Миюки Асаба
Тайна мононокэ с холма Баккэ
Во тьме слышен загадочный шепот духов... Впрочем, Соитиро доверяет только разуму и считает, что главное – не идти на поводу у своих сомнений и страхов. Его упрямый нрав отпугивает людей вокруг, а его собственное додзё из-за этого переживает не лучшее время. Но все меняется, когда он встречает нахального предсказателя Самона, который развлекает прохожих гаданиями. По случайности Соитиро получает и свое пророчество: ему нужно остерегаться женщин, иначе жди беды... Возмущенный глупыми предсказаниями Соитиро не придает этому значения. Однако по пути домой он встречает загадочную девушку и оказывается запертым в ее доме! И только Самон знает, где он и как ему помочь.
Так они оказываются в водовороте таинственных происшествий, ведь в районе очень неспокойно и в этом явно есть следы нечисти. А еще, возможно, судьба связала жизни двух противоположностей крепче, чем кажется...
あさばみゆき
Miyuki Asaba
大正もののけ闇祓い: バッケ坂の怪異
TAISHO MONONOKE YAMIBARAI: BAKKE-ZAKA NO KAII
Copyright © Miyuki Asaba 2023
Illustrations by Tayu Kazari
All rights reserved.
Original Japanese edition published in 2023 by Poplar Publishing Co., Ltd., Tokyo.
Russian language translation rights arranged with Poplar Publishing Co., Ltd. through The English Agency (Japan) Ltd. and New River Literary Ltd.
© Е. Ю. Старостина, перевод на русский язык, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026, ООО «Реанимедиа ЛТД.», 2026
Глава первая
Гоу. Перечение [1]
Еще вчера лил холодный осенний дождь, но за ночь город точно преобразился, и вот уже под ясным голубым небосводом какой-то предсказатель по багуа успел выставить близ станции свою кричащую и интригующую вывеску.[2]
Власти всеми силами убеждали состоятельных токийцев, что Мэдзиро – новый развивающийся район, и зазывали жить в квартал самой современной застройки, но на деле, как в эпоху Мэйдзи заполонили все вокруг грядки с дайконом да мискант-сусуки, так ничего с тех пор и не поменялось: жизнь в Мэдзиро текла по-деревенски неспешно.[3][4]
Однако же сегодня вокруг станции собралось на удивление много народа.
Соитиро как раз направлялся в гимназию на уроки кэндзюцу, но тут его внимание невольно привлекло столпотворение. Он остановился чуть поодаль от сбившихся кружком зевак.[5]
Там же был и предсказатель, припавший с увеличительным стеклом к ладони некой девицы – он оказался гораздо моложе, чем ожидал Соитиро. Почти ровесник – может, на пару лет постарше, едва ли ему перевалило за третий десяток. Вроде правильные черты лица, но такому намажешь губы алой помадой – и будет вылитая дева, эдакий смазливый красавец.
Притом сердцеед ни голову не покрывал, ни хакама не носил, из-под неприлично свободно рас[6]крытого ворота проглядывали татуировки, а вокруг запястий предсказатель в два ряда накрутил черные четки. Волосы, видимо, когда-то недавно даже завязал, как положено, да только теперь непослушные пряди выбились из прически и торчали как попало.
По спине Соитиро пробежал холодок, и он невольно проверил, все ли у него застегнуты пуговицы, достаточно ли туго обвязан пояс хакама. Мечнику и самому нравилось крепко его перетягивать, чтобы во время тренировок ничего не развязывалось. А этот, неряха с багуа, как будто только что из постели вылез.
Какая-то девица украдкой поглядывала на обнаженную грудь и вздыхала:
– Ой, первый раз в жизни вижу татуировки! Как страшно!..
– Но какой все-таки видный молодой человек! Что-то в этом есть! – зардевшись, щебетала в ответ другая.
Что до Соитиро, то он считал, что в таком виде честным людям на глаза средь бела дня и показываться стыдно.
– Гм-гм! – тем временем сосредоточенно рассуждал предсказатель, проводя пальцем по ладошке гостьи и наклонившись к ее ручке сильно ниже, чем того требовала необходимость. – Какие чудесные линии! У твоего ухажера сердце и доброе, и верное, и голодать с ним не будешь. Позовет замуж – соглашайся, и будет вам счастье.
– Правда? – с удовольствием развесила уши девица.
Предсказатель кивнул с такой лучезарной улыбкой, что сомнений не осталось: он прекрасно отдавал себе отчет в том, какой сногсшибательный эффект производит на дам. Он запустил руку в плетеный короб, вытащил оттуда и качнул у самого лица девицы круглый колокольчик на коротком снурке.
– Я, блистательный Самон Асахи, долго странствовал, закалял дух и наполнял этот колокольчик особой энергией ци. Повесь амулетик на пояс и всегда носи при себе. К тому же он тебе так к лицу! За совет и все про все возьму не больше пятидесяти сэн.
– Ой, но я не ношу талисманы.
– Возьми-возьми, я и для будущего супруга счастья вложу. За каких-то шестьдесят сэн! Счастливая семейная жизнь по цене плошки тэндона! Почти даром.[7]
– А может, я на эти деньги лучше с мужем тэндона потом поем! – рассмеялась девица, но достала кошелек, и зеваки тоже весело заулюлюкали.
Соитиро нахмурился и отступил на шаг. Только зря время потерял. Теперь ученики, которые привыкли, что мастер всегда является в додзё в одно и то же время, секунда в секунду, будут волноваться.[8]
Он уже пробирался через толпу, придерживая деревянный меч на поясе, чтобы никого не задеть, как вдруг его окликнула хозяйка лавки тофу, что стояла как раз по соседству:[9]
– Надо же! Учитель Янагида!
Соитиро в ответ сдержанно поклонился, но промолчал.
Сын этой женщины учился кэндзюцу в «Сисинкане», то есть в додзё Искреннего Сердца, у его отца, пока тот преподавал. С тех пор как додзё унаследовал Соитиро, молодой человек на занятия ходить перестал, потому и обращение к нему «учитель» вызывало у нового мастера лишь недоумение – и даже утомляло.
– Учитель, неужто и вы себе погадать решили?
– Нет, меня такое не интересует, – равнодушно объяснился Соитиро, и хозяйка лавки хохотнула:
– Так я и думала!
Женщина посторонилась, но теперь на Соитиро обратила внимание вся толпа. Все стали с ним здороваться, удивляться, вежливо кивать – и отступать в сторонку.
И получилось, что между Соитиро и предсказателем никого больше не осталось.
– А кто у нас следующий? Ты, голубчик? Надо же, какой статный воин, хоть сейчас на подмо...
Но прежде чем Соитиро успел категорически отказаться, предсказатель сам умолк на полуслове. Потирая подбородок, он внимательно пригляделся к невольному гостю.
– Вот дела. Какое неприглядное зрелище, – изменившимся и тихим тоном пробормотал предсказатель, отводя взгляд.
Соитиро надулся:
– Хоть бы постыдился так на людей пялиться!
Мечник сам прекрасно знал, что в округе все любили его отца, а наследника обходили стороной, отступали, как вода от берега при отливе. Да, природа, может быть, и так обделила его тем, что располагает людей к человеку. Но от обиды взгляд мастера меча совсем похолодел, а зеваки отшатнулись еще на шаг.
– Что ж, раз не стыжусь пялиться, то сказать, увы, тем более не постыжусь! – объявил предсказатель, вскакивая и хватая Соитиро за плечи. – На твоем челе проступила печать смерти!
Соитиро поспешно закрыл уши, но предсказатель не сводил с него пристального взгляда.
– Что ты такое мелешь?
Мечник всегда гордился железным здоровьем, к нему не прилипала никакая хворь. Каждый день он еще до зари для укрепления духа обливался холодной водой, не брал в рот ни капли саке, не пропускал ни дня тренировок. Как могла лечь на здорового двадцатитрехлетнего мужчину тень смерти?
Но ведь умерли же ни с того ни с сего родители, оставив их со старшей сестрой сиротами... Стоило только той ужасной ночи воскреснуть в памяти, как сердце захлестнула черная вода.
– Как тебя, говоришь, звать? Самон? Будешь трепать языком – как бы тебя самого тоже не потрепало! Никакой ты не аскет, не подвижник и не предсказатель, и ни в каком багуа ты не смыслишь. Обыкновенный мошенник, которого к нам невесть откуда занесло! Я Соитиро Янагида, мастер додзё «Сисинкан», и я не буду молча стоять в стороне, когда в нашей округе орудуют такие продувные шельмы!
– Занесло меня к вам правда невесть откуда, но и сказал я сущую правду. Увы и ах, мои предсказания всегда сбываются, – расхохотался шарлатан, что-то вытащил из рукава, подбросил в воздух и ловким, как будто колдовским, движением поймал обратно.
На раскрытой ладони Соитиро увидел три маленькие кости. Одна – обычная, которыми играют в сугороку, а две другие были восьмигранные, и на каждой стороне – по китайскому знаку. Соитиро таких раньше не видел: видимо, специальные для предсказания. Зеваки, по-прежнему держась на почтительном расстоянии, с интересом вытянули шеи.[10]
– «Гоу», четвертый яо. Такой расклад сулит беды от женщин, учитель. Остерегайся, чтобы сегодня тебя не окрутила злая незнакомка.
– От женщин?!
– Эй, предсказатель! Не сходится что-то! Вот уж у кого бед с чаровницами быть не может, так это у нашего учителя Янагиды. Верно говорю? – удивилась хозяйка лавки тофу и потянула чужака за рукав вместо отшатнувшегося Соитиро.
Все вокруг бросали на мечника опасливые взгляды и мелко кивали.
– Я посвятил всю жизнь пути меча. Вот кому бы стоило опасаться таких неприятностей, так это тебе, предсказатель! Напридумывал чужих невест за руки хватать, якобы грядущее читаешь, да еще втюхиваешь им всякие сомнительные вещицы, бесстыдник! Может, мне полицию позвать?
– Ого! Да вы у нас, молодой человек, никак пережиток прошлых эпох! Что это за глыба морали? Тайсё на дворе! «Жизнь коротка, влюбляйся, дева»! Впрочем, чего это я. Сегодня вечером эта твердолобость сыграет тебе на руку. А я пойду – пока и впрямь беды на себя не накликал.[11]
Самон спешно собрал пожитки, подхватил одной рукой короб, второй – вывеску и окликнул рикшу, в повозку к которому и запрыгнул.
– Прости, что тревожу по таким пустякам, но отвези-ка меня к резиденции Коноэ! Что ж, мои любезные, не поминайте лихом! – Предсказатель подмигнул зевакам, а в сторону Соитиро что-то бросил.
И умчался, только его и знали. Остались лишь лунки из-под складного табурета на земле. Люди изумленно переглядывались.
Соитиро разжал кулак хоть посмотреть, что ему бросили, и тут же в его руке звякнул кругленький металлический колокольчик на фиолетовом снурке. Самый что ни на есть простецкий. Ничем и никому мечник не был обязан, чтобы принять подарок, но не бросать же его средь улицы.
Какое-то время он еще простоял столбом, но наконец спрятал колокольчик за пазуху и поплелся в гимназию.
«Ученики заждались», – недовольно подумал он, а сам затылком чувствовал, какими любопытными взглядами его провожают соседи. Какое счастье, что у человека на спине нет глаз! Довольно и того, что до него долетали шепоты: «Вы слыхали? У этого упрямца сегодня приключение с какой-то девицей!»
Бормоча себе под нос, что он не искал столь ужасной славы, Соитиро ускорил шаг. Не верилось, чтобы проходимец-предсказатель был вхож в дом князя Коноэ. Значит, видно, сблизился с кем-то из того района новой застройки. Вот попадется ему еще раз – Соитиро, который убедится, что никаких бед ни с какими женщинами у него самого не случилось, ему все выскажет о том, как честных людей обманывать.
Однако в этот момент Соитиро постарался успокоиться: «Что ж это я? С каких пор позволяю так волновать себе сердце?»
На сам урок он в итоге попал, но вот к его началу опоздал на добрых десять минут. Бедным гимназистам пришлось все это время ждать его в додзё в позе сэйдза, и у них затекли ноги. От затянувшейся медитации они не смогли подняться и свернулись на полу скулящими калачиками. Тренировка не задалась.[12]
– Учитель, спасибо за науку!
– Молодцы. Увидимся послезавтра.
Они обменялись ритуальными поклонами, как вдруг что-то загремело. Это ученики попадали от усталости. Они мучительно, будто неуклюжие оленята, пытались подняться обратно, но ноги их, видно, не слушались.
– Вы... отдохните сегодня как следует.
– Благодарим вас покорнейше!
Соитиро отпустил мужественных оленят на свободу и, размышляя о том, что не стоило, видимо, с ними быть столь требовательным, побрел под смеркающимся небом.
Думал, как обычно, пройти широким крюком через станцию Мэдзиро, чтобы по дороге любоваться путями линии Яманотэ. Однако стоило крыше станции показаться за деревьями в конце аллеи, Соитиро остановился, клацнув гэта.[13][14]
Именно там он сегодня наткнулся на того предсказателя.
Казалось, после целого дня упражнений с деревянным мечом на сердце вернулся штиль, но не прошло и секунды, как по нему снова стала бежать рябь.
«Чтобы у меня, Соитиро Янагиды, беды от женщин! Что за ерунда!»
Соитиро твердо знал, что сладострастие до добра не доводит. Он шел путем меча и с рассвета до заката целиком посвящал все время самосовершенствованию. Он никогда не вступит с дамой в такие отношения, которые могут сулить какие-либо неприятности. Уж лучше бы этот проходимец нагадал ему встречу с грабителями или задирами.
Мечник вздохнул и свернул на другую улицу, не доходя до станции.
Он вполне отдавал себе отчет, что того своенравного чужака у платформы давно нет, но с добрых соседей, которым разболтали о сегодняшнем представлении, станется специально собраться поглазеть, не сбудется ли пророчество, не случится ли с «учителем Янагидой» беда на любовной почве. Вот чего Соитиро не собирался терпеть, так это праздных взглядов скучающих зевак.
Его путь пролегал через разросшуюся угрюмую рощу, и прохожих навстречу почти не попадалось. Тихую дорогу, уходящую вниз, с двух сторон зажимали святилища – местные дети называли этот склон Обакэ или просто Баккэ. Додзё рода Янагида, «Сисинкан», располагалось ровно у его подножья. [15]
Соитиро переехал сюда из Ёцуи еще до того, как пошел в школу.[16][17]
Сестре тогда уже исполнилось десять, но она все равно дрожала от страха: «Как же нас угораздило поселиться у подножья призрачного склона!» А отец ее укорял со смехом: «Хисако, ну ты и трусиха. Не бывает на свете никаких привидений! Знай, если тебе что и привидится – это морок, который наслало малодушное сердце».
На самом деле, конечно, весь секрет – в речке Мёсёдзи, которая протекала тут неподалеку. Простирающиеся вдоль нее крутые берега на местном наречии как раз и назывались «баккэ». Когда Соитиро подрос, то узнал, что склоном баккэ, который по созвучию и получил прозвище Обакэ, также прозвали дорогу, которая поднималась от реки.
Соитиро не любил шум, поэтому новый спокойный дом пришелся ему по душе больше, чем крикливая Ёцуя. Некогда на местном пригорке, Отомэ-яма, запретили охоту. Теперь на нем раскинулись великолепные усадьбы больших самурайских родов, а кроме них – сплошь поля, речки да частные дома. Здесь почти не было своих торговых кварталов, но от станции легко можно было домчаться хоть до оживленной Кагурадзаки, хоть до деловых районов Синдзюку.[18][19]
То есть вроде город, а вроде еще деревня. Поговаривали, что в последнее время сюда едут жить всякие культурные деятели, так ведь и они, видно, ищут здесь спокойной, тихой жизни. Соитиро нежно любил свое захолустье, пусть и сторонился соседей.
Правда, и дом, и додзё им тут достались не в пример теснее, чем были в Ёцуе. Пусть их семья сама была самурайских кровей, но землями предков пришлось поступиться как раз в силу их знатности: все бывшие соратники деда, его подчиненные на воинской службе, неумело попробовали податься в чуждую им стезю торговли – да прогорели, а пока дед выручал старых товарищей, как-то незаметно и дом рода Янагида, и додзё оказались заложены, перезаложены – да так старых жильцов оттуда и выжили. Отец продал в «Мицукоси» фамильные доспехи со шлемом и гербовое кимоно из чистого шелка, и на эти деньги семья построила «Сисинкан» в Мэдзиро.[20]
Впрочем, и на новом месте они поначалу едва сводили концы с концами.
Денег кое-как хватило на то, чтобы открыть додзё, но откуда взять в окрестностях семью, которой понадобится учить детей искусству меча? А больше ничего отец рынку предложить не мог. Правда, он, неунывающая душа, только смеялся, что они как-нибудь да выплывут. И со временем ученики в самом деле появились.
Если поначалу с отцом тренировался лишь Соитиро, то потом любопытные мальчишки, которые заглядывали к ним во двор, сами заинтересовались и захотели взять в руки ученические синаи, а там и друзей своих привели, а дальше на огонек заглянули и родители, которым всегда было интересно хоть разок взмахнуть мечом...[21]
Соитиро никогда не умел заводить друзей, поэтому ему тренировки вдвоем с отцом нравились больше, но чем больше людей прибывало в додзё, тем счастливей расцветали улыбки на лицах родных, так что Соитиро не жаловался.
В те времена, когда бы он ни возвращался домой по темному склону Баккэ, даже среди зимы, – стоило только углядеть свет, который пробивался через поднятые решетки додзё, вдохнуть запах керосина от горящих ламп, заслышать голоса учеников и близких из-за ворот, как сердце наполнялось удивительным теплом.
Теперь уж родителей не стало, а сестра вышла замуж за хозяина сакеварной лавки в Синагаве, и даже в самую холодную ночь дом, который Соитиро примечал еще с вершины склона, утопал во тьме и тишине. Лампы теперь всегда приходилось зажигать самому.[22]
– Кстати, не пора ли прикупить керосина? – задумался он.
Мечник остался жить в доме совсем один, но по хозяйству ему помогала справляться соседка Кикуё – совсем уже сгорбленная старушка, потому как-то раз она попросила не оставлять на нее самую тяжелую работу.
Завтра у него в гимназии выходной. Как закончатся утренние занятия, можно будет и в лавку заглянуть.
«Только не забыть бы спросить у госпожи Кикуё, что ей еще нужно».
Вот только он знал: как-нибудь не так или неловко спросит – и поплетется старушка на собственных старых ногах. Эх, если бы только Соитиро умел по-человечески доносить до людей свои чувства и мысли! Тогда не загонял бы против собственной воли соседку, которая все эти годы его выручала. Соитиро многого не просил: он вовсе не надеялся на такое же сладкоречие, как у давешнего предсказателя... Перед внутренним взором вновь воскресла неряшливая улыбчивая морда мошенника, вновь зазвенело в ушах: «Беды от женщин». Соитиро яростно тряхнул головой.
– Я мало тренируюсь!
Что еще так красноречиво свидетельствует о незрелости сердца, как столь долгие переживания из-за такой ерунды? Соитиро мысленно рассек стремительным ударом меча лицо, которое все не выходило из головы, и с тем как раз ступил на склон Баккэ...
...Но в самом начале спуска наткнулся на женщину.
В темноте ее белое лицо почти светилось. С каждым шагом все явственней думалось, будто бледная красавица растворится дымкой от одного дуновения – такой хрупкой и изящной она казалась. Призрак со склона Баккэ... Да, именно за призрака ее бы принял малодушный человек и оторопел бы на месте.
Женщина пристально следила за поворотом – видно, дожидалась мужа.
«Такой расклад сулит беды от женщин», – вновь ожил в памяти Соитиро голос предсказателя, однако же он удержался и не уставился на незнакомку: невежливо. Отделался вежливым кивком и прошел мимо.
– Ах, – вздохнула тут женщина.
Соитиро подскочил, обернулся и успел поймать незнакомку, которая чуть не упала без чувств.
Какая легкая. Безжизненная головка склонилась, обнажая тонкие, полупрозрачные сосуды на шее.
– Что с вами?
– Я... я нездорова... – еле пролепетала дама.
– Это не дело... Гм, наверное, вам надо выпить чаю.
Соитиро осторожно опустил женщину на землю, откупорил бамбуковую флягу и протянул ей. Незнакомка уронила голову, обхватила пальчиками сосуд и припала к напитку.
– Спасибо за заботу, – поблагодарила девушка, возвращая фляжку.
Судя по невинному взгляду, которым она одарила благодетеля, ей было бы впору еще носить пучок момоварэ. Однако щеки бедняжки так впали, что Соитиро не решился бы сказать, сколько же ей на самом деле лет. Быть может, ее пожирала болезнь.[23]
– Уже совсем темно. Ступайте домой.
– Конечно... Простите, обязательно пойду. Только переведу дух.
– Кажется, вас ноги не держат...
Девушка слабо кивнула. Даже руки, которые она поставила на землю, чтобы не упасть, казались белее бумаги.
– Где ваш дом?
– Совсем рядом. Я живу заботами господина Миикэ, продавца тканей для кимоно, а зовут меня Акэно.
– Миикэ?
Соитиро проследил за взглядом девушки... то есть Акэно. Дорога совершенно точно вела к его собственному дому, который принадлежал роду Янагида. И ни о каких Миикэ Соитиро даже краем уха не слыхивал. Дела, конечно, странные... но не пререкаться же с бессильной больной.
– Я как раз иду в ту же сторону. Давайте провожу.
– Ах, вы слишком любезны...
Соитиро подставил ей спину, чтобы легче было зацепиться, и Акэно робко сомкнула вокруг него руки. Молодой человек поднялся на ноги и опять усомнился, не из одних ли кожи да костей состоит страдалица – такая легенькая.
Повинуясь ее указаниям, мечник поспешно спустился вниз по склону. Они миновали додзё, вышли на дорогу к святилищу и почти достигли обрывистого баккэ у Мёсёдзи, как вдруг и правда нашелся дом со скромной табличкой, на которой четко значилось: «Миикэ». Для лавки зажиточного торговца тканями ворота казались бедноваты, так что этот дом он, видно, держал не для жены, а полюбовницы.
«Удивительно, сколького я еще о соседях не знаю!» – удивился Соитиро.
Он думал спустить Акэно на землю, но холодные руки так плотно сомкнулись вокруг его шеи, что он не решился.
– Простите, ноги все еще не держат... Ворота не заперты.
– Как так? Ведь дома же явно никого нет!
Окна были безжизненно темными. Соитиро, конечно, сторонился суетных забот и мало разбирался в подобного рода делах, но точно знал, что нечего молодому мужчине делать в одном доме с одинокой дамой. Вот уж где точно прямая дорожка к «бедам от женщин».
– Умоляю, внесите меня.
– Но...
– Прошу вас, милый человек!
И, несмотря на душевные терзания, Соитиро рассудил, что делать нечего, и отодвинул входную перегородку.
Расположение комнат в доме тут же навеяло память о детстве. Тот же зал в шесть татами сбоку от земляной галереи, а в дальней комнате виднелась спальня на четыре татами с расстеленными футонами и лестницей. Соитиро, конечно, удивился, что постель не убрали на день, но, видно, девушка так сильно болела, что не успевала заниматься домашними делами и только лежала весь день напролет.[24][25][26]
«Что же она тогда, такая слабая, вообще пошла встречать хозяина? И ведь не боится, что ее продует!»
Конечно, трогательная преданность этой прелестной ямато-надэсико вызывала невольное восхищение, но холод рук вокруг шеи напоминал Соитиро руки родителей, когда он сжимал их в последний раз.[27]
– Знаете, госпожа Акэно, уже наступила пора белой росы. Середина осени! Нехорошо вам с таким здоровьем среди ночи по улице ходить... – отчитывал ее Соитиро, переступая порог, как вдруг ему почудилось, будто лицо мазнуло какой-то вязкой грязью.
«Что это было?»
Мечник невольно обернулся, но Акэно, кажется, ничего подобного не заметила.
– Вы совершенно правы. Простите, вы не отнесете меня в гостиный зал?
– Конечно.
Соитиро послушно прошел по галерее и опустил девушку на пороге, как она и просила. Как только руки освободились, первым делом молодой человек провел по щекам и убедился, что никакой грязи к ним не прилипло.
Да он ее уже и не чувствовал. Причудилось. Зато теперь обратил внимание, до чего в доме спертый воздух, и огляделся.
Акэно подползла к очагу посреди пола и переложила тлеющие угли на щепки для растопки огня. Когда девушка разожгла свет в бумажном фонаре, стало еще явственнее видно, до чего она бледна.
А вот ступенчатый комод из павлоний за ее спиной впечатлял тонкостью работы. Футоны в дальней спальне даже на вид были мягкие, толстые и удобные. Что ж в таком богатом хозяйстве за страсть к масляным фонарям? Почему не купили керосиновые лампы? Соитиро с подозрением прищурился, но тут же опомнился и поклонился.
– Что ж, позвольте и честь знать...
– Я угощу вас чаем! Не могу же я отпустить вас, ничем не отблагодарив?
– Нет, меня ждут. До свидания, – наотрез отказался Соитиро.
Акэно ответила ему взглядом, который заставил мечника усомниться в ее вменяемости, и перевела глаза на разобранный футон.
– Но ведь... мой господин никак не приходит. И сегодня опять не придет...
– Да? Тогда тем более бросайте ждать его по ночам. Все равно без толку, а вы только себя изводите, – предупредил Соитиро и с чувством выполненного долга собрался уходить.
Впрочем, рука на секунду застыла, как только он коснулся наглухо задвинутой раздвижной панели.
«Я разве за собой закрывал?» – усомнился Соитиро.
Вроде не закрывал. Должно быть, Акэно как-то исхитрилась.
Так или иначе, пора домой. Но стоило только отворить перегородку... Соитиро обомлел.
За дверью оказался еще один зал. Точно такой же, как тот, из которого он только что шагнул: продолжение земляной галереи, шесть татами поближе, четыре – подальше. Акэно, которую, как мечник думал, оставил за спиной, переливала над земляным полом воду в тяжелый чайничек.
– Что?! – Соитиро обернулся, и перегородка за его спиной, которую он только что сам открывал, снова оказалась плотно задвинута, хотя он даже перешагнуть порог не успел – и все равно каким-то образом оказался внутри помещения.
– Я угощу вас чаем! Не могу же я отпустить вас, ничем не отблагодарив? – вновь повторила Акэно те же слова, которые произносила только что, и улыбнулась.
В комнате не гуляло сквозняка, и все же почему-то пламя в бумажном фонаре затрещало, а по бледному лицу скользнули зловещие тени.
Сколько бы Соитиро ни открывал дверь, сколько бы ни переступал через порог – все равно не сдвигался с места. Он пытался выйти через кухню с другой стороны коридора, через боковую галерею – без толку. Когда он с сотню раз перепробовал все двери и ходы, в мечнике закипела злость.
– Да что не так с этим домом? – Он устало сел на порожек.
– Какой вы странный гость: не сидится вам на месте! – покачала головой Акэно, пододвигая к нему поднос с чашкой чая.
Когда их глаза встретились, девушка еле заметно улыбнулась. Что-то больно бодро она хозяйничала в доме, хотя только что ее ноги-то толком не держали.
– Вы разве сами не замечали? Из дома невозможно выйти!
– Так вон же дверь! Вот чудак, – весело удивилась Акэно, и Соитиро еще больше нахмурился.
Без лишних слов он смерил взглядом гладкую чашу. Соитиро понятия не имел, из какого она фарфора, но матушка похожие держала в дальнем ящике и подавала только самым почтенным гостям по особым случаям. Акэно явно готовила этот сервиз для супруга, и у мечника рука не поднималась к нему даже прикоснуться.
И вообще: что бы ни привело мужчину в дом одинокой женщины, ожидающей мужа, нельзя пользоваться ее гостеприимством. Соитиро понимал, что лучше всего, и в том числе для самой Акэно, будет, если он сей же час откланяется. Потому так досадовал, что никак не найдет выход.
– Не переживайте. Я скоро уйду, – заверил он женщину.
– Что вы, чувствуйте себя как дома.
Чтобы немного прийти в себя, Соитиро глотнул чая из собственной фляги. Акэно пристально следила за движениями его кадыка.
– Видимо, мне снится дурной сон, – пробормотал Соитиро, и девушка, не меняя почтительной позы, придвинулась поближе.
– Весь наш мир подобен дурному сну. Вот и вы считайте, что оказались сегодня здесь у меня во сне.
Девушка коснулась его руки, и, когда Соитиро опустил глаза на ледяные пальцы, обнаружил, что хозяйка дома так и норовит прильнуть к нему. Заглянув ему в лицо, она изогнула алые губы в тихой улыбке, и ее сладкое дыхание скользнуло по челюсти мечника.
– Знаете, госпожа Акэно... руки у вас совсем белые, – пробормотал Соитиро. Он поднял ее запястье. Такое тонкое, что чуть тронь – и переломится. – И лицо, и шея. Я еще при встрече подумал, вы как будто снежная.
– Ну что вы...
Соитиро мягко вернул руку Акэно обратно ей на колено.
– Любой другой на моем месте решил бы, что вы призрак, и испугался бы вас. Не надо было вам дожидаться того, кто не придет, на холодном перекрестке. Здоровье только загубите. В самом деле истаете, как снег, и кого вам тогда винить, кроме себя? Знайте же себе цену!
На гостиную опустилась мертвая тишина. Глаза Акэно вдруг похолодели, она отодвинулась и прочистила горло.
– Вы еще и кашляете? Это уж совсем никуда не годится. Погрейтесь у очага.
– Только вместе с вами. У меня еще остались новогодние лепешки. Я их поджарю!
– Нет, благодарю, не надо...
Постойте-ка! Как это – остались новогодние лепешки? Уж если они всю весну и лето пролежали, их теперь точно есть нельзя.
Акэно с сожалением понурилась, и Соитиро вскрикнул: девушка вдруг успела накинуть на себя теплое ватное кимоно! Стекло на решетчатых перегородках запотело, а сам Соитиро теперь с каждым выдохом испускал белое облачко пара. Рукоять деревянного меча похолодела на ощупь – как будто наступило зимнее утро.
– Постойте. Что тут все-таки происходит? Неужели вы не замечаете ничего странного? – опять спросил мечник, на этот раз значительно настойчивее, и придвинулся к хозяйке дома.
Круглые глаза девушки от улыбки изогнулись двумя серпиками.
– Ничегошеньки.
Соитиро отшатнулся. Нижнее веко, точнее, слизистая за ресницами, было светлое, как будто к нему вовсе не приливала кровь. Белки блестели, и с них что-то стекало...
Прямо на глазах бледные черты и носик девушки начали таять во тьме. Вот уже остались только лучистые черные глаза и алые губы. Они приблизились... Влажное дыхание коснулось губ мечника, а черные глаза затягивали, точно бездна. Голова опустела, и его засасывало в этот омут, как вдруг...
Дилинь.
Зазвенел колокольчик, и Соитиро пришел в себя.
Акэно запустила руки ему за ворот и задела подвеску. Ту самую, которую вручил утром предсказатель.
От воспоминания о встрече все нутро Соитиро обдало огнем, но – куда важнее! – чужая жена оказалась к нему так близко, что взмахнет ресницами – и заденет его по щекам. Пока Соитиро хлопал глазами, она неподвижно следила за молодым человеком и не думала отстраняться.
Ох, до чего же близко. Как это вышло? Ее кожа источала сладостный аромат.
Соитиро вскочил как ужаленный, отшатываясь от женщины.
Он снова попытался сбежать через дверь, но та вновь вывела его все к тому же залу в шесть татами, и Акэно глядела на него из гостиной с улыбкой.
– Не вышло...
Во всяком случае, он понял, что сопротивление бесполезно: ему отсюда не выбраться. Значит, первейшая задача – успокоиться.
Отец всегда повторял, что всякая невидаль является только тому, кто недостаточно закален. Все мороки произрастают исключительно от растревоженного и мечущегося сердца. Негоже пугаться узловатых сучьев на деревьях и развешенного во дворе белья.
Вот и в этом доме он застрял единственно оттого, что ему тут неуютно. Главное – усмирить сердце, и все странности тут же исчезнут.
– Госпожа Акэно. Позвольте мне приютиться где-нибудь в уголочке.
– Нынче совсем похолодало, так что извольте пожаловать ко мне.
Время, кажется, опять как-то странно извернулось, и вот уже хозяйка дома лежала в расстеленном футоне в дальней комнате. От второго, пустующего с ней по соседству, Соитиро стыдливо отвел взгляд.
Ну не могла же эта нежная ямато-надэсико в ожидании мужа задумать измену!
«Верно, она просто очень радушная хозяйка», – убедил себя Соитиро.
Но даже в мире морока он бы не позволил себе гнусно воспользоваться этим удивительным радушием.
Мечник пересел прямо, прислонившись спиной к столбу. Положил перед коленями меч, закрыл глаза и погрузился в медитацию.
Он уж и сам не понимал, сколько времени прошло: не то пара дней, не то едва ли час.
Пока что Соитиро, прислонившись прямой спиной к столбу, следил, как Акэно радостно накладывает рис в пиалу. Когда она успела его сварить, когда развела огонь в очаге, когда вообще успела переодеться в легкое хитоэ? Больше Соитиро такими вопросами не задавался. В мире морока, обнажающего его незрелость, и не такое привидится.[28]
Судя по свету, пробивавшемуся через стекло на решетчатых перегородках, ночь уже отступала.
– Готово! – объявила Акэно, украшая низкий столик блюдцами с маринованными овощами.
Видно, хозяйка расстаралась, и круглый белый рис без единого зернышка ячменя так и манил... Ах да! Соитиро припомнил, что там, за пределами морока, не успел отужинать. Как ни успокаивал себя мечник словами, живот все равно предательски заурчал.[29]
– Угощайтесь, ни в чем себе не отказывайте.
– Спасибо за заботу, не стоит.
– Что ж, но когда надумаете – обязательно поешьте, – улыбнулась Акэно и удалилась в спальню шить.
Сладкий аромат свежего риса дразнил нос. Морок точно проверял его на прочность.
Утомленный разум велел утомленному телу вытащить пробку из фляги, и тут Соитиро осенило: «Да это же, никак, Мара?»[30]
Мечник слышал, что Мара во время медитации снова и снова пытался совратить Будду с пути истинного. Чем дальше заходит в душеспасительных практиках человек, тем настойчивее лезет этот вредитель и пытается сбросить на путь зла, и чего он только не придумает, лишь бы только заставить оступиться. Но, говорят, кто победит демона, достигнет просветления.
Быть может, демон проверяет, не сойдет ли Соитиро с пути меча, поддавшись сладострастию и чревоугодию. Раз уж незрелое сердце насылает на него эти мороки, надо во что бы то ни стало его усмирить.
Теперь все ясно. Настал час победить Мару и двинуться дальше по истинному пути.
Соитиро глотнул чая из фляги и вытер губы.
– Раз так... то поддаваться никак нельзя.
Молодой человек не умел бродить по зыбким сновидениям, но теперь, когда пред ним явилась четкая цель, под ногами затвердела почва, а отяжелевшая голова заработала.
А ведь верно. Когда он шагнул в этот дом, почувствовал какую-то вязкую грязь на лице. Если через нее прорубиться, быть может, он и найдет выход.
На вопросы пути меча и отвечать до́лжно мечом. Уж если поднялись на сердце волны, одним ударом их надобно скосить и усмирить.
Соитиро вытащил деревянный меч и вырос перед решетчатой перегородкой.
– Прошу прощения. Я понимаю, как неучтиво обнажать в чужом доме меч, пусть даже деревянный.
Акэно удостоила его лишь мимолетным взглядом, а потом вернулась к шитью. Во всяком случае, Соитиро ее предупредил – и теперь он пинком отворил дверь и бросился за порог, с криком обрушивая на проход сокрушительный удар.
– А-а-а!!! – истошно завопили в ответ.
Соитиро почувствовал, что кончик деревянного лезвия что-то задел, но крик озадачил его намного больше...
– Что ж ты творишь?!
Мужчина, что вдруг явился перед ним, отпрыгнул, зажимая рукой нос. Тот самый смазливый, нахальный и легкомысленный предсказатель, Самон Асахи.
– Я что, тебя ударил?
– Нет, но перед самым носом просвистело!
– Так и думал. Попал бы – раскрошил бы переносицу.
– Ужас какой!
И все же откуда тут этот? Вывод напрашивался сам собой.
– Так это ты муженек госпожи Акэно?
– Чего?
Впрочем, Соитиро уже сам вспомнил, что мужа – торговца тканями – звали по фамилии не Асахи, а Миикэ. Да и не похож этот проходимец на состоятельного хозяина... Разве что скрывает под личиной оборванца свое истинное происхождение?
– Чтоб молодой наследник богатой семьи прикрывался фальшивым именем и гадал на перекрестках... Чем только люди не маются!
– О чем ты вообще? Между прочим, меня совесть заела, что бросил человека с клеймом смерти на произвол судьбы, на помощь пришел. Мог бы и спасибо сказать.
– Ах! Стой!
Только тут Соитиро сообразил, что раз Самон вошел, то и выйти теперь получится! Но его предупреждение запоздало: предсказатель перешагнул порог. Соитиро схватил его за плечи и оттащил от двери, но, увы, за спиной нового гостя простиралась не желанная свобода, а очередной опостылевший зал.
– Глупец! – в сердцах воскликнул мечник, и изящный предсказатель, запустив пятерню в непослушные волосы, примирительно рассмеялся.
– А как иначе, учитель? Сам-то сколько раз порог перешагнул? За сотню уж точно. Забрался вглубь лабиринта – я тебя обыскался. Все, назад больше так просто дорогу не найти, – напустил он шарлатанского тумана. Затем легкомысленно махнул рукой хозяйке дома. – Здрасьте! Пустите и меня на огонек.
– Простите, а кто вы?
– Да, знаете, хозяин меня прислал дом подлатать. Можно я осмотрюсь?
– В самом деле? Конечно, ни в чем себя не стесняйте. Я сей же час подам сладостей к чаю...
– Что вы, не утруждайтесь!
Самон пропустил Акэно, которая спустилась на земляную галерею, сбросил гэта и сам поднялся в гостиный зал. Соитиро с подозрением следил за предсказателем – вдруг на самом деле он все-таки Миикэ? – но тут новый гость поманил его жестом.
– Хозяйка, одолжите-ка мне этого человека? А то я один не справлюсь!
– Я-то здесь при чем?
– Мы на втором этаже!
Самон проворно взлетел по лестнице. Соитиро недовольно потащился за ним, нахмурившись.
– Так ты кто? Плотник или предсказатель?
– Кто-кто, подвижник я! Горный аскет.
– Из этих, что ли? Которые сидят по горам и учатся, как стать тэнгу?[31]
– Чего? Какая-то каша у тебя в голове. Ну да ладно. Ради плошки риса я хоть швец, хоть жнец, хоть мельник, хоть отшельник. Меня вот что больше интригует! – Самон обернулся через плечо на узкой лестнице и внимательно осмотрел Соитиро. – Ты что, еще держишься? Вот диво. Я тебя так долго разыскивал, что уж и не сомневался, что опоздал.
– О чем ты?
Меж тем Самон уже юркнул в дальнюю комнату на втором этаже и перегнулся через окно, что-то выглядывая внизу. Затем еще и подсобку нагло распахнул да начал там по-хозяйски рыться. У Соитиро глаза сверкнули от возмущения: не мог же в дом так нагло проникнуть грабитель?
– Она ведь выставила тебе риса. Неужто не поел?
– Нет, конечно.
– Ни чаю не пил, ни воды?
– Нет! Как можно в отсутствие хозяина принимать угощение от его жены?!
Самон даже обернулся, выпучив на нового знакомого глаза. И – на этот раз тихим голосом, как будто по секрету, – спросил:
– И вы... не спали?
Соитиро вскинул брови:
– Я медитировал, чтобы очистить сердце, но ни на миг не задремал.
– О, нет-нет, я не в этом смысле. С хозяйкой – не спал?
– Ч-что?.. Нет!!!
– Ого-о-о! Ого-го, это же надо! Так, значит, все проще простого! Осталось только эту штуковину найти – и сразу освободимся! Вот чудеса! Хвалю, ох хвалю! Молодец, учитель, мое почтение!
Самон рьяно похлопал мечника по плечу, но Соитиро с возмущением сбросил его руку. Никогда в жизни еще никто, ни одна живая душа не обращалась с ним, Соитиро Янагидой из додзё «Сисинкан», так панибратски!
– Я ни слова не понимаю из тех бредней, что ты мелешь, но ты, как я понял, тоже видишь порождения этого морока? Ты, случаем, не часть злого видения?
Самон плюхнулся на татами, скрестил ноги и по-хозяйски облокотился на подоконник, подперев щеку.
– Ну-у... Нет, я не морок. А вот что в доме завелся цишэн, который все тут заморочил, – чистая правда.
– Ту... шень?..
