Антонина Крейн

Стражи восемнадцати районов. Серия 6. Утешение красотой

Глава 24

Утешение красотой

Кто бы знал, как я люблю лето.

Почти неприлично люблю – особенно для такого мрачного парня, каким кажусь снаружи. Когда яркое солнце на набережных чередуется с благодатной тенью под пышной листвой дубов; когда птицы поют особенно ликующе и громко; когда всюду пахнет свежестью цветов, а в стакане с кофе позвякивает лед, мое сердце буквально пляшет – недалеко до инфаркта, – и пальцы тянутся к клавишам, чтобы играть такую же бесконечно живую музыку, как живо все вокруг.

– Как же красиво, – выдохнул я, наверное, в трехтысячный раз за утро, и Феликс посмотрел на меня со странным выражением лица. – Невыносимо. Мне почти плохо.

– Тебя точно не подменил никто из доппельгангеров, которых мы на прошлой неделе ловили на Большой Морской улице? – Он протянул руку и коснулся моего лба тыльной стороной ладони, будто меря температуру. – И на больного ты не похож. Удивительно.

Мне даже не хотелось ворчать в ответ.

– Что удивительного в том, что я чувствителен к прекрасному? – лишь мирно спросил я.

Мы сидели за одним из уличных столиков «Астории», прямо напротив Исаакиевского собора. Красный тент накрывал нас, как ракушка, а покрытые белым шоколадом пирожные, которые официантка эффектно принесла на блюде под металлическим колпаком, напоминали жемчужины.

Было раннее утро субботы. Перед собором уже гуляли туристы, за соседним столиком слышалась быстрая французская речь. Какая-то модно одетая девушка совершала пробежку в сторону Невы, сопровождаемая таким же кудрявым, как она сама, мальтипу. Все вокруг благоухало чистотой и благополучием, и за это всеохватывающее ощущение гармонии я особенно любил июнь.

Я мог бы прямо сейчас встать и пропеть осанну. Даже тяжелая бессонная ночь не сказывалась на моем превосходном настроении. Много часов подряд мы гонялись за гремлином, который поселился в «Астории». Вероятно, его по ошибке привез в чемодане кто-то из постояльцев. Хотя, может, и специально: ведь лучший способ избавиться от преследующего тебя гремлина – это подкинуть ему какую-нибудь более интересную жертву, чем ты сам. А кто может быть интереснее, чем постояльцы гостиницы, съехавшиеся со всех уголков мира? Выбирай не хочу!..

Управляющий «Астории» в благодарность предложил угостить нас завтраком, и вот мы здесь.

То и дело я ловил любопытные взгляды прохожих. Думаю, мы могли смотреться достаточно интригующе.

Феликс получил фингал от брошенного гремлином пресс-папье, и поэтому даже в тени сидел в крупных солнцезащитных очках. Такие любому придают ауру загадочности, а в случае красавчика Феликса одаривают катастрофической силой, могущей останавливать движение на городских улицах. Вкупе с золотыми волосами, нечеловеческим изяществом черт лица, привычным чокером и бело-бежевой гаммой одежды очки превращают Рыбкина в кинозвезду. Думаю, секрет заключается в том, что под темными стеклами не видно живой мимики и, скажем так, шального оптимизма Рыбкина. Очки скрывают эти утешающие признаки своего парня и делают Феликса недосягаемым и таинственным – настоящей знаменитостью.

Наверное, я в своей черной одежде мог бы сойти за его телохранителя, не будь столь угловат и худ. Может, прохожие думают, что я его менеджер? Или юрист? Или... Я взял со стола и надел свои очки.

Или тоже звезда, да. Теперь мы в равных условиях.

Я загадочно улыбнулся официантке, принесшей нам чай, а она в ответ вздрогнула и опустила взгляд. Жаль. Наверное, решила, что я ей угрожаю.

– Ты прав, в этом нет ничего странного, – задумчиво проговорил Феликс, и я не сразу сообразил, что он отвечает на мой давно прозвучавший вопрос о прекрасном.

Видимо, он всерьез задумался над ответом. Или просто боролся с дремотой и поэтому отчаянно тормозил.

– Чувство прекрасного свойственно всем людям – хотя у некоторых оно почти атрофировалось из-за беспорядочных потоков информации, которые они не хотят или не могут остановить. Однако то, что я наблюдаю в тебе, – это не просто чувство, а талант снова и снова видеть прекрасное даже в уже знакомых вещах.

Он обвел взглядом Исаакий. Прямо сейчас величественный образ собора сохранялся в памяти по крайней мере трех десятков смартфонов, наведенных на него туристами.

– Когда ты видишь что-то часто, то начинаешь воспринимать это как должное, каким бы удивительным оно ни было. Из-за этого многие столь сильно любят путешествия – в поездке впечатления свежи, а также остро чувствуется мимолетность и ценность красоты. Это побуждает к еще большей внимательности и желанию успеть полюбить. И поэтому же существует оборот «что имеем – не храним, потерявши – плачем», ведь только лишившись важного предмета, удается взглянуть на него по-новому и опять остро ощутить его прелесть... Но ты – другое дело. Сомневаюсь, что тебе часто приходится сожалеть о пренебрежении чем-либо, потому что твои чувства одинаково сильны в первый день созерцания прекрасного и годы спустя.

Меньше всего на свете я ожидал, что этим утром Феликс уйдет в подобные размышления, и поэтому слушал его удивленно. Он словно признал во мне наличие некой суперсилы. Однако она вовсе не была уникальной. Я хотел указать на это, но Рыбкин, словно прочитав мои мысли, продолжил:

– Думаю, все люди искусства обладают этим талантом. Будучи пианистом, ты бы не смог добраться до сердец слушателей, если бы сам каждый раз не чувствовал в давно знакомой мелодии свежей прелести. И это умение без устали видеть и впитывать прекрасное проявляется у тебя во всем, в том числе в нестерпимом желании снова и снова восхищаться солнечным деньком или давно знакомым профилем собора. Что со стороны сначала может показаться наигранным, но на самом деле является искренним проявлением твоих чувств.

И Феликс, сняв очки, тепло улыбнулся.

– Спасибо тебе за это, Женя. Мне кажется, в этой сфере ты – мой учитель. Уроки восприятия красоты – не тот курс, который бы я выбрал осознанно, но тот, который нужен каждому, кто хочет прожить счастливую жизнь.

Такие слова смущали. Я поставил локти на стол и прикрыл лицо руками.

– И это ты спрашивал, в порядке ли я?.. Феликс, какая муха тебя укусила?

– Философская, думаю, – ответил он.

– Надень очки обратно. Ты пугаешь людей своим фингалом.

– О нет, неужели в нем ты не можешь увидеть ничего красивого? Ты печалишь меня, сэнсэй!..

Я мог двумя способами принять размышления Рыбкина.

Во-первых, счесть ситуацию очень неловкой и в дальнейшем вспоминать о ней каждый раз, когда хотел бы восхититься чем-то, – и, соответственно, прикусывать язык. Боялся бы показать себя слишком впечатлительным и наивным. Какой-то восторженной пигалицей, а не суровым мужиком.

Во-вторых, я мог рискнуть принять похвалу и согласиться с Феликсом. Хотя мне всегда сложно слушать комплименты. В ответ почему-то хочется извиниться. А еще убежать.

Ведь люди, говоря хорошее обо мне, наверняка имеют в виду не меня настоящего, а некий идеализированный образ Евгения Фортунова, который создали они сами. Согласившись с похвалой, я обману их, ведь на самом деле я далеко не так хорош.

Например, я не какой-то маэстро, который может научить восприятию красоты. Я вообще об этом никогда не думал. Восхищался, и все. Может, потому, что в моей голове слишком мало других, более умных мыслей, и радость от погожего денька возникает там сама по себе, просто занимая вакантное место.

Приняв комплимент, я рискую затем разочаровать его дарителя, и это меня пугает.

Но в то же время я понимаю, что подобные страхи – это лишь мысли. Более того, они могут отравить жизнь не только мне (жизнь, в которой я отказываюсь признавать чужую благодарность), но и другим – кому приятно находиться в обществе вечно недовольного собой человека? Да еще и отвергающего теплые чувства из-за непрекращающейся войны с самим собой?

Итак, по некотором размышлении я выбрал второй вариант.

Отломил кусочек круглого пирожного в белом шоколаде, затем, наслаждаясь им, в очередной раз полюбовался отблесками солнца через дорогу и сказал:

– Да, я люблю это утро. Оно словно собрало в себе все самое прекрасное, что может быть на свете. Чувство от хорошо проделанной работы. Радость расцветающего дня. Красочное лето. Вкусную еду. И...

Я хотел добавить: «И прекрасную компанию», но тут мой взгляд зацепился за женщину со светлым каре, быстро идущую к нам от памятника Николаю I.

– ...и сюрпризы, – рассеянно закончил я.

Не уверен, что так уж их люблю, но моя реплика не должна была повиснуть в воздухе.

Женщина пересекла дорогу, проигнорировав красный свет, и получила в спину негодующий сигнал вынужденного затормозить автомобиля. Не замедляя шага, она обернулась и показала водителю средний палец. Такое грубое поведение контрастировало с ее черным деловым костюмом и кейсом в руках.

Это была Нина, помощница Клугге.

– Ну слава богу, кто-то уже разукрасил твое отвратительное лицо, и я могу этим не заниматься, – без приветствий заявила она Феликсу, водружая кейс прямо на центр нашего стола.

Ее появление заставило официантку, подошедшую к нам, утанцевать обратно в зал. Боюсь, теперь мы выглядим не знаменитостями, а мафиози.

– Не изменяешь себе, незабвенная... – Рыбкин тяжело вздохнул и все-таки надел очки. – Только не говори, что Клугге решил передать мне еще одно свое дело.

– Нет. Помощь требуется мастеру Веналайнену.

Нина так и стояла, сложив руки на груди. Феликс подался вперед.

– Да ладно?! – выдохнул он так изумленно, будто упомянутый мастер был по меньшей мере папой римским. – Мир что, перевернулся?! А при чем тут этот кейс?

– У Веналайнена нет твоего адреса, поэтому он прислал улики по делу Клугге. Тот уже попросил меня принести их вам.

– А что там внутри? – заинтересовался я.

Мой зрительский опыт подсказывал, что в подобных кейсах должны храниться либо деньги, либо бриллианты. На крайний случай чьи-нибудь отрезанные уши. Так или иначе, открывать его в ресторане не казалось хорошей идеей.

Но Нина считала иначе.

Она раздвинула посуду, положила кейс плашмя, ввела код и откинула крышку... Я поперхнулся. Феликс зашипел и захлопнул кейс, чуть не прищемив Нине пальцы.

Внутри лежали драгоценности. Несколько старинных медальонов – каждый в своем отделении – с крупными камнями, так блеснувшими на солнце, словно снайпер нацелился мне прямо в глаза.

Казалось, кто-то ограбил Эрмитаж. Даже мимолетного взгляда хватило, чтобы понять: эти драгоценности были достойны по меньшей мере Екатерины II и графа Орлова.

А еще – от них так и веяло магией.

Но не воздушным Изнаночным волшебством, которым были пропитаны Небесные Чертоги, а тем давящим, пахнущим старыми благовониями и ночным озером колдовством, которое практиковал Феликс, отправляясь на битвы с проклятыми.

Вокруг каждого амулета, словно круги по воде, расходились магические эманации.

– Наверное, нам стоит обсудить детали в более тихом месте. – Феликс убрал кейс со стола и приготовился встать, но Нина жестом остановила его.

– У меня нет времени прохлаждаться с вами. Обсуждать особо нечего, потребуется всего пара минут. Puis-je prendre cette chaise, s’il vous plaît?^[1] – Она демонстративно взялась за спинку пустого стула у соседнего столика.

Сидящие за ним французы спешно закивали. Думаю, они согласились бы, даже если бы Нина попросила у них кошельки или по фунту плоти, как Шейлок^[2].

Она подсела к нам, и я, сколь бы меня ни пугал неукротимый нрав помощницы Клугге, вежливо придвинул к ней свою пока не использованную чашку и налил гибискусового чая.

– То, что Веналайнен просит о помощи, как-то связано с моим к нему письмом месячной давности? – спросил Феликс.

Нина кивнула:

– Да. Он готов обучить твоего мальчишку вопреки всем запретам. Он давно уже не в штате Академии Звездного Света, поэтому ему наплевать на панику ректора, который боится Жениного дара.

Я распахнул глаза.

Ух ты! Наконец-то!

Все время, прошедшее с дела о двух бандах, я, как псих, без устали учился сам, да и Феликс жертвовал часами сна и досугом, чтобы тренировать меня. Но все же наши занятия не могли идти ни в какое сравнение с работой под началом мастера. Мы занимались только «обычным» колдовством, в котором специализировался Рыбкин, но оба понимали – стоит развивать мой талант.

Но тут нужен был настоящий учитель.

– Конечно, речь идет не о полноценном наставничестве, а только о небольшой помощи. – Нина обрезала мне крылышки воодушевления. – И это будет не бесплатно.

– Какова же цена? – прищурился Рыбкин.

– На Ладожском озере происходит какая-то чертовщина, и Веналайнену она не нравится. Нужно разобраться.

– Без проблем, я решу это дело.

Феликс был весьма безмятежен и самоуверен, но тут Нине удалось его удивить.

– Не ты, а он, – она кивнула в мою сторону.

– В смысле?! – хором ахнули мы.

– И Клугге вместе с ним.

Тут уже опешил только я, а Феликс сменил аханья на хохот.

– Что за безумная парочка это будет!.. Но почему такой странный выбор исполнителей?

– Не знаю, сами спро́сите у старого маразматика. Вернее, ты спросишь. – Она посмотрела на меня своими удивительно ясными для такого колючего человека глазами. – Клугге заедет за тобой вечером, вы отправляетесь уже сегодня.

Так и не глотнув чая, Нина поднялась.

– А с кейсом-то что? – крикнул ей вслед Рыбкин.

– Пусть Женя отвезет его обратно. Понятия не имею, зачем Веналайнен его прислал. Похвастаться, наверное.

И она удалилась так же стремительно, как и пришла, посеяв хаос в рядах голубей, нежившихся на солнышке.

Мы с Феликсом переглянулись.

– Учеба – это круто, – сказал я. – Но совместное дело с Клугге... Я не готов. Более того, я даже не знаю, к чему я должен быть готовым!

– Ну, ты ведь сказал, что любишь сюрпризы? – Рыбкин развел руками.

Я только вздохнул, а потом снова откинулся на спинку стула и стал намеренно интенсивно любоваться сквером, и солнцем, и лицами людей, позволяя мирной субботней красоте утешить меня – напоследок.

Глава 25

Дорога в Кирьявалахти

У меня было столько вопросов.

Утешало лишь то, что Феликс тоже находился в неведении относительно «чертовщины на Ладожском озере». На душе как-то спокойнее, когда ты не один такой тупой. Пусть было бы выгоднее, если бы мой старший напарник разбирался во всем на свете и щедро одаривал меня знаниями.

А так – мы вместе недоумевали.

Я собирал вещи в недавно купленный чемодан. Феликс сидел перед открытым кейсом, код от которого Нина прислала ему эсэмэской. Он рассматривал амулеты, колдовал над ними и периодически что-то гуглил.

– Если ты ничего не знаешь о предстоящем деле, то, может, расскажешь мне об этом мастере Веналайнене? – попросил я.

– Есть люди, к встрече с которыми подготовиться невозможно, как ни старайся, – отозвался Феликс, не отрываясь от телефона. – Но если вкратце, то Веналайнен – эксцентричный карельский шаман, который когда-то преподавал в Академии Звездного Света. А потом переехал в глушь и уже лет двадцать берет только личных учеников.

– Карельский шаман!.. – вздрогнул я. – Надеюсь, не безграмотный автор дневника, которым ты пытал меня в мае?

– Нет-нет, тот мертв уже добрых два века, мир его праху, – успокаивающе отмахнулся Феликс.

А потом неожиданно вскрикнул и подался ближе к экрану ноутбука.

– Кажется, теперь я знаю, что это за амулеты!

Я со стопкой одежды в руках подбежал к нему.

На экране была открыта статья о секретах и легендах Ладожского озера. В частности, раздел, повествующий о сокровищах, якобы спрятанных на дне.

Чаще всего их называли «сокровищами волхвов». Предание гласило, что в 988 году, после крещения Руси князем Владимиром, две дюжины языческих жрецов решили утопиться в Ладоге, забрав с собой под воду монеты, кубки и прочие драгоценности. Их души не отправились дальше, как это обычно бывает после смерти, а навсегда остались там, на дне озера, – сторожить хотя бы свое богатство, раз религию сберечь не смогли.

В годы правления Екатерины II среди российской знати, интересующейся оккультизмом, неожиданно появилось поверье: если принести этим мертвым волхвам дары, то они благословят на свой языческий манер. «Никакое благословение лишним не бывает!» – полагали аристократы, а иногда и члены императорской семьи. И в дни свадеб и рождений велели слугам сбрасывать в озеро драгоценности, сопровождая подношение торжественным чтением обращений и просьб к «уважаемым господам волхвам».

– От этих сокровищ так и тянет озерной магией, это наверняка они, – Феликс кивнул на содержимое кейса.

– Но в чем заключается чертовщина, о которой сказала Нина?

– М-м-м, тут сложнее. – Он водил пальцем по сенсорному экрану, листая страницы с поисковыми выдачами. – Но я вижу, что чаще всего сокровища волхвов упоминают в связи с ладожским кораблем-призраком, чей капитан, швед по имени Юхан Сигвард, пропал в тридцатых годах двадцатого века... Возможно, это как-то связано.

Я оглянулся на свой чемодан:

– Как думаешь, мне стоит положить в багаж плавки?

– Ты собираешься догонять корабль-призрак кролем? – рассмеялся Феликс. – Положи, конечно. Ладожское озеро – прекрасное место. Грешно будет не искупаться. Ты бывал там когда-нибудь?

– Не доводилось.

– Думаю, оно тебя не разочарует.

* * *

И вот ближе к вечеру за мной заехал Клугге.

Я понятия не имел, на сколько времени уезжаю. Феликс сказал, что все будет зависеть от решений мастера Веналайнена: может, на пару дней, а может, на три недели. То, как тщательно Рыбкин подбирал слова, говоря о старом шамане, заставляло задуматься. Даже об архангеле Михаиле он не отзывался так осторожно. Напротив, любил подтрунивать над шефом и теми бытовыми, забавными невзгодами Небесных Чертогов, которые как из рога изобилия сыпались на плечи архангела.

Дело в том, что в последние годы в Небесных Чертогах набрало силу общественное движение, утверждающее, что владыка города должен заниматься не только вопросами политики и безопасности, но и напрямую общаться с народом. И вникать в его повседневные нужды. Михаил был рожден для сражений – но сейчас его вынуждали «для хорошего тона» дважды в неделю принимать обычных горожан. Поэтому каждый понедельник и среду на него валились дурацкие ссоры небожителей: два торговца поругались, потому что у них похоже оформлены прилавки; птицы сирин возмущены, ведь в библиотеке так мало книг под авторством магических существ; Ирамиил и Варахиил вызвали друг друга на дуэль из-за женщины, а эта женщина вообще-то замужем, и поэтому она в ярости, а ее муж – в депрессии... И прочее.

Плюс на днях я услышал, что херувим Керув решил задержаться в Небесных Чертогах. Оказывается, после бала в Полуночном замке он не отправился обратно в высшие сферы, а занял отдаленный дворец на летающих островах.

Это было необычное поведение для херувимов. Никто не знал точной причины, но поговаривали, что высшим сферам не нравится что-то в нынешних делах магического мира. Поэтому Керув должен понаблюдать и разобраться.

Я уверен, что это не облегчало долю Михаила. Очень неприятно работать, когда кто-то стоит у тебя над плечом и следит за твоими действиями. Тем более кто-то вроде Керува, любое воспоминание о котором вызывало у меня легкую тошноту и – в чем бы я не признался никому, даже Феликсу, – отвращение.

Думаю, мне точно не стоит говорить об этом. Потому что сразу встанет вопрос: кем должен быть человек, который испытывает столь негативные эмоции в отношении воплощения света?

В последнее время мне не напоминали о проклятом характере моего дара – не считая того, что каждый третий небожитель при встрече называл меня «жутким юнцом» и смотрел с любопытством. Моя репутация не менялась. Меня не спешили обвинить в чем-либо, но и не начинали видеть «своего». Полагаю, этот штиль во многом был связан с тем, что я сам никуда не лез. Тихонечко занимался своими учебно-рабочими делами и не ходил ни на какие мероприятия.

Иронично, что теперь-то я действительно собирался стать Повелителем Проклятых.

Другое дело, что моей целью было овладеть даром ради того, чтобы стать сильным и надежным человеком. Я точно не намеревался воплощать в реальность предсказание Инги, и, конечно, меня не интересовали тирания и господство над миром.

Хотя если бы интересовали, то я придерживался бы ровно такой же стратегии, как сейчас. Усыпить бдительность. Расслабить своей бездеятельностью. А потом – бац! Хорошего дня, дорогой мир, я ваш новый темный властелин и жажду крови.

Надо будет еще подумать над тем, как доказать жителям Чертогов, что я заслуживаю доверия. Моя сестра, будучи маркетологом, наверняка предложила бы мне совершить подвиг и убедиться в том, что о нем узнают все и каждый на небесах. Но где я, а где подвиги?

Ладно, в любом случае сначала надо научиться управлять проклятыми.

Я думал обо всем этом, пока мы с Клугге ехали на север. Мне с лихвой хватало времени на мысли: страж был молчалив.

Его черный седан блестел, несмотря на то что днем прошел дождь, – впрочем, подобной заботы о машине и следовало ожидать от такого безупречного человека, как Клугге. Мы гнали по трассе. Клуг молчал, расслабленно держа руки на руле, роскошные часы на его запястье сверкали, когда из-за сонма низких серых туч прорывались солнечные лучи. Сизо-зеленые сосны росли вдоль дороги и напоминали мне рыцарей фейри, выстроившихся, чтобы поприветствовать своего короля.

Дорога до Кирьявалахти – так называлось место, где жил мастер Веналайнен, – занимала четыре часа, но наше путешествие растянулось, потому что Клугге нужно было заехать в несколько мест. Во время остановок он не говорил, куда идет, просто просил меня подождать в машине. А возвращался с загадочными подарочными пакетами и коробками.

Видимо, мое любопытство легко читалось, и после очередной остановки Клугге, выруливая со стоянки, сказал:

– Это подарки мастеру Веналайнену.

– У него день рождения?

– Нет. Капризный характер, как у ребенка.

Клугге очень суров.

Раз у нас завязался диалог, пришло время поблагодарить стража.

– Спасибо, что согласился отвезти меня в Карелию. Я немного волнуюсь из-за того, что нам придется работать вместе. Постараюсь не подвести тебя.

Едва произнеся эту реплику, я подумал, что она была неудачной. Расписываясь в неопытности, я как будто заранее перевешивал на Клугге ответственность за свои будущие неминуемые ошибки. Дескать, я предупредил, с меня взятки гладки.

Но он, кажется, не разозлился из-за моих неосторожных слов.

– Все будет хорошо, – сказал Клугге.

Пусть и поддерживающая, фраза звучала крайне формально. На этом разговор закончился.

Я вспомнил, как на днях сделал кое-что, что следовало бы сделать уже давно. А именно, спросил Феликса, какая у близнецов фамилия. Он сказал – Айземанн.

Инга и Клугге Айземанн.

Звучит очень красиво. Конечно, я сразу полез в интернет и выяснил, что с немецкого она переводится как «человек железной воли». Мне кажется, это подходит близнецам.

В середине пути мы решили заехать на заправку. Я пошел вместе с Клугге внутрь магазинчика и едва успел заказать чай из сосновых шишек, как мне неожиданно пришло сообщение от сестры. Как говорится: вспомнишь солнце – вот и лучик.

«Привет, мелкий! А я в Петербурге, сюрприз-сюрприз! Напомни свой адрес)))»

«Что ты делаешь в Питере?»

«Психанули с подружкой и спонтанно вырвались на выходные. Но она сейчас пошла на массаж, а я решила навестить дорогого брата. Помню, что ты живешь у Львиного моста, а какой именно дом и квартира?»

«Я сейчас не в городе, встретиться не получится».

«Вот блин. А я уже тут».

