Женя Гравис, Виктор Дашкевич, Тимур Суворкин, Игорь Евдокимов, Дарья Кузнецова, Лев Брусилов, Александра Лавалье, Дарья Эпштейн

Осень в Российской империи

Иллюстрации на форзаце и нахзаце Елизаветы Третьяковой

Внутренние иллюстрации sontiypontiy, Kateshi Kittano, Александры Чу

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Женя Гравис

Общество мертвых писателей

– Серьезно? Ты собираешься в ЭТОМ идти на ярмарку? – Мужчина в костюме пирата отогнул повязку, закрывающую глаз, и уставился на вошедшую девчонку со смесью изумления и растерянности.

– А в чем проблема? По-моему, это прекрасный костюм.

– Нет, разумеется, мне тоже не чужда ирония. Но тебе не кажется, что это... слишком мрачный юмор? Я помню, Виктор Гюго говорил, что с иронии начинается свобода, но этот наряд, право, чересчур прямолинеен.

– Гюго, если помнишь, жил на острове с женой и любовницей. А до этого на баррикадах сражался. Он знал, о чем говорит.

– И все же это слишком откровенно.

– А по-моему, в самый раз. – Девчонка повертелась перед большим зеркалом, взмахивая полами длинного черного балахона. Потом накинула на голову капюшон, полностью закрыв лицо с курносым носом и веснушками. – Я же не виновата, что ты живешь в начале двадцатого века и у вас еще не изобрели очки от солнца. И вообще, ты сегодня редкостный зануда. Пират? В самом деле? Ты не мог придумать что-нибудь менее банальное?

– Я полагаюсь на принцип наименьшего действия, разработанный Мопертюи и позже развитый Лагранжем. Не стоит плодить лишние сущности...

– Да-да, расскажи мне в сотый раз про бритву Оккама.

– Если помнишь, в прошлом году я нарядился Кутузовым. И к чему это привело?

– О, полководец из тебя получился замечательный. Жаль, французы этого не оценили в полной мере.

– Я полагал, что за сто лет их болезненные переживания как-то поугасли. Людская память довольно недолговечна.

– Поверь мне, эту войну они будут помнить еще долго. Ладно, пират так пират. Хотя, повторюсь, это слишком заурядно.

– Привычка. Я стал консервативен, как видишь.

– Иногда даже чрезмерно, а это признак стагнации. Косу мне наточишь?

– А нельзя в этот раз обойтись без холодного оружия?

– Это часть реквизита! Между прочим, самая важная. Без нее я просто буду маленьким ребенком в мантии. Если ты готов – пойдем, у нас всего один день.

* * *

Сухаревская площадь уже много лет была идеальным местом для осенней московской ярмарки. Доминанту ей задавала Сухарева башня, стоявшая на углу Сретенки и Спасской-Садовой. Восьмиугольная, с острым шатром, она возвышалась на трехъярусном вытянутом постаменте, отчего сбоку напоминала диковинный корабль, который чудесным образом пришвартовался посреди суши.

Каждое воскресенье у подножия башни разворачивался огромный и многолюдный рынок, на котором можно было найти все – от самоваров и мебели до одежды и книг. А раз в год, в сентябре, здесь открывалась большая осенняя ярмарка урожая. В этот день и без того шумная Сухаревка превращалась в настоящий балаган: здесь не только шла торговля овощами, фруктами, соленьями и пирогами, но и давал представление уличный театр, выступали скоморохи, силачи, дрессированные животные. На площади ставили качели, карусели и палатки с развлечениями на любой вкус – от гадалок до беспроигрышных лотерей.

В такой день по давней традиции и торговцы, и гости ярмарки рядились в костюмы. И чем вычурнее был наряд – тем лучше. Так что одноглазый пират в потрепанном старинном камзоле, сопровождавший ребенка в черном балахоне и с косой в руках, ни у кого не вызвал удивления. Разве что репортер с фотографическим аппаратом на треноге обратил внимание на необычную парочку и буквально бросился ей наперерез.

– Какие чудесные образы! Позвольте запечатлеть вас для газеты! Я из «Московского листка», эта фотография прекрасно будет смотреться на полосе. Вы же не против?

«Пират» неопределенно пожал плечами, что репортер расценил как молчаливое согласие.

– Вот сюда встаньте, пожалуйста. Да-да, возле этих ржаных снопов будет отлично. Замрите, будьте добры, и не двигайтесь. А мальчик не хочет снять капюшон?

– Это девочка. И поверьте мне, капюшон снимать не стоит, – ответил за нее «пират», а маленькая фигура в плаще энергично помотала головой из стороны в сторону.

Через несколько минут репортер высунулся из-под черной ткани, закрывающей сзади фотографическую камеру, и показал поднятый вверх большой палец.

– Интересно, что он подумает, когда проявит свою пластину, а рядом с тобой никого не окажется? – спросила девчонка, когда журналист ушел.

– Надеюсь, что посчитает это дефектом аппарата. Мало ли какие странности случаются. Ну, куда хочешь пойти вначале?

– Давай посмотрим, что они там насобирали и навыращивали.

Они двинулись вдоль торговых рядов, которые ломились от съестного изобилия. С погодой москвичам сегодня повезло: с утра на небе не было ни облачка, светило яркое солнце, и площадь, усеянная опавшими листьями, переливалась всеми цветами желтого, оранжевого и красно-багряного. Между рядами лотков и прилавков были расставлены «заборчики» из утрамбованных брикетов сена и перевязанных лентами пшеничных и ржаных снопов.

Год оказался урожайным, и приехавшие на ярмарку торговцы выставили лучший товар, что называется, лицом. Вокруг высились горы круглых кочанов капусты, отборной картошки, свеклы и моркови, золотились репки, свешивались гроздья луковиц, связанные в «косу». Дальше шли фруктовые ряды, и от их сладкого запаха начинала кружиться голова. Груши, сливы и вишни, виноград и айва из южных краев, брусника и рябина, малина и ирга... Возле прилавка с отборными красными яблоками девчонка подергала своего спутника за рукав и требовательно произнесла:

– Купи.

Он взял два и протянул ей одно. Из широкого черного рукава выпросталась худая рука с красно-зеленым браслетом на запястье и забрала плод. Через мгновение откуда-то из-под капюшона раздался громкий довольный хруст.

– Боги смерти едят только яблоки, – донеслось оттуда спустя пару секунд.

– С чего ты так решила?

– Эх ты, классику надо знать. Хотя, что я... Тебе до этого еще лет восемьдесят дожить осталось.

– В такие моменты я не уверен, что желал бы этого.

– А кто тебя спрашивает. Наслаждайся, тебе раз в год позволено куда-то выбираться.

– А я и наслаждаюсь. – Он тоже откусил от яблока. – Отличный сорт, кстати.

Они шли вдоль рядов, пиная легкие сухие листья, когда девчонка вдруг остановилась и замерла.

– Что такое? – спросил «пират».

– Мне надо отлучиться на минуту. Побудь тут.

– Я думал, мы пришли отдыхать.

– Ну, извини, что у меня не бывает выходных. Я быстро.

Огрызок из-под плаща полетел в солому. «Пират» его поднял, осмотрелся по сторонам и, не найдя урны, положил в карман. Потом присел на спрессованный брикет из сена и продолжил есть яблоко, лениво посматривая на окружающих.

Вокруг была сутолока и привычный базарный гам. Продавцы нахваливали товар, покупатели громко торговались, вдалеке играла шарманка... А потом шум изменился. В него вдруг вклинилось тарахтение двигателя, за ним послышался невнятный гул, ропот голосов, тихие выкрики, потом глухой удар... Завершилось все чьим-то истошным визгом. Люди вокруг «пирата» засуетились и забегали, невдалеке начала кучно собираться небольшая толпа, в которой происходило какое-то движение. Голоса набирали громкость, раздался пронзительный свист, еще один...

«Пират» сидел совершенно спокойно, не обращая никакого внимания на поднявшуюся суматоху, и продолжал грызть яблоко. Через пару минут из толпы, придерживая косу одной рукой и капюшон другой, протиснулась девчонка и плюхнулась рядом на сено.

– Ну что? Поработала? – небрежно спросил мужчина.

– Ложная тревога. Встретила одного старого знакомого. Ты, кстати, его тоже знаешь, он тебе кое-что вернул этой весной.

– А, тот самый. Ну, тогда я не удивлен, что тревога ложная.

– И так каждый раз. – Девчонка поболтала ногами в воздухе, покрутила в руках косу и попыталась «подрезать» стоящие рядом снопы. – Кстати, там проходит выставка гигантских овощей. Не хочешь посмотреть? Говорят, один крестьянин вырастил луковицу весом в пять килограммов.

– И что с ней такой большой делать?

– Понятия не имею. Может, разрезать ее и посмотреть, сколько людей вокруг зальются слезами?

– Или сварить луковый суп на сто человек. Если что-то приятного и было в Париже в прошлом году, так это суп...

* * *

– Митя, ты в порядке? – Огромные и тревожные Сонины глаза оказались совсем рядом, а солнце пробивалось сквозь ее рыжие волосы, которые буквально полыхали на свету. Картинка была очень яркая и красивая. Смазывала ее лишь чья-то пронзительная трель, доносившаяся издалека и заглушавшая взволнованный голос.

Соня склонилась над Дмитрием Самариным, который в последний момент все-таки не удержался и упал, основательно приложившись головой о булыжник. На его счастье, Сухаревскую площадь сегодня основательно усыпали листьями и сухим сеном, иначе...

– Кажется, я все еще жив. – Дмитрий приподнял голову и ощупал небольшую шишку на затылке. – А что случилось вообще?

– Тебя чуть не раздавило гигантской тыквой, – сообщила Соня, а потом повернулась назад и добавила, обращаясь к кому-то: – Да перестаньте уже свистеть, умоляю! Все в порядке, опасность миновала.

Трель сразу же прекратилась, и Самарин, приподняв голову, рассмотрел в нескольких шагах городового, который до этого так самозабвенно свистел. А рядом с ним – ту самую гигантскую тыкву, из-за которой пару минут назад все и произошло и из-за которой Дмитрий нечаянно приложился затылком о булыжник и на несколько секунд потерял связь с реальностью.

Тыкву привезли на грузовике на ярмарку урожая на Сухаревке как раз в тот момент, когда Дмитрий вместе с Соней прогуливался невдалеке. Они остановились возле огромного плаката, извещавшего о том, что в Москве впервые пройдет выставка овощей-гигантов. Перед плакатом выстроилась композиция в виде грядки с рыхлой землей, из которой торчала верхушка огромной репки с пышной зеленой ботвой. Сама репка сделана была из папье-маше и покрашена в жизнерадостный желтый, а «хвост» – из толстой проволоки и папиросной бумаги.

– Только на Сухаревской ярмарке! – прочитала Соня на плакате. – Гигантская двухметровая морковь японского сорта «манкупуджи». Кабачок весом в пять пудов. Подсолнечник-титан окружностью полтора метра. Можешь себе вообразить?

– Не очень, пока не увидел их вживую, – признался Самарин.

– И тыква-великан, выращенная в Астрахани, – добавила Соня. – Кстати, а это не ее ли как раз собираются выгружать? Давай подойдем поближе.

Между торговыми рядами очень осторожно сдавал задним ходом грузовик, в кузове которого возвышалось что-то округлое и оранжевое.

– Поберегись! Осторожно! – покрикивал на зевак городовой, следивший за порядком.

На великанскую тыкву хотели посмотреть все, и у грузовика образовалась небольшая давка. Автомобиль остановился возле высокой треноги из бревен, сооруженной намеренно, чтобы уложить гигантский овощ на выделенную для него площадку. Несколько рабочих, перекинув толстый канат через железный блок сверху, зацепили крюками веревки, которыми была обвязана тыква, и при помощи ручной лебедки начали поднимать ее в воздух.

Конструкция опасно поскрипывала, а тыква, медленно покачиваясь, снялась со своего места в грузовике. Если верить новостям в газетах, вес ее совсем немного не достиг тонны, остановившись на цифре 969 килограммов. Работа по переносу требовала большой точности и аккуратности, так что за выгрузкой народ наблюдал, затаив дыхание.

– А то как грохнется, – сказал шепотом какой-то мужичок.

– Типун тебе на язык, – ответили ему.

Тыква не грохнулась, но была близка к тому, потому что в самый напряженный момент одна из веревок вдруг лопнула и хлестнула по ногам стоявшего рядом Самарина. Он покачнулся, теряя равновесие. Следом оборвалась еще одна веревка, и гигантский овощ, зависший в воздухе, вдруг начал угрожающе раскачиваться. На мгновение показалось даже, что он вываливается из сетки и сейчас вправду упадет на головы собравшихся.

В этот момент в толпе уже началась легкая паника. А Самарин, все еще пытаясь устоять на ногах, вдруг получил сильный удар в спину от тыквенного бока и полетел на булыжники. Тыква пролетела над ним, задев по касательной. В этот момент и раздался истошный женский визг: кому-то показалось, что овощем-великаном человека раздавило в лепешку.

Обошлось. Тыкву в последний момент поймали и уложили на мягкую соломенную «подушку», а Самарин отделался шишкой на голове и легким замешательством. Он схватился за чью-то протянутую руку и поднялся на ноги, отряхиваясь от сена.

– Я в порядке, в порядке, – ответил он на взволнованные возгласы вокруг, а потом подхватил Соню под руку. – Пойдем отсюда.

Убедившись, что пострадавший не очень-то и пострадал, толпа утратила к Самарину всякий интерес и облепила тыкву со всех сторон, а несколько шустрых мальчишек уже пытались на нее вскарабкаться.

– Я очень за тебя испугалась, – сказала Соня.

– А я даже не успел, – усмехнулся Самарин. – Согласись, это была бы очень нелепая смерть. «Московский полицейский раздавлен гигантской тыквой». Так и вижу этот заголовок в газетах.

– Все шутишь. – Она сжала его локоть сильнее. – Ой, смотри! Пушкин предлагает предсказания. Давай попробуем узнать судьбу?

– От Александра Сергеевича я прорицаний еще не слышал.

– Так тем интереснее.

Мужчина, наряженный Пушкиным, в кудрявом парике и с пышными бакенбардами, стоял у большой картонной коробки, набитой свернутыми в трубочку бумажками. Огромные красные буквы на боку коробки извещали: «Сказка ложь, да в ней намек! Добрым молодцам урок! Литературное гадание для господ, купцов, барышень, приказчиков и всякого честного народа. Ученая птица вынет вам билет судьбы: любовный, денежный, смешной или предостерегающий. Цена билета – 3 коп.».

Ученой птицей при «Александре Сергеевиче» служил обычный сизый голубь, который по сигналу вытаскивал бумажки. Желающих погадать на судьбу было предостаточно, и Дмитрию с Соней пришлось даже отстоять небольшую очередь.

Перед ними предсказание тянул щуплый господин с желтоватым лицом и в коричневой шляпе, который цепко прижимал к себе потертый кожаный саквояж. Он отдал «Пушкину» деньги, тот постучал ногтем по коробке, и голубь тут же выхватил оттуда белую трубочку. Господин забрал у птицы бумажку, развернул, пряча от посторонних глаз, громко хмыкнул и произнес: «Какой вздор!» Сунул предсказание в карман и быстро удалился, держа саквояж под мышкой.

Дмитрий Самарин отдал предсказателю пятачок и копейку – за двоих.

– Извольте, барышня. – «Пушкин» щелкнул пальцами, забрал у птицы трубочку и протянул Соне.

– «Молчание украсит тебя сильнее усов. Особенно если усов у тебя нет», – прочитала она и рассмеялась. – Совершенный вздор! Митя, давай ты.

Он тоже развернул бумажку. Предсказание было коротким: «На тебя прольется дождь успеха!» Самарин зачитал его вслух и машинально посмотрел на безоблачное небо.

Следующие полтора часа они с Соней гуляли по ярмарке: прокатились на каруселях, посмотрели на танцующего под шарманку медведя, на фокусника, который показывал новомодный английский трюк, якобы распиливая свою помощницу напополам. И наконец устроились на задних скамейках уличного театра, где шло балаганное представление с небольшими забавными сценками. У Мити в руках был бумажный кулек с калеными орехами, у Сони – печеные яблоки с медом.

На подмостках разыгрывалась маленькая история, посвященная квартирному вопросу. Длинный худой актер стоял с узелком в руках и картонной табличкой на груди: «Ищу комнату». Напротив него, уперев руки в бока, возвышалась дама в помятом чепце с нарисованной на щеке огромной «мушкой» и связкой ключей такого размера, что ими можно было колоть сахарные головы.

– Комнату ищу! – жалобно объявил актер. – Светлую, чистую, в приличном квартале.

– Есть комната, – важно ответила домовладелица. – Пожалуйте ко мне, во Второй Нижнекривосарайский переулок, будет вам лучшая комната.

– А где это? Я и места такого не знаю.

– В самом что ни на есть центре! Вот как от Большой Кисельной наверх, через Мясной, Молочный, Луков переулок, да под мостик, да через церковку, да мимо кладбища, да за складами – вот там он и есть.

– А дом-то хоть новый у вас?

– Новее некуда! При царе Иване построен!

– Шестом?

– Первом!

Публика хохотала и хлопала. Найти в Москве приличное жилье в хорошем квартале и вправду было сложно. Актеры между тем продолжали:

– А сколько стоить будет?

– Недорого. Всего десять рублей в месяц. Дрова ваши, свечи ваши, удобства во дворе. За стол доплата отдельно. Тараканы мои, зато бесплатные.

Из-за печки, нарисованной на заднике, высунулась фигура в коричневом костюме, с торчащими на голове длинными усами из проволоки.

– А вот и неправда! – пробасил «таракан». – Мы теперь отдельно оплачиваемся. Всякая живность нуждается в правовом положении!

Зрители взвыли от восторга. Тараканы и мыши, увы, оставались практически неистребимыми даже в самом пристойном жилье.

Потом актеры сыграли еще несколько сценок на такие же злободневные темы: автомобили против извозчиков, низкое жалованье, крестьянин в большом городе... Это было весело и остроумно.

Самарин улыбался и делал вид, что не замечает, как кулек с орехами стремительно пустеет, хотя сам почти к нему не прикоснулся. И поймал себя на мысли, что готов смотреть хоть самое скучное представление на свете, если рядом будет Соня.

И все же спустя какое-то время выступление закончилось. Соня встала, отряхнула платье от ореховых скорлупок и огляделась по сторонам. Ярмарка была в самом разгаре, и кажется, они успели посмотреть здесь уже все. Но уходить отсюда все равно не хотелось.

Самарин тоже оглядывался и вдруг заметил невдалеке пристава, возле которого активно жестикулировал и что-то горячо объяснял худой господин в шляпе. Вид его показался Дмитрию знакомым: и точно, это был тот самый мужчина, что тянул перед ними билет с предсказанием. Сейчас господин выглядел очень взволнованным и тревожным. А пристав с участливым видом его слушал и кивал.

– Что там? – Соня тоже повернулась в их сторону. – Кажется, что-то случилось. Пойдем узнаем?

– Ты уверена? – засомневался Дмитрий. – Я сегодня не на службе. Думаю, они и сами разберутся.

– А тебе разве не интересно? – Она улыбнулась и заправила рыжую прядь за ухо. – Мне, например, очень интересно.

Подойдя ближе, оба убедились, что у господина в шляпе действительно случилась беда.

– Тысяча рублей! – восклицал он, заламывая руки. – Все деньги, что мне хозяин доверил, чтобы станки купить! Он же меня убьет!

В руках у мужчины уже не было кожаного саквояжа, который он прижимал к себе с такой нежностью еще пару часов назад. Пристав, встретившись с Самариным глазами, едва заметно кивнул – они были знакомы.

Полиции на ярмарке сегодня было с избытком: московские власти заранее позаботились о том, чтобы на празднике не случилось беспорядков. Такие большие сборища любят не только приличные горожане и приезжие, но и карманники, мошенники и прочая публика сомнительного толка. Оттого на Сухаревке нынче было больше городовых и приставов, чем обычно. К одному из приставов и бросился господин в коричневой шляпе, но уже без саквояжа. Дмитрий с Соней оказались рядом и тоже выслушали его историю, которая оказалась краткой, но драматичной.

Господина звали Акимом Акимовичем Рябининым. Приехал он из Подольска, где служил старшим приказчиком у местного промышленника, владельца небольшой мастерской жестяных изделий Виссонова. Последний и поручил ему встретиться на Сухаревской ярмарке с человеком, который должен был показать Рябинину образцы машин – станков для мастерской. Если товар окажется подходящим, приказчик должен был внести продавцу задаток, тысячу рублей.

Встреча, по словам Акима Акимовича, должна была состояться около двух часов дня, а до того времени приказчик просто гулял по ярмарке, глазел по сторонам, смотрел представления, ел и пил – в общем, убивал время, как мог. Где-то между деревянными лошадками и горячим сбитнем он и умудрился потерять саквояж с задатком. И теперь пристав подробно выспрашивал у пострадавшего, где и когда тот видел свою поклажу в последний раз.

– Так как раз перед целительским шатром! – ответил приказчик. – Я туда пошел лечиться, а Антон Палыч мне и сказал, что саквояж лучше снаружи оставить.

– Лечиться, значит? А от чего? Не похожи вы на больного.

– Порчу снимать, – драматически произнес приказчик. – Сглаз на мне.

– Порчу... – недоверчиво произнес пристав, а Соня, не удержавшись, прыснула в кулак. Аким Акимович посмотрел на нее с укоризной.

– И вовсе ничего смешного, барышня. Дурной глаз – штука опасная, может и к смерти привести.

– А кто, говорите, вам предложил саквояж снаружи оставить? – спросил Самарин.

– Сам Антон Палыч! Чехов! Он же врач, а врач плохого не посоветует.

– Он умер пятнадцать лет назад, это вас не смущает?

– Ну, это же не повод для того, чтобы растерять врачебные навыки! Он во мне порчу, между прочим, и нашел.

– Так, – остановил приказчика пристав. – Пока мы тут не запутались, кто жив, а кто умер, пойдемте туда, где вы саквояж оставили. Там на месте и будем разбираться.

Самарин искоса посмотрел на Соню, которая успела за это время достать блокнотик и карандаш и быстро записывала туда весь разговор. Кажется, волей-неволей они оба оказались втянуты в это дело.

– Вы не возражаете, если я вместе с вами туда пройдусь? – спросил Самарин пристава и, получив согласие, добавил, обращаясь к Рябинину: – Я тоже из полиции. Сейчас не на службе, но стало любопытно поучаствовать.

– Двое лучше, чем один, – обрадовался тот, а потом недоверчиво повернулся к Соне. – А барышня?

– А барышня тоже хочет помочь, – ответила Соня и закрыла блокнотик, вставив карандаш между страниц. – Пойдемте же быстрее, очень хочется увидеть призрак Чехова.

* * *

– Этот кабачок похож на ярмо. Или на оглоблю. – Лица девчонки из-под капюшона по-прежнему не было видно, но голос выражал очевидный скептицизм.

– Зато представь, как десяток таких кабачков мог бы полностью решить продовольственный вопрос в какой-нибудь небольшой деревне, – возразил ее собеседник.

– Думаешь, они для этого выращивают такие большие овощи? Чтобы накормить всех голодных? Нет. Это всего лишь соревновательный дух, который в людях неистребим.

– И что в этом плохого? На этом, как я убедился за много лет, и строится развитие общества. На стремлении сделать что-то лучше других, достичь невозможного, поставить перед собой, казалось бы, невыполнимую цель и прийти к ней.

– Ну не знаю... По-моему, единственная сфера, в которой они стремятся расти, – так это в методах обмана ближнего. И здесь они очень хорошо преуспели. Посмотри вон на того мужчину с булкой.

– В синей рубахе?

– На него. Булку он купил в хлебном ряду за копейку, потом в масляном попросил намазать ее французским маслом. Перепробовал три сорта и выбрал лучший. И что он делает теперь?

Мужчина, о котором шла речь, держа хлеб в ладони, лениво прогуливался по рыбному ряду. Этот угол ярмарки был одним из самых пахучих, особенно тот, где в ряд стояли небольшие бочки с селедкой. Рыбы – астраханские, архангельские, керченские и даже голландские, если верить надписям, – смотрели белесыми глазами из мутноватого рассола.

Рядом же торговали живыми щуками, окунями, карасями и раками в жестяных лоханях. А чуть поодаль на прилавках был продукт более изысканный: толстые белуги в полный человеческий рост, стерлядки, желтые от жира на разрезе, осетры – свежие, соленые и вяленые. И конечно же, икра: черная зернистая, паюсная, ястычная, оранжево-красная кетовая, золотистая щучья и судачья...

Мужчина с булкой медленно прошел вдоль икорного ряда, остановился возле прилавка и протянул руку:

– А ну-ка, любезный, намажь мне на хлеб белужьей. Так ли она хороша?

– Извольте, самая что ни на есть лучшая. – Торговец зачерпнул ложкой рассыпчатой икры и уложил небольшой горочкой на булку.

Мужчина откусил, медленно прожевал, хмуря брови и надувая щеки, и вынес вердикт:

– Что-то горьковата.

И перешел к соседнему прилавку, где снова попросил:

– А давай-ка твоей паюсной теперь испробую.

Лоточник отрезал ножом от плотной темной массы кусок и положил на подставленный хлеб. Дегустация повторилась – с тем же набором ужимок и гримас на лице, после чего ушлый мужичок огласил приговор:

– Неплоха, но слишком солоновата.

И пошел к следующему прилавку. Булки у него в руке оставался еще изрядный ломоть. «Пират» проводил его меланхоличным взглядом:

– Каждый изворачивается, как умеет. Между прочим, эти торговцы тоже преуспели в ухищрениях ради того, чтобы продать ненадлежащий товар. Это игра без победителя.

– Все – дырка от бублика, – притворно вздохнула девчонка. – А этот дурак с саквояжем сейчас останется без саквояжа.

– Хочешь вмешаться?

– Ни в коем случае. Это, как говорят, вне моих компетенций. Но посмотреть будет интересно.

* * *

– Вот тут я саквояж и оставил. – Аким Акимович указал на низкую лавочку перед входом в целительский шатер и даже заглянул под нее в надежде обнаружить пропажу. Под лавочкой обнаружился лишь конфетный фантик и шелуха от семечек.

– А почему вы его с собой в шатер не взяли? – спросил пристав.

– Так Антон Палыч сказал, что надо без багажа идти. А то порча на него перекинется.

– То есть вы просто оставили чужие деньги на видном месте на улице? – удивился Самарин.

– Во-первых, я никому не говорил, что там деньги! – Приказчик так же удивленно уставился на сыщика. – Во-вторых, я саквояж под лавочку припрятал. Ну и доктор сказал, что за ним присмотрят, пока он сглаз с меня снимать будет.

– И как же он это определил? – спросила Соня. – Он вам диагноз за минуту поставил?

– За пять секунд, – с гордостью ответил Аким Акимович. – Он мне рукой перед лицом провел – и я чихать начал без остановки. А это верный признак сглаза.

– Ну-ка, посмотрите на меня, любезный. – Самарин поманил приказчика пальцем, и тот приблизил лицо вплотную. Дмитрий провел пальцем по усам Рябинина, а потом внимательно рассмотрел палец. – Понятно, от чего вы чихали.

– От сглаза, ясно же!

Сыщик, не обращая на него внимания, повернулся к приставу и негромко сказал:

– Отправьте городовых, пусть поищут на ярмарке господина, переодетого Чеховым. Худощавый, темноволосый, борода клинышком, на носу пенсне. И, если я не ошибаюсь, в карманах у него будет перец.

Пристав отдал распоряжения, а Соня тем временем заглянула в шатер.

– А тут пусто! И куда же делся Антон Павлович?

– И правда пусто! – Приказчик тоже сунул голову внутрь. – Наверное, за снадобьями ушел.

– Что ж, он вас не долечил, выходит? – насмешливо спросил Самарин.

– Очень сложный случай, – вздохнул Рябинин. – Вот, смотрите, он тут на спичках мою порчу проверял.

Он схватил стакан, стоявший на низком столике, – там в воде, наполовину погрузившись, плавали несколько сгоревших спичек.

– Видите? – Аким Акимович встряхнул стакан. – Почти утонули! А когда он мне показывал – вообще столбами стояли!

Соня выловила из воды одну и переломила целый кончик в пальцах, потом показала остальным:

– Смотрите, тут булавка внутри. Неудивительно, что они тонут. А если держать стакан за дно, а в ладони спрятать магнит...

– Эк хитро придумано, – почесал голову пристав.

Приказчик выглядел слегка растерянным, когда поставил стакан обратно.

– А яйцо? – вдруг воскликнул он. – Он еще яйцом мне по рукам провел, потом при мне разбил, а оно внутри черное оказалось. Где-то оно тут должно быть... а, вот оно!

И все четверо уставились на протухшее яйцо в ведре и вздохнули. Причем Самарин, Соня и пристав – саркастически, а приказчик Рябинин – крайне печально.

Когда все четверо вышли обратно на улицу, пристав подозвал еще одного городового и оставил его в шатре на случай, если «доктор» вернется. А также подозвал мальчишку-помощника, дал ему подробное описание саквояжа и попросил передать сведения всем дежурящим на ярмарке полицейским. Любого, кто будет замечен с похожим саквояжем, следовало задержать немедленно.

– Так где вы, говорите, Антона Палыча встретили? – спросил Дмитрий у приказчика.

– Возле репки, ну, где огромные овощи. Как раз после того, как со Львом Николаевичем поговорил.

– С кем?

– Со Львом Николаевичем Толстым, – возмущенно ответил Рябинин и посмотрел на Самарина как на невежду. – Знать надо русских писателей. А еще полицейский называется.

– Да что вы мне тут голову морочите! – взорвался вдруг пристав. – Чехов, Толстой! Кого еще из мертвых авторов вспомните? Может, вы сами деньги спрятали, а теперь пытаетесь нас запутать? Решили чужое добро себе присвоить, а всем сказать, что оно украдено?

– Да вы, да как... – Приказчик открывал и закрывал рот, не в силах произнести что-то в ответ – так возмутило его заявление пристава.

– Спокойно, – вмешался Дмитрий. – Аким Акимович, вас никто ни в чем не обвиняет. Просто рассказ ваш... кажется слишком сказочным. Чехов, Толстой... словно против вас ополчилась вся русская литература.

– Да разве ж она ополчилась? Они мне, наоборот, помогали! Как бы я еще узнал, что мне грозит смертельная опасность?

– Кто вам это сказал?

– Лев Николаевич и сказал. Великий человек! Вот тут я его встретил. Борода длинная, взгляд ясный, сам босиком. Он мне ладонь на голову положил и говорит: «Мир движется вперед благодаря тем, кто страдает». Я отвечаю, мол, Лев Николаевич, и вовсе я не страдаю. Он отвечает: «Никто не знает, проживет ли он до вечера. А тебе, мил человек, грозит большая беда, лучше бы знающему человеку показаться». И рукой махнул так – как раз в сторону шатра. И пошел себе. Ну я и понял это как знак.

– Бред какой-то. – Пристав снял фуражку и поскреб лысину. – Ну бред же?

– Не совсем, – ответила Соня. – Никаких призраков на ярмарке, конечно, нет. Но есть кое-что другое.

И она указала на небольшой фанерный щит, где красовалась надпись:

«Вниманию почтеннейшей публики!

На Осенней ярмарке состоится состязание двойников русских писателей. Приглашаются лица, сходные бакенбардами, усами, очками, походкою и видом с известными сочинителями. Дозволяются парики, накладные бороды и приличествующие костюмы.

Премии: за первое сходство – 25 рублей, за второе – 15 рублей, за третье – 10 рублей.

Начало состязания – в третьем часу пополудни».

* * *

– А помнишь давку на Ходынском поле? – Девчонка шла в толпе, и народ перед ней чудесным образом как будто растворялся. Может, оттого, что она довольно небрежно помахивала косой, и попадаться под острое лезвие никому не хотелось. А может, потому что маленькая фигура выглядела слишком мрачной, и переходить дорогу смерти, пусть и ряженой, было слишком дурным знаком.

– Отчего же, как не помнить, – ответил «пират». – Полторы тысячи убитыми, причем без единого выстрела или укола ножом. Задохнуться в толпе – я, честно говоря, не могу представить себе смерти хуже.

– А все жадность, – притворно вздохнула девчонка. – Стоит человеку услышать слово «даром», и он становится сам не свой. И готов рвать других на куски и работать локтями, лишь бы получить желаемое, даже если вещь ему совсем не нужна.

– Я бы назвал это не жадностью, а страхом прозевать выгоду. А вдруг завтра эта вещь пригодится? Нет, такой момент нельзя упустить. Это дает маленькую иллюзию победы.

– Если бы завтра стали раздавать счастье даром для всех, то население этой планеты поубивало бы друг друга в стремлении первым схватить удачу за хвост.

– Бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Они так любят повторять эту пословицу к месту и не к месту, но как будто совершенно не задумываются о ее смысле.

– Кстати, о мышеловках... – Она остановилась возле ящика, на котором рябой верткий парень катал между трех ореховых скорлупок зеленую горошину. – Не попытать ли мне удачи?

– Даже если ты заранее знаешь ответ?

– Суть в процессе, а не в результате.

«Пират» только покачал головой и тоже остановился возле ящика. Развлечение было старым как мир. Кажется, у римлян оно называлось acetabula et calculi – чашки и камешки. В разное время вместо чашек использовались кубки, наперстки или даже скорлупки, как здесь, но принцип был один: надуть игрока.

Вот и сейчас от верткого молодца отходил явно расстроенный купчик, только что проигравший все деньги. А молодец уже зазывал новых игроков:

– Айда к Гришке – играть в кошки-мышки! Ставь гривенник – ищи горошинку! Найдешь – заберешь два! Кто найдет – тот молодец! Не толкайтесь, господа. Горошина одна, а желающих разбогатеть – вся Москва! Ну что, дядя, попытаешь удачи? – обратился он к «пирату».

Тот молча достал десять копеек и бросил. Гришка ловко поймал монету и начал быстро вертеть и хлопать скорлупками по ящику. Ловчил Гришка и впрямь неплохо: крутил обманные пассы, делая вид, что перекатывает горошину слева направо и наоборот, хотя она оставалась на месте. «Пират» следил за этими фокусами одним глазом, даже не пытаясь запомнить. Наконец «хоровод» остановился.

– Ну что, дядя, где горошина?

– Пусть девочка укажет, у нее рука легкая, – ответил «пират».

Из широкого рукава вытянулась маленькая ладонь с красно-зеленым браслетом на запястье и перевернула среднюю скорлупку. Под ней оказался зеленый шарик.

– Ну надо же! И вправду легкая! – наигранно рассмеялся Гришка. – Крутим дальше, дядя?

«Дядя» молча кивнул.

– Смотри, публика почтенная, игра у Гришки честная! Не верьте соседу, не верьте жене, не верьте мне – верьте глазам своим! Ну, что теперь выберешь? – Руки снова ловко заметались над ящиком и застыли.

– Эта. – Девчонка накрыла указательным пальцем левую скорлупку и перевернула. Вокруг раздались радостные возгласы. Снова угадала.

Третий круг Гришка крутил уже как-то без воодушевления и почти без прибауток. И снова девчонка выбрала верно и кивнула ему, чтобы продолжал игру. Так прошло еще пять или шесть игр, и в каждой из них девчонка умудрялась выигрывать. Народ вокруг заинтересованно перешептывался и выражал восхищение такой удачливостью. А Гришка все больше мрачнел.

– Ну все, Гришка, смерть твоя пришла, – пошутил кто-то из толпы.

– А чего такая маленькая-то? – огрызнулся он.

– А я не за тобой, за твоей канарейкой, – раздалось из-под капюшона. – Крути давай.

– Нет у меня канарейки, – ответил Гришка, но скорлупки вертеть все-таки начал – еще быстрее обычного. Скорлупки лихорадочно замелькали в воздухе, где-то между ними иногда мелькало что-то зеленое.

– Ну что? Где теперь? – спросил он спустя несколько секунд и усмехнулся.

– Нигде, – сказала девчонка. – То есть под скорлупой горошины нет. Она у тебя большим пальцем к ладони прижата.

– Что? – возмутился тот и обвел глазами публику. – Люди добрые, что же это творится-то? Честного человека облыжно обвиняют! Ты, девочка, языком не мели, а выбери одно. А не хочешь выбирать – так и иди отсюда, не мешай играть другим!

Девчонка вдруг выпростала из длинного рукава и вторую руку и ловко перевернула все три скорлупки на ящике. И все три были совершенно пусты.

– Так вот же она! – Гришка вдруг нагнулся и сделал вид, что поднимает горошину с земли. – Так старался, что уронил! А потеря – не обман!

В этот момент к «пирату» наклонился широкоплечий мужик, что все это время стоял рядом, наблюдая за игрой, и тихо произнес:

– Шел бы ты отсюда, дядя, подобру-поздорову вместе с девочкой своей. Пока живы оба.

– Вы не поверите, любезный. – «Пират» широко улыбнулся, показав ровные белые зубы. – Мы с ней всегда будем живы. А игра ваша нам и самим уже наскучила. Идем? – Он протянул руку девчонке.

– Погоди. – Она нагнулась над ящиком и прошептала что-то Гришке в самое ухо, отчего он побледнел, потом покраснел, а потом и вовсе пошел зеленоватыми, в цвет горошины, пятнами. – Теперь все.

Она покрепче перехватила косу и взяла своего спутника за руку.

– А выигрыш? – крикнул им в спину широкоплечий.

– Оставь, – махнул рукой «пират». – Гришке быстрее пригодится.

– Поглядим, как там дурак с саквояжем? – спросила девочка. – Как думаешь, ему уже вернули пропажу или нет?

– Думаю, они пока добрались до Льва Николаевича...

* * *

– Вот он! – мрачно произнес пристав, указывая рукой направо. – Лев Николаевич собственной персоной. Он же?

– Точно он! – закивал Аким Акимович.

Переодетый «Толстой» стоял у прилавка со сладостями и горячо убеждал торговку во вреде пищевых излишеств, держа при этом в руке надкушенный медовый пряник.

Выглядел он и вправду очень похоже. Особо роскошной вышла борода – длинная, седая. Может, даже и не накладная, а своя. Холщовая рубаха, подпоясанная веревкой, сидела на «Льве Николаевиче» слегка мешковато. Обуви на нем не было, и босые ступни уже слегка посинели от холода. Солнце хоть и припекало сверху, но земля, несмотря на постеленную солому, уже была холодной. Сентябрь все-таки.

– Лев Николаевич? – обратился к нему Самарин.

Ряженый повернулся к сыщику, обратив к нему ясный, строгий и слегка осуждающий взгляд.

– В миру, сударь, я всего лишь бедный служитель истины.

– Это очень кстати. Истина нам как раз и нужна. Вы сегодня беседовали с этим господином? – И Дмитрий указал на стоявшего рядом Рябинина.

– Со многими я сегодня беседовал, – уклончиво ответил «Толстой». – Народ жаждет слова от мастера словесности.

– Вы его отправили к целителю.

– Я? – искренне удивился «Лев Николаевич». – Лучший целитель – это мать-природа. А главные болезни человека нравственные, а не телесные – страсть, похоть, злоба, страх, ложь...

– Хватит мне тут Ваньку валять! – гаркнул вдруг пристав. – Имя, фамилия, возраст, род занятий!

– Ферапонт Лукич Ключарев, пятидесяти двух лет. Актер я, – обиженно отозвался «Толстой». – Зачем же вы так кричите? Я не приемлю насилия ни в каком виде.

– Вы так на состязание двойников оделись? – спросила Соня.

– Намереваюсь взять первый приз.

– Выглядите довольно убедительно.

– Вы зачем, Ферапонт Лукич, приказчику страшными карами грозили, а? Кто вас надоумил? – не успокаивался пристав.

– Я? – снова неподдельно изумился «Толстой». – Слушайте, я ведь в роль вошел ради убедительности. А Лев Николаевич, сами знаете, когда проповедовать начинал, не мог остановиться и сам уже не помнил, что наговорил. Хорошо, за ним Софья Андреевна записывать успевала.

Софья Николаевна, которая в эту минуту тоже успевала все записывать в блокнотик, едва заметно улыбнулась и перехватила Митин взгляд – он тоже оценил это внезапное совпадение и подмигнул ей.

– Вы сказали, что мне грозит большая беда и лучше бы знающему человеку показаться, – вклинился в беседу Аким Акимович. – И рукой вон туда махнули, где целительский шатер.

– И как? Помогло? – участливо поинтересовался актер.

– Еще как! – горячо закивал приказчик. – Вы были правы, порча на мне. Была. Ее с меня там сняли. Я, правда, саквояж после этого потерял. Это, конечно, тоже большая беда, но не такая страшная, как проклятие. Так что вы, Лев Николаевич, как в воду глядели.

– Ну вот. – «Толстой» пригладил длинную бороду. – Я в проклятия и сглаз как разумный человек, конечно, не верю. Не снаружи к человеку пристает порча, а изнутри растет: от неправды, страха и корысти. Так что, мил человек, тебе не о теле надо думать, а о душе. Тогда и волнение твое утихнет, и пропажа отыщется.

– Вы мне зубы тут не заговаривайте, Ферапонт Лукич! – не унимался пристав. – Кто вас нанял, чтобы приказчику подыграть, а?

– «Нанял» – слишком грубое слово. Пригласил к участию в малом художественном предприятии.

– Кто? Только не говорите, что Пушкин!

– Ну, вообще-то Пушкин и нанял, – смиренно отозвался «Толстой». – За пять рублей. Просто попросил по сигналу сказать кое-кому несколько туманных фраз. О здоровье, страхе и необходимости показаться доктору. Что в этом такого?

– Да в общем-то ничего криминального, – задумчиво отозвался Самарин. – Но все вместе уже напоминает какую-то хитрую схему. А что за сигнал был?

– Мальчишка должен был показать на нужного человека. Мелкий такой, бегает тут где-то. Он мне про вас, господин в шляпе, и сказал.

– Который из них? – огляделся по сторонам Самарин. В толпе шныряли несколько мальчишек неопределенного рода занятий.

– Так я и не упомнил, – развел руками «Толстой».

– Погодите. И скольких человек вы так в шатер отправили? – прищурился пристав.

– Так в том-то и дело, – ответил «Лев Николаевич», – что их и отправлять туда не нужно было. Просто немного... озадачить. Не припугнуть даже. А кто куда после этого пошел – сие мне неведомо.

– Так скольких вы за сегодня озадачили?

– Троих.

– Ну, и где этот ваш Пушкин?

– А у него лоток с предсказаниями и голубем, который бумажки таскает. Возле входа.

– Так я его тоже знаю! – просиял Рябинин. – Он же мне подсказку и дал насчет вас, Лев Николаевич. Где же она... – Он зашарил в карманах и вытащил оттуда свернутую в трубочку бумажку. – Вот! Тут написано: «Сегодня встретишь льва не в клетке и не на гербе. Внемли ему! Он носитель истины». Я тогда посчитал это полной ахинеей – ну где бы я встретил льва. А теперь как понял!

Самарин, Соня и пристав понимающе переглянулись. А Дмитрий забрал у Рябинина бумажку и еще раз внимательно прочитал. Предсказание и вправду казалось на первый взгляд полной чепухой, но вкупе со всем остальным, напротив, выглядело слишком прямолинейным. Не то что размытое пророчество про дождь успеха.

Определенно хитрая схема мошенников начинала выстраиваться, и складывалась она вокруг таких же, как этот суеверный приказчик, гостей ярмарки. А значит, изобретательный план следовало понять и раскрыть как можно быстрее, пока не пострадал кто-нибудь еще.

– Так... – Пристав подозвал жестом очередного городового – благо их сегодня на Сухаревке было более чем предостаточно. – Сопроводи этого ряженого в целительский шатер и ждите там дальнейших распоряжений. Если туда доктор «Чехов» явится – обоих никуда не пускать.

– А состязание двойников как же? – обиженно отозвался «Толстой». – Оно через полчаса начнется!

– Ферапонт Лукич, боюсь, сейчас ваша главная проблема – как выиграть состязание «Не попади в кутузку», – ответил Самарин. – Послушайте пристава. Пока не ясно, вы в этом балагане участвовали по глупости или по злому умыслу, – лучше вам побыть под присмотром.

– Произвол! – возмутился «Лев Николаевич», но сопротивляться не стал, а пошел прочь, сопровождаемый городовым. – Я, между прочим, не приемлю насилия ни в какой форме!

– Вы или Толстой? – спросила Соня.

– Оба!

Пристав тяжело выдохнул, снова снял фуражку, протерев платком вспотевшую лысину, уставился на своих неожиданных помощников и мрачно произнес:

– Ну что – идем искать Пушкина?

* * *

– «Невероятный паноптикум», – прочитал «пират» надпись перед входом в большую палатку. – Великие люди, правители, полководцы, злодеи. Все фигуры в натуральную величину! Вход взрослым – 20 коп., дети бесплатно.

– Всемирная история из воска, тряпок и стеклянных глаз, – скептически заметила девчонка. – Тщетная попытка воспроизвести оригиналы. И вообще, роль личности в истории сильно преувеличивают. Тебе ли не знать.

– А я бы заглянул. Всегда приятно встретиться со старыми знакомыми.

– Ну, если ты хочешь...

Внутри палатки был густой полумрак и висел отчетливый запах пыли, воска и нафталина. Восковые фигуры стояли вразнобой, освещаемые снизу лишь тусклыми керосиновыми лампами, что, по мнению устроителей, должно было придать им зловещий вид.

Но выходило, напротив, довольно гротескно, потому что свет подчеркивал несовершенство лиц и некоторую ветхость одежды восковых кукол. То, что издали казалось роскошным бархатом и шелком, вблизи оказывалось довольно поношенными нарядами, с которых облетела почти вся блестящая мишура.

Видно, аттракцион давно не обновлялся: и фигуры, и вся обстановка вокруг них в виде картонных колонн, фанерных тронов и бумажных пальм казались дешевой бутафорией из провинциального театра. Неудивительно, что внутри палатки не обнаружилось других посетителей.

Первой им попалась фигура Наполеона Бонапарта, копирующая знаменитый портрет кисти Давида. Император был облачен в бело-синий камзол с жестяными орденами на груди и стоял в характерной позе, засунув правую руку за борт мундира.

– По-моему, при жизни он был выше, – задумчиво заметил «пират».

– Слишком буквальное прочтение le petit caporal^[1], – ответила девчонка. – Если ты заметил, в России его не особо жалуют, а в Москве – и подавно. Могли бы вообще сделать карликом, посетителей бы это только обрадовало.

– Но эта глумливая ухмылка... Не было у него такой. Он, конечно, бывал вспыльчив и даже театрален, но такого выражения лица я не помню.

– Разумеется. Враг должен быть смешон, ему нельзя придавать хоть сколько-нибудь приятные черты, а тем более наделять величием. Зато собственный правитель, напротив, должен выделяться. – И девчонка задрала голову, рассматривая огромную фигуру Петра Великого. – Не царь, а Царь-Гора.

– Он, конечно, был высок, но не настолько, – согласился с ней «пират». – Но правитель был крайне интересный. Опередивший свое время, как это принято говорить.

– С ним пришлось повозиться. Почти две недели. Крайне выносливый организм.

Они прошли дальше и остановились возле восковой фигуры, изображавшей царицу Клеопатру – с роскошным сине-золотым немесом^[2] на голове и золотой коброй на лбу. Неизвестный скульптор постарался придать правительнице неотразимую красоту, которой она, судя по некоторым источникам, обладала.

– Ну, к женщинам я всегда был более снисходителен, – заметил «пират». – Женщина всегда желает запомниться потомкам более красивой, чем была при жизни. А тем более женщина на троне. Скульпторы и художники всегда безбожно льстили правительницам. Вспомнить хотя бы императрицу Екатерину.

– У Клеопатры хотя бы был прекрасный голос, и она отлично умела с его помощью манипулировать людьми. Редкое умение. А насчет красоты... Люди с удивительной изощренностью умеют ее испортить. Была тут одна актриса. Вернее, в твоем времени еще не была. Но, я думаю, не разрушу интригу, если расскажу эту историю раньше.

– Изволь, я совсем не против.

– В общем, у нее случилось большое несчастье, и она решила попрощаться с этим светом. Нашли ее утром в ее постели. Но кому-то из газетчиков такая новость показалась слишком банальной, и он пустил слух о том, что актриса якобы захлебнулась собственной рвотой и нашли ее с головой в ватерклозете.

– И этим слухам поверили?

– Они готовы поверить любой выдумке, особенно если она выставляет кого-то в омерзительном ракурсе. И это до сих пор меня удивляет. Они поклоняются актерам и певцам, восхищаются их талантом и красотой. Но стоит пустить мерзкий слух – и они с тем же наслаждением начинают сплетничать и обсуждать самые тошнотворные подробности о своих кумирах.

– Я бы предположил тут банальную зависть, но, мне кажется, не все так просто. Людям нравится смотреть, как рушится идеальный образ. Это громко и драматично. И потом, разрушение мифа – это тоже часть поклонения, разве нет? Всего лишь две стороны одной медали.

– Прелестно. Сначала они делают из кого-то символ, а потом сами требуют доказательств, что символ фальшив, когда он совершает какую-нибудь глупость. А ведь их совершают все. Идеальных нет.

– Я давно перестал кого-либо идеализировать.

– А это что? – Девчонка вдруг замерла перед очередной фигурой. – Безобразие.

Это была даже не восковая кукла, а скелет, одетый в длинный черный плащ и державший в руке косу.

– Что не так? По-моему, весьма правдоподобно.

– Ерунда. Скелет мужской, коса ржавая и не наточена, плащ не шерстяной, а из крашеной рогожи. И тут продешевили. Даже из смерти умудряются сделать плохой театр.

– Ты просто придираешься. Думаю, эта фигура тоже пользуется популярностью.

– Что-то мне здесь стало скучно. – Девчонка чихнула из-под капюшона. – Пыль веков навевает на меня тоску. Пойдем обратно. Хочу узнать, чем закончится история с саквояжем.

– Пожалела дурачка-приказчика?

– Ни капли. Просто любопытно, как разберется сыщик. Ты же знаешь, у меня с ним особые отношения.

– Знай я тебя меньше, мог бы решить, что ты к нему привязалась, – усмехнулся «пират».

Девчонка не ответила, лишь косой отодвинула полог палатки и выбралась наружу.

* * *

К лотку с предсказаниями Самарин, Соня, приказчик Рябинин и пристав подошли без особой надежды застать на месте «Пушкина». Так и оказалось: на прилавке осталась лишь картонная коробка с надписью «Сказка ложь, да в ней намек!». А рядом сидел на жердочке нахохлившийся сизый голубь. К лапе его была привязана тонкая бечевка, не дававшая птице улететь.

Впрочем, он к этому и не стремился. Крутившийся рядом рыжеволосый мальчишка лет десяти с баранкой отщипывал от нее крошки и угощал голубя. При виде такой представительной делегации мальчишка кормить птицу перестал, выпрямился и сделал лицо настолько невинное, что Самарин сразу заподозрил за ним что-то неладное.

– А Пушкин где? – спросил пристав.

– Кто? – удивился мальчишка и усердно поморгал зелеными, как крыжовник, глазами.

– Прорицатель хренов, владелец этого балагана.

– А... Так это. Ушел.

– Куда ушел?

– На состязание двойников. А мне поручил посторожить. Сказал: «Ты, Митрошка, присмотри за коробкой и птицей». – И мальчишка снова отломил кусок баранки и протянул голубю.

– Ты, значит, у него на подхвате? – поинтересовался Самарин.

– Ага, – кивнул мальчишка. – Поручения всякие выполняю. За гривенник.

– А не ты ли, отрок, не далее как полчаса назад Льву Николаевичу на этого господина указал? – сурово надвинулся на него пристав и ткнул пальцем в Акима Акимовича, отчего тот нервно дернулся.

– Кому? – снова непонимающе вылупился Митрошка и на всякий случай сделал шаг назад.

– Босому старцу с длинной бородой, – подсказала Соня.

– А, этому... Ну да. Кудрявый меня попросил.

– Вот оно, сходится, – удовлетворенно заметил пристав.

– Что сходится? – нахмурился Митрошка и снова сделал шаг назад, словно собираясь бежать.

Пристав его опередил, цепко схватил за плечо и произнес: «Стоять».

– Пожалуйста, не пугайте ребенка, – вмешалась Соня. – Он, кажется, ни в чем не виноват.

– Не виноват я, барышня! – жалобно взвыл Митрошка.

– Это мы еще выясним, – отрезал пристав. – Какое твое участие в этом деле.

– Да ничего я не делал! Просто старику трех человеков показал – и все! Матушкой клянусь!

– Все будет хорошо, – успокоила его Соня и достала из сумочки леденец. – Держи вот и ничего не бойся. Мы во всем разберемся. И если ты не виноват, ничего тебе не будет.

– О, медовый, – обрадовался мальчишка, мгновенно забыв про мнимые страхи.

А Самарин внимательно рассматривал коробку, набитую бумажками. Потом достал одну наугад, развернул, прочел, положил обратно. Достал следующую, тоже прочитал. На лице его появилось задумчивое выражение.

– Что там? – спросила Соня.

– Да не пойму пока. Это обычные глупые предсказания – такие же, какие достались нам с тобой. Если «Пушкин» намечал простака вроде Акима Акимовича, ему должно было достаться определенное предсказание, которое отправило бы его к «Толстому». А как понять, какое именно нужно? Они же тут все вперемешку.

– А бумажку доставал голубь... – Соня рассеянно постучала карандашиком по блокноту в руке и вдруг просияла. – Я кое-что вспомнила! Когда он нам делал предсказания, то просто щелкал пальцами – и голубь вытягивал трубочку. А когда Акиму Акимовичу – то по коробке постучал. Может, это что-то значит?

– По коробке? – нахмурился Самарин. – Точно, припоминаю что-то. Кажется, вот здесь, да.

Он постучал по углу коробки, и голубь тут же выхватил оттуда трубочку. Дмитрий забрал, развернул и не сдержал радости:

– Есть! Такое же послание, как и у Рябинина. Видимо, особенные предсказания хранятся в одном углу, и птица по сигналу достает именно оттуда. А для обычных посетителей и пророчества самые обычные.

– Эк хитро придумано, – прищурился пристав. – Значит так, надо эту коробку и голубя изъять. В качестве вещественных улик.

– Согласен, – сказал Самарин и передал коробку Рябинину. – Подержите пока, Аким Акимович. И берегите как зеницу ока, а не как ваш потерянный саквояж.

Потом он аккуратно снял голубя с жердочки, и вся их пестрая компания направилась в ту сторону, где через десять минут должны были начаться состязания двойников. Наверное, со стороны они представляли довольно странное зрелище, но только не в этот день, когда вокруг встречались ряженые в самых странных костюмах.

С учетом этого даже ненастоящий Пушкин никого не удивлял. Только никто не мог представить, что на состязание соберутся тринадцать Пушкиных. Тринадцать кудрявых гениев русской словесности с пышными бакенбардами.

– Чтоб мне провалиться! Куда же их столько? – воскликнул пристав, обведя глазами сборище «Александров Сергеевичей».

На площадке, где должны были пройти состязания, собрались около сорока участников. Конечно, были среди них и Чеховы, и Толстые, и Гоголи. Встретилась даже парочка суровых Достоевских и миловидных Лермонтовых. Но Пушкиных, конечно, было больше всего. И держались они обособленно, что для группы «ярмарочного следствия», конечно, было очень кстати, но не решало пока главную проблему: как найти среди тринадцати Пушкиных нужного.

На свою память Дмитрий не полагался – у прилавка предсказателя он, откровенно говоря, разглядывал не «Пушкина», а любовался Соней. Она же сама, судя по растерянному взгляду, тоже не запомнила особые приметы «Александра Сергеевича». Рост у ряженых, разумеется, слегка разнился, и одежда была не совсем одинаковой. Но определить, кто именно заведовал прорицательским балаганом, было крайне затруднительно.

– Это они нарочно, что ли, так придумали? – Пристав почесал ухо. – Чтобы всех запутать?

– Не исключаю. Так, Аким Акимович, на вас вся надежда. – Самарин отдал голубя Соне, а сам забрал у приказчика коробку. – Посмотрите внимательно на этих людей и скажите, кто из них выдал вам предсказание.

Аким Акимович переводил взгляд с одного «Пушкина» на другого, старательно пучил глаза, и на лице его все больше проступали растерянность и непонимание. Спустя несколько томительных минут он повернул голову к Самарину и произнес трагическим шепотом:

– Я не помню. Они же все одинаковые.

– Посмотрите еще раз, внимательнее.

– Я уже, – простонал приказчик. – Чем больше смотрю, тем больше они мне кажутся близнецами. Я ведь даже одежду не запомнил. Все пропало, все пропало...

– Может, вы голос его узнаете? – спросила Соня.

– Так он и не говорил почти. Вы ведь тоже там были, слышали.

– Что же делать? – Соня покусала губы. Признаться, она тоже не запомнила ни особых примет, ни манеры разговора «Пушкина», потому у прилавка предсказателя смотрела совсем не на него, а на Митю.

– Погодите! – вмешался пристав. – У нас же еще один свидетель есть! – И он выдвинул вперед Митрошку, которого все еще придерживал за плечо. Мальчишка продолжал увлеченно грызть леденец и смотрел на сборище литературных гениев с нескрываемым восторгом. – Так, парень, ну-ка, скажи мне, какой из этих кудрявых тебя нанял?

– А? – Митрошка поднял на пристава веснушчатое лицо и захлопал глазами. – Я не знаю, дяденька пристав. Их бы и мать родная не отличила.

– А ты хорошо посмотри! – рявкнул пристав. – Дурака мне тут не валяй! Как деньги брать – так запомнил у кого, а как опознать нужного человека – так сразу память отшибло?

– Ай! – Митрошка вжал голову в плечи и икнул, проглотив от неожиданности леденец. – Вы меня, дяденька, не пугайте, у меня от этого падучая может начаться!

– А, чтоб тебя! – Пристав замахнулся было, чтобы отвесить мальчишке подзатыльник, но, наткнувшись на укоризненный Сонин взгляд, сделал вид, что просто хотел поправить фуражку.

Соня протянула Митрошке еще одну конфету, и он ее тут же забрал, словно по волшебству успокоившись.

– Кажется, я придумал, что можно сделать. – Самарин поставил коробку на землю и забрал у Сони голубя, который все это время смирно дремал у нее на руках, прижатый к мягкой шерсти пальто, а Дмитрий все это время голубю откровенно завидовал. – Птица ученая, трюкам обучена, а значит, и хозяина, который ее учил, должна знать.

И сыщик, развязав бечевку на лапке, размахнулся и подбросил птицу вверх. Голубь захлопал крыльями, пролетел над головами и без всяких колебаний приземлился на плечо одного из «Пушкиных». Тот попытался было его стряхнуть и сделать вид, что он тут ни при чем. Но голубь свой очевидный выбор сделал. А пристав дал знак городовому, и тот цепко ухватил нужного «Пушкина» за рукав.

– Увы, наш круг час от часу редеет, – ехидно заметил кто-то из оставшихся «Александров Сергеевичей».

– Это недоразумение! – попытался возмутиться «Пушкин» с голубем, но его никто не послушал.

А пристав повернулся к Самарину, Соне и приказчику Рябинину, который снова схватил коробку с предсказаниями и обнял ее крепко, как старого друга:

– Прошу всех пройти в целительскую палатку. Кажется, мы близки к развязке.

Теперь их компания стала еще живописнее за счет русского поэта с птицей на плече. И вся эта пестрая группа собралась в небольшой палатке, где уже ждали «Лев Николаевич» и нашедшийся доктор «Чехов» в сопровождении городовых. Внутри стало довольно тесно.

– Вот и вся шайка в сборе! – удовлетворенно резюмировал пристав. – Ну что, господа хорошие, тут признаемся или в участок поедем? Или, может, сразу в арестантскую? Посидите там, подумаете?

– Я вам не шайка, а великий русский поэт! – возмутился «Пушкин».

– Ну, тогда с вас и спрос выше, – парировал пристав.