– Нет, женская тушь тут ни при чем. Цишэн – ну, порождение ци.
– Впервые слышу.
– В самом деле? Ты же мастер меча. Не сомневаюсь, про циркуляцию ци ты знаешь. Но если настаиваешь, ци – это энергия, благодаря которой движется все на свете. От нее растут травы, деревья – да и люди тоже без ци никуда. От ци зарождается жизнь и продолжается, пока ее течение не прервется, чтобы затем возродиться в новом источнике. Вечное течение. Внутри нас с тобой тоже течет ци, и только благодаря ей мы живем и меняемся.
– Эту ци я знаю. Искусство меча – ни много ни мало искусство управления ци, иначе и не скажешь. Чтобы опустить меч, в него необходимо вложить ци, и, если плохо управлять ее потоком, удар выйдет слабый. Чем лучше ты контролируешь ци, тем выше твое мастерство.
– Да-да! И подвижники вроде меня, и мечники вроде тебя соприкасаются с ее потоком намного чаще обычных людей. Мы оба с тобой мастера в этом деле, хотя работаем в совершенно разных техниках.
– Гм. Я-то держал тебя за полудурка, но ты явно знаешь, о чем говоришь.
– Про полудурка еще слабо сказано! – без тени обиды заметил Самон и улыбнулся так, что вокруг век собрались морщинки.
Меж тем в светлых глазах заплясали алые огоньки заката. Только что за окном едва брезжил рассвет, а день уже подходил к концу.
– Так ты говоришь, мир в доме искажен. Значит, и время странно течет от неправильной циркуляции ци?
– Ага, совершенно верно. Ци тоже неоднородна: есть ян-ци и инь-ци. Одна – светлая и теплая, стремящаяся к небу. Вторая – темная и холодная, опускающаяся в землю. От взаимодействия этих противоположностей и рождается сила, которая приводит в движение все на свете. То усиливается, разгоняется поток ян-ци, то все замедляет и тянет на дно инь-ци. Наступает день, который потом сменится ночью. Приходит лето, за которым настанет зима. Иногда, правда, естественный ток нарушается. Может застояться и сгуститься инь-ци или чересчур разогнаться и выплеснуться неудержимым потоком ян-ци. То, что родится из нарушенной циркуляции, и называется цишэнами. А в простонародье – обакэ, чудищами и призраками.
После такого заявления все слова шарлатана потеряли всякую убедительность.
– Чудища, – брезгливо проворчал Соитиро.
– Эта женщина – тоже цишэн. Чудовище, порожденное нарушением в круговороте ци, – заметил Самон, кивая... на Акэно, которая развешивала в саду белье. Она, видно, почувствовала взгляды, сжимая в руках дзюбан, улыбнулась гостям и поспешно вернулась в дом.[32]
Соитиро высунулся из окна и громко фыркнул:
– Бред. Госпожа Акэно – добрая женщина. Я застрял в ее доме, а она ни словом меня не попрекнула, даже более того, предложила чаю и приготовила рис. Прекрасная хозяйка!
– Да говорю же! Это цишэн пытался тебя таким образом сцапать. Если бы ты проглотил хоть рисинку, из этого дома уже бы не выбрался даже прахом.
– Ах ты, грубиян! Значит, будешь чураться госпожи Акэно, как будто она нечисть какая? Да эта добрая душа футон мужа для меня бы не пожалела, а ведь она так ждет супруга!
– Предложила футон, говоришь? И что, все равно не поддался?.. Да ты кремень.
– Н-на что я не поддался? Как можно даже помыслить!.. – У Соитиро заполыхали затылок и уши, а локоть соскользнул с подоконника. – Знаешь что, Самон Асахи? Эти твои цишэны – плод суеверных фантазий. Мороки рождаются только из сомнений сердца. Просто так получилось, что мы все трое, каждый по собственной слабости, случайно оказались заперты в одном и том же наваждении. Однако стоит только усмирить мятущийся дух – и пелена тут же спадет, все странности рассеются.
– Поверить не могу... Ты уже по уши увяз в призрачной реальности и все равно в нее не веришь? Имей в виду: из этого дома существует только один выход.
– И какой же?
– Цишэн – порождение нарушенного потока ци. Как правило, закупоренный узел обнаруживается в предмете, с которым у кого-то слишком сильная эмоциональная связь. Такая вещь называется ядром цишэна. Призрачная реальность распадается, как только ци возвращается в прежнее русло... А если в двух словах, то хочешь отсюда выбраться – ищи ядро и рассеивай застойную ци.
Соитиро нахохлился и хмуро уставился на легкомысленного предсказателя.
– Ты мне говоришь искать пристанище призрака и его ломать? Что-то сомнительно. Нет никакого пристанища. А если и есть, то только в слабости человеческого сердца.
– Гн-н-н! У нас времени нет, толстолобый ты человек! У тебя что, серьезно кремень вместо мозгов? Слушай, что тебе говорят!
– Нет, не кремень. И я все слушаю.
– В одно ухо впускаешь, из другого выпускаешь – это не называется «слушать»... Ладно, сам найду, – раздраженно махнул рукой Самон и стал по очереди перебирать все шкатулки и ящики в подсобке.
Соитиро боялся даже на секунду отвернуться, чтобы этот проходимец ненароком чего не стянул. Пришлось скрепя сердце наблюдать за бесчинством. Вдруг у Самона жалобно заурчал живот.
– Эх... Вот надо было бросить тебя на произвол судьбы. Даже не ужинал из-за некоторых. Будем тут долго возиться – еще и из меня все соки выпьют. – Предсказатель обреченно вздохнул, смеряя взглядом гору хозяйских пожитков. – А знаешь... Признаюсь тебе по секрету. Я здесь на самом деле не просто так. Меня подослал хозяин.
– Торговец тканями Миикэ?
– Да-да, он! Он совсем забросил бедняжку, боится теперь к ней на глаза показаться. Вот и велел мне под видом плотника забрать отсюда кое-какую вещицу. Это фамильное сокровище, так что просто бросить его тут он ну никак не может.
Складка еще глубже врезалась Соитиро в лоб. Очевидно, проходимец придумывал эту басню на ходу. Но если про хозяина он только что сочинил, это что же выходит? Что Самон, уверенный, будто в доме поселилось чудовище, добровольно сюда залез? И только ради Соитиро, которого якобы отметила печать смерти?
«Что за бред! Где найдется такой доброхот, который так расстарается ради случайного знакомца?»
Нет уж, даже россказни про поручение хозяина – и те правдоподобнее.
– Ну как, человеку-то в беде помочь и отыскать пропавшую вещицу – это же вполне в духе воина, так? Вот и подсоби мне, а!
– Ладно, будь по-твоему. Что мы хоть ищем?
Соитиро поднялся на ноги, а Самон задумчиво склонил голову набок.
– Гм-м-м, что-то металлическое, круглое... На деревянной подставке, пожалуй? Хотя металл вгрызается в дерево – может быть, оно уже сломано...
– Что ты там бормочешь?
– Да так. Скорее всего... зеркало? Такое, знаешь, круглое зеркальце на деревянной подставке?..
Почему-то голос Самона звучал неуверенно, будто он скорее спрашивал, чем объяснял. Соитиро смерил его еще одним подозрительным взглядом, но предсказатель растянул рот в притворной улыбочке и сам тоже поднялся на ноги.
Мечник терзался сомнениями, вправе ли он самовольно рыться в вещах хозяйки дома. С другой стороны, если так повелел ее супруг?.. Так или иначе, руки один за другим проверяли все ящики.
Ничего хоть отдаленно похожего на ларец для зеркала в подсобке не нашлось.
– Загадочно... Неужто не зеркало? Но ведь верхнее гуа в «гоу» – это «небо», из элементов ему соответствует металл и символ круга. Нижнее гуа – «ветер», то есть дерево. А как все складно увязывалось...
– Не понимаю, что за околесицу ты несешь, но почему просто не спросить у госпожи Акэно напрямик? Наверное, муженек не обрадуется, но уж лучше так, чем уйти с пустыми руками!
Соитиро, недолго думая, шагнул к лестнице, но Самон поспешно его оттуда оттащил.
– Да ты у нас скор на расправу! Как ты это себе представляешь: подойти к цишэну и признаться, что мы ищем его жизненное ядро? И что она ответит? «Ах, голубчики, конечно, держите»?
– А?..
– То есть... Знаешь, как оно с гаданиями? Если сущность поймет, что ее ищут, то уж точно затаится и больше не покажется.
Соитиро прищурился, но Самон лишь устало пожал плечами.
– С другой стороны, похоже, на этом этаже пусто. Значит, где-то внизу. Слушай, учитель. Я пока выйду во двор ее заболтаю, а ты продолжай поиски. В зале же стоял ступенчатый комод? Вот он-то мне не дает покоя.
– Ни за что. Это все равно что грабеж.
– Ну тогда сам ее забалтывай.
Так заговорить ей зубы, чтобы она забылась? Тут и думать нечего.
– Не выйдет, – отрезал Соитиро, и тут же снизу загремели ставни.
Мечник выглянул наружу, и Акэно приветливо улыбнулась:
– Доброе утро!
Небо раскрасили утренние краски, и в глаза бил яркий солнечный свет.
– Как же тут все-таки странно течет время. Не по себе.
– И хорошо, что не по себе. Надо выбираться, пока ты совсем не привык. По моим ощущениям, снаружи уже скоро светает. Тяжко всю ночь без еды и воды, в горле пересохло. – Самон отвернулся и сухо кашлянул.
– Я оставил внизу свою фляжку.
– Да? Вот это здорово! В общем, учитель, действуйте! – обрадовался предсказатель и слетел вниз по ступенькам.
Соитиро, уже наполовину смирившийся со своей участью, поспешил за ним, но вдруг едва не уткнулся в спину нового знакомого.
– Эй, не стой столбом.
– Обхитрила она нас, – пробормотал Самон.
Соитиро заглянул в зал предсказателю через плечо и тоже нервно сглотнул: Акэно вынесла флягу на боковую галерею и выливала ее содержимое на землю.
– Вредно пить застоявшийся чай. Я вам сей же час налью свежего. А то что же я за хозяйка? Да и завтрак сейчас накрою. Присоединяйтесь к нам, господин плотник! – искренне улыбнулась девушка, но глаза ее как-то недобро поблескивали.
Соитиро и не замечал, какие острые черты проглядывают на хорошеньком личике. Прежде такие круглые, теперь ее глаза казались чуть раскосыми – немного зловещими.
– Похоже, мы ее порядком утомили. Ее злит, что ты никак к ней не присоединишься, – горестно пробормотал Самон, наблюдая, как хозяйка бродит по галерее.
– Это в каком это смысле?
– Помнишь, я говорил? Один глоточек – и мы заложники этого дома. Хотя, да, ты ж мне не поверил. – Самон хлопнул по лестничной опоре и, не отрывая от дерева руку, проворно спустился к галерее. – Эй, госпожа Акэно! Дайте-ка я ставни посмотрю. Подите на минутку!
– Но ставни в полном порядке, – возразила хозяйка, вытирая руки о фартук-каппоги и бросаясь наперерез наглому гостю.
Вместе они вышли во двор и принялись выставлять ставни на место. Комната снова помрачнела.
«Делать нечего», – смирился Соитиро, подступился к ступенчатому комоду... и окаменел.
Из столба, по которому перед уходом так размашисто провел рукой Самон, что-то торчало. Неужто... человеческое лицо?
Ну точно: мужской профиль с выпученными глазами и сжатыми челюстями. Лицо все отчетливее вырисовывалось в древесном узоре. Белесые глаза светились во тьме, только черный зрачок потихоньку переводился на гостя.
Однако в тот же миг, как Соитиро схватился за деревянный меч, наваждение исчезло без следа. Молодой человек опасливо приблизился к столбу и провел по нему для верности рукой. Дерево как дерево. Ничего необычного.
– Просто мороки слабого сердца, – напомнил Соитиро пустоте.
В среднем ящике Соитиро обнаружил подставку под зеркало: он ее узнал безошибочно, потому что у сестры была такая же. Однако, помимо складной подставки, все в этом ящике устилали шпильки-кандзаси, румяна и прочие мелочи, но искомого зеркальца не нашлось.
Мечник вышел во двор доложить о находке, и предсказатель снова бросил кости. И нагадал:
– Металлическое ци – под водой... В колодце, что ли?
А затем...
Нет, то, что он предложил следом, в голове у Соитиро не укладывалось.
– А я-то почему должен этим заниматься?
– Ну-ну, не упрямься! А то цишэн вот-вот вернется!
Самон врал как дышал: он услал Акэно прочь со двора, притворившись, будто хочет помыться, и она отправилась греть воду для дорогого гостя.
Мечника предсказатель заставил снять хакама и вообще раздеться до исподнего, и вот Соитиро по веревке, к которой крепилось колодезное ведро, спускался к воде.
– Что ж ты сам в колодец не прыгнешь, проходимец?
– Как можно? Я в жизни ничего тяжелее костей не держал! Как я, по-твоему, оттуда выбираться буду? – откликнулся Самон. Соитиро уже не видел его лица, но оно, наверное, и к лучшему: а то, если бы узнал, что предсказатель улыбается, еще больше бы рассвирепел.
Босые пальцы коснулись поверхности воды. Мечник медленно опустился пониже и попробовал побултыхать ногами до колена, но среди продирающего до костей холода дна не нащупал.
«Раз уж спустился, теперь обидно возвращаться с пустыми руками!» – рассудил Соитиро, обнажил плечи, чтобы рукава не мешались, глубоко вдохнул и сиганул под воду.
Ох, как сжало ему виски. Во тьме колодца мечник ни зги не видел, но что-то вода на ощупь совсем не показалась ему мороком. Видно, и в этом странном мире – не все обман!
Руки погрузились в донный ил, и Соитиро старался шарить в нем осторожно-осторожно, чтобы не взбаламутить грязь. Ему казалось, он утопает в гуще, налипшей на его собственное сердце.
И как раз когда уже перестало хватать дыхания, он нащупал что-то твердое.
– Учитель, давай назад! – крикнул ему Самон, едва голова Соитиро показалась на поверхности.
Теперь мечник разглядел, что и в самом деле выудил со дна медное зеркальце. Похоже, не врал проходимец, когда хвастался, что его гадания не дают осечек. С задней стороны смутно проглядывал какой-то рисунок. И хотя зеркальце невесть сколько пролежало на дне колодца, оно удивительным образом ничуть не помутнело. Впрочем, Соитиро было не до разглядываний. Он заткнул находку за пояс и полез по веревке наверх.
– Нашлось оно. Лучше бы руку протянул, чем просто командовать, – пожаловался мечник, когда все же выбрался на поверхность.
Нахальный предсказатель даже повернуться к нему не удосужился. Когда Соитиро уже замахнулся хлопнуть неблагодарного хама по плечу, то дрогнул: шею предсказателя обвивали белые пальцы. Из-за плеча Самона выглянула женщина, уставившаяся Соитиро в душу и плотоядно облизнувшая алые губы. Это была Акэно.
– Что же там такое... «нашлось»? – спросила она нечеловеческим голосом.
Самон безвольно сполз по стенке колодца. Женщина переступила через бесчувственное тело и надвинулась на второго гостя. От неожиданности тот отшатнулся. Еще бы чуть-чуть – и женщина опрокинула бы его головой в колодец.
Глаза сверкали змеиным блеском, а острые ногти заскреблись о грудь Соитиро. Женщина зловеще хихикнула, и жаркое дыхание с губ защекотало ему шею.
– Учитель, бегите... Только прихватите его с собой, – прохрипел Самон, пытаясь приподняться с земли.
Хорошо, что Акэно его не убила, зато на Соитиро она насела еще настойчивее. Мечник как-то держался, но не решался поднять руку на слабое существо, и, пока колебался, алые губы все приближались, приближались...
– Прекратите, – упрекнул он ее. – Я не Миикэ.
– Он уже все равно не придет, – возразила Акэно. Рука женщины постепенно спустилась к его солнечному сплетению, но застыла, коснувшись заткнутого за пояс улова.
– Мне сказали, это зеркало – сокровище его рода. Поговорите с супругом. Может, вам станет легче, если вы швырнете в него этим зеркальцем? – Соитиро как можно обходительнее взял хрупкое создание за плечи и отстранил от себя. Протянул зеркало хозяйке дома. – Но самое главное – вам надо себя беречь.
– Не вздумай, кому сказано! Учитель, ты совсем дурной?! – завопил Самон, неожиданно приходя в себя и вскакивая на ноги.
– Почему? Миикэ сам виноват, что совсем пренебрегает супругой! – скривился Соитиро.
Вдруг Акэно заливисто захихикала. С каждой секундой она смеялась все громче и громче.
– Госпожа Акэно?
Женщина впилась ногтями в зеркальце. А мечник не верил собственным глазам: в гладкой медной поверхности отражалось его собственное изумленное лицо и перекошенная гримаса с выпученными глазами и ртом до ушей, точно маска ревнивицы-хання.[33]
– Какое у тебя доброе сердце. Люб ты мне, милы мне добрые сердца. Ты же меня не бросишь, правда?
– Вы что. Мне домой пора. Кикуё приготовила ужин – не пропадать же ему!
Акэно вырвала зеркальце из его рук. Хрупкая фигурка разрасталась на глазах, и вот уже над мечником нависала настоящая великанша. Просто-таки демоница: глаза ее горели, изо рта торчало четыре кривых клыка.
– Что ж это такое! – возмутился Соитиро и хотел схватиться за деревянный меч, но вовремя вспомнил, что оставил его вместе с хакама, когда залезал в колодец.
– Учитель! – крикнул Самон, кидая ему оружие.
– Будь мои-и-им!.. – взвыла демоница и наклонилась, чтобы впиться в Соитиро зубами.
На лоб закапала теплая слюна, которая залила и занесенный меч.
– Вот оно что! Так она и есть мой морок!
Как ни постыдно признавать, но, видно, страх Соитиро перед женскими чарами переродился в это кошмарное наваждение. А значит, вот и истинное обличье Мары, который не пускает его вперед на пути меча!
– Тут и думать нечего: повергнуть!
Соитиро присел, упираясь в землю, нанес молниеносный прямой удар и разрубил демона от макушки до живота. Меч будто прошел сквозь чучело из вязкой грязи. Разрубленное пополам тело почернело, обрушилось липкой массой и впиталось в землю.
Мечник смахнул с клинка остатки этой пакости и снова заткнул его за пояс. От кома ила на земле к этому мигу уже ничего не осталось, разве что большое мокрое пятно.
– Да ты шутишь. Одним ударом – и цишэна, и его ядро... Ты с ума спятил! – причитал Самон, бессильно упав на колени и подобрав зеркальце.
Оно почему-то раскололось пополам. Деревом, как известно, медь не разрежешь – значит, видимо, последние проделки морока.
– Какие еще цишэны? Я перерубил слабость собственного сердца.
– Нет-нет, учитель. Я таких силачей еще не видел! Поверить не могу. Ну даешь! – качал головой Самон с таким видом, как будто только теперь пред ним явилось настоящее чудовище.
Предсказатель настоял, что возвращаться полагается тем же путем, которым пришел, поэтому из усадьбы они выбрались не через двор, а через дом.
Когда Соитиро в очередной раз отодвинул задвижную решетку, перед ними наконец протянулась тропинка к воротам в предрассветном сумраке. Выходит, морок в самом деле рассеялся!
Они с Самоном переглянулись. Соитиро чуть не позабыл, какой снаружи свежий, вкусный воздух.
– Значит, мы всю ночь провели в плену у морока?
– Да уж, хорошенькое вышло приключение, – отозвался предсказатель, зевая во весь рот. Тут он вдруг склонил голову набок и вгляделся в товарища по несчастью. – И печать смерти ушла, вот здорово! – искренне улыбнулся он. Эдакой доброй, невинной улыбкой.
Соитиро удивленно вскинул брови.
– А вот такого пустого брюха и пересохшего горла, как у меня, я никому не пожелаю. Слушай, может, напоишь меня чаем и накормишь завтраком за все мои труды?
Мечник сощурился в ответ на такую бесстыжую просьбу.
– С чего это? Тебя за зеркалом погнал Миикэ. И ты мне ни капли не помог.
– Ах да... Точно, был такой разговор, – разочарованно повесил нос Самон. – Эх, беда: что-то сомневаюсь, поймаю ли рикшу в этот ранний час. Я ж не доползу до вершины склона! Свалюсь раньше... О, точно!
Соитиро уже шагнул в сторону дома, но предсказатель его догнал.
– Учитель! А кто зеркальце-то фамильное сломал, а? Мне теперь и на глаза этому Миикэ показаться страшно. Так что все-таки покорми меня в счет извинения. А то сломал ты, извиняться мне, разве это честно? Порядочные люди так не поступают! – разливался Самон соловьем. Его бы красноречие – да в верное русло!
Соитиро потер челюсть и крепко задумался. И наконец вынес вердикт:
– Пожалуй, ты прав. Ладно, накормлю тебя кашей.
– Крохобор!
– Ишь! Какой же ты все-таки нахал! – возмущенно обернулся на него Соитиро... и застыл.
Дом, из которого они только что с таким трудом выбрались... пропал. Растворился без следа, только пустырь и остался – на котором качались от каждого вздоха ветра колосья мисканта-сусуки.
– Это что же, весь дом – морок?
– Кажется, довольно старый цишэн попался. Дом-то подписан именем хозяина, так? А полюбовниц в семейные книги, если не изменяет память, перестали вписывать где-то в начале Мэйдзи... Ты только не подумай, это я по работе нахватался. Во всех этих любовных перипетиях так легко заплутать! То любовницы всплывают, то тайные дети – привык уже, – торопливо пояснил Самон, хотя Соитиро его даже не спрашивал.
Мечник нахмурился: он не переносил шумную болтовню. Твердо решил выставить бездельника за порог, как только тот поест.
– Эй! Не знаю, кто вы и откуда, но держались бы от того места подальше! – вдруг окликнули их, и оба мужчины обернулись. – Ой! Янагида-учитель! Простите, не признал.
Это оказался парень из лавки тофу. Когда Соитиро понял, что именно к ней выходил дом несчастной полюбовницы, то густо покраснел. Мало ему всех прочих бед! Он ведь еще и в колодце искупался, вымок до нитки, стоял в одном исподнем и сжимал остальную одежду в руках.
Никто отродясь не видел Соитиро в таком непотребном виде, да еще и в компании этого размалеванного – а рукава Самон закатал, и теперь ничто не прикрывало возмутительных татуировок – бесстыдника. Парень переводил взгляд с одного на другого и незаметно пятился. Что мать, что сын вот уже второй день кряду заставали его в стыдную минуту.
– А ты что-то знаешь о доме, который здесь стоял? – тем временем дружелюбно поинтересовался предсказатель.
– Ну да. Здесь был страшный дом, его вся округа знала. Да мы с учителем Янагидой застали его еще детьми. Когда с ребятами летом проверяли, кто храбрее, или лазили в зеркальный колодец Миикэ, или лезли на гору тэнгу. У меня от такого соседства мурашки по коже бегали.
– Ах вот оно что. Зеркальный колодец!
Соитиро невольно покосился на половинки зеркала у товарища за пазухой. Про эту местную достопримечательность он слышал впервые. Пусть они с сыном хозяина лавки тофу тренировались в одном додзё, но никогда не играли. Как и не играл Соитиро с остальными ребятами. Если до него долетали какие-то местные сплетни, то только через сестру, а теперь и она уехала.
– Дед рассказывал, что лет тридцать назад там жила полюбовница торговца тканями. Да так богато жила, что нам и не снилось. А потом он перестал здесь появляться, денег тоже не стало. Полюбовница плакала, что он ее разлюбил, потому что она постарела. Ей стало противно смотреться в зеркало, и она утопила его в колодце. Потом стала давать уроки игры на сямисэне, но дело не пошло. Кормилась за счет гостей, а ходила к ней ночами вся округа. Долго она не протянула. Говорят, бросилась с горя в тот же колодец... Вон, видали, за сусуки колодец проглядывает? Там и утонула, – поделился с ними парень, указывая на развалины прежнего колодца. Видимо, того самого, в который давеча нырял Соитиро.[34]
Зеркало мечник вытаскивал из воды самолично. Вон оно: нерушимым доказательством оттягивает кимоно Самону. Получается, на дне лежали еще и кости бедной Акэно?
Мечник шумно сглотнул подступивший к горлу ком.
«Разве это не морок, который наслало мне собственное сердце?»
– С тех самых пор, говорят, если забредает вдруг на улицу одинокий путник, то к нему выходит женщина, которая утягивает его с собой за рукав. И никто из путников больше не вернулся!
– Эй, пустомеля, где ты там пропал?! А ну, марш домой! – пронзительно прикрикнули на рассказчика из лавки.
Парень вжал голову в плечи и рассмеялся:
– Но лично я матушку боюсь больше, чем призрачного дома.
С этими словами он бросился к черному ходу.
– Все сошлось.
– Вот! – довольно кивнул Самон, и Соитиро вновь зашагал к своему дому: надо скорее переменить платье, а то еще кто из соседей увидит это непотребство.
– Получается, я уже и забыл совсем, а сестра наверняка рассказывала мне эту историю. Видно, отложилась где-то на задворках памяти, и страх все рос, рос, пока не явился мне в такой форме.
– Чего?! Да как тебе вообще в голову пришло?! Что с тобой не так? Ну ладно ты, но я-то к вам приехал вообще невесть откуда! Как, по-твоему, я мог узнать ваши местные байки?!
– Цыц! Не ори так. Ты вчера все утро на станции сидел, наверняка наслушался местных толков. И если уж на то пошло, то история, которую рассказал парень из лавки, – просто суеверная чушь.
– С чего это?
– Сам посуди: «одинокий путник», «женщина утягивает за собой», «никто не вернулся». Так он нам сказал, правильно? А откуда же тогда известно, что сталось с пропавшими? Мужчин, которых уводила женщина на склоне, никто не видел. Вернуться тоже никто не вернулся, – спокойно объяснил Соитиро.
Самон, как будто пропустив доводы мимо ушей, тяжко вздохнул и разразился бранью:
– Нет, учитель, у тебя не кремень вместо головы, а железный чурбан!
Все, что состряпала Кикуё к рису, и сами его вечерние остатки двое мужчин смели, не успев моргнуть и глазом.
Сразу после трапезы Соитиро выставил нахального гостя за порог, но когда вернулся с утренней тренировки... то обнаружил его мило беседующим с соседской старушкой. Видимо, притворился, будто ушел восвояси, а на деле напросился к ней поспать.
– О! А вот и ты, учитель! Ты представляешь, керосин закончился. Я обещал сходить докупить.
Повисла тишина. Спустя пару секунд Соитиро процедил:
– Ты? Ну уж нет. Госпожа Кикуё, я сам схожу.
– Ох, милок, вас мне утруждать неловко. Все-таки, пожалуй, сама схожу...
Пока они наперебой уговаривали согнутую в три погибели старушку этого не делать, как-то незаметно вышло, что пошли они оба.
– Самон Асахи, – твердо объявил Соитиро. – Я тебя пускать к себе в дом не собираюсь.
– Да, да, я уже понял. Меня, знаешь ли, и самого не прельщает делить крышу с мужчиной.
– А уж меня-то!
Где это видано, чтобы известная скромница, Кикуё, так запросто поручала покупки первому встречному? Сердце сжала обида, что с этим проходимцем старушка держалась проще, чем с Соитиро.
Вот когда додзё заведовал отец, соседи не стеснялись прийти к нему за помощью: беда, мол, учитель Янагида. Посоветоваться заглядывал и стар и млад, поэтому даже в выходные дни, когда тренировки не проводились, в доме всегда кипела жизнь.
«А я когда-нибудь стану таким же?»
Что-то сомнительно. Соитиро сам не заметил, как понурился.
– Чего это ты нос повесил?
– Глупости.
Соитиро смерил его грозным взглядом и вдруг обратил внимание, что они с Самоном оба спускаются по склону, хотя район новой застройки близ резиденции князя Коноэ располагался в противоположной стороне. Предсказатель заметил, как хозяин додзё нахмурился, и хитро улыбнулся:
– За керосином я с тобой не собираюсь. На меня ж ты его все равно не купишь, а? Но я надумал пока что навестить Миикэ. О-Кику рассказала, что его главная лавка – в квартале Бакуро.[35][36]
– Ясно... В деловом квартале?
– О-Кику знала его еще в юности, так что, быть может, найдем мы только могилу. Но если кто и должен заказать службу над зеркалом, то сам Миикэ.
– Постой-ка. Не ты ли мне говорил, что хозяин дома сам же поручил тебе забрать из дома фамильное сокровище?
Соитиро остановился как вкопанный, а у Самона глаза забегали.
– Ой...
– Если ты мне солгал, то получается, что мы без разрешения обыскали чужой дом!
– Зачем сразу так? Не дом, а, как его, морок, порожденный слабостью сердца! Ну что в этом за беда?
– Еще какая беда. Зеркало в самом деле лежало на дне колодца, и я его оттуда достал против воли хозяев.
– Что ты к мелочам цепляешься? Зануда.
Соитиро крепко задумался.
– Ладно, была не была. Пойду с тобой и прослежу, чтобы ты не сбежал с ворованным зеркалом.
– Фу ты! Нет уж! Ты у меня и так уже в печенках сидишь.
– Какое совпадение. И ты у меня.
Пока предсказатель жаловался с самым что ни на есть несчастным видом, мечник зашагал к станции.
По прибытии они расспросили местного рикшу и благодаря ему нашли простенький магазин, по которому никто в жизни бы не догадался, что его владелец держит полюбовницу в отдельном доме. Рикша рассказал, что Миикэ живет там вдвоем с главной супругой.
На пороге их встретила весьма важного вида пожилая дама: сразу видно, всю жизнь управляла большим магазином. Она нахмурилась, завидев чудаковатого оборванца Самона, но безупречные манеры Соитиро несколько усыпили ее бдительность, и она пропустила странную компанию к мужу.
Чай гостям выставили совсем слабый, татами в доме видали лучшие виды, а крыша в дождливые сезоны явно подтекала. По всему убранству чувствовалось, что бывший торговец знавал времена и поблагополучнее.
От Миикэ остался обтянутый кожей скелет, и больной старик больше напоминал сушеную креветку. Он кое-как, не без помощи супруги, сгорбился в постели. Похоже, до своего семидесятисемилетия в будущем году он дожить уже и не надеялся.
– Да, была такая история. Вас, молодые люди, тогда еще на свете не было. Здесь мы держали большую лавку, не знали отбоя от покупателей. Только с тех пор, как понастроили железных дорог, клиентов унесло в Гиндзу. Почти все, кто остался здесь, прогорели. Представьте себе, старые знакомые позабыли, какое добро от нас видели, и как дела пошли на спад – как ветром сдуло. Давно уж ко мне гости не захаживали... Вот не думал, что кто-то принесет столь памятную вещицу! – Дрожащими пальцами старик нежно гладил половинки сломанного зеркала. – Моя милая Акэно была для меня как лучик света, и я заказал выгравировать журавля и черепаху на фоне восходящего солнца. Мы с ней вместе придумывали, как их изобразить. Счастливые времена! По-моему, прекрасно получилось, не находите? Вот только... совсем не выпало нам с ней вечного блаженства. Как же я с ней дурно обошелся. Ни о чем так в жизни больше не жалею.[37][38]
Старик обводил пальцами контуры выгравированного рисунка и вспоминал, что было.
Он повстречал молоденькую гейшу Акэно, когда той едва сравнялось шестнадцать. Звезда его лавки уже начинала закатываться, но он всей душой влюбился в девушку, которая годилась ему в дочери, так что он все равно построил ей собственный дом и внес имя девушки в семейную книгу. Зеркало заказал тогда же вместе с набором других вещиц.
Счастье на долю влюбленных, однако, выпало недолгое. В один час и здоровье подвело Миикэ, и дела магазина пришли в упадок. Он больше не мог часто навещать любимую. Хотел послать к ней слугу следить за тем, чтобы ей всего хватало, но боялся, что молодой мужчина похитит сердце возлюбленной. Решив в конце концов, что только женщина способна понять женщину, он поручил это деликатное дело главной супруге.
– Старик, да ты спятил? Где это видано, чтоб главная жена уживалась с полюбовницей? – вскинул брови Самон, который сидел вальяжно скрестив ноги и подперев щеку кулаком.
Соитиро на него цыкнул. Однако Миикэ только слабо рассмеялся:
– Твоя правда. Я даже не виню жену. Сам дурак.
Дела в лавке шли хуже некуда, на что содержать работников – жена ума не приложила, и никаких денег полюбовнице она не слала. Миикэ отдал все сторонние лавки, кроме главного магазина, управляющим, и только так расплатился с долгами. Когда наконец буря утихла и он вновь выкроил время на второй дом, минул уже год.
Миикэ накупил гостинцев, чтобы извиниться за то, что совсем забросил любимую, и на всех парах устремился в Мэдзиро – но в постели обнаружил лишь тень прежней Акэно.
Сам он больше не мог ходить, потому попросил гостей показать Акэно ее любимое зеркальце и подсказал, где найти могилу.
На погребальном камне рода Миикэ молодые люди и впрямь обнаружили отметку о «второй жене» под посмертным именем Сэйсиндзимё-синнё, которое записывалось символами «чистая сердцем», «сострадательная», «светлая».
Словом, история парня из лавки тофу в самом деле оказалось просто досужей страшилкой, и в колодце Акэно не топилась, а за упокой ее души регулярно проводили службы.
Самон возжег благовоние, сложил руки в молитве и приставил зеркальце к камню.
– Сдается мне, – заговорил он, – что девушка, которая и уроки по сямисэну давать пыталась, и вообще не опускала руки до самого конца, бросила зеркальце в колодец вовсе не от отчаяния перед собственным подурневшим лицом.
– Гм?
– Я думаю, она скорее... заявила, что больше ей никакие мужчины не нужны? Что сама проживет, без поддержки?
Когда Самон освободил место у могильного камня, настала очередь Соитиро преклонить колени перед покойной.
Если бы девушка, как утверждали слухи, каждую ночь водила домой новых покровителей, она бы точно хлопотала о том, чтобы им нравиться. Тогда и зеркало выкидывать глупо. Может быть, Самон и прав. Он, в конце концов, иногда и толковые вещи говорил.
В торжественной тишине они покинули земли храма и снова отправились к дому Миикэ, чтобы вернуть зеркальце старику.
– И почему только не закопать его прямо на кладбище?
– Эх ты, неотесанный мужлан. Ты хоть представляешь, как не обрадуется главная супруга, если в могилу предков положить любимую безделушку полюбовницы?
– Думаешь?.. Но ведь ее прах уже там.
– И я не сомневаюсь, что ее это страшно раздражает.
Соитиро бросил надежду понять женское сердце. Конечно, когда-то ему придется заняться вопросом наследника, чтобы передать «Сисинкан» новому поколению, но пока что он решительно не находил времени на такие заботы. Да и вряд ли наступит день, когда ему покорится деликатная загадка женской души. Он бы не хотел так же обидеть супругу, как это удалось старику Миикэ. От одной мысли кровь стыла в жилах, но все же Соитиро сомневался, что даже посмотрел бы в сторону другой женщины, если бы взял на себя ответственность за ту, которой больше некуда податься.
– Ни в каких мстительных призраков я не верю, но все-таки хотел бы рассказать соседям, что по бедняжке проводят достойные заупокойные службы. Тогда и странным слухам конец.
– Вот не знаю. Чем сильнее ненависть, тем меньше толку от молитв. Кстати, я не говорил, что там была лично госпожа Акэно. Скорее уж сгусток «Акэно Миикэ», какой ее видели другие.
– Ничего не понял.
Самон походя сорвал с чьей-то калины-гамадзуми очередную пару ягодок и под немой укор Соитиро отправил их в рот. Не в силах и дальше наблюдать такое бесчинство, мечник отвернулся.
– Кажется, я тебе вчера рассказывал про ци, так?
– Про цишэнов, которые рождаются из искажений потоков ци? Рассказывал, хотя я ни слову не поверил, – без запинки огрызнулся Соитиро.
Самон только усмехнулся.
– Удивительная твердолобость. Так вот, что касается каналов, по которым курсирует энергия ци, то это нити судьбы. Ну знаешь: «Если еще доведется судьбой...» – вот эти нити, узы между людьми. Это и есть потоки ци, что связывают все живое и неживое.
Пару красных ягод, которые Самон катал на ладони, он вдруг всучил Соитиро. Тот не хотел даже прикасаться к чужому добру, но ведь и выкинуть жалко... В конце концов мечник смирился и съел их. В нос ударили кисло-сладкие нотки, и почему-то вспомнилась сестра, еще маленькая. Наверное, оттого, что в детстве она часто рвала ягоды, когда играла в дочки-матери.
Когда Соитиро задумчиво затих, Самон улыбнулся широко, так, что опять морщинки заиграли в уголках глаз.
– Тебя с этой гамадзуми связали ниточки судьбы. Ты получил из ягод энергию ци, и теперь она течет по твоему телу. Калина, в свою очередь, связана с теми людьми, что ее вырастили, с дождями, что ее поливали, с землей, в которую она пустила корни, с червями, которые взрыхлили эту почву, – множество ниточек сплелось, чтобы на ней поспели плоды. Иначе говоря, мир состоит из сложных переплетений. Нити судьбы – как сосуды, по которым струится ци. То, что мы едим, те, кого мы встречаем, даже дороги, которыми мы ходим, – все это судьба в той или иной мере.
– Хм-м... Кажется, понимаю. Когда противники обмениваются ударами, между ними и впрямь протекает ци.
– Угу. Это и есть судьбоносная связь. И вся штука в том, что, хотим мы того или нет, по нитям к нам иногда притекает такая ци, о которой мы не думали не гадали. – Самон бросил быстрый взгляд на храм, из которого они ушли, и о чем-то непривычно серьезно задумался.
– Что с тобой?
– Да так... Вот смотри, ведь вся округа, в том числе лавка тофу, верила, что в доме Миикэ живет чудище, которое за рукав заманивает на съедение мужчин. А раз люди его боялись, то по нитям неизбежно потекла соответствующая ци. Потому что они не сомневались, будто несчастная любовница не могла обрести покоя, умерла дурной смертью и наверняка не исчерпала охватившей ее душу ненависти.
Соитиро вспомнилась ужасная гримаса хання, которая явилась ему перед тем, как он разрубил морок.
А ведь и то верно: женскую ненависть всегда рисовали именно с таким лицом.
– То есть ты хочешь сказать, что форму цишэну придали люди, которые не знали правды, хотя душа госпожи Акэно и усадьбу давным-давно покинула?
– Да! Именно так, учитель. Наконец-то ты понял.
– Понять и принять – это разные вещи.
Самон застыл, совершенно огорошенный, а потом возвел очи горе. На попутчиков уже косились прохожие, поэтому Соитиро ускорил шаг. Хотя Самон бросился следом, мечник и бровью не повел: он не собирался показывать, будто знает этого человека, и так они снова вернулись к главному дому Миикэ.
Соитиро отправился к хозяину вернуть зеркало, а с Самона спустил глаз всего на минутку. И тем не менее, когда вернулся, тот уже вовсю хлопал главную супругу по спине и, видно, вовсю ее очаровывал.
– О-Цуру, вы такая умница, но я представляю, как настрадались! Не забывайте: вам не только о супруге, вам и о себе иногда заботиться надо!
– Что ты знаешь, юнец, – отрезала почтенная дама прежде, чем за нее успел вступиться Соитиро. – Не лезь не в свое дело!
Кажется, чужой помощи, чтобы отвадить нахального сердцееда, ей не требовалось.
Если там, в замкнутом на самом себе доме, Самон держался от Акэно за три дороги, то стоило ему ступить шаг на волю, как он превратился в воплощение фривольного легкомыслия.
Если, как он утверждает, между всем сущим то и дело завязываются судьбоносные узы, то уж после ночи, проведенной в одном замороченном доме, меж ними точно завязались нити попрочнее, чем между первыми встречными. Больше всего на свете Соитиро опасался, что «с кем поведешься, от того и наберешься», не хотел заразиться по каналам ци легкомыслием нового знакомого, а потому держался от него подальше. Однако Самон, точно прочитав его мысли, прицепился хуже репейника и просиял:
– Учитель, а тебе не кажется, что ты уже не такой хмурый, как до нашего знакомства?
– Нет. Наши с тобой узы сегодня обрываются.
– О, хотел бы я разделить твою уверенность... Знаешь, печать смерти ушла, но поберегись пока что. Когда соприкоснешься со скорой гибелью, то ниточки судьбы иногда подтягивают человека не в ту сторону.
Соитиро вскинул брови и внимательно посмотрел в радостное лицо.
– Это ты о ком? О Миикэ?
– Не уверен, что ты до конца разрубил эти дурные узы... Даже нет: точно не разрубил. Такая давняя хання уже ни перед кем до конца не рассеется. В доме так и разило смертью, и долго так продолжаться не может, – отчего-то очень грустно поделился предсказатель очередной загадкой.
