер, Эрл Пэриш, Бек Пэриш, Джона Святой Кристофер, Майло Эндрюс, Джулиан... ах да, Джулиан Блэквелл.

Джулиан, Джулиан, Джулиан.

– Могли ли они услышать, что я говорю с мертвыми?

От одной только мысли по коже разбегались мурашки.

Я прорисовала ей брови, нанесла немного теней на веки, втерла кончиками пальцев цвет в ее скулы. Множество плотных слоев – все, чтобы вернуть цвет. Бет Клейтон была прекрасной и милой... милой и прекрасной, и перед ней открывалось столько дорог...

– Что же с тобой случилось?

Работать в похоронном бюро непросто. Видеть на столе тела детей... и девушек, таких как Бет Клейтон.

Я приложила большой палец к губам, а потом – к ее лбу. Я делала так с каждым телом, над которым работала.

– Ты свободна, милая. Больше тебя ничего не держит.

Уголок глаза обожгла слеза – всего одна, как и всякий раз. Я смахнула ее.

– Чудесно, – раздалось позади меня.

Я повернулась: в дверном проеме замер Джона. Волосы в беспорядке, а вот одежда с иголочки, как и всегда. Он опирался на косяк и держал в руках две чашки с кофе. Выпрямившись, он подошел поближе.

– Ты всегда так делаешь? – Он протянул мне один стакан.

– Ага.

Джона приподнял бровь и поднес кружку к губам.

– Молитва?

– Просто передаю пожелание от живых мертвым, полагаю. Ничего особенного.

– А прозвучало довольно особенно.

Я улыбнулась и постучала по краю стола рядом с телом Бет.

– Она готова к завтрашним похоронам.

– Ты уже закончила? – Он посмотрел на запястье, проверив время. – Всего шесть утра.

– Пять сорок пять, – поправила я, поднявшись и направившись к раковине, чтобы включить воду. – Я здесь уже час. Хотела вернуться к дедуле, чтобы он проснулся не в пустом доме.

Я стряхнула воду с рук и схватила бумажные полотенца.

– Вернусь попозже, почищу залы. Клейтон придет в районе десяти.

Джона кивнул, проследив за мной взглядом – я накрыла тело Бет простыней.

В шесть, как только открылась кафешка Мины, я забежала туда за заслуженными пирожками и двумя выпусками газеты. К половине седьмого я вернулась домой: остановилась у скалы со стаканом свежего кофе в руке и наблюдала за восходом солнца. Ждала, пока дедуля проснется.

Так теперь пролетали мои дни, и я не особо возражала. Впервые за долгое время я больше не была одна. Мы с дедушкой неплохо уживались. Нашли ритм. Пусть он не посылал того письма, в котором просил меня приехать, но я все же была очень благодарна за проведенное с ним время. И сердце пропускало удар всякий раз, когда я вспоминала, что ему осталось недолго.

Я посмотрела туда, где впервые встретилась с Джулианом.

Мне хотелось сдаться тогда, в переулке. Я все силы отдала, чтобы этого не сделать. Все готовы раздавать советы о том, как прожить жизнь, но никто не может подсказать, как отвернуться от жизни, которая начала тебе нравиться, но причиняла боль. Да, рядом с Джулианом я любила свою жизнь, потому что благодаря ему чувствовала себя не мертвой. Из девушки, которая выглядела как привидение, говорила с призраками и была воспитана ими же, он сделал девушку, которая чего-то стоила. Чего-то хотела. Но он с легкостью мог у меня все это забрать. Если бы я сдалась ему, Джулиан бы подумал, что может продолжать себя так со мной вести. Но это было неправильно.

Дедушка проснулся, и несколько часов мы провели за поеданием пирожков и кроссвордами в постели, слушая утреннего Фредди. Сегодня дедуля вел себя тише, чем обычно: всякий раз, когда карандаш касался бумаги, он скашивал взгляд на мой прогресс.

Вечером я отправилась в «Бин»: мне сказали, что только там возможно иногда поймать интернет в Плачущей Лощине. Дедушка почти ничего не съел за ужином, и мне нужно было почитать про его симптомы – может, сеть что-нибудь бы подсказала про этот вирус.

Кофейня находилась на углу городской площади: окна украшал узор из ромбиков. Внутри, у выцветшей кирпичной стены, занимающей половину кафешки, за черной стойкой висели в ряд угольные лампы. У другой стены на досках расположилось меню.

Для такого количества посетителей здесь было удивительно тихо: молодежь уткнулась в ноутбуки или в книжки. У окна я заметила Майло весте с Мандей и Кейном.

С последним я не разговаривала с киноночи.

Кейн тоже меня заметил и тут же подозвал, помахав рукой так, будто бы прошлого вечера и не было. Я быстренько огляделась в поисках свободного стола, но такого не нашлось. Немного подумав, я все же подошла к ним – на плече у меня висела черно-белая полосатая сумка для ноута от Кейти Спейд.

– Какой крошечный мир. – Я обвела друзей взглядом.

В волосах Мандей темнел бархатный бантик. Она нахмурилась.

– Ты нас вчера бросила! Пропустила целое шоу! Один из Грешников словно с ума сошел – чуть меня живьем не сожрал.

– Невелика потеря. Фэллон бы тебя накрасила в похоронном бюро, ты бы наконец стала красивой, – пошутил Кейн.

– Засранец! – выдохнула Мандей, ударив его под столом, а потом пригрозила пальцем. – Помяни мое слово! К тому же такой горячей цыпочке, как я, светит только кремация. Никто меня и пальцем не тронет!

Я усмехнулась, заметив, что Кейн отводит взгляд. Он натянул шляпу пониже, но я все равно увидела синяк под глазом.

– Что с тобой случилось? – спросила я. – Это ведь синяк?

– Об этом я тебе и хотела сообщить! – воскликнула Мандей. – Грешник, Блэквелл, появился из ниоткуда и набросился на Кейна! Ударил его безо всякой на то причины! Никогда не видела, чтобы Грешник так себя вел на публике.

– В нокаут меня отправил, – процедил Кейн, стукнув кулаком по столу. – И даже не подождал, пока я поднимусь.

– Потому что ты с минуту в обмороке валялся! – заметил Майло, а потом сжал губы, чтобы не улыбнуться.

– Он тебя ударил? – Я неловко поправила лямку на плече. – С чего вдруг?

Но я ведь не могла сказать, что он этого не заслужил. Потому что Кейн еще как этого заслужил.

Кейн прищурился и опустил подбородок.

– А ты как думаешь?

– Потому что мы парни! – Майло облокотился на спинку диванчика. – Мы деремся, обманываем и крадем!

Мандей скривилась.

– Но зачем?

– Потому что! Так мы получаем то, чего жаждем. – Майло подвинулся, чтобы я смогла сесть. – Завтра Мабон. Ты придешь, наконец, на пляж Полумесяца?

Я присела рядом с ним и вытащила на стол ноутбук. Что бы ему ответить... повторения прошлой ночи не хотелось. К тому же у меня и без Кейна было о чем побеспокоиться. Дедушке нездоровилось.

– Не знаю.

– О, но ты должна! – пробурчала Мандей в свой кофе, а потом сделала маленький глоток и поставила чашку на стол. – Там костер разведут, будут музыка, танцы...

Она чуть ли не подпрыгивала на месте, явно что-то вспомнив.

– О, а в полночь самые храбрые прыгают в океан! Чтобы целый год им везло!

– Типа со скалы?

– Только Маверик достаточно безумен, чтобы такое провернуть, – заявил Кейн.

Он откинулся назад и положил руки на стол рядом со своей кружкой, а потом приподнял бровь и слегка улыбнулся.

Что это значило? «Давай побазарим»? «Прости»? Что бы это ни было – на этот раз не сработает.

И разговоры продолжились. Я понимала, что они смеются и переговариваются, но голоса их слились с фоновым шумом. Я выглянула в окно. Какая-то часть меня думала ясно: она искала Джулиана. Другая казалась себе потерянной в собственном теле. Она застряла в этой кофейне, с этими людьми. Такое странное, уникальное чувство... Чувство, что время утекает сквозь пальцы, а мир продолжает жить без меня. Ему все равно, тут я или нет. Но рядом с Джулианом я себя совсем так не ощущала... потому и искала его, должно быть. Искала на улице или хотя бы в уголках собственного разума.

– Эй, Фэллон! – Мандей щелкнула пальцами в воздухе, и я перевела на нее взгляд. – Мы уходить собираемся! Пойдем к Элеанор напротив. Она занимается всяким по мелочи.

– Она медиум, – пояснил Майло. – Так и скажи, что она медиум.

Я тут же вспомнила Киони, девушку, которая прочла судьбу по моей руке. Может, она тоже там будет – заодно и представит меня своей бабушке? Может, медиум поможет мне куда лучше, чем гугл?

– Ну ты как, идешь? – спросил Кейн.

– Да, конечно. Иду.

Мандей и Майло вышли первыми, мы с Кейном – за ними. Солнце садилось над лесом позади нас, раскрашивало небо золотыми, розовыми, лавандовыми мазками.

Кейн пихнул меня локтем. Я подняла на него взгляд – он опустил голову.

– Эй, мне жаль. Правда, прости за вчерашнее. Я не хотел ничего плохого. Понятия не имею, что на меня нашло.

Что оставалось делать? Я кивнула. Хотелось бы мне сказать, что все в порядке, притвориться, что ничего не произошло... но это ведь было не так. Хотелось бы мне забыть об этом, но это было бы глупо. И вместо этого я свернула всю ситуацию и отправила ее в шкаф на задворках разума с пометкой «больше никогда».

– Не знаю, что там происходит между тобой и Блэквеллом, – продолжал Кейн. – Но лучше ему отвалить. Если он понимает, что для него лучше.

– Что для него лучше? – перепросила я, совершенно огорошенная.

Кейн что, угрожал?

– Ну смотри: ты под защитой Священного моря. Блэквеллам нельзя приближаться к тебе и на пять метров без нашего разрешения. И если он к тебе подойдет, Совет накажет его. Отправит в тоннели. Так что если он тебе не безразличен, тебе тоже стоит держаться от него подальше. – Кейн сунул руки в карманы – он шел рядом. – Так будет лучше для всех.

– Погоди. – Я остановилась и уставилась на Кейна. – Ему нельзя подходить ко мне? Почему это?

Так вот почему Джулиан так странно себя ведет. Потому и сказал, что нам нельзя никому о нас рассказывать? Что нам нужно прятаться? Это все объясняло. Но почему тогда Джулиан мне просто об этом не сообщил?

– Ты представляешь вообще, на что способен Блэквелл? Один неверный шаг, и ты мертва. Ты этого хочешь? – Кейн нахмурился и подался вперед. – Думаешь, Бенни стоит хоронить свою единственную внучку? Я бы ему такого не пожелал.

– Это низко, Кейн. Нельзя вот так использовать Бенни. – Я покачала головой. – И, к твоему сведению, не думаю, что лапать меня – значит защищать. Раз я говорю «стой», это значит остановись. И «просто друзья» – это тоже «просто друзья». Без всяких тайных значений. Если еще раз прикоснешься ко мне вот так...

– Я ведь уже извинился. Я просто выпил, и меня немного накрыло похотью, Фэллон. Я понял, лады? – Он приподнял брови. – Все. Поверь мне, больше такого не повторится.

Последнюю фразу он выплюнул с таким отвращением, словно сама мысль о том, чтобы даже посмотреть на меня, оставляла во рту неприятный привкус.

Между нами повисла тишина. Лямка сумки впивалась в плечо, заземляла меня, заставляла проживать эти секунды молчания. Я поймала его взгляд и задумалась о защите Священного моря.

– С чего Священное море вообще меня защищает? Тут ведь целый город есть. Почему именно я?

Кейн округлил глаза и покачал головой.

– Это все Грешники Лощины, – выдохнул он, и я закатила глаза, переступив с ноги на ногу.

Кейн схватил меня за плечо и потянул назад.

– Послушай, я знаю только то, что твой отец попросил ковен защитить тебя, если ты вернешься. И ты вернулась, Фэллон. И в такой вот оказалась ситуации. Мой совет? Держись подальше от Блэквелла. Не сомневаюсь, что он уже убивал людей. Он и тебя убьет. Никто от такого не защищен. Ты знаешь вообще, кем был его отец? – Я покачала головой, и Кейн с шумом втянул ртом воздух. – Джавино Блэквелл. Убил дюжину человек, а потом его сожгли на скалах. Все дело в крови Блэквеллов. Нельзя исправить то, что течет вместе с ней.

Остаток пути мы молчали. Мне совсем не хотелось оставаться с ними.

Мне хотелось найти Джулиана. Чтобы он снова произнес те самые слова.

«Они врут, но мы – нет». Мне хотелось сказать ему, что я никому не верила. Что они не знают его так, как знаю я.

Но я не дала эмоциям вырваться на свободу. А мы наконец подошли к крошечному магазинчику, зажатому между тату-салоном и рестораном. Сбоку мигал неоново-голубой знак с надписью «МЕДИУМ».

– Я ведь предупреждала тебя о них, так? – прошептала Мандей, имея в виду, конечно, Грешников Лощины.

Она открыла дверь, и мы вошли внутрь.

– Я просто не думаю, что они настолько плохие, какими их все рисуют, – прошептала я в ответ.

Мне хотелось защитить Джулиана хотя бы словесно.

Кейн застонал.

Мандей усмехнулась.

– Сказала девчонка, которая чуть не сбежала из Плачущей Лощины из-за этих Грешников.

Майло отошел в сторонку и держался тихо: он стоял у полок с книжками, которые занимали стену до самого потолка. Корешки износились и потрескались, местами отходили – значит, книжки эти зачитывали до дыр. Названия потускнели, и я провела пальцами по неровным краям, собирая пыль, а потом сдула ее с рук.

Мандей несколько раз ударила по звонку на стойке.

– Эй? Мисс Элеанор!

– Успокойся. Она уже идет, – прошипел Майло.

А потом занавеска из бусин распахнулась посредине, и к нам вышла высокая женщина с выбритой головой и золотыми обручами в ушах. На ней была черная блузка и черные штаны с золотистым декором. Ее черные как ночь глаза впились в мои, и широкие губы растянулись в знакомой всезнающей улыбке.

Я выдохнула. Грудь сдавило.

– Вы так похожи на...

– Мариетту, – договорила она и слегка кивнула. – Она была моей близняшкой.

Кенийский акцент ее был таким же сильным и упрямым, как у Мариетты, Мейн его не тронул. Я будто бы снова увидела свою няню: буря эмоций вихрилась в груди и горле, глаза защипало. Мне хотелось броситься вперед и обхватить ее руками, вдохнуть аромат розмарина и шалфея. – А ты, должно быть, лунный лучик.

– Простите. – Я покачала головой, пытаясь вдохнуть. – Это слишком тяжело. Вы выглядите совсем как она.

– Да, я тоже по ней скучаю, дитя. Заходи, давай поговорим.

Элеанор провела меня за занавеску из бусинок: на стенах тут висели фиолетовые и зеленые бархатные холсты, а в углу узкого, заваленного коробками и инструментами коридора горели благовония. Она открыла дверь в маленькую комнатку, и мы обе вошли.

В центре стоял круглый стол, накрытый куском фиолетового шелка, рядом – два стула. На столе веером были разложены карты Таро. Серванты у стен были усеяны свечами разной высоты, огонь отбрасывал тени на темные обои.

Мне вдруг почему-то захотелось извиниться за то, что произошло с Мариеттой – будто в этом была моя вина. Словно я собственноручно забрала ее у Элеанор и заставила вырастить себя. Мне хотелось извиниться за все украденные годы, за то, что она не могла присмотреть за сестрой, когда та заболела. Но я не смогла и слова вымолвить: горе будто когтями схватило язык.

– Все в порядке, дитя. – Элеанор будто бы прочла мои мысли. – Мы знали, что этот день наступит.

Элеанор пододвинула огромное кресло и предложила мне сесть. И я так и сделала, медленно покачав головой.

– Я не понимаю.

Элеанор заняла место напротив меня.

– Поймешь, – она слегка улыбнулась, и ее золотые браслеты зазвенели.

Элеанор сложила карты в стопку и отодвинула их в сторону, устроив ее между еще двух колод.

– Тебе когда-нибудь делали расклад?

– Нет, – тихо отозвалась я. – Я ничего о таких вещах не знаю. То есть я слышала про магию, ведьм и сверхъестественное во всем этом я не сомневаюсь. Но с тех пор, как я вернулась в Плачущую Лощину... меня будто запульнули в параллельную вселенную, где нет ничего нормального. Большую часть времени я вообще не понимаю, что реально, а что нет.

– Вот оно что, – неодобрительно протянула Элеанор, а потом кивнула, будто бы кое-то поняла. – Значит, Мариетта была правильным выбором.

Она слегка рассмеялась и продолжила:

– Карты Таро – зеркала твоей души. Люди ошибаются, когда говорят, что это ключи к будущему. На самом деле они отпирают лишь скрытую интуицию и дарят мудрость для того, чтобы разобраться в жизни.

Элеанор опустила взгляд на лежавшие между нами колоды.

– Давай. Выбери колоду.

Все карты были помятые и очень старые, даже как следует не прилегали друг к другу. Первая колода была золотой, вторая – черной, а третья – серебряной, но все три повидали немало раскладов. На рубашке серебряной были когти, и это привлекло мое внимание.

– Серебряная.

Лицо Элеанор никак не переменилось. Она попросила меня ее перемешать.

И так я и сделала: карты казались хрупкими, когда я тасовала их. А потом я протянула колоду Элеанор, и та положила ее на стол.

– Хорошо, а теперь раздели на три стопки, милая.

Я разложила карты на три кучки. Элеанор взяла верхнюю карту из одной и положила ее положила ее на стол изображением вверх. Потом взяла нижнюю из той же стопки и тоже выложила на стол. И сделала так еще четыре раза.

– Прошлое, настоящее и будущее, – пояснила она.

На меня смотрели шесть карт. Я подалась вперед, сидела теперь на краешке стула и готова была внимать.

– Тарова? – усмехнулась она. – То есть, готова? Такой вот юмор.

Длинный ноготь Элеанор провел по стопке прошлого.

– Отшельник. В юные годы ты держалась особняком... перевернутый Дьявол... Заточение. От прошлого не сбежать. Тебя держали в заключении... или ты была заложницей ситуации? Может, что-то более буквальное... ловушка.

Она посмотрела на меня, и я отвела взгляд.

– Слушаешь меня, лучик?

В горле застрял комок.

– Я... я не знаю, – соврала я, вспомнив ужасную ночь в колодце – стены нависали надо мной, темнота шептала, холод, горло болит от криков...

Элеанор хотела было взять меня за руку, но замерла на полпути, передумав.

– Настоящее. – Рука ее вернулась к следующей стопке. – Ага! Трикстер!

Элеанор стукнула ногтем по карте с выцветшим изображением то ли мужчины, то ли женщины... сложно сказать... в общем, кто-то нес меч над рекой.

– Перевернутая. А значит, символизирует окружающие тебя иллюзии. Не верь всему, что видишь и слышишь, – посоветовала Элеанор, а потом указала на вторую карту.

Смерть.

Я почувствовала, как распахивается от удивления рот... я тут же подумала о дедушке. Элеанор цокнула языком.

– Грядет разделение. Болезненное. Я знаю, о чем ты думаешь, но это может касаться любого аспекта твоей жизни. Но разделение будет почти наверняка важным. И абсолютным.

Я оторвала взгляд от Смерти и посмотрела в черные глаза Элеанор.

Сердце колотилось.

– Почти? Значит, что-то еще может измениться?

– Сомневаюсь. Смерть – естественная часть жизни. Когда она приходит, то остается лишь встретить ее. Хотя будущее твое куда любопытнее.

От меня не укрылось, что голос ее звенел от разочарования, а на лице промелькнули боль и печаль. Не того она ожидала от моих карт.

– Вот, колесо фортуны. Перевернутое. Ты потеряла контроль над неизбежностью собственной судьбы. Тебя ждет несчастье.

Я перевела взгляд на вторую карту: мужчину и женщину под двумя птицами.

– Хм... Влюбленные. – Голос Элеанор изменился – теперь он звенел от шока и гнева. – Не может быть!

Она посмотрела на меня, не в силах закончить.

– Тебе придется сделать выбор. Принести что-то в жертву. Но не легкомысленно... ибо последствия могут быть катастрофическими!

– Я ничего не поняла. Что это значит? – Вопросы лились из меня.

Карты едва ли сообщили мне что-то полезное. Сердце замерло, в глазах защипало.

Несчастье? Смерть? Потеря контроля?

Элеанор пододвинула к себе стопку будущего и быстро убрала в нее карты.

– Уходи. Ты следуешь по неправильному пути. Я слишком близко и не могу тебе помочь.

Элеанор будто бы стала совсем другим человеком. Она будто бы... если я не ошибаюсь... разозлилась? Вскочила с кресла и подбежала к двери.

– Пора вам уйти.

– Но вы должны мне помочь. Нельзя же вот так просто вывалить на меня все это и выгнать на улицу. Прошу. – Я сунула руку в сумку, нашарив наличные.

Несколько банкнот скользнуло сквозь пальцы и упало на пол. Я была в отчаянии, мне нужно было услышать хоть что-то, внушающее надежду. Я волновалась за дедушку. Мне нужно было понять, не повлияет ли моя неудача на него.

– Ну же, хоть что-нибудь скажите! – взмолилась я.

Элеанор схватила меня за руку и поймала мой взгляд.

– Не поддавайся обману, что царит вокруг. Лишь у тебя есть сила определять свою судьбу, мое лунное дитя, – быстро произнесла она, а потом выгнала меня из комнаты и захлопнула перед носом дверь.

Сильный порыв ветра разметал мои волосы. Холодок пробежался по шее. Я стояла снаружи магазинчика Элеанор, совершенно потерянная и ничего не понимающая. Меня тут же окружили Майло, Мандей и Кейн, но их слов я не слышала. Лишь последняя фраза Элеанор прокручивалась в голове снова и снова, словно мантра.

Лишь у тебя есть сила определять свою судьбу.

Дедушка был тем единственным, что связывало меня с матерью, которую я никогда не знала. Но казалось, что его судьбу перевернули и отпечатали на карте – все наше будущее разложили за пятнадцать минут. Холод пронзил меня до костей, и я задрожала – и так поняла, что все реально.

Дедуля умрет.

– Если это поможет, однажды она мне сообщила, что я сама себе вырою могилу. Так что не всем ее россказням верь, – настаивала Мандей.

– Ага. Мне она сказала, что я потеряюсь во времени, – добавил Майло.

– А у меня так вообще. – Кейн сделал глубокий вдох. – Под полуночным солнцем я потеряю свою силу в падении, чтобы это, черт побери, ни значило.

– Вот видишь, – рассмеялась Мандей. – Это просто веселья ради.

23

Джулиан

Фэллон не заметила меня в «Бине»: мы с Беком сидели в углу с кофе и пытались понять, кто же украл книги. Она меня не видела, но я наблюдал за ней из темного угла, из-под темной маски, которая скрывала мою темную душу.

Она пришла в кафе в черно-белых кожаных ботинках, тех коротких шортах, которые мне так нравились, – о, как они облегали ее ягодицы. У меня кровь бурлила. Белые волосы она распустила: они спускались по ее спине, словно снежная пелена. И я закрыл глаза, вдыхая все темные мысли, которые неслись по моей теневой крови. Я приветствовал их, словно холодную ночь.

Об этом предупреждал меня отец? Как смогла какая-то девчонка, пусть и упрямая, пробудить во мне подобные чувства? Эту... жажду? Почему лишь у нее получается усмирить темноту внутри меня?

Я наблюдал за ней: она сидела напротив того засранца, с которым вчера познакомился мой кулак, и будто бы тонула в своей голове – как и всегда рядом с людьми, с которыми не должна была быть. Прежде я никогда не терял контроля вот так... но терял Фэллон, хотя она даже не успела стать моей. Господи боже, да что же она со мной творила?

Но вот в чем настоящий вопрос: кем была Фэллон Гримальди?

На нее не действовали чары Кейна, хотя в «Вуду» все было иначе. Я видел, как он лапал ее на лужайке, и если бы дьявол существовал, то его палец бы бил по моему раскаленному пульсу, готовясь спустить курок.

Но чары не сработали. И она сказала, что не могла перестать думать обо мне. Может, в этом и дело?

Бек щелкнул пальцами, и я отвел взгляд от пустого дивана, где Фэллон сидела с час назад.

– Ты точно в порядке, чувак? Все окей?

– Ага. А ты как? Как Жозефина? – Я решил сменить тему.

Жозефина была дочерью его Хранителя – и, значит, наследует этот титул после смерти родителей. Ей было всего четырнадцать, и она боролась с гриппом, но становилось только хуже.

Бек посмотрел куда-то позади меня.

– Все плохо. Скоро придется вмешаться.

Я подался вперед и сжал его плечо, поймав взгляд.

– Это совсем как на велике кататься, крошка Бек. Мы ведь уже столько раз это делали! И раз мы ей нужны, то так тому и быть. Мы ничему не позволим ей навредить.

– Ага. – Он кивнул, моргнув, и тревога в его глазах поутихла. – Пойдем-ка в парк.

Парком были старые карнавальные владения, построенные в начале 20-го века соседним городом на самой границе Плачущей Лощины: он занимал половину наших лесов... а другая половина принадлежала миру. Владения эти пустовали с тех пор, как горожане выгнали караван – щит был слишком слаб. Но парк все еще оставался на месте и раз в год карнавал оживал: аттракционы двигались, светили яркие огни, смелись и кричали дети, кто-то пел, играла жуткая карнавальная музыка. Все остальные ночи в году парк оставался темным и страшным, тихим местечком, в котором сосредотачивалось достаточно энергии, чтобы почерпнуть темнейшую из магий.

В моем ковене говорили, что в последний раз темную магию использовали больше века назад. Мы с братьями никогда раньше ее не касались... и сегодня тоже не планировали. Мы, конечно, отчаянно жаждали снять проклятье, но я отказывался прыгать в эту кроличью нору.

Мы уходили в парк лишь тогда, когда нам нужно было побыть в одиночестве, – или использовали владения карнавала для сексуальных ритуалов, потому что последние обладали самой сильной энергией. Секс с девушками из Северного леса, жуткий призрачный карнавал, четыре Грешника... казалось, это место должно было привлекать посетителей, как пчел – мед. Но никто, кроме нашего ковена, о нем не знал. Мы скрывали парк. Ни члены Священного моря, ни плоскоземельщики не могли увидеть их невооруженным взглядом.

Мы с Беком вышли из «Бина» и выбросили бумажные стаканчики – Фэллон в то время переходила городскую площадь в компании репортера, невысокой рыжули и Кейна. От одного только взгляда на них в сердце будто пуля вонзилась – и принялась без сожаления меня убивать.

Все советовали мне держаться подальше, но я не мог этого сделать. Мне хотелось забраться к ней в голову. Хотелось, чтобы она продолжала думать обо мне, раз это может остановить Кейна.

Жизнь до ее приезда в город была проще: холодные ветры просачивались сквозь трещины в моей душе, но мне было все равно. Я привык к холоду, к тени, в которой прятался. Привык оставаться наедине со своими мыслями... но теперь все мои мысли были о ней. И это было пыткой. И я понимал, что она тоже это чувствует. Не могла не чувствовать то, что между нами вспыхнуло. То, чему я не мог найти названия. Оно походило на магию... и на табу.

Смогу ли я убедить ее так и держать все в тайне: прятаться в переулках, целоваться в тенях, заниматься любовью в жутких Северных лесах под покровом ночи? Потому что только эту жизнь я мог ей подарить... пока не сниму проклятье, конечно.

Фэллон не понимала. Я прятался не потому, что стыдился ее.

Я никогда не буду ее стыдиться. Мы с Фэллон... мы – одинаковые.

Но я мог показать себя и другими способами...

– ВНИМАНИЕ, ОБЪЯВЛЕНИЕ! – прокричал я на всю городскую улицу, не успев остановиться.

Бек ткнул меня в бок.

– Ты чего это творишь?

Я понятия не имел. Белые волосы Фэллон взметнулись: она повернула голову. Остальные тоже посмотрели на меня. Я все еще был достаточно далеко. И не говорил с ней напрямую, потому не нарушал приказа. С другой стороны, мне было все равно. Я должен был убедиться, что она понимает, насколько я готов перейти черту.

– ХОЧУ, ЧТОБЫ ВСЕ ЗНАЛИ: Я НЕ МОГУ ПЕРЕСТАТЬ ДУМАТЬ О ФЭЛЛОН! – прокричал я, сложив ладони рупором и повторив то же, что она сказала мне прошлым вечером.

Бек покачал головой. Но я еще не закончил... я сделаю что-то еще. Начало было положено. Потому что я никогда не буду стыдиться тебя, Фэллон.

Она попыталась не показать виду, что улыбается, но не преуспела в том. Нас разделяло метров пятнадцать – больше, чем стоило бы, куда больше, чем мне бы хотелось. Но эта улыбка ударила меня прямо в грудь: я даже сделал шаг назад, словно сила эта была физической. Впрочем, может, для меня она и в самом деле такой была.

– ТЫ ДУРАК! – прокричала Фэллон в ответ, и я склонил голову набок и тоже рассмеялся.

Невысокая рыжуля взяла Фэллон за руку и потянула за собой. Улыбка моя погасла: они скрылись из виду, исчезнув за углом. Бек пробормотал что-то себе под нос. В голубых глазах будто плескался неспокойный океан. Но он ведь знал, что так и будет.

– Все еще шевелится, – прошептал я в ночной воздух.

– Эта женщина тебя меняет, – прошептал Бек. – Я тебя таким не видел с тех пор, как...

Джонни.

– Знаю.

Зефир и Феникс ждали нас у входа в парк. У железных ворот стояли четыре девушки из ковена Северных лесов: глаза их закрывали повязки. Они были необходимы. Девушки понимали условия. Это не первый их перепихон с Грешником. Нам пришлось принять меры, чтобы обезопасить их. Зеф прошел мимо Франчески, девушки, с которой обычно спал, и скользнул меж прутьев.

Для нас секс был не игрой и не весельем. Нам нужна была лишь энергия оргазма. Вот и все – это просто способ получить силу, и ничего больше. Бизнес-перевод. Четыре Грешника Лощины пытались снять проклятье... и это был только секс. Фэллон была первой девушкой, которую я поцеловал, потому что не думал, что такое вообще возможно. А теперь я только о ней и думал. Думал о том, чтобы отдаться ей не только телом – и так, как того не требовал никакой ритуал.

Черные волосы Табиты походили на клоунский парик: они странно блестели, будто бы пластиковые. Девушка повернула голову – может, прислушивалась ко мне, – и прядь волос провела по плечу. Она и оделась по случаю: топ поверх черного кружевного бюстгальтера и джинсовая мини-юбка, чтобы мне легче было добраться... добраться.

На что я был готов, чтобы снять проклятье? Очевидно, отчаяние накрыло меня настолько, что я готов был поучаствовать в магическом сексуальном ритуале, хотя член мой жаждал побывать только в одной конкретной беловолосой чудачке. Я осмотрел Табиту: это ничего не значило, но все же... казалось неправильным.

До Фэллон я никогда не сомневался в своих обязанностях.

Но она поселилась в моей голове.

Книги лежали в рюкзаке у Феникса. Мы проскользнули сквозь решетку и направились к старому домику у колеса обозрения. Я держался позади, словно злобный дух, и сердце мое сжимали отчаяние и сожаление. Мне все это не нравилось, но я готов был продолжать.

Девушки собрались в хижине и начали болтать, ожидая, когда мы выстроимся у колеса. Феникс занял место в ржавой, выцветшей кабинке и листал одну из книг. Остальные передавали друг другу бутылку. Ночь тянулась. Девушки стояли в стороне и смеялись. Мы пытались отдалиться от них как можно дальше. Причин для прелюдий нет.

– Джулиан, давай наперегонки до верха? – Зеф поднял взгляд на огромное колесо, под которым мы остановились.

Я не мог посмотреть вверх – иначе меня вырвет. Одна только мысль о том, чтобы оказаться так высоко, буквально выключала мне мозг и заставляла тело трястись, а зрение исчезать.

– О, тебе бы такое понравилось, а, сучонок?

Зеф улыбнулся одними глазами.

– Вчера я видел кое-что, – пробормотал Феникс, пробегая глазами по страницам книги Уайльдсов. – Строки, написанные Кайденом Уайльдсом более сотни лет назад. Да, вот оно.

Он прокашлялся и начал читать:

– «Было за полночь, и Совет уже разошелся... тогда услышал я Запретную Деву пещер. Она пела, голос ее расцветал густой мелодией, касался и затихал вдали, звал меня, направлял меня... не знаю наверняка. Но песнь ее забрала меня в священные воды, где увидел я то, что никогда бы не смог вообразить. Жену Фостера Дэнверса, Кларис, что сотрясалась под Маттео Кантини и шептала о Северных лесах прямо ему на ухо. Она обещала ему удовольствие в обмен на снятие проклятья Грешников Лощины. Но с чего бы жене Дэнверса думать, что у Кантини есть все ответы? Нам сказали, что проклятье снять невозможно! И я скрыл это от братьев своих, от своего дорогого друга Фостера, ибо новости о его возлюбленной, что совокуплялась с врагом, могли бы его уничтожить. А так рисковать я не мог».

Между нами повисла тишина. Мы переглянулись.

Феникс подал голос первым.

– Ну и что это, черт побери, значит?

– Это значит, что твой предок застал жену Дэнверса с Кантини в тоннелях, – заключил Бек, а потом сделал глоток из бутылки.

Зеф оттолкнулся от кабинки колеса и приложил ладони к голове – может, чтобы подумать. Феникс качался в выцветшей кабинке и смотрел на него.

– То есть ответы на наши вопросы есть у жены Дэнверса, которой с нами нет уже... о, ну знаю, лет сто? О, и давайте не будем забывать о Кантини.

– Я так и думал, что за всем стоит Священное море, – прорычал Зеф.

В этом не было никакого смысла. Кантини были хорошими людьми, Хранителями тайн. Они всегда были одной из тех семей с восточной стороны, которые подчинялись законам равновесия и уважали наш ковен. Я ожидал такого от Прюэттов, но от не от семьи Сайруса.

– В этом нет никакого смысла, Феникс. Может, прочтешь еще разок?

Это ведь не вся история, так?

И Феникс прочел все еще раз, а после замолчал и поднял на меня сверкающий золотом взгляд.

– Вот и все. Это конец. Думаешь, поэтому род Дэнверсов прервался? Кто-то узнал о неверности между ковенами, о том, что она попыталась снять проклятье?

Дэнверсы... Пятая семья основателей из ковена Северных лесов. Стихия земли. Прав ли Феникс? В самом ли деле Священное море убило их, и потому род их прервался?

– Кантини бы ни за что в такое не вляпались. – Голова начала гудеть.

Феникс протянул руку и забрал у Бека бутылку.

– Что ж, сегодня мы либо взываем к неверной жене, Кларис Дэнверс, либо к Маттео Кантини.

Он закрыл книжку и выпрямился.

Зеф бросил на него взгляд.

– Если эта женщина предала своего мужа... то с чего вы решили, что она будет честна с нами?

– Ну, Кантини мы точно не может призвать... черт. – Бек покачал головой. – Что, если он вернется в Священное море? Скоро Самайн. Он может намекнуть им на то, что мы тут копаемся.

– Ты прав. – Я прижал ладонь ко лбу, провел по волосам, остановился на затылке. – Позовем девчонку Дэнверсов, посмотрим, что ей известно. Нужно узнать, поняла ли она, как снять проклятье. Маттео Кантини нам не поможет.

Не после того, как услышит, что путался с одной из наших. Я начал подозревать, что Совет прогнил так же, как моя душа.

Зеф потер ладони и уставился на девушек, словно хищная птица.

– Ну, выбирайте тело.

– Табита, – быстро назвал я.

– Один на один? – Феникс схватил меня за плечо.

Я почувствовал знающий взгляд Бека.

– Что-то вроде того.

– Но нам всем придется это сделать, – напомнил он, как будто я об этом не знал.

Обнаженная Табита стояла посреди круга, который Бек закончил рисовать в грязи палкой. На ней все еще была повязка, и она тряслась от холода... и от предвкушения.

Но я не собирался с ней трахаться. Не сегодня.

Остальные отошли, а я зашел в пустую хижину у колеса обозрения – и представил, как моего члена касается Фэллон. Я откинул назад голову и утонул в хоре стонов и хлюпанья. Зажатый в кулаке член быстро затвердел и поднялся: достаточно было только вспомнить о ее улыбке – той самой, что преследовала меня. Фэллон и понятия не имела, что со мной творит. Она просто улыбалась, погруженная в свои мысли. Глядела куда-то вдаль, чуть приподняв уголки рта: верхняя была чуть более пухлой, чем нижняя. Глаза ее походили на луны.

Я подумал о том, каково было щупать ее меж бедер. О ее вкусе, о том, как тело ее сотрясалось в темноте после того, как я довел ее до оргазма. С какой легкостью она расплылась в моих руках, как тихо это сделала... Фэллон не устраивала для меня шоу. Она была тихой, но такой честной.

А как она целовала меня...

Воспоминания о той ночи заставили ветер подняться: яростные порывы били по разгоряченной коже. Я продолжал себя ублажать. Бока напряглись, мышцы дернулись... я вспомнил, какой нежной была ее кожа под моими пальцами... я резко распахнул глаза и увидел, что луна добралась до наивысшей своей точки на небе: она висела меж серых облаков. И тут небо разорвал гром.

– Черт, – прорычал я, зажмурившись.

Член дернулся в руке.

Я тонул в ее цветах.

Белые волосы. Молочная кожа. Пыльно-розовые губы. Зима в ее глазах.

Почти закончив, я забыл, почему вообще был здесь... почему вообще это делал.

Я надел штаны и вскочил на ноги.

Напевы звучали громче. Я подошел к Табите – ошеломленный, с кружащейся от одной лунной девчонки головой. Другие присоединились, закончив.

Три раза мы повторяли одну и ту же строфу по кругу, призывая Кларис Дэнверс. Над нами полыхнула молния – голубой неон по черному небу. Над нашими голосами клубился шторм, под нами – ленивый циклон в грязи.

Когда небеса успокоились, а облака разошлись, я опустил взгляд на Табиту.

– Как тебя зовут? – спросил я.

Табита улыбнулась.

– Кайден Уайльдс. – Она повернулась к Фениксу, и тот скрестил руки на груди. – Ты ведь сын огня, разве нет? На этот раз иди сквозь воду. Твое сердце на опасной территории.

Феникс прищурился.

– Мы призывали Кларис Дэнверс, почему здесь ты? Где она?

– Я знаю лишь то, что я здесь, – произнес Кайден голосом Табиты.

Зефир сделал шаг вперед.

– Мы прочли твой дневник. О том, что произошло между Кларис Дэнверс и Маттео Кантини. Это правда? Священное море виновно в проклятии Грешников?..

– Ты знаешь, как снять проклятье? – прервал его я, потому что это было куда более важным вопросом, а мы не знали, сколько времени у нас осталось.

– Нет, – прогрохотал Кайден. – Я знаю лишь одно: Кларис была достаточно отчаянной и глупой и готова была на все, даже соблазнить члена ковена Священного моря. В другой раз они с Маттео поспорили в пещерах о дневниках наших предков. Один из них пропал. На следующий день Кларис исчезла, и с тех пор ее больше никто не видел. Фостер Дэнверс обезумел и покончил с собой, решив, что жена оставила его. Я так и не признался в том, что видел, и потому меня гложет вина. Но я сделал то, что посчитал лучшим для ковена. И пусть стихии Дэнверса нет среди Грешников Лощины, но ты, Блэквелл, ты – все четыре стихии. Ты – дух, ты – темная бездна. Все зависит от твоей тенекрови. Ты – ключ к тому, чтобы ковен не распался... если, конечно, не поддашься тьме. Так что пробудись, Блэквелл!

Из горла девушки взревел низкий голос, и мы обомлели.

– Хотите сказать, Маттео от нее избавился? – Бек поднял руки в воздух, возвращая разговор к самому важному. – Потому что она попросила их о помощи? Потому что украла у них книгу?

Украла книгу.

– А чей то был дневник? – быстро спросил я.

Из Залов пропали три книги. И в одной из них были все ответы.

Табита повернулась ко мне.

– Об этом мне неизвестно. Кантини – Хранители тайн Плачущей Лощины. Возможно, они знают, как появилось это проклятье... что же до снятия его? Тут я не уверен.

– Поздравляю, Никс. Ты – потомок идиотов, от которых никакого толку нет, – сухо произнес Зеф, скосив на Феникса взгляд ядовито-зеленых глаз.

– Я не понимаю. – Пальцы забили по бедру, и я сделал шаг вперед – мне нужно было узнать больше. – Почему она все это сделала? Она ведь уже была связана с Фостером, приняла его таким, каким он был. Приняла проклятье, как моя мать и как каждая женщина до нее. С чего бы ей предавать мужа и красть книги у Совета? Зачем рисковать всем?

Табита выпрямилась.

– Почему люди вообще идут на такие риски, превращаясь в то, чем не являются?

И тут я понял. Вспомнил о прошлом, о котором так хотел позабыть.

– Ради любви к ребенку, – прошептал я.

И Табита без предупреждения осела на землю.

Связь с Кайденом Уайльдсом прервалась.

24

Фэллон

Я пропустила мабоновский парад и в последнее время не ходила в кафешки, хоть меня и приглашали, – проводила вечера с дедулей.

Он больше не мог подняться с постели. С каждым днем тело его становилось все менее подвижным. Оно подводило его. Он так быстро терял вес, что кожа теперь буквально свисала с его костей, а щеки сделались впалыми.

Он все еще мог держать карандаш над кроссвордом лишь благодаря своему упрямству: будто бы весь день собирал энергию только для одного занятия.

Дедушка больше не мог сам ходить в туалет, и каждые утро и вечер к нам заходила Мина Мэй, чтобы помочь. Дедуля спорил, конечно, но Мина тоже была настойчивой. Поначалу я не понимала, что она здесь забыла – в доме с дедушкой и мной. А потом заметила, как она на него смотрит... так же Джулиан смотрит на меня. Мина Мэй дорожила дедушкой.

Я помыла посуду, и из зала вышла Мина, поставив на пол корзину с грязным бельем.

– Ему с тобой повезло! – заметила она, положив руку на кучку белья.

В суматохе у нас почти не осталось времени для серьезных разговоров.

И вот что ей ответить?

– Нам обоим повезло. – Я вытерла последнюю тарелку и положила ее на желтое полотенце, а потом повернулась к Мине. – И с тобой тоже! Серьезно.

Я вздохнула и продолжила:

– Не знаю, как мне тебе за все отплатить.

Она кивнула, округлив глаза.

– Но тут ведь так много дел, не могла же я тебя бросить!

– Ага. – Я оперлась о стойку. – Но я рада, что приехала сюда.

– И я рада, что ты здесь, милая. – Мина снова подняла корзинку и уперла ее край в бок. – Эт я помою, и не нужно меня переубеждать!

Я рассмеялась.

– Даже и не думала!

– Ты сегодня куда-нибудь пойдешь?

– Подумывала посидеть дома. Вдруг дедушке помощь понадобится?

– О, да он в отрубе. Бенни еще долго не проснется. – Мина похлопала по стойке и подалась вперед. – Сделай одолжение, сходи повеселись! Сегодня же Мабон... и как знать, када удача повернется к те лицом!

И Мина ушла в гостиную, подмигнув мне.

Несколько часов спустя Фэйбл усадила меня на бревно рядом с костром: мы передавали друг другу кружку яблочного самогона из подвалов семьи Сайруса. Мандей, Иви и Адора танцевали и кружились у воды: края их длинных платьев совсем намокли. Девушки мутили воду: она сияла под луной, словно зеркало. Мы с Фэйбл сидели и смотрели на эти танцы и слушали пение – словно где-то пробудились сирены.

Из старых колонок раздалась Hippie Sabotage. Маверик подкинул полено в костер, и в черное небо ринулись снопы искр. Он сидел рядом с Сайрусом: повернулся и кивком смахнул с лица прядку русых волос.

– А где Кейн? – спросил Маверик, переведя взгляд с Сайруса на меня. – Он ведь уже давно должен был быть здесь.

Сайрус, опершись локтями о колени, подтолкнул полено зажатой между ног палкой.

– Его батя хотел с ним поговорить, – объяснил он, а потом поднял взгляд и заодно брови. – Помяни дьявола...

Кейн шел по пляжу в хлопковых штанах и лишь отчасти застегнутой белой рубашке, его бронзовая кожа сияла словно звезды на поверхности океана. Мягкие каштановые волосы сегодня были жутко взъерошены: ночной ветер путался в густых прядях. В одной руке он нес бутылку... он посмотрел на меня, и я заметила еще один синяк.

– Ты пришла! – прошептал он, и я затеребила кольцо на пальце.

Интересное, в каком настроении сегодня Кейн? Он застыл позади меня и уткнулся головой мне в шею.

– Спасибо.

Я кивнула. Кейн выпрямился и обошел костер кругом, а потом устроился между Мавериком и Сайрусом. Взгляд его уставших взгляд впивался в меня сквозь языки пламени. Он пил прямо из горла.

– Сегодня – та самая ночь, Фэллон! – возвестил он.

Я глянула на Фэйбл: та рисовала палкой круги на песке и головы не подняла.

– Какая такая та самая?

– Начало твоей инициации! В Священном море это три ступени. Я сам через это прошел. И Сайрус, и Мав, и Иви. – Он замолчал и прищурился. – И твой отец... так что важно, чтобы и ты их прошла. Девчонки очень этого ждали. Особенно твоя подружка Мандей.

Он посмотрел на танцующих у кромки воды девушек.

– Но сегодня в центре внимания ты, дочь Тобиаса Моргана.

– Я – не ведьма.

Это даже звучало смешно.

– Еще какая ведьма. Оно уже живет внутри тебя, и мы поможем тебе вытащить все наружу во время инициации. Сама все увидишь. – Все три парня бросили на меня взгляды. – Мы защитим тебя, Фэллон, но ты должна доверять нам. Опусти свои защитные стены. Поддайся. Или ничего не сработает.

Я приподняла бровь.

– А вы сможете помочь Бенни?

Кейн покачал головой.

– Бенни – изгой. Виккан из Северных лесов, который, так уж случилось, просто живет на нашей земле. Мы не можем ему помочь.

– Но он – мой дед. Моя семья, – настояла я.

– Нет, Фэллон. Мы станем твоей семьей.

Я тряхнула головой, вытащила из песка бутылку и поднялась.

– Тогда мне все это не интересно. – И я отошла подальше, разбрасывая повсюду песок.

Сделав несколько глотков пряного ликера, я вдруг обнаружила, что опираюсь на холодную скалу и гляжу на девушек. Как прекрасны они в своих движениях, как поднимаются их руки – словно в балете – под ремикс Tainted Love. Я закрыла глаза. Во что превратилась моя жизнь? Мужчине, которого я хочу, не позволено ко мне приближаться. Ведьмы не только реальны, но и живут прямо рядом с тобой. Где-то бегает убийца. Может, он даже охотится на меня. Дедушка умирает.

Ко мне подошел Кейн – я тут же скрестила на груди руки.

– Я могу попытаться. – Он приложил ладонь к камню и навис надо мной.

Я сжала банку и опустила взгляд на свои босые ноги, утопавшие в песке.

«Попытки» недостаточно.

– Эй, – резко произнес Кейн. – Я сделаю для Бенни все, что смогу, идет? Поговорю с отцом. Мы что-нибудь придумаем.

Где-то вдалеке Адора почти пропела:

– Уже почти полночь. Ну что, кто хочет поплавать?

Я заглянула в глаза Кейна, и в голову пришла идея.

– Нет, Кейн. Я и без твоего ковена справлюсь. – Проскользнув под его рукой, я вернулась к людям. – Я!

Я бежала по песку и кричала.

– Я готова прыгнуть в воду!

Все говорили, что прыжки в океан – это к удаче. И после расклада Таро я была в отчаянии. У дедули времени почти не осталось, и я готова на все. Даже прыгнуть в ледяные воды океана.

– Ну уж нет. – Фэйбл вскочила на ноги. – Кроме Маверика никто не прыгает... но он идиот, это не считается.

– Благодарю, – пробормотал Маверик.

Фэйбл закатила глаза.

– Чувак, как будто это такой великий секрет. Ты в самом деле идиот.

– Но очень везучий сукин сын!

Я убрала волосы с лица и обвила себя руками.

– Так что, это правда? Если я прыгну, то случится что-то хорошее?

В груди пробудилась надежда. Я могу изменить судьбу дедули.

Фэйбл пожала плечами. Адора подбежала ко мне.

– О, я должна это увидеть! – пропела она, а потом схватила за руку Иви и потащила ее к камням.

Остальные последовали за ними, улюлюкая в ночи, оставив пылающий костер и алкоголь позади.

Мы забрались на скалу на северном окончании пляжа: внизу камней не было. Остановившись наверху, мы заглянули за край. Позади нас темнел заброшенный особняк. Отсюда костер казался свечой. По коже, словно пауки, бегали мурашки. Я повернулась налево, чтобы посмотреть на Маверика, но увидела в самой высокой точке скал огромное пугало.

– А это что?

Маверик повернулся и указал на него большим пальцем.

– А, это? Плетеный человек.

Раньше я его не замечала... но я ведь так далеко сюда и не заходила.

– И зачем оно тут?

– Он – наш палач. – Маверик повернулся и встал рядом – кончики наших пальцев оказались у края. – Камней внизу нет, вода глубокая. Холодная. Ты уверена, что хочешь это сделать?

Я вдохнула сквозь сжатые зубы: ледяной воздух колол легкие, словно разбитое стекло.

– Ага, – кивнула я. – Уверена.

Я должна была хотя бы попытаться.

– Как скажешь. – Маверик сделал шаг назад – как и все остальные. – Дамы вперед.

– Да не станет она этого делать, – прошептала Иви.

– Сотня баксов на то, что станет! – вклинилась Адора.

Я встряхнула руками, надеясь так избавиться от волнения.

Вот и все.

Я посмотрела на усеянную созвездиями тьму в последний раз, разбежалась, и...

И прыгнула.

Никто не говорил мне, что, когда ты летишь, время замирает. Воздух в легких застыл. Я не могла вздохнуть и думать тоже не могла. Страх сдавил душу, но в то же время освободил меня. На дне меня ждала неизвестность. Я оказалась где-то вне жизни и смерти.

Может, потому отец и отдался работе и хобби. Может, здесь, посреди ничего, он чувствовал себя ближе к матери. Может, потому модели аэропланов и звали его. Может, потому он так ждал телефонного звонка, который отберет его у меня и запулит прямо в небо.

Вот бы океан исчез. Вместе с гравитацией. Чтобы хотя бы на мгновение ничто не имело значения. Все между скалами и морем казалось зачарованным, словно мирный сон. Мне хотелось остаться здесь навсегда, приколоть себя к небу, стать единым целым с галактикой.

А потом мне стало дико больно.

Тело ударилось о ледяную воду, и та показалась мне асфальтом. Она впилась в мою плоть. Меня накрыло волной. Руки и ноги двигались, я пыталась справиться с течением, но волны потащили меня к скале, и я ударилась головой о камни.

И стала опускаться вниз, уставившись в ночное небо, – все глубже и глубже. Я сосредоточилась на паникующей группке людей, которых оставила позади: они показывали вниз, толкались. Я ничего не слышала. Моргнула, пытаясь скомандовать конечностям – давайте, вытаскивайте меня на поверхность! Где же этот хваленый инстинкт самосохранения? Но этого не случилось. Мышцы будто застыли. Я опускалась все ниже, и тело мое качалось в воде вместе с волнами.

Атлантика заключила меня в свои ледяные объятья, затыкала мне рот и нос. Она выпивала меня и заполняла своим смертельным холодом. Море овладело мной. Мозг будто бы подожгли, но по венам тек лишь мороз.

Мне не хватало кислорода. Позвоночник пронзило страхом.

Я должна была вдохнуть.

Изо рта посыпали пузырьки. Тело дернулось. Я беззвучно закричала – море сделало меня немой. Мне оставалось лишь смотреть вверх. Я моргнула, когда на скалах появилась фигура, тут же нырнувшая за мной – с такой точностью. Мой ангел. Разум явно играл со мной. Я опускалась все ниже и ниже, белые волосы вились вокруг, словно облака.

На какое-то мгновение меня накрыло спокойствием, и все на земле замерло. Вода заполнила все. Она поглотила меня. Давила на тело, на грудь. Я в последний раз дернулась в темноте.

К поверхности устремились пузырики.

Я закрыла глаза и тонула, тонула, тонула.

А потом меня схватили за талию и потащили наверх, чужой рот прижался к моему, яростно и отчаянно, и вдохнул в меня теплую жизнь, раскрыл мои легкие. На мгновение я почувствовала себя пушинкой в его руках – как снег летом. Все мое существом пробудилось, когда я поняла, кто обнимает меня. Джулиан.

В мрачных черных водах я не видела ничего, но на груди моей лежали его ладони, его губы прижимались к моим, его длинные ноги несли нас к поверхности. И я могла больше не бояться.

Мы наконец оказались наверху: Джулиан осторожно взял меня за затылок и подтащил к себе. И поплыл к берегу, загребая воду одной рукой – второй придерживая мою спину. Я слышала его тихий, низкий голос, доносящийся как будто из другого мира, из забытого времени. Я смотрела на созвездия, и в уголках моих глаз стыли слезы, а плоть пронзал мороз. Я не дышала. Я не могла дышать. И я ускользала... но все еще видела звезды. И держалась за них изо всех сил.

Я сосредоточила все свое внимание на Сириусе, самой яркой звезде на небосклоне.

25

Джулиан

– Ф-ф-фэллон!

Слова рассыпались на части. Я боролся с течением, чтобы дотащить ее до берега.

Ее мокрые ноги лежали на моих руках без движения. Из стороны в сторону я раскачивал ее в своих объятьях на песке. Мышцы сводило судорогой, тело в отчаянии мечтало согреться: Фэллон лежала на мне. Я не знал, это все волны или... или она увидела мое лицо. Я не знал, и мысли мои путались. Я прижал палец к ее горлу, и сердце пропустило удар... дожидаясь другого удара. Чтобы я снова мог задышать.

– П-п-п-рошу, – повторял я, другой рукой растирая ей спину, будто пытался согреть ее, вернуть вернуть ее к жизни. – Дыши.

А потом – удар. Я почувствовал его. Доказательство. Фэллон в порядке.

Она дернулась вперед, изо рта ее полилось море.

Я упал на спину и потащил ее за собой, тяжело дыша. Я уткнулся лицом ей в шею, держал ее за затылок – лишь бы она не увидела меня без маски.

Нас трясло под светом полумесяца. А потом я услышал голос.

– Вон она! – крикнул кто-то.

Я повернул голову и увидел вдали группу людей, и сердце бешено заколотилось.

– П-п-п-рости, Фэллон. – Я прижался губами к ее ледяной щеке, а потом высвободился.

И побежал туда, где начинался спрятанный под домом Бенни тоннель.

Я наблюдал из теней, и ветер пробирал меня до костей, оставляя внутри лед. Девушки кричали. Кейн поднял Фэллон на руки и понес ее на пляж, а я остался там, на камнях. И еще долго сидел там, пока тени не исчезли, – дрожащий, мокрый и таящийся во тьме.

Лунатикус

Никто не поверил Беллами, когда он сообщил, что лес с ним говорит. Легкие полуночные ветры стихали в его ушах, словно сказочный шепот. Ветви изгибались и поднимались на безопасную высоту. Черные лесные птицы неустанно били крыльями, предупреждая об опасности.

Но в ту ночь под небом, будто бы освещенным бумажным фонариком, на черном холсте его сияли звезды. А в лесу слышали лишь дыхание Беллами и Сири. Он уложил ее на мох и любил ее так, как ночь любит луну, – вечно и во всех ее фазах. И после он долго лежал рядом с ней.

Сири рисовала на его коже созвездия, соединяла веснушки кончиками пальцев, а Беллами лежал удовлетворенный. В сердце Северных лесов он парил и таял в лихорадке, ибо только ее он чуял и ею дышал.

– Я так больше не могу, – выпалил Беллами, повернувшись к Сири.

– С тем же успехом я мог бы быть чудовищем днем – жутко страдающим существом – и вечно скорбел бы, жаждал коротких моментов покоя. Дни я провожу безо всякой цели, когда я не рядом с тобой, у меня нет сердца, я не знаю, куда я иду, потерянный и ничего не понимающий, до самого вечера. А ты – я принадлежу тебе полностью. Ты возвращаешь меня к жизни лишь для того, чтобы я повторял эти страдания снова и снова. Почему мои дни так холодны, а ночи так теплы? Скажи мне, Сири, чувствуешь ли ты то же, что и я? И ежели так, то давай бродить под солнцем вместе. Давай встретимся с нашими семьями. С моим ковеном. Стань моей, Сири. Навсегда.

Сердце ее радо было это слышать, но Сири нахмурилась и провела костяшками по его щеке. Она видела, как выглядели другие женщины – совсем не так, как она. И пусть Аннита, ее дорогая подруга, тоже отличалась от нее, Сири еще ни разу не встречала никого – кроме матери – с такой же бледной кожей, с таким же ясным взглядом.

– Они меня не поймут.

– А, лунная девушка, – произнес Беллами, и его полное боли лицо осветила улыбка. – Тебя не понимают и потому, что ты так проницательна.

Он перекатился на нее – так, чтобы Сири видела только его, – и жадно поцеловал.

– Раз никто этого не видит, нам стоит оставить их всех позади. Раз они отвергли нас, то мы сами направим наши руки. Я заберу тебя далеко отсюда, солнце и луна моя, и пусть их ночи станут такими же пустыми, а дни такими же холодными, как у нас. Если за что-то и стоит бороться, так это за любовь!

– Какой же ты бесстыдный Грешник! Я никогда не попрошу тебя бросить свой ковен. – Сири улыбалась.

– Ты этого и не делала. Тебе и не придется! Моя проклятая душа выберет твою в этой жизни и в каждой последующей – потому что без тебя, я уверен, превращусь в чудовище.

Сириус подалась вперед и сунула руку в карман платья. Она достала оттуда серебряную цепочку и медальон.

– Навсегда, – прошептала она, накинув ее на шею Беллами.

И он не смог отыскать слов – лишь сжал медальон в кулаке, пообещав дорожить им. А потом поцеловал улыбку Сири.

– Навсегда, – повторил он.

На ветку над ними опустился ворон – предупреждение в дремучих лесах. Беллами повернулся на звуки, прислушиваясь: о чем предупреждали его деревья?

– Они идут. – Он подскочил на ноги. – Все они!

Вдалеке светились факелы приближающейся толпы.

– Что-то случилось. Поторопись!

– Кто идет? – спросила Сири, надевая платье.

– Грешники Северных лесов. Мой отец!

25

Джулиан

Прошло два дня. Утренний туман сгустился: я стоял на заднем крыльце и вглядывался посреди ночи в лес. Туман поднялся до самых веток и распался на части, превратившись в тонкие серые когти, которые подзывали меня в чащу.

Северные леса были словно бьющееся сердце. Живой орган, который нуждался во мне... и имени для меня не существовало. Грешник Лощины? Ведьмак? Сын лесов? Убийца? Все это, да. И никогда – герой.

И все же я нырнул в море цвета полуночи и отнял Фэллон у волн. Притащил ее на берег, баюкал на руках... я сделал все это, ни секунды не сомневаясь. Грудь сдавило от одного только воспоминания о том, как тело ее качалось в волнах, как развевались вокруг белые волосы, когда она шла ко дну. Воспоминания о ней. Воспоминания о Джонни. Я зажмурился.

– Поверить не могу, что ты это сделал, – заявил Бек.

Он вышел из задней двери хижины с двумя бутылками пива и одну отдал мне.

– После того, что было с Джонни... это наверняка далось тебе нелегко. Ты как?

Джонни. От звука его имени сдавило легкие.

– Я не хочу...

Не хочу об этом думать, и говорить, и слышать тоже.

Я принялся жадно пить, сосредоточившись на ощущении жидкости на языке. Проглотил ее. Зашуршали на ветру листья.

– Джона говорит, через несколько дней уже на работу пойдет. – Бек сменил тему. На Фэллон. – Кейн Прюэтт – герой.

От слов его внутри поднялась ярость, но Бек затих. Остались лишь звуки ночи.

– Главное, что с ней все в порядке.

Он скосил на меня взгляд.

– Пойдешь ее навестить?

Ветер тоже стих – как будто ждал моего ответа.

– Пока нет. – Я переступил с ноги на ногу.

О, как я завидовал земле. Такой устойчивой.

– Не знаю. Мне не стоит. Я не могу, – сделал вывод я. – Сделаю только хуже. Для нас обоих.

Бек кивнул. Мы стояли и смотрели в лес.

– Может, тебе стоит признаться. Рассказать о том, почему вы не можете...

– И каковы же причины, Бек? Кровавый обет со всеми вами? Совет? Или, может, проклятье? То, что я должен хранить верность всем в этом чертовом городе – кроме нее? Как мне быть с ней, если мне не позволено? Чем дальше мы зайдем, тем сложнее станет. И куда это нас приведет? И так уже нелегко. Хуже того, что, если я ее убью? Я едва оправился после смерти Джонни, но с ней... нет, я это не смогу пережить.

Меня трясло, и я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться.

– Все однажды...

– Если есть у тебя кровь, ты страдаешь, – отрезал Бек, напоминая о том, что в нас еще осталось что-то человеческое.

– Знаешь, – продолжил я, покачав головой. – Однажды она спросила, в чем смысл. А дело в том, что нет его. Вот и все, Бек. Она уже стала частью меня, двигается там вместе с моей теневой кровью, и я ничего не могу с этим поделать.

Но что, если я не убью ее? Что, если смогу снять проклятье и почитать ее прежде всех остальных? Что, если буду стремиться к единственному свету в моей темной, невыносимой жизни? К тому самому настоящему, что со мной произошло?

Я сжал бутылку покрепче, закрыл глаза и приподнял подбородок, прислушиваясь к перешептываниям деревьев.

– Я так не могу. Кажется, мне нужно ее увидеть.

Бек усмехнулся.

– Эк тебя шатает.

– Да, я к ней схожу, – повторил я более уверенно.

– Лады, чувак.

– Я ее увижу.

– Так и сделай. А я тут останусь. Буду пить. Как и всегда.