– С покойников вообще спросу нет.

– Вы определитесь уже, живой вы или мертвый. Имя, фамилия, род занятий?

– Пушкин. Александр Сергеевич. Поэт.

– Да чтоб вас!

– Погодите, – остановил пристава Самарин. – Настоящие имена мы обязательно выясним. Сейчас важнее понять другое: какую роль кто из них сыграл в этой обманной схеме и куда все же делся саквояж, потому что ни у кого из них, как видите, его нет.

– А на нет и суда нет! – выкрикнул «Пушкин».

– Обманная схема? – «Чехов» элегантным жестом поправил пенсне. – Боюсь, произошло недоразумение. Я всего лишь давал шуточные консультации. И этих господ я вижу впервые.

– Как и я, – пробубнил «Толстой». – Я вообще стараюсь придерживаться нравственных принципов.

– Запираются, шельмы, ты посмотри, – хмыкнул пристав.

– Схема определенно есть, – продолжил Самарин. – И она довольно проста. Господин, называющий себя Пушкиным, давал не только предсказания, но и указания. Обычным посетителям он выдавал всякую шутливую ерунду, а некоторым – особые бумажки. Птица тащила их по условному сигналу.

– А как он выбирал этих некоторых? – спросил пристав.

– Полагаю, по внешнему виду и поведению. Посмотрите на Акима Акимовича. У него же на лице написано, что он в Москве гость, наивно всему верит, а еще несет саквояж с деньгами.

– Я никому не говорил, что там деньги! – возмутился Рябинин.

– А это и не нужно было. Вы так страстно прижимали его к себе и оглядывались, что только дурак не догадался бы, что внутри. Что дальше? Рябинину досталась бумажка про льва. Тут в дело вступил наш юный помощник Митрошка (тот при этих словах гордо приосанился) – он, как было велено, подошел ко «Льву Николаевичу» и указал на приказчика. «Толстой», в свою очередь, сказал Акиму Акимовичу несколько тревожных слов о беде и здоровье.

– Ведомый исключительно заботой о его телесном и нравственном самочувствии! – с пафосом пробасил «Толстой» и добавил уже нормальным голосом: – Он и правда не очень хорошо выглядел.

– Это все карусели, – словно оправдываясь, вставил Рябинин. – Укачало меня там.

– Аким Акимович – человек впечатлительный, – продолжил Самарин. – Он предупреждению внял и пошел сюда, в палатку целителя. Это, в общем, тоже было логично – ведь «Толстой» как раз стоял рядом и даже рукой махнул в ее сторону. По совету «Чехова» саквояж Рябинин оставил снаружи, под лавочкой. Якобы для того, чтобы на него не перешла порча.

– Меня бы смутило уже то, что порчу снимает человек с медицинским образованием, – вставила Соня.

Аким Акимович посмотрел на нее удрученно, вздохнул, но ничего не сказал.

– Ну а дальше можно пойти от обратного, – произнес Самарин. – «Чехов» был внутри с приказчиком и взять саквояж не мог. «Пушкин» был у своего прилавка, мальчишка был при нем. Значит, саквояж взял единственный оставшийся человек.

И Дмитрий посмотрел на «Толстого». А вслед за ним и остальные. Повисла пауза.

– Клевета, – возразил «Лев Николаевич». – Я в это время наставлял народ на путь истины. Ну, допустим даже, что я взял этот проклятый саквояж, чего я, разумеется, не делал. Где он, а? Что я его, по-вашему, съел? Вот, обыщите. У меня даже карманов нет.

– И правда, – вмешался пристав. – Куда он его мог деть? Может, у них еще один сообщник есть, а? Какой-нибудь Гоголь или Достоевский? И он саквояжик того... уволок под шумок.

– Вряд ли, – возразил Самарин. – Слишком много людей получается. И потом – человека с большим саквояжем заметили бы. А городовые ничего такого не заметили. Рябинин быстро сообщил о пропаже, уйти с ярмарки с большой сумкой вор бы не успел. Скорее всего, саквояж где-то рядом – они просто его спрятали.

– Где же? Тут негде. – Пристав начал озираться по сторонам, осматривая скудную обстановку, а потом снова рявкнул: – А ну признавайтесь, шельмы, куда саквояж дели?

– Верните, бога ради! – вдруг упал на колени Рябинин. – Умоляю! Хозяин меня по миру пустит за пропажу! Жена, дети с голоду умрут!

– Так, а вот это вы, любезный, не вовремя драму включили, – попытался остановить его пристав, а потом махнул рукой. – Хотя продолжайте, авось у них совесть проснется.

– Человек сам идет туда, куда влечет его совесть, – пространно заметил «Толстой».

Остальные «писатели» молчали. И даже Митрошка притих. А Соня морщила лоб, переводя взгляд с одного на другого.

– Ну так что – в кутузку их? Не признаются, – предложил пристав.

– Давайте-ка выйдем на улицу, надо осмотреться, – сказал Самарин и сам вышел первым.

Соня, Рябинин и пристав вышли за ним. А пристав успел еще и дать знак городовым, чтобы присмотрели за жуликами.

Дмитрий обвел взглядом окрестности. Слева – торговые ряды. Справа – выставка гигантских овощей. Возле палатки – небольшая скамейка, под которую Рябинин спрятал свою поклажу. Где-то тут неподалеку бродил «Лев Толстой». Времени на то, чтобы достать и перепрятать саквояж, у него было совсем немного. Куда же он мог его деть?

Соня тоже озиралась по сторонам и вдруг дернула Митю за рукав, а потом кивнула в сторону выставки:

– А что, если он там?

– Почему ты так думаешь?

– Больше некуда. А там все такое огромное.

Вчетвером они подошли к плакату, который извещал о выставке овощей-гигантов, и остановились возле композиции с огромной бутафорской репкой, торчащей из земли. Огромная тыква возвышалась неподалеку.

– Ну не в тыкву же он его спрятал, – с сомнением сказал пристав. – Она еще целая пока, да и тяжелая слишком.

А Соня подошла к гигантской репке и постучала по ней костяшкой пальца. Звук был глухой, картонный.

– А вот репка на вид большая, но на самом деле легкая, потому что из папье-маше и внутри пустая, – задумчиво произнесла она и с надеждой посмотрела на сыщика.

Тот без слов взялся за край и приподнял огромную репу, которая и в самом деле оказалась очень легкой. Внутри на рыхлой земле лежал потертый кожаный саквояж.

– Нашелся! – Аким Акимович бросился к нему первым, схватил и прижал к груди. – Родненький мой, хороший!

Он дрожащими пальцами открыл застежки, заглянул внутрь и залился радостными слезами: «И деньги целы!»

– Вот тебе и на, – уважительно покивал пристав. – Ловко вы его нашли.

– И кажется, он там не один был. Там еще кое-какие вещи.

– Разберемся. Главное, что схема теперь понятна. Никак эта шайка не отвертится.

– Спасибо вам, спасибо! – Рябинин кинулся к Дмитрию и начал трясти ему руку. – Вы мне так помогли. И вы, барышня, тоже! Век благодарен буду! Приезжайте к нам в Подольск, я вам нашу фабрику покажу. У нас такая жесть! Лучшая в округе.

– Непременно. Как-нибудь, – ответил Самарин.

– Вы, пожалуйста, будьте осторожнее в следующий раз, – добавила Соня. – Не все люди бывают хорошими.

– Ну, дальше сами? – спросил Дмитрий, обращаясь к приставу. – Я все-таки не на службе сегодня.

– Справимся. Благодарю за помощь. – Тот приложил руку к фуражке. – Пойдемте, Аким Акимович, протокол составлять.

И они удалились. А Соня подхватила Дмитрия под руку и улыбнулась, подставляя лицо солнцу.

– Вот это, я понимаю, развлечение. Мне понравилось. А тебе?

– Ты была бесподобна. Ну и я вроде неплохо справился.

– Видишь, предсказание не обмануло. На тебя все же пролился дождь успеха.

– Мы еще успеваем на состязание двойников?

– А ты не устал от общества мертвых писателей?

– Нисколько. Хочу узнать, кто победит.

– Ставлю на Пушкина!

Самарин оглянулся последний раз на целительскую палатку, из которой городовой как раз выносил ту самую коробку с предсказаниями. А рядом прохаживалась занимательная парочка ряженых – мужчина в костюме пирата вместе с ребенком в длинном черном балахоне и с косой.

Эти двое вдруг показались ему смутно знакомыми. А «пират» даже на секунду встретился с Дмитрием взглядом и как будто даже кивнул. Сыщик мог бы поклясться, что ребенок тоже пристально его разглядывает, хотя лица из-под капюшона не было видно. Что за мрачный юмор – наряжать ребенка в костюм Смерти?

* * *

– Ну что, ты довольна? Маленький спектакль окончен.

– Да, разыграно было неплохо. Но в их плане была масса недочетов. Могли бы составить сценарий получше. – Девчонка махнула косой в сторону уходящих Самарина и Сони. – А он в этот раз справился лучше, чем обычно. Может, потому что ему помогала барышня? С ней он как-то лучше соображает.

– Нет, он все-таки не твой любимчик. Ты к нему слишком пристрастна.

– Одно не исключает другого. Я и к тебе пристрастна, а мы знакомы уже... кстати, сколько?

– Я давно перестал считать. Тысячу раз отмечать годовщину знакомства утомит даже заядлого любителя памятных дат.

– Согласна. Не хочешь вытянуть предсказание? – Она остановилась возле городового с коробкой и протянула тоненьким голоском: – Дяденька, а можно я бумажку вытащу? Одну себе и одну папе. Маменька у нас хворает, а так хочется хороших вестей.

– Ох, бедняжка. – Тот опустил коробку. – Тяни, деточка, пока никто не видит.

Она схватила трубочку. А «пират» закатил глаза, но все же протянул руку и тоже вытащил бумажку. Они отошли на несколько метров и развернули.

– «Много чудится – мало сбудется», – прочитала девчонка вслух. – Полная чепуха. А у тебя что?

– «Делай что должен, и будь что будет», – зачитал «пират». – Да я, в общем, так и поступаю.

– Ничего нового, – усмехнулась она и выбросила бумажку. – Пойдем на состязание двойников. Чур, я ставлю на Пушкина!

Виктор Дашкевич

Дело о пропавшей супнице

Грибы Анонимус всегда собирал сам. На то было множество причин, и все достаточно веские: поручать это тонкое дело обычным людям, рассеянным и невнимательным, никак не годилось. Во-первых, в лесу, окружавшем Коркинское озеро, в большом количестве росли не только красивые крепкие подберезовики, но и их неотличимые внешне братья – желчные грибы. Ядовитыми они не были, но даже один такой был способен полностью испортить блюдо, сделав его горьким и несъедобным. Также человек запросто мог пропустить и не заметить крошечную дырочку в шляпке, и тогда на обед семейству подадут, о ужас, суп с червяками! Такого позора Анонимус никак допустить не мог. К тому же грибы для супа должны быть небольшими и аккуратными. Иначе расползутся в кашу, как такое варево можно подавать хозяевам?

А еще фамильяру просто нравилось гулять по утреннему лесу, наблюдая, как первые лучи восходящего солнца просвечивают через листву и хвою деревьев, большинство которых он помнил еще маленькими беспомощными ростками.

Коркинский лес Анонимус знал как свои пять пальцев. За время существования поместья лес почти не менялся, лишь одни деревья, вырастая, сменяли другие, постаревшие, их Анонимус всегда помечал, чтобы по весне срубить на дрова. Но дров теперь нужно мало, в эпоху газа и электричества камины стали лишь развлечением, а котельная топилась углем, который давал намного больше жара.

А вот эта просека появилась не просто так. Здесь под землей еще в начале века проложили электрический кабель, чтобы присоединить поместье к общей электрической сети.

Сначала Анонимус отнесся к этому скептически, как к новой человеческой игрушке, впрочем, как и до этого к газу, но вскоре привык и оценил новшество.

Но кабеля этого он опасался еще долго. Ощущал, как вибрирует текущая под землей энергия, и боялся, что она может вредить грибам, растущим вокруг. А на просеке их, как назло, росло особенно много, да все как на подбор, с толстенькими ножками, мясистыми шляпками и без следа червей или слизняков.

Узнав об этом страхе, Аркадий Филиппович смеялся до слез. И было над чем, ведь именно электричество служило Анонимусу оружием. А потом построил странную машину, велел направить в нее весь сконцентрированный дивом разряд и при помощи проводов и эбонитовой ручки перенаправил молнию в сад, в старый, почти сухой дуб. Бахнуло знатно. Дерево разнесло на куски, да с таким треском и грохотом, что через две минуты в лабораторию ворвалась разъяренная Елена Ивановна. И им, и хозяину, и фамильяру, досталось по первое число. А про грибы Аркадий Филиппович объяснил, что электричество в изолированном проводе не причиняет никому вреда, а грибы так хорошо растут, потому что кабель изнутри немного прогревает почву. И плюс к этому создается влажный, но открытый участок из-за того, что деревьев поблизости мало. Солнце, тепло и сырость, что еще нужно грибам?

С тех пор ходить на просеку Анонимус полюбил еще больше. Не только ради грибов, но и ради воспоминаний о том, как они с хозяином гуляли тут вдоль сосен и елей до самого озера, и граф, периодически тыкая тростью в найденный гриб, закатывал глаза в шутливом страхе и кричал: «Анонимус! Этот монстр сейчас на меня нападет!»

Фамильяр остановился. Ну надо же, именно в этом месте, как и в тот далекий теперь день, торчал такой же «монстр» – крепкий, солидный подосиновик с круглой оранжевой шляпкой и налипшими на нее хвоинками.

Сентябрь выдался особенно урожайным на грибы. Местные мальчишки уже с ночи запасались корзинами и ведрами и спешили в лес с первыми лучами солнца. Анонимус никогда не прогонял из леса грибников, он знал, как важны крестьянам эти запасы, а для нужд поместья с лихвой хватает того, что успевает собрать фамильяр.

Но при всем изобилии подосиновики в этих местах были редкостью. Див даже пытался сам их разводить, привозя из Карелии перезревшие шляпки и засевая подходящие, по его мнению, участки. Но то ли земля здесь была другая, песчаная, то ли просто слишком сыро, но оранжевые красавцы вырастали в окрестностях Коркина крайне редко.

– Повезло, – едва слышно проговорил Анонимус и, присев на корточки, бережно срезал гриб и уложил в корзину, к остальной добыче.

Ближе к озеру он наткнулся на полянку отличных мелких белых: то, что нужно для супа, точнее, для завершающего штриха, который придаст блюду нужный вид и аромат. Кухарки даже не будут их резать, просто обжарят с луком и бросят в суп целиком.

Полностью довольный и умиротворенный, Анонимус вернулся в поместье. И сразу передал корзину на кухню: самое время было начинать приготовление обеда. Тем более что ожидались Любава с супругом, молодым, но очень перспективным и надежным, на взгляд Анонимуса, колдуном, и конечно, самый дорогой гость – Гермес Аркадьевич.

С тех пор как брат хозяина начал появляться в поместье намного чаще, чем раньше, Анонимус готовился к его визитам как к небольшим праздникам. Ему хотелось создать в доме такую атмосферу, чтобы замотанный делами колдун именно в поместье ощущал – это его семья, дом, и здесь всегда его ждут с нетерпением. Поэтому обед, хоть и без особых изысков, должен был подчеркнуть тепло и уют, что особенно важно сейчас, когда небо почти постоянно затянуто тучами, а низкое солнце не согревает и навевает тоску и сонливость даже на дива.

Поэтому продукты на обед Анонимус выбрал максимально яркие и осенние: кроме грибного супа, ожидалось еще пюре из печеной тыквы, щучьи котлеты и глинтвейн двух видов: обычный, из мерло и яблок со специями и медом, и безалкогольный, из черники, вишни и сушеных груш, для детей, дорогого гостя и его несносного дива, который обязательно везде сунет свой длинный полосатый нос.

К взбалмошному юному диву Анонимус относился покровительственно. Ничуть не умаляя его заслуг перед семьей Авериных, фамильяр тем не менее считал, что Кузьме нужно научиться еще огромному количеству важных вещей. Не только ведению хозяйства, хотя эту науку любой порядочный фамильяр должен знать назубок, но и таким тонкостям, как, например, тихая и незаметная охрана семьи.

Люди не любят, когда кто-то вмешивается в их дела без спросу, а особенно если это делают дивы. Колдуны же такого на дух не переносят. Но именно они и делают чаще всего самые глупые ошибки, подчас стоящие им здоровья, а то и жизни.

Особенно в юности. Вот, к примеру, юный граф. Сколько раз Анонимус уже ловил его на попытках сбежать в Пустошь? Коридор открывается и закрывается постоянно, и фамильяру пришлось даже один раз вытаскивать Михаила Вазилисовича из контейнера с грузом, уже готовящегося к отправке. А о двух случаях, когда маленький колдун намеревался заманить к открытому коридору самого Анонимуса и на нем же торжественно въехать в это царство ужаса и льда, пришлось рассказать даже Вазилису Аркадьевичу.

Но разве могут остановить мальчишку увещевания и даже наказания?

Приходилось прибегать к хитрости. Анонимус заверил маленького хозяина, что до ужаса боится Пустоши. И это, разумеется, было чистой правдой, обманывать колдуна, даже совсем юного, див попросту не мог. Но постарался изобразить и голосом, и лицом максимальную степень страха, на которую был способен. При разговоре он специально вспоминал и даже рассказал тихо и доверительно мальчику о самых страшных моментах, которые ему довелось там пережить. И похоже, юного хозяина удалось впечатлить. По крайней мере попыток побега не было уже почти три месяца.

...А может, дело было в обещании Гермеса Аркадьевича научить племянника водить снегоход. Но для этого надо дождаться зимы.

Гермес Аркадьевич... Надо подготовить его любимое кресло. Он любит сидеть у окна, подальше от камина, но так, чтобы хорошо видеть потрескивающие в нем дрова. Именно в это место нужно поставить высокое кресло с изогнутой спинкой из бархата и красного дерева. А вот диван стоит подвинуть ближе к камину, барышни очень любят тепло. И еще одно кресло рядом, Сергею Дмитриевичу захочется сидеть рядом с супругой.

Больше интерьер гостиной Анонимус решил не трогать. Остальные члены семьи просто займут свои обычные места.

Все эти тонкости он тоже пытался объяснить будущему фамильяру Кузьме: уют и комфорт в доме – одно из важнейших условий порядка и спокойствия семьи. Но ветреный юнец только отмахивался от «надоевших нравоучений» и мог вообще усесться на подоконник. И черт бы с ним, что взять с кота, но за ним начал повторять Михаил Вазилисович! Вчера, например, забрался на ель и не смог слезть с нее самостоятельно. Когда мальчика сняли, он принялся уверять, что тренировал ловкость и смелость, чтобы стать «как дядя Гера». Но Анонимус лично слышал, как перед этим Кузьма в красках и лицах рассказывал ребенку о встрече колдуна с дивом под личиной галки в саду у Перовых.

Надо подбросить в камин немного можжевеловых веток. Для аромата и потрескивания.

Дверные проемы Анонимус украсил небольшими гирляндами из осенних листьев, которые вчера старательно собирали дети.

А на столе и в столовой будут хризантемы. Но не букетами, у этих цветов слишком резкий и душный запах. Фамильяр не проникся модной сейчас китайской культурой, ему всегда нравился старый добрый античный стиль с его изысканной белизной и сдержанностью, но идея хризантем, плавающих в изящных вазочках в воде, пришлась ему по вкусу. Вполне пристойно и эстетично. Несколько бутонов дадут едва заметный приятный аромат.

Нельзя забыть и про барышню Веру. Сначала она сядет на диван с сестрой, чтобы поболтать и расспросить о новостях, но потом захочет перебраться поближе к Гермесу Аркадьевичу. Она сейчас активно готовится к поступлению в Академию: императрица в прошлый свой визит намекнула, что вскоре примут соответствующий указ, и если не будет препятствий, юную колдунью зачислят даже в середине года. Но для этого все экзамены надо сдать блестяще. «Ведь на вас, Верочка, будет смотреть весь мир».

Но весь мир Анонимуса интересовал гораздо меньше, чем мнение старой графини, которая отнеслась к идее с изрядным скепсисом.

– Женщина должна служить или семье, или Богу! Нечего ей делать на государственной службе, это удел мужчин! – безапелляционным тоном заявила она.

– Дорога Жизни... – тихо напомнил в ответ на это заявление Гермес Аркадьевич. – И Прорыв.

Он был прав, Галина Игнатьевна в миру, а в монашестве матушка Ефросинья, действительно вместе со всем Заладожским скитом защищала переправу через Ладогу недалеко от Шлиссельбурга, не давая замкнуть кольцо блокады. По странному совпадению, почти в том же месте потом и случился Прорыв. И хоть на его место Заладожский скит не успел, но его монахини, как и колдуньи остальных скитов, много сделали для того, чтобы выловить разлетевшихся в разные стороны демонов.

– Была война, – сухо ответила старая графиня, дав понять, что разговор продолжать не намерена.

Но вечером, обходя дом, Анонимус услышал из спальни Галины Игнатьевны голоса: старая монахиня рассказывала правнукам о том, как воевала, и дети слушали ее затаив дыхание.

Банкетку. Он поставит возле кресла Гермеса Аркадьевича банкетку якобы для Кузьмы. Но тот, однозначно, залезет на подоконник, и барышня Вера без смущения сможет подсесть поближе к колдуну и задать ему интересующие вопросы.

В скит ли она пойдет или будет поступать в Академию – Аверины не должны ударить в грязь лицом.

За суетой приготовлений время прошло незаметно, и ровно в половине второго Анонимус направился к воротам встречать гостей. Первым подъехал Гермес Аркадьевич. Он вышел из машины, тепло поздоровался с фамильяром, но не успел Анонимус ответить на приветствие, как водительская дверь распахнулась и кот, вылетев наружу, как торпеда, бросился на спешившего навстречу Михаила Вазилисовича. А тот, моментально вскинув руку, даже успел сконцентрировать энергию для щита, но ни силы, ни скорости у юного колдуна не хватало. И сбитый дивом с ног, мальчик, хохоча, покатился по траве.

Анонимус посмотрел на обоих одобрительно. Тренировки – не пустое баловство.

Спустя пять минут подъехала и семья Мончинских. Анонимус все еще ощущал Любаву Вазилисовну, но уже намного слабее, иногда даже забывая о ней, и вспоминая лишь когда бывшая хозяйка испытывала сильные эмоции. Но если встречал ее лично, связь ощущалась почти как прежде. Однако фамильяр с легкой грустью понимал, что это ненадолго. Стоит ей родить ребенка, и она навсегда станет частью чужого рода.

Впрочем, теперь Мончинские никогда уже не будут для Анонимуса совершенно чужими. Отголоски связи он будет ощущать примерно до третьего колена. А если в роду появится много колдунов, то и до пятого.

Встретив гостей и проводив их в дом, Анонимус быстрым взглядом окинул убранство столовой и, убедившись, что все идеально, направился на кухню. Настало время подачи.

Сегодня был особенный день: за столом соберется вся семья, кроме старой графини, поэтому однозначно обед следует подать в серебряном сервизе. Том самом, что когда-то был подарен на свадьбу Филиппа Артемьевича и Галины Игнатьевны самой императрицей Софьей Федоровной. Аверины когда-то водили близкую дружбу с будущей императорской семьей, и именно этот сервиз остался единственным, что не отдали на нужды фронта во время войны.

Он хранился в кладовой, в большом дубовом шкафу, и Анонимус доставал его не реже раза в неделю, сам лично начищал серебро до блеска, не доверяя никому. Последний раз он делал это три дня назад, так что мог быть полностью уверен, что старое серебро не потускнело. Он спокойно вошел в кладовку, открыл дверцы шкафа и остолбенел.

Прямо в центре, на третьей полке сверху, там, куда он лично три дня назад поставил супницу, зияла пустота.

Не веря своим глазам, Анонимус даже протянул руку и потрогал полку, ощутив под пальцами слегка шероховатое дерево с небольшими вмятинками от посуды.

Серебряной супницы не было.

Сначала фамильяр растерялся настолько, что мог только стоять и ошалело пялиться на пустую полку. Нет, это невозможно. Все приборы сервиза не меняли своих мест вот уже более сорока лет! Никто и никогда, кроме самого Анонимуса, не смел и прикасаться к ним, за исключением хозяев за столом, разумеется!

...Но, может, кто-то из молодой прислуги решил проявить рвение и уже отнес ее к плите?

Анонимус метнулся на кухню. Возле плиты, на которой уже настаивался ароматный грибной суп, кухонный мальчик шевелил кочергой угли.

А супницы не было. Нигде, ни на столе, ни на полках, даже в раковине для грязной посуды лежали только ножи и половники.

Анонимус вышел. Он растерялся окончательно. Где же она может быть? Он пробежался по всем кухонным помещениям в надежде, что произошла какая-то глупая ошибка, кто-то и зачем-то просто переставил супницу, но чем больше он безуспешно обследовал шкафы и полки, тем увереннее оформлялась в голове кошмарная мысль. И наконец, снова остановившись перед открытой дверцей дубового шкафа, Анонимус с ужасом и отчаянием понял: супницу украли.

Но как? И главное, кто?

Анонимус втянул носом воздух. Никаких незнакомых запахов в кладовой не ощущалось. Ни посторонних людей, ни дивов тут не появлялось, запахи были совершенно обычными и привычными. Неужели кражу совершил кто-то из кухонных работников?! Невозможно! Их всех Анонимус тщательно отбирал сам и не сомневался в их честности, а приходящие работники в кладовую никогда не заходили. Да и знала постоянная прислуга, что в доме фамильяр. Кто бы из них рискнул воровать?

Но факт кражи налицо, и найти вора следовало во что бы то ни стало.

И в данный момент имелась не менее важная задача: в чем-то нужно подать обед. Никто из хозяев даже заподозрить не должен, что в доме произошло нечто столь чудовищное. Он, фамильяр, не уследил. И должен сам исправить оплошность.

Анонимус подошел к посудному шкафу, где хранились сервизы попроще, и выбрал немецкий фарфор. Тарелки и супница как раз украшены теплым орнаментом, напоминающим осенние листья, очень подходит. Никто и не поймет, что случилось, а может, дамам такая подача даже больше понравится.

А закончив с обедом, Анонимус вплотную займется поимкой вора и возвращением драгоценной супницы.

Обед прошел замечательно. Суп и сервировку оценили все, Любава Вазилисовна так и вовсе попросила фамильяра наклониться и поцеловала в щеку, отчего сердце Анонимуса забилось отчаянно и быстро, и ему на миг показалось, что ничего не изменилось в этом доме, и вместо взрослой замужней дамы перед ним все еще та же юная барышня Любава, которую он когда-то катал на плечах, отвозил в Академию. И прижимал к груди и гладил по волосам, когда сердце девушки разбили. Важно ли, что ее дети будут носить другую фамилию? Все равно это плоть и кровь Авериных.

Но тревога не отпускала. Выполняя привычные действия, он даже не мог ощутить удовольствие хозяев, как делал это обычно. Все мысли его занимала пропавшая супница. Никогда прежде див не ожидал окончания обеда с таким нетерпением. Ведь чем быстрее он найдет вора, тем меньше шансов, что драгоценный прибор успеют вынести за пределы поместья.

Он прокручивал перед глазами события тех трех дней, во время которых не видел супницу, и пришел к выводу, что никто не покидал поместье с большой сумкой, корзиной или тележкой. Один раз приезжал и уезжал фургон с грузом для Пустоши, но ни водитель, ни рабочие, ни дежурный колдун к дому не приближались.

Значит, кто-то прячет украденное прямо здесь, и надо обыскать дом и сад.

Если только вор не вынес супницу ночью, когда все спят. Но об этом Анонимус старался не думать. И главное, ни взглядом, ни жестом не выдать домочадцам свое волнение. Ничто не должно испортить уютный семейный вечер!

Вот только от Кузьмы не вышло ничего скрыть. Див Гермеса Аркадьевича весь обед подозрительно косился на фамильяра, и неудивительно – связь Анонимуса с колдуном-хозяином все еще была очень сильной, конечно же, этот проныра прекрасно ощущает все эмоции Анонимуса. И совершенно очевидно, что как только закончится обед, на несчастного, кроме прочих бед, посыплется град вопросов, на которые ему вовсе не хотелось отвечать. Пусть Кузьма пока лишь на бумаге фамильяр, но все же... Какой позор. И это хорошо еще, что молодожены не привезли с собой Себастьяна. Анонимусу тогда оставалось бы только провалиться сквозь землю.

Подумать только, кража! В его доме!

И к сожалению, в своих подозрениях он не ошибся. Стоило только по окончании обеда спуститься на кухню, как в дверях тут же появилась лохматая разноцветная голова.

– Ну?

– Во-первых, сначала зайди весь, – сдержав раздражение, спокойно проговорил Анонимус, – а во-вторых, если хочешь что-то спросить, то спрашивай как положено, а не нукай.

– Да ладно. – Кузьма зашел, захлопнул за собой дверь, оглянулся по сторонам, нарочито демонстрируя, что на кухне кроме них никого нет, и заговорщицки подмигнул: – Давай колись, удав. Ты весь обед места себе не находишь. Что стряслось? У тебя стащили любимые серебряные ложки? – Див хмыкнул.

Анонимус замер. Но как? Откуда? Неужели его так легко прочитать? Или... просто догадался? А почему нет? Гермес Аркадьевич сыщик, а Кузьма его помощник, да и работает в Управлении. И Владимир наверняка научил его разным полицейским ухищрениям, ведь не зря этого дива сделали следователем! Владимира Анонимус уважал. Но ведь и Кузьма наверняка не лишен таланта в области расследования преступлений. В конце концов, во время той ужасной истории с отравлением старой графини именно этот полосатый нахал помог распутать клубок. И если ему объяснить, почему о происшествии нельзя говорить хозяевам, он поймет. И наверняка гораздо быстрее самого Анонимуса справится с поимкой вора. Ради дела ложную гордость следует отбросить!

– Пойдем, – коротко проговорил Анонимус и направился в кладовку. Кузьма последовал за ним.

Подойдя к шкафу, фамильяр даже зажмурился и открыл дверцу с робкой надеждой, что все-таки произошла ошибка и супницу уже вернули на место, кто бы ее ни взял. Но чуда не случилось. А пустое место на полке наполнило сердце такой болью, как будто в него вонзили серебряный клинок.

– Вот, – сказал Анонимус и повернулся к Кузьме.

– Ага, – сказал тот, – тут явно чего-то не хватает. Большого. Кастрюли?

Внутри все закипело от возмущения. Но Анонимус не подал виду, просто отметил про себя, что этому диву надо будет провести экзамен на знание домашней утвари. А то спасибо, что вилки и бокалы не путает.

– Нет. Кастрюли стоят в другом шкафу и их не делают из серебра. Здесь три дня назад стояла супница. Этот серебряный сервиз – фамильная драгоценность. И как видишь, она пропала.

– Хм, – Кузьма принялся морщить лоб и кусать губы, – а ты на кухне смотрел? Прислугу опрашивал? Может, ее к лудильщику отнесли?

– Серебро не носят к лудильщику! Это не олово! И не медь, – не смог сдержать эмоции Анонимус, но все же взял себя в руки и добавил: – И я проверил везде. Нет. И из поместья никто не выносил.

– Значит, сперли, – вынес вердикт Кузьма.

– Похитили. Это тебе не калач с ярмарки.

– Да какая разница? Хоть... – Он, очевидно, собирался сказать что-то вовсе уж непристойное, но вовремя осекся и только махнул рукой.

– В общем, совершена кража. Дорогая была супница?

– Бесценная. Это подарок...

– Анонимус, – Кузьма поморщился, – а давай вот без этого пафоса? Чтобы найти преступника, надо установить мотив, а также возможность совершить кражу. Твою супницу точно спе... украли не с целью поставить в сервант и любоваться или, допустим, варить в ней компот.

– В супнице не варят компот, – уточнил Анонимус, – это не кастрюля. Но я понимаю, о чем ты говоришь. Однако продать эту вещь почти невозможно. Она входит в реестр национального наследия, и ни один аукцион не согласится принять такую приметную утварь.

– А это ты дело говоришь. – Кузьма засунул голову в шкаф, долго что-то рассматривал, а потом глубокомысленно изрек, явно подражая Гермесу Аркадьевичу:

– И вот еще что, почему не забрали весь сервиз? Тут и тарелки всякие, и даже на бокалах оправа. Ложки и вилки тоже есть, небось? – Он, не став дожидаться ответа, начал двигать ящички со столовыми приборами.

– Возможно, потому что сложить весь набор и вынести из кладовки так, чтобы я не услышал звона серебра, не представлялось возможным, – предположил Анонимус.

– А, точно. – Кузьма панибратски хлопнул его по плечу. – Верно мыслишь, фамильяр. – Но все равно, ты все проверил? Пропала только супница?

– Надо проверить все серебро, – ответил Анонимус. – Я об этом не подумал. Спасибо.

– Да не за что. Сейчас найдем твоего вора.

Кузьма, обратившись котом, принялся бегать и обнюхивать кладовую, а Анонимус взялся за инвентаризацию. Приборов было много: не только наборы вилок и ложек, но и ножи, и лопатки для торта, и даже три половника разных размеров и форм, и...

– Нет большой вилки для жарки мяса, – произнес фамильяр с изумлением. А Кузьма, приняв человеческий облик, немедленно подскочил и тоже нагнулся над ящиком.

– Вилка? Такая, с тремя зубцами? – Он раздвинул руки сантиметров на пятьдесят, показывая ее приблизительный размер.

– Да. С рукоятью из слоновой кости.

– Вообще странно. – Кузьма мотнул головой. – Я понимаю, супница. Большая, тяжелая, если сдать на вес и переплавить, можно что-то заработать. А вилка-то зачем? Проще уж ложки по карманам распихать.

– Переплавить? – ошарашенно произнес Анонимус, ощутив, как волосы на голове начинают шевелиться. – Переплавить?

Он повторил это тихим шипящим голосом, и Кузьма вздрогнул.

– Ну что ты шипишь! Ты же сам сказал, просто так не продать, только скупщику на лом! Если бы за границу хотели продать, нашли бы способ вынести больше приборов. Кому нужна одна супница? – Див тем не менее отодвинулся подальше к стене.

– Мы не должны позволить этому произойти, – тихо, но уже спокойно произнес Анонимус. И запретил себе даже думать о том, что драгоценная супница может оказаться среди серебряного лома.

– Ну да, – согласился Кузьма, – так я и говорю. Надо разобраться. Мотив очевиден – корысть. Не решил же кто-то из слуг тайно пожарить мясо на заднем дворе и сложить его в серебряную супницу. – Он было рассмеялся, но, поймав взгляд Анонимуса, тут же сделал вид, что закашлялся, и продолжил: – Теперь надо понять, у кого была возможность. Я тут понюхал, похоже, проще сказать, кто не заходил в эту кладовку. Вазилис Аркадьевич только и не заходил, выходит. Даже Миша с Верой тут были совсем недавно. Им-то зачем?

– Барышня Вера берет сушеную облепиху для своего любимого чая, а юный хозяин... – Анонимус задумался над правильным подбором слова, но ничего не придумал, поэтому просто сказал: – ...шоколадные конфеты.

И тут Кузьма не выдержал и расхохотался:

– Ну что же ты замялся? Не можешь сказать: «Юный хозяин втихую тырит конфеты»?

– Берет без спросу. – Анонимус наконец нашел подходящую формулировку, не ставящую под сомнение репутацию Михаила Вазилисовича. – Ничего смешного. Так поступают все дети. Твой хозяин в возрасте восьми лет брал без спросу лакричные леденцы и цукаты.

– Ладно, я понял. Ты прав, – хмыкнул тем не менее Кузьма. – В контексте совершенной кражи формулировки действительно важны. И Миша, и Вера – члены семьи, хоть и маленькие, имущество семьи формально принадлежит и им тоже. Итак, получается, что под подозрением все, ну, кроме Вазилиса Аркадьевича, так?

– Что? – возмутился Анонимус. – Ты подозреваешь в краже и Марию Николаевну?!

– Тихо, тихо. – Кузьма выставил руки вперед. – Мы так далеко не уйдем, если ты будешь каждый раз шипеть и плеваться. Да, очень часто в краже обвиняют прислугу, а потом оказывается, что драгоценности сдал в ломбард непутевый сын, проигравшийся в карты, а то и сама хозяйка, чтобы... Да не смотри ты на меня так!

Анонимус моргнул. Нет, это и правда никуда не годится. Кузьма ведь искренне пытается помочь. Негоже его пугать и перебивать, он все правильно делает. Вот, уже с его помощью вскрылась еще одна пропажа. Действительно, удивительно странный выбор. Если бы хотя бы украли супницу и половник. Вместе это в какой-то степени набор... Эту мысль фамильяр поспешил озвучить:

– А что, если украли для личного пользования? Или кто-то из приходящей прислуги не знал об истинной ценности украденной вещи?

– Это возможно, – согласился Кузьма. – И, не обижайся, я думаю, что Мария Николаевна тут ни при чем. Зачем бы ей воровать супницу. Если бы она хотела получить деньги тайно от мужа, могла бы продать что-то из драгоценностей, у нее их полно. Вера и Миша тоже, думаю, не при делах, маленькие еще для долгов или тайных пристрастий. Хм... А ты же слышишь все разговоры? Может, у прислуги заболел кто из близких или под суд попал? В таких делах, бывает, вообще не думают. Хватают то, что плохо лежит и все.

– Вилка, – задумчиво проговорил Анонимус. – Чтобы ее взять, нужно открыть нижние створки, потом выдвинуть большой ящик.

– Верно. – Кузьма посмотрел с уважением. – А из тебя бы вышел неплохой сыщик. Не хочешь поработать в Управлении? У нас сейчас берут фамильяров.

– Нет. У меня слишком много обязанностей, не получится совмещать. И я не разбираюсь в ваших сыскных делах, только в кухонной утвари.

– Ты прибедняешься. – Кузя пожал плечами. – Ну как хочешь. А вот если не фамильяром, кем бы ты хотел быть?

Анонимус задумался на миг и ответил:

– Если род Авериных прекратит свое существование, я, вероятно, также прекращу свое. Вопрос не имеет смысла.

– Да ну тебя. Я имею в виду, если бы ты не был фамильяром, кем бы ты хотел стать?

– В такой формулировке в этом вопросе смысла еще меньше, – заметил Анонимус. – Предлагаю вернуться к расследованию.

– Да, – вздохнул Кузьма, – ты прав, хоть и редкий зануда. Так что? Не слышал чего-то про болезни или какие другие беды, требующие денег?

– Нет, ничего подобного. Обычно о таком я докладываю Вазилису Аркадьевичу, и он помогает семье.

– А если что-то позорное? – Кузьма неожиданно понюхал ручку шкафа и наморщил нос. – Фу, что это? Вот понюхай!

Анонимус нагнулся и действительно ощутил исходящий от латуни легкий запах цветочных духов.

– Это духи Марии Николаевны, – уверенно ответил он.

– Вот! Я думаю, это важная улика! – воскликнул Кузьма и, не дождавшись ответа, снова забегал котом по кладовой.

Анонимус еще раз вдохнул цветочный аромат. Никаких сомнений, это духи хозяйки, но к запаху примешивался еще один. Лаванда? Похоже, но что-то еще. Пока фамильяр пытался разобрать запах на составные части, Кузьма снова возник рядом с ним.

– Я обнаружил такой же запах еще в трех местах. На банке с чабрецом, на коробке с мелиссой и на пакете с шоколадными конфетами! Не находишь это подозрительным?

– Что именно? Мария Николаевна захотела чай с чабрецом и конфетами, но решила никого не беспокоить и сделать его сама? Она часто так поступает, готовит и чай, и отвары не только себе, но и всей семье.

– А конфеты? Она же русалка, ей нельзя шоколад.

– Она могла брать для барышни Веры или юного хозяина.

– Стоп! – Кузьма поднял палец. – А что, если это не кража вовсе? Что, если Мария Николаевна захотела сварить какой-нибудь русалочий настой, а для этого нужна серебряная посуда? А вилка... – он задумался на миг, – ну, какую-нибудь мандрагору наколоть и над паром держать, я не знаю... Но она просто могла это взять, и все дела.

Слова Кузьмы заставили Анонимуса снова задуматься.

– Нет, – наконец сказал фамильяр. – Она бы обязательно меня предупредила.

– А если она просто забыла? Люди забывают. Забегалась перед приездом дочери с супругом и забыла сказать. А ты шум поднял.

– Я ничего не поднимал! – возмутился Анонимус. – Ты сам вызвался помогать! Я же никому ничего не говорил.

– Ладно, я неправильно выразился. А, кстати, почему ты так боишься сказать? Думаешь, тебя накажут?

– Нет. Наказания я не боюсь, более того, приму его с радостью, если мы не сможем найти похищенное. Но ты, как будущий фамильяр, должен понимать, какой это позор. В этом доме не было краж с 1879 года!

– Ого, – присвистнул Кузьма. – А что тогда украли? И кто посмел?

Анонимусу показалось, что Кузьма усмехается, но виду он не подал.

– Поденщица Прасковья, взятая в прачки из милости, украла окорок.

– Да ты что? И ты ее сожрал, да?

– Нет. – Анонимус посмотрел с удивлением. – Крепостное право отменили в 1861 году, кто бы позволил жрать вольного человека? Выпороли и выгнали взашей.

– Ясно. Значит, прислугу нам не допросить. Ну ничего, будем спасать тебя от позора сами.

На этот язвительный выпад Анонимус не нашел что возразить. Кузьма абсолютно прав. И надо быть ему благодарным хотя бы за то, что он изо всех сил старается помочь.

Они оба замолчали, занятый каждый своими мыслями.

Идея, высказанная Кузьмой, показалась Анонимусу привлекательной. Как было бы просто, если бы супницу взяла хозяйка и просто запамятовала! Это бы означало, что дом и домочадцы в полной безопасности. Он снова понюхал ручку. Посторонний запах не давал ему покоя. Фамильяр подошел к банке с лавандой. Пахнет так же. И еще... Вот оно! Кроме лаванды, от ручки ощущался запах цитруса!

– Вот что сделаем, – перебил его мысли Кузьма. – Давай ты осторожно под каким-нибудь невинным предлогом расспросишь Марию Николаевну. Намекнешь... ну, ты понимаешь. Напомнишь, короче. И если это она, тогда все зашибись. А я обнюхаю котом дом и парк. Эта супница должна вонять серебром за километр. Если ее прячут где-то тут – я мигом найду. Начну с комнат прислуги, не волнуйся.

– То есть как «начнешь»? Ты, что же, хочешь обыскивать и комнаты хозяев?! – Анонимус едва не задохнулся от возмущения.

Кузьма закатил глаза.

– Ну что ты то шипишь, то вопишь? Сам подумай, где лучше всего прятать украденное? Там, где искать не будут. А в хозяйские комнаты есть доступ у любой горничной.

Не согласиться с такими доводами было невозможно.

– Хорошо, – скрепя сердце дал разрешение Анонимус. – Ты можешь обнюхать все помещения в доме. Но я запрещаю тебе лазать по шкафам или ящикам комодов, понятно? Обо всем, что унюхаешь подозрительного, доложишь мне, и... – добавил он, заметив хитрые искры в глазах Кузьмы, – не вздумай меня обмануть. Я узнаю и больше никогда ни о чем не буду тебя просить.

– Ладно, – вздохнул Кузьма. – Не бойся. Я же говорил, что эту груду серебра унюхать не проблема. Покажу тебе и сам достанешь.

И, обратившись котом, он юркнул в приоткрытое окно.

Анонимус, вздохнув, поднял брошенную на пол одежду, аккуратно сложил ее на стоящий у стены короб для банок и вышел из кладовой. «Намекнуть...» легко сказать, но как это сделать? Как вообще затеять разговор с Марией Николаевной? Да еще и незаметно от всех?

Повод наведаться в гостиную, куда уже перебралось все семейство, у Анонимуса, к счастью, имелся. Обновить напитки, подкинуть можжевельника в камин и убрать посуду, если кто-то принес с собой из столовой недопитый глинтвейн. Его-то Анонимус и собирался снова подать гостям. Свежий, горячий, он понравился всем, кто пробовал его за столом, а Кузьма под общий смех обозвал глинтвейн «осенним супом». Но это взрослым. Детям нужно принести лимонад, а Вазилису Аркадьевичу коньяк. И чай – всем, кто захочет. Фамильяр подумал немного и выбрал облепиховый. Он создает приятное осеннее настроение, когда на улице слякоть и даже яркие листья кленов не способны перебить мрачность свинцового неба.

А к нему простые сухарики с цукатами и лесные орехи: дети их любят, поэтому Анонимус с утра наколол целую миску. Заполнив два больших подноса, фамильяр направился наверх. Когда он подходил к гостиной, раздался громкий веселый смех. Сергей Дмитриевич рассказывал какую-то веселую историю.

– ...Конечно, нечаянно, – донеслось из-за двери. – Я тоже как-то нечаянно съел мешок конфет в кладовке. Всего за две недели...

Анонимус открыл двери, и все взоры тут же обратились к нему.

И вот как тут затеять с хозяйкой ненавязчивый разговор с намеками?..

– Какой запах... – восхитилась Любава Вазилисовна, – как в детстве прямо. Ты помнишь, дядюшка, как мы в Павловске в парке белочек кормили? И одна из них залезла ко мне прямо в карман? У тебя в термосе тогда был такой же чай. И глинтвейн для папы.

– Помню, – улыбнулся Анонимус. – Я тогда испугался, что белка укусит вас, и прогнал ее.

– Как ты мог, она была такая милая. И толстая!

– Иногда я подозреваю, что Савелий тайно бегает в парк на Крестовском и там притворяется обычной белкой. Их там кормят как на убой, – добавил Сергей Дмитриевич, и все снова рассмеялись.

– У нас тоже белки не голодают, – добавила барышня Вера. – Пусть ваш Савелий к нам приходит, у меня в комнате есть миндаль в шоколаде.

– Савелий – полицейский див, а не дрессированная зверушка, – строго проговорил Анонимус. – Вы не должны об этом забывать.

Сара, свернувшаяся клубком за спиной барышни под батареей, подняла голову и посмотрела на фамильяра с укоризной. Летом лиса предпочитала проводить большую часть времени на улице, но сейчас, когда сырость и холод добрались и до ее укромных нор, часто целый день ходила за Верой хвостом и не только ночевала в спальне, но постоянно пыталась устроиться, подобно кошке, у хозяйки на коленях. Фамильяр такого панибратства, к недовольству лисы, не поощрял.

– Анонимус, ты ужасный зануда. Поставь эти подносы и посиди с нами хоть раз, а? – Девочка встала с банкетки, которую она заняла сразу же: видимо, вопросов к Гермесу Аркадьевичу у нее накопилось множество.

Сама того не зная, юная хозяйка бросила фамильяру спасательный круг. В другой раз он бы отказался, сославшись на неотложные дела, но сейчас это был шанс. Оставшись в комнате, он сможет рано или поздно найти повод ввернуть что-нибудь про серебряные приборы. И тогда Мария Николаевна вспомнит. По крайней мере фамильяру очень хотелось в это верить.

– Благодарю, я останусь. – Он наклонил голову. – Но мне удобнее стоять.

Вера хмыкнула и снова села на банкетку. Анонимус разнес напитки, поставил чай и вазочки со сладостями на столик и встал за спиной у хозяйки. Так будет уместно задавать вопросы именно ей.

– А где Кузя? – спросил Михаил Вазилисович, тут же набрав из вазочки две полных горсти орехов и сунув одну из них в карман. Анонимус не стал делать замечаний, хотя такое поведение не красило юного графа, и не только потому, что в непринужденной обстановке семейных посиделок можно простить некоторые вольности. Кроме того, он совершенно не знал, как ответить на вопрос маленького колдуна о его приятеле-диве.

– Он... помогает мне, – наконец нашелся он.

– А, ну я так и знал, что ты его запряг.

– Я попросил его о помощи, – не удержался Анонимус. – Не нужно употреблять таких вульгарных слов, особенно когда для них есть вполне пристойные синонимы.

– Кто просил Анонимуса остаться? – усмехнулся Василь. – Теперь терпите, дети. – Хозяин пригубил коньяк, и все снова рассмеялись, а Анонимус смутился. И, чтобы скрыть это, подошел к камину поправить дрова. В конце концов, язык меняется. Он уже привык к тому, что «настоящий мужик» теперь означает не неотесанного деревенщину, а сильного и надежного мужчину. Так могут назвать даже дворянина или, страшно подумать, колдуна!

– А когда Кузя освободится? Может, отпустишь его, потом свои дела доделаете, – не отставал молодой хозяин. – У меня к нему дело. Очень-очень важное!

– Знаем мы это дело, в карты в дровяном сарае поиграть! – хмыкнула барышня Вера, на что Михаил Вазилисович прожег ее убийственным взглядом и добавил с некоторой ехидцей:

– А ты злишься, потому что проиграла и кукарекала!

Так вот зачем мальчик прятал орехи! Они будут ставками в карточной игре. Анонимус не поощрял азартных игр, но и не запрещал. И даже рад был, что Кузьма учит Михаила Вазилисовича играть. В Академии все равно придется, а так хотя бы не ударит в грязь лицом. Да что там, даже сама графиня Галина Игнатьевна не брезговала карточной игрой. Но все равно, один раз найдя у юного хозяина карты, фамильяр поворчал для порядку. Хотя бы для того, чтобы у детей появились свои, вполне безобидные детские тайны, вроде того лаза в ограде поместья, который Анонимус «не замечал» уже более сотни лет.

– Кузьма освободится, как только закончит. Надеюсь, скоро.

Он и правда очень на это надеялся.

Однако время шло, а вестей от Кузьмы так и не появилось, и Анонимус уже ощущал себя до крайности неловко. Он никак не мог ни придумать предлог, ни даже просто найти повод ввернуть подходящий вопрос, как минимум потому, что Мария Николаевна и сама все больше молчала, иногда лишь комментируя сказанное или отвечая на вопросы. А разговор в основном крутился вокруг рабочих дел двух колдунов и Любавы Вазилисовны. Всем троим было что рассказать, при этом дела Управления одинаково интересовали и хозяина дома, и детей. Да и сам Анонимус в другой раз слушал бы с большим удовольствием. Но сейчас он изо всех сил пытался прогнать из головы мысли о ломбарде.

– А можно мне чаю, – наконец попросил Сергей Дмитриевич. – А то в голове уже шумит немного, негоже для колдуна. Да и чай пахнет так волшебно, что не удержаться.

– Конечно! – спохватился Анонимус. – Я незамедлительно принесу свежий, этот уже остыл.

– О нет, я как раз не хочу горячий, – улыбнулся молодой колдун. Он уже почти не смущался, действительно ощущая себя полноправным членом семьи. Анонимус, налив из чайника напиток в глубокую кружку, протянул ее гостю.

– Надо подарить дядюшке большой термос, литра на три, я видела такой, с краником, – рассмеялась Любава. – Тогда чай будет горячим весь вечер.

– Ну что вы, – не согласился Анонимус, – разве это прилично? Чай положено уносить по мере остывания и заваривать новый!

– Ну и зря. На прогулках чай всегда особенно вкусный, особенно ягодный, потому что лучше настаивается, – не унималась чародейка. – Дядюшка, поверь, уж я разбираюсь в отварах.

– А ведь верно, – поддержала дочь Мария Николаевна. – А я бы и вовсе не отказалась от термоса на прикроватном столике. Ночи уже промозглые.

– Сегодня же приготовлю, – склонил голову Анонимус, но... – Он посмотрел на хозяйку, ища поддержки. – Сами посмотрите, разве будет смотреться в изысканной спальне крупная эмалированная банка?

Он даже представил себе эту посудину, толстую, неказистую, с дешевой алюминиевой крышкой. Ужасно! Уж лучше принести в гостиную старый самовар с сапогом! Его хотя бы можно заказать из латуни или...

Серебра!

Анонимус едва сдержал радостное возбуждение. Вот он, повод!

– ...Но если заказать термос в виде серебряного самовара, будет прекрасно смотреться, – добавил он, надеясь, что никто не заметил заминки. – Я знаю, что серебро в воде полезно людям, некоторые даже кладут в воду серебряные ложечки.

– Ура! – захлопала в ладоши Любава Вазилисовна и посмотрела на Гермеса Аркадьевича. – Закажем дядюшке в подарок? – И тут же смущенно покосилась на своего супруга: – Если это не очень дорого, конечно.

– Отличная идея, – не дав зятю почувствовать неловкость, вклинился в разговор Вазилис Аркадьевич. – Я в деле. С меня серебро, с тебя, Гера, мастер, ты знаешь хороших. А с вас, молодые люди, эскиз. Я понятия не имею, что у термоса внутри, и ничего не понимаю в различных финтифлюшках. – Он указал рукой на столик с чайными приборами. – Зато с удовольствием посижу в пледе в беседке с чашкой горячего чая. Тем более, как говорит наш всезнающий фамильяр, в серебре полезно.

Анонимус слушал разговоры вполуха, хотя на душе у него потеплело от заботы, которую проявляла к нему семья. Он наблюдал за лицом хозяйки, но она лишь кивала с воодушевлением, совершенно не вспоминая о супнице. Не брала? Или намек слишком тонкий? И Анонимус решился взять быка за рога.

– Я бы мог класть серебро во всю воду, – проговорил он, – или и вовсе держать ее ночью в нашей серебряной супнице, она большая. Но, возможно, она бы больше подошла для приготовления какого-то особенно полезного отвара? Вы не находите, Мария Николаевна? – От отчаяния див позволил себе обратиться прямо к хозяйке.

– Прости, Анонимус, – улыбнулась та и пожала плечами, – но я плохо разбираюсь в отварах, это Марина у нас по ним профи. И Любава. Я и свои-то готовлю до сих пор по рецептам дочери. А чай меня вполне устроит в обычном чайнике или термосе.

– Некоторые отвары и правда нужно делать в серебре, – отозвалась Любава Вазилисовна. – Когда нужна полная чистота от любых заклятий, даже от тех, что помогают травам расти или защищают от насекомых. Но нам же нужен простой термос, верно? Попросим мастера покрыть внутреннюю колбу серебром.

Но Анонимус уже не слушал. Ответ на свой вопрос он получил: хозяйка супницу не забирала. А значит, нужно немедленно придумать предлог покинуть гостиную и вернуться к поискам.

– Я буду счастлив принять в подарок столь прекрасную вещь, – произнес фамильяр, чувствуя, как взгляд затуманивают выступившие слезы, но взял себя в руки и добавил: – Прошу разрешения отправиться на поиски Кузьмы. Он слишком задерживается.

– Да! – Юный хозяин аж вскочил со своего места. Ему явно не терпелось увидеть приятеля. И фамильяр, поклонившись, с чистой совестью вышел. И тут же бросился на второй этаж. Потому что кот находился именно там. Нашел что-то? Тогда почему молчит?..

Дверь в спальню барышни Веры оказалась приоткрыта, и Кузьма обнаружился именно там. Он вертелся возле прикроватной тумбочки, шныряя между ножками кровати и старательно что-то вынюхивая. А потом и вовсе заскочил на подушку и воскликнул по ментальной связи:

– Нашел!

– Немедленно убери с постели грязные лапы! – рявкнул Анонимус, и кот от неожиданности подпрыгнул, а приземлился на пол уже человеком.

– А Сара тут спит! – обиженно наябедничал он.

– Сара тоже получит выволочку. Хотя, в отличие от тебя, она это делает с разрешения хозяйки.

– А я, в отличие от лисы, лапы мою! И вообще. Я, между прочим, нашел твою пропажу. Ну, думаю, что нашел.

Кузьма наморщил нос и чихнул.

– Фу. Серебром воняет, аж глаза слезятся. – Он указал рукой на тумбочку.

Анонимус вздохнул:

– Ты ошибся.

– Да ладно? И что там, внутри, тогда? Серебряные слитки на черный день?

– Нет. Украшения. Обычные девичьи украшения. По крайней мере я вижу, что ты не лазал внутрь.

– Конечно, нет, – все еще обиженно хмыкнул Кузьма, – там заперто. И вот, кстати, ты не находишь это странным? Что тринадцатилетняя девочка закрывает на ключ свою прикроватную тумбочку? Даже старая графиня не запирает своих шкафов и шкатулок!

– Ты и в них рылся?!

– Да нигде я не рылся! Точнее, не сейчас. Это я когда кольцо искал, тогда еще.

Анонимус не стал уточнять, когда именно. Историю с кольцом и наложенным на него заклятьем он помнил отлично.

– Потому что Галина Игнатьевна отлично знает, что в этом доме не воруют, – отрезал он и добавил: – А барышня Вера запирает тумбочку, потому что там хранятся не только драгоценности, но и всякие маленькие девичьи тайны, которые она не хочет доверять никому. А уж тем более любопытным горничным. И тебе тоже следует уважать ее волю.

– Ладно, я понял. Но все равно странно. Вот в спальне Марии Николаевны серебром вообще не пахнет. Разве у нее нет украшений?

Анонимус посмотрел на юного фамильяра с сочувствием:

– Конечно, есть, из золота, она же взрослая дама, мать семейства. Серебро – украшение девиц. И запах этот тут давно и особенно не менялся. Разве что стал чуть сильнее. Наверное, купили что-то новое.

– То есть внутри только украшения? – не стал спорить Кузьма. – Надо же, как много. Если она наденет их все, то не выдержит веса и упадет.

Анонимус задумался:

– Действительно, я никогда не видел, чтобы она носила много украшений. Одно колечко, иногда цепочку.

– Угу, – обрадовался Кузьма, – тогда зачем покупает? Для чего может понадобиться много серебра?

– Для защиты? – предположил Анонимус.

– А ты на что? Ты защищаешь семью лучше, чем какие-то побрякушки.

– От императорского дива я не смог их защитить, – тихо проговорил фамильяр.

А Кузьма открыл рот и тут же закрыл его обратно. Но поднял вверх указательный палец.

– Вот оно! – прошептал он. – Александр. Пустошь.

– Что ты имеешь в виду? – Анонимус ощутил, как его тело внезапно заледенело, как будто упомянутая Пустошь вдруг разверзлась прямо под ним. Он не привык и никогда не сможет привыкнуть к чудовищному соседу, появившемуся совсем рядом с родным очагом семьи. И хоть поместье и обиталище Императора Пустоши разделяет накрепко закрытый межпространственный коридор, его открывают, а иногда и выпускают на волю это кошмарное порождение ледяного ада. В такие моменты Анонимусу хочется схватить семейство в охапку и бежать на край света.

Но фамильяр понимал, что это всего лишь инстинкты. И плохой, очень плохой опыт, дающий отвратительное чувство беспомощности перед силой, с которой просто невозможно справиться ни диву, ни колдуну. И только разум, человеческий разум может ее обуздать.

В тот день, когда состоялись первые переговоры между Императором Пустоши и Вазилисом Аркадьевичем, Анонимус посмотрел на хозяина совсем другими глазами. Не колдун даже, обычный человек, он сидел за столом с монстром, способным раздавить его одним щелчком пальцев, не сдерживаемым ни заклятьями, ни ошейником, и совершенно спокойно, как с простым деловым партнером обсуждал поставки, проценты, прибыль и даже курсы валют. В этот момент Анонимус понял, что именно Вазилис Аркадьевич, простой человек, – главный защитник семьи. И ни один див с ним не сравнится. И почувствовал себя гораздо спокойнее и увереннее.

Но опасность никуда не исчезла. Коридор, который так манил детей, самого фамильяра пугал не только холодом Пустоши, но и тенью ее нового повелителя.

– Ты ему борщ в чем подавал? – как ни в чем не бывало продолжил Кузьма.

– Кому? – не сразу понял занятый своими мыслями Анонимус.

– Да Александру же!

– А... В этой самой супнице, конечно. Он императорская персона, я обязан был оказать уважение.

– Вот! Значит, он ее видел. Вдруг захотел?