В жизни Соитиро вновь воцарился покой и порядок. Больше никаких непересекаемых порогов, никаких странных выдумок всяких шарлатанов с багуа.
В тот день мечник так и забыл купить керосина, и, когда признался в этом Кикуё, та от души расхохоталась. И пускай Соитиро чуть не провалился под землю от стыда, но в доме Янагида уже несколько лет не звучало смеха, поэтому на душе все равно немного потеплело.
– Ах да! Соитиро, вы же на прошлой неделе ходили в гости к Миикэ?
– Да, – подтвердил Соитиро, который как раз поставил стремянку и снимал из-под потолка лампу, но теперь прислушался к бабушке.
– Там такие страсти, такие страсти! Аж в газетах напечатали.
– Что такое?
– Жена мужа удавила!
– Как?
Нога Соитиро соскользнула со ступеньки, и он шмякнулся на пятую точку. Перед глазами тут же мелькнуло лицо предсказателя, который все заливался соловьем о печатях смерти и скорой гибели.
– Ох-ох-ох! Вы не ушиблись? – всплеснула руками и проковыляла к нему старушка, но Соитиро отверг ее помощь и поднялся, потирая поясницу.
Это ж надо так опростоволоситься! Сердце стучало в ушах.
– Так что же, его больше нет?
– Живой он, живой! Соседи услышали, как они ругаются, и кто-то к ним заглянул. Мужу-то недолго осталось, совсем его болезнь подкосила. А вот жена-то ему и велела собственными руками полюбовницу куда-нибудь перезахоронить. Мол, сам он как хочет, а она с ней в одну могилу не ляжет. И представляете, что муж ей ответил? «Потерпи». Она тогда пригрозилась, что разбросает кости где ни попадя, и они страшно разругались. Тут-то она ему шею и... – Кикуё выразительно обхватила дайкон, и по спине Соитиро поползли мурашки.
– Неужто... это такой острый вопрос, чтоб мужа убивать? Госпожа Акэно вообще первая сошла в могилу, уж не один десяток лет минул. Может, главной жене самой бы стоило поступиться?
Строго говоря, главная супруга вообще приложила руку к смерти соперницы. Так не честно ли будет хоть могилу у нее не отбирать, раз со свету сжила?
– Нет уж, Соитиро, могильные дела не по очереди решаются. Вы представляете, каково женщине даже на том свете уживаться с этой, второй? Настоящий ад! Не хотела бы я оказаться на ее месте. После того случая она пропала, ищут ее теперь. Надеюсь, она себя лишними мыслями не изведет и больше никаких дров не наломает, – вздохнула Кикуё и с размаху всадила в дайконовую шею нож.
Соитиро опять вскарабкался на стремянку и со второго раза уж снял лампу, почистил стекло, отрекшись от всех суетных помыслов, как вдруг ему пришло в голову: «А ведь тот самый колодец – во дворе за домом». Теперь-то уж, когда от усадьбы остались только волны мисканта, его ничто не скрывает, но пока стояли стены?
Так кто же тогда видел, как Акэно бросила в колодец зеркальце?
«А что, если дух главной жены?»
В медном плафоне отразилось лицо Соитиро. Тогда, в замкнувшемся доме, когда отдавал Акэно ее зеркальце, он увидел в отражении гримасу хання. Самон считал, что это ци, которое направили к дому жители округи. Но ведь и ци главной жены, которая люто ненавидела соперницу, не могла туда не примешаться.
Так не о ней ли говорил предсказатель, когда поминал какую-то «давнюю хання» и запах смерти?..
Соитиро встряхнул головой.
Отравил его этот, с багуа! Не бывает никаких цишэнов: бывают мороки, которые являются недостаточно закаленным. Все, что случилось тридцать лет назад и позавчера, – просто плод неблагополучно сложившихся обстоятельств.
– Госпожа Кикуё, мне уже пора в гимназию.
– Ага! Берегитесь по дороге. Я вам, как всегда, под сеткой все оставлю.
– Спасибо большое. Я сам наведу порядок и наберу воды, так что не вздумайте.
– Ага! – согласилась Кикуё, но все равно пошла во двор с тряпкой. В самом ли деле она его услышала?
Соитиро набрал чая в тщательно промытую флягу, собрал все в дорогу и заткнул за пояс деревянный меч.
Лучше всего от лишних мыслей спасает хорошая тренировка. Сегодня он собирался вложить в занятие всю душу.
Но когда Соитиро в приподнятом расположении духа ступил на путь в гимназию...
...Вдруг откуда ни возьмись выбежал рикша, и Соитиро услышал такое знакомое – и такое опостылевшее – горестное «ох». Мечник поднял глаза и тут же пожалел. В повозке, сцепившись ручками с какой-то кокеткой с каре, катился тот самый неряха.
– Ах ты, бесстыдник, опять среди бела дня...
– Да какой я бесстыдник? Мы просто за руки держимся! А вот что мы в очередной раз столкнулись среди города – верный знак, что нас, увы, связали крепкие узы...
– Вот не надо мне такого счастья!
– А мне и подавно. Рикша, поехали скорее! Бывай, твердолобый учитель!
– Сей момент! – отозвался извозчик, подхватывая оглобли и протаскивая повозку мимо.
Колеса, поднимая облака пыли, застучали, как пустая головушка предсказателя, и укатились прочь.
Глава вторая
Фу. Возврат
Каждый день Соитиро Янагиды строился по распорядку столь же стройному и размеренному, как стук сиси-одоси в саду. Мечник всегда просыпался до зари и никогда, даже холодными осенними утрами, ни секунды не терял на то, чтобы еще немного понежиться под теплым одеялом. В первую очередь он молился перед буцуданом, во вторую – отправлялся к колодцу, чтобы закалить дух холодной водой и с самого утра не растерять боевой решимости.[39][40]
После того как заканчивал набирать воду, убирался в доме и додзё, а пока варился котелок с пищей на весь день – отрабатывал на земляном полу на кухне удары деревянным мечом. Потом проглатывал овощи, которые для него мариновала Кикуё, вместе с щедрой плошкой ячменного риса, лепил из него колобки себе на обед и отправлялся в додзё.
В те дни, когда не работал в гимназии, Соитиро тренировался до самого захода солнца. Когда понимал, что на сегодня довольно, пешком прогуливался до общественной бани. Правда, стоило ему погрузиться в купель, как люди, до того непринужденно болтавшие, резко выпрямлялись и умолкали. Как будто взяли за правило, что в его присутствии до́лжно только медитировать.
Итак, на оживленной станции он ни с кем не перебрасывался ни словечком, возвращался домой, съедал все, что наготовила к утреннему рису Кикуё, досыта запивал ужин мисо-супом, и очередной спокойный день подходил к концу.[41]
Всю размеренную жизнь Соитиро посвятил медленному росту на пути меча. Вот и сегодня начинался точно такой же день, очередной шажок к вершинам духовного совершенства... Начинался, да не начался.
Соитиро почувствовал, что в додзё его уже ждут. Неужто забрался грабитель? Подняв на изготовку деревянный меч, он ударом ноги распахнул двери зала – и опешил от изумления.
– Исаму, вы?!
– Привет. Ты, как всегда, минута в минуту. Неужто у тебя в голове собственные часы тикают?
– Нет, ничего не тикает, – сдержанно возразил Соитиро.
Исаму почесал в седеющем затылке и рассмеялся:
– Да ты, Со, все тот же!
С тех пор как в начале лета сломал ногу, Исаму не показывался в додзё, и очень жаль: он учился в «Сисинкане» почти с первых его дней.
Во времена отца таблички с именами учеников забивали всю стену в два ряда. От имени следующего сразу за отцом первого ученика додзё, Эсимы, Исаму отделяла только табличка самого Соитиро.
Вечно веселый отец. Уравновешенный и тихий Эсима. Великодушный и непоседливый Исаму. Все трое дружили как в стенах, так и за пределами додзё, часто ходили одной компанией гулять по городу.
А ведь и правда. Из всех учеников отца Соитиро звал не по фамилии одного только Исаму, да и ласковым прозвищем «Со» пользовался, кроме семьи, только этот старик. Редкий человек, что никогда не брезговал заговорить с дичащимся людей ребенком.
Ныне на стене додзё табличка «Исаму Кимура» висела следом за «Мастер – Соитиро Янагида». От остальных остались только гвозди, зияющие запустением. Иными словами, Исаму – последний ученик додзё. А скоро, пожалуй, и его табличку придется убрать...
– Как ваша нога? – спросил Соитиро, обрадованный до глубины души, и подошел к Исаму.
Тот показательно покрутил травмированной правой стопой во все стороны:
– Да пустяки! Но женушка всю плешь проела, мол, как плотнику без ног скакать, – переживает, как бы чего не вышло. Говорит, чтоб я сначала бригаду кому-нибудь передал, а потом уже калечился на здоровье. Не пускала меня на занятия. Последнюю радость у старика отнимает!
– Да?
Бригада Кимуры, которую возглавлял Исаму, строила и Сисинкан, и жилой дом для семьи мастера вот уж почти два десятка лет тому назад – и оба здания до сих пор служили исправно, без всяких нареканий. Это Исаму придумал установить под досками в зале додзё большие кувшины, благодаря которым таким красивым эхом отдавались шаги.
Учитель и ученик тут же приступили к разминке, переглянулись и поклонились друг другу. Соитиро уж отвык, что в зале свистит еще чей-то меч, и оттого сердце преисполнилось еще большей радости.
Вот только...
Не прошло и пяти минут с начала отработки ударов, как Соитиро остановился и внимательно уставился на ученика. Исаму усмехнулся:
– Ну как, рано меня еще списывать?
Шаг на правую ногу – левую к ней приставляет. Вперед – назад, вперед – назад. В такт шагам и деревянный меч поднимался над головой, а потом опускался с гулом. Клинок Исаму рассекал воздух твердо, так, что и не поверишь, что ученику перевалило за шестьдесят. И все же глаза Соитиро приковались к кончику меча.
– Исаму, у вас линия лезвия плавает.
– Да, разболтался чуток. Все-таки почти полгода на каникулах. Но я собираюсь наверстать!
Деревянный меч весил почти как настоящий, и даже более того, их специально делали потолще, чтобы тренировать мускулы на руках. Разумеется, вес отдавался в ноги. Исаму, как слышал Соитиро, сломал ту косточку, что подходила к мизинцу на внешней стороне стопы. Теперь он держался на ногах не совсем так же твердо, как прежде, и от нарушенной гармонии линия, по которой опускался удар, дрожала.
Плотник Исаму ласточкой порхал по крышам, а во время тренировочных боев глазом моргнуть не успеешь – как подскакивал к противнику и наносил удар. Проворный шаг ученика отец с гордостью называл «поступью тэнгу».
«Но если он опять отшибет ноги – то сможет ли он и дальше работать плотником?»
На Исаму держалась вся его бригада. Жена правильно переживала. Как-то раз и Кикуё неудачно свалилась, ударилась поясницей – и с тех пор в одночасье стала еле передвигать ноги. С возрастом кости заживают все хуже. Как бы в самом деле не вышло беды.
Соитиро отвернулся от усердно упражняющегося Исаму и перевел взгляд на связку синаев в углу зала. В «Сисинкане» с их помощью, например, отрабатывали приемы нападения, но разве предложишь перейти на такой человеку, который вот уже много лет отрабатывает махи деревянным мечом? Только обидишь...
– Ну как, Со? Мне кажется, у меня еще все впереди!
Соитиро снова поднял глаза на Исаму:
– Нет... Вам лучше прекратить занятия.
Тот, все так же глядя перед собой, выдал чувства лишь широко распахнувшимися глазами.
Взгляд Соитиро застыл, направленный вперед.
Вот шаги остановились, и руки с деревянным мечом медленно опустились. Со скрипом, как будто все суставы заржавели, Исаму обернулся к мастеру. Лицо его побледнело, точно пред ним явился его главный страх.
Отец бы наверняка нашел как его утешить, но у Соитиро к горлу пристал какой-то горький ком, который отказывался превращаться в слова, и он чувствовал себя застывшим столбом.
– Меч... это здорово.
– Да.
– Этот свист – ж-жух, ж-жух! – просто песня для ушей. И тяжесть деревянного меча всегда отдается в руки, и я чувствую, что у меня от него по всему телу разливается жизнь.
– Да.
– И соревноваться с другими школами люблю. Как мы всегда болели: победим или проиграем? А на обратном пути обязательно пропускали по чарочке в Кагурадзаке. Эх, вот бы еще хоть разок... Правда, это надо, чтобы нас тут побольше собралось.
– Да. Но все же, Исаму, думаю, вам лучше себя поберечь.
Соитиро твердо смотрел перед собой, чтобы не отводить взгляда.
Бледный как мел Исаму постепенно побагровел. Губы, готовые разразиться бранью, так сильно дрожали, что мастер видел это движение даже краем глаза. Когда шалости детей в додзё переходили черту, Исаму метал гром и молнии. Соитиро до сих пор помнил, как мальчишка из лавки тофу обзывал раздувающего щеки Исаму «злобным осьминогом».
Но сейчас вулкан затих, не успев извергнуться. Когда первое изумление прошло, плотник вздохнул, и с этим вздохом из него, казалось, вышел весь гнев.
– Угу... Да, пожалуй. – Он повесил нос и будто разом состарился на десять лет. – Прости, что заставил произнести такие трудные слова. По правде сказать, меня и женушка отговаривала идти в додзё, мол, чего на учителя брезгливость наводить.
– Я вами вовсе не брезгую.
Да будь его воля, он бы навсегда оставил здесь Исаму, любимого старшего товарища и последнего из учеников. Тот и сам бы не отказал в такой просьбе. Но как же он пожалеет, если из-за занятий мечом лишится ремесла. Пусть Исаму мечник, но прежде всего – плотник.
– Ага. Не переживай, я все понимаю, – улыбнулся Исаму и похлопал Соитиро по плечу.
Нет, едва ли понимает. Однако Соитиро не умел найти мягких слов, как это делал отец.
Исаму завернул деревянный меч в ткань. Подошел к деревянной табличке на стене – и снял ее собственными руками.
– Спасибо вам за все, учитель Янагида.
Впервые за долгие годы стена под табличкой обнажилась, и на ней осталось яркое, не тронутое солнечными лучами прямоугольное пятно.
Итак, из додзё ушел последний ученик.
Закрывать школу Соитиро не собирался, но до чего сиротливо висела в зале одна-единственная табличка – и та с именем мастера.
Исаму обернулся, лишь когда они поднялись по склону Баккэ так высоко, что додзё скрылось из виду, и с улыбкой пообещал: «Буду приходить».
Однако поклонился глубоко, точно они прощались на всю жизнь.
Соитиро сжал губы тонкой ниточкой и обрушил сокрушительный удар на тренировочный манекен из полена, аж запястья пробрало до костей, и не мешкая – еще удар. Полетели щепки, одна из них мазнула Соитиро по лицу.
Отца не стало, когда сыну было шестнадцать. Пусть он уже прошел обучение до конца, но такому мальчишке еще слишком рано брать на плечи груз ответственности за честь додзё. Все считали, что, пока наследник не подрастет, за дела возьмется лучший ученик – Эсима.
Вот только, едва минули службы сорок девятого дня, Эсима растворился, оставив только записку: «Возвращаюсь домой, буду работать в полях». Так дорога открылась перед Исаму, но тот, к сожалению, отказался, потому что вовсю плотничал. Никому из старших учеников было недосуг вставать во главе додзё.
С другой стороны, в самурайские времена шестнадцатилетние юноши уже давно проходили обряд гэмпуку. После мучительных раздумий Соитиро решился заменить табличку с именем отца своей собственной.[42]
Однако учеников в их додзё приводил не столько интерес к пути меча, сколько открытый нрав отца. Неудивительно, что, когда во главе встал вчерашний мальчишка, к тому же неуступчивый и до обидного прямолинейный, они растеряли весь запал. Таблички на стене поредели, как зубья старого гребня, а затем и вовсе остались только Соитиро с Исаму.
В то утро, когда обнаружили пропажу Эсимы, плотник раздувал щеки от гнева, точно морское чудовище. Но сегодня благородный гнев, за который Соитиро в свое время был ему так благодарен, угас, сменившись печалью. Уж лучше бы накричал... Чтобы прогнать постыдные мысли, мастер «Сисинкана» вновь и вновь бил манекен деревянным мечом.
По подбородку скатилась капля пота.
Нет, сколько он ни махал мечом, беспокойные черные воды на сердце не утихомиривались.
Соитиро раздраженно утер лишнюю влагу с лица и уже хотел продолжить занятие, но вдруг выронил меч. Он и не заметил, как руки занемели. Слишком увлекся. Неровен час – и собственное здоровье подорвет.
Мастер подобрал меч, упер его острием в пол и положил лоб на рукоять. Дыхание не выравнивалось, а стоило только смежить веки, как в ушах вновь звенели голоса учеников, воспоминание тех времен, когда в школе еще кипела жизнь. Когда звонко стучали друг об друга клинки. Кричали детишки во дворе. Матушка с сестрой приносили свежезапеченный батат, и вся свора учеников бросалась на угощение.
В тот раз маленький Соитиро только посмотрел на них искоса и единственный продолжил упражняться. Исаму это заметил и добродушно поманил ребенка. Тот недружелюбно буркнул: «Не надо», а старший ученик заметил: «Настоящий самурай не отказывается от еды, когда есть возможность подкрепиться», и вот уже Соитиро было совсем не стыдно присоединиться к остальным.
Наконец мечник сложил клинок перед собой, уселся в позу сэйдза и принялся взглядом буравить стену. Ту самую, на которой висела одна-единственная табличка и тянулись в два ряда пустые гвозди. До чего довел додзё! Оставалось только скрежетать зубами.
– Соитиро-о-о! – вдруг окликнули его.
– Я, – спустя секунду отозвался мечник, вскидывая понурившуюся голову и оборачиваясь.
Ему призывно махала рукой старушка Кикуё, которая почти никогда не заглядывала в зал для занятий.
– Что-то случилось?
– Случилось-случилось, еще как!
Женщина сияла, как школьница, и, когда Соитиро приблизился, протянула ему конверт. На бумаге четко значилось имя Соитиро. Когда же он перевернул письмо, чтобы посмотреть, кто отправитель, то глаза полезли на лоб.
Пришла первая за полных семь лет весточка от первейшего из учеников додзё, Эсимы!
Соитиро поспешно развернул послание и увидел буквально пару столбцов, начертанных угловатыми, вполне в мужественном стиле Эсимы, буквами:
«Кое-что забыл. Буду рад, если удастся свидеться».
Обещал приехать через полторы недели.
«Неужели Эсима приедет? Нет-нет, он просто что-то здесь оставил, он не вернется жить при додзё. И все-таки хорошо, что он, кажется, жив и здоров».
Однако после первого радостного порыва Соитиро опомнился. И побледнел, осознав, насколько сиротливо смотрится голая стена.
Эсима покинул «Сисинкан», когда додзё дышало жизнью. Кажется, они насчитывали пять, если не шесть десятков учеников. По утрам, потирая сонные глаза, приходили мальчишки-школьники. Когда те убегали на занятия, им на смену заглядывали старики. Вечером, после работы, приходила очередь взрослых во цвете лет и развеселой ребятни. Все не помещались в крохотное додзё, поэтому звонкие удары разносились даже по двору дома семьи Янагида.
Соитиро часто наблюдал за отцом и Эсимой, и ему всегда казалось, что у обоих такие широкие, сильные плечи, что они выдержат любой груз. Эсима ходил в додзё еще тогда, когда семья жила в Ёцуе, а к тому же некогда работал в полиции. Он один сражался с отцом на равных, и никто не сомневался, кто в додзё первейший из учеников.
Как же, должно быть, расстроится Эсима, когда увидит, насколько опустело додзё!
«У меня еще десять дней. Надо за это время привести хоть кого-нибудь!»
До сих пор Соитиро жил по принципу не отказывать любопытствующим и не гоняться за теми, кто бросает занятия, вот только поток желающих совсем иссяк. Если сидеть сложа руки, до приезда старого товарища дело с мертвой точки не сдвинется. Поэтому Соитиро не медлил:
– В тебе чувствуется стальной стержень, и ты бы мог достичь больших высот. Не задумывался о том, чтобы походить в «Сисинкан»?
– Ну-у... – замялся гимназист.
После занятий Соитиро обратился к парочке из них, и те растерялись, не ожидая, что наставник вообще с ними заговорит. Никто из них не дал прямого ответа. На следующий день учитель переменил формулировку:
– Если интересно, приходи.
Но результат от этого не поменялся. Когда до прибытия старшего ученика осталось пять дней, Соитиро смирился, что гимназисты слишком заняты учебой и с этим ничего не поделать.
Значит, оставалась последняя надежда: созывать учеников по округе.
– Вы... зовете меня обратно на занятия, учитель Янагида? – переспросил парень из лавки тофу, от удивления три раза подряд уронив прямоугольный блок творога обратно в жбан, из которого его зачерпывал.
– Да. Теперь у нас намного свободнее, и я смогу уделять вам больше внимания. Вы быстро наберетесь навыка.
– Гм-м... Я правильно понимаю, что будем только мы с Кимурой?
– Исаму ушел из додзё.
– То есть я с вами один на один?! Ох, да я себе места находить не буду, от волнения забуду, как дышать, ха-ха-ха! Если б еще хоть с кем-нибудь за компанию, то я бы подумал...
Ответ такой же склизкий, как свежесвернувшийся и еще не спрессованный тофу. Путь меча – не тот путь, на который ступают с кем-то «за компанию».
Соитиро, на каждом шагу хлюпая коробочкой с отвешенным ему творогом, пустился в обратную дорогу. Все люди, что попадались ему на окрашенной закатным солнцем улице, явно спешили каждый по своим делам.
Но вот на пустыре ему попались ребятишки, которые махали палками вместо мечей. Отец, завидев такое зрелище, обожал найти себе какую-нибудь веточку и подшутить над малышней. Он вливался в их компанию как родной, а потом угощал каким-нибудь лакомством в додзё, и уже на следующий день они сами прибегали поиграть у них во дворе.
– Гм.
Соитиро сложил коробочку с тофу на ограду чьего-то дома, подобрал палку и подошел к детям.
Первый же пацан, который его заметил, подпрыгнул чуть ли не как ужаленный и локтем пихнул в бок товарища. Тот – схватился за плечи соседа, тот – вцепился в следующего друга. Соитиро растянул губы в улыбке под стать злодею из какого-нибудь спектакля.
– Чего стоите? Нападайте!
На миг повисла тишина, а потом один мальчишка с криком побежал на Соитиро – и юркнул мимо. Остальные, как по знаку, бросились врассыпную, будто паучата. На пустыре остался один мастер меча, вооруженный палкой.
– Я недостаточно усердно тренировался. Пожинаю плоды собственного несовершенства, – пробормотал Соитиро, продолжая путь с хлюпающим тофу.
У него осталась последняя надежда – Исаму. Вот бы он пришел один-единственный раз – в тот день, когда приедет Эсима... Но Соитиро не мог рисковать покалечить ученика даже ради того, чтобы школа сохранила лицо.
И ведь опустевшее додзё – словно его собственное отражение. Ведь нет никакой чести в том, чтобы скрывать свою истинную суть от старшего товарища. Но, несмотря ни на какие доводы, стоило только представить себе лицо Эсимы, который прибудет уже через пять дней, и сердце захлестывали тяжелые волны. Судя по почтовым отметкам, Эсима послал письмо из Хамамацу. Соитиро не знал, что такого важного забыл здесь старый ученик, но до чего ему будет горько видеть в запустении додзё, в которое прибыл настолько издалека.[43]
Стоило Соитиро остановить взгляд хоть на горластом торговце рыбой, хоть на продавце овощей, который как раз намывал ямс, они, будто по совпадению, тут же отворачивались. Может, парень из лавки тофу уже пустил слух, что мастер меча отчаянно зазывает учеников.
По вечерней улице сновали рикши, деловито шагали люди: кто домой, кто прочь из дома. Удивительно, какая у них оживленная округа, но едва ли хоть один согласится даже глянуть в сторону «Сисинкана».
Тофу, пока болтался в сыворотке, совсем оббил уголки. Соитиро обреченно понурился, как вдруг услышал категоричный женский голос:
– Выметайся из повозки. Сейчас же.
Почти прямо за спиной мечника остановился рикша.
– А? Голубушка, ну что ты!
– Тебе не я нужна, тебе любая сойдет. Я и так это знала, но мог хоть притвориться, пока мы вместе!
Тут из повозки выкинули пассажира. Вся улица затихла, прислушиваясь к перебранке.
– Прощай, душенька Самон. Пусть тебя другая дурочка подбирает.
Рикша снова тронулся с места, оставив в пыли одинокого мужчину. Прохожие старательно избегали взглядов на это жалкое зрелище.
– До встречи, Тоё! – нашел в себе наглость крикнуть вслед повозке брошенный, да еще беззастенчиво помахал ей на прощание.
Удивительное нахальство. Тем временем незадачливый пассажир задумчиво собрал вещи и поднялся на ноги.
– Что ж, надо подумать, где бы заночевать.
Их глаза встретились. Оба скривились и тут же друг от друга отвернулись.
Ведь еще и десяти дней не минуло с тех пор, как они странным образом застряли в доме Акэно Миикэ. Не иначе как невольных товарищей по несчастью и впрямь связала невидимой нитью зловредная судьба.
Соитиро перехватил поудобнее коробочку с тофу, Самон – отряхнулся и взгромоздил на плечи плетеный короб. Но в тот миг, как они уже начали расходиться, на мечника вдруг снизошло небесное озарение.
– Самон Асахи! Ты пойдешь учиться искусству меча в моем додзё?! – Он так молниеносно обернулся, что тофу в коробочке подпрыгнул и намочил пальцы мечника.
– С чего вдруг? Не хочу! Я в жизни не держал ничего тяжелее костей.
– Всего пять дней. А пока будешь учиться, можешь жить в моем доме.
Самон на секунду умолк.
– Да-а? Прямо жить? Гм-м, в самом деле? С полным пансионом и трехразовым питанием? Тогда согласен.
– Трехразовым?!
Самон Асахи просиял. Соитиро нахмурился от его наглости, но в его положении уже не до жиру... Что ж, скрепя сердце мечник все же кивнул.
Итак, по дороге домой Соитиро подобрал здоровенного бездомного кота и быстро начал об этом жалеть.
На призыв приступить к тренировкам немедленно нахал заявил, что для нового начинания необходимо благоприятное течение ци, а сегодня, мол, сякку – день, которым управляет злостный демон Сякудзэцу-дзин. Ни за какие дела приниматься нежелательно. А кстати, за сякку следует сэнсё, день благоприятного утра, вот тогда-то, мол, и следует взяться за занятия.[44]
Так что наглец еще до вечерней зари расстелил себе футон и развалился в постели, а наутро, не вылезая из-под одеяла, заявил, что до неблагоприятного оборота ци осталось всего ничего.
Соитиро, с негодованием хрустя маринованными овощами вприкуску к утреннему рису, буравил возмущенным взглядом сонного дармоеда, вяло жующего напротив него. Это только овощи, если им дать отлежаться в маринаде, становятся вкуснее, а человек от непомерной лени портится.
Но вот чудеса. Когда учитель все же притащил в додзё нерадивого ученика и дал ему в руки деревянный меч, тот показал себя неожиданно изысканно. Он держался на ногах удивительно твердо.
– Кажется, у тебя природная склонность к боевым искусствам.
– Ну нет, ничего подобного. Просто, пока подвигался в горах, я и под водопадами стоял, и по камням прыгал, и через огонь, и в землю меня по самый подбородок зарывали.[45]
– Вон оно что. Так ты не лгал.
Пусть в мордашке не проглядывало ни тени мужественности, тонкие руки и ноги оказались при более пристальном взгляде вполне поджарыми.
«А что, может, и удачная находка!» – успел подумать Соитиро, но, увы, скоро все его надежды развеялись прахом.
Когда новый ученик начал отрабатывать удары, меч тут же выскользнул у него из рук и пробил насквозь бумажную перегородку, и вообще всего через три маха ученик заныл, что устал, сел на корточки и сидел под уговоры подняться намного дольше, чем тренировался.
– Вставай. Подымайся. Собери волю в кулак. Подвижник ты или кто?
– Я давно бросил.
– Ах, бросил...
Как можно бросить путь, порог которого ты когда-то обивал в надежде достичь совершенства? Но Самон, не обращая внимания на поджавшего губы Соитиро, развалился ленивой звездой в солнечном свете, что пробивался из-за поднятых решеток.
– Сегодня такой ясный день, чудесная осенняя погодка. В сон так и тянет!
– Опять? Сколько можно спать! Ты как дайкон, который передержали в маринаде.
– Не понял.
– Я говорю, будешь долго лежать без дела – протухнешь.
– Ого, даже твердолобый учитель умеет шутить... – по-детски беззаботно рассмеялся бездельник, и белый солнечный свет расчертил морщинки вокруг глаз.
Соитиро даже растерялся, но тут же снова нахмурился. Нельзя поддаваться на чары этого проходимца!
– Какие люди! То-то я удивилась: из додзё в кои-то веки доносятся голоса, а это ты, Самонушка! – Через окно, вытянув шею, заглянула Кикуё, которая как раз в это время приходила помочь по хозяйству.
– Само... нушка?
К Соитиро она почтительно обращалась на «вы», а с этим перебросилась всего парой слов – и уже такая нежность?!
– Да вот, свалился со вчерашнего дня учителю на голову! – радостно объяснил Самон таким звучным голосом, будто уже успел догадаться и о том, что старушка туго слышит.
– Ох! Так, значит, теперь надо на двоих готовить!
– Только если вас это не затруднит, – смущенно вставил Соитиро, но почему-то у Кикуё радостно заблестели глаза, и она рьяно закивала.
– Да ведь чем больше – тем проще! Только, наверное, надо бы немножко разнообразить меню...
– Что вы, не нужно. То есть готовьте как готовили.
– Да? Думаете?..
– О-Кику, ваши овощи – просто объедение. Дайкон у меня с утра только за ушами трещал!
– Да, дайкон у нас в Отиаи знаменитый. Его продают даже в далекие южные страны. А по зиме будет свежий урожай, свежими корешками полакомимся. Жди, Самонушка, вот уж когда пальчики оближешь![46]
Не дело – болтать во время тренировки, но Соитиро не смел и словом попрекнуть Кикуё.
Как видно, звонкий голос Самона разносился на всю округу, и вскоре у додзё стали собираться окрестные хозяюшки. Предсказатель, не растерявшись, подманил их – и давай показывать всякие колокольчики и диковинные деревянные статуэтки.
Этого Соитиро стерпеть уже не мог, схватил проходимца за шкирку и рывком поднял на ноги.
– Эй! А ну не смей шарлатанствовать на земле «Сисинкана».
Женщины вокруг втянули головы в плечи, как будто распекали не Самона, а их, зато сам горе-продавец и бровью не повел.
– Ничего себе – «шарлатанствовать»! И такое неласковое обращение с собственным учеником!
Бесстыдник бросил взгляд на стену с табличками. Когда кумушки заметили, что в самом дальнем от имени мастера углу теперь в самом деле красовалось одинокое «Самон Асахи», они все ахнули:
– Самон, золотце, ты что, в додзё записался?!
– Учитель, как меня увидел, сам упросил. Правда, учитель?
От такого заявления глаза соседок и вовсе на лбы повылазили, и они возликовали, как будто на них свалилась какая-то нежданная удача.
Соитиро ничего не ответил. Он самолично вписал проходимца на оборот таблички, которую когда-то оставил в зале сын хозяина лавки тофу, и вывесил на стену. Правда, на почетное место рядом с именем мастера рука у него все же не поднялась, и он поместил Самона на самую младшую позицию.
В итоге из тренировки ничего путного не вышло, а там настало время отправляться в гимназию. Напоследок учитель с сомнением велел Самону отработать сто махов.
Когда вернулся, спросил о результатах.
– Ага, все сделал. Теперь, правда, не ручаюсь, что у меня завтра руки отваливаться не будут, – отчитался новоявленный ученик, но весь его вид кричал о том, что он просто весь вечер провалялся без дела.
На следующий день Самон играл во дворе с детьми в догонялки. Еще через день – устроил на веранде чаепитие с окрестными кумушками. Те настояли, чтобы и Соитиро к ним присоединился, поделились сластями, и ему не нашлось что возразить.
– Завтра, – предупредил за ужином мечник, взглядом уткнувшись в тарелку, – приедет важный гость, бывший ученик старого мастера, мой старший товарищ. И я очень тебя прошу вовремя встать и прилежно прийти в додзё.
– А-а-а. Наконец-то все встало на свои места. Я-то гадал, какая тебе польза от моих тренировок. Вот оно что: будешь хвастаться перед старым знакомым. Да, грустно, когда в додзё нет ни одного ученика... Удивительно, даже в тебе есть что-то трогательное.
Самон угодил в яблочко. Соитиро сдвинул брови и с усиленным рвением налег на ячменный рис.
Предсказатель захихикал и разболтал в своей плошке с мисо-супом кусочки тофу.
– Знаешь что? Я-то дармоед, а дармоедам жаловаться не полагается. Но ведь и ты питаешься не лучше, хотя уже не мальчик. Не боишься за здоровье? Сушеные сардины, маринованный дайкон и мисо-суп с тофу. Ах да, еще вяленая рыба. Каждый день одно и то же! О-Кику мне сказала, что у тебя круглый год одинаковый стол. Эпоха Мэйдзи прошла! Может, стоит немножко...
– Не хочу лишний раз утруждать госпожу Кикуё.
– Чего?
– Не хочу причинять ей лишних хлопот, даже за деньги. А каждый день придумывать, что приготовить, – это большой труд.
– А?! – не поверив своим ушам, воскликнул Самон. – Да ты шутишь! Она же вроде помогает тебе с тех самых пор, как сестра вышла замуж. Это... сколько времени, получается?
У Соитиро брови поползли вверх: неужели старушка в досужих разговорах открыла этому проходимцу даже такие подробности? Пока считал – ведь он и сам не помнил, сколько прошло времени, – подлил в пиалу кипятку, в который окунал соленья.
– Мне было семнадцать, ей – двадцать три... Значит, шесть лет?
– Так долго?! – Самон отставил столик и придвинулся вплотную к хозяину дома. – Значит, так, Соитиро Янагида. «Госпожа Кикуё» живет с мужем в соседнем доме. Ты – одинокий холостяк. Как думаешь, не проще ли ей готовить один ужин на троих – на тебя, себя и супруга, – чем отдельно на тебя одного? Ты что, не понимаешь, зачем она каждый день приходит стряпать на твою кухню?
Соитиро как-то не задумывался, но, получается, был и такой вариант. Он отложил палочки и погрузился в размышления. И когда все понял, глаза его распахнулись как блюдца.
– Потому что... я настаиваю, что буду каждый день есть одно и то же?
– Именно так. – Самон снова занял свое место и вальяжно скрестил ноги. – Конечно, самураю не к лицу много болтать, но ты со своей молчанкой явно перегибаешь палку. Если б ты хоть словом обмолвился, что просто не хочешь ее лишний раз утруждать, О-Кику тут же бы тебя заверила, что ей вовсе не в тягость.
– Ты... прав! – с изумлением понял Соитиро и горько вздохнул.
Самон поглядел на него с назиданием:
– Надо же! Не отпираешься?
– Немедленно попрошу у нее прощения.
Мечник поднялся на ноги, но гость поспешно вцепился ему в рукав.
– Завтра, завтра извинишься! Они наверняка уже ужинают. Если вдруг к ним заявишься, у бедного мужа рис в горле комом встанет!
– Да?
– Да!
Соитиро сел на место.
Его и сестра часто бранила, мол, что он тот еще тугодум. Скорее всего, и соседи сторонились его потому же. Однако Соитиро таким родился и не знал, как исправиться.
Самон сложил руки в жесте благодарности за ужин. Мечник пристально изучал его лицо.
– Чего? Тебя пленила моя красота?
– Нет. Не пленила.
– Вот честное слово, ты просто уникум! – расхохотался, к вящему неудовольствию Соитиро, Самон.
Его бесило это легкомыслие. Но одновременно он чуть завидовал, как к этому лентяю тянутся все соседи.
Интересно, что же все-таки такое Эсима забыл в додзё?
В последний день перед приездом гостя Соитиро надумал привести неизвестную вещь в должный вид, проверил каждый уголок, но не нашел ничего даже отдаленно похожего. Разве что в чайном шкафу нашлись чашки учеников, но не поехал же он из самого Хамамацу за какой-то чашкой? Придется спросить при встрече.
Открыл Соитиро и чайницу. Сколько лет ее уже не трогали? Ко дну прилипло несколько почерневших листочков, из которых выветрился даже намек на аромат. С тех пор как в додзё остался один Исаму, они перестали пить чай после тренировок, и комнаты, где лежали все чайные принадлежности, не касались.
– За свежими листьями я сегодня схожу. Но что делать с угощением?
Наверное, Эсима приедет к обеду. Может, стоило попросить помощи у Кикуё, но мечник стеснялся причинять ей еще больше забот. А вместе с тем – не кормить же старшего товарища собственными рисовыми колобками? Оставался последний вариант: поесть в заведении.
Вся жизнь Соитиро протекала между домом, додзё и гимназией. Он не знал даже Кагурадзаку, ближайший квартал развлечений. Когда отец ходил туда выпить с учениками, то в качестве гостинца всегда приносил с собой коробочку суши. Но что, если тот ресторанчик, «Нонодзи», уже закрылся?
Мечник попробовал исподволь вызнать что-нибудь у дармоеда, который явно вел очень праздную жизнь, и тот вывалил на него целую гору каких-то непонятных западных блюд и названий, ни одно из которых в памяти у Соитиро не отложилось.
В итоге он наполнил чайницу свежими листьями и сложил в кошелек деньги, которые скопил преподаванием. Наступил назначенный день.
Да вот только...
Соитиро вновь раскрыл письмо и проверил, не ошибся ли с датой.
Сегодня Самон – удивительное дело – проснулся сам, заглянул в зал и изумился:
– Как? Этот твой старший не приехал? А ты его так и ждешь?
Соитиро кивнул и спрятал письмо в конверт.
В назначенный день – который, впрочем, уже прошел – мастер толком не смог сосредоточиться даже на простых махах, с самой утренней зари прождал с единственным учеником, но за весь день в додзё заглянули только соседские ребятишки, которым не терпелось поболтать с Самоном.
Тому в конце концов надоело ждать, он ушел в дом – и вот уже настало утро следующего дня.
– Пойду ополоснусь, – пробормотал Соитиро, поднялся на ноги и прошел мимо ученика.
Он вылил на себя три-четыре кадки холодной колодезной воды, и в голове более-менее прояснилось. Негоже дуться на человека, который не пришел.
«Может, дела. И вообще, так даже к лучшему», – утешил себя Соитиро. По крайней мере, ему не будет стыдно за то, до чего он довел додзё.
– Учитель, ты сегодня в гимназию?
– Нет. Выходной, – ответил мастер, тщательно вытирая голову полотенцем и снова минуя Самона.
Он отпросился на случай, если гость останется ночевать, – и зря. Видимо, придется просто, как обычно, тренироваться в додзё.
Соитиро привел чувства в порядок и обернулся к подсадному ученику.
– Все, больше не держу. Уже ничего не надо.
– Ишь ты. Значит, дело с концом – и все, до свидания? Эх ты, расчетливый сухарь.
Соитиро вскинул хмурые брови. Да, и впрямь получилось не очень хорошо.
– Ладно. Тогда можешь еще ненадолго остаться, – кивнул он, оборачиваясь к предсказателю, и на этот раз, в свою очередь, нахмурился тот.
– Ну-ка, ну-ка. Ты как, ничего? Тебе никто никогда не навязывал странных статуэток?
– Каких таких статуэток? – с подозрительным прищуром переспросил хозяин дома, косясь на короб, лежащий на веранде.
– Мало ли! – Самон вдруг хлопнул в ладоши. – Лучше скажи мне, учитель, что у нас с завтраком?
– Ах! Я забыл поставить рис.
– Зато блистательный Самон не забыл, и все уже готово. Как хорошо иметь в доме здравомыслящего дармоеда!
Предсказатель поторопил Соитиро в гостиную и усадил за столик. По-хозяйски управляясь в доме, Самон выставил плошку ячменного риса, мисо-суп и пиалки с соленьями.
Мечник, у которого так до сих пор и капало с волос, склонился над едой. Как только носа достигли ароматы пыхтящих паром блюд, он понял, что всю ночь не спал и страшно проголодался. В супе плавали даже кусочки корня лопуха-гобо и батата, а на щедрый кусок тофу на тарелке заботливая рука построгала бонито и имбирь.[47]
Рано утром, пока Соитиро медитировал в зале, вдалеке действительно трубил в рожок продавец тофу... Но чтобы этот засоня не поленился сбегать за покупками? Соитиро склонился в благодарном поклоне:
– Спасибо.
– Не стоит. Я догадался, что произошло. – Самон соединил ладони в жесте благодарности за угощение, отхлебнул супа и поднял глаза на хозяина дома. – Тофу в железной коробочке!
