Нехороший дом

Александра Бодрова, Ольга Васепова, Надежда Долгова, Анна Кавалли, Мария Кори, Диана Кулманакова, Надежда Ларионова, Марина Лимонова, Лиза Менькова, Александра Назарова, Ольга Огнева, Динара Санжапова, Мария Сапожникова
Нехороший дом
Сборник рассказов

Проклятое наследство, нехорошие квартиры и дома, призраки, вампиры, двойники – все это есть в сборнике готических рассказов «Нехороший дом». Героини и герои рассказов пугаются и пугают, прячутся от кошмаров и сталкиваются со своими страхами.

Поиски себя, первая работа, переживание потери, сепарация от родителей, страх за близких людей и желание защитить тех, кто дорог – каждый герой проживает трансформацию, подвергая сомнению все, что знал о себе и о мире.

Но главное: все это происходит в современной России.

* * *

Иллюстрация на обложке © maimairon, 2026

Анна Кавалли
Призрак замка Каттербхов

I

Жизнь на Марсе есть. Просто не такая, как многие думают. Если бы у Кати спросили, что значит быть пришельцем на Марсе, она бы ответила.

– Эва как расселась! Прямо императрица Екатерина Петровна. – Бабушка прошаркала в комнату, наполнила ее густым запахом сладкого чая с малиной. – А что это мы тут впотьмах сидим, что обед не кушаем? Я тебе макарончики с песком сварганила.

– С сахаром, ба. – Катя закатила глаза. – Никто не говорит «с песком».

– Как это никто? А я что же? – Бабушка сощурилась. – Постой-ка, ты что же это, матку ждешь?

Лицо ее вдруг потускнело, осунулось. Катя разозлилась.

– Мама приедет, ясно? Она обещала, сегодня же. – Слова «мой день рождения» застряли в горле. Катя закрыла дневник, заперла на ключ – золотой, крохотный, с полмизинца – и пошла на кухню. Макароны и правда дымились на столе, золотисто сверкали сахаром. Катя взяла вилку, повертела в руках. И все-таки что бы она ответила, если бы у нее спросили, каково быть марсианкой?

Бабушка учила, что у всего есть светлая и темная сторона. Катя искала светлую сторону своей новой, марсианской жизни, честно искала, но так и не нашла. По правде говоря, она бы отдала и Марс, и другие планеты Солнечной системы за приезд мамы.

Часы показывали час дня. Мама говорила, что будет к одиннадцати.

Катя подперла щеку рукой. Первые декабрьские дни выдались морозными, на окне расцвели снежные узоры, засверкали празднично сахарной глазурью. Только вот внутри у Кати было темно-темно, что хотелось рыдать. Но глаза, как назло, оставались сухими. Видно, в десять Катя совсем разучилась плакать.

А может, просто забыла слезы, все-все, до самой последней, самой крошечной слезинки, у мамы, когда уезжала от нее навсегда. На-все-гда. Смешное слово. Какое-то ненастоящее. Как это можно что-то сделать навсегда, когда даже жизнь – и та ничего общего с этим глупым «всегда» не имеет?

Скрипнула дверь, пахнуло колючим морозом.

– Что это вы с бабулей в разных комнатах сидите? – Егор появился на пороге кухни, прислонился к дверному косяку. – Опять поссорились? А торт кто есть будет, а? – Он поставил на стол пакет.

Старший брат был высоким, даже слишком высоким для своих семнадцати. Бабушка говорила, что он красивый, как артист, но Катя ей не верила. Она смотрела телевизор и видела, что никто на экране и рядом не стоял с Егором.

– Ни с кем я не ссорилась. Я жду маму, вот и все, – сказала Катя. – Приедет, тогда и торт будет.

Егор потемнел лицом:

– Маму? Серьезно?

– Да! – Катя вскинула голову. Она ненавидела, когда Егор смотрел на нее так – с жалостью, как на умирающего котенка. Ненавидела, ненавидела, ненавидела!

Но брат сделал еще хуже, потому что заговорил особым, мягким голосом – таким бабушка умоляла выпить лекарства, когда Катя тяжело заболела:

– Ты пойми, мама просто человек такой. Организовала тут, у бабули, свалку ненужных детей. Сначала меня сюда отправила, теперь те...

– Неправда! – Катя вскочила, опрокинула тарелку с макаронами. Случайно, конечно, но стыдно стало так, будто нарочно. Осколки разлетелись по всей кухне, из комнаты заохала бабушка.

– Неправда, – повторила Катя шепотом. Слова брата жгли изнутри, не давали дышать, хотелось передать боль обратно, перекинуть, как мячик. – Может, это ты маме не нужен. – Катя посмотрела на Егора. – А я – другое дело.

Брат вздрогнул, будто от удара:

– Знаешь, что такое семья?

– Мне уже двенадцать! Я не глупая! – Катя топнула ногой.

– Да не в уме дело. Ты всю жизнь прожила с мамой, а она. – Он осекся. – Так вот, семья – это те, кто тебя любит не за что-то, а просто так. Те, кто готов быть с тобой здесь и сейчас. – А потом развернулся, бросил: – Буду поздно, ба, мозги проветрить надо. – И ушел.

В доме стало тихо. Пакет с тортом так и остался стоять на столе. Сквозь пластиковую упаковку горела красным надпись: «Еще один год на Марсе! Поздравляю!» Это была их шутка, только их с братом. Катя закрыла лицо ладонями. Заплакать бы навзрыд, так, чтобы все плохое и страшное ушло со слезами.

Но не вышло.

* * *

Ночь накрыла Торжок густой темнотой, а Егор так и не вернулся. Катя просидела до позднего вечера в комнате, бабушка – на кухне, смотрела телевизор. Мама не отвечала ни на звонки, ни на эсэмэски. Это был самый неденьрожденческий день рождения из всех.

Лучший праздник случился, когда Кате было пять. Тогда она впервые увидела Егора. Тогда Катя еще жила на своей планете. Она всегда знала, что у нее есть брат. Мама говорила, что он «неуправляемый», «сложный», «непослушный». Что она с ним «намаялась» – Катя тогда не поняла, при чем тут май. Что Егор «не ребенок, а бесенок». Что его пришлось отдать.

Катя радовалась. Она совсем другая, а значит, мама никогда и никому ее не отдаст.

На Катины пять лет мама устроила праздник в кафе. Собрала подруг и своего тогдашнего «мужа» – на самом деле он был ей не муж, но она почему-то все равно так его называла. Катя надела платье в тон маминому – красное, как малиновое варенье. Или свежая ранка. Платье неприятно шуршало и сжимало шею тугим высоким воротничком, но мама улыбалась:

– Ты прямо Барби!

Катя улыбалась в ответ. Какая разница, что платье неудобное, главное – оно нравилось маме.

Когда официант вынес торт – малиновый, с пятью шоколадными мишками, – в кафе появились бабушка и Егор.

Катя, конечно, сначала не поняла, кто это. Бабушка подошла, подвела Егора и представилась. Сказала, адрес дала соседка мамы. Воцарилось молчание.

А потом мама разозлилась. Сказала бабушке, что без спросу не приезжают, и убежала плакать в туалет.

– Пойдем, взрослым не до нас, – шепнул Егор, помог Кате надеть куртку с шапкой и вывел на улицу.

– А ты откуда? – спросила она. Вопрос прозвучал глупо, невпопад, но Егор улыбнулся:

– С другой планеты. Тебе бы там вряд ли понравилось.

– Ты пришлец? – Катя раскрыла рот. Тогда она еще не умела выговаривать «пришелец», но знала, кто это. Мамин «муж» любил смотреть передачи про НЛО.

Егор не ответил, но Катя сразу его зауважала. У нее, значит, был не просто брат, а самый настоящий инопланетянин. Существо из другого мира!

Шел снег, белый и мягкий, они принялись лепить снеговика и болтать, как самые обычные земляне, и стало так хорошо и правильно, будто брат всегда был рядом. Будто он – лучшее, что с Катей случалось. Будто они один человек, по какой-то непонятной глупости разделенный надвое.

Ни мамины слезы, ни крики ее «мужа» – ничто не смогло испортить тот день рождения. А теперь? Зачем Катя поссорилась с братом? Сама себе испоганила день. Сама, сама, сама. Наверное, Катя все-таки тоже «не ребенок, а бесенок». Не заслужила праздника.

Поэтому мама и не приехала.

* * *

Время ужина прошло, а в животе урчало все неприятнее и громче. Катя вышла на кухню. Бабушка выключила телевизор.

– Эва кто пришел! Екатерина Петровна пожаловали. – И засмеялась, совсем не злобно, так, что Катя улыбнулась, а внутри потеплело. – Правильно сделала, что пришла. Нельзя же унывать-то вечный век. – Бабушка встала, засуетилась. – Сейчас накормим тебя... – Открыла холодильник. – Котлетки вот рыбные со вчера есть, пюре и.

– А можно торт? На ужин?

Бабушка посмотрела на Катю, нахмурилась, а потом вдруг подмигнула:

– А почему бы и не торт! Сегодня твой день, так что извольте, царица-матушка. – Достала торт, тот, который Егор принес, и разрезала. Кате достался кусок с «Ма». Ма как Марс, как мама, как куча других, куда более сложных и одинаково загадочных слов.

Темнота за окнами казалась живой. Рябила снежинками, как испорченный телевизор, приникала к окнам, заглядывала в дом. В Катю. Сложно объяснить, как это – заглянуть внутрь человека, да и вслух такое прозвучало бы глупо. Но Катя чувствовала, как заоконное черное ничто всматривается в нее, в самое сердце.

Вдруг темнота, как собака, чуяла, что Катя тут, в Торжке, чужая? Или, может, она знала что-то о Егоре, потому и смотрела так пристально? Обычно брат так не задерживался, даже когда злился. Что, если. Нет, прервала себя Катя, не надо думать о плохом, а то, как сказала бы бабушка, можно беду накликать.

– Ба, а расскажи сказку, – попросила она.

– Эва какая, то губы дует, то сказку ей подавай! Да и взрослая ты уже девка-то. – Даже когда бабушка пыталась казаться строгой, у нее это плохо получалось.

– Ну пожалуйста! – Катя взяла себе еще кусок торта. – А я чай свежий сделаю.

Бабушка поправила пояс из собачьей шерсти, уселась за стол.

– Ну, про что рассказать-то? – спросила.

Катя выдохнула, досчитала до трех и прошептала:

– Про завод.

Это слово она всегда произносила вполголоса. Завод Каттербахов стоял на берегу реки Тверцы в центре города, впрочем, от завода там было одно название. Так, руины красного кирпича, сводчатые и гулкие, и все. У Каттербахов собирались местные подростки и бездомные, ютились брошенные собаки. Катя про себя называла руины «замком». Заводы в ее представлении выглядели совсем иначе, в Москве так точно. Впрочем, здесь, на Марсе, все было чудным.

Сказка про завод у бабушки всегда звучала одинаково. Много-много лет назад семья Каттербахов купила землю в Торжке и переехала в эти края. Они жили дружно, все делали вместе, любили свое дело и друг друга, а потом грянула революция и закружили холодные ветра перемен, смели прежний уклад. Каттербахи все потеряли. Семья уехала в Германию, остались только молодой наследник, Альберт Каттербах, и его младшая сестра Луиза.

– Почему они не последовали за остальными? – спросила Катя почему-то шепотом.

– Поди разбери, – вздохнула бабушка, – Да только говорят, что место это, где завод стоит, зачарованное, в стародавние времена капище там было. Просто так от него не уедешь. Не всех оно, значит, отпустило. Альберта и Луизу себе оставило.

– И что с ними стало? – спросила Катя, хотя уже знала ответ. Вопрос был частью игры. Ритуала, где Катя каждый раз заново пугалась, а бабушка – пугала.

– Все бросили Каттербахов. Никто с ними знаться не хотел, больно знатные были да сытно жили слишком до семнадцатого года. Альберт умер от голода в 1924-м, а Луиза исчезла. Раз – и все, испарилась девка. Много слухов ходило. Одни говорили, сбежала, другие – утопилась. А моя матка, – бабушка понизила голос, – сказывала так: не выдержала Луиза смерти брата, она-то ее и испепелила.

– Как это? – Про испепеление Катя слышала впервые.

– А так это, – улыбнулась бабушка. – Горе-то – оно как пожар, сжигает дотла. Вот Луиза и сгорела. Обратилась призраком, поселилась в руинах отцовского завода, срослась с ними намертво, стала их душой и сердцем. Некоторые ходят к ней просить о чудесах всяких. Чьи-то желания она исполняет. Чьи-то – мимо себя пропускает. А бывает так, что в обмен на исполнение мечты забирает жизнь. Вот почему соваться в руины – себя не любить.

А зачем вообще себя любить, хотела сказать Катя, но промолчала. Как-то раз она уже спросила об этом, а бабушка расстроилась, даже слезу пустила. Потом, когда Катя ушла спать, они с Егором допоздна шептались на кухне про маму и ее «московское воспитание».

– Ну все. – Бабушка хлопнула себя по коленкам. – Вот и сказочке конец, как говорится. Вставайте, Екатерина Петровна, и пожалуйте умываться. А я на кухне приберусь.

Катя сделала, как ей сказала бабушка. Пока она чистила зубы в ванной, по спине то и дело пробегал холодок. Кто-то будто смотрел на Катю. Кто-то невидимый. Кто-то, проникший в дом из царства заоконной темноты.

И этот кто-то вряд ли был Кате другом.

* * *

Ночью Катя не могла уснуть. Ждала Егора, смотрела в потолок и думала о маме.

Думала, думала, думала.

Мама учила Катю быть красивой. Красивой – это значит не есть на ночь, делить еду на хорошую и плохую, несмотря на то что хорошая – вся, как назло, скучная и пресная, а плохая – вкусная до слез.

Мама учила Катю нравиться другим, особенно – новым папам. Новые папы возникали раз в полгода, иногда – раз в год, если кто-нибудь из старых задерживался. За семь лет, что Катя себя помнила, она познакомилась с десятью мамиными «любовями на всю жизнь». Чтобы нравиться новым папам, надо было притворяться, что ничего, совсем-совсем ничего не умеешь.

Не умеешь открывать пакеты с молоком и банки со сгущенкой, например. Зачем, спрашивала Катя, а мама вздыхала:

– Потому что, если будешь собой, никто тебя не полюбит, дурочка. Так наш мир устроен.

Словом, мама учила Катю быть кем угодно, только не Катей.

Теперь, когда рядом были только бабушка и брат, все выученное, вымученное и вызубренное стерлось, как дешевая позолота с пластмассовой короны, которую мама подарила на прошлый день рождения. Катя не знала себя. И не была уверена, что хотела узнавать.

Может, если бы она старалась еще лучше, то мама бы ее не отвезла к бабушке?

Об этом попросил новый папа, одиннадцатый по счету. Сказал, что ему нужна «женщина, а не разведенка с прицепом» и «чужих отпрысков пусть тупые олени воспитывают». Катя пошутила, что была бы не против, если бы ее воспитали олени, да и тупыми, судя по «Бэмби», их было не назвать. Новый папа разозлился.

Утром мама отвезла Катю к бабушке. Это случилось в конце августа. Мама обещала, что это временно, на пару недель. Пара недель растянулась до начала декабря. Катя ходила в новую школу и жила своей новой марсианской жизнью – даже иногда делала вид, что она ей нравится, – а мама так и не вернулась.

Ночью, когда Катя все-таки уснула, она наконец явилась. С ног до головы в красном, под руку с новым папой, мама шла мимо дома бабушки. Катя кричала ей из окна, стучала в стекла.

Мама не услышала.

II

– Вставай, Екатерина Петровна! – От бабушкиных пальцев исходило сухое, шершавое тепло. Катя поморщилась и натянула одеяло на голову:

– Мне в школу не надо, я же на больничном. Забыла, ба?

– Да не в школе дело. Егорка пропал.

– Что? – Катя рывком села на кровати.

В сером утреннем свете лицо бабушки казалось осунувшимся.

– Я ночью шум услыхала, думала, вернулся, сердечный наш, а нет, нет его. Телефон не берет. Куда делся, ума не приложу. Всегда домой приходил, а тут...

– Погоди, ба. – Катя вскочила, натянула джинсы поверх пижамных шорт. – Я сбегаю. – Куда, она и сама не знала. – Словом, я его поищу, хорошо? Ты, главное, не волнуйся. Капли свои выпей, чай согрей, а я мигом.

Пальцы дрожали, свитер дважды упал на пол. Катя натянула сапоги, красные куртку и шапку, приговаривала: «Все будет хорошо». Бабушка молчала, впервые молчала так тяжело и страшно, и казалось, беда уже пришла в их дом.

Просто Катя пока не знала какая.

* * *

Ночью началась оттепель. Асфальтовые дороги у дома обратились в черные зеркала. Растаявший лед скрыл неровности и трещины, и Торжка стало два: один – настоящий, привычно – инопланетно – чужой по эту сторону, и другой – призрачный и темный, куда темнее обычного. Вспомнилось лето, удушливый август, когда казалось, что Катя тут, в новой марсианской жизни, совсем ненадолго.

Тогда они с Егором каждую ночь рассказывали друг другу страшные истории. Садились в саду, включали фонарь на телефоне и играли в кто кого сильнее испугает. Егор всегда выигрывал. Особенно Кате запомнилась страшилка про пришельцев, похитивших девочку и заменивших ее на клона. Никто из родных не заметил подмены. После этой истории Катя не могла уснуть до рассвета. Ворочалась на кровати, липкой и жаркой от пота, и думала: если ее украдут и подменят инопланетяне, поймут ли Егор и бабушка, что она – неона?

Теперь эти страхи казались детскими и оттого отвратительными. Если бы инопланетяне пообещали Кате найти Егора живым и невредимым, а взамен украсть ее, может быть, она бы согласилась. Нет, не «может быть». А точно, сказала себе Катя.

Но инопланетяне не появились. А поиски брата оказались тщетными.

Катя искала Егора в школе – и не нашла. Искала у продуктового, в монастырской трапезной – брат любил местные пирожки с черникой, – искала, искала и так и не нашла.

К обеду Катя выдохлась. Куда идти дальше? Что сказать бабушке? Катя знала: она виновата. Брат вчера ушел из-за нее. А значит, Катя должна привести его домой. Найти и...

– Эй, психичка! – раздался хохот.

Катя медленно повернулась. На берегу реки Тверцы, на облезшей скамейке с оторванной спинкой, сидело четверо парней-одиннадцатиклассников. Катя сразу их узнала. Сережа, Тим, Антон, Яша, или коротко – СТАЯ.

Катя как-то раз читала про сиамских близнецов. С рождения они были одним целым и, даже если хотели, чаще всего не могли разделиться. Стайные тоже казались кем-то вроде сиамских близнецов. Они все делали вместе.

Егор ненавидел СТАЮ, а СТАЯ – его. Катя не знала точно почему, кажется, дело было в чем-то глупом, почти смешном. СТАЯ обожала футбол, а Егор – нет, а еще он носил какой-то не такой «шмот». Неправильный. Неподходящий. «Пидорский». Катя бы ни за что ни с кем не стала бы ссориться из-за спорта и одежды.

Но у СТАЯ были свои принципы. И Катя радовалась тому, что не до конца их понимает. Как, впрочем, и многое на Марсе.

– Че стоишь, пыришься? Здороваться не учили? – усмехнулся Сережа.

– Вся в братца, он умственно того, – Тим покрутил пальцем у виска, – и она того.

– Не его ли ты ищешь, золотце? – Антон улыбнулся с хищной нежностью.

– Иди сюда, мы не кусаемся, – оскалился Яша.

И Катя подошла. В другой день она бы сбежала, но сегодня все иначе. Сегодня Кате надо было найти Егора. А у нее закончились идеи, куда мог подеваться брат.

– Я... – В горле пересохло. – Не знаете, где.

– Где – кто? – Сережа достал пачку сигарет, вытянул одну, зажег и затянулся.

– Да никто, – загоготал Тим.

– Как мило, что ты так волнуешься о брате, – продолжал улыбаться Антон.

– Поищи на заводе, – подмигнул Яша.

Ноги приросли к земле, нет, не так, скорее – вросли в землю. Сердце перестало биться. Егор не любил завод Каттербахов, его туда никогда не звали, там тусовалась СТАЯ и ребята вроде них. Фриков, как объяснял брат, не приглашали. С чего бы Егору быть на заводе?

Катя убеждала себя, что СТАЯ врет и ей не придется туда идти. Но Сережа выпустил дым ей в лицо, Тим наклонился:

– Не веришь?

– Пойди сама и проверь, – посоветовал Антон.

Яша гаркнул:

– Бу! – и расхохотался.

Катя переводила взгляд с одного стайного на другого. Они виноваты в том, что случилось с Егором на заводе, что бы это ни было. Виноваты, виноваты, виноваты.

Катя в этом не сомневалась. Ведь призраков не существует, правда?

* * *

Летом Егор показал Кате «Интерстеллар», нудный фильм про космическое путешествие. Астронавт в конце концов оказался слишком близко от черной дыры и пропал. Катя еле досидела до конца, скучнее она еще ничего не смотрела. Лучше бы брат включил «Гарри Поттера».

– Ничего ты не понимаешь, – рассмеялся Егор.

Он хотел быть режиссером. Снимать фильмы про космос вроде «Интерстеллара». А еще Егор много говорил про черные дыры. Почему жутковатые темные пятна во Вселенной так его волновали, Катя не понимала, но порой брата было не заткнуть. Черные дыры, рассуждал Егор, на самом деле какие угодно, только не черные. Скорее они не про цвет, а про отсутствие цвета. Отсутствие всего, что мы называем жизнью.

Космическая трясина поглощает свет и звезды, пожирает все, что оказывается слишком близко. Стоит перейти горизонт событий – что за горизонт и при чем тут события, Катя так и не поняла, – и тебя уже не спасти, рассказывал Егор. Сгинешь, как глупый астронавт в «Интерстелларе».

Когда Катя подошла к заводу, она впервые подумала, что поняла слова брата. Казалось, вот он, этот самый горизонт событий, за которым – руины завода Каттербахов. Дыхание замедлилось, время – тоже, воздух стал вязким и плотным. Вспомнились сказки бабушки, истории про древнее капище и призрака, крадущего жизни.

Когда-то завод хотели привести в порядок. Сделать тут культурный центр или что-то другое, тоже скучно-взрослое и московское. Но так ничего и не придумали. «Замок» Каттербахов оставили умирать.

Катя разглядывала руины. Сквозь красные камни проросли хлипкие деревья, от завода тянуло чем-то тяжелым и тоскливым. Так, должно быть, пахнет уснувшее мертвым сном время. Катя выдохнула, досчитала до трех, сделала шаг к заводу и остановилась.

– Здесь нет призраков, – сказала она громко и уверенно, так, чтобы самой себе поверить. – И черных дыр тоже нет.

А потом раздался стон. Казалось, руины ожили, завыли человеческим голосом. Сбежать бы, сбежать, сбежать – застучали в голове крохотные молоточки. Катя сжала кулаки. Нет, она никуда не побежит. Если СТАЯ права и брат здесь, что Катя скажет потом бабушке? А самой себе?

Руины затихли. Притаились – должно быть, ждали, когда Катя клюнет и подойдет ближе. И она правда подошла, нырнула в темноту подвала – или того, что от него осталось. Потолок был из кирпича цвета запекшейся крови. Здесь пахло пылью и снегом, а еще почему-то чем-то удушливо-сладким.

У груды камней лежал Егор, лицом вниз. Катя охнула, бросилась к брату. Он застонал. Она перевернула брата и вскрикнула. Лицо заливала кровь, блестела липкой чернотой в светлых волосах.

– Как же. – прошептала Катя.

Что делают в таких случаях? Точно! Скорая. Звонят в скорую. Катя достала мобильный, пальцы не попадали по сенсорному экрану.

– При. – пробормотал Егор, не открывая глаз.

– Что? – Катя наклонилась.

– При... зрак... – еле слышно повторил брат и затих, как мертвый.

Стало холодно и жарко одновременно. Сердце забилось так, что потемнело в глазах.

– Помогите! – закричала Катя. – Кто-нибудь!

Никто не ответил. Только тень, высокая и полупрозрачная, отделилась от стены. Катя зажмурилась. Когда она открыла глаза, тени уже не было.

* * *

Множественные гематомы, переломы ребер, отеки, ушибы – врач говорил много страшных слов, так что в конце концов Катя перестала его слушать.

В больничном коридоре пахло лекарствами и подгоревшей гречкой. Скорая – Катя все-таки ее вызвала – приехала быстро и отвезла их с Егором сюда, а следом появилась бабушка, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

Врач разговаривал с ней, убеждал «никому не звонить». Никому – это в полицию. У двоих из СТАИ, Яши и Антона, папы работали в местном отделе, а у Сережи родители «сидят в городской администрации», сказал врач, понизив голос и показав пальцем на потолок, будто городская администрация наверху, в длинной мигающей лампе с мертвыми мухами внутри.

Бабушка качала головой, хмурилась, потом принялась упрашивать забрать «внучка» домой прямо сейчас. Катя слушала вполуха и рассматривала стену перед собой. Почему больницы красят в этот холодный, мятный оттенок зеленого? От него же мурашки по коже. Не цвет, а дементор.

– ...Езжайте домой, мы понаблюдаем за ним в реанимации, сейчас вас к нему все равно не пустят, – раздался голос врача.

– Нет, – сказали одновременно Катя и бабушка.

– Уверяю вас.

– Нет. – Катя вскочила. – Я хочу к брату. Сейчас же. Пустите меня к нему.

Хотелось обнять его, сказать, что он поправится, обязательно поправится, а еще спросить про призрака, узнать, что же произошло. Казалось, если Катя уйдет сейчас, то больше уже никогда не увидит Егора.

Вдруг тень – или призрак, или СТАЯ, да кто угодно – вернется за ним и утащит его навсегда?

III

Катя плакала – в первый раз за долгое время плакала, – ругалась, злилась, Катя умоляла – «всего пять минут с братом», – но врач был непреклонен. Их с бабушкой выставили за дверь и сказали приходить завтра.

– Ну ты даешь, Екатерина свет мой Петровна, – причитала бабушка по дороге домой, – опозорила меня на весь горо...

– Ба, – перебила Катя. – Что сделать, чтобы Егор поправился? Как помочь?

– Мы с тобой что, волшебницы какие? Тут только на чудо надеяться надо.

Дальше Катя шла молча. Смотрела на мутные лужи, на почерневший снег и окна чужих домов. Правильно мама отвезла ее сюда, на свалку ненужных детей. Катя ни на что не годится.

Брат ушел вчера из-за нее, пострадал – из-за нее, и если умрет, то тоже из-за нее.

Из-за нее, из-за нее, из-за нее.

* * *

Комната брата пахла совсем как он: чаем, а еще чем-то сладким и терпким. Катя сидела на полу и смотрела на стену, на которой белела афиша «Интерстеллара». Астронавт стоял по колено в воде на чужой планете, совсем один. Кате хотелось помочь ему. Спасти, вернуть домой.

Летом фильм ощущался иначе. Катя зевала, вертелась на стуле, ждала, когда же дурацкая драма про космос закончится. Егор не обиделся. Сказал, что просто рад быть рядом с Катей, а вернее – не быть одному.

– Я начал думать, что проклят, – улыбнулся брат.

– Как это? – не поняла Катя.

– Ну, знаешь, что я весь из себя такой одинокий волк, обреченный жить без стаи, – рассмеялся брат.

– А как же бабушка?

– Бабушка очень хорошая, но настоящей семьей может быть только тот, кто тебя понимает, – пожал плечами брат.

Кате тогда стало стыдно. Стыдно за то, как сильно он радовался ее приезду, – а она сама хотела сбежать из Торжка. Теперь все изменилось. Катя, конечно, хотела к маме, но впервые Егор показался ей таким. Хрупким? Да, пожалуй, именно так.

Катя набрала мамин номер – раз, два, три. В ответ – тишина, уже привычная и оттого почти успокаивающая. Может, лучше маме и не знать, что случилось. Вдруг у нее дела или проблемы?

Катя справится, со всем справится. А потом, когда закончится темное, когда отболит и потускнеет, она позвонит маме и расскажет о том, что было. О том, как бабушка говорила молиться, а Катя не послушала и нашла способ помочь Егору.

Ждать чуда она не могла. Вернее, могла – но не хотела. План возник в голове сам собой, такой простой и очевидный, что Катя удивилась: как это она сразу до него не додумалась?

Катя вышла из комнаты Егора и взглянула на спящую в гостиной бабушку. Разбудить ее? Нет, не стоит, одернула себя Катя. Вдруг бабушка попробует отговорить от задуманного. Катя тихонько оделась, натянула сапоги, куртку и шапку и выскользнула за дверь, в морозную темноту.

Если все пройдет как задумано, бабушка не заметит ее исчезновения. А Егор поправится.

* * *

Фонари тускыми кляксами расплывались в отяжелевшем от ледяной мороси воздухе. Вокруг руин завода Каттербахов растекался густой серостью морозный туман. Казалось, Катя дышала крошечными осколками льда.

Она натянула шапку, потуже завязала шарф – зачем, сама не знала – и побежала к руинам, побежала так быстро, чтобы не передумать. Оказавшись в подвале, Катя чуть не упала: темнота тут стояла такая, что хоть глаз выколи, как сказала бы бабушка.

– Эй! – громко сказала Катя и задумалась: как обращаются к призракам? Бабушка говорила, что привидение зовут Луиза. Но вдруг призраки не любят, когда используют их настоящие имена?

– Эй! – повторила Катя. – Мне нужна помощь.

Вышло грубо и глупо. Будь Катя призраком, из вредности бы не ответила.

– Пожалуйста, – торопливо добавила она.

Где-то вдалеке надсадно залаяла собака. Что-то зашуршало под потолком. Водятся ли в руинах летучие мыши? Быстро застучавшее сердце кольнуло морозом. Катя вскинула голову:

– Прошу, помоги! Я все сделаю, все что угодно.

Шуршание стало громче, потом раздался писк и что-то пронеслось мимо, коснулось холодом щеки. Катя закричала, упала, спина вспыхнула болью. Темнота навалилась морозной тяжестью: бежать, бежать, бежать, подальше от этого места, домой, как же хочется домой!

– Мама, – заплакал кто-то рядом, и Катя не сразу поняла, что это ее собственный голос.

Она поднялась и заковыляла к просвету, а потом лицо брата вспыхнуло в памяти. Катя остановилась. Нет, нельзя уходить, даже если страшно, – нельзя, ни за что нельзя. Она здесь ради брата. Сейчас только это имеет значение.

– А ты упрямая, – усмехнулся кто-то за спиной.

Первое, что Катя увидела, обернувшись, – это два алых огонька. Будто кто-то включил рядом два светофора. Катя всмотрелась в огоньки и поняла: это глаза. А потом она увидела серебристый силуэт. Перед ней стояла полупрозрачная тень. Девочка ее возраста, может быть, чуть-чуть постарше.

Призрак замка – вернее, завода, конечно, завода – Каттербахов из бабушкиных сказок.

– Разве тебе не говорили, что мертвым лучше не доверять? Зря ты сюда явилась. – Красные глаза смотрели насмешливо. Призрак обошла Катю и вдруг сказала: – Я видела твоего брата на днях.

– Почему ты ему не помогла? – Слова вырвались сами собой, и Катя тут же прикрыла рот. Бабушка говорила, что призрак может многое, в том числе спасать жизни. Наверное, потому в голову и пришла мысль, что она была способна помочь ему и без просьб Кати.

Призрак засмеялась:

– Я не могу щелкнуть пальцами и сделать что пожелаю. За чудеса нужно платить.

– Как ты... – Горло пересохло. – Откуда у тебя дар? Ну, исполнять желания.

– О, – улыбнулась призрак. – Меня убили.

Она сказала это так буднично и просто, что по коже пробежали колючие мурашки.

– Как? – прошептала Катя.

– Мальчишки, – пожала плечами призрак. – Таких, как я, называли буржуями. Вот почему нам с братом никто не помогал. После семнадцатого года мы жили тут, на заводе. Питались объедками, крыс ловили, надеялись, глупые, на что-то. А потом брат умер. Просто уснул и не проснулся. И я осталась одна. Через несколько дней местные пришли за мной. Они не сразу убили меня, нет. Сначала избили, а потом. Впрочем, тебе не нужно знать, что они сделали потом. Смерть после этого казалась избавлением. – Глаза разгорались алым все ярче. – Слышала про капище? Говорят, здесь, прямо здесь, где мы с тобой стоим, много веков назад волхвы проходили посвящение. Окропляли землю кровью, молились и обретали силы.

– И ты, выходит, как они? Как эти волхвы? – спросила Катя.

Призрак усмехнулась:

– Кто знает.

Катя мотнула головой. Казалось, вот-вот поднимется температура. Как-то раз Катя слышала выражение «мозги пухнут». Еще вчера оно казалось надуманным. Мозги не вата, как и от чего они могут пухнуть? Теперь Катя поняла: точнее слов не подберешь.

– Я бы пошутила, что ты умерла, но. – Призрак пожала плечами.

– Почему ты так разговариваешь? – невпопад спросила Катя. – Не как, ну.

– Люди моего времени? Я много наблюдаю за живыми и быстро учусь.

Зачем? Может, призраку тоже одиноко? Катя посмотрела на призрака и впервые подумала о Луизе как о девочке, такой же, в сущности, как она сама, только старше, и так же запертой в марсианской жизни. Просто посмертной.

Захотелось обнять Луизу. Сказать, что все будет хорошо, как и когда – непонятно, но точно будет. В конце концов, их, чужачек на Марсе, теперь двое. Может быть, когда Егор будет спасен, Катя с Луизой подружатся. Начнут встречаться, болтать, смеяться, как обычные земные девочки. У Кати еще не было подруг, кроме разве что мамы. И желания ни с кем дружить тоже не возникало. До встречи с Луизой, конечно.

– Ты сказала, что тебе нужна помощь, – спросила призрак. – Чего ты хочешь?

Голос ее звучал мягко, почти нежно. И Катя рассказала все. И про ссору с братом, и про то, как он ушел, и про СТАЮ. Призрак слушала внимательно. А Катя все больше верила: Луиза поможет, поможет просто так. Не только потому, что тоже когда-то была сестрой, а ради их будущей – хоть еще и не случившейся – дружбы. Может, это и было то самое чудо, на которое надеялась бабушка?

Но, когда Катя договорила, призрак заметила:

– Не думаю, что ты любила брата. Он часто приходил сюда совсем один. Даже плакал пару раз. А тебя я увидела впервые только вчера.

Слова прозвучали холодно, по-взрослому. Катя раскрыла рот и тут же закрыла. Казалось, Луиза сейчас скажет как мама: «Я разочарована». Как Кате оправдаться? Да и возможно ли это? Катя даже не знала, почему Егор плакал. И представить брата в слезах не могла.

– Может, ты права, – прошептала Катя. – Но я исправлюсь, буду хорошей сестрой, я...

– А ты знаешь, что значит быть хорошей сестрой? – Призрак усмехнулась. – Вот я бы все сделала, чтобы вернуть своего брата. Егор похож на него, кстати. – И добавила еле слышно: – Очень похож.

Конечно, Луиза тосковала по брату. Катя протянула руку, хотела коснуться плеча призрака, утешить, но та подалась назад. Наверное, не хотела иметь ничего общего с девочкой, которая так и не научилась быть хорошей. Ни хорошей дочерью, ни сестрой.

Хотелось убежать. Очутиться в своей комнате, натянуть одеяло на голову и лежать целый день, а то и два. Оказаться где угодно, только не видеть презрение в красных глазах.

Однако Катя не могла уйти. Не имела права.

– Я знаю, что не заслужила чуда. – Катя шагнула к призраку. – Но, пожалуйста, верни брата. Не ради меня, а ради него. Сделай так, чтобы он поправился, завтра же. А взамен бери что хочешь.

– Что захочу? – Глаза снова сверкнули тревожной краснотой.

– Да, – кивнула Катя.

Луиза не ответила. Катя закусила губу. Пожалуйста, повторяла она про себя, мне так нужно чудо, одно-единственное. А цена не важна.

– Что ж. Будь по-твоему. – Призрак взмыла в воздух.

Темнота снова навалилась на Катю. Сбила с ног, забилась в нос и рот, залила морозной тяжестью легкие. Катя не могла встать, не могла вздохнуть, даже испугаться – и то не могла. Перед глазами мелькнуло мамино лицо, потом – глаза Егора и бабушки. Нет, молила Катя, я не хочу умирать.

Не хочу, не хочу, не хочу.

Откуда появилась мысль о смерти, она не знала, зато точно знала, что мысль эта верная и оттого неотвратимая, как контрольная, как болезнь, когда мышцы уже тянет тревожная ломота, как ссора с Егором на днях, как эта дурацкая ссора.

– Разве тебе не говорили, дурочка: мертвым верить нельзя. – Смех звучал со всех сторон, смех гремел, делал больно барабанным перепонкам.

А потом наступила тишина. И Катя исчезла.

IV

Как-то раз в интернете Егор прочитал: черные дыры существуют, чтобы мы поняли, что такое смерть. Перейдешь горизонт событий – и все, поминай как звали, обратно дороги не будет. Даже если выживешь, ты никому и никогда не расскажешь, что видел. Из черной дыры выбраться невозможно.

Но есть кое-что похуже и в разы страшнее.

Черной дырой в теории может стать что и кто угодно. Солнце, мобильный телефон, сосед, продающий молоко. В какой-то момент нечто дающее свет умирает и превращается в существо, которое этот самый свет уничтожает, планомерно и методично. Порой Егору казалось, что с ним произошло именно это.

В день, когда мать бросила его и отвезла к бабушке, он превратился в черную дыру – и сам не заметил как. Торжок так и не стал ему родным, да и Егор Торжку – тоже.

– Сам себе выдумываешь беды, – качала головой бабушка. Она была хорошая, очень хорошая. Только Егора не понимала.

А потом появилась Катя. Егор впервые ощутил себя нужным.

Вот он, человек, о котором он может заботиться, воспитывать, оберегать. Кто-то, кому любовь нужнее, чем ему. Егор верил: если он будет стараться, Катя забудет московскую жизнь и станет для него семьей.

Он ошибся.

Катя грезила Москвой, грезила матерью, грезила возвращением. Она была рядом – и в то же время далеко, так далеко, что, казалось, и за сотни световых лет не добраться. Ссора на сестрин день рождения окончательно дала понять, что это Катя нужна Егору, а не он – ей.

Снова стало темно и пусто. Егор шатался по городу, пока не наткнулся на СТАЮ. Умнее было бы пройти мимо, но он окликнул их. Обозвал. Сам, как сказали бы взрослые, нарвался. СТАЯ предсказуемо избила его, а потом оттащила в руины завода и ушла. Было холодно и темно, пахло кровью, голова кружилась, кружилась, кружилась. Тело онемело, и оттого боль не пришла, зато пришел страх. Егор не верил в призраков и страшилки, но знал: здесь его вряд ли найдут.

Он думал о сестре. О том, что по собственной глупости больше ее не увидит. В голове снова и снова звучали слова бабушки:

– Насильно мил не будешь, если любишь – отпусти.

И Егор отпустил. Закрыл глаза и мысленно пообещал Кате больше никогда не злиться на нее за тоску по матери. Хочет сестра в Москву? Что ж, так тому и быть. Егор даже поможет ей, если выберется отсюда, конечно.

Больше он ничего не помнил. Все было как в «Интерстелларе»: горизонт событий – или, вернее, сознания – был перейден, и наступило спокойное и уютное ничего. Ни времени, ни забот, ни собственного надоедливого «я» – только пустота.

Может, Егор бы так и не стал собой снова, если бы не Катя. Даже когда все исчезло и он сам исчез, мысли о сестре остались. Казалось, с Катей случилось что-то плохое, что она зовет на помощь, что вот-вот – и исчезнет навсегда. Егор не мог позволить себе остаться никем. Он должен быть вернуться. Спасти сестру.

А потом Егор услышал ее голос. Сначала издалека, потом все ближе и ближе.

– Егор! – повторяла она. – Егор!

Открыть глаза оказалось сложной задачей. Веки налились тяжестью, разлепить их удалось с третьего раза. Перед глазами все расплывалось, серый свет – который сейчас час? – слепил.

– Егор? – снова раздался голос Кати, и он прохрипел в ответ:

– Я... здесь.

Раздался выдох, судорожный и радостный, и Егора окутало знакомое тепло. По щекам потекло что-то влажное и стыдное, и он не сразу понял, что это слезы. Катя обнимала его, шептала, что соскучилась, что скоро Егор поправится: «У тебя сотрясение мозга и ребра переломаны, но это ничего, дома мы с бабушкой быстро тебя выходим», – что теперь никогда и ни за что его не оставит, что поняла, что нет ничего дороже их семьи, их собственной стаи.

А потом зазвонил телефон.

Катя отстранилась, Егор прищурился. Сестра посмотрела на экран и, поморщившись, отключила звук.

– Кто это? – прошептал Егор. Краем глаза он успел заметить надпись «Мама».

– Незнакомый номер, – спокойно улыбнулась Катя и убрала мобильный в карман.

– Ответь, – прохрипел Егор. – Если хочешь, то. Все нормально, правда.

Катя покачала головой:

– Для меня имеешь значение только ты.

Это прозвучало так по-взрослому, что Егор усмехнулся. И когда Катя успела так измениться?

Глаза сестры на мгновение блеснули красным. Егор моргнул. Вспомнились фильмы о пришельцах. Нет, ерунда какая-то, сказал он себе. Красные глаза просто показались. Чего только не привидится, когда у тебя сотрясение мозга.