Я стоял у балкона Фэллон. Морской ветер бил по коже и путался в волосах. Ночь была темной, и теперь я стоял под светом звезд, а она спокойно спала в тенях. Порывы ветра развевали занавески: те подпрыгивали и перекручивались, словно пришли сюда прямиком с базара кошмаров. В камине горел огонь, но двери балкона была распахнуты настежь. Так, словно она меня ждала.

Я долго стоял там и наблюдал за девушкой, которая выглядела так, будто в сердце ее сияла луна, в душу вплетена была галактика. Ее белые волосы рассыпались по подушке. В нас не было никакого смысла. Мы были слишком разными... и все же похожими. Кошмары и сновидения... вот наши олицетворения.

Ее сердце билось в моей груди. Я подошел поближе: Фэллон лежала на животе, совсем запутавшись в тонкой простыне. Жар от камина будто бы разморозил ее ледяную плоть: по коже бежал пот. Топик задрался, открыв две ямочки в основании позвоночника. Как много еще в ее теле я не изведал... нам не хватит всех ночей на свете.

Кровать заскрипела, когда я присел на край матраса. Белый кот Фэллон уставился на меня из темного угла комнаты: глаза у него были разного цвета, но одинаково угрожающие. Я прищурился. Кот сбежал на балкон.

Я сжал кулак и коснулся костяшками ее подбородка. С губ ее срывалось едва заметное дыхание. Она моргнула своими бледными глазами – на ее удивленном лице танцевали тени от огня.

– Джулиан, – прошептала она и потянулась ко мне.

От проявления доверия грудную клетку будто взломали – и сердце оказалось на виду.

– Это был ты. – Она прикрыла глаза. – Я знаю, что это был ты. Ты спрыгнул со скалы и спас меня. Ты разве не боишься высоты?

– Полагаю, я нашел ту, за которую я боялся еще сильнее, – признался я, вдруг занервничав. – Фэллон, я должен тебе кое-что сообщить.

Я больше не хочу держаться от тебя подальше, но я должен это сделать, потому что мое проклятье может тебя убить. И я пытаюсь снять его, потому что хочу этого больше всего на свете.

Но слова застряли в горле, когда Фэллон села и заключила меня в объятья.

– Ты мог бы просто сказать, что тебе запретили ко мне подходить, – прошептала она мне на ухо.

Я удивленно округлил глаза... а потом закрыл их и с облегчением выдохнул. Фэллон знала. И она уткнулась лицом мне в шею. Я приложил ладонь к ее затылку, удерживая ее рядом. И она тоже держалась за меня. А я – за нее.

Секунды превращались в минуты, и я понятия не имел, сколько мы уже сидели так, обнявшись. Да и какая разница? Я держал в своих руках Фэллон Гримальди. Она превратила меня в человека, не проклятого и не оставленного всеми. Рядом с ней я становился просто человеком – кем и хотел быть. Мысль эта заставила меня вцепиться в нее сильнее, прижать ее поближе. Я вдохнул ее сказочный запах.

Что, если бы она умерла? Что, если бы меня там не оказалось?

Что, если бы мне пришлось жить в Плачущей Лощине без единственной чудачки, которая заставляла мою темную душу петь?

Я зажмурился.

Однажды Фэллон предположила, что я боюсь падения. Но я-то знал, что она ошибалась. Во мне кипела любовь – это правда. Это чувство к ней – возможно, оно было достаточно сильным для того, чтобы уничтожить ковен и весь город. Может, даже поставить всех Грешников на колени. Но внутри меня жила и тьма. Она сделалась постоянным спутником, залезшим под кожу: она жила внутри меня, словно злой дух. И если я не поддамся чему-то одному – второе поглотит меня.

Я снял плащ и повесил его на стул в углу, а затем присел на край кровати.

– Ну какая наглость вообще, прыгать со скалы. Ты ведь знаешь, что я боюсь высоты.

Бледные щеки ее порозовели, и она опустила глаза.

– Я должна была.

Я убрал прядки волос с ее лица – чтобы получше ее видеть.

– Ты думала, что если прыгнешь, то это поможет Бенни? – Я выгнул бровь, и Фэллон кивнула. – А если бы меня там не было? Кажется, никто с восточной стороны за тобой нырять не собирался. И это ведь твои друзья? Твой ковен?

Я скривился – надеюсь, она поправит меня. Я знал, как проходила инициация Священного моря. Прошу, скажи, что я ошибаюсь.

Фэллон с силой захлопнула рот и вгляделась в мои глаза.

Я в отчаянии повторил:

– Ты принадлежишь Священному морю, Фэллон?

– Нет, – ответила она, и меня немного отпустило. – Что ты там забыл вообще? Почему бродил по скалам?

Я на мгновение задумался. А правда – почему?

Ответов я не нашел, и это значило одно: я снова вырубился.

– Это неважно.

– Это снова случилось? Ты в порядке? – Она посмотрела на меня сквозь длинные ресницы.

На лице ее отразилось беспокойство.

Ей не все равно?

И если бы я не знал этого и так, в тот момент я бы понял, что готов ради нее на все. Если Фэллон попросит мое сердце – я вырву его из груди. Если ей нужен будет выбор, я подарю ей свободу – даже если она выберет не меня. Я готов на все. Как чертовски страшно.

– Я в порядке, – произнес я, поглаживая пальцами штанину. – Сегодня... могу я побыть с тобой немного?

Фэллон слегка нервно кивнула. Я снял обувь и лег рядом с ней.

Лицом к лицу. Фэллон сплела наши пальцы. Прижалась своим лбом к моему.

Улыбка Фэллон пробудила и мою тоже. Она посмотрела на мою маску... а потом снова заглянула в глаза.

– А за этим следует поцелуй? – спросил ее я. – Потому что ты смотришь на меня так, словно хочешь меня поцеловать, а я не хочу испортить все свои...

– Да, – засмеялась Фэллон.

Я прикрыл ее глаза, снял маску и прижался губами к ее губам.

Как только языки наши встретились, из горла моего вырвался стон. Ресницы Фэллон затрепетали под моей ладонью, словно перья. Поначалу поцелуй был хрупким и смертельным, как редкая белая моль, которая вдруг присела на бомбу. А потом поцелуй углубился, стал непоколебимым – такой и нужен, чтобы выжить в нашем мире.

Я прижал ее к груди, чтобы снова надеть маску. Хотелось бы мне, чтоб все было иначе. Хотелось бы мне подарить ей нечто большее. Я видел, как жили мои родители... и не хотел для нас того же. Но и отпустить ее не мог.

Мы лежали на боку и тихо смотрели друг на друга какое-то время. Ее взгляд успокаивал мои хаотичные мысли.

– Расскажи мне историю, – прошептала Фэллон. – О своем ковене.

– О моем ковене? – переспросил я, приподняв брови.

Удивительно, что ей интересно.

Фэллон кивнула, и я слегка прикрыл глаза.

– Мой ковен сильно изменился. За годы. Я начинаю подозревать, что он многое потерял в пути. Это разбивает мне сердце.

– А каким он был?

– Я расскажу тебе о том, как все началось. – Я вспомнил сказку Агаты. – Но я не особо умею рассказывать, так что ты уж потерпи.

Фэллон снова кивнула, и я занервничал, вновь переживая те дневниковые записи. Что-то очень личное.

– Однажды, давным-давно, с небес упал мальчик по имени Ньорд, воздушный элементаль. Ньорду нравилось быть одному, но скука не была ему другом. Он походил на Зефира – такой же независимый, но любопытный. Все-то ему надо было знать, заполнить воздух своими словами. И пока он был один, некому было слушать Ньорда. Каждое утро он поднимал взгляд на небо и просил, чтобы случилось что-нибудь великое. Он чувствовал себя потерянным. И однажды в небесах случилось столкновение, и появились Эгир и Джорд. Вода и земля.

– А они на кого похожи?

– Вода – это Бек. А последним ведьмаком земли был Фостер Дэнверс, – ответил я.

Мне нравилось, что Фэллон интересовалась моим ковеном, историей Северных лесов.

– Они втроем пересекли воды, и земли, и сезоны. И когда пришла зима, они разожгли огонь, и к утру из пепла вышел мальчик по имени Локи.

– Локи был тем еще королем драмы, но забавным. Импульсивным – так он говорил, так он жил... и его быстро приняли остальные. Они стали братьями. Очень разными, но все равно держащимися вместе, несмотря на различия. И они заключили договор. – Я провел пальцами по ее виску и задержался взглядом на шраме у себя на ладони. – Что бы ни случилось, они всегда друг друга поддержат. И они порезали свою плоть и смешали кровь в вырытой в земле яме. И из этого договора возникло еще два мальчика. Прямо из крови. Бальдр и Ходр, свет и тьма. Но Ньорд не хотел оставлять их обоих: сказал, что места хватит лишь для одного. Эгир, который чувствовал полнее остальных, не согласился и принял их обоих, и то, что они символизировали и что не могли разлучаться. Итак, Локи и Джорд задумали соединить этих двух мальчиков в одного. Из их крови всех стихий и любви грешников родился Вэттир. Дух.

– Ты, – прошептала Фэллон.

Глаза у нее закрывались.

– Да, и пять стихий уважали место, откуда пришли, и Мать Природу, и Отца Небо... но чего-то им не хватало. Им нужно было соединиться с женской энергией, и они отправились на ее поиски. И каждый ее нашел. Так и появился ковен Северного леса. Он уважал природу, цикл жизни и смерти и свободу выбора. Они ставили всех прежде себя и никого прежде всех. Они отмечали смену времен года, устраивали церемонии в честь магии. Пока она никому не причиняла вреда, они творили все, что только вздумается. И они были счастливы. Прошли столетия, они пережили тяжелейшие из битв, пересуды и насмешки. И все потому, что держались вместе... до наших времен...

Фэллон спала – так спокойно, так тихо и мирно.

– Теперь, кажется, все забыли, что это такое – быть викканом Северного леса.

И я какое-то время лежал рядом с ней.

26

Фэллон

– Что это, черт дери, такое? – спросил дедуля, чуть опустив очки и замерев с вилкой в воздухе.

Он смотрел в глаза – зеленый и голубой. Каспер мяукнул с подоконника, уставившись на дедушку в ответ.

– Это кот, дедуль. Ты ведь его уже видел.

– Не помню никакого кота... я б запомнил... кота... не нужен мне... кот.

– Очень жаль, потому что он у тебя есть. Уже два месяца тут живет.

Дедуля закряхтел.

– Луче б ему не ссать мне в тапки, лунный лучик, – пробормотал он, вернувшись к завтраку и кроссворду. – Приехала тут... превратила... дом... кхм...

Я улыбнулась.

– Рада, чтобы к тебе вернулась привычная бодрость.

И аппетит.

Впервые за много дней дедуля выбрался из комнаты на кухню. Поздним утром, конечно, но это все равно прогресс! Я два дня провела в постели из-за сотрясения... но, может, прыжок мой сработал? Может, удача повернулась ко мне лицом, и теперь дедуля поправится!

Вчера я уснула рядом с Джулианом. И он тоже уснул. Иногда он гладил меня по спине и по руке. Это было приятно. Утром его уже не было.

Не думала, что Джулиан останется со мной до восхода солнца, но я все же проснулась с улыбкой на губах.

Во входную дверь постучали. Дедуля снова что-то пробормотал, а я поднялась со стула.

На крыльце меня ждала широко улыбающаяся Мандей.

– Привет! – Она заглянула мне за плечо. – Чо делаешь?

– Завтракаю. Хочешь зайти?

Она указала куда-то мне за спину и прошептала:

– А Бенни тут?

– Да, заходи. Еды хватит на всех.

– Нет, спасибо. Старики меня пугают: вся эта кожа, и руки, и ноги...

Мандей вздрогнула.

Я рассмеялась.

– Тогда зачем пришла?

– Чтобы проведать тебя. – Она замерла и выдохнула. – Ладно, вру. Я знаю, что ты в порядке. Ты ведь в порядке, так? После скалы и океана...

Я оперлась о косяк и подумала о том, что сказал Джулиан. Я знала, что это была моя вина. Я сама решила прыгнуть со скалы и не ожидала, что меня побегут спасать. Но правды это не отменяло: никто и не прыгнул за мной. Эгоистично ли было на такое обижаться? Это ведь было мое решение?

– Я в порядке, – ответила я, но слова на языке казались пеплом. Ложью.

Да, я была в порядке... но в порядке ли были мы?

– Хорошо, – выдохнула она. – Потому что вчера на скалах нашли труп, и мне очень бы пригодилась твоя помощь. Знаю, на работу ты должна вернуться только завтра, но я привыкла к твоему присутствию... Да, я наверняка дерьмовый друг, раз не пришла раньше, но мне не хотелось тебя тревожить. Кажется, что ты девушка, которая не любит, чтобы ее тревожили. А я порой сильно напираю, и я над этим работаю...

– Я приду, – прервала ее я.

Лицо Мандей покраснело – за свою тираду она, кажется, не сделала ни одного вдоха.

К тому же я готова была вернуться к рутине. Прошло всего несколько дней, но я провела их в одном доме с дедушкой и – частенько – с Миной Мэй. Тут и самый ментально стабильный человек отправится в Институт для безумцев.

В глазах Мандей я разглядела облегчение.

– Ночная смена?

– Я приду.

Позади меня грохнули тяжелые двери, заходили ходуном аптекарские полки. Я огляделась, будто бы боялась, что меня отругают. Где же Агата Блэквелл? Из-за стойки показался черный пучок, а за ним – девушка. И я замерла.

– Простите, дверь, она...

– Да она все время так делает, не волнуйся. – Она махнула рукой. – Вам помочь?

Я приподняла уголок рта.

– Да, – продолжила я, подойдя к стойке и положив туда сумку. – Агата смешивала для Бенни чай. От кашля. Понятия не имею, что она туда положила, но ему помогло.

Я попыталась заглянуть в заднюю комнату.

– Она тут?

– Нет, мамы до вечера не будет.

Я удивленно вскинула брови.

– Мама?

– Ага. – Она достала из-под стойки папку и положила между нами. – Сейчас каникулы, так что вам досталась я.

Если Агата была ее мамой... значит, Джулиан – ее брат? Я вгляделась в ее лицо. Такая юная. Черные волосы. Явно итальянский нос. Очень хорошенькая... полная моя противоположность.

– А как тебя зовут?

– Джоли. А ты Фэллон, так ведь?

– Да. – Я опустила плечи. – Ты знаешь мое имя.

Джоли пожала плечами, листая страницы, пытаясь найти нужные строки.

– Все тебя знают. Но ты выглядишь совсем не так, как я ожидала.

– В каком смысле?

Она посмотрела на меня из-под густых ресниц.

– Люди так о тебя говорят... словно у тебя три головы или типа того. Или они иногда появляются без предупреждения?

– Увы, всего одна, – отозвалась я.

– Значит, никаких адских псов. – Она рассмеялась и покачала головой. – Люди жестоки. Сомневаюсь, что мама записала рецепт сюда. Она всегда пробует новые смеси, так что я понятия не имею, что она теперь раздает. Возвращайся вечером!

Джоли перелистнула еще пару страниц.

– Все в порядке. Я приду.

– Уверена? – Она перекатилась на пятки. – Мне как-то неловко. Вообще, она могла бы мне хоть подсказку какую оставить. Я могу что-нибудь смешать, но то же самое вряд ли получится. Мама секретами не делится. Говорит, что двух одинаковых травников не существует. Что я сама должна отыскать свой путь.

Джоли закатила глаза.

– Да все в порядке. Мне сегодня на работу... приду в другой раз. Ничего страшного. – Я забрала сумку со стойки и перекинула лямку через плечо. – Рада была познакомиться. Понятия не имела, что у Джулиана есть сестра.

Стоило только его имени скатиться с моего языка, и Джоли округлила глаза.

– Не то чтобы мы близки, – поспешила добавить я.

Джулиану ведь нельзя было ко мне подходить.

Джоли улыбнулась, явно заинтересовавшись.

– А, значит, вы не близки?

– Нет, то есть я его встречала. Наши пути пересекались. Я просто... Я не зна...

– Что у Грешников может быть семья? Мать? Сестра? – Она скрестила руки на груди и выставила бедро. – То есть ты считаешь так же, как все остальные в этом городе? Что они что... просто чудовища? Рожденные не в семье, а из проклятия?

– Нет-нет-нет. Конечно, у Джулиана есть семья.

Разговор этот принимал не тот оборот – мои слова искривлялись, звучали совсем не так, как должно. Лицо Джоли побледнело. Она прикрыла рот и выжидающе на меня уставилась.

Как же мне выбраться из этой ямы?

– Я совсем не это имела в виду, я просто...

Джоли рассмеялась.

– Фэллон, да я дурачусь. – Она сделала глубокий вдох и тут же выдохнула. – Я слышала, как Джай болтал о тебе с Беком, так что мне все известно.

Грудь сдавило.

– Джай?

– Ага, это второе имя Джулиана. Мама всегда называет нас полными именами, когда делает выговор. «Джулиан Джайн, а ну тащи свой зад домой!» – Она снова засмеялась, явно что-то вспомнив. – В общем, наш младший брат называл его Джай. Это было его первое слово. И мы с матерью тоже его так называем.

Она пожала плечами.

– У вас есть младший брат?

Джоли тут же переменилась в лице.

– О, он умер некоторое время назад. Удивлена, что ты этого не знаешь. Здешние жители любят рассказывать об этом, чтобы напугать Грешниками Лощины. Используют смерть моего брата для того, чтоб все их боялись. Чтобы держались подальше от Северных лесов. Как по мне – это жутко. Это был несчастный случай. Отец не был плохим человеком.

Внутри все затряслось. Отец Джулиана случайно убил их брата? Джай, Джай, Джай. Я вспомнила. Маленький мальчик в красно-белой рубашке... дух, который уже дважды приводил меня к Джулиану. Я так утонула в своих чувствах к нему, что совсем забыла о плачущем призраке, которому была нужна помощь. Не сложила два и два.

Голова закружилась. Перед глазами всплыло лицо того мальчика, и я покачала головой.

– Мне жаль. Я этого не знала.

– Ну, Джай бы сам вряд ли стал о нем говорить. Он вообще о себе рассказывать не любит. Тебе стоит об этом знать, он... отталкивает людей. Но он совсем не такой, как все говорят. Не такой. – Джоли уверенно кивнула. – Он – не чудовище. Джай, и Бек, и все остальные... они так ведут себя лишь для того, чтобы люди держались от них подальше. Чтобы защитить их. Это очень грустно. Люди не видят, скольким им пришлось пожертвовать. Скольким все еще жертвуют. Что отпустили.

На глаза ее навернулись слезы. Да и я тоже готова была расплакаться.

– Прости, я просто...

– Все в порядке, – успокоила ее я. – Он тебе дорог.

Сквозь слезы прорезался смех.

– Джай всегда говорит, что я не знаю, когда пора затыкать рот. – Она чуть опустила голову. – А у тебя братья или сестры есть?

– Нет, я одна.

– Иногда у меня такое ощущение, что Джай тоже один. Он ведь жил в лесу с тех пор, как мне исполнилось пять. – Она выдохнула и расправила плечи. – Не бросай его, идет?

– Не буду, – честно пообещала я.

За эти пять минут Джоли подтвердила все то, что я уже знала про Джулиана. Но так приятно, так свежо было услышать, как кто-то защищает его... пока остальные жители города смотрят на Грешников свысока.

Мне хотелось обнять ее, но из-за стойки это сделать было сложно. И я просто улыбнулась. У двери я обернулась.

– Эй, Джоли? А как звали вашего младшего брата?

– Джонни. – Она слабо улыбнулась – в улыбке этой скрывались воспоминания о мертвом ребенке. – Джонни Блэквелл.

В четыре пополуночи ночная смена уже ушла.

Я не могла перестать думать о словах Джоли. «Джай» продолжало звенеть в голове. Призрака звали Джонни. Он был их младшим братом. Сердце сжалось от одной мысли, что такое могло случиться. Что сделал их отец.

Я пообещала себе, что не стану допытываться. Не стану задавать лишних вопросов. Но правда уже окружала меня в этом темном, едва освещенном похоронном доме. Я отодвинула стул и подошла к столу Мандей. У нее тут всегда хранилась лишняя связка ключей. Настольные фигурки закивали головами, будто бы потешаясь надо мной.

– Лучше молчите, – прошептала я, глянув на Джордана Найта^[11].

Рука шарила по дереву... Наконец пальцы нащупали ключ от всех дверей, и я отодрала клейкую ленту.

– Кто нашел – берет себе^[12]. – Я подмигнула Джордану.

Бумаги хранились в шкафу у Джоны. Я выключила настольную лампу и монитор, а потом забралась вверх по спиральной лестнице. Кабинет Джоны находился на главном этаже. Всю дорогу туда я чувствовала укол вины. Я собиралась тайком узнать побольше о смерти маленького мальчика. Он был призраком, который пытался достучаться до меня. Уже дважды. Я была нужна ему. Он пытался мне о чем-то сообщить. Я могла бы помочь ему обрести покой. У меня не оставалось выбора.

В кабинете Джоны я присела на корточки перед шкафом и вставила в замочную скважину ключ. Оттуда выпали желтые папки: потрепанные уголки, строчки выцвели. Я быстро их просмотрела. Блэквелл, Блэквелл... Джона не разложил все по алфавиту, как сделал бы любой нормальный человек. Если подумать, у него тут вообще ничего в порядке не находилось. Во всем здании. Даже в его голове царил хаос. Но организованный.

Джона одевался так, словно жил на восточной стороне, но дружбы особой ни с кем не водил. Он был загадкой... но в каждом кусочке этого пазла был смысл. Он позволял мне и всем остальным видеть лишь то, что ему хотелось. Раскиданные пазлы, чтобы никто не смог их связать. Он наверняка узнает, что я сюда забиралась. Джона, казалось, все обо всех знал. И всегда за всеми приглядывал.

Я округлила глаза. Блэквелл! Наконец-то!

Я вытащила толстую папку.

Внутри было множество страниц: по датам – аж до самого начала двадцатого века. Последние датировались двенадцатью годами ранее. Джонни и Джавино Блэквеллы. Джулиану было всего четырнадцать или пятнадцать, когда умер его отец.

Джонни и его отец, Джавино, умерли с разницей в пару недель.

Воздух в комнате сгустился, меня будто бы сдавило со всех сторон. Я словно оказалась под водой. Сердца в Атлантиде^[13]. Вот оно, доказательство. Джавино Блэквелл убил своего сына.

Случайно. Я пробежалась глазами по едва различимым словам. «Джонни и Джавино играли в лесу. Джавино поднял Джонни, и тот сорвал с него маску. И проклятье лишило его жизни. Причина смерти: удушение».

Джонни было всего три.

Сейчас ему исполнилось бы пятнадцать.

От черно-белой фотографии безжизненного тела Джонни на столе в морге мне стало нехорошо. Глаза защипало, и я зажмурилась. Попыталась выровнять дыхание. Ноги подкосились, и я села на бетонный пол, уперевшись спиной в шкаф. Бумаги разлетелись вокруг меня. Слова все еще стояли перед глазами.

Удушение. Сорвал маску. Три года. Джонни Блэквелл. Северные леса.

Грешник Лощины убил трехлетнего мальчика. Такого беззащитного. Проклятью было плевать на то, кто перед ним оказался. Какие узы связывали его носителя с ним. Проклятье готово было забрать любого, даже тех, кого Грешник любил больше всего.

Я уткнулась лицом в ладони: горячие слезы, холодная кровь. Все это неважно, потому что проклятью тоже все равно. Я не могла дышать. Перед глазами все еще стояло нарисованное на черном холсте лицо Джонни. Я откинула голову назад и резко выдохнула.

Проклятью было все равно.

А потом я снова опустила голову и посмотрела на папку. Уголком глаза я увидела, как из-за фото выглядывает изящно начерченная буква. Пальцы дрожали. Я откопала находку. Шесть дней после несчастного случая. Письмо от Джулиана Джая Блэквелла.

– Ты что тут делаешь?! – Джона выхватил письмо из моих рук и разорвал его на куски. – Тебе нельзя в мой кабинет!

Я вскочила на ноги. По лицу катились слезы и падали на бумаги на полу.

Джона ударил кулаком по шредеру, включив его, и засунул туда обе половинки письма. Глаза его пылали яростью.

– Ты защищаешь его, – прошептала я, все осознав. – Ты защищаешь Грешников.

– Собирай-ка свои вещи, Фэллон, – начал Джона, когда бумага превратилась в клочки. – Ты уволена.

– Но я никому не расскажу! – закричала я. – Прошу, я лю...

Я затихла. Слезы замерли в уголках глаз. Сделав глубокий вдох, я почувствовала, как вздрагивает позвоночник.

– Я люблю его, Джона. Я никогда ничего не расскажу. Поверь мне.

– Выметайся! – заорал он.

27

Джулиан

Джона пришел в хижину утром: забарабанил в дверь еще до рассвета.

– Она знает, – сказал он.

Не знаю почему, но душу мою охватило облегчение. Кто-то кроме Бека и Джоны знал теперь правду. Ложь выедала меня изнутри.

Фэллон знала. И я вдруг снова мог дышать. Фэллон знала. Может, оно и к лучшему. Мне не стоит больше беспокоиться о том, что я причиню ей вред, убью ее, разобью ей сердце. Я больше ничего с ней не сделаю. Это она сделает что-нибудь со мной. И я с этим смирился.

Так было лучше. Я убил трехлетнего мальчика... кто сможет такое простить? Я заслуживал лишь боли... боли, которую неизбежно принесет мне Фэллон.

Ненавидь меня, моя луна. Ненавидь так же, как я ненавижу себя.

Потому что если ты этого не сделаешь, то умрешь. Скорее всего, по моей вине.

У каждого из нас была своя история. Говорят, прошлое нас не определяет, но это ложь. Мое прошлое сделало меня тем, кто я есть. Потому я сменил свой путь. В четырнадцать лет я начал понимать, зачем вообще существуют правила. Начал следовать кодексу и уважать Совет. Я больше не подыгрывал для того, чтобы снять проклятье. Я заучил правила так, что они стали моей частью: потому что знал, какой опасности подвергаю остальных. Я превратился в маску, которую носил.

До смерти Джонни я выходил за границы: по венам моим текли магия и невежество. Когда-то я голышом бегал по лесам, выл на луну, пинал балду с мальчишками, смеялся, играл, совершал ошибки. У меня было все... до того, как умер Джонни.

Потому что однажды я тоже был диким и слишком свободным.

Я был первенцем – и единственной надеждой на то, что наследие духа не прервется. А отец был бесполезен. Идеальный Грешник для того, чтобы пасть. И я обязан был продолжить род Блэквеллов, подарив миру сына, – чтобы семья наша не исчезла, как это случилось с Дэнверсами.

Я был единственной надеждой своей семьи... так объяснил мне Джона после моего признания, после письма Совету, в котором я признавался в содеянном. Джона не дал мне его послать, сделал так, чтобы письмо не попало в чужие руки. Он готов был пожертвовать жизнью отца – тот и так начал убивать из-за своей теневой крови. Идеальная ложь.

И я жил в вечной бессоннице до приезда Фэллон.

Но теперь не станет и ее. Но это и к лучшему.

Я был проклят. По праву рождения я был чудовищем.

Я кинул камешек по волнам Атлантики. Над горизонтом, будто подмигивая, показался краешек солнца. Фэллон была здесь. Она притягивала меня так же, как луна притягивала волны.

И я обернулся. Она стояла в нескольких шагах от меня и смотрела с таким... восхищением. Почему?

Короткие шорты, которые она обычно носила, закрывал огромный свитер, длинные ноги, казалось, занимают куда больше половины ее тела. С ней всегда так: либо она в пижаме, без всякой косметики, со спутанными волосами, вся такая невинная. Либо вся в брендовой джинсе, дорогих ботинках, каждая прядка на месте... и упрямство тоже.

Но я готов был принять ее любой. Вполне возможно, что она чувствовала то же по отношению ко мне. Может, она тоже готова была принять меня любым... вместе с теневой кровью... и позволить ей убить ее.

Фэллон подошла поближе, глядя вниз, на камни, чтобы ненароком не оступиться. Оказавшись рядом, она протянула мне руку. И я уронил ей на ладонь несколько камешков. Мы оба повернулись к морю.

И продолжили кидать камни – и кидали их долго. Мы стали частью тишины.

Луна и солнце на какое-то время разделили одно небо – совсем как мы этот камень.

– Я вижу призраков, – внезапно произнесла она.

Вот так просто. Не знаю, как ей это удавалось... так свободно говорить. Я так ей завидовал.

– Я никому об этом не рассказывала, но это правда. Я вижу их. Говорю с ними. И по большей части помогаю им. Но одному я так и не смогла помочь. Имени его я не знала... но и он свое, кажется, забыл. У него были белые волосы и черные глаза. И он всегда мерз. Словно заледенел.

Бек был прав, и меня это совсем не удивило. Фэллон походила на мать.

Она могла разговаривать с мертвыми. Я молчал. И нервничал.

– Думаю, какая-то часть меня вообще не хотела ему помогать... потому что не хотела, чтобы он ушел. Какое-то время он был мне другом. Но однажды он не вернулся. И я так и не поняла почему. Не знаю, подарила ли я ему покой... мне кажется, что я его подвела...

Я открыл рот, чтобы прервать ее. Я понимал, к чему она вела. Но промолчал.

– Я видела Джонни, – сказала она, и я поднял голову к небу. – Когда ты приходишь к морю, его здесь нет. Но твои сообщения он слышит.

Я сжал кулак. Камни пронзили кожу до крови.

– Я не хочу...

«Не хочу этого делать», – хотелось договорить мне.

– Джулиан, он простил тебя. Он знает, что ты не виноват. И он так сильно тебя любит, – прошептала она.

Я зажмурился. Прошлое рассекло меня: воспоминания о брате бились в груди, словно волны о берег.

Джонни Блэквелл, мой младший братик, который так боялся воды. Брат, который боялся, что океан проглотит его целиком. И так оно и случилось. Из-за меня.

– Он был с тобой все это время, и он очень грустит, когда ты кричишь. – Уголком глаза я заметил, как Фэллон повернулась ко мне. – Весь мир грустит, когда ты кричишь, Джулиан.

Он отчаянно бил меня по рукам, пытаясь сделать вдох. Задыхался в своем кошмаре. Море в моем лице лишило его воздуха.

Почему мы не можем сбежать от этого? Почему не можем освободиться?

Он был таким маленьким. Таким слабым и хрупким – он не смог выбраться из своего страха. Руки затряслись – я потерялся в воспоминаниях. Столько силы в этих руках... а я ничего не смог сделать. Горло горело так, будто я кричал, как тогда.

– Я убил его, – признался я шепотом.

Это был я. Я убил своего младшего брата.

– Я не хотел этого делать! – Я развернулся и выронил камни. – ПРОСТИ, ДЖОННИ!

Я смотрел на океан и на скалы в надежде на то, что он услышит меня. Слова скатились с губ, но в голове царил туман. Порывы ветра нещадно хлестали меня. Солнце ослепляло.

Я не помнил, как упал на камни.

– Нет, Джулиан. Твоей боли достаточно. Ты любил его, и он знает это. И этого достаточно, – шептала Фэллон.

Маска сползла с моего лица, и Фэллон притянула меня к себе, и я уткнулся лицом ей в шею. Руки ее накрыли меня, словно солнечное затмение. Я вдыхал ее запах... и выдыхал его. Я отыскал убежище.

– Он знает, Джулиан. Джонни знает, и он все еще любит тебя. Он всегда будет рядом, даже в самом темном месте. Он с тобой всегда. Ты никогда не был один. И он никогда не переставал тебя любить.

И под светом сияющего солнца я почувствовал, как ко мне вернулась та часть, которую я, казалось, потерял.

28

Фэллон

Вернулись дни посветлее... а потом ушли. Я просыпалась и каждое утро находила на подушке лунный цветок. Но Джулиана не видела. Уже целую неделю. Я сказала, что он может меня навещать. Но оно не стоило того: его бы отправили в тоннели. Потому он и не хотел мне ничего рассказывать. Но каждое утро рядом со мной появлялся белый цветок. И каждое утро я улыбалась, зная, что он был здесь.

Первого октября дедуля выбрался на кухню. Я прибавила звук радио, чтобы он смог услышать утреннего Фредди. Мы решили кроссворд в рекордные сроки, резко ударив карандашами по столу, когда закончили. Решив выйти на площадь поздним утром, я оделась потеплее: узкие черные джинсы, любимая кожаная куртка и черные ботинки.

С деревьев падали золотые и красные листья, они засыпали улицы, кружились и танцевали в воздухе так, словно не были смертельным приговором. Я вдохнула их цвет: вскоре зима отберет у меня все это богатство. Пахло костром, подгнившими яблоками и новым началом. Новым началом – потому что теперь у меня не было работы. Неудачи настигли меня вместе с осенью.

Я припарковала скутер перед «Бином»: отражение мое подпрыгивало в ромбах на окнах. Я сняла шлем и надела черную шапочку.

– Утро, Фэллон, – пробормотал мистер Хобб из «Продуктов Хобба», прохромав по дорожке и кивнув.

Он нес чемоданчик – так уверенно, словно у него была какая-то миссия.

Я повернулась, чтобы помахать ему... и увидела Агату Блэквелл: та сметала осенние листья со ступенек своего магазинчика. Кстати, надо бы зайти к ней и забрать тайные смеси для дедули. Агата помахала мне, и я ответила ей тем же, а потом наконец зашла с холода в кофейню.

Над дверью зазвенел колокольчик. Очередь заходила за угол, и я заняла свое место в конце и полезла в карман за телефоном, чтобы убить немного времени... совсем забыла, что его у меня не было. Я уже несколько месяцев не пользовалась мобильным: выключила его и закинула в верхний ящик у кровати. Он мне так и не пригодился. В городе, отрезанном от всего остального мира, мне пришлось гордо встречать осуждающие взгляды и слушать свои собственные мысли.

Я бездумно двигалась в очереди, потонув в размышляниях... а потом что-то внутри меня словно загудело. Люди вокруг что-то говорили, но их голоса будто доносились издалека.

– В каких облаках витаешь, Фэллон?

Волосы обдало ледяным дыханием: я словно оказалась на морозе. Я начала оборачиваться, но он схватил меня за пояс джинсов и притянул к себе.

– Веди себя так, словно ничего не случилось, ну же, – прошептал Джулиан игриво.

Я опустила подбородок и улыбнулась.

– Где ты там витала?

– О чем это ты? – тихо спросила я.

Мы сделали шаг вперед. Я обернулась. Никто нас не замечал. Никому не было до нас никакого дела.

– Ты часто так делаешь. Теряешься внутри собственной головы и пялишься в пустоту. Знаю, звучит странно, но, – он провел костяшками по моей шее, и я задрожала, – я хочу знать, о чем ты думаешь. Я хочу быть там же, рядом с тобой – куда бы ты ни отправлялась.

Улыбка моя, должно быть, выглядела совершенно бесстыдно.

– Ты ведь уже здесь.

Джулиан то ли выдохнул, то ли хмыкнул. Как бы мне хотелось, чтобы это чувство... нашего единения... можно было потрогать. Закупорить в бутылку, сохранить до лучших времен. Навсегда.

– Не хочу от тебя отходить, – прошептал Джулиан мне в волосы. – Я приду сегодня.

Я покачала головой, и он зарычал.

– О, да ты так жестока. – Пальцы его провели по моему позвоночнику, остановились у пояса. – Но я все равно приду. Дождись меня.

Его дыхание трепетало, словно сердцебиение. Я прикрыла глаза. Голову кружило.

А потом он исчез – вот так просто. И оставил меня одну.

Колокольчик над дверью звякнул, и я выглянула в окно: Джулиан набросил на голову капюшон и прошел мимо. Никто и не заметил, что здесь побывал Грешник.

Я сделала еще шаг вперед. Тело все еще будто пылало.

Дойдя до стойки, я встретилась взглядом с Ривер Харрисон.

Та улыбнулась мне.

– Как обычно? Тыквенный латте?

– Э, что-нибудь посильнее.

Что-нибудь, чтобы пробудило меня от чар Джулиана. Я пробежалась глазами по списку праздничных напитков, написанных мелом на доске позади Ривер.

– Ну что, ты достаточно смелая сегодня, чтобы попробовать Злое Желание Смерти, особый напиток Плачущей Лощины? – Ривер выгнула бровь и сжала губы в тонкую линию.

Я переступила с ноги на ногу.

– Давайте-ка два таких, – вклинилась Киони, бахнув о стойку десять баксов. – И побольше сливок и посыпки.

Ривер открыла кассу и отдала ей сдачу, и мы с Киони отошли в сторону.

– Не хотела вмешиваться, но ждать сил нет. Деньги можешь не отдавать. Заплатишь в следующий раз. – Она смотрела, как я роюсь в сумочке.

Я поблагодарила ее, и она качнула черными волосами. Карие глаза ее сияли, словно только что отчеканенные медные пенни.

– Ты как? Хорошо, что ты все еще в городе.

– Если честно, не думала, что продержусь так долго.

– И куда ты теперь? – спросила она.

Такой простой вопрос... и я вспомнила вдруг, что потеряла работу.

Горькое чувство. Остаток дня я могла провести в праздности, но мне хотелось лишь вернуться в морг и подарить трупам хоть чуточку жизни.

Или побыть с Джулианом. Да, лучше провести этот день с Джулианом.

– Не знаю. По площади пройдусь, наверное.

Киони распахнула в удивлении рот.

– Нет. – Она качнула головой. – Ты ведь заказала Злое Желание Смерти. Ты сама не своя будешь. Нельзя просто так разгуливать по городу...

Нам отдали наши напитки, и мы забрали бумажные стаканчики.

– Сегодня пойдешь со мной.

– С тобой? – Я улыбнулась, приподняв брови и поднеся стакан к губам.

Пахло кленом, корицей и хрустящим печеньем.

– Да. – Киони открыла дверь, и нас обволокло холодом. – Хороший будет денек.

– Ты когда-нибудь чувствовала, будто все внутри тебя хочет просто вырваться на свободу? Сердце колотится так быстро... будто рядом опасность или скоро произойдет что-то особенное. Но ты не можешь пошевелиться? – спросила я Киони.

Мы лежали на спине и смотрели на кирпичную стену магазина хозтоваров – там, где она растворилась в своем творении.

Киони разрисовала стену мелом. Написала «Ложь-ложь-лэнд». И нарисовала охапку черных воздушных шариков.

– Да. Вчера. Когда выпила утреннюю дозу Злого Желания Смерти.

Такие резкие черные слова, такие четкие линии.

– Что это значит?

– Таков мой каждый день, лунное дитя. Ну что, есть побочки?

– Лунное дитя. – Я медленно помотала головой и застонала. – Да. Кажется, я умираю. Все тело будто... Бум! Бум! Бум! Бум!

Я вытянула пальцы. Я адски потела, но пот был холодным.

– А сердце такое ба-дум! Ба-дум! Ба-дум! Мне хочется бежать. Оставить себя позади. И ты пьешь эту штуку каждый день?

– Ого, тебя точно накрыло, – рассмеялась она. – Да, каждый день. Когда растешь в мире, где вся твоя жизнь распланирована и подконтрольна... становишься гибкой. И я справляюсь благодаря Злому Желанию Смерти и искусству. Все мы зависимы, но я свои пристрастия не скрываю. Пусть все на них смотрят.

Киони повернулась ко мне, улыбаясь.

Я завидовала тому, как она уживалась с собой. Со своими мыслями, с тем, чтобы вот так просто лежать на асфальте. С тем, что ей никто не нужен. Она была открытой книгой, человеком с характером... и ей не нужно было ничье принятие или одобрение.

Киони казалась девчонкой, которая спокойно говорила «нет» и сама устанавливала рамки. Девчонкой, которая могла сказать и «да» – если ей того хотелось. Мне хотелось быть такой же. Девушкой, которая может ответить Джулиану: «Да, я хочу, чтобы ты пришел ко мне сегодня». Попросить его никогда не уходить. Но стоило ему появиться... как я понимала, что сейчас он уйдет.

Внезапно меня накрыло волной неприятия Совета и Священного моря. Это из-за них мы с Джулианом не могли быть вместе.

Джулиан был прав: никто с восточной стороны не нырнул за мной в море. За последние два месяца они ничего не сделали для того, чтобы я приняла их ковен.

Я закрыла глаза и решила, что мне стоит отвлечься от всего этого ненадолго. Понять, что делать.

Когда побочки от Злого Желания выветрились, мы вскочили на ноги и попрощались, пообещав как-нибудь снова выпить вместе кофе. Рядом с Киони мне было легко. Я чувствовала, будто мы дружили с ней всю жизнь. Никакого давления, никаких правил, никаких скрытых мотивов. Мне не нужно было оглядываться и ждать подвоха.

Я остановилась у аптеки Блэквеллов по дороге домой, чтобы забрать чай для дедули. На ужин пришла Мина, и, пока она развлекала дедушку, я убралась в его комнате и сменила постельное белье. Как только он уснул, мы с Миной отправились на крыльцо пить самогон и слушать океан. Лицом я чувствовала легкий дождик: над головой клубились черные тучи.

Джулиан сказал, что придет сегодня. Чтобы я ждала его. Но я не могла позволить ему так рисковать... хотя чем он вообще рискует? Что находится в тоннелях? Я повернулась к Мине: та прикрыла глаза и качалась на кресле. Такая расслабленная. Лицо ее усеивали морщины, и она казалась очень мудрой. Может, она могла бы помочь мне. Помочь понять.

– Ты знаешь о Совете?

Мина ответила, не открывая глаз:

– Да, я знаю о Совете.

– Если кто-то не подчиняется правилам... что с ним будет?

– Зависит от того, кто это будет. Плоскоземелец или ведьма?

Она произнесла последнее слово так, словно это было нормальным. Словно называла чужую расу или пол.

– Ведьма.

Мина открыла глаза и посмотрела на меня.

– Последним, кто понес наказание, был Джавино Блэквелл. Но ты должна понять: баланс Совета – то, что защищает этот город. Скрывает его от всех. Ведьмы ковенов должны существовать мирно. Мы справедливы, Фэллон, но должны приносить жертвы, чтобы щит остался на месте, если ведьма совершает проступок.

– И что же случилось с Джавино? Что с ним сделали?

– Слишком много вопросов задаешь. Ты готова знать?

Нет.

– Да.

Мина хмыкнула и поднесла банку с золотой жидкостью к губам. Сделала глоток, чмокнула губами, прикрыла глаза – будто вспоминая.

– Джавино был хорошим человеком. У Блэквеллов внутри, как эт называют, тьма. Но Джавино с ней боролся. Так долго, скока мог. А потом по всему городу начали пропадать люди. И умер малютка Джонни. Такая прекрасная душа... все знали малютку Джонни. Как и Джулиан в детстве, он был повсюду. Всегда смеялся и кричал радостно. Хотел быть в центре вниманья. И вот малютка Джонни умер, и город затих, понимашь? Никто не смог этого пережить. Город требовал ответов. А потом Джавино вышел вперед и во всем признался. – Она качнула головой. – Не забуду боль в его глазах. Проклятье забрало у него сына – само по себе наказание, как я думаю. Но не для Совета. Не для города.

– И что они сделали?

– Ведьм держат в клетке неделю, чтоб ослабить. Чтоб они подумали о том, что сделали. Убили людей, нарушили правило... не важно, какое именно. Равновесие и безопасность города превыше всего. И на седьмой день их проводят по зеленой миле к Плетеному человеку. И Совет сжигает их. Платит душой за содеянное, просит природу о прощении. И в город возвращается равновесие. И щит крепнет. Если этого не сделать, щит падет.

Я округлила глаза. Грудь сдавило.

– Его сожгли заживо?

– Ты должна понять: он уже тогда жил одной ногой в могиле. Семь дней без еды и воды – мало чо от него осталось. Последнее он оставил на зеленой миле. Он лишь молил, чтобы страх забрал его.

– Это ужасно. Это... неправильно!

И Джулиан это видел? От одной только мысли сердце сжималось. Я покачала головой. И Джулиан все равно хочет увидеть меня? Все равно появляется рядом. Все равно спасает. Когда мы вместе, мы рискуем. Рискуем смертью.

Я – обычная девчонка, во мне нет ничего особенного. Я не понимала... он и так боролся со своей тьмой, и, если что-нибудь случится, Совет заберет его. И я этого не вынесу.

Сегодня он придет ко мне. И я должна буду его оттолкнуть. Это будет правильно.

Дождь усилился, и мы вернулись в дом. Пьяная Мина Мэй свернулась на диванчике и накрылась одеялом. Она бормотала о Плетеном человеке, о Совете, и слова путались, а лицо ее искажали страдания.

Когда она уснула, я пошла наверх. Каждый шаг разбивал мне сердце. Мне было физически больно. Каспер последовал за мной, и скрипучие полы будто издевались надо мной.

Прошу, будь тут, Джулиан. Или нет, умоляю, не будь. Мне придется тебя выгнать. Я хочу, чтобы ты остался.

В голове толпились мысли. Я не могла решить.

Что же мне делать? Что будет правильным, Джулиан?

Я открыла дверь спальни. Он ждал меня там.

По ту сторону французских дверей проступал силуэт ошибки, которую я готова была совершить.

Сердце ударялось о ребра, выбивая скорбную песнь.

Я закрыла дверь спальни, оставив Каспера в коридоре.

Двери на балкон распахнулись, и Джулиан зашел внутрь – черный плащ, черные слаксы, белая маска, закрывающая половину лица. Снаружи дул ветер, одежда его промокла насквозь. Он наверняка замерз.

– Фэллон, – выдохнул он, качнув головой и оказавшись рядом в мгновение ока. – Затем ты спросила?

Он зарылся пальцами в волосы на затылке. Прижал мой лоб к своему. Он был расстроен. В отчаянии. Он прижимался ко мне так, словно этого было недостаточно. И никогда не будет.

– Почему ты всегда хочешь все узнать? Зачем копаешь, копаешь и копаешь? Я слышал вас. Знания эти тебе не помогут. Они только хуже сделают, – произнес он с болью и злобой.

– Ты не сказал, что все настолько плохо. Не сказал, что с тобой могут сделать.

– Каждый день с этим проклятьем – словно тюрьма. Я уже в тюрьме, Фэллон... но не когда я рядом с тобой. Ты понятия не имеешь, каково мне было до того, как ты появилась в Лощине. Рядом с тобой я чувствую себя собой – больше, чем когда-либо. И я готов пожертвовать всем и всеми, чтобы остаться с тобой, как ты не понимаешь? – выдохнул он единым порывом.

Слезы текли по лицу. Джулиан меня целовал.

– Я сниму это проклятье. Клянусь, я его, черт дери, сломаю. Но не отталкивай меня до того.

Я замотала головой, прижимаясь губами к его губам.

– Но что, если они заберут тебя?

– Тогда оно того стоит, – ответил он и пошел вперед, пододвигая меня к кровати. – Ты хотела увидеть меня настоящего? Что ж, вот он я. Я хочу тебя, и все остальное неважно.

Я ударилась ногами о кровать. Джулиан замедлился, расстегивая мою рубашку и стягивая ее. Холод пробежался по коже, а потом его ладонь накрыла мой живот, провела меж грудей. Легкие наполнились кислородом.

– Помнишь, когда мы были в вагоне? – спросил он, и я прикусила губу, кивнув, поддавшись его прикосновениям. – Ты готова?

– Да, – выдохнула я облачком пара.

Его рука сжала мое горло.

– Докажи.

Мы сцепились взглядами и мгновение просто смотрели друг на друга. Столько было в его глазах... я без колебаний отбросила свою. Джулиан убрал руку с моей шеи: я поднялась с кровати и подошла к дверям на балкон. Высоко в небе висела полная луна. Я повернулась к Джулиану.

Он стоял там и смотрел на меня из темноты. Его серебристые глаза были такими яркими. Рубашка моя упала на пол. Я стянула лямки лифчика, а потом сняла его и вовсе. Сердце колотилось как бешеное. Волосы упали на грудь: я нагнулась, чтобы выбраться из штанов. Избавиться от трусиков.

Джулиан смотрел на меня, и я чувствовала на себе его пламенный взгляд. Я стояла перед ним нагой. Я и больше ничего.

И меня будто чем-то накрыло. Всплеск адреналина, радостный скачок. В свете полной луны я стала тем, кого понимают. Кого принимают безо всяких сомнений.

– Иди сюда, – низко прохрипел Джулиан, и я повернулась, чтобы закрыть двери на балкон, а вместе с ним и шторы. Ради Джулиана я прогнала из комнаты все остатки света: теперь ему не придется прятаться. Он может быть собой рядом со мной – как и должно быть.

Он без предупреждения подошел ко мне сзади. Его штаны коснулись моей кожи, кончики пальцев провели по шее. В темноте пульс шпарил под его ладонями: те оказались на горле. На челюсти.

– Ты боишься? – спросил он, и его руки опустились на мои руки, на мои бока.

Я не могла ответить и потому покачала головой. Я никогда его не боялась.

Джулиан намотал мои волосы на кулак и подтащил меня поближе. Прикусил зубами ухо, поцеловал нежное местечко за ним. Другой рукой накрыл мой живот. Меня затрясло. Я таяла. Его губы путешествовали по моей шее, а пальцы добрались до груди.

Я жаждала большего и повернулась к нему лицом. Джулиан поднял меня, и я обвила его ногами. Лоб ко лбу – еще поцелуи. С его губ срывалось столько слов... и все они попадали не в уши, но прямиком ко мне в душу. Одной рукой он придерживал меня за затылок, второй сжимал ягодицы. Он донес меня до кровати.

Я сняла его маску, и мы замерли в миллиметре друг от друга. Мучая себя. Запоминая эти моменты.

Не рассвет, не день, не ночь. Время-пространство, в котором мы слышали лишь биение собственных сердец. Совсем как под Злым Желанием Смерти.

Бум... Бум... Бум...

– Пообещай, что с тобой ничего не случится, – взмолилась я.

Джулиан затряс головой.

– Обещаю, – произнес он.

Бум... Бум...

– Я не хочу быть там, где тебя нет.

Вот и все.

Бум...

Вот и все.

А потом он снова поцеловал меня.

Казалось, что я целуюсь в темном лесу. Не с человеком. Но потом Джулиан упал на кровать, потащив меня за собой – теперь я сидела сверху, так, словно вся сила была у меня. На самом деле все было наоборот – это он целовал не человека. Я провела губами по его горлу, потерлась о его набухающий в штанах член. Джулиан застонал, я захныкала. Мы целовались, словно безумные, и его руки были повсюду: в моих волосах, на моей шее, на моей груди, моих бедрах. Он целовал меня жадно. И так глубоко, что я не смогу теперь целоваться больше ни с кем, кроме него.

Джулиан прижал палец к моей сердцевине – та уже намокла.

– Ох, черт, – простонал он и сунул палец внутрь, затем провел по вагине.

– Черт, Фэллон. – Я снова потерлась о его бедра. Мне хотелось разрядки. Хотелось восхищения.

Я стала девушкой, которую не узнавала.

Может, все дело было в полной луне. Или в нас самих.

Джулиан поднялся с кровати, удерживая меня на коленях. Он сел, стащил с себя плащ и рубашку, лишь на краткие мгновения отрываясь от моих губ. Мы соприкоснулись грудями. Он поцеловал мою ключицу, а затем втянул в рот сосок. Палец его зарывался все глубже. Другая рука все еще придерживала меня за затылок: я терлась о его штаны. Жаждала почувствовать его повсюду. Молила о том, чтобы он взял меня.

Джулиан поднялся, и я прижалась к его груди. Он снял пояс и расстегнул замок. А потом стащил и слаксы.

Он снова подтащил нас к краю кровати: мой мокрый центр провел по его набухшему члену и головке. Джулиан лег на спину, а я продолжила тереться. Изучать его. Использовать. Я доверяла ему. А он с таким безумием меня целовал. Большая ладонь схватила меня за зад, провела по позвоночнику. Мои губы снова впились в его горло. Стоны его меня лишь подначивали.

– Ты должна знать – я этого не заслуживаю. – Он обнял меня и опрокинул на спину.

В окно бил дождь – в тон мелодии моей жажды. Холод октября пробирался в комнату через камин: Джулиан двигался надо мной, и вокруг холодало. Он целовал, облизывал и касался меня так, словно изучал. Раскрашивал своей невероятной милостью.

Ногти провели по его волосам: его рот оказался у меня на животе. Он опускался все ниже, и я провалилась во тьму. Почувствовала, как пульсирует внизу, пока он целовал меня там. Его ладони провели по бедрам, и я стала такой чувствительной... содрогнулась. Ожили все нервы, и я нырнула в черные воды, и мое тело задрожало оттого, что не смогло выдержать его губ.

Я снова зарылась пальцами в его волосы.

– Джулиан, – выдохнула я, качая бедрами, обнимая его коленями.

Мне хотелось большего.

Его язык коснулся меня раз, другой, третий... а потом он накрыл меня ртом. Я распахнула глаза в темноте комнаты: язык Джулиана прогулялся по моей вагине. Медленно. Глубоко. Я не знала, что делать: сжать колени как можно крепче или распахнуть их побольше. Мне было слишком приятно... какие уж тут законы. Я сжала простыню в кулаки. Запрокинула голову. Джулиан застонал, и я почувствовала вибрации. И его язык. Тело содрогнулось в конвульсиях: я забиралась все выше, и выше, и выше...

– Джулиан, – предупредила я.

Я жаждала. Так сильно.

– Фэллон, – ответил он, прижимая ладонь к моей груди. Удерживая меня на месте.

Я закусила губу. Меж ног моих двигался язык. Я задрожала, и меня прошило ослепительно-белой вспышкой.

Оргазм накрыл меня с головой. Превратил в белый шум.

Я забралась на такую высоту... и чувствовала на себе взгляд Джулиана. Он замедлялся.

Снова поцеловал меня в бедро.

– Мне нравится, как ты кончаешь. Так тихо. – Голос его звучал совершенно разбито.

Он поднялся повыше, и я схватила его голову и прижалась губами к губам. Потому что была не в силах говорить.

Его язык скользнул внутрь, а затем теплое нагое тело накрыло меня, затвердевший член снова провел по вагине. Я знала, что это все. Джулиан мучал нас обоих.

А потом он приподнялся на локтях, чтобы устроится поудобнее. Я поднялась и приложила ладонь к его щеке... и он отправил мои пальцы к своим губам, поцеловал подушечки пальцев. И вошел в меня.

Время застыло. Сердце пропустило удар. Он смотрел на меня. И все это – в единый миг.

– Будет больно, – выдохнул он, сжав пальцами запястье.

А потом вошел глубже, одним движением распахнув меня.

Джулиан выругался и яростно зарычал.

Изнутри в самом деле что-то болезненно заныло, и я тут же вся сжалась. С губ сорвался крик, и Джулиан впился зубами в мои пальцы. И я тут же забыла о любой другой боли, кроме этой. Почему так?

Я пыталась вырваться, но Джулиан держал меня крепко и впивался зубами еще крепче. Почти прокусил кожу. По щеке скатилась горячая слеза. Мы замерли, связанные навек.

Мне не было хорошо, и я замотала головой.

Мне было нехорошо, и я не понимала, почему люди этим занимались.

А потом он отправил два моих пальца себе в рот и аккуратно облизал их.

– Фэллон. – Джулиан целовал мои пальцы, ладонь, грудь. – Доверься мне.

Он вышел из меня, и его член начала медленно возвращаться внутрь. Носом Джулиан коснулся моего уха. Его губы нашли мои. Он опустил мою руку вниз, до самого живота, и кончики пальцев коснулись его волос.

– Прикоснись ко мне, – попросил он хрипло.

В окно бил дождь.

– Коснись нас обоих. Прочувствуй реальность этого момента.

Он обернул мои пальцы вокруг основания своего члена, а потом медленно вошел в меня – глубоко, заполнив без остатка. Мы снова оказались связаны. Боль слегка кипела. Рот Джулиана навис над моими губами. Я провела рукой по его торсу – чтобы почувствовать, как он двигается внутри меня.

– Ты в порядке? – Его нос коснулся моей кожи.

Он двигался медленно. Я кивнула, потому что со мной в самом деле все было в порядке.

– Я пытаюсь сдерживаться, но получается так себе. Ты такая узкая, и это так правильно, и, о господи, Фэллон... тебя словно сделали специально для меня. Это безумие.

– Я в порядке, – заверила его я, прикоснувшись рукой к щеке, и он подался вперед. – Я тебе доверяю.

А потом Джулиан задвигался ритмичнее, задевая клитор, и перед глазами расцвели фейерверки. Его зубы впились в мою губу. Мы целовались до синяков, клеймили друг друга, прижигали так, чтобы это чувствовалось. Каждое движение кружило голову. Мы идеально подходили друг другу. Кровь текла в одном направлении, сердца бились в унисон. Мы сплелись под греховной черной полной луной. Он так приятно причинял мне боль.

Джулиан впился в меня губами и кончил, пульсируя внутри, заполняя меня теплом. И после он двигался надо мной, словно темное облако: целовал губы, горло, ключицы, а потом положил голову меж грудей.

Мы рвано дышали. Я чувствовала его сердцебиение животом. Чувствовала, как его легкие наполнятся и сдуваются где-то между моих ног.

– Как ты себя чувствуешь? – Его холодное дыхание обожгло чувствительную кожу.

Я провела пальцами по волосам, по его шее. По спине.

– Так, словно в меня целая планета врезалась.

Джулиан опустил голову мне на живот и засмеялся. Такой приятный звук – по коже разбежались мурашки. Я редко слышала его смех, но теперь мне хотелось, чтобы он смеялся всегда.

Джулиан приподнял голову. Я почувствовала на себе его взгляд.

– Некоторые ученые называют это большим взрывом. – Он усмехнулся, а потом поцеловал мое бедро, провел пальцем по коже. – А этого я раньше не замечал.

– Чего?

Он что, видит в темноте?

– Этого. – Он снова поцеловал мою кожу, провел по плоти языком. – Оно в форме месяца.

– А, похоже, патч мой слетел. – Я качнула бедрами.

Как жаль, что он увидел мое родимое пятно. Оно мне никогда не нравилось.

– Мне оно нравится. – Джулиан подался выше и обнял меня, оставив руку меж бедер.

Мы шептались в ночи, пока, наконец, я не заснула в его объятьях.

На следующее утро меня разбудила музыка океана, доносившая сквозь открытые французские двери. Свежий осенний ветерок пронесся по комнате и заставил меня открыть глаза. Но я уже чувствовала, как меня окружает пустота. И зажмурилась, заставив сердце уняться. Джулиана тут не было.

Наконец, мне пришлось открыть глаза. Небо сияло бледно-голубым, розовым и золотым. Полная луна скрылась. Джулиан ушел. А я осталась одна.

29

Джулиан

Я избегал Грешников и весь город. Как сказал Франкенштейн: каждый звук, что не был страданием, причинял пытку. Лишь одиночество было для монстра избавлением – темное одиночество, сходное со смертью.

Я побывал внутри Фэллон... и это было лучше, чем я только мог себе представить. Я все прокручивал это в голове снова и снова – стоило только закрыть глаза, и я вспоминил, как она терлась об меня и как кончики белых волос касались моего лица. Ее легчайшие поцелуи на моей шее.

В ней не было ни капли стыда, когда она двигалась на мне, использовала меня ради собственного удовлетворения. И я бы позволил ей делать это хоть круглые сутки, если бы она того хотела. Потому что намерения у нее были самые чистые. Вся моя сила стала водой. Я скользнул внутрь и чуть не взорвался там же, а потом перевернул ее на спину, чтобы почувствовать ее невинность на вкус – прежде чем забрать ее. И когда я это сделал, то лишился силы.

Это должен был быть и мой первый раз – так приятно мне было.

Я полежал с ней какое-то время: мы говорили, нагие и довольные, пока она не уснула. И я остался еще на пару часов, представляя, как мог бы жить так целую вечность. Что бы я сделал ради этого. Кого бы предал. Мысли кружились, а Фэллон спала, свернувшись в моих объятьях, уткнувшись лицом мне в грудь.

Нет ничего, чего бы я не смог сделать ради нее... и это пугало меня. Я потерялся внутри собственной головы. Мне пришлось сражаться с самим собой, пока я не начал с ума сходить. Вибрации вернулись. Тьма поглотила меня как раз вовремя – в три утра.

Из груди рвался крик, но выбраться не мог – и это причиняло невыносимую боль. Я чувствовал его, пытался не обращать на него внимание как можно дольше, прижимал Фэллон к себе... Я старался бороться, но оно росло и становилось сильнее, словно жестокое солнце, сжигающее кожу. Я ненавидел себя за это.

У меня не осталось выбора: я выбрался из кровати и сбежал. Как бы мне хотелось подарить Фэллон не половину человека, а всего себя. Боюсь, если бы я остался, моя тьма забрала бы и ее тоже.

Я снова открыл глаза и оказался в хижине, которая совсем не походила на кровать Фэллон. Стоял полдень, кажется, и я сидел на полу в своем домике – даже не на кожаном диване. Там было бы гораздо удобнее. Я сидел в темноте на полу, окруженный осколками пивных бутылок, стеклом от разбитого фонаря: у ног разгоралось пламя, кожа все еще пахла Фэллон. Последнее, что я помнил, – как шел нагим мимо мавзолея Блэквеллов на кладбище.

Не знаю, сколько я там просидел. Посмотрел налево. Затем направо. Повсюду – доказательства того, что этот Грешник сломан.

Стук в дверь прозвучал так отдаленно... я уставился в огонь и мне показалось, что звук я выдумал. Да и не все ли равно.

Бум! Бум!

Ну вот, снова.

Я сделал глоток из бутылки.

– Грешник! Я знаю, что ты здесь! – раздался взволнованный голос, и я запрокинул голову. – Ах ты, чертов Грешник!

Кто бы это ни был, уходить он не собирался. Я, покачнувшись, поднялся на ноги, почесал голую грудь и подошел к двери, поправив маску.

Дверь приоткрылась, и на пороге оказался Гас Хоб: он занес кулак для удара.

– Чего? – прошипел я сквозь сжатые челюсти.

Гас сделал шаг назад и махнул рукой.

– От тебя тащит, как от смерти, Грешник. – Он заглянул внутрь хижины, а я стоял тут, у щели, и смотрел на него из теней, прищурившись. – А теперь. Я тут уже полчаса жду! Ты должен был уже сделать мою тачку. А ты чо тут творишь? Не говори, что в таком состоянии работал.