– Чего?
– Я думал, у тебя чушка вместо головы, а оказалось, что железная коробочка, а внутри – мягкий тофу.
– Не понимаю, к чему ты клонишь.
Уголки губ Самона приподнялись, он палочками отщипнул от холодного творога уголок и отправил его в рот.
– Давай скорее есть. Нам сегодня предстоит долгая прогулка.
– «Нам»? И с чего бы? Вроде дел никаких нет.
– Чтобы пойти гулять, дела не нужны. Неужели ты даже этого не знаешь?
Но куда идти, если не по делу? Жизненный уклад Самона был от Соитиро слишком далек и совершенно непонятен.
Гость вытащил из-за пазухи кости и подбросил их.
– Обычно я берусь за гадания только от крайней нужды. Но в благодарность за еду и постой...
Такой тон Соитиро не понравился: он ни о чем не просил. Но не успел возмутиться, как Самон нахмурился:
– «Фу», второй яо. Скажи-ка, учитель, ты когда в последний раз улыбался? – вдруг спросил он какую-то чушь вместо того, чтобы разъяснить результат гадания.
– Когда... А когда?
Соитиро любил веселые улыбки. Но поскольку в его присутствии они сразу становились натянутыми, наблюдал за людьми только издалека. Когда в доме жила большая семья, родные стены переполнялись улыбками, но про себя Соитиро бы не поручился.
– Ладно, понял, понял. В общем, доедай, сушись и готовься.
– Так ты что, правда куда-то меня ведешь?
– Ага! – Самон спешно убрал со столика посуду и вдруг нежданно-негаданно запустил руку к растерявшемуся Соитиро за пазуху, стащил оттуда кошелек и лучезарно улыбнулся. – Блистательный Самон Асахи отведет тебя к заплутавшему старшему товарищу.
Чего Соитиро не ожидал, так это что на дне подозрительного короба дармоеда найдутся даже западные одежки.
Самон ненадолго исчез, сказав, что ему надо переодеться, а вернулся таким модным хлыщом, что мечник его не узнал бы на улице. Пиджак, брюки, жилет и шелковый галстук. С длинными волосами, которые наконец привели в порядок гребнем, смотрелось очень изысканно. Если б еще рот свой держал на замке, так и вовсе сошел бы за восходящую звезду высшего света или молодого аристократа.
Соитиро ничего не смыслил в западной моде, но догадывался, что обычному уличному предсказателю такие вещи, скроенные под фигуру у искусного портного, явно не по карману.
– Теперь все ясно. Вот этими-то преображениями ты девицам головы и морочишь.
– Ну скажешь тоже – «морочу». Их искренне радует меня наряжать. Как дочки-матери, только для взрослых.
– Слушать противно.
– Они – мне, я – им, все честно! И раз мы с тобой идем гулять, то тебя тоже надо принарядить.
Самон бесцеремонно выдвинул ящики комода и достал оттуда кимоно из осима-цумуги, перешедшее мечнику в наследство от отца. Зачесал ему волосы назад, даже челку, но потом зачем-то отделил пару прядей и заставил их болтаться. Соитиро терпеть не мог беспорядок, потому заправил их обратно.[48]
– Эх! Безнадежный случай. Вот из-за того, что ты слишком идеальный, все тебя и боятся. В сторону такого совершенства выдохнуть лишний раз страшно. Тебе, учитель, нужна пара изъянов. Они тебе сразу прибавят шарма! – совершенно невразумительно отчитал его предсказатель, снова растрепывая челку. Недовольная складка врезалась Соитиро в лоб глубже обычного, однако Самон как ни в чем не бывало довольно кивнул. – Гм! А что, красавец не хуже блистательного Самона. Чувствую, нас окружат пищащие дамы. А может, даже позовут сниматься в кинематографе!
– Нет уж.
– Не будь так серьезен! – поддразнил бездельник, на которого не действовал даже самый суровый тон.
Когда на выходе они пересеклись с Кикуё, сгорбленная старушка неловко отпрянула. И вряд ли Соитиро выдумал взгляды соседей, еще более любопытные, чем обычно. Ему казалось, он идет как по иголкам. Но пока у мечника темнело перед глазами от стыда, предсказатель радостно мурчал какую-то песенку под нос и подозвал рикшу:
– Братец, будь добр, подвези!
– И куда направляются такие роковые красавцы?
– Представь себе, мой приятель совсем не искушен! Его надо научить жизни. Так что для начала – в цветущую Гиндзу, будем знакомиться со славной столицей!
Самон патетично вскинул палец, указывая в небо, а Соитиро сел в повозку, всецело отдаваясь велению необходимости.
Надо отдать этому проходимцу должное восхищение: он знал толк в красивой жизни. Самон уверенно вел Соитиро от заведения к заведению, точно держал в голове целую карту.
– Так ты здешний?
– Нет, из Тохоку. Но приехал к вам на поезде и очутился на главном вокзале. Потом бродил за людским потоком и так понемногу ко всему присмотрелся.[49]
В Мэдзиро немыслимо было даже представить такое столпотворение, однако и в этой гуще людей статный и изящный Самон выделялся с первого взгляда. Спасибо и на том, что Соитиро не боялся потеряться в людском потоке, но эти провода, изрезающие небо! Эти грохочущие трамваи кирпичного цвета... Трехъярусная часовая башня, вычурная вывеска с рекламой пива «Кирин». Прохожие такие веселые, шумные. Девушки в западных платьях, и некоторые юбки – о ужас! – едва ниже колена.
Мэдзиро считался окраиной, мелким придатком к живому сердцу города, но родился-то Соитиро в Ёцуе, и не то чтобы он не знал Токио. Просто никогда по доброй воле и носу не казал в таких районах в столь оживленные часы.
– Вон тот ресторан славится хорошенькими официантками! Тебе надо пообщаться с юными барышнями.
– Я не умею.
– Так и собираешься всю жизнь блюсти целомудрие? Вот кому стоило пойти в аскеты-подвижники.
Самон, больше не спрашиваясь мнения попутчика, шагнул в двери заведения, и Соитиро поспешил за ним. Сам он за пушечный выстрел обходил подобные места, косящие под европейскую моду, однако зал за дверьми поразил его роскошью. Гостей на пороге встречала огромная ваза, оклеенные обоями стены испещрял цветочный орнамент, и даже перила белой каменной лестницы увивала резьба с растительными мотивами.
Соитиро, сбитый с толку всеми этими излишествами больше под стать дворцу, поднялся на второй этаж, и там, насколько хватало глаз, вплоть до самой глубины зала высились аж почти по пояс европейские столы, устланные белоснежной тканью. Помещение заливал яркий свет электрических ламп.
Сновали меж всего этого богатства официантки в одинаковых фартучках.
Одна из них, розовощекая цветущая девица, заприметила гостей и вышла навстречу. Соитиро невольно дернулся назад, но Самон выпихнул вчерашнего учителя вперед себя.
– День добрый! – задорно поздоровался предсказатель.
– Добро пожаловать! Я провожу вас к свободному столику!
Почему-то, когда их привели на место, девушка с Самоном уже обменивались многозначительными заговорщическими взглядами, и Соитиро совершенно не понял, что это за колдовство такое.
Мечник открыл меню и погрузился в его созерцание, однако Самон почти тут же вновь позвал девушку и попросил:
– Нам, пожалуйста, все от сих до сих.
– Это что? Кто вообще так заказывает?
– Всегда мечтал разок попробовать!
– На чужие барыши...
Соитиро специально вскрыл запасы, чтобы не ударить в грязь лицом перед старшим товарищем, но такими темпами их надолго не хватит – и останется он только с дыркой в кошельке...
«Хотя... чего это я?»
Все равно должен был потратить эти деньги вчера.
Соитиро завертел головой, приглядываясь к необычной обстановке. Только тут он заметил, что остальные гости устремили на них все внимание. У дам порозовели щеки, они о чем-то перешептывались. Даже господин с представительными усами нет-нет – а поглядывал в их сторону из-за раскрытого меню. Когда столкнулся взглядами с Соитиро, тут же снова углубился в чтение.
– Самон, – вполголоса пожаловался Соитиро, – ты слишком выделяешься.
– О, гляжу, ты не осознаешь своего шарма. Зря не прихватили вывеску с названием додзё: учеников бы влет набрал! Хотя, скорее, учениц.
– Брось дурацкие шуточки. И вообще, ты обещал, что мы встретимся с Эсимой. Где он?
Самон вместо ответа хмыкнул и помахал рукой некой даме с особо пылким взглядом.
– Ты надолго без крыши над головой не останешься...
– Это точно. Правда, мне и с приятелем вдвоем жить пришлось по душе. Вот уж не ожидал!
Блюда выносили одно за другим, так что вскоре даже просторный европейский стол погребло под яствами. Да под такими, каких Соитиро прежде и видывать не приходилось.
Самон объяснил, что яйцо, взболтанное до легкой воздушной консистенции, – это омлет. Шницель, зажатый в тонких кусочках белого хлеба, – сандвич. Еще принесли какую-то располовиненную креветку-переростка. Отваренный и размятый картофель – пюре. И вот перед ними поставили нечто бурое, с бурыми овощами и политое бурой жижей. До того все блюда были каких-нибудь веселеньких цветов, и Соитиро всерьез усомнился, что оно съедобное. Отдельная загадка: как это есть? Мечник застыл.
– Голубушка! – обратился к официантке Самон. – Принеси, пожалуйста, палочки. И нарежьте стейк помельче.
– Одну минуточку! – просияла официантка, как будто просьба ее осчастливила, и унесла несколько тарелок сразу.
Когда Самон отложил вилку с ножом и принялся ловко орудовать палочками, окружающие люди уставились на него уже без всякого зазрения совести и даже отложили собственные блюда. Соитиро весь сжался. Он не привык есть под общим приглядом.
– А ты не будешь? За твой же счет пируем!
– Я не ем звериное мясо. Разве что курицу.
– А, вот в чем дело? Но ведь ты же так ни разу в жизни его не попробуешь. Ешь уж! Кстати, хоть по ним и не скажешь, в крокетах тоже мясо есть, свинина.
– Стейк – не менее прекрасное блюдо! Наша говядина только из отборных коров, совсем без характерного запашка! – поспешила заверить официантка, которая как раз вернулась с этим непонятным нарезанным стейком.
Соитиро был готов биться об заклад, что она его младше. Как стыдно, что такое юное создание уговаривает его, будто капризного мальчика.
– Значит, мясо коровы...
Густая янтарная подливка и красная сердцевина. Соитиро сначала по цвету подумал про кровь, но затем рассудил, что сашими тоже красное. Пахло от тарелки и правда аппетитно.
Официантка, гости – все следили, что же предпримет Соитиро, с пристальным вниманием. Пришлось подцепить кусочек палочками. Стейк порезали и правда мелко, как раз на один укус.
– Ну-у-у, вкусно же? – заулыбался Самон, не забыв набить и собственные щеки.
Соитиро боялся, что сейчас по небу разольется звериный душок, но лук, вымоченный в густом соусе, своей кислинкой тут же перебил любое неприятное послевкусие. Опасливо попробовал пожевать – и по языку покатился горячий мясной сок.
– Вкусно... – невольно кивнул Соитиро, и зал возликовал.
Мечник вспомнил, где он, и сомкнул губы тонкой ниточкой, а его попутчик еле-еле сдержал смешок. Точнее, не сдержал и булькнул водой в стакане.
– А ты... часто бываешь в этом ресторане?
– Когда позволяет кошелек, – с легкостью признался бывший аскет, явно привязанный к земным радостям намного сильнее, чем полагается подвижнику, удалившемуся в горы прочь от суетных наслаждений.
Соитиро усилием воли заставил себя выкинуть из головы внимание окружающих и протянул палочки ко второму кусочку.
– Кажется, я тебя не спрашивал, но почему ты вообще подвизался на отшельничество в горах? Ты не похож на глубокомысленного философа.
– Ого! Чтобы учитель Янагида – и проявил любопытство? О! Девушка! Кажется, мясо молодому человеку понравилось, так что принесите, пожалуйста, говяжье рагу! И может, еще что-нибудь посоветуете?
– Одну минуту! Из сезонного у нас...
Раз Самон ушел от вопроса, то и Соитиро решил сосредоточиться на еде. Но когда поднял глаза, обнаружил, что предсказатель смотрит на него как на младшего братца.
Такого пустоголового брата он себе даже в страшном сне не желал, но невольно вспомнил, что и замужняя сестра часто улыбалась, когда смотрела, как он ест.
«Тип он очень дружелюбный, – отметил про себя мечник, – но про себя не рассказывает».
Вряд ли они еще когда-нибудь встретятся, да и совать нос в чужие дела – невежливо. Этого перекати-поле скоро опять унесет течением суетной жизни, а Соитиро продолжит держаться корнями за безмолвный «Сисинкан».
Так он про себя постановил и целиком посвятил мысли тому, чтобы опустошить тарелки.
После ресторана западной кухни они отправились бесцельно бродить по Гиндзе, чтобы хоть как-то утрясти все то, что поглотили. Дорога сюда занимала меньше часа, да и не сказать, что Соитиро даже мельком не бывал в районе. И все же Самон умудрялся показывать совершенно необычные места, как будто они уехали в далекие края.
Скажем, универмаг, где на витринах выстроились заморские часы, очки и прочие диковинки. Магазины с великолепной европейской одеждой, такой, которую Соитиро не надел бы никогда в жизни. Учитель вслед за подложным учеником проходил мимо шумных веселых кофеен с такими яркими огнями, что от них чуть не слепли глаза, а люди внутри казались тенями.
Пока бродили, день склонился к закату, и Соитиро уже не чаял встретить Эсиму. Мечник вообще не верил, что этот серьезный человек променяет оговоренную встречу на праздное шатание по модным кварталам. Предсказатель со своими туманными багуа его просто-напросто надул, а Соитиро согласился на затею... ну, будем считать, что от недостатка сна.
Когда он думал, что уже все и они наконец возвращаются в Мэдзиро, рикша вдруг высадил их у питейного квартала в Кагурадзаке.
Багровые краски заката, синие тени переулков, смех и дребезжание сямисэнов. Свет фонарей с названиями заведений падал на черные стены рётэев.[50]
– Стой. Я по таким местам не хожу, – с ужасом отшатнулся Соитиро.
– Не сомневался, – отозвался предсказатель и, бросая мечника, вальяжно зашагал вглубь квартала.
– Самон!
Тот обернулся и расхохотался:
– Доверься уж! Я тебе зла не сделаю.
– Доверие еще заслужить надо, – проворчал Соитиро, но послушно поплелся следом.
Самон вытащил из-за пазухи кости и, перекатывая их в ладони, шел куда-то по темнеющему району.
– Утром выпало «фу». «Гром» внутри «земли» – это гуа, символизирующие первые признаки весны, долгожданное возвращение солнца. «Возврат» инь к ян – закон природы. Возвращение того, кто ушел. Направление – восток от Мэдзиро, веселый квартал, средоточие ян-ци, которая легко уходит от инь, вечерний сумрак после заката солнца. Мне кажется, все верно.
Для Соитиро слова предсказателя прозвучали набором бессмыслицы, но, во всяком случае, кажется, он сюда не с гейшами развлекаться пришел: вертел головой по сторонам, как будто искал что-то. Самон вдруг спросил:
– Ты здесь бывал?
– В детстве, каждый год на праздник Бисямона, а что?[51]
– Как раз с тем самым старшим товарищем?
– С сестрой.
Соитиро тогда взрослым даже в пупок не дышал. Они с сестрой кое-как теснились на волнах душного людского моря, и мальчик разглядывал длинные ряды сколоченных для праздника лавчонок. То сестра, известная трусиха, вдруг хотела себе призрачную свечку, которая горела бледно-голубым пламенем, то Соитиро на добрый час пропадал за игрой в катануки. Да, однажды он даже вернулся домой с жестяной банкой, в которой плавала золотая рыбка. Каждый раз он утомлялся так, что был уверен: больше никогда в жизни ни шагу туда не ступит, но год от года стоило только заслышать веселую праздничную музыку – и ноги сами несли его вверх к вершине склона.[52]
Однако, за исключением праздничных дней, вечерняя Кагурадзака всегда была кварталом взрослых. Отец с учениками часто ходили туда выпить в идзакаю позади храма Рюмондзи, правда, они не поддавались на самые дурманящие соблазны, и отец рано возвращался домой, прихватив с собой суши в качестве гостинца. К тому же отец на самом деле не пил: Соитиро говорили, что он просто ходит полакомиться закусками в компании Эсимы и Исаму.[53]
Может, та самая идзакая тоже где-то поблизости? Соитиро повертел головой и вскоре заметил в тесном проулке, куда сворачивали разве что совсем местные, небольшую палатку, на шторке у которой ярко белело: «Нонодзи». Живо воскресла память о деревянных коробочках, которые приносил вечерами отец.
Значит, идзакая и впрямь где-то рядом? Соитиро нагнал Самона и увидел под раскидистой ивой закопченную вывеску: «Добуроку».[54][55]
Двери заведения были широко распахнуты, и за ними простилался уютный полумрак. У стойки высилось три табурета. Верно, на одном из них сидел когда-то и отец. Даже казалось, что вот-вот три закадычных друга вернутся и снова займут свои места.
– Знакомое заведение? – спросил Самон, не поленившись вернуться. Перевел глаза с попутчика на идзакаю. Хмыкнул, кивнул и приподнял шторку. – Зайдем?
– В меня больше ни кусочка не влезет. Никогда в жизни так не объедался.
– Для выпивки – отдельный желудок!
– Не мели чепухи...
Но когда их поприветствовал старичок-хозяин, Соитиро смирился. Вздохнул и занял тот табурет, где, наверное, сидел в свое время отец. И стены, и потолочные балки почернели – видимо, маленьких и немногочисленных окошек не хватало, чтобы отводить копоть. Точно в амбар зашли. Здесь витал сильный алкогольный дух и аромат какой-то снеди.
Едва гости уселись, перед ними поставили бутылочку саке.
– Мне чай.
– Ах, чай? – обрадовался Самон, забирая бутылочку себе.
Видимо, он уже закончил распушать хвост на публику: снял пиджак, развязал галстук. Соитиро считал, что волосы распускать не было никакой нужды, но, так или иначе, молодой аристократ вновь уступил место неряшливому бродяге. Из-под закатанных рукавов на свет чуть-чуть проглянули татуировки. Теперь, при более пристальном взгляде, выяснилось, что это не те гневные боги и драконы, которых так любят набивать завсегдатаи игорных домов, а заклинания из арсенала горных подвижников.
Размышляя о прошлом этого странного человека, Соитиро снял шляпу. Самон, ничуть не смущаясь, сам наполнил чашу напитком и весело ее выпил.[56]
«Да он собирается опустошить кошелек до последней монетки!»
Стало как-то обидно, что, пока на его деньги один глотает саке, сам Соитиро довольствуется чаем, так что он и на себя заказал еще одну бутылочку.
Из горячительных напитков Соитиро пил разве что отдающий ароматом китайских трав тосо на Новый год. Но видно, накопилось утомление от необычных впечатлений, и у Соитиро не осталось сил взвешивать последствия от неожиданной измены трезвенническим привычкам.[57]
Однако стоило безалаберно протянуть руку к напитку на стойке...
– Выпьем из этих, – сказал кто-то, подсаживаясь на третий табурет.
Соитиро узнал голос и окаменел.
Гость извлек из ящичка белой павлонии, который принес с собой, две сакадзуки и одну поставил перед мастером.[58]
Вместо него – ведь Соитиро потерял дар речи – сосуд подхватил сидевший по соседству Самон.
– Какая красота, почтенный! Ко-имари, насколько я вижу? Лягушка под ивой, нечастый [59][60]сюжет. – Предсказатель покрутил сакадзуки в руках, а когда удовлетворился, поставил ее обратно перед мастером меча.
– Ты, видимо, друг Соитиро? Нет, это не настолько ценный набор. Просто приглянулся, вот и купил... Да, лягушка под ивой. Ее стремление во что бы то ни стало допрыгнуть до высокой ветви – символ возвышенной целеустремленности. Эта чаша будто создана для додзё «Сисинкан», детища рода Янагида. Согласен, Соитиро?
– Господин Эсима...
Не то из-за полумрака в идзакае, а может – так подействовало саке, которого Соитиро не успел еще даже пригубить, но почему-то лицо человека на соседней табуретке утопало в тенях, и он не мог его разглядеть. Но все равно безошибочно узнал волевую квадратную челюсть, искреннюю улыбку первого ученика додзё, которого он любил и почитал.
Так, значит, Эсима забыл набор для саке? В шкафу в чайной комнате и впрямь давно ждал своего часа ящичек из белой павлонии. Наверное, Эсима узнал у Кикуё, что Соитиро уехал гулять, и искал его весь день, пока наконец не наткнулся тут, в идзакае.
Перед собой старший ученик поставил парную чашу. Соитиро опомнился и бросился наливать товарищу саке.
– Я и не думал, что мы с вами пересечемся в таком месте!
– Прости, что опоздал. Появилось небольшое дело. Я тебя знаю – ты, наверное, ждал и ждал...
– Очень ждал. Но счастлив, что мы все-таки встретились, – от чистого сердца признался Соитиро.
Эсима улыбнулся и, в свою очередь, тоже наполнил сакадзуки младшего соратника.
– Помню тебя как вчера, а глазом моргнуть не успел – какой статный молодой человек. Хотя в тебе и тогда уже полыхала неуемная энергия. Ну-ка, что это за костюм? Отцово осима-цумуги? Вроде кимоно то же, но ты у нас пошел в матушку, так что на тебе оно смотрится блестяще вдвойне. Правда, наверное, учитель бы меня за такие слова ткнул локтем под ребра.
Почему-то за чашей саке старый товарищ оказался намного словоохотливее, чем его запомнил Соитиро.
– А в то, что ты завел себе собутыльника, и вовсе не верится!
– Я, почтенный, его ученик! Меня зовут Самон Асахи.
– Значит, ученик! Тогда и с тобой, молодой человек, непременно выпьем... Впрочем, я уже давно покинул «Сисинкан», не мне тебя опекать.
Несмотря на тень, которая закрывала лицо, Соитиро догадался, что Эсима тоскливо улыбнулся.
«Почему же он ушел?» – снова всплыл в груди вопрос, которым Соитиро задавался не одну тысячу раз.
Исчез, едва утихли поминальные службы по родителям, оставив на прощание одну-единственную записку. Он наверняка хорошо взвесил это решение... И все же, когда Соитиро развернул оставленный при входе в додзё конверт, у него побелели и задрожали пальцы. Тот, кто должен был занять место помощника мастера, бросил едва окончившего обучение шестнадцатилетнего мальчишку и сбежал.
Руки, в которых Эсима держал сакадзуки, ничуть не изменились с былых времен. Но неужто это больше не руки воина, сжимающие меч? «Как вы поживали после того, как бросили „Сисинкан“? Не пожалели?» Вопросы, точно волны, захлестывали сердце, так и норовя хлынуть с языка.
«Я как ребенок, которого бросили родители», – с горечью подумал Соитиро и смыл жалкие слова глотком столь непривычного саке. Горло загорелось, как обожженное, и молодой человек нахмурился. А Самон с Эсимой обменялись понимающими взглядами и захихикали.
Рассердившись, Соитиро вновь наполнил свою чашу. Вкуса он не почувствовал, но жар перекинулся на голову, и, к его облегчению, мысли замедлили бег.
– Господин Эсима, неужели вы проделали такой далекий путь на поезде, чтобы забрать этот набор?
– Проделал! Да... Оно и понятно, что ты не помнишь. В тот день, когда ты закончил вторую ступень школы, мы тебя дождались и хотели отвести сюда. Но ты уперся: «Не собираюсь пробовать саке». Отказался наотрез. Исаму долго бранился, а я пошел на хитрость: на следующий же день купил этот набор и велел, если захочешь выпить, тут же позвать меня. Заставил пообещать, что мы когда-нибудь вместе выпьем из этих чаш.
– Я помню.
Как не помнить: старший, первейший из учеников, перед которым Соитиро трепетал от почтения, самолично потрудился купить ему такой подарок. Какой бы мальчишка на его месте не обрадовался? Каждый раз, натыкаясь в чайном шкафу на этот ящичек, он вспоминал «когда-нибудь», которое не наступило.
«Выходит, наступило – сегодня».
В лучшем отцовом наряде, в его любимой идзакае, на его месте.
Соитиро погладил подушечкой большого пальца лягушку, нарисованную на белой сакадзуки, и выпил еще густого саке.
Хотел подлить сам себе, но Эсима первым забрал бутылек и наполнил чашечку до краев. Только тут Соитиро почувствовал, что и сам наконец стал по-настоящему взрослым, хотя минуло уже семь лет с тех пор, как он возглавил род Янагида.
Соитиро метнул быстрый взгляд на Самона, развалившегося по другую руку. Если бы не невразумительное гадание этого невразумительного прохвоста, «когда-нибудь» так бы и не наступило. Молодой человек прошептал тихо-тихо: «Спасибо», но Самон, кажется, его услышал. Улыбнулся от уха до уха и подлил саке.
– Похоже, ты все-таки умеешь пить. Тогда чего? Путь меча не велит? Однако вот Эсима, кажется, себя не ограничивает.
– Просто не хочу напиться и впасть в пьяное буйство... О, нет-нет, господин Эсима на моей памяти никогда в него не впадал. Но матушка ворчала, что терпеть не может пьяниц, и отец не переносил спиртное, поэтому я никогда...
Вдруг Эсима расхохотался, прервав Соитиро на полуслове. Задыхаясь, он попросил прощения за неучтивость, но продолжил гоготать во все горло. Нечасто молчаливый старший ученик... так смеялся.
– Что такое?
– Твоя матушка жаловалась на пьяниц... потому что, пока ты не родился, учитель Янагида уж очень любил припасть к чарочке, меры не знал. Ох она настрадалась!
Соитиро выпрямился: он ничего подобного прежде не слышал. Захмелевшая голова похолодела.
Молодой человек всегда считал, что родители души друг в друге не чают и умерли вместе, потому что один не смог без другого, вот и утянул второго за рукав... А тут такое.
– Неужто... отец буянил, когда напивался?
Для Соитиро отец всегда был идеалом, к которому нужно стремиться, он уважал его больше всех на свете. Видел только любимцем учеников и соседей.
Пока молодой мастер пытался прийти в себя, Эсима, все так же неудержимо хохочущий, опрокинул еще чашечку саке.
– Нет, он лил жалобные слезы.
– А?!
Самон прыснул со смеху и отвернулся.
– Сомневаюсь, что ты помнишь, но в Ёцуе вас замучили долгами. Учитель ни словом о деньгах не обмолвился и встречал каждый день с улыбкой, но, думаю, этот груз тяжестью лежал у него на душе. До того как появился ты, он давал много уроков в соседних додзё, и если его там угощали, то потом лил слезы в три ручья. Жаловался, мол, что обязан осчастливить женщину, которая согласилась выйти замуж за такую бестолочь, а наступил век, когда самураю и оружие запрещено держать в руках. Проплывет ли, мол, по бурному течению времен утлый челник болвана, который ничего больше не умеет, кроме как мечом махать? Надо, мол, как-то держаться, жену как-то осчастливить. Сколько раз я от него все это выслушивал! Учителя в других додзё даже специально подпаивали «плаксу учителя Янагиду» смеха ради, так что домой он возвращался уже весь красный, с опухшими глазами, вешался супруге на шею на пороге – и опять за свое. Натерпелась, бедняжка! Но как узнали, что ты у нее под сердцем, он тут же прекратил. Видимо, решил, что не до пьяных слез теперь.[61]
– Гм...
В голове не укладывалось. Да не может быть, что правда.
– Я-то гадал: что за стальной сверхчеловек – отец Соитиро Янагиды? А оно вот что! Человек как человек, которому не чужды ни смех, ни слезы.
– Похоже... что так.
– Жизнь такая у человека: то смеяться, то плакать. И ты, конечно, тоже человек. Ни за что об этом не забывай! – снова лучезарно заулыбался Самон, заказав еще саке и закусок.
За чашами с ивой и лягушкой зажурчали и беседы о былом. Эсима рассказывал о «учителе Янагиде» такое, что Соитиро невольно сомневался в его словах, но оттого интереснее ему было хоть разок вместе выпить и послушать, что еще расскажет мудрый товарищ. Даже жалел, что после окончания школы отказался идти.
Постепенно разговор перешел на тот день, когда Эсима покинул «Сисинкан». Может, Соитиро даже сам о нем спросил, когда из-за саке граница между сном и явью размылась.
Эсима родился в деревеньке близ Хамамацу, большинство жителей которой так за всю жизнь ни разу и не выбирались за пределы села. Он, однако, был не таков: захотел посмотреть мир и поехал в столицу, сдал экзамен на полицейского и поселился в Синдзюку. Начал ходить в «Сисинкан» в Ёцуе, и эти дни вспоминал как счастливейшую пору юности.
Но когда додзё достигло расцвета, с малой родины начали приходить письма с настойчивым требованием вернуться. Там прошла эпидемия бери-бери, рабочих рук не хватало.
– Мне совершенно не хотелось возвращаться. Понимал, что поступаю своевольно, да только кто же решится бросить такую привольную жизнь? Но когда не стало учителя Янагиды... Я осознавал, что возглавить додзё как помощнику мастера, даже только на время, – значит потерять прежнюю свободу. А если дела на родине пойдут совсем плохо и мне волей-неволей придется уехать? Я бы вас страшно подвел. Ты был совсем юн, но отличался природным дарованием к кэндзюцу, и с тобой оставалась умница Хисако. Я рассудил, что остаться – равносильно тому, чтобы встать на пути у законного наследника. Потому не время медлить, надо уезжать как можно скорее...
– Она вышла замуж на следующий год после того, как я унаследовал додзё. За хозяина сакеварной лавки в Синагаве.
Кажется, слова Соитиро прозвучали как упрек. Он тут же устыдился и понурил голову. Эсима растерялся:
– Вот... вот оно что. Я как-то не подумал, что Хисако – уже невеста на выданье. А вообще-то, стоило задуматься: как раз возраст...
– Ну, ну, прекратите оба! Только предсказатель знает будущее наперед, – примирил их до того необычно притихший Самон. – Откуда вам было знать?
А потом перегнулся через всю стойку и сцапал палочками кусочек тунца, который лежал перед самым Эсимой. Оба – и старший ученик, и нынешний мастер – усмехнулись такой раскованности.
– Мне почему-то казалось, что в «Сисинкане» все останется по-прежнему. Если бы кто мне нагадал, если бы я узнал, что ты останешься совсем один, я бы... – Не договорив, Эсима проглотил все саке, которое оставалось в его чаше. С громким стуком поставил ее на стойку. – Что я за человек! Больше не увидимся, а я, трус...
С этими словами он вдруг повернулся к Соитиро и поклонился, а руки на коленях сжал в кулаки. Поклонился так низко, что младший товарищ увидел его затылок.
– Господин Эсима! Вы чего?! Прекратите, я вас умоляю. Теперь я все понял. Почему же вы считаете, что мы больше...
– Соитиро. Пойми: я просто испугался, что место, в котором я прожил лучшие годы, больше не будет прежним. Я могу придумывать какие угодно отговорки, но правда только одна. Семь лет, что я прожил вдали от Токио, «Сисинкан» не выходил у меня из головы. Как там мои товарищи? Как там Соитиро? Даже не сомневаюсь, что учитель Янагида на том берегу в ярости от моего малодушия. Я думал, ты давно выкинул чаши, из которых мы с тобой так и не выпили. Всем сердцем только и думал, как хочу назад. Что мой настоящий дом – не Хамамацу, а «Сисинкан», в котором нас собрал учитель.
Эсима наконец выпрямился. Соитиро думал, что уже привык к темноте идзакаи, но почему-то лицо выше носа все равно расплывалось, никак не удавалось его толком разглядеть.
– Я дурно поступил, понадеявшись на твою удивительную стойкость. Сбежал, не выполнив свой долг. Бросил младшего товарища, который годился мне в сыновья, а сам предался грезам о минувших славных деньках... Мне было стыдно, и я боялся, что извиняться уже поздно. Так до последнего и не решался показаться тебе на глаза... Правда, я до сих пор не нахожу слов. Соитиро... Прости, что бросил тебя одного.
– Что вы, – после небольшой паузы возразил тот. – Обо мне постоянно пекутся госпожа Кикуё и Исаму. Я был вовсе не один!
Слова он придумывал на ходу, но в тот миг, как слетели с уст, они пронзили его собственное сердце.
А ведь и впрямь. Он чувствовал себя одиноко, но очень зря. Ему всегда готовили вкусности, чтобы не ел пустой рис, за ним всегда приглядывали. Как только Соитиро все осознал, тоска, с которой Исаму попрощался с ним на днях, свинцовым грузом утонула в волнах неспокойного сердца.
Еще какое-то время Эсима молча глядел на Соитиро.
– Да? – спросил наконец он, удовлетворенно кивнул и хлопнул юного товарища по плечу. – Я рад, что познакомился с Самоном. Хоть убедился, что ты с ровесниками дружишь. Это очень хорошо.
– Господин Эсима, на самом деле...
«...Я уцепился в него и притащил в додзё, чтобы не сгореть от стыда, что растерял всех учеников». Слова жгли Соитиро губы, но, когда он подался вперед и был готов во всем признаться, Самон вдруг за ворот оттянул его на место.
– Не волнуйтесь, почтенный. Все у додзё будет хорошо. И у нашего молодого учителя тоже, – заверил он с такой же уверенностью, с которой открывал результаты своих гаданий.
Видно, поверив в его искренность, Эсима кивнул:
– Соитиро пока слишком серьезен, но уверен, он еще смягчится. Я точно знаю, потому что видел твоего отца. – Он разлил остатки саке в чаши младшего товарища и его «ученика», поднялся с места. – Ну, а теперь мне пора.
В дверном проеме за шторкой незаметно стемнело. Видимо, они проговорили дольше, чем казалось.
Эсима уже потянулся за кошельком, но Соитиро схватил его запястье, останавливая. Почему-то алкоголь совершенно не разгорячил руку товарища – она пронзала холодом. Молодой человек поднял недоумевающий взгляд, но лица по-прежнему не разглядел за дымкой.
– Учитель Янагида будет браниться, что мне повезло угоститься на твои деньги, а ему нет. Спасибо. Мне очень приятно.
– Господин Эсима! Где вы остановились? Переночуйте у меня...
– Нет, я спешу... Всего тебе доброго.
Мужчина поднял входную шторку и шагнул наружу. Соитиро поспешно вскочил, но колени ослабли, и он тут же осел на место. Пока он изумлялся, когда успел так опьянеть, фигура Эсимы уже наполовину растворилась во тьме.
– Кажется, он совсем себя не пожалел, лишь бы повидаться с тобой. И по доброте душевной подобрал по дороге много всякого. Совсем его облепили. И не подумал, как ему искать обратный путь. – Самон перевернул опустевшую бутылочку и вытряхнул оттуда последние капли.
– Ты о чем вообще?
– Переруби их, раз он не может. Ты ведь не бросишь любимого товарища в беде?
Кого перерубить, Соитиро толком не понял, но он и впрямь любил Эсиму как родного брата. Напряг все силы и бросился следом.
Снаружи сгустилась вязкая тьма, к тому же похолодало, как в самый разгар зимы. Над Эсимой мелькали летучие мыши, но он, не обращая на них внимания, погружался все дальше во мрак.
– Господин Эсима! – крикнул Соитиро, почувствовав, как все холодеет внутри, и бросился бегом за мужчиной.
Однако тот поднял руку, и Соитиро остановился как раз на расстоянии вытянутого меча.
– Довольно. Возвращайся.
Вроде бы вот он, стоял перед носом, но почему-то голос Эсимы доносился откуда-то издалека. Меж ними все более плотным облаком метались летучие мыши.
Казалось, будто Эсима обвязался черным шарфом, но на самом деле нет: в него вцепились какие-то черные руки. Они укрывали спину, голову, даже лицо, будто обвивали его.
Соитиро усомнился в собственных глазах, но потом понял: это все саке. Морок, навеянный на него алкогольным дурманом. И все же морок или не морок – нельзя оставлять этих мерзавцев и дальше цепляться к любимому товарищу.
– Соитиро, ни шагу. Тебе дальше нельзя, – уже строже прикрикнул Эсима.
Руки, что увивались вокруг него, потянулись к молодому мечнику. Коротко выдохнув, Соитиро выхватил меч и с криком: «Не удержите!» – нанес первый удар наискось справа налево, второй – слева направо. Меч прошел через сплетение рук насквозь. Нашинкованные, они комьями грязи опали на землю.
И тогда... тогда Соитиро ясно увидел лицо Эсимы с широко распахнутыми от изумления глазами. Он ни капельки не изменился, остался на вид таким же грубоватым, но честным, каким его запомнил Соитиро.
– Да ты меня теперь, похоже... всухую разгромишь. – Эсима улыбнулся так же смущенно, как когда дарил тот ящичек с набором для саке. Только теперь в его глазах блестели слезы.
Соитиро почему-то понял, что они и впрямь больше не увидятся, и в горле застрял ком.
– Всего тебе доброго.
– Господин Эсима. Пожалуйста, приезжайте. Я буду ждать вас в «Сисинкане».
– Я... буду за тобой приглядывать, Соитиро, – улыбнулся он и отвернулся.
Молодой мечник поклонился ему так глубоко, что чуть не достал лбом до коленей. А когда выпрямился, Эсиму уже поглотила тьма Кагурадзаки.
Страшная это вещь – хмель. Соитиро вновь убедился, что ему такой досуг не по нраву, и с этими мыслями спускался по склону Баккэ.
Почему-то, когда он вернулся в идзакаю после того, как распрощался с Эсимой, на их местах с большим удовольствием выпивали уже какие-то другие люди. Двери остались все такими же закопченными, но зал освещали яркие газовые рожки, и его было не узнать.
Соитиро так и не нашел кому платить, не вернул сакадзуки с ивой и лягушкой и в легком недоумении отправился домой.
– Алкоголь – страшная вещь. Я совершенно не заметил, когда обычная идзакая сменилась мороком. Еще немного – и меня одолел бы Мара пьянства, – пробурчал Соитиро, и почему-то вышагивающий рядом Самон расхохотался в голос. Похоже, он захмелел ровно в той степени, чтобы ему было хорошо.
– Твое упрямство надо признать национальным достоянием!
– К слову, почему ты увязался за мной? Может, уже поищешь себе другой дом?
– Так меня же признал старший товарищ! По-моему, я теперь полноправный ученик, а? Учитель Янагида, ты же не выставишь бесприютного воспитанника на мороз?
Соитиро ненадолго умолк.
– Ну... Еще на пару дней оставайся. Но уже ищи.
– Да ладно?! Слушай, у тебя точно все хорошо? Я надеюсь, ты не заложишь землю и дом, если вдруг кто-то тебе надавит на жалость?
– Это было с дедом.
– Потрясающе. У вас целая династия.
Самон возвел удивленные глаза к небесам, а Соитиро вздохнул.
Вот уже внизу показался «Сисинкан». Наконец долгий день подходил к концу, и можно выдохнуть спокойно. Однако не тут-то было...
– Со! Ну наконец-то!
Перед додзё их уже дожидались. Прищурившись, хозяин дома понял, что перед ним Исаму.
– Что такое случилось? Вы так поздно...
– Ничего себе! А ты – где это видано, чтобы ты пропал из додзё на весь день? У меня душа чуть в пятки не ушла. Я здесь с самого обеда! Уже перепугался, что и с тобой что-то стряслось, места себе не находил! – протараторил Исаму и вручил бывшему наставнику какую-то бумажку.
Телеграмма. Остатки хмеля выветрились, и у Соитиро похолодели пальцы. Через просветы в ветвях пробивалось немного лунного света, и благодаря ему он разбирал печатные знаки. Читал и перечитывал, но суть не менялась: в телеграмме сообщалось о смерти Эсимы.
– Днем принесли, я получил. Позавчера утром. Работал в поле и упал... Наверно, удар хватил. Он же был младший из нас, ну куда так рано... Так больше и не свиделись. – Голос Исаму дрожал.
– Я... только что его видел.
– Чего?
Соитиро метнулся к додзё. Подскочил к чайному шкафу и вытащил нужное отделение.
– На месте... – прошептал он, доставая ящичек из белой павлонии. Развязал тесемку, открыл крышку и увидел там ту самую пару сакадзуки, из которых только что пил. «Лягушка под ивой». Даже бутыль для саке лежала как из того набора.
А что за посуду он тогда оставил в той идзакае в Кагурадзаке?
В недоумении Соитиро вытащил одну из чаш... и обнаружил, что она расколота пополам.
– Значит, вот где ядро... – удовлетворенно кивнул Самон, незаметно прокравшийся к Соитиро сзади. – О, не переживай. Ты не товарища зарубил. Он себя не потерял и своими ногами вернулся туда, откуда пришел. Закостеневшая ци снова потекла в нужном направлении, надобность в ядре распалась, и оно раскололось. Только и всего.