Диана Кулманакова
Иван-да-Дарья

Летом леса вспыхивают, будто облитые жидкостью для розжига. Город накрывает смог. Гарь забивается в легкие, на языке остается привкус пепла. Приложение для определения качества воздуха с утра горело фиолетовым – «очень нездоровый». Еще немного, и достигнет бордового – «опасно для жизни».

– Вань, пойдем. Нельзя так долго быть на улице, – говорю и для убедительности кашляю.

– Давай еще подождем, – упрашивает брат.

Вот уже час мы лежим на холме. Следим за «нашим» домом и ждем, когда на крыльце появится дед. Есть две проблемы: дом давно продали чужакам, а дед год назад умер.

– Он обещал прийти, – настаивает Ваня.

В его черных глазах не отражаются ни я, ни дом. Они лишь втягивают свет и не отдают ничего. Но дед учил не бояться темноты.

Когда-то и я верила в его сказки.

«Родовое гнездо», говорил он, принадлежит нашей семье уже пять поколений. А потом мать все просрала. Продала чужим людям, чтобы закрыть долги, пробухать или оплатить вступление в секту. Или куда она там от меня и Вани свалила?

После смерти, говорил дед, стану упырем. Приказал в годовщину его кончины прийти сюда и спасти душу от вечных мук. Мол, никто из нашей семьи бесследно не исчезнет. Мы не превратимся в прах. Переродимся в упырей. Будем охотиться и пить чужую кровь.

Может, дед просто сошел с ума из-за болезни. Может, мы тоже заражены его безумием. Поэтому продолжаем ждать – чего? Правильно: дедушку-упыря, который спасет нас из страшного аварийного барака.

– Вань, а как спасать-то будем? – подначиваю брата.

– Смесью трав Иван-да-Дарья, – без запинки отвечает Ваня.

Точно, как я забыла. Очередная дедовская история, которые Ваня записывает в блокнот. Большая часть – о том, как наши предки умели ворожить, семейные рецепты зелий от нечисти, гадательные обряды. Остальное – выдумки брата. Сам сочиняет и сам же верит. Из-за этого с ним сверстники не хотят дружить. Фрик. Не шаришь за контрстрайк и тикток. Не лапаешь девочек за сиськи. А может, ты из этих? Неправильных?

У нас вся семья из этих – неправильных.

* * *

– Еще пять минут, и уходим. – Я ложусь на траву и сквозь едкую дымку разглядываю голубую краску дома. Она слезает, как шелушащаяся кожа. Основание проседает и уходит под землю. Створка наличника держится на одной петле. Двор зарос иван-да-марьей и утопает в синевато-фиолетовом цвете. А в других дворах – засуха. Цветы возле родового гнезда, как упыри, выкачали все питательное из земли вокруг.

Взгляд упирается в солнце над домом: красный тусклый круг на фоне выцветшего неба. Мы словно последние люди в мире. Попали с Ваней в антиутопию и никак не выберемся.

Я пытаюсь вспомнить, как дом выглядел раньше. Слои времени трескаются и осыпаются.

И я уже внутри. Под босыми ногами поскрипывают половицы. Мне девять, Ване шесть. Играем в догонялки в гостиной, а дед строго говорит: «Бɵрɵлɵр, уоскуйун»^[1]. Он русский, но саха^[2] – культуру нашей бабки – уважает и смешивает со своей. Ваня по-якутски понимает без проблем. Одна я, как шаман без бубна, язык предков подчинить себе так и не смогла.

Дед подзывает, достает из жилетки мешочек и вытаскивает из него колоду. На трехногий стол^[3] он поочередно кладет три карты с Резами Рода^[4]. Их трактовки я узнала раньше, чем алфавит.

«Что видишь?» – спрашивает он меня.

Символы легли в линию. Слева – Искра, в центре – Братство, справа – Родовой щит.

«Душа моя светится в ночи и может показать дорогу людям, а сама я способна заплутать. Но брат мой не даст мне заблудиться в темноте. Он – моя опора, как корни дерева. Я множу в нем силу, он заземляет меня. Творец благословил нас. И связь эту не разорвут горести».

Дед улыбается. Мне хочется обнять его, но он не терпит нежностей.

«Правильно. Запомните, вы как смесь волшебных трав, – начинает дед. – Дарья – горькая и защитная полынь. Иван – ласковый и заживляющий зверобой. По отдельности толку никакого. А если высушить и смешать, то крошкой трав можно дунуть на того, кто потерялся и забыл дорогу домой. Он сразу от морока очнется и вернет себя себе».

– Даш, Даш, проснись! – Голос Вани вырывает меня из видения. Брат трясет меня за плечо. Я задремала. Отлепляю голову от рук и вытираю в уголке рта слюну.

Надо же, всего лишь сон, а дед казался таким реальным.

– Может, ну его? Как маленький, в сказки дедовы веришь, – говорю и чуть мягче добавляю: – Не появится упырь. Надо смириться.

– А ты типа дофига большая? – Ваня закатывает глаза. Ему бы с такими же тринадцатилетними в футбол гонять, а не проводить лето с сестрой за охотой на упыря. Наша чокнутая семья, возомнившая себя ведунами, зачеркнула слово «нормальная» рядом с «Ванина жизнь». Нет у него больше шансов стать как все.

– А я дофига большая, – отвечаю и пытаюсь взлохматить волосы брата. Он уворачивается, но улыбается. – Поехали домой, дышать невозможно.

– Лан, я тоже задолбался. – Ваня встает и поджимает губы.

Я перекидываю ногу через раму велосипеда и улавливаю движение. Оборачиваюсь, когда дверь дома открывается.

– Ты видишь? – спрашивает брат.

Мне не удается сфокусироваться. От смога наворачиваются слезы. Перед глазами все плывет. Когда зрение привыкает, я разглядываю сгорбленную фигуру на крыльце. Некто садится на перила и закуривает. Треники растянуты, майка-алкоголичка показывает все места, где обвисла кожа. Но сомнений нет.

– Дедушка, – выдыхаю я.

И в панике думаю, что надо валить отсюда, потому что... мертвые не должны, как живые, ходить по земле.

* * *

По дороге домой мы крутим педали изо всех сил. Сердце яростно бьется о ребра, легкие саднит, из-за смога начинаю кашлять.

«Почему мы убежали? – спросит Ваня. – Почему не попытались спасти деда?»

Потому что я хотела сохранить остатки нормальности, а теперь не получается. Неужели дед говорил правду?

«Это не просто старые карты, Дарья, а семейная реликвия. По Резам наши предки сверяли свою жизнь: когда сеять для хорошего урожая, когда свадьбу играть, кому из соседей доверять. Хранитель рода, когда умирает, передает Резы преемнику».

Дед вкладывал в мои руки колоду. Я видела благоговение в его глазах, когда мои пальцы скользили по шершавым картам. Произносила очередную трактовку, а внутри все сжималось от тоски. Я хотела быть как все. Хотела, чтобы дед хвастался моими успехами в школе, а не умением прочесть судьбу. Но я так же отчаянно хотела видеть гордость в его глазах. И продолжала читать, разрываясь между двумя мирами.

Мы доезжаем до полуразрушенного здания, которое я не хочу называть домом. Закатываем велики в палисадник. Смотрю на заросшие сорняками грядки. Раньше бабушка выращивала астры и душистые травы. После смерти деда она перестала делать многое из того, что приносило ей удовольствие: вязание, садоводство, сушку трав, общение с иччи^[5]. Словно духи виноваты в том, что не уберегли деда.

– Бабке ничего про упыря не говори, – прошу я Ваню. Она и так в последнее время чудит, не хватало, чтобы совсем головой поехала. Тогда ее – в дурку, а нас – в детдом.

Ваня хмурится, но согласно кивает:

– Даш, а когда мы.

Пойдем спасать дедушку, разумеется.

– Тш-ш! Дай мне время подумать.

Жар и сухость улицы сменяются прохладой комнат, когда мы входим в квартиру. Встречает нас запах вареных потрохов, который вызывает рвотный спазм. Я зажимаю нос пальцами, пытаюсь привыкнуть и не вывалить на линолеум остатки завтрака.

Бабка выходит в коридор. Время обеденное, а она до сих пор в грязно-белой ночнушке с кружевной отделкой. Ключицы выделяются дугами под смуглой морщинистой кожей, щеки впали. Седые волосы распущены, запутаны и сваляны в колтуны. Бабушка из прошлого такого бы не допустила: она заплетала косу и украшала ее заколкой с традиционным орнаментом. Ходила в нарядных халадааях^[6], даже если не было повода.

После смерти деда она превратилась в бабку. Перестала за собой следить. В квартирах аварийного дома не предусмотрены санузлы, туалет общий на улице. Я и Ваня каждую субботу ходим в городскую баню. Бабка к нам присоединяется раз в месяц. Но лучше бы она вообще не ходила. Стыд за бабкину неухоженность и ее молчание смешиваются и прилипают ко мне, как жирная пленка наваристого супа к стенкам кастрюли.

– Привет. – Сбрасываю с ног кеды. Бабка смотрит на меня злобно, мол, не смей со мной говорить. Обвисшие веки делают ее взгляд тяжелее.

Бабка спрашивает что-то по-якутски. Я понимаю только «оҕолор»^[7]. Теперь она никогда не переходит на русский, наказывает меня, отодвигает в сторону. Ваня отвечает ей. Они перекидываются парой фраз. Бабка, шаркая, скрывается на кухне.

– Позвала обедать, – переводит Ваня.

Садимся за стол и ждем, когда бабка доварит суп.

Штукатурка обваливается, пол накренился, по оконному стеклу бежит и никак не добежит трещина. Под потолком смешивается металлический запах крови, прогорклого масла и кисловатой желчи.

Дед обожал хаан^[8], супы из потрохов и сырую жеребятину. Я же не выношу запаха внутренностей.

Раньше бабушка варила борщи специально для меня, знала, как я их люблю. И пекла пирожки с разными начинками: мне – с картошкой, для дедушки – с печенкой, для Вани – с яблочным повидлом. Сейчас бабка каждый день чередует потроха и кровяную колбасу.

Я сажусь за стол, но тарелку не беру. Остаюсь из принципа. Чтобы бабка видела: ты можешь изводить меня этим запахом, но вытравить меня из семьи – нет.

Когда она ставит перед нами тарелки, чую кислость немытого старого тела.

Я смотрю на серо-коричневые куриные желудки. Ужины и завтраки готовлю я, иначе бы уже умерла с голоду. Но к обедам бабка принципиально не дает притрагиваться.

Она спрашивает что-то на якутском.

– Почему не ешь? – переводит Ваня, не поднимая глаз от тарелки.

– Зачем ты это варишь? – не выдерживаю я. – Дед умер. Его больше нет.

Бабка с половником в руке скороговоркой выпаливает следующую фразу.

– Она говорит, – бормочет Ваня, – что... дед все равно рядом. Что его сэбэтэй^[9] голодный.

– Сэбэтэй, – усмехаюсь я. – Снова эти бредни.

Бабка швыряет половник в раковину. Я вздрагиваю.

– Ты думаешь, я для тебя варю? – Бабка говорит по-якутски, и Ваня тут же переводит, шепотом и быстро, словно хочет смягчить удары. – Я для его сэбэтэй. Чтобы дух сытым был и не ушел от нас. А ты можешь не есть. Можешь сбежать. Как твоя мать. Ты вся в нее – теперь для меня чужая.

Слова повисают в воздухе, густые, как запах бульона.

Бабка ждет. Ждет слез, крика, хлопнувшей двери.

Но я медленно перевожу взгляд на ее лицо. Мы смотрим друг другу в глаза. Я отодвигаю стул и иду к раковине, возле которой стоит бабка. Я наклоняюсь к ее уху и шепчу:

– Это ты сделала меня чужой.

* * *

– Вдруг деда там нет? Вдруг показалось? Он же умер, я урну с прахом держала, – спрашиваю я шепотом Ваню, свешиваясь с верхней койки нашей двухъярусной кровати.

– Точно не галлюцинация. Я же тоже его видел, – спокойно говорит брат.

Дед-упырь его ни капли не напугал.

– Коллективное помешательство? – не сдаюсь я.

– Он реален, смирись. – Ваня укрывается одеялом. – Так когда его пойдем спасать?

Я вздыхаю. Брат не отстанет.

– Резы забрать нужно, без них никуда.

Ваню ответ устраивает – знает, что карты дороги мне. Через несколько минут он засыпает.

А я мысленно возвращаюсь к ссоре с бабкой. Давно такого не было. Обычно она меня просто игнорирует.

Чужая, значит...

Я смотрю в угол, откуда по весне в нашу комнату пробирается вода. Ваня вычерпывает ее ковшом в ведро, хотя это мало чем помогает. Воду должны либо откачать коммунальщики, либо она сама должна впитаться в землю. Но второй вариант вероятнее, коммунальщикам на нас плевать.

Черная плесень на стенах в том месте уже ничем не оттирается. Возможно, споры уже осели в наших легких, просочились в мозг и начали сводить с ума. Скоро мы с Ваней перестанем мыться и выходить на улицу, начнем целыми днями смотреть в пустоту за окном, как бабка.

Вспоминаю о родном доме. Как мама бежала со мной из бани, закутав в махровое полотенце, а летний вечерний воздух щекотал кожу. Как с Ваней ловили волосогрызок в досках и скармливали соседским курам. Как играла в Урсулу из «Русалочки», перемешивая в склянках грязь и воду, которые превращались в зелья. Представляла, как стану великой ведьмой из рассказов деда.

Теперь родовое гнездо в разрухе, а в нем – упырь.

Выбираю в цели для гляделок пятна темно-бежевой штукатурки на потолке и пытаюсь представить, на что они похожи очертаниями. А еще думаю, как я не хочу жить в этом чертовом доме с черной плесенью и без душа. Спать в двух свитерах, когда придет зима. Ждать коммунальщиков и тосковать по родовому гнезду.

Я не знаю, как поступить. С одной стороны – жить с бабкой и пытаться быть как все. С другой – встретить упыря и ворожить.

А если мы с Ваней сбежим, что тогда?

Спасем деда, я стану хранительницей рода, отремонтируем дом. Даже если все пойдет не по плану, то останемся с Ваней вдвоем. Без Рез я точно не уйду – они подскажут путь.

Вернем ту, другую жизнь с кружевными занавесками, сухими травами в сенцах и нагретым солнцем полом.

Ради такого точно стоит попытать счастья с упырем!

Только Резы нужно отыскать и выкрасть.

После смерти деда бабка отобрала у меня колоду. Бормотала, что это родовая сила погубила его. Не хотела, чтобы и я умерла от дара, поэтому спрятала карты. Запретила нам с Ваней даже пытаться ворожить. Искала блокнот брата, но он не расставался с ним, поэтому забрать его она так и не смогла.

В бабкиной спальне-гостиной все стихает. В дверную щель не просачивается свет. Я несколько мгновений прислушиваюсь, а затем спускаюсь. Пол холодит ноги. Подхожу к советскому трюмо со створками-зеркалами. Достаю из его ящика спички и свечу. Поджигаю ее и смотрю в отражение.

Мне нужно провести обряд, чтобы найти Резы. Хотя я не сильно верю, что это поможет. С другой стороны – дед тоже не должен быть жив.

Пытаюсь сконцентрироваться.

Выдыхаю, очищаю мысли, вспоминаю уроки деда и шепчу:

– Прошлое заматываю в нить судьбы,

тьму призываю найти тайные следы.

Комната плывет перед глазами. Мебель становится кляксами. Я становлюсь кляксой.

И за спиной возникают еще две белые, словно полтергейсты, кляксы. Я вздрагиваю. Слышу, как призраки прошлого спорят.

– Я не отдам карты! Резы сгубили деда, я не хочу потерять еще и тебя. За каждую просьбу к картам нужно платить жизненной силой. Он потратил последнее, чтобы защитить вашу мать, – говорит бабушка.

Трясу головой, чтобы вернуть четкость зрению. И сразу вижу ее лицо и одежду. Это платье она надевала в день похорон деда. Тогда мы еще не стали друг другу чужими.

– Ее предательство сгубило деда, а не карты, – тычет другая я в грудь бабушке. Рядом со мной она кажется хрупкой. – Резы – единственное, что у меня от него осталось.

– Извини, других вариантов нет, – качает головой бабушка.

– Нечестно, что умер он, а не ты, – выплевываю я жгучие слова и убегаю.

Бабушка начинает плакать, и мое сердце сжимается. Этого я уже не видела. Иду за ней. Она садится на разложенный диван. Достает из-под подушки, на которой спал дед, колоду Рез и гладит их. Неужели все было так просто?

Морок рассеивается. Но за спиной по-прежнему кто-то есть. У двери в темноте стоит бабушка.

Я в настоящем.

И смотрю на нее сквозь отражение. В глазах бабушки отблески свечи, словно в ее теле поселился абааhы^[10]. Несколько секунд она смотрит на меня, а затем уходит.

* * *

На следующий день бабушка, как назло, проводит все время в гостиной. И даже передает Ване, что обед сегодня на мне. Видимо, поняла, что я ворожила и знаю про карты.

Я пытаюсь отвлечься. Мою посуду, стираю одежду в тазу, протираю полы. И каждый раз хожу в туалет на улице, чтобы вылить отходы.

Но меня продолжает съедать вина за бабушкины слезы. Стоит ли ей говорить, что мы собираемся к упырю? Она ведь захочет знать, что любимый муж вернулся? Или не стоит испытывать на прочность ее рассудок?

Советуюсь с Ваней. Он переживает за бабушку еще больше моего и предлагает сказать ей после того, как мы проведем обряд.

– Вдруг не получится, а она уже разнервничается, – говорит он.

Нащупываю в кармане шорт мешочек с полынью – точно такой же, со зверобоем, есть у Вани. Мы хранили их целый год. Сухая крошка в холщовой ткани успокаивает.

Хожу весь день мимо бабушки и пытаюсь подобрать слова, чтобы извиниться. Вдруг упырь нападет, выпьет нашу кровь и бросит иссохших в зловонный подъезд под ее ноги.

Но просьба простить меня застревает в горле, царапает его и так и не выходит наружу.

* * *

Свет в гостиной гаснет, шарканье ног утихает. Немного выждав, я бужу Ваню.

Берем с собой только травы и фонарик.

Дверь предательски скрипит. Я морщусь, прикладываю палец к губам. Ваня понимает намек и застывает. Я прислушиваюсь. Тихо.

Воздух здесь застоявшийся. Как сапер, наступаю только на те участки пола, что точно нас не сдадут. Ваня слишком громко дышит мне в спину.

Грузная мебель отбрасывает на стены вытянутые тени. Словно абааhы нависают над нами. На них мантии, из рукавов торчат когтистые лапы. Лица не разглядеть из-за длинных волос. Только виднеется полный острых зубов рот.

Духи поворачивают головы в нашу сторону. Я слышу, как они говорят мне: ты для нее чужая. Без тебя будет лучше. Такая же, как мать.

Я трясу головой, и монстры исчезают.

На диване под огромным стеганым одеялом едва заметен холмик – бабушка. Ваня сразу ныряет в коридор – таков план.

А я подкрадываюсь к постели бабушки и тянусь к подушке деда. И она встает, как заводная, – медленно и с прямой спиной. Я застываю. Стараюсь не дышать. А сердце пытается пробить грудную клетку.

Бабушка озирается по сторонам. Ее стеклянный взгляд останавливается на мне. Представляю, как она, словно героиня фильма про одержимость, выкручивает себе шею и лезет на потолок.

В следующее мгновение бабушка так же не спеша ложится обратно и накрывается одеялом.

* * *

Мы добираемся на великах до родного дома и оставляем их у забора. Проверяем полынь и зверобой – на месте. Просовываю руку в мешочек – на случай, если упырь неожиданно нападет.

– Готов встретиться с дедулей-вампиром? – спрашиваю я.

– А то, весь год ждал, – отвечает Ваня и пытается открыть калитку, которая буксует.

А я нащупываю колоду в другом кармане ветровки и достаю ее. Пару раз тасую. Мне нужен последний знак. Хочу быть готовой к тому, чтó мы можем там встретить.

Выдергиваю одну из карт и переворачиваю.

Белобог.

Чистый круг, похожий на солнце. Знак ясного пути и доброго приема. Карта, которая обозначает, что в этом доме тебя ждут с миром. А хозяин не причинит зла.

Легкость разливается у меня под ребрами.

– Ваня, – тихо говорю я.

Он оборачивается и кивком просит показать, что там.

– Все будет в порядке. – Подношу карту ближе к его лицу. – Это хороший знак.

– Обнадеживает, твои предсказания вроде никогда не подводили. – Ваня снова обращает все внимание на калитку.

Когда брату удается сделать зазор, он вскрикивает:

– Ай!

– Что случилось? – спрашиваю я и поочередно смотрю то в щель, в которой виднеется часть двора, то на Ваню. Вроде никто к нам не идет.

Он показывает мне окровавленный палец:

– Хоть бы упырь не учуял.

– Надеюсь, ты столбняк не подхватишь.

Проникаем во двор. Но я не узнаю его. Белая ночь ничего не скрывает, везде сорная трава. Облицовку бани переделали. Качелей, которые для нас смастерил дедушка, больше нет. Как и беседки. Это было видно и с холма, но я не обращала внимания. Теперь реальность ударила под дых.

Поднимаемся на крыльцо. На косяке возле входа – отметки нашего с Ваней роста. Хочу уже открыть дверь, но не успеваю коснуться ее. Она распахивается перед нами.

– Сквозняк, – пожимает плечами Ваня. – Или дедушка ждет в гости. Траву в кулаке держи на всякий.

– Я уже.

Какой бы хорошей ни была карта, от упыря лучше по-быстрому избавиться.

Включаю фонарик и захожу в сенцы. Пахнет старым деревом и пылью. Раньше нас встречал аромат сушеных трав и солнца.

Лестница, ведущая на второй этаж, заканчивается зияющей дырой. Отвожу взгляд. Если там кто-то есть, то я его не увижу. Трехногий стол, которому не нашлось места в аварийной квартире, все так же стоит у окна. И я немного успокаиваюсь. Может, дед нашел новые Резы и до сих пор гадает? Вдруг его посещают дежавю о том, что рядом с ним двое детей и женщина. Лица размыты. Но он хочет отыскать к ним путь.

Нос щекочет, к глазам подступают слезы. Я велю себе успокоиться.

Мы заходим в основную часть дома и попадаем в коридор. Из самой дальней комнаты, в которую ведет арка, доносится бормотание и просачивается ярко-белый свет, как от телевизора.

Неужели упыри смотрят сериалы? Дед такого не рассказывал. Я надеюсь, что еще смогу о многом его расспросить.

Я крадусь на носочках, Ваня повторяет за мной. Когда остается метр до комнаты, в отсвете на полу возникает тень. И идея прийти сюда начинает казаться мне безумно тупой.

Вновь абааhы шепчут мне: ты чужая. Никого ты не спасешь. Такая же, как мать.

Это духи заманили нас сюда. Они украдут наши души. Злые сущности уже поселились в бабушке, а Резы и образ деда стали приманкой.

Крик застревает в горле. Я пячусь и толкаю Ваню. Коридор узкий, не развернуться. Я спотыкаюсь о торчащую половицу и падаю. Разжимаю кулак. Полынь рассыпается. В ноздри ударяет горький запах. Стены двигаются на меня. Я ползу спиной к выходу.

– Ты чего? – спрашивает Ваня и сжимает мои плечи. – Набери полыни.

Ребра прокалывают мои легкие. Мне нечем дышать. Я хриплю:

– Там кто-то есть.

Если не демоны – а что хуже? Серийный убийца или педофил? Ну что за дура! Пришла сюда и притащила брата!

Мы с Ваней умрем. Бабушка не выдержит нашей пропажи. Мать убила деда, а я убью бабушку. Я так и не извинилась. И вряд ли уже смогу.

В коридоре врубается свет. Глаза режет, будто в них насыпали осколков. Реальность расплывается, как при обряде с зеркалом. Чую табак и сырую землю – такие же запахи сопровождали деда.

– Дети, а вы чьи будете? – говорит упырь. В руках у него штыковая лопата.

– Изыди! – кричит Ваня и кидает в него зверобой. Я вскакиваю. Не должен брат за нас двоих отдуваться. Набираю полыни из мешочка, благо он не потерялся.

– Изыди! – повторяю я за Ваней и кидаю траву.

– Кхе, кхе, – откашливается мужчина. – Вы из старообрядцев, что ли? Или поехавшие?

– Это не дедушка, – говорит Ваня. Я понимаю, что он прав. Мужчина перед нами не имеет ничего общего с нашим дедом.

– А вы кто? – спрашиваю я.

– Вот те ну ти, руки гнути, – говорит незнакомец. – Вы ворвались в мой дом, еще и допросить меня хотите. Это я должен у вас интересоваться, кто ж вы такие будете.

– Я Ваня, а это моя сестра Даша. Мы деда своего искали.

Мужчина склоняет голову набок. Видимо, решает, сдать нас полицейским или прикопать во дворе. Я сглатываю.

Рез Белобога, вспоминаю я. И это действует на меня успокаивающе.

– А чего тут забыли? Я вроде стариков чужих у себя не держу.

На вид ему столько же лет, сколько и деду. Конечно, с моим зрением в смоге легко было их спутать. Только вот у незнакомца усы. Дед был всегда гладко выбрит.

– Чай Ваня с Дашей пьют? – спрашивает незнакомец.

– Пьют, – не теряется Ваня.

– Ну тогда идемте. Рассказывать будете, кого вы из меня изгоняли и где ваш дед, – говорит мужчина и подзывает нас рукой. Дойдя до арки, он поворачивается к нам: – Меня Кузьма Родионович зовут, кстати. Приятно познакомиться.

* * *

– А я истории сочиняю про семейную ворожбу с тех пор. Всегда знал, что дедушка и бабушка много всякого придумывают. Но долго верил, что мы особенные, – говорит Ваня и отпивает из чашки.

Брат рассказал от начала до конца про то, как мы очутились на этой кухне. Кузьма Родионович время от времени качал головой и смеялся. Я все это время молчала и лишь отхлебывала горячий чай. Оказывается, успела замерзнуть.

В углу комнаты горит торшер. И я могу получше разглядеть нашего «упыря».

Нахожу все больше отличий. Зеленые глаза, а у деда были голубые. Нос прямой, а не с горбинкой. Как же я могла спутать? Обмануться? Потешиться надеждой, что все будет как раньше.

– Хе-хе, бабушке не даете скучать? – Кузьма Родионович разворачивает конфету «Цитрон». Дед купил бы «Южанку».

– Простите за это... – Я развожу руками, пытаюсь подобрать слова, но они не идут. Что-то плохо у меня с извинениями.

– Да ладно! Повеселили вы меня, конечно. Постоянно забываю дверь запереть. Будто правда бессмертный. Хорошо, на всяк лопату рядом держу. А если бы не вы? А воры? То-то же.

– Глупо... – выдавливаю я и тоже беру конфету, чтобы занять руки. – Глупо, что взрослые лбы верят в такие сказки?

– Наоборот. Всем нужно во что-то верить. Ну, увидели вы во мне упыря. С кем не бывает. Жаль только вас огорчать. Не упырь я. И не ваш дедушка. – Кузьма Родионович делает небольшую паузу, а затем снова говорит: – Вы меня, конечно, тоже чуть-чуть разочаровали. Не вас я ждал.

И тогда он рассказывает свою историю о том, как оказался в этом доме один.

Был профессором, физику преподавал. В девяностые, чтобы детей прокормить, пошел в разнорабочие и спину сорвал. Жена десять лет назад умерла. А подросшие дети заняли квартиру и сбагрили его в глухой пригород.

Из-за нашего полуночного набега не злится. Хоть поговорить есть с кем, душу отвести. А то из компании только Малахов по телику. Собаку заводить не хочет – вдруг скоро на тот свет уйдет.

Дети-то зачем дом купили? Чтобы не жил с ними и не бренчал посудой на кухне в пять утра. И внуки не навещают. Неинтересно им со стариком, тут уж ничего не поделаешь.

– А еще, если честно, призраки меня достали. – Кузьма Родионович улыбается.

– Какие призраки? – Ваня подается к нему.

– Самые обычные. Ночами не сплю, в карты с ними играю. «На погоны», – говорит один из них. Тьфу его, сволочь нечистая. А я ему: «Уважаемый, мухлюете, можете ведь сквозь карты смотреть».

– А он вам что? – спрашивает Ваня.

– Говорит: ваши проблемы, «погоны»-то возьмите. – Несмотря на улыбку, глаза Кузьмы Родионовича остаются грустными. Он был бы не против даже с призраками жить.

– Не хотите к нам в гости? Бабушка отлично в карты играть умеет. – Я вовсе не вру. Раньше мы с ней часто «дурака» раскидывали.

– А чего же не пойти? Давно я людей не видел, только нечисть всякую.

Мы загоняем велики во двор, пока Кузьма Родионович меняет майку на рубашку. Он берет из своих запасов конфеты «Птичье молоко».

– Бабушка их и любит, – говорю я.

До квартиры мы идем, сцепившись: Кузьма Родионович посередине, я и Ваня берем его за локти по обоим бокам. Сейчас около шести утра, поэтому на улицах пусто.

Когда мы заходим в квартиру, бабушка выбегает в коридор. Впервые за долгое время она не в ночнушке. Рукав кардигана спущен, коса небрежно заплетена. Она смотрит на нас блестящими от слез глазами.

Бабушка идет навстречу, но на середине пути издает звук – что-то между стоном и всхлипом. Хватается за косяк, ноги ее подкашиваются.

– Акаарылар^[11]. – Она запинается и переходит с якутского на русский. – Где вы были?

Я открываю рот, но ничего не говорю. Неужели простила?

– Я думала... вас убили! Похитили! Проснулась среди ночи, а вас и нет. Собиралась уже в полицию звонить, соседей на уши ставить. Где вы были, я вас спрашиваю? – Бабушка больше не говорит тихо и злобно на якутском. Стоя в коридоре, она отчаянно на нас кричит. Это ее прежний голос – раскатистый и яростный. Тот, что будил нас, если мы проспали школу, и отчитывал за нечищеные зубы.

Я невольно улыбаюсь.

Ваня берет меня за руку. Я ощущаю тепло его пальцев и прилипшие к ним крошки зверобоя. Значит, это не сон. Значит, бабушка правда меня простила.

Пусть она орет, пусть хоть матом кроет. Сейчас для меня нет ничего приятнее.

– И чего ж ты улыбаешься и молчишь как умалишенная? – Бабушка обращается ко мне. Не через Ваню. На языке, который я могу понять сама. И моя улыбка становится еще шире.

– Упыря они искали, – встревает наш гость.

Бабушка вздрагивает, наконец заметив, что мы пришли не одни. Но тут же подбирается и вздергивает подбородок.

– Что, простите? – Она смотрит на него с подозрением.

– Меня искали то есть. Приятно познакомиться, Кузьма Родионович, – улыбается он и протягивает ей руку.

Бабушка мгновение смотрит на него с подозрением. Но иччи не любят грубых хозяев. Поэтому она тут же жмет его ладонь и улыбается в ответ.

Лиза Менькова
Не трогайти черных котят

Сашку тошнит и воротит, крутит-крутит-крутит и выкручивает. Она оглядывается по сторонам, чтобы опереться на кого-нибудь взглядом, ну пожалуйста, хоть кого-нибудь, кто чувствует то же самое. Но никто на Сашку не смотрит. В полумраке столовой девчонки пересмеиваются, пересказывают друг другу найденные за день былички и слизывают липкую гречку с ложек. В Сашку гречка не лезет. Как можно есть, когда тебя сдавливают стены? Есть же просто некуда. И дышать тоже. Сашка пытается вдохнуть поглубже, но вместо этого начинает кашлять.

– Исаева, ты чего? – Сашку тянет за локоть требовательная рука. – Опять плохо?

Сашка выскребает из горла одно-единственное слово:

– Душно.

Требовательная рука стучит по Сашкиной спине, потом хватает за запястье:

– Пошли на улицу, подышишь.

Но Сашка чувствует, что не задышит больше нико гда. Чувствует, как валится на жесткую скамью. Как стены сжимаются еще сильнее. Однокурсники бросают ложки и былички, бестолково шумят где-то над, уже непонятно где. Сашке все равно.

Дом был красивый, очень светлый и какой-то совершенно по-человечески подтянутый, особенно на фоне деревенских раскоряк. Те ползли вширь, а этот тянулся вверх, вытянул себе два этажа как четыре, Сашка даже глазам своим не поверила. В городе так давно не строят, слишком жирно.

Кто-то из группы огокнул:

– Видали, какой люкс? Звезд десять, не меньше.

– Да погоди ты со звездами своими, адрес проверь сначала. Нам точно сюда?

– Надо Ирину Палну спросить. Где она? Ирина Пал-на-а-а!..

Сашка отошла от шумной группы и оглянулась на пыльную проселочную дорогу. Руководительница экспедиции сильно отстала, но кто бы не отстал в ее-то возрасте. Странно, что кафедра фольклора до сих пор доверяет ей первокурсников. Сашка бы ей доверила разве что карточки переписывать, да и то с лупой.

– Ну как вам, а? – спросила Ирина Пална, с гордостью кивая на дом. – Администрация расщедрилась, выделила нам хоромы. Практически замок! Димочка, птичка моя, возьми ключ, отопри нам, будь добр.

Дима, единственный мальчик среди восьми девочек и одной старушки, взял кучерявый ключ за ушко и направился ко входу.

Сашка подхватила с земли припыленный походный рюкзак и поспешила следом. Поскорей бы уже разместиться хоть где-нибудь после долгой и нервной дороги на поезде и автобусе. Сашка вообще в гробу видала эту дурацкую экспедицию. Она месяц искала другие варианты отработки практики, чтоб в городе или хотя бы в подгородье, но в итоге так ни с кем ни о чем не договорилась, а между тем места в группах нормальных преподов разобрали. Так Сашка досталась развалине Ирине Палне и далекой Нижегородской области, куда никогда бы не поехала по собственной воле, тем более – в свое первое в жизни путешествие.

– Ох ни фига ж себе, вы гляньте, мрачняк какой.

Дима встал в дверях предбанника, растопырив руки. Сашка нетерпеливо заглянула ему через плечо:

– Ну что там? Привидения?

Никаких привидений, конечно, не было. Только темный коридор с обшарпанными стенами, несколько запертых дверей и узкая лестница, ведущая на второй этаж. Свет из предбанника туда почти не доходил. Едва уловимо пахло грязными половыми тряпками. Сашка зацепилась взглядом за шершавые деревянные перила. Древность какая. Но точно не мрачняк. Просто недосмотр. Было видно, что дом стоял без ремонта довольно долго: полы кое-где были вытерты до белых полос, краска на стенах пупырилась и трескалась, обнажая предыдущие слои.

Дима наконец потеснился, и вся группа, толкавшаяся в предбаннике, зашла внутрь. Пол тут же отозвался радикулитным скрипом.

– Блин, слышали? Мы не провалимся тут?

– Да ладно, у нас половина аудиторий так скрипит, и ничего.

– А чего темно-то так? Три часа дня всего!

– А нам куда, Ирина Пална? Тут вообще есть где спать?

– Есть где спать, есть где есть, не суетитесь, птички-синички, сейчас разберемся.

Ирина Пална уверенно распахнула распределительный щит и в два взмаха пробудила дом: лампы в люстре и настенных светильниках зажглись ленивым желтым светом.

Группа тут же повеселела. Словно смазанный сливочным маслом коридор стал уютнее.

– Ну вот, так-то лучше. – Ирина Пална открывала двери одну за одной. – Смотрите, птички, тут кладовка, тут столовая, тут кухня. Готовить будем по очереди, сегодня составим расписание.

Группа шла следом, послушно заглядывая в комнаты, а потом уперлась в стену под изнанкой лестницы. Дима постучал по стене костяшками пальцев:

– Какой-то короткий дом.

– Да, с улицы казался гораздо больше.

Ирина Пална улыбнулась и провела рукой по деревянной ступеньке:

– Он не короткий. Он хитрый – в двух частях. Там, на втором этаже, коридорчик навроде моста, вот он в жилую часть и ведет. Да-да, так тоже строили.

– Ни фига, блин.

– Глупость какая, коридор же можно было сделать.

– Да, а так, получается, чтобы попасть с первого этажа на первый – это надо через второй, нормальная такая зарядка.

Ирина Пална хлопнула в ладоши, прерывая поток нытья:

– А вам на первый и не надо, там все комнаты заняты и заперты, не надо в них лезть. Да, заняты, конечно. А вы думали, мы в заброшенный дом заселяемся? Ну, я хоть и древняя, но не совсем в деменции, птички мои, что вы, в самом деле?

Ирина Пална оглядела смущенную группу ехидным взглядом и пояснила:

– Это женское общежитие колледжа местного.

Сашка прислушалась к дому:

– А где все тогда?

– Где и вы: на практиках и каникулах, конечно. Ладно, идите уже наверх, располагайтесь в открытых комнатах, а я с кухней разберусь. Только припасы оставьте здесь, чтоб мышей в комнаты не приманивать. И не бегайте по коридору табуном, ему сто лет в обед, еще провалитесь. Лучше его вообще по одному проходить, поняли?

Лестница показалась Сашке хлипковатой: первая же ступенька едва ощутимо прогнулась. Сашка бросила взгляд наверх. Второй этаж темнил и прятал нутро. От него веяло холодом и почему-то сыростью, как будто кто-то перевернул дом вверх ногами, от чего подвал оказался наверху.

– Саш, алло, прием-прием? Все-таки привидения?

– Ну Исаева, блин! Не тормози там, плиз, я очень устала.

– Чего вы к ней прицепились? У нас тут вообще-то парень есть, вот он пусть и идет первый. Дим, ты парень или нет?

– Ой, ладно, дайте я пройду.

Дима решительно отодвинул Сашку в сторону, за ним потянулись девчонки. Ступеньки под их ногами тут же разнылись на разные голоса. Как и в любом старом доме, наверное, подумала Сашка. Нет ничего страшного в старых домах, в скрипучих половицах, в темноте. Темноты боятся только дети.

– Ого-о-о, – протянул скрывшийся из виду Дима. – Реально коридор. Капец узкий. Да не толкайтесь, пошел я, пошел.

Через пару минут голоса и шаги растворились в тишине. До Сашкиных ушей доносились лишь звуки с кухни: Ирина Пална громыхала посудой, шуршала пакетами и, кажется, даже что-то напевала. Похоже, дом ее ни капли не пугал. Вот же железные нервы.

Сашка собралась с силами и пошла наверх, стараясь ступать как можно аккуратнее. Шаг за шагом второй этаж прояснялся: сначала потолок, потом стены и дверной проем и только в самый последний момент – тот самый коридор в жилую половину. Сашка остановилась на последней ступеньке. Хотя какой уж это коридор, скорее длинная деревянная кишка. Ирина Пална могла быть спокойна за табуны: тут и одному-то тесно, а вдвоем вообще не разойтись. Пол под ногами был потертый, доски вдавлены посередине, будто по ним годами ходили только по одной и той же траектории. Сашка тоже на всякий случай решила с нее не сходить.

С одной стороны коридора шли окна, узкие и такие мутные, как будто их никогда толком не мыли. Дневной свет просачивался через них с трудом, спотыкаясь лучами о пыль и старое стекло. С другой стороны тянулась сплошная стена. Сашка осторожно дотронулась до нее и тут же отдернула руку. Горячая. От солнца, наверное. Воздух в коридоре тоже стоял нагретый, плотный и несвежий. Сашка ускорила шаг и вдруг почувствовала странное: коридор качался, как мостик над водой. Да что за галлюцинации? Сашка встряхнулась. Какой еще мостик? Это всего лишь старые доски и усталость после долгой дороги. Давай, Сашка, соберись и иди вперед. Там долгожданная кровать, туалет и окно, которое можно открыть, чтобы наконец-то нормально подышать. Когда коридор остался позади, Сашка оглянулась и вздрогнула. Горячая стена сверлила ее десятками пар светящихся глаз. Сашка изо всех сил ущипнула себя за запястье, а потом развернулась и пошла на голоса девчонок. Это просто солнечные лучи, господи, возьми уже себя в руки, трусиха.

Утром Сашку разбудил странный звук. Она открыла глаза и несколько секунд просто лежала, глядя на залитую светом стену. Звук был тихим, но настойчивым. Как будто кто-то ходил по коридору мимо двери, туда-сюда-туда-сюда, не останавливаясь и не заходя ни в одну из соседних комнат.

В этом было что-то совершенно неправильное. Нечеловеческое. Сашкино сердце екнуло: шаги вдруг остановились прямо перед дверью. Никто не дернул ручку и не постучал. Дом затаился. Тишина была вязкой и неприятной, от нее Сашка тут же покрылась липким потом и рассердилась сама на себя. Вот так сильно пугаться каких-то там шорохов средь белого дня, ну как маленькая! Сашка решительно откинула одеяло и спустила ноги на пол:

– Эй, кто там? Предупреждаю, за скримеры бью сразу в лицо, так что давайте без детсада, пожалуйста!

Никто не ответил. Сашка сглотнула, подошла к двери, нарочито громко топая, и распахнула ее настежь. В коридоре было пусто. И в соседних комнатах тоже, Сашка проверила. Зато с первого этажа доносился шум: звяканье посуды и голоса.

– Ой, все-таки проснулась! Доброе утречко!

– Ну ты и соня, конечно.

– Исаева, ты бутерброды будешь?

Какие же доставучие и шумные. Всегда были, а сейчас – особенно. Сашка мрачно переводила взгляд с одной улыбки на другую. Вся группа была здесь, в столовой. С виду так и не скажешь, что кто-то из них хотел Сашку напугать. Ирина Пална похлопала рукой по скамье:

– Ну, чего нахохлилась, птичка-синичка? Я уж не стала тебя будить, все-таки первый день на новом месте. Жених-то приснился, нет? Ну садись, чаю тебе нальем.