– Мастерская закрыта на весь день, – рявкнул я и собрался было закрыть дверь.

Но Гас ударил о нее ладонью и придержал ее.

– А ну подожжи-ка. Мне нужна моя тачка. Прюэтты и так c окном не помогли. Если я его не сделаю, то исчо на месяц закроюсь! И чо мне с рентой делать? У тебя есть она на месяц? У меня вот нет!

– Ты на два месяца опоздал, Гас. Два месяца. Я готовлюсь к неожиданностям и потому могу закрывать мастерскую, когда захочу. Если бы ты не разбрасывался деньгами, то не оказался бы в таком положении. Машина будет готова, когда будет готова. На сегодня мастерская закрыта. А теперь убирайся с моей земли!

Гас сунул в проем ногу, чтобы дверь не закрылась.

– Мне нужна тачка, Грешник. Мне нужна доставка, а тебе луче взять себя в руки, или к вечеру вся Плачущая Лощина узнает, что Грешник Лощины сошел с ума.

На мгновение его угроза врезалась в мой темный рассудок и пробудила ужасные мысли. Те, где я ломаю ему шею, и он падает на деревянное крыльцо с гулким ударом.

Те, где я душу его, пока лицо его не меняет цвет.

Те, где я беру в руку бутылку, разбиваю ее о дверной косяк и перерезаю ему глотку неровным краем.

Перед глазами проносятся все эти злые мысли. Но потом я вспомнил о ней.

О Фэллон. И я снял со стены висевшую там связку ключей и кинул их Гасу.

– Возьми «Бонко». Только полегче с ней.

– Вот это вот сервис! – улыбнулся Гас.

Он развернулся и захромал с моего крыльца, радостно похлопывая по больной ноге и бормоча.

Я закрыл дверь и запер ее на замок, а потом уперся руками в деревянную поверхность и тяжело выдохнул.

Проходили дни. Я все так же оставался в хижине на полу. Пламя потухло, и я сидел в темноте, где мне и место. Я не ел, но и не голодал. Меня до предела заполнили тошнота и ненависть: как забыть, что тьма может забрать тебя в любой момент? Что на самом деле она контролирует все.

Каждая секунда на этой земле не была даром. Для Блэквелла с тенями в крови это было наказанием. Я не заслуживал счастья – а, значит, заслуживал вот такой жизни. Так сказала мне тьма.

Можешь кричать так громко и яростно, как только захочешь. Никто тебя не услышит.

И все же. Фэллон меня услышала. И не просто услышала.

Ее душа закричала в ответ.

– Джулиан.

Мое имя расцвело вокруг меня. Окружило. Оно звучало будто бы издалека. Не здесь.

– Джулиан!

Еще изгиб.

Я поднял голову и посмотрел в золотые глаза – такие живые, такие внимательные. Феникс Уайльдс. Он скрестил на груди руки и смотрел на меня сверху вниз так, как могли бы смотреть на труп, чтобы понять причину смерти.

Самоуничтожение, Никс.

– Пора призвать Кларенса. – Голос Феникса заполнил уши.

Кларенс Гуди.

Я лениво обвел взглядом комнату и увидел остальных Грешников. Беспокойство в неоново-голубых глазах Бека – татуированные пальцы сжаты у рта. Пробирающий насквозь понимающий взгляд Зефира – говорящий на лишь ему понятном языке. Они пришли. Все пришли и смотрели на меня с осуждением.

– Да пошли вы. – Я отвернулся и снова посмотрел в камин, где качался призрак пламени.

Прошло несколько дней с тех пор, как оно умерло.

Я моргнул: перед глазами не осталось ничего, кроме пепла и поблекших цветов. Я пил из пустой бутылки. Меня злило, что Грешники увидели меня таким. Тот единственный, кто удерживал всех вместе... и вдруг развалился на части.

Они рассчитывали на меня, а я превращался в своего отца.

В то же мгновение меня накрыло ледяной водой, и мышцы пробудились, и я вскочил на ноги. Волосы, грудь, штаны – все промокло до нитки. Я поднял взгляд на Феникса: он стоял с огромной посудиной в руках.

– Просыпайся, Блэквелл! – прокричал он, закинув посудину в камин и подняв тучи пепла. – Ты хоть представляешь, что натворил?!

С волос и по спине стекала вода. Я замер.

В глазах Феникса тлели угли.

– Ривер Харрисон нашли этим утром.

– Не знал, что она пропадала, – процедил я, трясясь от холода.

– Ее нашли этим утром, – повторил уверенно Зеф. – Задушенной в Уистер-парке. Ты убил ее.

Бек молчал. Феникс снова подал голос.

– Повезло тебе, что ее тело нашел Джона по пути на работу... но это Ривер Харрисон. – Грудь его ходила ходуном, глаза пылали. – Что с тобой не так? Почему ты не можешь сдержаться, Джулиан?

– Не называй меня так. Не превращай меня в человека! – рявкнул я.

Я больше не заслуживал имени. Чудовища их не заслуживают.

Меня так бесило, что я не помнил, что натворил! Почему я недостаточно силен для того, чтобы сдерживать тень в своей крови? Почему я трахнул Фэллон и оставил ее? Господи, неужели я совсем потерял себя?

– Умойся, и давай за работу. Хотя бы притворись, что ты ее не трогал. – Зефир покачал головой и подошел к двери, поджидая остальных.

Лицо Бека смягчилось, а глаза засияли чем-то похожим на жалость.

– Не забывай о пакте. Если тебе нужно держаться за что-то... держись за него. Мы так близки. Мы не сможем сделать это без тебя.

Они закрыли за собой дверь. Стены хижины затрещали.

Я опустился на пол в лужу – туда, где пытался исчезнуть.

Я мог держаться лишь за Фэллон. Лишь для нее в моей груди еще осталось место.

Остаток полудня я провел за уборкой домика: выбросил пустые и разбитые бутылки в пакеты, выпил достаточно воды, съел остатки еды, которые Агата оставила у двери: итальянскую пасту с креветками, салатом и черничные батончики. Не сомневаюсь, что Бек навестил Агату после того, как увидел, в каком я состоянии.

После душа я встал перед разбитым зеркалом в одних трусах, не поднимая взгляда. Я был полон решимости. Не такая уж это и иррациональная идея. Я спрыгнул со скалы ради Фэллон... но не смогу посмотреть в лицо человеку в зеркале?

Я закрыл глаза и сделал глубокий вдох. У меня получится. Я больше не боялся высоты, но себя и неизвестности – все еще да.

Ударив себя по лицу, чтобы собраться, я наклонился вперед и сжал края раковины.

А потом поднял взгляд, и меня поглотила черная дыра.

В мгновение ока я почувствовал себя так, будто меня ударили под дых и вырвали легкие прямиком из груди. Безжизненное тело Фэллон лежало у меня на руках. Ее длинные белые волосы запутались вокруг пальцев... мои руки... они дрожали.

Я не мог дышать. Я, черт подери, не мог дышать!

В отчаянии я прижал два пальца к ее шее и не смог найти пульса... потому что руки дрожали и я не мог остановиться. Не мог ни за что схватиться. Грудь... о, она будто пылала. И глаза тоже. Я всмотрелся в посиневшее, холодное лицо.

Это неправда. Это не может быть правдой, но ощущается очень даже по-настоящему!

– Нет...

Сердце дрогнуло. Я поднес ухо к ее рту и ничего не услышал.

– Нет!

Я затряс ее, умоляя очнуться. Схватил за подбородок и попытался вдохнуть жизнь в эти холодные губы.

– Фэллон! – закричал я.

Но она не проснулась.

– Фэллон!

Я прижал ее к груди, придерживая рукой затылок, и качал в своих объятьях, взывал к любому богу, который готов был меня услышать. Из груди рвались крики, и жгли горло, пронзая ночное небо.

Кошмар выплюнул меня, и я свалился на пол, ударившись спиной о стену. Меня накрыло паникой. Я попытался вдохнуть, но из комнаты будто бы выкачали весь воздух.

У меня и раньше бывали панические атаки: все тело, казалось, превращалось в пульс, и мне хотелось выбежать из собственной кожи. Но это было иначе.

У этой панической атаки была своя паническая атака.

Я больше никогда не хотел видеть собственное отражение.

30

Фэллон

Я была влюблена.

И чувствовала себя совсем не так, как писали об этом поэты.

То была странная любовь... я не всегда чувствовала себя хорошо... пробуждались из-за нее мои величайшие страхи... но и неубиваемое принятие тоже. Я стояла перед зеркалом и видела себя такой, какой была на самом деле. Чем была на самом деле. Из-за этой любви я сомневалась в себе и во всем, что знала. Я была уверена, что такой любви больше нет... но с чем ее сравнить? Может, никто никогда бы и не смог этого сделать. Может, в этом и смысл, который нам не увидеть. Не бывает на свете двух одинаковых влюбленностей... и не будет. И не будет мне ответа. Но я была влюблена... как писал Кинг: «Кровь взывала к крови».

Потому что я любила. И возможно... он тоже меня любил.

– Поглядите-ка! Еще одно потрясающее утро! Урожай! Полная луна! И мы посреди всего этого! И как же нам лучше всего поддержать малый бизнес Плачущей Лощины? О, конечно же, на Фестивале Пустой Осени! Покажите свою поддержку, станцуйте на городской площади с кошельками наперевес. С вами Фредди Смертеутром, злобного вам воскресенья, ведьмочки, и помните, после трех утра никто не в безопасности!

Вой Фредди из колонок на беседке перешел в Thriller Майкла Джексона, и я прикрыла глаза, откинув голову назад. Воскресное утреннее солнце грело кожу. Пахло тыквой, яблоками и корицей от пирогов Мины Мэй. Мандей ткнула меня в бок.

И я резко открыла глаза: ее красные прядки коснулись моей руки. Она прошептала:

– Какой отстой.

Из сжатых губ вырвался смешок. Я повернулась к жителям города: те выстроились в очереди на траве вокруг беседки.

– Что происходит? – спросила я, обведя взглядом толпу.

А потом они вдруг все принялись танцевать под Thriller – идеально синхронно.

– Не, – рассмеялась я, ударив по столу. – Это чудесно!

Мандей запрокинула голову и застонала.

– Ой, да это что. Погоди еще.

Мандей скрестила руки на красной футболке – Джона был в такой же. На ней красовалась надпись «МОЙ ДЕНЬ НАЧИНАЕТСЯ, КОГДА ТВОЙ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ», сзади – логотип похоронного дома.

Этим утром Джона пришел домой к дедуле и снова предложил мне работу. И я не могла перестать думать о том, что в этом как-то замешан Джулиан. На фестивале наша цель была такая: уговорить трех людей оставить депозит для соснового гроба и зарезервировать могилу.

Было десять утра. Мы еще никого не уговорили.

– Ну вот, – прошептала Мандей, указав на Майло, который исполнил лунную походку в самом центре, когда из колонок грянул хор.

На Майло были подтяжки и шляпа газетчика.

– Быть не может! – вырвалось из меня. – Майло!

Я прижала ладонь к груди.

– Мандей, да не может быть, в самом деле! Как такое возможно?

– К сожалению, еще как возможно. – Она выдохнула, и я попыталась скрыть улыбку, наблюдая за танцем. Голос Майкла Джексона раздавался над площадью. Некоторые люди были в костюмах, другие – в повседневной одежде. Участие принимали и молодежь, и старики.

– Это каждый год проводят. Майло говорит, что делает это для детишек, но посмотри на него! – Мандей цыкнула и указала на него рукой. – Он же тащится!

Я покачала головой, пораженная до самой глубины души. Я продолжала искать глазами Джулиана: может, он объявится на площади?

Воспоминания о проведенной вместе ночи врезались в меня с такой же силой, с какой входил в меня любовник... нас окутывал жар и лед, переплетались боль с удовольствием. Почему я чувствовала себя такой счастливой, но в то же время и такой несчастной? Как я еще могла думать, как могла просто жить эту жизнь после того, что произошло... что мы разделили. Я чувствовала себя рядом с ним так, словно прогуливалась по луне цвета слоновой кости, а рядом клубилось черное облако.

Я чувствовала Джулиана в своей крови. Полагаю, любовь отвела наши взгляды от стоящей на пути опасности, позволила нам поддаться слабости, а сердцам – утонуть в любви. А может, это была вовсе не слабость? И я знала, куда заводили меня мысли... если бы Джулиан только знал...

Однажды он сказал, что никогда и никому не отдастся полностью, но той ночью он отдал мне всего себя... и я сделала то же. Смогу ли я закрыть глаза на то, что его нет рядом? Солнце поднялось, но призрак Джулиана всегда оставался рядом – даже через мгновение после его ухода. Он всегда уходил, всегда оставлял меня... но не на самом деле. Он говорил, что никогда не хотел бы меня покинуть, – и, возможно, вкладывал в это какой-то другой смысл. Ведь он все еще оставался со мной – внутри меня, вокруг, в сердце, в голове. Он длился. Он был здесь навсегда.

Я проснулась в одиночестве и беспокойстве. Неужели с ним что-то случилось? И потому я искала его взглядом. Живот скручивало узлом, грудь горела.

Но как мне узнать, в порядке ли он, ведь я не могу вот так просто к нему подойти?

– Готовься, – прошептала Мандей, выпрямившись и растянув губы в фальшивой улыбке.

Такие улыбки я знала очень хорошо.

Джона подошел сзади – в руках у него была коробка.

– Ну как?

– Никаких успехов. – Я скосила взгляд на Мандей. – Не думаю, что все так уж жаждут выбрать обивку для своего гроба.

– Они придут, – настоял Джона, обведя взглядом толпу. – Никто не хочет быть похороненным рядом с Джаспером...

Голос его вдруг стих – к шатру приблизился клиент.

– Мисс Дрисколл, доброе утро! – Тон Джоны тут же переменился. – Спасибо за футболки еще раз!

– Джона, мы ведь это уже обсуждали. – Она улыбнулась, и ее длинные густые ресницы затрепетали. – Зови меня Кэрри. А то я себя совсем старухой чувствую.

Она посмотрела на меня: взгляд ее был словно синяя молния – резкий, быстрый и буквально прошибал насквозь. Затем она снова посмотрела на Джону, и лицо ее смягчилось. Они продолжили разговор.

Я замерла, восхищаясь ее осанкой, золотыми кудрями и безупречной кожей.

– Она так идеальна, что аж тошнит, – прошептала Мандей, когда Джона и Кэрри отошли от шатра, продолжая легонько препираться. – Если она займет мое место в октябрьской инициации Священного моря, я взбешусь. Они не всякого к себе принимают. Я три года к этому готовилась!

– Почему ты так сильно хочешь попасть в ковен? – Я принялась доставать из коробки ручки, папки и формы для заполнения, которые принес Джона.

Трудно было держаться от Мандей подальше – мы ведь работали вместе. В этом крошечном городке вообще сложно было держаться от кого-то подальше. Особенно от Священного моря.

Уголком глаза я заметила, как Мандей повернулась и оперлась на стол: ярко-красные волосы вились по спине.

– Ты не понимаешь. Это ведь как стать частью семьи! Я буду кому-то нужна. Люди будут за меня бороться.

– А как же твои родители? – Я перевела взгляд с нее на стакан, в который засовывала ручки.

– Им на меня всегда было плевать. – Мандей прищурилась и обвела взглядом площадь.

Я тоже повернулась и проследила за ее взглядом. По ту сторону беседки под тентом стояли три фигуры. На вывеске вилась надпись «Злые духопирожки».

– Я всегда была другой, – прошептала она. – Ребенком молочника.

О, сколько было злости в ее голосе. Сколько боли в глазах. Сколько тоски. Все это мне было хорошо знакомо. У нее была семья и дом в этом городе, а она все равно чувствовала себя отвергнутой. На какое-то мгновение я поняла ее. Пожалела.

– Это твой брат? – спросила я и прижала ладонь ко лбу, чтобы лучше видеть.

Под тентом стоял блондинистый мальчишка – рядом с такой же блондинистой парой.

– Агась. Он-то идеальный.

– Что ж, они многое теряют. – Я попыталась поднять Мандей настроение.

Но что тут на самом деле скажешь? Что может помочь?

Она улыбнулась, но лишь губами. Глаза остались пусты.

День тянулся. Я поговорила с легендарным Джаспером Эбботом, городским сумасшедшим, и уболтала его на покупку двух могил: для него и для его собаки Куджо^[14]. Джона ведь не уточнял, что нужно было обязательно продавать могилы для людей. Оставалось продать еще одну. Мы с Мандей допили кофе.

– Я забегу в «Бин», возьму еще по одной, а ты присмотри за палаткой, – попросила я.

Мандей кивнула. К столу подошли Кейн и Маверик – я как раз уходила.

– Вот оно как, – заметил Кейн, и я повернулась и пожала плечами, подняв ладони.

Идеальный тайминг.

Джоли помахала мне из палатки своей матери, стоявшей рядом с аптекой: по обе стороны от нее стояли снопы. Я прошла мимо, скользнула взглядом по магазинчику – вдруг увижу Джулиана? Но знала, что ничего из этого не выйдет.

Я коснулась пальцами холодной двери, а потом ветер донес до меня оклик.

– Фэллон!

Кто-то звал меня. Поначалу я подумала, что мне показалось. А потом услышала это снова.

Я резко повернулась и прищурилась: он стоял рядом с «Бином», и его страстный взгляд пронзал меня так, как слова, сказанные на языке известном лишь нам. Солнце светило ему в спину, обводило его серебром. Казалось, что над ним сияет нимб. Джулиан подошел поближе. Я приложила руку ко лбу. Он не отрывал от меня взгляда.

– Пошли со мной, – прошептал Джулиан, а потом быстро осмотрелся.

Поверить не могу, что он решил выйти в такой час на городскую площадь! Его глаза пылали дикостью, в них таились секреты... и я улыбнулась.

– Я не могу, мне нужно заполнить еще одну могилу, – объяснила я, стараясь не поддаваться его чарам. – Не интересует?

– Фэллон Гримальди. – Джулиан цокнул языком. – Я знал, что тебе интересует лишь мое тело.

Я рассмеялась и осмотрела площадь: никто нас не заметил? Вроде бы нет. Никому не было дела до какой-то чудачки. Как только тени поглотили нас, Джулиан повернулся и накрыл мои губы своими. На долю мгновения я перестала дышать. О, нетерпение.

Его пальцы впились мне в бока, и мы вместе сделали несколько шагов назад. Внутри меня поднимался жар, сплетался с моей кровью. Его полные крика глаза впились в мои: спина ударилась в кирпичную стену.

– Однажды, давным-давно, – выпалил он, склоняясь надо мной. – Жил-был Грешник настолько потерянный, что кричал так громко...

Он поднял мои руки к стене и переплел наши пальцы.

– Он следовал всем правилам, всем законам, но никогда не прислушивался к бесполезной штуке в собственной груди. – Ладони провели по вытянутым рукам – словно прохладная вода по разгоряченной коже.

Я вжалась в стену, прокашлялась – в горле пересохло. Не отрывала от него взгляда.

– До сего момента. Ты должен сказать... до сего момента.

Джулиан прижался ко мне губами, а потом поднес рот к уху.

– До сего момента.

Я раскрыла рот и закрыла глаза. Дыхание перехватило: Джулиан обнял меня за шею, охладил ее. От него пахло корицей. Он кусал меня. Путал ощущения.

Прошептал:

– До тебя.

И я услышала хрип, услышала боль в его словах.

До тебя.

Мы были связаны.

– Прости, – продолжил он. – Что не остался с тобой до утра.

– Да все в порядке, – оборвала его я, покачав головой. – Все в порядке.

Я прикусила губу, прижав руку к груди. Теперь Джулиан рядом.

– Только это и имеет значение.

А потом он поцеловал меня. О господи! Он целовал меня. Я не могла сделать и вдоха: его язык двигался во мне, словно водоворот, отчаянная сила, требующая принять его таким, какой он есть. Принять нас. Я ответила на поцелуй. Толчок, тяга, борьба, крик...

Я слышу тебя, Джулиан. Всегда слышала.

Тайны и обещания, которыми мы обменялись. Договор. Он прижал ладонь к моей щеке – я приподнялась на носочки. Я сделалась волной в его течении. На его губах.

Он целовал меня, и я летела...

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Крик пронзил уши.

Джулиан инстинктивно закрыл мне глаза и обернулся. Грудь его ходила ходуном, мышцы дергались. Он готов был... сбежать.

– КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ!

– Прости. – Сколько боли в этих словах.

А потом он убрал руку, и кожу обдало порывом холодного воздуха.

Мне не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что Джулиан ушел.

Его не было рядом. И сколько же холода на меня обрушилось!

– Фэллон, господи, Фэллон!

Губы, кожа... все места, где он касался меня, казались странными, отличными от всего остального тела. Больше мне не принадлежащими.

– Ты как?! – рядом со мной появилась Кэрри Дрисколл и окинула меня обеспокоенным взглядом. – Не волнуйся, помощь уже на подходе!

Мне хотелось возразить. Сказать, что не нужна мне никакая помощь, что он не сделал ничего плохого.

– Слава богу, что я вовремя сюда подошла.

«Вовремя», – разносилось эхом в моей голове.

Джулиан

Я бежал все быстрее и быстрее. Ноги уже готовы были отказать. Я бежал, пока перед глазами все не начало расплываться. Дыхание эхом отдавалось в голове. Грудь сдавило. Я вдыхал и выдыхал и бежал, несмотря на боль, к Северным лесам, где был любим. Где меня не боялись.

Но я не остановился и там. Я бежал, и грудь моя горела. Я чувствовал, как магия моя предательски просится на свободу... ладони дергались, вены пульсировали. Оно тянуло. А ведь еще даже не ночь. Почему? Маска исчезла, я потерял ее по дороге. Лицо кусал мороз, колол глаза. Я заставлял себя не щуриться, и они горели. И я бежал.

А потом я упал где-то в самом сердце Северных лесов.

Сквозь кроны деревьев сюда едва проникал свет. Я слышал лишь свои изголодавшиеся по воздуху легкие. Вытянул руки, сжал кулаки в тени деревьев, пытаясь схватиться за бархатную плоть лесной подстилки. Мне нужно было выпустить магию.

Я не чувствовал ног, но чувствовал каждую каплю неизбежных страданий. Открыв глаза, я увидел на красных и золотых осенних листьях лучи солнца. Октябрьский калейдоскоп. Вокруг меня взревело пламя. И внутри меня. Я горел!

Я зажмурился и отпустил.

Я кричал, выпуская себя на волю. Грудь горела, горло саднило. Мой крик наполнил лес. Я кричал, выпуская весь огонь до остатка. Я кричал, пока меня не накрыло тьмой, которая тут же лишила меня голоса. И путь мой освещало лишь желание лежать здесь... потому что лежать рядом с ней я не мог. И деревья ответили мне, как отвечали всегда: все будет хорошо. Северные леса не оставили меня, хотя сердце мое ушло из леса.

И теперь ничто не будет прежним.

Фэллон

Жители города собрались вокруг. Лица их плыли перед глазами и смазывались. Кэрри Дрисколл усадила меня на скамейку у «Бина» и положила руку мне на плечо. Мандей, Кейн и какие-то незнакомцы разговаривали, проклиная Грешников. Гнев рос, а я никак не могла отойти от шока. Гнев перерос в кипящее недовольство.

– Нет, – повторяла я. – Все не так, все было не так. Вы все не так поняли.

Не знала, слышали ли меня... но слова мои переиначивали. Заполняли пробелы своими домыслами. Я качала головой, которую будто ватой набили. Я не могла дышать.

– Фэллон. – Из толпы вышла Джоли. – Фэллон, пойдем со мной. Давай-ка нальем тебе воды.

Она схватила меня за руку и довела до аптеки: с каждым шагом обжигающий жар отступал. Разум потерялся. Глаза искали Джулиана, но видели лишь людей, палатки и обеспокоенные взгляды жителей Плачущей Лощины.

Мы зашли внутрь, и над дверью звякнул колокольчик. Джоли провела меня внутрь, за открывающуюся в обе стороны дверь.

– Присядь, – настояла она, а потом повернулась к раковине, чтобы налить чашку воды. – Что случилось в переулке? Что случилось с моим братом?

Я сжала края пластикового стула и подняла на Джоли взгляд.

– Не знаю. Он просто сбежал.

Я подумала про Джулиана. Про то, что с ним могут сделать.

– О господи, это моя вина, так ведь? Что они с ним сделают?

Джоли повернулась и подала мне стакан, а потом облокотилась на стойку.

– До этого не дойдет. Ничего же не случилось. Это все домыслы... доказательств-то нет. Совет может тебя допросить, но это и все. Уверена, Джай сейчас в лесу. Там он в безопасности. Они все решат.

Они решат. Северные леса? Или Джона? Или оба – кого она имела в виду? Впрочем, Джона ведь тоже часть Северного леса.

Но уверенный голос Джоли меня не успокоил.

– Но это не должно повториться, – продолжила она, приложив ладонь к моей руке. – Я рада за вас, Фэллон. Правда. Но я не могу его потерять. Вам нужно быть осторожнее. Никто не должен вас видеть. Один раз – это еще ничего, но дважды?

Джоли качнула головой.

– Этого не повторится, – пообещала я.

– Фэллон?

Мы повернулись к двери: там стояла Агата Блэквелл.

– Все в порядке?

– Да, – поспешила ответить я, поднимаясь со стула.

Джоли выпрямилась. Я чувствовал на себе ее взгляд, пока приглаживала волосы.

– Все в порядке. У меня просто голова закружилась.

Агата прищурилась, изучая нас обеих.

– А что снаружи, что за галдеж о Грешниках Лощины?

– Да ничего такого, – успокоила ее я. – Я просто шла по аллее и столкнулась с одним из них. Кто-то подумал, что он заманил меня в темный переулок, но это просто недопонимание. Он мне и сказать-то ничего не успел, не то что коснуться.

Ложь. Все они лжецы. Теперь и я тоже.

– Кэрри закричала, и он сбежал, но ничего плохого не сделал.

Агата Блэквелл была частью Совета. Она должна понять, что сын ее не причинил мне вреда.

Правда.

– О, ну хорошо тогда. – Она кивнула. – Люди любят распускать слухи. Не то чтобы такого и раньше не случалось.

Она еще немного посмотрела на нас: Джоли молчала, но я буквально чувствовала, как она борется с собственными мыслями.

– Простите за беспокойство.

– Да ничего. – Я махнула рукой – как должны были сделать все, говоря об этом случае. – Мне нужно вернуться к палатке. Сомневаюсь, что Мандей там, а кто-то должен там быть – вдруг кто-нибудь до смерти жаждет выбрать гроб? Или могилку. Ну, знаете, самые веселые части похорон.

Я продолжила бормотать, а потом заткнулась – еще наговорю всякого.

Поблагодарив Джоли и Агату, я выбежала из аптеки и вернулась на осенний фестиваль. Мне очень хотелось побежать в лес вслед за Джулианом. Но так я сделаю только хуже.

Пусть будет так.

31

Джулиан

– Вчера вечером я сжег тело, – произнес Джона, оперевшись на дверной косяк, который отделял гараж от кабинета. – А это твоя работа. Где ты был?

Я сидел на синем ящике перед мотоциклом Феникса и поворачивал ключ, пытаясь понять, почему не заводится двигатель. Тот чихал и ужасно свистел: из уставшей трубы вырывались клубы дыма. По брови тек в глаза пот, пары в воздухе заставляли глаза гореть. Я зажмурился.

Начал было поднимать руку и задел трубу – горячая сталь обожгла кожу.

– А, черт! – прошипел я, резко отдергивая руку.

– Джулиан? – рявкнул Джона.

Я вскочил с места и ударил ботинком по колесу – мотоцикл упал. Пластик сломался, куски его разлетелись повсюду.

– Что?

– Где ты был? Ты пропустил ежемесячную встречу в администрации в понедельник. Люди возмущены твоей выходкой на Осеннем фестивале. Твое присутствие на собрании не повредило бы. Мог бы объясниться. А ты оставил меня с мертвой девчонкой в морге – которую, кстати, я учесть не могу. Я за тобой прибираться не обязан, Блэквелл.

Я снял кепку и прижал ладонь к глазу.

– Мне б подышать, – пробормотал я, выйдя из гаража на парковку.

Над головой клубились черные облака: они делали город черно-белым. А это давно вышло из моды. В последнее время все дни смазывались в один. Никаких рассветов, никаких ночей – лишь бесконечная вереница сумрака. Я поднял край футболки и утер глаза. Джона схватил меня за плечо.

– Любишь ее, Блэквелл?

Вопрос задел меня, и я замер всем существом. Я происхожу из рода, известного своей пустотой, но это горькое слово из шести букв сложно было проглотить. После всего, что я сделал... я не способен на любовь.

Может, я был влюблен в само чувство.

– Любовь? – Я выдохнул через нос и замотал головой, вспомнив слова отца. – Любви здесь нет. В Плачущей Лощине растет лишь страх. Любовь – фантазии для дураков. Кошмар для чудовища.

Для Грешника любовь сама по себе была проклятьем. Если бы я признался даже себе в том, что любил ее, то у меня не осталось бы выбора. Я должен был бы ее бросить. С любовью рука об руку ходила свобода. Грешники Лощины такой роскошью не обладали.

Я посмотрел в сторону Сисайда: мертвые листья падали на пустую улицу в свете солнца. Что со мной станет, если я в самом деле буду держаться подальше от Фэллон?

– Мною что-то овладело, – признался я. – И становится все хуже.

– Да тебя во все стороны тянут. – В его словах было столько правды. – Грешники, ковен, этот город, Совет, тьма...

Джона вздохнул и продолжил:

– А теперь еще и Фэллон.

А теперь еще и Фэллон.

– Что же мне делать?

– Этого я тебе сказать не могу. Ты сам должен решить... но исходя из собственного опыта: быстрее всего привязанность лечится другой привязанностью. Если хочешь избавиться от тьмы, теперь придется найти что-то посильнее – пусть завладеет тобой. Твоя душа давно жаждет жизни, но страх сдерживает тебя. Самая трагическая хрень из всего, что я видел... и это говорю тебе я, владелец похоронного дома. – Джона тихо рассмеялся – смех едва докатился до моих ушей и тут же стих. Он сунул руки в карманы и перекатился с пятки на носок. – И продолжать так жить – нечестно. Ты должен выбрать. Ее... или все остальное.

С губ сорвался выдох. Я сжал переносицу пальцами и кивнул.

Джона сжал мое плечо.

– И твое молчание говорит о том, что ты уже давно сделал выбор.

В четверг утром я стоял между двух зданий, оперешись на кирпичи, пил кофе и наблюдал за Фэллон сквозь окно «Бина». Она улыбалась какой-то кенийской девчонке, и улыбка эта раскрасила мое утро в цвета, которых я не заслуживал, сделал таким ярким... после ужасной недели без нее. Мне нравилась ее новая подруга: Фэллон стала держаться подальше от Священного моря, теперь ее жизнь в городе наполнилась рутиной. Место Фэллон Гримальди всегда было здесь – рядом со мной.

Последние недели, проведенные вдали от нее, заставили меня забить на все мои обязанности. Феникс был прав, но и Джона не ошибался. Я выбрал Фэллон, но лишь в том смысле, в котором она того заслуживала: я должен был снять проклятье, чтобы не представлять для Совета угрозу.

Фэллон улыбнулась по ту сторону окна. Прикрыла ладонью рот, и я выпрямился, вытянул пальцы. Внутри меня вспыхнул жар – в то же время по переулку прокатился поток воздуха, и то, что жило внутри меня, заплакало.

Я никогда не говорил ей, какой красивой ее считаю.

Не сказал Фэллон о множестве самых разных вещей, о которых должен был сказать. Но я думал, что если не выскажу их, то это даст мне больше времени. Я боялся. Я плохо умел сближаться с людьми, но, даже несмотря на это, Фэллон всегда ко мне возвращалась. Каким-то образом у меня хорошо получалось ладить с Фэллон.

Взгляд мой скользнул по городской площади: замечал ли Фэллон хоть кто-то так же, как видел ее я? Кейн и Маверик шли где-то за беседкой к администрации. Адора Салливан стояла у двери бутика и махала им рукой. Джаспер Эббот лежал на лужайке и смотрел в утреннее небо, бормоча о банши, сиренах и старых сказках. Три старухи сидели на скамейке перед беседкой и наверняка сплетничали о Фэллон – или заметили исчезновение Ривер и плели новые слухи.

Я глянул на здание администрации: мистер Прюэтт беседовал на ступенях с раздраженной Ирен. Оба смотрели на «Бин». В тени Прюэтта стояла Кэрри Дрисколл – в плетеной шляпе от солнца и темных очках. От одного только взгляда на нее внутри пробуждалась ярость – это она поймала нас с Фэллон. Она нас разлучила.

А потом Кэрри повернулась ко мне, и я скользнул в тень.

Фэллон

– Наступил наш любимый месяц года, и начался отсчет! Двадцать два дня до Самайна! С вами Фредди Смертеутром и пятничные «Пустые Заголовки». И помните, дорогие чудовища, вы – капля в море бесконечного числа всех существ. Услышьте меня: никто не в безопасности после трех утра. Ау-у-у-у-у-у-у! – Фредди завыл, и мне захотелось воткнуть ручку в ухо.

– У вас тут конфеты по домам собирают? – спросила я у дедушки, который сидел напротив меня за кухонным столом.

Дедуля рассмеялся, и я резко подняла на него взгляд. Какой странный смех – такого я еще не слышала. И не ожидала услышать. И скорее всего, никогда больше не услышу. Я растянула губы в настоящей улыбке – той, от которой горели щеки.

– А ну-ка вытри эту улыбчанку со свойго лица... будто смеха в своей жизни не слышала.

Я засмеялась еще сильнее, схватила кружку с надписью «ЧТО-ТО ПРИУНЫЛ» и поднесла ее к губам.

– Нет, но они гарцуют по улицам. – Он шамкнул зубами, а потом брякнул ручку о стол и поднялся. – Я спатеньки, лунный лучик. Пошли, Каспа, старику стоит придерживаца твоего расписания сна.

Я удивленно уставилась на Каспера, который вышел за дедулей из кухни.

Оставшись одна, я выглянула в выходящие на двор и залив окна: костлявые деревья потеряли все свои листья, оставили их на заднем крыльце и в водостоках гаража. Сегодня идти на работу не надо было, и я провела день за уборкой кухни, думая о Джулиане. Я не видела его с самого Осеннего фестиваля. Он не присутствовал и на собрании в администрации.

Я как-то спросила о нем у Джоны, и тот ответил, что Джулиан в порядке. Вот и все. Джулиан в порядке. Но я-то в порядке не была. Так нечестно.

Мысли метались. Я пошла в гостиную, вытерла там книжные полки и оба стола. Переставила книги – просто потому, что не могла сделать то же с мыслями.

Присела на край дедушкиного кресла и взяла «Песнь Сюзанны» Кинга – из нее выпала закладка. Старая фотография, чуть расплывчатая, с потрепанными краями, упала прямо к моим ногам. Я наклонилась, чтобы поднять ее, и сердце подпрыгнуло в груди.

Это была я. Но не я.

Это была моя мать, и она выглядела как я... но не совсем.

Ее длинные волосы частично закрывали лицо: она лежала с младенцем на руках. Со мной на руках. Дыхание перехватило, пальцы задрожали. Я никогда еще не видела ее фотографий. Это было слишком. По щеке пробежала слеза. Я откинула голову назад, чтобы прийти в себя.

Я не знала ее, но ее отсутствие ширилось во мне, накатывало лавиной горя и всего того, чего у меня никогда не было. Что я упустила? Я опустила взгляд – перед глазами все расплывалось. Я утерла слезы футболкой. Почему ей пришлось умереть?

Втянув ртом воздух, я отпустила эти чувства и снова посмотрела на фото.

Я смотрела на то, как моя мать смотрела на меня. Знала ли она, что это ее последние мгновения в этой жизни?

В углу фотографии стояла Агата Блэквелл: ее рука лежала на плече у матери. Другой рукой она придерживала мне голову – словно у матери не хватало на это сил.

Она умирала, а я жила. Это было неправильно.

Сунув фотографию обратно в книжку, я захлопнула ее и положила на стол. Я не была к такому готова. Мне хотелось узнать мать получше, но я не была к этому готова. Стану ли готовой хоть когда-нибудь?

В дверь постучали, и я поднялась, втянув сквозь зубы воздух.

Дедушкины часы показывали час до полудня.

Я открыла дверь.

– Фэллон, привет, дорогая, – поприветствовала меня Кэрри Дрисколл.

На ней было желтое платье, увитое лентами наверху и скрывающее ее ноги внизу. Я выпрямилась, поправила волосы и футболку – рядом с ней я почувствовала себя неловко, хотя это она заявилась ко мне домой.

Ко мне домой. Да, это был мой дом.

– Привет, – ответила я как-то неуверенно, совсем по-детски.

Я прокашлялась и попробовала снова:

– Привет, Кэрри.

Ее золотые локоны лежали на плечах, закрывали грудь. В руках она держала пластиковый контейнер с логотипом кафе Мины Мэй – внутри лежал пирог. Она словно сошла со страниц книги со сказками, такая идеальная, и...

– Зачем вы здесь?

– Просто не могла перестать о тебе думать. Попыталась выкроить времечко для того, чтобы проведать тебя. Узнать, как ты после того ужасного случая с Грешником. – Лицо ее осветила прекрасная улыбка, и она приподняла подношение. – Это винный осенний пирог Мины. Яблоки выращены на фермах Гуди.

– Вам не стоило. – Я неловко забрала у нее пирог и так и осталась стоять с ним в руках. – Как я уже сообщила на собрании, это все одно сплошное недоразумение. Это моя вина. Мне не стоило там быть. Я просто хотела срезать путь через аллею. Оказалась не в том месте и не в то время, полагаю.

– И представить страшно, что могло бы случиться, если бы меня там не оказалось. Знаю, ты здесь недавно, но нельзя терять бдительность, Фэллон. Я просто рада, что ты в порядке. – Она все продолжала и продолжала, и эти ее причитания начинали меня бесить. Может, с моей стороны это и было иррационально, но я только и могла, что думать: это она виновата в том, что я уже почти целую неделю не видела Джулиана. Вина людей, которые распускали слухи, распространяли страх, даже не удосужившись узнать Джулиана получше. Они лишь усугубляли ситуацию. Но я сдержалась и кивнула, выдавив улыбку и проглотив рвущиеся наружу эмоции.

– Прюэтты организуют ежегодный балл на Самайн, ты пойдешь?

– Я о нем даже не слышала, – честно ответила я. – Но даже если они пришлют мне приглашение, я не могу оставить Бенни одного.

– Чепуха! Ты просто обязана пойти! Если дочь Тобиаса Моргана не появится на празднике Прюэттов, это выставит их в дурном свете. Хотя бы покажись там.

– Я подумаю.

У меня получалось держаться подальше от Кейна и остальных членов Священного моря. Я виделась лишь с Джоной, Мандей и Киони. Не знаю, жаждал ли Кейн все так же сильно затащить меня в свой ковен. И если так, то он наверняка заметил, что я отворачиваюсь от него, едва завидев на городской площади. С меня хватит. Да, мне всегда хотелось иметь друзей и влиться в общество... а теперь я намеренно этого избегала. Безумие.

– Что ж, передавай Бенни мои наилучшие пожелания, Фэллон! Береги себя!

Она ушла, и я тут же выдохнула и прислонилась к закрытой двери.

– Ктой там был? – крикнул дедуля из спальни.

– Кэрри Дрисколл! – ответила я, осматривая пирог на предмет вмешательства... может, его отравили?

Но ничего такого я не нашла.

– Мне она не нраится, – пробормотал дедушка.

Я вздохнула.

– Тебе никто не нравится.

32

Фэллон

Скрипнули деревянные половицы. Зазвенел ночной воздух. Холодная тьма облизала губы и забралась мне под кожу, выхватив меня из лап сна.

Я перевернулась на спину и посмотрела на открытые двери балкона: топазовая луна висела в черном небе над Атлантикой. Дом отозвался очередным скрипом, и я повернула голову на звук, но в темном углу комнаты не было ничего. Даже Каспера – он наверняка спал с дедулей.

Я сбросила одеяло со вспотевшего тела и заставила сердце успокоиться.

А потом из угла вышла тень и бросилась на меня.

Вес ее прижал меня к кровати.

Я расширила от ужаса глаза, забила руками, пытаясь оттолкнуть его...

Оттолкнуть Джулиана. Это был Джулиан.

– Джулиан! – вскрикнула я, но он со всей силы сжал мне горло и начал душить, придавив к матрасу.

Кислород закончился. Я царапала его грудь, его плечи. Я не могла дышать.

Джулиан, я не могу дышать! Джулиан, ЭТО ВЕДЬ Я!

Мне хотелось кричать, но слова и голос оказались запертыми внутри паникующего разума.

На шее его вздулась синяя вена, его серебристые пустые глаза смотрели на меня так, словно он собирался меня убить. Внутри них погас свет. Мертвая зона^[15], пустые комнаты, необитаемые планеты. Я видела такой взгляд и прежде.

Вцепившись в его плечи, я смогла полоснуть ногтями по его шее. Проколоть кожу. По горлу побежала струйка крови, но хватка его не ослабла.

Джулиан, умоляю!

Глаза горели. Слезы застыли, перед глазами все поплыло. Джулиан держал меня – холодный и пустой. Я боролась, но какой в этом смысл? Он держал меня и ногами, буквально пригвоздив к месту.

Джулиан, ОСТАНОВИСЬ!

Разум туманило, руки слабели. Я не знала, что мне делать. Что же мне делать?

Я видела лишь серебристые прорези в его черной маске. Легкие жаждали воздуха.

И я прекратила бессмысленную борьбу. Он убивал меня. Он оказался в ловушке. Я ничего не понимала.

Его здесь не было. Джулиан потерялся в собственном разуме и оказался где-то в другом месте – а я тем временем умирала от его рук. Я чувствовала каждую секунду, я коснулась его головы руками, прижала пальцы к пульсирующим вискам.

Он убивал меня. Я любила его.

А потом Джулиан моргнул. Один, два, три раза.

Он моргнул и недоуменно посмотрел на меня. На руку на моем горле. На тело, с силой прижатое к кровати. И он наконец понял. Я заметила, как переменился его взгляд: холод превратился в боль.

– Фэллон, – выдохнул он и разжал пальцы.

Он рвано задышал, затрясся.

– Нет... Фэллон... нет, черт!

Я задыхалась от обилия воздуха: он ринулся по моему горлу, заполнил легкие. Я не могла нормально вздохнуть. Из глаз потекли слезы, из груди вырывались хрипы. Джулиан оторвал от матраса дрожащие руки и вцепился в свои волосы. Отпрянул от меня.

Я чувствовала его боль. Чувствовала ее так же, как руку на моем горле. Его мышцы напряглись под плотной кожей – словно команда отойти от меня подальше. Я замотала головой. Слезы наконец хлынули по щекам.

– Джулиан, не надо, – взмолилась я, схватившись за воротник его рубашки, пытаясь притянуть его поближе.

Он сопротивлялся – я схватилась за покрытую маской челюсть, повернула его, чтобы он взглянул на меня.

– Джулиан!

Он зажмурился, потом снова открыл глаза. В них плескалось недоумение. Он будто бы никак не мог понять, что реально, а что нет.

– Что со мной не так? – прорычал он.

На лбу, у волос, выступил пот. Зрачки расширились: радужка стала едва видна.

Он осмотрел комнату, не переставая трясти головой. Я снова потянулась к его лицу, но Джулиан поднял руку и помешал мне. Вскочил на ноги.

Я в отчаянии схватилась за его плащ, и он потянул сильнее.

– Джулиан, я знаю, это был не ты. Я знаю тебя. И то был не ты. Все в порядке, позволь мне помочь тебе.

– Нет, Фэллон, ты не знаешь. Ты понятия не имеешь. Не говори так. Не притворяйся, будто знаешь меня, потому что ты даже не представляешь. Ты не знаешь меня. Прошу, отпусти!

– Нет! – закричала я, и это прозвучало так жалко и бессмысленно.

Он вырвался из моей хватки. С каждым его шагом к балкону секунды удлинялись от моей паники. Я поспешила за ним. Холодный ветер бил по мне, слезы застывали на щеках.

– Джулиан, стой!

Но он не остановился. Он даже не обернулся. Я увидела лишь его затылок, прежде чем он исчез на балконе, а затем и в ночи.

Сердце билось как бешеное: я выдвинула ящик и наскоро надела шорты. Схватила ключи со столика. Пофиг на обувь! В голове осталась лишь одна мысль: я должна была пойти за ним. Я не могла его отпустить. Не могла оставить его одного.

Я мчалась на скутере, и холод впивался в кожу. Волосы били по лицу. Я ускорилась: сжала пальцы на руле так, что костяшки побелели. К лесу, скорее, к лесу! Я не чувствовала времени... Сколько сейчас? Где-то между закатом и рассветом, когда ночь становится холодной и на охоту выходят странные создания. Но еще это было время, в которое мы с Джулианом так ярко пылали.

Уличные знаки, здания, деревья... все проносилось мимо. Я добралась до леса в мгновение ока. Сползла со скутера, уронила его на землю и понеслась к тоннелю из сплошной темноты.

Дыхание отдавалось в ушах. Я побежала быстрее. Леса лишили меня одного ощущения и обострили все остальные: все вокруг стало черным. Слышала я лишь собственное дыхание, хлопанье крыльев и карканье воронов.

– Джулиан! – звала я.

Ветер шипел в обнаженных ветвях. Лес – пустые декорации. Я резко обернулась и развернулась, прислушиваясь. Воображение принялось населять бездну ужасами, и я побежала быстрее, чтобы их отогнать.

Через какое-то время я замедлилась и остановилась, побежденная. Схватилась за бок, пытаясь вздохнуть. Но каждая попытка лишь осушала легкие.

Я уперлась ладонями в колени, стараясь отдышаться. Мышцы пылали, ноги будто бы стерлись. Казалось, что я в любое мгновение могла отключиться, но я все же умудрилась взять себя в руки и выпрямиться.

– Я не собираюсь уходить, ты, трус! – прокричала я в лес. – Ты всегда сбегаешь и прячешься! Хоть раз слабо побыть мужиком и выйти ко мне? Встретиться лицом к лицу?

Я снова сделала вдох и убрала прядки волос, прилипшие к лицу из-за слез.

– Тьма контролирует тебя, это я знаю. Как знаю и тебя, Джулиан. Долгое время ты оставался для меня загадкой, но я знаю тебя лучше, чем знаю себя. Мы похожи. – Я замолчала – горло саднило, голос хрипел, но сдаваться я не собиралась.

Прокашлявшись, я продолжила:

– Знаешь, почему тебе так нравится возиться с машинами? Потому что возвращать что-то к жизни – это приятно. Особенно когда тебя окружает смерть. И если кто и смог это понять, так я.

С губ слетел смешок. Я едва сдерживала слезы.

– Твоя душа поет. Так громко, что я прекрасно ее слышу. И я знаю, когда ты улыбаешься. Ты носишь маску, но все же чуть склоняешь голову набок, когда улыбаешься, потому что тебе кажется, что ты этого не заслуживаешь. Но ты заслуживаешь радости, Джулиан.

– Я знаю, когда ты тревожишься о чем-то, потому что ты стучишь по этим своим дурацким кольцам большим пальцем. И ты так долго собираешься с мыслями, а потом выпаливаешь все на одном дыхании, и с такой страстью! Мне нравится, когда ты так делаешь. Я знаю, что ты никогда не знаешь, что сказать, но ты все равно говоришь то, во что веришь, и тебе все равно, если кого-то это обидит. В то же время иногда ты молчишь, потому что хочешь сказать так много. Я знаю, что ты всегда стараешься поступить правильно... даже когда по ощущениям это совсем не правильно. И оттого, что мы считаем правильным то, что другие называют неправильным, ты начал сомневаться во всем.

– Я знаю, как двигается твое тело. Как перекатываются под кожей мышцы, умоляя тебя бежать, бежать, бежать, потому что только тогда ты чувствуешь, что контролируешь ситуацию. И я знаю, что ты кричишь, потому что только так у тебя получается освободиться от того, что живет внутри тебя. От того, что никто не видит. Ты верен всем, кроме себя. Но ты – лидер, Джулиан. Ты можешь делать все, что хочешь... можешь спасти свой ковен, снять проклятье, да что угодно! Если просто перестанешь их слушать!

– И я знаю, что там был не ты, и знаю, как это страшно, когда кто-то обладает над тобой властью... потому что ты тоже обладаешь надо мной властью, – прокричала я в темноту.

Голос начал меня предавать.

– Я знаю, что ты слышишь меня. После всего, что было, я все еще здесь, потому что я люблю тебя, тупой ты придурок! И я не собираюсь никуда уходить! – Внезапное признание огорошило и меня саму. – Почему ты этого еще не понял?

Ветер выбил из легких воздух: я почувствовала, что Джулиан оказался позади меня. Я не слышала его шагов, но присутствие его все равно было таким громким. Он будто обволакивал меня. Я замерла. Сжала руки в кулаки, чтобы только не развалиться на части от звука его дыхания.

– Джулиан, я...

– Ты ошиблась в одном, – низко проговорил он, и его дыхание обожгло мне затылок. – Не только крики помогают мне почувствовать себя свободным.

Меня накрыло эмоциями. Я зажмурилась.

Джулиан выдохнул, убрал волосы с моей спины и прижался к ней обнаженной грудью.

– Прости. – Он взялся за лямку моего топика и убрал его с плеча.

Костяшки прошлись по коже.

– Ты любишь меня?

Я кивнула.

– Да.

Он вздохнул.

Вздохнул! Словно это было трагично, но неизбежно.

Он коснулся губами моего плеча, провел ими по ноющей шее – там, где его же пальцы сдавливали трахею. И я сдалась ему.

Джулиан накрыл чем-то мои глаза.

Своей маской.

Он заменил темноту своей тьмой. Я застыла – теперь я зависела только от него. Но я доверяла ему. Они был повсюду: страстная сила и тень.

Палец Джулиана провел по моему подбородку: он склонил мою голову набок, поднес мои губы к своим. Я повернулась. Его язык скользнул внутрь моего рта и наполнил его своим вкусом. Пошел вперед, и я отпустила.

Я ударилась спиной в дерево. Джулиан стянул с меня шорты вместе с трусами, и я отбросила их в сторону. Горячую кожу обдало пронизывающим холодом. Джулиан поднял меня, я обвила его ногами, и он снова накрыл мои губы своими. Из него вырвался стон – я почувствовала его вибрации на языке. Джулиан так напирал. И в то же время разбивался на куски – так, словно в моих руках превращался в звездную пыль. Словно был частью ночного неба, бесконечным и значимым. О, каким же прекрасным он был в моих руках!

И я поцеловала ночь, затерялась в его небесах и застыла во времени. Я поцеловала и темноту тоже – потому что она была его частью.

Джулиан прижался животом к моему влажному центру.

– Джулиан. – Меня затрясло.

Тело пульсировало.

– Знаю, – выдохнул он.

Из-под его маски я могла видеть лишь черные тени. Я схватилась за его шею, зарылась ногтями в густые волосы, вырвала стон из его груди. Он поцеловал мою шею. Снял с себя штаны – секунды пели. Джулиан высвободил свой член и не стал ждать – тут же вошел в меня.

Он рвано дышал прямо мне в ухо, схватился за мои ягодицы, вошел еще глубже. Центр мой взорвался жаром и покалыванием. Ощущение поднялось к животу, разожгло во мне кровь.

– Ты права, это кажется таким правильным, – рвано выдохнул Джулиан, и я откинула голову назад, и он вбивался в меня снова и снова.

Мы коснулись носами, его рот поймал мой, его бедра вжались в мои – он был так глубоко, что это сводило меня с ума.

И теперь наша реальность повисла в воздухе.

33

Джулиан

Я приехал на фермы Гуди на «Бьюике» восьмой модели – те находились на северо-западной границе города. Белый дом плантации ютился между кукурузными полями. Вся территория была усеяна яблочными деревьями, дикой голубикой, клюквой и земляникой. Фермы Гуди поставляли большую часть еды города, и потому семья Гуди – часть Северных лесов – была одной из самых богатых в Плачущей Лощине.

Именно благодаря им и Грешникам Лощины Священное море еще не захватило город – и неважно, что там говорилось про закон равновесия.

Радужные серые облака лениво плыли мимо луны. Где-то в отдалении каркал ворон. Феникс бросил на меня понимающий взгляд.

Черные птицы следовали за мной. Во́роны и воро́ны – неважно. Это не прекращалось, потому что Смерть еще не закончила свою бойню. Карканье преследовало меня, постоянно напоминая о присутствии Смерти. Постоянно заставляло быть настороже. Тьма могла захватить меня в любой момент.

Уиннифред, сестра Зефира, играла на пианино какую-то печальную мелодию, и музыка эта эхом отдавалась по пустому дому, плыла сквозь открытые входные двери. Мы прошли мимо нее, кивнули в знак приветствия. Уиннифред была многообещающим созданием – с волосами цвета пшеницы и раскосыми глазами. Она не перестала играть – лишь приподняла уголок рта. Груди ее были приподняты из-за корсета. Лунный свет лился с чердака и до самого пола прямо на пианино.

Я смотрел на спину Феникса: он провел меня через гостиную вглубь дома. С каждым шагом я все больше нервничал: мы добрались до узорчатых деревянных дверей комнаты, в которую я не входил с тех пор, как потерял отца и брата.

Зеф и Бек уже ждали нас внутри – вместе с Кларенсом Гуди и Пьяницей Эрлом. Последние из Грешников Лощины собрались в этой комнате. Я скользнул взглядом по Беку и Зефиру, а потом посмотрел на Феникса. Ответа я так и не нашел.

– Присаживайтесь, – попросил Кларенс Гуди, указав на три пустых стула у священного стола Грешников.

Каждый стул был вручную вырезан Уайльдсами: под именем семьи – символ соответствующей стихии. В центре стола горели две из пяти свечей, чуть в стороне лежали спички.

Феникс, проведя рукой над своей свечей, зажег ее... Прежде чем сесть, я сделал то же самое, не отрывая взгляда от стула Дэнверсов с вырезанным на нем символом земли, перевернутым треугольником, перечеркнутым прямой линией. Лишь их свеча распространяла только пустоту вот уже целое столетие.

Цепкий взгляд Феникса обвел комнату, а затем он опустился на стул, где когда-то сидел его отец, – на тот же стул, который сколотил его дальний родственник.

Он подал голос первым.

– А что тут Пьяница Эрл забыл?

Лицо Эрла покрывала грязная бандана, волосы торчали во все стороны. Его запястье свисало с ручки деревянного стула – в пальцах он сжимал бокал с дорогущим виски. На лице его играла довольная улыбка.

Бек упер локти в колени, подпер большими пальцами подбородок и нетерпеливо застучал ногой. Зеф казался расслабленным – в царившем дискомфорте он чувствовал себя как дома.

– Эрл – Грешник Лощины, и он заслуживает к себе подобного отношения, – ответил Кларенс Гуди.

Его прямые белые волосы закрывали маску.

– Эрл – трата волшебства, – прошипел Феникс.

Пьяница Эрл махнул рукой.

– Давай. Делай и дальше вид, что меня здесь нет.

– А чем я, по-твоему, занимался двадцать лет?

Ах, Феникс Уайльдс. Великий защитник крошки Бека.

Бек сунул в рот сигарету, подался вперед и схватил со стола спички.

– Зачем мы здесь? – Мне хотелось вернуться к Фэллон, в мастерскую... да куда угодно, лишь бы не оставаться в этом месте.

Эта крошечная невыносимая комнатка была моим крестом. Напоминанием о том, что меня заставили послушаться Джону, Кларенса и Агату и выдать отца вместо меня. Ради большего блага. Они забрали отца на скалы и засунули его в Плетеного человека. И подожгли. Я не хотел быть здесь.

Яркие зеленые глаза сияли под белой маской Кларенса.

– Вы продвинулись? – спросил он, и его голос, словно басы, заполнил все трещины в зале, все пустоты и выемки.

Бек начал было отвечать, но я его перебил.

– О чем это ты?

– О снятии проклятья, – ответил он, и я бросил взгляд на Зефа, а потом снова посмотрел на его отца.

– Когда исчезли книги, меня допросили. Не держите меня за дурака. Думаете, вы – первые Грешники, которые решили узнать, как разрушить проклятье, и вломились ради этого в залы?

– Нет, не особо продвинулись, – прошипел я сквозь сжатые зубы.

Он знал, и это было просто ужасно. Мне ненавистна была сама мысль о том, что хоть кто-то из членов Совета может пригрозить нам этим знанием. Даже если это значит, что ему придется пожертвовать собственным сыном, Зефиром.

Кларенс кивнул.

– Я не понял этого, пока они не воззвали к вам... пока не приказали держаться подальше от дочери Тобиаса Моргана. Не знаю, что они задумали, но я не собираюсь отставать от них на два шага. Пора поставить ковен на первое место, прежде города. Священное море уже давно именно так и сделало.

– Я согласен, – облегченно выдохнул Феникс.

Кларенс мог бы тоже хотеть снять проклятье. Он мог быть и на нашей стороне, но как ему доверять?

– О, хорошо! Сын огня. – Кларенс скрестил ноги и подался назад. – Ты – самый старший, Феникс, а у тебя все еще нет подруги из ковена. Нам стоить обсудить причину?

– Не нашел ту, что стоит выбора, – рявкнул тот.

Глаза Феникса засияли неоново-желтым, и я понял, что он врал. Врал прямо здесь, в священном месте, где предательства и хитрости не терпели.

Феникс опустил взгляд, а Гуди – стакан.

– Двадцать семь лет назад я сидел за этим же столом, когда дед твой возвещал о важности продолжения рода. Мне было шестнадцать, Феникс. Тебе почти двадцать восемь. Джулиан и Зефир тоже тебя почти догнали. Не успеете оглянуться, и я уже уйду на покой. Но я не могу расслабиться, пока не буду уверен в том, что у ковена нашего есть четкие планы. За последние двести лет наш ковен не был в худшем состоянии. Чего же вы ждете? Почему ни у кого из вас еще нет сына?

Зеф выпрямился.

– Заставить нас...

– Расслабься. Я вас не заставляю, Зефир. Не прямо сейчас, – прервал его Кларенс, а потом повернулся к Фениксу. – И не говорите, что не хотите снять проклятье, потому что каждый Грешник до вас пытался, и каждый потерпел неудачу. Единственное, что нам остается, – убедиться в том, что вы передали кому-то свою стихию.

Он скользнул взглядом по Пьянице Эрлу и добавил:

– И лучше бы вы сделали это не с плоскоземелицей. Вы четверо привязаны к ковену. Многие люди зависят от вашей магии.

– У нас есть время до тридцати, – напомнил я.

– Моя дочь понимает, что значит быть Грешником, – предложил Кларенс.

Феникс скривился.

– Уиннифред? Да ты, должно быть, шутишь.

– Осторожнее, – прошипел Зеф.

Феникс сделал глубокий вдох.

– Послушай, мистер Гуди, красота в Уиннифред – не главное. Все видят, что жена твоя передала дочери отличные гены. Но у меня есть два года. И если за это время я не смогу снять проклятье, я передам вам свою огненную сперму. А пока, со всем уважением, больше ни слова об этом слышать не хочу.

– Они считают нас слабыми, – сухо произнес Кларенс. – Нам нужны перемены. Сейчас.

Феникс чуть склонил голову к плечу, в глазах его плескалось недоумение. Прядки каштановых волос выпали из прически, коснулись челюсти. Он перевел удивленный взгляд на Кларенса.

– У меня есть время. И я им воспользуюсь. Я этого достоин.

– Значит, ты даешь свое слово? – спросил Кларенс. – Два года... и тогда ты выберешь мою дочь, Уиннифред?

Феникс замер, мышцы его будто бы окаменели. Он прищурился. Я обвел взглядом комнату. Все ждали, как и я сам... никто не знал, что сказать.

Феникс Уайльдс был непредсказуемым, эдаким джокером в колоде жизни.

Подумай о том, что ты скажешь. Прошу, подумай.

– Да, – согласился он, но в словах его слышались сомнения и неуверенность.

Я закрыл глаза. Феникс всегда держал свое слово.

– Ради блага ковена я даю свое слово.

– Ну вот, дело сдвинулось с мертвой точки! А теперь, Джулиан, – обратился он ко мне.

Только не спрашивай меня о Фэллон.

Я не смогу соврать, если он это сделает. Только не здесь.

– Твоя теневая кровь забрала жизни уже шестерых человек, Блэквелл. Шестерых!

– Не шестерых. – По правде сказать, точной цифры я не знал. – Максимум пять.

Пока Джона не отыскал Ривер, я и не понимал, насколько потерял рассудок. Случившееся с Фэллон подтолкнуло меня за грань. Руки мои обагрены кровью, каждая смерть поглощает мое сознание. Жестокий круг, и лишь Фэллон могла вытащить меня оттуда... но я ведь не мог надеяться лишь на нее одну.

Кларенс Гуди приподнял бровь.

– Бет Клейтон?

– Губы Бет Клейтон были зашиты ниткой и иглой. Вы хоть раз видели меня, разгуливающим в беспамятстве со швейным набором? – Я откинулся на спинку кресла и схватился за ручки. – Это был не я.

Я начал злиться. А потом добавил после долгой паузы:

– Не так ли?

– Ковен получил подтверждение о том, что это был ты, – заявил Кларенс. – Но даже несмотря на доказательства, они обвиняют в сокращении числа жителей Лощины тебя. В твоих венах течет тенекровь. И все мы помним, что случилось с Джавино. Если так продолжится и дальше, у Совета не останется выбора: они сожгут тебя в Плетеном человеке. А у тебя все еще нет сына.

Меня накрыло паникой, а Кларенс продолжил.

– Твою тенекровь не сдержать, потому я пришел к выводу, что к Холодной полной луне, если ничего не изменится, я предложу изгнание.

Казалось, из комнаты вдруг разом исчез весь воздух.

Меня будто парализовало. Бен и Феникс тут же вскочили на ноги и принялись меня защищать.

Слова их разносились по комнате, а Пьяница Эрл принялся хохотать.

– Вы не можете этого сделать, – пылал Феникс. – Он ведь станет овощем. Превратится в ничто.

– Если не умрет, – пробормотал Зеф, а потом сделал глоток из стакана.