– Больше... ни капли. Вот высшая мера распущенности духа: предаваться хмелю и любоваться сладостными мороками, которые он навевает.
– Уф-ф. Ничем-то тебя не проймешь... – Самон присел на корточки и обреченно уронил голову, но взглянул в лицо мастера исподлобья. – Но ты-то! Ты хоть рад, что с ним повидался?
Глаза предсказателя при этом смеялись. Соитиро сомкнул губы тонкой полоской. Крепко задумался, но в конце концов пришлось кивнуть. Пусть и ненастоящая, но улыбка Эсимы осталась в его душе.
Тут подоспел и Исаму:
– О, надо же, какая вещица! Это ж Эсимы? Подбил клинья, как бы с тобой первым чарочку пропустить. Помню, мы с учителем Янагидой тогда на него накричали, чтоб неповадно было на такие уловки пускаться.
– Накричали? Впервые слышу!
– Нам всем страсть как хотелось тебя побаловать, – смущенно признался Исаму, ероша волосы на затылке и отворачиваясь.
Соитиро вбил себе в голову, что отца все любили, а к нему, наследнику, подступиться и трудно, и неприятно. Потому слова старших товарищей так его поразили. Он в недоумении уставился на расколотую чашу и не знал, что сказать.
– Со! Давай я тебе скреплю половинки золоченым лаком. Меч мне в руки больше не взять, но пальцы-то у меня все равно ловчее твоих.
– Исаму! – Соитиро схватил руки, которые уже протянулись к белому ящичку. – Давайте вместе подумаем, как вам заниматься без нагрузки на травмированную ногу. Я думаю, с синаем вам будет намного безопаснее. И я попробую разузнать, какие упражнения укрепляют стопу со стороны мизинца. Правда, все равно не обещаю, что вы точно сможете плотничать без опаски...
С каждым словом бывшего учителя глаза Исаму все больше округлялись.
Какое бесстыдство: звать человека учиться, когда не можешь обещать, что он не потеряет средства к существованию. То-то будут на него злиться супруга Исаму и его рабочие... И все же только теперь, пока еще не выветрился до конца хмель, он позволит себе воспользоваться любовью старшего товарища к младшему:
– Не обещаю, но все же... может, вернетесь в додзё?
– А... а можно? Правда можно приходить? Хоть каждый день?
Округлившиеся глаза загорелись.
– Если уж вы согласны на мою нелепую просьбу, то я буду вам только рад.
– Д-да ты чего, Со! «Нелепую», скажешь тоже!
Не сдерживая скупую мужскую слезу, Исаму вытащил из-за пазухи побитую временем деревянную табличку с собственным именем: «Исаму Кимура».
– У меня рука не поднялась ее выкинуть! Я так с ней и таскался, как упрямый осел! Но раз такое дело, то разреши уж мне ходить на занятия, пока я дух не испущу! Буду в Чистой земле хвастаться учителю Янагиде с Эсимой, что всю жизнь пробыл учеником «Сисинкана»![62]
Он легко, как по воздуху, пробежал к стене с табличками учеников и повесил свою собственную рядом с именем мастера. Пятно на стене наконец исчезло.
Когда он обернулся к Соитиро, то почему-то вздрогнул... а потом расплылся в морщинистой улыбке.
– Со, ты, когда улыбаешься, – вылитый учитель!
Мечник коснулся собственной щеки.
– Мне никогда не говорили.
И тут худший из его учеников, небрежно развалившийся на полу, весело заметил:
– А ты попробуй почаще вот так ходить. В додзё вмиг толпа сбежится.
– Путь меча никак не связан с лицом. – Уголки губ сами собой опустились.
Исаму, кажется, только теперь заметил Самона и отдернул ногу, которой чуть на него не наступил.
– О! Это ты тот самый ученик, что тут завелся, пока меня не было?
Извернувшись на полу, точно кот, Самон рассмеялся:
– Угадали!
Щеку он от пола не отрывал, видимо, потому, что доски приятно холодили раскрасневшуюся от саке кожу. Соитиро ему, признаться, даже завидовал, но себе подобного непотребства не позволял.
– Надо же, такой смазливый, а все же ступил на путь меча!
– Я так, одной ножкой...
– Никаких «ножек»! – сурово отчитал его Исаму. – В нашем додзё все серьезно! Мастеру на тебя даже силы тратить стыдно. Я сам тебя вымуштрую!
– Очень меня обяжете. Надеюсь, вы исправите этого бездельника.
– Гуэ-э! – застонал Самон, как лягушка, но вовсе не та, что решительно пытается допрыгнуть до ветки ивы, а скорее придавленная чьей-то неуклюжей пяткой.
Застигнутый врасплох, Исаму покатился со смеху.
Глава третья
Гуй-мэй. Невеста
После каждого взмаха синаев додзё оглашали звонкие детские голоски. Целых трое мальчишек, росточком едва Соитиро по грудь, увлеченно отрабатывали технику.
– Эй, вы что там, выдохлись уже? Ну-ка! Раз, два! Раз, два! – командовал Исаму, похожий на доброго деда, добравшегося до любимых внуков.
– Руки выше. Дышим полной грудью. Пятки не отрываем от пола! – Соитиро наклонился и выправил мальчишкам опущенные локти.
Каким-то чудом за неделю в додзё начали ходить целых три новых ученика. Все трое раньше прибегали во двор поиграть с Самоном, но, когда увидели, как его гоняют Соитиро с Исаму, разразились насмешками: «Да я и то сильнее!» – «Ну ты и дохляк, Самон!» Мастер тогда предложил им самим попробовать, и дети с радостью взялись за синаи.
– Учитель Янагида, а учитель Янагида? Почему один Самон отдыхает? Нечестно!
Оказалось, тот и правда, пока мастер отвернулся, прилег на солнышке под откидной решеткой. Лицо, окутанное теплыми лучами, светилось почти кукольной красотой, но одного пристального взгляда хватало, чтобы заметить: с краешка губ уже успела свеситься слюна.
– Ох! – возмутился Исаму. – Я ж сказал ему тоже отрабатывать удары!
Соитиро босой ногой легонько толкнул бездельника в пятую точку.
– Эй, Самон! Вставай.
– А? Что? Ужин?
– Какой ужин? Ты только что обедал.
Самон подавал крайне дурной пример того, до чего может разлениться человек, стоит чуть-чуть зазеваться. Мастер возмущенно вскинул брови:
– Раз не учишься, иди работать. Я не собираюсь вечно держать дармоеда. Или ступай гадать на станцию. Хотя я не одобряю твоих странных амулетов.
– Не хочу гадать, если есть плошка риса!
Где это видано, чтобы предсказатель по багуа не любил гадания? Наверняка он просто ленился, и Соитиро уже собирался отчитать непутевого ученика, но Самон, видно, почуял нечистое и неуклюже поднялся.
– Та-а-ак, поиграем, что ли, во дворе? Эй, ребятня, перерыв, перерыв! А то совсем силы надорвете!
Дети с криками высыпали во двор. К ним вскоре присоединилась братия, которая с любопытством поглядывала из-за ограды, и возле «Сисинкана» началась настоящая куча-мала.
– Безобразие...
– Этот прохвост отлично управляется с детьми, – заметил Исаму, промакивая полотенцем лоб. – Кажется, ему даже в радость!
Старик, кряхтя, пересел на веранду. Соитиро поднес ему чая и вздохнул от шума во дворе. Зато свежие, недавно докупленные чайные листья оказались очень даже ничего.
– Но ведь так тренировки не получатся.
– Да хорошо, что дети вообще приходят! Может, этот хитрец для нашего додзё как бог счастья? Как иначе объяснить, что всего за семь дней целых три новичка?
Раз даже Исаму выгораживал незваного постояльца, Соитиро не нашлось что возразить. Он скосился на свежие таблички и кивнул, признавая правоту старика.
Вдруг со стороны дома раздался крик, и кто-то отчаянно заколотил в дверь:
– Самон, душенька! Ты здесь?! Мне сказали, ты поселился тут!
– Ох! Кто там? – с дружелюбным изумлением отозвалась хозяйничавшая на кухне Кикуё.
Все в додзё переглянулись, а потом взгляды собрались на бездельнике, у которого с каждой руки свисало по ребенку.
Дама оказалась памятная. Это она тогда вышвырнула Самона из рикши прямо среди улицы. Его бывшая хозяйка.
Оказалось, она художница, и звали ее Тоё Одавара. Перебралась в Мэдзиро в прошлом году и жила вдвоем с пятилетней дочкой. Самон оказался у нее на правах натурщика, но не прошло и недели, как дама вышвырнула его из рикши.
– Тоё, ты пришла за мной!
– Тоже мне, хвост распушил. Как будто решил ко мне вернуться. Или ты думал, я не заметила, что ты специально вывел меня из себя? Не мужчина, а сплошной каприз!
Самон сложил брови жалобным домиком, а Тоё фыркнула и вздернула носик.
– Госпожа Одавара, но вы же не можете оставить его у меня. Заберите, пожалуйста! – настойчиво потребовал Соитиро, за шкирку передавая бездельника даме.
Тот бесстыже мяукнул, и оба – бывшая хозяйка и нынешний хозяин – нахмурились.
– Тоё, но тогда зачем ты здесь? – наконец спросил Самон, оправляя воротник.
– Ах да! – спохватилась Тоё, схватила его за грудки и затараторила.
Тоё рассказала, что ее дочка, Аканэ, позавчера отправилась с тремя подругами испытывать себя на храбрость, и не куда-нибудь, а на гору тэнгу – так называли горку где-то в получасе ходьбы от «Сисинкана». Она издавна влекла всех окрестных детей духом опасного приключения. Сестра Соитиро, когда они только переехали в Мэдзиро, тоже как-то звала его туда с собой за компанию. Мечник, конечно, отказался участвовать в глупых играх и все же слышал, что местный горный дух хранит в хокоре свою сферу с молниями и небесный огонь испепелит того, кто посмеет разгневать божество и вынести сокровище с горы.[63]
– Неужели дети до сих пор играют в это испытание? – удивился Соитиро.
Он оставил додзё на Исаму и вместе с гостьей сидел сейчас в доме. Хозяин выпрямил спину и сложил колени в почтительной сэйдза, зато Тоё формальностей не придерживалась. Она пропустила руку, на которой еще оставалась краска, через короткие волосы, и во взгляде, искоса направленном на Соитиро, чувствовалась железная воля женщины, в одиночку растящей дочь, и твердое осознание собственной цены. Дама напоминала опытного мастера меча.
Тоё недовольно пригубила чай и тем же тяжелым взглядом пригвоздила к месту Самона.
– Пока душенька Самон играл с детьми, такого не было. А сейчас моя девочка связалась с соседскими оторвами и совсем отбилась от рук.
– Если в детстве не наломаешь дров, не узнаешь жизни...
– Тоже мне умник нашелся. Ты вообще ни одного дела до ума не доводишь!
Поверженный Самон скрыл смущение за беззаботным смешком.
Итак, дети пробрались к хокоре и нашли божественную сферу. Это оказался прозрачный шарик не больше суна размером. Когда ее вытащили на свет, внутри сверкнула потусторонняя зеленая искра. Девочки перепугались и бросились кто куда.[64]
Если бы на этом все кончилось, Тоё только посмеялась бы над незадачливыми искательницами приключений.
Однако в ту же ночь одна из приятельниц внезапно пропала. Ее мать штопала до поздней ночи, а когда подошла поправить одеяло, обнаружила, что ребенка нет. Точно так же на следующую ночь пропала еще одна девочка из компании.
Весь район встал на уши: весть о похитителе мгновенно разлетелась по округе, а старожилы считали, что дети прогневили тэнгу и те уволокли их в свой мир.
– Я в эти древние байки про тэнгу не верю. Какой-то мерзавец похитил детишек! – клокотала негодованием Тоё.
Однако сферу видели четверо. Двое из них пропали без следа, и мать переживала, что не сегодня, так завтра настанет очередь ее Аканэ.
– Самон, душенька, твои предсказания всегда сбываются. Иначе я ни за что не заставила бы себя прийти. Аканэ осталась дома с полицейскими. Сделай что-нибудь, и поскорее! Раз из натурщиков сбежал, так хоть этим мне отплати!
– Ох, Тоё, страшная ты женщина... Но за Аканэ и у меня сердце болит.
Самон вытащил из-за пазухи кости, подбросил их, поймал, и восьмигранники на раскрытой ладони показали знаки «дуй» и «чжэнь». На шестиграннике выпала тройка.
– «Дуй» соответствует водоему, «чжэнь» – грому. Вместе они складываются в символ «гуй-мэй». Гром баламутит источник. Инь и ян не успокоятся сами собой. Эти гуа означают, что истина скрыта, идти вперед – не к добру. Очередность сбита, и поиски не дадут результата.
– А делать-то что? Я к тебе за советом пришла! – гневилась дама, хватая Самона за плечи.
Предсказатель охнул:
– Я думаю, перед тем как решать нынешнюю беду, надо разобраться в ее глубинных причинах и сперва исправить то, что осталось в прошлом... Тоё. Дай-ка я сам займусь этим делом. Отправляйся домой и жди. Я приду рассказать, что узнал, до заката.
Он спрятал щелкнувшие кости обратно за пазуху, улыбнулся все так же широко и поднялся на ноги. Вот только Соитиро заметил, что глаза предсказателя сверкнули такой решимостью, какой прежде мечнику в нем видывать не доводилось.
– Но почему я-то с тобой иду?
– Наверное, потому, что учитель Янагида – столп справедливости? А когда по соседству детей похищают, остаться равнодушным к горю взывающей о помощи матери было бы жестоко и бесчеловечно.
– Гх...
Самон решил повторить путь незадачливых детей и отправился на гору тэнгу. Та располагалась в селении Накано, и по пути к пригорку они разминулись не с одним отрядом искателей в приметных накидках хаппи, да и полицейские встречались.
– И вообще, если по округе будет шататься бродяжного вида одиночка вроде меня, его тут же примут за похитителя. Зато у тебя, учитель, и прошлое сомнением не запятнано, и все тебя, как ни крути, почитают за чистого праведника, так что не будут задавать вопросов. К тому же ты местный. Не ходил к той самой хокоре на горе тэнгу?
– Нет. Сестра звала испытать храбрость, но я отказался. Правда, кажется, они с подругами все-таки решились.
Вдоль речки на их пути выстроились вереницей красильни, и над крутым берегом полоскались по ветру свежепокрашенные ткани. Даже не верилось, будто в таком тихом захолустье могло что-то приключиться. Самон тем временем удивился:
– Надо же. И что, другие дети потом не дразнились трусом?
– Какое мне дело! Что за забавы такие – забираться в хокоры?
– Ого! В цишэнов не веришь, а в богов – да? Я думал, для тебя все непостижимое – лишь морок, насланный слабостью незрелого сердца.
– Что? Боги и будды – конечный идеал на духовном пути, высшие создания. А мороки – наоборот, фальшивки. Всех этих тэнгу и прочей нечисти, для которой навыдумывали столько имен, на самом деле нет. Они – то, что чудится человеку со страха, не больше и не меньше. Настоящие же чудеса, превосходящие рамки человеческого понимания, могут сотворить только боги. Если вдруг и творится какая-то чертовщина, надо осмыслить, в чем твое сердце недостаточно закалено, успокоить волнение на душе, и пелена с глаз спадет. Конечно, боги и будды могут насылать испытание Марой, но и тот рассеется, если побороть свою слабость, – говорил Соитиро, не сводя твердого взгляда с дороги перед собой, а Самон – уж неизвестно, сколько он понял из речи мечника, – с любопытством и насмешкой хмыкнул.
– Твой взгляд на вещи не лишен своеобразной логики... В общем, молодец, что не пошел с сестрой на испытание. Если даже старики называют это место горой тэнгу, значит, люди приметили, что туда не стоит ступать человеку. Может, на горе чья-то могила или древний курган – короче говоря, такие алтари обычно воздвигают, чтобы усмирить свирепого духа. К ним не стоит забираться забавы ради. Правда, люди уже позабыли, откуда у пригорка такая слава, и просто говорят, что здесь бродят тэнгу. Обычная история.
– Выходит, ты считаешь, виноват не тэнгу, а проклятье покойника?
– Пожалуй. Но сначала надо все разузнать. Гуа ясно говорят, что подходить к этой загадке, не разобравшись в правильной очередности причин, бесполезно.
За перевалом показалась наконец и та самая гора. На ней пышно зеленели кроны сосен и криптомерий, сквозь которые едва пробивалось солнце.
Однако Самон прошел мимо тории у подножья и отправился по соседней дорожке прямиком в близлежащий храм. Немного поколебавшись, Соитиро догнал предсказателя, который уже успел засунуть настырный нос в канцелярию священной обители.[65]
– Извините! Я правильно понимаю, что на противоположной горке стоит хокора? Расскажите, как она там появилась! – крикнул он через весь коридор и, не дожидаясь ответа, плюхнулся за порогом у входа.
Как будто наглый торгаш заявился навязывать свой товар – Соитиро неодобрительно скривился, но как раз тут к ним вышел настоятель. Им оказался старик с совершенно седыми бровями, на вид где-то одних лет с Исаму. Кажется, он дрогнул при виде Самона: уж больно тот вызывающе выглядел. Однако присутствие Соитиро явно успокоило почтенного старца, и он пригласил их войти.
«Может, и правда к лучшему, что я тоже здесь», – подумал Соитиро и поклонился настоятелю, пожалев, что не прихватил никакого гостинца.
– Так, значит, священный ходзю утрачен?[66]
– Да, еще при правлении Токугава. Хокора полностью сгорела во время лесного пожара. Потом ее отстроили заново на прежнем месте. – Настоятель выложил перед гостями архивные документы.[67]
В пожелтевших бумагах сохранилось изображение белого шара. Комментарий гласил: «Великолепно ровный камень с узором, напоминающим годовые кольца дерева, – удивительный предмет».
Его подобрал на горе местный крестьянин. Стоило только поднять диковинный шар с земли, сверкнула молния, на землю обрушился страшный ливень. Крестьянин, перепугавшись, отправился в храм за советом. Там постановили, что священную реликвию, найденную в горах, следует там же оставить, потому на горке построили хокору в честь духа горы, а удивительный камень поместили рядом с божественным изваянием.
Соитиро удивился, что на горе в самом деле хранился предмет, похожий по описанию на громовую сферу тэнгу, но раз его утратили еще в эпоху Эдо, то, выходит, дочка Тоё и сестра Соитиро с трепетом поднимались на поиски предмета, которого уж давно нет.
«Чепуха какая-то».
– Но наша Аканэ говорила, будто видела сферу. Я ее знаю: она бы не стала выдумывать.
– Но ведь она, – возразил Соитиро, – описала прозрачный шарик размером не больше суна, сверкнувший зеленой искрой. В документах – совсем другое... Господин настоятель! Хранится ли сейчас на алтаре нечто подобное?
В ответ на вопрос священник только беспомощно вскинул брови:
– Насколько я знаю, после пожара восстановили только изваяние божества. Но мы все же слуги Будды, поэтому за делами хокоры следят деревенские. С тех самых пор, как издали указ о разделении божеств и будд, мы перестали иметь с ней дело.[68]
– Да-а-а, поня-а-атно. Как мы удачно к вам заглянули!
– А вы, должно быть, родственник кого-то из похищенных духами детей? Вчера приходили полицейские. Они осмотрели все вокруг хокоры и сразу ушли. Зато местное собрание все еще ищет: они считают, тут каждая минута на вес золота. Надеюсь, ребятишки скоро найдутся.
Соитиро отметил про себя, что полиция поступила очень разумно: все же пропали девочки не на горе, а из собственных домов. Сомнительно, чтобы преступник сразу двоих выманил в лес на ночь глядя... И тем более сомнительно, чтобы он, заткнув рты кричащим детям, потащил их мимо домов. Зачем?
Скорее всего, бедняжки попались на глаза мерзавцу, которому в радость чужие страдания. И если ему все мало, то наверняка ошивается сейчас вокруг дома третьей жертвы.
Тем временем Самон забрал у настоятеля документы и беззастенчиво принялся их листать.
– Не сохранилось ли преданий о том, что местный горный бог терпеть не может детей? Или, может, наоборот: так любит, что уводит к себе?
– Ну-у-у, когда я был маленький, родители пугали непослушных ребятишек, что их унесет горный тэнгу. Но чтобы и правда унес? Даже в наказание за похищение святыни... И все равно очень странно: в хокоре давно нет ходзю.
В общем, настоятель сомневался, что наказание ниспослали боги.
После храма мечник с предсказателем перевели взгляд на ту самую горку и вздохнули. Несмотря на свежий осенний ветерок, от густого леса дышало тем же спертым воздухом, что с горы Отомэ-яма по соседству с домом рода Янагида. Неудивительно, что вот уже много лет дети выбирали себе для испытаний на храбрость такое место.
– Наверное, все же какой-то злостный похититель.
Девочки не сделали ничего такого, чем могли навлечь на себя божественную кару, к тому же ни вчера, ни позавчера небеса не расчерчивали гром и молнии.
– Угу...
Самон непривычно глубоко задумался, но опять прошел мимо тории и сразу навострился обратно в Мэдзиро. Видимо, по своим тайным знакам тоже рассудил, что не имеет смысла проверять, существует ли реликвия.
По дороге он сказал, что будет ночевать у Тоё, и свернул в другую сторону.
Так в дом Соитиро к его вящему удовольствию вернулся привычный порядок. Наутро мечник проснулся до зари, закалил дух холодной водой, поупражнялся, пока варился рис на остаток дня. Не пришлось тратить драгоценное время на то, чтобы растолкать ленивого дармоеда, не пришлось отчитывать его за то, что он валяется без дела, ни до, ни после завтрака. Больше никто не подавал новым ученикам в додзё дурной пример, а самое главное – не бесил, развалившись где-то в поле зрения мастера меча.
Новые ученики жалели, что Самона нет, но уж сегодня-то Соитиро не давал им спуска и провел тренировку как следует.
Днем отправился на занятия в гимназию... и там услышал краем уха, как перешептываются: в новом районе опять пропал ребенок. Соитиро дрогнул, но оказалось, что похищенную звали Маса – значит, не дочь госпожи Тоё.
«Уже третья! Как же полиция ее не уберегла? И не похитят ли последнюю? Сегодня очередь Аканэ».
Что, во имя богов, задумал похититель? Запугать округу, похищая ребятишек одного за другим, а потом потребовать выкуп? В новых домах и правда по большей части селились люди весьма обеспеченные, но ведь с каждым вечером преступник все больше рисковал попасться. Или ему доставляет особое удовольствие ходить по грани и глядеть, как люди дрожат перед ним от страха? Какой изощренный ум у этого изверга.
Соитиро понимал, что не имеет к этому делу никакого отношения, но все же...
Нет, в тот миг, как Тоё пересекла порог дома Янагида, между ними протянулась тонкая связь, которую мечник больше не мог отбросить. Он решил оставить вечерние дела в додзё на Исаму, а самому отправиться к художнице.
– Ого! – воскликнул старик, выслушав просьбу. – Так, говоришь, тэнгу проклял ребятишек из-за громовой сферы? А как она выглядела? Случайно не прозрачный шарик из стекла? Примерно вот такой, – рассмеялся Исаму и сложил большой палец с указательным в кружок.
У Соитиро глаза округлились.
– Да, они рассказали ровно так! Исаму, вы тоже его видели?
– И не просто видел! Это я его туда положил!
– Гм.
Исаму расхохотался и рассказал сбитому с толку Соитиро историю из своего детства.
В годы Мэйдзи спокойный Мэдзиро жил еще более размеренной деревенской жизнью, чем теперь. По утрам дети помогали с домашним хозяйством, но после занятий в школе сбегали прежде, чем их утащат работать в поле, и играли до самой вечерней зари. Исаму всегда бегал по горам и долам с одной и той же шайкой, и был среди них один трусливый мальчишка, Ясудзо. Главарь компании, Гэнта, Исаму и этот Ясудзо – все трое были ровесниками, а помимо их троицы с ними бегал еще кое-кто из малышни.
Когда играли в догонялки и Ясудзо становился во́дой, он никогда не мог никого поймать и рыдал навзрыд. Если кто-то из ребят зазывал отправиться на поиски приключений, Ясудзо вечно трусил и уговаривал одуматься. Когда остальные грозились бросить его одного, тут же снова ударялся в слезы. Мальчишкам надоело, что их забавы постоянно портит этот презренный плакса, так что вскоре исключили из своего круга. Ясудзо постоянно сидел в сторонке, обнимая коленки, и только следил за их играми с завистью.
Но вот как-то раз Гэнта задумал над ним злую шутку.
– Ступай на гору тэнгу и утащи оттуда сферу с его молниями! Тогда я поверю, что ты не трус, и разрешу с нами играть.
Гэнта-то думал, что Ясудзо захлебнется в слезах и соплях, будет причитать, как ему страшно, но один-единственный раз мальчишка решительно кивнул: видимо, насиделся в стороне. Испытание назначили на следующий вечер.
Вот только Исаму знал, что Гэнта просто издевается. Они уже успели подняться к той самой хокоре и с разочарованием выяснили, что никакой сферы там нет.
Ничем не выдавая своего замысла, Исаму распростился с мальчишками, вытащил у матери из шифоньера графин, отбил от стеклянной пробки ножку об угол комода. Он понятия не имел, откуда у них, в семье плотников, такая заморская диковинка, но сразу сообразил, что красивый стеклянный шарик, в котором будто застыли дождевые капли, вполне сойдет за громовую сферу.
Не теряя ни минуты, он убежал в Накано, поднялся на темный пригорок и положил шарик на алтарь. А на следующий день...
Ясудзо не струсил и пришел в назначенный срок. Ребята попрощались с ним возле тории у подножья, а потом тайком пустились следом.
Мальчишка, проливая горькие слезы, один-одинешенек поднялся по мрачной дороге и добрался до хокоры.
– Простите. Умоляю, не губите! Не наказывайте, – на коленях попросил он у божественного жилища, открыл дверцу и вытащил шарик.
Конечно, тот самый, что днем раньше туда положил Исаму. Увидав громовую сферу, которой там быть не должно, Гэнта едва поверил собственным глазам. Выскочил к Ясудзо, решив, что это какая-то ерунда, и тут же выхватил шарик. Убедившись, что он настоящий, воскликнул:
– Вот дела! Великий тэнгу пожалел тебя и явил сокровище!
В общем, все вышло – лучше не придумаешь.
Однако стоило им шаг ступить к подножью, как закрапал дождик, в небе заворчал гром. Еще больше поверив, что и правда нашли божественную сферу, Гэнта с Ясудзо перепугались, почтительно вернули ее на алтарь и опрометью кинулись домой. Вот и вся история.
– Я один знаю: шарик-то подложный. Так смешно, что даже у нашего главаря поджилки затряслись. Он потом всей ребятне хвастался, что видел настоящую громовую сферу. Наверное, поэтому дети до сих пор и верят, – со смехом подытожил Исаму.
Девочку и ее приятелей никак не мог проклясть тэнгу. Пожелав, чтобы настоящего похитителя скорее поймали, старик отпустил Соитиро.
У первых же домов мечник встретил пару полицейских в форме. Они прохаживались по улице туда-сюда. Видимо, их сюда послали из-за похищений.
– Простите! Где-то неподалеку живет Тоё Одавара. Вы, случайно, не знаете где? – обратился он к офицерам, и те немедленно пригляделись к подозрительному молодому человеку: уж не похититель ли? Однако, завидев прямого и честного мастера меча, расслабились.
– Вам вон на ту улицу...
Один из полицейских даже сердечно вызвался проводить до нужного дома. Оказалось, много лет назад он встречал Соитиро на общем занятии в додзё другого стиля. Мечник удивился, что полицейский не забыл его за такой долгий срок, и офицер с почтением признался, что на всю жизнь запомнил столь ладного молодого человека с восхитительной, поражающей до глубины души техникой.
Соитиро не ожидал, что найдется человек, на которого он произвел не столь неприглядное впечатление, как на многих. Пока дивился, они пришли к дому с табличкой «Тоё Одавара» и постучались.
Это оказался двухэтажный дом смешанных – и восточных, и западных – мотивов. На вкус Соитиро он казался странноватым.
На первом этаже – привычная японская гостиная. Зато приемный кабинет на втором выстилал ковер, стоял высокий европейский стол и такие же стулья. В окне – витраж с ангелами, через который на пол струились разноцветные лучи.
Полицейский по дороге успел рассказать кое-какие толки о хозяйке дома. Судя по его словам, молодая и энергичная художница набирала известность с каждым новым полотном.
Рядом с приемной – мастерская, и в ней витал своеобычный запах масляной краски. Пол выстилали длинные доски, закапанные яркими кляксами. Огромные маятниковые часы. На холсте, прислоненном к стене, уверенная рука написала портрет Самона. Да, пожалуй, уж на что этот бездельник и годился, так это позировать для картин.
– Учитель Янагида, будьте любезны подстраховать Самона. Не откажите! А то он либо валяется без дела, либо развлекается. И вы, офицер! Я понимаю, как первую девочку похитили. Но вторая, третья – что происходит?
По глазам Тоё, сидевшей за столом напротив Самона, чувствовалось, что она толком не спала. В полную противоположность ей предсказатель беззаботно складывал какие-то фигурки из бумаги.
– Душенька, твое колдовство точно сработает?
– Что-нибудь придумаю. Не могу же я бросить Аканэ в беде. Да и остальную троицу тоже.
Дом семьи Одавара плотным кольцом окружали полицейские, однако в помещении выставили только двоих на первом этаже, да тут же, в кабинете, сидел еще следователь в накидке-хаори: он не спускал сурового взгляда с улицы.
Соитиро считал, что через такую плотную охрану ни один злоумышленник не прошмыгнет. И все же вчера вокруг похищенного ребенка тоже выставили безупречный патруль, но, стоило стражникам отвлечься на какой-то шум, как девочка тут же растворилась без следа.
Неудивительно, что во всех бедах хотелось обвинить тэнгу с горы и приписать таинственные исчезновения гневу божества. Однако после двух рассказов – настоятеля и Исаму – стало ясно, что горные духи тут ни при чем. Где-то на свободе бродит опасный преступник, с большим удовольствием отравляющий жизнь честным горожанам.
– Госпожа Тоё, Аканэ. Если этот злодей состоит из плоти и крови, мой меч сослужит вам добрую службу.
Поздно сходить с лодки среди переправы. Когда Соитиро изъявил решимость остаться в доме на ночь и помочь полицейским, Аканэ взвизгнула и спряталась за спиной Самона.
Девочка оказалась очень робкая – настолько, что невольно задумаешься: как ей в следующем году идти в школу? Как только мечник показался в дверях, она, не поздоровавшись, убежала к предсказателю и, даже когда ее отвели в приемную, затаилась и только изредка поглядывала на гостя.
– Аканэ! – вдруг притворно возмутился Самон. – Ах, изменчивое женское сердце! Я думал, ты любишь только меня!
– Н-неправда! Самон, ты злой! Зачем ты так... так...
Возражала она предсказателю как-то неуверенно и под конец фразы стихла, не договорив. Видимо, боялась лишний раз даже столкнуться глазами с новым гостем. Тот смущенно отпил предложенного ему чая – черного и какого-то явно непростого.
– Удивительно, ты ведь еще полчаса назад дрожала как осиновый листок. Ладно, зато личико порозовело – смотреть приятно. Скажи, молодой человек – вылитый знатный юноша из сказок, который пришел на выручку несчастной барышне? – Тоё хихикнула и стиснула щечки дочери.
Сама мать, впрочем, выглядела неважно. Трое из четверых уже исчезли, и сомнений, что сегодня настал черед ее дочурки, не оставалось. Неудивительно, что ей изменило спокойствие. Чудо, что она вообще способна так широко улыбаться.
– Слышишь, Аканэ? Этот знатный юноша – настоящий силач. Он и тэнгу зарубит, и кого угодно. С тобой ничего страшного не случится, так что не бойся.
– Я не «знатный юноша». Я мастер додзё «Сисинкан». И как мы только что объяснили, никакой тэнгу тут ни при чем.
– Неправда... – шмыгнула девочка. – Это тэнгу. Я правда видела шарик с молниями. Правда!
В первый раз с самого прихода Соитиро Аканэ набралась решимости громко что-то сказать.
– Но вы же видели маленький стеклянный шарик, так? Его подложил в хокору мой старший товарищ. Настоящий священный камень пропал еще в эпоху Эдо.
Соитиро попытался как можно спокойнее убедить ее, что все будет хорошо, однако девочка только мотала головой.
Преступления совершают люди. А человека взрослые и полиция, конечно же, поймают. Мечник надеялся, что малышка приободрится, – но почему же она так плотно вбила в себе в голову, что за ней придет тэнгу?
В ответ на недоуменный взгляд девочка потупилась.
– Аканэ! – обратилась к ней мама. – Если хочешь что-то сказать, то говори.
– Просто... просто... Мама, только не сердись, хорошо? Это не я. Не я, честно.
Окончательно перепугавшаяся девочка задрожала. Самон ее поднял и посадил к себе на колено.
– На тебя никто сердиться не будет. Что такое? – ласково спросил он.
– Мы его забрали. Шарик. Я говорила, что не надо. Но Томи сказала, что хочет показать брату. Потому что он смеялся, что она струсит, а она не струсила и хотела доказать. Поэтому тэнгу разозлился.
– Ох! – Тоё закрыла рот руками, а остальные взрослые промолчали.
Следователь, когда на него покосились, пробурчал:
– Детская шалость. К тому же шарик – стеклянный, а не какой-то там драгоценный.
Хотя пальцем все равно погрозил.
Аканэ закусила губу и пробормотала:
– Простите...
– Вот оно что. Теперь ясно, что тебя так грызло. Представляю, как перепугалась. Но ты не виновата, потому что пыталась всех отговорить. И вообще: даже если тэнгу вдруг придет за своим шариком, знаешь что? С тобой я, великий предсказатель Самон, и знатный юноша из додзё «Сисинкан». Мы тебя в обиду не дадим. И друзей твоих вернем. Веришь?
– Угу...
Самон прижал к себе девочку и погладил большой рукой. Сейчас этот бродяга даже казался приличным здравомыслящим человеком – вот невидаль. Если бы кто сказал, что на самом деле Тоё – его жена, а Аканэ – дочка, Соитиро бы поверил.
– А раз веришь, Аканэ, отпусти-ка знатного юношу со мной на минутку. Нам надо с ним обсудить, как защитить прекрасную барышню.
Предсказатель опустил девочку на пол, панибратски похлопал Тоё и следователя по плечам и сбежал вниз по лестнице. Соитиро, вздохнув, пошел следом.
– Учитель. Томи похитили первой. На вторую ночь исчезла Ёко. Вчера – Масу. Все трое пропали среди ночи, – объяснил Самон, обувая гэта и шагая наружу.
Офицер, что сидел в сторонке от дверей, поспешно подвинулся с дороги: видимо, смутился, что жевал рисовый колобок.
– О, как удачно! Можно мне куснуть?
– А? Но ведь он уже начатый...
– Самон, есть же какие-то приличия...
– Прошу извинить!
Как Соитиро ни старался, он не успел перехватить бесстыжего проходимца, и тот отщипнул от колобка бочок, подумал-подумал – и вручил его мечнику.
– Ах ты!
– Подержи пока.
И Соитиро, и объеденному офицеру осталось только хмуриться.
Глядя на небо, Самон вразвалочку пошел обходить дом. Соитиро, вытянув перед собой руку с рисом, решительно зашагал за ним, чтобы этот ненормальный еще чего-нибудь не выкинул.
Деревья в саду тревожно качались под порывами ветра. Пахло скорым дождем. Небосклон наливался алыми красками заката. В такую погоду немудрено и тэнгу встретить...
Самон вытащил из-за пазухи одну из бумажных фигурок, которые смастерил в доме: белый ромбик с ушками. Вдохнул в него немного воздуха, взял у Соитиро щепотку риса и прилепил оригами к стене. Только теперь мечник понял, что рис был нужен предсказателю вместо клейкой пасты, но остальные странности пока так и не объяснились.
– Зачем ты украшаешь дом лисами?
– А! Ха-ха, да, и правда похоже! Но это оперение стрелы.[69]
Самон как раз добрался до черного хода кухни и наклеил на стену еще одну «стрелу». Пояснил, что создает барьер, через который не сможет пробиться тэнгу.
В додзё тоже стояла камидана, которая окутывала земли додзё священной силой. Отец объяснял, что бойцы перед началом поединка обязательно почтительно присаживаются на корточки, чтобы выказать глубокое почтение богам и быть допущенными под их защиту. Уж если существуют барьеры против Мары, сбивающего с пути меча, то и против тэнгу, наверное, они тоже есть... Головой Соитиро это понимал, но все же никак не мог заставить себя поверить, будто переполох разразился из-за горных духов.[70]
Впрочем, если так будет спокойнее Тоё и Аканэ, то пусть себе Самон чертит барьеры сколько душе угодно.
Пока предсказатель обклеивал дом по всем сторонам света и отдельно – в несчастливых местах, Соитиро присматривал уязвимые точки, через которые мог пролезть преступник, однако везде – у черного хода, у трубопровода – уже стояли полицейские.
– Ты впрямь считаешь, что тэнгу похищает детей из-за фальшивого шарика?
– Да нет, я на тэнгу и не думаю...
– Гм? Значит, покойник из горной могилы или кого ты там сочинил?
Самон наклеил пятую стрелу, хмыкнул и вздохнул.
– Думается, мы еще не установили правильную последовательность причин, поэтому ничего не могу сказать. Предположим, что на горе тэнгу и впрямь давным-давно кого-то похоронили. В захоронениях легко скапливается инь-ци. Будем считать, что шарик стал ядром цишэна, порожденного застоявшейся...
– Опять цишэны! И этот цишэн якобы похищает детей? По твоим рассуждениям выходит, что владелец шарика и есть цишэн, а это Исаму. Он бы, во-первых, никогда не навредил детям, а во-вторых – он живой человек, и притом очень честный.
– Начнем с того, что цишэна совсем не обязательно порождают мертвые. И я не говорю, что это именно старина Исаму. Шарик не один десяток лет пролежал в хокоре и вполне мог обрасти крепкими узами со всяким, кто к нему подходил, чтобы испытать храбрость, так?
В ладони Соитиро осталась одна-единственная рисинка. Самон прилепил ее к последней бумажной фигурке и сказал мечнику на ухо:
– Я позвал тебя с собой, потому что надо кое о чем предупредить, а при Тоё такое не скажешь.
– О чем?
– Еще вчера ничто не предвещало, но сегодня тень смерти на личике Аканэ неожиданно сгустилась. Сегодня за ней придут.
Соитиро поморщился и отодвинулся от предсказателя. А Самон поглядел в сторону горы тэнгу так серьезно, как никогда на его памяти.
– Когда из искажения ци рождается цишэн, сперва он дотягивается до тех, с кем его связывают самые прочные узы. Томи взяла себе шарик – так между ней и цишэном появилась крепкая связь, и он утянул ее. Теперь Томи по нитям судьбы забрала Ёко, а та – Масу. Когда уходят один за другим связанные тесными узами людями, это так и называется: «утянул за собой». Нити судьбы – страшная вещь. Впрочем, можешь мне не верить. Только запомни, учитель... – Самон на секунду умолк и посмотрел собеседнику прямо в глаза. – Сегодня у нас всего одна забота. Цишэн попытается через судьбоносные узы прибрать к рукам Аканэ. Мы должны не пустить его в дом.
Когда они вернулись в приемный кабинет, Самон взобрался на стол и повесил последнюю бумажную стрелу на плафон.
– Земля и небеса на малый срок да вернутся к законам сотворения. Стороны света, верх и низ сомкнутся, сольется пятицветие, природный ток мирозданья да отделит дом Тоё Одавары от демонов и зла, – начитал он голосом монаха-подвижника, заодно обернув руки четками. Слез обратно на пол и потрепал перепуганную Аканэ по головке. Присел, чтобы их глаза оказались на одной высоте, и улыбнулся своей беспутной улыбкой. – Ну вот и все, теперь точно обойдется. Даже если прилетит тэнгу, в дом он не проникнет. А если не тэнгу, то преступника поймает полиция, а учитель Янагида – вообще самый сильный на свете знатный юноша: он и тэнгу побьет, и вообще любого негодяя.
Соитиро вскинул бровь, но девочка посмотрела на него с такой надеждой, что пришлось кивнуть.
– В трудную минуту и на голову селедки помолишься, – пробурчал следователь, разделявший, похоже, взгляды Соитиро.
Они с сомнением поглядели на бумажную фигурку на потолке и пожали плечами.
Охранники по очереди съели ужин, который приготовила на всех гостей служанка, Аканэ уложили в светлой приемной на кушетку и укутали в плед.
Шторы закрывать не стали, чтобы сразу увидеть, если начнется что-то странное.
– Мама, а что, если я проснусь в гнезде тэнгу?