Вместо того чтобы взять кружку из рук одной из девочек, Сашка спросила:

– А кто у меня под дверью ходил?

На секунду в столовой стало тише, а потом Дима фыркнул: – Да мы все ходили. Умыться, там, в туалет...

– Нет, вот только что, – перебила Сашка. – Кто по коридору бегал?

Девчонки переглянулись, одна пожала плечами:

– Саш, да мы все тут были. Минут двадцать уже сидим. Никто там у тебя не бегал.

Ирина Пална забрала зависшую чашку, поставила на стол и пододвинула Сашке.

– Да это все дом старый, половицы сохнут и трещат, не обращай внимания. Лучше чаю попей. И собираться будем, пора уж с местным населением знакомиться.

Сашка кивнула, опустила взгляд в чашку и брезгливо поморщилась. В мутном чае плавал клочок черной шерсти.

Дышит. Сашка понимает, что все-таки дышит. Воздух для вечера неприятно теплый, как молоко под мерзенькой тонкой пленкой, он с трудом проходит через ноздри. В спину упирается шершавая земля, пучок травы колет голую поясницу. Сашка ерзает, чтобы поправить задравшуюся футболку.

– Исаева, ты как? В больницу тебя тащить или не надо?

Сашка хочет открыть глаза, но они, странное дело, уже открыты. Тогда она фокусирует взгляд на лице напротив. Сначала видит насупленные брови, потом губы, щеки, челку, подбородок. Черты одна за одной собираются в Диму.

– Не надо в больницу. Я уже норм.

Дима вздыхает и протягивает Сашке руку:

– Поднимайся тогда. Не надо было тебе, наверное, ехать с этой твоей клаустрофобией.

Сашка упирается ногами в землю и встает:

– Да не было у меня никогда клаустрофобии, Дим. Это все дом, он меня душит.

– Да не душат никого дома, Исаева. – Дима машет рукой, а потом наклоняется и говорит тише и даже как будто мягче: – Сходи к психотерапевту, как домой вернешься. Может, у тебя травма какая.

– Может, – послушно повторяет Сашка. – Схожу.

Дима неловко треплет Сашкино плечо:

– Вот и молодец. Хорошо, что послезавтра уже уезжаем. Продержись еще сутки без обмороков, ладно? И по темным углам не смотри, а то опять на тебя эти твои черные кошки набегут.

– Не кошки, а котята, – зачем-то поправляет Сашка, а затем глубоко вздыхает и идет в дом. – И они не мои. Я их не выдумала.

«Не трогайти черных котят». Сашка фыркнула. Среди других надписей про каких-то «казлов», «тюбеков», «предурков» и их матерных синонимов черные котята смотрелись странно и даже драматично, потому что были не просто написаны, а прямо-таки выцарапаны в двери туалета. «Предурки» кружили вокруг царапин, но не смели залезть на них даже хвостиком. Интересно, почему котят нельзя трогать.

Сашка из чувства противоречия провела пальцем прямо по надписи, а потом откинула щеколду и вышла в холл. Как вообще можно удержаться и не потрогать котенка? Странные здесь живут люди, конечно. Сашка зашла в комнату, которую делила с Ириной Палной. Что было даже и неплохо: никто не ржал над ухом по ночам, не выпрашивал расческу, блеск для губ и старушек, которых ты сама кое-как нашла и уговорила на интервью.

– Ирина Пална, как вы считаете, а надписи в туалете – это тоже фольклор?

Ирина Пална оторвалась от книги:

– Конечно фольклор, птичка моя, но не по нашей части. Не трать свое время. Лучше сосредоточься на быличках.

– Там про черных кошек написано, это же как раз что-то вроде?

– Видела-видела, да. Но это скорее запрещающая примета, такие в этом году мы не записываем.

– А что тогда с ними делаем?

– Ничего. Просто не нарушаем запрет.

Голос Ирины Палны прозвучал непривычно громко. Строгое «не» отскочило от стен и ударило в Сашку в лицо.

– Ладно, я поняла, котят не трогаем.

– Птичка моя, ну как ты, лучше? – Ирина Пална встречает Сашку на пороге дома и обеспокоенно заглядывает в лицо.

Сашка спешно кивает, пытаясь скрыть правду. Незачем волновать старушку, всего одну ночь перетерпеть осталось, и все. Ирина Пална кивает в ответ, хватает Сашку под локоть и ведет за собой:

– Все равно ты бледненькая. Да, непорядок, надо тебе отдохнуть как следует. Вот что, на бабью вечерку сегодня не ходи. И не спорь, пожалуйста.

Сашка сглатывает и не спорит. На споры у нее нет сил. У нее нет сил уже ни на что, дом забрал все.

– Серафима Андревна, а вот про русалок у вас тут рассказывают? – спросила Сашка и на всякий случай бросила взгляд на зеленую лампочку диктофона.

Серафима Андревна оторвалась от грядок и ответила, тщательно округляя каждую «о»:

– Про русалок-то? А как же! Правнучка рассказывает. Про эту, как ее, Ариель. Позвать, че ли?

– Нет, не надо, спасибо. – Сашка с трудом удержала на лице вежливую улыбку. – Нам былички нужны, про кикимор, домовых. Ну, страшилки местные...

Серафима Андревна вытерла руки о передник и задумчиво посмотрела на Сашку:

– Это вон, к Егорне через дорогу, она такую белибердень-то любит. А я только одну страшную историю знаю настоящую.

– Расскажите, пожалуйста!

Где-то вдали крикнул петух, залаяла собака. Сашка терпеливо ждала ответа, стараясь не морщить нос от запаха навоза. Серафима Андревна колебалась недолго:

– Так вы, практиканты, в ней живете. В доме этом, общежитие которое. Душно небось там, да?

Сашка едва не выронила диктофон.

– Душно, – осторожно сказала она. – Очень.

Серафима Андревна кивнула:

– Оно и будет душно. Дом-то не пустой, воздуха на всех и не хватает.

– В смысле? – Сашка сразу же пожалела, что спросила.

– Раньше тут староста жил с семьей. Богатый был, ох и богатый. Дом себе среди деревенских изб устроил с резьбой, с окнами большими. Гордился им незнамо как. За гордость-то свою и получил.

– Как получил? – По Сашкиной спине пробежал холодок.

– Когда власть менялась, его первого-то и взяли. За дом да за хозяйство. Сказали, кулак, жена его – кулачиха, а дети – кулачата. – Старушка пожала плечами. – Так всех в их же доме и расстреляли. А сам дом отдали сначала под школу, потом под склад, потом еще под че, не помню уж.

Старушка вдруг наклонилась к Сашке ближе и понизила голос:

– У них еще кошки были. Черные, много. Я сама-то не помню, малая была, это мамка рассказывала. Все время по подоконникам лежали, грелись на солнце. Старостиха их любила, говорила, дом стерегут.

«Не трогайти черных котят». Сашкины ладони вмиг стали склизкими от пота.

– А с кошками что стало? – спросила она почти шепотом.

Серафима Андревна пожала плечами:

– Кто говорил, что разбежались. Кто – что вместе с хозяевами пропали. Этого не знаю. Знаю только, что, если черную кошку у дома видишь – значит, кто-то из кулаковского семейства с того света вернулся. И кого-нибудь с собой обратно заберет. Лет десять назад соседа нашего, Сережку-бобыля, сцапали. Чего глаза-то лупишь, слов таких не знаешь? Бобыль, говорю. Нелюдимый, значит, все один да один. Вот прямо как ты.

Не приходите сегодня, не приходите, пожалуйста, неприходитенеприходитенеприходите. Сашка лежит под одеялом и беззвучно шевелит губами, считая вдохи на раз-два-три. Воздух входит плохо, как будто его процеживают через вату. Одеяло навязчиво пахнет стиральным порошком.

Пол скрипит. Совсем тихо, едва слышно. Не так, как когда по нему ходят люди. Скорее как если бы кто-то осторожно пробовал доску лапой. Сашка их узнаёт. Все-таки пришли. Сердце падает и кубарем катится в пятки. Я должна продержаться, думает Сашка, всего одну ночь, всего одну, а дальше автобус, поезд и дом, подальше от них. Как можно дальше! Сашка хочет сжать кулаки, хочет пинаться, но руки и ноги уже не слушаются. Оставьте меня в покое!

А ведь в самом начале она была им рада.

За окнами пятый час хлестал дождь. Сашка под него успела попасть, вымокнуть, вернуться в дом, переодеться, отдежурить на кухне и даже немного поваляться с книжкой перед общей вечерней расшифровкой записей в столовой. Очень не хотелось опять сидеть с хихикающими и шепчущимися девчонками, но Ирина Пална настаивала на том, чтобы группа работала вместе, для поднятия боевого духа. Сашка взглянула на часы, вздохнула и скрипнула пружинами кровати.

Надо идти, уже опаздываю.

Где-то совсем рядом громыхнуло, свет в комнате затрепетал, но не погас: хлипкая деревенская проводка с трудом выдерживала напор непогоды. Сашка засобиралась. Еще не хватало застрять тут одной в темноте, нет уж, спасибо, лучше поторопиться. Но Сашка все-таки не успела: свет пропал, когда она была в коридоре. Где-то внизу завизжали, а потом засмеялись девчонки. Спокойно. Тут идти всего несколько метров, это не страшно, ты справишься.

Сашка нашарила ногой стык половиц и двинулась вперед. Тусклые лампы зажглись ровно на половине коридора, забыв убрать с подоконника сгусток темноты. Сашкино сердце замерло. Это что, кот? Да, совсем маленький, почти котенок. Сашка выдохнула, даже обрадовалась. Котенок сидел на подоконнике и помахивал хвостом. При виде Сашки он прижал уши, выгнулся и зашипел.

– О, так вот кто по утрам топочет и шерстит! Ты тут откуда, такой красавчик? Потерялся? Голодный?

Сашка положила на краешек подоконника стопку тетрадей, чтобы освободить руки. Котенок от них отодвинулся, но не убежал. Черная шерстка глянцево блеснула в полумраке, как клякса битума. Желтые глаза с расширенными зрачками не отрывались от Сашки. Та аккуратно приблизилась и протянула руку:

– Ты зря сюда пришел, надо было на кухню. Давай отнесу?

Котенок зашипел громче, но Сашка все равно коснулась мягкой шерстки. За окном ослепительно сверкнула молния. За ней грохнул гром. И свет погас. Маленькие зубки впились в Сашкино запястье глубоко-глубоко, как будто до самой косточки.

– Ай, ну ты чего?!

Сашка отдернула руку и потерла место укуса. Стало мокро и липко. До крови прокусил, зараза. Сашка открыла рот, чтобы отчитать котенка, но так ничего и не сказала. Позади едва слышно заскрипели половицы. Кто-то очень легкий шел по коридору медленно, но неотвратимо. Котенок перестал шипеть и уставился своими желтыми глазищами Сашке за спину. Там ничего нет, сказала себе Сашка, там ничего нет и быть не может, темнота – это просто темнота, в ней не живут монстры. Просто обернись и убедись, что там ничего нет. Обернись и убедись! Сашка обернулась.

Там что-то было.

Многоглазое, многолапое, мельтешащее хвостами, оно ползло к Сашке из темных углов и хищно скалилось. Кошки! Сашка попятилась. Откуда их столько, не может быть здесь столько кошек, как мы их не заметили? Кошки зашипели, заглушив дождь за окном. Сашка развернулась и бросилась бежать. Коридор задрожал под ногами, качнулся и начал сжиматься. У Сашки закружилась голова. Ну же, еще чуть-чуть, не может же этот дурацкий коридор вдруг стать бесконечным!

Дом искажался, ворочался и шипел, кошки хватали за ноги острыми когтями и гнали вперед. На лестнице Сашка споткнулась о гладкий черный бок и покатилась вниз. Мир завертелся перед глазами. Ступенька, потолок, желтые глаза, ступенька, потолок, ступенька, потолок, ступенька, потолок, стена. Сашка ударилась об нее спиной, но ничего не почувствовала. Она не могла оторвать глаз от лестницы, по которой текли, и текли, и текли шипящие кошки.

– Сашенька, птичка моя, что случилось?

Сашку ослепил свет фонариков, оглушил рой вопросов.

– Исаева, ты чего, грохнулась?

– Болит? Где болит?

– Как так получилось-то? Чего она шепчет?

– Кошки? Какие кошки?

Сашка подняла глаза на лестницу. Лучи фонариков последовали за ее взглядом. По ступенькам лилась темная вода. Лилась и собиралась в лужу прямо у Сашкиных ног. Ирина Пална ахнула:

– Кошмар, крыша протекла!

И моя протекла, подумала Сашка. Нафантазировала себе жути. Хорошо, что вроде руки-ноги целы. Только спина ноет, но это мелочи. И дышать почему-то стало тяжелее. А еще запястье, кажется, все еще кровит. Сашка вытерла руку об штаны не глядя. Проверять, есть ли на ней следы зубов, совсем не хотелось.

Сашка замирает. Если замереть, то, может, не заметят.

Но на грудь прыгает теплое и легкое. А потом еще одно. Одеяло шевелится, Сашка чувствует, как по нему цепко и уверенно перебирают лапами. Мурлыканье слышится сразу, оно густое, вибрирующее, и от этой вибрации Сашкину грудную клетку больно сжимает. Дышать становится невозможно. Сашка мычит, но не может пошевелиться. Еще одно тельце приземляется сверху, прямо под подбородок. Потом еще. Все они теплые, живые, пахнут молоком и пылью. Один котенок устраивается ей на горле. Другие – на животе и груди. Мурлыканье накладывается одно на другое, тяжелеет и давит. Дом гудит.

Сашка больше не пробует шевелиться.

Сашка не пробует кричать.

Сашка закрывает глаза и перестает дышать.

– Эй! Эй, вы что?!

Знакомый голос вспарывает тугую тишину. Чьи-то руки резко сдергивают одеяло. Воздух тут же вливается в легкие одной гигантской волной, Сашка захлебывается.

– Пошли вон! Пшли! Пшли отсюда!

Котята не убегают сразу. Они смотрят. Один, что остался на кровати, еще секунду мнется на Сашкиной шее и только потом спрыгивает на пол. Дима хлопает в ладоши:

– Все, все кыш! Вон!

Мурлыканье обрывается разом, кошачьи тени скользят к двери. Сашка лежит, уставившись в потолок, и растирает горло.

– Дим, ты как здесь вообще оказался?

Дима садится на пол и трет глаза руками:

– Как-как... Да не пустили меня бабки на вечерку эту дурацкую, сказали, что при парне петь не будут.

– Ну и хорошо.

Дима молчит, а потом поднимает взгляд на Сашку. Глаза у него напуганные.

– Я думал, ты так выпендриваешься, жути специально нагоняешь. Ну а что, ходишь все время одна, зыркаешь на всех, как гуль, и молчишь. А они это, настоящие, оказывается.

Сашка приподнимается на локте и хватает Диму за руку:

– Ты их не трогал?

– Нет, конечно. Я их никогда не трогаю. – Дима мягко высвобождается и встает, чтобы запереть дверь на щеколду. – Не люблю кошек, от них лишай и блохи. Знаешь что, попробуй поспать, а я прослежу, чтоб они не вернулись.

Сашка кивает, закрывает уставшие глаза, хоть и чувствует, что коты стелются у самого порога и выжидают. Но это уже не страшно, потому что рядом Дима, который не любит и никогда не трогает котят.

Автобус пришел рано утром, слишком рано даже для деревни. Холодный со сна, сизый, воняющий бензином. Но Сашка все равно была очень рада. Она бросилась к нему первой, пока девчонки зевали, потягивались и вполголоса переговаривались между собой, а Ирина Пална пересчитывала головы и бесконечные сумки, все время сбиваясь и начиная заново. Из автобусного окна дом смотрелся по-другому. Сашка прижалась к прохладному замызганному стеклу. Да, совсем по-другому. За ночь дом как будто размылся, потемнел и прибился к земле.

– Ну что, Исаева. – Дима плюхнулся на соседнее сиденье так, что Сашку чуть подкинуло. – Ура? Больше никаких обмороков?

Сашка пожала плечами, рассматривая темные окна. Может, и никаких. Посмотрим. Группа наконец загрузилась в автобус, Ирина Пална махнула рукой водителю:

– Поехали, птичка моя. Пора нам, на поезд опоздаем.

Дом дрогнул и пополз прочь. Сашкин взгляд, уже почти расслабленный, вдруг зацепился за черноту: в окне второго этажа, там, где был коридор, сидел кот. Черный, с острыми ушами и слишком внимательными глазами. Он не шевелился. Просто смотрел на Сашку не отрываясь.

– Дим, – тихо сказала Сашка. – Ты тоже видишь?

Дима наклонился ближе к стеклу:

– Провожают, что ли? Вот же крипота.

В следующем окне нехорошего дома появился еще один кот. А в следующем – еще несколько. Сашка как следует проморгалась и отлипла от стекла. Коты сидели на подоконниках, плотно прижавшись друг к другу, будто их расставили нарочно. А за ними. Сашка вздрогнула и вцепилась в Димин рукав. За ними проступали лица. Нечеткие, не совсем человеческие: светлые пятна там, где должны быть щеки, темные провалы там, где должны быть глаза. Кулак, кулачиха и кулачата, вспомнила Сашка. Много маленьких кулачат.

– Дим, посмотри, там люди. Это... это мне кажется, да?

Дима дернул Сашку за руку:

– Отвернись и больше не смотри, поняла? Нет там никаких людей и не было! А когда домой приедешь, сразу к психотерапевту запишись. Устроила мне тут дом ужаса.

Правильно, там никого нет и никогда не было. Никогда и никого, совсем никого и никогда. Дима еще ворчал, когда Сашка откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Сердце билось ровно, дышать было легко. Наконец-то очень-очень легко. Автобус мерно трясся по кочкам, шуршало радио, кто-то тихонько ему подпевал. Все было наконец-то хорошо. Сашка устроилась поудобней и начала проваливаться в сон. На секунду ей показалось, что кто-то теплый и легкий устраивается у нее на груди, сворачивается клубком.

– Приеду, закажу гору бургеров.

– А я пасту, карбонару.

– Блин, я растрепанная такая. Девочки, есть у кого расческа?

– У меня, – вдруг сказала Сашка и открыла глаза.

Клубок исчез. Автобус выехал на трассу.

Надежда Долгова
Лохудра

Инна поняла, что-то идет не так, когда во время объяснения правила использования артикля из нее словно вышибли дух: боль рассекла низ живота продольно, а спину поперек. Инна глубоко вздохнула, оборвавшись на полуслове. Сознание затопила паника. Ведь рано, еще три дня!

Сама виновата, лохудра.

Ведь были звоночки: живот ныл с утра. Но Инна грешила на несвежий йогурт. Вместо того чтобы приготовить сбалансированный по КБЖУ завтрак, сорок минут крутилась у зеркала. Думала, что после честно отработанных шести уроков отправится на свидание. Приедет Пашка, увезет ее в «Стрекозу» на Остужевском кольце. А там ни один ученик не увидит их вместе. Полторы недели они с Пашкой не виделись. Инна представляла, как он берет ее лицо в ладони, как пальцы его легко проникают под черную блузку, как он начнет целовать, жадно и...

– Инна Пална, а этот придурок у меня пенал отобрал! – заверещала Вика Кравченко.

Боль не отступала.

– Это мой пенал, дура! – заверещал в ответ Костя Желтов.

Встать бы, подойти к шестиклашкам, напустить грозный вид, но боль поселилась в теле, и все, что Инна могла сделать, это сказать:

– Принесите пенал сю... НЕТ! Не подходи!

Дети встревоженно притихли. Инна дважды глубоко вдохнула, пытаясь вернуть остатки самообладания.

– Костя, верни пенал, – потребовала Инна, стараясь придать голосу нужную силу.

– А пусть она мне вернет корректор! – пошел на попятную Костя, впрочем, все еще настроенный воинственно.

– Ви... Вика. – Требование прозвучало совсем жалко, но Вика тут же подчинилась. Инна испытала благодарность к этой маленькой девочке со смешными косичками, которая еще не знает о женской доле, но уже так чутко откликается на мольбу, едва слышимую в голосе другой женщины.

Или не едва?

Низ живота вновь скрутило. Инна почувствовала, как боль тянет ее вниз, тянет сжаться в комок и лелеять ее, как капризного ребенка. Инна глубоко вздохнула и села за учительский стол. До конца урока оставалось пять минут.

Будь здесь авторитетная Алена Владимировна с ее командным баском, она бы выручила практикантку. Но теперь Инна на работе – на первой в жизни взрослой, взаправдашней работе за зарплату, а не за роспись в зачетке. Она должна держать лицо, поднимать подбородок выше, улыбаться, чтобы ни одна душа не догадалась, как ей на самом деле страшно.

Чтобы занять детей, Инна дала две незапланированные самостоятельные. Шестиклассники взвыли, словно неупокоенные души, а Инна просто старалась дышать: вдох-выдох, вдох-выдох. Боль не отступала. Дети старательно выводили в тетрадках there is и there are, а она молила Господа, чтобы никто не попросил помощи и не пришлось вставать.

По внутренней поверхности бедер растекалось тепло. Инна опустила глаза. На белоснежной юбке с баской появилось красное пятно. Она схватила какую-то папку, прикрылась спереди, чтобы никто не увидел ее позора.

Стыдоба-то какая! О каком авторитете может идти речь, если дети заметят?

Так, стоп, Инна.

Сейчас главное – дать домашку. А дальше по плану: в «окно» дойти до туалета, попытаться стереть кровь, возможно, попросить кого-то о помощи.

* * *

Инна едва дождалась звонка. Сначала на перемену, а затем – бесконечно долгие десять минут перемены. Затем – выждать еще пять минут, чтобы школа успокоилась. И только после того как в коридоре стихли крики и топот, Инна осторожно выползла из кабинета и, держась за стенку, потащилась к лестнице.

Учительский туалет внизу, ближе. Там хороший унитаз и замок, чтобы закрыться изнутри. Надежный замок, с двумя поворотами ключа, а не хлипкая щеколда. Можно спрятаться, закрыться, и никто не увидит твой позор. Но ей туда нельзя, ни в коем случае нельзя. Ведь, чтобы добраться до спасительного учительского туалета, ей придется пройти мимо классов, мимо детей, которые нет-нет да прогуливаются по коридорам во время урока. К тому же учительский туалет не разделен на мужскую и женскую половины. А вдруг у двери она напорется на физрука? Или – упаси господь! – на географа?

Нет, нельзя, ни в коем случае нельзя!

Ступеньки убегали из-под ног, иногда в прямом смысле: дважды Инна наступала мимо и чуть не летела кубарем вниз, в последний момент цепляясь за металлические перила и срывая об них ногти. Господи, как же плохо.

Туалет встретил ее издевательским визгом разбитых стекол. Не учительский, обыкновенный, девичий. Тот, что оказался ближе всего, больше похожий на последнюю пересдачу для двоечника, чем на счастливый случай. Но Инне все равно. Лишь бы не идти еще два пролета вниз. Пахло испражнениями и тухлыми яйцами. Инна затряслась, словно ее окатили водой. Ледяной ветер из разбитой щели пробирался в самую душу. Краем глаза Инна заметила знакомые рыжие космы. Вздрогнула, как от пощечины: нет, не может быть, откуда именно здесь?.. Она резко развернулась, едва сдерживая крик, но с облегчением выдохнула: оранжевый стикер, который зачем-то прилепили к краю зеркала, колыхался от сквозняка. Трещина в зеркале манила рассмотреть темные глубины души. Одной рукой Инна держалась за живот, а пальцами другой потянулась к ней. Со стороны кабинок раздался вой, словно из преисподней. Инна дернулась, не удержала равновесия и поскользнулась на мокром полу. Пытаясь встать, она в спешке хваталась за ручки кабинок, а те, словно злобные карлики, убегали, удирали, не давались в ладони. К горлу подступил рвотный комок. Ее же сейчас стошнит! Срочно в кабинку, спрятаться, укрыться, затаиться, забиться. Спокойно, Инна, дыши, просто дыши: вдох-выдох.

Надо попросить о помощи.

Инна потянулась за телефоном и начала листать список контактов. Может, Таня Новикова, «немка», с которой они делят параллель, придет? К другим коллегам не пойдешь: возрастные тетушки, которые посмотрят на тебя с неодобрением, а в учительской еще несколько недель подряд будет актуальная тема для сплетен. Географ начнет отпускать сальные шуточки, а тетки с исторической кафедры – громко и в подробностях обсуждать, как в семнадцатом веке заботились о женской гигиене. И обязательно кто-нибудь ввернет про кровавый режим и несоответствие профессиональной этике.

«Таня, пожалуйста, помоги!» – напечатала она сообщение, но двух заветных галочек о том, что сообщение доставлено, не появилось. Наверняка у Тани урок, ответить сразу не может. Надо подождать.

Инна с тоской вспомнила себя утреннюю: белая юбка, черный бюстгальтер, красная помада, уверенный вид.

А теперь: грязно-белый кафель на холодном полу, черные разводы туши на щеках, красное пятно между ног и ощущение, словно она улитка, раздавленная сапогом.

Как назло, в сумочке не оказалось ни одной болеутоляющей таблетки, ни одной прокладки, ни одной влажной салфетки, чтобы попытаться стереть свой позор.

«Позор, Белова!» – зазвенел в голове знакомый голос, лишенный всяких теплых интонаций.

Валюша точно бы так сказала. И правильно бы сделала. Валюша всегда за ними следила орлицей. Ее команда, ее девочки, должна показывать лучшие результаты на региональных соревнованиях, только воронежские девчонки должны быть первыми, а воронежские гербовые кувшины – развеваться над первым местом пьедестала. А для этого нужно всегда держать себя в руках, всегда думать наперед. Каждый день. Каждый час.

«И про месячные ты, Белова, должна была подумать, – продолжал требовательный голос Валюши. – Подумать, а не вертеться у зеркала, как сорока-вертихвостка!»

Инна так зациклилась на свидании, что и сумочку с собой взяла маленькую, красивую, блестящую, так здорово подходящую к помаде. В такую сумочку кладут не прокладки, а презервативы и противозачаточные (что она и сделала). Еще туда поместились ключи от дома и телефон.

И ни одной прокладки.

Инна закрыла лицо руками. Говорят, что боль при месячных такая же, как при раскрытии матки на один сантиметр, а при родах раскрытие достигает десяти. Десятикратное увеличение! И если месячные – предварительная тренировка к родам, то сегодня Инна вновь, как десять лет назад, безалаберная ученица, а организм – в роли жесткого тренера. Он как Валюша, которая, увидев промашки, только злорадно смеется и добавляет нагрузки. «Ах, ты не подумала? Пропустила? Ну тогда получай очередной спазм, а еще – головокружение, слабость, рвотные позывы. Мало тебе, Белова? Получи еще „сюрприз“ – ты не сможешь разогнуться, ведь болит не только низ живота, но и желудок, который не получил нормальной еды утром с твоим псевдозавтраком. Завтрак нормальный должен быть, особенно перед тренировкой: каша какая-нибудь, а не эти все ваши чипсы-кириешки-йогурты! И нечего жаловаться теперь, что живот болит! Сама виновата! Бегом на поле!!!»

На поле?

А пятно все росло и росло, напоминая Инне отпечаток мяча на песке после неудачного приема – круглое, неумолимо выдающее ошибку. А вместе с пятном рос и темнел страх Инны. Он сдавливал грудь, мешая дышать, наливался во рту кислым привкусом стыда, парализовал мышцы и волю.

Дыши, Инна, просто дыши.

Ехидно смеясь, вразноголосицу задребезжали трубы отопления.

Инна вспомнила себя маленькую – двенадцатилетнюю девочку, которая, так же закрывшись в кабинке, думала, что умрет. В тот день она приползла в туалет на первом этаже спортзала, после тренировки, так же держась за живот, страдая от невыносимой боли, рассекающей живот пополам, и совершенно точно была уверена, что умрет. А что еще подумать, когда боль вышибает дух, а ты ни с того ни с сего начинаешь истекать кровью? Или когда тебе в спину одноклассники орут гадости и так хочется позвонить хоть кому-нибудь, попросить, взмолиться о помощи...

– Здоров, лохудра.

От звуков голоса, знакомого до раскаленного нерва, спина Инны покрылась холодным потом. Голос едкий, как кислота, приторный, как патока, от которой сводит зубы, и ненавистный, как седьмой урок в расписании. Заклятая подружка из детства выглянула из куска отломанной трубы отопления, показала язык и издевательски затрясла головой. Дурацкие хвостики подергивались в такт движению челюсти.

Инна потерла глаза. Вика исчезла. На болотно-зеленой стене туалета кто-то заботливо вывел надпись: «Кто сдох – тот лох».

Инна почувствовала, как в такт ее ознобу задрожали стены. С потолка посыпалась штукатурка. Инна ощущала, как каждый кирпичик кладки трясется под спиной. Ей мерещились чавкающие звуки, запах ментоловой жвачки, скрип дешевых кроссовок по кафелю. «Никого здесь нет, – твердила себе Инна. – Никого здесь нет. Вики нет. Одноклассников нет. Учеников тоже нет. Никого нет. Успокойся, Инна». Но как тут успокоиться? Как прийти в себя, когда из труб вылазят призраки бывших одноклассниц, а из унитаза слышен хлюпающий смех наглых подростков? Она всегда их боялась до чертиков. При свете дня они притворялись милыми и вежливыми учениками, но стоило покинуть пределы школы, тут же обрастали злобой, отращивали клыки и начинали за тобой охоту. Инна представила, как в «ПодсмотреноШкола» появятся кружочки смеющихся гиен и репортаж с места событий, как училка протекла и ходит с красной жопой. Потом набегут активные мамашки. Инна уже слышала каждое не высказанное ими слово, мол, как она, учитель, могла, как посмела не предугадать, не подумать!

Черт, как же больно, больно, больно.

Инна со злостью ударила по стене. Штукатурка осыпалась еще сильнее, испачкав волосы и блузку, но боль в костяшках несколько привела в чувство. Вот бы ей и самой стать оборотнем. Мощной шерстяной волчарой! У волчиц не бывает «незапланированных» дней. Инна представила, как хватает острыми клычищами щенков-недорослей за загривок и встряхивает за шкирку, чтоб неповадно было издеваться над учителями. Стены перестали дрожать, но свет внезапно померк.

Солнце село? Сколько она уже тут сидит?

Инна достала телефон. Сообщение Тане так и не было прочитано. Дрожащими руками она набрала Танин номер. Два гудка, словно мост в прошлое, когда она так же звонила из туалетной кабинки: «Вика, дорогая, помоги, приди, уведи», – авответ.

– Инна? Я слушаю!

На фоне говорящей Тани изо всех своих маленьких сил дико кричал ребенок.

– Таня? – слабым голосом позвала Инна. – Таня, ты можешь помочь?

– Инна, я не слышу! Тихо-тихо, маленький, тихо, не кричи, все будет... все будет... Инна, что случилось? Ты в школе?

Ребенок надрывался сиреной.

– А ты? – зачем-то спросила Инна.

– Я на больничном с Ваней, у него температура тридцать девять. Ваня, все-все, мой хороший, все будет хорошо, радость моя, мама рядом, рядом. Инна, что у тебя случилось?

– Ничего, все нормально, – выдавила она. – Тебя просто не было в школе, решила позвонить. Пока.

– Алло! Не слышу! Инна, не слышно! Ваня, помолчи!

– Нет, вс... все хорошо. Выздоравливайте, – пробормотала Инна и прервала связь.

Желудок скрутило. Инна почувствовала позыв к рвоте. Сунула два пальца в рот и тут же ощутила металлический привкус крови, оставшейся на пальцах с тех пор, как она поправляла юбку.

И ее тут же вырвало желчью.

Хлопнула входная дверь, зацокали каблучки. Инна проверила, заперта ли щеколда, утерла рот рукавом (от запаха крови на пальцах ее снова замутило) и вжалась в ледяную стену.

– Опять протекла, лахудра? – Вика не прекращала работать челюстью.

– Я не тебе звонила, – прошептала Инна.

– А кому? Деду Морозу? И че ты там с красной жопой сидишь? А знаешь ли ты, что кровь в том месте только у проституток идет? Потому что они всем подряд дают, и оттого не выдерживает ихнее место?

Вика заржала в голос, отопление в трубе зачвакало вместе с ней. Заклятая подружка сидела на бачке унитаза, подергивая ногой, и жевала свою бесконечную жвачку. С каждым новым противным чавком унитаз хрипел в предсмертной агонии.

– Не понимаю, я же закрыла кабинку... – забормотала Инна, озираясь. – Как ты сюда попала?

– Эту, что ли?

Вика толкнула дверь, и та с противным скрипом, медленно, словно в фильмах ужасов, начала открываться. Инна потянулась к двери – закрыться, прикрыться, скрыться, – но Вика ударила ее по запястью:

– Не надо, лахудра. Ща мы тебя на свет выведем, красножопая. Вставай! Ну! Вставай, дура! Проституткам не место в нашей команде!

БАЦ-БАЦ-БАЦ!

Забарабанили в дверь.

Инна изо всех сил зажмурилась. Это реальные школьницы, но ох, господи, лучше бы это и дальше были призраки! Ведь настоящие подростки гораздо страшнее. Ох, лишь бы они не выломали дверь, лишь бы не увидели, лишь бы, лишь бы, лишь бы.

– А ничо тот факт, че эта дура бешеная мне пару влепила, а матушка уже наорала. – Грубоватый голос старшеклассницы звучал как скрежет пенопласта по стеклу. – Сказала, что карманных денег лишит. Стерва.

– Да, эта англичанка та еще мразота, – поддакнул второй голос, писклявый, еще не ломающийся, из чего Инна сделала вывод, что за дверью восьмиклассницы. Выводы учительский мозг делал на автомате.

Инна начала быстро-быстро перебирать, кому же она за сегодня поставила два, почему голоса девчонок хоть и кажутся ей знакомыми, но она никак, никак, черт возьми, не узнаёт их. Она готова была поклясться, что сегодня ставила только пятерки, хотя если хорошо подумать, то два – это перевернутая пять, и значит. О боже, Инна, прекрати думать всякую чушь, лучше подумай, как выбраться отсюда без ущерба для репутации.

– Да что за альтушка там засела? – Недовольный голос первой девчонки смешался с хихиканьем второй.

БАЦ-БАЦ-БАЦ! – затарабанили кулаки по хлипкой двери. Инна задрожала: вдруг девицы снесут перегородки?

– А прикинь, там англичанка прячется! – предположила вторая девица и звучно заржала. – Она к «гэшкам» на урок не пришла.

– Может, домой ушла?

– Да не, ее вещи все тут, а «гэшки» и рады – контрошу не писали.

Инна с ужасом осознала, что сидит тут полтора часа и прогуляла урок в 8 «Г».

Желудок в очередной раз скрутило. Инна еще сильнее обняла себя за талию, ногтями впившись в бок, оставляя царапины даже сквозь ткань блузки, словно эта боль могла заглушить ту, что внутри.

– Вставай! – ухмыльнулась Вика, протягивая к ней ледяные пальцы со сбитыми костяшками. – Пусть все на тебя смотрят, что ты даже за месячными своими следить не можешь. От тебя же несет, как от помойки, и жопа не только красная, но еще и в дерьме вся.

– Почему тебе тринадцать? – только и смогла спросить Инна.

– А почему ты такая тупая, лохудра? – Вика знакомым жестом поставила руки в боки. – Вставай давай, и так своей жопой извозила весь кафель, поссать нормально невозможно.

– Нет, нет, нет. – Инна схватилась за голову, вцепилась ногтями в кожу, царапая ее до крови.

Инна открыла глаза. Вика все еще стояла, уперев руки в бока и жуя бесконечную жвачку, с которой не расставалась даже на уроках.

– И че теперь, лахудра? Полегче стало?

Она сплюнула. Инна отшатнулась, а Вика злобно ухмыльнулась:

– Убирай!

Инна, словно зачарованная, потянулась вытереть рукавом харчок Вики. Она всегда вытирала. Каждый раз. Но остановилась на полпути.

– Зато мне давно не тринадцать. Убирайся.

Вика осклабилась. Инна махнула рукой, чтобы прогнать морок, но не удержала равновесия и завалилась набок, ударившись локтем и макушкой о кафель. Дверь кабинки зазвенела, но выдержала.

Очередной приступ боли, но другой, более острый, распространился по телу. Но эта боль в коленях, в пальце, на котором она сломала ноготь, отрезвила. Эта боль, совсем отличная от менструальной, яркой вспышкой пронзила тело.

Раздались противные хрюкающие звуки, словно кто-то целовался взасос с трубой. Инна похолодела. Звук повторился, на сей раз сопровождался вонью испражнений и омерзительным причмокиванием. К горлу Инны подступил рвотный комок. Что это могло быть? Крысы, выбравшиеся из канализации? Писающий старшеклассник? Вика, пугающая ее вантузом? Сейчас Инна готова была поверить во что угодно.

«Все в твоей голове. Любая боль – она не снаружи. Внутри тебя. В голове».

– Да, в твоей голове, – вновь подала голос Вика.

Инна затрясла головой.

– Ты тупая лохудра, – продолжала Вика. – С хера ли тебе быть в нашей команде, дура? И Валюша подтвердит.

Инна закрыла уши руками.

Нет, нет, она, Инна, и правда недостойна тренироваться в ее команде, недостойна пьедестала, недостойна быть отличницей и старостой класса, недостойна поступить на языковой факультет, ведь ты, Инна, грязная, тупая дура-лохудра...

Или нет?

Все ведь было иначе?

Ведь не Валюша так говорила, а ты сама, Инна-ребенок, так думала. А ты, Инна-взрослая, что думаешь сейчас? Ты ведь уже не двенадцатилетняя девчонка, и Вика не имеет над тобой власти. Ты точно знаешь, что месячные – это нормально. Для каждой женщины в этом мире. И никакая ты не – прости господи – проститутка. И Вика давно извинилась. А ты, Инна Пална, давно уже выросла и можешь рационально рассуждать. Ведь так? Давай, подумай, что ты можешь сделать конкретно сейчас?

Такси, можно вызвать такси! И поставить галочку в приложении, чтобы приехала женщина. Или не ставить галочку, а просто отменять предложенные автомобили, пока не предложат женщину-водителя. Или самой написать в техподдержку. Да, точно, так она и поступит.

Инна огляделась в поисках спасительной трубки.

– Засунь руку в дырку сортирную, твой дерьмотелефон там, – посоветовала Вика.

– Заткнись, – огрызнулась Инна, оглядываясь, но так и не находя телефон.

Вика расхохоталась:

– Дура красножопая, я ж тебе помочь хочу. Не хочешь руку совать, ну загляни внутрь. Ты ж, когда блевала, туда его и уронила.

Инна хотела огрызнуться, но что-то подсказывало: посмотри, посмотри, посмотри...

Осторожно вытянув шею, Инна заглянула внутрь черной дыры. Унитаз противно хрюкнул, и не успела Инна опомниться, как Вика окунула ее лицом в воду. Инна отдернула голову, закашлялась, ее снова вырвало.

Хотелось заорать на обидчицу, но Вика вновь пропала.

Дура ты, Инна Пална. Пока стояла на коленях, опять потеряла сознание, вот и нырнула головой вниз. Давай, соберись, тряпка.

Инна убрала мокрые, дурно пахнущие волосы наверх. Нарядная блузка тоже промокла в районе шеи, во рту ощущалась горечь. Смартфон лежал рядом, издевательски подмигивая разбитым экраном. Что ж, такси не вызвать.

Тогда надо идти.

Увидят, осмеют, затюкают. Боль, в очередной раз насмехаясь, разрезала низ живота пополам. Инна взвыла, но тут же прикусила губу: с ума, что ли, сошла? Сильно зажмурилась так, что перед глазами полетели звездочки.

Вновь открыла.

Ну увидят, ну выложат, ну будут ржать. В конце концов, она успешная молодая женщина. Закончила университет, устроилась на работу и... простила Вику. Она ведь была ребенком. Неблагополучным, с матерью-алкоголичкой, которая не объясняла дочери ничего. Вика тоже боялась, как боялась сейчас (и тогда) Инна. Но сейчас у Инны есть преимущество: она сможет что-то поменять. Как насчет того, чтобы просто гордо вздернуть подбородок и презрительно усмехнуться?

Ну ладно, может, не презрительно, но как-нибудь по-эдакому? Или представить, что она – актриса? А боль – часть образа? Вот она, вся такая раненная, скажем... стрелой из арбалета? Прямо в живот. Точно! Раненная в живот Ракша-волчица! И теперь ей надо добраться до своей берлоги, чтобы зализать раны.

Но для этого нужно сначала встать.

Инна подняла голову. На потолке желтели разводы, будто кто-то мочой пытался рисовать непристойные рисунки. В микрофорточку влетел очередной порыв ветра, вновь тревожно задребезжали стекла. В их подвывании Инне чудился свист одноклассников. Пусть. Так даже эффектнее: очередное приключение. Квест. Выберись из ожившего туалета, иначе попадешь в кровавый триллер. Во всех смыслах кровавый.

– Инна, Инна, Инна! – выли души. – Иди к нам, к нам, к нам!

– Я вас не боюсь! – разозлилась Инна.

Получилось жалко и совсем не по-геройски, но начало положено.

Злобные оборотни-подростки продолжали выть.

– Инна! Инна! – выделился голос одной особо настырной.

Может, они правда за ней пришли? Может, она так и просидела здесь, скорчившись от боли и голода, пока не окоченела и не померла?

– Инна! – Словно из-под толщи воды она слышала голос, так похожий на голос Паши.