– Зачем? – Анонимус, стряхнув с себя липкий холод, вернулся к своему обычному образу мыслей. – В Пустоши нет супа, наливать в нее нечего. А если бы и было что, то он в демонической форме не сможет из нее поесть. Тем более вилкой.

– А это ты зря, кстати. Если, например, борщ замерз, вилкой его есть удобнее, как раз по размеру подходит.

Анонимус демонстративно закатил глаза.

– Да я шучу, – вздохнул Кузьма.

– Именно. А супница до сих пор не найдена.

– Потому что ты мешаешь. Что стоит просто незаметно открыть и убедиться, что в этой тумбочке побрякушки? Никто и не узнает!

Анонимус пропустил мимо ушей то, как пренебрежительно Кузьма отозвался об украшениях барышни Веры, и поинтересовался:

– На службе ты так же делаешь?

Кузьма смутился.

– Ну, иногда бывает. Когда на кону стоит чья-то жизнь!

– Сейчас стоит? – без тени усмешки спросил Анонимус.

– Ага. Твоя. Тебя ж удар хватит, если мы эту дурацкую супницу не найдем.

– Ты обследовал комнаты слуг и подсобные помещения? – вместо ответа на шпильку уточнил фамильяр. В одном Кузьма прав – они зря теряют время.

– Конечно. И сад тоже, с него и начал. Единственное, что там пахнет серебром, это плиты для Пустоши. И ты прав, Александру серебряная супница ни к чему. Да и если бы он захотел что-то подобное, он бы заказал, и ему тут же сделали бы хоть целую серебряную ванну. С ним знаешь как носятся.

Анонимус знал. А Кузьма продолжил:

– Мотива нет, возможности совершить преступление тоже. Если бы он или его подручные проникли в дом, то... украли бы окорок!

– Уверен, – совершенно серьезно сказал Анонимус, хотя понял, что Кузьма опять шутит. – И я бы точно заметил. Ты обыскал все хозяйские спальни?

– Да, и остальные комнаты, даже гардероб. Кроме кабинета Вазилиса Аркадьевича, но там заперто. В колдовской тоже смотрел, залез через открытое окно.

– Колдовскую комнату и кабинет пока запирают от юного хозяина. Есть вещи, о которых ему еще рано знать.

– Вот, кстати. Есть еще одна интересная деталь. – Кузьма мотнул головой в сторону двери напротив.

– Как раз в спальне Миши. Пойдем, покажу.

Он снова обернулся котом и шмыгнул в коридор.

Анонимус вышел за ним. И оба вошли в спальню Михаила Вазилисовича.

– Вот, – проговорил Кузьма по ментальной связи и запрыгнул на кровать. Анонимус хотел было снова прогнать наглого кота, но вдруг остановился, принюхиваясь.

Нет, ошибки быть не может. Пахнет теми же самыми духами!

И это действительно очень странно. Конечно, Мария Николаевна часто бывала в спальне сына по вечерам – поцеловать мальчика, рассказать ему сказку, просто посидеть рядом, пока не заснет, но этот запах... Это дневные духи, с сильным и тяжелым для вечера ароматом. В эту комнату хозяйка всегда приходила перед сном, и пахло от нее после душа лесными травами или ягодами!

Что же она тут делала днем? Да еще и надушившись настолько сильно, что запах остался на ручках шкафа в кладовой и до сих пор витает в воздухе в комнате.

Кровать! Сильнее всего пахло оттуда.

Кот тоже с шумом вдохнул, показывая, что нашел источник запаха, и тронул лапой подушку.

Не тратя времени на лекции о приличиях, Анонимус подошел, приподнял край подушки и, к своему величайшему удивлению, увидел под ней пару теплых шерстяных детских рукавичек!

– Вот! А я говорил! – Кузьма обернулся человеком и ткнул пальцем в находку: – Посмотри. Я уверен, именно в этих рукавицах шкаф и открывали. Только понюхай!

Анонимус поднял рукавичку и поднес к носу.

Ну конечно! Вот что это был за посторонний запах! Лаванда и апельсиновые корочки, их кладут в шкафы для отпугивания моли! Он снова посмотрел на Кузьму с уважением.

– Да, согласен. Шкаф открывали ими. Но кто и зачем? И ты хорошо обследовал гардеробную? Варежки взяли оттуда.

– Точно. А потом надушили духами Марии Николаевны, взяли супницу, а улику спрятали. Я вот думаю, а вдруг преступник варежки спрятал тут, а супницу у Верочки?

– Ты поэтому там крутился? – понял Анонимус. – Нет. Я часто бываю в спальне барышни, запах не поменялся. Ничего нового там нет. И... – Он прижал рукавицу к носу и вдохнул медленно, анализируя каждый оттенок запаха.

– Тут только запах юного хозяина, шкафа и духов. Ничего постороннего, даже резины.

– Значит, перчаток преступник не надевал... Но как он тогда их взял? Не мог же Миша... Или мог? – Кузьма нахмурился. – Не могу понять, зачем ему может понадобиться супница. Я еще понимаю, конфеты... О! – Он аж подпрыгнул. – А что, если варежки взял и полил духами матери Миша, чтобы тырить конфеты, и ты не догадался, и думал, что хозяйка брала. В шкаф он просто заглянул от скуки, а супницу стащил кто-то другой? И мы идем по ложному следу?

– Мы пока не идем по следу, – отметил Анонимус. – Мы топчемся на месте и строим теории одна глупее другой.

– Верно, – согласился Кузьма. – Тогда давай вернемся в гардеробную и точно выясним, кто брал варежки. Ты же знаешь, где они лежали?

– Конечно, – ответил Анонимус и покосился на Кузьму: – Только или оденься, или снова обернись котом.

Зимние вещи хранились в угловом шкафу и на летнее время были тщательно проложены лавандой и апельсиновыми корками. Раз в две недели Анонимус их перебирал, менял травы, встряхивал, расчесывал мех, чтобы не слежался. Кроме него, зимнюю одежду никто не трогал. Открыв створку, он принюхался.

– Кузьма, я чувствую только запах Михаила Вазилисовича. У тебя нюх лучше, проверь.

Кот юркнул в шкаф и скрылся в вещах. На миг Анонимусу показалось, что он устроится там спать, как часто делают кошки, но, к счастью, Кузьме такое даже в голову не пришло. Через несколько секунд из складок драпа появилась ушастая полосатая морда и, громко возмущенно мяукнув, чихнула.

– Нет, никого больше, только Миша, – проговорил Кузьма. – Он лазал на верхнюю полку и достал варежки. Значит, моя версия верна. Он просто нашел хитрый способ таскать конфеты. А кто взял супницу, мы не знаем. Следствие зашло в тупик.

– Следствие? В тупик? – одновременно со скрипом открываемой двери раздался голос, и в гардеробную шагнул Гермес Аркадьевич. Анонимус слышал его приближение, но был уверен, что колдун пройдет мимо на улицу.

Кузьма, впрочем, тоже не ожидал, что хозяин войдет в комнату. С громким «ой» он схватил из шкафа меховое манто и закутался в него по самую макушку.

– Гермес Аркадьевич? – улыбаясь до ушей, спросил он. – А что вы тут делаете?

– Это я вам хочу задать этот вопрос. – Граф усмехнулся и посмотрел на дивов, переводя взгляд с одного на другого. – Вы всерьез надеялись, что от меня укрылась ваша странная беготня и суета? Анонимус с самого моего приезда сам не свой, ты после обеда пропал, Миша тебя дозваться не может. Что у нас опять за семейные тайны?

Анонимус молчал, глядя в пол. Он не осмеливался поднять глаза на колдуна. С самого начала было понятно, что затея с поисками провальна. Совершенно очевидно, что супницу украл профессиональный вор, сумевший обмануть и опытного фамильяра, и даже государственного полицейского дива.

– Анонимус, а давай Гермесу Аркадьевичу расскажем? Вот увидишь, он за пять минут преступника вычислит!

– Кого я должен вычислить? – нахмурился колдун.

– Вора, – выдохнул наконец Анонимус. – У нас в доме произошла кража.

Кузьма прав. Дальше тянуть нельзя.

– Вот оно как... – покачал головой граф. – Ну, тогда рассказывайте все и подробно. Как я вижу, свое расследование вы уже провели. И я уверен, узнали много полезной и ценной информации.

Анонимус наконец поднял взгляд. И не увидел на лице хозяина ни осуждения, ни тени насмешки. Только внимание и совершенно искреннее сочувствие. И начал пересказывать все события, начиная с обнаружения пропажи, стараясь ничего не забыть.

Кузьма периодически бесцеремонно перебивал, и не только фамильяра, но даже собственного хозяина, задающего наводящие вопросы, но говорил по делу и добавлял важные детали, поэтому, вероятно, Гермес Аркадьевич и спускал своему слуге такие вольности. И с каждым сказанным словом морщинки на лбу колдуна все больше разглаживались, а к концу повествования на лице и появилась легкая улыбка. Неужели Кузьма прав и граф уже во всем разобрался? Впрочем, в том, что Гермес Аркадьевич не только незаурядный колдун, но и гениальный сыщик, Анонимус не сомневался никогда. Не зря именно его назначили на должность Главы Управления!

И следующие слова графа только подтвердили догадки фамильяра.

– Что же, все ясно. – Гермес Аркадьевич махнул Кузьме рукой и продолжил: – Положи шубу на место, оденься и ступай в гостиную. Кажется, я знаю, кто наш преступник.

Див не стал задавать лишних вопросов, просто обратился котом и выскочил за дверь. А хозяин обернулся к фамильяру.

– А с тобой пойдем-ка прогуляемся по саду. Дождь, к счастью, закончился, и уверен, я смогу показать тебе кое-что весьма занятное.

– Непременно. Только, прошу вас, наденьте плащ. Дождь скоро пойдет снова, я чувствую сырость в воздухе и тяжесть приближающихся туч.

– Не волнуйся, надену. И мы не пробудем на улице долго. А вот ждать придется... впрочем, посмотрим. Я уверен, увидев Кузю, он не утерпит... – Гермес Аркадьевич явно сказал последнюю фразу самому себе, но Анонимус не выдержал и все же спросил:

– Кто?

Но колдун ничего не ответил, просто улыбнулся и приложил палец к губам.

Выйдя из дома, граф, к удивлению фамильяра, направился не к аллее, а к бывшей тропинке, сейчас превратившейся в широкую дорогу. Она вела к старому склепу.

Анонимусу очень не нравилось, что вся суета: перенос грузов, подгон техники и вечное шныряние рабочих и промышленных дивов – происходит прямо под окнами поместья. Несмотря на то что время подхода грузовых машин и вахты колдунов тщательно согласовывались, Анонимус привык к тишине, обычно царящей в поместье и нарушаемой лишь смехом и криками играющих детей. А сейчас... тут был настоящий проходной двор. И если склеп хозяева построили новый, то эту вечно пыльную и грохочущую «магистраль» перенести было просто невозможно. Для этого пришлось бы пожертвовать изрядной частью леса, окружавшего поместье, да еще и спилить несколько старых елей, помнящих еще Филиппа Артемьевича. Колдун и ветеран трех войн, он часто искал в их тени покоя и даже шутил: «Как помру, закопай меня, Анонимус, где-нибудь под елкой, чтобы никто не нашел».

Но, разумеется, никто не воспринимал эти слова всерьез. И после того, как старый граф упокоился, его гроб занял свое место в семейной усыпальнице. И, по иронии судьбы, именно напротив его надгробия и расположил Аркадий Филиппович свой Коридор. Может, случайно так вышло, а может, гениальный колдун сделал это нарочно. Ведь отец его умер слишком рано, так и не признав талантов сына...

Так что пусть будет дорога. Анонимус старательно выложил ее брусчаткой, отсыпал, где нужно, гравием и следил, чтобы грузовые машины объезжали поместье со стороны дворового фасада. А под окнами гостиной и столовой ходили только рабочие да колдуны. Тем более что дети любили с ними болтать и задавали кучу вопросов.

– Ну вот мы и пришли, – прервал его размышления Гермес Аркадьевич, остановившись возле склепа. Но внутрь не пошел, а указал на кабинки, предназначенные для переодевания.

– Давай-ка зайдем туда. Нас видно не будет, зато мы сможем отлично и видеть, и слышать все, что происходит снаружи.

– Как прикажете, – проговорил фамильяр, стараясь ничем не выдать своего удивления. Неужели Кузьма был прав и в похищении действительно замешана Пустошь?..

Время шло, но ничего не происходило. Хозяин, присев на стул для надевания обуви, молчал, старательно вслушиваясь в тишину. И наконец, их ожидание завершилось. Раздался негромкий скрип шагов по камням, и послышались голоса. Вне себя от изумления Анонимус узнал их. К склепу приближались Кузьма и... Михаил Вазилисович!

– Поклянись, что не скажешь! – говорил юный хозяин. – Потому что это очень, очень важный секрет.

– Зачем тебе клятвы? – как всегда невежливо и со смехом, ответил ему Кузьма. – Ты же колдун, я не могу тебе соврать. Но если меня будет допрашивать Гермес Аркадьевич под приказом, я не смогу промолчать.

– Да не будет! Откуда он узнает, если никто не скажет? Главное, чтобы дядюшка Анонимус не узнал. Иначе мне кранты.

– Да ладно? Выпорет?

Анонимус едва удержался от возмущенного возгласа. И от грубого словечка, и от совершенно нелепого предположения Кузьмы. Но юный граф тут же пролил бальзам на его сердце.

– Ну что ты, нет, конечно! Ты не смотри, что дядюшка строгий, на самом деле он очень добрый! Но полгода лекций о поведении вместо сладостей на ужин мне обеспечены. – Мальчик совсем по-взрослому вздохнул и добавил: – Никакой свободы...

Анонимус уже отлично видел обоих. Михаил Вазилисович остановился на краю площадки, недалеко от накрытых непромокаемыми чехлами плит, и заговорщицки подмигнул своему приятелю. Похоже, он все-таки решил открыть ему свою тайну.

– Ну что? Клянешься?

– Ага. Клянусь, что не скажу по своей воле, – использовал подходящую формулировку див.

– Тогда приходи сегодня ночью, как все уснут, сюда, вот в это самое место. И мы с тобой отправимся в Пустошь.

– Что?! – обалдело уставился на маленького колдуна Кузьма. – Куда?

Анонимус уже готов был выскочить из своего укрытия, но Гермес Аркадьевич удержал его за рукав.

– Тс-с, – едва слышно прошептал он. И фамильяр послушался.

– Я поэтому и просил тебя никому не говорить. Это будет наша с тобой тайна. Никто не узнает, а значит, и ругать никто не будет. – В голосе мальчика звучало торжество.

– Ну... логично, да. А почему я? И вообще, кто нас туда пустит? – Кузьма уже сменил удивление на искреннее любопытство. И Анонимус сам поймал себя на мысли, что ему тоже интересно, что именно задумал маленький хозяин. А тот, очевидно, вдохновившись реакцией приятеля, тихо, но быстро и эмоционально заговорил:

– Я отправлю. Это и есть самая главная тайная тайна. Я научился открывать коридор!

Он сказал это с такой гордостью, что Анонимус моментально понял – это не простая бравада. Но... как? Где он мог научиться? Михаилу Вазилисовичу всего восемь лет!

И маленький колдун немедленно ответил на незаданный вопрос. Впрочем, обращался он к Кузьме, чье ошарашенное выражение лица говорило красноречивее любых слов.

– Смотри.

Мальчик вытащил из кармана мел, присел на корточки и начертил на плитке маленький и кривоватый, но вполне действующий алатырь.

– Я расспрашивал колдунов, работающих с коридором, и они мне подробно все показывали и рассказывали, я же маленький! – Михаил Вазилисович улыбнулся хитрющей и торжествующей улыбкой, и Анонимус на мгновение прикрыл глаза, слишком уж эта улыбка была похожа на улыбку другого маленького колдуна.

А Михаил Вазилисович продолжил:

– ...И я понял! Смотри. Вот сюда, в самый центр, направляешь силу, как при концентрации щита, только в одну точку, а потом р-раз... – Мальчик крутанул пальцем, и воздух вокруг звезды завибрировал. Кузьма инстинктивно отскочил в сторону. А маленький колдун звонко рассмеялся.

– Не бойся, я не закончил, да и не утянет тебя в такую маленькую дырочку!

– Не утянет, конечно, – буркнул див, – но рожей в брусчатку тоже неприятно. Помнишь, я рассказывал, как Гермес Аркадьевич меня почти поймал?

– А то. Но ты видел, да? Я легко открываю маленький коридор, думаю, справлюсь и с большим. Ничего сложного. – Мальчик усмехнулся и подмигнул. На его лице при этом появилось настолько самодовольное выражение, что Анонимус вздрогнул. Михаил Вазилисович сейчас был до боли похож на маленького графа Аркадия. Нет, не внешне, а мимикой и манерой говорить. Как это могло случиться? Ведь деда внук видел только на фотографиях... Впрочем... кровь от крови, плоть от плоти. Чему он, фамильяр, удивляется? Страх за юного наследника рода сменился такой гордостью, что Анонимус уже был готов пойти с ним хоть в Пустошь, хоть к самому черту на рога. Но снова ощутил легкое прикосновение к руке, подействовавшее на него отрезвляюще. Он отвлекся и почувствовал, что Гермес Аркадьевич тоже испытывает схожие чувства, смесь восхищения и гордости за маленького племянника. Но уже следующая фраза заставила его сердце дрогнуть от ужаса.

– Погоди... – тихо уточнил у мальчика Кузьма. – Ты что же... не просто тренировался, а уже открывал настоящий коридор?!

– Ну конечно! – рассмеялся мальчик. – Я тебе что говорю! Все будет классно. Смотри. Я все придумал. Выбрал тебя, потому что дядюшка Анонимус боится и Пустоши, и за меня. Но ты же будешь со мной! Я открою на секунду, быстро! Мы просто посмотрим на дворец и сразу же обратно. И ничего не скажем. Никто не будет волноваться. Вера так всегда говорит: «Не знают – значит, не беспокоятся».

– Нет, подожди! – К счастью, здравомыслия у будущего фамильяра оказалось больше, чем у будущего колдуна. – Ты открывал коридоры один? Это же чертовски опасно, оттуда мог вырваться див!

– Я тебе дебил, что ли? – обиженно ответил мальчик. – Я все продумал и принял меры. Смотри!

Он подошел к чехлу, под которым лежали плиты для Пустоши, и, приподняв угол, извлек из-под него холщовый мешок для хлеба. И достал из него... пропавшую супницу! А следом и вилку!

– Видишь, какая толстая? – пояснил не менее удивленному Кузьме мальчик. – Я открывал совсем маленький коридор, только бесенок и пролезет. И как только раскручивал звезду, сразу, еще не закончив, накрывал супницей. Ну какой див полезет в дырку, которая воняет серебром? Но супница такая холоднющая становилась, пришлось даже варежки взять.

– Обалдеть... – только и смог выдавить Кузьма. – А вилка... вилка зачем?

– Ну а вдруг все-таки выскочит? Ну, бесенок. Я ее на всякий случай в руке держал.

На какое-то мгновение повисла тишина. Похоже, Кузьма переваривал услышанное. Да и сам Анонимус понятия не имел, как реагировать. Он просто застыл соляным столбом, не понимая, что ему делать. То, что произошло, напрочь выходило за рамки всего, что фамильяр мог себе представить. Чувство стыда и вины заполнило Анонимуса, и эта адская смесь кипела внутри, не находя возможности вырваться наружу.

Кража?.. Да о чем он вообще думал? Куда смотрел?! У него под самым носом молодой господин подвергал себя смертельной опасности, один! Без страховки! А все потому, что он сам лично заявил Михаилу Вазилисовичу, что боится!

...А он волновался из-за какой-то супницы! Это сейчас казалось настолько нелепым...

И вновь Анонимус почувствовал руку на своем запястье. Только теперь пальцы колдуна касались не рукава, а голой кожи, слегка торчащей из манжеты белоснежной рубашки. И то, как Гермес Аркадьевич сжимал его запястье, совершенно очевидно не было просто попыткой удержать фамильяра внутри кабинки, нет. Это был жест поддержки. И энергия, потекшая к нему, успокаивающая и мягкая, помогла привести мысли в порядок: вихрь эмоций затих, даже не поднявшись толком. Фамильяр снова оглянулся. И отчетливо прочитал в глазах колдуна: «Не беспокойся. Я решу эту проблему».

И... Анонимус действительно моментально успокоился.

– Вот что, Миш, – совершенно серьезно сказал Кузьма. – Мы не пойдем сегодня с тобой в Пустошь.

– Почему?! – обиженно протянул мальчик и ткнул дива в живот кулаком. – Тоже боишься?

– Не боюсь. Я родился в Пустоши. И там... правда очень опасно. Она тебя убьет. Я тебе это как друг говорю.

Михаил Вазилисович надул губы и снова стал похож на маленького мальчика, которым, в сущности, и был.

– А дядя Саша сказал, что там безопасно. И он не позволит никому меня обидеть! – пробурчал он.

– Это... Ты про Александра? – переспросил Кузьма.

– Ну да. Который Император. Это его красивый дворец, он фото показывал. И в гости звал. И разрешил называть себя... ну, вот так. – Юный граф немного смутился.

– Я этому «дяде Саше» вырву лапы. Все шесть, – прошелестел над ухом Анонимуса едва слышный шепот Гермеса Аркадьевича.

– Миша, – все так же проникновенно продолжил Кузьма. – Есть вещи, неподвластные даже ему. Пустошь – это не просто место, где живут дивы. Она как бы... живая. И она сильнее любого из нас. Ты маленький и...

– Ну и что! – В голосе мальчика послышалось отчаяние. – Что ты как все! «Маленький, маленький». Много больших ты знаешь, кто умеет открывать коридор?! Я не малыш уже, я... хочу увидеть, что вы там все делаете! Ходите туда-сюда, там люди живут, тетенька Екатерина, колдуны... Ну Кузя, ну пожалуйста! Ну мы же только посмотреть!!

Чувствовалось, что он сейчас заплачет от обиды.

И Кузьма совершенно неожиданно присел на корточки и обнял мальчика.

– Да при чем тут твой возраст? Ты это, ну, не в том смысле маленький. Лед жрет энергию, он тебя просто высосет раньше, чем ты до дворца дойдешь. А у меня в Пустоши даже рук нет, чтобы тебя подержать. Но ты послушай, ладно? Я все придумал.

– Да?! – обрадовался мальчик, глаза которого уже набухли слезами.

– Ага. Я поговорю с Гермесом Аркадьевичем, он нас обоих сводит. Прямо во дворец. Тебя на руках отнесет, ты легкий. Ну или мне на спину усадит и привяжет. Тетенька Френкель разрабатывает специальную защиту от льда, но нам же надо быстрее, да?

– Ну... да. Эй! – спохватился мальчик. – Ты ведь клялся не рассказывать!

– А я и не буду. Ты сам объяснишь.

– Он тоже скажет, что я маленький. Он говорил уже.

– А это потому, что он просто не знал, что ты умеешь. Что ты уже серьезный колдун. Вон даже в Академию с двенадцати берут. А узнает, разговор будет совершенно другой.

– Правда? – совершенно искренне обрадовался Михаил Вазилисович.

– Я же не могу тебе врать, – хмыкнул Кузьма.

– Ура! Пойдем к нему прямо сейчас?!

– Пойдем. И супницу надо вернуть на место.

– Точно... но лучше ночью. Если дядюшка увидит, ух как нам влетит!

– Тогда давай я ночью сам верну незаметно. А сейчас пойдем и поищем Гермеса Аркадьевича.

– А он точно согласится? Вдруг опять скажет, что маленький и надо многому учиться?! И ждать зимы. А зима... она же вообще неизвестно когда.

– Уже скоро. Но уверен, если ты ему все объяснишь, покажешь, как умеешь открывать коридор и ставить щит, он поймет. Ведь он тоже когда-то был маленьким колдуном. И даже тырил конфеты в кладовке. – Кузьма подмигнул.

– Правда? Ха, я уверен, он не догадался побрызгать варежки мамиными духами, чтобы дядюшка не спалил! – расхохотался юный хозяин, взял супницу, сунул ее обратно в мешок и спрятал под чехол. И, воодушевленный, отправился вслед за Кузьмой к дому.

А Анонимус вместе с Гермесом Аркадьевичем покинули наконец свое укрытие.

– Ну вот и раскрылась тайна пропавшей супницы, – усмехнулся колдун.

– Да. – Это все, что мог сейчас сказать Анонимус. Но, подумав немного, проговорил осторожно: – И что же теперь делать?

Он даже не мог внятно сформулировать, что имеет в виду. Чувство гордости в нем настолько перемешалось со страхом за юного хозяина, что он сделал единственное, что может в такой ситуации див: спросил совета у старшего хозяина-колдуна. И Гермес Аркадьевич вытянул руку, сжал его плечо и проговорил серьезно, глядя фамильяру в глаза:

– То, что умеешь, Анонимус. Миша вырос. И учить его теперь придется как взрослого. Такая уж у тебя семья. Молодые, да ранние.

Колдун смеялся, но Анонимус ощутил где-то в глубине его души скрытую боль. И уже не смог сдержать слез. И это были одновременно слезы гордости за свой род и печали, что не смог дать конкретно этому колдуну, маленькому Гере, того детства, которого тот заслуживал. И, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами, проговорил:

– Вы... ведь сразу все поняли, да?

– А вот и нет. – Гермес Аркадьевич улыбнулся. – Я сделал верные выводы о личности похитителя супницы, но совершенно ошибся в мотивах. Я не думал, что все настолько серьезно. И Кузя прав: без похода в Пустошь теперь не обойтись. Сам же знаешь, что такое для мальчишки запретный плод. Но... Я совершенно искренне думал, что супницу Миша взял совсем для другого.

– Но для чего же? – удивился Анонимус.

– Ты правда не знаешь? – подозрительно посмотрел на него колдун.

– Нет, – совершенно честно ответил фамильяр.

Гермес Аркадьевич наклонился, поднял чехол и снова достал мешок.

– Дело в том, Анонимус, что эта супница уж очень похожа на рыцарский шлем. И когда мне было восемь, я постоянно таскал ее из кладовки. Только в качестве шпаги или, если хочешь, меча, я брал вертел для мяса, блестящий, из нержавеющей стали.

С этими словами колдун нахлобучил супницу на голову и выставил вилку перед собой.

– ...но в одном я не ошибся. Этот мини-трезубец и правда неплохое оружие, как же я сам не догадался. Но теперь все иначе. Дети совсем не такие, как мы. Эх... Всю жизнь об этом мечтал... Защищайся, страшный Змей Горыныч!

– Как прикажете, господин мой смелый богатырь, – тихо произнес Анонимус и принял боевую форму. На душе стало удивительно светло и легко.

Тимур Суворкин

Овсяный человек

Игорь Евдокимов

Дело о серебряной крови

V

Сейчас

Выстрелы продолжали грохотать над кладбищем. Пули высекали осколки из памятников, не давая поднять головы. Постольский, извиваясь ужом, полз за Корсаковым. Владимир же, не выбираясь из укрытия, достиг края оврага, перевалился через него и скатился по желтой листве на дно, к ручью. Постольский последовал за ним.

Внизу Корсаков быстро вскочил и побежал вдоль русла. Догнав его, Павел спросил:

– Куда мы?

– Для начала – прочь отсюда. В идеале – в сторону города. Правда...

Он оборвал фразу на середине, шлепая сапогами по мелкому ручью.

– Правда, Ивану Курицыну это не помогло? – уточнил Павел.

– Вот-вот, – согласился Владимир. – И что-то мне подсказывает, что Золотовы сейчас как раз спускают с цепи своего питомца...

– Надо держаться ручья, – предложил Постольский. – Понадеемся, что он скроет запах и следы.

– Согласен. Другие варианты гораздо хуже.

В тумане, там, где за их спинами остались кладбище и склон оврага, раздался душераздирающий протяжный рев. Сработал он лучше любого понукания. И Павел, и Владимир мгновенно ускорили шаг.

– Надеюсь, туман тоже сыграет нам на руку, – пробормотал Корсаков.

– Скажи, а ты не можешь... – Павел замялся. – Ну... Прибегнуть к своим талантам?

– Не хотелось бы, – поморщился Владимир. – Если не будет иного выхода – придется, а пока просто поторопись. За мной.

Он резко сменил направление и взбежал на пологий участок оврага справа. Спустя несколько мгновений из тумана перед ним выросли контуры огромного старого дуба, низко опустившего раскидистые ветви. Постольский не понял, разглядел ли его Корсаков заранее или ему просто повезло, но Владимир уже зацепился за сучья и принялся карабкаться наверх. Забравшись на крепкую ветку, он протянул руку и помог Павлу присоединиться к нему. Так они оказались на высоте в полтора-два человеческих роста. Корсаков извлек из кармана жестяную баночку, в одно движение раскрыл ее и принялся размазывать содержимое по лицу и рукам.

– Чтобы скрыть запах? – шепотом спросил Павел.

– Да, а теперь замолчи и делай то же самое! – прошипел Корсаков в ответ.

Постольский последовал его примеру. Владимир же достал револьвер, взвел курок и замер, прислушиваясь.

С минуту они сидели, боясь пошевелиться, и вглядывались в туман. Затем со стороны ручья раздался отчетливый плеск воды, словно по ней шлепало нечто огромное и тяжелое, но, судя по темпу, крайне быстрое. Звук резко оборвался. Тишина. Затем снова плеск, уже довольно тихий.

«Оно поворачивается, – понял Постольский, меняя баночку на собственный револьвер. – Принюхивается».

Его догадка подтвердилась, когда невидимая тварь покинула ручей и, судя по тяжелым шагам, начала взбираться наверх. Павел задержал дыхание, стараясь не выдать себя. То же самое сделал и Корсаков. Загустевший туман скрывал землю под деревом, а потому им оставалось лишь прислушиваться. Шаги приблизились. В тумане возник и замер темный силуэт. Постольский не мог разглядеть его, даже понять, человек это или существо, стоящее на четвереньках. Раздалось тяжелое хриплое дыхание. Владимир и Павел навели свои револьверы на силуэт и застыли в тревожном ожидании. Существо пошевелилось. Шелестящее дыхание, похожее на человеческое, сменилось звуком втягиваемого в легкие воздуха.

«Пройди мимо, просто пройти мимо», – мысленно заклинал Постольский. Он имел все поводы сомневаться, что их преследователя остановит огонь из обоих револьверов, если тварь все-таки их учует. Силуэт вновь втянул воздух. Зашуршали листья, когда существо переступило с ноги на ногу.

«Надеюсь, мазь Корсакова сработает!» – подумал Павел.

Еще одну мучительно долгую секунду спустя чудовище развернулось и исчезло в тумане. Затем со стороны реки вновь послышался плеск удаляющихся шагов. Павел наконец-то смог выдохнуть.

Он посмотрел на Корсакова и взглядом указал на землю. «Спускаемся?»

Владимир лишь покачал головой и приложил палец к губам.

Еще минуту они просидели в полной тишине, а потом Постольский понял опасения друга. Внизу вновь появилась тень – на этот раз меньше по габаритам, и двигалась она почти бесшумно. «Человек, теперь это точно человек», – подумал Павел.

Корсаков, очевидно, пришел к аналогичному выводу. Других объяснений тому, что он вдруг сиганул с ветки вниз, прямо на замершую под ними тень, не было. Раздался сдавленный вскрик. Павел спустился следом и увидел, что Владимир прижал к земле человека. Он был поразительно похож на Демида, но казался моложе и худее. Корсаков придавил его коленом, закрыл ладонью рот, а дуло револьвера упер прямо в лоб.

– Постольский, где-то у тебя под ногами ружье, – тихо обратился к поручику Владимир. – Забери его от греха подальше.

Павел подчинился. На земле действительно валялась оброненная человеком охотничья двустволка, дорогая на вид. Убедившись, что оружие перекочевало в руки Постольскому, Корсаков вновь обратил внимание на пленника.

– Вздумаешь шуметь – умрешь, – прошелестел Владимир, глядя ему прямо в глаза. – Моргни, если понял меня.

Мужчина прилежно сомкнул веки. Корсаков аккуратно убрал руку от его рта – и тот мгновенно растянулся в усмешке.

– Стоит мне позвать – умрете вы, – прошептал пленник.

– И при удачном стечении обстоятельств у тебя даже будет время утешиться этой мыслью, – ответил ему Корсаков. – Меньше секунды, но все же. Зови, прошу.

К ужасу Постольского, он демонстративно отвел ладонь в сторону, продолжая упирать дуло револьвера в лоб мужчине. Ухмылка пленника мгновенно увяла.

– Здравый выбор, – помедлив, оценил Владимир. – Шансов выжить у нас будет поболе, чем у предыдущего беглеца, не так ли, Даниил Ефимович?

– Откуда вы...

– Фамильное сходство, – перебил его Корсаков. – Сколько людей охотится за нами?

– А если я не отвечу? Выстрелите? Привлечете внимание зверя?

– Нет, я сделаю так, что тебе будет очень больно, но кричать ты не сможешь, – пообещал Корсаков и повторил: – Сколько?

Что-то в его глазах или голосе заставило Даниила вздрогнуть. И даже стоящий за спиной Владимира Постольский неуютно поежился.

– Трое, – ответил Золотов. – Я, брат и слуга доверенный, Степан.

– Уже лучше. А теперь расскажи мне про тварь.

– Это не тварь, это Зверь! – рассерженно прошипел Даниил. – Зверь Золотовых.

– Ах, простите, Даниил Ефимович, не знал, – склонил голову от притворного стыда Корсаков. – Что же вы так разозлились?

– Потому что Золотовы умирают дважды! Сначала – как люди, потом – как звери!

Дарья Кузнецова

Безнадежный свидетель

Петроград, 28 октября 1919 г.

Так повелось, что преисподнюю на Руси издавна называют пеклом и полагают, будто там жарко. Геенна огненная, раскаленные сковородки и всякие другие кары ждут не дождутся грешников, чтобы воздать им на том свете за то, что не сумел сделать на этом суд земной.

Шуховской Александр Александрович имел непосредственное касательство к наказанию негодяев в мире людском, поскольку служил начальником сыскной полиции Петрограда. Работу свою он старался делать хорошо здесь и сейчас, а о том, что ждет где-то там, задумывался довольно редко. Сегодняшний день был как раз из таких – уж очень он выдался насыщенным.

И сейчас Александр устало размышлял, что на самом деле ад должен выглядеть иначе. Может быть, вот именно так, как выглядит сейчас родной и любимый город. Шуховской вообще-то не жаловал жару и переносил с трудом, но при нынешней стылой погоде любое пекло казалось за радость.

Переменчивый порывистый ветер гнал по мостовым последние жухлые листья, водяную пыль и спешащих прохожих, которые прятали носы в плащах и отчаянно цеплялись за зонтики. Проку с этой безделицы в такую погоду! Разве что воздушный транспорт для какой-нибудь хрупкой барышни, и то – если ветер попутный...

Александр ввалился в свой кабинет, по-кошачьи отфыркиваясь и встряхивая плащ. Предел его мечтаний сейчас заключался в чашке горячего чая, в который непременно стоило щедро плеснуть коньяка – не пьянства ради, а исключительно для согрева. Шуховской вот только прибыл из Нарвской части, где случился большой пожар на одном из складов при Соединительной железной дороге. Слышали взрывы, подозревали поджог, так что полицмейстер помчался на место.

Пока пожарные потушили, пока разобрались – несколько часов проваландались. Работы был еще непочатый край, но предварительно говорили о несчастном случае и электрическом замыкании. Даже без жертв обошлось, да и горело не так страшно, как могло, – есть все-таки в затяжных дождях и польза. Зря вот только вымок на ветру.

Полицмейстер едва успел скинуть плащ и велеть подать ему чаю, когда пронзительно задребезжал телефон.

Отринув малодушный порыв сделать вид, что еще не вернулся из-за Обводного канала, Шуховской ответил на звонок. Пока выяснял, что да как и почему, в дверь постучался Натан Титов с какими-то бумагами, и Александр жестом велел ему пока садиться. Молодой офицер поступил к нему на службу недавно, комиссовавшись из кавалерии по ранению, и показывал себя весьма неплохо. Серьезного дела для него пока не попадалось, ну да вот, кажется, судьба и подкинула. Никого из опытных сыщиков на месте не было, все в разъездах, а тут... Дело, бес бы его побрал!

– Что там у тебя, давай сюда... – вздохнул Александр, повесив трубку.

– Бумаги по поножовщине, Дорохов велел все оформить и вам отдать, – ответил Натан.

Отчеты полицмейстер с кивком принял, скривился, когда постучался помощник и занес исходящий паром чайник. Проводил бледную голубоватую струйку тоскливым взглядом. Ох, не судьба почаевничать...

– Как рана? – спросил, глянув исподлобья.

– Пристойно, – решительно отозвался Титов.

Можно подумать, Александр не видел, как он пытался на трость поменьше наваливаться.

– Ладно, коль пристойно, тогда поедем-ка мы прокатимся до Васильевского...

– Я готов! – подорвался поручик.

Шуховской не стал спорить, как бы ни хотелось, только вздохнул сочувственно. Подчиненного он мог понять: сначала в госпитале маялся, потом учеба, и теперь вот тут с бумажками – какая деятельная натура такое долго выдержит! Ох, не те у него годы, чтобы здоровье беречь. И выговаривать тут бесполезно: не поймет же. А поймет – так все равно не послушает. Да он сам такой был. А сколько их сейчас еще, после недавней-то войны? Кому повезло целым остаться, кому – вот так. Кто-то, правда, вовсе не вернулся...

У него минувшая война отняла сына, второй вернулся домой искалеченным. Сможет ли он когда-нибудь видеть в этих мальчишках не своего погибшего Сашку, а взрослых мужчин, вовсе не нуждающихся в опеке?..

– Ступай за плащом, авто подадут. Вместе поедем, – махнул рукой Шуховской, отвлекая себя от тяжелых мыслей. Рана раной, а опыта набраться можно только в деле, вот ему и хороший повод. Одного, конечно, не отправишь, а жаль...

– Далеко? – все-таки уточнил Титов.

– На Васильевский, к Шкиперскому протоку. Труп там.

– Александр Александрович, а чай как же? – сочувственно высунулся помощник, когда поручик умчался к себе.

– Не трави душу, Христом прошу! – трагически вздохнул Шуховской и тяжело поднялся из-за стола. Не задался день с самого начала – ничего хорошего и не жди. Дожить бы до вечера, а там авось попустит.

Если бы Натан мог, он бы помчался за вещами бегом, но проклятая нога невыносимо разнылась от дурной погоды. Который день дождь, холодина, ветер до костей пробирает, тут здоровые-то воют!

Титов прекрасно сознавал, что на третий месяц после учебы никто ему ничего важного не доверит, потому что зеленый совсем и необстрелянный. Но это не значило, что он позволит себе упустить шанс поработать над настоящим делом, да еще под началом Шуховского. Полицмейстера в сыскной полиции уважали крепко, все единогласно сходились на том, что человек тот знающий, умный, опытный – у кого учиться, как не у него?

Да и ногу пока не очень-то пришлось нагружать: сели в автомобиль да поехали. Пока шофер медленно катил по мокрым запруженным улицам, Шуховской принялся пересказывать то, что сам успел выяснить по телефону. Сведений было – кот наплакал.

Дрейфующую гафельную яхту со спущенными парусами могли не заметить долго, но ее вынесло на фарватер, где судно представляло опасность. Лодку, не увидев на ней людей, отбуксировали к ближайшей пристани – Невского яхт-клуба, расположенной у самых кроншпицев Галерной гавани. Подумали, что оттуда со стоянки ее и сорвало, если кто-то ошибся при швартовке. Бог знает, чем и когда бы все закончилось, но кто-то заметил, что дверь в каюту не заперта. Может, хотел поживиться чем-то интересным, может – полез без всякой задней мысли или в желании выяснить хозяина через какие-нибудь документы внутри, а может, и вовсе надеялись присвоить бесхозную яхту – имелись в морском законе разные лазейки. Но буквально в дверях наткнулись на труп с разбитой головой и, к счастью, предпочли сообщить об этом, а не сбросить в воду и тем решить проблему.

Шуховской искренне надеялся, что они имеют дело с несчастным случаем, но всерьез в подобное не верил. Не сегодня, когда сыскная полиция сбилась с ног по множеству дел, никак не связанных друг с другом.

После рассказа Александр расспрашивал подчиненного, как ему работается, да еще какие-то прежние дела вспомнили. Время скоротали вполне недурно.

Если час назад казалось, что в Петрограде сегодня особенно мерзкая погода, то на берегу Васильевского острова стало понятно: в городе-то еще ничего!

На просторе акватории ветер раздувал волну – нешуточную, сложную, косую и рваную, так что сама готовность людей выйти на воду, чтобы отбуксировать яхту, выглядела уже некоторым подвигом. Волны сталкивались и хлестали друг друга, ветер срывал их макушки мелкой пылью, и вода была везде: летела сверху, поднималась снизу, невообразимым образом просачивалась под плащ, так что мужчины ощутили, что промокли, уже в тот момент, когда выбрались из автомобиля.

Шуховской тяжело вздохнул, бросил через окно завистливый взгляд на оставшегося внутри шофера, который готовился дремать пару часов, и повыше поднял воротник плаща.

– Вы из полиции, ну наконец-то! – подбежал к ним работник клуба – гренадерского роста детина, заросший бородой до самых бровей. Одетый в зеленую штормовку, он, кажется, не замечал осенней непогоды, был свеж и бодр, лишь щурился на ветер. – Доброго денечка! Идемте, тут уж и врач приехал... Я Гаврила Кузнецов, здесь служу, я труп нашел. Господин председатель клуба уж в известность поставлен, велел содействие оказывать, так что мы с пониманием, эвон дело какое. Как думаете, ваше высокоблагородие, может оно быть какой случайностью? А то же ежели убийство, что делать-то!

– Вам – ничего, – заверил Шуховской. – Сумели установить, что за яхта? Кому принадлежит?

– Никак нет! Мы же внутрь не залезали, так, снаружи потоптались – знаем же, что ежели убийство, то не лезть.

– Это похвально. А что, был опыт? – заинтересовался он.

– Упаси Господи! – Матрос перекрестился. – Друг у меня городовым служит, рассказывал как-то... Я же к нему сразу побежал, он тут аккурат неподалеку дежурит. То есть, стало быть, сразу председателю позвонил, положено так – ему докладывать, коли что. А потом к нему. А он – давай, мол, в сыскную полицию звонить.

Коммерческий порт, в котором располагался Невский яхт-клуб, оказался весьма протяженным и отнюдь не пустовал. Частокол разновеликих мачт вразнобой качался осенним голым лесом. Возвышались могучие старые сосны – гроты^[10] двухмачтовых шхун, между ними подпрыгивала на волнах мелкая поросль совсем крошечных, одноместных спортивных швертботов^[11] и – видимо-невидимо ярусов между ними. Были блестящие, начищенные новенькие красавицы с гордыми именами, были потрепанные, но крепкие и проверенные лодки небогатых энтузиастов.

Волна здесь была помельче, гавань со стороны Чекушской набережной до половины закрывал короткий мол, построенный лет пять назад, но вовсе унять буйство стихии ему было, конечно, не под силу. Скрипели причальные понтоны, вздыхали зажатые бортами кранцы – набитые пенькой парусиновые мешки.

Над водой далеко разлетелся низкий солидный гудок парохода, медленно ползущего по фарватеру. В этакое ненастье он напомнил тоскливый волчий вой.

Непонятно, как Кузнецов ориентировался в однообразной корабельной чащобе, однако весьма уверенно довел сыщиков до нужного причала. Яхта была обыкновенной – не огромной, но и не крошечной, аккуратной и чистенькой, но послужившей. Длинная гладкая палуба с невысокой надстройкой, отполированная ветром, небольшой открытый кокпит^[12] на корме, одинокая высокая мачта с опущенным гафелем и гиком^[13], к которому крепко привязали парус. На пирсе перетаптывался, кутаясь в шинель, городовой, который появлению начальства искренне обрадовался: сам-то не знал, что дальше делать, остался вот только за местом происшествия приглядывать.

Шуховской похвалил за разумные действия, а сам обратился к матросу:

– Лодку в таком виде нашли, паруса не трогали?

– Точно так! – заверил Гаврила. – Мы оттого ж без всякой задней мысли – решили, унесло откуда-то. Правда, посудина как будто не наша, я наши-то все в лицо знаю. Но оно ж только вблизи стало понятно, не бросать же уже было... Я-то чего помчался, – бесхитростно сознался он, – думал грешным делом, что сам где обмишулился. А нет, другая беда!

– Раз уж вы тут все знаете, как по-вашему, откуда могло бы принести эту лодку?

– Ну... Я, ваше высокоблагородие, так сразу и не скажу... Оно ж тут не только наш яхт-клуб квартирует, я ж наших-то только и знаю. А так, думаю, откуда-то из нашего порта. Дальше ж вона как, Балтийский завод, там этакой пигалице взяться неоткуда, так что – отсюда и до него, а ежели бы она раньше где отвязалась, так раньше бы на глаза попалась, я так думаю. Наш клуб вон до тех флажков тянется, вот там дальше и спрашивать надо. Только если бы она тут часто ходила, я бы, воля ваша, все-таки признал. А эта или из редких, или вовсе пришлая. Но пришвартована она была где-то на краю, а то ж бы как добралась до фарватера?

– Верно рассуждаешь, – задумчиво похвалил полицмейстер.

– Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться! – позвал Титов, который до сих пор молча слушал, маяча за плечом Шуховского.

– Говори, не робей, – махнул рукой тот.

– А отчего решили, будто яхта непременно на приколе стояла?

– Ты, видать, к кораблям никакого касательства раньше не имел? – понимающе усмехнулся Александр. – Посмотри, как парус плотно увязан. Яхта без паруса неуправляема, весел на ней нет, а даже если припрятаны где – то это так, баловство, никуда на них не уйдешь. Мотора тем более не предусмотрено. Даже если бы кому понадобилось парус спустить на воде, все одно так укладывать смысла нет – не век же на открытой воде куковать, вернуться надо будет! Верно говорю, Гаврила?

– Как есть, ваше высокоблагородие!

Внутрь яхты можно было попасть через небольшую косую дверцу в кормовой части, которая сейчас была распахнута. Осмотрев лодку снаружи и закончив разговор, Шуховской спустился в кокпит – не без помощи соскочившего первым Кузнецова. Натан поколебался, но тоже принял помощь: гордость не стоила того, чтобы кувырнуться с подломившейся некстати ногой в ледяную воду.

Пока они спускались, из лодки высунулся обещанный врач – Смирнов Анатолий, судмедэксперт из бюро, знакомый обоим сыщикам.

– А, Александр Александрович, доброго денечка! – обрадованно отсалютовал он рукой, затянутой в перчатку, заодно давая понять, что жать ему ладонь не следует. – Решили самостоятельно посмотреть, это правильно, тут интересно... Натан Ильич, мое почтение! Знал бы, что и вы приедете, Анну с собой взял, а то я ее решил под дождем не таскать.

– Правильно решили, – заверил Титов. Анной звали его младшую сестру, которая в оном бюро служила уже пару лет и, на удивление всей семьи, не одобрившей подобный выбор призвания, неплохо там прижилась.

– Вы, Анатолий, меня порой пугаете, – усмехнулся Шуховской. – Что вы там интересного такого нашли? Нешто труп какой необычный?

– Конечно, необычный, потому что трупов у нас вообще-то два. У этого черепно-мозговая травма, предположу перелом основания черепа, обратите внимание, вот тут рана сзади, но точнее только после вскрытия. Ах да, самое главное! Время смерти! Совершенно точно сегодня, часов пять – семь назад. По положению тела...

– А это нам сейчас Натан Ильич расскажет, – остановил его Шуховской и жестом предложил Титову продолжить.

Тот, одолевая мандраж, поменялся местами с Анатолием, который выбрался на палубу. Осмотрелся.

– Труп лежит на ступенях, ничком, головой к выходу. Мужчина, около сорока лет, волосы светлые с проседью, стрижка аккуратная, но несвежая. Руки с мозолями, но чистые, да и одежда пристойного качества – не из бедного слоя, из мещан, наверное. Вероятно, получил удар по голове, когда пытался выбраться. Прежде была драка – вон костяшки сбиты, и, по всему видать, недавно, да и одежда в беспорядке: оторвана пуговица, воротник на сторону свернут. Одет не для улицы, легко, так что наружу выскочил незапланированно. Удар сильный был, а тут места немного... Или бил кто-то уж очень опытный, что почти без замаха, или его снаружи поджидали и ударили, когда высунулся на палубу.

– Что скажете? – Усмехнувшись в усы, Александр кивнул и обратился к эксперту.

– Мне добавить нечего, – развел тот руками. – Ну разве что у него и впереди на одежде кровавые пятна, но, наверное, его противника, потому что других повреждений я не вижу. Но это переворачивать надо. Попробуем установить, чья кровь, вроде бы ее достаточно.

– Добро. Пойдем внутрь, осмотрим второго.

– Внутри я не осматривался еще толком, – предупредил Анатолий, значит, там следовало быть аккуратнее, не затоптать следы, если окажутся. – Свет я не стал зажигать, чуете? Лампу разбили, так и до пожара недалеко.

Снаружи и не скажешь, но в яхте было достаточно много места – во всяком случае, куда больше, чем мог предположить несведущий человек. Короткая крутая лестница в несколько ступенек вела в недра лодки. Там было сумрачно, но не настолько темно, как могло бы, – окон хватало, они тянулись вдоль борта в надстройке.

По обе стороны имелись узкие диванчики, явно складные, под которыми располагались рундуки, над ними под самым потолком – койки, ближе ко входу – шкафы и стол. Второй труп лежал по правому борту, навзничь, частично съехав с сидений. Вокруг царил разгром: разбилась не только лампа, но какие-то кружки и тарелки, среди них валялись тряпки, столовые приборы. Одна дверца шкафа была полуоторвана, выдвинутый ящик перекосился – посуда и вещи, наверное, выпали как раз оттуда.

Убитый был залит кровью, так что никаких деталей не разберешь. Разве что вероятная причина смерти с ходу бросалась в глаза: горло было располосовано так глубоко, что виднелась обнажившаяся трахея. Шуховской, глядя на это, неодобрительно поморщился, но ничего не сказал. Покосился на помощника, но Титов держался предсказуемо спокойно и внимательно оглядывался. И то верно, боевой офицер, и не такого насмотрелся.

– Не так уж тут много места для драки, – пробормотал Натан, нарушив тишину. – Что они не поделили, что прямо здесь сцепились?

– Хороший вопрос, – поддержал Шуховской. – И зачем лодку отпустили?

Как жи́вник, Титов был особенно полезен при осмотре вот таких мест преступления – ему проще было найти предметы со следами крови. Более опытный и сильный обладатель такого дара мог установить принадлежность крови, пусть и не вдруг, и не всякий – требовалась сноровка и навык. Натан вот не умел. Он и мелкие брызги не различал, силы дара не хватало, но здесь поле деятельности было куда как обширнее.

Да что там обширнее! Провозились больше двух часов, собирая в тесной клетушке обломки и выискивая среди них следы крови. Осколки бутылки, тарелок, приборы, несколько ножей, консервная банка, пара полотенец – собирали все, чтобы разобраться после. А их же еще описать надо и место происшествия, и указать, что где находилось...

Судмедэксперт со своей частью работы – той, которую требовалось провести на месте, – управился быстрее и откланялся. Пообещал заняться вскрытием незамедлительно. По второму трупу – тоже мужчине, тоже лет тридцати с чем-то, только брюнету, – предварительно все было ясно и без осмотра: разрез на горле и следы драки, а остальное обещали дать уже потом.

В каюте без трупа стало удобнее и свободнее. Писанину на себя взял Шуховской, устроившись на свободном чистом сиденье, он же и руководил подчиненным. Натан поначалу дергался и напрягался, когда его о чем-то спрашивали, но потихоньку освоился: оказалось, все он прекрасно помнит, чему учили, и на месте применить способен. В этом деле главное было делать все аккуратно и последовательно, обращать внимание на детали – а с этим проблем не было никогда.

Конечно, одним только местом драки в осмотре не ограничивались и ее следами – тоже. Заглянули во все шкафы и рундуки, только ничего полезного не нашли. Дальше очередь дошла до неприметной дверцы, которая, как пояснил лучше знакомый с устройством кораблей Шуховской, вела в гальюн.

– Посмотри, а то вдруг там еще третий труп, – усмехнулся он в усы.

Трупа Натан не ожидал, но осмотреть закуток действительно стоило для порядка, после чего переходить в носовую каюту. Он потянул на себя крошечную дверь – и, от неожиданности выругавшись в голос, отпрянул.

– Что, правда труп? – озадачился Шуховской.

– Не совсем, – пробормотал Натан, пытаясь отыскать дар речи и сдвинуться с места.

Полицмейстер поспешил подняться, заглянул через его плечо и, для начала крепко выругавшись, перекрестился.

На крышке гальюна, подобрав ноги и сжавшись в комок, сидел человек. В первый момент Натан даже не понял, живой или мертвый, только уловил жуткий отблеск в глазах, но вскоре стало понятно, что это все-таки не труп. Больше того, девушка! Кажется, совсем молоденькая. Она неподвижно таращилась на растерянных сыщиков, лишь изредка моргая.

– Рано мы Смирнова отослали. Рано, – вздохнул Шуховской. – Пойду-ка я попрошу врача вызвать, а ты уговори ее выйти, что ли.

Он отечески похлопал подчиненного по плечу и двинулся к выходу. Натан глянул ему вслед – но, конечно, промолчал. Оба понимали, что полицмейстер скинул на подчиненного задачу, к решению которой никто из них не понимал подхода, и сбежал. Разница между ними двоими была в том, что Шуховской мог себе подобное позволить, а новоявленный необстрелянный сыщик – нет.

По совести, обижаться тут было не на что: Натан бы сам на его месте поступил так же. И назвал бы это тактическим отступлением, а не бегством.

– Привет, – проговорил он неуверенно, негромко. Протянул открытую ладонь, словно обращался к незнакомому напуганному зверю. – Не бойся, я из полиции, я не причиню тебе вреда. Как тебя зовут? Как ты здесь оказалась? Не волнуйся, тут больше ничего страшного не осталось, а сейчас врач приедет...

Он говорил и понимал, что говорит глупости, и едва ли девушка вообще понимает его или что-нибудь слышит – бог знает, что она пережила и в каком состоянии! Не меньше двух часов без движения, пока тут возились сыщики, а сколько до того просидела в этой каморке и что перед этим видела?

Однако и сделать что-то еще он не мог. Не тащить же ее силой из единственного укрытия в самом деле! Легко сказать – уговори выйти, а как? С этим врач-то небось не справится...

– Пойдем, ты, наверное, пить хочешь? И замерзла? – сообразил он. – Давай я тебе плед дам?

Он нашел взглядом что-то вроде одеяла, свисающего с койки в носовой, еще не осмотренной части лодки, и еще только качнулся в ту сторону, не успел сделать и шага, а в незнакомку словно бес вселился. Со звериным криком – пронзительным, бешеным – она кинулась на Натана, занеся для удара руку. Тускло блеснуло измазанное в крови лезвие ножа, зажатого в кулаке.

Реакция, к счастью, не подвела, Титов сумел увернуться. Бедро прострелило болью, от которой потемнело в глазах, он завалился набок – благо стена была близко, не упал.

Обезумевшая незнакомка сдаваться не собиралась. Поначалу Натан еще попытался действовать мягче, но вскоре понял: если продолжать миндальничать, то и до третьего трупа на лодке недалеко. Ножом незнакомка размахивала яростно.

Скрутить девушку удалось далеко не сразу. Бить ее все еще не поднималась рука, а не бить... Силы в ней откуда-то взялось немерено, хотя девушка была невысокая и худенькая. Натан слышал когда-то, что с буйным безумцем и несколько человек иной раз не справятся, а тут ощутил на собственной шкуре. Выручило то обстоятельство, что дралась она без умения, а еще одеяло, тут уж было не до сохранения следов. Удалось перехватить руку с ножом, заставить ее разжать – этому хитрому приему его научил один казак в полку, а дальше уже кое-как справился. Благо не только ему, но и девице тут было не развернуться.

Одно утешало: основные улики собрали раньше, и ничего он этой возней не испортил, кроме собственного кителя.

Спеленатая одеялом, девушка вдруг безучастно затихла, глядя перед собой. Очевидно было, что это ненадолго и оставлять ее одну нельзя, но что делать – Натан не понимал. Была она не очень тяжелой, но он и так едва стоял на одной ноге, тащить ношу к выходу – не ровен час грохнутся вместе. Он-то думал, на шум явится начальник, но то ли снаружи слышно не было, то ли Шуховской предпочел оставить его разбираться самостоятельно. Вышло неплохое крещение боем, хотя Натан бы предпочел обойтись и без этого.

К счастью, оказалось, о начальнике своем он думал гораздо хуже, чем было на самом деле: Шуховской не прислушивался к звукам драки у двери, он выбрался на причал, чтобы раздать указания, а заодно отправил матроса Кузнецова за накидкой для барышни – не вести же девушку, как была, в тонком платье! Вернулся он аккурат к финалу сражения и в изумлении замер на ступенях.

– Александр Александрович, как удачно вы пришли! – обрадовался ему Титов.

– Что тут происходит? – в недоумении обвел он взглядом взъерошенного сыщика и кулек с девушкой в его охапке.

– Выполняю ваше распоряжение, – со вздохом сознался Натан. – Слово офицера – не так, как вы подумали...

* * *

На безымянной лодке оставались дотемна. Со всеми предосторожностями запалили закрытую лампу, повесив ее на крюк: без света вскоре стало невозможно.

Привести в чувство барышню не удалось, даже осмотреть толком: стоило тронуть одеяло, в которое она уже сама куталась, начинались снова крики и истерика. А без того – ничего, сидела себе на тахте в сторожке, даже поглядывала по сторонам, а не только таращилась вперед. Прибывший врач бедняжку глянул мельком и расписался в собственном бессилии хоть как-то помочь, посоветовал свезти в «Пряжку» – больницу Николая Чудотворца у Матисова моста, призиравшую за душевнобольными.

«Пряжка» была больницей казенной и не самой благочинной, а последние военные годы ее и вовсе переполнили – не всякий выдерживал тяготы войны, иные возвращались и начинали буйствовать. Девушка же выглядела вовсе не бродяжкой: платье из хорошей ткани, пусть и заляпанное кровью, руки в крови – но аккуратные, никаких вшей. Найти бы ее родных – должны же у нее быть хоть какие-то родные, где-то же она жила до сих пор! Но пока они найдутся, незнакомку требовалось куда-то поместить. Выбор был невелик: или туда, или в «холодную». Или в еще какую больницу с отделением для психических, но разницы между ними всеми немного, а «Пряжка» – самая близкая к Офицерской, где размещалась сыскная полиция...

Шуховской поколебался и распоряжение такое дал, сам позвонил в больницу и объяснил обстановку. Обещали посодействовать.

Нож, которым она размахивала, очень походил на орудие убийства – уже хотя бы потому, что весь был в запекшейся крови. Сил ей тоже было не занимать, об этом Натан мог свидетельствовать. Да и о причинах убийства недолго гадать: молодая девушка одна, с мужчинами на лодке... Личных вещей ее тут не было, зато на сбитой постели нашлось разорванное исподнее.

Картина складывалась мрачная, но понятная, если бы не несколько вопросов. Второго мужчину убили ударом по голове, причем пока непонятно, чем именно. Обезумевшая от потрясения несчастная могла бы схватиться за нож, но нелепым выглядело предположение, что для убийства она воспользовалась разным оружием. Да и про отсутствие простора для удара нельзя забывать. Но если там были другие люди, почему они бросили бедняжку одну? Другой убийца испугался и убежал? Еще одна девушка, за которой погнался второй?..

Почему яхта оказалась не привязана? Чья она, наконец, почему нет названия и каких-нибудь бумаг?