– Не проснешься, солнышко. Я тебя до самого утра не отпущу. Спи и ни о чем не думай.
Девочка прижалась к рукам матери щечкой, но глаза закрыть все равно боялась. Сердце Соитиро сжалось от боли за вымотанную семью.
– Аканэ, не тревожься, я тебя обязательно спасу, – неловко пообещал он, присев на одно колено перед кушеткой.
Девочка юркнула под одеяло с макушкой.
– Эх, не умею я так ловко, как отец... – пробормотал мечник, на что Самон усмехнулся.
– Да уж куда ловчее! Эх, смотри, как бы тофу в твоей квадратной голове не пересох.
– Твои сравнения мне глубоко непонятны.
Тоё бледно улыбнулась их перепалке.
Вскоре они умолкли, дожидаясь, когда Аканэ уснет, и зал погрузился в тишину, которую нарушал только ход часов и дребезжание стекла, в которое бился ветер. Полицейские снаружи, должно быть, ежились от холода. Когда следователю предложили разбиться на караулы, тот только кашлянул и отвернулся к окну.
Соитиро устроился в кресле, прислонив деревянный меч к плечу, и глядел на тонкие пальчики завернувшейся в плотный кокон пледа Аканэ – пальчики, которые сплелись с мамиными. Самон с трудом подавлял зевки. Служанка носила гостям на второй этаж чай, в остальном же все застыло в неподвижности, и время еле ползло. Кажется, следователь привык к ночным засадам, а вот Соитиро, который всегда ложился спать с заходом солнца и вставал с первыми лучами рассвета, чувствовал, как тяжелеют веки.
«Я сильно помешаю, если начну отрабатывать удары?» – задумался он.
Газовую лампу у потолка укрывал очень нарядный плафон, и Соитиро не представлял, как просить прощения, если случайно его расколошматит.
Вдруг бумажная стрела на нем начала отклеиваться. Как будто намокла...
– Крыша, что ли, подтекает?
– Нет. Это оно, – пробормотал Самон, подняв глаза к потолку.
В тот же миг часы пробили: бом-м! бом-м! – наступил час Быка. Потолок скрипнул.[71]
Следователь поднялся с места, а Самон безотрывно следил за повисшим на одном честном слове амулетом. Тоё осторожно, чтобы не разбудить дочку, укрыла ее руками и промолвила:
– В родных краях, когда ночью скрипел дом, говорили: «Это тэнгу округу обходит».
Скри, скри – раздалось на сей раз из другого угла.
– Не переживайте, просто от холода скрипят стены. Ничего страшного, – со сдержанной улыбкой заверил ее следователь. Несмотря на ободрение, по лицу чувствовалось, как он напряжен.
Соитиро ловил каждый шорох и пытался понять, где же злоумышленник. Кожу на затылке покалывало, как во время поединков – когда они с соперником направляли друг на друга кончики клинков.
Вдруг над головой послышались пронзительные голоски.
«Дети?!» – удивился мастер, поднимая меч.
Топ-топ-топ – застучали по крыше нестройные шаги.
Аканэ проснулась, подскочила и, дрожа, прижалась к маминой груди. Самон подсел к девочке и взял ее за руки.
Бам, бам, бам! – топотал кто-то аккурат над лампой, на которой висела бумажная фигурка. С каждым ударом оперение стрелы по чуть-чуть отделялось от плафона. Казалось, дунешь – и упадет.
«Верни! Верни шарик!»
– Это Томи! – завопила Аканэ, закрывая уши.
– Куда пропали эти патрульные-бездельники? Преступник на кры...
– Не вздумайте открывать! – со странным металлом в голосе прикрикнул Самон на следователя, который собрался выглянуть в окно. – Очевидно, патрульные ничего не видят. С ними узы не так крепки, как с нами. Все хорошо, они не могут войти. Только руками ничего не трогайте, и все обойдется.
Иными словами, если откроется окно или амулет упадет, похититель ворвется в дом? Но кто там: злобный тэнгу и его коварные детки? Что за глупости! Соитиро перехватил покрепче меч.
– На крышу залез тот самый похититель, обычный смертный. И боюсь, он как-то исхитрился подбить на преступление похищенных девочек.
– Ага, если тебе так угодно. Раз в этом секрет твоей силы! – почему-то улыбнулся Самон.
Кончик меча Соитиро следовал за шагами. Мастер набрал полную грудь воздуха:
– Слышишь меня, похититель? Ты радуешься слезам ни в чем не повинной матери и дочери, травишь кровь честным людям. Твои деяния – против человечности и справедливости! Немедленно возвращай детей и сдавайся полиции! А продолжишь бесчинствовать – я тебя зарублю!
В ответ по крыше в ярости загрохотали ноги, лампа закачалась. Вскоре неистовый топот сотрясал уже весь дом, который скрипел и стонал под натиском.
Соитиро закрыл собой мать и дитя, а его меч все так же следовал за теми, кто сновал снаружи. Один за восточной стеной. Еще один – сверху, один – на севере. А вот еще один пробежал на западе. Всего четверо. Ну точно: трое детишек и с ними кто-то... Видимо, похититель.
– А-а-а! – возопил нечеловеческим голосом следователь, отпрыгивая от окна. – Там девочка пробежала!..
Ему что, показалось, будто мимо окон второго этажа пронесся ребенок? Да, следователь, не следователь – но он обычный человек, пойманный в плен мороками, явленными перепуганным сердцем.
«На него надежды нет».
Соитиро зло зарычал, прикидывая, насколько в комнате получится развернуться с ударами. Преступник воспользовался невинностью девочек и заставил помогать в его злодеяниях. Одним богам известно, как это ему удалось, но да тем проще, что похищенные девочки уже здесь. Осталось только поймать негодяя – и они в безопасности.
Мечник обвел быстрым взглядом всю комнату и остановил глаза на окне, у которого осел на пол следователь.
«Не получится ли оттуда запрыгнуть на крышу?»
Он медленно придвинулся в ту сторону, как вдруг за спиной рявкнули:
– Ни с места!
Голос пронзил его до самых костей и пригвоздил к месту.
Это что... предсказатель так рявкнул? Но не успел Соитиро обдумать мысль до конца, как Аканэ расплакалась:
– Прекратите! Пожалуйста, не надо...
«Верни-и-и, верни!»
«Верни-и-и-и-и шарик тэнгу-у-у!» – завывали дети снаружи, улюлюкая.
– У меня нет, нет этого шарика! Томи, это же ты его забрала! – закричала Аканэ, как вдруг у нее в горле странно хлюпнуло, и девочка зашлась кашлем.
– Аканэ, что с тобой?! – Тоё побледнела как мел и схватила дочку за плечи.
Казалось, будто она чем-то подавилась. Самон с размаху ударил малышку ладонью по спине, и из горла девочки что-то вылетело, покатилось под ноги к Соитиро. В мечника как будто снова вдохнули жизнь, паралич спал, он пришел в себя и подобрал вещицу... Прозрачный стеклянный шарик.
«Верни-и-и-и, верни!»
«Верни-и-и шарик тэнгу-у-у!»
«Верни-и-и, верни-и-и-и!»
Постепенно гогот за окном отдалился, и вдруг все затихло.
Следователь вцепился в раму и резко распахнул окно.
– Эй вы! За ними!!!
– А? Что? За кем?!
– Они были тут! Прыгали по крыше! Сбежали туда!
В том направлении, куда показал следователь, застучали шаги.
– Скверно вышло, – мрачно пробормотал Самон, сцапав шарик, который Соитиро держал на вытянутой ладони.
Шарик, вылетевший из горла Аканэ, по описанию точно совпал с «громовой сферой», про которую рассказывал Исаму: стеклянная пробка размером где-то в один сун, с отбитой ножкой. Как вещица, которую якобы унесла Томи, оказалась во рту у Аканэ, да еще лишь чудом не порезала ей оббитым краем горло?
Злодея, топотавшего по крыше, не поймали. Ни один из десяти с лишним патрульных, выставленных вокруг дома, не слышал ни грохота, ни смеха. Только ветер, как они сказали, не стихал.
Офицеров, за исключением следователя, отпустили отдыхать. Соитиро тоже спросил разрешения вздремнуть пару часов в мастерской с остальными вповалку, а когда открыл глаза – небо уже налилось утренней синевой.
«Надо наведаться в додзё до начала утренней тренировки», – подумал он.
Самон храпел вовсю, не обремененный никакими заботами. Удивительно беззаботная рожа для человека, который одним вскриком смог пригвоздить Соитиро к полу. Раздосадованный, точно по неосмотрительности пропустил на поединке неожиданный удар, мечник, нарочно громко топая, вышел в приемный кабинет.
Там он застал бледную хозяйку, которая оставила дочку спать на кушетке, а сама дикими глазами разглядывала лежащий на столе шарик.
– Вы так и не ложились? Поспите, пока есть возможность, а то подорвете силы.
– Скажите, учитель Янагида, тэнгу приходил за ним?
– Самон так считает... Но это поддельный шарик, – твердо ответил Соитиро.
Женщина схватила стекляшку и вложила ее в руку мечника.
– Прошу вас, отнесите эту страшную вещь обратно на гору. Или выкиньте куда-нибудь. Вдруг он опять за ней вернется и на этот раз утащит мою бедную Аканэ? Очень вас прошу.
Взгляд пересохших от усталости глаз заставил мечника поколебаться.
– Господин следователь. Вы не против, если я унесу шарик?
– Что?.. Нет, не против. Чисто логически он не может быть уликой в деле о похитителе... И вообще, этого предмета тут быть не должно. А если за ним и впрямь охотится тэнгу, то оставлять шарик в доме опасно. Хотя какие в нашем просвещенном обществе тэнгу...
– Я вас не совсем понимаю.
– Учитель! Всем очень страшно, и, кроме вас, от этой треклятой штуковины избавиться некому. Вот что мы пытаемся сказать!
Когда женщина сомкнула пальцы Соитиро вокруг шарика, мечник нахмурился.
– Ничего подобного, – пробурчал следователь. – Но не могу же я уйти с места происшествия.
Оставалось только недоумевать, но в любом случае в первую очередь он собирался наведаться в «Сисинкан» и попросить Исаму провести сегодняшние занятия. Времени ходить до Накано и подниматься на гору тэнгу нет, но ведь шарик вообще изначально принадлежал семье плотника. Значит, правильнее всего будет у него же и спросить, как распорядиться вещицей.
В конце концов Соитиро спрятал шарик за пазуху и отправился в путь. Небо затягивала легкая дымка.
Когда мастер добрался до рабочего дома бригады Кимуры, Исаму уже собирался выходить по делам. Они чуть было не разминулись.
– О, это он, он! Он самый! Это его я спрятал в хокоре. Ах, молодость! – Плотник сощурился, прокатил шарик в ладони, завернул его в бумагу и спрятал в комод.
– Если вам неприятно держать его у себя, я завтра же отнесу в хокору или куда-нибудь выброшу. Вы не против?
– Не говори глупостей. Сам видишь: простая стекляшка. А малышка его выкашляла просто потому, что на самом деле это она его стащила, но испугалась, что мамка заругает, и придумала хитрость. Спрятала за щеку и притворилась, будто он сам собой выскочил из горла.
– Не знаю... Мне показалось, она не такая хитрая девочка.
– М-да? А тогда как... Ох-ох-ох, прости, Со, бежать пора. Нам сегодня далеко добираться. Вечером додзё, конечно, на мне, так что ступай к дамам. Им с тобой будет спокойнее.
Попрощавшись с Исаму, Соитиро вернулся в додзё, приклеил на ворота объявление об отмене утренней тренировки, оставил Кикуё записку и поспешил обратно в новозастроенный район.
Со всеми делами он управился едва ли за час, но стоило постучаться в двери дома Одавара...
– Учитель!
– Господин Янагида! – К нему выбежали следователь и Тоё, на которой не было лица.
Полицейский держал в раскрытой ладони прозрачный стеклянный шарик. Приглядевшись, Соитиро разглядел скол от отбитой ножки. Перед ним лежала точно такая же пробка, как та, что он отдал Исаму.
– Откуда?..
– Аканэ снова выплюнула! Учитель, вы же избавились от шарика, так?! Как это возможно?
– Я отдал его прежнему владельцу и лично проследил: тот положил его в комод в прихожей.
Неужто злоумышленник выкрал шарик и принес сюда? Но как он заставил Аканэ опять его проглотить?
Совершенно несчастная и растерянная девочка, по словам матери, лежала на первом этаже, а Самон дрых беспробудным сном в мастерской, и от него не было никакого толка. Никто его не добудился.
– Просто сварите риса. На запах еды он приползет как миленький, – посоветовал Соитиро, забрал шарик и вернулся прежней дорогой. Убедился, что вокруг ни души, нашел куст погуще и зарыл стекляшку глубоко в корнях. Похвалил себя: отсюда треклятую «сферу» уж точно никто не выкопает.
Однако же в доме госпожи Одавары трепещущий следователь сообщил, что Аканэ выкашляла еще один шарик.
На сей раз Соитиро вышвырнул его в речку Мёсёдзи и вернулся почти вприпрыжку, но увы...
– Неужто и вправду?.. – пробормотал следователь, и казалось, закончить свою мысль он хотел словом «тэнгу».
Тоё прижимала обессилевшую девочку к груди. Уже и мать не знала, что делать, только прятала лицо, чтобы гости не видели застывших в глазах слез. Соитиро от всей души возненавидел шарик, который опять держал в руках.
«Может, похититель – какой-то фокусник? Или он морок, который почему-то явился нам всем?»
– Гм? Кажется, что-то стряслось? – раздался со ступенек сонный голос. Похоже, аромат риса, заполонив дом, все же разбудил и выманил из постели предсказателя по багуа.
В этом доме на завтрак подавали чистый белый рис и не просто, а с омлетом и салатом – так хозяйка назвала щедрую порцию свежих листьев. Следователю, которому предстояло отправиться следить за подступами к дому, слепили рисовые колобки и свернули яичные рулетики.
Ни хозяйка дома, ни ее дочка не проявили аппетита. Обе сказали, что им кусок в горло не лезет, и отправились на первый этаж отдыхать.
Соитиро не привык питаться листьями и травой. Щипая их, как козлик, он с неприязнью уставился на обжору Самона, который бесстыже попросил добавку риса.
– Удивительно, как в тебя спросонья столько лезет.
– Сегодня трудный день! Не поем – придется тебе меня таскать. Так что лучше сразу запастись силами.
– Ты уже что-то придумал?
– Не без того. Твоими стараниями мы убедились, что выкидывать эту штуку бесполезно. Подозреваю, даже твоим деревянным мечом рубить ее без толку. Это не ядро цишэна, а лишь осколок его ци. Он не смог преодолеть барьер и по нитям судьбы перегнал к Аканэ только часть своей энергии. Так он постепенно обретет здесь, внутри барьера, почву и понемножку просочится. Пока что он расковырял лишь тонкую трещинку, но ночью, когда усиливается ток инь-ци, может сломать защиту, как скорлупку. Значит, надо устранять первопричину, пока не поздно.
– Ладно, не буду придираться к «цишэнам». Но где, как ты ее называешь, та самая первопричина?
Самон вскинул брови и опрокинул в себя остатки риса.
– Вот сейчас и узнаем. Что ж, пожалуй, я достаточно набрался сил, чтобы меня не утянуло.
Предсказатель встал и забрал стеклянный шарик со стола.
– Что ты делаешь?
– А вот что!
Да как проглотил пробку одним махом!
И Соитиро, и следователь пораженно проследили, как дернулся кадык горе-аскета. Самон ненадолго сомкнул глаза, но вскоре снизу разнесся задыхающийся кашель.
– Ох, опять к ней попал!
Предсказатель слетел вниз по ступенькам, Соитиро – за ним, и они как раз застали, как изо рта Аканэ выпадает очередной шарик.
– Прости, милая, больно? Не бойся, это в последний раз, – утешал Самон девочку, гладя ее по спине. Обернулся на Соитиро. По глазам читалось, что он уже знает ответ на загадку:
– Ну что, Янагида-учитель, в путь? Пойдем искать старину Исаму.
Они заглянули в рабочий дом и узнали у супруги плотника, куда же отправилась работать бригада. Заодно Соитиро убедился, что в комоде при входе осталась только бумажка, а шарик бесследно исчез.
– Да уж, ловкий трюкач нам попался... – пробормотал Соитиро, когда они садились в рикшу до Дзосигаи, и Самон хмыкнул:
– А, вот как ты это для себя объясняешь?
– Но я начинаю подозревать, что и сам похититель, и все его фокусы – проделки мороков.
– Пха! Ха-ха-ха! Да, совершенно верно! Весь мир – скопище мороков, – рассмеялся Самон.
Соитиро надулся:
– Что, больше не будешь спорить, будто это все цишэны и прочая белиберда?
– Да знаешь... Я вдруг понял, что мне намного удобнее, когда ты не переубежденный. Так что ступай, пожалуйста, своим путем и никогда с него не сворачивай. Глядишь, и меня выручишь...
– Гм? Ты же не маленькая девочка. Сам сражайся с похитителем.
– Ты что, я же хилый! Все, договорились. Не подведи, Соитиро учитель Янагида! – заявил простоволосый – его пряди теперь трепал ветер – Самон, скосившись на мечника.
К удивлению того, в глазах повесы затаился не смех, а искреннее – нет, пристальное! – внимание. Мастер нахмурил брови. Видимо, Самон имел в виду не похитителя? А что же тогда? Рассчитывал на помощь в каком-то крайнем случае?
– Я тебе ничего не обещал, не навязывайся. Есть какая-то просьба – говори прямо.
– Да мы ж с тобой ели рис из одного котелка! Не будь таким крохобором! – опять неопределенно улыбнулся предсказатель.
Видимо, увяз в долгах и теперь ищет прибежища. Только Соитиро собрался вызнать у него всю правду, как вдруг...
– Кого я вижу! Со, Самон, это правда вы? Как тут очутились? – донесся до них глас с небес.
Мужчины задрали головы и увидели Исаму, оседлавшего конек двухэтажного дома и приветливо машущего оттуда рукой.
– Без вас мы с этими похищениями не разберемся. Пожалуйста, составьте нам компанию на встрече! – непривычно учтиво попросил Самон и даже поклонился.
Исаму пришел в замешательство, но возражать не стал:
– Не очень понял, при чем тут я, но если детишек и правда вернут, то я с вами хоть на край света!
– Исаму, – с тревогой уточнил Соитиро, – вам разве не надо работать?
– Парни уже и без меня справляются, хоть совсем от дел отходи!
Итак, они отправились к хокоре на горе тэнгу. Когда поднимались, Исаму вовсю шутил и смеялся, но чувствовалось, что он запыхался.
– А, глядите! Вон, не древняя ли гробница? – заметил возглавлявший их шествие Самон, вглядываясь в заросли у дороги. Там, наполовину погруженные в землю, высились какие-то глыбы, накрытые сверху каменной плитой.
– По-моему, просто груда камней, – засомневался Соитиро.
– Там что, кого-то похоронили? – удивился Исаму, и они переглянулись.
– Ну да. Я думаю, «настоящая» сфера с молниями, та, что потерялась после пожара в эпоху Эдо, взялась как раз из этой гробницы. Слыхали про такой камень – агат? У него узор в полоску, как раз напоминает срез годовых колец. Белый агат тоже встречается. Описание в храмовом архиве навело меня на эти мысли.
– Ого, так ты, оказывается, ученый.
– Брось, учитель. Ничего подобного. Когда занимаешься гаданиями, такие вещи сами собой попадают в кругозор.
Троица добралась до полусгнившей деревянной лестницы и принялась карабкаться наверх, оставляя в раскисшей почве глубокие следы от гэта. Под ногами то и дело хрустели раскиданные тут и там желуди и каштаны...
Соитиро поднял глаза. Криптомерии вдоль узкой тропинки неистово качались под шквалом, роняя шишки.
– Ну и ветрило – как будто в самом деле тэнгу разлетались... Скажи, Самон: мы что, правда спасем детей, если я доберусь до хокоры?
– Ага. Притом, кроме вас, такое дело больше никому не перепоручишь.
– Не знаю, на что сгодится эта старая развалина, но я ради деток готов даже сам сдаться тэнгу в плен. Хотя пока ничего не понятно. Правда, Со?
Удивительно, что старик, который сам развенчал легенду о громовой сфере, теперь как будто поверил, что детей похитили горные духи. Видимо, сильно его потряс рассказ о стеклянном шарике в горле девочки. К тому же давила тревога, которая чувствовалась от горы.
– Если преступник обустроил тут свое логово, я просто его разгромлю, – отрезал Соитиро, решительно глядя перед собой.
– Ха-ха, и то верно. Эх, жаль, и я с собой деревянный меч не прихватил... Обождите минутку, – попросил Исаму, устало сгибаясь и ставя руки на колени. Он запыхался, но что еще хуже – у старика явно ныла нога. Из-за перелома Соитиро берег его на тренировках, и, видимо, мышцы ослабли без должной нагрузки.
– Скверно... Инь-ци усилилась. Я думал, времени у нас до вечера, но, похоже, он тоже не сидит сложа руки.
Самон выставил раскрытую ладонь, и на нее капнуло. Вот раз мазнул серебристый росчерк, вот два – плюхнулось у ног. Ахнуть не успели, как по склону забарабанили тяжелые капли. Ветви, плотно переплетавшиеся над головами, немного выручали, но очень скоро макушки и плечи путников отяжелели от воды.
– Ты хочешь сказать, похититель вернется к дому Одавара, потому что потемнело от туч? Тогда надо поспешить к ним.
– Нет, сперва – распутать правильный порядок, а не то буря сама собой не утихнет. Однако стоит поторопиться, пока бедняжку Аканэ не утянуло. Давайте, бегом, бегом! – поторапливал их Самон, да еще и подталкивая. Глаза предсказателя похолодели.
– Мы так задержались, потому что кто-то по утрам долго валяется в постели.
– Ого! Прошу прощения, а кто тот труженик, который всю ночь напролет держал вокруг дома барьер?
– Не знаю, насколько твой барьер помог от похитителя, но ныть после одной-единственной бессонной ночи – знак слабости духа. Тебе надо закаляться.
– А можно отложить проповеди до того, как я высплюсь? У меня хрупкое телосложение, мне не полагается держать ничего тяжелее костей. И кстати, обращаю внимание, что ты только с виду – закаленная сталь, а вообще-то внутри коробочки плещется мягкий и нежный тофу.
– Что?!
Его впервые в жизни подначивали так бессовестно. Не стерпев оскорбления, Соитиро выхватил деревянный меч и с размаху топнул ногой прямо в лужу, принимая боевую стойку.
– Эй! Что за дурная привычка: чуть что – сразу хвататься за меч? Гляди, как бы ты правда всех вокруг себя не распугал.
– Не тебе, повесе, меня отчитывать! Лучше займись воспитанием тела и духа, пока не стух окончательно! – Соитиро впился глазами в фыркающего от смеха Самона.
Исаму вклинился между ними и поскреб намокший седой затылок.
– Ребята, а ну прекратите! Вы забыли про бедную девочку?
Чтобы показать молодежи пример, он первым зашагал дальше по тропинке. Чувствовалось, что он все-таки прихрамывает. Плечи старика тоже дрожали – правда, кажется, от смеха...
– Удивительно, Со, я и не знал, что в тебе жив вспыльчивый юноша. Славного знакомого тебе подбросила судьба, славного! То-то Хисако обрадуется, что у ее братца наконец появился друг. Обязательно к ней наведайся!
– Он мне не друг. И я не поеду к сестре раньше Нового года, – пробурчал Соитиро. Он не смел отвечать уважаемому товарищу в более резких выражениях, но вовсе промолчать тоже было бы нестерпимо.
Однако всякий раз, когда мечник думал, что распрощался с этим бездельником навеки, судьба сталкивала их вновь. Похоже, меж ними и впрямь протянулась невидимая нить, которая, к сожалению, пока не оборвется. По затылку пробежали мурашки.
Дождь усилился, где-то вдалеке зарокотал гром. Соитиро не на шутку переживал, как там Аканэ с матерью, но Самон, даже не оборачиваясь, упрямо велел идти к хокоре.
Склон стал круче, земля под ногами раскисала еще пуще прежнего. Исаму несколько раз чуть не поскользнулся, и Соитиро подставил ему плечо, но кое-как они все же ползли через кашу.
– Знаете, вспоминается, как мы по такому же дождю убегали отсюда с Гэнтой и Ясудзо. Я, конечно, лучше всех знал, что это никакое не возмездие богов, но перетрухал тогда не на шутку, даже вспоминать стыдно.
– На пригорке и правда может ударить молния. Самон! Давай привал.
К счастью, меж деревьев как раз показался скальный навес, под которым можно было спрятаться от низвергаемого с неба ненастья.
– Не-а, нас, кажется, уже встречают, – ответил предсказатель, вглядываясь дальше по тропинке.
Впереди разве что трепетали под натиском бури деревья, и все же вскоре послышались какие-то крики. Соитиро тут же загородил Исаму и обнажил деревянный меч. Видимо, это похититель с похищенными девочками!
Но тут навстречу высыпали трое мальчишек.
Совсем еще дети, наверняка не закончили даже начальных классов. Впереди всех бежал крепкий паренек с задиристым лицом. Следом за ним – какой-то спокойный мальчик, а замыкал троицу, едва за ними поспевая, еще один, у которого в испуганных глазах еще чуть-чуть – и навернулись бы слезы.
– Эй! Что за чепуха! – просипел Исаму, отпустил плечо Соитиро и кашлянул, прочищая горло. – Со, ты их видишь? Это ж я... Я!
– А? – переспросил Соитиро, а Самон кивнул.
– Ага. Мне явилось то же самое, когда проглотил шарик. Ваше детство, правильно?
Предсказатель стоял посреди тропинки, но мальчишки и не думали замедлять шаг.
– Собьют! – прикрикнул Соитиро, хватая приятеля, но мальчишки проскочили... прямо сквозь него. И унеслись дальше. – М-мороки, что ли?
Он ничего не почувствовал. Обернулся на убегающих ребят, и вдруг один из них споткнулся о выступающий корень и растянулся по земле.
– Исаму! Ты в порядке?
– Ясудзо, я не могу так быстро...
Второй мальчишка, спокойный, остановился и протянул руку упавшему.
«Исаму?»
Вот этот, дрожащий и глотающий слезы малец? Сначала Соитиро думал, Исаму – второй, но того только что назвали Ясудзо. Маленький Исаму оказался щупленьким, мелким ребенком, на которого дунуть страшно – не то что теперь, сбитый и ладный старик. Скорее верилось, что в детстве он был как этот добродушно протягивающий руку упавшему товарищу Ясудзо – о робости которого Соитиро знал из рассказа.
А впереди, получается, Гэнта? Вот он остановился и раздраженно зыркнул на небо. За кронами деревьев мигнула белая вспышка, и следом склон под ногами задрожал от грома.
– Бежим скорее! Тэнгу бросит в нас молнию!
– Гэнта, не бойся! Давайте лучше переждем дождь.
Первый мальчишка недовольно нахмурился, Ясудзо нырнул в заросли, а маленький Исаму, которого от страха била крупная дрожь, поплелся за ним. Они спрятались под скальным навесом и прижались друг к другу, как воробушки.
У взрослого плотника челюсть отвисла, и он непонимающе пялился на себя, юного.
Снова зарокотал гром, и даже крупный для своего возраста Гэнта сжался. Тогда Ясудзо вытащил у Исаму из стиснутого кулачка стеклянный шарик.
– Ребята, если честно, это никакая не громовая сфера.
Удивительно: как их голоса долетали через дождевую завесу? Но почему-то их было хорошо слышно. Гэнта с Исаму удивленно вскрикнули, и Соитиро тоже нахмурился. Что-то тут не сходится...
«Но ведь только Исаму знает, откуда на самом деле взялся шарик! Он отбил ножку от пробки, чтобы выручить товарища, и спрятал в хокоре».
– Это пробка от графина, который я стянул из маминого шифоньера. А вовсе не сфера с небесным громом. Мы ничего не украли у тэнгу, и ему не за что на нас сердиться, – рассказал Ясудзо все то, что Соитиро слышал от Исаму. – Вот, смотрите! Я докажу: даже скол от ножки остался!
Когда мальчик поднял шарик к небу, все вокруг вспыхнуло, грянул оглушительный удар грома. Все трое закричали и прижались друг к другу.
Когда все закончилось, Ясудзо снова вытянул перед собой ладонь, и тут Гэнта с Исаму вскрикнули и отскочили.
Обыкновенный стеклянный шарик почему-то светился зеленым светом! Зловещим, потусторонним, как будто и впрямь – сфера горного бога.
Увидев, как оба его товарища неуклюже шмякнулись в лужи, Ясудзо расхохотался:
– Ты чего, Гэнта! А еще дразнил Исаму трусом! Эта штука называется урановое стекло. Оно вот так светится на рассвете и на закате. Сувенир из Нагасаки![72]
Маленький перепуганный Исаму непонимающе склонил голову набок.
– Что?.. Но как? Как поддельная сфера из твоего дома попала в хокору горного бога? Откуда? И куда делась настоящая? Возле божественного изваяния больше ничего не лежало!
Гэнта с Ясудзо переглянулись.
– Гэнта, а? Я, конечно, схитрил, что подкинул подмену. Но ты-то вообще знал, что там ничего нет, и все равно подбил Исаму подняться. Тоже нечестно! Только он один нас не обманул. Честно один-одинешенек поднялся до самой хокоры и забрал сферу с молниями, сам! По-моему, он доказал, что не трус. Согласен?
Гэнта не выдержал взгляда в упор, насупился и умолк. Лишь нескоро и очень неохотно буркнул:
– Прости. – И похлопал Исаму по худощавой спине.
С покрасневшего от холода носа взрослого плотника свесилась дождевая капля, и он с негодованием буравил взглядом прошлого себя.
Соитиро не знал, что и сказать. Получается, вовсе не Исаму выгородил приятеля, придумав уловку с подменным шариком, а Ясудзо?
Самон словно все знал и безмолвно следил, что будет дальше.
Плотник шагнул к зарослям, наступив в мутную лужу.
– Исаму... – Соитиро невольно положил руку ему на плечо, но старик ее смахнул. Разбрызгивая грязь из-под гэта и шатаясь, он шел к своему юному «я».
– Точно... точно. Это не Ясудзо был жалким размазней, а я. Почему же в голове все так перепуталось?
Старик и мальчик оказались лицом к лицу. Серебристые струи беззвучно лились с небес, укутывая обоих.
Маленький Исаму грустно посмотрел на нынешнего. У того дрожали морщинистые губы. Он печально вздохнул.
– Ясудзо... Ясудзо переехал к нам из Нагасаки. Его тут же все зауважали, – обратился он к себе же, будто проверяя, что больше ничего не забыл. – С тех пор как появился он, Гэнта на меня даже не смотрел. Скоро их семья уехала обратно, но он был такой славный парень, что я, пока они жили в Токио, ему иззавидовался. Сидел в сторонке, смотрел на него и тосковал. Мечтал занять его место. Злился, что он вообще к нам попал. А он ради меня, бесхребетного труса, разбил графин матери. Представляю, какую она ему потом устроила выволочку. Накануне испытания один залез на эту жуткую гору, не побоялся проклятья и влез в хокору. Любой бы струсил... Когда я понял, сколько он для меня сделал, то от стыда чуть не провалился под землю. – Исаму упал перед собой-ребенком на четвереньки. – Потом Гэнта сказал, что нехорошо забирать вещь, которую уже посвятили богам. На самом деле он только важничал много, а сам был тот еще трус. И мы отправились обратно к хокоре, вернули шарик. Когда я клал его на алтарь, поклялся, что вместе с ним оставляю того, кем был раньше.
«То есть слабого, одинокого, никому не нужного мальчишку?..»
Так осколок его ци закрепился в стеклянном шарике и долгие годы пропитывался энергией инь, которой много протекало через гору. И в конце концов застойная ци превратилась в чудовище, которое одну за другой забрало девочек, утащивших шарик с горы. По-настоящему «утянуло за собой»... Наверняка именно так эту историю объяснил бы молчаливо поджидающий в стороне предсказатель. Но вместо того, чтобы все это растолковать с важным видом, Самон лишь спокойно сказал:
– Исаму-старший. Забери его. Мальчику тут тоскливо и грустно.
– Я-то думал, ты зовешь «на встречу» с похитителем и детьми. А ты про этого говорил?
– Угу.
– Что поделать... – Исаму протянул прошлому себе руку.
Мальчик вцепился во взрослую ладонь и растворился среди водной взвеси... оставив в руке старика только маленький стеклянный шарик. Вдруг тот треснул и развалился на две половинки. Скол тут же смочило дождем.
Старик застыл неподвижно, и Самон ободряюще его приобнял.
– Спасибо, старина... Ты всю жизнь прожил как Ясудзо. Удивительно гибкая у человека голова. Вот так говоришь, рассказываешь – и в памяти все постепенно переворачивается. Так часто бывает. Но сколько лет все-таки прошло! Старина, ты не виноват. Любой на твоем месте захотел бы немножко прихвастнуть.
– Жестокий ты человек! Мне уже недолго скрипеть осталось, а ты мне подкинул такой никчемный и тяжелый подарочек.
– Прости...
– Вот честное слово, лучше бы меня и правда тэнгу вместо детишек к себе забрал, – слабо улыбнулся Исаму и повесил голову.
Самон тоже ответил ему грустной улыбкой.
Исаму попросил передышку, уселся под навесом и застыл в неподвижности. Соитиро набросил ему на плечи собственное хаори. Предсказатель довольно промурлыкал, что теперь, дескать, порядок правильный, убежал – один – к хокоре и уже вскоре спускался по тропинке, весело щебеча с пропавшими девочками.
Сказал, нашел их лежащими вповалку возле хокоры. И хотя с пропажи первой минуло уже три с лишним дня, все они резвились, будто бы ничего и не произошло. Когда гремел гром, они с криками вешались со всех сторон на Самона.
Дети совершенно не помнили, чтобы отплясывали на крыше подруги, но далеко не каждому вообще выпадает на веку попасть в такое приключение и спастись из мира духов, потому неудивительно, что они так бегали и буянили.
Соитиро подсадил Исаму к себе на спину и неспешно побрел следом за Самоном и голосящими девочками.
– Я как дите малое! Стыдно.
– Вы поднялись на гору, несмотря на травму. Нечего стыдиться.
– Но ведь оказалось, что это я во всем виноват! Не представляю, как мне смотреть в глаза их родителям...
Пока Соитиро напряженно подбирал слова, Исаму окончательно пал духом.
Неужто весь этот переполох и впрямь случился из-за цишэна? Как-то не верилось. Однако не верилось и в похитителя, который взял – и просто так, без всяких требований, отпустил девочек к хокоре.
«Что, если цишэны и правда существуют?»
Вряд ли полиция арестует Исаму. Всем будет лучше, если историю признают не похищением и не буйством цишэна, а проделками тэнгу. Однако, зная Исаму, можно не надеяться, что он просто так все забудет.
Как бы ученика подбодрил отец? Слова не шли, и Соитиро поудобнее перехватил руки за спиной, на которых сидел старик. Исаму был в его жизни дольше, чем любой другой член семьи, и Соитиро относился к нему как к родному. Когда на старика свалилась страшная правда о прошлом, молодой человек прожил его мучительный стыд как будто свой собственный. И все же, каким бы путем судьба ни привела Исаму в «Сисинкан», Соитиро был благодарен за те узы, которыми она их связала.
«Если бы не он, даже не уверен, что смог бы от чистого сердца порадоваться за свадьбу сестры. Что мне бы хватило сил не закрыть додзё».
Тоска от одиночества – это, конечно, Мара, сбивающий с пути меча. Его до́лжно разить ударом клинка...
Но вместе с тем – отец, как оказалось, часто и смеялся, и плакал. Так и молодому мечнику, когда он оставался совсем один, приходилось ох как тяжко.
В голове ожил голос Самона: «Жизнь такая у человека: то смеяться, то плакать. И ты, конечно, тоже человек. Ни за что об этом не забывай», – улыбнулся он тогда в идзакае в Кагурадзаке.
Тропку под ногами испещряли зазубрины от дощечек детских гэта. Блуждая по ним взглядом и осторожно спускаясь по ступенькам, Соитиро наконец произнес то, что давно скопилось на сердце, ведь другие слова все равно не шли:
– Исаму, я вас очень люблю.
На этом он неловко умолк.
Не проронил ни слова и Исаму. А через пару ступенек шмыгнул:
– Ладно, Со, опускай. Дальше сам дойду.
Он в самом деле слез со спины мастера и, подволакивая ногу, догнал детей.
– Девчата! Пустите завтра-послезавтра старичка в гости. Надо мне извиниться.
Те озадаченно на него обернулись, но все наперебой закивали и согласились. Теперь уж они облепили его – и шумной вереницей помогали дедушке спускаться по скользкому склону.
– Хорошо, что старина Исаму оклемался. Что ты ему сказал? – поравнявшись с Соитиро, спросил Самон, освобожденный от стражниц.
– Ничего такого. У меня язык не подвешен... Знаешь, я не понимаю. Исаму отбросил слабость, чтобы стать сильнее. Это же благо. Почему тогда цишэн начал вредить людям?
– От банального одиночества. Ему хотелось найти друзей. Вообще, течение ци не знает ни добра, ни зла: это такие туманные понятия. Нынче самураи не завязывают волосы, а с пучком на темени ходят всякие бандиты, но еще совсем недавно было наоборот. Мир людей никогда не стоит на месте. Ци течет вне человеческих понятий о благе – по сложным переплетениям нитей судьбы. Сеть их столь велика, что мы, жалкие человечишки, бросками костей можем лишь краем глаза заглянуть в ближайшие петли полотна. Человек – всего лишь ничтожная галька, которую тащит по дну широкая река.
Самон подтолкнул вымазанный в грязи камешек и поднял на попутчика глаза. Соитиро остановился.
Какой отчаявшийся, печальный взгляд.
«Кто он все-таки такой? Каким течением его сюда принесло, что за груз он несет на плечах?»
Эти вопросы давно бередили душу Соитиро. В тот раз, когда бродяга нагло заявился в «замкнутый дом», он сказал, будто его прислал с поручением хозяин. Однако поведение господина Миикэ давало основания полагать, что предсказатель солгал. Выходит, он все же явился, чтобы выручить Соитиро? Вот и в этот раз он приложил немало усилий, чтобы спасти Аканэ.
Самон казался распущенным повесой, но корни его души росли из благодетельной почвы. В самом ли деле он растрепанный лентяй или зачем-то наводит тень на плетень?
Самон широко зевнул:
– Как разведем детей по родителям, хочу хорошенько вымыться и отоспаться. Слушай, хозяин! Как насчет пристроить к дому баньку? А то холодно из общественной возвращаться!
– С чего ты собрался возвращаться ко мне? Уверен, у госпожи Одавары есть собственная ванная комната.
– Да, но меня же оттуда выгоняют!
– Как будто я не выгоняю.
– Эх ты, крохобор, – хмыкнул Самон. Кажется, он серьезно вознамерился вернуться в «Сисинкан».
Постепенно тропка стала шире, а вскоре сменилась дорогой. Девчонки с каждым шагом голосили все громче. Успело совсем стемнеть, но сегодня уж все исстрадавшиеся семьи и следователь наконец будут спать спокойно.
– Эх, я обрадовался, что дождь закончился, но при луне зеленый свет не появляется! А я так хотел посмотреть, – с сожалением заметил Самон, поднимая осколки шарика повыше к расступившимся облакам.
Глядя на две ровные половинки, Соитиро вдруг вспомнил:
– Самон! А ведь точно: я же не бил ни шарик, ни маленького Исаму. Но странности все равно закончатся?
– Ага. С Эсимой было похожее, помнишь? Поток ци вернулся в прежнее русло. Застоявшаяся энергия перетекла через Исаму-старшего куда-то дальше. По-хорошему, так и надо избавляться от цишэнов. Нормальные люди не умеют колошматить по скоплениям ци, как ты. А тебе удается, потому что ты ни капли не веришь в чудовищ и не ведаешь страха... – Вдруг Самон умолк на полуслове, и с его лица сползли все краски. – Погоди-ка, ты же не веришь в цишэнов?
Мечник сглотнул ком.
– Нет, не верю, конечно.
Но все же версия с цишэном Исаму выглядела как-то стройнее, чем похититель-иллюзионист и мороки незрелого сердца.
– Твоя ци колеблется. Плохо.
– Ничего подобного, – буркнул Соитиро, но Самон уже сердито нахмурил брови.
Мечник ума не приложил, чем заслужил такое осуждение.
– Самонушка-а-а, давай играть в парово-о-оз! – закричали, замахали руками девочки, которые уже добежали до ворот тории.
Предсказатель вернул на лицо улыбку и засмеялся в ответ:
– Чур – я локомотив!
– Ты здорово ладишь с детьми. Сложно в это поверить, но неужто ты женат? – наступил ему на больную мозоль Соитиро. Не специально. Ему просто пришла в голову эта мысль, и он сразу спросил.