Инна слегка улыбнулась. Хорошо, что галлюцинации изменились и вместо заклятой одноклассницы она слышит голос любимого человека. Инна всхлипнула. Совсем отлетела ее кукушечка. Сначала Вика, теперь Паша...

– Инна!

Галлюцинация не заканчивалась. Шаги остановились.

– Паша? – Инна медленно разогнулась, встала, пытаясь удержать равновесие. Боль, только притихшая, вновь проснулась. Инна, не удержавшись, всхлипнула. Видимо, достаточно громко, потому что шаги застучали по кафелю.

– Инна, ты где? – Это уже явно не галлюцинация, это он, он!

Инна потянулась к защелке и едва не упала в руки Паше. Живому, настоящему! Он обнял ее, прижал к себе изо всех сил, а она попыталась отодвинуться.

– Не надо, – бормотала она, – я грязная, испачкаешься...

Паша, кажется, все понял без слов. Снял пальто, укутал ее, как гусеницу в кокон.

Он провел ее мимо вахты и дежурного завуча.

– Инна Пална, что ж вы так, сказали бы, – переживала завуч. – Ну что ж вы молчали, пошли бы домой пораньше.

Завуч охала и пыталась что-то ей, Инне, сказать, спросить, поручить, но Паша просто увел ее из школы, обаятельно улыбнувшись напоследок.

В машине оказалось тепло и уютно. А еще пахло хвоей и воском. Пашкой. Инна не хотела садиться, сопротивлялась, Паша жестом фокусника достал из-под сиденья подстилку для собаки и положил на сиденье.

– Выбросим потом.

Он ушел и вскоре вернулся с той самой сумочкой для непригодившихся презервативов. А еще с ее короткой курточкой и пачкой таблеток. Инна проглотила две, запив Пашкиной минералкой, которую терпеть не могла.

– Спасибо, – пробормотала она, отворачиваясь к окну.

– Мне написала в ВК какая-то Татьяна. Сказала, что ты в школе и тебе плохо, – делился Пашка, пока выруливал из дворов на трассу в сторону ее дома. – Начал звонить, а телефон «вне зоны». Потом зашел в школу спросить, может, ты вышла, а они мне: не выходила.

– Почему решил в туалете посмотреть?

Паша пожал плечами:

– А где тебе еще прятаться от этих упырей?

Инна слабо улыбнулась.

– Почему никому не сказала?

Теперь пожала плечами Инна:

– Стыдно было. Но теперь нет. Теперь я волчара. Ракша-Демоница.

Паша тяжело вздохнул, но больше ничего не сказал. Боль отступала: то ли от выпитых таблеток, то ли от тепла радиатора машины, то ли от чувства безопасности. Паша что-то продолжал говорить, но Инна уже не слышала. Сознание уплывало туда, где нет боли, нет страха, нет красного пятна на белой юбке с баской, нет шепотка и осуждения. А есть только тепло Пашкиной заботы и старая собачья подстилка, которую она точно выбросит.

Александра Бодрова
Яблочные дети

Дядя Леша позвонил вчера вечером. Витя так и не понял, что он наплел матери, но та безжалостно отправила сына в пронизывающую хмарь субботнего утра «дышать свежим воздухом». Витя очень сомневался, что оно того стоит: сначала на метро, потом электричкой, потом автобус... Впрочем, он догадывался, какого рода помощь могла потребоваться дяде, поэтому все же отправился в путь.

Теперь он трясся в междугороднем автобусе и не мог справиться с раздражением. На похоронах деда дядя Леша, старший брат отца, вел себя странно: приехал только на кладбище, постоял в задних рядах и сразу скрылся, будто не имел к происходящему никакого отношения. А теперь – звонит и требует приехать! На месте матери Витя бы и отвечать не стал. Странно, что она его до сих пор не заблокировала.

Мелкие капли дождя, как крошечные мошки, разбивались о лобовое стекло. Витя хотел послушать музыку, но, порывшись в рюкзаке (книга, бутылка воды, кошелек, красное яблоко... откуда здесь яблоко?), так и не нашел наушники. Что за день!

Оставалось только смотреть в окно на низкое серое небо и черные деревья, корнями тонущие в грязи, а верхушками теряющиеся в сизой дымке. В этом увядании была своя красота, но она не могла отвлечь его от тяжелых мыслей.

Когда отца не стало, мать была только рада, что кто-то займется с Витей «мужскими штуками». Знала бы она, что это не рыбалка и даже не единоборства, выставила бы свекра за порог. А между тем дед научил его всем тонкостям семейного ремесла. И только из уважения к его памяти Витя теперь тащился в такую даль.

Дорогу до деревни Райково он знал приблизительно. Последний раз он был здесь классе в пятом. Но вот проехали пустые корпуса заброшенного детского лагеря, дальше – мост, и Витя даже заранее успел попросить остановку.

Широкая и ровная тропинка вела через посадки прямо к нужному месту. Через десять минут показался знакомый забор, а за ним – дом. Не скворечник-дача, а добротный, каменный, на несколько комнат. Из пузатой трубы вился дымок, пахло влажной гарью от сожженных листьев. Металлическая калитка была открыта. Хозяин знал, что чужие здесь не ходят.

Витя поднялся на крыльцо. Один взгляд на большое окно деревянной веранды с маленькими стеклянными ромбами в рассохшихся рамах перенес в детство. Он потер палец, который когда-то сильно порезал об трещину в одном из этих стекол. Крови тогда натекло... Возможно, на старом дереве еще остались коричневые пятнышки.

Дом как будто постарел. Витя помнил его покрашенным яркой краской, залитым солнцем, наполненным звуками: шкворчащее масло из кухни, громкая болтовня радио, вечная суета, а теперь – пустое крыльцо и запертая дверь.

Он постучал:

– Дядь Леш, это я!

Никто не ответил, и он постучал снова:

– Это я, Витя!

Откуда-то из-за дома раздалось приглушенное:

– Чего орешь? Слышу! Иди сюда!

От неожиданности Витя поскользнулся на мокрых ступенях. Хорошо, что успел ухватиться за старый поручень в хлопьях бурой краски. Вот ведь душелов нашелся – чуть шею не свернул на ровном месте.

Витя обогнул дом. У ворот покосившегося сарая стоял дядя Леша в замызганном комбинезоне автомеханика. Запах бензина и курева смешивался с осенним духом палой листвы, и Витя не назвал бы это «свежим воздухом», который ему рекомендовала мама.

Дядя вытер ладонь о промасленную тряпку и протянул руку:

– Ну привет, молодежь!

Витя пожал ее, разглядывая брата отца. Говорили, что всех Ливновых выдают глаза, но в холодном отстраненном взгляде не мелькнуло ничего знакомого. Рыжина, конечно, тоже была семейной – но разве в этом дело? Дед о нем почти не говорил, хотя, казалось бы, старший сын.

– Алексей Дмитриевич.

– Витек, ты чего? – усмехнулся дядя. – Какой я тебе Дмитриевич? Лехой зови.

– Но.

– В нашем деле краткость нужна.

– Вы же для этого меня позвали? На Дело?

– Резвый какой, – хмыкнул дядя Леша. – В ногах правды нет. Ну пошли, пошли, чего встал? – Он двинулся к дому и жестом пригласил за собой.

Витя поплелся следом, на ходу поправляя рюкзак. На веранде их ждали плита с чайником, стол под выцветшей клеенкой и отсыревшее печенье в бумажной упаковке.

– А вы один живете?

– Почти, – ответил дядя, зажигая плиту и ставя чайник на огонь. – Так, заходит тут одна. Но семьи нет, это правда. А мать твоя как? Все там же, в школе?

– Там же, – кивнул Витя. – Ей нравится в началке.

– А она знает?.. Ты ж работаешь?

По напряженному взгляду стало понятно, что спрашивает он не про редкие подработки.

– Как дед умер, почти ничего не попадалось. А так да, все умею.

– Лихо, – усмехнулся хозяин. – Тебе ж лет-то?..

– Семнадцать.

– Я и говорю. Хотя слышал я, что в вашей Москве за дела. Город – он город и есть. У вас и души тоже. – Он неопределенно помахал рукой у головы. – У нас интеллигенции не водится. Как Советы их вывели, так новые и не завелись, – довольно крякнул он от собственной шутки. – Да и места здесь дикие, на всю округу только я да бабка-шептунья Дело знаем. Ну так ей уже за семьдесят, она и в очках иной раз не понимает, душа перед ней или живой человек.

Души. Не мертвые, не призраки – душеловы старой школы всегда говорили только «души». И отношение к Делу у них было особое.

Дед рассказывал, как они, молодыми, по крупицам добывали информацию, у каждого был свой почерк: молитвы читали, ритуалы изобретали, святую воду лили, серебром связывали, огнем очищали – чего только не делали. Для них, стариков, это было искусством и миссией. Витя же себя считал скорее волонтером: кто-то бабушек через дорогу переводит, кто-то мусор в лесополосе убирает, а он мертвецов на тот свет возвращает.

Но когда появился интернет, оказалось, что призракам достаточно напомнить, что они мертвы, – и они уходили. Особо строптивых приходилось вести на кладбище, и они истаивали у ворот, вспомнив свои похороны. В крайнем случае – у Вити такое было лишь однажды – шли вместе до могилы. Перед собственным надгробием сдавались даже самые упертые.

Хитрость в том, что не всякого душа услышит и не со всяким сможет уйти с места, в котором застряла. Помочь несчастным могли только такие, как Витя.

Он получил свои способности по наследству. Дед говорил, что его младший сын, Витин отец, в свое время ничему учиться не захотел, а старший – дядя Леша – оказался «бездарной кочерыжкой». Что это значило, Витя не спрашивал, но втайне гордился, что оказался самым талантливым в семье.

Дядя Леша поставил на заляпанный стол дымящуюся кружку. Глядя на грубые толстые пальцы, Витя решил спросить еще раз:

– А меня зачем позвали? Сами не справляетесь?

Дядя Леша бросил резкий взгляд исподлобья:

– Души у нас тут завелись. Вроде не злые, но... странные.

– И не страшно с таким желторотым, как я, на них идти? Городским?

– Ну, один я туда не сунусь, – не среагировал на подначку дядя. – Говорю же, нехорошее место. Потолок мне на голову обрушат или дверь за мной запрут, что я делать буду? Напарник нужен. Не Семеновну же с собой брать. Заодно и себя покажешь, не зря же дед с тобой столько возился.

Чай допивали молча. Витя понимал, что уехать теперь нельзя. Родственник просил о помощи, и разве мог он отмахнуться? Даже будь они чужими людьми, если душелов зовет на помощь коллегу, кто бы отказался? Точно не дед. И не Витя. Но что, если это будет слишком сложно? Если Витя окажется не лучше «бездарной кочерыжки»? Нет, придется доказать, что кое-чему дед его научил.

Дядя Леша оставил на столе пустые чашки и пошел к двери. Витя потащился следом, на всякий случай прихватив с собой рюкзак. В нем не было ничего полезного, но все-таки привычней.

Они вернулись в сарай, где дядя торжественно вручил ему топор. Витя аж поперхнулся:

– Это еще зачем?..

– Ну да, против душ не поможет, но сегодня пригодится. На месте объясню.

Себе он взял такой же. Витя тяжело вздохнул. Может, дед был прав? Что вообще понимает в Деле этот дядя Леша? Кого он рубить собрался? Призрака? Он бы еще пистолет прихватил.

Широкая деревенская улица была абсолютно пуста. Не лаяли собаки, не кричали петухи, влажный воздух будто растворил все звуки. Туманная серая дымка клубилась у земли, скрывая дорогу. Только мокрый гравий еле слышно шуршал под ногами, возвращая в реальность.

– Значит, так, – сказал дядя Леша мрачно и многозначительно. – Идем проверить один дом. То есть дома-то почти не осталось, пожар был сильный, кто внутри был – все сгорели. И взрослые, и дети.

– А что за семья?

– Да обычная. Ну, может, где выпивали, но не шибко. Отец в соседнем селе механиком работал, мать – у нас в магазине, да трое детишек, младший еще не ходил даже. А пожар сильный был. От дома только стены, внутри будто корова языком слизала: ни мебели, ни останков – пепел кругом, и все.

– Раз мы туда идем, что-то все-таки сохранилось? Или кто-то.

– Да, чудное стали замечать. То ночью светится что-то, будто свет в окне. А там и окон-то нет. То шум подозрительный. Семеновна туда ходила, святой водой брызгала, вроде притихло, но весной дерево появилось. Яблонька, и такая, знаешь, будто пару лет как посажена. За лето вымахала, даже урожай дала. Соседи там дачники, они на выходные только приезжали, ничего особенного не видели, но яблоня эта... Озорничать стала.

– Это как?

– То яблоко в прохожего кинет, и так прицельно, прямо в лоб. То ветками зацепит за волосы, за одежду и держит цепко, как пальцами. Непорядок, короче.

Витя наморщил лоб:

– И что вы хотите сделать?

– Да срубить ее, и дело с концом. От греха подальше. Тем более она уже подсохла к зиме, самое время.

Витя все еще не понимал свою роль в этом сомнительном плане.

– А я, значит, для страховки? Думаете, сопротивляться будет?

– Будет, и еще неизвестно, что придумает. Вдвоем всяко сподручней.

Витя почесал в затылке обухом топора. Какая-то яблоня, души то ли есть, то ли нет. Вытащили его в такую рань, и для чего? Чтобы проверить, что местным старикам там показалось? Витя для этого столько лет учился, чтобы со ржавым топором по буеракам скакать?..

* * *

Дом скрывался в зарослях. С дороги были видны только стены, точнее то, что от них осталось, из хлопьев тумана торчала черная печная труба, указующим перстом царапающая низкие облака.

С трудом прорвавшись сквозь колючий сухостой, Витя оказался у проема, бывшего когда-то окном. Он заглянул внутрь: крыши не было, дом медленно обваливался, и в стенах обнажились черные ребра каркаса. Никакой мебели, конечно, не осталось. Из подвала, сквозь редкие, чудом уцелевшие доски пола пробивалась хилая поросль, инопланетно зеленевшая на фоне угольных стен.

Пусто. Ни живых, ни мертвых.

– Насмотрелся? – окликнул дядя, огибая дом. – Пошли, главное покажу.

Под наслоениями грязи угадывалась каменная дорожка к крыльцу, она была плотно засыпана осколками и щепками.

– А это что?

Витя наклонился. В коричневой жухлой траве виднелось розово-фиолетовое пятно. Не то тряпка, не то.

– А, это платок. – Дядя забрал ткань из Витиных рук и встряхнул. Отвалились куски засохшей грязи, и стал виден узор.

– Откуда он здесь?

– Хозяйский, наверное. Когда на пожар бежали, тут дверь ломали и весь хлам из терраски вынесли. Тогда платок, видать, и вылетел, да так тут и остался.

От мысли, что эта яркая вещь совсем недавно видела смерть, по телу пробежали мурашки.

– Их пытались спасти? – сдавленно спросил Витя.

– Соседи зарево увидели, сразу примчались, всех на уши поставили. Народу живет немного в деревне, но такая беда... Я-то когда прибежал, уже все кончилось, мне потом рассказали. Что-то крепко полыхнуло в дальней комнате, где детская была, а что именно – теперь как разберешь. Только. – Дядя запнулся, покачав головой.

– Что?

– Говорили, не было ни криков о помощи, ни шума внутри – ничего. Будто пустой дом полыхнул, а не пять человек заживо сгорели. – Дядя покрутил платок в руках и повесил его на оконный проем. – Ты лучше сюда посмотри.

Витя поднял глаза и увидел яблоню. Раскидистая, как из сказки, с крупными красными яблоками, она впивалась корнями прямо в камни порога. Вокруг лежала падалица, но и она выглядела свежей, будто не боялась гниения.

– Ну, что скажешь? – почему-то шепотом спросил дядя Леша.

Витя пожал плечами:

– Чисто вроде. Дерево необычное, но опасным не кажется.

Дядя почему-то рассердился:

– Сейчас по башке настучит, тогда и расскажешь, что там тебе кажется. Подойди ближе. Только аккуратно, а то костей твоих длинных потом не соберем.

Витя, сжав зубы, стиснул рукоять топора и пошел к крыльцу. Мертвые травы мазали мокрыми соцветиями по штанам. На дереве не шелохнулась и веточка, хотя он шел прямо к нему и топор не прятал. Вокруг стало еще тише, будто уши ватой заложило. Изнутри поднялось противное тянущее чувство, легкий холодок пробежал по спине. Витя отлично знал, что это значит. Да, души здесь все-таки были. Только какие-то странные. Не показывались, ждали.

Дядя Леша держался рядом и наставлял свистящим шепотом:

– Быстренько сейчас срубим, пока тихо.

Витя поднял с земли яблоко. Свежее, может, недавно упало? Да нет, они все здесь такие. Нет, так быть не должно. Покойники – они покойники и есть, а здесь столько жизни, будто и не души вовсе. Откуда у них силы?

– Она же ничего особо не сделала, – неуверенно сказал он.

– Значит, сделает. Посмотри, как за год вымахала, а на следующий что будет? До домов доберется, людям окна повыбивает, а то и придушит кого. Оно нам надо?

Тоже верно, но почему, почему так чудно?..

Налетел порыв ветра, но яблоня даже не шелохнулась, словно держалась за воздух узловатыми ветвями-пальцами.

Дядя Леша тоже это увидел, перекрестился и зашипел еще яростнее:

– Давай, ты справа, я слева, и по моей команде.

– Стойте! – Витя лихорадочно думал, как выиграть время. – А бабка ваша ничего не говорила? Она же была здесь.

– Семеновна? Ну да, я же говорил, святой водой поливала, место чище стало. А что?

Призраки часто вели себя странно, но обычно все-таки следовали какой-то логике. А то, что он здесь видел, логичным не было. Сколько здесь погибло, пятеро? Двое взрослых и три ребенка. Взрослые могли поверить Семеновне и ее святой воде, а вот дети. Знали ли они, зачем бабка их дом поливает? Или просто продолжили играть?..

– Чище стало, потому что взрослые ушли, – тихо сказал Витя, задрав голову к веткам. – А дети?

– Тоже, наверное. – неуверенно протянул дядя Леша. – Погоди, по-твоему, это они, что ли? – Он кивнул на дерево.

Витя бросил бесполезный топор, поднялся по ступенькам порога и подошел к яблоне. Ствол был теплым, как человеческая рука. И, словно рука, одна из веток вдруг прикоснулась к его голове и погладила по волосам. Послышался тихий детский смех, прозвеневший далеким колокольчиком.

– Осторожно! – вскрикнул Леха, подняв топор. Он рванул на помощь, но тут одна из веток затрещала, согнулась, как резиновая, и пульнула яблоком. Дядя увернулся, но только от первого – второе прилетело ему прямо в лицо.

– Стой там, – остановил его Витя. – Я в порядке.

– А я нет. – Дядя держался за нос.

– Сломал?

– Нет. Руби ее, скотину! – взвыл он, все еще держась за лицо. В него полетели новые яблоки, но он успел отпрыгнуть.

– Все сходится, – кивнул Витя, не обращая внимания на приказ. – Дети здесь остались.

Сколько душ успел повидать Витя, помогая деду, но это всегда были взрослые, а тут. Сколько было самому младшему, годик? Он и говорить не умел. Как его заставить уйти?..

Дядя Леша выругался, не выпуская топора, но и не подходя ближе. Он выкрикнул:

– Если дерева не будет, то и сидеть им будет негде.

Витя пожал плечами:

– Пока дом стоит, они отсюда не уйдут. Не в яблоне, так в какой-нибудь деревяшке засядут, да хоть в гвоздях в стене – их место держит. А ты их сейчас поранишь, они от боли еще и обозлятся.

Дядя насупился и произнес медленно, будто объясняя неразумному ребенку:

– Дерево срубим, души из него вылетят. Тут ты их и схватишь тепленькими – и на кладбище.

Витя тоже начал закипать:

– Да как? Как?! Попробуй поговори с тем, кто и разговаривать-то не умеет!

Дядя Леша презрительно улыбнулся:

– Ну вот, а я слышал, ты талантливый...

Он в несколько шагов оказался у яблони. Не успел Витя и вскрикнуть, как в тонкий ствол вонзилось железо. Запахло чем-то фруктовым, будто даже сладкими специями, но в сердцевине таился тошнотворно-приторный аромат тления.

Сильная упругая ветка отшвырнула Витю в сторону. Он не удержался на ногах и больно ударился коленкой о выступающую плиту. Лежа на бетоне, он, как в замедленной съемке, видел, как взметнулись вверх ветки и замерли на полсекунды. Яблоня брала разгон. Нужно что-то делать!

– Стой! Ты же. Ты ребенок! Ты, наверное, любишь сказки? Да?

Одна ветка с грохотом упала вниз, дядя схватился за затылок, но топор не бросил.

– Ладно, не сказки. – Витя лихорадочно пытался вспомнить, чем развлекала малышей мама на продленке.

А дядя Леша снова поднял топор. Ну что за идиот! Яблоня тоже это заметила. Прицельным ударом одной ветки она выбила оружие, а второй полезла к его шее.

– Яблоко я пополам разломлю, – заголосил Витя первое, что пришло в голову, – яблоко с другом своим разделю!

Ветка на секунду замерла, как будто обернулась, а потом хлестнула дядю по лицу. Заблестело что-то красное, в сладкий запах тления влился металлический привкус.

– Я надену платьице с белою каймой, – запричитал Витя нараспев, – маленькая яблонька, подружись со мной!

Он выиграл несколько секунд, и их хватило, чтобы дядя Леша сполз с порога. Все? Уходим? Как там дядя? До него больше не дотянется?

Тишина пугала. Яблоня не двигалась, но и дядю он не слышал. Витя пополз вперед, дрожащим голосом растягивая:

– Крошечные ножки, пальчики-горошки... – Он очень старался говорить медленно, чтобы песенки хватило на весь путь. – Крепки да сладки яблочки-пятки-и-и.

Дядя полулежал на земле, перед порогом, закрыв глаза. Из порезов на его лице сочилась кровь, но он ее не вытирал. Витя замер: дышит или нет?

– Дядь Леш. – тихонько позвал Витя.

Спустя долгую секунду тишины дядя все же пошевелился, пытаясь сесть.

– Нормально все, – махнул рукой он, вытирая глаза. Едва Витя выдохнул, как дядя добавил: – Я эту сволочь теперь так не оставлю!

Неужели непонятно, что пора сваливать отсюда? Витя раздраженно воскликнул:

– А что мы можем? Она теперь злая, сам видел, как мы.

– Еще стихи почитаешь.

– Да не сработает! – Страх сменялся злостью. Если бы дядя не полез со своим топором, вообще ничего бы не было. – Я им мать, что ли, они меня слушаться не будут!

Дядя Леша открыл мутные глаза и бросил задумчивый взгляд на яблоню.

– Мать, говоришь. Может, ты и прав. – Он подошел к окну, взял платок и протянул руку Вите: – Ну-ка, подсоби.

Витя помог ему подняться, и вместе, шатаясь, как два алкоголика, они снова пошли на приступ.

– Что ты задумал? Она нас убьет, – прошептал Витя.

– Не успеет. – Дядя быстрым движением расправил платок и кинул его на нижние ветви дерева. – Ну-ка, Зинка, угомони своих чертят, а то я опять за топор возьмусь. Я не шучу!

Долгую секунду было тихо. Витя лихорадочно соображал, что теперь делать с рассерженной яблоней или хотя бы как убраться отсюда относительно целыми и здоровыми, как вдруг ему послышались шаги в доме. Да ну, бред, какие шаги, там и пола-то нет. Но шаги звучали все отчетливей, а затем визгливый женский голос из глубины комнат крикнул:

– Вы чего там устроили! А ну, живо сюда!

Витя аж рот открыл от удивления. Яблоня совсем по-человечески обернулась и замерла.

– Я два раза повторять не буду! – продолжал голос. – Нам с отцом долго вас ждать?!

С дерева посыпались яблоки. Они покатились по ступеням, по дырявому полу терраски, как маленькие красные мячики, и в этом стуке Витя услышал детские голоса, перебивающие друг друга:

– Мама, мы не хотели!

– Мы не специально!

– Это все Тимка, он с зажигалкой играл!

– Да-да, я ему запретил, а он все равно взял! Мы проснулись, а уже горело все и бежать некуда.

– Мы так испугались, мама! Так больно и так горячо.

– Ну-ну, котятки, – тихо и мягко ответил им голос из дома. – Теперь все позади. Идите сюда.

По яблоне точно прошла мелкая дрожь, мелко встряхнув ее до самых тонких веточек. Налетел порыв ветра – и все стихло. Витя прерывисто вздохнул. Он и не заметил, как все это время сжимал кулаки, а теперь вдруг расслабился.

– Вон оно как, – севшим голосом прошептал дядя.

Витя обернулся к нему:

– Что это было?

– Все-таки мать есть мать. – Дядя потер лоб, размазывая по нему кровь. – Забрала она их.

– Но как? Откуда?..

– Я позвал.

Витя смотрел на дядю Лешу во все глаза:

– Душеловы умеют только отпускать духов, но не вызывать их!

– Это тебе дед сказал? – мрачно усмехнулся тот. – Ну-ну.

У Вити язык к небу приклеился. Вот так «бездарная кочерыжка»! Не может быть! Неужели дед не знал? Или знал?..

– Да прекрати таращиться. – Дядя устало повел плечами и сел прямо на ступеньки, опустив голову. – Подумаешь.

– А как же. А дед? Почему он никогда не говорил, что ты.

– Я его талантов не унаследовал, все тебе досталось. А что со мной делать, он не знал. Ну и.

Витя присел рядом. Он не знал, что сказать, и смог выдавить из себя только одно слово:

– Прости.

– Да за что, Витек? Ты ж не виноват. Да и чего уж там, это я тебя благодарить должен. Ты отцу жизнь продлил лет на десять. Когда Пашка погиб, а потом и мать ушла, я думал, отец следом отправится. Но как он увидел, что ты семейный талант унаследовал, у него смысл в жизни появился, понимаешь?

Витя сдавленно кивнул.

– Ну что, Мичурин^[12], – дядя встал и вытер лицо рукавом, – конфет тебе отсыпать или чего покрепче? Не бойся, матери не скажу, – подмигнул он.

– Нет, я... – Витя оглянулся, словно просыпаясь. Туман почти рассеялся, за серыми дымчатыми облаками угадывалось солнце. – Который сейчас час? Я же на последний автобус успею еще?

Дядя включил телефон, проверяя время:

– Если ко мне заходить не будешь – успеешь.

Витя подумал, что теперь он бы очень хотел зайти. Допить давно остывший чай, расспросить про деда и отца, да и про способности самого дяди. Но. Мать волноваться будет. А дорогу он теперь знает.

Витя кинул последний взгляд на яблоню. На ближней к нему ветке осталось одно, красное, как детский мячик, яблоко. Этого нельзя было делать, но ему показалось, что ветка чуть качнулась, мол, на, бери.

Он сорвал яблоко и кинул в рюкзак.

Александра Назарова
Королевство эльфов

Сентябрь

Похожая на Эсмеральду мама с переездом поблекла – до моего цвета. Я белая, как козочка Джали, – в папу.

Раньше его разноцветные футболки делали ее круглее и счастливее. Теперь мама не снимает черный – черный стройнит, но кажется, будто она совсем исчезла.

После летних каникул я вернулась к ней в новую квартиру – старую двушку в хрущевке.

Издалека квартиры выглядели одинаковыми. Только наш первый этаж выделялся решетками на окнах – от простых вертикальных прутьев, как у нас, до металлического кружева.

При входе в подъезд хрустели потертые кнопки кодового замка, штукатурка под ногами, двери – стеганая, а за ней – деревянная. Внутри – счетчик в прихожей, полы, рамы, подоконники, конфорки. Наша семья тоже хрустнула, развалившись надвое. Я спрашивала: «Когда папа к нам переедет?» – и не получала ответа.

Ремонт мы не делали. В мамину комнату пошили шторы с цветами под розовые обои и купили люстру с плафонами-бутонами, соединенными коваными стеблями. Там же поставили отданное нам пианино.

Новые занавески с «юбочкой» наверху и оборками выглядели древнее самой квартиры. Мутные, смотрящие в потолок «бутоны» сидели на торчащих острием вниз, прямо на кровать, пиках. Пианино бренчало расстроенно.

Мама заменила ручки шкафов на кольца – как на старинных парадных дверях: створки и ящики теперь открывались со стуком.

На этом перемены не закончились – у меня впервые в жизни появилась своя комната. На стенах висели потертые обои в волнистый ромб – «облака» с розами посередке. От холодной подвальной сырости отгородились старым красно-черным ковром. Середина – круг из перьев жар-птицы. К краям расходились цветочные лабиринты.

Наша хрущевка почти соприкасалась ребром с соседней. Проход между ними общая газовая труба превращала в арку. Из моего окна открывался вид на уходящую в серость гаражей-ракушек тропинку.

Мне было непривычно спать и есть в одиночестве. Первую неделю мама еще готовила завтраки, и я просила у нее наш любимый гоголь-моголь. Потом только разогревала ужины на сковородке. Потом вообще перестала вставать до моего ухода в школу. Я научилась подогревать картофельное пюре, почти не обжигая пальцы. «Главное, не спалила дом», – подбодрила бы мама раньше. Но теперь она не шутила. Она просто молчала.

Когда я ела, я смотрела на улицу сквозь решетки и представляла себя запертой в башне принцессой. Листья на земле были грязно-желтые, грязнее и желтее пюре в тарелке. Вся еда в новой квартире имела тусклый, сероватый, как свет в кухне, оттенок.

Вечером мама приходила с работы уставшая и ела у себя в комнате, лежа перед телевизором. Перед сном она заходила меня поцеловать. Перекрестив комнату, она закрывала дверь на перчатку.

Я засыпала под вой ветра и бубнеж телевизора. Я не боялась темноты, но она усиливала звуки. Они доносились не только с улицы и из-за стенки. Скрипнуть мог даже потолок.

Квартира покряхтывала, как старушка. До нас здесь жила одна, пока ее не нашли мертвой в кровати. Я не знала, моя или мамина комната служила ей спальней.

В соседней квартире тоже умерла пожилая женщина. С тех пор на двери висела лента «Опечатано». Я уже привыкла, что мама ко всему равнодушна, но тут ее пробрало. «Хозяйка была одинокая, – сочувственно сказала она. – Вот как бывает. Даже некому нормально похоронить». Неужели женщину после смерти просто заперли в ее собственной квартире? Из-за этого в подъезде такой спертый запах?

* * *

Спустя месяц после переезда я настолько освоилась, что могла дойти до туалета, не включая свет. Моя комната находилась напротив входной двери. Коридор слева от нее вел в мамину спальню, а справа, за углом, – на кухню. Я шла на ощупь: упругий подлокотник дивана-кровати, холодная металлическая ручка двери, соскальзывающая по ноге перчатка, шершавый из-за истончившихся обоев угол между комнатой и коридором, порожек. Я наступила на коврик и закрылась от напряженного стрекота счетчика.

Я собиралась нажать на кнопку смыва, как дверь в мою комнату с хлопком распахнулась, ударилась об косяк. Ее скрип подхватили половицы. От мысли, что это чьи-то шаги, затылок потянуло в разные стороны. Чтобы удержать это ощущение и не дать ему разойтись по телу, я зажмурилась и представила, что везде горит свет. Резко стало холодно. Мне захотелось обратно в теплую кровать. Я стиснула кулаки и выскользнула в коридор.

«Господи!» Кто-то налетел на меня и взвизгнул. В темноте блеснули глаза.

– Шастаешь, как привидение, – возмутилась мама.

Я опустила взгляд на подол ночнушки – его светящаяся белизна могла испугать.

Мама вроде бы успокоилась, но вдруг добавила шепотом:

– Я их здесь видела.

Мурашки посыпались от затылка к щиколоткам.

Я поспешила вернуться к себе в комнату. Заворачиваясь в одеяло, я пряталась от мысли, что «они» – это бывшие хозяйки нашей и соседней квартир.

Вскоре из маминой комнаты послышалось:

– Машенька! Маша, иди скорей сюда!

Я поняла, что забыла закрыть дверь. Мама громко звала меня. Страшно было вылезать из укрытия, но пришлось идти.

«Они» притаились в каждом темном углу. Следовали за мной по стенам. Шурша, влезали в наши с мамой куртки на вешалке. «Они» – странные тени.

Паркет на пороге в мамину комнату был продавлен. Я едва удержалась на ногах. Между шторами просвечивал тюль. Опасная темнота отступила, но мне почему-то хотелось развернуться и убежать. Мама сидела на кровати и смотрела сквозь меня.

– Она пришла.

Ребра при вдохе будто стянуло крест-накрест.

– Мамочка, это я.

– Посмотри, что они мне показывают.

Не отрывая взгляда от полоски света на окне, я попятилась.

– Видишь, там, на стене, – продолжала мама.

Я посмотрела вправо. В пятне от уличного фонаря серебрились листья на старых обоях.

– Тут ничего нет.

Мой голос истончился до писка.

Слева колыхнулись шторы. Я рванула обратно в свою комнату.

Прихлопнув перчатку, я прыгнула под одеяло и накрылась с головой. Только бы не слышать мамин голос.

Мысли в голове путались. Тогда я начала вести дневник, чтобы не сойти с ума. Герои фильмов так делали, когда оказывались на необитаемом острове или в зловещем замке. Если «они» до меня доберутся, пусть кто-нибудь прочитает это после моей смерти.

Октябрь

Если я вставала ночью в туалет или попить воды, мама просыпалась от скрипа. Она звала меня из своей комнаты, долго, иногда больше часа. Но больше я к ней не ходила.

Чтобы я не будила ее, мама стала закрываться на ночь, но это не помогло. Она просыпалась и звала меня в полусне. Я не понимала, что хуже: встретить «их» или слушать мамин потусторонний зов сквозь две двери.

– Маша, подойди!

Приглушенный голос срывался на злость и тут же хитро меня уговаривал.

Мама никогда так не делала. Пойманная за горло страхом, я с трудом дышала. Было страшно и за себя, и за маму, но не могла заставить себя к ней войти.

Когда я выходила из своей комнаты – теперь не получалось полудремать и не высматривать «их», – я боялась холодильника, светящегося в темноте одного коридора, и в конце другого – маминой белой закрытой двери. Ее круглая ручка следила за мной серебряным глазом.

11–17 октября. Мама просыпалась каждую ночь. Когда я ей об этом сказала, она не поверила. По ее версии, мне все приснилось. Я выпросила у нее обещание не закрываться, если я не буду шуметь.

Я перестала вставать в туалет и терпела до утра, чтобы не пугать маму. Но на самом деле мне самой было страшно даже открыть глаза.

Из-за светлых занавесок и фонаря за окном по ночам вместо темноты мою комнату заливал серый сумеречный свет. С одной стороны, не нужен ночник – все видно. С другой, в просвечивающем тюле появлялись знаки – «их» послания. По потолку вокруг люстры кружились тени-лепестки. Стоящий на столе серебряный магнитофон с потерянной боковой стенкой превращался в открытую пасть. Пазы сверху и снизу хищно скалились, словно зубы. Семейная фотография в свете фар оживала, как призрак нашего с родителями счастья. Казалось, нет никакой трещины и мы снова можем быть счастливы.

18–24 октября. Прогресс. Мама звала меня всего три раза за неделю. Я просыпалась каждую ночь и долго не могла заснуть. Старалась думать не о «них», а о «нас» на полароиде в рамке. Там родители меня обнимают. Я просила папу со снимка защитить мамин сон, пока у нас нет телефона, чтобы ему позвонить.

Несмотря на улучшение, мама постоянно жаловалась на недосып и пила много кофе. В выходные после обеда она отсыпалась, а я уходила гулять.

Я подружилась с соседской девочкой. Настя жила с мамой и сводными сестрой и братом в двушке на первом – рядом с глухой «оперной» старушкой, которая горланила по телефону так, что слышал весь дом. Это она насплетничала, что Настин отчим поставил милицейскую газель на газоне у подъезда, а убрать ее не может, потому что сидит в тюрьме.

В прогулочные часы я крутилась вокруг колонны-рогатки крыльца. Настя выходила со мной поболтать, а по вечерам иногда звала в гости.

Она одевалась и звучала так, будто, оказавшись в зеленой комнате, запоет «Ариведерчи» – правда, в джинсовом плаще, с открытым лицом и светлым мелированием. Она фотографировала, плела ловцы снов и ходила в колледж.

Мы с ней любили секретничать у нее на кухне и иногда рассказывали друг другу свои сны. В этот раз Настя поделилась: к ней во сне приходили ее умершие соседки.

Несмотря на чашку с кипятком в руках, внутри меня растекался холодок. Я не узнала своего голоса:

– Это не сон. Кажется, я тоже их вижу. Они превратились в при...

– Призраков?

Сквозь пар ее лицо казалось размытым.

Я проглотила свое отражение в чае и обожгла язык.

Настя потрепала меня за плечо и заверила, что старушки умерли не дома, а при жизни были такими же безобидными, как наша «оперная» соседка, их подружка. И если бы они к кому и зашли – то только к ней.

– Погоди, может, это точно не призраки, – оживилась она. – У меня есть теория. Хочешь расскажу?

Я кивнула.

– Ну так вот. Есть мир, как бы параллельный нашему. Королевство эльфов! Слышала о них?

Она придуривается? Я бы спросила, но не хотела обидеть единственную подругу. Чтобы заполнить паузу, я начала жевать печенье. Под моим пристальным взглядом Настя даже не улыбнулась. Вроде взрослая, а верит во всякую ерунду из сказок. Я не выдержала и рассмеялась:

– Маленькие помощники Деда Мороза, которые упаковывают подарки на Новый год? Озорные и остроухие?

Настя оставалась пугающе серьезной.

– Остроухие – спорно, но вот точно не маленькие: высокие, красивые и холодные. Они носят одежду и прически, похожие на средневековые. Погоди, сейчас покажу.

Настя принесла конверт со снимками. С них смотрели принцессы, напоминающие героинь чешских киносказок и иллюстраций к «Спящей красавице». Оранжевые даты с краю подсказывали, что это не изображения из другого мира, а обычные фотографии.

Одна эльфийка напомнила мне маму в молодости: белая блузка с рукавами-фонариками, серо-серебряные глаза на пол-лица, длинные черные кудри.

– Это не настоящие эльфы, – обломала меня Настя. – Мы воссоздаем то, как они выглядят, по ощущениям и описаниям. Тот, кто видел их, написал книгу. Книги. Ну так вот. Можно сказать, они как бы попали к нам из их мира.

Книги из мира эльфов!

Все затихло, даже часы. Казалось, время забыло, как двигаться.

А когда я моргнула, Настя уже сходила в свою комнату и принесла томики «Властелина колец». С тонкими золотыми узорами на обложках, они приковывали взгляд и казались книгами заклинаний.

Выглянув из-за стопки, я спросила:

– А где этот мир?

– Присмотрись, – улыбнулась соседка.

Я огляделась. Чашки со знаками зодиака. Под моей морщилась клеенка с красиво снятыми овощами. Угол дивана с кожаной спинкой в рамке. Магнитики-фрукты на холодильнике. Облупившаяся батарея-гармошка.

– Мир эльфов существует как бы в одном пространстве с нашим. Только декорации у нас, конечно, разные. Вот это выглядит как самая обычная комната.

Настя взмахнула рукой в воздухе.

Мне ее кухня казалась живой и светлой – точно не самой обычной.

– А для них, – продолжила Настя и задумалась, – зеленый луг. Видишь?

Взгляд скакал по сторонам, пока не выхватил стоящее на кухонном уголке кашпо с зелеными звездочками, вьющимися до карниза.

– Нужно вот сосредоточиться на чем-то одном и посмотреть как бы сквозь него и наш мир. Въезжаешь?

Сперва я пыталась смотреть сквозь те же самые предметы, что и ранее. Чашка. Скатерть. Ветер из форточки задел висящую на люстре «музыку ветра». Я снова посмотрела на кашпо со звездочками. Взгляд заскользил вверх-вниз по стеблю, похожему на лиану. По стене зелеными локонами расползалось изображение луга. Вместо оранжево-бордовых деревьев вдалеке за окном вырос зеленый лес.

Я посмотрела на Настю – и вдруг ее черты заострились. Она была собой и не собой одновременно и, словно эльфийка, светилась в исчезающем солнце.

– Я знала, что ты въедешь, – сказала она.

– А эльфы тоже нас видят? – спросила я. – Зачем они к нам ходят?

– Большинство эльфов и людей, конечно, не замечают других миров. Но некоторые вот могут почувствовать и даже увидеть.

Это я! Я такая же особенная, как Настя. Я могу видеть королевство эльфов.

Ноябрь

С улицы в кухню стучалась костлявая ветка рябины. Заглядывала в окно редеющими красными ягодами-глазами. Я следила за тем, как опавшие листья коричневели и покрывались экземой. Дождь размыл тропинку в густые щи, которые хлюпали под ногами прохожих.

Утром первого числа мама сказала: «Буду поздно. После работы иду в суд». Я промолчала, а потом вся извелась, раскачивая языком молочный зуб, пока он не выпал. А вдруг мама не вернется?

Вечером, когда она все-таки пришла, я не выдержала и прямо в прихожей спросила:

– С кем ты судилась?

Она «спустилась» с каблуков.

– С твоим отцом.

Я отклонилась к стене и провалилась в нее. Попала в то место, где перегородка тонкая, как картон.

Мама заверила меня, что все, что ни делается, все – к лучшему. Призналась, что нам пришла повестка о том, что папа подал на развод. Но сегодня судья дал ему еще две недели подумать.

Потом мама приготовила мне замороженные вареники с вишней и сидела со мной на кухне, пока я ела и рассказывала про книги из мира эльфов. О том, что он реален и соседствует с нашим, я умолчала.

