1

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

24 января по лунному календарю

Рам открыл глаза. Перед ним расстилался мир алого цвета – хотя нет, он лежал, а потому видел скорее краснеющее небо. Слышалось хныканье Мансу. Юноша пощупал место, где лежал: одеяло и подушка были рядом. Значит, то, что он видел, не небо – это всего лишь потолок. Рам попытался вспомнить, что с ним приключилось.

Он шел через Кёнхверу. Хотел добраться до Соунгвана, где другие сотрудники наблюдали за рассветными звездами. Произошло землетрясение: совсем небольшая тряска, но все звуки вокруг были очень странными. Кто-то звал его по фамилии, а потом в голове одна за другой возникли сцены из прошлого. И тигр... Он точно его видел, а значит, зверь не принадлежал миру людей. Потом Рам от испуга ступил назад и бухнулся в пруд. Дальше воспоминания обрывались.

– Мансу.

– Да, господин? – всхлипывая, ответил он. – Вы чуть не утонули...

– Где мы?

– В комнате.

– В какой?

– В одной из комнат дворца. Стражники увидели, как вы лежите рядом с прудом, поэтому отнесли вас сюда. Но, кажется, упали вы все-таки в воду...

– Кто меня спас?

– Вы сами оттуда выбрались... Разве нет?

Этого он не помнил. Неужели снова провалы в памяти?

– Какой сегодня день?

– Двадцать четвертое января.

Тот же день. На улицу он вышел сегодня на рассвете.

– А который час?

– Солнце едва встало.

Времени прошло совсем немного. Какое облегчение. Но как же он выбрался из воды? Неужели его телом опять овладела какая-то нечисть?

– Ха... – вновь раздался странный зов, и он снова звучал прямо внутри его головы. Это точно был тигр.

Рам подорвался с постели, громко вскрикнув, и стал отползать назад.

– Что, – удивленно спросил Мансу, – что с вами?..

Спина юноши коснулась перегородки – дальше он не мог двигаться. Закрыв глаза и снова открыв их, Рам заметил, что сквозь красную пелену прорывается нечто похожее на фигуру человека. Зов, который он слышал сейчас, походил на утренний, но издавал его, кажется, совсем не тигр, а девушка, еще не совсем взрослая, но точно уже не ребенок.

– М-мансу... В комнате есть кто-нибудь, кроме нас?

– Нет. Сюда заходил только врач, но он недавно ушел. Позвать его снова?..

– Нет-нет, все в порядке...

Девушка перед ним улыбнулась и вновь произнесла:

– Ха.

– Мансу... Ты слышал это?

– Вы о чем?.. Что с вами, господин Ха? Это уже жутковато...

– Н-нет, ничего такого...

Рам продолжал видеть и слышать странные вещи, но ради Мансу притворился, что все в порядке, и просто моргал, не в состоянии найти нужные слова. Он подумал, что сможет поговорить с ней так же, как с той старушкой на улице.

– Кто ты?

Но вместо девушки ему ответил давящийся слезами Мансу:

– Г-господин Ха, что с вами? Неужели тут кто-то есть? Мне очень страшно...

– Ах, извини. Я, видимо, все еще толком не проснулся...

Может ли он говорить так, чтобы мальчик его не слышал, как тогда, с той бабушкой? Но Рам понимал, что в этот раз все совершенно иначе – старушку он слышал через уши, ее слова не раздавались голосом в голове. Выходит, не все существа, которых он видит, одинаковые. Как ему объясняла пожилая женщина, глаза юноши не видят духов, которые когда-то были людьми, и самих людей. А значит, девушка перед ним – не человек и не дух. Ее не видит Мансу, и голос ее звучит совсем иным образом – выходит, она не то же, что и нищенка с торговой улицы.

– Ха, неужели ты снова забыл меня?..

Говор ее как у тех, кто когда-то давно жил на территориях Ханяна, и особенности его даже более сильные, чем у тех старых ханянцев, ныне переселенных в Янджу. Девушка разочарованно покачала головой:

– Глупый.

– Кто это? – прозвучала мысль внутри его головы, немой вопрос.

Услышав это, незнакомка расхохоталась:

– Хорён^[1]. Ты же сам меня так звал. Всегда.

– Хорён?.. Я? Звал?..

– Да. Хорён! Вот так. А я тебя вот так звала – Ха!

Она точно слышит его мысли – так они и разговаривают. Девушка посмотрела на него своим милыми глазами и глубоко вздохнула.

– Эх... И почему я каждый раз должна тебе это объяснять? Глупый.

Если она постоянно объясняет ему одно и то же, значит, они видятся уже далеко не в первый раз, но Рам никогда раньше ее не видел и даже не помнил встречи с ней. Одежда на Хорён была не самой современной и походила на ту, что носили в Корё^[2]. Сложно сказать, сколько ей лет, но Рам видел не так много других женщин, чтобы сравнивать.

– Тогда тот тигр сегодня на рассвете...

– Это я. Ты уже говорил, что в твоих глазах я похожа на тигра.

– А то, что я вижу сейчас?

– Это тоже я. Ведь уже не раз объясняла...

– Это, случайно, не ты спасла меня из воды?

– Я.

Девушка подошла ближе и пристально посмотрела в лицо юноше.

– Хм... У тебя что-то попало в глаз.

– Что же?..

– Не знаю. Передо мной такие существа не появляются.

– А можешь это убрать?

– Мне не важно, что с твоими глазами, – ярко улыбнувшись, ответила Хорён, – главное, что ты меня видишь.

Божество в обличии тигра. Рам подумал, что девушка перед ним могла быть хранительницей этих земель, о которой когда-то рассказывали Ли Яндаль и та старушка.

– Почему ты все это время не появлялась?

– Я уснула. Когда я в последний раз открывала глаза, тебя нигде не было. Сколько бы я ни звала тебя, ты не отвечал. Я была так зла и расстроена... Но теперь мне лучше.

– Сколько же ты спала?

– Не знаю, – смеялась она. – Кстати, а что такое «Хон Чхон Ги»? Ты постоянно повторял это. Даже когда был под водой. Очень громко...

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

1 февраля по лунному календарю

– Хон Чхонги... Насколько я знаю, это нечто похожее на девчонку?..

Несмотря на колкие шутки Чхве Гёна, девица Хон спокойно вошла на территорию академии. Но не успела она переступить порог, как была схвачена за шиворот.

– Эй! А ну, пусти!

– Я слышал обо всем от Ёнука, но не думал, что ты действительно теперь тут работаешь.

– Тьфу! Вот же щенок плешивый, всем уже наплел...

– О тебе вообще любят посплетничать. Твое имя у всего района с языков не слезает! Дуреха!

– И поэтому ты так сильно меня ждал?.. Ну очень хотел со мной увидеться, да? Ха-ха!

– Эй!

– Кстати, ты ж меня недавно снова не узнал, да?

Чхве Гён смутился и, отпуская Чхонги, откашлялся.

– Ой, я так и думала! Снова стоял и смотрел на меня, пока я не заговорю первой. И это я дура?

– Кончай разглагольствовать! И вообще лучше уходи отсюда. Или ты так сильно хочешь услышать, как тебя назовут сумасшедшей?

– А с чего это я сумасшедшая? Все вопросы к начальству. Я вообще ничего не сделала.

Он не мог молчать: пожалуй, Чхве был предводителем всех художников, выступивших с протестом перед начальством. «Вы что, с ума там все посходили?» – это была самая мягкая фраза, на которую он был способен.

– Тогда тебе придется держаться до конца!

Выражение лица Хон было таким невинным, что ей совсем не шло.

– Но я ведь такая хрупенькая и слабенькая...

– С-слабенькая? – скривил губы Чхве Гён. – Как ты смеешь... Да ни в ком нет столько упрямства, сколько в тебе! Что за бред?..

– Ну нетушки. Такой порядочной и скромной девушке, как я, нет никакого смысла идти работать в академию. Правда ведь?

– Да ты похуже большинства мужчин здесь!

– Вот-вот. Тогда в чем проблема?

Чхве взглянул на нее и тяжело вздохнул.

– Академия – это не то же самое, что «Пэк Ю», – тихим голосом произнес он. – Твоему таланту конец.

– Мне просто нужна кисть, – ответила девушка, снимая накидку. – Неважно, что за рисунок. Главное, чтобы я могла его написать. – Она посмотрела прямо на Чхве. – Когда мы вообще самостоятельно выбирали, что изобразить?

– Я о привычке. Если будешь писать так, как этого требуют в академии, ты быстро привыкнешь и даже не заметишь этого.

– Говорю же – неважно. Нет нужды соглашаться с теми, кто считает, что одноцветные картины – благородны, а цветные не имеют ценности. Твои навыки лишь расцвели после ухода в академию, так может, и у меня так будет? Если бы я не видела твоих работ, я ни за что не пришла бы сюда.

Возразить на эти слова было нечего. Чхонги глубоко поклонилась Чхве:

– Позаботьтесь обо мне, господин Чхве! Я буду примерной ученицей.

Художник рассмеялся от абсурдности ситуации:

– Ой, а так мне даже нравится. Именно последнее, что ты сказала.

Взгляд девушки скользнул за плечо Чхве. Рядом с другими правительственными учреждениями начали понемногу собираться люди. Непонятно почему, но ее сердце сильно колотилось.

– Эй, придурок, а Соунгван где-то тут? Поблизости?

Чхве обернулся и посмотрел на здания. Конечно, он уже догадался, зачем Хон об этом спрашивает, настолько все было очевидно.

– Конечно. Главное здание вон в той стороне.

– А где именно?

– За углом. Ты что, снова...

– Я зайду туда на минутку. Скоро вернусь!

Чхве едва успел схватить уходящую Чхонги за воротник.

– Какая девчонка станет торчать перед Соунгваном все утро?! Тем более это всего лишь главный корпус. Здания Соунгвана разбросаны тут и там, даже на территории дворца есть.

– Я только взгляну на его ворота! Прошу, отпусти меня!

– Эй! Я же сказал, он внутри дворца! Дуреха.

– Да знаю я! Просто хочу посмотреть, даже если меня никуда не пустят.

Девица Хон стряхнула руку художника и побежала к главному корпусу. Чхве успел только раскрыть рот и неловко уставился на нее.

– Эй, эй! Вот же хулиганка... Ты бы хоть накидку сначала надела!

Словно услышав его, она тут же укрыла затылок верхней одеждой.

– О, это же Светлячок?

Чхве сразу понял, что это Чха Ёнук, поэтому ответил, даже не отводя взгляда в его сторону:

– Ну конечно! Разве есть еще в Чосоне такие девицы, как эта дуреха?

– А куда это она? Академия ведь прямо здесь.

Чхве немного помолчал, а затем с усмешкой ответил:

– Наша Блошка влюбилась. Не может прийти в себя.

– Что?! И в кого же? Что такого этот бедолага мог наворотить в прошлой жизни, чтобы сейчас так расплачиваться?..

– Не знаю, что там в прошлой, но в этой он грешит тем, что сводит женщин с ума своей внешностью.

– Ого! Я бы на него взглянул...

– Можешь не ходить, – Чхве обхватил уже выдвинувшегося в путь Ёнука за шею и потянул назад, – там никого нет.

– Тогда зачем ей туда?..

– Сказала, что хочет посмотреть хотя бы на ворота в месте, где тот работает.

– А дальше?..

– Это и я хотел бы спросить.

– Светлячок и вправду совсем умом тронулась...

– Она пришла работать в академию будучи женщиной, – сказал Чхве, утаскивая товарища за собой в здание академии. – Станет ли таким заниматься кто-нибудь в здравом уме? Чует мое сердце, в этом году быть большой беде...

Рам собирался было переступить порог Соунгвана, но тут его окликнули:

– Господин Ха?..

Это был голос Хон Чхонги. Он замер и посмотрел туда, откуда исходил звук, но, разумеется, не увидел там ничего, кроме красной пелены. Художница не могла находиться в такой день в месте, где стоят правительственные здания, поэтому он понимал, что, и зрячий, Рам вряд ли бы ее увидел. Мансу, идущий перед ним, вдруг обернулся и воскликнул:

– Ого! Художница Хон!

Державшая трость рука юноши вздрогнула. Он попробовал прислушаться, но с той стороны, откуда только что доносился голос, не было ни единого звука: ни приветствия, ни чьих-либо шагов.

– Она правда здесь?..

– Да, вон там.

– Художница Хон? Вы тут?

Ответа не последовало. Рам в нетерпении думал, почему же Чхонги не отвечает: злится ли она или юноша совсем ей неинтересен, или, возможно, ей все еще страшен один лишь его вид. В душе он надеялся, что ни одна из этих причин не подходит. Рам двинулся в сторону, откуда слышал ее голос, ощупывая землю тростью, но в ответ лишь тишина. Конец палки нервно двигался туда-сюда, пока наконец не затронул подол чьих-то одежд.

– Ах... Вот и пришел. Прямо ко мне.

Голос Чхонги раздался совсем рядом. Между каждой сказанной ею фразой были длинные паузы, поэтому ему сильно захотелось увидеть ее лицо самому. Если ей грустно, то насколько? Если она переполнена радостью, то как сильно? Если она злится или напугана... Он хотел бы обо всем этом знать и постараться утешить ее.

– Почему вы не отвечаете?

Потому что Хон была настолько счастлива, что ей пришлось бороться с желанием подбежать и обнять его. Она боялась, что стоит ей издать звук – и она обязательно заплачет, вот и пришлось держать слова в себе.

– Не хотела вам докучать...

– Ну что вы! Вы мне вовсе не докучаете, госпожа Хон. В противном случае стал бы я пытаться найти вас своими незрячими глазами?

Мамочки! Он снова назвал ее госпожой. Чхонги прижала руки к щекам, чтобы унять волнение. Было крайне маловероятно, что они встретятся. Но девушка все равно встала рано утром, чтобы умыться и привести себя в порядок на случай таких неожиданностей, как эта. Рам находится с ней в одном городе, под одним и тем же небом – значит, всегда есть шанс его случайно увидеть. Кажется, после сегодняшнего она точно больше не сможет перестать об этом думать.

– Тогда я очень рада. Правда... Можно мне здороваться с вами и дальше?

– Разумеется, знакомые же люди. Тогда я тоже могу с вами заговаривать?

– Конечно-конечно! Сколько душе угодно.

От нервов Чхонги разговаривала слишком громко: девушка готова была взмыть в небо от радости, и то, что ей удавалось держаться хотя бы кое-как, уже вызывало в ней гордость.

– Но как нам... вести себя друг с другом?

– Я тоже не совсем понимаю...

– Какая вы обычно с художником Чхве?

– Мы с ним не особо близки, но если так подумать... В основном мы только и делаем, что ссоримся и деремся.

Рам нащупал плечо девушки, затем сжал кулак и легонько коснулся его, словно хотел ударить:

– Вроде того?

Вот же проклятье! Даже малейшее прикосновение от него заставляло сердце Чхонги трепетать. Она погладила плечо, приняла серьезный вид и сказала:

– Нам не обязательно вести себя точно так же. Давайте попробуем что-нибудь другое.

– Ладно. Тогда выясним это вместе. Постепенно, – он широко улыбнулся.

Как замечательно... Только девушке хотелось запретить эту улыбку, потому что она не давала ей думать ни о чем другом.

– Ах да! По какому делу вы тут в такой ранний час?

– Я пришла посмотреть на ворота в Соунгван, и вы оказались здесь! Ха-ха! Вы так хорошо сюда вписываетесь!..

Ой... Кажется, она была слишком честна с ним. И смех вышел какой-то неправильный... Девица Хон мысленно шлепнула себя по лбу.

– А зачем вам было смотреть на ворота?..

Чхонги, не в состоянии дать вразумительный ответ, громко расхохоталась. Ее щеки покраснели. Девушка продолжала смеяться, а смущение все никак не уходило, и ей подумалось, что первым делом стоит научиться смеяться потише. И тогда она придумала оправдание – точнее, более точное объяснение в сравнении с тем, что она только что сказала.

– Я шла в художественную академию... Ах да! С сегодняшнего дня я там работаю. Вы в последнее время не заезжали домой? Я уже сообщила Дори об этой новости...

Юноша был так удивлен, что на некоторое время совсем потерял дар речи.

– Я не знал, – Рам едва нашел, что сказать, – и дома давно не был. А чем вы занимаетесь в академии? Полагаю, что рисуете, но вы же девушка...

– Пока я там в качестве студентки, но после недолгого обучения стану работать мастером.

– Это временно?

– Нет. Мне и чиновничий ранг дадут. Наверное, для вас это смешно, ранг-то совсем низкий, и все же...

Выражение лица Рама стало серьезнее. Между бровями пролегли хмурые складки. Странное чувство неприятно жгло его грудь. Он понял, что это за ощущение, когда представил, что Чхонги находится одна среди множества мужчин. И все, кроме него одного, на нее смотрят – а Рам просто не может. Это и вызвало горечь в сердце.

Девушка следила за его реакцией и ждала ответа. Но он не проронил ни слова.

– Слышала, вы не вылезаете из Кёнбоккуна. Но, оказывается, иногда все-таки прогуливаетесь?

– Начиная с сегодняшнего дня – буду. Есть у меня тут дело. А вы правда станете работать в академии?

– Да. Ой, мне уже пора идти, так что...

– Идите, конечно.

И только?.. Ладно похвала, но неужели он ее даже никак не поздравит? Сегодня им удалось встретиться, но когда они увидятся снова? Чхонги не знала, как ей об этом спросить и услышит ли она ответ, поэтому ненадолго призадумалась и в конце концов развернулась, напоследок поклонившись. Если она продолжит вот так здесь стоять, то опоздает в первый же день учебы. Но когда она прошла всего пару шагов, Рам потянул ее за руку. Удивленная, девица Хон посмотрела в его красные глаза.

– Я закончу пораньше. А вы, госпожа Хон?

– Не знаю. Это мой первый день. А что такое?

– Если это возможно, может, встретитесь со мной сегодня?

– Ч-что?.. Да! Конечно. Конечно, давайте! Но я не знаю, когда закончу, так что ничего не могу обещать...

– Пусть тот, кто закончит первым, подождет второго. Буду ждать вас у здания академии, но если вы закончите раньше, никуда не уходите и стойте там. Я к вам приду.

Он придет. Придет... Обещает, что придет. Чхонги повторила эти слова про себя несколько раз.

– Хорошо.

Они договорились не ждать дня, когда снова случайно пересекутся, что было гораздо более волнительно, чем встретиться ненароком. И это чувство они делили на двоих. Смотря друг на друга, молодые люди мило улыбались. Проблема заключалась лишь в том, что вокруг было полно чиновников, внимательно за ними следивших.

– Так держать, Блошка. Скажи, тебе обязательно было флиртовать с господином Ха на глазах у кучи людей?

Девица Хон продолжала улыбаться, не обращая внимания на ворчание Чхве. Она сидела в небольшой мастерской академии, но выглядела так, будто вокруг расстилались сплошные поля с ромашками.

– Я же не опоздала, так в чем проблема?

– То есть для девчонки не проблема смотреть мужчине в глаза и хихикать с ним? Еще и средь бела дня!

– Как я могла смотреть ему в глаза, если он даже не видит?..

– По-твоему, дело только в этом? – цокнул Чхве. – Он слепой, зато ты-то зрячая!

– Считай, что я была ослеплена в тот момент и совсем ничегошеньки вокруг себя не видела.

Вдруг девушка перестала улыбаться. Она забеспокоилась и сказала:

– Но что, если у него из-за этого будут проблемы?..

– О себе бы лучше поволновалась, – сказал Чха Ёнук, сидевший рядом. – Как ему вообще это могло навредить? Если у кого-то и будут проблемы, то только у тебя. Тьфу ты...

Раздраженное ворчание Чхве только продолжалось:

– Раз уж ты здесь оказалась, веди себя поосторожнее! Мир крайне жесток к таким девицам, как ты. Астроном Ха тоже мужчина. Ему не будет нужна девушка, о которой ходят подобные слухи. Хочешь, чтобы к тебе относились, как к дешевой игрушке?

Если бы к ней относился так кто-то еще, Чхонги была бы в ярости. Но если то же самое сделает Ха Рам – она только сильно расстроится. Этого не произошло на самом деле, но сердце девушки уже начинало ныть.

– Я буду осторожнее. И у меня есть с собой нож.

– Что?! Эй, дуреха! А ну убери его! В твоем случае нож – не инструмент, а смертельное оружие!

Чхонги лишь оттолкнула тянущуюся к ее воротнику руку Чхве Гёна и сказала:

– Но есть в этом кое-что странное.

– Что?

– Почему вам можно со мной болтать и хихикать, а ему – нет?

Для окружающих оба случая выглядят одинаково, но они с самого детства привыкли так себя вести, поэтому воспринимали подобную манеру общения как что-то само собой разумеющееся. Чтобы не отвечать на вопрос, Чхве и Чха от нее отвернулись.

– И у меня есть один вопрос...

– Ну что там? Надоела.

– Женский смех. Как он должен звучать, чтобы мужскому уху было приятно?

– Понятия не имею, но точно не как твой.

– Эй!

– И твое «эй» – тоже полная противоположность женственности. Посмотри, как ты разговариваешь! Разве ты не обещала, что будешь уважать меня, как старшего товарища?

Чхонги села и быстро опустила голову.

– Прошу прощения, художник Чхве. Может, мне научиться смеяться, как хозяйка «Чхон Мун»? Ее смех очень женственно звучит.

– Вовсе не женственно, скорее коварно.

– У Кён Джудэк приятный смех, – сказал Ёнук, недолго подумав. – Гораздо более женственный, чем ее внешний вид.

Чхве Гён кивнул. Чхонги вспомнила смех экономки и постаралась засмеяться так же, как она, но в меру своих возможностей.

– О-хо-хо! Похоже?

– Н-нет, прекрати! Жутко звучит!

– Тогда так: хи-хо-хо!

– Я же попросил перестать!

Так все попытки девицы Хон закончились неудачей, только напугав двух юношей.

Дул весенний ветер. Рам остановился, чтобы вдохнуть полной грудью. Он не мог представить, как выглядит Хон Чхонги, зато хорошо помнил ее звонкий смех, дыхание и тихий шорох одежды. Эти звуки снова и снова создавали в его мыслях образ: так ясно, будто уши все еще слышали движения девушки. Приятная прогулка оборвалась в момент, когда он остановился перед залом для заседаний, где собрались другие чиновники. Рам услышал, что они обсуждали:

– Даже для такой, как она, это слишком смело. Будь девчонка хоть немного порядочнее, отказалась бы выполнять такое распоряжение, кем бы оно ни было отдано.

– И вообще, сколько бы баба ни рисовала, разве ее позовут только из-за этого в академию?

– Ну, говорят, она симпатичная. Выросла среди мужчин, вот и не прикрывается даже.

– По-моему, все очевидно – мужчин меняет, как перчатки, и каждому в постели шепчет, чего ей хочется.

Мансу поморщился, услышав эти слова. Мальчик бросил быстрый взгляд на Рама – на его лице застыло холодное выражение. Чиновники этого не замечали, и их разговоры стали еще более откровенными:

– Она сегодня утром хихикала с астрономом Ха на улице. Даже кисэн себе такого не позволяют.

– Я слышал, Рам выкупил ее работу. Зачем слепому картина? Наверняка он не просто за рисунок заплатил...

– Может, нам тоже попросить ее что-нибудь нарисовать? Если дать ей достаточно денег, она ведь и не только картину предложит. Ха-ха!

Бах! – чиновники услышали какой-то звук. Это сломался стул от удара тростью Ха Рама.

– Ах!.. Господин Ха, вы уже видели слепых студентов?..

– Я вообще ничего не вижу. Лучше расступитесь перед моей тростью.

Он тут же поднял ее и направил в сторону стола, за которым сидели чиновники. Под их испуганные крики трость, разрезав воздух, ударила по мебели. Бах! Звук был громким, ведь бил Рам не жалея силы. Красная трость была подарена его величеством. Ее изготовили из выделанного черного дерева, поэтому она по прочности ничем не уступала деревянным мечам. Стол напротив, не выдержал такого удара и тут же сломался.

– Я купил картину, – красные глаза юноши по очереди останавливались на каждом из прячущихся мужчин. – То, что вы унижаете эту девушку, совсем не лучше, чем если бы вы оскорбляли меня. Имейте это в виду. В противном случае вам всем придется снова бегать от моей трости.

Он назвал имена присутствующих и посмотрел на каждого. От одного его взгляда колени тряслись гораздо сильнее, чем от удара по столу. Рам добавил:

– Сегодня я сдержался, и только поэтому вы остались в живых. Вам дана чудесная возможность видеть свет собственными глазами – вот и живите по совести. Не обязательно превращать наш прекрасный мир в такую грязь и уродство. То, что вы говорите о мире и то, как вы его видите, – это в первую очередь отражение ваших мыслей. Надеюсь, вы это понимаете.

Он развернулся и вышел за дверь, даже не касаясь земли тростью. Мансу тут же последовал за ним.

– Г-господин Ха правда ничего не видит?.. Кошмар какой-то...

– Как он вообще смог нас различить? Разве такое возможно?

– Он правда готов был убить нас этой тростью?.. Он мог?

Их взгляды метались между сломанным стулом и треснувшим столом.

– Слепой не может так аккуратно двигаться... Если это вообще человек, конечно.

2

Ван глубоко вздохнул. Его третий сын снова слоняется без дела в королевских покоях. Раньше он старался уйти оттуда как можно быстрее, а теперь приходил даже тогда, когда его не звали. Можно было бы прямо спросить, в чем дело, но все не так-то просто. Ему, конечно, очень любопытно, но обращаться к сыну ван не хотел: судя по выражению лица принца, он опять собирался надоедать отцу с очередной просьбой. Ли Ён выглядел слишком радостным, что не могло не беспокоить.

– Отец! Как твое здоровье?

Его улыбающееся лицо выглядело нарочито милым. Ван сделал пометку в уме: принца действительно нужно постараться избегать.

– Но мы же утром виделись...

– Ха-ха! Я просто беспокоюсь о батюшке, хотя не видел его всего пару часов! Такой уж я примерный сын. Надеюсь, ты тоже это заметил. И обратил внимание на мою бесконечную искренность!

– Я в последнее время постоянно занят докладами чиновников, поэтому очень устал. Если ты на некоторое время воздержишься от визитов во дворец...

– Ах, не обращай на меня внимания! Я буду и дальше сюда приходить, но раз уж ваше величество занят делами страны, я не стану беспокоить тебя своими проблемами. Я просто буду приходить и уходить.

– Что ж, ступай. У меня дел полно.

– Хорошо. Тогда я пойду к матери.

– Что?..

– Она выглядит хмурой в последнее время, поэтому думаю навещать ее чаще, раз у меня так много свободного времени. Я не мог поступить иначе! Как было бы здорово, если б я мог помочь моему занятому отцу... Эх! Что же мне делать, так уж я уважаю своих любимых родителей...

Понятно, дело в академии! Принц снова собирается умолять их сделать что-то для него. Ван заметил его скрытые намерения, но не подал виду, потому что решил, что все эти страдания пойдут на пользу сыну.

– Сказал, что придет, а сам...

Рам не пришел. Вместо него к Чхонги попала небольшая записка. Она знала все иероглифы в ней, а потому разобраться было несложно: это была просьба вернуться в «Пэк Ю». Но она не могла уйти: надеялась на встречу с Рамом. Может, они не так друг друга поняли? В конце концов, это должна была быть их первая встреча по договоренности. Она думала, что ей достаточно просто подождать, ведь Рам наверняка заплутал по дороге, думала, что в этот раз будет гораздо легче... Но двое снова разминулись. Если они так и не найдут друг друга, то неизвестно, когда им еще суждено встретиться. Из-за этого Чхонги было невыносимо обидно.

Девушка снова взглянула на записку. У нее само собой вырвалось:

– И кто, черт побери, написал это письмо?!

Наконец она сдалась и покинула место встречи. Чхонги хотела повернуть в сторону дома Рама, но все же заставила себя пойти в «Пэк Ю» – сегодняшнее предупреждение Чхве Гёна помогло ей принять это решение. Девушка не хотела сделать что-то, что могло навредить репутации любимого.

– Зря мы виделись с утра, – бормотала она, прикрываясь накидкой, – теперь я только сильнее хочу с ним встретиться. Что же делать?..

Несколько раз она снова оборачивалась в сторону чужого дома, с трудом уговаривая себя вернуться в «Пэк Ю». Девица Хон не могла управлять не только сердцем, но и всем своим телом.

Она все же пришла в нужное место. Этот путь стал для нее воистину победой над собой.

– Я тут.

Художники стояли во дворе небольшими группами и беседовали, а когда увидели девушку, тут же помчались к ней.

– И как оно? Все в порядке?

– Да. Сегодня было только краткое обучение. А почему вы все тут?..

– Пока у вас в академии все тихо, у нас тут в «Пэк Ю» происходят всяческие ужасы. До сих пор.

– Что стряслось?

Ее сердце отчего-то затрепетало еще до того, как она услышала ответ.

– Слепец пришел купить картину. Ты знаешь, во время последней встречи в Мэджукхоне он...

– Г-где он сейчас? – перебила она.

– С наставником в комнате...

Прежде чем он закончил говорить, Чхонги исчезла из виду.

Губы Рама изогнулись в улыбке. Он чувствовал, что к комнате приближается какой-то радостный трепет. Вскоре послышался громкий звук открывающейся двери и голос Чхонги:

– Что вы тут делаете?

– Слушаю, как мне отказывает владелец вашей группы.

Рам смотрел на нее закрытыми глазами. Она взглянула на него в ответ: на месте застывшего холодного выражения на лице была улыбка.

– Отказывает в чем? – спросила девушка, глядя на Чхве Вонхо, сидящего напротив. Наставник одной мимикой спрашивал, что она здесь делает.

Рам ответил на вопрос Чхонги первым:

– Я пришел просить о картине. Но мне ответили, что с тех пор, как вас назначили на должность, с этим возникло много трудностей...

Художница схватила учителя за руку и принялась канючить:

– Наставник, прошу, уходите! Я сама поговорю с клиентом!

– Ах ты, девчонка!.. Какие еще «разговоры»?!

– Ну быстрей же! – топая ногами от нетерпения, взмолилась она.

После некоторых препираний Чхонги все-таки вытолкнула Вонхо прямо за дверь. Рам, сидевший неподвижно и с улыбкой на лице, обратился к скучающему рядом Мансу:

– Ты тоже можешь немного погулять.

– Что?.. И где же?

– Если пройдешь мимо мастерской, – подсказала девушка, – там будут ребята твоего возраста, так что вы можете поиграть вместе.

– О, вообще-то я гораздо более зрелый, чем мои сверстники. Но ничего не поделать... Придется на время понизить свои стандарты.

Мансу сделал вид, что не очень-то рад, но вышел из комнаты в заметно приподнятом настроении. Только когда они остались наедине, Чхонги села на место наставника и повернулась лицом к Раму. Он никак не мог сдержать смеха:

– Вам лучше открыть окно.

– Зачем?..

Сначала она смутилась и нахмурилась, но потом послушно встала и распахнула ставни. Все из «Пэк Ю» столпились у окна снаружи, прислушиваясь к их разговору. Девушка схватила первое, что попалось ей под руку и завопила:

– А ну-ка убирайтесь отсюда!

Испуганные, художники в панике разбежались.

– Положите на место, – громко хохоча, попросил Рам.

– Н-ничего у меня нет... – она тихонько, чтобы не издавать особого шума, поставила вазу на место. – И вообще... Обычно я ни на кого так не кричу.

– И дверь лучше бы оставить открытой.

Фыркнув, Чхонги изо всех сил толкнула дверь. Чхве Вонхо и Кан Чхунбок стояли за ней и грели уши. Когда мужчины встретились взглядами с разъяренной Хон, они мгновенно отвернулись и молча разошлись. В конце концов у двоих не осталось выбора, кроме как сидеть за столом в просматриваемой со всех сторон комнате.

– Почему вы так поздно? – Он слегка наклонил корпус ближе к девушке. Из-за такой перемены ее щеки порозовели.

– Я не знала, что вы будете тут, поэтому немного заплутала.

– Я же перенес место нашей встречи.

– Тогда вы должны были яснее написать об этом в записке!

– Подумал, что вам будет трудно прочесть, если я напишу слишком длинно.

– Ах... И правда. Ха-ха! Ой! То есть, хо-хо-хо...

Чхонги достала записку, которую держала в кармане, и развернула ее. Взглянув на нее еще раз, она уже не чувствовала такой досады, как прежде.

– А кто это написал?

– Я.

Глаза девушки метались от аккуратных иероглифов на бумаге к красным глазам юноши и обратно. Он сдал чиновничий экзамен и занимал должность, которую нельзя получить просто так: обычный слепец не мог бы добиться такого простыми усилиями. Даже Чхонги, чей опыт в рисовании измеряется долгими годами, не решилась бы писать картину с завязанными глазами. Это просто невозможно. Ей вспомнились слова Рама о том, что его жизнь – это череда нескончаемых тренировок, так было раньше и так будет всегда. Его почерк – один из видимых результатов такого образа жизни.

– Я видела стиль начертания сонсольчхе, а это случайно не чуксольчхе?

– Такого шрифта не существует. Это классический хэсочхе. Вроде как.

– А вы умеете рисовать в жанре сагунджа? Судя по тому, как вы пишете, думаю, у вас должно получиться.

– Я ни разу не пробовал... И даже не думал об этом.

– А как вы научились так писать?

– Просто держал отца за руку. Я привык писать почерком папы.

Рам узнавал о мире, которого не видел сам, сидя на коленях своего отца. Не было ни одной вещи, которую юноша бы умел – от использования ложки и палочек для еды до письма, – к которой не прикоснулась бы рука старшего господина Ха. Сказать, что тем, кем Рам является сегодня, ему удалось стать сугубо благодаря стараниям его папы – это значительно преуменьшить реальное положение дел. Чхонги, глядя на надпись, пробормотала:

– Сагунджа... Я думаю, у вас получилось бы.

Юноша протянул руку и забрал у нее записку.

– Перестаньте разглядывать буквы и взгляните наконец на меня.

Это был едва слышный шепот, но для художницы он звучал громче любого грохота.

– Н-не смотрите на меня так... Мне неловко.

– Я все равно ничего не вижу.

– А говорите так, будто очень даже видите...

– Я, конечно, слепой, но даже так знаю, что вы на меня совсем не смотрите, госпожа Хон.

– В-вы... вы по какому вопросу?

– О чем вы?

– Зачем вы просили меня ждать вас у входа в академию? Какое у вас ко мне дело?

Рам еще сильнее склонился к ней. Теперь он разговаривал почти шепотом:

– Никаких дел. А что, должны быть?

– Ах, да н-нет, это вовсе не обязательно! Ха-ха!.. То есть...хо-хо-хо!

– У вас что-то болит?

– Нет. Все в порядке.

– Тогда почему вы так странно смеетесь?

– Странно?.. Ха! Я просто пытаюсь звучать более женственно... У меня не получается, да?..

– Если вы стремились к женственности, то да. Но мне больше нравится ваш обычный смех.

– Я буду больше стараться. Не сработает еще раз – и вот тогда сдамся. Я ведь и выгляжу очень женственно и скромно: говорю вам это потому, что сами-то вы вряд ли это заметили. Правда! Мне вообще часто говорят, что я красавица. И я ни в коем случае не вру! Не судите о людях только по одному смеху...

– Нехорошо обманывать несчастных слепцов.

– Ого! Ну вы только посмотрите на него. Общается со мной как с обманщицей только потому, что ничего не видит. Мне такое не нравится!

Юноша засмеялся. Все выглядят лучше с улыбкой, но улыбающийся Рам был особенно хорош. Чхонги подумалось, что его и улыбаться красиво тоже кто-то непременно научил.

– У любого мужчины есть необъяснимая внутренняя тяга к красивым женщинам. Даже если он слепой.

– Х-хотите сказать, вас ко мне тянет? Вы же мужчина...

– Я сказал о тяге к красивым женщинам.

– Тьфу! Тогда я должна вас неимоверно притягивать! Потому что я красавица. Ну а если вас не тянет – значит, вы и не мужчина вовсе.

– А вы можете это доказать?

– Только ваше сердце может это почувствовать.

– Мое сердце говорит, что вы красивая. Доказательство принято.

Чхонги остолбенела. Такую «тягу» он имел в виду? Она же все правильно поняла? Стоп! Неужели он только что ей признался? Ах... Или все не так? Может, просто проявил невинный интерес? Или шутит? Когда девушка раскрыла рот, чтобы уточнить, ее прервали слова Рама:

– Разве я вас не пугаю? После того, что случилось той ночью.

Внезапно с лица юноши исчезла улыбка. Где только что виднелась радость, теперь осталась только гримаса сожаления.

– Тогда было страшно, но сейчас...

Сейчас она была так взволнована, что для страха места не осталось.

– Я боялся сам себя. И все еще боюсь. Я не знаю, что тогда произошло. Но еще больше мне страшно из-за того, что вы, госпожа Хон, из страха начнете избегать меня.

Ее пугало скорее то, что она может больше никогда его не увидеть. Веки Рама дрожали от беспокойства, когда он смотрел на внезапно замолчавшую Чхонги: красные глаза прятались под ними, но эмоции было видно даже так.

– Мне нужно кое-что у вас спросить, – энергично сказала девушка.

– Что же?

– Небу помолились, и пролился дождь. Этот дождь принадлежит земле или небесам? – спросила вдруг она и снова замолкла.

– Мне ответить?

– Конечно.

Хоть он и не понимал, к чему клонит художница, но все же искренне сказал:

– Земле. Дождь уже прошел, а значит, земля влажная.

– Небу помолились, и оттуда стали падать сокровища. Чьи они? Неба или того, кто о них попросил?

– Хм... Того, кто молился. Если они, конечно, действительно упали с неба.

Теперь уже Чхонги склонила голову ближе к Раму. Расстояние между ними было настолько маленьким, что их дыхание сливалось воедино.

– Тогда... Небу помолились, и сверху спустился юноша. Принадлежит ли он тому, кто о нем просил?

– Что?.. Погодите-ка. Думаю, здесь дело уже в другом.

– Почему же? Пускай семи богам молилась не я, а моя мать, но она точно просила, чтобы Небо послало ее дочери мужчину, и сразу после этого в мои руки упали вы. С дерева, конечно, а не с небес, но тем не менее. Получается, вы – мой.

– Ха-ха! Ну и юмор у вас...

– Я не шучу.

Рам перестал смеяться и посмотрел на невидимую его глазу девушку. Она продолжила:

– Поэтому я вас и не боюсь. Как и зачем вы оказались на том дереве? Я думаю, это произошло только потому, что Небо исполнило желание моей матушки. Если подумать, это все имеет смысл. То, что вы оказываетесь где-то без собственного ведома – всего лишь проделки семи богов, потому что они помогают нам встретиться. Если бы не они – мы никогда не узнали бы друг друга, и ночью у вас дома вы ко мне в комнату ни за что бы не пришли. Я решила, что буду думать так: нам помогли боги. Человек все равно проживает жизнь, видя во всем то, что ему самому хочется видеть, и мысля так, как ему самому хочется мыслить. И я тоже человек. Вот и решила, что впредь буду закрывать глаза на все, на что не хочу обращать внимания...

Рам протянул руку. Совсем недолго проблуждав в воздухе, она легла на щеку Чхонги. Трудно было сказать, у него большая рука или у нее маленькое лицо, но оно полностью помещалось в его ладони. Кончики пальцев, словно осматривая, гладили брови и лоб, потом перенеслись на веки, ресницы и переносицу. А потом дотронулись дрожащих губ, лизнули подбородок и просто упали вниз. Рука Рама, лежавшая на столе, плотно сжалась в кулак.

Он хотел увидеть ее собственными глазами. Видеть – всегда было его желанием, не было ни одного момента, когда он не жалел бы о том, что слепой. Но именно сейчас ему хотелось этого так сильно, как никогда раньше.

– Вы меня не искали, но я все приходила к вам домой. Я не избегала вас. Ни разу.

Юноша слабо кивнул – это можно было увидеть, только если внимательно присмотреться. Но Хон видела и этот кивок, и печаль в его глазах. Возможно, именно поэтому у нее и не получалось его нарисовать. Его лицо настолько печальное, что, если не убрать эту грусть и не заменить ее белыми пустотами, изобразить его не получится.

– Спасибо.

Он хотел сказать слишком многое, но это все, что ему удалось из себя выдавить. Пока что...

– Я хочу вас нарисовать.

Как только его лицо станет менее грустным, сможет ли она пошевелить кистью? Она приблизилась к Раму, намереваясь коснуться его, но внезапно тело девушки буквально отбросило назад – это Кён Джудэк отодвинула ее стул. То же самое произошло и с юношей. Затем экономка повернула стол длинной стороной, делая расстояние между ними больше. Все произошло в мгновение ока. Рам опешил, когда расположение вещей в уже знакомом ему пространстве вдруг изменилось без его ведома.

– Ч... что только что произошло?..

Кён Джудэк похлопала Чхонги по спине – звонкий шум раздался на всю комнату.

– Весна только началась, это что за дела? Хо-хо! Здравствуйте! Я приготовила вам чай и сладости.

Голос, который услышал Рам, казался безмерно добрым. Но он не видел, что, глядя на Чхонги, Джудэк угрожающе выпучила глаза и прикусила губу. Девушка, не в силах вынести боль в спине, извивалась всем телом.

– К-кён Джудэк! Как вы так появились из ниоткуда?

Женщина выдвинула стул и села между ними.

– Я не призрак, да к тому же уже немолода, чтобы внезапно появляться. Ты просто не заметила, потому что была слишком уж занята другим.

Рам с закрытыми глазами повернулся в сторону экономки.

– Кён... джу? Тогда вы из Янджу? И говор у вас такой...

– Мамочки! У вас акцент прямо как в моем родном городе!

– Я тоже оттуда.

– Встретиться с кем-то из Кёнджу в Ханяне – это как иголку в стоге сена найти! Какое счастье!

– Я тоже впервые встречаю кого-то оттуда!

– Еще до того, как был снят запрет на въезд в страну, я пряталась в Ханяне. Поэтому мне еще приятнее с вами встретиться. А вы из какой деревни Кёнджу? Может, я знаю вашу семью...

– Род Ха из уезда Бодыль.

– Ах! Великий чиновник Ха!

– Он самый. Вы его знаете?

– Разумеется! Есть ли среди тех, кто жил в Кёнджу, хоть кто-то, кому ни разу не помог господин Ха? Матушки! Боже мой, боже, боже... Никогда не думала, что встречусь с вами вот так. Вы можете открыть глаза... Я знаю по слухам, но не знаю подробностей.

Она поставила перед ними по чашке чая и печенье, а затем налила в чайник кипятка. Кён Джудэк была безумно рада встретить кого-то из своего родного города.

Хлоп! – ударив Чхонги по спине, экономка сказала:

– Никогда в жизни не видела такой девушки, как ты. Как можно было первой коснуться кого-то губами? В мире, где мы живем, стоит один раз разрешить себя тронуть мужчине, который давненько к тебе пристает, – и тебя уже считают распутницей. Где твоя гордость?

Спина девушки, вытерпевшая уже несколько ударов, горела. Но Хон лишь обняла экономку за шею и повисла на ней:

– Джудэк! Спасибо, вы моя спасительница! Меня и ударить мало. Я и правда с ума сошла... Я сама не хотела так поступать! На меня что-то нашло... – потом она отошла от женщины и стала бить себя по голове. – Дура! Совсем обезумела! Если бы не вы, я бы... Ах... Думаете, он считает меня ветреной? Боже! Что же делать?..

– Я тоже в шоке. Еще немного – и вы бы коснулись друг друга! Где в мире такое видано, чтобы девушка за мужчиной хвостиком бегала?

– Но... Кён Джудэк, боюсь, не вам меня за это отчитывать...

Экономка, откашлявшись, возразила:

– Мне можно! Тебе не стоит.

– Ох уж эти двойные стандарты...

– Будь осторожнее! Я против того, чтобы ты ходила в академию, и все-таки стараюсь не возражать. Но если ты продолжишь так себя вести, мне придется тоже пойти туда, и я буду все время сидеть с тобой.

Чхонги, поникши духом, сказала:

– Меня с утра уже собачья стайка отчитала... Я стараюсь быть осторожнее, но у меня ничего не выходит. Я не могу контролировать себя в его присутствии. Эх! Это точно ни к чему хорошему не приведет... У него было такое выражение лица...

Как кто-то вообще может выглядеть так печально? Он даже не плачет, и вокруг глаз у него не красно... Какие слова и чувства прячутся за его крепко сжатыми кулаками и немногословностью, раз даже скрытые под веками алые глаза выглядят настолько грустно? Чхонги приложила ладонь к лицу и кончиками пальцев ощупала лоб, брови, веки, ресницы, переносицу и рот. Она практически чувствовала, как его рука касалась ее губ.

– Мои глаза так бесполезны... Все равно я не могу увидеть, что у него на душе.

Джудэк притянула девушку к себе и усадила ее рядом.

– Раз уж мы об этом заговорили, может, не пойдешь в академию? Можно столько оправданий придумать. Зачем обязательно...

– Кён Джудэк, – Чхонги рассмеялась, но этот смех был едва ли похож на искренний, – я всегда проклинала кровь отца, что во мне течет. Но в последнее время мне так сильно хочется посмотреть на его картины...

Девушка думала, что, возможно, картины папы могли остаться в академии. Мысль об этом она лелеяла еще с самого детства.

– Если работы отца в те времена похожи на те, что я рисую сейчас, то рано или поздно я стану прямо как он, верно? Мой папа – это отражение моего будущего.

– Х-художница Хон, с чего это ты взяла?..

– Я давно об этом думаю. Храню эти мысли в самом сердце и живу, стараясь лишний раз не вспоминать. Так же, как все люди знают, но постоянно забывают о том, что смертны.

Она сама приходила к отцу и стояла перед ним. Чхонги не могла посмотреть на себя, но могла хотя бы так увидеть собственное будущее. Для нее это было своего рода наказанием.

– Худ... Нет, дорогуша! Этого никогда не произойдет. Дочери обычно больше похожи на матерей. И сыновья тоже. Редко, когда род отца влияет на ребенка сильнее, но...

– Наверное, я из тех редких случаев. К сожалению... Или нет? Может, оно и к счастью? Я ведь могу рисовать благодаря тому, что пошла в отца? Он сошел с ума, но все никак не может покончить с рисованием, и я тоже. В этом мы до омерзения схожи...

Экономка водила рукой туда-сюда, не зная, погладить Чхонги или обнять, и в итоге взяла ее лицо в ладони, утирая ей слезы. Девица Хон легла на колени женщины и шепотом произнесла:

– Господин Ха не может меня увидеть, потому что у него проблемы с глазами. А вот у моего отца все в порядке, и он все равно меня не замечает. Если я стану такой, как папа, то настанет день, когда я пройду мимо Рама и не смогу его узнать. Но прежде, чем это произойдет, пока я еще в здравом рассудке, я хочу видеть его чаще и любить еще больше. Кичиться собственной гордостью я буду потом. Сегодня у меня был такой хороший день... Он впервые пришел ко мне сам, поэтому, пожалуйста, не ругайте меня слишком сильно.

Девушка закрыла глаза и представила собственное лицо, нарисованное Чхве Гёном. Портрет, на котором были черты и от матери, и от отца. Именно поэтому она считала этот портрет лучшим, несмотря на то, что остальные называли эту работу уродливой.

Затем ей вспомнился пейзаж, нарисованный Ким Мунуном. Работа, похожая на ее собственные. Говорят, он прожил обычную жизнь и умер: в отличие от ее отца, который до самого конца не мог бросить рисование, он, вероятно, все-таки смог уйти из профессии с достоинством. Возможно, с ней тоже все будет в порядке, если она вовремя закончит рисовать. Тогда ей удастся прожить остаток дней, помня, кто такой Ха Рам.

– Расскажете мне о Кёнджу?.. Что-нибудь, что связано с этим мужчиной.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

2 февраля по лунному календарю

Хорён сидела перед заполняющим документы Рамом, подперев подбородок рукой.

– Мне скучно, Ха.

– Если ты собираешься и дальше игнорировать мои вопросы, то хотя бы не мешай.

– Я не отвечаю, потому что ты спрашиваешь о том, чего я не знаю. Спроси что-нибудь, на что я смогу дать ответ.

Со дня, когда случилось землетрясение, Хорён повсюду следовала за Рамом. Если бы скучающий Мансу видел ее, они могли бы поиграть вместе, но этому не бывать: Хорён видит мальчика, а он ее – нет. Даже не слышит. Так у Рама в жизни и появился еще один раздражающий фактор, мешающий его работе.

Хотя явных доказательств у него до сих пор не было, но похоже, что Рам – единственный, кому видна Хорён. И ей нельзя было выходить за пределы дворца – только внутри комплекса, хоть он и не знал, действительно ли этому виной какой-то запрет или ей просто так не хотелось.

– А в тот год Желтой Свиньи...

– Я не знаю счета человеческому времени. Оно слишком быстро идет, не могу уловить его течение.

Рам вздохнул. Чем дольше они разговаривали, тем больше его это утомляло.

– Я потерял свои глаза у Кёнхверу, когда был маленьким, и...

– Я не знаю, что значит «быть маленьким».

– Да чтоб тебя!

Мансу был напуган внезапным выкриком Рама:

– Ч-что с вами? Что-то не так?

– Ах, нет...

Юноша посмотрел на выражение лица богини. Брови были хмуро опущены, а губы надуты. Казалось, она была крайне недовольна. Между той старушкой и Хорён было еще кое-что общее: какой вопрос им ни задай, они говорят, что ничего не знают. Возможно, все из-за того, что Рам был крайне нетерпелив и только и делал, что спрашивал, требуя от обеих быстрых ответов. Если он станет более сдержанным, может, все получится? Тогда нужно попробовать еще раз с самого начала, постепенно, и он сможет придумать, как ему снова увидеть этот мир.

– Мансу, хочу чай.

– Понял! Сейчас приготовлю.

Он услышал суетливые движения мальчика. Мансу быстро принес чайную посуду с заваркой к Раму, затем взял горячую воду и влил ее в чайник.

– Спасибо. Мне нужно кое о чем поразмыслить. Можешь пока выйти и погулять.

Обычно, когда ему велели выйти, Мансу радостно убегал, но в этот раз мальчик колебался. Он беспокоился о состоянии господина Ха в последнее время. Тот все чаще разговаривал сам с собой и порой отпускал непонятные фразы. Вчера за пределами дворца он вел себя совершенно нормально, а как только оказался на территории дворцового комплекса, снова стал странным.

– Не хочу. Я побуду рядом с вами.

– Все в порядке. Не волнуйся...

– Нет, лучше почитаю книгу! Никуда я не пойду.

Раздались звуки, как Мансу двинул стул, прошел мимо и сел, потом все вокруг стихло.

– Не обращайте на меня внимания. Продолжайте думать.

Рам услышал шелест страниц открывающейся книги. Какой упрямый малый... Такими темпами он точно никуда не уйдет.

Юноша положил заварку в чайник. Хорён весело ему улыбнулась, но выражение ее лица было не таким, как обычно. Поэтому он, все еще немного сомневаясь, предложил:

– Хочешь чашечку?..

– А разве этот чай не предназначался мне?

Интересный ответ. Рам налил воду в пустую чашу и слил ее, а затем снова наполнил ее кипятком. Затем он подождал, пока чай заварится. Выражение лица божества становилось все радостнее, будто пьяница смотрит на бутылку спиртного перед собой. Он налил немного чая в пиалу, которую тут же взяла Хорён и поднесла ко рту. Рам все видел. Видел не только ее, но и чашу в ее руке. Юноша, ощупывая рукой, нашел место, где изначально стояла посуда. Она все еще была там.

– Вкусно.

По взволнованному выражению лица богини он кое-что понял. Издавна считалось, что при служении духу подают алкоголь, а при служении богу – чай. Выходит, Хорён скорее кто-то вроде богини, поэтому ей наверняка уже не раз подавали чай, и она привыкла к тому, как люди его пьют. Рам выпил весь напиток из чаши и снова наполнил ее. Затем Хорён опустошила пиалу.

– Вижу, тебе нравится чай. А я уже давал тебе что-нибудь, кроме чая?

– Хм... Не понимаю, о чем ты.

Снова этот ответ. Он понятия не имел, как ему добиться слов, на которые он рассчитывает. Богиня, понаблюдавшая за разочарованным выражением лица Рама, глубоко задумалась и заговорила снова:

– Ты об этой одежде? Да, это ты мне ее дал.

Одежда?.. Та, что была на Хорён, явно была достаточно старой, чтобы можно было отнести ее еще ко временам Корё. Но почему нельзя было подарить ей более современный наряд? Неужели...

– Хорён, посмотри-ка. – Он принялся сгибать и разгибать пальцы снова и снова, объясняя. – Это пун, или одна сотая градуса. Если собрать сто пун вместе, они превратятся в один градус на небесной сфере. Когда соберется сто таких градусов – будет один день. Без учета изменения положения оси триста шестьдесят пять дней, двадцать четыре минуты и двадцать пять секунд составляют год. Сто двадцать тысяч и шестьсот человеческих лет – это один небесный год. Так работает наше время.

Чтобы помочь богине определиться, он наполнил чашу чаем еще раз. Глаза Хорён сверкали, когда она делала глоток теплого напитка.

– Если судить по человеческому времени, то этот наряд у меня очень давно. Хм... Не могу сказать точно.

– А другие люди тоже были одеты во что-то подобное, когда ты получила этот подарок?

– Кажется, да?..

Мысли Рама были полны желания поторопить ее, из-за чего выражение лица Хорён становилось все мрачнее.

– Ха! Я не различаю людей. Единственный, кого я точно могу узнать, – это ты. Потому что мы дали друг другу обещание.

Рам вспомнил голос неизвестного, который он услышал, когда падал в пруд Кёнхверу: «Я возьму на время твои глаза. Ненадолго».

– Кто сказал мне это?

– Точно не я.

– Это был кто-то, кто общается со мной точно так же, как ты. Значит, вы похожие существа?

– Да. Возможно. Но поблизости точно нет никого такого, кроме меня.

Существо, которое попросило одолжить глаза, не было Хорён, и поблизости нет никого похожего на нее. Если верить богине, демоны не могут зайти на эти территории, поэтому тот, кто забрал его глаза, – точно не демон.

Однако ему ведь говорили, что в нем спрятан именно демон. Даже если вспомнить слова старушки на улице, выходит, что в его теле, а точнее – в глазах, прячется что-то нечистое. Отличается ли тот, кто одолжил его глаза, от того, кто прячется в них? Сложно было понять, что к чему.

– Эх... Тогда что значит «взять на время глаза»?

– Не знаю.

– Я точно это слышал... Почему никто не понимает, о чем я? Даже я не понимаю.

Хорён ничего не ответила, выпила чай и посмотрела, где находится чаша Рама. Внезапно он вспомнил старушку, повстречавшуюся ему на улице. Тогда он разговаривал с ней, но Мансу даже не слышал их разговора и не замечал, как проходит время. Может, и в тот год случилось что-то подобное? Значит ли это, что существо, которое взяло его глаза, больше похоже на ту старушку?

– Ха, у тебя нет чая повкуснее?

Ладно, раз уж они решили не торопиться, нужен еще чай. Нельзя обижать Хорён своим нетерпением.

– Мансу.

– Да? В чем дело?

– Принеси мне заварку со стеллажа в моей комнате.

– Чай со стеллажа?.. А! Тот дорогущий? Вы сегодня в хорошем настроении? Вы редко пьете этот чай.

Непонятно, кто приучил Хорён к хорошему чаю, но ясно, что пила она только самый качественный. Если он подаст ей такой чай, возможно, она легче пойдет на контакт. А может, это просто его тщетные надежды.

– Да, все хорошо. И принеси еще кипятка.

Потом он улыбнулся, посмотрев на богиню. Было приятно хоть что-то видеть, каким именно существом оно бы ни было.

3

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

2 февраля по лунному календарю

– Б-блошка, ты чего делаешь?!

Крик Чхве Гёна разнесся по всей художественной академии. Кисть Чхонги, до этого двигавшаяся идеально, вдруг остановилась. Волны, которые она тщательно вырисовывала близко друг к другу, внезапно пошли вкривь-вкось и образовали брызги на скалах. Художник выхватил у нее бумагу.

– Ты забыла, что я велел тебе разрисовать этот лист водной рябью?

– Прости. Кажется, я на мгновение забылась. Даже и не заметила, что делаю...

Скалы и брызги воды. Они были настолько красивы, что было бы самым настоящим плевком в лицо живописи сказать, что это нарисовано случайно. Когда выражение лица Чхве помрачнело, Чхонги вытянула руку перед собой и нарочито невнятно пробубнила:

– Это не я виновата. Это все она! Ударь ее.

– Будешь кривляться – и я тебя придушу.

– Извини.

– Я уже спрашивал, но спрошу еще раз... Кому идет так гримасничать?

– Только красивым девушкам.

– А остальным что делать?

– А остальным надо вести себя поскромнее. Да знаю я, знаю! Просто ненадолго опустила все приличия. На этом все с нотациями?

Чхве Гён хлопнул по ее столу ладонью.

– Посмотри, как ты разговариваешь! Я еще раз говорю: ты студентка, я наставник.

– У тебя настолько много лишнего времени?.. Еще и наставничество берет.

– Это временно! И все из-за тебя! То, что я обязался за вами двоими присматривать, не значит, что работы у меня поубавилось!

– Поняла вас, господин учитель! Буду служить вам с величайшим почтением, поэтому буду благодарна, если вы начнете называть меня «студентка Хон», а не блохой собачьей.

– А это уж мне решать. Кто из нас учитель?

Чхонги скривила губы. Чха Ёнук, рисовавший узор волны неподалеку, с улыбкой сказал:

– Как вы двое жили, так долго не видя друг друга? Наверняка у обоих кулаки зудели.

– Я-то его видела, это он меня не видел!

Ёнук кивнул и продолжил рисовать.

– Гён, кажется, я только начинаю тебя понимать. Просто я немного медлительный.

Не отвечая, Чхве положил лист обратно перед девицей Хон. Затем он выдвинул стул и сел, подперев подбородок рукой.

– Еще раз. С самого начала.

Чхонги взяла кисть, но ее тут же ударили по руке:

– Вам этот лист вообще-то на двоих, ты куда его одна заграбастала?!

– До чего же дотошный придурок...

– За словами следи! Повежливее давай.

– Да, учитель.

Девица Хон взялась за длинную линейку, отодвинутую куда-то в сторону, и расположила ее поперек низа листа. Чхве Гён дотянул ее до самого Ёнука.

– Гён, – с недовольством сказал Чха, – я бы хотел, чтобы ты и на меня внимание обращал...

Не отрывая взгляда от Чхонги, художник ответил:

– Но ты и так хорош в этом.

– Сначала посмотри на мою работу, а потом уже говори.

– Молодец, – сказал Чхве после того, как без особого энтузиазма взглянул на картину Ёнука.

Затем его взгляд вернулся к пустому листу перед девушкой. Он поставил руку на бумагу, перекрыв ей обзор:

– Не смотри на весь лист целиком. Посмотри сначала в эту часть. Видишь разметку? На каждое деление приходится по одной волне. Заполни до конца, не отклоняйся от линий.

Чхонги неотрывно следила за движениями Чхве Гёна. Он скривил лицо и сказал:

– Если ты опять уйдешь в себя – я верну тебя на землю. Рисуй уже.

– Хорошо. Я буду стараться.

– Посмотри сюда.

Он пальцем указал на правый нижний уголок со стороны Чхонги. Затем она нарисовала один гребень волны в месте, где была его рука. Так она выводила дугу за дугой вслед за движениями пальца Чхве.

– Выражает беспокойство, – заметил Ёнук.

– Что? – не останавливаясь, спросил художник.

– Твое выражение лица.

Уголки рта Чхве приподнялись, но без каких-либо эмоций. Пока Чхонги продолжала вырисовывать волны, лицо художника становилось все более и более тревожным. Чха убрал кисть, выдвинул стул и сел.

– Это плохо для вас обоих. Гён, оставь ты это обучение...

– Я лучше всех тут знаю ее способности. Если она все равно однажды сломается, пусть это произойдет из-за меня. Ты, Блошка! – крикнул он в сторону девушки. – Куда твои мысли опять плывут?! Интервалы все шире и шире! Даже не мечтай о чине с такими-то навыками!

– Прости, прости. Я постараюсь сконцентрироваться.

– Приучи руку так, чтобы она могла рисовать одинаковые волны даже без линейки и с закрытыми глазами. Ты сама на это пошла.

Его тон казался резким, но это было самое великое добродушие, на которое Чхве был способен в тот момент. Продолжая отрабатывать узор, Чхонги безэмоционально ответила:

– Да, знаю.

– Человек живет около шестидесяти лет. Но картины, которые люди оставляют после себя, живут гораздо дольше, и вместе со своим сроком они проживают и твой. Если бы я мог выбрать, продлить свою жизнь или жизнь своих картин, я бы предпочел второе.

– Я тоже такой была. Раньше. Но сейчас уже нет.

– Ты все еще не бросила живопись. Не тебе говорить.

– Да. Не мне говорить. Ха-ха, интересно, почему же я все никак не могу отделаться от этой кисти? Ха-ха! Ой, хо... хо-хо-хо!

– Эй! Я же говорил, что это жутчайший смех!

– Подожди немного! Мне нужно поднатореть не только в рисовании, смех ведь тоже требует тренировок! Хо-хо...

– Прекрати, пока я не закопал тебя где-нибудь в горах!

Чхве Гён кричал, но не убирал кончик пальца с листа, а Чхонги от души смеялась, не переставая раз за разом повторять узоры там, куда он указывал. Рядом сидел Чха Ёнук, прикрыв одно ухо, и не переставая демонстративно цокать.

Узор, который рисовала девица Хон, попал на глаза Ан Гёну. Это был тот лист, на котором вдруг оказались ненужные скалы и брызги. Чхве Гён стоял перед столом, скрестив руки на груди, и спросил:

– Можно так?

Когда Ан Гён увидел картину, его глаза дрогнули.

– Разве отец Блошки... то есть студентки Хон, не обучался в академии? – уточнил Чхве.

– Обучался. Интересно... Ее отец в свое время сделал то же самое, когда тренировал этот узор.

– Это пустая трата времени. Большинство работ в академии выполняются совместно, а она ни за что в жизни не сможет передать кому-то свою работу. Она будет отставать от других.

– Если она продолжит тренироваться, то станет лучше.

– Отец Блошки сошел с ума прямо тут. В академии. Разве это не значит, что причина его сумасшествия именно в этом месте?

Ан Гён оторвался от картины и посмотрел на Чхве.

– О чем ты? Вы там что, все... знаете?

Тот поставил обе руки на стол и опустил голову, а затем тихо заговорил:

– Она пришла в академию не только потому, что хотела чин. Девчонка простая и невежественная только снаружи, но на самом деле она очень умна. Я ее знаю. Ей есть какая-то выгода с того, что она учится здесь рисовать цветочки.

Художник подпер рукой подбородок и улыбнулся:

– Все говорят, что ты в последнее время выглядишь слишком обеспокоенным... Но знаешь, художница Хон снаружи не только простая и невежественная, но еще и нежная и изящная.

– Почему мы вообще об этом говорим?! – вскрикнул Чхве, выпрямившись. – Мы же не о ее внешности тут рассуждаем!

– Люби ее, а не картины. Тогда и лицо попроще станет.

– Ох... Нельзя мне долго со стариками разговаривать. Если бы она и ее картина стояли на краю обрыва, я бы спас картину, а не ее. Вы меня понимаете?

Пример он привел довольно категоричный, но и доля правды во всем этом была.

– Я и не хочу тебя понимать. Иначе стану таким же сумасшедшим, как и ты.

Чхве Гён распахнул дверь и вышел, не забыв захватить с собой рисунок волн. Когда он совсем пропал из поля зрения, Ан Гён, все еще подпирая подбородок руками, пробормотал:

– Не нравится человек, нравятся только картины – такие у них отношения, значит... Вонхо, чтоб тебя, я тебе даже немного сочувствую! Ха-ха...

На дороге, по которой шагала Чхонги, то и дело мелькали узоры волн. То же и на небе: куда бы она ни смотрела, как бы ни закрывала глаза, в глазах все продолжало рябить. У нее болели глаза, плечи, голова, а на висках взбухли вены. Девушка шла в сторону «Пэк Ю», пальцами растирая виски. Как и всегда, она выбрала маршрут, который пролегал через торговую улицу, где сидел ее отец.

Издалека послышался громкий шум, казалось, точно рядом с тем местом, где должен быть папа. Она не могла отделаться от неприятного предчувствия. Кажется, сегодня путь Чхонги выбрала неправильный: не стоит гулять в месте, где возникает такое странное ощущение. Подходя все ближе, она заметила, как люди показывали пальцем на ее отца с презрительными улыбками на губах. Другие прохожие обходили его подальше, словно чумного. Она увидела, как ее отец лежит на дороге и отбивается от приставших к нему прохожих.

Чхонги остановилась и закрыла глаза. Она слышала, как люди хихикали и гоготали в голос. Слышала оскорбления и ругательства. Слышала заикающийся голос отца и его невнятную речь. Мир, в котором она воспринимала все через звук, был слегка лучше, чем мир, в котором она видела его собственными глазами, но в целом ничем не отличался.

Девушка подошла и усадила отца. То ли из-за его сумасшествия, то ли из-за выпивки, но глаза его были расфокусированы даже тогда, когда он смотрел на свою дочь. Она закричала, проклиная кровь собственного отца, текущую по ее жилам:

– Умоляю! Пожалуйста, ну соберись ты уже, папа! Раз уж дал мне такое наследство, прошу, покажи мне своим примером достойное будущее! Чтобы я могла не бояться этого! Приди в себя, умоляю...

Ей не нужно было проходить здесь сегодня. Правда, не нужно было. Потому что в толпе Чхонги увидела человека, который не должен был там находиться. Потому что всю эту сцену видел тот, кто не должен был о ней узнать. Да, он слепой, но он мог слышать куда больше, чем можно было бы разглядеть. Тот, кого она никогда не избегала, встретился ей в такой неудачный момент. Чхонги хотелось сбежать отсюда.

Рам неумолимо приближался, как всегда ощупывая землю своей тростью. Пускай он пройдет мимо, не узнав ее. Даже если узнал, пускай сделает вид, что не заметил, и идет дальше. Притворится, что не знает того, кто живет всю жизнь так, будто барахтается в сточной канаве. Но, вопреки всем ее надеждам, Ха Рам опустился рядом с ней на колени:

– Госпожа, все в порядке?

– Зачем вы делаете вид, что знаете меня? Вы должны были притвориться, что мы не знакомы, и пройти мимо. Я терпеть такое не могу...

– Я не делаю вид, что знаю. Мы ведь и правда знакомы. Мы не просто притворяемся, мы действительно теперь общаемся.

– Я не хочу, чтобы вы видели меня такой...

– А я все равно ничего не вижу.

– Вы ведь понимаете, что я совсем не это имею в виду...

Чхонги, помогая отцу выпрямиться, встала и сама. Мансу и Дори, будучи неподалеку, попытались помочь, но она остановила их жестом ладони, а затем потянула за собой папу, невнятно ругающегося и трясущего ее за руку, и усадила его на прежнее место. Тогда рука отца ударила ее по щеке, но она не подала виду. Собрав разбросанные повсюду принадлежности для рисования, Чхонги аккуратно разложила их перед ним, надела накидку на голову и прижала ладонь к больной щеке. Она пылала.

– Поплачьте, – прошептал Рам, подойдя к ней, – я вас прикрою.

– Я не плачу из-за таких вещей. Если каждый раз реветь из-за чего-то подобного, мне придется плакать десятки раз на дню.

– Тогда улыбнитесь мне.

Ей действительно захотелось улыбнуться его словам. Чхонги не притворялась. Трепет внутри нее казался совсем тихим, но, словно бурная волна, сметал на своем пути все страдания, печаль и тревогу. Когда даже слезы не могли принести ей должного облегчения, она улыбалась – прямо как сейчас, смотря на Рама. Странно, что ей так быстро полегчало, и страшно, что в будущем она не сможет больше встретить этого юношу. Но улыбка не торопилась покидать ее лицо. Смотря на отца, Чхонги сказала:

– Мой отец такой серьезный, когда рисует. Он замечательный человек. Самый замечательный на свете... Но никто не берет его картины. И поэтому иногда он устраивает сцены на улице... Только он не всегда такой.

– Хотите, я нарисую вам что-нибудь?

Отец Хон по очереди посмотрел на девушку и на Рама. Он принял их за покупателей и предложил свои услуги.

Рам спросил:

– А что ваш отец умеет рисовать, госпожа?

Она присела на корточки и посмотрела на папу, возившегося с кистями.

– Не знаю. Я никогда толком не видела картин своего отца... Мне нравятся сансухва, поэтому могу предположить, что ему они тоже нравились, но это всего лишь догадка. Он учился в академии, поэтому, думаю, он может нарисовать что угодно. Точнее, мог. Поэтому заказывайте, что хотите.

– А вы когда-нибудь заказывали у него картины?

– Да.

– Какие именно?

Чхонги на мгновение потеряла дар речи. Проглотив судорожный из-за желания заплакать вздох, она ответила:

– Мой портрет.

Трость Рама, касавшаяся земли, натолкнулась на циновку. Это было место для гостя перед художником Хон. Догадавшись об этом, Рам сел туда, скрестив ноги.

– Нарисуйте мой портрет, пожалуйста.

Удивленная Чхонги схватила юношу за руку:

– Вам вовсе не обязательно это делать! Мой отец не умеет даже кисть держать как следует...

Однако старый художник уже вдохновенно лил воду на чернильный камень. Он начал растирать тушь, не отрывая глаз от Рама.

– Хорошо, если бы вы открыли глаза, – пьяно пробормотал мужчина, но юноша все равно его понял.

– У меня необычный цвет глаз, боюсь вас напугать.

– В мире нет ничего обычного. Люди все одинаковы, но у них разный цвет кожи и глаз. Один и тот же цвет тоже можно увидеть по-разному.

– И даже красный?

– Конечно. У красного много оттенков. Красный цвет, который видят другие, совсем иной. Не тот, какой вижу я. Мы просто не осознаем, что видим цвета по-разному.

– Тогда хорошо, что я заказал у вас портрет.

Рам раскрыл глаза. Художник ни капли не удивился и посмотрел на него скорее как на объект. Пожалуй, даже если бы перед ним появился токкэби или привидение, он просто нарисовал бы их, ни капельки не испугавшись. Мансу сел на угол циновки прямо рядом с Рамом. Дори сидел на камнях позади отца Чхонги и смотрел на астронома.

– Хм... Такое лицо сложно нарисовать.

Девушка расслабила напряженные ноги и тоже присела на циновку.

– Лицо, которое сложно нарисовать? – спросила она у него.

– Да. Трудновато дается.

Может, ей удастся услышать причину, по которой ей так сложно пошевелить кистью, когда она пытается нарисовать портрет Рама? Чхонги с трепещущим сердцем наклонилась к отцу и посмотрела на него, выжидая ответа.

– А почему так, художник Хон? Есть ли какая-то причина?

– Не знаю... Наверное, слишком мало свободного места.

Она внимательно посмотрела на лицо юноши. Затем вгляделась получше. Девушка видела его уже много раз, но продолжала всматриваться снова и снова. Вернув взгляд на отца, она переспросила:

– Свободное место?.. Это вы о чем?

– Не на его лице... а в наших головах.

Он смотрел не на Рама, а на девушку, когда это произносил, и взгляд его был слишком уж пристальным, особенно когда он произносил слово «наших». Вскоре глаза художника снова вернулись к юноше, а затем к чернилам на камне, но Чхонги была уверена, что ей не почудилось.

– Папа, ты меня узнал?

– У меня нет детей.

– А я тогда кто?

– Художник. Как и я.

Чхонги спряталась под накидкой и одними лишь губами произнесла:

– Я в первую очередь твоя дочь, а затем уже художница. И мы с тобой очень похожи.

Говорила она так, чтобы никто не мог ее расслышать, но Рам, всегда внимательно слушавший мир вокруг себя, эти слова уловил. Ему подумалось, что настоящая причина, по которой она просила отца нарисовать портрет, была в том, что ей хотелось знать, как она выглядит в его глазах.

– Я не знаю, как выгляжу. Ну, это очевидно. Всякий раз, когда задумываюсь об этом, я вспоминаю лицо своего отца в последний раз, когда я его видел в детстве. Наверное, как-то так сейчас и выглядит мое лицо. Но часто я сомневаюсь, правильно ли я запомнил его.

– Ваш отец наверняка был очень красивым, как и вы. Ха-ха! Ой... Хо-хо-хо.

Даже когда она едва хихикала, Чхонги не переставала практиковать свой женственный смех. Услышав ее, Рам улыбнулся. Кисть художника, хоть и поколебалась мгновение, в отличие от кисти Чхонги быстро опустилась на лист и стала двигаться по ней. Неузнаваемые линии оставались в местах, где она прошла, – в этот раз все тоже было бесполезно.

– Когда я была очень маленькой... Я тогда даже не умела пользоваться палочками для еды. Но я всегда сидела здесь, рядом с папой. Прямо на этом месте.

Он не заставлял ее идти с собой. Художник Хон даже не знал, что Чхонги – его дочь, поэтому его это даже не интересовало. Причина, по которой она так упорно следовала за папой, продолжающим ее отталкивать, – это его принадлежности для рисования.

– То, чем рисовал мой отец, было для меня игрушками.

– Вы с детства рисуете?

– Выходит, что так. Честно говоря, я и не припомню, когда и как научилась рисовать. Это было так же естественно, как учиться сжимать кулак, ходить, говорить, пользоваться столовыми приборами. Мама говорит, что я научилась держать кисть раньше, чем ложку. Я и сейчас не понимаю, для чего я рисую и почему не могу бросить это дело.

Она посмотрела на отца – сумасшедшего, но неспособного оставить живопись. Чхонги было интересно, что же делает его таким счастливым и заставляет двигать кистью, рисуя что-то, что даже не было похоже на картину. Раму вспомнились слова Ан Гёна: «добыча хвамы». Умереть молодым или сойти с ума...

– Сколько он обычно берет за картину? – улыбаясь через силу, спросил юноша.

– На моего отца обычно кричат или пинают его в качестве платы, – грустно улыбнулась Чхонги.

– А вы что обычно даете ему, госпожа?

– Я плохая дочь, поэтому порой даю ему его любимую выпивку, но бывает, что дарю что-нибудь для рисования.

Без каких-либо указаний от Рама Дори побежал к лавке каллиграфа.

– Но по каким вы тут делам? Даже Дори с вами вышел...

– Я направлялся в «Пэк Ю».

– А зачем?

– Вы расстраиваете меня вопросами, ответ на которые так очевиден.

– А вы расстраиваете меня тем, что отвечаете мне без улыбки.

Они беззвучно рассмеялись.

– Вы меня огорчаете! Сами ведь велели приходить даже без особых на то причин.

– Ха-ха! Сейчас я громко засмеюсь, но не сочтите за легкомысленность... Просто сейчас я совсем не могу изображать женственный смех. Ха-ха-ха!

Девушка ненадолго спряталась под накидкой, безудержно хихикая. Когда ее смех немного успокоился, она сказала:

– Спасибо. Благодаря вам я рассмеялась. Это, пожалуй, первый раз, когда я смеюсь здесь, рядом с отцом.

– Я не хотел вас рассмешить... Не хотел, но очень рад, что все так сложилось.

Отец продолжал рисовать. На листе образовался такой беспорядок, что сложно было сказать, когда он закончит. Чхонги нестерпимо хотелось, чтобы он рисовал как можно медленнее, чтобы подольше здесь побыть.

– Вы часто сюда приходите?

– Да... Пожалуй.

– Тогда вы хорошо знакомы с местными?

– Да. Большинство из них мне известны, кого-то я знаю даже в лицо.

– Хм...

– Если вам что-то интересно – спрашивайте.

– В прошлый раз я встретил на этой улице одну красавицу... Точнее, нищую старушку, но сегодня ее тут не видно.

– Та, что просит милостыню на краю дороги? Еще горбится сильно, да?

– Мансу, – поспешно спросил Рам, – она горбилась?

– Да. И как-то очень уж быстро ходила.

– Кажется, я знаю ее.

– Правда? А как мне с ней встретиться?

Чхонги выглянула из-под накидки и посмотрела на юношу.

– Так вы здесь из-за нее?..

Тон ее был мрачным, по-девичьи требовательным. Это был тот тип кокетства, который женщина по природе своей проявляет перед мужчиной, который ей нравится, и он, в отличие от смеха, дался ей без какой-либо подготовки. Увидь это собачья стайка – и отделаться от их насмешек было бы нелегко.

– Нет-нет, – смутился Рам, – дело не в этом... Конечно, я прежде всего хотел встретиться с вами, а с ней – только заодно, если повезет...

– Судя по тому, как вы смутились, явно не врете... Стоп! И все-таки вы пытаетесь меня обмануть, я же вижу, как вы улыбаетесь!

– Говорю же, нет! Мансу!

Чхонги выглянула из-за спины Рама и тоже обратилась к мальчику:

– Молодой господин! Я же права? Меня обманывают?

– Мансу! Подтверди мои слова.

Он по очереди посмотрел на обоих, а потом кивнул словам Чхонги и с озорством рассмеялся. Девушка прищурилась и пристально взглянула на Рама. Он заметил: что-то не так.

– М-мансу... Ты чего паясничаешь? У меня же из-за тебя будут проблемы...

– Я ничего не говорил, – хихикал Мансу.

– Эй! Вот как он играет с женскими сердцами? А ведь все так хорошо начиналось... Да у него на лице все написано, тут и говорить ничего не нужно...

Рам взял девушку за плечи. В его ладонях чувствовалась сила.

– Прошу, не шутите так. Скажите, как я могу с ней встретиться?

Она почувствовала отчаяние в руках, которые ее держали. Тогда Чхонги тоже вмиг приняла серьезный вид.

– Я не знаю. Она не каждый день тут сидит... Но мама говорит, эта бабушка тут уже очень давно обитает. И в последнее время я частенько ее вижу.

– А что она за человек?

– Она попрошайничает, но делает это почти надменно. Забавная старушка, говорит много вещей, которые мне непонятны. Но, как ни странно, она очень таинственная. Вы пришли, надеясь, что она шаманка? Сама она утверждает, что это не так. Меня даже ударили за то, что я спросила об этом.

– А что такого она сказала, что вы не поняли?

– Сложно припомнить. Все, что она говорит, звучит очень запутанно. Может, это старческое, но она говорила, что не может отличить меня от моего отца. И оправдания у нее интересные: мол, людей в принципе различать тяжело, а людей одного рода и того хуже. Потом указала на рой муравьев и спросила, смогу ли я различить их, и когда я сказала нет, она ответила, что люди для нее выглядят так же. Странноватая она, да?

То же говорила ему Хорён. Старушка действительно с ней схожа. Хотя они обе не могут понятно изъясняться, кажется, что пожилой даме о человеческом мире известно побольше, чем богине-тигрице. Рам попросил Чхонги вспомнить подробности, и она пересказала ему все о встречах со старушкой от и до. Даже то, что плохо помнила из-за того, что едва ли их понимала.

– Она просила у вас рисунок?

– Да. Думаю, ей нравится творчество. Ей даже работы моего отца по душе пришлись, так что я ей благодарна. Думаю, она вполне добрая.

– Кажется, она о вас такого же мнения.

– Ну конечно, я ведь выгляжу, как идеальная невестка для сыновей таких старушек, как она.

– Не в этом смысле...

– Я же просто пошутила, вы чего такой серьезный? Неловко даже...

– Ах, это была шутка? Простите. Я так сильно задумался, что даже и не понял. Но давайте-ка оставим шутки на потом, а сейчас...

Рам внезапно стал внимательно прислушиваться к окружающим его звукам. Посмотрев на отца, Чхонги сказала:

– Папа настолько сосредоточен на написании картины, что и не слышит нас.

– Мансу, можешь ненадолго отойти? – попросил Рам мальчика.

Тот уже успел заскучать, поэтому тут же вскочил с места, подбежал к Дори, только вернувшемуся из лавки, и повис у него на шее. Пошептавшись с ним, мальчик отправился осматривать рынок.

– Можете говорить.

Рам поднес руку ко рту и наклонился к Чхонги. Поняв намек, девушка придвинулась ухом ближе к его губам.

– У меня есть секрет, которым я могу поделиться только с вами.

Она только моргнула от неожиданности, но когда сообразила, что тот говорит совершенно серьезно, ответила:

– С радостью выслушаю вас.

– Надеюсь, вы не станете относиться ко мне, как к сумасшедшему.

– Что бы вы ни говорили, вы не выглядите безумцем в моих глазах.

– Та женщина... – еще более осторожно прошептал юноша, – точнее, старушка... Не думаю, что она на самом деле человек.

Чхонги отстранилась и прикоснулась к его лбу рукой:

– Вам нездоровится?

– Вы обещали не относиться ко мне как к сумасшедшему!

– Я и не думаю, что вы сошли с ума. Я думаю, вы просто сильно заболели...

Рам схватил ее за руку, которая только что покоилась на его лбу.

– Я видел ее собственными глазами.

– Что? – Она была слишком увлечена тем, что ее запястья касался Рам, и пропустила его слова мимо ушей. – Что вы только что сказали?..

– Вы можете мне не верить, но все так и было.

– О чем вы?.. Прошу, скажите еще раз.

– Я видел ту старушку, – немного повысив голос, прошептал он.

Глядя на его еще более серьезное, чем обычно, лицо, Чхонги спросила:

– В-вы что, шутите?

– Я плох в юморе.

– Д-дух... – в замешательстве заикалась девушка, обхватив голову обеими руками, – н-нет, она точно не одна из них. Старушка сидела прямо на солнце...

– Она призналась, что не человек и не дух.

– И не нечисть. «Я – это я». Так она мне сказала. Так кто же она, в конце-то концов?

– Я тоже хотел бы знать, поэтому все вам и рассказал. Думал, сможете помочь.

– Ах! Матушка что-то говорила мне о ней. Сказала, что с тех самых времен, когда она увидела ее в детстве, и до сих пор старушка ничуть не изменилась внешне. Говорила, что если дать ей подарок пусть даже совсем небольшой, то обязательно случится что-нибудь хорошее. Неужели мама не ошибалась?..

– Кажется, так и есть. Но для вас с Мансу она выглядела старушкой, а перед моими глазами она предстала как молодая красавица. Как бы странно это ни звучало...

Лицо Чхонги стало серьезнее. Затем она снова обхватила голову руками и крепко задумалась. После некоторых размышлений она подняла лицо и решительным тоном сказала:

– Это демон! Точно демон. Поэтому она и соврала!

– А у вас есть причины так думать?

– Вы сказали, она была похожа на молодую красавицу? Вот! Демоны же только и делают, что одурачивают людей!

Рам тоже обеспокоился. Ему показалось, что слова девушки имеют под собой основание. Но это продлилось совсем недолго.

– Так она и правда была настолько красивой? Черт! – с цоканьем возмущалась Чхонги. – И как же она выглядела, что вы посчитали ее красавицей?

– Это не настолько важно сейчас...

– Для меня – важно! Я в таком шоке, что и думать совершенно не могу. Красота – это крайне личное переживание. Тем более ваши глаза не привыкли к общепринятым стандартам, поэтому вы не можете считать что-то объективно красивым. И вы все равно говорите, что перед вами она предстала «красавицей»? Как гром среди ясного неба, честное слово...