«Где?»

«У моста. О, стоп, я вижу твой дом!!! Я вижу Феликса! Он как раз вышел из подъезда. Сейчас догоню его: как раз и познакомимся».

«ЛИНА, СТОЙ! – лихорадочно набрал я. – НЕ НАДО НИ С КЕМ ЗНАКОМИТЬСЯ!»

Она не отвечала. Я, чертыхнувшись, стал звонить ей. Мысль о том, что моя сестра пообщается с Феликсом, устрашала. Он вскружит ей голову – мгновенно. Она бросит мужа и переедет в Петербург. Не то чтобы она дура, просто Рыбкин чересчур хорош.

Я схватил едва приготовленный чай и бросился с телефоном на улицу. Орать на сестру в магазинчике мне не хотелось, а когда говорю нормальным голосом, она не воспринимает всерьез. В нашей семье громкость слов не менее важна, чем их смысл. Почти тональная система, как в некоторых азиатских языках. «Не делай этого» несет одно значение, «НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!!!» – совсем другое. Первое легко пропускается мимо ушей. Второе как минимум заставляет задуматься.

Я наматывал круги по заправке, шипя на сестру, как гадюка, а она шепотом называла меня занудой и одновременно с этим... кралась за Феликсом.

– Хватит его преследовать! – уже буквально прорычал я. – Отвали от моего соседа! Ты взрослая женщина или кто?!

Заправщик подозрительно покосился на меня.

– Сегодня я – человек, на сутки сбежавший от собственной жизни, – безмятежно рассмеялась Лина в ответ. – Меня так все достало, Женя, ты бы знал. Позволь мне ненадолго представить, что мне двадцать, а не тридцать пять, и поделать какие-нибудь бессмысленные глупости.

– У тебя что-то случилось? – нахмурился я.

– Да на работе все достало. И с мамой поругались, потому что ей опять не нравится то, чем я занимаюсь, – я же не то что ты, совсем не гордость семьи, мной подругам не похвастаешься. И еще муж решил, что ремонт дачи важнее, чем отпуск. С одной стороны, я его понимаю, а с другой – дача мне и так в принципе нравится, а вот в путешествие ужас как хочется. Короче, быт достал... Слушай, какой же красавчик этот Феликс. Может, предложишь ему теперь поехать в Москву, поживете с нами немного? Я готова выделить комнату, хе-хе.

– Перестань сексуально объективировать моего соседа! И вообще: ты что, все еще тащишься за ним?

– Всегда мечтала поиграть в детектива.

Еще какое-то время мы препирались, после чего я выдохнул с облегчением: Феликс пропал из поля зрения Лины. Возможно, он заметил слежку. Не представляю, как буду перед ним оправдываться, если это так.

– Ну как же он хорош, а, – еще раз мечтательно вздохнула Лина. – Познакомь меня с ним, когда вернешься. Я ради такого еще раз приеду.

– Обойдешься. Ты замужняя женщина. Извращенка.

– Так я не для себя. Просто хочу оценить, с кем живет мой брат. Ой, все, мне Маша звонит. Пока-пока. А куда ты уехал, кстати?

– В Карелию. К шаману. Учиться магии, – процедил я, а Лина расхохоталась и сказала, что над чувством юмора мне еще надо поработать, хотя хорошо, что оно у меня в принципе проклюнулось.

Повесив трубку, я тяжело вздохнул.

Я люблю свою сестру, но мне проще делать это на расстоянии. Она слишком активная. Иногда мне кажется, что, если бы мы были близнецами – как Инга с Клугге, – я бы в принципе не выбрался из материнской утробы. Лина бы меня прямо там задавила своей суматошной деятельностью. Или сожрала бы. От любви. Знаете, все эти сюсюканья с детьми: «Такой сладенький, такой хорошенький, я сейчас тебя съе-е-е-ем!!!» Лина вполне способна на что-нибудь эдакое.

Клугге все еще не вышел из магазина при заправке.

Заглянув в окно, я заметил, что он тщательнейшим образом выбирает напиток. Кроме нас, тут не было клиентов, поэтому он имел полное право не торопиться. Подумав, я сел в автомобиль – страж оставил дверь открытой.

А в следующее мгновение я подпрыгнул на сиденье, едва не расплескав чай: на водительском месте кто-то расположился.

И этим кем-то был не Клугге и даже не бородатый заправщик.

– Здравствуйте, Евгений, – проворковала демоница Алекто и приветливо мне помахала. – Как дела?

Я попробовал молча выскочить из машины, но она заблокировала двери. Я бросил взгляд на заправку. Клугге пропал. Возможно, он ожидал заказ, сидя за одним из дальних столиков. Я был предоставлен сам себе.

– Я вот почти три недели отмывала коллекцию антикварного фарфора во дворце Хозяина, – цокнула раздвоенным языком Алекто. – Мавету не понравилось наше с вами непонимание, и он счел, что я вела себя недостойно и оскорбила будущего Повелителя Проклятых. Как насчет того, чтобы отправиться со мной в Сумрачный Город и объяснить, что мы просто веселились? Вы же джентльмен, я знаю. Вы не хотите, чтобы я страдала.

Губы Алето были ярко-алыми. Острые клычки показывались всякий раз, когда она улыбалась – а она делала это почти после каждой реплики. Сегодня на ней был ало-черный костюм, снова в китайском стиле, и создавалось впечатление, будто рога на ее голове – элемент карнавального образа.

– Больше не пытайтесь меня похитить – и не будете страдать, – отрезал я. – И на всякий случай предупреждаю: Клугге вернется в любую минуту. Вы же знаете, в чьей машине сидите?

– Конечно. – Она острыми коготками провела по рулю. – И мысль о том, как будет недоволен ваш спутник, приносит мне удовольствие. Клугге Айземанн в долгу перед Сумрачным Городом, но почему-то вместо благодарности смеет воротить от нас нос. Что, вы не знаете его историю? Приходите, расскажу. Я ведь уже приглашала вас пропустить по стаканчику персикового соджу^[3] в моем любимом баре.

Я слегка расслабился, поняв, что она действительно не пытается меня похитить. Феликс был прав, когда предполагал, что Алекто влетит от ее таинственного хозяина за грубость по отношению к потенциальному Повелителю Проклятых.

– Откажусь, спасибо.

– Вы слишком осторожничаете. – Она покачала головой. – Зря не заводите знакомств. Связи определяют вашу жизнь. Всегда полезно иметь хорошие отношения с сильными мира сего. А вы трусите.

– Просто не вижу смысла в подобных знакомствах.

– Ах, не пытайтесь выдать свой страх за гордыню! – Алекто осклабилась и, подавшись ко мне, шепнула на ухо: – В конце концов, грехом является именно вторая.

Я вспыхнул. И от ее насмешливого тона, и от головокружительного аромата орхидей, окружавшего демоницу, и оттого, что ее слова попадали в цель, а еще были резонны. Гордыня действительно хуже страха. Страх – это инстинкт, призванный защищать нас. В малых количествах он – благо. Но в гордыне нет ничего хорошего. И хотя в литературе гордецы раскаиваются так же часто, как трусы превращаются в героев, в реальной жизни вероятность второго гораздо выше.

– Вижу, у нас с вами все-таки не заладились отношения. – Алекто расстроенно погладила меня по плечу. – Позвольте тогда мне просто передать вам послание от Мавета.

Я кивнул.

– Во-первых, Хозяин снова приглашает вас в Сумрачный Город – в любой удобный для вас день. Мавет гарантирует, что никто там не посмеет причинить вам вреда и никто не задержит вас против воли. Если так будет спокойнее, вы можете прийти вместе с Феликсом Рыбкиным. Во-вторых, если вам нужна будет помощь – в чем угодно, – смело обращайтесь к Мавету. Он постарается помочь, потому что видит в вас союзника и верит, что однажды вместе с вами сделает доброе дело.

– Доброе? – Густой сарказм в моем голосе можно было резать ножом. – Это какое, интересно?

– Мавет с удовольствием расскажет при личной встрече. – Алекто подмигнула. – И в-третьих...

Она выдержала паузу, которую заполнила тем, что открыла зеркальце на верхней панели автомобиля и, любуясь собой, взбила волосы. Я молча ждал.

– За вами кое-кто следит, Евгений. – Она поймала мой взгляд в отражении. – Наблюдает так пристально, что я бы на вашем месте чувствовала страх именно из-за этого, а не из-за перспективы приятной прогулки по красивейшему городу всех миров.

– Кто за мной следит? – встрепенулся я. – И зачем?

Алекто развела руками:

– Увы, это известно лишь Мавету. Что ж, мне пора. Если захотите связаться со мной – поймайте ящерицу, лизните ее в макушку и шепните мое имя. Я приду.

И не успел я сказать что-либо, как Алекто покрутила в воздухе пальцем – и мгновенно появившееся ало-рубиновое окно портала поглотило ее, после чего схлопнулось, не оставив по себе и малейшего движения воздуха. С таким особым даром немудрено, что Мавет использует Алекто как гонца.

Я с облегчением увидел, как к автомобилю подошел Клугге с чашкой кофе и сэндвичем и отпер двери. Сев, он констатировал:

– Здесь была Алекто.

– Ты почуял ее запах? – предположил я.

По исчезновении демоницы в воздухе остался слабый аромат ее парфюма. Челюсть Клугге напряглась: он явно был очень рассержен. Кивнув, Айземанн внимательно оглядел меня.

– Не ожидал, что она заявится сюда. Ты в порядке?

– Да. – Я смутился. – Ты не обязан переживать обо мне, Клугге.

– Конечно, не обязан, – согласился он. – Что ей было нужно?

Я без утайки пересказал наш краткий диалог. Единственное, что я опустил, – это ремарку о том, что Клугге в долгу перед Сумрачным Городом. Понятия не имею, что это должно означать. Но, возможно, из-за связи с демонами близнецы и были изгоями на первых курсах. Причины остракизма Айземаннов до сих пор мне неизвестны. Впрочем, сейчас обстоятельства казались неподходящими для того, чтобы пытаться залезть в душу Черному Псу.

– Тебе действительно стоит обдумать их предложение, – сказал Клугге. – Как минимум будет полезно узнать, что именно от тебя хочет Мавет.

– Но... – я растерялся, – разве такая встреча не принесет мне вреда, если о ней узнают в Небесных Чертогах?

Клугге тщательно взвесил слова, прежде чем ответить.

– Многие полагают, что не привлекать к себе внимания – это стратегия, гарантирующая безопасность. Не выделяться, не представать перед судом чужих мнений. Это может действительно казаться удачной игрой с минимальными потерями. Но у такой позиции тоже есть цена. Например, риск не прожить свою жизнь.

– Не думаю, что моя жизнь должна быть связана с Сумрачным Городом.

У Клугге на моем последнем слове слегка дернулся уголок рта. Кажется, он действительно не любит это место.

– Как я понимаю, – проговорил он, слегка вздохнув, – ты остерегаешься встречи с Маветом не из-за этого предположения, а из-за страха быть отвергнутым небожителями.

Он поставил кофе в подстаканник, и мы выехали на трассу.

– Я не знаю, как поступил бы в твоей ситуации, и не хочу давать советы, – закончил Клугге. – Но, возможно, тебе стоит поговорить об этом с Феликсом.

И Айземанн замолчал.

М-да. Тяжело.

Получается, сейчас два моих стремления в некотором смысле противоречат друг другу. Стремление вписаться в общество Небесных Чертогов не позволяет заигрывать с Сумрачным Городом. Но стремление стать сильным предполагает, что я займусь саморазвитием и перестану умасливать окружающих.

Если я буду пытаться «быть милым» для небожителей, то это вряд ли сдвинет меня с нынешней точки, хотя «быть милым» – это то, что я как раз более или менее умею, даже несмотря на высокомерный образ. А если я начну изучать весь мир вокруг себя и все собственные стороны, а не только светлые, то, вероятно, сначала подвергнусь еще большему осуждению среди стражей. Но зато потом на деле смогу доказать, что я на их стороне, как бы я ни выглядел и каким бы жутким ни был мой дар. Так что да. Лучший вариант: поставить в центр себя и учебу, а не волнение из-за мнения ангелов. Но важно не перегнуть палку.

Придя к такому мудрому решению, я даже немножечко приосанился!

Мы продолжили путь в тишине. Аромат орхидей скоро выветрился, и в салоне запахло как прежде, дорогой коричневой кожей, обтягивающей сиденья. И кофе.

Я пил чай из шишек, который оказался на удивление вкусным, хотя и горьковатым, как дым от сентябрьского костра. Стремительно темнело, на дороге не было никого, кроме нас, и даже встречные машины попадались так редко, что казались иллюзиями. Из оврагов поднимался сырой туман, начавшийся дождь хлестал по окнам, и дворники очищали лобовое стекло, метрономом отсчитывая секунды.

Клугге негромко включил джаз, и я подумал, что чувствую себя героем фильма: наше путешествие было удивительно кинематографичным.

Сумрак. Дымка. Пустынная скоростная дорога. Супергерой-водитель, меланхоличный пассажир. Лишь несколько метров впереди освещается фарами, далее – неизвестность.

И вдруг, когда я уже почти провалился в сон, случилось чудо: Клугге заговорил.

Сам.

– Я хотел тебя кое о чем спросить, Женя.

– Конечно, без проблем.

– Мне показалось, или ты заглядываешься на мою сестру?

Черт.

Я обомлел. Так вот почему он согласился повезти меня так далеко в лес! Вероятно, у него в багажнике уже припасена лопата!

Так, Женя, помни о своем мужском достоинстве.

Потом я выдохнул:

– Да. Мне нравится Инга.

Обращенный на меня взгляд Клугге был тяжелым, как чугунный утюг.

Вот и все. Скоро буду отдыхать в могилке. Больше никаких проклятых, никаких предсказаний, никаких темных дел.

– Голубые гортензии.

– Прости, что?

– Ее любимые цветы – голубые гортензии. – Клугге пожал плечами. – Но если обидишь ее...

В этот момент на дорогу выскочил лось. Клугге вдарил по тормозам, я облился чаем с головы до ног и чуть не расквасил нос о приборную панель.

– ...тебе конец.

И мы снова замолчали, только что-то тихо мурлыкало радио.

Глава 26

Разве это не очевидно?

– Женя, просыпайся.

– Еще чуть-чуть, пожалуйста...

– Это Феликсу говорить будешь. А мы приехали.

– А, что?!

Мой ужас при осознании того, что я позволил себе уснуть в компании великолепного Клугге Айземанна, да еще и торговаться с ним, был неизмерим.

– Приведи себя в порядок и догоняй, – спокойно сказал Клугге и вышел из машины.

Я пригладил волосы и сразу же выскочил вслед за ним. Была ночь, но яркая луна позволила мне осмотреться, а острый аромат хвои мгновенно взбодрил.

Мы находились в деревне, расположенной прямо в густом лесу. Бревенчатые дома, украшенные наличниками, богатой резьбой и фигурными коньками на крышах, стояли на приличном расстоянии друг от друга. Дорога вилась вдоль берега узкой говорливой речушки, через которую был переброшен крутой, словно подкова, мост со статуэтками волков и медведей на перилах. Мне казалось, я попал в прошлое.

Причем в волшебное. Ведь между деревьями летали, танцуя, светящиеся бабочки – я никогда не встречал таких, ни в Северном, ни в Южном полушариях нашей планеты^[4]. На огородах, разбитых у некоторых домов, я видел каких-то маленьких существ, носящих шляпы и прямо ночью сосредоточенно полющих грядки. А из-под упомянутого моста на нас с Клугге кто-то смотрел... Стоило мне вглядеться в ответ, как этот кто-то скрылся – только раздался плеск и над темной водой на мгновение мелькнул рыбий хвост.

Людей не было видно, и лишь в паре домов горел свет. Учитывая, что уже почти полночь, – немудрено, что местные жители спят.

– Это... Кирьявалахти? – изумленно спросил я, забрав из багажника вещи и вслед за Клугге ступив на мост. Автомобиль бы не смог здесь проехать, поэтому Айземанн припарковал его прямо между деревьями.

– Да, Кирьявалахти. Но его магическая сторона. Мы съехали на Изнанку, пока ты спал.

Едва он это произнес, как я мысленно хлопнул себя по лбу. Точно. Я мог бы и сам догадаться, что мы пересекли волшебную границу: сейчас дождаться появления луны сложнее, чем заставить рака свиснуть на горе – июнь же, белые ночи.

Мы с Клугге направлялись к самому большому дому из всех.

Это была уже не изба, а настоящие хоромы с высоким крыльцом и теремом! Резьба казалась столь искусной, что у меня захватывало дух. В ее узорах я сумел разглядеть переплетающиеся корни, солнце и звезды, лисьи морды и заячьи тушки в зубах волков. В светящихся окнах висели амулеты, ловцы снов и пучки трав.

Не успели мы подойти к дому, как дверь распахнулась. С крыльца сбежал очень худой старик в чем-то вроде разноцветного пончо, с длиннющими седыми волосами, заплетенными в косы, и посохом, на верхушке которого был темно-зеленый камень.

– Клуг, паршивец!!! – на весь лес заорал он скрипучим голосом. – Явился-таки!!!

В два прыжка преодолев разделявшее нас расстояние, старик шишковатыми пальцами сжал плечо Клугге и с силой тряхнул. Его ладонь была испачкана в саже – черное пятно осталось на безупречном светло-голубом джемпере Айземанна, но тот и глазом не моргнул.

– Какого хрена бородатого ты не навещал меня целых шесть лет?! – снова взревел старик. – Не появись работа, ты бы и вовсе никогда не приехал, да?! Не студент, а позорище!!! Уважать старших тебя не учили?!

– Верно. Этого не было в вашей программе, мастер.

– Наглец!!! Хоть бы поклонился своему наставнику!!! Я потратил на тебя свои лучшие преподавательские годы!

Наставнику?

Я изумленно перевел взгляд со старика на Клугге и обратно. Шаман уже вовсю давил Айземанну на затылок, пытаясь заставить его поклониться. Клуг стоял столбом, изображая, что ничего не замечает.

Их абьюзивные отношения поразили меня.

– И вообще, чем от тебя воняет, Айземанн? Это что, парфюм? Стыдоба какая! От настоящего колдуна должно пахнуть магией, и ничем иным!

– Почему же тогда от вас пахнет мухоморами?

– Потому что я шаман и варю зелье, дурья твоя башка!! – Веналайнен вдруг схватил Клугге за ухо. – Так!!! А где оберег бабы Хтоши? Я же говорил тебе никогда не снимать эту серьгу?! Неужели ты потерял настолько значимый артефакт?! Баба Хтоша же специально его вместе с гномами ковала по модной форме, золотом покрывала!

– Теперь серьга принадлежит Феликсу.

– Что-о-о?! Этому обалдую? Как так вышло, позволь спросить? Такие личные вещи не дарят! Ты бы ему еще свои трусы отдал!

Неужели они говорят про любимую серьгу Феликса в форме поднятого большого пальца? Безусловно, ему она идет больше, чем могла бы Айземанну... Но, насколько я успел понять отношения Рыбкина и Клугге, это скорее был проигрыш в каком-нибудь споре, нежели подарок.

Веналайнен и Клугге продолжали препираться.

Ну, точнее, старик ругался на чем свет стоит – и так громко, что в парочке окрестных домов зажегся свет, а маленькие существа на грядках сбились в кучу и, глядя в нашу сторону, гневно замахали поднятыми тяпками. Кажется, они так возмущались и призывали нас к ответу. Но осмеливались делать это лишь издалека, а потому получилось неэффективно.

Слушая разговор Веналайнена и Клугге, я все никак не мог понять, каким образом у такого грубого учителя мог вырасти такой элегантный ученик.

Впрочем, возможно, это случилось по тому же принципу, по которому дети алкоголиков, бывает, полностью отказываются от любого спиртного, а сироты становятся самыми надежными родителями. Иногда яблоко от яблони не то что далеко падает, но и вовсе предпочитает смыться в другую галактику.

– И что это за развеселенькие пакеты у тебя в руках?! Поставил бы на землю, пока говоришь со старшими! – продолжал бухтеть Веналайнен.

– А это я привез вам подарки. – В голосе Айземанна мне почудилась мстительность. – Но, боюсь, раз вы так недовольны моим поведением, мне не стоит вручать их. Иначе это будет похоже на попытку купить ваше расположение, а я никогда не осмелюсь оскорбить мастера подобными действиями.

Веналайнен замер.

– Подарки?.. – Он с гораздо бо́льшим интересом покосился на пакеты.

– Нет, правда, невоспитанный ученик недостоин права радовать учителя. Подождите минуту, я унесу их обратно.

Клугге был убийственно невозмутим, говоря это. Веналайнен шумно втянул воздух ноздрями.

– Ладно, так и быть, сегодня я тебя прощаю! Пошли скорее в дом, покажешь, что привез. Там есть что-нибудь сладкое? Может, эклеры?

– Вы еще не познакомились с Женей, мастер.

– Ах, точно...

Старик повернулся ко мне, все это время стоявшему в обнимку с черным кейсом. Я, уже успевший решить, что Веналайнен – наглухо сумасшедший, был поражен ясностью его взгляда.

– Евгений Фортунов. Младший страж Адмиралтейского и Василеостровского районов, – отрекомендовался я. – Мне будет приятно работать с вами, мастер Веналайнен!

– О-о-о, это вряд ли, – покачал головой шаман.

Сейчас он был куда спокойнее, чем прежде. Видимо, сменил житейский режим на рабочий.

– Но полезно будет, – добавил он, обходя меня и с шумом нюхая воздух. – Ага, а вот ты парфюмом не пользуешься, молодец. Хотя тебе, возможно, и стоит.

Я вспыхнул. Я что, вспотел?!

– Воняешь проклятыми так, что у меня волосы дыбом встают. А сам – не дух, не тварь и не кукла. Впервые такое вижу. – Веналайнен зачем-то с силой нажал указательным пальцем мне на лоб.

В его голосе явственно слышался интерес – сродни предвкушению ученого, нашедшего необычный образец. Мне стало жутковато.

Наконец, удовлетворившись осмотром, Веналайнен издал скрипучий смешок, похожий на карканье ворона.

– Что ж, интересного малыша ты притащил мне в подоле, Клугге. Я начинаю понимать опасения идиота ректора! Ладно, пойдемте в дом. Эклеры-то в пакетах есть, Айземанн?

– Есть.

– Тогда ты прощен.

* * *

Я думал, что мы сразу же займемся вопросом «чертовщины» на Ладожском озере, однако Веналайнен сказал, что «дело не горит». Видимо, с какими бы происшествиями ни были связаны загадочные сокровища волхвов, никому не грозили новые несчастья.

Я выдохнул с облегчением. Очень люблю, когда в жизни нарушается один из главных законов драмы, – а именно: отсутствует тревожное «тик-так», игнорируется принцип ограниченного времени, вынуждающий героев торопиться и работать на износ.

Помню, на втором году обучения в консерватории меня настиг страшный экзистенциальный кризис, и я втайне от мамы и Лины пошел учиться на курсы сценаристов. Гребаное правило «тик-така», трехчастная структура и требование в каждой несчастной сцене выстраивать конфликты взбесили меня настолько, что я сбежал с этих курсов. Причем так быстро, что преподаватели в консерватории даже не успели обеспокоиться чередой моих прогулов.

Так что да, я плохой парень, у меня за спиной – короткий и яркий академический адюльтер.

Меня действительно угнетала необходимость создавать прекрасных героев, а потом помещать их в отстойные обстоятельства и заставлять страдать. Я имею в виду: в жизни и так полно проблем, разве нет? Не стоит ли иногда отвлечься на что-то хорошее? Все вокруг постоянно сталкиваются с неприятностями. Пусть хотя бы у кого-то – нестрашно, что выдуманного, – все будет идти как надо.

В этом плане инструментальная музыка для меня предпочтительнее литературы и кинематографа. Как бы я ни мучился из-за того, что меня буквально засадили за рояль, я действительно люблю ее. Все драмы музыкального мира связаны с несовершенными личностями композиторов и музыкантов. А конфликты произведений происходят в сердцах слушателей и основываются исключительно на их опыте. Сами мелодии – только бесконечно милосердные проводники. У музыки нет своего мнения. Она не высказывается прямо, как книжный герой. Если тебе больно из-за партии скрипки – это не потому, что скрипка страдает (ну разве что в руках неумехи), а оттого, что твоя душа откликается на этот звук.