– Он не умрет. – Кларенс отвел от меня взгляд. – И да, возможно, станет овощем, но все еще останется стихией духа. Отправим в кому, но рассудок сохраним. Только так мы сможем контролировать его во время изгнания... вместе с его спермой.

– Больной ублюдок! – Я ударил кулаком по священному столу. – Я двадцать шесть лет подчинялся этому ковену. Посвятил ему свою жизнь, свои отношения, мораль, свободу и мужество! А вы собираетесь лишить меня души? Ты издеваешься, Кларенс?

Я в неверии выдохнул... как вообще выносить абсурдность ситуации?

– Ты с ума сошел. Так не должно быть.

– Я – твой верховный жрец. Знай свое место, помни, с кем говоришь. Ты – лишь инструмент для благополучия ковена, разве ты забыл? – Голос Кларенса дрожал. – Ты убил шестерых человек. Стоило тебя собственноручно притащить в Северные Залы еще после Юрия Смита. Природа за тобой приглядывает, но надолго это не затянется. Я выношу тебе предупреждение, Блэквелл. Если убьешь еще раз, ковену придется что-то сделать.

– Я не позволю этому случиться! – уверенно заявил Феникс и повернулся к Кларенсу. – Ковен никогда на это не пойдет. Агата на такое не согласится. Мы должны помочь ему, а не посадить его в тюрьму. Подумайте только, сколько жизней он уже спас!

– Встреча окончена, – заключил Зефир, и по комнате пронесся порыв ветра.

Свечи замигали.

– Я еще не закончил, – голос Кларенса эхом отдавался от стен.

Мы все замерли, возвышаясь над круглым столом и впиваясь взглядами в Кларенса.

– В день Самайна у Прюэттов будет бал, и я думаю, именно они и прячут пропавшие книги. Я поговорил с Августином Прюэттом, и он согласился пустить вас туда: будете официантами. Верните пропавшие книги.

Я и не думал, что это собрание сможет стать хуже. Я давно потерял все доверие и уважение по отношению к Кларенсу, и все еще он продолжал меня удивлять. Августин Прюэтт – конечно, самодовольный придурок, но они с Виолой Кантини всего лишь следовали желаниям отца Фэллон. Я знал, к чему все это вело. Я не смогу просто так зайти в дом Прюэттов, чтобы поискать пропавшие книги. Этот план – если его вообще можно было так назвать – отличался от того, согласно которому мы просто вламывались в пустые Залы. Это был чей-то дом.

– С чего ты так уверен, что книги именно у Прюэттов?

– Вы забываете: я тоже Грешник. Очень старый Грешник. Со временем моя магия пусть и немного выветрилась, но я все еще слышу шепотки ветра. – Он скосил взгляд на Зефира, а потом посмотрел на меня – так, словно не в силах был смотреть на сына.

У меня не было сомнений: если бы Кларенса не заставили, он бы ни за что не передал силы своей стихии, так и хранил бы их до самой смерти.

– Эти книги лежат в зале Священного моря под его домом.

– Позволь перефразировать и постарайся понять. Ты хочешь, чтобы мы вломились в Залы Священного моря? Да нас за такое могут убить. – Я поверить не мог, что он дал нам такой приказ.

Я не удивлен, что Кларенс тоже отчаянно жаждет снять проклятье, но вот так рисковать всеми Грешниками разом? Теми, кто хоть как-то удерживает этот ковен? Он что, совсем сбрендил?

– Говорю же, этот ковен должен измениться. Мы должны разрушить проклятье, так что не попадитесь. – Он сделал глоток из стакана. – Готовьтесь. Увидимся на ритуале Самайна. А вот теперь можете быть свободны.

Свечи снова замигали, а потом ветра Гуди их затушили. И нас окружила тьма.

34

Джулиан

Я как-то читал, что у женщин в генах есть что-то такое, что ломает мужчин, заставляет их рассказывать о своих чувствах, не тронув достоинства. Полагаю, так я и оказался на балконе у Фэллон, отчаявшийся и немного обезумевший. Мне нужно было успокоиться, найти покой в ее объятьях – Фэллон всегда готова была его подарить. Рядом с ней я чувствовал себя в безопасности.

Встреча с Кларенсом и Грешниками напомнила мне от том, что я был всего лишь инструментом. Объектом. Орудием, необходимым для их целей. Хранилищем для магии.

Я был предан своему ковену. Я не помнил, когда все изменилось, но, казалось, даже само гниение прогнило. А может, так было всегда, а я просто слепой дурак. Или все началось в тот момент, когда отец прошел за меня зеленую милю.

Не знаю. И на какое-то мгновение я подумал: пускай ковен падет. Это сослужит добрую службу и городу, и Грешникам. Но лишь на мгновение. Потому что, несмотря ни на что, они все еще оставались моей семьей.

– Тебя что-то беспокоит, – заметила Фэллон.

Я лежал на спине у нее на кровати, она обнимала меня за грудь. Ее белые волосы прикрывали мое лицо и глаза, но я не возражал.

– Тебе беспокоиться не о чем.

Не стоило ей знать об угрозах Кларенса. И о том, что стоит ему узнать о Ривер Харрисон, и всему конец. Мои дни сочтены, но я предпочту провести их с Фэллон, а не разглагольствовать. Мне просто нужно было находиться рядом с ней. Пусть наполняет меня своим спокойствием.

– Вы с Тобиасом были близки? – Я попытался сменить тему. – Он предупреждал тебя о чем-нибудь? Рассказывал о городе? О каких-то странностях?

Чем больше у меня будет информации, тем лучше.

Отец забрал у нее выбор, но я должен был понять причину. Чтобы защитить от чудовищ Плачущей Лощины? Или он знал то, о чем я и понятия не имел?

– Мы почти не разговаривали. Он редко говорил о маме... и тем более о городе, – Фэллон подалась назад и выпрямилась. – С чего это ты вдруг спрашиваешь меня об отце?

Я убрал руки из-под головы и обхватил пальцами ее запястье, притянул к себе.

– Отец попросил о защите Священного моря. Мне интересно почему, – пояснил я.

Волосы Фэллон снова закрыли мое лицо. Мне нравилось, когда она лежала на мне: ее вес, ее прикосновения... все это будто бы могло меня исправить.

– Что ж, мне прислали письмо в Техас. Потому я сюда и приехала – вот только дедуля его не присылал, – сказала Фэллон, лениво рисуя круги на моем виске.

Взгляд Фэллон устремился куда-то вдаль, и она припомнила:

– Мы обменивались письмами целый год. И когда я получила последнее... я должна была понять, что это не он его написал. Но там было написано, что он сильно болен, и потому я собрала сумки и запрыгнула в машину. Не подумала дважды.

– И как же ты узнала, что письмо было не от него?

– Он мне сам рассказал. Видел бы ты выражение его лица... оно меня жутко испугало. А ты ведь знаешь, меня не так-то легко испугать, но, Джулиан, он выглядел, словно... не знаю, но будто бы то, чего он так боялся, смотрело прямо на него. Он со мной несколько дней не разговаривал. Если подумать... у него и здоровье подкосилось после того, как я показала ему письмо. Знаю, звучит безумно, но я все не могу перестать об этом думать, предполагаю самое худшее. И все же не могу не думать... что дедуля решил сдаться. – Фэллон замолчала и опустила взгляд. – Он словно знает, что со мной случится что-то плохое, и знает, что никак не сможет этому помешать. Потому он и хочет умереть до того, как это произойдет. А может, мне все это только кажется...

Грудь сдавило.

– Дай-ка посмотреть.

Фэллон подняла на меня взгляд.

– На что?

– На письмо. Покажи-ка его.

Я убрал руку с ее бедра: Фэллон развернулась и свесилась с края кровати, приподняв задницу вверх. Я не смог отвести от нее взгляда – и от пространства между ее ног.

Ни с кем еще я не был так близок, как с ней. До Фэллон все отношения казались натужными и искусственными, и мне было стыдно, потому что я словно заставлял себя заниматься сексом... хотя это меня заставляли.

Но с Фэллон... секс освобождал. Потому я и не выходил из нее в последнюю секунду перед оргазмом, как делал со всеми остальными. Фэллон отдавалась мне по своей воле. Фэллон доверяла мне. Фэллон двигалась вместе со мной. Ее не интересовала моя магия, она больше не просила у меня ничего... кроме как быть со мной.

– Вот. – Ее рука показалась над краем кровати, в пальцах было зажато письмо.

Я облокотился на спинку кровати, и Фэллон подползла ко мне и передала мне письмо, а потом скрестила ноги, сев рядом.

Повисла тишина: я быстро пробежался глазами по письму, чувствуя на себе взгляд Фэллон. Она зажала ноготь меж зубов.

– А Бенни всегда писал пером и чернилами?

– Чем-чем? – спросила она, не убрав пальца.

– Это письмо. – Я перевернул его. – Написано пером.

Я поднял взгляд, и Фэллон пожала плечами.

Записки от Совета всегда были написаны именно так – пером и чернилами. Но почерк я не узнал.

– А конверт остался?

– Нет. – Плечи ее поникли. – Нет, увы.

– Фэллон, хорошенько об этом подумай и попытайся вспомнить. Печать на конверте была? Восковая, с символом Северных лесов? Со звездой посередине?

– Нет, я знаю, о какой звезде ты говоришь. Такую я бы запомнила.

Я сложил письмо квадратом.

– Это я оставлю себе, – возвестил я, чуть склонившись, чтобы убрать бумагу в карман.

Я не знал никого в Плачущей Лощине, кроме Совета, кто еще бы орудовал пером и чернилами. И если это в самом деле было так, то у меня было полное право спросить у Августина Прюэтта – с чего это кому-то зазывать Фэллон домой, зная, что отец не хотел ее возвращения?

Но мне нужны были доказательствами... без них все это может закончиться плохо. Привлечет внимание к Фэллон. Так что единственное, что мне оставалось, – это выкрасть книжки у Священного моря и попытаться найти ответы там. Это большой риск... но я все равно закончу плохо, так почему бы не потащить с собой и весь Совет?

– У тебя и так столько всего происходит. Это моя проблема... не твоя, – напомнила Фэллон.

Я без раздумий положил руку на ее покрытое синяками горло. Но Фэллон не отпрянула: она склонила голову набок, вытянула шею и подставилась мне. Прикрыла глаза – и я провел ладонью по всей длине ее шеи.

Я приоткрыл рот под маской – какая чудесная реакция. В груди роилось столько слов... но я их так и не высказал. Я пытался удушить ее всего несколько ночей назад, но Фэллон все еще беззаветно мне доверяла. Я чуть тут же не сказал, что люблю ее... от этой внезапной мысли сердце мое готово было разбиться.

Вместо этого я сжал губы и провел большим пальцем по линии подбородка.

– Прошу, это отвлечет меня от моей трагичной жизни.

– Есть кое-что еще...

Я приподнял бровь.

– Что такое?

– Ты подумаешь, что я с ума сошла, – начала она, а потом покачала головой и опустила взгляд.

Я приподнял ее за подбородок.

– Расскажи.

– Помнишь Бет Клейтон?

Я сглотнул.

– Ага. – Голос задрожал, и я прокашлялся. – Да, помню, а что она?

– Не могу перестать думать... кто-то принял ее за меня. Словно ошибся. Она – единственная из всей Плачущей Лощины, у кого такого же цвета волосы. И такой же рост. И телосложение, и все остальное... что, если кто-то думал, что убивает меня?

Я опустил руку. Неужели моя тенекровь пыталась убить Фэллон? Неужели это она затуманила мой разум и сжала сердце? Смогу ли я хоть раз ее сдержать? Или все это – безумное совпадение?

Я заглянул ей в глаза... пусть поймет, что я верю ей. Что она не одинока. Фэллон смотрела на меня так, словно я был тут совершенно ни при чем... и я почувствовал себя предателем.

– Я верю тебе, – произнес я, а потом на мгновение отвел взгляд... и снова посмотрел на нее.

Я не мог ей солгать.

– Но... что, если это я убил Бет Клейтон? Это ведь вполне возможно, с учетом всего...

– Нет. – Фэллон покачала головой, подалась вперед и схватила меня за руку. – Знаю, о чем ты думаешь, но не стоит. Ты не посылал мне письма, так что это не можешь быть ты. Это ведь нелепо...

Она замолчала, а потом продолжила:

– Кто-то пытался приманить меня в этот город. Виноват кто-то другой.

Кларенс сказал, что это был я. Я убил Бет Клейтон... но я, похоже, никак не мог убедить в этом Фэллон.

– Ты слишком сильно в меня веришь... не стоит этого делать.

Некоторое время мы просто смотрели друг на друга, а потом...

– Она приходила ко мне. – Фэллон приблизилась и коснулась моего бока коленом. – Ее дух. Она пыталась мне что-то рассказать, но не могла – ее губы ведь сшиты намертво.

– Значит, тот, кто убил ее, знал, что ты видишь духов, – решил я.

Почему я не помнил, как все это произошло?

– Я тоже об этом подумала, – прошептала она, глядя на меня... но на самом деле меня совсем не видя.

Фэллон оказалась где-то совсем в другом месте.

– Не стоит вести себя так, словно ты боишься меня, Фэллон Гримальди, – укорил ее я. – Ты ведь ничего не боишься, забыла?

– Тебе ведь прекрасно известно – это не так.

– А ты знаешь, что я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось! – Слова выпали так быстро и так легко... но я в самом деле верил в это.

– Это как-то слишком. Ты уверен, что у тебя получится?

Я нахмурился.

– Я спрыгнул со скалы. Так что уверен, что ко всему готов. – Я усмехнулся, а потом опустился на ее кровать на бок, притянул ее к себе, готовый сменить тему. – А теперь расскажи-ка мне что-нибудь о жизни снаружи.

Это превратилось для нас в игру.

Она рисовала кончиком пальца линии у меня на груди и животе, соединяла точки моих веснушек. Мышцы замерли.

– Нет, твоя очередь рассказывать мне историю, – прошептала Фэллон.

– Историю... – Я рассмеялся.

Она всегда требовала от меня историй – и реальных, и нет. Легенды и сказки, прибаутки о моем детстве.

– Хорошо. – Я прикрыл глаза, стараясь придумать, что бы смогло ее успокоить. – Когда я был мальчиком, до рождения Джонни и Джоли... я был совсем один. Тогда Агата делала для меня каждый вечер лунное молоко. У меня были проблемы со сном... даже после того, как мне удавалось заснуть, я просыпался в ведьмин час и бродил по лесам, словно охотился. Будто что-то искал. Агата шутила, что я появился на свет из чрева леса лишь с половиной души. Я не совсем понимал как... но в те ночи, когда она готовила лунное молоко, я успокаивался. Не бродил. Она готовила его с ромашкой, свежей земляникой и красными цветочными лепестками, лавандовым какао, а иногда с крекерами и зефирками. Но мое любимое молоко было Синей Магией. С корицей, кленовым сиропом и ванилью...

Я замолчал, запустил пальцы в волосы.

– Надо мне когда-нибудь для тебя приготовить.

Фэллон кивнула, улыбнувшись.

– Я только за.

На этот раз я не стал склонять голову набок, прежде чем улыбнуться. Это я заслужил.

– Итак, после рождения Джоли, когда мне было девять или десять, у нее были проблемы со сном, она всю ночь рыдала. И я проснулся и приготовил ей лунного молока, чтобы мама отдохнула. Вот только ей оно не помогло. И Джонни тоже. Лунное молоко на них никак не влияло. Однажды я спросил об этом Агату – почему это только меня так успокаивал полуночный напиток? Она сказала, что рецепты этого молока ей достались от Одинокой Луны из Плачущей Лощины, и лишь первенцы Блэквеллов могли спать от его действия. Я никогда не мог этого понять... но пару месяцев назад понял.

– И почему же? Почему именно тогда?

– Потому что Одинокая Луна была Фрейей Гримальди. Твоей матерью.

Фэллон

– Харрисоны будут рады услышать любую информацию о нахождении пропавшей восемнадцатилетней Ривер Харрисон. Если вам известно что-либо, сообщите об этом офицеру Стокеру. – Фредди замолчал, набрал в грудь воздуха. – К другим новостям: до Самайна осталось две недели, ведьмы! Надеюсь, вы запаслись конфетами для маленьких плоскоземельцев и придумали, где будете отмечать событие. Кто знает, может, я окажусь рядом с вами, а вы этого даже не поймете! Жу-у-уть, не правда ли? Это Фредди Смертеутром с «Пустыми Заголовками» этим субботним утром. Будьте осторожнее и помните – после трех утра никто не в безопасности!

Последнее предложение Фредди буквально провыл.

Пришпиленный к березе на городской площади флаер с фотографией Ривер Харрисон и надписью «Вы видели меня?» трепал ветер.

Мы с Киони прогуливались меж тыкв: в воздухе пахло пирогами. Жители города приоделись в плотные пальто и шапки, прикрывающие уши. С упрямых ветвей падали листья: их будто бы срывала невидимая рука. Эдакая осенняя версия снежного шара.

– Вот эта! – заявила Киони, остановившись перед самой большой тыквой.

Она скрестила руки на груди: в одной руке держала Злое Желание Смерти. Я подтянула тачку поближе, перевела взгляд с тыквы на Киони и обратно. Та пожала плечами, изучая овощ.

– Нам понадобится тачка побольше.

– Или тыква поменьше. Или автопогрузчик. Может, даже целый кран.

– Нет. – Она покачала головой и поставила кофе. – Не стану я оставлять эту тыкву Гуди. Уиннифред вечно выигрывает. Но в этом году выиграю я. Давай, помоги-ка мне!

Киони чуть расставила ноги, согнула их в коленях и присела, схватившись за основание тыквы. Та не поддалась, и Киони бросила на меня полный отчаяния взгляд.

– Прошу тебя, Фэллон!

– А приз какой? – спросила я, убрав пальцы с ручки тачки и отойдя в другую сторону.

– Годовой... запас... – Киони выдохнула, когда мы снова попытались поднять овощ с палеты. – Пирожков Мины.

Она застонала – тыква выскользнула из ее рук, и мы обе упали на задницы.

– Да что там внутри, труп?

– Ага, труп Ривер, – раздалось позади нас.

Я подняла взгляд: Кейн протягивал мне руку. Я не стала ее принимать.

– Поглядите-ка, у Фэллон появилась новая подружка, и мы вдруг стали ей совершенно не нужны. – Он убрал руку и заложил обе за спину, оглянувшись на подошедших Маверика и Сайруса. – Она тебе что-то про нас наплела?

Листья хрустели под ногами: я поднялась и заправила прядки волос за уши.

Киони села прямо на гигантскую тыкву.

– А как же, Кейн, вы же такие интересные. Продолжай. – Она махнула рукой. – Мне бы побольше материала набрать за полдень.

Кейн растянул сжатые губы в улыбке.

– Похоже, жизнь на фермах Гуди испортила тебе настроение. Почему бы тебе и твоей матери со мной не пожить? У меня для вас комната найдется. – Он развел руки в стороны. – Я даже подожду, пока ты созреешь, – и тогда уже верну на ферму.

Маверик рассмеялся. Сайрус молчал.

– Ах ты, отвратительный... – начала было Киони, но Кейн ее перебил.

– Ой, да успокойся. Я просто хочу вернуть свою девчонку. – Он перевел взгляд на меня. – Это твой последний шанс, Фэллон. Приходи сегодня на пляж Полумесяца. Твой ковен будет тебя ждать.

Я не придумала ничего остроумного, что стоило бы ему ответить. Кейн вскоре исчез вместе со своими телохранителями, не оставив за собой и следа. Оставил меня с заходящимся от гнева сердцем.

Мы проследили за их удаляющимися спинами. В воздухе висела тишина.

– Вот засранец, – прошептала я.

Киони скосила на меня взгляд.

Позади велосипеда Киони тряслись колеса тачки: мы ехали по неровной тропе, окруженной ивами, вверх, к ее хижине. Огромная тыква нас знатно замедлила. Меня едва отвлекал тоннель изумительных осенних красок... я больше беспокоилась за Киони: дыхание ее сделалось резким, рваным даже. Тропа была каменистой.

– Фермы Гуди? – спросила я.

Я ехала рядом на скутере, пока Киони еле-еле поднималась в горку.

– Они сказали, что ты живешь на фермах Гуди? Гуди – это типа Кларенс и Зефир?

– Что ж... других... Гуди... тут... нет, – выдохнула она сквозь рваные вдохи.

– Давай поменяемся, – предложила я.

Мне было безумно неловко, но именно Киони настояла на том, чтобы забрать именно эту тыкву. Похоже, это была «та самая».

Киони качнула головой: мое предложение о помощи лишь добавило ей решимости идти самой.

– Я с правлюсь.

– Ты с ними говоришь?

Мы добрались до ровной площадки, и плечи Киони радостно опустились.

– Да не совсем, нет. – Она сдула с лица черную кудрявую прядь. – Чаще всего со мной болтает Уиннифред. То есть она говорит сама с собой. «Киони, разве это не чудесное платье? Да ведь, чудесное». «О, Киони, принеси-ка мне графин воды». «Киони, что лучше: шелк цвета слоновой кости или кружево? Ну да, кружево подойдет».

Киони передразнивала Уиннифред высоким, радостным голосом, который на ее губах звучал чужеродно.

– Они оставляют расписание в проходе между зданиями, так что разговаривать с ними необязательно. Для кого-то это наверняка выглядело бы неловко. Но так было всегда.

Нас окружали холмы. Мы прошли по кукурузным полям, мимо привязанного к деревянным планкам пугала. На его соломенной шляпе сидел ворон: он бил крыльями и кричал прямо в мрачные полуденные небеса. Справа от нас ряды яблонь вели к белому дому вдалеке, и мы шли по дороге, пока не добрались до маленького домика, скрытого холмом.

Я остановила скутер. Киони перекинула ногу через сидушку велосипеда, а затем толкнула ворота – совсем невысокие, метр высотой, прилаженные к деревянному забору. Фасад дома покрывал зеленый мох. Среди него виднелись два маленьких оконца и резная деревянная дверка. Домик словно с картинки из книжки со сказками. Стоя рядом со скутером, я не смогла сдержать восхищения.

– Скоро вернусь! – сообщила Киони, пройдя мимо висящего над кострищем черного котла.

Прошло несколько минут жуткой тишины, а потом Киони вернулась: с плеча ее свисала хлопковая сумка, в руках она несла два стакана.

– Бабушка передает привет. – Она улыбнулась и подошла ко мне по каменной тропе. – Она смешала нам немного пряного яблочного сидра. Говорит, что без него тыкву не вырезать.

– Кажется, твоя биби меня ненавидит, – призналась я, вспомнив, как она выгнала меня из своей лавки после пространного, но жестокого расклада Таро.

Того самого расклада, из-за которого я сиганула со скалы в море.

Киони рассмеялась.

– Она страстно относится к работе и не очень хорошо справляется с эмоциями. Если она перегнула с драматизмом – это просто потому, что ей не все равно. – Киони зашла в ворота и попросила меня забрать из сумки одеяло и разложить его. – Будем вырезать прямо в тачке. Кажется, если мы ее вынем, то обратно уже не затащим.

Я с ней согласилась: распахнула одеяло перед тачкой, а потом забрала у Киони стакан.

– Вы здесь только с бабушкой живете?

– Нет, еще с мамой. Сейчас ее тут нет, наверняка работает где-то на территории.

– Значит, вы обе на них работаете? – Я скривилась – что-то меня понесло, – но вопрос уже сорвался с моих губ. – Прости, не хотела так напирать.

– Фэллон, да все окей! – настояла Киони. – Знаю, выглядит странно – жить здесь с семьей Гуди... но на самом деле это они живут с нами. Мои предки пришли сюда первыми, до того, как у нас забрали землю. Гуди заключили сделку с бабушкой, чтобы «уладить возникшие разногласия». Мы можем жить здесь сколько угодно, пока работаем на территории и в доме.

Киони покачала головой, выдохнула и продолжила:

– Не идеально, конечно, но биби так смогла открыть свою лавку.

Она достала из сумки инструменты и начала их раскладывать.

– Моя семья живет в этой хижине уже больше двухсот лет. Или и того дольше. Это наш дом. Мы не во все споры влетаем, решаем, когда лучше отступить... потому что наш дом – это наш дом, как и должно быть. – Последнее Киони произнесла так, словно много раз это повторяла... или слышала.

Киони вырезала круг наверху тыквы, и вместе мы вычистили все внутренности. Липкие и тянущиеся, они отправились в пластиковый пакет вместе с семечками – на пироги и другие блюда. Когда мы закончили с тыквой Киони, то перешли на тыкву поменьше – и сделали то же самое.

Остаток полудня мы провели за вырезанием: пили сидр и болтали о здоровье дедули, о моем прыжке со скалы, о пропавшей Ривер Харрисон.

– Тут люди не каждый день пропадают. То есть город всего километров шесть в ширину. Куда она могла деться? – удивлялась Киони. – Ее родители заходили к биби, пытались отыскать ответы.

– И она смогла им помочь?

– Не-а, – протянула Киони чуть вопросительно, словно и сама не могла в это поверить.

Если Ривер Харрисон умерла, то она пришла бы ко мне. Но она этого не сделала. Может, она не умерла. Может, просто уехала.

Но когда я спросила об этом Киони, та ответила:

– Такое возможно. В конце концов, она ведь плоскоземелица и может уехать, когда пожелает. Но ей тут нравилось. Понятия не имею, с чего бы ей захотелось уезжать.

Слова Киони спутали все мои мысли: они все скручивались и скручивались в хаотичный беспорядок. Я лежала на одеяле и смотрела на серые облака. Ветер кусал за щеки.

– Я бы тоже не захотела отсюда уезжать, – прошептала я, сама себя удивив.

Киони легла рядом.

– Так и не уезжай.

И тогда мне захотелось рассказать Киони про Джулиана. Захотелось стать девушкой, которая может свободно говорить о парне, в которого влюблена. Подтвердить, что все мои чувства абсолютно нормальны. У меня никогда не было матери или подружки. Только Мариетта, которая рассказывала мне сказки о любви и которая выходила на свет лишь по ночам. О любви, которую делили мы с Джулианом. О любви, которая всегда оставалась в темноте.

И я молчала. Подумала, что, может быть, однажды и смогу об этом поговорить.

– Ложь-Ложь-лэнд, – прошептала Киони. – Туда мы отправляемся, когда в мире становится слишком громко, – в тихий мирок внутри нашего сознания. Ничем не сдерживаемое воображение наполняет его всякими «что, если» и «что было бы».

Я повернулась к ней: Киони лежала с закрытыми глазами, ее шелковистые пряди трепал ветер. Должно быть, она почувствовала мой взгляд, повернулась и открыла глаза.

– Не ходи на пляж Полумесяца, Фэллон, – произнесла она с тревогой, почти умоляюще.

– Я и не планировала.

Если честно, я вообще об этом забыла – пока Киони не напомнила.

– У меня по отношению к Священному морю странные чувства. Не особо хорошие. Полагаю, я просто отчаянно нуждалась в друзьях. Или хотела почувствовать себя поближе к отцу – ну, он ведь был из Священного моря. Думала, что рядом с ними смогу что-то понять, но только еще больше запуталась. Я считала, что знаю отца. Но не представляю, что он вел себя так же, как они.

– Потому что он и не вел, – заявила Элеанор, и я поднялась на локтях – она стояла у закрытых ворот. – Тобиас был хорошим человеком, лунный лучик. Одним из немногих в Священном море. Так что запомни его по собственным воспоминаниям. Они правдивы.

Как же сильно она напоминала мне Мариетту... сердце сжалось от тоски. Я кивнула.

– Я на работу. – Элеанор прошла мимо нас. – Фэллон, можешь сегодня заночевать здесь.

– Спасибо за предложение, но мне нужно вернуться домой к Бенни.

Лицо Элеанор помрачнело, но она кивнула, прежде чем уйти.

Я привязала тыкву к скутеру и увидела кого-то в окне на верхнем этаже дома Гуди. Отсюда фигуру не было отчетливо видно, но, похоже, это был Зефир Гуди. И я почувствовала, как в жилах моих стынет кровь.

35

Фэллон

Джулиан ненадолго поднялся ко мне на балкон: он поцеловал меня, и поцелуй этот был жадным и быстрым. На нас светила молочная половинка луны.

– Уходи, – легонько рассмеялась я.

Губы его провели по моей шее, рот остановился у уха. Я не открывала глаз. Джулиан боготворил меня. Мы обменялись шепотками и стонами, а потом его рот снова накрыл мой, провел языком по языку... на вкус совсем как немного жары в декабре. Я пылала от головы до самых пяток, внизу живота собиралось тепло.

– Я вернусь, – пообещал он, чмокнув меня в лоб. – Сброшу Бека с хвоста и вернусь. А теперь спи... я тебя разбужу.

Он умчался до того, как я успела открыть глаза, – так быстро, не оставив следа. Лишь по коже разбегались мурашки, и я могла чувствовать остатки его тепла..

Я долго ждала, уставившись на открытые французские двери. В углу сквозь злую ухмылку тыквы горела свеча. И это было последним, что я увидела перед тем, как провалиться в сон...

12:33 после полуночи

Я проснулась, когда меня схватили за щиколотки и завели запястья за спину. Как много рук! Кто-то засунул кляп мне в рот. На голову надели мешок. Я видела лишь тени.

По воспылавшему горлу прокатился крик – и прорезал воздух. Я забила ногами. Вспотела. Паника охватила меня, превратила в безумную. Меня пытались схватить, но пальцы их соскальзывали, а потом меня вытащили из кровати и уронили на твердый холодный пол. Затем меня подняли. Понесли. Длинные руки обняли меня, притянули к груди.

– Не дергайся, – прошептали мне на ухо.

– ДЕ-Е-Е-Е... – попыталась закричать я сквозь кляп, а потом рот накрыли рукой и меня прижали еще ближе.

Сердце билось где-то в ушах, кожа будто бы горела, в душе зрел гнев. Пальцы впились мне в кожу, словно прожигали ее прикосновениями.

– Лунный лучик? – позвал меня дедуля снизу лестницы.

– А ну, все заткнулись, – произнес мужской голос.

– Лунный лучик? Чо происходит? – запаниковал дедушка.

Я услышала, как он споткнулся на деревянных ступенях. Он не сможет подняться ко мне. Я не хотела, чтобы он поднимался ко мне, – это я должна была спуститься к нему.

Я ударила ногой и по кому-то попала. Что-то упало на пол. Дедушка снова закричал.

– ОТПУСТИТЕ ЕЕ! ПРОШУ, ОТПУСТИТЕ МОЙ ЛУННЫЙ ЛУЧИК!

Я затрясла головой, пытаясь высвободить рот. Каспер зашипел и отчаянно закричал. Я мотнула головой, но увидела лишь тьму.

– Ах, чертов кот! – заверещал незнакомый голос.

Потом что-то упало, и Каспер издал второй звук – его я не узнала, но он походил на такой, как если бы сдавили плюшевую игрушку.

Каждый звук бил по ушам. Я не могла высвободиться. Ничего не могла сделать. Я оказалась в ловушке, меня лишили голоса и способности двигаться.

– Прошу, умоляю, лунный лучик! Не... причиняйте... вреда... моей внучке... – Дедуля отчаянно пытался прорваться внутрь.

Меня будто бы проткнули колом. Я перестала бороться. Не хотела, чтобы дедушка боялся. А потом лестница заскрипела, и громкий звук удара раскатился по дому... эхом ударив мне в голову. И в самое сердце.

А потом все стихло.

– Нет! Дедуля! Нет! – попыталась закричать я.

Я заплакала в руку, которая все еще зажимала мне рот, яростно замотала головой, представляя дедулю на полу внизу лестницы. Беспомощного.

– Прошу, хватит, – промычала я. – Прошу, дедуля... забирайте меня, делайте со мной все, что хотите, но, прошу, позвольте мне ему помочь.

На мгновение они замолчали, а потом:

– Чего замер, вперед! – приказал один.

– Хватай ее за ноги!

Я слышала, как бьется о скалы океан. Почувствовала на потной, пылающей коже ледяной ветер – меня вынесли на ступени балкона, а потом закинули в грузовик... или что-то вроде того. Пол неприятно колол и без того поврежденную кожу. Я различила длинные полоски света – мы будто бы ехали сквозь тоннель, но я знала, это всего лишь фонари на городской площади. Я прокатилась по полу – это мы объехали беседку.

Машина двигалась бесшумно, я слышала лишь биение собственного сердца. Слышала его пульс повсюду – каждой клеточкой своего тела. Но думала лишь о дедушке. И о том звуке.

Я зажмурилась, прекрасно понимая, что случилось самое худшее. Тот удар прозвучал в унисон со стуком моего сердца. В меня стучали, словно хотели передать сообщение. Но я оттолкнула этот звук... потому что хотела остаться в той вселенной, где дедуля был самым сильным человеком из всех, что я только знала.

Он со всем справится. Я закачала головой: из глаз хлынули болезненные слезы. Все мое существо истекало кровью.

Надеюсь, ты в порядке, засранец. Поднимись ради меня! И будь в порядке!

Я ведь спрыгнула со скалы, а это значит, что вся удача – на моей стороне. Это значит, что дедушка в порядке.

Будь в порядке.

Вот что кричала моя душа. Вот что пронзало все мое существо. И я представляла его лицо.

А потом машина тихонько остановилась.

1:06 утра

Двери грузовика распахнули, и я услышала ночь. Попыталась выкашлять горящее нечто, что укоренилось в горле сразу за кляпом. Я пыталась посмотреть сквозь закрывавшую глаза тряпку. Все вокруг меня пахло затаившей дыхание смертью. Деревья качались. Где-то закаркал ворон, а потом меня подняли и понесли. Бросили меня на землю. Я подалась назад и уткнулась спиной во что-то твердое.

А потом они сорвали мешок с моей головы... и я увидела то, чего совсем не ожидала увидеть.

На Мандей был черный спортивный костюм, в руке – лопата. Нижнюю часть ее тела скрывала земля, красные волосы растрепались, лоб покрылся потом. Перед глазами прошлись штаны цвета хаки – кто-то присел рядом со мной на корточки. И я увидела выражение лица Кейна – ему не нравилось происходящее. Мрачные глаза вперились в мои.

– Все должно было быть не так, – тихо прошептал он. – Почему ты просто не поддалась? Зачем все так усложнила?

Я зажмурилась и покачала головой. Кляп сдерживал рыдания.

– Чертов кот меня знатно подрал, – прошипел Маверик, слизав кровь с локтя.

Кейн чуть склонил набок голову.

– Ты ребенок, что ли? Готовь уже гробы. – Он повернулся ко мне и убрал прядки волос со щеки и лба. – Твоя инициация начинается, Фэллон. Я предложил тебе такой же выбор, как и Мандей, но ты не пришла. И не оставила мне другого выбора. Значит, так и будет. Тебе придется провести пять часов в гробу под землей. И у нас есть три варианта.

Кейн уперся локтем в колено и поднял палец, начав считать.

– Замедли сердце, расходуй кислород с умом и проживи эти пять часов – пусть тебя спасет магия. Или умри. Это твой выбор.

Магия? Я скосила взгляд на гробы, затем на Мандей, на Кейна. Я не могла этого сделать. Просто не могла.

Я покачала головой, пытаясь отползти прочь. Слиться с надгробием позади меня. Я не могла вернуться туда – в место, где меня окружат стены. Где я задохнусь. Я не могла.

Паника в крови достигла пика, и я в отчаянии поползла в сторону. Я хотела сбежать. Ударившись лицом о землю, я почувствовала, как грязь закрывает обзор, как она попадает в рот... из горла вырывался звериный рев.

Кейн застонал и поднялся. Он неспеша обошел меня, подхватил меня под мышки и поднял.

Я устала бороться. Остатки сил покинули меня – Кейн держал меня на весу.

– Это сделал твой отец, – проворковал он мне на ухо, убрав волосы с плеча. – Ты – Морган. Священное море всегда было частью плана. Знаю, тебе страшно, но если ты не успокоишься, то сможешь спастись только магией.

– Я буду в земле рядом с тобой. – Мандей подняла на меня извиняющийся взгляд. – Взгляни на это с другой стороны, Фэллон. Мы станем сестрами.

Она пожала плечами, словно в этом не было ничего страшного. Словно дедуля не лежал сейчас внизу лестницы. Кейн поддел пальцем мой кляп и вытащил его, схватив меня за подбородок – а потом повернул шею в сторону.

– Выживи.

Я округлила глаза. Я подалась вперед, выкашливая из горла грязь и слезы.

– Прошу тебя, Кейн! – взмолилась я, согнувшись. – Проверь, как там Бенни, умоляю. Вдруг он поранился. Он может...

Но я не могла этого произнести. Не могла.

Кейн закрыл мне рот рукой и притянул меня к себе.

– Что случилось? – недоуменно спросила Мандей.

Маверик посмотрел на Кейна.

– А что-то случилось?

– Он в порядке, – сказал Кейн. – Открывайте гроб.

Кейн склонился набок и взял меня на руки, поднеся к могиле.

– Прошу, проверьте Бенни, – повторила я, но Кейн не обратил на меня внимания.

Лицо его было мрачным. Отстраненным.

Он положил меня в яму, прямо в гроб – оба парня теперь нависали надо мной. Я услышала, как Мандей сама залезает в гроб. А потом кое-что придумала.

– Значит, Элеанор была права, Мандей. Ты выкопала для себя могилу, – вспомнила я.

Я вздохнула, и меня накрыло очередной волной ярости.

– Знаешь, что это значит, Кейн? Ты потеряешь всю свою силу. Однажды. После падения. Как она и сказала. И, эй, может, это устрою я. Но у тебя есть выбор – ты все еще можешь поступить правильно. Изменить собственное будущее. Помоги моему дедушке, Кейн. Не оставляй его страдать в одиночестве, прошу.

Кейн держал руку на крышке гроба – лицо его было нечитаемым. На мгновение я решила, что он все-таки передумал, но потом он произнес.

– Увидимся через пять часов.

Крышка гроба опустилась, и меня накрыло тьмой.

Джулиан

4:36 утра

Четыре часа утра остались позади. Феникс и Зефир ушли примерно час назад. План пришел в движение: до бала у Прюэттов оставалось меньше двух недель. Крошка Бек сидел на другой стороне костра – лица и груди наши были в тепле, а спины морозились на октябрьских температурах.

В огне было что-то такое, что не давало нам улыбнуться, но все же расслабляло. Эхо домашнего очага. Пламя кланялось и колыхалось между нами, а Бек что-то бормотал – будто загипнотизированный огнем.

Я давно уже перестал к нему прислушиваться: откинулся назад на деревянном стуле и ждал, когда Бек заснет, чтобы я смог сбежать к своей девушке. Моей девушке. Девушке, которая дарила больше возможностей, чем ночное небо.

Над нами качались ветки. Ветер шипел, яростно проносясь по лесу.

Справа от меня мрачно каркнул ворон, и я тут же повернул голову. Птица промелькнула надо мной на чернильных крыльях и приземлилась на низко висящей ветке – там, где началась чаща, – и снова каркнула. Я поднялся со стула и подошел к ней – не смог проигнорировать зов.

Я чувствовал, как ее взгляд пронзает меня насквозь – она будто знала, что я слушаю. А потом прилетел еще один ворон. И еще один.

Меня окружал целый оркестр вороньих крыльев. Целая стая. Тонкие, словно пальцы скелетов, ветви провисли от веса птиц – они походили на тени, вырезанные из чего-то гораздо более зловещего.

Я рвано задышал и чуть не споткнулся, когда на плечо легла рука. Я повернулся и поймал пустой взгляд Бека.

– Иди к ней, – сказал он.

Его обычно яркие льдисто-голубые глаза потускнели.

– Фэллон. Это Фэллон.

Грудь сдавило. Я сжал его плечи и затряс, чтобы разбудить.

– Бек, что такое? Что случилось?

Выражение его лица не изменилось. Он стоял, словно пустая оболочка. Я лишь раз видел его настолько отрешенным, ушедшим так далеко, что никого словно не осталось дома. Сердце ухало где-то в ушах. Вороны продолжали кричать.

Отчаянный, обезумевший, я прижал Бека к груди, отвел правую руку и ударил его кулаком в живот.

Бек согнулся, но я не дал ему упасть – схватился за закованное в маску лицо, поймал его взгляд.

– Что ты увидел? Бек, скажи, что ты увидел!

Бек недоуменно оглядывался. Я похлопал его по щеке.

– Давай же, Бек. Что такое? Где Фэллон?

Он зажмурился, а потом открыл глаза. Пришел в себя.

Сердце билось. Сколько секунд уходило впустую.

– В земле, – пробормотал он и покачал головой, словно сам себя понять не мог. – Она в земле. В ловушке.

Бек поднял на меня взгляд, а потом схватился за бок и начал жадно хватать ртом воздух.

– Она не может дышать. Время уходит!

Последствия предательства

За дождливой ночью пришло туманное утро: Беллами сидел напротив отца в хижине.

– Мы будем вместе, здесь или где-то еще, все зависит от того, сможете ли вы с ковеном принять то, что я выбрал ее. Вы не можете держать ее взаперти вечно, – произнес Беллами.

На лице его отца промелькнула тень улыбки. Взгляд сделался отчаянным.

– Что вы с ней сделаете? – спросил Беллами, ударив кулаком по деревянному столу у костра. – Если причините ей вред...

– О, должно быть, она – по-настоящему темное, жуткое создание! Ты не видишь, что она с тобой сотворила! Соблазнила тебя не одним способом. А многими... и как долго это уже продолжается? Как давно подтачивает она твою веру? Мы должны очистить твою душу сейчас же!

Хорас схватил Беллами за руку и подтащил к столу. Стул упал – отец вытащил сына в свет утра.

Выйдя из хижины, Хорас взял Беллами за шею и прижал к дереву.

– Делай со мной все, что должен, но ее не трогай, – попросил Беллами, прижимаясь щекой к березе.

– Создание ночи получит свое, – яростно прошипел Хорас на ухо сыну. – Гуди лишит ее всего налета похоти, чтобы никого больше она не соблазнила. Сможешь ли ты любить ее и тогда?

Отец бил Беллами часами. Он выдержал всю боль, сжав зубы и не издав ни звука. Он лишь сжимал в кулаке кулон, пока тот не пронзил ему ладонь. Беллами знал – его наказание не будет таким же жестоким, каким могут подвергнуть Сириус.

И в последующие дни Беллами рыскал по Северным лесам в поисках своей любви, Сири. И погода не могла его удержать: ночи были холодны, словно лед! Но Беллами не сдавался, держался за серебряную цепочку. За обещание вечности. Леса стали его постелью, и его накрыла глубокая печаль – такая глубокая, что он заболел от страданий.

Но Беллами все ждал ее.

Прошли недели. Однажды ледяной ночью Сириус сбежала из хижины и добралась до Беллами: она нашла его, дрожащего, под деревом, под которым провели они вместе столько ночей. Беллами поцеловал ее синие губы и не смог найти слов. Он коснулся каждого сантиметра ее тела: он не мог дышать, не зная, цела ли Сириус. Его пальцы провели по шраму на ее бедре, и слезы потекли из его глаз.

– Я в порядке, – успокоила его Сири, приложив ладони к щекам. – Все заросло, видишь?

Беллами яростно замотал головой, а потом уткнулся лицом ей в грудь, схватил за плечи. А Сири гладила его по буйным темным волосам.

– У меня будет дитя, – прошептала она, продолжая успокаивать Беллами прикосновением.

Тот поднял на нее взгляд, вгляделся в лицо.

– У нас будет дитя, – поправил ее Беллами.

Лицо Сири помрачнело.

– Оно не твое, – прошептала она снова, а потом тоже заплакала.

И Беллами прижал свои ладони к ее лицу и стер большими пальцами ее слезы.

– Что они с тобой сделали?

Он замолчал, увидев страх в ее глазах, и провел по ее белым волосам, силясь найти правильные слова – потому что понял. Нутром и сердцем Беллами понял, что с ней сделали. Он прижал ее к шее. Оба плакали.

– Если это дитя твое, то и мое тоже. Я буду любить его так же, как люблю тебя, и мой отец и Гуди заплатят за то, что сделали!

– Беллами, нет. Ты все только хуже сделаешь! – пробормотала она, прижимаясь к нему изо всех сил.

Но Беллами поднялся – его трясло от ярости.

– Я должен! Я убью его! – выплюнул он. – Убью их обоих и после вернусь к тебе.

36

Джулиан

Северный лес знал о том, как проходит инициация Священного моря. Мы понимали, что там происходит. Погребение и страх, который должен воззвать к магии. Если та не отзывалась... что ж, они должны были просто выжить. Они перерождались, и за этим следовала связь с морем: их оставляли там, в воде. Последним было венчание с ковеном. Нагие, они соединялись с остальными членами ковена через Великий Ритуал. Ее пустят по кругу, но она не сдастся им. Она не станет делать этого по своей воле. Не предаст ни себя, ни нас. Они заставят ее? Внутри все перевернулось...

Какой же я глупец! Поверил, что они сдались... хотя слышал, как уверенно говорил Августин Прюэтт в Залах. Я лгал самому себе, успокаивал и ослеплял... простого отказа должно было хватить. Но Священное море, должно быть, отчаянно жаждало заполучить себе Фэллон. И я тоже. Но по разным причинам.

4:49 утра

И все же инициация Священного моря началась, и эти ублюдки... они забрали мою девушку. Мою! Ту, которая держала в руках самую мою душу. Одна только мысль о том, что она испугалась, а меня не было рядом... я должен был быть рядом... одна только мысль об этом выкорчевывала что-то из меня. На этот раз во мне поднималась не тьма... из груди будто бы прорывалось обжигающее солнце. Я надавил на газ – двигатель взревел, и моя ярость вместе с ним.

Я проехал по кладбищу, прищурившись: перед глазами оказались две фигуры. «Бронко» ехал между надгробиями, тревожил священную землю... я приближался. И не стал останавливаться – в меня будто бы что-то вселилось. Мысль приводила в безумие: моя девушка лежала в земле. Меня накрыло любовной лихорадкой. Я сжал пальцы на руле так сильно, что костяшки побелели. Я кипел от гнева.

Спидометр добрался до шестидесяти: я нашарил глазами две свежих могилы. Фэллон. Дернув руль, я остановил машину прямо перед Кейном и Мавериком. Выскочив из «Бронко», я даже дверь не стал закрывать. Грудь вздымалась так яростно, каждое ледяное дыхание обжигало легкие. Я бросился вперед, прямо на них.

– Все уже началось, – заявил Кейн. – Ты уже ничего не можешь сделать.

По венам бежал адреналин. Ночное небо так низко накрыло меня и мое сердце, что голову вскружило. Облака кружились вместе с усиливающимся ветром. Я и не заметил, как меня ослепил гнев. Не заметил. Но было поздно.

Я схватил Кейна за воротник и поднял его высоко в воздух. Сквозь черные облака промелькнула молния.

– В которой она?

Внезапный гром заглушил мои слова.

На лбу Кейна выступил пот. Его пальцы сжали мои предплечья. Он задыхался, но отказывался отвечать.

– В КОТОРОЙ? – взревел я, и злобные ветры пригрозились вырвать его из моей хватки.

– Джулиан, – раздался голос Сайруса где-то позади. – Подумай хорошенько перед тем, как творить глупости. Совет достанет тебя. Это всего лишь девчонка. Подумай о том, что будет лучше для твоего ковена.

Он говорил словами Агаты. Сайрус Кантини, человек разумный... но мог ли я быть разумным, когда дело касалось Фэллон?

Закричав, я подкинул Кейна в воздух – тот ударился о мавзолей, и от силы удара потрескался камень. Я повернулся: по венам бежало что-то черное.

Маверик и Сайрус отпрянули назад, распахнув глаза в удивлении. Я сжал кулаки и припал на колени, прижал ухо к земле. Затем ладони – и закрыл глаза, чтобы найти знакомый пульс. Биение ее сердца, за которое я тут же схватился. Она жива. Она дышит.

Ее сердце теперь билось где-то у меня в ушах. Так громко, наполняя меня до самых кончиков пальцев. Я ударил ладонями о мокрую землю, и из груди вырвался новый крик, прожигая землю, словно так я мог избавиться от ярости.

Грязь уносило ветром. Казалось, что меня изнутри высушивает жар. Кожа горела, но агония от того, что я не мог увидеть Фэллон, заставляла меня двигаться дальше. Мотивировала меня.

Я не слышал воя ветра – лишь ее бьющееся сердце. Сжав грязь в руках, я поднял ее, и земля поднялась вместе с ветром. Она подчинилась моей страсти, и я победил гравитацию. Поднял могилу так, чтобы добраться до деревянного гроба.

Я прижался к краю ямы и открыл крышку.

– Фэллон! – выдохнул я.

Она зажмурилась... а потом открыла глаза. Лицо ее покраснело, по щекам текли слезы. Глаза тоже были красными, зрачки – расширены. Белые волосы испачканы в земле и запутаны. Пальцы кровили и дрожали – она потянулась ко мне. Губы ее тоже подрагивали.

Я схватил ее за руки и вытащил почти голое тело из гроба.

– Я здесь, – произнес я, упав рядом с могилой и притянув ее к себе.

Фэллон уткнулась лицом мне в грудь. Ее тело было напряжено. Я погладил ее по волосам. Лишь бы не рассыпалась на части в моих руках.

– Я тебя держу.

Буря улеглась, и ночь вновь стала спокойной. Грязь рассыпалась над нами, словно черное конфетти.

– Ты об этом пожалеешь, – предупредил Кейн, согнувшись и придерживая бок.

Я вытащил Фэллон из могилы.

– С первым лучом солнца я отправлюсь к Совету. За это ты сгоришь, Блэквелл.

Я не стал обращать на него внимания: поднял Фэллон на руки и отнес в машину. Положил на пассажирское сиденье и завел внедорожник.

– Ты подписал себе смертный приговор!

5:23 утра

Фэллон всю дорогу до хижины просидела в шокированной тишине. Тонкими пальцами она нервно сжимала колени и смотрела прямо перед собой, все еще дрожа. Она была не здесь, а где-то далеко, пусть и сидела на пассажирском сидение рядом со мной.

Я и прежде видел ее страхи. Был там, рядом с ней, в источнике ее детской травмы. Смотрел на все так, словно был частью ее души, оторванной от нее. Я чувствовал ее страдания так, словно они были моими. Мне хотелось успокоить ее так же, как это всегда делала для меня она. Мне столько всего хотелось сказать, но ничего не приходило в голову... я не мог выразиться так, как она того заслуживала.

Я протянул к ней руку, боясь, что этого будет недостаточно. Мне хотелось, чтобы Фэллон знала: это не было выбором.

В этой жизни или в следующей – я всегда останусь с ней. Так всегда было и всегда будет. И опасность, нависающая над нами, будет велика, но стоило ее пальцам только коснуться моих, и все делалось таким живым... смерти не оставалось. Все становилось сильным. Вечным. Нас никто бы не смог разлучить. И я подумал: может, храбрая рука изувеченного монстра... может, она говорит сама за себя. Может, ее достаточно, и слова нам не нужны.

Фэллон на мгновение прикрыла глаза, а потом открыла их. Рвано выдохнула. Крепко сжала пальцы. И мы продолжили ехать в ночи.

Добравшись до хижины, я остановил «Бронко» у кладбища автомобилей, которые собирал, и выпрыгнул с водительского сиденья, чтобы открыть для нее дверь. Фэллон повернулась и схватилась за обе мои руки.

– Дедуля, – прошептала она, и в уголках ее глаз заблестели слезы. – Отвези меня домой. Дедуля... он умирает, я это чувствую. Что-то случилось, Джулиан. Прошу.

Что я мог ей ответить? Я не мог отвезти ее обратно.

Входная дверь моего дома скрипнула, и на крыльцо вышел Бек. Я тут же инстинктивно повернулся и закрыл Фэллон грудью.

– Ты с ума сошел? Ты привез ее сюда? – Бек вытянул шею, чтобы на нее взглянуть. – Джулс, ей нельзя...

Бек понизил голос и продолжил:

– ...ей нельзя здесь быть. Если другие узнают, они... они это так спокойно не примут.

Я сжал челюсти.

– Солнце скоро встанет. Мне нужно кое о чем тебя попросить.

Бек скрестил руки на груди и опустил голову. А затем сделал глубокий вдох – и поднял на меня преданный взгляд.

– Что именно?

Я бросил ему ключи от машины, и он поймал их одной рукой.

– Поезжай к Морганам и проверь, как там Бенни.

– Ты правда думаешь, что этот засранец меня к себе подпустит?

– Я не могу... – начал было я, а потом сжал зубы.

Повернулся к Фэллон: та смотрела в никуда, и в глазах ее плескалось отчаяние. Я сделал шаг вперед, сжал руку Бека и отвел его в сторонку – так, чтобы она не услышала.

– Я не могу отвезти ее обратно, Бек. Просто не могу. И здесь тоже одну оставить не могу. Прошу, сделай для меня одну вещь.

Бек нахмурился. Он сделал шаг назад.

– Одну? Я поддерживал тебя все время! Как и должно брату. Не задавал вопросов. Но это уже слишком, чувак, ты ведь понимаешь? Я готов последовать за тобой куда угодно, безо всяких сомнений. Я умру рядом с тобой в Плетеном человеке. Но как же Джоли? А твоя мать? О них ты подумал? А о ковене? И о тех людях, что рассчитывают на тебя, Джулс.

Я провел пальцами по волосам. Я тонул в вине и отчаянии.

– Да, я подумал о Джоли. Подумал о том, что было бы правильным. О том, как она бы хотела, чтобы я поступил. И я наконец-то хоть что-то делаю со своей жизнью! Не просто убегаю и прячусь, как мы поступали всегда. Бек, я принял решение, и у нас мало времени. Если... – Я бросил взгляд на Фэллон, устремившую ненавидящий взор на хижину. – Если Бенни все еще жив, он сообщит Совету, что все произошло по принуждению. Что у меня не было выбора – потому я и вытащил ее из могилы. Слова Бенни и Фэллон против их. Чем больше свидетелей, тем лучше. Мне нужно выиграть немного времени.

– Все еще жив? А что, если он мертв?

Между нами повисла тишина.

– Сейчас я о таком думать не могу. Иди, времени мало. Сможешь зайти в дом сзади. Через лестницу на балкон.

5:46 утра

Запрятанные повсюду фонари освещали небольшую хижину. Внутрь проникал свет солнца, потихоньку съедая ночную тьму. Какое-то время Фэллон бродила по дощатому полу, а я наблюдал за ней из темного угла. Я постарался успокоить ее, сказал, что Бек позаботится о Бенни. Но ее разум и сердце не нашли покоя. Да и как это возможно? После такой-то ночи?

Я несколько раз открывал и закрывал рот, чтобы сказать хоть что-то. А потом Фэллон прошептала:

– Может, мне не стоило кричать. Может, если бы я позволила им тихо меня забрать... если бы я не стала отбиваться, то Бенни не попытался бы меня спасти. – Она опустила руку и повернулась ко мне.

– Не надо. – Я покачал головой.

Просто не мог видеть ее такой: я знал, что эти мысли разрывали ее на клочки, потому что тоже чувствовал их где-то в горле.

– Я был на твоем месте – там, где другой ты все делаешь по-другому. Это не твоя вина, Фэллон. Ты была у себя дома. А это безопасное место. Они не должны были утаскивать тебя из дома. Выкрадывать тебя во сне. Это их вина. Не твоя.

– Ты бы слышал его. – Голос ее дрожал.

Она вдохнула сквозь зубы.

– Я никогда еще не слышала дедулю таким.

И тут бы мне стоило сказать что-то успокаивающее. Что-то вроде: «Давай не делать поспешных выводов». Или хотя бы: «Все будет в порядке». Но я не мог этого сделать. Я не знал, в порядке ли Бенни. Не знал, будет ли в целом все в порядке. Я не знал. И потому я отвел Фэллон в другую часть дома, нашел чистую одежду и включил душ.

Пока она мылась, я бродил по хижине и ждал новостей от Бека. Я разжег камин и нагрел молоко на плите, а потом просто пялился в туманное окно во двор. Я использовал столько магии, что это ослабило меня. Я не потерял сознания лишь потому, что Фэллон была здесь. В моем доме.

Фэллон Гримальди была у меня дома. Это не должно было произойти вот так... в момент скорби. Это должен был быть миг, полный страсти. Но чем больше проходило времени, тем больше я склонялся к худшему.

Когда Фэллон вышла из коридора, я поднял на нее взгляд и выпрямился. Она надела одну из моих рубашек: она доходила ей до середины бедра. Пижамные штаны в клеточку, которые я так никогда и не надел, топорщились у щиколоток. В опухших светлых глазах затаилась усталость. Я не знал, сколько прошло времени, прежде чем осознал, что пялюсь.

Прокашлявшись, я повернулся обратно к плите.

– Я достал одеяло и подушку из спальни. – Я постучал лопаточкой по зеленовато-голубой кастрюле. – Подумал, что на диване тебе будет удобнее.

Фэллон кивнула и обошла зал.

– Уснуть я не смогу.

– Знаю. Но попробовать можно. – Я выключил газ и достал с деревянной полки над плитой корицу. – Тебе нужно отдохнуть. Обещаю разбудить, когда Бек вернется.

Я налил голубое волшебное лунное молоко в кружку и подал ей.

– Выпей-ка. Оно поможет... ну, то есть я думаю, что поможет. Хотя бы чуть-чуть.

Фэллон сделала глоток из кружки, и ее глаза начали закрываться.

Я приподнял брови.

– Нравится?

Она кивнула и сделала еще один глоток. Я расслабил плечи.

– Забегу в душ быстренько. Допивай и ложись. Бек скоро вернется.

Мне захотелось чмокнуть ее в лоб, но я замер на полпути – это ведь ненормально. Я не мог творить все, что вздумается, и вот так целовать ее, когда захочу. Я был проклятым Грешником Лощины, который обязан был носить маску покорности. Я выдохнул через нос и коснулся лба Фэллон своим.

А затем поспешил в душ. После натянул хлопковые штаны и маску. На пути из ванной я бросил взгляд на треснувшее зеркало, у которого не хватало кусочков. Негатив отражения моей души. Грудь сдавило: я понял, что Фэллон увидела доказательство моего саморазрушения.

Вернувшись в зал, я нашел Фэллон спящей: на кофейном столике перед ней стояла пустая кружка. Может, не только мне помогал этот напиток? Рецепт принадлежал ее матери... и тогда я вспомнил историю. Может, она тоже ее помнила – потому и успокоилась. Почувствовала любовь матери, когда нуждалась в ней больше всего.

Костер в камине едва тлел. Я убрал кружку со стола и услышал тихий стук в дверь. Глянув на Фэллон – та свернулась на диване, – я подошел ко входу.

По ту сторону двери стоял Бек. По лицу невозможно было что-то понять.

– Ну, скажи, Бенни в порядке?

Бек покачал головой и сделал шаг назад. Я вышел за ним на крыльцо и тихонько прикрыл за собой дверь, оставив небольшую щель. Утренний холод мазнул по нагой груди и спине. Я терял терпение.

– Фэллон...

– Она спит, – прервал я Бека и дернул подбородком, мол, продолжай.

– Бенни мертв, – выдохнул он, подойдя поближе. – Должно быть, попытался подняться по ступеням за Фэллон, а потом упал...

Бек покачал головой.

– Я дотронулся до него, Джулиан. Увидел его последние мгновения, услышал ее крики. О-он... – Бек чуть не задохнулся, почти сломался – ну какой он после этого монстр? – Он пытался. Он пытался помочь ей, но он так испугался, и его сердце не выдержало.

Бек провел рукой по выбритой голове.

– Этого не может быть. – Я помассировал виски. – Этого просто не может быть.

Я зарычал, ударил ладонями о стенку и выругался.

– Фэллон с тобой, – громко прошептал он, подойдя еще ближе. – Она с тобой, а Бенни там, на земле Морганов, лежит мертвый у лестницы из-за сердечного приступа. Кейн и остальные... они все переиначат. Свалят на тебя. Ты должен отвезти ее обратно.

– Нет. – Я затряс головой.

Я ни за что не дам Фэллон увидеть Бенни таким. Даже ради своей свободы.

– Да, Джулс, – закипел Бек.

– Нет! – рявкнул я, а потом округлил глаза.

Потому что за моей спиной заплакала Фэллон.

37

Джулиан

Я выглянул из-за двери: Фэллон сидела, сжав голову руками, и рыдала по Бенни. Она услышала нас. И я замер меж двух миров. Между Беком и Фэллон.

Я закрыл глаза.

– Сходи к Джоне. Он позаботится о Бенни, – посоветовал я Беку. – Что до остальных... пусть приходят.

– Ты совершаешь ошибку. – Бек бросил на меня осуждающий взгляд.

Я не ответил, и он покачал головой и спустился с крыльца.

Я проскользнул в дверь и запер ее за собой.

– Фэллон, мне так жаль, – только и cмог вымолвить я, подойдя поближе.

Я знал, что ей нужно, но все же не понимал до конца, смогу ли утешить ее. Слова казались бессмысленными, словно царапины.

Я махнул рукой, закрыв жалюзи. Нас накрыло тьмой. Диван промялся: я сел рядом с Фэллон и притянул ее к груди. Долгое время мы просто сидели. А потом легли, переплелись руками и ногами. Фэллон втянула рваный вдох и уткнулась лицом в шею. Она дрожала в моих объятьях, слезы впивались в кожу, будто льдинки.

Агата плакала лишь от непонимания и ярости. Джоли часто рыдала, и она делала это всем телом: лицо краснело, руки и плечи дрожали. Джоли Блэквелл плакала так, что весь город понимал – она расстроена. И я научился помогать ей: натренировался на Джоли и Агате, но это... это совсем не то. С каждым рваным выдохом Фэллон я буквально слышал, как разбивается ее сердце. Она плакала тихо – словно текли по запотевшему окну капли дождя. Слезы ее катились по моей коже – такие мелкие по сравнению с океаном. Почти незаметные... но имеющие значение. Она плакала не на публику, но используя меня, словно щит. Она хотела скорбеть в одиночестве... и все же нуждалась во мне. Я держался тихо, дарил ей время, пока она не уснула. А потом сон наконец забрал и меня.

Приближались сумерки. Когда ты дитя лесов, то чувствуешь такие вещи: значит, мы спали как минимум десять часов. Подозреваю, дольше мы оба еще не спали.

Фэллон перевернулась: ее легкое дыхание защекотало мне шею. Мы лежали на боку, ладонь моя скользнула ей под футболку, прижимая к груди. Фэллон свернулась клубочком, прижавшись ко мне: тут, рядом со мной, ей было самое место. Она заполняла мою пустоту. Я зарылся лицом в подушку недалеко от лица Фэллон – мне хотелось остаться рядом с ней навсегда.