– Я тоже думаю, что это странно. Но я ведь не могу отрицать, что она действительно ощущалась как молодая и вполне симпатичная женщина, другими словами это не выразить. И врать вам я не могу.

– Расскажите подробнее! Я ее нарисую и решу, действительно ли она красивая. Объективно!

– Не думаю, что слово «объективность» здесь вообще уместно...

– Я художница. Я могу нарисовать ее в точности так, как вы опишете.

– Допустим. Но я же не смогу проверить, похож ли ваш рисунок.

– И то верно...

Чхонги стала заметно более вялой. Она обняла поджатые к груди колени и совсем слабым голосом произнесла:

– Значит, вы проделали весь этот путь, чтобы встретиться с той красавицей, а не со мной?..

Он не мог сказать нет. То, что Рам пришел сюда, потому что хотел повидаться с художницей Хон, – сущая правда, но верно и то, что ему хотелось еще раз увидеть ту женщину. Он здесь, потому что ему было интересно узнать о том, что за существо эта старушка, – и это тоже правда. Настоящая причина, по которой он сюда пришел, – все вышеперечисленное в совокупности. Но Рам искал старушку не для того, чтобы еще раз взглянуть на красивое женское личико, а ради Чхонги: ему не терпелось поскорее открыть глаза и суметь ее увидеть.

– Готово, – нарушил затянувшееся молчание отец девушки.

Она посмотрела на законченный портрет. На его месте оказались каракули, по которым было не вполне ясно, что конкретно художник намеревался изобразить.

– Вам нравится, уважаемый гость?

Чхонги увидела пьяные глаза папы, жаждущие похвалы.

– Это и правда восхитительный рисунок. Совсем как настоящий.

Едва закончив говорить, девушка опустила голову и взяла Рама за руку, будто передавая ему чувство сожаления за эту вынужденную ложь.

– Спасибо. Я буду хранить его. Благодарю вас за столь прекрасный рисунок.

Дори подбежал к ним, протянул купленные рисовальные принадлежности и тут же ретировался. Плата за портрет оказалась в руках художника.

– Это еще что за лесть? Мои навыки не настолько хороши.

– Это все равно с лихвой покрывает стоимость картины.

Отец с радостью завернул свои новые кисти в ткань. Попрощавшись, он побрел обратно к дому. Чхонги, глядя на потрепанную спину отца, сказала:

– Папа даже плечи расправил. Он точно будет хвастаться этим матери. Благодаря вам мой отец сегодня впервые за долгое время вернется домой в хорошем настроении. И даже раньше, чем обычно. Спасибо. Большое вам спасибо.

Слезы катились с ее лица, прикрытого накидкой. Отцовские каракули на бумаге заставляли ее плакать еще сильнее.

– Вы и правда так просто уйдете?.. Мне будет неудобно, если вы вернетесь из «Пэк Ю» голодным.

Она продолжала искать предлоги, чтобы побыть вместе еще хоть немного. Солнце садилось, и на улице стало значительно темнее, но в груди Чхонги сиял пылающий шар. Рам чувствовал то же самое, но ему пришлось собраться с духом из-за желания непременно защитить девушку от демона внутри его тела. Художница Хон в безопасности, если он находится рядом с хранителем дворца по ночам: таково было его предположение.

– Задержусь еще ненадолго – и не смогу вернуться во дворец к нужному времени. Сегодня на небосклоне покажется восточный лазурный дракон, поэтому я не могу оставить дворец пустым.

– Это правда? Т-то, что вы только что сказали?

– А?.. Конечно, правда.

– Ого! Так вы можете видеть драконов? Удивительно! Во дворце живет дракон, и вы его видите!.. Ничего себе!

– Я имел в виду созвездия.

Повисло неловкое молчание. Прежде такой взволнованный голос Чхонги вдруг затих.

– Ах, вот оно что... Боже, как стыдно.

– Мне пришлось сдержаться, чтобы не подыграть вам. Это даже мило, что вы могли так подумать.

– И вы всему виной. Подумайте только – я уже поверила вам, что старушка с торговой улицы на самом деле писаная красавица! Вы еще и людей своим пророчеством однажды спасли.

– Пророчеством?.. О чем вы?

– Я о деревне у горы Инвансан. Жители тех мест считают вас самим горным духом. Они говорят, вы заранее знали, что им запретят выезд с горы, а потому пришли и накормили их. Это потрясающая способность, вы же можете видеть будущее!

– Я бы хотел, чтобы все так и было... Но я не умею предсказывать будущее.

– Тогда что случилось с деревней?

– Я спрогнозировал это. Говорили о том, что с севера надвигается болезнь, и из-за того, что зима была достаточно теплой, я подумал, что хворь достигнет столицу раньше, чем мы могли бы рассчитывать. Я обычный человек. У меня нет никаких способностей.

– Это славно, что вы совершенно обычный человек без дара предвидения. Аж душу трогает.

– Я только немного умею читать будущее по созвездиям. Даже несмотря на то, что их не вижу.

– А как?..

– Внутри дворца есть карта созвездий, выгравированная на камне.

Булыжник, на котором вырезана каждая звезда ночного неба. Проведя по нему кончиками пальцев и читая его множество раз, Рам запоминал расположение всех до единой звезд, выгравированных там. Потом он выучил, что каждая из них предзнаменует. А теперь все звезды ночного неба хранились в голове Рама.

– Ах, вы говорили, что родились в год Желтой Свиньи?

– Да. Расскажете обо мне что-нибудь?

– Хм... На вас повлияла энергия звезды Комун – второй звезды из созвездия Большой Медведицы. Я родился в год Синей Лошади, а значит, оказался под влиянием звезды Пангу, седьмой из созвездия. Нам соответствуют земля и металл – это сильные элементы, а потому хорошо сочетаются.

– И это все?.. Ничего больше не видите?

– Я всего лишь читаю звезды и не могу рассказать большего. Остальное – тайна, которую хранят небеса.

– Да ладно! А выглядит так, будто оправдываетесь, потому что там и рассказывать не о чем.

Рам громко расхохотался. Ярко улыбнувшись, Чхонги сказала:

– С чего это вы так смеетесь? У меня что-то на лице?

– Говорю же, я вас не вижу. – Он продолжал смеяться. – Вы просто очень милая.

– И это вы меня только слышите, а представьте, как я мила на вид? Да я в тысячу раз лучше той красавицы, которую вы видели.

– А вы все жульничаете?

– Мне приходится. Вы хоть представляете, в каком невыгодном я сейчас положении? И вовсе я не жульничаю, жульничает тут скорее мой отец.

– Но что вы будете делать, если я вдруг открою глаза? Ха-ха!

– Тогда мне придется сбежать от вас, не оглядываясь! Или спрятать лицо под накидкой, ха! То есть, хо-хо...

– Думаю, вы разительно отличаетесь от других девушек.

– Вот как? А вы, по-видимому, знаете много других женщин?

Тон ее был холодным, практически саркастичным. Рам вдруг перестал смеяться.

– Нет, не то чтобы...

– Давайте-ка поподробнее. Что же так отличает меня от других девушек, с которыми вам довелось быть знакомыми? – твердо сказала Чхонги и замолчала.

Было сложно понять, шутит она или нет. Разговаривая с людьми, его никогда не смущало то, что он не мог видеть лица собеседника, но рядом с ней Рам не всегда мог правильно прочитать обстановку, и это часто сбивало его с толку. В этот раз он снова оказался в затруднительном положении.

– Я... Я знаю не так много женщин. Я судил скорее по типичному, плоскому образу женщины, о котором обычно слышу. Вроде того.

– И чем же этот типичный плоский образ отличается от меня?

– Ну... Знаете, м-мне пора идти. Еще увидимся с вами.

– Если вы сейчас уйдете, – беспощадно сказала девица Хон уже развернувшемуся и собиравшемуся исчезнуть Раму, – мы больше уже никогда не увидимся.

Юноша остановился и посмотрел на нее. Мысль о том, что эти слова могли оказаться правдой, пугала его.

– То, как вы сейчас себя ведете. Вот что вас отличает от других.

– То, что я ни капельки не скромная и не тихая и веду себя громко перед мужчинами? Это вы имеете в виду, господин Ха?

– Это вообще не то, о чем я говорю! Хотя... может быть, лишь отчасти.

– Что?..

– Из ваших слов это звучало крайне негативно, но я имел в виду только самое хорошее. Клянусь.

– Я не из стеснительных, потому что вокруг меня всегда было много мужчин. Но я очень осторожна. Я могу схватить юношу за воротник, но никогда не взяла бы кого попало за руку. – Она бросила быстрый взгляд на кисть Рама, пока произносила последнюю фразу.

– Воротник?.. Ха-ха! И чьи же воротники побывали у вас в руках?

– Если расставлять по порядку, то впереди всех явно будет Пес... ой, то есть художник Чхве. За сегодня уже несколько раз хотела его прихлопнуть, но, к счастью, я умею себя сдерживать. – Она не сводила взгляд с его руки, лежавшей на трости. – У в-вас и правда красивая трость... И цвет симпатичный.

Сделав вид, что хочет взяться за нее, она на самом деле коснулась руки Рама. На мгновение глаза юноши окрасились в темно-карий, а затем снова стали красными. Когда к нему вернулась, а затем снова исчезла головная боль, Рам нахмурил брови и вновь распрямил их. Но Чхонги смотрела только на его кисть, а потому не заметила никаких изменений.

– Если вы просто хотели взять меня за руку, могли бы так и сказать, – рассмеялся он.

– Ой! Кажется, меня поймали. Спорить не стану, в конце концов, к этим рукам я уже прикасалась. Хо-хо-хо...

Рам сложил вместе их ладони. Лицо Чхонги тут же вспыхнуло.

– Есть разница между тем, чтобы легонько прикоснуться к чему-то, и что-то крепко держать. Других мужчин держите только за воротники, меня – только за руки.

– Ах, это... К-конечно. Это само собой разумеется.

В один момент красные глаза Рама снова сделались темно-карими и вернули обычный красный цвет. Боль опять ударила ему в голову, из-за чего он тут же отпустил девичью ладонь. Чхонги с сожалением подняла голову и наконец взглянула в его улыбающиеся глаза. Она услышала тихий смешок.

Мансу и Дори стояли немного поодаль от них и перешептывались:

– Дори, ты слышал?

– Слышал, ха-ха!

– Это ведь господин Ха смеется, да? Это его смех?

– Да уж... Не могу поверить своим ушам! – хихикал Дори.

– Я думал, весь смех господина забрал ты.

– Ха-ха! Ладно смех, так он ведь и шутить стал время от времени. Удивительно.

– Да-да! Мне нравится этот его настрой. Надеюсь, он теперь всегда будет таким. Всегда...

Рам не слышал их слов. Обычно он точно уловил бы, о чем они разговаривают, но сейчас его слишком увлек хохот Чхонги, стоявшей перед ним.

– Тогда я попрошу вас еще раз, – сказал он, борясь с нежеланием уходить.

– Можно ли с ней встретиться, да? – переспросила она, чтобы оттянуть момент расставания.

– Вы сказали, что та женщина знала о зимнем солнцестоянии. Знать о солнцестоянии – значит разбираться во временах года, а знать о сезоне – значит понимать человеческое время. Понимая время, можно договориться о встрече. Если вы с ней увидитесь, прошу, назначьте мне с ней встречу. Я заплачу за картину, которую вы для нее нарисуете. И я тоже буду заходить на торговую улицу время от времени.

– А разве не лучше, если мы будем видеться на этой улице каждый день? Вы и я... – откашлялась она. – Но вы наверняка заняты... Тут уж ничего не поделать, да?..

Рам протянул руку и мягко опустил ее на голову художницы Хон. Затем медленно провел ладонью ниже, почти касаясь ее лица. Возможно, однажды он сможет ее увидеть. Хорён и старушка могут открыть ему новые возможности. Если он изгонит из себя нечисть, то сможет увидеть ее лицо. Такое же улыбчивое, как сейчас. Он сможет ее защитить.

– Я спрашиваю как раз потому, что не могу ходить сюда каждый день.

– Ладно...

Он чувствовал ее угрюмое лицо своей ладонью, но Раму пришлось отпустить его, развернуться и уйти. Он не смотрел на нее и не оборачивался назад, но был уверен, что девушка продолжает на него смотреть, поэтому все-таки остановился, повернулся и помахал ей рукой.

– Будьте осторожней! – послышался ее веселый голос. – Мы обязательно увидимся еще!

– Скоро я снова приду к вам, – ответил Рам, продолжая махать, – обязательно.

Ему было радостно, что обратный путь во дворец не был таким тяжелым. Он чувствовал облегчение, потому что слышал ее смех перед их расставанием, ведь когда она плакала, сердце Рама обливалось кровью.

Юноша злился на себя за то, что был не в состоянии ее утешить или хоть что-то изменить. Но он не знал, что само его присутствие – даже такое молчаливое – уже было для нее утешением. Не знал, что она наконец смогла позволить себе проронить слезы только благодаря тому, что он был рядом. Не знал, что искреннее сожаление в одном его дыхании не давало ей сдержать их.

Наступила глубокая ночь, но до звона колокола еще оставалось время. Спешные шаги Рама постепенно замедлились и в конечном счете совсем сошли на нет, когда Кёнбоккун оказался на ничтожном от него расстоянии. Это произошло не по его воле: юноша едва ли мог пошевелить ногами. Накануне Нового года с ним происходило то же самое, когда художница Хон оставила в его доме оберег. Казалось, нечто внутри его тела не желало входить во дворец: точнее, что-то не давало ему ступить на территорию Хорён. Резкая боль пронзила голову, трость выпала из рук и покатилась по земле. В этот момент красные глаза юноши исчезли, уступая место темно-карим.

Шагавший следом Дори в замешательстве остановился. Мансу, шедший впереди всех, обернулся, заметив, что Рам остановился, и тут же в страхе отступил. Он чувствовал, что с господином Ха что-то не так. Его глаза на мгновение снова стали красными:

– М-мансу! Дори! Бегите...

Прежде чем он успел закончить фразу, радужка опять поменяла цвет. Рам понял, что теряет рассудок, и его охватила паника. Последний вопль так и не успел вырваться наружу: звук застрял прямо внутри его головы. Это было имя. Имя, кроме которого ничего больше не приходило ему на ум. Даже в медленно угасающем сознании Рам отчаянно хотел позвать Хон Чхонги.

Такое уже происходило с Мансу, поэтому он тут же сделал шаг назад. В отличие от Дори: он не мог понять, что происходит, поэтому, напротив, подошел к хозяину и взял его за плечо.

– Господин, все ли в порядке?..

Тело его было неестественно холодным. Голова Рама повернулась к Дори, и прямо перед собой он увидел его глаза, из которых напрочь исчез красный цвет. Теперь они ничем не отличаются от обычных, но слугу поглотило неописуемое чувство страха.

– Кх-х!

Ха Рам схватил Дори за шею. Пускай он держал его одной рукой, но это была мертвая хватка. Послышались крики Мансу. Слуга боролся за жизнь, но его тело, извиваясь, медленно поднялось в воздух, а ноги оторвались от земли. Рам держал его одной рукой и поднимал все выше, а затем швырнул в сторону. Дори ударился об стену, оставив за собой кровавое пятно, и рухнул наземь, продолжая истекать алым. Мальчик в страхе подбежал к нему и обнял обмякшее бессознательное тело.

Рам развернулся, собираясь уйти подальше от дворца, но не успел сделать и пары шагов, как упал. Через мгновение к нему вернулись красные глаза, а вместе с ними и сознание.

– Ха! – раздался голос Хорён.

Юноша повернул голову в сторону звука – он доносился из Кёнбоккуна. Там, сквозь красную пелену, он увидел богиню. В ее взгляде чувствовалось беспокойство.

– Хорён... Это я тебя позвал?

– Ты звал Хон Чхонги, так что я сразу поняла, что это был ты. Хорошо, что я успела... Опоздала бы чуть-чуть – и твое тело украли бы.

– Тело?..

– Ха, иди-ка сюда. Быстрее.

Он не мог подняться. Рам чувствовал чье-то присутствие поблизости, но было слишком сложно понять, что вокруг происходит, поэтому юноша просто взмолился:

– Отнесите меня во дворец, прошу. Кто-нибудь...

Хотя его незрячие глаза смотрели в сторону Хорён, в человеческом мире в том направлении стоял принц Анпхён. Он наблюдал за действиями Рама, сидя верхом на лошади.

4

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

4 февраля по лунному календарю

Поток неозвученной ругани застрял в глотке Чхве Гёна, пока Чхонги, как сумасшедшая, снова и снова вырисовывала узоры букв. В любой другой ситуации он точно бы закричал, но теперь ее узоры выходили куда аккуратнее, чем когда она была полностью сконцентрирована, да и получалось все довольно быстро. Поэтому он уже несколько раз собирался начать кричать на нее, но в конечном счете каждый раз себя останавливал.

– Слушай, Щенок плешивый, что с ней случилось за эту ночь? Не знаешь?..

– Мне тоже жуть как интересно...

– Эй! Блошка! – не выдержав, вскрикнул Чхве Гён.

Но прежде чем он успел что-либо спросить, Чхонги завела с ним весьма неожиданный разговор:

– А ты не хочешь дать нам другие прозвища? Или звать друг друга повежливее. Как долго мы будем использовать эти ребячьи клички, которые придумали еще во времена, когда дрались из-за всякой ерунды? Я хочу, чтобы ко мне относились достойно.

– Я подумаю над этим, если ты перестанешь называть меня Блохастым псом.

– А тебя по-другому и не назовешь.

– Так и тебя никак иначе, кроме как Блохой собачьей, звать не приходится! И зачем тогда вообще об этом заикнулась?..

Чхонги снова совершенно бессознательно начала водить кистью по бумаге.

– Ты что, хочешь быть препятствием для нашей любви?.. Но за что?..

– «Любви»? Любви, говоришь?! Вот как запела! Как ты можешь нести такой бред? – гневливо крикнул он, взывая к небесам.

Чхве Гён и Чха Ёнук одновременно вздохнули: их очень смущали эти новые странности Чхонги. Они зашептались:

– Так проблема была в делах любовных... Вот же дьявол! Она делает все, чтобы ее осуждали в академии...

– Любовные игрища, – цокал Ёнук, – да с таким-то характером?

Девушка окончательно растеряла все силы и шлепнулась на стол. Двое услышали ее невнятное бормотание:

– Не может быть такого... Моя соперница – старушка. Не могу поверить, что я ревную его к горбатой старухе, боже! – Она сжала кулаки и подняла голову, а затем снова уронила ее на стол. – И как же она для него выглядит? Я никак не могу проверить, и это сводит меня с ума! Я не могу, не могу!..

– Да ты вообще хоть что-то можешь, Блоха собачья?! – завопил Чхве где-то рядом с Чхонги.

Вздрогнув, она закрыла уши обеими руками и подняла на него взгляд:

– Ты что, оглушить меня хочешь?!

– А ты сюда пришла, чтобы довести меня до белого каления? Умереть хочешь?

– А о причинах моих действий уж точно не тебе судить!

– Следи за тоном!

– Это не вам судить, уважаемый учитель Чхве. Поэтому оставьте свои волнения. Даже если вы убьете меня, это точно произойдет не от злости. Скорее уж кровь мне всю высосете своим занудством.

На кулаке Чхве Гёна вздулись вены.

– Щен, если я когда-нибудь соберусь убить ее, не вздумай меня остановить.

– Хорошо. Не буду. Только ты обязательно когда-нибудь соберись.

– Я сделала все, что ты... то есть вы мне велели, так в чем дело-то?..

– Ну что там? Неужели он бросил тебя и завел другую?

Чхонги выглядела так, будто вот-вот заплачет.

– Щен, Пес...

Они одновременно дернулись.

– Говори уже!

– Даже если все вокруг говорят, что это не так...

– Что? – спросил Чхве, пододвигая стул. – Что не так?

– Ну... то, что она красивая? Даже если все говорят, что она совсем не симпатичная, но в его глазах она писаная красавица, она же все равно ему понравится?

– Разумеется. Люди падки на внешность, особенно мужчины. Такова уж наша природа.

– В-вот как... Как все обернулось. Странно даже, как все было просто... – Опустив голову, она продолжала что-то беспомощно бормотать, а затем вдруг снова подняла взгляд. – Но есть ведь и исключения?

– Я и есть исключение. Даже если все вокруг говорят, что ты красавица, а я не считаю тебя таковой, то и чувств у меня никаких нет и не будет. Была бы ты мне симпатична, думаешь, я бы оставил тебя в покое? Но мне не важно, что говорят другие. Мне не нравится то, что я не считаю красивым. И наоборот, если я считаю что-то привлекательным – оно не может мне не понравиться. Правда, у ветреных и беспринципных мужчин все иначе.

– В нашем мире большинство мужчин довольно ветрены и беспринципны.

– Все люди разные. А у того, о ком ты говоришь, принципы есть?

– Ой, да лучше бы не было...

Чхве Гён держал стопку работ Чхонги и перелистывал их, внимательно рассматривая узоры на каждой. Это был орнамент, который необходимо чертить с помощью линейки, и девушка справилась с ним гораздо лучше, чем если бы она была в своем обычном расположении духа.

– Ну... Не могу просить тебя оставаться в расстроенных чувствах вечно. Слишком уж крутой у тебя нрав.

– Вы что, только что похвалили меня, учитель Чхве?

– А я разве что-то говорил? Я вообще молчал.

– Эй, но я же слышала...

– Мы закончили на сегодня? – спросил Чха Ёнук, потягиваясь. – Можно уже домой?

– Да, можно. Мне пора работать.

– И мне, в «Чхон Муне» много дел накопилось...

– Хочешь, я помогу тут? – спросила девица Хон у Чхве, наводя порядок на столе. – Могу хотя бы кисти помыть.

– Это и студенты могут сделать.

– Так мы и есть студенты.

– Вы, по сути, просто привлеченные извне кадры. Вот почему я не могу тебя лупасить, когда вздумается. Настоящих студентов только так бьют.

Ёнук достал из кармана листок бумаги.

– Хотите на мою дочурку посмотреть?

Чхонги подошла первой. Чха каждые несколько дней делал новый детский портрет и носил его у сердца.

– Ого! Как она выросла!

– Это я вчера нарисовал. Милая, правда?

Чхве Гён внимательно посмотрел на лист и прямо сказал:

– Никудышный портрет. Я знаю, как выглядит твоя дочь. Она не такая.

– Да, я плохо справился. Она гораздо красивее, но мои руки неспособны это передать.

Художник зацокал:

– Прости, но все ровно наоборот. Родителям нельзя рисовать своих детей, потому что они все переиначивают. Я никогда не видел, чтобы художник смог нарисовать своего ребенка в точности.

Чхонги рассмеялась в ответ на это замечание и встряла в разговор:

– Это правда. Говорят, в детских портретах собрана вся красота мира, потому что ребенок не может не выглядеть красиво в глазах родителя. Ни о какой объективности и речи быть не может.

– Эй! И ты туда же, Блошка?!

Чхве Гён с улыбкой добавил:

– Художники тоже люди. Мы не боги и не можем избавиться от чувств насовсем, поэтому они отражаются в наших картинах. Среди всей живописи в этом мире не найти ни одной работы, которая полностью воплощала бы реальность. Выходит, никакой объективности в нашем деле нет. Признай это, Щен.

– Вы оба! – воскликнул Ёнук, смотря на них по очереди. – Разве вы друг друга не ненавидите? А ну, быстро прекратите занимать одну сторону! Сначала вы друг с другом соглашаетесь, а потом что? Небо рухнет?

– Ну что, Пес блохастый, может, проверим? Объединим усилия и расправимся уже с этим небом?..

– Нет, надо держаться. Хотя бы ради мамы с папой. Но рисунок милый, Щен. Сам по себе.

– Неужели вы не можете просто сказать, что мой ребенок милашка?..

– Дочка у тебя тоже хорошенькая. Этот Пес просто сильно тебе завидует, вот и ворчит постоянно.

Чха бросил на Чхве насмешливый взгляд. Чхонги вдруг оживилась, будто ее что-то осенило, и сказала:

– Кстати! Может, мне стоит поучиться у тебя рисованию портретов?

– А кто ж тебе разрешит? Ну уж нет. С чего это я стану учить тебя тому, что кормит меня самого?

– Щен. Я сейчас врежу этому засранцу, поможешь?

– Извини, но в последнее время мне больше хочется врезать тебе, чем ему.

– Ой, вы только гляньте – мальчишки спелись! Как последние трусы...

– Не самое удачное слово для этой ситуации.

– Тогда нарисуй для меня портрет.

– Твой? Да я и так каждый день на тебя смотрю, куда уж больше! Тем более я уже рисовал тебя в прошлый раз.

– Да не меня, а господина Ха. Буду носить его с собой, как Щен носит портрет своей дочери.

Чхве Гён и Чха Ёнук сморщились так, что их лица едва узнавались в этих гримасах.

– Какая чепуха.

– Ох, у меня аж мурашки пошли. Не могу поверить, что она это всерьез...

Чхонги сложила ладони, будто в молитве, и жалобно посмотрела на Чхве:

– Ну нарисуй, а? Прошу!

– Вот сама и рисуй! Талант тебе на что?

– Не рисуется.

– Как?..

– Я вообще не могу нарисовать его лицо. Пробовала много раз, но даже кисть опустить не могу.

– Да что с ней такое... Все влюбленные так себя ведут?

Ёнук кивнул Чхве в ответ:

– Ага. Влюбленные делают много ерунды за гранью разумного. Но с нашей Блошкой все куда хуже...

– Я не шучу.

Выражение ее лица было крайне серьезным. Она много раз преклоняла колени перед чистым холстом, и боль от поражения отражалась в ее взгляде. Чхве и Чха хорошо знали это выражение: так выглядел самый настоящий страдающий пачкун. Они мгновенно стали серьезнее.

– Ну пожалуйста, Песик. Может, если я увижу, как рисуешь ты, у меня тоже хоть что-нибудь получится?

– Да, попробуй нарисовать, – попросил Ёнук, хлопая его по плечу. – Честно, мне тоже интересно, как выглядит этот придурок. Хоть так посмотрю.

– Эй, не называй его так! Он на пять лет старше нас.

– Правда? – удивленно воскликнул Чхве. – А так и не скажешь. По его лицу вообще сложно угадать возраст.

– А он и правда такой красавчик?..

– Конечно, – ухмыльнулся Чхве Гён. – А ты как думал, почему она в него втрескалась?

Чхонги тут же вспыхнула:

– Да не за внешность я его полюбила!

– А за что?

– Ну... Э-э-э...

– Вот-вот. Нет у нас на это времени, так что просто примем как факт: господин Ха красавчик, вот она и втрескалась.

– Эй, Пес блохастый! Ты своими дурацкими выводами выставляешь меня сумасшедшей!

– Тогда шевели извилинами и отвечай, почему он тебе нравится.

– Ну... Он в целом необычный, но есть в нем что-то... Как бы сказать?.. Что-то загадочное?

– И вот все снова уперлось во внешность... Ладно. Но ты в курсе, что за хороший портрет придется заплатить? И, вероятно, догадываешься, сколько стоят мои работы.

Чхонги быстро разложила перед ним бумагу, пока художник не передумал, и с особой любезностью уточнила:

– Чего же ты хочешь? Только не вздумай требовать, чтобы я стала твоей рабыней.

– Да ты мне даром не сдалась! Ты вообще можешь предложить хоть что-то, помимо картин? Нет. Так что взамен нарисуй мне сансухва. И подпись не забудь – «Хон Чхонги». По рукам?

– Хорошо. Только сначала спрошу разрешения у учителя.

Чхонги быстро достала обратно художественные принадлежности и принялась растирать чернила по камню. Чхве Гён стоял у стола в рабочем фартуке, который девушка только что скинула. Он собирался сначала сделать набросок, а потом прорисовать детали. Взгляд художника был сосредоточен на чистом листе. Он мысленно набросал овал лица Рама и его черты. Спустя мгновение он протянул руку в сторону и потребовал:

– Кисть!

Он так увлекся, что заговорил, будто перед ним были студенты. Чхонги заметила это и молча протянула ему кисть нужной толщины.

– Смотри внимательно. Второй раз повторять не буду, усекла?

– Да.

Пропитанная чернилами кисть поднялась над белым листом... Но дальше Чхве так и не зашел. Вдруг лицо Рама, которое он мысленно нарисовал, превратилось в какую-то путаницу. Его рука дергалась, замерев над бумагой. Через мгновение он уставился на Чхонги:

– Что за?.. У тебя тоже так было?

– В чем дело?..

– Я даже кистью по бумаге провести не могу! – Он швырнул инструмент. – Что за дела?!

– Должно быть, тебя тоже ослепила любовь.

Чхве Гён посмотрел на нее, и одна сторона его лица скривилась.

– Мне сейчас вообще не до шуточек.

Он скрестил руки на груди и снова уставился на лист. Лицо Рама в его мыслях вдруг ожило.

– Кисть, живо!

Чха Ёнук быстро передал ему инструмент. Чхве Гён уже замахнулся кистью над бумагой, но в этот момент его мысли снова спутались. И опять ничего не вышло.

– Да чтоб тебя! Я сейчас с ума сойду. Где такое вообще видано?

– Я столько раз пробовала, но никакого результата. Я думала, у меня не выходит из-за чувств к нему, но почему тогда у тебя та же проблема?

В конечном счете Чхве обессиленно опустил руки и поднял на нее взгляд:

– Так дело не пойдет. Мне надо снова увидеть господина Ха.

– Мой отец вчера рисовал его портрет.

– И у него хоть что-нибудь получилось?

– Да, но мой отец – немного другой случай. Он же не в своем уме. К тому же, он рисовал с натуры, и все равно этот рисунок ничем не отличался от других его клякс.

– Нам тоже стоит его позвать и попробовать нарисовать. Может, у него просто слишком тонкие черты лица и их трудно уловить толстой кистью? Позови его сюда. Я теперь вообще ничего не нарисую, пока с этим не разберусь. И все из-за тебя! Так что тебе эту кашу и расхлебывать.

– Папа вчера сказал, что его было сложно рисовать.

– А почему?

– Потому что мы не оставляем в голове места для пустот, когда беремся за кисть.

– И что это значит?..

– Я и сама не знаю.

– Ее отец никогда не дает пустых советов. Мы просто его не понимаем.

Сейчас его слова могут казаться бредом, но со временем они часто оказываются правильными. Чхве Гён отложил кисть, встал и скрестил руки на груди.

– Господин Ха... – бормотал он себе под нос. – Он и правда пугает.

Девица Хон, пытаясь унять дрожь в пальцах, сжала кулак и стукнула Чхве по плечу. И нарочито оживленно заговорила:

– Это потому, что он красавчик! У него тонкие черты лица, как ты сам и сказал. Я же говорила, такой он загадочный... Линии на бумаге такое не передают. Значит, я права. Вот увидишь!

Чхве молча смотрел на нее, словно вспоминая тот ночной переполох. Мысли об этом его тревожили. Чха Ёнук, не зная, что случилось, беззаботно вставил:

– Я тоже хочу попробовать его нарисовать, когда увижу. Вы-то особенные ребята. А я совершенно обычный художник, так что мне, наверное, будет легче всех. Но за качество я не ручаюсь. Ну, раз так... Давайте прямо сейчас и пойдем в Соунгван! Мне совсем не терпится узнать, как же он выглядит. Раз уж сам Чхве Гён его нарисовать не может, значит, он вообще неописуемый красавчик?

– Даже если мы пойдем туда прямо сейчас, – равнодушно сказала Чхонги, – его там не окажется.

– Почему это?

– Он работает в Кёнбоккуне. В Соунгване господин Ха появляется только первого и четырнадцатого числа каждого месяца. В остальные дни по-разному. Эх!

– В любом случае... Думаю, ты ему не нравишься, Блошка.

Глаза девушки расширились от возмущения, и она воскликнула:

– Как это? С чего ты это взял?!

– Если мужчина правда влюблен, он не станет сдерживаться. Найдет кучу нелепых поводов, но обязательно с ней встретится. Да он и дня без нее не выдержит, не то что месяц!

– Ну и что? Он ко мне добр!

– Значит, господин Ха в целом добрый человек. Даже со старушкой. Со всеми.

– Со старушкой-то ладно! Еще бы эти старушки не превращались в красивых девушек...

– Ты вообще о чем?..

Чхонги поняла, что ляпнула лишнего, и быстро вернулась к изначальной теме:

– Да ни о чем... И вообще-то он уже приглашал меня встретиться!

– И долго тебе пришлось его упрашивать? – Ёнук зацокал. – Один раз – это просто акт вежливости. Я поверю, что ты ему нравишься, если он звал тебя хотя бы трижды.

Девушка остановилась даже не на двух, а всего на одном согнутом пальце. Единственный день, когда он пришел к ней сам или просил о встрече, был тот раз, когда она возвращалась из академии после первой смены. Смутившись, Чхонги отвернулась и уставилась в окно на далекое небо.

– Боже, так это и правда было из вежливости... Бедная наша Блошенька...

Она тут же схватила Чха за воротник.

– Эй, ты, Пес блохастый! Быстро нарисуй ему посмертный портрет: я сейчас его прикончу!

– Занимайтесь своей ерундой где-нибудь во дворе. Я сейчас вообще не в настроении играть в ваши игры.

Отчаявшийся Чхве Гён закрыл уши и уставился на чистый лист. Чха Ёнук и Хон Чхонги, хватая друг друга за воротники, сцепились за его спиной в жестокой драке.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

8 февраля по лунному календарю

Чхве Гён открыл дверь в мастерскую. Входя туда, он крикнул:

– Он сдержал обещание?

Вопрос адресовался Хон Чхонги. Он даже не утруждался пояснять: и так было ясно, о ком речь. Чхве говорил о Ха Раме. После той неудачи он пытался нарисовать его снова и снова, но кисть будто не слушалась. От этого он злился еще больше. Девушка, растирая чернила на камне, произнесла:

– Нет. Мы уже давненько не виделись.

– Ну и когда ты мне его покажешь?! – вспылил Чхве.

– Да я и сама хочу его увидеть! – так же громко ответила девица Хон. – И почему я вообще вынуждена так нелепо соперничать за мужчину?..

– С кем ты там соперничаешь?! – художник треснул Чхонги по голове. – С кем, а?!

– С тобой! Ты вообще с ним встречи ищешь даже больше, чем я! Если кто-нибудь узнает, подумают невесть что. Скажи, Ёнук?

Чха ел, поэтому вместо ответа бодро закивал головой. И, опережая крики Чхве, Ёнук быстро спросил у девицы Хон:

– А когда ты последний раз его видела?

– Хм... Дней пять назад?

– Он хотя бы пытался с тобой связаться?

Девушка покачала головой:

– Да всего-то пять дней прошло. Он же не так часто выходит из дворца.

– Так, может, он нарочно? От тебя прячется, – рассмеялся юноша.

Чхонги вскинула кулак над головой Чха Ёнука, но в последний момент передумала и опустила руку.

– Я все равно собиралась зайти к нему после работы. Хотела узнать, не передавал ли он мне что-нибудь.

– Надо делать наоборот. В такой ситуации лучше его избегать, даже если он тебе что-то и передавал.

– Почему это? Он ведь ничего плохого не сделал!

– Боже, да откажись ты уже от его просьбы! Послушай, что тебе говорят.

– С чего бы мне тебя слушать? Лучше пусть мое сердце будет разбито, чем я сделаю больно ему.

– Мужчинам надо бы влюбляться в таких, как ты, но на самом деле парни донельзя глупые и цепляются только за тех, кто постоянно их отвергает. Им и обещают несметные богатства.

Чхве Гён развернул принесенную им картину и хмыкнул:

– Ты просто ничего не понимаешь, Блошка. Это не ранит его, а заставит его сердце трепетать сильнее.

– Ну и ладно, я и дальше предпочту не понимать, – пробормотала Чхонги, разглядывая полотно. – Я не хочу, чтобы его сердце трепетало. Я знаю, каково это, и мне это не нравится. Если мне было неприятно, то и ему, скорее всего, тоже будет. Я не хочу его мучить.

– А нас, выходит, мучить тебе в радость?

– Да! Вас доставать – одно удовольствие.

– Да я тебя сейчас!..

– Эй, Пес блохастый, ты же пойдешь снова в туалет к господину Ха?

– Что?.. А, да... Конечно. Только после занятий.

Чхве разложил перед ними два свитка. На одной был ритуальный рисунок с церемонией, на другой – карта процессии. Чхонги и Ёнук одновременно ткнули пальцами во вторую и хором закричали:

– О! Так это же наш Пес блохастый рисовал!

Художник глянул на полотно и почесал затылок.

– Как вы вообще поняли?.. Если это так заметно, значит, я напортачил...

– Просто чувствуется! Даже не знаю, почему. Вы ведь тоже сразу узнаете мои рисунки, да?

– Конечно, с первого взгляда.

Все трое скрестили руки на груди и переглянулись. Несколько секунд они молча изучали друг друга, а потом разом тяжело вздохнули. Каждый из них бросил по короткой фразе:

– Вы оба меня достали. В печенках сидите уже.

– Ага, кто бы говорил.

– Это вообще-то моя реплика.

Чхве Гён вручил им по картине и велел:

– Перерисуйте. И чтобы не просто «похоже», а один в один. Поняли?

Чхонги досталась карта процессии, нарисованная Чхве. Она вгляделась в фигуры людей на листе. Шествие напоминало извилистую реку, а по обеим сторонам угадывались контуры гор и домов. Люди же были изображены в мельчайших деталях.

– Ого! И когда ты только успел их всех нарисовать, еще и так тщательно?

– Только что. Не важно, насколько крошечные у них лица, они не должны быть размытыми.

– Я помню, как мы в «Пэк Ю» рисовали картину встречи чиновников. Десяток одинаковых рисунков – и моя голова болела еще несколько дней. Я думала, что умру.

– Вот и отлично, что помнишь. Так что давайте просто начнем, без лишних разговоров. Помните, что все должно быть точно так, как на картине-образце! Они не должны отличаться ни единым мазком.

– Замечательная, конечно, картина. В отличие от автора...

– Определись уже: либо хвали, либо ругай.

Чхонги вцепилась взглядом в полотно, словно боялась упустить хоть одну деталь.

– В картине изумительно тонко передана упертость художника. Хм...

– Я же сказал! Выбери что-то одно.

После этого Гён уселся напротив и подпер подбородок рукой. Ёнук, сидевший рядом, пробормотал:

– Я же просил хоть немного обращать внимание и на мои рисунки...

Бросив быстрый взгляд на его рисунок, Чхве Гён вернулся к картине Чхонги.

– Эй, Блошка, не ищи свою композицию. Увидь то, что увидел в ней я, и сосредоточься на этом.

Чхонги отметила три ключевые фигуры – крошечных человечков.

– Эти трое – центр картины. И еще этот камень на переднем плане.

Она потерла виски. Чхве Гён наблюдал за ее движениями пристальнее, чем за картиной, которую рисовал Ёнук.

– Сильно голова болит? – равнодушным тоном спросил он.

– Терпимо. У меня с детства случаются мигрени.

– Да, но разве тебе не стало хуже с тех пор, как ты пришла сюда работать?

– Хм... Ты думаешь? Теперь и мне так кажется... – сказала Чхонги, опуская кончик кисти в чернила. – Эй, Пес блохастый! Я буду стараться изо всех сил, чтобы ты согласился снова зайти в туалет к чиновнику Ха.

– Но если мне не понравится твой рисунок – будешь перерисовывать с самого начала.

– Хорошо. Буду рисовать тихо-тихо, чтобы ты хоть глаза прикрыл. Ты ведь опять не спал всю ночь?

– Я сам разберусь, когда мне спать. Рисуй уже.

Наконец она оказалась перед домом Ха Рама. Приложив нечеловеческие усилия, Чхонги закончила картину раньше, чтобы наконец отправить Чхве попроситься в туалет. Волнение заглушало боль, пронзающую голову. Девушка постучалась и весело крикнула:

– Дори! Есть кто-нибудь дома?

Через мгновение дверь распахнулась, и оттуда высунулась чья-то голова. Чхонги опустила взгляд – это был Мансу. На его лице мелькнула радостная улыбка, которая вскоре сменилась чем-то трудночитаемым.

– Юный господин, так вы дома?.. Выходит, господин Ха тоже сейчас здесь.

– Н-нет, я просто ненадолго зашел. Один.

Плечи девушки, вздернутые от волнения, заметно поникли. Но выражение лица Мансу никак не выходило у нее из головы.

– Что-то случилось, да? Если с господином Ха что-то стряслось, то...

– Нет! Все с ним хорошо!

Такое резкое отрицание показалось Чхонги странным – она тут же рванула к воротам. Чхве Гён лишь молча кивнул Мансу, будто они давно знакомы, и поспешил за ней.

– Дори! Ты тут?

Девица Хон замерла от удивления. Дори с трудом выбрался из комнаты для слуг – голова и плечи его были туго забинтованы. Она тут же подскочила к нему и схватила за руку.

– Что случилось?! Ты ранен?

Дори опустился на террасу и, прислонившись к столбу, засмеялся.

– Залез на крышу, чтобы починить, оступился – и грохнулся. Глупо, правда? Ха-ха!

– С крыши?! Кажется, тебя сильно пришибло... С тобой все в порядке?

– Мне почти не больно. Ну, разве что совсем чуть-чуть! – все так же смеялся он.

– А врач тебя осматривал?

– Да. И мама уже готовит лекарства.

– Мама наверняка перепугалась еще сильнее...

– Она у меня очень стойкая. Хоть с виду и не скажешь!

– Так поэтому Мансу вернулся? Он приехал тебя навестить?

– Да. Хозяин очень беспокоился, поэтому послал его справиться о моем состоянии.

– Ну, раз уж юный господин служит нашему астроному глазами, то можно считать, что он сам тут побывал. А ты зачем вышел?

– Господин Ха велел вам кое-что передать.

Щеки девушки вспыхнули.

– Что же?

Улыбка исчезла с его лица. Может, он и раньше только притворялся, что смеется. Лицо Дори вдруг стало суровым, голос – серьезным. Чхонги никогда не видела его таким.

– Хозяин больше не выйдет из Кёнбоккуна. Пожалуйста, не ищите его.

Девица Хон замерла все с той же улыбкой. Приближавшийся к ним Чхве Гён вдруг замер. Он встал, скрестил руки и перенес вес туловища на одну ногу, а затем пристально посмотрел на Мансу. Мальчик выглядел так, будто в любой момент был готов разрыдаться. Не меняя выражения лица, Чхонги сказала:

– Слушай, я... Кажется, мне только что не то послышалось. Ты не мог бы повторить?..

– Господин Ха сказал, что больше не покинет Кёнбоккун. Поэтому, пожалуйста, не ищите его.

Так и велел сказать Рам. Эту фразу он повторял десятки, даже сотни раз, лежа у себя в комнате. Дори мог повторить ее в точности так, как произнес хозяин, не пропустив ни единого слова. Чхонги стояла, не двигаясь, а потом медленно наклонила голову:

– И что это значит?..

– То, что вы больше никогда не встре...

– Он должен был сказать это сам. Зачем он заставил тебя это делать? Разве так можно?

– Все случилось слишком быстро. Он не может встретиться с вами лично, поэтому решил, что лучше и удобнее будет сказать это так...

– А как же то обещание?

– Что за обещание?..

– Я обещала ему встретиться с той старушкой с торговой улицы. Она ведь никуда оттуда не уходит!

– Мы договорились, что с ней встречусь я, когда мне станет лучше.

– А как же его работа в Соунгване?

– Некоторое время хозяин не будет разбираться с ней самостоятельно. Решили, что, если понадобится его помощь, обсудят вопросы с ним.

– То есть он уже прямо-таки все решил? Не знаю, что там у него произошло, но это очень странно. Я не понимаю. Он улыбался, когда мы прощались, а тут, спустя всего пять дней, все вдруг изменилось?.. Что могло случиться?

Дори больше не мог выслушивать ее вопросы, иначе обязательно рассказал бы о том, что произошло в тот день. Ему хотелось сказать, что господин Ха был неискренен в своей просьбе, и попросить ее не уходить в конце концов. Может, она сможет помочь Раму?..

– Ничего не случилось. Пожалуйста, возвращайтесь.

– Тогда то, что он говорил мне пять дней назад, и все, что было до этого, совсем ничего не значит? У меня просто слов нет... Не могу даже передать, что я сейчас чувствую...

Юноша опустил глаза, не в силах смотреть на лицо Чхонги. Оно становилось все более печальным, пока она постепенно осознавала реальное положение дел.

– Я лишь передаю слова хозяина. Я сам ничего не знаю. Прошу, возвращайтесь же.

Мансу рукавом утер слезы и закусил губу. Увидев это, Чхве Гён быстрым шагом подошел к Чхонги, схватил ее за руку и потянул за собой.

– Пошли!

– Нет уж! Мне нужно спросить еще кое-что!

– У тебя что, совсем нет гордости?! Он же ясно сказал – ты ему не нужна! Он попросил тебя больше здесь не появляться, потому что видеть тебя не хочет! Как ему еще дать понять, что ты ему неинтересна? Идем уже, это унизительно. Аж смотреть на тебя противно.

Он набросил накидку на ее голову, схватил за ворот и вытолкнул за дверь. До сих пор стоявший в растерянности Мансу сделал несколько шагов следом, но не успел он выйти за ограду, его глаза встретились со взглядом Чхве, когда тот оглянулся. У мальчика не оставалось выбора, кроме как остановиться.

– Может, лучше их удержать? – спросил Мансу, стоя перед Дори. – Если мы просто так дадим им уйти, что же будет с господином Ха?

Юноша лишь покачал головой – потому что знал причину, по которой Рам решил держаться подальше от Хон Чхонги.

– Я все ему расскажу. И о том, как печально она выглядела, и о том, что она сказала, – вообще все! Я все ему расскажу, и он обязательно передумает.

– И скажи, что со мной все в порядке. Скажи, что я прямо порхаю! И плечи могу развернуть.

– Я уже так говорил, но он все равно очень расстроен. Не знаю, как еще его утешить. Он и мне велел больше не приходить в Кёнбоккун...

Дори вдруг поднял голову:

– Так и правда нельзя. Ладно художница Хон, но ты-то...

– Ну конечно! Я ведь настоящий мужчина! И чувство долга у меня есть! – Мальчик вытер слезы рукавом. – Конечно, это пугает, но господин же говорил, что в Кёнбоккуне он безопасен. Я не могу оставить его одного. Никто, кроме меня, не может сопровождать его во дворце. И мы прекрасно понимаем, что это не господин Ха сделал такое с тобой! А если у него не будет даже нас...

Дори погладил Мансу по голове и с широкой улыбкой произнес:

– Наш юный господин Мансу и правда вырос достойным мужчиной.

– Да! Я уже взрослый. Поэтому я посмею ослушаться веления господина Ха.

Чхве Гён, волоча за собой Чхонги в накидке, бормотал под нос:

– Все явно серьезнее, чем просто нежелание ее видеть.

Выражение лица Мансу и состояние Дори говорили о том, что возникли непредвиденные обстоятельства. Как мужчина, он мог чувствовать, что намерения Рама были иными, но одной этой догадкой он не мог обнадежить Чхонги. Он также хотел проявить уважение к решению астронома: у него не было выбора, кроме как принять это решение. В мыслях роились воспоминания о той суматошной ночи и невозможность написать портрет Ха.

– Блошка, Щен был прав. Думаю, у него и правда есть другая.

– Но она же старуха...

– Что?

– Может, мне просто привиделось?

Она не могла понять, видит ли она какую-то иллюзию на месте прекрасной девушки или Рам ошибается, видя в старухе красавицу.

– Для нас, художников, реально только то, что мы видим сами. Не верь ничему, кроме этого. Доверяй только своим глазам.

– Я не могу им доверять. Я ведь даже лицо его вспомнить не могу, не то что нарисовать...

– Я помню. Но нарисовать все равно не могу.

Девушка остановилась и прислонилась к стене. Чхве Гён встал рядом, все еще держа ее за накидку.

– У меня так сильно болит голова. Она будто раскалывается... – сказала она и схватилась за грудь.

– У тебя голова за ребрами?

Она часто слышала фразы вроде «голова раскалывается» или «сердце разрывается», но только теперь, прочувствовав боль и там и тут одновременно, в полной мере понимала, что значат эти выражения. Но невыносимее ей все-таки казалась боль, стесняющая грудь.

Рам схватился за сердце, когда Мансу рассказал, что случилось. Это он был тем, кто напал на Дори. Воспоминания его были смутны, но, кажется, был еще один свидетель. Возможно, в ту ночь он заходил в комнату Чхонги, чтобы навредить ей. А может быть, его отец пострадал не случайно, возможно, его убийцей был собственный сын. Эта мысль причиняла Раму невыносимую боль. Именно страх заставил юношу запереться в стенах дворца.

– Господин Ха, подумайте еще раз...

– Очевидно, что демон, живущий внутри меня, ищет эту девушку с намерением причинить ей вред. Как я могу просить ее о встрече? Как я вообще могу к ней приближаться? Даже мне от самого себя боязно...

Его голос звучал спокойно, но Мансу слышал отчаянный плач Рама, застрявший где-то в горле, хотя тот тщетно пытался его проглотить.

– Если вы попросите художницу Хон подождать, уверен, она не откажет.

– Мы не давали друг другу обещаний. С чего бы мне просить ее об этом?

В голове эхом прозвучал голос Хон Чхонги. И чем сильнее ему хотелось его услышать, тем больше страданий приносил этот звук. Чем сильнее ему хотелось увидеть ее, тем более одиноким он себя чувствовал. До встречи с ней Раму были неведомы эти чувства.

– Скоро все наладится. Все вернется на круги своя – к жизни до нашей встречи...

Юноша внезапно встревожился и выпрямился: две пары ног шагнули в Соунгван. Звук шагов был знаком ему, но он не так часто слышал его здесь.

– Ваше высочество принц Анпхён! – вскочил Рам с места. – Что привело вас сюда?

– Да просто мимо проходил. Мне это место не очень нравится, поэтому вместо того чтобы красться, я решил войти как можно более шумно. Ха-ха!

Ли Ён оставил слугу во дворе и вошел внутрь. Затем он жестом попросил Мансу покинуть их и закрыл за ним дверь. Они остались вдвоем. Принц медленно обошел Ха Рама, прежде чем сесть к нему за стол. Расстояние между ними было ничтожным.

– Я здесь, потому что думал, что ты захочешь мне кое-что рассказать. – Он с осторожностью коснулся его плеча. – Никто из вас не проронил ни единого слова в тот день. Если бы тебя не называли хранителем дворца, я бы ни за что не привел тебя в Кёнбоккун. Так разве ты не должен рассказать обо всем и мне?

Рам молча взглянул на Ли Ёна. Выражение его лица изменилось. Принц встретился взглядом с упрямыми красными глазами и улыбнулся. Уголки рта астронома приподнялись, как будто в ответ.

– У меня есть некоторые подозрения еще с тех пор, как тебя похитили. Кажется, что-то заставляет твое тело действовать против твоей воли.

– Такого не бывает, ваше высочество.

Ли Ён встал и подошел к Ха Раму.

– Думаешь, я не знал, что ты так просто себя не выдашь? – прошептал принц ему на ухо. – Я просто хотел показать, что прекрасно знаю о твоей слабости. Хорошенько подумай о том, как собираешься это скрывать. А я придумаю, как можно использовать этот недостаток. Не спеши. Пораскинь мозгами...

5

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

11 февраля по лунному календарю

Ли Ён вдруг встал и припал лбом к стене. Слуга, удивленный странным поведением принца, застыл в изумлении.

– Что с вами, ваше высочество?

Он думал, что Анпхён пытается спрятаться, поэтому его голос звучал почти беззвучно. Ли Ён не давал ответа, лишь молча измерял высоту стены.

– Это вполне возможно.

Тогда слуга тоже обратил внимание на высоту стены. В его голове мелькнула мысль вроде «Да неужели?..», но принц не оправдал его ожиданий.

– Встань-ка на карачки.

Он огляделся по сторонам: разгар дня, люди снуют туда-сюда. И он собирается перелезть через забор?!

– Ха-ха... Но как же ваше доброе имя?..

– Его величество отдал мне приказ не переступать ворота художественной академии, так что это единственный способ попасть туда. Я не могу не подчиниться воле батюшки.

– Поэтому вы хотите перелезть через ограду, а не войти в... – Слуга был настолько шокирован происходящим, что слова застряли у него где-то в горле.

– Если я войду через ворота, художники будут вынуждены отвлечься, чтобы отвесить мне поклон. Разве это не застопорит работу?

– Думаю, если вы перемахнете через забор, особой разницы не будет, а вот ваша репутация...

– Если тебя так сильно беспокоит моя репутация – вставай уже. Иначе я буду выглядеть еще более глупо.

Слуга неохотно сложил на землю длинный цилиндр, который нес, и опустился на четвереньки. Его лицо полыхало: не потому, что Ли Ён встал ему на спину и оттолкнулся, а потому что все проходящие мимо зеваки глазели на них. Где еще в мире кто-нибудь стал бы так бессовестно перелезать через забор средь бела дня? Вот он, очередной бунт против воли его величества. Когда принц оказался за оградой, слуга повторил за ним, хотя особой необходимости в этом не было.

Ли Ён с большим проворством перемещался по территории академии, прячась то за деревья, то за стены и умело избегая людей. Время от времени он заглядывал в окна, чтобы посмотреть, кто там. Проскользнув мимо нескольких корпусов, он наконец остановился – тот, ради кого принц перелез через забор академии, оказался внутри. Юноша встал, положив подбородок на выступ окна, и застенчиво улыбнулся.

Чха Ёнук поднял голову и увидел Ли Ёна, но не сразу понял, кто это, поэтому практически сразу вернул взгляд к картине. Но спустя миг он склонил голову набок и вновь посмотрел в окно, на этот раз не слишком спеша отводить от него глаз. Пнув спящего Чхве Гёна, он заставил его тоже туда посмотреть. Тот, как только обернулся, вздрогнул и вскочил со стула, с шумом опрокинув его. Ёнук, слишком поздно осознавший, в чем дело, тоже поспешно встал и отвесил поклон. В конце концов голову подняла и Хон Чхонги. Хотя ее лицо казалось изнеможденным, когда их взгляды пересеклись, она широко улыбнулась и встала.

Ли Ён помахал рукой и прижал указательный палец к губам. На цыпочках он прокрался в мастерскую – на этот раз не через окно, чтобы не ударить в грязь лицом перед девушкой, а через дверь, которую плотно за собою закрыл.

– Тс-с! Только тихо!

Чхве Гён встал, сложив руки вместе, и учтиво спросил:

– Кажется, снаружи тихо. Неужели вы пришли сюда тайком?

Принц кивнул, а затем с улыбкой произнес:

– Если кто-то узнает, что я здесь, это помешает работе академии и будет всем действовать на нервы.

Вспомнив недавние дела принца Анпхёна, Чхонги вполне в это верила. Разве не из-за этого она у него в долгу?

– А что вас сюда привело? – с улыбкой спросила девушка.

– Тебя повидать пришел.

Он решил быть откровенным, без уловок и притворства. Чхве Гён и Чха Ёнук одновременно отвернулись, пряча скривившиеся гримасы. Особенно нелепой ситуация становилась из-за того, что той, кого пришел увидеть принц, была собачья Блошка.

– Откуда он ее знает? – прошептал Ёнук.

– Виделись пару раз.

– Ничего себе! Не зря о нем говорят, что человек хороший.

– Ага, иначе как он все еще ее за шиворот не схватил?

Ли Ён даже не замечал их перешептываний – его интересовала только она. Он продолжал лепетать:

– Я нарисовал... Нарисовал сосну, даже несколько, но ты так и не пришла посмотреть...

– Я к вам приходила.

– Когда это?

Принц бросил взгляд на слугу, стоявшего за окном. Судя по выражению лица, он тоже слышал об этом впервые.

– Мне передали, что вы во дворце. Сказали, что вы туда теперь каждый день наведываетесь, поэтому я ушла.

– Ах да... Это так. Какая глупость.

Он и сегодня планировал сначала зайти сюда, а затем отправиться во дворец. Принц был слишком поглощен происходящим с Ха, поэтому ему приходилось надолго оставлять свой дом пустым, и так он упустил возможность встретиться с Чхонги. Но ван по-прежнему делал вид, что ничего не знает. Это неизбежно превратилось в соревнование, кто из них упрямей. Ли Ён подошел к окну и протянул слуге руку, на которую впоследствии приземлился тот самый длинный цилиндр. Принц развернулся, возвращаясь на место, но напоследок прошептал:

– Моя картина не будет выглядеть глупо среди других?

– Не волнуйтесь, ваше высочество. Вы и без того выглядите достаточно глупо.

Ли Ён обернулся и окинул взглядом Хон Чхонги, Чхве Гёна и Чха Ёнука. Подавленный, он пробормотал себе под нос:

– Боже мой... Они же все трое знатоки...

Принц вновь взглянул на длинный цилиндр в руках и в конце концов вернул его слуге.

– Ха-ха! Есть у кого-нибудь рисунок сосны?

Первым ответил Чхве:

– Есть. Он где-то тут, в академии.

– У меня тоже, но в «Пэк Ю», – высказалась Чхонги.

Ёнук некоторое время безучастно молчал, но поймал на себе взгляд принца Анпхёна и заговорил:

– М-мне тоже нужно ответить? Но я даже не совсем понимаю, что происходит...

– Пускай каждый покажет свою картину с сосной.

– У меня нет таких рисунков... – начал бормотать в ответ Чха, но тут же перешел на быстрый шепот, обращаясь к другим художникам. – Эй, вы! Мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? Зачем нам нарисованные сосны?

– Подробно объясню позже. Но я хорошо знаком с твоими работами, поэтому знаю, что мы поладим.

Чха был сбит с толку, потому что не понимал, о чем идет речь. Он высказался неопределенно, потому что совсем без ответа оставить принца было нельзя:

– Это большая честь для меня.

– Похоже, никто не готов, поэтому давайте оставим показ картин для следующего раза. Я пошлю к вам прислужника, чтобы мы точно собрались.

Рисунки сосен были лишь предлогом. Ли Ён просто хотел еще раз увидеть Хон Чхонги. Конечно, взглянуть на полотно, которое она нарисовала, было тоже неимоверно любопытно, потому что сосны на ее сансухва заставляли его желать видеть большее. Принц посмотрел на картину, которую девушка рисовала: в точности до мельчайших деталей перенесенные на бумагу десять символов долголетия, которыми расписаны складные ширмы во дворце.

– Ого! И на это ты тратишь свой талант?

Чхонги ответила ему с легкой улыбкой:

– У меня нет выбора, если я хочу получить должность в академии.

– Я не могу такого допустить!

Ли Ён не мог ни разрешить, ни запретить этого, но сожаление никак не покидало его.

– Знаешь, как мне жаль твои картины? Если ты продолжишь так губить свой талант, мне придется вмешаться и снять тебя с должности. Я не могу спокойно смотреть, как из моей жизни исчезает такая радость!

Чха Ёнук прошептал Чхве:

– Похоже, Анпхён-тэгуну безумно нравятся картины Блошки. Прямо как тебе.

– Да. Он мой соперник в этом любовном треугольнике.

– В чем-в чем?..

– В треугольнике между мной, им и ее картинами.

– Какой-то необычный у вас треугольник...

Чхве Гён оттолкнул его, а затем подошел к Ли Ёну и указал на две картины, которые тот уже заприметил:

– Ваше высочество, внимательно посмотрите на них еще раз и сравните.

И отступил назад. Взгляд принца оживленно перемещался между оригиналом и картиной, которую написала Чхонги. Это была точная копия, ни единого различия. Но картина девушки, которую она еще даже не успела закончить, все равно казалась более совершенной.

– Ах, и такое бывает...

Ли Ён резко поднял голову и вцепился в плечи Хон:

– Ай да художница, ай да Хон Чхонги! Я тебя обожаю!

Безмерно удивленный Ёнук смущенно прошептал на ухо Чхве Гёну:

– Ого! Это он ей так в любви признался?

– Да. Так и признался. И я от него такое же слышал. «Ай да Чхве Гён! Обожаю тебя!» и все в этом роде.

Ан Гён тоже много раз слышал эти слова.

– А... Это и правда безумно странный любовный треугольник.

Чхонги сперва с большим удивлением посмотрела на Ли Ёна, и только поняв, что комплимент был адресован ее картине, она широко улыбнулась.

– Я крайне польщена.

Сидя на стуле, где за мгновение до этого сидел художник Чхве, Ли Ён сказал:

– До смерти перепугался, как только увидел эти картины. Я безмерно переживаю с тех пор, как ты оказалась в академии.

Затем принц поднял руку и жестом попросил всех присесть. Четверо сели за стол в самом центре комнаты. Принц взглянул на девушку и произнес:

– Ты... выглядишь уставшей. Будто из тебя все силы высосали.

– Я плохо сплю в последнее время. Приходится совмещать работу и в академии, и в «Пэк Ю».

Ли Ён посмотрел на Чхве и Чха, замерших в неловких позах, а затем опустил взгляд на стол. Среди десяти символов долголетия, яркими пятнами выделявшихся на бумаге, нарисованное красное солнце напомнило ему о Ха Раме.

– Скучновато, наверное, в одиночестве...

– Нет-нет! Я тут с этими придурками... то есть с художниками Чхве и Чха. Они мне уже до смерти надоели.

– Я о твоих картинах. О тех, что астроном Ха отнял у меня во время встречи в Мэджукхоне.

Девушка молча склонила голову. Может, эти картины теперь охраняют пустую комнату, где его больше нет. А может, они заперты в темной кладовой. Ясно только одно – они больше не с Рамом. Ей хотелось увидеть эти бедные, несчастные полотна.

– Если он собирался вот так оставить их одних, а сам уйти, то зачем нужно было их забирать? Вот же гад.

– Вы правы. До чего бездушный юноша! Я просила его любить мои рисунки, а он их просто бросил и ушел во дворец.

– Я буду любить. Твои рисунки.

Чха прошептал Чхве:

– А он сейчас точно о картинах?..

– Что?.. Если не о них, то о чем же?

Ёнук непонимающе взглянул на него, вздохнул и, цокая, произнес:

– Да уж. Когда это наш Пес блохастый интересовался чем-то, кроме картин?

– Да о чем ты вообще?..

Принц на мгновение задумался, а затем с подозрением во взгляде спросил у Чхонги:

– А откуда ты знаешь, что Ха сейчас в Кёнбоккуне?

– Случайно где-то услышала...

– Вот как? Тогда ты наверняка слышала и о том, что произошло в тот день.

– Когда?

– Около семи или восьми дней назад. Я о том, как его слуга Дори заработал травму.

– Ах да! Об этом я тоже знаю.

– Вот как? Ну, знаешь так знаешь...

– А вы откуда в курсе?

– Я их нашел. В последнее время мне часто приходится ездить во дворец, поэтому я случайно наткнулся...

В момент, когда глаза Чхонги озадаченно округлились, распахнулась дверь в мастерскую. Казалось, там собрались все сотрудники академии. Трое встали, а Ли Ён остался сидеть. Вошедшие поклонились ему в знак приветствия.

– По какому делу вы решили навестить это скромное место, ваше высочество?..

Принц тут же опустил голову:

– Эх, поймали же все-таки. – Взглянув на толпу, он широко улыбнулся. – Не беспокойтесь, продолжайте работать. Я приехал не с визитом в академию, а встретиться со своими друзьями.

Чха снова прошептал Чхве:

– А с каких пор мы друзья тэгуна?..

– С этого момента.

– Какие интересные связи вдруг нарисовались, мамочки...

Ли Ён неохотно встал с места.

– Что ж, всем спасибо. На днях обязательно с вами свяжусь.

Принц вышел из мастерской с недовольным видом. Он покинул академию, протиснувшись через толпу сотрудников, продолжавших отвешивать ему поклоны. Чхонги стояла неподвижно и держалась за собственную шею, которую когда-то душили холодные руки Ха Рама. Ужас, который она испытала тогда, вновь охватил ее.

Рам видел только затылок Хорён. Раньше, когда богиня показывалась ему, она не умолкала и слонялась туда-сюда, но теперь сидела, словно прикованная. Все изменилось с тех пор, когда в покои астронома внесли картины Хон Чхонги. Они будто очаровали Хорён. Рам вспомнил слова девушки о том, что старушка на рынке обожает рисунки.

– Вам нравятся картины, написанные людьми?

– Да, – богиня повернулась к нему, – отдай-ка мне это.

– Ни за что!

Его вскрик испугал Мансу, ожидавшего за дверью, но тот тут же успокоился: в последнее время подобное стало для него привычным. Хорён нахмурилась:

– Так ты это не для меня принес?

– Для себя. Хотел, чтобы они были со мной.

– Тьфу! Так ты ж все равно их не видишь.

Богиня резко отвернулась, и Ха Рам вновь оказался за ее спиной. Ее взгляд снова устремился к картине. Он, осторожно нащупывая путь, вышел из комнаты. Оглянулся – Хорён даже не шелохнулась. Похоже, и сегодня богиня проведет весь день, глядя на картину. Рам растерянно уставился ей в спину, словно надеясь разглядеть картину сквозь нее. Он пытался уловить то самое чувство, что описывала богиня. Рам жаждал ощутить присутствие Хон Чхонги. Теперь видеть рисунок было не так важно – ему лишь хотелось услышать ее дыхание рядом. Юноша верил, что со временем сможет вернуться в дни до встречи с художницей, но этого не случилось. С каждым днем его тоска лишь крепла.

– Хочу ее увидеть.

В голосе сквозила едва сдерживаемая тоска. Хотя Мансу не обладал таким хорошим слухом, как Рам, он уловил эти приглушенные слова. Мальчик поприветствовал астронома еще радостнее, чем обычно:

– Вы готовы? Кажется, во дворце собралось много людей. Здесь очень шумно.

– Тут около сотни молодых энергичных ребят. Хорошо, что они оживляют Кёнбоккун.

Ха Рам взялся за трость, предложенную ему Мансу, и направился в главный зал дворца. Чем ближе он подходил, тем отчетливее становился гомон. Сегодня объявят имена тех, кто прошел второй этап государственного экзамена. Для большинства кандидатов это был первый визит в Кёнбоккун, поэтому они выглядели взволнованными и полными восторга. Рам не видел их, но чувствовал чужое воодушевление.

Астроном остановился во дворе перед главным залом. В самой гуще красного полотна стоял ребенок.

– Хорён?

Но, посмотрев еще раз, Рам понял: это не она. В отличие от богини и той нищенки с рынка, будто прорвавшихся сквозь бескрайнее красное небо, малыш оставался по ту сторону, не в силах пробраться через алый туман. Это был мальчик, одетый в голубое, явно младше Хорён. Рам думал, что в этом месте нет никого, кроме богини, но откуда здесь этот малый? Если слепец его видит – значит, это не человек и не чей-то призрак. Он не был уверен, но, похоже, мальчик пришел вместе с кандидатами на должность.

– Господин!

Отвлеченный увиденным, Рам вздрогнул от неожиданного оклика.

– Что?.. Ах. Со Коджон. Неужели тебя тоже приняли?

– К сожалению, да, – вздохнул он, подходя ближе. – Как они затащили меня в Сонгюнгван?^[3] Мне бы еще дурака валять и валять...

– Небо говорило, что скоро появится гений, способный вести за собой всю страну.

– Такая участь мне нравится еще меньше. Раз уж мы здесь, то во-о-он там точно должен быть... Ах да. Ты же не видишь... – Коджон во все горло закричал в сторону небольшой группы собравшихся: «Господин Син! Сюда!»

И он жестом подозвал Син Сукджу. Рам увидел, как вместе с ним к нему направляется мальчик, одетый в синее: он остановился прямо перед Ха, сложил руки и поклонился.

– Приятно познакомиться. Меня зовут Син Сукджу.

– Ах... Вот как? Син Сукджу... Ой! Меня зовут Ха Рам.

– Среди ребят нашего возраста мало кто не знает вашего имени. Мы все сызмальства слушали истории о вас.

– Какие истории?..

Со Коджон ответил, хихикая:

– Действительно, что же там за истории?.. Меня постоянно сравнивали с тобой, пока я учился. Ха-ха! Все талдычили о том, как какие-нибудь парни в моем возрасте все время читали книги и ты вечно был главным героем таких наставлений. Поэтому естественно, что ты в какой-то момент стал нашим врагом. Ха! Но теперь младшему поколению будут ставить в пример Син Сукджу. Подождите-ка... А неужели тебя самого ни с кем не сравнивали?..

Рам промолчал, и в голосе Коджона послышалось недовольство:

– Да уж. Гаденько.

– Люди, которые меня учили, подталкивали меня иначе.

Рам не сводил глаз с мальчика. Ребенок смотрел на него в ответ, сохраняя невозмутимое выражение лица. Казалось, он смотрел прямо в глаза юноши. Он пришел вместе с Син Сокджу?.. Тут же послышался его голос:

– Ну что, студент? Разве это не тебя только что позвали?

– Ой! Тогда я пойду. Скоро вернусь!

Звук шагов Со становился все дальше. Вскоре Син подошел ближе и прошептал:

– Мне нужно кое-что вам сообщить...

Рам понимал, что это означает, и попросил Мансу отойти. Когда они остались наедине, Сокджу наконец заговорил:

– Вы же его видите?

– Кого?

– Мальчика передо мной.

– А что, он и вам виден?

– Да. До сих пор его видел только я. Впервые его заметил кто-то еще.

В голосе юноши звучало удивление и что-то похожее на предвкушение.

– Вот как? Только вы и я?

Рам внимательно осмотрел мальчика в синем. Лицо его было абсолютно бесстрастным, и это явно отличалось от вполне эмоциональных Хорён и той старушки. К тому же, он будто не мог окончательно проникнуть сквозь пелену алого тумана, видимого лишь Раму. И все же он каким-то образом попал на территорию местной хранительницы. Что это за существо? И могла ли такая же сущность войти в Кёнхверу во время инцидента в год Желтой Свиньи?

– Могу я спросить его кое о чем?

– Думаю, он не умеет разговаривать. Я много раз пытался завести с ним диалог и что-нибудь разузнать, но мне ни разу не удалось этого сделать.

Рам попробовал поговорить с ним так же, как с Хорён – мысленно, но мальчик в синем все равно его не слышал.

– Вы знаете, что это за существо?

– Я думал, что это дух, но, кажется, ему очень нравится солнечный свет, так что этот вариант отметаем. Мне тоже любопытно узнать.

– Это точно не дух.

– Вот как?

– Был бы он духом – я бы его не видел.

– Ах! Значит, все складывается.

– А как давно он с вами?

– С самого детства он был рядом и направлял меня. Места, куда он отказывался идти, всегда в конечном счете оказывались опасными и могли бы подвергнуть меня риску. Я благодарен ему, но мне страшно.

– И вы совсем ничего не узнали об этом существе?

– Да. Я читал книги в надежде узнать, кто он на самом деле. Даже разбирал труды на чужих языках – благодаря этому я их выучил. Но до сих пор не знаю, что это за существо. Вы ведь уверены, что это не дух? Мне было бы достаточно убедиться лишь в этом.

Три года назад, сдав государственный экзамен, Син так и не смог вписаться в круг сверстников, потому что слишком увлекался книгами, которые не имели ничего общего с историей.

– Помимо духов – иными словами, умерших душ, – есть еще и демонические существа.

– Точно! Я читал об этом. Кошмар, неужели это демон? Это ведь еще страшнее...

– Вы знаете, чем отличаются духи и демоны?

– Наизусть. Знаю, что не духи меняют характер человека, а демонические существа. Именно они и толкают человека на зло.

Впервые Рам встретил того, с кем мог поговорить о том, что его волнует. Также Сукджу читал и другие книги, до которых сам он мог и не добраться. Это ощущалось как долгожданный благодатный дождь в засуху.

– Я думал, демонам закрыт путь во дворец... Все так запутанно.

Если вспомнить, он ведь никогда прежде не видел демона. Значит, нельзя было быть уверенным в том, что мальчик в синем – не один из них. Юноша снова зашел в тупик. Если этот малыш – демон, то как он попал на территорию хранительницы Хорён? Даже если демон как-то вселился в тело человека, то он не смог бы действовать как заблагорассудится. Такого просто не могло произойти... И вдруг мальчик в синем исчез у него на глазах. До удивленного Рама донесся голос ошеломленного Сукджу:

– Что? Он исчез!

– Я тоже его не вижу.

– Он никогда так не делал! Ни разу не оставлял меня, даже на минуту...

Тогда перед глазами юноши показалась Хорён. Она бежала к нему издалека. Если бы кто-то мог видеть и богиню, и людей одновременно, он увидел бы девочку, пробирающуюся сквозь толпу.

– Хорён!

Она подбежала к Раму и, сияя улыбкой, встала рядом.

– Здесь так хорошо! Я просто счастлива.

Ха обратился к Сукджу:

– Вы кого-нибудь видите?

– Никого, – растерянно ответил он, озираясь по сторонам. – Что же делать? Все так запутанно, вот исчез ни с того ни с сего...

– Вы видите кого-то, кроме мальчика?

– Что?.. А должен?

– Нет.

Судя по всему, Син не мог видеть Хорён. Рам мысленно спросил у нее:

– Ты видела мальчика в синей одежде? Он только что был здесь.

– Он вышел. Когда покинешь пределы Кёнбоккуна – он появится снова.

Юноша передал это Сукджу:

– Мальчик исчез не навсегда. Когда выйдете за территорию дворца, увидите его.

– Рядом с вами есть кто-то, кого видите только вы? – помолчав с минуту, спросил Син.

Не было причин скрывать это от того, кого сопровождает мальчик в синем. Поэтому Рам просто кивнул, не произнося ничего вслух. Возле главного зала разнесся крик:

– Встаньте в ряд! Быстрее! Пожалуйста!

Если в конце было добавлено слово «пожалуйста» – значит, просьба построиться была озвучена уже неоднократно. Толпа загалдела. Вместе с ней встревожился и Син:

– У меня к вам много вопросов, и я хотел бы снова вас увидеть. Как с вами встретиться?

– Мне тоже понадобится ваша помощь. Я всегда здесь, в Кёнбоккуне.

– Я буду в Сонгюнгване.

– Тогда я скоро с вами свяжусь.

– До встречи.

Рам слышал звук удаляющихся шагов Син Сукджу. Лишь когда тот ушел, Мансу снова подошел к юноше. Поглаживая мальчика по голове, Ха обратился к Хорён:

– Но как тогда этот юнец в синем попал во дворец? Ты ведь говорила, это невозможно?

– Он не демон и не божество. Вот и пришел.

– Но он и не дух. Я видел его собственными глазами.

– Хм... Возможно, это чистая душа. Такие встречаются редко. Я тоже удивлена.

– Значит, все же есть существа, которые могут зайти в Кёнбоккун?

– Я же говорила, что люди и духи могут вполне свободно тут перемещаться. Но они не смогут подойти ко мне слишком близко. Если бы я прикоснулась к тому мальчику, он бы просто исчез.

– Тогда что такое «чистая душа»?..

– Чистые души не причиняют людям вреда. Они ближе к божествам.

Рам раздраженно покачал головой: в мозгах стало еще больше путаницы. Богиня взглянула на него, окруженная божественной аурой, и произнесла:

– Ха, не думай обо всем слишком много. Я не какая-то отдельная сущность, я и есть эта земля. Я – их жизнь и энергия. Человек захотел здесь жить, и я ему позволила. Но лишь тебе я дала полную свободу. А того, кому я разрешила, я не раню. Я дам тебе жить. Жить, не опасаясь демона.

Энергия Хорён словно окутывала Рама и дарила ему умиротворение. Она и правда богиня. Если думать о горе Инвансан с точки зрения фэншуй, ее можно было бы изобразить в виде большой кошки, потому что ее хранителем является белый тигр. А «Ха», о котором говорит Хорён, – это кровные узы, переданные предками Рама последующим поколениям. Поэтому именно прадеды юноши когда-то прозвали ее Хорён – «дух тигра».

Крепко призадумавшись, Рам вспомнил кое-что из детства, что до сих пор не приходило ему на ум. Когда он ослеп во время инцидента в Кёнбоккуне, все вокруг него погрузилось во тьму. То, что мир перед его глазами вдруг начал краснеть, появилось только после того, как он покинул дворец. Тогда юноша задал один простой вопрос:

– Демон захватил мое тело не в Кёнбоккуне?

– Верно.

– Значит, он овладел мной, как только я вышел за пределы дворца?

– Ну конечно.

– Тогда мои глаза забрало какое-то другое существо.

– Хм... Может, и так.

Ослеп он не из-за демона внутри него. Скорее наоборот – благодаря ему Рам мог хотя бы видеть сущности, которых не видят другие люди. Раньше ему казалось, что все слишком запутанно, но на самом деле нужно было лишь разделить слепоту и одержимость и найти к ним подход. Узнать, как выгнать демона из его тела и найти того, кто позаимствовал его глаза. Решив эти два вопроса, он сможет быть с Хон Чхонги. Сможет видеть ее. Казалось, все в его голове только что встало на свои места. Возможно, потому, что Хорён была в хорошем настроении и Кёнбоккун наполнился ее живой энергией.

И в этот день в главном зале ванского дворца свидетельство о сдаче второго этапа государственного экзамена для ученых мужей получил никто иной, как Син Сукджу.

6

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

14 февраля по лунному календарю

Ха Рам вдруг встал. Он был настолько растерян, что не мог вымолвить и слова. Мансу, украдкой наблюдавший за выражением его лица, вскоре спросил у гостя:

– А что вас привело?

– Заказчик портрета внезапно перенес место встречи, – ответил ему Чхве Гён, оглядевшись по сторонам.

Соунгван, где в основном пребывал Рам, представлял собой небольшой дом, обнесенный стеной. Во дворе было две постройки по обе стороны от главного здания, соединенных проходной тропой. Складское помещение позади приходилось ему временной спальней.

– Оставить такой хороший дом и уйти сюда...

Если бы он все это время жил в самом дворце и жил припеваючи, словно ван, его бы многие осудили. Поэтому то, что Раму приходилось оставаться в стенах Кёнбоккуна и в то же время вести такую скучную скромную жизнь, вызывало скорее сочувствие.

– Прошу, присаживайтесь.

Чхве Гён и Ха Рам сели друг напротив друга за столом.

– Хорошо, что вы выглядите измученным. Было бы крайне неприятно наблюдать ваше счастливое лицо при таких обстоятельствах.

Несмотря на его резкие слова, Рам лишь грустно улыбнулся.

– Как дела? – Неопределенный вопрос, но было совершенно ясно, чьими именно делами интересуется юноша.

– Все хорошо. У меня так точно.

– Никаких проблем?

– Никаких. У меня.

Чхве прекрасно знал, о ком идет речь, но ни один из них так и не назвал ее имени.

– Без вопроса не бывает ответа.

– Мне больше не о чем вас спросить, – после долгого молчания проговорил Рам.

Он закрыл глаза и опустил голову. Мансу ерзал и продолжал переводить взгляд с одного юноши на другого, но потом подошел к столу со стороны Чхве Гёна и с напускной бодростью в голосе заявил:

– У меня есть вопрос!

– Что тебя интересует?

– Как дела у той красавицы-художницы?

– Среди моих знакомых нет красивых художниц. Есть одна девчонка, но та больше на хулиганку похожа.

– Ах... Я о художнице Хон. Как ее здоровье?

– Грустно признавать, но ей очень больно.

Рам вздрогнул и взглянул на Чхве так, будто мог видеть. Он с улыбкой продолжил:

– Она держится молодцом, но душа у нее болит. Кое из-за кого.

– Наш господин Ха тоже старается выглядеть собранным... Кстати! А она разве не хочет увидеться? С-со мной, конечно! Не хочет со мной увидеться?

– Ну, вслух она никогда этого не говорила...

Мансу состроил разочарованное лицо, будто изобразил на нем чувства Рама. Он задал еще один вопрос:

– Ах да! Чем сейчас занята художница Хон?..

– Рисует. Рисует так, будто это все, что у нее осталось.

– Наш господин Ха тоже только и делает, что работает...

– Да она вообще никогда ничем кроме рисования особенно и не занималась.

– И наш господин Ха тоже!..

Чхве подумалось, что едва не плачущая мина Мансу на самом деле выражает то же, что Рам прячет внутри. Поэтому он смягчился и спросил:

– Есть еще вопросы?

– Нет.

– Мне что-нибудь ей передать?

Астроном секунду промедлил, а затем закусил губу и испустил вздох:

– Ничего.

– Ну, я, конечно, ничегошеньки не понимаю, но можно я кое-что спрошу? Разве вам самому не хочется ее увидеть?

– Я даже не знаю, как она выглядит. Так что...

– Полагаю, вы хотели сказать не «так что...», а «именно поэтому очень...»?

Рам не мог этого отрицать, поэтому просто промолчал. Чхве Гён тоже не проронил ни слова. На этом и закончился разговор между двумя одинаково упрямыми мужчинами. Но неловкое молчание длилось недолго: его нарушил шум, доносившийся откуда-то издалека.

В Соунгван зашел пожилой человек в окружении свиты. Мэн Сасон покинул Ханян, чтобы провести оставшиеся годы в родном городе. Изначально Ха и Чхве планировали встретиться с ним в чиновничьей резиденции. Но в последнее время между ведомством инспекции нравов и министрами из государственного совета, в том числе главным из них, произошел конфликт, поэтому атмосфера там была не самая благоприятная. Из-за этого молодые люди и были вынуждены перенести место встречи туда, где все это время пребывал Рам. Так между Ха и Чхве и произошел незапланированный неловкий разговор.

Пожилой Мэн Сасон не без чужой помощи подошел ближе к Раму. Юноша осторожно помог ему сесть.

– Вам не тяжело?

– Я в порядке. Не настолько еще слаб, чтобы свалиться отсюда, ха-ха!

– Я волновался, потому что обсуждение вопроса заняло больше времени, чем планировалось.

– Валютный вопрос – штука непростая, в конце-то концов. Главный советник начал это дело, но теперь сам не может даже явиться на обсуждение, поэтому оно кажется бесконечным.

Он взял чашу с водой, которую ему протянул Мансу, и смочил губы. Погладив мальчика по голове, он жестом приказал слуге закрыть двери, потому что люди, стоявшие снаружи, мешали разговору. Сасон, несмотря на то что он оставил все свои должности и государственные посты, не мог выбросить всех привычек бывшего левого советника. Чиновник Мэн заметил молчаливого Чхве Гёна и спросил:

– А кто этот молодой человек?

Художник поклонился.

– Рад познакомиться! Меня зовут Чхве Гён, я из художественной академии.

– Ах да! Я же просил тебя о портрете. Прости, что место встречи пришлось так внезапно изменить.

– Нет-нет, благодаря вам я смог встретиться с господином Ха.

Сасон перевел взгляд с одного юноши на другого. Он заметил неловкость, возникшую между ними.

– Ох, да ты еще совсем юнец?.. Я представлял тебя старше, когда смотрел на твои работы.

– Не беспокойтесь об этом. Я сделаю все, чтобы достойно вас нарисовать.

– Ты скромничаешь, но знаешь, что хорош в своем деле.

– Я не берусь за кисть, если в себе не уверен.

– Ах, эта юношеская дерзость... Мне и впрямь повезло, что мой портрет будет писать такой уверенный в себе молодой человек. – Чиновник Мэн внимательно посмотрел на него и кивнул. – Было жутко досадно, когда череда выдающихся портретистов в нашей академии вдруг иссякла, но я очень рад, что хотя бы сейчас у нас появился такой талант, как ты. Наконец можно вздохнуть с облегчением.