На мой взгляд, музыка чиста и совершенна, как ничто другое в этом мире. Она никому не приносит зла.

Итак, я был удивлен и рад тому, что нам с Клугге не нужно сразу бросаться в омут загадочных преступлений.

Какое-то время мы втроем с мастером Веналайненом сидели на кухне, пахнущей целебными травами и цветочным медом. Веналайнен уплетал эклеры и расспрашивал меня о жизни, а Клугге – о новостях магического мира. Все это время я обнимался с толстым рыжим котом, который то ли принадлежал Веналайнену, то ли просто залез в открытое окно и пригрелся. Кот тихонько урчал от удовольствия, и меня расслаблял его успокаивающий вес на коленях.

А потом старик отправил меня спать.

– В семь утра я буду ждать тебя возле моста, и если тебя там не окажется, знай: я не дам тебе второго шанса! – Веналайнен погрозил пальцем. – Если я что-то и вынес из многих лет преподавания, помимо радикулита, то следующее: никогда не стоит тратить время на тех, у кого нет желания учиться. Под желанием я подразумеваю ту таинственную силу, что превращает человека в волка, который намертво вцепляется в добычу; силу, что заставляет цветок прорастать сквозь скалу; кристаллизует уголь в алмаз! Мне нужны лишь те ученики, чья жажда знаний превосходит все мыслимые пределы. Остальные дружным строем могут идти ковырять в носу или топиться, кому что ближе. – Веналайнен свел кустистые брови. – Ты такой? Ты жаждешь?

Я кивнул.

Удивительно: задай Веналайнен этот вопрос месяц назад, и мое замешательство, вероятно, очень бы не понравилось ему. «А насколько я хочу учиться? – наверняка засомневался бы я. – Хочу ли я учиться вообще или просто пытаюсь побыть еще немного в магическом мире, который кажется таким притягательным?»

Но с каждым днем в моем сердце словно сильнее разгорался огонь.

Я действительно хочу стать настоящим стражем, достойным колдуном из Ордена Небесных Чертогов. Стать сильным, овладеть своим даром и быть равным Феликсу, Инге, Эрантису и Клугге.

И хотя снаружи я оставался все таким же вежливым, часто волнующимся, романтичным и хрупким пианистом Евгением Фортуновым, у меня была цель, и когда я вспоминал о ней, мои плечи распрямлялись.

– Да, мастер Веналайнен. Я такой.

И судя по тому, как взметнулись кустистые брови старика, он не ожидал, что в моем ответе будет столько энергии.

– А у тебя, оказывается, все-таки есть какой-то стержень! – одобрительно хлопнул в ладоши Веналайнен, а Клугге внимательно и задумчиво посмотрел на меня из-под ресниц, отпивая чай.

* * *

Несмотря на то что все в доме Веналайнена пропитывал дух старых сказок, здесь было место и городскому комфорту.

Туалет находился не где-то за огородом, а в подклети. Подклеть... Услышав это слово, я несколько растерялся. Оказалось, так называется первый, нежилой этаж хором.

Я подивился тому, что вся сантехника была сделана из дерева. Почистив зубы порошком, пахнущим смородиной, и вытерев руки полотенцем, сотканным из крапивы, я направился в выделенную мне горницу, которая находилась под самой крышей.

Матрас лежал прямо на полу, а странное треугольное окно почти наполовину скрывали висящие над ним ловцы снов. Еле найдя единственную розетку, вделанную в бревенчатую стену в самом углу комнаты, я поставил телефон на зарядку, а потом перетащил свое ложе туда же. Укрывшись одеялом, невообразимо легким и объемным, я пробовал уснуть. Но мой взгляд то и дело возвращался к телефону, а палец бездумно жал на кнопку разблокировки.

Наконец пришло сообщение.

«Ты там как? Выжил после знакомства с Веналайненом?»

Феликс не поскупился на эмодзи.

«Все нормально! – ответил я. – Он очень странный, конечно. Но меня утешает, что он был наставником Клугге. Это хорошая рекомендация».

«Какой ты рассудительный, с ума сойти! Я рад, что все хорошо. Напиши завтра, какие будут впечатления от занятий».

Я поставил на сообщение реакцию в виде рукопожатия, а потом, помявшись, спросил:

«Феликс, а у тебя сегодня не происходило ничего странного?»

«Позволь догадаться: под «странным» ты имеешь в виду тот факт, что за мной следила, хихикая, девушка, чертовски похожая на тебя? Неужели ты так быстро соскучился, что решил отправить шпиона?»

«Нет! Все не так. Моя сестра просто дурная! А вообще... Можно я позвоню?»

«Сейчас?.. Не переживай, я не в таком ужасе из-за слежки, чтобы нам пришлось об этом специально беседовать, хах. Телефонный разговор – это же почти вызов на ковер или брошенная дуэльная перчатка. Не пугай меня такими вещами».

«Иногда телефонный разговор – это очень приятно, между прочим. – Кто-то должен был защитить честь этого старинного способа связи. – Я по делу. Ко мне сегодня приходила Алекто».

Сообщение пометилось как прочитанное, и экран смартфона тотчас засветился.

Видеовызов!..

Рыбкин с ума сошел?! Это же настоящее бесстыдство! Не готов я вот так вот в ночи показывать свою физиономию!

Я яростно сбросил. Он набрал еще раз. Я снова сбросил. Он набрал.

«НЕ ВИДЕО. ТОЛЬКО АУДИО!!!!» – успел вбить я в паузе между непрекращающимися звонками.

Наконец мы смогли созвониться по моим правилам.

– Ты мастер двойных стандартов, Женя, – негромко рассмеялся Феликс. На фоне слышался звук волн. Кажется, он снова включил на проекторе атмосферное видео с океаном, как делал частенько. – Звонить, значит, бывает приятно, но вот видеосвязь – уже безусловная пытка... Ладно, что там с Алекто?

Я пересказал ему события на бензоколонке. Мы долго обсуждали ситуацию, и в итоге Феликс посоветовал то же самое, что и Айземанн: действительно отправиться в Сумрачный Город на встречу с Маветом. Мы решили сделать это после моего возвращения.

Потом я спросил Феликса, какого черта в динамике постоянно слышно какое-то странное поскребывание. Рыбкин объяснил, что это он чешется, и пожаловался на свой непростой вечер. Он ходил за зельями, столкнулся в дверях лавки с воришкой и попробовал его остановить... Воришка в ответ швырнул в Феликса чесоточное зелье, и вот – теперь мой напарник тоскливо сидит дома, обмазываясь антигистаминными кремами.

– Кошмар, мы уже пятьдесят минут болтаем, – в какой-то момент ужаснулся Рыбкин. – Для меня это рекорд.

– Серьезно? – удивился я. – Мой рекорд – восемь часов.

– Ск... сколько?! – Он даже заикнулся. – Восемь часов говорить по телефону?! Ты вообще нормальный?! Ты же вроде интровертом себя считаешь?!

– С некоторыми время проходит незаметно, – проворчал я. – В школе я действительно много говорил по телефону. Это вполне подходящее для интроверта занятие, если по ту сторону – правильный человек. Можно говорить о том, что действительно интересно, делать уроки или домашние дела параллельно беседе. Иногда даже молчать.

– Хм, звучит действительно неплохо. У тебя было много друзей, с которыми можно так провести время? – заинтересовался Феликс, и я почувствовал легкий укол досады.

Видимо, я создал неправильное впечатление.

– Нет, у меня не было друзей. – Я вздохнул, отсоединил смартфон от зарядки и пошел с ним к окну.

Там, на улице, во всем своем великолепии царило полнолуние. Мир казался театральной сценой. Волшебная деревня спала, но существа на грядках продолжали огороднические работы. Несколько любопытных светящихся бабочек подлетели к моему окну. Видимо, их заинтересовал горящий экран телефона – возможно, они даже подумали, что я взял кого-то из их родичей в плен. Я поднял раму и позволил одной бабочке сесть мне на руку. Увы, потыкав хоботком в запястье, она быстро разочаровалась и улетела.

– Вообще не было, – пробормотал я.

Феликсу хватило мозгов не пошутить в стиле: «Неужели ты болтал с выдуманными друзьями, гыгы?» Он просто терпеливо промолчал.

– Это все были девушки. – Я оперся локтями на подоконник. – Ну, точнее, некоторые из них действительно думали, что я их друг. Но я был влюблен. В каждую.

– Эм, я боюсь спросить, сколько их было.

– Много. Ты правильно заметил тогда, в Чертогах, – я действительно быстро влюбляюсь. И, скажем так, в этой сфере я чувствую себя достаточно уверенно. Не в том плане, что я неудержимый Дон Жуан – мне никогда не нужны были рекорды, но в целом я умею общаться с девушками и думаю, что им со мной комфортно. Сколько себя помню, у меня были подруги. А вот друзей не было. Парни всегда меня не любили. За эту мою дебильную высокомерную рожу. За то, что мама водила меня в школу за руку чуть ли не до пятого класса. За то, что я был отличником и пианистом. Ну а я только усугублял положение тем, что постоянно тусовался с девчонками.

– Почему ты не дружил с такими, как ты? – растерянно спросил Феликс и уточнил: – Я имею в виду, с отличниками и пианистами.

– Потому что они мне не нравились, – бросил я. – В глубине души я тоже считал нас лохами. Мое эго хотело большего, но раз большее было недоступно – я выбрал отказаться и от меньшего. Аут нигил, аут Цезарь! Либо все, либо ничего.

– А потом? В консерватории?

– А потом я уже как-то свыкся с тем, что нормальная мужская дружба – не мое. – Я пожал плечами, хотя Феликс не мог этого увидеть. – Так что я не стал пытаться снова. Я рассудил: в мире есть немало людей, у которых не складывается с романтической сферой. Но они при этом умеют прекрасно дружить. А у меня, видимо, наоборот. Все хорошо с романтикой, а вот с друзьями – полный провал.

Какое-то время Рыбкин молчал, пока я от нечего делать смотрел на луну то одним, то другим глазом, прикидывая, каким стоило бы целиться, захоти я выстрелить в нее из лука.

– Ну... – в голосе Феликса послышалась несвойственная ему неуверенность. – Думаю, теперь у тебя есть я.

Я замер с зажмуренным правым глазом.

– Я считаю тебя своим другом, Женя. – Сказав это, Рыбкин прочистил горло. – Ты уже стал важным для меня человеком. Явно большим, чем просто приятелем. Если ты пока еще считаешь меня коллегой и соседом – без проблем. Но знай, что с «нормальной мужской дружбой», как ты ее назвал, у тебя все в порядке. Во всяком случае, в одну сторону по этой дороге вполне себе ездит транспорт... Эм, нет, какая-то дебильная метафора получилась, забудь.

От слов Феликса – о ужас! – у меня чуть не навернулись слезы.

– Правда? – тупо спросил я. – Я твой друг?

– Господи, конечно, – пробормотал он растерянно. – Мне казалось, это очевидно...

– Прости, пожалуйста, – заморгал я. – Я как-то просто не думал об этом. Хотя погоди... Я ведь тоже считаю тебя другом! – Я неожиданно воспрянул духом. – Я бы точно не говорил никаким случайным приятелям, что хотел бы стать их напарником, даже будь они плохими парнями, да?

– Ну я надеюсь. – Феликс вздохнул. – А то у меня возникнут вопросы к твоему чувству меры.

Мне захотелось рассмеяться.

Вау, у меня появился друг. Друг-парень.

Вау.

Боже, какой я идиот. Стоило раньше понять: а кем еще мог быть для меня Феликс, если я, прах побери, только и думаю, что о нем, по сто раз на дню?! Если я уже миллион раз в мыслях назвал его «близким человеком», и если именно на него я хочу равняться?!

– Феликс, я дурак. А ты не просто мой друг, – ошалело выдохнул я. – Ты мой... лучший друг!

На той стороне протяжно вздохнули.

– Ну да, потому что единственный... – проворчал он. – Так, хватит! Ты ликуешь, как пятилетка, эй! И вообще: не торопи события, ты далеко не все обо мне знаешь, чтобы даровать мне настолько важный титул.

– Я знаю, что ты был Истребителем Чудовищ и работал на преступников! Что может быть хуже?! – воскликнул я.

Феликс почему-то резко замолчал.

– Кое-что может быть, – вздохнул он после паузы так тихо, что я подумал: мне послышалось – и поэтому не стал переспрашивать.

Между тем Феликс отметил, что теперь наш разговор перевалил через отметку шестидесяти шести минут. Я на волне эйфории сказал, что можем поболтать еще часик или два. Но Рыбкин счел, что хорошенького понемножку, – и мы попрощались.

– Добрых снов, Женя, – тепло сказал он, перед тем как отключиться.

Вскоре я уснул – чертовски умиротворенный.

Глава 27.1

Бездна Дремлющих

Утром я пришел к мосту за десять минут до назначенного времени – на всякий случай.

Веналайнена пока не было. В доме я не видел ни его, ни Клугге; компанию за завтраком мне составил только толстый рыжий кот – увы, который резко разлюбил меня после того, как я не поделился едой.

Я не жадный. Но я боялся, что коту станет плохо из-за сэндвича с семгой. Раньше я полагал, что животные всеядны, однако потом оказалось, что у них, как и у людей, бывают все эти странные штуки вроде непереносимости глютена. Теперь я не делюсь с чужими питомцами едой и, кажется, тем самым уже нажил себе целую армию четвероногих врагов.

Кот Веналайнена по имени Кафка (оказалось, его звали так) только что с почетом вступил в ее ряды. Держи значок, Кафка. Прощай, разбитое сердце кошатника Евгения Фортунова.

Вздохнув, я сел у реки на корточки и опустил руку в воду. Не такая уж и холодная. Изумительно чистая. Приятно.

...Интересно, в чем будет заключаться мастер-класс от шамана?

В свете утреннего солнца деревня Кирьявалахти выглядела отлично. Я видел местных жителей – их причудливая одежда поддерживала мою вчерашнюю мысль о путешествии в прошлое. Единственное, что выбивалось из сказочной картины, – это блестящий черный седан Клугге, притаившийся между деревьями, словно пантера.

И вдруг, пока я осматривался, кто-то схватил меня за опущенную в воду ладонь.

Я вскрикнул и подался назад, но держали крепко.

– Ах-ха-ха, да не бойся! Я же просто здороваюсь.

Из реки высунулось то самое существо, которое вчера наблюдало за нашим приездом.

– Меня зовут Юми! – Оно широко улыбнулось.

Я все еще не был уверен в том, как правильно называть незнакомца. Будь он девушкой, я бы сказал: русалка. А так... Русал, да? Ох уж эти муженитивы.

– А я Женя. Здравствуй.

Юми приветливо махнул ярко-лазоревым хвостом. У моего неожиданного собеседника были длинные голубые волосы, острые уши с перепонками и желтые глаза, горящие неприкрытым любопытством.

– Это ты новый ученик Веналайнена? – спросил он, отпустил мою ладонь и подплыл вплотную к берегу.

Не успел я ответить, как он продолжил:

– Забавно, ведь ты гораздо старше, чем все остальные. Обычно старик берет только детей и натаскивает на поступление в Академию. А тебя взял взрослым! Полагаю, у Веналайнена была серьезная причина, чтобы согласиться на занятия с переростком. К тому же тебя привез не кто-то, а сам Клугге Айземанн, который сюда просто так носа не кажет. Это приводит меня к определенным выводам. Хочешь услышать к каким?

Русал говорил очень быстро, казалось, он атакует меня словами.

А еще он немного картавил, что придавало ему почти французский шарм. Я растерялся, когда он оперся локтями о берег и уставился на меня почти с восторгом.

– Э-э-э... Ну да, хочу.

На самом деле я не был в этом уверен, но перед напором речного Шерлока было тяжело устоять.

– Ты – незаконнорожденный сын Мавета, – пафосно возвестил Юми.

Я поперхнулся.

– Но тебе не нравилось жить в Сумрачном Городе под охраной! Однажды ты сбежал, и в темном переулке тебя спас от злодеев наемник Феликс Рыбкин. Его волновали только деньги, поэтому он за вознаграждение вернул тебя во дворец. Но встреча оставила глубокий след в твоем сердце. Вы начали переписываться, и это облагородило ваши души. Феликс исправился! Встал на сторону добра! А потом захотел вытащить тебя. Твой дар казался полезным для Небесных Чертогов, но они не смели открыто пойти против Мавета. Поэтому они разрешили Рыбкину тихонько похитить тебя. Однако на задание отправился Клугге, а не Феликс, потому что второму теплые чувства могли помешать действовать здраво. Но теперь появилась новая сложность: тебя нельзя обучать официально. Вот поэтому ты и приехал учиться магии сюда, в глушь.

Договорив, Юми гордо улыбнулся мне. Повисло молчание. Громко стрекотали кузнечики.

– А ничего, что я как раз таки официально работаю стражем? – только и сказал я.

Рановато я русала Шерлоком окрестил, получается.

– Детали могут не сходиться, но ведь в целом я прав, да?

– Нет!!! – Я лихорадочно замотал головой.

Юми захлопал ресницами, а после вгляделся в меня, явно ища признаки лжи.

– Я никому не скажу, что ты сын Мавета, если это секрет, – он понизил голос.

– Это не секрет! В смысле, я не его сын! Я его даже ни разу не видел!

Впрочем, как и своего реального отца.

Русал с тяжким вздохом переменил позу: теперь он тоскливо опирался щекой только на одну руку, а другой меланхолично пропускал сквозь пальцы прибрежный песок. Его хвост безвольно всплыл на поверхность, словно Юми потерял всякий вкус к жизни.

– Жаль, ведь все так хорошо складывалось и объяснялось...

Впрочем, уже мгновение спустя к русалу вернулся шаловливый оптимизм.

– Ну ладно, нет так нет! Тем не менее я очень рад, что мы познакомились. Может, немного потусуемся вместе сегодня? Я расскажу тебе что-нибудь интересное. Могу форелью угостить, хочешь?

– Я не уверен, что у меня будет время, – протянул я. – Вроде как я весь день должен учиться.

На подвижном лице Юми промелькнуло такое грустное выражение, что я испугался. Будто я отказал ему в чем-то действительно важном. А я же вообще не отказывал, я просто обрисовывал ситуацию!

– Может, завтра? – запаниковав, быстро предложил я.

– Может, – кивнул Юми. – Надеюсь, еще не будет поздно!

Я хотел спросить: «Для чего поздно?» – как вдруг русал всполошенно махнул хвостом и крикнул:

– Ой, Веналайнен идет! Увидимся!

И нырнул. Да не просто, а сделав эффектное сальто назад.

Только тогда я заметил крупный амулет у него на груди. Во время разговора мне было стыдно смотреть ниже уровня лица собеседника (меня всегда поражают люди, которые спокойно общаются голыми – например, в раздевалках фитнес-центров и саун), но из-за сальто украшение подлетело и ярко блеснуло в лучах солнца. Не захочешь – заметишь.

Удивительным был не сам факт наличия амулета, а то, что он чертовски сильно напоминал старинные сокровища по делу о «Ладожской чертовщине».

Хм...

* * *

Для занятия Веналайнен повел меня куда-то в лес.

Он шел впереди, орудуя посохом так ловко, словно тот был продолжением руки, а я, то и дело спотыкаясь об узловатые корни, спешил следом. Молочного цвета туман все еще прятался кое-где в низинах. Радостно горланили птицы. Мне еле удавалось перекрикивать их, пока я отвечал на многочисленные вопросы шамана касательно моего проклятого дара.

Его дотошность невольно вызвала уважение. Старика интересовали мельчайшие детали.

Почти полчаса пешком – и вот мы нырнули в пещеру, вход в которую был похож на пробел на месте выбитого зуба. Она напомнила мне церковь Темппелиаукио, вырезанную прямо в скале в центре Хельсинки^[5]. Над большим круглым гротом простирался плоский свод, а вместо пасторской кафедры возвышался огромный алтарный камень. На него, словно на сцену, падали солнечные лучи, проникающие сквозь световой колодец.

– Значит, так, слушай меня внимательно, жуткий юнец. – Веналайнен упер руки в бока.

Использование моего дурацкого прозвища родом из Небесных Чертогов заставило меня поморщиться.

– По сути, мне нужно помочь тебе всего лишь с двумя задачами. Во-первых, научить тебя первым же звуком вводить проклятых в транс. А во-вторых – выяснить, как ты можешь управлять ими, а не просто завлекать в культ себя любимого. Все. С остальным справишься самостоятельно.

– Хорошо, спасибо. А вы могли бы еще научить меня быстро призывать рояль, пожалуйста? – Я указал на перстень на своем пальце. – У меня получается очень медленно. Я боюсь, что однажды меня просто съедят, пока он материализуется.

– Ну-ка, покажи, как ты это делаешь.

Я, поднявшись на алтарь, призвал магический инструмент. Рояль разместился на камне идеально. Казалось, тут нам с ним самое место: можно созвать лесную публику и устроить концерт.

– Красивое шоу. – Веналайнен как-то отнюдь не восхищенно закатил глаза. – Тебе его херувим подарил, говоришь? М-да. Ты, конечно, очень миленько стоишь среди всех этих кружащихся синих лент и серебряных искр, но... Думаю, такой энчантикс больше подходит мультфильмам, чем реальной жизни.

– Такой что? – не понял я.

– Энчантикс. – Шаман посмотрел на меня как на идиота. – Внучка бабы Хтоши говорит, что так в одном модном детском сериале называется процесс, когда главная героиня трансформируется в фею.

– Но я не фея.

– А как докажешь? – Веналайнен пакостно захихикал. – Волшебный инструмент есть. Волшебный дар тоже есть. Музыка во время преобразования не пойми откуда слышится. У тебя даже одежда меняется. Самая настоящая фея!

– Какая еще одежда?! – возмущенно взвыл я и вдруг осознал, что действительно стою в вечернем костюме...

Он был выполнен в том же фейри-стиле, в каком я предстал на балу в Полуночном замке. Имелись даже белый бант на груди, медальон с синим камнем и отороченная золотом накидка.

Что за дела?.. Ведь в предыдущие разы я оставался в своей одежде!

Я растерянно деактивировал рояль. Костюм сменился на мои черные джинсы и футболку с джемпером. Я призвал рояль. И снова появился костюм...

Итак, я реально фея.

Приплыли.

– Некоторые артефакты не сразу раскрывают весь свой потенциал, – отмахнулся-объяснил Веналайнен, продолжавший тихонечко и вредно хихикать. – Возможно, потом тебе перепадет еще какое-нибудь обновление. Крылышки, призрачный товарищ-музыкант с треугольником или что-нибудь эдакое.

Я содрогнулся:

– А от этого как-нибудь можно отказаться?..

– Спроси херувима, мне-то откуда знать? Хотя по опыту, как ни бегай от обновлений на том же компьютере, они тебя рано или поздно все равно догонят. А у магии с техникой много общего, это еще Артур Кларк заметил. – Шаман пожал плечами. – А что касается опасений, что тебя сожрут, пока ты преображаешься, то, увы, – здесь я ничем помочь не могу. У каждого Ахилла есть своя пята, у каждого дара – уязвимость. Твоя – медлительность при активации.

Я тотчас задумался о дарах других колдунов.

– А какая уязвимость у Клугге?

Веналайнен погрозил мне крючковатым пальцем:

– А что, если я тебе скажу, а ты потом укокошишь моего любимого ученичка, а?! Впрочем, ладно, если ты с ним справишься, то это его проблемы. Клугге владеет теневым оружием. Догадайся, в чем слабость?

Стоило мне задуматься, как ответ пришел почти мгновенно.

– Свет! Если со всех сторон на Клугге будет падать свет, неоткуда будет взять тени.

Шаман одобрительно кивнул – и тотчас предупредительно раскрыл ладонь, останавливая ход беседы.

– Солнце уже высоко, а мы толком не начали. Давай, покажи мне, как ты призываешь проклятых!

Я хотел поинтересоваться, где, собственно, нам взять этих проклятых, как вопрос отпал сам собой. Ведь Веналайнен поднялся ко мне на камень-алтарь, ударил посохом, и...

...Боги, мой энчантикс не шел ни в какое сравнение с тем, что тут началось!

Вся пещера засветилась сине-зеленым, задрожала, а затем преобразилась. Каменный пол стал песчаным... И весь этот песок начал стремительно осыпаться, закручиваясь спиралью, словно пещера была раковиной, из которой вытащили пробку.