Будущее грозило ужасами, и они уже дышали нам в спину. Я пошел против Совета, отправившись за Фэллон и оборвав инициацию Священного моря. Я не просто нарушил ритуал, я забрал девушку, которая не могла стать моей.

Но она была моей. И я не мог поступить иначе.

Джона уже наверняка добрался до дома Морганов и перевез тело Бенни в морг. Должно быть, и помыть он его успел: Фэллон ему нравится, и он вряд ли хочет, чтобы она увидела его в таком состоянии. И все же жители города еще не подняли всех на уши. Совет не выслал за мной людей. Должно быть, за последние десять часов что-то случилось... что подарило мне еще немного времени. Может, вмешался мой ковен.

Лежа здесь, рядом с Фэллон, я подумал о том, чтобы сбежать, чтобы попросить у ковена помощи и отправиться вместе со своей девушкой далеко-далеко отсюда. До сего момента я ни разу не думал о том, чтобы покинуть Плачущую Лощину. Мы смогли бы быть вместе. Но ковен никогда меня не отпустит: пока я проклят, каждый день в мире за пределами Лощины будет опасен для Фэллон. К тому же ковен Северных лесов – моя семья. Да, прогнившая и пошедшая не по тому пути, но все же семья.

Это мои решения. Мои действия. И за это мне придется ответить. Побег – удел того, кто боится. Я лучше умру честным человеком, чем проживу жизнь трусом.

В дверь постучали. Я выскользнул из объятий Фэллон, поднялся и поправил пояс. Стук повторился, и я прошел по комнате в абсолютной тьме, по пути проверив, что маска на месте. Я не мог нормально вдохнуть. Мысли путались.

«Они здесь, – подумал я. – Вот и все».

Прежде чем открыть дверь, я еще раз обернулся на свою девочку. Свою.

А потом прокрутил ручку на фонаре, чтобы зажечь его. Снял с крючка. И приоткрыл дверь. Сквозь щелочку потянуло холодным ветерком. На крыльце стояла завернутая в плотное пальто Агата. Белые пряди волос выпали из прически и обрамляли ее лицо.

– Это правда? Ты вмешался в ритуал Священного моря? – протараторила она.

Я вышел на крыльцо и тихонько прикрыл за собой дверь. Агата заглянула мне в глаза: в ее взгляде отражалось недоумение и отчаяние. И понимание. Ее рука дрожала: она приложила ладонь к моей шее.

– Господи, Джай, она что, у тебя? Здесь? Прямо сейчас?

Я едва мог на нее взглянуть.

– Да.

Агата ударила меня по лицу – я резко дернулся.

– Поверить не могу. Зачем ты так со мной?

Я закрыл глаза. В голосе матери слышались слезы.

– Нет... нет, Джай. Почему ты решил ввязаться? Почему не отошел подальше, не держался в стороне? Почему? – громко шептала она, не в силах сдержать эмоций. – Господи, они принесут тебя в жертву. Сожгут тебя в Плетеном человеке, Джулиан Джай. Ох, господи!

Она закричала.

– Почему? Зачем ты так со мной?

Я затряс головой и пожал плечами, пытаясь подобрать слова, объяснить, что я не смогу расстаться с Фэллон. Моя душа этого не выдержит. Я никогда не смогу вырвать из нее тьму, никогда не смогу очистить ее. Но рядом с Фэллон все было иначе. Я снова становился собой, а не просто проклятым или умершим. Рядом с ней я был собой – и был ее.

И когда я поднял взгляд и посмотрел в полные страха и боли глаза Агаты, то смог лишь открыть правду.

– Я люблю...

– Не смей! – закричала она, качая головой. – Не смей произносить эти слова, у тебя нет на это никакого права!

Мать ударила меня по груди и продолжила бить снова и снова. Я позволил ей. Фонарь вылетел из хватки и упал на пол.

– Ты чудовище! – рыдала она. – Лишь чудовище посмеет принести матери столько скорби. Ты забрал у меня крошку Джонни. И Джавино забрал... чтобы после умереть самому? Ты чудовище, и только, Джай! Поверить не могу, что ты так со мной поступил... я все сделала, чтобы тебя защитить, и так ты мне отплатил?

Я стоял неподвижно, а мать била меня, и из сердца ее изливались боль и предательство.

Наконец она сдалась, и я обнял ее и прижал к груди. Больше я ничего не мог сказать для того, чтобы она меня поняла. Тихий плач Агаты поглотила тьма и лес. Я обнимал ее.

А потом она собралась и отпрянула.

– Думаешь, она сможет тебя полюбить? Грешника Лощины? – усмехнулась она. – Она ведь даже не видела твоего лица.

Я сжал зубы, но Агата еще не закончила.

– Она – не одна из нас. Думаешь, она сможет вот так просто наблюдать за тем, как ковен использует тебя и твое тело? Бьет тебя? Чтобы забрать у тебя магию, потому что для того ты был рожден? Думаешь, она согласится на такое? Веришь, что она встанет на второе место после ковена? Она вообще понимает все это? – Агата сделала глубокий вдох.

Мы прекрасно понимали, что именно поэтому она не позволяла мне называть себя матерью. Чтобы между нами была дистанция, потому что она не могла всего этого вынести. Только так она смогла бы жить с сыном, который был Грешником Лощины.

– Не говоря уже о том, что станет с тобой, когда Совет поймет, что ты тайком с ней сбегал. Ты – Грешник, а не человек, Джай. Ты живешь в сказке.

– Она любит меня. Остальное неважно, – прошипел я сквозь сжатые зубы. – Дело не в логистике, не в вычеркивании из списков пунктов, Агата. Она – не просто какая-то девушка, а я – не просто Грешник. Я больше не хочу отвечать перед тобой, ковеном и Советом.

– Тогда ты – чудовище, раз повелся на такое. Отведи эту девушку обратно, – собранно ответила Агата. – Это твои решения, и теперь тебе придется отвечать за них. Если ты этого не сделаешь, то все станет только хуже. И для нее тоже.

Она приподняла подбородок – взгляд ее пылал уверенностью.

– Позволь Совету решить твою судьбу. Избавься от девчонки Фрейи до того, как потащишь ее с собой.

Агата ушла. Я вернулся в дом и обнаружил, что Фэллон сидит в темноте на диване с пустым выражением лица.

– Ты все слышала, – понял я, подойдя поближе.

Фэллон молчала. И тишина, повисшая в хижине, оглушала.

– Говорю это безо всякой радости, но она права. Я сделаю все только хуже – и для тебя тоже. Жизнь со мной будет куда хуже. И Агате об этом прекрасно известно, Фэллон. Она многое пережила и просто пытается сделать так, чтобы всем стало лучше. И после всего, что я натворил, после смертей, что я навлек на этот город... Последние месяцы, что я провел с тобой, были лучшими месяцами в моей жизни. И я умру, зная, что способен стать чем-то большим. Что я могу быть собой.

– Это нечестно, – прошептала Фэллон. – Ты обо мне вообще подумал во время этого своего эксперимента?

– Ой, да ладно тебе, Фэллон, это не эксперимент. Я не думал, что так получится. Но так случилось, и ты это знаешь. Я не сожалею ни о чем. Не сожалею. И ничего бы не поменял... но я знал, что все к тому и приведет.

– Господи, неужели она так быстро забралась к тебе в голову? И что, ты позволишь им забрать тебя? Оставишь меня одну? И даже не подумаешь о том, что они сделают со мной?

– Как бы то ни было, я уже мертвец, Фэллон. Не надумывай. Ты знала, что это я всех убил. Джонни, Тома, Юрия... черт подери, да даже Ривер Харрисон! Скорее всего, я и драгоценнейшую Бет Клейтон тоже убил, и список на этом не заканчивается. Смерти были и до того, как ты здесь появилась. Но в глубине души ты и так понимала, что это я. Ты знала, и все равно ты... – Я замолчал, покачал головой и навис над ней, прижав палец к груди. – Это ты меня нашла. Ты сама со мной заговорила. Ты поцеловала меня. Ты. Трахнула. Меня. Меня, Фэллон! Это твоя вина – в такой же степени, как и моя. И чего же ты ожидала? Что мой ковен меня не накажет? Что весь город просто притворится, что ничего с этими людьми не произошло? Нет, Фэллон, так оно не работает. Совет все равно узнал бы, что я сделал. Для меня все в любом случае закончилось бы плохо.

Фэллон подняла на меня взгляд – поразительные, блестящие, будто стекло, глаза вперились в мои. Она нахмурилась. Я втянул ртом воздух и попытался успокоить разбушевавшееся сердце. А потом продолжил:

– Этот город существует благодаря балансу. Я всегда знал, что мне воздастся за все, что я натворил. Я не заслуживал ни секунды жизни после того, как убил Джонни, но что-то, что выше магии, оставило меня здесь. Может, для того, чтобы я встретил тебя. Может, чтобы разрушить проклятие хотя бы для остальных Грешников – обелить душу, прежде чем покинуть эту землю. Не знаю, черт дери, но все это было вопросом времени... И... Будь проклят я, Джулиан Блэквелл за то, что захотел побыть с тобой еще немного!

– Твоя мама тебя накрутила. – Фэллон запустила пальцы в волосы. – Ты позволил ей забраться в свою голову – они делали эту всю твою жизнь. Они все.

Она поднялась с дивана и с отвращением на меня посмотрела.

– Нет, я знаю тебя, Джулиан. Знаю и потому уверена: будь у тебя выбор, ты ничего бы из этого не сделал. Ты хороший, Джулиан. Ты такой хороший. Это не ты. Не ты. Как она могла? Как могла собственная мать назвать тебя чудовищем?

– ПОТОМУ ЧТО Я ЧУДОВИЩЕ!

Фэллон затрясла головой. Она не понимала то, что прекрасно видел я.

– Нет, ты не чудовище. Ты не думал, что тьма – это не ты, а все остальные вокруг? Джулиан, они снова и снова ломали тебя своими словами – не представляю, как долго, – лишь для того, чтобы ты был там, где удобно им. Они приручили тебя. Украли у тебя голос. Твою уверенность. Ты научил меня этому. – Она подняла на меня дикий, полный жизни взгляд. – Чудовище. Грешник. Убийца. Пустая вещь, да посмотри же на себя!

– Фэллон, хватит, – прошипел я, и она толкнула меня в грудь.

– Нет. – Она подняла подбородок. – Сколько прошло? Они определяют твою жизнь уже двадцать с чем-то лет!

Фэллон использовала мои же слова против меня. Как же это бесило!

– Ты стал тем, кем они тебя называли, но благодаря тебе я начала бороться. Так когда же ты начнешь бороться и за себя тоже, когда дашь отдохнуть собственной сестре?

Я схватил ее нежную шею и дернул к себе, прижал к груди. Кровь моя кипела.

– Я не могу себе этого позволить.

Фэллон сжала челюсть и схватила меня за предплечье.

– И кто же это тебе сказал? – прошептала она.

Я заглянул в ее яростные глаза – она приложила ладонь к моей полной боли груди.

– Как такое могло произойти, Джулиан? Твой ковен сотворил с тобой подобное?

Я сжал зубы и напрягся.

– Ты не поймешь.

– Конечно! Ты ведь мне ничего не объясняешь. – Фэллон рассмеялась каким-то пустым смехом. – Понятно же, что, как только ты родился, целый город отодвинул тебя в сторону. Это они сотворили с тобой такое. А ты не создан для такого, Джулиан, нет. В тебе столько любви и страсти, столько преданности ковену... ты рожден, чтобы быть лидером. Чтобы сделать ковен таким, каким он был когда-то. А не стать... вот этим вот. Не прятаться в лесах. Ты лучше них!

Сердце сжалось. Перед глазами поплыло.

Я не мог моргнуть – боялся, что расплачусь, если так сделаю.

И все же предательские слезы задрожали в уголках глаз, когда я выдавил из себя:

– Где ты была двенадцать лет назад, когда я в тебе так нуждался? Где ты была, когда я убил Джонни? Где была до того, как меня забрала пустота? Ты не имеешь право такое со мной творить! Не имеешь права просто приходить сюда и кормить чепухой – ведь я не могу вернуться в прошлое и все изменить! Факты есть факты. Что сделано, то сделано. Я не могу все исправить. Хорошенькую ты речь подготовила, Фэллон, но ты опоздала на двенадцать лет! – прокричал я, оттолкнув ее прежде, чем я сделаю или скажу то, о чем пожалею.

Я сжал руки в кулаки и отвернулся.

– Иди в машину. Я отвезу тебя домой.

– Трус! – выплюнула она.

– Чудовище, – поправил ее я и пошел к себе в комнату, чтобы взять рубашку.

Фэллон не отставала.

– Лицемер!

– Да, виноват! – Я схватил с кровати рубашку и надел ее.

А потом повернулся к Фэллон – по ее разгоряченному лицу катились слезы.

– Не поступай так со мной, – отчаянно прошептала она. – Прошу, Джулиан, не позволяй им и тебя забрать.

– У меня нет выбора.

Фары машины храбро разрывали ночь, но она их проглатывала. Между нами повисла полная тревоги тишина. Казалось, что, если бы Фэллон могла слиться с дверкой, к которой прижалась, она бы так и поступила. Она смотрела в туман, считала звезды.

Интересно, о чем она думает? Интересно, почему дрожит, я ведь включил печку на полную? Интересно, простит ли она меня однажды?

В момент, когда моя машина остановилась у дома Морганов, я был в шаге от того, чтобы передумать.

– Я люблю тебя, Джулиан Блэквелл, – прошептала она, не отрывая взгляда от дома. – Ничего не изменилось. Это всегда будешь ты. Всегда.

Фэллон открыла дверцу, и грудь мою сдавило, кровь болезненно толкнулась в сердце. Фэллон ступила одной ногой на тропинку ведущую к дому. Я не смог этого выдержать.

– Фэллон, погоди! – выпалил я, схватив ее за руку.

А затем за шею и заставил ее посмотреть мне в глаза. Все слова, что я жаждал высказать, жгли горло. Я закрыл глаза. Открыл их. Сглотнул, почувствовав, как сильно сдавило горло. Но слова не шли, и Фэллон покачала головой и выбралась из моей хватки.

Я ударил по рулю, а потом уронил голову на ладони, не в силах смотреть на то, как Фэллон уходит.

38

Фэллон

Боль внутри меня была холодной и тяжелой – в груди моей словно засыхал цемент.

Мне не хотелось заходить в этот дом. Я застряла между сидящим в машине Джулианом и пустотой, которая появилась после смерти дедули. Отчаяние иглой пронзило мою грудь, сердце разбилось с такой силой, что казалось, будто по спине ударили кнутом. Я не могла сбежать от боли, которая окружила меня со всех сторон.

Как только входная дверь закрылась за мной, из горла вырвался незнакомый вопль. Я прижалась к двери и упала на деревянный пол. Я думала, что слез во мне больше не осталось, но, конечно, ошиблась.

Бесконечное море слез плескалось внутри. Каждая – горячая, словно синее пламя.

Дом тоже был холодным и тяжелым: словно все собрали свои вещи и уехали. Тела дедушки здесь больше не было. И его духа тоже. А я просто лежала, свернувшись калачиком у лестницы перед дедушкиными часами. Они подавали голос каждые три часа, напоминая о неумолимом течении времени. Без дедули. Без Джулиана.

Когда умер отец, я подумала, что боли сильнее не почувствую никогда. Тогда ничто не имело для меня значения: ни чужие слова, ни чужие поступки. Ничего. Я осознавала, что никогда больше не увижу отца, и это было больнее всего. И еще больнее оттого, что его призрак ко мне не пришел.

Когда умерла Мариетта, я думала, что буду к этому готова – ведь я уже потеряла отца. Но я ошибалась. Это был новый уровень боли. Как у матерей, которые не понимали, сколько в них есть любви, пока не рожали второго ребенка. Я не знала, сколько боли способна ощущать, пока не потеряла вновь. И вновь. И еще раз. Когда же это прекратится?

В доме было тихо, и я заснула прямо там, на полу, но лишь потому, что больше не могла оставаться в сознании. Не могла больше ждать его призрака. Прошло несколько часов. Меня разбудил стук в дверь: я заставила себя подняться. На мне все еще была рубашка Джулиана и его пижамные штаны.

Я открыла дверь, и на коврике меня встретила свежая утренняя газета. Как иронично.

И я просто стояла там и смотрела на нее.

Иронично – потому что мальчишка, доставлявший почту, выучил, что нужно подносить газету прямо ко входной двери. Вот только дедушка этого уже не оценит.

Вот засранец. Или, как сказал бы дедуля, болванчик.

Полагаю, это правда.

Лишь после смерти люди начинают прислушиваться.

И с зажатой в руке газетой я подошла к кофеварке и включила ее – как делала уже тысячу раз. На фоне болтал Фредди Смертеутром – что-то там про Хэллоуин, про самайновский фестиваль и еще про что-то. Но ничего не имело значения.

Я закончила разгадывать кроссворд ради дедули – он ведь не мог. Рутина овладела мной. Я словно оказалась в «Игре Джеральда» – книжке Кинга, в которой девушку приковывают наручниками к кровати в домике у озера. Приковывает ее муж, который после умирает от сердечного приступа. И, как и она, я никуда не могла деться. Я застряла. Я была одна, потому что дух дедули меня не навестил.

Я смогла добраться до душа лишь через два дня.

Через три убрала дома.

Через четыре вышла из него – когда поняла, что дедушка не вернется.

Я должна была продолжать жить – ради него.

С каждым пройденным уличным знаком по дороге к похоронному дому я считала свои вдохи. Замечала, как облака влаги вылетают из меня с каждым выдохом. Холод колол кожу: ледяной поцелуй приближающейся зимы. Обещание ее скорого прихода. Время продолжало течь: на него никак не влияла потеря старейшего засранца в мире. Небеса серели, город темнел пеплом. Лицо онемело, и я ничего не чувствовала.

Остановилась на стоянке. Слева от мавзолея Блэквеллов, на кладбище собирал куски разрушенных надгробий Бек: он поднимал их и бросал в тачку. Под ногами хрустели листья: я прошла мимо него, готовая к вопросам. Раньше я с ним никогда не заговаривала, но из оставшихся троих Грешников Лощины Бек Пэриш казался наименее страшным.

Может, все дело в его глазах...

– Тебе помочь? – спросила я, оглядев его согнутую спину и кучку камня.

– Не-а. – Он снова поднял камень и закинул его в тачку с громким стуком.

Он отряхнул руки, а потом упер их в бока и посмотрел на меня так, словно ждал, когда я заговорю или уйду. Синева его глаз была удивительно глубокой: тысячи оттенков в потоке эмоций, от дна до поверхности. Я тонула в них, потерянная. Не могла вздохнуть. И так – каждый раз. Глаза Джулиана были щитами и мечами. Глаза Бека же ничего не утаивали, рассказывали все. Все, кроме того, что я хотела узнать.

– Как там Джулиан? Его забрали? Он в порядке?

Бек покачал головой, огляделся, а потом наклонился за очередным камнем.

– Мне не стоит с тобой разговаривать...

– Знаю, – выдохнула я. – Но, прошу, прошло несколько дней, и я ничего не знаю. И незнание меня убивает. Просто скажи, что с ним все в порядке.

– С Джулианом все в порядке.

– Ты это сказал, потому что я тебя попросила, или это правда?

Бек поднялся и расправил плечи.

– Совет помиловал его с учетом обстоятельств и того, что произошло с Бенни, – спасибо Агате и Гуди. Я был там, смог рассказать о последних мгновениях жизни Бенни. – Он замер и стер с бровей пот. – И нет, Джулиан не в порядке. Он совсем разваливается.

Бек оторвал от меня взгляд, наклонился, схватил кусок надгробия и закинул его в тачку.

– Он просто старается сделать так, чтобы всем было хорошо.

Но он в порядке. Его не забрали. Я сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

Джоны на ресепшен не было. Чем ближе я подходила к моргу, тем холоднее становилось вокруг. Джулиан упомянул, что дедушка лежит здесь, что Джона о нем позаботился.

По шее разбежались мурашки: я толкнула серебряную дверь морга, и в запястье забился пульс. От пола и потолка эхом отдавалось тиканье висящих на белой стене часов.

Тик-так. Тик-так. Туда-сюда. Нервный хронометр.

Я потерла шею в попытке успокоиться. В этой комнате вместе со мной был не только воздух – здесь лежали и мои спящие красавицы. И мой дедушка. Нервы были на пределе... готова ли я?

Готов ли был бы хоть кто-нибудь на моем месте?

У дальней стены располагались ячейки с телами. Я встала перед ними, ища глазами имя дедули... написал бы его Джона или нет? Сделала шаг назад. Посмотрела направо – почувствовала, как меня тянет к ячейке в дальнем углу. Прикрыв глаза, я ощутила, как по позвоночнику прокатилась новая волна мурашек. Словно так и должно быть. Словно я уже привыкла к потерям. Но это было не так.

Я не дала себе сбежать – схватилась пальцами за ручку и потянула дверцу. Холод ударил по лицу. Стол легко выдвинулся: тело закрывала тонкая белая простыня. Никому нельзя проходить через такое в одиночку. Никому вообще нельзя через такое проходить.

Я сделала глубокий вдох и откинула простыню, и, как только взгляд мой упал на его хрупкое бледное лицо, все чувства стали бесполезны. Пальцы задрожали – я оперлась на край каталки, чтобы не упасть. Закивала – должно быть, чтобы заставить себя принять тот факт, что его больше нет. Но я не могла. Я замотала головой.

– Прости, – зарыдала я, подаваясь вперед.

Слезы закапали на простыню. Из носа тоже текло, но я не могла разжать пальцы, чтобы стереть сопли.

– Дай мне еще один день, Господи, прошу. Еще один день рядом с ним! Еще немного времени, – бормотала я, и слезы смешивались с соплями, перед глазами плыло. – Не покидай меня, дедуля. Ты не можешь меня покинуть. Почему ты, черт подери, меня оставил? Почему не пришел ко мне?

Я откинула голову назад и посмотрела на флуоресцентный свет. Мне хотелось услышать его голос... но этого больше не произойдет. Я не чувствовала его. Его здесь не было. Я не могла попрощаться, и от этого было так больно.

– Вернись ко мне, дедуль. Ты мне нужен, засранец! Ты так и не рассказал мне о маме. Ничего мне не рассказал, и зря! Ты сказал, что правда причиняет боль. Но я не знаю, кто я... и это тоже ранит.

Я рвано дышала. У меня наконец получилось оторваться от стола, схватиться за бок и сделать вдох.

– Прости. Не знаю, что со мной. – Я едва могла говорить, да и то какую-то чепуху.

Я не могла выражать мысли, как должно. Кто-то позабыл добавить некоторые части, когда собирал меня.

– Я не хочу прощаться...

Я боялась открыть рот. Не знала, что из него вывалится в следующее мгновение. Я винила дедушку, хотя вовсе так не думала. Я проклинала его. Снова из груди вырвался крик. Вопль. Чудовищную помесь обоих. Ноги перестали меня держать, но я не свалилась на пол: меня поймала пара знакомых рук. Меня притянули к груди.

– Он не вернется, – рыдала я в его рубашку, сжимая ткань в кулаки. – Почему так? Почему он не вернется?

– Тише... – Джулиан гладил меня по затылку и по спине.

Он усадил меня на пол рядом с ячейками, держал меня в объятьях.

– Смерть – это не конец. Что было, то снова случится.

Не знаю, почему он пришел сюда после всего того, что я наговорила.

Но я была рада Джулиану – и сжала его рубашку еще сильнее.

– Этого не может быть. – Я выхватила письмо дедули из рук Джоны. – Дедушка ненавидел оба ковена.

– Как только ты станешь членом ковена Северных лесов, ты станешь семьей, Фэллон. Навсегда. Бенни ушел не по своей воле – и не по воле ковена Северных лесов. Это произошло из-за брака Тобиаса и Фрейи. Письмо написали в прошлом году. Он хотел, чтобы его кремировали и похоронили там же, где его жену. К сожалению, Джавино с нами больше нет, чтобы провести церемонию. Так что это сделает Гуди.

Я замотала головой.

– Нет. Если дедуля этого хотел, я сама проведу церемонию. С Северными лесами. Но Кларенс Гуди этого не сделает. Это сделаешь ты.

– Я не верховный жрец.

– Мне плевать. Этот человек, Кларенс Гуди... у меня от него мурашки по коже. Сделай это ради меня. Я даже представить не могу Кларенса на похоронах дедушки. Нет, так нельзя.

– Ты его последний родственник, и я исполню твою волю. Церемонию проведем вечером. Хочешь пригласить кого-то не из Северного леса?

– Не знаю. Мину Мэй?

– Хорошо, я с ней свяжусь. – Джона ударил стопкой бумаг по столу и повернулся на кресле, чтобы положить ее в нужный шкафчик.

– Эй, Джона?

– Хм-м? – отозвался он, зажав ручку во рту.

– А Джулиан будет?

Джулиан оставался со мной в морге целый час до прихода Джоны. А потом он ушел. Все произошло так быстро.

– Да, Джулиан будет участвовать в церемонии, – сообщил он как факт. – Если ты беспокоишься о том, что вы будете рядом и все это увидят, не переживай. Ни Священное море, ни Совет не станут вмешиваться в ритуалы. Они не смогут наказать его за то, что он будет рядом с тобой на похоронах.

Позже тем же вечером я стояла перед огромным зеркалом и приглаживала белое хлопковое платье, которое достала из недр шкафа. Волосы я заплела во французскую косу: кончики касались ребер. Я смотрела в пол, ожидая увидеть Каспера, но его не было. Он не возвращался с той самой ужасной ночи.

Мина Мэй забрала меня из дома в родом из восьмидесятых, и вместе мы в тишине отправились в Северный лес. В животе все крутило. Мина всхлипывала, а потом подалась вперед и погладила мои стиснутые пальцы – дала понять, что она рядом. Она здесь. Может, все это она делала больше для себя, чем для меня.

Машина проехала по тоннелю из деревьев: ветви их сплетались над крышей. Мы добрались до конца дороги, проехали по усыпанной листьями земле и остановились.

– Дверца изнутри не открывается, милая. Нужно обойти. Я тя выпущу, – объяснила Мина.

Я кивнула, хотя она уже выбралась из автомобиля.

Солнце медленно опускалось прямо в лес, расплескивая сепию по небесам. Мы долго шли по тихому сумеречному лесу и наконец добрались до места. Я замерла: двадцать или тридцать человек стояли в кругу у алтаря. Они держались за руки.

Кто-то был мне знаком, других я никогда не видела: Джоли и Агату. Рена Уайльдса. Мистера Хайленда и его дочь, владелицу тату-салона. Оушен, бездомный. Еще несколько человек... но больше имен я не вспомнила.

Женщины надели платья и цветочные короны. Мужчины – зеленые робы с костьми и цепями с подвесками – такими же, как у Грешников Лощины. Здесь было так тихо и мирно. Сердце билось как бешеное... куда мне пойти? Что делать? Мина стояла рядом – она тоже была чужаком.

Круг распался, когда сквозь него прошел Джулиан, одетый лишь в слаксы и звериный череп. Он босиком подошел ко мне с цветочной короной в руках. Шагал он бесшумно и остановился в нескольких сантиметрах у моих ног.

– Ты в порядке? – прошептал он, опустив корону мне на голову.

Его серебряные глаза вгляделись в мои. И я кивнула, уставившись на резкие линии его губ, на то, какие они ровные. На выемку под носом, на подбородок, на линию лица... я постаралась хорошенько все это запомнить, потому что не знала, когда увижу его снова.

Он подал мне руку.

– Пойдем со мной.

Я приняла ее, и Джулиан провел меня сквозь круг. Все смотрели на нас, но не осуждая. Казалось, на Джулиана смотрели с восхищением... этого я не ожидала.

Джулиан опустил голову.

– Тут ты в безопасности, – убедил он меня. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, – ответила я шепотом и огляделась.

У алтаря стоял Джона, рядом с ним – остальные Грешники. Кларенс Гуди оказался в кругу: я обвела его взглядом и остановилась на Мине, которая теперь тоже держалась со всеми за руки.

Джулиан остался со мной: он схватил меня за руку, а потом Джона прокашлялся и начал говорить. Он представился и отметил свое положение хозяина похоронного дома. Сообщил, почему мы здесь собрались. Назвал мое имя, имя дедули и поблагодарил ковен за поддержку. Джулиан провел рукой по моей ладони и переплел наши пальцы. А потом легонько сжал их – словно подтолкнул ко мне свою любовь.

– Мать всеобщая, заключи ты нас в свои объятья. Ты, что познала скорбь от потери любимого, пошли нам утешение. Отец и защитник – с нами. Ты, кто познал жизнь и смерть, укажи нам путь... – продолжил Джона.

Я не могла оторвать взгляда от тела дедули и потому не заметила, когда Джона замолчал.

– Фэллон? – Я повернулась на звук – на меня смотрел Джулиан. – Ты хочешь сказать пару слов, прежде чем запалим огонь?

Горло сдавило. Мне хотелось пить.

– Огонь?

– Мы с Фениксом поведем его душу в Страну Лета, где он обретет покой и будет ждать своего возвращения. Однажды ты увидишь его вновь, я обещаю, – успокоил меня Джулиан.

Я посмотрела на дедушку: интересно, почему моя способность такая ненадежная? Почему я не могу видеть мертвых постоянно? Почему не могу просто так скользнуть в мир мертвых? Я держала Джулиана за руку. Мы с дедушкой существовали по разные стороны разрыва... мне хотелось верить Джулиану. И я верила. Верила в его веру, ибо в словах его ее было немало.

Я подошла поближе к дедушке и склонилась над его телом. Прикрыв глаза, я поцеловала ткань в том месте, где у него был лоб, и по щеке скользнула одинокая слеза.

– Ты свободен, дедуль. Ничто тебя здесь не держит, – повторила я молитву, которую произносила уже сотни раз. – Что было, случится вновь.

Эти слова я добавила от себя – повторила за Джулианом то, что он сказал мне в морге.

Он отошел от меня и встал напротив Феникса: дедушка лежал теперь между ними. Они подняли руки и как будто надавили вниз. Круг продолжал молитву, а дедушку начало пожирать пламя. И я расплакалась.

Ночь длилась. Искры огня поднимались в звездное небо. Я смотрела вверх, наблюдала за тем, как черное полотно неба окрашивается в желтый, оранжевый и серый. В какой-то момент Джулиан подошел ко мне, и мы вместе смотрели вверх – долго и молча.

Во время кремации ко мне подходили люди: они желали мне мира и целовали в щеку, а потом уходили. Джоли и Агата обняли меня. И Мина Мэй тоже – сказав, что довезет меня до дома, когда кремация закончится.

И я осталась там на несколько часов.

После полуночи.

И Грешники Лощины с Джоной были со мной.

В лесу повисла тишина.

И когда пламя умерло, Джулиан достал что-то из кармана – изящную серебряную цепочку. Он подошел к алтарю, а потом вернулся ко мне и надел ожерелье мне на шею. Оно походило на то, какое носили остальные члены ковена. Я зажмурилась и сжала в кулаке подвеску с пеплом дедушки.

– Спасибо, – расплакалась я.

Я в восхищении наблюдала за тем, как Зефир поводил руками, создав торнадо. Остатки пепла развеялись в ветрах Зефира и отправились прямо в небо.

Я люблю тебя, дедуль.

39

Фэллон

Дождь бил по окнам балкона. До моих ушей доносилось царапанье: казалось, в стекло бьются ветви деревьев, проводят по ним, словно ногтями. Проповедь бури хотела забраться внутрь. Окна и двери были закрыты, сдерживали беснующиеся снаружи ветры. И все же из-за шторма воздух внутри дома тревожился. Свет постоянно мигал. За дверьми все громче ревели волны, выбрасывая на скалы белую пену.

Старый дом накрыло непроглядной тьмой.

Я схватилась за перила и аккуратно спустилась по лестнице. В коридоре стоял винтажный сундук, а внутри – множество свечей. Я схватила подсвечник одной рукой, а другой – кучку свечей разных размеров. Открыла ящичек и попыталась нашарить в хламе коробок спичек.

Молния вела меня до дома – серые небеса разрезали белые ленты. После каждой вспышки ударял гром. Я положила вещи на кофейный столик, зажгла каждую свечу, а потом разнесла их по дому.

Волоски на шее встали дыбом: за мной будто бы кто-то наблюдал. Но дом был пуст: единственной душой здесь осталась я. Но от впечатления никак невозможно было отделаться.

Я свернулась калачиком на кресле дедули и прислушивалась к веткам, дождю и грому. А потом по полу гостиной задвигалась тень. Я повернулась к окну и разглядела по ту сторону затуманившегося стекла часть силуэта. Миг – и она исчезла.

– Там никого нет, – убеждала себя я. – Это мне просто кажется.

И как так вышло, что сейчас я больше боялась живых, чем мертвых?

Поплотнее закутавшись в одеяло дедушки, я поняла, что странное чувство не отпускало.

А потом застучали во входную дверь – три раза, громко и четко. Я поднялась и схватила одну из свечек со стола. Сердце колотилось эхом в такт стуку. Сюда никто бы не стал приходить, особенно в такую бурю. Не может же это быть Джулиан – он никогда еще не стучал во входную дверь. Он всегда заходил через балкон и не спрашивал разрешения. Какого черта ко мне принесло?

Я открыла дверь и увидела за ней Киони – та улыбалась и дрожала в фиолетовом дождевике.

– Ты меня впустишь или как?

– Ты с ума сошла? Ты что здесь делаешь? – Я отошла в сторону – порыв яростного ветра развеял мои волосы, распахнул кардиган.

Киони быстренько скользнула внутрь. Я закрыла дверь, сражаясь с ветром, и заперла ее на замок.

Киони сняла мокрый дождевик. Я схватила его и тут же повесила на вешалку. А потом обернулась – Киони поправляла волосы.

– Я у биби машину позаимствовала. Тебе сейчас не стоит оставаться одной. – Она сняла один сапог, а затем второй. – Знаешь, как долго я сидела в машине и считала, сколько до твоей двери шагов? А то вдруг молния ударит? Вот такой я настоящий друг.

Я опустила напряженные плечи.

– О, так это ты у окна шныряла?

– Я? Нет, а что? Что ты видела у окна? – Она склонила голову набок и посмотрела на стекло.

– Да нет, ничего. Неважно.

Я обняла ее. Очень обрадовалась ее приезду.

Киони крепко обняла меня в ответ, а потом подняла палец – мол, внимание! – и открыла сумку.

– Я принесла кой-чего перекусить. Когда ты в последний раз ходила на ночевку?

Не считая Джулиана?

– Эм... никогда, – рассмеялась я, а потом услышала еще один стук в дверь. – А теперь-то кого сюда занесло?

Киони отошла в сторонку – я открыла дверь. Завыл ветер. Внутрь прошмыгнули еще двое, и я захлопнула за ними дверь. Прихожая вдруг стала казаться совсем тесной. Мандей и Фэйбл переглянулись, а потом посмотрели на меня с Киони.

– Странная будет ночка, – пробормотала Мандей.

– И не говори. – Я поплотнее запахнула кардиган. – А вы тут что забыли? Я вам тут не рада.

– Нам с тобой, – Мандей указала на меня пальцем, а потом ткнула им в себя, – нужно поговорить. Сейчас ты меня наверняка ненавидишь, но хотя бы выслушай. К тому же на улице буря, ты меня не выгонишь. Это было бы жестоко.

– А, то есть ты это спланировала.

– Да, вроде того. – Мандей бросила сумку на пол рядом с вешалкой для пальто. – А Фэйбл тут за рефери, но, кажется, у тебя и свой есть.

– Это нелепо. Не хочу я с тобой говорить.

Дом сотрясся от грома, и Мандей опустила взгляд. Фэйбл неловко глянула в конец коридора. Киони встала между нами, скрестив на груди руки и прищурившись. Почему они ей не нравились? Я с первого дня это заметила, но никогда не думала спросить почему. До сего дня.

– Можете переждать шторм.

– Но пироги мои вам есть не положено, – выпалила Киони.

– Никому они и не нужны, – нахмурилась Мандей.

Киони закатила глаза.

– Всем они нужны.

Фэйбл подняла палец.

– Да, я бы от пирога не отказалась.

– О, да черт побери, хватит уже их обсуждать, – простонала я.

Дедушкины часы пробили полночь. Мы вчетвером сидели в зале. И не разговаривали. Между нами было как минимум полметра: Фэйбл и Мандей расположились на дальнем диване, по обоим его концам, Киони сидела на длинной софе, а я – в дедушкином кресле. Было чертовски неловко, но буря все бушевала: вряд ли кто-то смог бы выйти из дома.

– У меня идея, – выпалила Фэйбл.

Она пришла ко мне в леггинсах и огромной худи с логотипом «Вуду». Скрещенные на груди руки она опустила.

– Давайте выпьем! Уверена, у Бенни где-то тут припрятан отличный алкоголь. Он ведь Гримальди. Фэллон, ты не против? Или...

– Ну да, потому что алкоголь все решает, – произнесла Мандей с другого конца дивана.

– Да, ладно. – Я махнула рукой.

Фэйбл поднялась.

– Алкоголь в самом деле все решает... временно, – пробормотала она, а потом обошла диван и отправилась на кухню. – По крайней мере, ночь мы переживем, потому что, ну... неловко же.

Мандей проследила за Фэйбл взглядом. Киони тоже спрыгнула с дивана и направилась к лестнице.

– А ты куда? – Я повернулась.

Оставаться наедине с Мандей мне совсем не хотелось.

– Должно же тут найтись хоть какое-то занятие. Пойду поищу что-нибудь в соседней комнате. Может, чего нарою.

Из кухни донесся шум свалившихся на пол кастрюль.

– Я в порядке! Тут все хорошо! – прокричала Фэйбл.

Я закусила губу и устроилась в кресле поудобнее. Смотреть на Мандей я отказывалась. Напряжение росло: я чувствовала на себе ее печальный взгляд.

– Мне жаль, что так вышло с Бенни, – прошептала она. – Я понятия не имела, что случилось, и если бы знала... – Она покачала головой. – Никто не хотел этого, Фэллон.

Я округлила глаза.

– Но этого бы не случилось, если бы Кейн не решил забраться к нам в дом, – возразила я. – Ты совсем не понимаешь, что ли? Речь ведь не о разорванном платье или потерянных сережках, Мандей. Мой дедушка мертв. Он умер! Из-за дурацкой подколки Кейна или что это вообще такое было! Моего дедушки больше нет, Мандей. Кейн должен гнить где-то за то, что сделал, но этого не случится. С ним вообще ничего не случится. Он настоящий козлина. Почему ты вообще с ними дружишь?

Мандей закусила губу. Глаза ее заблестели от слез.

– Ты знаешь ответ на этот вопрос. Я ведь тебе говорила. Священное море – моя единственная семья. Я думала, ты это понимаешь.

– Что ж, их выходка забрала у меня единственного оставшегося члена семьи. И ты ждешь прощения?

– Нет, я и не думала, что ты меня простишь. Мне просто хотелось, чтобы ты меня выслушала.

С кухни раздался голос Фэйбл:

– Я нашла бутылку текилы в форме сердца! И не сердца с валентинки, а настоящего! – она зашла в гостиную и потрясла над головой зажатой в одной руке бутылкой и четырьмя пластиковыми стаканчиками в другой.

Я бросила на Мандей взгляд – продолжать разговор не хотелось.

– Могу я забрать бутылку, когда допьем?

– Ты что, думаешь, что мы уговорим за одну ночь целую бутылку? – удивилась я.

То, что они бродят по этому дому и пьют его алкоголь, должно было гораздо сильнее меня напрягать. Но этого не произошло. Ведь это просто вещи. Бессмысленные в масштабе Вселенной, ведь их владелец умер. Ни один дух не просил меня о том, чтобы сохранить их сумочку или наручные часы. Эти вещи больше не имели для них никакого значения.

– Ты хоть знаешь, с кем говоришь? – Фэйбл поставила бутылку со стаканчиками на кофейный столик и начала разливать.

На лестнице послышались шаги Киони.

– Один для тебя, и один... для тебя.

Фэйбл раздавала стаканы – на них красовался логотип магазинчика Хобба.

Киони плюхнулась на диван: в руках у нее оказалась коробка, а на голове – темно-фиолетовая шляпа с павлиньим пером. Последнее – словно что-то из эры Гэтсби. Она стряхнула с коробки пыль.

– Давненько я не баловалась доской Уиджи.

– Это как секс, – пробормотала Мандей. – Правила не изменились.

– Ты уверена, что это хорошая идея?

Голос мой чуть ли не дрожал – я не хотела так нервировать окружающих.

Киони улыбнулась.

– Да что может случиться?

Мы выпили по стаканчику текилы, сняли с дивана одеяла и подушки и разложили на полу вокруг доски Уиджи.

Мандей уселась напротив меня. В темной комнате мерцали свечи: на стенах плясали их тени. Снаружи ритмично лил дождь, ветер свистел сквозь щель под дверью.

– Так, и как же это делать? – Я оглядела девчонок.

Мандей кивнула.

– Это Киони у нас медиум.

Киони вытянула руки и хрустнула пальцами.

– Раз я из рода медиумов, это не значит, что я знаю, как это делается.

Мандей приподняла бровь.

– Так что, ты не знаешь?

– Нет, знаю. Просто... не стоит разбрасываться стереотипами.

– Да какой в этом смысл. – Мандей скептически улыбнулась. – Ты – медиум, но говоришь, что не стоит такого предполагать. Хотя я и не ошиблась.

Киони прикрыла глаза и приложила пальцы к планшетке.

– Тише, у меня от тебя голова заболит, а мне надо сосредоточиться.

Мандей застонала.

– Ладно-ладно, давайте просто сделаем это, – сказала я, и остальные тоже положили руки на планшетку.

Все замолчали: только буря бушевала за окном. Несколько мгновений ничего не двигалось, а потом кто-то спросил:

– А нам бумага с ручкой не пригодятся?

Я приоткрыла один глаз.

– Ну, мы ведь не призрака писателя вызываем, который за нас роман напишет, – пояснила Киони без тени улыбки, но я тут же усмехнулась. – Мы все зададим пару простых вопросов. Уверена, буквы запомним. А теперь, давайте-ка выпьем еще по стакану – и закрываем глаза. И не надо прикладывать силу. Она двигается сама – с участием той стороны.

– Хорошо, – согласились все и выпили еще текилы.

Я была последней и совершила ошибку: несколько секунд подержала обжигающую жидкость во рту и лишь потом проглотила ее. Медленно. Так оказалось еще хуже: на вкус как жидкость для снятия лака.

– Готовы? – спросила Киони в последний раз.

Пальцы мы держали на планшетке.

Мы с Фэйбл в унисон ответили «да».

Мандей молчала.

Киони закрыла глаза: лицо у нее было спокойным. Она сделала вдох и медленно выдохнула сквозь едва распахнутые губы – так, словно знает, что делает. Свечи, словно прожекторы, освещали ее лицо мягким светом.

– Есть ли здесь духи, которые жаждут пообщаться? – серьезно спросила она спокойным, бархатным тоном.

Я приоткрыла один глаз и увидела, как Мандей едва сдерживает смех. Планшетка начала двигаться.

– О, черт! – охнула Фэйбл. – Лады, кто это делает? Мандей, по-любому ты!

– Не-а, подруга.

Планшетка указала на «да», и мы одновременно его прошептали.

– Окей, спасибо, это просто чудесно. – Киони, похоже, решила вести себя почтительно. – Можешь назвать свое имя?

– П...

– Плачущая Лощина? – предположила Фэйбл. – Может, пытаются это написать? Что это значит.

Мы шикнули на нее.

– И... Р... О... – Мандей рассмеялась. – Пирог?

Киони убрала руки с планшетки.

– Это не смешно.

– Может, стоит начать с подношения, – улыбнулась Мандей. – Где там твои пироги?

– Никто их не тронет! – Киони схватила бутылку в форме сердца, глотнула из горла и передала по кругу, пока все смеялись.

И я тоже.

– Так, давайте-ка теперь посерьезнее, – попросила Киони.

Перестали смеяться мы только через пару минут... и снова приложили пальцы к планшетке.

– Призываю духа, который хотел бы поговорить, – начала Киони. – Мы готовы. Прошу, назови свое имя.

Свечи замерцали. В комнате стало темнее. По спине пробежал холодок, и я огляделась, но ни одного призрака не увидела. Планшетка легко задвигалась по доске. И быстро.

– Н... – прочли мы. – А... Й...

Мандей округлила глаза.

– Так, на этот раз это не я, – призналась она, шокированная.

– Д... И... М... Е... Н... Я...

Планшетка остановилась. По коже разбежались мурашки. Сердце подпрыгнуло к горлу.

– Найди меня, – прошептала я и убрала пальцы.

Качнула головой. Это не мог быть он. Призрак, который оставил меня так давно, – тот самый, с белыми волосами и галактикой в глазах. Таких черных глазах. Демонических. Тот, который пришел ко мне первым, когда мне было всего восемь.

– Как мне тебя найти, если я имени твоего не знаю? – спросила Мандей, подняв ладони.

– Потому что он не помнит своего имени, – прошептала я про себя.

– Фэллон. – Киони приложила руку к моему бедру. – Ты в порядке?

Я кивнула и подвинулась. Поправила пижамные шорты и поплотнее запахнула кардиган. Сидеть спокойно не получалось.

– Все хорошо. Давай сюда бутылку.

– Ты уверена... – начала было Фэйбл.

– Да! – выдавила я и прокашлялась. – Просто выпить нужно.

Я махнула рукой – мол, давай сюда. Текила обожгла горло, в груди потеплело, щеки покраснели. Я облегченно выдохнула.

– Давайте больше не будем, – предложила Киони, убрав планшетку в коробку и начав складывать доску.

Фэйбл вздохнула.

– Но мне интересно узнать, что это такое было.

– А я хочу узнать, почему на тебе эт дурацкое худи. – Мандей ущипнула ее за рукав.

– То есть мы можем там пить каждую пятницу, но мерч бара носить – боже упаси?

Мандей нахмурилась.

– И это никак не связано с Фениксом Уайльдсом?

– Ты на что это намекаешь?

Я переводила взгляд с одной на другую так, словно следила за теннисным матчем.

– Я вижу, как ты на него смотришь каждую пятницу – будто умоляешь трахнуть одним только взглядом, – заявила Мандей, и они начали препираться.

Киони сунула в рот целый пирожок. Я выхватила бутылку из руки Фэйбл – та все равно отвлеклась – и отвинтила крышку.

Киони склонилась набок и прошептала мне на ухо с полным ртом:

– Они чо, всегда такие?

Девчонки продолжали спорить.

Я кивнула.

– Почти всегда.

Киони сглотнула, а потом хлопнула в ладоши.

– Фэйбл Салливан, я знаю, как все решить, – заявила она. – Хочешь сегодня встретиться со своим мужем?

Девушки посмотрели на Киони – та улыбнулась уголком рта.

Как же легко у нее получилось развеять напряженную атмосферу.

– Да ладно вам, октябрь же на дворе. – Она пожала плечами. – Или вы уже такое делали?

– Ни за что. – Фэйбл покачала головой. – Не делала и не собираюсь. Не стану я со своей судьбой путаться. Не хочу знать.

– Боишься увидеть в зеркале Феникса? – спросила Мандей и повернулась к нам с Киони. – Я готова.

– К чему? – спросила я.

– Говорят, если в октябре зайти в темную комнату со свечой и посмотреть в зеркало, то за плечом своим увидишь отражение своей настоящей любви, – пояснила Киони.

– Это всего лишь предрассудок, – добавила Мандей. – А Фэллон в такие вещи не верит.

– То есть я идеальный кандидат. – Я посмотрела на Киони. – Я тоже готова.

– Но если увидишь его, то уже не забудешь. Можешь подсознательно все испортить, даже не заметив, – лениво протянула Фэйбл – похоже, на нее подействовал алкоголь. – Нельзя поймать обоих зайцев.

Я прищурилась.

– Я все равно готова. – Я поднялась с подушки. – Что надо делать?

– Фэллон Морган, да ты глянь на себя! – Мандей хитро улыбнулась, а потом подалась вперед, схватила свечу и протянула мне. – Вот, возьми и топай в ванную.

– Еще надо яблоко съесть, – добавила Фэйбл. – А то не сработает.

– Да не надо ей яблоко есть, нужно только его очистить, – поправила ее Киони.

Я обвела всех троих взглядом – по пальцам бежал горячий воск.

– Какие же вы, ребята, странные.

Спустя пять минут я уже стояла перед зеркалом в ванной на первом этаже. Мягкий свет свечи падал на мое лицо: я села на раковину. В одной руке я держала яблоко, в другой – ножик.

– Это, пожалуй, самое тупое, что я делала в жизни, – произнесла я, а потом оторвала взгляд от зеркала и начала счищать с яблока ярко-красную кожуру – та спиралькой побежала вниз. Цвет ее напомнил мне о губах Джулиана. Слишком давно я уже не пробовала их на вкус, слишком давно не касалась. В последний раз мы виделись с ним на похоронах дедушки – несколько дней назад.

Я не ожидала, что он примет участие в церемонии. Не ожидала, что его ковен меня так поддержит.

Джулиан с тех пор не приходил ко мне на балкон, и я скучала по нему до боли в груди. Я сжала ножик покрепче.

Из протекающего крана капало, по окну бил дождь.

Я не отрывала взгляда от яблока и от собственных рук. Хотела ли я этого? Правильно ли я все делаю? Но и остановиться уже не могла: в меня будто что-то вселилось. Пальцы продолжали двигаться, яблоко крутилось. Похолодало, и волоски на коже встали дыбом. По комнате будто бы прокатилось тихое жужжание.

– Фэллон, – раздался шепот.

Он вплелся в сам воздух, но я продолжала срезать кожицу. Едва не дрожа.

– Посмотри на меня.

Такой низкий, мягкий, ангельский голос.

Я качнула головой, продолжая резать. Джулиана здесь не было. Я подумала об этом, и внутри разлилась боль. Джулиана здесь не было. Может, если я произнесу это достаточное количество раз, то начну в это верить. И боль притупится.

Джулиана здесь не было.

Я порезалась о ножик и уронила яблоко. Кровь красной рекой хлынула на белую раковину. Я наблюдала за тем, как она капает с пальца. Алый цвет заворожил меня: в крови невидимый палец будто бы что-то рисовал. Перекрестье узоров... звезда. Пятиконечная.

– Фэллон, – раздался вновь шепот. Стало еще холоднее.

Я выдыхала пар. Как же холодно.

А потом я почувствовала, как его грудь прижимается к моей спине.

Пять прекрасных пальцев провели по всей длине моей руки и переплелись с моими, отняли их от раковины. Он поднял мою руку повыше, и я посмотрела на свое отражение. Позади меня стоял Джулиан – в черепе антилопы. Два пепельно-коричневых рога вились к потолку. Серебряные цепи свисали с шеи, одна – с серебристой урной. А в ней – прах того, кого он любил. Я не могла вдохнуть: Джулиан поднес мои пальцы к своим губам и обхватил их теплым ртом. Я почувствовала, как его язык скользнул по всей длине. Я не могла пошевелиться.

– Джулиан, – рвано выдохнула я.

Другой рукой он схватил меня за талию и прижал мои бедра к своим. Он казался таким реальным. Я чувствовала его повсюду. Повсюду...

Я прикрыла глаза – ладони Джулиана провели по животу под футболкой, забрались за пояс. Меня обдало жаром, когда его пальцы коснулись чувствительной кожи. Я открыла глаза и поймала взгляд серебристых глаз: Джулиан провел языком по моим пальцам. А потом он вынул их изо рта и провел моим мизинцем по своей нижней губе. Каждое его прикосновение – словно свет. Словно нерв.

– Я тоже по тебе скучаю, – прошептал он мне на ухо, и мне отчаянно захотелось, чтобы это в самом деле был Джулиан, потому что ощущения эти легко горели... были опасными... слишком...

– Где ты был? Почему не вернулся ко мне?

– Они приковали меня к лесу в наказание. Я не могу уйти. Я застрял здесь и не могу их остановить, – с болью проговорил он, прижавшись к моей шее. – Прошу, Фэллон. Приди ко мне. Ты должна ко мне прийти.

Стук! Стук! Стук!

И затем.

– Фэллон, ты там давненько уже, все в порядке? – добавил кто-то.

Фэйбл?

Я оторвала взгляд от раковины – в зеркале отражалась лишь я сама. Я сделала шаг назад, и кровь пропала. Порез на пальце тоже. Посмотрев вниз, я вздрогнула.

Кожура яблока легла около моих ног в форме одного слова.

«Реальность».

40

Джулиан

Я тут же распахнул глаза.

Сознание вернулось в мой личный ад. Я повернул голову: справа от меня был Зефир, слева – Феникс, напротив – Бек.

Мы провели здесь несколько часов: снаружи бушевала гроза. Сквозь открытые двери сарая проникал внутрь густой туман: он заморозил мою нагую плоть. Я дрожал – слабая попытка справиться с болью.

Одну руку каждого из нас приковали к потолку. Ноги – к прикрученным к земле арматурным стержням. Зеф отправился куда-то далеко: он закрыл глаза, а Ребекка обернутым вокруг запястья поясом извлекала из него его стихию. Феникс пылал рядом со мной: из-под маски лилась пена. Каждый полный агонии стон моих братьев добирался до того, что жило внутри моей груди.

Я зажмурился сильнее: мне хотелось вернуться к Фэллон. Я умолял богов забрать меня из этого сарая и отдать ей – туда, где было тихо и спокойно. Я не понял, как смог оказаться рядом с Фэллон всего мгновение назад. Прежде такого не происходило. Всего мгновение с ней – полагаю, я каким-то невообразимым образом создал его из боли. Может, сошел с ума. Забери меня, забери обратно.

Еще один удар. А затем.

– Я больше не могу, – простонал Феникс, запрокинув голову назад.

Его каштановые волосы вымокли в поту и прилипли ко лбу.

– Ну-ну, Грешник. Помни, зачем ты это делаешь. Скоро все закончится. – Голос Кларенса отскакивал от стен сарая.

Он стоял где-то позади нас. Стоны и крики смешивались с влажным воздухом: одна из девушек ковена ударила Бека по спине. По виску прокатился холодный пот, когда хлыст ударил по позвоночнику и меня. По телу разлилась боль.

– Черт, – прошипел я, напрягшись и тоже запрокинув голову.

Я сжал обе руки в кулаки, прекрасно зная, что пока не могу выпустить свою стихию. Не сейчас.

– Давай же, Блэквелл, – рявкнул Кларенс, и хлыст угодил по низу живота.

Я согнулся пополам – рука, висевшая на цепи, дернулась, и я схватился за живот свободной рукой. Кожа покрывалась нарывами и горела. Пусть все это прекратится... но я должен был вытерпеть. Я сощурился – пальцы провели по груди и по напряженному торсу. Открыв глаза, я увидел каштановые волосы Фло, подруги Уиннифред, – она смотрела на меня пылающим взглядом.

– Продолжай, Флоренс. Не останавливайся, он почти добрался, – приказал Кларенс.

Я сжал зубы и замотал головой, пытаясь сдержаться.

– Не касайся меня, – выдавил я.

Грудь ходила ходуном. Я забился в путах.

– Тебе нельзя меня касаться!

Она снова ударила меня цепью, и я сосредоточил внимание на стоящей в центре Грешников бутылке – в нее и должны были угодить наши стихии. Не знаю, сколько еще я смогу продержаться... но лишь пыткой можно было извлечь все пять стихий за раз.

Зеф вдруг забился от боли – из его груди поднялась зеленая аврора, северные огни – чистейшая форма магической стихии воздуха. Он рвано вдохнул – все еще мог контролировать свою магию. Дрожь прекратилась. Он проделывал это уже десятки раз.

Зефир Гуди контролировал свою магию лучше всех остальных, и я сосредоточился на том, как свободной рукой он направляет свою стихию в сосуд – его наполнил желто-зеленый свет. Уиннифред закупорила бутыль и принялась ждать следующую стихию. Девушка освободила Зефира, и тот упал на землю.

– Джулиан, – пропела Фло и провела пальцами по моим мокрым волосам.

Голову кружило в агонии. Тело совсем ослабло. Я поднял взгляд на Бека – видел, как тот сдается. Медленно покачал головой, чтобы он продолжал. Нам только и оставалось, что продолжать.

Бек зажмурился, а потом посмотрел на меня. Я приподнял голову и кивнул. Он схватился пальцами за цепь, приподнялся, а потом очередной взмах пронзил воздух. Грудь Феникса заходила ходуном, его тело напряглось... он пытался удержать рвущийся наружу вопль, который – я знал это точно – застрял в горле.

– Кларенс, довольно, – выплюнул я.

Но единственным его ответом был очередной удар хлыста. Снова, снова и снова. Тело Феникса обмякло, и я отвернулся.

– Сосредоточься, Джулиан, – прошептала мне на ухо Фло, отвлекая от того, что происходило на моих глазах.

Комната кружилась. Я должен был все это выдержать.

– Что же мне сделать, чтобы исторгнуть это из тебя, а, Грешник?

Я повернул голову, чтобы взглянуть на нее.

– Превратиться в кого-то другого.

Улыбка Фло померкла, и она ударила меня по лицу. Голова дернулась набок, и я увидел Феникса: тот едва мог держать голову прямо. Девушка обрушивала на него весь свой арсенал. Я снова посмотрел на Фло: ее грудь часто поднималась и вновь опадала.

– Ударь меня еще раз, – приказал я.

И она ударила меня еще сильнее.

Меня повело в сторону: я почувствовал ее силу в венах.

– Еще!

Фло подняла цепь в воздух, словно лассо, и опустила ее. Боль добралась до спинного мозга, пронзила кости. Долю секунды я видел лишь тьму, а потом заставил себя поднять голову: Бек приподнялся, и его синяя стихия завихрилась над сияющей грудью. Он едва мог держать глаза открытыми. Я потряс головой, беспокоясь о нем.

Но едва его цвета померкли, Бек все-таки справился и направил свою стихию в бутыль – Уиннифред ее поймала. Девушка освободила его, и он тоже свалился на пол, раскинув руки, – дышал он так же часто, как ударяли по стеклу капли дождя.

Еще один Грешник, и я смогу закончить. Я никогда не выпускал свою стихию до того, как справлялись с этим мои братья: оставался здесь на случай, если что-то пойдет не так. Феникс был последним. Он вряд ли выдержит долго.

– Я все, – прошептал он неразборчиво.

Из ран его текла по загорелой коже кровь. Он откинул голову назад.

– Я больше не могу.

– Еще как можешь. Остались только мы с тобой, Никс, – напомнил ему я.

Мы всегда оставались с ним вдвоем: он выдерживал куда больше пыток, чем любой из нас. На теле его остались шрамы. Доказательства.

Феникс уронил голову набок, потянулся ко мне – его золотые глаза сияли.

– Если кровь течет, значит, ее обладатель страдает. – Я напомнил ему, что он не инструмент.

Боль – доказательство того, что мы все еще люди. Мы – воины, обладающие силой, сердцем и волей выдержать что угодно.

Феникс коснулся сена щиколоткой: он свисал с цепей, тяжело дыша. Затем он поднял другую ногу и оперся о землю. Уголком глаза я заметил, что к Фениксу со спины подошел Кларенс: он махнул хлыстом. Феникс выгнул спину и подался вперед, но цепь на запястье держала его.

Феникса били с обоих сторон, и вскоре он сжал кулаки с такой силой, что из-под ногтей полилась кровь. Магия приподняла его, и из носа, из-под маски, показалось желтое облако.

– Удерживай! – закричал я. – Никс, держи ее!

Феникс ничего не соображал: он был уже где-то не здесь. Флоренс схватила его за шею, и меня прорвало.

Я резко поднял руку, и из пальцев полилась магия: Кларенса отбросило назад, к стене сарая. Я сосредоточился, удерживая его там, и сощурился, гладя на огненную стихию, направляя ее взглядом к стоявшей посреди сарая бутыли. Огонь наконец смешался с остальными стихиями – в темно-зеленый цвет. Уиннифред закупорила бутыль и посмотрела на меня.

– Отпусти его, – попросил я застывшую перед Фениксом девушку.

Я не отпущу Кларенса, пока не освободят Феникса.

Она испугалась и быстро убрала цепи с запястья Феникса: его тело упало на пол с громким стуком. Девушка тут же опустилась на колени и высвободила его лодыжки.

И я отпустил Кларенса и сосредоточился на Фло: та наблюдала за мной все это время.

– Теперь придется выбить ее из меня, – прорычал я.

Фло замотала головой. Я испугал ее, и теперь она боялась того, что я могу с ней сделать.

– Давай же!

Скорее бы все закончилось.

Фло прищурилась и потянулась к хлысту.

– Как пожелаешь, – прошептала она, сделав несколько шагов вперед.

Я уже не мог притворяться, что мне не больно. Да и сдерживаться больше не нужно – я последний.

– Давай же, Кларенс, чего ты ждешь? – подначил его я, и он рассмеялся.

Я услышал, как он сделал шаг вперед, и выпрямился. Я буквально умолял его об ударе.

И меня начали бить с обоих сторон, один удар за другим. Я зажмурился, сосредоточившись на боли. Вибрации добирались до вен. Я сжал кулаки.

– Сильнее!

Я почувствовал, как разрывается кожа – с каждым разом все хуже. Фло разрезала мне бок. Меня начало трясти. Из горла вырвался крик. Из груди показался яркий серебристый свет. А вместе с ним и черное облако, заслонившее его.

Я напрягся, перехватывая контроль. Сквозь полупрозрачное облако я увидел Уиннифред: та ждала рядом с сосудом. И я поднял тяжелую руку, направил свою стихию. Два цвета сражались друг с другом: серебро и чернота. Вены проступили на коже, и переплетающееся облако наконец добралось до Уиннифред и исчезло в бутылке.

Она закупорила ее, и я уронил руку.

– Хорошая работа, Блэквелл, – пропела Фло, проведя пальцами по моим ранам.

Они заживут, как и все остальные мои шрамы: едва заметные красно-белые полосы. Но сначала они отпечатаются на моей душе.

Внутренние шрамы не смогут зажить, если постоянно кровоточат.

Собрав в кулак остатки силы, я высвободился из цепей.

Зефир уже пришел в себя: он надел штаны и помогал подняться Беку. Я медленно наклонился, борясь с болью, и схватил оставленные возле цепей брюки.