– Оставьте похвалу на потом, когда я закончу ваш портрет. А сейчас – прошу прощения.

Чхве Гён опустился на колени перед Сасоном и внимательно осмотрел его лицо.

– Постарайся уж. Это мой последний портрет.

Художник перевел взгляд на лицо Ха. Рам отвернулся в сторону, пытаясь скрыть свои покрасневшие глаза. Взгляд Чхве вновь вернулся к чиновнику Мэну.

– Как долго вы планируете пробыть в Ханяне?

– Не могу оставаться здесь надолго.

– Будет непросто написать ваш портрет, учитывая, что мы только встретились. Надеюсь увидеть вас снова, пока вы находитесь в столице. Пожалуйста, дайте мне еще немного времени рассмотреть ваше лицо.

– Конечно. Конечно. Найду для тебя время... Хотя его у меня осталось не так уж и много.

– А где вы планируете остаться? Я приду к вам.

– Я остановился в доме астронома Ха. Хочешь, нарисую тебе карту?..

– Не стоит, я знаю, где он находится.

Вдруг повисла тишина – каждый думал о своем. Мэн Сасона заинтересовало, откуда Чхве Гён знал, где находится дом Ха Рама. Как только художник собрался с мыслями, он тут же обратил их в следующие слова:

– Тогда господин Ха тоже будет вынужден покинуть дворец?

Чиновник Мэн, будто видя во всем этом какую-то загадку, с улыбкой ответил:

– Нет. Хозяин ни на шаг не отходит от Кёнбоккуна, а я, хоть и гость, распоряжаюсь всем домом. Ха-ха!

– Ах, ясно... Сегодня закончим на том, что я уловил основные черты вашего лица. Завтра навещу вас дома у господина Ха.

Закончив, Чхве попрощался и покинул Соунгван. Мэн Сасон протяжно зевнул.

– Вы устали? – обеспокоенно спросил Рам.

– Я приехал из тихого Оняна в суетный Ханян, так что у меня просто голова кругом идет. Хочу немного поразмяться...

– Я уже подготовил вам место для отдыха.

Рам провел его в свою комнату даже без помощи трости. Это было вполне знакомое ему место, так что он вполне мог передвигаться внутри не хуже зрячего, но, озабоченный состоянием Сасона, все равно старался быть более аккуратным.

Старик вошел в комнату и опустился на одеяло. Он не мог оторвать взгляда от полотен, висящих на стене. Две картины, висевшие в комнате слепца, он находил странными из-за своей кажущейся неуместности.

– А что это за рисунки, Рам?

– Ах, ничего особенного. Показалось, что стена как-то пустовата, вот и повесил.

– Хм... Пустовата, значит?

Чиновник Мэн оглядел комнату. Между загромождающими стены ширмами и полками с книгами не было ни единого просвета, из-за чего создавалось впечатление, будто другие вещи пришлось сдвинуть, чтобы освободить место для двух картин. На лице Сасона засияла широкая улыбка.

– Похоже, даже наш милый Рам порой неуклюже хитрит. Это хороший знак, – он добродушно посмеялся.

Встревожившись, юноша поспешно сменил тему:

– А чиновник Ли Яндаль не рассказывал вам о здешних землях?

– Ты пытаешься заговорить мне зубы. Значит, в деле замешана барышня? – старик снова посмеялся. – Славно. Очень даже славно...

– Н-нет, не в этом дело...

– Если ты мне этого не скажешь – мне расскажет Дори. Уверен, сегодняшний вечер точно не будет скучным, ха-ха!

– Я чуть не убил его. И, возможно, в смерти моего отца когда-то в прошлом виновен я.

Мэн Сасон вдруг перестал смеяться. Он подошел ближе и крепко сжал руку юноши.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

15 февраля по лунному календарю

Девица Хон вошла в комнату Рама и сразу огляделась, но ее встретили лишь голые стены. Что стало с ее картинами? Неужели их запрятали в шкаф? Или отдали кому-то другому? Мысли, одна мрачнее другой, теснились в голове Чхонги, омрачая ее и без того хмурое лицо. Чиновник Мэн, не отрываясь, следил за ней.

– И кто же эта красавица?

Девушка отвесила быстрый поклон. Вместо нее ответил Чхве Гён:

– Это художница из академии. Она будет помогать мне писать ваш портрет.

– Художница из академии?.. Она ведь женщина, такого не может быть!

Чхонги опустилась на колени и представилась:

– Меня зовут Хон Чхонги. Я правда учусь в академии.

Чхве разложил все свои инструменты для рисования, попутно объясняя:

– Проще говоря, она студентка. Ее взяли из-за выдающихся способностей, поэтому вы можете нам довериться. Разумеется, работу буду выполнять я. Художница Хон только немного мне поможет.

– Раз ее назначили на такую должность несмотря ни на что, выходит, она далеко не обычный человек.

– Мне еще многому предстоит научиться.

После этого Чхонги еще раз оглядела пустую стену. Она все думала об исчезнувших картинах, хоть те и не могли появиться из ниоткуда.

– Вижу, художница Хон тут не впервые?

– Я тоже уже был тут в гостях, – ответил вместо нее Чхве.

– «Тоже», значит? Так художница Хон здесь все-таки была, – смеялся Сасон, – и, разумеется, это было тогда, когда Рам еще не жил во дворце?

Как только было упомянуто это имя, Чхонги, сама того не осознавая, подняла взгляд на чиновника Мэна. Тут же вспомнив о его статусе, она опустила глаза, но старик и этого не упустил из виду.

– Вы лучше рисуете сансухва или сагунджа, художница Хон?

– Могу и то, и то, но совсем не идеально.

– Да, художница Хон специализируется на пейзажной живописи, – продолжил за нее Чхве, – но это не значит, что у нее совсем нет навыков рисования портретов.

Он знал о том, как дворяне гордятся своими сансухва. Даже сам Ан Гён попадал под их критику. А что же будет с женщиной-пейзажисткой?..

– Нелегко тебе приходится. Выходит, картины, которые висят у Рама в комнате, рисовала ты?

Взгляд Чхонги вновь быстро скользнул по пустой стене.

– И видимо, эти полотна раньше висели где-то тут? – угадал Сасон.

Девушка смотрела прямо в глаза чиновнику Мэну. У него было лицо доброго дедушки, живущего по соседству. Не опуская взгляда, она спросила:

– Тогда где они находятся сейчас?..

Сасону понравилось то, как она на него смотрела. Жизненная сила человека невидима глазу, и даже слепой Рам, должно быть, ощущает ее энергию. Поэтому она не могла ему не понравиться. Они подпитывались силой друг друга.

– В комнате Рама в Кёнбоккуне.

Глаза Чхонги покраснели еще сильнее.

– Я думала, он их выбросил...

– Да какое там?.. Он их на стену повесил и дорожит ими больше всего, хотя ни разу их не видел. Наверное, Раму не понравится, что я тебе об этом рассказываю, но вот такой вот я глупенький старикашка, что с меня взять? Ха-ха! Даже захотелось наговорить чего-нибудь еще...

– Мне нужно в туалет, – резко вскочил Чхве Гён.

И, прежде чем услышал ответ, он быстро вышел из комнаты. Чиновник Мэн кивнул, глядя на закрывающуюся дверь. Вот почему он привел сюда Хон Чхонги... До чего сообразительный молодой человек! Такие, как он, часто достигают высот в жизни. Чхве Гён и сам подозревал, что его ждет такая участь.

Девушка сидела с отсутствующим видом. Сасон любезно с ней заговорил:

– Он сильно тебя достал, да? У нашего Рама так себе характер.

– Что? Нет конечно! Господин Ха очень добрый и прямолинейный.

– Ого! Так ты его защищаешь?

– Я не защищаю, просто говорю правду. Он действительно хороший человек.

– Хороший, даже несмотря на то, что оставил тебя и ушел в одиночку во дворец?..

– Будь между нами любовная связь – можно было бы на него злиться, но между нами ничего нет. Поэтому винить его тоже не надо. Это он мне нравится, и это только мои чувства. Не важно, взаимная это симпатия или нет – он не несет ответственности за то, как я себя ощущаю. Если бы он действительно был ужасным человеком, то сначала воспользовался бы мной, а уж тогда бросил. Но он этого не сделал. Меня злит вся ситуация, но господина Ха я все равно считаю хорошим.

В ее глазах не было ни следа трусости, хотя они смотрели прямо на статусного чиновника. Чхонги говорила твердо и убедительно, но без высокомерия. Несмотря на свою красоту, она не казалась напыщенной. В ее хрупком теле чувствовалась сила, которая берегла даже неразделенные чувства.

Сасон ничего не слышал о ней от Ха Рама. Вчера он пробыл в Соунгване совсем недолго, и времени поговорить было недостаточно, поэтому он не успел до конца выслушать рассказ юноши о ситуации с Дори и о хранительнице Хорён. Но он заметил, как Рам изменился. При разговоре с ней он еще сильнее убедился в том, что Чхонги хорошо на него влияет.

– Я понял, почему он так дорожит этими полотнами. Хорошо, что ему довелось встретить такого человека, как ты.

– Надеюсь, он действительно заботится о картинах. Пускай хотя бы о них...

Глаза художницы снова покраснели, но слез она не пролила. Нет в мире ничего прекраснее, чем лицо дорогого сердцу человека, смотрящего в ответ влюбленными глазами. Никто другой не сможет передать это чувство, такую красоту можно увидеть только самому. И Рам хотел увидеть это. Лицо Чхонги, смотрящее на него. Сасону было безумно жаль юношу: у него не было выбора, кроме как заключить себя в стенах дворца.

– Художница Хон! Могу я попросить тебя помочь нашему Раму?

– Как именно? Не уверена, что смогу согласиться, пока не узнаю, что от меня требуется.

– Не знаю, как это объяснить...

Размышления чиновника Мэна были недолгими. Теперь у него не оставалось выбора, кроме как довериться решительному взгляду Чхонги.

– Рам остается во дворце не по своей воле. Ему нельзя выходить, иначе случится что-то ужасное. Он вряд ли сам расскажет тебе об этом, поэтому придется мне снова немного побыть глупеньким старичком.

Чхонги на мгновение погрузилась в раздумья, а затем осторожно спросила:

– Это как-то связано с травмой Дори?

– Ты тоже об этом знаешь? – он удивленно посмотрел на девушку.

– Догадываюсь. Поэтому и спрашиваю.

– Было бы проще, если бы мы оба поделились тем, что уже знаем. Если все пройдет хорошо, я даже кое-что тебе о нем расскажу.

– Большое спасибо. Тогда вам придется рассказать мне что-то такое, от чего у меня челюсть отвиснет.

Ответ приободрившейся Чхонги заставил чиновника Мэна рассмеяться, и чувство вины в его душе немного ослабло.

За дверью послышались быстрые шаги, будто кто-то бежал. Звук становился все громче, пока совсем не прекратился. Затем раздался стук, а за ним – настойчивый голос:

– Господин Ан! Это студентка Хон Чхонги!

Ан Гён удивился, отложил полотна в сторону и ответил:

– Входи.

Девушка распахнула дверь и влетела в комнату. Она сразу перешла к делу, пропустив все объяснения:

– Прошу, разрешите мне посетить дворец!

– Что? Ч-что? С чего ты вдруг...

Девица Хон встала перед его столом и начала тараторить, не давая ему времени на раздумья:

– Во дворце тоже есть работа для художников! Прошу, позвольте мне туда отправиться! Пожалуйста!

Ан Гён скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. Некоторое время он молча размышлял. Чхонги не выдержала тишины и заговорила еще быстрее:

– Что мне делать? Прошу, скажите, чем я могу заняться?

– Тебе обязательно работать именно во дворце?

– Да! Мне нужно попасть в Кёнбоккун!

Художник снова крепко задумался, а затем, словно эта мысль только что пришла ему в голову, ответил:

– Для начала нужно получить чин, и только потом браться за такой труд. Особенно если речь идет о работе внутри дворца.

– Но мне нужно попасть туда прямо сейчас!

– Это уже сложнее... Сократить изначальные три месяца, выделенные на обучение, – это уже твоя задача. Я был бы рад, если бы благодаря тебе у нас прибавилось количество работников.

Она еще некоторое время пыталась выпросить разрешение, но Ан Гён так и не предложил ей ничего другого. В конце концов девушка сдалась и вышла из комнаты, громко бормоча, словно настаивая на своем:

– Что же делать?.. Может, просто перемахнуть через забор?..

Художник вздрогнул, но старался этого не показывать. Как только Чхонги вышла, в кабинет тут же зашел Чхве Гён. Когда девушка полностью исчезла из поля зрения, Чхве закрыл дверь и подошел ближе к наставнику, чтобы поговорить.

– Разве вы не планировали отправить нас троих на работы в Кёнбоккун? По крайней мере, до меня дошли такие слухи...

– Ну, – откашлялся Ан Гён, – есть такое.

– Но почему вы говорите так, словно готовы пойти у нее на поводу? Три месяца – это уже до абсурда мало, просить о еще большем сокращении срока – слишком жестоко.

– Если ей будет ради чего работать, то и прогресс пойдет быстрее.

– Ее и подгонять не надо, она и так быстро учится. Даже удивительно.

– Разве в академии еще есть люди, которые работают без принуждения?

Чхве Гён задумался, словно его что-то обеспокоило. Выходя из комнаты, он сказал:

– Делайте как знаете. Я тоже надеюсь, что мне скоро не придется больше учить Блошку.

Звук его шагов становился все тише. В последнее время его техника рисования стала лучше. Ему и раньше не было равных, но за несколько минувших дней его навыки начали совершенствоваться. Конечно, на него повлияла Чхонги, и это был приятный бонус, которого никто ожидал. Хотя они постоянно ругались, словно дворовые псы, но все же росли рядом друг с другом. Ан Гёну подумалось, что это не так уж и плохо, когда мужчина и женщина находятся в сопернических, а не любовных отношениях, если это в конечном счете приводит к хорошим результатам.

Издалека донеслись звуки ссоры. Художник с улыбкой пробормотал:

– Ох... Опять они как собаки лаются! И откуда у них столько поводов для ругани?..

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

18 февраля по лунному календарю

Вслед за Чан Ёнсилем Мэн Сасон взглянул на стрелку юндо, которая вдруг дернулась и замерла. Сасон встревоженно кивнул Ёнсилю, после чего тот положил на стол три огромных юндо, а затем вложил в руку Раму еще один, поменьше. Он сказал:

– В других местах он работает исправно, но рядом с тобой постоянно сбоит. Из всех юндо, которые я когда-либо делал, этот самый изящный. Это мой тебе подарок. Можешь отдать его кому-нибудь еще.

Из-за завала на работе он успел лишь обменяться приветствиями с чиновником Мэном и тут же вернулся к делу.

– Мне тоже пора. Надо бы поскорее лечь спать, завтра я отправляюсь с рассветом.

– Простите, я должен бы вас проводить, но...

Рам с искренним сожалением опустил голову. Сасон уже было поднялся, но после этого снова сел и, немного помедлив, начал:

– Рам. Прежде чем я уйду, мне нужно тебе кое-что сказать.

Юноша повернул к нему свои слепые алые глаза.

– Художница Хон и правда хорошая.

– К-как вы познакомились? – Ха покраснел от смущения. – Ах... художник Чхве?

Он был так взволнован, что вскочил со стула и принялся наматывать круги по комнате. Потом сел и, схватившись за голову, забормотал:

– Каких трудов мне стоило ее оттолкнуть... Как сложно было уезжать...

– Она хочет помочь тебе.

– Поэтому ничего и не сработало! Художница Хон... Она... Я знаю, она ни за что не отступит и будет пробовать снова...

– Положись на тех, кому можешь довериться. Сейчас она тебе нужнее всех.

Ощупывая стол, Рам подошел к чиновнику Мэну, опустился перед ним на колени и приник головой к его бедру.

– Думаю, демон внутри меня охотится за ней.

– Что?.. С чего ты взял?

– Пока это всего лишь предположение, но не беспочвенное. Вспоминая наши встречи и поведение этой сущности, верится в это еще сильнее. Вот почему ее ни в коем случае нельзя ко мне подпускать.

Слова Рама и рассказ Чхонги переплелись в голове Сасона. Ему сразу вспомнилось, как холодные руки юноши сжимали ее шею.

– Так почему?

Короткий вопрос заставил воздух дрожать. Рам поднял голову.

– Что?..

– Если твоя догадка верна, то почему его цель именно художница Хон?

Юношу словно холодной водой окатило. Он не мог не то что думать, а даже нормально говорить.

– О чем в-вы?..

Чиновник Мэн, видя состояние Ха, мягко пояснил:

– Я спрашиваю, почему демон, который тобою овладел, стал охотиться именно на нее?

– Ах... Почему?..

– Да, почему? И чтобы это выяснить, надо для начала узнать, действительно ли его цель – это именно она, верно? Вместо того чтобы избегать ее, тебе нужно с ней встретиться.

– Но ведь тогда она окажется в опасности...

– Верно, рисковать ее жизнью нельзя. Это и правда сложно...

– Уж пусть лучше я буду страдать, чем подвергну ее такому риску. Моя тоска по ней – это меньшее из зол.

– А сам-то ты сможешь сдерживать желание увидеть ее?

– Я не вижу снов, поэтому даже во сне мне ее не увидеть. Хочу встретить ее хотя бы там, но даже этого не могу. И все же... Если только так я могу ее защитить... Если у меня нет другого выхода...

Сасон похлопал Рама по плечу. Он чувствовал, как плечи юноши дрожат под его ладонями. Будь Ли Яндаль жив – он мог бы помочь... При жизни он всеми способами пытался выяснить причину произошедшего, но все его усилия оказались напрасными. И дело не в том, что он недостаточно старался для этого. Просто даже такой великий государственный предсказатель, как Ли – всего лишь человек, и есть неподвластные ему вещи. Но уже тогда он понимал одну вещь: на территории Кёнбоккуна и Рам, и ванская семья находятся в полной безопасности. Они твердо верили: на этих землях есть хранитель, который защищает весь род Ха. И эта вера оправдалась, когда Хорён показалась им.

– Фух! Давай что-нибудь придумаем.

Мэн тяжело вздохнул над склоненной головой юноши. Пока они говорили, стрелка юндо на столе не прекращала вращаться. Особенно яростно – когда Рам говорил о Хон Чхонги.

1

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

2 апреля по лунному календарю

Завершив доклад, чиновник Пак закрыл отчет по Соунгвану и обратился лично к Раму:

– Движение созвездия Демона вызывает беспокойство, и эта ситуация не меняется уже долгое время.

– Оно уйдет с небосклона через три-четыре месяца. – Юноша отнесся к этим словам весьма равнодушно. – Не волнуйтесь.

– Ха! Ждать еще несколько месяцев? Может, дело в устрашающем названии, но я не успокоюсь, пока созвездие не исчезнет. Особенно в этом году...

«Плачевные песни нечистых духов» – эта фраза неожиданно всплыла в его памяти. Можно по-разному трактовать эти слова, поэтому их каждый понимает по-своему. Нечисть... Во дворце бок о бок могут обитать и люди, и призраки. Рам не видит ни тех, ни других. Значит, даже если нечисть будет рядом – он ее не разглядит. Может, те совы на крыше и были нечистью? От одной мысли об этом по его спине пробежал холодок, хоть он и знал, что все это рано или поздно закончится.

– Что случилось, чиновник Ха?

– Ничего.

– Через несколько дней на небосклоне покажется самое сердце Восточного Лазурного дракона. Созвездие Демона уже так близко, ха-ха!

«Ого! А вы правда можете видеть драконов?» – послышался ему голос Чхонги. По лицу Рама расплылась непроизвольная улыбка. Чиновник Пак встал и потянулся.

– Пойду вздремну. Если кто-нибудь придет с поручением из академии – разбудишь.

– Из академии...

Это слово задевало его за живое. Всего лишь название государственного учреждения – а сердце юноши забилось так, будто он услышал имя Чхонги. Его чувства не изменились: возможно, тоска со временем стала только сильнее. С трудом скрывая надежду, он уточнил:

– А кто из художников будет?

– Я только слышал, что они все получили чины. Это работа во дворце, сюда не всякого допустят. Разве нет?

Ей было положено три месяца обучения, и девушку не могли поставить на должность всего спустя два. Значит, Хон Чхонги никак не могла оказаться среди художников, отправленных в Кёнбоккун. Но Рама все равно охватило волнение. Возможно, от мысли, что ему наконец выдалась возможность узнать о ней что-нибудь хотя бы через тех, кто был рядом. Любая весточка о ней уже была бы большой радостью. В месте, где он заключен, это была не такая уж и дерзкая мечта.

У западной стороны Кёнбоккуна было шумно. Между девушкой в карима^[4] и тани^[5] и дворцовой охраной у дверей разгорелся нешуточный спор.

– По какому праву вы меня не пускаете? Говорю же, я и есть тот человек, о котором говорится во всех этих бумажках!

– Для придворных дам есть вход с северной стороны, вам нужно пройти вон туда...

– Да я там уже была, меня не впустили, поэтому я вернулась! Сколько раз еще повторять?! Я не придворная дама, я – сотрудница художественной академии! Про меня написано в этом вашем документе!

– Вы несете какую-то чепуху! У сотрудников академии есть чины, разве женщина может иметь такой высокий статус? Если вы хотели нас обмануть, то могли по крайней мере прикинуться чьей-то женой!

– Значит, так. Вы же сами сказали, что этот документ официальный? Верно?

– Даже если и так...

– Так вот! Хон Чхонги, о которой здесь написано, – это я! Я! Я! Я!

– Да, это официальное свидетельство. Да, Хон Чхонги – сотрудник государственной художественной академии, и да, этот самый Хон Чхонги есть в списке гостей для сегодняшнего мероприятия. Но я же прошу принести доказательства того, что вы и есть Хон Чхонги! Нам не говорили о том, что сотрудник из академии – женщина, и нигде в этом документе не значится, что Хон Чхонги – это женское имя!

– Боже правый! Я сейчас и правда с ума сойду. Говорю же вам, я и есть Хон Чхонги, как мне еще это доказать?! Я ведь женщина, у меня даже именной таблички нет!

Значит, вот как чувствовал себя принц Анпхён, когда она не поверила ему?.. Видимо, Небеса наказали ее за те подозрения. От отчаяния она начала бить себя в грудь, отчего наверняка уже покрылась синяками. Судьба могла бы и простить ей ту оплошность.

– А мы о чем? Как женщина, у которой даже именной таб-лички нет, может вообще занимать хоть какую-то должность?..

– Вы сказали, что документ настоящий!

– Настоящий, но...

Разговор продолжался по кругу и не подавал никаких признаков скорого разрешения. Внутри Чхонги закипала ярость. Она была в шаге от того, чтобы с ног до головы обругать вооруженных до зубов охранников, но сзади послышался голос Чхве Гёна:

– Я же предупреждал, что так и будет. Что за спешка была идти одной? Видишь! А я обещал, что тебя даже на порог не пустят!

– Если знал, так почему сам раньше не пришел?! Идет вразвалочку, не торопится, полюбуйтесь!

Чхве вручил свидетельство, разрешающее посещать дворец, на котором стояли печати министра культуры и заведующего академией. Его документы ничем не отличались от бумаг Чхонги, за исключением имени и должности, которые в них значились, – когда девушка получила свой чин, Чхве тоже был повышен на ранг.

– В это, вероятно, трудно поверить, – сказал он, – но эта девушка и правда наша сотрудница.

Он был весьма именитым художником, казалось бы, с его поддержкой все подозрения в сторону Чхонги должны были развеяться. Но вместо этого стражники начали сомневаться и в нем.

– Одну минуту. Я уточню у начальства. Вы двое стойте тут.

Как только один из стражников скрылся за дворцовыми воротами, девушка тут же вытянула шею, чтобы заглянуть внутрь. Ее сердце, казалось, готово было разорваться, если бы Чхонги отвела взгляд хоть на секунду. Она примчалась сюда с рассветом, за всю ночь так и не сомкнув глаз. Но время, которое она сэкономила, пока бежала сюда, в итоге пришлось потратить на эту нелепую ситуацию.

– Это бессмыслица. Почему вы не верите этому свидетельству? Если вы даже документу не верите, то какой в нем вообще толк?!

– Стоит только начать сомневаться – и весь мир вызывает сомнения.

Это сказал только что возникший рядом Ан Гён. Был остановлен даже тот, кто посещал дворец уже множество раз. В конечном счете проблема решилась только тогда, когда появился главный советник, который знал, что Хон Чхонги она действительно занимала должность в академии, будучи женщиной. Не будь он во дворце – и перепалка затянулась бы надолго.

Рам снял форму, переоделся в повседневную одежду и вышел во двор Соунгвана. Уловив звук вдалеке, он на мгновение замер, а затем, сняв обувь, ступил на крыльцо приемной вана. Затем он вновь остановился. Шум доносился издалека, так что едва был слышен – скорее ощущался. И это чувство заставило Рама вернуться обратно во двор.

Перед глазами расстилалось красное полотно. Его окружал только звук. Шум легкого ветра. Щебетание птиц – где-то поблизости и совсем далеко. Гул голосов и произносимые ими слова, ускользающие от его понимания. Во дворце живут люди, так что вполне естественно, что повсюду раздавались их голоса: к этому гомону он привык, и обычно не прислушивался так внимательно. А теперь почему-то стал. Такая ситуация была для него новой.

Сквозь общий гул послышался топот, шорох одежды и женское дыхание. Рам замер, внимательно прислушиваясь к звукам, пока перед его глазами было лишь большое красное пятно. Чужое дыхание заглушало все звуки мира и будто сияло в полной тишине.

– К-как? Как вы сюда попали?.. – раздались всхлипы Мансу. – Художница Хон, как вы оказались в...

Его слова превратились в рыдания прежде, чем он успел закончить говорить. Это точно была она. Рам это слышал. Его дыхание сбилось, а среди красного мира, в который он был погружен, послышался тоскливый голос:

– Если вы рады меня видеть, просто вытяните руки в стороны. Я сама брошусь в ваши объятия.

В своем алеющем одиноком мире молодой мужчина устремился к этому голосу, как к спасительному маяку: туда, где свет, казалось, сиял ярче всего. Сначала он шел на голос, а затем прислушался к ее дыханию. С каждым шагом этот звук становился все ближе.

Рам протянул руки вперед и почувствовал тепло ее кожи. Между двумя ладонями оказалось маленькое лицо – лицо Чхонги, которое он когда-то уже держал и которое так хорошо помнили кончики его пальцев. Рам наклонился, ловя каждый ее вдох и выдох. Как только их щеки соприкоснулись, а его губы коснулись кончика ее уха, он услышал всхлипы: но не Чхонги, а свои собственные. Дыхание девушки смешалось со звуком его плача.

В его объятиях она казалась невесомой. Та, которая все время выглядела такой уверенной и твердой, теперь была в его руках, совсем маленькая и мягкая. Он прижал ее крепче, сжимая со всей силой своей тоски и страхом потерять снова. Держа ее миниатюрное тело, он не мог остановить слезы.

Чхонги заплакала. Ей хватило бы и того, чтобы он просто раскрыл объятия, но он, не дожидаясь, пока ее дрожащие ноги сделают шаг, сам бросился к ней. На ее лице сменялись все оттенки чувств. Двое плакали, так и не проронив ни слова. Все невыраженные эмоции выплеснулись наружу через соленую влагу.

– Ваше величество! То есть, отец! Это зашло слишком далеко!

Ван посмотрел в полные обиды глаза своего третьего сына, и впервые ему стало действительно жаль. Он знал, что Ли Ён хотел заниматься делами академии, хоть сын и не говорил об этом сам, но все равно проигнорировал его желание. Седжон слышал о том случае с забором, хотя и делал вид, что не в курсе. В конце концов он отправил Кима Чонсо в провинцию Хамгиль, город Хверён, чтобы под приманкой «дать ему все, чего тот захочет» вернуть Ли Ёна в столицу. Но сын, вернувшись в Ханян, вместо желанной работы в академии в итоге был назначен в совершенно другое учреждение.

– Я пришел во дворец сразу же, как прибыл в столицу!

– Знаю.

– Разве ты не обещал исполнить мою просьбу?

– Обещал. Но здесь нужны твои способности, и дело не терпит отлагательств.

– Неужели мои навыки нужны только в Соунгване?!

Ли Ён посмотрел в глаза отцу. Как бы сильно он ни старался показать свою усталость от долгой дороги и каким бы жалобным ни был его вид, казалось, что ван ни капли этим не тронут. В выражении его лица угадывалось сочувствие, и все же он никак не сдавался. Сын рассердился.

– Хорошо. Если ты заставишь меня идти в Соунгван – я пойду. Но почему вместо того чтобы отправить меня прямо туда, тем более он расположен совсем рядом с академией, ты просишь выполнять работу Соунгвана именно во дворце?! Ты специально пытаешься мне насолить?

– Ты правда думаешь, я нарочно? Просто так вышло.

– В Соунгване работает астроном Ха. Если ты хочешь отправить меня туда, значит, ты зачем-то решил сделать меня его глазами, которые еще и неплохо умеют хранить секреты. Верно?

Ван лишь улыбнулся, загадочно промолчав. Не было необходимости вдаваться в подробности. Принц Анпхён прекрасно знал свое дело и выполнял его исключительно хорошо, хотя и ворчал. Седжон втайне гордился своим третьим сыном. Однако, подчиняясь обстоятельствам, свою благодарность он носил в сердце молча.

Его величество посмотрел на возмущенное лицо Ли Ёна. Он говорил о том, чего ни подданные, ни даже супруга вана не смели высказать. Его третий сын выглядел точно так же, как когда-то в молодости выглядел третий сын покойного вана – то есть он сам. Седжон слабо представлял свое лицо, но предполагал, что до того, как стал правителем, наверняка выглядел именно так. В Ли Ёне он видел те добродетели, которых ждал от подданных еще до восшествия на престол. Принц Анпхён был не только портретом вана в молодости, но и сохранял его прежние стремления.

– Почему все, связанное с чиновником Ха, такое секретное? Скукотища. – Упрямство в его голосе поутихло.

– От тебя все равно практически ничего не требуется. Просто покажешься там, как тэгун, и все. Не нужно постоянно туда заглядывать. Думаю, раза в полмесяца будет достаточно.

– Да уж... Раз в полмесяца – и то много...

Ли Ён обессиленно встал и откланялся. Вдруг, словно что-то вспомнив, он добавил:

– Кстати! Астроном Ха покидал пределы дворца в последнее время?

– Вряд ли. Я не уверен, но вижу его тут практически каждый день.

Целый месяц ему пришлось провести вдали от Ханяна. Ли Ён хотел защитить Чхонги и быть рядом, но не смог. Он переживал о том, как к ней относятся в академии и не принижают ли просто из-за того, что она женщина. Лишь его неприглядный облик убедил принца усмирить свое желание немедленно с ней увидеться: он не мог предстать перед ней в таком уродливом виде. Ни за что на свете. Ему нужно вернуться домой, искупаться, а потом уже видеться с Чхонги. Но по пути стоит заглянуть в Соунгван – тогда можно будет забыть о нем еще на полмесяца. Если продолжать в том же духе, в конечном счете все обязанности принца там рано или поздно закончатся. А потом он снова попытается уговорить вана дать ему работу в академии. Он ни за что не остановится, пока не добьется того, чего хочет!

Ли Ён не мог даже подумать о том, как он сейчас выглядит. Увидев Чхонги в Соунгване, он, словно одержимый чем-то, второпях заскочил в пыльный склад. После краткого приветствия Анпхён-тэгун быстро засучил рукава и принялся за дело: о том, что ему достаточно было просто посветить там лицом, он словно забыл. Работа шла как попало: принц только делал вид, что трудится, а на самом деле искал возможности поговорить с Чхонги. После долгих размышлений он наконец подобрался ближе к девушке, достававшей очередную карту, и завел разговор:

– Тебе дали должность даже без моих уговоров! Ох и трудно тебе пришлось...

Его голос был полон горечи, но не из-за того, что он не был рад чужому успеху, а из-за того, что ей даже не потребовалась его помощь. Принц очень хотел быть нужным Чхонги. Поручение вана лишило его этой возможности.

– Было всякое. Но важнее всего то, что у меня все-таки получилось.

– Ты и вправду удивительна. Хотя... Кто бы посмел усо-мниться в твоем таланте?

– На днях мне пришлось изрядно поспорить, так что... Усомнились бы!

Чхонги вспомнила инцидент, произошедший всего несколько дней назад, и почувствовала, как внутри нее нарастает волна гнева. Ли Ён находил ее возмущенные вздохи довольно милыми.

– Они просто из тех, кто судит о картине по именитости ее автора. Ха-ха!

– Ваше высочество! Что значит эта чушь про разделение мальчиков и девочек с семи лет?.. Я думала, что с ума схожу, когда чиновники вокруг начали бросаться какими-то непонятными словами.

– Вот как? Хм... Что-то такое я слышал, но не совсем уверен... Знает ли о таком чиновник Ха. Наверное, это что-то из книг о воспитании.

– Как они посмели поучать меня тем, о чем не догадывается даже сам его высочество тэгун?! – она зацокала языком.

– Наверное, они просто не могли придумать причину тебе отказать! Ха-ха! Ах да... Что там с художником Чха?..

– Он все еще учится.

Тогда Ли Ён осознал, что девушка сократила положенный срок обучения. То, что она была женщиной – само по себе большое препятствие, но занять должность даже раньше положенного? Это было даже выше его ожиданий.

– Вы куда-то ездили, ваше высочество?

Интерес Чхонги поднял ему настроение. К принцу вернулись силы, поэтому он с уверенностью начал:

– Его величество велел заняться кое-какими государственными делами, поэтому мне пришлось покинуть Ханян. Ха-ха! Дело не в том, что я не хотел бы взглянуть на твои картины, просто дела были неотложными.

– Все это время я только и делала, что перерисовывала картины. Так что мне все равно нечего было бы вам показать...

– А как же сосна?

– Вы не приходили, так что я не...

– Я же говорю, что не заходил не потому, что не хотел, а потому что не мог.

– Да, да... Кстати! Прошу, отпустите мне мои проступки перед вами!

– Это ты о чем?..

– Сегодня у ворот дворца меня заставили доказывать, что я – это я. Было настолько обидно, что я почувствовала, будто расплачиваюсь за свои ужасные ошибки перед вашим высочеством. Еще и с лихвой.

– Мне знакомо это чувство как никому другому, ха-ха! Но почему ты так решила? Разве не будет разумнее, если сначала они рассчитаются с тобой, а уже ты – со мной?

– Значит, не прощаете?..

– Не-а...

Ли Ён находил ее очаровательной даже тогда, когда она притворялась дурочкой. Он настолько любовался ее поступками, мимикой и словами, что почти не обращал внимания на внешность. Кто-то сказал бы, что она нравится принцу из-за своей красоты, но сам Анпхён-тэгун так не думал. Больше месяца вдали от Чхонги он скучал по ее картинам и по беседам с ней.

– Я привез несколько картин, пока ездил на границу.

Он умолчал, что вез работы специально для нее. Хотя он купил их втридорога для Чхонги, ему не хотелось упускать шанс сделать вид, что хотел бы оставить их себе.

– Ты должна взглянуть на них. Придешь?

– А вы позволите?

– Ну конечно!

Художница Хон широко улыбнулась, и ее взгляд просиял. Ли Ён понял, что все это время безумно хотел увидеть ее воодушевленное лицо.

Ан Гёну пришлось позвать Чхонги, потому что не мог заставить себя окликнуть принца. Но, как и ожидалось, они подошли вместе. Художник попросил девушку сделать то, чего не мог поручить тэгуну:

– Отнеси это все в мастерскую.

Чхонги протянула руки, чтобы взять книги с картами, но Ли Ён тот час же забрал у нее несколько мантий и самые тяжелые книги.

– Пойдем вместе.

Чхонги, Чхве Гён и чиновник Пак в шоке попытались остановить его, но принц, не упуская возможности блеснуть силой, уже шагал к выходу. Чхве тем временем водрузил на опустевший стол очередной тяжелый атлас. Отряхивая пыль с рук и тела художника, чиновник Пак сказал:

– Кажется, это последняя.

– Выглядит так, будто вот-вот рассыплется...

Пак, бросив взгляд на мрачное лицо Ан Гёна, тяжело вздохнул. Двое раскладывали потрепанные карты, и между ними постоянно возникали разногласия: часто, когда первый считал, что карта нуждается в перерисовке, второй возвращал ее на место и говорил, что рабочих рук им категорически не хватает. Однако объем работы, перемещенный в мастерскую, оказался не таким уж большим. Ан Гён окликнул Чхонги:

– Художница Хон может больше не приходить. Мы сами доделаем и присоединимся.

Девушка что-то бросила в ответ и поспешила за Ли Ёном. Но в тот момент ему совсем не хотелось, чтобы она была где-то поблизости. Тяжесть предметов, которые он так жадно нахватал в мастерской, беспощадно тянула его руки к земле. Он закусил губу, чтобы не взвыть, но никак не мог унять дрожи в мышцах. Чхонги с важным видом забрала у него самую верхнюю книгу с картами и сказала:

– Ваше высочество, такая работа вам не к лицу.

– Не к лицу?.. Может, ты и не знаешь, но я вообще-то очень сильный.

– Конечно сильный! Но вы же принц. Такой высокопоставленный человек, как вы, наверняка привык руководить людьми, а не тяжести таскать.

– Ах, я чуть было не разозлился. Думал, ты сомневаешься в моей мужественности, ха-ха!

– Нет-нет, все не так! Меня тоже расстраивает, когда кто-то ставит под сомнение мою женственность.

– Женственность?.. Ха...

– Что это за «ха»? К чему вы клоните?..

– Я не имел в виду ничего плохого! Книги тяжелые, вот я и вздохнул. Ну конечно! Это был просто выдох.

Войдя в мастерскую, они сложили ношу на стол. Это была пристройка с правой стороны главного корпуса Соунгвана. Оставив вещи, Чхонги подошла к окну, в надежде увидеть как раз работающего в этом здании Ха Рама, но как бы она ни высовывалась из окна, никак не могла найти его. Ли Ён наблюдал за этой сценой, а затем вдруг схватил ее за руку и оттащил от окна, загородив спиной весь обзор.

– Что вы делаете, ваше высочество?..

– А чего ты там выискиваешь? – с ухмылкой спросил принц.

В его смехе чувствовалась горечь. Смущенно улыбаясь, Чхонги в оправдание пробормотала:

– Я впервые в Кёнбоккуне, поэтому мне все очень интересно...

– Знаешь, я всегда добивался желаемого. Многие говорили, что моя увлеченность иногда переходит все границы.

Это неожиданное признание заставило девушку пристально на него посмотреть. Она подумала, что их разговор вернулся к теме картин, и поддерживающе кивнула. Не отрывая взгляда от глаз художницы, Ли Ён тихо сказал:

– И это не только о картинах.

Улыбка полностью исчезла с его лица. Воздух вокруг них был пронизан неловкостью. Тэгун понимал причину этого напряжения, Чхонги – нет, что лишь усиливало неловкость.

– Этот месяц в Хверёне был пыткой. И все из-за решения отца.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

3 апреля по лунному календарю

Она думала, что будет настолько часто видеть Рама во дворце, что в какой-то момент ей это надоест, но вот уже второй день подряд они практически не виделись. Из окна мастерской ей лишь оставалось наблюдать за зданием, где он трудился. Люди приходили и уходили, но самого Рама почти не было видно. Чем же он там занят? Ей нестерпимо хотелось ворваться туда, но и это было не так-то просто. Даже находясь в одном месте, они оставались под пристальными взорами. Хотя прямого запрета на посещение не было, все согласились, что лучше бы соблюдать осторожность. У Чхонги не было выбора, кроме как согласиться с общим мнением. Поэтому ей было чрезвычайно грустно.

Послышались чьи-то шаги. Она мгновенно рванула к окну, но тут же с вздохом отпрянула. Чхве Гён стрельнул в нее осуждающим взглядом:

– Эй! Других рабочих рук нет, какое-то время нам придется работать только вдвоем, соберись уже! Хоть на секунду отведешь взгляд – и я сделаю все, чтобы тебе запретили посещать дворец.

– Кошмар! Как же наш благородный художник Чхве мог позволить себе такую жестокую шутку? Смотри! Я не отхожу от стола ни на шаг...

Ее глаза снова метнулись к окну, и в этот раз Рам действительно там проходил. Чхонги, сама того не осознавая, вскочила, не обращая никакого внимания на возгласы Чхве.

– Блошка! Иди-ка сюда, кое-что тебе скажу.

– С-секунду...

– Позови его во двор, если так хочешь встретиться. Хватит уже слюну пускать.

– Я не за ним смотрю. Тут какая-то девушка.

– Девушка?..

– Ну и девица! Так и ходит за ним по пятам!..

Чхве подошел к окну. По двору шли только Рам с Мансу. Они направлялись в главное здание. Как бы внимательно он ни смотрел, никак не мог найти кого-то, кто сошел бы за девушку. Юноша легонько стукнул ее по лбу костяшками пальцев.

– Ай!

– И как я умудрился поверить в такую чушь? Вместо того, чтобы врать, лучше бы вернулась к работе.

Карты, перенесенные со склада, должны были либо в точности скопированы, либо переделаны с нуля. Они перерисовывали на новые листы выцветшие схемы, яркие цвета которых размылись и превратились в неразборчивые пятна. Это было крайне утомительно для Чхонги. Потирая место удара, она нехотя подошла к столу.

– Ты правда ее не видел? – ворчала Хон. – Она же так странно одета...

– Не видел. Тут не может быть никаких девушек.

– Странно, она и правда там была... Может, чья-то прислужница?

– В рабочее время прислужницам запрещено шататься по улице. Особенно здесь. Ты точно кого-то видела?

– Да. Но я вообще-то не думаю, что она из прислуги. Одежда у нее была такая... Как бы сказать?..

– Какая же?..

– Роскошная?.. Даже богемная. В общем, я правда ее видела. Может, выйти и взглянуть на нее поближе?

До этого Чхве усмехался лишь про себя, но тут не сдержал хохота.

– Эй! Да я не оправдываюсь! Мне правда просто интересно на нее посмотреть...

– Ну-ну.

Девушка неохотно взялась за кисть. Проведя ею по бумаге, она пробормотала:

– Я так давно ничего не рисовала сама...

Это случилось вчера вечером. Она получила должность в академии, встретилась с Рамом и, радостная, наконец решилась порисовать в «Пэк Ю». Впервые за долгое время ей очень хотелось написать сансухва. Но в процессе Чхонги вдруг отложила инструмент. Чем дольше она водила кистью, тем сильнее терялась картина в ее голове. Не отрываясь от работы, Чхве Гён заметил:

– Это был твой собственный выбор. Долго же ты терпела...

Когда она не могла нарисовать лицо Рама, она боялась пустого листа. Но в этот раз ее пугали собственные руки, сжимавшие кисть.

– Наверное, я разленилась после того, как достигла того, чего хотела. Хо-хо...

Смех ее стал по-настоящему женственным благодаря упорным усилиям со стороны Чхве Гёна и Чха Ёнука.

– Так ты все же пробовала что-то нарисовать в последнее время?

– Я и сейчас рисую.

– Нет.

– Ну... В каком-то смысле да.

Чхве быстро взглянул на нее, а затем снова вернулся к листу. Он понял, что с ее картинами теперь все не так-то просто.

– Хочу ее увидеть. – Голос его был полон тоски, будто у юноши, скучающего по своей почившей возлюбленной.

– Ты о чем?

– О твоей картине. Это ад на земле – видеть твое опостылевшее лицо, но не видеть твоих чудесных работ. Глаза уже плесневеют от скуки.

– Давай ты будешь либо хвалить, либо ругать меня. Не надо мешать все вместе.

Шаги снаружи приближались. Чхонги сразу поняла, чьи они, и вскочила с места.

– Можно?..

– Да! – вскрикнула она прежде, чем Мансу успел договорить. – Войдите!

Дверь распахнулась, и в комнату вошли мальчик и юноша. Рам хорошо знал это место, поэтому в его руке не было трости. Словно зрячий, он легко приблизился к столу. Но вместе с ними вошла и та девушка, которую Чхонги заметила ранее. На вид она была четырнадцати или пятнадцати лет – совсем немного старше Мансу. Чхонги не отрывала от нее взгляда.

– Спасибо за ваш труд, – сказал Рам.

– Вы по какому делу? – спросил Чхве, поднимаясь с рабочего места.

– Мы зашли уточнить, нет ли каких проблем.

– Ничего особенного, кроме недостатка рабочих рук. Ой... Пойду-ка я... в отхожее место...

– Эй, Блохастый! Та девушка, о которой я говорила...

– Скажешь, когда я вернусь. А то мне и правда надо, – бросил Чхве и вышмыгнул из комнаты.

Он быстро исчез. Мансу тоже покинул комнату, но взгляд Чхонги все еще был прикован к незнакомке. Казалось, никто не замечал ее присутствия. Девушка стояла прямо перед ними, но все смотрели будто сквозь нее. Незнакомка по-хозяйски села на стол с картинами, но рисунки, на которых она сидела, ни капли не помялись. Она посмотрела на Рама: он смотрел на незнакомку с такой нежностью, будто вел безмолвную беседу. Выходит, соперницей Чхонги все это время была не нищая старушка, а этот ребенок?..

– Вы двое... близки?

– Кто? Мы с Мансу?..

– Нет. Вы с этой девочкой.

Рам и Хорён в один миг устремили на нее потрясенные взгляды. Они выглядели настолько шокированными, что Чхонги невольно отступила.

– П-почему вы на меня так смотрите?.. А ты п-почему? Т-то есть, вы... или ты... Мне бы знать, кто это...

Внезапно она схватилась за голову – череп гудел, даже вибрировал от сильной боли. Эти вибрации перетекали в звуки внутри ее головы, и она могла слышать, о чем ей говорят:

– Ты видишь меня?

– Ч-что происходит? Какой странный звук...

– Но как?.. Ты же обычный человек.

Губы незнакомки не двигались, но Чхонги ясно понимала ее речь. Странно, но страха в ней не возникло.

– Вы ее видите?! – от удивления вскрикнул Рам. – Вы тоже видите эту девушку?

– Да. А она не... не человек? Как и та старушка с торговой улицы?..

Хорён приблизилась к художнице, посмотрела ей в глаза и произнесла:

– Это странно. Только род Ха может видеть меня. – Она долго всматривалась в лицо Чхонги, а затем наклонила голову. – И ты определенно не одна из них. Хон Чхонги?

– Что?.. А, д-да!

Лицо богини озарилось сияющей улыбкой.

– Так ты та, кто нарисовал картину? Ты несешь в себе ту же силу.

– Какую картину?..

– Картину, которую Ха хранит у сердца.

Рам смутился от этих слов, но его смущение затмил шок от того, что Чхонги тоже могла видеть Хорён. То, что юноша мог обсудить с ней появление богини так же, как когда ему встретилась старушка, придавало ему больше уверенности. Хоть и непонятно, почему она видит Хорён. Возможно, творение Чхонги так тронуло богиню, что она смогла отличить ее дух от чужих людей. Как бы то ни было, Рам посчитал, что знак это определенно хороший.

2

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

6 апреля по лунному календарю

Хорён, слонявшаяся за Рамом, заскучала. Ли Ён, в последнее время постоянно околачивающийся рядом с Чхонги, тоже. Ему нужен был всего один день, чтобы отдохнуть после путешествия, и даже тогда он остался дома только из-за слуги, который практически хватал его за штанины, лишь бы заставить отлежаться, чтобы со здоровьем господина не случилось ничего страшного. Через пару дней он уже действовал на нервы всем сотрудникам Соунгвана, вечно мешаясь под ногами. Еще больше своим присутствием он смущал Чхве Гёна и Хон Чхонги, которые были вынуждены работать рядом с ним. Они надеялись только на одно: рано или поздно принц осознает, кто он такой и какое давление на них оказывает.

– Такой неоправданно высокий стандарт для каких-то карт, а для картин что? – цокал он.

Обладавший настолько же неоправданно высоким статусом Ли Ён произнес это, пока просматривал картографический сборник. Ему пришлось заниматься этим от скуки. Он смотрел на собранные в высокую стопку листы и вытаскивал оттуда карты одну за другой. Когда его пальцы уже тянулись к следующему рисунку, принц вдруг вскочил с места. Его резкое движение оторвало Чхве и Хон от работы. Ли Ён воскликнул:

– Что за?.. Это ведь не карта гор! Это сансухва! Кто мог назвать этот шедевр картой?!

Картина мгновенно приковала его внимание. Настолько очарованный горным пейзажем, принц забыл о других страницах, полностью погрузившись в ту, что была у него перед носом. Чхве Гён встал, пытаясь разглядеть карту, которую держал Ли Ён. Хотя он видел ее перевернутой вниз головой, художник сразу понял – это совсем не обычная карта. Не раздумывая, Чхве обошел стол.

Едва взгляд Чхонги упал на изображение, она резко встала с места. Изображение требовало ее внимания. Чхве и Хон переглянулись. Ли Ён тоже метнул на них удивленный взгляд, и их глаза говорили об одном и том же. Прозвучало тройное:

– Художник Ким Мунун?!

Принц посмотрел на Чхонги, затем на Чхве Гёна, а затем вернулся к картине. Карта, на которой была изображена гора Инвансан и окружающая местность в деталях, представляла собой буйство красок и удивительно точный стиль живописи, характерный для других работ академии. Удивительно, что все трое одновременно почувствовали в этом что-то напоминающее стиль сансухва Ким Мунуна, полный четких пустых мест среди мазков китайской туши.

Художники принесли еще несколько сборников карт и разложили их на столе. Они принялись переворачивать страницы одну за другой и внимательно сравнивать их с изображением гор. По мере изучения индивидуальная манера каждого мастера, участвовавшего в создании книги, становилась для них все очевиднее. Даже беглый взгляд на оборотную сторону убеждал: следующая страница принадлежала той же руке. В атласе, который листал Ли Ён, первую половину рисовал один художник, а вторую – другой. Передавая карту, он сказал:

– У этой карты гор и сансухва Ким Мунуна совершенно разные характеры, но... Техника работы кистью кажется схожей.

– Как в каждом человеке есть индивидуальность, – ответил ему Чхве Гён, – так и у каждого художника своя собственная техника написания картины. Хотя все и проходят одинаковое обучение, редко когда можно увидеть настолько похожие стили. К тому же Ким Мунун был дворянином, и...

– Если сравнить с этим первые страницы, стиль явно различается.

– Вполне вероятно.

Они полистали книгу с картами. Ближе к концу появлялось все больше незаконченных деталей, а последний лист остался лишь в виде эскиза. Художник исчез, так и оставив работу незавершенной...

– Когда создан этот атлас?

В ответ на вопрос Чхонги Ли Ён внимательно осмотрел переднюю и заднюю сторону обложки книги.

– С января года Желтой Мыши по июнь года Желтой Свиньи.

Сверившись с датой выпуска, они поняли, что книга точно не была законченной. В июне года Желтой Свиньи в академии произошла череда неприятных случаев, из-за которых уволилось большинство художников. В конечном счете рабочих рук почти не осталось, поэтому у академии не было выбора, кроме как оставить работы незаконченными. Чхонги, рассматривая незавершенные фрагменты, пробормотала:

– Июнь года Желтой Свиньи? Мой папа еще был тут...

– Вот список тех, кто участвовал в написании, – сказал Ли Ён, более внимательно посмотрев на книгу. – О-хо-хо! Так здесь имена высших чиновников, которым в тот год прилетело по шапке!

Перечисленные там высшие чины никогда не видели готового сборника, не говоря уже о том, чтобы принимать участие в его создании. Зато художники, которые действительно создавали эту картографическую книгу, нигде не были упомянуты. Это касалось не только ее, но и большинства изданных в Чосоне книг.

– О! Тут только одно имя, рядом с которым написано «сотрудник академии», – принц указал на надпись размером с рисовое зернышко.

– Кан Юнгук?

– Скорее всего, это не создатели атласа, а просто известные художники того периода.

Чхве Гён достал еще одну книгу, выпущенную примерно в то же время, и изучил список ее создателей. Там тоже значился Кан Юнгук. Выходит, имени художника, который на самом деле ее рисовал, указано не было.

– Кто еще был известен в то время, помимо Кан Юнгука и Ким Мунуна? Если у автора были такие выдающиеся навыки, что их невозможно было скрыть даже при написании карт, его имя точно осталось бы в памяти. У него не может не быть самостоятельных работ.

– Вероятно, он был не очень-то знатным.

– В смысле?

– Если он был обычным сотрудником академии, то работы с его подписью не сохранились. Чтобы найти его, надо искать работы неизвестных авторов. Если у него вообще они есть...

Ли Ён смутился, уловив в голосе Чхве горькую нотку самоуничижительной скорби. Он и Хон Чхонги были теми художниками, которых сердечно любил принц, и их таланты пропадали зря из-за тяжелого труда в академии, после которого не оставалось ни секунды свободного времени для создания собственных картин. Так же, как и у безымянного художника, который нарисовал эту карту...

– Я не видел работ Кан Юнгука, но если он был главным соперником Мунуна, то вполне мог достичь такого уровня мастерства даже несмотря на то, что специализировался на портретах. Их эпоха не была временем большого культурного расцвета, так что хороших художников тех лет можно пересчитать по пальцам. Нельзя полностью исключать тот факт, что над картой трудился Кан Юнгук.

– Это странно, – сказала Чхонги. – Если все художники покинули академию примерно в одно время, то остались бы и другие незаконченные сборники, но эта книга единственная.

Чхве Гён просмотрел карты, созданные приблизительно тогда же. Указывая пальцем на каждую из них, он сообщил девушке:

– Эти тоже не были завершены. Вот, смотри. Видно же, что другие художники позже дорисовывали.

Хотя слова были адресованы Чхонги, Ли Ён тоже внимательнее всмотрелся в карты.

– Но почему именно этот атлас не стали дописывать? – не унималась Хон.

– Понимаю тех мастеров... Кто осмелится прикоснуться к такому шедевру?

Чхве замолчал и взглянул на девушку. Их взгляды встретились. Не отводя глаз, он сказал:

– Блошка. Если ты попросишь меня дорисовать за тебя что-нибудь, я не смогу это сделать. Даже самую простую карту.

Их взгляды вновь обратились к карте. Картина, в которой даже пустоты казались совершенными. Любая попытка заполнить эти пустоты разрушила бы всю композицию. Какой бы прекрасной ни была работа простого сотрудника академии, ее судьба предопределена. Но этот шедевр уцелел в первозданном виде. И на то была лишь одна причина.

– Это работа Кан Юнгука.

Ли Ён провел по карте рукой. Его сердце забилось чаще, когда он подумал о картинах Кан Юнгука, которые так жаждал увидеть. Но даже если ее автором был кто-то другой, самой по себе карты было достаточно, чтобы принц пребывал в восторге.

– Они ненавидели друг друга, но преклонялись перед талантом? Поэтому их работы и выглядят схожими. Эта карта осталась недорисованной, вероятно, из-за случая с пальцем Юнгука. И среди художников не нашлось того, кто посмел бы тронуть его рисунок. Все в точности совпадает.

– Пока рано делать выводы, ваше высочество. Скорее всего, художник Ан знает, чья это работа, поэтому давайте выслушаем...

– Нет. Это точно Кан Юнгук. Я чувствую, что прав!

Чхонги прервала возбужденного принца просьбой:

– Извините, могу я вас попросить принести сансухва Ким Мунуна?

Картографические книги запрещалось выносить из мастерской, поэтому единственным способом сравнить почерк двух художников было принести сансухва сюда.

– Конечно! – живо ответил Ли Ён. – Я тоже об этом подумал. А когда там художник Ан будет во дворце?

– У него сейчас и без того полно работы. Но, думаю, он точно зайдет хотя бы разок, чтобы проверить, как тут дела.

Ан Гён готовил новую ширму для дворца на замену старой, с изображениями луны и солнца. Ее собирали из двенадцати панелей – она должна была прикрывать вана со спины, и работа над ней занимала бесконечно много времени. К тому же в этот раз Ан Гёну дали разрешение улучшить ширму, но так, чтобы она не сильно отличалась от предыдущей. Поэтому работа, созданная руками самого художника Ана – мастера в рисовании сансухва – вызывала у всех неподдельный интерес.

– Ну, скорее всего, он и так подтвердил бы мои догадки. Ха-ха! Кто бы мог подумать, что среди этого хлама я найду такое сокровище! Ну и молодец же я, ха!

Чхонги отвела взгляд от смеющегося Ли Ёна и пустыми глазами посмотрела на картину. Она чувствовала то же самое, когда изучала работы Ким Мунуна – ощущение чего-то знакомого и тоска без видимых на то причин. Знакомая тоска, будто она скучала по чему-то родному...

– Есть что-нибудь новое?

Все обернулись в сторону двери, откуда послышался голос. Это были Рам и Мансу. Мальчик поставил на стол поднос и встал рядом с Ха. На подносе был легкий перекус. Чхонги, заметив юношу, едва сдержала улыбку и опустила голову. Ли Ён, не в силах сдержать свой восторг, издал победный вопль:

– Я нашел сокровище! Ха-ха!

– Вы о картографических книгах?..

– В таких книгах и прячутся самые настоящие сокровища, но мы, не замечая, пролистываем их. Только сегодня я понял, в чем смысл фразы «искать медь, а найти золото»! Ха-ха!

Все разместились за столом, но принцу не сиделось на месте. Он вскочил, взял заколку с пером и очень бережно, лишь бы не повредить рисунок, стряхнул с него пыль. Затем он аккуратно отрезал два кусочка бумаги и вставил между листами так, чтобы картинка оказалась защищенной с обеих сторон. Рам, хоть и слепой, но чувствовал суету принца. Из-за Ли Ёна всем пришлось пить чай в комнате, где летали клубы пыли.

– Но это же карта... – с сожалением пробормотал Рам.

– Ха-ха! Да-да, это карта! Всего лишь карта, зато какая замечательная... Стоп, карта? Ой...

Он плюхнулся на стул, все еще держа в руках перо. Взгляд его, пустой и расфокусированный, застыл где-то на потолке – казалось, душа вот-вот покинет его. Еще секунду назад он сиял от радости, а теперь печаль накрыла его с головой. Причина была проста: как бы прекрасна ни была эта карта, он не сможет забрать ее себе, даже за все свое состояние. После реставрации ее просто оставят здесь, и картину больше никто не увидит.

– Почему такому сокровищу обязательно быть в картографической книге?.. Почему?..

Ли Ён практически умоляя смотрел на Ха Рама, одного из чиновников Соунгвана. Тот, продолжая потягивать чай, тихо ответил:

– Как на меня ни смотрите, я все равно ничего не смогу с этим поделать.

– Ого! Ты точно не видишь? Откуда тогда знаешь, что я смотрю на тебя щенячьими глазками?

– Вы так впились взглядом, что я это кожей почувствовал.

– Удивительно, – ухмыльнулся Ли Ён, – ты тоже умеешь шутить. Что ж! Может, художница Хон скопирует эту карту и подарит мне?

– Это слишком, – ответил юноша. – Копировать и выносить карты из Соунгвана строго запрещено.

– Ах, точно. Верно. Я был настолько восхищен картиной, что у меня мыслишки поехали.

После долгих раздумий Чхве Гён предложил:

– Может, поищем другие картины Кан Юнгука?

– Конечно, это было бы замечательно, но... Меня зацепила именно эта. Дело не в авторе, дело в самой картине.

– Кан Юнгук? – спросил Рам.

Вопрос прозвучал не случайно – по тону было ясно, что Рам что-то знает об этом художнике.

– Вы знаете его?

– Художника, который раньше рисовал для академии? У него еще двух пальцев...

– Да! Художник, у которого нет двух пальцев! Откуда вы его знаете?

Рам поднял руки в защитном жесте, будто отгораживаясь от нового приступа энтузиазма Ли Ёна. Затем он пару раз двинул руками вверх-вниз в успокаивающем жесте.

– Я не знал его лично, но слышал о нем от других.

– Когда? Как? От кого? Что именно?

Вопросы принца сыпались градом, из-за чего у Рама практически не было возможности ответить. Он еще раз попытался угомонить его:

– Прошу, успокойтесь. Я тоже почти ничего не знаю. И не так много о нем слышал.

– Ну хоть что-нибудь!

– Знаете о чиновнике Чон Чхо?

– Чон Чхо?.. Кажется, я где-то слышал его имя.

– До самой своей смерти он был ученым мужем Соунгвана. Чиновник Чон умер примерно тогда же, когда я поступил сюда на работу. Но мы были знакомы и иногда общались.

Принц хотел услышать, о чем именно, даже если это была пустая болтовня. Пусть это всего лишь старческие россказни чиновника – Ли Ёну было необходимо их знать.

– Он сам начал рассказывать тебе о Кан Юнгуке?

– Нет, я его спросил.

– И о чем же?

– Чон Чхо был заместителем министра ритуального приказа в год Желтой Свиньи, и, как я слышал, он отвечал за...

«Бабах!» – раздался грохот упавшего стула, когда Ли Ён вдруг вскочил с места. Чон Чхо оказался единственным живым свидетелем тех событий! Рам обратил свой незрячий взгляд в сторону звука.

– Тогда ты знаешь, что случилось с портретом покойного вана? – Принц тут же перешел к делу. – Он еще существует?

– Я об этом ничего не слышал.

– Вот как? Значит, сам Чон Чхо сжег его?

Рам вспоминал тот разговор, стараясь не исказить ни слова.

– Такой истории от него я не слышал.

– Если чиновник Чон отвечал за портрет, разве не он должен был лично его сжечь?

– В целом, да. Не знаю, может, что-то упускаю, но я слышал только о том, что его увезли, но не о том, что его предали огню.

Все это было странно. Если картину сожгли, должен был быть свидетель. Но, судя по рассказам разных людей, включая художественного критика, никто этого не видел. Сердцу Ли Ёна было неспокойно от одной мысли о том, что картина могла уцелеть. Это была легенда, передаваемая из уст в уста по сей день, но подтвердить ее было некому.

Чхонги, больше следившая за Рамом, чем за беседой, невпопад спросила:

– А о чем еще вы спрашивали чиновника Чона?

– Ни о чем особенном. День, когда я лишился зрения, совпал с тем, когда Кан Юнгук отрубил палец. Вот я и услышал разговор Мэн Сасона и Ли Яндаля, по чистой случайности.

Рам расспрашивал Чон Чхо об инциденте с Кан Юнгуком по двум причинам. Во-первых, ему было любопытно узнать историю, засевшую в памяти с юных лет. Во-вторых, он не хотел упустить ни одной детали, связанной с его потерей зрения. Рам хотел узнать, было ли совпадением то, что человек, который должен был отвечать за проведение ритуала, заместитель министра ритуального приказа, вдруг был замещен кем-то другим, или это было намеренным шагом. Так он убедился, что это действительно оказалось случайностью, и события с отрубленными пальцами не имели к его глазам никакого отношения.

– Вы слышали об этом в детстве, но все еще помните тот разговор? Хорошая у вас память.

– Дело не в этом. Я все запомнил, потому что испугался. Было так странно слышать, что кто-то мог отрезать пальцы самому себе... Я был совсем маленьким, вот и осталось в голове.

– Самому себе? – спросил Чхве. – Кан Юнгук сам отрезал себе пальцы? Разве не кто-то другой сделал это?

Он знал об этом только по слухам. Ли Ён, все еще слушавший их разговор стоя, кивнул и ответил вместо Рама:

– Он сам их отрезал. Владелец «Пэк Ю» может подтвердить.

– Чон Чхо сказал, что видел это лично.

Мысли Чхонги путались. Трое мужчин вдруг слились в один образ: учитель Чхве Вонхо, Ан Гёна и ее отца, бывший владелец «Пэк Ю» и тот человек из ее детства, у которого не хватало двух пальцев. Его почти забытый голос снова донесся до ее ушей: «Хон Чхонги! С сегодняшнего дня я буду твоим учителем».

Ли Ён наклонился ближе к Раму, но тут художница внезапно вынырнула из воспоминаний:

– Расскажите подробнее о том, что видел Чон Чхо.

Юноша рассказал, что, когда чиновник пришел за портретом вана, он случайно увидел, как Кан Юнгук отрезает себе два пальца прямо перед картиной. Ли Ён поежился, ощутив холодок на спине, а Чхве Гён молча сидел, погруженный в раздумья. Чхонги пустым взглядом уставилась на свои собственные пальцы – все еще на месте.

– Почему он...

– П-подождите! Тут что-то не сходится... – Ли Ён постучал себя по лбу. Вдруг его глаза округлились, и он произнес: – Неужели прямо перед портретом вана?

– Что?..

– Отрезал пальцы прямо напротив портрета вана? Чон приходил за портретом?

– Да. Он говорил, что это большая удача, что его покойному величеству не понравился портрет. Сказал, его благословило Небо...

– Астроном Ха! Давайте-ка помедленнее. Выходит, Кан отрезал себе пальцы. Но это произошло еще до того, как ему сделали выговор, так?

– Верно.

Ли Ён выглядел ошеломленным. Принц будто разговаривал сам с собой, но речь его была крайне спутанной:

– Что за чушь? Если бы это произошло из-за уязвленного самолюбия, это еще можно было бы понять... Конечно, даже тогда поступок странный, но хоть какая-то причина...

Выслушав его, Чхве встал и внимательно посмотрел на карту горы, а затем резко замотал головой. Рам мельком взглянул на художника, прежде чем снова обратиться к принцу:

– Чон Чхо тоже до самой смерти мучила эта тайна.

– Это вряд ли мог сделать человек в здравом уме.

– Хм... Его отрубленные пальцы катались по полу, и повсюду была кровь, но насколько мне известно, Кан Юнгук улыбался. Будто бы стал счастливее. Все, что он сказал, – это «Теперь я свободен». Вот что еще страннее.

– Он сошел с ума! Он точно сошел с ума! Ничего больше не говори. Иначе я сегодня не усну. Неужели каждому творцу суждено сойти с ума? Или они все изначально безумны?

– Экономка из нашей художественной группы всегда так говорит. Что пачкун обречен быть безумцем. Видно, так оно и есть...

Чхве Гён решительно возразил Чхонги:

– Я нет. Исключите меня из этого правила.

– Как это – «исключите»? Ты и есть самый что ни на есть настоящий сумасшедший пачкун. Это меня надо исключить.

– Совести бы тебе поиметь. Да кого угодно можно вычесть из этого правила, кроме тебя, дуреха.

– Помолчи уже, Пес блохастый! Остальные, надеюсь, согласны?

Девушка с застенчивой улыбкой посмотрела то на Рама, то на принца. Ли Ён придвинулся к Чхве, уткнувшись носом в книгу, а астроном прикрыл красные глаза и поднес к губам чашку с чаем, сделав вид, будто ничего не слышит.

– Ого! Так значит, я права? Хо-хо!

– Смело с твоей стороны полагать, что эта гробовая тишина означала согласие.

Чхонги широко улыбнулась и заговорила с Чхве с заметным упреком в голосе:

– Если никто не ответил «нет», значит, все согласны. Такая вот я оптимистка!

Сказав это, она отвернулась от ошеломленных мужчин и взглянула на свои совершенно целые пальцы. Яркая улыбка исчезла с ее лица. Она живет, постоянно слыша наставления не допускать, чтобы хоть одна заноза впилась ей в правую руку. И у Кан Юнгука наверняка была похожая судьба. Так зачем же он это сделал? Немногие художники начинали свой путь из-за того, что им жизненно необходимо было что-то рисовать, будто сама судьба вкладывала кисть в их руки. Низко было называть это просто работой. Тем страннее, что такой, как он, мог отрезать себе палец и бросить живопись. Как нельзя вырвать любящее сердце, так и не убежишь от души, жаждущей творчества. Если только сама картина каким-то чудом не бросила его. Тогда как бросил рисовать Ким Мунун? Неужели это результат дворянского воспитания?

– Эй, Пес блохастый. Почему его покойному величеству не понравился этот портрет? Он был последней работой Юнгука...

Последняя картина была сожжена. Лучше бы Тхэджон отрезал ему пальцы. Лучше бы он сам отрубил их из-за того, что работа не понравилась вану. Но чтобы картина, ради которой художник пожертвовал пальцами, сгорела лишь потому, что пришлась кому-то не по душе... Чхонги не могла вынести печали по этому поводу. Конец его карьеры был настолько абсурдным, что с этим невозможно было смириться. Ей было настолько же жаль Кана Юнгука, насколько жаль своего сумасшедшего отца, который не оставил после себя ничего.

– Должно быть, это был шедевр, – тихо произнес Чхве.

Все в комнате слышали его слова, но только Хон Чхонги, такой же художник, как и он, до конца понимала их смысл. Люди смущаются, когда видят, как они на самом деле выглядят. Они начинают говорить, что портрет совсем не похож на них настоящих. И чем более хорош рисунок, тем сильнее человек его отторгает. Карты были настолько превосходны, что никаких обычных работников академии, кроме Кан Юнгука, не включили в списки. Если в книге действительно его рисунки, то и портрет вана обязан был быть безупречным. Если бы он пошел на компромисс с Тхэджоном и смог нарисовать портрет, который устроил бы его, работа могла бы сейчас висеть среди других портретов покойных ванов. Чхве Гён тихо обратился к коллеге:

– Было бы замечательно, если бы неуверенные в себе люди не заказывали портретов.

– Интересно, какой портрет сейчас висит в усыпальнице?..

– Я никогда его не видел, но наверняка там такое лицо, каким он хотел бы себя видеть. Люди часто представляют себе облик, который им нравится, и верят, что похожи именно на него.

Ванская усыпальница все расширялась, поэтому сохранившиеся портреты правителей были временно перенесены во дворец Сугангун. Слушая чужой разговор, Ли Ён вспомнил, как выглядел портрет деда, когда он посещал усыпальницу. Его лицо было очень похоже на то, как сейчас выглядит отец тэгуна. Сын, у которого были способности и характер, каких не было у его отца. Отец, который хотел иметь то же, что и он. Замешательство вперемешку с отторжением, которые он испытал, столкнувшись с собственным лицом, которое ни капли не напоминало его сына, на портрете. Портрет, исчезнувший из-за самоненависти. По-другому быть не могло.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

7 апреля по лунному календарю

– Н-не может такого быть...

Ли Ён схватился за голову, затем резко развернулся и подошел к рисункам. Чхве Гён и Хон Чхонги внимательно рассматривали их, стараясь не упустить ни одной мелочи. Карта гор и сансухва Ким Мунуна стояли рядом на столе, и все трое не могли ни на миг от них оторваться. Еще вчера они считали, что рисунки похожи. Но когда им удалось сравнить их вот так, стало ясно, что они практически идентичны. Если убрать цветную заливку с карты, останется та же атмосфера, та же манера рисования – особенно в том, как передавался объем скал, их трехмерность. Даже штрихи туши совпадали до мельчайших деталей. Два разных художника не могли создать настолько идентичные рисунки, если один из них не учился, копируя рисунки другого.

Чхонги подвинула сансухва так, чтобы видеть лишь небольшую гору сбоку, а затем открыла книгу на странице с картой горы Пэгаксан. Трое молча раскрыли рты. Изгибы и линии двух гор казались совершенно одинаковыми. Такая карта отличается от ритуального рисунка церемонии или карты процессии, где горы изображены чисто схематически. Подобные книги требуют реалистичного изображения. Даже если двое видят одну и ту же гору, они ни за что не нарисуют ее одинаково. Пускай один копирует рисунок другого, он все равно не сможет повторить его в точности.

И главное – карты запрещено выносить. За этим строго следили тогда, следят и сейчас. А значит, Ким Мунун не мог ее видеть. Но тогда как в сансухва и карте нарисованы одни и те же места?..

– Ха! Черт его знает, что тут случилось...

Ли Ён раздраженно выглянул в окно и сразу выбежал на улицу. Хон и Чхве вздрогнули от его внезапного движения и бросились к окну, наблюдая, как принц стремительно направляется к главному зданию Соунгвана, что-то недовольно бормоча себе под нос.

– Зачем он туда пошел? Так резко сорвался...

– Не тебе критиковать людей за то, что они «куда-то резко срываются».

– Боже! Хочешь сказать, ты не заметил, что в последнее время я стала более спокойной? Все, что я делаю, очень даже предсказуемо. И очень скромно.

– Не заметил. Я рядом с тобой постоянно, но не вижу разницы. Тогда кто вообще мог бы обратить на это внимание?

– Что, прямо совсем не видно?..

– Старайся больше. Пока никаких изменений.

– Может, это просто ты тугой?

– Не-а.

– Ну хорошо. Буду стараться усерднее.

Оба ошарашенно наблюдали, как Ли Ён, схватив Рама за запястье, тащил его в мастерскую. Втолкнув астронома в комнату, принц торжественно объявил:

– Я тебя спас!

– Что?.. Что-то стряслось? – в растерянности вертел тот головой.

На его лице ясно читалось полное недоумение. Было очевидно, что юношу буквально втащили сюда без объяснений. Чхве и Хон тоже едва ли понимали, что происходит.

– Я думал, ты там страдаешь, сидя среди старичков на каком-то бесполезном совещании. Видел, как чиновники спешили внутрь...

Рам был на встрече – обычно люди не очень-то и страдают в таких местах. И тут в помещение ворвался Анпхён-тэгун с криками: «Чиновник Ха! Произошла большая неприятность. Сейчас же пройдите за мной!», из-за чего все, конечно, крайне удивились, но никто не посмел ему возразить. К тому же он без спроса схватил растерянного Рама за запястье и вытянул его наружу. Тот и не думал сопротивляться. Должно быть, чиновники Соунгвана все еще шокированы. Возможно, даже не меньше, чем сам астроном.

– Разве тебе не веселее тут, с нами, чем совещаться с какими-то старикашками? Ха-ха!

Челюсти отвисли у всех, кроме Ли Ёна.

– Ладно, признаю, – шепотом начал Чхве, обращаясь к Чхонги, – он тебя все-таки переплюнул.

– Я ему и в подметки не гожусь. Воистину удивительный человек.

– В подметки-то ты ему как раз и годишься.

Ли Ён не слышал их перешептываний, но Рам с его чутким слухом улавливал каждое слово. Оправившись, он наконец улыбнулся и произнес:

– Конечно, мне уже стало скучно.

– Все равно основную часть уже обсудили, теперь они будут по кругу гонять одни и те же мысли, просто разными словами! Ха-ха!

И все действительно было так, как сказал Ли Ён. Совещание фактически закончилось, но расходиться не давала пара болтливых чиновников.

– Быстро скорчили все физиономии посерьезнее!

По команде принца все напрягли лицевые мышцы, особенно старательно хмуря брови. За окном проходили чиновники из главного здания Соунгвана. Спустя время Рам заметил:

– Звуки шагов совсем стихли...

– Благодарю всех за сотрудничество.

– Тогда я пойду, – сказал Ха, поднимаясь с места, – мне нужно кое с чем разобраться...

– А ну, сидеть!

– Слушаюсь.

У Рама не оставалось выбора – он покорно опустился на стул. Возникло предчувствие, что так просто его не отпустят. Ли Ён обратился ко всем:

– С этого момента всем сидеть тут! Тихо и смирно! Пока я не удовлетворю свое любопытство!

– Но в-ваше высочество! – ошарашенно начал Чхве Гён. – Гораздо быстрее было бы выяснить все у Ан Гёна!

– Бесполезно. Он не станет отвечать.

Принц помнил, как изменилось лицо художника при упоминании Кан Юнгука. Ему определенно есть что скрывать. Чхонги, в отличие от Чхве, выглядела более заинтересованной:

– Можно спросить у владельца «Пэк Ю». Вы, наверное, знаете, что...

– И он тоже промолчит. Если бы он был готов рассказать все, то об этой ситуации уже давно гуляли бы слухи.

Вонхо вел себя подозрительно: его слова и выражение лица выдавали скрытность. Ли Ён нервно шагал по комнате и бормотал себе под нос:

– Эти двое только подогревают мой интерес. Почему они говорят только часть правды? Владелец «Пэк Ю»! Он даже ни разу не сказал, что эти картины идентичны... Нет, даже то, что они похожи, не сказал! Хотя мог бы. Что же там за секрет такой? Как же это все любопытно...

– А я-то вам зачем? Я ведь даже не вижу.

– Ты просто отдыхай.

– Ах... Не думаю, что его величество позвал ваше высочество для подобных занятий...

– Он для этого меня и послал.

– Что?..

– Он послал меня, чтобы я тебя веселил. Ты же заперт в Кёнбоккуне один, измучен этими стариками и устал от непосильной работы. Отец сказал, тебе нужна передышка. Даже в нем проснулась капелька совести.

– Его величество правда так сказал?..

– Да-да, примерно так.

Рам провел пальцами по вискам, чтобы собраться с мыслями, а затем откашлялся и сказал:

– Понимаю. Ценю ваши благие намерения, но мне нужно идти.

– Да не суетись ты, сядь уже!

Затем он схватил слепого юношу и начал в сердцах ему что-то объяснять, тыча пальцем в картины. Его речь больше походила на жалобу. Чхве Гён со всей искренностью прошептал Чхонги:

– Я впервые вижу, чтобы ты выглядела нормально на чьем-то фоне. В сравнении с ним ты еще цветочек, – он цокнул. – Господин Ха выглядит таким несчастным.

– Несчастным? – шепотом спросила она. – Мне так он просто красивым кажется...

– Боже... Теперь мне его только больше жалко стало.

– Мы сейчас на одного и того же человека смотрим?

– Будто ты не знаешь, что когда два художника смотрят на одно лицо – они видят два разных.

– Если на кого-то посмотрят два художника – у него будет два лица. Если посмотрят три художника – у него будет три лица. Если десять – то десять. Но все они – части одного целого. Будто ты не знаешь этого.

Хон посмотрела на Рама. Его лицо, каким она его видела, было творением ее собственного разума – настолько прекрасным и ярким, что никто другой не смог бы разглядеть этого. То, что видно лишь ее глазам. То, что смогла увидеть только она.

– Ну о-очень красивый. Конечно, может быть, это только мне так кажется...

– Не переживай. Может, и выглядит несчастным, но что красив – это факт.

– Черт! А так хорошо все начиналось... Лучше б он был красивым только для меня. Эй, Пес блохастый! Но ты ведь все равно не знаешь, как именно я его вижу?

– Знаю только то, что для тебя он совсем другой.

– Знай, что он в несколько раз красивее того, кого ты видишь. Это точно.

– Если он еще красивее, чем тот, кого я вижу, то... Ой, и как твое сердце вообще такое выдерживает?

– Это сложно... Чем больше я на него смотрю, чем чаще с ним встречаюсь, тем сильнее меняется его лицо. Он все краше и краше.

– Я-то думал, он нравится тебе потому, что красив, а выходит, ты находишь его красивым, потому что он тебе нравится? С ума сойти... Это уже серьезно, очень серьезно.

– Интересно теперь, как он для тебя выглядит.

– Какая ты хитрюга. Мало тебе того, как он в твоих глазах выглядит?

– Ну конечно! Если у него десять лиц – я хочу увидеть все десять, если сто – то все сто! Но, конечно, то, что вижу я, намного лучше всех остальных.

После тех попыток они еще несколько раз пробовали нарисовать Рама, но ни одна из кистей так и не двинулась. Однако не в их природе было отказываться от того, что хочется. Эти двое были похожи в своей одержимости рисованием.

– Давай попробуем еще, но уже когда работы будет поменьше. Сядем прямо перед ним.

– Хотелось бы.

Страстные объяснения Ли Ёна, похожие на жалобы, наконец закончились.

– А вы, ребята, что думаете?

Ему никто не ответил. Принц поднял указательный палец правой руки, а затем, словно обращаясь к Небесам, сказал:

– Вывод напрашивается только один! Кан Юнгук и Ким Мунун – один и тот же человек!

Абсурдное заявление. Прежде чем Чхонги и Чхве Гён успели возразить, Рам совершенно равнодушно пробормотал:

– Как скажете. А теперь я пойду...

– Хо-хо! Куда это ты? Ты еще должен рассказать мне, что сам думаешь.

– Я даже не могу увидеть картин, какие у меня могут быть мысли по этому поводу?

– Ты и неба, и звезд не видишь, но их же ты читаешь и даже прогнозы делаешь!

– Я запоминаю уже записанные для меня материалы. А в живописи я совсем ничего не смыслю.

– Ну все равно попробуй. Даже если нечего сказать, оставайся с нами.

Его упрямство поражало. Рам сидел, поглаживая брови. Нужно было придумать, что сказать, чтобы спокойно уйти отсюда. Он обратился к Хон и Чхве:

– Все трое согласны насчет картины?

– Да.

Тогда он снова обратился к принцу:

– Какому мнению, по-вашему, стоит отдать приоритет? Если бы вам пришлось выбрать только один факт, с которым вы не можете поспорить, то какой?

– Что Кан Юнгук и Ким Мунун – один человек?..

– Если в этом есть что-то, что заставляет вас сомневаться, откажитесь от этой идеи.

Сомнений было много. Хотя Кан Юнгук активно работал гораздо дольше, момент, когда оба художника перестали писать картины, совпадал. Их биографии различались, и были достоверно известны. Одному человеку было бы не под силу вести двойную жизнь.

– Я отказываюсь.

– Что изначально навело вас на эту мысль?

– Картины! У них похож стиль...

– Давайте сузим вашу гипотезу: сансухва и карта – работы одного и того же человека. В этом у вас есть сомнения?

Они втроем глубоко задумались, а затем дружно ответили, что сомнений нет.

– Тогда начнем с того, что эти две картины – работа одного и того же человека. Кто же их написал? Кан Юнгук или Ким... нет, его мы исключаем. Кан мог бы нарисовать сансухва, как Ким, а Ким не смог бы нарисовать такую карту.

– Верно! Значит, обе авторства Кан Юнгука?

– Это лишь самая вероятная из теорий. Но есть еще кое-что...

– Что же? Какие еще могут быть теории? Ах!.. Кто-то другой! Их мог нарисовать кто-то третий! Мы же только предполагаем авторство Кан Юнгука...

– Верно. Что ж, я пойду...

– Подожди! Ты хочешь сказать, что сансухва Ким Мунуна рисовал совсем не Ким Мунун? Этого не может быть...

– Тогда вы все втроем ошибаетесь. Прошу, просто выберите уже из двух вариантов! Просто выберите!

Из двух? Конечно, проще было признать, что они просто ошиблись. Все эти умозаключения были не более чем мнением, и их никак нельзя было доказать. Ли Ён сделал выводы гораздо быстрее, чем художники.

– Все же оставим вероятность того, что сансухва – подделка.

– Хорошо. Тогда я проверю, остались ли в Соунгване какие-то материалы, имеющие отношение к этой карте. Я могу вернуться к работе?

– Иди.

Рам едва нащупал дверь, ведь всего мгновение назад его трясли так безжалостно, что он совсем потерялся в пространстве. Когда он ее обнаружил, юноша выверенными шагами вышел из помещения. Входя и выходя, он будто не замечал Чхонги, что сильно ее расстроило. Ли Ён взглянул на нее и сказал:

– Мне очень нравятся картины, – потом он обернулся на обоих художников и продолжил: – Но если человек – это просто красивая картинка, а за душой у него ничего, от него становится тошно. Уверен, Рам знает, как он выглядит и как его воспринимают. Иначе он бы ни за что не оказался в таком положении.

Казалось, это были не совсем те слова, которые можно адресовать слепцу, но раз уж она никогда не жила в теле незрячего и уж тем более не обладала внешностью кого-то вроде Ха Рама, ей было сложно ответить на них.

– Уверенность во внешности зависит от того, как тебя видят другие или как видишь себя сам? Если второе, то художница Хон себя недооценивает.