– Черт знает что! – хмуро подытожил Шуховской, когда они выбрались наружу вместе с лампой. Из лодки казалось, что опустилась уже глубокая ночь, но над причалом висели серые сумерки. Ветер то ли немного ослаб, то ли переменился и задувал как будто меньше. Во всяком случае, уже не пытался столкнуть в воду с причала. – Ну что, Натан Ильич, принимай дело. Если что неясно будет – обращайся, не теряйся. А пока рутина – справишься?

– Постараюсь, – коротко отозвался младший сыщик.

– Идем. Как думаешь дальше действовать?

Выслушал все идеи Шуховской по дороге: сначала до автомобиля, потом – до Выборгской стороны, где размещалось Бюро судебно-медицинской экспертизы, а заодно жила семья Титова. Потенциальные улики следовало развезти по разным местам: то, где Титов нашел следы крови, в Бюро, а все остальное, включая верхнюю одежду мужчин, найденную в каюте, и отпечатки пальцев с обстановки – на Литейный, в кабинет научно-судебной экспертизы.

Работы этим славным учреждениям и без того хватало, так что рассчитывать на быстрый ответ не приходилось, поэтому завтра Натану предстояло поискать другие зацепки. Он уже заранее предчувствовал, что скажет на это нога, но все равно упрямо уцепился за готовность Шуховского отдать это дело ему.

Как-нибудь, впрочем, не пришлось. В сыскном не зря любили своего начальника, среди прочего, и за то, что людей своих берег. Он, прощаясь, не допускающим возражений тоном велел назавтра взять мотор. Уж всяко заметил, как Титов ковыляет, но – слова не сказал.

В такие дни Натан особенно радовался, что в его жизни появилась сыскная полиция. Иной раз, по сухой летней погоде, казалось, что все глупости, и напрасно его комиссовали из армии – потомственный офицер, он не искал для себя другой жизни. Но накатывали дожди, и едва удавалось заставить себя подняться с кровати. Сыскная служба тоже требовала много ходить, но одно дело ходить и с людьми разговаривать, а другое – воевать.

* * *

Петроград, 29 октября 1919 г.

Первым делом утром Натан направился в лечебницу. Надо было забрать личные вещи девушки, поговорить с врачами, да и на нее саму толком взглянуть при свете и без крови, а то со вчерашнего заметил только худые белые руки, темные волосы и большие блестящие глаза. Ну и с ней самой поговорить, если вдруг повезло и свидетельница пришла в себя.

Пока Натан выяснял, какому врачу доверили прибывшую вчера неизвестную, а потом ловил доктора Трушина Вениамина Ивановича на этажах, успел изрядно набегаться и насмотрелся всякого. Госпиталей он никогда не любил, а уж после того, как провел по больницам немало времени, так и вовсе питал к ним устойчивое отвращение. В «Пряжке» все осложнялось еще и особенностями пациентов.

Тут два дюжих парня скручивали кого-то, истошно вопящего на немецком, там – бледная женщина с диким взглядом стояла, безучастная ко всему, и покачивалась, тихо подвывая на одной ноте, а вот там бледный мужчина, расковыряв нос, капающей кровью сосредоточенно рисовал на стене, пристроившись в уголке. Тщедушный бледный тип неясного возраста, углядев мундир, накинулся с заверениями, что его держат тут силой и что он совершенно нормален. Молил спасти от беззакония и тирании. Правда, следом он шепотом представился графом Львом Толстым, и даже если бы Титов на мгновение задумался, будто свободно ходящего по коридору человека кто-то удерживает, то на этом месте поспешил отделаться от него.

Пели и спорили, плакали и кричали, и Натан не представлял, как выживали в этом месте нянечки, пытавшиеся углядеть за всеми, и врачи. Одинаково обритые, в одинаковых застиранных рубахах и портках из простого полотна, все эти люди нагоняли оторопь и заставляли шагать гораздо быстрее, чем он мог себе позволить.

Стоило, впрочем, отдать должное: здесь было чисто – насколько это возможно при таких пациентах. Да и сами они – не в общей массе, а каждый в отдельности – выглядели довольно пристойно.

– Так-так, голубчик, а хирург вам что сказал? – заинтересовался Трушин, когда Натан еще даже представиться не успел.

Был это самый заурядный врач, какого можно только представить: невысокий, полноватый, лет под шестьдесят, с аккуратными усами и бородкой, в круглых очках и с солидным животом – словом, именно тот образ, который возникает в голове у обывателя при слове «доктор». Из привычного образа выбивалось единственное: из кармана его халата вместо футляра очков, карандаша или пера торчала детская вертушка из блестящей золотой бумаги.

– Какой хирург? – опешил Натан, с трудом заставив себя оторвать взгляд от этой нелепой игрушки. – Она вроде бы не пострадала, мне сказали...

– Позвольте, какая еще она? – растерялся, в свою очередь, Вениамин Иванович, но тут же сам себя одернул. – Ах, простите, сразу не сообразил... Вы из полиции по поводу вчерашней барышни?

– Да, – с облегчением согласился Титов. – Так точно.

– Простите, к нам нынче настоящее паломничество комиссованных офицеров на освидетельствование, я подумал, вы из них. По всему видно – из военных, да и в остальном...

– Вы, в общем, угадали, только я, слава богу, уже при деле, – не стал раздувать спор Натан. – Что вы можете сказать об этой барышне?

– Идемте, сами все увидите. Дамы у нас в другом крыле. Вещи ее подготовили, ничего там приметного не было, окромя креста. Крест на барышне был золотой, с золотой же цепочкой, работы великолепной, но при всем уважении – мы его сняли, обыкновенный деревянный повесили. Батюшка при часовне одобряет, дабы не вводить во грех окружающих. Сами понимаете, в этаком вот беспорядке разве уследишь? Сопрет кто-нибудь. А вам, думается мне, он как примета может пригодиться. Меток на одежде мы не нашли, но не скажу, что особенно старательно искали.

– Спасибо, – кивнул Натан. – Но в остальном-то что вы о ней скажете?

– Если вы надеетесь, что барышня пришла в себя и что-нибудь расскажет, то спешу разочаровать, – отмел он самые смелые надежды.

– Но есть ли вообще шансы на это? – спросил он все-таки.

– Все в руках Божьих, порой случаются чудеса, – дипломатично откликнулся доктор. – Но я подобных в практике не видал.

– Что же с ней такое случилось?! – опешил Титов. – Она была напугана, конечно, но...

– О, вы о вчерашних ее припадках? Нет, в этом она уже вполне смирная, да и, сколько можно судить, катастрофического с ней ничего не произошло.

– То есть ее не... – Натан замялся, пытаясь подобрать слова, но Трушин махнул на него рукой.

– Нет, насилия над ней не совершили, она совершенно определенно девица. Есть ссадины и мелкие гематомы в изобилии, но ничего серьезного. Впрочем, ваши подозрения тоже обоснованы: доктор, который ее осматривал, составил заключение о расположении всех этих повреждений, и он как раз предполагает, что попытка насилия могла быть, но – обошлось.

– Тогда я не вполне понимаю...

– Барышня эта, как принято говорить, безумна, – спокойно пояснил Трушин, – совершенно наш пациент. Что вы на меня так смотрите? Не поняли? Имею в виду, она такая не со вчерашнего дня, а несколько дольше. Возможно, всю свою жизнь.

– Час от часу не легче, – пробормотал Натан. – А как же она на лодке оказалась?

– Пришла, очевидно, физически она вполне здорова, – пожал плечами доктор.

– Простите, это я... так, мысли вслух, – смешался сыщик. – Но... вы в этом определенно уверены?

– Определенно ни в чем нельзя быть уверенным, – возразил доктор философски. – Да и понаблюдать за ней нелишне. Но, признаться, сомнений у меня нет. Впрочем, говорю же, сами сейчас все увидите. Что до ее личности, положительно можно сказать одно: до недавнего времени барышня содержалась в прекрасных условиях. Она чистенькая, телесно, повторюсь, здоровая, даже зубы великолепные, хорошо питалась, содержалась в весьма достойных условиях. Лет ей немало, где-то от двадцати пяти до тридцати с небольшим, хотя выглядит совсем подростком. Нашли бы вы ее опекуна!

– Ищем, – не стал Натан вдаваться в подробности. – Подскажите, вы наверняка знаете... Сколько в нашем городе учреждений, занятых вот такими пациентами?

– Понимаю, к чему вы клоните, но едва ли вам это поможет. – Он со вздохом качнул головой. – Учреждений несколько имеется, но я уверенно могу утверждать, что девица не в больнице жила, а в доме. Не стали бы с этакой косищей, как у нее, ни в одной больнице возиться, только если в какой-то небольшой, частной, но... едва ли. А даже если и так, с полицией там никто говорить не станет без приказания опекуна, уверяю.

– Я так полагаю, она не говорит? И не стоит надеяться узнать хотя бы имя?

– Увы. Прошу! – Он взялся за ручку очередной двери, чтобы открыть, но Натан окликнул.

– Погодите! А ей не станет хуже от моего визита? Вчера эта девушка кинулась на меня с ножом...

– Вот сейчас и узнаем, – жизнерадостно отозвался доктор и распахнул дверь.

Для особой пациентки выделили совсем небольшую клетушку с окном, забранным частой решеткой. Больше это походило не на палату и уж тем более не на комнату, а на камеру или карцер – наверное, подобную функцию и выполняло, судя по прочному засову. Впрочем, узница не выглядела несчастной, сидела на прикрученной к полу койке и возилась с какими-то тряпками. Когда настороженно обернулась на вошедших, Натан растерянно отметил, что в руках у нее были тряпичные куклы. Те деревенские, простые, из лоскутков, которые крестьянки крутят детишкам из обрезков, – яркие, без лиц.

Больничная рубашка на узких плечах девушки висела, тонкая шея в широком вороте казалась какой-то пугающе хрупкой. На вошедших неизвестная глянула настороженно, издала какой-то нечленораздельный звук – и тут же отвлеклась на Трушина, который достал из кармана свою вертушку и дунул в нее. Пациентка замерла, зачарованно на нее глядя. Протянула руку, опять прогудела что-то невнятное – Натан немедленно был забыт.

Доктор оказался прав: взглянуть на нее было гораздо поучительнее, чем слушать объяснения. Хотя Трушин предположил, что своих обидчиков она может вспомнить и отреагировать, но в это не верилось, а главное, это никак не помогло бы прояснить происшествие.

Для очистки совести задав еще несколько вопросов, Натан договорился, что пришлет фотографа сделать карточку, забрал сверток с вещами и повез его к экспертам.

Пока картина происшествия выходила неприглядной.

Причин, почему незнакомка оказалась на лодке, приходило в голову совсем немного. Либо ее похитили от опекуна, либо с прежним ее опекуном случилось несчастье, и бедняжка оказалась предоставлена самой себе – или человеку гораздо менее внимательному. Похищение вписывалось в картину лучше всего – объясняло и безымянную яхту, и отсутствие на борту как личных вещей, так и запасной и верхней одежды девушки. Только ни о чем таком не сообщалось, а не заметить пропажу особы, требующей постоянного присмотра, невозможно. Выходит – что же, шантаж?

А убийца кто? Эта безумица сумела постоять за себя? Доктор Трушин находил это маловероятным, потому что схватить нож и инстинктивно ударить или махнуть им бедняжка могла, но второй труп в эту картину не вписывался.

Похитителей было больше, и они не поделили что-то между собой? Это больше всего походило на правду, а вся надежда оставалась на отпечатки и богатую картотеку. Едва ли на подобное дело решатся люди новые, необстрелянные, и велик шанс, что хоть один из них уже отметился в полиции.

Больше всего интересовали результаты вскрытия, но Натан заставил себя собраться, не допускать суеты и действовать ровно так, как договорился вчера с начальником. Версии версиями, а им во время учебы втолковывали главное: нельзя увлекаться своими фантазиями, сначала – улики, после – предположения. Тем более это справедливо, когда опыта нет, одно только желание поскорее выяснить правду.

Служба новая, а правило – старое, если уж так разбираться, на военной службе почти так же было.

Отвезти улики, и дальше – все, как планировал. Сначала – отправить городовых расспрашивать в порту. Может, кто лодку опознает, а может, и барышню кто видал, все-таки она приметная. Но фотографа он тоже нашел и просьбу передал, беззастенчиво сославшись на полицмейстера. От Шуховского не убудет, а делу – польза. Потом проверить заявления о пропавших, кое-что доделать из вчерашнего, порученного старшим товарищем...

Первые подвижки случились в середине дня, когда по отпечаткам установили первого убитого, с лестницы. Василий Марьин, уроженец Петрограда, сорока шести лет от роду, неплохо известная городской полиции личность: был он опытным медвежатником, даже талантливым, если подобное можно сказать о человеке этакого рода занятий. Приговаривался к работам, несколько раз сидел в тюрьме, в последние годы в поле зрения полиции не попадал.

Один из старших сыщиков, кто его задерживал, из полезного для дела добавил, что Марьин был нелюдим, хмур, резок, жесток с женщинами – один раз привлекался именно за это. Кроме того, сыщик вспомнил, что была в жизни этого типа и созидательная страсть: паруса и море. Вроде он даже прижился где-то в порту и оттого с темными делами, казалось, завязал. Да это и по его наружности было понятно, что жил Василий нынче неплохо. Этот же товарищ помог найти агента, способного помочь в поисках последнего места обитания и службы Марьина – своими-то полезными связями Титов пока не оброс.

Второй убитый полиции был не знаком, оставалось уповать на Смирнова.

Тот, как и обещал, в долгий ящик откладывать дело не стал и к концу дня пригласил Титова. Отчет еще предстояло составить, но на словах готов был поделиться интересным. Конечно, Натан помчался по первому зову – грешно не пользоваться предоставленным автомобилем.

Благодаря тому что у Натана в Бюро судебно-медицинской экспертизы работала сестра, к нему там относились почти как к родному, так что Смирнов отказался разговаривать на бегу, усадил гостя с чаем в комнате отдыха. Да тот и не возражал – снаружи ветер слегка унялся, зато зарядил противный холодный дождь, и еще неизвестно, что было хуже. Натан за день набегался куда меньше, чем ожидал, но все равно отчаянно хромал от этакой ледяной сырости, с нетерпением ожидая, когда уже наступит нормальная зима: в снег было легче.

– Ну что я могу тебе сказать, Натан Ильич... – задумчиво начал Анатолий. – На обоих трупах следы драки, оба погибли примерно одновременно. С какого начинать?

– С того, которого зарезали, – махнул рукой Титов. – Второго опознали, а с этим все неясно, отпечатков нет в картотеке.

– Да? Ну тогда слушай...

Второму убитому было от тридцати до сорока, и жил он весьма неплохо. Хорошо питался, был физически крепок и здоров, руки тоже чистые, но в мозолях – Смирнов предположил, что связаны они с увлечением парусным спортом, о том же говорил и крепкий загар на некоторых частях тела. Одежда очень высокого качества, но со следами неумелой починки – кажется, удача в последнее время отвернулась от этого человека. Никаких особых примет, внешность самая заурядная: приятное пропорциональное лицо с аккуратными усами, темные волосы, темные глаза.

У него были разбиты лицо и кулаки, несколько гематом нашлось на теле – словом, следы драки наглядно. Орудием убийства послужил тот самый нож, с которым неизвестная барышня бросилась на Натана. Удар единственный, очень сильный, такой, что даже кончик ножа обломился и застрял в кости позвоночника: недавно заточенный, он был сработан из плохой стали и, кажется, для кухонных дел. В карманах добротного пальто, которое, судя по всему, принадлежало ему и нашлось затоптанным в драке, обнаружилась приличная сумма денег – и больше ничего. Дорогой крестик, очень хорошие часы, увы, без гравировки – приметы класса, а не человека. Большинство следов крови в лодке были его, да это и понятно – из распоротого горла ее вылилось предостаточно.

– Негусто, – заметил Натан расстроенно. – Личность с таким не установить.

– Увы. Может быть, коллеги из лаборатории чем-то помогут, только у них работы изрядно, быстро этого не жди. Но все же я не совсем бесполезен! – с иронией добавил он. – По происшествию на яхте есть множество любопытного, да и по второму трупу тоже...

Начал он с того, что выяснилось: кровь на одежде Марьина принадлежала второму убитому, причем, судя по расположению и интенсивности пятен, роковой удар нанес именно он, а никак не сумасшедшая бедняжка, которая, конечно, тоже была измазана в крови и захватала нож, однако пятна там имели совсем другую форму. Умер он и правда от перелома основания черепа.

– И дрались они друг с другом? – растерянно предположил Натан, проводив взглядом Анатолия, который поднялся из-за стола и подошел к стеллажу в углу, где хранились вещественные доказательства, с которыми окончили работу. Надел перчатки.

– Полностью в этом уверенным быть нельзя и исключить участие кого-то третьего – тоже, но – да, похоже, что так. Но самое занятное – вот. – Анатолий аккуратно выставил на стол небольшой изящный ящичек. – Хронометр. А заодно – орудие убийства Марьина.

– Его убили хронометром? – растерялся Натан.

– Его убили коробкой с хронометром! – с довольным видом возразил Смирнов. – И, судя по отпечаткам, очень похоже, что это сделал наш второй убитый.

Несколько мгновений он откровенно наслаждался растерянностью Титова, не спеша давать пояснения – хотя очевидно было, ему есть что сказать.

– Ничего не понимаю, – признался наконец сыщик. – Ему перерезали горло, но он поднялся, вышел, прихватив с собой коробку с хронометром, и подкараулил второго снаружи? Или Марьину проломили череп, но он поднялся и зарезал своего приятеля?..

– Полагаю, примерно так и было, – радостно кивнул Анатолий.

– Это шутка какая-то? – наконец спросил Натан. – Наверное, кто-то поставил отпечатки неизвестного после убийства?.. – предположил он неуверенно: уж слишком восторженно сиял Смирнов для такой заурядной версии.

– Маловероятно. Вот, обрати внимание на это место, – повернул он ящичек. – Немного смазанный отпечаток нашего неизвестного отчетливо перекрыт вытянутой каплей крови. Его не обмазали после, на него случайно брызнуло. И кровь это, определенно, убитого. Твоя очаровательная сестрица сама подтвердила, а ей можно верить.

– Но как подобное возможно? Я, разумеется, не про Анну.

– Поскольку следы расположены именно так и случаев, чтобы человек с этак вот располосованным горлом передвигался, наука не припомнит, я бы предполагал следующее развитие событий. Сначала наш неопознанный ударил Марьина сзади по голове, на что оный обозлился и полез в драку. Правда, обидчика своего пережил незначительно. Человек – существо крепкое, а мозг наш и вовсе упакован весьма надежно. В отличие от перерезанного горла, медицина знает разные самые занятные случаи с последствиями травм головы. Вспомните почтенного нашего прославленного полководца, светлейшего князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова. Сквозное ранение в голову – и ведь ничего! Притом большого ума человек был, даже и в шутку не скажешь, будто мозг ему и не пригождался. Случай, конечно, исключительно редкий, но ведь и не единственный, вот и нашему Марьину повезло. Впрочем, скорее не повезло его противнику, потому что ушибленный прожил недолго...

– То-то Александр Александрович обрадуется, дело само себя за день раскрыло, и все почти без моего участия, – в смешанных чувствах проговорил Натан. – Прокурорским только поди это все объясни!

– Прокурорские и не такое видывали, – отмахнулся Смирнов.

Впрочем, развязываться с делом и спешить с докладом Натан не стал. Анатолий его, конечно, огорошил этой своей теорией взаимного убийства, но нельзя было исключать и еще одного варианта развития событий: некто третий мог в перчатках взять ящик хронометра и убить Марьина после смерти неизвестного. Да, это тоже было маловероятно – но уж не меньше, чем это взаимное убийство. Во всяком случае, кровь неизвестного место удара не перекрывало, и Смирнов нехотя подтвердил, что подобный вариант он исключать не может.

И девушка. Бог с ними, с покойниками, а она – живая, и ей нужна помощь родных, которых попробуй еще найди.

Вот кто мог бы точно рассказать, что произошло! Увы, свидетель из нее был безнадежный...

* * *

Петроград, 30 октября 1919 г.

– Господин Титов, верно? Решили все же к нам обратиться или по тому же делу с новостями? – поприветствовал Натана доктор Трушин.

Сегодня вертушки у него в кармане уже не было, но ее место заняла простенькая берестяная погремушка, выкрашенная в яркий розовый цвет как будто при помощи свеклы. Кажется, это была какая-то собственная привычка или причуда доктора – или методика, тут уж бог знает, как ее правильно именовать.

– Надеюсь, к вам мне рано, – поспешил откреститься Натан. – Новостей, боюсь, нет, напротив, я за помощью. Как наша неизвестная?

– Да что с ней станется, – пожал плечами доктор. – Все неизменно. Напрасно вы рассчитываете, что ей станет лучше, сегодня я уверенно могу заключить, что барышня безнадежно больна. У нее разум маленького ребенка, и притом не самого развитого.

– Я понимаю и не надеюсь на что-то серьезное, но все-таки попытаюсь, с вашего разрешения, проверить одну штуку.

– А вы упрямы, достойное качество, – усмехнулся в усы Трушин. – Пойдемте, голубчик, взглянем, а вы мне по дороге как раз и расскажете, что у вас за идеи. Нет, идемте вот тут. По главной лестнице спустимся, она более пологая, а вы, гляжу, совсем расхромались. Ну да по такой погоде и немудрено, наши пациенты тоже грустят и бедокурят больше обычного.

Тут оставалось только поблагодарить за заботу. Натан сегодня утром уже наслушался от сестры, что не бережет себя, и конечно, пытался возражать – но разве с правдой поспоришь! Впрямь ведь чувствовал себя хуже некуда.

Родной город решил проявить самые мерзкие черты характера. Переменчивый ветер швырял в лицо мелкий частый дождь пополам с ледяной крупой, притом швырял всегда, в какую бы сторону ты ни шагал. Дороги уподобились каналам с бегущими по ним ручьями и стоящими лужами, а улицы похуже безбожно раскисли. Спасали только форменные высокие сапоги хорошего качества, а вот уставной блестящий вид их предстояло увидеть еще не скоро: подобную дрянную погоду обещали по меньшей мере до середины ноября.

Утром Натан первым делом доложился начальнику об успехах, да и посоветоваться хотелось. По части проверки гипотезы убийства идеи у Титова имелись, но как установить личность несчастной и где искать ее опекуна? Единственное, что пришло в голову, это подать объявление в газету, но такое решение вызывало уж слишком много сомнений, начиная с раздела, в котором этакое обращение могло бы быть уместно.

Александр Александрович сомнения поддержал и добавил, что если барышню действительно прятали, а после – похитили, то может разразиться огромный скандал, который нужен в последнюю очередь и полиции, и больнице, и самой бедняжке. Предлагал выждать пару дней – вдруг все-таки объявится родственник?

Одобрил идею и доктор Трушин, легкомысленно отмахнувшись от возможной бурной реакции барышни на задуманную провокацию. Видать, за время своей долгой и непростой работы уже так насмотрелся на буйство всех мастей, что оно его не трогало вовсе.

Идея была проста: показать бедняжке портреты тех двоих, кто был с ней на лодке, благо художник вчера успел посетить морг и сделать приличные рисунки. Вениамин Иванович сомневался, что пациентка воспримет изображение как человека, но экспериментом и сам заинтересовался.

По дороге он рассказал, что девушка привыкает, чувствует себя неплохо, ведет прилично, и, если вдруг опекун не объявится – больница готова принять пациентку. Правда, придется обрезать роскошную косу, которую и самому доктору было жаль, да ничего не попишешь. Между собой они назвали ее Иоанной. Потому что надо же как-то называть, а бедняжке настолько не повезло, что даже женских именин в эти дни в святцах не было, вот нянечки и выбрали вариант мужского.

Неизвестная опять, как и вчера, сидела на койке и мусолила ту же самую тряпичную куклу так, как жуют их младенцы. Натана от вида молодой и достаточно симпатичной женщины с безучастным пустым лицом и текущей по подбородку слюной передернуло, он поспешил отвернуться и закопаться в бумаги.

Трушин же пока привлек внимание пациентки своей погремушкой и затеял с ней пустой разговор из тех, какие иной раз одинокий человек заводит с котом. Слушала Иоанна внимательно, но, кажется, ровно как тот кот, а и с меньшим пониманием.

Тем временем Натан выудил изображение неизвестного и протянул его врачу, который присел на койку рядом с пациенткой.

– Ну вот, погляди. Что ты об этом скажешь? – Трушин предъявил рисунок.

Несколько секунд она глупо таращилась на картинку, а потом вдруг улыбнулась! Это была искренняя, живая улыбка, оттого странно смотревшаяся на взрослом лице, что казалась совсем младенческой. Иоанна издала какой-то невнятный звук с оттенком довольства, ткнула в лист растопыренными пальцами. Улыбка пропала, последовало несколько возмущенных восклицаний и новых попыток ухватить изображение, так что Натан поспешил его забрать – еще не хватало лишиться портрета!

– Ну что ж, голубчик, доставайте второй! – велел Трушин. – Надо же убедиться, что она реагирует на рисунок, а не на сам лист.

– Вы полагаете? Если я прав...

– Доставайте.

Реакция на изображение Марьина последовала еще более однозначная: страх, ярость, попытка ударить, а после – спрятаться, прижав к себе ноги, так что второй лист Титов убрал еще быстрее.

Вторая мысль, которую он хотел проверить, не требовала прямого участия девушки.

У Натана при себе был флакон крови неизвестного, которую нацедили в морге для установления возможного родства. Самому Титову не хватало ни силы, ни опыта на такое – кровь старая, мертвая, – но в больнице нужного специалиста удалось отыскать без труда.

Гипотеза подтвердилась, Иоанна и второй покойник оказались родственниками – не самыми близкими, но и не дальними, вроде кузенов. Кое-что прояснилось, но вопросов меньше не стало.

Яхта, вероятнее всего, принадлежала именно этому мужчине – его следов там было очень много, и старых, и свежих. Но и Марьин на ней провел достаточно много времени. Если он похитил Иоанну, то почему притащил именно туда?

Имели ли отношение к происшествию другие люди, отметившиеся на лодке, – среди обнаруженных отпечатков предположили как минимум три группы, принадлежащие разным людям? Наверное, мужчинам из экипажа. Но увы, в полицейской картотеке они тоже не отметились.

Опросы в порту на Васильевском ничего не дали: не видел никто эту яхту, а если и встречал раньше, то уверенно опознать не мог. Пришлось расширить круг поисков и рассылать запросы вообще по всем яхт-клубам, до самых мелких, в надежде, что где-то хватятся пропавшей лодки или ее хозяина, потому что его тоже никто не искал. Может, другой родни у этих двоих не было, но где-то же он наверняка служил!

* * *

Петроград, 2 ноября 1919 г.

Первое самостоятельное дело Натана застыло, к его досаде, в каком-то странном полуподвешенном состоянии.

С одной стороны, многочисленные отпечатки и следы позволяли полностью восстановить картину происшествия, а стало быть, формально закрыть дело. Марьин был на лодке один с девушкой. Его верхняя одежда висела в углу, ел консервы и запивал вином прямо из бутылки – тут и посуда, и отчет судмедэксперта. Потом что-то произошло – или бедняжка сама что-то сделала, чем невольно привлекла внимание, или Марьин пожелал не ограничиваться едой, но он набросился на подопечную, намереваясь совершить насилие. В этот момент явился хозяин лодки, родственник Иоанны, и немедленно набросился на обидчика. К сожалению, сокрушить его с одного удара не сумел, и Василий ответил. Хотя бы косвенно подтвердить участие четвертого лица не удалось, так что эту версию приняли как основную. Дело закрыто, сдавай в архив.

Но, с другой стороны, все еще не удавалось установить личности Иоанны и ее кузена. Их так никто и не хватился, поиски в яхт-клубах не давали результатов. Не помог и Трушин, принимавший в них посильное участие: он по разным надобностям встречался с несколькими коллегами и спрашивал их, если было уместно. Словом, вопрос оставался. И все бы ничего, и безнадежная свидетельница вне опасности, но...

Незаметно для себя Натан проникся к Иоанне глубокой жалостью и искренне переживал о ее будущем.

Встретив его и сегодня в больнице, где Титов уже достаточно уверенно ориентировался, Трушин понимающе усмехнулся – и неуверенности полицейского, и большому кульку с пряниками. Натану показалось странным навещать больную без гостинца, но сомневался, насколько это все уместно.

– Идемте мы с вами чаю попьем, холодина такая. – Доктор покровительственно похлопал его по плечу. – А пряники нянечкам отдадим. Они и угостят, кому можно, и сами угостятся. Вы же не против?

– Нет, конечно, но... Неловко вас отвлекать, – признался Натан, с трудом отводя взгляд от очередной игрушки в кармане доктора – на этот раз тоже погремушки, только плетеной.

– Всех дел разом не переделаешь, отдыхать тоже надо. Скажите, голубчик, а что у вас, семья есть?

– Да, две сестры, – не до конца понимая, к чему доктор спрашивает, ответил Натан, покорно следуя за ним по коридорам.

– Ах вот оно что! Ну, так оно, конечно, куда понятнее...

– Что вы имеете в виду?

– Что в вашем беспокойстве о бедной Иоанне нет ничего зазорного, но все же я бы советовал не мучить себя. Психиатрия, мой друг, дисциплина очень молодая. Все медицинские науки развиваются и не стоят на месте, но хирургия, положим, уже набила за пару тысячелетий изрядно шишек, накопила материала и заслужила признание. А наша наука еще только пробует себя и делает первые шаги, очень мало мы знаем о душевных болезнях, при том что это, само собой, не продукт современности, они существовали всегда. И беспокоили людские умы тоже всегда. В нашей культуре, к счастью, в отношении к подобным несчастным всегда главенствовало христианское милосердие, достаточно вспомнить феномен юродивых. Вы, безусловно, в душе истинный христианин, человек добрый, привыкли заботиться о близких. Впервые в жизни всерьез столкнулись с подобным, и оттого со смесью жалости и любопытства слишком близко принимаете ее трагедию, но уверяю, трагедия – это для окружающих, но никак не для нее.

– Как-то это все звучит...

– Цинично? – понимающе усмехнулся Трушин. – Разумеется. Тут, видите ли, какая штука... Соответствуй она разумом своему телесному возрасту, для нее это тоже было бы большое потрясение. А между тем сейчас для нее нет никакой беды. Для нее не существует смерти, она не поняла, свидетелем чего стала. Этого вашего негодяя запомнила, но только потому, что он ей боль причинил и напугал. Сыта, в тепле – и слава богу. Поверьте человеку, который всю свою жизнь работает с душевными болезнями: человеческое существо так устроено, что абсолютное счастье в нашем грешном мире, может быть, только у них вот и встречается.

– Мне кажется, я не вполне понимаю, к чему вы клоните, – нахмурился Натан. Поскольку то, что он понимал, его не очень-то устраивало.

– Точно не к тому, о чем вы подумали, – рассмеялся доктор. – Безумцы достойны милосердия, им требуется забота тех, кому повезло в жизни куда больше, и просветительская работа среди несознательных наших с вами сограждан, которые демонизируют душевные расстройства. Но и с замиранием сердца к этому тоже не стоит относиться. Принимать отмеренное, с честью нести свой крест и не требовать лишнего – это, если вам угодно, мое жизненное правило. Вы, конечно, вправе не прислушаться, но и я вправе высказаться. Также с удовольствием объясню, как внести частное пожертвование для нашей больницы. Но, приходя сюда каждое утро, вы ничем не помогаете, только душу себе травите и отвлекаетесь от службы.

– Ну спасибо, – вздохнул Титов с усмешкой, – эк вы издалека и учтиво попросили не лезть под руку и заниматься своими делами!

– Ну коль вы на прямоту не обижаетесь, – улыбнулся Трушин в ответ, – то все верно. Каждый должен делать свое дело, тогда во всем будет порядок, мир и процветание – таково мое мнение. И сочувствие без ума, уж поверьте опыту, больше беды приносит, чем пользы. А что издалека – простите великодушно, привык лекции читать, да и краткость – не моя сестра.

К этому моменту они успели уже добраться до небольшого, но уютного кабинета Трушина. Было видно, что в этом месте хозяин проводит очень много времени и искренне его любит. Заполненные книгами и бесчисленными папками шкафы вытянулись вдоль стен, на широком письменном столе громоздились стопки бумаг. В одном углу стоял на подставке человеческий скелет, когда-то лишившийся правой руки от локтя, но зато в лихо заломленной набок фетровой шляпе. В углу под окном и каким-то развесистым комнатным растением в кадке стояла пара обшарпанных кресел, прикрытых трогательными ковриками ручной вязки, на столике перед ними стоял обыкновенный стакан, из которого торчал на короткой ножке одинокий встрепанный розовый георгин – откуда только взялся!

Нашелся у доктора и примус, и вода, и чай – словом, жить здесь было можно, и не без комфорта. Разместились они на тех самых креслах, там и разговор закончили, перейдя уже к общим вопросам психиатрии и еще более общим – человеческого сострадания и счастья.

На Офицерскую Натан отправился в странном расположении духа – растерянно-философском, в коем, впрочем, пребывал весьма недолго.

– Поручик Титов? – окликнул его дежурный на входе. – Вас Шуховской велел, как появитесь, к нему направить со всеми материалами по делу на яхте.

– Давно просил? – несколько оробел Титов. Пару дней он не являлся на доклад – толком сообщить было нечего, а привлекать лишнее внимание не хотелось. Вдруг полицмейстер решит, что довольно с этим делом возиться, закрывать надо как есть?

– С четверть часа, – охотно ответил дежурный. – Как к нему явился какой-то почтенный господин в летах, так вскоре и пришло распоряжение.

– Спасибо.

После такого объяснения Титов отправился к полицмейстеру мало не бегом, насколько нога позволяла. Позволяла, на беду, еще хуже обычного: утром он умудрился поскользнуться на неверном мокром ледке возле парадного, не упал, но дернулся весьма досадно.

В просторном кабинете Шуховского – куда более богатом и солидном, нежели у доктора Трушина, – действительно нашелся некий почтенный господин. Было ему, кажется, уже не меньше семидесяти, но стариком не назвать, именно что – в летах. Одет он был на гражданский манер, но имел столь явную многолетнюю офицерскую выправку и столь пристальный прищур, что считывалось с одного взгляда. Натан с тех пор, как прибился к сыскной полиции, успел привыкнуть к более мягким порядкам, но тут многолетняя наука вспомнилась разом, вытянулся во фрунт, доложился по форме. Незнакомый господин глянул оценивающе, а полицмейстер слегка усмехнулся в усы, но едва заметно одобрительно кивнул.

– Вот, Семен Михайлович, тот молодой сыщик, который занимается интересующим вас делом, Титов Натан Ильич. Его светлость граф Лемешев Семен Михайлович. Покажи портреты тех двоих, кого не удалось опознать.

Портрет мужчины граф окинул равнодушным взглядом, на портрет девушки потратил несколько секунд. Держал он себя очень спокойно и уверенно, но все же Натан заметил, как на мгновение нервически сжались пальцы, как дрогнул в них листок дешевой казенной бумаги.

– Где, вы говорите, нынче содержится эта безумица?

– В больнице Николая Чудотворца, что на берегу Пряжки, – отозвался Шуховской.

– Что ж. Благодарю. Надеюсь, там за ней будет достойный пригляд...

– Простите, ваша светлость, но вы ведь ее узнали! – не выдержал Титов.

– Натан Ильич, – с укором глянул на него Шуховской. – Простите, Семен Михайлович, молодость, горячность...

– Ничего страшного. – Лемешев кольнул Натана острым взглядом и медленно поднялся. С ним поднялся и хозяин кабинета, а Натан так до сих пор и стоял подле стола – его не приглашали сесть. Да он и сам не желал: бедро ныло так, что спокойно устроиться не вышло бы, а граф одним взглядом вызывал такое к себе отношение... При этаком типе Титов ни в коем случае не позволил бы себе ни малейшего проявления слабости.

– Скажите хотя бы, как ее зовут! В больнице называют Иоанной, но у нее же свое имя есть!

– Натан Ильич, извольте держать себя в руках! – проворчал Шуховской с мягким укором, но тот не услышал.

Да и граф, кажется, не обратил на слова хозяина кабинета внимания. Он уже вышел из-за стола, остановился против поручика, глядя прямо, с каким-то непонятным выражением – то ли злости, то ли горечи. Потом молча сделал несколько шагов к выходу, но вновь задержался, глянул искоса...

– Ее окрестили Александрой, – уронил негромко. – Всего доброго. Провожать не надо, сам найду выход.

– Всего доброго, Семен Михайлович! – склонил голову Шуховской. Дождался, пока граф вышел, выждал еще пару секунд и проворчал недовольно: – Подведешь ты меня когда-нибудь под монастырь, Титов! Да сядь ты уже, не маячь, а то не вижу, что еле на ногах держишься... Садись, садись, не сверкай на меня глазами. Небось от любопытства и праведного гнева извелся весь. Садись! – добавил он тверже, а сам пошел распорядиться о кофе.

– Александр Александрович, почему вы не расспросили его? – все-таки заговорил Титов, когда ему подали еще одну чашку – почти полный кофейник уже имелся на столе, Шуховской потчевал высокого гостя.

– О чем я его должен расспрашивать? – вздохнул тот.

– Он знает эту девушку! И убитого, я уверен, тоже...

– Убитого мы тоже знаем, – возразил полицмейстер. – Ты просто с вестями разминулся, аккурат вот перед приходом Лемешева мне телефонировали, что нашего бедолагу в розыск объявили. Щукин Василий Петрович он был, тридцати восьми лет от роду, чиновник мелкий по образовательному ведомству. Сказали, яхтами очень увлекался, собственная у него была. Но ты словно бы и не рад? Нешто так эта бедняжка задела?

– И это тоже, – признался Натан. Помолчал, но все-таки добавил: – Несколько досадно, что первое мое дело вышло каким-то... нескладным, что ли, и без малейшего приложения усилий с моей стороны. И Лемешев вон сам явился...

– Позволь, как это – без усилий? – опешил Шуховской. – Осмотр лодки, городовые ноги стоптали в портах, профессора этого ты донимал. К слову, полагаю, именно его расспросы и привели ко мне сюда графа. Ах, позволь, я, кажется, понял! Тебе не хватило погонь, игр ума и вот этих всех прочих, с позволения сказать, развлечений, так модных нынче в литературе? – насмешливо уточнил он.

– Наверное, – смутился Натан.

– Ну, друг мой, добро пожаловать в действительный сыск! – рассмеялся полицмейстер. – Да и, право, не стоит принижать свои заслуги. Наше с тобой дело какое? Изобличить преступника. Неужто мы его не выполнили? Всю картину происшествия восстановили благодаря собранным уликам, личность Марьина установили. А что он помер, так это не наше дело, это уже как Господь рассудил.

– Вы правы, – признал Титов пристыженно. – Я и правда ожидал... другого.

– Будут на твоем веку еще погони, – махнул рукой Шуховской. – Ей-богу, словно не навоевался... Допивай кофе да ступай в присутствие, расспросишь там про друзей-знакомых нашего Василия.

– Еще понять бы, какое отношение Лемешев имеет ко всей этой истории.

– А вот тут я тебе помогу...

Шуховской к месту вспомнил один давний скандал, разразившийся во времена его молодости, а там Титову понадобилось совсем немного времени, чтобы восстановить подробности этой грустной истории, куда более простой, чем можно было вообразить. Когда знаешь, где именно и кого искать, это нетрудно.

Щукин Виктор Петрович, тогда мелкий чиновник, не подававший особых надежд, без памяти влюбился в прекрасную дебютантку Лемешеву Марию, дочку графа. А та возьми да и ответь взаимностью. Отец, конечно, не обрадовался бунту дочери, был страшный скандал с изгнанием прочь из семьи, но у девушки оказался отцовский упрямый характер. Состоялась свадьба. Все бы ничего, но во время беременности первенцем Мария перенесла краснуху. Подцепила от младшего брата супруга, находившегося у него на попечении, собственно, того самого Василия Щукина, так печально кончившего жизнь на борту яхты.

Ребенок родился больным. Вскоре и самой Марии не стало, и на руках Виктора Петровича оказался не только малолетний брат-школяр, но и дочка, которой требовалась бездна внимания. Человеком он оказался очень достойным, о ребенке заботился. С отцом своей покойной жены никаких контактов не поддерживал, но...

Его карьера развивалась уж больно стремительно, откуда-то появился небольшой, но уютный и тихий дом на набережной Большой Невы, в Новой Деревне за Черной речкой.

Правда, его младший брат не задумывался о происхождении всего этого. Племянницу он искренне любил, да еще чувствовал свою вину перед ней: ведь именно из-за него заболела Мария. Его этим никто не попрекал, да и по совести – какой спрос с больного мальчишки? Но когда Виктора сразил сердечный приступ, а в доме вдруг появился человек от графа, намеренный определить Александру в лечебницу, отреагировал Василий Щукин бурно. Простой и добрый человек, романтик, грезивший морскими приключениями, он не придумал ничего умнее, кроме как выкрасть племянницу на той самой яхте при помощи нескольких приятелей, умевших ходить под парусом. От них, собственно, Натан и узнал основную часть истории с похищением.

О прошлом Марьина в этой компании никто не знал, и нрава его – тоже. Считали отличным матросом и надежным человеком. Щукин оставил его приглядеть за племянницей, а сам помчался за одеждой для нее, чтобы везти в новое снятое жилье – не догадался сразу прихватить. Но, к сожалению, закончилось все трагически.

В яхтенном деле можно было ставить точку. Во всех смыслах. Когда на следующее утро Натан вновь упрямо отправился проведать Иоанну, а заодно рассказать Трушину, как ее на самом деле зовут – конечно, без подробностей о семье, – он встретил известие о том, что еще вчера вечером ее забрали. Приехал некий хлыщ с бумагами, с ним был один весьма достойный доверия доктор, и Иоанну-Александру увезли в небольшой частный пансион. Трушин заверил, что заведение достойное и беспокоиться не о чем.

Насчет девушки и правда можно было не тревожиться, но кое-что Натана грызло еще достаточно долго. Выходило, сам он тоже почти такой же горячий дурак, как Василий Щукин. Было стыдно перед старым графом, о котором он подумал невесть что, а человек между тем оказался порядочный. Титов бы и прощения попросил, только жизнь не дала такой возможности.

Зато мудрые слова психиатра Трушина запомнились на всю жизнь: что добро тоже нужно творить с умом.

Лев Брусилов

Красная бусина

Во второй половине сентября 1888 года барон фон Шпинне за несколько месяцев до назначения его начальником сыскной полиции Татаяра отправился в Энскую губернию навестить дальних родственников, которые уже давно зазывали его к себе. Хозяин имения Засечное Мансуров Николай Андреевич был внучатым племянником бабушки Фомы Фомича по материнской линии Пелагеи Афанасьевны. Барон рассчитывал прибыть на место двадцатого числа, как раз накануне Рождества Пресвятой Богородицы. В имении, куда он направлялся, его уже ждали и готовились к прибытию дорогого гостя.

Но начиналось все не очень ладно, его по какой-то причине, хоть это и было заранее оговорено, никто не встретил, и барону пришлось на тележной стоянке железнодорожного вокзала уездного Клокова нанять бричку. Возница заверил высокого статного человека в дорожном рединготе и мягкой шляпе, с лицом строгим и серьезным, что дорога в Засечное, куда нужно ехать, ему прекрасно знакома, что он там был, и не один раз, далеко, правда, шестьдесят верст, но ежели барин платит, то почему бы и не услужить. Фома Фомич, так звали барона, человек от природы осторожный и крайне подозрительный, отнесся к вознице настороженно, уж все в нем было «как-то слишком». Слишком молодой, слишком румяный, слишком курчавый, да и заверения его звучали слишком бравурно и легкомысленно. Глядя на все это, фон Шпинне, может быть, и отказался бы от этой повозки, взял бы другую, но другой как раз и не было. На пыльной привокзальной площади это было единственное транспортное средство. И чтобы не терять время, путь неблизкий, барон скрепя сердце согласился, но сам себе приказал не сводить с возницы глаз.

Тронулись и через четверть часа выехали за пределы города. Дорога была ровной, лошадь белой с подпалинами масти бежала бойко, весело трясла гривой и время от времени подпукивала, отчего возница смеялся и просил прощения у пассажира за неудобства, а также объяснял невоздержанность лошади тем, что скотина объелась эспарцетом, будь он неладен.

Время близилось к полудню, солнце подбиралось к зениту, стало припекать, подняли верх из выбеленной на солнце конопляной парусины. Фон Шпинне то и дело щелкал крышкой своих мозеровских часов. Если так пойдет и дальше, то, пожалуй, к ночи они будут на месте, да и возница, которого звали Егоркой, тоже уверял барона, что ночь их в дороге не застанет. На что пассажир только криво улыбался.

Ближе к двум часам дня возле придорожного колодца, срубленного из дубовых бревен, остановились напоить лошадь и перекусить. У фон Шпинне, который путешествовал налегке, с собой ничего не было, но возница угостил его вареным яйцом и куском черного хлеба. Барону есть не хотелось, к тому же в недолгих поездках, день-два, он предпочитал поголодать, во-первых, это полезно для здоровья, а во-вторых, не отвлекает заботами о хлебе насущном, однако он не стал отказываться и съел предложенное. Тем самым показывая, что не чурается и не брезгует простым человеком. Двинулись дальше.

Беспокойство стало закрадываться в душу Фоме Фомичу после того, как день начал клониться к вечеру. Луговая, хорошо укатанная дорога вильнула в лес, солнце коснулось нижним краем верхушек самых высоких деревьев, да и возница принялся то и дело смотреть по сторонам, и складывалось такое впечатление, что не узнает он мест, по которым они едут. Затем и вовсе остановил повозку, спрыгнул с козел на землю и, ничего не говоря своему седоку, пошел вначале вперед, затем вернулся и прошел несколько шагов назад. Так ходил несколько раз. Фон Шпинне, не выказывая никакого недовольства, молча наблюдал за этими перемещениями. Наконец Егорка остановился у пролетки и, глядя исподлобья на Фому Фомича, проговорил:

– Похоже, вашество, мы с вами заплутали...

– Мы заплутали? – удивился барон. Возница, подтверждая его слова, кивнул. – А может, это ты завез меня черт его знает куда? Может быть, это ты, не зная дороги, взялся везти пассажира...

– Кого везти?

– Забудь! – отмахнулся фон Шпинне. – Так может это ты заплутал, а не мы?

– Да, это я, – недовольным голосом согласился Егорка и тут же горячо принялся объяснять, почему так получилось. – Мне надобно было возле межевых столбов свернуть по правую руку, а я прямо поехал...

– Отчего же ты не свернул? – спокойно, без раздражения поинтересовался барон и выбрался из повозки. Остановился напротив возницы и пристально заглянул ему в глаза.

– Лошадь прямо поехала, а я подумал, что, может быть, так правильно, может быть, она лучше знает, как в это ваше имение ехать...

– Лошадь лучше знает, – проворчал Фома Фомич. – Значит, ты мне соврал, что бывал в имении?

– Нет, вашество, не соврал, бывал я там много раз, просто никогда с этой стороны не заезжал.

– И как же нам теперь быть? – осматриваясь, спросил барон. – В лесу, что ли, прикажешь ночевать?

– Зачем в лесу? – спокойно, без волнения в голосе проговорил Егорка. – Мы сейчас с вами вернемся назад, две версты, ну, может, три, а там еще чуть проедем, свернем и еще чуток проедем, и будет наше село Рогово-Ухово, там и заночуем, а следующим днем я вас отвезу.

Весь этот план показался Фоме Фомичу каким-то не случайным, а заранее продуманным. Он когда собирался в поездку, еще решал – брать с собой револьвер или не брать? Боялся, что хозяин имения, куда он направлялся, Мансуров Николай Андреевич, не поймет, обидится. Однако, подумав, взял. Рассудил так, что не обязательно показывать оружие хозяину, а можно держать его при себе скрытно. И теперь получалось, что правильно сделал. Кто его знает, возница вот говорит – село, а может быть, это никакое и не село, а разбойничий вертеп? Сейчас завезет, и придется отбиваться. Несмотря на сомнения, Фома Фомич согласился ехать. Ну в самом деле, не в лесу же ночевать? Оно хоть и лето, но под утро и зябко, и росно. Да и не готов он был к таким приключениям, как спанье на голой земле. Нельзя сказать, что он в своей жизни никогда не спал в полевых условиях – спал, но сейчас был к этому не готов.

Возница не соврал. Вернулись назад, потом свернули, потом еще раз и в уже наступивших летних сумерках перед ними с невысокого пригорка, на котором Егорка остановил повозку, открылась большая чашеобразная низина, разделенная прямой, точно струна, речной полоской. С обеих сторон речки располагались деревенские домики, большие и маленькие, то там, то сям вспыхивали огоньки.

– Ну вот и наша деревня, – проговорил, оборачиваясь к фон Шпинне, возница, – по левую руку от реки – Ухово, а по правую – Рогово. А все вместе – Рогово-Ухово.

– А почему не Ухово-Рогово? – спросил Фома Фомич, которому показалось, что так, пожалуй, будет логичнее.

– Уховские так и называют, Ухово-Рогово, а мы, роговские, именуем не иначе, как Рогово-Ухово. Да и в книгах так записано, я сам читал, мне наш староста показывал, однако уховским не объяснишь, они упертые, ну а мы не спорим, гнем свою линию, и все. Но этот спор давнишний, столько жердей из оград поломали о спины друг друга, а так и не пришли к согласию.

– А есть у вас тут... – барон запнулся, потому что слово «гостиница» никак не подходило к деревне, но он быстро нашелся, – постоялый двор, или как у вас это называется, где на ночлег остановиться можно?

– Это мы сейчас устроим, – уверенно проговорил возница и несильно стеганул лошадь, которая уже опустила голову и щипала травку.

Спустились с пригорка, проехали по широкой улице с опрятными домами, может быть, с четверть версты и остановились возле большого, явно господского дома. Резные потемневшие ворота были приоткрыты.

– Вот вам сюда, вас, вашество, там уже ожидают...

– Кто ожидает? – насторожился барон, нащупывая в кармане револьвер.

– Так вот они! – Егорка махнул рукой в сторону протискивающегося между створками ворот среднего роста толстяка в длинной подпоясанной косоворотке. Фон Шпинне не поверил своим глазам:

– Николай Андреевич? – спросил он удивленно-обрадованно. – А вы-то здесь какими судьбами?

Мансуров, а это был он, хозяин имения и дальний родственник барона, громко и заливисто рассмеялся:

– Вот если бы вы, Фома Фомич, дай вам бог здоровья, не чурались да почаще бывали в здешних палестинах, то знали бы, что это наша деревня, мы ее у покойного Рогова еще при крепости выкупили...

– А Ухово?

– Так и Ухово тоже, они уже тогда вместе были...

– И все одно не понимаю, – спрыгивая с повозки и держа впереди себя саквояж, сказал барон, – как вы здесь оказались? Мы же должны были встретиться с вами в имении...

– Все расскажу, все поведаю, но чуть позже, прежде всего вам нужно с дороги в баньку сходить, все уж давно приготовлено, пар убийственный, что хоть топором его руби, затем подкрепиться чем бог послал, а уж после всего этого и поговорим под хорошую трубочку... – Николай Андреевич оборвал речь и прихлопнул себя по лбу: – Совсем запамятовал, вы же не курите. Ну и ладно, я трубочку раскурю, а вы просто посидите да меня послушаете.

После «убийственной» бани и не менее «убийственного» ужина Николай Андреевич и Фома Фомич в одном исподнем сидели на веранде мансуровского дома. Хозяин, как и обещал, курил трубку, клубы ароматного, с тропическими запахами, дыма легкий ветерок с реки относил в темноту спустившейся ночи, на небе во множестве высыпали большие пучеглазые звезды. Было тихо и благостно. Только издали доносились звуки колотушки, оповещающей жителей деревни о мире и покое.

Хозяин сделал последнюю шумную, с присвистом затяжку, выдохнул дым, трубку отдал подбежавшему дворовому человеку и, разгоняя рукой плотные клубы, проговорил:

– Ну вот, Фома Фомич, и настало время все вам объяснить. То, что вас привезут в Рогово-Ухово, это не просто так, это все с умыслом...

– И какой же умысел? – спросил Фома Фомич.

– Да беда у нас тут приключилась на прошлой неделе. – Николай Андреевич замолчал, обдумывая, как бы ему ловчее рассказать о неприятностях. Фон Шпинне ничего не говорил, только выжидательно смотрел на Мансурова, и тот продолжил: – Убийство у нас здесь произошло... – Лишь только он это произнес, огонек в глазах барона, который вначале только блеснул, сейчас зажегся и больше не гас. – Нет, убийства в деревне были и раньше, то ночью мужики жердями вора поучат, да силу не рассчитают, глядишь, к утру вор и дух испустит. То еще какой случай. Но все они понятны и в какой-то мере простительны. Понимаю, звучит дико, нецивилизованно, однако так живет деревня, много прощается, потому что у всех есть понимание, почему да как. Вора забили, а ты не бери чужого... Ну вот все эти душегубства... – Николай Андреевич взмахнул руками, – они понятны, да и убийца сразу же находится: или сам приходит, мол, так и так, или все знают кто. А здесь дело другое: жертва убита не каким-то деревенским способом, о которых я вам только что поведал, а закололи ее шилом. Несколько раз ударили.

– Закололи? – подал голос барон и о чем-то задумался, глядя в ночь, потом перевел взгляд на хозяина и спросил: – А раньше, вы говорите, такого никогда не было, чтобы шилом?

– Да боже упаси! – проговорил, делая голос тише, Мансуров. – У нас мужики с шильями не ходят, шило – это инструмент, и таскать его с собой дело последнее. У нас и ножи никто не носит. Потому-то среди деревенских слух пошел, что убийца не тутошний, это человек со стороны. Может быть, какой-то бродяга, каторжник беглый заплутал да вышел к нашей деревне. И вот после этого случая люди напуганы, в особенности бабы, в ночное ходить отказываются. Да и вообще брожения всякие в умах, есть страх, что этот злодей никуда не ушел, а где-то здесь у нас обретается, может, где-то в лесу прячется. Но я сам думаю... – Хозяин замолчал, оглянулся и сделал кому-то, стоящему в темноте, знак рукой. Послышались уходящие по лежневке шаги. – Зачем нам лишние уши, – пояснил своему гостю, – но я сам думаю, что это сделал кто-то из своих.

– Почему вы так решили? – Фома Фомич был заинтересован и даже не пытался это скрыть. – У вас есть какие-то соображения на этот счет?

– Ну, – Николай Андреевич встал со своего места, пересел на лавку рядом с бароном, – я тут, пока суть да дело, провел свое небольшое расследование...

– А вы что же, не обращались к уряднику? – несколько удивленно спросил фон Шпинне.

– Первым делом отправили нарочного в уезд. Следователь с помощником приезжали, все ходили тут, высматривали, опрашивали. Они тоже сказали, что искать злодея смысла никакого нет, что, скорее всего, это человек пришлый. Убил – и уже нет его, ищи ветра в поле.

– А вы с этим не согласны?

– Не согласен, – энергично мотнул головой Мансуров. – У нас здесь не столица и даже не уезд, у нас здесь деревня. Все на виду, всяк друг друга знает. Если бы какой чужой, пусть даже он в лесу прячется, появился, о нем тут же и узнали бы. А я многих опросил, со многими разговаривал, никто никого чужого не видел. Вот и получается, что он либо невидимка какой-то, либо нет никакого пришлого.

– А убитая-то кто такая? – стал задавать уточняющие вопросы Фома Фомич.

– Да кто такая. – Николай Андреевич даже скривил лицо, мол, стоит ли об этом. – Обыкновенная деревенская баба... Хотя... – Он посмотрел на гостя, затем в сторону, в задумчивости почесал затылок. – Хотя, что я такое говорю, вот как раз и нет! Это... – Он не договорил, потому что откуда-то из-за реки донеслось протяжное и печальное «у-у-у-у-у-у-у», затем еще раз, но уже слабее, и через мгновение уже совсем затихающее...

– Волки? – глядя в ту сторону, откуда доносился звук, спросил Фома Фомич.

– Нет, – рассмеялся Мансуров, – это козодой летает, прощения просит...

– За что?

– Не знаю, так люди говорят, ну а я за ними повторяю... – произнес и замолчал хозяин, точно вспомнил что-то давнее, что-то забытое. – Ну да ладно, отвлеклись мы. Так вот, она у нас была жена местного знахаря Тужилкина Матвея.

– У вас здесь знахарь имеется? – удивился барон.

– Ну какая же деревня без знахаря или без знахарки. У нас тут и фельдшер есть, но люди к нему почему-то не хотят ходить, все больше к знахарю. Но я его не сильно знал, а его жену и подавно.

– А что люди говорят?

– Говорят, была она тихая, беззлобная, такая молчунья, что ей ни скажи, все кивает, но в ответ ни слова, точно немая. Ростом небольшая, деревенские говорят, не красавица, но... – Николай Андреевич отодвинул полупустую тарелку и оперся локтем о стол, – перед убийством, может быть, за два дня, а может, и за три, ходила эта Тужилкина, я, как ее звали, вы уж меня извиняйте, Фома Фомич, не знаю. Так вот, ходила она за реку, – махнул рукой в темноту, – к раскольникам нашим, и там, сказывали, спор у нее вышел.

– У тихони этой? – недоверчиво переспросил фон Шпинне.

– Да в том-то и дело, я поначалу тоже сомнения высказал, мол, как же так, беззлобная и вдруг подралась. Стал я тех, уховских, пытать. Но староверы, они ведь с неохотой всегда, лишнего не скажут, а тут что-то как-то разговорились, точно чижи на березовых почках, и вот что они мне рассказали. Пришла, значит, эта жена знахаря на ту сторону, роговские туда не ходоки, а те сюда не ходят, а тут вот такой случай небывалый. Позвала поговорить кого-то со двора, Темлякову, что ли, точно сказать не могу, и прямо только та вышла на улицу – и знахарка вцепилась ей в волосы. Соседи, понятное дело, сбежались, но разнимать их не стали, окружили и ротозействовали. А она, значит, Тужилкина, как говорят, кричала: зачем ты, дескать, мужика у меня отбиваешь, найди себе кого-нибудь другого и таскайся к нему.

– Это что же получается, – подал голос Фома Фомич, – знахарь Тужилкин жизнью семейной доволен не был? Или я что-то не так понял?

– Да тут, – Мансуров почесал лоб, – никто ничего не понял. Тужилкин никогда на ту сторону не ходит, и к нему оттуда никто не ходит...

– Но он же знахарь! – удивился фон Шпинне.

– Да в том-то и дело, что у них, у уховских, свой знахарь имеется, раскольничий, Чернов его фамилия, они все ходят к нему. Так что давно все стало бы всем известно. Но нет! Ни сплетен, ни слухов, ни по пьяни не сболтнули. Все глаза таращат и уверенно заявляют, что такой связи не может быть.

– Тогда действительно непонятно, – покачал головой барон. – История, надо заметить, довольно странная, я бы даже сказал загадочная. И что вы, Николай Андреевич, намерены предпринять дальше?

– Да что предпринять, – тяжело вздохнул, а потом еще и раскашлялся Мансуров. – Поначалу-то хотел махнуть рукой, мол, ладно, время пройдет, все забудется, и жизнь двинется своим чередом. Но не забывается, люди напуганы, верят в то, что убийца где-то здесь, прячется и в любой момент может еще кого-то жизни лишить... Поэтому я и подумал, раз вы, Фома Фомич, тут у нас, не взялись бы вы это дело распутать, разобрать, так сказать, по косточкам, да заодно и злодея выловить. Вы не думайте, если что, я вам мужиков дам в подмогу, а ежели проследить за кем-то понадобится, то для этого дела можно Егорку, который вас сюда вез, приспособить, он парень такой, что не всякий с ним сравнится, может ходить скрытно, да и прятаться так умеет, что нипочем не сыщешь. Как вы на это смотрите? – Николай Андреевич не отводил пытливого взгляда от лица фон Шпинне. – Да и потом, какое-никакое, а развлечение.