Неподвижными остались только стены и алтарь, оказавшийся отвесной скалой. Веналайнен и я стояли на ней, а вокруг открывалась бездна.

Ее наполнял густой туман муренового цвета, перекатывающийся, словно волны. Из глубины слышались холодящие сердце шепоты, хрипы и тяжелое дыхание. Голоса множества сущностей! Чудилось, все они пытаются выбраться наружу, карабкаясь по стенам.

И действительно – из тумана вынырнула когтистая лапа и потянулась к краю алтаря. За ней последовала было вторая, но... Проклятая тварь с взвизгом сорвалась; туман захлестнул ее, будто щупальцами. То же самое повторилось на другом конце пещеры.

– Это место называется Бездна Дремлющих, – объяснил Веналайнен, стоящий рядом со мной в позе гордого первооткрывателя. – В ней заключены проклятые, которым давным-давно поклонялись, словно богам. Местные жители приносили этой пещере человеческие жертвы и просили о защите – ведь в лесах водились какие-то невидимые сущности, поедавшие путников. Бедным селянам было невдомек, что их боги и есть их враги! Много времени прошло, прежде чем в этот край занесло одного шамана, который понял, что тут происходит. Ему бы не хватило сил уничтожить проклятых, однако его особый дар – управление камнями – позволил создать эту бездну. Он явился в пещеру в качестве новой жертвы и, когда проклятые поползли к алтарю, обрушил под ними пол. С тех пор они так и заперты там, во тьме Бездны Дремлющих. А шаман остался жить в деревне. Когда он состарился, то создал этот посох.

Веналайнен ударил посохом по очередной когтистой лапе, сбивая ее обладателя вниз.

– По сути, это проклятое оружие, которое позволяет открывать и закрывать Бездну. Шаман вручил посох своему преемнику, а тот – своему. И вот однажды он перешел ко мне.

Я смотрел на сине-зеленый туман Бездны и вслушивался в хрипы, стоны и шепоты проклятых там, на дне. От их ужасных голосов меня мутило. Давление в пещере, казалось, росло от минуты к минуте, а температура – наоборот, падала. Даже солнечные лучи, заливавшие алтарь, стали тусклее.

– Но почему за все эти столетия никто просто не убил проклятых на дне?

– Ты думаешь, кому-то хочется спускаться в неизвестность и, рискуя жизнью, сталкиваться с бесчисленными чудовищами?! – Веналайнен всплеснул руками. – Их там очень много, глупое ты дитя!

– Прямо много? – я напрягся. – Несметное полчище?

Шаман кивнул:

– Именно. И я хочу посмотреть, заставит ли твоя музыка их наконец заткнуться. А то, может, и подстегнет к тому, чтобы выстроиться акробатической пирамидой, дабы верхний смог заглянуть в лицо своего бога. Ведь теперь не наши предки поклоняются им. А они – тебе.

Мурашки побежали у меня по спине.

– Не ссы, юнец, если они начнут вылезать, я столкну их обратно, – утешил Веналайнен. – Это – Спарта! В смысле, Кирьявалахти.

– Хорошо.

Я сел за рояль и начал играть.

Как всегда, моя музыка успешно зачаровала проклятых. Очень скоро их повизгивания и крики сменились полной тишиной, а потом – шепотами «отец... отец». Затем эти шепоты слились воедино, и вот уже по всей пещере хором разносилось:

– Отец! Снизойди, отец!

Проклятые твари уже не просто выли. Они пели.

Чудовищная многоголосая молитва – прямиком из бездны, обращенная ко мне.

Удивительно, но я уже привык к этому дерьму. Я совсем не волновался, мое сердце билось в нормальном темпе. По сути, это была штатная ситуация: я и мой фан-клуб из проклятых, который я намерен поощрять.

Учитывая, что я играл одну из любимых мелодий, то даже испытывал наслаждение. Никогда не думал, что хоровое пение может так хорошо на нее лечь.

Проклятые твари начали постепенно выкарабкиваться из пропасти: причем уже парами и тройками. Тощие и толстые, странно перекрученные, чересчур длинные, с мордами, будто вырезанными наугад. Они медленно поднимались над краем алтаря, не переставая петь.

Веналайнен проворно сбивал их посохом.

В какой-то момент все это стало похоже на игру. Как в автомате с выскакивающими из отверстий привидениями, которых надо лупить молоточком: только теперь эти привидения были живыми, звали меня отцом и ползли ко мне с песней на устах, а молоточек находился в руках эксцентричного шамана.

Я даже почувствовал что-то вроде азарта.

Интересно, как много тварей я смогу поднять из Бездны?

Я играл все громче, экспрессивнее; проклятых появлялось больше; Веналайнен двигался быстрее – отточенные, зрелищные взмахи!.. Я перешел на музыку в стиле Ханса Циммера: мне казалось, я исполняю саундтрек к фильму о каком-нибудь герое с мечом, защищающем родную гору от захватчиков.

И вдруг: шаман крутанул посохом так, что навершие засияло, и выкрикнул заклинание, после чего все-все видимые над туманом твари дружно попадали в Бездну. Веналайнен повернулся ко мне и, положив руку на плечо, резко сказал:

– Хватит. Остановись, Женя.

Он впервые назвал мое имя.

Я оборвал мелодию – и хор проклятых умолк вместе с ней. Бездна Дремлющих погрузилась в тишину. Наверное, твари устали. Им нужно было отдохнуть, прежде чем снова пытаться выбраться.

Я сложил руки на коленях и в ожидании посмотрел на шамана.

Ну? Что скажете?

– Едрыть-колотить, ты действительно жуткий. – Веналайнен утер каплю пота со лба, и я вдруг заметил, что его руки дрожат, а кожа – бледнее, чем прежде.

Меня тотчас словно окатило ледяной водой. Сердце пустилось вскачь.

СТОП! Серьезно?!

Это я сейчас так увлекся, что загонял несчастного старика? Но... Черт! Как я мог?! Стоило догадаться, что Веналайнену не так просто дается беготня, но я поддался азарту! И я точно не должен был думать, что гребаный хор чудовищ – отличное дополнение к моей музыке!

Я вскочил на ноги и стиснул рубашку на груди.

– Простите, мастер! – Вспомнив, чего Веналайнен вчера хотел от Клугге, я низко поклонился.

– За что ты извиняешься, дурак?! – взревел шаман, и его посох треснул меня по заднице.

– За то, что... переборщил?

Из меня вдруг будто выкачали все силы. Я расстроенно и виновато опустился на банкетку.

– В смысле «переборщил», олух?! – гаркнул шаман. – Я сказал тебе играть, ты послушно играл! Нечего тут извиняться! Что за привычки!.. Так, я немного пришел в себя и смирился с масштабом происходящего. Теперь давай ставить эксперименты. Нам надо понять, как все-таки ты можешь управлять проклятыми. А для того, чтобы мы выяснили это быстрее, я воспользуюсь своим магическим талантом.

Он шумно выдохнул сквозь ноздри. Еще одна капля пота поползла у него по виску.

– А вам не надо сначала немного... – начал было я, но Веналайнен прервал меня, опасно сузив глаза и предостерегающе ткнув крючковатым пальцем мне в грудь.

– Скажешь «отдохнуть», и я сброшу тебя в Бездну, ясно? – прошипел он. – Какой невоспитанный и самоуверенный мальчишка, а! Не смей недооценивать мои силы!

Я только лихорадочно и виновато закивал.

Глава 27.2

Бездна Дремлющих

Судя по тому, что мы приступили к экспериментам почти сразу же и больше ничего в облике Веналайнена не выдавало напряжения и усталости, я действительно поторопился считать его немощным стариком.

Что касается его дара, то шаман оказался колдуном-чувственником. По сути, он был чем-то вроде телепата: умел читать эмоции и воспоминания людей, а также мог управлять ими и даже транслировать свои.

Мощный дар! Но с очень серьезным ограничением: чтобы соприкоснуться с внутренним миром другого человека, Веналайнену нужно было дотронуться до него и получить разрешение. Из-за этого талант шамана не подходил для оперативной работы, зато помогал в преподавании.

– Да, я позволяю, – сказал я в ответ на просьбу Веналайнена.

Тогда он положил руку мне на плечо и заглянул в глаза. Эффект был ошеломляющим; в первое мгновение я чуть не упал прямо в Бездну Дремлющих. Радужные оболочки Веналайнена, прежде кофейно-желудевого цвета, теперь полыхали, как пожар на старом складе. Меня пробрало чувством чужой давней скорби, затем – смирения, потом – новой надежды, и вдруг – разочарования, ярости, самобичевания, снова принятия... Целый сонм чувств провернулся, как пыточное колесо, сопровождаемый неясными образами: коршуны над болотами, белые перья, испачканные в грязи, высокий чернобровый мужчина, залитый кровью, какая-то старая школа, детский плач...

– Э, нет, сменяем объект! – рявкнул Веналайнен, и тогда образы, взвизгнув, словно заевшая кинопленка, перелистнулись на другие: картины из моего детства и недавнего прошлого.

Когда связь была установлена, мы приступили к экспериментам.

Веналайнен действительно оказался крутым мастером. Понаблюдав за моей игрой и вовне и внутри, он довольно скоро предложил два варианта управления проклятыми – на выбор.

Вариант первый: привязать приказы к отдельным элементам в музыкальной импровизации. По сути, создать музыкальный язык – по типу языка цветов, популярного в прошлые века. А потом набирать букеты-мелодии.

Вариант второй: управлять голосом. Ну, не совсем уж петь в стиле мюзикла, мол: «Милая тва-а-а-арь, возьми булы-ы-ы-ыжник и разбей его о свою голову-у-у-у», а просто повелевать. Так же составить список возможных приказов и переложить его на любой из древних языков.

– Почему древних? – спросил я.

– Потому что время имеет значение. – Веналайнен постучал указательным пальцем по виску, мол, ты дурак, что ли, если сам не догадываешься? – Магия – течет в глубинах планеты, таится в корнях и костях. Чем древнее что-либо, тем сильнее его успевает пропитать магия – даже обычные люди это чувствуют. Не говори мне, что ты в новеньком торговом центре ощущаешь себя так же, как в тысячелетнем храме: я не поверю.

Я никак не мог выбрать, какой вариант лучше. Мастер сказал, что они одинаково эффективны и мощны – а это был единственный рациональный критерий, который приходил мне в голову.

Первый вариант как будто звучал логичнее, но при этом ограничивал меня в выборе музыки. Я уже не смогу просто сыграть что-либо из своих сочинений, под настроение. Вместо этого мне, вероятно, придется изводить себя фугами: задавать темы и делать противосложения, потому что с их помощью будет проще всего собрать «букеты» приказов.

Как по мне, это тоскливо.

А второй вариант с голосом... О’кей, он просто странный. Играть и периодически пропевать команды? А хорошо ли это будет звучать? С другой стороны: какая вообще разница, как я буду выглядеть? Я же не к настоящим концертам готовлюсь!

– Ну и лицо у тебя, малец. – Веналайнен фыркнул. – Выглядишь так, словно тебя сейчас расплющит под грузом ответственности! Но почему? Я же не прошу тебя определить будущее раз и навсегда. Не понравится один способ – сменишь.

– А так можно?

– Конечно. Сколь ужасной была бы человеческая жизнь, если бы в ней нельзя было переходить на другую дорогу!.. Сомнительная вера в то, что каждый выбор – решающий, свойственна лишь максималистам. Они слишком слепы для того, чтобы видеть всю палитру цветов, а не только черный и белый. Я надеюсь, ты не такой. Ведь даже мои обычные ученики-шмакодявки как-то справляются с соблазнами дихотомического мышления.

Подумав еще немного, я выбрал второй вариант – с голосом.

Мне все же хотелось иметь свободу самовыражения даже в те моменты, когда я должен буду управлять проклятыми. Свобода всегда была моей важнейшей ценностью, хотя реализовывал я ее очень редко. Куда чаще я трусливо позволял обстоятельствам и другим людям выбирать за меня. Из трех стратегий, свойственных невротикам – избегать, бунтовать и покоряться, – я, увы, всегда выбирал последнюю. Но все же в глубине души очень любил свободу.

И собирался наконец начать взращивать ее в своей жизни. Так что пусть с моим даром будет связана именно она! Пусть позволит мне играть что угодно, что придется по настроению и по сердцу, – даже для такой аудитории, как проклятые. А приказы я отдам голосом.

– Отлично. Какие древние наречия ты знаешь? – спросил Веналайнен, и я буркнул:

– Никакие.

За время занятий под присмотром Феликса я успел лишь чуть-чуть надкусить учебник по арабскому, но пока что не достиг никаких успехов. Все-таки я отдал предпочтение специфике магического мира, секретам использования артефактов и, в последние недели, классическим заклинаниям.

Шаман хрипло расхохотался:

– Ну и Повелитель Проклятых, ну властелин тьмы!.. Тогда я воспользуюсь своим положением и сам навяжу тебе язык для приказов. Будем использовать протогерманский.

– Почему его?

– Потому что я люблю руны, а они тесно с ним связаны. А еще он довольно простой, но звучный. Если ты действительно станешь всемирным злодеем, то, вспомнив, каким красивым словам я тебя научил, возможно, пощадишь меня – и не станешь убивать.

Очень смешно, обхохочешься.

Веналайнен закрыл Бездну Дремлющих, и мы отправились домой – обедать.

(Там я имел удовольствие созерцать Клугге, с достоинством лежавшего в гамаке и читавшего книгу. Его ноги были такими длинными, что я невольно задумался об Инге. К сожалению, ее ноги обычно скрывали длинные юбки. Но, судя по ногам близнеца-стража, у Инги все должно быть просто восхитительно.)

А затем мы со стариком снова отправились в лес.

Веналайнен отвел меня в очень красивое место, где с утеса, поросшего незабудками и чубушником, низвергался шумный водопад. Из озерца, в которое он впадал, разбегалось несколько ручьев. Перед водопадом торчал камень, похожий на очередной алтарь. Я задумался над тем, как прекрасно, оказывается, Изнанка Карелии приспособлена к магическим нуждам.

Первым делом мы с Веналайненом составили список желаемых приказов.

– Захочешь пополнить его попозже – вернешься. Так и быть, двери моего дома будут открыты для жуткого юнца, – сказал старик.

Но и с первого раза я перечислил немало глаголов. «Защищай», «усни», «принеси», «догони», «держи», «сторожи»...

С двумя приказами я долго колебался, и в итоге Веналайнен сам раздраженно велел:

– Не забудь добавить глаголы «убей» и «умри».

Когда список был готов, мы начали ритуал шифрования. Тут-то я и пожалел, что припомнил так много команд!

Потому что выяснилось: за каждый приказ в арсенале мне придется расплачиваться кровью.

Ритуал заключался в том, что я вставал под струи водопада и, коснувшись ладонями лба, зачитывал открывающий заговор, продиктованный Веналайненом. Потом подходил к шаману, ожидавшему на камне в кругу рун, начертанных соком брусники, и садился напротив. Веналайнен объединял наши сознания при помощи своего дара. А затем тонким костяным ножом прорезал на моей ладони руну эваз, ᛖ^[6] – до крови, по-настоящему.

Я же параллельно называл глагол на протогерманском и соответствующий ему приказ на русском, а также визуализировал себя за роялем и абстрактного проклятого рядом, выполняющего повеление. Кровь текла. Шаман смотрел мне в глаза. Над темным лесом взлетали во́роны. Я возвращался под водопад и читал закрывающий заговор, глядя на то, как руна эваз ярко вспыхивает.

А потом все повторялось со следующим приказом. Если бы так проходило изучение иностранных языков в школе, я бы запоминал все с первого раза, клянусь. Но, вероятно, умер бы от потери крови.

Было уже больше пяти пополудни, когда мы закончили. Я лежал на камне, завернувшись в прихваченное из избы одеяло, но все же дрожа всем телом.

Рука пульсировала болью. Голова раскалывалась. Веналайнен сказал, что травница из Кирьявалахти сделает мне мазь, благодаря которой все быстро пройдет и не останется шрама: только тонкие очертания руны, которые будут загораться, когда я стану осуществлять приказы. И все же сейчас я страдал. А еще понимал, что за нами с Веналайненом наблюдают.

Юми.

Голубая макушка русала виднелась среди речной осоки неподалеку. Я пару раз замечал его во время ритуала, но тогда решил не отвлекаться.

– Куда ты там смотришь? – Веналайнен проследил за направлением моего взгляда.

Юми тотчас скрылся.

– Мне кажется, за нами подсматривают, – сказал я.

– Кто?

Почему-то мне не хотелось выдавать свое знакомство с Юми.

– Кто-то из речных обитателей.

Веналайнен отмахнулся:

– Ну тогда ладно. Они любопытные. Так. А теперь – поднимайся! Я знаю, что тебе сейчас худо, но придется сделать усилие над собой! Ритуал нужно обязательно закрепить на практике. Ты же хочешь уже поскорее забраться в кровать? Вижу, что хочешь. Тогда поторопись! Раньше сядем – раньше встанем.

Как ни странно, все удалось. Когда мы вернулись к Бездне Дремлющих, то быстро выяснили: мои приказы работают. Правда, у меня заплетался язык, а рука так горела, что я мог использовать только большой палец и мизинец. Музыка получалась примитивнейшая. Позор мне.

Но проклятых все устраивало. Они слушались. И это была победа, масштаб которой я пока не мог осознать.

– Все, ты молодец, – Веналайнен хлопнул меня по плечу, раскаленному, словно печка. – Заглянем к травнице, чтобы тебя подлатали, и домой. Ты заслужил как минимум двенадцать часов крепкого сна, малыш. Эй! Стоп! Сначала домой – потом спать!!! Женя! Сиди ровно, кому сказал!!!

Но было поздно. Я бесславно отключился, привалившись лбом к лакированной крышке рояля.

* * *

Я очнулся на продавленном стареньком топчане, стоявшем на веранде с задней стороны дома Веналайнена. Кто-то бережно укрыл меня пуховым одеялом, а моя правая ладонь была перевязана – из-под бинтов доносился приятный травяной запах.

Солнце уже почти закатилось.

Впереди между деревьями я видел баню Веналайнена. Из трубы шел дымок, в окне можно было разглядеть самого шамана, деловито вешающего на крючья шапки для парилки. Чуть поодаль Клугге колол дрова. Правда, он орудовал не обычным топором, а теневым, который, по сути, сам выполнял работу – а страж стоял рядом в своей безупречной городской одежде и разговаривал по телефону. Я не слышал слов, но судя по интонациям, это была деловая беседа. Возможно, с Ниной. Сейчас Клугге даже больше, чем обычно, напоминал какого-то властного биг босса с обложек порнушных книг. Ну, не считая длинных волос, собранных в хвост. Возможно, это был биг босс из историй об азиатских заклинателях.

Веналайнен закончил с шапками и теперь развешивал веники. Надеюсь, он не думает, что это мне нужно будет пойти и попариться. Зная себя, предсказываю: я потеряю сознание от жары уже десять минут спустя.

Даже пять минут спустя, учитывая, что мне до сих пор было плохо. Кожа ныла, как от ожога, в горле саднило, а в глаза будто насыпали песка.

Между мной и баней текла речушка. Я совсем не удивился, когда из воды показался Юми.

– Уф, живой! Надеюсь, тебе получше? – спросил он с такой интонацией, будто мы были старинными друзьями.

– Слушай, я не понимаю, – с ходу признался я. – Почему ты везде следуешь за мной?

– Мне просто любопытно. Такой ответ подойдет?

– У любопытства все же должна быть какая-то основа.

– Не соглашусь. Впрочем... У моего есть, да. Я хотел нормально поговорить, но боюсь, что мы можем не успеть этого сделать. Поэтому просто попрошу: пожалуйста, не убивай капитана Сигварда, когда поймаешь его.

Я изумленно уставился на Юми. Тот очевидно нервничал: прятал глаза и скреб острыми ногтями запястье.

– Что? Ты о чем вообще?

– Я не буду рассказывать тебе всю историю, потому что это все равно скоро сделает мастер Веналайнен. – Юми нетерпеливо тряхнул головой. – Но просто знай: капитан не так плох, как о нем говорят. Однажды он спас меня из рыболовной сети. А я...

Юми прикусил губу:

– А я после этого предал его. Теперь единственное, что я могу, – это, пусть и запоздало, отплатить Сигварду добром, убедив тебя не убивать его.

– Да почему ты вообще думаешь, что я собираюсь его убивать?!

– Потому что тебя позвали именно за этим.

И Юми нырнул в воду.

Вот чертова рыбина! Интересно, все речные обитатели в этом мире – такие мастера интриг?

Мои мысли тотчас перенеслись к Феликсу. Я захотел написать ему об успехах, но телефон был дома. При одной мысли о том, чтобы подняться на ноги, мне подурнело – и я опять провалился в сон.

* * *

В следующий раз я проснулся оттого, что меня... чувствительно приложили головой о балку над лестницей.

Я заорал и задрыгался, в ответ на что кто-то рявкнул:

– Не дергайся!

А снизу взревели:

– Если вы оттуда рухнете, у меня будет два трупа! Мне такого не надо, понятно вам?!

Оказалось, Клугге Айземанн тащит меня на своей спине на второй этаж, а Веналайнен наблюдает снизу.

У Клугге явно не было большого опыта переноски людей. Он не рассчитал, что моя голова в таком положении окажется выше его. Теперь к ране на руке прибавилась багровая ссадина на лбу.

– Спи дальше, ты потратил очень много сил, – велел Айземанн, сгружая меня на матрас. И, посмотрев на мою голову, добавил: – А я еще раз позову травницу.

Что ж. Клугге из тех людей, которых хочется слушаться. Черным Псом называют его, но, как по мне, хорошими мальчиками рядом с ним оказываются окружающие. Я покорно закрыл глаза.

* * *

А вот на следующий день я чувствовал себя бодрячком.

В мессенджере нашлась куча непрочитанных сообщений от Феликса.

Предпоследнее гласило: «Так, ладно, меня пугает, что ты не отвечаешь: я напишу Клугге. Если он после этого начнет обзывать меня курицей-наседкой, я тебе этого не прощу, ясно? А то он давно ищет повод припаять мне какое-то дурацкое прозвище...»

А последнее: «Хорошо, что все хорошо».

Из зеркала на меня смотрело то еще чучелко с повязкой на лбу и торчащими над ней волосами. Я с осторожностью размотал сначала ее, потом – бинт на ладони. Рана уже зажила; травница знала свое дело. Руна слегка проглядывала на коже.

Жесть. Всего за полтора месяца в магическом мире я приобрел больше отметин, чем за всю жизнь до этого. К черному числу 29 на левом запястье я уже привык, хотя меня пробирало холодным потом при мысли о том, как я буду объяснять матери эту татуировку. Плюс огромный перстень от херувима с синим камнем, который я ношу 24/7. А теперь еще и руна на ладони...

«Привет, мама, не злись, но в Петебурге я стал местным авторитетом по кличке Повелитель Проклятых! Не-не, на лбу я ничего себе набивать не буду. Ну, надеюсь. И уши не проколю!»

Спустившись в сад, я обнаружил, что Клугге и Веналайнен тренируются.

Ух ты. Это выглядело так впечатляюще, что вокруг даже собрались зрители: несколько детишек из деревни и гномы-огородники. (Оказывается, они назывались именно так.)

Клугге призвал короткий теневой кинжал. Он сжимал его левой рукой, заведя правую за спину, и нападал на Веналайнена, орудующего длинным посохом. Эта уступка стража, призванная сократить разницу в их физических силах (хотя ни у кого бы не повернулся язык назвать Веналайнена слабым), делала бой зрелищным. Старик умудрялся отвешивать воспитаннику отнюдь не лестные замечания: с Клугге он вел себя куда более жестко, чем со мной, – и одновременно инфантильно. К каждому ученику свой подход, да?

Тренировка закончилась вскоре после того, как они увидели меня.

Веналайнен якобы недовольно разогнал детишек (на самом деле сунув им в руки по ириске), а потом сладко потянулся.

– Самое время рассказать о работе, ради которой я вас, дармоедов, и пригласил. Идемте.

Глава 28.1

Дело Юхана Сигварда

Мы устроились в мастерской Веналайнена, поразительно эклектичной. Здесь угол, посвященный скандинавским богам, соседствовал с православными иконами и шаманским бубном на стене, а идолы, вероятно полинезийского происхождения, стояли рядом с синтоистскими фигурками ками.