Глянул в последний раз на Кларенса Гуди.

– Буду ждать у Эдвина, – произнес я.

Феникс лежал на боку, и я поправил штаны, а потом поднял и его.

– Все кончено? – спросил Феникс, не открывая глаз.

– Пока да, – ответил я, придерживая его за талию. – До следующего раза.

И все вчетвером мы вышли из сарая в холодную бурную ночь.

Эдвины жили в небольшой хижине на другой стороне Северных лесов, между моим домом и владениями Гуди. Они были довольно скрытными членами ковена – и Хранителями рода Пэриш. Стиль жизни Эдвинов другие люди совсем позабыли: они ели то, что выращивали, не использовали электричество, а воду таскали из ручья. Виктор Эдвин был хорошим человекомю Они вырезали все то, что окружало стул, на котором я сидел. И сам стул тоже.

Мы ждали в гостиной. Единственным источником тепла тут был камин. Зефир спал на диване, Феникс – в спальне. Миссис Эдвин обрабатывала наши раны. После того как это произошло в первый раз, мы научились не отказываться от помощи. Она всегда была нам четверым как мать.

– Бедные мои мальчики, – причитала миссис Эдвин, прижимая к боку Бека мокрое полотенце.

Я услышал, как тот зашипел, увидел боль в его взгляде. Он ненавидел, когда его касались.

– Как же больно видеть, как вы проходите через все это. – Из уголка ее глаза покатилась слезинка.

Я моргнул, сделав вид, что не заметил ее.

– Это же Жозефина, – произнес я. – Она важна для нас. Вы все для нас важны.

– Но это все равно неправильно, – прошептала она, натирая спину Бека мазью из аптеки Агаты. – Так быть не должно.

– Это наша работа, – напомнил ей Бек, подняв голову и поймав ее взгляд. – Затем нас создали – ради таких людей, как вы. Миссис Эдвин, ради вашей семьи я готов прожить это еще тысячу раз.

Дочь миссис Эдвин, Жозефина, закашлялась в спальне: мы ждали, когда Кларенс вернется с бутылью. Я поднялся с дивана.

– Пойду посмотрю, как она.

Миссис Эдвин кивнула. Лицо ее исказилось от чувства вины.

Я прижал руку к боку и прошел по темному коридору. Дверь в комнату Жозефины была приоткрыта, и я постучал дважды, прежде чем открыть ее. Жозефина лежала на спине, лицо ее блестело от пота.

Я пододвинул к кровати стул и сел.

– Жожо, это я. – Я схватил ее за руку.

Похоже, ей стоило огромных усилий даже просто открыть глаза. Лицо ее было бледным, длинные черные волосы – мокрыми от пота. Они липли к ее шее. Жозефина слабо улыбнулась и снова закашлялась. Поверить не могу, как что-то настолько маленькое может исторгать такой страшный звук.

Прикрыв глаза, я снова сжал ее пальцы.

– Помощь идет.

– Джулиан? – прошептала она.

– Да?

– Что вам пришлось сделать, чтобы ее добыть?

Я выдавил из горла смешок. Попытался успокоить ее.

– А об этом тебе знать не полагается, не так ли?

Жозефине было четырнадцать – чуть помладше, чем Джоли. Миссис Эдвин твердо настояла на том, чтобы мы ничего ей не рассказывали. И я уважал желания ее матери. Мы все их уважали.

– Ты плохо выглядишь, – заявила она.

– Я в порядке.

Ее затрясло, и я коснулся ее лба. Тридцать восемь градусов, не меньше. Куда запропастился Кларенс? Я схватил со столика тряпку и окунул ее в ведерко у кровати. Выжал.

– Нужно сбить лихорадку.

Если Кларенс не придет, сомневаюсь, что Жозефина переживет эту ночь.

– Как она? – спросил Бек с порога.

Я покачал головой, сложил полотенце и оставил его на лбу девочки. Она так сильно напоминала мне Джоли... так трудно было видеть ее в таком состоянии. Бек зашел в комнату и присел на край кровати, а потом приложил руку к ее груди и чуть склонил голову.

– Ей нужно успокоиться, – прошептал он, имея в виду лихорадку.

– Что происходит? – спросила Жозефина.

Ее глаза двигались под веками – будто искали что-то.

Бек провел ладонью по ее груди.

– Ничего. Спи, Жожо, – произнес он, а потом посмотрел на меня. – Нужно отнести ее к ручью.

– Нельзя. Мы едва ходим, а снаружи буря. Сделаем только хуже.

– Тогда нужно принести ручей к ней, – в панике заявил он.

– Ты только что использовал немало магии. Ничего не осталось.

– Но мы должны сделать хоть что-то.

– Мы уже что-то сделали.

Бек перегнулся через кровать и открыл окно.

– Где, блин...

– Мистер Гуди, – из гостиной донесся голос миссис Эдвин. – Скорее, она здесь.

Мы с Беком переглянулись, а потом посмотрели на дверь – из нее показались миссис Эдвин и Кларенс. В руке он держал наполненную нашей магией бутыль: казалось, теперь она была полной всего лишь наполовину. Как и несколько раз до того.

Я наклонился и выхватил у него бутыль.

– Не думай, что я не замечаю, – прошипел я, а потом повернулся к Жозефине. – Быстрее, принесите чистой воды.

Миссис Эдвин выбежала из комнаты и вскоре вернулась с керамическим кувшином. И я принялся за работу: вытащил пробку и наполнил бутыль водой. Я покрутил ее, и цвет слился с водой, превратившись в туман. Я посмотрел на Жозефину – та едва держалась.

– Бек, придержи ей голову, – попросил я.

Бек тут же забрался на кровать и устроился рядом с Жозефиной, а затем наклонил ее голову.

– Жожо, просыпайся, – прошептал он, убрав волосы с ее лица.

– Бек?

– Да, я здесь, – отозвался Бек и коснулся ее подбородка.

– Открой рот. Ради меня.

Тело Жозефины забилось в конвульсиях. Внутри меня заколыхался ужас. Миссис Эдвина закричала.

– Бек, у нее припадок. Переворачивай набок.

Бек попытался, но ничего не получилось: я подпрыгнул на ноги и сунул бутыль Беку прямо в руки – магия заколыхалась внутри. Бек забрал ее. Жозефину затрясло еще сильнее: в нее будто что-то вселилось. Изголовье кровати ударилось о стену. Бек отпрянул к окну.

Я смог перевернуть ее на бок – попытался сделать это как можно осторожнее.

– Крошка моя! – закричала миссис Эдвин, и я провел рукой по лбу, глянул на Бека.

А потом Жозефину перестало трясти. Она не дышала.

Сердце колотилось как бешеное – я перевернул ее на спину.

– Нет! Давай же, Жожо! – Я схватил ее за шею и запрокинул голову, открывая дыхательные пути. Бек пришел в движение: он сорвал с себя маску, чтобы сделать девочке искусственное дыхание. Я тут же отвернулся.

– Уведите отсюда миссис Эдвин! – приказал я Гуди.

Мне не хотелось, чтобы она случайно заглянула в лицо Грешнику... или увидела смерть собственной дочери.

Я затаил дыхание. Сердце, казалось, тоже перестало биться. По лицу Бека текли слезы: его трясло. Он пытался вернуть ее к жизни.

Жестокая тишина все длилась и длилась, но Бек отказывался сдаваться.

Я больше не мог на них смотреть и отвернулся... и тогда Жожо сделала вдох.

Меня тут же накрыло облегчением. Бек откинул голову назад и прикрыл лицо: из горла вырвался всхлип.

– Соберись, мы тут еще не закончили, – напомнил ему я, опустив голову, чтобы не увидеть его лица, пока тот закрывал его маской.

Нам нужно было влить в нее наши стихии. Я похлопал по ее щекам, чтобы разбудить. Девочка не двигалась. Она дышала, но не приходила в сознание. Если мы не ускоримся, то у нее может начаться еще один припадок.

Я в отчаянии хлопал ее по щекам – как бы не навредить. Она сжимала челюсти... и тогда я схватил одной рукой ее шею, а второй сжал чуть пониже висков так, чтобы она открыла рот.

– Давай, Бек!

Бек вытащил из бутылки пробку и вылил магию в рот Жозефины. Жидкость стала белой: она пролилась ей на лицо, на подушку, на простыню. Жожо начала задыхаться, попыталась выплюнуть ее, но я захлопнул ей челюсть, заставляя проглотить магию. Она открыла глаза и ударила меня в бок. Боль пронзила тело, и я сжал зубы, а потом попытался удержать ее руки своей свободной ладонью.

Жидкость была у девочки во рту. Я всем телом навалился на ее руки. Одной рукой держал ее рот закрытым, а второй провел по горлу. Раз, другой, третий.

– Глотай, Жожо.

Силы оставили меня – я действовал на автопилоте.

Наконец она сглотнула, и я закрыл глаза, выдыхая. Жозефина успокоилась, и я отпустил ее, провел по лицу.

– А теперь спи, – выдохнул я, рвано дыша.

Бек оперся спиной на каретку кровати и закрыл глаза рукой, тоже пытаясь успокоить дыхание.

Я похлопал его по ноге.

– Ты молодец.

Он покачал головой.

– Едва справились, – прошептал он, сжав пальцами переносицу.

– Моя крошка в порядке? – раздался дрожащий от слез голос миссис Эдвин.

Я опустил голову и выдохнул, а потом повернулся к ней.

Выпрямился.

– С ней все будет в порядке. Ей просто нужно немного поспать.

Миссис Эдвин поблагодарила меня. Заплакала и поблагодарила еще раз, а потом подбежала к дочери. Я вышел из комнаты, но остановился рядом с Кларенсом.

– Еще секунда, и она бы умерла. Почему ты задержался? – прошипел я, оглядываясь и проверяя, что миссис Эдвин не слышит.

– Сейчас не время для таких обсуждений.

– Я домой, – сообщил ему я. – Но буду на фермах Гуди с первым лучом солнца, чтобы вернуть свои права. Вы не можете вечно удерживать меня в этих лесах, Гуди. Я вам не принадлежу.

– Ничего не могу сделать. В следующий раз просто не прерывай ритуал Священного моря. Ты не покинешь леса до ночи бала Прюэтта. А пока останешься здесь.

41

Фэллон

Утро встретило меня запахом сырой земли. Я сделала глубокий вдох и убрала с себя руку Фэйбл, а затем выскользнула из-под одеяла. Кофейный столик стоял теперь у книжного шкафа, а девчонки спали на ковре в гостиной, раскинув повсюду руки и ноги. Целая гора из одеял, подушек и тел. Черные стаканчики валялись на полке, пустая бутылка в форме сердца стояла на полу рядом с копной каштановых волос.

Заснуть я не смогла: всю ночь ворочалась.

В зеркале был Джулиан.

Реальность – из яблочных очисток на полу.

Я так скучала по нему... и боль от разлуки навечно поселилась в груди.

Скучать по Джулиану – это как переживать из-за каждого упущенного шанса в жизни. Он будто бы стоял прямо передо мной, но в то же время далеко-далеко. Я тянулась и тянулась, а он ускользал от меня, как дым. Как туман. В моей душе цвел сад, наполненный красными, полуночными, жемчужными цветами. Но теперь цветы умирали.

И я скучала по Джулиану. Вот так. Я скучала по нему.

Солнце взошло – так, будто тоже скучало по небосводу. Оно расположилось над океаном, раскидывая по горизонту цвета собственного сада: повсюду тянулись золотые и розовые лепестки. Сад души утра.

Я прошла на цыпочках до кухни: дом полнился песней тихого дыхания и сопения. Девушки мирно спали. Дом будто бы сиял, словно скучал по жизни и радовался ей, впервые за долгое время услышав пьяный смех в бурную ночь. В лучах солнца плавали пылинки. Все было ярким и живым... кроме меня.

Я включила кофеварку, но думала лишь о том, чтобы пойти к Джулиану. Планировала, как именно это сделаю.

Он хотел, чтобы я пришла к нему. И так я и сделаю.

Я пойду за ним, куда бы он ни захотел.

Кофе забурлил, наполняя воздух пробуждающим ароматом. Я выглянула в окно: начался новый день. Новый день, который я не смогу провести с ним. Я чувствовала решительность.

Забрала с собой кофе и присела в кресло-качалку. Сломанные ветви деревьев и листья покрывали небольшое расстояние между домом дедули и краем скалы – доказательство прошедшей бури.

Дом дедули.

Вот только он тут больше не жил. Может, стоит уехать и найти для себя новое место? К кому вообще обратиться?

– Доброе утро, – прошептала Мандей, выходя из задней двери и прерывая мои мысли.

Под глазами ее темнел размазанный макияж, красные волосы спутались на одной стороне. Она присела рядом со мной, и скрип кресла заполнил неловкую тишину... а потом она заговорила.

– Когда ты только сюда приехала, я сразу сообщила Кейну и Маверику, что ты собираешься работать со мной в похоронном доме. Я так сильно хотела с тобой познакомиться... не ожидала, что они используют меня, чтобы подобраться к тебе.

Ее слова привлекли мое внимание, и я повернулась к ней.

– Как это они использовали тебя, чтобы подобраться ко мне?

Мандей подняла ноги и прижала колени к груди. Воздух снаружи был прохладным. Успокаивающим. Я никогда не замечала, какие у Мандей темно-зеленые глаза. Не яркие, как у Зефира, и не тусклые, как у Адоры, – зеленые, словно лесная чащоба.

А потом я заметила, как она сжимает в руках теплую чашку. Как опускает взгляд. Как делает едва заметный вздох...

– Они сказали, что если я смогу убедить тебя присоединиться к Священному морю, то и меня тоже возьмут. Но потом ты начала мне нравиться, Фэллон. То есть мы ведь в самом деле могли бы стать подругами, понимаешь? – Она покачала головой. – Я варилась в этом чувстве вины с тех пор, как мы встретились. Оно всегда стояла между нами.

В самом мы могли бы стать подругами? Такими, которые могли бы прыгнуть в море, чтобы спасти друг друга? Такими, что никогда бы не заставили друг друга вступить в ковен? Такими, какие всегда бы делились друг с другом всем – без осуждения? Интересно, каков он – настоящий друг...

Но потом я подумала про Джулиана. Он делал все эти вещи. Мысли понеслись по спирали, и я начала сомневаться во всех окружающих меня людях. Фэйбл и Киони, черт, даже Адоре. Чувствовали ли они тоже какую-то тайную вину? Были ли у них скрытые мотивы для того, чтобы стать моим другом?

– Я просто так сильно хотела вступить в ковен, – продолжала Мандей. – Стать частью чего-то большего. Найти свое место.

Я вспомнила, как она рассказывала о своей семьей. Как чувствовала себя иной. Мне знакомы были отказы. Меня тоже не принимали.

– Я просто хотела рассказать тебе правду. Не ожидаю, что ты простишь меня. Просто хочу, чтобы ты знала причины. Они меня, конечно, не оправдывают. – Мандей сделала глубокий вдох и откинула голову назад, а потом посмотрела на меня. – Хотелось бы мне начать все сначала.

Я кивнула и закачалась в кресле. Сделала глоток из кружки и тоже откинула назад голову.

– А что там сейчас со Священным морем? Они тебя приняли?

– Пока нет. Инициацию не закончила... но когда закончу, то примут. Но я обещаю, что больше не буду тебя ни к чему подталкивать, – сказала Мандей. – И если тебе вдруг станет от этого лучше, я почти уверена, что Кейна наказали за то, что случилось с Бенни.

– Да ну? – удивилась я.

Мандей кивнула.

– Я его с той самой ночи не видела, так что наверняка не знаю. Но если он так надолго пропадает, но это всегда потому, что он совершил ошибку. И если я права, то ты не скоро его увидишь. Мистер Прюэтт не выносит сор из избы. И с Кейном он не сюсюкает.

Мандей и остальные девчонки собрали вещи и ушли. Мы обнялись и попрощались: Киони ненадолго задержалась, чтобы спросить, нормально ли мне будет провести день в одиночестве. Я сказала ей, что только одиночество мне и знакомо, – не для того, чтобы меня пожалели. Просто это было правдой.

Я знала даже не одиночество... а бытие одной. И приняла его совсем недавно... как приняла и саму себя. Здесь, в Плачущей Лощине, я научилась любить себя и обрела дом в собственных костях – и неважно, что со мной станет. Я приняла вечную боль тоже – ту, от которой не избавиться. Ту, что лишь росла. Потому что она напоминала мне о всех тех временах, когда я тонула в серебристых глазах – и тогда наполнялась решимостью никогда не отпускать Джулиана Джая Блэквелла.

Сегодня ради него я войду в темный лес. Ради Грешника Лощины. Того, кого все называют чудовищем, но кто жил в трех ипостасях: безжалостного злодея, в существование которого его заставили поверить и которого вылепил из него город; нежного человека, которого никто не видел, хрупкого существа, что носило душу словно кожу и выставляло нимб напоказ, яростно и страстно, с жаждой большего и аппетитом к бесстрашной любви; а также несчастного создания, в какое он превращался в одиночестве, запирался в себе, – заклейменного виной и стыдом, подчинившегося тьме, потому не может смириться с самим фактом своего существования.

Я пойду к нему и буду его любить. Всего его. Снова и снова... на повторе. Потому что я была уверена: всего, из чего он был слеплен, не хватало во мне.

– Мы прожили бурю, ведьмы. На пороге свирепая среда, и всего три дня до Самайна. Слухи правдивы! Я буду на балу у Прюэттов! Если сможете отыскать меня, то получите сюрприз. Это Фредди Смертеутром с «Пустыми Заголовками»! Будьте осторожнее и помните, ведьмы, никто не в безопасности после трех утра!

Фредди припоздал сегодня утром: словно город никак не мог войти в нужный ритм после смерти дедушки. Словно потеря его повлияла на весь мир. Сердце мое потеплело оттого, что мир заметил его отсутствие.

Закончив с кроссвордом, я позвонила Джоне по домашней линии.

– Ты скорбишь, – сообщил он мне. – Можешь вернуться на работу после Дня поминовения усопших^[16]. Если вообще захочешь остаться в городе.

Я хотела остаться. Плачущая Лощина – место, где я должна быть. Всегда должна была быть.

Мне слышались призрачные шаги Каспера: остаток дня я провела, расчищая участок Морганов. Я бесчисленное количество раз прошла мимо закрытых дверей дедушкиной спальни, но не нашла в себе сил, чтобы подойти к кровати, где сидела с ним по утрам, смеялась над его полными оскорблений бормотаниями и словами, которые разбирала лишь через раз.

Я не могла посмотреть на комнату, где провела множество бессонных ночей, наблюдая за тем, как дедушка спит. Следя за его дыханием. Именно туда я вызывала Мину Мэй или доктора Морли, потому что не была уверена, что все делаю правильно. Не знала, переживет ли дедушка ночь. Я не могла встать перед стеной, заполненной шляпами, или вдохнуть знакомый запах, похожий на запах последней капли виски со дна бочонка, или заметить отпечаток его головы на подушке. Пока не могла.

Я приоткрыла дверь, чтобы проверить, не заперла ли внутри Каспера. Но нет. Потом я целый час рисовала маркером флаеры, которые собиралась развесить по городу.

Когда солнце село, я успела сходить в душ, надеть черный лифчик, белый топ и кожаные штаны, а также накраситься, чтобы меньше походить на труп. Затем я натянула оверсайз-джинсовку и черные сапоги.

Сжала пальцами свисавшую с шеи урну и поднесла ее к губам, поцеловав прохладный металл.

– Пожелай мне удачи, дедуль.

В стоявшем отдельно гараже я нашла скутер матери – он не заводился. После очередной безуспешной попытки завыл ночной ветер – явно проверяя на прочность мою решимость. Но я не позволю себя остановить. Я зайду в лес, и точка.

Соскочив со скутера и закрыв гараж, я отправилась на долгую прогулку.

От моря к лесу – шесть километров под светом молочной луны и одеялом из клубящихся облаков. Температура опустилась до нуля, нос онемел где-то после полутора километров. На середине пути – где-то между Уистер-парком и Арчер-авеню – я поняла, что выбрала не те сапоги. С каждым шагом я натирала ноги все сильнее и молилась, чтобы поскорее добраться до цели – пока ступни не отвалились. Каждый вдох морозил легкие.

И с каждым шагом я слышала позади другой.

Останавливалась и оборачивалась.

Но ничего не замечала.

Я прибавила шаг и продолжила путь, прислушиваясь.

Шаги за мной тоже ускорились.

Я снова повернула голову и откинула волосы с глаз. Из темноты вышла фигура в черной робе – и расстояние между нами начало уменьшаться. Холодный ветер опалил глаза, по позвоночнику разбежались мурашки. Я побежала – вдали уже виднелся лес. Сердце колотилось в груди.

Мне хотелось позвать Джулиана, но страх украл у меня голос. Я петляла меж надгробиями, пролетела по кладбищу. Воздух прорезало карканье ворона: тот взлетел и пронесся у меня над головой, а потом пропал. Я не стала оборачиваться – это могло меня замедлить. Под ногами шуршали листья, разлетались вместе с кладбищенской пылью.

Она не отставала. Черная фигура – та, которая всегда за мной следила. Настоящая, не призрак. Не призрак. Кем бы или чем бы она ни была, она была реальной. И по-настоящему меня преследовала.

Я побежала еще быстрее: дыхание словно закупорили в бутылку и откинули в сторону.

Быстрее и быстрее. Я бежала, пока не достигла леса.

Резко повернула направо и обернулась, тут же пожалев об этом. Мне снова захотелось позвать Джулиана – чтобы он услышал. Но почему не слушались губы? Почему ничего не работало? Сердце билось так быстро... или вообще не билось? А потом я споткнулась о корень.

Я впилась ногтями в землю, попыталась оттолкнуться сапогами, но земля скользила.

Что бы это ни было, оно было здесь.

Я чувствовала его. Дрожь. Холодную хватку на шее.

Оно было... прямо... позади меня...

Я перевернулась на спину, чтобы заглянуть ему в лицо, поползла назад, чтобы увеличить разделявшее нас расстояние. Внутри робы была лишь тьма. Я помотала головой. Оно приближалось.

– Джулиан! – закричала я, а потом уткнулась спиной в дерево. – Джулиан!

– Он тебя не спасет, – пропел голос.

Нежные руки с маникюром откинули капюшон.

– Как же долго я этого ждала.

Я увидела ее лицо. Ее. Лицо. Прекрасное, идеальное лицо и медового цвета волосы. Глаза, словно синие молнии, – цепкие и быстрее. Ее взгляд резал словно ножом.

– Кэрри, – прошептала я, и ее идеальные губы изогнулись в улыбке. – Что ты делаешь? Чего тебе от меня надо?

Кэрри Дрисколл покачала головой.

– На этот раз ты наконец пришла.

– На этот раз? О чем это ты?

– Ты хоть представляешь, как долго я этого ждала? Сколько всего сотворила?

– Это была ты, – прошептала я и прокашлялась.

Мысли собирались в кучку, и все вставало на свои места.

– Ты отправила письмо, чтобы заманить меня сюда! Но почему? Зачем я тебе здесь? Что я тебе сделала?

Я не стала ждать ее ответа и закричала, окинув взглядом лес.

– Джулиан!

– Он не придет, лунная девочка. Грешника я контролирую.

– Джулиана никто не контролирует, – выплюнула я, снова позвав его по имени – пока легкие не заныли.

Она рассмеялась – смехом, от которого мужчины падают на колени. Звук этот сплетался с ветром... а потом из-за дерева появился Джулиан. На нем были джинсы, сапоги, черное пальто и черная маска. Смотрел он не на меня, а на нее.

– Джулиан! – закричала я, вскочив на ноги и подбежав к нему.

Он резко поднял руки, и меня вдруг отбросило назад и прижало к дереву. Из легких выдавило весь воздух. Тело замерло. Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я переводила взгляд с Кэрри на Джулиана. Сглотнув, я сдавленно прошептала:

– Джулиан, что ты делаешь?

Он вышел вперед и встал перед Кэрри. Я ничего не понимала. Никак не могла составить полную картину.

– Джулиан, – позвала я, чувствуя, как что-то вжимается мне в грудь.

Его силы давили на меня с одной стороны и на дерево с другой. Меня будто зажало между двумя кирпичными стенами.

Я задыхалась. Все еще смотрела на Кэрри и Джулиана. Попыталась выбраться, но Джулиан был слишком силен.

– Джулиан, она не может тебя контролировать.

Джулиан чуть склонил голову набок. Во взгляде его жило лишь холодное течение под длинными черными ресницам. Сердце мое дрогнуло.

– Убей ее, – приказала Кэрри, и взгляд Джулиана замер.

Он приближался.

Кончики его ботинок коснулись моих, и я попыталась замотать головой, пошевелиться, остановить его... но он схватил меня за горло. Словно петлю накинул. Кэрри полностью его контролировала. Все случилось так быстро, но теперь я поняла.

Кэрри Дрисколл управляла им все это время.

– Убей меня, – сказала я, приподняв подбородок и заглянув Джулиану в глаза.

Пальцы его сжались, и горло мое сдавило... воздуха не хватало. Джулиан поднял меня повыше – спина прошлась по дереву, кора впилась в плоть.

Ноги беспомощно висели. По венам пронесся адреналин: кровь отчаянно стучала под пальцами Джулиана. Время шло, отбивая секунды. Тело мое оказалось в смертельном захвате. Меня парализовало.

Звуков не было – лишь билось где-то в ушах мое сердце. Перед глазами поплыло: я видела лишь пару направленных на меня серебряных пуль.

Не знаю, сколько прошло времени. Не знаю... но что-то в глазах Джулиана изменилось.

Серебристые зрачки блеснули, и он посмотрел на меня с непониманием.

Нахмурил брови. Разжал пальцы.

Я жадно вдохнула кислород: ноги снова нашли землю. Что-то в Джулиане менялось: я схватила его за запястье, удержала его руку на своей шее. Чтобы не разрывать связь. Я не знала, сработает ли, но должна была попытаться.

– Они все – лжецы, – прошептала я. – Но мы – нет. Это не ложь. Это все по-настоящему. Мы...

Я протянула руку сквозь магический барьер, которым он удерживал меня, схватила его за шею и коснулась лбом его лба. Заглянула ему в глаза.

– Мы – настоящие.

Джулиан

Меня предупреждали: не влюбляйся в луну.

А я все равно это сделал. МОЖЕТЕ НАДО МНОЙ СМЕЯТЬСЯ.

Они бы не оценили ее красоту. Никто бы даже не поверил мне, если бы я сказал, что луна вдохнула в меня жизнь. Что я обрел себя здесь, внутри нее. Они бы не поняли. И никто бы не смог полюбить ее так сильно, как я. Обычное существо не способно влюбиться в луну, но я – ошибка. Отклонение от нормы. Странность.

Мне говорили, что познать луну невозможно, – нельзя коснуться ее, поцеловать, заняться с ней любовью. Можно лишь наблюдать за ней из темных земных оврагов, наслаждаться ее красотой издалека.

И все же я влюбился в луну.

И она тоже меня полюбила.

Большим пальцем я провел по изящной шее Фэллон – отыскал ее пульс. Вернулся в реальность.

Вина забралась вверх по позвоночнику и сжала ребра. Грудь опала, кровь почернела – ей больше некуда было бежать, потому что Фэллон была здесь, рядом со мной. И она меня не отпускала.

Она была шепотом, почти ускользнувшим сквозь пальцы. Я затряс головой, осознав, что чуть было не произошло. Что вполне могло произойти. Что со мной происходило.

– Убей ее! – приказала Кэрри.

И я вздрогнул. Я ничего не понимал... и в то же время... мысли понеслись вихрем. Все складывалось. Она нашла способ приручить мою тенекровь. Во мне вскипела ярость. Она все это время управляла мной. Заставляла убивать людей. И ради чего?

Я отпрянул от Фэллон. Руки мои дрожали.

Во всем была виновата Кэрри.

– Зачем? – закричал я и не узнал собственного голоса.

Лицо Фэллон помрачнело: она потянулась ко мне, но я повернулся к Кэрри.

– ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?

В груди запылало, дышать становилось все тяжелее. И думать тоже.

– Для чего ты использовала меня? И как?

Крики вырывались наружу – тяжелые, болезненные.

Кэрри подняла руку и сделала шаг назад.

– Это ты виноват, Блэквелл. Я просто исправляю твои ошибки. Ничего бы этого не случилось, если бы не ты и эта чудачка.

– Фэллон! – закричал я. – Ее зовут Фэллон!

И я бросился вперед. Почувствовал, как сзади кто-то пытается удержать меня за пальто, но не остановился, пока не схватил Кэрри Дрисколл.

Я услышал зов Фэллон, ее милый голос: она толкнула меня, умоляя остановиться. Но я не мог этого сделать. Что-то завладело мной. Моя тьма. Та, которую никто не контролировал, – дикая вещь, что жила внутри.

Из горла вырвался крик, и порыв ветра унес Фэллон подальше.

Я поднял Кэрри к ночному небу, а потом сорвал маску. И вытянул из нее все страхи – пропутешествовал сквозь десятилетия, поглощенный другим временем.

Говорят, перед самой смертью вся жизнь проносится перед глазами. И я увидел жизнь Кэрри.

Но в кулаке я держал вовсе не душу Кэрри.

Это была Кларис Дэнверс.

Проклятье Грешников Лощины

Небеса были серыми, словно могила. Старшие Грешники шли по Северным лесам c факелами. В чаще леса лились злые угрозы.

– Сириус! – выкрикивали они, и пламя факелов мерцало, словно светлячки.

Обычно лес был спокоен – он их питал. Но сегодня восстанут мертвые, и Грешники из ковена Северных лесов покажут свой гнев, разыщут в лесах лунную девушку, что угрожает ковену. Беловолосую ведьму с темной душой. Ту, кто уговаривала Беллами убить двоих Грешников, но не преуспела.

Беллами Блэквелла привязали к кровати: пот с него лился ручьями.

– Отпустите меня! – крикнул он, а потом перешел на шепот: – Прошу, не причиняйте ей вреда!

Никогда еще он не чувствовал подобной боли, никогда не ощущал такого зла. Мысли о его возлюбленной Сириус выстраивались вокруг стенами, запирали его в клетку, полностью поглощали.

– Прошу, – хрипел он сквозь агонию. – Не причиняйте ей вреда, пустите меня к ней!

– Это к лучшему, Беллами, – ворковала его мать. – Ты больше не принадлежишь себе. То существо превратило тебя в чудовище.

Она обмакнула в ведро тряпку и выжала ее, а потом приложила ко лбу сына. Снаружи хижины царил хаос: крики сливались с шумом леса, сплетались с деревьями.

Песню эту будут повторять веками.

У кромки леса отец Беллами, Хорас, вместе с остальными Грешниками поймал ведьму. Сильные руки Хораса схватили ее белые волосы. Он протащил ее по листьям, веткам, грязи. Ветви ранили ее плоть, и она плакала. В ушах отдавался звук, с которым волосы отходили от черепа.

Белое платье Сириус, теперь грязное и порванное, превратилось в лохмотья, свисавшие с окровавленного тела. Грешники привязали ее к дереву и окружили. Пламя от факелов образовало идеальный круг, веревка впилась в ее плоть.

– Я люблю его! – беспомощно признавалась она. – Вы совершаете ошибку. Я никогда не причинила бы ему боли! Я люблю его!

Члены ковена работали сообща: они собрали упавшие ветви и собрали из них костер у ее ног. А потом склонились над ней.

– Беллами! – звала она его, умоляя спасти ее.

По щекам ее текли слезы, но крики ее скрывали лес и Грешники.

– Беллами тебя не хочет, – выплюнул Хорас. – Ты всего лишь навязчивая девка!

– Ложь! – возражала Сири, пытаясь выбраться из пут.

Она видела их сияющие лица сквозь ветки. Она никогда еще не чувствовала такого страха.

– Вы все – лжецы! И ничего не знаете о любви!

Хорас достал из кармана подвеску Беллами, ту самую, что Сири подарила ему, и повесил на ветке – так, чтобы она увидела.

– Но Беллами здесь нет, не так ли? Куда же запропастился твой любимый? – Он повернулся и позвал. – Эй, Беллами! Твоя милая Сириус скоро умрет, где же ты, Беллами?

Смех Грешника раскатился по ночному воздуху.

– Посмотрите-ка, Беллами не пришел. Ему все равно. Похоже, он пришел в себя и жаждет лишь того, чтобы девка исчезла.

Хорас подошел ближе, и его горячее дыхание прорвалось сквозь ветви.

– Именно он организовал твою смерть!

Сири замотала головой, испуганно озираясь по сторонам. Зеленое, синее, золотое, черное. Грешники Северных лесов.

А потом она наконец поняла. Беллами не придет.

– Убьете меня, – в отчаянии продолжила она, – и ваш ковен падет. Вместо того чтобы разглядеть в ваших лицах красоту, женщины будут видеть лишь свои величайшие страхи – такие, что вы показали мне!

Она подняла лицо к небу. Губы ее задрожали. Факелы опустились к ее ногам.

– Никто не полюбит вас, а те, кого полюбите вы, будут испытывать к вам только страх!

Она вспомнила ту ночь, в которую Беллами обещал, что без нее превратится в чудовище. Огонь добрался до ее ног, боль стала невыносимой, но она продолжала:

– Вы все – чудовища! Такие, каким однажды думал стать Беллами. Вы – чудовища, что проживете остаток дней в темноте. Я приговариваю ваши души к вечности без любви, без сострадания, без свободы. Лишь тогда вы познаете боль!

– Ничего ты не знаешь! – прокричал Хорас в ответ, когда пламя добралось до ее лохмотий. – Создания ночи не понимают подобных вещей! И не могу понять! Тебе здесь не место!

С губ ее сорвался душераздирающий крик: плоть ее плавилась, но она все продолжала, все плела свое проклятье, вспоминая о своей новорожденной дочери. Зная, что оставит после себя дитя, продолжит род, и та будет в порядке в руках Хранителя.

– Пусть бежит проклятье по венам Грешников – прямиком в твоего первенца. Страдания повторятся. Снова, и снова, и снова, – кричала она, пока ее пожирало пламя. – Любовь превратит их в самых темнейших чудовищ...

А потом по Северных лесам и по всему городу прокатилась черная волна. Чего-то темного. Злобного и пророческого.

Волна, которую позже назовут проклятьем Грешников Лощины...

42

Джулиан

Лишь с одной книгой я чувствовал связь: я читал ее много раз. Потрепал корешок и погнул уголки страниц. Размыл чернила слезами – прятал их в сгибах книжки, пока никто не видел. На желтых страницах оставались масляные отпечатки моих пальцев. В беспокойные ночи эта книга оставалась на столике рядом с кроватью – на ней стояла кружка с лунным молоком. Я запомнил каждое слово, строку, абзац и страницу. Мог рассказать все наизусть так, словно прожил ту жизнь сам, – словно написал эту книгу в другой жизни. Я никому не позволял ее трогать – книга стала моей самой большой драгоценностью. В истории я был создателем и чудовищем – создателем, который закрылся от мира из-за страдающего разума, и чудовищем, который даже имя не заслужил.

И тогда в голову мне пришли строки из «Франкенштейна»: «На мне лежит печать проклятия, и всюду со мной мой личный ад!» И ничто меня от него не избавит. Ничто.

Жизнь Кларис Дэнвер развернулась перед моими глазами, словно вращающийся органайзер. Воспоминания так быстро сменяли друг друга... но я успевал заметить каждое. Ее самым большим страхом было то, что она не смогла спасти собственного сына.

Снять проклятье Грешников Лощины.

И все это ради своего сына.

Во мне бушевала целая буря эмоций: нежность, безнадега, отчаяние и гнев. Все это чувствовала и она.

В начале семнадцатого века Кларис Дэнверс забеременела и начала искать ответы. Она хотела узнать, как снять проклятье.

Она украла книги, и ее поймали. Но перед тем, как быть изгнанной из Плачущей Лощины, она записала ответы в Книге Дэнверса до того, как ее забрал Маттео Кантини.

Метка луны. Родимое пятно. Чтобы разрушить проклятье, нужно оборвать жизнь того, кто носит метку луны. Все было на поверхности: правда мелькала перед глазами.

Прошло несколько месяцев, и Кларис родила проклятого Грешника – одна, в лесу. Кларис и ее проклятое дитя с белыми волосами и черными глазами. С бездонным, демоническим взглядом. Она назвала его Стоуном. И пообещала, что он будет жить нормальной жизнью.

Ее глазами я наблюдал за тем, как Стоун вырос в лесу за пределами города. Я, затаив дыхание, смотрел за тем, как все разворачивалось. Они встретились с ведьмой, у которой Кларис научилась черной магии, и вместе они сплели заклинание, которое удержало бы Стоуна во времени, использовали его стихию для того, чтобы подарить Кларис время. Она должна была остаться молодой до тех пор, пока не излечит его от проклятья.

Прошло время. Я наблюдала за тем, как она переплыла через Атлантику с замороженным в гробу Стоуном. И когда корабль добрался до города, их сгрузили на маленькую лодочку и отправили на Костяной остров. И там они жили десятилетиями – Кларис и Стоун. Но Стоун был заморожен во времени, а Кларис была одинока, и гнев ее лишь рос из года в год.

Она продолжила заниматься черной магией: научилась контролировать тенекровь своим голосом. Сначала – с моим дедушкой, потом – с отцом, а теперь, когда отец мой умер, и со мной.

Я смотрел на то, как она подчиняла меня, использовала и искушала. Сначала – с Томом Гордоном. Затем она прокляла Юрия Смита, чтобы проверить мою верность. Бет Клейтон, Ривер Харрисон... Кларис всегда оставалась в тенях. Она и была тьмой. Это была она: с каждым шагом все ближе она подбиралась к своей цели – убить девушку с лунным родимым пятном. Девушку, по жилам которой бежало проклятье. Мою девушку.

Но вот чего она никак не ожидала – моих к ней чувств.

– Теперь понимаешь? – спросила Кларис Дэнверс.

Голову вело, я возвращался в настоящее. Она заглянула мне в лицо и выжила – как выживала уже больше сотни лет.

– Она должна умереть, – тихо прохрипела Кларис. – Только так я могу его вылечить.

Его. Стоуна.

Я качнул головой. Правда меня душила. В груди что-то было... и оно било. Сильно. Быстро. Руки дрожали.

– Я этого не сделаю.

– Почему, Кэрри? – прокричала ничего не понимающая Фэллон – она не видела страхи Кларис, как их увидел я. Мышцы мои напряглись. – Зачем ты послала мне это письмо? Зачем управляешь им? Почему заставляешь Джулиана убить меня? В этом нет никакого смысла!

Я сжал челюсти и округлил глаза. Фэллон не знала. Знание это было опасно. Оно было настоящей ношей. Я не мог рассказать ей... не мог заставить жить с подобным грузом. И пока она жива, Грешники продолжат существовать так же, как и всегда. Да и как бы она восприняла эту информацию? Что бы сделала? Сможет ли Фэллон мне вообще доверять... и, хуже того, я никому не мог об этом рассказать.

– СКАЖИ МНЕ! – потребовала Фэллон.

Крик ее пронзил ночь.

– Не надо, – кажется, прошептал я, мотнув головой и посмотрев на улыбающуюся Кларис.

Перед глазами все плыло. В ушах звенели отчаянные просьбы Фэллон.

Кларис рассмеялась, но не успела ничего сказать – я сжал ее голову руками и сломал ей шею.

– НЕТ! – заорала Фэллон.

Голос ее донесся словно бы из другой жизни. Не этой.

– Зачем ты это сделал? Мы могли бы отвести ее к Совету! Ее жизнь за твою! Это она убила всех этих людей, не ты! Совету нужно равновесие. Она была нам нужна! – Отчаянные слова Фэллон вились вокруг меня в холодном воздухе. – Она была ответом на все, Джулиан. А ты убил ее!

Потому что я люблю тебя.

В мозгу всплыли смертельные слова. Мне хотелось закричать. Мысль эта была такой внезапной и такой странной. Я никогда бы не подумал, что поверю в это. Мне не стоило любить ее, но я больше не мог отрицать правду... вот он, величайший кошмар чудовища.

Потому что я любил ее – девушку, которая должна была умереть ради снятия проклятья, – и унесу эти знания в могилу. Ничего не оставлю – включая людей. Я убил ее. Я убил ее. Я убил ее. Не мое проклятое лицо и не тенекровь... мои собственные руки. Которые дрожали.

Ничего не оставлю.

Если Кларис знала о том, как снять проклятье, то, скорее всего, об этом знал и Стоун – замороженный во времени на Костяном острове. Я не мог вернуть его в город. И теперь прослежу за тем, чтобы никто не узнал о его существовании. Я не готов был идти на риск. Выбора не было: оставалось лишь позабыть о нем.

Вдалеке послышались голоса.

К нам спешили Бек, Феникс и Зефир.

Нужно увести отсюда Фэллон.

Труп упал на лесную подстилку с гулким стуком. Голова полнилась туманом. Я выбрался из-под мертвого тела Кларис – пальцы дрожали. Я коснулся своего лица – маски не было. И я опустил голову, встал на четвереньки и принялся шарить руками по земле.

Отчаянно искал маску. Куда она подевалась? Зажимал листья в кулаки. Я был создан для того, чтобы видеть в темноте, но перед глазами все плыло.

– Фэллон! – прокричал я.

Парни приближались, и вскоре другие Грешники спросят меня, что она здесь делает. Нужно было увести ее отсюда. А для этого нужно было отыскать маску.

– Фэллон, моя маска!

Я потом я почувствовал ее. Девушку с родимым пятном в форме месяца.

Я замер, не поднимая головы. Мышцы напряглись. Сердце билось так, словно пыталось выбраться из груди. Я не мог пошевелиться, хотя тело и хотело оставить душу позади. Почему я не мог вздохнуть?

Она надела на меня маску и обняла: я снова смог сделать вдох. Повернулся к ней. Обнял ее в ответ.

– Мне так безумно жаль, – прохрипел я, поднимаясь и прижимая лицо Фэллон к груди. – Очень жаль...

Ее спокойствие накрыло и меня – поглотило без остатка, позволило дышать свободнее.

– У меня не было другого выбора.

– Я не понимаю, – тихо всхлипнула она.

Чужие шаги приближались. Времени у нас не осталось.

– Пошли. Нужно увести тебя отсюда. – Я схватил ее за руку и перешел на бег.

Вместе мы петляли меж деревьев и вскоре добрались до моей хижины. По дороге я только и мог, что прокручивать воспоминания Кларис снова и снова в попытке найти хоть какую-то лазейку. То, что поможет мне снять проклятье без того, чтобы причинять вред Фэллон. Может, она что-то не так поняла? Может, в чем-то ошиблась? Но я видел эти страницы своими глазами. Видел те же слова, что и Кларис. Видел метку в книге – ту самую, что красовалась на теле Фэллон.

Она бежала следом. Она доверяла мне, хотя и не должна была.

Если бы она узнала то, что известно мне, она бы точно не стала мне доверять.

Мы подошли к хижине.

– Подожди здесь, – попросил я, а потом взбежал на ступени и зашел внутрь.

Схватил со стены ключи. Сбежал вниз и указал на черную тачку.

– Забирайся внутрь!

– Джулиан, ты меня пугаешь. – Ее трясло. Фэллон озиралась по сторонам, стоя в темноте у ступеней моего дома. – Что происходит?

– Я отвезу тебя обратно...

Я вдруг замер. Меня накрыло осознанием: я не мог уйти. Не мог до завтрашней ночи. Я был прикован к лесу в наказание за то, что вытащил Фэллон из гроба.

– Черт подери! – Я захлопнул багажник и сжал пальцами переносицу. Зажмурился.

– Что не так? – спросила Фэллон, уставившись на меня.

Она не боялась меня. Она боялась за меня.

– Джулиан!

Сделав шаг вперед, я взял ее за руки и вложил в них ключи.

– Тебе придется выбираться самой. Уезжай обратно на земли Морганов. Я прикован к лесу. Я не смогу уйти.

– Почему?

– Фэллон, прошу, послушай меня. Тебе нельзя здесь оставаться, ты должна вернуться. Поверь мне. Забирай машину и уезжай!

Мне нужно рассказать Зефу и остальным о том, что случилось... но не упоминать Фэллон, иначе у них появятся лишние вопросы. Нужно убедить их помочь мне дотащить тело Кларис до Плетеного человека – чтобы восстановить равновесие. Ради города.

– Но что, если с тобой что-то случится?

– Все со мной будет в порядке, но тебе пора уходить. – Я подтащил ее к водительской двери и открыл ее.

Фэллон забралась внутрь. Я склонился над ней и постучал пальцами по крыше.

– Джулиан, если они заберут тебя... – На щеках ее засохли черные полосы – луна плакала черными слезами.

Кто бы мог подумать? Если меня порежут любовью, то станет ли черной моя кровь?

– Я не могу... без тебя не уеду... – Она замотала головой и всхлипнула. – Не покидай... меня. Не давайся им, не позволяй себя забрать!

Я помрачнел. Как смириться с тем, что она чувствует ко мне, даже после всего, что я сделал? Она была одинокой чудачкой. Она не знала, что все умерли ради того, чтобы она могла жить. А я был одиноким чудовищем, и я хотел умереть, чтобы все остальные могли жить.

Мы были такими разными... и все же было в нас и немало похожего. И любовь наша была такой странной.

– Завтра вечером, – пообещал я, прикоснувшись своим лбом к ее. – Я найду тебя после бала. Доверься мне.

Фэллон прикрыла глаза и кивнула.

– А теперь езжай!

Я закрыл дверь и постучал по крыше машины.

Красные огни исчезли вдали как раз тогда, когда три Грешника добрались до моего дома.

– Есть что рассказать, Блэквелл? – прошипел Зефир, сверкая зелеными глазами.

Бек с Фениксом вышли из-за деревьев позади него.

Я расправил плечи и окинул всех троих взглядом.

– Нам нужно поговорить.

43

Фэллон

– Срочные новости! Вчера утром у пляжа Полумесяца был замечен костер – горел Плетеный человек! Мы не видели его в огне уже двенадцать лет, и мои источники утверждают, что это просто шутка от Грешников Лощины. Но теории заговора уже расправили свои крылышки – это тайное жертвоприношение! Что бы это ни было, правда вскоре всплывет на свет. В Плачущей Лощине ничто не остается во тьме надолго. – Фредди скорбно вздохнул. – А сегодня все же состоится бал Прюэттов! Завтра начинается Самайн! С вами был Фредди Смертеутром с пятничными «Пустыми Заголовками»! Увидимся в полночь, ведьмы! И помните – после трех часов утра никто не в безопасности!

«Заголовки» плыли в пустоте моего сна... и разбудили меня. Я вскочила из-за кухонного стола, где я, как оказалось, уснула, пронеслась по гостиной и выбежала из задней двери – и не останавливалась, пока пальцы ног не коснулись края скалы. Я подалась назад, чтобы не упасть.

Приложила руку ко лбу и прищурилась – вдали утреннее небо закрывали клубы дыма, поднимаясь примерно оттуда, где стоял Плетеный человек. Сердце раскололось на части... но я не могла заставить себя поверить, что это был Джулиан.

Нет. Он ведь пообещал, что сегодня найдет меня. Может, это в самом деле шутка – как и сказал Фредди. Шутка... или Кэрри Дрисколл.

«Кэрри Дрисколл мертва», – пронеслось в голове.

Да, скорее всего, Грешники помогли Джулиану сжечь Кэрри в Плетеном человеке. Ради равновесия. Джулиан нашел, как его сохранить.

Из-за того, что она заставила его совершить.

И сердце мое успокоилось. Изо рта выпал нервный выдох.

Но я не могла избавиться от воспоминаний о вчерашней ночи.

Джулиан сломал ей шею. По какой-то странной причине его лицо не убило ее... и он все равно сломал ей шею, даже не дав объясниться. Я не могла винить Джулиана за его гнев – она ведь так долго управляла им. Заставляла убивать людей... но была ведь причина, по которой она заманила меня сюда. Хотела убить меня. И какая-то часть меня понимала, что я уже никогда этого не узнаю.

Кэрри мертва. Голова гудела от потока воспоминаний. Она гналась за мной по лесу. Хотела убить меня. Почему? Столько неизвестных возможностей... я попыталась собрать этот пазл, с силой соединяла кусочки... в пустом черепе моей головы появились резкие безымянные фигуры. Кэрри была членом Священного моря. Священное море торопилось принять меня в свои ряды с тех пор, как я здесь появилась.

Может, это все они. А теперь я уже никогда не узнаю наверняка.

Мне хотелось злиться на Джулиана за то, что он лишил меня шанса узнать ответы. Я должна была на него злиться... но не злилась. Я никогда не видела его таким... расстроенным. Потерявшим всякую надежду. В нем впервые на моей памяти пробудился страх.

Джулиан был таким хрупким, но все же в нем жила тьма. Он будто был соткан из чернил и кости. Яростное создание, полное отчаяния. В горле его застрял триумф. И тогда, когда он стоял на коленях в лесу и боролся с самим собой... тогда я впервые заметила это. Его серебристые глаза были полны любви – и это после того, как он держал в руках смерть. Может, любовь с ним это и сотворила: поставила на колени, обернулась вокруг позвоночника, наполнила легкие морем – так, чтобы он перестал дышать. Может, любовь к сотворенному человеком чудовищу пала перед магией и скорбью.

Но виноват был город.

Все в нем выковали из него чудовище, а потом испугались, не сумев его удержать.

Солнце окунулось в океан: цвета его растворялись в воде. Холодный ветер бесновался, и я отошла от края и вернулась домой. Веки тяжелели, но мне казалось, что я ни за что бы не смогла уснуть.

«Я найду тебя после бала», – пообещал Джулиан.

После ежегодного бала Прюэттов? Значит, он туда пойдет? Почему он думал, что я непременно буду там? Кэрри пришла ко мне домой несколько дней назад, пыталась уговорить меня появиться там. Здесь была какая-то связь.

Я быстренько приняла душ и переоделась. Мне нужно было занять чем-то мозг: я не могла думать о том, чего никак не могла контролировать. Например, о Кэрри Дрисколл, и о том, что случилось вчера, и о яростном желании Джулиана выдворить меня из леса. Вместо этого я решила сосредоточиться на том, что могу изменить, – например, на земле Морганов. Я была последней оставшейся в живых Гримальди и последней Морган в Плачущей Лощине и потому должна была сама решить, что мне делать с этим домом и со всей сохранившейся в этих стенах историей.

Добравшись до границы нашей территории, я забрала почту и сунула конверты себе в рюкзак.

Затем глянула налево – на выложенную камнем подъездную дорожку. Черная машина Джулиана, на которой я вчера приехала, исчезла. Но как, если ключи я оставила в доме?

На «Мини Купере» я не ездила с тех пор, как отвозила дедулю к доктору Морли на осмотр. Ездить на авто по Плачущей Лощине казалось неправильным: я не чувствовала себя собой. Но с двигателем скутера что-то случилось, и потому я отправилась в город на своих двоих. Улицы и дорожки усыпали цвета дуба и огня. Углы магазинов украшали паутины, дети бегали от дома к дому в костюмах ведьм с остроконечными шляпами и с полными конфет сумками.

Для плоскоземельцев Хэллоуин уже начался, а местные здоровались друг с другом, улыбаясь и радуясь солнцу – так, словно это был лучший месяц в году. Впервые Плачущая Лощина казалась живой. И никто и понятия не имел о том, что вчера произошло в лесу.

На дворе ведь стоял октябрь. А октябрь в этом городе был поэзией: мертвые листья – цветы, холодок кусал плоть, словно возлюбленный.

Я зашла в кафе Мины Мэй, потревожив колокольчик. Хозяйку я заметила в дальнем углу: она принимала заказ у трех пожилых леди, которые делились с ней и друг с другом последними местными сплетнями. Они всегда сидели на лавочке перед беседкой в своих винтажных шляпках и платьях цвета пасхальных яиц: смеялись, и показывали пальцами, и вспоминали. Я услышала, как они упрекали Мину за то, что та якшается с врагом. Что-то там насчет бренда сиропа.

– Я эт сироп уже лет сорок пользую, Герти, – рассмеялась она. – Ты с катушек слетела.

Я нашла себе место: в груди потеплело от слов, которые часто можно было услышать от дедули. Я зарылась носом в меню.

Мина подошла ко мне.

– О, Фэллон, дорогая. Ты пришла! – Мина сдула с глаз седую прядку. – Видела очередь на конкурс по тыквам?

– Ага. Поразительно. – Я выглянула в окно в надежде увидеть тыкву Киони. – За кого голосуешь?

– А, хорошая попытка, но сказать не могу! Здеся люди к такому серьезно относятся, так что я бы не стала слухи разносить. Тут все и так судачат, что все куплено заранее, а традиции терять нельзя... особенно из-за сяких недоносков... но голоснуть не забудь! – быстро добавила Мина в конце и подмигнула мне. – Чего будешь есть, милая?

– Вообще-то я не за едой пришла. Я хотела поговорить про дом Бенни. Не подскажешь, с кем я могу это обсудить?

– О чем эт ты?

– Я не знаю, что с ним делать. И со всеми остальными вещами тоже.

– Делать? Се твое, милочка. Се. А если сомневаешься, Джону спроси. Почти все городские записи он держит. Я думала, ты знаишь. У него есть завещание. Желания. И все, и твоего папки, и матери, и Бенни.

Сердце сжалось.

– Правда? Завещание матери? – Я покачала головой. – Не знала, что у нее оно было.

– У сех оно есть, – ответила Мина, и я откинулась назад, положив руки на стол. – Еси хошь, могу помочь тебе дом разобрать.

Я кивнула, глядя прямо перед собой. Интересно, хотела бы я взглянуть на завещание своей матери? Или нет? Ощущение, словно я подглядывать буду. Я ведь не знала ее так же хорошо, как жители города. Я даже не знала, любила ли она меня... пока не увидела то фото, где она держит меня на руках сразу после рождения. По лицу – вроде бы любила. Но я ведь лишила ее жизни. Потому она так никогда меня и не навестила?

– Да, Мина, помощь мне не повредит. – Я прокашлялась и посмотрела на нее. – Не знаю, что стоит оставить, а что нет. Может, устроить гаражную распродажу...

– Звучит здорово! Все устроим, не боись! – Она похлопала меня по руке. – Но я должна спросить, Фэллон, ты уехать хочешь? Не говори, что хочешь...

Я улыбнулась и покачала головой.

– Какой уж там? Можно вывезти девочку из Плачущей Лощины, но нельзя вывезти Плачущую Лощину из девочки, – рассмеялась я. – Все эти годы... я принадлежала этому городу. Я с уверенностью могу назвать его домом. Я никуда не собираюсь.

Мина улыбнулась, глаза ее заблестели.

– Хорошо. Мы б тебя не отпустили, даже если б ты захотела.

На городской площади я проголосовала: имен рядом со стоящими у беседки тыквами не было, но были особые теглайны. И я сразу нашла ту, которую вырезала Киони, – я ведь ей помогала. Детали у нее получились просто невероятно: два лица, одно прекрасное, другое уродливое. И под ними – знак с надписью «Парадокс человека/чудовища».

Закинув ключи от дома в плошку у входной двери, я выложила почту. Взгляд мой зацепился за конверт цвета слоновой кости. Я выхватила его из стопки и посмотрела на оборот: от Прюэттов. Почерк изящный – словно бы из прошлого века.

Я сломала печать Священного моря и достала приглашение на ежегодный бал Прюэттов. По краям бумага сияла синим. В этом году бал был маскарадным и начинался в полночь. Коктейльное платье обязательно.

Там будет Джулиан. Я должна была пойти.

Отложив приглашение на стол, я повесила сумочку и зашла в гостиную, где свернулась на кресле дедули и заснула.

Когда я проснулась, в доме уже было темно. Пробили дедушкины часы – кто-то застучал в дверь. Я накинула на себя дедулино одеяло и протерла глаза по пути к входной двери. В ушах звенела жуткая песнь. Я открыла дверь.

– Прошу, скажи, что ты туда пойдешь! – выдохнула Мандей.

Я окинула ее взглядом.

– И тебе здравствуй.

Она проигнорировала меня и прошла в дом: в руках куча сумок, волосы завиты.

– Я паникую. Это мой первый бал в качестве члена Священного моря, и без тебя я туда не пойду! – Она резко повернулась и посмотрела на меня. – Только не говори, что оставишь меня одну. Фэйбл идет со своими сестрами, а у меня никого нет! О господи, мне придется говорить с Августином Прюэттом! Нет, Фэллон, ты просто обязана пойти!

– Чего ты так нервничаешь вообще... но ладно, я пойду. – Я забрала у Мандей несколько сумок.

Я и так туда собиралась и даже немного обрадовалась, когда на пороге оказалась Мандей – теперь не придется идти одной. Я редко когда долго таила обиды. А Мандей искренне извинилась... Она не ожидала, что все так обернется, и виновата лишь в том, что не смогла вовремя остановиться. Я не могла винить ее в том, что случилось с дедушкой, – ее ведь тут даже не было. И раз уж я решила остаться, может, лучше нам начать все сначала и выстроить дружбу с нуля. И на этот раз – на честной основе.

– Пошли, можем одеться в моей комнате. Накрашу тебя – потому что прости, но тени эти твои просто ужасны.

Мандей откинула голову назад и издала звук, похожий на стон облегчения.

– Спасибо.

До полуночи оставался час. Я стояла в ванной и красилась, пока Мандей болтала со мной из спальни. Жар от щипцов превратил ванную в парилку, и мои вьющиеся волосы липли к шее. Я подалась вперед и накрасила ресницы, а потом закрыла тушь и промокнула черное пятно в уголке.

– У тебя на половине вещей бирки еще остались... три сотни баксов! – воскликнула Мандей. – Фэллон, с чего тебе голову взбрело покупать свитер за три сотни баксов?

– Выметайся из моего шкафа! – прокричала я в ответ.

Она не поймет.

Я годами считала, что если буду одеваться как надо, то это поможет мне найти друзей. Если я перестану походить на труп, может, люди в Техасе перестанут называть меня «чудачкой». Если научусь краситься и буду носить правильные вещи, то буду общаться не только с призраками. Но ничего не получилось... а вот страсть к моде только усилилась. Ничто не могло сравниться с тем чувством, когда надеваешь свитер, благодаря которому чувствуешь себя одновременно и защищенной, и открытой.

– Знаешь, Адора шьет все вещи для бутика! – продолжала Мандей. – Она настоящий талант. И такое бы тоже смогла сделать... и вообще что захочешь, правда. И не за три сотки баксов... о, Фэллон. Погляди!

Я выглянула из ванной: Мандей стояла посреди комнаты и держала перед собой платье.

– Надень это!

Я замерла, а потом наконец выдохнула застрявший в горле воздух.

Платье было прекрасно: белый материал. Кружево, шифон, шелк... Глубокий V-образный вырез почти до пупка.

Я охнула.

– Оно твое?

Мандей покачала головой.

– Поверишь, что я его в шкафу откопала? – Она развернула платье спиной ко мне – та тоже была идеальной. – Может, это платье твоей мамы?

Эти слова ударили меня прямиком в грудь, выбили из груди весь воздух.

Мамы.

Глаза запылали. Я старалась не думать о том, что мама могла спать в этой комнате, прямо в этой кровати. Что могла носить платье, которое держала Мандей.

– Если ты не наденешь, это сделаю я. – Мандей нарушила тишину.

– Нет. – Я сделала шаг вперед и схватилась за платье, повертела его. – Я хочу его надеть. Просто... не знаю. Оно такое красивое. А я никогда еще не держала в руках того, что принадлежало ей.

– Я надеялась, что ты так скажешь... потому что моя грудь в это платье точно не влезет.

В полночь мы с Мандей вышли из дома: полная белая луна висела прямо над нами, а вокруг – тьма. Платье матери облегало меня, словно вторая кожа. Мандей надела золотое платье до самых пят – такое могла бы носить греческая богиня. На голове у Мандей красовался обруч.

– Так. – Она взяла меня за руки и встряхнула их. – Ну все.

– Ну все, – согласилась я.

Тишина.

Где-то ухнула сова.

– И что, мы пешком туда пойдем? То есть... на скутере в таких платьях не покатаешься.

Мандей развернулась ко мне.

– Об этом я не подумала.

Снова тишина.

– У меня и скутер сломался. Нам придется обеим на твоем поместиться.

Мандей рассмеялась.

– Ага, лады... это-то у нас, конечно, получится.

И стоило ей об этом сказать, как в голову пришла идея. Я сняла туфли и слетела со ступеней к гаражу.

– Ты куда это?

– Поедем на моем «Мини Купере». Но мне нужно кое-что сначала проверить.

В гараже под навесом стояла машина. Я не проверяла, работает ли она, но попытка не пытка. Я открыла дверь гаража – та ударилась о потолок.

– Это то, что я думаю, не так ли? – услышала я Мандей, пока убирала покрывало. – Быть не может. Нет. Поверить не могу!

Под белой тканью скрывалась черная винтажная тачка. Я сгребла пыльное покрывало в угол и отряхнула руки.

– Тайномобиль.

Я подняла взгляд.

– Чего?

Мандей приложила ладони к груди и подошла к машине.

– Каждое Зимнее Солнцестояние эта тачка была на параде – оттуда раздавали бенгальские огни для детей. Ее уже много лет никто не видел. То есть лет пять, наверное? – Она удивленно затрясла головой. – Значит, это был Бенни... поверить не могу. Заноза Бенни был водителем Тайномобиля!

Я оглядела винтажный «Фантом». Мы об одном человеке сейчас говорили?

– Мой дедушка?

– Поглядим, на ходу ли она еще. Ты хоть понимаешь, как это офигенно? Прикатим на бал к Прюэттам на Тайномобиле! Огонь же!

– Не радуйся раньше времени, – предупредила ее я и открыла водительскую дверцу.

Опустившись на сиденье, я поискала ключ: отодвинула визор, и тот упал мне на колени.

Мандей забралась на соседнее место. Я бросила на нее взгляд, а потом вставила ключ в зажигание. И повернула.

Машина загудела.

– Ой, ну это прям как в «Золушке»! – пропищала она.

44

Фэллон

На круглой подъездной дорожке у особняка Прюэттов собирались машины. Прохожие глазели и перешептывались – мы подъехали на Тайномобиле.

Мандей с гордой улыбкой вышла из пыльного «Фантома». Я окинула взглядом бледно-желтое здание на фоне черного неба. В архитектуре присутствовали элементы викторианского стиля: прибрежное очарование тут смешивалось с чем-то из другого времени.