– Я согласен, – махнул рукой барон, всем своим видом показывая, что поначалу он не хотел, а потом его уговорили. Но на самом деле это убийство заинтересовало Фому Фомича сразу. Убийство в деревне без видимых причин – это всегда странно и всегда загадочно. Барону уже приходилось расследовать подобное преступление в одной из деревень, когда он состоял в должности урядника. К тому же, рассуждал Фома Фомич, будет не лишним еще раз попрактиковаться в сыскном ремесле. Он даже подумал, что, если Мансуров его ни о чем таком не попросит, самому предложить свои услуги. Но все складывалось для фон Шпинне как нельзя лучше. – Правда, будут определенные сложности...

– Какие сложности? – сощурился Николай Андреевич.

– Было бы неплохо осмотреть труп, но я так понимаю, вы жертву уже похоронили?

– Ну а как иначе? Жара, в деревне ледника нет, а везти тело в имение – так меня домашние не поймут, вот и предали земле. А вы что же это, хотите ее выкопать? – На лице хозяина отобразилась крайняя озабоченность, он понимал, что сам он не стал бы этому препятствовать, но... – Могут быть волнения.

– Да нет, – отмахнулся фон Шпинне. – Про эксгумацию не может идти и речи, это я так, рассуждал вслух. Но тем не менее мне же может кто-то рассказать, как выглядели раны, кто-то ведь ее осматривал?

– Фельдшер наш, Иван Францевич.

– А фамилия какая у этого фельдшера? – спросил барон, ему почему-то показалось, что имени-отчества мало.

– Так Францевич – это и есть фамилия. Его полное имя Иван Францевич Францевич.

– И с ним я могу поговорить?

– Разумеется, – кивнул Мансуров.

– А вам он что, если не секрет, поведал?

– Да какой уж тут секрет. Фельдшер сказал, что убийца бил не куда попало, а знал, в какое место ударить...

– Стало быть, опытный, – проговорил Фома Фомич. – Поэтому-то, наверное, следователь и решил, что это, скорее всего, бежавший каторжник...

– Да-да! Ударил он ее, со слов Францевича, несколько раз, и, судя по всему, опять же со слов фельдшера, делал это длинным шилом или швайкой...

– А швайка – это что? – не понял барон, который с таким словом столкнулся впервые.

– Да в общем, то же шило, это те, кто лапти плетет, называют его швайкой или кочедыком, но мы с вами, Фома Фомич, чтобы не путаться, остановимся на шиле.

– Полностью с вами согласен, – хмыкнув, проговорил фон Шпинне.

Следующим утром после завтрака Фома Фомич в сопровождении Мансурова вышел в деревню. Было уже довольно поздно для сельских жителей, солнце вскарабкалось на четвертинку неба. Улица была пустынна: кто-то в поле, кто-то в огороде.

– Признаться, вот лично я люблю это время, – окидывая взглядом улицу, проговорил Николай Андреевич. – Поглядите только, Фома Фомич, все заняты делом, все в трудах, все в заботах. Разве это не замечательно, когда никто не пребывает в праздности?

– Замечательно, – тоже пробегая взглядом вдоль деревенских заборов, согласился с хозяином барон. – Это получается, что в такое время кто угодно может пройти по улице, и никто его не заметит?

– Да нет, – отмахнулся Николай Андреевич, – заметят конечно, в особенности, когда это кто-то чужой, да и своего тоже приметят. Ведь когда кто-то появляется на улице, у любого, кто его видит, сразу же возникают вопросы: кто таков, почему тут ходит, зачем, это если чужой, а если свой, тоже вопросы: почему в такое время на улице, куда идет, почему не в поле или еще где-то?

– А у кого вопросы возникают, ведь нет же никого, пусто! – раскинул руки в стороны фон Шпинне.

– Это только так кажется, глаза всегда есть, то хворые какие дома лежат, им лавку к окну придвинут, вот они глядят на двор, кто со скуки, а кто и сторожит чего... Ведь в деревне, скажу вам, все устроено так, что каждый, даже самый негодный, самый немощный к какому-нибудь делу приставлен. Уходят все в поле, а старухе древней наказывают: ты уж тут, матушка, гляди в оба, чтобы чего не приключилось.

Фома Фомич выслушал Мансурова, понимающе покивал. В голове его, правда, крутился вопрос: как же так получилось, что жену знахаря зарезали, а этого никто не видел? Но он не стал его задавать, иногда, барон знал по своему опыту, лучше от вопросов воздержаться, в особенности вот от таких, которые мало чем отличаются от упреков.

– Ну что ж, Николай Андреевич, давайте займемся делом, ведите.

– А куда? – не понял хозяин.

– Туда, где был обнаружен труп убитой. В нашем сыскном деле с этого все начинается. С места преступления. Но оно, скажу вам честно, не всегда бывает местом преступления.

– Это как?

– Бывает, убьют в одном месте, а после тело перенесут в другое.

– Зачем? – удивился Мансуров.

– Чтобы запутать следствие.

– И вы думаете, что такое могло быть и у нас?

– Еще не знаю, надо вначале осмотреть то место, где нашли тело, а уж затем думать и соображать.

– Ну что же, тогда не будем терять времени.

Они прошли, может, с четверть версты и остановились возле неширокого мостика через речку. Николай Андреевич отыскал пологое место и сбежал к самой воде, за ним проследовал и барон.

– Вот здесь. – Мансуров указал на крайние кряжистые опоры, потемневшие от воды и времени, на которых лежали концы длинных дубовых прогонов. – Под мостом она лежала, с одной стороны ее даже замочило.

Фома Фомич внимательнейшим образом осмотрел место, речной песок был примят, но, сколько барон ни старался, он не мог отыскать ни пятнышка, ни капельки крови.

– А кровь-то была? – спросил он, не оборачиваясь.

– Крови не было, – ответил тот и через мгновение добавил: – Фельдшер сказывал, что у нее такие раны, с которых крови или вообще нет, или очень мало. Шило – оно ведь узкое, можно сказать, толстая игла, и после такого укола рана быстро закрывается.

– Ну вот вам, – разгибаясь и потирая спину, проговорил Фома Фомич, – и первое открытие – это не место преступления, убили ее где-то еще, а уже после принесли сюда...

– Почему вы так решили? – глядя на примятый песок и потирая затылок, спросил Мансуров.

– Уж больно место для убийства неподходящее. Убийство – это, я вам опять же из своего сыскного опыта поведаю, дело быстрое, можно даже сказать – мгновенное, нужно сделать все так, чтобы жертва не успела ничего понять, а тем более попытаться защититься. А в нашем случае ее нужно было вначале сюда затащить, а потом уже убить. И особенно, замечу вам, Николай Андреевич, когда жертву кто-то хватает и куда-то тащит, она мало того что сопротивляется, так еще и кричит.

– А если он ей рот зажал? – высказал предположение хозяин.

– Бывает и такое, – согласился Фома Фомич. – Но, опять же, нужно всему этому найти объяснение. Зачем напал, затащил под мост, чтобы затем убить? Это ведь нелогично. Убить ее можно было и там, где он на нее напал, и сделать это быстро.

– Так ведь, – Николай Андреевич протянул руки к барону, – он, может быть, и не хотел ее убивать, потому и затащил под мост со своими мыслишками грязными, чтоб не увидели.

– Может быть, может, – кивнул Фома Фомич. – Но место для этого дела уж больно неподходящее, все на виду, да к тому же сыро, песок, камни. – Барон ковырнул землю носком парусинового ботинка, и мелкие камешки сыпанули в набегающую на берег волну.

– Должен с вами согласиться, – мотнул головой Мансуров, – место неподходящее. А вы с фельдшером говорить будете?

– Буду, но не сейчас, – тихо сказал Фома Фомич. – Мне перво-наперво нужно будет побеседовать со второй участницей драки. Можно это будет организовать?

– Разумеется, только нам нужно будет перейти по этому мостику на ту сторону, в Ухово. А там, должен вас предупредить, людишки живут так себе, старой веры придерживаются, да и вообще неприветливые, не любят они чужаков, поэтому и не знаю, захочет эта Марфа с вами беседовать или не захочет, а я ей приказать, увы, не могу.

– Захочет! – уверенно проговорил Фома Фомич, будто точно знал, что будет дальше.

Они пошли по шаткому и скрипучему мостику. Внизу неспешно бежала речка с зеленой, переливающей голубым водой. Фон Шпинне остановился как раз посередине моста так внезапно, что широко шагающему впереди Николаю Андреевичу пришлось вернуться назад.

– Мне кажется или это на самом деле так? – повернулся барон к хозяину и указал вниз на воду.

– Что? – не понял тот.

– По левую сторону вода мутная, а по правую нет. Может быть, это какая-то игра света?

– Нет, это так и есть. Со стороны Ухово вода в реке действительно мутная, а с нашей, с роговской, прозрачная. Я вам больше скажу, с той стороны, – он махнул рукой в сторону Ухово, – вода на вкус горькая, а с нашей стороны сладкая...

– Но как такое может быть, ведь это одна и та же река? – Фома Фомич недоверчиво смотрел то на левый берег, то на правый.

– Верно вы говорите, такого быть не может, но такое есть. Объяснение я этому не нахожу. Все собираюсь привести сюда какого-нибудь профессора из столицы, чтобы он на все глянул и разобрался, да все недосуг, все дела какие-то находятся, а временами, признаюсь вам, лень. Лежу вот так на диване и думаю, ну жили тут люди спокон веку, не знали, почему так, может быть, и не нужно этого знать? Тут что еще хочу сказать про воду эту, я вам вначале-то говорил, что уховские и роговские не больно ходят друг к другу, но это не совсем так. – Николай Андреевич взялся обеими руками за потрескавшиеся перила. – Ходят они. Уховские ходят и набирают воды с нашей стороны, готовят из нее, чай заваривают... Но это и понятно, какой чай, когда вода горькая? Да вы, если хотите, сами потом попробуете на вкус...

– А роговские зачем ходят? – перебил вопросом фон Шпинне.

– Тоже за водой.

– Но она ведь, вы говорили, горькая! Зачем же им такая вода?

– Горькая, но очень мыльная, в ней стирать можно без щелока.

– Удивительные вещи вы мне рассказываете, – проговорил Фома Фомич. – Да, вы уж простите, не верится.

– Мне тоже вначале не верилось, а потом сам попробовал воду и с одного берега, и с другого и убедился.

Как только Фома Фомич ступил с мостика на твердую землю, сразу же принялся осматривать траву справа и слева от тропинки, ведущей в Ухово. Нагибался, ворошил слегка пожухлый от летней жары пырей, протягивал его стебли через пальцы, некоторые травинки рвались, он бросал их себе под ноги. Наконец барон замер и через мгновение указал на чуть притоптанное место:

– Я так понимаю, что со времени убийства дождя не было? – спросил, не поворачивая головы.

– Не было, – подтвердил хозяин.

– Вот взгляните, – барон раздвинул рукой стебли, – насколько я понимаю, это кровь.

– Где? – Николай Андреевич тоже нагнулся и увидел на некоторых листиках пырея бурые капли, сорвал испачканную травинку, понюхал, затем помял ее пальцами. – Да, похоже на кровь, – согласился он, с испугом глядя на Фому Фомича. – И что же это получается? – Он посмотрел назад, на роговский берег. – Ее что, убили здесь, – окинул руками вокруг себя, – а потом перенесли туда?

– Можно предположить и это, – кивнул барон, – но не будем торопиться. Эта кровь может и не принадлежать убитой, может, здесь порезался кто-то другой, а может, это вообще кровь какого-то животного. Словом, торопиться не будем, но запомним.

Они поднялись по тропинке, ведущей от реки к домам деревни Ухово. На первый взгляд они ничем не отличались от тех, что стояли на том берегу, но все-таки какое-то отличие было. На что Фома Фомич обратил внимание:

– Что-то понять не могу, вроде те же дома, а что-то не так...

– В Рогово рубят пятистенки, а здесь шестистенки, избы получаются длиннее, вместо одной перегородки две, – пояснил Николай Андреевич. – Так сразу-то и не поймешь, что к чему...

– А в чем причина, – спросил фон Шпинне, – зачем они так делают?

– Да. – Мансуров отмахнулся, давая тем самым понять, что это такая блажь. – Они ведь раскольники, у них с новообрядцами, то есть с нами, всегда вражда. У них все должно быть как-то не так, как-то по-другому, вот и мудрят с шестой стеной...

Подошли к нужному дому, похожему на прочие, тоже шестистенок. Николай Андреевич постучал в дощатые ворота.

– Не знаю, дома ли? – проговорил с сомнением.

Из-за ворот послышался тявкающий противный лай, какой бывает у маленьких, но злобных собачек. Затем раздался скрип дверных петель, и бойкий женский голос недовольно прокричал:

– Кто там еще?

– Это Мансуров, – крикнул в ответ Николай Андреевич.

– Барин? – спросили удивленно-напуганно. – Сейчас, только вот Жучку в будку загоню.

Вскоре открылась калитка. Марфа оказалась лет тридцати с небольшим, щекастая, румяная, но далеко не красавица, мелкоглазая, с большим, как у Арлекина, ртом. Одета просто: белая в крапинку косынка, похожая на блузу рубаха мышиного цвета с маленьким воротником, того же цвета юбка, из-под которой торчали пальцы босых ног. Шею еще украшало ожерелье из красных стеклянных бусин. Мокрые руки, оголенные по локоть, на лбу испарина, видно, что-то делала по хозяйству. Поклонилась Николаю Андреевичу, затем фон Шпинне, после чего улыбнулась на удивление белыми и ровными зубами.

– Мы, Марфа, к тебе по делу... – начал Мансуров, но крестьянка перебила его:

– Так, может, зайдете, чайку там или чего покрепче, все есть. И вы не подумайте, у меня в избе чисто, я не какая-то там... – Говоря все это, она почему-то смотрела на Фому Фомича, без увеличительного стекла было видно, что он ей глянулся. Но Николай Андреевич остановил ее жестом правой руки:

– Нет, Марфа, мы ненадолго, много дел, вот мой дальний родственник – барон фон Шпинне...

– Барон? – Баба округлила глаза и слегка присела. – Вашество! Ни в жисть живого барона не видела!

– Повезло тебе, – проговорил Мансуров. – Но мы по другому делу, у барона есть к тебе несколько вопросов по поводу твоей драки с женой Тужилкина.

– Да какая драка. – Марфа принялась правой рукой крутить на шее ожерелье. – Так, потаскали друг дружку за волосы. Она, правда, выдрала мне клок, показывать не буду, уж больно место неудобное, но я на нее не сержусь, просто до сих пор так и не поняла, за что это она на меня, как коршун, налетела, вроде и не было у нас с ней никаких делов.

– А что она при этом говорила, не молча же уцепилась вам в волосы? – тихим ласковым голосом спросил Фома Фомич.

– Да чего говорила. – Марфа опять широко улыбнулась, и краска залила ей щеки и шею, и они по цвету стали походить на бусы, она смущалась и даже не пыталась это скрыть. – Глупости какие-то. Кричала, что не даст мне отбить у нее мужика. И если мы с ним это дело позорное не прекратим, то она пойдет к становому и там все расскажет.

– Какого мужика? – почти одновременно спросили ее визитеры, только барон чуть раньше, а Николай Андреевич с запозданием. И поскольку слова Мансурова были последними, баба повернулась к нему.

– Да в том-то и дело, вашество, что не знаю я, что за мужика. Осрамила меня покойница на всю улицу, а я ведь мужнина жена. А тут приходит кто-то и позорит меня, точно я в чем-то виноватая...

– А может быть, вы раньше с ней, с покойницей, ругались или спорили... – Фома Фомич не договорил, Марфа, энергично мотая головой из стороны в сторону, перебила его:

– Да я ее раньше в глаза не видала, я до того дня и знать не знала, кто это и как ее зовут. Я, признаться, и сейчас не знаю, как ее звали, только то мне и известно, что жена тамошнего знахаря Тужилкина. Мы-то с роговскими, вот и Николай Андреевич подтвердит, не знаемся. Ходить туда не ходим, ну разве что за водой, и то подгадываешь время, когда на том берегу никого нету.

Фон Шпинне внимательно смотрел в простоватое лицо Марфы и не находил там лукавства или попытки соврать. Но тогда возникал вопрос, а что заставило жену Тужилкина прийти в Ухово, отыскать здесь Марфу и устроить с ней потасовку на радость соседям? Ведь не просто же так. Была какая-то причина, но какая? Фома Фомич понимал, что если ответить на этот вопрос, то можно будет отыскать убийцу.

– Скажите мне, уважаемая, а вы как думаете, кого убитая могла иметь в виду, может быть, у вас есть какие-то догадки? – Барон спрашивал, опуская взгляд, будто бы смущался. Марфе, признаться, было лестно, что ее спрашивают, чего она думает. Никогда раньше с ней подобного не случалось, чтобы кто-то интересовался ее мыслями. В другое время и другому человеку она ответила бы дерзко, с вызовом, мол, я порядочная женщина, у меня муж, а вы про каких-то мужиков меня пытаете, но в случае с бароном она ответила почти смиренно:

– Даже в голову взять не могу, у меня вот только два мужика на ум приходят, муж, но это понятно, да знахарь наш Чернов, Иван Капитонович...

– А почему вам на ум приходит знахарь? – спросил, несколько удивляясь, Фома Фомич и бросил на стоящего рядом Мансурова быстрый взгляд. В глазах того тоже читалось непонимание.

– Ну как же, – вскинула руками Марфа, – я у него вроде как помощница, ну, или прислуга. Жены-то у Капитоныча нет, а без женской руки, сами знаете, ни постирать, ни приготовить, да и живность у него есть, а когда его нету, то кто за ней присмотрит. Вот он меня и нанял. Платит, грех жаловаться, хорошо...

– А вот вы сказали: когда дома его нет, а где он бывает?

– Знахарь-то? – уточнила Марфа.

– Да, знахарь! – кивнул барон.

– Так у него одно место – лес, ну, может быть, еще и луг. Он ведь не просто так ходит, он травы всякие собирает, коренья. А это дело непростое, он сам мне сказывал: бывает, что вот есть какая-то трава, сорняк, бесполезнее этой травы ничего на свете нет, но если к ней подойти в нужный день да в нужный час, да с восточной стороны, да сорвать эту самую бесполезную траву, да еще при этом нужные слова сказать, то цены ей не будет. Она тебе и замки отопрет, и на клады укажет и от нечистой силы защитит.

– Панацея, – едва слышно проговорил Николай Андреевич, барон это услышал, а вот Марфа, походу, нет.

– Вы же знаете, где знахарь живет? – повернулся к Мансурову Фома Фомич.

– Нет! – отрицательно мотнул головой тот. – Как-то не случалось у него бывать.

– Да он вон там живет. – Марфа вышла из калитки, сделала несколько шагов и махнула рукой в сторону улицы. – Такой дом один, там нет ни ворот, ни забора, мимо не пройдете.

– А почему ворот и забора нет? – спросил барон.

– Капитоныч говорит, что ограды мешают, препятствуют, а духи должны свободно перемещаться, – пояснила Марфа и тут же спохватилась: – Только вы его сейчас не застанете, он в лес ушел еще вчера...

– Он что, там и ночует? – повернулся к бабе Фома Фомич.

– Да где там ночует, я же говорю, он травы собирает, а сейчас самое волшебное время, прям как на Ивана Купалу. Но он обещался сегодня быть, потому как людей к нему много запросилось.

– Каких людей?

– Всякие страждущие да хворые...

Николай Андреевич тронул барона за руку:

– Фома Фомич, можно вас на минутку, а ты, Марфа, постой пока здесь, нам нужно переговорить.

Они отошли в сторону, пока хозяйка дома, не прекращая крутить бусы, вытянув шею, следила за господами.

– Я тут вспомнил, – сказал Мансуров. – Когда убитую нашли, ну, обыскали, мало ли что, так вот, в кармане передника у нее лежала красная бусина, похожая на те, что у Марфы на шее.

– Это интересно, – проговорил барон. – Буду иметь в виду.

Они вернулись назад, и фон Шпинне тут же спросил:

– Скажи мне, Марфа, а когда Тужилкина приходила к тебе ссориться, ожерелье было у тебя на шее?

– Это, что ли? – Баба неосторожно дернула, и нитка разорвалась, бусины упали на землю, благо это был песок, и они не раскатились, а упали в одно место. Марфа кинулась их собирать, Фома Фомич тоже наклонился и помог ей. – Да стоит ли вам в грязи, я уж сама, – причитала Темлякова. Но фон Шпинне все же собрал несколько бусин и высыпал их в подставленную руку.

– Когда вы сцепились, ожерелье рвалось?

– Нет, она мне в волосы, ожерелье было целое.

– Точно?

– Стану я вам врать, да и зачем?

– А сколько бусин у тебя на шее?

– Шестьдесят, – ответила Марфа, но через мгновение добавила: – А была шестьдесят одна...

Фома Фомич выпрямился, бросив быстрый взгляд на Мансурова.

– И куда же она, эта бусина, делась?

– Нет! Это мне Капитоныч, знахарь наш, посоветовал ее снять да убрать куда-нибудь подальше, а лучше выкинуть...

– Зачем? – не понял барон.

– Так знахарь сказал, что число шестьдесят одно нехорошее, он в свою книгу глянул, а там записано, что путаное оно, а вот шестьдесят число хорошее, везучее. Вот я, по совету знахаря, и сняла бусину, чтобы число было круглое.

– А куда ты потом ее дела?

Марфа, пересыпая испачканные песком бусины из руки в руку, задумалась, наморщила лоб:

– Да уж и не припомню, выкинула, наверное...

Фон Шпинне и его спутник поблагодарили Марфу и, простившись с ней, пошли в сторону мостика. Николай Андреевич какое-то время молчал, а потом осторожно спросил:

– Ну и что вы, Фома Фомич, обо всем этом думаете?

Барон замедлил шаг и, чуть развернувшись к Мансурову, проговорил:

– Думаю, что дело это необычное. Убили жену знахаря не просто так, чтобы снасильничать или ограбить...

– Да что там грабить, у нее ничего при себе не имелось, – несколько даже возмущенно проговорил Николай Андреевич, и было не совсем понятно, кому адресовано это возмущение.

– Убили ее задуманно. А это могло произойти только в том случает, если она, жена знахаря Тужилкина, представляла для убийцы опасность. И слова Марфы, которая упомянула о том, что жена знахаря грозилась пойти к становому и там все рассказать, кажутся мне очень и очень важными.

– А в чем их важность? – останавливаясь, спросил Мансуров. – Ведь тут все понятно, если муж гуляет, то жена жалуется властям, а какая у нас тут власть – становой. Но, честно сказать, к таким случаям полиция относится с прохладцей, ну ходит кто-то к кому-то, эка невидаль. Ко мне тоже иногда приходят. А что я могу сделать? Только руками развести.

Фон Шпинне тоже остановился, выслушал родственника и сказал:

– В том-то и дело, что, скорее всего, жена знахаря грозилась рассказать становому приставу не о внебрачной связи кого-то с кем-то, она грозилась рассказать о чем-то другом, что заставило убийцу пойти на преступление...

– Да бросьте вы, Фома Фомич! – перебил гостя Мансуров. – О чем таком она могла знать, простая жена знахаря?

– Ну, во-первых, не такая она уж и простая, сами мне давеча говорили, а во-вторых, вы что же, полагаете, что ее могли убить за угрозу сообщить об измене?

– Может, вы и правы, – с некоторым сомнением в голосе, но все же согласился Николай Андреевич. – Всякое случается, потому спорить и возражать не буду, у вас в таких делах опыта больше. Какие наши следующие шаги?

– Надо поговорить с самим Тужилкиным, со знахарем, – сказал Фома Фомич и пошел вперед.

– Но его может не оказаться дома, – нагоняя, проговорил Мансуров.

– Может не оказаться. Ведите! И еще, Николай Андреевич, вы мне рассказали о найденной в кармане убитой бусине, она куда подевалась? Может быть, ее кто-то из тех, кто осматривал тело, взял себе?

– Нет, у нас так не принято, люди деревенские хоть и верующие, но больше все-таки суеверные, с мертвеца никто ничего не возьмет, дурная примета. Может быть, ее с этой бусиной и похоронили... Вы что же думаете, что ее нужно откопать да поглядеть?

– Нет! – отрицательно замотал головой фон Шпинне. – Это лишено всякого смысла, было бы там что-нибудь покрупнее, а так... все одно что иголку в стоге сена искать.

Они перешли мостик. На правом берегу реки было так же пустынно, как и на левом. Солнце поднималось все выше и выше, бледно-голубое небо не омрачали даже малые обрывки перистых облаков. Очень высоко парили две черные точки, хищные птицы плавали в небесной бесконечности, высматривая оттуда, с недоступной человеку высоты, свою очередную жертву. Какие это птицы: ястребы, коршуны или вовсе степные орлы, рассмотреть было невозможно.

Свернули в узкий проулок, прошли между высокими, бросающими тень заборами и вышли на другую деревенскую улицу, потом еще один проулок, и наконец Николай Андреевич остановился и указал на высокий с подклетью дом, добротный, ухоженный. Вокруг дома стоял забор, имелись и ворота, и калитка. Все как обычно.

– Вот тут и живет Тужилкин, – проговорил, указывая головой на избу, Мансуров.

– Похоже, ему не мешает ограда, – заметил Фома Фомич.

Подошли к воротам вплотную, раздался громкий лай, судя по звуку, цепной собаки.

– А ну тише! – крикнул простуженный мужской голос. Не была произнесена кличка собаки, что, по крайней мере для Фомы Фомича, было странным. Затем клацнул запор, и отворилась калитка. На улицу вышел среднего росту человек, босоногий, в черной косоворотке, в полосатых, закатанных выше щиколоток портках. Совершенно лысый череп, острые глаза и белесые брови, которые он поднял при виде гостей.

– Николай Андреевич? – проговорил вопросительно-удивленно.

– Да! – кивнул Мансуров. – Пустишь?

– Конечно, проходите, проходите. Идите смело, на пса внимания не обращайте, он хоть у меня и злой, но пройти можно, цепь сюда не достает.

Это и был роговский знахарь Матвей Тужилкин. Он провел Николая Андреевича и барона в дом. Только переступили порог и оказались в просторных сенях, в нос ударили пряные, резкие, местами даже несколько удушливые запахи разнотравья. В маленькое оконце проникали тугие солнечные лучи, высвечивая на дощатом, хорошо подогнанном полу два ярких прямоугольника. К потолку взлетела потревоженная пыль. Везде по стенам были развешаны пучки сухих трав.

Знахарь завел гостей в большую чистую горницу, в центре стол, в углу изразцовая печь. Иконы там, где им и положено. У образов на закопченных цепочках висит горящая лампада. На одной из стен полка с книгами.

Сели за стол, на котором лежала раскрытая где-то посередине книга, старая, с пожелтевшими страницами и, похоже, рукописная. Заметив, что один из гостей смотрит на нее, знахарь быстрым движением закрыл книгу. Но на полку убирать не стал, а, наоборот, принялся объяснять, глядя на Фому Фомича, что это за книга.

– Это, вашество, «Трепетник». – Видя, как у гостя в глазах мелькнуло непонимание, добавил: – Смотрю иногда в нее...

– Гадаешь! – бросил Николай Андреевич.

– Да какое это гадание, так, – вяло махнул рукой знахарь, – сверяюсь иногда.

– А мне сказывали, что ты этот «Трепетник» никогда из рук не выпускаешь, даже в лес с собой берешь.

– Ну, это потому, что книга редкая, боюсь, как бы не стащил кто.

– Мы к тебе, Матвей, вот по каким надобностям, да ты уж извини. Это, – Николай Андреевич указал на Фому Фомича, – мой дальний родственник, барон фон Шпинне... – Едва он произнес это, знахарь попытался вскочить со своего места, но Мансуров остановил его жестом руки. – Так вот у барона есть к тебе несколько вопросов.

– Ко мне? – Удивление Тужилкина было неподдельным.

– Да! Заинтересовало его убийство твоей жены. Как, ты говоришь, ее звали?

– Глафира. Расспрашивайте, – покорно проговорил Тужилкин. – Сейчас-то чего, нет ее больше, не воскреснет... Да я уж смирился.

– Но злодея все одно отыскать надо, – заявил Николай Андреевич.

– Да его уже, наверное, как сказал следователь, и след простыл. Только время терять.

Фома Фомич спрашивать не торопился, сидел и рассматривал знахаря, делал это не пристально, а так, как обычно смотрят на случайного попутчика, с одной стороны, интересно, а с другой – не очень. Потом перевел взгляд на лежащую перед Тужилкиным книгу.

– Вы позволите? – указал пальцем на «Трепетник». – Я никогда с такими книгами не сталкивался, скажу честно, даже слышу о ней впервые...

Знахарь с неохотой, но все же сдвинул книгу в сторону фон Шпинне, тот осторожно взял ее в руки, раскрыл, полистал, пытался что-то читать.

– Ничего не понять, как вы в этом разбираетесь?

– Это глаголица, ее, прежде чем читать, изучить надо, – пояснил знахарь и протянул руки взять книгу обратно. Однако Фома Фомич, проявляя какую-то ему несвойственную неловкость, уронил «Трепетник» на пол. Тужилкин не высказал явного неудовольствия, только побледнел, словно только что побеленная мазанка. Барон быстро нагнулся, поднял книгу и с извинениями вернул знахарю. Тот буквально выхватил ее из рук Фомы Фомича и прижал к груди.

– Ну, вы вопросы хотели какие-то задать, – напомнил угрюмо и уставился на Николая Андреевича.

Фон Шпинне кивнул и, не глядя на знахаря, спросил:

– Как вы думаете, Матвей, а кто убил вашу жену?

– Как кто? – удивился тот. – Следователь сказывал, что каторжник хотел ее снасильничать, а она запротивилась, вот он ее и заколол...

– А может быть, это не каторжник? – мягко, точно кошка крадется, спросил Фома Фомич.

– А кто? – выпучил глаза знахарь.

– Кто-нибудь из своих. Я слышал, что у вашей покойной жены стычка была с Марфой, так ее, кажется, зовут – из уховских она. Слышали об этом?

Тужилкин какое-то время молчал, исподлобья глядя на барона. Затем утвердительно кивнул, по-прежнему прижимая книгу к груди:

– Запираться не стану, слыхал.

– Есть свидетели, что ваша Глафира, когда вцепилась в волосы Марфы, упоминала какого-то мужика, которого та якобы пыталась отбить у нее. Не догадываетесь, кого ваша покойная жена имела в виду?

– Нет. Да теперь-то чего об этом говорить, дело уже прошлое...

– И все-таки, может быть, она имела в виду вас?

– Меня? – испуганно воскликнул знахарь. – А я-то здесь при чем? – Он наконец положил книгу на стол. – Это вы для чего сказали, чтобы меня в чем-то обвинить? Я эту бабу, как ее там, Марфу, в глаза никогда не видел, я про нее и знать ничего не знаю, а узнал только тогда, когда моя эта... – Он запнулся, хотел, очевидно, сказать что-то нелицеприятное о своей покойной жене, но сдержался, не принято это у нас, чтобы плохо про мертвых. – Глафира туда пошла и устроила там не пойми что.

– Стало быть, если это не вы, значит, у нее был какой-то другой мужик? – вкрадчиво проговорил барон неприятные слова. Сначала он хотел сказать, мужчина, но потом решил произнести – мужик.

Глаза Тужилкина налились кровью, но он промолчал, понимал, что спорить или тем более браниться не стоит. А барон тем временем продолжал:

– А если у нее был другой, то получается, что это он ее и убил. И вы, Матвей, может быть, знаете, кто это...

– Ничего я не знаю! Каторжник ее убил, беглый каторжник. – Всем своим видом знахарь показывал, что говорить на эту тему он не желает.

– Последний вопрос. – Фома Фомич сделал паузу, будто бы вспоминал, что спросить, но это он разыгрывал забывчивость, которая иной раз помогала в допросах, мы почти всегда теряем осторожность, когда сталкивается с забывчивыми людьми. И следователи нередко прибегают к этому приему. – Так вот, у вашей жены были красные бусы?

– Нет! – резко и довольно поспешно проговорил знахарь.

– Так ведь... – Мансуров попытался напомнить барону, что красные бусы были у Марфы, но фон Шпинне остановил его жестом:

– Николай Андреевич, это потом. Значит, Матвей, у вашей покойной жены никогда не было красных бус?

– Нет, да и для чего они ей? Красные бусы – это все баловство, это все для каких-нибудь шалопутных, а у меня жена. – Он замолчал, сопровождая это молчание скорбным выражением лица. – А у меня жена была серьезная.

– Понимаю вас, – кивнул фон Шпинне. – Ну, тогда у меня еще вопрос, а вы когда-нибудь видели на другой женщине красные бусы?

– Может быть, и видел, не помню.

Фома Фомич замолчал, в раздумьях почесывая лоб, а потом, уже обращаясь к Николаю Андреевичу, сказал:

– Ну что же, теперь нам нужно еще поговорить с уховским знахарем Черновым, но это, пожалуй, мы сделаем уже после обеда.

– Да, – согласно мотнул головой Мансуров, – время обедать.

– А вы, – барон бросил быстрый взгляд на Матвея, – знакомы с Черновым?

– Нет. – Он хотел еще что-то добавить, но передумал.

После обеда фон Шпинне и Николай Андреевич снова пошли на ту сторону. Мансуров отговаривал барона идти туда именно сейчас, объясняя это тем, что Чернов, скорее всего, еще не пришел из леса, на что Фома Фомич настаивал, ссылаясь на слова Марфы, что знахарь должен скоро быть, потому что много людей собралось и ждут его. И оказался прав. Знахарь был уже на месте, по крайней мере, так им сообщили те, кто у дома сидели и стояли в ожидании приема.

Жилище Чернова, как и говорила Марфа, не имело ни ворот, ни ограды: заходи – выходи.

– Мы не будем торопиться, – тихо проговорил барон, – посидим вон там на завалинке и понаблюдаем...

– Хорошо, хорошо, – кивнул Мансуров, – как скажете.

Однако сидеть им не пришлось, буквально через несколько минут на дощатое крыльцо вышла Марфа, окинула взглядом двор и, заметив барина и его родственника, снова исчезла в доме. Почти тут же из дверей появился высокий мужчина в странном одеянии, похожем на поповскую рясу. Он осторожно спустился по деревянным ступеням и какой-то неуверенной походкой, тряся объемистым животом, направился в сторону Мансурова и фон Шпинне. Его черный балахон был застегнут под самое горло, руки прятались в широких рукавах, пол-лица закрывала окладистая борода, кустистые брови нависали над веками, пегие волосы спускались до плеч. Также он носил черные очки, как у слепых.

– Да, – не поворачиваясь к Николаю Андреевичу, тихо проговорил барон. – Вот настоящий знахарь, смотришь и сразу веришь, что такой может все: и любую хворь излечить, и в будущее заглянуть, и в прошлое.

Человек в черных очках подошел к гостям, представился Иваном Капитоновичем Черновым и назвал себя лекарем, голос у лекаря были глуховатый, но с хрипинкой, гости представились в ответ. Чернов подозвал к себе Марфу и что-то шепнул ей на ухо. Та быстрым шагом вернулась к крыльцу и велела всем расходиться, потому что Капитоныч будет занят, к нему пришли важные люди.

Страждущие, хоть и с неохотой, но разошлись. Ведомые знахарем, Николай Андреевич и барон вошли в дом. Марфа осталась на крыльце.

Обстановка в жилище Чернова была более чем аскетичной: стол, несколько лавок, в углу какой-то мутный, закопченный образ. В отличие от жилища Тужилкина здесь не было никаких полок с книгами, зато бо́льшая часть горницы оказалась завалена пучками уже сухих трав. А некоторые, разложенные на рядне, сушились у окна. Пахло так же пряно и терпко, как и у роговского знахаря. Сели за стол. Фома Фомич обратил внимание на книгу, которая лежала на лавке со стороны, куда сел Чернов. Знахарь накрыл ее ладонью, точно опирался на нее, но на самом деле прикрывал.

– Тоже гадаете по «Трепетнику»? – спросил как бы невзначай барон.

– Да, – кивнул Чернов.

– А можно мне взглянуть?

– Зачем? – Знахарь поправил очки.

– Мне кажется, я видел эту книгу у Тужилкина, у роговского лекаря.

– Да нет, – отмахнулся Чернов, – может быть похожую, но не эту...

– Да, действительно, – согласился с Черновым Николай Андреевич. – Как у него может быть книга Тужилкина?

– Мне это тоже интересно, – проговорил тихо фон Шпинне. – Так я взгляну?

– Да, пожалуйста. – Знахарь положил книгу на стол и обеими руками двинул ее в сторону Мансурова.

– Но мне-то зачем, – воскликнул Николай Андреевич и сдвинул ее к барону. Тот взял ее, повертел, открыл, закрыл.

– Да, похоже, вы правы, – виновато улыбнулся. – С этими старыми книгами легко ошибиться, вроде кажутся одинаковыми, а на самом деле разные...

Знахарь кивнул и протянул руки для того, чтобы забрать книгу назад, но тут произошло то, чего не ожидал ни сам Чернов, ни Мансуров. Фома Фомич уже было собирался передать «Трепетник» Чернову, но тут отдернул его и резким движением переломил книгу, раскрывая, больно хрустнул переплет, и на стол с каменным стуком вывалилась красная бусина. Покатилась, но барон тут же накрыл ее ладонью. Чернов точно замер, он не двигался, глаза его из-за очков нельзя было рассмотреть.

– Нет, все-таки этот «Трепетник» я видел в доме у Тужилкина и даже держал его в руках, а когда уронил на пол, то успел сунуть за корешок вот эту бусину, которую я припрятал, помогая Марфе собирать ожерелье. – Фома Фомич смотрел на Мансурова и продолжал говорить, уже обращаясь к нему:

– Ну вот, Николай Андреевич, ваш таинственный убийца, это он зарезал Тужилкину.

– Как такое могло быть? – воскликнул Мансуров, глядя то на Фому Фомича, то на сидящего в неподвижности, точно окаменелого, Чернова.

– На самом деле все очень просто, – сказал барон, встал из-за стола, зашел Ивану Капитоновичу за спину и, совершенно не церемонясь, сорвал с головы того волосы, затем отклеил брови и бороду, снял очки, и вот тут открылось зрелище.

– Ну, позвольте, – вскочил на ноги Мансуров, – так это ведь Тужилкин! Роговский знахарь!

– Да, – кивнул, не сводя взгляда с разоблаченного Тужилкина, Фома Фомич. – Это он, собственной персоной.

– Мне показалось, что этот выше ростом, но этого же не может быть! – продолжал не верить своим глазам Николай Андреевич.

– Этот выше, – согласился фон Шпинне, – но это легко объяснимо, взгляните сюда. – Он наклонился и поднял край одеяния знахаря.

– Ходули! – Мансуров почти кричал, почему-то показывая пальцем на ноги кудесника.

– А что вас так удивляет? – не понял барон. – Обычный маскарад, у него здесь вот еще что есть. – Фон Шпинне сдвинул лавку, на которой сидел Тужилкин, и ткнул кулаком того в живот, но не сильно, а только чтобы обозначить. – Накладное брюхо.

– Но зачем? – Мансуров не мог выйти из глубокого, как омут, удивления. – Зачем? – Он смотрел то на фон Шпинне, то на знахаря. Тужилкин, будем называть его так, сидел с каменным лицом. Он понял, что разоблачен и что производить какие-то лишние слова и движения будет пустой тратой времени. По глазам было видно, что он решил пока молчать, а дальше...

Фома Фомич, на которого Мансуров смотрел обезумевшими глазами от случившегося, сел на лавку и, обращаясь к знахарю, спросил:

– Говорить будешь?

Тот демонстративно сжал губы. Щеки его и подбородок были измазаны клеем, а глаза потемнели, точно небо перед дождем.

– Значит, не будешь, ну тогда я расскажу, если ошибусь, ты уж поправляй меня, не стесняйся... А вы, Николай Андреевич, тоже не стойте, садитесь!

– Ну уж нет, – энергично замотал головой Мансуров. – Я постою, с таким фруктом ухо надо держать востро, а то не ровен час выхватит шило и давай мне ребра щекотать...

– Хвалю вашу осторожность, – проговорил Фома Фомич и, приподняв рубаху, вынул из-за пояса револьвер. – Вот, возьмите на всякий случай. Пользоваться умеете?

– Я офицер! – оскорбился Мансуров, но револьвер тем не менее взял, тотчас же взвел курок и направил ствол на знахаря. Тужилкин никак не отреагировал на это. – Словно истукан каменный сидит, – зло прошипел Николай Андреевич.

– Это вы верно заметили, – отозвался фон Шпинне.

– Я только одно понять не могу, как вы, Фома Фомич, догадались?

– Сам удивляюсь, – едва заметно улыбнулся барон.

– И все-таки... – настаивал Мансуров.

– Да дело в том, что смутило меня вот это происшествие, потасовка Глафиры и Марфы. Тем более что вы все утверждали, будто покойная жена Тужилкина была тихоней, молчуньей, никогда никому не перечила, и вдруг такая ничем не объяснимая дерзость. Она должна быть чем-то оправдана, но чем? Что, спрашивал я сам себя, могло заставить миролюбивую женщину перейти черту дозволенного, угрожать незнакомой ей жительнице другой деревни, более, вступить с ней в прямое противостояние? Вырвать клок волос. И более того, грозиться донести становому. Всему этому должна быть очень и очень веская причина, и я стал эту причину искать. И вот после беседы с Марфой и после того, как вы, уважаемый Николай Андреевич, вспомнили, что в кармане передника убитой обнаружена была красная бусина, а на шее у Марфы как раз такие бусы. Вот тут-то все понемногу и начало выстраиваться. Откуда, спросил я сам себя, у Тужилкиной оказалась эта бусина? Можно, конечно, было предположить, что она разорвала нитку ожерелья, и одна из бусин угодила ей в карман передника, но со слов той же Марфы бусы они не рвали. Тогда как? А тут еще эта история с советом знахаря Чернова, убрать шестьдесят первую бусину. И неизвестно, куда она потом задевалась. Но самое главное, как она попала в руки Глафиры? Повторял я свой вопрос, и мне ничего не приходило в голову, кроме того, что кто-то принес эту бусину в дом Тужилкина. Кто? А может быть, это сам знахарь, но тогда еще один вопрос, откуда она оказалась у знахаря? Конечно же, я имел в виду Тужилкина, ведь я не знал, что он один. После беседы с роговским знахарем, вы там, Николай Андреевич, присутствовали, у меня стали закрадываться сомнения, а вдруг мужчина, оставить которого требовала Глафира, обращаясь к Марфе, и есть Тужилкин. Тогда я сунул бусину, которую припрятал, когда помогал Марфе собирать ее ожерелье, под корешок «Трепетника». Вы меня спросите зачем? Даже не знаю, что-то подтолкнуло меня к этому. Я сделал это скорее по наитию, чем осознанно. А вдруг, думал я, эти два знахаря как-то связаны друг с другом, вдруг они встречались? Зачем? Не знаю. Но перед тем как пойти к Чернову, я в присутствии Тужилкина заявил о своих планах пойти туда, но после обеда. Мне казалось, что роговский знахарь кинется к уховскому, чтобы его о чем-то предупредить, если, конечно, у них была какая-то связь друг с другом. А потом, когда мы пришли к Чернову домой и я увидел «Трепетник», то понял, что это одна и та же книга, вот тут мне и помогла бусина, которую я спрятал под корешок. Дальше не нужно было быть большого ума, чтобы понять – передо мной сидит роговский знахарь, только сменивший личину.

– И что мы будем с ним делать? – спросил, перекладывая револьвер из руки в руку, Николай Андреевич.

– Посадим под замок, у вас в доме есть какая-нибудь клеть, которую можно запереть?

– Конечно.

– Посадим под замок и дадим знать уряднику, а уж он пусть с ним и разбирается.

Фома Фомич настоял на том, чтобы вести Тужилкина по уховским улицам, не снимая с него пристяжного живота и ходуль, пусть все видят, кто тут у них знахарствовал.

После всего происшедшего Николай Андреевич спросил у Фомы Фомича, когда они сидели за столом и прислушивались к пению ночных птиц:

– И все-таки я так и не понял, зачем он убил свою жену?

– Да все довольно просто, – проговорил фон Шпинне. – История эта началась тогда, когда ваш знахарь понял, что обирать можно не только Рогово, но и деревню Ухово, нужно только как-то обхитрить раскольников, вот он и явился туда под видом лекаря, который исповедует истинную, старую веру, купил дом, поселился и начал «врачебную» практику. Ходил ночами туда-сюда, то там поживет, то там. Жена его, скорее всего, обо всем этом знала, да и как иначе. Может быть, даже способствовала и помогала ему в этом обмане, и все у них было хорошо до поры до времени. А потом, я сейчас говорю предположительно, Глафира нашла в кармане мужа эту самую бусину, ну и началось. Он, может быть, даже не подозревал, что его жена может быть такой ревнивой. Как эта бусина попала к нему в карман, не знаю. Может быть, Марфа ему ее туда подкинула, но не вижу смысла в этом, она ведь не знала, что Чернов – это никакой не Чернов, а роговский знахарь Тужилкин. Ну вот, стала она, я имею в виду Глафиру, выяснять, да выспрашивать про то, у кого такие бусы, вот ей и подсказали, что живет в Ухово такая Темлякова Марфа, у нее есть красные бусы и что она прислуживает тамошнему знахарю Чернову. Но Глафира-то знала, кто такой Чернов, вот и стала она угрожать вначале Марфе, а потом и мужу своему. Сказала, наверное, что если тот не прогонит свою прислугу, то она все расскажет становому про делишки мужа. Вот Тужилкин ее и убил. Мне почему-то кажется, что он хотел это убийство свалить на Чернова, потому и использовал как орудие своего злодеяния шило, я там видел в доме, где жил уховский знахарь, несколько шильев. А что Чернов куда-то пропадает, куда не известно, а в доме его находят окровавленное шило, да еще что-нибудь принадлежащее Глафире. Но поскольку уездная полиция отнеслась к этому делу с прохладцей, да еще и версию ему подкинула, что это убийство, дескать, совершил беглый каторжник. Вот он и отказался от мысли обвинить в злодеянии своего двойника, зачем потом опять выстраивать все сначала, пусть все будет, как и прежде, пусть Глафиру убил пришлый чужак. Все замечательно.

– Это же подумать только, каков мерзавец! – воскликнул Николай Андреевич и бухнул обеими руками о стол. – Подумать только. Но, скажу честно, Фома Фомич, без вас мы бы тут не разобрались, мы бы тут не разобрались...

После случившегося обе деревни: и Рогово, и Ухово – пребывали в унынии, смятении и в жестоком недоверии друг к другу. Мужики молча курили, исподлобья глядя на белый свет, бабы охали, вздыхали и спрашивали неведомо у кого: как же теперь жить, без знахаря-то? Что же теперь делать, ложиться и помирать? В расстройстве чувств был и Николай Андреевич Мансуров, он, если говорить правду, уже жалел о том, что привлек к поиску душегуба фон Шпинне. А вот Фома Фомич, напротив, источал оптимизм и уверенность. Он был убежден в том, что земля полна ловких людей, пройдет немного времени, и появится в деревне Рогово-Ухово новый знахарь, всех очарует, всех обворожит, и люди его полюбят, может быть, даже пуще, чем знахаря старого. Но это будет уже другая история.

Александра Лавалье

Дело инженера

Москва. Октябрь 1916 года

Дождь тянул как мог. Одна капля появлялась на стекле ресторанного окна и длинной нитью тянулась вниз. Только после того, как она исчезнет за нижним краем, можно было появиться второй. Понадобилась без малого половина часа, чтобы дождь прекратил выпускать интеллигентные страдающие нити и позволил себе обрушиться на Тверскую простонародной топотушкой.

Напряженный и высокий человек, сидевший за крайним столиком в ресторане гостиницы «Националь», отвернулся от окна и перевел взгляд на напольные часы. Еще пять минут до двенадцати. Поторопился дождь.

Человек сидел очень прямо, на некотором отдалении от мраморного столика, потому что его длинные колени не помещались под столешницей. Он крайне медленно протянул руку к стоявшему перед ним кофе. Для того чтобы взять чашку, ему пришлось слегка наклониться вперед, отчего прямой угол, отражавшийся в зеркалах, кратковременно изменился на острый.

Его кофе давно остыл, и вкус теперь звучал усмешкой, напоминая о цене, указанной за горечь. С началом войны кофе из просто дорогого напитка превратился в редкий, исключительной ценности продукт.

Сделав глоток, человек вновь бросил взгляд на часы. Казалось, он ждет от них разрешения оставить опостылевший напиток. И ровно в секунду, когда стрелки соединились в вертикальную линию, человек встал, поднял саквояж, стоявший прежде рядом с ним на стуле, и быстрыми шагами покинул ресторан.

Работник за стойкой дернулся было следом, поскольку посетитель не расплатился, но тотчас передумал и поднял трубку телефонного аппарата:

– Запишите на господина из двадцатого нумера четыре чашки черного кофе.

Трубка удивленно буркнула. Ничего не ответив, работник положил трубку на рычаг, и только после пробормотал:

– Вот сам и поинтересуйся, коли такой умный.

Вызов в «Националь» застал судебного следователя Тихона Петровича Пересветова в гостях. Он навещал прежнего своего наставника по сыскному делу, городового Бессонова. Сергей Иванович пару лет как вышел в отставку по старости, но ворчливого нрава не растерял, и как раз демонстрировал его Тихону.

– Что за непотребство ты приволок?! – возмущался Бессонов, вертя в руках кулебяку с тыквой. – Выдумали тоже! Кулебяке с мясом положено быть иль на крайний случай с потрохами! Еще бы капустный лист засунули, тьфу! Я такое не ем, чай не козел!

– Зря кочевряжитесь, Сергей Иванович, – мирно ответил Тихон, откусывая кусок принесенного им угощения. – Нету мяса в Москве! Уж пару месяцев как не видали. Если так дальше пойдет, зимой мы кулебяку со снегом пробовать будем.

– Да знаю я, – пробурчал Бессонов, косясь на аккуратно сложенную стопку газет. – Привык присматривать... за настроениями граждан. То, что народец злой да голодный, того уже не скрыть. Все соки из людей война эта высосала. Так, глядишь, довоюемся... до революции.

Последнее слово Бессонов произнес шепотом, с не меньшим отвращением, чем то, которое вызвала у него кулебяка с тыквой. Сергей Иванович был человек порядка и честно сохранял его почти сорок лет, служа в полиции. И как допустить мысль, что все это пойдет прахом, коли молодые да резвые изменения затеют? Никак невозможно!

Тихон Пересветов с ним не спорил даже в мыслях, жевал пирог да кивал согласно. Старики любят, когда их слушают и внимают, а Тихону крайне нужно было хорошее расположение старого городового. У Пересветова было к бывшему коллеге важное дело: он надеялся уговорить Бессонова вернуться на службу. Ну и какая разница, что седьмой десяток, если работать некому? Сотрудники сыскного отдела, как и многие мужчины, ушли на фронт. В результате Тихон, которому минуло сорок пять лет, оказался в отделе самым молодым. Новичков, конечно, набирали, да только обучать их было некому. Только в роли посыльных и годились.

Все это Тихон Бессонову и рассказал, но только он собрался перейти к пылкой, заготовленной заранее финальной части, призывая городового Бессонова спасти население Москвы от преступной тьмы, как дверь невежливо попинали. Тихон замолчал, потому что тут же понял, что момент упущен: Бессонов начал багроветь от бесцеремонного вторжения.

Сергей Иванович медленно встал и открыл дверь. Возможно, незадачливого посетителя спасло именно то, что он не знал, как страшен в гневе старый городовой и что ему положено бояться. За дверью стоял 18-летний парнишка в полицейской форме, лузгал семечки и невинно лупал глазами. Дверь он попинал потому, что обе руки его были заняты: в одной кулек, а в другой семечки.

– Эта... – начал он, – Тихон Петрович тута? Зовут его. В гостинице убийство, вроде как.

От такого «доклада» Тихон нечаянно хрюкнул в чашку. Бессонов медленно повернулся к нему, затем так же медленно – обратно к парнишке. Затем медленно выпрямился и, вмиг утратив возраст, гаркнул:

– Извольте доложить по форме!

Парнишка икнул, мигнул, вытянул руки по швам и выпучил глаза. От страха и неожиданности он забыл сплюнуть шелуху, прилипшую к нижней губе. Некоторое время он беззвучно шлепал ртом, пытаясь произнести требуемое, а потом несчастно прошептал:

– Я эта... не умею по форме. Не обучен еще. Второй день я...

Бессонов мрачно поинтересовался:

– Как звать?

– Васёк, – все еще шепотом ответил парнишка.

Бессонов повернулся к Тихону:

– Я все понял, Тихон Петрович. Готов приступить к службе. Извольте подождать минутку, соберусь, как положено.

Тихон обрадованно кивнул и, выходя из квартиры, шепнул новобранцу:

– Молодец, Васёк!

Парнишка смущенно улыбнулся, откровенно не понимая, что вызвало гнев одного полицейского и радость второго. Но новенький городовой рассуждал просто: хвалят – значит, есть за что. Начальству виднее! Батя, направляя его на полицейскую службу, так и наставлял: мол, думай поменьше, больше рвение показывай да бодрость духа! Так и выходило.

По счастью, на Тверскую, где находится «Националь», добираться пешком не пришлось. Васёк прибыл за Пересветовым в полицейском экипаже. Подробности происшествия новенький не знал, поэтому Тихон, кривясь от дождевых капель, попадающих на лицо, старался наслаждаться поездкой. Таких пустых минут он не любил, предпочитая занимать мозг делом. Но достойной задачи сейчас не было, а обозревать вверенный заботам судебного следователя город не получалось – дождь лил стеной. Поэтому под козырек гостиничного крыльца Тихон шагнул едва ли не с облегчением.

За четверть века на полицейской службе Тихон Петрович успел побывать во всех гостиницах Москвы, включая лучшие. Войдя в «Националь», он с удивлением отметил, что отель успешно создает иллюзию прежней, довоенной жизни: электрическое освещение горит ярко, будто и не экономят; швейцар все так же стоит у дверей подъемной машины; кругом живые цветы, несмотря на осень. Все выглядело так, будто огромные витражные окна гостиницы пропускают внутрь лишь благополучие.

Васёк, впервые оказавшийся в подобном месте, глазел, разинув рот. Хорошо хоть без семечек. Тихон заставил его выбросить кулек еще до того, как они сели в экипаж. Глядя, как рука молодого городового тянется потрогать колено мраморного атланта, у Тихона проскочила мысль, что и самого Васька было бы лучше где-то оставить. Но как тогда учить? Тем более что незаметный (но наверняка чувствительный) тычок от Бессонова уже урегулировал ситуацию.

Встретил полицейских гостиничный консьерж Гаврила Михайлович Поморцев. Седовласый, неспешный. Размеренность его движений всячески подчеркивала важность и значимость места, где они находились. В руках консьерж держал папку с документами.

Представляясь, Гаврила Михайлович слегка сморщился, и Тихон отнес это к особого рода брезгливости, которая возникает у людей, не желающих соприкасаться с полицией. Но истинная причина была иной. Гаврила Михайлович Поморцев стыдился своего имени. Уж больно явно в нем звучала родная северная деревушка. Из всей родни Гавриле Михайловичу единственному удалось оказаться в центре Москвы, да еще работать в лучшей гостинице на Тверской. Этим он чрезвычайно гордился и хранил свой авторитет как зеницу ока.

– Господа, вам следует подняться на второй этаж. Извольте воспользоваться лестницей, я провожу.

«Ага! – возликовал про себя Тихон. – Швейцар у лифта стоит, а ходить предлагают по лестнице. Видать, тяжело дается напускное благополучие!» А детская обида на лице Васька, которому не удалось покататься на подъемной машине, на мгновение его даже развеселила.

Консьерж запустил полицейских внутрь номера, плотно закрыл дверь и повернул ключ в замке.

– Зачем вы нас заперли? – поинтересовался Тихон Петрович.

Консьерж машинально загородил дверь и извиняющимся тоном произнес:

– Исключительно во избежание случайных взглядов. Мало ли, горничная или посыльный сунется. Или же сквозняк дверь распахнет, и гости увидят то, что не следует.

Если откровенно, сквозняк не помешал бы. Внутри стоял стойкий запах гари.

«Что не следует» лежало на полу, ногами к двери. Удивительно длинное тело застреленного мужчины. Или застрелившегося? На роскошном ковре под ним натекла лужа крови. Дальняя стена также была забрызгана кровью. Рядом с трупом валялся пистолет, вполне возможно, выпавший из его же руки. А может быть, и нет.

Номер был небольшой, всего две комнаты. Зато какие! В дальней, служившей спальней, стояла огромная дубовая кровать с золочеными птицами на изголовье. Подобные были на каждом предмете мебели: и на тяжелых, обтянутых бордовой парчой креслах, и на ножках резного столика. Вторая комната, в которой и лежал труп, служила гостиной. Здесь обстановка располагала проводить досуг. И книжный шкаф имелся, и даже рояль! И тоже все в вензелях и золоте.

В комнатах царил идеальный порядок, будто и не жил тут никто. Никаких личных вещей, и в пепельнице нет окурков. Только разбитая лампа валяется рядом с трупом. Да он и сам мог ее уронить, когда падал.

Видя, с каким вниманием Тихон осматривает комнаты, консьерж приосанился и заявил:

– В нашем отеле немало хороших номеров, но этот, уверяю вас, один из лучших!

– Не надо уговаривать меня здесь остаться, – буркнул Тихон, но консьерж не понял шутки. Зато Сергей Иванович шевельнул мохнатыми бровями, считай, засмеялся.

Пересветову было досадно, он не любил, когда портили имущество. Сказывалось то, что в его жизни никогда не было особого достатка. Художественным вкусом и тягой к роскоши судебный следователь не обладал, а вот чужой труд уважать умел. Сколько ночей женские руки ткали этот ковер? И с шелковых обоев вряд ли отмоется кровь. Желаете стрелять – будьте людьми, сделайте это в сарае или же на природе! Зачем портить номер и создавать горничным лишнюю работу? Господином, лежавшим на полу, Тихон был весьма недоволен. Внимательнее нужно выбирать место смерти!

– Что произошло? – задал он консьержу дежурный вопрос и приготовился внимательно слушать. Всегда показательно, что именно обозначают люди своей главной проблемой. И консьерж не подвел.

– Горничная, за которой закреплен этот номер, услышала выстрел и прибежала ко мне. Мой кабинет в этом крыле. Да, признаться, мы его все слышали. Разве выстрел можно скрыть? Тем из гостей, кто после спрашивал, было сказано, что новый официант нес заказ в номер да блюдо уронил. Металл – он ведь по каменным ступеням хорошо грохочет.

«Только у вас на лестницах ковры красные положены», – подумал Тихон, обладавший отличной памятью и натренированной внимательностью.

А консьерж тем временем продолжал:

– Я постучал в номер, никто, разумеется, не открыл. Ключ был в замке, дверь заперта. Я пошел за инструментом и за запасным ключом. У нас бывает, что выпивший гость запрется, приходится ключ из скважины выталкивать и вторым потом открывать. Только вот... когда я пришел, ключ по-прежнему был в замке, а дверь-то сразу открылась, не заперто оказалось. И тут... вот он...

– Так может, вы в первый раз плоховато проверили? Дверную ручку дергали? – уточнил Тихон.

Консьерж развел руками:

– Да теперь уж сложно точно сказать, сам сомневаюсь.

– В котором часу все случилось?

– Минут двадцать после полудня.

– Горничная с вами ходила?

– Нет, что вы. Я велел ей дальше работать. Она... – пожилой консьерж чуть смутился, – девчонка еще совсем. Ясно же, когда стреляют, хорошей картины не увидать. Вот я ее и отослал.

– Этот мужчина – ваш постоялец? Проживал тут?

– Да. Инженер, прибыл из Екатеринбурга. – Консьерж открыл папку, в которой оказались гостиничные бланки. – Зовут...

– Крицкий Дмитрий Савельевич! Самоубивец! – как ученик-выскочка вдруг отрапортовал Васёк, тыча указательным пальцем в листок, лежащий на столе.