Меня все еще поражало, как в магическом мире в гармонии уживаются самые разные верования, религии и традиции. Поражало и... радовало. Неужели Изнанка – это то самое идеальное место, где нет дискриминации и твердолобого убеждения в том, что возможна лишь одна истина?

Как по мне, истины в принципе не существует. Есть миллиарды уникальных миров – по количеству душ, – и лучшее, что мы можем сделать, это научиться сосуществовать, не мешая, а помогая друг другу.

Мы сели в центре комнаты, и Веналайнен раскрыл кейс с драгоценностями. Магия полилась от них прохладной рекой. Я тотчас вспомнил амулет Юми. И вчерашние слова русала о том, что меня позвали для убийства капитана. Точно! Из-за горячки они как-то вылетели из головы...

Между тем Веналайнен подошел к окну и наглухо закрыл ставни. Комнату заволокла темнота, и я сразу же услышал шепот.

«Лжец! Вернись! Сдержи слово, помоги мне, как обещал! Не смей обманывать меня!..»

Это говорили драгоценности.

– Вы когда-нибудь слышали о сокровищах волхвов Ладожского озера? – спросил Веналайнен и открыл ставни: шепот тотчас утих.

Мы с Клугге кивнули. Что же, Феликс не зря гуглил информацию накануне моего отъезда.

– А о капитане Юхане Сигварде?

Клугге кивнул по-прежнему уверенно. Пять баллов, Айземанн! Я уже с некоторым сомнением повел головой. Если я слышал только имя – это считается? Веналайнен хохотнул над моими неловкими телодвижениями и рассказал легенду о Летучем голландце Ладожского озера.

История началась в 1930-х годах, когда в городе Приозерске (тогда он назывался Кексгольм) поселился шведский капитан по имени Юхан Сигвард. Чужак объявил, что приехал сюда за сокровищами волхвов. Над ним бы посмеялись, если бы он не был угрюмым, озлобленным детиной. Он относился с теплотой только к своему огромному черному псу. Юхан Сигвард купил мотобот, на борту которого написал цифры 666, чем мгновенно вызвал гнев церкви. Вскоре в Приозерск приехало еще несколько шведов – верная команда Сигварда. Каждую ночь они уходили в плавание по Ладожскому озеру, каждое утро возвращались ни с чем.

Месяц от месяца Сигвард становился все злее. Теперь он ругался с командой и даже пса как-то раз прилюдно пнул.

– Свалил бы ты отсюда, – однажды, не выдержав, сказал ему дровосек Ермолай.

– Как найду сокровище – так сразу свалю. Делать мне нечего, среди свиней жить, – прорычал Сигвард.

Жители города только и надеялись, что Юхан поскорее бросит свою затею. Уедет прочь; бородатый чужак, отчего-то верящий в сказки.

А потом, в полнолуние, у одной молодой женщины пропал младенец, и был свидетель, сообщивший, что тем вечером на ее пороге стоял высокий бородатый мужчина с огромным псом.

На следующее утро вновь ушедший по озеру мотобот не вернулся. И не вернулся уже никогда.

Священник сказал, что, видимо, капитан Юхан нашел свое сокровище, но для этого ему пришлось принести кровавую жертву. Мать ребенка прокляла Сигварда и покончила с собой. И, судя по всему, ее проклятие подействовало: потому что никто не слышал о внезапно разбогатевшем шведском капитане, зато на озере стали встречать корабль-призрак.

Точнее, встречают – в настоящем времени. Потому что это происходит до сих пор.

Корабль появляется глубокой ночью, выныривая из тумана. На его борту видно лишь одного человека – рослого, бородатого. Куда делась команда Сигварда? Никто не знает. Как-то раз на мотобот наткнулась лодка с лихими рыбаками, один из которых вознамерился залезть на призрачный корабль. Как бы его ни отговаривали, он сделал это. Зашел с носа судна, тогда как капитан Сигвард всегда стоял у штурвала. Забрался по веревке. И... Товарищи того рыбака заикались, рассказывая о его предсмертных криках.

«Меня кто-то ест. Спасите. Меня кто-то ест».

Последний раз корабль видели несколько лет назад. Но больше к нему не приближались. А теперь...

Мастер Веналайнен разложил перед нами карту Ладожского озера и указал ногтем на несколько точек по очереди.

– На берегу озера неподалеку от Кирьявалахти начали появляться эти драгоценности. Наткнувшиеся на них поначалу радовались своей удаче. Но как только наступала ночь, украшения принимались шептать... Люди были в ужасе. Они стали относить находки местному священнику, а тот уже связался со мной – так эти драгоценности оказались здесь. Плюс я сам обнаружил одно из них: слышали бы вы, как отчаянно оно шептало «вернись» и «помоги» из прибрежных зарослей!.. Клугге, Женя, я позвал вас, чтобы вы узнали, в какую неприятность попал призрачный корабль, черт бы его побрал! А то когда злодеи смеют просить о помощи, у меня начинается мигрень.

Айземанн кивнул, подтверждая, что цель миссии ему понятна. Боже, мне все чаще кажется, что он не человек, а просто высокоэффективная машина.

– Но... Почему именно нас? – спросил я растерянно.

Веналайнен фыркнул:

– Как ты думаешь, кто находится на корабле, помимо капитана Юхана? Подсказка: их никто не видит, но они съедают людей, поднявшихся на борт.

– Проклятые?

– Именно. А ты с ними на короткой ноге. Призови их, малыш. Без тебя Клугге пришлось бы потратить страшно много времени просто на то, чтобы дождаться подходящей туманной ночи и случайно встретить корабль...

Айземанн вдруг тихо хмыкнул, и Веналайнен тотчас обернулся к нему, круто изломив бровь, – недвусмысленно потребовал объяснения.

– Вы остались таким же хитрым лисом, каким были всегда, мастер. – Клугге был сама почтительность. – Вы сказали Феликсу, что просите нас раскрыть дело в оплату за обучение Жени... Но на самом деле все наоборот: вы обучили его исключительно для того, чтобы он смог выполнить нужную вам работу.

– Ой, иди ты, умник хренов! – тотчас вскинулся Веналайнен. – Тебе ли не знать, что я могу брать учеников по самым разным причинам?

Неизвестно отчего, но Клугге после этого замечания побледнел. Да так заметно, что я испугался.

– Прости меня, – совсем другим тоном сказал старик. – Это не имело отношения к тебе.

– Конечно, мастер, – сдержанно ответил Айземанн.

Я посмотрел на лицо одного, затем – на лицо второго. Неужели еще одна тайна?..

– В общем, отправляйтесь сегодня вечером, – велел Веналайнен и вышел из мастерской.

* * *

Это была светлая звездная ночь.

Такая красивая, что у меня замирало сердце. Глядя на Клугге, отвязывающего от мостков старую деревянную лодку, я мечтал о том, чтобы вместо него тут был другой Айземанн. В смысле, другая. Было не так уж сложно представить рядом Ингу, если слегка расфокусировать взгляд. Те же удлиненные черты, темные волосы, изящество.

Фантазируя, что меня ждет прогулка по озеру в компании самой прекрасной девушки всех миров, я счастливо вздохнул. И сам не заметил, как, сняв куртку, зачарованно пошел с ней к Айземанну, намереваясь заботливо набросить ему на плечи.

– Что такое? – почувствовав мое приближение, Клугге обернулся. И, поскольку я продолжал пялиться на него, нахмурился: – У меня что-то на лице?

Я тотчас вернулся в реальность:

– Э, нет, прости, я просто задумался.

Как хорошо, что он не умеет читать мысли.

Вслед за Айземанном я запрыгнул в лодку, стараясь сделать это элегантно. Получилось не очень: плоскодонка закачалась, Клугге едва слышно вздохнул, а я повалился на скамью с грацией мешка картошки.

Мы отчалили. Минут через двадцать впереди показался остров – темное пятно на жемчужно-чернильном полотне ночи. Именно отсюда мы собирались вызывать корабль. Так безопаснее: меньше шансов, что какая-нибудь случайная пара влюбленных, решившая полюбоваться ночным берегом озера, внезапно столкнется с ожившей сценой из фильма ужасов.

– Если не справишься – ничего страшного, – вдруг сказал Клугге. – Попробуем в другой раз.

– Думаю, справлюсь, – протянул я, хотя внутри тотчас зашевелились сомнения.

– Хорошо. Я помню, что у меня тоже не сразу получилось овладеть теневыми техниками.

Я поднял бровь. Клугге завел разговор? Сам?

Он пришвартовал лодку и, убрав руки в карманы, пошел вверх по берегу, ища для меня относительно ровную площадку.

– А когда ты начал учиться магии? – Я карабкался вслед за ним, иногда оскальзываясь.

– В пять лет.

Ну конечно. В пять. А я в пять лет еще в песочнице куличики лепил.

– Это норма для магического мира? Все так начинают? – не унимался я. – И как это вообще происходит: родители нанимают репетитора или...

Спина Клугге вдруг напряглась, пальцы глубже ушли в карманы.

– Это не норма. Обычно начинают в двенадцать-четырнадцать, когда просыпается дар. Но мой и Инги был открыт принудительно. Так что не ориентируйся на нас.

– В смысле – принудительно? Зачем? – Я замер.

Но коммуникативный порыв Клугге уже иссяк. Он повернулся, указывая на плоский выступ скалы:

– Давай вызывать корабль там.

Я достал перстень. Рояль материализовался в облаке синих искр, и я, уже смирившись со своим новым, слегка театральным обликом, положил пальцы на клавиши. Мелодия полилась над водой.

И вот – озеро ответило. Сначала поднялся легкий туман. Потом раздался рокот бензинового мотора – звук, которого, по идее, не должно было быть в наших фэнтези-декорациях. И наконец, из седого сумрака выплыл он.

Не романтичный парусник, но обшарпанный рабочий мотобот. На корме виднелись выцветшие цифры 666, а в рубке, у штурвала, стоял капитан.

Юхан Сигвард: высокий, широкоплечий, в промасленной куртке, с бородой, спутанной, как рыболовные сети, и с презрением, читаемым в поджатых губах. И – с винтовкой в руках.

А вокруг Сигварда кишмя кишели проклятые – незримые для обычных людей, нам с Клугге они беззастенчиво демонстрировали свои телеса. Чудовища толпились на палубе, цеплялись за борта и свисали с крыши рубки, как гроздья гнилых плодов. Непохожие друг на друга, но отвратительные в своей уникальности. Длинные, костлявые конечности одних тварей, будто собранные из сломанных ветвей, – и против них опухшие животы и желейная жирность других. Рты, растянутые в неестественных ухмылках. Глаза – десятки глаз, растущих на телах, на руках, среди волос. Когда корабль приблизился, стали слышны разрозненные стоны и шепоты проклятых.

Клугге напрягся:

– Их больше, чем я думал.

Тени обвили его предплечья, и в руках стража материализовался черный лук. Клугге навел его на огромную тварь, похожую на покрытого шерстью человека-мотылька. Этот проклятый забрался на борт и, кажется, собирался оттолкнуться и полететь в нашу сторону.

– Не стреляй, – попросил я.

А потом вплел в мелодию низкие, гудящие ноты и велел – так, как учил меня мастер Веналайнен:

– Замолчите.

Шепоты стихли.

– Замрите, – приказал я следом, и твари застыли, словно в детской игре о волнующемся море.

Я почувствовал, как на моей правой ладони разгорается руна эваз.

– Повинуйтесь этому приказу, пока от меня не поступит следующий. Сколько бы времени это ни заняло.

(Веналайнен настоял на заучивании такой формулировки, и теперь я понимал, что старик был чертовым гением.)

– Кажется, все получилось. – Прекратив играть, я посмотрел на Клугге и с огромным удовольствием увидел в его глазах что-то вроде уважения.

Хотя нет. Скорее даже, это было похоже на гордость. Я вдруг подумал, что Клугге стал бы для меня идеальным старшим братом. Или папой. Да. От Феликса я не жду уважения, а вот от Айземанна – очень даже. Ну, в те моменты, когда не пытаюсь представить на его месте Ингу.

– Ты молодец, – спокойно сказал Клугге, и, ей-небо, если бы у меня был хвостик, я бы им завилял.

Айземанн повернулся к кораблю:

– Теперь мне надо поговорить с капитаном. Если хочешь – подожди здесь.

Конечно, я предпочел пойти с ним. Мы заранее не обговаривали, как будем попадать на борт проклятого корабля, но я представлял себе что-то вроде веревочной лестницы, сброшенной Юханом Сигвардом после вежливых просьб.

Однако все оказалось куда эпичнее.

Боевой лук Клугге исчез, и вместо него страж, подойдя к самому краю утеса, сотворил из тени... меч.

Широченный меч длиной несколько метров.

Здоровенная гарда опустилась на землю. А лезвие протянулось над озерной гладью и – перекинулось на корабль, аж покачнувшийся от такого веса. Парочка застывших проклятых чуть не выпала за борт.

У меня натурально отвисла челюсть.

Айземанн серьезно сделал мост из меча?!

– Моя особая техника позволяет мне сплетать из теней только оружие, – пояснил мой временный старший напарник. – Но никто не ограничивает его размер. Дальше – дело исключительно фантазии.

Мне показалось, в его голосе промелькнула легкая шутливость.

– Ого, – только и сказал я, вслед за ним ступая на магическое лезвие.

Капитан Сигвард встретил нас недобрым взглядом и почти звериным оскалом. Среди замерших проклятых он напоминал посетителя арт-выставки, вдохновленной коллекцией мадам Тюссо и Лавкрафтом.

– Кто вы такие и какого дьявола сделали с моими тварями? – прорычал Юхан, наставляя на Клугге винтовку.

Вблизи стало видно, что тело капитана немного прозрачное. А вот оружие – вполне себе материальное. Значит, он полтергейст.

Айземанн двинулся так, чтобы скрыть меня за своей спиной.

– Я так понимаю, – проговорил он, – вы не рассчитывали на то, что выброшенные вами драгоценности будут найдены. Раз не рады гостям, явившимся на зов о помощи.

Юхан невольно подался вперед:

– Они взывали не к вам, а к Танасию! – Его оскал стал еще страшнее. – Или вы заодно с этим демоническим отродьем? Если так – я убью вас прямо сейчас, чтобы он понял: придется явиться сюда самому и отдать мне обещанное...

Капитан сделал два шага к нам и попробовал упереть винтовку прямо в грудь Клугге – но страж перехватил ее за дуло и отвел в сторону. Судя по исказившемуся лицу Сигварда, тот пытался сопротивляться – но сила Айземанна была велика.

– Один мой легкомысленный друг сказал бы, что вы очень плохой переговорщик, капитан. – Клугге смотрел с укором и даже некоторым разочарованием. – Как ни крути, решение убить нас – опрометчивое. Мы – колдуны, стражи на службе Ордена Небесных Чертогов, прибывшие, чтобы выяснить, что происходит. Ведь брошенные на берегу проклятые драгоценности – слишком необычное явление. Расскажите нам обо всем.

Поколебавшись, Сигвард опустил винтовку.

– Хорошо, – мрачно произнес он.

И, буркнув о том, что не может пригласить нас внутрь – там все кишит проклятыми, мы втроем просто не влезем, – рассказал свою историю прямо на холодной палубе мотобота.

То, что мы уже знали о Юхане Сигварде, соответствовало действительности. Он и впрямь искал сокровище волхвов. У него были пес и верная команда, и он совершил бесчисленное множество безуспешных попыток найти волшебные драгоценности.

И – да. В ту ночь он и впрямь принес в жертву младенца. Украл его у матери и обменял на сундук у озерных духов.

Услышав это признание, я тотчас вспомнил слова русала Юми: «Капитан не так плох, как о нем говорят».

И поэтому осторожно спросил:

– Обменяли?.. Возможно ли, что ребенок выжил и вырос, просто на озерном дне, как дитя волхвов?

Юхан посмотрел на меня так свирепо, что я невольно вздрогнул, а Клугге поднял руку, преграждая капитану дорогу на случай, если тот решит ударить меня.

– Ты дурак, что ли? – прорычал капитан. – По-твоему, дети могут дышать под водой? Они не могут! – Его голос стал громче, надсаднее. – Младенец нужен был духам оттого, что горячая кровь новорожденных вкуснее всего! Я убил его, ясно?! Прямо там, где ты стоишь, – я убил его, чтобы он умер от моих рук, а не в пасти духов, и бросил его в пучину! Моя команда умоляла меня не делать этого; обещала, что мы найдем другой способ достать сокровище; мой пес скулил и поджимал хвост – но я не послушал никого и исполнил свой план! И он удался, да, удался...

Глаза Сигварда бешено засверкали, он ощерился.

– Поглотив дитя, вода взбурлила и взревела, озарилась алым, а после на палубе неожиданно появился сундук – моя плата за жертву! И все было бы хорошо, но...

Капитан на мгновение прервался, прежде чем мрачно продолжить:

– Но мать того младенца накинула на шею петлю – и, прежде чем спрыгнуть в ней, прокляла меня. Сила ее предсмертного мстительного желания была так велика, что оно сбылось. На мой корабль явился ее призрак и объявил приговор. А после – палубу начали заполонять проклятые твари. Они воплотились из страха и ненависти, что питали ко мне в Кексгольме, а также из боли и отчаяния, что сопровождали жизнь всех местных матерей, когда-либо потерявших младенцев. Твари хлынули на палубу, сожрали мою команду, моего пса и меня. Но проклятие той матери не позволило мне уйти на круг перерождения. Она хотела, чтобы я мучился – и, конечно, вечная посмертная тюрьма хуже, чем просто страшная гибель. Поэтому я остался в виде призрака здесь, на корабле, полном монстров... и сокровищ.

Он судорожно вздохнул. Сквозь гнев на его лице на мгновение проступила печаль.

– Уже восемьдесят лет я блуждаю по озеру на этом дьявольском мотоботе в окружении тварей.

– Почему вы стали бросать амулеты на берег? – спросил Клугге.

– Потому что нашелся тот, кто обманул меня! – Призрак оскалил зубы. – Две недели назад ко мне в темноте подплыла лодчонка. Я думал, внутри – очередной дурак из тех, кто попробует забраться на мотобот – и погибнет. Но в лодке сидел демон.

– Продолжайте.

– Он сказал, что его зовут Танасий, и предложил сделку. Обещал, что исполнит одно желание в обмен на нужный ему артефакт из сундука. Сначала я не поверил, но... В итоге согласился. Он убедил меня, что украшение нужно ему срочно, это дело жизни и смерти. Поэтому я отдал Маску Предателя, которую он попросил, и демон на крови поклялся здоровьем своего хозяина, что вернется через пару дней, исполнив мое желание. Но он не вернулся.

«Видимо, не так уж этот демон ценит своего хозяина», – подумал я. А вслух спросил:

– Хозяина – то есть Мавета из Сумрачного Города?

– А мне почем знать? – рявкнул Юхан. – Когда я понял, что демон обманул меня, я пришел в отчаяние и ярость! Мне не было жалко Маску Предателя, сокровища давно потеряли для меня всякую ценность, но Танасий не сдержал своего слова – и я не мог простить этого! Понадеялся, что смогу припугнуть его... И стал бросать на берег другие украшения, взывая к нему. Но на зов откликнулись вы, а не он.

Мы с Клугге переглянулись.

– Как вы догадываетесь, у нас появилось еще несколько вопросов, – сказал Айземанн. – Первый: что такое Маска Предателя?

Оказалось, что Маска Предателя была одним из самых серьезных артефактов в сундуке сокровищ. Она вынуждала людей говорить то, что причиняло им боль. Надев ее на кого-то, можно было заставить человека выдать самые мучительные секреты. И она усиливала саму себя – чем больнее человеку становилось от собственных слов, тем более жестокие вещи маска заставляла произносить. Нередко случалось, что люди, на которых она была надета, начинали причинять себе вред или и вовсе решали покончить жизнь самоубийством. С ее помощью в екатерининские времена мучили предателей. Но затем, в год свадьбы одного дворянина, маску бросили на дно Ладожского озера, чтобы обменять на благословение языческих богов.

Рассказ об этом диковинном орудии пыток заставил меня удивленно расширить глаза.

Ведь не так давно я слышал о другом подобном артефакте – Сабле Тысячи Порезов, которую украли в Небесных Чертогах. И, кстати, в похищении тоже участвовал демон!

Поколебавшись, я решил не вспоминать это вслух, пока Клугге ведет допрос, но обязательно сказать ему позднее.

– Зачем Танасию нужна эта маска?

– Не знаю. Мне было плевать, – горько бросил капитан.

– Тогда опишите мне демона.

А вот тут, пожалуй, я уже не удивился, когда выяснилось, что Танасий – зеленоволосый, «ублюдски лохматый», клыкастый и выглядит в своей мешковатой одежде так, «будто его мамка голодом морила». Это определенно был тот же демон, что в Зале Мириадов Эха. Только там он показался мне симпатичным, а вот у Юхана Сигварда вызвал сожаление о вырождении моды и культуры.

Я уже буквально не мог устоять на месте. Что это за странный парень, который крадет легендарные орудия пыток?

– И последний вопрос, капитан. – Клугге пристально посмотрел на Сигварда. – Что вам пообещал Танасий и в чем нарушил свое слово?

И тут Юхан, чьи эмоции прежде сводились к ярости, насмешкам, презрению к окружающим и себе самому, вдруг словно постарел на двадцать лет. Его плечи опустились, он отвел взгляд.

Глава 28.2

Дело Юхана Сигварда

– Этот ублюдок пообещал... – голос капитана стал гораздо тише, словно кто-то развеял пепел его былого гнева над холодными водами Ладоги, – пообещал, что отыщет в архивах Кексгольма фотографии моей команды и пса.

Корабль заскрипел, будто вторя тоске Юхана Сигварда.

– Я уже не помню ни лиц, ни имен, ничего о них. – Сигвард тяжело сглотнул.

Я кивнул. Я уже знал из энциклопедий, что у всех призраков очень плохая память: они помнят только предыдущие несколько лет. Поэтому нередко привидения, живущие в уединении, даже не знают, кто они такие.

– Если бы я раньше догадался, что призраки так быстро все забывают!.. – продолжал Сигвард. – Я понял, что моя память слабеет, уже когда было поздно, не получилось бы вести дневниковые записи: мне удавалось вспомнить лишь то, что у меня была команда и что мне были важны эти люди. Обрывки смеха, блеск глаз в свете зари, теплое дыхание пса у ног... – остальное кануло в Лету. Осталась только ноющая пустота там, где раньше были дружеские чувства. Проклятие той молодой матери не дает мне забыть о своем преступлении и о сценах их смертей, но о самих товарищах я не помню ничего. Это мучительно. Я хочу вспомнить – напоследок.

– Напоследок?.. – Клугге прищурился, его бесстрастность на миг дала трещину, пропустив искру интереса.

– Да. Потому что вторая часть обещания Танасия заключалась в том, что он освободит меня от проклятия.

– То есть убьет.

Я судорожно вздохнул.

– Верно, – кивнул капитан Юхан Сигвард.

Черт. Это было... очень логично. Но бесконечно грустно. И как-то опустошающе, что ли: как осенний дождь, бьющий по пустому причалу.

Между нами повисла тяжелая, как мокрая рыбацкая сеть, тишина.

– Хотите, мы найдем фотографии в архиве? – неожиданно предложил я; слова вылетели раньше, чем успел их обдумать. – Приозерск не так далеко от Кирьявалахти. Думаю, я вполне могу съездить туда.

Сигвард уставился на меня из-под кустистых бровей, пытаясь уловить подвох. Я тотчас смутился.

– В смысле, конечно, есть шанс, что это долгая работа, и, может быть, демон не обманул вас, а до сих пор ищет информацию – и тогда я просто встречу его в архиве. Мы придем к вам вместе с ним, и...

Я тарабанил, как чокнутый, потому что вдруг понял: сказал «А», говори и «Б». Пообещал фотографии – пообещай и освободить капитана. А решение об очищении корабля стоило принимать явно не мне, а Клугге – человеку, чьи глаза сейчас были холодны, как лезвие меча перед замахом.

С легким вздохом Айземанн перебил мои лепетания. Он снова посмотрел на Сигварда, и в его взгляде уже не было прежней отстраненности – только спокойная решимость.

– Вторую часть обещания демона мы тоже сможем взять на себя, – твердо сказал он.