– Ваше высочество! – воскликнул Чхве Гён. – Я думаю, вам стоит начать развивать в себе не только вкус в живописи, но и вкус в женщинах!

– Ты – главная причина моей неуверенности, придурок, – сказала Чхонги, сверля взглядом Чхве, – большущее тебе спасибо.

– Ого! Значит, художница Хон выглядит иначе в глазах господина Чхве?

– Неужели настолько по-другому?..

Чхонги с яркой улыбкой сказала:

– Ваше высочество, закройте глаза ненадолго.

Без лишних вопросов он крепко зажмурился. Вскоре в этой кромешной тьме раздался почти оглушительный шум. И слова:

– Можете открывать.

Принц так и сделал. Увидев перед собой растрепанного Чхве Гёна, он тут же отвернулся, мысленно пообещав быть осторожнее со словами в присутствии девушки.

Юноша, глядя на лежавшие на столе рисунки, вдруг вскинул руки:

– А-а-а! И все равно это просто потрясающе! Такое чувство, будто мы достали пробку из бутылки, которая ждала этого десять лет. Мне нужно как можно скорее узнать о том, откуда появился этот шедевр.

Чхве Гён подошел ближе к Ли Ёну и прошептал так, чтобы никому, кроме них троих, не было слышно:

– Это началось забавы ради, но теперь все зашло слишком далеко. Касаться личности Ким Мунуна – значит затрагивать именитого чиновника. Есть риск, что это будет предано огласке.

Ли Ён поправил растрепавшиеся головной убор и воротник:

– Именно это и будоражит.

– Что же?..

– Молчание Ан Гёна и Чхве Вонхо. Ким Мунун перестал рисовать примерно тогда, когда Кан Юнгук отрезал себе пальцы. И сансухва Ким Мунуна в «Пэк Ю». Это все объяснило бы.

В голове Чхонги всплыл пейзаж, а следом – чья-то правая рука без большого и указательного пальцев, осторожно гладящая холст. Неужели Кан Юнгук покалечил себя, чтобы положить конец своей деятельности? Это он имел в виду, когда говорил: «Теперь я свободен»?

Ли Ён свернул полотно Мунуна и аккуратно сложил его в цилиндр для переноски.

– Мне нужно встретиться с художественным критиком. Художница Хон, хочешь пойти со мной?

– К сожалению, мне нужно доделать много работы...

– Я не хочу оставлять тебя тут.

– ...Но это же мое рабочее место? Почему вы...

– Не хочу – значит, не хочу. Какие еще могут быть причины? Художник Чхве тоже будет работать, да?..

– Да, у меня еще много дел.

– Понял. Ну, трудитесь тогда. Но занимайтесь только делами! Ничем другим. Уяснили?

Им подумалось, что такие слова не должен произносить тот, кто только что выдернул человека с работы и велел отдыхать, но спорить не стали. Как бы непринужденно он с ними ни разговаривал, это все еще тэгун, статус которого выше всяких чиновничьих рангов. По-хорошему, им вообще нельзя поднимать на него взгляд.

Ли Ён забрал картину и покинул мастерскую. Чхонги, провожая его взглядом, произнесла:

– Я очень благодарна принцу Анпхёну.

– За что? – спросил Чхве, присев и начав просматривать то, над чем только предстояло поработать. – А! За то, что он сюда господина Ха привел?

– Теперь, когда ты напомнил, я и за это ему благодарна. Но еще больше – за то, как бережно он обнял картину, когда ее уносил.

– Он и принес ее так же.

– И за это тоже. Благодарна за то, что он с такой любовью относится к живописи.

Прекрасно понимая, о чем говорит Чхонги, Чхве слабо улыбнулся. Картина, которую, как полагалось ранее, написал дворянин, теперь резко потеряла статус. Вполне вероятно, что ее написал кто-то незнатного происхождения. И если это подтвердится – полотно может отправиться на свалку. По крайней мере, это случилось бы, будь принц одним из тех, кто ценит статус выше картины. Но он не стал относиться к полотну иначе, когда узнал, что ее автором мог быть кто-то другой. Чхве не мог не согласиться с девушкой.

Независимо от чужих оценок, если это действительно подделка, то Ким Мунун, конечно, будет подвержен критике, но сильнее всего будут ругать того безымянного художника. Каким бы он ни был пачкуном и какими бы беспомощными ни были его работы, нужно же иметь хоть какую-то гордость! Вместо того чтобы оставлять на картине чужое имя, лучше не подписывать ее совсем. Это мог бы быть его последний жест самоуважения. Поэтому как художники они не могли принять того, кто подделал работу Ким Мунуна. Пока что нет способа доказать подделку – и в этом, по крайней мере, неудачливому фальсификатору еще повезло.

Чхве Гён отодвинул вещи в сторону Чхонги и, свернувшись, улегся на полу.

– Эй!

– «Эй»? Следи за языком. Я посплю, а ты пока сделай вот это.

– Хочешь сказать, мне одной тут вкалывать?

– Я вчера столько работал, что и глаз сомкнуть не мог.

– Ты за это деньги получаешь!

– В академии всегда так. Чем больше работаешь – тем больше на тебя вешают. А теперь помолчи. Иначе еще работки подкину, так и знай.

Чхонги одними губами обругала спину мгновенно уснувшего Чхве Гёна всеми возможными и невозможными словами.

3

Собирая вещи, Чхве Гён взглянул на клюющую носом Чхонги.

– Неужели настолько много работы осталось?

– А что, не видно? Не знаю, успею ли к утру закончить.

Рядом с ней лежала стопка незаконченных карт.

– Если пойдешь первым – будешь выглядеть просто бессовестным. Подожди, пока я не закончу.

– Эй! Ничего, что мне еще в академии надо с Щенком плешивым разобраться?

– И все равно. Подожди. Это все твоя работа, так что не хами мне тут.

– Дуреха несчастная. Когда я только начинал работать в академии, у меня оставалось свободное время даже после того, как я заканчивал работу за своим наставником. Тьфу на тебя.

– Ой-ой-ой. Тяжко, конечно, но сделаю вид, что поверила.

Художник на мгновение задумался, а затем покачал головой и сказал:

– Нет, не могу остаться. Все, ухожу.

– Бессовестный!

– Щен уже и так разозлился, что нас отправили работать в Кёнбоккун, а его нет, так что, если я не приду, он опять буянить начнет.

– Ну, с этим уж ничего не поделать... Иди давай.

– До захода солнца либо я за тобой зайду, либо попрошу Кён Джудэк забрать тебя, так что не задерживайся. Уяснила?

– Поняла-поняла, ворчун.

Вместо того чтобы просто уйти, Чхве посмотрел в сторону главного здания Соунгвана, затем вернулся и добавил:

– И даже не вздумай похищать господина Ха, пока никто не видит!

– Эй! Думай, что говоришь!

Выходя из мастерской, юноша бормотал:

– Может, предупредить его, чтобы был осторожнее?..

– Что?! Ну попробуй, что ли.

– Завтра утром все проверю, так что не вздумай отсюда уходить, пока не закончишь. И даже не смотри в сторону Соунгвана.

Чхве Гён покинул мастерскую, цокая языком. Чхонги, прислушиваясь к удаляющимся шагам, слегка улыбнулась, когда они окончательно стихли. Она посмотрела на лежавшие на столе стопки листов. В самом низу, под пустыми, находились уже готовые карты.

– Мог бы и сейчас проверить. Хо-хо! Знала, что так будет, вот и нарисовала все заранее.

Ее взгляд скользнул по сборнику карт. Улыбка исчезла. Поднявшись, она взяла ту самую карту, теперь уже совершенно чистую и без единой пылинки на ней. Девушка пустым взглядом уставилась на гору Инвансан. Глубоко в ее сердце зародилось странное, незнакомое ей чувство. На обороте была карта горы Пэктусан, а в конце – незаконченная карта Хансона. Чхонги тряхнула головой, закрыла книгу и напускным веселым тоном сказала:

– Может, бросить все и пойти повидать своего милого? Хе-хе...

Смех вышел жутковатым, но девушка была слишком взволнована, чтобы заметить это. Она вновь села и сосредоточилась на карте, чтобы побыстрее ее закончить. Заевшая песенка так и лилась сама собой:

– Пойдем собирать цветы, я и ты. Ла-ла-ла! Пойдем встретимся с тобой, ой-ой-ой! Ла-ла-ла! Пойдем вместе, я и Рам...

Резко оборвав и песню, и рисование, Чхонги подняла голову. Рам сидел напротив и смотрел на нее, подперев подбородок рукой. Он точно наблюдал уже некоторое время, иначе уголки его губ не поднялись бы, когда их глаза встретились, а глаза не сияли бы радостью.

– А дальше? На самом интересном месте остановились.

– Я... я просто пела. Не поймите неправильно.

– Хорошо, допустим, такая песня существует. И сделаем вид, что моего имени вы не упоминали.

– Как вы умудряетесь так бесшумно ходить?.. В следующий раз лучше топайте как следует.

– Вы сердитесь? Я пришел, ожидая теплого приема, но, кажется, мне лучше уйти?

– Ох! Ладно вам, хоть вы этого и не видите, но я сейчас улыбаюсь. Очень мило, между прочим.

Чхонги торопливо убралась на столе и, подперев подбородок рукой, взглянула на Рама. Его лицо озаряла такая же улыбка. Они сидели так близко, что она могла разглядеть каждую тонкую линию его лица, а он – слышать каждый ее вдох. Можно было говорить почти шепотом.

– Все ушли. Кроме нас совсем никого.

– Я слышал чьи-то шаги.

– Чьи?

– Художника Чхве. Того, который боялся, что меня похитят.

– Вот же... Именно поэтому мне вечно приходится ставить его на место.

Молчаливая улыбка расползлась по лицу юноши. Он долго смотрел на милую сердцу девушку незрячими глазами. Чхонги прошептала, озвучивая его мысли:

– Я так хотела вас увидеть.

Когда ее тоска становилась невыносимой, художница допытывала Кён Джудэк. Она молила рассказать о Ха все известные ей подробности о нем. Так она узнала, как его изгнали из родной деревни еще ребенком, почему он не может туда вернуться, и о матери, что до сих пор там живет. Джудэк говорила, что не знает точной причины, но, скорее всего, дело в цвете глаз.

Для Чхонги эта фраза звучала в прошедшем времени, но для Рама время всегда было настоящим: «Хочу тебя увидеть». Он до сих пор мечтает об этом. Он не мог сказать ей, какая она красивая, потому что никогда ее не видел, и не осмеливался признаться ей в чувствах, потому что не был способен даже на простой комплимент. Рам хотел увидеть ее, чтобы наконец-то сказать, что любит.

– Вы говорили, у вас много работы. Надеюсь, сейчас вы не заняты?

– В тот момент я сказал бы, что занят, даже не будь у меня никаких дел. Но теперь говорю вам, что свободен, несмотря на аврал.

– Ушел, даже не взглянув на меня, – цыкнула она себе под нос.

– Я же говорил, что не вижу.

– Ну и что? Могли бы и посмотреть.

– Я ждал, когда вы останетесь одна.

Даже только мысль об этих словах заставляла ее сердце сгорать, но его шепот был таким глубоким, что пожар в ее груди пугающе обжигал. Лицо вспыхнуло румянцем, а слова безнадежно застряли в горле. Веки Рама дрогнули и вновь приоткрылись.

– Мне нужно кое о чем с вами поговорить.

Чхонги молча кивнула, но не раз и не два – она закивала так рьяно, что ее голова едва не отвалилась. К счастью, юноша этого не видел.

– Та красавица с торговой улицы...

Рука, подпиравшая ее подбородок, с грохотом шлепнулась на стол. Просто звук упавшей ладони, но Рам уловил перемену в настроении и замолчал.

– Красавица, говорите?.. Я же рассказывала, это старая нищая.

Он смущенно выпрямился, будто ждал какого-то наказания.

– Я сделал что-то не так?..

– Нет. Ничего, просто...

– Просто?..

– Хочу увидеть, как для вас выглядела та бабушка.

Она никак не показывала этого внешне, но в голосе явно почувствовалась льдинка.

– Ах... Я хотел узнать насчет того, о чем я вас просил. Видели ли вы ее с тех пор?

– У меня такое чувство, что вы слишком уж сильно хотите увидеть эту бабушку...

Рам не отвечал. Он не мог соврать. Ему не хотелось увидеть то существо, которое она называла бабушкой. Ему хотелось разглядеть образ, в котором она ему явилась. Это не совсем подходило под простые слова «хотеть увидеть»: чувства Рама были куда сложнее и запутаннее.

– Как именно в ваших глазах выглядит эта старушка?

– Не знаю точно. Все, что я помню, – это... нет, не знаю. Не могу объяснить. Я ясно видел ее лицо и думал, что она красивая, но не могу вспомнить ее черт.

– Все видят в ней старушку, и только вы видите красивую... то есть просто девушку. Но что, если на самом деле она выглядит именно так, как видите ее вы? Что, если вы прозреете, а я вам не понравлюсь?

– Честно говоря, мне сейчас куда труднее понять вас, чем божества или демонов, когда я общался с ними.

– Все очень просто. Я вас ревную.

И только теперь Рам все осознал.

– А! С этих пор я не буду звать ее кра... В смысле, буду просто называть ее старой нищей. Обещаю.

– Но вы же не сможете делать вид, что она никогда не казалась вам красивой.

Она знала: Рам ни в чем не виноват. Но боль в груди отказывалась утихать.

– Не знаю, утешит ли это вас, но я бы тоже очень хотел, чтобы все мужчины в мире были слепыми. Чтобы никто не видел вашего лица, госпожа Хон. Я тоже ревную.

– Тут все немного по-другому...

– Да нет, одинаково. Потому что и та и другая ситуация завязаны на ревности. То, как меня видят другие, не имеет значения. Моя внешность для десятков, сотен других людей... это не важно. Потому что только вы видите меня настоящего.

– Это не очень утешает... Ой, так вы все слышали?..

– Слышал. Слышал, как художник Чхве липнет к вашему уху и что-то шепчет.

Теперь уже Чхонги выпрямилась как по струнке, будто ожидая наказания.

– Думаю, вы все неправильно поняли... Вы не видели, но вообще-то он совсем ко мне не лип!

– Разве обязательно находиться так близко друг к другу, если вы все равно так громко шепчетесь? Я решил промолчать, потому что подумал, что это по-детски.

Чхонги решил, что с успехом перевел внимание от себя, но быстро передумал:

– Это, может быть, и похоже на ревность, но неужели вы думаете, что настоящая ревность может так выглядеть?! Правильно его высочество говорил: «Если человек – это просто красивая картинка, от него становится тошно»!

– И как же я тогда должен был проявить ревность?

– Слушайте внимательно. Во-первых, оттолкнуть принца Анпхёна...

– Проблем не оберешься. Он принц, я даже к краю его одежды прикоснуться права не имею.

– Я вот его за руку укусила – и ничего!

– Что?..

– Да ничего! Потом подойти к Псу блохастому, взять его за ворот и вмазать хорошенько, а потом еще и еще! Чтоб все понимали, что вы ревнуете!

– Это невозможно сделать, будучи слепым, ха-ха... Хотя в глубине души так мне и хотелось поступить. Но это же ваше рабочее место и ваш мир, поэтому я не хотел лезть туда со своими эмоциями. Ваш мир, госпожа Хон, заслуживает уважения.

Она была зла, огорчена и очень расстроена, но как только Рам простодушно рассмеялся, это вмиг прошло. Все в порядке, пока он улыбается. Все хорошо, пока он не грустит.

На самом деле Рама смущал не столько Чхве, сколько Анпхён-тэгун. Даже в сердцах рассказывая ему что-то о живописи, принц следил за положением Чхве и Хон. Рам чувствовал его ревность, не видя лица: в отличие от слепца с чутким слухом, Ли Ён совсем не слышал их разговора, но отлично видел, как сокращается расстояние между художниками. По одной лишь смене его интонаций Ха мог оценить, насколько далеко друг от друга находятся Чхве Гён и Хон Чхонги.

– Кстати... Я слышал, художник Чхве хочет писать мой портрет с натуры. Неужели мое лицо так сложно изобразить?

– Что?.. Ах да... Непонятно почему, но это так.

– Если так говорят аж два художника, видимо, причина и правда во мне...

– Не обращайте внимания. Может, проблема и в нас. Мы никогда не рисовали кого-то с такой утонченной внешностью, как у вас, хо-хо!

Она вдруг вскочила и начала снимать запачканную рабочую одежду.

– Зачем вы раздеваетесь?..

– Боже, посмотрите на него... Я снимала форму! Моя работа закончена. – Чхонги обошла стол и направилась к приоткрытой двери, бормоча себе под нос: – Ревность все-таки нужно выражать. И душой, и телом...

Ее рука вот-вот коснулась бы дверной ручки, но Рам с едва сдерживаемой улыбкой в голосе сказал:

– Не троньте дверь! Не закрывайте.

Чхонги посмотрела в открытое окно.

– И окно тоже не закрывайте.

– А почему? Мне холодно, я хочу что-нибудь закрыть. Сейчас заиндевею!

– На улице тепло. И почему это человек, который мерзнет, снимает с себя часть одежды?..

– Потому что она грязная и пахнет...

– Мне нравится этот запах. Если мы закроем дверь, нам придется позвать сюда Мансу.

– Что?.. Почему? Зачем нам это делать? – Ее голос дрогнул, и в нем послышались разочарованные нотки. Так стало ясно, что дверь закрыть ей хотелось не только из-за холода.

– Я не хочу выслушивать выговор и еще меньше хочу попасть под стражу.

– Подождите-ка! Можно?..

Она затаила дыхание и взяла его за воротник. Подавляя гнев, закипающий внутри, она сказала:

– Извините уж, но что-то я впервые слышу, что за закрытые двери и окна можно выговор получить и под стражу попасть?

– Если нас застанут наедине в закрытом помещении...

– Что, боитесь, я на вас наброшусь? Это...

Она замолчала, заметив, что выражение лица Рама, раслаб-ленно опиравшегося на стол, изменилось. В нем появилось нечто пугающее, которого она никогда раньше не видела. Его зрачки смотрели прямо на нее. Юноша медленно встал, но на этом его неторопливость закончилась – с тех пор Чхонги не могла уловить ни единого его движения. Подойдя ближе, Рам схватил ее за руку. Прежде чем она успела опомниться, его руки оказались в других местах: одна ладонь юноши уже была на талии Чхонги, а вторая придерживала ее затылок. Их губы становились все ближе. Девушка закрыла глаза – они вот-вот должны были соприкоснуться... По крайней мере могли бы. Тело реагировало так, будто это уже случилось, но он вдруг отдалился. Она почувствовала это даже с закрытыми глазами. Чужое дыхание обжигало щеки.

– Нет. Боюсь, что меня поймают. Вот в таком положении.

Чхонги открыла глаза. Рам был очень близко. Расстояние, на котором она могла бы прикоснуться к нему, если бы только решилась вытянуть губы... Но она не могла этого сделать. Лицо, которое она увидела вблизи, уже не казалось ей таким страшным – оно выражало смесь гнева, грусти и боли. Руки Рама соскользнули с затылка и талии Чхонги. Юноша отпрянул и лицом, и телом. Он сделал шаг назад и оперся о стол, продолжая незрячими глазами смотреть на нее, казалось совсем застывшую. Хон удивленно смотрела в ответ. Она первой нарушила тишину:

– Обнимете меня снова?.. А поцелуете?.. Почему вы так на меня смотрите?

– Я не вижу, и цвет глаз у меня странноватый, но я все еще обычный мужчина. Самый обычный. И чувства у меня такие же, как у всех.

– Тогда обнимите меня. Только крепче. Мне большего не нужно. Пока рядом никого нет, можем ли мы... Нет, можно я вас поцелую?

– Ну хороша-а-а...

Голос принадлежал Чхве Гёну. Чхонги вздрогнула и посмотрела на дверь. Лицо художника перекосило, он бегал глазами от одного к другой: смотря на девушку его взгляд наполнялся гневом, на Рама – сочувствием.

– Т-ты чего пришел?

– Тебя забрать. Возле дворца уже ждет Кён Джудэк. Пошли!

Чхве подошел к астроному, глубоко вздохнул и сказал:

– Можно я вас обниму?.. – Не дожидаясь ответа, он тут же обхватил руками растерянного Рама. – Понимаю вас. Чхонги глупенькая... Нет, скорее – очень-очень наивная. Она только рисовать и умеет.

Когда Ха понял, к чему клонит Чхве Гён, он улыбнулся. Чхонги поспешно собрала вещи и последовала за художником, как только он вышел из мастерской. Уходя, она обняла Рама за шею, а он машинально ответил, обхватив ее талию.

– Увидимся завтра. Я приду пораньше.

Они разомкнули объятия. Талия девушки выскользнула из его рук. Рам протянул ладонь, будто пытаясь поймать ее, но в последний момент разжал пальцы. Чхонги ушла, унося с собой свой запах. Юноша опустился за стол, закрыл глаза и прислушался к затихающим шагам. Даже крики Чхве чуть смолкли.

– Ну и чего ты там копошишься? Пойдем уже. Ну и чертовщина...

Чуть дальше послышался еще один крик:

– Эй! Чего ты там делаешь?! Перестань вертеться!

Ответный голос уже был похож на Чхонги:

– Не хочу никуда идти! Хочу к нему.

В горле Рама встал ком. Он закрыл лицо руками и опустил веки на покрасневшие глаза. В пустой комнате, где его никто не мог услышать, он сказал:

– Я не хочу, чтобы ты уходила. Хочу быть с тобой.

– Блошка! Пес блохастый! Я тут...

Чха Ёнук вдохновенно звал своих друзей, но резко замолк. Даже издалека было видно, как Чхве Гён с трудом сдерживает ярость. Как только тот остановился перед Чха, он завел одну руку за шею, другую упер в бок и просто уставился куда-то вверх. Чхонги же, уткнув глаза в пол, стояла в нескольких шагах от него. Почему-то возникло ощущение, что Чха тоже непременно нужно задуматься, в чем он виноват.

– Вы что, снова поссорились?

– Нет, это все Блошкин хахаль. Кажется, она ему и правда нравится.

– Серьезно? Разве это не безответная любовь? Он ей признался?.. И что он вообще в ней нашел...

Уголок губ Чхонги медленно пополз вверх, словно она едва сдерживала усмешку.

– Ты это всерьез спрашиваешь?

– Будь он зрячим, все можно было бы списать на внешность, но что могло в ней понравиться слепцу? Что же в ней такого, кроме милой мордашки?

– У нее и милой мордашки-то нет.

– Это только ты так считаешь, Пес блохастый. Но все равно девушка должна быть хотя бы тихой и послушной. Или очень милой, или кокетливой, чтобы всех мужчин сразить наповал. А у этой даже голосище настолько громкий, что Гуань Юй и Чжан Фэй^[6] нарекли бы ее своим старшим братом. С чего бы слепому ее любить?..

– Перестань. Он все равно уже признал, что любит эту никчемную девчонку.

– Прямо так и сказал?

– Нет. Вслух не говорил, но это чувствуется.

– Чувствовать недостаточно! Важно, чтобы он сам это произнес.

– Вовсе не важно. Мне и этого хватит. Ну, может, я ему нравлюсь чуть меньше. Но главное, что он мне очень-очень нравится! – вмешалась Чхонги.

– Тебе нужно быть сдержаннее, балбеска!

– А зачем сдерживаться-то? Разве в жизни это поможет?

Чха махнул на нее рукой и вернулся к разговору с Чхве.

– Так ему нравится Блошка, но?..

– Она почти умоляла его обнять ее, а когда тот отказал, ответила, что сама тогда на него набросится.

– Эй! Ты что такое говоришь?! Зачем настолько перевирать мои слова?

Чхве Гён повернулся к ней и с полным сожаления голосом ответил:

– Как ты, выросшая в окружении мужчин, можешь настолько мало о них знать? Ты бы еще его раскаленным железом пытать начала! Это хотя бы менее болезненно.

– Нет, ты и правда странный. Я попросила его обнять меня. Сказала, что хочу, чтобы он меня поцеловал, – не буду этого отрицать. Но неужели это заслуживает такой реакции? Или ты ревнуешь?

– Про ревность заговорила... Эй, ты! Когда я взглянул в лицо господину Ха, он выглядел так, будто вот-вот расплачется! Неужели ты этого не заметила?

– Ну... Я...

Ей нечего было ответить. Выражение лица Рама действительно было странным, и она так и не поняла, что он чувствовал.

– Твои бы глаза – и господину Ха. Ты ими все равно не пользуешься. Я давно не видел лиц, которые бы настолько явно выражали эмоции. И я это вынужден объяснять! Боже! Ты меня так в гроб вгонишь...

– Подожди. Сейчас я ей растолкую.

Ёнук слегка подтолкнул Чхве в спину, как бы успокаивая его, и повернулся лицом к Чхонги.

– Что? Ты даже не видел, что там происходило, как ты вообще можешь что-то понимать? Почему я одна ничего не понимаю?..

– Потому что я тоже мужчина. Блошка, где ты там с ним зажималась?

– В Соунгване.

Стон Чхве почти заглушил ее уверенный ответ.

– Дура! Это в первую очередь был Кёнбоккун – дворец! Место, где находится его величество!

Только тогда девица Хон осознала: это место, огражденное высочайшими стенами и охраняемое по всей строгости. Место, где, кажется, совсем не живут люди. Место, где, судя по всему, вообще невозможно жить. Слова Ёнука пронзили ее, словно нож:

– В пределах дворца такого делать нельзя! Никому, кроме его величества. Если ты провоцируешь мужчину в таком месте – ты и правда чокнулась.

Чхонги, обернувшись в сторону двора, пробормотала:

– Я... Я была неправа.

– Хорошо, что тебе стало стыдно хотя бы сейчас. И хватит на него наседать. Не мучь парня!

– Это была большая ошибка... Даже огромная!

– Не надо уж так себя ругать...

– Мне надо было стараться не попасть во дворец, а вывести его оттуда! Вот же дура!

Чхонги выпалила это и резко развернулась в сторону, противоположную от дворца, быстрым шагом направляясь куда-то. Чха недоуменно спросил:

– Ты вообще поняла, о чем я, Блошка? Поняла ведь?..

Чхве глубоко вздохнул и дважды похлопал его по плечу.

– Ты пытался.

И сразу пошел за девушкой. Ёнук, простонав, поплелся за ними вслед.

– Скажи мне, что она поняла, о чем я! Иначе я буду думать, что все мои усилия были напрасны. Прошу, Пес, скажи!

– Все, что я могу тебе сказать, – спасибо за попытку.

– Попытку?.. Боже! Стоп, а куда она вообще идет? Разве не в «Пэк Ю»?

Чхве продолжал следовать за Чхонги. Ему приходилось почти бежать, чтобы не упустить ее.

– Наверное, она пойдет на торговую улицу. К своему отцу.

Чха отвечал, стараясь не отставать:

– Давай тоже с ним встретимся. Давно не виделись!

– Поэтому мы за ней и идем.

В них прилетел камень, а затем еще два или три – их бросила маленькая Хон Чхонги. Девочка, стиснув зубы, орала, чтобы ее оставили в покое, пока два сорванца преследовали и дразнили ее. Девочка, над которой постоянно насмехались и издевались из-за ее отца-безумца два безрассудных мальчишки, бросала в них камни, дралась с ними или кусалась.

После драк один из них, а иногда двое или все трое с синяками на лицах садились перед сумасшедшим и разглядывали его измазанные тушью холсты. Дети росли, становились более опытными в живописи, их компания становилась все более дружной, а слова отца Чхонги все ярче отпечатывались в их памяти.

Чха, вороша воспоминания, сказал Чхве:

– Когда думаю о нашем детстве, я понимаю, какими мы были негодниками. Мы полностью виноваты в том, что Чхонги выросла такой.

Чхве Гён лишь усмехнулся в ответ. Увидь он хоть раз ее слезы – сразу бы отступил. Но такого не происходило. Маленькая Хон била дважды, если ее ударили один раз, отвечала двадцатью ударами на десять. Возможно, она пряталась и ревела наедине с собой, но он был слишком глуп, чтобы иметь об этом хоть какое-то представление. Он просто считал ее ненормальной.

– Зато благодаря этому мы познакомились с художником Хоном.

– Художник Хон всегда знает, что сказать о живописи. Он просто нечто...

Чхве с улыбкой ответил:

– Настоящий пачкун.

– Точно! По-другому не скажешь. Такая у него аура. Есть в нем что-то, что затмевает других художников.

– Если наше впечатление о нем правдиво, то...

– Наверняка он когда-то рисовал потрясающие картины. Если судить только по ощущениям.

У Чхве вдруг возникла странная мысль. У Хона не сохранилось ни единой картины, хотя он даже не из тех мастеров, что жили сотни лет назад и оттого их работы плохо сохранились, – это художник, который все еще жив. К тому же, у Чхве Вонхо не оказалось ни единой картины отца Чхонги, хотя в его коллекции было хотя бы по одной работе каждого известного художника. У него даже была работа Ан Гёна, пускай и не в лучшем состоянии. Он пробормотал:

– Среди полотен учителя... то есть хозяина «Пэк Ю» самая неожиданная – это сансухва Ким Мунуна.

Для художников важно просматривать чужие работы, чтобы совершенствовать собственное мастерство. Но эту картину ни разу не показывали на их занятиях. Не то что остальные художники, но даже сотрудники «Пэк Ю» ее никогда не видели. Это тоже казалось странным.

– Ким Мунун? В прошлый раз я видел его работу на встрече в Мэджукхоне. Но художник Хон наворотил с ней дел...

Чхве Гён не ходил на встречу Ли Ёна, но до него доходили разные слухи. Больше всего в академии всех волновала именно сансухва Ким Мунуна. Он спросил:

– Как она выглядела?

– Она отличается от той картины, что видели вы, но все равно была потрясающей. Работа показалась мне знакомой.

– Похожа на рисунки Блошки?

Ёнук нахмурился, вспоминая картину, которую видел на той встрече.

– Хм... Ну-у... Ах! Вот почему она показалась мне знакомой! Погоди-ка, но что именно схоже в их стилях?..

– Сама композиция. То, как расставлены белые пятна. И... их энергия.

– О! Да! Точно! Учитель говорил, что только художник с необычайно тонким умом смог бы рисовать в таком стиле. Вот почему Блошка особенная. Теперь все ясно.

– Когда нам в глаза первым делом бросается ян, она видит инь. Когда мы видим черту туши, она видит пустоту. Она мыслит иначе.

Когда они были маленькими, никто не мог понять, о чем говорит наставник. Только когда трое достаточно подросли, чтобы рисовать на чистом листе бумаги, мальчишки поняли, что выше нее им не прыгнуть.

– Верно. Но почему у сансухва Ким Мунуна такая же энергия?

Чхве задумчиво покачал головой, а затем ударил себя по голове так сильно, что раздался звонкий хлопок.

– Карта!

– А что с ней?..

Он огляделся. Среди прохожих не было ни одного знакомого лица. Чхонги все еще шагала далеко впереди. Чхве притянул товарища за шею и зашептал ему свои соображения по этому поводу.

Хона Ыно не было на месте. Сложно было сказать, ушел ли он выпить или вернулся домой. Чхонги стояла посреди торговой улицы и оглядывалась по сторонам. Она заглянула в каждый закуток. Через некоторое время Чхве Гён наконец прокричал ей:

– Блошка! Ты ведь не художника Хона ищешь?

– Ни в коем случае.

– Эй! Я думал, мы к нему идем!

– Вы сами решили потащиться за мной, – продолжая осматриваться, ответила Чхонги, – так почему теперь это моя проблема?

Чхве стиснул кулаки и закусил губу. Девушка прокричала куда-то в пустоту:

– Бабушка! Где же вы, бабушка, а?

– Пес, что за бабушку она ищет?..

– Я-то откуда знаю?! Откуда мне знать, о чем думает эта взбалмошная дурочка?

Они переглянулись и одними глазами пришли к согласию:

– Оставим ее тут. Пошли отсюда.

Чхонги снова закричала в пустоту:

– Бабушка! Это Хон Чхонги! Выходите, пожалуйста! Неужели вы сегодня не просите милостыню?

Ёнук хватал Чхве за одежду и торопливо бормотал:

– Пойдем уже! Быстрее! Мне за нее стыдно!

– Мне тоже. Аж лицо горит, невыносимо...

Но стоило им сделать пару шагов, они услышали позади себя голос старушки:

– Зачем ты меня зовешь? Зря я твое имя выучила, проклятье...

Юноши в один миг оглянулись. Это действительно была самая настоящая бабушка – очень старая и сгорбленная, так что старушкой ее называли не зря. Чхонги со всех ног бросилась к грязной нищей и крепко ее обняла. Несмотря на то, что девушка врезалась в нее с разбегу, казалось, на старушку это никак не повлияло.

– Я так долго вас искала. Почему вы пришли только сейчас?

– Потому что ты назвала свое имя. До этого я крепенько спала.

Старушка удобно уселась на том же месте, где и всегда.

– Зачем пришла?

Чхонги опустилась перед ней в той же позе. Чха и Чхве беспокойно озирались, опасаясь знакомых лиц.

– У меня есть вопрос, – начала девушка.

– Так она шаманка? – спросил Чхве, подтолкнув Чхонги ногой в спину.

– Нет-нет, бабушка! Только не бей меня! Эти двое понятия не имеют, о чем говорят! – Хон быстро успокоила старушку, а затем обернулась к юношам и сказала: – Пес, Щен. Вы же тоже видите перед собой бабушку?

– Ты о чем? В чем суть вопроса?..

– Какого она, по-вашему, возраста? И как выглядит?

– Хм... Да просто старушка.

Это был слишком легкий ответ. Чхонги перевела взгляд на Ёнука. Тот постарался немного его дополнить:

– О-о-очень старая бабушка.

Только выслушав их обоих, она осталась удовлетворена и повернулась обратно к старушке:

– Бабушка, как мне вытащить господина Ха из дворца?

– Кто это?..

– Самый прекрасный человек на свете! И улыбка у него красивая, хоть его и сложно рассмешить... Ах да! Он очень добрый. Вежливый, и поступки его замечательны. В общем... Моя полная противоположность. Иногда говорит досадные вещи, но...

Чхве снова задел ее ногой:

– Дуреха! Как она должна что-то понять по твоему описанию?

Старушка резко заявила:

– Я все поняла. Господин Ха? У него глаза еще красные.

– Верно!

После этих слов Чхве и Чха тоже приземлились за спиной Хон и принялись с интересом наблюдать за происходящим. Им казалось, что старушка – шаманка, потому что никто другой не мог бы по такому объяснению понять, о ком идет речь. Ёнук прошептал:

– А что, чиновника Ха заперли? Зачем его оттуда доставать?

– Что-то вроде того. Потом объясню.

Старушка посмотрела сквозь Чхонги и спросила:

– У тебя ничего нет?

– Что?.. Ах да! Я принесу вам что-нибудь вкусное немного попозже. Пожалуйста, сначала расскажите мне все, что знаете.

– Рисунки! Мне нужны твои рисунки.

– Я обязательно принесу их вам, если учитель разрешит, но давайте начнем с...

– Принеси их. Я уже запомнила твое имя задаром. Больше такой щедрости не жди.

– Бабушка, ну не вредничайте. Вы уже начали, почему бы вам просто не помочь мне еще немного? Я очень тороплюсь, поэтому прошу вас!

– И куда же ты торопишься?

– В его объятия.

Если бы она не сказала прямо, беседа могла бы зайти совсем не туда. С этой старушкой лучше всегда говорить напрямую.

– Я хочу спать с этим мужчиной, но не могу сделать этого во дворце.

Чхве и Чха одновременно уткнулись лицами в ладони. Такие слова всегда смущают слушателей куда больше, чем того, кто их произносит.

– Нет уж! Сначала рисунок.

Старушка без лишних колебаний поднялась. Трое повторили за ней.

– Принеси мне картину и назови свое имя, как ты сделала в этот раз. И даже не вздумай приносить плохой рисунок!

Чхонги схватила ее руку и повисла на ней, но старушка легко стряхнула ее и в мгновение исчезла. Стукнув застывшую на месте Чхонги по голове, Чхве Гён сказал:

– Мне нужно будет услышать от тебя объяснение по поводу этой бабушки. Но перед этим тебе придется выслушать все, что я думаю по поводу твоих поступков.

– А это обязательно?..

– Мне нужно срочно выплеснуть гнев из-за стыда, который я только что испытал.

Девушка покорно зашагала в сторону «Пэк Ю».

– Можешь идти за мной и ругаться. Но постарайся закончить, пока мы не пришли.

С тех пор как Чхонги начала работать в академии, Чхве Вонхо не раз разглядывал ее незаконченные картины. Дело было не в том, что девушка не научилась изобразить то, чего раньше не умела. Теперь она с трудом писала даже то, что раньше выходило у нее хорошо. Из-за этих неудач у самого Вонхо на душе стало тяжело. Хоть он и ожидал подобного, сдержать эмоции перед лицом реальности оказалось непросто.

– Она совсем иначе к этому относится... Ходит и хихикает.

Снаружи послышался гомон собачьего трио. Мужчина спешно вышел на улицу. Хон Чхонги, Чхве Гён и Чха Ёнук шагали вместе. Они поприветствовали наставника и скрылись в пустой мастерской. Казалось, им было что обсудить друг с другом. Но в воздухе витало напряжение. Вонхо пробормотал себе под нос:

– Точно, они наверняка знают, в каком состоянии теперь талант нашего Светлячка. Они пошли за ней, чтобы приободрить.

Тоска никуда не делась, но тревога поутихла. Странная атмосфера в кругах собачьего трио ощущалась и после ужина. В конце концов они сели кучкой и разговаривали одними глазами, пока Хон время от времени тяжело вздыхала, Чхве отвешивал ей тумаки, а лицо Чха периодически принимало многозначительное выражение. Удивительно, но со стороны Чхонги не было никаких ответных действий: ни слова в ответ на упреки, ни жеста против ударов Чхве Гёна. Вонхо проникся еще большим сочувствием:

– Как она, наверное, убита горем...

Но, к счастью, все трое подчистую опустошили тарелки. Даже она. Наставник, глядя на миски, где не осталось ни зерна риса и ни капли супа, пробормотал себе под нос:

– По крайней мере, она хорошо ест... Это гораздо лучше, чем голодать и ничего не пить.

Первым ушел Ёнук. В мастерской остались только Чхве Гён и Чхонги. Они о чем-то перешептывались. Вонхо наблюдал за ними и стал бормотать только громче:

– Просто поженитесь уже. Любая супружеская пара – это люди, которые не хотят вместе жить, потому что на дух друг друга не переносят. Неужели внешность так важна? Ну и что, что вы считаете друг друга уродливыми? Все равно ночью свет выключать, ничего не видно будет! Исполните мое маленькое желание, ну прошу! Какие же вы упрямцы.

Чхве Гён вошел в комнату, где спали художники, и так и не вышел. Наверное, он тоже задремал. Чхонги осталась одна в темной мастерской, с равнодушным видом села перед пустым листом бумаги, а затем вышла на террасу и прислонилась к столбу. Наставник обеспокоенно ходил взад-вперед и наблюдал за тем, как девушка смотрит на ночное небо. Он услышал ее монолог:

– Он никак не рисуется. Мне нужно написать картину, но...

На глаза Вонхо навернулись слезы. Он быстро отвернулся и смахнул их, чтобы скрыть свой неприглядный вид.

– Бедняга... Как же ей печально, наверное, каждую ночь смотреть на этот небосклон...

Больше он не мог на нее смотреть и, подавляя печаль, вернулся в спальню. Чхонги осталась в мастерской и продолжала болтать сама с собой:

– Тогда я могла бы обнимать его и спать вместе с ним... Ах! Как я соскучилась.

Улыбку, которая сама собой расцвела на ее лице, она спрятала в коленях.

4

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

8 апреля по лунному календарю

– Вы виделись? Это правда?

Ей было неприятно видеть, как по лицу Рама расплывается широкая улыбка. Еще неприятнее было то, что он нарушил обещание и назвал старую нищенку красавицей. Сама того не замечая, Чхонги надула губы.

– Пусть будет хотя бы просто девушка, но только не красавица...

– Ах да! Я снова ошибся... Это просто привычка.

– Если будете продолжать звать ее красавицей, она станет для вас таковой. Признав ее красоту, вы назовете уродством все, что на нее не похоже.

– Простите.

Это неправильно. Почему он извиняется с улыбкой? Ей, конечно же, неприятно от этого, разве она может сердиться? Девушка сжала руку в кулак и уперла его в стоящий рядом стол. Между ними ничего не было.

– Если бы на вашем месте был этот Блохастик Чхве, я бы уже давно держала вас за воротник. Уф!

– Так держите! Сколько угодно, пока ваш гнев не утихнет.

Он ощупывал воздух вокруг себя, пока не нашел руку Чхонги. Тогда Рам поднес ее ладонь ближе к воротнику, но девушка не спешила за него ухватиться. Вместо этого она оставила ладонь покоиться на его груди.

– Вчера художник Чхве и еще один паренек тоже видели то существо. Но они оба подтвердили, что это всего лишь бабушка. Очень-очень старая бабушка!

– Ах, понял. Очень старая бабушка. Очень старая бабушка. Очень старая бабушка.

– У нее еще лицо уродливое.

– Я и не видел ее лица.

– Это неважно. Вам придется признать, что она уродлива. Пусть ее лицо станет для вас воплощением безобразия.

– Учту. Я видел ужасно уродливое лицо.

Рам улыбнулся. На его лице читалась решительность. Чхонги осталась довольна и уверенно заявила:

– Замечательно! Мне нравится ваш настрой.

– Так вы договорились о встрече с этой безумно уродливой ста-руш-кой?

– Она обещала прийти, если я назову свое имя.

– А рисунок?

Девушка убрала руку с его груди и слабо произнесла:

– С этим... в последнее время... немного...

– Это срочно.

– А это – еще срочнее! Даже безотлагательно.

Она отвернулась и пробубнила себе под нос:

– Кто еще кого пытает?.. Это меня здесь испытывают!

Может, просто украсть его и отсидеть за это в тюрьме?.. Но юноша услышал в ее словах совсем другой смысл:

– Что?.. А! Я прекрасно понимаю, что у вас совсем нет времени рисовать картины, когда вы возвращаетесь после целого рабочего дня в академии. Я вас не тороплю.

То, что картины не рисуются, вообще-то не было обычным вопросом времени, но ей не хотелось жаловаться при нем. Когда дело касается живописи, бороться с проблемами приходится один на один. Чхонги могла поделиться какими угодно переживаниями, но не этим. Рам протянул руку и погладил ее по голове, а затем утешающе похлопал по плечу.

– Я закончу картину как можно скорее и встречусь со старушкой. Не волнуйтесь.

– Я волнуюсь не об этом, а о вас. Конечно, я слеп, но все же чувствую, как вам сейчас тяжело.

Чхонги было удивительно легко. Времена, когда она не могла видеться с Рамом, она переживала гораздо тяжелее, ведь тогда девушка беспокоилась о том, что больше никогда его не увидит. Поэтому теперь Хон была крайне рада чувствовать, как юноша переживает за нее.

– Что ж! Я обязательно сделаю так, чтобы вы могли покинуть дворец. И попрошу ее вернуть вам глаза...

– Она не сможет.

– Как это? Тогда зачем вы так отчаянно ее искали?..

– Чтобы услышать ее ответ на мой вопрос. Мы сами должны искать истину в ее словах.

– Почему вы идете таким сложным путем? Почему просто не попросите ее исполнить ваше желание? Скажем, без особых проблем покинуть Кёнбоккун, или изгнать демона из вашего тела, или дать вам зрение...

– Было бы здорово, если бы мое желание можно было так просто осуществить. Если бы это было возможно, Хорён бы уже давно это сделала...

– Может, с ней все будет по-другому! Я все равно попробую за вас попросить. Ради успеха иногда приходится потерпеть множество неудач.

Если ей откажут, она станет умолять, выпрашивать и клянчить. Она отступит, если только ей ответят, что из этого ничего не выйдет. Никогда Чхонги так легко не сдавалась. Тем более сейчас, когда на кону – возможность быть рядом с Рамом.

– Если она откажется, передайте этой ста-руш-ке мой вопрос.

Девушка глубоко вздохнула.

– Она говорит настолько запутанно, что я сомневаюсь, смогу ли как следует запомнить ее слова... Какие у вас к ней вопросы?

– Правда ли, что демон внутри меня гонится за госпожой Хон? Если так, то почему? Как его изгнать? Какое существо забрало у меня глаза в год Желтой Свиньи? Как оно попало на территорию Кёнбоккуна? Как мне вернуть зрение? Как...

– Ой-ой-ой! П-подождите минутку, у вас очень много вопросов. Тяжело запомнить.

Рам на мгновение замолчал и наклонился к ней:

– Вы умная, так что обязательно справитесь.

И губами коснулся ее лба. Сложно было понять, собирался ли он изначально поцеловать ее так или целился в губы и промахнулся, но ее лицо вспыхнуло красным. Юноша улыбнулся и прошептал:

– На удачу. Надеюсь, он поможет вам в разговоре со старушкой.

– И э-это все? Буду благодарна, если станете делать так почаще...

Это было ошибкой. Рам не мог сдержаться и снова склонился к ней. Хоть он и слышал волнение в голосе Чхонги, не мог сказать ей ничего, кроме черствого:

– Здесь слишком много людей. Нужно быть осторожнее. И вот еще. – Рам достал из рукава норигэ^[7] и вложил его девушке в ладонь: – Это подарок.

Чхонги лишь сжала кулак, не принимая презент.

– Ваши губы лучше любого подарка.

Красные глаза Рама спокойно смотрели на Чхонги. Взгляд шел от самого сердца и был наполнен множеством чувств.

– Ах... Извините. Я опять думаю только о себе. Не хотела причинять вам неудобств.

Рам покачал головой:

– Я и так всю жизнь проклинал свою судьбу...

Поэтому он не мог улыбаться. Даже сейчас, когда он чувствовал радость рядом с Хон Чхонги, он вспоминал об отце. Юноша постоянно сомневался, имеет ли он право на улыбку.

– Я все еще боюсь демона внутри меня, но я благодарен ему. Он привел меня к вам.

– Я же говорила, это Семь богов! Никакой не демон.

Хотя слова звучали шутливо, в них слышалась утешающая нотка.

– Откройте вот эту крышку.

Она открыла крышку норигэ, на которой были вырезаны замысловатые узоры. Внутри находилось небольшое колесо юндо.

– Юндо? Компас...

– Он вращается?

– Да.

– Мне сказали, что такое происходит только рядом со мной. Он придет в норму, если вы отойдете подальше.

Причина была ясна без слов – это происходило из-за демона внутри него.

– Он может понадобиться вам при создании карт. Я дам такой и художнику Чхве. Обычный юндо был бы слишком велик, чтобы носить с собой, поэтому я превратил ваш в норигэ.

– Значит, если у меня будет этот юндо, я смогу узнать, когда вы рядом? Где бы вы ни были, я смогу вас найти? Ого! Потрясающе!

– Думал, вы испугаетесь...

– С чего бы мне? Я просто очень взволнована!

Кто еще мог бы так радоваться предмету, реагирующему на демонические сущности? Рам не мог не улыбаться рядом с ней. Не мог не чувствовать себя счастливым. Вот почему ему так отчаянно хотелось ее увидеть.

– Хм... Кажется, художник Чхве идет. Я слышу очень грозные шаги.

– Пес блохастый у нас всегда такой. Хо-хо!

– Блошка песья, Пес блохастый... Почему вы так друг друга называете?

– Привычка с детства. Я бы тоже хотела, чтобы меня называли как-то более подобающе, но это не особо помогает.

– А почему именно Блошка?

– Меня зовут Светлячком. По сути тоже обычная блоха. Когда я родилась, меня оставили где-то в горах, а когда нашли, меня уже окружала свора светлячков. Хо-хо!

– Ах, так Банди – это ваше прозвище? Вот почему я не смог сразу вас найти. Но почему новорожденного ребенка оставили в горах?..

– Хм... Не знаю.

– Если вас окружали светлячки, значит, вы родились летней ночью?

– Да. Мой день рождения восьмого июня. Ха-ха! Но я вам это говорю не потому, что жду от вас подарка.

– Это было ночью восьмого июня в год Желтой Свиньи? Тогда шел сильный дождь. Откуда светлячки?

– Не воспринимайте это всерьез. Моя мама обычно так шутит. Ей это, кажется, приснилось. Но вы и правда удивительны! Конечно, вы сотрудник Соунгвана, но как вы можете помнить такие старые записи о погоде?

– Тот день я не забуду ни за что в жизни.

Чхве Гён зашел в мастерскую. Тут же раздался его крик:

– Блошка, черт тебя дери! В тебе ни капли совести!

Чхонги скромно потупилась, но тут же приняла боевую стойку:

– Кто бы мне еще о совести говорил! Вы все предали наш «Пэк Ю» и оставили меня там одну!

Рам, удивленный ее воинственными словами, тут же выпрямился.

– Вот как, а разве совестливый человек придет сюда один, бросив меня, даже не удосужившись разбудить?!

Пораженная Чхонги начала спешно объяснять ситуацию еще более удивившемуся Раму:

– Не поймите неправильно! Он спал в комнате с другими художниками, а я спала с Кён Джудэк! – Затем девушка вскочила со стула и бросилась на Чхве: – Эй! Ты зачем так говоришь? Тебя же неправильно поймут! – И снова по-доброму обратилась к Ха: – Вчера мы вместе были в «Пэк Ю». Я там живу.

Юноша, медленно вставая со стула, ответил:

– Никаких недопониманий. Хотя, конечно, ощущения неприятные.

– Если вы неправильно поймете нас с Блошкой, мне будет еще неприятнее. Я, наверное, действительно немного странно выразился. Прошу за это прощения.

– Ты так жесток со мной, зато господину Ха чуть ли не в ноги кланяешься?..

– Конечно. Кто из вас больше поможет в моем росте по рангам?

– Продолжайте ссориться, – сказал Рам, выходя из мастерской, – но не увлекайтесь. Что ж, госпожа Блошка, я пойду... Ой! Ошибочка вышла. Ха-ха!

Он покинул помещение, оставив Чхонги с растерянным видом. Но недолго ее глаза оставались совершенно пустыми, вскоре они наполнились гневом. Эта ярость тут же полетела в сторону Чхве.

– Это все из-за тебя! Ты продолжаешь звать меня Блохой собачьей, вот к нему и прилипло! Что это вообще – «госпожа Блошка»?!

– Эй! Ты на него обижайся, а не на меня! И вообще, ты!.. Ты ведь специально пришла сюда втихую, даже меня не разбудив? Хотела побыть с ним наедине?

Хон сложила руки, поклонилась и с напускной вежливостью сказала:

– Нет, многоуважаемый господин Чхве. Я слышала, что для меня, чиновницы девятого ранга, было бы правильным подождать вас, чиновника восьмого ранга, тут. Поэтому я просто пришла сюда первой, соблюдая все правила этикета, и ждала вас.

– Этикет? Ты-то?! Не можешь придумать чего поправдоподобнее, так лучше молчи! Ох...

Чхонги взяла в руки юндо. Постоянное колебание стрелки замедлилось. Рам переместился в главное здание, стоящее по соседству, поэтому компас до конца не успокаивался. Его периодически подергивало, как бы давая знать, что чиновник Ха находится где-то рядом.

– Гарантирую, что ты скоро окажешься в судейском приказе... Нет, раз уж ты теперь чиновница, тебя будут судить в ведомстве инспекции нравов! Не поумеришь пыл, и тебя осудят по всей строгости.

– Я осторожна. По крайней мере, пытаюсь.

– Если это все, на что ты способна, то мне больше нечего тебе сказать.

Чхонги посмотрела на вращающуюся стрелку юндо. В ее глазах был страх, который она не могла показать Раму. Чхве и Хон готовились к работе, усаживаясь за стол, и только тогда художник смог разглядеть ее лицо.

– Что за видок?..

– Т-ты о чем?

– Ты накрасилась?

– Ч-чуть-чуть... Странно выгляжу?

– Конечно странно, я-то привык к твоей чумазой морде. Но что еще более странно – так это то, что ты красишься ради слепца.

Чхонги проигнорировала его и переоделась в робу. Слепой он или нет – девушке не казалось странным желание выглядеть лучше перед любимым человеком. Хон села на стул и положила юндо перед собой. Во время работы она то и дело проверяла, рядом ли Рам, наблюдая за движениями стрелки.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

10 апреля по лунному календарю

Был день рождения вана. Чиновники кучками собирались у камней на площади во дворе тронного зала. Все взгляды были устремлены в одну точку – на особу в женской одежде, стоявшую в самом конце, рядом с другими чиновниками девятого ранга. Среди разодетых в официальные одежды государственных служащих дама с карима на голове выглядела неуместно. Чхве Гён подошел к ней и, перекрикивая гомон, сказал:

– Тебе правда нужно здесь быть?..

– Чиновники, находящиеся в Ханяне, либо имеющие возможность посетить Ханян, не должны отлынивать, верно? Если я пропущу такое мероприятие, разве за это не будет какого-нибудь наказания?

– Лучше бы я не приходил. Сегодня и завтра праздники, я думал сходить в «Пэк Ю» и порисовать. Хорошо бы меня отсюда отпустили...

Однако никого из них не отпустили. Вдруг лицо Чхонги озарилось счастьем, а зрачки слегка задрожали. Чхве Гён, даже не обернувшись, понял, что приближается Рам.

– Не беги к нему! Закрой глаза. Все смотрят на тебя, будь осторожнее! Еще осторожнее! Ты это понимаешь?

С угрюмым видом она пробормотала:

– Я смотрела на Мансу.

– Зачем врать, если и так на лице все написано?

– Хорошо, не буду. Но если я могу болтать вот так с тобой, то почему с другими не могу?

Чхве Гён понизил голос до шепота:

– Ты слишком явно показываешь, что он тебе нравится, дуреха. Если не хочешь, чтобы о тебе все шептались, даже не вздумай к нему приближаться. Смотри, ты же глаз с него не сводишь!

Чхонги опустила голову и уставилась себе под ноги. Глаза по-прежнему невольно искали Рама, и ей пришлось изображать смущение – хотя это было совсем не в ее характере.

– Боже, как же ты меня нервируешь. Попытайся скрывать свои чувства хотя бы в присутствии других.

– Как это возможно? Как я могу их скрывать? Как можно притворяться, что он мне не нравится? Разве это не выглядит только страннее?

– Я тоже не знаю. То ли ты ненормальная, то ли все остальные...

Шепот чиновников постепенно стих. По толпе прокатилась волна – один за другим присутствующие склонялись в почтительном поклоне. Единственный человек, которому было позволено не стоять у камня, быстрым шагом приблизился к шеренге чиновников девятого ранга.

– О! Художники Хон... и Чхве!

Ли Ён подошел к ним. Оба немедленно поклонились.

– Все в порядке, поднимите головы. Я не мог навестить вас ни вчера, ни позавчера. Вы же не скучали?

– Н-нет.

– Жаль. Надо было сказать, что изнывали без меня... Я был занят! Это связано с той картой.

Даже без объяснений всем стало ясно, что причина его отсутствия крылась именно в ней. Принц понимал, что их окружает толпа чиновников, поэтому он лишь краем глаза взглянул на Чхонги, а затем кивком отозвал Чхве Гёна в сторону. Они зашептались:

– Вы двое говорили, что у отца художницы Хон проблемы с головой?

– Д-да, верно.

Взгляды Чхве и Ли Ёна встретились.

– Ты знаешь, когда именно это произошло?

– Примерно тогда, когда родилась Блошка, – ответил Чхве, покрываясь испариной от волнения, – то есть примерно в июне года Желтой Свиньи. А почему вы вдруг спрашиваете?

– Ты не видел его картин?

– Нет.

Принц заметил его выражение лица и, похлопав по плечу, сказал:

– Видимо, у тебя тоже есть кое-какие сомнения по этому поводу.

– Н-нет.

– Если бы их не было, ты бы сначала поинтересовался, о каких сомнениях речь, а не стал сразу отрицать. Я не прав?

Чхве Гён застыл, не в силах ни кивнуть, ни покачать головой.

– Какой он художник, этот Хон Ыно?

– Это и нам было бы интересно узнать.

– Странно, что все это время я мог узнать информацию о художниках, которые работали на академию в то время, от знакомых мне критиков, но все вокруг молчат о Хон Ыно. Тебе это не кажется подозрительным?

Чхве бросил взгляд на Ан Гёна, беседовавшего с чиновниками шестого ранга:

– Даже хозяин «Пэк Ю» и художник Ан не любят вдаваться в подробности. Просто отмечают, что рисунки художницы Хон похожи на работы ее отца. Поэтому остается лишь полагать, что мастером он был выдающимся.

– Похожи?.. Ты же понимаешь, что такие замечательные картины вообще редко встречаются. Ким Мунун...

Внезапный шум прервал его. Принц и Чхве тут же обернулись. Источником переполоха оказались Хон Чхонги и Ха Рам.

Примерно в тот же момент, когда принц отозвал Чхве Гёна в сторону, Чхонги заметила тигра, бродившего посреди двора у тронного зала. Он шел по тропе, которая проложена таким образом, чтобы только ван мог проходить между камнями с высеченными чиновничьими рангами. Чиновники, стоя на этой площадке, разделились на военных и гражданских и обменивались приветствиями, а посередине между ними находилась дорожка, по которой вышагивал огромный тигр. Но никто будто не замечал его. Только Чхонги обратила на него внимание. Именно она некоторое время назад, рискуя своей жизнью, отправилась в Тигриное ущелье горы Инвансан, только чтобы встретить тигра вживую. Вот почему сейчас она даже не отводила от него взгляда: вид живого тигра перед ее глазами завораживал ее куда больше.

Девушка начала отмечать все больше странностей. Тигр был просто гигантским. Она уже видела мертвого тигра когда-то раньше, но в сравнении с ним зверь перед ней казался минимум в десять раз больше. Если он прыгнет – то наверняка достанет до самой крыши тронного зала.

Тигр вдруг развернулся. Он будто шел к конкретному человеку... И это был Ха Рам. Казалось, тот совсем не замечал зверя, стоял и здоровался с другими чиновниками. Нет, он ведь слепой, поэтому попросту не может его увидеть. Мансу, который заменял юноше глаза, уже успел покинуть дворец. Остальные тоже не видели животное, но взгляд Чхонги был прикован только к Раму.

– Н-нет, только не это!

Она бросилась вперед. Тигр приблизился к Раму и широко раскрыл пасть над его головой. Чхонги врезалась в юношу, обхватила его руками и повалилась вместе с ним на землю, укрывая всем своим телом. Лежа лицом вниз, она закричала:

– Лучше съешь меня!

Именно тогда в их сторону обернулись Ли Ён и Чхве Гён. Ошеломленный, Рам прошептал ей на ухо:

– Э-это не тигр...

– Это тигр!

– Говорю же, это не тигр. Это Хорён. В своем настоящем обличии. Успокойтесь.

Чхонги оглянулась. Теперь она разглядела отличия – не только исполинские размеры, но и мягкое сияние, окутывавшее зверя, и то, как легко его тело проходило сквозь толпу людей.

– Ах! Какое облегчение. Я очень испугалась...

Она ослабила бдительность лишь на мгновение – и теперь все взгляды были прикованы к ним. Весь двор, от чиновников первого ранга до девятого, включая военных, наблюдал за происходящим. Каждое лицо в толпе выражало недоумение. Они ведь не видят тигра, верно? Выходит, их удивление вызвано исключительно ее поступком. Действительно достойная восхищения сцена спасения Рама от тигра существовала только в сознании этих двоих. Для всех остальных это была обычная барышня, внезапно бросившаяся в объятия мужчины и отчаянно умоляющая ее съесть.

Юноша лежал под Чхонги. Просьба «съесть» ее могла выглядеть очень непристойно: в зависимости от того, к кому она была обращена. Со стороны казалось, что фраза была адресована Ха Раму. Будто наконец произошло ровно то, что и должно было произойти с женщиной-чиновником. Так все и превратилось в незабываемую для всех сцену.

Чхве Гён стыдливо прикрыл лицо руками и пробормотал себе под нос:

– Э-это просто безумие... Я знал, что она чего-нибудь выкинет, но чтоб настолько... Это просто катастрофа. Ч-что же делать?..

Ли Ён рядом с ним делал то же самое:

– Н-на такое даже мне тяжело смотреть. Зачем она вообще это сделала?..

И все это произошло в день рождения вана. Из всех возможных мест – именно в Кёнбоккуне. И, конечно же, точно напротив тронного зала. Многих и так смущало, что женщина получила чин и явилась на праздник, все уже сплетничали о ней. Теперь же сплетни вспыхнули с новой силой. Очнувшись от шока, чиновники бросились поднимать упавшего юношу.

– Боже! Вы в порядке, чиновник Ха? Подумать только, такие вещи средь бела дня происходят!

– Нет-нет. Это все произошло по моей вине.

– Конечно, если считать вашу красоту серьезным проступком...

– Н-нет же! Я и правда был слишком халатен.

Чхонги, все еще остолбенелая, продолжала сидеть на земле. Она тоже понимала, что совершила нечто ужасное, поэтому мысленно прощалась с жизнью. Рам нащупал плечо девушки, потянул ее за руку и помог подняться. Чиновники принялись ругаться еще пуще:

– Ты вообще понимаешь, где находишься?!

– Куда ты суешь свой нос, девчонка?! Ты что, не в своем уме?!

– Да... Я была не в себе. Поэтому я увидела т... то, чего не было.

– Художница Хон не сделала ничего такого, это все моя вина...

– Прекратите ходить вокруг да около!

Эту фразу озвучили едва подошедшие к ним чиновники ведомства инспекции нравов. Что же это такое? Разве это не то учреждение, которое отвечает за исправление нравов общества, а также проверку чиновников и дисциплинарные взыскания с них? Они окружили двоих и приперли к стене:

– Чиновник Ха, если вы считаете, что сделали что-то не так, то сообщите нам, что именно и почему. Но такие неуклюжие попытки обелить ее лишь усугубляют ситуацию!

Будь Рам способен лгать, все было бы проще. Но оба стояли, бледные от ужаса, не находя слов для оправдания.

Рядом с другими чиновниками высшего ранга стоял главный советник Хван Хи. Он размышлял, стоит ли молча согласиться с мнением чиновников из ведомства инспекции нравов или нужно вмешаться. Странные вещи происходили одна за другой, но борьба между чиновниками ведомства и государственным советом продолжалась даже свирепее, чем раньше. Чиновники ведомства уже подошли разбираться с ситуацией, ему было сложно вмешаться, он опоздал, к тому же был риск, что помощь им могла обернуться проблемами для него самого. Да и что он мог сказать? Он видел ровно то же, что и все остальные. Ан Гён, наблюдавший рядом, тоже не решался вступиться.

Рам поклонился чиновникам из ведомства:

– Церемония празднования скоро начнется. Давайте отложим разбирательство на...

– Нет! Дисциплина...

– Вы оба! Молчать! Чиновник Ха, неужели вы хотите сказать, что нас тут всех глаза обманывают? Да тут каждый видел, как она на вас набросилась! Как можно врать, смотря на... ах да, вы же не видите... В любом случае поздравительная церемония сейчас важнее, поэтому позже я вышлю вам письмо. Надеюсь получить от вас внятный ответ. Хотя я видел все собственными глазами, мне все еще безумно интересно, почему это произошло.

– Пришлите запрос на имя астронома Соунгвана Ха Рама. Я обязательно вышлю вам ответ.

Раздался звук барабана, оповещающий о начале церемонии. Наконец-то все смогли разойтись по своим местам. Чхонги в отчаянии произнесла:

– Простите. Все из-за меня...

Рам похлопал ее по плечу, как бы подталкивая.

– Просто займите свое место и стойте спокойно. Не волнуйтесь.

Хотя он и успокаивал ее, сам юноша не находил себе места. Проходя мимо, Ли Ён бросил Чхонги:

– У тебя должна была быть причина. Я за тебя переживаю. Увидимся чуть позже.

– Мне очень жаль...

Из-за того, что Хон занимала самый низкий ранг, ей пришлось идти к дальнему концу площади. Чхве Гён протиснулся ближе и прошептал:

– Ну хоть мне-то объясни... Я ведь единственный, кто может хоть отчасти понять твои безумные выходки!

– Извини...

– Ладно, разбирайся со своими проблемами сама. Сумасшедшая. Не просто сумасшедшая, а чокнутая!

Только когда Рам встал на выделенное ему место, он смог прочувствовать все эмоции, переполнявшие его грудь. Это было счастье, а не волнение. Он был безмерно благодарен за то, что в мире есть женщина, которая готова пожертвовать жизнью ради него. К тому же она была именно той, кого он любит. От переполнявшей его радости на глаза навернулись слезы. Раму не о чем было переживать.

Во время церемонии празднования взгляд Чхонги снова привлек тигр, разгуливавший по тропе. То, что ей увиделось, было настоящим обликом духа. Может, тем тигром, которого она искала всю эту зиму, была именно Хорён?.. Дикая кошка запрыгнула на крышу тронного зала, словно играючи. Затем устроилась получше и принялась наблюдать за тем, как толпы чиновников кланяются вану, – со стороны казалось, словно ей. Она выглядела как самый настоящий тигр с картинки.

Рука, которую Чхонги прятала под складками платья, дернулась. Ей вдруг безумно захотелось взять в руки кисть и начать что-то выводить на чистом листе бумаги. Хотелось нарисовать этого тигра, и желание было нестерпимым. Однако она попала впросак еще до начала церемонии, и поэтому нельзя допустить, чтобы нечто подобное произошло снова. Девушка собрала всю силу воли, хотя едва держалась на ногах.

Церемония, тянувшаяся бесконечно долго, закончилась. В это же время бесследно исчез и зверь. Когда ван окончательно покинул тронный зал, ноги Чхонги уже изнывали от желания уйти. Но этикет требовал, чтобы первыми выходили чиновники высших рангов, поэтому у нее не было другого выхода, кроме как стоять, стараясь унять дрожь в коленках. К облегчению Хон, пожилые чиновники быстро разбрелись, желая пойти отдохнуть как можно скорее, поэтому ее очередь подошла довольно быстро. Но даже это время ощущалось, как целый год.

Ноги двинулись сами. Она покинула площадку и скоро обогнала Чхве Гёна, который ушел раньше. Художник бросился за ней.

– Эй! Ты что, в туалет спешишь? Что, черт тебя дери, происходит?!

– Я хочу кое-что нарисовать!

Времени идти до «Пэк Ю» не было. Не было времени даже зайти в академию, хоть она и располагалась довольно близко. Чхонги бежала к ближайшему месту, где она могла рисовать, – к кладовой Соунгвана, где оставались все необходимые инструменты. Несмотря на то что она видела, как медленно шагает чиновник Ха, девушка, даже не остановившись, пробежала мимо него.

Войдя в мастерскую, Чхонги первым делом сняла карима. Одежда, снятая второпях, оставила волосы растрепанными, и от прежней опрятности не осталось и следа. Затем она опустила сложенную раму на пол. Чхве, бросая в нее рабочую одежду, сказал:

– Надень это. Тушь я тебе разотру.

– Хорошо. Спасибо.

– Ты ведь в курсе, что портрет его величества рисовать нельзя? Знаешь же?..

– Я не видела его лица.

– Ах... Действительно, чего это я.

Чхве испытывал противоречивые чувства, глядя на то, как Чхонги впервые за долгое время взялась за кисть. Его волновало, как бы возвратить девушке былую страсть к живописи, и он очень ждал встречи с картинами, которые так любил. Его поддержка оправдала ожидания. С самого начала он противился убийству ее таланта. Даже если она умрет молодой или сойдет с ума в процессе, он бы предпочел, чтобы Хон продолжала писать картины. Чхве надеялся, что работы, которые она оставит после себя, все-таки будут помнить.

Рам пришел в мастерскую, где двое суетливо готовились к рисованию. Даже его незрячие глаза уловили какую-то иную, чем прежде, энергию.

– Вы можете отдохнуть в ближайшие дни...

Растирая тушь по камню, вместо художницы ответил Чхве Гён:

– Она не собирается работать, она хочет кое-что нарисовать.

– Что же?

– Этого и я не знаю.

– Неужели тигра?

Чхве Гёну показалось странным, что тот внезапно заикнулся об этом, но все же нашел этому внятное объяснение:

– Она когда-то и впрямь бродила по Тигриному ущелью горы Инвансан в поисках тигра. Раньше она рисовала их, но, если Блошка бросила кисть и отправилась искать зверюгу, значит, усомнилась в своих картинах. Она не станет рисовать тигров, пока лично с ними не встретится. К сожалению, насколько мне известно, она все еще не видела ни одного.

– Тогда теперь она наконец-то сможет его изобразить.

– Что?..

Он не считал себя ни слепым, ни тугим на ухо, но эти слова заставили Чхве непонимающе уставиться на Рама. Юноша сел и протянул руку.

– Я разотру тушь. Хочу помочь хоть с чем-нибудь.

– Хорошо, если так.

Чхве переместил чернильный камень и тушь ближе к Раму и спросил Чхонги:

– Тебе понадобятся пигменты?

– Да.

– Какие?

– Желтый.

– А какие еще?

– Только желтый.

Тигр?.. Он не мог вспомнить ничего, что можно было бы нарисовать только с помощью туши и желтого цвета. Чхве подумал, что если бы он не слышал чужого предположения, то ему бы и в голову не пришло это животное. Хон села за стол, положила перед собой чистый лист и закрыла глаза.

В этот же момент в мастерскую ворвался Ли Ён. Он прибежал, чтобы услышать объяснение произошедшему сегодня и придумать выход.

– О! А вы все уже собрались...

– Всем молчать! – рявкнула Чхонги.

Она была настолько сосредоточена на картине перед ней, что не смогла сразу разобрать, чей это был голос. Ха и Чхве опешили, так что сложили руки и поклонились, приветствуя принца. Ли Ён сразу обратил внимание на атмосферу, царившую в мастерской. Поэтому он приложил указательный палец к губам и понизил голос до шепота:

– А, понял. Молчу-молчу.

Затем он на цыпочках подошел к стулу и аккуратно потянул его к себе. Только после того, как принц сел, Рам тоже приземлился и продолжил растирать тушь. Пока Чхонги сидела с закрытыми глазами и представляла образ тигра в голове уже в десятый или даже в сотый раз, Чхве аккуратно раскладывал рядом с ней ее любимые кисти и тщательно разводил пигменты в воде. Наконец Рам придвинул к ней чернильный камень, затем отошел на пару шагов от нее и присел на корточки.

– Пожалуйста, рисуй, – бормотал Чхве, – рисуй же как следует.

– Нарисует, – тихо ответил Ли Ён. – В ней все еще жив дух живописца, который даже в академии не так-то просто погубить.

Девушка взялась за кисть. Она погрузила кончик инструмента в чернила, чтобы проверить их густоту, а затем перенесла их на белый лист. В движении не было ни тени сомнения. Пара мазков – и на листе оказались четко очерченные пустые пространства. Еще пара мазков – и они заполнили всю бумагу. Пустоты, которыми был тесно наполнен чистый лист, теперь казались организованными благодаря размеренным движениям кисти. Белые усы, шея и грива выделялись на фоне черных глаз и поперечных полосок. Смоченную в желтом пигменте кисть она тщательно растерла о тряпку и, только когда цвет стал почти прозрачным, коснулась бумаги. Желтоватый оттенок оставил слабые следы всего в нескольких местах, но этого было вполне достаточно. Он, в сочетании с белыми пятнами пустоты, завершал таинственный облик тигра.

Законченная картина была отодвинута в сторону. Как только сверху положили новый лист бумаги, на нем возникло еще одно изображение тигра, но с другого ракурса. Затем она перешла к следующей картине, и так все тело зверя от головы до кончика хвоста было подробно зарисовано с разных сторон. Кисть Чхонги запечатлела и зрачки тигра, и его зубы, и подъем лапы, и другие части тела – крупно. Ловко, словно пытаясь уловить все, что было в ее голове, прежде чем это покинет ее разум, она рисовала картины одну за другой.

– Это ее настоящий облик. Художница Хон Чхонги, – бормотал Ли Ён.

Рам тоже хотел увидеть девушку, на которую смотрели они. Так же сильно, как он мечтал однажды встретиться с ней взглядом, ему сейчас хотелось увидеть истинный облик художницы Хон. Он закрыл глаза и сосредоточился на звуках. На ее дыхании, шорохе одежды, движениях рук, шелесте кисти, прикосновениях к бумаге, просачивающейся в лист туши, всей симфонии живописи...

Мансу тем временем несколько раз заглядывал в мастерскую, едва слышно шагая. Он приносил чайник и другую посуду для чаепития, а также чайные листья и горячую воду. Но чай никто не пил. Поэтому он унес остывшую воду, вылил ее, и принес обратно кипяток. И снова. И потом еще раз.

Чхонги отложила кисть и глубоко вздохнула. Первым, кто осознал, что процесс закончен, был Чхве Гён. Он стремительно подошел и схватил стопку исписанных листов. До сих пор он сдерживался, боясь помешать, но теперь ждал только того, чтобы тушь окончательно впиталась в бумагу. Ли Ён тоже посмотрел на картины. Рам налил в чайник горячую воду, которую в очередной раз принес Мансу. Когда принц принял от Чхве каждый из рисунков и просмотрел их, выражение его лица стало серьезное.

– Это же... не просто тигр, а тигриный дух.

Хотя Чхве уже просмотрел все листы, получив их обратно от Ли Ёна, он снова принялся перебирать рисунки, между тем поглядывая на Рама из-за недавних слов.

– Знаю, что это совершенно безумная и нелепая мысль, но не могу не спросить. Блошка! Тот хаос у тронного зала... Это из-за того, что ты увидела там тигра?.. Боже! Ну уж нет... Поверить не могу, что мне в голову пришла такая абсурдная мысль.

– Это правда.

– Что?

Чхонги обернулась и посмотрела на Чхве Гёна, затем заметила в комнате принца и тут же склонила голову:

– А вы тут с каких пор, в-ваше высочество?..

– Блошка! Что ты только что сказала?

Девушка подняла голову и ответила:

– Я и правда видела тигра.

– Эй! Что это за нелепые враки?

– Ты первым это предположил.

Чхве стукнул ее по голове. В замешательстве он принялся бормотать себе под нос:

– Нет. Это не может быть правдой. Там не то что тигров – даже кошек не было! Я ничего не видел. Нет, вообще никто ничего не видел! Но эта картина... Она точно видела тигра. Без сомнений. Что же это?.. Что случилось? Тьфу ты! Такого и быть не может!

Он вспомнил, что говорил чиновник Ха еще до того, как Хон начала рисовать. Астроном заранее знал, что она нарисует тигра. Значит, и слепец видел этого зверя. Чхве продолжал ругаться:

– Ах! Да быть такого не может!

– Такого правда не бывает. Я увидела его в своем воображении!

Ли Ён перевел взгляд от картины на Ха Рама:

– Если художница Хон действительно видела тигра, то ситуация с чиновником Ха становится довольно сложной, не так ли? Не стоит даже пытаться поднять эту тему при обсуждении сегодняшнего происшествия...

Чтобы не было никакой неразберихи, титул «хранителя», которым его нарекли, должен был оставаться всего лишь прозвищем. Надо держать рот на замке, потому что вокруг много людей, которые ради собственной выгоды готовы раздуть его способность видеть духов до невероятных масштабов. Не только потому, что Рам негласно занимает положение государственного предсказателя, но и потому, что его род владел землями, на которых теперь стоит Кёнбоккун. Ли Ён также не считал, что в этом есть хоть какая-то польза для него самого. Во-первых, теперь ему будет сложнее наладить отношения с художниками, во-вторых, вероятнее всего, доступ к Соунгвану и художественной академии будет строго ограничен. Ситуация, в которой он оказался, делала такой исход неизбежным.

– Проблема в том, как объяснить это ведомству инспекции нравов... Вот это уже задачка посерьезнее. Как насчет того, чтобы сказать, будто вы видели призрака?

Ответа не последовало. Поэтому Ли Ёну пришлось рассуждать самому:

– Наверняка они скажут, что это неуважение к ведомству... Но на историю с тигром они ответят так же, хотя это даже сложнее и куда опаснее. Поэтому раз уж мы собираемся их не уважать, то лучше использовать для этого призрака. Ха-ха!

– Это неплохая идея, – согласился Рам, насыпая листья в чайник для заварки.

Сегодняшний переполох не имел совершенно никаких разумных объяснений, так что, если во время разбирательств что-то пойдет не так, можно будет свалить все на призрака, как и предложил Ли Ён. Полагалось, что после праздничных выходных, которые заканчиваются послезавтра, чиновники из ведомства инспекции нравов и министры из государственного совета опять затеют друг с другом скандал. Вопрос был только в том, какая из сторон сдастся первой. Похоже, борьба между ними будет продолжаться до тех пор, пока кого-нибудь не поувольняют. Чем дольше продлится это разбирательство, тем выгоднее для Чхонги. Пока рано об этом говорить, но, вероятнее всего, расформируют именно ведомство. Вина за разгоревшийся конфликт лежит на ване, и так как он склонен ставить способности человека выше его ошибок, он не станет расформировывать государственный совет, и пострадает именно ведомство. А уж тогда вероятность того, что сегодняшнюю ситуацию получится замять, достаточно велика. Это всего лишь прогноз, но, если все действительно выйдет так – дела пойдут лучше некуда.

Чхонги собрала рисунки один за другим. Увидев это, Ли Ён забеспокоился и выхватил их из ее рук:

– Они мои. Я заплачу за них...

– Я еще не закончила! Это всего лишь наброски. Мне еще нужно оформить все как следует. Хочу прямо сейчас пойти в «Пэк Ю» и продолжить.

– Мне и этого достаточно...

– А мне – нет.

– И все же... Тогда я куплю первую же картину, которую ты закончишь.

– С этим проблемы... У меня уже есть один срочный заказ. Когда закончу с ним – я сделаю одну и для вас.

– Обещаешь? Правда-правда?

– Да!

– Если нарушишь обещание, я даже не знаю, что буду делать. Грядут не самые благоприятные времена, а в таких ситуациях всегда помогает картина-оберег с тигром, ты же знаешь! Если у меня не будет такого рисунка – мне точно конец...

Рам рассмеялся и оспорил преувеличенные опасения Ли Ёна:

– Вы родились в год Желтой Собаки, поэтому тяжелые времена вас настигнут только через два года – в очередной год Желтой Собаки. Так что не торопитесь.

Ухищрения принца успехом не увенчались, он молча уставился на Рама. Чхонги подбодрила его:

– Я сдержу обещание. Не волнуйтесь.

– И мне тоже нарисуй! – заявил Чхве Гён.

– А вот об этом я подумаю.

– Эй!

– Шучу-шучу, вспыльчивый ты наш. Но разрешения у наставника спрашивай сам. Ваше высочество, вы можете не переживать, вам учитель точно не откажет.

Рам аккуратно поставил на стол четыре чашки и разлил по ним чай.

– Давайте чаю сначала выпьем.

Ли Ён поднялся с пола. Тогда же встали со стульев и Рам, и Чхонги, просматривавшая собственные картины.

– У меня нет времени на чай. Мне нужно в «Пэк Ю», я буду рисовать. – Она нашла среди всей стопки лист, на котором с которого тигриная морда смотрела на зрителя, и протянула его Раму: – Хочу вам похвастаться... Хоть вы и не видите, но все равно посмотрите.

Чхве Гён вскочил, явно разозленный. Какая абсурдная идея – показать картину слепцу! Что в картинах, что в ходе мысли девица Хон оставалась для него странной и непонятной. Всегда.

Астроном улыбнулся и протянул руку. Чхонги вложила в его ладонь картину, и в этот же момент лист охватило пламя, из-за чего рисунок исчез, превратившись в пепел. Хон, Ли и Чхве, свидетели этой сцены, не успели ни закричать, ни испугаться. Это произошло настолько молниеносно, что на эмоции не было времени. Их взгляды устремились вниз, где на полу без сознания лежал Ха Рам.

Рисунки в руках Чхонги разлетелись по всей комнате. Она первой бросилась к юноше, обхватила его голову и закричала:

– Очнитесь! Господин Ха! Ха Рам! Пожалуйста!

Но как бы она его ни трясла, обмякшее тело Рама не подавало никаких признаков жизни. Принц и художник тоже принялись приводить его в чувства. Мансу, вздрогнув от внезапного шума, подбежал и стал звать его по имени. И вдруг рука юноши дернулась. Послышались слабые стоны. Все трое замерли, прислушиваясь к этим звукам. Рам поднял ладонь и коснулся собственной головы, а затем медленно сел.

– Вы в порядке?

– Ч-что произошло?..

Он поднял голову и взглянул в сторону, откуда доносились их голоса. Выражения лиц Чхонги, Ли Ёна и Чхве Гёна были совершенно одинаковыми – широко раскрытые глаза и разинутые рты. Мансу отступил назад, и на его лице виднелся испуг: он посмотрел на радужки господина Ха. Рам несколько раз моргнул и произнес:

– Почему я не могу открыть глаза? У меня не поднимаются веки?..

– В-ваши глаза уже открыты, – ответила Чхонги.

– Открыты? – уточнил у нее юноша. – Тогда почему вокруг так темно?

Красная пелена вокруг него исчезла. Мир больше не был окрашен в алый. Вокруг было так же темно, как и для обычного слепца. Четверо вокруг Рама смотрели на пару добродушных карих глаз, без малейшего намека на красный цвет. Мансу остановился. Страх вдруг покинул его. Кажется, на этот раз ничего не изменилось, кроме цвета его глаз.

Охваченная странным предчувствием, Чхонги протянула дрожащую руку и схватила ладонь Рама. Она была теплой, от тела вовсе не веяло холодом. Затем она схватила юндо в норигэ, висевшем на поясе, и открыла его крышку. Стрелка сначала дрогнула, а потом быстро нашла верное направление и успокоилась. Юндо снова работал так, как и должен.

– Ого! Очень вкусный чай. Ха, я могу выпить его целиком?

Девичий образ Хорён стоял перед чашкой, которую оставил Рам. Ее ясно видела Чхонги, но не юноша.

– А где ты?..

Богиня с озадаченным видом подошла к Раму и присела перед ним на корточки. Глядя ему в глаза, девочка пробормотала:

– Ха... Ты меня больше не видишь. Что же делать? Ты слышишь меня?

– Да. В чем дело?..

– Хм... Кажется, то, что когда-то пряталось в тебе, теперь исчезло.

Она смотрела в глаза Раму, Чхве и Ли тоже наблюдали за ним. Только взгляд Чхонги отличался от их взглядов – она одна слышала и видела Хорён.

1

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

11 апреля по лунному календарю

– Яже говорил, я не могу тебе этого разрешить! Светлячок!

Несмотря на уговоры Вонхо, Чхонги упрямо прижимала к себе длинный цилиндр со свернутой картиной и шагала к воротам. Наставник преградил ей путь, раскинув руки.

– Ты думаешь, что сможешь нарисовать так еще раз? Ты не знаешь ценности своих картин! Зато я знаю. Это точно не та картина, которую стоит отдавать какой-то уличной попрошайке!

– Пожалуйста, позвольте мне хотя бы раз распорядиться моей картиной так, как я захочу!

– Твои руки едва-едва ожили! Ты не знаешь, что с ними произойдет, если ты продолжишь работать в академии!

– Вот когда это случится – тогда и поговорим. Отойдите уже!

– Ты уже умудрилась один раз профукать дверной оберег! Куда тебе?