Тихон замер и взглянул на Бессонова. Васёк по глупости своей нарушил одно из главнейших правил ведения следствия: не озвучивать версии произошедшего в присутствии третьих лиц. И, судя по лицу пожилого городового, тот собирался сию секунду выволочь бестолкового парня из номера, например, за ухо. Но Бессонов лишь крепко ухватил парня за указательный палец, отвел его в сторону от листа (Васёк по непонятной причине побледнел) и приказал:

– Городовой Степанов, займитесь лучше поиском гильзы.

Васёк тут же бухнулся на колени и заползал по полу, а Тихон подивился, когда это Бессонов успел узнать фамилию парня, вроде все время вместе были.

Тихон подошел к столу и взглянул на листок, исписанный аккуратными ровными строчками. Внизу стояла сегодняшняя дата и подпись: «Дмитрий Савельевич Крицкий».

Судебный следователь вчитался в мелкие буквы: «Я дозволяю себе жить до 12 часов пополудни 21 октября 1916 года. После я использую ровно столько времени, сколь необходимо для приготовления к смерти. Не стоит искать виноватых, я предпочел этот выбор всем остальным по собственной воле».

– Ишь ты, дозволяет... Поэтично. Но сухо, экспрессии маловато, – вслух прокомментировал Тихон, заслужив внимательный взгляд от Бессонова. Спасибо, что не воспитательный тычок, он ведь только что совершил ровно то же самое, за что минуту назад получил нагоняй Васёк. Но записка понравилась судебному следователю еще меньше, чем испорченный номер. Уж больно ровные буквы и аккуратные строчки. Ни капли нервозности. Будто человек отчет пишет, а не последние в жизни слова.

Хотя картина происшествия действительно похожа на стандартную для самоубийства. Для судебного следователя Пересветова это означало только одно – следует смотреть в три раза внимательнее да искать нестыковки. Уже вот с ключом есть странности. И разбитая лампа стала выглядеть подозрительнее. Машет ли руками человек, который стреляет себе в рот? Тихон отметил в голове вопросы, чтобы вернуться к ним позже, и продолжил осмотр.

На столике рядом с запиской стоял раскрытый дорожный саквояж с накинутым сверху покрывалом. Тихон Петрович аккуратно приподнял один край – запах гари резко усилился. Почти до краев саквояж был заполнен почерневшей бумагой, которую тронь – и рассыплется пеплом. Толстая кожа, из которой был изготовлен саквояж, тоже погорела и оплавилась изнутри. Но... Тихон не поверил своим глазам. Из-под кусков кожи выглядывали металлические пластины. Тихон приподнял саквояж. Весил он значительно.

– Это не саквояж, это сейф, – вполголоса заметил он Бессонову. – Оттого и выдержал горение.

Интересно, какого рода бумаги необходимо было сжечь инженеру из Екатеринбурга?

Заметив интерес полицейских к сумке, консьерж прокомментировал:

– Когда я дверь номера открыл, внутри еще полыхало. Это, собственно, я покрывало и накинул в надежде, что погаснет. Уж лучше покрывало списать, чем стол красного дерева, правда ведь?

– Весьма рачительно, – пробурчал Тихон, и консьерж радостно закивал, приняв его замечание за поддержку.

– А с саквояжем этим господин Крицкий повсеместно ходил, никогда не оставлял, даже во время обеда. Видите петельку? На руку ее накидывал и рядом с собой ставил.

– Что еще имеете сказать о господине Крицком?

– Исключительной точности был господин, часы сверять можно было. Ежедневно к семи утра заказывал завтрак в номер, к полудню спускался в залу и пил черный кофе. По несколько чашек!

Консьерж сделал многозначительную паузу, намекающую, что запросто выпить какой дорогой и редкий напиток, как кофе, нынче можно лишь в фешенебельных заведениях. «Националь» как раз из таких.

Тихон кивнул. Отчего бы не потешить местечковую гордость, коли делу поможет? Сам он поражался другому: насколько же персонал внимательно следит за постояльцами! И как ошибаются люди, стремящиеся в отели за приватностью!

В глубине номера на мраморном столике стоял золоченый телефонный аппарат. Тихон повернулся к консьержу:

– Будьте любезны, запросите у телефонных барышень выписку номеров, по которым звонил постоялец.

Поморцев кивнул:

– Уже сделано. Я все подготовил.

И он продемонстрировал листок с цифрами.

– Мне было необходимо подсчитать убытки. Сумму, которую господин Крицкий остался нам должен. В том числе и за телефонные звонки.

– Вы сказали, он был точным человеком.

– В том-то и дело! Прежде он был крайне щепетилен в вопросах оплаты. А тут... оставил незакрытым телефонный счет, за четыре чашки кофе в ресторане, да и вообще... за проживание. Ущерб вот имуществу причинил: лампу и покрывало придется заменить, да уборка еще! В прошлый свой приезд он такого себе не позволял!

– А когда был его прошлый приезд?

– Да с полгода назад, весной. Только останавливался он в другом нумере. Значительно дешевле.

Тихон взял из рук консьержа бумагу и чуть не присвистнул. Однако! Почти двести рублей набежало. Дороговато обошлась гостинице смерть инженера Крицкого. Рядом с карандашными подсчетами было указано несколько телефонных номеров. На один из них консьерж аккуратно указал:

– Позволю себе обратить ваше внимание на этот телефонный номер.

– Он вам знаком?

Поморцев улыбнулся краешком губ:

– Он знаком всем консьержам. Более того, я сам рекомендовал его господину Крицкому, он... интересовался. Этот номер принадлежит апартаментам в гостинице «Метрополь», которые арендует мадемуазель Жюли.

– Жюли? Она вернулась? – Бессонов приподнял седые брови, и Тихон осознал, что в его знаниях о Москве имеется постыдный пробел. Спас его, как ни странно, Васёк, который в эту секунду вскочил на ноги и закричал:

– Нашел! Нашел гильзу!

– Что же это, господин Крицкий, прежде чем свести счеты с жизнью, во все тяжкие пустился? Начал делать долги и сомнительных дам посещать? Вроде как насладиться напоследок... – пробормотал, будто себе, Тихон Петрович. Вроде и не хотел язвить, да вышло. Сыщицкая работа и некстати разыгравшийся гастрит сделали его желчным помимо желания.

Гастрит был новоприобретением судебного следователя. Доктор, к которому он обратился после пары недель мучений, прописал есть кашу и не нервничать, чем вывел Тихона из себя. Не нервничать на полицейской службе? Но доктор только пожал плечами:

– Что же вы хотите, батенька, в вашем возрасте уже положено иметь отличительное заболевание.

– Отличительное от чего?

– От кого! От других страдальцев.

Тихон собрался было возмутиться, что предпочитает иметь другие знаки отличия, но резь в желудке заставила его только сдавленно попрощаться с доктором.

Вот и сейчас он оперся руками о стол, выжидая, когда боль отпустит. Черти побрали бы эту кулебяку! Как бы ни было приятно вкусить свежего теста, но, похоже, от этой радости жизни Тихону вскоре придется отказаться.

Консьерж, стоявший в непосредственной близости от Тихона, заметил его состояние и вежливо поинтересовался:

– Господин Пересветов, вам нехорошо?

Тихон неопределенно махнул рукой.

Консьерж вдруг встрепенулся:

– Вот и убиенный наш доктора себе запрашивали! Прямо сюда, в нумер вчера вызывали.

Тихон, которому стало немного легче, заинтересовался:

– Зачем это человеку, который собирается кончать с собой, поправлять здоровье? И что за доктор к нему приходил?

Консьерж радостно зачастил:

– Доктор у нас чудесный, рекомендованный! Постоянно обращаемся, никто из постояльцев не жаловался! Алексей Федорович Эйлер зовут-с.

Тихон так обрадовался, услышав знакомое имя, что даже не обратил внимания на внезапно выскочившее холуйское «-c», а вот сам консьерж себя услышал и стушевался. Не пристало в 1916 году пресмыкаться, будто при крепостном праве! Никому не было то известно, но пару лет назад в одном из номеров Гаврила Иванович нашел листовку, отпечатанную на серой бумаге. В ней говорилось о всеобщем людском равенстве. И очень эти мысли засели в голове пожилого консьержа, и крайне ему мешали ему в работе. Он пытался их спрятать, замаскировать от самого себя, да только оттого начинала лезть из него чрезмерная угодливость.

Полицейские, конечно, метаний консьержа не заметили. Закончив осматривать номер, Тихон попросил:

– Горничную позовите, будьте так любезны.

Консьерж потупился:

– Нет ее. Отпустил домой, уж больно она испугалась. Ревет, руки трясутся. Что толку от такой работницы?

Тихону такая забота не понравилась.

– Адрес напишите, где живет.

Спускались из номера таким же образом, под неусыпным контролем консьержа. Тихон, давно знакомый с Бессоновым, затылком чувствовал, что пожилой городовой начинает закипать. Уж очень тот не любил препятствий в работе. И то, что кипение его с минуты на минуту прорвется гневной тирадой, тоже было ясно как то, что сегодня дождь. Так и произошло, как только полицейские погрузились в экипаж. Игнорируя поливавший их дождь, Бессонов выпрямился во весь рост и, указывая на гостиницу, вопросил:

– Видали, как попрятались все? Даже тот, который подъемной машиной заведует, куда-то исчез. Все подготовлено, чтобы лишнего не сболтнули! Ясно дело, консьерж постарался. При таком раскладе и опросы свидетелей проводить бессмысленно, отмалчиваться будут. Усёк, Васёк?

Васёк, не ожидавший вопроса, встрепенулся и на всякий случай кивнул согласно. После разберется, о чем была речь.

Бессонов нравоучительно заметил:

– Учись смотреть в оба. Важно не только то, что на месте происшествия, но и после. Смотри, как люди себя ведут!

Васёк снова кивнул, уже более уверенно. Тут все понятно, отчего же не кивнуть? И даже осмелился задать вопрос. Но, наученный опытом, начал тихо и очень осторожно:

– Сергей Иванович, Тихон Петрович, я одного не могу понять... Как же он дверь-то открыл, коли самоубился?

Тихон с Бессоновым довольно переглянулись. Выйдет из паренька толк, соображать может! Но вслух хвалить не спешили.

Дождь наконец смилостивился и начал утихать, позволяя полицейским в полной мере обменяться впечатлениями. Они расселись по экипажу, пытаясь решить, как действовать дальше.

Бессонов перестал гневаться, но ворчание его никуда не ушло:

– Уж больно складно все выходит у этого консьержа: в цельной гостинице никто, кроме него, ничего не видал. А сам в нужных местах проявляет забывчивость.

Тихон возразил:

– То, что консьерж не помнит, как дверь дергал, так это обычное дело. Что механически сделано, не запоминается.

Васёк тут же встрял:

– То есть дверь могла быть заперта?

– Могла.

– А пока он ходил, ее открыли?

– Возможно.

– А кто? – У новоиспеченного городового аж глаза загорелись.

– Вопрос... – разочаровывая парня, протянул Тихон.

– А если он просто забыл подергать?

– И такое могло быть.

Васёк непонимающе тряхнул головой.

– И что делать?

– Искать улики. Всякой странности должно быть объяснение. Пока точно не узнаешь, ничего на веру не бери!

Васёк нахмурился и усердно зашевелил бровями. Тихон, старательно скрывая усмешку, наблюдал за мыслительным процессом новобранца. Наконец Васёк прошептал:

– То есть он не сам?

– С большой долей вероятности, – кивнул Тихон.

Васёк аж расцвел, приняв согласие начальства за похвалу.

Тихон меж тем переключился на вопрос, который давно его заботил. Он терпеть не мог ситуаций, в которых оказывалось, что он чего-то не знает о Москве, и потому обратился к Бессонову, возможно, резковато:

– Сергей Иванович, поведайте, что за Жюли такая и чем она нашему убиенному могла быть интересна?

Сергей Иванович хитро усмехнулся, слегка откинулся, будто готовился рассказать интересную историю:

– Лет пятнадцать назад она появилась. Ты тогда еще рыночными воришками занимался, до серьезных дел не допускался, мог и пропустить... Начинала с песенок в «Метрополе», лет двадцать ей тогда было или меньше. Этакая... фарфалетка.

Тихон приподнял бровь, а старый городовой, похоже, и сам удивился, как у него выскочило это странное слово.

– А после выше перебралась, из ресторана в апартаменты. Весь свет у ней там перебывал. Словом, мадемуазель Жюли как Кремль, Москва ею держалась. Да только давно это было. Потом поговаривали, что замуж вышла, куда-то на юг. То ли за грека, то ли за грузина. А может, и не было никакого мужа, лишь болтовня. А вот, видать, вернулась. И раз гостей принимает, значит, нету мужа никакого, ни грузина, ни грека. Эх... – Бессонов помрачнел. – Видать, старею. Раньше бы я ее не пропустил. Уж больно хороша была.

И Тихон с изумлением осознал, что пожилой городовой некогда состоял в рядах поклонников юной мадемуазель Жюли.

У Васька загорелись глаза:

– Кокотка? Настоящая?

Бессонов фыркнул беззлобно:

– Не по тебе!

Васёк тут же начал петушиться:

– Зря вы так, Сергей Иванович, я от женского полу никогда отказа не знал.

– Ну-ну, – протянул сквозь усы Бессонов, а Тихон отвернулся и принялся старательно считать на кремлевских башнях орлов, чтобы не рассмеяться.

Васёк, глядя на реакцию старших, быстро сник и пробормотал:

– Да я ж просто посмотреть. Не видал таких. Интересно же, какова...

– Значит, так, – Тихон хлопнул себя по колену, приняв решение, – отправляемся сперва к Жюли в «Метрополь», а после я загляну к господину Эйлеру, а вы оба доставите нашу таинственную горничную в участок. И в Екатеринбург телеграфируйте, что тамошняя полиция про нашего убиенного скажет?

Мадемуазель Жюли занимала несколько комнат в четвертом этаже гостиницы «Метрополь». Возле ее дверей прямо в коридоре зачем-то стоял стул.

Тихон постучал, дверь распахнулась буквально через мгновение. На пороге стояла высокая строгая девица в толстых очках и серой блузе. Явно из тех, кто сначала посещает женские курсы, а после ратует за равноправие полов. Комната за ее спиной совершенно не походила на будуар кокотки, а скорее на приемную присутственного места.

– Вам назначено? – с неприязнью поинтересовалась девица, оказавшаяся секретарем.

Тихон удивился. С каких это пор к подобного рода дамам необходимо записываться заранее? Он, собственно, так и сказал:

– Уважаемая барышня, полицейские Российской империи имеют право посещать любых граждан, а особенно гражданок, без предварительного предупреждения. Позвольте представиться: судебный следователь Тихон Петрович Пересветов, и у меня не назначено.

Девица обиженно мигнула, верно уловив язвительный подтекст, а Тихон сразу понял, что перегнул палку. Проклятый гастрит, пролезающий в речь! Теперь их наверняка заставят ждать, объясняя тем, что мадемуазель Жюли одевается. Девица так и сказала:

– Обождите. Я доложу.

Указала на стул и захлопнула дверь.

Полицейские переглянулись. Уместиться втроем на одном стуле никак невозможно. По негласным правилам стул должен занять старший, но вот кто? По возрасту это Сергей Иванович, а по чину – Тихон Петрович. Поэтому так и остались стоять втроем, недовольные ситуацией.

Секретарь вернулась спустя добрый десяток минут.

– Мадемуазель Жюли не может вас принять. Оставьте свои карточки и запишитесь на будущий вторник.

Тихон остолбенел. Не бывало еще такого, чтобы судебному следователю отказали в приеме! Скорее, наоборот, лишь только заслышав его должность, люди начинали суетиться и скорее приглашать в дом. Да кто эта Жюли такая, коли общение с полицией не считает для себя обязательным?

Только он открыл рот, чтобы высказать свое возмущение, как Васёк вдруг решительно отодвинул начальство плечом:

– Погодите, Тихон Петрович, дайте-ка я!

И Васёк решительно шагнул прямо на секретаря. Та автоматически сделала шаг назад и отступала до тех пор, пока городовой Степанов не прижал ее к столу. Васёк приблизился к девице на совершенно недопустимое расстояние, отчего нос его непременно уперся бы девице в грудь, но поскольку с грудью было небогато, правильнее говорить, что он уперся ей в грудную клетку. Девица в ужасе замерла, а Васёк поймал ее пальцы и, растягивая слова, заговорил:

– Мадемуазель, вы произвели на меня впечатление. Я таких решительных прежде никогда не видел. Но что-то подсказывает мне, что там, внутри...

Васёк уставился взглядом в пуговицу на блузе. Девица покраснела.

– ...большое и нежное сердце. Неужели оно не растает и не поможет... мне?

Васёк, просяще глядя на девицу снизу вверх, прижал ее руку к своему сердцу. Секретарь сморщилась, будто ей предложили лягушку, и выдернула свои пальцы из захвата городового, набрала в грудь воздуха, и...

Что было дальше, Тихон Петрович не видел и слушать не стал. Пока Васёк отвлекал излишне суровую девицу-секретаря, он пересек приемную и вошел в апартаменты мадемуазель Жюли. Тихон всегда считал, что умение неслышно открывать двери – один из важнейших навыков в следовательском деле. Обычно после этого взору открываются прелюбопытнейшие картины.

Однако гостиная апартаментов мадемуазель Жюли, куда из приемной просочился Тихон, не порадовала судебного следователя пикантными деталями. Наоборот, все было чересчур прилично: большая комната с огромными окнами, за которыми открывался вид на Большой театр, наивная вазочка со свежими цветами (это в октябре-то!) и женщина, музицирующая за фортепиано. Заслышав шаги, она обернулась.

Мадемуазель Жюли не была кокоткой. Или, что вернее, не соответствовала распространенному о них представлению. Своим видом она скорее производила впечатление респектабельной замужней дамы. У Тихона даже мелькнула мысль, что ошибся комнатой, но бормотание и всхлипывание секретаря за дверью говорили об обратном. А еще, спокойный и внимательный взгляд дамы говорил ему о том, что дальше бессмысленно играть представление, поэтому Тихон слегка поклонился и представился:

– Судебный следователь Тихон Петрович Пересветов, мне крайне необходимо с вами переговорить.

– Похвальное служебное рвение, Тихон Петрович, – позволив себе тонкую улыбку, светским тоном ответила дама.

В этот момент дверь распахнулась и в гостиную ворвалась растрепанный и разъяренный секретарь, но хватило одного лишь движения ладони хозяйки, чтобы девушка замерла.

– Все в порядке, Маша. Желаете чаю? – Этот вопрос адресовался Тихону.

– Не откажусь.

– Обманщик! – прошипела девица Тихону и мстительно захлопнула дверь прямо перед любопытным носом заглядывающего внутрь Васька.

– Хорошая девушка, – сказала хозяйка, которая все заметила. – Немного наивная, но это пройдет.

Мария Синицына, выпускница Высших женских курсов, наивной себя не считала и очень обижалась на снисходительный тон хозяйки, но показывать это считала недостойным. Мария верила, что, если поступать справедливо и правильно, этого будет достаточно, чтобы прожить счастливую жизнь. Поэтому несколько дней спустя она вырвет и выбросит из своего блокнота все листы, на которых пыталась нарисовать узор из веснушек, увиденный ею на носу нахального молодого городового.

– Как мне следует вас называть? – спросил Тихон, когда в гостиную был принесен чай. Обращение «мадемуазель Жюли» применительно к этой даме казалось ему невозможным.

– Меня зовут Екатерина Андреевна, по мужу Брегвадзе, – представилась дама.

Тихон мельком отметил, как тонко она сообщила ему о своем положении, но при этом фамилию, которую она носит после развода, сумела не назвать.

– Екатерина Андреевна, несколько дней назад вас посещал инженер из Екатеринбурга по фамилии Крицкий. Мне необходимо знать, с какой целью?

Екатерина Андреевна не ответила, но взгляд ее изменился. В нем появился явно читаемый вопрос: «Уж не идиот ли вы, Тихон Петрович?»

Тихон поморщился, ругая себя за неудачное начало, и переключился на официальный тон:

– Господин Крицкий был найден мертвым у себя в номере. Вам стоит отвечать на мои вопросы, какими бы неприятными они ни были. Иначе нам придется вести разговоры в полицейском участке.

«Да уж, Тихон Петрович, улучшил ситуацию, ничего не скажешь!»

Но Екатерина Андреевна не испугалась и не разгневалась. Она слегка нахмурилась и закурила, что-то обдумывая. А после спросила сама:

– Его убили?

Тихон помедлил мгновение, но решил не лукавить:

– Скорее всего, он покончил с жизнью сам.

– Сам? Это странно, – искренне удивилась Екатерина Андреевна.

– Почему же?

– Господин Крицкий просил меня организовать ему встречу с одним влиятельным в политике лицом. И все говорило о том, что он собирался на нее явиться. Могу утверждать однозначно, что еще пару дней назад кончать с собой в его планы не входило. У меня сложилось впечатление, что больше он надеялся разбогатеть.

– Могу я поинтересоваться, с каким именно лицом он запросил встречу?

На лице Екатерины Андреевны появился тот же немой вопрос, а вслух она произнесла нежное:

– Вы удивляете меня, господин судебный следователь.

Игнорируя замечание, Тихон продолжил:

– Вам известно, о чем Крицкий собирался говорить на этой встрече?

– Конечно, – смилостивилась дама, – иначе бы я ему отказала.

Она встала, открыла секретер и достала из него лист бумаги.

– Господин Крицкий дал мне это. Он уверял, что эти расчеты заинтересуют... то влиятельное лицо. Это копия, сделанная моим секретарем, так что могут быть неточности.

Тихон взглянул на лист, на нем была изображена часть инженерного чертежа. Как смог догадаться Тихон, бронированной боевой машины на гусеничном ходу.

– Он утверждал, что это его собственное изобретение.

– Вполне возможно, все ж инженер, – пробормотал Тихон, размышляя.

Господин Крицкий повернулся интересной стороной. Армия Российской империи находилась в плачевном состоянии, это было ясно даже по скупым газетным сводкам. А тут – боевая машина. Тихон о таких даже и не слышал. Такая могла бы стать огромным военным преимуществом.

– Вы делаете копии со всех бумаг, которые попадают вам в руки? – внезапно поинтересовался он.

Екатерина Андреевна улыбнулась краешком губ:

– Ничего так не ценится во время войны, как информация.

– Вы понимаете, что этот чертеж, в полном виде, конечно, может дать России возможность победить Германию?

Екатерина Андреевна печально покачала головой:

– Может да, а может быть и нет. Это все не имеет значения. Могу вас уверить, женщинам не важно, кто победит. Политика – это мужская игра. Женщинам нужно, чтобы войны просто не было.

– Чем вы занимаетесь, Екатерина Андреевна? – Тихон начал горячиться, не понимая до конца, кто перед ним.

Екатерина Андреевна пожала плечами:

– Музицирую, читаю, курю. Я просто женщина, которую иногда посещают мужчины. В мужском мире все так сложно: нельзя просто подойти к нужному человеку. А меня все знают, ко мне прийти можно. Я женщина, которая смягчает путь одного мужчины к другому. Я живу в этом номере и жду всех, кто придет.

Екатерина Андреевна замолчала, сминая докуренную папиросу. Не то чтобы она была недовольна своей судьбой, вовсе нет. Она знала славу, знала обожание. Даже встречала людей, которые любили ее. Но в ней это все давно не находило отклика. Что-то остановилось в тот момент, когда ее муж Георгий последний раз вышел из дома.

Тихон Петрович, несмотря на свою проницательность, ошибся, развода не было. Извещение о гибели мужа Екатерина Брегвадзе получила уже через две недели после начала войны. Она вернулась в Москву, в личину мадемуазель Жюли, которая, в отличие от Екатерины, очень любила жить. И продолжала делать то, что прежде, не чувствуя при этом уже ничего.

– Вы уже отправили этот лист адресату? – Голос судебного следователя заставил ее вернуться в реальность.

– Конечно, лично в руки.

– И встреча назначена?

– Да, сегодня в опере.

Тихон кивнул и принялся прощаться.

– Подождите минутку. – Екатерина Андреевна встала и вышла в соседнюю комнату, по-видимому, спальню. Вернулась она через несколько мгновений. Перед собой, брезгливо держа двумя пальцами, будто крысу за хвост, она несла блестящее колье. Небрежно бросила его на стол.

– Он расплатился с вами этим колье?

Екатерина Андреевна вздохнула, понимая, что третий раз задавать немой вопрос этому человеку просто бессмысленно.

– Это подарок, – терпеливо объяснила она. – Но весьма своеобразный.

Тихон взял украшение в руки. Специалистом он не был, но украшение выглядело вполне достойно.

– Неужели подделка? – попытался трактовать Тихон неприязнь дамы к колье.

– Отнюдь! Бриллианты, причем чистейшие.

Тихон молча смотрел на Екатерину Андреевну, ожидая пояснений. Догадываться, в чем загвоздка, не хотелось.

– Я сейчас совершенно не нуждаюсь в украшениях, поэтому, разумеется, сразу же решила его продать. Но ювелир, с которым мы сотрудничаем много лет, отказался его принимать! Более того, он посоветовал вернуть колье дарителю и никогда больше с этим человеком дел не иметь!

– Почему же?

Екатерина Андреевна развела руками.

– От разъяснений он отказался наотрез, что тоже очень на него не похоже. Я решила выяснить это самостоятельно при встрече с господином Крицким, но теперь, к сожалению, это невозможно. Так что даже не знаю, как теперь быть с этим колье.

– Позвольте, я возьму его на пару дней. В интересах следствия.

Екатерина Андреевна равнодушно махнула рукой, что можно было расценить как согласие.

– Как зовут вашего ювелира?

– Господин Шлифер. Его мастерская на Страстном. Дайте мне слово, – в интонации Екатерины Андреевны вдруг проскользнули кокетливые нотки, немало удивившие Тихона, – что расскажете мне, что вам удастся узнать о колье. Невероятно любопытно!

Тихон мрачно кивнул. Ему не понравилось превращение Екатерины Брегвадзе в мадемуазель Жюли даже на короткое мгновение. Поэтому повторное его прощание вышло скомканным и невежливым.

Выйдя за дверь, Тихон протянул колье Бессонову.

– Сергей Иванович, выясните у ювелира Шлифера, что за история стоит за этим колье. Только осторожнее, дорогое.

Старый городовой недовольно взглянул, оскорбленный ненужным предупреждением, но, верно уловив испорченное настроение Тихона, промолчал.

Гастрит практически отчаялся, что судебный следователь Пересветов обратит на него внимание, но как только Тихон отправился по адресу доктора Эйлера, вновь встрепенулся и напомнил о себе.

Жил Алексей Федорович в скромной квартире на Сретенке. Вот так бывает: два человека живут в одном городе, а прошлая их встреча состоялась три года назад, и то в Ялте. Но то, что приглашенным доктором в лучшей гостинице Москвы оказался именно молодой Алексей Эйлер, Тихона ничуть не удивило. Он запомнил юношу знающим и решительным.

Внешне Алексей не изменился ничуть, только прихрамывал слегка, да и то не каждый раз. «Фронтовое ранение, уже почти оправился», – пояснил он Пересветову.

Увидев за дверью Тихона Петровича, молодой врач приветливо улыбнулся – так, будто давние знакомые, да еще и судебные следователи, на его пороге появляются ежедневно. В ладонях Алексея крутился маленький серый мышонок.

Стараясь не кривить лицо от нарастающей боли и не выдавать недоумения, Тихон вежливо поинтересовался:

– Вы что же, Алексей Федорович, зоологией теперь увлекаетесь?

Алексей рассмеялся:

– Да что вы! Только поймал его перед вашим приходом. Шуршал у меня в порошках. Беспокоюсь теперь, если что погрыз, отравиться может.

– Беспокоитесь... за мышь?

– Мне он кажется весьма симпатичным. И смелым. Он первый из мышей, кто осмелился посетить мою лабораторию. Да вы проходите в гостиную, Тихон Петрович, я сейчас.

Алексей исчез в одной из дальних комнат и вернулся с широким лабораторным бутылем, в которого успел кинуть ваты и посадить мышонка. Водрузив бутыль на обеденный стол, Алексей поинтересовался:

– Какое дело привело вас ко мне, Тихон Петрович?

– Вы не поверите, гастрит! Уж больно некстати разыгрался сегодня прямо во время следственных действий. Помогите, доктор, угомоните его!

Алексей выслушал Тихона, а после принес ему два пакетика с порошками:

– Выпейте один сейчас, а второй завтра утром.

Видя, что Тихон осторожничает, Алексей улыбнулся:

– Не бойтесь, Самсон их не попробовал.

– Самсон?

– Думаю, это имя подходит смелой мыши.

Тихон только покачал головой и высыпал порошок в ложку, а после спешно запил водой.

– Ну а теперь можем к делу, – вновь начал Эйлер.

– Как вы догадались, что меня к вам привела не болезнь? – морщась от горечи лекарства, поинтересовался Тихон.

Алексей шлепнул перед ним вечернюю газету:

– Нетрудно догадаться, когда погиб твой пациент, а вечером в гости приходит судебный следователь.

Тихон развернул газетный лист. «Таинственная смерть инженера в „Национале!“» – кричал заголовок. «Что ж, теперь весь город знает то, „что не следует“, – подумал Тихон, – то-то расстроится господин Поморцев». Фотографий в газете не было, что уже хорошо. Читать заметку Тихон не стал, вряд ли он там откроет для себя новое. Нужно будет только прояснить, кто из персонала проболтался. Хотя, вероятно, консьерж успеет выяснить это быстрее него.

Тихон аккуратно свернул газету и спросил:

– Что вы можете сказать о господине Крицком, Алексей Федорович? Каким он вам показался?

– Довольно странным, если честно. И главная странность была в том, что господин Крицкий оказался абсолютно здоров. Кроме легкой сутулости, свойственной всем людям его роста, да близорукости, появившейся вследствие работы над чертежами, у него ничего не нашлось!

– А надо было найти?

– В этом состоит его вторая странность! Господин Крицкий весьма подробно расспрашивал меня о симптомах различных болезней и будто сверялся, есть ли они у него. Признаюсь честно, у меня сложилось ощущение, что он хочет иметь болезнь, причем желательно дурную. Только вот подходящих симптомов отыскать у себя он так и не смог.

– Может, он попросту сумасшедший? – предположил Тихон.

Эйлер покачал головой.

– Мне так не показалось. В конце нашей беседы он признал поражение в поиске болезни. Сумасшедший бы просто придумал симптом и уверовал в то, что он есть.

– Вы обратили внимание на его необычный саквояж?

Алексей качнул головой:

– Обратил. Саквояж стоял на столе посреди комнаты, и господин Крицкий старался не выпускать его из поля зрения. Он даже отказывался поворачиваться, мне пришлось обходить его самому, чтобы прослушать легкие.

– И как вы расценили такое поведение?

Алексей развел руками:

– Это может говорить только о том, что в саквояже хранилось что-то весьма ценное. Никакому заболеванию такое поведение не присуще.

Алексей взял из вазочки на столе печенье, отломил кусочек и опустил мышонку в банку. Тихон не удержался:

– Удивляюсь вашей симпатии, Алексей Федорович. Разве прежде вы не имели дела с мышами? Не ставили лабораторные опыты во время учебы? Мне казалось, для медиков мыши – не более чем материал для опытов.

– У нас в университетской лаборатории были крысы. Гораздо менее симпатичные существа, чем этот мышонок. Лысые, с красными глазами. Отвратительные!

Алексей заметно передернул плечами, внимательно наблюдая, как мышонок грызет печенье.

Тихон поморщился и вернулся к делу.

– Скажите, Алексей Федорович, господин Крицкий высказывал какие-то намерения... к самоубийству?

– Нет. Но это, на мой взгляд, как раз логично. Громко заявляют, что убьют себя, люди, которые больше всего хотят, чтобы их остановили. Остальные молчат.

– Пожалуй, здесь я с вами соглашусь, – задумчиво протянул Тихон. – И все же, зачем человеку, который собирается кончать с собой, дурная болезнь?

Алексей оторвался от мышонка и вздохнул:

– Не судите строго за столь странное предположение, но... может быть, чтобы презреть себя? Проникнуться к себе отвращением? Мерзкое существо вроде как легче убивать, чем приятное.

Тихон решил не реагировать на это действительно странное замечание и перевел взгляд на мышонка:

– Послушайте моего совета, Алексей Федорович. Отдайте это существо дворнику, каким бы приятным оно вам ни казалось! И установите мышеловку!

– Учту. А вы не забывайте принимать кашу, Тихон Петрович.

Мужчины рассмеялись и принялись прощаться. Уже в дверях Алексей вдруг вспомнил:

– Тихон Петрович, а вы уже нашли объяснение двум выстрелам?

Тихон непонимающе уставился на доктора.

– В газетной заметке сказано, что прозвучало два выстрела. А вы все про самоубийство расспрашивали. Это как же тогда получается, человек пытается убить себя и с первого раза не попадает? С первой минуты хотел спросить вас об этом, да на мышонка отвлекся.

Тихон судорожно складывал детали в мозгу. Выходит, неизвестный из отеля, разболтавший о происшествии газетчикам, знает о двух выстрелах. А консьерж о втором умолчал, ведь не слышать он не мог. Почему? И горничную домой отправил, подальше от полиции. Может, и правда берег, а может быть, и нет.

Алексей Федорович, внимательно наблюдая за Пересветовым, сказал:

– Если могу быть вам еще полезен, Тихон Петрович, то до завтрашнего утра я совершенно свободен.

Не успев даже подумать, какое содействие окажет следствию доктор, Тихон кивнул. Помощь думающего человека всегда пригодится. А вопросы тайны следствия Тихона сейчас волновали мало. Какая тайна, если газеты знают больше, чем судебный следователь?

В полицейском управлении Тихона Петровича уже дожидались. На стуле сидела девушка. Худенькая, немногим более двадцати лет, но совсем уж невзрачная, будто подросток. Это была горничная из «Националя», за которой после посещения Жюли он посылал Васька. Когда Эйлер с Пересветовым вошли в комнату, девушка вскочила, привычно сцепила пальцы перед собой и потупила взгляд. Несмотря на очевидную дрожь, в ней проявилось то, что в прислуге называют «вышколенность», это странное покорное достоинство.

– Как звать? – проходя за стол, мрачно поинтересовался Тихон. Специально пугать девушку он не собирался, скорее, проверял.

– Марта Анисимова, – прошептала она, не поднимая глаз.

– Садись.

Так и не взглянув на него, девушка села на прежнее место.

– Где ты взяла револьвер, Марта? – с места в карьер начал судебный следователь.

Внезапно Марта часто, с присвистом, задышала, до белизны сцепила пальцы и зажмурилась, будто переживала ужасный шум в ушах. Все ее тело затрясло, а лицо начало стремительно краснеть.

– Позвольте мне, – попросил Алексей Федорович.

Он намочил платок водой из графина и приложил его к лицу девушки.

– Ты не умрешь, – негромко произнес он. – Дыши медленно. Не надо бояться.

Девушка послушно выдохнула и чуть обмякла. По ее лицу скатилась единственная нечаянная слеза. И только после того, как она достигла подбородка и сорвалась вниз, запятнав блузку, появилась вторая.

Эйлер отнял платок от лица девушки, скомкал, силой расцепил пальцы девушки и сунул ей:

– Мни его, мни изо всех сил.

Горничная сжала платок так, что из него потекла вода, в этот раз закапав юбку. Никто не обратил на это внимания.

Отойдя от девушки, Алексей вполголоса объяснил Тихону:

– Приступ паники, но уже прошел. Можно продолжать.

– Что вас так напугало? – уже мягче спросил Тихон, незаметно для себя перейдя на «вы».

– Я не убивала его, – ища глазами Алексея Федоровича и рассказывая только ему, прошептала девушка. – Не убивала, клянусь Богородицей! И это ведь... вообще не он. А этот так улыбнулся и сказал: «Не бери, девица, грех на душу, я все сделаю сам». А у меня рука дрогнула, я в лампу попала. Только Гавриле Михалычу не говорите, а то вычтет с меня.

Мужчины переглянулись.

– Еще раз, – слегка запутавшись в словах горничной, попросил Тихон. – Вы стреляли в Крицкого, но попали в лампу, верно?

Девушка кивнула.

– А после этого он застрелился сам?

Марта снова кивнула.

– Почему вы хотели застрелить господина Крицкого?

Девушка замолчала, будто не понимала его слов. Алексей Федорович подошел, присел рядом с ее стулом, вынул ненужный уже платок и взял ее пальцы в свои ладони. Девушка жалобно прошептала ему:

– Я не хотела...

– Зачем тогда стреляла? – рявкнул Тихон.

Девушка вздрогнула. Как ни старался Тихон Петрович быть сдержанным, но путанный рассказ девицы его раздражал, и это невозможно было скрыть.

– Мне мать все травку заваривала, говорила, лучше станет, а кровь лилась и лилась. Цельный месяц. Я думала, помираю. Так страшно было. Даже молиться сил не было.

– Пижму заваривала? – уточнил Эйлер.

– Рябинку. И зверобой. Лечила меня.

– Пижма и зверобой – абортивные травы, – бросил Эйлер в сторону Тихона Петровича. – «дикой рябинкой» в народе пижму зовут.

Голос девушки внезапно обрел твердость, и она позволила себе взглянуть на Тихона:

– Когда он снова приехал, я решила, что больше не хочу умирать. Пусть лучше он! Мне другие горничные сказали «твой вернулся», я и испугалась, что все заново. Да только это не он, спутали они! Потому рука и дрогнула. Что ж невинного-то убивать, не по-христиански это!

Тихон покачал головой и начал медленно:

– Еще раз. Ты вошла в номер, желая застрелить человека, от которого была беременна. Но там оказался не он, а господин Крицкий? Его ты убивать не хотела, но нечаянно выстрелила и попала в лампу. Так?

Марта кивнула.

– Тот... прежде в этом номере останавливался. А этот... другой. Я его раньше и не видала. И он сам...

Тихон сдавленно замычал.

– И где же ты взяла револьвер? – Тихон заставил себя задать следующий вопрос. Марта ответила на удивление внятно:

– В двести четвертом номере. Там господин Демычев проживает, уже с месяц как. Так он револьвер под подушкой прячет. Я когда белье перестилала, нашла. Но я не крала! Я вернула его обратно.

Тихон закатил глаза. Внутренняя жизнь гостиницы вновь впечатлила его. Сколько возможностей! Особенно для преступлений.

– А как бумаги горели, видела?

Девушка удивилась.

– Да запрещено у нас в номерах жечь-то! Лампа как упала, я за дверь выскочила и по коридору побежала. А в номере... снова стреляли, я слышала. Но меня уже Гаврила Михайлович споймал. Велел револьвер в двести четвертый вернуть и домой идти. Я и пошла. А про лампу ему не сказала.

Тихон вздохнул.

– Марта Анисимова, иди-ка домой. Васёк, проводи барышню! Вели на полицейском экипаже до места доставить.

Васёк накинул на плечи девушке пальто и, осторожно придерживая за плечи, вывел в коридор.

Тихон и Алексей устало сели друг напротив друга.

– Как же вы поняли, что был револьвер? – поинтересовался Алексей у Тихона Петровича.

– Городовой Степанов, ну, то есть Васёк, одну только гильзу нашел. И она соответствует пистолету, который лежал возле трупа. А в револьвере гильза остается внутри барабана. Значит, второй выстрел, который на самом деле прозвучал первым, мог быть только из револьвера.

– Логично. Мог бы сам догадаться, – с некоторой досадой произнес Алексей.

– Я думаю, если мы поищем, то в стене за столиком, с которого упала лампа, найдем револьверную пулю. В том месте стены обшиты деревянными панелями, она могла глубоко войти, сразу и не заметишь.

– То есть все-таки это было самоубийство... – протянул Алексей. – Вы как хотите, Тихон Петрович, но я все более утверждаюсь в мысли, что он вызвал меня, чтобы помочь себе... расстаться с жизнью.

– Презреть себя? – вспомнил Тихон слова Алексея, которые уже не казались ему странными, – Возможно. Но тогда в эти дни должно было случиться что-то, что перебило его желание продать свое изобретение и разбогатеть. Что-то, что сделало все в его жизни бессмысленным.

Тем временем вернулся Васёк. В руках он держал длинную бумажную ленту.

– Телеграфировали из Екатеринбурга!

– Читай.

Васёк пробежал глазами по строчкам.

– Сообщают, что ни в каких злодеяниях господин Крицкий Дмитрий Савельевич замечен не был. Еще о том, что в прошлом месяце был оформлен развод господина Крицкого с супругой. Инициатива исходила со стороны жены, причиной указаны многочисленные измены со стороны мужа. Вторая сторона, то есть сам господин Крицкий, с разводом был не согласен, но Синод посчитал основания достаточными, и их развели. А три дня назад госпожа Крицкая вновь вышла замуж.

Тихон довольно вздохнул:

– Вот вам и ответ! Наверняка мы уже не узнаем, но можно предположить, что господин Крицкий надеялся, что его изобретение и будущее богатство помогут ему вернуть жену. Но не успел! Она вышла замуж. И все потеряло смысл. Тогда он застрелился, а свои бумаги сжег.

Тихон сказал это и замолчал, осененный внезапной мыслью. Природа наградила судебного следователя весьма хорошей памятью, которую он благодаря профессии еще и регулярно тренировал. И память воспроизвела перед Тихоном Петровичем стол в гостиничном номере. На нем – саквояж со сгоревшими бумагами, предсмертная записка, самописное перо и пустая пепельница рядом. Не было только спичек.

Алексей заметил перемену в лице Тихона и теперь внимательно за ним наблюдал.

Тихон Петрович быстро глянул в опись изъятых у покойного вещей. В списке спичек тоже не было.

Конечно, если дать волю фантазии, можно предположить, что господин Крицкий после того, как поджег бумаги, бросил туда и коробок. Но такое возможно только в одном случае: если была израсходована последняя спичка.

Тихон давно убедился, что все вещи в жизни происходят по довольно четкой логике. Поэтому гораздо более верным ему казался вариант, что человек, поджегший бумаги, после этого положил спички в карман и унес. И это – не Крицкий!

Консьерж утверждал, что в момент его прихода бумаги активно горели. За несколько минут до этого, когда приходила Марта, саквояж был закрыт. Значит, бумаги подожгли сразу же после того, как Крицкий нажал на курок. Но только кто?

Мог ли это быть сам консьерж? Мог. Но это не он. Приверженность господина Поморцева своему отелю была видна невооруженным взглядом. Вряд ли он стал бы устраивать пожар на столе, поберег бы номер. И Тихон сделал простой вывод: был кто-то еще! И этот кто-то закрыл дверь номера Крицкого после того, как горничная вышла из номера, поджег бумаги. И, пока Гаврила Михайлович ходил за запасным ключом, открыл дверь и исчез, не замеченный никем.

Алексей улыбнулся, стараясь не выдавать нетерпения, и произнес:

– Поделитесь своими размышлениями, Тихон Петрович?

Тихон же предпочел спросить:

– Алексей Федорович, вы часто бываете в «Национале». Как, по-вашему, можно быстро покинуть номер Крицкого?

Эйлер задумался.

– Никаких черных лестниц поблизости нет. Можно выйти на центральную лестницу, но тогда ты будешь на виду. Или же пройти по коридору несколько шагов до подъемной машины.

– Но тогда ты непременно встретишься с лифтером, который сопровождает каждую поездку. И как в такой ситуации остаться незамеченным? – парировал Тихон.

Алексей пожал плечами:

– У человеческой психики есть удивительное свойство. Мы не замечаем то, что видим каждый день. Можно быть на самом виду и остаться незамеченным.

– Вы хотите сказать, что это был кто-то из персонала в своем привычном виде на своем привычном месте?

– Вероятнее всего!

Дверь в кабинет судебного следователя отворилась и в нее вошел абсолютно промокший Сергей Иванович. Из кармана плаща он достал такой же промокший платок, в который было завернуто колье мадемуазель Жюли. Тихон, хоть ему и не по чину, вскочил и принялся готовить горячий чай для Бессонова. Уж очень ему не хотелось, чтобы единственный дельный городовой слег с простудой после первого же рабочего дня.

Сергей Иванович, шумно отряхиваясь и принимая предложенный чай, проворчал:

– Ох и прыщ этот ваш ювелир Шлифер! Битый час его вопросами изводил, а он все юлил да изворачивался! Но не на того напал!

Тихон видел, что на самом деле старый городовой доволен, значит, разузнал что-то ценное, а ворчание его – лишь драматическое вступление перед главным. Но Сергей Иванович не торопился. Первоначально отчихвостил ювелира, как следует, а после начал неторопливо, издалека:

– Помните, Тихон Петрович, в прошлом годе погромы немецкие были? Лавки грабили да дома богатеев, чьи фамилии на иностранные были похожи?

Тихон кивнул, а Алексей невольно нахмурился. Он тоже помнил, хотя с большим удовольствием забыл бы эти дни. Погромы не обошли и его семью, хоть фамилия Эйлер – швейцарского происхождения.

– Так вот, в те дни, кроме прочего, грабители обнесли на предмет драгоценностей дом некой госпожи по фамилии Циндель. В архиве есть жалоба и опись всего похищенного. В том числе и этого колье, я проверил.

Бессонов, не отрываясь от чая, кивнул на украшение.

– Так вот, господин Шлифер прекрасно знал, что колье ворованное, оттого и отказался принимать его у мадемуазель Жюли.

Тихон и Алексей спросили разом, но каждый свое:

– Откуда же он знал?

– А Крицкий тут при чем?

Бессонов довольно оглядел мужчин, будто его лучшие ученики правильно ответили урок.

– Знать-то это нетрудно. Москва – город маленький. Это колье уж год приносят то одному ювелиру, то другому. Но у ювелиров своя честь, они с ворами дела не имеют, имя важнее. А вот как к Крицкому оно попало, тут сложнее, на этот вопрос у Шлифера ответа не было.

Тихон задумался.

– Известно, что за грабители такие? Чьи люди колье ювелирам предлагали?

Бессонов завозился недовольно, закряхтел, а после ткнул узловатым пальцем в шкаф, стоявший в углу.

Тихон помрачнел и повернулся к Эйлеру:

– Вы, Алексей Федорович, извините, но дальше я вас с собой взять не могу. Вы лицо штатское, для вас защиты нету.

Алексей встал.

– Ну что ж, раз моя помощь больше не нужна, откланяюсь.

И он прошел к вешалке, на которой висело его пальто.

Тем временем Бессонов, пытаясь говорить шепотом, проворчал:

– Неужто в самое пекло полезете, Тихон Петрович?

Но, как бывает у пожилых людей, не признающих своей глуховатости, получилось у него во весь голос. Васёк тихонько охнул в углу.

– Ну уж нет! – тут же возмутился Алексей и повесил пальто обратно. – Как это, «в пекло» – и без меня? Не выйдет, Тихон Петрович!

Помимо своей воли, Тихон рассмеялся и принялся объяснять:

– Поверьте, Алексей Федорович, Шкаф – это не безликий предмет, а весьма злобный и хитрый субъект, за которым полиция охотится уж не первый год. Глава одной из преступных шаек! Не стоит вам с ним встречаться. И как только Крицкого угораздило иметь с ним дела?

Тихон покачал головой.

– Вот именно! – воскликнул Алексей. – Как инженер из Екатеринбурга мог выйти на связь с московскими преступниками? Он же приезжий, откуда у него такие знакомства?

Зацепившись за собственную мысль, Алексей принялся рассуждать, расхаживая по кабинету:

– Господин Крицкий появляется в Москве с целью выгодно продать свое изобретение, крайне нужное в военное время. Ему нужен покупатель. Где его искать, у кого спросить?

– У того, кто всех знает! – выкрикнул сообразительный Васёк.

– Именно! А где, как не в гостинице, собирается информация обо всем?

– Помните, консьерж говорил, что сам дал Крицкому телефонный номер Жюли? А может, и с ворами так? – продолжал горячиться Васёк.

– Сдается мне, – подытожил Алексей, – что нет надобности рисковать и подбираться к Шкафу, а стоит поискать в гостинице, кто мог свести с ним Крицкого. Наверняка в гостинице найдется посредник! Только я ума не приложу, зачем ворам бронированная боевая машина...

– А вот тут как раз все просто! – ответил Тихон. – Мадемуазель Жюли подсказала. Она обронила в разговоре, что ничто так не ценится во время войны, как информация. Машина ворам вроде как ни к чему, а вот выгодно перепродать чертежи – другое дело! Что ж, похоже, мы возвращаемся к началу... Собирайтесь! Едем в «Националь»! Необходимо отыскать посредника Шкафа да человека, который крутился у дверей номера сразу после второго выстрела. И что-то подсказывает мне, что это одно лицо!

Алексей поднялся.

– Вот теперь я сам откажусь вас сопровождать, Тихон Петрович. Я надеялся и впредь получать вызовы из «Националя», поэтому будет лучше, если там не будут знать о моем участии в расследовании.

Тихон кивнул. Что ж, довод понятный и закономерный.

Мужчины распрощались.

Гаврила Михайлович Поморцев был крайне недоволен. Повторный визит полиции за одни сутки расстраивал его даже больше, чем самоубийство гостя. Явились все те же трое, только еще более грязные, мокрые и уставшие. Младший замешкался у входных дверей, а главный тараном пошел на Гаврилу Михайловича. Но изображать приветливость в этот раз консьерж даже не пытался.

– Чем могу быть полезен, господа полицейские? – Холод в голосе консьержа недвусмысленно сообщал, что ищейкам здесь не рады. Наверх он их приглашать не станет.

– Гаврила Михайлович, – громко, на весь мраморный холл, начал спрашивать главный, – припомните, кого еще вы видели в те минуты, когда ходили за ключом от номера господина Крицкого? На лестнице? В коридоре?

Гаврила Михайлович опешил. Судебный следователь будто пытался уличить его в умолчании, но он же все рассказал! Консьерж растерянно огляделся, будто пытаясь найти подсказку вокруг:

– Сначала Марту встретил...

– После, когда уже шли со вторым ключом! – невежливо перебил судебный следователь.

– Так не было никого! Тишина! Иван, как обычно, вон, двери лифта закрывал, а чужих никого. Мы хоть и бережем электричество, но гостям подъемной машиной пользоваться не воспрещаем.

«А нас по лестнице погнал», – отметил Тихон про себя.

– Только я не видел гостей! – решительно заявил Гаврила Михайлович.

Лифтер Иван, на которого с недоумением обернулся пожилой консьерж, сделал машинальный шаг к выходу, а потом и вовсе вознамерился бежать. И это ему непременно удалось бы сделать, если бы Тихон Петрович предусмотрительно не оставил у входных дверей Васька. В том, что кто-нибудь, причастный к преступлению, попытается бежать, он не сомневался.

Лифтер рыдал так, будто ему, пятилетнему, петушка с ярмарки не привезли. Хотя при этом был крепким, довольно квадратным на вид парнем. Форменная одежда его совсем не красила, сукно было натянуто так, что казалось, повернись лифтер неловко – форма треснет помимо шва.

Гавриле Михайловичу пришлось переменить свое первичное решение и все-таки пустить полицейских заново в номер Крицкого. Не в парадном же холле и не при гостях проводить дознание! А эти комнаты и так уже безмерно испорчены...

Тихон уселся напротив рыдающего парня, дождался, когда громкие всхлипывания сменятся на глухие, вздохнул и начал тоном, полным глубокого сочувствия:

– Да уж. Светит тебе виселица, друг, как пить дать! Если бы не война, может, и каторгой отделался бы, а сейчас нет, точно виселица.

Лифтер от ужаса вытаращил глаза:

– Это за какие грехи виселица-то?

– Так ты человека уважаемого порешил, образованного. Инженера! – Для убедительности Тихон поднял указательный палец.

– Да не трогал я его! – закричал парень, и сукно на нем предупреждающе заскрипело. – Не убивал я! Сам он, прямо при мне!

– Говори, как было, – сухо приказал Тихон Петрович.

– Я пришел, значит, как уговорено было, бумаги забрать. Свою-то долю он еще третьего дня получил.

– Колье? Это была плата за чертежи?

– Ну да! А тут дура эта малахольная приперлась! Я в спальне притаился, а она лампу грохнула и бежать! А инженер-то спокоен, будто в него каждый день из револьвера целят! Еще улыбается, говорит, дверь, Иван Палыч, заприте. И спички мне дайте. Он ко мне всегда с уважением...

Лифтер споткнулся и потряс головой. В голове этой паршивой мысли скакали, как блохи. И понимал Иван Агафонов, бессильно сжимая руки, что не сможет объяснить этим господам, каково это, всегда именоваться Ванькой, когда тебе тридцатый год. Если дома, в районе яузских богаделен, еще можно было уважение выбить кулаками, то здесь, среди чистеньких господ, он заслуживал лишь пустой, скользящий по его форменной курточке взгляд.

– Он меня всегда по имени-отчеству. За что ж убивать-то?

– Про спички говори, – перебил лифтера Тихон.

– Да вот они. – Иван достал их кармана коробок. – Я ж думал, он покурить, а он спичку зажег и в саквояж бросил. Не имеет смысла, говорит. И в рот себе стрельнул. Я бумаги, какие успел, из огня повынимал, да тут Михалыч дверь дергать стал. Я бумаги за пазуху и на место вернулся. С меня же Шкаф спрашивать будет чертежи эти. А он пострашнее виселицы будет, наверное.

Лифтер совсем потух, сгорбился на своем стуле. Не понять господам, каково это, когда жизнь твоя неудачливая.

– Бумаги покажи, – потребовал Тихон.

Иван, совершенно смирившийся со своей судьбой, достал несколько листков.

– У меня побудут. Тебе в кутузке ночевать, бумаги там не пригодятся.

– Зачем в кутузку? – вновь закричал Агафонов, – Я же не убивал!

– Вопросы есть... по прошлогодним погромам.

Иван сморщился и снова тихонечко завыл.

Поздним вечером Тихон Петрович Пересветов сидел рядом с мадемуазель Жюли в опере Зимина и с тоской разглядывал знаменитый плафон, украшенный портретами композиторов. Оперу Тихон Петрович не понимал и терпеть не мог. Музыка вообще не входила в круг интересов судебного следователя, только народные песенки, которые он слышал еще в детстве, в минуты хорошего настроения напевались будто сами собой.

В середине первого акта мадемуазель Жюли неслышно встала и покинула ложу, а ее место занял другой человек, имя которого всегда произносили с придыханием, чуть понижая тон.

– У вас ровно пять минут, – тихо, чуть раздраженно заявил он. – Я здесь только по личной просьбе Екатерины Андреевны.

Тихон подобрался.

– Действительно ли разработки господина Крицкого представляли такую важность для России?

– Понятия не имею, я их не видел. Мне прислали только один лист.

Тихон достал из внутреннего карманы листы, которые изъял у лифтера:

– Есть еще эти. Но, боюсь, тоже неполный комплект. Хотя специалисты наверняка смогут восстановить целиком.

Мужчина внимательно просмотрел все листы и вновь вернул их Тихону.

– Нет, это ценности не имеет.

Тихон поразился и заспорил горячим шепотом:

– Да как же! Бронированная машина – разве это не возможность переломить ход войны в нашу пользу?

Человек взглянул на Тихона, и на его лице легко было прочесть тот же самый немой вопрос, который время от времени задавала мадемуазель Жюли: «Неужели вы глупы, господин судебный следователь?» Вслух же он отчеканил:

– Крайне несвоевременная идея. Выкиньте эти бумаги. Все давно решено. Прощайте.

Недовольный собеседник удалился. Растерянному Тихону Пересветову было невдомек, что больше всего на свете этот человек не любил активных граждан. Своим пылом и любовью к Родине они мешали ему плести тонкий, замысловатый политический узор.

Через мгновение в ложу вернулась Екатерина Андреевна. Она взглянула на Тихона, как ему показалось, с сочувствием.

Сухо попрощавшись, Пересветов удалился. Дослушивать оперу было выше его сил.

На улице судебный следователь поморщился и поднял воротник пальто, хотя помогло это мало. Природа будто не могла определиться, снегом сыпать или все-таки дождем. Снегом вроде рановато, но и дождем уже надоело. Тихон погоду понимал, и даже сочувствовал слегка. Каково это, когда все предрешено? Если начало октября, будь добра, дожди, не импровизируй. А ему хотелось снега, чтобы закрыло все белой пушистой шапкой.

Второй раз Тихон Петрович постучал в дверь квартиры Алексея Эйлера глубоко за полночь. Но Алексей открыл быстро, не спал.

– Гастрит, Тихон Петрович? – вместо приветствия поинтересовался доктор.

Тихон удивился и прислушался к себе. В суете он и позабыл о своем недуге.

– Нет, Алексей Федорович, не гастрит. Помог ваш порошок, не болит.

– Проходите. – Алексей пригласил судебного следователя в свою небольшую гостиную.

– А где же Самсон? – удивился Тихон, увидев пустую бутыль на столе.

– Сбежал, представьте себе! – радостно провозгласил Алексей. – И даже представить себе не могу, как выбрался. Но, признаюсь честно, я зауважал его еще больше. За такую-то тягу к жизни!

Тихон рассмеялся. Алексей глянул на него внимательно и серьезно.

– Что вас так расстроило, Тихон Петрович? Что-то по делу господина Крицкого?

Тихон вздохнул и сел к столу. Отломил кусочек печенья, которым Алексей прежде угощал мышонка.

– Обидная судьба у господина Крицкого получилась. Ведь наверняка был умнейший человек, такую машину разработал. И даже сумел ее дважды продать! А после взял... и сжег все собственной рукою. И для чего все тогда было? А мы... весь день гонялись по его следам, чтобы узнать то, что очевидно было с самого начала.

Тихон замолчал, устало глядя в точку перед собой. Алексей, наоборот, зашевелился, аккуратно расставляя на столе приборы для ночного чаепития. Он молчал, не желая отвечать утешительными банальностями, а ничего оригинального в голову не приходило, как назло.

– Смотрите-ка, снег пошел! Как рано в этом году! – вдруг воскликнул Алексей.

Он подошел к окну и распахнул створки. Лохматые снежинки радостно полетели внутрь, но тут же растаяли в комнатном тепле. Алексей попытался поймать одну и не смог. Повернувшись к поникшему Тихону, он вдруг несмело признался:

– Вы знаете, Тихон Петрович, я верю, что все происходит, как должно. Тем единственным способом, которым может случится. И нам остается только верить себе и действовать так, как ощущается правильным. Даже если мы не знаем зачем. Что, по-вашему, будет правильным сейчас?

– Горячий чай, я думаю, – с тенью улыбки ответил Тихон, – он как раз изволил завариться.

– Тем единственным способом, которым он смог, – поддержал друга Эйлер.

И мужчины рассмеялись, скрадывая неловкость, которая неизменно сопровождает ночные признания. А снег продолжал упрямо лететь, обещая если не сегодня, то после обязательно очистить землю от всего, что произошло.

Дарья Эпштейн

Семейное проклятие

«Где душа твоя, Сонечка? Смотрит на меня сверху, с облачка, улыбается твоими глазками, смеется твоим будущим смехом? Или, может быть, намного ближе. Может, витает подле меня прямо сейчас, прикладывает ушко так же, как я – ладонь, и прислушивается, и чувствует, как растет... А может быть, она уже внутри? Где бы она ни была, ей, верно, известно, как я жду ее и как боюсь того, что непременно будет, когда придет ее время».

Тонкая, почти прозрачная ручка погладила круглый живот. На пальце сверкнула золотая полоска – кольцо. Вот с этим кольцом, вот с этим животом можно было бы уже почувствовать себя женщиной, но ведь нет. Ей бы хохотать сейчас в саду с подружками, тянуться за спелыми яблочками прямо с дерева, окунать украдкой пальцы ног в реку, хоть уже и прохладно.