И тогда я вздрогнул, а Сигвард тихо, с облегчением вздохнул и закрыл глаза.

* * *

В утренний час озеро казалось тихим и умиротворенным. По дороге обратно в Кирьявалахти я извинился перед Клугге за то, что, фигурально выражаясь, полез поперед батьки со своими предложениями помощи капитану.

– Это было единственным правильным решением, – пожал плечами тот. – Нас с тобой наняли, чтобы мы разобрались с проблемой проклятого корабля, и мы это сделаем.

Я зажмурился от облегчения. Ура-ура, Айземанн не считает меня врагом или идиотом!

– А как поступим с Танасием? – приободрившись, спросил я и сразу же, пока Клугге не успел ответить, вывалил на него всю информацию насчет зеленоволосого демона.

– Хм. Об этом мне нужно будет сообщить в Небесные Чертоги, ведь следствие уже открыто – и должно остаться в их юрисдикции.

Когда мы вернулись, Веналайнен спал – его могучий храп разносился на весь дом. Клугге пожелал мне доброй ночи и удалился к себе.

Я же чувствовал, что мне нужно отправиться в другое место. А именно – к реке. Что-то подсказывало, что стоит провести еще один разговор, прежде чем я смогу с чистой совестью лечь спать.

Утро уже подкрадывалось к Кирьявалахти.

Проснулись птицы: пели так витиевато, словно вышивали серебряными нитями-голосами на полотне малинового неба. Деревушка еще дремала, укутанная в переливающийся перламутром шелк тумана, но первые лучи солнца уже золотили кончики острых крыш, будто припудривая их волшебной корицей. Воздух пах мхом, медом и чем-то древним – название тому можно было найти разве что в забытых языках.

Я увидел Юми издалека.

Голубая макушка русала, как поплавок, торчала над рекой, и я подумал: а ему вообще не холодно? И что он и ему подобные делают зимой, которая на Ладожском озере и в окрестностях явно не отличается мягким климатом? Или он не выплывает в наш мир, а на местной Изнанке другой климат? Вопрос почти такой же дурацкий и в то же время захватывающий внимание, как проблема уток в Центральном парке, поднятая Холденом Колфилдом^[7].

Отчего-то Юми, вместо того чтобы дождаться меня, с плеском махнул хвостом и поплыл прочь – хотя явно ждал моего появления. Орать «эй, погоди!» в рассветной тишине показалось мне кощунством, и я просто последовал за ним, позволяя русалу стать моим проводником. Надеюсь, не Вергилием.

Он уплывал все дальше, а утренняя волшебная фауна Кирьявалахти постепенно заступала на смену ночной. Пропали светящиеся бабочки, зато появились крохотные пучеглазые феечки, источающие аромат лесных ягод и карамели, одну из которых я по ошибке чуть не прихлопнул, приняв за комара. Они с любопытством летали вокруг меня, оставляя в воздухе золотистую пыльцу. Цветочные феи? Радует, что их не отпугивает мой запах «проклятой твари», замеченный мастером Веналайненом.

Наконец Юми поднырнул под поваленным деревом, выплыл в небольшое озерцо, окруженное плакучими ивами, и остановился. По берегам цвели нежно-голубые незабудки.

– Это мой дом, – сказал русал, когда я приблизился.

И достал из дупла дерева две глиняные чашки, чайник с ароматным травяным чаем и тряпичный кулек, в котором нашлось рассыпчатое печенье.

Сказать, что я был удивлен, – ничего не сказать.

– Я ждал тебя и заранее приготовил нам завтрак, – немного заискивающе улыбнулся русал. Он явно нервничал. – Ну... Попросил, точнее. Мне иногда дают еду местные жители, если я жду гостей. Сам-то я чаще ем рыбу и водоросли.

– Спасибо, Юми, – с теплотой в голосе сказал я, по-турецки садясь на мягкую, влажную от росы траву и принимая чашку с чаем.

А потом, не выдержав разлитой в воздухе тревоги, из-за которой было сложно дышать, выпалил:

– Чтобы ты знал, меня сюда позвали не за тем, чтобы я убил Юхана Сигварда. Но он... сам просит лишить его жизни.

Юми вскрикнул и закрыл лицо руками.

– Черт! – жалобно взвыл он мгновение спустя и ненадолго ушел под воду. – Черт! Ну почему?!

Это было похоже на истерику подростка.

Я начал объяснять, что Сигвард устал от своего проклятия. Думаю, мой голос звучал слегка механически, потому что в глубине души я не мог поверить в то, что можно находиться в своем уме и хотеть добровольно покинуть этот мир.

Как там? Сытый голодного не разумеет. И вроде понятно, что движет Юханом, а все же появляются возражения: «Да ладно, капитан, если мы с Клугге убьем тварей, ты же будешь куда более свободен! Найди себе хобби! Найди новый смысл жизни! Найди... я не знаю... работу! Зачем уходить? Пусть ты веришь в «круг перерождений» – зачем заводить новую игру, если эта еще не закончилась? Неужели ты такой слабак?»

Схожие мысли озвучивал и Юми, который почему-то пытался убедить меня, что Сигвард совершает ошибку. Словно у меня было право решающего голоса.

– Скажи об этом ему сам, – посоветовал я. – Поплыли в следующий раз с нами.

– Я не могу! – мгновенно побледнел русал. – Я же предал его; я не смею взглянуть ему в лицо!

– Как именно ты его предал?

Юми опустил голову. А потом указал пальцем на мою чашку и нарочито увлеченно защебетал:

– Ой, смотри, у тебя фея сидит на каемке. Осторожно – не выпей ее вместе с чаем; а то все остальные на тебя ополчатся и подговорят цветы испускать ядовитый пар – вся деревня поляжет как миленькая!

– Ты тему не переводи! – нахмурился я, но тем не менее отставил чашку на землю. – Юми! Посмотри мне в глаза и скажи, что у вас случилось с Юханом Сигвардом?

Русал, обычно болтливый и игривый, сейчас был похож на поникший цветок.

– По правде говоря, я предал его дважды. – Юми стал нервно заплетать свои длиннющие влажные волосы в косы. – Первый раз – когда покинул его. Я же сказал тебе, что он спас меня из рыбацких сетей, верно? После этого я долгое время плавал вслед за кораблем. Капитан Сигвард ругался на меня, обзывал «липучкой», но в то же время советовал, где лучше ловить рыбу, и учил всему понемногу. Помню, как он сбрасывал мне веревки и показывал мне узлы, ворча, что у меня вместо пальцев – лапша. Или как мы спорили о звездах и он травил морские байки, от которых захватывало дух. При этом он почти ничего не знал о магическом мире; тут я поведал ему обо всем. Мне казалось, что в какой-то момент мы стали почти семьей. Я даже начал называть его «дядей Сигвардом», и, хотя он неизменно ворчал, мне казалось, что все же ему приятно. Обычно я звал его, чтобы поболтать, но все чаще он сам окликал меня и заводил беседы о чем-либо. Я так привык к нашим разговорам и тому, что всегда могу получить совет, что чувствовал себя почти в такой же безопасности, как в бытность икринкой, – даже несмотря на то что населявшие корабль твари всегда смотрели на меня и облизывались, надеясь, что однажды я поднимусь на палубу – и они меня сожрут. Все было хорошо. Но однажды капитан вдруг начал гнать меня прочь. «Хватит уже околачиваться подле меня и мешать мне спокойно жить, глупая ты рыба! У меня уже уши в трубочку сворачиваются от твоей болтовни! Уплывай отсюда, и чтобы я больше тебя не видел! Где ты там хотел побывать? В Сумрачном Городе? Поесть токпокки?^[8] Вот и катись к демонам!»

Юми почесал макушку и тяжело вздохнул:

– Знаешь, Женя, я, конечно, не самая смышленая рыбка в косяке, но даже моего ума хватило на то, чтобы понять: капитан прогоняет меня из заботы. Наверное, у меня слишком загорались глаза, когда я рассказывал ему о мире, о своих мечтах и планах. Вот он и решил, что я зря трачу с ним время. Я не был согласен. Я объяснял, что мы, русалы, живем очень долго, что я вполне могу позволить себе еще несколько лет провести с кораблем! Но знаешь, что сказал Сигвард?

– Что?

Порыв ветра прошелестел ветвями плакучих ив, и в воздухе закружились зеленые листья, похожие на лодочки.

– Он сказал: «Однажды ты возненавидишь меня, глупая селедка, если потратишь свою молодость на этот корабль. А меня и так ненавидели слишком многие. Так что уплывай отсюда и не заставляй меня снова и снова переступать через себя, пытаясь вырастить в себе благородство!»

Юми обхватил себя руками за плечи. Зубы застучали, словно его лихорадило.

– И тогда я уплыл, – почти беззвучно произнес он.

И, нервно хихикнув, снова на какое-то время ушел под воду. Я смотрел на то, как его голубые волосы всплывают к поверхности, пряча его словно под веером, и думал: почему капитан в разговоре с нами даже не упомянул русала?

Господи, я надеюсь, не оттого, что Сигвард забыл Юми.

Меня пробрало холодом при этой мысли.

Вынырнувший Юми протер глаза.

– Ведь, несмотря на то что мне было больно оставлять капитана, я действительно хотел пожить, понимаешь? – сказал он виновато. – И поэтому уходил с предвкушением, которое занимало даже больше места в моем сердце, чем грусть. Я успокаивал себя тем, что так заложено природой – птенцы покидают гнездо, дети уходят от родителей. Это нормально. Но все же так горько!.. А с учетом того, что у капитана не было возможности жить дальше, мой уход для него оказался гораздо более тяжелой потерей, чем для обычных взрослых. Я много думал об этом. Его история и его проклятие – не моя ответственность. Я не был виноват в его неверных решениях и не должен был лишать себя будущего ради него. Даже сыновний долг не подразумевает, что дети восходят на жертвенный алтарь ради родителей – наоборот ведь, жизнь должна двигаться вперед. То есть все вроде бы правильно, но... Я все же думаю, что я именно предал капитана Сигварда. Потому что, уходя, я больше всего боялся, что он крикнет мне в спину: «Нет, Юми, подожди! Я передумал; останься со мной, пожалуйста!» И тогда я...

Русал кулаком вытер выступившие слезы:

– И тогда я изображу, что не услышал этих слов. И все равно уйду.

У меня на сердце стало так тяжело, словно все это произошло со мной. Я не понаслышке знал, как чувствовал себя Юми. Я думаю, это было одно из тех универсальных, горьких чувств, знакомых каждому, – и которым мы действительно не можем ничего противопоставить, потому что таково правило жизни.

Однажды ты уходишь от старших.

Уходишь, потому что так заведено природой. Ты можешь любить их, ты можешь чувствовать вину перед ними, ты можешь мечтать навсегда остаться малышом в их объятиях – но это невозможно. И либо ты покинешь их, либо росток жизни, данный каждому человеку при рождении, просто сгниет в твоих ладонях.

– Юми... – пробормотал я сочувственно и погладил плачущего русала по голове.

Конечно, он не был предателем. Да он и сам знал это. Но иногда проще разозлиться на себя – думать, что выбор был и ты сделал неверный ход, – нежели смириться с бессилием.

Но ведь жизнь не только жестока.

Она еще и прекрасна.

Природа, в отличие от человека, никогда не отличалась бессмысленным злом. Лев убивает зебру, потому что хочет есть и ему нужно накормить маленьких львят. Цветы на персиковых деревьях облетают, чтобы на их месте родились сочные плоды.

Что-то заканчивается, что-то начинается.

Из всего царства природы один лишь человек видит в этом трагедию, потому что воспринимает все через призму собственной личности. Научись он по-настоящему чувствовать единство всего и вся, боль бы ушла, а он бы поднялся до уровня бодхисаттвы^[9].

Другое дело, что, на мой взгляд, интереснее быть человеком во всем его фейерверке чувств, среди которых найдется и немало боли, чем невозмутимым полубогом, который остается на земле только ради других.

Как по мне, единственной причиной того, что наши души приходят на землю, может быть желание поиграть в человеческую жизнь. А игра включает в себя испытания и эмоции. Прийти, чтобы сразу растворить свое эго в мировой гармонии и затем лишь помогать другим... Кому-то это может понравиться: быть сотрудником на аттракционах. Это достойная работа. Но я хочу покататься сам.

Наверное, я пока что ужасно молодая душа.

Поэтому с моей стороны было бы лицемерно утешать Юми, говоря что-то вроде «все есть во всем», «порядок не плох и не хорош, это просто порядок», – в общем, было бы лицемерно пытаться подарить ему душевное спокойствие, убедить, что уход от капитана Сигварда – это просто факт, не черный и не белый.

Нет-нет. Моя несовершенная личность была согласна с негативной оценкой его поступка. Но я все равно мог утешить русала. Ведь я мог сказать: «Да, тут чертовски темно, Юми, но знаешь что? У меня есть хорошенький фонарь – и сейчас я нажму на нем кнопку».

Ведь фонарь у меня действительно был.

– Эй, Юми, – сказал я, ложась на траву, чтобы наши головы оказались на одном уровне.

Такая перемена вернула русала из мира переживаний.

– Но ведь ты ушел не просто так, верно? Ты ушел, чтобы исполнить свои мечты, узнать мир. Скажи, тебе удалось найти что-то, что оказалось достойно твоего восхищения?

– Да, но...

– Пока не возражай, просто отвечай, хорошо? Ты ведь смог побывать в Сумрачном Городе? Попробовать там самые необычные демонические блюда? Поплавать в настоящем море? А смог найти кого-то, кто стал для тебя дорог?

Русал говорил «да» в ответ на каждый из моих вопросов. На последнем он сначала засомневался, а потом, махнув хвостом в стиле: «О’кей, признаю!» – тоже кивнул.

– Все эти события – какого они для тебя размера?

– Размера?.. – сначала непонимающе переспросил русал, а потом, подумав, широко раскинул руки. – Большие, конечно. Больше этого озера.

– А теперь представь, какой огромной и черной была бы дыра на их месте, – я обвел взглядом утренний лес. – Ты точно ушел не зря, слышишь? Если уже сейчас этих событий так много, то представляешь, сколько еще будет у тебя впереди? Каждая твоя радость, каждое твое открытие, каждая исполненная мечта – они работают не только на тебя, но и на мир в целом. И даже на Юхана Сигварда, потому что все-таки мы связаны воедино. Останься ты с ним – ты бы ничего не создал, понимаешь? И он, и ты – все было бы зря. Просто тихое умирание. А так – ты пошел дальше. И ты что-то нашел. И твоя цель теперь – продолжать жить и продолжать искать. Вокруг тебя – немыслимые богатства. Смотри вперед. Смотри на них. Лучшее, что ты можешь сделать для капитана, – это сказать ему, что ты его любишь, а потом поделиться радостью от обретенных сокровищ. Все. У тебя нет другого варианта. Ты не можешь ни спасти его, ни изменить его прошлое. Но можешь дать понять, как ценишь его, – ведь это он однажды подарил тебе жизнь. А чтобы это было искренне, ты должен действительно любить ее. Познавать. Изменять. Чувствовать.

Юми смотрел на меня с трепетом, как на какого-то проповедника.

– Ты не предал его, а принял его дар, – с нажимом сказал я. – И не отказывайся от этого дара. Понял?

Русал судорожно вздохнул. А потом кивнул:

– Да.

Голос у него слегка осип после плача, но даже так звучал мелодично, словно звон колокольчика на заре. А глаза – снова сияли в обрамлении темно-синих ресниц.

Этот парень быстро воспрянул.

Я же чувствовал себя изможденным. Мне казалось, сказанное прошло через меня, оставив болящие, как после тренировки, мышцы. Я бы с удовольствием объявил: «С вас пять тысяч и булочка за успешный психологический сеанс», но моя работа еще не была окончена.

– Ты сказал, что предал Юхана Сигварда дважды, – напомнил я, мысленно готовясь ко второму раунду. – С первым разобрались. Что было вторым?

Я боялся, что русал снова разрыдается. Но, видимо, самое болезненное мы проговорили. Вырвали с корнем; теперь оставались только поверхностные работы.

– Второй раз был недавно. – Юми шмыгнул носом и снова стал заплетать волосы в косы. – Я рассказал своему другу, как призвать призрачный корабль.

Оказалось, для этого не обязательно быть мной и уметь зачаровывать проклятых.

Вызвать капитана на разговор можно было, проведя ритуал с участием тринадцати куриц, пентаграммы и несметного количества свечей. Сигвард научил Юми этому ритуалу, чтобы тот всегда мог найти его. «Но просто так не смей тревожить мой покой», – добавил он.

Русал ни разу не воспользовался ритуалом. Но рассказал о нем своему другу – вместе с информацией о том, что среди сокровищ волхвов имелась некая Маска Предателя.

Почудилось, что отражение моего лица в воде вот-вот превратится в морду охотничьего пса. Так вот что чувствуют сыщики, напавшие на след!

– Твоего друга зовут Танасий? – сурово спросил я.

Русал скорчил извиняющуюся рожу. Понятно без слов, что да.

– Зачем ему Маска Предателя?

– Я не буду рассказывать тебе о нем, Женя, не проси! – Юми зашлепал хвостом по воде и замахал руками, поднимая тучу брызг. – Я же знаю, что ты передашь все господину Айземанну, а тот – астиномам! Я не хочу, чтобы Танасий оказался в тюрьме, и точно не буду способствовать этому!

– Но ты же понимаешь, что он преступник? – Я снова сел со скрещенными ногами.

– У всех свои недостатки! – выпалил Юми, и в его голосе прозвучала неожиданная твердость, даже вызов.

Мне не хотелось давить на больное, однако я все же нахмурился:

– А еще ты говоришь, что предал Сигварда, когда направил к нему Танасия. Значит, ты понимал, что демон обманет капитана, верно? Почему... почему тогда ты все равно сделал это?

Губы у русала задрожали. Он обнял себя руками.

– Потому что Танасий мой друг, ясно? – выдохнул он долгие полминуты спустя. – И он... он не обманывал капитана! Я называю свой поступок предательством, потому что выдал Смертину тайный способ призвать корабль и рассказал про маску. Но об обмане речи не шло!

Юми даже не заметил, как проговорился.

Смертин, значит.

Получается, полное имя нашего зеленоволосого демона – Танасий Смертин. Нужно будет сообщить об этом в Чертоги.

– Значит, Танасий обманул и тебя тоже? – спросил я, чувствуя, как буквально вгоняю этим вопросом нож в доброе и наивное сердце Юми.

Тот неожиданно сердито плеснул в меня водой.

– Нет! У него просто не получилось исполнить просьбу о фотографиях, ясно?! Он собирался сделать это, но не смог!

– Почему? Неужели демоны не умеют работать в архиве?

– Не веди себя как язвительный злодей, Женя!

Сейчас Юми стал напоминать мне какую-то маленькую, но смелую птичку, защищающую гнездо от человека. Он весь как-то надулся. Несмотря на ситуацию, его возмущение выглядело почти трогательно.

– Ты просто ничего не знаешь; вот и осуждаешь Танасия! У него... сложная ситуация. Но тебя она не касается! Просто забудь о нем, ясно? Я все равно ничего не расскажу, как бы ты ни просил! Еще одного предательства на моем счету точно не будет!

Я колебался. Вероятно, демон просто задурил русалу голову, но Юми так яростно защищал Танасия, что я засомневался. Впрочем, начинать сочувствовать преступнику на пустом месте я тоже не собирался.

Я помнил, как бодро и весело зеленоволосый демон обстреливал нас ядовитыми шипами. Какой чертовски изворотливой была его подельница с даром создавать сюрикены. И вообще: он крадет орудия пыток. Орудия! Пыток! Это звучит ужасно.

Какая такая сложная ситуация заставляет Танасия Смертина быть преступником и придурком?

Я продолжил давить, но Юми не сообщил ничего о своем друге. В какой-то момент он даже по-настоящему набрал в рот воды, чтобы доказать серьезность своего молчания. Я смотрел на нахохлившегося русала и качал головой, но знал, что не натравлю на него ни Клугге, ни мастера Веналайнена, чьи допросы наверняка были бы эффективнее моих.

Почему-то мне хватило пары бесед с Юми, чтобы начать видеть в нем младшего брата, которого у меня отродясь не было. Я, конечно, тот еще сентиментальный дурак.

Солнце уже неплохо просматривалось сквозь деревья. Нужно было идти домой: оставалось не так-то много времени до момента, когда придется вставать и ехать в Приозерск, в архив.

Я пожелал русалу хороших снов и поднялся, кое-как разогнув затекшие ноги.

– Эй, Юми, – вспомнив кое-что, оглянулся я напоследок. – Я серьезно: тебе стоит попрощаться с капитаном Сигвардом. Хотя бы письмом. Хорошо? Не бросай все так.

Его огромные глаза снова заблестели от слез – и, пока те не хлынули водопадом, русал поскорее ушел под воду.

* * *

Я долго ворочался в кровати: сон никак не шел, и яркий свет за окном лишь усугублял ситуацию. Тяжелый вздох вырвался из моих легких. Я не был экстравертом, но сейчас мне очень, очень хотелось поговорить с кем-то и поделиться пережитым.

На часах – семь утра. Каковы шансы, что Феликс не спит?

«Ты тут? Мы с Клугге вернулись с проклятого корабля», – отправил я ему эсэмэску.

В ответ Рыбкин взял и перезвонил. Ох! Кажется, я своей недавней жаркой защитой телефонных звонков породил болтливого монстра!

Но, черт возьми, я был рад этому монстру.

– Я специально не ложился, чтобы узнать твои новости, – похвастался Рыбкин. – Так что рассказывай скорее, а то меня уже давно вырубает.

– Чем же ты занимался?

– Играл в приставку. – Он зевнул. – Вернешься – покажу новый шутер. Тебе понравится. Хотя, надо сказать, в жизни я встречал чудовищ поинтереснее, чем там.

Я рассказал ему о событиях сегодняшней ночи. Узнав о том, что в деле замешан тот же демон, что был в Зале Мириадов Эха, Феликс присвистнул.

И тотчас посетовал: жаль, что Танасий Смертин уже второй раз подряд творит дичь не в нашей зоне ответственности! Непонятно, как к нему подобраться: а ведь дело про орудия пыток интересное.

То, что я не смог вытянуть из Юми информацию о Танасии, не вызывало у Феликса осуждения. Хотя я боялся, что он заставит меня вернуться и устроить русалу жесткий допрос.

Конечно, нельзя выдавать своего друга всяким чужим типам. Да, даже если друг – козел, а типы условно попадают под категорию «героев», работающих ради условного «общего блага». В данном вопросе, считал Феликс, Юми заслуживает только понимание.

Это мнение шло вразрез с той моралью, которой меня когда-то учили книжки, зато соответствовало желаниям моего сердца. И заставляло задуматься о том, где должна пролегать граница между сохранением тайн друга-козла и его выдачей «героям».

– Но вообще надо как-то разобраться с этим Танасием. – Было слышно, как Феликс барабанит пальцами по стеклянной поверхности столика в гостиной. Наверняка на нем сейчас стоит чашка с крепким молочным улуном и блюдце с каким-нибудь необычным десертом вроде баттенберга^[10]. – Может, мне выклянчить у Чертогов еще какой-нибудь пыточный артефакт и положить у нас дома, чтобы Танасий украл его отсюда?..

– И часто ты так делаешь? – Я, лежа на животе, подпер подбородок ладонью. – Провоцируешь преступников?

– Иногда, – весело засмеялся Феликс. Его смех был заразительным, и я почувствовал, как напряжение покидает меня. – Такие игры с негодяями бодрят и держат в тонусе мои охотничьи инстинкты.

– Ненавидишь кошек, а сам играешь с людьми, как с мышками.

– Фу, не упоминай кошек, буэ.

– Со мной тут, кстати, живет одна. – Я почесал по толстому пузу Кафку, который этим утром внезапно сменил гнев на милость и пришел ко мне спать.

– О боже, я надеюсь, ты как следует помоешься перед возвращением домой...

– А все рыбки-оборотни боятся кошек? – Я прижал свободное ухо к мягкому животу и насладился утробным и мягким «мр-р-р-р».

Я морально приготовился получить когтями по лицу за такие нежности, но у Кафки, видимо, было замечательное настроение, и он безропотно воспринял нарушение личных границ.