Макияж, золотые серьги-кольца, костюм из приталенного пиджака и юбки – мама выглядела как фотомодель. И впервые за долгое время улыбалась не одними губами, но и серыми глазами. А я теперь знала тайну королевства эльфов. На месте папы я бы передумала с нами разводиться.

1–14 ноября. Маме лучше. Она сделала уборку и посадила два украденных из суда отростка в коммунальный горшок. Теперь на кухонном подоконнике живет полудохлый молочай. Мама страшно хочет его спасти. Чтобы ростки ожили, я назвала их Леголасами. Настя сказала, что «леголас» с эльфийского – «зеленый лист».

В пятницу мама взяла кассету «Привидение» в видеопрокате. Это фильм про любовь. Главный герой-призрак там не злой. Но ночью я покрылась гусиной кожей. Долго лежала без сна. Меня не покидало ощущение, что в комнате находится кто-то невидимый. Мама звала меня во сне, просыпалась и ходила на кухню две ночи подряд. Перед судом вообще не спала. Я слышала из кухни всхлипы. Утром глаза у нее были опухшие.

Вечером я караулила маму. Прижималась ухом к двери – я стала закрываться у себя в комнате, когда оставалась одна, – и прислушивалась к звукам на лестничной клетке. Как только ключ повернулся в замке, я приготовилась выйти, но тут входная дверь с грохотом ударилась об косяк. Я не сразу решилась выглянуть в коридор.

Мама сбрасывала и швыряла вещи, будто из нее вырвался полтергейст. Тяжелые шаги затихли в конце коридора – и из маминой комнаты раздался жуткий вой.

Я бросилась к ней.

Она сидела на неубранной кровати в уличной юбке:

– Ну вот я и осталась одна.

Ее лицо наливалось красным за спутанными волосами.

Я не могла ее оставить.

– А я? Папа меня забирает?

Мама усмехнулась, но голос дрогнул, стянулся в скулящий звук.

– Почему меня не спросили, с кем. – Я сдерживала слезы. – С кем я хочу жить.

– Потому что мы ему не нужны. Ясно?

Она затряслась в рыданиях, и я тоже заплакала.

– Прости, прости. С тобой я, твоя истеричная мать. Папа. Он знает, что тебе со мной лучше.

«Не нужны» стучало в ушах. Реальность сдавливала виски и выжимала слезы – много слез. Вот мы и остались с мамой одни. Теперь у нее была только я. Больше никаких упоминаний отца, чтобы ее не расстраивать.

15–30 ноября. Мама перестала поливать Леголасов. Теперь это на мне.

Она совсем перестала чем-либо интересоваться, а только смотрела передачи про принцессу Диану. Много плакала. Умилялась старым фотографиям, где принцесса катается с детьми на велосипеде. Я ездила по квартире на роликах, но меня мама не замечала. Диана погибла в туннеле цвета маминых занавесок – коричнево-фиолетового с золотым.

Она просыпалась каждую ночь перед буднями. Звала меня, ходила по своей комнате и разговаривала во сне. Я не могла разобрать слов. Перед выходными она сидела всю ночь на кухне. Я дважды проспала «Дисней-клуб».

Мама не понимает, с чего бы мне плохо спать. Не могу же я признаться, что все дело в ней. Но даже когда я не слежу за мамой для дневника, я уже так привыкла прислушиваться, что вскакиваю от любого звука с улицы.

Перед тем как открыть глаза, я представляла вокруг себя эльфийский луг, похожий на тот, по которому кружилась Белль в «Красавице и чудовище». Слегка сыроватый землистый запах комнаты можно было принять за аромат росистого утра. Я ощущала присутствие эльфов. В воображении «они» принимали облик цветов.

Если мне удавалось увидеть луг, в него вписывались светящиеся на обоях белые «облака». Если же, открыв глаза, я видела пятнистый полумрак комнаты, приходилось зажмуриваться и додумывать детали. Я научилась «вызывать» его с одного раза и быстро смаргивать возникающих на изнанке век привидений, чуждых лугу, снова представляя цветочки. Высокие и чарующие, «они» танцевали на ветру, и я забывала, из какой реальности к «ним» попала.

Декабрь

С приходом зимы солнце пряталось за серостью. Ночь забирала все больше времени у дня. Я боялась надеяться.

6–19 декабря. Мамина бессонница ухудшилась. Она вставала каждую ночь, иногда по два-три раза за ночь. Когда я слышала топот за стенкой, я не понимала, бодрствует она или лунатит. Она стучала ручками шкафов, возмущалась, спорила то ли со мной, то ли сама с собой. Неясно. Переключалась между русскими и несуществующими словами, как я – между мирами.

Меня будили шум и кошмары. Настя подарила мне ловец снов, который сплела, думая обо мне, так что на маме он не стал бы работать. Я повесила его на один из торчащих гвоздей над кроватью.

Когда я просыпалась ночью, тень от ловца снов казалась порталом в королевство эльфов. Глядя на портал, я будто поднималась над лугом в расширяющиеся сети. Живот пощипывало ощущение полета во сне. Весь пугающий хаос оставался внизу. Призрачные завывания ветра вблизи портала звучали как флейта. Так «они» звали меня в свой прекрасный, спокойный мир. Но как бы мне ни хотелось уйти туда, я должна была оставаться здесь ради мамы. Я не могла бросить ее одну.

По утрам я заставала маму за поисками того, что она по ночам прятала. Так я вычислила место, где скрывался мой будущий новогодний подарок.

Шкафы в ее комнате пропахли лесом. Мама хранила ароматическое мыло в каждом отсеке. На заветной полке рядом с кассетой «Покахонтас» лежала книга из мира эльфов – та самая, как у Насти.

Околдованная золотом обложки, я еле удержалась на табуретке. Спрятанная в темном шкафу книга магически поставила все внутри меня на свои полочки. Все это время мама разговаривала с эльфами.

Я поделилась своим озарением с Настей, и она поведала красивую историю о принцессе-полукровке.

Оказалось, чистокровные эльфы бессмертны и не могут жить или вступать в отношения с людьми. Однако настоящая любовь могла толкнуть отчаянных полуэльфов отказаться от родных и вечности ради короткой жизни с человеком.

Мама очень любила папу. И, чтобы быть с ним и со мной, она отвергла магию и семью своего отца. «Они» объявились и ждали, пока мамин брак будет разрушен, чтобы забрать ее назад.

Меня преследовала мысль «Если здесь, со мной, она страдает, то вдруг там, с „ними“, оживет». И вдруг я поняла: это не меня, а маму зазывали в свое королевство эльфы! Для нее создали портал, от которого я удержалась. Я-то ее не брошу. А она меня?

Январь

Мир людей завалило снегом. Во дворе скрипучие двойные качели, точнее, их контур без сидений и спинок, остановились в сугробе.

Новый год мы встретили дома вдвоем с мамой. Даже без елки, про которую она забыла, с листьями то ли рябины, то ли ясеня на обоях, ее комната напоминала лес. Я чувствовала, что эльфы где-то рядом, и просила их оставить маму в покое.

Она купила себе витамины, а мне подарила первый том «Властелина колец», который я сразу же начала читать.

Первого числа я приготовила праздничную яичницу, даже две. Горелую съела сама, а маме отнесла слишком масленую, но она не жаловалась и не вставала с кровати.

10–23 января. Подозрительно. Мама успокоилась. Перестала ходить по ночам. Проспала почти все выходные. Я приносила ей на подпись школьный дневник. Приходила целовать ее перед сном. Следила за тем, чтобы она пила витамины. После них она засыпала крепко и быстро. Я просила эльфов:

«Не приходите! Не мучайте нас». Они не отвечали и уходить не собирались.

Она перестала слышать будильник. Я будила ее на работу перед уходом в школу. Когда она открывает глаза и видит меня, первым делом пугается. Затем ее взгляд стекленеет.

Я продолжала читать книгу и заметила: мама похожа на эльфов. Как и у них, у нее серые глаза.

Чем дальше я читала, тем яснее понимала: дело не только во внешности. Мамины симптомы совпадали с тем, как в книге описаны эльфы. Отсутствующий взгляд. Раньше в маминых глазах отражалось сияние звезд, а сейчас – космическая печаль. Холодность. Мама отдалялась от меня. Вела себя пугающе тихо, передвигалась по квартире бесшумно, как тень.

Так вот что с ней на самом деле творилось. Моя мама превращалась в эльфийку. Что с этим делать, я не знала.

Февраль

Когда не только тени в квартире, но и пейзаж за окном сделались в оттенках фиолетового, мама снова начала выяснять отношения с эльфами. Они словно нагоняли пропущенные дни.

Поговорить с мамой откровенно было так же трудно, как соперничать с эльфами. Разные языки. Днем она говорила на взрослом: «Маша, ну что ты глупости выдумываешь». А ночью – все чаще по-эльфийски.

14–27 февраля. Мама просыпалась каждую ночь. Ссорилась с эльфами. Доходило до криков.

Моя комната, «последний домашний кров», совпадает в мире эльфов с Долиной. Мамину комнату окружает Роща. Лесные эльфы опасны...

Двадцать восьмого числа в свете луны я увидела, как вместо того, чтобы выйти из своей комнаты через дверной проем, мама несколько раз врезалась в стену. Осознание происходящего привело меня в ужас. Я должна была срочно ее остановить, помешать ей уйти к «ним», но не знала как.

Я не могла дождаться утра, чтобы спросить у Насти, что делать. Когда я постучалась к ней, открыла ее мама. Она удивилась, что я не знала, что Настя на практике от колледжа и ее не будет два месяца.

Как я упустила то, что происходит в жизни моей лучшей и единственной подруги? Меня мучил стыд, что я забросила нашу дружбу, слишком отвлеклась на маму.

И как ее теперь спасти без Насти?

Март

Я дочитала книгу и придумала, как защититься от эльфов. Маме нужен был плащ с застежкой в форме зеленого листа, который владычица Лесного царства подарила членам Братства.

В маминой комнате два окна. Между ними сквозняк – хоть мы и заложили поролон в щели, – поэтому ночью она укрывается шерстяным пледом, почти как плащом. Оставалось только сделать на него брошь в виде листа.

Я купила зеленый бисер в «Союзпечати» за два рубля из десяти карманных. Такой красивый и блестящий, что казался волшебным. В самый раз для оберега. Срисовав эскиз с Леголасов, я взялась за работу.

На деле оказалось, что я умела плести только браслеты и бусы. И все, что у меня было, – шкатулка для шитья и зип-пакет с бисеринами. Я нанизала их на нитку, разложила ее в форме листа под маминой подушкой и попросила эльфов не трогать маму.

Сработало – ночью она не вставала.

13–26 марта.

– Маша! – заорала мама с утра. – Сил моих нет это терпеть!

Пол в ее комнате был усеян бисером – оберег разлетелся еще до того, как я вошла. Мама схватила с простыни горсть бусин и пропустила их через пальцы. Кристаллы посыпались на пол, звеня и отскакивая во все стороны. Потом она заставила меня собирать их по всей комнате.

Я нашла меньше, чем было: часть забрали эльфы, чтобы не дать мне восстановить брошь. Она подействовала, и им это не понравилось.

Ночью мама ворвалась ко мне в комнату с криком:

– Ты здесь?

Позади нее сгущалась темнота. На фоне – шепот то ли телевизора, то ли эльфов.

– Фух, ты меня напугала, – выдохнула она.

Я восприняла это как предупреждение от эльфов.

Апрель

Я посчитала. Мы с мамой притворялись уже полгода. Но ощущалось, будто мы лгали всегда. И наша квартира с нашими вещами ужасно чужая. Будто всегда – задолго до нас – она так и выглядела.

Ночью меня разбудила фортепианная мелодия. Мама не играла на инструменте. Из коридора я увидела, что его крышка вообще закрыта.

В свете телевизионных помех мама сидела на полу и рылась в вываленных из шкафа фотоальбомах.

– Ты слышишь? – раздраженно спросила она.

Внутри дрожала струна. Я думала, что сейчас расплачусь, но сдержалась и кивнула:

– Красиво.

– Они хотят украсть их, – продолжала мама, не глядя перелистывая страницы.

Я посмотрела сквозь покачивающиеся на сквозняке листья на розовых обоях и оказалась в лесу. Словно его показывали стены, превратившиеся в телевизионные экраны.

– Они просто хотят посмотреть, и все, – бормотала я себе под нос.

– Смотри сама, – рявкнула мама. – Вон из стены торчат башмаки! – Она показала на пианино.

Окружавший нас лес отступил за него. Мамин палец указывал на золотые педали.

– Они хотят украсть нас, – проныла она и всхлипнула. Альбом в ее руках был открыт на фотографии нас с папой.

Лес за маминой спиной сгущался. Деревья тянулись к ней, опутывая ее ветвями, – «они» забирали ее прямо сейчас.

Я шагнула вперед и крикнула:

– Она останется со мной.

Мелодия оборвалась.

– Вы все ее бросили – а я нет. Я одна люблю ее. Уходите!

Я обняла маму.

Деревья снова стали полосами с листьями на обоях.

– Что ты здесь делаешь? – спросила мама тревожно.

– Приснился кошмар.

– Не бойся. – Она посмотрела на гору фотоальбомов. – Я тебя напугала?

Я покачала головой.

– Родная, прости меня. Надо купить снотворное, с зарплаты.

Мама проводила меня в комнату и легла рядом.

– Обещаешь, что не уйдешь?

И она пообещала.

Утром мама проснулась раньше меня. Она разглядывала фигурные ромбы на обоях.

– Давай их поменяем? – предложила она. – Какие ты хочешь?

– Только не розовые, – сказала я и закатила глаза.

Леголасы на кухне воспрянули и потянулись к лучам утреннего солнца. На кустах за голой рябиной ярко-зеленым лопнули почки. Эльфы вернулись в свое королевство, и наступила весна.

Ольга Васепова
Вдох-выдох-вдох

На каждом воображаемом подкасте, куда приглашают Свету, она обязательно рассказывает, что главный секрет ее успеха – целеустремленность. В душе Света обычно закрепляет лейку перед собой, как микрофон, и ответственно заявляет: я контролирую, что могу, и иду так долго, сколько требуется, до самой победы. Один день – один шаг. Даже если этот шаг кажется совсем крошечным.

Лишь об одном эпизоде своей жизни Света не говорит «душевым интервьюерам». О том, в котором живет прямо сейчас: здесь ее абьюзит офис, где она проходит стажировку. Офис мечты, как думалось когда-то.

Вообще-то Света рациональна. В свои неполные двадцать она знает: офис – это просто офис. Единственные его обитатели – ее коллеги с восьми утра до пяти вечера. Офис не может разговаривать – он просто здание, а возраст, когда Света видела в каждом доме тайну, миновал лет десять назад. Но вся эта хваленая, взрослая рациональность больше не работает. Света боится.

Особенно она боится сегодня. Сегодня у Светы невероятно важный день – день Х. Совещание, на котором Босс – все зовут их главного начальника только так – выберет, кто из стажеров продолжит работать. И Света изо всех сил старается думать только о своей презентации, а не о том, как офис может помешать ей занять единственную свободную должность в компании.

Восемь часов до очень важного совещания

До офиса ехать больше часа, и Света решает выйти сегодня пораньше. Позавтракав чаем – от волнения не захотелось даже бутерброда, – она впрыгивает в рабочие брюки, тянет за ширинку, и... собачка замка остается в пальцах.

– Просто прекрасно. – Света смотрит в отражение на полоску хлопковых трусиков-шорт, выглядывающих из распахнутой ширинки.

Это уже третьи штаны за последний месяц. За то же время на полку с «домашними вещами» также отправились пара рубашек и три футболки. Можно было подумать, что Света поправилась или, наоборот, похудела, но нет. Одна рубашка перестала застегиваться на груди, другая, напротив, растянулась.

Подружка, оставшаяся в родном городе, уверяет, что Света просто замахнулась на то, что ей не по размеру, вот Вселенная и тычет ее носом. Но Света не верит в знаки Вселенной, а в черную зависть верит. Поэтому звонит подружке все реже.

Футболкам и рубашкам она бы тоже нашла объяснение, если бы... если бы офис не заговорил с ней тогда же, месяц назад, как только она пришла туда стажироваться. Не стал бы бесконечно залезать в голову. Мешать работать. Запирать перед ней двери. Рвать отчеты.

Света внутренне сжимается. Ну-ка: что офис сделает сегодня? Вчера ее комп потер все файлы, в том числе из облака. Позавчера принтеры жевали каждый ее документ. Еще был пропавший контейнер с едой. Застрявший лифт. Сломавшаяся под ногой плитка, в которую провалился каблук. Все это мелочи, только... только бы не этот непрекращающийся, проникающий под кожу звук.

Шесть часов до очень важного совещания

Офис Света слышит издалека. Его голос пробивается через наушники, наслаивается на негромкую музыку, дробит ее, рушит, проникает внутрь Светы, заставляет съежиться. От звука не спрятаться, не убежать, во взрослой жизни работу не отменяют даже из-за месячных, чего уж мечтать об отмене из-за какого-то звука. К тому же Свету еще даже не приняли. Какая тут отмена!

Света убирает наушники в кейс недалеко от входа – еще год назад она лишь мечтала, что будет приходить в пусть и старенькое, но красивое здание в самом центре Екатеринбурга; подниматься на восьмой этаж; сидеть в опенспейсе с панорамными окнами и делать макеты, сайты, писать тексты, настраивать рекламу. Заниматься тем, чему она по вечерам учится у преподавателей по маркетингу на онлайн-лекциях и о чем рассказывает им сама во время сессий.

Недалеко от офиса, буквально через пару кварталов, выход на набережную и высотки у самого крутого музея, в котором только была Света, – Ельцин-центра. В общем-то, единственного крутого музея, в котором она была. Ради этой экскурсии ее маме пришлось брать смены в магазине у дома, но именно тогда Света и решила, что переедет сюда. Обязательно переедет.

Теперь же каждое утро она чувствует, что исполняет мечту маленькой девочки из крошечного городка где-то на границе уральских областей. Живет в городе бесов, учится в лучшем вузе, пусть и на заочном, – мама скопила на оплату целого года обучения, так что у Светы еще полгода до следующего платежа. И она получила работу мечты. Точнее, сегодня получит. Обязательно. Ради мамы и самой себя.

Ей приходится маневрировать между машинами руководства и посетителями кафешки – хорошо хоть кальянка работает лишь с 12, – чтобы подойти к выходу. Где-то сверху рычит уже привычное «хр-р-р-р-р-р-р-р» – сначала она думала, что балки над их головами плохо держатся от времени, вот и скрипят. Спрашивала у коллег, пыталась записать на диктофон, когда те лишь приподнимали брови в ответ. Нет. Никто офис больше не слышит. Он говорит только с ней, со Светой.

С каждым шагом ей становится хуже. Горло спирает, в животе начинает подсасывать, будто от голода, но нет, это не голод. Страх.

Подходя к двери, Света подносит ключ к считывателю.

Пилик-пилик.

Красный.

Опять красный. Всегда красный. Света знает: дело не в ключе – в ней. Стоит появиться кому-то из сотрудников компании, дверь сразу же откроется.

Так происходит и сегодня.

– Ты чего тут мерзнешь? – сзади раздается звонкий женский голос. Таня.

Света улыбается и отходит от двери, освобождая проход. Таня, совсем немногим старше Светы, попала в компанию в прошлом году по такому же конкурсу. Иногда Света представляет, что Таня – это она же, Света, но через год: уверенная, с хорошей зарплатой и мнением, к которому прислушиваются.

Они вместе поднимаются по лестнице к гардеробу, и через пару мгновений их догоняет Стас, Светин соперник на открытую вакансию.

Стас – воплощение всего, что терпеть не может Света. Выпускник ее же вуза, но очного отделения, с квартирой поближе к центру и оплаченным родителями каско на год вперед. Стасу не нужно работать, чтобы платить за аренду или еду, он бесконечно болтает с коллегами на общей кухне, снимает жалкие пародии на популярного в сети зумера и утверждает, что пока еще не решил, кем хочет стать, когда вырастет.

Стас – воплощение всего, чего Свете хочется. Наверняка офис не говорит с ним: не сводит с ума своим голосом и не лишает сна. Света уверена, что Стас и офис сразу поладили – иначе тот бы не выглядел по утрам так раздражающе свежо. Не то что она сама.

Света морщится и тормозит у дверного проема, чтобы не соприкоснуться со Стасом плечами.

– Ну как, Светик, готова к собесу? Слышал, даже Босс ждет, что мы сможем рассказать о своих проектах.

Света не хочет отвечать, ее бесит это презрительное «Светик». Она знает: Стас боится ее, боится, что она победит. Гриша, их начальник, даже предлагал устроить в офисе прием ставок на победителя. Очки получились примерно равные, но Света верит: мозги, пусть и слегка поехавшие, и упорство всегда побеждают лицемерие и раздолбайство.

Пять с половиной часов до очень важного совещания С-с-с.

Сначала Света думает, что рядом кто-то шаркнул тапочком или кедом, но вокруг никого. Света садится за комп, проверяет почту.

С-с-с-с-с.

Звук становится настойчивее; Света не обращает внимания и открывает свою презентацию для грядущего совещания. Где-то спускают воздух. В трубах? Нет, он движется под потолком – как любое поднимающееся кверху тепло, – течет мимо отдела продаж, огибает перегородку, проходит над Стасом и обрушивается на нее, на Свету.

С-с-с-с-с-с.

Света задыхается. Ее вот-вот вырвет, обязательно вырвет.

С-с-с-с-с-с-с-с.

Буквы растекаются по экрану монитора, наползают друг на друга, меняют размер, наклон, цвет, регистр. В голове вместо подготовки к конкурсу уже не свист – гул. Почему она не слышит голосов? Рядом же сидят люди. Почему, почему, почему она слышит не их, а офис, один только офис?

В горле пересыхает, и Света тянется за кружкой – пусто. Идет к кулеру. В коридоре будто больше свежего воздуха, гул стихает. Становится легче. До совещания еще есть время, Свете нужно немного передохнуть.

Пять часов до очень важного совещания

Она ждет; из-за поворота показывается девушка, кажется, менеджер. Шаг, еще, есть! Девушка идет к двери женского туалета, и Света устремляется туда же. Она уже давно не ходит в туалет одна, всегда старается с кем-то – с тех пор как пришлось звать на помощь, потому что дверь заклинило.

Кабинки пустуют. Света заходит в соседнюю от единственной занятой дверь, приподнимает юбку, стягивает колготки, белье и... слышит смыв. Ей надо торопиться. Хлопает входная в туалетную комнату дверь. Света опять одна.

Она надевает колготки и поправляет юбку, выскакивает из кабинки, идет к раковинам. Пусть кто-нибудь войдет, пусть-пусть, пожалуйста. Света моет руки.

Ш-ш-ш.

Из пустой кабинки – той самой, где только что была Света, – вновь звук смыва. Не оборачиваться. Главное, не оборачиваться.

Света чувствует, как подгибаются ноги, она не смотрит в зеркало – как дома, когда идет в темноте по коридору, – рассматривает свои руки. Пальцы мелко дрожат.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш.

Звук смыва обрушивается на Свету изо всех оставшихся кабинок разом. Она вздрагивает, бросает салфетку, не попадает в урну, но не останавливается и бежит прочь.

Прямо перед Светой дверь распахивается, и на пороге возникает Таня.

– У нас с тобой сегодня день встреч, – улыбается она, но Света не отвечает. За спиной у нее все еще шумит, но Таня как будто не слышит этого, проходит в одну из кабинок и закрывает за собой дверь.

Четыре часа и сорок пять минут до очень важного совещания По местному преданию, Босс сделал комнату для медитаций в период своего увлечения йогой. Сейчас помещение почти не используется: Босс предпочел йоге кроссфит, а значит, в офисе приветствуются скорость и цель, а не замедление и процесс. Вопреки культу продуктивности Света идет именно сюда.

Искусственные ограждения два на два, с мягкими креслами и подушками: там она сможет наконец-то прилечь. Еще пара шагов, и вот она – нужная дверь. Дергает ручку: конечно же, свободно. Заходит, закрывается, падает на колени, сворачивается клубком. Дышать. Свете нужно просто дышать.

Вдох.

Света старается слушать только саму себя. Чувствует, как в нос попадает прохладный воздух, а выходит теплый.

Вдох-выдох-вдох.

Офис по-прежнему молчит, и Света торопит саму себя: надо скорее приходить в чувство, эта тишина не продлится вечно. Света разворачивается лицом к потолку, раскидывает руки и шепчет сама себе:

– Ну же, вставай.

Это не действует. Тогда она крепко зажмуривает глаза, вспоминает, как болела спина во время праздничных смен на работе в ее родном городе, и снова шепчет:

– Если не хочешь опять выдавать всякую ерунду с маркетплейсов, поднимайся. Офис и Стас – ничто по сравнению с пятью мотками шлангов для садоводов, после которых ты спустила половину и так мизерной зарплаты на остеопата. Сейчас мы просто проверим презентацию, а потом ты победишь, поняла?

Вдох-выдох-вдох.

Работает!

Света встает, одергивает юбку, поправляет пиджак, топ, приглаживает волосы, поворачивается к двери, дергает ручку.

Вдох-выдох-вдох... вдох-вдох-вдох.

Света дергает ручку еще и еще, опять, опять, опять, наваливается на дверь, тянет ее на себя, пока наконец не признает: закрыто. Проклятый офис, проклятая она, Света. Все здесь проклято.

Она снова падает в кресло, подгибает колени, закрывает уши руками, но все равно слышит.

Бух. Фш-ш-ш-ш. З-з-з-з.

Рука почти сама собой нащупывает телефон, пролистывает список недавно открытых вкладок, открывает чаты. Канал, общая группа, чат с клиентами, подружка, снова клиент, канал, канал, канал. Почему все коллеги так далеко?

Неужели она совсем ни с кем не общалась? Почему же ей казалось, что она смогла влиться в коллектив?

Надо подумать об этом позже, когда весь этот кошмар закончится. Сейчас же подойдет хоть кто-нибудь.

О, Таня? Как там она сказала, день встреч? Годится.

«Прходи я тут в медитаций.»

Нет, что-то не то.

Света строчит почти не глядя, стирает, пытается сосредоточиться, но никак не выходит. Пусть придет, пусть спасет, пожалуйста.

«Прходи я тут в комнате медитаций дверь зкрылась не могу выйти».

Света жмет на кнопку отправки, но не попадает – не попадает же? – и, пока она тычет по экрану, сверху всплывает уведомление. Стас. Палец сам нажимает на сообщение и на этот раз попадает точно в цель.

«Ребята, а пойдемте в бар в пятницу? Как-никак повод отметить будет!»

Через секунду ниже появляется еще одна строчка, от Тани:

«Стасик, имей совесть, ты ведешь себя так, будто совещание уже прошло и ты выиграл».

Пойдемте в бар – ты как будто выиграл – бух.

Пойдемте – выиграл – фш-ш-ш-ш.

Бар – выиграл – пойдемте – з-з-з-з-з-з.

Пойдемте – пойдемте – пойдемте...

Свете кажется, что теперь офис не просто говорит с ней, а подражает голосу Стаса. Вторит ему, называет Светиком, насмехается, презирает. Офис теперь и есть Стас.

Глаза сами собой закрываются, Света лежит и считает про себя до десяти, пока сознание не уплывает и она не вырубается.

Черт знает сколько часов до очень важного совещания Хлоп.

Света открывает глаза. Она лежит на сваленных у двери креслах, замерзшая, тело затекло. Шея ноет, но Света еще некоторое время не двигается, вслушиваясь в самые обычные звуки офисной жизни.

Ссорятся продажники. Работает кофемашина. Хлопают двери.

Неужели реально уснула? Света поднимается, убирает кресла к стене, подходит к двери и замирает.

Вдох-выдох-вдох.

Дергает ручку. Есть! Свобода!

Из-за ближайшего поворота показывается Стас.

– О, Светик, а я тебя ищу. Через пятнадцать минут начинается конкурс, – говорит он, глядя в пол, а не на нее, и тут же уходит.

Пятнадцать минут до очень важного совещания

Света нервно усмехается. Пятнадцать минут? Она просидела в комнате для медитаций от силы полчаса. Вскидывает руку с часами: 13:45. Ноль пропущенных.

Вот черт!

Почему ее отсутствие никого не смутило? Она же пропустила обед, созвон с обсуждением клиентов и, кажется, что-то еще очень важное.

Хотя. Света ведь писала Тане, точно писала. Только вот отправила ли? Она вновь открывает чаты, дважды скроллит вниз, ниже, еще, вот оно – и, кажется, до сих пор не прочитано. Света заходит в диалог, содержимое не подгружается, секунда, две, есть! Но... последнее сообщение распадается на пиксели и исчезает. Обновить. Снова обновить. Ничего. Больше ничего нет.

Словно по волшебству, Света вдруг слышит Танин голос: она идет на звук, почти доходит до своего стола, и точно, вот она – Таня. Стоит спиной к ней, говорит что-то, глядя Стасу в экран. Никакого телефона у нее в руках, конечно же, нет. Было ли вообще то Светино сообщение?

Света отворачивается от них и устремляется прямо к входной двери. Ей все равно, что до конкурса пятнадцать минут. Если она прямо сейчас не выйдет на улицу и не вдохнет свежего воздуха, то закричит. Вот так, посреди коридора, и вместо совещания поедет отдыхать к санитарам.

Вдох-выдох-вдох.

Достать ключ из кармана.

Пилик-пилик. Красный. Разумеется.

Света отходит, вдыхает через нос и выдыхает через рот, ждет, пока кто-нибудь подойдет. Минута. Две. Идет один из продажников.

Она делает несколько шагов в сторону, пропуская парня к двери, и разводит руками – забыла, мол, ключ.

Пилик-пилик. Красный.

Еще.

Офис ее не отпускает. Продажник продолжает дергать дверь, к нему подходит охранник со стойки ресепшена, а Света делает шаг назад. Недостаточно. Еще. Все равно не открывается. Ей приходится отойти аж к повороту, как вдруг считыватель загорается зеленым и выпускает парня. Света добежать не успевает, дверь снова закрывается.

Черт-черт-черт!

В голове вновь шум. Офис гудит: не хочет давать ей передышку. Свете кажется, будто воздух вокруг нее наэлектризован. Так случайно потрешь рукой о зимнюю куртку и подсознательно ждешь, что дверца маршрутки ударит током. Наверное, если снять пиджак, то окажется, что волоски на теле стоят дыбом.

– Ой, девушка, а вам тоже, что ли, надо было? – Охранник, пожилой дедушка, смотрит совсем ласково, пробует опять открыть дверь, но, конечно же, ничего не выходит.

Пилик-пилик. Красный.

Вдох-выдох-вдох.

– Знаете, это считыватель на меня так реагирует, – признается Света. Какая ей уже разница, что о ней подумают. Главное – сбежать.

Охранник смеется, смотрит недоверчиво, и Света продолжает:

– Хотите проверим? Я отойду подальше, а вы попробуйте снова дверь открыть. Только, если получится, не отпускайте, ладно? Мне очень выйти надо.

Дедушка усмехается, кивает, на всякий случай пробует вновь.

Пилик-пилик. Красный.

Света отворачивается и идет сразу к повороту. В добрых сказках героям всегда помогает кто-то мудрый. Может, сегодня охранник – это ее Дамблдор?

– Милая, да не работает он, попробуй через черную лестницу, вызову-ка я техника, – кричит ей вслед дедушка.

Света делает вид, что соглашается. Верит, что сейчас все-таки получится. Всего один шаг. Еще. Еще. И... сигнализация!

За столом у охранника загорается лампочка, через миг звонит телефон.

– Прости, хорошая, не могу больше играться, вызову лучше техника! – кричит он, торопясь к своему месту.

Света останавливается там, у поворота, и чувствует, как веки тяжелеют. Она щурится до тех пор, пока наконец не чувствует, что ресницы намокли. Добрые помощники бывают только в сказках; в реальности ты всегда остаешься со своими проблемами одна.

В носу у Светы сразу же закладывает от непролитых слез. Она шмыгает, пытаясь вдохнуть поглубже, и улавливает древесные нотки. Через несколько мгновений из-за поворота показывается Гриша – их начальник.

– Свет, готова? Идем?

Когда Света только пришла сюда, то долгое время не могла проводить с ним рядом больше пятнадцати минут, всегда начинала чихать. Стройный, голубоглазый, Гриша был хорош почти во всем, кроме привычки выливать на себя, кажется, не меньше половины флакона парфюма за раз.

– Свет, ты в порядке? – Гриша смотрит внимательно, будто готов помочь, но все равно не видит в ней ничего необычного. Никто не видит.

Света кивает. Что она может сказать? Что ее жизнь превратилась в кошмар, как только она пришла к ним? Что она полдня провела запертой в комнате для медитаций, а никто этого даже не заметил?

– Понимаю, ты волнуешься, – Гриша говорит вполголоса, чтобы никто не слышал, – ребята сказали, что ты постоянно готовишься. Я понимаю, как сильно тебе нужна эта работа.

Света кивает почти автоматически. Гриша продолжает говорить, но его голосу вдруг кто-то убавляет громкость – и правда, кто же? – и она слышит совсем другое. Не шум, нет, вполне конкретное.

Тап.

Света вздрагивает. Будто кто-то наверху нажал на очень большую кнопку.

Перед дверью в совещательную Гриша тормозит, берет Свету за локоть и заглядывает в глаза:

– И я, и многие уверены, что место твое. Просто расслабься и покажи то, что умеешь, лады?

Она опять кивает, не говоря ни слова, и первая заходит в помещение. Внутри уже сидят Босс, пара его заместителей, секретарша и Стас. Места для Стаса и Светы выделены отдельно, друг напротив друга.

Света здоровается одновременно с Гришей, так что сама не слышит свой голос. И ладно. Она проходит к столу и садится на свое место.

То самое важное совещание

Тап.

Гриша закрывает дверь, и конкурс начинается сразу. Босс официально объявляет о наличии вакантного места; перечисляет преимущества компании – вроде просторного офиса в самом центре и абонементов в спортзал; подчеркивает, что вне зависимости от результата стажировку обязательно оплатят.

Света не слушает. Ей кажется, что между ней и всеми остальными стекло. Большая стеклянная стена, делающая голоса приглушенными, а цвета размытыми.

Тап.

У Светы дергается глаз. Она замечает, что Стас смотрит на нее, но ей все равно. Секретарша передает им листы с заданием – как будто она опять в школе, – надо писать от руки, Босс любит хендмейд, и Света утыкается в листок.

«Какие проблемы вы видите в нашей компании и какие способы решения можете предложить?»

Тап.

Света смотрит на вопросы: буквы плывут, совсем как утром на экране.

«Какими проектами вы займетесь, если получите это место?»

Света пишет буквально по паре фраз на каждый вопрос, а секретарша уже забирает листочки, отдает их Боссу. Света чувствует, как Стас продолжает смотреть на нее, пытается поймать взгляд, но она не поднимает глаз от своих рук.

Тап-тап.

Что это? Босс стучит по клавишам? Делает пометки, читая ее работу? Хмурится, потому что она написала хрень? Что она вообще ответила? Света уже забыла.

Тап-тап.

Нет, то не клавиши, то невидимые ножки бегут там, внутри гипсокартонных стен – не зря эйчары жаловались на их тонкость, не зря смеялись над своей паранойей.

Наверняка это они, обладатели ножек, издающих столь странные звуки, спускают воду в унитазах. Они включают краны. Они съедают Светин обед, рвут на клочки ее отчеты, блокируют двери, закрывают ее в комнате медитаций, не пускают наружу.

Тап-тап. ТАП.

– Ну что же, ответ неплохой. Запускай презентацию. – Света подскакивает от голоса Босса, почти встает, но понимает, что тот говорит не ей. Стасу. Она проиграла, да?

Стас идет к проектору, подключает флешку и... запускает Светину презентацию. Света быстро моргает, морщится, не может понять. Стас показывает ее слайды – те самые, которые Света старательно готовила весь этот месяц, – и начинает говорить:

– Теперь мы можем узнавать клиентов еще глубже – достаточно лишь выгрузить в ИИ-агента их сайт и посты для соцсетей.

В глазах у Светы по-прежнему пятна, никакой резкости, и Стас сливается с экраном, а экран – со стенами. Света силой заставляет себя не отворачиваться и вслушивается.

Тап-тап-тап.

«Смотрите, вот здесь отрисовано, как будет выглядеть процесс приема заявки от клиента, если мы будем вести его через ИИ-инструменты. Ничего сложного, мы уже даже друг с другом попробовали так поработать, правда, Светик?»

Никогда Света, только Светик. Голос Стаса смешивается с топотом, возносится к потолку, звучит из каждого угла. Да как он вообще смеет обращаться к ней сейчас?

Светик, а о чем стоит спросить клиента, если он сайт хочет? И кто только хочет себе сайты в наше время.

Светик, а можешь меня перед Гришей прикрыть? У меня вчера минус рабочий вайб был, вообще не писался пост.

Светик, какое же у тебя имя красивое, у меня так бабушку зовут.

Светик, а дай свой кофе, у тебя он такой вкусный, не то что на кухне, растворимая жижа.

Тап-тап-тап.

«Нам только на подписки надо будет потратиться».

Вдох-выдох-вдох... выдох-выдох-выдох.

Света злится, Света дышит через нос, Света поджимает пальцы на ногах до судороги. Это ее работа, ее потраченное время. Пусть за Стасом стоит сам офис; пусть она так и не подружилась с коллегами, раз ее отсутствие даже не заметили; пусть она и впрямь замахнулась на то, что ей не по статусу. Пусть-пусть-пусть. Но это. Ее. Презентация.

Света выпрямляет спину, опускает плечи и смотрит прямо Стасу в глаза.

ТАП. ТАП. ТАП.

Вдох-выдох-вдох.

– Стас, подожди, ты не совсем верно перечислил затраты. Приблизь, пожалуйста, левую половину слайда, там я расписала косвенные затраты и время, которое потребуется для перевода на новую систему каждого отдела.

Света поднимается, но не подходит к экрану, остается на своем месте.

Тап-тап-тап. Ш-ш-ш.

Офис злится, офис царапает дверь, дергает ручку, но Света не оборачивается – сейчас не до него.

Стас хмурится: она перебила его на подсчете выгоды, на самом сложном моменте – еще бы, огромные затраты времени в начале смутят кого угодно, а теперь надо доказать, что оно того стоит.

Вдох-выдох-вдох.

– На самом деле все не так плохо, – Светин голос почти не дрожит, – я уже попробовала провести так одного клиента: помните, совсем недавно языковая школа обращалась к нам за аудитом. С ИИ-шкой я охватила не только их контент, но и пользовательские упоминания.

– Светик, не забудь, что это лишь один-единственный клиент. Как я и говорил, нужно еще полевых исследований, один положительный отзыв совсем не показатель.

Вдох-выдох-вдох.

Света не хочет отвечать, теперь она даже не смотрит на Стаса. Посмотрит – наверняка увидит насмешку в его глазах и точно сдастся. Проиграет им обоим: ему и офису.

Вдох-выдох-вдох.

– Разумеется, Стас, не показатель. Впрочем, я еще не говорила, но буквально в понедельник эта школа вновь написала мне: хотят запустить рассылку по электронным почтам. – Света говорит, а сама смотрит куда угодно: на руки Босса, на стол, в экран. – Я уже выгрузила в ИИ-шку все, что они отправляли своим ученикам раньше, и есть любопытные закономерности. Например, стало ясно, что есть конкретное время отправки, когда их письма читают лучше всего. Я не указала об этом в СВОЕЙ презентации, потому что работа идет прямо сейчас. Думаю, это весьма хороший звоночек, пусть и все еще в рамках кейса.

Ш-ш-ш. Тап-тап-тап. ТАП. Скрх-х-х-х.

– Да-да, начать можно с малого. Обучить еще одного сотрудника, протестировать на нескольких клиентах разом. – Света наконец начинает звучать увереннее, теперь ее голос, а не голос Стаса, наслаивается на офисный шум.

Она создает себе защитный кокон из других микрозвуков: стучит ногтем по столешнице, ногой по полу, шуршит подолом юбки по сидению стула. Офис становится почти неслышным, побежденным. Как и Стас, он теперь лишь периферия.

Света останавливается, лишь когда понимает, что сказала все, что хотела.

Босс откидывается в своем кресле, скрещивает руки на груди, щурится и наконец спрашивает:

– Светлана, у меня только один вопрос. Это ваша презентация?

– Да.

Хлоп.

Стас замирает перед экраном, и офис окончательно замолкает следом. Тишина звенит, всверливается в Светину голову, заполняет ее целиком. Тишина теперь отдельный самостоятельный звук. Света не мешает ей распространяться по ее телу: течь по сосудам с кровью, затапливать сердце, легкие, печень, пробираться к пальцам рук и ступням. Тишина – гораздо лучше, чем все, что звучало ранее. Это почти что Светина победа. Она ведь победила? Ведь правда?

Босс долго молчит, и никто не прерывает это молчание. Он смотрит на Свету, затем переводит взгляд на Стаса, но лишь на секунду, а потом опять на Свету:

– Знаете, Светлана, в нашей компании очень много мужчин не просто так. Я предпочитаю работать именно с ними, чаще всего они линейны в действиях, предсказуемы, с ними можно договориться. Вы же молодая амбициозная женщина, которая делает слишком сильную ставку на еще не доказавшую свою эффективность технологию.

Кажется, Стас пытается что-то сказать, но ни Света, ни Босс не обращают на него внимания.