Сашенька вздохнула. Она любила мужа и сама стремилась скорее нырнуть в эту взрослость, которая тогда, из девичества, казалась ей подлинной жизнью. Ей представлялось, как она станет матерью семейства, и по вечерам ее дети будут собираться вокруг нее, а она станет читать им сказки. Андрей же в это время должен был сидеть в соседнем кресле и делать вид, что читает газету, а на самом деле прислушиваться к ее голосу, поглядывать на них из-за страниц и гордиться ими, а особенно, конечно, ей. Именно этой картиной Сашенька пыталась закрыть свой страх. Но реальность постепенно пробивалась сквозь мечтания и отказывалась уходить обратно. Ребенок внутри нее толкался и не давал ей спать, ей было тяжело подниматься по лестницам, а завтрак превращался в попытки побороть тошноту. Ее Андрей, который в мечтах был при ней неотлучно, очень быстро обнаружил, что жена в положении – существо довольно скучное и капризное, и почти все время проводил вне дома. Он ссылался на занятость и необходимость бывать в обществе, чтобы не ослабли нужные ему связи, такие важные для семейного дела. Сашенька верила ему, но горькая обида не раз оставляла на ее подушке мокрые следы. Детство закончилось, и только тут Саша поняла, что закончила его слишком быстро.

К ней постучали.

– Не спишь, Сашенька?

В щель просунулась симпатичная головка. Она принадлежала Варе, сводной сестре Андрея. Головка повернулась, отыскивая хозяйку комнаты, и прядь волос зацепилась за заусенец на дверной коробке.

– Ой! – пискнула Варя.

– Погоди, отцеплю!

Тонкие Сашины пальчики пробежались по дереву и легонько хлопнули Варю по плечу – готово! Варя выпрямилась.

– Вот спасибо! Спасла мои роскошные кудри.

Саша хихикнула. Варина коса, хоть и длинная, не удивляла ни толщиной, ни пышностью, в отличие от буйных Сашиных волос. Андрей не раз проходился насчет обеих девушек, вышучивая за это то одну, то другую, пока однажды уставшая после учебы Варя не пригрозила рассказать Саше про козленочка. Андрей покраснел до корней волос, и насмешки прекратились. Но Саша и Варя подхватили его шутку и теперь возвращались к ней между собой, превратив насмешку в еще один стежок, скрепляющий их дружбу.

– Пойдем на веранду попьем чайку? – предложила Варя. – Отец и Андрей в кабинете, как всегда ужасно заняты, мы с тобой одни будем. Я фонарики развесила.

Саша планировала ложиться, и спуски по лестнице были ей в тягость, но от такого предложения она отказаться не могла. Слишком уютным обещалось быть это время, слишком драгоценными были часы, проведенные с чуткой подругой.

– Сейчас приду. Только переоденусь.

– Подожду тебя внизу, – сказала Варя и вышла.

Оказавшись снаружи, Варя на некоторое время застыла, глядя на окрашенные в белый, чуть облупившиеся доски двери. Она слышала, как скрипнул шкаф, как застучали друг о друга деревянные вешалки. Варя с сомнением поглядела на лестницу. «Уж не подождать ли Сашеньку здесь?» – пронеслось у нее в голове. Но тут же она отругала себя за излишнюю тревожность. Вчера к ним в усадьбу приезжал доктор Серовский. Этот сухонький старичок считался в Петербурге одним из лучших специалистов в области акушерства, и потому Андрей и отчим выбрали именно его. Варя с ними не спорила, но ее нахмуренный лоб не ускользнул от внимания Андрея.

– Не одобряешь, сестренка? – спросил он, как всегда, со снисходительной усмешкой.

– Скажу по-другому: не возражаю. Серовского действительно уважают и ценят, вот только мои учителя говорят, что последние роды он принимал лет пятнадцать тому назад. В последнее время он больше читает лекции и пишет статьи, но до практики не снисходит.

– И потому он недостаточно хорош?

Варя покачала головой. Она хорошо знала этот тон – решение уже было принято, и все попытки его изменить лишь провоцировали Андрея на уколы и насмешки, которые он считал если не дружескими, то родственно-приемлемыми.

– Я бы посоветовала тебе обратиться еще и к акушерке. Практикующей акушерке.

К ее удивлению, Андрей вдруг улыбнулся, и улыбка была теплой.

– Не волнуйся, Варюш. Серовский дело знает. Да и что может быть естественнее для женщины, чем рождение детей?

– Разве что помощь при родах от того, кто и впрямь помнит, как помогать, – сказала Варя упрямо.

Андрей помолчал, и взгляд его был долгим и каким-то странным. В нем было одновременно и удивление, и непонятная Варе тоска, от которой по коже пробежали мурашки.

– Хорошо. Я подумаю об этом.

Но акушерку так и не позвали. А потом вся семья уехала на лето в усадьбу. Варина учеба прервалась до сентября, но она по-прежнему трудилась в богадельне, а потому приезжала к ним только изредка. Дважды она сталкивалась с Серовским. Каждый раз он одаривал ее колючим взглядом, граничащим с неприязнью, и Варя начала было думать, что Андрей выдал ее сомнения. Но причина оказалась в другом. Вчера, садясь в карету, Серовский вдруг задержался и повернулся к Варе.

– Вы ведь Варвара Дмитриевна, верно? Учитесь на женских курсах?

– Верно, – обрадовалась было Варя.

– Так вы, стало быть, та самая, что полагает, что женщине возможно быть врачом?

Желудок Вари свернулся в тугой узел, но она гордо подняла голову:

– Не вижу доказательств обратного.

Серовский пожевал выцветшими губами.

– Бросьте вы это, девонька. Вся эта грязь, пот и кровь, диагнозы, болезни – все это не для вас. Что это за веяние такое, пытаться доказать мужчинам, что вы ничуть не хуже? Мы ведь и так знаем, что вы не хуже, а может, даже и лучше нас, раз через вас приходят в этот мир дети, и вы же их воспитываете и растите. Держитесь красоты. Украшайте себя, свои дома, радуйте своих мужей, и тогда в мире будет порядок. Быть врачом – грязный, страшный и тяжелый труд. Если бы Бог хотел этого для вас, он дал бы вам мускулы покрепче и душу поустойчивее. Вы не для того предназначены.

С этими словами он скрылся внутри и приготовился захлопнуть дверь.

– Николай Степанович! – почти крикнула Варя. – Доводилось ли вам ампутировать ногу бродяге, который попал под повозку?

Но Серовский не ответил и только скорбно покачал головой. Варя убежала к себе. Там она уткнулась в подушку и долго плакала. На учебе и в богадельне она не стеснялась высказывать свои взгляды и часто подвергалась критике, в основном от мужчин. Ей казалось, что она привыкла к ней и научилась не пускать ее в сердце, но Серовский задел в ее душе чувствительные струнки. Варя знала, что такое тяжелый труд. Она не раз ассистировала богадельскому врачу Льву Ивановичу и была рядом с ним, когда пациентов не удавалось спасти. Вместе они сидели возле угасающего бедняги и старались облегчить его страдания, и каждый раз, когда измученные глаза угасали, в сердце Вари впивался острый шип. После они или много говорили, или вовсе не говорили ничего, а лишь смотрели друг на друга. Им нужно было обрести друг в друге подтверждение того, что было сделано все возможное и по-другому быть уже не могло.

«Держитесь красоты», сказал ей Серовский. В те моменты у постели умирающих ей больше всего хотелось вернуться в свой увешанный картинами и кружевами дом, накинуть на голову одеяло и представить, что не было последних трех лет, а потом встать и просто поехать на бал.

Сашенька тогда постучалась к ней и, не услышав ответа, просто зашла в ее комнату и села рядом на кровать.

– Я слышала, что он тебе сказал, – призналась она полушепотом. – Окно было открыто.

Варя повернула к ней распухшее лицо и спросила:

– Скажи мне правду, ты тоже так думаешь?

Сашенька скорчила рожицу:

– Правду? Я думаю, что он просто старый баран!

Варя засмеялась, а Сашенька повторила с удовольствием человека, которому не часто доводилось ругаться и который уверен, что произносит что-то действительно гадкое:

– Старый глупый баран!

В свой последний визит Серовский постарался с Варей не столкнуться. От Сашеньки она узнала, что он примерно предположил роды через месяц, а ее саму успокоил, что все в порядке и ребенок развивается правильно. Варя была этому рада.

«Не буду наседкой», – решила она и спустилась по лестнице вниз. Почти сразу из комнаты появилась и Сашенька, и Варя в очередной раз поразилась ее миниатюрности и почти кукольности. Ее пушистые светлые кудри были прихвачены сзади гребнем и растекались по узким плечам. Она куталась в толстую вязаную шаль, которая доходила ей почти до пят и полностью скрывала хрупкое тело. Выпирающий живот настолько не шел ей, что казалось, будто она по какой-то странной прихоти спрятала под шалью подушку и вот-вот со смехом вытащит ее наружу.

Заметив внизу Варю, Саша заторопилась. На середине лестницы она вдруг оступилась и испуганно ухватилась руками за перила.

– Саша!

Варя подскочила к ней и встала так, чтобы та не могла упасть.

– Все хорошо, Варенька. Просто голова закружилась на минутку.

Варя мягко взяла ее под руку:

– Давай-ка вместе пойдем.

Шаг за шагом они спустились по лестнице. У подножия Саша ненадолго остановилась и прислушалась к шевелению в животе. Но ребенок – ее Сонечка – видимо, спал.

В доме уже стало темно, и от этого казалось холоднее, чем было на самом деле. Варя невольно поднесла фонарь со свечой ближе к себе и почувствовала исходящее от него тепло.

– Идем? – предложила она.

– Конечно, – ответила Сашенька.

И тут на веранде громко затопали. Это были не человеческие шаги, а нервные перебежки крупного животного. Его когти дробно стучали по дереву веранды.

– Кто там? Еж? – спросила Саша испуганно.

– Вряд ли, – ответила Варя. – Но и не волк, они так близко не подходят. Не зима.

– Собака? А вдруг бешеная?

– Постой-ка тут.

Варя приоткрыла дверь и осторожно выглянула наружу. Свет фонаря кружком лег на пол, но ничьих следов на нем не было. Не было и собаки. Она потихоньку вышла на веранду. Здесь было свежо и немного ветрено, как бывает за городом в самом начале осени. Над ухом тут же зажужжали комары, привлеченные светом и теплом Вариного тела. Она отмахнулась от них, и на секунду ей показалось, что вдали в сумерках мелькнуло тонкое поджарое тело. Варя замерла, вглядываясь и прислушиваясь. Стояла тишина.

– Ну что там? – спросила Сашенька.

– Кажется, что никого. Похоже, соседский пес бегает. Надо будет завтра съездить к ним, рассказать об этом.

– Давай скажем Андрею? Он и съездит.

Варя согласилась. Чайник, чашки и пирог уже стояли на столе, на красивом медном подносе. Из носика чайника поднимался легкий белый пар. Настя, их служанка, выбрала белый фарфоровый сервиз с рисунком из мелких голубых цветов. На подносе были четыре чашки, на тот случай, если господа все-таки решат присоединиться к дамам, и четыре блюдца. Пирог был с вишней, которую до этого Варя и Настя собрали в саду.

Саша опустилась в кресло и с удовольствием вытянула ноги. Варя подала ей чашку чая. Какое-то время подруги просто сидели, наслаждаясь тишиной и потягивая горячий крепкий напиток. Варя развесила металлические фонарики по всей веранде, и теперь их трепещущий свет ложился на пол и стены, создавая ощущение сказочности происходящего. Из глубины дома доносилось слабое эхо мужских голосов. Слов было не разобрать, но сам звук успокаивал и добавлял в этот вечер некоторую основательность. Девушки чувствовали, что они не одни.

– Когда же ты выйдешь замуж, Варя?

– Что?

Варя, ушедшая глубоко в свои мысли, вздрогнула от вопроса.

– Почему ты спрашиваешь?

Сашенька пожала плечами:

– Да вот, подумалось, как было бы здорово, если б и ты нашла, на кого опереться. И Сонечке моей было бы с кем играть...

Варя удивленно подняла брови:

– Сонечке?

– Так я ее назову. Я уже решила.

– А вдруг будет мальчик?

– Ну уж нет! Будет девочка. Я точно знаю.

– Откуда же ты можешь знать?

– Знаю, и все! А ты не уходи от вопроса. Когда будет твой черед?

Варя засмеялась, но скорее детской прямоте вопроса, чем его содержанию.

– Никто не знает. Да и будет ли вообще, неизвестно, – ответила она.

– А Лев Иванович? Неужели он не сделает тебе предложение?

Варя опустила голову. Сама того не зная, Сашенька попала в боль. Минуло уже три года с тех пор, как Варя познакомилась с Львом Ивановичем. Из испуганной выпускницы Смольного она превратилась в толковую и расторопную сестру милосердия, а он со временем стал ей не только наставником, но и другом. Это Лев Иванович рассказал ей о женских медицинских курсах и предложил подать прошение на прием. Он был одним из первых, кто услышал о ее мечте стать врачом, и отнесся к ней серьезно. Они проводили вместе много времени, и Варе часто казалось, что Лев Иванович вот-вот заговорит с ней о том самом, но он молчал. Она чувствовала их растущую привязанность друг к другу, но не могла понять, отчего же добрый доктор не произнесет вслух того, о чем говорят его глаза.

– Я не знаю, – сказала Варя в ответ.

– А если сделает, ты согласишься?

Теперь Варины глаза лукаво блеснули.

– Я не знаю! – весело ответила она подруге, хотя для себя все давно решила.

Сашенька рассмеялась и едва не облилась чаем.

– Вот ты какая! – сказала она.

И вдруг из темноты донесся протяжный вой. Он начался с низкой ноты, и все длился и длился, как будто у горла, его производившего, просто не мог закончиться воздух. Подруги переглянулись. Сашенька побелела от ужаса и вдруг вцепилась в Варину руку.

– Это по мне. Варя, значит, я тоже умру!

– Глупости говоришь, глупости!

Вой прервался, но тут же начался вновь.

– Да нет же, нет! Мама моя умерла при родах, и ее мама, и моя тетушка. Я никому не говорила, я не говорила Андрею, чтобы он не передумал на мне жениться, но это проклятие! Наша семья этим проклята.

– Сашенька, это ерунда!

– Нет-нет, ты послушай! Каждый раз перед родами в моей семье выла собака. Вот как сейчас. Мне так рассказывали. По маме выла, по тете выла, а теперь моя очередь.

Варя посмотрела на подругу. Ее глаза потемнели от страха, а и без того полупрозрачное лицо было почти белым. Варя вскочила. Она подхватила фонарь и побежала с веранды в темноту, туда, где слышался вой.

– Пошла! А ну вон пошла!

Ей под ногу попался камень, и Варя швырнула его куда-то вперед. Вой захлебнулся и затих. Варя стояла в темноте и прислушивалась, но собаки не было слышно. Ни шороха, ни топота лап, ни малейшего звука. Можно было подумать, что им обеим лишь показалось. Постояв еще немного, Варя обернулась к веранде. Облаченная в свет, она будто плыла в темноте осенней ночи, и от трепета свечей казалось, что дом чуть покачивается на волнах. Сашенька сидела в кресле и смотрела перед собой. «Она похожа на Мадонну, – подумала Варя. – Мадонны не умирают в родах».

– Это просто глупый соседский пес, – сказала она, вернувшись к подруге. – Потерялся и воет от голода.

Но Саша все еще была во власти своих кошмаров. Тогда Варя властно взяла ее за руку и произнесла, глядя ей в лицо:

– Послушай меня. Нет на вас никакого проклятия, ясно? Просто все в вашей семье маленькие, и таз у вас узкий. Поэтому рожать вашим женщинам тяжело. Раньше – и только раньше – это было настоящей бедой, а сейчас врачи научились с этим справляться. Я уже видела, как принимают роды. И как принимают сложные роды. И мать, и ребенок выживают. Да, тебе будет больно, но и у тебя, и у Сонечки все будет хорошо. Поняла меня?

Сашенька мелко закивала.

– Веришь мне?

– Тебе – верю, – сказала она тихо и добавила: – А ты будешь со мной, когда все случится?

Варя подумала, что Серовский вряд ли подпустит ее даже на пушечный выстрел, но пообещала:

– Конечно.

И Сашенька, кажется, успокоилась. Через минуту к ним спустились Андрей и отчим, и Варя с удовольствием заметила, как краска возвращается на Сашино лицо. Позже она отвела брата в сторону.

– Приглядывай за ней получше, – сказала она.

Он, встревоженный ее тоном, всполошился:

– Что ты заметила? Что-то не так?

– Пока все так. Но она боится, понимаешь? Ей очень страшно. Не оставляй ее одну, хорошо?

– Я постараюсь, – сказал Андрей.

– Дурак, – вспылила Варя. – Не старайся, делай. Это самое важное, что у тебя есть.

Андрей не нашелся что ответить, и Варя ушла к себе. Утром ей нужно было возвращаться в город. Этой ночью она почти не спала, напряженно прислушиваясь, не раздастся ли снова предательский вой.

– Обратите внимание на то, как я даю эфир. – Лев Иванович стоял над кроватью, на которой еле шевелился раздетый догола человек. – Действовать нужно очень осторожно. Дело не только в массе, но и в индивидуальных свойствах организма. Если дать слишком маленькую дозу, он очнется до конца операции, и вы не сумеете ее закончить. Если же вы дадите слишком большую – он перестанет дышать. Обязательно нужно следить за его дыханием.

Он плеснул на марлю немного жидкости из флакона. В воздухе разлился тошнотворно-сладкий аромат, от которого Варя и сама немного поплыла.

– Видите? Стадия возбуждения уже прошла. Сейчас он должен начать успокаиваться. Пожалуйста, следите за его дыханием и цветом губ. Если дыхание станет поверхностным, а губы начнут синеть, значит, мы дали слишком большую дозу...

Варя уставилась на тощую грудь пациента. Это был молодой мужчина, которого многие знали как Жужку, городского дурачка. Сегодня ночью его привезли в больницу при богадельне. Видимо, на него напали дикие псы, а то и кто-то решил поразвлечься и натравил на дурачка собак. На его правой руке остались жутковатые следы укусов, а сама рука была сломана в двух местах и сейчас меньше всего напоминала человеческую конечность. Лев Иванович принял решение оперировать. Варя испугалась было, что будет ампутация, но доктор решил попробовать сохранить Жужке руку. Варе уже приходилось бывать на операциях с использованием эфира, но раньше она просто смотрела и подавала инструменты. Сегодня Лев Иванович объяснял ей принцип действия, и она изо всех сил старалась это запомнить.

Жужка успокоился. Он дышал ровно, будто всего лишь спал. «Да ведь он действительно спит», – подумала Варя. Лев Иванович приподнял его здоровую руку и ущипнул. Жужка не отреагировал.

– Хорошо. Вот теперь можно. Варя, подайте мне скальпель.

Дальше она потеряла счет времени. Все ее силы уходили на то, чтобы быть предельно внимательной. В первый год ей приходилось бороться с рвотными позывами, но потом она привыкла и даже начала делать надрезы сама. Сейчас Лев Иванович доверял ей зашивать раны и все чаще передавал ей скальпель.

– Идите сюда. – Лев Иванович чуть подвинулся. – Сделайте разрез вот здесь. Мягкий, неглубоко.

Скальпель лег в Варину руку. Это было сложно. Разрез был длинный, длиннее, чем ей приходилось делать раньше. Она замерла, успокаивая дрожание в пальцах.

– Смелее.

Она еще медлила, и тогда он осторожно взял ее руку своей и провел линию по человеческой плоти.

– Вот так. Запомнили? Хорошо...

Когда они вышли из операционной, Жужка спал, а его правая рука, собранная заново, лежала, крепко забинтованная, на койке. Лев Иванович был уверен, что кости срастутся.

– Как вы, Варя? Я заметил, что у вас дрожала рука. Вы не спали?

Лев Иванович, как всегда, говорил отрывисто. Вопросы, которые он задавал, могли показаться невежливыми, но Варя знала, что это не так и что он искренне беспокоится и за нее, и за пациентов, которых им предстояло осматривать. Сонная и рассеянная медсестра – плохой помощник.

– Простите, Лев Иванович.

– Вместо того чтобы извиняться, расскажите, что у вас случилось, – сказал доктор с чуть заметным раздражением. – Простить я вас уже простил и состояние ваше оценил, иначе не дал бы вам скальпель.

Варя покраснела. Прочие ученицы женских курсов только начинали знакомиться с хирургией и практиковались на свиной коже и собаках, не дойдя даже до кадавров. Она безмерно ценила доверие и уважение, которое оказывал ей Лев Иванович, позволяя работать подле него и почти наравне с ним, и больше всего боялась однажды его подвести. Но как могла она рассказать ему о Сашеньке? Сашины страхи и фантазии, такие понятные и естественные, когда она говорила о них на веранде или писала в письмах, постороннему человеку показались бы глупыми и надуманными. Ну что это в самом деле такое, бояться собачьего воя и сторониться черных собак?.. Разве же будет так себя вести образованная женщина?

– Понимаете, Лев Иванович, дело не во мне. Я беспокоюсь о невестке, – сказала Варя после некоторого молчания.

– Ваша невестка – Александра Померанцева, – кивнул доктор. – Первые роды. Что-то не так? Не тяните, Варя. Помните, вы ведь говорите с врачом.

За разговором они вышли в сад. Ранняя осень уже добралась сюда, и поздние розы стояли, опустив белые цветочные головы почти до самой земли. Пожухлые лепестки лежали под ними, как предчувствие снега, и крупные капли недавнего дождя блестели поверх них и отражали серое небо. Пахло мокрой землей и старыми листьями, и Варя с удовольствием вдохнула эти запахи после сладкого и дурманящего эфира. Ей вспомнилось, как два года назад здесь звучала музыка и танцевали старики. Каким же счастьем тогда дышал этот сад! И какую тишину и грусть он источал сейчас...

Лев Иванович прихватил из помещения врачебный халат и постелил его на влажной скамье, чтобы Варя могла сесть, и сам устроился подле нее, выжидательно вглядываясь в ее лицо с припухшими от бессонницы веками. Невозможно было молчать под этим взглядом, да Варя больше и не могла молчать. Она рассказала Льву Ивановичу все, не умолчав и о том, что не нашла у дома никаких собачьих следов.

Молодой доктор слушал не перебивая, и глубокая морщина все четче проявлялась меж его бровей. Когда Варя закончила и взглянула на него, он задумчиво глядел куда-то поверх розовых кустов.

– Скажите, Лев Иванович, вы думаете, что все это ужасно глупо?

В руках доктора появился платок, и он быстро провел им под носом. Варя уже знала, что доктор страдал от реакции на цветочную пыльцу и что привычка то и дело вытирать нос, практичная в разгар цветения, оставалась при нем весь год, даже когда в том не было надобности.

– Не так важно, что об этом думаю я, как то, во что верит ваша невестка, – произнес Лев Иванович. – Для нее все это так же реально, как для нас – вот этот сад. Я думаю, что вам нужно немедленно увезти ее из усадьбы и вернуть в город. И чтобы поблизости не было ни одной собаки.

С Вариных плеч будто упала огромная гора.

– Именно так я и написала Андрею! Но он меня не послушает. Начинается сезон охоты. По традиции, деловые партнеры отчима, а теперь и Андрея приезжают на это время в усадьбу. Они не станут все отменять из-за того, что считают женским капризом.

– Охота, конечно же, с собаками? – мрачно уточнил Лев Иванович.

Варя кивнула.

– Вчера Андрей водил Сашу на псарню, – сказала она глухо. – Чтобы побороть страх. Она мне написала.

– Дурак! – произнес доктор сквозь зубы.

Он повернулся к Варе.

– Слушайте меня, Варя. Поезжайте туда, берите свою невестку и возвращайте ее в Петербург. Не медлите с этим. Или вот что лучше – сходите к Серовскому и потребуйте у него врачебное предписание. Пусть укажет, что пациентке нужен присмотр и уход в связи с возможными осложнениями в родах. С такой бумагой никто спорить не станет.

– Хорошо, – сказала Варя.

– Да что это такое, «хорошо»! Идите! Прямо сейчас идите!

Девушка подскочила, будто ее подбросили, скомкано попрощалась и почти выбежала из сада.

– Подайте копеечку, Варвара Дмитриевна!

Грязный патлатый нищий, который, казалось, дремал на земле, прислонившись к желтой шершавой стене здания, приподнялся на локте.

– Пахом! Неужели ты?

– Я, Варвара Дмитриевна!

Он растянул рот в почти беззубой улыбке. Варя покачала головой. Она знала этого горе-весельчака по богадельне. Он дважды поступал туда с улицы, и дважды же его выгоняли за пьянство. Варя не видела его уже полгода.

– На что же ты потратишь мою копеечку? – спросила она с ответной улыбкой.

– Человек – существо материальное, – вдумчиво произнес Пахом. – Человеку для жизни требуется пища!

– Так-то оно так, да ведь ты снова все пропьешь! – возразила Варя.

– Ну так, барышня, кроме тела человеку нужно питать и душу, а что согреет ее лучше, чем добрая чарка? Хилое тело еще как-нибудь да проживет, а вот тощая душонка недолго протянет. Так что же мне, по-вашему, лучше впервой накормить?

Варя не сдержала смеха. Ей нравился этот несчастный, и было жаль глядеть, с какой обреченностью он губит себя, раз за разом отвергая спасение.

– Вот что, Пахом, идем-ка со мной. Я велю на кухне дать тебе хлеба и, так и быть, чарку, но только одну. Чтоб душа повеселела, но не слишком разгулялась.

– Мудрая вы женщина, Варвара Дмитриевна, ох, мудрая!

Нищий поднялся, покачиваясь, немного постоял, а потом пошаркал следом за Варей, приволакивая правую ногу.

– Как же хорошо, Варвара Дмитриевна, что я вас нынче встретил! Весь день сижу тут, и никто ни полушки не подаст! Пропала в людях жалость, пропало сочувствие...

– Так уж и пропало? А может, люди попросту знают, что их жалость и сочувствие даром пропадут как раз таки вместе с этой полушкой? Вот и приберегают ее для тех, кому они, как и полушка, будут полезнее?

Нищий тряхнул патлатой головой:

– Да разве ж это можно сочувствие и жалость приберечь? Разве же их смысл в том, чтоб от них непременно была какая-то польза?

– А в чем же тогда?

– Да в том же, в чем и доброй чарки – чтоб душа жила и не засыхала! Если же все начнут заранее определять, достоин ли человек сочувствия, то где ж в этом место живому сердцу? Как ему заговорить? Как отозваться на человеческую боль, ежели для него уже расчет сделан? Нет, сочувствие должно идти отсюда, – тут он ударил себя по груди, – и быть без расчета, без мысли. Одним лишь чувством и движением души, как в Святом Писании!

– Хорошо ты говоришь, Пахом, – признала Варя. – Да только станет ли мир от этого лучше? Если все полушки вот так от сердца раздавать, они быстро закончатся. А добра в итоге так и не принесут. Только чарки тем, кому бы их и пить не следовало.

– Пользы не принесут, – подтвердил Пахом. – А добро умножат. Добро и польза ведь не одно и то же, совсем нет!

– А добро без пользы разве не глупость? – улыбнулась Варя.

Пахом пожал худыми плечишками:

– Да как же ж заранее угадать?

Они уже подошли к дверям, и Варя взбежала наверх, чтобы отдать кухарке распоряжение. Пахому вынесли целый каравай и тарелку овсяного киселя. Он устроился прямо во дворе, с аппетитом причмокивая. Варя поглядела на него из окна и ощутила то самое бессмысленное, бесполезное сочувствие. Эх, жаль человека! Тут ей пришла в голову мысль. Она быстро написала письмо Серовскому, точно описывая состояние Саши и упоминая о своих опасениях. Она старалась излагать сухо и профессионально, как подобает врачу, а не испуганной родственнице, и, перечитав письмо, даже испугалась, не сочтет ли Серовский ее бесчувственным сухарем. Но тут она вспомнила взгляд, который тот обратил на нее после того их последнего разговора, и решительно сжала губы. Нет, для него это как раз будет подходящим стилем. В противном случае профессор попросту не воспримет ее всерьез.

Варя запечатала конверт и сбежала вниз.

– Пахом! Окажи-ка мне услугу.

– Для вас – что угодно, Варвара Дмитриевна!

– Будь добр, отнеси это письмо на N-скую улицу. Там живет профессор Серовский. Передай письмо ему и дождись ответа.

– Одна нога здесь, другая там, Варвара Дмитриевна!

И Пахом, старательно завернув остатки хлеба в тряпицу, поковылял выполнять поручение. Одна его нога действительно была почти «там», а вторая тащилась следом, задерживаясь в «здесь». Хорошо бы уговорить Пахома зайти в больницу при богадельне, а Льва Ивановича – осмотреть сложного и строптивого пациента.

В ожидании ответа Варя готовилась к занятиям. Завтра утром ожидалась лекция по акушерству с посещением Воспитательного дома. Она ждала этого с нетерпением и одновременно с трепетом. Ей хотелось знать, но Варя боялась, что эти знания помимо ее воли скажут ей о Сашеньке то, чего она знать не желала и к чему не была готова. А Сашенька, в свою очередь, прочтет все это в ее глазах и испугается еще больше.

Варя вздохнула. Твердо решив бросить вызов обществу и стать врачом, она не ожидала, что вызов этот будет в первую очередь и ей самой. Снова ей вспомнились острые, как копья, слова Серовского: «Держитесь красоты. Женский дух не настолько крепок...»

– Да что вы знаете о женском духе? – сказала Варя вслух и упрямо углубилась в чтение.

Через некоторое время к ней постучали. Служанка передала ей конверт, принесенный Пахомом. Варя с облегчением прочла, что Серовский принял к сведению все, сказанное ею, и сегодня же напишет Андрею свои рекомендации. Письмо было холодным, но уважительным, и это Варя тоже приняла за хороший знак. Может быть, старый профессор и не был таким уж бараном!

– Он еще кое-что передать просил, Варвара Дмитриевна, – проговорила служанка.

– Кто – он? Серовский?

– Да нет, почтальон ваш. Пахом. Он сказал, чтобы вы не боялись собачку. Что она зла не хочет.

У Варвары похолодело внутри. Она вскочила и выбежала из комнаты, пробежала по лестнице, по коридору, распахнула дверь...

– Пахом!

Но никого не было. Хромой нищий растворился в вечерних сумерках, не оставив следов. Совсем как давешний пес.

– Эх, Варвара Дмитриевна! А ведь Лев Иванович так хорошо о вас отзывался! Говорил, вы и ампутацию с ним проводили, побледнели, дескать, но выдержали!

Варя сидела на скамье в коридоре Воспитательного дома. Ей было ужасно неловко, и она даже не пыталась этого скрыть. Варя злилась, и злилась на себя. Она опустила голову, но пылающие щеки было не скрыть. Профессор Вустерман отечески потрепал ее по плечу. Ему было за семьдесят, и он относился к слушательницам курса почти как к собственным внучкам. Варя уважала его за то, что в нем не было высокомерия, так присущего врачам-мужчинам, которые сталкивались со слушательницами женских медицинских курсов.

– Простите, Вольф Йоханович, – прошептала Варя. – Не знаю, что со мной случилось.

– Ну полно, так уж и не знаете? Вы переживаете, и это очень по-человечески. Эта женщина, которую мы сейчас... Она ведь похожа на вашу невестку, верно?

Варя подняла на него взгляд. В последнее время ей казалось, что все вокруг знают о Сашеньке, и знают куда больше, чем она сама и чем даже Андрей. Да, никто не делал тайны из ее положения, а объявление об их с Андреем браке было, как полагается, подано в газету. Лев Иванович мог говорить с Варей об этом, потому как был ее давним другом и (тут Варя подавила мысленный вздох) даже, возможно, чем-то большим. Но профессор Вустерман совершенно чужой ей человек!

– Не глядите на меня так, Варвара Дмитриевна. Уверен, вы сейчас подумали, откуда же мне об этом знать и какое мне до этого дело? Во-первых, так уж получилось, что это я помог появиться на свет Александре Сергеевне. А за двадцать три года до того – ее матери. Тогда я только начинал практиковать как врач, был очень молод и довольно самонадеян. Потому так хорошо и запомнил тот случай, что он сбил с меня спесь. Но сказать я вам хотел не об этом. Когда вы закончите обучение, вам придется иметь дело с самыми разными людьми, и многие из них будут похожи на ваших друзей или родственников. А может статься и так, что вы будете лечить и своих близких. Но ваш глаз должен быть точен, а рука тверда, кто бы ни лежал на вашем столе. Подле пациента вы перестаете быть Варей и становитесь Варварой Дмитриевной, врачом, профессионалом. Потом вы можете закрывать глаза, падать в обморок и даже плакать. Но там – нет. Там у вас попросту нет такого права.

– Да, Вольф Йоханович, – сказала Варя и добавила: – Спасибо вам.

– Да за что же?

– За то, что считаете, что я могу быть врачом.

Профессор Вустерман крякнул то ли с досадой, то ли со смехом:

– Да с чего же вам им не быть! У вас, Варвара Дмитриевна, талант.

Варя нашла в себе силы улыбнуться. Глаза доктора излучали доброту и внимание, и она осмелела настолько, что решилась его спросить:

– А те роды, которые вы принимали... Саша и ее мама... Как это было?

На этот раз взгляд профессора был долгим и оценивающим. Варя снова почувствовала себя неуверенно и испугалась, уж не разрушила ли она своим любопытством то хрупкое взаимопонимание, которое стало между ними зарождаться.

– Вы спрашиваете, потому что обе женщины скончались, и вам хочется знать, не случится ли подобного с вашей родственницей? Я отвечу вам честно, Варвара Дмитриевна. Знать заранее невозможно. Роды – процесс для женщины естественный и в то же время наиболее опасный. Но если вы имеете в виду, есть ли что-то в самом ее организме, что могло бы передаться по наследству и уменьшить ее шансы на выживание, то нет, ничего такого, с чем нельзя было бы справиться при надлежащем наблюдении. Видите ли, так получилось, что в обоих случаях меня позвали слишком поздно. Я уже совсем ничего не мог сделать для матери и сосредоточился на спасении ребенка. Но природа тут неповинна. Повлияли внешние факторы.

– Внешние... это какие же?

Профессор поглядел на потолок, будто припоминая. Его губы выпятились, потом снова втянулись, и он произнес:

– Собаки.

Собак было две, кобель и сука, оба рыжие с красноватым отливом, сеттеры. Хозяин купил их для охоты, но в межсезонье забирал с собой в город, где они жили в доме и чувствовали себя так же вольготно, как в деревне. Им дозволялось ходить по комнатам, лежать у камина и даже у дверей хозяйской спальни. За ужином кобель обыкновенно сидел у стены, не сводя глаз с хозяина, и напряженно ждал, не позовет ли он его, чтобы отведать кусочек мяса. Сука считала подобное ниже своего достоинства. Она укладывалась у дверей кухни и следила за руками кухарки, иногда меланхолично вздыхая всем своим красноватым телом и кокетливо облизывая кончик носа. Аксинья, так звали кухарку, в конце концов сдавалась и невзначай роняла что-нибудь на пол, и это что-то тут же исчезало в благодарной пасти. Впрочем, собак старались лишний раз не баловать едой, чтобы они не изнежились и не утратили прыть. Хозяин часто выводил их на прогулки на Елагин и заставлял бегать, пока их розовые языки не вывалятся из пастей, а дыхание не станет тяжелым.

Его молодая жена смеялась, что он любит их больше, чем ее, по крайней мере, проводит с ними куда больше времени. Тем более странным казалось, что обе собаки привязались к ней больше, чем к нему. Дома они следовали за ней из комнаты в комнату молчаливым эскортом, а стоило ей сесть, ложились у ее ног, положив головы почти что на ее ступни.

– Берегут меня, – говорила хозяйка, поглаживая тугой живот. – И его берегут.

Она ждала первенца и была уверена, что это мальчик. Да и могло ли случиться иначе? Ее тетка, мать и свекровь, собираясь вокруг нее, оценивающе оглядывали ее изменившуюся фигуру и обменивались многозначительными взглядами, молча сообщая друг другу, что наверняка родится богатырь.

– Ты бы ела побольше мяса, Катерина, – советовала свекровь. – Так ребенок здоровее будет.

– И гуляй побольше, хотя бы и с собаками, – говорила мать. – Это тоже хорошо.

Катерина никогда не спрашивала, откуда они берут эти свои советы и сколько в них настоящей пользы. Она улыбалась и кивала, и делала то, что считала нужным. Впрочем, и мясо она ела, и гулять выходила. И обе собаки чинно шли рядом с ней, подпирая с обоих боков и не позволяя никому к ней приблизиться.

Ближе к осени сука ощенилась.

– Не дождалась меня, – шутила Катерина, гладя ее мягкие уши. – Чуть-чуть бы еще, и было бы у нас сразу две матери.

Собака преданно смотрела в ее лицо и облизывалась. Только хозяйке она позволяла подходить к щенкам так близко, только на нее она не рычала и не топорщила шерсть на загривке.

А потом, однажды вечером, случилось страшное. Никто не знал, отчего это произошло и как вообще такое могло произойти. Сука внезапно напала на Катерину, когда та поднималась по лестнице. Кинулась, вцепилась в руку да и повалила хозяйку вниз. Когда на крик выбежал хозяин, собака бросилась и на него. Слуги кое-как смогли ее оттащить, но для Катерины эти минуты оказались роковыми. Все ее тело сотрясалось от адской боли.

Вызвали акушерку, а потом, под утро, врача. К полудню Катерины не стало. В час хозяин застрелил собаку. От нее осталась корзина слепых щенят, которых передали на псарню, а от Катерины – два крошечных пищащих свертка. Близнецы. Девочки.

– Много раз с тех пор я говорил себе, что никак бы не смог спасти мать, что это было выше сил человеческих, но она по-прежнему иногда приходит ко мне во сне. Она была первой пациенткой, которую я потерял. Это оставляет следы.

Доктор Вустерман замолчал, молчала и Варя. Она думала о том, знает ли эту историю Саша, или ей известно только о жутком собачьем вое, который преследует ее семью?

– А что же было с девочками?

– Обе погибли. Одна еще ребенком, сорвалась с дерева и неудачно упала, а вторая – как и ее мать, при родах. Переутомилась на именинах мужа, все началось раньше срока, и я опять приехал поздно. И вот что странно: и в первом, и во втором случае рядом видели собаку. Говорят, что черную. И что она выла. Я думал, придумывают, но, когда принимал роды, слышал этот вой сам. Так близко, будто пес был в комнате. Ерунда, конечно, просто совпадение, но пугающее, согласитесь.

– Соглашусь, – протянула Варя.

Она хотела было спросить еще что-то, но уже начиналась следующая лекция, и ученицы шли в следующую палату. Варя взяла себя в руки, поблагодарила доктора Вустермана и засеменила за остальными. Ее голова гудела от мыслей, а сердце замирало от неясных предчувствий.

Конечно, глупо верить в проклятия. Так же глупо, как верить в призраков, если решила связать свою жизнь с наукой. Но вот только призрака Варя видела своими глазами еще когда училась в Смольном. И даже кое-чем ему помогла. Может быть, тогда и Сашины страхи не лишены оснований? Но как же ей в этом случае помочь? Ведь от проклятия не спрячешься даже в городе... Может быть, есть какой-то способ его снять?

– Проходи, не бойся, не стесняйся. Здесь никто тебе зла не желает, а правду услышишь.

Голос шел из центра полутемной комнаты. Варя стояла в прихожей, раздумывая, стоит ли ей сбежать прямо сейчас или все же стоит попытаться пойти до конца. В итоге, ведомая, скорее, любопытством, чем даже желанием помочь Сашеньке, она повесила пальто на гвоздь и шагнула во тьму.

Тьма не была полной. Варины глаза уже успели немного подготовиться к такому освещению, пока она поднималась по узкой лестнице. Обоняние тоже получило предупредительный сигнал – на лестнице пахло мусором и вареной капустой, здесь же, в комнате, стоял густой и удушливый аромат полыни. «Почти эфир», – подумала Варя. Как мотылек, она направилась на свет двух высоких свечей в одинаковых канделябрах. Свечи стояли на столе по обе стороны от гадалки.

Ее адрес Варя выпытала у горничной, и это была нелегкая задача. Несмотря на то что гадалок и медиумов иногда приглашали в качестве экзотики на светские вечера, для простых людей навещать их считалось чем-то постыдным. Образованные люди вслух рассуждали о гадалках не иначе как об обманщицах и аферистках, однако же их гипотетические рассуждения содержали удивительное количество деталей и подробностей, которые не могли быть известны человеку совсем постороннему. Не так давно в городе случился скандал: во время полицейской облавы в доме гадалки госпожи К. обнаружили княгиню Н., которая не смогла убедительно объяснить, что же она там делала. Газетная статья с карикатурой злила благородное сословие и вызывала ехидное хихиканье у всех остальных. Полиция пообещала ужесточить надзор за гадалками и знахарками и наказывать в том числе тех, кто к ним обращался или распространял о них информацию.

Поэтому Ольга, горничная Вари, услышав вопрос, сперва пришла в ужас, а потом долго отнекивалась. Ее растопило то, что барышня Варвара Дмитриевна работала в богадельне, заботилась о простом народе и, следовательно, была почти своей.

Следующим вечером Варя отправилась по адресу. Квартира находилась недалеко от Сенной, в одном из доходных домов и никак не выдавала своего назначения. Лишь однажды, почти заблудившись, Варя увидела на стене белую меловую стрелку – ориентир, подсказанный Ольгой.

Похоже, что гадалку предупредили. Или, что тоже можно было предположить, раз уж приходишь за снятием проклятия, – гадалка просто знала о ней заранее. Свечи уже горели, полынь курилась, и на столе лежали карты. Над картами нависала широколицая женщина с густыми черными бровями и плоским маленьким носом. На голове у нее был узорчатый платок, а на пальцах сверкали кольца. Варя предположила, что кольца вряд ли были золотыми.

– Садись, пожалуйста. Имя твое я знаю, можешь не говорить. И знаю, зачем пришла.

– Знаете? – переспросила Варя и вдруг почувствовала себя ужасно неуютно.

– Конечно. Хочешь знать, что у него на уме? Про сердце-то ты и так все знаешь, не понимаешь только, отчего до сих пор молчит.

Горячий румянец вспыхнул на Вариных щеках. Все мысли разом перемешались. Уж об этом-то она никому не говорила, да и говорить-то тут было не о чем! Боясь двинуться от накатившего смущения, она наблюдала, как пухлая рука гадалки собирает со стола карты и медленно их перетасовывает.

– Сними, сколько захочешь, – проговорила гадалка, протягивая к ней потрепанную колоду.

Варя подняла руку, и движение позволило ей прийти в себя.

– Нет-нет, я к вам совсем не за этим, – сказала она с усилием.

– Ну-ну, – ласково подбодрила ее гадалка. – Не волнуйся, барышня. Мадам Жюли тебе не соврет, карты всю правду знают. Бояться не нужно.

– Да я и не боюсь, – возразила Варя, стараясь не коситься на колоду. – У меня дело куда серьезнее!

– Приворотами и порчами я не промышляю, – жестко ответила гадалка. – Во вред свою силу не использую.

– А проклятие снять вы сможете?

Мадам Жюли вздрогнула и отклонилась назад. Стул под ней жалко скрипнул.

– Какое проклятие?

– Семейное. Не мое.

– А чье же?

– Подруги.

– Отчего же подруга сама не пришла?

– Она... по здоровью. Не может.

Гадалка посмотрела на Варю долгим взглядом, перестраиваясь. Потом она отложила карты и потянулась к лежащим тут же травам, отщипнула немного и бросила на блюдце, где уже курились предыдущие. К запаху добавились терпкие нотки.

– Ну что ж, рассказывай, да поподробнее, без утайки.

И Варя начала говорить. Она дошла до самого драматического момента, когда в дверь громко и грубо постучали.

– Глафира! Открывай, Глафира, полиция!

Мадам Жюли взвилась с места и завертелась, как куропатка.

– Ох!

Варя побледнела. Перед ней промелькнула сцена объяснения с отчимом или, того хуже, с Андреем. Она не сразу сообразила, что гадалка что-то пихает ей в руки. Пальцы автоматически сомкнулись на ткани, и Варя поняла, что это ее пальто.

– Сюда, сюда прячься! И тихо, только тихо!

Мадам Жюли открыла перед ней дверцу большого платяного шкафа и втолкнула Варю внутрь, а потом, к ужасу девушки, заперла ее на ключ. Стук стал настойчивее, а голоса – злее. Варя услышала, как вжихнули по карнизу занавески, впуская в комнату свет.

– Иду, иду, открываю!

Затопали сапоги. Кто-то откашлялся, и мужской голос произнес:

– Что ж ты, Глаша, снова за старое? Соседи жалуются!

– Ой, ну что ты, Петр, как будто совсем меня не знаешь! Я ведь слово тебе дала. Дала – и держу!

– Петр Сергеич, тут свечи на столе, – сказал другой голос.

– Так и что же? – зачастила Жюли-Глафира. – Я за шитье садилась, как раз как вы постучали! Темно, знаете, глаза у меня уже не молодые!

– А ты всегда за шитье в кольцах садишься?

– Ну разумеется! Ткань-то толстая, иглу как проталкивать предлагаете? А в колечко упрешь – и она как сквозь масло!

– Да ну? А платок? А серьги? Ими тоже иголку толкаешь?

– Ну, Петр, а что плохого в том, что женщине иногда хочется принарядиться? Молодость прошла, на танцы меня не зовут, на работу так не пойдешь – жалко, так хоть разочек для себя оденусь, пока никто не видит!

Варя стояла в шкафу, затаив дыхание и стараясь не чихнуть. Она прислушивалась к перепалке, и сердце ее замирало от страха. Полицейские явно были здесь не впервые и хорошо знали мадам. А вдруг они знали и о том, что она прячет посетительниц в шкаф? А вдруг ее сейчас увезут, и Варя так и останется запертой здесь, среди чужих платьев, в пустой квартире?

– Ладно, предположим! – говорил меж тем Петр Сергеич. – А траву эту ты для чего жжешь?

– Ну, Петр, ты и спросишь! Тараканов гоняю. Они этот запах ой как не любят! Ты как будто не знал?

– А и не знал. И что, правда действует?

– Еще как! Вот, возьми пучочек, домой придешь, зажжешь, и их как ветром сдует. Это я тебе обещаю. И вы, молодой человек, тоже берите. Безотказное средство!

Полицейские забормотали тише, и Варя немного успокоилась. Кажется, ее все-таки не будут искать, и Жюли-Глафира все-таки останется у себя и выпустит ее из шкафа. Отступивший страх разбудил любопытство. Серый свет, ворвавшийся в комнату, когда открылись занавески, проникал и сквозь щели шкафа. Варя стала разглядывать висящие там платья. Платьев было немного. Всего два летних и два поплотнее, на осень и зиму. Они были простого кроя, без рюшей и прочих затей, и выглядели скорее как рабочая одежда, чем как что-то, созданное для красоты и кокетства. За платьями на отдельной вешалке висел фартук. За пределами своей душной комнаты гадалка работала поденщицей. Это открытие одновременно поразило Варю и вернуло ее на землю. Ей стало мучительно стыдно за себя и свою наивность. Гадание на любовь! Снятие проклятия! И как только ей, будущему врачу, пришло такое в голову? Подумаешь, видела один раз привидение... Ну ладно, не один раз, и это было довольно жутко, но ведь существование призраков, если вдуматься, совсем не подтверждает существование всего остального! Это совсем не связанные вещи, которые объединяет только налет мистицизма. Уйти отсюда, уйти при первой возможности!

Возможность предоставилась быстро. Пока Варя, стоя в шкафу, занималась самобичеванием, мадам Жюли проводила полицейских. Вскоре в замке повернулся ключ, и смущенная гадалка встретила свою клиентку.

Видно было, что она подготовила речь и, возможно, намеревалась вернуться к гаданию или проклятию, но что-то такое появилось в Варином взгляде, от чего она потупилась и съежилась. Занавески остались открытыми, и в унылом свете дня Варя разглядела все убожество комнаты.

Обои были старыми и местами шли пятнами то ли от плесени, то ли от жира. Стол, прикрытый скатертью, похожей на бархат, стоял на разных ножках, кое-как подсунутых под столешницу. Стулья тоже были из разных гарнитуров, и гадалка постаралась это скрыть, набросив на них некое подобие чехлов. Лицо мадам Жюли выглядело почти изможденным. Варя почему-то подумала, что завтра она снова пойдет на работу, а вечером, вернувшись домой, опять наденет платок и дешевые кольца и станет ждать клиентку, чтобы рассказать ей про любовь.

– Мне пора идти, – сказала Варя.

– Конечно, – ответила Глафира, не поднимая глаз. – Я буду рада помочь, если вы вернетесь.

Варя молча кивнула, а потом положила на стол несколько монет. Плату за сеанс.

Глафира подняла взгляд, и на секунду в нем мелькнула хитрая алчность, но тут же погасла, вытесненная чем-то другим, более похожим на удивление.

– Спасибо, – сказала она.

У самых дверей Глафира вдруг сняла с руки перстень и протянула его Варе:

– Возьмите. От меня с добром. Вы можете мне не верить, но у меня и правда есть дар.

– Я верю, – сказала Варя. – Вопрос только в том – какой.

Она шла домой и думала, отчего же все-таки оставила деньги этой хитрой женщине. В тот момент это показалось ей единственно правильным. Что-то такое было в ее взгляде, когда Варя вышла из шкафа. Что-то очень хрупкое, вызывающее сострадание. Варе отчего-то вспомнился Пахом, бьющий себя в грудь. «Сочувствие должно идти от сердца и быть без расчета, без мысли. Одним лишь чувством и движением души, как в Святом Писании!» Ну что ж, вот это и было – движение души. Варя повертела в руках перстень из фальшивого золота и положила его в карман пальто. Глупость ли – добро без расчета? Разве же заранее угадаешь!

Дома Варю ждало письмо от Саши. Письмо было коротким и в целом обычным, но в конце Саша просила Варю приехать к ней как можно скорее. Никаких пояснений не было, кроме обычного «скучаю» в самом конце. Сейчас с Сашей была ее мачеха, и, судя по письму, она собиралась остаться с ней до конца недели. Значит, подруга в любом случае будет под присмотром и опекой. Варя разрывалась между желанием поехать немедля и пониманием, что тогда она пропустит несколько дней лекций, которые были для нее очень важны, не говоря уже о практике. В темных глубинах души крутилась еще одна мысль – о том, что так она еще несколько раз увидит Льва Ивановича, но Варя не давала этой мысли голоса. Для чего?

Она написала ответ с обещанием приехать в субботу, отправила горничную на почту и, почти не поужинав, легла спать. Слишком много волнений пришлось на сегодняшний день.

– Господи, Варя, что ты ему написала?

Варя сидела в кабинете отчима, и Андрей возвышался над ней обвиняющей горой. Она снова ощутила себя в Смольном, под суровым взглядом Бегемотихи, и, как и тогда, подняла голову из чистого упрямства.

– Я написала ему о своих опасениях по поводу его пациентки и твоей жены, – сказала Варя твердо. – Как врач – врачу. И к слову, мой коллега Лев Иванович со мной согласен.

– Конечно же, он с тобой согласен, он вот-вот на тебе женится! – Андрей был так зол, что совсем не понимал, какую боль причиняют его слова. – Варя, ты не врач! Ты всего лишь ходишь на женские курсы, которые врачом тебя не сделают. Ты не знаешь и не умеешь ровным счетом ничего! Какое право ты вообще имела вмешиваться? То, что вы с Сашей шушукаетесь на веранде, еще не делает тебя профессором. Ты обращаешься к человеку, у которого есть имя, есть должность, есть опыт и признание, и выставляешь себя на посмешище, а вместе с собой – и всех нас! Фобия собак, да какая же это чушь! Неудивительно, что Серовский такое о тебе пишет! Я, кстати, порекомендовал ему поговорить с твоими учителями. Мне кажется, Варя, ты не должна больше всем этим заниматься. У тебя появляются опасные идеи, ты начинаешь считать себя всесильной и всезнающей. Знаешь, кто ты на самом деле, Варя? Ты просто пигалица!

Во время этой речи Варя кое-как сдерживала слезы, но последнего выдержать она уже не могла. Всхлипывая, Варя подскочила с места и выбежала из дома, даже не взяв пальто. Она снова была маленькой девочкой, над которой посмеялся старший брат. Ей бы остаться, закричать, указать ему, как бледна и тонка становится Сашенька, как вздрагивает она, когда слышит собачий лай, как ходит по усадьбе, поглаживая деревья и подолгу глядя на цветы, будто прощаясь с ними, рассказать, о чем она говорит таким спокойным и нежным голосом, и пусть тогда кричит уже он, потому что все это – смерть, чистая, близкая, которую ждут и в которую верят больше, чем в жизнь. Но есть боль, которая больше правоты, больше даже, чем здравый смысл, и эту боль может причинить только человек, оставивший занозу в ласковом детском сердце. Когда кричит эта боль, все остальное слабеет.

Варя бежала в лес. Ноги сами несли ее к пруду, где когда-то в детстве, еще до Смольного, было ее тайное место. Желтые листья шуршали под ее ногами, забивались в подол юбки, тонкие, похожие на лапки ветки берез хватали ее за волосы.

«Подожди, Варя!» – говорил лес, но она ничего не слышала. Варя не была здесь много лет. Как-то не доводилось. Она успела забыть, как высоко по осени поднимается вода в пруду и какие скользкие у него берега, и как много камней скрывается под спокойной с виду гладью. Варя бежала, не замедляя шаг, и вдруг почувствовала, что летит. От слез, застилающих глаза, она лишь смутно видела, что впереди, и, когда пруд возник перед ней, не успела остановиться. Страха не было. В голове пронеслось только сожаление, что больше она, наверно, не увидит Сашеньку и своего Льва Ивановича. Тело уже предчувствовало холод и боль. Вдруг все остановилось. Какая-то сила резко дернула ее назад, и Варя упала, неприятно ударившись копчиком. Должно быть, прошло несколько минут. Варя догадалась обернуться. Чуть поодаль от нее между деревьев стояла собака. Она не была черной и не была страшной, но Варя вздрогнула. Собака посмотрела на нее, наклонив голову к земле, чихнула и исчезла в лесу.

Это был рыжий в красноту сеттер.

Андрей позволил Варе остаться в усадьбе, потому что ее отъезд огорчил бы его жену, но теперь он почти не оставлял подруг одних. При нем Сашенька старалась крепиться, даже смеялась его шуткам и пыталась гладить собак, которых из-за охотничьего сезона вокруг было множество. Варя искала среди них своего сеттера, но не сильно удивилась, когда не нашла. Она много думала об этом случае, но так и не смогла его объяснить. Рассказывать об этом она тоже никому не стала. Когда Варя в тот день вернулась домой, Андрей даже попытался извиниться перед ней за резкость, но она не стала его слушать. Может быть, он действительно сожалел. Может быть, она когда-нибудь от всей души сможет его простить. Но не сейчас.

От этого охлаждения разговоры в их троице звучали неестественно и только ухудшали настроение. Варя подумывала о возвращении в город. Собираясь сюда, она велела кучеру забрать ее прямо из Воспитательного дома, и у нее при себе был чемоданчик с врачебными инструментами. Можно даже не заезжать домой, поехать прямо в богадельню или на лекцию, чтобы не объясняться с отчимом. Не слишком удобно, но почему бы и нет? Варя укладывала вещи, когда к ней заглянула Сашенька и увидела ее за этим занятием.

– Уезжаешь? Уже?

– У меня лекции, – ответила Варя. – Не могу их пропускать.

Но Сашенька грустно качнула кудрявой головой:

– Ты уезжаешь не из-за лекций. Вы с Андреем поссорились, я знаю.

Варя пожала плечами:

– Да мы часто ссоримся. Мы же брат и сестра. Нам можно.

Но Сашенька не поддержала шутки. Она села на Варину кровать и серьезно сказала:

– Я хочу, чтобы вы помирились. Я хочу, чтобы вы все жили в мире и берегли друг друга.

– Мы обязательно постараемся. Минут на десять нас, может быть, и хватит.

– Нет, ты не понимаешь. Мне уже скоро... Варя, я ее вижу. Ту самую собаку. Она вертится вокруг дома, как будто не хочет, чтобы я вообще выходила, чтобы топтала эту землю. Когда я сплю, я слышу ее дыхание. Она придет за мной, я знаю. Но мне уже не страшно. Я смирилась. Только жаль, что не сумею вырастить Сонечку...

Варя схватила подругу за руки:

– Да что ты такое говоришь, Саша! Это все глупости, глупости, нет никакой собаки! Да если бы и была, ты ведь ей ничего не сделала! Зачем ей тебя губить?

– Я не знаю. А зачем она остальных погубила?

– Так, может, она и не губила вовсе?

Дверь резко распахнулась. На пороге появился Андрей.

– Ты снова? – спросил он тихо. – Опять собаки?

Сашенька испуганно отшатнулась:

– Да столько их ходит вокруг... Лают... Шумно, правда же, Андрей?

– Иди-ка ты прогуляйся, Сашенька, – сказал Андрей в ответ. – Походи немного, я сейчас к тебе присоединюсь.

Саша бросила на Варю короткий взгляд, но подруга улыбнулась ей, и та быстро встала. Поравнявшись с Андреем, Саша попыталась было с ним заговорить, но тот мягко повторил свою просьбу. Саша вышла.

Оставшись наедине с сестрой, Андрей отбросил всю мягкость.

– Ты просто... – начал он, но не смог найти слов. – Убирайся отсюда. Завтра же.

Дверь за ним захлопнулась. Варя кинулась на кровать. Она думала, что снова заплачет, но слов не было. Не было и злости. Все пространство ее души занял липкий, черный страх. Должно было случиться что-то плохое, и Варя была уверена, что Андрей будет винить в этом ее. Лучше до завтра не выходить из комнаты...

Варю разбудил стук, и она поняла, что заснула, даже не раздеваясь. Подле нее на кровати лежал недособранный чемодан. Было темно. В окно бил дождь.

– Кто там? – спросила Варя сонно.

– Я, – ответил голос Андрея. – Саша не у тебя?

– Нет, конечно, нет.

Варя вскочила и открыла дверь. Андрей стоял на пороге с фонарем в руке. Его волосы были мокрыми от дождя.

– Я не могу ее найти. Кажется, она так и не вернулась с прогулки.

– То есть как? Ты что, с ней не пошел?

Андрей смутился:

– Пошел, но потом вернулся. Мне нужно было написать письма. Много писем. Она сказала, что пойдет следом за мной, и я был уверен, что она в доме. Сейчас подали ужин, и оказалось, что ее нет.

– И ты стоишь здесь?! Хватай своих хваленых собак и ищи ее немедленно!

– Я пытался, – сказал Андрей. – Но там буря. Собаки ничего не чуют.

Варя молча выбежала из комнаты, схватила пальто и остановилась только на веранде. Вокруг была темень. Струи дождя жестко хлестали землю, и в их шуме почти не слышны были голоса, выкликающие во тьме Сашино имя. Подле Вари стоял фонарь, один из тех, под которыми они с Сашей так весело пили чай в самом начале лета. Не сильно задумываясь, она схватила его и побежала. Прочь из сада, прочь от дома, но не в лес, а по дороге, по дороге в деревню.

– Саша!

«Не смей. Не смей забирать ее. Не смей ступать подле нее своей поганой лапой. Не смей глядеть на нее, чуять ее, выслеживать ее! Оставь ее в покое. Оставь хотя бы ребенка!» Варя бежала. Капли дождя, как некогда слезы, слепили ее, она брела наугад, пытаясь перекричать дождь и ветер.

– Саша!

«Господи, при чем, ну при чем здесь эта несчастная собака? Саше стало плохо. Она упала в обморок. А может быть, у нее началось?.. Ох, только не это, только не это! Куда, куда я бегу?»

Варя остановилась. Свеча в фонаре дрожала, готовая погаснуть. Варя уже и сама не знала, где она и с какой стороны усадьба. Даже если она сейчас найдет Сашу, то вряд ли сумеет ей помочь.

– Саша!

– Варя!

Это был Андрей. Он подбежал к ней и остановился, низко опустив фонарь.