– Так я на самом деле не боюсь их, а просто не люблю. – Было слышно, как Феликс поморщился. И, прежде чем я возразил, он добавил, явно закатывая глаза: – Да-да, обычно я говорю, что боюсь, – потому что так гораздо проще. Не любить кошек в нашем мире – это почти что грешно. Ужасный репутационный провал. Многие думают, что не любить их – значит расписаться в отсутствии вкуса и бездушности. Но меня кошки бесят. Во-первых, тем, что они, блин, везде. В каждой третьей рекламе, квартире, названии чего угодно, книге, метафоре... Типа камо-о-о-он. Можно уже полюбить кого-то другого? Как насчет щенят? Во-вторых, мне не нравится то, что котов считают королями и при этом радостно превозносят, а не пытаются свергнуть и указать на место. Почему собака – верна, а кошка своевольна? Почему люди умудряются это своеволие одобрять? Вам нравится быть рабами? Мне – не очень. У меня нет склонностей к мазохизму, и я предпочитаю тех, с кем мы на равных, либо тех, кто любит меня. Я не хочу никому поклоняться, и меня раздражает, что другие на это охотно идут. В-третьих, я, наверное, завидую этим тварям. Они ничем не заслужили такую огромную любовь, но она у них просто есть. Это нечестно. А еще те, кто их любит, – будто выиграли золотой билет. Говоришь что угодно про кошечек, показываешь их или ластишься – и получаешь одобрение. Ужасно раздражает! Ну и в-четвертых, у меня аллергия.

И Феликс, закончив эту отповедь, шумно засопел. Его тирада была настолько страстной и нелепой, что я не смог сдержать смеха.

– Ты умираешь от зависти к кошатникам и кошкам, – тихо хохотнул я.

– Ты серьезно из всего монолога услышал только это?!

Недовольный бубнеж в исполнении Рыбкина – это великолепно.

– Это очень мило.

– Не называй меня милым, ты офигел? И вообще, убери от телефона эту блохастую тварь, я чувствую ее сквозь динамик! Что там за звуки вообще? Что происходит?

Происходило следующее: я зарывался носом в кошачью шерсть и делал «ац-ац-ац», будто кусая. Кафка блаженствовал.

– Буэ, все, я отключаюсь, – отнюдь не восхитился этим Феликс. – Извращенец.

– Когда ты говоришь «буэ», ты делаешь это ровно так, как делают коты, выплевывая комочки шерсти, – поддразнил я, и Феликс с воплем возмущения нажал «отбой».

Я сфоткал нас с Кафкой и скинул в чат, а в ответ получил эмодзи с закатанными глазами.

И, чуть погодя, сообщение: «Спать ложись. Помнится, до отъезда у тебя был нормальный режим. Клугге плохо о тебе заботится, зараза такая! И вообще, возвращайся скорее. Оказывается, жить с соседом веселее, чем одному. Ну, если сосед – ты».

Я улыбнулся. Легкое, теплое чувство разлилось по телу. На этом длинный, очень длинный день наконец-то подошел к концу.

Я уснул с котом под боком.

Глава 29

Живи хорошо

Казалось, время в Архивной библиотеке Приозерска остановилось лет эдак пятьдесят назад. Каталожные ящики советской эпохи. Подписанные вручную карточки. Пожилая дама за стойкой, похожая на черепаху, – в очках с толстенными линзами, за которыми ее глаза казались какими-то инопланетянскими.

– Иностранец? – кивнула она в сторону Клугге, когда мы с ним подошли к стойке.

– С чего вы взяли? – растерялся я.

Но со стороны моя растерянность, видимо, была скорее похожа на презрение, мол: «Ты почему такие глупости говоришь, челядь?» Библиотекарша потемнела лицом, оскорбленная.

– А нечего тогда тут с кофе шататься, если русский язык понимаете.

Клугге, который действительно сжимал в руках стаканчик с американо, попросил прощения. Казалось, что может дать извинение, если нарушаешь правила? Но, произнесенное Айземанном Великолепным, оно мгновенно изменило настроение библиотекарши.

– Я подумала, что вы иностранец, потому что выглядите как голливудская звезда, – дружелюбно сказала она, принеся запрошенные материалы. – Мало ли, вдруг кто-то уже додумался наконец снять сериал про наш город и пригласил красавчика из Лос-Анджелеса. Тут у нас всякое бывало. Есть о чем рассказать.

Мы отправились к столам. В библиотеке никого больше не было, и следующую пару часов мы мирно провели за чтением. Наконец необходимые фотографии оказались у нас на руках.

Судя по ним, Юхан Сигвард совершенно не изменился. То же суровое, обветренное лицо, взгляд, в котором застыла буря. Его пес напоминал алабая. Команда состояла сплошь из бородатых мужчин разной степени угрюмости.

– А, легендами интересуетесь? – прокомментировала библиотекарша, когда я попросил ее сделать сканы. – Точно не сериал снимаете? Жаль. А может, и не жаль. А то в сериале этих извергов наверняка бы героями выставили, как и принято в современном обществе. Вечно черное обелить пытаются! А знаете почему? Потому что легче романтизировать всякую дрянь, чем собрать волю в кулак и самому измениться. Трудно быть достойным человеком, нелегко и опасно. У молодежи одна цель: жить покомфортнее. Вот злодеев героями и выставляют. Так можно ничего не делать и все равно чувствовать себя молодцом. Тьфу.

Я только криво улыбнулся, забирая сканы.

Возможно, в чем-то она и права.

* * *

Ночью мы с Клугге снова приплыли к нашему островку на Ладожском озере, и там я вновь призвал призрачный корабль – и приказал проклятым застыть.

Капитан Сигвард ждал нас, скрестив руки на груди, но во всем его облике сквозило нетерпение, смешанное с надеждой и страхом разочароваться.

– Все получилось! – крикнул я еще с середины моста-меча, вновь призванного Айземанном. – Мы нашли фото!

Сигвард судорожно вздохнул и сжал кулаки.

– Спасибо, – сказал он, когда мы шагнули на палубу. Его глаза были обращены к стопке фотокарточек у меня в руках.

Я протянул ее ему, однако капитан покачал головой:

– Сначала давайте покончим с проклятыми.

– Что вы имеете в виду?

Юхан свел кустистые брови, явно удивленный моим непониманием.

– Мой мотобот полон проклятых тварей, – он обвел палубу рукой. – Неужели вы, колдуны, не собираетесь уничтожить их? Я не смогу покинуть этот мир, пока они здесь. Они опасны.

Его голос становился громче с каждой фразой. Под конец он буквально отчитывал меня.

– Ты что, юнец, думал, что все так и останется?! Что корабль, полный смерти, будет сам по себе плавать по озеру?! Ты совсем идиот?!

– Тише, – Клугге со значением положил руку на плечо капитана. – Оставьте нас на минуту, мы обсудим, как лучше поступить с проклятыми.

– В смысле как? – Юхан был зол и изумлен одновременно. – Пусть он просто прикажет им сдохнуть, раз они слушаются его, и все!..

– Господин Сигвард. – Голос Клугге стал ниже. – Насколько я понимаю, вы собираетесь вскоре покинуть этот мир. Я понимаю, какой раздрай сейчас у вас в душе. Пожалуйста, уделите внимание себе накануне такого... события. А мы пока разберемся со своей работой.

Сигвард захлопнул рот:

– Вы правы.

Эти слова явно нелегко дались гордому капитану. Он еще раз отверг неловко протянутые мной фотокарточки и ушел в каюту.

Клугге обернулся ко мне.

Сильный ветер, гулявший над озером, выбил несколько темных прядей у него из прически, и теперь они стегали его по лицу. Темно-синие глаза стража смотрели на меня внимательно.

Вокруг нас были монстры, сплошные монстры. Уродливые и беспощадные. Жадные и вечно голодные. Их было даже больше, чем вчера: сегодня выбрались на палубу и обитатели внутренних помещений. Те, чьи морды оказались обращенными в нашу сторону, смотрели на меня в немом обожании. «Ты сыграешь нам еще, папа?»

Находясь здесь, на проклятом корабле, я чувствовал сердцебиение каждого из них. Они не двигались, но я все равно слышал их шепоты и мольбы. Они были счастливы. Вторую ночь подряд их переполняла радость, потому что раньше они не знали, что в этом мире есть музыка и что у них есть Отец.

А теперь я тут, и это перевернуло их жизнь. Жизнь, которая сейчас погрузится во тьму, ведь я собираюсь отдать последний приказ. Глагол «умрите» на протогерманском – из числа тех, что я разучил с Веналайненом.

– Не знаю, почему я не догадался, что их надо будет убить, – выдавил я виновато. – Я просто... не подумал об этом, Клугге.

– Я понимаю.

Клугге неожиданно положил руку мне на макушку, будто ребенку.

– На будущее: про проклятых говорят не «убить», а «уничтожить», Женя.

Взгляд Айземанна был куда теплее, чем предполагали произнесенные им слова.

– Учту, – сглотнул я. – Дай мне пару минут. Я соберусь с силами и все сделаю.

Я действительно должен это сделать. Должен – и, черт возьми, хочу. Ведь моя цель – овладеть своей силой по-настоящему. Так какого черта я пасую при первой же сложности? Слабак! Рохля!

«Давай рассуждать логически, Женя, – мысленно говорил я сам себе. – Ты жалеешь каждую земную тварь, так? Червячка, кузнечика, личинку – какими бы некрасивыми они ни были. Ты оттаскиваешь гребаных улиток на обочину дороги, чтобы не раздавили. Но у них есть смысл присутствия в этой жизни, есть свое место в природном цикле. А какое место у проклятых?»

Я помню, что прочитал об этом в книге, которую на прошлой неделе позаимствовал у Инги. В книге говорилось, что смысл существования проклятых – это облегчение участи людей. Если бы негативные чувства не конденсировались в чудовищ, люди бы просто взрывались. То, что психологи называют «проживанием эмоций», на самом деле и является отпусканием этих эмоций вовне.

Поэтому в круговороте живой природы проклятые не участвуют. Они – мусор. Я – повелитель мусора. Так какого хрена я сейчас его жалею?

– Женя. – Голос Клугге донесся как из другой вселенной. – Посмотри на меня.

Я весь трясся, словно какой-то перепуганный хомяк. Тогда Айземанн взял меня рукой за подбородок и заставил взглянуть себе в глаза.

– Я не вижу ничего плохого в доброте, даже ошибочной доброте к проклятым. И я не буду заставлять тебя уничтожать тварей.

– Клугге, а вдруг эта жалость к чудовищам – признак того, что я действительно стану злодеем из пророчества Инги? Тем, кто принесет тысячи смертей?

– Сомневаюсь. Злодеи не плачут над теми, кого должны уничтожить. Они наслаждаются своей силой. Твои жалость и доброта – это кое-что другое.

– Что?

Айземанн помолчал, прежде чем отчеканить:

– Твои жалость и доброта – это надежда. Надежда на то, что весь мир заблуждается, и проклятые – не просто продукт человеческих эмоций, а такие же живые, равноправные существа, как люди, ангелы, демоны и остальные. Эта вера ошибочна, Женя, – он внимательно, с грустью, посмотрел на меня. – И в свое время ты поймешь это. Но лично я рад, что в самом начале своего пути ты совершаешь именно такую ошибку: жалеешь тех, кого не стоит. А не наоборот.

Клугге убрал руку и сделал шаг назад.

Я стоял, потрясенный. Слова Айземанна были пронизаны таким глубоким сопереживанием, какого я не ожидал услышать от обычно равнодушного, замкнутого стража. Где-то там, под маской строгости и рациональности, жило настолько доброе сердце, что мне захотелось кричать.

В ладонях Клугге сгустилась тьма и превратилась в теневые клинки.

– Сегодня я сам ликвидирую чудовищ. И господину Юхану тоже помогу я.

– Но...

– Никаких «но», Фортунов, – голос Клугге стал строже. – Я – твой старший коллега. Относись ко мне уважительно и не мешай выполнять работу. А сейчас... – он оглянулся, оценивая окружающее, – прикажи своим подданным отмереть, чтобы они смогли постоять за себя.

Благородный страж Клугге Айземанн не хочет убивать безоружных.

Я посмотрел на Клугге и тварей, что толпились на палубе. Их было чертовски много. Если я сниму свой приказ, позволю им жить, как обычно... они навалятся на Айземанна всей толпой. Я не прощу себе, если он умрет из-за моей слабохарактерности.

– Не надо, Клугге. Пожалуйста, разберись с ними так.

– Ты уверен? – спросил он. – Не запомнишь ли ты эту дату как ночь, когда твой коллега-страж беспощадно перебил несколько десятков обездвиженных проклятых, которые не принесли никому вреда? Как мне кажется, это скорее сделает тебя злодеем.

Сказанное могло показаться шуткой, но Клугге был чертовски серьезен.

– Нет. Я запомню эту дату как ночь, когда мой коллега-страж позволил мне не взрослеть слишком быстро, – пообещал я. – Ты... можешь начинать. Правда.

Он не стал спорить дальше. Любой участливости есть конец, а Клугге и так оказался куда более понимающим, чем утверждали все вокруг. Возможно, его так упорно называли либо безэмоциональным, либо стервецом как раз оттого, что он был добр; слишком добр; и эта доброта вкупе с рыцарским кодексом чести и спокойствием делала из Айземанна супергероя наяву – и в это верилось с трудом. Проще было обзывать его выскочкой, чем благоговеть перед его достоинствами.

– Заткни уши, – велел Айземанн.

И метнулся вперед, в самую гущу тварей, – только разрезал призрачный свет черным клинком.

Я сел прямо на палубу, обнял колени и прижался спиной к борту.

«Не моргай, – велел я себе. – Ты должен смотреть, должен привыкнуть к этому, раз теперь ты страж».

Клугге беспощадной стремительной птицей скользил по кораблю. Он разил тварей направо и налево. Их кровь била фонтанами. Слышался только легкий плеск воды за бортом, свист клинков, удары от падающих на палубу тварей.

Я сжал виски руками, потому что в голове вдруг начал слышаться плач. «За что? Папочка, за что?»

«Прекратите!» – мысленно заорал я. А потом так же мысленно – запел.

А затем – запел вслух, стараясь перебить эти крики. Старинную британскую колыбельную, которую мне перед сном в детстве напевала мама.

Услышав мой голос, Айземанн на мгновение замедлился и обернулся. Его лицо было покрыто багровой и черной кровью проклятых, глаза сверкнули. Поймав мой взгляд и убедившись, что это не взгляд безумца (хотя бы до какой-то степени!), он продолжил казнь.

Удары и кровь, удары и кровь, плач и мой голос, негромко поющий.

Все было кончено.

Палубу наполняли туши тварей, исходящие горячим паром. Клугге стоял в центре, опустив руки. Его грудь вздымалась от тяжелого дыхания. С клинков капала кровь.

– Я пойду умоюсь, – хрипло сказал он, отворачиваясь.

Он прошел мимо капитана Сигварда, как раз показавшегося из каюты. Юхан осмотрел палубу.

– Спасибо. – В его голосе прозвучало странное облегчение. – Я рад, что этот проклятый корабль наконец-то очищен от грязи.

Я молча приблизился к капитану Сигварду. Он выглядел свежее и бодрее, чем прежде.

– Подождите, – он поднял ладонь. – Я сейчас думал, чего я хочу перед тем, как уйти? Помимо того, чтобы очистить корабль и вспомнить лица товарищей. И я понял, что у меня остается еще одно неоконченное дело. Я должен пристроить драгоценности. Поэтому я хочу взять обещание с вас и вашего коллеги. Поклянитесь, что заберете сундук с сокровищами и оставите его у себя.

– У себя? – не понял я.

– Да. Я ненавижу политику, ненавижу всякие инстанции. Мне будет приятнее думать, что сокровища возьмут те, кто помог мне. Считайте это моей прихотью пополам с благодарностью.

– Но...

– Никаких но. Это последняя воля призрака, задержавшегося тут слишком надолго.

Делать было нечего: я кивнул. И наконец-то протянул Юхану стопку добытых днем снимков.

* * *

Сигвард молча взял фотографии. Его пальцы, полупрозрачные, чуть дрожали. Он долго перебирал снимки, низко опустив голову. А затем вернул мне всю стопку. На верхней карточке я увидел мокрое пятнышко от упавшей слезы. Одна слеза – за восемьдесят лет одиночества и вины.

– Спасибо. – Голос капитана звучал глухо. – Думаю, теперь я готов уходить. Теперь я не один.

– У меня есть еще кое-что для вас. – Я достал письмо. – Вы сказали, что за всю жизнь не сделали ничего хорошего и потому заслужили свою участь. Однако в этом письме – доказательство, что как минимум один добрый поступок на вашем счету есть. Однажды вы спасли раненого русала, запутавшегося в сетях, и защищали его от озерных хищников до тех пор, пока он не выздоровел.

– Вы говорите о Юми?.. – Сигвард изумленно расширил глаза.

Слава небу, он помнит его.

Я молча кивнул и протянул ему конверт:

– Прочитайте, пожалуйста.

Я знал содержание, ведь эти строки пришлось писать мне под диктовку русала. Юми рассказывал капитану, как жил все эти годы. Как был благодарен ему за спасение. Как назвал в Сумрачном Городе одного лохматого пса в его честь. А еще, конечно, просил прощения за то, что рассказал Танасию Смертину о призрачном мотоботе и ритуале с тринадцатью курицами.

«Спасибо вам за все, дядя Сигвард. Я люблю вас».

– Чертов русал, – пробормотал Сигвард, дочитав письмо и бережно сложив его. – Раз так благодарен, пришел бы попрощаться сам! Треска трусливая!

В его ворчании слышалась нежность.

Я развернулся и перевесился через борт корабля:

– Эй, Юми! Тебя зовут.

– Что это значит?! – воскликнул Сигвард, подскочил ко мне и изумленно вскрикнул в следующий же момент.

Из воды на нас виновато смотрел голубоволосый русал. Он выглядел несчастным, словно провинившийся щенок.

– Здравствуйте, дядя Сигвард! – почти пискнул он.

А потом вслух взволнованно повторил примерно все то же самое, что и было в письме.

Юхан слушал его, с силой, до белых костяшек, сжимая поручни. Его лицо было непроницаемо, но что-то в его фигуре смягчилось.

– Может... может, вы все-таки останетесь? – с отчаянной надеждой спросил русал под конец. – Я могу пригласить вас в Сумрачный Город! Там всегда найдется место новому призраку. Я буду навещать вас! Каждый день!

– Я устал, Юми. Я больше не хочу быть здесь. Но я очень рад, что ты пришел попрощаться. Не думал, что увижу тебя на прощанье.

– Вы... не злитесь на меня за то, что я ушел?

– Нет. Живи дальше, Юми. Живи хорошо.

И тут русал зарыдал. Он вопил, как ребенок, утирая слезы кулаками, и его крик разносился далеко над гладью озера. Сигвард что-то сурово говорил ему, но Юми лишь рыдал и рыдал до тех пор, пока капитан не наорал на него хорошенько: «Перестань уже распускать нюни!» А вот то, что русал назвал пса в честь Сигварда, – здорово; Юми, оказывается, не полный дурак. Это была их странная, колючая форма прощания.

Я же между тем отвлекся на Клугге. Изумительный Айземанн вернулся, приведя себя в порядок после бойни. Он смыл кровь с лица и волос, а рубашку снял и повязал на поясе. Голый торс Клугге вызвал у меня тяжкий вздох, спровоцированный острым приступом зависти.

Айземанн посмотрел на меня с таким подозрением, будто думал, что это мои крики и рыдания разносятся над водой. Убедившись, что это не так, он одобрительно кивнул. Его временный младший напарник не окончательно съехал с катушек – можно будет вернуть Феликсу в целости и сохранности и, следовательно, не огрести.

Капитан Сигвард оглянулся на Клугге.

И уже ему твердо повторил:

– Я готов.

В правой руке Айземанна из теней соткалась катана. Он провел левой ладонью по лицу, будто стирая воду и усталость, и, дождавшись последнего подтверждающего кивка от капитана, сделал три быстрых шага к нему.

Черное лезвие беззвучно вошло в грудь Сигварда.

Юми вскрикнул где-то там, внизу.

С дерева на островке с шорохом вспорхнула стая птиц.

– Прощайте, – сказал капитан. – И спасибо.

И стал рассыпаться седым пеплом. Медленно, невесомо, словно старая фотография, обратившаяся в прах под лучами времени. Ветер подхватил пепел и понес над озером, развеивая последнюю память о проклятом капитане.

Какое-то время мы все молчали. Воздух звенел от тишины и невысказанных слов. А потом я понял, что плохо вижу – все размывается из-за слез, заливающих глаза.

Клугге низко поклонился праху, оставшемуся от капитана, – дань уважения не грешнику, но душе, нашедшей свой путь к покою. Затем Айземанн повернулся ко мне. Его брови сошлись на переносице, когда он увидел, какое жалкое зрелище собой представляет будущий Повелитель Проклятых.

Мгновение или два Айземанн колебался. А потом со вздохом убрал меч и сделал приглашающий жест ладонями:

– Иди сюда.

Мне не надо было спрашивать, что он имеет в виду. С трясущимися губами я обнял Клугге и зарыдал у него на груди.

– А... Ю... Юми? – пробормотал я вскоре.

– Рыбу я обнимать не буду, – Клугге был непреклонен. – Но о нем забывать и впрямь не стоит. Лучше пообнимайте друг друга. Отвлечетесь.

И не успел я ответить, как он оторвал меня от себя за шкирку (и зачем было приглашать, спрашивается) и... бросил за борт.

– Обязательно вылови стража, русал! – успел я услышать его приказ до того, как ушел под воду.

Глава 30

Блистательный Алан

Следующий день был таким ослепительно солнечным, словно бог случайно пролил на Кирьявалахти стакан апельсинового сока.

Веналайнен приготовил на всех вкуснейшую пшенную кашу с ягодами смородины и медом, умопомрачительный аромат которой разнесся по дому. Клугге поблагодарил, но после молча прошел к плите и пожарил себе яичницу с беконом.

– Невоспитанный ученик!!! – орал шаман, возмущенно размахивая посохом. – Надо есть, что дают!

– Старый мастер научился этой мудрости у свиней? – невозмутимо поинтересовался Клугге.

Краешек рубашки, в которой он был вчера на корабле, виднелся из мусорного бака. Сегодня Клугге был облачен в футболку поло с какой-то маленькой вышитой эмблемой на груди.

Я подумал, что надо пересмотреть свой гардероб. Я всегда презирал поло. Но, может, зря?

– Мы посовещались с Женей и решили оставить сокровища волхвов вам, – сказал Клугге.

– С чего это?! – Старик так опешил, что ненадолго, о чудо, замолчал. – Где подвох? А? Где подвох, спрашиваю?!

Подвоха не было. Тогда Веналайнен сказал, что обязан подарить нам что-то в ответ. Он бескомпромиссно сунул мне в руки уныло-флегматичного кота Кафку:

– Забирай.

– Э-э-э, не могу, Феликс не любит кошек...

– Зря. Ну да ладно. А ты бери это, – Веналайнен повернулся к Айземанну и сунул ему в руки посох. Вернее, попробовал.

Потому что обычно невозмутимый страж вытаращил глаза и отскочил так шустро, будто его ударили током.

– НЕТ, МАСТЕР! – раздув ноздри, воспротивился он. – Вы не всучите мне эту дрянь. Ни за что. Никогда!

– Еще как всучу!

– НЕТ!

– Да!

– Вы сейчас добьетесь того, что я еще шесть лет не приеду!

– Ах ты поганец!!!

До меня не сразу дошла подоплека этой перебранки. А когда дошла, я тихо рассмеялся.

Точно. Мастер Веналайнен же говорил, что посох передается по наследству от одного хранителя Кирьявалахти к следующему. Вручить его Клугге – обречь того на работу шаманом в глухой деревне, а самому отправиться на пенсию и беззаботно обжираться эклерами.

– Ой, да иди ты в баню! – наконец разочарованно сдался Веналайнен. – Придется мне еще учеников брать. С тобой, я так погляжу, не договоришься, а о деревне кому-то в будущем все же нужно будет заботиться.

– Здравая мысль, мастер. Идея про баню между тем тоже не так плоха, – неожиданно сказал Клугге. Судя по тому, как загорелись глаза у старого шамана, он мгновенно простил горе-ученичку нежелание жить в деревне.

Я в баню не пошел. Вместо этого я отыскал Юми и попрощался с ним.