– А еще в любой момент вы можете забеременеть или уйти туда, где предложат побольше денег, а нам расхлебывать последствия. Но... в свете очевидно неспортивного поведения вашего конкурента, – Босс опять стреляет глазами в Стаса, – будет честным предложить вам: готовы ли вы взять Станислава в свою команду и вместе с ним пройти следующий этап реализации вашего проекта? Согласитесь, мудрые мысли у него тоже были.

Света смотрит на Босса, и ей очень хочется засмеяться от абсурдности. Она смотрит на него очень-очень долго, смотрит до рези в глазах. Мудрые мысли? Следующий этап реализации? Да он просто спер ее презентацию. Конечно же, она не хочет с ним работать!

Света поворачивается к Грише, затем к секретарше Босса, его заместителям – никто из них не выглядит возмущенным. Замы скучают, секретарша изучает слайды на экране, Гриша поглядывает на часы.

Остаться здесь и каждый день общаться с человеком, пытавшимся присвоить себе ее результаты?

– Нет.

Она говорит это вслух.

– Светлана? Не хотите? – Босс смотрит прямо на нее. Все теперь смотрят на нее. А Света... ничего не говорит больше, только качает головой, слегка поджимая губы и пожимая плечами.

Все становится очевидным, пусть и очень, очень досадным: и ставшая вдруг непригодной одежда; и вся эта изнуряющая борьба с офисом. Все, буквально все вокруг кричало: тебе нужно остановиться, Света. Сверить карты, оглянуться, подумать, стоят ли это место и этот коллектив всех усилий. Не она замахнулась на то, что ей не по размеру, а совсем, совсем наоборот.

Деньги нужны, конечно, но той ли ценой, которую предлагают ей заплатить здесь?

– Что же, Светлана, понимаю ваши эмоции. Вы можете взять себе пару дней отдыха и еще раз подумать. Станислав в любом случае остается в качестве стажера еще на месяц. Если захочет, конечно.

Босс кивает Свете, не дожидаясь ее ответа, хлопает по столу, поднимается, протягивает ладонь Стасу. Следом за ним поднимаются остальные, начинают оживленно говорить. Света продолжает сидеть.

К ее стулу подходит Гриша, обнимает древесным запахом и шепчет:

– Вот это ты красиво Стасяна уделала, Свет. Мы потом еще обсудим произошедшее, я и понятия не имел, что он собирается спереть твою презентацию. Но, по-моему, Босс предложил тебе шикарный вариант. Считай, будешь маленьким начальником, целый один подчиненный. Запустишь проект, наберешься опыта. В двадцать лет, еще даже без вышки, а, каково?

Гриша улыбается и выглядит так, будто ничего страшного и впрямь не произошло. Будто Босс не сексист, а светлейший человек, выдавший Свете карт-бланш и простивший недалекого умом стажера.

Света поднимается со стула и выжимает улыбку в ответ. Есть ли смысл спорить?

Она выходит из переговорной и делает глубокий вдох. Отходит в сторону, пропуская тех, кто идет за ней.

– Ну как, есть за что пить в пятницу? – К Стасу подбегает Таня, и Света делает еще шаг, чтобы не слышать его ответа. Она и не слышит, Стас говорит совсем подавленно – а что случилось? – зато звонкий Танин голос разносится на весь коридор:

– Тоже неплохо! Не зря ты этот месяц крутился вокруг ее стола, Гончая бы просто так не уступила, а так, что бы она ни решила, ты еще на месяц здесь. Молодец же!

Гончая – она, Света Гончарова. Крутился, не уступила, молодец, кажется, Стас не только украл ее презентацию. Света оглядывается и видит, как Стас морщится, как глядит на нее с виноватым вызовом – ну да, я это сделал, а разве ты бы поступила иначе, ну да, конечно бы поступила, ты уже поступила, – и... отворачивается обратно. Пусть это все был Стас. Ел ее обеды, рвал отчеты, стирал имя из очереди в совещательную и даже, может быть, запер в комнате для медитаций. Стас все равно не мог сделать самого главного: не мог свести ее с ума.

Света идет к гардеробу, накидывает пальто и подходит к двери, не застегиваясь. Рядом с ней никого, но она знает: в этот раз дверь точно откроется ее ключом. Не потому что Света сейчас уходит, нет. Дверь откроется, потому что офису больше нечего ей сказать.

Пилик-пилик.

Считыватель загорается зеленым.

Мария Сапожникова
Соседка

Хорошая половина

Ба-бац! – что-то тяжелое ударилось о деревянный пол. Мира проснулась. Что это было? Она прислушалась – ничего. Только приглушенно бубнящий телевизор.

– Даша, проснись! – Мира подергала сестру за плечо.

– Тихо, тихо. – Даша повернулась и обняла ее.

– Они дрались, я слышала, кто-то кричал, – прошептала Мира. – А вдруг они к нам проберутся?

– Не бойся. Дверь давным-давно заколочена.

Мира посмотрела туда, куда указала сестра. Глаза привыкли к темноте, но она все равно не увидела никакой двери. У стены громоздился старый лакированный гардероб с большим зеркалом посередине.

Мира никогда не спрашивала, кто именно жил на второй половине. Ей всегда было страшно это сделать, ведь если спросить – то призраки станут реальными. Даша старше ее всего на год, но она ничего не боится. В прошлую пятницу Мире исполнилось двенадцать. Перед тем как задуть свечки на любимом торте «Графские развалины», Мира загадала стать такой же храброй, как Даша. И больше не бояться мышей, пчел, пауков и нехорошей половины. Она решила, что уже достаточно взрослая, чтобы узнать правду.

– Даша, расскажи. – прошептала Мира. – Про ту половину.

– Ты правда хочешь узнать об этом ночью? – проворчала сестра.

– Пожалуйста! – Мира крепко сжала Дашину руку.

– За гардеробом раньше была дверь, – пояснила Даша. – Там жил брат нашего прадедушки Сережи. Они вместе этот дом строили – на две семьи. Так любили друг друга, что не хотели разлучаться.

– А что случилось потом? Почему дверь закрыли?

– Прадедушкин брат умер, погиб на войне. Его дети выросли и уехали жить в Малоярославец. Та половина долго пустовала. Ну а теперь там Бомжиха и эти.

Мира и Даша прижались к колючему настенному ковру, висевшему над кроватью, и прислушались к застенным звукам. С нехорошей половины доносился глухой шорох. Как будто по полу тащили мешок с чем-то тяжелым. Телевизор перестал бубнить. Теперь он издавал шипящий треск.

– А как там очутилась Бомжиха? – спросила Мира.

– Ее привел дядя Володя. Ты была еще маленькая, поэтому не помнишь. Это брат нашей бабушки, двоюродный. Рая, то есть Бомжиха, его гражданская жена, – прошептала Даша.

– А почему ее называют Бомжиха? У нее же есть дом, – не унималась Мира.

– У нее даже паспорта нет. А раз паспорта нет, может, она вовсе и не Рая. Может, она это имя выдумала и прячется от милиции! – неожиданно сердито выпалила Даша. – Когда дядя Володя умер, на похороны приехали его сестры из Москвы. Раю выгонять не стали. Пожалели. Думали, она за домом заодно присмотрит.

– А она этих привела. – Мира прижалась к сестре.

– Так, все. Хватит с тебя страшилок. Спи давай.

С нехорошей половины больше не донеслось ни звука.

* * *

– Походу, Бомжиха реально пропала! – Мира вбежала в комнату и плюхнулась на диван.

Даша оторвалась от чтения журнала Cool Girl.

Комнату заливал утренний свет.

– Да ладно!

– Бабушке сказала тетя Надя. Уже неделю ее не видели. Эй, а ты куда?

– Как куда? На ту половину! Шевели булками! Мне всегда было интересно, что же лежит в старом комоде. – Даша заговорщически подмигнула сестре.

– Даша, стой! – начала Мира, но та не услышала.

Сестры обогнули дом – добротный сруб, стоящий на крепких валунах, когда-то бывший памятником братской любви, а теперь наполовину запущенный и мертвый.

На «нехорошую» половину вела отдельная дверь. Мира замерла на пороге, не решаясь войти.

– А вдруг там.

– Боишься? – с вызовом спросила Даша.

– Вот еще! – нахмурилась Мира, но первой войти не осмелилась.

Даша решительно схватилась за холодную железную ручку.

Дверь была не заперта. Сестры на цыпочках прошли в кухню и оказались в просторной комнате. В центре громоздился продавленный колченогий диван, за печкой стояла железная кровать, окна закрывали грязно-белые занавески с ришелье. Почему-то тянуло холодом, хотя на дворе искрился июльский день.

– Фу-у! Тут воняет дохлыми мышами. – Мира зажала нос, а Даша затаив дыхание медленно потянула за ручки комода.

Бабушка называла этот комод шуфлядой и шепотом говорила тете Наде про какие-то вещи, которые должны были остаться на хорошей половине дома, а попали в руки Рае и ее приятелям.

– Бе-е-е! А вдруг там мышиное гнездо? – Мира спряталась за спину сестры и зажмурилась.

Комод пронзительно заскрипел.

– Ва-ау! Смотри, что тут! Боишься?

– Нет! – решительно ответила Мира и заглянула в комод.

– Так, это мы забираем. – Даша держала в руках старое подвенечное платье.

– Это, наверное, прабабушкино. – Мира осторожно провела пальцами по ткани.

– Офиге-еть! Ты только посмотри! Какая красивая девушка! – Даша развернула складки.

С черно-белой фотографии в деревянной рамке строго смотрела молодая женщина в подвенечном платье.

– Это мы тоже берем. – Даша показала сестре на старинное зеркало в резной оправе.

– Давай уже валить отсюда поскорее, а то. – Мира поймала взгляд Даши и добавила нарочито небрежно: – А то я задубела. Тут как в склепе.

Сестры с гордостью вернули семейные реликвии на свою половину. Строгую невесту поставили на стол, тяжелое зеркало прислонили к печке.

– Давай в жениха и невесту! Чур, я невеста! – Мира решила впечатлить сестру и мигом натянула платье прямо поверх майки с Тимоном и Пумбой.

Девочки встали на колени перед зеркалом, как перед алтарем, молитвенно сложили руки на груди: «Клянешься ли ты, донна Хуанита Гонсалес, быть верной женой...» – как вдруг в печке что-то зашуршало, забилось.

– Ма-ма-мочка, что там?

– При-ви-де-ни-е! – дразнилась Даша.

– Дура, там взаправду кто-то есть! – Мира хотела остановить сестру, но не смогла пошевелиться.

Даша открыла заслонку. Что-то вылетело из трубы, привлеченное светом, затрепыхало нетвердыми крыльями и уселось на икону в божнице.

– Наверное, свалился в трубу. – Мире стало стыдно – опять повела себя как трусиха.

Испачканный в саже птенец испуганно запищал.

Даша раздвинула занавески и пошире открыла окно. Комнату залил жаркий солнечный свет. Услышав чириканье сородичей, птенец встрепенулся и тут же выпорхнул в сад.

– Говорят, если птица залетит в дом, это к смерти. – Даша стояла у окна и не мигая смотрела в глубину яблоневого сада.

– Фу ты, накаркаешь!

– Кар-кар, – прошептала Даша.

«Я не боюсь, не боюсь, не боюсь», – повторяла про себя Мира.

– Смотри! – Мира взяла со стола фотографию в рамке. – Платье. Оно такое же, как на невесте.

Наряд выглядел небогато – простой прямой крой, длинные рукава до запястья, скромная фата. Правая рука невесты касалась спинки стула. Стул был пуст.

– И правда. – Мира переводила взгляд с фото на свое отражение в зеркале. – Даш, а она тебе никого не напоминает?

У неизвестной были большие темные глаза, черные волосы зачесаны назад и убраны в пучок. На вид ей было лет шестнадцать. Что-то в ее взгляде казалось очень знакомым.

– Знаешь, на кого она похожа? – Мира округлила глаза. – На Бомжиху. А ведь бабушка всегда говорит, что нельзя брать чужие вещи без спросу.

– Что у тебя на лице? – Голос Даши задрожал.

– Где? – Мира подошла к зеркалу. – Бли-ин! Щеки сыпью пошли!

Она задрала рукав – руки покрылись мелкими алыми точками.

– У-у-уй как чешется! – Мира поскребла зудящие руки и шею. – Помоги снять, скорее!

Ладони вспотели, а петельки на спине, как назло, очень тугие – пуговицы никак не вылезали.

Рядом на столе лежали большие ножницы, которыми бабушка накануне резала марлю для откидного творога. Клац, клац, клац. Даша раскромсала платье вдоль пуговичного ряда. Мира стянула ткань и швырнула к зеркалу.

– Не хочу больше в это играть!

Даша скомкала изрезанное платье и завернула в него портрет.

– Даш, мне страшно. А вдруг в этом зеркале живет призрак брошенной невесты? Почему на фото пустой стул? Почему нет жениха? Мне все это не нравится.

Даша резко повернулась к зеркалу спиной и очень строго посмотрела на сестру:

– Возьми спички с кухни, а я пойду за бензином.

– Это еще зачем?

– Догадайся.

Сестры оттащили зеркало за огород, сверху положили платье и фотографию. Накидали сена и старых газет.

– Только залей все хорошенько, а то не загорится.

Мелькнула мысль, что разжигать костер рядом с деревянным домом – плохая идея, но страх перед строгой невестой, так внезапно, так неправильно похожей на Бомжиху, оказался сильней.

Даша открыла канистру, в нос ударил кислый металлический запах.

– Загорится.

Нехорошая половина

Рая знала, что Леха сидел. Что сидел уже не в первый раз – и все по одной и той же статье. «Горбатого могила исправит», – не раз повторяла она сама себе, когда вспоминала о единственном сыне.

Леха свалился как снег на голову. Он никогда не сообщал, когда кончится срок. Притащился уже под вечер. Деревню укрывали фиолетовые июльские сумерки. Лай соседских собак прокатился от дома к дому и слабым эхом полетел в сторону Николаевки. Леха был очень зол. Он всегда злился, когда нечего было выпить и пожрать. Рая сварила ему мелкой прошлогодней картошки и достала из подпола последнюю банку соленых огурцов.

На следующее утро Леха ушел чуть свет. Вернулся через сутки. Не один и не с пустыми руками. С ним были двое дружков. Рае Леха их не представил и за стол ее не пригласил. Пировали всю ночь. Отмечали. Накануне днем вся троица орудовала в электричках.

«Сработали по тихой», как называл это Леха. Денег не густо, но зато два самсунга-раскладушки. На рынке толкнули и разжились наличностью. Ночью наведались в соседнюю Николаевку. Залезли в сарай – делов-то было, – сорвали навесной замок. Забрали электрокосилку, шуруповерт и топор.

Горбатого могила исправит.

Весь следующий день отсыпались. Для Раи места в хате не нашлось, она спала на террасе на старом продавленном диване, укрывшись жиденьким пальто. Еще день спустя Леха снова отправился с дружками воровать по электричкам. Рае велел идти с ними – ходить по вагонам и просить милостыню.

Чтобы она вызывала больше жалости у пассажиров, Лехин приятель наградил ее парой тумаков.

Электричка, рынок, Николаевка, электричка, рынок, Николаевка.

* * *

Когда Леха проснулся, в доме стояла странная тишина. Обычно Серега и Дрон раздуплялись раньше и резались в карты на кухне. Но там никого не было. Колода почему-то раскидана по полу, а на столе не оказалось клеенки. Серега вздохнул, зажал в зубах сигарету и пнул дверь. Его раздражало, что за водой придется тащиться самому.

– Ну где вас черт носит? – Леха вышел на террасу.

Мать лежала на диване, почему-то укрывшись с головой пропавшей клеенкой. Он хотел проверить, дышит ли она, но не стал. Смазанные воспоминания пьяной ночи вдруг сложились в четкую картинку. Леха вспомнил, что был зол, но не мог припомнить, почему со всей силы толкнул мать в плечо. Вспомнил, как та упала и ударилась головой о комод.

Хорошая половина

Пожар бабушка потушила, но после сестрам влетело и за опасные игры, и за воровство. Никаких пирожков с вишней в ближайшую неделю.

Утром в воскресенье Даша взяла Миру за руку, и они отправились в соседнюю деревню Николаевку. В Успенской церкви толпился народ, было душно и пахло горячим воском. При входе девочки повязали друг другу косынки и купили в лавке по свечке.

– А куда нужно подходить?

Даша на секунду задумалась:

– Пойдем вон туда.

Справа от алтаря виднелся старинный образ. Почти вся икона была скрыта чеканным металлическим окладом. В прорезях – руки, лики Богоматери, младенца и двух ангелов над ними.

Рядом стоял человек.

– Пойдем отсюда. – Мира потянула сестру за рукав. – Он весь белый и похож на призрака.

– Не бойся, это же Леха. Сын Бомжихи.

Он стоял перед иконой как истукан. В руке держал почти догоревшую свечку. Воск оплывал и капал на пальцы, а он, казалось, ничего не чувствовал.

– Здравствуйте! – Даша приблизилась к подсвечнику.

Леха как будто очнулся. Растерянно оглядел девочек, поставил угасающий огарок в подсвечник и направился к выходу. Сестры молча смотрели ему вслед, пока он не исчез в толпе.

– Бедный, – вздохнула Мира.

– Посмотри, у младенца Иисуса такое необычное лицо. Как будто его просто нарисовали маленьким, а на самом деле он взрослый, – заметила Даша.

– А у Богородицы глаза печальные, как у Раи. Давай мы тоже сюда поставим свечки, – предложила Мира. – И помолимся, чтобы у нее все было хорошо.

– А я не умею. Я знаю только «Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое», и все.

– И я не знаю... Давай своими словами. Бабушка говорит, что главное, чтобы молитва от сердца шла.

– И давай больше не будем называть Раю Бомжихой.

Ольга Огнева
Портрет в проклятой квартире

– Ты же знаешь, что в портрете кто-то живет? – спросила Маша, стоило ей оказаться на кухне.

Лена пожала плечами.

Временные жильцы рассказывали много страшилок про бабушкину квартиру, но до сих пор никто не жаловался на ее портрет. Ничего мистического Лена в нем не видела: карандашное изображение девочки с гульками на голове. Бабушка здесь похожа на Ленину младшую сестру-дошкольницу: густые брови, круглые щеки, глаза как у анимешной принцессы.

– Хочешь меня напугать? Я сбегу, а ты проведешь ритуал экзорцизма и останешься? Понимаю. Здесь до ВДНХ минут семь быстрым шагом.

Маша уселась за стол напротив портрета.

– Я тоже не у черта на куличках живу. Ну и потом, ты сама рассказывала, что последний арендатор устроил шоу. Чуть не затопил весь дом, потому что ему почудилось.

– Что святая вода в ведрах загорелась, – договорили они хором и расхохотались.

– Папа говорит, в наше время сдавать квартиру – та еще русская рулетка. Попадаются либо психи, либо свиньи. – Лена достала из духовки пиццу. – Спасибо им большое! Теперь я буду добираться до универа тридцать минут вместо двух часов.

– Ну что, тогда отметим твою независимость. – Маша потрясла в воздухе бутылкой гранатового вина, и на ее браслетах звякнули серебряные лотосы. – Доставай штопор.

Лена открыла ящик: странно, штопор точно был тут. Она проверила все отсеки, само днище и соседние ящики – пусто. Ерунда какая-то.

– Что, «нехорошая квартира» предпочитает трезвенников? – усмехнулась Маша. – Не на тех напала.

Она взяла с подставки ножницы и стала проталкивать пробку вниз, но та не поддавалась. В ход пошли ключи, вилка, палочки для суши – без толку. В конце концов Маша взялась за нож. Лена вспомнила, что кто-то из последних арендаторов жаловался, что бился обо все острые углы и постоянно резался при готовке.

Нож со скрежетом проехался по горлышку бутылки. На скатерть брызнула кровь.

– Твою же... – Маша прижала к пальцам салфетку. – Надо было рислинг с крышкой брать. Пластырь есть?

Лена покачала головой и достала ключ из кармана джинсов:

– Сейчас найдем.

– Как в том ужастике: капнем несколько капель крови в меловой круг и проведем ритуал переселения душ?

– Эзотерические штуки по твоей части, – улыбнулась Лена, вспоминая Машину коллекцию Таро, свечей и минералов. – Я предлагаю йод или пластырь.

Она повела подругу в глубь коридора – любой маг был бы разочарован приветливостью здешних цветочных обоев. Гостиная с балконом и мамина бывшая комната, которую Лена переоборудовала в свою спальню, тоже не тянули на декорации к хоррору. А вот закрытая комната в конце коридора – спальня покойной хозяйки, низведенная до кладовки, – очень даже вписывалась в готический сюжет.

Много лет комната стоит запертой. Открываешь двери, и на тебя вываливаются семейные скелеты с кинжалами между ребер, пакеты с пакетами и коробки со старой обувью.

Ключ легко провернулся в замке. Лена включила свет и на секунду удивилась: ни пыли, ни затхлости. Статуэтки, посуда, альбомы, книги – все аккуратно, как в музее, разложено по полочкам. Бабушкина чудаковатость явно не имела ничего общего с неряшливостью.

Пока Лена искала пластырь, Маша разглядывала расставленные вокруг коллекции:

– Столько раритетных штук. Почему твоя мама вот так все бросила?

– Не знаю. Не хватало времени разобрать.

– За пятнадцать лет? Что-то здесь нечисто, подруга. Может, есть тайное завещание? Или на них наложено проклятие?

Лена фыркнула, но что-то в словах подруги ее царапнуло. А когда она дернула очередной ящик комода, стало совсем не до смеха. Впервые Лена подумала, что жильцы не такие уж и психи. И может быть, они правильно сделали, что отсюда съехали.

– Да, бабуля у тебя, кажется, знаток была, – присвистнула за ее спиной Маша. – И Таро, и маятник из флюорита... Даже руны есть!

Лена смотрела на всю эту ерунду недоверчиво. Хотелось, чтобы вещи оказались не бабушкиными, а какой-нибудь странной жилички. Но нет, и руны, и карты были разложены так же педантично, как фигурки драконов и собрание сочинений поэтов Серебряного века.

– Родители никогда не рассказывали.

– Ведьма – горе в семье. – Маша похлопала ее по плечу с притворным сочувствием. – Ну ладно, не дрожи и выдыхай: черепов животных нет, значит, темную магию никто не практиковал. Так, баловство.

Лена кивнула, чтобы скрыть смущение, и не стала возражать, когда Маша присоединилась к поискам. Подруга явно обрадовалась, что нашла «коллегу», и с удвоенным любопытством заглядывала за каждую дверцу.

– Лена, да мы отхватили куш! – Она достала из шкафа высокую стеклянную бутылку цвета морской волны. – Знаешь, что это? Редкий итальянский бергамотовый ликер. Такой и за двадцать лет не испортится.

– Кажется, мы пришли за йодом и пластырем, – дернула уголком губ Лена.

Тревога потихоньку отступала.

– Как говорится, искали медь, нашли золото. Но медь тоже не помешает: проверь вон ту дверцу, с ключиком.

Интуиция и тут не обманула Машу: Лена открыла дверцу и сразу увидела пухлую аптечку.

После того как подруга обработала рану и обвязала пальцы марлей, они вернулись на кухню – праздновать новоселье.

Ликер и правда оказался приятным: Лена словно пила лимончелло с привкусом карамели и трав. Мало общего с бергамотом, но напиток таял на языке и точно был качественнее так и не открытого вина по акции.

Под пиццу и разговоры они выпили половину бутылки, когда Маша снова посмотрела на портрет и охнула:

– Ты гляди! Твоя бабуля брови сдвинула.

Лена вздрогнула и оглянулась. Вроде и да, но нарисованная девочка всегда была насупленной, разве нет?

– Недовольна, что мы ее не поблагодарили, – продолжила Маша. – Надо ей подгон какой-то сделать.

– Как домовому?

– Что-то вроде. Но там, конечно, сущность иного порядка.

– Хочешь сказать, у них какие-то классификации есть? Как у демонов?

– Не призывай сюда того, чего быть не должно! – подняла Маша вверх палец с намотанной на него марлей.

– А ты не пугай меня на ночь глядя.

– Прости, прости, больше не буду. Просто прояви к бабушке уважение. Может, она потому вашим жильцам проблемы создавала, что они были непочтительные.

«Или просто чересчур мнительные», – сердито подумала Лена, заедая Машины предсказания последним куском пиццы.

* * *

На новом месте Лена заснула на удивление быстро. Темнота укачивала, как в гамаке, и луна где-то далеко за шторами совсем не мешала. Пока не появилась тень. Как отблеск фонаря, только живая и копошащаяся. Она увеличилась, из чего-то маленького превратилась во что-то вытянутое, острое, с длинными шипами. Скреблась по паркету, поднималась выше вдоль прозрачных ножек кровати, ползла вперед по одеялу. Поближе к голове, к глазам, которые надо попытаться открыть, чтобы оскалившаяся совсем рядом челюсть остановилась.

Лена не могла ни отогнать ее, ни пошевелиться. Вдруг мышиные зубы клацнули возле самых ресниц. Лена дернулась и резко села.

Ни луны, ни теней не было – сквозь шторы пробивалось солнце. Лена прикрыла лицо руками и сделала пару глубоких вдохов. Голова не болела, а наоборот – была легкой, почти пустой. Конечно, кошмары не от похмелья. Просто любой переезд – стресс, а с учетом дурной репутации этого места – стресс двойной.

Да, один жилец орал про горящую воду, другой жаловался, что по ночам кто-то скребется в дверь, а еще одна пара выехала из-за проблем с проводкой. Но у каждого свои причуды, а возвращаться из-за необоснованных страхов обратно в Подмосковье к родителям не хотелось. В конце концов, эта квартира – ее наследство. И уезжать из дурацких суеверий просто глупо.

Лена надела тапочки и пошла на кухню. Там ее сразу встретил взгляд бабушки с портрета. Детские глаза смотрели в душу, и это была не дурацкая метафора. Они видели насквозь. Насмехались. Наверное, это особые последствия похмелья после дорогого ликера.

– Бабуль, – неожиданно для самой себя сказала Лена. – Я помню, что дедушка этот портрет прибил намертво, только с куском стены снять. Так что давай договоримся: я тебе не мешаю, а ты – мне. И будем здесь прекрасно жить.

«Главное, больше столько не пить и не думать про всякие сущности».

* * *

Следующие полторы недели в квартире все было в порядке. Лене даже стало стыдно за болтовню с портретом. Кошмары больше не снились. Жаль только, выспаться с непривычки не получалось. С открытым окном Лена мерзла, а с закрытым мучилась от духоты и чихала от сухого воздуха.

Что ж, надо купить увлажнитель со следующей стипендии. Пока денег хватало только на продукты. Приходилось вовсю отслеживать акции, чтобы порадовать себя чем-то из отдела готовой еды: например, корейскими кимпабами или карбонарой.

О ней Лена и думала всю вторую половину среды. Учеба начиналась с третьей пары, и закупиться в магазине она успела еще утром. И Лена представляла, как откроет вечером холодильник, разогреет спагетти, добавит тертого сыра и насладится перченым беконом и сырно-сливочным соусом.

Но стоило открыть входную дверь, как в ноздри ударило удушающе-кислым запахом. Лена вбежала на кухню:

– Твою медь!

Вокруг холодильника собралась лужа, а глаза заслезились от вони даже при открытом окне. Она распахнула дверцу, выгребла готовую еду, молоко, творожки и хлеб в мешок и выкинула в мусоропровод. Дышать стало полегче, и Лена начала убирать воду на полу. Хорошо, что морозилка располагалась внизу, иначе холодильник мог превратиться в водопад. Она обернула его ножки тканью и проверила провод. Тот вылезал из розетки на каких-то полсантиметра. Этого оказалось достаточно, чтобы в какой-то момент он просто отключился. «И чьи кривые руки его подключали?» – со злостью думала Лена, меняя в очередной раз тряпки и вытирая все насухо.

Когда она поднялась с колен и отряхнулась, то встретилась глазами с бабушкой. Улыбка на портрете превратилась в торжествующую ухмылку. Лена тряхнула головой: просто лучи закатного солнца добавили изображению лишних теней. Вспомнилось, что перед переездом родители кое-что обновляли в квартире. Кажется, и холодильник меняли. Папа или мастер могли не перепроверить розетку. Главное, Лена вернулась домой вовремя, чтобы последствия не стали критичными. Пол не вздулся, соседей не залили.

Но никакие аргументы не могли избавить от паники. В девочке на портрете что-то изменилось. Захотелось сфотографировать и сравнить. Жаль, прямо сейчас уже не с чем.

* * *

– Кажется, я поняла, почему жильцы отсюда съезжали. – Лена поставила смартфон на подставку и зевнула. – Здесь какая-то электромагнитная аномалия.

Маша прищурилась:

– В смысле?

– Всю технику по ночам вырубает. Может и днем, но я пока не попадала. А как на часах полвторого – так до свидания, любимый сериал или файл с курсовой. Я понимаю: рядом охраняемый объект культурного наследия, майские праздники скоро. Но бесит, что в мгновение ока вся техника превращается в кирпич.

– Ох, хорошая моя... Для сов, как мы, это настоящая катастрофа. А если написать коллективную жалобу?

– Я никого особо не знаю, да и в основном тут пенсионеры живут. Скажут, приличные люди ночью спать должны, а не смотреть, как самоотверженно делают свою работу жрицы любви в «Игре престолов».

– Ах, этот вечный конфликт отцов и детей, – улыбнулась Маша. Ее лицо на экране пошло рябью и зависло с нелепой гримасой. И даже такая естественная вещь, как помехи при видеозвонке, вызвала у Лены тревогу. – Постой, но, когда я к тебе приезжала, мы просидели до трех ночи. И с электричеством ничего не произошло.

Лена прикусила губу. Действительно, в тот день аномалия никак себя не проявила. И, как сейчас вспомнилось, в прошлую субботу, когда она за ночь проглотила сезон «Монолога фармацевта», – тоже. Но сказать это вслух – признать, что дело в чем-то мистическом и жутком. А так и до горящей воды в ведрах недалеко.

– Может, спросишь кого-то из соседей, бывают ли у них перебои? – осторожно предложила Маша.

– А если там все в порядке, что прикажешь делать?

– Мой ответ тебе не понравится.

– Говори уже.

– Значит, сущность в портрете чем-то недовольна, и надо ее задобрить.

Кожа покрылась мурашками, руки слегка задрожали.

– Бред, – буркнула Лена. – У меня последний этаж. Наверное, перебило какой-то провод. Вызову на выходных электрика проверить.

– Хочешь, сделаю расклад?

– Не надо. В жизни и не такие совпадения бывают безо всякой мистики.

– Я бы согласилась, но, учитывая все истории про твой дом, слишком уж похоже на закономерность.

– Думаешь, я живу в филиале «нехорошей квартиры», и скоро у меня на люстре повиснет кот Бегемот и станет размахивать браунингом?

Маша прыснула, но потом склонила голову на сложенные руки и вздохнула:

– Неспокойно как-то на душе. Можешь помыть полы водой с солью? Ради меня.

Лена кивнула. Неясно, чье беспокойство кому передалось. Не улетай Маша завтра на ретрит, она точно попросила бы подругу немного пожить вместе. Просто проверить: тревожность это, влияние слухов – или действительно что-то наукой не изученное?

Но Лена уже из принципа не собиралась бежать отсюда поджав хвост. Она привыкла к новой жизни, и, даже если в квартиру заявится Воланд с намерением устроить здесь бал... Что ж, придется найти способ с ним договориться.

* * *

Трель звонка разнеслась по комнате. Лена включила фонарь на мобильнике и вышла в приквартирный холл. Электрик, высокий и жилистый мужчина лет шестидесяти, поправил тонкие очки:

– О, так вот какой новый житель семьдесят седьмой квартиры! У вас на что жалоба, мадемуазель: пробки выбило, проводка или что-то поинтереснее?

– Пробки, как видите. Но проводку тоже прошу проверить.

– Как скажете. – Он открыл щиток и оскалился. – И не переживайте – бесстрашным полагается скидка.

Лена прикусила губу и на удачу скрестила за спиной пальцы. В клетчатой куртке, с усами и тонкими очками, уж слишком он походил на Фагота. Если рядом появится кот – точно надо убегать в квартиру и запираться на все замки.

«Все равно не поможет», – прозвучал в голове ехидный шепот.

И когда внутренний голос превратился в еще одного демона?!

– А почему вы сказали «бесстрашным скидка»? – в попытке отвлечься спросила Лена.

– Так кто еще заселится в квартиру Лидии Михайловны? Или соседи вас в курс дела не ввели?

– Им и не надо было. Я ее внучка.

– О-о-о! – Электрик перешел на уважительный тон. – Славная женщина была, но с гонором. Не помню за что, но как-то избила моего сменщика тростью. А вот мне перепадали пирожки с яблоками.

«Ну а я тоже не главная героиня готического романа, вот и попала в список тех, кому полагается трость, а не сладкое», – пронеслось в голове. После того как Лена четыре часа просидела без света, настроение у нее было паршивое.

– Я почти ее не помню.

– Может, и хорошо. К ней моя сестра обращалась когда-то. – Электрик сделал пасс рукой в стиле «рот на замок, а ключ в карман», но все-таки продолжил: – Сами понимаете. Так она и двух мужей увидела, и про судьбу детей все совпало.

Лена кивнула, хотя мало что понимала. Кроме одного: бабуля не просто увлекалась Таро, а зарабатывала гаданием. Почему родители предпочли об этом умолчать? Стыдились?

– Я бы на вашем месте эту квартиру, наверное, продал. Сюда столько людей приходило со своей болью – неудивительно, что и пробки выбивает, да и обстановочка такая. Последний жилец до вас же вообще чуть с балкона не выбросился. Кричал все, что задыхается.

Лена стиснула руки в кулаки.

– А вы-то откуда знаете? – спросила грубее, чем собиралась.

– Так я живу же в соседнем доме: видел, как пожарные вместе со скорой его снимали.

Электрик поправил какой-то кабель, щелкнул по переключателям, и из квартиры хлынул свет. Жаль, что страхи нельзя изгнать так же легко. Кто-то ходит к психологу, кто-то – к священнику, а Лена пошла к портрету бабушки и не слишком почтительно высказала все, что думает о гадалках. Возможно, это было не столько ее собственное мнение, сколько то, что ей всю жизнь твердили родители. Лена извинилась за то, что вспылила, погуглила, сколько стоит сессия у психолога, и решила заказать увлажнитель.

* * *

Делать покупки перед сном – так себе идея. Лена все не могла решить: какой увлажнитель лучше? Механический, электронный? Или, может, с пультом?

Водяной пар заполнил сознание, и из него стали появляться змеи-провода. Они огибали узоры цветочных обоев и скользили вдоль. Серые, красные, синие, коричневые. Заполняли пространство, двигались, забирались под половицы, опутали ноги, руки – и подняли куда-то наверх. А когда они растворились вместе с паром, Лена увидела девочку с гульками. Темно-русые волосы, зеленые глаза, синяя куртка.

Девочка качала головой.

Лену тряхнуло, как от удара током. Она отступила на шаг назад и распахнула глаза. Прямо напротив портрета бабушки.

Лена ошарашенно оглядела кухню: на микроволновке сияло время «00:00» – выходит, свет опять вырубался. А вот настенные часы показали не менее ужасную реальность: без пятнадцати одиннадцать. Итоговая контрольная по матанализу. Сегодня. Прямо сейчас. Лена почувствовала себя совершенно бессильной перед происходящим из-за квартиры и заплакала.

* * *

– Так, подожди. – Маша махнула рукой кому-то за пределами экрана и пересела на кресло-гамак. – В твоей истории меня больше волнует начало, а не продолжение про внезапного краша.

– А раньше надо было выходить на связь, – не справилась с раздражением Лена. – Теперь до встречи с мужчиной мечты осталось минут пятнадцать, и я хочу говорить о нем и приятных вещах, а не всей этой ерунде.

– Тебя что, сущность из портрета покусала?

– Прости... Слишком много навалилось за день. Препод разгильдяйкой обозвал. Я разревелась прямо в коридоре. И Дима подошел и предложил помочь с логарифмами и пределами, которые усложнят для экзамена. Он же практически смесь Дина Винчестера и Стива Харрингтона!

– Что ж. Остается надеяться, он действительно приедет с учебниками, а не только с цветами и конфетами.

– Если честно, я не особо уверена, что нравлюсь ему.

– А, значит, он ходит по универу и напрашивается в гости ко всем плачущим девушкам?

Лена выдавила улыбку. Если честно, на предложение Димы она согласилась не только из-за симпатии и приближающейся сессии. Ей не хотелось оставаться одной в квартире.

По комнате разнеслась трель звонка, и, послав Маше воздушный поцелуй, Лена вприпрыжку побежала к двери. Крутанула ключ в замке, и... ничего не произошло. Тихо выругавшись, Лена вытащила его и вставила снова. Никакого эффекта.

– Все в порядке? – раздался за дверью голос Димы.

– Да-да! Какая-то чертовщина с замком, но я сейчас попробую решить.

Лена выдернула ключ и начала рыться в коридорном шкафу в поисках запасных. К горлу подкатила тошнота, руки задрожали. Дурочка, конечно же, ключей нет! Их забрали родители.

Хотелось заорать и что есть мочи пнуть дверь. Толку не будет, а красавчик Дима подумает, что связался с чокнутой.

Лена сделала глубокий вдох и взяла себя в руки. Подула в скважину, протерла сам ключ и попробовала снова. Он повернулся на еще один оборот против часовой стрелки, но двигаться в обратную сторону не пожелал.

– Что, замуровали демоны?

Лена шутку не оценила и чудом удержалась, чтобы не заплакать.

– Не понимаю, что случилось. Еще два часа назад все было в порядке.

– А замок давно смазывали? Дом-то у вас старый. Попробуй грифель использовать, может помочь.

Лена взяла карандаш, натерла ключ со всех сторон, вставила в скважину... без толку. Дима за дверью начал гуглить все варианты смазывания замка в домашних условиях, и, услышав про подсолнечное масло, Лена побежала на кухню и встретилась глазами с портретом. Нет, ей не почудилось: девочка-бабушка действительно ухмылялась и наслаждалась ее мучениями. Но пусть не надеется.

Жить по чужим правилам Лена не собиралась.

– Выкуси, – пробормотала Лена, тщательно смачивая тряпку в масле, и вернулась в коридор.

Но ни масло, ни воск не смогли заставить ключ работать. Портрет, сущность ли, квартира – не так важно – пыталась уничтожить все планы Лены. А теперь заперла здесь так, что не выбраться. На дворе поздний вечер, чтобы вызвать мастера и вскрыть замок, придется звонить маме. Сколько придется ждать? Три часа, четыре, десять? Что еще успеет сотворить портрет за это время? А если начнется пожар?

– Может, я выкину тебе ключ в окно? Вдруг получится открыть с той стороны.

– Бессмысленно. У тебя последний этаж, и он упадет скорее не на землю, а на чей-то балкон.

– Раз мой вариант не нравится – сам предложи тогда что-то дельное.

Дима что-то пробормотал – определенно, теперь ему не нравилась сама Лена. Она обессиленно прислонилась спиной к двери, и они обиженно друг на друга молчали. Через какое-то время с той стороны послышался шорох.

– Я, наверное, пойду. Учебник оставлю под дверью: там в пятой главе очень понятно объясняют, что делать с неопределенными пределами. Напиши, как все с замком решишь.

– Спасибо, – ответила Лена и еще долго просидела на полу в коридоре, не зная, куда себя деть. А когда потянулась к телефону, чтобы все-таки позвонить родителям, – сети не было. И Дима давно ушел.

Лена впилась ногтями в ладони, лишь бы опять не заплакать. Портрет творит что-то немыслимое, а она осталась совсем одна. В квартире, из которой не выбраться. И никто не мог ей помочь.

* * *

Тишина лишала воздуха и заполняла пустое пространство со всех сторон. Коридор растерял краски и казался бесконечным. Пропали цветы на обоях, шкафы и полки с яркими корешками книг.

– Раньше тут все было иначе, видишь? – бормотал откуда-то сверху голос. – Мрачно, неуютно, безлюдно. Пока не появилась я – и не дала этой квартире жизнь. Как дурацкий зеленый абажур.

Портрета на кухне не было, а вот девочка стояла посреди коридора. И смотрела прямо на Лену, отчего становилось не то чтобы жутко, но очень холодно.

– Чтобы стать здесь хозяйкой, нужно быть другой, – сказала она. – Нужно быть храброй и отдать кусочек души.

– Зачем?

– Тут скучно. И я хочу, чтобы ты стала мной. – Широкая улыбка разрезала лицо девочки.

Ее губы блеснули черным.

Лена зажала рот рукой, сдерживая крик. И отступала назад, пока не уперлась спиной в столешницу.

Колко звенящие звуки флейты прорезали черноту, и Moondance группы Nightwish рывком вытащила Лену из кошмара. Жмурясь, она схватила телефон, отключила будильник и сделала несколько глубоких вдохов. Равновесие постепенно возвращалось в тело, и она поплелась к входной двери, толком ни на что не надеясь. Но вдруг, раз наступил новый день, что-то изменилось?..

Ключ повернулся по часовой стрелке как по маслу. Щелкнула задвижка. Лена моргнула: точно ли она уже не спит?

Но вряд ли. В коридоре лежал учебник вместе с шоколадкой, которые вечером, должно быть, оставил Дима.

Лена захлопнула дверь и выругалась. Хватит медлить, пора на что-то решиться. Она не была уверена, что из-за разницы часовых поясов подруга ответит быстро, но все-таки написала: «Я так больше не могу. Что сделать, чтобы изгнать из квартиры злой дух?»

Можно смириться с перебоями света и электричества, но уж точно не с кошмарами и фокусами с дверью.

Маша ответила быстро: видимо, еще не легла.

«Солнышко, мы все решим. Я вернусь с ретрита через три дня. Пожалуйста, потерпи и не делай никаких глупостей».