– Да... Оставил семью на родине. У нас была девочка. Наверное, она сейчас примерно такая же, как они.
У Соитиро округлились глаза, но Самон только улыбнулся.
– Ты что, давно не виделся с родными?
Если бы уехал на заработки, то нашел бы приличное занятие. И не похоже, будто у семьи его забрала аскеза в горах. Но тогда почему бросил жену, уехал развлекаться в столицу, живет чем попало, гадает, когда приспичит, и обивает пороги дам, как перекати-поле? Ведь дома остались жена и дочь!
Соитиро припомнил, как Тоё утешала свою дочку, как храбро не отпускала ее всю ночь. Вот настоящая мать. А этот? В груди закипело и выплеснулось негодование.
– Паршивый из тебя отец.
– Это точно!
Где-то вдалеке еще раздавались раскаты грома. Самон ни капли не обиделся. Слабо улыбнулся и поспешил к заждавшимся детям.
Когда их привели обратно в новые дома Мэдзиро, родители пропавших высыпали на улицу, заохали, заахали, подхватили девочек на руки. Аканэ и Тоё тоже порозовели – над ними больше не чувствовалось дыхания смерти.
Исаму отвел следователя в сторонку и все ему рассказал. Впрочем, по закону он ничем не провинился.
«Похоже, в этот раз отличился предсказатель».
Если бы только Самон занимался как следует, то и пусть бы пожил себе при додзё. Все лучше, чем вопреки всяким приличиям оставлять его на госпожу Одавару. Приняв решение, Соитиро оглянулся в поисках простоволосого неряхи... но распущенный предсказатель незаметно улизнул.
Глава четвертая
Мын. Недоразвитость
– А Самонушки нет? – расстроилась жена галантерейщика.
Она принесла тяжелую – так что пришлось нести обеими руками – коробку, закутанную в платок-фуросики. На широком поясе женщины висел какой-то смутно знакомый круглый колокольчик.
– Представляете, дочь рассказала, что ей как-то предсказатель у станции нагадал счастливый брак, и только поэтому она решилась. Описала: с татуировками на плечах, такие, что из-под ворота выглядывают. Молодой человек с неуловимым шармом. Колокольчик ей продал. Я догадалась, что это ж Самонушка наш, и пришла его поблагодарить. И подарками обручальными обменялись, и вот сэкихан приготовили. Передайте Самонушке, как придет, чтобы тоже поел! – попросила она, не встречаясь с Соитиро глазами, и положила в сторонке коробку.[73]
С похищения тэнгу, которое в Мэдзиро тут же превратилось в местную страшилку, прошла неделя. Самон как тогда исчез, так больше и не появлялся.
– Сомневаюсь, что он придет. Видимо, опять ушел бродяжничать.
Соитиро утер пот и свободной от деревянного меча рукой подвинул подарок обратно к гостье.
– Как же так!.. – Женщина заглянула мечнику через плечо. Там, устроившись на стуле, отрабатывал удары один только Исаму.
Через три дня после исчезновения Самона все новые ученики растеряли энтузиазм и в последнее время не показывались. Да и детвора перестала забегать во двор, так что все затихло.
Вот уж думать Соитиро не думал, что ему вновь предстоит испить горечь от того, как редеют таблички учеников на стенах.
Мастер проводил удалившуюся жену галантерейщика взглядом. В вечереющем небе расплывалась в облачной дымке луна. Близилось полнолуние. Ветер похолодел, но Соитиро почему-то не торопился закрывать выход из зала на веранду. Наконец он опустил решетку над тем местом, где часто нежился в солнечных лучах Самон.
– Со, я пойду потихоньку домой. Ты тоже закругляйся, а то запястья себе испортишь.
– Пожалуй... Спасибо, что пришли.
– Спасибо, что принял.
Исаму тоже как-то приуныл.
Бездельник-предсказатель больше не мозолил Соитиро глаза, не мешал в положенное время заниматься положенными делами. Мечник проводил дни в высшей степени приятно. Даже Мара на время оставил его в покое и не силился совратить с пути меча. Навалившиеся в последнее время мороки прекратились, жизнь вернулась в прежнее русло.
На стене, далеко-далеко от трех новеньких табличек с именами учеников, висела одна-единственная старая, подписанная: «Самон Асахи». Соитиро даже думал ее снять, но почувствовал спиной взгляд Исаму и опустил руку.
Так или иначе, нельзя сидеть сложа руки, а не то додзё и впрямь снова опустеет. Если уж этот бездельник с багуа собрал здесь столько людей, то чем он, Соитиро Янагида, хуже?
На следующее же утро он заткнул за пояс меч и отправился на улицу Киёдо.[74]
– Ох! Учитель Янагида! Смотри, прогульщик, из-за тебя учителю пришлось к нам лично пожаловать!
Кажется, мастер пришел в самый суетный час. Его встретил отец ученика, и он как раз перетаскивал мешок с гречневой мукой. После грозного окрика из дома послышалась брань матери, которая явно вытряхивала сына из постели. Кажется, вставать тот не хотел.
– Я вас вовсе не тороплю, – объяснил Соитиро. – Только, пожалуйста, передайте, чтобы приходил хоть на вечернюю тренировку.
– Эх, простите нашего непутевого...
Второй дом произвел на мечника впечатление, что местному мальчику лучше не мечом учиться махать, а помогать семье с полем и огородом.
– Я не возьму с вас плату. Пусть только приходит, – попросил тем не менее он.
– Ну, раз так, я пришлю к вам сына, как только он перестанет лениться.
Похожий разговор произошел и в третьем доме.
К подножью склона Баккэ Соитиро вернулся ни с чем, а у ограды обнаружил притаившуюся стайку девочек, которые перешептывались, заглядывая во двор «Сисинкана».
– Сегодня опять нет?
– Не-а...
Явно высматривали Самона.
Ведь и месяца не прошло, как его занесло в Мэдзиро. И вот даже спустя неделю после исчезновения казалось, что все в их глуши вращается вокруг Самона Асахи.
«Если не станет меня, то заметит разве что госпожа Кикуё, да еще Исаму».
Соитиро вздохнул и осторожно, чтобы не спугнуть, подошел к девочкам.
– Не желаете попробовать позаниматься с синаем?
Девочки не заметили Соитиро, пока он не заговорил у них над самыми душами. Бедняжки чуть не перекувыркнулись, закричали и убежали.
Существуют ли упражнения на то, чтобы так же беззаботно приближаться к людям, при этом никого не распугав, как это умели отец и Самон?
Соитиро предвкушал, что без бедового дармоеда заживет в свое удовольствие, но на деле он вернулся домой, незаметно для себя самого повесив нос. Подумал, что Кикуё, наверное, опять приготовила вкусностей к ужину не на одного, а на двоих, и предвкушение вечерней трапезы сразу сменилось тягостным ожиданием. Он уговаривал старушку не утруждаться, но она раз за разом возражала: «Да, но что, если сегодня – вернется?» – и ставила под сетку от насекомых большую тарелку.
Вдруг мечник заметил, что у ворот, ведущих к дому, свернулся калачиком полосатый кот.
Когда к нему приблизился человек, кот поднял голову, будто давно его ждал.
«Надо же, не убегает».
Весь день люди от него шарахались, так что Соитиро даже немного обрадовался.
Шерстка на хвосте растрепалась, выражение на мордочке застыло юное и задорное, а на передних лапах и лопатках темнели черные узоры. На Соитиро уставилась пара ярких, сияющих от вечерних красок глаз. Кот здорово напоминал предсказателя...
– Самон, ты? – спросил Соитиро и тут же опомнился. – Что я такое несу?
Покраснев до корней волос, он сбежал в прихожую. Всякому сумасбродству должны быть пределы! Кажется, он совсем поник от тоски.
На кухне лежала деревянная коробка. Обуреваемый смутными подозрениями, Соитиро снял крышку – и действительно обнаружил внутри сэкихан. Видимо, жена галантерейщика отдала рис Кикуё. Да и под сеткой впрямь ждала большая плошка вареных овощей.
Соитиро никогда не дал бы пропасть угощению, которые кто-то готовил с таким вниманием. Он рассудил, что Кикуё живет с супругом, а значит, и едят они больше него одного. Молодой человек с благодарностью отложил себе по половине порций, на освободившееся из-под сэкихана место сложил в коробку остатки овощей и отнес угощение соседям.
Той ночью ему приснился странный сон.
Возле ворот Соитиро снова ждал, свернувшись в клубочек, тот самый полосатый кот, который человеческим голосом спросил:
– Господин, не разрешите ли милостиво войти через ворота?
Какой вежливый, даром что кот. Намного вежливее того, другого кота-переростка. Соитиро это позабавило, и он учтиво ответил:
– Разрешаю. Извольте.
А наутро, когда Соитиро собрался в додзё, у него округлились глаза: под кустом во дворе спал, свернувшись клубочком, вчерашний полосатый кот. Выходит, он и впрямь миновал ворота. Однако мечник покидал дом на весь день и не хотел надолго оставлять животное без присмотра, поэтому склонился над ушастым, чтобы выдворить его... как вдруг кот мяукнул и сощурился с возмущением.
«Да, ведь я и правда разрешил ему войти, пускай даже во сне. Негоже теперь выгонять».
Соитиро оставил кота в покое, а сам отправился в додзё.
Мысли о странном госте не давали ему покоя, но все же он сосредоточился на упражнениях. И как раз когда отрабатывал удары по манекену, в зал влетела взволнованная Кикуё.
– Соитиро, тут такое!..
– Неужели кот вам досаждает?
– Кот?.. Нет, пришла телеграмма от Хисако!
Мечник нахмурился и развернул бумажку. От сестры – ему. В голубой рамке черным размашистым почерком прочитал: «Срочно зпт приезжай».
– Что-то случилось! Раз «срочно»...
– Да, но она не пишет, в чем дело. Если что-то плохое, она бы уточнила, хотя бы в общих чертах. Я приезжал на второй ябуири, она дышала здоровьем.[75]
– Второй ябуири! Да это ж летом! Может, она так растеряна, что забыла написать о деле?
– Сестра вечно раздувает из мухи слона.
– Вам, Соитиро, что угодно – муха.
Сестра давным-давно вышла замуж за хозяина сакеварной лавки в Синагаве. Торговые дела отнимали много времени, поэтому виделись они хорошо если раз в году. Старшего ребенка ближайшей весной отдавали в школу, младшему едва исполнился годик. Они даже приезжали в гости, но, чего и говорить, уехали, не успев привязаться к дяде.[76]
И Синагава, и Мэдзиро лежали на железнодорожной линии Яманотэ. Захотели бы – виделись чаще. Но Соитиро знал, что зять, как и многие до него, недолюбливал шурина. Если мечник пользовался редкой оказией и заглядывал в гости, то муж сестры убегал заниматься делами лавки, с которой прекрасно справлялся управляющий, либо вовсе удалялся по какой-нибудь «срочной надобности».
Молодой человек прекрасно отдавал себе отчет, как его чураются люди, потому и не показывался в Синагаве без лишней надобности.
– Соитиро, езжайте к ней скорее!
– Нет. Мне сегодня в гимназию.
– Ох-ох-ох... – только и вздохнула Кикуё, но дальше настаивать не стала и ушла из зала.
Тем не менее, хотя Соитиро твердо решил не идти, мыслями все время возвращался к телеграмме. Раз она дошла до телеграфа, то с ней, во всяком случае, ничего непоправимого не случилось. Если бы что-то стряслось с сыновьями или мужем, она бы обратилась за помощью не к брату, а к родственникам мужа, потомственным – зять возглавлял третье поколение – сакеварам. К тому же они были очень прилежными людьми, и вряд ли их дела вдруг пошли на спад.
Чем больше Соитиро думал, тем меньше понимал, что там такое «срочное».
– Эй! Ты же у нас мастер предсказа...
Мечник обернулся и застыл. Под поднятую решетку падало теплое солнышко, но только пылинки качались в его лучах. Ах да, этот ведь ушел. Соитиро поджал губы тонкой ниточкой и вздохнул с облегчением, что хоть Кикуё не видела его позора.
«Когда не нужен – тут как тут, когда нужен – не доищешься».
Без этого на пригретом месте зал казался больше и холоднее обычного. Чего только не причудится...
Остаток дня Соитиро провел как по часам и думал только о работе. Едва окончательно стемнело, он лег спать.
Завтра в гимназию не нужно идти. Учеников он уже и не ждал ни утром, ни вечером. Если захочется, можно будет сесть на поезд до Синагавы. Так он наконец рассудил в конце дня.
Во дворе мяукнул кот. Ну точно как его неприятный знакомый, который никогда не стеснялся зевать на людях. Соитиро перевернулся на другой бок, спиной ко двору.
Все же, как ни погляди, сестра вызвала его телеграммой. Наверное, надо прикупить гостинец?.. Сестра, может, и обрадуется, а зять – точно нет. Соитиро решил дождаться, когда начнут продавать мандзю, а там что-нибудь и выбрать.[77]
С этими мыслями молодой человек застегнул рубашку. Как раз когда он добрался до последней перламутровой пуговицы на стоячем воротнике, со двора мяукнули.
Полосатый кот сидел напротив двери, сложив вместе передние лапы, и смотрел на хозяина дома.
– Не разрешите ли милостиво пройти в гостиную?
Опять заговорил. До чего вежливый кот: не входит без разрешения.
– Прошу.
Кот довольно закачал хвостом из стороны в сторону.
Соитиро вернулся к пуговицам на груди. Первая, вторая, третья...
«Разве я их еще не застегнул?» – удивился он, но раз не застегнул, то делать нечего.
Кот, покачивая хвостом, пристально смотрел на него.
И что же все-таки за дело у сестры?
В детстве она часто подтрунивала над младшим братом и задорно хихикала. Между ними было шесть лет разницы, так что она всегда о нем пеклась и, пока Соитиро не научился ходить, таскала его на спине.
До того как у него появились зачатки осознанности, он всегда был с сестрой и играл, разумеется, только с ней и ее друзьями, которые тоже приглядывали за собственными младшенькими. Иногда его заставляли играть со всеми в догонялки и дочки-матери. Соитиро молча и угрюмо терпел, потому что на самом деле хотел в додзё и махать синаем.
Когда его отправили в школу, он уже ступил на путь меча и научился говорить сестре и ее приятелям твердое «нет». Как раз тогда его звали, например, на гору тэнгу.
Соитиро краем глаза видел, как кот смотрит на него, но сосредоточился на пуговицах. Первая, вторая...
Вдруг показалось, что он застегивает их уже очень долго.
– Соитиро, что с вами? Уже так поздно, а вы все спите!
Мечника растолкали, и он резко распахнул глаза.
Над ним с тревогой склонилась Кикуё.
– Нет, я собирался в гости к...
– Это мне впору в слабоумие впадать, а не вам! Меня аж холодный пот прошиб: перепугалась, что вы заболели.
Соитиро сел в постели, совершенно сбитый с толку, что мог так оплошать. Значит, ему все только приснилось? Раз Кикуё здесь – значит, утренняя тренировка давно закончилась, а он не то что пуговицы не застегнул – даже не встал еще...
– Какой стыд.
– В первый раз вижу, чтобы вы заспались! Не переживайте, в додзё никто не приходил.
За это как раз стоило бы переживать, но Кикуё, посмеиваясь, уже ушла на кухню стряпать.
– Простите. Я сейчас же наберу воды.
Соитиро поспешно сложил футон, переоделся и стремглав бросился к колодцу. Старушка тем временем, с веселой улыбкой напевая под нос, разводила очаг.
Переливая воду в кадку, молодой человек снова спохватился:
– Ах! Я не сварил рис.
– Ага, не переживайте. Сварим вам супчик с клецками. Не откажетесь?
– Нет.
Пока он переживал, не слишком ли много доставляет хлопот, Кикуё уже бросила сушеные сардины в кипящую воду, нарезала овощи – и в мгновенье ока даже тесто на клецки замесила. Отточенностью и выверенностью движений она напоминала искусного мастера меча, потому клецки оказались в бульоне даже прежде, чем Соитиро успел придумать возражение.
– Их варят прямо с овощами?
– Конечно, а зачем отдельно? Так и бульон питательней будет. Соитиро, присмотрите за котелком!
– Слушаюсь.
Он уставился в суп. В золотистом бульоне плясали нарезанные в форме листиков гинкго ломтики моркови, дайкон, упругие кусочки конняку. В сонной голове все еще как будто клубился туман, но наконец Соитиро сообразил, что голоден.[78]
Кикуё прибиралась на кухне. В какой-то момент она обернулась и со смехом заохала:
– Да что вы над ним склонились, как тюремный надзорщик? Просто скажите, когда клецки всплывут.
– Хорошо... Госпожа Кикуё, скажите, а сколько овощей и конняку надо порезать, чтобы приготовить суп на одного человека? И я совсем упустил из виду, сколько муки и воды вы замесили на клецки.
– Ась? Да я на глазок. Никогда не задумывалась.
– Ясно... С опытом разум отступает, давая место интуиции и мастерству. Все в точности как на пути меча.
На этот раз Кикуё расхохоталась в голос, придерживаясь за живот. Соитиро не имел в виду ничего смешного и поморщился.
– Как здорово, что мы с вами сегодня разговорились! Учтите, путь стряпни не освоить, если будете просто следить со стороны. Мне уже недолго осталось, так что пора вам подыскивать мне замену. А лучше всего – женитесь, – с улыбкой отчитала его Кикуё, одновременно добавляя в бульон мисо.
Соитиро и в голову не приходило подыскивать замену старушке, так что он растерял дар речи.
– Мне нужны... только вы. Я лучше сам научусь, чем попрошу кого-то еще.
– Ох! Да вы у нас стали заправским сердцеедом. Неужто от Самонушки нахватались?
– Не шутите так.
Кикуё еле заметно улыбнулась. Поручила хозяину дома накрывать столик, а сама достала стремянку и – о ужас! – начала на нее карабкаться.
– Госпожа Кикуё! Я сам все сделаю!
– Да? Тогда снимите, пожалуйста, лампу, протереть ее хочу. А то темновато.
– Лампу? Хорошо! – кивнул Соитиро, отбирая лестницу, и вдруг кое-что сообразил.
Не так давно он решил сам таскать все тяжести, убираться, закупаться продуктами, но за последнее время даже лампу ни разу не чистил. И раз при этом в зале было светло...
– Самонушка в последнее время меня так выручал. Как надоедало тренироваться – приходил поболтать и заодно, как бы походя, делал всю тяжелую работу, я даже пикнуть не успевала.
– Да?..
Соитиро посмотрел, насколько закоптилась лампа всего за один вечер.
Безнадежный, но совсем не плохой человек. Соитиро это и так знал.
– Интересно, где он сейчас? – вздохнула старушка.
– Даже не представляю.
Хорошо бы оказалось, что он уехал к жене и дочери, но в это почему-то не верилось.
Из гостиной им вторило мяуканье.
– Соитиро, вы слышали? Котик нам ответил. А я и не заметила, как вы завели кошку.
– Я не заводил, он сам пришел... Хотя нет: все-таки спросил разрешения.
– Ого, прямо как Самонушка. Кис-кис-кис! Ты что, родной, в кота превратился? – Старушка достала отваренную сардинку и поманила животное. Погладила полосатую спину, склонившуюся над угощением, и так и назвала кота: – Самонушка.
– До свидания, – попрощался Соитиро с Кикуё, которая проводила его до самого выхода, и отправился на станцию Мэдзиро. На склоне Баккэ даже среди бела дня сгущались тени, от влажности воздух казался липким.
Мандзю уже наверняка продают. Сестра любила сладкое, а вот за зятя Соитиро бы не поручился. Может, тогда лучше сэмбэй? Или какую-нибудь закуску к спиртному? Но сам мечник не пил, поэтому не знал, какой гостинец подойдет.[79]
Он задумчиво брел по дороге, как вдруг запел рожок продавца тофу, и навстречу выехала повозка, которую вел сын хозяина лавки.
– Ого! Учитель Янагида, какая необычная компания, – улыбнулся парень.
Соитиро к такому ласковому обращению не привык и вдруг обнаружил, что полосатый кот... что Самон увязался с ним. Неужто ему тоже на станцию?
– Эй. Котов на поезда не пускают.
Тот лишь покачивал хвостом, никак не давая понять, слушает он или нет.
На большой улице с мечником поздоровался один из новых учеников и его родители. Удивительно, сегодня соседи так и норовили заговорить первыми. Видимо, их забавляла странная парочка из мастера додзё и кота.
– Учитель Янагида, погулять вышли? Какая необычная компания, – еще раз заметил попавшийся навстречу парень из лавки тофу, толкая большую телегу с товаром.
Странно, он уже об этом говорил... Но не успел Соитиро додумать мысль, как мимо, хохоча, пробежали все трое его новых учеников.
По затылку пробежали мурашки, и мечник остановился.
Обычно, когда выходил на широкую улицу, он уже видел впереди сакуры, высаженные вдоль платформы, но в этот раз почему-то дорога резко уходила вниз. Грудились серенькие деревянные дома, уходившие в непонятную мрачную дымку.
«Разве такой была улица Киёдо?»
За спиной вновь запел рожок.
Кот мяукнул у ног.
Соитиро продолжил путь, но теперь, насторожившись, он подмечал все новые и новые странности. Вот опять попалась телега с тофу. У колодца болтали соседские кумушки, а вокруг них играли в самураев новые ученики.
Чем больше мечник ускорял шаг, тем больше сбивалось дыхание. Он почти бежал к станции, но она не показывалась. Все это странно. Может, стоит вернуться домой и попробовать с начала?
Когда Соитиро обернулся, пришлось сглотнуть подступивший к горлу ком. Широкая улица поплыла, пошла волнами, извивалась как змея. Он не знал этой дороги. Куда его занесло?
Пока хозяин додзё метался то туда, то сюда, столь знакомая улица Киёдо, по которой он ходил каждый день по нескольку раз, окончательно развалилась и искривилась. Соитиро выбился из сил и присел около выстроившихся рядочком Дзидзо.[80]
Пока в смятении глядел на дорогу, его вдруг начал одолевать сон.
«Да что я, идиот, что ли, здесь спать?» – подумал он, и в тот же миг кто-то расхохотался:
– Смотрите, Учитель Янагида не лучше Самона!
Однако в сон клонило нестерпимо, и мечник заклевал носом. В затылок ему задышал холодный ветер, Соитиро встрепенулся – и обнаружил на коленях кота. Самон давил на колени приятной тяжестью.
– Не разрешите ли поспать тут с вами?
– Прошу... – разрешил Соитиро и, прижав кота к себе, провалился в сон.
Проснулся Соитиро в своем футоне. В груди по-прежнему плескались беспокойные волны. Ворот леденил шею из-за пота, которым пропитался.
«Приснится же такое».
Из-за раздвижной перегородки не доносилось ни звука – как видно, рассвет еще даже не брезжил. Однако казалось, что неприятный сон затаился в засаде и только поджидает, когда Соитиро снова уснет.
Решив, что лучше уж тогда вставать, он даже успел сложить одеяло, как вдруг обнаружил в изголовье свернувшегося калачиком полосатого кота. Тот будто стерег его сон.
– Ты ведь... точно не этот?
Кот распушил шерстку и еле заметно дрожал, так что за него невольно сжималось сердце. А настоящий Самон Асахи нашел себе теплый ночлег? Не замерзает ли где-нибудь на обочине?
Соитиро погладил мерно поднимающуюся и опускающуюся спину. Теплая.
– Давай сюда.
Мечник, вот чего с ним никогда не случалось, переложил кота на футон и сам тоже уснул, разнеженный теплом.
Проснувшись с первыми лучами рассвета, Соитиро как ужаленный выскочил из-под одеяла.
Бродячего кота! Этого рассадника блох! В постель!
Кот, свернувшийся у живота хозяина дома и явно недовольный, что тут вдруг все переворачивают, возмущенно открыл один глаз. Соитиро прогнал его с належанного места и вывесил футон во дворе. Постирал ночное кимоно, заодно и себя полил колодезной водой, но следов укусов не нашел.
Мечник проверил шерсть свернувшегося в тенечке на веранде кота – и никого там не обнаружил.
«Видимо, домашний кот, достаточно ухоженный. Наверное, хозяева его ищут».
Как раз когда он повесил на ворота объявление о том, что найден полосатый кот, мечника вдруг окликнули:
– Извините... Учитель Янагида! – робко подошла к нему жена галантерейщика.
– О, вы! Спасибо большое за сэкихан, очень вкусный.
– Что вы! Простите, что навязала. О-Кику уже даже вернула коробку. Но я совсем не по этому поводу... Учитель, с вами все хорошо? Вы совсем зеленый. Может, стоит обратиться к врачу?
– Мне? К врачу?
– Да. Хотите, я представлю вас нашему семейному доктору?
– Спасибо большое за заботу, но это лишнее. Я знаю хорошего врача.
Кажется, женщина искренне за него переживала. Дома Соитиро заглянул в зеркало, и куда больше нездорового цвета лица его обеспокоили опустевшие глаза.
«В таком разболтанном виде меня в Синагаве точно испугаются».
Решив, что надо привести себя в должный порядок, Соитиро весь день, пока его не остановил пришедший на вечернюю тренировку Исаму, промахал мечом.
Видно, это дурные сны так на нем сказались, что даже жена галантерейщика не смогла пройти мимо.
Сегодня Соитиро рухнул в футон после того, как хорошенько попотел днем, но ему опять приснилось, как он беспомощно блуждает на пути в Синагаву. Думал, сейчас свернет на улицу Киёдо, но внезапно снова оказался у подножья склона Баккэ, и путь ему перегородили крутые берега реки. Пришлось обходить, и тут прямо перед носом пронесся одинокий трамвай.
Вместо улицы Киёдо перед ним простирались рельсы, а в небе, будто запутавшись в линиях электропередачи, повисла огромная красная луна.
Ветер взлохматил волосы, и Соитиро в недоумении проводил вагон глазами. Мимо пронеслись лепестки сакуры, для которых совсем не время осенью.
Мечник попятился и уперся спиной в стену: дорогу, которой он пришел, уже перекрывала деревянная стена.
«Подождите, да это же наш дом!»
Когда он оглядел стену сверху донизу, из-за нее вдруг раздался девичий крик, и мечник дрогнул.
– Со, беги за врачом!
Из-за ворот вылетел он сам – таким, каким был в былые дни. Взлетел по склону Баккэ и растворился во тьме.
Точно. Когда у родителей, подкошенных болезнью, пошла горлом кровь, окрасившая футоны алыми пятнами, в небе даже луна висела красная. Как он ни торопился, как ни тащил врача вниз по склону – когда они пришли, отец с матушкой уже остыли. Только сестра была у их смертного одра.
После такого неприятного сна Соитиро и так весь день ходил в унынии, а на следующую ночь к нему пришло видение о том, как сватались к Хисако. Ему тогда было семнадцать, ей – двадцать три. Ряды учеников редели, и Соитиро ломал голову, не сдать ли экзамен в полицию, если денег совсем не станет.
Вся беда в том, что при такой службе на додзё, скорее всего, не останется времени и его придется закрыть. Додзё было делом жизни отца, да и Соитиро не хватало духу отказаться от пути, которым мечтал следовать до последнего вздоха.
К счастью, один из бывших учеников, когда пришел возжечь благовония в честь покойного мастера на годовщину его смерти, просватал за Хисако знакомого, а за Соитиро замолвил словечко в гимназии. Эта судьбоносная встреча спасла брата и сестру, которые стояли в одном шаге от гибели вместе с додзё.
Но сестра и слушать ничего не желала о замужестве, несмотря на то что их благодетель лично поручился за партию.
Соитиро тайком наведался посмотреть на жениха, и тот оказался примерно одних лет с Хисако. Со служащими в лавке обходился ласково – очень достойный молодой человек. Будущие свекор со свекровью приняли его за покупателя, они обменялись парой слов, и родители жениха показались Соитиро светлыми и веселыми людьми.
«Сестра не хотела бросать меня одного».
Отец с матушкой не оставили ей достойного приданого, потому Соитиро не надеялся, что Хисако еще хоть раз так повезет с предложением. И он не смел рушить жизнь сестры ради себя и додзё.
– Выходи замуж как можно скорее. Ты не занимаешься кэндзюцу, ни чести «Сисинкана», ни моей не будет вреда, если ты покинешь род Янагида. Твое решение пойдет на благо нам обоим, – бесстрастно говорил семнадцатилетний, все такой же скупой на выражения лица Соитиро во сне, выпрямив спину и сложив колени в сэйдза.
Так будет проще спасти додзё, так придется кормить меньше ртов, так сестра будет счастливее. Три одинаково веских довода. В семнадцать лет Соитиро даже не сомневался, что прав... но теперь, послушав себя со стороны, содрогался, как холодно младший брат держался с той, что хлопотала ради него всю жизнь.
«Я вырезал сестру из собственной жизни. Я не лучше Самона, который бросил жену и дочь».
– Да, Со. Ты совершенно прав, – улыбнувшись своей извечной непринужденной улыбкой, согласилась Хисако, выслушавшая его молча.
Почему же Соитиро тогда не заметил, как что-то блеснуло на ее лице? Почему вместо того, чтобы увидеть, как сильно ее ранил, он уставился себе в колени? Когда Соитиро воочию узрел собственную незрелость, щеки запылали жаром, а спину пробрал болезненный озноб.
Не только Хисако он успел обидеть. Когда советовал Исаму оставить занятия мечом, он мог подобрать более мягкие слова – и старик не стал бы, разрывая себе сердце, снимать со стены табличку с именем.
Соитиро вспомнил, как Самон отчитывал его за немногословность: «Ты со своей молчанкой явно перегибаешь палку», и скрипнул зубами, осознав, насколько тот был прав.
А сколько мечник наговорил самому Самону? Да, непорядочно бросать жену с дочерью и пускаться во все тяжкие, и Соитиро совершенно справедливо назвал его «паршивым». И все же, наверное, неудивительно, что Самон окрестил его чурбаноголовым. Поэтому так внезапно исчез? Соитиро ничего о нем не знал – но именно поэтому стоило кое в чем придержать язык за зубами.
Соитиро повесил голову, и вдруг перед коленями поставили столик. Он с первого взгляда понял: это ужин перед свадьбой... Последняя трапеза, которую приготовила Хисако Янагида.
Кимпира из моркови и лопуха-гобо, рыба, отваренная с карри, тофу и овощи, обжаренные с остатками бульона.[81]
Соитиро никогда не привередничал и беспрекословно ел все, что давали, но тут сестра как на подбор приготовила все его любимые блюда.
С завтрашнего дня она уходила в другую семью и ведь могла напоследок в собственном доме, где она полная хозяйка, наесться по своему вкусу.
– Кушай, – велела Хисако, с широкой улыбкой выставляя на столик все эти невиданные яства.
– Спасибо, – принял ломящийся от тарелок столик Соитиро, и в глазах защипало.
Ему было так жаль расставаться с едой, которую каждый день ел не задумываясь, и потому долго даже не прикасался к палочкам. В тот вечер он так и не справился с тяжестью на сердце, толком не поел, опять оставив сестре лишь грустно усмехнуться.
– Разрешите откушать? – спросил, притираясь к коленям и облизываясь, кот Самон.
– Прошу...
Тот давний ужин остался только во сне. Сестра в мире яви не обрадуется, даже если на этот раз Соитиро сметет все до последней рисинки. Да Соитиро и не считал, будто имеет право на такое угощение. Не в силах терпеть эту муку, он поднялся.
А вот кот, покачивая хвостом, обрадовался.
Соитиро велел себе хоть воды набрать, пока не пришла Кикуё. В кадках еще что-то оставалось, но ведь за старушкой не уследишь – сама пойдет ведро тягать.
Сегодня мечник пропустил утреннюю тренировку и даже не помахал привычно мечом перед завтраком. Он сидел на пороге и следил, как кот грызет сушеную сардину. Рыбка на самом деле осталась от вчерашнего ужина, но в груди застрял ком, и Соитиро все не доел.
Время пролетело за праздным созерцанием, а вскоре настала пора отправляться в гимназию.
Соитиро только выпил чаю, заткнул меч за пояс и поднялся. Когда запер дом и ушел, кот широко зевнул и принялся играть с бумажным мешочком, в котором Кикуё оставила для соседа лекарства.
На сей раз Соитиро приснилось, как сестра играет с ним в дочки-матери. Усадив за большой камень вместо стола, они с подругами разложили листики-тарелки и вручили палочки из веточек. Сегодня они «наготовили» целую горсть всяких семечек и шишек, оборвали с колосков собачьего гречишника красные бутоны, которые заменили бобы в «сэкихане», кололи и толкли желуди вместо рыбной пасты сурими.
Хисако велела брату сидеть смирно и ждать, и он, скучая, глядел, как она смеется с подругами.
– Кушай с лихвой, расти большой! – сказала она, выставляя «блюда», и улыбнулась точно как мама. Ах да, конечно: и пожелание она тоже у мамы подслушала.
Вот только из всех листьев-тарелочек лишь одному Соитиро положили с горочкой красных ягод калины-гамадзуми. Остальные маленькие дети, которых притащили с собой друзья сестры, тут же разнылись, что так нечестно. Кто-то попытался его объесть, но Соитиро строго сказал: «Нельзя!» – и отобрал похищенные ягоды обратно. «Жадина!» – возмутился обидчик. «Мое!» – упорно настаивал Соитиро, и началась потасовка. Он всегда был такой тихий и спокойный, а тут впервые непреклонно уперся – никто не ожидал.
Но дети на то и дети, что вскоре их увлекла другая забава, а про гамадзуми, которая досталась ему одному, позабыли. Одну ягодку мальчик незаметно утащил и принес домой.
«Помню, я спрятал ее в дальнем углу комода. И вроде ее никто не выкидывал. Может, она до сих пор где-то там?» – подумал во сне Соитиро, разжал пальцы, и по ладони прокатилась круглая, лоснящаяся красная ягода.
К ней тут же принюхался, поводя вибриссами, Самон.
– Разрешите от...
– Соитиро! – оборвал на полуслове сладкоречивого кота резкий, как удар меча, возглас. – Что еще за кот? Брысь!
– Господин Эсима?
В самом деле, к нему подошел старший товарищ. Прогнал Самона и схватил мальчика за руку.
– Соитиро, быстро домой.
– Но...
Редко когда лицо Эсимы так перекашивало. Только что Соитиро был мальчиком, но вот уже их рост сравнялся. Хисако с друзьями исчезли.
– Ах да... Вечерняя тренировка. Надо в додзё. – Мастер обернулся и застыл на месте.
За его спиной полыхали заревом заката широкие, от горизонта до горизонта, луга, и куда идти – неясно.
– Я провожу тебя до додзё. Больше сюда не ходи!
Старый товарищ пошел впереди, и у Соитиро отлегло от сердца – он почувствовал себя потерянным ребенком, которого наконец забрали и уводят домой родные.
Сон о встрече с Эсимой вдохнул в Соитиро сил, и он наконец приободрился.
Положил себе с горкой риса и даже поделился щедрой рукой сардинами из бульона с хвостатым Самоном, который уже обжился в доме.
Пора брать себя в руки. Вернуться наконец к утренним тренировкам... Но в тот самый миг, когда он об этом подумал, кто-то постучался. Соитиро откатил дверь и чуть не остолбенел.
– Со, ты что, не прочитал телеграмму? Сколько тебя еще ждать?
– Да главное, что жив-здоров, – заметил зять.
Вместе с мужем и детьми приехала сестра.
– Хисако, – упрекнул Соитиро, – ты бы хоть предупредила, что собралась в гости.
– Слышать ничего не желаю от человека, который оставил без внимания мою телеграмму! – отрезала сестра, переглянулась с мужем и хихикнула.
В общем, ничего особенного не случилось. Хисако просто хотела похвастаться, что младший сын научился стоять на собственных ножках. Соитиро отчитал сестру, мол, нельзя по таким пустякам присылать такие тревожные телеграммы, а она не поведя бровью возразила:
– Иначе тебя, Со, в гости не дозовешься.
Вскоре она уже хлопотала на родной кухне, оставив брата наедине с мужем, однако благодаря веселому детскому лепету зал не погрузился в тягостную тишину. Мужчины натянуто улыбались, глядя, как мальчики дразнят кота: один бегал за ним по всей гостиной, второй пока только ковылял, придерживаясь за стены.
Конечно, закончилось тем, что старший опрокинул чашку, и, пока Соитиро ходил за тряпкой... вдруг снова вспомнил о ягоде гамадзуми.
«Кажется, в малом комоде...»
Он по очереди проверил все ящики и наконец обнаружил закатившуюся в дальний угол сочную, упругую, свежую ягодку. Невольно улыбнулся: надо же, сколько лет пролежала. Удивительно, как она за такое время не высохла...
– Какая красивая, аппетитная.
Соитиро вздрогнул, когда услышал голос от комочка меха, что ластился к его ногам. Самон заговорил.
Мечник опустил глаза. Кот облизывался, покачивая хвостом.
«Раз заговорил, то я все еще сплю?»
С кухни доносился веселый смех сестры.
Соитиро перевел взгляд на ягодку у себя на ладони.
– Красивая, правда?
Длинный хвост – то влево, то вправо.
Соитиро кивнул.
– Аппетитная, правда? – снова спросил кот, но мечник молчал. – Не разрешите ли милостиво мне ее скушать?
– Нет, – поколебавшись, ответил Соитиро. – Это мое.
– Не будьте жестокосердны! Я так голоден, – клянчил кот, жалобно глядя светлыми, прямо как у Самона, глазами. – Пожалейте бедного Самона!
Соитиро устыдился, что пожадничал, как дитя малое.
В конце концов, всего одна ягодка. Просто ягодка, таких сколько хочешь пойдешь и нарвешь. Зачем так упрямиться, когда кот жалуется на голодный желудок? Но как ни уговаривал себя Соитиро, никак не мог выдавить из себя заветное «Прошу». Рука дрожала, все тело прошиб холодный пот – ну что за жалкое зрелище?
– Да чего ты такой жадина? Все равно ведь спишь. Ну, всего одну ягодку, а? – перенял кот манеру Самона и улыбнулся, прищурив глаза, как месяцы.
«Точно. Я просто сплю».
Собственное упрямство вдруг показалось ему таким глупым.
Он присел перед котом и протянул раскрытую ладонь с ягодой.
– Так я съем?
– Прошу, – сказал Соитиро, и в тот же миг за пазухой динькнул колокольчик. Побрякушку еще в день знакомства навязал мечнику Самон, и он повязал ее на кошелек. Видимо, задел, пока опускался на колено.
Одновременно в голове как будто рассеялся туман.
– Ты разрешил! Разрешил! – обрадовался полосатый Самон и неестественно длинным языком подхватил ягоду.
В ту же секунду весь зал пропитался звериным запахом, и Соитиро начал задыхаться. Зловещая морда, теперь уже мало напоминающая предсказателя, исказилась в торжествующей гримасе и расхохоталась.
– Так ты морок!..
Соитиро тут же хотел броситься к деревянному мечу, но ноги не слушались, и он бессильно плюхнулся наземь. Что случилось?
– Вкусна-а-а, ай вкусна-а-а! Никогда такими не лакомился!
Морда кота росла прямо на глазах, и вскоре раздулась больше самого мечника. Гигантская голова, брызжа слюной, с большим аппетитом облизала лицо Соитиро.
– Еще хочу. Дай еще!
Тело не слушалось, как будто из него вынули все кости. Мечник попытался сбросить язык, но только бессильно развалился на полу.
– Н-не дам...
– А ты мне больше не запретишь! Я уже ее съел, и ты – у меня в брюхе!
– Что?!
Чудовище распахнуло зловонную пасть, и в глотке, больше похожей на ненасытную бездну, показались бессчетные руки и головы, которые словно молили о помощи. Среди их массы чуть поблескивала красная ягодка.
«Зачем я ее отдал?!» – пожалел Соитиро.
Язык обвился толстой змеей вокруг правой руки мечника и поволок его мощными рывками внутрь. В попытке обнажить деревянный меч Соитиро отчаянно заставлял ослабшие руки вновь его слушаться.
Однако тут обнаружил, что не заткнул меч за пояс, пока ходил по дому. Все. Исчезла последняя надежда.
В тот миг, когда в душе мелькнуло смирение, демон на сердце нашептал, что пойти на корм коту – лучший исход. Все равно его все покинули: отец, матушка, Эсима, сестра, ученики, Самон Асахи. Исаму и Кикуё уже немолоды, и не пройдет много времени, прежде чем уйдут и они. В доме останется только Соитиро, один-одинешенек.
Пока кот его еще не поглотил, мечник успел бросить взгляд в опустевший общий зал. Там по осени в один из лучших годов сидела вся семья, они смеялись, уплетали круглые белые клецки, любовались полной луной.
– Отец...
Отец улыбнулся и обернулся на сына, но все они рассыпались прахом прежде, чем Соитиро успел разглядеть его лицо. Показались Кикуё вместе с Исаму. Они расталкивали лениво развалившегося Самона Асахи, вокруг смеялись новые ученики. Но вот истаяли и старики, а детский смех ушел за ограду.