Опять. Оберег, который она подарила Ха Раму в канун Нового года, теперь постоянно используют против нее.

– Это цена теплого рисового отвара, который согрел меня...

– Рисового отвара?.. Только гляньте на нее! Ты обменяла такую картину на эту мелочь?!

– Совсем не мелочь. Это плата не за сам напиток, а за душевное тепло.

– Это... это была настолько прекрасная работа, а ты... Боже, моя голова...

Вонхо редко называл работы прекрасными, особенно когда речь шла о Чхонги. И именно такая картина теперь оказалась дома у Рама. Девушка думала, что это совпадение, но теперь понимала – вероятно, она попала в его дом благодаря той старухе. Возможно, как и вчерашний рисунок тигра, та картина выполнила свое предназначение и пропала. Людям этого не понять.

– Этот рисунок я не отдам! Ни за что! Твои работы принадлежат группе «Пэк Ю». Выносить их без моего разрешения – это нарушение правил!

– Я нарисую точно такую же, когда вернусь. Пожалуйста, отдайте ее мне и отпустите уже! Прошу!

Чхонги выждала подходящий момент и двинулась вправо, чтобы Чхве Вонхо тоже бросился в ту сторону. Но это была уловка: девушка тут же повернулась в другую сторону и убежала.

– Проклятье! Шустрая, как белка... Эй, стой там!

Наставник погнался за девицей Хон – он готов был пройти через все круги ада, лишь бы забрать у нее эту картину. Но едва Чхонги переступила порог, как застыла на месте будто вкопанная. Не в силах идти дальше, девушка просто стояла за воротами. Перед ней возвышалась огромная темная фигура, перекрывая путь, – Черный гость.

– Художница Хон, теперь это моя картина. Отдайте.

– К-кто вы?

– Он был твоим клиентом, – прошептал Чхве, пряча девицу Хон за собой, – и брал твои картины...

– Но я в последнее время не получала заказов от клиентов...

– Это неважно. Отныне ваши картины будут принадлежать мне.

Черный гость схватил Вонхо за плечо и швырнул его с невероятной силой. Мужчина отлетел, словно был пушинкой. Незнакомец схватил цилиндр с картиной, но Чхонги не собиралась его выпускать:

– Эту не дам!

– Светлячок! Это опасно! Просто отпусти ее!

– Нет! У этой картины уже есть владелец!

Чем яростнее незнакомец тянул картину к себе, тем отчаяннее Чхонги цеплялась за нее. Девичьи ноги постепенно отрывались от земли – ее подняли вверх вместе с цилиндром, и тогда она поняла, что имеет дело не с обычным человеком. Люди не могут быть настолько сильны... Но как это существо может держать в руках картину-оберег? И что тогда случилось с другими рисунками, которые он покупал?

Левая рука гостя схватила девушку за плечо.

– Нет! – крикнул Вонхо. – Пораните же!

Леденящий душу голос прогремел в ответ:

– Я ни за что не пораню своего художника.

Чхонги, забыв о страхе, изо всех сил дернула руку. Ей удалось схватить черный шарф, закрывавший лицо гостя. Рука, державшаяся за цилиндр, ослабла, и девушка рухнула на землю. В руке незнакомца все еще был рисунок. В руке Чхонги – его шарф. Лицо, которое все это время было скрыто за ним, теперь обнажилось. Увидев это, Чхве Вонхо побледнел и едва смог вымолвить:

– К-к... Кан Юнгук?!

И потерял сознание. Черный гость закрыл лицо ладонью и заговорил:

– Продолжай творить, художница Хон. Я приду за твоими работами снова.

– А что, если я не буду?..

– Такого не может быть. Инстинкт художника не даст тебе покоя. Это твоя суть. Это то, что заставляет тебя жить.

Незнакомец наклонился к ней. Для сидящей на земле девушки это выглядело как неизбежно надвигающийся кошмар. Его пальцы коснулись головы Чхонги.

– Если бы не эта голова... Ах!

Ничего не случилось. Не было ни малейшего порыва ветра, но вдруг тело Черного гостя отбросило назад так, словно его ударило какой-то невидимой силой. Цилиндр сам выскользнул из его рук и притянулся к чужой ладони, как к магниту.

– Как ты смеешь желать мои картины? Нечисть поганая.

Черный гость исчез в мгновение ока. Девушка оглянулась, ища глазами рисунок, и увидела сгорбленную, худощавую старушку. Чхонги подпрыгнула от радости и побежала в ее объятия.

– Бабушка! Спасибо, что пришли. Я думала – умру!

– Он не убьет тебя, это хвама. Пока ты рисуешь для него, он сохранит тебе жизнь. А с тем человечишкой мы что делать будем?..

Девица Хон обернулась туда, куда указывали глаза старушки. Только тогда она заметила наставника, лежавшего на земле без сознания. Чхонги вздрогнула, подбежала к нему и принялась трясти за плечи изо всех сил.

– Учитель! Проснитесь! Ч-что с вами?! Вам больно?

– Нет, он просто отключился. Перетрусил.

Девушка громко позвала сотрудников художественной группы. Несколько людей, в том числе Кан Чхунбок, выбежали из «Пэк Ю». Когда они увидели, в каком состоянии находится Вонхо, их ворчание сразу же обрушилось на Чхонги:

– Это все твои проделки. Он из-за тебя седеет на глазах...

– Н-нет! Я тут ни при чем!

Однако ее проигнорировали. Художники ходили туда-сюда с деловым видом, не обращая на нее никакого внимания. Один побежал позвать лекаря, другой поднял Вонхо за руки, а третий подставил спину и понес его внутрь. Все вдруг исчезли из виду, не дав девице Хон даже возможности оправдаться.

– Но это не из-за меня... Правда же? Или это все-таки моя вина? Бабушка! С ним все будет в порядке?

– Да. Скоро очнется.

Старушка крепко сжала подрагивавшую руку Чхонги. Ее ладони выглядели сморщенными и огрубевшими, но, когда она коснулась девушки, оказалось, что на ощупь руки невероятно мягкие. Девушке тоже было страшно и хотелось упасть в обморок, как Чхве, но она настолько не хотела отдавать картину, что у нее даже не было времени обратить внимание на собственный испуг. Прикосновение бабушки заставило ее осознать свой страх, а затем растопило его, словно снег. Как и холод, исчезнувший в ночь зимнего солнцестояния.

Человек не может увидеть Хорён по собственной воле. У нее нет физической формы, она проходит сквозь предметы и не может прикоснуться к человеку. У нее просто не получится. Но эта старушка осязаема, ее тело как человеческое. К тому же Хорён не может выйти за пределы дворца. А старушка хоть и находится в основном на рынке, но, судя по всему, вполне может оттуда уйти, как она делала это в ночь солнцестояния и сейчас. Они с Хорён не одно и то же. Так что же это за пожилая дама?

Старушка села и открыла цилиндр. Достав оттуда лежавший внутри рисунок, она развернула его полотно. Ее губы растянулись в улыбке.

– Славно. Очень славно! Хо-хо.

Она точно не демон, иначе не смогла бы держать оберег. Хотя нет! Черный гость тоже недавно касался его и даже покупал у нее новогодние обереги. Но старушка назвала его нечистью... Тогда как у Чхонги получилось изгнать демона из тела Рама с помощью рисунка, если в случае с Черным гостем оберег был бесполезен?..

– Потому что это хвама. – Чхонги не спрашивала этого вслух, но бабушка ответила ей так, будто все слышала. – Обереги защищают от обычных демонов и призраков, но для хвамы это всего лишь рисунок. Потому и бесполезен, – хохотнула она.

Если новогодний оберег не работает, есть ли какой-то другой способ остановить его? Хон Чхонги села напротив старушки.

– Бабушка, вы как-то странно посмеиваетесь... Боюсь, я неправильно вас пойму.

Старуха не обратила внимания на слова, продолжая разглядывать рисунок.

– Это она. Богиня земель Ханяна. Ты ее нарисовала.

Чхонги дорисовывала ее целый день, забыв про еду и сон. Когда глаза Рама вдруг изменили цвет, ей захотелось как можно скорее увидеться со старушкой. Девушка была так взволнована – ей казалось, что все проблемы вот-вот разрешатся.

– Что ж! У меня хорошие новости. Вчера демон, который сидел в глазах чиновника Ха... то есть великого чиновника Ха, исчез. Это случилось, как только ему в руки попала картина, которую я нарисовала.

– Даже если дух исчезнет, демон останется.

Чхонги словно холодной водой окатило. Она, ухватившись за эту мысль, сказала:

– Но краснота его глаз пропала. Хорён, то есть хранительница тех земель, тоже говорила, что демон исчез.

– То, о чем она говорит, далеко от человеческого понимания. Богиня имела в виду, что его сила значительно ослабла, но не исчезла полностью.

Вчера она хотела выйти из дворца вместе с Рамом, но Хорён была решительно против. Она не дала толкового объяснения, заявив, что это пока невозможно. Рам, последовав ее совету, тоже решил проявить осторожность.

– Ах! Вот почему она так ответила... Ну раз уж это демон, которого можно победить каким-то рисунком, то зачем беспокоиться? Но тогда... Выходит, он все еще внутри господина Ха?

– Да. Он не смог бы выбраться – слишком жаден. Решил овладеть телом великого чиновника Ха. Так и остался внутри, не решившись ни сбежать, ни забрать его насовсем. Просто закрыл глаза и погрузился вглубь него. Хо-хо...

Демон не может выйти из его тела, если рядом есть Хорён, поэтому у него нет выбора, кроме как остаться внутри в ослабленном состоянии. Старушка оторвала взгляд от картины и наконец посмотрела на Чхонги. На ее лице появилась мягкая довольная улыбка. Может, именно из-за этой улыбки девушке и подумалось, что она вполне могла бы быть красавицей для чьих-то глаз. Поэтому ей и стало еще более интересно узнать о том облике, что видел Рам... Хотя, пожалуй, отчасти все-таки из-за ревности.

– Бабушка! Чиновник... то есть великий чиновник Ха говорил мне, что разглядел в вас очень красивую девушку! Пожалуйста, покажите и мне, как она выглядит.

– Не могу.

– Почему? Это нечестно!

– Потому что это не я ему показала. Он сам увидел. Смотрел на меня глазами демона, вот и увидел что-то другое. Не меня, а что-то еще. Так что я не знаю, как оно выглядело.

Значит, он видел совсем не старуху?..

– Как вы можете этого не знать?

– Ты видишь свое лицо?

– Что? Конечно нет.

– Когда он смотрел на меня, я тоже не видела, как выгляжу.

Не то чтобы она не поняла, о чем говорит старушка, но ее любопытство все-таки было сильнее, поэтому Чхонги спросила еще раз:

– И все же... У вас и догадок нет?

– Не знаю точно. Но представляю, что он видел.

Девица Хон не стала больше задавать вопросов. Она молча сглотнула и стала ждать, когда старушка продолжит мысль.

– У него глаза демона, поэтому он увидел то, чего люди никогда не смогут увидеть самостоятельно. Жажду.

– Ч-что это значит?..

– То и значит. Все! Я уже достаточно отплатила тебе за этот рисунок.

Чхонги услышала ее, но, будто не понимая смысла слов, продолжала говорить все, что приходило ей в голову.

– Что? Отплатили чем?..

Сложив картину и припрятав ее за пазуху, старушка сказала:

– Своими ответами. Теперь мы квиты.

– А?.. Но я еще не задавала никаких вопросов... – И только тогда она пришла в себя. – Стоп! Нетушки! До сих пор мы с вами просто болтали! Очень бессовестно с вашей стороны счесть эту пустую болтовню за вопросы!

Старушка встала, отряхнувшись.

– Я уже все тебе рассказала.

Чхонги поднялась за ней и спешно схватила старушку за руку.

– Нет-нет! Не уходите! Если я вот так вас отпущу, то у меня не будет предлога встретиться с господином Ха! Я не успела задать ни одного вопроса из тех, что он велел!

– Я же говорю, я уже все тебе рассказала!

– Вы просто не можете так со мной поступить! Мы с вами уже так сблизились, что эту беседу можно считать за часть приветствия!

– Что еще за «сблизились»? Ты хоть помнишь, с кем разговариваешь?

– Тогда сделаем вид, что это подарок! Если близость для вас ничего не значит, подарите мне что-нибудь, вы же такая добрая!

– Ох... Подарки, вообще-то, тоже от близости делают. Ладно, связалась же с тобой на свою голову... Скажи спасибо своему отцу. Так что там с подарком? Проси, что тебе нужно.

Чхонги решила, что это и есть самый что ни на есть подходящий момент, и принялась умолять:

– Пожалуйста, исполните мое желание. Сделайте так, чтобы господин... то есть великий чиновник Ха, мог покинуть дворец, изгоните из него демона, верните ему зрение, сделайте так, чтобы он вечно меня любил, и...

– Достаточно! Такие, как я, не могут исполнять желания, поэтому...

– Поэтому?..

– Поэтому я могу только ответить тебе на вопросы, показать дорогу, если вдруг заблудишься, и защитить от демонов. Но выбирать, как жить, – это ваше дело.

Рам был прав. Хотя девушка была разочарована, она решила все-таки задать те вопросы, о которых просил Ха. Но ответ прозвучал даже раньше, чем она успела раскрыть рот:

– Используйте демона. Это весь мой ответ.

– Что? Так я же еще ничего не успела спросить...

– Если бы не хранительница тех земель, в момент, когда он взялся за оберег, демона выбросило бы из тела. Сейчас, когда демон в теле Ха ослаб, самое время изгонять его.

– Значит, сейчас ему можно выходить из дворца? Да?

– Если он выйдет, демону станет легче восстанавливаться.

– То есть ему нельзя выходить!

– У всего есть и плюсы, и минусы. Судить тебе. Даже когда вы изгоните демона, нельзя расслабляться. Если его не привлечет что-то другое, он ни за что не покинет его. Такое крепкое тело, как у Ха, встречается редко. Он снова вернется туда же, где был.

– А чтобы не позволить ему вернуться...

– Надо оставаться рядом с хранительницей земель.

– Что? Неужели ему все равно придется постоянно торчать во дворце? Этому не бывать. Тогда ведь ничего не изменится! Я не хочу оставлять его одного. Хочу быть с ним!

– Тогда... Нужно просто закрыть место, через которое демон может вернуться.

– Нужно закрыть глаза господину Ха? И как это сделать? Талисман какой-то создать, что ли...

Старушка решительно покачала головой.

– Я о том, что если вернуть ему глаза, то демону будет некуда вернуться. Вот теперь я щедро отплатила тебе. Все, больше не ходи за мной.

Старушка развернулась и зашагала прочь. Чхонги попыталась погнаться за ней, но так и не смогла. Ее ноги будто приклеились к земле, и она была не в силах пошевелиться. Все остальное было в порядке, только ноги не слушались. Стало ясно, что это дело рук старушки.

– Бабушка! Хоть объясните толком, прежде чем уходить! Что мне теперь делать? Вы наговорили кучу странных вещей, я ничего не понимаю!

Она кричала эти слова уже в затылок старушки, где волосами была оплетена ее деревянная шпилька, но та ушла, даже не удосужившись оглянуться.

– Я уже все тебе объяснила.

– Нам интересно, как изгнать демона и как вернуть ему глаза, разве вы ответили мне? Мы не знаем, как это сделать! Прошу, скажите – как? Ответьте, что за существо украло у него глаза?!

– Мне-то откуда знать? Может, это был тот, кто пробрался во дворец, пока хранительница не заметила, и прошел по водотоку вместо земли.

– По водотоку?..

– Это просто догадка! Все, что я могла тебе сказать, я уже сказала.

– Бабушка! Не уходите! Прошу, скажите еще что-нибудь! Бабушка!

Ноги, может быть, и не слушались, зато руки были свободны. Она схватила юндо, висевшее на ее одежде. Нужно было проверить, не демон ли старушка. Хоть сейчас это и не важно, ей хотелось убедиться. Юндо колеблется, если рядом демон, и стоит, если рядом Хорён. Значит, если старушка больше похожа на Хорён, то стрелка будет стоять.

Чхонги сняла крышку. Сперва задрожавшая стрелка успокоилась и замерла. По крайней мере, так показалось. Юндо медленно вращалось, и движение его стремилось к одной точке. Не на север: стрелка всегда была направлена на старушку. Будто там, куда она идет, вечно сияет Полярная звезда. Чхонги вздохнула и пробормотала:

– И как это понимать? Она какое-то божество? Так ведь? И что теперь делать?.. Что мне ответить господину Ха? Я задала кучу бесполезных вопросов из-за ревности... Ой? Погодите-ка... Это, может быть, не так уж и бесполезно. Не знаю, в чем именно дело, но, кажется, я все-таки узнала что-то очень важное...

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

12 апреля по лунному календарю

Он сидел довольно далеко, но даже так чувствовал улыбку его величества, хоть тот и не смеялся вслух. Было ощущение, что ван уже наслышан о беспорядке у тронного зала. Рам хотел перейти к сути еще до того, как тот успел что-либо сказать, но правитель был быстрее:

– Думаю, все в порядке.

– Я бы хотел рассказать вам о сегодняшнем положении небесных тел...

– И все же мне будет сложно тебе помочь. Неужели они не могли просто отмахнуться от этого, вместо того чтобы так поднимать шум?..

– ...С сегодняшнего дня с востока к нам приходит Лазурный дракон, сердце которого...

– У меня аж от сердца отлегло. Хорошо, что с тобой происходит такая радость.

– Ваше величество! Позвольте мне уже выполнить свою работу!

– Ха-ха! Прости. Из-за тебя у меня наконец появилась причина улыбаться. – Затем ван вдруг перестал смеяться. – Сегодня придут чиновники из ведомства инспекции нравов и совета, будут просить отставки друг друга. Весь день проведу в усталых разбирательствах, так что давай хоть сейчас посмеемся.

– Ах... У них все еще разбирательства? Тогда государственный совет...

– Думаю, они попросят об отставке в ближайшие дни. Мне потянуть с этим вопросом? Это должно помочь тебе и твоей даме.

– Думаю, было бы правильно разрешить это дело как можно скорее.

– Для королевского двора – да. А для тебя ответ должен быть другим.

Рам поклонился и искренне сказал:

– Мне жаль об этом сообщать, но, боюсь, мои слова вас огорчат.

– Это ты о сердце Лазурного дракона?

Ван поднял руку и попросил всех уйти. В зале не осталось ни одного евнуха. Только тогда, когда они остались наедине, Рам начал говорить:

– Лунная стоянка сердца Лазурного дракона сулит нам дурные события. Красная звезда в центре – это вы. Она горит ярко, что может говорить о том, что ваше величество сможет дать народу хорошее образование и Дао будет благословенным. Но слабеет свет звезды перед ней, обозначающий наследного принца, зато свет другой звезды – внебрачного сына – становится ярче. Их расположение также становится прямым. Это... не второй наследник, а тот, что ниже...

– Понимаю. Больше ни слова. Мне тяжело это слышать, тебе – говорить.

– Прошу прощения... С другими звездами все в порядке. Лунная стоянка сердца говорит, что южная часть Чхунчхона в этом году снова будет страдать от засухи.

Ван попытался успокоиться, закрыв лицо обеими руками.

– И правда... Не над чем тут смеяться. Как это остановить?.. Знаю, ты не даешь советов. И все же хотя бы утешь меня.

Рам не мог ничего ответить. Он и сам был в ловушке – запертый во дворце, не понимая, что с ним происходит. Ван говорил так, будто старался ухватиться за спасительную соломинку:

– Мы не можем поменять созвездия, но мы можем использовать фэншуй. Если я буду правильно использовать это место, я ведь смогу все исправить?

– Положение небесных тел важнее фэншуй.

В ответе Рама была и его собственная проблема. Астрономия важнее, чем фэншуй. Как бы тщательно ни было выбрано место для постройки дома или захоронения, против звезд не пойти. Потому что под небом есть земля, а на земле есть люди. Тогда небо, за которое отвечает астрономия, находится выше земли, за которую отвечает фэншуй. И Небо может давить на земных богов.

– Даже если ничего не выйдет, давай попробуем разобраться с фэншуй. Это все, что в наших силах.

– Хорошо, я рассмотрю этот вопрос. Не переживайте слишком сильно.

– Хон Чхонги, верно?

– Что?.. Ах, д-да, все правильно.

– Передай ей, что я благодарен. Из-за нее я смог улыбнуться. Но то, что я радуюсь, еще не значит, что другие министры тоже.

Она смотрела, как Рам открывает и закрывает глаза. Они по-прежнему были красивого темно-карего цвета. Юноша вернул внимание Чхонги к тому, о чем они изначально разговаривали:

– Что там за существо, которое двигается по водотоку?

– Вода в Кёнхверу ведь тоже откуда-то течет, да?..

– Думаю, так и есть. Наверное, все и правда как-то связано с водой, как и сказала старушка. В тот день проводили ритуалы дождя, и целых три дня хлестал ливень.

Когда Рам, будучи погруженным в свои мысли, не смог сразу найти ответ, он перевел тему:

– Значит та, которую я видел, была не старушкой?..

– Да. Кажется, так. Хо-хо!

Чхонги неловко посмеялась. Она продолжала хохотать без намека на сожаление о том, что не смогла найти правильный ответ. Время от времени она поглядывала на глаза Рама и обращала внимание на юндо. Стрелка не дергалась. Это было доказательством того, что демон еще не оправился.

– Как вы и предполагали, она не исполнила моего желания. Хо-хо.

– Вместо этого мы получили другие ответы, так что все в порядке. Но то, что она сказала о вещах, которые люди не могут увидеть собственными глазами...

Чхонги думала об этом всю ночь. Если бы бабушка просто сказала, что ему виделось что-то, чего люди не могут видеть, ей вспомнились бы сверхъестественные существа вроде духов или демонов. Но ее рассуждения о лицах натолкнули девушку на мысль, будто юноше виделся его собственный облик. Хотя Рам видел женщину, поэтому такого быть не могло...

– Вы точно видели девушку? Может, это просто был очень симпатичный мужчина?

– Я уже долго живу без зрения, но мужчину от женщины отличить вполне способен.

– Тогда кого же вы видели?..

– Не знаю... Это точно было не мое лицо.

Пока Рам погрузился в раздумья, Чхонги робко коснулась его руки.

– Послушайте, у меня есть картина с тигром...

– Что?.. А зачем она вам сейчас?

– Это своего рода... талисман? Хо-хо. Почему бы вам не попробовать выйти с ним за пределы дворца...

Еще до того, как Рам успел ответить, в комнату ввалился запыхавшийся Ли Ён.

– А мой рисунок?

– Я и его принесла.

Она передала принцу стопку бумаг, лежавшую на столе. Он снял обертку и посмотрел на картины – а он воспринимал эти обереги именно как картины, не иначе. В этом отношении он ничем не отличался от хвама. С довольной улыбкой Ли Ён спросил:

– А что там с художником Чхве?

– Он сегодня обещал зайти в «Пэк Ю», поэтому опоздает.

– Я о рисунках, которые ты ему обещала. Хочу на них посмотреть.

– Их я еще не закончила. Было маловато времени.

Ли Ён крепко похлопал Рама по плечу.

– Ты не занят?

– Нет. Сегодня у меня не так много дел. Как продвигается реставрация карт?..

Затем он разложил карты на столе и посмотрел на них незрячими глазами. Принц сел на стул, бросая на юношу недовольные взгляды. Тогда сел и Рам. В воздухе витала неприязнь, из-за которой Чхонги оказалась в весьма неловком положении. Но вдруг астроном едва видно улыбнулся. В этот момент в комнату с криком ворвался Чхве Гён:

– Эй! Блоха собачья!

Заметив присутствие Ли Ёна, он тут же поклонился.

– Ой, прошу прощения, ваше высочество. Это крайне срочное дело...

– Что такое?

– Я слышал, что вчера наставник упал в обморок, – сказал Чхве, обращаясь к Чхонги. – Это из-за тебя?

– Я тут ни при чем...

Она посмотрела на Рама и принца, а затем нехотя рассказала:

– Ко мне вчера приходил гость, чтобы купить картину...

– Черный гость?

– Да. А ты откуда знаешь, Блохастик?

– Я слышал о нем от дяди Чхунбока, что он какой-то неприятный тип... Так что там с этим гостем?

– Наставник отключился, когда увидел его лицо. В этом нет моей вины.

– И что же там за лицо-то такое, что люди от одного взгляда падают?..

– Это...

Она снова посмотрела на всех трех мужчин по очереди, а затем шепнула Чхве Гёну:

– Это Кан Юнгук. Наставник так сказал.

Ли Ён втиснулся в разговор первым, даже не дав Чхве сообразить:

– Что?! Кан Юнгук жив?!

– Ах, как бы это объяснить?.. Гостю, которого я вчера видела, на вид было максимум сорок лет. И все его пальцы были в порядке.

– Тогда это не Кан Юнгук. Будь он жив, ему бы уже стукнуло лет семьдесят...

– Значит, это не человек, а нечисть какая-то...

– Что за чертовщина?..

Чхве Гён замолчал, взглянув на Рама. Трудно было отрицать существование сверхъестественных созданий, когда прямо перед ним сидел кто-то по всем человеческим меркам невероятный. Принц и астроном тоже напряглись.

– Наставник сказал, что, хоть Черный гость и выглядит гораздо крупнее, лицом он очень похож на Юнгука. Но на более молодого Юнгука. Поэтому теперь он укутался в одеяло и не выходит из комнаты – настолько напуган.

– Этот гость... Неужели это хвама? – спросил Рам.

Чхонги ответила ему так, словно это что-то обыденное:

– Да, та старушка тоже так сказала.

Юноша вдруг встал и вскрикнул:

– Почему вы только сейчас об этом говорите?! Самое главное в этой ситуации не мои глаза, а ваша жизнь! И вообще, обереги! Он что, не боится оберегов?! Для начала нужно бы...

– В рисунках-оберегах нет смысла. Они не действуют на демона хваму. Но если что, со мной все в порядке. Пока я рисую для него, он меня не тронет. Поэтому не беспо...

– Вот и я об этом!

Чхонги замолчала и быстро отвела взгляд в окно. Она больше не смогла смотреть ему в глаза. Ли Ён был шокирован:

– Хвама, но выглядит как Кан Юнгук... Есть в этом что-то жуткое и странное. Почему из всех обличий он выбрал именно его?..

Чхве Гён тоже был под впечатлением. Но больше всего он удивился тому, что хвама, о котором он только слышал, оказался реальным. Художник чувствовал толику разочарования из-за того, что хвама выбрал не его.

2

Ха Рам стоял во внутреннем дворе Соунгвана. Судя по его головному убору и верхней одежде, он собирался временно покинуть дворец. Юноша даже взял с собой красную трость. Мансу, стоявший рядом, тоже был одет как на выход.

– Неужели...

На полный радостного предвкушения голос Чхонги Рам ответил:

– Вы принесли оберег? А юндо?

– Да, все при мне. Неужели вы...

Рам шагнул вперед. За ним дрожащими ногами двинулась девица Хон. Они дойдут только до входа в Кёнбоккун? Только до самых ворот?.. Она не решалась спросить – Рам то и дело кланялся идущим навстречу чиновникам, и ей оставалось лишь смотреть ему в спину. Ворота дворца все приближались. Он шел и смотрел на них незрячими глазами, направляясь к выходу медленно, но верно. Стражник у ворот проверил список разрешенных к посещению дворца людей и поздоровался с Рамом.

– Вы давно не покидали стен Кёнбоккуна.

Затем он взглянул на Чхонги, стоявшую позади юноши, и как-то зловеще улыбнулся со словами:

– Хорошей дороги.

Похоже, он уже слышал о произошедшем у тронного зала. Но девушка не посчитала его улыбку сколько бы то ни было неприятной. Напротив, она отчаянно желала, чтобы сегодняшняя ночь была такой же темной, как эта ухмылка. Всей душою она молилась об этом и земным, и небесным богам.

Они прошли через ворота. Рам, глядя на небо темно-карими глазами, сказал:

– Небеса больше не алые. Темно.

И в его голосе слышалась радость. Чхонги поняла, что забыла сказать Раму кое-что, что выяснила во время разговора со старушкой: она говорила, что демон внутри юноши не уничтожен, а сильно ослаб, но не упомянула, что вне дворца он восстанавливается куда быстрее. Но ей не хотелось сейчас этого говорить. Иначе он развернется и уйдет обратно. Шаги Мансу, обычно взволнованные и пружинящие, становились все более вялыми. Рам кивнул, подзывая Чхонги поближе. Поравнявшись с ней, он сказал:

– Оставайтесь у меня сегодня ночью.

Мансу хихикнул и, едва сдерживая смех, побрел дальше.

– Конечно, так и сделаем! Я бы подожгла ваш дом, если бы вы меня не впустили.

Рам больше беспокоился о хваме, прицепившемся к Чхонги, чем о демоне внутри себя. Все из-за истории, что он слышал от Ан Гёна. Чиновник не совсем понимал, что означало «жить, питаясь жизненной энергией художников», но страх только нарастал, когда юноша вспоминал об отце Хон.

– Я не могу оставить вас одну из-за хвамы. Но быть рядом со мной вам тоже опасно. Если оба варианта плохи, так почему бы не выбрать тот, где мы вместе?..

– Вы правы! Сейчас я впервые осознала, насколько вы умный. Хо-хо!

– Впервые? Вот как?.. Так вы все это время думали, что я дурачок?

– В каком-то смысле да. Думала, почему же вы переносите в одиночку что-то настолько пугающее. Мне гораздо легче было бы пережить боль, которую вы мне причините, чем разлуку с вами. Да что вы вообще знаете?..

Рам расхохотался в голос. Он не видел реакции людей, проходивших мимо. Но ему это и не было нужно – все равно слепой. Полагаясь на эту особенность, он протянул руку и, недолго пошарив ей в воздухе, нашел ладонь Чхонги – точнее, она сама его нашла. Девушка взяла его протянутую ладонь. В каждом суставе ее маленькой кисти, лежавшей в его большой, была сила. Сила, натруженная долгими годами рисования. Она крепко сжимала мужскую ладонь, будто могла бы отпустить в этой жизни все что угодно, кроме его руки.

– Мир для меня все еще темный.

Чхонги с трудом открыла крышку юндо одной рукой, стараясь не отпускать Рама. Но никаких изменений.

– Стрелка в порядке. И оберег.

Дворец с каждым шагом оставался все дальше за их спинами.

– Рам! Господин Ха!

Ничего хорошего эти крики не предвещали. К ним приближался кто-то, чье присутствие было куда неприятнее любой нечисти. Примчавшийся юноша преградил путь всем троим – это был Со Коджон, которого Чхонги уже встречала в Мэджукхоне. Вслед за ним появился еще один молодой человек, незнакомый им. Оба уставились на их сцепленные руки, но девушка не собиралась отпускать Рама. Да и у него не было причин разжимать пальцы. Если кто-то возмутится, можно просто сказать, что она ведет слепого. Но двое не сказали об этом ни слова.

– Приятно видеться вновь.

– Син Сукджу? Давно не виделись.

На этот раз их взгляды зацепились за глаза Рама.

– Господин! У вас радужки поменялись. Вы как-то лечитесь?..

– Можно и так сказать... Но я еще не полностью здоров.

– Это замечательные новости!

– Теперь, когда цвет ваших глаз изменился, я еще больше убеждаюсь в том, что вы до невозможности красивы. Говорят, глаза обрамляют внешность! Ха-ха!

Чхонги надеялась, что после краткого приветствия каждый из них пойдет своей дорогой, но...

– А что вы здесь делаете в такое время?

Как только Рам задал вопрос, лица собеседников озарились. Плохое предчувствие девицы Хон оправдалось.

– Мы так надеялись встретить кого-нибудь по пути, и вот удача! Теперь все точно решено! Мы идем к вам домой.

– Нет!

Чхонги молчала. Им решительно отказал Рам. Со Коджон умоляющим тоном сказал:

– Ну вот, теперь нам некуда идти...

– Если вам некуда идти, зачем вы покинули Сонгюнгван?

– Нам нельзя появляться там в ближайшие дни...

– Почему же?

– Ну... меня поймали на распространении запрещенной литературы, – посмеивался Коджон.

– А меня – на ее чтении, – продолжил Сукджу.

Рам ошарашенно начал:

– С тех пор, как вы поступили в Сонгюнгван, прошло всего...

– Да-да, чуть больше месяца!

– И как вы могли ввязаться в неприятности сразу после поступления?

– Мне даже обидно, – сказал Со, – я на некоторое время одолжил ему то, что сам написал, и меня поймали. Я не знал, что все так серьезно...

– И что же ты там написал?

– Сборник рассказов о ванском дворе.

– Что?!

– Не поймите неправильно! Там ничего вульгарного, только юмор! Я хотел собрать их в сборник, но – ах! Неужели над тем, кто добился успеха во власти, теперь совсем нельзя шутить?..

– Однажды и ты будешь одним из персонажей в чьем-то юмористическом сборнике рассказов.

– Ну... вот это уже неприятно...

– И тебя, Сукджу, застали за чтением его рассказов?

– Нет, я... я читал книги на других языках. Не мог оторваться из-за описания демонов и призраков.

Сейчас не время об этом распространяться. В другой день – пожалуйста, но сегодня эта информация не должна была просочиться. Взволнованный этим, Рам спросил:

– А о связи демонов и призраков там что-нибудь пишут?

– Да. Написано, что между ними существует какая-то форма сговора...

– Расскажешь подробнее? Ах, давайте пойдем домой, чтобы не болтать посреди улицы.

Как только Рам сказал это, Чхонги одернула руку и посмотрела на него устрашающе, как сам демон. Но как бы она ни прожигала его взглядом, юноша был слеп, поэтому все ее старания пропадали впустую. Рам подошел к Син Сукджу и шепотом спросил:

– А что там с мальчиком в синем?..

– Он рядом. Вы не видите?

Он кивнул, а затем подошел к девице Хон, надувшейся от переполняющего ее негодования, и прошептал ей на ухо:

– Видите мальчика в синем? Он рядом с Сукджу.

– Нет! Мальчиков здесь, кроме Мансу, я совершенно не вижу!

Ее голос был полон гнева, но Рам слишком погрузился в размышления, чтобы обратить на это хоть какое-то внимание. Она видит вещи так, как видят остальные, и не может видеть то, что неподвластно человеческим глазам. Но почему она видит Хорён?

– Чиновник Ха!

Раздавшийся вдалеке голос принадлежал Ли Ёну. Он подбежал и крепко обнял Рама. Это событие было хуже любого сговора между демонами и призраками. Пусть Чхонги и не была предсказательницей или гадалкой, дальнейшее развитие событий было очевидно. Этот день окончательно вышел из-под контроля!

– Ты вышел! Наконец-то выбрался из дворца. Это серьезный шаг.

– Да. Ха-ха-ха!

Впервые ей не хотелось слышать смех Рама. Даже смотреть на его улыбающееся лицо не хотелось. Приветствуя принца, Коджон сказал:

– Ваше высочество! Мы как раз направлялись домой к господину Ха. На самом деле мы и так вас ждали, но волей случая пересеклись с нашим астрономом. Хотите пойти с нами, ваше высочество?

Нет. Нельзя приглашать гостей без согласия хозяина дома!

– Я не могу пропустить такой прекрасный день. Это как выход из тюрьмы! Замечательно! Пойдемте!

– Не знаю, есть ли мне чем вас угостить... – обеспокоенно произнес Рам.

Ли Ён поднял руку и подозвал слугу.

– Эй! Сходи-ка домой и возьми все съестное, что найдешь, и тащи это в дом чиновника Ха.

Слуга натянул поводья и ускакал.

Син Сукджу, стоявший рядом, разговаривал с мальчиком в синем, будто сам с собой:

– Не ходить туда? Почему это?..

Затем он посмотрел вниз, куда-то в пустоту, и снова что-то забормотал:

– Страшный? Зловещий? Который из них?.. Оба?

– Так! – воскликнул Ли Ён, заставив всех замолчать. – Давайте веселиться! Ни о чем не переживайте!

Говорят, что люди куда страшнее нечисти, – сегодня Чхонги поняла это в полной мере. Эти мужчины были невыносимы. Она шла позади, дыша тяжело и прерывисто. Ее походка и без того никогда не была изящной, но сейчас она топала с такой яростью, будто хотела проломить землю.

– Проклятье! Такой день насмарку... Черт вас всех дери!

– Я же просил не мешать, пока я не закончу картину.

Ан Гён отложил кисть. Тяжелый вздох сорвался с его губ. Упрямство Чхве Гёна, развалившегося среди хлама, все же заставило его прерваться.

– Если хочешь спать – иди домой.

– Пожалуйста, – просил Чхве, – просто ответьте мне. Видели ли вы когда-нибудь хваму собственными глазами?

– Художница Хон снова что-то нарисовала?

– Так видели или нет?..

Ан Гён тихонько встал и сел напротив него. Молча поразмыслив над спутанными воспоминаниями, он ответил:

– Я видел существо, которое могло быть хвамой.

– Как он выглядел?

– Не помню. Это произошло очень давно, вокруг было темно, и его лицо было закрыто.

– Говорят, что у хвамы, который питается рисунками Чхонги, лицо Кан Юнгука.

– Что? Т-такого не может быть...

– А если может, то почему именно он?

– Меня-то ты почему спрашиваешь? Я тоже в шоке. Это правда было его лицо? Кто его видел? А! Вонхо, что ли?

– Да. Не знаю, почему хвама не пришел ко мне, но я могу понять, почему выбрали Блошку. А ее отец тоже когда-то был добычей хвамы?.. Он из-за этого с ума сошел?

– Может быть. Не знаю точно. Это все только наши до-мыслы.

– Кого ни спросишь о художнике Хон, все говорят «не знаю», «не помню»! Почему о нем все молчат?!

– Молчим, потому что сами толком не выяснили, что с ним случилось.

Их знания были лишь каплей в море слухов. Это не вся правда. Скорее огромное недопонимание. Даже Ан Гён и Чхве Вонхо по-разному смотрели на произошедшее.

– И все-таки я хочу об этом знать. Правда ли, что художник Хон пострадал от рук хвамы?

Когда-то Ан Гён называл того, кто покупал картины у Хон Ыно, хвамой, а Вонхо настаивал на том, что это был человек. С тех пор прошло много времени, и сейчас первый стал сомневаться, что это был хвама, а второй – что человек. Только недавно они оба начали приходить к мысли о том, что, возможно, они видели не одно существо по-разному, а два изначально разных существа.

– Что же тогда произошло... Мне это интересно настолько же, насколько и вам всем.

– Из ваших слов выходит, что незаконченная карта вполне могла быть авторства Хон Ыно.

– Что? Ха! Я был ко всему готов, когда к вам присоединился его высочество принц Анпхён, но вы так быстро сообразили...

– Если бы у его высочества не было сансухва Ким Мунуна, вам не пришлось бы молчать, да? Ведь если вы подтвердите, что карта принадлежала мастеру Хону, подделки Ким Мунуна сразу вскроются.

Ан Гён опустил голову, не отрицая и не подтверждая его слов. Он устало смеялся.

Впервые за долгое время Мансу и Дори были так взволнованы. К тому времени Дори только вернулся из уезда Ичхон, чтобы проследить за проделанной работой. Они не виделись с тех пор, как он получил травму, поэтому, когда он наконец встретил Рама, он не мог сдержать радость. Слуга принца помогал со встречей гостей так искусно, словно был здесь хозяином. Приветливость Дори и опытность слуги дополняли друг друга. Они поладили в одно мгновение.

Чхонги сидела в стороне. Ее не выгонял ни Рам, ни кто-либо еще. Она сама села подальше, потому что боялась, что в порыве гнева опрокинет стол. Иногда Рам все понимал и вел себя совсем как зрячий, но в некоторые моменты он был безнадежно слеп, ведь все, на чем он мог концентрироваться, – это рассказы Син Сукджу о токкэби, различных божествах, демонах, призраках и их связях.

Чем глубже становилась ночь, тем больше девушка мирилась с обстановкой. Редко выпадал случай увидеть Рама беседующим и проводящим время в компании. Возможно, если бы у него не крали глаза и он мог жить обычной жизнью, то сегодняшней день был бы одним из многих. Она радовалась, что Раму выдалось такое время. Но это вовсе не означало, что ее гнев утих. С этим вопросом нужно было разбираться отдельно.

Она вышла во двор, чтобы унять раздражение и подышать свежим воздухом. Небо было усеяно звездами. Рам так хорошо помнит их названия. Чхонги посмотрела на ночной небосклон, будто заглядывая в голову юноше.

– Почему же у хвамы лицо Кан Юнгука?

Перепуганному Вонхо не стали задавать вопросов. Ее многое интересовало, что касалось Кан Юнгука, но оставалось лишь ждать, пока наставник придет в себя. Из недавнего разговора Рама и Сукджу она узнала, что человек не может стать демоном после смерти. Эти существа живут в местах, которые не защищены божествами. Выходит, Юнгук не мог сам стать демоном после того, как умер. Возможно, его дух был поглощен демоном, которого тот сам же призвал своим страстным желанием чего-то. Такой демон действует по желанию духа-призрака. Хвама, который приходит к Чхонги, может оказаться воплощением неупокоенной жажды Кан Юнгука.

– Хон Чхонги! С сегодняшнего дня я твой учитель.

Ей показалось, что она услышала его голос. Так отчетливо... От этого девушке сделалось скорее грустно, чем страшно.

Сзади раздались осторожные шаркающие шаги. Чхонги намеренно затаила дыхание. Она старалась совсем не издавать звуков, но шаги, пускай и немного заплутали, в конце концов все-таки ее нашли. Крупная ладонь легла на ее плечо, а затем скользнула к шее. Очень осторожный жест. Девушка почувствовала теплые объятия Ха Рама со спины.

– Сильно злитесь? – Голос мягкий, как его прикосновения.

– Мне бы сказать «нет», чтобы вам было спокойнее, но у меня такой скверный характер, что я не могу так сделать.

– А затихли вы, пока я вас искал, тоже из-за скверного характера?

– Да. Хотела, чтобы вы подольше побродили. Я вас тоже долго искала.

– А мне даже нравится ваш характер.

– Ах вот как? А когда я хорошо себя веду, я для вас менее привлекательна? Тогда оставим все как есть. Не знала, не знала...

– Простите. Я поступил так, потому что о вас беспокоился. Хочу как можно быстрее начать вести обычную жизнь, и после каждой нашей встречи это желание только крепнет.

Рам говорил о будущем, но Чхонги смотрела только в настоящее. Ей не хотелось загадывать на завтра. Она отвернулась, словно пытаясь избежать собственной судьбы, где ее ждало безумие отца; отвернулась и уткнулась лицом в грудь юноши, угодив в теплые объятия. Рам крепко прижал ее, стараясь обуздать нарастающее беспокойство.

– Так вы нашли нужные ответы в беседе, ради которой бросили меня?..

– Ответ не приходит сразу, он собирается из множества деталей.

– Тогда вы нашли хоть какую-нибудь небольшую деталь?

– Если утолить жажду демона, мы сможем отделить его.

– Может, проведем шаманский обряд? Хо-хо.

– Это тоже неплохая идея.

Прежде чем проводить обряды, нужно было кое-что выяснить: узнать о причинах, по которым отец Чхонги сошел с ума. Точно разобраться, правда ли это результат действий хвамы, и если да, то как именно все привело к нынешнему положению дел.

– Как долго вы собираетесь просто меня обнимать?..

– Ах! Прошу прощения.

Рам выпустил девушку из рук, и на этом все закончилось. Он глупо уставился на нее темно-карими глазами и не предпринимал никаких действий. Чхонги ощущала собственное бессилие. Если бы его взгляд был чуть менее манящим, пожалуй, она разозлилась бы куда меньше. Девушка почувствовала, как оба кулака самовольно сжались.

– Дурак! Здесь тебе не Кёнбоккун!

Потеряв самообладание, Чхонги резко отвернулась. Но как только она это сделала, ладони Рама тут же вернули ее обратно, потянув ее за руку и обхватив за талию. Она видела, как его губы тронула озорная улыбка, но затем весь мир вокруг погас, потому что Чхонги закрыла глаза. Не могла не закрыть – слишком уж мягкие у него губы. Куда мягче, чем она могла бы себе представить.

Поцелуй был разорван, но они не отдалялись друг от друга. Не хотели отдаляться. Ее глаза все еще были закрыты, но Рам открыл свои – из-под век показались красные радужки. Рам прикусил губу и снова приник к ее рту. Красный мир вернулся. Мир, который ему уже осточертел. Поэтому он закрыл глаза в попытке его избежать. Губы Чхонги постепенно немели, окрашиваясь в новый оттенок, которого она никогда прежде на себе не видела.

Между Рамом и Дори накопилось много недоговоренного. Начиная со здоровья Дори и заканчивая наследными пахотными землями у реки Хан, состоянием земель в уезде Ичхон и работами по расширению ныне иссушенных водосливов для подготовки к сезону дождей. Дори поправился, так что вполне сумел съездить по делам в другой город. Это было утешением для Рама.

Освоение уезда проходило без каких-либо проблем. Ичхону соответствует лунная стоянка трех звезд на западном созвездии Белого тигра. Начиная с прошлого года, десять звезд оттуда стали сулить благоприятное будущее. Изначально этот регион был известен своими плодородными землями, а близость крупного ручья улучшала фэншуй. Поэтому Рам, рассудив, что за ближайшие годы уезд может вырасти в крупный город, хотя за последние несколько лет не выделялся особыми достижениями, вложился в земли, ранее не предназначавшиеся для сельскохозяйственных нужд.

К тому же три звезды – это последняя лунная стоянка Белого тигра. После него на небе появляется Колодец из южного созвездия Красной птицы, где в силу вступает энергия Ин – еще немного, и всех снова настигнет небесный Демон. Поэтому нужно было задобрить Небо, чтобы оно над ними сжалилось.

Территории Кымчхона провинции Хванхэ, подконтрольные лунной стоянке Демона, тоже находились под его влиянием. У Рама была мысль смягчить почвы, чтобы противостоять небесному Демону: ему неподвластна астрономия, зато подвластна сила фэншуй. Попытки повлиять на небо приносили ему богатство, но по сути не имели эффекта. Все оставалось как было. В том числе его красные глаза.

После долгой беседы Дори пошел спать. Это был выматывающий из-за путешествия и внезапных гостей день. Он уснул сразу, как вошел в свою комнату. В комнате Рама спали три пьяных юноши. Казалось, астроном был единственным, кто не спал посреди ночи. Он прошелся по безлюдному двору, чтобы успокоить мысли в голове.

– То, чего люди не смогут увидеть собственными глазами... Свое лицо. Но она была женщиной... – Рам кружился вокруг одного дерева и рассуждал. – Одолжить глаза... Одолжить? Если я их одолжил, значит, ими кто-то пользуется... Мои глаза сейчас ничего не видят, но... – он вдруг остановился, – выходит, лицо, которое я видел, принадлежит тому, у кого сейчас мои глаза?

В то же мгновение из-под раскрывшихся век показались темно-карие глаза. Они были наполнены холодом. На губах сияла такая же холодная улыбка. Рам медленно обернулся. Неподалеку стояла Чхонги. Улыбка стала еще холоднее и свирепее.

– Я не могла уснуть...

Лицо Рама было нечетким, скрытым за тенью деревьев, и она не различала его выражения после настолько очевидной отговорки. Чхонги сделала шаг вперед. Рам двинулся навстречу, слегка покачиваясь. Теперь юношу было ясно видно под ярким светом луны. Его глаза были карими.

– Вы плохо себя чувствуете? Вас шатает...

Она приближалась к нему. Затем, словно его подтолкнула невидимая сила, Рам сделал шаг назад и скрылся в тени дерева. Его рука вытянулась вперед, к шее Хон, зависла на некоторое время в воздухе и тоже спряталась в тени.

Чхонги попятилась. Она отдалялась, а Рам приближался. Девушка улыбнулась, вглядываясь в лицо, скрытое темнотой. Уголки губ Рама приподнялись, но это была леденящая душу улыбка без намека на радость в глазах. Чхонги обратилась к ним, будто к живому человеку:

– Какое неуважение к такому прекрасному лицу – улыбаться так фальшиво. Ну конечно, ты не можешь подражать улыбке нашего господина Ха.

– Какая же ты безрассудная. Совсем страх потеряла?

Девица Хон была напугана. Ее ноги дрожали так, что было трудно стоять. Но Чхонги переполнял гнев из-за того, что ей пришлось столкнуться с демоном вместо Рама, когда он наконец выбрался во двор. Послевкусие его губ все еще сохранялось, и она на цыпочках кралась к нему – хотела украсть, пока все спят. Чхонги была так взволнована, когда увидела Рама во дворе одного. Но это оказался демон? Гнев неминуемо взял верх над ужасом.

Рука демона рванула к ней, Чхонги вздрогнула. Но кисть не могла коснуться ни ее шеи, ни плеча – ничего. Девушка вспомнила, что держит за пазухой оберег. Конечно, из-за этого ее невозможно достать. Но демон не сдавался и не отступал, после всех настойчивых попыток цель наконец-то была прямо перед ним.

– Почему ты хочешь меня убить?

Однако демон не отвечал. Он лишь холодно улыбался. Чхонги шагнула к нему навстречу и спросила:

– Я мешаю тебе завладеть этим телом?

Он отшатнулся. Девушка знала, что дело не в Раме, а в демоне, но смотреть на то, как любимый избегает ее, было больно. Этот взгляд, лишенный и капли тепла, ранил сильнее любого клинка. Чхонги выплеснула свой гнев:

– Стоять! Не смей меня шарахаться, еще и с таким выражением! Я чувствую себя грязной.

Демон пошатнулся и рухнул на землю, а затем снова попытался встать. Казалось, он прикладывал нечеловеческие усилия – последствие сильного ранения после контакта с оберегом. Если бы этого не случилось, тело Хон уже давно лежало бы растерзанным на куски.

В момент, когда Чхонги почти добралась до тела Рама, демон все же напал на нее. Короткий крик, удар о землю – и вот она уже обездвижена и прижата ледяным телом. Холодные пальцы сдавливали запястья, лишая возможности двигаться. Но больно было не ей одной: от тела демона поднимался пар, когда он касался Чхонги.

– Разве ты не этого хотела? – Голос Рама произнес чужие слова.

– Я хотела господина Ха, а не тебя!

– У нас одно и то же тело. Одно лицо. Так какая разница?

– Мне не нужна его бездушная оболочка.

– Ха-ха! Эта «бездушная оболочка» убила его отца. Можешь винить меня, но Рам считает, что это его рук дело. Страдает еще из-за этого постоянно.

– Зачем ты делаешь это с его телом?!

Жалость сдавила горло: он знал об этом. Поэтому всегда был начеку, пытаясь уберечь всех вокруг и не повторить историю со смертью отца. А она даже не догадывалась об этом...

– Гнев его отца и привел меня в это тело. Раз уж он заметил меня и решил убить, мне пришлось убрать его первым. Если бы не ранения, которые нанес мне его отец, я бы давно стал здесь полновластным хозяином.

– Тогда зачем тебе меня убивать? Из-за того оберега?..

– Ха-ха! Нет, не поэтому. Но я не скажу.

– Какие еще могут быть причины?

Один уголок его рта изогнулся в ухмылке.

– Если эта оболочка осквернит тебя прямо сейчас, Рам снова будет страдать. И это было бы веселее, чем просто убить тебя, но...

В глазах мелькнул красный цвет, и по щеке покатилась слеза. Рука демона отпустила запястье девушки и переместилась к шее... но лишь коснулась ее. В ладони не чувствовалось силы. Сначала она подумала, что так подействовал оберег, но затем глаза Рама снова покраснели. Это был настолько тусклый свет, что его было бы трудно заметить, не присмотревшись.

– Ха Рам, чтоб тебя... Ты!.. – Изо рта демона вырывались звуки, больше похожие на стон.

Это был он. Рам пытался помочь ей. Девушка погладила холодную щеку юноши свободной рукой, словно пытаясь убедиться в своей догадке.

– Мне очень страшно. Пожалуйста, спасите меня...

Дрожь в ее пальцах выдавала ужас. Он передавался и Раму, хозяину этого тела, проникая под кожу щеки.

Тяжелая деревянная бочка давила ему на грудь. Он начал задыхаться. В момент, когда врата того света готовы были распахнуться, Ли Ён резко открыл глаза. Вместо тяжелой бочки он обнаружил у себя на груди ноги Со Коджона. Принц оттолкнул его и сел. В горле пересохло. Оглядев комнату в поисках чайника, он понял: чего-то не хватает. Мысли путались в еще не окончательно протрезвевшей голове.

– Чиновник Ха?..

Ли Ён вскочил. Рама не было в комнате. Принц подумал, что, возможно, он просто спит в другой спальне, но ноги сами понесли его за дверь, пока он на ходу накидывал верхнюю одежду. Он отчаянно надеялся, что место, где спит Рам, находится не где-то рядом с Хон Чхонги.

Поежившись, он вышел во двор. Затем обошел несколько комнат в поисках юноши, и в этот момент откуда-то послышались мужские и женские стоны. Не медля ни секунды, он бросился на звук и обнаружил на земле две переплетенные друг с другом фигуры. Они лежали недалеко, так что Ли Ён быстро узнал, кто это, и тут же отвернулся. Земля ушла из-под ног. С каждым пройденным шагом его сердце сжималось все сильнее.

Однако совсем скоро он осознал, что стоны кажутся какими-то странными – не те, что люди издают от удовольствия. Это были болезненные стоны. Мужские и вовсе казались настолько странными, что едва походили на человеческие. Он замер, но не мог заставить себя оглянуться. Если его первая догадка окажется правильной, подглядывать будет неприлично. Ли Ён был не в силах ни уйти, ни обернуться, и тут до его ушей донеслась печальная мольба Хон Чхонги:

– Мне очень страшно. Пожалуйста, спасите меня...

Голос явно дрожал от страха. Ли Ён тут же развернулся и подбежал к ним. Чхонги лежала под телом чиновника Ха. В тот же момент юноша поднял голову и посмотрел на принца – как бы темно вокруг ни было, он увидел, что девушку мучил явно не Рам. Ли Ён протянул руки, чтобы оттащить тело, но, как только он коснулся его, тот скрючился, схватился за голову и покатился по земле. Тело издало странный пронзительный крик, из-за которого принцу и девушке пришлось заткнуть уши. Ли Ён одной рукой помог Чхонги встать и закрыл ее своей спиной.

– Ты в порядке? Нигде не болит?

Ее замерзшие запястья и остальные части тела стали отогреваться, но у Чхонги не было времени об этом думать. Рам лежал на земле и корчился от боли. Она потянулась к юноше, но принц ее остановил:

– Это слишком опасно!

– Но... Господин Ха! Ха Рам!

Рам замер, услышав ее. На мгновение в глазах вспыхнул красный, но тут же сменился карим, и тело снова бросилось на нее. Единственной целью демона была девушка, но он так и не смог прикоснуться ни к кому из них, а только отскочил. Никто не заметил, что принц сжимал в рукаве оберег.

Тело юноши снова упало наземь, свернулось калачиком и задрожало, словно от невыносимой боли. Сложно сказать, кому пришлось хуже – Раму или демону внутри него. Скорее всего, оба сильно страдали. Чхонги и Ли Ён удивленно смотрели на то, как из тела Рама отделилось нечто, похожее на тень, но всего лишь на мгновение, а затем снова слилось с ним воедино. Тело продолжило корчиться. Из глаз девушки хлынули слезы. Она пыталась приблизиться к Раму, на принц крепко держал ее за руку и не отпускал.

Тень отделилась снова. А потом еще раз и еще. Рам выталкивал демона из своего тела, и в конце концов он был изгнан. Он корчился от боли, пока сущность пыталась заново им овладеть, но в конце концов темная масса почти полностью покинула оболочку. Чхонги оттолкнула Ли Ёна и бросилась к Раму, чтобы обнять его. Как только оберег с тигром коснулся спины юноши, тень издала жуткий вопль... и исчезла.

– Саламандра! Если дашь нам облака, пустишь туман и прольешь дожди – я отпущу тебя, а нет – зажарю и съем!

Рам повторял заклинание раз за разом. Пот, не впитываясь в одежду, стекал по его телу до самых носков. Несколько капель пролилось на расстеленную под ним циновку. Чем дольше он кричал, тем жарче ему становилось. Безумно кружилась голова.

Он глубоко вдохнул, чтобы снова произнести заученные слова, и в этот момент саламандра перед его глазами перестала двигаться, а рябь воды в бочке застыла, будто оледеневшая. Рам удивленно оглянулся. Волны в пруду у Кёнхверу замерли, Ли Яндаль, как и все остальные люди вокруг, участвовавшие в жертвоприношении, стоял неподвижно. Мир вокруг него не просто остановился, но еще и затих. Звуки исчезли, будто он внезапно оглох.

Мир остановился, но где-то рядом ощущалось движение. Оно было над прудом: какое-то существо шло по воде, направляясь в сторону мальчика. Что-то, имеющее человеческий вид, но точно не человек. Он был прозрачным, как вода, и сквозь него виднелся Кёнхверу. Волосы и подол одежды развевались, как в воде. Но Раму не было страшно. Существо остановилось прямо перед ним. Ноги мальчика не слушались, их невозможно было оторвать от земли.

– Мне нужны твои глаза.

Этот голос звенел у него в голове. По внешнему виду и голосу было трудно сказать, мужчина это или женщина. Но это не звучало как приказ – скорее как просьба.

– Одолжи мне свои глаза. Ненадолго.

– Мои глаза? А как?

– Это не займет много времени.

– Если вы заберете их у меня, я не смогу видеть?

– Да. Какое-то время.

– А зачем вам мои глаза?..

– Если мы отдадим их одному человеку, то сможем спасти жизни других.

– Спасти жизни? Ну...

Шестилетний мальчик хотя и знал очень многое, но все же оставался совсем ребенком. Значение этих слов было ему не вполне понятно.

– Если ты мне их отдашь, я сделаю тебе подарок.

– Какой?

– Если тебе хочется, чтобы сейчас пошел дождь, я сделаю так, чтобы ливень обрушился на эти земли. Нельзя вызвать снег там, где его нет, и нельзя вызвать дождь, где он не идет. Но я возьму его где-нибудь в другом времени, когда он должен пойти, и перенесу его сюда. Тогда мы спасем десятки или даже сотни жизней.

Хотя тогда ему и не были известны все тягости жизни, Рам представлял, какую пользу может принести дождь – тток. Он постоянно просил отца приготовить тток, но тот каждый раз отказывался, объясняя это тем, что на лакомство уходит много риса, который стоило бы приберечь на случай голода. Он говорил, что это ради других жителей деревни. Там пока не было голодающих, но отец сказал, что если в этом году не будет дождя, то голодать будут все. Мальчик больше не просил. Вместо этого он взял с отца обещание, что если дождь все-таки пойдет, то его накормят ттоком. Поэтому для Рама этот ливень означал обещанные сладости.

– Вы сказали, ненадолго?

– Да.

– А вы точно мне их вернете?

– Конечно. Обещаю.

Тогда это и произошло. Вдруг весь мир потемнел, и все звуки вернулись. Но темнота не исчезала, сколько бы он ни закрывал и ни открывал глаза.

Воспоминания, которые забрал у него демон, вдруг вернулись к Раму. Он потерял сознание. Черной тени, отколовшейся от него, нигде не было. Она не исчезла, просто было слишком темно, чтобы ее разглядеть. Должно быть, демон прячется где-то в сумерках. Он не ушел бы далеко. Так и случилось: демон вдруг приблизился к телу Рама, но Чхонги резко оттолкнула его. Теперь он охотился уже не за ней, а за юношей, поэтому снова скрылся в тени.

Ли Ён едва волок свои ватные от страха ноги, а затем руками обхватил Чхонги и Рама. Он начал озираться по сторонам, словно сумасшедший:

– Г-где он прячется?! Я не вижу...

Чхонги была до смерти напугана, но вспомнила слова старушки. Она говорила, что если демона прогнать – он будет буйствовать, лишь бы вернуться назад. Поэтому Чхонги обняла бессознательное тело Рама и, борясь со страхом, судорожно пыталась что-нибудь сообразить. Нужно остановить его. У Рама получилось достать демона, но как сделать так, чтобы он не смог овладеть телом заново? Надо как-то продержаться до тех пор, пока они не вернутся к Хорён.

Чхонги достала из-за пазухи оберег, положила его на глаза Рама и прижала руками.

– Не надо! – кричал Ли Ён. – Это опасно!

Она почувствовала это. Непонятно, где именно он прятался, но демон снова нацелился на Чхонги. У него было две цели: вернуться в тело Рама и избавиться от художницы. Девушка, только что добровольно отказавшаяся от оберега, была легким противником даже для обессилившего раненого демона, который с трудом передвигался. Ли Ён не мог прикрыть ее полностью. Демон устремился к ней. Чхонги хотела позвать старушку: она вспомнила, что, если назвать свое имя, она придет, но страх сдавил ей горло, и она не могла издать ни малейшего звука.

Именно в этот момент крупная черная фигура упала с неба, прикрыв собой Чхонги. Демона подбросило в воздух, и он отлетел назад. Чхонги, глядя в чью-то спину, с трудом произнесла:

– Черный гость? К-Кан Юнгук?

Ли Ён уставился на него с жадным любопытством. С учетом всех обстоятельств, а также его внешнего вида, в нем не было ничего, что можно было бы назвать человеческим. Черный гость не сводил глаз с демона.

– Сейчас я одолею его. Но он восстановит силы, тогда я буду уже бесполезен. Если хотите его погубить – делайте это сейчас.

Нужно попросить его расправиться с демоном. Только вот за все в этом мире нужно платить. Если даже божества требуют что-то взамен, демон потребует еще большего. Но единственным, к кому они могли сейчас обратиться за помощью, был он. Ей вспомнились слова старушки о том, что нужно использовать демона – возможно, это и было предупреждением о ситуации, которая сложилась сейчас. Черный гость преграждал путь демону, но не двигался с места. Значит, бесплатно Чхонги может только получить защиту, но хвама не станет иметь дела с демоном просто так.

– Ты хочешь, чтобы я заплатила?

– Конечно.

Ли Ён схватил Чхонги за плечи и закричал:

– Не вздумай с ним торговаться! Ни за что! Тебя поглотит хвама!

Однако Чхонги не собиралась останавливаться.

– Чего ты хочешь?

– Твою картину. Сансухва!

Ли Ён закрыл рот рукой. Чхонги же, решившись, дала четкий ответ:

– По рукам.

– Договор заключен!

Черный гость тут же погрузился в тень, где прятался демон. Тьма и сумрак переплелись друг с другом. Одним взглядом было трудно отличить хваму, демона и тень. Первый выскочил из-под дерева и вернулся обратно. Затем мелькнула темная масса, но ее быстро забрала рука гостя. Они переходили из тени здания в тень дерева, долго шумели, издавали треск и странные вопли.

Раздался крик боли, будто кто-то нанес сильный удар по голове, – так кричат свиньи на убое, и после наступила оглушительная тишина. В ушах звенело. Из тени выскочили две темные фигуры и – бух! – рухнули на землю. Они корчились под лунным светом, а затем исчезли, рассеявшись в воздухе, как пыль.

– У-умерли, что ли? Или просто пропали?

Кто-то, громко цокая, ответил на вопрос Чхонги:

– Говорила же, что демоны не могут умереть.

Знакомый голос. Девушка быстро оглянулась, ища глазами, откуда доносится звук. Под лунным светом стояла нищая старушка с согнутой спиной.

– Бабушка!

Она была так счастлива, что хотела подбежать и обнять ее, но ноги были до такой степени слабы, что Чхонги не могла встать. Голос едва прорывался наружу. Черный гость, увидев старушку, тут же скрылся в тени. Ли Ён, всматриваясь в тень, бормотал:

– Вы заключили договор... Что теперь с этим делать? – Он повернулся к старушке. – Ты не знаешь, что он собирается делать с картиной, которую получил от художницы Хон?

– Вот же невежа! С какой стати ты ко мне на ты?..

Пожилая дама подошла к юноше и безжалостно ударила его по спине. Хвама, испугавшись этого звука, перемахнул через крышу и убежал.

– Ах! Бабушка! Этот мужчина – великий принц нашей... А, стойте. Ваше высочество, эта бабушка не человек, а божество! Наверное...

– Что за вздор, откуда взялось такое убогое божество?! – едва терпя боль в спине, прошипел Ли Ён.

Старушка равнодушно посмотрела на принца, а затем ухмыльнулась и сказала:

– Чем больше хороших картин поглотит хвама, тем сильнее он станет.

– И если он станет сильнее, что тогда? Как нам избавиться от него, если он не боится никаких оберегов?..

– Можно просто не рисовать картины.

Взгляд старушки скользнул к Чхонги. Голос смягчился:

– Но ты не сможешь. Хвама приходит к людям, которые не могут жить без рисования.

Чхонги была в отчаянии, но кричал за нее Ли Ён:

– Хочешь сказать, выхода нет?!

– Как ты смеешь на меня вопить, хам?!

– Боже! Да меня с детства называют хамом и не только. Но слушай: с чего мне уважать какого-то божка, который даже не может придумать решение проблемы?

Чхонги хотела убрать руку с оберега, прикрывавшего глаза Рама, чтобы успокоить Ли Ёна, но старушка, словно ругаясь, воскликнула:

– Не смей! Не позволяй даже частичке рассеявшегося демона вернуться назад!

Девушка снова прижала оберег рукой. Старушка присела на корточки и погладила Рама по голове. Она сказала:

– Удивительно, что он не позволил такому сильному демону завладеть своим телом, а вместо этого запер его внутри. Обычный человек на такое неспособен. Тяжело тебе было, Ха... Считай, что всему виной злые человеческие духи, которые хотели завладеть тобой. Демоны всегда были теми, кто реагирует на людские желания.

Взгляд старушки вдруг обратился к небу. Чхонги и Ли Ён проследили за ним. В воздухе кружилась черная пыль, все никак не рассеивавшаяся до конца.

– А он упрямец.

Она снова посмотрела на бессознательного Рама:

– На этот раз он серьезно пострадал, поэтому восстанавливаться будет долго. Но он вернется в это тело, как только соберется с силами. Чтобы овладеть им.

Старушка взглянула в сторону гостевой комнаты. Там стоял мальчик в синем и, сложив руки вместе, кланялся старушке. Но никто, кроме нее, не видел этого.

– То, что вы называете судьбой, удивительно. В такой день этот дом пустил в себя благополучную энергию, – затем она посмотрела на принца, – и эту энергию вы усилили оберегами. Хо-хо... Ему будет сложно обосноваться в таком доме.

Чхонги вдруг закричала:

– Б-бабушка, чиновник Ха...

По его лицу, по всему телу стекал пот. У юноши был жар – последствие внезапного избавления от демона.

– Бабушка, если у него такая высокая температура, то...

– Это плохо. Даже великий чиновник Ха всего лишь человек, и это для него проблема. Организм может не выдержать...

Старушка встала и быстро зашагала куда-то. Она встала перед дверью, ведущей в комнату хозяина, и указала рукой.

– Давайте для начала перенесем его сюда, и как можно скорее.

Чхонги перекинула одну руку юноши себе через плечо и попыталась подняться, но лишь уронила оберег и едва не рухнула сама. Увидев это, Ли Ён отдал рисунок Чхонги, а сам поднял Ха Рама. Он поплелся вместе с ним к комнате, придерживая его за талию. С его губ сорвался стон:

– Проклятье! На кой черт он такой дылда?!

Девушка прижала оберег обратно к глазам Рама и помогла его довести. Трое вошли во внутренние покои, а затем все разом повалились вперед. Пока Чхонги приводила бессознательного юношу в порядок, Ли Ён поднял голову и осмотрелся.

– Эй, г-где это мы?

Девушка огляделась. Перед ее глазами открылась незнакомая картина. Это была не та комната, которую она видела в доме Ха: широкий двор, высокий потолок, главный зал дворца... Ли Ён резко встал:

– Ужас! Как мы вообще сюда попали?!

Чхонги посмотрела на тигра, торжественно восседавшего вдалеке. Зверь охранял эту землю и, подобно луне, излучал красивый свет в темноте ночи.

– Бабушка отправила нас в безопасное место.

Утешающие слова Чхонги перебил Ли Ён:

– Нет, никакое это не безопасное место. Теперь мы окружены!

Она огляделась. Охранники, стоявшие на страже дворца, медленно приближались к ним. Принц, послушно подняв обе руки, сказал:

– Почему из всех укромных мест она отправила нас именно в главный зал?.. Чертова старушка!

3

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

14 апреля по лунному календарю

Рам не приходил в себя, хотя после происшествия прошло уже два дня. Температура никак не спадала. Пульс не ощущался через запястье. Единственный плюс был в том, что ситуация не ухудшалась, благодаря усилиям придворных врачей и поддержке вана, который их предоставил. Он позаботился не только о Раме, но и о Ли Ёне и Хон Чхонги. Никто не мог понять, почему эти трое оказались посреди ночи у главного зала, пропахшие алкоголем, хотя числились в списке покинувших дворец. Но его величество постарался скрыть это, чтобы не вызывать еще большей суматохи. И все же принцу не удалось избежать выговора от отца и матери. Чхонги тоже пришлось потерпеть ворчание Чхве Вонхо, Кён Джудэк и, в конце концов, Чхве Гёна.

Ли Ён вошел в мастерскую, пошатываясь. С утомленным выражением лица он сел рядом с работающей Чхонги.

– Мой отец прекрасен во многих отношениях, но то, как он нудит... Да уж. А ты как?

– Спросите его, а не меня. – Она подбородком указала на Чхве Гёна, стоявшего неподалеку. – И когда это все закончится?..

Принц взглянул на художника.

– Я ругаю ее за договор с хвамой. Этого уж точно не стоило делать.

– Извини. Мне надо было ее отговорить.

– Ох, нет, я не вас имею в виду...

Ли Ён сделал вид, что не замечает смущения Чхве, и снова обратился к Чхонги:

– С чиновником Ха все по-старому?

– Да, ваше высочество.

Он наблюдал, как ее кисть наносит мазок за мазком. Все выглядело так же, как и всегда. От этого становилось только тяжелее, и принц произнес то, чего не следовало говорить:

– Может, нужно побыть с ним?

– Мне тоже нужно делать свою работу. Он сильный, так что быстро с этим справится.

Чхонги говорила бодро. Это были слова, которыми она сама себя успокаивала. Но если Рам пострадает – ей тоже будет плохо. А если плохо будет Чхонги – пострадает и Ли Ён. Подобные связи, вообще-то, не были свойственны принцу ввиду его темперамента. Он на мгновение погрузился в раздумья и вдруг снова спросил:

– А что, если предположить, что он самый обычный человек?

Хон и Чхве услышали вопрос, но не поняли его смысла и не решились переспросить. Ли Ён был обеспокоен словами старушки. Демон не смог овладеть телом Рама – обычный человек не смог бы так ему сопротивляться. Если развернуть этот клубок, выходит, что если демон войдет в тело обычного человека, то отберет его с концами. Конечно, демон тоже будет маскироваться.

– Его телом овладеют? Но хвама, кажется, не пытается этого сделать...

– Думаю, демон стремится скорее взять тело под свой контроль. С чиновником Ха почти произошло то же самое.

«Демон реагирует на желания человека» – эта фраза засела у принца в голове. Необъяснимая тревога сжала его сердце.

– Художница Хон. Оставайся такой, как есть. Живи и дальше с этим складом ума.

– Нетушки! Мне нужно поработать над характером.

– Эй! У тебя что, руки чешутся, если тебя по ним розгами не бить?

Атмосфера ничем не отличалась от обычной. Они болтали, размышляли над чем-то и даже смеялись. Чхонги громко хохотала.

Круглая капля скатилась по ее щеке.

– Откройте глаза.

Она вспомнила их первую встречу. Он и тогда лежал без сознания. Чхонги думала, что он небожитель или токкэби, но все равно волновалась за него. Теперь ей было еще более тревожно, потому что она точно знала, что Рам всего лишь человек. Она гладила его лицо, постоянно выражавшее разные чувства: когда юноша освободился от демона, оно перестало быть таким безэмоциональным, как раньше. Он выглядел так, будто просто спал, иногда переворачиваясь с боку на бок.

– В прошлый раз я все время сидела рядом, но стоило мне на мгновение вас оставить, как вы проснулись и ушли. Поэтому, пожалуйста, в этот раз оставайтесь на месте и очнитесь, когда я приду. Так нужно платить за добро... Не деньгами.

Она осторожно вытерла его лицо полотенцем, а затем грубо размазала текущие по собственным щекам слезы.

– Я не могу долго оставаться во дворце. Мне скоро нужно уходить.

Чхонги увидела две картины, висевшие на стене. Перед ее глазами предстала фигура Рама, который, несмотря на свою слепоту, постоянно смотрел на рисунки. Стало безумно его жаль, и она закусила губу. Рам снова перевернулся на бок. В отличие от прошлого ее визита, юноша слишком много ворочался, будто ему что-то не нравилось. Чхонги легла на бок, глядя на Рама. Двое лежали лицом к лицу, прямо как в те времена, когда они могли сидеть друг напротив друга и беседовать.

– Я любыми силами избавлюсь от хвамы. А вы, пожалуйста, откройте глаза и посмотрите на меня. Сейчас.

– Я...

Рам издал первые звуки. Уголки его губ слегка приподнялись. Темно-карие глаза под приоткрытыми веками встретились с ее взглядом. Даже тогда его глаза будто бы улыбались.

– Я же говорил, я ничего не вижу.

Чхонги прикусила губу, чтобы сдержать плач. Она ничего не могла ему ответить. По щеке скатилась слеза. Рам нащупал лицо девушки ослабевшими руками – они все еще были горячими, потому что температура еще не спала. Ладони заменяли ему глаза, и он осмотрел девушку: лицо, которое он помнил кончиками своих пальцев. Ее веки, нос, губы и линия от ушей до подбородка – те же черты, что он ощущал когда-то раньше. Улыбка Рама стала еще шире.

– Мне снился сон. Как ни странно...

– Что за сон?

– Хороший.

– Видели там меня?

– Возможно.

Он видел Чхонги. Но женщина, которая явилась к нему во сне и назвалась этим именем, была старушкой с рынка. Рам видел во сне еще и мать. Но женщиной, которая появилась в его сне в роли матери, оказалась Хорён. Возможно, потому, что это были единственные женские лица, которые он помнил. Он видел голубое небо, зеленые поля... Они не казались ему настоящими. Но во сне он испытывал радость.

– Я снова спал двое суток?

– Да.

– Опять заставил вас долго ждать.

– Да, очень долго... Думала, умру.

Рам почувствовал влагу, стекающую по кончикам его пальцев.

– Плачьте. Дайте волю слезам. Не сдерживайтесь. Даже если случилось что-то незначительное – плачьте. Это нормально...

– Спасибо. Спасибо, что улыбаетесь мне.

– Спасибо, что были рядом. И тогда, и теперь.

Ладони Рама огладили лицо Чхонги и спустились к груди. Слова могут лгать, но его руки, ласкающие волосы, щеки и затылок, обманывать не могли. Только он был способен на такую мягкость. Кисти спустились ниже, прошлись по ее тонкой талии и притянули девушку ближе.

– Как прохладно. Просто замечательно.

Чхонги уткнулась лицом ему в шею и ответила:

– Это не я холодная, это у вас жар.

– Какая разница, что к чему. Главное, что нам хорошо. Вот так обниматься.

Девушка прижала его крепче, на что Рам ответил еще более крепким объятьем, будто у него вдруг прибавилось сил.

– Мне было не по себе, но теперь, с вами в моих руках, мне стало очень хорошо.

– Вам нужно сходить к врачу...

– Сейчас, полежу так еще немного...

– Все о вас волнуются...

– Пускай. Давайте еще полежим...

«...хоть мы и во дворце», – хотел продолжить он, но так и не смог.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

15 апреля по лунному календарю

Ему было жаль доставать человека, который едва нашел в себе силы сидеть, но он ничего не мог с этим поделать. Чиновник Пак счел, что это были слишком резкие перемены. Выражение лица Рама омрачилось, когда он услышал о странном явлении в созвездии.

– Извините. Нужно бы дать вам еще отдохнуть, но...

– Говорите, это было в ту ночь, когда я потерял сознание?

– Все верно.

Когда астроному стало плохо – то есть в тот день, когда из его тела вышел демон, – в районе сердца Лазурного дракона наблюдали тревожное, даже зловещее мерцание у звезды, отвечающей за внебрачного сына вана. К тому же свет созвездия Демона, до сих пор постепенно угасавший, теперь вдруг стал ярче. На Небосводе верховного дворца свое свечение изменила звезда наследника, а на Пурпурном запретном небосводе – звезды членов ванской семьи, небесной тюрьмы и судьи за благородство. Пак полагал, что все это не к добру.

Если Демон сойдет с небосклона в таком виде, в каком он находится сейчас, то в стране будет беспокойно вплоть до следующего дня зимнего солнцестояния. Есть вероятность, что, будучи скрытым, он может вспыхнуть еще ярче и проявить себя еще интенсивнее. «Плачевные песни нечистых духов». Он все еще не мог понять, что это значит. Астрономия, тайны небес... Созвездия всегда рассказывали ему о грядущем. Значит ли, что эти самые песни говорят о том, что произойдет в будущем, а не о том, что происходит сейчас? Если так, то насколько оно далеко? Один год? Десять? А может, все двадцать лет? Значит ли это, что в будущем один из сыновей вана свергнет всех наследников перед собой и тем самым создаст огромное количество мертвых невинных душ?..

Прогноз подтверждался изменениями на Пурпурном запретном небосводе и Небосводе верховного дворца. Звезды, которые загорелись ярче, означают, что силу набирает родственник вана, не являющийся наследным принцем, а кто-то добродетельный и занимающий высокое положение в обществе должен будет отправиться в тюрьму или умереть. Совпадение ли то, что небо изменилось именно в тот день, когда Рам избавился от демона?

– Что со звездами на Небосводе небесного рынка? – спросил он.

– Никаких изменений.

Значит, в жизни обычных людей изменений произойти не должно. Значит, ничего связанного с болезнями – только споры придворных.

– Как там лунная стоянка Трех звезд?

– Светилась вполне изящно.

Это утешало. Пока нынешний ван жив, даже такая мелочь, несущая благополучный смысл, имела вес. Если принять во внимание все положения, выходит, что тэгуном, который сместит нынешнего наследника, вполне мог оказаться не Яннян-тэгун, вызывавший наибольшие подозрения, а Чинян-тэгун.

– Мансу!

До сих пор ожидавший снаружи мальчик открыл дверь и показал голову. Несмотря на то что было раннее утро, на его юном лице показалась улыбка. Она звучала даже в голосе:

– Да, господин Ха. Звали?

– Приготовь-ка мне мой костюм. Мне нужно встретиться с его величеством.

– Как? После такого?.. Вы же снова в обморок грохнетесь!

Рам оттолкнул одеяло, покрывавшее нижнюю часть его тела.

– Все со мной в порядке. Лучше дай-ка мне опереться.

Чхонги места себе не находила. То присаживалась на стул, то вскакивала и шла к окну, чтобы снова вернуться на место. Рам не мог передвигаться без поддержки и все еще лежал в главном корпусе Соунгвана. Но по какой-то причине все окна к нему были закрыты, и она никак не могла взглянуть на него, чтобы узнать состояние. Художникам запретили проходить не только в тот корпус, но и во дворец. Девушка, смотря в окно, с сожалением сказала:

– Неужели можно так ездить на том, кто еще вчера был на грани жизни и смерти?..

Чхве, продолжая сидеть на стуле, сложил руки на груди и равнодушно ответил:

– Не знаю, что там за ситуация, но дело явно важное. Даже сотрудникам Соунгвана, которые находились вне дворца, не разрешили войти. Бесполезные верхушки теперь где-то там, тут остались только ответственные за ныне проводящиеся работы.

Услышав слова Чхве, она заметила, что высокопоставленных чиновников, которые постоянно сновали туда-сюда, теперь не было видно. Все, кого она наблюдала, были чиновниками низших рангов. Разве не они и есть настоящие сотрудники Соунгвана?

– А почему принцу Анпхёну запретили входить во дворец? Неужели из-за того, что произошло у главного зала дворца той ночью?..

– Если бы это действительно было так, то и тебе бы запретили заходить.

– Вот-вот! А если нет... Значит, дело в каких-то внутренних обстоятельствах?

Чхве, снова взявшись за кисть, ответил:

– В нашем положении лучше вести себя так, будто мы ничего не знаем и не понимаем. Перестань заглядывать в окна. Тебе же лучше будет.

– Я просто хочу увидеть господина Ха. – Чхонги устало плюхнулась за стол. – Почему все так сложно-то?!

В этот же момент из Соунгвана вышли несколько человек. Одни отправились к складу, а двое поспешили к мастерской. Завидев их, девушка снова встала, не успев как следует усесться.

– Извините, а господин Ха...

Она не закончила фразу. Ее перебили вошедшие чиновники:

– Мы возьмем с собой некоторые из ваших карт. Продолжайте работу над картой городской управы Хансон. – Собирая полотна и складывая их, они продолжали: – Мы забираем их, чтобы проверить. Такое бывает, так что не удивляйтесь. Ничего особенного.

– А господин Ха...

– Он не сможет выйти к вам еще какое-то время.

– Как его здоровье?

– Не переживайте.

– Все, что меня интересует, – это его состояние! Пожалуйста, говорите яснее!

Мужчина не мог заставить себя солгать ей, поэтому уклонился от ответа и молча забрал карты. Другой чиновник тоже взял несколько с собой. Работы со склада, видневшегося за окном, тоже куда-то переносили.

Чхонги с грозным видом вышла из помещения. Она посмотрела в сторону главного здания и крикнула:

– Господин Ха! Кушайте хорошенько! И принимайте лекарства! И спите тоже хорошо! Если не будете слушаться, я вам так тресну, что точно больше не встанете!

До смерти перепуганный Чхве Гён вскочил, закрыл рот девушки руками и потащил ее обратно в мастерскую.

– Боже, раз уж ты сходишь с ума, так делай это потише! Будешь так громко вопить – и сам его величество ван тебя услышит!..

Двери главного здания открылись. Из них появился Мансу и закричал:

– «Хорошо! Прислушаюсь!» – вот так он вам ответил!

И вернулся обратно. Только услышав его звонкий голосок, Чхонги наконец вздохнула полной грудью.

– Готов поспорить, господин Ха сейчас умирает. Со стыда.

– Ничего не говори о его смерти! Даже в шутку. Мне до сих пор страшно.

Пока Хон сыпала упреки в сторону Чхве, из главного здания Соунгвана доносился хохот чиновников. Но, вопреки словам художника, Ха Рам ни капельки не засмущался, а наоборот – расправил плечи так, словно у него мигом прибавилось сил.

Художники посмотрели на пустой стол. На нем не было карты, которую они перерисовывали. Она была незаконченной, и ее пришлось восстанавливать, потому что предыдущие копии потерялись. Эта задача требовала усилий не только работников академии, но и других ведомств, поэтому им сказали, что сейчас решают, как уменьшить погрешности в измерении расстояний. В этой ситуации даже Соунгвану пришлось ждать, когда обсуждение будет завершено.

Чхонги открыла сборник карт на странице с горой Инвансан. Чхве Гён задумчиво изучал выражение ее лица. Посмотрев на карту, девушка бросила:

– Если есть что сказать – говори. С каких пор ты вообще со мной церемонишься?..

– Ну... Художник, который нарисовал эту карту...

– Прошу прощения!

В комнату вошел чиновник Соунгвана. Он принес отсортированные карты – те, над которыми уже поработали. Чхве подошел и забрал их.