* * *

– Сегодня ты мне настроение уже не испортишь. – Лена поставила вазу прямо перед глазами портрета и показала язык. От нежно-розовых лилий кружилась голова и хотелось петь.

Дима не просто не злился за ее резкость вчера, так еще и подарил цветы, чтобы порадовать. И не стандартные розы или герберы, которые постоянно дарили на день рождения, а роскошные лилии.

Всю дорогу до дома Лена прижимала их к себе, чтобы защитить от дождя и вдыхать сладковато-дурманящий запах. Теперь она не сомневалась: скоро все наладится, квартира станет нормальной, страхи исчезнут.

Чтобы заглушить гром за окном, Лена включила на телефоне музыку и стала мыть посуду. Последние два дня не было ни сил, ни настроения, и скопилось уже прилично. Она тщательно очистила бледно-салатовый заварочный чайник, тарелки, кружки. Поставила все в шкаф, развернулась – ивскрикнула.

Лилии завяли. Лепестки опустились вниз, как у нелепого колокольчика, листья пожелтели, а вода, вода стала ярко-красной. Лена смотрела на это, прижав ладонь ко рту. А девочка на портрете оставалась безмятежно-спокойной, словно не совершила зверство с цветами.

Это уже слишком.

Лена сфотографировала букет и отправила Маше вместе с голосовым: «Пошло все к черту. Пусть хоть с несущей стеной, но я сниму портрет».

Она нашла ножовку и плоскогубцы, прихватила стремянку и вернулась на кухню. Может, от злости у нее начались глюки, но глаза портрета были теперь не насмешливыми, а умоляющими.

– Хочешь – не хочешь, боишься – не боишься, – обратилась к портрету Лена, забравшись на стремянку и нащупывая фиксаторы на раме. – Плевать. Раньше надо было думать. Я больше не хочу жить в кошмаре.

Она поднялась еще на ступеньку, потянула один из крепежей и услышала лязг металла. Он зазвучал в унисон с ударом грома, и Лена сама не поняла, почему покачнулась. Пальцы соскользнули с рамы и, ища какую-то опору, судорожно схватились за воздух. А потом сердце пропустило удар, когда она оказалась в невесомости и полетела на пол.

Лена готовилась к боли во всем теле и удивилась, что отделалась как-то легко: болел только затылок. Аккуратно приподнявшись на локтях, она заметила, что стремянка куда-то делась. Да и кухонный уголок был повернут как-то иначе. Странно.

А потом Лена услышала смех. Ее снова захлестнула паника. Она медленно поднялась и на нетвердых ногах пошла по коридору. Реальные, живые звуки раздавались из дальней комнаты. Дверь была распахнута.

Ярко освещенная спальня совсем не была похожа на кладовку. На кровати лежало радужное покрывало. Пожилая женщина качала на коленях девочку в синей курточке. Они веселились и совсем не замечали Лену.

– Всегда буду заботиться о моей звездочке. А ждет ее рыжий король кубков и исполнение всех желаний. Главное, не стесняться просить о них.

– А принц на коне или единороге будет?

– Как сама захочешь, – рассмеялась женщина и, разделив волосы девочки на пробор, сделала ей прическу из двух гулек.

Лена с опаской подошла ближе: уж очень хотелось убедиться, что перед ней девочка с портрета. И да, сходство очевидно... но глаза не зеленые. Карие. Ленины.

– Но чтобы мечты сбывались, звездочка, надо слушать старших. А еще, – старуха подняла голову и грозно посмотрела на Лену, – не оставлять двери открытыми.

Лена вздрогнула: плечи свело судорогой, а боль пронзила все тело, особенно правую лодыжку. «Не забывай дышать», – раздался голос как через толщу воды, а когда она открыла глаза, то увидела перед собой какого-то парня. И завизжала.

– Тихо-тихо, – быстро сказал он, примирительно выставляя вперед руки. – Я Андрей, брат Маши. Ты должна меня помнить. Могу фотки показать.

– Ты как здесь оказался? – пробормотала Лена и отползла на шаг.

Голова раскалывалась. Но лицо парня, кажется, было знакомым.

– Ты не ответила на Машины звонки, и она потребовала, чтобы я приехал тебя проведать. А дверь почему-то была не заперта.

«Не оставлять двери открытыми», – зазвучал в голове голос старухи, и сразу вспомнились ее приподнятые брови и, конечно же, фотографии. Ей привиделась бабушка. А девочка на коленях – неужели была сама Лена?

– Второпях, наверное, не закрыла, – вздохнула она, надеясь, что это не очередное издевательство от квартиры. – Спасибо.

– Давай я сделаю чай, а ты расскажешь, в какие авантюры тебя втянула моя сестра.

– Скорее уж я ее, – ответила Лена, когда Андрей поднял ее с пола. Голова после падения еще кружилась, зато внутри поселилась какая-то легкость и растворилось то паническое ощущение последних недель. Обрывочные кусочки пазла почти собрались в целостную картину.

Андрей с легкостью нашел и сахар, и чай, и лимон, а Лена сидела на кухонном диване, рассматривала принт в виде единорога на спине его толстовки и рассказывала о злоключениях в квартире, совершенно не фильтруя слова.

Маша бы заявила, что она точно приложилась головой сильнее, чем думает. Но Лена слишком устала, а Андрей не пытался ни критиковать, ни нагнетать.

– Приятно, что ты не считаешь меня сумасшедшей.

– Ты говоришь это человеку, у которого сестра не только одевается как смесь Полумны Лавгуд и Ривер Сонг, так еще и не расстается с Таро. Не то чтобы я разделял ее веру в мистическое, но в жизни всегда должно быть место чуду.

– В моем случае – кошмару. Но, возможно, я нашла объяснение, пусть и не самое логичное.

– Да? – Андрей поставил перед ней кружку и сел напротив. – Расскажешь?

– Если меня действительно оберегали, – при последнем слове Лена сделала в воздухе кавычки, – а характер у моей бабушки был своеобразный, смысл появляется. Все неприятности случались, когда, по ее мнению, я совершала что-то опасное. Через пару дней после фокуса с холодильником я читала об отравлениях готовой едой в нашем районе, но тогда не придала значения. Выключение электричества – желание отправлять меня пораньше спать, родители в детстве так же поступали. А Дима... Он мог просто ей не понравиться. Как тот электрик, которого она когда-то избила тростью. Или увидела что-то такое в его будущем, что не пожелала пускать в гости.

– Ну предположим. А твои сны?

– Сны. С ними сложнее всего. Я могла себя накрутить. А подсознание уже выпустило демонов.

Андрей с задумчивым видом запустил пятерню в рыжие волосы и покачал головой:

– То есть ты думаешь, квартира не враг, а друг?

– Я упала со стремянки навзничь и отделалась легким испугом.

– Справедливо.

Лена улыбнулась и опустила глаза в чашку. Кое о чем она умолчала. Видение после падения с лестницы, где девочка сидела на коленях у бабушки... Лена вспомнила. И тот день, и несколько других поездок из детства. Яблочное варенье, чай и сказки о приключениях и опасных металлических подъемах, которые ждут Лену-Звездочку.

Она взглянула на портрет и впервые заметила то, о чем говорила Маша, – конечно, не сущность или какого-то призрака, а серебристое свечение. И девочка улыбалась, может, и загадочно, но тепло. Точно так же, как в детстве. И сейчас Лена не просто стремилась убедить себя и Андрея в том, что квартира заботится о ней, но и почувствовала это. Бабушка не собиралась ее обижать или пугать, а оберегала от глупостей. «Не пей паленое вино, не ешь гадости, не води плохих парней.»

Психолог, наверное, назвал бы это гиперопекой. С другой стороны – семь минут быстрым шагом до метро. Плюс Андрей вызвался помочь выбрать увлажнитель, а бабушка обещала ей «короля кубков».

Надежда Ларионова
Красная линия

Она падает, падает, падает. Каждый день, без конца и без края, ее шея вдруг искривляется, взгляд назад, за толпу, за ее вытаращенное многоглавие, может кто, кто успеет, кто-то вытянет руку и успеет ее схватить? Нет, кто-то кричит, кто-то рвется вперед, но она уже падает, падает спиной на рельсы, падает с фарфоровой маской ужаса на лице.

Мия зажмуривается и все равно видит, как девушка падает, в один оглушительный миг ее тело растворяется под колесами состава, и остается только красная, красная линия.

Бесчисленно и бессмысленно Мия крутила одно и то же – что, если бы она успела? Что, если бы она набрала нечеловеческую скорость и схватила ту серолицую девушку за руку, рванула и выдернула в жизнь?

«Погибшая была в состоянии алкогольного опьянения». Но Мия была уверена: это не так. Если бы Мия догадалась раньше, если бы заметила ее шаткую походку, она, может (но это не точно), сейчас бы спокойно спала.

Если бы Мия, именно Мия не глядела в ее белую шею на эскалаторе – белый пушок и мальчишески подбритый затылок, если бы Мия не врезалась в ее рюкзак, спрыгивая со ступеней – скорее-скорее, нужно влететь в распахнутые двери вагона, эх, не успела, – если бы Мия не стояла так близко, не столкнулась, не выдохнула почти ей в лицо свое «Извините», может, она бы поверила, что виноват алкоголь. Или рюкзак, тяжеленный, спортивный. Говорила ей бабушка, барышням не стоит носить рюкзаки.

Разве Мия могла подумать, что выпитое, если оно вообще было, настолько ударит этой барышне в голову, а рюкзак будет столь непомерен, что шаг или два – или сколько их было? – неосмотрительный шаг станет последним, опрокинет прямо в серую пасть, под вагоны?

Может, Мия могла что-то распознать и повернуть вспять? Может быть, вернулась бы к эскалатору, туда, где людской поток устремляется на поверхность, в город, в солнечный майский день. Перехватила, отвела в сторонку, спросила, нужна ли помощь? Может, эта девушка, если бы Мия вывела ее к солнцу, может, эта девушка бы вдруг опомнилась, и зарумянилась, и посмотрела бы кругом...

Вдох-выдох, вдох-выдох, люди вливались, их заглатывали сначала стеклянные двери, потом автоматические двери вагонов, вагоны уносили людей туда не знаю куда, но им на смену заплывали новые, и так целый день.

* * *

Ласковый май сменился подозрительным – «Глядите, и вправду глобальное потепление» – жарким июнем. Серая девушка все оглядывалась, искала, не находила и падала. Падала, падала, падала. Нежным призраком, через которого видны красная линия и белые буквы названия на двух языках.

По утрам, когда Мия шла в конец платформы, чтобы сесть в первый вагон – меньше придется стоять в очереди на эскалатор, – она иногда задерживалась у мозаичного панно, главного украшения станции. На нем разворачивалась эпическая картина. Картина вечно движущейся советской жизни: жнецы сияли улыбками в золотом пшеничном поле, зубастые механизмы завода смирялись перед инженером в синей робе, школьницы в белых фартучках голубками летели к распахнутым дверям школы. А впереди размашисто-огромная, с крепкими мускулами и высокой грудью, на зрителя шагала женщина. Шагала уверенно, простирая одну руку к светлому будущему, а другой удерживая младенца на плече.

«Ерунда какая, разве кто-то носит детей так?» – промелькнуло как-то у Мии. Но она тут же отбросила мысль. С бледно-каменной Мадонной нельзя было спорить. Можно было только сложить перед ней орудия, вознести к небу серп и молот и, как стайка пионеров, застыть навеки у ее ног.

Все вокруг, думала Мия, ничем не лучше тех, вечно движущихся, никого не замечающих, тех счастливых истуканов на картине. За движением жизни не помнящих чужого горя. Мия могла бесконечно любоваться этим панно. И бесконечно хотеть размозжить его на миллион драгоценных осколков.

Прошел месяц, прошло сорок дней. Призракам пора раствориться и оставить в покое живых. Но они остались. Жаркий июнь растворился в июле. Город, распаренный и разморенный, казался Мии чужим.

И только серая девушка, утром и вечером, серая девушка оглядывалась и падала, хоть гляди, хоть жмурься. Но Мия знала, каждый день она будет видеть одно и то же: она падает, падает, не дождавшись чего ждала.

Серая девушка теперь появлялась не только на краю платформы. Она встречала Мию у эскалатора, а Мия закрывала лицо руками и шагала сквозь нее. Или вечером, когда Мия долго кружила по району, не решаясь подойти к станции, пока не видела, что скоро стеклянные двери потухнут и закроются до утра, – тогда, в безлюдии, серая девушка стояла посреди платформы, стояла спиной. Но стоило Мии спуститься с эскалатора, она трогалась с места и летела стремительно прочь, врезаясь, сливаясь с красно-золотым панно.

Наступил август. Мия почти свыклась. И с городом, который изменил своему нутру. И с призраком, который провожал ее на работу и встречал после нее. А потом рабочий день заканчивался, в полубреду Мия закрывала смену, оставляла свой маленький, но хорошо кондиционируемый кофейный уголок и выходила в лето. Она перестала бороться. Шла напрямик к метро. Ближе к девяти город уже терял краски, но все еще ощущался горячим и влажным и горел капелькой пота между лопаток. Мия вплеталась в толпу, текла, текла вместе с ней и просыпалась только на ступенях этого желтого храма, увенчанного пятиконечной красной звездой. Мия вздыхала, будто пыталась втянуть в легкие весь живой июльский вечер, вздыхала и толкала стеклянную дверь.

Он был всегда одинаковым, этот подземный мавзолей. Зимой и летом, ровным холодом обдавал лицо, губы от его дыхания становились сухими и хотелось пить, а в глазах, уставших за длинный рабочий день, появлялся песок. Всегда блестел торжественный безмолвный хрусталь на люстрах в вестибюле, и тихий свет исходил от стройных рядов его ледяных колонн.

Но сегодня что-то было не так. Мия почувствовала какую-то странную дрожь еще на улице, на ступенях, она вошла, и дрожь стала сильнее, и язык прилип к небу, и невозможно было сглотнуть. Мокрое пятно между лопатками холодило кожу, Мия втянула шею, будто пытаясь спрятаться вглубь себя, меньше чувствовать, как станция дышит, впуская и выпуская людей.

Что-то изменилось. И «чем-то» была музыка. По-французски грустная, плачущая, музыка шла из сердца станции и заполняла холл целиком. Мия знала эту мелодию, да и все знали, слышали искаженную плохими динамиками, слышали из карманов – многие ставили ее на входящие вызовы, ее любили уличные музыканты. Под нее хаотичная площадь Восстания обретала смысл, согревались ноги, промокшие из-за вечернего дождя, а в отражениях луж, витрин, окон машин появлялся таинственный блеск. Мии захотелось, чтобы люди вдруг замерли, а потом, как в печальном бродвейском мюзикле, развернулись друг к другу, кто-то тихонько сказал: «раз-два-три» – и сто пар незнакомцев сплелись в спонтанный вальс.

Толпа разделилась надвое, а Мия пошла прямо, ближе, ближе к источнику музыки. Из-за огромного инструмента виднелся высокий хвост с резинкой-бантиком. Женщина-девочка с блаженным лицом. Тонкие пальчики бегали по клавишам. «Хотите оставить донейшн?» – подлетел к ней кто-то сзади. Мия только открыла рот, только потянулась к сумке, как музыка оборвалась. Мия обернулась. Кровь. Черная капля упала на белый мраморный пол. Блямс. И еще одна капля упала на белые клавиши аккордеона. Мия заморгала: это сон, просто сон, снова ей чудится странное.

«Эй, что с тобой? – тот же голос, что спрашивал про донейшн. – Погодите, отойдите, эй, Даша?» Другая девушка, тоже с хвостиком на макушке, затрясла тонкие Дашины руки, высвободила из них инструмент, он стукнулся о белый мрамор с почти животным рыком. Будто недовольный пес, охраняющий хозяйку.

«Ерунда какая. Кровь из носа? Не ела, что ли, сегодня?» Даша замотала головой, подруга зажала ей нос какой-то тряпочкой. «Ты что, это же для инструмента. – Даша запрокинула голову. Добавила, понизив голос: – Нормально я уже. Не парься». Мия поняла: надо отойти. Развернулась к своей стороне платформы. Быстро зашагала прочь. Жаль музыкантку. Жаль, что не доиграла песню. Вздрогнула, спину жег чей-то взгляд. Но девушки не смотрели на нее. Даша поправляла на фронталку волосы. Другая – вытирала кровь с клавиш. Никто на Мию не смотрел.

Она смотрела на красную линию на белой стене. И считала дни. Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят. Шестьдесят шестой день с момента трагедии. И, кажется, сегодня утром она не видела серой девушки, падающей на рельсы.

Мия шагнула в вагон. Это был поезд старого типа. Такой же, как те, что были в ее детстве. Желтые стены. Липкий дерматин за спиной. Пахнет каким-то стухшим клеем и землей. В мутном, тошнотворном дребезжании вагона Мию клонило в сон. С одной стороны был прохладный металлический поручень, к которому так сладко прижаться лбом, с другой... мамина шуба? Мама? Мамы нет три, четыре, пять лет... Но Мия помнит. Помнит зиму перед тем, как они надолго уедут на север. Помнит зиму, когда они с мамой возвращались из музыкалки домой на метро. Мия помнит. Это было замечательно – прижиматься к ее медвежье-меховому боку. Вот бы мама была такой всегда, теплой и огромной, в полкомнаты, с тяжелыми лапами в варежках, которые ее – Мию – ласково держат за руку, а их, чужих, могут и пришибить.

Вагон шатало, и Миина голова тихонько стукалась о поручень, три, четыре, пять. Мамы уже нет, но Мия снова сидела с ней в душном вагоне.

А тот, в черном, все смотрел. И как назло, люди заплывали в вагон и выплескивались на станциях, но никто не становился между ними в проходе. Заболела голова. Наверное, потому что от раздвижных дверей сквозило подземным холодом или потому что размотался белый ангоровый шарфик.

Он все смотрел. Мия наконец решилась и тоже посмотрела – в животе загудело, заныло, будто кто-то заскоблил когтями внутри кишок. Холод выстрелил в шею. Мия дернулась и схватилась за больное место. «Мия, что ты...» – голос мамы над головой.

«Мия, откуда?» – голос оборвался в многоголосом приливе толпы.

На белый шарфик, на дрожащие мамины руки капала темная венозная кровь. Темный от крови шарфик пах железом. Кровь катилась по маминым пальцам и пропитывала мягкий шубовый мех. А Мия смотрела через проход. Там, откуда он смотрел, его уже не было.

Вагон дернуло, Мия больно стукнулась виском о нагревшийся металл. Мамы рядом не было. В вагоне вообще никого не было. И желтые стены смотрели на нее с презрением, словно стыдили: ты уснула, ты вела себя неподобающе, ты позволила себе вспомнить то, что нужно было забыть. Ее станция – следующая. Мия сжала поручень и каждую секунду до станции считала. Считала, считала, пока не получилось то же гадкое – шестьдесят шесть.

* * *

С того дня Мия начала замечать. Вот кому-то стало плохо на эскалаторе. Незнакомые руки подхватили и нежно поволокли к скамейке под панно с революционеркой-матерью. Золотисто-алые буквы, золотисто-алый флаг, под флагом белолицые пионеры, под пионерами резной изгиб скамейки. На скамейке – человек без кровинки в лице. Вокруг суетились, бегали, звонили, а он лежал и смотрел на алое и золотое. И глаза вдруг закатились в блаженстве, а из носа потекла тонкая красная струйка. Кап-кап-кап. Поит мраморный алтарь.

Потом другое. Вроде совершенно незначительное. Вроде паранормально-значимое. Мальчик бежал по залу, бежал, хохоча так, что своды ему отзывались. Мальчик хохотал, а за ним бежали две пары рук, мужские и женские, тянулись и не могли ухватить – хоть за ручку, хоть за рюкзачок, хоть за локон кудрявых волос. Мальчик вскрикнул, высоко, как подстреленный, и упал. Едва не врезался носом прямо в мрамор. Руки подхватили его, голоса заутешали и запричитали одновременно. Разбил обе коленки. Разбил, как обидно, как заслуженно, будет хороший урок – «От бабы с дедой вздумал убегать». Шедший рядом скукожил лицо и всунул наушники. Никому неохота слушать детский плач. Только Мия заметила кровавые пятнышки на белом полу. Кровавые пятнышки на глазах уменьшались. Превратились в кровавые точки. И вот всосались целиком.

Каждый раз Мия оглядывалась. Шарила взглядом по платформе, выискивала в толпе. Где-то здесь должен быть черный. Тот, кто смотрит. И ждет. Тот, кто взглядом пускает кровь.

Утром, когда Мия, сонная, прислонялась спиной к колонне, она больше не видела, как падает, падает, падает серолицая тень. Она вцеплялась глазами в каждого в черном капюшоне.

Дома, в общежиточной норе, Мия ночами искала похожие крипипасты. «Вампиры в подземке». «Энергетический вампир выпил жизнь из моей бабушки». «Не разговаривайте с незнакомцами». Это напомнило ей байки про цыганский гипноз. Ничего путного. Ничего, что могло бы защитить. Ничего, чем она могла бы бороться.

Она уволилась из кофейни и целые дни оставалась дежурить на станции. Брала с собой еду – хотя чаще всего еда оставалась нетронутой, – брала термос чая и крестильный крестик. Мия выучила какой-то заговор от преследования. Написала шаманке в социальной сети. Ждала ответ и каждый день спускалась в метро.

Текли недели, и Мия видела, как цветное разномастье лета сменяется практичными куртками. Черные куртки заполняли метро. Теперь толпа, сонная, злая, была похожа на разлив нефти. Но Мия барахталась в этой толпе. Она сидела на беломраморной скамейке в нише. И чувствовала, как ноги врастают в каменный пол.

Папа звонил две недели назад. Кричал, чтобы бегом бежала на кафедру и писала заявление на академ. Мия сказала, что занята. Папа кричал, что видел ее посты про черного человека. Что, если она продолжит в том же духе, он приедет с санитарами. Мия заблокировала номер и удалила его из друзей.

Черные люди заполняли станцию, но им некогда было «смотреть». Они ехали по своим внутренним рельсам, и взгляды их были обращены внутрь себя. Серым призраком Мия ходила между ними. Они толкались. Она прилипала к колонне и ждала. Наверное, не нужно ждать черного человека.

Хотя тот мог теперь выглядеть как угодно. Мия была уверена. Он мог стать той старушкой с рыжим одуванчиком волос, мог развернуться широкими плечами того кадета или подкрасться к ней нежной поступью той студентки с влюбленным лицом. Ничего не предвещало бы. И только черные глаза бы выдали его, когда он заглянул бы в ее лицо и крикнул: «Бу!»

Мия вздрогнула. Наверное, она отключилась на секунду. И конечно, если он был здесь, она упустила его.

Что-то изменилось. Лучилась красная звезда на макушке здания. У Мии страшно колотилось сердце. А когда эскалатор выплевывал ее на платформу, Мия утыкалась взглядом в панно. Красивая женщина улыбалась, таща одновременно и флаг Советского Союза, и пухлого голого мальчонку. А Мия не могла оторвать взгляд от темных смеющихся глаз и чуяла запах железа и горький привкус во рту.

* * *

Октябрь принес облегчение. Мия почти не пугалась, когда видела, как полицейские едут с каким-то дебоширом наверх. Подумаешь, расквасили нос. Ему еще повезло, все стекло по шее, и на футболке расплылось бурое пятно.

А тот, которому не повезло обнаружить туберкулез прямо на пути на работу. Паблики писали, что он работал в общепите. Писали еще, что кашель начался, стоило ему выбежать из вагона. Прямо там, на платформе, как в фильмах по романам Ремарка. Кашлял кровью и забрызгал стеклянные узоры колонн.

Станция встречала Мию с высоко поднятым сводом. Горделиво блистая тысячами кристаллов на люстрах. По-кладбищенски нарядная. И словно нарядившаяся для нее.

На неделю Мия взяла аскезу. Сидела дома, с ноутбуком, постоянно подключенным к сети. Пыталась искать на станции символы масонов, сатанистов, да хоть других цивилизаций – главное, найти кого-то, кто знает, как ее остановить. Как не дать голодной перламутровой, красно-золотой устрице захлопнуть чью-нибудь жизнь.

Мия выдержала неделю. Но казалось, она прикрывала глаза на мгновение – стоило ей моргнуть, как она обнаруживала себя стоящей в колоннаде, взмахивающей тяжелыми дверями туда-сюда. Мия разворачивалась, бежала, бежала, пока ноги не совершали ведьмин круг. И вот она вновь здесь. И эскалатор несет ее вниз.

Мия читала мантры и Библию. Мия считала дни. Мия знала, что цифры имеют значение. Это был полдень. День девяносто девятый. Но сегодня особенный день. «Он сказал: кто из вас, имея сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее?»

Мия вышла из дома. Мия отправилась к метро.

Был серый ноябрьский полдень. Когда стиралась граница между утром, вечером и днем. Но Мия шла туда, где времени не существует.

Красная звезда будто светилась в пепельном небе. Мии не пришлось толкать дверь. Ветер засквозил в спину и распахнул двери внутрь. Туда, где черная нефть пуховиков заполняла вечно движущийся эскалатор-кишку.

Воздух мелко дрожал от объявлений из громкоговорителей. Лампы мерцали теплым светом лампад.

Мия внимательно перечитала все рекламные экраны.

«И я уже с тобой. Как ночь нежна!

Но здесь темно, и только звезд лучи.»

Кто-то торопливый толкнул ее в бок, Мия отвлекалась и почему-то не смогла закончить Китса по памяти. Сжала зубы. Спрыгнула с эскалатора. Вступила на платформу. Туннели гулко выли, провожая поезда. Мия пошла вперед, прямо к алому панно, стуча каблуками по белому мрамору, разделяя толпу, чувствуя себя ледоколом-первопроходцем, чувствуя себя не чуящей страха, чувствуя.

Кто-то тоже шел навстречу. Панно опустело. Золотисто-красный флаг лежал на земле, под ногами у пионеров. Фигура женщины двигалась на Мию. Шагала, сотрясая своды, так что люстры пели в такт ее шагов.

Мия услышала поезд. Развернулась и побежала. Но поезд пронесся, оставив лишь гул в ушах. Мия обернулась.

Женщина с ребенком на плечах стояла между колоннами. Белые бельма смотрели прямо в глаза.

Ребенок на плечах улыбался. Широко улыбался. Слишком широко.

Почему-то Мия подумала: вдруг это не ребенок? Вдруг его острозубый оскал – оттого что это не дитя вовсе, не дитя, а дикий, оскалившийся...

Мия сделала шаг назад.

Мия почувствовала шершавое под подошвой.

Женщина с ребенком подходила ближе. Ближе. И ближе.

Еще шаг назад. Еще.

«Эй, осторожно!» – крикнул вдруг кто-то.

Ребенок на плечах напрягся, раскрыл пасть, ребенок вытянулся вперед.

Мия успела только выпростать руки вперед, но он уже прыгнул на нее.

Кто-то закричал: «Поезд!»

Ребенок прыгнул, толкнул, Мия хваталась за воздух, мир вокруг них завертелся.

А потом все замерло. И металлический, механический шум поглотил и ребенка, и Мию, и всю станцию целиком.

Мария Кори
Омут

У бабкиного дома покосилось крыльцо.

Это первое, что я замечаю, когда отпираю ворота: ржавчина давит на кожу и оставляет рыжий след на пальцах. Вид выбивает из меня воздух, заставляет остановиться посреди полуденной духоты. Не заросший травой двор, не пустые глазницы окон, даже не два свидетельства о смерти в кармане рюкзака.

Это кривое, просевшее крыльцо перед застекленной верандой стало окончательным доказательством того, что обе женщины, вырастившие меня, мертвы.

Мать умерла два месяца назад, вскоре после моего двадцать третьего дня рождения. Так себе подарок, даже учитывая, что последние годы мы не разговаривали. В наследство от нее мне достались крошечная квартира на окраине Москвы и разлапистый куст монстеры. А еще дом в Андреевке, небольшой деревне в богом забытой части области.

В последний раз я был в Андреевке еще до того, как пошел в школу. Я и не вспоминал об этом доме, пока не увидел документы на собственность среди маминых файлов в коробке из-под обуви. Так я узнал, что бабка Фросинья уже три года как лежит на кладбище.

Бабка Фросинья, мать моего покойного отца, никогда не отличалась сердечностью, но заботилась обо мне как могла. Каждую весну, как только сходил снег, мать оставляла меня на крыльце дома в Андреевке с небольшим рюкзаком, и в следующий раз я видел ее глубокой осенью. Большую часть года я проводил под опекой бабки, которая ни разу не говорила, что любит меня, но каждый раз, когда я простужался, неловко гладила меня по голове и напевала старые советские песни низким голосом.

Это продолжалось несколько лет, пока мать и бабка не разругались вдрызг перед моим поступлением в первый класс. С тех пор я шестнадцать лет не вспоминал о бабке и ее доме.

До этого июля.

Смерть матери, похороны, внезапное наследство, четвертый курс юрфака. И почему-то именно осознание того, что я не знал о бабкиной смерти, заставило меня разрыдаться, написать заявление на академ и сесть на первую же электричку до Андреевки.

По дороге я думал о новой жизни. Без института, навязанного матерью и проходными баллами, без съемной квартиры, где все напоминало о неудавшихся отношениях. Я никогда до этого не владел недвижимостью, но знакомый риелтор сказал примерную сумму, за которую можно продать дом, и я понял, что у меня наконец-то появился шанс. Шанс узнать (вспомнить), кто я такой на самом деле.

Всю жизнь, сколько могу вспомнить, я делал то, что должен. Получал хорошие оценки, потому что так нужно, а не потому что мне нравились какие-то предметы, поступил в институт, потому что так нужно, а не потому что мечтал стать юристом, встречался с девушкой, потому что так нужно, а не потому что действительно любил ее.

Но теперь я смогу на какой-то момент остановиться, выдохнуть и понять, чего же я хочу. На самом деле.

Потому что последний раз, когда я чего-то хотел, я все еще был Симом, а не Серафимом, и жил в доме в Андреевке.

* * *

В поселке стоит душная полуденная тишина, только мошкара время от времени пролетает над ухом.

Я обхожу дом по кругу, продираюсь через траву, доходящую до пояса. Участок небольшой, скрытый с трех сторон от соседей забором и разросшимися кустами малины и шиповника. Я практически вижу, как память накладывает дагерротипы прошлого поверх яркого июльского дня.

В конце концов я снова оказываюсь перед крыльцом. Оттягивать неизбежное нет смысла, так что делаю глубокий вдох и поднимаюсь по ступенькам.

В плане, наскоро расписанном мной накануне в заметках в телефоне, не так уж много пунктов. Нужно осмотреть дом, понять, работают ли водопровод и электричество, в каком состоянии стены, интернет советовал проверить печь. Может быть, удастся найти какие-то личные вещи бабки. Сделать фотографии, отправить приятелю риелтору, обсудить сроки.

Делов максимум на неделю.

Проще простого.

Большой замок на двери успел проржаветь и открывается только спустя несколько минут пыхтения и ряда нецензурных слов. Раздается натужный скрип, в нос сразу же ударяет запах сырости.

Внутри за восемнадцать лет ничего не изменилось.

Все те же зеленые занавески на окнах, все тот же узкий коридор, ведущий в комнату бабки и на кухню, то же кресло рядом с дверью, та же крутая лестница на второй этаж.

Кажется, если я сейчас моргну, мне снова будет шесть, с кухни раздастся голос, зовущий нас обедать, а мимо проскочит Мих и улыбнется через плечо – опять обогнал меня в забеге от сада до дома, опять смеется, а глаза синие-синие.

Опять не успел, опять я быстрее, медленный же ты, Сим.

Сима, идите обедать.

Еда стынет.

Я трясу головой, и в фокус снова возвращается реальность – темный, пыльный дом, в котором не было живых людей уже три года.

Но наплывающие воспоминания не остановить, и я сглатываю ком в горле.

С Мишкой, Михом, мы были лучшими друзьями. Каждую весну он встречал меня на нашем с бабкой крыльце и каждую осень провожал до машины матери, рыдая навзрыд. Всю зиму мы маялись вместе от тоски, пока по весне снова не встречались здесь, в доме, который был для нас целым миром.

Мы играли в чудовищ, мы были чудовищами. Пиратами, волшебниками, роботами, монстрами, рыцарями и драконами – зависело от того, куда нас заводила фантазия Миха, способная создавать миражи из подножного мусора.

Я обвожу взглядом коридор и замечаю зарубки на кухонном косяке – так мы отмечали, насколько выросли за год. Самая высокая из зарубок (моя, Мих всегда был меньше, даром что старше почти на год, хрупкий, нескладный, часто болел; кожа да кости, причитала бабка, накладывая ему еды в тарелку) едва достает мне до пояса.

Бабка не убрала их, потому что они были слишком глубокие? Или все это время она помнила обо мне?

Во рту становится сухо. Я отворачиваюсь и иду искать щитки.

Видимо, мать приезжала сюда после смерти бабки – холодильник и плита выключены из сети, из серванта исчезли старый фарфор и украшения, которые бабка хранила в плетеной коробке. Ни того ни другого я не нашел в квартире матери.

Разобравшись со светом, я в растерянности поворачиваюсь к печи. Печь дровяная, и я понятия не имею, как ее топить. Со связью в доме плохо, сети едва хватает на звонки, не то что на выход в интернет, так что в итоге я вздыхаю и решаю разобраться с этим завтра – все равно ночью тепло.

Моя суета привлекает внимание соседей, потому что я слышу стук в дверь.

На крыльце стоит полная женщина лет сорока и сурово смотрит на меня снизу вверх.

Я не хочу объяснять всю историю своей семьи постороннему человеку, так что просто здороваюсь и говорю, что купил этот дом.

На лице женщины тут же расцветает улыбка, и я пораженно слежу за тем, как меняется ее лицо: как будто бы передо мной стоит другой человек.

– Ой, очень приятно! А я уж было подумала, что опять какие-то негодники забрались. Я Татьяна, слева от вас живу. Вот, где забор старый в сетку, не перепутаете.

– Серафим. – Моя улыбка становится натянутой. Видимо, эти люди въехали в соседний дом после тети Светы.

– Мы с мужем тут круглый год живем, обращайтесь, если что-то понадобится! – Татьяна жмет мне руку. Пальцы у нее теплые и живые.

Она уходит, обещая занести завтра пироги на новоселье. Я хочу ей сказать, что не нужно пирогов, что я уеду завтра. Но что-то меня останавливает.

После, закрыв за ней дверь, я долго смотрю в одну точку, а потом трясу головой.

В конце концов, я могу задержаться на пару дней.

* * *

Под конец дня, измотанный попытками отмыть дом от накопившейся за три года пыли, я поднимаюсь на второй этаж. Спать в комнате покойной бабки не хочется.

Я открываю дверь в темную комнату и застываю.

Мне снова семь. Я ерзаю на кухонной лавке и прикидываю, как перекинуть Михе в тарелку мою котлету так, чтобы бабка не заметила. Мих точно так же тайком перекладывает мне овощи. Сегодня я не Серафим, сегодня я древний олень с семью рогами, на которых распускаются цветы яблони. Но волшебный олень не ест мясо, поэтому котлетой приходится жертвовать. Это ничего, мне нравится цветная капуста, я притворяюсь, будто бледные овощи в моей тарелке на самом деле магические грибы.

Мы растягиваем ужин, потому что не хотим ложиться спать. На втором этаже, под гулкой крышей и чердаком, нас ждут диван и скрипучая раскладушка, но мы все равно забьемся под одно одеяло. Мама Миха, тетя Света, опять на ночной смене в городе, поэтому он сегодня остается у нас, а значит, мы будем лежать в темноте и шепотом рассказывать друг другу истории.

Мы знаем, что, ко гда бабка выключит свет и начнет храпеть под бормотание радио, дом изменится. Мы знаем, что в углу, куда не дотягивается узкая полоска желтого фонарного света, каждую ночь стоит черный человек. Что ветки старых яблонь по ночам удлиняются и отращивают когти. Что на чердаке живет огромный черный кот, и от его мурчания стены по ночам дрожат. Что каждую полночь в сад приходит белая женщина и стоит под нашими окнами, и ее белое платье светится в темноте, и я зажмуриваюсь, чтобы не видеть белые отблески на стекле.

Я ничего не говорю бабке, потому что знаю, что по ночам ее зубы гораздо длиннее.

Знаю это все я, конечно, со слов Миха.

– Слышишь? Шуршит, – тихо шепчет мне Мих.

Я натягиваю одеяло до подбородка и вцепляюсь в его руку: – Это мыши. Спи давай.

Я знаю, в доме водятся мыши, потому что в каждом шкафу лежат связки мяты – бабка верит, что мыши не выносят ее запах. Каждый день, когда моя (наша) комната на втором этаже прогревается на солнце, по ней разносится запах трав.

– Не мыши. Твоя бабка врет, – шепчет Мих в ответ и трясет головой. Его глаза, синие-синие днем, сейчас кажутся черными. Он смотрит на большой шкаф в углу и не моргает. – Мята притягивает фей. Феи похожи на больших жуков и стрекоз, у них блестящие крылья, как у насекомых, и летом они ищут места для гнезд. Мята – их любимый запах.

Я морщусь. Феи Миха звучат по-девчачьи.

Прежде чем я открываю рот, Мих понижает голос:

– Они гнездятся рядом с людьми, потому что они постоянно голодны. Феи очень любят детей.

Я сжимаю его руку крепче.

Вздрагиваю.

В нагретой за день комнате по-прежнему стоит запах мяты, а Мих мертв уже почти шестнадцать лет.

Позже, лежа в кровати, я слежу за тем, как отсвет уличного фонаря отражается на потолке – свет, который мы в детстве принимали за призрака в саду.

В шкафу что-то начинает шуршать, и я зажмуриваюсь, прогоняя мысли об острых зубах маленьких насекомообразных существ.

* * *

Мне снится берег реки. Запах тины, панцири улиток в песке, крылья сонных стрекоз над водой переливаются радугой.

Мы с Михом играем здесь, когда удается сбежать из-под надзора взрослых. Потом нам влетит, конечно. Я верю, что в воде живут водяные, готовые любого утащить на дно, поэтому мы всегда ходим на реку только вдвоем. Бабку почему-то это все равно не устраивает.

Но Мих водяных не боится.

– Я знаю, что не утону, – беспечно смеется он, когда я со слезами на глазах прошу не ходить к воде одному.

Я каждый раз замирал, глядя в его глаза, синие-синие рядом с синей рекой и синим небом.

Никто не умеет смеяться так, как Мих.

– Откуда ты знаешь? – Я упрямо дергаю его за руку.

Мих опять смеется, заливая синим смехом синий берег:

– Просто знаю. Но если умру, ты меня обратно зови. Для тебя всегда вернусь.

Я просыпаюсь и смотрю в потолок. Сон яркий, не выходит из головы, и слова друга все еще ясно звучат в памяти.

* * *

Мих не утонул в реке.

Однажды утром он исчез, не пришел, словно не было его никогда. Весь день взрослые со всего поселка искали его, но нашли только под вечер, на окраине леса.

Я так никогда и не узнал, от чего он умер. Не помню, сказал ли мне кто-то вообще о его смерти. Я просто откуда-то знал, что мой друг больше не придет.

На следующий день мать приехала из города, они с бабкой долго кричали друг на друга на кухне. Я забрался под одеяло в своей комнате и думал, что одному под ним гораздо темнее.

* * *

На следующий день в жаркий, тягучий полдень я стою на берегу речки – воздух пахнет гарью, вода мутная, сам берег засыпан битым стеклом и пакетами из-под чипсов, стрекоз больше не видно.

Я долго вглядываюсь в течение, и в какой-то момент мне мерещится движение среди ила.

Но я трясу головой, и вода вновь становится просто водой.

* * *

Возвращаюсь в дом – через поселок и до окраины, Андреевка всего-то на три улицы, но за это время все равно успеваю задуматься настолько, что при виде человека у дома спотыкаюсь от неожиданности. У калитки, в тени от старой липы, стоит Татьяна, в руках тарелка, накрытая полотенцем. Я неловко улыбаюсь – из головы выпало ее вчерашнее обещание.

При виде меня ее лицо будто подсвечивается изнутри, глаза – теплая карамель и скорлупа каштана – ласково мне улыбаются.

– На речку ходили? Что ж вы без панамки-то! Жарко же, солнце печет, голову берегите.

Она продолжает причитать, пока я отпираю калитку, проходит со мной на участок и останавливается у крыльца. Мне неловко, я переступаю с ноги на ногу и пытаюсь подобрать слова для разговора, но Татьяна, кажется, этого не замечает, только улыбается все так же светло.

– А вы давно тут живете? – выдавливаю я из себя наконец какое-то подобие социально приемлемой речи.

– Ой давно, лет семнадцать уже как. – Татьяна кивает, сует мне тарелку в руки и тяжело опускается на ступеньки крыльца. – Уф, ну и жара. Да как прошлая хозяйка, Светлана Игоревна, съехала, мы почти сразу дом купили. Я беременная первым сыном была еще, говорю мужу: хочу дом, и все тут, хоть убейся.

Я пропускаю мимо ушей почти все, что она говорит, – тень от веранды до меня не достает, но мне отчего-то вдруг становится холодно. Закрываю глаза, со стороны слышу, как голос, не мой, как будто чужой, спрашивает:

– А почему прошлая хозяйка дом продала, не знаете?

Татьяна охотно отвечает, голос – мерный стук молоточков по вискам:

– Случилось у нее что-то, вся была бледная и страшная. Умер кто-то вроде. Сама Светлана Игоревна потом тоже скоро преставилась, царствие ей небесное. Я сначала, знаете, как переживала, мужа пилила, зачем ты нам дом с мертвецами купил, дура была, аж смешно вспомнить. Рыдала навзрыд, боялась страшно, что с ребенком что-то случится. А потом сын родился, и ничего, отпустило.