– Ничего? – спросил он с надеждой.

– Ничего, – ответила Варя.

И вдруг совсем рядом она услышала поскуливание. Собака. Нет-нет, только не это, не это! Черный в темноте бок коснулся ее ноги.

– Что это было? – спросил Андрей.

– Значит, и ты видишь? Хорошо.

Мысли скакали в Вариной голове, обгоняя одна другую. Собака. За что же ей мстить? Пахом просил передать, что не нужно ее бояться. Пруд и рыжий сеттер.

– Если ты не хочешь зла! – крикнула Варя. – Помоги!

– Ты что, с собакой?..

– Помоги!

Только дождь и тишина. А потом впереди и справа раздался долгий собачий вой. Андрей прибежал туда первым. Он увидел Сашу, лежащую на земле, а подле нее – рыжего сеттера.

– Вон! Уйди!

– Не надо, Андрей! Она ведь помогла...

Собака наклонила голову, махнула хвостом и исчезла в темноте. Андрей подхватил Сашу на руки.

– Жива.

Саша застонала. Она открыла глаза и увидела Варю.

– Больно, Варюш. Очень больно.

Варя сжала ее ладошку и скомандовала Андрею:

– Нужно быстро. Очень быстро.

Усадьба светилась от свечей. Когда Сашеньку принесли, она уж не говорила и даже не кричала, а только слабо стонала. Послали за акушеркой, но она жила далеко, а в такую бурю добраться было сложно. Варя, бледная, осторожно ощупала живот и измерила пульс.

– Ну что?

Андрей мерил шагами коридор. Когда Варя вышла, он взглянул в ее посеревшее лицо и застыл.

– Нужен врач. Андрей, она очень слаба, она не справится. Ребенок... он не может выйти.

– О господи. Серовский просто не доедет.

Андрей провел ладонью по лицу. Ладонь дрожала.

– Варя, – сказал он. – Но ведь ты врач.

– Нет. Ты ведь сам говорил, что я ничего не умею. Ты был прав. Здесь нужна сложнейшая операция, и я не могу...

– Ты можешь. Ты уже оперировала, проводила ампутацию, вправляла кости, ты знаешь, как это делается.

– Нет, послушай меня. Я не могу. Я видела, как это делают, всего один раз, я никогда не делала этого сама. Пожалуйста, Андрей! Не заставляй меня! Я попытаюсь, она умрет, ты будешь ненавидеть меня всю оставшуюся жизнь, я сама буду себя ненавидеть. Пожалуйста!

Андрей подошел к ней и сильно встряхнул ее за плечи:

– Варя, ты должна что-то сделать. Кроме тебя, здесь никого нет!

Эти слова ударили ее, как пощечина. В ушах зазвенел голос профессора Вустермана: «Однажды вам придется лечить своих близких... И там, у их постели, вы будете врачом. Поплакать сможете потом».

– Вскипяти воду, – сказала она холодным голосом. – Принеси мне мой чемоданчик. И мне нужен будет ассистент. Надеюсь, ты не упадешь в обморок.

Акушерку привезли в разгар операции. Она молча отстранила Андрея и заняла его место. Андрей рухнул в кресло подле спальни. Ноги его не держали. В полузабытьи он прислушивался к звукам, надеясь и одновременно боясь того, что он может услышать. Вдруг он встрепенулся. Из комнаты как будто закашляли. В следующую секунду звук набрал силу. Закричал ребенок. Акушерка быстро вышла и вручила младенца отцу:

– Оботрите, заверните, а лучше дайте это сделать женщине.

Она нырнула обратно. Андрей ошарашенно прижимал к себе ребенка. За дверью продолжалась битва...

Прошло четыре дня. Сырость и морось ненадолго отступили, дав дорогу последнему теплому солнцу. Его луч упал на кровать, прополз по пустой подушке, прыгнул на следующую и наконец разбудил молодую женщину.

Сашенька открыла глаза. Возле ее постели сидел и читал журнал доктор Серовский.

– Вы... приехали, – произнесла Саша.

– Ну конечно же, я приехал. А вы наконец проснулись, – сказал доктор.

– Где... где Варя? И где Сонечка?

– Варвара Дмитриевна в столовой, со Львом Ивановичем. Я полагаю, он попросит ее руки. А если нет, то я сам ее попрошу. Какая женщина, какое невероятное мужество! – Серовский кашлянул и резко поменял тему: – А что за Сонечка?

– Ребенок, – сказала Саша.

– Ребенок... – хмыкнул Серовский. – Вообще-то я советую вам поменять имя. У вас мальчик.

– ...и собака на самом деле просто защищала свою хозяйку. Пахом был у них мальчиком на побегушках, он видел, как хозяин замахнулся на жену посреди лестницы и как она стала падать, а собака в нее вцепилась, чтобы удержать, но упала вместе с ней. А потом собака напала на обидчика и прокусила ему руку... – Лев Иванович сделал паузу и оглядел присутствующих. – Потом, как вы помните, хозяин ее застрелил. И с тех пор, как считалось, призрак собаки преследовал женщин семьи, чтобы отомстить. Когда Варя... Варвара Дмитриевна поделилась со мной этой историей и рассказала, как ее беспокоит состояние невестки, я решил навести справки и развеять это суеверие с помощью фактов. Представьте себе мое изумление, когда оказалось, что собаку видели и слышали не только слуги, чье воображение совершенно бесконтрольно, но и уважаемый доктор Вустерман, который помог родиться Александре Сергеевне! Я стал выяснять дальше, и история представилась в совершенно новом свете. Собака каждый раз пыталась помешать обстоятельствам, приведшим к гибели женщин. В случае с тетушкой Александры Сергеевны, которая еще ребенком неудачно упала с дерева, собака, по свидетельствам, преследовала ее в лесу и старалась напугать, чтобы не пустить далеко. Потом, когда трагедия свершилась, она сидела подле погибшей и выла, пока не пришли люди. Во втором случае, когда речь шла о родах, собака появлялась и выла за несколько дней до того, как все произошло. Если помните, мать Александры Сергеевны принимала гостей на именины мужа, и роды начались раньше срока, от переутомления и... нервного истощения.

– Мой Сергей Палыч, – сказала мачеха Саши, неуютно ерзая в кресле, – как-то рассказал мне, что жена до родов просила его отменить праздник. Собачий вой пугал ее, она верила, что это дурной знак. Он до сих пор казнит себя, что тогда ее не послушал.

– Знак был действительно дурной, – подтвердил Лев Иванович. – Но поняли его неправильно. Дальше, если мы вспомним, что собака крутилась у дома и, по словам Александры Сергеевны, не давала ей выходить, то станет понятно, что она снова не мстила, а защищала.

Лев Иванович договорил. Сидевшие в гостиной Варя, ее отчим и Анастасия Петровна, мачеха Саши, переглянулись.

– Так вы не объяснили нам, откуда взялась эта собака? – спросил отчим. – Не можете же вы в самом деле верить, что это привидение?

Доктор улыбнулся:

– Вы знаете, я могу верить, а могу не верить, но это совершенно никак не влияет на реальность. Можно предположить, что это какой-то из щенков той самой застреленной собаки. Или что это вообще разные животные. А может быть, все это – просто цепочка случайных совпадений.

– Лично я, – сказала Анастасия Петровна, – предпочту считать, что у моей Сашеньки есть ангел-хранитель.

– Он у нее точно есть, – ответил доктор. – Только это совсем не собака.

И он посмотрел на Варю.

– Варечка. – Андрей вошел в гостиную, когда все были увлечены рассказом доктора, и никто его не заметил.

Сейчас он нерешительно вышел вперед. Варя немного сжалась. После операции они мало говорили друг с другом, слишком уж неловко и болезненно это было.

– Я все пытался найти слова, чтобы попросить у тебя прощения за все, что тогда наговорил, и никак не мог. Не придумали таких слов. Поэтому я... – Он встал на колени. Гостиная ахнула. – Прости меня. И спасибо тебе, ангел мой.

Варя всплеснула руками и подскочила то ли обнимать, то ли поднимать, то ли и вовсе отвесить подзатыльник.

– Вставай немедленно! А то я с детства не знаю, какой ты дурак! Ох, Андрей, я же тебя уже простила, когда ты мне ассистировал... Видел бы ты себя, бледно-зеленого!

Андрей усмехнулся и поднялся. Варя быстро его обняла. Варин отчим заметил устремленный на девушку восхищенный взгляд молодого доктора и украдкой подмигнул Анастасии Петровне. Та понимающе подмигнула в ответ.

– Анастасия Петровна, позвольте показать вам ту самую книгу, о которой вы вчера спрашивали, – произнес отчим. – Мне удалось ее найти. Андрей, думаю, и тебе будет интересно.

– Правда? – уточнил Андрей.

– Точно! – почти рявкнул его отец.

Все трое поспешно покинули гостиную. Оставшись наедине, Варя и Лев Иванович смущенно замолчали.

– Скажите, Варвара Дмитриевна, какие у вас дальнейшие планы? Вы уже показали себя как невероятно талантливый врач, даже сноб Серовский признал, что вы совершили невозможное. Вам, должно быть, тесновато будет на курсах? Вы поедете учиться во Францию или в Цюрих?

– Я думала об этом, – призналась Варя. – Но пока не решилась. Для начала я хочу закончить курсы, а за это время многое может измениться. Может быть, женщин начнут признавать врачами наравне с мужчинами.

– Хорошо бы... – Он помолчал, потом вскочил с места, прошелся по гостиной и остановился прямо перед Варей.

– Знаете, вы – гений. Вас ждет блестящая карьера. Вы выбрали нелегкий путь, но я уверен, что... ах, да что это я! Вы мне, конечно, откажете, ведь у вас впереди учеба, и слава, и великолепная жизнь, но я должен, просто должен попытаться! – Он глубоко вдохнул и выпалил: – Варя! Будьте моей женой!

Варя вскрикнула и закрыла руками вспыхнувшее лицо.

– Я боялась, что вы никогда не попросите! – произнесла она сквозь пальцы.

Варя и Лев Иванович пробыли в усадьбе еще неделю. Снаружи было сыро и холодно, почти все время шел дождь, но эти двое пребывали в своем собственном солнечном лете. Это было время, когда все в доме были счастливы. Ребенок родился здоровым, мать медленно, но верно поправлялась, в ближайшем будущем ожидалась свадьба – чего еще желать? Только некоторая холодность между Львом Ивановичем и Андреем несколько омрачала атмосферу. Если Варя смогла простить брата, то ее жених – нет. Они по-настоящему помирились только через несколько лет, но так никогда и не стали друзьями.

Почти сразу после свадьбы Варя вернулась к учебе. Она окончила Женские медицинские курсы и через пять лет стала одной из первых женщин-врачей в Российской империи. Профессор Серовский до конца своей жизни был ее хорошим другом и часто бывал в их со Львом Ивановичем доме.

Племянник Вари пошел по ее стопам и стал хирургом.

В их домах всегда были собаки.

Игорь Евдокимов

Доктор Фальк и кладбищенский ужас

Перед тем как приступить к чтению, рекомендуем почтеннейшей публике ознакомиться с сочинением «Доктор Фальк и убийства под парусом», поскольку сей рассказ может сократить число подозреваемых в романе и тем самым чуточку испортить удовольствие от самостоятельного поиска преступника.

Октябрь в Петербурге всегда подобен лотерее: вы никогда не знаете, какой сюрприз подкинет северная погода. Иногда она ласкает столичных обитателей последними теплыми лучами, что придают деревьям и коврам из опавших листьев, устлавших мостовые, поистине золотой оттенок. Иногда – изводит хлещущими в лицо дождями да резкими порывами ледяного, промораживающего до костей ветра, а небо в такие дни затянуто свинцовыми тучами, создавая серую и тягостную атмосферу, от которой хочется укрыться дома. Желательно – усевшись в удобное кресло, обернувшись пледом, с чашкой любовно заваренного экономкой чая на столике рядом и весело потрескивающим камином. По крайней мере, именно такие мысли посещали доктора Василия Оттовича Фалька, стоящего промозглым октябрьским днем тысяча девятьсот десятого года средь могил Богословского кладбища и гадающего, как же его все-таки умудрились уговорить на очередную авантюру.

А началось все днем ранее. Василий Оттович, вернувшись в город из Зеленого Луга с окончанием летнего сезона, вновь открыл прием на дому в своей квартире на Васильевском острове. Табличку на дверях, предупреждающую о его отпуске, сменила привычная, с красивыми желтыми буквами на черном фоне: «Доктор Фальк Василий Оттович, терапевт. Прием в своей квартире на 12-й линии Васильевского острова. Часы приема: с 10 до 14 часов. Вызовы на дом до 18 часов». Ближайшая к входу из шести комнат была переоборудована под врачебный кабинет, где Фальк принимал пациентов. Кабинет для личных нужд, тот самый, с креслом, камином и, конечно же, книжными шкафами, также имелся. Хотя супруга доктора Лидия Николаевна и предпринимала аккуратные (и пока безуспешные) попытки намекнуть, что, раз уж гостиная готовится к перепланировке ввиду грядущего пополнения в семействе, а Клотильда Генриховна, их пожилая экономка, по-прежнему обитает в комнатке рядом с кухней, то отдельное помещение, служащее исключительно для уединения и покоя хозяина квартиры – это чистейшей воды эгоизм.

Ближе к обеду, как раз когда Василий Оттович собирался перекусить и отправиться с домашними визитами, на пороге кабинета появился знакомый человек. Марк Евгеньевич Чернов, актер театра и набирающего популярность синематографа, выглядел весьма пристойно для своих сорока с лишним лет. И в куда большей степени для количества потребляемого им алкоголя. Вопреки неутешительным прогнозам Фалька, преждевременно сойти в могилу Чернов пока не собирался, и доктор для разнообразия был вполне рад опровергнутому диагнозу.

– Как ваши дела и обстоятельства, Марк Евгеньевич? – поинтересовался он, закончив осмотр. – Еще играете в театре или окончательно перебрались сердцеедничать в синематограф?

– Не перебрался и пока не собираюсь, – ответил актер. – Во-первых, театр – это призвание, а призвание не бросают. Во-вторых, в театре все же платят постоянное жалованье, а за кино – исключительно разовый гонорар. Выводы делайте сами. Хотя... Если быть откровенным, то я к вам сегодня пришел как раз по поводу синематографа. И отнюдь не за врачебной консультацией.

– Марк Евгеньевич, если вы про предложение какого-то из ваших режиссеров, то увольте, – содрогнулся Фальк. – Право слово, комплименты внешности мне льстят, но кривляться на потеху зрителю под слоями грима я не собираюсь...

А мы напомним почтеннейшей публике, что Василий Оттович исключительно высок, атлетически сложен, лицом приятен, а также содержит свою прическу и усы в идеальном порядке, отчего регулярно бывает одаряем восторженными взглядами от женского пола. Огорчим любопытствующих: доктор женат уже второй год, притом исключительно счастливо.

– Нет, завлекать вас в актеры я не собираюсь, мне конкуренция не нужна, – рассмеялся Чернов. – Однако на съемочную площадку все же хотел бы пригласить.

– Это с какими же целями? – подозрительно прищурился Фальк. – Полагаю, если бы кому-то из ваших коллег была нужна врачебная помощь, то время бы мы не тратили, так?

– Так, – кивнул Марк Евгеньевич. – Скорее нам нужна помощь другого характера. Вы знаете, о чем я говорю. Как тогда, в Зеленом Луге, два года назад.

Актер намекал на очередное расследование, которое Фальк, к своему неудовольствию, вынужден был провести. В Зеленом Луге тогда исчезла команда выброшенной на берег яхты, а Чернов проходил подозреваемым в загадочных событиях, произошедших потом.

– Э, нет, Марк Евгеньевич, так дело не пойдет! – медленно и убедительно качая головой, произнес Фальк. – Даже не просите! Я, черт побери, врач! Что делают врачи? Лечат больных. А у меня в последнее время складывается впечатление, что я провожу больше времени среди преступников и покойников, чем среди пациентов!

– Василий Оттович, не беспокойтесь, на этот раз никаких смертоубийств, – успокаивающе сказал Чернов. – Здесь скорее задачка для вашего аналитического ума и скептицизма. Я прошу лишь логически объяснить происшествия, которые кажутся нам необъяснимыми.

– Только и всего? – все еще недоверчиво уточнил Фальк.

– Только и всего, – клятвенно заверил его Чернов. – Хотя, прошу прощения за шутку, вам все же придется побыть среди покойников...

* * *

Марк Евгеньевич рассказал доктору следующее.

Несколько недель назад его пригласили сняться в картине под названием «Полночь средь могил». По жанру сие произведение относилось к чистому гиньолю^[14]. Чернову предстояло сыграть юного офицера, который на спор соглашается провести ночь на кладбище у могилы недавно умершей девушки. Фальк аккуратно заметил, что завязка уже несколько фантастична, ведь Марк Евгеньевич разменял пятый десяток, но тот лишь отмахнулся, сказав, что грим все скроет, и вернулся к фабуле фильма. В качестве доказательства герой обязуется воткнуть в деревянный крест свой кинжал. Однако он случайно прикалывает к могиле плащ, а когда пытается уйти, то чувствует, что кто-то его держит. Ему представляется восстающий из могилы дух мертвой девушки, а утром бедного офицера друзья застают совсем поседевшим и сошедшим с ума от страха. На вкус Василия Оттовича, история отдавала дурновкусием, однако он вполне допускал, что фильм с таким пугающим сюжетом будет иметь успех у публики. По крайней мере, Лидию доктор вполне мог представить ойкающей и хватающей его за руку в полутемном зрительном зале.

Открывающие сцены со спорящими офицерами были уже отсняты в декорациях, однако для передачи ужаса и гнетущей атмосферы режиссер Столяров потребовал снимать кладбищенские сцены на натуре. Естественно, в некрополь Александро-Невской лавры, на Смоленское или же Новодевичье съемочную группу не пустили бы, провинциальные погосты киногеничностью не блистали (да и ехать далеко), а потому решено было выбрать Богословское, что располагалось за северо-восточной границей города.

Все сцены Столяров планировал снять за четыре дня. Причем именно дня – кинокамеры не способны были нормально снимать ночью даже с искусственным освещением. Благо существовали химические способы тонировки пленки для придания темно-синего или фиолетового оттенка. На кладбище отправились десять человек: Столяров; Чернов; его партнерша Алла Ночная (псевдоним, конечно же), играющая роль покойницы; два оператора, немец Зиверс и француз Буасье; а также двое гримеров, костюмерша, разнорабочий и нанятый кинокомпанией «Торговый дом Фарисеева» охранник, призванный днем отгонять зевак, ежели таковые объявятся, а ночью – следить, дабы место съемок осталось в неприкосновенности на следующий день.

Погуляв по окрестностям, режиссер выбрал особо живописный пригорок с обязательной статуей печальной девы, откинувшейся на надгробную плиту, и склепом на заднем плане. Земля была художественно вскопана разнорабочим, который затем воткнул привезенный с собой массивный деревянный крест.

В этот момент к съемочной группе подошел кладбищенский сторож – мрачноватый субъект неопределенного возраста. Сначала он попытался выгнать шумную компанию, однако не устоял перед совместным напором Столярова и дюжего охранника. Обещание платить по пять рублей за каждый день съемок также не было лишним. Однако перед уходом сторож сообщил, что статуя пользуется дурной славой и лучше бы режиссеру выбрать другую натуру. Столяров, однако, был неумолим – иные места его абсолютно не устраивали.

Первый день съемок прошел спокойно: по крайней мере, до того, как первая катушка пленки со сценами, где герой Чернова приходит к могиле и начинает свое дежурство, не оказалась в студийной лаборатории. Там отснятый материал проявили, получив негатив, после чего Столяров и сам Марк Евгеньевич, как наиболее опытный участник процесса, ознакомились с результатом на специальном просмотровом устройстве. Аномалию первым обнаружил режиссер. На кадрах, где Чернов испуганно озирался и вздрагивал рядом с могилой, обнаружилось нечто, чего во время съемок не заметил никто из присутствующих. За ними, скрываясь в тени за склепом, наблюдала темная фигура, будто бы завернутая не то в саван, не то в траурный балахон. Разглядеть ее четче не позволяло качество камеры – чем дальше объект находился от линзы, тем более расплывчатым он казался.

Утром второго дня, когда съемочная группа вернулась на кладбище, их встретил охранник в крайне сумрачном настроении. По его словам, он всю ночь не отходил от могилы и жег фонарь, поэтому никаких странностей не видел, зато наслушался всякого. Будто бы кто-то ходил в темноте, стонал, сипел и шебаршился средь могил. Столяров принялся с ним спорить, видимо, считая, что охранник желает выторговать себе повышенную оплату, а Марк Евгеньевич в это время решил пройтись, дабы проникнуться сумрачным кладбищенским настроением для роли. К его удивлению, он наткнулся на несколько могил, явно потревоженных кем-то или чем-то. Ручаться, зверь ли здесь прошелся или человек, Чернов не мог, но землю, несомненно, кто-то рыл. Причем в основном у старых могил. С этим известием он и вернулся к съемочной площадке, осадив режиссера и подтвердив правоту охранника.

Чернов со Столяровым попытались сыскать кладбищенского сторожа, который предупреждал их днем ранее. Обнаружился он в своей избушке у въезда, мертвецки пьяный и бормочущий какую-то бессмыслицу о покойниках, что гуляют по ночам. По крайней мере, это единственное, что Марку Евгеньевичу удалось разобрать. Переглянувшись, они с режиссером решили не говорить ничего остальным членам группы, в особенности – Алле, барышне мнительной и впечатлительной. Поиск новой натуры не рассматривался: владелец киностудии купец Фарисеев слыл человеком скаредным, и, если бы съемки вышли за график, новых средств от него ждать не приходилось.

Второй день тоже прошел хоть и несколько нервозно, но без особых неприятностей. Мешал только тоскливый собачий вой откуда-то из-за кладбищенской ограды. Собаку никто не видел, но от ее протяжного траурного скулежа невольные мурашки бежали по спинам у всех, включая бывалого и исключительно смелого Зиверса. А тот, как говорили, во время неудачных натурных съемок фильма о Стеньке Разине рискнул нырнуть в ледяную воду за актрисой, исполнявшей роль несчастной княжны, – та просто побоялась рассказать режиссеру о том, что не умеет плавать, опасаясь остаться без роли. С учетом споров, поисков сторожа и общей тревоги правильно распорядиться коротким осенним днем не удалось, а потому отснять получилось лишь половину от требуемого материала. С приближением сумерек пришлось закончить. Причем, уходя, Столяров молча сунул остающемуся охраннику лишнюю трешницу из собственного кармана.

Впрочем, финансовое вспоможение не сильно помогло. На следующее утро охранник, расхристанный и с дергающимся веком, объявил, что жалованье свое отработал и оставаться на кладбище более не намерен. Никакие уговоры и посулы не помогли, а на вопрос, что же его так напугало, отвечал путано: мол, кто-то ходил, скребся о камни и жутко стонал. Своими глазами он ничего не видел, но ждать явления злого духа на третью ночь в его планы не входило. Провожая охранника, Чернов заметил, что потревоженных могил стало больше, будто нечто невидимое неуклонно подбиралось к месту съемок. На одной из гробниц даже оказалась сдвинута тяжелая каменная плита, а в радиусе двадцати-тридцати метров от съемочной площадки кто-то вообще разложил круг из увядших цветов, что заставило особо суеверных членов группы перекреститься.

День вновь не задался. Пока киношники пережидали дождь, к бутафорскому кресту подошел огромный лохматый черный пес. Ночная тут же заявила, что именно он, видимо, и выл весь вчерашний день, а Зиверс помянул немецкие легенды про Schwarzer Hund и Aufhocker^[15] (тут Фальк поморщился, столь стыдно ему стало за суеверия соотечественника). Пса долго пытались прогнать, на что тот злобно рычал и огрызался, но спустя почти час противостояния все-таки ушел. Наконец, дождавшись, когда тучи немного разойдутся, вновь приступили к съемкам.

Прошел час. Столяров объявил перерыв, а к Чернову подошел оператор Буасье. Выглядел он бледным и весьма нервным. На вопрос, что его беспокоит, ответил так: ему вновь почудилась черная фигура у склепа, однако, когда он оторвался от камеры, та исчезла. Марк Евгеньевич, которому вся эта мистическая атмосфера порядком надоела (не говоря уж о том, что его гонорар должны были выплатить только после того, как картина будет отснята), не сказав никому ни слова, поднялся на пригорок и осмотрел склеп. Ничего подозрительного он там не нашел, но, уже собравшись вернуться, взглянул на статую печальной женщины – и обомлел. По ее щекам медленно стекали густые черные слезы.

На счастье Чернова, вновь пошел дождь, отчего съемки опять пришлось отложить. На потерянный вид актера, спустившегося обратно от склепа, никто внимания не обратил, а сам Марк Евгеньевич решил никому не рассказывать о своей находке, дабы не бередить и без того расшатанные нервы. Столяров сетовал то на непогоду, то на происки конкурентов из «Торгового дома Дранкова». Менять место съемок, однако, он вновь отказался наотрез. Чтобы не оставлять бутафорскую могилу без присмотра, провести очередную ночь рядом с ней вызвался разнорабочий Никитенко. Не забесплатно, конечно. Он остался на кладбище, пока остальные разошлись до завтра.

Тут-то Чернов и вспомнил про Василия Оттовича...

* * *

– Право слово, Марк Евгеньевич, ну сущая же чепуха получается, – раздраженно воскликнул Фальк.

– Чепуха, – согласился актер. – Только уж больно концентрированная. Как в копеечных историях господина Доброго про сыщика Путилина. Знаете? Навроде «Петербургские вампиры-кровопийцы» или «Тайна Охтенского кладбища»?^[16] И хоть я человек не суеверный, а тоже мне эта история не нравится. Будто что-то злое на нас нацелилось.

– Что, например? Проклятая статуя? – фыркнул доктор.

– Так я за этим к вам и пришел. Василий Оттович, помогите. Развейте, так сказать, туман неведомого. Объясните, что не так с этим кладбищем. А то, уж простите, но быть беде...

– Лучше бы вам в полицию обратиться, – предложил Фальк, но, взглянув на гримасу Чернова, смутился и заключил: – Ах, ну да... Разрешения вы не получали. Полиция съемки запретит, да и вас еще в богохульстве обвинит и закроет.

– Именно, – кивнул Марк Евгеньевич. – Столяров говорит, что уже обращался к одному сведущему человеку...

– Гадалке какой-нибудь? – недовольно перебил его доктор.

– Нет, по слухам, весьма солидный господин, графского достоинства, который с подобными вещами знаком не понаслышке...

– И что же?

– Со слов Столярова выходит, что рассмеялся и сказал, мол, это не по его части.

– А от меня-то вы чего хотите? – спросил Фальк.

– Поедемте завтра со мной на кладбище, – предложил Чернов. – Посмо́трите все своими глазами. Я уверен, что уж для вас-то не составит труда рассеять наши страхи.

– Марк Евгеньевич, я это могу сделать, не выходя из кабинета! – взмолился доктор. – Кладбища всегда собирают вокруг себя бродячих собак. Напугавший вас пес голодает. Днем он чурался людей, а ночью выходил искать еду. Он и тревожил могилы. А сторож ваш просто перепугался. И уж поверьте, я его нисколько не виню, потому что ставить дежурство промозглой осенней ночью на кладбище – это та еще глупость. Даже мы с вами, люди исключительно рациональные, в таких условиях поверим в любые сказки.

– Ну вот придите и скажите то же самое! – воскликнул актер. – Докажите отсутствие злого умысла!

Фальк смерил его недовольным взглядом, но после минутного размышления согласился. Не столько из любопытства, сколько из раздражения, что в просвещенный XX век кто-то еще может верить в кладбищенских призраков и проклятые могилы.

* * *

Наутро, плотно позавтракав, надев непромокаемый плащ, взяв зонт и попрощавшись с Лидией, Василий Оттович присоединился к заехавшему за ним Чернову, и вместе доктор и актер направились на Богословское кладбище.

Путь вышел длинный. Сначала с Васильевского острова экипаж по Тучкову мосту перевез их через серую и неспокойную Неву на Петроградскую сторону. Там покатили по широкому Большому проспекту, мимо позвякивающих трамваев седьмого маршрута и зданий всех мыслимых для столицы эпох, от стареньких двухэтажных до высоченных, диковинного вида, в модном ныне стиле модерн. Затем свернули на Архиерейскую, миновали обширный комплекс Петропавловской больницы, по Гренадерскому мосту пересекли Невку и спустя еще минут десять выкатились за границу города. Богословский некрополь лежал за артиллерийской лабораторией, между двух железнодорожных веток, и имел вид весьма мрачный. Даже для кладбища и стоящей погоды.

Осадки, хоть к какому-то утешению Фалька, ограничивались слабой холодной моросью, однако все равно ни малейшего удовольствия от вылазки за город он не испытывал.

– Ну что, пойдемте? – спросил у него Чернов. Василий Оттович пожал плечами и последовал за актером, чавкающим сапогами по грязи. Листья здесь почти облетели, а потому вид голых деревьев вперемежку с деревянными и каменными надгробьями, меж которых пролегали прямые, но размокшие тропинки, взгляд доктора отнюдь не ласкал. Когда Марк Евгеньевич потянулся за фляжкой во внутреннем кармане плаща, Фальк перевел на него взгляд, полный такой укоризны, что Чернов почел за лучшее бросить эту затею.

У съемочной площадки их встретили уже собравшиеся киношники. И, судя по возбужденным голосам, спорящим на повышенных тонах, утро у них снова не задалось.

– Юрий Эрастович, миленький, отпустите же меня, прошу! – умолял высокий, почти фальцетный женский голос. – После такого... Да на мокрую землю... Не хочу! Я заболею! Поймаю чахотку или воспаление легких, а похоронят меня прямо здесь!

Фальк успел составить мнение, что большинство актрис – дамы исключительно вздорные и темпераментные. Однако Алла Ночная (а это, несомненно, была она – с костюмершей ее спутать было сложно) под сей типаж не подходила. Выглядела она натурально испуганной, а вместо призвания кар небесных на голову режиссера или даже просто ухода по-английски продолжала пытаться объяснить свои страхи.

– Алла, ну что вы, позвольте, словно малое дитя? – отвечал ей, очевидно, Столяров. – Как вы не понимаете? Бархат? На могиле? Да нас же на смех поднимут! Зритель никогда в такое не поверит, сочтет нежизнеподобным!

– А о чем спор, господа? – поинтересовался Чернов, подойдя к ним.

– Марк Евгеньевич, явились! – воскликнул режиссер. – Даже без опоздания! Да вот, поглядите! Алла привезла алый бархат, дабы накрыть могилу и возлежать на нем. Видите ли, мокрая земля дурно влияет на ее здоровье!

– Позвольте заметить, как врачу, что лежание на мокрой земле поздней осенью действительно дурно влияет на здоровье, – сказал Фальк. – И если я правильно понимаю вашу аргументацию, то вы считаете, что зритель с пониманием воспримет наличие призрака покойной, но не то, что сей фантазм возлежит на бархатном ложе?

Столяров обернулся к нему, впервые обратив внимание на доктора, удивленно похлопал глазами, а затем громко вопросил:

– А вы, позвольте спросить, вообще кто? Как вы здесь оказались?

– Это мой добрый знакомый, Василий Оттович Фальк, – бросился объяснять Чернов. – Выдающийся врач, а на досуге увлекается расследованием таинственных историй вроде нашей...

– Вовсе я этим не увлекаюсь, – проворчал доктор.

– Если уж кто и сможет успокоить наши нервы, так это он! – гордо закончил Марк Евгеньевич.

– Я не столь в этом уверена, – сказала Алла Ночная. – Бархат – это, знаете ли, лишь часть истории. Вы полюбуйтесь, что мы нашли с утра на нашем кресте!

Она трясущейся рукой протянула Чернову и Фальку клочок бумаги. На нем грубым и расплывшимся от влаги, но все-таки различимым почерком было написано: «Здесь покоится раба Божия Алла».

– Чепуха какая-то! – воскликнул Чернов. – Как эта бумажка оказалась на кресте? И что говорит Никитенко?

– Ничего не говорит! – снова вступил в разговор Столяров. – Этот мерзавец сбежал! Взял деньги и исчез!

– Исчез? – переспросил Фальк.

– По крайней мере, здесь мы его не встретили, а ведь он должен был сторожить могилу!

Фальк в задумчивости подошел к бутафорскому кресту и принялся разглядывать землю вокруг него.

– Что вы там ищете? – спросил Чернов. Слегка заинтригованные Столяров и Ночная встали у него за спиной и тоже посмотрели на доктора.

– Уже нашел, – откликнулся Василий Оттович. – Тут следы. Мокрая земля их неплохо сохранила. К тому же они, похоже, относительно свежие.

Бормоча себе под нос «Scheiß auf dieses Wetter!^[17]», доктор ступил с тропинки в грязь и двинулся вдоль цепочки следов. Вели они вверх по поросшему чахлыми деревцами пригорку высотой в два человеческих роста, вершину которого как раз венчала статуя печальной девы. Там Фальк остановился и посмотрел куда-то вниз, на скрытый от зрителей склон, и поинтересовался:

– О, любезный, а вы, часом, не Никитенко?

Раздался истошный рев, и спустя несколько секунд с обратной стороны пригорка показалась согбенная и перепачканная грязью мужская фигура.

– Призрак! – простонала она. – В саване! Убью!

С кровожадным мычанием мужчина вытянул вперед руки и попытался броситься на доктора. Но Фальк, пусть и не ожидал подобного нападения, проявил завидную скорость реакции. Отступив на шаг в сторону, доктор, будто севильский тореадор, пропустил мычащего субъекта мимо себя. Тот, не встретив препятствий, потерял равновесие, заскользил по грязи и, продолжая мычать (только теперь уже жалобно), рухнул с пригорка. Оказавшись внизу, он вновь вскочил на ноги, обозрел окружающих абсолютно безумным взглядом и бросился прочь, перемежая истеричное поскуливание с воплями «Изыди!».

– Налицо крайняя нервная экзальтация, – флегматично заметил Василий Оттович, глядя вслед беглецу. – Весьма эффектная, надо отметить.

– Это он! – воскликнул Столяров, указывая пальцем на улепетывающего мужчину. – Никитенко!

– Ни за что бы не признал, – протянул Чернов.

– Эх, такая сцена пропала зря! – не слушая его, продолжил режиссер, гневно глядя на застывших у треноги с камерой Зиверса и Буасье. – И вот чего вы стояли? Почему не снимали? За что вам вообще платят?

Те, уже зная темперамент Столярова, как и его неспособность долго удерживать внимание на чем-то одном, предпочли промолчать, лишь понурили головы для вида.

– Марк Евгеньевич, а ворота, через которые мы зашли, в той стороне? – не обращая внимания на режиссера, поинтересовался доктор у Чернова.

– Кажется, да, – кивнул актер, проследив за направлением, в котором указывал Фальк.

– Что ж, это несколько проясняет ситуацию...

– Что проясняет? Как проясняет? – нетерпеливо воскликнул Столяров.

– Прошу не воспринимать мои слова как констатацию факта, но, полагаю, что с господином Никитенко произошло следующее, – ответил Фальк, продолжая стоять на пригорке. – Нечто, произошедшее ночью, напугало его до потери умственных сил. Он провел у могилы, не смея пошевелиться...

– Почему вы так решили? – спросила его Ночная.

– Потому что иначе он бы дал деру сразу, – ответил Фальк. – Так прошла ночь. Далее – забрезжил рассвет. А восток, если мы с Марком Евгеньевичем не ошиблись, как раз с противоположной стороны этого пригорка. Солнца, конечно, в такую погоду не видно, но господин Никитенко все равно решил перебраться туда, где светало быстрее. А в это время кто-то приблизился к брошенному им посту и прикрепил к кресту записку.

– Но тогда он бы тоже оставил следы, – заметил Чернов.

– А вы посмотрите под ноги, – предложил Василий Оттович. – Логично, что никто из вас не полез в грязь за крестом, где прошел Никитенко. Вокруг же вашей импровизированной могилы...

– Натоптано так, что не разберешь, где кто прошел, – разочарованно признал актер.

– Послушайте, э-э-э, как вас там... Василий Карлович? – крикнул режиссер.

– Оттович, – поправил его Фальк.

– Как вам будет угодно, – отмахнулся Столяров. – Эти ваши умозаключения, конечно, весьма интересны, но пока никоим образом не отвечают на вопросы, кому понадобилось оставлять записку и что же так напугало нашего рабочего?

– Я доктор, а не чудотворец, Юрий Эрастович, – ответил Фальк. – Однако любую загадку можно разрешить с помощью логики и наблюдений. Тем более пока я не увидел ничего, что заставило бы меня уверовать в сверхъестественный характер произошедшего. Марк Евгеньевич, вас не затруднит подняться ко мне?

Чернов скептически оглядел пригорок, по которому недавно скатился Никитенко, но все же полез наверх, стараясь не слишком запачкать брюки. Поравнявшись с Фальком, он заметил, что доктор внимательно осматривает лицо статуи. По нему, как и днем ранее, стекали жутковатые черные слезы.

– Значит, мне не почудилось? – с дрожью в голосе спросил Чернов.

– Нет, в вашем трезвом рассудке я и не сомневался, – ответил Василий Оттович. – Другое дело, что это никаким образом не доказывает наличие каких-то там проклятий.

Он подошел поближе к статуе, встав с ней лицом к лицу, и принюхался.

– Чувствуете? – спросил Фальк.

– Что я должен почувствовать? – не понял его Чернов.

– Уж точно не суеверный ужас и дрожь в коленях, – проворчал доктор и со скучающим видом повернулся спиной к плачущей статуе, обозревая кладбище с пригорка, будто генерал – поле грядущей битвы.

– Кажется, я понимаю, что вы говорили про потревоженные могилы, – обратился он к Чернову. – Видите? Разбросанная земля, покосившиеся ограды... Можете сказать, насколько изменилась картина со вчерашнего дня?

– Ну, утверждать с полной на то уверенностью я не берусь, но, кажется, их стало больше. И они приблизились к нам еще сильнее.

– Понятно, – протянул Фальк. – Что ж, кажется, отсюда мы разглядели все, что могли.

Он без особых усилий спустился, словно грязный склон не грозил уйти у него из-под ног. Чернов последовал за ним гораздо медленнее и поминутно чертыхаясь. У креста их обступила съемочная группа.

– Доктор, не томите, вы догадались, в чем тут дело? – с надеждой взглянула на Фалька Алла Ночная.

– Скажем так, стал на шаг ближе к разгадке, – уклончиво ответил Василий Оттович. – А вот в чем я уверен, так это в отсутствии всяческих проклятий и потусторонних сил, вам угрожающих. Что, правда, не отменяет заботы о вашем здоровье. Поэтому обязательно пользуйтесь покрывалом, вставайте размяться, погреться после каждого дубля – и я уверен, что все болезни обойдут вас стороной. Кроме, разве что, простуды, но для того чтобы заболеть ею, не обязательно устраивать съемки на кладбище.

Он повернулся к Столярову:

– Юрий Эрастович, продолжайте как ни в чем не бывало. Будут еще странности – зовите меня что есть мочи.

– А вы что же собираетесь предпринимать? – подозрительно оглядел его режиссер.

– Пройдусь, – лучезарно улыбнулся Фальк. – На ходу, знаете ли, лучше думается.

* * *

Оставив киношников заниматься своими делами, Василий Оттович, поправив воротник плаща и надежнее прикрыв горло шарфом, отправился скитаться по кладбищу. Стороннему наблюдателю могло показаться, что делает он это без особенной системы, хотя и тяготел к тем могилам, потревоженным неведомой силой за предыдущие три дня. Первое время он делал пометки себе в блокнот, однако вскоре перестал, лишь задумчиво кивая при виде очередного покосившегося креста или разворошенной земли.

Спустя где-то час изысканий тропинка вывела его обратно к въезду на кладбище. Рядом стояла покосившаяся сторожка. Из трубы ее тянулся дым, подсказывая, что внутри кто-то есть. Фальк подошел к двери и настойчиво постучал.

Сначала ничего не происходило. Потом послышались шаги и кряхтение. Наконец дверь приоткрылась, и на Василия Оттовича, щуря красные слезящиеся глаза, взглянул мужчина неопределенного возраста, заросший клочковатой щетиной медного цвета.

– Чего вам? – невежливо поинтересовался он.

– Любезный, а вы давно здесь служите? – спросил Фальк.

– А вам какое, эт самое, до того дело? – проворчал сторож.

– Мне? В сущности, никакого, – признал Василий Оттович. – А вот вы получите рубль, если честно ответите на мои вопросы.

– Два, – незамедлительно выпалил сторож.

– Ну, это уже жадность! – слегка опешил Фальк. Сторож пожал плечами и сделал попытку захлопнуть дверь перед его носом. Доктору пришлось экстренно соглашаться.

Сторож нехотя вышел на крыльцо, закурил папиросу из самой вонючей махорки, что Фальку доводилось нюхать, и вопросительно взглянул на щедрого собеседника.

– Хотел спросить вас про статую, – аккуратно начал Василий Оттович.

– Знамо дело, – откликнулся сторож. – Легенду, эт самое, не слыхали, значит?

– Что-то мне подсказывает, что скоро услышу, – тяжко вздохнул Фальк.

– Анафемская она, статуя эта, – продолжил сторож, затянувшись папиросой. – Могила там, эт самое, мужская. То ли инженер, то ли офицер лежит. Помер внезапно, оставил после себя молодую женку, эт самое, безутешную. Та, бают, кажный день сюда приходила, пока не пропала.

– Пропала? – изогнул бровь Фальк. – Как пропала?

– С концами, значит, пропала, раз говорю, – буркнул сторож. – А опосля на могилке памятник поставили, с ее, эт самое, лицом.

– А проклятая она почему?

– Да пес ее знает! Токмо проклятая и есть! Хранит, эт самое, мужнин покой. А коль кто потревожит – жди беды. Я уж энтим аспидам говорил, чтоб остереженные были. Да куда там! Ну да ничего. Вот начнет девка каменная, эт самое, плакать...

– Плакать? – картинно удивился Фальк. – Как статуя может плакать?

– А вы, эт самое, оборотитесь да приглядитесь! – огрызнулся сторож. – Горе грядет, попомните мои слова!

– Ну, в таком случае горю следует поторопиться, – пожал плечами Фальк. – Сегодня вечером их здесь уже не будет.

– Не будет? – недоверчиво взглянул на него сторож. – Ну да и черт с ними! И вы ступайте отседова, неча тут ходить, покойничков тревожить. А то опять гулять надумают...

Бросив докуренную папиросу, он пошаркал обратно в сторожку, что-то неразборчиво бормоча себе под нос.

* * *

После разговора со сторожем доктор вернулся к месту съемок. Фальк остановился и решил понаблюдать за происходящим. Увиденное его не впечатлило. Нет, Василий Оттович хорошо относился к профессиональным театрам (любительские спектакли часто вызывали у него несварение) и к опере, но вот кинематограф... Доктору сложно было понять, что привлекает толпы на просмотр движущихся картинок, где актеры в густом гриме кривлялись и застывали в гротескных позах, дабы передать эмоции. Нет, за синема Фальк будущего не видел!

Вот и сейчас размалеванный и одетый в плохо сидящий офицерский мундир Чернов извивался, точно уж под вилами, то пафосно задирая нос и демонстрируя породистый профиль, то прикладывая ко лбу ладонь, то молитвенно сцепляя руки в замок. Лежащая-таки на алом бархатном покрывале Алла Ночная вцепилась ему в плащ (видимо, символизируя разыгравшееся воображение несчастного героя) и, жутко осклабившись, тянула на себя. Происходило это все в полной тишине, что лишь добавляло комизма разыгрывающемуся паноптикуму. Вернее, молчали актеры. А вот Столярова было не унять. Стоя рядом с камерой, ручку которой крутил Зиверс, режиссер надрывался:

– Эмоции! Экспрессия! Колорит! Марк Евгеньевич, я не чувствую вашего ужаса! Пучьте! Пучьте же глаза! Алла, я не верю, что вы хотите утащить его в могилу! Слышите? Не верю! Вы как постылая жена, которая пытается перетянуть на себя одеяло супруга! Дергайте сильнее!

Фальк неодобрительно покачал головой и, стараясь не попасть в кадр, отправился осматривать не тронутый ранее участок кладбища. На это ушло еще двадцать минут, пока Василий Оттович, увлеченный процессом, не оказался вновь у съемочной площадки. Он осознал свою ошибку, только услышав истошные вопли Столярова:

– Катарсис! Василий Карлович, вы сорвали нам катарсис!

Отвлекшись от созерцания очередного надгробия, Фальк удивленно обернулся и понял, что на него сейчас смотрит съемочная группа в полном составе. Очевидно, он задумался и забрел-таки в кадр.

– Тысяча извинений! – смущенно воскликнул доктор, приложив для демонстрации своей искренности руку к сердцу.

– Мне не нужны извинения, мне нужен катарсис! – бесновался Столяров.

– Пожалуй, это вы без меня... – пробормотал под нос Василий Оттович. Внезапно его посетила идея, и он громко поинтересовался: – Кстати, а где ваша камера запечатлела черную фигуру?

– Какую еще черную фигуру? – нервно вопросила Алла Ночная, вскакивая с бархатного ложа. Видимо, Чернов забыл упомянуть, что о таинственном силуэте ей тоже решили не рассказывать.

– Я понятия не имею, о чем он! – пошел на попятную Столяров и уже громче повторил для Фалька: – Я понятия не имею, о чем вы!

Стоящий у них за спинами Марк Евгеньевич тем временем делал пассы руками и для дополнительной наглядности стрелял глазами в сторону склепа.

– Господа, передохните пять минут, пожалуйста, и больше я вас не побеспокою! – обратился Фальк к киношникам, а сам вновь полез на пригорок.

Там Василий Оттович провел несколько больше пяти минут, выполняя довольно странные с точки зрения окружающих действия. Изгибаясь дугой, дабы не присаживаться и не пачкать брюки с плащом больше необходимого, он, словно охотничья собака, осматривал пятачок за стеной склепа. Наконец, разразившись громким «Ага!», доктор поднял что-то с земли и спрятал в карман. Под немигающими взглядами киношников Фальк спустился обратно.

– А что же это, никто не воспользовался возможностью покурить? – невозмутимо поинтересовался он.

– Я запрещаю! – ответил Столяров. – Эта дурная привычка заставляет людей тратить время! Не говоря уже о том, что от табачного дыма у меня болит голова!

Судя по тому, как переглянулись Зиверс и Буасье, этот запрет они находили крайне раздражающим. Столяров заметил их реакцию и повысил голос:

– И если я еще раз, как вчера, унюхаю, что кто-то...

– Юрий Эрастович, мы вас уважаем и никогда бы не позволили себе, работая с вами, курить, – ответил за обоих операторов Зиверс.

– Смотрите у меня! – погрозил им пальцем режиссер.

– Похвально, похвально, – покивал Василий Оттович. – Что ж, господа, должен сказать, я практически закончил. Осталась буквально пара штрихов. Но, смею надеяться, что больше ничья злая воля вас не потревожит.

– Почему это? – подозрительно уточнил Столяров.

– Так, обоснованное предположение, – ответил Фальк. – И боюсь, для финального аккорда мне не обойтись без помощи полиции, поэтому рекомендую отснять оставшийся материал со всей возможной прытью.

* * *

На следующее утро к Василию Оттовичу нагрянула целая делегация в лице Чернова, Столярова и Аллы Ночной. Фальк впустил гостей и препроводил их в личный кабинет.

– Как? Как, черт подери, вы догадались?! – воскликнул режиссер, потрясая в воздухе свежим номером «Петербургского листка».

– Боюсь, вам следует быть более конкретным, – невозмутимо предложил доктор.

Юрий Эрастович перелистнул первую полосу, как обычно, занятую объявлениями, и явил взору Василия Оттовича заголовок: «Беглый преступник пойман полицией на Богословском кладбище».

– Хм, так я все-таки оказался прав, – заключил Фальк, бегло изучив заметку.

– Как, черт побери, вы догадались?! – вновь вскричал Столяров. – Как вы поняли, что за этими проделками стоял именно сторож?!

– Чаю? – осведомился у него за спиной надтреснутый старушечий голос.

На явление экономки Фалька Клотильды Генриховны каждый человек реагировал индивидуально, но, за редким исключением, испуганно. Вот и в этот раз бесшумно появившаяся в кабинете зловещего вида старушенция в черном траурном платье с белым кружевным воротником вызвала бурю эмоций. Столяров подпрыгнул. Чернов икнул и нервно потянулся за флягой. Алла Ночная просто закатила глаза и осела на кушетку.

– Четыре чашечки, несравненная, – попросил Фальк и, взглянув на актрису, добавил: – А еще нашатырный спирт, будьте любезны.

Когда Ночная пришла в себя и все гости были чинно рассажены на кушетке, Василий Оттович откашлялся и принялся объяснять:

– На самом деле, если абстрагироваться от эмоций и взглянуть на вашу историю как на самую обыкновенную логическую задачку, то решается она весьма просто. С самого начала я отбросил версию с чертовщиной.

– Но почему? – спросила Алла.

– Помилуйте, мы живем в эпоху науки! – строго взглянул на нее Фальк. – Призраки? Ожившие покойники? Пришельцы из иных миров? Какая чушь! Однако следует признать, что Марк Евгеньевич не зря настоял на моем визите. Каюсь, версия с дикими собаками была отброшена следом. Увидев кладбище своими глазами, я понял, что потревоженные могилы – дело рук человека. Оставалось выяснить, столкнулись ли вы с безумцем или же, наоборот, со вполне рациональным злоумышленником, преследующим некую цель. Дальнейший осмотр убедил меня во втором.

– Но как, черт побери, вы догадались?! – в третий раз воскликнул Столяров.

– Позвольте, я перечислю найденные мною симптомы... То есть, простите, улики. Тогда моя логика станет вам понятной.

Убедившись, что внимание гостей приковано к нему, Василий Оттович продолжил:

– Вопрос в моей голове звучал следующим образом: в чем мотив вашего недоброжелателя? То есть, очевидно, что он стремился запугать вас и заставить сбежать. Но для чего? Осмотрев кладбище, и в особенности могилы, пострадавшие в предыдущие три дня, я нашел весьма интересную закономерность. Имена и фамилии покойных, чей прах потревожил преступник, начинались на буквы «К» и «Р». Соответственно, это не был случайный акт вандализма. Нет, преступника интересовали именно эти инициалы. Но почему?

– Он искал тайник! – раздался звонкий женский голос из-за двери кабинета.

– Лидия Николаевна, вы уже знаете эту историю, не мешайте рассказывать! – обиженно крикнул Фальк, а затем тише и смутившись своей реакции продолжил: – Простите мою супругу. Но она права. Эти следы указывали на то, что преступник искал нечто, спрятанное на Богословском кладбище, причем точное местонахождение было ему неизвестно. Он знал лишь, что тайник находится у могилы человека с инициалами «К» и «Р». Тут ему улыбается удача – на кладбище как раз ищут сторожа, коим он и устраивается!

– Но зачем в таком случае пугать нас? – недоуменно спросил Чернов.

– А вы подумайте, – предложил Фальк. – Преступник рассчитывает, что кладбище в полном его распоряжении, но тут появляетесь вы, шумите, да еще и выставляете охрану. Таким образом, целый участок оказывается для него недоступным. Он делает попытку напугать вас выдуманной легендой о проклятии, но это не помогает – спрятавшись за склепом, сторож видит, как вы начинаете съемку. Ему неведомо, что он все-таки попадает в кадр, пусть лицо его разглядеть и нельзя, а сам силуэт преступника едва различим только после проявки. Тогда он решает начать с наиболее дальнего участка, чтобы не потревожить охранника. Однако нанятый вами человек слышит его манипуляции, а затем атмосфера ночного кладбища и воображение делают свое дело. Наблюдая за вашими спорами, преступник понимает, что возможность спугнуть вас сохраняется. На второй день он изображает вой собаки, а на третий находит бродячего пса и приманивает его к бутафорской могиле. Да еще и ночью работает громче и активнее, чтобы как следует напугать одинокого охранника. В качестве дополнительного и в чем-то даже гениального штриха он заставляет плакать статую, но, к его сожалению, видит это только Марк Евгеньевич.

– Да, кстати, о статуе! – закивал Чернов. – Что это было?

– При осмотре я ощутил характерный запах купороса, – пояснил Василий Оттович. – У кладбищенского сторожа его обычно в достатке. Если смешать его, скажем, с крепким чаем или чернилами, а затем вымазать этим веществом, скажем, потемневший от времени камень, то под воздействием осеннего дождя образуются довольно зловещего вида потеки. Преступник вновь затаился за склепом, но вы все никак не обращали внимания на его трюк. От нервного ожидания он закурил, побеспокоив чуткий нюх Юрия Эрастовича. А я, в свою очередь, нашел папиросный окурок рядом со склепом.

– Так вот кто это был! – воскликнул Столяров. – А я-то на Зиверса с Буасье грешил...

– О чем еще сообщали мне действия преступника? – продолжил Фальк, не обратив на режиссера внимания. – О том, что он по какой-то причине ограничен во времени. Иначе бы ему куда проще было дождаться, пока вы закончите съемки и оставите его в покое. Но нет – он вынужден торопиться. Когда на кладбище остается только Никитенко, злоумышленник, очевидно, разыгрывает настоящий спектакль, дабы заставить его сбежать, как предыдущего охранника. Однако наш преступник перестарался – вместо того чтобы убежать, Никитенко впадает в ужас и прирастает к месту, уйдя с него только ранним утром, когда времени на осмотр этой части кладбища уже не остается. Сторож успевает только прикрепить записку, чтобы еще больше запугать вас, выбрав жертвой впечатлительную женщину, и тем самым сорвать-таки съемки.

– Ему это почти удалось, – согласилась Алла Ночная.

– Да, но, к несчастью, Марк Евгеньевич к этому моменту уже воззвал к моему скептицизму, – с затаенной гордостью произнес Фальк. – Сей спектакль дал мне еще одну зацепку. Ведь наиболее простым способом избавиться от охранника было бы убийство. Однако сторож на это не пошел, предпочитая использовать свои трюки. Таким образом, его, так сказать, портрет собрался передо мной.

Он обвел взглядом присутствующих и сухим клиническим тоном, будто ставя диагноз, объявил:

– Преступник – это человек, вероятнее всего, судимый за ненасильственные преступления. Возможно, мошенничество. Он недавно освободился или, что вероятнее, бежал из тюрьмы, а может – с каторги, где ему и стало известно о тайнике. Соответственно, он находится в розыске, но, помимо этого, имеет еще какую-то причину торопиться. Конечно, он мог пробираться на кладбище тайком, однако найденный мною у склепа окурок папиросы окончательно убедил меня в том, что преступником является именно кладбищенский сторож. Которому я уже успел рассказать, что у вас оставался последний день съемок, следовательно, у него отпала надобность в том, чтобы вас стращать, ведь тем же вечером он получил бы возможность осмотреть освободившийся участок. С этими сведениями я и направился в полицию, к чиновникам, которых узнал лично, когда привлекался к следствию в качестве судебного медика. А о том, что мои умозаключения подтвердились, узнал лишь от вас.

– Вы были правы во всем! – восхищенно воскликнул Столяров, разворачивая газету. – В заметке сказано, что осужденный мошенник Коптев, прознав от сокамерника, грабителя и убийцы, о спрятанных на кладбище деньгах и драгоценностях, сбежал при пересылке, за день до нашего прибытия устроился сторожем и пытался отыскать тайник. Вы даже со сроками угадали! Его сокамерник должен был освободиться именно сегодня! Но благодаря найденным в тайнике уликам ему придется задержаться за решеткой.

– Как и незадачливому сторожу, – заключил Фальк. – Рад был вам помочь, а также развеять очередное глупое суеверие, но, кажется, мне пора принимать пациентов.

– Не забудьте прислать билеты на премьеру фильмы^[18], – опять раздался голос Лидии из-за двери.

– Обязательно, всенепременнейше, не извольте сомневаться! – восхищенно кричал выпроваживаемый из кабинета Столяров. – Вы не пожалеете! Фильм будет поистине кошмарным!

* * *

Однако окончательно завершилась эта история несколько месяцев спустя, когда Фальк и Лидия были приглашены на премьеру фильма «Полночь средь могил», состоявшуюся в недавно открытом кинотеатре «Кристалл Палас» на Невском.

Как и ожидал Василий Оттович, его жена оказалась от картины в полнейшем восторге, взвизгивая и вздрагивая в такт зловещим низким нотам, издаваемым пальцами тапера, налегающего на клавиши несчастного пианино. Доктор же изо всех сил старался не рассмеяться, глядя на ужимки Марка Чернова и Аллы Ночной. В какой-то момент он даже согнулся и тихонько закашлялся, дабы не мешать окружающим. Именно тогда Лидия ойкнула особенно громко и стукнула его локтем в бок, воскликнув:

– Ой, это же... Смотри, смотри!!!

Однако, когда Фальк перевел взгляд на экран, ничего интересного он там не узрел. Лидия же буквально изъерзалась на соседнем кресле, а после окончания сеанса чуть ли не пулей вылетела из зала навстречу нервно ожидающим реакции публики Столярову и актерам.

– Вам понравилось? – нетерпеливо спросил ее режиссер.

– Безумно! Безумно понравилось! – вскричала Лидия. – Когда следующий показ?

– Через десять минут, – ответил Столяров, сверившись с часами. – Вам что, настолько понравилось?

– Вы себе не представляете! – заявила Лидия.

Фальку оставалось лишь подчиниться. А потому после слишком краткого перерыва он вновь оказался в кинозале и вновь был вынужден высидеть все двенадцать минут бесконечно длящейся картины. Однако на этот раз Лидия вовремя схватила его за руку и потребовала:

– А теперь смотри внимательно!

Василий Оттович со страдальческим видом вперил взгляд в экран, пытаясь понять, что там могло настолько привлечь жену. Пусть камера запечатлеет призрака! Или хотя бы шагнувшую с постамента статую на пригорке! На меньшее доктор был не согласен.

Результат, однако, смог его удивить.

В кульминационной сцене истерики персонажа Чернова Василий Оттович внезапно узрел... Себя. Меланхоличной походкой он появился на заднем плане, задумчиво изучил какое-то надгробие, а затем, привлеченный истошным криком Столярова (который зрители немого кино, конечно, не услышали), удивленно распахнул глаза и взглянул прямо в камеру. Момент длился недолго, какие-то несколько секунд, но его хватило, чтобы доктор Фальк, стыдливо прикрыв лицо ладонью, сполз с кресла, сопровождаемый мрачным насилием тапера над клавишами и радостным смехом Лидии.

Юрий Эрастович Столяров не обманул. Фильм вышел поистине кошмарным!

От автора

Драгоценный читатель!

Благодарю за прочитанный (или же прослушанный) рассказ. Написан он по мотивам реальной истории, а точнее – реально существовавшего фильма. Назывался он «В полночь на кладбище», сюжет имел аналогичный описываемому в рассказе, а снят был в 1909 году, выйдя на экраны в конце января 1910-го по старому стилю. Считается, что именно «В полночь на кладбище» и «Вий», вышедшие почти одновременно, являются первыми фильмами ужасов в истории российского кинематографа. Вряд ли они могли бы впечатлить современного зрителя, но узнать это доподлинно нам не суждено. Обе картины были утеряны в годы Великой Отечественной.

При этом рассказ ни в коем случае не претендует на полную достоверность. Образы создателей выдуманы, фамилии шаржированы, не говоря уже о том, что «Торговый дом Ханжонкова», выпустивший «В полночь на кладбище», базировался в Москве. Также не сохранилось никаких упоминаний о том, что на съемках фильма происходили какие-то загадочные события. И даже если уцелевшая пленка будет найдена в каком-нибудь архиве, вряд ли мы увидим на экране доктора Фалька.

Описанное в рассказе Богословское кладбище в наши дни вошло в черту города и знаменито в основном тем, что там расположены могилы Виктора Цоя и Михаила Горшенева.

Спасибо за внимание!