Высокий худой человек в костюме дворецкого поприветствовал нас у двери и проверил наши имена по списку, прежде чем впустить. От натертых полов отскакивала жуткая музыка. Повсюду мелькали коктейльные платья, черные фраки и маскарадные маски. Мандей схватила меня за руку и повела к огромным лестницам, у подножия которых я задрала голову. Над нами нависала хрустальная люстра. В ушах гремела музыка. Вокруг смеялись люди: они пили из латунных и оловянных кубков с символом Священного моря.

– Не ожидала тебя здесь увидеть. – Фэйбл опустила руку мне на плечо.

Я повернулась, и мы обнялись.

– Фэллон! – охнула она. – Вот это платье! Да и у тебя, Мандей. Ого, вы такие красивые!

Я подалась назад, чтобы оценить ее изумрудное платье: волосы ленивыми волнами ниспадали на плечи, как и мои.

– Ты тоже!

– Фэллон! – вскрикнула Адора, обняв меня так, что я округлила глаза.

Мы так давно не виделись. Она выпустила меня, чтобы хорошенько оглядеть, а потом накрутила один из моих локонов на палец.

– Потанцуй со мной! – Она улыбнулась, одетая в синее.

Под белой маской сияли зеленые глаза.

– Она уже напилась, – прошептала Фэйбл, похлопала меня по руке и потащила прочь. – Чуть позже, Адора. Пусть сначала выпьет!

А потом она понизила голос и продолжила:

– Эту ночь тебе захочется забыть.

Мы проталкивались в толпе: сердце ухало где-то в желудке, глаза искали его в море закрытых масками лиц. Леди в чудесных платьях танцевали в главном зале – за ними наблюдали мужчины. Я обернулась, приподнялась на цыпочки. Фэйбл остановила официанта.

Она сунула мне в руку напиток, и я обернулась.

И поймала взгляд серебристых глаз.

– Джулиан, – прошептала я.

Имя его выпало из моего рта.

Он прокашлялся. Стоило мне подумать, что я снова могу дышать, и легкие снова сдавило. Я замерла, прислушиваясь к сердцу, которое билось громче музыки. Мы смотрели друг на друга. На Джулиане был черный фрак и белая рубашка, а также белая маска мима. Как редко удавалось мне увидеть его губы – а я ведь так часто их целовала! Этот рот шептал мне в темноте нежности и обещания, говорил о чувствах. Изящные губы с резкими чертами. Губы цвета крови – а на вкус как корица и чуть-чуть нежного порока.

По спине до самой шеи пробежались мурашки. Джулиан перевел взгляд с меня на Фэйбл – и обратно. В горле пересохло. Он прищурился.

– Простите, – прошипел Джулиан сквозь сжатые зубы, а потом моргнул, повернулся и ушел, унося с собой серебряный поднос с напитками.

Я проводила его взглядом: он с силой поставил поднос на стол. Стаканы упали, разбившись об пол, содержимое разлилось. Гости всплеснули руками, принялись на него ругаться.

Сделав было шаг, чтобы пойти за ним, я оглянулась – почувствовала, как Фэйбл схватила меня за руку.

– Не надо, – произнесла она.

Я подняла на нее полный слез взгляд.

Она сжала пальцы еще сильнее.

– Если любишь – отпусти.

Я прищурилась.

– Не могу, – прошептала я, и Фэйбл отпустила меня.

Она посмотрела на другой конец комнаты: я проследила за ее взглядом и увидела Феникса. Тот наблюдал за ней из-за стойки бара – измученный взгляд, окаймленный золотом.

Фэйбл снова посмотрела на меня.

– Однажды ты – просто глупая девчонка, посмевшая влюбиться в Грешника, а потом всю жизнь ты проводишь, зная, каково это – быть пустой.

Я глянула на них обоих. Фэйбл прикрыла глаза.

– Прости, дай мне секундочку, – прошептала она и побежала прочь.

– Фэйбл, погоди! – позвала ее я и понеслась следом.

Но так и не поймала – она уже растворилась в толпе.

Я снова перевела взгляд на Феникса: тот держался за края бара, словно сдерживал себя от того, чтобы тоже побежать за Фэйбл. Он втянул ртом воздух и посмотрел на меня – предупреждающе.

А потом он собрался и вернулся к своим обязанностям, сделав вид, будто ничего не произошло. Все случилось так быстро. Я огляделась и поняла, что никто ничего даже не заметил. Почему я тоже никогда этого не замечала?

Я опустошила кубок – алкоголь хорошенько прокатился по горлу – и поставила его на поднос другого проходящего мимо официанта. Затем я схватила другой кубок с этого же подноса и вышла из залы, чтобы глотнуть воздуха.

Мне нужно было подышать. Нужно было найти Джулиана. Он выглядел расстроенным... я не должна была приходить? А я думала, что он этого хотел.

Не успела я сделать и шага в коридоре, как рядом появилась Адора: она подхватила меня под локоть. Музыка сменилась.

– Обожаю эту песню! – пропела она. – Девчонки, всем танцевать!

Меня окружили Мандей и Иви: они затащили меня в центр залы. Мелодия стала быстрее. Мы кружились в толпе других леди, и весь мой мир будто накренился. Мы танцевали, танцевали и танцевали. А потом я увидела его.

Джулиан стоял в углу заполненной людьми залы, сцепив руки перед собой. С каждым новым поворотом я находила взглядом его строгую фигуру. Выражение его не менялось, глаза следили за мной – так, словно он мог коснуться меня. Прижать к себе.

Сердце мое отрастило парочку черных крыльев – жаждало отправиться в полет и добраться до Джулиана. Я тяжело дышала и продолжаться танцевать. В его глазах я танцевала лишь с ним одним. Адора схватила меня за руку и закружила. Но в полной народа комнате я видела лишь его – а он видел лишь меня. Звездные небеса, море и все чудеса, которые освещала луна после смерти солнца, не могли измерить его взгляда.

– Кажется, какой-то Грешник решил положить на тебя глаз! – пропела Адора мне на ухо.

– Ты тоже заметила? – спросила Мандей.

Девчонки захихикали, и я нервно огляделась.

Адора снова меня крутанула.

– О, думаю, этот взгляд заметили все.

– Осторожней, Фэллон. Может, они сегодня охотятся на беловолосых девственниц, чтобы принести их в жертву, – подала голос Иви.

Все трое нагло улыбнулись и посмотрели на Джулиана: тот отвел взгляд и прижал пальцы к шее.

– Ага, – рассмеялась Иви. – Так совсем не очевидно.

Не знаю, сколько сменилось песен. С каждым напитком жажда лишь усиливалась, горло лишь сильнее пересыхало – мне хотелось большего, нужно было залить все густым янтарным алкоголем. Пусть и успокаивалась я после каждого опрокинутого кубка лишь на время.

Иногда я снова ловила взгляд Джулиана – и приходила в равновесие. Паника в груди не унималась – я чувствовала, что что-то не так.

Стоило мне отыскать нужный момент, чтобы уйти, музыка стихла – вместе с залом. Адора сжала мою руку, и все закрытые масками лица повернулись в сторону стоящего в углу джентльмена. На его лица красовалась маска Баута^[17], отделанная золотыми завихрениями. Я вдруг отчетливо поняла, что говорил мистер Прюэтт – благодарил всех за то, что пришли.

– Самайн приносит с собой новые начала и пробуждения, так пейте же, пейте, кружитесь и пойте. Ночь спокойна, кубки полны. Погрузитесь в безумие, отдайтесь плотскому сумасшествию... – лились слова мистера Прюэтта.

Кто-то взял меня за руку. Голову кружило. Я не могла ничего разглядеть.

На мужчине была кошачья маска – золотая, черная, алая. У двух других – маски со скрюченными носами: один длиннее другого. На всех троих – черные фраки. На мгновение они показались мне сном.

Иви и Адора отошли с двумя другими. Голову кружило: по зале разошлись пары. Они танцевали и пили, прижимаясь друг к другу поближе. Музыка изменилась: сделалась похожей поначалу на мелодию из старой музыкальной шкатулки. А потом она разошлась до симфонии со скрипками и пианино.

– Все в порядке. Танцуй, Фэллон, – прошептал мой спутник.

Он схватил меня за локти и притянул к своей широкой груди.

Паника в груди усилилась, я не могла дышать. Я огляделась, чтобы отыскать Джулиана. Что со мной происходит? Комната кружилась. В моей руке появился еще кубок. Пальцы моего спутника гладили мою кожу.

– Пей и танцуй, – продолжил он шептать мне на ухо.

Музыка и смех наполняли комнату.

– Мне нужно на воздух, – громко произнесла я, но жуткая музыка заглушила мой голос.

Спутник схватил меня за талию одной рукой, а другой поднес напиток к моим губам. Я затрясла головой. Пол задвигался под ногами, словно волны.

А потом кто-то схватил меня за руку, попытался оттащить прочь, но я не сдвинулась с места – мой спутник не отпускал меня. Отчаянные пальцы впивались в плоть, пытались вырвать меня из чужой хватки, направить кровь куда нужно... а потом он встал между мной и моим спутником – тем, который не хотел меня отпускать.

На грудь его легла ладонь – Джулиан подался вперед и прошептал что-то ему на ухо. Я узнала бы его фигуру где угодно. И вздувшуюся на шее вену, и часто поднимающуюся грудь, когда он печалился. Джулиан снял пиджак и закатал рукава рубашки.

Я схватилась за его рубашку – пусть он заберет меня отсюда. Перед глазами плыло, но стоило мне поднять взгляд, и вместо лица Джулиана я увидела профиль венецианской маски с черными чернилами под глазами, из которых текли слезы.

Спутник отпустил меня, и Джулиан оттащил меня подальше. Он переплел наши пальцы и оглядывался в попытке найти выход. Танцующие пары утыкались нам в плечи – они не замечали ничего вокруг, потерянные в собственном трансе. Время то ускорялось, то замедлялось... чем ближе мы подбирались к коридору, тем больше чистого, свежего воздуха я вдыхала. Джулиан сжал мою руку. Мы почти выбрались из залы... но тут рядом появился Августин Прюэтт.

Джулиан подался назад, повернулся и прижал меня к груди.

– Джулиан? – прошептала я.

Да что тут происходит?

Он аккуратно прижал руку к затылку и склонил губы к уху.

– Не называй меня по имени, – попросил он, переплетая наши пальцы.

Другую руку он положил себе на шею, а своей провел по моей спине, притянул меня поближе.

– Просто танцуй.

Пальцами я чувствовала его пульс. Его бедра прижались к моим, принялись легонько качаться. Кожа пылала. Я слышала его дыхание, чувствовала его прикосновение в основании позвоночника. Мелодия кавера Eternal Flame окружила нас, с каждым ударом сердца, с каждым битом сплетая вместе.

– Фэллон. – Он взял меня за руку и тоже положил ее себе на шею. – Зачем ты сюда пришла?

– Я подумала... – Я сосредоточилась на том, как движется его грудь.

Так спокойно. Медленно поднимается и так же медленно опускается. Больше никакой паники. Никаких рваных вдохов.

Джулиан приподнял мою голову.

– Ты подумала что? – спросил он, и я качнула головой, пытаясь связать вместе слова... но мозг туманился и отказывался думать.

Джулиан приложил ладони к моей голове, убрав волосы с лица, поймал мой взгляд.

– Сосредоточься, Фэллон. Выбирайся. Это глупая магия. Это все нереально, понимаешь?

Я кивнула и прищурилась, пытаясь что-то вспомнить. Вспомнить что угодно.

– Но ты хотел, чтобы я пришла.

– Что? – Удивленные слова. – С чего бы мне хотеть, чтобы ты пришла в дом Прюэттов? Это же нелепо.

– Ты сказал, что найдешь меня после бала.

– После... – Джулиан замер и огляделся, а потом понизил голос. – После бала. Не во время же.

Он снова опустил руки мне на талию, потом на бока, а потом коснулся своим лбом моего.

Джулиан прикрыл глаза и сделал вдох, а потом снова открыл их. Взгляд его затерялся в моем декольте. Снова вынырнул.

– Ты прекрасна. Я тебе уже об этом говорил?

Я качнула головой. Джулиан моргнул.

– А хоть кто-нибудь?

Я опустила взгляд и снова покачала головой, почувствовав груз прошлого.

Джулиан приложил теплую ладонь к моему животу – туда, где заканчивался вырез платья – а потом провел ею меж грудей, прямо к сердцу.

– Для меня ты прекрасна. И не только сегодня – всегда. Мне нужно было давно тебе об этом сказать.

Я охнула, но Джулиан не убрал руки. Его прикосновения... его слова... все это обнажало мою душу.

– У тебя сердце сейчас выпрыгнет, – сказал он, и я услышала в его голосе усмешку.

Мы медленно качались на месте. Джулиан снова опустил руки мне на талию, снова прижался покрытым маской лбом к моему.

– Ты как? Тебе лучше?

– Должно быть, я слишком много выпила, – призналась я.

– Так, послушай меня. – Взгляд его зацепился за что-то позади меня. – Через десять секунд мы пройдем с тобой по коридору, который сзади меня. Спокойно, не вызывая подозрения. Мне нужно будет кое-что сделать, но я не могу тебя просто так тут оставить. Кивни, если поняла.

Я кивнула. Джулиан сжал мою шею сзади и поймал мой взгляд.

– Не задавай вопросов, я не хочу тебе врать, – предупредил он.

Я вгляделась в его маску.

– Я тебе доверяю.

Его взгляд смягчился, а потом переместился вправо.

– Пять секунд, Фэллон.

Я не знала, что произойдет через пять секунд, но предвкушение...

– Сейчас.

45

Джулиан

Мы прошли по коридору до ванной – Фэллон прижалась к моему боку. Я планировал выйти из особняка еще двадцать минут назад, но Фэллон спутала мне все планы.

Темно-красно-коричневые с золотом винтажные ковры устилали коридор и заглушали звук наших шагов. Гости разбились по парам под заклинанием Священного моря: от стен эхом отдавались их стоны и шепотки. Фэллон и понятия не имела, куда она пришла. Она не знала, что Августин Прюэтт всегда использовал наполненный страстью зал для того, чтобы пробудить своих предков и испросить у них совета в новом году, чтобы обуздать красоту и держать всех членов ковена в узде – чтобы они готовы были соглашаться с ним и и поддерживать его коварные замыслы.

До резкого поворота направо я оглянулся: никто не следит? Никто не заметил, что мы вышли из главного зала? Я заметил трех знакомых официантов – они вышли в коридор со стороны бара. Феникс, Бек и Зефир. Мы свернули за угол, и я больше их не видел. Правое крыло было пустым. Нужно торопиться.

Я схватил Фэллон за руку и побежал по пустому залу – карту особняка я запомнил. Мои братья думали, что сегодня все пойдет иначе. А я решил – и правильно сделал, – что они продолжат без меня, когда поймут, что меня нигде нет. К этому моменту я уже должен был уйти из владений Прюэттов.

Фэллон чуть не споткнулась о свое длинное платье: она наклонилась и взяла его край в руки. Я унял желание ее поторопить. Она не виновата. У меня был план, да, но она-то в нем не участвовала. Я не должен был ее сюда приводить, но и оставить ее не мог – не для того, чтобы ее соблазнили и использовали члены Священного моря.

Мы добрались до конца коридора и исчезли в ванной комнате.

Фэллон привалилась к стене, пытаясь отдышаться. Я подошел к бельевому желобу и достал из кармана брюк отвертку. Снял маску, которую украл у нанятого официанта, и выбросил ее в мусорку – та маска, что была под ней, конечно, осталась.

Я по очереди отвинтил болтики, чувствуя, как поднимается давление. Они звонко упали на пол. Фэллон молчала. Надеюсь, она не слышала, как предательски громко билось у меня сердце. Когда дело касалось ее, выбора у меня не было. Я всегда выбирал только ее.

И я задумался.

Любовь можно понять, лишь взглянув на всю историю с конца. Но я больше не хотел понимать почему. Достаточно было и того, что любовь есть, и я никогда ее не отпущу. Подумать только! Чудовище, что так отчаянно ненавидело, могло любить так жадно, так всеобъемлюще. Когда я понял это, это пошатнуло все мои устои. Я принялся сомневаться во всем, что знал. Я больше не был тем, кем был. Ответ всегда крылся в ней. Каждый раз.

Но в книгах Кантини и Дэнверса хранились ответы о том, как снять проклятье, и я не мог позволить другим Грешникам их увидеть. Иначе они бы убили ее. И я не смог бы их остановит.

Крышка, закрывающая бельевой желоб, повисла на последнем винтике. Я отвел ее в сторону и подозвал Фэллон поближе.

– Тебе придется прыгать, – произнес я.

Она согнула свои тонкие пальчики и глянула во тьму открывшейся дыры, а потом на меня.

– Давай же, Фэллон. Ты сможешь.

Дверная ручка задрожала, и Фэллон вскочила с места и отпрянула от двери.

– Фэллон, давай! – в панике прошептал я, борясь с желанием поднять ее и самому забросить в желоб.

Бах! Бах! Бах!

Фэллон посмотрела на меня круглыми глазами.

– Залезай!

Хотелось кричать, но я сдерживал себя.

Фэллон приподняла платье и схватилась за мое плечо, а затем перекинула одну ногу. Замерла и перевела на меня испуганный взгляд.

– Я сразу за тобой пойду, – пообещал я.

Она кивнула и забралась внутрь, а потом скользнула вниз и исчезла из виду. В дверь снова постучали, и я оторвал взгляд от темноты, в которой исчезла Фэллон, и посмотрел на дверную ручку. Совсем скоро они найдут другой путь в подвал.

Засунув отвертку в карман, я пригнулся и тоже перекинул ногу... а затем повернулся, залез в желоб полностью.

И разжал пальцы.

Я упал прямиком в подвал – на гору грязного белья рядом с Фэллон. Тишина убивала меня, но сейчас времени беспокоиться о ее состоянии не было. Оно и так утекало сквозь пальцы. Я выбрался из корзины с бельем и помог подняться Фэллон.

Здесь, внизу, стены были высечены из камня... и света... было совсем мало. Температура понизилась градусов на десять. Низкий потолок удерживали деревянные балки. Я посмотрел направо, затем налево. Коснулся виска указательным и большим пальцами. Обернулся и увидел огромную промышленную стиральную машину и сушилку. Они жужжали, играли на нервах.

– Куда теперь? – спросила Фэллон, скрестив руки на груди.

Белое платье и белые волосы были в полном беспорядке, а в глазах таился миллион вопросов – ни на один из которых я не смог бы ответить.

– Я думаю, – отозвался я, уперев руки в бока и сделав несколько шагов в одну сторону и несколько в другую.

Надо мной вентиляция изгибалась. Я прикрыл глаза и попытался вспомнить архитектурный план с чертежей.

– Сюда.

Подземные тоннели под Плачущей Лощиной собирались в пентаграмму, чтобы отпугивать злых духов и тех, кого здесь быть не должно. Здесь легко было заблудиться, а мы еще даже внутрь не попали. У каждого ковена была своя система пещер и небольшой зал, войти в который можно было только из определенных точек. В залу Священного моря можно было попасть лишь из особняка Прюэттов. Так что это был мой единственный шанс.

Фэллон бежала за мной – ее каблуки стучали по кафелю, и я занервничал.

– Насколько сильно ты любишь эти туфли? – спросил я, не оглядываясь.

Фэллон фыркнула через нос, а потом стук прекратился. Я повернулся, чтобы убедиться, что она все еще следовала за мной, и увидел, что теперь она несла туфли в руках. Маску она тоже сняла и натянула фальшивую улыбку.

– Прости, но тебе не стоило сюда приходить.

Она молчала. С каждым шагом слабо мигал датчик движения, а потом исчезал позади нас. Тишина была такой густой, что мы будто бы оказались под водой. У меня не получалось выдерживать напор: не только возникшего между нами напряжения, но и того факта, что я предавал Грешников.

Я снова обернулся.

– Фэллон, ты можешь со мной поговорить.

– Знаю, – отозвалась она. – Но сейчас я крайне зла и не хочу ненароком сказать что-то лишнее.

– Мне не важно, что ты скажешь. Я просто хочу узнать, о чем ты думаешь.

Фэллон засмеялась.

– А вот и нет.

– Еще как!

– Хочешь знать, о чем я думаю? – Она вздохнула. – В самом деле?

И она не дала мне шанса ответить – просто продолжила говорить.

– Ты, черт тебя дери, убил Кэрри! – прокричала она мне в спину.

Я опять обернулся и прищурился. Она понизила голос.

– Она хотела, чтобы я приехала сюда, но я понятия не имею почему. Но в то же время я рада, что ты наконец смог увидеть то, что я видела всегда. Это не ты убивал всех этих людей. Тебя просто контролировали... но вместо того, чтобы подпустить меня к себе – потому что, Джулиан, признай, ты совсем разваливался! – ты потащил меня в лес, чтобы потом оттолкнуть.

– С тех пор как я сюда приехала, мне никто ничего не объясняет. Все такие таинственные, блин! Ты мне ничего не говоришь, и вот она я, все еще рядом, доверяю тебе... как же меня бесит, что я тебе так доверяю! Словно я слабенькая и глупенькая девчонка. А ты весь такой пространный, тебя шатает туда-сюда. «Фэллон, времени нет, я должен уйти! Фэллон, я не могу держаться от тебя подальше. Когда мы вместе, все кажется правильным. Фэллон, ты должна уйти, это опасно. Фэллон, я жить без тебя не могу!» – передразнила она меня.

Я улыбнулся и покачал головой.

– И вовсе на меня не похоже.

– А вот и нет, – засмеялась она. – Именно так ты и говоришь.

– Как какой-то козел.

Мы добрались до конца коридора: Фэллон держалась чуть поодаль. Я приложил ладони к камню – тут должен был быть секретный ход. Затем прижался к холодной стене ухом. Закрыл глаза и прислушался, ища пустоты.

– Вот оно, – прошептал я и выпрямился.

Я закатал рукава, встряхнул руками и снова прижал ладони к каменной стене. Зажмурился и воззвал к стихии Земли – стихии, которую я давно не использовал.

С губ сорвалось короткое заклинание. Мышцы дрогнули: по венам до кончиков пальцев пробежалась почерпнутая извне мощь.

На какое-то мгновение голову вскружило от ощущения силы, которая укрепляла самое мое естество. Сколько же времени прошло... я запаливал огонь, создавал бурю, толкал воды, и все это давалось мне легко, потому что двадцать шесть лет жизни меня окружали Грешники. А вот стихию Земли пришлось осваивать самому.

Фэллон тронула меня за лопатку.

– Ты как?

Я коснулся камня лбом и чуть склонил голову, чтобы заглянуть в ее невероятно голубые глаза.

И что-то внутри заставило меня жить.

Ее глаза. Что-то такое было в ее глазах.

– Да, – выдохнул я. – Мы почти пришли.

Я распахнул секретную дверцу до конца, и мы спустились по узким ступеням до тоннелей. Нас окружила тьма, и Фэллон сжала мою руку. Она шла так близко... я вел ее сквозь влагу и холод.

– Откуда ты знаешь, куда надо идти? – спросила она.

Тихий голосок ее здесь звучал куда мощнее.

– На мне прибор ночного видения, – пошутил я и сжал ее пальцы.

Фэллон хлопнула меня по руке.

– А вот и нет! – Но прозвучало, словно вопрос.

– Я вижу в темноте.

Она замолчала, и мы пошли дальше. Фэллон все еще сжимала мою руку.

– Значит, каждый раз, когда мы... в темноте... ты...

– Все видел, – подтвердил я, оборачиваясь с улыбкой.

Фэллон опустила голову – явно покраснела. Я снова сжал ее руку и притянул поближе, к своей спине. Возникшее ранее напряжение рассеялось – теперь мне казалось, что без нее я бы не справился. Словно все так и должно было случиться: она и я против времени, этого города, всех и вся.

Совсем скоро мы дошли до преграды, и я замер.

– Что такое? – подала голос Фэллон.

– Ворота из стали. – Я провел по краям и покачал головой. – Их здесь быть не должно.

Сделаны человеческими руками. Правильные химические процессы. Мне нужен был жар Феникса, чтобы расплавить их, – это совсем не то же самое, что просто запалить костер. Для этого мне нужно было больше силы. Такого я не ожидал. Без него я не справлюсь.

Справа мигал синий свет. А рядом с ним стоял сканер для карточек.

– Вот черт, – простонал я.

Сжечь электрическую панель или уничтожить ее водой я тоже не мог: вдруг завоет сигнализация? Нужно было убрать всего два прута – и мы бы проскользнули внутрь.

Я зарылся пальцами в волосы и повернулся к Фэллон.

– Так. Прозвучит просто ужасно, но мне нужно кончить. И твоя в этом помощь.

Она удивленно захлопала глазами.

– Чего?

– Я серьезно. Мне нужно зачерпнуть изнутри побольше магии, чтобы справиться кое с чем в одиночку. Но Феникса тут нет, так что нужно удовольствие или боль – чтобы поднять магию на нужный уровень.

– Любопытно. А что бы ты стал делать, если бы меня тут не оказалось?

– Подрочил бы, – заявил я.

Фэллон улыбнулась и постучала пальцем по подбородку.

– Что сейчас было бы нелепо, ведь рядом стоит моя девушка, которая справилась бы куда быстрее и лучше. Это серьезно, Фэллон. Вопрос жизни и смерти.

Она закатила глаза.

– Что ж, ладно. Раз уж это вопрос жизни и смерти.

– Слушай, я бы никогда не стал использовать тебя так, как использовали меня...

Никто такого не заслуживал.

– ...так что пусть это будешь ты. Как захочешь.

С губ ее сорвался выдох, и она скрестила на груди руки. Потом снова убрала их.

– Как-то ты напираешь.

– Поверь, ты ни за что не ошибешься. Обещаю. Видишь. – Я схватил свой приподнявшийся член. – Ты тут просто стоишь... и у меня уже стоит. Тебе нужно просто... дожать меня. Это легко.

Она покраснела и с недоверием улыбнулась.

– Подать назад?

– Я придержу.

Она рассмеялась.

– Так, нет. Как-то все слишком неловко стало. И я в мамином платье... не буду я делать то, о чем ты просишь, пока на мне мамино платье.

Я сжал пальцами шею и просто посмотрел на нее. Поверить не могу, что попросил ее об этом. Я запрокинул голову назад.

– Черт, прости. – Я помассировал виски. – Ты права. О чем я вообще думал...

Меня накрывало отчаянием, но мне нужно было пробраться сквозь эти ворота. Нужно было достать те книжки.

– Если бы ты только знала, на что я готов ради тебя пойти, – произнес я, посмотрев на нее снова.

Фэллон стояла совсем недалеко и пыталась зацепиться взглядом хоть за что-то в темноте. А потом голова ее повернулась на мой голос – и вот она поймала мой взгляд. На мгновение я подумал, что она тоже умеет видеть в темноте.

Она молчала. Мне хотелось протянуть руку и коснуться ее. А потом губы мои задвигались – я не успел их остановить.

– Все началось так медленно... и случилось так быстро, знаешь ли. – Я коснулся затылком каменной стены тоннеля. – То, что я чувствую по отношению к тебе, оно проникло так глубоко... на невиданные глубины. Там темнота синяя. Такая синяя, как чернота вороньих крыльев... на дне океана, наверху другого океана. Когда не понимаешь, где верх, а где низ. Нет ни отмели, ни дна. Вот насколько глубоки мои чувства... и иногда меня это пугает. Но ты там, рядом со мной, и мы плаваем там вместе, на этой глубине. И там так мирно... так тихо.

Я тонул в ее глазах, даже не осознав, что перестал двигаться – стоял, как парализованный. Я прокашлялся.

– Когда мы вместе, я чувствую себя странно. Странно, как боль на грани удовольствия.

Фэллон прошептала:

– Значит, такой в нас смысл?

Губы ее изогнулись в улыбке, и она закусила нижнюю губу.

– Джулиан, если тебе нужен кто-то для того, чтобы что-то вызвать, то ты никогда бы и не смог сделать этого один.

Я открыл было рот, но тут же закрыл его, потому что Фэллон продолжила:

– Зачем тебе нужен кто-то для того, чтобы воспользоваться силой, уже живущей в тебе? В этом нет никакого смысла.

– Другой способ мне не известен, – признался я. – Так мы делали всегда.

– Звучит как та еще чепуха.

Я приподнял бровь.

– Чепуха?

– Ага. Я видела, на что ты способен, а ты все равно позволяешь другим контролировать себя. – Она подалась вперед, сжала вместе ладони и продолжила: – Хватит. Позволять. Им. Управлять. Тобой.

Я усмехнулся.

– Ты что, похлопала мне в ладоши? В тон своим словам?

Дверь заскрипела и захлопнулась, и мы тут же повернулись на звук.

Они здесь. Время заканчивалось.

– Джулиан, – прошептала она, отыскав в темноте мою руку. – Оно уже внутри тебя. Это ты вытащил себя сам. Ты сражался с темнотой все это время. Ты дожил до этого дня. Ты карабкался и царапался, и ты гораздо сильнее, чем думаешь. Не нужен тебе никто. Достаточно тебя. У тебя получится.

Меня?

Я подумал о ее словах.

Я.

Я кивнул. Оттолкнулся от стены. Сделал вдох. Сжал пальцы вокруг стальных прутьев. Фэллон стояла рядом – я это чувствовал. Слышал шаги вдалеке. И биение наших сердец. В голове эхом отдавались слова Фэллон. Но что-то было не так.

А потом все обрело смысл.

Дело было не во мне.

Фэллон ошиблась. Это не я выбрался из тьмы... это она вытащила меня. Я боролся с темнотой ради нее. Это из-за нее я дожил до сегодняшнего дня. Она карабкалась и царапалась внутри меня, заставляя стать сильнее, когда я даже верить не мог. Я в самом деле нуждался в ком-то. В ней. Только в ней одной.

Мы сможем это сделать. Вместе.

Я схватил ее за руку и притянул поближе – чтобы она встала между клеткой и мной. Туфли ее упали на пол, я накрыл ее пальцы своими. И вместе мы взялись за прутья.

Шаги звучали все громче. Я зажмурился. По венам разбежалась внезапная боль – осознание того, что я могу потерять Фэллон. Я костьми почувствовал агонию, похожую на сильное течение. Я сжал кулаки вокруг ее пальцев, наклонился вперед, прижался грудью к ее спине – сердце к сердцу. Я думал лишь о том, как бьются они в унисон, чтобы стать одним.

Один удар.

Второй. Каждый удар доходил до самого нутра, прокатывался по мне, словно электричество. А потом нас окружил серебристый свет. Все происходило будто бы в замедленной съемке. Время остановилось. Сердца бились медленно и гулко, словно басы. Возникший вокруг нас пузырь запер нас в клетке и времени.

А потом мощь его вырвалась, и мы упали по ту сторону ворот.

Мне понадобилось время, чтобы прийти в себя. Я со стоном скатился с Фэллон и оказался на спине. Ногу дернуло спазмом. Мысли путались, меня накрыло паникой. Фэллон.

Я вскочил на ноги и убрал вуаль белых волос с ее лица.

– Фэллон, эй. Ты в порядке? – Я склонил голову набок, пытаясь понять, что произошло.

Стальные прутья остались на месте... но мы были по другую сторону. Мы прошли сквозь них.

– Фэллон!

Она сделала резкий вдох и открыла глаза.

Я помог ей подняться.

– Ты как?

– Что случилось?

Я рассмеялся, все еще потрясенный. Мы прошли сквозь стальные прутья. Сработала моя стихия Духа.

– Не уверен, но времени это выяснять у нас нет. Пора идти.

Я поднял ее на руки, прекрасно зная, что бежать она в этом платье не сможет, и помчался в залы Священного моря.

На арочных деревянных дверях был вырезан кельтский узел, знак троицы – три связанных листа. Я опустил Фэллон, открыл дверь, и мы проскользнули в небольшую комнату.

Справа поднималась стеклянная стена, и по ту ее сторону располагались запретные подземные источники.

– Что это за место? – прошептала Фэллон и провела пальцами по стеклянной стене.

Синее сияние вод отразилось на ее бледном лице.

– Залы Священного моря. – Когда я наконец смог отвести от нее взгляд, я осмотрелся в поисках книг. – Есть старая легенда про цвет подземных источников. Называется «Запретная Дева Пещер», – начал я, подойдя к полкам. – Девушка эта кому-то была женой, а кому-то любовницей. Она использовала эти тоннели, чтобы бегать к своему любовнику, который был врагом ее отца. В истории говорится, что она планировала с ним сбежать. Но отец ее узнал правду и за такое коварство спрятал ее где-то в здешних пещерах из-за стыда. Другие говорят, что отец утопил ее в этих водах, и дух ее с тех пор бродит по тоннелям и у источников в ожидании дня, когда возлюбленный спасет ее. И с тех пор источник и сменил свой цвет. Еще есть версия, что, когда возлюбленный вернется в тоннели, чтобы спасти ее, ее душа возродится вновь, и вода станет чистой.

– Это... очень грустно. А как ее звали?

Я пожал плечами и обошел полку кругом.

– В книгах не говорилось. Ее просто называли Запретной Девой. В этом городе полно сказок: какие-то из них правдивы, а другие рассказывают, чтобы мы учились не совершать глупостей. – Я нашел неровность в стене. – Для ведьмы неспособность возродиться вновь с целой душой – это ад.

Я нащупал ботинками твердую землю, а потом отодвинул полку вместе с частью стены. Полка скрипнула и застонала, убираясь с дороги. Фэллон подошла ко мне сзади.

– Кажется, это оно. – Я убрал из стены несколько камней, передал их Фэллон.

В углублении лежали три пропавших книги. Я выдохнул: грудь сдавило от наплыва эмоций.

– Поверить не могу.

Одну за другой я доставал из ниши книги.

Книгу Кантини. Книгу Дэнверса. И книгу Блэквелла.

«Каждый Грешник до тебя пытался это сделать – и каждый потерпел поражение».

Я вспомнил слова Гуди. А потом откинулся на стену и улыбнулся. И с облегчением выдохнул.

А потом поймал взгляд Фэллон.

– Давай-ка выбираться отсюда.

46

Джулиан

Лес накрыло зловещей тишиной.

Ленивые тени, пробудившиеся пением ночи, вились вокруг меня – у ног моих пылал костер. Фэллон принимала душ в хижине: она так и не спросила меня, зачем мы вломились в залы Священного моря и выкрали оттуда книги. По дороге к выходу – тому, что был на кладбище, на другом конце города, – мы говорили обо всем, кроме этого. Избегали тем, которые оставили позади.

Я взял книгу Кантини и пролистал несколько страниц... пока взгляд не зацепился за нарисованное на потемневшей от времени бумаге родимое пятно в форме месяца. Я вырвал эти страницы, сжал в кулаке и бросил в огонь. И проделал то же самое со страницами из книги Дэнверса. Когда Кларис Дэнверс узнала, как снять проклятье, она украла эти дневники и записала ответы в книгу своей семьи – до того, как Маттео Кантини их забрал. А потом ее изгнали из Плачущей Лощины.

Она взяла себе новое имя – Кэрри Дрисколл – и прождала сотни лет для того, чтобы отыскать и убить лунную девушку.

Какой горький, но приятный момент. Почти два века Грешники Лощины искали эту правду – которая была в моих руках. А я избавился от нее ради любви. Интересно, что бы подумали обо мне мои предки. Разочаровались бы? Прокляли бы мою душу на веки вечные, изгнали бы меня в ведовской ад, чтобы я никогда не смог возродиться, как Запретная Дева.

Что подумали бы мои братья, если бы узнали, что я сотворил? Смогли бы понять меня однажды... меня, Джулиана Блэквелла, который обрел любовь, которая была сильнее любой другой любви. И полюбил так, словно только это в своей жизни и умел.

Костер шипел. Где-то вдалеке закаркал ворон. Я потянулся к книге Блэквелла. Никогда прежде я не держал дневник своего рода в руках. Пламя костра отражалось на серебристой фольге под черным небом. По лесу пронеслось ощущение ужаса.

Почему же все казалось мне таким правильным – до этого момента? Зачем книгу Блэквелла вообще украли? Неужели моей семьей тоже был известен ответ?

Эта мысль поразила меня. Я не мог этого сделать.

Не мог уничтожить ее страницы. Пока еще нет.

Ворон снова закаркал, и я кивнул – будто бы понял, что он хотел мне сказать.

Я вернулся в хижину и спрятал книги под подушкой дивана. Все, кроме книги Блэквелла. Она буквально кричала в моих руках. Я выпрямился и подошел к камину, прощупывая стопами половицы, чтобы отыскать ту доску, которую можно было поднять. Заскрипело дерево, и я опустился на корточки, убрал половицу и сунул книгу в узкое пространство. Затем положил доску на место и дошел до спальни. Там стояла Фэллон: с мокрыми волосами, одетая в одну из моих футболок.

Она была здесь всего однажды, да и то недолго. Тогда она была расстроена и наверняка не смогла хорошенько оглядеться... чем занималась сейчас. Хотя на что тут смотреть?

В углу комнаты под окном – большая кровать. Там лунный луч разделял наши тела. На подоконнике стоял фонарь. Все мои одеяла были сотканы миссис Эдвин. Прикроватную тумбочку сделал Феникс – вместе со стоявшим у противоположной стены сундуком. Фотографий не было – только ловец снов, который сплела для меня Джоли, висел над кроватью. Снов он моих не ловил. На тумбочке – любимый «Франкенштейн». Фэллон посмотрела на меня.

Посмотрела на меня так, что латы, закрывшие было мое сердце после сегодняшней ночи, исчезли. Я сглотнул и прокашлялся.

Повернулся, чтобы закрыть дверь. А потом оперся на нее спиной.

– Снимай одежду. Всю.

Ведьмин час давно миновал. Скоро взойдет солнце. Пока еще царила тьма, и мне нужно было провести с Фэллон время – как ночь проводила ее с луной.

Фэллон раздевалась и наблюдала за мной – а я за ней.

Стыд, вина, страх... здесь ничего не осталось. Лишь что-то иное. Нечто бессмертное. Дикая вещь, которая на вкус походила на вечную преданность на кончике моего языка.

Она стащила с меня рубашку: я проследил за тем, как ее живот слегка двигался, когда она вдыхала. Белые волосы рассыпались по плечам. Скользнули вниз трусики. Фэллон выпрямила спину и посмотрела мне в лицо. Я чуть приоткрыл рот, наслаждаясь ее изгибами, долинами и оврагами и неизведанными моими губами местечками.

Грудь ее вздымалась и опадала – на ней лежала подвеска, которую я подарил. Мы заглянули друг другу в глаза. Я отвел взгляд и опустил его, сосредоточившись на ее бедре. Прикрыл веки. Распахнул глаза. Все расплывалось... но я все еще не отрывал взгляда от патча на ее бедре.

И того, что было за ним.

Я подошел поближе и навис над ней. А потом опустился на колени. Фэллон напряглась: я убрал патч. И под ним на ее бледной коже темнела метка в виде полумесяца.

И правда снова накрыла меня, словно волна, – напоминание о том, что все, что я сегодня совершил, я совершил ради нее. И она никогда об этом не узнает. Я никому не мог об этом рассказать.

Снять проклятье – больше не на первом месте. На первом месте для меня была Фэллон. И они убьют меня, если узнают, что именно я от них скрыл. Но я готов сделать это еще раз. Снова и снова.

Фэллон присела на край кровати, подтянув мою голову к коленям, забралась пальцами мне в волосы. Я поцеловал ее родимое пятно – как ненавидел я его и как любил! Мне хотелось вырвать его с корнем. Хотелось нежно касаться. Какая странная вещь. Неизбежная. И все вдруг стало так понятно... и так больно.

Мысли мои мучали меня. Я быстро бормотал что-то. Потом медленно. Мысли путались, пальцы впивались в бледную кожу Фэллон, я целовал ее, а потом кусал. Я потерял смысл. Она провела пальцами по моим волосам. Я боролся с самим собой.

Фэллон напомнила, что она здесь, со мной. Она говорила что-то о том, что я хороший. Что она доверяет мне. Верит в меня. Любит меня. Мы совсем потеряли рассудок – по разным причинам. Она понятия не имела...

– Джулиан, – прошептала она, расстегивая мою рубашку.

Голос ее опалял кожу. А потом я совсем слетел с катушек, опустился на колени меж ее ног и поднял взгляд.

Заглянул ей в глаза. Коснулся пальцами спины.

– Я здесь, – повторяла настойчиво Фэллон, изучая меня, успокаивая меня. – Что не так...

Я схватил ее за шею и притянул поближе. Она закрыла глаза. А затем я поднял маску и скользнул языком в ее рот. Почувствовал на вкус бег, и крики, и освобождение.

Из горла вырвался стон. Я отпрянул, провел большими пальцами по ее ресницам. Залюбовался приоткрытым ртом. Я провел по ним языком, а потом снова коснулся ее губ. Член в штанах наливался силой от одного только ее вкуса на моем языке. Все казалось таким чувствительным, словно открытый шрам.

Я поднялся и навис над ней. Фэллон расстегнула мои штаны и молнию, стащила их до бедер. Пальцы коснулись заживающих ран.

Она отдалилась, и глаза ее наполнились грустью. Но я коснулся ладонями ее лица.

– Все в порядке, – прошептал я, качая головой.

Целуя ее.

Фэллон отпрянула.

– Нет, Джулиан, не в порядке. Кто это с тобой сделал?

Я опустил голову и втянул ртом воздух.

– Я нужен был своему ковену.

– Это ковен с тобой сделал? Почему? И хватит с меня этих твоих пространных ответов. Хоть раз будь честен.

Я сдерживался, сколько мог. Мне не хотелось рассказывать ей о том, что со мной сделали. Что всегда делали со мной. Что я им позволял. Фэллон поднялась с кровати и подошла поближе. Я прижал ее к себе так, чтобы между нами не осталось ни сантиметра, и попытался подобрать подходящие слова. Чтобы она поняла.

– Потому что четырнадцатилетняя девочка могла умереть, и наша магия нужна была, чтобы спасти ее. Ты должна понять, что я хотел ее спасти. Я – сосуд для магии.

– Нет. – Фэллон замотала головой, ее пальцы порхали над старыми шрамами и новыми ранами. – Ты – нечто гораздо большее.

Я повернул ее, прижал спину к своей груди. Ее горло под моей ладонью казалось таким хрупким. И ключица тоже. Я поцеловал ее плечо и шею. Руки Фэллон сжали мои бедра, а потом она поймала мои ладони. И повела их, прижала одну к своему животу, а вторую – к груди. Она хотела меня. Обвила руками шею, позволяя свободно прикасаться к ней.

Белые волосы закрыли обзор: Фэллон откинула голову назад. Я опустил голову, наблюдая за тем, как ладони мои гуляют по ее дрожащей плоти. Те самые ладони, которые убивали... они обнимали Фэллон. Но то был не я. А это – я.

Я провел рукой по ее груди и легонько сжал. Другая рука поползла ниже и накрыла ее центр, и мой палец скользнул внутрь. Фэллон тихонько застонала. Закусила нижнюю губу.

Этого хватило, чтобы разом ожили все пять моих чувств. Я ускорился. Задержал дыхание и вошел в нее. Ноги чуть не подогнулись от ощущения этой моментальной близости, электрической связи... я задыхался собственными словами, пока ее узкая киска сжималась вокруг меня.

– Фэллон... я... черт...

Она привстала на цыпочки, впилась пальцами мне в шею, чтобы удержаться. Я продолжал гладить ее плоть между ног и вбивался все сильнее, входил все глубже – почувствовал, как ее плоть сжимает меня от основания до кончика. Почувствовал это всем телом. Фэллон захныкала, я выругался. Это и были мы.

Не разрывая связи, я сжал ладонью ее грудь – другой рукой продолжал теребить клитор. Я потерялся в ритме. Голову кружило. Я сходил с ума. О, боги... ее сказочный аромат заполнял комнату и проникал мне под кожу.

Стоны мои оборвались. Всхлипы ее затихли. Я поднял голову и прижался губами к ее губам, провел по ним языком, а потом мы оба упали на кровать.

Жизни, заключенные в десять пальцев, переписывали нашу историю на наших телах.

Мы сплелись в простынях.

Она шептала мне на ухо нежности.

Ночь держала нас на ладонях.

Губы двигались, ладони прижимались к ладоням, пальцы переплетались, груди скользили по груди... оргазмы накрыли нас, когда я был глубоко внутри нее. Сначала – ее, а затем и мой. Вибрации начались в костях, и я почувствовал, как что-то меняется в моих венах. Мне будто вкололи прямо в кровь порцию восторга. Бесконечная, долгая кульминация.

Моя магия нарисовала вокруг нас серебристые северные огни, будто бы защищая. Прежде такого не случалось: я накрыл ладонью ее глаза и оглядел освещенную комнату. Казалось, что на нас свалилась целая галактика. Или мир перевернулся, и мы зависли в звездном небе. Сердце билось спокойно, но тело было выжато, и я ощущал себя пьяным. Все кружилось.

– Это нереально, – выдохнул я.

Моя душа опьянела. Я опустил голову: Фэллон закусила нижнюю губу, а потом раскрыла рот, и я поцеловал ее еще раз. И мы снова тонули друг в друге.

Фэллон

Над его кроватью растянулось огромное окно во всю стену. Занавесок не было. И жалюзи тоже. Лишь вид на лес. Холодный утренний воздух проскользнул в открытое окно: Джулиан приоткрыл его перед тем, как мы уснули. В спальне его было так холодно, но я чувствовала себя как дома, лежа среди теплых простыней. Джулиан спал, отвернувшись и прикрыв голову подушкой. Он лежал на спине: одна рука над головой, вторая – на моем бедре.

Джулиан всегда исчезал под утро, и я никогда не видела его спящим в свете солнца. Это было удивительно: наблюдать за тем, как поднимается и опадает его грудь в спокойном ритме. В нем все было удивительно правильным – так прекрасно и спокойно.

Я села и оперлась спиной об изголовье кровати, натянула одеяло до самой груди и оглядела пустую комнату. Взяла с тумбочки книжку – «Франкенштейн». На обложке было несколько кофейных колец от чашки. Он относился к этой книжке как к любимому детскому одеяльцу или плюшевому зверю. Я открыла ее и пролистала пару страниц. Поля усеивал его почерк. Черные чернила подчеркивали предложения, уголки страниц были загнуты. Очаровательно.

Джулиан потянулся, провел рукой по груди, по животу – ладонь исчезла под одеялом, и он коснулся себя. Другая рука, которой он держал мое бедро, тоже ожила: пальцы повторяли путь, который проделали вчера.

– Ты проснулась? – спросил он из-под подушки, сжав мою плоть.

– Ага. – Я быстро захлопнула книжку и прижала ее к груди.

– В ящике тумбочки лежит маска. Передашь?

Ящик открылся легко: внутри лежало несколько черных масок. Я схватила одну из них и положила ее ему на грудь.

Затем отвернулась к двери, когда почувствовала, как кровать прогибается. Джулиан поднялся.

– Все, – произнес он, повернулся и прилег рядом со мной.

Джулиан провел пальцами по глазам, затем по волосам. А потом посмотрел на меня. Хотелось бы мне знать, о чем он думал. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Он смотрел так на меня каждый раз.

– Ты уже читала? – спросил он.

Читала ли я?

Джулиан опустил взгляд на книжку, которую я прижимала к груди.

– Оу, – выдохнула я и тоже посмотрела на обложку. – Нет. То есть я знаю, о чем она, но саму книгу никогда не читала.

– Так откуда ты знаешь, о чем она?

Я попыталась скрыть улыбку.

– Все знают историю Франкенштейна.

Джулиан качнул головой.

– Но история может отличаться – в зависимости от того, от кого ты ее услышишь. Режиссеры, критики – люди, которые оживляют книгу... все они пересказывают свою версию, свое видение этой истории. Но если ты прочтешь книгу сама, то откроешь для себя свою версию.

Я выгнула бровь.

– Не знала, что ты любишь читать.

– Вообще-то не люблю. Но эта книга нравится. Я ее наизусть выучил.

– Наизусть, – повторила я.

Что за небывалое заявление.

– Ты сомневаешься?

– Нет, я никогда в тебе не сомневаюсь.

– Выбери страницу, – попросил он, и я улыбнулась. – Ну давай же, я не шучу.

Лицо горело от улыбки. Я перелистнула страницы, чувствуя, что Джулиан за мной наблюдает. А потом я повернулась к нему так, чтобы он точно не смог подглядеть и прочесть написанное.

– Страница сорок.

Джулиан на мгновение задумался, а потом взгляд его помрачнел. Он посмотрел на меня, и серебро его глаз блеснуло эмоциями.

– «Учитесь у меня... как опасны знания и насколько счастливее тот человек, который считает свой родной край всем миром, а не тот, кто стремится к величию, превышающему его природу».

Он произнес это так уверенно, без тени улыбки в глазах... словно что-то потерял. А потом добавил:

– Можешь ее забрать.

– Забрать что?

Он постучал пальцем по странице.

– Книгу. Я хочу, чтобы она была у тебя.

– Джулиан... но ты ведь ее обожаешь.

– Знаю. – Он забрал у меня томик, закрыл его и отложил в сторону.

А потом прижал меня к груди и затащил под одеяло: тела наши оставались разгоряченными, а лица холодными от утренней прохлады. Он накрутил на палец прядь моих волос.

– Потому что я...

По хижине прокатился какой-то звук и сотряс стены. Казалось, кто-то ломился во входную дверь.

Я округлила глаза. Джулиан выглядел испуганным.

– Они здесь, – произнес он.

Время замедлилось. Сердце мое забилось сильнее. Джулиан сделал вдох. Задержал дыхание, а потом ринулся вперед, пролетел надо мной: схватил с пола рубашку и накинул ее мне на голову.

– Ты должна кое-что для меня сделать, – начал он.

Взгляд мой заметался. За стенами послышались шаги. До меня донеслись низкие неразборчивые голоса. Сердце билось где-то в горле, внутри все сжалось. Паника заставила меня замереть на месте. Джулиан двигался быстро: схватил штаны и бросил в меня, чтобы я оделась.

– Если со мной что-нибудь случится – обещай, что не станешь бороться за меня. Не ходи к Совету. И в лес не ходи. Никому ничего не рассказывай. Держи рот на замке. Фэллон. Ты должна позволить им меня забрать. Ты должна меня отпустить.

– Что? Нет! – ответила я так быстро, что чуть не споткнулась, пытаясь натянуть на себя штаны.

Джулиан остался голым: о себе он не заботился, помогал одеться лишь мне.

За дверью что-то рухнуло. Хижину громили.

– Джулиан, ты меня пугаешь, – запричитала я. – Это связано с тем, что мы вчера сделали. Да?

Я заглянула в его паникующие глаза. Он промолчал: схватил с кровати «Франкенштейна» и заправил книгу мне за пояс.

– Прости, но знай, если со мной что-то случится, я сделал это, потому что...

– Потому что?.. – Мысли путались.

Глаза Джулиана были дикими. Отчаянными.

– Что ты сделал?!

– Фэллон, я... я... – Он сделал глубокий вдох.

А потом дверь спальни выбили, и в комнату ворвались три Грешника. Зефир помахивал одной из моих туфель. Феникс держал две книги, которые мы украли несколько часов назад. Синие глаза Бека тут же вперились в меня: он встал между мной и Джулианом, закрыв меня собой.

Я отпрянула назад и ударилась о стену.

Они молчали.

В глазах Джулиана промелькнул целый миллион эмоций, а затем Зефир ударил его по щиколоткам и заставил встать на колени. Джулиан бросил на меня извиняющийся взгляд. Феникс накинул ему на голову мешок. Они связали ему запястья. Джулиан не сопротивлялся. Почему он не сопротивлялся?

– Он ничего не сделал! – прокричала я.

Я попыталась добраться до него, но Бек подвинулся, словно кирпичная стена, и не пустил меня.

Зефир взял Джулиана за затылок и ударил его грудью о колено. По комнате разлетелся резкий треск. Из глаз полились слезы. Я пылала от ярости, раскалившей мои вены. Бросившись на Бека, я снова попыталась достать до Джулиана. Но у меня ничего не вышло.

– Нет! Отпустите его! – кричала я.

Но они на меня даже не смотрели.

Не обращали на меня никакого внимания. И молчали. Джулиан согнулся пополам, а они били его. Я просила их остановиться. Умоляла остановиться хоть кого-нибудь!

– Бек, прошу, – рыдала я, но он так и не пустил меня к Джулиану. – Отпустите его!

Феникс схватил Джулиана за руки и поднял его на ноги.

А потом они потащили его из комнаты.

Бек задержался: он встал у двери, заложив руки за спину. И сколько бы я ни пыталась его сдвинуть, он так и стоял, словно неуязвимая статуя.

Не знаю, сколько прошло времени. Я плакала и кричала до тех пор, пока горло не запылало от боли.

Наконец Бек ушел. Оставив меня одну.

Джулиана уже давно не было.

47

Джулиан

Я любил ее – возможно, не совсем нормальной любовью. Может, любовь не должна влиять на нее, такую тихую и нежную. Может, она не должна влиять и на меня, жестокого и необычного. Наша любовь была другой... странной любовью. Переплетением нас обоих. Тихая и жестокая, она пряталась в темных глубинах, прежде чем пронзить острым клинком наши сердца.

Такая странная любовь, которая может убить.

Меж деревянных досок сарая прорывались тонкие лучи дневного света. Я поднял голову и увидел в сторонке Феникса, Зефира и Бека: они тихо переговаривались. Голова гудела. Я зажмурился, а потом прищурился. Судя по расположению солнца, до полудня дело еще не дошло. Еще первый день Самайна.

– Он очнулся, – произнес Феникс.

Все трое подошли ко мне. Я попытался освободиться из пут и замер, когда Феникс сжал мне плечо.

– Никуда ты не уйдешь.

Я посмотрел на Зефира – тот стоял, скрестив руки на груди. Он опустил взгляд на книги у моих ног.

– Нашел в хижине. Я ожидал такого от Никса, но не от тебя.

Феникс хмыкнул. Я сжал зубы под маской. Мне столько всего надо было им сказать. Но я не мог произнести и слова.

Зефир кивнул.

– С чего ты решил, что ты у нас высшая инстанция? Что ты лучше нас? Я в самом деле не понимаю. То ты говоришь о верности и честности, о переменах в ковене... но где же она, эта верность? – Зеф сделал шаг вперед и схватил меня за запястье.

На ладони моей была клятва. Шрам от среднего пальца и до запястья. А потом он прошептал мне на ухо сквозь зубы:

– Я вырву из тебя ответы. Даже если для этого придется поиграться с твоей мелкой чудачкой.

– Девчонку ты не тронешь, – подал голос Бек. – Давайте дождемся Кларенса.

– Да какой смысл. – Феникс пнул ящик, и тот перелетел через весь сарай.

Никс подлетел ко мне и прижал свой лоб к моему.

– Где пропавшие страницы? – закричал он, брызжа слюной.

Феникс Уайльдс, джокер в пепельной колоде психоделичного золота. Я всмотрелся в его глаза и увидел в них отчаяние, хорошо известное и мне тоже. А я ведь и не осознавал. Может, лишь те, кто познал гнев любви, может разглядеть ее в остальных. Фениксу Уайльдсу тоже было кого потерять.

– ЧТО ТЫ С НИМИ СДЕЛАЛ?

– Отойди-ка, Уайльдс, – заполнил сарай резкий голос Кларенса.

Феникс рвано дышал. Через мгновение он подчинился и отошел в сторонку.

– Я могу оценить безрассудство, Блэквелл, но не потерплю его. Мы с тобой похожи – в игры не играем. Я не стану тебе угрожать, уговаривать тебя или избивать. У тебя есть один шанс – расскажи мне то, что стоит знать о проклятье, до того, как я отведу тебя к Совету. Прюэтт знает, что кто-то забрался в залы Священного моря. – Он окинул взглядом остальных Грешников. – Выбора у нас нет – Блэквелла придется выдать.

Бек удивленно склонил голову.

– А как же его стихия духа? Ее придется разорвать?

– Ради ковена – да. Прюэтту нужен предатель, и мы не можем признать Участие Северного леса в этом. Не можем рисковать всеми вами. Скажем, что Джулиан действовал в одиночку – это ведь недалеко от правды. Мы столько времени выживали и без рода Дэнверсов. И, если честно, я устал от Блэквеллов. Они – позор нашего ковена. Я уверен, что мы сможем выжить без Духа. Так хотя бы наша тенекровь не сможет забрать еще больше жизней, – выплюнул он.

Бек поднялся.

– Это ведь была Кэрри, и ты об этом знаешь. Джулиан не виноват. Мы восстановили равновесие, когда сожгли ее тело в Плетеном человеке. Нельзя больше винить его за эти деяния.

– Если сдашь его Совету, ответов мы никогда не получим, – добавил Феникс.

– А меня вот что интересует: почему Кэрри использовала именно Блэквеллов? Что-то мне подсказывает, что Джулиану известно куда больше, чем кажется. Ему нельзя верить. – Гуди сжал ладони. – У него десять секунд, чтобы рассказать нам все, что ему известно. Если не заговорит сейчас, то уверен – он заберет это с собой в могилу.

Его огромные зеленые глаза нашли мои.

– Вот он, твой шанс, Джулиан. Если расскажешь мне то, что сможет помочь, тебе зачтется, и наказание будет не таким суровым. Твои десять секунд пошли.

Я запрокинул голову и закрыл глаза.

– Значит... ты... такой... бегун... который... не разговаривает? – прокричала Фэллон.

Я перепрыгнул через небольшую яму и обернулся: Фэллон следовала за мной к хижине.

– И о чем же ты хочешь поговорить? – улыбнулся я, заметив, что она уже начинает задыхаться.

– Для начала... – Она вдруг появилась рядом, и мы побежали. – Воля против судьбы.

– Ого, прямо в цель.

Я наклонился, чтобы не удариться о ветку, и повернул на дороге, задумавшись. В академии мы обсуждали свободу воли. Один профессор задал такой вопрос: следует ли наша воля причинам и следствиям и предыдущим происшествиям, на которые мы никак не можем повлиять? Отсюда вылез другой вопрос: решал ли я хоть что-то в своей нынешней жизни, или все это подчинялось годам обстоятельств и последовательным указаниям? И если так оно и было, если внешние силы влияли на все мои решения в каждый момент времени, то когда же я в самом деле обладаю свободой воли, в которую мы так верим? А остальные? Этот момент – это признак сопротивления? Если бы я превратился в проклятое чудовище, остался бы я здесь, бегал ли по лесам с Фэллон?

– Свобода воли – иллюзия. С самого моего рождения.

– Как так? – Фэллон даже в своем платье не отставала от меня.

И я прибавил шагу. Бросил ей вызов. Хотел посмотреть, на сколько ее хватит.

– Наши семьи, учителя, ковен, город... все они кормят нас определенной информацией, из-за которой мы склоняемся на какую-то сторону, вместо того чтобы сделать выводы, посмотрев на все перспективы. Дойти до них своим умом. – Я обернулся, чтобы убедиться, что Фэллон все еще бежала за мной, и прижал книги к боку. – Ответь-ка, ты по своей воле приехала в Плачущую Лощину?

– Да, – резко и тихо ответила она.

Я склонил голову набок.

– Да ну? – удивленно спросил я. – Прекрати себе врать. Тебя ведь спровоцировали, так? На тебя надавили. Будь честна, если бы ты не получила это письмо, то никогда бы не приехала. Даже узнав про Плачущую Лощину. Мы могли бы никогда не встретиться. То семя было посажено через твой почтовый ящик. С чего это свобода воли, раз обстоятельства ты контролировать не могла?

Фэллон нахмурилась в раздумьях. Она пожала плечами.

– Я... бы... поспорила.

Я рассмеялся.

– Как так?

– Все убеждали тебя в том, что ты должен держаться от меня подальше. Но ты этого не сделал. Ты... пошел... против... Совета. Пришел за мной. Разве... это... не свобода... воли?

– Мило, – произнес я. – Ты считаешь, что у меня есть подобная сила.

Она бросила на меня взгляд, а потом снова посмотрела на деревья.

– О... чем... это... ты?

– О том, что, когда дело касается тебя, у меня нет никакой силы воли. Ты меня полностью контролируешь. И это мило – ты совсем этого не видишь.

Между нами повисла уютная тишина. Свобода воли против судьбы... я вспомнил долгие обсуждения с Беком у костра. Бек знал о том, что несло нам будущее, – в этом была его слабость. И слабостью это было потому, что лишь ему одному приходилось нести эту ношу. Однажды он сказал мне, что судьбу нельзя изменить. Но если бы я знал, к чему все приведет, к чему все приведет, я мог изменить свой путь, и это могло бы сделать только хуже. И Бек рассказывал мне лишь то, что мне стоило знать. Что мне нужно было узнать. Разум его жил в постоянных мучениях. Как бы то ни было, пусть судьба превратила меня... в это. Но Фэллон была моим выбором. Моей свободой воли.

И я отказывался верить в обратное.

– Значит, судьба, – прервала мои мысли Фэллон.

Я обогнул дерево.

– Всего лишь оправдание.

– Джулиан, – простонала она. – Ты не веришь ни в свободу воли, ни в судьбу?

– А ты? – спросил я и поднял взгляд, когда она не ответила сразу. – Раз ты веришь в судьбу, Фэллон, значит, все, что может с тобой случиться, уже предопределено, и это нельзя изменить.

– Ты меня путаешь.

Мне хотелось остановиться и заглянуть ей в глаза, но мы уже почти добрались до места. Мне хотелось показать ей, почему мне так нравилось бегать.

– Я просто хочу поспорить с обеих сторон и закидываю тебя аргументами. Разве ты не этого заслуживаешь? Все мы заслуживаем? Тебе решать, во что ты веришь.

– А вот что же веришь ты?

– Я все еще пытаюсь в этом разобраться. – И я почувствовал, как оно приближается.

Ноги потянуло. В груди заболело.

– И как ты себя чувствуешь?

– Словно... умираю... – выдохнула она.

Я посмотрел на нее – Фэллон буквально держалась на волоске.

– И хорошо, потому что оно близко.

– Что близко?

– Та часть, в которой мы отдаемся жизни. – Я пронесся мимо нее, побежал быстрее.

Я бежал, пока ноги не отнялись. Бежал, пока перед глазами не поплыло. Легкие так сильно заполнились воздухом, насколько это возможно. Я бежал сквозь боль, не боясь того, что ждало меня по ту сторону. Ведь Фэллон бежала рядом – моя девушка. Мы оба были упрямыми и упорными. Прошло несколько минут, и мы поймали второе дыхание. Я понял, что она тоже это почувствовала, когда губы ее растянулись в улыбке.