Соитиро в опустевшем зале зажмурился.
Дилинь!
Вдруг комнату огласил чистый звук.
– Дзанги дзангэ, роккон сёдзё![82]
У головы что-то громко стукнуло. Кот завопил, как в предсмертной агонии, а чудовищный язык, обвивавший руку Соитиро, отпустил его и отдернулся... но не утянулся в пасть, поскольку его пригвоздил к полу медный посох – нет, не простой, а со связкой колец у навершия, такой, с какими ходят горные аскеты.
Когда мечник увидел, кто через него переступил, глаза его медленно округлились.
– Самон?..
– Чего это ты, Соитиро Янагида? Как ты умудрился попасться этому мороку? Я тебя не узнаю!
Все те же неприлично растрепанные волосы. Усмехнувшись приятелю, Самон снова сосредоточился на гигантской кошачьей голове.
– Эй, страшненький котик! Извини, мне придется забрать твое лакомство.
Кот, все еще прибитый за язык к полу, ревел, разбрасываясь слюной, что-то нечленораздельное. Люди, набившиеся в бездонной глотке, силились вытащить почерневшие руки и ноги, выползти из гигантского чрева. Видимо, это те, кого успело сожрать чудовище.
Самон повернулся к дрожащему Соитиро спиной, наступил на извивающийся язык и спокойно пошел по нему.
– С-стой! – Мечник попытался его удержать, но руки не слушались.
– Да, глубоко затолкал!
Подвижник, словно приподнял входную шторку в идзакае, придержал пляшущую челюсть кота, поднырнул под чудовищные клыки и шагнул в пасть. Черные руки тут же облепили ему ноги.
– Самон!!!
– Нашел! Она, да?
Он наклонился и бросил мечнику то, что подобрал. С тихим гулом ягода прокатилась у Соитиро перед глазами. И в тот же миг...
...Кот в бешенстве выдернул язык, располовинив его конец о крепко вогнанный в пол посох. Соитиро обдало кровью и слюной. С диким ревом чудовище обвило разорванным языком Самона.
– С-Самон!
Тот и пикнуть не успел, как с лязгом... челюсть чудовища захлопнулась.
В зале все стихло, и осталась только гигантская кошачья голова и поверженный наземь Соитиро.
«Он его сожрал?»
Не в силах даже вдохнуть, мечник только смотрел круглыми глазами на итоги.
Но тут... тут по соломенному мату прямо перед глазами прокатилась алая гамадзуми.
– Стой! Верни-и-и! Она моя!
Кот извергал из пасти кровавую слюну, но Соитиро напряг остатки сил и схватил ягоду. Как только затолкал ее в рот, силы вернулись. Ноги снова слушались!
– Обманщик! Ты разрешил! Разреши-и-ил!
Голова подскочила, распахивая пасть, чтобы одним махом проглотить мечника. Тот, поднявшись на ноги, ухватился за посох и, как мечом, разрубил голову от макушки до подбородка – ровно пополам.
Чудовищная голова кота потемнела, обращаясь грязью, и из-под стекающих комьев показался на собственных ногах Самон. Как попало сбросил оплавляющиеся гэта и резво подскочил к Соитиро.
– Ха-ха, чуть не пропал! Нет, ты все-таки чудо как силен! Опять цишэна располовинил! Не верится!
– Самон, ты не ранен?! – спросил мечник, хватая подвижника за плечи и осматривая с ног до головы.
Тот только освободился со смехом:
– Я считал, ты про меня уже и думать забудешь!
– Ты спятил в пасть чудовища залезать?! Я думал, ты сгинул!
– Да, пожалуй, ставка и правда вышла рисковая.
– Какой недоумок будет рисковать собой, чтобы спасти мою жизнь?! Тебе с этого даже прока никакого!
Соитиро все еще пробирал озноб, и он поливал собственного спасителя бранью. О холостяке некому плакать, а у этого еще осталась жена и дочь!
– Мне-то как раз прок есть, – пробормотал Самон, не глядя мечнику в глаза, и почему-то на Соитиро эти слова подействовали.
Он умолк, а предсказатель запустил в распущенные волосы раскрытую пятерню и улыбнулся.
– Ты чуть не пропал. У меня появилось зловещее предчувствие, я кинул кости – и выпал «мын». Гуа указывали на гору, укутанную туманом, а ты умудрился шагнуть прямо в сети. Эта ягода – твое ядро.
– Ядро? Эта гамадзуми?..
– Ага. Наверняка с ней связаны глубокие чувства, так? Так что положи ее, где взял.
– Я... ее съел.
– Съел?! М-да, понятно. Ладно, можно и так. Главное, что твоя ци вернулась к тебе, – прыснул со смеху Самон, забрал у Соитиро посох и пронзил его основанием останки чудовищного кота. – А нам пора убираться из этого сна.
Оставив посох на месте, подвижник спустился по веранде во двор. Соитиро нагнал его, как только забрал из токонома деревянный меч и заткнул его за пояс.[83]
– Ничего, что ты оставил его?
– Подвижнику в горах посох нужен, чтобы звоном отпугивать всякое зверье и змей, это сугубо практичный предмет. А еще в него вложено учение Будды. Шесть колец на навершии символизируют шесть путей или шесть миров перерождения. Он укажет дорогу несчастным, которых сожрал цишэн.
– Ясно... – Соитиро обернулся к посоху, ставшему для погибших вроде могильного камня, и сложил руки в молитве.
Мечник чуть похолодел от запоздалого осознания, что и сам чуть не слился с той массой – если бы Самон еще хоть чуточку задержался!
С его смертью пришел бы, верно, конец и «Сисинкану». После такого Соитиро не посмел бы показаться на глаза отцу с Эсимой. Отчего же демон нашептывал об избавлении? Потому ли, что чудовищный кот похитил ягоду... или ядро, или как там его назвал предсказатель? Нет, отнюдь: Соитиро просто дал слабину.
– Этот кот – морок, которого мне явила слабость моего сердца.
Тени, что копошились во чреве чудовищного кота, – то ли жертвы, что проиграли в поединке со своей слабостью, то ли часть наваждения.
Услышав бормотание Соитиро, Самон остановился и заглянул ему в глаза:
– Если хочешь – объясняй это так. Но знай: этого цишэна породил не ты.
– Что ты хочешь сказать?..
Они вышли на улицу и свернули вверх по склону Баккэ. Судя по тому, как уверенно шагал Самон, он прекрасно знал, как выбраться из сна. Обидно признавать, но Соитиро украдкой перевел дух.
– У тебя удивительно чистая ци. Такая чистая, что я бы даже не поверил, если бы сам не убедился. Просто-таки безукоризненная и непорочная. Цишэны завидуют твоей чистоте, надеются через тебя очиститься сами – вот и облизываются.
– Ничего подобного, я самый обыкновенный человек.
И даже наоборот: все соседи и знакомые бегают от него, как от какой-то пакости.
Самон, будто прочитав мысли мечника, поравнялся с ним и улыбнулся так, что кожу вокруг глаз расчертили морщинки.
– Ты просто сам не замечаешь. Людей попроще твоя чистота так слепит, что они боятся к тебе подойти, а! В общем, кот – цишэн, который пытался тобою полакомиться. Он постепенно проникал к тебе в сердце, перебирал воспоминания, подбивал, чтобы ты вспомнил свое ядро и напоил его густой ци. Терпеливо ждал, когда ядро само всплывет на поверхность и прыгнет ему в рот.
– Как будто ждал, пока сварится суп с клецками...
Поначалу белые шарики теста погрузились на дно котелка, но, когда прогрелись до самой сердцевинки, медленно всплыли. Видимо, так же облизывался в ожидании и кот.
Вроде только что они поднимались по склону Баккэ, а глядь – оказывается, уже вышли к рельсам и брели вдоль линии Яманотэ. На извилистой дороге им не попадалось ни души. Белая луна освещала тихий путь, и только цокали гэта.
– Значит, зря я запустил кота в дом...
– Тут уж ничего не попишешь. Я бы сказал, на этот раз дело не столько в твоей неосмотрительности, просто не повезло. Это был очень старый, очень вредный цишэн. Такие сами кому угодно навяжут очень скверные узы. Их называют владыками злого рока.
Соитиро покатал название на языке и задумчиво наклонил голову.
– Нет, все-таки не верится. Кот больше напомнил мне Мару. Демона надо просто перешагнуть через его жалкий морок, и если утихомиришь волны на сердце – на шаг приблизишься к вершине пути. Я еще слишком незрел, и мне просто не хватило закалки.
– Вот! Таким и оставайся!
Соитиро думал, что подвижник посмеется над ним за твердолобость, но тот вдруг заглянул ему в глаза:
– Скажи мне, учитель! Что с тобой приключилось? Ты понимаешь, что даже с твоей чистой ци эти твари до сих пор могли на тебя только облизываться, потому что ты не показывал им достаточной слабины? Я даже подумать не мог, что ты дашь ему добраться до самого ядра! Приболел, что ли?
Соитиро отвернул пытливый взгляд Самона – прямо вместе с его головой.
– Ай-ай! – вскрикнул предсказатель, хватаясь за шею.
– Я... наговорил тебе грубостей. Мне было стыдно, и я думал, что обязан попросить прощения, – наконец решился признаться мечник.
В мире кошмара Соитиро, судя по всему, видел вымышленного Самона, не настоящего, но все же счел своим долгом поклониться.
– Самон Асахи. Я приношу извинения, что сказал лишнего, не потрудившись разобраться в твоих жизненных обстоятельствах. Представляю, как ты разозлился... раз бесследно исчез.
– А? Ты о чем вообще? – выпучил глаза Самон. Судя по выражению лица, извинение его искренне ошарашило. – Я, вообще-то, убежал ради собственной выгоды.
– Да? Но я все равно обязан попросить прощения.
Вдруг их разговор прервался протяжным гудком. По рельсам из тьмы вынырнул кирпичного цвета одинокий вагон.
– На нем и доедем, пожалуй! – предложил Самон, шагая прочь.
Соитиро глазом не успел моргнуть, как вагон оказался совсем рядом.
– Куда доедем? Из сна – в реальность?
– Из сна, да... А вообще, учитель, нашел перед кем кланяться. Я аж подпрыгнул. Знаешь, я ведь настоящий нелюдь.
Соитиро окатил его сомнением. В фарах приближающегося поезда мелькнула грустная улыбка, которая сползла от скрипа железных колес.
Глава пятая
Чжун-фу. Внутренняя правда
Ни души на платформе. Ни кассы, ни турникетов, никого. Пока Соитиро искал смотрителя станции, Самон запросто сел на подошедший поезд.
– Безбилетный проезд карается законом.
– Да мы же во сне! Неужели тебе так хочется билет, господин тофу в железной коробочке?
– Во сне проявляется истинная природа человека.
Тем не менее что-то подсказывало Соитиро, что собственными силами он из этого зыбкого туманного мира не вернется. Мрачнее тучи, он все-таки запрыгнул на подножку и сел напротив Самона.
В вагоне тоже никого не было. Сквозь окна, освещая салон, лился ясный лунный свет.
Разве что впереди, на месте машиниста, спиной к пассажирам сидел какой-то мужчина, но его лицо утопало во тьме.
– Что это за станция? Я тут никогда не бывал.
– Просто ты забрел довольно глубоко. Из таких дебрей быстрее всего будет выбраться через чужой сон, – ответил Самон, не ответив тем не менее на вопрос.
Пока мечник озирался, поезд тронулся.
Хлопковый наполнитель обитых вельветом сидений уже свалялся, не держал форму. Стук колес и вибрация отдавались в спине. И все же, стоило только присесть и расслабиться, сразу навалилась усталость. Соитиро поставил меч, уперев его в плечо, и рассеянно следил за проплывающими мимо пейзажами.
Его попутчик, прирожденный болтун, тоже странно притих.
«Сон другого человека... Да тут только мы с Самоном и этот странный машинист. Не представляю, чей сон, если не Самона».
Тогда получалось, что сны у этого докучливого весельчака не просто тише, чем Соитиро мог себе представить, – а невыносимо тихие.
За большим окном летела вслед за вагоном белая луна.
Почти сразу после свадьбы зять пригласил Соитиро прокатиться на «Поезде лунного созерцания» – в ночь полнолуния по Яманотэ пустили состав, из которого можно было полюбоваться Токио в лучах ночного светила.
Соитиро бы, может, и согласился, но рассудил, что трезвенник на такой прогулке только испортит всем веселье, потому воздержался. Интересно, так ли было на том поезде в реальности? И разве луна светит так холодно и тоскливо?
«Сон о гостях был очень хорошим, если бы только не кот».
Там ему улыбалась и Хисако, и ее супруг, и дети. Им у него нравилось, и, если бы только мог, Соитиро претворил бы этот сон в реальность. Однако явь не изменилась. Он все так же трусил ехать в Синагаву, а сестра давно обжилась в новой семье, жила новой жизнью.
Все ученики, что разбежались из додзё, идут вперед, вперед по эпохе Тайсё. Но «Сисинкан» – детище Мэйдзи, а вместе с залом застрял в былом и мастер. Исаму с Кикуё пока еще ходят в гости, но как скоро уйдут и они? Как только люди утратят к додзё интерес, его робкое дыхание прервется окончательно, и тогда останется один только Соитиро.
Колеса зазвучали иначе, и оказалось, что поезд въехал на железный мост.
Яманотэ через такие широкие реки не проходила. Самон, извернувшись на лавке, глядел через воду. Видимо, для него это место хранило много воспоминаний.
«Человек – всего лишь ничтожная галька, которую тащит по дну широкая река», – говорил Самон, когда они возвращались с горы тэнгу.
Соитиро обернулся к своему окну, приложил руку к холодному стеклу.
В черной речной глади мерцали отблески лунной дорожки. Вода казалась спокойной, но по дну ее волоклись бесчисленные камешки и песчинки.
– Мне кажется... я как подводная глыба, – пробормотал Соитиро, и Самон, не шевелясь, перевел на него взгляд. – Тяжелая глыба, которую не сносит течением времени. Она только лежит и смотрит с завистью на свет над водой.
Наверное, только во сне Соитиро мог бы признаться в такой невероятной слабости.
Самон не сводил с него внимательных глаз. Мечник приготовился, что сейчас бродяга рассмеется, но вскоре попутчик снова погрузился в пейзаж за окном.
– Не болтай чепухи. Вода сточит даже самую тяжелую глыбу. Как ни упирайся, как ни упрямься – все едино. Глазом моргнуть не успеешь – и вот ты песчинка на дне океана, – тихо ответил, чуть заметно приподняв уголки губ, он. Даже повернуться не соизволил: говорил в сторону.
И все же никогда, глядя на Самона Асахи, Соитиро так не хотел довериться его словам.
– Да?
– Да.
– Да, наверное, – серьезно кивнул Соитиро, и ему даже показалось, он чувствует, как камень на душе омывает, растворяет чистая вода. Пожалуй, он даже перестал быть уверен, что воля судьбы, связавшая его с этим человеком, была такая уж злая.
Вагон качнулся и затормозил.
– Приехали?
– Нет... Пока нет.
Показалась станция, но не Мэдзиро и не Синагава. Без токийского лоска, где-то глубоко в горах. Горизонт зиял провалом черного хребта.
Вдруг на подножку безмолвно запрыгнул какой-то мужчина. Бросил на пол короб и со всего размаху захлопнул двери, ударился лбом о стекло. Снаружи, видно, шел дождь или снег: плащ-крылатка весь промок.
Поезд снова тронулся.
– Сто-о-ой!
По платформе вслед за вагоном пробежала растрепанная и несчастная молодая женщина, но ее фигурка быстро отдалялась. Пейзаж сменился: теперь в ночи проплывали горы. Новый пассажир рухнул на колени, сложился пополам и заплакал. От жалости к его неуемному горю Соитиро поднялся с места, но Самон схватил его руку прежде, чем мечник успел коснуться несчастного.
– Не трожь этого никчемного нытика.
– Зря ты так. Ведь это наверняка была его жена. Она несла на спине малютку. Не знаю, что у них случилось, но наверняка что-то... страшное.
Соитиро замялся на полуслове.
В ответ на его изумление Самон, у которого налились кровью глаза, покачал головой.
– Это – жалкий, отвратительный недоумок. Или я не прав, учитель Янагида?
Мечник, не вырывая руки, опустил взгляд на рыдающего под дверью мужчину.
«Я ведь... уже догадался, чей это сон».
– Предсказателю по багуа нельзя заглядывать в собственное будущее. Учителя оскомину набивают ученикам этим правилом, и все равно находятся кретины, которые нарушают запрет. Им интересно, а что в этом такого. Нестерпимо интересно. А потом уже – им нестерпимо то, что они там увидели.
Самон наконец отпустил руку Соитиро и с ненавистью уставился... на юного себя. Выдохнул облачко белого пара.
– После смерти Самон Асахи станет великим владыкой злого рока. Такие дела.
– Что это?
– Когда цишэн разрастается настолько, что по собственной воле преследует и мучает своих жертв, его называют владыкой злого рока. А то, чем однажды неизбежно стану я, уволочет и изничтожит великое множество людей. Ужас, правда? – Самон с шумом упал на лавку. – Когда это случится, первыми я сожру жену и дочь, ведь с ними моя судьба связана крепче всего, с них и начать легче. А на ком или чем остановлюсь – на родителях, родных, товарищах, друзьях? – даже не представляю. Знать бы хоть день и час, чтобы подстелить соломку, но все может произойти и завтра, и через десять, двадцать, тридцать лет. – Он сухо и обреченно улыбнулся внимательному слушателю. – А значит, что остается? Рубить концы.
– Поэтому ты бросил семью, покинул родину и зажил перекати-полем...
– Ты ведь знаешь, как говорят? «Груз ложится на сердце». Чем больше думаешь о человеке, тем крепче между вами нити. Правда, все пошло наперекосяк. Где бы я ни был, чем бы ни занимался – все время невольно вспоминаю моих любимых. Сколько бы раз я все ни бросал, на новом месте тут же встречаю новых людей и обрастаю новыми связями. Ничего у меня не вышло, потому что я... люблю людей. Все наперекосяк, вот честно.
Соитиро не знал, что ответить.
Юный Самон Асахи уже исчез, однако остался тот, что пронес на своих плечах все деяния прошлого.
– Соитиро, – обратился Самон, поднимая глаза на попутчика.
В первый раз за все это время он назвал его не «учителем», а просто по имени. Мог бы, конечно, и повежливее, но мечник обрадовался, что этот одинокий человек подпустил его хоть на полшага поближе. Он плохо понимал, что творится у людей на душе, но почувствовал, что сейчас нельзя оступиться, и крепче сжал зубы.
– Что?
– Ты единственный человек, способный рассеять меня, когда я паду до великого владыки злого рока. Я долго тебя искал, так что оставайся непобедимым учителем Янагидой. Умоляю тебя, не верь. Не верь бредням, которыми я тебя кормлю, – попросил он с таким же отчаянием, от которого только что выл на полу молодой человек. Только глаза у него были сухие.
Поезд бежал, разгоняя ночной туман.
«Ясно... Так вот почему он так вцепился в мой дом».
Самон упоминал, что его новому знакомому под силу разрубить цишэна как раз потому, что он в них совершенно не верит и не ведает страха. Выходит, после случая на горе тэнгу предсказатель исчез... потому что Соитиро засомневался, а не существуют ли цишэны на самом деле. Видимо, испугался своим присутствием поколебать ци мечника.
Ведь если бы Соитиро ослаб от страха, то исчез бы единственный человек, способный избавить Самона от скорбной участи. Видимо, так он рассуждал.
– Что ты заладил... Цишэны, ядра, властители. Я в них не верю.
– Да-да. Правильно, не верь, – рьяно закивал Самон и попытался улыбнуться, но вышло кривовато.
Да только Соитиро еще не договорил:
– Однако ты явно не бредишь, и тебе я верю.
Даже подобие улыбки сползло с лица Самона.
– Эй...
– Ты зря меня недооцениваешь. Я не испугаюсь цишэнов, просто потому, что они настоящие. Мой меч сразит все, что должно. Таково единственное предназначение того, кто держит в руках меч. Если однажды кончик моего клинка задрожит от страха, я сниму вывеску с именем «Сисинкана». А если ты падешь до злого духа... Что ж. Я оборву твою жизнь за секунду до рокового мига. А посему пусть Самон Асахи опутывается новыми нитями судьбы и дорожит старыми сколько душе угодно. Так?
У Самона челюсть отвисла.
– А? Что ты такое мелешь? Ты в своем уме?
– В своем.
Чтобы уберечь семью, этот человек попытался оборвать все узы и плакал, когда его замысел потерпел крах. Бродил, нигде не пуская корней, и все равно смеялся с теми, кто попадался ему на пути. И если предсказатель искренне считал, что «жизнь такая у человека: то смеяться, то плакать», – так, значит, жил он почеловечнее иного человека.
Да понимал ли он, сколь много дал мастеру меча, который с тех самых пор, как унаследовал «Сисинкан», не смеялся и не плакал, а лишь следовал пути воина, смиряя любую рябь на волнах сердца?
– Мне понравился стейк в Гиндзе.
– Чего?
– Я рад, что продолжил заниматься с Исаму. Теперь мне намного веселее ждать, чего приготовит на ужин Кикуё. Я счастлив, что успел выпить с господином Эсимой. Ничего этого я не знал, пока ты меня не научил.
Самон долго молчал, но наконец разразился бранью:
– Дурак, что ли? Ау! Как такого простака вообще земля носит? Нельзя так! Я же заноза в одном месте, которая собирается помереть где-нибудь так, чтобы первым наброситься на тебя и получить как следует, нет? Прекрати, вот ей-ей! Одно дело – убить чудовище, и другое – человека, который в него только-только превращается. Ты не обязан так пятнаться! Я вовсе не прошу, чтобы меня спасали.
– Напомнить твои собственные слова? Ни за что не забывай, что ты тоже человек! Мы оба люди. Ты велел мне жить как человеку. Тогда будь добр, отвечай за слова. Умри как человек. – Соитиро поднял меч, и кончик клинка завис над лбом предсказателя.
– Самон Асахи... Мой меч – ручательство твоей смерти.
Туман рассеялся, и белая луна осветила лицо под занесенным мечом. Поезд, проехав железный мост, снова мерно стучал колесами, покачивался на ходу.
Обреченный однажды стать великим властителем злого рока мужчина долго смотрел на Соитиро.
– Только... дурак из жалости поставит на карту собственную жизнь.
– Не говори. То-то ты полез в пасть чудовищного кота.
– Идиот.
– Ага. От тебя заразился. Госпожа Кикуё тоже отмечала.
– Ты... с каких это пор такой красноречивый?
– Мне было... кажется, это называют «тоскливо».
Настолько честное признание заставило Самона вскинуть голову.
– Мне было тоскливо, когда ты вдруг исчез. Я даже назвал того кота Самоном и взял его в дом.
– Чего?.. – Глаза у предсказателя округлились.
Никогда в жизни у Соитиро не было ни одного друга, поэтому он мало знал об этом непонятном звере, но, кажется, именно так называют людей, с которыми жаль расставаться, хотя вас не связывают ни узы семьи, ни долг за добро.
– Исаму, Кикуё и ученики тоже по тебе соскучились. К тому же как ты предлагаешь вовремя тебя убить, если сбежишь куда-то далеко?
После такой тирады его друг молча отвернулся.
– Живо возвращайся, Самон Асахи. Они все... Мы все тебя ждем.
Под пристальным взглядом Соитиро Самон медленно поднял глаза. В них блестели горючие слезы. Дрожащие губы сложились в слово, которое Соитиро прочитал как «спасибо». А потом прирожденный болтун, у которого горло сжалось так, что он не мог выдавить ни звука, снова уронил голову.
– Ого! А учитель Янагида что, не всегда вовремя просыпается?
– Представьте себе, не всегда! И если иначе его никак не растолкать, я ставлю вариться рис. Сам приползает как миленький!
– Как обжора какой-нибудь!
Соитиро проснулся от детского смеха. Кажется, Кикуё как раз растопила очаг и поставила котелок, от которого по дому витал согревающий аромат.
Мастер смущенно выглянул на веранду.
– Ого-о-о! Правда!!! – взревели дети от восторга.
– Учитель, я вас так понимаю! Сам по утрам в такую холодину еле из футона вылезаю!
– Если опять проспите, мы вас разбудим!
«В этом нет нужды», – хотел привычно ответить мастер, но задумался и в итоге кивнул.
– Угу. Спасибо, буду благодарен.
Все трое мальчишек просияли.
Они позавтракали впятером. После тренировки, когда Соитиро отправил ребят в школу, решил, что пора и ему наконец разобраться с важным делом.
На этот раз поезд до Синагавы никуда не уносило, не выворачивало – ехал себе и ехал.
Сестра уж и не чаяла увидеть такого гостя. Зять и вправду навострился сбежать, но, увидев гостинцы – мандзю и горшочек с тунцом, которого любезно потушила Кикуё, – остановился на полпути.
Детей, как оказалось, увели гулять бабушка с дедушкой, и потому, вопреки расчету Соитиро, в гостиной они расселись втроем. «Срочно», о котором писала Хисако, оказалось женитьбой брата. Соитиро тут же наотрез отказался от сватовства, рассудив, что о семье не может быть и речи, пока он не поставит додзё на ноги, но сестру такой ответ явно не устроил.
Когда этот разговор закончили, немногословный Соитиро умолк. Зять снова попытался ретироваться, но тогда мастер меча попробовал рассказать о случае с громовой сферой тэнгу, и зять неожиданно разговорился и вспомнил, как сам участвовал в детстве в подобных забавах.
– А ты в итоге видела этот подложный стеклянный шарик? – спросил Соитиро.
– Да знаешь, я переживала, как ты там один, так что на полпути предложила девочкам вернуться. Оказалось, всем страшно, так что на том и порешили.
– Надо же, Хисако, какая ты, оказывается, трусиха! – удивился зять. – А как в меня метать гром и молнии, то ты настоящий горный дух!
– Я? Да скорее уж ласковая горная душенька! Где еще такую сыщешь?
Оба рассмеялись. Супруги ладили, и у Соитиро отлегло от сердца.
Хисако напрочь забыла про гамадзуми, которую нарвала для него в детстве, но, когда увидела завернутую в бумажный конверт крохотную сухую ягодку, радостно всплеснула руками.
– Ничего себе, такую ерунду сохранил! Соити, ну какая прелесть, я от тебя не ожидала! – припомнила она его детское прозвище.
– Соитиро, вы пробовали пиво? Хотите, я налью?.. Ах да! Забыл, вы же не пьете. Тем более днем... Ха-ха, не подумайте, я тоже нет, разве что по особому случаю!
Зять засуетился, убирая бутылку, но Соитиро быстро его остановил.
– Если один бокал, то будьте любезны.
– А? О, вы правда будете? Тогда минутку, я принесу что-нибудь на закуску...
Довольный донельзя, зять подскочил, но Хисако заметила:
– Да у тебя же руки дрожат!
И проворно убежала на кухню, не менее, а то и более радостная, чем муж. Тем временем зять повел шурина в лавку, чтобы тот выбрал, на что еще глаз упадет.
– Благодарю, ограничусь одним бокалом. Я слышал, отец от спиртного давал волю слезам, и я, боюсь, тоже буду вести себя недостойно.
– Ого! Ваш отец, тот самый учитель Янагида? Вот это да. Я бы поглядел, как вас развозит на слезы... Но вы все-таки выбирайте, возьмете с собой гостинец от нас.
Соитиро совершенно не разбирался в крепких напитках, поэтому в конце концов объяснил, каким по вкусу было саке в Кагурадзаке, и попросил подобрать что-то похожее.
А пока зять ходил между стеллажей, Соитиро заметил в дальнем углу одной из полок манэки-нэко с разбитой головой.[84]
– Извините... Мне кажется, это плохая примета.
– А! Фигурка среди ночи вдруг упала и разбилась. Нам ее буквально на днях подарил поставщик, неловко вышло.
Вручив бутылку, зять пояснил, что манэки-нэко решили потом склеить, но пока просто убрали подальше.
«Неужто ядро Самона-кота?..»
Если так, то какая горькая ирония: чудовище, навязывающее жертве злой рок, пришло в дом вместе со счастливым талисманом!
В гостиной они подняли бокалы из красиво ограненного хрусталя, и зять свой осушил, будто выпил воды, а не пива. Соитиро в подражание ему тоже не робел, однако, когда пенный напиток обжег горло, невольно сморщился. Зять, судя по улыбке, только этого и ждал.
– Знаете, мне было неловко, что я отбираю у вас единственную сестру. Тем более растерялся, когда юный брат сначала тайно пришел на меня посмотреть, а потом в день свадьбы поклонился на коленях и вежливо поручил мне заботиться о жене. Вы же были совсем мальчик, а мне показалось, что держитесь достойнее меня. Я оробел... Я человек простой и неуклюжий. Чувствовал себя рваной тряпкой, которую вывесили сушиться рядом с новенькой рубашкой. Стыдился, что навязал такое неравное родство.
Соитиро проглотил остатки напитка. До чего горький. В голову опять ударил жар.
– Я думал, вы меня терпеть не можете...
– Что?! Да как – такого честного юношу?!
– Неправда. У меня чурбан вместо головы, я постоянно раню чужие чувства, и все соседи меня чураются.
Ах, вот, видимо, и первый шаг на пути к пьяным слезам. С языка уже лилось невесть что.
Но зять вдруг расхохотался и подлил еще пива.
– Теперь все ясно! И правда, не поймешь человека, пока не поговоришь с ним по душам. Я думаю, все просто теряются перед твоей чистотой и сильной волей. Слишком уж ты хорош! А оказывается, какое в тебе спит нежное существо. Соитиро! Если вдруг захочется как-нибудь пропустить по бокалу, не стесняйся заезжать в гости к брату, ладно?
Соитиро кивнул. У него чуть закружилась голова и защипало в носу.
Вернувшись домой, Соитиро обнаружил на веранде дремлющего Самона.
– О, привет... Ого, я что, слышу нотки пива? Бывает же такое.
– Угу.
Соитиро присел рядом и тоже попробовал развалиться на полу. Он уже не помнил, позволял ли себе такое в детстве, но прохладные доски настила приятно холодили горячую щеку.
В вечернем небе зависла огромная круглая луна – похожая на ту, которую он видел в поезде во сне. Только на сей раз рыжая и теплая.
– Мне с собой вручили бутылку неочищенного саке. Будешь?
– Гм, сегодня что, небеса упадут на землю?
Однако Самон с удивительным проворством вскочил и проскользнул на кухню за посудой.
– Соитиро! Принести те сакадзуки с ивой?
– Да, давай их.
Может, и неплохо иногда позволить себе такой нескромный и приятный вечер? Ведь мы же, в конце концов, люди.
Он принял чашу с лягушкой, пытающейся запрыгнуть на ветку, и улыбнулся.
Примечания
Названия глав отсылают к результатам гадания на основе китайской конфуцианской «Книги Перемен» («И цзин»). Ядро книги – гексаграммы, то есть шестистрочные фигуры, в которых каждая строка, или яо, выражает либо темную энергию инь, либо светлую ян. Гексаграмма делится на нижнюю и верхнюю триграммы, или гуа (сочетание из трех яо). Триграмм всего восемь: небо, водоем, огонь, гром, ветер, вода, гора и земля. Каждой триграмме могут соответствовать и другие значения, но в контексте романа будут особенно часто упоминаться именно «стихийные» трактовки. Сочетания триграмм как раз и дают шестьдесят четыре возможных результата гадания. Результат № 44, или гоу, состоит из сочетания неба и ветра.
Восемь гуа, или багуа, – набор из восьми триграмм, вписанных в восьмиугольник вокруг классического символа инь и ян, имеющего важное значение во многих философских и эзотерических трудах.
Эпоха Мэйдзи – период в истории Японии с 1868 по 1912 год. Действие романа происходит в эпоху Тайсё, которая продлилась с 1912 по 1926 год.
Мискант-сусуки (лат. Miscanthus sinensis) – японская пампасная или серебряная трава, многолетнее травянистое растение из семейства злаков.
Хакама – японские широкие штаны в складку, которые надеваются поверх кимоно; непременный атрибут самурая или мечника. Часто их носили учащиеся высших учебных заведений.
Знаменитая строка «Гондольной песни» – песни, написанной в 1915 году и пользующейся популярностью в описываемый в данном произведении период.
Яманотэ – кольцевая линия токийской городской железнодорожной системы, с 1909 года по ней курсируют электропоезда. В описываемое время кольцо еще не замкнуто.
Гэта – деревянные сандалии на платформе из дощечек («зубцов»), прикрепленных перпендикулярно линии стопы. Распространенный в Японии того времени вид обуви.
Обакэ, или бакэмоно, – одно из слов для обозначения призраков, чудовищ. Обакэ – не просто призрак умершего, а сверхъестественная сущность, в силу неких причин обретшая устрашающую, враждебно настроенную форму.
Ёцуя – один из центральных районов Токио. Интересно, однако, что существует знаменитая история о мстительном призраке – «Ёцуя-кайдан». Действие истории происходит в деревеньке Ёцуя на территории современного токийского района Дзосигая, расположенного как раз по соседству от Мэдзиро, то есть значительно дальше от центра, чем первая упомянутая Ёцуя.
В описываемое время существовала «обычная начальная школа» (дзиндзё-сёгакко), которая включала в себя шесть классов, затем двухлетняя «начальная школа высшей ступени» (кото-сёгакко), пятилетняя гимназия (тюгакко) для тех, кто хотел поступить в высшее учебное заведение, и др.
Кагурадзака – оживленный квартал Токио, известный традиционными ресторанами рётэй. Здесь же располагался квартал гейш.
Синдзюку – объединенное название западных районов Токио, формально вошедших в состав города в 1920 году.
Момоварэ – прическа, похожая по форме на две половинки персика. Считалась подходящей для юных особ (приблизительно до шестнадцати лет) и часто – для незамужних девочек.
Татами – традиционная мера площади, названная так по одноименным прямоугольным соломенным матам, которые обычно выстилают пол в жилых помещениях.
«Земляными» называются в традиционных японских домах полы, лежащие вровень с уровнем земли (в то время как большинство помещений приподнято).
Ямато-надэсико (букв. «японская гвоздика») – идеал японской женщины в традиционном обществе: верной, тихой, преданной семье и самоотверженной.
Вопреки расхожему мнению, рис не был повседневной едой обычного японца. Белый рис считался блюдом знатных господ, в то время как простые горожане в основном довольствовались ячменем или просом.
Тэнгу – горный дух, необычайный силач, проворный, длинноносый, иногда изображается с вороньими крыльями. Тэнгу часто представляют одетыми в костюм горных монахов ямабуси, которых порой сравнивают с первыми, что и вызвало путаницу в голове Соитиро: он считает, будто монахи умышленно стремятся подражать этим мифологическим созданиям.
Дзюбан – нижнее кимоно, которое надевается под нарядное верхнее, обычно проглядывается из-под него.
Сямисэн – трехструнный инструмент с длинным грифом без ладов, четырехугольный корпус которого перетянут кожей. Использовался в кварталах развлечений, городском театре кабуки.
И журавль, и черепаха – символы долголетия и самых благих пожеланий. Их совместное изображение – частый мотив в песнях, пьесах и иных произведениях.
Сиси-одоси – устройство из трубки бамбука, постепенно наполняемое проточной водой и периодично опрокидывающееся с характерным гулким стуком.
Мисо-суп – суп с добавлением особой соленой одноименной ферментированной пасты мисо и простых сезонных продуктов.
Гэмпуку – обряд совершеннолетия, в ходе которого юноша впервые надевал взрослую одежду, получал взрослое имя и прическу. Важнейший шаг на жизненном пути молодого воина.
Сякку и сэнсё – название дней в японской традиционной шестидневной «неделе» (рокуё). Каждый день в последовательности считается более или менее удачным для разных видов деятельности.
Все перечисленные виды деятельности – распространенные виды аскезы у горных монахов, отшельников и прочих подвижников.
Бонито – блюдо из определенной части сушеного тунца, обычно строгается тонкой крупной стружкой, которой посыпаются блюда. Особенность бонито заключается в том, что пар от свежеприготовленного блюда заставляет тонкую стружку «плясать».
Осима-цумуги – вид шелковой ткани, славящийся сложной окраской и орнаментом, выполняемыми вручную за счет переплетения нитей разного цвета.
Бисямон – важный персонаж как буддистского, так и синтоистского пантеонов в Японии. Хранитель богатств и покровитель воинов, бог войны Бисямон – это свирепый бог, который в одной руке держит пагоду, в другой – оружие (как правило, копье).
Катануки – популярная забава на такого рода праздниках. Суть ее заключается в том, чтобы с помощью иглы вырезать из цветной сахарной формы фигурку по контуру. Самый аккуратный участник игры получает приз.
По этикету саке полагается наливать друг другу, что демонстрирует уважение и внимание к собеседнику.
Тосо – новогоднее саке со специями и травами, рецепт которого перешел в Японию из Китая. Считается, что его употребление приносит здоровье на весь год.
Имари – название разновидности японской керамики, производимой в поселке Арита на западе острова Кюсю. Ко-имари – ранние образцы этого вида керамики (середина XVII века). Для них характерно использование двух цветов: белого и синего.
Отсылка к легенде об Оно-но Митикадзэ, каллиграфе X века. Однажды во время прогулки Митикадзэ увидел лягушку, раз за разом пытающуюся запрыгнуть на ветвь ивы. В тот миг, когда он посетовал о глупости лягушки, подул ветер, который согнул ветвь, и, казалось, бесплодные усилия окупились. В данном контексте также важно, что слово «лягушка» (каэру) созвучно слову «возвращаться» (каэру). Таким образом, название сюжета можно прочесть как «Возвращение к иве».
Запрет на ношение мечей для бывшего самурайского сословия (формально также устраненного чуть ранее) действовал с 1876 года.
Чистая земля – мир, в котором, согласно некоторым школам буддизма, переродятся все искренне верующие в будду Амиду и где они смогут провести последнюю жизнь в блаженном учении, а затем наконец навсегда выйти из порочного круга перерождений.
Хокора – маленькое святилище, алтарь, посвященный какому-либо божеству или духу, помещенный, как правило, около дороги или в труднодоступном месте.
Тории (букв. «птичий насест») – священные ворота характерной формы, отделяющие по синтоизму мир людей от мира богов и духов (ками). В данном случае обозначают границу священной горы.
Ходзю (букв. «драгоценная сфера») – название целого ряда буддистских реликвий. Как правило, представляет собой заостренный кверху шар, формой напоминающий луковицу.
Токугава – самурайский род, управлявший Японией с начала XVII до середины XIX века. Этот период в истории Японии называется Эдо, по старому названию Токио.
Взаимоотношения синтоизма и буддизма не всегда были одинаковыми. Если с X века проводилась государственная политика синкретизма двух религиозных систем, то с 1868 года начинается курс их отдаления друг от друга.
Час Быка – в традиционной системе времяисчисления самое темное, жуткое время, когда совершаются все темные обряды, разгуливает нечисть, а человек легко может расстаться с жизнью.
Нагасаки – город на западе острова Кюсю. До середины XIX века был единственным портом международной торговли в Японии.
Сэкихан – рис, сваренный со сладкими красными бобами адзуки, праздничное блюдо. Намек на состоявшуюся свадьбу.
Киёдо – широкая улица при станции Мэдзиро, часть тракта, соединяющего центр Токио с городом Киёсэ.
Ябуири – дни, когда служащие получали отпуск для возвращения к семье. Всего их было два: на шестнадцатый день первой и седьмой луны по традиционному календарю. Оба приурочены к праздникам: Новому году и Обону, празднику поминовения усопших.
Мандзю – круглый пирожок со сладкой начинкой, часто – со сладкой бобовой пастой, перетертой с сахаром.
Конняку – продукт из измельченных луковиц растения Amorphophallus konjac. Может выступать загустителем, однако в данном случае имеется в виду заранее отваренные бруски из конняку, которые добавляются в блюдо ради приятной консистенции.
Дзидзо, или бодхисаттва Кшитигарбха, – один из наиболее почитаемых персонажей в японском буддизме. Изваяния Дзидзо – очень узнаваемый предмет культа, неотъемлемый атрибут кладбищ, где Дзидзо исполняют функцию защитника душ умерших детей. Бодхисаттва также покровительствует и путникам, поэтому часто встречается вдоль дорог. Дзидзо нередко выстраиваются не поодиночке, а группами.
Кимпира – способ приготовления блюд, при котором ингредиенты обжариваются, а потом тушатся в особом сладко-пряном бульоне.
Дзанги дзангэ, роккон сёдзё – заклинание из репертуара горных подвижников, состоит из сложных буддистских понятий, которые переведены здесь упрощенно. Дзанги дзангэ – покаяние за грехи, а роккон сёдзё – очищение шести чувств, с помощью которых человек познает мир. Исполняется как формула очищения, особенно – во время паломничества и аскезы.