– С этими все в порядке, так что можете продолжать работать. Остальные занесу по мере проверки.

Затем он быстро ушел, будто и без того был крайне занят. Чхонги взглянула на Хорён, сидевшую за столом. К счастью, на этот раз она была в своем девичьем облике.

– Ха меня не видит. Мне грустно. И скучно... – Затем она увидела карту горы Инвансан, обрадовалась и воскликнула: – О! Это тоже рисунок Хон Чхонги. Красивый.

– Что?.. Что ты только что сказала...

Вопрос предназначался богине, но Чхве подумал, что девушка обращается к нему.

– Это рисунок авторства Хон Чхонги. Ты его нарисовала.

В памяти всплыла первая встреча со старушкой с торговой улицы. Она постоянно путала ее отца с самой Чхонги. Пока Хорён отвечала, Чхве Гён положил потрепанную карту на стол и сказал:

– Ну, раз уж ты спрашиваешь...

– П-получается, эту карту нарисовал мой отец?

– Откуда ты это знаешь?!

Взгляд девушки обратился к пораженному художнику.

– «Откуда ты знаешь»? Так это правда мой отец? Ты все это время знал, и...

– П-погоди минутку, Блошка! Успокойся, тихо! Я узнал об этом совсем недавно и ждал момента, когда было бы лучше тебе об этом сообщить. Если бы ты знала, как мне тяжко пришлось, ты бы не стала хватать меня за воротник...

Чхонги старалась держать себя в руках. Она сжала кулаки и приложила все силы, чтобы не заплакать – точно так же, как когда они были совсем маленькими.

– Блошка...

Очень стыдно. Хон стыдилась отца так, что ей казалось, будто она вот-вот умрет. Ей и раньше было неловко из-за него, но именно сейчас позор казался ей невыносимым. Как художник может поставить на свою картину чужую подпись? Он же недостоин вообще прикасаться к кисти. Она не могла вынести разочарования.

– Блошка, лучше схвати меня за ворот... Хочешь меня ударить? Ударь. Я все стерплю. Но не нужно страдать в одиночку. Эй!

Чхонги хотела увидеть рисунок своего отца. Ей было плевать, если бы она оказалась далека от картин, которыми все восхищаются. Плевать, если бы она была хуже среднего. Она хотела увидеть отца, который когда-то был сотрудником академии, еще в здравом уме и доброй памяти... Но это совсем не то, что она себе представляла. Плата за такое долгое ожидание не должна быть настолько горькой.

В дверях появился Рам. Он опирался на Мансу и едва шагал.

– Я слышал Хорён.

Чхонги закрыла половину лица и крикнула:

– Не смотрите! Я сейчас неважно выгляжу...

– Говорю же – я не вижу.

– Знаю, что не видите. Но все равно не хочу, чтобы вы смотрели...

Юноша сделал шаг вперед, но его тут же шатнуло. Художница мгновенно бросилась к нему и подхватила его в объятия. Он обнял ее в ответ, будто ища в ней опоры.

– Зачем вы пришли сюда в таком состоянии?!

– Так и знал, что будете ругаться... Не хотел вам показываться...

– Я очень расстроена...

– А я не хотел приходить, потому что чувствовал, что расстрою вас...

И тогда по щекам Чхонги потекли слезы.

– Я плачу из-за вас. Только из-за вас. Не из-за чего-то еще, а из-за того, что вам плохо...

– Знаю. – Рам прошептал это, гладя ее по голове. – Знаю, что все это из-за меня.

Перед дворцом стояли художники Чхве и Чха. Сначала вышел Чхве Гён и, выйдя из территории Кёнбоккуна, зашел в академию, чтобы забрать Ёнука. Чхонги видела их, но притворилась, что не заметила, и продолжила путь. Трое шли друг за другом, не проронив ни слова. Спустя некоторое время девица Хон остановилась, и двое сзади, удивившись, тоже замерли. Чхонги закрыла лицо накидкой и тихо сказала:

– Не хочу вас видеть.

В своей типичной манере Чхве возразил:

– А мы-то что сделали?..

– Потому что вы тоже художники. А значит, вы прекрасно представляете, насколько отвратительную вещь совершил мой отец.

– Эй! Тогда не «ты не хочешь нас видеть», а тебе стыдно нам в глаза взглянуть! Дуреха.

– Я же сказала, не хочу! – еще громче возразила девушка. – Если я так сказала, значит, так и есть! Просто услышьте!

– Ладно, ладно. С твоим-то нравом...

Чхонги снова двинулась в путь, а двое все так же шли за ней. Но ворчать она не прекратила:

– Шагайте уже отдельно.

– Не обращай внимания.

– Почему я вынуждена идти куда-то с вами, уродцами?

– Эй! – что есть силы крикнул Чхве Гён. – Чья бы корова мычала!

– Не говори так, – спокойно ответил Ёнук. – Моя жена говорит, что я у нее самый красивый.

– Какая мудрая у тебя женушка. Врет во благо, лишь бы мужу было хорошо.

Так трое добрались до торговой улицы, как всегда собачась. Остановившись, Чхонги уставилась в одну точку: туда, где всегда раньше сидел ее отец. Но место опустело. Она еще сильнее зарылась лицом в накидку и сказала с еще большей злостью:

– Вы меня отвлекли своими дурацкими разговорами, вот мы и пришли куда-то не туда!

– А чего тебя так просто с толку-то сбить? Мы вообще за тобой шли... то есть шли туда же, куда и ты.

Чхонги сверлила пустоту отсутствующим взглядом, а затем уже было направилась в сторону «Пэк Ю», но ее ноги сами собой вдруг замедлились, а затем и вовсе понесли ее в противоположном направлении.

– Эй! Ты куда?

– К маме.

Она и правда двинулась в сторону дома. Из-за затылка Чхонги, закрытого длинной накидкой, до них донесся крик:

– Не ходите за мной! Все у меня в порядке, так что не волнуйтесь.

Чхве хотел ослушаться, но Чха потянул его за руку.

– Пусть идет. В такие моменты и правда лучше побыть рядом с матерью.

Юноша остановился и посмотрел на удаляющуюся спину Чхонги.

– Идет, и за все время даже ни разу не оглянулась. Какая упрямая.

– Ей просто очень стыдно на нас сейчас смотреть. Кто, если не мы, сможет понять, насколько велик ее позор?..

Они молча застыли. Мысли были спутанными не только у Хон, но и у этих двоих. Разница была только в степени спутанности. Чха заговорил первым:

– На самом деле я тоже немного разочарован. Я обо всем догадался еще в прошлый раз, когда ты рассказывал, но в глубине души надеялся, что это не так. Не таким я представлял художника Хона в прошлом. Хотя картины Ким Мунуна потрясающи... Ну, с какой-то стороны я и надеялся, что ты прав. Такие мысли у меня тоже были. В конце концов, это же сансухва Ким Мунуна. Но даже так... Твою же!.. Зачем художник Хон так поступил?! Зачем нужно было использовать свой талант вот так?..

– Еще сильнее расстраивает то, что человек, написавший такую потрясающую картину, теперь сошел с ума.

– Ох... Я пойду работать. Хочешь, вместе зайдем в «Чхон Мун»? Хозяйка просила привести тебя.

– Ну уж нет. Я смех ее просто терпеть не могу, аж дурно становится. Даже Блошка лучше смеется.

– Тогда куда пойдешь? Домой?

– В «Пэк Ю», – ответил Чхве, сворачивая на другую дорогу, – я должен предупредить учителя о том, что сегодня произошло.

Ким Доксим вышла во двор к растерянно стоявшей там дочери.

– Мама, в чем дело?

– Я тоже понятия не имею. Ты так занята, но все равно вдруг пришла. Что-то случилось?..

– Пришла, потому что не вижу папу на торговой улице... А это еще кто такие?

Через приоткрытую дверь она увидела отца и трех незнакомцев, сидящих в маленькой комнате.

– Пришел какой-то юноша и сказал, что они врачи. Заявил, что ты хорошо с ним знакома...

Присмотревшись, она узнала этих людей: когда-то их замечала во дворце. В мире, где сложно было встретить хотя бы одного настоящего врача, не считая иглотерапевтов, прямо сейчас за ее отцом присматривали не один и не два, а целых три лекаря. Чхонги понимала, что лечение у придворных врачей обошлось бы в нехилую сумму, поэтому она сразу догадалась, кто это сделал. Ха Рам! А юношей, который приходил, наверняка был Дори.

– Художница Хон! Ха-ха!

Она оказалась права. Дори вошел через покосившиеся ворота, уже едва походившие сами на себя, и широко улыбнулся. Низко поклонившись, он поприветствовал ее.

– Пришлось ненадолго отойти, а вы уже тут...

– Зачем врачи?

– Помните, о чем вы беседовали с хозяином в тот раз? Господин Ха сказал, что это может быть не сумасшествие, и велел отправить врачей.

Ким Доксим сцепила руки. Она выглядела встревоженной.

– Эти трое рассматривают его по очереди уже почти полдня!

Пристально взглянув на отца, сидящего в комнате, Чхонги спросила:

– Мама! А папу впервые осматривают врачи?

– Мне сказали, что, когда у него впервые появились тревожные симптомы, он бывал в лечебнице. Сама я этого не знаю, потому что в то время рожала тебя. Там решили, что он сошел с ума, на том и сошлись. Он не давал поводов усомниться в диагнозе.

В народных лечебницах всегда катастрофически не хватает врачей, а пациентов настолько много, что приходится ждать своей очереди по нескольку дней, лишь бы попасть на осмотр. Многие умирали прямо во время ожидания. Лечебница – это место, где врачи могут позволить себе только бегло осмотреть пациента, и даже при таком раскладе пройти там хоть какое-то лечение считалось большой удачей. Когда люди заболевают, они сначала идут к шаману, а только потом к врачу.

Тем временем мужчины по очереди изучали состояние отца Чхонги, обсуждали его друг с другом, а затем продолжали осмотр. Один из врачей жестом пригласил их войти. Комната была настолько крошечной, что не всем удалось в ней поместиться, так что сели только Чхонги и Доксим, а Дори остался слушать их на крыльце перед входом.

– Здравствуйте.

Когда девушка поприветствовала их, врачи заметно удивились.

– Ох? Никогда бы не подумал, что мне удастся встретить такую знаменитость настолько близко, ха-ха!

Легко было догадаться, какой именно популярностью обладала Чхонги. Можно было даже предположить, что инцидент у тронного зала сыграл для ее репутации гораздо большую роль, чем тот факт, что она была женщиной с чином. Один из врачей спросил:

– У пациента были какие-либо серьезные травмы?

Смущало содержание вопроса. Почему они спрашивают именно о травмах? Пока Хон удивленно оглядывала лекарей, Ким задумчиво ответила:

– Не могу точно сказать... Он постоянно был занят работой в академии, поэтому редко приходил домой... А потом его долго не было, и когда он вернулся, то уже был... таким.

– А каких-то следов, может, синяков на нем не было?

– Думаю, были какие-то ссадины. Я тогда только родила, поэтому плохо помню. Такие раны в повседневной жизни далеко не редкость... В общем, кажется, каких-то серьезных и заметных бед с ним не было. Может, только лицо немного опухло...

Три врача переглянулись и закивали. Затем один из них сказал:

– Мы посовещались и пришли к выводу, что ваш муж не сошел с ума, а страдает от последствий травмы.

Чхонги не могла собраться с мыслями. Она рассеянно смотрела на врачей.

– Если углубляться... – продолжил один из них, кончиками пальцев указывая на затылок Хон Ыно с правой стороны, – кажется, сильный удар пришелся на эту область, и он вызвал ушиб внутренней части головы. При очень неудачном стечении обстоятельств... бывает, что повреждения внутри оказываются серьезными, хотя снаружи это никак не проявляется. Внутренние травмы более опасны, но мы зачастую их не замечаем, – поцокал он.

– Был поврежден мозг, – перехватил инициативу другой. – К тому же кровь, хлынувшая внутрь, спеклась и стала давить на него, поэтому пациент ведет себя так, будто сошел с ума. Похоже на симптомы старческого слабоумия, даже руки так же трясутся...

– Если так подумать...

– И вот еще!

Один из них закрыл художнику глаз, а затем подвигал пальцем перед открытым.

– Он почти не видит. Похоже, травма задела еще и правый глаз. В таком состоянии трудно видеть вещи такими, какие они есть.

– Должно быть, ему очень больно... И пьет он много, только чтобы облегчить страдания.

Доксим едва сдерживала слезы. Выслушав их, она уткнулась лицом в фартук и стала горько рыдать.

– Ах! Как же я была невнимательна!.. Когда родилась Светлячок, с ней было что-то странное, поэтому я все носилась с дочерью на руках, как сумасшедшая, и не обратила никакого внимания на Ыно... Он все время катался по полу, держался за голову и все говорили, что он сошел с ума, поэтому...

Дори с жалостью в глазах взглянул на Чхонги. Она выглядела так, будто могла вот-вот потерять сознание. Еще хуже становилось оттого, что девушка старалась держать эмоции в себе, будто ничего и не произошло. Собравшись с силами, она спросила:

– А что могло стать причиной травмы? Почему он...

– Этого мы знать не можем. Он мог удариться самостоятельно, мог упасть с высоты, его могли ударить чем-то вроде бревна...

– Можно ли это вылечить? Если мы знаем, почему он болеет, мы можем и сделать с этим что-нибудь? Да?

Все трое с сожалением покачали головами.

– Прошло слишком много времени. Но даже если бы мы узнали об этом сразу, такое трудно было бы лечить. Так что не вините себя.

Доксим разрыдалась еще пуще. Чхонги крепко обняла мать.

– Неужели мы не можем сделать что-то, чтобы стало хоть немного лучше? Даже самую малость – это ведь уже хорошо!

– Я пришлю вам лекарства. Тогда ему станет чуть менее больно. А если облегчить боль, то и приступов станет меньше.

– То есть можно только сделать так, чтобы болело поменьше?..

Врачи кивнули. Один из них достал коробочку для игл и спросил:

– У вас есть знакомые иглотерапевты?

– Да, знаем одного.

Внутри открытой им банки было много разных иголочек, как длинных, так и коротких. Еще там была очень маленькая склянка соджу. Втыкая в Хон Ыно иголки, врач сказал:

– Я сейчас проведу небольшой сеанс иглотерапии. Заметного улучшения не будет, но если пациент продолжит принимать лекарства и заниматься акупунктурой, то боль станет легче. Я запишу, в какие места вставлять иглы, чтобы вы могли показать это своему знакомому специалисту и попросить его проводить сеансы каждые три-пять дней.

Он вводил иглы в голову мужчины одну за другой. Второй врач обратился к Чхонги:

– Художница Хон, разрешите взять ваше запястье.

– А? А зачем?..

– Господин Ха попросил. У вас часто болит голова? Я хотел заняться этим отдельно, но, раз уж мы встретились, давайте разберемся прямо сейчас.

Он положил два пальца на ее запястье и нажал. Врач сосредоточил все свое внимание на кончиках собственных пальцев, а затем с легкой улыбкой убрал руку. Другой лекарь тоже потрогал запястье и улыбнулся.

– Все замечательно. Пульс хорошо прощупывается и вполне здоровый.

– Тогда почему голова болит?

– Вы слишком напрягаете глаза. Немудрено, что голова болит. А еще вы слишком вредная. Ха-ха!

– Какой вы замечательный врач! Мой характер по одному пульсу определили.

– Ха-ха!.. Я просто хочу сказать, что вы очень напряжены. У вас сжаты кулаки и плечи приподняты.

– А со мной точно все в порядке? Есть вероятность, что я тоже сойду с... А!

Пока она спрашивала, к Чхонги вдруг пришло осознание: если ее отец не болен, значит, и она, скорее всего, не станет безумной. Страх немного утих.

– Мы не знаем, что ждет вас в будущем. Мы же врачи, а не шаманы. В общем, причина ваших головных болей в глазах. Может, они слишком чувствительны, может, с кровообращением проблемы...

– Мне тоже так кажется, – высказался другой врач. – Думаю, проблема в глазах.

– Но я очень хорошо вижу. И далеко, и вблизи.

– Значит, они просто слишком чувствительны. Вы же рисуете, иначе и быть не может.

Ким Доксим, с трудом сдерживая всхлипы, сказала:

– У нее с рождения проблемы со зрением... Но потом ей вдруг стало лучше. Может, в этом дело?..

Сегодня Чхонги узнала многие вещи и об отце, и о самой себе. С раннего возраста ее воспитывала не мать, а Кён Джудэк – неудивительно, что некоторые истории она услышала впервые. У нее всегда было слишком мало времени на беседы с собственной матерью.

– Если глаза от природы слабы, то нужно быть осторожнее. Но не из-за проблем с глазами, а как раз из-за головной боли.

Из головы отца торчало множество иголок. Еще иглы были в тыльной стороне его ладоней, верхней части стопы и плечах. На вид казалось, что это должно быть довольно болезненно, но отец выглядел вполне расслабленным. Такого выражения на его лице она никогда не видела. Взгляды Чхонги и Ыно встретились. Он пробубнил себе под нос:

– Я хочу рисовать...

Почему же, несмотря на травму, неспособность принимать решения и жить как все обычные люди, его стремление рисовать никуда не уходит? Словно демон, который не исчезает, несмотря ни на что...

4

Вонхо с довольным видом смотрел, как Чхве Гён один уплетает еду, а затем и сам пошел на кухню. Он позвал занятую работой экономку.

– Джудэк! Ты оставила поесть нашему Светлячку?

– А?.. Художник Чхве съел последнее. Он сказал, что художница Хон ушла домой...

– Может, она там ненадолго, а потом снова придет сюда... Она же всегда тут ест. И дома у нее особо нечем перекусить... Наверняка голодная...

– Хорошо-хорошо! Я сейчас приготовлю что-нибудь, так что не ворчите. Попросили бы уж лучше напрямую, чем стоять и канючить. Художница Хон снова начала рисовать, конечно вы о ней заботитесь...

– Я не поэтому переживаю. Просто у нее сейчас такой тяжелый период... Кхм!

Вонхо возвращался в комнату, постепенно замедляя шаги, а затем и вовсе остановился. Его плечи поникли так, что казалось, они вот-вот коснутся пола. Он тяжело вздохнул. По нескольку раз в день у Вонхо менялось настроение: сначала он чувствовал себя так легко, будто вот-вот взлетит, но потом в мгновение ока он будто опускался с небес на землю – и все из-за Хон Чхонги. Было радостно видеть, как она снова рисует картины, но его не могло не волновать, что из-за этого к ней снова прицепился хвама.

А ведь наставник отпустил ее только потому, что верил словам Ан Гёна: он сказал, что в академии Чхонги сможет избавиться от демона, но в конечном счете все только вернулось на круги своя. Он думал, что, хотя Хон Ыно и сошел с ума в академии, Чхонги его судьбу ни за что не повторит. Между ними была большая разница: учителями девушки там были Чхве Гён и Ан Гён, а для ее отца учителем стал Кан Юнгук – человек, который, возможно, превратился в хваму, и это не вызывает в нем ни капли удивления. Поэтому ему даже охотно в это верилось.

Настроение то улучшалось, то портилось, но ровно до тех пор, пока он не услышал от Чхве Гёна о произошедшем сегодня. Теперь его не занимало только беспокойства.

– Учитель!

Это был голос Чхонги. Хотя он был явно полон негодования, Вонхо не заметил этого и крикнул в сторону кухни:

– Джудэк! Ты там готовишь?.. Светлячок пришла!

Девушка подошла к нему и, поприветствовав, встала рядом. Наставник заметил ее выражение лица и тихо спросил:

– Ты ела?..

Девица Хон ничего не ответила, лишь молча смотрела на него. Чхве Гён, закончив есть, присоединился к ним. Вонхо успокаивающе сказал:

– Так ты голодна... Подожди немного. Кён Джудэк только что...

– Учитель! Вы помните, когда папа начал сходить с ума?

Он был немного озадачен, потому что ожидал, что первый же вопрос будет касаться сансухва Ким Мунуна, но все же ответил:

– Конечно. А чего спрашиваешь?

– И это правда подтвердили в лечебнице?

– Что?.. Да, конечно. В лечебнице сказали, он сошел с ума. И я знаю это не из третьих уст. Я же лично водил твоего отца туда на осмотр и сам слышал, что они сказали. Еще велели отвести его к шаманке, потому что предположили, что Ыно одержим чьим-то духом. Я тогда был в шоке, разве я могу это забыть?..

– Он не сходил с ума. Мой папа не обезумел, у него просто травма головы.

После услышанного Вонхо замер в недоумении. Первым воскликнул Чхве Гён:

– Он ударился головой?! Серьезно? Откуда ты знаешь?..

– Его только что осмотрели придворные врачи. Сказали, что когда-то давно он схлопотал травму... И с глазом тоже беда...

– Б-боже! Чертова лечебница, что там за врачи такие?! Если чего не знают, сразу велят обратиться к шаманке. Нет... Это все моя вина. Зря я тогда прислушался к их словам, не разобравшись. Это все из-за моих предрассудков...

Вонхо почувствовал, как тело стало ватным, и его пошатнуло. Чхве Гён следил за едва державшейся на ногах Хон Чхонги, переживая о ее состоянии.

– Ты в порядке? Давай-ка сядем. Сначала сядем, а потом уже поговорим.

– А ты что здесь делаешь?..

– Пришел украсть твою еду.

– Ты уже все съел? Черт!

Юноша знал, какой у нее выдался день. Он мог только представить, какую боль испытывала девушка, один за другим узнавая факты, которые сложно переварить. Поэтому он, как ее старый заклятый соперник, сделал все, что в его силах:

– Хочешь кушать?

Сейчас она не могла понять, голодна или нет, но на такой обыденный вопрос от Чхве ответила так же обыденно:

– Да.

– Тогда давай сначала поедим. Джудэк скоро приготовит что-нибудь для тебя.

Чхонги сидела на полу в мастерской, прислонившись к столбу. Чхве Гён сел рядом. Между ними стояла чаша с медовым чаем, который приготовила для нее экономка.

– Ах... Луна сегодня очень яркая.

– Ну что, полегчало после еды?

– Получше, чем раньше. А что с учителем?..

– Думаю, он сейчас в еще большем шоке, чем ты. Лежит с перемотанной головой. А! Вот он!

Вонхо вялой походкой зашел в комнату и присел на пол. Тихим голосом он сказал:

– Прости меня, Светлячок. Мне правда очень жаль.

– Почему вы извиняетесь?..

– Мне нужно было разузнать, что с ним. И показать его не одному врачу. Надо было втиснуться в очередь, сказать, что он чиновник, или даже дать взятку...

– Все только и делают, что винят себя. И моя мама тоже.

– Если уж мое сердце разрывается, как же чувствует себя твоя мать?.. Она всю жизнь заботилась о больном отце. Даже за лежачим было бы куда легче ухаживать...

– Врачи сказали, что, даже если бы мы знали о травме тогда, ее сложно было бы вылечить.

– Но по крайней мере можно было бы выяснить причину.

– Верно. Что же с ним тогда случилось?..

Вонхо подпер подбородок рукой и крепко задумался.

– Давай подумаем. Это произошло примерно тогда же, когда родилась ты...

– Да, мама тоже об этом говорила.

В то время в академии царила напряженная атмосфера, потому что именно тогда там рисовали портрет для вана. В отличие от Чхве Вонхо и Ан Гёна, Хон Ыно вошел в группу, которая над ним работала. Так и было с самого начала: он принял участие в работе, которую собственноручно рисовал Кан Юнгук – то есть в очень важном проекте. Примерно в то же время, когда работа над портретом была завершена, Хон Ыно отправился вслед за хвамой.

Ни Чхве, ни Ан не видели этого. Они знают, что он ушел, только потому, что Кан Юнгук рассказывал о демоне. Даже когда портрет был нарисован, никто не мог свободно разгуливать по дворцу в связи с введенными ограничениями. Поэтому все полагали, что хвама забрал Ыно с разрешения Юнгука.

– Хвама забрал его силой. Как мы могли этому противостоять? – ответил Кан.

Двое суток спустя Хон Ыно вернулся уже самостоятельно. Непонятно, как он оказался у здания художественной группы, но, когда его там обнаружили, он уже пребывал в состоянии припадка: мужчина весь дрожал, хватался за голову и катался по земле. Он побелел от испуга. Но это происходило в ночи, поэтому все, что они могли сделать, – это стоять и смотреть.

На следующий день, еще до того как рассвело, Чхве отвел его в лечебницу. Там сказали о возможной одержимости духом или сумасшествии. Новость немедленно передали в академию, где она достигла ушей Кана Юнгука – и тогда он отрезал себе пальцы. А на следующее утро родилась Хон Чхонги. В тот же день у Ха Рама украли глаза.

– Странно. Хвама ведь не причиняет вреда своим художникам. Он их, наоборот, защищает... А вы когда-нибудь видели демона, который забрал моего отца?

– Видел, но мельком. Пару-тройку раз.

– А как он выглядел?

– Похож на Черного гостя, который приходил к тебе. Тоже невероятно большой. И весь в черном. Я не мог разглядеть его лица. Он только звал Ыно выйти, но сам так и не вошел в академию. Прямо как Черный гость. Не знаю, почему я тогда так настаивал на том, что он человек. Я думал, что само существование хвамы – большая глупость и выдумка.

– А он забирал у него картины?

– Да. И так же, как и Черный гость, всегда сполна платил за рисунки. Ыно говорил, что это его лучший клиент и что благодаря ему он может просто продолжать рисовать картины, не беспокоясь о том, как себя прокормить.

– Он требовал сансухва?

– Нет, думаю, ему не был принципиален жанр. Совсем не обязательно.

– Да уж, сансухва у него забрал кое-кто другой...

Вонхо посмотрел на Чхонги с жалостью в глазах. В ее голосе не было особых эмоций, она говорила с какой-то насмешкой и ноткой усталости. Девушка улыбнулась и покачала головой.

– Шедевр. Ха-ха... Стыдобища это, а не шедевр.

– Светлячок, ты все не так поняла!

– На картине моего отца стоит чужая подпись, и ее успех обязан славе Ким Мунуна, как это можно неправильно понять?! Он обманул так много людей!

Она повысила голос. Но голос Вонхо прозвучал еще громче:

– Все наоборот! Это Ким Мунун обязан своей славой картинам твоего отца!

– Это одно и то же!

Наставник не мог сдержать гнев, поэтому яростно вскочил с места:

– Как ты можешь так считать?! Как?!

– Если бы не репутация художника Кима, вы думаете, рисунок моего отца получил бы такое признание? Конечно нет! Поэтому это то же самое!

– Даже если у Мунуна и был чин, он стал известен только тогда, когда начал жульничать и использовать картины твоего отца, подписывая их своим именем! Все картины, которые он продавал как свои, были работами твоего отца!

– Да какая разница?! Случись это единожды или дважды, и можно было бы списать все на ошибку, но он на протяжении долгих лет таким занимался! Ему нет оправдания!

Ей, как художнице, было невыносимо это слышать. Еще более невыносимо – как его дочери. Вонхо схватился за голову и пошатнулся. Чхве Гён подскочил и придержал его.

– Вы в порядке?

– Да, со мной все хорошо. Это с ней что-то не так. Что ж ты за дочь такая?!

– Вы правы, – вмешался в их перепалку юноша, – она и правда неблагодарная.

– Не надо тут ему поддакивать! Только тошно становится...

– Посмотрите, как мы запели!

– Тьфу ты, даже характером такая же темпераментная, как папаша... Эй! Подумай о нашем положении. Ыно, твой отец, вообще-то, говорил, что у него крадут картины. Ты разве не знаешь?

Поначалу мужчина думал, что Мунун – лишь покупатель, которому понравились его работы. Сансухва использовались для украшения дверей или окон, а также для защиты от сквозного ветра – их клеили по углам помещения. С ними обращались так же, как с новогодними рисунками, которые ненадолго оставляли на стенах, а затем выбрасывали. Даже если из них мастерили более долговечные складные ширмы, в конечном счете такие полотна служили просто для защиты от ветра. Для художника в академии портреты были практически единственным источником заработка, поэтому он был благодарен за возможность продавать еще и сансухва, пускай и довольно дешево.

Потребовалось время, чтобы слава Ким Мунуна достигла художников в академии. Поначалу его мало кто видел лично, и картины были известны лишь в узких кругах. Но корнем зла стал академический почерк его работ. Из-за этого имя Мунуна разнесли по всему городу, у него появились поклонники. Можно было остановиться и здесь, но Ким был настолько опьянен славой, что не мог ей сопротивляться.

В местах, где выставляли картины, перестали показывать работы художников академии. Их в целом редко приглашали на банкеты знатных особ, поэтому ни для кого это не стало шоком. Пускай сотрудники академии тоже художники, дворяне смотрели на них свысока: как на людей, недостаточно образованных, чтобы вообще разбираться в искусстве. На этом фоне Ким Мунун еще дольше наслаждался своей превосходной репутацией.

Спустя время Чхве Вонхо и Ан Гёну довелось увидеть картину Ким Мунуна собственными глазами – примерно тогда же, когда Кан Юнгук забрал сансухва, находившуюся теперь в коллекции Ли Ёна. Возможно, Юнгук догадывался об этом еще раньше. Хотя они не могли услышать оправданий лично от Хон Ыно из-за его безумства, они прошли вместе через огонь и воду, а потому вполне могли догадаться, что художник и понятия не имел о своих картинах, ставших известными под чужим именем. Доказать не могли, но были уверены.

– Пускай он не хвалит мои работы, но раз берет у меня сансухва – значит, ему нравится! Ха-ха!

– Ты все еще не знаешь, кто их покупает?

– Есть парочка незнакомцев. Они не отвечают мне, когда прошу представиться.

– Что-то много у тебя инкогнито среди постоянных покупателей...

– Да?.. А у вас не так?

– Издеваешься? У меня вообще постоянных нет! Вместо того чтобы тратить время на дешевые сансухва, мог бы задорого писать портреты. Будь я на твоем месте, занимался бы только ими. Так хорошо у тебя получаются...

– В нашем положении портретами не обойдешься. Приходится браться за все, что попадется... Да и у меня скоро пополнение в семье.

– Ах! Когда роды?

– Где-то через три-четыре месяца.

– Ого! Ты наконец станешь отцом!.. Тогда, когда все своих детей уже давно вырастили. Ха-ха!

– Лучше поздно, чем никогда. У меня и имя на примете есть!

– Как ты можешь знать, сын будет или дочь?..

– Какая разница?.. Главное, что в имени обязательно будет «чхон», как небеса!

– И к чему же такая принципиальность?

– Потому что я художник. В сансухва в первую очередь рисуют не горы, не воду и не облака, а небо. Но небеса капризны, поэтому не соблюдают правил. Только тогда, когда ты отречешься от правил и полностью опустошишь лист, сможешь изобразить небо. Без пустого неба гора – не гора, вода – не вода, а облака – не облака. В конце концов все, что зависит от строгих правил, рухнет.

– Нужно было сначала рисовать небо?.. А я всегда начинал с гор, ха-ха!

Вонхо до сих пор помнил их разговоры, в которых Ыно с гордостью рассказывал о том, как продал картину, хоть и по низкой цене. Помимо тех бесед, он не мог вспомнить никаких подозрительных вещей, которые указывали бы на то, что Ыно рисовал подделки. Вот почему он был уверен, что его картины на самом деле нагло крали. Ан Гён видел и слышал многое о происшествии за то время, которое он пребывал в академии, и мнение составил похожее.

– Значит, Кан Юнгук знал?..

– Думаю, да. Но я не услышал от него четкого ответа на этот вопрос...

– Если знал, то почему молчал об этом? Они же враги. Будь я на его месте, я бы сразу его выдала!

– Не знаю... Может, он думал, как мы. О том, что сложно доказать чужое авторство.

– Это стало сложно только после того, как отец потерял рассудок. Когда он был здоровым, доказать это было просто.

Чхве Вонхо глубоко вздохнул.

– Все просто только на словах.

Поклонники Мунуна в основном были из знати. Они платили огромные деньги за его работы и хвалили больше из-за вложенных в них средств, принижая картины Кана Юнгука. Ему пришлось бы бороться с бесчисленными хвалебными одами в адрес Кима, идти против их пустых лестных отзывов. Это совсем не простое дело.

Люди редко меняют свои взгляды. Они ослеплены гордостью и верят только тому, что видят. Итог предсказуем: всем было бы легче превратить настоящего автора в мошенника, лишь бы сохранить ценность заплаченных денег и свою репутацию ценителя искусства.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

17 апреля по лунному календарю

Было совсем раннее утро, поэтому в комнате царила темнота. Свеча озаряла бумагу, на которой было начертано всего два иероглифа. Ван сложил лист и положил его себе на колени.

– Как себя чувствуешь?

Рам едва склонил голову перед ним:

– Мне гораздо лучше. Из-за собственной невнимательности я не смог позаботиться о себе самостоятельно. Прошу, простите меня.

– Разве заболеть можно по собственной воле?.. Прости, что приходится использовать тебя даже тогда, когда ты болен. Приятно видеть твои глаза. Жаль, что они все еще слепы, но мне отрадно, что надежда у нас остается.

На лице вана мелькнула улыбка. Но от нее не осталось и следа, когда он перебирал лист, лежавший на коленях.

– Это, наверное, не поможет?

– Возможно, мы вообще зря волнуемся.

– Эх... На этот раз даже твои слова меня не утешают.

Второй сын вана, Чинян-тэгун, с его новым титулом... Ему подвластны земли Чинян в провинции Кёнсан, а за эти территории отвечает лунная стоянка Ковша у Черной черепахи с севера. Ее можно наблюдать в день летнего солнцестояния. За последние три года созвездия в этом радиусе стали значительно ярче. Если трактовать их без привязки к землям, то можно сказать, что знак это вполне благоприятный, ведь население вырастет, ван и его подданные объединятся и в стране настанут тихие мирные времена. Но если интерпретировать такое явление с точки зрения территорий, это означает, что энергия в Чиняне стала сильнее. Изменения в звездах с тех пор, как демон покинул тело Рама, делали ситуацию еще более страшной.

Чтобы предотвратить возможные проблемы как можно скорее, была принята попытка выделить Чинян-тэгуну другие земли. Это был единственный способ повлиять на положение. Поэтому чиновники Соунгвана собрались и стали искать, созвездия каких территорий в последнее время ослабели. Они искали их среди бесчисленных звезд небосклона. Впоследствии поиски были сужены до созвездия Красной птицы на юге, находящейся на противоположной стороне от Черепахи. И это уже было огромной работой.

Дальше они тщательно изучили карту земель, соответствующих созвездию Красной птицы – провинции Пхёнан и Хванхэ. Из этого множества регионов они отобрали те, где климат мягкий и спокойный, и сузили их до района Хэджу, способного смягчить сердце тэгуна. Это было еще более тяжелой работой.

Есть известная история о верных подданных китайской династии Инь – братьях Бо И и Шу Ци, которые отказались есть зерно новой династии Чжоу и отправились в горы, питаясь орляком, пока не умерли. В Хэджу есть горы, названные в честь них, и напоминающие те, где братья голодали. Именно ее и нашли сотрудники Соунгвана, сравнивая множество по-разному составленных карт.

Ван развернул сложенный им лист. Он снова прочитал два написанных там иероглифа.

– Суян. Суян-тэгун... Рад узнать, что место, которое вы отыскали, – это гора, где погибли верноподданные. Я уже и так несколько раз менял место, чтобы передать своему второму сыну, но Суян мне нравится больше всего. Вопрос в том, когда мы будем готовы его туда отправить. Если слишком поспешим, он будет зол.

– Примерно через месяц можно будет увидеть на небосклоне Черную черепаху. Не слишком поздно будет что-то изменить, если мы понаблюдаем за этим еще несколько лет. Кроме того, я боюсь, что Суян будет слишком явным намеком и оскорбит Чинян-тэгуна.

– Тебя это тоже беспокоит? Он такой вспыльчивый...

– Я не смог придумать веской причины для его переселения.

– Хорошо, давай подумаем. Во-первых, я эту землю храню как талисман, и в случае непредвиденных обстоятельств... – Он не смог закончить мысль и глубоко вздохнул. После этого он еще некоторое время теребил бумагу, то сворачивая, то разворачивая ее. – Вы все, наверное, ночами не спали, прислушиваясь к моим требованиям. Хорошо поработали. В Соунгване не могут отдохнуть, даже если им велят... Все никак не можете перевести дух. Поэтому давай-ка сменим тему.

Чиновники не знали точно, зачем они ищут все эти созвездия и земли. Они просто делают то, что сказано, – сортируют карты и перепроверяют их. Возможно, кто-то из самых сообразительных и понял, для чего это нужно, но если тэгуна сразу не поставить во главу Суяна, то все рано или поздно забудется и подозрения утихнут. Ван решил отложить решение вопроса и по этой причине.

– Следующий вопрос...

– Я просил найти место, где меня будут предавать земле.

– Ваше величество, мне жаль это говорить, но...

– Знаю-знаю. Я просто хочу сделать все, что от меня зависит. Не могу спокойно спать, если знаю, что что-то упустил.

– Тревога порождает гнев. Перестараться иногда хуже, чем не делать совсем ничего.

Ван был многодетным отцом. Поэтому он больше надеялся на долголетие детей, чем на собственное. Каждому отведен разный срок, и он не мог отделаться от желания успеть насладиться хотя бы оставшимся дарованным ему временем.

– Цели, конечно, разные, но мы сможем удостовериться в пригодности земель только тогда, когда увидим Черную черепаху на небосклоне, верно?..

Рам склонил голову:

– Я искренне обещаю разобраться в этом вопросе. Но долголетие – это не то, что человек обретает сам, это то, что Небо дарует добродетельным людям. Поэтому я уверен, что земли для вашего погребения тоже будут замечательными.

– Спасибо. Твои слова утешают. Тебе ведь нужно вернуться на свою должность? Но ты не можешь покидать стены дворца. Благодаря тебе на этих землях прекратилось кровопролитие...

– Это не так. Убивать друг друга решают только сами люди. Мир, который просуществовал до сих пор, – это результат ваших усилий и ко мне не имеет никакого отношения.

– Хочется в это верить.

Ван развернул бумагу и пристально посмотрел на те же иероглифы, будто хотел выгравировать их на своих зрачках. Он не знал, будет ли погребен в землях Суян через год, три или десять лет, но отчаянно надеялся, что этот день не наступит никогда. Бумагу он поджег ярко горящей рядом свечой и превратил ее в пепел.

– Когда чиновники вернутся с отдыха, я, как и обещал, отправлю тебя на твое место. А пока попытайся сделать все на несколько лет вперед. Чтобы у чиновников Соунгвана не было времени вспоминать о Суяне. Они должны немедленно обо всем позабыть.

Двери в Соунгван распахнулись. Окно тоже было открыто. Повсюду виднелись спящие вразвалку чиновники. Даже во сне они казались изнуренными. Но Рама не было видно среди них. Чхонги полагала, что он отдыхает в комнате с задней стороны, поэтому тихо покинула здание, стараясь шагать как можно тише. Но именно в тот момент, когда она собиралась ступить за дверь...

– Эй, Хон! Куда это ты собралась, с таким вороватым видом?

Голос, послышавшийся сзади, был очень серьезным, но она привыкла слышать в его словах саркастичные нотки.

– Хо-хо. А вот и наш Пес блохастый.

– Я спрашиваю, куда идешь?

– Ты же и так знаешь, к чему вопросы?..

– Заявление о твоей отставке отклонили, но это просто удачное стечение обстоятельств. Повезло, что у них там свои разборки. В ином случае ты бы уже давно была в тюрьме.

– Вот-вот! Наверняка все уже забыли про тот случай.

– Ну уж нет. Как такое вообще можно забыть? Я это к тому, что не нужно повторять этот опыт, дуреха!

– Мне просто надо ему кое-что сказать!

– Мне тоже надо кое-что вам сказать.

Это был голос Ха Рама. Чхонги обернулась к нему с широкой улыбкой. Юноша в чиновничьем одеянии входил в Соунгван – наверное, возвращался после визита к вану. Хотя рядом с ним все еще маячил Мансу, это был первый раз за долгое время, когда тот шел самостоятельно, без какой-либо поддержки. Рам кивнул Чхве Гёну.

– В последнее время обстановка у нас напряженная, поэтому мы ненадолго открыли дверь. Их не закроют еще некоторое время. Прошу понять.

– У нас в академии то же самое. Мне это хорошо знакомо.

– Я хотела бы попросить прислать еще художников из академии...

– Этот вопрос не ко мне.

– Мы так заняты, нам тоже приходится проводить в Кёнбоккуне всю ночь! Когда так много дел, ходить туда-сюда до дворца – это пустая трата времени. Это неправильно, мы же чиновники. Я и так работаю на износ!

Незрячие глаза Рама обратились к Чхонги.

– Прошу, подождите еще немного. Когда мы закончим все срочные дела...

Она ждала продолжения фразы, но его не последовало.

– Когда вы закончите?..

– Не могу вам сказать, – улыбнулся он и продолжил для заметно погрустневшей Чхонги: – Позже я зайду к вам в мастерскую. Нужно кое-что сказать.

В одно мгновение улыбка девушки расползлась до самых ушей. Она долго смотрела на затылок Рама, направляющегося в главное здание Соунгвана, а затем двинулась за ним.

– Блоха несчастная! Нам в другую сторону!

Чхонги послушно развернулась и вместе с Чхве Гёном последовала в сторону мастерской.

– Откуда вы узнали, что мой отец не болен?

Больше нечего было скрывать. Теперь она могла любить его, как хотела, и рисовать, что хотела.

– Просто я ничего не вижу.

– Что?..

– Я не слышал никакого безумства от вашего отца.

Предрассудки рождаются в глазах смотрящего. Рам не видел его картин. Он понял, что художник Хон не болен только потому, что напрочь лишен зрения. Еще ему было жаль обезумевшего художника, чья тяга к картинам осталась прежней, хотя все остальные воспоминания были стерты. Так что во всем были замешаны его личные чувства и желания.

– Я тоже сомневался. Какое облегчение.

Улыбка Рама всегда заставляла улыбаться и Чхонги, но в этот раз она быстро сошла с ее лица. Юноша сидел за столом прямо напротив нее – было бы лучше, сиди они вместе плечом к плечу, но Чхонги была благодарна уже за возможность просто смотреть на него. Недовольство в девушке вызывало скорее присутствие Чхве Гёна. Как будто он забыл об их договоренности! Не то чтобы она не понимала его мотивов. Он был очень сонным, но его нельзя было оставлять в главном здании Соунгвана с другими чиновниками – это стало бы прекрасной почвой для новых сплетен. То, что про них говорят сейчас, уже опасно, поэтому у художника не было другого выбора, кроме как присоединиться.

– Так о чем вы хотели поговорить?.. Ах! Даже если вам нечего сказать – все в полном порядке. Давайте просто посидим...

– Нет, я по делу. Раз уж художник Чхве в курсе наших дел, я расскажу. Рассчитываю на вашу помощь. – Затем, поразмыслив, он сказал: – Я знаю, кого вижу вместо той пожилой нищенки.

Хон и Чхве одновременно перевели взгляд на Рама.

– Она выглядит как человек, который сейчас пользуется моими глазами.

Повисло молчание. Им обоим потребовалось время, чтобы понять, о чем он.

– Люди не могут видеть собственное лицо. Выходит, вы не видите ее лица?..

– Верно.

– А вы уверены, что это человек?

– Мне вспомнилось то, чего мне до сих пор не давал увидеть демон. Не знаю, что это было за существо, но оно сказало, что хочет одолжить мои глаза кому-то другому.

Чхонги поняла его, в отличие от Чхве Гёна. У того было слишком мало сведений. Он, конечно, тоже был свидетелем происходящих вокруг Рама странностей, но юноше все равно пришлось задать несколько вопросов, чтобы окончательно во всем разобраться.

– Я хочу найти этого человека.

– Я категорически против! – твердо заявила Чхонги.

– Почему же?

– Вы ведь говорили, что она красавица! Я не хочу, чтобы вы виделись с ней лично.

– Эй, Блоха собачья! Ты серьезно думаешь, что в такой ситуации есть место ревности?..

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Пес блохастый. Самое ужасное в этой ситуации – то, что господин Ха все-таки хочет разыскать эту девушку...

– Это только из-за моей слепоты.

– Вообще-то, женская интуиция – вещь пугающе точная!

– Слушай, тебя и женщиной-то назвать можно только через силу. Господин Ха, давайте просто оставим ее. Пускай мелет что хочет. Как вы собираетесь искать ту девушку?

Ее лица не видел никто, кроме Рама, однако и он больше не может видеть не то что людей, но даже существ вроде Хорён. Поэтому он не смог бы найти ее самостоятельно. Юноша разлил предварительно заваренный чай по чашкам и передал их Чхве и Хон.

– Извините, нам понадобится еще одна чашечка...

Рам понял, о чем говорит Чхонги. Девушка поставила первую чашку на противоположную от Чхве Гёна сторону стола, а вторую подвинула к нему самому. Художник переводил взгляд с одной чашки на другую, а затем, почесав голову, сказал:

– Неужели та тигрица и чай пьет?..

Глядя на тут же взявшуюся за чашку и поднесшую ее к губам Хорён, Чхонги ответила:

– Сейчас она в другом обличии.

– Фух! Это хорошо. А то я уже всяких странностей себе напредставлял.

В глазах Чхве чашка Хорён все еще стояла на столе. Рам сделал глоток чая и сказал:

– Вы сможете нарисовать лицо в точности так, как я его опишу?

Художник глубоко задумался из-за сложности поставленной ему задачи и произнес:

– Это невозможно. Слова так же неуловимы, как плывущие облака. Трудно описать что-то достаточно конкретно, даже если направлять художника по мере рисования.

– К тому же вы даже возраст определить не можете. Важно помнить, круглый подбородок или заостренный, большие глаза или маленькие – и все это можно понять, только если есть возможность сравнить с другими людьми. Вы не сможете в полной мере ее описать, потому что вам не с кем сравнить ее внешность. Она может быть не красавицей, а самой настоящей уродиной.

– У меня есть с кем сравнить. Госпожа Блошка и я оба знаем, как выглядит, например, Хорён.

– Во-первых, я не хочу, чтоб меня называли Блошкой. Во-вторых, хоть мы и знаем, как выглядит Хорён, мы же не можем быть уверены, что она показала нам одно и то же лицо. Может, тут та же ситуация, как со старушкой.

Мансу вошел в мастерскую, наполнил заварочный чайник кипятком и удалился. Рам поставил руки на стол и сложил голову.

– Может, получится хотя бы просто похоже?..

– Предположим, что мы с вами видим одно и то же лицо Хорён. Давайте Пес блохастый нарисует лицо по вашему описанию, я посмотрю на него, и если оно окажется похожим, то ваш план сработает. Но я практически уверена, что ничего не выйдет.

– По моему опыту, это невозможно, – согласился Чхве.

– Начиная с того, что мы можем только допустить, что видим одно и то же лицо Хорён, все идет насмарку.

– И я о том же. Даже если я буду сравнивать рисунок с лицом Хорён, никто не сможет подтвердить, действительно ли это то, что видите вы, господин Ха. Вы и сами в прошлый раз так говорили.

Рам долго над этим размышлял, а затем с разочарованной улыбкой ответил:

– Я из последних надежд держался за эту мысль. Но как я и думал, это невозможно, ха-ха... Я знаю, как она выглядит, но не могу ее найти.

– Ее в любом случае было бы трудно найти, даже зная в лицо. Вы себе представляете, как долго я вас искала?

– Мне тоже было непросто вас отыскать. Но тогда у меня была хоть какая-то зацепка. А теперь мне и не понять, в какой из восьми провинций Чосона она живет. Может, она вообще из-за границы. Уф...

– А что насчет голоса?

– Как у очень взрослой женщины. Говор как в Кёнджу.

– Значит, это точно голос той старушки. Вот же жадина! Раз дала на лицо посмотреть, так могла бы и голос дать послушать. Все было бы гораздо проще...

Чхве Гён постучал по столу в попытке привлечь внимание Рама.

– Может, на ее лице было что-то выделяющееся? Шрамы, родинки, еще что-нибудь?..

– Совсем ничего. Может, какие-то совсем мелкие, но я их не заметил.

– Ох... Ужас, как сложно.

– У нее была лента на косе.

Рам с большими усилиями отыскал в памяти эту «особенность», но Чхве Гён лишь покачал головой в ответ.

– Слишком размыто.

– Судя по прическе, она совсем молодая, так еще и незамужняя... Ну конечно, как иначе-то! Тьфу ты!..

Чхве бросил на нее сердитый взгляд и снова обратился к Раму:

– Может, обсудим все с Анпхён-тэгуном? Может, у него, как всегда, найдется какой-нибудь необычный способ решения.

– Ему не стоит в ближайшее время связываться со мной и Соунгваном, чтобы не попасть в неприятности. Не хотелось бы доставлять ему неудобства.

– А... Поэтому я так давно о нем ничего не слышал. Как-то он слишком притих в последнее время, ха-ха!

Рам с безутешным видом выпил остывший чай. Для слепца было бесполезно знать, как выглядит человек. Даже если бы эта девушка подошла к нему прямо на улице, он бы ее ни за что не узнал. Юноша бубнил под нос:

– Знает ли она об этом? Что ее глаза на самом деле не ее...

– Если знает – выходит, она воровка. Если не знает – значит, глупая. Вот и все! Хо-хо.

Чхве тут же принялся ворчать на нее за такой злобный ответ.

– Посмотрите на нее, – цокал он, – ревность застилает ей глаза, вот она и клевещет на бедную женщину. Скажите, чиновник Ха, как вы считаете, нормально ли, что чиновник ее статуса так себя ведет?

Рам с улыбкой кивнул. Чхонги пожала плечами, выпила остывший чай из чашки Хорён и наполнила ее заново. Лицо Хорён озарила удовлетворенная улыбка. Чхонги была единственной, кто мог ее видеть, помимо членов рода Ха.

5

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

18 апреля по лунному календарю

Из Мэджукхона доносились звуки музыки и веселый галдеж. Впервые за долгое время здание собрало в себе такую толпу: сегодня там состоялся долгожданный показ сансухва Ким Мунуна, о котором просили многие. Слухи о том, что безумный художник испортил этот шедевр, распространялся быстро, и ценители искусства из Ханяна и даже более далеких мест, глубоко шокированные этим фактом, съехались на мероприятие. Под крышей Мэджукхона собралось гораздо больше людей, чем ожидалось, если учитывать то, что показ был объявлен внезапно.

Поэтому слуга неустанно хлопотал. Незваных гостей хорошо было бы выгнать, но принц распорядился пускать всех без разбора. Зрители собрались из-за картины, поэтому количество выделенной на одного человека еды можно было бы сократить, но остатки некуда деть. Им также пришлось уже несколько раз поменять рассадку.

Когда все затихли, на стену повесили сансухва. Это была работа Ким Мунуна, которую подарил Ли Ёну хозяин «Пэк Ю». Битком набитый людьми зал зааплодировал.

– Ну разумеется! Человек знатного происхождения и глубоких знаний конечно же достигнет блестящих высот в живописи. Когда я смотрю на эту картину, мне хочется склонить перед ней голову.

– Это апогей конфуцианского ученого духа!

– Истинная ценность жанра сансухва раскрывается только тогда, когда картина выполнена целеустремленным благородным мужем. Поверхностный дух не может создать настоящую сансухва. И эта картина – тому доказательство! Ха-ха!

– Ну конечно! Вы совершенно правы, ха-ха-ха!

Они долгое время хвалились дворянскими сансухва, пока Ли Ён согласно кивал или закатывался хохотом в ответ на их восторженные отзывы.

Смотр картины прошел как нельзя лучше. Поблагодарив организовавшего мероприятие Ли Ёна, гости ушли. Все остались довольны, но, как только принц остался в пустой комнате, улыбка мгновенно исчезла с его лица.

– Ах, как одиноко... Хочу по-настоящему поговорить об искусстве. Приди ко мне, ну хоть кто-нибудь...

Он шумно вздохнул. Снаружи тут же послышался странный шорох.

– Кто вы? Как вы здесь оказались?.. – раздался голос слуги.

– Я пришел посмотреть на картину.

В голосе слышались зловещие нотки – он уже слышал его. По рукам и затылку Ли Ёна побежали мурашки. Тембр, который узнало сначала его тело, а затем уже голова, принадлежал Черному гостю. Принц в ужасе вскочил и принялся оглядываться в поисках места, куда можно было бы спрятаться, и скрылся за ширмой.

– Смотр картины завершен. Прошу, уходите.

– Я только что получил приглашение.

Ли Ён замер, хотя одной ногой уже собирался шагнуть в шкаф, находящийся прямо за ширмой. Приглашение?.. Неужели слова, которые он только что пробормотал себе под нос, призвали к нему Черного гостя? Он достал ногу и закрыл дверцу. Принца тут же охватил страх, поэтому он вернулся туда снова, затем опять передумал и вылез, и так еще несколько раз. Тем временем слуги пытались выставить незнакомца за пределы ворот.

Ли Ён едва приоткрыл дверь, чтобы посмотреть, что происходит снаружи. Но вместо этого через крошечную щель его глаза встретились со взглядом Черного гостя. Стало ясно, что незнакомец снаружи – это тот самый хвама, которого он видел недавно ночью. Принц испугался и быстро спрятался за дверью.

– Я пришел посмотреть на сансухва, которая висит внутри.

Ли Ён посмотрел в окно, чтобы убедиться, что еще не стемнело. Он слышал, что Черному гостю не важно, день сейчас или ночь, – и это оказалось правдой. Принц набрался смелости от ярко светящего с неба солнца, раздвинул дверь и шагнул через порог. Ближе подходить он не стал.

– Перестаньте и отойдите от моего гостя!

Все тут же отпрянули. У слуги затряслись колени: мужчина чувствовал неизвестную ему и очень подозрительную энергию. Он пытался убедить себя в том, что это все из-за поразительной силы, которая позволила незнакомцу не сдвинуться с места даже под натиском нескольких прислужников, но это зловещее ощущение все никак не уходило.

– Т-ты же не причинишь никому вреда? – дрожа, как осиновый лист, спросил Ли Ён.

– Конечно.

Он слышал, что это демон, но тот был слишком уж учтив. Внутренний конфликт Ли Ёна никак не разрешался. Все, что ему было известно, – что перед ним хвама. Ничего больше. Было трудно решить, стоит ли так легко впускать его в свою комнату. Поэтому он задал важный вопрос:

– Неужели ты здесь, чтобы украсть мою картину?..

– Я беру полотна только от самих художников напрямую. Остальными просто любуюсь.

– Тогда сними головной убор и шарф. Если хочешь войти в комнату, где висит картина, тебе придется проявить уважение...

Он попросил об этом исключительно из интереса к тому, как выглядит лицо Кана Юнгука. Вдруг рука Черного гостя дернулась вверх.

– А-а-а!

Ли Ён воспринял это как угрозу, вскрикнул и отпрянул к дверному косяку. Но гость лишь со спокойным видом снял все, о чем его попросили. Пучок волос был собран без сетки, а лицо выглядело куда темнее, чем у большинства людей. Хвама с лицом Кан Юнгука. Не ворвался в дом, а спросил разрешения.

Сомнения Ли Ёна куда-то улетучились. Не только потому, что Черный гость когда-то спас Чхонги, просто было непохоже, чтобы он хотел кому-то причинить вред. И даже если у него были такие намерения – он обязательно это сделает, вне зависимости от того, получит разрешение или нет.

– Заходи.

Ко всеобщему удивлению, Черный гость снял обувь, прежде чем войти. Ли Ён приказал слуге:

– Накрой-ка гостю стол.

– В-ваше в-высочество, я-я т-тоже п-пойду с в-вами...

Он быстро сообразил, с кем имеет дело, поэтому лицо его было искажено от страха. Ли Ён с трудом выдавил из себя улыбку и произнес:

– Не стоит. Ах! Чем мне тебя угостить?

– Достаточно одной выпивки, – ответил гость, стоя на террасе.

– Слышали? Принесите выпить.

Затем они вместе зашли в комнату.

– Ваше высочество! Постойте, ваше высочество!

Дрожащий голос слуги заглушила закрытая принцем дверь. Черный гость сосредоточил все свое внимание на сансухва Ким Мунуна, а Ли Ён – на его лице. То есть на лице Кан Юнгука. Он думал, что, если гость похож на художника, значит, он может что-то знать, потому и согласился остаться с ним наедине, несмотря на свой страх. Ли Ён спросил у разглядывающего картину демона:

– Ты знаешь Кан Юнгука?

– Нет.

– Твое лицо точь-в-точь как у него.

– Я не знаю, какое у меня лицо.

Ли Ён удивился его неожиданному ответу. Он думал, что с божествами разговаривать трудно, но с демонами все то же самое.

– Но тут не может не быть связи... Ты помнишь кого-нибудь, с кем у тебя был договор? Скорее всего, он уже мертв. При жизни был талантливым художником.

– Не знаю.

Кан Юнгук был превосходным художником. Странно, что хвама, пришедший за картинами Ким Мунуна, его не знал. Может, это из-за имени? Может, он называл его не так, а как-то иначе... Какое-то прозвище...

– Ах да! Го Ин! Его звали Го Ин.

– Не знаю.

– Эх, тяжко с тобой. Как ты можешь быть хвамой? Как ты можешь не знать художника с талантом уровня автора сансухва, которая висит перед тобой?.. Неужели и ты игнорируешь мастеров из академии?

Он был подвыпившим, и это отражалось в его голосе. Приближался лязгающий звук – дребезг двух столиков с алкогольными напитками, которые внесли в комнату. Один поставили перед Ли Ёном, другой – перед Черным гостем. Когда слуга хотел присесть неподалеку в комнате, принц жестом попросил его выйти. Он еще потоптался на месте, но в конце концов не выдержал взгляда тэгуна и вышел из комнаты.

В то же время Черный гость продолжал просто смотреть на картину. На первый взгляд он выглядел как обычный человек, увлеченный искусством. Ли Ёна тоже легко захватывала живопись, поэтому ему казалось, что видит в нем себя самого.

– Сегодня многие хвалили эту картину. Скажи что-нибудь.

– Мне нравится.

– И все? Нужно ведь рассказать почему.

– А к чему объяснения? Просто нравится, и все.

Ли Ён улыбнулся и кивнул. Это и правда походило на общение с хвамой. Было страшно об этом подумать, но он чувствовал, будто встретил старого товарища. Наверное, это алкоголь приподнял ему настроение. Черный гость поднял палец и указал на сансухва.

– Эта картина изначально должна была достаться мне.

– Что? С чего это вдруг?! Ты же сказал, что не будешь ее забирать!

– Я говорю как есть. Но я не стану ее забирать.

Ли Ён похлопал себя по груди, успокаиваясь. Он сильно испугался, потому что не был уверен, что сможет победить, если гость все-таки соберется забрать картину.

– Но как ты ее упустил?

– У меня перехватили ее на полпути.

– Кто?

– Человек.

– Какой именно?

– Не знаю. Я различаю только своих художников.

– Твой художник... Ким Мунун? Ах, нет... Хон Ыно?

– Верно.

– А теперь это Хон Чхонги?..

– Да.

– А до Хон Ыно был кто-то еще?

– Были.

– Назови кого-нибудь, кого я знаю.

– Ванджон.

– Хм... Не знаю, кто это. Если он из ванской семьи, то это кто-то из предыдущей династии времен Корё...

– Этого я не знаю.

– Эту сансухва писал Хон Ыно?

– Да.

– Ты не можешь отпустить Хон Чхонги?

– Это не мне решать.

– А кому?

– Самому художнику.

– И как же?

– Ей вовсе не обязательно рисовать. Но художники, которых я выбираю, – это те, кто не могут жить без рисования...

Как и ожидалось от хвамы. Значит ли это, что у Чхонги нет выбора, кроме как повторить судьбу отца?..

– Это из-за тебя Хон Ыно сошел с ума?

– Я не причиняю вреда своим художникам. В противном случае я мог бы просто его убить.

Ли Ён не понял, что подразумевается под «причинением вреда». На тот момент он еще не мог попасть в Соунгван и восполнить недостающую информацию. Знай он об этом заранее, мог бы уточнить некоторые детали, но на тот момент принца больше интересовали другие вещи.

– Есть несколько картин, которые я забронировал у Хон Чхонги, – не трожь их. Тебе придется подождать, пока я их не получу. Нужно ждать своей очереди!

Черный гость оторвался от картины и перевел взгляд на Ли Ёна. Подавляя страх, принц продолжил:

– Я н-не вру. Как бы я ни старался, я не могу тебе врать.

Пока гость раздумывал, Ли Ён отпил пару глотков из бокала, который держал дрожащими руками.

– Я одержим картинами, как и ты. Это совсем не проходит. Ни за что не смогу тебе уступить.

Черный гость тоже сделал глоток.

– Можете хотя бы показать?

– Что?

– Картину моего художника. Я просто взгляну.

– Тогда ты вернешь другие картины?..

– Этого обещать не могу.

– Значит, и я не смогу тебе ее показать.

Гость на мгновение задумался, а затем предложил:

– Я могу только брать их на какой-то срок.

– Настолько, сколько хватит, чтобы полюбоваться работой?

– Да.

– А что происходит, когда ты смотришь на картину? Или мне лучше спросить... Что случается с ее автором?

– Понимаю, о чем вы спрашиваете. Но я просто смотрю. Продолжительность жизни картины и правда может сократиться, но это ничтожно мало по сравнению с человеческой жизнью.

Теперь задумался Ли Ён. Он осторожно начал:

– А что, если, помимо работ художницы Хон, я покажу тебе и другие?..

Черный гость перевел взгляд на ширму, стоявшую у стены, на которой висела картина. Уголки его рта приподнялись – такая улыбка обычно заставляла людей трепетать, потому что это была улыбка хвамы.

– Если вы о тех рисунках, что спрятаны внутри этого шкафа, то я согласен.

– Повторюсь: это только для просмотра. Ты не должен их забирать.

– Люди сами никогда не выполняют обещания.

– А если я достану еще более восхитительную картину для тебя? Я могу достать даже работы времен династии Мин.

В тот момент Ли Ён кое-что не осознавал. То, чем он сейчас занимается, – тоже своего рода договор с демоном. Черный гость ответил ему:

– Идет. Но если вы принесете какую попало картину – это будет нарушением нашего с вами уговора.

– Эй, я тебе доверяю, а ты не доверяешь мне? Ха-ха! Идет! Сегодня я покажу тебе только ту сансухва, что перед тобой. Через три месяца...

– Три месяца слишком долго. Пятнадцать дней.

– Что?! Пятнадцать дней – это слишком мало! Два с половиной месяца!

– Я же просто посмотрю. Не заберу. Я не смогу так долго ее разглядывать.

– За одну картину – два месяца! Не меньше!

– Нет, месяц!

– Вот же проклятье!

Договорились на месяц за картину. Ли Ён, недовольно вздохнув, осушил бокал. Черный гость выпил, а затем вновь устремил взгляд на полотно. Принц тоже повернулся к картине. Несмотря на то что он всего лишь молча смотрел на сансухва, он чувствовал себя счастливее, чем когда занимался тем же самым с другими людьми. Ему стало куда спокойнее. Алкоголь ударил в голову.

– Каким бы скучным я ни был, со мной пьет хвама! Ха-ха!

Он всегда хорошо ладил с людьми. Это видел и Черный гость. Ли Ён проворчал, словно обращался к старому приятелю:

– Месяц – это слишком мало...

– Хм... Могу выделить целых три года.

– Ты о чем?..

– Есть одна картина... Если вы мне ее покажете, то следующую я смогу ждать целых три года.

– Она есть в моем шкафу?

– Нет.

Ли Ён, сам того не осознавая, подошел к нему ближе и сел. Страх исчез совсем. Все из-за жгучего желания непременно увидеть такую картину первому.

– Эта картина находится в месте, куда я не могу войти. Но я очень хочу ее увидеть.

– Место, куда ты не можешь войти?.. Это... Кёнбоккун?

– Да. Земли, оберегаемые божеством.

– А ты случайно не о карте говоришь? Я не смогу вынести ее из дворца.

– Это не карта.

– Тогда что?

Черный гость взглянул на принца. В момент, когда их взгляды встретились, по всему телу Ли Ёна пробежал рой мурашек. Но это был не страх: скорее сладостное предчувствие, которое вдруг одолело его. Он уставился на хваму в надежде, что знает то, что он собирается сказать.

– Портрет.

И он угадал. Ли Ён сложил руки у себя на груди и горячо заговорил:

– Портрет его покойного величества! Он не был сожжен, да?..

– Не знаю, чей это портрет.

– Ох, ну и тяжко же с тобой... Итак, Кан Юнгук, о котором я тебе говорил! Ты хочешь посмотреть на портрет, который им нарисован, да? Значит, он все еще находится во дворце?

– Я не знаю людей по имени Кан Юнгук.

– А-а-а! Ты меня так с ума сведешь! Твое лицо! Учитель твоих художников! И ты его не знаешь?

– А... тот человек? Он умирал, но потом вдруг куда-то ушел.

– Умер?.. Или прицепился к Хон Чхонги?

Черный гость кивнул:

– Воля. Сожаление. Очень сильные чувства. Даже после смерти дух Кан Юнгука не рассеялся, а прикрепился к телу. Его стремления совпадали с моими. Он утратил большую часть своих воспоминаний, но благодаря тому, что я вселился в его тело и дух, мне было проще найти Хон Чхонги.

Он думал, что если удастся удовлетворить волю призрака, то получится отделаться от демона, и тогда, возможно, хвама отстанет от художницы Хон. Но если Черный гость не врет, то эта мысль не имеет никакого смысла. Потому что изначальная цель хвамы и есть Хон Чхонги. Кан Юнгук, в свою очередь, просто выступает в качестве проводника.

Однако Ли Ён был пьян, поэтому не мог нормально мыслить и думал только о своих целях. Заплетающимся языком он спросил:

– Хорошо! Я тоже хочу увидеть его – последний портрет Кан Юнгука.

– Но я хочу увидеть последнюю картину моего художника.

– А твой художник... это ведь не Кан Юнгук.

Принц замолк и склонил голову. Его лицо исказилось от напряжения. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, погрузив комнату во тьму. Тень покрыла то место, где сидели двое. Черный гость больше не казался таким страшным. После долгих раздумий, переборов хмель, Ли Ён спросил:

– Мы же о разных портретах сейчас, да?

– Не знаю.

– А если все-таки об одном и том же...

Так вот в чем дело! Причина, по которой он не мог найти картину Кан Юнгука, как ни старался. Причина, по которой все молчали о Хоне Ыно. Все не из-за Ким Мунуна... Но он не смог продолжить мыслить. Его веки опустились, а язык отказывался шевелиться. Когда он потерял способность здраво мыслить, сами собой полились слова, которые он совсем не хотел говорить:

– Женщина, которая мне очень нравится... это твой художник. И ей нравится другой. Не я... Но я не могу ненавидеть этого подлеца. Мне стыдно, что я пытаюсь отдалить их друг от друга и пользуюсь их слабостями. У меня болит душа... С ума сойти можно.

– Человеческие чувства – не моего ума дело.

– Поэтому мне одиноко! Очень одиноко... В последнее время мне так одиноко, даже когда я смотрю на картины. Когда я улыбаюсь, мне одиноко. Посмотри на картину вместе со мной! Тогда я отдам тебе ее...

Ли Ён уснул.

– Договор заключен.

Черный гость сидел неподвижно и любовался картиной, освещенной ярким светом луны.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

19 апреля по лунному календарю

– Я... Я... Что я наделал?

Он дал обещание Черному гостю. Ошеломленный, Ли Ён остановился, только переступив порог. Он начал вспоминать, о чем они говорили, и тут же вернулся и захлопнул дверь. Принц не мог усидеть на месте, но и выйти не решался, продолжая метаться по комнате. Он точно это слышал. Пускай и был пьяным, но воспоминания остались четкими. Портрет! Картина с изображением человеческого лица. Находится внутри Кёнбоккуна. Если действительно портрет хранится во дворце, то область поиска значительно сужается. Независимо от того, изображен на ней ван или кто-то, кто с ним связан.

Если Черный гость захотел последнюю картину, написанную его художником, значит, это была работа, созданная в год Желтой свиньи, точно перед тем, как Хон Ыно сошел с ума. Тогда это просто обязан быть портрет вана Тхэджона. Картину писали несколько художников. Было бы разумно полагать, что Кан Юнгук, как лучший придворный художник, сам рисовал лицо вана, а Хону Ыно достались все остальные детали. Это имело смысл. Если бы не слова Черного гостя, он и сам мог до этого додуматься.

Про Кан Юнгука говорили, что у него руки от бога. Или это была кисть Хона Ыно?.. Значит, художник Хон мог снабжать картинами сразу двух мастеров: Кан Юнгука, который был идеалом для живописцев художественной академии, и Ким Мунуна, которого восхваляла знать. Картины безымянных писцов критики высмеивали словом «поверхностный» – эта мысль тут же осенила его. Ли Ён не мог сдержать возбуждения и закричал:

– Я обязан увидеть этот портрет! У меня нет выбора, кроме как убедиться самому!

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

22 апреля по лунному календарю

Отец все еще был там, пытался заставить равнодушно проходящих мимо людей приобрести его картины. Руки, державшие лист бумаги, теперь тряслись гораздо меньше. Страдальческое выражение лица тоже смягчилось. Боль, скорее всего, также утихла, но признаков того, что к нему вернулся разум, все еще не было. Как и сказали врачи – возможно, ему придется жить так вечно. Когда она думала, что это сумасшествие, и когда узнала, что дело в травме, ее чувства к отцу изменились. Теперь она испытывала гораздо больше жалости. Ей было больно. Чхве Гён похлопал ее по плечу и сказал:

– Эй! Не прячься. Подойди к нему да поздоровайся.

– Почему ты ходишь за мной по пятам? Еще и ворчишь беспричинно.

– Кто ходит-то?.. Мне просто в ту же сторону.

Когда Чхонги пристально на него посмотрела, Чхве отвел взгляд и пробормотал:

– Я шел, чтобы украсть у тебя немного еды.

Чхонги посмотрела на разложенные перед отцом инструменты для рисования, а затем снова перевела взгляд на него самого.

– Он не ранен. Он точно сошел с ума. Другого быть не может. Что это за рисунки...

Чхве Гён почесал затылок и задумчиво ответил:

– Блошка, знаешь, я всегда говорю то, что думаю...

– К чему ты ведешь? У тебя голос хрипит.

– Я уважаю твоего отца. Уважаю как коллегу.

– С ума сошел? Неужели уважать больше некого?..

Он замахнулся, будто хотел ударить ее по голове, но просто продолжил:

– Пейзажи Ким Мунуна – это поистине потрясающая живопись. Как бы ты ни злилась, ты не можешь это отрицать. Иначе оскорбишь мой вкус.

Голова девушки медленно опустилась. Она расфокусировала взгляд – просто смотрела в пол, не обращая внимания ни на себя, ни на отца.

– Но почему меня это так расстраивает? – Слова вырвались через глубокий вздох.

Чхонги отвернулась, и в тот момент, когда она собиралась сделать шаг вперед, к ее отцу приблизился мужчина в нарядной одежде, а потом еще один – по всей видимости, его слуга. Она узнала его по одному затылку.

– Ох?.. Великий принц Анпхён!

Ли Ён тут же оглянулся, не веря своим ушам. Завидев Чхонги и Чхве Гёна, принц с широкой улыбкой на лице сказал:

– Художница Хон! Художник Чхве!

Однако, вместо того чтобы обнять Чхонги, он лишь прижал к себе Чхве и ласково ему сказал:

– Знаешь, как мне без вас было скучно?..

– Не может быть! – с улыбкой ответила Хон. – Я слышала, у вас каждый день пиры.

– Пир действительно состоялся, но было скучновато. Настолько кисло, что я познакомился с хвамой.

– Что? С хвамой?.. Неужели вы о том же Черном госте, что ко мне приходит?..

– Нет. О другом. О госте Кан Юнгука.

– Зачем же вы связались с чем-то столь опасным?..

– Ах, не переживай. Он все равно получше многих людей.

– Нет ничего хорошего в знакомстве с демоном.

– Рад, что ты волнуешься обо мне, но сейчас есть кое-что поважнее...

Ли Ён указал на Ыно пальцем в непонятном жесте. Чхонги и Чхве посмотрели туда, куда указывал палец, надеясь, что принц объяснит, в чем дело, но тот просто отвернулся и сказал нечто совершенно неожиданное:

– А вообще-то, мне нужно было в «Пэк Ю». Надо встретиться с ее хозяином!

– Я не совсем понимаю, о чем вы, ваше высочество...

Не только Вонхо выглядел озадаченным. Чхонги и Чхве Гён, наблюдавшие со стороны, тоже лишь переглянулись в недоумении.

– Ох... Я так говорю, потому что уже посоветовался с Ан Гёном. Тебе просто нужно сказать, когда именно Кан Юнгук перестал рисовать.

Вонхо молча смотрел на него, а Ли Ён не сводил глаз с него. Зрительный контакт держался долго, но выражения их лиц ни капли не изменились. В конце концов принц опустил голову:

– Так ты не знаешь?..

– Ваше высочество! Вы хотите сказать, Кан Юнгук перестал рисовать еще до того, как отрезал себе пальцы? Это правда?..

– Художник Ан сразу это заметил, а ты почему такой недогадливый? Еще и зануда...

Вот почему Ан Гён не ушел за Кан Юнгуком и остался в академии. Это не предательство. И даже не желание занять должность повыше. Это разочарование в собственном учителе и злость на него.

– Ваше высочество! Прошу, сначала ответьте на мой вопрос. Кан Юнгук сам рисовал все важные картины, кто еще мог это сделать? Ни у кого нет таких навыков, как у...

Их взгляды синхронно обратились к Чхонги.

– Хон Ыно ни разу об этом не проговорился.

– Не совсем уверена, правильно ли я вас понимаю, – с кривоватой улыбкой ответила девушка, – но какое отношение это вообще имеет к моему отцу?..

Чхве Гён проигнорировал только что озвученный вопрос и задал собственный:

– Когда речь идет о Кан Юнгуке, на ум приходят портреты. Значит ли это, что и их художник Хон рисовал вместо него? Даже изображение Тхэджона?..

Чхонги повысила тон:

– Кто в здравом уме будет выдвигать такие нелепые предположения?!

– Черный гость. – Ответ Ли Ёна развеял все вопросы. – В прошлом хвама был привязан к Хон Ыно.

– Я когда-то видел его хваму, – сказал Вонхо, – но он выглядел иначе. Одежда похожа, но по сложению тот был поменьше нынешнего, хотя и он был просто гигантским...

– Это ведь демон. Его вид изменился с тех пор, как он присвоил себе тело и дух Юнгука.

– Он убил его?

– Давайте пока не будем разбрасываться предположениями. Я тоже слышал о таком... Но, кажется, он просто вселился в его уже мертвое тело.

– Если Черный гость был хвамой моего папы, то он может знать, что именно с ним случилось...

Ее отец не страдает безумием из-за хвамы. Хвама не причиняет вреда своим художникам. Получается, Черный гость не имеет отношения к травме, которую тот заработал. Сразу после окончания работы над портретом вана его настиг демон. Но если тот хвама, о котором говорил Кан Юнгук, – это не Черный гость, то он точно должен был быть человеком, и травма ее отца как-то с ним связана. Возможно, это был Ким Мунун. Именно он присвоил его сансухва, которую позже нашел Кан Юнгук и которая теперь у Ли Ёна. Такой расклад был наиболее вероятен. Черный гость знал события того времени как никто другой.

– Мне кое-что нужно спросить у него...

– Мне тоже. Зови.

– Я не знаю, как его призвать. Я ни разу не пыталась связаться с ним первой...

– Вот как? – Ли Ён на мгновение призадумался, а затем кивнул так, словно его осенило. – У меня есть идея.

– Ваше высочество, вы снова придумали что-нибудь странное?..

– А ты думала, от меня никакой пользы? Иногда я бываю очень даже полезен. Редко, но метко. Ха-ха!

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

24 апреля по лунному календарю

В гостевой комнате Мэджукхона на полу были разложены четыре шелковых полотна, натянутые на раму. Вокруг них лежали чернильные камни, тушь и другие инструменты для рисования. Хон Чхонги, Чхве Гён и Чха Ёнук, следуя указаниям Анпхён-тэгуна, сели напротив полотен. Сам принц тоже располагался перед одним из таких.

– Как я и предлагал в прошлый раз, нарисуйте сосны. Уже давно пора было этим заняться.

Оглядывая трех художников и их инструменты, Ли Ён улыбался до ушей. Конечно, он собрал их для призыва хвамы, но в первую очередь все было для удовлетворения собственных желаний.

– Пусть каждый рисует, как ему вздумается. Можете использовать пигменты, а можете рисовать одной тушью. Меня все устроит.

Чхве Гён с благодарностью принял его предложение вызвать хваму, потому что очень хотел увидеть его сам. Чха Ёнук, напротив, не проявил особого интереса. Если бы его пригласил не сам его высочество принц и если бы хозяйка «Чхон Мун» не подтолкнула его на этот шаг, он бы здесь не находился. У Чхонги была четкая причина призвать хваму, поэтому, даже растирая тушь, она выглядела воинственно.

Чувства их были разными ровно до тех пор, пока они не взяли в руки кисти. Как только это произошло, выражения лиц стали похожими. Отбросив все свои мысли, художники сосредоточились на полотнах перед собой. Кисти стали двигаться почти одновременно, и сердце Ли Ёна затрепетало – на этот раз совсем не от любви к Чхонги.

– Это так волнительно: смотреть, как три подающих большие надежды художника рисуют, сидя у меня дома!

Черного гостя и в помине не было. Ли Ён, один из самых многообещающих каллиграфов Ханяна, тоже взялся за работу.

Первым закончил Чхве, но он и не думал отрывать взгляд от шелкового полотна. Он смотрел на следы, которые только что оставила его кисть, будто продолжая рисовать глазами. Затем Ли Ён отложил обычную кисть и взял ту, что предназначалась для каллиграфии. Он написал короткий си^[8] о своих чувствах в специально отведенном для этого месте, предварительно подобрав специальный шрифт. Чха отложил кисть и окинул взглядом полотно, чтобы убедиться, не оставил ли он участков, которые нужно было бы дополнить какими-то деталями. Последней закончила Хон. Она поставила на картине точку красным пигментом.

Чхонги ждала, пока краска перестанет растекаться. Даже если художник закончил работу над картиной, рисование продолжается до тех пор, пока чернила не остановятся сами. И только тогда, когда неконтролируемые процессы закончатся, картину можно назвать завершенной. Только после этого они отвели взгляды от своих работ и посмотрели на полотна друг друга. Чхве Гён сразу взглянул на картину Чхонги.

– Ах... – Из его рта вырвался неосознанный вздох.

Элегантный журавль с длинной шеей восседал под величественной сосной. Картина была бы превосходной, даже если бы была написана одной тушью, но художница наполнила ее цветом, добавив красные точки во лбу журавля – маленькая деталь, которая переворачивала все. Она также добавляла живости сосне: нарисованное тушью дерево контрастировало с яркими пятнами, создавая иллюзию присутствия на картине зеленого пигмента.

Ли Ён был впечатлен картиной Чхве. До сих пор он видел много крайне детализированных рисунков от него, начиная с портретов и заканчивая цветными пейзажами, и это был первый раз, когда он видел сосну, изображенную одной тушью, без лишних деталей. Это была картина высочайшего мастерства, которая выглядела так, будто ее написал старый мудрец, давно покинувший светский мир. Чха Ёнук хоть и уступал им в мастерстве, но точно имел свои преимущества – искренность в принятии собственных недостатков и попытки их исправления. Это отражала вся картина целиком, но без излишеств.

Принц взял рисунок Чхонги. Сосну не стесняло изящество журавля, а журавля не смущала грубость сосны. Две противоположности создавали гармонию, оставляя между ними пустое пространство. Ли Ён сказал:

– Хон Чхонги! Ты мне очень нравишься. Не знаю, что мне сделать с этим чувством.

Слова были обращены картине, но не было никого настолько глупого, чтобы не услышать искренние нотки в его голосе. Принц посмотрел на всех троих по очереди, натянуто и широко улыбаясь.

– Может, и на мой рисунок взглянете? На картине художницы Хон – журавль, а на моей – иероглифы. Ха-ха!

Чхонги взяла его рисунок. Вскоре ее взгляд метнулся обратно к принцу. Хотя Ли Ён постоянно хохотал, картина замечательно отражала его благородство. Талант гармонично сочетать рисунок и надписи, а также техника использования кисти, насквозь пропитывавшие картину, могут быть даны и с рождения, но без должного внимания и стараний их развить нельзя. Уголки губ девушки тронула улыбка. Принцу было достаточно и этого.

– Итак! Ну что, зовем Черного гостя?

– А вы знаете как?..

– Нет. Но я попробую.

Ловя на себе взгляды, полные сомнения, Ли Ён закричал, попутно поглядывая на картины:

– Хочу поговорить о живописи! Кем бы ты ни был, приди.

Вокруг было тихо. Художники усомнились в действенности плана еще сильнее.

– Ох... Что-то не то. В прошлый раз он точно пришел после этих слов... – Принц прокашлялся и снова вскрикнул: – Эй! Давай вместе посмотрим на картины! Приди сейчас же!

Все думали, что и в этот раз ничего не произойдет, но спустя мгновение во дворе действительно бухнулся с неба черный ком – это был Черный гость.

– Разве мы не договорились о встрече через месяц?..

– Ха-ха! Я сдержу обещание. Потому что с тобой и правда лучше, чем с людьми. Но этот раз – исключение... Заходи и присаживайся.

– Что за обещание? – В голосе Чхонги слышалось волнение. – О чем вы договорились с хвамой?

– Ах, ничего такого. Тут не о чем знать.

Черный гость аккуратно поставил обувь и поднялся на террасу. Он снял головной убор, шарф и положил их рядом, когда садился. Чха Ёнук сначала в страхе спрятался за спину Чхве Гёна, но затем тихонько вернулся на место. Трудно было поверить в то, что хвама мог быть настолько вежливым и очеловеченным. Ёнук прошептал на ухо товарищу:

– Он точно демон?..

– Ты ведь только что видел, как он птичкой приземлился во дворе.

– Видел, но все еще не могу поверить. Он ведь совсем как человек...

Черный гость отвесил поклон Чхонги.

– Вы не можете зайти в «Пэк Ю», зато сюда – можете?

– Это ведь совсем не одно и то же.

За его словами не последовало никаких объяснений, но, казалось, его можно было понять. Наверное, для хвамы места вроде художественных групп кажутся святынями.

– Есть у нас один вопрос...

– Я пришел сюда смотреть на картины.

Он слабо улыбнулся. Возможно, людям, собравшимся здесь, и картинам, лежавшим на полу. Хвама имитировал человеческую улыбку, но выглядела она все равно довольно жутко. Пока он рассматривал рисунки, за ним внимательно наблюдали четверо. Они впервые оказались так близко к Черному гостю, поэтому опасались его и испытывали любопытство одновременно.

Демон, которому нравятся картины! Возможно, это потому, что все они немного расслабились, но зловещей ауры у хвамы никто не чувствовал. Вдруг на ум Ли Ёну пришли слова Син Сукджу: среди всех вещей, что они обсуждали когда-то, выпивая дома у Ха Рама, им было упомянуто, что токкэби – это тоже разновидность демонических существ. Тогда Син Сукджу предположил, что хвама может быть и токкэби. Существо, не причиняющее сильного вреда людям, но подражающее им, наслаждается человеческой музыкой и живописью, а еще приносящее богатство и славу тем, кто ему нравится.