Я киваю, стараюсь дышать через ком в горле. Выходит, тети Светы тоже уже нет.

Татьяна продолжает говорить, и я быстро моргаю и делаю вид, что слушаю. Хотя, кажется, мое участие в разговоре вовсе не обязательно.

– Я думаю, это все моя мамка, запугала меня, дуру молодую, суевериями. До сих пор припоминает, что сына в доме с покойником родили. Он вообще парень хороший, только больно дурной, – говорит она доверительно и качает головой. – Ей-богу, сама б не рожала – думала бы, что подкинули. Вот школу окончил уже, а ни девушки, ни планов, ходит как неприкаянный. Я его спрашиваю: чего ждешь, второго пришествия?

Я вежливо киваю, еще несколько минут слушаю про ее мужа, его автосервис, их котов, солнце печет, и перед глазами возникают сиреневые точки, но я продолжаю кивать. Наконец Татьяна поднимается со ступенек, отряхивается и улыбается мне на прощание:

– Ой, кстати, вы тоже котика завели? Я видела, ходит тут, черный такой, прям зверь. Не мейн-кун, случайно?

Я качаю головой. Мысленно я уже на кухне, пью бутылку ледяной воды из холодильника.

Пирожки оказываются с малиной, сладкой и кислой, протертой от косточек. Пытаюсь вспомнить, когда в последний раз ел что-то, во что вложили столько любви, и не выходит.

Дурацкий ком в горле, надо осторожнее пить холодное на жаре, только ангины мне не хватало.

* * *

Разбирать вещи покойников оказывается очень монотонной работой. Я погружаюсь в нее с головой, это даже похоже на медитацию. Протереть, сфотографировать, положить в коробку, подписать. Советская посуда, засохшие бусы из рябины, одинокий фарфоровый заяц с отбитым ухом.

В одном из шкафов, за ровными стопками постельного белья, я нахожу птичье гнездо. Из него торчит пух вперемежку с корой, а я стараюсь не думать о том, что ветки, из которых оно свито, подозрительно похожи на сухие стебли мяты.

Я осторожно закрываю дверцу, делаю вид, что ничего не заметил. Боковым зрением вижу какую-то тень, но я моргаю, и она исчезает.

По ночам я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок. Слежу за тем, как тень деревьев, похожая на длинные когти, прорезает белую полосу света фонаря, прислушиваюсь к мягким шагам лап на чердаке.

Я перебираю книги, по которым бабка учила нас читать, когда из «Питера Пэна» с расклеившейся обложкой выпадает лист бумаги. Хмурюсь, подбираю его и почти тут же роняю.

Детский рисунок, клубки цветных линий, не мой, я никогда не умел рисовать, на нем дом, у дома сад, в саду две фигуры. Одна маленькая, с синими запятыми вместо глаз, фиолетовая подпись сверху рассеивает сомнения – Мих рисовал себя.

Рядом фигура крупнее, рыжие волосы и зеленая одежда, судя по подписи – это я, только почему-то выгляжу как взрослый.

Только теперь я вспоминаю, что сегодня оделся в зеленое.

Рисунок падает на пол. Откуда-то со второго этажа слышится знакомый смех, разливается эхом. Руки леденеют, горло сжимает спазмом, и я несколько минут пытаюсь заставить себя пошевелиться.

Всю комнату наполняет запах мяты.

Когда я на деревянных ногах поднимаюсь наверх, то не нахожу никого.

* * *

Я заканчиваю разбирать вещи.

Я отправляю риелтору фотографии.

Я не могу заставить себя уехать уже третий день.

* * *

Мне душно в доме, пропитанном запахом мяты и привидениями. Отчего-то кажется, что стоит неверно повернуться, и из меня польется кровь, и дом впитает ее в доски, слижет без остатка, так что не останется мне даже меня.

Как в полусне я заставляю себя сложить в рюкзак хоть что-то.

На улице темнеет, уже почти десять вечера, последняя электричка до города.

Я спускаюсь по лестнице, но вдруг, сам не зная отчего, замираю.

Мне кажется, что меня зовут по имени.

– Мих? – окликаю я неуверенно, но почти сразу ругаю себя.

В ответ откуда-то слышится смех.

Я поднимаю голову и зову еще раз.

И еще.

Пока горло не начинает саднить.

Ты же обещал, что придешь.

Ты обещал.

Конечно же, ничего не происходит.

Этот дом пуст и всегда был пуст, и здесь нет и не было никого, кроме меня и памяти мертвецов.

В ярости я сбегаю по лестнице, не глядя выбегаю из дома – зачем я здесь остался, нужно было давно уезжать, зачем зачем зачем.

Я задеваю кого-то, человеческая фигура на моем крыльце, кто-то вскрикивает, и мы вместе падаем по ступенькам.

Я больно ударяюсь головой о каменную плитку, и в глазах на секунду темнеет.

Следующее, что я вижу, – обеспокоенное лицо Татьяны. В нос ударяет резкий запах нашатыря.

– Ну слава тебе господи, очнулся. Так, сколько пальцев я показываю? – И тут же, куда-то себе за плечо, раздраженно: – Вот ты, Мишка, что за человек, чуть соседа не убил. Говорила тебе, завтра утром придешь, нет, надо сейчас.

Я игнорирую ее и приподнимаюсь на локтях. За спиной Татьяны кто-то стоит.

– Простите, пожалуйста, – говорит человек. – Не хотел вас напугать.

– Да уж, горе мое. – Татьяна вздыхает и бесцеремонно тянет меня за руку, помогая подняться. – Простите его, пожалуйста, Серафим, сын у меня дурак. Хоть бы руку человеку подал.

– Ерунда, я сам не смотрел, куда шел, – отмахиваюсь я.

Моргаю, и наконец мир возвращается в фокус.

Сыну Татьяны не больше двадцати. У него темные длинные волосы, он высокий, живой, и он совсем, совсем не похож на Миха.

Но почему-то я застываю, и меня пробирает холод.

Парень смеется и убирает прядь волос, упавшую на лицо.

– Прости, не хотел тебя напугать. Показалось, что ты звал меня, вот я и пришел. – Он подает мне рюкзак. – Уезжаешь?

Я не могу отвести взгляд от его лица. Беру рюкзак из его рук.

– Нет. Нет, не уезжаю, – улыбаюсь я наконец. – Останусь еще ненадолго.

Его улыбка становится шире.

Глаза у него синие-синие.

Динара Санжапова
Одичавшая

Дедушке стало хуже. Я понимаю это, еще не переступив порога. Я приехала со школы, а мама уже тут. Убирает межсезонную стариковскую обувь на антресоль.

В маленькой прихожей нет места даже для одной пары, и обычно она вся завалена обувью. Когда входишь, ступить некуда от того, что пол покрывает обувь. Приходится ставить сумки прямо в лужицы снега, грязи и соли – или пытаться пройти, оставляя новые лужицы.

«Если придут врачи, не должно быть лишних вещей!»

Проще сказать, чем сделать. Каждые выходные я мою квартиру, а мама собирает, перекладывает, выносит все дырявое, сломанное, сгнившее: поеденные молью меховые шапки, пропитанные многолетним потом ватные одеяла, оставшиеся куски линолеума. Одновременно она сражается с бабушкой, которая кричит, что все это нужное, вам лишь бы выкинуть.

Я не знаю, сколько часов мы тратим на уборку неделя за неделей. Все равно эта огромная квартира кажется мне замком, состоящим из вещей, которые выпрыгивают на тебя со стеллажей, полочек, из сундуков и шкафов, расположившихся по стенам, не успевшим окутаться в ковры. Замком, пораженным плесенью старой посуды и пылью хрустальной люстры, которую я мою каждый год, и все равно она остается грязной (может быть, мыла я плохо и неумело?). А еще – проказой безумного количества книг. Эти книги перестали вмещаться в стеллажи и шкафы-витрины, захватили все пространство над шкафами, от чего они покосились, а дверцы теперь со скрипом распахиваются в любое время дня и ночи. Бабушка начала сдавать много лет назад, и сумасшедший полувековой бардак уже не подчиняется людям.

«Алсу! Очнись! Дай мне те, зимние, тоже».

Я медлю, не понимаю: зачем? Разве деду они больше не нужны?

«Зимние ботинки деда, тащи быстрее!» – кричит мама со стремянки.

Я передаю ей ботинки и, обогнув стремянку, оглядываю неестественно чистую прихожую.

В этом доме ничего не бывает чистым. Любое дело требует дополнительных усилий: чашку из шкафа я промываю каждый раз перед использованием; нужно помыть ванную перед тем, как принять душ, а свое полотенце, наоборот, спрятать, чтобы бабушка до него не добралась.

Безобувная прихожая без горки вещей на выброс и без пакетов на стирку, без вала пяти курток на одном крючке, которые заполняют собой прихожую и выдавливают тебя в коридор, задышала по-новому. В этом доме, который давно жил по своим законам и своим обычаям, эта новая прихожая была чужаком.

«Думаю, тебе придется здесь ночевать».

Меня научили не показывать страх и делать то, что нужно. Это не первая моя встреча с болезнью. Я молча смотрю, как мама разгребает для меня спальное место.

В прошлом это была мамина комната, а потом ее использовали как кладовку: старое (немецкое) кресло на одной ножке, швейная машинка (не зингер, но почти такая же крутая). На стене – старый ковер (бельгийский, шерстяной). Былая роскошь и ценность, которую теперь не продать даже за копейки. Он покрыт такой старой пылью, которая, честное слово, старше меня и пронизывает его насквозь от пола до потолка, от кончиков ворса и даже чуть раньше – до самых недр стен дома. И конечно же, ковер подпирала старая кровать, заваленная полотенцами и чистым постельным (его я принесла вчера, мы стираем у себя дома в машинке). Под слоем белья лежат старый дисковый телефон («Не выбрасывай! Вот сломаются твои кнопки!»), бабушкина шуба, поеденная молью, и мамина старая дубленка.

Проверяю: бумажка с номером маминого сотового и нашего домашнего все так же висит над домашним телефоном. Я не боюсь спать на этой кровати, хотя никто не ложился на нее уже лет двадцать. Тут много таких старых вещей. За мои 16 лет я привыкла к шатающимся табуреткам, на которые нельзя садиться, искрящим розеткам и к старым кроватям, которые скрипят и разъезжаются от одного взгляда. Главное, что здесь чисто и нет насекомых.

Я уже наблюдала внезапное появление желтеньких муравьев и такое же внезапное их исчезновение.

Потом были клопы. Мы двигали диваны, раскурочивали подушки и все заливали ядом раз в неделю. Их гнезда были отвратительными, клопы разбегались, кишели. Когда казалось, что мы уничтожили уже все, находилось новое гнездо, новый угол, который мы забыли, и все начиналось по новой – бегающие точки, которые ведут к гнезду.

Как хотелось остановиться. Не сегодня, не я, пожалуйста. Но я боролась и погромче орала: «Фу!», валила в гнездо вонючий спрей, пока не начинала задыхаться, посильнее давила тапком.

«Проверяй, дышит ли он».

Вот чего я боялась.

23:00

Ночь, и я одна.

Мама не сказала: «Звони, если что».

Мама вообще не сказала, что делать, «если что».

* * *

Я знаю, многие боятся этой ноябрьской тяжести и этого чувства, что вот-вот реальность заколышется, ты подцепишь ее, как шершавый книжный лист, а за ней – черная непроглядная бездна. Но я уже привыкла изо дня в день угадывать эту Бездну.

И я с удовольствием отпускаю мысли о норме и падаю с головой в бесконечные тревогу и страх.

Я раскладываю на кровати книжки по подготовке к ЕГЭ.

Я открываю новый лист в тетради и записываю:

00:00

01:00

02:00

03:00

04:00

05:00

В пять утра мама уже не спит, и можно будет ей позвонить и отчитаться.

Я знаю, это выглядит странно. Я знаю про подростковый бунт и про ожидания от людей моего возраста. Мне кажется, это про каких-то совсем других девочек. Про тех, кто никогда не отмечал прошедший час на листочке. Кто никогда не сбегал из школы к бабушке, потому что та неправильно положила трубку и до нее не дозвониться. Они не боятся ошибаться, потому что их ошибки не приходится срочно исправлять сбивающейся с ног, орущей от усталости матери, и переносить все дела на завтра, а там уже проблемы с прошлой недели и с позапрошлой, и так до конца жизни. Они не боятся говорить вслух, поэтому их слышнее и виднее, и с них списали эти правила про подростковый бунт и прочее. Но я считаю, что нас, исполнительных отличниц, больше, и мне не нравится, что отсутствие бунта делает нас какими-то неправильными.

Бабушку мы уложили спать, но я все равно иду выключать везде свет. Если она вдруг не спит, она будет ходить и причитать, что бандиты увидят свет и придут грабить и вообще неприлично свет ночью держать. Соседи увидят! А иногда она говорила наоборот: нужно включить свет, иначе бандиты решат, что все уехали, и придут грабить.

Из их спальни на меня поглядывает «Корабельная роща» Шишкина. Когда я была маленькой, я спала тут с бабушкой, и картина смотрела прямо на меня: роща, ручей, раскосившийся забор. Мне тогда казалось, что кто-то выглядывает из-за этих деревьев, что речка эта не просто так течет откуда-то из-за рамы. Эта картина была намного больше меня, она еле помещалась на стене и почти нависала над кроватью. Наверное, откуда-то из мультиков я взяла идею, что она может затянуть меня к себе.

Бабушка похрапывает. Деревья в роще тревожно гнутся под ветром. Я строго говорю картине: «Мне тут не до тебя». И усиленно хмурюсь, чтобы не бояться.

23:20

Дедушка не храпит.

Я встаю на пороге. Тихо. Я продолжаю стоять, прислушиваясь, надеясь услышать хоть что-то. Но слышу только собственное дыхание.

Страшно разбудить глухого дедушку и в ночи объяснять, что я делаю. Он будет кричать, а что ему сказать? Страшно не услышать дыхания и... что дальше? Ждать утра тут одной, сидя на полу, опираясь о кровать с телефоном в руках?

Почему-то я решила, что не могу позвонить маме. Мне дали единственную задачу, которую я должна выполнить. Наверное, я должна быть как мама – брать все обязательства на себя, не моргнув и не дрогнув.

Делаю несколько шагов к кровати. Бабушкин храп сошел на нет, и только груда под одеялом медленно двигается вверх-вниз. Если дедушка дышит, то так тихо, что этого не слышно и не видно. Глаза уже привыкли к темноте и различают очертания комнаты. Она кажется пустой, безликой, замершей, недышащей.

Я совсем одна. Мне не с кем разделить страх и сомнения.

В абсолютной тишине я наклоняюсь и обращаюсь в слух.

Еле-еле. Сопение.

* * *

00:00

Скрип

Я прошла по коридорам, комнатам и кухне. Закрыла снова раскрывшиеся дверцы шкафов в зале. Зал пустой и темный. Обездвиженный. Очень странно быть в тишине в этом доме, еще страннее – быть тут ответственной и за старшую.

На каждый праздник здесь был большой аш. Мы раздвигали стол, и я лезла под него, чтобы правильно поставить ножку. Делали из доски и двух табуреток скамью. Народу было так много, что приходилось открывать все окна от духоты, особенно на 9 Мая. Дедушка сидел в своей парадной военной форме во главе стола. Я не успевала присесть, такие правила: кто принимает гостей, тот за столом не сидит. Звенело все: телефон с поздравлениями дедушке, звонки в дверь (новоприбывшие), телевизор с парадом, гудки машин с улицы. Звенел воздух. Пока гости ели закуски, я встречала опоздавших, а мама варила суп-токмач (бульон с лапшой). Бульон обязательно мясной, но прозрачный (процеженный для гостей!), а лапшу бабушка делала сама. Я носила гостям первое и второе, а между переменами блюд мыла посуду. Тонкую праздничную посуду из серванта было важно не разбить. Мы делали фотографии на фоне ковра каждый год: дедушка в парадной форме и гости. Кровать была покрыта всеми видами пирогов: с яблоком, с курагой, гебэдия, сметанник.

Сейчас на этой кровати целыми днями лежит бабушка. Мы просим ее встать, чтобы накормить токмачом.

До такого праздника нужно еще дожить – пережить зиму и дожить до мая.

Дедушка тихо-тихо дышит, а я слушаю его с порога комнаты.

01:00

Дверца шкафа снова распахнулась (слышу). Решаю оставить так. В конце концов, это тоже похоже на дыхание: грудная клетка поднимается – дверца открывается, грудная клетка опускается – дверца закрывается. Кто я такая, чтобы мешать дому дышать? Он и так задыхается вместе со своей хозяйкой, путается в старом хламе так же, как старая слепая собака в своем детском пледе. Чем больше белых тканей^[13] собрано в глубине сундука, тем больше дом разрушается. Кусочек за кусочком.

Я прячусь в маминой комнате и включаю ночник тихо. Начинаю читать мамину любимую книгу «Белые цветы – Ак чəчəклəр», чтобы отвлечься. Честно говоря, вообще не интересно. Я люблю книги про приключения, а не про любовь. В комнате зябко даже под одеялом, и на меня пялится листочек с цифрами. Сначала я думала писать результат проверки напротив каждой цифры, но не стала.

Дышит. Страшное слово. Я не буду такое писать.

Решаюсь на очередную вылазку в темный коридор, чтобы сменить книгу. Когда ходишь, хотя бы не слышно, как что-то скрипит в глубине стены. Я ступаю осторожно, чтобы никого не разбудить. Зачем – непонятно. Все же глухие.

Останавливаюсь под оленьими рогами напротив стеллажа. Названия книг почти не видно, но я знаю их наизусть. Рога в темноте выглядят как костлявые пальцы, которые тянутся что-то схватить. Я вижу тени – они опускаются мне на плечи. Я позволяю им плыть по стенам и стеллажам и тяну на себя нужную книгу. Идет тяжело – книгу перекосило от того, что на нее давит сборник истории КПСС. Прошлой весной я мыла стеллаж и ровно расставляла книги. И вот книги снова перепутаны, все друг на друге в три ряда, полки провисают под тяжестью лодочкой.

На меня опять смотрит «Корабельная роща» из-за угла. Я все детство разгадывала секрет этой картины: кто-то разломал этот забор и вышел за раму буквально на секундочку.

Художник запечатлел именно это мгновение – как фотоснимок. Смотришь на картину, и никого нет, но знаешь, чувствуешь: в ней нет одиночества. Словно ее обитатель может вернуться в любую минуту, и в нем нет ни доброты, ни дружелюбия. В последний год я ходила к бабушке с дедушкой так часто, что знаю их дом лучше, чем свой. Но только сейчас, ночью, меня окатило волной детских чувств и фантазий, полных недоверия и тревоги.

Я вспоминаю, как ненавидела эту картину в детстве. Как я могла забыть?

02:00

Я собиралась делать пометки раз в час, но не смогла удержаться: крадусь по темному коридору и стою на пороге. Слышно? Не слышно. Я просто хочу, чтобы поскорее наступило утро и пришла мама. Мама всегда знает, что делать. Она знает все выходы на врачей, она умеет ставить системы, она умеет биться во все стороны до тех пор, пока страшное не отступит. А что умею я?

Дыхание чаще, голова кругом. Начинаю перечислять.

Я умею: вызывать скорую на дом (в телефон диктую симптомы по списку), приходить в приемную неотложки по самообращению (это быстрее, чем ждать машину скорой), класть больного в стационар и кормить с ложечки, спать на холодном полу палаты, потому что сопровождающим не положены койки, а сопровождение обязательно.

Я боюсь отходить с порога. Я сажусь на корточки, и мне кажется, что становится темнее и гуще вокруг.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть, как по полу ходят тени. Если я падаю в эту темноту, кишащую чем-то поглотившим эту квартиру, шуршащим по углам, бродящим по стенам, дышащим из щелей деревянных рам, если я не в силах бегать к свету и возвращаться сюда, то, может, и нужно остаться. Это всего на одну ночь. Как бабушка не боится быть здесь? Я слушаю темноту. Я не верю во всяких домашних жителей, кроме тех, кого могу уничтожить ядом. Особенно днем. Но этой ночью я вижу, что дом дышит, он преломляется, он наполняется, он оживает. В каком-то смысле он даже живее ночью, чем днем. Мне кажется, бабушка догадывается про них, они уважают ее, она заботится о доме, а они – о ее спокойном сне. Она Хозяйка, а я ребенок, который боялся картин, пока она читала сказки на ночь. Девочка, считающая вздохи.

Я думаю, они меня пощадят. Я думаю, они меня не специально пугают – кто же будет искать лекарства в аптеках, кормить супом с ложечки и бесконечно убираться, кроме меня. Я думаю, они должны быть благосклонны – я забочусь о людях, которые заботились о Доме эти тридцать лет.

Я не должна бояться, я тут единственный человек в своем уме, а взрослые не боятся. Ни болезни, ни темноты.

Слушаю: храп.

03:00

Я не могу уснуть от холода, укрываюсь поверх одеяла маминой старой дубленкой. Как хорошо, что эта комната – склад. Я стряхиваю с кровати черные крошки и ставлю будильник, чтобы проснуться к следующей проверке. Мой листок весь испещрен цифрами уже, а дедушка громко храпит. Мне кажется, что это хороший знак. Чтобы так глубоко дышать и так поднимать грудную клетку, нужно много сил.

Я ложусь – на кровати снова черные крошки. Они бегут.

Я не могу понять, как это вообще возможно. Здесь никто не спал уже двадцать лет. Мы потравили весь дом давным-давно, как только они появились.

Они бегут к моей руке, чуют кровь сквозь кожу и расстояние. Я свечу фонариком, а они даже не разбегаются от света, голодные твари. Я сжимаю одеяло в кулаках посильнее, чтобы не плакать.

Я не давлю их ничем, мне кажется, они тут же побегут по моей руке, чтобы впиться в кожу и тянуть кровь. Это отвратительно, мерзко и обидно. Спать здесь нельзя, но больше негде. И уйти нельзя. Так хочется все бросить, но бросать некуда и не на кого. Я стою с одеялом посреди коридора и не знаю, куда пошевелиться. Разобраться с дикими кровососами – еще один пункт к завтрашнему длинному списку дел.

Тяжесть опускается на плечи. Я забираюсь на кресло с ногами, кутаюсь в одеяло и прячу в нем мокрое лицо.

03:30

В стенах кто-то шуршит и шевелится. Комната тусклая, как будто солнце еще не встало, а полуночная тьма уже сошла. Раздается постукивание.

Я совершаю обход. В ванной капает вода, ветер тянет из оконных щелей так, что по полу ползет холод, и старый деревянный пол начинает скрипеть под ногами. Воздух кажется более плотным, чем обычно, то ли вибрирует, то ли плывет куда-то.

Стук раздается из кухни. Иду туда. Маленькая кухня залита светом. От плиты идет жар. На столе готовится все для токмач-супа: на доске лежат тонкие раскатанные пласты теста, наполовину уже порезанные в лапшу, и нож валяется тут же. Кастрюлька бульона уже вскипела – это она постукивала крышечкой. Я принялась дорезать лапшу. Кто не умеет тонко резать лапшу, тех замуж не возьмут.

В доме ни одного человеческого голоса, но раз варится суп – значит, ждут гостей. Я иду за сервизом из серванта, а когда возвращаюсь, лапша уже досушена. Я ставлю суп на огонь, накрываю на стол и сажусь ждать.

04:00

Я проснулась. Дедушка громко сопит. В утреннем свете кажется очевидным, что дышит он бодро и сильно, будто никаких сомнений в его здоровье и быть не могло. Я убираю листочек с записями, он теперь выглядит глупо и трусливо. Я начинаю приводить дом в порядок, поглядывая то на бабушку, то на дедушку. Наверное, после этой ночи я не буду бояться темноты – по крайней мере, дома.

* * *

Мама приехала утром. Нам предстояло много работы в тот день – с врачами, лекарствами и прочим. Нам предстояло много работы и потом, чем дальше за восемьдесят пять, тем больше: капельницы, еда через зонд, ночевки в больницах. И каждый раз – возвращение к прежнему порядку. Зимние ботинки носились еще много-много зим.

Не могу сказать, что я сильно изменилась, – никто не меняется за одну ночь. Никто и не умирает за одну ночь. По крайней мере, не в нашем доме. Не в том доме, где считают вздохи.

Но никогда я больше так сильно не боялась, даже когда все-таки пришло время искать одеяло и подушку, чтобы проводить в последний раз. Мне и всем, кого я знаю, всегда были странны эти разговоры старших о том, как, где, когда. Помните, как мы отмахивались и просили не говорить ерунды. А они в ответ заводили про «коплю на похороны» и рулоны текстиля. Это все до тех пор, пока не пришло время доставать их из сундука. В этот момент все ими оставленное кажется спасением, даже если ни разу не пригодится, а может, окажется поеденным молью и отправленным на свалку. Оставленное – это еще один последний несостоявшийся разговор, мостик к воспоминаниям, посыл любви и заботы, оставленный для тебя и с тобой навсегда. Не скажу, что я больше не боюсь умирания. Это страшно каждый раз. Но когда ты полон воспоминаний, а твой дом – поддержки, они протащат тебя сквозь страх дальше – к грусти, любви, состраданию.

Спустя пятнадцать лет я живу в стариковом доме одна. Я теперь знаю секрет, почему взрослые не боятся темноты. Дома и стены помогают: и днем, и ночью. Но сначала ты должен помочь этим стенам сам: убрать все разваливающееся, снять с покосившихся шкафов книги. Отдать на реставрацию гарнитур и картины, расчистить сундуки. Сделать перестановку и содрать обои, которые уже давно постепенно опадали лоскутами. Заново затереть швы на плитке, которую сорок лет назад клал твой дед.

Мне говорят: продай все и найди нормальное жилье. А я успела пожить в прекрасных новых квартирах, в которых цвет обоев подобран под цвет дверей, а вся мебель только-только приехала с конвейера. В квартирах, где тебе никогда не снятся кошмары, а главное – где никто не сталкивался с кошмаром наяву. Эти квартиры пусты, и никто еще не вдохнул в них жизнь. Такие стены еще сами дети – не пережившие ни радости, ни горя, ни бедности, ни богатства. Мои стены несут память о моих печалях и моих преодолениях, о моей истории и истории, которая случилась до меня, они были выстроены моими – для их детей и детей их детей.

Теперь зал снова полон гостей. Снова в моде компот, и я подаю ту же губадию в том же тонком узорчатом сервизе. Мне столько лет казалась большой глупостью сама идея этой особой посуды, запертой за стеклом серванта, как будто не может быть праздника каждый день. Оказалось – не может.

Я достаю для дорогой подруги пятидесятилетнюю чашку (у нее в деревне стоит точно такая же). Эта чашка хранит в себе память о всех застольях, которыми отмечали главные вехи жизни в этом доме. Вдруг мы сами стали людьми, которые обросли новыми сервизами. Вдруг мы стали теми взрослыми, кто проводит аш на свадьбы, на похороны, на рождения.

В моем доме, полном историй, наверное, живут монстры. Я думаю, если они выходят по ночам, то для того, чтобы охранять мой сон. Если однажды в буре перемен мне снова станет плохо в темноте, тень от оленьих рогов со стены опустится на мои плечи, обнимая.

Вот почему я не бросаю свой дом.

Марина Лимонова
Карлик с огненными глазами
(рассказ-выход)

Федька поспорил на сникерс, что ночью пойдет в заброс и принесет неваляшку.

Игрушка выцвела, запылилась, но дачных детей притягивала, как магнит. Один на все садовое товарищество заброс, да еще с такой приманкой в окне, сделался персонажем страшных историй.

Шу-шу-шу. Там ребенок умер. По ночам кто-то бродит.

Кто, почему умер, Федьку не волновало. Он знал одно: добудет неваляшку – получит батончик из молочного шоколада, жареного арахиса и мягкой карамели.

Перелезть через сетчатый забор – дело плевое. Крапива по пояс – фигня! Федька оденется как ниндзя, намотает на руку полотенце, разобьет окно (оно и так треснуло) и достанет эту странную пучеглазую куклу. Надо только дождаться, когда уснет бабушка, и проверить, работает ли фонарик. А то еще погаснет, как в фильмах ужасов, и тогда не Федька будет лакомиться батончиком, а его самого слопают монстры.

Дачная темнота – не то что городская. Дачная темнота – мазут, колодец без дна, призраки и зомби за каждым кустом. Настоящий ниндзя, разумеется, не боялся, но весь вечер щелкал с «Вкл.» на «Выкл.», чтобы убедиться в надежности фонаря.

* * *

Утром дачные дети кричали у калитки: «Фе-едя! Выходи!» Дети свистели и смеялись: «Выходи, подлый трус!» Но желтая дача с красными георгинами молчала. Только из сада раздавался неровный глухой стук – падали коричные августовские яблоки, которыми так гордилась Федина бабушка.

Дети побежали к забросу. Сторожившая дом крапива вытянулась выше детских макушек – стебель к стеблю. Неваляшка стояла (или сидела? может ли стоять тот, у кого нет ног?) на прежнем месте. Глаза смотрели вбок, как бы выискивая на улице ребенка, который захочет с ней поиграть.

Закрутились общее беспокойство, перешептывания, нервный смех.

После обеда дети снова пошли к калитке. Уже без дразнилок, громко, во всю силу легких звали Федьку. «Нечего здесь орать! Уехали они...» – новый сосед захлопнул цельнометаллическую дверь, лязгнул цепочкой, крикнул на овчарку, которая заходилась лаем. Ее хищный профиль в белом овале предупреждал детей: «Осторожно, злая.».

Новый сосед вселился только нынешним летом и сразу отгородился от улицы высоченным забором. Он не знал, как все устроено на желтой даче с георгинами.

Но дети знали.

Первый человек в садовом товариществе – председатель, а второй – Федькина бабушка. Ее имя и отчество дачные взрослые произносили так, словно она была их классной руководительницей. Алевтина Васильевна приезжала, едва таял снег, а уезжала в октябре. Она ни за что не бросила бы свои грядки, теплицы и яблоки. Скорее уж махнула бы рукой на Федьку.

Дачные взрослые, выслушав детей, удивились, но ничуть не встревожились. Должно быть, Алевтина Васильевна повезла внука в город – возвращать родителям. Вроде бы даже кто-то видел, как она рано утром шла по бетонке в сторону станции Радуга. А Федька, ну что вы прицепились со своим Федькой, может, он шел лесом – грибы в канаве искал. Хватит вообще дурью маяться, помогите лучше облепиху собрать.

Вечером дети собрались в шалаше возле старой водокачки. У них было свое «ясно»: Федьку неваляшка забрала. А бабушка пошла его искать и тоже пропала.

Митька сказал, надо снарядить спасательную экспедицию. Чтоб девиз был как в мультике: «Спасатели, вперед!». Детям понравилось родство игры с жизнью. Федька – как есть непутевый Дейл. А Митька – отважный Чип, который не бросит друга в беде.

Все девочки хотели быть Гаечкой, но Митька сказал, что это вообще неважно. Поэтому Гаечки разошлись по домам обиженные, а мальчиков Митька отправил за оружием. Спасатели принесли свистки, ножи, палки, пистолеты с пистонами (незаряженные), водяные пистолеты и сломанное ружье. К забросу подошли в сумерках и сразу заметили, что в глубине крапивных зарослей что-то мигает.

Митька перелез через забор и, раздвинув крапиву боевым посохом, увидел фонарик. Стоило взять его в руки, свет погас. На ручке Митька нащупал полустертую наклейку – человек-робот с красными глазами.

Кадр из любимого Федькиного фильма «Терминатор».

Неваляшка смотрела на Митьку сквозь пыльное стекло. Ее круглые глаза тоже светились красным. Крапива зашуршала, монстры, притаившиеся в зарослях, готовились к атаке.

Митька заорал: «Банзай!» – и кинулся на врага. Монстры кусали и жалили, но он не отступал. Как говорил Джеки Чан, единственное, чего стоит бояться, – это сам страх. И если ты самый мелкий из пацанов, если в классе дразнят Карликом, надо брать чем-то другим.

Митька брал храбростью. К забросу он прорвался первым. Однако, не успел он отдышаться, из-за угла вышла девочка – мелкая, неизвестно чья, в светящейся белизной майке с кошками из «Сейлормун».

Митька рассердился: кто вообще додумался взять ее в отряд?

Не дай бог мелкая поранится – все люлей получат.

– Там дыра в заборе. – Девочка указала игрушечным пистолетом туда, где заброс граничил с соседним участком. – И крапивы нет. Просто трава.

Митька пожал плечами. Спасатели продирались через крапивных монстров, махая посохами, и приглушенно ругались.

Надо было, конечно, сказать мелкой, чтобы домой шла, пока ее бабушки-дедушки не набежали. Но у Митьки год назад была младшая сестра. Родилась и сразу улетела на облако. Жаль – Митька хотел назвать сестру Елена (Прекрасная, как в сказке), быть старшим братом, защищать ее от серого волка, от буки, от всяких дураков.

Он похлопал девочку по макушке:

– Будешь Вжиком. Вон там, на крыльце, стой и смотри в оба. Если кто чужой появится, мяукай.

Девочка показала два больших пальца и отошла в тень крыльца – ее голова исчезла. Осталась только призрачно сияющая футболка с кошками.

Митька отступил в крапиву, а затем прыгнул и зацепился за водоотлив. Пару секунд он висел над пропастью и смотрел в разбитое окно. Неваляшка смотрела в ответ – невинная улыбка вот-вот превратится в оскал.

Митькины пальцы скользнули по влажному. При падении под ногами захрустело стекло.

– Там есть лестница, – шепнула девочка с крыльца, но Митька отмахнулся.

Дождя давно не было. Откуда вода? Почему липкая? Почему руки пахнут как мясной отдел в универмаге и содранная коленка?

Митька встряхнул найденный в крапиве фонарик и сдвинул ребристую полоску на отметку «Вкл.». Тусклый луч упал на край водоотлива, залитый чем-то темным, чем-то, что можно было принять за ржавые разводы, если бы не запах.

Митька повернулся к спасателям:

– Неваляшка убила Федьку, но мы за него отомстим. Нам нужен гидравлический пресс.

– Че? – не поняли спасатели.

Они были слишком малы для «Терминатора».

Митька ткнул пальцем в окно. В сгущающихся сумерках лицо неваляшки можно было принять за маску маньяка.

– Мы должны ее раздавить.

Шорох, стук – без сомнения, в страшной, черной глубине заброса что-то ожило при этих словах. Спасатели попятились в крапивные заросли. Митька обернулся и чиркнул лучом по крыльцу. Девочка в майке с лунными кошками исчезла.

* * *

По телу разбегаются мурашки. Ведь девочка в майке с лунными кошками – это я.

– Спасатели пошли... Они пошли к двери... Но там висел замок. Очень крепкий замок. Но Митька не сдавался. Он. О-он. – Мама зевает и говорит неразборчивое.

– Мама, – шепчу я, – не спи.

– Да-да. Значит, эти дети пошли в дом, а там какие-то звуки, – бормочет мама, – кто-то ходит... и вот... – Она умолкает.

Я трясу ее за плечо:

– Мамочка, не спи. Что было дальше?

К глазам подкатывают слезы. «Мама спит, она устала, ну и я шуметь не стала». Советская девочка-невидимка грозит мне пальцем. Не ной, Алена, терпи.

Усталость высушила маму, выпила из нее всю жизнь. Теперь она, как «Грейс в огне» из сериала, уснула мертвецким сном. И я никогда не узнаю, что было дальше со спасателями (мстителями) и куда исчез Федька.

Тьма проглотила нашу квартиру – в доме нет электричества. Остались только диван, на котором мы с мамой сидели в обнимку, зеленый клетчатый плед и три огонька – в черном от времени цветочном подсвечнике.

Тьма шепчет, что желтый дом с красными георгинами точь-в-точь как бабушкин. Что это на нашей линии стоит заросший крапивой заброс. Что пропавший ребенок – это я, а не Федька.

Дачные люди ходят по улицам и выкрикивают мое имя: «Але-ена-а!» Громче всех кричит бабушка: «Але-ена-а!»

Но я не могу ответить: мое горло будто сжимают чьи-то пальцы. Мои ноги сами идут к забросу. Что-то внутри тянет меня сквозь железную сеть забора и жгучие заросли.

Я внутри. Иду по коридору. Мои руки сами распахивают двери. Одну, вторую, третью – дверные ручки в виде львиных голов с кольцом в пасти. Пахнет опилками, мышиным пометом, лекарствами. Мое сердце холодеет, челюсти сжимаются. Я знаю, что за последней дверью меня ждет что-то чудовищное, невыносимое.

Но я не могу остановиться.

Последняя дверь открывается.

Я вижу карлика с огненными глазами. Стоит карлику взглянуть на меня, мое сердце взрывается болью. Все, что я люблю, исчезает. Я одна. Навеки одна. Невидимая, неподвижная, безгласная – я умерла.

Или мне так кажется.

Это просто сон. Это не просто сон. Ночной кошмар преследует меня год за годом. Мертвые дети, кровь, два красных огонька. Карлик с огненными глазами поселился в каждой темной комнате, куда я должна войти без взрослых. Не уйдешь, не спрячешься. В конце концов ты посмотришь ему в глаза и умрешь.

Снова.

Время толкает меня вперед, как неведомая сила из сна. Мои волосы поседели на висках. Я бросаю вызов монстру, разбираю ночной кошмар кирпич за кирпичиком:

Дверная ручка с головой льва ведет в комнату, в которой умерла бабушка.

В стене этой комнаты хранилась игрушка, которая нравилась бабушке, а меня пугала до чертиков, – кукла ростом с трехлетнего ребенка, у которой отваливалась голова, а в груди что-то хрипело.

В дачное время старший брат, который должен был за мной присматривать, включал мне «Терминатора», «Челюсти» и «Кошмар на улице Вязов».

Из маминой страшилки вылупился нелепый карлик, похожий на неваляшку. Именно в таком образе предстала передо мной смерть. А взрослых рядом не оказалось. Или же их съедала усталость.

Выход я так и не нашла: время тащит нас к могиле. Темнота открывает ворота для тайных страхов. Но мы с дочерью сидим на диване, обнявшись, и любуемся мерцающими во тьме свечами.

– Расскажи страшную историю, мама, – просит она.

– Хорошо, – говорю я с зевком, – только заварю чай.

Федька поранил руку, когда полез за неваляшкой без фонаря, и бабушка повезла его в травму. Девочка в майке с «Сейлормун» забралась на чердак по приставной лестнице. Пока Митька спасал ее от неваляшки, она спасала черного котенка, который жил в забросе. Дачные дети усыновили найденыша и, посовещавшись, назвали его Джеки Чан.

Примечания

Берелер, уоскуйун – в переводе с якутского «волчата, успокойтесь». Здесь и далее примеч. автора.

Саха – тюркский народ, коренное население Якутии.

Трехногий стол – атрибут якутского гадания. Для гадания использовали старинный трехногий стол, сделанный без единого гвоздя. Ножки стола изготовляли в виде конских копыт.

Резы Рода – система символов, которая, по некоторым представлениям, используется для гаданий и создания оберегов. Каждый знак символизирует одного из славянских богов или богинь, имеет с этим божеством магическую связь и является его материальной формой.

Иччи – духи-хозяева предметов, вещей, явлений природы или определенных мест.

Халадаай – традиционное якутское платье, один из элементов праздничного женского костюма, надеваемого на главный летний праздник – Ысыах.

оҕолор – в переводе с якутского «дети».

Хаан – кровяная колбаса.

Сэбэтэй – души умерших людей, которые не перешли в другой мир, а остались на земле, чтобы защищать и благословлять родственников.

Злые духи верхнего, среднего и нижнего миров в якутской мифологии.

Акаарылар – в переводе с якутского «дураки».

Иван Владимирович Мичурин – русский и советский биолог, селекционер-генетик и естествоиспытатель, основоположник отечественной научной селекции плодовых культур, в том числе занимался яблоками.

Имеется в виду yлемтек (тат.) – текстиль, который бабушки собирали на свои похороны. Полотенца и платки, которые останутся близким, и все остальное, что нужно для проводов.

* * *

Анна КаваллиПризрак замка Каттербхов

I

* * *

* * *

* * *

II

* * *

* * *

* * *

III

* * *

* * *

IV

Диана КулманаковаИван-да-Дарья

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Лиза МеньковаНе трогайти черных котят

Надежда ДолговаЛохудра

* * *

Александра БодроваЯблочные дети

* * *

Александра НазароваКоролевство эльфов

* * *

Ольга ВасеповаВдох-выдох-вдох

Мария СапожниковаСоседка

Хорошая половина

* * *

Нехорошая половина

* * *

Хорошая половина

Ольга ОгневаПортрет в проклятой квартире

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Надежда ЛарионоваКрасная линия

* * *

* * *

* * *

Мария КориОмут

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

Динара СанжаповаОдичавшая

* * *

* * *

* * *

Марина ЛимоноваКарлик с огненными глазами(рассказ-выход)

* * *

* * *

Примечания

Анна Кавалли
Призрак замка Каттербхов

Диана Кулманакова
Иван-да-Дарья

Лиза Менькова
Не трогайти черных котят

Надежда Долгова
Лохудра

Александра Бодрова
Яблочные дети

Александра Назарова
Королевство эльфов

Ольга Васепова
Вдох-выдох-вдох

Мария Сапожникова
Соседка

Ольга Огнева
Портрет в проклятой квартире

Надежда Ларионова
Красная линия

Мария Кори
Омут

Динара Санжапова
Одичавшая

Марина Лимонова
Карлик с огненными глазами
(рассказ-выход)