– Вот во что я верю.

Гуди хлопнул в ладоши.

– Время вышло, Блэквелл.

Босого, без рубашки и в изорванных штанах меня провели три километра до фермы Гуди, а потом по тоннелям к Залам. Каждый шаг Грешников – в унисон. Мы шли в линию, и марш наших сердец эхом отдавался в сыром и холодном тоннеле. Я смотрел прямо перед собой, думая обо всех совершенных мною ошибках – которые и привели меня сюда. Возможно, мне стоило быть честным с Фэллон с самого начала. Если бы я сказал ей, что люблю ее, наверняка бы понял, что люблю ее, гораздо раньше.

Пораньше проснулся. Раньше обрел себя. Мне не хотелось ждать следующей жизни. Мне хотелось жить в этой. Мы заслуживали ее.

– Мы встретимся снова, и скоро, – заявил Августин Прюэтт, сцепив руки перед собой.

Кларенс Гуди занял свое место рядом с Виолой Кантини и Агатой.

– Кларенс сказал, что ты действовал один, когда решил забраться в наши Залы. Это правда?

– Я... – начал было я, но Кларенс меня перебил.

– Да. Северные леса никак к этому не причастны.

Я бросил на него взгляд.

– А теперь, Гуди, дай ему высказаться самому, – настояла Виола, сделав мне знак – мол, продолжай.

Кларенс прокашлялся. Лицо Агаты оставалось непроницаемым. Она даже не моргала.

– Да, я действовал один. Забрал книги оттуда, где им не место, – они должны лежать в библиотеке. Могу ли я спросить, почему книги Дэнверса и Блэквелла лежали у вас? Книга моей семьи?

Прюэтт округлил глаза. Виола бросила на него взгляд. А я продолжил:

– Зачем вам книга моей семьи и почему я не могу в нее заглянуть?

– Мне было сказано, что речь идет только о книге Кантини, – прошептала Виола Прюэтту.

– Это были книги Северных лесов. И твоя, – честно ответил я.

– Неважно. Ты проник в нашу Залу, – рявкнул Прюэтт.

– Вместе с девчонкой Морганов, – добавил Кларенс.

И у меня сдавило грудь.

Я глянул на Зефира, Феникса и Бека – они стояли у дальней стены, выпрямив спины. Взгляды их были холодны.

– Да, Фэллон Гримальди была со мной. – Я снова посмотрел на Совет и сглотнул, борясь с пересохшим горлом.

Мне не хотелось втягивать во все это Фэллон, но уже поздно.

– Я заставил ее пойти со мной. Мне нужно было на кого-то все скинуть. Но план мой, кажется, не сработал.

– Определенно не сработал. Правда всегда выходит на свет, – заявил Кларенс.

Я распрямил плечи.

– Кроме одной. Я все еще не понимаю, зачем вам были нужны книги Блэквелла и Дэнверса.

– Прюэтт? – подала голос Виола, Хранительница тайн, та, что требовала правды.

Августин Прюэтт втянул сквозь зубы воздух и произнес:

– Я не брал эти чертовы книги.

– Но кто-то ведь это сделал, – заметила Агата. – Кто-то, у кого был доступ к вашим Залам. Гость, быть может? Кто-то, кто с вами жил?

– Вы намекаете на то, что Кэрри Дрисколл украла книги из библиотеки? – спросил Прюэтт, хотя прозвучало это как утверждение. – Кэрри невиновна...

– О Кэрри мы поговорим позже, – понимающе оборвала его Виола. – А эта встреча посвящена тебе, Джулиан Блэквелл. С чего бы тебе рисковать своей жизнью ради парочки книг?

– Рисковать жизнью? Со всем уважением, не надо принижать происходящее. Это ведь очевидно, не так ли? После всего того, что пережил мой ковен, после потерянных жизней, после матери Бека, родителей Феникса, маленького Джонни, твоей жены, Кларенс! Так не может продолжаться! Если бы ты понимал, как все это влияет на нас! Сомневаюсь, что в Священном море хоть кто-нибудь сделал бы то же самое, – высказал я, постаравшись говорить твердо и решительно. – Не удивляйтесь, на что мы готовы пойти ради того, чтобы спасти наш ковен.

Кларенс отвел взгляд.

– Но факт остается фактом, – напомнил Прюэтт. – Мы больше не можем доверять обманщику и проклятому Грешнику. Я дал тебе возможность, пригласил в свой дом, а ты показал свое истинное лицо. Кто знает, на что ты способен еще?

– Северные леса ему тоже не доверяют, – пробормотал Кларенс.

Виола кивнула.

– Я согласна.

Агата округлила глаза: она боялась их решения. Боялась того, куда приведет меня судьба.

– Но что, если он может снять проклятье? Что, если он нашел ответ? И если оно так, то город больше может не жить в страхе. Опасности для жизней не будет. – Она повернулась к Мине Мэй, которая, как обычно, тихонько сидела в углу. Агата отчаянно хваталась за любую возможность, чтобы спасти меня. – Плоскоземельцы будут в безопасности...

– Агата... – начал было я, но она оборвала меня.

– Августин, послушай. Дай нам еще немного времени. Джулиан справится. Я знаю, что он...

– Агата! – приказал я еще раз.

Пусть перестанет уже строить из себя дурочку.

Но она твердо решила не обращать на меня внимания.

– Страдали все, не только Северный лес. Священное море тоже теряло людей. Умирали плоскоземельцы. Проклятье – словно черное облако над нашими головами. С самого начала! Прошу, нам нужно больше...

– МАМА! – прокричал я, и она наконец замолчала.

По щеке скатилась слезинка.

В Зале повисла тишина. Члены Советы обменялись взглядами. Я повернулся, чтобы прийти в себя. Да, я знал, как снять проклятье, но никому и никогда бы не позволил причинить вред Фэллон. Агата лишь оттягивала неизбежное. Конечно, мне больно было видеть ее такой – наполненной надеждой. Но я любил лунное дитя. Так сильно, что готов был пожертвовать собой, чтобы с ней ничего не случилось.

Прюэтт прокашлялся, нарушив неловкую тишину.

– Если Джулиан снимет проклятье, то он обретет свободу, но мы не позволим ему перемещаться по городу просто так.

– Нет, – рвано выдохнула Агата.

Руки ее задрожали – она прижала их к груди.

Прюэтт продолжил:

– Я приговариваю Джулиана Джая Блэквелла к Плетеному человеку – после семи дней в викканской тюрьме. Если в течение недели проклятье не будет снято, Джулиан Блэквелл сгорит.

– НЕТ! – душераздирающе закричала Агата, и крик ее пронзил мою грудь вместе со стуком молотка Прюэтта.

Когда я выходил из Залов, Грешники держались холодно – натренированные не рыпаться и не перечить Совету звери. Я не винил своих братьев за то, что они меня сдали. Те ведь были проклятыми Грешниками Лощины не просто так. А у всех проклятых вещей есть создатель. Проклятье было нашим – единственный реальный монстр, живущий внутри каждого из нас. В их глазах я только что сжег последнюю надежду на свободу. Отныне она будет лежать в основании той пепельной ямы, у которой мы провели вместе столько ночей.

Хуже того – я не чувствовал ни капли раскаяния.

Я знал, что этот день однажды придет.

В клетке не было ни солнца, ни луны, ни звезд, ни неба. Ни океана, ни леса. Лишь я и мое одиночество. Темное и ужасное. Игра в ожидание. В первый час я ходил вдоль стены с железными прутьями, отделявшими меня от прежней жизни – которая теперь, казалось, закончилась века назад. Прутья содержали магию, через которую я не мог пробиться. Я знал это, потому что попытался и сжег себе кожу.

Второй час я провел в попытках уснуть – безуспешно. Меня ждало семь таких дней. Сладкое, смертельное одиночество длиной в неделю. Спина коснулась стены, и я сполз на пол...

Тяжело дыша, мы упали под полярной луной после бега: до хижины оставалось всего несколько шагов, украденные книги – под боком. Какое-то время мы смотрели на звезды, лежа глубоко в чаще Северных лесов, месте, где обитали все дикие создания. Я повернул голову к Фэллон и понаблюдал за тем, как поднимается и опадает ее грудь, как прогибается живот, как дрожат ресницы и раскрываются губы.

– Как думаешь, они знают, что мы на них смотрим? – спросила она, не отрывая взгляд от неба. – Ну, звезды?

А я не мог перестать смотреть на нее. В ее голове таилась целая вселенная вопросов – на большинство из которых у нее уже были ответы. Ее вечная своенравность была мне так близка – это немного пугало и в то же время казалось таким знакомым. Если бы я не знал, то сказал бы, что Фэллон задумалась бы и о важности моего черного гнилого сердца после того, как я вырвал бы его из груди, чтобы показать, насколько оно бесполезно.

– Думаю, звезды задаются теми же вопросами, – ответил я, касаясь ее запястья, чувствуя пульс.

– В каком смысле?

– Ты думаешь, что это ты смотришь на звезды, но на самом деле это целая галактика смотрит на тебя. – Я сжал ей руку.

Почему я просто не могу сказать ей, что люблю ее? Почему не могу признаться в чем-то настолько настоящем и правдивом? Мне мало что удавалось хорошо, но рядом с ней я странным странным образом становился лучше. Фэллон покраснела от щек до груди. Что за зрелище! Особенно с учетом того, что это я вызвал такую реакцию.

– И как тебе это чувство, Фэллон?

– Освобождающе. – Она перекатилась и легла прямо на меня. – Что это было?

– Второе дыхание. Причина, по которой я люблю бег. В такие моменты мы чувствуем, что тела отвергают разум и доказывают, что он неправ. Такое нечасто происходит... и в такое время, когда совсем этого не ожидаешь. Такое вот необъяснимое чувство, которое лучше всего пережить самому. Доказательство того, что мы гораздо сильнее, чем думаем.

48

Фэллон

Если бы слезы могли говорить, то сколько слов бы они сотворили... может, даже написали бы чье-то имя на полу в коридоре.

Не знаю, сколько здесь пролежала. В какой-то момент я заставила себя осушить слезы: вдруг, если я перестану плакать, сердце мое перестанет разбиваться? Но в этом не было никакого толку. Ничего уже не сделаешь: я прижимала книгу к груди, а над лесом всходило солнце.

Моментами меня накрывало ощущением безмятежности – ненадолго, в те моменты, когда я спала. Джулиан тоже был там, со мной. Потому что он всегда был был одновременно везде и нигде... и я ненавидела его за это. За то, что он со мной сотворил. Сотворил с нами. За то, что не боролся сильнее.

Куда они забрали его? Что с ним сделали? В этом не было никакого смысла. Я не понимала, почему его друзья – те, кто мог его понять, – избили его, нагого, на полу спальни. От этого разрывалось сердце. И я ничего не могла поделать.

Я сходила с ума. Кричала, плакала и тряслась... а потом замирала. Поднималась до небес, падала на дно, чувствовала пустоту – и так снова и снова. Все ради него. Ради человека, который так и не научился любить себя так, как любила его я. Ради того, кто не давал сдачи.

Все силы ушли на то, чтобы не выдрать каждую страницу из книги, что он мне оставил. Вместо этого я запустила ее через всю хижину прямиком в стену. Я схватилась за волосы. Он не боролся. И теперь мне оставалось бороться с самой собой – за нас обоих. Что он сделал? Выкрал книги. Разве стоило оно того? Разве могли они за это забрать его вот так? И что, они теперь и жизнь у него отнимут? Неизвестность медленно убивала меня. Я больше ничего не знала. После очередного безумного припадка я снова замерла.

Прошло время. Входная дверь скрипнула. Открываясь.

Я не стала поднимать голову.

Совсем рядом раздались шаги.

На плечо мое опустилась рука.

– Фэллон, ты что здесь делаешь?

Голос принадлежал не Джулиану – и мне было плевать, чей он и что его обладатель со мной сделает. Кто тут кружит надо мной? Кто наклоняется? Я смотрела туда, где когда-то находилась стена, а теперь была выцветшая джинса.

– Давай-ка я тебя домой отвезу.

– А где он? Дом? – прошептала я, узнав голос Джоны.

Повисла тишина – полная боли бездна в воздухе. Я свернулась в тугой клубок на твердом полу. Джона погладил мою руку, и я отдернула ее.

– Я хочу быть здесь, когда он вернется.

– Джулиан не вернется, – ответил он, и слова эти ударили меня, словно клинок.

Я зажмурилась, чтобы слезы в это не поверили. Сжала и сердце тоже – чтобы оно не получило эту информацию. И разум тоже сжала, чтобы все забыть.

– Он в камере. В тоннелях.

– Тогда, полагаю, мы оба заперты в этой боли. Хорошо. Он это заслуживает. – Я вовсе не имела этого в виду, но больше не могла сдерживать гнев.

Джулиан мог бы дать отпор. Хотя бы попытаться: если не ради себя, то хотя бы ради меня.

– Тогда ты рада будешь узнать, что через семь дней его отправят в Плетеного человека. Если ты в самом деле так считаешь, то пойдешь со мной – дома ты будешь в безопасности. Сегодня первый день Самайна и полная луна. Не угадаешь, что за подлость задумали плоскоземельцы. – Джона замолчал и сделал вдох. – А потом можешь попрощаться с городским чудовищем – когда придет время. Он захочет увидеться.

Чудовище. Он произнес это с таким отвращением... будто бы пытаясь меня спровоцировать.

И я прошептала:

– Все мужчины – в какой-то степени чудовища.

Я посмотрела на Джону и прищурилась:

– Раз Джулиан хочет меня видеть, ему придется выбраться из той клетки... или преследовать меня в качестве призрака. Если он не выберется, и ты увидишь его, передай: он двойная стерва. – Я опустила взгляд. – Скажи «стерва» дважды, потому что он абсолютный слабак.

Джона подождал некоторое время, но я не двигалась, и тогда он тяжело вздохнул и ударил ладонями по бедрам. А затем поднялся. Я снова уставилась в деревянную стену. Сердце наконец успокоилось: будто если Джоны не было рядом, это означало, что и Джулиан не в клетке. Он просто прячется в тенях, куда его отправил город, – может, бегает по лесу.

Неподалеку я услышала шорох доски. А затем щелк.

И шаги. Пауза. Открытая дверь. Закрытая дверь.

Минуты тикали, ветер выл сквозь треснувшую раму над кроватью, в которой мы спали всего двадцать четыре часа назад, прорывался в хижину и прямиком мне в сердце. Кто-то всхлипнул, и звук этот переплелся с приближающейся ночью... всхлипывала не я. Я перекатилась на спину, затем на бок: простыни Джулиана все еще были в беспорядке. Он оставил их как есть. Оконная рама закачалась, стекло ныло.

Снова раздался крик: я поднялась на ноги и осторожно сделала немного шагов. Сейчас Самайн – единственное время в году, когда разделяющая миры вуаль особенно тонка. Коленями я ударилась о матрас и проползла по кровати, выглянув в окно. Я думала, что увижу не только деревья в лесу... но увы. Разве что ветер колебал ветви, сгибал кончики. Я схватилась за раму и почувствовала холод. Отдернула руку. Нервы ожили.

Кто-то снова закричал.

Под окном белел комок шерсти.

– Каспер, – прошептала я. – Ты где был?

Каспер снова заорал, и внутри меня что-то ожило.

– Погоди, я иду!

Я выбралась из постели, схватилась за косяк и вышла в коридор к задней двери. По пути я замерла, уставившись на открытую книгу, которую оставил мне Джулиан. Я наклонилась и подняла ее, а потом выскользнула из дома.

На меня уставились два глаза – зеленый и голубой – с земли за окном Джулиана. Мы встретились взглядами, а потом Каспер припустил вокруг хижины. На мне все еще была футболка Джулиана и клетчатые пижамные штаны: я босиком понеслась следом, зачерпывая штанами грязь.

Каспер устремился на юг. Я отставала метра на три: слышала, как в ветвях деревьев поднимается ветер. Мы неслись сквозь лес.

Становилось все холоднее и холоднее: я не отрывала взгляда от белой фигурки, перепрыгивающей через корни. Я позвала Каспера, но тот даже не замедлился. У него была цель. Возможно, он хотел мне что-то рассказать. Куда-то отвести.

Я не сразу поняла, что мы направляемся к похоронному дому. Вдали на кладбище сияли свечи и факелы: одетые в белое жители города стояли в лунном свете. Деревья тут становились все тоньше, пока не превратились в бархатистое ночное небо.

Сегодня казалось, что все звезды попадали с неба, чтобы потанцевать среди могил. Они чествовали жизни любимых, застрявших по ту сторону... может, даже хотели навестить их, пусть и всего на одну ночь. Красота этого жеста запалила в моей груди пламя, и я замедлилась.

Каспер мяукнул и свернул за угол – туда, где было пусто и темно. Он сделал круг, а потом уселся у одинокого надгробия под березой. Ветви нависали надо мной, а я прочла:

Последнее, похоже, вырезали гораздо позже.

Я не могла сдержать слезы: они застывали на глазах, размывали зрение. От них расплывались слова. Мне было холодно, но я не дрожала. Я слышала вдали шепотки городских, но была слишком далеко, чтобы разобрать слова. Казалось неправильным просто стоять здесь, у ее могилы. Она умерла, подарив мне жизнь. Я принесла ей лишь смерть.

– Я очень долго ждала, чтобы встретиться с тобой, Фэллон.

Голос был знакомым. Он звучал на ветру, словно песня, и доносился из теней.

У дерева стояла женщина с фотографии, которую я видела прежде. Ее белые волосы спутались, глаза сияли, словно бледные сапфиры. Я узнала ее лицо – но не с фотографии, а из зеркала.

Так мало отличий. У меня волосы прямые, а не вьющиеся. У меня нос поменьше и чуть приподнят. Губы одинаковые. Я словно уже знала ее – узнала мгновенно, словно видела во сне. Я нервничала. А потом перестала – словно вспомнила, как это делается.

Моя мать была здесь. Стояла прямо передо мной. Я моргнула, и по щекам потекли теплые слезы.

– Ох, милая, прошу, не плачь.

Она назвала меня «милой», и я затрясла головой. Слезы полились потоком. Двадцать четыре года я жаждала услышать голос матери – и чтобы она назвала меня по имени. Я представляла, каково это. Стала бы мама повышать голос, если злилась, пела бы на ночь или нет, шептала мне сказки, как когда-то делала Мариетта, смеялась бы звонко?

О, как я завидовала тем, у кого были матери. Тем, кто жаловался на наказания, чрезмерную опеку, на правила и комендантский час. Я стояла на обочине и желала поменяться с ними местами. Жаждала, чтобы меня тоже наказывали, защищали. Чтобы на меня ругались.

Я убила ее, а она называла меня «милой».

Если бы я не застыла на месте, то упала бы. Но мама приподняла подбородок и поймала мой взгляд. Она тоже плакала.

– Прости, – зарыдала я, когда она подошла поближе.

– В этом нет твоей вины, Фэллон. Ни в чем нет твоей вины.

– Ты умерла из-за меня.

Она улыбнулась.

– Ты путаешь. Я умерла, чтобы ты могла жить.

– Я не понимаю. – По лицу пробежала еще одна волна слез, и я не хотела стирать их – вдруг и маму тоже сотру? – Дедуля умер, и это тоже моя вина.

Это я добавила на тот случай, если мама об этом еще не знала.

– Я не смогла ему помочь. Я подвела его. И папа тоже умер. И Мариетта. И ты. И теперь... Джулиан... а я его люблю. Люблю так сильно, до боли... и, может, это тоже из-за меня. Потому что вокруг меня только смерть.

– Но потому я и здесь. Ты должна выслушать меня, Фэллон. Родимое пятно твое указывает на принадлежность к роду лунных детей – ведьм, которые находили свою силу в любви и страданиях. Это твоя обязанность – подпитывать эту магию.

– Магию? Нет у меня никакой магии, – покачала я головой.

Опять эта история. Как в нее поверить?

– Они пытались. Ковен папы пытался вытащить ее из меня, заставить стать одной из них. Они пытались! Меня травили и предавали, мне врали, но, сколько бы они меня ни подталкивали, я не могла их остановить. Нет у меня ничего. Никакой магии. Я ничего не умею. Я – обычная девчонка.

– Ты не обычная девчонка. И раз никто этого не видит... стань своей любовью сама. Лунные дети не должны быть в ковенах, потому что мы сами себя подпитываем, – цыкнула она. – Мы упрямые и дикие, нас не удержать цепями. Скажи, что я ошибаюсь, Фэллон. Скажи, что ты не хочешь направлять духов, которые тебя ищут, и не бродишь под луной – я знаю, что это не так. Скажи, что ты не уверена в себе, но любишь так яростно, потому что любовь наша редка. Твое сердце – дикий зверь. Оно любит так пламенно и ненавидит так рьяно... и это твое проклятье, лунное дитя. Ты – не просто девочка. Но если ты не восстанешь и не скажешь им, кто ты есть на самом деле, они сделают это за тебя.

– Одинокая луна, – прошептала я, уставившись на мать.

Она понимала, каково это – быть мной. У меня столько вопросов... но мать могла исчезнуть в любой момент. Времени не хватало. Должен был быть способ спасти Джулиана... может, она знала как.

Я сделала несколько нервных шагов вперед.

– Они забрали Джулиана, и он умрет, если я ничего не сделаю.

Мать сделала шаг назад и приложила ладонь к стволу дерева.

– Я пришла, чтобы рассказать тебе про другое.

– Так скажи. Если это про Джулиана, я должна знать.

– Проклятье Грешников Лощины передается по нашей линии. Пока мы живы, живо и проклятье. Если с тобой случится что-то до того, как ты родишь дитя, проклятье падет, но и наша магия тоже исчезнет. Твоя обязанность – выживать. И не доверять никому.

– Ему я доверять могу, – заверила ее я. – Он любит меня. Я это знаю.

– Конечно, он любит тебя. Каждый раз, – прошептала она, и дух ее начала мигать, исчезать.

В ее словах не было смысла... она будто говорила сама с собой.

– У меня осталось совсем мало времени, но помни, Фэллон: он может любить тебя, но он никогда не выберет тебя. Он всегда будет выбирать ковен. Отпусти его, милая. Выбирай сама. Когда ты найдешь свою магию, защити ее и передай дочери, как сделала я. И однажды она понадобится. – Позади нее появилось дерево, ее дух растворялся в ночном ветерке.

– Ты ошибаешься. – Внутри меня поднималась паника.

– Ты поступишь как должно, я знаю. – Голос ее превратился в шепот.

Я заставила ноги двигаться, чтобы подойти и обнять ее. Задержать. Убедить.

– Я люблю тебя, Фэллон.

Она исчезла. Последние слова ее застыли в воздухе. Руки мои обняли пустоту. Я споткнулась и уперлась руками в дерево – потому и не упала. Я резко повернулась налево, потом направо... посмотрела назад. Искала ее. Но мама исчезла. Она больше не вернется.

Каспер мяукнул, выгнув спину и потеревшись о мою ногу: дал понять, что он все еще здесь. Я обняла себя руками, сильнее прижав к груди книгу Джулиана. Как бы мне хотелось, чтобы мама дала мне больше ответов.

Фрейя не знала Джулиана так, как знала его я. Я нуждалась в поддержке, но мать выдала мне то же, что говорили и все остальные жители города.

Потому Кэрри Дрисколл и хотела меня убить. Она хотела снять проклятье Грешников. Убить меня руками Джулиана. Холод накрыл меня, но внутри все будто онемело. Я опустила голову, глядя на могилы: я шла по кладбищу и вспомнила последние дни. Джулиан знал об этом – и потому действовал один, без других Грешников. Джулиан знал, как снять проклятье, и он сделал все это, чтобы больше об этом никто не узнал.

Джулиан пытался защитить меня.

Куда мне вернуться? К Джулиану? В дом дедушки? Я присела на кладбищенскую лавочку и опустила голову. Свечи мягко мерцали, вдали качались факелы: жители города раскладывали одеяла, чтобы провести ночь на кладбище, пообщаться с любимыми.

Джулиан Блэквелл сидел в клетке. Он пошел против всех, чтобы защитить меня.

– Ох, Фэллон, – холодный воздух разорвал знакомый голос. – Да ты дрожишь.

Я знала, что меня касается рука, но двигаться не стала.

– Если пролежишь тут всю ночь без пальто, заболеешь.

– Он – засранец, – проплакала я.

Я поняла, что плачу, лишь потому, что почувствовала на губах вкус соли. Я снова поднялась и уставилась в теплые карие глаза.

– Я ненавижу его, Киони. Я хочу умереть. Кем он себя возомнил? Думает, что может стать героем? – Из губ вырвался поток воздуха, я качнула головой. – Вот так оно все?

Я кивнула, пытаясь собраться с мыслями, и продолжила:

– Он считает, что может умереть и оставить меня... вот так просто? Какой же он эгоист. Но я на такое не согласна. И она ошибается.

Я подняла на Киони взгляд – она вела меня к машине, сжав пальцами руку.

– Кто ошибается?

– Моя мать, – выдохнула я.

Киони приподняла брови.

– Да-да, я говорю об Одинокой Луне. А я не настолько шизанулась, чтобы становиться такой же.

– Ты какую-то бессмыслицу городишь... ты ведь не всерьез?

– Еще как всерьез. – Я повернулась и закричала: – Слышишь, мама? Ничего ты не знаешь!

– Фэллон, официально заявляю: ты с катушек слетела. А теперь садись-ка в машину. – Она распахнула дверцу и практически запихала меня внутрь. А потом закрыла ее.

Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Киони открыла дверцу со стороны водителя и скользнула на соседнее сидение. Она потерла ладони и подула на них, отогревая.

– Лады, а теперь давай понадеемся, что я не убью нас по дороге к Бенни.

– Что ты здесь вообще делаешь? – спросила я, впиваясь пальцами в книгу и глядя сквозь стекло – видела я лишь одинокого, запертого в тоннелях Джулиана.

– К сожалению, я – твоя Хранительница. И потому должна проследить, чтобы ты не сделала ничего глупого.

Я рассмеялась безо всякого веселья.

– Ну конечно, как же иначе.

Мы с Киони лежали в темноте моей комнаты: она повернулась ко мне лицом. Отходить от меня она не собиралась. Даже заставила меня впустить ее в ванную, когда я пошла туда. Я не переоделась: на мне так и остались вещи Джулиана. Книгу из рук я тоже не выпустила. Каспер вернулся в дом и свернулся клубком на одеяле у моих ног. Киони закрыла глаза, но я знала, что она не спит.

– Я должна умереть, чтобы снять проклятье? – спросила я вслух. – Так сказала Фрейя. Сообщила, что проклятье Грешников Лощины испарится, стоит мне только умереть.

– Это правда, – прошептала Киони, не открывая глаз. – И если об этом узнают в Северных лесах, они убьют тебя. А если об этом узнают в Священном море, они просто используют это против другого ковена. Твой отец, Мариетта, Бенни, я... кто-нибудь бы рассказал тебе об этом до того, как ты родила бы первенца. Но люди начали умирать... иногда знание правды очень опасно.

– Это настоящая ноша.

– Вот именно.

– Я бы не хотела, чтобы мой ребенок проходил через нечто подобное.

– Именно, – повторила Киони. – Тогда ты не стала бы ни в кого влюбляться и беременеть. Или ты могла бы жить здесь, узнать правду и продать Северные леса Священному морю, потому что ненавидела бы их. Все могло бы выйти по-разному... и зачем обо всем этом знать лунной девушке до беременности? В таком случае каждое твое решение ты бы принимала по своей воле, а не из-за проклятья.

– Книги, которые украл Джулиан... они принадлежали Священному морю. Думаешь, они все это время знали?

С губ ее сорвался вздох.

– Нет, в книгах все тоже довольно расплывчато. Кантини знали, да, но они ведь Хранители тайн. Священное море не должны были держать у себя эти книги, и Виола Кантини никому бы не рассказала эту тайну, даже своему ковену.

– Значит, Джулиан сейчас заперт за то, что украл у ковена книги, которые вообще не должны были у них быть?

– Джулиан сейчас заперт за предательство ковена. За что, что пробрался в Залы Священного моря. За нарушение мирного договора между ковенами. Джулиан лишился доверия. Он – проклятый Грешник Лощины, и, чтобы Северный Лес вернул себе репутацию, Джулиана нужно принести в жертву.

– Жизнь за кражу – не очень-то честно.

Киони распахнула глаза.

– В этом городе это честно.

Я придвинулась к ней поближе, заглянула ей в глаза.

– Скажи мне правду. Скажи, как мне его спасти?

Какое-то время Киони молчала... будто бы подбирала слова. А потом...

– Никак. Спасти его может лишь чудо, а в Плачущей Лощине чудес не бывает.

– Чудо. То, чего еще никто никогда не делал, – прошептала я, не отрывая взгляда от Киони.

Мое пустое сердце дрожало в груди.

Прежде никто еще не пытался снять проклятье. Только так я могла разорвать этот цикл раз и навсегда. Я должна принести себя в жертву. Это рискованно, но если Джулиан погибнет, терять мне будет нечего. Глаза Киони посерьезнели – она словно увидела миг моего осознания.

Но сердце мое уже все решило.

49

Джулиан

– Принес? – спросил я, вскакивая на ноги и подходя к решетке.

Я сжал прутья руками, обвел Джону взглядом – Книга Блэквелла у него? Скрытая в решетке магия опалила мою плоть, и я резко убрал руки. Яд сжег еще один слой моей кожи.

– Черт, – прошипел я, а затем впился зубами в губу, чтобы сдержать боль.

Глянул на ладони: уже появились волдыри.

– Это всего лишь травы. Держись, Грешник. – Джона махнул книгой моей семьи. – Лежала там, где ты и сказал.

Он передал мне книгу сквозь прутья.

– Я также нашел в твоей хижине кое-что еще. Чего совсем не ожидал увидеть.

Я напрягся. В груди полыхнула надежда.

– Это Фэллон? Она в порядке?

Лицо Джоны помрачнело, и он отвел глаза.

– Все с ней будет в порядке.

Я откинулся на стену и соскользнул на пол. Я часами истощал свою магию, ждал, когда она восстановится, а потом использовал всю до капли снова – все, лишь бы вернуться к ней. Я повторял это снова и снова, пока у меня ноги не перестали сгибаться в коленях. Пока я не мог поднять голову. Я удивился, когда смог встать, чтобы встретить Джону... но теперь мое тело вспомнило о ней.

– Не ври мне. Я знаю ее так же, как знаю себя самого. Я боюсь того, что она сделает, если узнает правду. Пусть смерть заберет меня, но ее? Я знаю ее, Джона. Она сделает глупость. Отчаянную глупость, какую совершил и я. – Я опустил взгляд на книгу в своих руках.

Лучше бы я держал в них Фэллон.

– Я думал, что у нас есть еще день. Ах, что бы я отдал за еще один день...

– Она просила передать, что ты стерва-стерва, – пробормотал Джона.

Я откинул голову назад. Изо рта, даже несмотря на обстоятельства, вырвался смешок.

– Стерва-стерва? – Я качнул головой.

Фэллон редко ругалась. А если и ругалась, то это лишь потому, что ее разозлили... или от бессилия.

– Ты должен быть Хранителем и для нее – каким был для меня. Она – Блэквелл, Джона. Я посвятил ей всего себя, так что теперь у тебя нет выбора. – Я посмотрел на Джону, который присел на корточки, чтобы мы оказались на одном уровне – между нами были лишь зачарованные прутья. – А если ты не станешь ее защищать... моя смерть унесет нас обоих, я это знаю. Тогда все это будет впустую.

– И ты готов умереть?

Я покачал головой.

– Нет.

И слово это потрясло что-то у меня в груди. Я больше не мог нормально дышать: каждый вдох и выдох был сломленным. Каждый. Мне только и оставалось, что повесить голову – сил на то, чтобы поднять ее, не оставалось.

Я скосил взгляд на Джону. В горле бурлили эмоции. Я не мог заглянуть ему в глаза и потому посмотрел на кольцо на его пальце.

– Я думал, что готов, но на самом деле нет. Я хочу жить. Но лишь рядом с ней. – Я рвано вдохнул, из последних сил держась прямо. – Когда она придет ко мне?

– Она не придет.

Я зажмурился и повторил:

– Она не придет.

Хотя смысла этих слов не понимал.

– Она сказала, что если ты хочешь ее увидеть, то это тебе придется прийти к ней.

– Почему она так чертовски упряма? – Голова не слушалась, кричать я уже не мог. – И она ведь знает, что я здесь заперт! Я делаю все это ради нее... а она даже попрощаться не может?

Джона не ответил. Между нами повисла тишина. Пальцы впились в книгу Блэквелла. В голове плавали все те слова, что я должен был сказать.

– Я даже не сказал ей... – Я замолчал и закрыл глаза пальцами.

– Тогда твоей душе придется с этим жить... – Джона замолчал на мгновение, втянув ртом воздух. – Послушай, Джулиан. Мне жаль, что я не смог защитить тебя так, как должен был. Мне жаль, что я не смог сделать для твоей семьи большего.

– Прекрати. Ты старался. Сделал все, что только мог. В этом нет твоей вины. Я бы с тобой и так боролся на каждом шагу.

– Знаю. Но я все же хочу сказать... хорошая выдалась поездочка. Ты заставил меня попотеть. Не знаю, какой смысл в Святых Кристоферах без Блэквеллов. Не хочу закончить, как Оушен.

Он нервно рассмеялся.

Я бросил на него косой взгляд.

– Поживи ради себя хоть разок. Найди себе девушку.

– Местную? – Он вздохнул и хлопнул по коленям, прежде чем встать. – У тебя еще три дня, Джулиан Джай. Когда придет к концу следующий дозор, я приду, чтобы попрощаться. Прочти книгу своей семьи, найди покой для души.

Он задержался на пару мгновений – между нами повисли невысказанные слова.

А потом его шаги затихли в тоннелях: я провожал Джону взглядом, обещая себе, что сообщу ему о Стоуне Дэнверсе и о том, как его отыскать, до того, как меня закопают. Без меня ковену понадобится Стоун. Если он, конечно, все еще жив.

Меня пытали и прежде – несколько раз – но ничто не могло подготовить меня к тому, через что я прошел за последние четыре дня. В академии я читал о человеке, который потерял руку на море. Она запуталась в сетях для лобстеров, и к ней слишком долго не поступала кровь. Пришлось ампутировать. Прошли годы, но он все еще чувствовал присутствие этой руки. Чувствовал, как она болит – то, чего больше не было.

Фантомная боль. Еще одна необъяснимая загадка.

Но теперь я понимал, каково это – чувствовать то, чего больше нет. Тело помнило о том, как должно было себя чувствовать, помнило о боли, даже несмотря на то, что части меня исчезли. Может, их не было и до встречи с Фэллон. И фантомное прикосновение ее пальцев навсегда останется со мной, станет призраком для души.

Я не давал глазам закрыться и читал. Страницы мелькали под пальцами: последние свои дни я проводил, погрузившись в книгу Блэквелла. Я читал о путешествии из старого дома. О пяти Грешниках, которых ковен когда-то уважал и любил, на которых равнялся. Почитал. Эти пятеро пронесли ковен сквозь мрачные зимы, отказываясь останавливаться до тех пор, пока не достигнут безопасного места. Они не ели, чтобы ели другие. Они несли тех, кто ослаб, делали носилки для мертвых – никого не оставляли позади. Этим пятерым пришлось забыть о своих эмоциях ради остальных, потому что ковен зависел от них, преклонялся перед их силой.

Я читал, и глазами Хораса Блэквелла видел новую землю, которая потом превратилась в Плачущую Лощину. Он писал о Совете, о том, что они пришли сюда в самую холодную ночь. О том, как он впервые заплакал, когда в городе родился первый младенец. Беллами Блэквелл. Его сын.

Каждая страница, каждая строчка полнились бескорыстной любовью. На какие жертвы он пошел, чтобы защитить своего сына и ковен! Я не останавливался: узнал, каким ковен был прежде... таким, каким я его всегда и представлял.

Наконец история в книге переменилась и превратилась в историю Беллами. И он напомнил мне... меня. Его непокорность, его верность, его непонятая любовь к лесам. Я словно читал о самом себе и не мог остановиться.

История Беллами и Сириус настолько поглотила меня... как развивались их отношения. Тайны, непризнание остальными... но они столько обрели друг в друге. Я узнавал их ошибки. Их безрассудство. Их отчаяние.

Но лишь после смерти Сириус, на последней записи Беллами Блэквелла, все обрело смысл. Все вдруг встало на свои места. И мне не нужно было дочитывать книгу, чтобы знать, что я должен сделать. Что мне нужно было сделать. Что должен был сделать Беллами.

Осознание накрыло меня, словно буря.

Я закрыл книгу и сидел, пялясь в пустоту, пытаясь все это понять. Сердце бешено колотилось в груди. Мышцы напряглись. Мне хотелось бежать. Хотелось орать... легкие, грудь, горло, голова горели от желания просто заорать.

Я ошибался. И Кларис Дэнверс тоже. И все остальные.

Я нашел ответ, он был здесь, в книге Блэквелла, все это время! Беллами всегда знал... но никто не смог понять его, потому что никто не любил так же, как мы...

– Джулиан!

Мое имя раскатилось по тоннелям, и я резко поднял голову: к клетке моей бежала Киони. Глаза ее расширились от ужаса.

– Джулиан! – Она не могла отдышаться, держалась за бок.

Книга Блэквелла выпала из моих рук. Я вскочил на ноги. Стражник схватил Киони за руку и начал оттаскивать прочь.

– Киони, что случилось? – закричал я, и каждая клеточка моего тела будто превратилась в пульс и теперь била меня изнутри.

Я ждал ответа.

Прошу, лишь бы с Фэллон все было в порядке.

– Отвечай!

– Я проснулась утром, а она исчезла! Исчезла, Джулиан! Она знает. Она узнала обо всем. И я не могу ее найти. Найди ее! – кричала Киони, вырываясь из хватки стражника. – Джулиан, ты должен... или она... разрушь проклятье!

Крики ее стихли, а меня накрыло паникой. До меня изредка доносились обрывки ее мольбы.

– ПОТОРОПИСЬ... Фэллон УМРЕТ!

Я сжимал отравленные прутья, но не чувствовал боли. Тело будто бы зажглось от криков Киони. Фэллон знала, и внутри меня громыхал гром. Фэллон все узнала, и по тоннелям раскатывался крик оглушительными волнами.

Фэллон собиралась сама разрушить проклятье.

Грудь пылала. Я закричал так громко, что Киони и стражника снесло на землю. В меня будто молнией ударило... или она появилась внутри меня... сквозь грудь прорастала великая сила.

Все случилось так быстро.

Открылось второе дыхание.

Тело практически вибрировало: яростное гудение в серебристой карманной вселенной, которую я и создал.

Мое тело было заперто в замершем времени – сжатые кулаки прошили прутья. Внутри словно искрили миллионы проводов, извивался луч серебристого света. Но снаружи я будто бы надел душу поверх кожи – и теперь мог пройти сквозь что угодно.

Я сделал шаг вперед и прошел сквозь прутья. По тоннелю все еще пульсировал мой оглушающий крик. Я не слышал его, но чувствовал вибрации и то, как выело меня изнутри.

Я двигался так странно... будто на другой волне, отличной от всего остального мира.

И я побежал, прекрасно зная, где была моя девушка и что она собиралась сделать.

Я лишь надеялся, что доберусь до нее вовремя.

Рассвет Джулиана

Журнал Беллами Блэквелла

1 декабря 1821

Когда умирает великая любовь, останавливаются миллиарды сердец.

И я всякий раз удивляюсь, что каждое это сердце живет внутри моего. Кажется, что в пульсе моем бьется бесчисленное количество жизней. Каждая секунда без нее – тому мучительное напоминание. Кто-то может сказать, что я в своем страдании склонен к драме. Но это мои страдания, и только мои. Как смеют мне указывать, как далеко должна простираться моя боль? И что я могу чувствовать, и как продолжать жить, когда все это кажется пыткой. Сколько бы мыслей ты ни думал о возлюбленных своих, я думал в тысячу раз больше. Скажи, что я ошибаюсь, и тогда можешь вырвать из груди моей сердце, прямо из грудной клетки – чтобы увидеть. И пока держишь его, разрежь, давай же, подари мне свободу от этой боли. Давай же. А потом уходи в своих праведных мыслях о том, что стоит делать мне тогда, когда я жажду ничего не ощущать.

Половина меня наполнена ненавистью к отцу. Я едва могу смотреть на него, но и уйти не могу, ведь я пытался. Другой моей половины нет. Там нет ничего. И я могу лишь проводить бессонные ночи на ее могиле – там, где остался от нее лишь пепел. От заката до рассвета я не сплю и говорю с луной, словно безумец. А днем я становлюсь тем чудовищем, которое породила ее смерть.

Моя любовь к ней безвозмездна, и я буду держаться за нее так долго, как только смогу, пока тьма не поглотит меня без остатка. Но я чувствую, что теряю себя. Проваливаюсь в объятья теней, в темнейшую часть земли. Ничто меня не согреет, даже солнце. Я сожалею о том, что не пытался сильнее, не сражался яростнее. О, если бы я мог повернуть время вспять и выбрать ее прежде всего остального. Если бы я мог это сделать, то увидел бы нашу любовь глазами художника, как тому и следует быть.

Отец говорит, что ее последние слова были проклятьем, и вот что я отвечу – я уже проклят. Проклят до конца своих дней, потому что должен был разорвать все цепи, лишь бы добраться до нее. Мне стоило сгореть вместе с ней. О, знать, что она погибла с верой в то, что я сдался, что выбрал другой путь... это приводит меня в ужас. И этот ужас не оставит меня в этой жизни и в следующей. Если бы она только знала, что целый мир за целую вечность не может любить сильнее, чем я любил ее за один день.

Глубоко внутри меня живет это проклятье. Я чувствую, как сплетается оно с моей тенью, с моей кровью. Оно будет жить там и перейдет от отца к сыну, в этом я уверен. И избавиться от нашего проклятья можно, выбрав любовь, но как это сделать, если любви моей больше нет? Любовь не дается, ведь это не право. Любовь – привилегия, и что же сделали мы, чтобы ее заслужить? Надеюсь лишь, что проклятье мое так же реально, как болезненно, и последует оно за каждым Грешником, чтобы никто от него не скрылся.

Они так невероятно прекрасны: любовь и смерть. В них сокрыто бессмертие. И посему от проклятья не будет излечения, существу без любви не видать его. Они не знают, что луна в моем черном небе мертва, и потому мы можем либо жить как единое целое, либо погибнуть вместе.

Они не знают, что избавление живет и внутри меня тоже.

50

Джулиан

Фэллон стояла в нескольких метрах от меня, на краю скалы, и смотрела на рассвет совсем не так, как прежде. И солнце поднималось в это утро тоже совсем иначе. Сиреневые и розовые оттенки окрасили небо и окунули в них и нас.

В Плачущей Лощине не бывает одинаковых рассветов. И закатов тоже. Но в это утро казалось, что в одном и том же небе вставало не одно солнце. Над нами – лавандовое и розовое, а под ним еще одно – живое, дышащее, кровоточащее по всему горизонту, покрывающее город алым цветом. Небо было таким громадным, таким изменчивым, что иногда сложно представить, что это не картина.

И вот она, Фэллон. Для меня она – единственный рассвет. Я стоял рядом с ней, чуть подальше, и смотрел на нее так, как она смотрела на небо. Белые волосы. Жемчужная кожа. Бледные розовые губы. Зима в ее глазах. Она была хладнокровной, но, о, боги, настоящей ночной радугой.

Над нами кружили чайки – искали объедки. Вокруг нас свистел ветер. Я смотрел на Фэллон, и горло сдавливало от страха, а сердце колотилось со скоростью миллион километров в секунду.

Фэллон сделала шаг вперед, и я дернулся.

И тоже сделал шаг вперед. Позвал ее.

– Эй, стерва-стерва!

Я старался сохранять спокойствие, но в груди что-то скручивалось.

Фэллон резко повернулась и распахнула глаза. Мне хотелось подойти к ней, но я боялся сделать лишнее движение.

Между нами оставалось несколько метров. Я продолжил.

– И что, так меня и оставишь? Ты хоть понимаешь, через что мне пришлось пройти, чтобы сюда добраться? Я пошел против своего ковена, залез в зал Священного моря. Меня перестали считать за человека. А потом заперли в клетку на целых шесть дней, и я вдруг узнаю, что ты не можешь двигаться дальше?

Фэллон замерла на краю скалы. Секунды текли так медленно... волны внизу бились о берег. Мне хотелось побежать за ней, но я боялся. Боялся того, что она сделает.

И потому я не стал поднимать руки.

– Если бы я знал, что все так закончится, я бы все тебе рассказал – лишь бы избежать всей этой чертовщины. Мы могли бы сойтись несколько дней назад, Фэллон! – кричал я.

В груди горело от одной только мысли о том, что она хочет пожертвовать собой ради меня. Ради монстра.

Фэллон не шевелилась. Она просто стояла там и смотрела на меня, и ее белые волосы развевались на ветру. Я опустил руки и сделал глубокий вдох. Провел нервными пальцами по волосам... я не мог спокойно думать. Вообще не мог думать – лишь пытался сдержать грозящие пролиться слезы. Чувства мои кипели, и я не знал, долго ли смогу все это выдерживать.

Я указал на нее и сделал еще один неуверенный шаг.

– Хорошего во мне только одно – ты сама. И, защищая тебя... только так я мог показать... – Я замолчал.

Слова застряли в горле. Если я все это выложу... это прозвучит как прощание. Я не хотел прощаться. Вновь опустил руку. И просто смотрел на Фэллон в ужасе.

И она смотрела на меня в ответ – все еще удивляясь тому, что я здесь.

– Показать мне что? – дрожащим голосом прошептала она.

Наши взгляды боролись... и мы оба заплакали.

– Показать, что я выбрал тебя. Что я тебя, черт подери, люблю! – рявкнул я.

Перед глазами все плыло, но я не мог отвести взгляда от ее блестящих глаз. Грудь ходила ходуном. Конец приближался. Напряжение нарастало. Я ударил ладонью по руке.

– Господи, Фэллон, я в тебя влюблен. Всегда был. И я уверен, что любил тебя и прежде, тысячи раз до того – и надеюсь на то, что полюблю еще тысячу раз. Вот и все. Теперь ты все знаешь.

Я вскинул руки и сделал еще один шаг вперед.

– Потому что таков наш смысл, так ведь?

– Нет, Джулиан. Отойди.

Она затрясла головой – по лицу ее текли слезы.

Я сделал еще шаг.

– Ты не обязана этого делать. Так нельзя.

– Еще как обязана. – Она закивала сквозь рыдания и всхлипы. – Нужно закончить все это. Завтра тебя сожгут. И если этого недостаточно для того, чтобы спасти тебя до того... то я хотя бы разрушу проклятье, и больше Грешников не будут считать монстрами. Если я этого не сделаю, город продолжит жить в страхе. И этому не будет конца, Джулиан. Я должна сделать хоть что-то! Но если тебя не станет, то и терять мне будет нечего. Позволь мне все исправить. Я должна все исправить!

Я не мог сдержать слез и слишком боялся утереть их рукой. Вдруг стоит мне только моргнуть, и Фэллон свалится за край без меня. Я сделал еще шаг. Мне нужно было держаться поближе. Я должен был быть рядом с ней.

– Если ты спрыгнешь с этой скалы, Фэллон, я последую за тобой.

Где-то позади меня приближались мужчины и женщины, жители этого города: они звали меня, угрожали мне: «Если ты ей навредишь!..». Они и понятия не имели, что Фэллон для меня значила. Они проклинали меня, обзывали меня и требовали отвести к Плетеному человеку. Прямо сейчас. Я их слышал. Испуганный взгляд Фэллон метался между мной и тем, что происходило за моей спиной. Я качнул головой, привлекая ее внимание. Пусть смотрит на меня.

Мы не обязаны были объясняться. Ни перед кем.

– Не слушай их, Фэллон. Все они врут... но только не мы, – прошептал я.

До нее оставалось меньше пяти метров.

Пятки Фэллон висели над пропастью, ее кофта развевалась под яростным ветром. Все внутри меня сжалось. Мне нужно было спасти ее... или умереть вместе с ней. «Жить как единое целое, либо погибнуть вместе», – сказал Беллами.

Но как же мне ее спасти?

Фэллон посмотрела на меня, и я тут же заметил, как переменилось ее лицо.

Неотвратимость.

А потом она посмотрела вниз.

– Я найду тебя, – пообещала Фэллон, но я не понимал, о чем она говорила.

Сердце пыталось вырваться из груди.

– Фэллон, нет. – Я резко выбросил вперед руку, и Фэллон сделала шаг назад. – Фэллон, стой!

Она подалась вперед, согнув колени.

– НЕТ!

Фэллон прыгнула, и я бежал за ней – не остановился, пока земля подо мной не закончилась, пока не сменилась воздухом. А потом я обнял ее, перевернулся и ударился спиной о волны. Из легких вышибло весь воздух. Ледяной холод пронзил меня до самых костей. Заморозил и застал врасплох.

Воды Атлантики поглощали меня со всех сторон. И руки мои не обнимали Фэллон. Пальцы мои осознали это раньше мозга.

Фэллон рядом не было.

Фэллон

Меня словно несло течением, и я чувствовала себя невесомой.

Я и была невесомой, и все вокруг меня было черным – кроме меня самой. На поверхности барахтался Джулиан: он оставался там, под солнцем, махал руками и ногами. Пока он там, на поверхности.

Этот темный холодный океан хоронил меня. Он стал мне могилой. И теперь, когда проклятье рассеется, Джулиан будет жить. Я хотела лишь этого. Только об этом и думала, пока меня куда-то несло, несло, несло...

Солнечные разводы блестели на поверхности воды. Отсюда, снизу, они казались звездами. Интересно, знает ли хоть кто-нибудь, что у океана есть собственные небеса – те самые, где был сейчас Джулиан? Я уверена, там теплее, чем здесь, потому что тут, внизу, холод заморозил меня. Но на этот раз я была к этому готова и не стала с ним бороться. Я хотела, чтобы смерть меня забрала.

Смерть была такой тихой, холодной и яростной. Совсем как Джулиан.

А потом Джулиан перевернулся и нырнул под воду. Он искал меня на дне. И тогда мое успокоившееся сердце перестало быть таковым. Его дикие, полные паники глаза нашли мои, и он забил руками, загребая воду. Поплыл ко мне. Я замотала головой, указала наверх, пыталась сказать ему, чтобы он остановился. Чтобы бросил меня.

Я попыталась пошевелиться. Я должна была утонуть быстрее. Отдалиться от него как можно сильнее. Джулиан схватил меня за футболку и рванул к себе. Обнял меня. Я боролась с ним, и изо рта моего поднимались пузыри. Меж губ прорывалось море, заполняло мою грудь. Мои легкие.

Его глаза были полны отчаяния. Он боролся со мной, пытался поднять меня из глубин до того, как закончится кислород. Его пальцы впились мне в плоть.

Давай же, поспевай.

Но я уперлась ему в грудь.

Джулиан схватил меня за затылок, и наши – отчаянный и сдавшийся – взгляды встретились. В его глазах было столько всего. И стоило ему понять, что я не пойду за ним, что буду сопротивляться весь остаток пути, взгляд его успокоился.

Хорошо, я тебя не оставлю. Мы умрем вместе.

Я люблю тебя, Фэллон.

Я замотала головой, умоляя его отпустить меня и спастись самому. В последнем порыве тело мое дернулось, я попыталась оторвать от себя Джулиана. Но он не собирался меня отпускать. Он вцепился в меня еще сильнее.

А потом Джулиан стащил с себя маску и прижался своими губами к моим, вдохнул в них последние остатки теплого воздуха.

И вместе мы начали тонуть – совсем как всякий раз, когда целовались.

Мы продолжали бороться.

И одна мысль об этом что-то изменила.

Мы не замедлялись... все будто бы текло наоборот. Ускорялось. Бежало. Кровь моя закипела, словно лунные лучи. По венам пронесся ледник. Вокруг меня была не черная бездна, но мягкое белое сияние воды. Дно океана будто бы всколыхнулось, взвился песок. Ракушки, водоросли и песок замутили воду. Джулиан распахнул глаза и осмотрелся. Но это делал не он. Это я, это внутри меня кипела яростная энергия.

Что-то происходило со мной. Что-то волшебное.

Я прижала Джулиана поближе, приложила ладони к его груди и толкнула его со всей силы – он тут же оказался на поверхности. И его размытая тень – последнее, что я увидела.

Последнее, что я услышала, – его сдавленный крик.

Внутри меня все-таки жила магия. И она спасла его.

Я разрушу проклятье, и Джулиан проживет долго. Достаточно долго для того, чтобы изменить свой ковен. Он ведь всегда этого хотел.

И сердце мое успокоилось. Я закрыла глаза и сдалась. И Смерть заключила меня в нежные объятья.

Джулиан

Соль разъедала глаза. По лицу били бесконечные волны. Сил не осталось, но сердце все еще билось. Я ничего не видел: нырнул обратно, но меня не пускала невидимая сила. Я кричал под водой, и в груди пылало пламя. Я не видел ее!

А потом песчаная буря улеглась.

Невидимая сила исчезла.

Я плыл сквозь океан, а казалось – проталкивался сквозь грязь. На уши давило все сильнее. Соль все еще жгла глаза, но я все равно открыл их и отчаянно размахивал руками, чтобы отыскать ее. Я больше не слышал биения ее сердца. Я не мог думать. Внизу было темно, но я ведь видел в темноте. И наконец увидел ее.

Глаза Фэллон были закрыты. Губы ее посинели. Тело качалось в воде так, словно было ее частью. Грудь сжало, легкие горели. Кислорода не осталось. Я схватил ее обмякшее тело и оттолкнулся от дна.

Я никогда не перестану бороться, Фэллон.

В этом ведь и смысл нас с тобой. Наша любовь – цепкая вещица, живущая в темной глубине. Я никогда не остановлюсь.

Мы оба на берегу. Я едва могу идти. Едва вижу. Не знаю, как я вообще добрался до берега, но как-то все-таки смог.

Я держал ее на руках, но Фэллон не дышала. Из моих глаз лились слезы. Руки дрожали. Пальцы путались в ее белых волосах.

– Нет, нет, нет. – Я уложил ее на песок и навис над ней, расталкивая пласты песка.

Прижал ухо к ее груди, но не услышал ничего.

– Нет!

Все должно было быть не так. Я уронил голову Фэллон и протолкнул воздух в ее легкие. Ударил ее по груди.

Я должен был умереть вместе с тобой! Вернись!

– Фэллон, – рыдал я, нажимая руками ей на грудь.

Мои руки онемели. Моя душа, мое сердце, мои крики были так отчаянны... вернись ко мне!

– Прошу, вернись ко мне.

Я зажал ей нос и снова протолкнул в горло воздух. Казалось, будто я смотрел на все со стороны. Вспоминал это самое мгновение. Я будто бы уже бывал здесь.

– Фэллон!

Забери меня с собой.

Люди пытались оттащить меня, разрывали мокрую одежду, и из горла моего лился чудовищный крик. Я ударил ее кулаком по груди в последний раз.

И Фэллон вдохнула.

Она охнула, и в ушах моих снова забилось ее сердце. Бум! Наши души сотрясло.

Эхо. Невидимая, яростная волна ударила меня в грудь, подняла в воздух. Я ударился спиной о скалы. Эхо раздалось по всей Плачущей Лощине, словно яркий луч перламутрового света.

На какое-то мгновение показалось, что наши сердца начали биться заново.

На берегу повисла тишина, даже волны не издавали ни звука. Так спокойно. Так мирно.

Я оглянулся: на меня смотрели горожане. В панике они охали и ахали. Я хотел видеть лишь ее. Слышать лишь ее. Чувствовать лишь Фэллон. Меня вел инстинкт: я поднялся с песка, перевернул ее на бок.

– Фэллон, д-д-дыши, – выпалил я дрожащими губами, нажимая рукой на ее позвоночник, пока она исторгала из себя целое море.

Грудь ее поднималась и опадала, и каждая частичка меня вздыхала от облегчения. Я обнял ее холодное, дрожащее тело. Уткнулся в шею Фэллон, зажмурил горящие глаза, уперся коленями в песок.

И держал ее. Чувствовал биение ее сердца пальцами, грудь к груди. Мне никогда не хотелось ее отпускать. Она была жива. Она жила. И мы были здесь вместе. На всю оставшуюся жизнь. И больше ничего не имело значения.

Она прошептала мое имя, подалась назад и приложила ладони к моему лицу. Взгляд Фэллон скользнул по нему, нашел мои глаза. Она смотрела на меня так, словно это она нашла меня. Словно нам больше не нужно было теряться.

– Джулиан, ты это сделал, – рыдала она, зарывшись пальцами в волосы на моем затылке.

Ее руки были повсюду, они касались всего моего лица. По ее щекам катились новые слезы. Она улыбалась – едва-едва, но так по-настоящему.

Я покачал головой. Посмотрел на нее... а потом вдруг понял.

На мне не было маски. И Фэллон смотрела на меня. И улыбалась.

Я коснулся своих щек. Своего рта. Прижал ладонь к лицу.

– Нет, – потрясенно прошептал я, не в силах поверить...

Улыбка Фэллон осветила ее лицо. Она кивнула.

– Не может быть...

– Да! – Она рассмеялась, и меня накрыло новой волной эмоций.

Ее я сдержать не смог. Я зарылся лицом ей в шею. Меня трясло от рыданий, и я впился пальцами в мокрую одежду Фэллон.

Она приложила ладони к моим щекам и поцеловала меня.

И стоило только моему языку коснуться ее, как меня накрыло спокойствием. Вес двух столетий и бесчисленных смертей испарился.

– Проклятье снято! – закричал кто-то позади меня, и пляж взревел, а мы с Фэллон тонули друг в друге.

– Проклятье, черт его подери, снято!

– Ты это сделал!

– Джулиан!

– Что случилось?

– Грешники Лощины свободны!

Нас окружили жители города, но я видел лишь ее. Свою девушку.

Фэллон поцеловала мой лоб, мою щеку, мой нос, мои губы, мою шею... а потом прижалась лицом к моей груди. Ее плечи затряслись – она тоже рыдала. И я прижал ее поближе, не в силах сдержать улыбку.

Беллами был прав. Мы оба должны были это сделать. Мы должны были верить друг в друга. И любить – бескорыстно, непоколебимо. Я должен был сражаться за нее. Спасти ее. Чтобы снять проклятье.

Не знаю, что будет с нашим ковеном, но вот в чем уверен: мы вместе, и только это имеет значение. У нас есть целая жизнь. И каждая после.

Может, все это правда: в сердцах чудовищ есть холодные места, которых нельзя коснуться без побеждающей смерть любви.

И какое-то время мы просто обнимались там, на песке, и наши истории сплелись с нашей любовью и нашим прошлым, благодаря которому все это стало возможным, и со всей Плачущей Лощиной тоже.

Я откинул голову назад, и теплое солнце осветило мое лицо в первый раз.

Луна и черный рыцарь

Фэллон Гримальди Морган родилась под полной Громовой Луной в 3:03 утра. Снаружи ревела буря, и маленький дом трясся от порывов ветра.

А в темном углу из деревянной люльки доносились крики, разрывающие сердце. Но крики те принадлежали не Фэллон, а другому ребенку.

В открытое окно заливало горячим дождем: Фрейя держала на руках свою дочь Фэллон.

– Она не плачет. – В голосе Фрейи слышалась паника, в глазах отражалась она же. – Почему она не плачет? Она в порядке?

– Она – дитя луны, – прошептала Мариетта так, чтобы не услышала Агата Блэквелл – та смотрела на родимое пятно, укрывая ребенка одеялом.

Малышку Фэллон отдали матери. Мариетта сидела у кровати и прикладывала холодную тряпицу ко лбу матери.

– Не волнуйся, твоя дочь в порядке. Посмотри на нее, она идеальна! – Мариетта наклонилась над ней и заглянула Фрейе в глаза, а затем прошептала: – Пока я здесь, я буду ее защищать. Хотя времени осталось немного.

Из угла снова раздались крики, и лицо Мариетты скривилось: она скосила взгляд в тень – туда, где лежал малыш Джулиан Джай.

– Агата, прошу, успокой его!

– Не могу, – выдохнула Агата, сдаваясь. – Он кричит, кричит и кричит. Простите. Я ничего не могу с ним поделать.

Фрейя из последних сил схватила Мариетту за руку.

– Обещай мне – вы с Тобиасом заберете ее далеко отсюда, – прошептала она, прижимая ребенка к груди. – Рассказывайте ей истории, чтобы она знала, кто она есть! Но никогда не привозите ее обратно! Обещайте! Ты – моя Хранительница! А теперь и ее тоже. И ты сделаешь это ради меня!

– Семья Кантини согласилась нам помочь. Они ждут вместе с Тобиасом. Обещаю, все будет в порядке, – успокоила ее Мариетта.

В углу комнаты Агата качала своего сына, но ничто не могло его успокоить. Буря лишь усилилась, ветер выл, гром продолжал греметь так, что у маленького домика дрожали стены. Мариетта подозвала Агату, чтобы сделать фотографию, но Агата не знала, что она будет последней. Последней вместе с Фрейей. И потому Агата уложила орущее дитя в люльку и лишь потом подошла к подруге.

Камера кликнула! И после Мариетта заметила, как закатываются глаза Фрейи.

– Что происходит? – спросила Агата.

Мариетта не стала ей отвечать: она подскочила к Фрейе и забрала у нее малышку Фэллон до того, как у той отказало сердце.

– Ох, господи, нет! Мариетта! Сделай что-нибудь! Скорее! – закричала Агата, схватив Фрейю.

И Мариетта поспешила: она положила новорожденную рядом с Джулианом и повернулась к Фрейе.

Новая волна криков наполнила хижину: Агата давила на грудную клетку, пытаясь вернуть свою лучшую подругу назад. Мариетта рыдала у кровати, прекрасно зная, что время пришло, и нельзя его повернуть вспять. У окна ударила молния, раскрасив небо фиолетовым. По стеклу застучал дождь. Ветер усилился, раскрыл ставни, и они с силой впечатались в стену. В комнате поднялся хаос... но не совсем.

В темном углу, там, где стояла люлька, Джулиан Джай заглянул в яркие глаза лунного дитя.

И наконец замолчал.