Оценивая поступки Черного гостя, можно сказать, что такая мысль вполне допустима. Хон Ыно говорил, что это лучший его клиент. Чхонги тоже получала от него денежную помощь. Когда эта догадка начала обретать больше подтверждений, принц почувствовал некоторое облегчение.

– Художник, которого зовут Хон Ыно... – То ли из-за тона голоса Чхонги, то ли из-за прозвучавшего имени его художника Черный гость оторвал взгляд от картины. – Вы знаете, почему он пострадал? Вы же сказали, что он ваш художник... Но это не ваших рук дело, верно?

– Люди в таких случаях используют слово «несправедливо обвиненный»...

– Знаю-знаю, что это не вы. Я спрашиваю, откуда у него травма.

– Хм... Печальный случай. В одно мгновение моя радость пропала. Каждый раз кто-то посягает на моих художников...

– Неужели художника Хон ударил кто-то из людей?..

Вопрос Чхонги привел в замешательство не только хваму. Сидевшие рядом мужчины одновременно перевели озадаченный взгляд с девушки на Черного гостя. Демон кивнул, и девица Хон тут же вскрикнула:

– Моего отца ударил Ким Мунун, этот гад?! Вот кто тут настоящий хвама!

– Это мне неизвестно. Я помню только своих художников.

– Расскажите мне о том событии. Что происходило в то время, когда моего отца, художника Хон Ыно, кто-то ранил?

Темное лицо Черного гостя опечалилось. Он смотрел в сторону помещения, где находилась сансухва Ким Мунуна.

– Хон Ыно обещал отдать тот пейзаж мне. Но кое-кому это не понравилось... Ыно был очень зол. Сказал, что его обманули и украли у него все картины. Сказал, что найдет их и вернет. Но те люди избили его и оставили в горах. Думали, что он мертв. Я пришел к нему слишком поздно... Забрал его оттуда и увез в академию. Надеялся, что люди смогут излечить его, раз уж он пострадал от рук других людей, но он так и не поправился. Мне было очень грустно, и я возненавидел человеческий мир. Если б мне не подвернулись эти тело и дух мертвеца, я бы ни за что больше сюда не вернулся. Мне все еще тоскливо из-за этого.

Тогда он опустил голову и закрыл лицо руками, словно с трудом справляясь с болью. Чхонги сидела с отсутствующим выражением лица. Никто не мог проронить и слова. Комната наполнилась молчанием, пока снаружи не начало темнеть.

– А Ким Мунун... Ваше высочество, вы говорили, он прожил долгую спокойную жизнь? – Мертвую тишину нарушил вопрос Чхонги.

Ли Ён не мог ей ответить. Да, Ким прожил хорошую жизнь и ушел с миром. Слушал льстивые просьбы снова заняться живописью, давал скромные отказы, и вызывал тем самым еще большее восхищение, и вообще жил в достатке до самой старости. К сожалению, даже после его смерти в человеческом мире, так ненавистном хваме, дела обстояли совершенно так же.

– Как?.. Как он мог так спокойно уйти? Как – после такого?.. Если бы он страдал от какой-нибудь болезни и умер из-за нее, это не было бы настолько несправедливо... Если бы он все еще был жив, я могла бы отомстить, чтобы все это не было так унизительно! Но нельзя снова убить мертвеца, я совсем ничего не могу сделать!.. Я так зла, и мне так невыносимо обидно...

Дрожал не только ее голос, но и все тело. Чхве Гён приобнял Чхонги за плечи:

– Я тоже... Я тоже зол, и мне тоже обидно, Блошка. Я в такой ярости, что не знаю, что и поделать...

Чхонги сидела перед сансухва, который принадлежал Киму Мунуну – по крайней мере, так думали все остальные. Ли Ён, Чхве Гён и Чха Ёнук сидели рядом. Черный гость разглядывал очередную картину художницы. Всю ночь напролет они изучали полотна.

1

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

1 мая по лунному календарю

– Блошка с тех пор ни разу не приходила к отцу, да?

– Да. Все гуляет отсюда до «Пэк Ю» и обратно.

– А ты?

– Я тоже. Как обо всем узнал, не могу заставить себя даже в глаза ему взглянуть.

– И я. Если уж нам так тяжело, страшно представить, каково ей.

Чха Ёнук и Чхве Гён смотрели друг на друга, словно в зеркало, и видели в лице другого свои сложные чувства.

– Что ж... Поздравляю с получением чина.

– Ах, мне неловко от этих поздравлений... Блошка уже давно его получила. Но... – Он вдруг схватил Чхве за ворот и стал кричать: – Почему именно сюда?! Почему я опять с вами?! Я больше никогда не хочу с вами связываться! Не хочу, чтобы нас опять сравнивали!

– И что тогда? Хочешь, чтобы тебя отправили реставрировать портреты ванов в усыпальнице Чхандоккуна?.. Подумай о другом.

– Ну, это как-то...

– Эй, Щен плешивый! Ты уже тут! – раздался громовой голос Чхонги.

Чха обеспокоенно оглянулся, но, увидев, что девушка выглядит радостной, тоже расплылся в улыбке. Он быстро шепнул Чхве:

– Так она все это время улыбчивая ходила?

– Разве в ее характере ходить и плакать?..

– Мне так хочется ударить ее разок... Разве она не должна хоть немного погрустить?

– Вы двое! – Чхонги схватила их за воротники. – Опять меня обсуждали, да?

– А ты как думаешь? Конечно.

– Ого! Не могу поверить, что мне довелось увидеть такое трогательное зрелище, стоило только приехать!

Это был голос принца Анпхёна. Собачье трио быстро ему поклонилось.

– А вы по какому делу?

– Я был во дворце, чтобы навестить его величество, и с сегодняшнего дня мне снова разрешено посещать Соунгван.

Здоровье вана в последнее время ухудшилось, поэтому настроение во дворце царило неважное. С самой яркой улыбкой среди них ходила одна Чхонги.

– Тогда состояние его величества сейчас...

– Думаю, он скоро поправится. – Принц выпустил слабый смешок.

Ёнук прошептал на ухо товарищу:

– А принц Анпхён частенько сюда наведывается?..

– Да. Видимо, теперь он снова будет сюда заходить.

– Так, Пес блохастый! Верни меня в мир обычных людей! Я ничем не примечательный человек и хочу существовать среди таких же!

– К чему так нервничать?.. Еще ничего не произошло.

– Всю жизнь я чувствовал себя хуже вас двоих, и вот я только-только смог от этого отделаться, как судьба снова свела меня с вами! Ах...

– О! Идет.

– Кто?

– Блошкин мужчина.

Было сразу ясно, на кого нужно смотреть: как только Чхонги увидела его, ее глаза увеличились в несколько раз. Рам вошел в мастерскую и поклонился Ли Ёну.

– Давно не виделись, ваше высочество.

Большая часть работ в Соунгване была выполнена. Созвездие Демона исчезло с наполненного чем-то зловещим ночного небосклона. Надо было только снова дожидаться дня зимнего солнцестояния. Никто не знал, в каком обличии оно вернется на небо, но можно было с уверенностью сказать: разрешение принцу посещать Соунгван говорило, что здоровье его величества приходит в норму. Чха поймал взгляд Чхве и шепнул:

– Это он?

– Да.

– Он... У него на лице написано, что он далеко не из простых.

Ли Ён положил руку на плечо Рама и прошептал в ухо:

– Его величество в порядке? Он же не симулирует в очередной раз, чтобы передать регентство наследному принцу?..

– Нет. В этот раз его величество действительно захворал, – коротко ответил Рам и улыбнулся Чха.

Принц нетерпеливо спросил:

– А когда он планирует выздороветь?

– Откуда же мне знать?.. Думаю, уместнее было бы задавать вопросы такого рода придворному врачу.

– И почему он вдруг снова так заболел?..

Хотя Ли Ён произнес это шуточным тоном, голос выдавал в нем неподдельное беспокойство об отце. Он надеялся, что тот действительно симулирует.

Рам уже слышал от Чхонги, что последний портрет вана Тхэджона, оставленный Кан Юнгуком, все еще хранится во дворце. Он также знал, что это могла быть последняя картина Хон Ыно. Если портрет и правда чудом не сожгли, то единственный человек, который мог обладать полотном, – это его величество ван.

Седжон всегда повиновался своему отцу, поэтому тот факт, что портрет все-таки был сохранен, означал, что сын не исполнил его волю. А такое сложно признавать перед собственным сыном, поэтому Ли Ён даже не стал ничего у него спрашивать. Сейчас принц не мог усидеть на месте и расхаживал туда-сюда по мастерской, что-то бормоча:

– Когда ты тяжело болен, даже разговаривать трудно. Он точно использует это как оправдание... Но как же мне увидеть эту картину?.. А ведь мне не просто взглянуть, но и вынести ее из дворца нужно... Если прямо сказать, что этого хочет хвама, отец рассердится...

Рам следил за Чхонги, пока та сидела на стуле и готовилась к работе. Он слышал ее смех, но в каждом движении ощущалась какая-то не свойственная ей медлительность и скованность. Хотя юноша не мог видеть, он чувствовал, как изменился ее настрой. Раньше она старалась казаться нарочито веселой, чтобы скрыть свою печаль, но со вчерашнего дня она вдруг стала тревожнее и суетливее, будто совершила какое-то преступление. Но если спросить у нее, что стряслось, она всегда отвечала: ничего.

В последнее время Рама тоже кое-что беспокоило. Была одна проблема: недавно в борьбе между ведомством инспекции нравов и главным советником ван встал на сторону последнего. Из-за этого прежний глава ведомства был переведен на должность заместителя министра общественных работ, а его место занял Нам Джи.

Несмотря на смену министра, волнения во дворце не прекратились. Даже наоборот. У ведомства нравов не было времени заниматься своими прямыми обязанностями из-за напряженного конфликта с советником, но теперь, когда этот вопрос разрешился, было очевидно, что новый министр скоро начнет демонстрировать плоды своих трудов. Он видел, как предыдущего главу сняли с поста, значит, он должен почувствовать себя в шатком положении, поэтому в ведомстве точно скоро начнут искать нового врага. Таким легким соперником вполне могла стать Хон Чхонги. Может, ее беспокойство тоже связано с этой проблемой?..

– Госпожа Блошка... То есть художница Хон.

– Да-да, вы исправились, но я уже слышала, как вы меня назвали.

За ее резким комментарием последовал безудержный смех Ли Ёна. Рам ответил:

– Вы получали какие-нибудь вести из ведомства инспекции нравов?

– Нет. Ой! Неужели по поводу того случая все еще ведутся разбирательства? Я думала, все закончилось, потому что до сих пор никто об этом не вспоминал...

– Нет, просто спросил на всякий случай.

Если проблема не в этом, то в чем же тогда? Рам только сильнее расстроился из-за того, что Чхонги ему ничего не рассказала.

– Слышал, реновации в поминальном зале Чхандоккуна почти завершены? – поинтересовался принц.

Девушка резко подняла голову, когда услышала такой неожиданный вопрос. Ли Ён подумал, что это странно, но, продолжая за ней наблюдать, задал еще один вопрос:

– Где сейчас находятся портреты почивших ванов оттуда?

Рам хоть и не видел Чхонги, но тоже заметил ее напряжение. Он ответил:

– Их временно перенесли в Сугангун.

– В Сугангун? Что, прямо все?

Она не могла издать более удивленного вскрика. Взгляды всех четверых оказались прикованы к Хон Чхонги. Ли Ён продолжил говорить, но уже с подозрением во взгляде:

– Их скоро вернут в поминальный зал...

– Ах! Серьезно? Уже?!

Принц совсем замолчал. Никто не стремился вставить слово. Чхонги по очереди оглядела мужчин и дрожащим голосом сказала:

– С-сегодня такая хорошая погода, правда? Хо-хо...

Никто не посмеялся. Скривив лицо, Чхве Гён произнес:

– Блошка, я хочу услышать от тебя объяснения. И думаю, не я один, потому что чушь, которую только что выплюнул твой рот, в них нуждается.

– Я же сказала, сегодня такая погода...

– То, что ты говорила перед этим.

– Перед этим? А что там? Я уже и не помню...

– Эй!

Рам склонил голову, смотря в направлении девушки. Это смутило ее еще сильнее.

– Я п-просто еще не проснулась...

– Если вы не хотите говорить – не говорите. Это ваша воля. Но сейчас у вас есть возможность высказаться. Искренне надеюсь, что вы не пожалеете, если упустите ее. – Астроном произнес это с улыбкой, но звучали его слова страшнее любых угроз.

– Я... не уверена, э-это... Я тоже не совсем понимаю...

– Просто расскажите. Мы поправим вас, если что-то прозвучит не так.

– Думаю, будет лучше, если этого вовсе никто не услышит...

– Это мы решим уже после того, как выслушаем вас.

– Как это?! Слово – не воробей!

Чха Ёнук покачал головой и заткнул уши.

– Я не хочу этого слышать! Если уж сама Блошка так говорит, значит, оно и правда того не стоит!

Затем он присел в углу комнаты все еще с закрытыми ушами. Чхонги прикрыла глаза и со стыдом сказала:

– Его... и в Сугангуне сейчас нет.

– Чего?..

– И даже в поминальном зале...

– Вы о портретах почивших ванов?

Чхонги кивнула, крепко сжав губы. Затем она вскочила с места, с тревогой выглянула за дверь, потом в окно и вернулась на место.

– Портрет его величества Тхэджона попал ко мне в руки...

Это случилось два дня назад. Чхонги, убитая горем после новостей об отце, не могла уснуть поздно ночью. Итак, она сидела в мастерской и пыталась заставить себя нарисовать картину, которой, возможно, и не существовало. Ей хотелось увидеть портрет вана – вероятно, последнюю картину, нарисованную ее отцом. Она не могла подавить в себе это желание, поэтому держала кисть в руке и силой мысли заставляла себя увидеть то самое полотно.

– Если нынешний портрет пропадет, разве им не придется рисовать новый?..

Создавая посмертный портрет, художник, не видевший лица покойного вана, неизбежно обращается к предыдущим его изображениям. Бесспорно, лучшим портретистом нынешних времен считался Чхве Гён. Но он никогда не видел вана Тхэджона. Будет нелегко это провернуть, но можно было бы попросить показать скрытый портрет под предлогом необходимости нарисовать новый. Вероятность того, что все пойдет не по плану, была высока. Но девица Хон не могла придумать ничего получше.

– Все точно пойдет не так, как задумано. И нынешний портрет никуда не исчезнет. Это не та вещь, которую можно так просто стащить...

Прошло некоторое время, и послышался стук в дверь. Все уже спали, и вряд ли кто-то мог бродить поблизости. Время перевалило за полночь.

– Художница Хон!

Голос был тихим, но Чхонги, сидевшая в мастерской, услышала его. Она могла даже точно сказать, кто с ней говорил. Это был Черный гость. Несмотря на то что они знакомы и даже когда-то целую ночь рассматривали картины вместе, она испугалась. Особенно жутким было то, что все происходило поздней ночью.

– Художница Хон!

В конце концов она вышла из мастерской и на дрожащих ногах отправилась к входной двери. В тот момент что-то вылетело из-за ворот и приземлилось рядом с Чхонги: на землю рядом с ней упал большой свиток.

– Я принес это вам. Теперь я смогу увидеть последнюю картину, которую нарисовал мой предыдущий художник?

– Что?.. О чем вы говорите?

Ответа не последовало. Она подбежала к воротам и открыла их, но снаружи никого не оказалось. Черный гость исчез, едва задав вопрос, по которому пришел. Девушка приблизилась к свернутому полотну, но не могла к нему прикоснуться – плохое предчувствие одолело ее. Хвама всегда только забирал картины и уходил, а теперь принес что-то сам?.. Размеры рисунка и его оформление тоже показались ей необычными. Она толкнула свиток одним носком – он определенно был из человеческого мира. Но Чхонги все еще было жутко, поэтому она только наворачивала вокруг него круги.

– Просто закрою глаза и посмотрю! Эта картина ведь не сможет меня убить, да?.. Черный гость говорил, что не причинит мне вреда...

Художница развязала свиток. Было совсем темно, даже луна едва светила, но Чхонги могла почувствовать сущность картины, даже не раскрыв до конца. Ей тут же захотелось отвернуться. Она передумала разворачивать полотно и закрутила его обратно.

– Черный гость... Какой же ты глупый хвама! Зачем ты это украл?! Из-за этой картины меня могут убить!

Девушка долго сидела там, крепко сжимая свиток дрожащими руками. Она не могла принять то, что только что произошло.

Чха Ёнук, заткнув уши и сидя в углу мастерской, все же умудрился услышать ее рассказ.

– Я э-это услышал... Не должен был, но услышал... Лучше бы оглох...

Остальные молодые люди в растерянности разинули рты, уставившись на Чхонги. Чхве Гён замотал головой, а затем рявкнул:

– Хочешь сказать, ты свистнула портрет?!

– Это не я!

– Но он сейчас у тебя на руках! И это факт!

– Несправедливо! Я тогда тоже очень удивилась. И до сих пор в шоке!

Наконец Ли Ён смог хоть что-то вымолвить:

– Я могу это понять.

– Да! Мне очень неловко за...

– Нет, не тебя, а Черного гостя. Мне тоже очень хотелось бы увидеть тот спрятанный портрет.

Теперь все были удивлены уже по другой причине.

– Ваше высочество, нет ничего хорошего в том, чтобы сочувствовать хваме...

– До плохого не дойдет. Но что мы собираемся с этим делать?..

Это дело не станут замалчивать, как тот случай, когда старушка переместила их во дворец. Но искра надежды еще тлела. Чха вдруг вскочил:

– Ты ведь еще не смотрела на картину? Да? Может, там вообще не тот портрет. Правда же?

– Точно! Луны же не было! Было очень темно, и я могла только мельком посмотреть, чье это лицо. Я тоже об этом думала. В конце концов, если бы это действительно был портрет его почившего величества, то весь дворец бы уже давно на ушах стоял, верно? Хо-хо! Фух...

Раздражение переполняло Чхве Гёна. Он набросился на нее:

– Ты серьезно сейчас смеешься?

– Да разве это похоже на смех?..

– А ну зови Черного гостя сюда! Скажи ему, чтобы вернул полотно на место!

– Думаешь, я не пробовала?

Она пыталась справиться с этим самостоятельно, но, сколько бы она ни звала, Черный гость так и не явился. Чхонги в отчаянии искала старушку, но ее и след простыл. Девушка даже подумывала сжечь свиток, однако решила, что из-за этого может произойти что-нибудь похуже, и просто спрятала его.

Ли Ён обратился к Ха Раму:

– Чиновник Ха, выскажись уже.

– Я? Эм... По какому поводу?

Юноша был в полной растерянности. Такого озадаченного выражения на его лице еще никто никогда не видел, и это лишний раз показывало степень серьезности ситуации.

– Раз уж никто не поднял шум, может, это действительно другая картина...

Вдруг в комнату шмыгнул Мансу:

– Тс-с! Кто-то идет!

К ним прибежал евнух, которого прислал его величество.

– Господин Ха! Где же вы?

– Т-тут, – откликнулся побледневший Рам.

– Его величество просит вас срочно явиться к нему!

– Я с-сейчас плохо себя чувствую...

Он сам не понял, как соврал. Звучало крайне неубедительно, но он чувствовал, что нужно как-то ослушаться приказа.

– Главный советник тоже прибыл во дворец, чтобы проведать его величество. Господин Ха, вам нужно проследовать за мной. Сейчас же!

Рам больше не мог этого вынести, поэтому отослал евнуха обратно, пообещав, что придет, как только переоденется. И только когда тот исчез, юноша опустился на стул. Сдерживаться было невыносимо. В голове был полный бардак, из-за чего проблема казалась непреодолимой. В таком состоянии очень легко ошибиться. Разнервничавшийся Ли Ён заявил:

– Думаю, можно больше не проверять, что там за картина. Когда во дворце случаются сомнительные вещи, его величество первым делом зовет к себе главного советника и чиновника Ха...

– Тогда выходит, что... – нервно сглотнув слюну, хотела подтвердить свои опасения Чхонги, но не успела договорить.

– Выходит, что хвама украл какую-то стоящую вещь. Чиновник Ха! Соберись. Если сейчас допустить ошибку, произойдет нечто ужасное. Промолчишь – и никто ничего не поймет. Ведь если оно и правда исчезло само собой, все подумают, что это и есть те самые «плачевные песни нечистых духов». Все из-за звезд.

– Промолчать не выйдет... В общем, я скоро вернусь. Того, что было, уже не воротишь, и если мы не можем вернуть все на круги своя, то остается только двигаться вперед.

Рам ненадолго остановил взгляд на лице Чхонги, и его лицо стало еще бледнее, чем было. Он покинул мастерскую. Чхве Гён и Чха Ёнук одновременно вскрикнули:

– Где ты ее спрятала?!

– В «Пэк Ю». Я не могла разгуливать с ним по улице, это кажется еще опаснее... И спрятать под полом или в потолке тоже не могла, потому что боялась, что его съедят крысы...

– Где именно?

– В моей комнате. За шкафом.

– Вы же делите комнату с Кён Джудэк...

– Да, но...

«Пэк Ю» – место, где и без того на каждом углу висят полотна. Вот почему она подумала, что Джудэк не обратит на него внимания. Чхонги практически молилась об этом.

Экономка усердно мыла пол, а затем увидела нечто, торчавшее из-под шкафа. «Пэк Ю» – место, в котором свитки – это обычное дело, и не было ничего странного в том, чтобы унести работу к себе в комнату. Но это полотно выглядело крайне необычно. Она сделала вид, что ничего не видела, однажды заметив на себе встревоженный взгляд Хон Чхонги. Ей показалось, что девушка не захочет этого обсуждать. Кён Джудэк знала, что по ночам художница постоянно просыпается, проверяет, дремлет ли она, и притворялась для нее спящей. Кён, в общем-то, было бы все равно на такое обычное дело, как картина, но она не могла не обращать внимания на то, как сильно Чхонги беспокоилась об этом полотне.

Она бросила тряпку на пол. Ей захотелось просто проверить – ничего такого. Свиток оказался довольно тяжелым, поэтому казалось, что хрупкой девушке было бы сложно таскать такое полотнище на далекие расстояния.

– И откуда она его только взяла?..

Как только Джудэк развернула свиток, снаружи послышался голос Чхве Вонхо.

– Кён Джудэк! Где ты?

Она высунула голову за дверь и ответила:

– Тут! Что случилось?..

– Что насчет курицы сегодня на ужин?

– А чего так? У нас важные гости?

– Нет, просто хочу накормить Светлячка. Тебе не кажется, что она в последнее время какая-то расстроенная?

– Ох, это вы хорошо придумали! На нее без слез не взглянешь. Скоро пойду готовить.

Вонхо сказал то, что хотел, и уже было собирался уйти, но Кён снова окликнула его:

– Ах да... Господин! Можете кое на что взглянуть?..

– Зачем это?

Когда Джудэк услышала его настороженный тон, она уставилась на мужчину широко раскрытыми глазами и заявила:

– Не переживайте уж так, не убью.

– Д-да я не о том... Ты ведь женщина, я просто веду себя осторожно, чтобы не давать повода для слухов... – Он откашлялся.

– Ох, ну спасибо вам большое! Неужели вы видите во мне женщину? Я оставлю двери открытыми, так что все-таки зайдите и посмотрите, пожалуйста.

– Что это?

– Портрет. Кажется, это кто-то высокопоставленный...

– Что?! Она что, пишет для кого-то картины без моего ведома?!

– У нее же не выходит в последнее время... Но взгляните сами.

Вонхо, ворча, шагнул в комнату. Как только наставник увидел портрет, он шепотом вскрикнул:

– Немедленно закрой дверь! Сейчас же, захлопни все двери!

Он приземлился на пол так, будто еще чуть-чуть – и потеряет сознание. Джудэк, почуяв что-то неладное, закрыла комнату.

– Н-никому сюда нельзя! Никто не заходите! – вопил Чхве.

– Что это такое? Художница Хон так тщательно ее прятала и постоянно осторожничала...

– Да что она наделала! Почему он тут?! Этого портрета здесь никак не могло оказаться!.. Если только это не проделки нечистых сил...

Ван, лежавший в постели больным, немного приподнял немощное тело. Лицо его выглядело поникшим, но скорее из-за шока, нежели из-за болезни. Портрет его отца, находившийся во дворце Сугангун, бесследно исчез. Изначально поминальный зал располагался в другом месте, но потом северо-восточный угол территории Кёнбоккуна сочли более благоприятным. Инцидент произошел ровно тогда, когда строительство нового зала было почти завершено и даже была назначена дата перезахоронения.

Тогда стали допрашивать стражников, дежуривших в карауле, но те отвечали, что свиток в мгновение ока исчез прямо у них на глазах. Никто не видел, чтобы кто-то входил или выходил оттуда. Даже если бы и нашелся такой человек, его было бы легко обнаружить по гигантскому свитку у него в руках, но никто из охраны дворца не видел даже прошмыгнувшей тени. Поэтому все, кто дежурил позавчера вечером, были крайне напуганы и даже отказывались входить в Сугангун.

– Простите, ваше величество, но боюсь, это проделки духов. Думаю, пора проводить ритуал хэгведже.

– Ты серьезно считаешь, что это сделал не человек?..

– Все расследования указывают на это. Говорят, духи и токкэби обитают в нежилых зданиях. Охрана настолько напугана, что и рта раскрыть не может. Все считают, что это нечисть подшучивает, – предположил советник.

Рам вытер со лба холодный пот тыльной стороной ладони. Ван увидел это и зацокал:

– Пришел к больному и рассуждаешь о нечисти?.. Чиновник Ха, ты выглядишь хуже, чем утром.

– Мне жаль, что это произошло...

– А ты что думаешь по этому поводу?

– Н-ну... Я же не предсказатель, мне нечего сказать.

– Я не хочу слушать, что думает предсказатель, я хочу знать, что думаешь ты. Есть какие-то достойные обсуждения версии, кроме того, что это проделки духов?..

– Пока нет...

Ван покачал закружившейся головой.

– Когда там перезахоронение?..

– Девятнадцатого числа этого месяца.

Сроки для написания нового портрета крайне сжатые. Но нельзя было просто сидеть и ждать возвращения старой картины на место. Они уже пытались найти ее, но так и не смогли сдвинуться с места, ведь зацепок не было совсем. Чем дольше ван об этом размышлял, тем меньше находилось ответов.

Пока ван и его советник беспокоились об одном, Рам переживал так же сильно, но за совсем другую вещь. Он понимал, что это и правда были проделки нечисти – в этом сомневаться было нельзя. В то же время нужно было заставить его величество показать портрет, который у него припрятан. Раму срочно нужно найти способ сделать это все здесь и сейчас.

Ван и советник продолжали обмениваться мнениями. Рам снова вытер пот со лба, а затем очень неуверенно начал:

– Мне жаль, но...

Те тут же замолчали. Когда Рам почувствовал на себе взгляды обоих, по его спине текло ручьем.

– Давайте, чиновник Ха. У вас есть какие-нибудь идеи?

– Кхе! Кхе-кхе!

Рам поперхнулся и принялся откашливаться.

– Боже! Ты снова заболел?

– Нет. Ваше величество, господин советник! Верите ли вы стражникам дворца просто на слово, когда они говорят о том, что охрана Сугангуна не была ослаблена?

Никто не мог с этим согласиться, но и отрицать не стал. Было бы лучше, если бы они оба кивнули, но даже такой результат в целом неплох.

– В последнее время я больше времени стал проводить с принцем Анпхёном и другими художниками.

– Так-так?

– Не только художники, но и любые другие мастера вкладывают в свои творения душу. У каждого предмета есть свое место, и то же касается картин. Полотно попадает в руки владельца не из-за того, что владелец так захотел, а потому, что того захотела сама картина. Особенно выдающиеся работы обязательно найдут свое место. Возможно, этот инцидент произошел из-за того, что исчезнувший портрет оказался в месте, которое ему не подходит. Конечно, в этом мало смысла, но я послушал ваши рассуждения о нечисти, и мне в голову пришла такая мысль.

– Ха-ха! Очень необычная для тебя идея, чиновник Ха.

– Других зацепок нет...

Ван и советник прекратили разговор и обменялись многозначительными взглядами. Рам не мог видеть этого, но чувствовал – их обоих что-то тревожило. Значит, о существовании второго портрета Тхэджона знал не только ван, но и главный советник. Удача на его стороне. Остальное – дело рук самих утопающих.

Рам решил, что его пребывание здесь будет только мешать. Тем более ему вдруг стало так плохо, что он больше действительно не мог этого выносить.

– В-ваше величество, мне жаль, но меня тошнит...

– Вот как? Ступай, отдохни. Дальше мы сами разберемся.

Рам поднялся. И тогда ван срочно уточнил:

– Насчет воли картины...

– Прошу прощения за столь абсурдные слова...

– Нет-нет, я хотел спросить, возможно ли то, что это произошло из-за подмены картины, которая изначально должна была стать посмертным портретом?

Портрет Тхэджона исчезал впервые, но прежде с ним не раз случались беды. Иногда с потолка без особых причин на него капала вода и оставляла на бумаге разводы, бывало, его грызли крысы, случалось, что пигменты вдруг выцветали, а еще свиток неоднократно падал и рвался. В сравнении с другими учреждениями, здесь реставрация случалась крайне часто. Это также повлияло на мнение вана.

– Возможно. Но не логичнее ли предположить, что исчезнувший портрет просто вернулся на свое истинное место, воспользовавшись помощью духа? Как вы и сами неоднократно говорили, зачем же использовать второсортное, когда есть лучше?

Ван встревожился сильнее, когда увидел, как Рам сдерживает позывы рвоты.

– Все-все! Достаточно! Иди уже!

Рам поспешно удалился, не без помощи евнуха. Снаружи его ждал Мансу. Несмотря на то что ему приходилось держать мальчика за руку, он шел так, будто сбегал с места преступления, до тех пор, пока не отошел на приличное расстояние. Когда Рам оказался в месте, где никого не было, он остановился и присел на корточки. Но тошнота прошла. Видимо, плохо ему стало из-за сильного волнения и вынужденной лжи, хотя лгать не входило в его принципы. Если бы той, у кого на самом деле хранится этот портрет, не была Чхонги, он бы не стал так переживать.

– Фух... Что я вообще им наплел? В этом даже логики никакой нет...

Хотя это и было бессмыслицей, его идея вызвала глубокие размышления у вана и советника. Рама беспокоил только пропавший портрет, но он все же сумел обратить внимание его величества на картину Кан Юнгука. И это произошло не из-за его неумелой лжи, а потому, что портрет такого художника занимал все мысли вана. Картина, которую спрятали в темное место, не оказав ей должного ухода из-за того, что она заметна, сама по себе вызывала у его величества чувство вины.

2

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

11 мая по лунному календарю

Несмотря на то что из-за праздника двойной пятерки^[9] не было проведено должной работы, ван не терял надежд и продолжал прикладывать усилия к поиску портрета. Не было ни единой зацепки, потому подозрения о проделках нечисти только усиливались. Никаких существенных мер по поиску принято не было, настолько глубоко он над этим размышлял.

Чхве Вонхо в очередной раз лежал в постели и безмерно беспокоился о Чхонги, возможно, даже больше, чем она сама. Он был готов взять этот портрет, явиться в Кёнбоккун и признаться в содеянном или случайно попасться стражникам и быть подвергнутым пыткам. Если бы он мог донести до всех мысль о том, что это проделки хвамы, он бы так и поступил.

Рам был в замешательстве из-за того, что демон в его теле никак не проявлялся. Праздник двойной пятерки был выходным, поэтому он несколько дней оставался дома, но за это время тот никак не давал о себе знать. Юндо не показывал ни малейшего движения. Рам торопился: ему нужно вернуть глаза до тех пор, пока демон не возвратился в его тело, но у него все никак не получалось. Это все еще было для него загадкой, и он до сих пор пребывал в полной темноте. И боялся упустить такую редкую возможность.

Хон Чхонги и Чха Ёнук с головой были в работе. Закончив труды над реставрацией, они вернулись в художественную академию и продолжали зарабатывать деньги. Из-за этого, конечно, оба спали все меньше. Чхве Гён же, напротив, благодаря их усердному труду мог свернуться калачиком в углу мастерской и хотя бы немного отоспаться.

– Художник Чхве.

Дремавший Чхве Гён приоткрыл один глаз, чтобы оглядеться. Хон Чхонги и Чха Ёнук тоже обратили внимание на дверь. Ан Гён стоял на пороге с напряженным выражением лица. Чхонги и Ёнук вскочили с мест. Вставая, Чхве спросил:

– Что случилось? Как там ширма, над которой вы работали?

– Меня вызывает его величество ван.

– Хорошей дороги!

– Чхве, ты едешь со мной.

Взгляд художника остановился на Чхонги. У вана была только одна причина позвать его – портрет почившего государя. Его величество наконец-то пришел к нужным выводам. Девушка, не отдавая себе отчета в том, что делает, подбежала к ним и встала перед Ан Гёном. Она хотела попросить взять ее с собой.

– Художница Хон пускай остается здесь.

– Но разве я не могу пойти с вами как помощница? Прошу, возьмите меня с собой!

– На такое нужно распоряжение его величества. Если мы придем целой толпой художников, разве это не вызовет подозрения? Приказ был привести только лучшего художника-портретиста, поэтому уж лучше мы сначала выясним детали.

Ан Гён посмотрел на Чхонги и глубоко вздохнул. Его сердце сжималось от взгляда девушки, жаждущей увидеть последнюю работу своего отца.

– Если дело будет связано с тем портретом, я обязательно возьму тебя с собой. А сейчас просто подожди.

Чхве Гён поспешно надел официальный костюм и последовал за Ан Гёном. Его лицо раскраснелось от волнения. Чхонги спешно выбежала за ними во двор.

– Скоро будет день перезахоронения, поэтому его величество наверняка попросит тебя сделать копию портрета. Скажи, что обязательно сделаешь! В ином случае я не смогу на него посмотреть. Хорошо, Блохастик? Обязательно!

Он ушел, так и не решив, что ей ответить.

– Из-за этой ситуации, думаю, можно забыть об инциденте у тронного зала. Дядя Яннян-тэгун очень вовремя устроил неприятности. Художнице Хон и правда повезло!

Это случилось прямо в праздник двойной пятерки. Стало известно, что члены королевской семьи занимались метанием камней – игрой, которая запрещена государственным законом. По этому делу ведомство инспекции нравов начало расследование, и разбирательства по поводу беспорядков, устроенных Хон Чхонги, были отложены. Целый месяц никакого прогресса. Ли Ён считал, что по прошествии такого времени уже довольно сложно восстановить ход событий. Ха Рам был того же мнения. Но это были всего лишь предположения. Уже несколько дней все пытались отвлечь внимание от инцидента с камнями, и это вылилось в анонимное письмо в ведомство.

– Ох? Неужели я слышу голос художника Ана?

Услышав слова Рама, Ли Ён тут же выглянул в окно. Ан Гён и Чхве Гён, задыхаясь, вывалились из мастерской. За ними выбежала Хон Чхонги.

– Что же у них случилось?

Принц вышел из комнаты с чашкой чая в руке. Ан и Чхве уже исчезли из виду, а девушка с встревоженным видом стояла во дворе.

– Художница Хон! А зачем к вам заходил Ан Гён?

Чхонги посмотрела в сторону Ли Ёна. Она хотела было спросить, что он здесь делает, но потом поняла, что, скорее всего, он здесь вместе с Рамом.

– Поступил приказ его величества привести к нему лучшего портретиста академии.

– Наконец-то!

– А вы что тут делаете, ваше высочество?

– Развлекался с чиновником Ха.

Это происходило в рабочее время, так что он скорее не развлекался с ним, а мешал ему. Ли Ён тут же отдал чашку девушке в руки и ушел за двумя художниками.

– Куда вы?

– Я пойду за ними. Буду позже.

– Держите себя в руках, ваше высочество!

Голос Рама, тоже вышедшего во двор, заставил принца остановиться. Не в силах ни уйти, ни вернуться назад, Ли Ён умолял:

– Но мне так интересно, что там! Я же с ума сойду!

– И все же держите себя в руках. По крайней мере, пока не вернется художник Чхве.

– Черт! И как я могу просто бездействовать?! У меня терпение не железное!

Продолжая кричать, принц все же пошел назад. Он разволновался еще больше, чем Чхонги. День перезахоронения был близок. Если они собираются писать новый портрет, дату придется перенести. Если только они не собираются сделать копию. Как бы ни было решено, Чхве Гён согласился принять его безоговорочно. Даже если бы его величество не отдал подобного приказа, Ли Ён планировал предложить ему такое решение. Если они хотят увидеть этот портрет, то все должно идти четко по плану.

Художники были приглашены в ванскую резиденцию – личное пространство государя, а не место общего посещения. Его величество пригласил их присесть и, прежде чем начать говорить, глубоко и надолго задумался.

– Не знаю, слышали вы об этом или нет, но портрет его покойного величества, который раньше держали в Сугангуне, бесследно пропал.

Они молчали. Было бы странно с их стороны признать, что они знают об этом слухе, но и отрицать этого они не могли, поэтому было сложно дать однозначный ответ. Художники чувствовали, что любой ответ может стать для них роковым.

– Как бы мы ни искали, все никак не можем раскопать ни единой зацепки. А девятнадцатого мая должен быть проведен ритуал перезахоронения... – Ван взглянул на Чхве Гёна и продолжил говорить, обращаясь к нему: – Ты очень молод. И уже лучший портретист?

Ан Гён ответил от его имени, кивнув:

– Этот парень, безусловно, лучше всех пишет портреты.

– Наверное, будет слишком просить вас закончить портрет до девятнадцатого числа?

– Это невозможно. Даже с божьей помощью.

– Честно говоря... – начал было говорить ван, но вдруг замолчал. Затем, устало потерев лоб, продолжил: – У меня есть портрет Тхэджона, который я когда-то спрятал. Сколько нужно времени, чтобы сделать точную копию?

– Зависит от того, как именно выполнена картина.

– На мой взгляд... он написан настолько превосходно, что даже украденный портрет с ним бы не сравнился.

Чхве Гён поднял голову. Не в силах терпеть, он сказал:

– Прошу, покажите его! Ваше величество, я должен на него посмотреть, чтобы решить!

Юноша так отчаянно хотел увидеть портрет не потому, что картина, вероятно, была нарисована Хон Ыно. Ему в тот момент совсем было не до Чхонги и ее отчаяния. Просто Чхве развивал свои навыки написания лиц в одиночку, в ходе непосильных трудов в академии, где искусство рисования портретов вымерло. Было много художников-портретистов, но они лишь подражали кому-то. Чхве не мог избавиться от чувства, будто упускает что-то важное. Он не мог научиться у них всему, поэтому, хоть он и слышал, что лучший в своем деле, все равно чувствовал, что ему чего-то недостает. Никто не мог сказать юноше, что это за недостаток. Он думал, что портрет Кан Юнгука мог бы дать ему ответ.

Ван снял со стены свиток. Как только художники увидели головной убор изображенного на ней вана, они уже почувствовали, насколько хороши умения портретиста. Все части шляпы из шелка были детализированы, взгляд казался глубоким, каждый волосок бровей был отрисован в точности. Застывшая мимика передавала широкое разнообразие эмоций. Ван выглядел то сердитым, то улыбчивым, то грустным – ван, который мог быть строгим, добрым, жестоким и эксцентричным. И все это было заключено в одном лишь лице. Чхве захотелось написать такой портрет. Образ, который до сих пор существовал только в его голове и который он не мог осмыслить полностью, теперь предстал прямо перед ним в реальности. Слезы навернулись на глаза, юноши, пока он смотрел на картину.

– Ах... Боже. Я и представить не мог, что такое существует...

Он настолько глубоко погрузился в своим мысли, что совершенно забыл, где он, с кем он, зачем он тут и чего ему следует остерегаться. В мире не было ничего, кроме его самого и портрета перед ним. Чхве Гён осмелился прикоснуться к нарисованному лицу.

– Все, что я рисовал до сих пор, – просто жалкая подделка. Дело в глазах? Или что-то с губами?.. Как можно было вообще нарисовать такое?

– Художник Чхве! Приди в себя! Чхве Гён!

Ан Гён едва успел вытащить юношу из плена картины.

– Ой! Я совершил ужасное преступление, достойное смертной кары! Ваше величество...

– Все в порядке. Нельзя винить художника за его тягу к живописи. Конечно ты очарован ей. Так... Художник Чхве, верно? Сможешь сделать такую же?

– К-как я могу? Это невозможно! У меня нет таких навыков, чтобы сделать что-то подобное! Даже небольшая ошибка может сделать портрет менее ценным. Это... Я не смогу взяться...

И он говорил от чистого сердца. У него не было ни планов, ни намерений так поступать. Поэтому его величество не стал его переубеждать.

– Даже подделать трудно...

– Разве это не портрет, написанный в год Желтой Свиньи? – дрожащим голосом спросил Ан Гён. – Как он дожил до...

– Его покойное величество когда-то сказал: «Как говорили раньше – “если есть хоть малейшее различие – это не я”. Этот портрет не похож на меня, поэтому я не могу сказать, что он мой» – и велел его сжечь. Но я не смог заставить себя этого сделать. В то время я думал: почему же я так поступил? Но теперь, кажется, понимаю. Так проявилась не моя воля, а воля картины...

Чхонги была первой, кто увидел Ан Гёна, входящего на территорию художественной академии. Она быстрее всех побежала к нему.

– Как все прошло?

– Его величество сказал, что подумает еще... Ой, а где художник Чхве?

Ли Ён и Чха Ёнук подоспели к ним.

– Вы же были вместе?

– А он еще не приходил?

– Нет... Его тут не было.

– Но он ушел раньше меня... Прошло уже достаточно времени.

Ха Рам присоединился к остальной компании.

– Его величество сказал, что не сможет показать портрет?

– Наоборот. Художник Чхве ответил, что не сможет нарисовать так же.

Все переглянулись. Вся проделанная ими тяжелая работа была сведена на нет в одно мгновение.

– Почему он не поступил так, как мы договаривались? Господин Ан! Скажите, где сейчас этот придурок?

– Я не знаю. Давайте для начала поскорее отыщем его.

Чхонги, ворча, вошла в мастерскую и, как только закончила приготовления, вышла из нее. Вместе с ней были принц и Ёнук. Ан Гён окликнул убегающую вдаль девушку:

– Художница Хон! – Трое одновременно оглянулись. – Он видел портрет собственными глазами.

Чхонги, запинаясь, подошла к Ан Гёну. Хвама говорил правду – тот портрет действительно все еще существует. Ли Ён едва сдержал радостный возглас, хотя до того момента, когда он сможет увидеть эту картину, еще слишком далеко. Словно наставляя Чхонги, художник Ан сказал:

– Он сейчас, скорее всего, в шоке. Картина полностью поглотила его. Скорее всего, он даже не вспомнит, о чем говорил. К счастью, обошлось без более серьезных происшествий, так что не вини его слишком сильно.

– И... Как оно? Портрет, он ведь не слишком обветшал?

– Он сохранился куда лучше пропавшего.

– Красивый?

– Наверное, нет нужды об этом говорить, если художник Чхве был настолько поражен, да?

– А вы узнали, кто автор?

– Я сразу это понял. Такую картину мог нарисовать только Хон Ыно.

Чхонги едва заметно кивнула. Она и сама не понимала, чему именно.

– Об остальном я спрошу у блохастого. Спасибо вам.

Выходя с остальными из Соунгвана, Чха сказал:

– Думаю, я знаю, куда он пошел,

– И я, – одновременно согласились Ли Ён и Хон Чхонги.

Когда трое исчезли, Ан Гён некоторое время смотрел на дверь, прежде чем снова перевести взгляд на Рама.

– Могу я попросить чашечку чая?

– Конечно.

Мансу побежал за чайником, а двое остались в мастерской и сели друг напротив друга. Только тогда Ан смог глубоко вздохнуть. Он был так же потрясен, как Чхве, и даже напуган. Если бы Хон Ыно не пострадал, он точно в итоге сошел бы с ума. Мужчина не мог не думать об этом, когда увидел такой портрет. Такая яркая картина работника академии, с которой не сравнилась бы даже сансухва Ким Мунуна... Хвама не любят художников, которые выдерживают пустоты на рисунках. Им нравятся только картины. Жанр не имеет значения.

– Там не было ни единого недостатка. Он полностью оставил пустое пространство. Рисовать на таком уровне в его время... Невероятно.

Мансу переставил чайный набор на стол. Наполнив чайник горячей водой, он ушел. Рам нащупал банку с чаем, открыл крышку и всыпал туда заварку.

– Странно, что кто-то вроде вас, господин Ан, видит себя хуже в сравнении с кем-либо. Насколько мне известно, в столице сейчас нет ни одного художника, который мог бы с вами сравниться.

– Когда нет льва – шакал король.

– Вы слишком скромны. Разве не вас так горячо любит его высочество Анпхён-тэгун, который, как известно, так же привередлив в искусстве, как хвама?

– Как хвама? Ха-ха!

Взгляд Ан Гёна устремился на отодвинутые в сторону карты на столе. Срисованная Чхонги схема была совершенно такой же, как и старая, без единого различия. И все же что-то в них было разное. Это было различие, которое невозможно заметить обычным глазом: способность превращать обычную карту в самую настоящую картину, прямо как умел Хон Ыно. Чхве Гён, должно быть, тоже это разглядел и, вероятно, был еще сильнее расстроен, сидя перед портретом почившего вана.

– Я хотел попросить вас об одолжении. Господин Ан, мне нужны картины.

Художник не мог не смотреть на темно-карие глаза Рама, потерявшие свой красный цвет. Осознав, что он все еще не видит, Ан Гён сказал:

– О чем ты вдруг? У тебя ведь уже есть картины художницы Хон, зачем тебе другие?

– Принц Анпхён заключил с хвамой странный договор.

Ан Гён сосредоточился на слове «хвама». До него доходили слухи, что исчезновение портрета почившего вана связано с проделками демона. Но того, о чем ему только что сказал Рам, он никогда до этого не слышал.

– Какой договор?

– Искать хорошие картины и показывать их ему. Но как вы знаете, у хвамы высокие требования к живописи. Я разузнаю про китайских мастеров, но со стороны Чосона вы единственный человек, к которому я могу обратиться с такой просьбой.

– Обещание дал его высочество, но, судя по тому, как ты стараешься, все это делается ради художницы Хон?

Рам не мог скрыть улыбку, мелькнувшую в его темных глазах. Он разлил чай по чашкам и протянул одну из них Ан Гёну. Сделав глоток, художник сказал:

– Хочешь, чтобы я нарисовал что-то, что сможет удовлетворить самого хваму?

– Его высочество Анпхён-тэгун оставит картину себе. Хвама лишь посмотрит на нее. Говорят, это совсем немного сократит срок ее существования. Но если вам это не по душе, настаивать не стану...

– Слушай! Как ты думаешь, сколько проживут мои картины?

– Не знаю.

– Я простой сотрудник художественной академии. Работы таких, как я, редко сохраняются надолго. Но если Анпхён-тэгун возьмет мою картину, ее судьба изменится. Она проживет гораздо дольше.

– Рад, что вы так считаете.

– Создать картину, которая придется черному демону по душе... Ты хоть понимаешь, как это волнительно для художника? Сам хвама взглянет на мое произведение! Ха-ха! Я с радостью приму твое предложение. Еще никогда не был так согласен.

Ан Гён одним глотком осушил чашку чая и взглянул на карту, которую перерисовывала художница Хон. Ему подумалось: вдруг она родилась, чтобы завершить то, что так и не смог довести до конца Хон Ыно? Даже внутри одной семьи талант редко передается до такой степени точно.

– Если подумать, она ведь родилась на следующий день после того, как ее отец получил травму? Слишком уж точно совпадение...

– О чем вы вдруг?

– Ах, забудь. Просто всякие глупости... Ее талант настолько поражает, что мне кажется, это нечто вроде судьбы. И хвама в ее жизни появился тоже неспроста.

Ан Гён вспомнил слова, которые когда-то слышал от художницы Хон. Она рассказывала, что рисует с самого детства, но не помнит, как и когда начала это делать. Видимо, это и зовется судьбой...

– Пожалуй, надо ненадолго освободить ее от перерисовки карт.

Его слова словно нож пронзили сердце Ха Рама.

Как они и ожидали, Чхве Гён сидел напротив Хон Ыно. Хон Чхонги, Ли Ён и Чха Ёнук подошли и встали у него за спиной.

– Как вы могли это нарисовать? – спросил Чхве Гён.

Ответа не последовало. Хон Ыно лишь с любопытством посмотрел на него.

– Да как у вас вообще это получилось?!

Если бы Хон Ыно не получил травму и остался в художественной академии, Чхве Гён смог бы многому у него научиться. Сейчас его навыки в написании портретов были бы куда лучше.

Хон Ыно посмотрел на девушку, и в его взгляде мелькнуло что-то осознанное. Одним взглядом он сказал:

– Он пристал ко мне с одним и тем же вопросом. Просто невыносимо...

Чхонги воскликнула:

– П-папа! Ты меня узнал?

– Да, ты же та художница, которая часто сюда захаживает. И этот юноша рядом с тобой тоже.

Они виделись впервые после того, как стало известно о действиях Ким Мунуна. Ыно так и не поправился и, скорее всего, никогда уже не поправится. Чхонги пришла, потому что не было другого выбора, но встретиться с отцом у нее не хватало духу. Сердце то и дело сжималось от боли. Она не могла этого больше терпеть.

– Пойдем, Пес блохастый.

– Я видел, Блошка! Я все видел!

– Мне даже стоять тут тяжко. Расскажешь в другом месте.

– Это... это была не просто картина. Это был живой человек. Я не мог не спросить, как он это нарисовал! Я не мог не прийти сюда! Я... По сравнению с ним я даже кисть как следует держать не умею...

Чха Ёнук безжалостно вдарил Чхве Гёну по затылку.

– Соберись! Если уж ты так говоришь, мне остается только утопиться в миске с водой! Эй, Блошка, тресни ему, придурку!

– Вот сам и тресни, если так хочется. Я-то тут при чем?

– У меня, вообще-то, семья.

Глаза Хон и Чха расширились от изумления: Ли Ён схватил Чхве Гёна за воротник и рывком поднял его с места. Не в силах сдерживать злость, принц просто волочил его за собой, крича:

– Пошли! Я тебя собственными руками закопаю! Как ты посмел уничтожить картину, которая была прямо перед моими глазами?! Как ты собираешься исправлять то, что натворил? Верни мне мою картину!

Он был серьезен. Гнев Ли Ёна был самым что ни на есть настоящим. Его никогда раньше не видели в таком состоянии. Даже если не брать в расчет тот факт, что портрет Тхэджона, вообще-то, не был собственностью принца, Чхве Гён уничтожил возможность, ради которой Ли Ён столько старался. Художнику было нечего возразить, сколько бы он ни думал. Он знал, что виноват. К тому же как он мог пойти против самого принца? Оставалось только следовать за ним, не оказывая никакого сопротивления. Художница Хон и Чха Ёнук не пытались вмешиваться и молча шли рядом. За ними с тяжелыми вздохами плелся слуга принца.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

12 мая по лунному календарю

В ведомстве инспекции нравов начался настоящий переполох. Громче всех звучал голос Рама.

– Как вы могли это допустить без какого-либо допроса?!

Бах! – его кулак с силой обрушился на стол. Поверхность затрясло от удара, и боль пронзила его руку, но юноша ее не чувствовал. Все, что занимало его мысли, – это то, что художница Хон оказалась в заключении у ведомства инспекции нравов. Ее схватили ожидавшие прямо перед входом в Кёнбоккун чиновники из ведомства, когда она направлялась во дворец утром.

Новость достигла Рама и художников в мастерской, и их охватила паника – неужели правда о портрете почившего вана всплыла наружу? Но когда они выяснили некоторые детали, оказалось, что арест Чхонги был связан с переполохом у тронного зала. Удивлению все еще не было предела.

– Чиновник Ха! У нас нет времени устраивать допросы по таким пустякам, даже чиновников низших рангов! Я уже молчу о тех, кто даже не сдавал государственные экзамены.

– Вы не имеете права так поступать без предварительного уведомления.

Следователь Мун лениво поднялся с кресла и сел на край стола, который только что пострадал от удара Ха Рама. Теперь они оказались еще ближе друг к другу.

– Мы сейчас и сами в затруднительном положении...

Ведомство инспекции нравов, вообще-то, не посчитало инцидент у тронного зала во время празднования дня рождения вана чем-то серьезным – девушка не нарушала общественные устои. Однако поступало слишком много жалоб, чтобы их можно было совсем игнорировать. Гораздо серьезнее была другая проблема – переполох в ту ночь, когда компания решила выпить, но, поскольку в ней замешан принц, этого дела никто не осмелился даже касаться. Наказание для девицы Хон придумать было непросто. Это был не серьезный бунт, а лишь маленькая милая шалость, поэтому сначала в ведомстве хотели ограничиться снижением жалованья, но, поскольку у виновницы не было такового, этот вариант также отпал. В итоге пришли к решению заключить ее под стражу на несколько дней, а затем освободить.

– Пусть расценит это как возможность все обдумать. Так мы хотя бы сможем переключиться на более важные дела.

– Но почему именно сейчас?..

Ритуал перезахоронения был назначен на девятнадцатое число. Оставалась всего неделя. В ближайшие пару дней должны были решить судьбу портрета вана. Каким бы ни было их решение, пока художница Хон находится в заключении, у нее нет возможности увидеть картину. Возможно, она упустит свой последний шанс, пребывая под стражей. Ха Раму было настолько жаль ее, что он тут же примчал в ведомство.

– Мы не могли больше откладывать.

– Сколько она пробудет в тюрьме?

– Пять дней. Написание протокола займет день или два, но на всякий случай мы оставим ее на пару дней дольше, чтобы никто не жаловался.

– Пять дней?!

– Пускай тебе и кажется, что это долго, но если учесть, что это хулиганство, совершенное в день рождения его величества прямо перед тронным залом, то пять дней – это еще довольно мягкое наказание.

– С ней все в порядке? Надеюсь, вы не грубо обращались с художницей Хон?

– Ха! Грубо?! Если уж кто и пострадал, так это наши охранники. Взгляни вон на тех ребят... Ах да, ты ведь не можешь видеть.

Следователь Мун тяжело вздохнул и похлопал Рама по плечу.

– Ты собираешься брать ее замуж?

– Конечно.

– Может, тебе стоит еще раз все обдумать? Она кажется грубоватой, и это только мягко говоря. Я бы показал тебе наших несчастных охранников, но боюсь, что их вид тебе ничего не скажет.

Рам закрыл глаза и прислушался. Вокруг чувствовалось присутствие измотанных людей, словно весь воздух был пропитан их усталостью.

– Сюда любого затащи – испугается.

– Не в этом дело! Она тут все перевернула! Кричала, что виновата только она и ты тут ни при чем! Тьфу...

Юноша усмехнулся. Он даже не видел ее, но мог вообразить все до мельчайших деталей. Перестать хихикать не получалось.

– Ха! Смеешься? Ну-ну, сейчас ведь самое время, – цокал следователь.

– Можно мне ее увидеть? Всего на минуту. Она наверняка напугана...

– Напуган тут скорее ты, чем она, но пошли.

Следователь Мун зашагал вперед. Это место было незнакомо Раму, поэтому он осторожно постукивал тростью по полу и одновременно прислушивался к шагам следователя Муна и Мансу, чтобы не оступиться.

Художница Хон еще до того, как следователь Мун вошел в камеру, заметила Ха за его спиной и тут же вскочила. Она подошла к решетке вплотную.

– Художница Хон!

– Да! Я здесь! Здесь!..

Она потянулась за решетку и схватила за руку приближающегося Рама. Он не видел ее, но шаги сами привели его в нужное место. Тепло ее ладони наконец заставило юношу выдохнуть с облегчением. Мансу, пришедший с ними, тихо закусил губу, чтобы не разрыдаться.

– Зачем вы пришли в это убогое место?..

Ее голос был все таким же бодрым. Юноша осторожно провел рукой по ее лицу. Затем, нащупав губы, Рам наклонился и коснулся их своими. Поцелуй был неожиданным. Глаза художницы Хон распахнулись от удивления, но тут же смягчились, когда на лице засияла улыбка. Мансу, следователь Мун и двое других заключенных поспешно отвернулись от влюбленных.

– Ого! Похоже, мне нужно почаще попадать в тюрьму. Но, знаете, тут все-таки люди...

– Я слепой. Не знал, что тут кто-то есть.

Конечно он знал. Просто не смог удержаться. Не поцелуй он ее – точно разрыдался бы.

– Вы все усложняете. Теперь никто не поверит, что я устроила ту сцену из-за того, что вы меня не замечаете и даже за руку меня ни разу не держали. Все решат, что вы ко мне неравнодушны! Продолжайте вести себя так, как вели до этого. Следователь Мун! Господин Ха просто сочувствует мне, раз уж я тут вроде как в тюрьму попала. Не поймите его неправильно!

Она звучала не просто бодро, а жизнерадостно. У Рама кошки на душе скребли из-за понимания, как вымучен был этот голос.

– Вы не должны здесь оставаться. Тюрьма не место для вас. А вдруг здесь окажется тот демон... Ой, т-то есть...

– Я взял с собой оберег. С вами все в порядке? Как вы?

На самом деле Ха Рам был так потрясен, что не думал о самом себе. Вместо него оберег с собой принес Мансу.

– Я в порядке. Хорошо, что только меня арестовали. А то я боялась, что вас тоже приведут...

Рам крепко сжал ее ладони в своих.

– Зачем вы так беспокоитесь обо мне?.. Как я могу оставить вас здесь одну?

– Может, вы и не видите, но здесь просто замечательно! Мне даже дали отдельную камеру, как женщине. Мне приходилось ночевать в куда худших местах, чем тут. Лучше только во дворце! А стражники... Я думала, они будут страшными, но тут все оказались на удивление милыми. Даже в уборную меня сопровождают. Славно, да? Я только отдохну как следует, без всей этой работы, и выйду. Соседей обвинили в коррупции, но они вполне порядочные люди. Даже едой со мной делятся! Говорят, что невиновны. И еще... Хм...

– Хватит... Я понимаю, что вы просто пытаетесь меня успокоить.

– Но это правда так! Не могу показать вам, но...

Ей было не страшно сидеть в тюрьме. Гораздо страшнее было видеть, как Рам терзает себя. Именно это угнетало Чхонги больше всего. Поэтому она продолжала без остановки болтать. Рам медленно погладил ее по щеке в попытке утешить, но на самом деле сам находил в этом жесте утешение.

– Видите? Разве это не доказательство того, что здесь на самом деле хорошо? Вы держите меня за руку, гладите по щеке... Хо-хо!

Следователь Мун вздохнул и, потянув Ха Рама за плечо, сказал:

– Чиновник Ха, пора выходить. У нас тоже дел по горло.

– П-подождите...

– Так, слушай сюда! Это ведь не год разлуки и даже не месяц, а всего несколько дней. Чего так убиваться?

Заключенные, наблюдавшие за этой сценой, прыснули от смеха.

– Когда меня отправляли в ссылку на три года, даже нам с женой было не настолько грустно! Ха-ха!

– Вот почему они устроили тот переполох – жить друг без друга не могут! Современная молодежь совсем не понимает, где и когда можно проявлять чувства... – цокал кто-то.

Рама буквально вытолкали из камеры. Чхонги прикусила губу, наблюдая за тем, как вдали исчезает его спина. Она не раз испытывала это чувство – когда Ха Рам покидал Кёнбоккун, оставляя ее позади. Ее ноги словно прирастали к земле, она шла, останавливалась, а затем шла снова, пока в итоге не слышала очередные упреки Чхве Гёна в спину. Но сейчас она впервые так остро почувствовала боль, которую он после себя оставил. Рам тоже каждый раз прислушивался к звуку ее удаляющихся шагов. И только теперь он прочувствовал ее одиночество. Тогда они оба поняли – их чувства всегда были взаимны.

Чхве Вонхо лишь чудом держался на ногах. Направляясь в ведомство инспекции нравов, он время от времени опирался на Кён Джудэк – трудно было передвигаться. Он целиком был поглощен мыслями об украденном ванском портрете. Кён тоже была встревожена, но держалась куда увереннее его. Именно она первой заметила Ха Рама, стоявшего у входа в ведомство.

– Господин Ха!

Рам сразу понял, что это Джудэк. А раз так, значит, вместе с ней наверняка пришел Чхве Вонхо. Мансу тихонько подтвердил его догадку. Хозяин «Пэк Ю», шатаясь, словно неваляшка, кинулся к Раму и судорожно схватил его за руку.

– Ч-что произошло?! Почему наша Светлячок оказалась в этом ужасном месте?!

Рам сразу понял его опасения.

– Ах! Это не тот случай, о котором вы беспокоитесь. Это из-за недавней стычки в тронном зале...

В глазах Чхве Вонхо снова появилась надежда. Это не из-за портрета! Однако вместе с облегчением в нем вспыхнуло давно забытое чувство – злость.

– Эта девчонка! Она же только получила должность, а уже умудрилась попасть в неприятности! Чтоб ее!..

С этими словами Чхве бросился внутрь ведомства. Рам услышал, что Джудэк собирается последовать за ним, и остановил экономку.

– Госпожа Кён!

– Да?

– Нужно кое-что обсудить. Это касается художницы Хон и ее заключения.

– Что? Она тут надолго?!

– Да.

От удивления женщина пошатнулась. Долго – это сколько? Месяц? Год? Судя по выражению лица Рама, речь шла о полных пяти годах, не меньше.

– И с-сколько же?

– Целых пять дней.

– Пять дней... Пять?! Ох, и напугали же вы меня! Хотя, конечно, пять дней – это может быть очень долго, зависит от обстоятельств...

– В тюрьме даже один день – слишком долгий срок.

Джудэк с улыбкой кивнула. В этом жесте скрывалось не только согласие с его словами, но и удовлетворение: в глазах юноши читалась тревога за художницу Хон.

3

– Ах, ты пришел.

Ван уже знал, зачем к нему явился Ли Ён. Все о портрете давно было раскрыто, и скрывать что-либо больше не имело смысла. Поэтому, прежде чем позволить сыну войти, он приказал повесить картину.

Ли Ён шагнул в приоткрытую дверь, но тут же застыл на месте. Портрет вана висел в комнате на самом видном месте. Будто загипнотизированный, он медленно двинулся вперед, не удосужившись даже поклониться вану.

– Анпхён-тэгун! А поздороваться?

Разгневанный голос отца не достиг даже его ушей. Он был слишком поглощен картиной. Ван сперва терпеливо ждал. Но когда стало ясно, что сын даже не собирается отвести взгляд, его терпение лопнуло. Он поднялся со своего места, подошел к Ли Ёну и потянул его за ухо.

– Ай! Кто это?!

– Я.

И только тогда Ли Ён наконец оторвал взгляд от портрета.

– А-а, отец... Точнее, ваше величество!

Ван тяжело вздохнул, отпуская его ухо.

– Это уже беспокоит. То, что ты настолько потерял рассудок от портрета.

– Папа! Это прежде всего картина! И это одно из лучших полотен, что я видел в жизни!

Ван перевел взгляд на портрет.

– Если ты так считаешь, значит, это действительно достойная работа.

– Передай его мне! Я с величайшей преданностью буду бережно хранить его.

Ван не был удивлен. Именно этих слов от Ли Ёна он и ожидал.

– Я пока думаю.

– О чем бы ты ни размышлял, прошу, отдай картину мне.

– Я думаю разместить ее в поминальном зале...

– Все же прошу тебя отдать ее... Подожди, что?!

– Я хочу, чтобы этот портрет был установлен в поминальном зале. Но есть кое-какие трудности...

Глаза Ли Ёна на мгновение метнулись к отцу, а затем вернулись к портрету.

– Какая жалость.

– Что ты имеешь в виду?

– Разместить его в ванской усыпальнице – это просто расточительство. Такая выдающаяся картина должна находиться у меня. Я буду любить ее всей душой! Почему именно усыпальница?

Он говорил от всего сердца. В голосе принца слышалась настоящая обида.

– Если картина сама желает занять подобающее ей место, я, как ван, не могу этому препятствовать.

– Раз так... Мне придется рассказать все, что я знаю об этом портрете.

– О чем ты?

– О крайне важной информации. Если ты меня выслушаешь, все твои сомнения разрешатся.

– Тогда говори.

– Но у меня есть одно условие.

Ван не спешил соглашаться и ждал следующих слов Ли Ёна.

– Позволь мне оставить этот портрет у себя хотя бы на одну ночь.

– Что?!

– Всего одну ночь! Пусть он побудет в моем доме.

– Это будет сложно.

Однако Ли Ён не стал дожидаться ответа. Он начал рассказывать.

Вскоре после их разговора в художественную академию поступил ванский указ. Он гласил, что портрет, написанный Хон Ыно, будет размещен в усыпальнице в своем первоначальном виде. В течение пяти дней, пока готовились украшения для портрета, художники академии получили разрешение внимательно его изучить – пять дней. Это означало, что у Чхонги появился шанс увидеть его. Но все осложнялось тем, что она находилась в тюрьме – и срок ее освобождения совпадал с этим периодом.

В Мэджукхоне, в гостевых покоях Ли Ёна, теперь висел портрет императора Тхэджона. Ли Ён и Черный гость сидели перед ним, потягивая что-то алкогольное. Они молча наслаждались картиной, изредка обмениваясь дружескими шутками, словно давние приятели. Время шло, за окном опустилась ночь... Но они так и не переставали смотреть на картину.

Уже давно пробил дозорный колокол, и на улицах, кроме стражников, не осталось ни единой души. В камерах ведомства инспекции нравов не было ни одного источника света. Лишь благодаря тому, что ночь выдалась не слишком темной, страх ощущался чуть слабее. Чхонги сидела, съежившись у стены, и, казалось, спала. Но это было лишь видимостью – ее глаза были крепко зажмурены, и стоило раздаться шороху в соседней камере, как она тут же вскакивала.

Неожиданно вспыхнул свет. Сначала один фонарь, затем второй, а затем весь коридор наполнился шумом. Свет проникал и в камеры, заставляя подниматься заключенных в них один за другим.

– Какого черта тут происходит среди ночи?

Тюремный стражник открыл замок камеры напротив. Вскоре раздался громкий голос следователя Муна.

– Загоняйте их внутрь, этих ублюдков!

Четверо мужчин, едва держась на ногах, спотыкаясь и падая друг на друга, рухнули в соседнюю камеру.

– Фу! Как же выпивкой несет! На кой вы нас всех сюда загнали?! Тут и так тесно! Даже лечь негде!

– Смотрите-ка, там у нее целая камера в распоряжении, а мы тут битком набиты. Где справедливость?!

Тюрьма ведомства инспекции нравов отличалась от обычной. Сюда не заключали преступников на долгий срок, а лишь временно сажали под стражу для допросов. После этого, в зависимости от вынесенного приговора, их либо ссылали, либо отпускали. Именно поэтому камеры были небольшими и не рассчитанными на большое количество людей.

Один из тех, кого только что бросили в камеру, вдруг резко поднял руку.

– Я! Я хочу вон туда! – икал он. – Переселите меня туда!

– Куда пошел?! Ложись и спи!

– О, так это барышня! Пустите меня вон в ту камеру!

Девушка сжалась в комок и отвернулась от них. Раздался лязг замка. Следователь Мун подавил зевок и проворчал:

– Из-за вас, придурков, меня разбудили! Допрос начнем на рассвете, а пока не мешайте остальным и спите!

Когда следователь Мун и стражник покинули помещение, свет погас, и только луна снова слабо освещала стены камеры. Через некоторое время один из пьяных мужчин, источавший резкий запах алкоголя, поднялся и приблизился к решетке, отделявшей его от художницы Хон. К счастью, между ними была перегородка.

– Я знаю, что вы не спите.

Она продолжала упорно притворяться.

– Можете отворачиваться сколько угодно, художница Хон, но я и так знаю, что вы красотка.

Ее глаза резко распахнулись. Голос показался ей смутно знакомым. Медленно повернув голову, девушка наконец разглядела в темноте лицо мужчины, который с ухмылкой смотрел на нее.

– Художница Хон, это я. Со Коджон.

Теперь она узнала его. Со Коджон, ученик Сонгюнгвана, профессиональный проказник, нарушитель порядка.

– Ты?! Как ты сюда попал?!

– Да как обычно – пострелял из лука, выпил с друзьями, возвращался в Сонгюнгван... А тут на пути – стража. Ну а дальше вы знаете. Ха-ха!

Еще минуту назад он выглядел как один из бесчувственных пьяных тел, но теперь, несмотря на стойкий запах выпивки, говорил вполне разборчиво.

– Можете расслабиться. Я прослежу за тем, чтобы вы были в безопасности, пока мы здесь.

– Так вы знали, что я здесь, и специально попали в тюрьму? Чья это затея?

– В общем – его высочества Анпхён-тэгуна. Детали и оплата остались за господином Ха. В остальном участвовало еще несколько человек. Ах да! Рам еще выпивкой нас снабдил.

– Ты всерьез решил добровольно сесть в тюрьму?..

– Ах, это легко, когда ты студент Сонгюнгвана. К тому же господин Ха пообещал мне кое-что взамен.

– Ты ведь не бедствуешь. Зачем тебе деньги?

– Мы с друзьями планируем издать одну занятную книгу. Но для этого нужен спонсор. Господин Ха пообещал, что, если я пробуду здесь два дня, он все оплатит. Как я мог отказаться?

– Но я пробуду здесь пять дней... Почему всего два?

– Они найдут способ вытащить вас раньше.

– Я могла бы просто дождаться окончания срока...

– На это нет времени. И кстати, мне передали для вас важное сообщение.

Со Коджон понизил голос, и художница Хон наклонилась ближе, чтобы расслышать.

– Принято решение: портрет покойного вана будет размещен в ванской усыпальнице без предварительного копирования.

– ...Что?

– Я сам не понял, что это значит, но мне сказали, что вы сразу все поймете. И что задерживаться здесь дольше трех-четырех дней вам нельзя.

Чхонги замерла. Она больше не слышала, что говорил Коджон. Последний шедевр ее отца, долгие годы пылившийся в забвении, наконец будет выставлен на всеобщее обозрение. Она не могла в это поверить. Внутри нее бушевал вихрь чувств, и они сменяли друг друга так быстро, что она просто застыла, не в силах что-либо осознать.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

13 мая по лунному календарю

– Что?.. Кто и куда попал?!

– Студенты Сонгюнгвана, Со Коджон и его приятели, были задержаны и посажены в тюрьму ведомства инспекции нравов.

– Боже...

Нам Джи, недавно назначенный на должность главного инспектора ведомства, едва сдерживая раздражение, грузно опустился на стул. Гора накопившихся документов давила ему на грудь.

Разве Со Коджон не внук покойного великого ученого Квон Гына? Разве многие его последователи не занимают высокие посты при дворе по сей день? Из-за всего этого арест Коджона мог стать крайне щекотливым делом. К тому же из всех потомков ученого этот парень был самым одаренным, на него возлагали особые ожидания, и он пользовался покровительством многих.

– Ну что ж, ему точно не повредит немного пострадать. Он ведь талантливый писатель, но умудряется растрачивать свой дар по всякой ерунде! Пускай немного тут посидит. Может, тогда перестанет вечно со всеми спорить. Оставь его там!

Нам Джи вытащил верхний лист из кипы бумаг и развернул его. Тем не менее от тревоги это его не избавило. Так и не успокоившись, он решил сам проверить, что там происходит, и отправился в тюрьму вместе со следователем Муном. Подойдя к камерам, главный инспектор спрятался за дверью и незаметно заглянул внутрь. Со Коджон сидел отдельно от остальных заключенных, склонившись немного в сторону. Он выглядел совершенно беззаботным.

– Вот же паршивец. Еще и довольный. В таком-то месте хоть бы притворился понурым, что ли...

Убедившись, что с ним все в порядке, инспектор немного расслабился и уже собирался уходить, когда заметил, куда именно смотрит Со Коджон – на женщину. Только теперь до него дошло, что в тюрьме находилась художница из академии. Она была настолько красива, что Нам сразу понял, почему Со не мог отвести от нее глаз. Он снова притаился за дверью и продолжил наблюдать. Со Коджон наклонился так близко, что казалось, еще немного – и он проломит прутья решетки. На самом деле он просто говорил шепотом и прижался к прутьям для того, чтобы Чхонги могла услышать его, но в глазах Нама это выглядело совершенно иначе. Из-за красоты художницы Хон все казалось неоднозначным.

Нам Джи развернулся и зашагал прочь, но тут же вдруг остановился.

– Зачем же им тут сидеть?..

– Художнице Хон? В целом нет особой необходимости держать ее в тюрьме.

– Нет, я не о ней. Я о Со Коджоне. Они же все там из Сонгюнгвана? Почему бы просто не выпустить их?

Следователь Мун задумался, а затем ответил:

– Они здесь и так всего одну ночь...

– Они студенты. Закон для них всегда был мягче, ты ведь знаешь.

– Мы уже слишком многое им позволяем. Если закрыть глаза и на это, они начнут воспринимать нашу снисходительность как одну из привилегий. И что потом? Будут разгуливать по ночам и заниматься чем попало? А если они со своим юношеским максимализмом начнут клеить по городу какие-нибудь странные листовки, что тогда? Такие прецеденты порой куда вреднее, чем кажутся.

– Листовки? Ты чего удумал? Будто сам в студенчестве их клеил... В любом случае, камера тесновата, так что освободи их. Им ведь больше нечего предъявить?

– Но и художнице Хон – тоже.

– Да, но ее пока оставляем.

– Но студенты едва ли совершили что-то менее серьезное, чем она.

– Следователь Мун! Выпусти их. Это и художнице Хон пойдет на пользу. Ты видел, как Коджон на нее смотрит? Если мы его тут оставим, будет только хуже.

– Что ж... Понял вас.

Следователь вошел в тюремное помещение и приказал стражнику открыть дверь.

– Можете идти, студенты.

Они должны были обрадоваться. Любой другой заключенный на их месте так бы и сделал. Но Со Коджон и его приятели были неприятно удивлены.

– Я сказал, выходите!

– Почему? Мы ведь даже нормального допроса не прошли...

– Допроса не будет, так что выходите.

Юноша закачал головой и вцепился в прутья решетки.

– Ни за что. Я остаюсь здесь.

Нам Джи, слушавший это из-за дверей, едва не лишился дара речи. Ему подумалось, что это хорошо, что он обратил внимание на Коджона, иначе это могло бы вылиться в серьезную проблему. Он повернулся к охранникам рядом:

– Вытащите его!

Стражники вошли в камеру и схватили Со, но он, отчаянно сопротивляясь, лишь крепче вцепился в прутья. Его возмущенный вопль сотрясал тюремное помещение.

– Разве можно было так быстро закрывать дело?! Должен быть проведен тщательный допрос, нужны письменные показания и полное разбирательство, чтобы определить, кто прав, а кто виноват! Где ваша добросовестность?! Так нельзя!

Его насильно вытащили наружу, и тогда он заметил Нам Джи.

– Господин главный инспектор! Прошу, отправьте меня обратно в камеру! Я не могу так просто уйти!

– Отведите его куда подальше и отпустите.

Даже когда его тащили прочь, юноша продолжал кричать в сторону Джи:

– Дяденька, вы серьезно?! Где ваше чувство справедливости?! Покажите, что такое истинное достоинство главного инспектора! Ну дяденька!

Со Коджон и его приятели, едва переступив порог дома Рама, обессиленно рухнули прямо на террасе. Даже когда хозяин дома и принц Анпхён подошли к ним, они не могли сразу прийти в себя. Конечно, ночь, проведенная в тюрьме, не прошла бесследно, но главным виновником их незавидного состояния, безусловно, была вчерашняя выпивка.

Коджон с трудом поднялся, а затем громко и нарочито тяжело вздохнул.

– Мы сделали все возможное, но нас все же выпустили. Справедливости в ведомстве инспекции нравов давно не осталось.

Чиновник Ха, улыбаясь, произнес:

– Вы хорошо потрудились. Отправляйтесь в дом и отдохните.

– Нет уж! Сегодня ночью мы попробуем еще...

Он не успел договорить: из комнаты в гостевой комнате кто-то вышел. Это был Син Сукджу.

Никому невидимый мальчик в синем тоже неслышно зашагал рядом.

– О? Господин Син, а вы здесь зачем?..

– Сегодня ночью в тюрьму отправлюсь я.

Сукджу мельком взглянул на мальчика в синих одеждах. Обычно он вставал на пути, когда Сукджу собирался пойти на риск, но сейчас тот молча следовал за ним, словно одобряя его выбор. Это успокоило его, и он окончательно решил включиться в дело.

Коджон моргнул, а затем недоверчиво спросил:

– Неужели вы заранее знали, что нас выпустят уже через день?

Ли Ён пожал плечами и усмехнулся:

– В каком-то смысле да. Никто бы не стал надолго держать в тюрьме внука покойного ученого Квон Гына. Ха-ха!

Ха Рам обратился к Сину:

– Раз студентов Сонгюнгвана освободили в тот же день, вас тоже не будут слишком долго держать. Но если вас вдруг задержат...

– Не беспокойтесь. Если ко мне будут предвзяты, я это так просто не оставлю.

Со вдруг вмешался в разговор:

– Ну конечно! Вы же сдали экзамен на высший балл. Вас-то уж точно не тронут. А что вы получите за это в качестве награды?

– Несколько редких книг.

– Всего лишь книги?! А почему не деньги, как... Ах! А как же мое вознаграждение?! Я что, не получу его только потому, что просидел в тюрьме всего одну ночь?!

– Была выполнена только половина работы, так что я заплачу лишь полсуммы.

– Что?! Половина – это слишком мало! Ну хоть чуть-чуть добавьте!

– Если вспоминать наш изначальный уговор, даже половина за такую работу – это уже много.

Воинственный дух Со Коджона, не сломленный даже за решеткой, теперь все-таки пал.

– Вы правы. Все-то во мне хорошо, кроме того, что я совершенно не умею торговаться... И где же мне теперь достать вторую половину суммы?.. Эх!

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

14 мая по лунному календарю

Мэн Сасон вошел в Соунгван к Ха Раму и тяжело опустился на стул. Ван снова вызвал его из Оняна в Ханян под предлогом необходимости что-то обсудить. Только что он вместе с государем и несколькими министрами дискутировал о государственных делах и теперь, наконец, вышел оттуда.

– Ох, похоже, я больше не смогу ездить туда-сюда от Оняна до Ханяна и обратно. Это слишком утомительно для меня...

Рам взял чашу с водой, которую подал Мансу, и поставил перед чиновником Мэном.

– Кстати, ты слышал, что сегодня ведомство инспекции нравов подало государю прошение о запрете алкоголя?

– Что? Ах... Нет, не слышал. А в чем причина?

– Причина? Хм, ну как ты думаешь, зачем они это сделали? Ведомство инспекции нравов, которое и без того вечно занято. Ха-ха!

– И ван дал на это разрешение?

– Конечно. Говорят, студенты каждый вечер напиваются и разгуливают по окрестностям. Как ван мог не встревожиться? Что-то эти негодники чересчур разошлись. Ха-ха-ха!

– Все равно скоро будут проводить обряд по призыву дождя из-за засухи, запрет на алкоголь вполне уместен.

Мэн Сасон вдруг перестал смеяться – что-то вспомнил, и его лицо снова расплылось в улыбке. Постепенно его смех становился все громче, пока он буквально не закатился от хохота.

– П-почему вы...

– Слышал, что у тронного зала произошел какой-то переполох с художницей Хон. Ха-ха!

– Все было немного не так, как говорят в слухах...

– Значит, между вами все же что-то случилось? Ха-ха! Это хорошо. Ты ведь собираешься сегодня в ведомство?

– Что? Откуда вы знаете?

– Легко догадаться, судя по тому, как ты подготовился. Дай-ка мне хорошего чая. Я выпью чашку и сам схожу туда.

Мансу бросился готовить чай. Рам смущенно сказал:

– Если вы пойдете, то все решится слишком...

– Легко?

– Да. Это неправильно.

– Не беспокойся. Я сделаю все, как нужно. Думаешь, я раньше не сталкивался с подобными ситуациями? Ах да! Что там у вас со свадьбой?

– Она состоится, когда я стану полностью безопасен для художницы Хон.

– Полностью безопасен, говоришь... Обязательно ли заставлять ее ждать так долго?

Сасон посмотрел в темно-карие, лишенные и намека на красный цвет глаза Рама. В них скользнула легкая улыбка.

– Пока я слишком опасен для нее. Не могу заставить ее жить под одной крышей с человеком, из-за которого она однажды так сильно пострадала.

...Так же, как когда-то его отец. Он даже не знал, что оказался во власти демона. Такие мысли до сих пор терзали Рама. Он не мог допустить, чтобы Чхонги постигла та же участь.

– Тоже верно. У тебя есть какой-то план?

– Если я верну свои глаза, демон больше не сможет завладеть мной. Я уже знаю, как выглядит человек, который ими владеет, так что вскоре смогу решить этот вопрос.

Существо, когда-то забравшее его глаза, сказало: «Я возьму их ненадолго». Но время духов и время людей течет по-разному. То, что для духа покажется мигом, для человека может обернуться долгими годами. А может, напротив, этот момент уже совсем близко. Эта мысль и давала Раму надежду. Мансу принес чайный сервиз, поставил его на стол и снова выбежал за дверь, вскоре вернувшись с кипятком, налитым в чайник. Чиновник Ха засыпал в него чайные листья и сказал:

– Когда я точно стану безвредным, я сделаю ей предложение.

– А ты, кажется, вполне счастлив, Рам.

– Да. Художница Хон делает меня счастливым.

Когда юноша улыбнулся, в его голове раздался голос Хорён.

– Ого! Вкусный чай! Налей и мне!

– Мансу, принеси еще одну чашку, – попросил Рам.

Тот тут же умчался и принес посуду. Мэн с любопытством наблюдал, как юноша ставит на стол три чашки вместо двух.

– Ого! Значит, хранительница дворца тоже здесь.

– Да. Сейчас я не могу ее видеть, но по-прежнему слышу.

– Она все еще не знает, кто забрал у тебя глаза?

– Нет. Кто-то предположил, что это существо, движущееся по водному потоку, но, если верить моим воспоминаниям времен года Желтой Свиньи, оно не поднималось на поверхность. Возможно, оно даже не пересекало границы владений Хорён.

Мало кто из тех, кто участвовал в становлении государства, не имел представления о фэншуе. Одним из тех, кто отлично в нем разбирался, был Мэн Сасон.

– Самая сложная часть фэншуя – не суша, а то, что находится под ней. Горы можно осмотреть, поднявшись на их вершину; а о том, что происходит под землей, никто не знает. Самое важное – это подземные водные потоки, но их невозможно отследить.

– Пруд у Кёнхверу... Вода под землей...

Рам призадумался. На ощупь проверив расположение чашек, он взял чайник и принялся разливать по ним напиток.

– Кстати, ты разузнал?

– Что именно?

– Почему демон внутри тебя пытался убить художницу Хон?

Когда-то он уже задавал этот вопрос, а сейчас лишь повторил его снова, но теперь выражение лица юноши стало совсем другим. Его кожа побледнела, а рука, державшая чайник, застыла в воздухе. Раньше Рам был сосредоточен только на изгнании демона и возвращении своих глаз, и, расправившись с первым, он был полностью поглощен поисками человека, у которого находится то, что принадлежит ему. Да, Рам уже слышал этот вопрос, но теперь он звучал для него совершенно иначе. В голове раздался голос Хорён:

– Почему художница Хон давно не заходит?.. Мне скучно, никто ведь больше не может меня видеть.