– Спасибо, что помогли дяде Сигварду. – Глаза русала все еще были красными после вчерашнего.

– Может, ты все-таки расскажешь мне о Танасии Смертине? – опять попробовал подступиться я.

Юми покачал головой. Время было, так что мы болтали о том о сем. Начиная с книг – оказывается, русал обожал заставлять разных людей читать ему их вслух, удивительно даже, что меня минула чаша сия, – и заканчивая путешествиями.

А потом русал улыбнулся:

– Что-то мы засиделись, мне пора. Ну, бывай, Женя! Скоро увидимся!

Я высказал сомнение в этом, ведь завтра я вернусь в Петербург, но Юми только рассмеялся.

– Магический мир далеко не такой большой, как ты думаешь! Мы точно еще пересечемся. Кстати, как бы ты ни упирался, теперь я еще сильнее верю в сплетню о том, что ты – родственник Мавета! Ну не сын, конечно, но хотя бы племянник, пусть внешне вы и не похожи.

Я изумленно округлил глаза:

– Почему ты так решил?!

– Он тоже, когда смеется, касается волос и отводит взгляд. Точь-в-точь как ты!

– Что?.. Откуда ты знаешь? Ты с ним знаком, что ли?

Вместо ответа Юми только подмигнул и, в прыжке перевернувшись через себя, скрылся под водой. Только хвост мелькнул на прощанье. Я стер с лица брызги и растерянно заморгал.

* * *

Пьяный Клугге Айземанн – это что-то с чем-то.

Он нашел меня на поляне, где я, наколдовав фортепиано, играл Пахельбеля^[11]. Нормальная музыка, написанная нормальным композитором, – никакого вызова проклятых, просто тяга к искусству.

Я бы и не заметил Клугге, увлекшись фугой, если бы не его равномерные аплодисменты по завершении.

При взгляде на стража я поперхнулся.

– Клугге, с тобой все хорошо? – испуганно поинтересовался я, потому что Айземанн изволил припереться в длинном шелковом халате морковного цвета, с распущенными волосами и глиняной бутылкой в руке.

Зрелище скорее пугающее, чем чарующее, ибо – какого черта?

– Да, – сказал он очень внятно. – После сливовых настоек мастера Веналайнена у всех все хорошо. Это один из законов Кирьявалахти.

– Ох... Может, вернемся домой?

– Не оскорбляй меня предположениями о том, что могу вести себя или выглядеть неподобающе, Женя.

– Хорошо, – смирился я.

Нет, в принципе, вел себя Клугге не хуже, чем обычно, только нос задирал чуть выше. А выглядел... Э... Кхм... Наверное, находись мы среди людей, мне пришлось бы отдирать от него визжащих фанаток, а так – неба ради, шелковый халат так шелковый халат. Пусть развлекается.

– Тебе сыграть что-нибудь? – предложил я, но Клугге покачал головой.

Он сидел на бревне, лучи медленно опускавшегося за лес солнца били ему в спину, заставляя ткани халата выглядеть еще огненнее, а черные волосы делая чуть ли не синими.

– Я хочу рассказать тебе свою историю, – покачал головой он. – Мне кажется странным, что подробности моей биографии знает каждый второй, кто слышит мою фамилию, но не ты. А ведь мы с тобой еще не раз будем работать вместе, а еще ты живешь с безмозглой рыбиной, которой я подарил свою любимую серьгу, и планируешь ухаживать за моей сестрой. Считай, мы почти родственники.

Фига себе у него критерии. Мы что, минуя стадию дружбы, в семью превращаемся?!

А Клугге могуч.

Айземанн протянул мне глиняную бутылку, и я, помедлив, глотнул. Господи помилуй!!! У меня глаза чуть не выпали из орбит от крепости и сладости настойки.

Клугге хлопнул меня по спине, и я, откашлявшись, сел рядом с ним на бревно. От стража пахло березовыми вениками и можжевеловым маслом из хорошо протопленной бани.

– Все, что я скажу, – не секрет, – повторил Айземанн. – Если бы сегодня ты чуть внимательнее читал газеты в библиотеке, то в статье о самых известных детоубийцах века прочитал бы заметку не только о Юхане Сигварде, но и об Алане Айземанне. То есть о нашем с Ингой отце.

У меня отвисла челюсть.

– Что? – тупо переспросил я.

Клугге пожал плечами.

А потом, изредка отпивая настойку, поведал мне историю семьи Айземанн.

Алан Айземанн был колдуном-аристократом с Изнанки, обладателем такой же, как у Клугге, колдовской техники. Он питал слабость к русской культуре, поэтому с удовольствием переехал в Петербург, а затем стал стражем Центрального района.

У Алана было все: любимое дело, ум и талант, несметные богатства, допуски к порталам, позволявшим путешествовать по всему миру, и женщина, которую он без памяти любил. Когда она сказала, что беременна, не было человека счастливее Алана Айземанна. Александра – так ее звали – настояла на том, чтобы рожать в человеческой больнице. Алан с подозрением отнесся к этой идее, но он боготворил супругу, и поэтому согласился.

Возможно, зря.

Потому что при родах Александра умерла. Несовершенные человеческие врачи не сумели спасти ее. И что еще страшнее – они сказали, что у близнецов болезнь сердца. Неизлечимая. Даже у современной медицины есть предел возможностей.

Алан Айземанн забрал детей и отправился в Небесные Чертоги. Ангелы тоже не могли помочь. Тогда Алан потребовал, чтобы из высших сфер позвали кого-нибудь, способного исцелить его детей. Ему ответили, что это невозможно.

«Мои дети умирают», – сказал он. «С людьми такое случается», – посочувствовали ему.

Высшие сферы не вмешиваются в дела Земли, кроме как в случаях, когда инициатива исходит оттуда, либо же отправляется официальный запрос, который рассматривается от полугода.

Близнецам врачи дали всего два месяца.

Тогда Айземанн бросился к своему наставнику – шаману по имени Веналайнен, который казался ему почти всемогущим. Веналайнен был готов вырвать из груди свое старое сердце ради малышей, но, увы, даже это не помогло бы. Алан оставил детей старику и куда-то уехал.

Говорят, он всю жизнь был похож на вихрь, оживший смерч, – а в те дни особенно.

– Веналайнен до сих пор корит себя за то, что не понял намерений любимого ученика, – поделился Клугге, глядя на свои пальцы, белеющие в спускающейся темноте. – Ведь очевидно было, что отец не сдастся. Что он не медитировать ушел. Но Веналайнен пребывал в таком шоке – этот старик, Женя, куда добрее, чем кажется, – что только нянчился с нами и сам лихорадочно пытался придумать, как быть. Странное дело – такая могущественная магия, такие огромные деньги, всего два крохотных тельца с двумя дырками в сердцах там, где не предполагается, – а сделать ничего нельзя.

В общем, неудивительно, что Алан Айземанн, когда ему отказали небожители, отправился к демонам. Хозяин Сумрачного Города сказал, что не может помочь. Зато нашлась одна старая демоница, чья особая техника позволяла обменивать жизни одних на жизни других – конечно же, в ужасающей пропорции.

– Тридцать свежих детских сердечек, Айземанн, – сказала она. – И твои малыши останутся в этом мире.

– Насколько детских?

– Не старше пяти лет.

И тогда Алан Айземанн пришел в детский сад, в котором, будучи стражем, регулярно отлавливал проклятые порождения ребяческих ночных кошмаров. Его там обожали, иногда он вел занятия как приглашенная знаменитость.

Алан поздоровался с нянечкой, сказал, что ему нужно кое о чем сообщить детям, прошел в класс. Запер за собой дверь, призвал теневые клинки и убил всех, кто находился внутри.

Получилось даже больше тридцати детских сердец.

Плюс трое взрослых.

Когда Алан Айземанн с пропитанным кровью мешком, за которым тянулся дух свежей смерти, снова явился на порог Веналайнена и велел отдать ему близнецов, старый шаман уже понял, что ученик сделал нечто ужасное.

Нечто непростительное.

Что душа Айземанна отныне искажена; что за синими глазами нет больше ничего, кроме пустоты.

– Я не могу пустить тебя, Алан, – сказал Веналайнен. – Что ты натворил?

Когда тот в ответ молча всадил ему клинок в грудь, старый шаман осел на пол – но почувствовал огромное облегчение. Ведь боялся, что придется сражаться и что – самое страшное – он, Веналайнен, может победить. А ведь Алан был его любимым учеником, черт возьми.

Любимым и талантливым настолько, что смог обездвижить Веналайнена и создать у астиномов впечатление, будто хотел убить шамана, но промахнулся.

Но вот в чем загвоздка: если бы Алан хотел, он бы убил.

– Прощайте, наставник, – поклонился Айземанн-старший и вместе с плачущими в люльке близнецами и мешком, полным чужих сердец, ушел во тьму.

Его арестовали через пару месяцев.

А близнецов нашли только через пять лет – Алан пристроил их к одной ведьме в Сумрачном Городе.

Они были живы и здоровы. Вот только ведьма не удержалась от любопытства и насильно пробудила магические дары детей – чтобы понимать, чего от них ожидать в будущем, и, возможно, найти их силам применение. Близнецов едва ли ждала «счастливая спокойная жизнь», за которую заплатил их отец.

Жадность губит. Все знают это. Но некоторые все равно почему-то попадаются на крючок.

Это опрометчивое решение – насильственная инициация – и сгубило ведьму. Испуганные, близнецы сбежали. Их вскоре нашли; а затем и ее. Будучи сообщницей Убийцы Детей, ведьма тоже оказалась в тюрьме. Только не в Беззвездной, для особо опасных преступников, а в обычно-магической.

Перед Небесными Чертогами встал вопрос: что делать с близнецами?

За жизни Клугге и Инги было заплачено чужими жизнями. Блистательный страж Алан Айземанн, пример для других колдунов, поклявшийся защищать людей от чудовищ, устроил бойню. Чтобы спасти двоих, без сомнений убил три дюжины.

Что это значит теперь? Ведь время вспять не повернешь. Как быть с близнецами? Просто – как? В какой мере дети должны расплачиваться за грехи отцов?

В конце концов Инга и Клугге не понесли никакого наказания за деяние Алана. Никто не ограничивал их права, не ставил условий, не выдвигал требований.

Они были свободны.

Но Инга Айземанн всю жизнь совалась в передряги, из которых было больше шансов выйти мертвой, чем живой, и, будучи наследницей огромного состояния, трудилась на нескольких работах, все время чувствуя, что она в страшном долгу, от которого никак не избавиться.

А Клугге Айземанн, как две капли воды похожий на своего отца, никогда не смеялся на людях, чтобы никто не увидел в нем и тени балагура, красавца и весельчака Алана. Чтобы никто не подумал, что он, в своем-то положении, имеет наглость улыбаться.

Нет, Айземаннов простили не для того, чтобы они радовались жизни. А чтобы были полезными.

Им никто об этом не говорил. Но, к сожалению, так чувствовали сами близнецы.

* * *

Я сидел, оглушенный.

История Айземаннов была страшнее любой сказки о проклятых. Я вдруг по-новому взглянул на Клугге. Его ледяное спокойствие и отстраненность оказались не фигуральными темными очками суперзвезды, а щитом, выкованным из одиночества.

– Если бы не Феликс, в Академии мы бы поехали кукухой, – сказал Клугге, заливая в рот последние капли настойки.

Слова «кукуха» в его исполнении звучало почти по-французски.

– Потому что до поступления мы, по сути, учились индивидуально. А там впервые оказались среди огромного количества сверстников. Ты уже знаешь, что Рыбкин к своим семнадцати годам успел прославиться в определенной сфере.

Я кивнул. Самый молодой наемный охотник на проклятых и, в некотором смысле, плохой парень колдовского мира. Мой сосед буквально вышел из young adult романа.

– У нас с Ингой наоборот. – Клугге создал из тени дротики и начал от нечего делать бросать их в ствол ближайшей сосны. Выпитая настойка не сказалась на его меткости. – Мы до Академии жили настолько тихо, что я даже не представлял, что бывает иначе.

Новый дротик вонзился прямо в предыдущий, расколов его пополам. Какая-то белка на верхних ветках сосны с негодованием наблюдала за действиями Айземанна и судорожно сжимала шишку. А потом и вовсе сунула ее за щеку. Стресс. Надо заесть.

– Многие полагают, что я замкнут и молчалив потому, что пытаюсь создать интересный образ. – Клугге прикрыл глаза. – Но на самом деле я заставляю себя общаться. Будь моя воля, вообще бы не разговаривал – за редкими исключениями.

– Большое спасибо за наши беседы, – серьезно поблагодарил я.

Клугге только кивнул, слегка утомленный признанием.

И мне бы оставить его в покое, но я не мог. Еще один вопрос вертелся на языке:

– Клугге... А среди колдунов вообще есть хоть кто-то не сломанный?

Айземанн приоткрыл один глаз и посмотрел на меня лениво, как разбуженный взбалмошным хозяином пес.

– Пока что на такого человека сильнее всего похож ты, Женя. И я надеюсь, что ты и останешься таким впредь.

Затем он неожиданно поднялся с бревна.

– Пойдем. Я научу тебя драться на мечах.

– Э-э-э, прямо сейчас? – опешил я.

– А зачем откладывать?

* * *

Вскоре к тренировке присоединился мастер Веналайнен, и она резко перестала быть безопасной. По итогу мне пришлось отправиться к травнице, которая имела честь впервые за все эти дни лечить меня, пока я в сознании.

Также старый шаман дал мне еще около миллиарда советов на тему того, как управлять проклятыми; и следующие два дня мы упражнялись в Бездне. Нам не удалось ускорить появление рояля. И мне все еще требовалось много времени для первичного зачаровывания проклятых. С этим едва ли можно было что-то поделать: пока призову инструмент, пока сяду, пока сыграю хотя бы несколько аккордов... В остальном Веналайнен хвалил мой прогресс.

– Ты добрая душа, Фортунов, но знай: рано или поздно тебе придется научиться применять все приказы. Понял? – Веналайнен уставился на меня исподлобья.

– Понял, – сказал я.

И снова порадовался тому, что мне не пришлось убивать проклятых на призрачном корабле. Клугге тогда сказал, что моя жалость – это ошибочная надежда на то, что чудовищ можно исправить.

Я доверял Айземанну. Но еще я думал, что на пустом месте надежда не возникает, верно? Так что я пока держался за нее.

А на следующий день мы вернулись в Петербург. Клугге подбросил меня до дома, но отказался заходить, заявив, что общение с Рыбкиным после недели в компании Веналайнена – это убийственное комбо.

Не успел я повернуть ключ в замке, как с той стороны двери раздался вопль:

– Закрой глаза, прежде чем заходить!

Я подумал, что Феликс устроил сюрприз-вечеринку в честь моего возвращения.

Ага, щаз.

Когда я зашел, в меня вдруг начали чем-то яростно прыскать. Завоняло спиртом.

– Это еще что?! – завыл я, вслепую мечась по прихожей.

– Дезинфекция! Я же говорил, что не потерплю тут кошачьего духа! А теперь давай, раздевайся. Да, прямо там. Отдавай вещи! Все в стирку! Немедленно!

– Феликс! Ты долбанулся?! – заорал я, потому что это голубоглазое чудовище реально попробовало меня раздеть.

Сосредоточенное сопение Феликса переросло в хохот.

Да. Он точно чокнулся. По ходу, нельзя его так надолго оставлять одного.

– Ладно, шутки в сторону, – отмахнулся Рыбкин, отцепился и внимательно оглядел меня с ног до головы. – Что ж, поздравляю с первой самостоятельной миссией! Выглядишь потрепанным, но целым. Даже как-то крепче, что ли? Вернуться от Веналайнена и Черного Пса без нервного тика способен только настоящий герой. Я горжусь тобой.

– Нервный тик у меня может случиться только из-за тебя... – вздохнул я, вслед за Феликсом проходя в гостиную и падая на диван. – Я так устал. Меня вчера весь день гоняли то с мечом, то с магией. Не говоря уж о том, что было прежде. Мне кажется, я не скоро приду в себя.

Рыбкин и не вздумал меня пожалеть. Только хитро прищурился.

– Хочешь, я верну тебе бодрость всего двумя фразами?

– Э-э-э, смотря какими.

– Хорошими, – пообещал он.

И, присев передо мной на корточки, доверительно сообщил:

– Сегодня вечером к нам в гости придет Инга. Я обещал показать ей один новый сериал и, так и быть, случайно выбрал для этого дату твоего возвращения.

Я ахнул, резко сел и начал экстренно приглаживать волосы.

– Феликс, ты лучший!

– Кто бы сомневался, – фыркнул он.

Глава 31

Особая миссия

«Архангел Михаил призывает вас в свой дворец на встречу. Незамедлительно» – белоснежная голубка с таким посланием села мне прямо на макушку, пока я плыл на экскурсионном теплоходике.

Я хотел провести этот погожий летний денек как турист, но судьба сочла, что мне подобная роскошь непозволительна.

Когда птица с курлыканьем села мне на голову, туристы вокруг заахали. Девушки запищали и возжаждали пощупать «милую птаху». Кто-то стал кричать, что мне надо к врачу, ведь голуби – переносчики заразы. Гид проигнорировал ситуацию, ни на мгновение не сбившись с отрепетированной речи, а я стал растерянно озираться.

Срочно – это срочно.

Но как мне добраться до ближайшего портала, если я нахожусь посреди реки? И, как бы ни ратовали городские власти за чистоту вод Фонтанки, те все еще оставляли желать лучшего: спрыгнуть и поплыть – паршивая идея. Более того, недавно Инга рассказала мне, что здесь на дне живут водяные, крайне раздосадованные тем, что у них над головой постоянно гудят моторы. Водяным не хватает сил навредить кораблям, поэтому они «отрываются» на дураках-туристах, зачем-то залезающих в реку поплавать.

Чего я точно не хотел, так это того, чтобы меня за ноги схватил зеленокожий монстрик с выпученными глазами и, клацая зубами, потащил на дно.

– Простите, когда мы причалим? – С голубкой на голове и под прицелом камер я по проходу добрался до гида.

– Наша экскурсия рассчитана на полтора часа, а прошло всего десять минут, – ответил тот, отведя от губ микрофон и щурясь на слепящем солнце. – Что-то случилось?

«Да, библейский персонаж зовет меня на аудиенцию в облаках».

Так себе ответ. Мне не хотелось лгать, что мне стало плохо или что-то такое: я суеверный. Подставлять всех этих милых людей, останавливая экскурсию, я тоже не собирался.

Я сел обратно на место и отправил сообщение Феликсу с объяснением ситуации.

«Да, я тоже получил приглашение Михаила. Скинь свою геолокацию и будь готов», – сразу ответил он. К чему надо быть готовым, Рыбкин, конечно же, не уточнил.

Прошло несколько минут, я не переставая обновлял карту и задумчиво поглаживал голубку. Я честно пытался «поделиться» птицей с симпатичными девушками на соседних креслах, но та в ответ так разоралась (я и не знал, что голуби умеют ругаться!), что пришлось вернуть ее себе на колени.

А потом сзади раздался гул мотора. Более громкий, чем обычно бывает слышен на реке. Все отвлеклись от созерцания Спаса на Крови, чьи купола сверкали, как драгоценности, и стали с любопытством оглядываться.

Нас с дикой скоростью догоняла маленькая моторная лодка. Воды пенились под ее хищно-плавными бортами, с гулом гоночного болида она рассекала реку. Лодка с ветерком обогнала предыдущий экскурсионный теплоходик – в погожие июньские дни в Петербурге их множество, и они плавают вереницей, как утята за мамой-уткой.

За штурвалом стоял сияющий Феликс, словно Аполлон, управляющий колесницей волшебных коней. Уму непостижимо, как он умудрялся держаться ровно – катер лихо скакал по волнам. Золотая серьга в ухе бликовала, темные очки загадочно скрывали глаза, волосы игриво завивались, а знаменитый бежевый плащ (погожий денек – не значит теплый!) кинематографично развевался.

Представьте себе лица туристов, когда катер почти прижался к нам сбоку и Рыбкин, приспустив на носу очки, ткнул в меня пальцем:

– Хей, ты, в черном! Прыгай ко мне. Я тебя похищаю.

– Ой, а можно меня? – тихо ахнула одна из моих соседок.

– Э-э-э, как ты себе это представляешь?.. – опешил я, тогда как наш гид уже мчался к нам, пытаясь разобраться в ситуации, а все вокруг традиционно делали видео для соцсетей.

– Берешь – и прыгаешь. Женя, мы опаздываем.

Что ж.

Я сделал это.

Черный кардиган надулся пузырем, воздух стеганул по лицу, а сердце на мгновение остановилось, потому что уже в полете я подумал, что надо было как-то рассчитать траекторию, скорость движения судов и прочие умные вещи, прежде чем послушно сигать навстречу Рыбкину.

Но все обошлось. Кажется, мой напарник успел шепнуть какое-то заклинание – не уверен, – но приземление оказалось куда мягче, чем должно было исходя из законов физики.

– Вау, – ахнул я, а Феликс хмыкнул и поддал газу.

Мы обогнали теплоходик – вслед понеслись свисты пополам с проклятиями. Голубка догнала нас и теперь с чувством выполненного долга сидела на штурвале. А на берегах шумели липы.

* * *

То, что Михаил сердился, было понятно даже мне, хотя я видел его вблизи всего лишь третий раз в жизни, а глава Небесных Чертогов обладал безупречным самообладанием.

Раздражение прорывалось в крохотных жестах. В том, как раздувались ноздри, как между бровей то и дело появлялась морщина; в том, как он перебросил ногу на ногу, сев на низкий диван, и как, крепко обхватив колено, закачал мыском.

Мы снова находились в его дворце. И снова были только втроем в помещении размером с футбольное поле.

– Вам известно, что Беззвездная Тюрьма, предназначенная для особо опасных преступников, – это самое охраняемое пенитенциарное заведение в мире, – без предисловий сказал Михаил. Тон не предвещал ничего хорошего.

– Конечно, – в голосе Рыбкина зазвенело напряжение. – Только не говорите, что оттуда кто-нибудь сбежал.

– Не «кто-нибудь», а больше трех дюжин заключенных – сегодня ночью. Такого массового побега у нас не было никогда в истории. Более того, считалось, что он в принципе невозможен.

Я невольно прикрыл рот рукой.

Несколько секунд тишины: такой звонкой, что я услышал шум крыльев бабочки, влетевшей сквозь распахнутое арочное окно. Возможно, она была из тех, что вызывают ураганы на другом конце земли.

Феликс пробормотал что-то себе под нос. Потом прищурился и окинул взглядом мирную панораму летающих островов. Было видно, как пара ангелов-садовников ухаживает за гортензиями. Какой-то маг беспечно болтал с птицей сирин, сидящей на дереве и крепко обнимающей явно библиотечную книгу.

– Понятно, – Рыбкин нахмурился. – Шеф, а вы... предупредили небожителей?

– За кого ты меня принимаешь? – Черные брови Михаила взлетели. – Естественно. Но никто из преступников не ворвался в Небесные Чертоги: едва случился побег, мы усилили защиту города и сейчас видим каждого, кто пересекает наши границы. Беглецы отправились на другие территории. Астиномы, экзигеты, кустоды и остальные уже занимаются ситуацией. Общее собрание с колдунами Изнанки состоится у меня через полчаса, а с магами Земли – в середине дня. Вас я пригласил отдельно, потому что поручаю особую миссию.

Михаил устало помассировал межбровье.

– Дело в том, что Сумрачный Город, куда наверняка отправились многие беглецы, – вне нашего контроля. Я попросил содействия у Мавета. Он сказал, что потенциально готов помочь, но...

Желваки наметились на скулах Михаила. Говоря следующие фразы, он еле сдерживал гнев.

– ...но ему нужны детали, которые он хочет узнать из личного разговора. В последние дни у него болит голова из-за непогоды, и он очень избирателен в том, кого принимать, – плохой собеседник может вызвать мигрень. И свободного времени у Мавета практически нет: он может выделить всего один час сегодня после заката. По его словам, единственный из Небесных Чертогов, кто удовлетворит его в качестве посредника в такой непростой ситуации, – это юный страж Евгений Фортунов. Поэтому вам вдвоем сегодня предстоит отправиться в Сумрачный Город. И там... – глава Ордена тяжело вздохнул, – поужинать с Маветом.

Мы с Феликсом переглянулись.