– Х-Хорён... Скажи, я ведь должен быть единственным, кто может тебя видеть?

– Но ты же не видишь?

– Я спрашиваю, ты показываешься только моим глазам?!

Чиновник Мэн вздрогнул от неожиданного крика Ха Рама. Но затем быстро понял, что тот обращается не к нему, а к богине.

– Да. Кроме тебя, никто меня не видит. Даже шаманы. Я позволил лишь тебе обитать на моей земле.

– А глаза художницы Хон...

– Хм... Этого я не знаю. Почему ее глаза способны меня видеть? Я ведь никому, кроме тебя, этого не позволял.

Бряк! – чайник выпал из рук Ха и разбился о пол. Брызги горячей воды разлетелись во все стороны. Мэн Сасон вскочил и схватил юношу за ладонь. Его руки дрожали, неспособные зацепиться хоть за что-нибудь.

– Рам?.. Что случилось? Что она тебе сказала?

И тут юноша вспомнил все, начиная от событий года Желтой Свиньи и до сих пор. Восьмое июня – день, когда он потерял зрение, и день, когда родилась Хон Чхонги.

– Господин... Думаю, я понял, почему демон хотел убить художницу Хон...

Согласно словам Син Сукджу, демон реагировал на человеческую злость, жадность и зловещую, дурную энергию. Когда он впитывал чью-то жажду, перед ним вставала четкая цель, и он устремлялся к ней, словно подчиняясь велению судьбы. Как хвама, интересовавшийся исключительно картинами, так и демон, обитавший в теле Рама, преследовал лишь одну цель – его тело.

Если вспомнить слова той нищенки, было всего три вещи, которые мешали демону достичь этой цели. Первая – Кёнбоккун, на территорию которого он не мог проникнуть. Вторая – обереги, нарисованные художницей Хон. Третья – глаза Рама, которые рано или поздно должны были вернуться к нему. Хорён, дух-хранитель Кёнбоккуна, владела территорией, недоступной демону. Но стоило Ха выйти за пределы дворца, ситуация менялась. За его пределами, без оберега и глаз, ничто больше не мешало демону завладеть телом юноши. Если убить Чхонги, то вместе с ней исчезнут и ее обереги, и возможность вернуть глаза. Тогда Рам, едва оказавшись за пределами Кёнбоккуна, навсегда останется во владении демона. В последнее время демон, несмотря на полученные раны, вел себя нетерпеливо; может, это означало, что день, когда юноша вернет себе зрение, уже близко?

Осознание, которое пришло к Ха Раму, было настолько абсурдным, что он начал смеяться как сумасшедший. Но из одного глаза, вопреки смеху, потекла слеза. В памяти всплыл облик красивой девушки, которую он когда-то видел на торговой улице.

– Это лицо... – голос его дрожал, – это была художница Хон. Этой прекрасной девушкой все это время была Хон Чхонги.

Тот, кто забрал его глаза, обещал совсем скоро их вернуть, и, возможно, это мгновение уже подошло. Его с таким трудом возвращенные темно-карие глаза заволокло слезами. Милый сердцу образ девушки, возникший в его когда-то темном мире, предстал перед взором искаженным.

В ведомстве инспекции нравов воцарилось напряжение. Чиновники метались из стороны в сторону, словно услышав сигнал тревоги. Нам Джи с серьезным выражением лица поспешно направился в тюремное отделение.

– Господин Мэн! Как же так, без предупреждения! – Главный инспектор поспешно сложил перед собой руки и отвесил Сасону низкий поклон.

– Решил заглянуть, раз уж я приехал в Ханян.

– А что привело вас именно к нам?.. – Взгляд инспектора на мгновение остановился на двух заключенных, но затем, с небольшой задержкой, переместился к Чхонги. Та смущенно улыбнулась. – Вряд ли вы пришли сюда специально ради нее...

– Почему ты так думаешь?

– Ч-что?.. Неужели...

– Видно, ты не знал, но я очень близок с чиновником Ха.

– Не то чтобы не знал, но... Ах, так вот оно что...

Хотя в камере вовсе не было жарко, Нам Джи вдруг покрылся испариной.

– Да и к тому же, когда я был в Ханяне в прошлый раз, именно эта художница помогла мне с портретом.

– Ч-что? Ах, вон оно как... Значит, вы уже знакомы...

Инспектор вытер пот со лба. Чиновник Мэн с улыбкой посмотрел на него:

– Жарковато?

– Н-нет, что вы... Ох, тут совсем не место для вас, господин. Позвольте мне проводить вас в мой кабинет...

– Я сюда всего на минутку заскочил, но... Что ж, давай. Все-таки возраст дает о себе знать. Немного отдыха не помешает.

– Прошу!

Сасон мягко улыбнулся художнице Хон, после чего, следуя за Намом, покинул тюремное отделение и оказался в кабинете главного инспектора. Сев в кресло, он произнес:

– Инспектор Нам.

Тот тоже сел и выпрямился.

– Да, говорите.

– Дело в том, что наша художница Хон знает далеко не все иероглифы, поэтому не сможет полностью разобрать свой протокол. Могли бы вы просмотреть его вместо нее и проверить, нет ли там ошибок?

– Что?.. Ах, в целом ничего сложного, но... чтобы господин Мэн сам занимался такими мелочами...

– Изначально должен был прийти чиновник Ха, я просто займусь этим вместо него.

По одному взгляду Нам Джи следователь Мун тут же все понял и поспешил принести протокол художницы Хон из стола. Получив его, чиновник Мэн принялся читать и усмехнулся:

– Будь тут чиновник Ха, он бы проверил еще строже. Считай, тебе повезло, что вместо него здесь я.

– Не знал, что между вами такая связь... Хорошо, я немедленно распоряжусь освободить художницу Хон.

– Так делать нельзя! Если чиновник совершает проступок, он должен понести наказание. В противном случае ни о какой дисциплине не может быть и речи. Если ведомство инспекции нравов даст слабину, за ним пошатнется репутация самого вана, а затем и вся страна.

– Спасибо за поддержку...

Мэн Сасон пролистал документ и с легкой улыбкой спросил:

– И это все?

– Простите?.. Д-да, это все.

– Хм... А в чем состав ее преступления? Из прочитанного я так и не понял.

– А, ну, в общем... все написано в протоколе. В момент празднования дня рождения государя у тронного зала художница Хон внезапно набросилась на чиновника Ха. Крайне непристойно...

– Так это считается преступлением?

– А как же иначе? Она нарушила нравственность в священном месте! Чиновники были крайне недовольны!

– А не потому ли они недовольны, что какая-то девчонка получила чин?

Нам Джи не нашел что ответить, и лишь в очередной раз смахнул пот со лба.

– С учетом обстоятельств, конечно, не самое время было набрасываться на мужчину.

Лицо главного инспектора просияло...

– Вот-вот! Вы совершенно правы!

– Но ведь студентов Соунгвана, которые нарушили общественный порядок ночью, отпустили уже на следующий день, верно?

...и снова резко помрачнело.

– Д-да? Ах, верно...

– Не могли же тут сыграть роль личные связи? Но, постой-ка, сколько художница Хон должна была провести в камере? Пять дней?

– Д-да... п-пять дней.

– Один день и пять... И вы наверняка тщательно обдумали это с точки зрения справедливости, да? Ха-ха-ха! Хотя поговаривают, что такие ночные освобождения происходят не впервые, а уже второй день подряд.

– Что? Ах... Наверное, так и есть.

– Если бы это случилось единожды, все можно было бы списать на случайность, но два раза подряд... Оба наказания были вынесены вами, тогда откуда такая разница? Ха-ха!

– Ну, обстоятельства немного разные...

– Немного, говорите?.. А кстати, слышал, что из-за засухи вводится запрет на алкоголь перед обрядом призыва дождя?

Мэн Сасон внезапно сменил тему, и Нам Джи смог немного перевести дух.

– Раз так, то сначала стоит отпустить тех, кто несправедливо осужден, верно? Почему у вас не налажен порядок разбирательств?

Лицо Нам Джи стало совсем мрачным.

– Несправедливо, говорите...

– Один день и пять... Ха-ха-ха!

Старый чиновник лишь добродушно улыбнулся, а инспектор, потеряв все силы, сдался и кивнул.

– Да... Пять дней – это и правда слишком много. С точки зрения справедливости тоже не очень верно.

– Решение принимает ведомство инспекции нравов, а не отдельные чиновники, оглядываясь на чье-то мнение. Ха-ха-ха!

Чхонги глубоко поклонилась перед Мэн Сасоном.

– Благодарю вас, чиновник Мэн!

– Ох, какая ты бойкая. Ха-ха! Считай, я всего лишь закончил то, что начали чиновник Ха и остальные. Мне даже неловко принимать благодарность от тебя.

– Ну что вы. Я так признательна, что вы пришли.

Девица Хон улыбалась, но ее взгляд беспокойно скользил по сторонам. Было очевидно, что она искала Ха Рама. У Сасона неприятно заныло в груди.

– Чиновника Ха здесь нет.

– Наверное, он занят... Ах, ну и хорошо! Я ведь так давно не умывалась, лицо грязное, да и пахну наверняка ужасно. Если бы он пришел, мне пришлось бы искать, куда бы спрятаться. Какое облегчение...

Разочарование читалось на ее лице, несмотря на лучезарную улыбку. Это тяготило душу чиновника Мэна еще больше. Он не мог честно сказать ей, почему Рам не пришел. В этот раз все было иначе – это не та ситуация, в которую он мог вмешаться. Он не мог ни дать совет Раму, ни предупредить Чхонги. Это был груз, который они должны были нести вдвоем.

– Извините... А с чиновником Ха точно ничего не случилось?

– Конечно нет. Он и правда очень занят.

– Да? С ним все в порядке?

– Разумеется.

– Как-то мне не по себе... Что-то тревожит. Я должна пойти и...

– Художница Хон, уже поздно. Все расходятся по домам. И тебе тоже пора возвращаться. Да и помыться не мешало бы, верно?

Чхонги подавила тревожное предчувствие и послушалась слов чиновника Мэна. Но по дороге в «Пэк Ю» ее беспокойство только усиливалось. Чем дальше она уходила от Кёнбоккуна, тем сильнее становилось внутреннее ощущение надвигающейся беды. Она то и дело останавливалась, оглядываясь на Кёнбоккун, не в силах избавиться от тревоги.

Луна светила ярко. Рам не мог видеть этого света. Теперь для него потихоньку угасал даже тот единственный свет, который он мог ощущать, – свет в его душе. Он хотел увидеть Чхонги. Хотел жить под одной крышей. Хотел быть с ней и вести самую обычную жизнь. И чтобы жить так, он должен вернуть себе глаза. Если не хочет подвергнуть ее смертельной опасности, если хочет ее защитить, он просто обязан это сделать.

Однако художница Хон живет ради живописи. Она не сможет существовать без картин. Забрать у нее глаза – значит то же самое, что отнять у нее все. Он не мог отказаться от своих глаз, но и забрать их Рам тоже не мог. У него совсем не было выбора.

4

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

15 мая по лунному календарю

Дверь в помещение на заднем дворе художественной академии, которое в экстренных случаях использовалось для хранения ванского портрета, распахнулась. Внутрь вошла Хон Чхонги. На противоположной стене, занимая почти все пространство, висел портрет покойного Тхэджона. Он встретил ее один в пустом пространстве: в нем Чхонги увидела своего отца, молодого и полного сил, каким он был до травмы головы. Отца, которого она потеряла. Талантливого художника, на которого ей хотелось равняться. Прошлое, которое осталось позади. Художница Хон сделала шаг вперед и дотронулась полотна. Она словно преодолела время и оказалась в той далекой эпохе. Под ее пальцами чувствовалось тепло – тепло рук отца в его самом расцвете.

– Тебе не жутковато? – услышала она голос Чхве Гёна в своей голове. – От того, что все это нарисовал один человек?

Ни одна деталь не была доверена другому художнику. Этого не могло произойти. Он одновременно выполнял работу и за Кан Юнгука, и за самого себя. Он просто не мог не закончить этот портрет в одиночку. В этом мнении сошлись Ли Ён, Чхве Гён, Чха Ёнук и сама Чхонги. И Черный гость об этом тоже говорил.

Лицо вана Тхэджона вдруг слилось с образом ее отца, а за спиной девушки на торговой улице туда-сюда сновали занятые своими делами прохожие. Она сидела перед папой и долго на него смотрела. Он все еще был ее будущим. Будущим, которым она могла гордиться. Чхонги широко улыбнулась и протянула ему руку.

– Пойдем домой, пап. Мама ждет.

Хон Ыно молча посмотрел на нее, а затем, не говоря ни слова, собрал свои кисти и аккуратно завернул их в узелок. Потом мужчина протянул ей руку.

– Моя дочь умерла сразу после рождения...

– Тогда можете просто считать, что я ваша дочь.

Они медленно шли, держась за руки.

– Рисовать – это так здорово, правда?

– Конечно! Просто замечательно.

– Это делает вас счастливым?

– Ну разумеется. Счастливым – не то слово.

– И меня. Хо-хо! Поэтому, господин Хон, вам нельзя бросать живопись. Если что-то делает вас счастливым, вы не должны с этим расставаться.

– Я и не смогу ее бросить. Это не от меня зависит.

– И я не смогу. Но почему вы занимаетесь рисованием именно на торговой улице?

– Я с самого начала там обитал. Учитель увидел меня и забрал.

– А! То есть Кан Юнгук увидел, как вы рисуете, и привел в художественную академию?

– Да.

– А что, если теперь вы будете рисовать для художественной группы «Пэк Ю»? Там тоже занимаются живописью, это место создал ваш учитель. Сейчас почти все заказы на картины поступают именно туда.

– «Пэк Ю»? Я что-то о них слышал... А мне туда можно?

– Конечно! Я поговорю с хозяином группы. От вас требуется только рисовать.

– Если я смогу просто рисовать...

– Да, просто рисовать. Неважно ведь, где: в «Пэк Ю», в художественной академии или тут, на улице. Я тоже так думаю. Вся в тебя...

– А я и сансухва рисовать там смогу?

– Ну конечно! Если вы захотите, вам дадут нарисовать все что угодно. А есть ли что-то, что вам трудно дается в рисовании?

– Легче сказать, что дается просто... Пожалуй, руки? Их трудно писать.

– И мне! Человеческие руки – это самое сложное. Ух! Мы так похожи. А как, вы считаете, правильно работать с пустым пространством в портретах? Если его слишком много, оно не оставляет места для дыхания...

– Нужно собрать его в одном месте.

– В каком?

– В двух небольших точечках.

– Ах... В отражении света в черных зрачках! Вот где собирается пустота, которая делает портрет живым! Господин Хон, у меня есть еще вопрос...

Двое говорили как отец и дочь, беседовали как художники, вместе шли домой и громко смеялись. Они рисовали, рисуют и всегда будут рисовать. И в этом заключалось их счастье.

Увидев, как они входят в дом, держась за руки, Ким Доксим долго не могла вымолвить и слова. Чхонги бросилась к матери и крепко обняла ее.

– Мама! А вот и я, вместе с папой!

– С чего это вдруг...

Девушка не стала ничего объяснять и просто обняла ее крепче. То, что отец ее не помнил, не было его виной. И ничто из того, что произошло в прошлом, тоже.

Хон Ыно положил кисти, сел на террасе и поднял взгляд к небу. На его лице отразилось умиротворение.

– Мам, я видела картину, написанную отцом.

Доксим провела рукой по плечу дочери. С трудом сдерживая слезы, она произнесла:

– Вот как?.. Это замечательно. Мне тоже хотелось бы ее увидеть.

– А ты не видела? Даже когда он был в здравом уме?

– Ни разу. Когда отец приходил домой, он успевал только немного поспать, а потом тут же уходил. Его и раз в месяц едва ли было видно. Он постоянно был так занят...

– Но рисунки с Чхоёном же он нам нарисовал.

– Вешать обереги в доме он начал уже после того, как получил травму. А до этого у него и минуты свободной не находилось, чтобы нарисовать нам хоть одну.

– Нужно было попросить его показать... Это и правда... просто невероятная картина!

– И что бы я в ней разобрала?.. И вообще! Ты сама-то мне хоть раз свои рисунки показывала?

– Нет, кажется?..

– Нет. Ни разу!

– Что, правда?..

– Я видела только те, что ты рисовала до того, как попала в «Пэк Ю».

– Так я же тогда совсем маленькая была!

– Но я их до сих пор пересматриваю.

– Ты все еще их хранишь?

– Конечно.

– Ох... Зачем же держать дома такой ужас?

– Потому что они нравятся твоему отцу.

Чхонги удивленно посмотрела сначала на мать, а затем на отца. Ким зашла в дом, достала небольшую корзинку и отдала Хон Ыно один из старых рисунков, кое-как нарисованный детской рукой. Отец взял его и вдруг широко улыбнулся. Глаза девушки наполнились влагой, но она изо всех сил сдерживала слезы. Только теперь Чхонги осознала: она ведь никогда не показывала свои картины отцу. С того самого момента, как попала на работу в академию, она так и не давала ему взглянуть ни на одну из них.

– Мама! Можно я возьму папины кисти?

Пока Чхонги рисовала картину, которую собиралась показать родителям, перед изображением государя Тхэджона в хранилище за академией один за другим начали собираться художники. Здесь были как мастера с многолетним опытом, так и совсем неопытные студенты, и все они, затаив дыхание, с благоговением смотрели на картину, изучая каждый мазок кистью.

Хон Ыно, положив рисунок дочери у изголовья, мирно уснул. Боль немного отступила, и теперь он реже просыпался посреди ночи в поисках выпивки. Его ровное дыхание успокаивало и Чхонги.

Ким Доксим сидела под тусклым светом лампы и занималась шитьем. Глядя на усталые глаза матери, девица Хон задумчиво спросила:

– Если бы отец не получил тогда травму и продолжал работать в художественной академии, тебе бы сейчас не пришлось так тяжело, да?

Женщина рассмеялась, словно услышала нечто нелепое.

– Хо-хо-хо! Ты еще совсем ребенок. Да что бы изменилось? Жили бы все так же. Все равно его должность не позволяла даже мешок риса домой принести.

– И все же...

– Мне достаточно, что мы трое можем быть вместе. Больше и желать нечего.

– А я хочу, чтобы отец хоть немного меня помнил... Это слишком? Почему он все время говорит, что я умерла сразу после рождения? Неужто я слабенькой родилась? Ах да! Ты же как-то говорила лекарям, что у меня были какие-то проблемы... Точно, глаза! Ты думала, что это как-то связано с теперешними головными болями.

– Пустяки. Просто я тогда совсем ничего не понимала и наверняка могла ошибиться. На самом деле больна была не ты, а твой отец. Интересно, знал ли он вообще об этом?.. Я думала, что он почти не приходил в себя...

– Так что же со мной было?

– Ты родилась слепой.

– С... слепой?..

– Я просто ошиблась. Но тогда мне казалось, что мир рушится, и я не знала, как дальше жить.

Лицо Чхонги будто окаменело. Ким Доксим, не замечая этого, продолжала говорить с легкой улыбкой, словно рассказывала историю, давно оставшуюся в прошлом.

1 год правления Седжона

(1419, год Желтой Свиньи)

8 июня по лунному календарю

Новорожденная не открывала глаз. Даже когда она едва приподнимала веки, все равно никак не реагировала на солнечный свет. Ким Доксим, с трудом приподнявшись на ослабевшем после родов теле, не отрываясь наблюдала за глазами ребенка. Когда она спала, ела или плакала, девочка казалась совершенно такой же, как и любой другой младенец. Кроме глаз, у нее не было никаких отклонений.

Из комнаты доносились полные боли крики мужа. Доксим зажала уши и крепко зажмурилась. Она больше не хотела ни видеть, ни слышать. Женщина свернулась калачиком и прикусила губу. Муж, сходящий с ума. Дочь, рожденная слепой. Она не знала, как будет справляться с этим все бесконечные дни, что ждут их впереди.

– Мама, что мне делать? Как мне теперь жить, мамочка?..

Она звала мать, которой больше не было в живых. Ей было больше не к кому прижаться, и потому Ким вспомнила о матери. Но мертвые, увы, не отвечают. Никто не мог показать ей будущее, где все было бы не так мрачно, как рисовало ее сознание.

Доксим сдалась. Она решила, что зрение ребенка безнадежно, а мужу уже не помочь, оделась в первое, что попалось под руку, и вышла из дома. Женщина дошла до площадки, где стояли горшки с соевым соусом. Вода, которую она каждый день наливала в чашу, исчезла. Даже в засушливую погоду она оставалась там до самого вечера, а теперь испарилась задолго до захода солнца. Но она этого даже не заметила.

Зайдя на кухню, Ким наполнила чашу водой, поставила ее на место и сложила руки перед собой. Она не молилась осознанно – скорее делала это машинально. Ее мать, мать ее матери, а до этого – мать матери ее матери: все они когда-то делали так же.

Она запеленала младенца и собралась выходить. Женщина надевала обувь, когда ее вдруг остановил громкий стон мужа. Девочка в руках тихонько захныкала. То ли от печали, то ли от боли, она сморщил крошечное личико, обнажила беззубые десны и заплакала так горько, что через широко открытый рот было видно ее глотку.

Хон Ыно еще не видел дочь. Желание показать ему новорожденную малышку боролось со страхом. Она разрывалась между этими чувствами, и тут дверь распахнулась. Отец семейства, собрав последние силы, ползком выбирался наружу. Слезы Доксим потекли по щекам одна за другой. Она не могла вынести этого зрелища.

Муж, доползший до террасы, протянул руку к пеленке, в которой лежал ребенок. На мгновение его ладонь коснулась головки младенца, а затем упала без сил: не выдержав боли, он потерял сознание. Дитя тоже замолчало.

Ким Доксим крепче прижала малыша к груди и поднялась. Она вышла из дома и медленно, без сил пошла через хорошо знакомую ей рыночную улицу. На углу, сгорбившись, сидела старушка – нищенка, которая время от времени появлялась здесь ради подаяний. Ким, будто не замечая ее, опустилась рядом.

– Сегодня у меня ничего нет.

– А мне ничего и не надо. Иди своей дорогой! Мешаешь.

Она уже собиралась подняться, но все-таки снова опустилась на колени и сняла заколку с волос.

– Мне она больше не нужна. Забирайте. Хоть это и дешевое деревянное украшение.

– Мне тоже даром ее не надо. Оставь себе. Мешаешь, говорю же!

Женщина все-таки оставила заколку старушке и двинулась дальше. Та с раздражением пробормотала:

– Все равно не буду тебя запоминать. Так и знай!

Она посмотрела ей вслед, но теперь вместо Ким перед ней была только пустота. Старушка снова, цокнув, пробормотала:

– За ней идет нечистый дух и плачет...

А затем бросила взгляд на оставленный предмет. Поколебавшись, она нехотя подняла его и воткнула в волосы.

– Не буду тебя запоминать, но хотя бы спасу тебя. Живи. Чтобы дух перестал рыдать.

Хвама подошел к Хон Ыно, бессознательно валявшемуся на террасе собственного дома. Его шаги были тяжелыми. Разувшись, он поднялся на веранду, перекинул мужчину себе через плечо и отнес его тело в комнату, где недавно находилась Доксим с младенцем. Уложив Ыно, он обхватил его травмированную голову своими темными руками, обмотанными тряпьем.

– Его так и не смогли вылечить... Люди снова испортили мне художника.

Достав из-за пазухи тяжелый мешок с серебряными монетами, он вложил его в ладонь Хон Ыно, крепко сжав его пальцы.

– Пускай картины художника Хона не кончаются... Пускай наш договор будет заключен вновь...

Заклинание демона наполнило комнату, не рассеиваясь.

Наступила ночь. Обессилевшая Доксим с младенцем на руках брела в сторону леса. В ее руке был моток соломенной веревки, взятый ею по пути. Луна не светила, на небе не было даже звезд, и разобрать хоть что-нибудь впереди представлялось крайне трудным. Вскоре перед ней открылась достаточно просторная пустошь, будто здесь недавно вырубили все деревья. Она на ощупь нашла ровный участок земли и бережно уложила туда ребенка. В темноте не было видно лица малышки, поэтому Ким потрогала его руками – дитя мирно спало.

Крепче сжав в руке веревку, Доксим поднялась. Углубившись в лес, она нащупала большое дерево. Привстав на носки, женщина подергала ветви, и они показались ей вполне подходящими. Найдя на земле камень, она подкатила его под ветвь и забралась на него, закидывая петлю. Но стоило чуть потянуть – и веревка тут же лопнула. Она выбросила короткий кусок, оставила длинный и вновь закрепила его покрепче. В этот раз петля осыпалась пылью, будто давно подряхлевшая от времени. Больше веревки у Доксим не было.

Она снова ощупала дерево, отыскала самые тонкие ветки и содрала с них кору. Скрутив их вместе, женщина в очередной раз забралась на камень. Закрепив полоску эластичной коры на толстой ветви, она обвила ее вокруг своей шеи... Но тут же вместе с треском сломалась и сама ветка и обрушилась вниз. Ноги Ким подкосились, и она без сил опустилась на землю.

– Почему... почему я не могу просто умереть? Я не смогу жить дальше, так почему?! – Ее крик разносился по всему лесу.

Но тут с давно сухого неба хлынул ливень. Она громко разрыдалась, давая выйти боли, которую она так долго подавляла.

– Небо велит мне жить?.. Это слишком жестоко... Что же мне делать?..

Вода ручьем стекала по ее телу. И вдруг ее осенило:

– Дождь!.. Ах, ребенок... Мой малыш...

Она оставила малыша на земле под открытым небом. Женщина тут же рванула обратно, но в кромешной тьме потеряла дорогу. Смахнув с глаз дождевые капли, Ким пошла наугад.

Пройдя совсем немного, она оторопела: впереди, в полной темноте, мелькали крошечные зеленые огоньки, совершенно неуместные под таким ливнем. Это точно не злые духи – слишком уж маленькие для них. Плавные движения огоньков больше напоминали танец светлячков. Тут она и оставила ребенка.

Доксим бросилась вперед сквозь дождевые потоки. В свете парящих жуков она увидела малыша. Вокруг него и танцующих огоньков не падало ни капли воды. Ребенок неуклюже тянул к ним крошечные ручки, а глазами следил за их мягким свечением. Женщина прижала его к груди. В тот же миг светлячки исчезли, и дождь хлынул в место, где лежал малыш.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

16 мая по лунному календарю

Светало. Чхонги сидела, прислонившись к стене, за всю ночь так и не сомкнув глаз. В голове у нее было слишком много разрозненных осколков мыслей, которые непременно нужно было сложить воедино. Демон, что покинул тело Ха Рама. День, когда у него украли глаза. Хорён. День рождения Хон Чхонги. Ее глаза...

– Нет. Нет, это невозможно...

Только чем больше девушка повторяла это, тем крепче становились ее подозрения и тем глубже охватывало отчаяние.

Рано утром она, взяв отца за руку, отправилась в «Пэк Ю». Хон Ыно молча следовал за Чхонги, держа в руках свои инструменты для рисования. Он не звал ее по имени, не называл дочерью, но и не упирался.

Чхве Вонхо дал согласие без лишних раздумий. Кён Джудэк даже успокоила ее, сказав, что, если у Хон Ыно вдруг случится приступ, она сможет его успокоить. Похоже, художнику Хону действительно понравилась атмосфера внутри группы, потому что на его лице то и дело мелькала улыбка. Чхонги тоже выглядела радостной... по крайней мере внешне. На самом деле она совершенно не понимала, как ей теперь поступить.

После этого она направилась в художественную академию, находящуюся вне территории дворца. Пока проверяли, нет ли с портретом вана каких-нибудь странностей, решено было временно разместить его тут. Девушка с самого раннего утра чем-то занималась, но ее мысли так и не двинулись никуда с тех самых пор, как она размышляла над ними ночью.

С пустой головой она вошла в кабинет Ан Гёна.

– Что-то случилось?

Она молчала, пока с трудом наконец не вспомнила, зачем пришла.

– Мне нужно в Кёнбоккун.

– Тебе же велено сосредоточиться пока на портрете, а не на картах.

– Художник Чхве этим займется...

– Это последняя работа твоего отца. Ее унесут, и неизвестно, сможешь ли ты увидеть ее снова.

– Она не последняя. Отец по-прежнему рисует, так что это лишь одна из многих его работ.

Ан Гён молча посмотрел на нее. Эта тишина походила скорее на согласие.

– Сегодня мне обязательно нужно попасть в Кёнбоккун.

– Зачем?.. Ты там что-то забыла?

Девушка не смогла сразу ответить – сама толком не понимала, почему чувствует, что должна туда пойти. Ее взгляд долго бегал, пока наконец она не пробормотала первое, что пришло в голову:

– Я кое-что украла...

– Что? Ты посмела взять что-то во дворце?!

– Нет... Это вещь чиновника Ха...

– Фух... Напугала. Можешь вернуть ему потом.

– Я иду не для того, чтобы вернуть... Я, конечно, хочу, но понятия не имею, как это сделать, и не знаю, как буду дальше жить, если все-таки отдам...

В голосе слышалась ее беспомощность. Чхонги говорила неосознанно, вместо подготовленных разумом речей выдавая необдуманные слова, идущие от сердца.

– Тогда зачем?

И сердце снова ответило за нее:

– Просто... Я просто хочу увидеть его.

– Боже!

Ан Гён в изумлении раскрыл рот. Наверное, не было ни единой женщины в мире, которая могла бы сказать такое вслух. С таким же удивленным выражением лица стоял у входа Чхве Гён. Он с насмешкой бросил:

– Лучше бы вам отпустить ее, прежде чем мы все здесь услышим какую-нибудь жуткую фразу вроде «я украла сердце чиновника Ха». Кажется, Блошка сходит с ума после того, как вернулась из тюрьмы.

Ан Гён неохотно кивнул. Когда Чхонги ушла, Чхве нахмурился.

– С ней явно что-то не так.

– А когда было иначе?

– Тоже верно, но... – Чхве Гён встал у двери, следя, как она уходит, а потом повернулся к Ан Гёну, – она правда ведет себя как-то странно. Неужто окончательно потеряла рассудок?..

– Ну а ты, кажется, хоть немного пришел в себя. Еще недавно был совсем уж помешанный.

– Ну нельзя же вечно заниматься самобичеванием, пусть я и бесталанный неудачник.

Ан Гён осторожно положил руку ему на плечо.

– Люди, которые рисуют так, словно это их судьба, – и есть талант во плоти. Не понимаю, почему ты отрицаешь то, что у тебя тоже есть талант, просто не такой. Ты одарен по-другому, не так, как художница Хон.

Родившийся в семье шахтеров, добывающих соль, Чхве выбрал не кирку, а кисть. Никто его не принуждал. Ему просто нравилось рисовать на земле камешками, его заметил Вонхо и заменил камень на кисть. Если это и есть талант, то отрицать его он не станет. Чхве Гён криво усмехнулся – не худшее его выражение лица.

– Не люблю, когда меня утешают.

– Если бы одно только старание могло привести к успеху, тогда бы все художники в академии рисовали, как ты.

– Я просто прилагаю гораздо больше усилий, чем другие.

– И я в свое время работал до изнеможения. Дворцу всегда отчаянно нужны были портретисты, но я так и не смог достичь нужного уровня. Есть грань, которую нельзя преодолеть одной напористостью, – это и есть талант. А ты эту грань с легкостью перешагнул. Поверь, и мне тяжело. Проигрывать такому сопляку, как ты, не самое приятное ощущение.

Чхве Гён усмехнулся, но теперь уже самой искренней улыбкой.

– Знаете... Возможно, мне повезло, что я с детства знаю Блошку.

– Вам обоим друг с другом повезло. И художнику Чха тоже.

Упрямый характер Чхве Гёна, заставлявший его рисовать по-своему, хорошо повлиял на Хон Чхонги. И Чха Ёнук тоже это понимал. Он знал, что они без этой конкуренции не смогли бы достичь своих нынешних высот. Иногда это вызывало чувство обиды и злость на самого себя, но он смог это преодолеть.

– Тогда мне тоже стоит начинать надеяться, что Блошка не сойдет с ума? Хотя... неважно. Ха-ха-ха!

Она не смогла переступить порог академии. Из головы вылетело, куда она собиралась. Забыла даже то, что именно вылетело у нее из головы. Она просто смотрела на проходящих мимо людей, даже не осознавая, что делает. Глаза ее были открыты, но Чхонги будто совсем ничего не видела.

Кто-то окликнул ее, но слова она не разобрала. Этот некто дотронулся ее плеча. Девушка с трудом повернула голову. Перед ней был человек, но кто – сразу понять было трудно.

– Блошка! Ты чего тут стоишь? Ты меня слышишь?!

– Ах... Щен, это ты...

– Я уже не в первый раз спрашиваю. Что ты тут делаешь?

– А что я делала? Вроде куда-то шла...

Ее ноги переступили порог неосознанно. Они сами несли ее вперед, но вскоре замедлились, а затем девушка и вовсе остановилась. Чхонги посмотрела на свою ладонь, затем перевернула ее и посмотрела уже на тыльную сторону кисти. Под ее ногами был неровный, твердый грунт. Земля и грязь. По обе стороны от нее находились здания. Кругом зеленели деревья. Очертания окружающего ее мира становились все четче. Над головой раскинулось синее небо, по которому тянулись белоснежные облака, уносимые ветром. Глаза предательски защипало.

Чхонги повернула обратно и двинулась в сторону академии, но тут же снова остановилась. Она опять пошла в Кёнбоккун, и ноги стали необыкновенно тяжелыми. Перед глазами возникла мать, склонившаяся над шитьем. Ее грубая, натруженная ладонь ласково провела по ее щеке. Но она продолжала идти по знакомой горной тропе – той самой, по которой ее мать когда-то несла в пеленках младенца и плела из коры веревку. Идти сквозь густой, темный лес. И все-таки она направлялась в одно конкретное место... Кёнбоккун медленно приближался.

В Соунгване Рама не оказалось. Чхонги нерешительно двинулась к задней пристройке, но и там его не было. И внутри пусто. Ей хотелось бы и дальше продолжить поиски, но сил совсем не осталось. Желание увидеть его было сильнее, чем когда-либо раньше, но тело Чхонги сковала усталость – хотелось опуститься на землю и больше не вставать. Поэтому она села на крыльцо перед комнатой Рама и, привалившись к колонне, стала ждать. Мир казался ей удивительно тусклым.

Сколько она просидела в таком положении? Когда она потеряла счет времени, в какой-то момент в узкий дворик вошел он. Рам был в чиновничьем облачении – видимо, только что вернулся от вана или был еще где-то во дворце. Где бы он там ни ходил, главное, что сейчас пришел. Ей удалось его встретить, просто сидя на месте.

Как бы она ни старалась замереть, Чхонги видела, как Рам остановился, ощупывая землю перед собой тростью. Возможно, это случилось потому, что первым замер Мансу, увидевший девушку. Юноша смотрел на нее. Смотрел глазами, которые не видели совсем ничего. Лицо, которое уже долгое время не омрачали такие эмоции, вдруг наполнилось глубокой печалью. Хон не могла подняться. Ха не мог сделать ни шагу. Поэтому двое просто смотрели друг на друга с застывшими лицами. Мансу, почувствовав странную атмосферу, тихо ретировался.

Прошло некоторое время. Наконец Рам поднял трость и шагнул вперед. Чхонги тоже попыталась встать, но ей не удавалось двинуться с места. Если бы она отошла от колонны, к которой прижалась, то тут же рухнула бы. Юноша приближался к ней, Чхонги видела его печальное лицо и чувствовала его тихое, полное грусти дыхание.

Рам оперся на колонну. Он всегда делал так, когда поднимался на крыльцо. Чхонги оказалась между его рукой и этой колонной. Края его рукава касались девушки. Ему нужно было просто сделать вид, что он ничего не заметил, и просто пройти внутрь, но ноги не двигались. Ему не давал уйти звук ее дыхания, в котором даже не слышалось слез.

– Я могу видеть Хорён... потому что...

Вот оно что. Она тоже все знает. И поэтому не может даже улыбнуться – едва сдерживает собственное отчаяние, чтобы не сломаться. Рука юноши, опиравшаяся на колонну, незаметно сжалась в кулак. Его голос прозвучал ровно, хотя внутри вовсю бушевали эмоции:

– Теперь вам и правда больше нельзя приходить ко мне.

Вот оно что. Он тоже все знает. Именно поэтому так долго не виделся с ней. Он попросту не мог. Чхонги схватила его за воротник: без капли грубости, скорее отчаянно.

– Тогда скажите – как? Как мне перестать приходить?..

Трость выпала из его рук и покатилась по полу. Губы сами собой двинулись туда, откуда исходил звук, поначалу не находя нужное из-за слепоты, но вскоре сами скользнули туда, куда надо. Это был не демон. И даже не Ха Рам. Это был его инстинкт.

Губы ненадолго отстранились:

– Уходите... уходите как можно дальше.

Девушка отлипла от колонны и крепко обняла его за шею, будто висла над пропастью. Она снова нашла его губы, и Рам не оттолкнул ее. Наоборот, обнял только крепче. Чхонги отпрянула, но только на мгновение: его руки тут же скользнули по ее талии и притянули ближе, будто он держал не просто ее тело, но и душу. Их губы снова медленно разъединились.

– Скажите мне, как мне от вас убежать?.. Как перестать искать вас?.. Как мне овладеть самой собой?

Кто из них был инициатором – сказать трудно. Возможно, они хотели этого в равной степени: Рам опустил ее изящную спину на крыльцо, а Чхонги легла, не разжимая рук за его плечами. Она не могла отпустить его. Отпустить – значит потерять его навсегда.

Но его голос вторил совсем другое:

– Просто сотрите меня из вашего сердца.

Его тело накрыло ее.

– Тогда вы должны будете сделать это первым. Я не стану цепляться за человека, который меня не любит. Если у вас получится... тогда и я смогу.

И их губы снова соприкоснулись. Мужские руки развязывали узлы на ее одежде. Пальцы очерчивали контуры ее тела, затем подняли юбку и слой за слоем снимали ткань.

– Нужно бы уточнить у чиновника Ха...

Чиновник Пак, держа в руках стопку документов, осматривал главное здание Соунгвана в поисках астронома, а затем направился к пристройке сзади. Раз уж тот недавно вернулся с визита к его величеству, значит, скорее всего, сейчас переодевается там. Обойдя главный корпус, он открыл дверь сбоку, ведущую в пристройку, и вошел внутрь.

Переступив порог, он оказался в непривычно просторном для себя дворе. Недалеко стояло здание, совсем свежепостроенное, в отличие от тесной и старой пристройки Соунгвана. Сбитый с толку, чиновник Пак перевел взгляд на табличку.

– Часондан... Что? Часондан?!

Часондан был резиденцией наследного принца, расположенной далеко на востоке от Соунгвана. Крайне удивившись, он поспешно вышел за дверь. Некоторое время мужчина стоял, растерянно моргая, а затем снова направился к Соунгвану. Одно из двух: либо он слишком устал после работы всю ночь напролет, либо в него что-то вселилось. Он собрал всю свою волю в кулак и снова открыл боковую дверь. На этот раз перед ним, к его огромному облегчению, появилось то самое небольшое, ветхое здание.

Рам был сосредоточен на каждом звуке, который издавала Чхонги. Он не упускал ничего: ни едва слышные стоны, ни шорохов трения кожи о кожу и едва заметного касания пушка. В этот момент ни один звук из внешнего мира не смог бы пробиться в его сознание.

– Храм памяти покойной ванби?..

Небольшой двор и ветхое здание... И снова не пристройка Соунгвана. Это был ритуальный зал, расположенный в северном углу Кёнбоккуна, вдали от места, куда он намеревался пойти.

Чиновник Пак снова застыл на месте, словно увидел призрака. По его спине пробежали мурашки – за всю жизнь с ним не происходило ничего более странного, чем это. Ноги подкашивались от страха. Он, шатаясь, покинул территорию храма и в очередной раз направился обратно к Соунгвану. Пока Пак блуждал среди зданий Кёнбоккуна, Мансу, не в силах бороться с напавшей на него сонливостью, свернулся калачиком в углу главного здания и крепко уснул.

На пустом каменном фундаменте тронного зала покоился никем не замеченный огромный тигр. Он шевельнул усами, зевнул, раскрыв зубастую пасть во всю ширь, а затем сложил голову на передние лапы, сложенные одна на другую.

– Не трогайте Ха. Хотя бы сейчас.

Тоскливый взгляд карих глаз Рама был обращен в сторону девушки. В нем ясно читалось желание увидеть ее. Перед его воображаемым взором вновь всплыл облик красавицы, которую он видел на торговой улице. Пальцы осторожно скользили по лицу Чхонги, сравнивая их с этим образом. Возможно, он в любом случае находил бы ее прекрасной, даже несмотря на его неспособность различать, что красиво, а что нет, сугубо потому, что это именно ее лицо, и ничье больше. Это чувство было рождено его любовью к ней.

– Мне так хотелось увидеть твое лицо... Но оказалось, что я уже знал его. Разве ты не говорила, что твоя внешность – эталон уродства?

– Не могу вспомнить. Но я и обратное утверждала, разве нет?

Уголок губ Рама слегка приподнялся, но тут же вернулся в прежнее положение.

– Если ценой за мои глаза была встреча с тобой... Значит, я тогда заключил вполне выгодную сделку.

– Но ты потерял слишком много.

Ха Рам не мог спать. Сон больше не был его благословением – теперь он стал его самым страшным проклятием. Каждый раз, просыпаясь, он боялся обнаружить на своих руках и одежде липкие пятна крови, а рядом с собой – окровавленное тело Хон Чхонги. Ее свернутую шею, изогнутую в неестественном положении спину, алые пятна на ткани. В своих видениях он снова и снова хватался за нее, рыдал, а затем просыпался, проживая один и тот же кошмар раз за разом.

– Что же нам теперь делать?..

– Как нам поступить?..

– Я не знаю, как мне сделать тебя счастливой.

Девушка нежно провела пальцами по его лицу. Под кончиками ее пальцев оно казалось еще более печальным.

– Мне нравится, когда ты улыбаешься... Тогда мое сердце замирает, и я становлюсь счастливее вместе с тобой... Я буду счастлива, если ты будешь улыбаться. Но как я могла все это время даже не догадываться, что сама украла у тебя улыбку?..

– Я хотел сделать так, чтобы ты была в безопасности рядом со мной...

– Все люди живут, не зная, что будет потом. Сойдут они с ума сегодня или завтра. Умрут они сегодня или завтра... Никто не знает, когда и как их настигнет беда, но все равно продолжают жить. Человек не может жить в полной безопасности...

– Но я не хочу сам причинить тебе вред. Не хочу снова через это проходить...

Не хочет снова видеть тот сон. Но еще больше не хочет отпускать ее.

– А я все равно мечтаю быть с тобой. Даже если мне больше никогда не увидеть тебя этими глазами. Даже если мне придется умереть от твоей руки. Пока твое сердце рядом со мной – я никуда не уйду.

– Я не хочу, чтобы ты отдавала мне мои глаза.

Чхонги осторожно коснулась его век. Кончиками пальцев она почувствовала прикосновение длинных ресниц.

– Я хорошо сохранила их для тебя. Им довелось увидеть лучшие вещи, что есть в этом мире...

– Мои глаза видели все, что есть на этом свете, и даже меня самого... Но так и не смогли увидеть то, чего мне хотелось больше всего, – тебя. Какая же это несправедливость...

5

Хон Ыно находился в «Пэк Ю». Более того, он все продолжал рисовать, пусть его работы и были далеки от совершенства. Чхве Гён сел напротив него, забыв о том, что собирался поесть.

– Что произошло?.. Почему вы здесь?

За него ответил сидящий рядом художник:

– С сегодняшнего дня он тоже сотрудник «Пэк Ю».

– А Блошка об этом знает?..

– Она сама его привела.

– Что?.. С чего бы это вдруг? Неужели за ум взялась?

Чхве Гён усмехнулся и посмотрел на художника Хона, продолжавшего рисовать. Затем проследил за движениями его кисти. У него была привычка брать кисть ближе к ворсу.

– Что рисуете?

– Курицу с выводком цыплят.

– Ах...

На первый взгляд было сложно догадаться. Следя за движениями кисти, Чхве Гён пытался различить, где именно на холсте находятся курица и цыплята. Такой сюжет был в жанре картин-оберегов, которые дарили с пожеланиями счастья и плодородия. Обычно их вручали девушкам, выходящим замуж.

– А для кого этот рисунок?

– Для художницы, которая называет себя моей дочерью...

Голос его звучал неуверенно, но даже это было огромным шагом вперед. У Чхве Гёна внутри отчего-то стало теплее.

– Я хочу стать хорошим художником, но чем больше рисую, тем дальше ухожу от этой цели.

– Хороший художник – это не тот, кто добавляет все больше и больше деталей, а тот, кто знает, когда следует остановиться. Возможно, с опытом приходит и жадность, и поэтому тебе кажется, что ты теряешь нечто важное.

– Это трудно.

– Мне тоже трудно. Вечно пытаюсь заполнить пустое пространство ненужными деталями... Проклятая моя кисть.

– Да уж, эта чертова кисть постоянно добавляет какие-то мелочи. Ха-ха!

– Да и сам человеческий глаз тоже обманчив. Он такой маленький, но умещает в себе столько всего. Как тут не поддаться искушению?

– Ах... Прошу, берегите себя. У меня столько вопросов к вам, мастер Хон. Надеюсь, вы и дальше будете на них отвечать.

Художник, который все это время молча слушал их разговор, вдруг пододвинулся ближе и с недоумением заметил:

– Художник Чхве, вы знаете, лицо художника Хон очень похоже...

Чхве Гён повернулся к нему и вопросительно поднял брови, ожидая продолжения.

– ...на портрет девицы Хон, который вы тогда нарисовали.

– Ну конечно, они же отец и дочь. Вполне естественно, что они похожи.

– Нет, дело не в этом. Мне кажется, портрет девицы Хон больше напоминает ее отца, чем ее саму.

Окружающие их мужчины дружно закивали в знак согласия.

– Может, ты все это время, сам того не осознавая, мысленно накладывал его черты на лицо девицы Хон?

– А такое... возможно?

– Иногда случается. Глаза человека несовершенны. Возможно, в детстве художник Хон произвел на вас очень сильное впечатление.

Чхве Гён внимательно всмотрелся в лицо Хон Ыно. Наверное, художники были правы. Может, он и правда всегда видел его в Чхонги. В детстве даже его неуклюжие рисунки казались Чхве чем-то магическим, и после встреч с ним он долго не мог уснуть. Его уверенность в том, что Хон Ыно когда-то был гениальным художником, в конце концов оказалась верной. Юноша, продолжая разглядывать едва различимые очертания курицы и цыплят, пробормотал:

– Похоже, мои глаза пытались уместить в себя все и сразу...

Место, где обычно сидела старушка, снова пустовало. То ли из-за того, что Чхонги слишком часто ее тревожила, то ли потому, что в ее руках не было никаких подношений, но, сколько бы она ни звала, старуха так и не явилась. Впрочем, сегодня у нее не осталось даже сил звать.

Хон опустилась на землю и свернулась калачиком на том самом месте, где обычно сидела старуха. По всему телу вдруг разлилось приятное тепло. Впервые за долгое время она чувствовала себя так спокойно, поэтому ей хотелось подольше побыть в таком положении.

– И чего ты тут сидишь, вся такая жалкая? – послышался голос старухи.

Девушка резко подняла голову, но, прежде чем успела что-либо сказать, старуха подвинула ее в сторону и заняла свое привычное место.

– Ох, даже на сон времени не хватает... А ты, раз уж пришла, могла бы и позвать.

– Я звала, это вы никак не появлялись.

– Занята была.

– Чем же?

– Делами великого чиновника Ха, чем же еще.

– И что же там за дела?..

– Бегала за демоном, который вышел из его тела в тот день.

Неожиданные слова старушки заставили Чхонги изумленно на нее посмотреть. Отмерев, девушка резко кинулась к ней на шею и крепко обняла.

– Спасибо, бабушка! Только на вас вся надежда!

– Отстань! Я вовсе не ради тебя это делаю.

Та вырвалась из мертвой хватки. Движения пожилой дамы были грубыми, но девица Хон не особенно обиделась.

– У меня есть долг перед великим чиновником Ха. А я всегда плачу по долгам.

Старушка имела в виду не Ха Рама, а кого-то из его рода, жившего еще до постройки Кёнбоккуна.

– Значит, в тот день, когда вы явились к нему домой, вы помогали вовсе не ради меня...

– Конечно! С какой стати мне для тебя стараться?

– Тьфу! Хоть бы из вежливости соврали, что ли!

– Нет – значит нет. Зачем мне платить по долгу, которого у меня нет?

– Так вы нашли демона?

– Его нигде нет.

– Совсем нигде?

– Совсем. Даже следа не осталось.

Слова старушки подкрепили надежды Чхонги. Рам тоже, бывало, не спал ночами, следя за стрелкой юндо, но так и не видел на нем никакой реакции.

– Так, значит, он исчез?

– Я уже говорила тебе: демоны не исчезают насовсем.

Только что зародившийся огонек надежды тут же угас.

– Демоны особенно чутко реагируют на человеческую злость и желания. Если его нигде нет, значит, он оказался под влиянием чьей-то ненасытной алчности. Тем более, он был ослаблен, а потому легко поддался чужому зову. Он не сам выбрал свое новое пристанище.

– И когда же он появится снова?

– Зависит от того, насколько сильна жажда человека, к которому он привязался. Может, через пять лет. Может, через десять. А может, и через сто. Но совершенно точно – не раньше чем через два-три года. Сложно даже сказать, решит ли он вернуться в тело чиновника Ха или так и останется в новом месте.

Будущее по-прежнему оставалось туманным. Но девушка все равно кивнула, довольная даже этим ответом.

– Этого достаточно. Мы... Бабушка, кажется, чиновник Ха видит в вас меня. Нет, он точно видит меня. У меня его глаза.

– Правда? Хм... Печально вышло. Ну, что поделаешь...

Тон старухи был настолько равнодушным, что у Чхонги опустились руки. Наверное, если смотреть на мир глазами божества, жизнь и смерть людей действительно кажутся незначительными. Художница снова свернулась калачиком перед старухой и вжала голову в колени, но через мгновение резко вскинула ее.

– Бабушка! А я могу отменить желание?

– О чем ты? Я не исполняла твоих желаний.

– Не мое. Моей матери.

– Я понятия не имею, кто это, и уж тем более не исполняла ей никаких желаний.

– Деревянная заколка в ваших волосах. В год Желтой Свиньи моя мать отдала ее вам по дороге в горы. Помните?

– Я не запоминаю людей. Но шпильку помню.

– Тогда нельзя ли отменить то желание, которое она тогда загадала?

– Хозяйка этой шпильки не загадывала никаких желаний. Просто отдала ее и ушла.

– Что? Но ведь она попросила ради меня... И поэтому у меня появились глаза чиновника Ха...

– Я не занимаюсь такими вещами. Исполнять человеческие желания – значит нарушать и так хрупкое равновесие. Не хочу и время на это тратить.

– Но вам ведь все равно пришлось отплатить ей за эту шпильку, не так ли?

– Ну... Пришлось.

– И чем же?..

– Ее жизнью. Нечистый дух выл, и мне пришлось вмешаться. Это все, что я сделала. А уж что было дальше – вовсе не мое дело.

Жизнь матери... Она не могла отменить этого желания.

– Бабушка, что же мне делать?..

– Меня зачем спрашиваешь? У себя спроси и ответь сама. Чужие ответы тебе не помогут. Неужели ты хочешь вернуть его глаза?

– Разве есть на свете слепец, который хотел бы остаться слепым? Конечно я этого не хочу! Но если я их не верну... это будет неправильно. Мне так его жаль...

– А мне-то ты зачем это говоришь?

– Не могли бы вы передать тому, кто там следует за течениями воды, что я хочу вернуть глаза чиновнику Ха?.. Ах, нет! Я не смогу... Не смогу жить во тьме. Не смогу ни рисовать, ни видеть. Как же я смогу жить без глаз, если я так хочу видеть его? Я только что на него смотрела, но уже так скучаю...

Хон Чхонги снова сжалась в комок, пряча лицо, чтобы скрыть слезы.

– И все же я хочу их вернуть. Я не хочу, чтобы он смотрел на меня таким печальным лицом.

– Это не в моей власти. И я не могу сказать, когда это произойдет. Однако рано или поздно все вернется на свои места... Так к чему спешить? Человеческая жизнь и так длится всего мгновение.

– Всего миг... Даже короче, чем миг. И этого мне недостаточно, чтобы любить его вдоволь.

– Возможно... Тот, кто отдал тебе эти глаза, просто ответил на искренние намерения твоей матери. Единственным способом удержать ее в живых было дать ей надежду на будущее. И этой надеждой стали твои глаза. Тот, кто отдал их, хотел спасти не тебя, а ее.

Рам встал на колени перед прудом Кёнхверу и склонился в глубоком поклоне. Это было то самое место, где в год Желтой Свиньи он возносил молитву о дожде. И вот теперь он молился снова, хотя это скорее походило на отчаянное прошение.

– Если ты слышишь меня... Позволь моим глазам остаться у нее. Мне больше нечего желать...

Но пруд остался так же тих, как и прежде. Никакого ответа. Никаких знаков. Но, несмотря на это, сердце Рама наконец-то обрело твердую решимость. Убив в себе все сомнения, он окончательно утвердился в своем решении.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

17 мая по лунному календарю

Рам ждал перед художественной академией. Художница Хон заметила его, и на мгновение ее дыхание замерло. Ей стало страшно – что, если он снова ее оттолкнет? Юноша не приближался к ней. Мансу был рядом, поэтому Рам, вероятно, уже знал, что она тут, но все равно не делал ни шага навстречу. Не выдержав, Чхонги подошла ближе. Он не шелохнулся. Она осторожно коснулась носком его трости. Но Рам не отреагировал. Девушке стало страшно.

– Э-это... Это я.

– Ты пришла. Ко мне.

Ха не сказал больше ничего и просто развернулся, уходя прочь. Мансу, недоумевая, метнулся вперед. Чхонги беспокойно последовала за ним, не позволяя Ха Раму уйти от нее слишком далеко. Она ухватилась за край его одежды, боясь, что он исчезнет. Теперь это выглядело так, будто слепой указывает дорогу зрячей, но девушка просто не могла разжать пальцы. Она не спрашивала, куда они идут. Это не имело значения.

Рам привел ее к себе домой. Юноша постучал в дверь. Спустя мгновение, как и всегда, к ним вышел Дори и широко улыбнулся, встречая хозяина.

– Вы вернулись, господин... О? И госпожа Хон тоже...

Чхонги поспешила войти первой. Она боялась, что Рам захлопнет дверь перед ее носом, но он ничего не сказал и спокойно прошел внутрь. Как только тот пересек порог, его шаги остановились. Взглянув на двоих, Дори молча закрыл дверь.

В доме повисла тишина. Рам по-прежнему не произносил ни слова. Он даже не двигался, но продолжал смотреть прямо на Чхонги, словно на самом деле мог ее видеть. Дори, заметив напряжение между ними, незаметно ускользнул, увлекая за собой Мансу.

– Лучше бы ты не ходила за мной.

Наконец он заговорил. Но смысл этих слов девушка уловила не сразу. Он стоял, рукой опираясь о трость, а спиной – о дверь. Дерево скрипнуло, заглушая ее неровное дыхание.

– Тогда я бы отпустил тебя.

Он не просто прислонился к двери – он загородил собой выход. Чхонги наконец поняла, о чем говорил Рам.

– Теперь, когда ты вошла сюда сама, пути назад нет. Даже если мне суждено убить тебя... Я все равно останусь с тобой.

Девушка медленно подошла ближе и осторожно коснулась его щеки. Чужая кожа отозвалась теплом в пальцах. В темных глазах юноши читалась нежность.

– Доверь мне свою жизнь.

– С удовольствием.

– Я все еще опасен для тебя.

Будущее еще не наступило. Зачем бояться того, чего еще нет?

– Даже если ты убьешь меня завтра, я останусь с тобой. Потому что жизнь без тебя пугает только сильнее.

– Не могу представить, как буду жить, если отпущу тебя. Сколько бы я ни думал, выход всегда был только один.

– Я тоже. Хоть это и совершенно бесстыдно.

Рам провел пальцами по ее волосам. Никакой ветер не смог бы коснуться их с такой же мягкостью. Его губы накрыли ее. Они закрыли глаза: в этот момент им совершенно не нужно было видеть. Поцелуй был тягучим, сладким и трепетным, но, когда их губы разъединились, Чхонги нахмурилась.

– А если бы я не пошла за тобой?

– Тогда... я бы все равно не смог тебя отпустить. Я изначально не собирался.

– Что?! И зачем же было заставлять меня так переживать?! Какой же ты негодяй!

– Я переживал еще больше.

Он улыбнулся. В глазах его тоже мелькнула улыбка. И от этого Чхонги стало не по себе. Когда юноша улыбался так, она забывала обо всем остальном.

– Я хоть раз говорил тебе, что люблю тебя?

– Да разве ты мог? Ты же так скуп на слова...

– Значит, не говорил.

Она в ожидании затаила дыхание, но Рам вдруг повернул голову и громко позвал:

– Дори!

Зачем ему Дори, если он должен был сказать, что любит ее, она не понимала, но все-таки не сводила глаз с его губ.

Издалека послышались торопливые шаги.

– Вы звали, господин?

– Готовься к свадьбе.

Так когда же прозвучат те слова?

– С-свадьбе?! Правда?! Вы уверены?! – с широко распахнутыми глазами, запинаясь от волнения, произнес Дори.

– Да, – улыбнулся Рам, – сообщи об этом семье госпожи Хон и моей тоже. И подготовь для нее комнату – с этого дня она будет жить здесь.

– Наконец-то... – со слезами на глазах проговорил слуга, – я так долго этого ждал...

Так когда же он...

– Подождите, свадьба? Жить здесь?! Я-то?..

– А ты против? Я тоже буду тут жить.

– Нет, я... я не против... Я очень даже за, но... Я, может, и не самая скромная, но о свадьбе еще даже не думала. Ведь, когда придет время, я должна буду вернуть тебе глаза и стану обузой...

Нет, то существо не станет забирать их силой. Точно так же, как когда-то попросил, так и не станет забирать без разрешения. И если оно когда-нибудь появится перед ними, то ответ будет предопределен. Поэтому больше нечего было обдумывать. Он выбрал не глаза и безопасную жизнь, а Чхонги. Даже если все пойдет наперекосяк, он не изменит выбора.

– Разве есть что-то важнее, чем быть вместе с тобой?

– Но я ведь... такая неидеальная.

– Нет более несовершенных людей, чем я.

– Если ты заберешь у меня глаза, то станешь безупречным.

– Давай подумаем об этом позже? Разве не ты так всегда говоришь?

Нужно набраться смелости. Смелости, чтобы быть такой же, как он.

– Да... Это можно решить потом.

Даже если скоро она снова ослепнет и даже если сойдет с ума еще раньше. Прямо сейчас она хотела его видеть. Хотела его любить.

Рам нащупал в воздухе ее руку, и Чхонги тут же вложила свою ладонь в его. Он сжал ее пальцы.

– Пойдем. Вместе.

Он потянул ее за собой, и девушка, смеясь, пошла за ним. Пока они были вместе, беспокоиться о будущем не стоило. Если возникнет проблема, они подумают над ней вместе, а пока что – лучше просто сделать это вместе. Прямо сейчас.

– Ты ничего не забыл?

– Хм... кажется, нет.

– Подумай хорошенько. Может, есть что-то, что ты еще не сказал?..

– Ах! Дори! Поторопись с ужином. Госпожа Хон голодна.

Она ждала тех самых слов, а не еды!..

Дори, не в силах сдержать смех, убежал, хохоча. И только теперь Хон Чхонги поняла, что действительно проголодалась. Держа друг друга за руки, они отправились в гостевую комнату. Лето уже вступило в свои права, и воздух становился знойным, но их ладони согревались не жарой солнца, а теплом друг друга.

– Но я, честно говоря, уже немного сонный...

Он одними кончиками пальцев ощутил ее удивление.

– Ах! Не в этом смысле... Просто... Спать. Я уже долго не могу выспаться...

– А я ничего и не говорила! Ну и мысли у вас...

– Что ж... Тогда ладно. Ха-ха!

– Тогда зачем было так оправдываться, а?

Несмотря на ворчливый тон, Чхонги, войдя в комнату, первой отпустила его руку и тут же направилась к постели. Пока Ха Рам снимал головной убор, она быстро постелила матрас и аккуратно разложила одеяло.

– Постель готова. Пока принесут ужин, приляг ненадолго. Я беспокоюсь.

Рам, следуя за ее голосом, обнял ее и повалился на постель вместе с ней. Закрыв глаза, он наконец позволил себе расслабиться. Юноша был до предела измотан. Тепло Чхонги и аромат ее тела манили его в сон. Погружаясь в дрему, он шепнул:

– Я люблю тебя. Я искал долгие годы... не свои глаза. А тебя.

Голос Ха Рама звучал сонно, словно он бормотал это уже во сне. Его дыхание становилось все тише и ровнее. Он даже не успел толком раздеться, но уже крепко спал. Спокойный ритм его дыхания постепенно успокоил и Чхонги. Она сняла с пояса норигэ, открыла его крышку и заглянула внутрь. Юндо не двигался. Девушка положила его у изголовья кровати и наконец расслабилась. Его ровное дыхание убаюкивало ее. Так они уснули, согретые теплом друг друга.

В ту ночь оба спали крепко.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

19 мая по лунному календарю

В отреставрированном поминальном зале был торжественно установлен ванский портрет, написанный Хон Ыно. Когда его увидели пожилые чиновники, они испытали такое же потрясение, какое некогда охватило главного советника. Некоторые даже испугались. Но для Ли Ёна это оставалось всего лишь картиной: картиной, которой он не смог завладеть, а потому сожалел об этом сильнее всего.

В ту ночь на крышу поминального зала слетелась стая сов. Их было не одна и не две, а целая стая. Они расправили свои широкие крылья и, покружив в воздухе, осели на крыше. Постепенно их темные силуэты начали расплываться, проникая вглубь здания, будто краска, впитывающаяся в поверхность бумаги. После того как стая исчезла, на крыше остались черные пятна, но из-за темного цвета черепицы никто их не заметил.

Тигр, бродивший по двору у тронного зала, навострил уши. Однако, поняв, что это всего лишь души, которые при жизни не смогли отпустить свою ненависть и вечно искали измучившего их вана Тхэджона – Ли Банвона, он снова расслабился. Эти сущности не имели никакого влияния на Рама. Ни люди, ни духи, не связанные с ним, Хорён не интересовали.

20-й год правления Седжона

(1438, год Желтой Лошади)

13 июля по лунному календарю

Ким Доксим, укрыв голову пустым ведром, побежала к площадке с чанами, чтобы уберечься от проливного дождя. Чаша, оставленная ею на краю, переполнилась, и вода начала переливаться через край. Вот уже почти месяц шли затяжные ливни. Иногда дождь ненадолго утихал, но это продолжалось не дольше пары дней. Повсюду бушевали наводнения, а не увидевший солнца урожай гнил, так и не успев созреть.

Несмотря на это, усердие Ким Доксим не ослабевало. Она выливала из чаши воду, наливала свежую и вновь ставила ее на место. Затем, сложив ладони, шептала молитвы, прося у скрытого за тучами неба благополучия для своей семьи. Но пока она молилась, в чашу снова лилась дождевая вода, и та опять начинала переливаться.

У каждых из четырех столичных ворот проводился ритуал моления о ясной погоде в честь Тхэиля^[10]. До наступления осени власти уже не раз совершали обряды для вызова дождя, но теперь приходилось молиться, наоборот, о прекращении ливней. Когда нужен был дождь – стояла засуха, а когда требовалось солнце – шел дождь. Из-за этого ван сильно тревожился, а здоровье его барахлило все сильнее.

Хотя звезд на небе не было видно, в Соунгване работа не прекращалась. Сотрудники измеряли объем выпавших осадков, занимались прогнозами погоды и назначали удачные даты для проведения ритуалов. Поэтому в сезон дождей у них было даже больше забот, чем в ясные дни.

Рам спешил, рассекая телом дождевые потоки. Он ненадолго заглянул в обсерваторию, а теперь направлялся обратно в Соунгван, но, по его соображениям, он просто возвращался к Хон Чхонги в мастерскую. Душой он торопился к ней еще пуще, чем ногами.

Когда он миновал Кёнхверу, его уши внезапно заложило. Юноша замер и напряг слух, но так и не услышал ничего. Даже шум дождя исчез, словно его никогда и не было. Он в смятении закричал:

– З-здесь кто-нибудь есть? Кто угодно, прошу, ответьте мне!

Что, если теперь кто-то забрал у него еще и слух? В отчаянной голове Рама вдруг всплыло лицо Хон Чхонги. Лицо, которое виделось ему еще до того, как он узнал, кому оно принадлежит. Теперь эта девушка стала его женой.

После свадьбы до начала июля они с Чхонги несколько раз ездили в Янджу. Жители деревни, увидев, что у Рама больше не красные глаза, сняли ограждавшую поселение веревку. Они пожимали ему руки, оставляя прошлое позади. Возможно, все это было заслугой его красавицы-жены, совершенно не стеснявшейся людей вокруг. Так Рам наконец смог снова встретиться с матерью, пусть уже и не видел ее лица, и впервые поклонился могиле отца.

После возвращения в Соунгван его завалили работой. Но Чхонги все еще трудилась в мастерской рядом, и ему этого было достаточно. След демона затерялся, да и не было ясно, вернутся ли его глаза, но юноша не думал, что станет хуже... А теперь он совершенно ничего не слышал. Среди всего этого безмолвия Ха улавливал единственный звук – собственное дыхание. Так, значит, он не оглох? Или на самом деле он ощущает дыхание телом? Рам никогда в жизни не был глухим, поэтому понятия не имел, как это должно восприниматься. Пытаясь приободрить самого себя, Рам позвал:

– Хорён!

Но ответа не последовало. Он чувствовал себя запертым в мире, где не существовало никаких звуков. К тому же он совершенно ничего не видел.

– Я слышал твой зов.

Голос раздался не в его ушах, а прямо внутри головы. Это была не Хорён. Он уже слышал этот голос раньше, в год Желтой Свиньи. Значит, время снова замерло, и вместе с ним исчезли все звуки, как и в тот раз.

– Ты тот, кто забрал у меня глаза?

– Да. Время еще осталось, но я услышал твой голос и пришел. Ты действительно этого хочешь?

Рам знал, о чем идет речь. Они говорили о желании, которое он бесчисленное количество раз повторил у пруда Кёнхверу.

– Да! Пускай глаза будут у того, у кого они есть сейчас.

– Если ты этого хочешь, я могу оставить их еще на некоторое время.

– На некоторое время?..

Теперь Рам знал, что для этого существа «некоторое время» – совсем не короткий срок. Поэтому юноша кивнул:

– Да. Этого будет достаточно.

– Я сдержу обещание.

Голос начал угасать, и Рам торопливо крикнул ему вслед:

– А почему именно я?

– Ты жалеешь об этом? – вернулся уже почти исчезнувший голос.

Это был вопрос, над которым стоило подумать. По человеческим меркам двадцать лет – это совсем не «недолго»; тем более мир слепого всегда полон трудностей. Воспоминания о прошлом одно за другим всплывали в его памяти, пока он не представил снова лицо Хон Чхонги.

– Теперь уже нет.

– Я и сам не знал, почему выбрал именно тебя. Но теперь понял. Только ты не пожалел бы и не возненавидел свою судьбу. Твоя собственная воля привела меня к тебе. Теперь я соберу сегодняшний дождь и отправлю его в тот день, когда забрал у тебя глаза.

Голос окончательно рассеялся в воздухе. В следующий миг по ушам Рама ударил шум дождя. Он провел рукой по лицу, смывая капли, и нащупал землю тростью. Он не совсем понимал, где именно стоит. Только что он находился у пруда, а значит, теперь ему никак нельзя было сделать неверный шаг. Вокруг не было никаких ориентиров. Дождь начинал стихать.

В этот момент кто-то коснулся его спины, и через мгновение мягкие руки обвили его талию. Рам улыбнулся:

– Ты теперь тоже будешь мокрая из-за меня.

– Если это дождь с твоей одежды, то мне вовсе не важно.

– Как ты здесь оказалась?

Чхонги, прижавшись к его мокрой спине, ответила:

– Я прошла через дверь, которую открыла для меня Хорён, а там стоишь ты.

– Хорён?..

– Она сказала, что это существо путешествует по времени, поэтому ей тоже трудно его заметить.

– Значит, божество, главенствующее над временем, стоит выше земного божества?

– Хорён сказала, что это вообще единственное существо, способное свободно пересекать границу между небом и землей. Но ему некуда возвращаться, поэтому сейчас оно просто смешалось с дождем.

Если сравнить то, что говорила старушка о потоках воды, и слова Хорён, выходит, что это, вероятнее всего, было водное божество. Дождь прекратился, тучи рассеялись, и луч солнца пробился сквозь них. Что-то прозрачное, словно извивающийся дракон, скользнуло в воздухе и тут же исчезло, но никто этого не увидел.

Чхонги взяла Рама за руку и осторожно отвела его от края пруда.

– Я до сих пор не знаю, кто эта старая нищенка: то ли она божество земли, то ли неба...

– Главное, что она не демон. Остальное неважно. Кстати... А где мы? Я вижу табличку перед нами... Там написано... Кёнхверу?

– Ты уже так хорошо выучила иероглифы, – улыбнулся Рам, и Чхонги улыбнулась ему в ответ. Пускай он не мог видеть ее лица, но они оба чувствовали радость друг друга.

– Мне во что бы то ни стало нужно их выучить, чтобы читать тебе книги ночи напролет! В какую сторону нам идти, чтобы попасть в Соунгван?

– Неважно, куда идти. Главное, что мы вместе. Мне достаточно просто держать тебя за руку.

Девица Хон достала юндо, чтобы проверить, куда двигаться. Рам, даже не видя, понял, что она делает.

– Нам нужно в противоположную от севера сторону.

– Тогда нам сюда.

Она снова взяла его за руку и шагнула вперед. Юноша только крепче сжал ее пальцы. Он не пользовался тростью и доверился только ей. Двое шли и вели неспешную беседу.

– Я слышал, люди сплетничают о нас. Говорят, мол, слепой женился на неописуемой красавице.

– Значит, так они это видят? Все совсем иначе...

1

22-й год правления Седжона

(1440, год Белой Обезьяны)

8 июня по лунному календарю

– Щен! Ты не видел Пса блохастого? Он весь день не появлялся!

Как будто в ответ на вопрос Чхонги, в этот момент из-за ее спины появился Чхве Гён.

– О, вот же он! Самая настоящая морда.

– Ты где пропадал?

Чхве Гён широко раскрыл рот и зевнул, даже не думая отвечать. Хон Чхонги прищурилась:

– Опять все свалил на нас и ушел дрыхнуть?

– Я вчера совсем не спал.

– Из-за личных заказов? Ты ведь уже и так выплатил все долги!

– Денег много не бывает. Пока я могу зарабатывать, надо брать от жизни все. А как твои долги?

– Хо-хо-хо! Я скоро их закрою! И все только за счет моих картин!

Чха Ёнук тяжело вздохнул, уткнувшись носом в стол.

– Вот бы мне так... А то чем больше я работаю, тем больше долгов.

– Это потому, что у тебя целый выводок вечно голодных детей.

Чхве Гён отодвинул стул и присел.

– Так зачем я тебе понадобился?

– Точно! Колись, ты вчера опять спаивал моего отца и вытягивал из него всякие истории?!

– Хорошими знаниями надо делиться. Ты не можешь присвоить их все себе.

Чхонги резко схватила его за шиворот.

– Я же говорила, ему нельзя пить! Он принимает лекарства!

– Но это было срочно! И кстати, ты сейчас пожалеешь о том, что так со мной груба.

Он достал из рукава аккуратно сложенный лист бумаги и лениво потряс им. Девушка тут же отпустила его ворот и быстро расправила на нем ткань.

– Прости! М-мои руки сами тебя схватили!.. Эх, и почему я так ужасно себя веду с нашим добрейшим господином Чхве!.. Это же то, о чем я просила?

– Моли меня. Двумя руками.

– Да-да, конечно!

Хон протянула обе руки перед собой, как делают со старшими из вежливости, и склонила голову. Чхве положил сверток на ее ладони. Она развернула его и аккуратно положила на стол. Это был портрет Ха Рама.

– Лицо твоего мужа по-прежнему сложно рисуется... Даже если все делать по советам господина Хона.

– Хорошо, что ты хотя бы кистью двигать смог.

После того как демон покинул тело Рама, кисти художников больше не застывали на месте. Но нарисовать достойный портрет все равно никак не получалось – ни у нее, ни у Чхве Гёна. Причину они так и не поняли. Возможно, все дело в изящных чертах лица или в том, что идеальные пропорции не позволяли им допустить ни малейшей ошибки в мазке, что значительно стопорило процесс. Девушка невольно расплылась в улыбке.

Чха Ёнук усмехнулся:

– Только посмотрите на нее. Настолько уж он тебе нравится?

– А можно я честно скажу?

– Ну уж нет! Хоть слово скажешь – убью! – воскликнул Чхве Гён, крепко сжав кулаки. – Эй! Щен, ты зачем задаешь ей такие вопросы? Знаешь же, какие они голубки! Смотреть без содрогания невозможно.

– Прости. Что-то я на секунду забылся.

Чхонги проигнорировала их и снова взглянула на портрет.

– В этом деле никто не сравнится с тобой, Пес блохастый...

– Дай мне еще немного времени. Будет еще лучше.

Ёнук взорвался:

– Ты шутишь?! Уже сейчас это просто невероятный портрет! Чего вам двоим еще надо?! Неблагодарные!

Девушка достала из рукава собственный рисунок мужа и положила рядом с портретом, который нарисовал Чхве Гён. Два изображения одного человека... но два совершенно разных лица. Хотя никто и не мог сказать, что на них изображен не Ха Рам.

– Ничего не знаю, но лицо своего мужа я уж точно рисую получше тебя.

– Думаешь, это так просто? Давай-ка, попробуй!

– Тогда ты больше не выпытывай у отца его секретные техники.

– Ах, кстати! Господин Хон заметно улучшил свои навыки.

– Ты тоже заметил? Теперь на его рисунках можно хотя бы различить ноги и туловище. Правда, с сансухва по-прежнему беда... Хо-хо!

Дело было не только в картинах. Здоровье Хон Ыно стало лучше, и, даже когда Чхонги звала его отцом, он хоть и с заминкой, но отвечал. Она бережно сложила портрет мужа и убрала его в рукав, затем привела в порядок инструменты и вышла из художественной академии. Чхве Гён и Чха Ёнук последовали за ней.

Девушка, наполовину сняв накидку, удивленно посмотрела на них.

– Что такое?.. Почему вы за мной идете?

– Нам просто по пути.

– Разве вы оба не заняты? Работы же еще полным-полно!

Они проигнорировали эти слова и обогнали ее. Вскоре издалека донесся предупреждающий звук барабанов.

– Разойдитесь! Великий принц Чинян идет!

Он был вторым сыном вана. Собачье трио спешно разбежалось по сторонам и склонило перед ним головы. Остальные прохожие тоже мгновенно расступились и замерли, опустив глаза в пол, пока кортеж не проедет. Свита была большой: судя по всему, принц отправлялся в дальнюю поездку. Вдруг юндо девицы Хон сорвался с пояса и упал на землю. Это случилось как раз в тот момент, когда мимо проезжал Чинян-тэгун. Будь на его месте принц Анпхён, она бы просто наклонилась и подняла предмет. Но это был совершенно другой человек, поэтому она просто уставилась на юндо, дожидаясь, пока кортеж принца пройдет мимо. Когда свита скрылась вдали, Чхонги хотела было нагнуться за тем, что уронила, но Чхве Гён оказался быстрее нее.

– Будь осторожнее. Нельзя так резко наклоняться.

– Спасибо.

Она взяла юндо, открыла крышку и проверила, все ли в порядке. Стрелка медленно сделала два-три оборота и остановилась. Хон Чхонги задержала дыхание и не двигалась, следя за мельчайшими колебаниями. К счастью, стрелка успокоилась. Неужели ей это показалось?..

– На что так смотришь?

Голос прозвучал совсем рядом – это был Анпхён-тэгун. Похоже, он тоже отошел в сторону, чтобы пропустить процессию, как и другие прохожие. Удивленное лицо его слуги, замершего позади, только подтверждало это. Чхонги поспешно закрыла юндо и снова подвесила его к поясу.

– Нет-нет, просто проверяла, не сломался ли. А вы, ваше высочество, почему тут стоите?

– Если бы я поздоровался с братом, процессия бы остановилась и мы все тут надолго застряли бы. А это ни для кого нежелательно. Пойдемте!

Будто он с самого начала шел с ними, Ли Ён легко влился в компанию к собачьему трио и пошел впереди всех.

– А Чинян-тэгун далеко путь держит?

– Он направляется в уезд Онсу провинции Чхунчхон. Там горячие источники. Мы с ним и матерью уже ездили туда пару месяцев назад. У него обострилась какая-то кожная болезнь, вот и захотел поехать снова.

– Кожная болезнь?..

– Да ничего серьезного. Это что-то вроде монгольского пятна. Сначала было совсем маленькое, но потом немного выросло, и он запереживал. Но я его видел – всего с ноготь на большом пальце. В одежде так вообще не заметно.

– Видимо, его это все же беспокоит.

– Мнимая болезнь – это просто предлог. Такие поездки требуют значительных расходов, и его величество нечасто дает на них разрешение. Я бы, например, лучше купил еще одну картину и поделился с Черным гостем, чем тратил деньги на горячие источники. Но у каждого свои радости. Ха-ха!

– Неужели вы снова общались с хвамой?

Ли Ён потянул за руки Чхве Гёна и Чха Ёнука, поставив их перед собой как щит. Спрятавшись за их спинами, он сказал:

– Теперь он приходит выпить даже без повода. Ха-ха! Я накопил уже лет на десять вперед!

Это прозвучало так, будто он делал это сугубо ради художницы Хон. На самом же деле Ли Ён отвлекал хваму другими рисунками, просто чтобы самому выкупать ее работы.

– Художница... нет, даже чиновница Хон. Ты же не видела Черного гостя в последнее время?

– Хм... После того как он отдал мне украденный портрет – нет.

– Он стал больше похож на человека. Кожа уже не такая черная, как раньше. Он даже шутки иногда отпускает! Хотя, конечно, всем этим шуткам я его научил. Ха-ха!

Позади них раздался громкий вздох. Это был слуга, который изо всех сил сдерживался, чтобы не пожаловаться кому-нибудь о Черном госте. Если бы он только начал, то ворчал бы несколько дней и даже тогда не смог бы до конца выразить свои чувства – уж очень он тревожился за принца, поэтому все, что ему оставалось, – это только молчать. К счастью, Чхонги сказала то, чего слуга сам не мог произнести вслух:

– А не слишком ли часто вы с ним общаетесь?

– Среди собеседников по живописи нет никого, кто был бы лучше, чем он. Если бы не Черный гость, мне не было бы интереса жить. Он не причиняет никакого вреда, так что не переживай.

За беседой они, и сами того не заметив, подошли к дому девушки. Она думала, что Ли Ён и остальные пойдут дальше по своим делам, но они остановились вместе с ней и постучали в ворота.

– Вы же говорили, что у вас дела?.. И какие же дела могут быть у вас в нашем доме?

– Летописец Ха пригласил нас на обед.

– Зачем это?..

Еще до того, как дверь открылась, изнутри послышался веселый смех Дори, а затем появилось его лицо.

– Ха-ха! Вы все здесь! Хозяин уже вернулся и ждет вас.

Изнутри потянуло запахом еды, слышались голоса и шум множества людей. Войдя во двор, компания увидела, что внутри уже собралось немало народу. Гости ели, объединившись в группы по несколько человек, а между ними сновали слуги с подносами. Ли Ён уверенно зашел внутрь, поприветствовал всех и направился в дом. Хон схватила Чхве за рукав.

– Что сегодня за праздник?..

– Да ничего особенного. Просто день твоего рождения.

– Летописец Ха не перестает меня удивлять... Устроить такой пир в честь дня рождения жены!

Чхве Гён и Чха Ёнук, усмехаясь, прошли внутрь. Их шутки тоже были своеобразными поздравлениями, и Чхонги это прекрасно понимала. Она тоже улыбнулась и вошла в дом. Ха Рам стоял в самом центре и, несмотря на свою слепоту, беседовал с каждым гостем, не упуская никого из виду. Когда в помещении появился Ли Ён, он поприветствовал его отдельно, а затем что-то шепнул ему на ухо. Затем он поздоровался с Чхве и Чха.

Там же был и Мансу. Он уже вошел в возраст, когда нужно было усердно готовиться к экзаменам на должность, и теперь жил здесь. Мансу сильно вырос и стал настоящим юношей. Его место помощника занял другой мальчик.

Чхве Вонхо и Ан Гён, хоть и сидели, отвернувшись друг от друга, все же делили один стол. И перекидываться друг с другом фразочками они не прекращали. Здесь были и художники из «Пэк Ю», и Кан Чхунбок, и даже Кён Джудэк. Она пришла как гостья, но не могла усидеть на месте без дела и помогала с угощениями.

– Мама! Папа!

Чхонги подошла к родителям и поклонилась. Те препирались из-за выпивки, но, едва завидев дочь, тут же расплылись в улыбке.

– О, пришла? Ступай-ка в комнату и отдохни.

Пока мать отвлеклась, отец ловко перехватил у нее бутылку. За отдельным столом сидела и старушка с торговой улицы. Никто не решался присесть рядом: настораживал ее замотанный в тряпья вид.

– Бабушка!

Девушка обняла ее, но та лишь ворчливо отмахнулась:

– Я вообще не хотела приходить. Но великий чиновник Ха так настаивал, что пришлось.

– Хорошо, что вы тут!

– Я поем и уйду. Не мешай мне. Лучше пойди и отдохни. Береги себя.

– Ладно!

Мимо прошла Кён Джудэк с подносом, полным грязной посуды.

– Ты чего тут стоишь? Пойди да отдохни. Тебе нужно хоть немного полежать.

– Да-да.

Все так настаивали, что Чхонги не оставалось ничего другого, как уйти. Оказавшись в комнате, она слушала, как шумят гости, и, воспользовавшись моментом, снова открыла юндо. Но стрелка оставалась спокойной. Затем она достала из рукава портрет мужа. Глядя на нарисованное лицо Рама, она невольно начала улыбаться.

Вдруг из-за листа появился сам Ха – самый что ни на есть настоящий. В его темно-карих глазах виднелась улыбка. Он уверенно подошел, наклонился и бережно обнял девушку, а затем прижался ухом к ее животу.

– Ничего ты там сейчас не услышишь. Подожди еще немного...

– У меня острый слух.

– У нас дома гости... А мы тут сидим. Так же нельзя!

– Я скоро выйду. Но чуть позже...

– Как там Хорён? Я видела ее во дворце пару дней назад, но уже соскучилась.

– В честь твоего дня рождения я угостил ее хорошим чаем. Как прошел твой день?

– Все замечательно. А у тебя?

Уголки глаз Рама снова изогнулись в светлой, спокойной улыбке.

– Сегодня снова безумно хотел тебя увидеть.